Горышина Ольга

Апгрейд от Купидона

Апгрейд от Купидона

Ольга Горышина

Глава 1. “Осторожно, двери не закрываются!”

Влажные мечты у всех разные. У кого-то это — секс в душе, а у кого — простое человеческое желание умыться с дороги. Вторые сутки в пути. Третьи сутки без душа. О чем я могу мечтать, кроме как об этом самом душе? Но вот же непруха, кто-то здесь мечтал о другом. И я помешала воплощению в жизнь стандартной влажной мечты.

Аэропорт, бизнес-лаундж, ванная комната и голый мужик, которого своим вторжением я отвлекла от очень, сказать, важного дела. Вернее, тела. Хорошо, хоть его баба осталась в душевой кабинке…

— I told you…

Договаривать он не стал, поняв, что говорил ранее все же не со мной. А со мной сейчас говорить вообще бесполезно! Я настолько охренела от всей этой ситуации, что даже при большом желании не смогла бы ответить ему по-английски. Даже извиниться не получилось. И я молча схватила рюкзак и выскочила вон. Как будет по-английски: закрывайте двери, когда занимаетесь сексом в общественных местах? А хрен его знает! Этого вообще не должно быть! В аэропорту. Тем более, в бизнес-классе!

— Finally!

Ага, в итоге я влетела в объятия другого мужика. К счастью, одетого! Нет, я вмазалась ему в грудь, протаранила башкой, как баран новые ворота, потому что, продолжая сгорать от стыда за свое жуткое вторжение, смотрела только в пол. Он схватил меня за плечи, похоже, чтобы самому удержаться на ногах, но оставил в своих объятиях, когда наши взгляды встретились, по уже другой причине — он рассматривал меня, точно под микроскопом, прищурив один глаз.

Ну и я в свою очередь изучала его. Не мужик. Скорее парень. Где-то на пару лет меня старше. Двадцать семь? Явно не тридцать: кожа слишком гладкая для более-менее солидного возраста. Да и весь он слишком гладкий. Блеклый — блондин со светлыми глазами. Серые они у него или все же голубые? В любом случае, взглядом зацепиться не за что. Рубашка, пусть и темная, все равно серая!

— Мы договаривались на пятнадцать минут! — продолжил он неожиданно, так и не убрав с моих плеч своих цепких и довольно тяжелых рук.

Я с трудом произнесла «экскьюз-ми» и замолчала, не добавив, что вижу его в первый раз. С кем он меня спутал? С какой-то бизнес-леди? Ага, бизнес-вумен нашлась! В цветастых гаремных штанах и тибетской кофте с заплатами!

Парень смотрел на меня с вопросом? Немым? Тоже, что ли, позабыл от удивления английский?

Я дернула плечами. Нет, передернула — меня просто шибануло током от незапланированных объятий. Но вот они исчезли, и незнакомец отступил на шаг.

— Свободно? — кивнул он в сторону двери в ванную комнату.

Хорошо, что «вакант» здесь не применяют к девушкам, а то я бы ещё не то подумала… После почти двух суток без сна! Почти без сна…

— Занято! — отрезала я. — И как вижу, ты тоже узнал об этом опытным путём!

Английский вернулся в мою голову следом за одной очень умной мыслью. Бедняга подумал, что я принимала участие в затянувшемся сладострастном процессе!

Парень хохотнул. Так мило. И так по-детски.

— Да сколько же можно трахаться?! — и даже руками всплеснул.

Я не выдержала и улыбнулась.

— Иди спроси! — и махнула рукой в сторону закрытой двери, из-за которой не доносилось ни звука: хорошая в бизнесе звукоизоляция! — вдруг ответят!

— Боюсь, во второй раз он даст мне в морду.

Парень мне подмигивает или у него нервный тик?

— Так ты, типа, теперь тоже в очереди?

— Выходит, что да, — выдала я бодро. — За тобой.

И тут же вспыхнула! До ушей. В очереди на что? «Афтер-ю» звучит слишком двояко…

— Я собиралась просто принять душ, — добавила я, горя, как помидор.

— Я как бы тоже…

Мы смотрели друг на друга в немом вопросе: что делать дальше?

— Может, стоит поискать другую душевую? — заполнила я неприятную паузу.

Он вскинул подбородок и опустил глаза — типа, одарил взглядом: посмотрел на меня свысока, а потом расхохотался пуще прежнего. Я снова улыбнулась, но уже немного нервно. Что за веселье на пустом месте?

— Предлагаешь искать ее вместе?

Так, стоп! Может, у них в бизнесе в порядке вещей — пожрать, потрахаться и только потом помыться… Снять рабочий стресс, так сказать!

Парень не выглядит бизнесменом, хотя он что, в галстуке должен был идти в душ? Да и вообще, может, он по работе летит, мелкий клерк какой-нибудь, или заапгрейдился за мили?

Какая разница, что он здесь делает! Главное, что я не собираюсь ничего с ним делать. Даже в страшном сне! Надо поскорее отделаться от этой липучки! Я перекусила, потому что не смогла спокойно пройти мимо нормального буфета. Остальных сервисов в бизнес-лаундже мне не надо.

— Я никуда не спешу…

Я безуспешно пыталась придать взгляду оценочность. Чего тут оценивать-то? Блондины не в моем вкусе. И я не собираюсь заниматься сексом в аэропорту. Да к черту аэропорт — с первым встречным!

— Я тоже.

Что ты тоже? Не спешишь или?..

Взгляд у него очень внимательный: гадает, небось, какое отношение это пугало женского рода имеет к бизнес-классу? Прямое — я купила его за спущенные в туалет часы своей жизни. Продалась за триста евро. Когда наш полет оказался «овербукт», я единственная согласилась отдать своё место. Нет, я никого не пожалела. Если только самою себя! Мне позарез нужны сейчас деньги, чтобы начать новую жизнь. Без мужика!

— Давай выпьем?

Эта дебильная фраза в английском языке может означать все: от обыкновенного «пока» до «не хочешь трахнуться, детка?» В контексте нашего знакомства и под сканом наглого взгляда этого серого блондинчика я склонялась к последнему ее значению.

— Нет, спасибо. Я не хочу пить. Я слишком мало спала.

И это было правдой.

— Чай? Кофе?

А где потанцуем? В плане — трахнемся, конечно! Блин, ну когда его клей уже высохнет?! И он отвалится от меня сам собой. Отцепится. И отвалит.

— Спасибо. Я уже…

… Вру вам, молодой человек, чтобы вы, наконец, отстали. Нашли себе свободную душевую и подрочили, если так уж приспичило.

— … пила кофе.

— Тогда просто составь мне компанию на пару часов. Ты одна, я один. Наши самолеты на посадку пока не поданы.

Вот ведь настырная зараза! У меня что на лбу написано, что меня может поиметь первый встречный? Да, так и есть — меня поимели за мою доверчивость два козла, но не так открыто ж подваливать третьему?!

— У меня на эти часы имеются другие планы, — отрезала я и уставилась на протянутую руку.

— Крэг!

Он что, дебил? Я мечтаю о массажном кресле на эти часы, а не о сексе в душе!

— Кейт, — протянула я руку с фальшивым именем, но не потому что скрывала настоящее, а потому что меня вымораживает от вариантов, в которые превращается обычное имя Ксения в устах иностранцев.

— Так чай или кофе? Или что покрепче?

К сожалению, с моим новым уровнем английского я понимаю даже подтекст такого вот легкого флирта. Но куда подевалась моя русская реакция: коленом по яйцам и бежать? Я просто проспала подходящий момент, и Крэг, взяв меня под руку, вывёл в зал ожидания. Нашёл в уголке два свободных кресла и смылся.

Не, он явно имеет отношение к бизнесу. Я говорю ему твёрдое «нет», он — «да», за меня. Вокруг нормальные люди: кто с лэптопами, кто с «таблетками"-планшетами, кто с селлфонами. Кто одет по-деловому, кто по-дорожному, а вот попугай здесь только я!

Вот и вляпалась, как дура. Теперь главное никуда отсюда не уходить. Душ — это, конечно же, хорошо, но если принимаешь его в одиночку. Или с человеком, которого любишь, а я никого не люблю. Больше никого не люблю.

Как много в мире красивых людей, а на мою долю выпадают одни только уроды. Да, все мы падки на внешнюю красоту, но к двадцати четырем годам можно уже научиться видеть внутреннюю гниль с первого взгляда. Верно? С этим-то гавнюком Крэгом все ясно. Но как я попалась с Русланом!

Два дня назад я думала, что главное дожить до понедельника и все мои беды закончатся. Понедельник почти наступил, а у меня нарисовалась новая беда в виде блондина в серой рубашке. Но и этот кошмар скоро останется в прошлом, как и Руслан. Я начинаю новую жизнь. Никаких мужиков. Никаких, пока мне действительно не захочется секса. А не захочется мне его ещё очень долго.

Глава 2. "Whatever-господи!"

Полгода назад я сидела на кровати в своей комнате и повторяла, как мантру:

— Он меня просто трахал. Он меня просто трахал. Он меня просто трахал.

На последнем выдохе — дышать я так и так не дышала — открылась незакрытая дверь, и в мою комнату вошла мама.

— Ксюша, хочешь чаю?

Я медленно повернулась к ней и ничего не ответила. Нет, я повторила то, что повторяла целых полчаса до ее прихода.

— А я что тебе всегда говорила?

Мама не сделала и шага от двери и не выказала никакого намерения сесть ко мне на кровать, но я все равно свесила ноги на пол и встала.

— Зачем было говорить с глухой? — я передернула голыми плечами. — Бесполезное сотрясание воздуха! Как там в твоей любимой песенке поется: теперь я перестану быть глухой…

— Отныне перестану быть слепой, — поправила меня мама тихо.

— Whatever-господи! — бросила я свое излюбленное восклицание, смысла которого мама все равно никогда не понимала. Просто знала, что от меня нужно отстать, но в этот раз решила предлагать мне чай с настойчивостью проводницы. — А есть что покрепче?

— Ксюша, не надо…

Мама, кажется, даже в лице поменялась. Во всяком случае в его цвете точно. Выражение оставалось прежним. Осуждение? Нет, жалость…

— А что надо? Плакать, по-твоему? — я так издергала плечами, что потеряла бретельку. — Я не собираюсь плакать. Все в моей жизни хорошо. Просто замечательно! — вот только руками надо прекратить махать, как регулировщице! — Хочешь пить со мной чай, пошли пить чай!

И ото рта рупор убрать. Ну чего я разоралась, в конце-то концов? Бросил? Так с кем не бывает. И вообще-то я сама ушла от него…

Чай был без сахара, но и без соли — из глаз.

— Мам, знаешь, я тут речь Моники Левински слушала… Она сказала, ну кто ж в юности не делал ошибок, влюбляясь не в того человека… Потом спросила зал, неужели никто не крутил романы со своим боссом? Зал согласно хмыкнул, а Левински горько усмехнулась: просто не у всех босс был президентом Соединенных Штатов Америки.

Мама глядела на меня, как на постороннюю. Захотелось вскочить, но я заставила себя сидеть смирно. Только голос взвился на пару октав — не сорвать бы его без всякого толку…

— Это она проснулась знаменитой, мам! Это ее травили и называли шлюхой посторонние люди… Меня травить некому! Я не проснулась знаменитой. Ни одна тварь из офиса не позвонила узнать, какого хрена я на работу не вышла? Зачем уволилась? От кого беременна? Куда еду? Никто… Абсолютно никто! А раз он знает, то все уже все знают. Но всем насрать! Мама, в этом мире всем друг на друга насрать!

Мама продолжала молчать. А я наконец прекратила кричать и сказала совсем шепотом:

— Никто не знает про эту сволочь, кроме тебя и Майки. Не надо за меня бояться…

— Ксюша, ну что ты такое говоришь? — наконец заговорила мама, и голос ее дрожал. — Какое мне дело до других людей… Я ведь знаю, что ты его любила. И только это меня волнует, — говорила она, глядя на своё отражение в нетронутом чае.

Я зря отшучиваюсь. Ей сейчас не до шуток…

— Мам, мне больно, — сказала я правду и добавила тоже правду: — Но не настолько, чтобы сигать с моста. Знаешь…

Я перегнулась через стол и схватила маму за руку. У папы в комнате орал телевизор, поэтому можно было б и дальше орать — все равно бы секретничали. Но мне вдруг захотелось близости, которой у меня давно с мамой не было, потому что я якобы выросла, закончила вуз, ушла из дома, жила с мужиком… Почти жила и почти с мужиком.

— Я куда-нибудь поеду. Пошляюсь по музеям… У меня поднакопилось чуть-чуть денег. Потом вернусь и буду искать работу.

Мама ничего не ответила. Наверное, не поверила. А я действительно решила уехать, чтобы не дай бог… не вернуться к «Семен Семенычу» в качестве подстилки. Болит, болит очень сильно. Я ведь так ему верила… Еще три дня назад. Но оказалось достаточно одной… открытки, чтобы жизнь полетела в тартарары.

— Ксюха, подмахнешь?

Ага, подпишу с закрытыми глазами! Вернее, с приклеенными к экрану. Рекламный текст сдавать через четверть часа, а я все блох вылавливаю. И вот очередная блоха самозабвенно поёт «ха-ха-ха!»

— Усё! Завтра «Семён Семёнычу» и вручим.

Открытка ещё не уползла с моего стола — неужели это я сумела пригвоздить ее офигевшим взглядом? Шарики и аиста я, конечно, увидела, пусть и краем глаза, когда искала свободное место для автографа, однако мозг настолько сфокусировался на рекламном блоге, что я даже не поинтересовалась, у кого из наших так неожиданно для меня нарисовалось пополнение в семействе. Впрочем, какое мне дело до чужих детей, если из маркетинга никто в декрет не свалил, а отцовство на рабочий процесс не влияет, если молодые отцы пьют достаточно кофе. Если дома сомнамбулическая жена не сварит чашечку, так тут подсуетятся сами: у нас отличная кофемашина в крохотной кухоньке имеется.

Теперь же я тупо смотрела вверх открытки: там чьим-то красивым почерком было выведено имя моего любовника. Однако в лице я не изменилась: оно и до подписи было похоронным. И задницу со стула я подняла только через запланированные полчаса. Работе время, потехе — час. Мне было смешно. Чтобы не заржать в офисе, я схватила сумочку и вылетела на улицу.

— Майка, можно к вам с чемоданом на пару дней? — спросила я подругу вместо «привет».

Как настоящая подруга, Майя ответила «можно» и лишь потом спросила, что случилось?

— Я ушла от Семёна.

Будущее время превратилось в прошедшее не только на словах. Я решила перестать быть дурой.

— Майка, спроси свою маму. Могу я заболеть на две недели?

— Ты уже заболела, Ксю! — перебила мою просьбу подруга. — Что случилось?

— Я уволилась. И не хочу отрабатывать за соседним с ним столом. Майка, пожалуйста! Мне нужен больничный.

— Что у вас случилось?

— У него родился ребенок.

Остальные вопросы, видимо, отпали сами собой.

— Кидай адрес! — отрезала Майя. — Я пришлю папу.

— Не надо дядю Диму…

Как не надо, если я припрусь к ним с вещами? К родителям прямо сейчас не могу — буду реветь. Буду называть себя дурой!

— Ксюша, он никогда не уйдёт от жены, ну как ты этого не понимаешь?

Мама никогда не добавляла — дура. А это и был ответ на ее вопрос, потому что ее дочь — дура. Сейчас эта дура заявилась в отдел кадров и написала по собственному. Заболею, будет без отработки. И прочих объяснений. Подписывает заявление все равно не Сёма.

— В чем дело? — все же спросили меня «у кассы».

И я решила ковать железо, пока горячо:

— Я беременна и уезжаю в другой город.

Бить, так наверняка! Кому я нужна с беременными выплатами?! Никто и не подумает просить меня остаться… К тому же, на мое место очередь!

— А Семён Валерьевич в курсе?

Главное, что никто не в курсе, что я сплю с «Семён Семенычем». Спала. Прошедшее время.

— Нет. Но тут без вариантов. Неужели не понимаете?

Главное, я ничего не понимала! Как же можно было быть такой скотиной! Жена, понятно, чего шифровалась в интернетах — чтобы не сглазили. Первого ребенка они потеряли на большом сроке. Боже, я бы девять месяцев назад могла поумнеть!

Глава 3. "Диагноз — неизлечима"

— Это кому? — спросила я два с половиной года назад, увидев на столе плитку финского шоколада. На своём столе. Глупый вопрос, скажете, да? Но для меня в тот момент он имел смысл, причем тайный: с какой такой стати Семёну дарить мне презенты, если он ко мне ничего не испытывает? Ну да, сдали проект в срок. И что? Я не одна над ним пыхтела…

— Тебе, кому ж ещё?! — усмехнулся он как-то таинственно. Даже, скажем, недобро, ещё сильнее склоняясь над моим столом или, надо понимать, надо мной.

Если бы даже за окном еще не стояла тьма, солнце б в раз померкло для меня, потому что я оказалась под тенью начальника, точно под зонтиком. И зачем-то втянула усталую голову в плечи, точно начальство меня не угощало, а отчитывало.

Где-то хлопнула дверь. Где, непонятно. Понятно лишь одно — мы до сих пор не одни: какого черта кто-то остался в такую позднотищу на работе? Никто, что ли, дома не ждёт? Меня дома не ждали, Семёна ждали. Он ведь свалил пораньше, оставив меня работать до победного конца.

За последний месяц наших вечерних рабочих посиделок в офисе я узнала много интересных подробностей его личной жизни — судя по разговорам с женой, которые он намеренно не скрывал от меня, семейной эту жизнь назвать можно было лишь с натягом, большим. Но Семен даже не пытался натягивать сову на глобус, говоря мне много такого, чего не говорят посторонней. И мне не хотелось ей быть… Посторонней.

Сейчас намного сильнее, чем год назад, когда я поняла, что влюбилась в женатого мужчину. Безнадежно. Он мне снился три ночи подряд, так что утром я даже намерила у себя температуру, а потом ещё и в церковь сходила, свечку от сглаза засветила. Было такое дело в школе, пересмотрели мы с Майкой ужастиков и потом обеим снились одни и те же герои — со светом стали спать, две идиотки. Сейчас я вообще не спала — ни с подушкой, ни с кем… До сих пор. Уже мама начала в разговорах ходить вокруг и около, желая выяснить, что творится в голове и груди ее дочери. А я сама не знала — бред творился… Что еще?

Потом все закрутилось, как в водовороте. Началось с того, что на презентации Семён пригласил меня на танец — а куда было деваться, что ему, что мне: от фирмы больше никого не было, и Семён поступил бы не по-мужски оставив меня у стены мечтать о белом танце. Его руки творили то, что не должны были творить — нет, они не делали ничего предосудительного, просто лежали у меня на талии, а вот мое тело из-за них вообразило себе нечто невообразимое, и я молила небеса поскорее выключить музыку — мне нужно убрать руки с мужских плеч и прижать к собственным бёдрам, чтобы мой непосредственный начальник не увидел темных подмышек на ещё пять минут назад идеальном платье.

Я не знаю, чего он тогда увидел или подумал, я просто не могла сказать ему нет: что не надо подвозить меня до дома, езжайте уже к себе домой… Вас ждут… Мне срочно захотелось вернуться к имени-отчеству, а то дружеская непосредственность вкупе с семейной хроникой Зюзина выбивала из-под моих ног последнюю почву… В какой-то миг золотое кольцо на пальце перестало существовать. В тот момент, когда у подъезда нашей многоэтажки его рука скользнула через мои колени, мимо живота, задев и то, и другое, к ручке автомобильной двери, будто ту заклинило. Нет, заклинило меня от ненужного джентльменства, вывернутого наизнанку — мог бы выйти и открыть мне дверь снаружи. Если бы действительно хотел поухаживать…

И Семён будто прочитал мои мысли — что ж, его лицо слишком близко от моего, а мои глаза просто две суповые тарелки: в них написано, что меня можно и в микроволновку, и в духовку, и в… Да, он явно увидел в моих глазах зелёный свет, но убрал руку с двери прямо на ручку переключения передач, перенёс руку по воздуху, минуя все мое тело.

— Извини, не хочу светиться. То твои соседи ещё не то подумают…

— Что не то? — пролепетала я, хотя фраза если и была вопросом, то точно риторическим.

— Ну есть же круглосуточные бабки в окнах, следящие за благонравственностью невест.

Дверь открыта — мне бы выйти, а то рука сама возьмёт и захлопнет сейчас дверь и глаза на все мыслимые и немыслимые законы бытия и совести.

— За мной не следят, — отчеканила я из последних сил.

Семён усмехнулся — наверное, я покраснела, кто знает… Только он, он изначально знал, что со мной делает. Это я, дура, обрадовалась неожиданной взаимности…

— А за мной — да. Завтра тебе самой добираться. Так что скажи своим, что будешь попозже.

Он подвозил меня уже неделю. Я усмехнулась, согласно кивая, — горько, с трудом не плача над разбившимися надеждами. Он же изначально спросил, почему меня никто не встречает и поинтересовался, не обидится ли кто, если он подвезёт меня до дома.

— На метро быстрее, — подавила я вздох разочарования.

— Все равно скажи, что будешь поздно…

Он сделал паузу, заставив меня проглотить последнюю слюну. Потом медленно сказал, точно издеваясь:

— Много работы для тебя оставлю. И хочу, чтобы ты сделала ее в офисе, а то дома то да се…

Зачем он так? Я всегда все сдавала в срок, иногда ложась спать в три часа ночи…

— … подружки позвонят и так далее.

«И так далее» в тот вечер не было, и я не думала, что когда-нибудь будет. Ну, спросил он меня, почему у меня нет парня? Мама вон тоже спрашивает постоянно… Это ж ничего не значит… Не значит, что он хочет стать моим парнем… Моим мужчиной. Первым.

— Почему ты вернулся? — спросила я, продолжая глядеть на темно-синюю обертку шоколада с оранжевой апельсинкой, от лицезрения которой наворачивались слюни, горькие…

Или я пускала их по тому, кто подвинул ногой стул и сел напротив меня. Вечер, а галстук затянут, что виселица. Чем Семён дышит вообще… Темные волосы уложены точно перед совещанием: была в нем такая привычка, расческой такт отбивать, точно перед началом концерта…

— Потому что захотел, — и усмехнулся. — Захотел шоколада и подумал, что жрать в одно рыло не комильфо.

Я улыбнулась — спонтанно решил не идти домой, а ведь там было что-то важное… Иначе почему бы изначально было не доделать проект вдвоём, как всегда, и, опять же как уже почти всегда, отвезти девушку домой…

— Значит, шоколадка все же не мне? — я зачем-то тоже ему улыбалась. Зачем? Просто не могла держать рот закрытым. — Ну, скажем, не только мне…

— Ну, теперь же ты не одна будешь работать. А со мной. Поделим по-братски…

Семён подтащил плитку шоколада к своему краю стола и принялся разворачивать. Слишком медленно… А у меня слишком быстро стучало сердце. Стучало в голове — в этот момент абсолютно пустой. Я следила за проворными пальцами, сминающими блестящую фольгу, и вспоминала, как под ними шло складками мое платье — вспоминала до сухости во рту и до влажных ладоней. На пальцах из-за этого остались следы от шоколада: отняв руку от лица, я поймала внимательный взгляд Семёна. Что делать? На столе ни листочка, только открытый ноутбук с погасшим экраном. Об себя вытирать, что ли? Мне ж не три года… Об него…

Я не вырвала руки, потому что та окаменела, как и все остальное тело, когда пальцы поплыли через стол к мужским губам: блестящим и слишком большим — они и вчера такими были, неужели? Просто Семён имел привычку еще и цедить слова сквозь плотно сжатые губы, чтобы не повышать на подчиненных голос. Даже повысь он сейчас голос, я бы все равно ничего ответила: язык отнялся, и вся моя сущность сосредоточилась в подушечках пальцев и рвалась наружу электрическими разрядами.

Семён опустил взгляд к моим мраморным пальцам, точно боялся промахнуться — его язык, бегущий по шоколадным разводам, обжигал, точно я ошпарилась варёной картошкой… В такой момент я подумала про верное лекарство от простуды — картошечку, но у меня была другая болезнь, и при ней просто не дышалось совсем. Ну никак… И сердце переставало биться, и сколько бы Семён не играл моим запястьем, пульс не прощупывался. Я умерла: «Я» — разумная единица. От меня остался нолик без… мозгов…

— Ксюш, завари нам чайку…

Как чай заваривать, так Ксюша, а как кашу — так Семён Валерьевич. А расхлебывать снова мне…

Глава 4. "Голая правда!"

— Это и все? — спросил дядя Дима, глядя на мой баул. Ага, как челнок из маминой юности — купила себе хозяйственную сумку в клеточку.

— Все!

Квартира съемная: на поспать мне и на потрахаться — ему. В шкафу только моя одежда. И один его костюм в пластиковом пакете. На всякий пожарный случай, которого за два года так и не возникло. Сёма ни разу не остался на ночь, хотя я часто просила его придумать для жены краткосрочную командировку. Это было для него «слишком», он только иногда «задерживался» в офисе допоздна и временами приезжал «доработать» в субботнее утро. Много секса ему не было нужно — слил и свободен. Боже, а ведь это правда. Голая правда!

— Ну все? — уже нервничал дядя Дима. — Идём?

— Сейчас.

Здесь, кроме костюма, только одна Сёмина вещь — гитара, чёрная лакированная гитара, привезенная ему из Штатов. Фирма «Тейлор». Стоит, говорил, две штуки баксов. С садисткой ухмылочкой я вытащила ее из чехла. Размахнулась и шарахнула гитару об пол. Хряк и готово! Это концертный вариант, а Сёма не тянет даже на любителя. Зачем ему такой суперский инструмент? Впрочем, пусть возомнит себя Кобейном, бьющим после концерта гитары! Мне не жалко. Мне жалко только себя — два года. Быть дурой целых два года!

Дядя Дима скрутил мне руки и оторвал всю меня от пола.

— Ксюха, спокуха!

Я не вырывалась и даже не завизжала. Я не собиралась крушить чужую квартиру. Гитару я разбила с трезвой головой. Я только спала с этим козлом с нетрезвой.

— Вот, выпей!

Через час дядя Дима поставил передо мной стопку водки. Дома только я да он. Тетя Катя и Майя ещё на работе. Отец у них в охране по ночам работает. Так что компанию не составит. Пить одной…

— Не хочу…

— Надо.

Надо, так надо. Выпила. Не отлегло. Отлегать было нечему и не отчего. Сердца у меня больше не было.

— Скажите, а бессердечникам дают больничный? — спросила я еще через час.

Тетя Катя осмотрела меня критическим взглядом врача и выдала:

— Ешь!

Я действительно сегодня ничего не ела.

— Ксюша, ты бы никогда сама не ушла, — начала она подвигать ко мне тарелку с картошкой и сосисками. — У меня такая же подруга есть. Умница, красавица. Но вот дура по жизни, влюбилась в женатого хирурга. Встречались десять лет. Ксюша, ты слышишь? Десять лет! Говорила, ну так мужик хороший, вот и женат. Всех хороших расхватали, пока я училась. Бабе сорок пять. Никого. Говорит, после умного и интеллигентного не может опуститься до тех, кого никто до сих пор не подобрал и не узаконил. Доигралась в любовь-морковь, короче…

— Семён не умный и не интеллигентный.

— Тогда чего ревешь?

А я не ревела. Даже водка не помогла прореветься. Так что можно и домой собираться. Но меня не отпустили.

Майя ночью сжала меня под одеялом так сильно, как никогда не сжимал «Семён Семёныч».

— Ксю, ты лучшая! Ты себе классного парня найдёшь! Ну на куя тебе старпер?

Сёма всего на десять лет меня старше. Всего. Мне было двадцать лет, когда я в него влюбилась. Молча. Как пришла к ним на практику, так и засела там. Роман начался через два года работы бок о бок. Вспоминать не хочу… Нет… Не сейчас…

Сейчас нужен нотариус. Я выписала на Майку доверенность, чтобы она могла забрать мою трудовую книжку через две недели.

— Боишься увидеться с ним? Боишься вернуться к нему? — тараторила подруга у меня за спиной.

Ничего не боюсь. У неё вот нет мужика и у меня не будет. Половина баб так живет. Я вот только в двадцать два года девственности лишилась. С ним! Жила ведь как-то столько лет, училась, ни на кого не смотрела… И сейчас найду работу и тоже ни на кого смотреть не буду!

— Да наконец-таки! — вскричала моя мама через два дня, когда я явилась с домой с преприятнейшим известием. — Доченька…

Она плакала — видать, от радости. Сёма от радости, наверное, разбил свой последний айфон.

— Это правда? — позвонил он на следующий день. — Говори правду! Сколько у тебя недель?

Я сидела перед раскрытым ноутом, но экран погас, и поэтому я видела в чёрном квадрате овал своего тупого лица.

— Уже нисколько. Я на больничном.

Он выдохнул. Перепугался? Но я не могла ни улыбнуться, ни заржать от радости, что сумела прощипнуть его толстую кожу. Испугался, гад…

— Почему не сказала?

— А ты почему не сказал?

Он задумался, а я, не думая, сбросила звонок. Мне не нужна его правда. Я ее знаю.

— Слушай, накаркаешь! — заявила Майя.

— Со мной он предохранялся.

Сволочь! Говорил, ну она не в себе все еще… Подожди, вот встанет нормально на ноги, тогда и разведемся… Теперь чего ждать?! Когда ребёнок встанет на ноги?

— Ксюша, все будет хорошо… — зачем-то говорила мне мама.

Зачем? Я не плакала. Наверное, это ее и пугало. Я ждала первого дня месячных, потому что после слов Майки реально струхнула.

Сволочь перезвонил только на следующий день. Вечером.

— Ушла, значит?

Интересно, а чего он ждал? Что проглочу ребёнка? Или прощального секса? Так мне как бы нельзя… Ведь поверил гад в аборт!

— Гитару обязательно надо было бить?

— Я об неё споткнулась…

И снова я сбросила звонок. Надо хлопнуть дверью. Просто хлопнуть дверью. Иначе никак…

— Знаешь, действительно езжай куда-нибудь… — вдруг ни с того, ни с сего сказала вечером мама.

И я решила — еду. Куда, ещё не знаю. Но прочь из-под тяжелого взгляда отца. Он не принял моего сожительства. Говорил, что мужик женится либо сразу, либо никогда. Это он ещё не знал, что мужик, трахавший его дочь, уже женат… на другой.

Неделю я тупо бродила по разным сайтам в поисках интересного маршрута и случайно попала на пост от парня по имени Руслан: ищу девушку для ведения блога о путешествиях. Без интима. Не спонсор. Расходы и доходы делим поровну.

А почему бы и нет? И я кликнула на «ответить». Дура? Вполне возможно… Впрочем, у меня пришли месячные — хоть с беременностью пронесло, а думать о плохом наперед я никогда не умела и никогда, наверное, не научусь.

— Давай встретимся в кафе и все обсудим? — уже через пять минут прислал мне этот Руслан.

— Давай.

А на следующий день я объявила родителям, что уезжаю во Вьетнам с подружкой по имени Руслана.

Глава 5. "Два бокала и одно хочу"

Крэг вернулся с двумя стаканами, красиво украшенными цитрусовыми. Может, не пить? Ведь он мог что-нибудь туда подмешать. Да ладно тебе, Ксю, психовать! Мы в аэропорту. Пассажиры бизнес-класса тоже проходят секьюрити. И чего ему меня отключать? Его цель — словами склонить меня к соитию. Он же бизнесмен!

— Long Drinks… — Крэг откинулся на мягкий подголовник кресла, став на темном фоне ещё белее, и принялся крутить в пальцах соломинку. — Будет ли он таким же длинным, как ожидание очереди в душ…

А пацан с юмором! Пусть и с английским.

— А я уж как-то смирилась, что приму душ дома. Ты куда летишь? — спросила я, чтобы увести вынужденную беседу от темы секса.

— Домой!

Отлично вывернулся. Крепкий орешек.

— Ты русская?

Я от неожиданности прикусила трубочку.

— Как догадался? По акценту?

— По имени… Оно не соответствует внешности.

Я выпустила изо рта трубочку и облизала губы. Ему на зло. Пусть смотрит, как лиса на виноград.

— Меня зовут Ксения. Попробуй произнести мое имя. Сразу предупреждаю, я не Зена, королева воинов.

Он улыбнулся и произнёс: «Найс ту мит ю, Кейт». Выкрутился! Ну, мне не так уж и приятно с тобой знакомиться, но что поделать! Раз ты прицепился к моей заднице, как банный лист. Кстати, моей задницы ты как раз-таки и не видел — все в глаза смотришь.

— Откуда летишь? — начал он крестовый поход по мою душу.

— Из ниоткуда.

— Тааак, — протянул Крэг, начав крутить свой бокал ещё быстрее. — Я не услышу никакой интересной истории? Так нечестно. Ведь чем хороши попутчики, с ними не стыдно быть откровенными. Второй-то встречи не будет.

— Да? — я снова сжала губами соломинку, даже если он на ее месте представляет нечто другое! — У меня не случалось в жизни ничего постыдного.

— Врешь! — почти выкрикнул он, и как и я оглянулся. — По статистике тридцать процентов пассажиров когда-либо занимались сексом в аэропорту, а семьдесят процентов мечтают об этом и все никак не могут решиться.

Я продолжала грызть соломинку, но так как товарищ не думал развивать свою мысль далее, медленно вытащила ее изо рта и произнесла:

— Я попала в погрешность. Наверное, потому что редко летаю.

— А я потому что являюсь частью другой статистики. Тех, кто неудачно занимался сексом в общественном душе. Откровенность за откровенность?

Я вскинула брови:

— А мне твоя откровенность не интересна.

— Даже с учетом того, что та девочка, которая меня жестоко кинула, была русской?

Врет, ох как врет…

— Ну, можно сказать, что я наполовину финка. Хотя бы по фамилии. Я с балтийского берега, с Питера, и финны всегда заговаривают со мной по-фински — признают своей!

— Какое совпадение, я тоже финн.

Да ёшкин кот! В любую дырку без мыла пролезет гад!

— Наполовину. На свою худшую. Сразу же сгораю на солнце. Хотя меня тянет к солнцу. Гены, твою мать, от них никуда не денешься.

— И что они тебе такое нашептывают? Твои гены?

Я беседу поддерживаю? Или уже набралась, что эта блеклая личность вдруг стала мне интересна? Да и цвет в нем вдруг появился. Глазки синие, горят… Тоже приложился? Хотя по количеству жидкости в стакане не скажешь. Красивый парень. Жаль, рыжины нет в волосах. А если покрасить? Так, Ксю, кончай пить…

— Немного семейной хроники хочешь? И не обижайся, если я назову русских оккупантами, ладно?

— Не буду… Вы тут недавно отметили сто лет независимости. Ты в Финляндии живешь?

Крэг отрицательно помотал головой и, вытянув из стакана соломинку, принялся завязывать ее в бантик. Неужели получится?

— Я человек мира, мне не сидится в одной стране. За последние три года я успел пожить в Дублине, Барселоне и Венеции. Но вчера мама сказала, что пора возвращаться домой.

— Куда?

— А куда ты торопишься? Мой прапрадед Хуго и прапрабабушка Грета еще не свалили из Хельсинки. В тысяча девятьсот шестом году друг их семьи, дядя Артур, уехал за океан в поисках новой жизни. Уехал ни куда-нибудь, а в Аргентину, чтобы основать в джунглях маленькую Финляндию, независимую от России. Ты не обижаешься пока?

Он снова подмигнул, и я снова улыбнулась.

— Мне плевать…

— Вот и отлично. Хуго крутил пальцем у виска, — и Крэг крутил сейчас у своего, а я готова была повторить его жест своими частями тела. — После работы в конторе взять в руки мотыгу и гонять обезьян… Надо быть полным идиотом, и таких идиотов оказалось сто двенадцать человек. В основном мужики. Семейных мало рискнуло пойти на такую авантюру, но когда через пару лет, в разгар первой мировой, дядя Артур приехал в Финляндию с деньгами, моя семья собралась и поехала вместе с ним в Аргентину.

— То есть ты — аргентинец? — поинтересовалась я, высосав половину стакана, а он забыл про выпивку и сосредоточенно работал пальцами, издеваясь над соломинкой.

— Нет, — глаз на меня он не поднимал. — Они там настолько сохраняли финскую культуру, что когда моя бабушка поехала навестить родственников в Хельсинки, они были в шоке от ее книжного языка. В общем взбрыкнулось только четвертое поколение. Моя мать укатила в Штаты, пошла напилась в ирландском пабе, переспала с его хозяином и родился я. Но с учетом того, что во всех ирландцах течет кровь викингов, то я почти что чистокровный финн.

— И ты говоришь по-фински? — на дне моего стакана теперь плавал кусочек лайма, который я могла выцапать только пальцами, и я это сделала.

Крэг все еще мучил бедную соломинку. Может, он все же подмешал мне что-то? И на всякий пожарный случай сразу в два стакана?

— Я знаю одно слово — «китос». Зато говорю по-испански и часто путаю «йо» с «джо» из-за аргентинских корней.

— Так ты откуда?

Я чуть не добавила «такое чудо», когда он протянул мне бантик из соломинки с победоносным видом, а я с таким же видом его развязала и, распрямив соломинку, сунула ее обратно ему в стакан.

— Хочешь еще? — Крэг протянул мне коктейль, и я взяла из его рук полный стакан.

Да пошло все нафиг! Хочу!

Глава 6. "В безрассудном пространстве"

С Русланом я сделала это тоже, потому что хотела, но с абсолютно трезвой головой. Изначально у нас действительно все было так, как мы и договорились в кафе: две кровати с тумбочкой между ними, в которой легко умещались наши скромные пожитки. Мысли у обоих тоже были скромные: пожрать и поспать после дня скитания в поисках красивых кадров для него и придумывания красивых слов для меня. А ночью память крутила перед моими закрытыми глазами один и тот же фильм, в котором первым кадром шли карие глаза Сёмы.

Говорят, такие глаза Господь дает лишь добрым людям. Наверное, на очередном младенце Боженьку кто-то отвлек, и старичок ошибся с раздачей… Зато подсуетился чёртик, запомнил мальчика и подбросил, спустя одно божественное мгновение, равное многим людским годам, мне — за какую-то только черту известную провинность. Я же, как говорится, домашняя девочка, даже лгать никогда не умела и не лгала — во всяком случае маме. И про Семёна Витальевича рассказала, и про Руслана. Правда, лишь по прилету во Вьетнам — молчала, чтобы родители не начали отговаривать меня ехать с незнакомым парнем.

Но я рада, что уехала — сбежала. Сердце при физической нагрузке быстрее начинает работать, а после поздравительной открытки оно у меня остановилось. Совсем. Мертвые не только не потеют, но и не плачут. Вот я и не плакала, совсем… Может, конечно, потому что во Вьетнаме мозг днем был занят делами более важными, чем душевные переживания, и потому лишь ночью не давал мне покоя. Хотя чего я хочу… Рана на сердце затянется, но память не сотрется… Такое не забывается — первая любовь и первый мужчина, а я его и вправду любила. Как дура…

Но ведь тогда я не казалась себе дурой… Я же не учитывала в повседневной жизни стороннее мнение от Майки и мамы. Сейчас они тоже ужаснулись бы: залезть к парню в постель, когда тебя туда не приглашали. Сказать прямо — хочу с тобой переспать, чтобы забыть своего первого козла. Но я же это сделала. Это с первым я тормозила по полной. Ну так все такими были, не я ж одна у мамы дурочка!

Чай я тогда так и не заварила, хотя честно с полной кашей в голове судорожно искала под столом туфли, радуясь, что носила простые балетки. Даже на крохотном каблуке я не сделала бы и одного шага к окну, на широком подоконнике которого краснел электрический чайник. Краснел за меня… От моего лица наоборот отлила вся краска. И я не вспыхнула, когда Семён снова попытался нащупать у меня пульс, перехватив за запястье, когда, по-прежнему судорожно, будто действительно тяжелобольная, я тыкалась штекером в розетку.

— Брось, я пошутил…

С чем? С чаем, что ли?

Только спросить я не успела, потеряв дар речи, который дарили губы… Потеряла всю себя в долгом, сладком и мучительном поцелуе, а потом ещё в одном: не мог же тот, наш первый, длиться пять, а то и все десять минут. Потеряла, не приобретя ничего взамен — даже шаткого равновесия. Убери Семён руки, я бы рухнула к его ногам, точно подкошенная. Но он не убирал рук…

Какой там чай… Не знаю, как он, а я пила нектар с губ, о которых мечтала больше года. Жадно… Отдавая свои и беря его губы без всякой жалости, точно зная, что это всего на один вечер и продолжения не будет. Не может быть… И я не искала у Семёна пульс, я чувствовала его на влажной шее, которую обхватили мои пальцы, будто и вправду желали придушить злого гения, вырвавшегося из девичьих ночных грёз… За то, что встретил другую, хотя спокойно мог дождаться меня, не женясь…

— Я закрою дверь… На всякий случай…

Мне бы спросить его, какой случай? Но я стояла, как статуя посреди площади, которую вместо скамеек огораживали пустые офисные столы. На двери щелкнул замок — будто выстрелила с Петропавловки пушка, но сейчас не полдень. Сейчас восьмой час… Домой меня ждут не раньше десяти. Так я сказала маме. Могу и задержаться на лишний часик… По такому случаю.

— Ксюша…

Может, он и не произносил моего имени… Я легко могла считать его с горячих губ, которые проверяли, достаточно ли вздернут у меня носик… Достаточно для чего? Чтобы на нем повисла блузка, снятая через голову? Ведь именно это Семён сейчас делает, скользя пальцами по натянутому на вздернутой груди трикотажу. Господи, я готова отдать ему себя… Но не здесь же, не так… он это возьмет…

Настойчивые губы пили терпкий японский чай из горьковатых росинок, собравшихся на моей шее, которую я вытянула, точно антенну на воки-токи. Однако мой приёмник точно не работал, в ушах шумело — сигналы разума не смогли пробиться через помехи, которые создавало прерывистое мужское дыхание и шелест шелковой блузы, у которой оказался слишком широкий воротник — или моя голова уменьшилась вместе с мозгом, чтобы вылезти из самого узкого ворота, зато грудь увеличилась настолько, что затрещали нитки натянутых бретелек.

— Ксюша, я не верил, что ты согласишься… Я готов был получить шоколадкой по роже… — говорил он, справляясь с пуговицей на поясе юбки. — Ксюш, я дохну по тебе который месяц. Мне б раньше спросить, свободна ли ты…

— Но ты не свободен, — с трудом проговорила я, почувствовав, что мой здравый смысл дышит на ладан.

— Это дело времени, формальности…

Формальности следует соблюдать во всем… В первом сексе тем более…

— Ксюш, вот…

Он скрутил с пальца обручальное кольцо и сунул в карман пиджака, демонстрируя мне топорщащиеся на причинном месте брюки. Как в кино… Малобюджетном. Нет, это не должно случиться в конторе… Я должна сказать ему, что это в первый раз… Сейчас, вот прямо сейчас… А то будет поздно.

Мужские пальцы с трудом, но отодрали прилипший к животу капрон. Это ж дело двух секунд, остаться перед ним абсолютно голой. Не хватало только табурета, чтобы забраться на него в образе Венеры Милосской. Или все же в роли девочки, которую отчитают перед всеми за плохое поведение, если найдут следы выполнения внерабочих обязанностей, а ведь найдут… У нас диван кожаный, да протертый с заломами… Господи, ну почему вот так…

Ксюша, миленькая, открой рот, пока ещё отчитывать тебя не за что… Пока тебя не заткнули поцелуем. Через пять минут будет поздно… Пальцы, которые еще какую-то четверть часа тому назад отламывали шоколад, играли теперь влажными завитками, которые я спрятала по обыкновению в обыкновенные чёрные трусики… Я же шла на работу работать… внеурочно…

Я протянула руку и схватилась за узел галстука, который Семён, занятый моим гардеробом, даже не ослабил.

— Можешь придушить… Я и так уже еле дышу. Прости, Ксюш… Первый раз не должен быть таким… Я все понимаю…

Его рука мягко прошлась по моему животу и лишь потом подтянула пояс юбки, но пуговицу так и не отыскала, застряв на ягодицах.

Откуда ты можешь знать про первый раз? Разве можно это нащупать? И я, кажется, так стиснула ноги, что твои пальцы не продвинулись и на миллиметр…

— Как ты догадался? — все же сумела спросить я.

Его глаза не изменились в цвете, не стали чёрными. Он даже не прищурился.

— Ну, я не верил, что девчонке может настолько нравиться работа… Решил, что все же ты задерживаешься вечерами ради меня…

О чем он? Не о том, о чем я… Кажется…

— Прости, что так долго тянул, — Семён мотнул головой, и я оставила его галстук в покое, но рукам покоя не было: ну правда, не прикрывать же ими вываливающуюся из чашечек бюстгальтера грудь…

— Боялся, что оттолкнешь… Ну, из-за кольца…

Его рука, пустая, сжала мне подбородок, и я вдохнула пряный аромат моего желания близости, первой близости и именно с этим мужчиной, который нагло, сам того не зная, пусть даже догадываясь, крал мой сон из ночи в ночь. Как я на него смотрела с соседнего стола? Как и сейчас, наверное, щенячьими глазами… И, пусть не руки, но губы я ему облизала…

— Господи, как тяжело отпускать тебя… Безумно тяжело…

Он вжал мою голову себе в грудь до хруста моих — моих! — шейных позвонков.

— Но мы же не сможешь после этого здесь работать. Верно, Ксюха? Ведь верно?

Теперь он оттянул мою голову, почти сняв с меня скальп — да почему же он не в силах рассчитать силу! Но я не пискнула — ни-ни — только тупо улыбалась, как настоящая влюбленная сучка, которой ни с того ни с сего бросили сахарную косточку. Это я про собаку, а вы что подумали? Я не то что сучкой, я даже дурой себя не считала! Кивала ему, кивала — будто ему действительно требовался мой запрет… Ладно, хоть волосы заполучила обратно в личное пользование, и рукой пригладила. Зачем? Чтобы быть перед ним красивой…

— Вот, сейчас оденемся и уйдём.

Одеваться нужно было только мне. Он при галстуке и в пиджаке, черт возьми… А вот где моя блузка? Кофта точно — если что-то ещё может быть в моей голове точным — висит на спинке моего рабочего кресла… В совершенно нерабочей атмосфере, в безвоздушном и безрассудном пространстве.

— Скажешь своим, что у нас личная встреча с заказчиком завтра. А остальное я возьму на себя. Договорились?

И руку протянул, точно действительно скреплял договор деловым рукопожатием. Да нет же, он проверял на плотность дешевый трикотаж и на стойкость мои соски, точно не доверял глазам. Он все видел, это я была слепой влюбленной дурой! Ладно, дурочкой… Это с Русланом я повела себя уже как полная дура!

Глава 7. “Бананы просто так на полу не валяются”

— Ксюш, чего потеряла?

Вопрос был задан Русланом в вечер перед нашим отъездом из Нячанга в Сайгон. Я застегнула на рюкзаке молнию и обернулась к кровати, на которой он развалился в одних трусах. Мозги! Вот что я потеряла, когда поехала с тобой во Вьетнам. Лучше бы продолжала быть подстилкой у Сёмы, нервы были б целее!

— Пытаюсь вспомнить, куда я положила бальзам «звездочку». У меня башка раскалывается.

— Другими словами, секса не будет?

Я попыталась услышать в его голосе сожаление, но напрасно. Равнодушие? Нет, это тоже чувство, пусть и малость своеобразное. Пустота. Голос этого мудака был абсолютно пустым — свободен от какой-нибудь мало мальски значимой в межличностных отношениях эмоции. Для меня в этом человеке уже ничего не осталось, как и во мне — для него. Даже злости.

— Вчера был последний раз, и ты это знаешь, — отрезала я и уставилась в просвет жалюзи.

Темно. Уже семь, да? В доме парилка — похоже, как и на улице, все тридцать четыре градуса. Кто за две недели привыкает, а я и через три месяца без кондея подыхаю.

— Ксюха, не дури!

— Дуришь тут ты! — я говорила пока спокойно. — Я уже вышла из возраста, когда трахаются бесплатно, но пока не вошла в тот, когда за секс платят. Верни мне сначала деньги, а потом уже заикайся о каком-то продолжении наших отношений.

Руслан сел. В позу лягушки, вжав кулаки в матрас. Руки его дрожали: от напряжения или гнева — плевать! Но выглядел он в этот момент полным идиотом. А симпатичный парень-то… И не подумаешь, что под красивой оберткой такое дерьмо!

— Я верну тебе деньги. Не смей обвинять меня в воровстве!

— Ну да, ты просто лох! Нет, ладно… Рубаха-парень… Все для друзей… За счет девушки…

Дурь вышла. Со мной! Почему я верю людям? До сих пор! Два года верить, что Сёма разведётся ради меня с женой! Другие на моем месте в качестве подстилки хотя бы поимели финансовую выгоду, а я, дура, работала за зарплату, а любила — за любовь, которой не было! Сбежала, чтобы встать на ноги. Собрала все сбережения и… отдала придурку!

Руслан сказал, что его богатые друзья хотят снять виллу, а хозяева требуют оплату вперед. Наличными! И я сняла со своей карты все деньги до последнего! А потом друзья не приехали, а хозяин не вернул деньги… Не верю, не верю, не верю! Нет, целый месяц я верила, а потом в одно прекрасное утро — ведь действительно прекрасное — проснулась с твёрдым пониманием того, что мне нагло врут.

Весь этот месяц я проработала в ресторане американского парня по имени Джонатан, чтобы нам было на что есть. Сначала думала свалить домой в Питер, а потом решила остаться ещё на два и поработать, так сказать, на прогресс в языке. Такой шанс упускать нельзя… Да и вообще мне было хорошо: хозяин попался просто супер-класс и коллектив подобрал соответствующий. Впервые на работе вокруг меня все улыбались! К тому же, Джонатан предложил сократить мое труднопроизносимое русское имя до Кейт, когда представляюсь посетителям. Отлично! Меня более чем устраивало такое инкогнито. Казалось, что это не я играю роль «кушать подано», а какая-то другая дура, которую один козел вынудил работать за донги, чтобы ему было на что покупать себе пиво!

— Со временем заработаю и верну, — выдала сидящая на матрасе жаба.

— Чем заработаешь? Дебильным блогом, который никто не смотрит? Фотками? Да сейчас каждый второй с Кэноном фотограф! Но ты — худший из худших.

Меня несло. Меня конкретно несло. Я, как полная идиотка, изображала руками ветряные мельницы! Руслан вскочил, схватил меня за запястье. Я рванулась назад и…

— Фак!

Как в кино, поскользнулась на полусгнившем банане. Этот придурок вечно их везде раскидывает! И бац — угодила носом прямо в сидуху стула, отодвинутого от стола. По пальцам, которыми я схватилась за нос, потекла кровь. Боли я не почувствовала. Во всяком случае, пока досада затмевала все остальные ощущения. Я вскочила и повернулась к придурку с этим самым бананом в руке, мягким, наполовину вылезшим из темной лопнувшей шкурки. Сладко-вонючим.

Зажимая разбитый нос, я хлестнула Руслана этим бананом по щеке, оставив в щетине немного вонючей кашицы. Сглотнула горькую слюну и замахнулась для второго удара, но Руслан увернулся, вырвал гнилой банан и довольно грубо толкнул меня на кровать, заменив мое имя на «суку»!

Я бросила нос, вцепилась ему в плечи, но сразу скинуть с себя эту тушу не получилось. Оцарапавшись о щеку Руслана, я съездила ему по уху, дала коленом в пах, извернулась и откатилась на край кровати, но придурок дернул меня за руку к себе, и я увидела на его лице мою кровь. А он, наверное, только сейчас заметил кровавые струйки у меня под носом или уже не только там, потому что замер и выпустил мое запястье.

— Чё ты, блин, устроила?

Я не устраивала ничего. Ни гнилой банан, ни кражу денег, ни внеплановый прощальный секс. Вчера я впервые жизни ощутила себя шлюхой. Мы трахались целый час — и я ничего не почувствовала, даже на секунду. Кроме боли, но она была в сердце. Я лежала под Русланом и считала толчки его члена, давая себе в кратких перерывах клятву в том, что с ним это в последний раз и что заодно он станет последним мудаком в моей жизни. Я теперь умная. Я теперь пипец какая умная!

Остается только тихо радоваться, что этот козел не был у меня первым… Иначе я бы почувствовала себя полным днищем! Впрочем, не беги я от другого козла, который как раз и был у меня первым, я никогда б не оказалась за тридевять земель с этим распрекрасным Русланчиком. Но теперь все, точка… Я сначала досконально узнаю мужика и только потом залезу к нему в постель. Только так и никак иначе!

— Больно? — спросил Руслан, снова встав на кровати в позу лягушки.

Дурацкое сравнение, совсем дурацкое! В египетской культуре лягушкой обращался бог-творец, создатель всего сущего, а тут во Вьетнаме лягушек жрут с пивом. Вот и его бы сожрать — нет, пожевать да выплюнуть! Со мной он именно так и поступил.

— Сгоняй за пивом! — приказным тоном, который должен был прозвучать примирительным, выдала я.

Руслан как-то слишком быстро, без ломания, слез с кровати и чуть не опрокинул дурацкий стул. Видимо, мой разбитый нос произвёл на него слишком сильное впечатление — похлеще проруби, которой он до оскомины хвастался!

— Сайгон взять или Три Тройки?

— Сайгон!

Он натянул шорты и футболку. Вернее, все ещё натягивал. Жутко медленно. Как в стоп-моушене… Давай же, дебил, перемести уже себя физически в другую локацию! Вали уже наконец! Я без тебя хочу промыть нос. Без тебя… И… Уехать в Сайгон. Тоже без тебя!

Да! Я вытерла нос и, бросив салфетку в мешок для мусора, уставилась на собранный к утреннему поезду рюкзак. Руслан вернётся, вольет в меня пиво и оттрахает. Ведь, как пить дать, оттрахает… Ну, а что — я драться с ним снова буду, что ли? Так он снова победит, а потом ещё в отместку сделает мне больно. Его злит, что я его послала. Думал, я так и буду пахать на него днём и ублажать ночью. Идиот!

Давно он ушёл? Пяти минут не прошло, верно?

Пока искала бальзам, я в сотый раз проверила наличие паспорта. Быстро сунула ноги в кеды, закинула за спину рюкзак и, даже не обведя сраную студию прощальным взглядом, рванула по лестнице вниз. До ресторана бегом минут десять. Оттуда Джонатан отвезёт меня на вокзал. И все… Точка. Жирная точка. Все равно денег Руслан мне не вернёт.

Глава 8. “Собака на сене, дура — на скамейке”

— А Джонатана нет, — ответила моя напарница, когда я вбежала в ресторан с черного входа.

Мне стоило большой силы воли не выругаться по-английски, но под аккомпанемент русского мата плевок все же к моим ногам опустился.

— Меня может кто-нибудь отвезти на вокзал? Прямо сейчас.

Один из наших официантов тут же вызвался помочь и даже денег не спросил. Усадил меня на байк, а рюкзак, который под протестующие вопли сорвал с моей спины, впихнул между собой и рулем. И мы полетели в темноту, а я собиралась лететь дальше — в никуда!

На счету пока денег нет. Я попросила Джонатана попридержать мою последнюю зарплату и перевести на карту, когда я буду уже в Питере. Заготовила отмазку, типа проблемы с банком, но он ничего не спросил. Чаевые наличкой я копила последние пару дней — вполне хватит на билет и на день в Сайгоне, а потом я начну жизнь почти с нуля. Зарплаты хватит на пару месяцев, в которые надо будет куда-то устроиться. Личную жизнь я пока строить не собираюсь. Мне бы от двух последних отдохнуть!

Купив билет, я с радостью обнаружила на перроне свободную скамейку. Села на нее и уставилась на пустые рельсы. Рельсы-шпалы, рельсы-шпалы, ехал поезд запоздалый, из последнего вагона вышла Алла Пугачева и запела А!!!

— Я не хотел тебя напугать! — почти отпрыгнул от скамейки Джонатан.

Я тоже вскочила от его прикосновения. Может, он и звал меня до этого по имени, но я слишком ушла в себя, в свою пустоту, чтобы слышать окружающий мир.

— Мы разминулись на какие-то пятнадцать минут. Что случилось?

Что случилось? Что случилось с тобой? Чего ты примчался на вокзал? Стоишь, сжимая обеими руками блестящий красный шлем. Такой красивый со своими огромными черными глазами на фоне белоснежной кожи. Боже, какой ты красивый! Даже в дурацких шортах с желтыми ананасами и мятой футболки с логотипом SF — ты объяснял, что это твоя любимая команда, играющая в американский футбол.

— Ничего, — отвечаю ему каким-то не своим голосом.

Вокзал, рюкзак, взъерошенный парень — как в дешевом романтическом кино. Дальше по закону жанра должны идти признания в любви, объятия и поцелуи. И мне становится страшно. Мама-дорогая, матрена-ядрена… Значит, мне это не показалось, нет?

— Просто решила выиграть день и прошвырнуться по Сайгону.

Специально говорю Сайгон — ни от одного вьетнамца я не слышала Хошимин. Джонатан сжимает губы, пытается проглотить вопрос, но куда там — он написан в его взгляде.

— Почему ты одна?

Солгать — так стыдно. Ответить правду?

— Мы с Русланом расстались.

Да, мы «брок-ап», давно надо было! И чего я его жалела? Пинком под зад на улицу и пусть живет на прикарманенные деньги. Но меня научили жалости. Спрашивается, зачем? Кто меня пожалеет?!

— Серьезно?

«Рилли, рилли…» Не смотри на меня так, не надо…

— Послушай, — он вдруг кидает шлем на скамейку и хватает меня за обе руки. Его ладони влажные. Так и знала! — Не уезжай!

Вот так, просто, в двух словах сказал то, что я столько месяцев принимала за простую симпатию.

— У меня виза сегодня заканчивается.

Он стиснул губы и снова раскрыл рот:

— Для этого можно лететь не в Россию. Давай ну… В Париж, что ли… Я никогда там не был.

Я зажмурилась — думала вместе с глазами закроются и уши.

— Джонатан! — я не вырывала рук, не могла. Он держал меня, точно хотел намертво приклеить к себе. — Я не понимаю…

— Я тоже… — губы его дрожали. — Я не знаю. Просто вот не хочу, чтобы ты уезжала. Тебе будет, где жить. Ты можешь продолжать работать. И… Кейт, здесь же нет понятия секшуал-харрасмент. Ты мне нравишься. Очень. Тебе и мне ж плевать, что я твой работодатель…

Он отпустил мои руки. Неожиданно. И они упали вдоль тела двумя плетьми. До этого для меня крутили замедленное кино, полунемое, а сейчас я будто проснулась.

— Джонатан, я… Я не знаю…

Не то, все не то… Он классный, да, красивый — как только могут быть красивы плоды любви американских солдат и вьетнамских женщин, возведенные в квадрат. Он — второе поколение. У него такая интересная семейная история. Он сам такой интересный, но я… Нет, я не могу… И дело не в Сёме, и дело не в том, что это снова босс. Я не готова, я не могу… Джонатан — это не просто так, это слишком серьезно…

Да о чем я вообще говорю! Нет, я молчу… Все еще думаю. Думаю над тем, над чем не стоит рассуждать даже минуту.

— Мне нужно домой, к родителям…

— Я понимаю, — он почти перебил меня. — Я понимаю, ты не думай… Но если вдруг ты решишь дать мне шанс, приезжай. Извини, — он тоже на секунду зажмурился. — Извини, если я обидел тебя своим предложением.

— Нет, что ты…

Я хотела взять его за руку, но испугалась, что он расценит этот жест как знак согласия.

— Давай поедем вместе в Сайгон?

Он выделил голосом и взмахом руки слово «тугевэ». Нет, нельзя… Вдруг это закончится поцелуями или — о, ужас! — постелью? Он был дорог мне как друг, я не могу… Не могу бросать ему эту подачку. Он не кобель, не мачо, он… Он с места в карьер предложил мне отношения. Нет…

— Не надо, Джонатан. Я хочу побыть одна. Мне тяжело…

— Извини! — он запустил пятерню в густые волосы и откинул с высокого лба длинноватую прядь. — Я не подумал… Бери все время на свете… Побудь с родителями, пообщайся с подругами. Может, ты что решишь… Звони, пиши… Вдруг…

— Джонатан! — я схватила его за руку, и он тут же выкрутил ее, чтобы стиснуть мне пальцы. — Я не хочу давать тебе ложной надежды…

— Но ты и не посылаешь меня… — улыбнулся он. Вернее, губы у него нервно задергались сами по себе. — Значит, у меня есть шанс? — Он вдруг отпустил мои пальцы и, ткнув мне в нос указательным пальцем, почти попал. — Месяц на размышления, договорились?

Я кивнула, не совсем понимая, что делаю. Но… Но это было первое признание в любви. Первое в моей жизни, хоть он и не сказал заветных трех слов. А мне их никто и не говорил. Но от него я почувствовала телепатию. Во всяком случае, он меня уважает. А не это ли главное?

— Погоди, — он тряс пальцем. — Я сейчас вернусь! Жди меня!

И бросился бежать, как мальчишка. А чем не мальчишка? Ему двадцать пять. У нас четыре месяца разницы. Я положила руку на мотоциклетный шлем и принялась качать его, точно неваляшку. Что я делаю? Играю в собаку на сене, не иначе. Месяц. За месяц можно собраться с мыслями и купить новый билет. Мне месяц будет на что жить.

— Вот! Твои любимые!

Улыбка до ушей, и у меня тоже! Джонатан притащил коробочку с жареными спринг-роллами. Он же сам меня на них и подсадил — фашистская еда, но какая няма… Я даже не поняла, как это случилось — наверное, мои руки сами сомкнулись у него за спиной. Я просто хотела сказать спасибо за заботу. Он это понимал, и потому совсем легонько приобнял меня в ответ. И так мы простояли минуту.

Он отступил первым, и мои руки вновь упали вдоль тела. Вернее, одна. Второй я крепко держала коробочку с лакомством. Между нами пару шагов, а ведь это не расстояние для тех, кто хочет поцеловаться. Но я почему-то понимала, что не хочу. Не хочу, чтобы он мучился месяц в неизвестности. Или вспоминал меня потом.

Такой красивый парень и при деньгах — зачем ему вдруг понадобилась я? Наверное, это просто порыв. Не может у него не быть бабы! Я не следила, но ведь он — модель, он — мистер совершенство, примирение двух враждующих культур.

— Джонатан…

Я хотела сказать ему — нет, у нас ничего не получится. Не жди меня! Но язык прилип к гортани. Внутри все горело. Огонь пошел вверх и опалил глаза. Я часто заморгала.

— Джонатан, уходи! Пожалуйста!

Он схватил шлем, задержал на мгновение взгляд на моем лице, явно желая что-то сказать, но передумал. Слава тебе господи, передумал… Пошел прочь размашистым шагом и не обернулся. Хотя мне, дуре, так хотелось увидеть еще раз его огромные глаза. Я принялась вспоминать, если ли у нас с ним общие фотки. Наверное, есть… Надо будет проверить…

Я сжала в руках розовую бумажку — это не просто билет на поезд, это пропуск в новую жизнь, и пройду я через ад, проведя ночь в электричке. Ни за какие деньги я не сумела взять билет в кондиционированный вагон с мягкими креслами, в котором мы с Русланом ехали сюда. Зато не придется закидывать тяжеленный рюкзак на верхнюю полку, брошу его на деревянную скамейку и свернусь калачиком, но сначала надо перехватить человека в форме и купить у него кофейную амброзию. Все равно ведь не усну в таких условиях — с шумящими над головой лопастями вентиляторов.

Единственное спасение — мой любимый айс-кофе. У меня начинают течь слюнки при одном только взгляде на тонкую струйку, которой стекает в мой прозрачный стакан сгущенка… Я бросила рюкзак под голову и согнула ноги в коленях — не пущу никого на мою скамейку. Да никто и не сядет — я одна тут белая! Лежу себе, не выпуская изо рта тонкой желтой трубочки. Я счастлива — на время мои вкусовые рецепторы побеждают слезные, но через секунду мне снова захочется реветь! Не по Джонатану, а по себе!

Глава 9."Лишний день и нелишние деньги"

— Вы провели в стране один лишний день, — отчеканил офицер пограничной службы аэропорта Сайгона.

И я захлопала ресницами, будто не знала об этом. Мы оба с Русланом знали это, но решили попытать удачу, потому что на этот день обратные билеты в Питер стоили значительно меньше.

— В крайнем случае заплатим штраф, — заверил меня тогда Руслан. — Даже со штрафом выходит дешевле, — настоял он на покупке. — Да и не всегда они требуют деньги, — Мы оба хотели в это верить. — На кого нарвешься…

Я нарвалась не на того. Я всю жизнь нарываюсь не на того… мужика!

— Надо заплатить двадцать долларов.

— Сколько? — переспросила я только для того, чтобы потянуть время. Вьетнамец достаточно четко произнёс свои «твенти».

— Двадцать долларов, — повторил офицер, мило улыбаясь, и я обреченно полезла в кошелек, хотя прекрасно знала, что таких денег у меня нет.

У меня нет никаких… Денег! Спасибо моей дурьей башке!

— Вот десять долларов.

Я протянула вьетнамцу мятую надорванную купюру, которую получила вчера в виде чаевых в ресторане от шумной американской пары. Вчера. Точно в прошлой жизни. В другой реальности. Никогда больше… Чтобы я… С вышкой… Обслуживала пьяных…

— У меня больше нет.

Я демонстративно потрясла перед носом погранца пустым кошельком. Абсолютно пустым. Я потратила всю наличку на музеи, еду и презенты родственникам и друзьям. И вьетнамец меня пожалел. Забрал мою последнюю десятку, на которую я рассчитывала купить бутылку воды после прохождения секьюрити, и вернул мне паспорт страны, в которой в неимоверном количестве водятся бабы-дуры и мужики-козлы.

Глаза слипались. Ночью мне удалось поспать не больше часа, да и то не крепко. Потом я целый день гуляла по Сайгону. Была в той части, которая умникам и умницам напоминает Париж, в зоопарке, в музее войны…

— Потом я села на автобус и приехала в аэропорт, — это я рассказывала о житье-бытье подруге, соединившись с ней в Воцапе. — Ну вот и все. Первый день без Руслана прожит отлично.

— А сейчас как окажешься с ним в соседних креслах, — ржала Майка в голос, — так обниматься полезешь!

— Не окажусь. Я зарегистрировалась одной из первых. Я даже ссать с ним в один туалет не пойду, — заскрежетала я зубами.

— Давай я тебя в Пулково встречу, а то пристанет и ты снова будешь его содержать…

Я нажала на значок «камеры» и уставилась на свою сонную опухшую рожу.

— Я похожа на дуру?

— Местами, — продолжала ржать Майя. — И не теми, какими надо… Сама же сказала, что твой Руслик трахается лучше Семена, сказала?

Я в голос заскрежетала зубами.

— Мне секс вообще теперь не нужен, поняла? Еще и за мой счет! Вообще хватит о козлах. Зае… — я не скупилась в выражениях. — Слушай, я таких обалденных заварных пироженок, как сегодня в Сайгоне, нигде не ела. Штука стоила пять тыщ донгов. И купила я их не в кафе, как придурки туристы, а с макашницы у такой живописной женщины…

— Ты ролик сняла? — перебила Майя уже без смеха.

Она пытается меня взбодрить. Спасибо ей, конечно, но я все же только кивнула, сильнее стиснув зубы. Я ехала во Вьетнам с незнакомым парнем снимать видео для его ютуб-канала. Майя сейчас надо мной издевалась… за дело. И ее замечание меня нисколько не задело. Я нарастила за последние три месяца отличную броню. Противомужиковскую…

— Майя, можно мне к тебе приехать? У меня денег только на два билета на автобус, за себя и… — так и подмывало сказать «за того парня», — провоз багажа. Случайно нашла мелочь в кошельке. Майя, это полный писец… Никогда не думала, что могу так вляпаться.

— Говорю тебе, давай встречу…

— Не надо. Я сяду на автобус и приеду на Московскую, а там дочапаю до Орджоникидзе. Ты меня лучше покорми дома. Не уверена, что смогу нормально поесть в самолёте. У меня крыша едет от недосыпа. А купить даже круассан в аэропорту мне не на что. Так что буду вспоминать пироженки… Капец просто…

— Ты должна снять про это ролик, — почти серьезно выдала Майя. — И вообще этого «судака» ославить на весь интернет.

— Майя, я хочу просто его забыть. А сейчас мне бы живой добраться до Питера. У меня на старой карте оставалось тысяч сорок, кажется. Плюс ресторанная зарплата. Протяну месяц другой, пока ищу работу. Да хоть в кол-центр пойду, пока не появятся варианты. Я не хочу ныть, честно. Я отревелась молча.

— У меня еще щука вяленая осталась с папиного похода. Я возьму пива. И папе скажу, чтобы не лез к нам с разговорчиками.

— Не, на твоего папу у меня аллергии нет, — расхохоталась я в голос.

— Ты там, Ксю, не ржи, как лошадь! А то твой Руслан услышит и найдет тебя. Маньяки просто так своих жертв не отпускают.

— Он не маньяк. Он козел. Или альфонс по жизни, хрен его знает… Все, хватит! — теперь я, наверное, кричала, но мне было плевать. Я выпускала из себя скопившийся с моего вчерашнего бегства адреналин. — Не трепи мне нервы, у меня их совсем не осталось, как и денег. А от Руслана я отлично спряталась в самый дальний угол аэропорта. Пойду на посадку самой последней, а в самолёте сделаю вид, что мы не знакомы. Останется только пережить пересадку в Москве и чао, бамбино, сорри…

Закрыв Воцап, я начала бессмысленно листать папку с видеороликами. До Руслана я никогда не занималась блоггерством, но за месяц до ресторанной каторги изрядно поднаторела в этом деле. Ну хоть какая-то польза была от нашего общения. Но заводить свой канал не было ни сил, ни желания. Раскручиваются теперь единицы. Я лучше снова стану офисным планктоном, но в этот раз не буду крутить романов на рабочем месте. Сёма многому меня научил…

Черт, как же я устала… Поскорей бы сесть в самолет. Я даже не замечу взлета, сразу усну… И черт с ней, с кормежкой!

— Аааа, бббб, вввв…

Я не знаю, что объявляли по громкой связи. Я с трудом продрала глаза, но быстро отлепила от твердого кресла свое мягкое место. Продолжая сжимать в руке телефон, я не верила своим глазам. Это он все врет, я же не могла проспать самолет!

Я бежала к нужному выходу, не чувствуя боли от бьющего меня по спине рюкзачка. Прибежала. Только на табло не Москва, а Париж. Сверила часы — все верно: Аэрофлот улетел два часа назад.

Глава 10. "Идиот? Нет, не идиот, а хуже..."

— Я из Портленда, штат Орегон.

— Так все-таки ты американец?

— Я — финн с американским паспортом, — проговорил Крэг серьезно, таким же серьезным взглядом глядя на стакан в моих руках.

Я начала спокойно тянуть из трубочки и не знаю, что случилось, но я закашлялась. Крэг тут же вырвал стакан из моих рук, но, к счастью — своему, не съездил мне другой рукой по спине. Я наконец откашлялась и промокнула протянутой салфеткой глаза, которые, к счастью — уже моему — были без косметики. Да, мое лицо уже четыре месяца оставалось натуральным и сияло красотой и улиточными масками! Нет, сейчас оно было помятым и опухшим. Вторые сутки в дороге, и я уже не девочка…

— Почему ты не пьешь? — спросила я в лоб, но Крэг никак не изменился в лице.

— Знаешь, наш город основали ирландцы, поэтому жители Портланда пьют либо пиво, либо кофе. Хочешь историю про пиво и фонтаны?

— А про душ с русской девчонкой истории не будет?

— Только когда ты расскажешь что-нибудь о себе.

Намек понят! История про душ с русской девочкой пока еще не случилась. А случится ли, еще под большим вопросом. Ты должен меня удивить, милый Крэг!

Я откинулась на черную спинку кресла своей русой — не блондинистой — башкой и сказала:

— Я наполовину финка… На мою лучшую половину… Я не сгораю на солнце, потому что солнца в Питере практически не бывает… А вот мой дед, он чистокровный ингерманландец, женился на русской, чтобы в паспорте у детей стояла национальность — русские. Он запретил в семье говорить по-фински и прекратил все общение с соседями-финнами, потому что боялся за себя и родных. Немудрено после лагеря, в который попал прямо с фронта второй мировой, потому что был финном с советским паспортом. Но, должно быть, как-то проявил свои незаурядные способности электрика, и его забрал на свободу какой-то высокопоставленный военный. Сначала понятно, что для своих нужд, а потом дед сумел вернуться домой. А вот других финнов, с которыми он отбыл на фронт, расстреляли на месте свои же советские люди. Ну, хватит тебе моих откровений?

Крэг высидел всю мою речь ровно, а сейчас согнулся пополам с жутким хохотом. Я даже оглядываться не стала — понимала, что на нас смотрят.

— Два финна без финского гражданства, знающих по-фински только «китос», сидят на земле немцев, которые затеяли обе войны, ну разве не смешно?

— Нет, — ответила я спокойно, и его хохот оборвался так же резко, как и начался. — Я учила финский, когда моя семья пыталась безуспешно подать на репатриацию, и знаю не только «китос». В финском …

— А я знаю по-русски «спасибо», «пожалуйста», «до свидания»…

Он коверкал слова, но произносил их со знанием дела.

— Да ты полиглот! — усмехнулась я.

— Это все, что я успел выучить в душе с русской девочкой…

И он не смеялся. Секунду, а потом снова принялся хохотать. Дико! Он принял что-то или ему действительно смешно? И он, как представитель страны непуганных идиотов, не считает нужным контролировать свои эмоции. Совсем! Но ведь Джонатан не такой!

— Я учился с ней в школе, — голос Крэга вновь сделался ровным. — С нулевки. Она пришла туда, не зная ни слова по-английски, и через неделю мы всем классом здоровались и прощались по-русски. А на международный день мы разучивали песни разных народов и была вот эта… Мы едем-едем-едем в далекие края…

Он выдержал мотив и пусть плохо выговаривал русские слова, но спутать тра-та-та, тра-та-та, мы везем с собой кота, было невозможно.

— Офигеть!

— У меня великолепная память, — усмехнулся он. — Ну… в пятнадцать мы решились с Алиной на первый секс… Мы были на выезде со школьным оркестром и не нашли ничего умнее, как пойти вместе в душ. В женский, в отеле, рядом с фитнес-центром.

Я пыталась не улыбаться — кажется, «моя серость» разоткровенничался. Не может же он сочинять это на ходу!

— Первый раз в душе в женском раздевалке, конечно же, у меня ничего не получилось. Выйти оттуда незамеченным у меня тоже не получилось. Алина испугалась и сбежала. Одежда оставалась в шкафчике. Постоянно лить воду я не мог. Я сидел там два часа, дрожа от холода, незамеченным. Я так думал, но меня к тому времени уже обсуждали всем классом. Алина в нашем общем чате спрашивала совета, как вызволить меня из душа.

Он замолчал, а я заржала — не выдержала. Он тоже хохотал.

— Пока они строили наполеоновские планы, пришла уборщица и выставила меня вон без всякого скандала. Ещё и полотенце кинула. В общем, самый сильный совет я получил от самого незаметного парня в оркестре — он посоветовал сказать, если ко мне прицепщицам учителя или полиция, что я пока не определился с полом. Он прав — я потом года два не мог решиться на новую попытку стать мужчиной.

— А Алина?

— Понятия не имею. Ее родители забрали из школы. Боялись, что она не выдержит насмешек и покончит с собой.

— Из-за душа?

— Из-за дури! Одна у нас так повесилась. Напилась с парнями и отключилась. Они ее не насиловали, не подумай. Просто раздели и разрисовали фломастерами. Весь процесс засняли на видео и выложили потом в интернет. Родители ее заставляли ходить в школу. Не знаю уж, что они при этом думали — типа, ты должна показать, что выше этого. Вполне, возможно. И вот через несколько дней она повесилась в школьном душе. Что? — это он спросил меня, когда я с минуты буравила его замолчавшего взглядом. — Я не был в их числе. Ладно, был, но ушел до того, как они начали снимать видео, и позвонил родителям этой девочки, чтобы они ее забрали. Но потом меня привлекли вместе со всеми, а влетело мне вообще больше других, потому что мои родители не взяли частного адвоката. Сказали: сделал, отвечай. И плевать им было на мои уверения, что я не знал, что парни собираются снимать ее. В итоге я бросил школу, хотя меня и восстановили после того, как дело закрыли, не сумев вменить нам доведение до самоубийства. У парней были самые дорогие адвокаты в городе. Я честно не знаю, что было в их голове, когда они уже трезвыми утром опубликовали видео. Откровения закончились?

— Да…

Я хотела схватить стакан. У меня внутри все горело. Но Крэг опередил мою руку на долю секунды и пригубил горячительного. Нет, даже губ не замочил. Просто снова начал его крутить. Только на этот раз перед самым лицом. Нервничает? Какого фига он мне это рассказал? Теперь я уж точно никуда с ним не пойду. Может, он до сих пор снимает порно для своего ютуб-канала. Одно дело позировать ню Руслану, а другое — богатому извращенцу! Хорошо, что я не выпила второй стакан.

— Портланд вырос на лесопилках, — заговорил вдруг Крэг абсолютно спокойным голосом. — И хозяин самой крупной из них заметил, что летом рабочие больше травмируются, чем зимой. Выяснилось, что они пилят доски после пива. Лето, жара, а воду пить, только травиться. Тогда хозяин поставил возле каждого паба фонтан с очищенной питьевой водой. Пинта пива стоила двадцать пять центов, а вода была бесплатной. За месяц доходы пабов упали в четыре раза. Жадность и здоровье в этот раз шли рука за руку. В этих фонтанах три струи с достаточно большим напором, чтобы легче было пить. А если зажать две струи, но из третьей вода будет бить как из брандспойта, вот так…

Я не успела отстраниться — так быстро Крэг плеснул мне в лицо содержимым стакана.

— Идиот! — заорала я и вскочила.

Он запрокинул голову и улыбнулся, но на сей раз без дикого смеха.

— Нет, не идиот! Я просто хочу с тобой подружиться. Это чисто портландский прием. После такой шутки тебя обзывают нехорошими словами, с тобой даже дерутся, а потом, когда вместе размазываешь по лицу сопли, спрашивают имя и становятся закадычными друзьями…

Я вырвала у него стакан и, даже не посмотрев, осталось в нем что-то или все давно на мне, перевернула над головой идиота! И плевать я в тот момент хотела на его реакцию и реакцию окружающих!

Глава 11. "Идите вы, девушка…"

Идите вы, девушка, до Питера своим ходом — так можно было перевести неразборчивый лепет представительницы Аэрофлота, к стойке которого я примчалась с выпученными глазами: я выспалась, и теперь они открывались до размера луны. Вот именно, в сложившейся ситуации я могла бы с таким же успехом просить отправить меня на Луну, вместо Питера. Счастье еще, что мой рюкзак выгрузили из багажа. Проверив все варианты с Аэрофлотом, я поняла, что дешевле будет купить новый билет у немцев. Загвоздка была в том, что платить ни за обмен, ни за покупку мне было абсолютно нечем.

У меня имелась питерская симка, но в телефоне отсутствовала банковская апликуха, и я, конечно же, не помнила данных карты. Какие циферки, я даже не знала, где она лежит… Да если бы и знала, родители на даче. Не гнать же их в город! И вообще они не должны нервничать. И убеждаться в очередной раз, что родили дуру! Я им пошлю короткое сообщение, что решила задержаться в Сайгоне на лишний день. Мне б на него действительно не задержаться! Снять отель тоже не на что…

— Джонатан, — мой голос дрожал.

Как же у меня дрожал голос, когда я объяснила ему ситуацию и попросила купить мне билет и вычесть деньги из зарплаты. Это и была почти вся моя зарплата.

— Может, это знак? — После его слов у меня затряслись и коленки. — Давай я сейчас сорвусь в Сайгон и мы слетаем в Париж?

— Джонатан, оплати мой билет, — отрезала я. — Я не верю в знаки.

Хотелось бы не верить. Впрочем, знаков никаких и нет. Есть обычная жопа, которая случается со мной с завидной периодичностью. Или честнее будет сказать — с завидным постоянством!

— Наш месяц остается в силе? Кейт, не молчи!

И я ответила тихо:

— Да, — не особо понимая, зачем это делаю.

Я не вижу себя во Вьетнаме с или без Джонатана, какая разница! Мистер Розен хорош во всех отношениях, кроме одного — он привлекает меня визуально, но не тактильно. Наверное, поэтому я и не послала Руслана, когда заметила на себе странные взгляды молодого хозяина ресторана. Вот с чистым сердцем и списала их на интерес к русской культуре. Ну да, он для меня экзотика. Я для него — не меньшая.

— Купил. Теперь проверь свою почту и отзвонись мне, что все в порядке.

Я отзвонилась. Все было хорошо. Самолет не задержали, меня на него посадили. Я даже успела переложить в рюкзачок ручной клади сменную одежду из большого рюкзака. Один раз, после поезда и прогулки по Сайгону, я уже переоделась — в теплое!

В самолете я хотела уснуть, но не смогла — нервы расшатались. Я пока ничего не написала маме. Только с Майкой поговорила. На всякий случай. Теперь я звонила ей из Германии с сообщением о вынужденной задержке уже другого плана.

— Триста евро сейчас для меня целое состояние. Я могу месяц на них прожить, — объяснила я подруге свой выбор, хотя та ничего и не спрашивала. — И они дали мне пасс в бизнес-лаундж, раз в отель все равно не успеваю. Может, вздремну чуть-чуть.

— Ты там лучше подцепи кого-нибудь и работать до конца своих дней не придется, — не унималась Майя.

— Тебе мою рожу показать?

— А ты иди умойся!

Я и пошла умыться. И вот так вляпалась!

— Теперь мы друзья.

Крэг протянул руку явно для рукопожатия, но я вложила в нее пустой стакан, схватила рюкзачок и рванула от столика, еще не особо понимая, куда бегу. Главное, подальше от этого маньяка! Или просто полного придурка! Понимаю, повел бы он себя так с девочкой в пабе, которая пришла снять богатого мужика, но тут-то козел понятия не имеет, кто я и сколько стою. Мои попугайские шмотки даже плюс — их носят все любители бохо-стиля вне зависимости от пухлости кошелька. Это обычную майку аля Гуччи он в два счета отличит от настоящего Гуччи…

— Кейт, стой!

Он кричал на весь вестибюль. Идиот, полный! Но я сейчас выглядела такой же дурой. Надо остановиться и прилюдно осадить заигравшегося придурка. Что я убегаю, как малолетка какая-то! Он что, съест меня у всех на виду?

— Спасибо за компанию. До свидания.

Я не протянула руки. Мне стало неприятно даже от предыдущего рукопожатия.

— Извини, давай вернёмся в самое начало, — голос его дрожал, выдавая жуткую степень волнения. — Я не задам больше ни одного вопроса.

— А ты и не задавал…

Реально, ему пофигу, кто я. Он не желал меня напугать. Ему захотелось выговориться… Он действительно выглядит немного ку-ку… Все мои мужчины немного ку-ку, но этот, похоже, даже справку может предъявить вместе с билетом в бизнес-класс.

— Окей, — он продолжал протягивать мне руку. — Если вдруг я задам неприличный вопрос, веди себя как англичанка. Только англичане на вопрос отвечают вопросом. How are you? — и он немного изменил интонацию: — How are you?

Я вложила руку в его горячую ладонь, и он стиснул мои пальцы с такой силой, точно желал выжать из них всю влагу — нет, моя ладонь тоже оставалась сухой. А вот кофта была теперь мокрой.

— Пошли, я принесу кофе…

— Мне нужно в туалет переодеться, — все так же сухо отвечала я. — На душ я уже не рассчитываю.

Ну кто меня за язык тянул? Кто? Придурок многозначно улыбнулся и ответил однозначно:

— Мы можем попытать счастье вместе.

— Не надо, — почти беззвучно ответила я.

Он поймал мой взгляд и не отпустил. Или я попала в плен его глаз. Парень только сначала кажется блеклым, а на самом деле он очень даже ничего… Ничего хорошего!

— Кейт, я не настаиваю на сексе…

Мои губы скривились, и он заткнулся раньше, чем я сказала:

— Интересно, каким образом ты можешь настаивать?

— Мне показалось, ты была не против до всех этих моих школьных откровений.

Боже мой, стоять посреди вестибюля и устраивать латиноамериканские разборки с Аргентино-финно-ирландцем — это высший пилотаж самодеятельности. Интересно, будут аплодисменты? На нас явно смотрели, а может ещё и слушали. Что-то слишком тихо стало, даже клавиши Макбуков не шумели.

— А теперь я сделаю признание: за последние сутки я рассталась с парнем и сказала другому, что беру месяц, чтобы подумать над его предложением. Думаешь, я соглашусь на секс с неизвестным?

— Мне кажется, это самое правильное, что ты сейчас можешь сделать.

Если решил, то выпью обязательно! Самое правильное — это поставить наглеца на место или послать…

— Самое правильное — переодеться. Кстати, правило не оставлять вещи без присмотра на твой чемоданчик не распространяется? Так что возвращайся к столику…

— А ты не думаешь, что мне тоже не помешает переодеться?

На рубашке, особенно по плечам действительно шли тёмные разводы. Не могла же я оттянуть ему ворот и влить коктейль за шиворот.

— Можно попросить у официанта скатерть, — не удержалась я от шутки, которая сама спрыгнула с языка. Нет, английский язык я подтянула с Джонатаном на пятерку с плюсом. Еще бы самоуважение вытянуть хотя бы на четверочку с минусом. — Я подержу скатерть, как на пляже, и ты переоденешься.

Моя фамилия Сарви, но сейчас, кажется, я просто Сорвиголова!

— Кейт, ты не пожалеешь, обещаю.

Вот же зануда!

— Да на кой ты мне сдался?

Крэг заморгал рыжеватыми ресницами. Ну, выдавай ответ, выдавай… Почтеннейшая публика ждет! Это твой моноспектакль, а не бенефис!

Глава 12. "На кой он мне сдался?"

На кой мне сдался Руслан я тоже не особо понимала — ну переспала с ним раз, но зачем было делать это каждую ночь, развязывая тем самым засранцу руки, которыми он без всякого зазрения совести лез не только мне в трусы, но и в кошелек… Самое ужасное, в кошелёк! С моего разрешения, боже ж ты мой… И за что? Что он дал мне за месяцы совместного проживания: уверенность в себе — нет, искусство в постели — тоже нет, головную боль — вот этого добра, пожалуй, засранец отгружал вагонами. Правда, только после предоплаты.

Как там говорят про таких дур? Мол, ещё и уши у тебя холодные. Стоя перед Крэгом, я их даже специально потрогала — нет, мои наоборот горят, так что лучше не заправлять волосы на уши, как я собиралась сделать, выставляя стыдливый пожар на всеобщее обозрение. Ну сколько можно быть не центром, а прямо-таки эпицентром внимания!

— Тебе просто нужно расслабиться, ты на взводе, — выдал Крэг совершенно флегматично, и меня вдруг осенило, что развернись я сейчас к нему спиной, он не станет меня догонять. Ему надоели дурацкие разговоры и беспочвенная конфронтация. Он хотел развлечься, а не развлекать…

Не спорю, меня сейчас реально колбасит. От всего произошедшего со мной и еще больше от того, что только еще случится в Питере. И добавлять в бочку дегтя еще и целый стручок халапеньо — безумие. Нет, я не сумасшедшая. Настолько… Для одного парня я искала слова, чтобы предложить себя. Для другого — все никак не могла сыскать тех, которыми можно раз и навсегда отказать. Оставалась действительно уйти по-английски молча и не виляя задом.

Во вьетнамском номере было темно, и я не видела глаз Руслана, когда подлезла к нему под одеяло и когда он спросил:

— Что случилось?

Да, да, задал вот такой простой вопрос и ожидаемый, верно? Я же просто могла замерзнуть, вот и искала, где б согреться. Нет, было душно… О, тогда ведь могла опрокинуть в кровать бутылку с водой, которую пила литрами, не в силах привыкнуть к жаре… Да, к счастью, было темно — и такие ответы Руслан просто не мог найти в моих глазах. Он их и не искал — глаза, смотрел чуть ниже, ну совсем чуть-чуть, потому что я подняла грудь почти на уровень его глаз, привстав на коленях, чтобы без особых слов объяснить ему, что мне вдруг от него понадобилось.

К чему слова, когда достаточно пройтись рукой по голой груди до боксеров, от которых в жаре ему тоже ведь хотелось избавиться. Я, впрочем, страдала больше, вынужденная спать в майке… Может, так и сказать, что мечтаю спать голой… Или… Что устала стараться не упасть с узкой кровати и хочу передвинуть тумбочку к окну и сдвинуть койки вместе.

Можно было легко найти любой предлог и обойтись без подробностей личной жизни, но мне отчего-то захотелось быть с ним честной. Не откровенной, а именно честной — хочу на деле проверить, действительно ли клин клином вышибают. Клин у Руслана был хороший и так и просился из трусов прямо мне в руки, а потом и в меня…

Я не ждала волшебства и не разочаровалась в сиюминутном сексе. Это против физиологии парню с девкой спать через тумбочку, когда целый день на тебе минимальное количество одежды. Понимая мужскую физиологию, которая и не таких сексуальных эстетов подводила в трудную минуту знакомства с новой дамой, я спокойно дала ему второй шанс. А в первый с кроткой улыбкой подарила ему свое тело, готовясь потребовать с него сполна в более подходящий момент, потому как поцелуи были многообещающими…

Руслан затягивал меня в себя губами, а я его в себя — опять же губами, полная желания обладать и со вторым мужчиной быть наверху во всех смыслах. Довольно мной верховодили, теперь мой черед размахивать над головой мужскими трусами, точно флагом, но не белым… Я не сдамся, это не имеет никакого смысла в постели с мужчиной, которого не любишь. Во мне бурлило желание, сочилось по ногам на простыню, но мозг оставался холодным. Даже тогда, когда мне уже хотелось размазать Руслана по стене за то, что он забрал мою свободу, которую давали деньги…

Но я заработаю новые, я теперь никакой работы не боюсь. Никогда не думала, что буду разносить жрачку, но роль «кушать подано» не самая худшая в театре жизни. Моей — но в любительских спектаклях я больше не участвую. Если ружье висит, то оно выстрелит — но ружье этого американского финна пусть стреляет не в меня. Я спрыгнула со сцены в зрительный зал, не тратя драгоценное время на поиски ступенек в кромешной тьме мироздания.

Нет, в аэропорту темноты не было — от искусственного света хотелось зажмуриться и… Чтобы Крэг исчез. Растворился в кондиционированном воздухе, как ночной кошмар. Нет, мои мужики по собственной воли никуда не деваются. И даже имеют наглость удивляться моему уходу. Ведь я же дура и создана лишь для того, чтобы мною пользовались по своему, чисто мужскому, желанию.

Я повернулась к американцу спиной и пошла ровным шагом к выходу, теперь точно зная дорогу к душевым. Я умоюсь и стану человеком во всех смыслах этого слова — не женщиной, а существом бесполым и равноправным. Я сама буду решать, как и с кем возвращать душевное и телесное спокойствие.

— Ты очень медленно ходишь, Кейт.

Сначала я увидела чемоданчик, который Крэг толкал перед собой, потом только его самого. Он загородил мне дорогу, но в первый раз я его спокойно обошла, а во второй остановилась, потому что он решил поставить мне подножку. Я наступила на его ботинок и не убрала кроссовку.

— Я хочу пойти в душ одна, — повернулась я к нему лицом, чтобы не светить ушами, которые нагрели мне волосы похлеще утюжка.

— Я тоже, — улыбка застыла на его губах трагической маской. — Предлагаю встретиться уже чистыми.

— Где?

Это я интересуюсь, так сказать, в целях повышения образованности — надо же знать места счастья! Я ведь не соглашаюсь на свидание — так сказать, чисто-конкретно…

— Мы пойдем в одну душевую, так что не получится разминуться.

Не дожидаясь моего согласия, Крэг сдернул с моего плеча рюкзак, подхватил свой чемоданчик и толкнул ту злополучную дверь: на сей раз не заперто и внутри никого.

— Кейт, — он повернул замок на себя и себя, уже ко мне. — Я пойду в душ первым и у тебя будет минут пять передумать и уйти. Я не боюсь, что кто-то ко мне вломится. Или… — Крэг сделал паузу. — Если ты мне доверяешь, то иди первой. Пять минут под душем на раздумье и ты хотя бы уйдешь чистой. Ну… Пять секунд и говори, кто идет в душ первым?

— Я!

Крэг схватил меня за руку и поднес к губам, но не по-джентельменски, а как любовник: ладонью вверх. Меня снова пробило электрическим током, как при нашем первом столкновении в безвоздушном пространстве. Что же в нем есть такого, чего нет в других незнакомых людях?

Глава 13. “Последние секунды здравомыслия”

Секундная стрелка, как заведённая, бежала в моей голове, и я даже слышала ее скрежет — не могла же так скрипеть под моими мыльными пальцами чистая упругая кожа… живота, который я подтянула к самому позвоночнику, безжалостно сжимая в комок несчастный салат с его крутонами, помидорчиками, сырной соломкой и всем тем, что сейчас мешало мне сосредоточиться на подсчете убегающих секунд, которые отсчитывало мое сердце: их у меня было куда больше, чем в нормальной минуте… Потому что моя жизнь завертелась в ужасном водовороте: меня затягивало в черную дыру, из которой я не сумею выйти прежней собой, это уж точно. Только с секретом, который не расскажу никому — тем более маме.

Это будет мой первый, самый опасный и самый горячий секрет, от одной мысли о котором по спине вместе со струями воды начинали бежать горячие соленые струйки, соперничавшие в градусе с кипятком, который я пустила из крана, чтобы прозрачные дверцы душевой кабинки скорее запотели. В мой первый визит ничего не было видно. Или я настолько сфокусировалась на своем желании умыться, что закрыла глаза на прижатые чемоданом вещи в углу. Наверное, сослепу и с дуру приняла за стопку полотенец, а может на него и было накинуто полотенце, потому что сейчас миниатюрный чемоданчик и мой рюкзак съели все пространство — стерильное от светлого кафеля, точно больничный бокс.

Внутри все болело, и такими темпами мне действительно понадобится госпитализация с сердечным приступом. Нет, сердце сейчас не включалось. Оно молчало даже с Русланом, хотя тот между делом бросал двоякие фразы о нашем светлом будущем, как пары, объединенной прибыльным хобби. Хобби у меня так и не появилось, как и прибыли — одни убытки. А вот сейчас мне, кажется, терять уже нечего. Весь здравый смысл я оставила за запотевшим стеклом душевой кабинки вместе с одеждой.

Я не устраивала стриптиза, но и не спешила накидать одежду кучей, потому что мы с Крэгом подружились, почистив на брудершафт зубы. Пусть я до сих пор не решила, буду с ними спать или нет, но стесняться перестала. С чего начинается дружба — как и здоровье, с чистых зубов.

Он протянул мне одноразовую зубную щетку, чтобы я не искала свою, галантно надорвав уголок полиэтилена — звук оказался точь-в-точь, как другой, который мне явно предстоит услышать, задержись я в облицованной кафелем комнатке на лишнюю четверть часа. Сам же он достал щетку электрическую и загудел у меня над ухом громче сумасшедшего роя мыслей, которые жужжали в моей маленькой и глупой башке — я чуть ли не стукалась лбами с совершенно незнакомым парнем.

Нет, с незнакомцами не склоняются над одной раковиной с полными пеной ртами. Ну да, приступ эпилепсии налицо — только у меня ртом выходят последние мозги… Мы что, играем в игру, кто удержит во рту больше пены — я не выдержала и рассмеялась: увы, раньше, чем сплюнула, и пожалела об этом, но Крэг достаточно быстро протянул мне полный стакан воды. Боже, это совершенно невообразимый уровень интимности: делить на двоих раковину — отчего же их делают настолько маленькими, только и тереться носами и боками, чем мы собственно и занимались, не переходя ни на что большее, потому что мои пять минут еще даже не начались. И я уже думала, никогда не начнутся, потому что время остановилось, снежной тучей нависнув над раковиной, грозясь ежесекундно засыпать наши бедовые головы нежным мозгопадом. Мои мозги явно уже начали романтическое путешествие из головы в грудь и дальше, застряв между стиснутых ног. Кто-нибудь раньше сказал бы мне, что зубы могут реагировать не только на тепло и холод, но и на поглаживание жесткой щетки, я бы рассмеялась, что сейчас собственно и делала.

И вот я с чистыми зубами и совсем нечистой совестью взялась за карабинчик моего несчастного худи. Крэг смахнул со своего гладкого подбородка полоску пасты и приклеился взглядом к моим пальцам. Я рванула их вниз, а потом так же резко вытащила из рукавов покрытые мурашками руки. Грудь не нуждалась в пяти минутах: ей для защиты мыслей необходим был лифчик, о котором я забыла, добывая из багажа сменку. Я тоже смотрела на топорщащуюся ткань и уговаривала распоясавшееся тело не говорить гоп, пока я не решила перепрыгнуть запретную черту, за которой начинается аморальное поведение.

— Крэг, не мог бы ты отвернуться?

Он молча исполнил просьбу, не требуя никаких объяснений моей дурацкой стеснительности. Перед носом не было зеркало, боковым зрением раковину я тоже не находила, поэтому уверяла расшалившееся сердце, что наблюдатель стоит лицом к двери. А если это не так, то пусть это будет еще одним грешком на его явно не стерильной душе. Но даже если он держал глаза открытыми, то его рот оставался на замке. И вообще вид сзади у меня намного лучше, чем сейчас спереди: я достаточно наприседалась в кухне и наподнималась тяжеленных подносов, чтобы накачать дополнительные два полушария головного мозга.

Мои руки не дрожали — их я натренировала не меньше — но все равно радовалась, что мне требуется всего лишь растянуть резинку, а не расстегивать молнию, чтобы избавиться от штанов. Носки я тоже аккуратно вложила в кроссовки. Теперь сорвать с себя футболку и скрутить трубочкой трусики. А теперь — не оборачиваясь, и это главное — нырнуть под душ. Ничего страшного — мне было намного страшнее в первый раз идти в душ, оставляя в номере Руслана, которому крохотная часть моей души не доверяла с самого начала. Впрочем, я для себя сразу решила — будь, что будет. Секс без любви — еще не приговор. Главное, чтобы с предохранением, потому что, как я ничерта не знала про личную гигиену Руслана, так и Крэг для меня сейчас совершенно черная лошадка, пусть и с белой гривой.

Вода смывала грязь с тела, но та не желала покидать меня, завладевая головой: одна грязная мысль цеплялась за другую, и вот голову уже разрывали безумные желания, но совсем не романтического плана — мне вдруг безумно захотелось поставить точку в собственных поисках любви там, где бесполезно искать даже простое дружеское расположение. Пора уже раз и навсегда уяснить, что секс не обязан соседствовать с любовью, и любовь порой даже мешает жить расслаблено навязанной боязнью разочароваться в чувстве другого. Здесь же никаких чувств нет и не может быть. И я могу позволить себе с сумасшедшим блондинчиком все, потому что это действительно первый и действительно последний раз, когда я его вижу. Пусть он поставит точку в идиотах в моей жизни. И, возможно, тогда я смогу через месяц позвонить Джонатану, готовая попытать счастье в дружбе, чуть сдобренной постелью. Отношения с мистером Розеном можно начинать только на трезвую голову, а она у меня до сих пор пьяная от разочарований в мужчинах, которым я доверяла сверх меры…

Не выключая душа, я открыла дверцу: Крэг сидел на закрытом стульчаке, чуть ссутулившись под тяжестью полотенца, прикрывающего его голые плечи. Но вскочил раньше, чем я позвала его, закрывшись махровой простыней от шеи вниз — мне потребовалась длиннющая секунда, чтобы сообразить, что полотенце предназначалось мне.

— Я не выхожу, — прошептала я почти хрипом, точно горячий пар поднял со дна груди всю скопившуюся за три года гадость. — Присоединишься?

Замешательство было секундным, если вообще было.

— Там на двоих места не хватит…

Пока он говорил, я составила фразу, которой подписывала приговор своей неправильно-честной жизни:

— А на одного с половинкой хватит?

Крэг тряхнул полотенцем, точно белым флагом, но не обнажился ни на миллиметр.

— У тебя осталось десять секунд. Я считал про себя.

Я смахнула с лица горячие капли, как последние сомнения.

— Мечты должны сбываться. И мне хочется побыть для тебя феей. Если, конечно, ты сказал про свою Алину правду?

Крэг кивнул, нервно, очень…

— Про нее я сказал тебе правду…

Крэг бросил полотенце туда, где только что сидел, и мне пришлось сделать шаг обратно под горячие струи, откуда пути назад уже не было.

Глава 14. “Почти влюбилась”

Мыло на моей ладони пенилось, как и мысли в голове — а я думала, что начисто прихлопнула их дверцей душевой кабинки. Нет, нахальные все крутились, крутились, крутились… Как и мои руки — все вокруг да около… С Русланом, хоть и знала я его, прямо скажем, всего на пару дней больше, чем этого финского товарища, было куда спокойнее, ведь темнота — друг первой близости, ох и друг… Удружила мне так, что врагу не пожелаешь… А вот электрический свет — враг, ох и враг, да ещё какой! Впрочем, об этом я пока не знаю… Но увижу все собственными глазами: не зажмуришься, когда пена не у меня на лице, а на зажмурившимся Крэге. Сама ж к волосам потянулась, осторожно обходя препятствие, которое-то и свело нас в этом метровом стеклянном колпаке.

— Кейт, я сам, можно?

Я кивнула, закусив губу, на которую успела капнуть горькой пеной. Он снял со своей головы мою руку и возложил не куда-нибудь, а на грудь, точно желал прикрыть мою срамоту. Или ваял из меня выходящую из пены Афродиту… Он-то по праву подтянутого тела мог спокойно играть кого-нибудь из богов, которые не пожалели на него даров или же Крэг — сил, чтобы отточить каждую его клеточку. Если Руслан был от природы худым — тем, про кого говорят, не в коня корм, хотя постоянно жевал, гад, прямо как корова какая-то, то милый Крэг явно знал название и назначение всех своих мускулов и держал в портмоне рядом с кредиткой пропуск в спортклуб — какой-нибудь элитный с частным тренером.

Я сглотнула злосчастную пену и чтобы не стоять статуей, подхватила с плеча худого атланта новую охапку, но в этот раз довольно осторожно поднесла ее к собственному носу — только расчехаться не хватало. Сейчас если и чихать, то на приличия, все и вся, потому что не каждый день тебя возводят на пьедестал, сами с него спускаясь.

— Чем пахнет? — начала я «смолток», пока дело не дошло до дела, то бишь бизнес-разговора.

Крэг нагнулся к моей руке, точно напрашивался, чтобы я размазала по его лицу пену, как свадебный торт на чужой свадьбе.

— Макадамия и пашен-фрут.

Вау… Еще бы букеты вин так читал… Может, и читает, но рекой у нас тут течет лишь вода, и слюна… Какая я была дура, когда посылала лесом серого жеребца. Да, не носите мальчики серые рубашки… Никогда, или хотя бы когда клеите девочек в душе.

— А я совершенно не разбираюсь в ароматах, — улыбнулась я над пенной ладошкой, как самая настоящая пай девочка.

— На тюбике ж написано. Я просто в буквах разбираюсь…

И я размазала пену по наглой физиономии и приклеилась к поганому рту, потому что Крэг крепко сжал мне запястье, ища пропавший пульс подушечкой большого пальца. Сердце переместилось из груди в ладонь, в которую острый язык Крэга вошел точно гвоздь, распяв меня на столбе позора… Плечо тоже оказалось острым и моя ладонь соскользнула с него на грудь. С мускулистой груди снежной лавиной бежала пена, которую Крэг не успел смыть с головы.

На меня не смотрит, глаза закрыты, все делает на ощупь — я тоже закрою глаза и пересчитаю все четыре полоски на упругом животе, пока не упрусь в то, что он невозмутимо спрятал у меня между ног, дрожащих.

— Я предупредил, что у меня это в первый раз в душе?

Пришлось открыть глаза, чтобы встретиться с его пронзительным взглядом: боженьки, да господин хороший просто запылился с дороги, и сейчас, хорошенько отмытый, благоухающий макадамией и страстным фруктом, красавец засиял всеми цветами радуги. И темные волосы идут ему куда больше… Даже, наверное, больше медных.

— Если у тебя хоть на один раз больше, то направь меня, пожалуйста…

Да чтоб тебя с твоим английским черти взяли — ты специально играешь словами? Или действительно без навигатора не найдешь дорогу в тоннель? Если б можно было ответить ему по-русски: пробуй методом тыка, но никакой английский эквивалент не лез сейчас в мою мокрую голову… Пять минут в одном душе, а этот придурок меня еще даже не поцеловал.

— У меня это тоже в первый раз. Может, начнем с поцелуев?

Голос не дрожит — не в пример остальному телу — так что можно собой гордиться. В душ я вошла с высоко поднятой головой, как и он, впрочем, с тем, что имеет уменьшительно-ласкательный суффикс. Нет, нет, нет… Нет, уменьшительно тут явно не подходит, хотя у меня и нет сзади глаз, а впереди уже ничего не видно и ласкать тоже нечего, да и руки заняты немного другими окружностями — щеками, по которым я будто размазывала несуществующую больше пену, точно в детстве стыренную у мамы помаду, круговыми движениями, все быстрее и быстрее, чтобы окончательно вскружить себе голову наистраннейшей удачей. Просто какой-то апгрейд от Купидона вышел… Наградой за мои трое суток без нормального сна. Сейчас сна, конечно, тоже не будет, но я просплю эту ночь в переносном смысле, и пусть потом бог любви из большой любви к человечеству или к скромному его представителю в лице меня, перенесет меня домой на крыльях божественной любви, чтобы я только в кошмаре вспоминала эти чертовы залы ожидания… Чего же я жду сейчас? Когда он поцелует первым? Нет, это же я пообещала стать для него феей, вот и становись ей, Ксюха. Вот и становлюсь, Кейт…

Поцелуй вышел мокрым, но не горьким, хоть и по-прежнему благоухал заморскими орешками и фруктами. И коротким — Крэг не пожелал прийти мне на помощь, и если бы я не боялась поскользнуться, то в наказание стиснула бы ноги так, как представительницы прекрасного пола умеют это делать в очереди в женский туалет. Но настоящий пол мужского рода, тот, что из кафеля, держал сторону Крэга. Тогда я решила отомстить иначе — прикусить ему губу, которая вблизи оказалась намного крупнее верхней. И снова зубы подвели меня, вспомнив, что и у них родовая мужская солидарность, так что я лишь сомкнула на ней губы, точно желала выпить собравшуюся в их трещинках живую воду. А мне бы подставить под струи спину, которая уже покрылась мурашками, но если я толкну его назад, то насажу на смеситель, как дичь на вертел, а он нужен мне нежареным… Из моих рук он все равно никуда не улетит. Сам же сказал — наши самолеты не поданы на посадку… Хоть бы взял уже инициативу и меня в свои руки, а не искал опору в стекле.

— Только мне скользко или тебе тоже?

Ах, вот в чем дело — у него поехала не только крыша, но и пол под ногами… Как здорово — половая жизнь, она такая непредсказуемая.

— Немецкие дизайнеры явно были пуританами, — продолжал Крэг через улыбку, — и в сексе допускали только миссионерскую позу, и не хотели потакать шалостям залетных извращенцев.

Я подцепила большими пальцами его ключицы в ожидании продолжения: разговора или чего-нибудь получше сотрясания воздуха: лучше бы потряс моей жаждущей ласки грудью…

— И что ты предлагаешь? — так и не дождалась я от Крэга ни новой фразы, ни нового действия.

— Для начала разобраться, как мы предохраняемся. Или тебя это не заботит?

Я сглотнула — к счастью, не пену.

— Ты предложил…

Крэг молчал. Получилась отличная терапия — мое сердце заработало с удвоенной силой. Браво! Только не надо ничего на бис!

— А как ты планировал делать это с … той девочкой? — испугалась я обидеть его, перепутав имя.

Крэг заулыбался и прикусил губу идеальными зубами, точно убеждал меня в здоровье жеребца.

— Тогда я думал, что все в жизни просто… Ну, или скажем откровенно, не думал вообще… Я чуть-чуть подрос. Не скажу, что мозгами, но я стараюсь… не упасть в твоих глазах, и на твоих глазах.

И снова упёрся к стеклянную дверь спиной, но в этот раз со мной, подтянув к себе за талию и быстро спустившись ниже…

— Будем пуританами…

В его устах и в душе, обрушивавшем на наши головы горячие потоки Всемирного потопа, это звучало почти что не смешно. Но думать над последствиями подобного богохульству я оставила ему, а сама наслаждалась первым инициированным им поцелуем. Он не был глубоким, в нем даже чувствовалась толика невинного любопытства, которое испытывает влюблённая пара, впервые, не думая о чем-то большем, соединяющая губы. Крэг сейчас явно не со мной… Ну что ж, мне его заменить неким, буду считать, что снова играю роль, но теперь не в роли официантки, а блюда — надеюсь, достаточно пропаренного и сдобренного экзотическими орешками и фруктиками.

Его губы оставались мягкими и нетребовательными, но пальцы, теребившие совсем другие губы, выдавали твёрдый характер, а мерными движениями, которыми он скользил чуть ниже, я поняла, что этому товарищу можно доверять: последствий не будет, как не будет во мне ничего, кроме его пальцев, которые не спрашивали троп к заветному источнику наслаждения, а шли напролом. Теперь я могла рассчитывать только на свои ноги, потому что руками держалась за мокрую спину случайного партнера по водным процедурам, проверяя свой позвоночник на гимнастическую гибкость, давая возможность губам Крэга сорвать с моей груди две ягодки, не учтённые в списке ароматов геля для душа.

— Крэг, не так быстро…

Да, сбрасывайте скорость на слепых поворотах. Но соблюдение скоростного режима явно не входило в список его добродетелей. Я не знала, сколько оборотов осталось ему, чтобы отпустить педаль газа, но я давно висела на волоске, но срываться в пропасть не хотелось… так быстро и без него. А то вдруг у него имеется парашют… И в последний момент Крэг действительно стиснул меня под грудью, и мы рухнули вдвоём на плитку, оставив между нами водоворот, в который сбегала чистая вода, не касаясь наших пустых голов.

— Над чем ты смеёшься? — тоже не сдержала я звонкого смеха.

В ответ Крэг протянул руку, чтобы убрать прилипшие к моей щеке волосы.

— Над собой, не переживай, — Рука на мгновение задержалась на моих губах, и я успела ее поцеловать. — Скажи, теперь ты хочешь кофе?

— А ничего другого ты больше не предлагаешь?

— Я сказал «теперь», а «не сейчас». Просто пытаюсь составить программу на ближайшие часы.

— Хочу.

— Отлично.

Он поднялся первым, ухватившись рукой за ручку и приоткрыв дверь, пустив в нашу баню глоток холодного, но совсем не свежего воздуха — ветер перемен как раз-таки витал здесь, среди паров исчезающей телесной любви.

Я дышала уже намного спокойнее, но отпускать медбрата так быстро совершенно не хотелось. Я вцепилась в протянутую руку и ответила на поцелуй — совсем легкий, совсем детский: как же странно и здорово сочетался в нем подростковый задор с мужской силой. Точно боги посмеялись, подарив ему тело греческого атлета, вместо нескладного подросткового с прыщиком на носу. Ах, если бы… Если бы у Крэга на носу вскочил сейчас прыщик, я бы знала, кто тому причина. Я почти влюбилась, почти…

Глава 15. “Любимые суши”

— Суши… — тянул Крэг поцелуй с моих губ.

— Да нет же! — в который раз забирала я губы. — Ксюша… Ксюша…

— Суши…

— Издеваешься, да?

Этот «пылеглот» мог спокойно произнести мое имя, но не хотел этого делать. Впрочем, он мог, конечно, без меры любить японскую кухню и в этом случае сравнение со свежей рыбкой не должно было уж очень меня обидеть. Но я попыталась посопротивляться, но слезть с его голых колен у меня не получилось. Он держал меня довольно крепко, скрестив за спиной руки крестом, точно чураясь богов, которые могли позавидовать нашим невинным посиделкам.

Пока невинным. Мы набирались сил для нового путешествия в мир влажных фантазий. К нам никто так и не постучался. Уже поздно, уже ночь, которая может закончиться совсем неожиданно для нас. Три часа, четыре? Сколько там у меня в запасе до вылета восвояси?

— Ксюша, — растягивала я звуки. — Испанский с русским схожи по звучанию. Ну давай же! Я знаю, ты можешь…

Крэг оттянул назад мои мокрые волосы и тронул губами подбородок.

— Ты не знаешь, чего я еще могу…

Так покажи, а то грудь сейчас лопнет, как воздушный шарик и даже краткое прикосновение губ будет острее самой острой иголки: я точно сидела на игольнице, но Крэг не торопился унять мою боль: ему нравилось раздражать не только мое тело, но и слух своим долбанным «суши». Ну, я же знаю, что ты можешь использовать свой язык по другому назначению.

— … могу понимать русский язык.

— Что? — уткнулась я в его скользкие от воды волосы.

— Я не могу говорить на твоём языке, но довольно сносно понимаю бытовую речь. Во всяком случае, понимал.

— Как? — только и хватало меня что на вопросительные ахи.

— У меня не было выбора: мне хотелось знать, что говорит мать Лины, только Лина так и не узнала, что я понимал русский…

— Ты врал своей девушке? — вспомнила я разговорный английский.

— Почему сразу врал? — хохотнул Крэг. — Не говорил всей правды. В чем же моя ложь, когда я действительно не говорю по-русски? Только понимаю. Для безопасности просто не надо обсуждать людей у них за спиной, это не очень культурно. Ваш народ вообще в этом плане гаденький, особенно с тупыми американцами… Я не тупой, учти…

Да я это видела, опустив глаза чуть ниже его груди. Нет, лучше буду смотреть на свое отражение. Хорошо не в зеркало! К нему я сижу спиной. Скамейка узкая и короткая — не ляжешь даже при большом желании, а у меня после очередной откровенности Крэга оно начало снижаться семимильными темпами.

— И как ты выучил язык без ведома русской девочки?

— Мне повезло играть в футбол с парнем из немецкой семьи, у которого отец учил русский ещё в школе. Узнал я это случайно, когда в парке к нам присоединился русский мальчик, и папа заговорил с его мамой на ее родном языке. Случай решил мою судьбу. Немецкие школы не чета американским, но я просто упрямый в том, что мне нужно…

— Я заметила…

Пальцы продолжали наглаживать его мокрые волосы, пока я боролась с желанием оттаскать дружка за вихры.

— Скажи Ксюша, — продолжила я издеваться.

— Ксюша, — произнёс Крэг абсолютно чисто и добавил по-русски: — Тебе холодно?

Я вздрогнула, но не от холода, а от испуга, что меня разыграли, и он никакой не американец… Я же идиотка, меня ж элементарно поднять на смех!

Крэг — или кто он там есть на самом деле — подхватил с колен полотенце и снова закутал в него мою голую спину; сам же до того скинул его, трогая позвонки, точно клапаны флейты.

— Нет! — отрезала я по-русски. — Что ещё ты знаешь по-русски? — продолжала я гнусный допрос все ещё на родном языке.

— Nothing, — отрезал он с усмешкой по-английски, но мне от его «ничего» сделалось ещё холоднее. — Я ещё и по-немецки пару слов знаю. Из своего футбольного детства. Не холодно? — спросил на сей раз по-английски.

— А тебе? — продолжала я все так же по-русски, но отвечал упрямец упорно по-английски:

— Привычка… Мы в Портленде в редкие солнечные деньки купаемся в фонтанах. Мы — это дети. Официально разрешено. Взрослые бы тоже купались, но у нас фонтаны все мелкие… Суши, улыбнись. Ну ты чего?

Я отстранилась от его губ и попыталась слезть с его коленей, но Крэг умело сжал в кольцо из пальцев мою талию и придвинул ближе к своему оружию массового поражения. Если он русский, то для меня это поражение в квадрате. Но он ведь не скажет правду, не скажет. Только бы не оказаться с ним в одном самолете. Тогда будет полный капец… Так и выдать ему прямым текстом? А если нет? Бред бредом, но ведь существует малюсенькая вероятность того, что он сказал о себе правду… И толком-то ничего обо мне не спросил.

— Ничего. Просто надоело сидеть мокрой, — говорила я отрывисто, нервно, громко. — Давай уж продолжать. Или давай одеваться.

Договорить он мне не дал, вцепившись в губы, точно утопающий в соломинку. Ну хочется парню перепихнуться на халяву. Не ему одному — им всем! Да и мне хочется, до сих пор. Или с некоторых пор даже сильнее. Чего я боюсь? Даже если мажорчик русский, то я его все равно больше не увижу, поэтому можно сделать с ним то, что мне и не снилось сделать с другими. Ага, секс почти что в кабинке общественного туалета!

Нет, стульчак Крэг пожалел, занял скамейку. А я почти что на шпагат на нем села, так сильно он развёл мне ноги, ища пальцами доказательства все ещё не потухшего во мне желания. А я сжала ему шею, и он так явственно потянул ее вверх, точно и правда испугался, что я его придушу за очередное откровение. Но я лишь коснулась языком Адамова яблока и поднялась губами чуть выше, к уху, чтобы тронуть мочку, которая, увы, не горела от стыда.

От стыда горела вся я: внутри и снаружи, и все ближе и ближе продвигалась к животу Крэга, пока не подняла его богатое хозяйство к пупку.

— Секунду, Суши.

Он схватил брошенный на край скамейки презерватив и на ощупь зачехлил своего друга. Я смотрела ему в глаза, и Крэг не посмел отвести взгляда. Только что я в них искала? Какой ответ? Не пойму… Какая ко всем богам и чертям разница, кто он такой! Мы расстанемся через пару часов, и я о нем не вспомню. Никогда.

Об этих губах, которые тянули из меня соки, будто Крэг не Крэг, а блуждающий в пустыне бедуин, набредший наконец на затерянный оазис. Он держал мои щёки, я — его, точно мы поклялись не потерять головы. Хватали воздух лишь на миг, а потом снова припадали к колодцу с раскаленной лавой, которая перетекала из одного тела в другое, потом обратно. В моменты, когда тело Крэга горело, мое тряслось от холода, но вот меня вновь обдавало горячими волнами желания. Я держалась теперь за волосы Крэга, чтобы не упасть, желая высвободить закрученные жгутом соски из его мертвой хватки. Я произносила его имя только на выдохе: вдохи были настолько короткими, что от нехватки кислорода кружилась голова. Он снова поймал мой вдох, скользя губами к моему лицу. Погрузил пальцы в мокрые пряди и возвратил их на плечи.

— Крэ…

На звук «г» даже в глухом варианте меня уже не хватило. Я стояла коленями на узкой скамейке, приподнимаясь все выше и выше склоненной к моей груди, снова уже почти что белой, головы Крэга. Я схвачу его сейчас за наглые уши, если он не сделает то, что делали наши общие бородатые предки в рогатых шлемах — не поймает меня на копье. Возьму и превращусь в огнедышащего дракона и потоплю его драккар к чертям собачьим. У него что — время резиновое, что ли? Или он решил сэкономить на обещанном кофе?

— … г… — я сумела выдохнуть последнюю букву имени Крэга, наконец почувствовав его внутри.

Не выходи, не до конца, глубже… Я не уверена, что произносила приказы вслух, но он читал мои мысли и следовал указаниям. Переместившись на жердочку, позволил моим пяткам встретиться у него за спиной. Поза бабочки, черт возьми… И они давно выпорхнули из живота и дубасят теперь крылышками мои несчастные барабанные перепонки.

— Крэг! — я успела схватиться за его мокрую уже от другого душа шею, когда он неожиданно сорвался со скамейки.

Нет, он просто встал, чтобы подпереть мною потолок. Яркий потолок давил мне на макушку, но я не могла опустить голову — Крэг с силой прижимал меня к стене, по которой я скакала то вверх, то вниз, как столбик моего внутреннего термометра. Наконец, не дожидаясь моей мольбы, Крэг сделал шаг в сторону, увлекая пяткой полотенце, и на долю секунды я успела испугаться, что окажусь на нем коленями. К счастью, нет. Крэг просто пожалел мою спину и сам привалился к двери, с трудом миновав раковину. Теперь бы не выскользнуть из его влажных рук и не переломить ему шею, повиснув на ней из последних сил стопудовым грузом.

— А если бы мы ее не закрыли? — усмехнулся Крэг мне в ухо по-английски, когда спуская меня с рук, случайно нажал на ручку двери.

Я схватилась за косяк и за него, и он прижал к груди мое вздрагивающее тело.

— Мне без разницы…

— Что именно? — обжег он горячими губами мне ухо, убирая проворными пальцами мокрую прядь. — Понимаю я по-русски или нет? Ты можешь говорить по-русски. Плевать, даже если я не пойму.

Он развернул меня к себе и прижал к животу, но спохватившись, решил сперва позаботиться о сохранности своих головастиков.

— Иди в душ первым, — приказала я, держась рукой за раковину.

Мне не хватало сейчас подушки, чтобы спокойно полежать, даже если не в объятиях атлета, который отлично подкачал только что бицепсы и прочие «мышицы» гирей в пятьдесят семь кило. Я не знала, какая часть меня сейчас самая тяжелая. Все же задница, потому что очень уж хотелось опустить ее на что-нибудь мягонькое, но только не на колени Крэга. Знающие люди говорят, хорошего помаленьку, а у меня его было сегодня слишком много.

— Кейт, идёшь ко мне?

Его счастье, что не назвал меня «суши».

— Нет, выходи. Я пойду одна.

Он схватил сухое полотенце и набросил себе на голову.

— Боишься, что ли? — спросил он из-под полотенца, точно арабский шейх.

— Боюсь остаться без кофе, — ответила я по-русски, и Крэг, улыбнувшись, распахнул для меня дверцу душевой кабинки.

Да, я никогда не узнаю, какой он в действительности национальности. Так даже лучше: меньше знаешь, лучше спишь… с кем-нибудь другим.

Глава 16. “Мистер нехороший”

— Ну, расскажи мне хоть что-нибудь… — не унимался Крэг, держа у моего лица горячую чашку с остывшим кофе. Ведь все в этом мире относительно. Стекло без всякого сомнения обжигало ему пальцы, а вот мой язык горел куда больше кипятка, заваренного в чашке, так что я пила почти что кофе со льдом.

Ну чего в этом белесом красавце такого уж особенного? Тайна… Черт возьми, жаль, что человек не книга: не заглянешь в конец, чтобы узнать, кто хороший, кто плохой, и получил ли плохой заслуженное наказание или же зло восторжествовало над добром, как всегда бывает в жизни. В жизни не встречала подобного типа… И вот, что странно: хотела — даже можно сказать заставляла себя — испытывать стеснение перед человеком, перед которым вот так запросто раздвинула ноги, даже фамилии не спросив — не выходило, ну никак! Видимо, зубная щетка куда действеннее раскуривания трубки мира! Табаком не несет за версту, хотя и привкуса мяты во рту уже не чувствуется. Но нет и ничего другого, кроме кофе.

Я сделала еще один глоток — холодно-обжигающий, как взгляд темно-голубых глаз Крэга, направленный в мои горящие неспящие глаза.

— Мне абсолютно нечего рассказывать… — делала я неточный перевод на английских русской мысли о том, что делиться с ним ничем не хочется, да и нечем в общем-то. Не рассказывать же про своих двух мужчин, сказав, что он был у меня всего лишь третьим…

— И что мы тогда будем делать в оставшиеся до твоего полета три часа?

Его тон подразумевал ответ, которого у меня как не было, так и нет: как нет сейчас, так не будет и через три часа.

Впрочем, я бы сказала нечто другое, но о таком даже подумать страшно… Мы сидели в закутке с лежанкой в проходном месте: точно одноместные купе в поезде, с которых сняли все двери. Не уединишься, хотя под головой не только рука, но и подушка. Впрочем, я подложила еще и плед. Крэг сидел у меня в ногах, выставив свои ноги в проход, заранее предупреждая лунатиков, что сюда лучше не заглядывать.

Не понимаю, кто вообще придумал эти лежаки — разве бизнесмен может уснуть здесь, завернувшись с головой в плед, как какой-нибудь студент в вагоне плацкарта?! Но, как говорил поэт, если койки стоят, значит, это кому-то нужно… А вот нам они были без надобности: не уснуть и не… Да, да, я до зуда в пальцах и в другом месте сожалела, что так мало позволила себе в ванной комнате. Да в общем-то ничего и не случилось… Ничего особенного. Будто мы были друзьями и нам просто приспичило в неположенном месте удовлетворить естественные потребности, а ведь можно было встать с ног на голову, чтобы было, за что краснеть, вспоминая в старости о бурной молодости… А тут получается, секс с незнакомцем был, но секса, как такового и не было.

Утверждают, что каждая девушка втайне мечтает о принце, но не на коне, а с острой шпагой! Что скрывать, соглашаясь на совместный поход в душевую, в душе я надеялась оказаться героиней порноромана. Не вышло — наверное, Крэг был героем не этого, и тем более не моего, романа. Он просто был. И сидел на самом краюшке, держа на вытянутых руках чашку с кофе. Отравленным, потому что себе Крэг снова ничего не взял.

Крыска, не кошка, скребла мне душу, и с каждым новым глотком, на душе становилось горче, хотя Крэг по моей просьбе щедро насластил кофе. Whatever-господи! Отстаньте вы от меня, позорные мысли! Ну что вы предлагаете — укрыться пледом с головой и с голой задницей. Нет, я не могу здесь этим заняться…

А что? Нас, что ли, оштрафуют? Или скажут «ай-ай-ай»… Нет, только — ку-ку, и я не стану спорить… Я точно уже ку-ку: без сна, денег и понятия, что собираюсь завтра сказать родителям. Маме, конечно, правду за вычетом душевой кабинки, а вот для папочки придется придумать какую-нибудь легенду. Какую, ещё надо будет голову поломать…

— Давай ты что-нибудь еще соврешь? — подмигнула я Крэгу. — У тебя это отлично получается.

Чашка, с черным озерцом на дне, уплыла по воздуху от моего рта. Крэг поставил ее на пол и стиснул пальцы в замок, возложив их на колени в том самом месте, где недавно сидела я. Недавно? Уже давно, давно все забылось…

— И в чем, скажи, я тебе солгал?

Смотрит искоса. Ага, низко голову наклоня… Но взгляд до ужаса трезвый, да и из меня все коктейльные пары выпарились ещё в душевой кабинке.

— Ну… — я снова подмигнула, или у меня уже просто нервно дергалось веко от событий последних трех суток. — Даже не знаю, с чего начать… Наверное, про фонтан было правдой. Единственной. В остальное поверить трудно. Уж прости…

— Что ж… Главное, в суд присяжных не ходи, а то засудишь невиновного.

— То есть ты не сказал мне ни единого слова неправды, получается?

Крэг с усмешкой покачал головой.

— Всей правды не сказал. Так будет честнее. Но всей правды я не говорил никому уже тринадцать лет. Хочешь, скажу сейчас тебе? О ней будут знать трое: ты, я и мой брат? Хочешь?

Я прижала подушку к стене, а голову — к перегородке: надоело лежать перед ним, точно на приёме у психоаналитика. В американских фильмах ведь именно так снимают откровения душевнобольных? Но тут у нас все с ног на голову поставлено, так ведь?

— Я солгал в суде. Взял на себя вину брата. Мы так с ним решили. Он был более перспективным в нашей семье и жертвовать репутацией было чревато неприятными последствиями для его будущей учебы. Ну, и мы верили, что меня все равно оправдают… Это я про девочку с фломастерами, если что… В общем-то мой брат был пьян. Как остальные, не знаю. Мой придурок до этого ещё и с крыши двухэтажного дома спрыгнул. Отделался переломом ноги и руки. Но, говорят, особо умных это не лечит. Не знаю, поверили родители в то, что это действительно сделал я. Скорее всего нет, но им хотелось, им было выгодно, чтобы в суд попал я, а не брат. Не думаю, что это они подсказали Тони поговорить со мной, но такой расклад их вполне устроил.

Я сжала губы — а врать вы у нас мастак, мистер нехороший…

— И даже не наняли тебе адвоката? — не удержалась я от комментария. — И остальные мальчики решили поддержать враньё твоего брата, так, что ли?

— Да! — отрезал Крэг и придвинулся к стене; благо я подтянула коленки к самому носу, который ужасно чесался, хотя дать в нос надо было отнюдь не мне. — Мы с Тони близнецы, и когда Тони пьян, он тоже немного притормаживает…

— Брат-близнец, пьянство лет в пятнадцать, да? Когда в Штатах до двадцати одного года не продают алкоголь…

— Да, так все и есть. Только добавь сюда ещё один фактор: у одного из братьев был синдром дефицита внимания и гиперактивности. И этот брат не Тони. Так что смысла брать адвоката мальчику, которого все равно присяжные пожалеют, не имело смысла. И назначенный штатом защитник вполне справился с этой задачей. Ну и у других парней были первоклассные акулы. Кейт, я тут один исповедуюсь, что ли?

Я уткнулась подбородком в колени.

— А тебя никто не просит это делать…

И это правда. Меня передернуло. Бедный, если не врет! Или нет, так ему и надо… Вполне вероятно, что подобное в порядке вещей в некоторых семьях — выживает сильнейший. Откуда-то же появляются люди, которые заводят любовницу и параллельно делают жене ребенка, поют об отношениях и тут же прикарманивают деньги… Они же не родились такими. Их же жизнь, типа, заставила… Вот дурами, верящими людям, наверное, все же рождаются. Это синдром дефицита здравого смысла. И он не лечится.

Ай! Я вырвала ногу, и у Крэга в руках остался носок.

— Что ты делаешь?!

Он бросил носок и поймал ногу, а другой выудил из кармана брюк крохотный тюбик крема, гостиничного разлива.

— Пытаюсь узнать тебя поближе…

Усмешка или улыбка? Не разберёшь! Пришлось снова дергать ногой, когда на пятку упали холодные капли крема — руки у Крэга оставались тёплыми, но мысли абсолютно холодными. Я пыталась вырваться при каждом прикосновении его пальцев.

— Я пытаюсь сделать тебе хорошо, а не приятно, — снова смеялся он, склоняясь поцелуем к моей скрытой штанами коленке. — Это я тебе ещё пальцы не начал выкручивать…

— Не надо!

Но вырвать ногу не получилось, и Крэг довольно чувствительно дернул за мизинец.

— Ай!

— У тебя кельтский тип ног, — не обратил он должного внимания на мой протест. — Гляди, второй палец чуть больше большого, а мизинец вырос почти вровень с четвертым.

— И что из этого следует? — пыталась я отвлечься от боли, все ещё зудящей в ноге.

— Это значит, что ты амбициозна, привлекательна и наивна…

— Сомнительный комплимент.

— Его тебе сделала природа, — и Крэг стянул носок со своей ноги. — У меня египетский: ровненько, как скос пирамиды. Креативен, талантлив, нерешителен. Все сходится… Природу не обманешь. А вот в бизнесе надо иметь греческие пальцы — это когда пирамида начинается со второго пальца. А большой на самом деле маленький. Такие люди властны, целеустремленны, самостоятельны. Это Тони.

— Вы ж близнецы, — хмыкнула я.

— У него палец не дорос, потому что чудак спешил первым вылезти из мамы…

Он натянул носок и сунул ногу в ботинок.

— Не надо! — отдернула я вторую ногу, когда он потянулся за носком. — У меня пальцы одинаковые.

И да, я святая наивность. Вот не пойму — почему я этому кретину верю?

Глава 17. “Закатывание губ”

— А он мне нравится, нравится, нравится… — пропела я воспаленному от недосыпа мозгу осипшим внутренним голосом. — И это все, что я могу сказать в ответ.

И подумать… Хотя думать я перестала, кажется, сразу, как только опрокинула лонг-дринк на блондинистую голову. Сейчас эта голова отвернулась от меня в раздумье — я тоже умею грузить по полной! Браво мне любимой… И хорошей. В своих собственных глазах. В глазах Крэга я, наверное, выглядела дурой, и чтобы я не увидела свое отражение, он отвернулся к пустому проходу.

— Я не знаю, что тебе сказать… — ответил Крэг, смотря по-прежнему в пустоту.

В этом мы с тобой похожи. Я тоже не знала, что сказать — и просто сказала правду о своих злоключениях с Русланом. Всю — даже почему залезла к нему в постель. Может, выпитый коктейль подействовал с опозданием на энное количество часов. Или, чтобы опьянеть по новой, мне хватило кофе и массажа ног, который растянулся аккомпанементом моей нудной песне чуть ли не на целый час. Боже, такого сервиса и в спа-салонах, наверное, не получишь — пальцы Крэг прокрутил мне по одному разу. Максимум — завернул их обратно, а остальное время ласково находил точки, которые грозили мне необходимостью нового душа, но моя сменка, увы, закончилась.

Крэг зашевелился, сунул руку в карман брюк — я видела это из-под ресниц, отяжелевших то ли от желания новой близости с неновым мужчиной, то ли от желания уснуть… Не просто же так у меня под головой лежит подушка… Но проспать второй самолет я не могу себе позволить ни морально, ни финансово.

— Кейт, я знаю, что это мало, — В его руках я увидела некое количество купюр. Судя по цвету, разной номинации. — Но это вся моя наличка. Держи! — добавил он, когда я так и не подняла руки, прилипшей к бедру. — Пожалуйста. И не смотри на меня так…

А я не знала, как смотрела. Как на идиота, да? Умеешь же ты вгонять баб в состояние офигения…

— Это не… Ну, ты поняла…

Отчасти, отчасти… Я и не думала, что ты мне предложишь деньги за это… Но и за другое тоже не ожидала.

— Просто возьми их, даже если решишь не тратить. Отдай на благотворительность, если…

Он осекся и спрятал глаза. Как раз на моей руке, которая продолжала сжимать бедро, точно когти хищной птицы.

— Люди должны помогать друг другу, — перешел Крэг на шепот, хотя мы в полный голос, кажется, обсуждали мой крах в постели и в финансах. Не на весь аэропорт, конечно, но на весь бизнес-лаунж точно! — Это так, последние чаевые за экскурсии. Здесь порядка четырехсот евро. Знаю, что мало, — Крэг не выдержал и положил деньги на кушетку рядом с моим окаменевшим животом. — Хочешь, пойдем снимем еще? Скажи, сколько тебе надо…

— Нисколько! — перебила я окончание вопроса, чуть приподнялась на локте, да так неловко, что почти грохнулась с кушетки следом за евриками, полетевшими на пол дружной стайкой.

Крэг поймал меня одной рукой, а второй собрал деньги и сунул мне в рюкзак.

— Не обижай меня, — он смотрел на меня уже не просто искоса, а исподлобья и очень зло. — У вас, русских, нет этой дурацкой гордости, рожденной на ровном месте, когда помру, но жрать из чужих рук не возьму. У вас нормально помогать соседу, а сегодня ты — моя соседка, вот и все. Я не хотел тебя унизить, нисколько. Бери эти деньги, делай с ними, что хочешь — я в любом случае буду думать, что они пошли на хорошее дело. И я думаю, что так оно и будет.

И он резко наклонился ко мне с поцелуем — вернее, кляпом, хотя я не собиралась ничего говорить: слов-то не было. Не станешь же перерывать рюкзак, чтобы вытащить все до единого евроцента.

— Спасибо, — сказала я едва слышно, и пусть думает, что я поблагодарила его за поцелуй.

Однако он интерпретировал мою благодарность немного иначе или совсем не так или наоборот так, как я и надеялась. Я ответила на второй поцелуй с той же яростью, с какой его губы схватили мои. Глаза закрыты — мои, а что там с его — я даже не хочу проверять. Лишь чувствую под дрожащими пальцами буфер из его мягких волос — какой потрясающий кондиционер у немцев с орешками, а страсти я и так отолью ему из рога изобилия. Жаль, что фруктик не заменить на ягодку — клубнички не будет, не судьба — все на свете против нас, как говорила французская королева, и люди, и пространство, и ты мне будешь сниться вот так, на коленях… И это станет мне как нож в самое сердце. Войдёт в него чёрной завистью, что у кого-то такая романтика не раз в жизни, а каждый день. Со мной мужики преклоняли колено лишь у кровати, чтобы сподручнее было удовлетворять естественные потребности. А не для того, чтобы вот так бодаться лбами, как самые настоящие бараны…

Нет, дарлинг, я не выпущу твоих губ первой — даже не надейся, как и я не надеюсь, что кто-нибудь так долго и так скоро будет стоять передо мной на коленях из-за какого-то дешевого поцелуя. За каких-то четыреста евро. Пшик… Разве не смешно? Я же просто так рассказала тебе про жабенка. Я даже не плакалась и уж точно не стояла на паперти с протянутой рукой — «поможите» на пропитание, люди добрые, а то мы сами не местные… Было бы смешно, не будь так противно.

Я хохотала — испуг и недоумение быстро вылились в дикий смех. Он даже потек из глаз соленой горючей жидкостью. Я утирала слезы — непрошенные, и хохотала еще громче, чтобы этот паршивец не думал, что довел меня до слез. Довел — и до оргазма, и до слез. Два по цене одного. И платит заведение… Или заведенный субъект, который, если даже не купился на смех, то просто решил купить еще один поцелуй.

Его губы мягкие и сочные, а ведь Крэг не пил даже воды — зато вытягивал все соки из моего языка, точно через коктейльную трубочку, размеренно, никуда не спеша… Это мое тело спешило предложить ему добавку. Только в то место, из которого текло, трубочки не вставляют… А на другое надежды не было. И нельзя… Я и так непонятно как проживу полдня до домашнего душа.

Руки у Крэга тоже зверски мягкие, но под ними твердеет и искрится все, что может затвердеть и заискриться. Я даже не пытаюсь что-то сделать ни с его, ни со своей одеждой — не вижу смысла работать утюгом, а снять с меня тряпки он все равно не снимет. Это видно по его нежеланию вставать с коленей, но прячь не прячь возбуждение за линией горизонта, дыханию все равно не придать уже прогулочного темпа — он давно атлет, пробежавший длиннющую дистанцию…

— Я должен накормить тебя завтраком…

Я замерла — груди же остались в растопыренных пальцах Крэга. Выходит, я не зря раскатала губу и запихнула псевдоскромность в карман? Крэг обжигал мне лицо тяжелым вкусным дыханием, по-прежнему оставаясь губами в миллиметре от моего рта.

— Йогурт с мюслями и ягодами тебя устроит? К кофе с круассаном. Европейский вариант можно ещё сдобрить шоколадкой…

Вот так и закатывают губы и заставляют желудок расправлять сжатые бока и готовиться к немного иной атаке. Собравшись с мыслями, одеждой и вещами, не глядя на часы, взяв на веру слова Крэга, что желудок сейчас важнее того места, что природой располагается чуть ниже, я заняла место за столом, оставив все на усмотрение своего временного ЭмЧэ — кавалер должен быть кавалером до конца, делить счёт со мной он явно не планирует.

Мы смотрели друг дружке в глаза, не боясь пронести ложку мимо рта. Мы насыщали не только желудок, но и душу. Не знаю, чему улыбался сейчас Крэг — возможно, своему благородству: пусть не последний, но все же отдал свой хлеб голодающей особе женского пола. А чему радовалась я — а тому, что в целости и сохранности выбралась из всех злоключений, и теперь на руках у меня будет порядка двух тысяч евро, чтобы не спешить с решением по поводу Джонатана. Именно так Крэг и сказал — не спеши. Что такое месяц… Люди ждут друг друга куда дольше, если видят в отношениях смысл. Смысл духовный, а не наживы. Так и сказал — если ты хочешь паспорт и чужие деньги, возвращайся во Вьетнам через неделю, не тяни. Если спокойно месяц проживёшь без этого парня, то он нафиг тебе не сдался.

— Хочешь шоколадку?

Крэг протянул мне темный квадратик, но я потянулась за ним не руками, а губами, перегнувшись через узенький столик. Крэг отдёрнул руку, чтобы передать лакомство из зуб в зубы, коснувшись моих губ горьким и приторным поцелуем. Плечи не дрогнули, по спине не пробежал холодок, только грудь согрелась, точно от горячего чая. С лимоном и мятой — я чувствовала этот запах, он шёл приятным воспоминанием, поднимался из груди, согретой таким простым движением чужой души. Передо мной красовалась пустая кофейная чашка, аромат свежемолотого кофе наполнял искрящийся улыбками воздух вокруг нас, а я чувствовала запах и вкус мяты — он успокаивал и заодно холодил, даря долгожданный отдых зудящим нервам. Кто бы мог подумать, что такое возможно достичь с первым встречным — с тем, от которого в первую минуту хотелось бежать.

Глаза увлажнили непрошенные слезы. Я сжала переносицу дрожащими пальцами, имитируя чудовищную усталость. Она существовала в реальности, она составляла всю мою реальность, а хотелось сбежать из неё хотя бы ещё на одно мгновение в параллельную, где жил Крэг.

— Что ты делал в Европе? Частные туры? — спросила я через силу, чтобы отогнать наступающую мне на пятки грусть.

Он улыбнулся, и при виде ровной полоски белоснежных зубов у меня вновь засосало под ложечкой от сексуального голода. Я уже скучала по поцелуям Крэга, хотя прощальный все ещё был впереди.

— Нет, чисто с толпой. Бесплатные туры за чаевые. Пристрастился во время практики в Лондоне, а потом Европа меня засосала, и я бросил ради неё Штаты. Но я не хочу об этом… Я немного волнуюсь перед возвращением домой. Чувствую себя снова маленьким… Снова жить с родителями или искать, чем заработать на жизнь в родном городе, чтобы быстрее свалить на съемное жилье. У нас вообще город предпринимателей — в Портленде легче начать собственное дело, чем найти работу. А я ещё не решил, что именно буду делать… Чем занять себя, я, конечно, знаю, но это абсолютно бесплатно. Посмотрим, сколько я выдержу за родительским столом. И тогда… Посмотрим… Так что мы оба на своеобразном распутье. Но у нас все получится, я уверен.

Мы шли рука об руку, сжав пальцы друг друга, точно друзья, которые не желают расставаться. А через минуту, на фоне окна, за которым стояли и двигались самолеты, стали любовниками, которые расстаются навсегда, а делают вид, что всего лишь до новой встречи. Все внутри сжималось сильнее, чем снаружи под пальцами Крэга. Он так смял обмотанную вокруг моего тела ткань, точно моя футболка была веревкой, держащей его над пропастью. Впрочем, замок моих пальцев у него за спиной тоже был сильнее морского узла. Да, мы боялись не пропасть в новой жизни, в которую готовились унести нас самолеты. Наши чувства к друг другу не имели никакого отношения — мы не теряли друг друга, мы боялись потерять самих себя.

Глава 18. “Мой багаж”

— Бай…

— Бай-бай…

Кресло, ремень безопасности и глубокий сон. Я уснула до взлета, не успев даже рассмотреть тех, с кем летела.

Ну, что такое мечта идиотки? Проспать самолёт и в итоге получить апгрейд на бизнес-класс. Что такое разочарование всей жизни? Выйти из самолета, так и не познакомившись с миллионером… Тьфу, мужчиной своей мечты. Шторка была, шампанское было, фарфоровые тарелки и тяжелые столовые приборы были — из-за них я и не досмотрела сон без сновидений: стюарт счел за долг вытащить меня из черной дыры, в которое превратилось кресло самолета. Да, удобное кресло было и к нему прилагался огромный монитор. Улыбка стюардессы — за все «уплачено». И ни одного вопроса от пассажиров: типа, девушка, вы свободны?

Да, я свободна. У меня же это на лбу пропечатано огромными буквами. Я — свободна. Крэг прочитал это даже по-русски!

Слишком быстро наш самолёт совершил посадку в аэропорту «Пулково»… А моя жопа — в лужу. Мой персональный кукурузник в этот раз даже не взлетел! Дура! Вот ведь точно — дура…

— Девушка, вам такси нужно?

— Нужно, — проговорила я машинально, забыв про отсутствие деревянной наличности.

И так тихо, что меня не услышал даже тот, кто мечтал на мне заработать: и вот дядька проходит мимо и берет чужой чемодан. Ну да, с рюкзаками только неплатежеспособные дуры, на его взгляд, ездят! У меня, можно сказать, только ручная кладь. Пара кило перевеса, но если без самого рюкзака, то набегут как раз-таки те самые восемь килограммов или десять — я как-то даже не узнала, сколько сейчас разрешено брать с собой в салон. Лечу почти без подарков, вьетнамские бальзамы не в счёт! Все мои пожитки, включая вес пустой головы, можно поднять на безмене.

Другое такси не ловлю. Это знак. Знак не тратить ни копейки. И что важнее — ни единого евроцента. Это на благотворительность. Крэг же сказал! А мне на последнюю зарплату придётся пожить по бюджету. Сумею — мне сейчас реально ничего не надо. Только подушку и тёплое одеяло! И чай с мятой и лимоном. У Майкиной мамы этого добра навалом!

Эй, автобус!

Никогда не бегите за автобусами и мужиками. Даже если придется идти пешком и даже если секса не было черт знает сколько времени! Так считает Майка и, черт возьми, она права. И сейчас покрутит у виска, если я расскажу ей про Крэга! Бай-бай, автобус, бай-бай… Лишняя информация Майке не нужна. Буду одна вспоминать нецензурную ситуацию, сидя старенькой бабушкой со спицами в кресле-качалке… или каталке, тут уж как повезет…

Вон другой автобус стоит. Маршрутка, увы, только что тоже свинтила. Новый знак. Ксюха, милая, знай свое место: а то, как говорится, вся такая в Гуччи и в автобусе едешь. Ах, если бы… Гуччи… У меня «Адидасовские» кроссы с четырьмя полосками из торгового центра за восемьсот рублей! Удобные. А порвутся — в урну, не жалко! Но не порвались же, гады, во Вьетнаме! Порвались только нервы, но Крэг связал их крепкими узлами и подпалил концы жаркими объятиями, чтобы уж наверняка…

Мне действительно сейчас место в автобусе, в хвосте, в уголке, с рюкзаком на плече — теперь одним, мелкий запихнула поверх евро-благотворительности.

— Девушка, оплатите, пожалуйста, провоз багажа.

Какого багажа?

Увы, грозная кондукторша мысли пассажиров читать пока не научилась. Хотя кто ее знает… И все же на всякий случай я ответила вслух:

— У меня нет багажа.

— Ваш рюкзак — это багаж.

— Какой багаж? За него даже авиакомпания денег не просит!

Изначально сдавала его, потому что багаж входил в стоимость билета, а потом только потому, что Джонатан дополнительно оплатил место багажа.

— Вам сорок рублей жалко? На самолет сорок тысяч есть, а на автобус сорока рублей нет? — ухмылялась тётка.

Сунула ей последнюю купюру в пятьдесят рублей. Пусть подавится. Сдачу спрятала в карман. Нет у меня денег, нет! Были бы, на такси б поехала. Отдала все российские деньги за свободу от идиота! Чтоб я когда-нибудь еще знакомилась через интернет!

— Девушка, вы выходите?

— Выхожу!

Из себя. И когда вернусь, не знаю. Наверное, на меня так плохо действует болотный воздух. Останавливаюсь напротив памятника Ленину и машу ему рукой, как полная идиотка. Зачем? Благодарю за безоблачное детство. Не знала, дура, жуя конфетку фабрики имени Крупской, что проколюсь на двух мужиках подряд. Кем же был третий? Буду считать, что Крэг все придумал, а на самом деле он принц из сказки, случайно попавший в наш мир! Можно нафантазировать себе, что угодно. Все равно никто не поверит, что Ксения Сарви такое сделала…

А как насчет четвёртого? Кем будет он? А никем! Пусть у него хоть трижды стоит — как развевающийся на ветру бронзовый плащ дедушки Ленина: местная достопримечательность — посмотри на вождя пролетариата в профиль чуть ниже живота и увидишь, чем он делал революцию! И с чем нас всех оставил. А меня, похоже, вообще ни с чем!

— Гад!

Это я не Ленину, это я дебилу на крутой тачке, который окатил меня из лужи прямо на пешеходном переходе. Да что же за день такой: из бизнес-класса во все прелести рабочего! Поднимаю глаза от грязных коленок и ловлю гадкие ухмылочки от двух курящих на остановке парней. Вот оно, наше женское счастье! Да пошли все самцы в то самое место из четырёх букв, из которого они, кажется, высунулись на улицу! Хотя в нем нахожусь сейчас я — мне же вот такой грязной в гости переться.

Набираю Майке:

— Давай чай заваривать… Шампанское из меня еще, похоже, не все выветрилось.

— Ты там готовься все как на духу… — ржет Майка в трубку.

Ага, если последний не выпущу по дороге. Чертова дюжина килограммчиков оттянула плечо, точно тринадцать тонн. В районе метро «Московская» асфальт настолько раздолбан, что просто невозможно идти по нему даже в кроссовках. И не столько в асфальте дело, сколько в пальцах, которые нервно поджимаются, вспоминая массаж Крэга.

Сейчас расскажу все подруге и меня отпустит. Хоть чуть-чуть. Иначе взорвусь. Верните мне Крэга! Вылезая из его прощальных объятий я чувствовала, что все — заново родилась. А теперь легкая грусть от разлуки с тем, с кем и сойтись толком не успела, превратилась в пепел сожженных мостов в мою прошлую жизнь. Пепел легкий на вес, но дышать мешает до боли в груди. Под ребрами болит. Очень. И в другом месте. И голова, которая не может дать ответ на такой простой вопрос: ну почему это все произошло именно со мной?!

Глава 19. “Путь истинный”

— Ксю, признавайся, ты сейчас все это выдумала!

Майка сидела, стиснув зубами полоску вяленой щуки, и я с трудом разобрала ее шамканье, потому что смотрела не в лицо, а на полупустой стаканчик с пивом. Шампанское без пива — деньги на ветер, это не я сказала, я сейчас и без дополнительной подзарядки молола языком, как заведенная.

Пить или не пить, такого вопроса вообще не стояло: все равно спать завалюсь и вечером вряд ли встану встречать Майкиных родителей — просплю до утра. Здоровый сон мне нужен куда больше воспитательного подзатыльника от ее папы или липового больничного от мамы. Во всяком случае, на данный момент. Потому я с чистой совестью, но по-прежнему с тяжелой душой сделала очередной глоток из своего стакана и прижалась головой к мягкому валику дивана, на котором мне предстояло спать.

— Окей, я все выдумала! — пропел мой малость пьяный голос. — Если тебе от этого станет легче…

Мой полупустой стакан балансировал на рельефе сиденья с мало-мальской поддержкой с моей стороны. Если опрокинется, буду спать на мокром или на полу, что собственно сейчас не имело для меня особого значения. Заглянувшая на огонек, горевший в Майкиных глазах, бодрость укладывалась спать против моей воли.

— Типа, я тебе завидую? — выдала подруга ни с того, ни с сего, или это я как-то не уследила за тоном и смыслом своей речи. Хотя четко контролировала выдаваемую под рыбку информацию. Ничего личного про Крэга я не сказала: из троих моих мужчин он оказался единственным, кто подумал в первую очередь обо мне. Это дорогого стоит, и я буду держать язык за зубами, даже зная, что дальше Майки инфа не уйдет, да и вообще какая ему разница — это про своего парня нельзя рассказывать даже лучшей подруги, а про некоего субъекта, которого не увижу ни я, ни она, можно безболезненно наплести с три короба. Только что-то останавливало меня от полной откровенности… Возможно, самоуважение. Само… К себе! Поделился больным он именно со мной, даже если делал это в каждом аэропорту с каждой встречной. Да и зачем об этом сейчас думать… Все, птичка счастья улетела за океан!

— Типа, whatever-господи! Можно поговорить теперь о чем-нибудь приятном?

— А это было не о приятном? — пьяно расхохоталась Майка. — Ну ты даёшь!

— Больше никогда и никому, — выдохнула я и закрыла глаза: недопитый стакан продолжал покачиваться рядом, пока Майка не поставила его на пол рядом с диваном. — И пить больше не буду. Все, я начинаю вести спокойную одинокую жизнь…

— Целый месяц? — снова хохотала она. — А потом в омут с головой к своему Джонатану!

Я подскочила, точно ужаленная — какое счастье, что стакана уже не было на диване. Забыть позвонить человеку, который вытащил меня из глупейшей ситуации с пропущенным самолетом, это быть настоящей свиньей. Одной рукой судорожно заправляя за уши все ещё влажные после душа волосы, я вызывала его номер, любуясь на аватарку. Потом пришлось схватить за нос Майку — нос у неё маленький, но вот непрошеное любопытство преогромное.

— Я ж только на аватарку глянуть! — заверещала она притворно-обиженно и уселась обратно к столу, на котором рядком расставила привезённые мною снадобья. Жаль, во Вьетнаме не нашлось никакого приворотного зелья, чтобы у такой хорошей девушки наконец-то появилась личная жизнь.

Мой голос дрожал, как и все внутри до последнего нерва, хотя Джонатан мог и не ждать от меня сиюминутного отчета, но с дурацкой задержкой в Германии, выходило, что я целые сутки ему не звонила. Привет-пока было бы идеальным разговором. Говорить лишку я с ним не могла, потому что лишку выпила, но как-то все же сумела выдавить из себя информацию о том, что мне катастрофически не везёт в самолетами (не добавляя, что с мужчинами тоже!).

— Хорошо, что ты дома! — не стал проявлять никакого любопытства мой бывший работодатель. Только спросил, можно ли перевести мне деньги через Пейпал. Я согласилась. Хотелось поскорее закончить с ним всякие денежные отношения. В начале других я пока не была уверена.

— Хочешь правду? — поджала губы Майка, и я поджала в ответ свои: ну на что она обиделась? Что я фотку ей не показала? Да я могу открыть ей его Инсту, но смысл?

— Если она не про Джонатана.

Я все ещё сидела на диване, вжав гудящий затылки в валик высокой спинки.

— Про тебя! Ты — дура! — выдала моя единственная подруга без всякой паузы. Видимо, набрала в грудь воздуха для целой тирады, и та не заставила себя ждать. — Такой парень предлагает лететь в Париж, а ты прешься в Питер, где одни мудаки и никакой работы, а по дороге ещё перепихиваешься с первым встречным. Знаешь, я была о тебе лучшего мнения. А это даже не смешно!

Она встала, но не вышла. Из комнаты — из себя ее явно что-то вынесло! Но я уже напсиховалась настолько, что сейчас не было сил даже спорить. Я просто сказала ей, при этом очень тихо:

— У меня не было цели тебя рассмешить…

Я выдохнула последнее слово и почувствовала в горле кислый ком. Плакать не хотелось, ко мне подкатила тошнота. Нельзя было пить пиво, вот нельзя… и все тут… Все бы действительно было тут, но я успела добежать до туалета. Хорошо, что санузел совмещённый — я сумела умыться и отмыться от неприятного запаха, но осадок от Майкиной обвинительной речи все равно остался — пусть не в животе, но в груди уж точно.

— Майя, дай мне пятьсот рублей. Я тебе на телефон скину, как только до дома доберусь.

— Сейчас дать?

— Сейчас. Я такси вызову. Поеду домой.

— Ты что, обиделась?

Майка подпирала плечом коридорное зеркало, и то мучительно дрожало. На лице Майки и его отражении было неподдельное удивление. Ничего удивительного, она же не со зла, а от всей души приложила меня…

— Нет, — мне не хотелось никому ничего доказывать. — Я просто хочу домой. У меня нет сил встречаться с твоими родителями.

— Ты обиделась, — продолжала дурить Майка и вместе с ней ее отражение. — Я просто хочу наставить тебя на путь истинный…

О да, святая простота!

— Что это за путь? — я упирала руки в бока. — Лечь под парня, потому что он рожей вышел и у него есть деньги.

— Да потому что он не козел! — закричала Майя, будто только криком можно было достучаться до моего разума. С моей головой все в порядке: я теперь трезвая на все времена.

— Козой ты предлагаешь быть мне! Спасибо… Знаешь, я лучше буду спать с тем, кому на меня насрать, чем воспользуюсь добротой человека, которому не дам ничего взамен, кроме тела. Чего ты на меня уставилась? Не понимаешь, что ли, что мне предлагаешь?

— Понимаю. Предлагаю тебе начать нормальные отношения с нормальным мужиком. Но ты можешь продолжать лететь на говно.

— Майя, у тебя плохое настроение сегодня, что ли?

Я не находила другого объяснения подобному наезду. Не может же она просто завидовать? Было б чему!

— Что-то случилось за полгода? Личное? На работе? — перечисляла я варианты, не получая никакого ответа. — Чего ты молчишь?

— А мне сказать нечего. Ничего не случилось. Все по-прежнему, полная жопа во всем. А ты швыряешься возможностями, будто их тебе каждый день на блюдечке с голубой каемочкой подают!

Я шумно выдохнула и заправила за уши пряди, которые ещё сильнее намочила внеплановым умыванием.

— Давай я со своей жизнью разберусь сама? От тебя мне сейчас нужно пятьсот рублей. Нет, так нет. Я сейчас кому-нибудь позвоню…

Не говоря ни слова, Майя ушла в комнату и, вернувшись, сунула мне в руку свернутую трубочкой купюру. Буркнув благодарность, я начала собираться и почти что получила по башке феном. Последовала вторая благодарность, и через десять минут я смогла выдохнуть тихое «пока».

В подъезде, дожидаясь такси, я залезла в соцсети и чуть не выронила телефон. Нет, не от удивления, а от злости. Этот жабенок меня ещё и сообщениями закидал — типа, куда пропала? И что случилось? У Руслана клинический случай, да?

Глава 20. “Крепостное право”

А в ответ тишина… Да, я просто решила не отвечать на тупые сообщения Руслана. Точка поставлена. Я простила ему долг и не желала терять больше ни одной нервной клетки: лишних у меня не осталось. Заварив дома чашку крепкого чая, я вдруг почувствовала себя абсолютно взрослой. Не умной, а именно взрослой женщиной, которая не строит больше воздушных замков и не верит, что кого-то там можно исправить. И, главное, понимает, что никого исправлять в принципе и из принципа не нужно.

Только плечи почему-то смотрели вниз, как и мои глаза, которые щипало от тоски. Не сожаления о прожитом, а от сознания того, что в этом мире нет места сказке.

Я только что поговорила с мамой и пообещала приехать завтра на дачу. Сегодня я лягу спать и ни о чем не буду думать. Даже о деньгах, которые перевела с Пейпал на банковскую карту. Их оказалось больше, чем я рассчитывала, но к переводу прилагалась смета. Все, как в Штатах: Джонатан приплюсовал к базовой зарплате чаевые, которые клиенты заплатили через кредитки. Стоимость билета он вычел. Молодец! Расскажи мне про такую скрупулезность пару лет назад, я посчитала бы заграничного мужика жмотом, а сейчас я была ему безмерно благодарна: Джонатан просто не хотел, чтобы я чувствовала себя обязанной. Фэнкс-э-лот, сёр! Джонатан и правда какой-то кристально чистый, точно сказочный принц, в которых взрослые девочки не имеют права верить.

— Мам, это «Мисс Сайгон» в действии.

Следующим вечером я отбивала ложкой весёлый такт по дачной чашке: вкус лимона с мятой стёр из памяти все месяцы разлуки с родителями. С каждым новым глотком я все больше и больше верила в то, что никуда не уезжала. И говорила о Джонатане, как об абсолютно постороннем человеке. А разве он не такой и есть?

— Его отцу повезло. Американский солдат женился на вьетнамке и вместе с сыном увёз в Штаты, а вот мать помыкалась в жизни. После ухода американских войск ее сдали в приют, с американским ребенком вьетнамки не могли найти нормальную работу, но девочку быстро усыновила другая вьетнамская семья, и родную мать она никогда не искала, но в шестнадцать без цента в кармане приехала в Штаты и выгребала сама на чёрной работе, пока случайно не встретила другого аля вьетнамского мальчика, и у них родился Джонатан. Но Джонатан взял и уехал во Вьетнам к своим неродным бабушке и дедушке. Прямо-таки роман, правда ведь?

Мама кивнула.

— И его мать не искала своего американского отца?

— Я спросила об этом Джонатана. Он сказал, что мать не хотела, чтобы тот подумал, что ей что-то от него нужно. И ещё боялась, что он может потребовать какой-то помощи от нее. Короче, тупик… Но это в любом случае счастливая история. И сын у них просто замечательный.

Наверное, я сказала это слишком задумчиво, что мать сразу заподозрила неладное. Пришлось увеличить градус откровенности. Но голоса я не повышала, хотя папа давно спал и очень крепко. Мамина утренняя радость от долгожданной встречи при этих моих словах сошла на нет.

— Ты это серьезно?

Вопрос вызвал во мне секундное замешательство.

— Он серьезно, а я ещё думаю.

Настолько серьезно, что позвонил мне с утра пожелать доброго утра, и мне пришлось минут десять рассказывать про мои планы на день, о загородном домишке, куда я еду, о погоде и просто молчать. Джонатан делал паузы, очень долгие, но мне пока нечего было в них вставить. И будет ли когда, пока все ещё под большим вопросом.

— Ксюша, так нельзя…

Маме можно было не развивать мысль. Я сама понимала, что поступаю не совсем честно и по отношению к Джонатану, и по отношению к собственной душе.

— Мне скоро четверть века стукнет, мама… — я не воскликнула, а тяжело вздохнула, почувствовав на плечах тяжесть сизифова камня; понять бы ещё, на какую гору толкать его. Пока, кажется, я бежала с горы и лишь чудом меня не раскатало этим самым камнем, как катком.

— И что? Что?! — повысила мама голос с безопасного шепота, который, впрочем, не перекрывал децибелы телевизора, под которые в выходные спокойно дрых отец.

Да даже заори тут какаду, папа бы не проснулся. Просто мне самой было неприятно услышать подобные нотки в мамином голосе. Не надо меня отчитывать, как девочку. И все же какая-то часть меня сжалась, соглашаясь с мамиными словами.

— Ты с Семёном вела себя, как дура, но ты его любила, и я молила бога, чтобы это не закончилось ребёнком. Я отпускала тебя за границу с тяжелым сердцем, хотя и не знала про Руслана. Отпускала, потому что очень боялась, что ты вернёшься к этому мерзавцу. Но сейчас-то куда тебя несёт? Ну сколько можно хвататься за первых встречных мужиков? Сама же видишь, какими мудаками они оказываются…

Я видела в чайном зеркале только своё отражение. Оно дрожало, как и мой голос, хотя я и убеждала себя, что абсолютно спокойна.

— Мам… — дальше шла пауза. Слова не особо подбирались. — Я ещё ничего не решила. Джонатана я знаю три месяца…

— Семена ты знала два года! — не унималась мама. — И это у черта на рогах, домой не прибежишь!

— Мам, я никуда бегать не собираюсь. Я взрослая, у меня есть деньги и я могу заработать ещё своими руками. Почему ты обо мне переживаешь, точно я желторотик шестнадцатилетний? Я получила реальный опыт. Во всем, не только в общении с противоположным полом. Не только!

Я уже тоже не могла говорить тихо. Мама встала, якобы унести чашки со стола, но я успела заметить, как она зажмурилась.

— Мам, ты чего? — поднялась я следом, но сделала в сторону кухни только один шаг.

Мама не оборачивалась. Даже воду включила, хотя рядом с раковиной стояла посудомоечная машина. В городской кухне места не было, но родители давно по полгода жили на даче и тут обустроились по-буржуйски. Мама работала удаленно, а папа с дачи на машине добирался в контору быстрее, чем с нашей конечной станции метро.

— Ты о нас с отцом совершенно не думаешь, — проговорила мама, не оборачиваясь, щедро намыливая чашку. — Одно дело, когда ты просто уехала на какое-то время, но не насовсем же! Да ещё к мужчине, которого не любишь. Как я должна себя чувствовать? И что скажет папа? Я и так не сказала ему ничего про твоего Руслана. Сама говори, что вы расстались.

Я вернулась за стол и уперлась в него локтями.

— Мам, ты мне условия ставишь?

— Какие условия, Ксюша?

Теперь мама обернулась, я уловила движение боковым зрением, но сама осталась неподвижна.

— Что я не могу принять решение относительно собственной жизни самостоятельно, — говорила я в пустой стол. — Думаешь, я не понимаю, что вы будете скучать и что я буду скучать, но это моя жизнь. И, может, Джонатан моя судьба? Почему я должна отметать его только потому, что он решил жить во Вьетнаме? Мам, нет больше границ. Переезд из страны в страну — это теперь

как из района в район перебраться, в одном городе люди годами не видятся!

— Жаль, что ты так думаешь. Спокойной ночи.

Она ушла, за километр обойдя стул, на котором я сидела. От утренних объятий не осталось и следа. Родительская любовь — это крепостное право, так, что ли?

Я тронула пальцем телефон: новое сообщение. Этот жабенок когда-нибудь угомонится? Я видел, что ты в сети. Ты в Питере? Нам надо встретиться! Да, да, с тремя восклицательными знаками. Спасибо, дал мне подсказку. Так и напишу: нет, я не в Питере. Где я? Тебя не касается. Хамлю? Да нет же, я сама воспитанность с маленькими гаденышами. Встретиться с тобой? Зачем? Мы же расстались. Не понял разве?

Звонок. Я ответила машинально, хотя обычно не отвечала на незнакомые номера.

— Ты зачем мне врешь? — услышала я голос Руслана.

Блин… Ну что я за идиотка?!

Глава 21. “Комедия дель Руслано”

— И снова здравствуйте… — да именно так хотелось поздороваться с Русланом.

И именно с этой фразой, произнесенной не без доли иронии, я подошла к столику в Макдональдсе, выходящим окнами на Невский проспект. Так я нашла выход из своего затруднительного положения — как без обид покинуть дачу. Мама не знала, сколько денег у меня на счету и никогда не спрашивала про одолженную Руслану сумму, поэтому ей можно было лгать с чистой душой о том, что мы с ним все же решили обсудить, как он будет возвращать долг. Об этом я действительно решила поговорить. Ну честно, не обсуждать же с серьезной миной, как он, бедный, распереживался по поводу моего бегства…

Ему как бы некогда было нервничать. Он ждал меня на хате, пока не обнаружил исчезновение рюкзака. Тогда рванул в ресторан, где ему с улыбкой сообщили, что я где-то с Джонатаном. Просил ли об этом сам Джонатан, непонятно, но тот, кто выдал эту полуправду засранцу Руслану, реально спас мой отъезд в Сайгон. Уверена, Руслан дрых той ночью абсолютно спокойно, первоначально, конечно, обматерив меня, сучку, на чем свет стоит. Потом все же удивился, услышав по громкой связи, что меня просят незамедлительно пройти на посадку. Он был более чем уверен, что я схватилась за богатого паренька. Ну, каждый судит по себе. Он тоже поехал во Вьетнам с более-менее богатой девочкой…

Эту картинку нарисовало левое полушарие моего воспаленного мозга. Правое полушарие выдало портрет чудака в кубе, который подумал, что можно разыграть передо мной расстроенного влюбленного песика, и я снова стану его сучкой.

— Ты повела себя, как идиотка! — стонал бездарный альфонс по телефону. — Ты не понимаешь, что я за тебя переживал?

Это, как бы сказать, выжимка стенограммы заседания одного придурка на облачке. Обвинительная речь его растянулась на добрую четверть часа — так мне подсказал телефончик. Зачем я в итоге согласилась с ним встретиться? Я уже сказала — мне понадобился предлог, чтобы сбежать с дачи. Ни на какие деньги я не рассчитывала, да и Руслан о них даже не заикнулся. Красава… Чего уж… Зато я напомнила о них с порога забегаловки, которую сама же выбрала, потому что мне нужна была толпа и… маленькая сумма счета, если вдруг придется оплачивать его одной. В отношениях с Русланом все должно быть дешево и сердито. Особенно сердито.

— То есть ты только ради денег приехала? — почти выплюнул он в стол, на котором стояли два стакана с кофейной бурдой. Хоть бы пирожок взял, гаденыш. Сейчас еще скажет, что блюдет мою фигуру… Показывая мне фигу.

— А ты сомневался?

Я даже не протянула руки к бумажную стакану. Пусть остынет — а то у меня руки горят и чешутся. Чешутся его придушить… Боже, самой противно испытывать к этому куску дерьма какие-либо чувства, кроме брезгливости. Существовал ещё интерес — банальное любопытство, что такого Руслан может придумать в свое оправдание. Ну, не просто же так скряга потратил две сотни на дерьмовый капучино.

— Я надеялся, что ты просто психанула. Перегрелась. Но в родных пенатах наконец остыла.

— Может, с отъездом я и погорячилась, — даже не думала я раскаиваться в своём поступке. — Но про деньги сказала и тогда, и сейчас серьезно. Вечером деньги, утром стулья, — несло меня, разбирая параллельно на смех.

— Я верну тебе деньги, но не сейчас. Дай время их заработать.

— У тебя был целый день, даже два. Спустить ты их сумел за пару секунд.

Руслан отхлебнул кофе. Набрал в рот столько, что аж щеки раздулись, и на долю секунды я успела испугаться, что сейчас он возьмёт и выплюнет его через стол прямо мне в лицо. С этого говнюка станется. Нет, все же проглотил. Раньше даже, чем я зажмурилась на всякий случай. Хотелось и уши заткнуть — терпеть не могу людные места, оглохнуть можно. Хотя, казалось бы, после работы в ресторане небыстрого питания фаст-фуд не должен меня пугать…

— Тебе нужен я или деньги?

Хорошо, что я не притронулась к кофе, а то бы выдала его на стол и на себя. Даже не удосужился поменять себя местами с деньгами, поставив должок на первый план.

— Всем нужны деньги, что тут непонятного?

— И секс, — вставил Руслан тут же, не повышая голоса, несмотря на ресторанный шум.

— А при чем тут ты? — мне хотелось орать от злости, но я все же удержалась на волне громкого шепота.

Руслан усмехнулся, и мне даже показалось, что в ноздрях у него забулькали пузыри кофейного цвета. Спасибо, хоть сопли не распускает больше.

— Типа, за тобой очередь стоит? — спросил он то, что следовало мне спрашивать у него, самовлюбленного идиота.

И откинулся на спинку сиденья, усмехнувшись еще кривее — визуально это его не портило, а падать морально ему уже просто было некуда. Из его рта несло, как из выгребной ямы, и я тоже спешно откинулась на самую жесткую спинку на свете. В эту самую минуту я порадовалась, что прощания с Семой не случилось. Смотреть в глаза мужчине, с которым долго играла в постели в паровоз, безумно сложно — тяжело принять тот факт, что я совершенно не могла нарисовать в воображении ни одной нашей сексуальной сцены. Неужели вот так все забывается одним махом? Неужели настанет момент, когда я забуду эту чертову шоколадку в офисе… И первый секс, неужели…

На секунду я представила напротив себя Семена, и по телу пробежала непроизвольная горячая волна: смотреть на одного, мечтать о другой — как же это, оказывается, просто… А почему? Какой смысл этих мозговых ухищрений?

— Ты не последний мужик на планете, — ответила я со счастливой улыбкой, которой не сумела бы даже при самом большом желании одарить Руслана, не возникни в голове мысль о «Семён Семёныч»’е.

Хотя вру, секунду я все же думала, вышло бы из наших с Русланом отношений что-то долгоиграющее, не очисти он мою банковскую карту — да, я бы его терпела, не в силах вынести два предательства подряд. Обманывала бы себя, что теперь у меня с партнером равноправие… И Руслан, как любой избалованный русский мужик, это знал, поэтому никакой червяк в его совести даже не шевельнулся, когда он звонил меня отчитать… У русского мужика всегда баба виновата…

— Так ты не ответила: очередь стоит? Тебе не восемнадцать как бы…

Приехали… Я, блин, на собеседовании, что ли, на должность безропотной дуры нахожусь?

— Руслан, ты вообще сейчас о чем тут?

Вот бы услышать озвучку кредо русского мужика из уст этого самого эгоистичного русского мужика! Мечтать не вредно. И все же я ехала за хорошим настроением, так что надо его получить во что бы то ни стало, а не портить еще больше, чем оно уже испорчено стечением неприятных обстоятельств. Я ведь свободна от сожаления о потерянных деньгах. Нужно теперь не потерять с Русланом лишний час.

— О том, что нехер тут гордую из себя строить. Хотела подурить, подурила… Скажи спасибо, что я тебе вообще позвонил.

— Спасибо, — ответила я на автомате. — Я безумно рада. И что?

Это комедия дель Руслано уже начала меня забавлять.

— У меня к тебе деловое предложение. Работа по профилю.

Дурой, что ли? Ох, с трудом я удержала рот закрытым. Ох, с трудом. Но уши не просто были открыты, они превратились в локаторы. Чтобы ни звука не пропустить. Ну, развивай мысль, развивай, миленькииий!

— Есть предложение вести блог от лица собаки…

Мое лицо точно превратилось в морду — вытянутую.

— Ты там ржать только не начинай раньше времени. Все сходят с ума по-разному. Там на самом деле ситуация хреновая… Тетка на коляске после аварии и как бы сейчас закрылась в себе, а раньше со своим френчи по миру моталась, вела сама его Инсту. А сейчас… Короче, не хочет, чтобы кто-то знал, что она… Ну… Надо просто делать монтаж фоток и писать юмористические текстики-путеводители. Ты это можешь, я знаю…

О, да, юмора ты мне подкинул стопудово! Но я не смеялась.

— С меня фотки, с тебя текст. Часть гонорара буду перечислять тебе в уплату долга, если тебе так это важно.

— Ты это сейчас серьезно? — просто не смогла я больше молчать.

— Нет, блин, прикалываюсь. Серьезно. Серьезней некуда. Каждый зарабатывает, как может. Я тебе работу принес, а ты нос воротишь. Думаешь, тебя ждут с распростертыми объятиями где-то?

Я молчала, хотя следовало ответить: представь себе, ждут! И даже наш общий знакомый. Но пачкать в этом абсурде Джонатана не хотелось. Я сама выкручусь!

Глава 22. “Одна прямая извилина”

— А ты реально думаешь, что я брошусь в твои? — отозвалась я ему в тон, и Руслан выпрямился, но, к его собственному счастью, никаких объятий не открыл, как и рта.

Только выше стал, и то лишь в росте: в моих глазах ему уже не подняться даже на цыпочки. Да, пусть ищет себе тупых цыпочек или на куриц переходит: они будут содержать его за красивые глаза и молодое тело, а я ещё не в том возрасте. Я так считаю — к счастью своему и несчастью твоему.

— Руслан, я сказала тебе правду про причину своего отъезда из Питера. Я бежала от него, а не к тебе, — говорила я о Семене, но так как его имя никогда не произносилось в наших с Русланом разговорах, то и сейчас не имело смысла его озвучивать. — Так что в сложившейся ситуации я не вижу никакого смысла продолжать личное общение даже в рабочей атмосфере. Я не собираюсь вести блог от лица собаки. Где ты вообще находишь подобные заказы?

Это не был вопрос. Скорее — восклицание! Но он ответил:

— Надо знать рыбные места. Именно за такой бред хорошо платят. Но ты можешь и дальше кривить нос. Другие за копейки согласятся. Мне же лучше. Я ведь о тебе подумал лишь по дружбе.

— Спасибо, ценю, — ответила я, с трудом сдерживая смех. Нет, тут серьезно был уже и смех, и грех. Только я все не могла решить, какой именно из смертных грехов приписать сейчас Русланчику. Лень и праздность у него явно имелись, поэтому он и выбрал себе орудием труда не мотыгу, а фотоаппарат с автоматическим затвором. Был ли он злым и мстительным — вряд ли. Ну и распутства в нем не было, это я блудила, проверяя пословицу про клин. А вот сребролюбие и скупость были на лицо — и странно, что природа дала ему такую приятную во всех отношениях внешность. Впрочем, гады всегда красивые. Но Руслан не гад, а гаденыш. Жалко даже расстраиваться из-за знакомства с ним.

— Ты лучше попроси у своих друзей вернуть мне деньги… — сказала я со злобной ухмылочкой, хотя и не ставила себе целью вывести красавчика на чистую воду.

Все мы не без греха, но я не хочу брать себе на душу еще один — злость. Я не могу больше на него злиться. Не хочу. Или просто злость закончилась, как и терпение. Я поднялась. Почти. Русланчик верно понял мой маневр в сторону сумки и заговорил скороговоркой:

— Они не друзья. Так, знакомые… И у них реальная финансовая жопа случилось, пойми ты это. Может, они бы и вернули деньги, но у меня язык не поворачивается спрашивать сейчас даже про тысячу. Может, потом…

Я кивнула — отвечать не хотелось. На языке вертелась одна лишь нецензурщина.

— Ты сейчас без денег. Я понимаю, не дурак. И пытаюсь вырулить из ситуации с меньшими потерями. Я не могу взять и положить тебе деньги на стол, даже если бы хотел…

— Проблема, что ты не хочешь, — все же не сумела я сохранить молчание до конца. До победного конца.

— Хочу! Ты реально достала уже со своими обвинениями во лжи! — вспылил он так, что на нас обернулись. Так, ради интереса.

И ради такого же интереса я осталась сидеть. Иначе, какого фига… Если не сказать хуже, мне тут делать. Часть его тела из трех букв меня явно не интересует. И не интересовала. Так, под руку подвернулась… Ну, а что, правда… Так все и начиналось. А теперь этой рукой мне надо ему помахать. Бай-бай, чао, адьё, если по-русски он не понимает.

— Мы получим от тетки денег за собачку и продержимся на плаву. Накопим немного и можно будет снова свалить отсюда. Зимовать я тут точно не хочу.

Мне очень нравилось это «мы»… Вот же оно, незамутненное сознание самовлюбленного мужика. Не скажешь даже парня — ему не двадцать. Он меня на два года старше… Блин, как он вообще все это время жил? Так же дур окучивал? Ну, намного ж практичнее охмурять сорокалетних уже реализовавшихся дамочек, которые не будут просить вернуть им деньги. Товар-то с названием из трёх букв получен…

— «Нас» не существует. Ты чего, не понял? — хотела сказать я по слогам, но протест вылетел из меня пулеметной очередью от начинающего закипать под бронелифчиком гнева. Может, конечно, он реально думает, что у нас были отношения. Хрен же его знает, как у него одна извилина изогнута под лохматой-то шевелюрой! Может, она вообще прямая, как другая часть тела, которой он хочет заманить меня обратно.

— Мне не нужна работа. Она у меня уже есть, — врала я. Или мягко говоря, малость подвирала. Работа ждет меня во Вьетнаме, если я соглашусь вернуться. — Но я могу дать тебе рассрочку в выплате кредита и, войдя в твое положение, даже не попрошу проценты. Только ты позвонишь мне лишь тогда, когда у тебя в руках будет хотя бы половина суммы.

И я прекрасно понимала, что этого не произойдет никогда. Надеюсь, что Руслан действительно никогда мне больше не позвонит.

Сумку через плечо, руки в карманы и вперед. Вернее назад — к нормальной жизни, извилистая тропинка которой, возможно, когда-нибудь и выведет меня к четвертому нормальному мужику. Станет им Джонатан, да кто ж его знает!

Сейчас я шла по вечернему Невскому проспекту, решив прошагать хотя бы десять километров, прежде чем залезть в маршрутку. На Лиговке меня нагнал… Нет, нет… Не Руслан! Он остался сидеть в пластиковом мире и, думаю, до сих пор наслаждался вторым стаканчиком кофе. Меня нагнал звонок Джонатана.

По дороге я взяла себе кофе с Бейлисом и поэтому даже сумела рассмеяться на какую-то привычную ресторанную шутку — его день не изменился, из него только исчезла я со своим не совсем правильным английским и не совсем правдивыми историями о своей родине. Сейчас я тоже не знала, что рассказать Джонатану и только спросила, как там поживает его любимая бейсбольная команда. Он на секунду замолчал. Ведь не задумался, нет же… Просто хотел услышать от меня что-то другое. Но другого я сказать пока не могла. Я только окончательно порвала с другим. Но если я заикнусь о Руслане, Джонатан тут же спросит о себе. Поэтому я просто сказала, что хочу остаться в форме и хожу теперь по городу пешком. Главное, я не буду больше пешкой в мужской игре. Никогда. Только королевой. Только хардкор!

Глава 23. “Двадцать первый палец”

Я два года жила одна в старой квартире — Сема ведь никогда не оставался до утра — и научилась не реагировать ни на какие ночные шорохи, капанье воды из крана или скрип закрытых дверей. Сегодня был другой случай — пустая родительская квартира пугала воспаленный, не желающий засыпать, мозг тишиной, которая вместо посторонних звуков рождала посторонние образы. Вернее один — Семена: он вернулся непрошенным ночным гостем и впервые остался до утра. Я пролежала с открытыми глазами до самого рассвета — раннего, но по-прежнему мучительного — такой бессонницы со мной не случилось даже в момент открытия всей неприглядной правды о моей первой и до сих пор, пожалуй, единственной любви.

Однако перекладывать вину за отсутствие сна с Руслана на Сему было бы нечестно — хотелось, конечно, чтобы «Семен Семенычу» сейчас икалось, ох как хотелось! Но думала я о своем первом мужчине все же в контексте расставания со вторым, к которому не испытывала теперь ничего, кроме чувства брезгливости. Но ведь не было ее до снятия денег с карты, не было…

Мне нравилось и устраивало в Руслане все — даже запах пота и пива не раздражал, а скорее приятно щекотал рецепторы, отвечающие за первобытные женские желания. По наивности, прижимаясь к нему ночью, я радовалась, как быстро и легко излечилась от дурацкой во всех отношениях любви к Семену. Не тут-то было!

Пустота в сердце порождает ночные кошмары — я сделала большую глупость, позволив себе думать про Сему, сидя напротив Руслана: теперь мозг точно испугался так же легко забыть первые отношения, как забыл вторые, и нонстопом крутил в голове мой первый роман, вся романтика которого началась и закончилась в квартире Семиного друга. Моя первая сволочь подготовился на пятерку с плюсом — купил цветы, шампанское и торт. А я принесла с собой одну очень важную вещь…

Не знаю, о чем именно вы сейчас подумали, но это было полотенце темно-синего цвета. Дешевое. На выброс.

Признание далось с трудом, но я понимала, что не могу ставить под удар отношения Семена с неизвестным мне товарищем. Мы должны были сохранить его квартиру в чистоте и в идеальном порядке. И все же я тянула до последнего… приторного глотка шампанского, которое днём, как и утром, пьют только аристократы и влюблённые дурочки, запивая несъедобный, состоящий из одного сахара, торт «Графские развалины».

Моя жизнь, как эти самые безе, тоже развалилась под натиском его рук и губ — я перестала быть хорошей девочкой в собственных глазах намного раньше, чем стала женщиной по всем правилам физиологии: он был женат, он не снял кольца, он ни разу не сказал, что любит меня… Не было этого, а если и было, то я выдумала признание в любви, слыша в голове собственный голос, который может говорить всеми любимыми нами голосами, но всегда лжёт, создавая в больной голове идеальный мир.

Так что сейчас, лёжа в своей привычной пустой постели, я могла петь себе дифирамбы даже от лица Ален Делона, пусть он для нашего поколения «фу таким страшным быть…», но и Семён не блистал красотой — глаза тоже умеют врать, когда розовые свинки запрещают им видеть правду. Руслан вот красавчик, да… Тут моим глазам врать не приходилось, да и уши, подвядшие от лжи Сёмы, не ждали особых комплиментов, хотя они и звучали иногда. Правда, доставались моей фигуре, которую Руслан любил снимать в разных позах, не имевших к ночному времяпрепровождению никакого отношения. Он был в чем-то эстетом. В чем-то, не имеющем никакого отношения к быту и отношениям с представительницами прекрасного пола в отдельно взятую единицу времени, в которую женщина, то бишь я, не выступала в роли модели.

Одна мысль цеплялась за другую, и вот уже моя голова тряслась от количества воспоминаний, как в длиннющем товарняке. Мозг что-то шептал еще в оправдание, почему был слепым, но мне уже не было до его резонов никакого дела. Я хотела спать так же мучительно, как хотелось тогда наконец лишиться всей одежды вместе с невинностью.

Но для этого надо было отстраниться от Сёмы, но сахар в крови приклеил меня к нему или его ко мне: мы смяли всю одежду, так и не сняв ее. Об этом мы не подумали. Сёма не подумал — значит, в какой-то момент у него со мной все же отключился мозг. Может, Сёма и чувствовал ко мне что-то большее: то, что липкой сладкой ватой укрывает инстинкт размножения. Такой ли он козел?

Я же не коза, чтобы влюбиться в козла! Просто обстоятельства оказались этажом выше, чем я, в пирамиде Семиных ценностей, и он не захотел выйти из зоны комфорта, даже не чувствуя к жене ничего — он надел кольцо и стягивание семейной жизни с опухшего пальца через боль пугало его. А, может, ребёнок у них получился случайно. Со мной Сема не забывал натягивать резинку на двадцать первый опухший палец. Но в первый раз между нами была только одна преграда, о которой я сообщила почти пропавшим голосом, когда рука с кольцом утонула во мне слишком глубоко.

Наши глаза встретились — будто действительно в первый раз, и их цвет не соответствовал официальной анкете — смешение страха, удивления, желания, наверное, тоже в какой-то момент даёт цвет перезаваренного чая, как смешения всех цветов радуги. Мы уже зашли слишком далеко в наших ласках, чтобы останавливаться — и все же я молчала так долго из-за боязни, что Семён передумает — пожалеет меня, заявив, что он неправильный выбор. Да, я была уже достаточно взрослой, чтобы понимать, что мне могут лгать про желание уйти из семьи просто для того, чтобы получить доступ к телу. Но я предоставляла тело бесплатно, без всяких кодов — на испытательный срок: нет так нет, но я верила, что будет «да», и Сёма в итоге выберет меня.

В своей непоколебимой уверенности я даже не наводила никаких справок об его жене, не ходила по ее друзьям, чтобы обойти закрытый профайл. Она меня не интересовала — я была слишком в себе уверена. Даже в тот момент, когда вытащила из сразу же похудевшей сумки полотенце.

Сёма неделю прибывал в состоянии полушока от сознания того, что оказался у меня первым. Однако в самом акте пауза была скорее технической — расстелить на чужой кровати полотенце — морально мы уже ко всему были готовы. Даже к доеданию торта, безе от которого Сема расставил по эрогенным зонам — сладости сваливались только с груди, но на грудь можно было перевернуть бокал с шампанским — тогда, смешавшись с любовным соком, оно перестало бы сводить зубы, которые сейчас мне приходилось разводить ему языком…

— Если бы не это дурацкое полотенце, никогда бы не поверил, что это у тебя в первый раз…

Да, теоретически я подготовилась хорошо, прокрутив в памяти все красивые фильмы о любви — я делала это не для него, а для себя. Мне хотелось, чтобы полотенце было единственным нашим смешным моментом. Ну, получился ещё один, когда я по-гимнастически ловко прижала ему пяткой заведённой за шею ноги мочку оттопыренного уха. Интересно, он вспоминал этот момент всякий раз, как видел перед глазами мою ногу? Поэтому и перехватывал ее у себя на плече, пока она ещё указывала в небо, а не поворот налево? Или для него моя нога служила неприятным напоминанием о супружеской неверности, о сладострастных походах налево?

— Аллё! — ответила я заспанным полуденным голосом, не в силах твёрдо произнести звук «о».

Я даже глаз не открыла, чтобы понять, кто звонит. Даже хорошо, если это соцопрос, я сумею потроллить или красиво послать, но это был…

— Я что, разбудил?

Да, окончательно. Я даже села и оторвала телефон от уха, чтобы проверить через зрение свой слух. Нет, он меня не подвёл.

— Ты чего звонишь?

— Чтобы выразить восхищение твоими снимками.

— Какими? — ничего не понимала я, а главное, не понимала, каким таким паршивым образом «Семен Семёныч» материализовался из моего бессонного кошмара в мир реальный…

Глава 24. “Беспринципная ответка”

— Теми, которые по сети ходят. Какими ж ещё…

Я замерла на одну секунду и на одной ноге — второй я безуспешно искала застрявший под кроватью тапок.

— Я ничего не постила…

Вот вообще ничего: вьетнамские фотки посылала в личных сообщениях только маме. Мне не хотелось делиться со знакомыми даже видеоблогом — все думала когда-нибудь потом, когда за него не будет стыдно. Уровень работ Руслана меня не особо устраивал: он предпочитал лайв-стриминг, чтобы не заморачиваться с редактурой и двигаться вперёд; считал, что каждый следующий выпуск само собой будет лучше, а улучшать уже отснятое можно до посинения, не получив в итоге никакого выхлопа.

— Ничего из нового.

Из старого тоже на моей страничке ничего не было: я не делала никаких репостов с официальной страницы нашей конторы.

Только Семён все молчал. Молчал слишком уж многозначительно, и я бросила искать тапок и, прихрамывая, отправилась к столу, чтобы открыть ноутбук. Искать ничего не пришлось. На меня тут же вывалилось два сообщения. Одно от мамы с тремя знаками вопроса. Второе от Майки с одним вопросом: он о*уел? Моя не ругающаяся матом Майка написала это слово без всяких звёздочек и смайликов. Знак вопроса в конце тоже казался лишним. Я сразу поняла, кто именно довёл ее до такого состояния.

— Твою мать… — не сдержалась я, хотя и не выдала ругательство в полный голос, но зажатый плечом телефон был громче рупора.

— Это сюрприз, да?

Этот козел продолжал ржать все то время, пока я дрожащими пальцами кликала по мышке, чтобы просмотреть все фотки, в которых была «тагнута» Русланом. О существовании некоторых из них я даже не подозревала. В сравнении себя с Моникой Левински шесть месяцев назад я поторопилась. Проснулась знаменитой шлюхой я именно сегодня. Теперь не сесть бы мимо стула.

— А пятая и шестая тоже ты?

Я чуть не швырнула телефон в окно: хотелось не только прекратить слушать издевательства Семёна, но и схватиться за волосы обеими руками: ну что за сволочь такая Руслан, что за сволочь… Каким же козлом надо быть, чтобы показывать крупным планом интимную причёску своей бывшей девушки…

Я по глупости думала, что его эстетические вкусы родом из Эрмитажного греческого зала. Позируя, мне и в голову не приходило, куда на самом деле мог быть направлен объектив.

Я заскрежетала зубами в ответ на Сёмин вопрос и выдала нецензурщину, которая потонула в новом взрыве его хохота, уже даже не смеха! И все же он расслышал мои нормальные слова — типа, забыл, как я выгляжу?

— Я никогда не рассматривал тебя с такого ракурса… — выдал он на удивление тихо.

Теперь уже заржала я, нервно — и мне вдруг стало легче.

— Что ж, теперь вам обоим остается только смотреть на фотографии…

Семён почему-то на этот раз не засмеялся.

— Ты хоть понимаешь, сколько человек это увидело? — спросил он меня слишком взрослым голосом.

Я хмыкнула — не надо держать меня за дуру. Я даже увидела, что циферки друзей стали другими — какие-то старосветские помещики расфрендились.

— Достаточно того, что это увидела моя мама и ее подруги.

— Это ответка такая прилетела?

— А ты думаешь, мне просто захотелось похвастаться жопой, сиськами и тем, что у меня между ног, перед целым светом? Вот ты зачем вообще позвонил?

За секунду тишины мое сердце отстучало три удара, если не больше.

— Не знаю. Наверно, меня покоробили эти фотографии не меньше, чем тебя. Он их уберёт?

Теперь молчала я, а что сказать?

— Понятия не имею. Я его вчера послала довольно грубо.

— Отлились мышке кошкины слёзки? — Сёма снова смеялся.

— Ты все равно не играл на этой чертовой гитаре. Один раз в неделю недостаточно.

Пауза.

— А с ним перебор, значит, вышел?

Черт! Я ведь действительно говорила про музыкальный инструмент, а не сексуальный.

— Слушай, умник, дай мне сделать важный звонок, а?

— И ты мне перезвонишь?

Пауза. Я ее поддержала. Разговор поддерживать не хотелось.

— Сообщить результаты важного звонка? — продолжал настаивать на моем ответе Семён.

— Можешь сам помониторить ответ. Или с рабочего компа нельзя порно смотреть?

— Когда смотрят его всем офисом, можно, — на этот раз совсем грубо отрезал Семён. Таким голосом он обычно выдавал критику на рабочие тексты.

— Что ж, приятного просмотра…

— Эй! — он явно испугался, что я снова прерву разговор первой. — Фотки не только Вконтакте. Ещё на его личном сайте и в сети. Я написал на несколько сайтов, чтобы убрали. Ответили только с одного. Но Гугл сам банит фотографии с лицом от неизвестных авторов. А вот что делать с твоими знакомыми, я не знаю…

Я отвернулась от стола и уставилась в закрытую на ночь дверь. Наверное, в некоторые места Русланчик навсегда закрыл мне дверь на амбарный замок из-за своего попранного моей правдой мужского достоинства.

— А мне плевать! Тот человек, чьим мнением я дорожу, их не увидел и не увидит.

— И кто же это? — в голосе Семёна снова появился смешок.

— Тот, ради кого я ушла от этого Руслана.

— Да ты, смотрю, меняешь мужиков, как перчатки. Может, я зря тут подорвался тебе помогать, а?

— Я не просила у тебя помощи, а инициатива наказуема. Мне не нужно было перерабатывать на работе ради… — я специально выдержала трагическую паузу. — Ради карьеры, которую я так никогда и не сделала…

— Звучишь, как столетняя перечница. Ты полгода, как уволилась, — огрызнулся мой бывший непосредственный начальник.

— О, да… Теперь мне только в эскорте работать с сегодняшним портфолио, — хохотнула я через крепко стиснутые зубы.

— Подай на него в суд, чтобы неповадно было, — снова тихо заговорил Семён. — Это низко.

— Кто бы говорил, — огрызнулась я лишь тоном, совсем не повышая голоса, точно меня могли услышать в пустой квартире посторонние духи. Если только я прежняя, от которой во мне нынешней не осталось даже внешней оболочки. На фотографиях Руслана я не походила на себя, точно человеку даёт лицо дурацкая одежда. Это то лицо, которое люди запоминают. Семён явно сидит сейчас в галстуке и голубой рубашке, белые он всегда оставлял для важных встреч, держал про запас в шкафу нашего кабинета. А Руслан держал про запас мои фотки, о которых я не спрашивала, потому что не интересовалась, что он там наснимал: я разрешила на себе потренироваться. Вот и стала действительно безмозглым кроликом. Даже не мышью. Доказано — мыши умные. Некоторые особи даже умнее людей.

Семён ничего не добавил. Отключился на этот раз первым, оставив за собой молчание. Последнее!

Я набрала номер Руслана. Один, второй, третий раз! Ага, размечталась — ответит или перезвонит, да сейчас!

Зато позвонила Майка, увидев, что я онлайн и молчу.

— Вот жаль мужика нет ему в морду дать! — так жарко выдохнула Майка в телефон, что мне пришлось на мгновение отстраниться от своего. — Хочешь, я приеду к тебе и мы позвоним с моего телефона? Тогда он ответит.

Вот как… И обида не в счёт. Несчастье помирило!

— Приезжай!

Только в этот раз я ничего не скажу про Семёна. И маме тоже. Что ей сказать, непонятно. Но она звонит и проигнорировать звонок нельзя…

Глава 25. "Полиция нравов"

Через час с хвостиком Майка сидела напротив меня и трясла телефоном, вспоминая все нехорошие слова, которые когда-либо слышала, то и дело придумывая к ним все новые и новые вариации. Мне же было абсолютно плевать на то, что Руслан, ответив на звонок с незнакомого номера, закончил разговор на первой же моей фразе, грубо послав меня в мягкое место, на котором я сидела, не вставая с того самого момента, как поговорила с мамой.

— Знаешь, — рвала мне Майка и так до предела натянутые нервы пальцами с разноцветными ногтями, — в этой ситуации мне действительно больше всех жалко твою маму. У тебя никто не будет спрашивать, зачем ты это сделала, а вот ее будут — да еще с пристрастием. Знаем мы этих теток за «дцать»…

Она попыталась засмеяться, но вышло жалкое похрюкивание. Я закрыла глаза, чтобы не видеть мамино лицо, которое без всякого Вацапа вставало передо мной при каждой ее новой фразе, которая непременно заканчивалась вопросом, как я могла? Что я могла? Доверять парню, с которым спала, делила крышу над головой и думала забыть свою первую большую ошибку. Почему? Спроси себя, как воспитала меня доверчивой дурой, верящей людям!

— Не надо никому ничего объяснять, — пыталась донести я до мамы тихим голосом. — Я взрослая женщина и могу делать со своим телом, что хочу…

Да, я сказала, что Руслан выложил это, чтобы отомстить мне, но эта часть проблемы совсем не интересовала маму — она видела лишь одну сторону медали: зациклилась на самом факте обнаженки. Ну да, сексом, наверное, тоже следовало заниматься в скафандре. Сейчас мне точно — особенно в общении с родственниками — понадобятся все возможные средства защиты от несправедливых нападок.

— Вот только ты не добавляй! — окрысилась я в итоге на Майку.

Но что еще можно было сделать с ребенком, начитавшимся комментариев к моим фоткам? Она, взрослая баба, точно не понимала, что дело не в реакции посторонних людей, а в том, что меня пришли обвинить самые близкие… Не поддержать, а обвинить. Да, я не умею играть в шахматы — отдаю королеву за пешку, не просчитываю жизнь на шаг вперед, не вижу людей насквозь… Но ведь не каждому это дано от рождения. Кому-то надо набить тысячу шишек, прежде чем сказать гаду, что он гад на первом же свидании.

— Знаешь, за ночь в аэропорту мне заплатили. И, знаешь, я жива и ничего, — не выдержала я и швырнула в Майку гранатой.

Бедная подружка аж рот раскрыла — молча, как рыба, но я сорвалась с цепи, на которую посадила себя, точно бешеную собаку. Буду кусать ту, что рядом — а нечего предлагать помощь, если осуждаешь!

— На эти деньги я могу целый месяц прожить… Вот и подумаешь двадцать раз, а стоит ли вообще работать… А? Или одна ночь оплатит все?

Да, сегодняшнее утро уже оплатило все мои счета перед всеми: теперь я никому ничего не должна. Тем более — оправдываться.

— Что?! — заорала я в трубку.

Моей решимости оставаться ко всему спокойной хватило лишь на минуту. Увидев на своем телефоне желанный номер, меня накрыла истерика.

— Что тебе надо? Я и так там, куда ты меня послал!

Боже, что я делаю — ведь это та реакция, которую Руслан хотел получить. Дура, дура, дура…

— Чтобы ты усмирила своего пса. Или кого ты там на меня натравила? Он не представился.

Голос Руслана тоже дрожал. Я сильнее вжалась лопатками в спинку стула — моя фантазия не особо работала. Я не могла представить что, кроме выпиливания фоток с фотостоков, Сёмка мог сделать и вообще, почему он продолжил это делать после того, как мы молча послали друг друга?

— Я тоже не знаю, о ком ты говоришь, — сумела скривить я рот в подобии усмешки, надеясь, что издевка с лица перейдет и в голос. — Может, твоими молитвами у меня появился тайный поклонник? Мистер Икс… — сумела я наконец рассмеяться.

Только рука почему-то на автомате закрыла мне рот, и я почувствовала на глазах слезы. Боже, я думала Семён исчез из моей жизни навсегда. Я хотела Русланом закрыть дверь, а получилось, что эта жабья сволочь ногой открыла дверь в мое прошлое, которое явно не за шоколадку пришло на помощь. Не по доброте душевной — откуда ей у Семёна Валерьевича взяться?

— Ты хоть расскажи мне о нем, чтобы я себе позавидовала… Фантом оф вэ Опера?

Руслан молчал слишком долго, а потом просто назвал меня сукой и отключился.

— Что случилось? — вытянула шею Майка, хотя я уже захлопнула обложку на долбанном телефоне.

— Полиция нравов не дремлет, — ответила я просто и снова заглянула ВКонтакт, чтобы проигнорировать вопросы от друзей. Мне достаточно было увидеть морду козла или кем-там администрация сети заменяет фотку на подозрительных аккаунтах?

Заодно заглянула с нервно бьющимся сердцем в видеоблог — как, как Семён сумел добиться его блокировки в такой короткий срок? Что я о нем не знаю? Он волшебник? Это я просто не замечала, что он прилетает в офис на голубом вертолете. Но он не волшебник… Отнюдь нет…

— Кто тебе помог?

— Один папин друг из органов, — соврала я без зазрения совести. Мне больше ни с кем не хотелось делиться личным. И особенно — личными проблемами.

— И? Что ему будет… — почти без вопросительной интонации спросила подруга.

— В нашей стране? Ничего… В нашей стране можно только морду набить, но никто не станет пачкать руки… Это только я испачкалась. Так что чести и достоинства у меня больше нет. Вознаграждать нечего.

Еще бы сохранить достоинство, когда «Семен Семеныч» позвонит за вознаграждением. Но прошел час, за который я сожрала целый батон и всю банку варенья, а пугающий номер на моём телефоне так и не высветился. Пронесло? Да разве меня проносит…

Глава 26. "Неотразимая ромашка"

Надо быть неотразимой, чтобы все отразить — и всех, хотя все враги сейчас сосредоточились в лице одного непрошенного союзника — Семена Валерьевича. Да, спасибо ему огромное за экстренную помощь, но я не думаю, что он достоин большей награды, чем шоколадка. И я купила ее. Точно такую же, какой была та, что испортила мне жизнь: финскую с апельсиновым вкусом. Но я не почувствую ее вкуса, даже если Сёма уломает меня разломить ее вместе с ним.

Рот заранее онемел, точно боялся испортить помаду — розоватую, едва приметную, потому наложенную в несколько слоев, как и макияж, оттого выполненный по всем правилам высокой моды: такую тонну косметики я на себя давно не переводила. Все для того, чтобы я не вздумала распускать нюни, что бы Семен мне ни сказал.

А что он сказал во время утреннего звонка? А вот что:

— Нам нужно поговорить.

— Тебе мало моего спасибо по телефону? — спросила я, успешно имитируя голосом спокойствие, которого в груди не было ни грамма: сердце гудело — бубубу, даже не останавливаясь для звука «м». «МММ» стянули губы, а глаза выдавали разные «мимими», но ничего этого не будет. Никогда. Это просто воспоминания, которые не имеют с сегодняшней ситуацией ничего общего. Безе давно встало поперек горла, и та прежняя дурочка, что жила во мне, задохнулась от лжи, в которой два года мариновал ее нынешний рыцарь.

— Нам надо поговорить лично.

Голос тихий, настойчивый и уверенный в успехе операции. Какой именно — по окучиванию прежней пассии? Что ему надо? Мы с ним разговоры разговаривали лишь на совещаниях или за кружкой рабочего чая, но никак не в постели, в которой мы никогда не ели, потому что боялись подавиться лежа. И быстро есть я не умела, а у Семена вечера были расписаны по часам. Иногда — по минутам. Сейчас я не хотела идти с ним даже в кофейню.

— Мы все друг другу сказали. Даже спасибо, — не унимался мой здравый смысл, а нездравый, женский, давал о себе знать мелкой дрожью. Если я откажусь, «Семен Семеныч» еще решит, что встреча с ним меня пугает. Нет, я ничего к нему больше не чувствую. Ничего — даже желания взять реванш. Впрочем, за что? Он не посылал меня. Это я сама ушла от него, а он как жил с другой женщиной, так и продолжает жить.

— Мне не нужно твое спасибо. Мне нужно поговорить с тобой. О твоем будущем, — говорил Семён тоном старшего товарища из советского фильма.

— Ты последний, с кем я могу говорить о своем будущем, — почти усмехнулась я.

Почти… Губы вдруг задрожали, веко задергалось, ресницы сжались. Да чтоб ты подавился чем-нибудь! Жаль, не куришь. Может, тогда карандашом? Или… Да, зажуй уже галстук, как некоторые… Нет, ты не нервничаешь. Тебе плевать — ты рыцарь, на коне, белом, еще и в белом пальто. Нет, польтЕ! Я злодея победил, я тебя освободил, а теперь краса-девица…

Ничего не будет!

Я распахнула глаза — нет, волшебного зеркала у меня нет, а обычное не врет. Кривое не оно, а моя рожа.

— Ну, твои желания здесь как бы не должны учитываться, — вылетело из телефона с громким смешком. — Ты до них еще не доросла, судя по последним событиям. И не только им. Так что жду на старом месте в старое обеденное время. Сегодня. Не опаздывай. У меня много работы накопилось из-за решения твоих неурядиц.

— Хорошо. Я приду.

Проанализировав данные мне инструкции, я поняла, что бояться нечего. И даже интересно, что за работу он собирается мне предложить? Не настолько ж он дурак, чтобы думать, что я вернусь в офис после Русланчикового жеста доброты? Да даже не будь этих позорных фотографий — вернуться под его начало, выдумав легенду про сорвавшуюся беременность и расстроившуюся свадьбу… Хотя тут, конечно, порнушные фотки мне на руку… Но, но… Семен ведь не дурак, чтобы предложить такое. Может, действительно в нем взыграли отеческие чувства и он решил наставить неразумное дитя на путь истинный. Еще и кафе выбрал напротив офиса. Но тут, конечно, дело в моем спокойствии…

Но где оно, это спокойствие? И мысли неспокойные, и дыхание, и вообще мне в утренний душ во второй раз сходить надо. Я вся мокрая после пяти минут разговора… После пяти минут секса я и то более сухая была… С ним…

Перед шкафом я стояла дольше, чем перед зеркалом, наводя марафет. Одежда к намалеванному образу не подходила никакая. Я выросла из всего морально. Мне бохо-стайл теперь только к лицу, я не подлец — не в пример некоторым. Женского рода у этого слова ведь нет? Ведь нет же?! Не будет — я буду улыбаться, поблагодарю и расстанусь с ним на положительной ноте: не дам Семену Валерьевичу ни одного повода меня упрекнуть. Ну, кроме отказа в работе. Я без него разберусь, что мне делать с профессиональной жизнью. И, тем более, с личной.

С аутфитом я тоже в конце концов разобралась: совместила платье полусолнце с коротким рукавом с довольно деловым пиджачком с рукавом в три четверти. Ни первое, ни второе Семен не видел: не успел увидеть. Платье было в желтенькие ромашки — малюсенькие, что не погадать, а теперь и не на кого гадать: этот гад точно не любит, а второй просто Гад с большой буквы, который любить умеет только в постели: в остальных местах — только пакостить.

Пиджак красный, сумочка черная — как раз размером с финскую шоколадку. Боже, я же неотразима. И достаточно умна, чтобы отразить любой его выпад. Но в самом начале, когда Семен только поднялся из-за столика, я — как принято в спортивном фехтовании — поклонилась ему, и на этом мое приветствие должно было закончиться, как и его рассматривание моих коленок, которые я поспешила спрятать под стол — непрозрачный.

На столе снова две чашки с кофе — только маленькие и без сливок, зато с хрустящим круассаном на соседней тарелочке. Это знак — знак, что второе расставание пройдет без сучка и без задоринки, только с хрустом французского рогалика.

— Рад тебя видеть, — произнес Сёма, чуть наклонившись вперед, точно и вправду пытался сократить между нами расстояние: то ли стал вдруг близорук, то ли хотел, чтобы я по достоинству оценила его щетину. Или это такая стильная бородка — уже мягкая, неколючая. Но я села, только совсем не для того, чтобы не проверять ее приветственным поцелуем, а потому что посчитала вдруг платье призывно-коротким. Таковым посчитали подол мои руки, которые чуть не потянули его вниз — от нервов. Но я ведь не нервничаю, не нервничаю…

— В реале ты намного лучше…

Чем на фотографиях, да? — кричало мое лицо. Семен усмехнулся: еще не разучился читать на моем высоком лбу мои невысокие мысли.

— Чем на видео. Тебе с макияжем намного лучше. Выглядишь взрослее.

Вот и доставили мне первую оплеуху. Ну да, согласна, повела себя по-детски, раз не озаботилась удалением фотографий до расставания с Русланом.

— Мне почти двадцать пять, — ответила я просто. Просто смотря ему в глаза. Далекие и близкие. А я не ошиблась в нем: рубашка голубая. Не переоделся для меня в белую. Много чести!

— Я помню, когда у тебя день рождения, — все не переходил к деловому разговору Семен.

— Пока не забыла… — я выложила на стол шоколадку и подтолкнула к чужой чашке. — Спасибо за помощь.

Его лицо не изменилось — он не узнал шоколад, не понял, что это знак. Мужчины не помнят таких мелочей.

— Сумасшедшая… — усмехнулся он явно только на факт шоколадной благодарности. — Я не за шоколадку все это делал. Ну зачем ты детский сад тут разводишь? Мало дров наломала? Откуда этот Руслан взялся-то?

— Из интернета, — не стала я лгать. — Ты меня позвал, чтобы обсудить Руслана?

Я не успела договорить ненавистное имя, как Сёма коротко ответил:

— Нас.

Я не ответила ничего.

— Ты хоть теперь понимаешь, что была не права?

Боже, он не от лишних килограммчиком раздулся, а от себялюбия!

— Разве так поступают взрослые женщины?

— Как? Так? — раскрыла я розовые губы, не оставившие еще никакого следа на белой чашке с черным кофе.

Глава 27. "Вопрос — почему?"

— Не делают аборт втихаря и не бегут черти куда черти с кем, не поговорив по-человечески с человеком, которого якобы любили, — почти выплюнул Семен мне в лицо свое личное определение женской взрослости.

Волной его раздражения — или даже злости — меня откинуло на спинку стульчика: тело малость не рассчитало хлипкости современной мебели, но, к счастью, я все же не оказалась на полу кверху ногами. Сёма достаточно повидал и поимел меня в такой позе, а вот я его — только единожды двумя телефонными звонками. Ещё и виноватой оказалась в своём реванше.

— Ну… — мои розовые губки растянулись в умильной ухмылочке. — Взрослые мужики невзрослым дамам обычно на слово не верят. Это наоборот обычно происходит: он врет, она верит в его честность. А если и не совсем верит, то надеется, что он исправится… Не наш случай разве?

Я шипела: в общественном месте о сокровенном в голос не говорят. Если бы у меня был язык змеи, я хотела бы Семену его показать и куснуть побольнее. До смерти все равно не получится: тварь живучая. Даже в моем сердце не сдох окончательно! Ведь почему-то ресницы влажные, а тушь, зараза, такая дорогая, водостойкая… Наверное, у меня из глаз льётся, как по заказу, серная кислота!

— Что ты хочешь этим сказать? — прошипел Сёма мне в тон, не изменив, впрочем, позы.

Для сторонних наблюдателей мы по-прежнему мило беседовали, и застукай нас сейчас бывшие сослуживцы за одним столиком, определенно решили б, что мы встретились, как порой встречаются старые друзья… Поболтать! Да, старые, только не друзья и даже не любовники. Я не чувствовала никакой тяги дотронуться до его плеча, руки и даже… просто ботинка, а легко ж можно как бы невзначай двинуть его туфелькой, но обе подошвы будто приросли к полу — намертво.

Внутри действительно что-то умерло. Прямо вот сейчас. За прошедшие с последнего, искреннего хотя бы с моей стороны, поцелуя месяцы чувства изрядно обветшали — утратили былую остроту. Я ожидала от очной ставки трепета, боли, обиды — всего того спектра чувств, который охватил меня во время телефонного разговора. А сейчас я хотела одного — уйти, даже не хлопнув дверью.

До меня окончательно дошло, что он ничего не поймет — не поймёт боли, которую мне причинил, потому что… Потому что он ее и не причинял. Это я сама мучила себя отношениями с ним. Это я обманывалась. Он вообще тут не при чем. Это я в него влюбилась. Первой. А он просто воспользовался возможностью обзавестись безотказной любовницей. У него не было силы воли отказать себе в удовольствии трахнуть молоденькую девчонку. Как я могу обвинять его в чем-то? Когда сама, черт возьми, не послала на три буквы идиота, облившего меня в аэропорте алкоголем, потому что… Потому что мне захотелось ни к чему не обязывающего секса. Вот, Сёма мне ничем и не обязан. Я сама, я все сделала сама… Своими руками… подписала открытку.

— То, что я не была беременна и никакого аборта не делала. Я просто хотела побыстрее уволиться. Ничего умнее на ум мне в тот момент не пришло. Да, да, именно твоя поздравительная открытка и подала мне эту идею. Ты, кстати, хранишь ее? — спросила я дурацкий вопрос, хотя не нужно было продолжать пустую беседу.

Я развеяла его сомнения по поводу моей невменяемости и его неосторожности с резинкой. Зачем переливать из пустого в порожний, зачем?

Он усмехнулся: тихо, горько, и опустил глаза в такую же нетронутую чашку с кофе.

— Я рад. Я за тебя переживал. Ну… — Сёма на секунду вскинул на меня глаза. Совсем на секунду и снова уткнулся в кривое кофейное зеркало. — Чтобы у тебя потом проблем с этим делом не возникло.

У меня кольнуло под сердцем — чуть-чуть. Кислота на ресницах высохла сама собой. Может, ее и не было вовсе?

— Как сына назвали? У тебя ведь сын, да? В открытке был голубой сверток, — спросила я из вежливости, решив, что это будет самым красивым завершением разговора.

А потом встать и уйти. Красиво. Навсегда.

— Уже зубы, наверное, режутся, — добавила я, так и не получив ответа, хотя Семён теперь смотрел мне в глаза.

Только взгляд его стал тяжелым. Может, это эффект небритости?

— Открытку я выкинул, — сказал он зачем-то. — Лишнее напоминание.

— Обо мне? — вырвалось нечаянно, хотя я не собиралась комментировать, не то что перебивать.

— О нем. Света родила в тридцать семь недель. А умер Сережа за день до предполагаемой даты родов.

Теперь я смогла только выдохнуть. Сначала беззвучно, потом уже со словами соболезнования.

— Поэтому я так долго тебе не звонил, — говорил Сёма тихо и медленно, точно через боль. — А когда очухался, ты уже усвистала в свой Вьетнам. Я не оправдываюсь, нет… Может, это наказание сверху за то, что я тянул… Но… Я тебе не врал.

Я сглотнула. Громко. И пожалела, что не смогла остаться немой до конца.

— Ну…

Он тянул с продолжением монолога и смотрел мимо меня на дверь, которая зычно хлопнула, но я не стала оборачиваться: какая разница, кто там пришел, даже пусть знакомый. Нас не в чем уличать. Не сейчас. И не в будущем.

— Когда говорил, что хочу развестись с женой. Я даже не знаю, как это получилось… У нас вообще почти ничего не было после выкидыша. А тут… Я просто не мог ее оттолкнуть и… Ну, я реально не мог достать пачку презервативов: она бы спросила, для чего они мне… Хотя сейчас думаю, Светка, наверное, догадывалась, что у меня кто-то есть, раз я не требую от нее секса… Давай не будем об этом… Я молчал… Думал, все равно не выносит, а потом мне стало ее жалко — вдруг это ее единственный шанс стать матерью. Ксюш, ну ведь разводятся с детьми, платят алименты… Как-то живут… Думал, скажу тебе до родов, ты не поймешь… Вот и тянул до последнего… Чуть-чуть не дотянул. Просил Серегу молчать, а он с этой открыткой… А потом меня еще, как обухом, твоим заявлением огрели…

Семен перевел на меня взгляд: глаза его жутко блестели. Мои, наверное, тоже: мне стало его жалко. Его, не нас.

— Ксюша, — его руки остались сомкнутыми вокруг чашки, а вот нога уползла под мою половину стола, но я сумела отдернуть обе лодочки от начищенного ботинка. — Не смотри на меня так… Мне стыдно, что я не доверился тебе… Но… Если ты вернешься, я разведусь. Вот хоть завтра. Светка выкарабкается, я ей материально помогу.

Я вскинула голову — или скорее голова сама откинулась назад, точно волосы не лежали на плечах, а были скручены вокруг кирпича в кичку.

— А если нет, будешь жалеть жену и дальше? — спросил мой язык против воли разума.

— Зачем ты такая злая? Вот зачем? — Семен выпрямился и расправил плечи. — Думаешь, мне было легко? Я чуть не поседел за этот год. Да, я сначала думал, это наказание свыше за мое промедление, а сейчас думаю, может мне сын дал второй шанс и вернется ко мне, но уже с другой мамой? У тебя ведь тоже с другим не получилось. Почему же ты не хочешь увидеть в этом знак? Почему?

Почему глаза на мокром месте? Почему?

Глава 28. “Одноразовый кофе”

Как вовремя порой звонит телефон и проявляются люди, о которых сам забыл и не думал, что тебя помнят.

— Да, Лена, конечно, я тебя узнала, — выдала я бывшей сокурснице только после того, как она мне представилась.

Какое счастье, что это не Джонатан, а то я не сразу отличила звонок телефона от сигнала Воцапа.

Откуда у Ленки мой мобильник? Мама дала, вот оно что… Да, свободна. Да, прилично одета.

— Это вообще к чему вопрос был? — нервно хихикнула я, пытаясь не смотреть в следящие за выражением моего лица глаза Сёмы.

Тревожные? Ещё бы, он же о своем будущем печется. Не о моем! А я губу раскатала… Он, правда, тоже — раз ему вдруг приспичило завести ребенка, а со Светкой никак… А потом, боится, что никак будет ему. Все ведь элементарно, Ватсон! Только почему так ноет под ложечкой? Не от невыпитого кофе ведь…

— Работенка для тебя имеется, — ответила Ленка таинственно тихо.

О, вот как… Все же небеса не дремлют и заботятся о моем будущем. Пусть и не слишком светлом.

— На сегодняшний вечер, ночь, утро, день и вечер, а дальше, как клиент решит…

Во мне остановилось сердце: кто-то мои фотки увидел, да?

— Клиент очень важный и от него зависит карьера моей сестренки, которая, дура, наглоталась лекарств, чтобы сбить простуду, а теперь вообще с кровати подняться не может.

С кровати, да?

—Ты там, смотрю…

Ну фотки, вот ведь засада!

— … на Ютубе видео делаешь. У тебя английский неплохой. Нам нужен эскорт с английским.

Я сглотнула, болезненно.

— Эскорт в хорошем смысле, ты не подумай, — добавила Ленка, когда я уже все подумала. — Это по бизнесу чувак прилетает. Его надо встретить в аэропорту, машину с водителем дадут, помочь с гостиницей, ну и на все встречи сопровождать весь следующий день. Вечером великосветская тусовка, а потом — мы планов чувака ещё не знаем. Но, может, сестра к тому времени оклемается, и мы тебя освободим от его общества.

— Почему я?

— Да потому что ты не подведёшь. И работу у неё не слямзишь. Она так на ней пашет. Вот и иммунитет ни к черту… Ну, ты же не станешь строить глазки ее начальнику, чтобы занять ее место?

Хотелось ответить — больше начальникам я глазки не строю: ни своим, ни чужим. Бывший… (многоточие и пауза поставились даже у внутреннего голоса) начальник сидит напротив и, вслушиваясь в каждую мою реплику, ждёт окончания телефонного разговора и ответа на заданный им вопрос. И поэтому я готова была разговаривать с Ленкой вечность: ответ не формулировался ни в какую. В горле стоял ком и не давал мне разговаривать по-деловому ни по телефону, ни через стол.

— Хорошо, — прохрипела я. — Я согласна. Во сколько и куда?

— А про деньги спросить не хочешь?

— Лен, если твоей сестре сейчас нужны деньги, то я подменю ее бесплатно. Мне деньги на данный момент не критичны. Я серьезно. Чем сидеть дома, лучше с людьми пообщаюсь.

После «спасибо», которое пришло на пару секунд позже обычного, я получила все инструкции и сунула телефон в сумочку.

— Мне пора, — сказала я Сёме вместо ответа.

И вместо того, чтобы принять мое прощание за данность, он расцепил пальцы и сжал их на моем запястье, заставив сесть обратно к нетронутому кофе.

— Зачем ты это делаешь?

Глаза сужены, пальцы стиснуты до боли. Моей боли.

— От скуки, — ответила я правду. Правда не добавила, что просто хочется уйти. Из кафе и от ответа. От него, короче.

— Я не про звонок.

А… От его пальцев с золотым кольцом стало ещё больнее и совсем не интересно. От взгляда: хмурого, но совсем не страшного сделалось до дрожи противно. Сыграть ревнивого монстра у Сёмочки не получилось.

— Зачем ты юлишь? Ты хотела, чтобы я сделал первый шаг. Я его сделал. Остальное за тобой, слышишь? Тебе нужно пару дней на поломаться? Я дам их тебе, в чем проблема?

Я вырвала руку. Хотя ее можно было просто вынуть из пальцев, которые не впивались больше в кожу. Теперь под кожу он вставлял иголки слов.

— Время не ждёт…

— Выпей кофе, — перебил меня Семён.

Но я встала.

— Тебя работа ждёт, жена ждёт… — мямлила я, вместо того, чтобы просто уйти. — Меня никто не ждёт. Я, в отличие от тебя, свободна.

Речь не текла свободно: каждое слово приходилось выдавливать языком через зубы. Возможно, неправильное, но другие слова, увы, не поднимались из груди в мой бедный пересохший рот. В нем было горько без всякого кофе.

— Ты не свободна, — поднял на меня Сёма все те же прищуренные глаза. — Ты давно не свободна. Это просто формальности. Они тебе настолько катастрофичны? Летом все равно все расписано. Белая шуба зимой тебя сильно пугает?

Я побоялась зажмуриться. Вдруг не получится разлепить глаз — на ресницах выступило на этот раз нечто вязкое, липкое и гадкое, прямо как его слова. В них можно завязнуть, как вязнет муха — совсем не в варенье. Детская неожиданность, вот верная субстанция, в которую меня только что макнули носом — такого поворота я уж никак не ожидала. Давит на жалость или на что-то другое? Но этого другого нет. Я не буду пробуждать его даже простым прощальным рукопожатием. Это все равно больно. Очень.

— Слишком поздно… — буркнула я, не поднимая глаз, и отодвинула чашку. — Для кофе. И мучное я не ем. Я очень изменилась за эти полгода. Очень.

Я встала все с тем же опущенным к столу взглядом. Семён же все равно не встал.

— Я буду ждать звонка, — сказал он.

А я не буду ничего ждать. Ни ответного «пока», ни «до свидания»: пока ничего во мне не шевельнулось и свидания, нового, не хотелось.

Я хлопнула дверью кафе. Намеренно громко. Надеясь, что эта та самая психологическая дверь, которую я не сумела закрыть телефонным звонком. Все, я свободна? Хоть и занята на вечер и на завтрашний день. Это же отлично. Не буду думать о Сёме, о первых чувствах, о закусанных в сожалении губах, когда он уходил домой к жене. Сейчас мои губы целы и цела помада, но под ложечкой действительно сосет. Только от настоящего голода.

И вот я снова иду по городу с кофе на вынос. И зажимаю в салфетке круассан. Очень промасленный, как и слова человека, который купил для меня более вкусный рогалик. Вот же загогулина! Два кофе. Оба нетронутых. Два одноразовых стакана, выброшенных в урну. Как и месяцы моей жизни, проведённые не с теми мужчинами. Не с теми? Вдруг кривятся губы со съеденной помадой. Или не так? Может, дело в том, что я все делала не так?

Если бы не сбежала. Если бы по-человечески потребовала от Семёна объяснений, а не истерила по-женски, ломая дорогущую гитару. Если бы я была рядом, когда Семён впервые обнажил душу, все было бы не так… А так, как нужно. А сейчас? Сейчас я действительно другая. Только до сих пор не разобралась, какая. Точно бариста ошибся и поставил на стаканчике галочку против мокко, налив клиенту капучино. Волосы вставали дыбом, как взбитые сливки: я была сбита с толку признанием Сёмы. Как, как так получилось?

— Ксюша, мы должны нормально поговорить, — заговорил он первым, хотя я просто нажала «принять звонок», ничего не сказав в микрофон. — Хочешь сегодня после работы?

— Не надо.

— Прекрати! Ты меня проверяешь? Ну раз ты безработная беззаботная дамочка, давай я заберу тебя на все выходные? Поедем в Выборг, погуляем на отечественной вражеской территории? Ну же, финка, соглашайся! — настаивал Семён, и его голос звучал необоснованно весело.

— Чего не в Хельсинки? Экономишь? У меня есть Шенген.

— Ну что ж ты за зараза такая?! Купить на Аллегро билеты? Если они ещё остались…

Увиливает, уж, да?

— Не надо. Я никуда с тобой не поеду.

— Ну, поломайся ещё… Нам спешить некуда.

Вместо ответной фразы, я сказала, что мне звонят по работе. Ко мне действительно прорывался звонок с незнакомого номера. И я сбросила звонок Семёна.

Глава 29. “Брульянт в чужой короне”

— Я вижу машину, — перезвонила я через пятнадцать минут водителю, спасшему меня своим звонком от Семёна.

Это был Мерседес. Широкий. Черный. Жаль, без мигалки. Впрочем, и я не очень соответствовала его глянцевости, хотя и постаралась придать своему телу более презентабельный вид. Даже остановилась, чтобы поправить помаду и тушь, которая все же немного заляпала нижнее веко. Ничего, отсутствие делового вида компенсируем американской улыбкой и хорошим английским. А завтра достану из закромов шкафа дорогой деловой костюм. А сейчас у меня прямо-таки вечерний вариант. Зато никакой бижутерии. Уж это деловое правило моим нарядом не нарушено. Я не выгляжу дёшево, это точно. Я шла на встречу, где хотела показать, какой «брульянт» кое-кто потерял.

Водитель, мужик под пятьдесят, первым делом окинул меня оценивающим взглядом и только вторым — поприветствовал.

Я села назад и стала тупо вспоминать фильмы — в них богатые клиенты никогда не садились вперед. Разговаривать в полоборота тоже некрасиво, а у иностранного товарища могут возникнуть ко мне организационные вопросы, ответы на которые лежали в папочке, но потянуться пришлось к сумочке, чтобы ответить на очередной звонок. У меня сегодня пресс-центр какой-то!

— Мам, со мной все в порядке! — ответила я сразу на повышенных тонах на тихий, но все же грубый вопрос, как ты там?

Мама явно ждала другого ответа, но я, как всегда, сказала правду.

— Мам, ты реально хочешь, чтобы я впала в истерику или депрессию? — говорила я громко, не считая нужным скрывать что-то от человека, который в силу профессии умеет молчать или вообще пропускает все мимо ушей.

— Но и так спокойно…

— Где спокойно? — мой голос действительно дрожал, пусть и не срывался на крик. — Меня это взбесило не меньше тебя, но выше головы не прыгнешь. Сейчас в сети ничего нет. Руслан, надеюсь, получил по заслугам. Как это все на мне отразится, я не знаю и не хочу сейчас знать. Но ты играешь ему на руку, потому что меня гнобишь ни за что. Он именно этого добивался, чтобы от меня отвернулись. Мам, но если не семья, то кто тогда поддержит в трудную минуту?

— Ты приедешь?

— Нет, у меня работа. Тебе же Ленка звонила. Я подменяю переводчиком ее сестру и не знаю, когда освобожусь. То есть вообще не знаю.

— Мне позвонила тетя Люда…

— И она тоже видела! — перебила я нервно. — Мам, я же просила. Говори всем правду, что мне мстил молодой человек, потому что я его бросила и назвала дебилом. Так все и было! Хватит уже вешать на меня всякие ярлыки. Я взрослый человек и могу жить, как хочу, не оглядываясь на то, что подумают твои подружки!

— И твои…

— Моим плевать, с кем я сплю! Вот плевать и все, как же ты не понимаешь! Мухи отдельно, котлеты отдельно. Если тебе стыдно, что у тебя такая дочь, то это твои проблемы, мама, а не мои! Я не буду жить по твоим правилам или по чужим тоже не буду. Жаль, что ты не родила ещё детей. Могла бы выбрать, который получше… Но можешь и от меня отказаться, если я тебя не устраиваю. Я вообще могу хоть завтра свалить к Джонатану. Уж поверь, ему плевать на Вконтакт и что там твоя тетя Люда обо мне думает! И вообще можешь ответить, что будь у ее дочки такая задница, она бы по всей сети сама фотки развесила! Умом эта кляча не вышла!

— Ксюша!

— Это ты позвонила, не я… — у меня сдали нервы. Оборвались, потому что были изрядно натянуты Семёном.

Мне не следовало отвечать на звонок матери. Знала же, какую ересь она будет нести! Но сказанное было сказано!

— И вообще у меня работа. Не думай звонить мне эти два дня. Я все равно не отвечу!

Телефон лёг мне на колени — ударился о них, как голова о мягкий кожаный подголовник. Салон наполняла тихая классическая музыка. Сейчас солировали скрипки. На моих нервах.

— Извините, — сказала я, хотя водитель не произнёс ни слова.

— Все в порядке, — констатировал он тут же порядок в собственной голове. В моей душе порядка не было: все мысли были разбросаны по полу, как конспекты в период сессии. Но я дипломированный специалист и никому не позволю учить меня жить… правильно… по их законам. Закон один: жить на свои деньги и плевать на мнение окружающих, если эти окружающие не являются источником твоего дохода. Только так, а то до некоторых просто так не доходит, что их мнения никто не спрашивал. Особенно до родителей не доходит. А ведь они должны просто любить. Даже неидеального ребёнка. Но куда там — они тоже выбирают перспективных детей, чтобы похвастаться их успехами перед друзьями. И друзей-то, наверное, не существует: только френды с овердофига Лайками на жрачку… не для мозгов! Вместо мозгов у многих макароны! Залитые соусом из чужой крови, которую они пьют литрами…

— Нет, я должна была при вас сдержаться, — попыталась я вернуть себе деловое лицо.

— Зато по-человечески вышло. Все нормально. Сдерживаться перед клиентом будете, Ксения.

Я наконец взяла папку.

— Спасибо.

Надо хоть имя чувака узнать. Из папки как раз высовывался уголок таблички с именем — Энтони МакДевит. Отлично, сэр! Вы во мне не разочаруетесь.

Затем достала пудреницу — носик, к счастью, не блестел. Зато глаза продолжали гореть, можно сказать, прямо-таки адским огнём. Да, меня конкретно выбесили, бес их всех возьми! И я стала бестолково смотреть в окошко, вспоминая названия мест славы нашего славного города, чтобы провести для гостя небольшой исторический экскурс на случай, если мистер МакДевит впервые в нашем городе.

— Вы мне позвоните, как только его увидите, — сказал водитель, и я закрыла дверь Мерседеса.

В зале прилёта на меня накатили воспоминания, которые пришлось прихлопнуть в груди, прижав к ней табличку с именем. Потом я все-таки пожалела платье и опустила руки, но не глаза. Самолёт давно сел. Бизнес выйдет первым и не задержится на контроле, наверное. В моем случае просто никого не оказалось в очереди, а сейчас прилетело сразу несколько самолетов.

Минуя встречающих с букетами, я вышла вперёд к ещё парочке таких же, как я, деловых. В голове, по привычке, крутилась приветственная фраза. Да, только бы по другой привычке не спросить, что будете заказывать? Так что лучше молча улыбаться.

Я проверила ладонь на сухость и ещё раз расправила ею подол — на всякий пожарный случай. И действительно вспыхнула, как облитая бензином тряпка, как только увидела выходящего из дверей клиента. Нет, потом, который сошёл с моей спины горным потоком.

Этот мужчина шёл именно ко мне, потому что смотрел именно на меня. На мою табличку и ещё обнаженные в улыбке зубы кобылы, сивой… Боже, Энтони… Это же Тони. Да, это Тони… А Тони — это копия Крэга. Копия, чуть небритая. Так сейчас модно. Трехдневная щетина. Она придаёт солидности и малость старит. В темном пиджаке и белой рубашке, Тони определенно выглядит старше и солиднее брата. Нет молодецкого задора в глазах. И в голосе.

В моем, правда, тоже ничего не осталось, но я побоялась откашляться — вдруг еще решит, что ему заразного переводчика подсунули: пусть лучше думает, что у меня со связками проблемы. И вообще некоторые находят простуженный голос сексуальным… Нет, этот пусть так не думает… Об этом козле я слишком много всего знаю нехорошего.

Блин, Ленка, кого, кого ты мне подсунула?! Как, как такое возможно…

— Нам придется немного подождать машину, — проговорила я сквозь шум в ушах.

Я забыла от шока вовремя позвонить водителю.

— Без проблем, Кейт, — ответил брат Крэга тихо, без какой-либо эмоции в голосе. По-деловому сухо и отвел от меня взгляд. К счастью. К счастью, я его не заинтересовала. Он даже не окинул меня оценивающим взглядом, как водитель. Я просто дополнение к машине, а машина — средство передвижения. Но мне как передвигаться рядом с человеком, который почти идентичная копия того, с кем я имела несчастье иметь секс… Мой внутренний голос создал полную кальку с английского… Только бы не озвучить ее ненароком!

Глава 30. “Клинический непрофессионализм”

— Вам нужна от меня ещё какая-то помощь, сэр? — спросила я, стоя в полуметре от двери, моей же рукой и прикрытой.

Тони в это время стоял ко мне спиной и осматривал номер — критическим взглядом. Кажется, просканировал уже все, даже ниточки на портьерах — я поняла это по медленному повороту его шеи. Что за тип! Боженьки, да тут все вылизано! Что ж они, МакДевиты за шишки такие, что приглашающая сторона так раскошелилась? Не «Невский Палас», но все же люкс: тихо и красиво. Действительно красиво: даже логотип на форме регистрации, которую я положила на столик, радовал глаз.

Ну, долго еще будете оценивать соотношение цены и качества? Человек в моем лице вас вообще не заинтересовал. Впрочем, к моему счастью — вердикт был бы вынесен неутешительный. Впрочем, у всех фломастеры разные, а вам, милый, их вообще в руки давать нельзя!

Наконец Тони обернулся к двери. Вот уж именно к двери — лицо не изменилось, точно перед ним не стояло живого человека.

— Я могу принять душ самостоятельно, — отчеканил мистер МакДевит, точно я обидела его элементарным вопросом вежливости.

С другой стороны, это могло быть шуткой. Чисто английской, и я улыбнулась — так, на всякий случай. Но через силу — знал бы иностранный товарищ, какую иглу только что загнал в мое бедное сердце воспоминанием о своем бедовом жертвенном братике!

— Тогда я хотела б уточнить, в какое время вы будете завтракать? — спросила я тихо, сухо и точно вежливо, стиснув коленки с такой силой, как делала когда-то в школе, отвечая стихотворение у доски.

— Ты хочешь ко мне присоединиться?

Боже, какой тон! Нет, не удивления, а вопросительный. Он действительно задал вопрос без всякого шутливого подтекста. И я не на шутку разволновалась — каким-то образом я повела себя непрофессионально. Мне бы хоть переговорить с Ленкиной сестрой об этикете при работе с такими вот упакованными бизнесменами. Я-то грешным делом подумала, что мне надо будет просто рот открывать. Вот и наоткрывала себе на беду. И дело тут совсем не в том, что передо мной стоит почти что знакомец. Просто я балда неподготовленная!

— Нет, — ответила я, чувствуя, как запылали даже дырки в ушах, заткнутые обычными сапфировыми гвоздиками. Тони по-прежнему смотрел на меня. В глаза. И недоумевал. — Я просто хотела уточнить, когда нам лучше за вами заехать?

— Первая встреча назначена на одиннадцать утра, — по-прежнему сухо чеканил он каждое слово. — Я не вношу изменения в рабочий график без надобности.

— Я просто подумала, что, возможно, вы захотите осмотреть город…

Просто, возможно, я вовсе не думала, о том, что несмотря на весь мой опыт в маркетинге опыта общения с птицами такого полета у меня не было никакого.

— Вы предлагаете мне экскурсию? — он по-прежнему слишком медленно задавал вопросы, и я испугалась, что, сама не замечая того, допускаю в английском непростительные для профессионала ошибки.

— Нет, просто проехать по городу лишние полчаса… Или, если вы все же хотите экскурсию…

И я сдалась, не окончив фразу — только бы щеки не пылали так же ярко, как уши. Верх непрофессионализма, Ксюха! Позор! Позор! Позор! Но я же честно пыталась развлечь его в машине рассказом о славном подвиге города-героя Ленинграда! Нельзя же было молча проезжать мимо пьедестала с танками или площади Победы… И да, да, да… — мимо памятника Ленину, но я, конечно же, даже не заикнулась про его стоящий плащик. С этим товарищем ни слова о… даже намека на…

Ксюха, прекрати смотреть на него, как кролик на удава! Это не Крэг, это сволочь, из-за которого погибла девчонка, которую он напоил и разрисовал фломастерами. Это такая же сволочь, как Русланчик.

— Сейчас я хочу в душ, — отрезал Тони без всякой шутки. — Завтрак я закажу в номер. Здесь говорят по-английски. Встретимся в холле в десять утра.

Я кивала на каждую его точку, и когда пауза затянулась, чуть не выкрикнула «Yes, Sir!», но в последний момент вспомнила, что к пустой голове руку не прикладывают, а голова действительно была пустой. Ну почему тебе надо было припереться в Россию именно сегодня, когда Ленкина сестра заболела?!

— Хорошо, я буду ждать вас ровно в десять. Доброй ночи, мистер Макдевитт.

То ли Тони удерживал меня взглядом, то ли подошвы лодочек какой-то страшный тролль намазал суперклеем, но я не могла повернуться к двери. Наконец Тони открыл белозубый рот:

— Завтрак вдвоем входит в твоё расписание?

Я тоже открыла рот, но не знала, что сказать: не знала, что мистер МакДевит на самом деле имеет в виду.

— Нет, — отреагировала я все же достаточно быстро.

— Я просто хотел убедиться, что не нарушаю никаких ваших инструкций. Мне бы очень не хотелось, чтобы у тебя с начальством возникли какие-то проблемы.

— Все в порядке. Никаких проблем не будет. Значит, в десять?

— Да. Я не уверен, что буду спать этой ночью, но все равно раньше десяти встречаться нам ни к чему. И да, я хотел бы попросить положить в машину подушку и плед. Скорее всего мне потребуется полчаса сна между утренней и вечерней встречей. Смена поясов. И таблетки в этом мне не очень помогают.

Я кивнула.

— И… Вопрос скорее технический, сопровождаешь меня везде ты?

Я кивнула.

— А где ты завтра переоденешься и во что?

Я с большим трудом не зажмурилась. Ох, позорище, я же до конца так и не прочитала расписание. Ленка же говорила про вечер и ночь.

— Я переоденусь в платье, — выдала я наобум и попала в яблочко. — Где-нибудь в гостинице.

— Вы можете спокойно воспользоваться номером. Это меня нисколько не стеснит.

Ага, а меня стеснит! Я умею стесняться… Конечно, ваш братик другого мнения, но, я очень надеюсь, что Крэг не поделился с вами своим аэропортным приключеньицем… Впрочем, моей фотографии у него все равно нет. Фу…

— Благодарю. Непременно воспользуюсь вашим предложением. Доброй ночи!

Я закрыла дверь сама. Тони не сделал ни малейшего намека на то, что сделает это за меня. Да, завтрашний день будет самым тяжелым — тяжелее встречи с прошлым и с настоящим, со вчерашним днем и с сегодняшним. Только бы, только бы… Не засветиться с Энтони Макдевиттом на одной фотке. Вот же сюрприз будет для его братца. Обхохочешься!

Но в Мерседес я села, наверное, все же с похоронным лицом, потому что водитель поинтересовался про порядок в моей душе.

— Все хорошо, — солгала я. — Просто товарищ душный. С ним будет тяжело.

— С ними со всеми тяжело, — улыбнулся дядька. — Но намного легче, чем с нашими, — и подмигнул. — Ну, ты поняла…

— Не очень, — скривила я в ответ розовые губки. — С такими нашими мне сталкиваться не доводилось. Я — офисный планктон рекламного разлива. Я на публике очень редко появляюсь. И точно не на такой.

Дядька понимающе кивнул:

— Повезло. Повезло тебе, девочка. Лучше сиди в офисе.

— Угу. Буду. Вот провожу нашего финского гостя и вернусь в офис.

— Он не американец разве?

— Ну, американец… — улыбнулась я, чуть прикусив болтливый язычок. — Но ведь нет такой национальности, американец. Он финн по матери и ирландец по отцу. Гремучая выбеленная смесь, — попыталась я свести разговор к шутливому финалу.

— Много ты успела за пять минут выяснить, — усмехнулся дядька, смотря уже вперед на дорогу.

— Много, даже очень много. Этот тип только в машине не разговорчивый…

— А ты в машине разговорчивая? Или мне помолчать? — подмигнул водитель уже в зеркало заднего вида.

— Я слишком много сегодня говорила… Так что если вас не затруднит…

Глава 31. "Непереводимое"

— Доброе утро! — поздоровалась я с улыбкой с водителем, который забирал меня прямо из дома, мечтая сказать ему на том же месте, но уже в другой час «Доброй ночи!», как вчера.

Ночь прошла слишком быстро — я не успела прийти в себя от первой встречи с Тони, чтобы подготовиться ко второй. Морально. Рожа была готова на все сто — я специально проснулась с солнцем, чтобы запаковать морду лица в улиточную маску, которых я с запасом набрала во Вьетнаме. Перед сном мне, конечно, потребовалась «Звездочка», хотя душа просила коньяка. Но я на работе — у меня просто перерыв на сон. Небольшой.

И вот лицо сияло, макияж лежал ровным слоем, а в руке шелестел полиэтилен, в который я упаковала вечернее платье: то, в котором когда-то давно — в прошлой жизни — танцевала с Семеном на важной только для него встрече.

Нынешняя встреча мне тоже не важна, и я очень и очень надеюсь, что мистер Макдевитт не пригласит меня на танец. Он мне противен — до самых кончиков пальцев, и я не хочу, чтобы он прикоснулся ко мне даже ноготком. Надеюсь, деловые рукопожатия переводить не придется — только всякие умные слова, которые я, как стихи в школе, учила на ночь глядя, наконец-таки полностью прочитав все, что было вложено для меня больной Ленкиной сестренкой. Как бы больной не стать мне, поперхнувшись всей этой финансовой терминологией — этот Тони выступает представителем каких-то там инвесторов, которые собрались что-то там инвестировать в нашу, так сказать, недвижимость или в строительство, которое у нас тоже, так сказать… Вот-вот, мне нужно все так сказать и никак иначе. И забыть знакомство, как страшный сон. Тони, миленький, свали завтра к себе домой — не мучь меня своим обществом еще один день…

Я не буду на него смотреть, как на Крэга, я не буду на него смотреть, как на Крэга — повторяла я, точно мантру, всю дорогу до гостиницы, делая заодно упражнения по борьбе с мимическими морщинами, то бишь репетировала приветственную улыбочку.

— А что делать с платьем? — остановил меня водитель, кивнув в сторону завешенного пакетом окна.

О, черт! Только не хватало просить положить все это добро в номер — ну что за дура, подумает мистер Энтони и будет прав. У меня в запасе почти десять минут. Так что сумею переговорить с администратором. Они же хранят чемоданы постояльцев — не найдут места для платьица, что ли…

— Доброе утро!

Ранняя пташка, чтоб тебя ворона между глаз клюнула! — чуть ли не прописалось на моем лбу, вместо радостного выражения, когда брат Крэга поднялся ко мне на встречу. Выбрал самое крайнее кресло, чтобы не просто увидеть меня сразу, а чтобы я сразу об него споткнулась. Красавец… А так и есть, в новом шелковом костюме — или какой там материал еще так блестит? Начищенные ботиночки — готов служить фирме верой и правдой. Может, он обычный клерк? Это клерки, которые высоко не взлетели, очень критичны по отношению к люксовым вещам. И клерки делают дамам избитые комплименты. У вас, в Америке, вообще не принято замечать, как дама выглядит и вообще, что дама есть дама. Вот и со мной забудь о моем поле. А я забуду, что спала с твоей копией и что мне это очень понравилось.

— Скажи, чтобы отнесли в номер, — бросил Тони чисто клерковский взгляд на мое платье.

И я обернулась к девушке за стойкой: та кивнула и услужливо схватила пакет. Фу, хоть два раза в номер подниматься не придется. Я придержала дверь — ему. Да что я такое делаю… Какая-то дурь! Не умеешь открывать дамам двери, селись в Гранд-Паласе со швейцаром. Но водитель открыл для него дверь авто сам. Впрочем, дядька открывал ее даже для меня одной: привычка — вторая натура. Но брат-близнец — это не второй Крэг, это самостоятельная личность, от которой меня тошнит.

А меня и вправду малость укачивало. Или я мало поела с утра, но в меня, как перед экзаменом, ничего не лезло, кроме кофе. Зато влезла в деловой костюм, и сейчас — черт бы побрал горе-дизайнеров — пыталась оттянуть юбку к коленкам, на которые Тони успел бросить взгляд, прежде чем отвернулся к окну. Я попыталась заговорить с ним о «городской погоде», то есть о достопримечательностях, но не зная ни стилей, ни дат, ни имен, ограничилась упоминаем культурных и не очень учреждений, размещающихся в тех или иных исторически прекрасных зданиях. И мне стало немного обидно, когда Тони начал кивать светлой башкой на «отвяжись». Зато пару раз поймала в зеркале заднего вида ободряющую улыбку водителя, хотя и не была уверена, что он понял, что я несла его деловому пассажиру.

К счастью, до официальной части рабочего дня оказалось езды минут с десять. Я кивнула и представилась всем, кому надо было представить иностранного товарища, и впервые поймала на себе заинтересованный взгляд Тони.

— Иностранцы очень редко правильно произносят мое имя, — пришлось мне покраснеть, когда ко мне обратились по настоящему имени, которое передала начальству сестра Ленки.

Тони ограничился кивком и не спросил подробностей про «Кейт». В подробности его работы я тоже не вникала — переводила на автомате и на таком же автомате улыбалась. От нервов и от долгого стояния на одном месте у меня сначала заболели ноги, а потом от сидения на одном и том же стуле — спина, и я поняла, что это все очень и очень надолго. Ленкиной сестре переживать точно не о чем — предложи мне золотые горы, я б и тогда не согласилась на такую работу.

Но предложили мне только чашечку кофе. И когда я попросила стакан воды, Тони снова проследил за мной малость заинтересованным взглядом и попросил воды для себя, оставив кофейную чашку нетронутой. Русские мужики переглянулись, но никакого вопроса для перевода не потребовалось, но я все же сказала по-русски и тихо, что человек плохо переносит смену часовых поясов и лишний кофеин ему не нужен.

Тони снова смотрел на меня в упор — умение считать деньги явно переросло в привычку подсчитывать фразы переводчика. Мне пришлось наклониться к нему и тихо извиниться за свой комментарий довольно личного характера. Он буркнул «ноу-проблем», и я поняла, что у меня жуткая проблема — я почувствовала неприятные покалывания совсем не в том месте, которое отвечает за чувство голода. Это не Крэг, это всего лишь человек, рожденный в то же время той же матерью. Но, подскажите, как запретить телу в обход мозга реагировать на близость делового костюма с неправильным наполнителем!

— Да, да, да… — это я кивала на предложение отправиться перекусить, а мозг заорал «Нет, нет, нет!», когда понял, что мне предлагают сделать это с мистером Макдевиттом вдвоем.

— Платишь своей картой, — давали мне между тем инструкции. — Потом передашь нам чеки.

Я кивала. Черт! Вы бы хоть, господа хорошие, поинтересовались, хватит ли у меня на карте денег для оплаты счета из крутого ресторана!

— Какую кухню вы предпочитаете, сэр? — поинтересовалась я с милой улыбкой, которой прикрывала внутренний страх остаться с Тони наедине. Пусть не совсем, а через столик и на людях, но мне снова придется говорить, а не переводить.

— Суши.

По спине пробежал неприятный холодок, и я превратилась бы в сосульку, не добавь Тони тут же:

— Но я хожу только в проверенные японские рестораны.

Фу… Какое счастье, что я сразу представилась Кейт, а то бы у меня случился жуткий дежавю с именем Ксюша.

— То есть вы не доверяете моему выбору? — попыталась я улыбкой вернуть уверенность в голос.

— Я женщинам вообще не доверяю. Не только в выборе ресторана. Надеюсь, ты не забыла про мою просьбу?

Я всего пару секунд моргала, напрягая память, но этого оказалось достаточно, чтобы Тони коварно усмехнулся.

— Про подушку и плед?

— Я, кажется, не просил тебя ни о чем больше. Во всяком случае, пока.

Звучит пугающе, нелюбитель женщин!

Глава 32. "Кекс с изюмом"

— Возвращайся через час с кофе и кексом. Именно с кексом. И именно с изюмом. Без всякого шоколада, — отдал Тони приказ вместе с пиджаком, который дрожащими руками мне пришлось вешать на вешалку и на окно, еще недавно занавешенное моим собственным платьем.

Тони просто снял пиджак — ни на секунду не задумываясь о движениях, которыми это делал. Нервозность и неловкость движений были вызваны недосыпом и узкостью широкого Мерседеса. Это уже мое дурное воображение дорисовало картину разгоряченного страстью влюбленного, который торопится сделать нехитрое дело, пока его не застукали.

Тони тоже не хотел, чтобы кто-то из русских деловых партнеров увидел его не просто дремлющим на откинутом пассажирском кресле, а свернувшимся калачиком на заднем сиденье с подушкой и пледом. Поэтому мы отыскали укромное местечко в одном тенистом дворике, и я кусала себя за язык, желающий предложить товарищу прилечь под дерево на засиженную голубями скамейку.

— Хорошо. Доброй… ночи, — да, у него ночь, и я еще не представляла себе, как стану будить его среди бела дня, если он будет думать, что у него темная ночь. — Вам что-нибудь взять? — спросила я уже по-русски водителя.

Сошлись на кофе и на этом разошлись. Мужик сел обратно в машину охранять младенческий сон мистера Макдевитта, который отключился сразу, как закончил разговаривать со мной. Спи, моя радость, усни… Только не проспи до того самого часа, как в небе погаснут огни, потому что будить тебя с ушатом студеной воды у меня ну никак не получится.

Торопиться было некуда, и я прогулялась до Невского проспекта, чтобы взять кофе в любимой британской пекарне. Не ирландская, но сойдет для питерской местности. Однако ж наряд у меня был точно не по погоде. Моя дурья башка совсем не думала гулять в пиджачке по городу, а что я буду делать в платье — пусть и с длинным рукавом — вечером, я не представляла. Будем надеяться, что у ресторана нет открытой террасы, где мистеру Макдевитту приспичит провести деловую беседу. Впрочем, рядом с ним меня кидает в жар, так что не взмерзну!

Я сделала заказ и получила номер — шестнадцатый! Вот ведь прямо-таки знак — и не отвертишься. Во всем у тебя, Ксюха, номер шестнадцатый. В мужиках — особенно. И особенно странно, что один особо настырный тип до сих пор не позвонил. Неужто Сёма и правда будет ждать звонка от меня? Ну, ну… Пусть ждет у моря погоды…

А у меня сейчас море праздно шатающегося народа качалось перед глазами, но я не хотела отводить взгляда от окна. День шел на убыль, но мой рабочий даже не подвалил к воображаемому экватору. Воображаю, какая притащусь домой… И мне просто позарез нужно, чтобы кто-то знающий уделил моему внешнему виду минуту своего бесценного внимания за определенную плату — и этот кто-то не кто иной, как работник салона красоты. И я быстро начала искать варианты рядом с гостиницей. Пока Тони пойдет в душ — а ведь пойдет, чтобы взбодриться — я сгоняю в салон. Да, так и будет… Расписание я теперь знаю наизусть и по минутам.

И его я разбудила минута в минуту, и мне показалось даже, что проснулся он раньше, просто проверял мою пунктуальность. Хочешь отыскать вшу — да фигушки, я все твои проверки пройду, не подкопаешься!

Он взял у меня из рук стопку салфеток, но я предложила все же закутаться в плед, ведь он же не собирается спать в нем сегодня еще раз.

— В нем — нет, — отчеканил Тони на мою полушутку, шутливой половины вопроса как бы вовсе и не заметив. — Но я все же надеюсь этой ночью поспать.

А я желаю поскорее пожелать вам «Доброй ночи и сладких снов!» И узнать о том, что на завтра в моих услугах вы не нуждаетесь.

Кстати, ел Тони довольно аккуратно. Так же аккуратно, как пил свой кофе водитель, с интересом подглядывая за клиентом. Похоже, таких любителей кексиков он еще не возил. Это вы его брата еще не видели! — смеялся мой внутренний голос, хотя мне было совсем не до смеха. К своему ужасу и сожалению, я все больше и больше видела в Тони Крэга и еле сдерживалась, чтобы не смахнуть с пледа одинокую крошку. Я никогда еще не чувствовала себя настолько одинокой, как сейчас, когда внутри все сжималось от мысли, что за океаном сейчас просыпается тот, кого бы я очень хотела увидеть сейчас перед собой. Просыпается, скорее всего, не один и обо мне уже и думать забыл.

Интересно, на фотографии он меня узнает? Я же к мастеру побегу совсем не для того, чтобы не опозорить Тони, а чтобы выглядеть на глянце на все сто… Так, на всякий случай. И на всякий случай я села вперед, чтобы создать между собой и двойником Крэга видимую преграду в виде подголовника, на который я, сама того не замечая, возложила подбородок.

— Что? — спросил вдруг Тони, и я точно очнулась от спячки.

Он смотрел на меня в упор, и я покраснела.

— Ничего, простите… Я задумалась…

— Ничего страшного…

Он скинул плед, схватил пиджак и вышел на улицу, чтобы одеться. Я тоже вышла к нему и решила, что если он еще раз поймает меня за разглядыванием своей персоны, так прямо и скажу, что он очень напоминает мне одного человека, которого я встретила в Венеции. Тони тут же скажет, что у него есть брат-близнец и он как раз жил какое-то время в Италии, так что вполне вероятно, что он напоминает мне его. Я кивну, сказав «да-да-да, конечно», и инцидент будет полностью исчерпан. Но что делать, если я и после признания продолжу пялиться на него?

Ксюха, соберись — с мыслями о работе. Ты тут в качестве переводчика и только. Улыбайся, улыбайся, улыбайся — только и всего. За вечную улыбку на лице тебе обычно больше всех чаевых отваливали. А сейчас косых взглядов, но не от мистера Макдевитта, а от русского контингента на переговорах. Да не могу я с похоронным лицом переводить. Меня вообще на ржач пробивает от внутреннего дискомфорта!

— Кейт, ты, надеюсь, вечером пить не собираешься? — выдал Тони в машине по пути в гостиницу.

Так неожиданно, что я чуть воздухом не поперхнулась. Дышать с ним одним и тем же было и без подобных вопросов очень сложно.

— Я не люблю пьяных женщин…

Боже, да у вас, милый, пунктик… Может, конечно, доведение девочки до самоубийства не прошло даром. Может, вы и не гад совсем? Просто маленький эгоист… А кто в пятнадцать — или сколько вам тогда было? — думает о другом? А ваши родители этакие последователи Дарвина: типа выживает сильнейший даже в семье. Но я все равно не понимаю, как можно так поступить с сыном и братом… И не понимаю, как Крэг смог сохранить с вами родственные отношения. Или не сохранил? Поэтому и сбежал от такой семейки в Европу? Зачем, зачем я задаюсь подобными вопросами?

— Я не пью, — отрезала я и не стала добавлять «на публике». — Я же на работе. Мое дело переводить.

— Я тоже на работе, так что проследите, чтобы ваши друзья не вздумали меня спаивать. Меня предупредили о русских штучках…

Я выдержала взгляд — да, языком Тони владеет намного хуже брата, и слово «stuff» к людям точно не относится. Я не штучка, даже в самом худшем значении данного слова. Я не глазки ему все это время строила, а действительно пялилась, как дура. Но ничего не могу с собой поделать. Я не профессионал. Я подменила профессионала, но не стала им. Хотя, будь на месте Тони кто-нибудь другой, я справилась бы на все сто! Наверное… А пока мне надо не упасть носом в бокал с шампанским.

Глава 33. "Личное одолжение"

У Тони с Крэгом одинаковые глаза, и цвет они меняют одинаково — и оба раза по одному и тому же поводу: из-за меня! Я стояла перед ним, точно на подиуме перед многочисленной толпой, испытывая невообразимое волнение, которое могло вылиться в мокрые подмышки раньше официального выхода в свет. Нещадное количество антиперспиранта не перекрывало количество обнажившихся нервов. Но не могла же я на деловую вечеринку оголить плечи — тогда грудь потребовала бы украшений, которых у меня не было, а тут повязал шелковый шарфик на тонкую шейку и полный порядок. Полного, впрочем, не было, но на то у меня и душа широкая, что здравый смысл по ней шатается как та самая субстанция в проруби — с меня действительно уже, кажется, семь ледяных потов сошло. Только бы горячей волной под конец не накрыло.

— Не сочти это за комплимент, но ты прекрасна. Это факт, — отрезал Тони, но, к общему нашему счастью, не поправил под шеей бабочку.

Престранный тип, но лучше не узнавать его близко. И божечки — он не подал мне руки. И я снова, точно швейцар, придержала дверь его номера. Да вы не просто женоненавистник, вы женоэксплуататор какой-то!

— Про алкоголь ты, надеюсь, помнишь? — точно желая принизить мою неземную красу, выдал Тони, устроившись в машине у самого окна, сохраняя между нами максимальную дистанцию. — В номере отличный бар. Сможешь потом выбрать себе, что хочешь. И взять домой, — добавил он, поймав мой немигающий взгляд.

— Я не пью не только на работе. Я вообще не пью, — соврала я, чтобы хоть как-то повысить статус русской женщины в глазах залетного американца.

— Мое предложение все равно остается в силе, потому что я к бару не прикасаюсь вообще.

Так и тянуло ответить — ваши проблемы! И не надо навешивать их на меня, как лапшу на уши! Я вам перевожу, чего же более? И дальше, как по классике, я не знала, что еще сказать и переняла его манеру общения — отвернулась к противоположному окну, успев перехватить взгляд водителя: он мне подмигнул. Ну, спасибочки! Интересно, это мне только такая поддержка выпала или всем девочкам, оказавшимся в этой машине с непонятными мальчиками?

И вот этот в какой-то мере понятный мне мальчик впервые подал мне руку и даже открыл дверь, не дожидаясь прихода водителя. Может, он задохнулся со мной в одной машине, потому что пролил на свою бабочку половину флакона туалетной воды? У меня от жгучего аромата щипало нос до еле сдерживаемого чиха. Его я глушила лучезарной улыбкой — ну чем не красная дорожка? Только тем, что под ногами обычный асфальт и ни одного фотографа, а я так старалась. Неужто зря?

Мы продолжали идти под руку, как пара, а не как залетный бизнесмен и его горе-переводчица, и такая перемена меня малость напрягла. Впрочем, Тони не зря беспокоился о платье. Наверное, так принято приходить на бизнес-вечера. Все девочки молоденькие с новомодным макияжем и в таких же брендовых тряпочках — на жен и даже подруг не особо тянут. Впрочем, знакомиться с ними мне никто не предлагал, а предлагали работать, потому что к нам подошли уже знакомые мне лица мужского пола. Тони явно не желал с ними общаться и незаметно, но явно сознательно протолкнул меня вперед, точно щит, но я успела уловить бегающий по колонному залу взгляд — он ищет, куда бы присесть. И к какому столу. Да у него время завтрака, обеда и ужина одновременно, а его пытаются раскрутить на бизнес-ток на голодный желудок.

Но я молчала, решив не лезть вперед паровоза с непрошенными объяснениями. Господа сами могли бы догадаться, что их заокеанский партнер к ночи будет чувствовать себя не шибко хорошо, а прямо скажем даже паршиво. Им важно другое — раскрутить его на еще большие деньги.

— Бла-бла-бла… — так, пожалуй, выглядел мой перевод, а хватка Тони на моем локте все усиливалась и усиливалась, и я терялась в догадках: он не рассчитал силу или ищет у меня помощи. — Простите, — решилась я на маленькую разведывательную вылазку. — Мне хотелось бы взять со столика воды.

Тони тут же метнул взгляд к самому дальнему, а я вспыхнула под недовольным взглядом своих работодателей. Непрофессионалка во мне ликовала. Если и лишат премии, то не меня.

— Мы сейчас вернемся, — сказал Тони фразу, которую поняли и без перевода, а вот мне самой через пару секунд переводчик ой бы как понадобился. — Предугадывать желания клиента входит в сферу твоей профессиональной деятельности?

Я шла вперед с высоко поднятой головой и с такой вытянутой шеей, что шарфик готов был прокрутиться на ней на все триста шестьдесят градусов.

— Просто я тоже не прочь перекусить. Вы же своим дневным сном лишили меня ланча.

— Так ты ничего не ела?

— Отчего же: два кекса, чтобы выбрать для вас лучший…

Я не хамила, не острила — я выходила из неприятной ситуации, но влипла в еще худшую.

— У нас сходятся вкусы, — ляпнул Тони серьезно, и я серьезно испугалась за свои ноги, которые могли подкоситься, а рука отвалиться от жесткой хватки на локте америрикано-финно-ирландской руки. — Интересно, что будет, если ужин выберу я?

— Если выбор вообще будет, — буркнула я, не имея никакого понятия ни про меню, ни про кухню, ни про официантов, которых я нигде не видела.

Вдоль стены стояли столы с закусками — неужто это все, что нам предложат? Ну, эти перманентно-силиконовые дуры, понятное дело, ничего не едят, но у мужиков не просто так пиджаки на пузе не застегиваются. Тони же был худой, как брат. Наверное, дело не в специальной диете, а в наследственности.

— Это будет как-то некрасиво, если вы принесете еду, — подняла я брови не удивленно, а во имя затеянной Тони игры.

— Я не собираюсь ничего тебе приносить, мы пойдем к столам вместе после того, как ты… выпьешь воды. Или это действительно был предлог?

Я скрутила с бутылки пробку и поймала себя на мысли, что хочу приложиться к горлышку всем назло. Но потом убедила совесть быть совестливой к Ленкиной сестренке, у которой и так жизнь не сахар, и налила полный стакан. Но потерпела полное фиаско, потому что стакан тут же исчез со стола. Хоть бы спасибо сказал! Но куда там! Налив второй бокал, я скосила подведенные глаза, и шестое чувство меня не подвело: глаза Тони горели озорным огоньком, и я расправила плечи. Уж очень он стал походить на брата, и я приготовилась к шутке с фонтаном. Нет, мистер Макдевитт, я с вами дружить не собираюсь.

— Кейт, ты танцуешь? — держал он стакан у самых губ.

— Здесь музыки нет, — улыбнулась я еще шире.

— А если будет? Понимаешь, Кейт, — он приблизился ко мне со стаканом воды, и я почувствовала нестерпимую жажду, которую не в силах была утолить минералка. — У меня не так много вариантов: либо есть, либо танцевать, либо отказывать в финансировании бесперспективных проектов. Я много не ем, отказывать людям не люблю, танцевать не особо умею, но выбор очевиден.

— Если вы не боитесь, что я отдавлю вам ноги.

— Не переживай, я отдавлю их тебе первым…

И улыбка — брата. Чёрт возьми! Все же вы чертовски похожи: и чувство юмора в тебе присутствует, но ты не мешаешь бизнес и личное, а вот сейчас, кажется, просишь у меня как раз-таки личное одолжение.

— Давайте начнем с еды?

— Отлично. Ты держишь тарелки, а я выбираю блюда. Я же сказал, что не доверяю женскому выбору.

— Я помню все, что вы сказали, мистер Макдевитт. Не переживайте.

— Я не переживаю. Это ты должна переживать. Ты же хочешь получить от меня положительный отзыв? Ты, как я понял, новенькая в фирме?

Я кивнула — лишняя личная информация ни к чему. Ни к чему хорошему обычно не приводит. Мне не нужен никакой отзыв, но расстраивать Ленку не лучшая поддержка деловых отношений. Кто знает, когда мне понадобится реальная помощь в трудоустройстве. Деньги Крэга очень скоро закончатся. Тони, конечно, может дать чаевые. С гидами именно так и происходит, но тут могут быть другие правила — я все же нанята не им, а принимающей стороной. Но деньги меня действительно не интересуют. Мне бы нервы целыми сохранить, общаясь с человеком, с которым я почти что спала.

Глава 34. “Удержать равновесие”

— Спасибо за танец!

Тони поднес мою руку к губам, не постеснявшись на виду у всех выказать джентельменскую благодарность, которую я не заслужила. Он танцевал отменно, и если считал себя плохим актером, то мне только и оставалось, что считать себя шарнирной куклой.

Плохому актеру, конечно, яйца мешают, но у Тони такой помехи не существовало, а меня ими природа не наградила от рождения. Мне мешала как раз-таки женская природа, которая подвела меня в танце и в этом платье, как давным-давно с Семеном — только под мышками была свежая защита, которая с достоинством выдержала выплеск женских гормонов. Свалим все на музыку, на живой квартет, играющий джаз, который продавал Родину иностранному инвестору, который в свою очередь не спешил ее покупать. Тони нуждался в партнере для танцев больше, чем в переводчике, потому что здесь к нему подступила молодежь во фраках, которая говорила на прекрасном английском — новое поколение бизнеса, в котором переводчице остается лишь неотразимая роль эскорта, с которой я справлялась профессионально, умея, стараниями Руслана, улыбаться на камеру.

И все же пару раз мне пришлось открыть рот по делу. Потом пошел обратный отсчет времени: даже с учётом того, что стрелки часов на каминной полке ползли все же вперед, хотя и со скоростью улитки.

С такой же точно скоростью я поглощала манговое суфле — крошечный плевок на крошечной тарелочки, но он как ни крути был пятым по счету. Два блюдечка мне вручил Тони, непонятно, от кого получив их изначально, но я не противилась незапланированному нарушению отсутствующей диеты. Я поголодала два предыдущих дня, решая дела сердечные, поэтому решая дела финансовые других людей, могла побаловать себя хотя бы едой. И вообще когда не дают говорить, лучше жевать. Особенно, когда пить не разрешают.

— Я думаю, для кофе уже поздно…

Я немигающе глядела на бокал шампанского, по стенкам которого уже не бежали пузырьки.

— Я не пью на работе, — напомнила я с улыбкой, чуть прикусывая губы, оставшиеся после десерта совсем без помады.

— Работа закончилась. Запивай сахар и поехали.

Летс-гоу! От выдохшегося шампусика башку не сносит — обычно активность повышается как раз-таки от сладкого, которого я наелась с избытком, поймав мимоходом косые взгляды некоторых дамочек. Сидите на диете, она у вас профессиональная. А у меня профессиональная задница от работы не очень профессиональной, и отрастить окорока за такой короткий срок я не смогу. Тем более сегодня, когда целый день была вынуждена сжимать от ужаса мышцы, которые волшебным образом связаны с теми, что держат задницу в тонусе и дают ей возможности цеплять всякие разные неприятности на два дополнительных полушария головного мозга.

Я осушила бокал почти что залпом — так хотелось пить, а не поразить заокеанского гостя, но он смотрел на меня с открытым ртом. Принесет второй — я вылью шампанское ему за шкирку, как брату, а потом пусть меня догонит…

Стоп, Ксюха… Ты окосела от одного бокала? Похоже, на то… И до машины не прогуляться по промозглой набережной — авто подадут к ступеням, как когда-то подавали кареты. И дождика нет. Но если б даже моросило, над нами бы заботливо держали зонт.

Сейчас же меня заботливо держали под локоть — не сильно, не больно, но и не нежно — к счастью, а то я бы могла и к плечику прижаться. Господи, дайте мне фен — я продую дурную голову через уши и возьму себя в руки, пока в руки не взяли меня… В не те руки, совершенно не те…

Я снова привалилась к окну, но его холод не охладил горящее ухо. Отражения в стекле оказалось достаточно, чтобы понять, что на меня не смотрят. Впрочем, десять минут не бог весть какое время… Чтобы протрезветь и забыть руку, но… Сам Тони забыть незапланированное джентльменство успел и дождался, когда дверь ему откроет водитель. А потом — и когда откроют дверь мне. Водителю даже пришлось подать мне руку, но, к счастью, ноги твердо стояли на мостовой и меня не сдуло ветром от проехавшей мимо машины.

— Минут десять, не дольше, — кивнула я водителю и направилась к входу в гостиницу.

Нынче повезло — за нами поухаживал какой-то постоялец, но лифт вызвал сам Тони, хотя в прошлый раз заставил меня пешком подниматься на пятый этаж. Сейчас, по всей видимости, он не доверял моим ногам или же сам притомился к ночи. Интересно, как долго он завтра проспит и вообще, когда мне провожать его в аэропорт? Со мной вообще никто не поговорил, когда мы уходили. Надо будет из дома позвонить Ленке и узнать, что да как с завтрашним днем. Хотя какое звонить, уже одиннадцать. Дома я буду не раньше полуночи. Придется спрашивать самого Тони, который всем своим видом показал, что не собирается заключать еще какие-то контракты.

— Мне неловко это говорить, — поджала я свободные от помады губы, когда лифт взмахнул вверх, — но меня не поставили в известность по поводу завтрашнего расписания. Я нужна вам завтра?

Тони машинально взглянул на часы — что за идиот! Проверяет, когда наступит это самое завтра? Еще сегодня, еще сегодня…

— Я через час буду говорить с начальством. У них будет целый день, чтобы решить, что мне делать завтра. Так что я сам не знаю завтрашнее расписание, — улыбнулся он одновременно с открытием лифтом дверей.

С дверью номера Тони впервые решил задержаться в коридоре, пропуская меня вперед.

— Я должен извиниться, — он закрыл дверь и остался стоять на пороге гостиной. — Я отдал твой костюм в химчистку. Позвони уточнить, что с ним случилось. Они обещали доставить его в номер к девяти часам. Русская пунктуальность равна английской, если это не касается поездов и чая.

Шутка? Неудачная. Шутить, Энтони, вы все же не умеете. Пришлось прошествовать к столу — все же платье заставляет женщину чувствовать себя королевой. Взять раскрытую гостиничную карту и достать из сумочки телефон, даже не подумав воспользоваться интеркомом.

— Только не говори… — начал Тони, когда я закончила разговор. Ему явно не понравился мой тон.

— Это не последний мой костюм. Я заберу его завтра. К тому же, я не хочу задерживать вас своим переодеванием. И я обещала водителю не опаздывать, — говорила я, чувствуя, как под пристальным взглядом Тони покрываюсь мурашками даже в платье с длинным рукавом.

— Если костюм принесут утром, то ты можешь просто дождаться его здесь.

И сказано это было абсолютно серьезным тоном. Мои лопатки поехали вниз и сошлись вместе на напряженном позвоночнике, заставив ворот платья подтолкнуть шарфик к самому подбородку, который дрожал в надежде протолкнуть кислый ком обратно в живот.

— Извините? — решила сказать я вежливое «пардон?», чтобы убедиться, что я неверно истолковала сказанное им.

Но убедилась я в обратном.

— Ты же сама спросила, — Тони заслонял собой дверь и не думал отходить от нее, — понадобишься ли мне завтра. Ты можешь понадобиться мне прямо сегодня. Возможно, именно поэтому у тебя открытое расписание?

— Я вас не совсем понимаю… — начала я тихо, сильнее сжимая пальцы на крае стола.

Тони тряхнул головой, с которой не упал ни один прилизанный гелем волосок.

— Все ты прекрасно поняла, Кейт. И я понял и готов заплатить сверх договора. Сколько?

— Я — переводчик, — почти шепотом выдохнула я, не совсем готовая отражать подобную атаку.

— Я не прошу переводить в рубли. Называй цену в евро. Хотя сейчас выгоднее иметь в наличии доллары. Во сколько ты себя оцениваешь?

Он распластал руку по стене, будто искал в ней поддержку. Хотя поддержка нужна была именно мне, и я боялась сделать от столика даже один шаг. Впрочем, куда мне идти? Дверь одна. Вторая ведет в спальню, куда меня настойчиво приглашали пройти. Третья — на балкон, с которого можно только сигануть башкой вниз. Парашюта у меня нет.

— Я — переводчик, — повторила я. — Но могу поискать для вас кого-нибудь с фиксированной таксой. Я, честное слово, не знаю, сколько берут за подобные услуги.

— Ты не поняла, Кейт, — Тони сделал шаг от двери. Ко мне, но я не могла отступить от столика. Я держалась за столешницу влажными пальцами, чтобы не упасть. — Мне не нужна профессиональная шлюха. Я хочу тебя. Только тебя. И готов заплатить, сколько ты скажешь. Ну, называй цену одной ночи. Я жду.

— Почему меня? — с трудом произнесла я привычные английские звуки с ужасным русским акцентом.

— Потому что я тебя почти два дня знаю. И ты успела мне понравиться. Ты же все для этого делала. Разве я не прав?

Я на секунду перестала дышать, и в эту же секунду успела прокрутить в голове тираду про Крэга, про то, что Тони напоминает одного знакомого и я не могу вспомнить кого… Сейчас я ее скажу, и он меня отпустит. Ну он же в любом случае меня отпустит. Меня ждет машина и вообще можно элементарно закричать, если что… Ему неприятности не нужны. Мне тоже — с ним…

Глава 35. "Однажды в Питере"

— В Венеции? — переспросил Тони.

Я кивнула. Что его так удивляет? Может, тот факт, что Крэг не был ни в какой Венеции, а сочинил для меня свою биографию на ходу?

— Может, не в Венеции. Ну, ну мало ли на свете похожих людей… — лепетала я, уже пожалев, что вытащила имя Крэга для защиты. — Почти двойников. Послушайте, давайте просто забудем это недоразумение? Ну, я пойду домой?

Я сделала шаг от стола к двери. Не к Тони. Только он преградой продолжал стоять у меня на пути.

— Меня ждут. Я завтра заберу костюм, — продолжила я осторожно свое отступление-наступление, делая еще один малюсенький шажок к свободе или к полному плену…

Я не пошатнулась, не наступила ему на ногу, не увернулась от поцелуя — не сумела, хотя и была готова к атаке. Его руки скользнули по груди к шее и замерли на ней, как и мои — в миллиметре от его груди: я вдруг испугалась, что если ударю его, он причинит мне боль.

— Лет ми гоу… — проговорила я без всякого намека на американское произношение, когда получила свободу. Увы, только от его губ.

— Суши, хватит дурить!

Я замерла, хотя могла бы воспользоваться моментом и вырваться, но попала в плен голоса. Что? Он только что обратился ко мне действительно по-русски? Не чисто, но все же… Это же не…

Мои глаза превратились в океаны, в которых он мог бы утонуть, приблизь лицо хотя бы еще на миллиметр, но Тони не двигался. Тони?

— Крэг?

— There we go!

Руки с шеи спустились на грудь и застряли на талии, а потом подняли меня если не к небесам, то к потолку. Пусть и недостаточно низкому, чтобы я стукнулась головой. А я точно стукнулась…

— Как же я ждал окончания этого жуткого дня! — продолжил он уже по-английски, заставляя меня висеть в воздухе. — Все думал, кто из нас сорвется первым! Скажи честно, ты даже на минуту не усомнилась в том, что перед тобой именно Тони? Ну признайся!

Я ничего не могла сказать. Ничего.

— Я чуть чемодан не выронил в аэропорту. Как такое может быть! Я же видел имя переводчика в бумагах — Анна. Подумал сразу, ну какого хрена она мучила меня своим Суши! И тут ты снова представляешься Кейт… Суши, ну как такое возможно?

Я стояла уже на полу, но сжимала ладонями его ладони, чтобы он не вздумал убирать их с моей талии — без его рук я упаду, точно: если не в обморок, то к его ногам. Именно туда, куда боялась упасть со вчерашнего вечера.

— А я чуть не выронила табличку. Но зачем ты представился тогда Крэгом? Чем тебе твое настоящее имя не нравится?

Он молчал, только глядел на меня прищуренно. И в душе у меня начинало все бурлить — дайте мне полотенце с мылом и я отхожу эту дрянь по первое число, а потом отмоюсь от его лжи и грязи. Сказочник хренов! Язык мне заговаривал в аэропорту всякими братиками, Алинами, девочками с фломастерами, судами… Дебил!

Но в руках у меня ничего не было, кроме его пальцев, которые я сжимала теперь со всей силы, со всей злости.

— Оно мне нравится. Я представился своим именем. Я не Тони. Честно. Ну, я сейчас Тони, но я не Тони… Просто, я не мог сказать раньше… Я боялся, что ты сдашь меня с потрохами. Я просто… Я вчера стал дядей. Он не мог лететь в Россию. Ну, бизнес бизнесом, но ребенок рождается один раз… И пуповину должен перерезать отец, а не врач. Ну и… Я просто его подменил. На этот раз даже под его именем. Ну… Это же хороший повод… И… Я не завалил переговоры. Хотя мне было очень тяжело… Я боялся сорваться… Я жутко нервничал… И… Мне безумно хотелось тебя обнять. Но я не мог сделать это в образе Тони.

Я пыталась улыбаться, но губы дрожали — словно я хотела заплакать. Нет, не хотела… Даже от счастья. Я не чувствовала себя счастливой. Мной овладело чувство пришибленности.

— Ты попытался…

Я говорила про танец, но Крэг явно решил, что я намекаю на несостоявшуюся покупку ночи. Он вырвал руки и отвернулся: от двери и от меня. Прошел мимо стола и сел в кресло.

— Крэг… — позвала я тихо, не делая к нему шага.

Он вскинул голову, и я узнала взгляд — растерянный, тот, которым он наградил меня, когда я влепилась в него около душевой.

И снова опустил голову.

— Я вдруг испугался, что ты обыкновенная шлюшка. Думал, если предложу денег, и она согласится — выставлю вон и попрошу завтра кого-нибудь на замену. Ты хотела согласиться? Скажи честно! — почти выкрикнул он свой вопрос.

— Нет, — отрезала я.

— Даже ради чаевых? У тебя вдруг стало хорошо с финансами?

— Крэг, ты дурак?! — закричала я, забыв про соседей, как и он. — У меня есть мозги, которые я могу продать. И даже если бы умирала с голоду, не стала бы спать с первым встречным…

Крэг успел опустить глаза и сейчас вскинул их: в них светилось все то же удивление.

— Это было не то, что ты подумал… Это было совсем не то… — запуталась я окончательно в собственных словах. — А вот это было бы то самое… И этого бы никогда не случилось. Ты мне не веришь?

Он молчал.

— А я не верю тебе! — закричала тогда я.

Он смотрел на меня в упор, и мне пришлось продолжать:

— С чего, скажи, я должна верить в существование какого-то Крэга? Ни в жизни ты бы не полетел по поддельным документам! Никакого близнеца не существует. Ты разыгрывал меня все это время: цинично, причем!

— Я не летел по поддельным документам. Ты видела разве мой паспорт?

Он вскочил, метнулся к сумке и швырнул мне в руки синюю корочку, которую я не открыла.

— Мы не за один день решились на этот спектакль, но в один сделали мне русскую визу. Эта сделка была очень важной и отдавать ее кому-то другому Тони не хотел. Тем более, когда сделать это ничего не стоило. Он написал мне текст, и я его вызубрил и, кажется, не провалил роль.

— Ты хороший актер, — качнула я головой, чтобы чуть-чуть ослабить удавку из шарфа, которую сама же и затянула на собственной шее, которую чужие мужские руки чуть не переломили.

— Плохой. Бездарный. Поэтому мне так и не предложили ни одного контракта. Даже после года учебы в Лондоне.

— Ты — актер? — ахнула я.

— Да… — Крэг снова смотрел в пол. — По образованию и больше не по чему… Это было ошибкой. Но мне казалось, я что-то смогу… Но я не могу… То есть запомнить текст мне не составляет никакого труда, меня убивает рутина. В прямом смысле. Не могу победить себя. И лекарства не всегда работают. Я столько таблеток, сколько сегодня, давно не глотал. Но ведь я выглядел нормальным, скажи?

Сейчас он нормальным не был. Он нервно потирал запястья, чуть ли не засучив рукава пиджака, который проще было бы снять.

— Крэг…

Я сделала шаг к креслу, но он остановил меня поднятием руки.

— Суши, дай мне воды, пожалуйста.

Я вытащила из бара бутылку, взяла стакан и присела подле кресла, хотя могла сесть во второе. Крэг нервным движением вытащил из внутреннего кармана пиджака баночку из оранжевого пластика и достал таблетку.

— Не уходи, — прошептал он, облизав губы после проглоченной таблетки. — Я не хочу оставаться сейчас один на один с четырьмя стенами. Может, выйдем на воздух?

— Меня ждут.

Я попыталась подняться, но Крэг схватил меня за руку и притянул к креслу с такой силой, что я чуть не положила ему на колени трясущийся подбородок.

— Тебя никто не может ждать. Я помню про них всех и даже про твоего вьетнамца. Что могло поменяться за неделю? Отпусти машину.

— И что я скажу водителю? — подняла я глаза на его раскрасневшееся лицо.

— Что клиент заплатил за ночь, — Крэг не улыбался. — Я действительно заплачу тебе за помощь. Сейчас будет звонить Тони. Я хочу, чтобы ты присутствовала при разговоре на тот случай, если я буду не совсем адекватен завтра. Ну, понимаешь… Суши, пожалуйста. Я заплачу за твои мозги, потому что у меня нет своих. Пожалуйста, помоги. Тебе это ничего не стоит. А у меня на карте все. Тони меня отговаривал, а я сказал, что смогу. Я почти смог, слышишь? Почти… Может, если бы не ты, я бы и смог. Но мы снова встретились, это необъяснимое совпадение, и я ему рад… Ксения, — произнёс он мое имя почти без акцента, но продолжил все равно по-английски: — Мне нужна твоя помощь. Я никому не говорю про свою болезнь. Я не остаюсь с людьми, тем более с женщинами, больше, чем на три дня. И три дня я могу прожить без срывов, если не нервничаю. А тебе я признался во всем ещё в Германии. Не бросай меня, пожалуйста. Прояви милосердие. Я заплачу, сколько ты скажешь.

Я поднялась с колен, потому что меня больше не держали.

— Крэг, я помогла совершенно незнакомой девчонке-переводчице абсолютно бесплатно, только чтобы она не потеряла из-за простуды работу. Думаешь, я возьму деньги с человека, которого знаю целых два дня? И который мне уже заплатил авансом, будто чувствовал, что эта наша встреча не последняя.

— Я не платил тебе! — Крэг нервно сцепил пальцы и поднял к носу, который явно чесался. — Мне очень жаль, что ты так подумала.

Я на мгновение зажмурилась.

— Я не так подумала. Я просто не так сказала. Ты помог мне деньгами, чтобы я не попала в ситуацию, которую ты только что разыграл. Чтобы я смогла послать всех тех, кто пытается испортить мне жизнь. И ты представить себе не можешь, что произошло в моей жизни за каких-то, как ты говоришь, семь дней.

— Так расскажи, — Крэг нервно улыбнулся. — Или боишься, что мы встретимся в третий раз и тебе будет стыдно?

Глава 36. "Поцелуи под дождем"

— Не сейчас, Крэг… Не сейчас…

В моей руке задрожал телефон. Голос тоже дрогнул, когда пришло время сказать, что я остаюсь с мистером Макдевиттом, потому что тому понадобилась моя помощь. Формулировка на миллион! Но водитель даже не хмыкнул.

— Я позвоню вам, когда буду точно знать, во сколько мистеру Макдевитту потребуется машина, — говорила я чужим голосом, но водитель быстро и профессионально закончил разговор коротким «хорошо», оставив лишние мысли при себе.

При мне уже не было никаких мыслей. Крэг по-прежнему сидел в кресле и не двигался — словно истукан; однако глаза его следили за каждым моим движением.

— Сними пиджак и бабочку, — сказала я, проделав привычный уже путь от стола к креслу.

Крэг подскочил, точно ужаленный моими словами. Дотронуться до него я не успела. И чуть не оторвал пуговицы. Сейчас без рукавов останется, и я сказала, что помогу ему раздеться. Стянув с его плеч пиджак, я решила отколоть и бабочку, а когда Крэг повернулся ко мне с благодарностью, расстегнула ему ещё и три верхние пуговицы. Он не добавил больше ничего, и я поспешно отошла к шкафу, чтобы повесить пиджак на плечики.

— Ксения, ты прекрасна! — он снова обратился ко мне по-русски, и я обернулась с ответной русской фразой:

— Ты мне это уже говорил по-английски.

Крэг опустил глаза и опустился в кресло. Я села во второе и на его манер стиснула пальцы в замок.

— Но ты действительно прекрасна, — повторил Крэг уже по-английски. — Это ж не пустой комплимент, а констатация факта.

— Я старалась для тебя.

— Для этого засранца Тони, не для меня… — пробубнил Крэг в пол, но я поймала улыбку, вспыхнувшую в уголках его манящего рта.

Я хотела новый поцелуй. О котором мечтала с нашего расставания на выходе на посадку. Не повторения того, от которого я только что уворачивалась, уверенная, что он принадлежит Тони, решившему, что можно легко купить понравившуюся русскую бабу.

— Именно для тебя, Крэг, — я только потянулась к нему, а он тут же схватил мою руку. Прикосновение прожгло меня насквозь. Он точно снял руку с раскаленных до белого угольев. — Как дура, надеялась, что ты каким-нибудь чудом увидишь нашу общую с ним фотку и узнаешь меня.

— И чего ты хотела этим добиться? — продолжал Крэг, сильнее сжимая мне пальцы.

— Ничего. Если только…

Я не знала ответ. Впрочем, не могла произнести сейчас даже самого простого междометия, потому что огонь через грудь ворвался в горло и открой я сейчас рот, вырвался б оттуда драконьим пламенем.

— Чтобы я тебя нашел? — подсказал Крэг тот ответ, который желал услышать, и я кивнула, хотя не строила на него никаких планов, кроме приятного сюрприза от странного дежавю.

Нет, ну я же не думала о нем до встречи с якобы братом, а потом… Потом, оказалось, что тело не голова. Его не так-то легко обмануть, дав объекту воздыхания чужое имя. И отрастив небритость.

— Если бы тебе захотелось… Кстати, это Тони носит бороду? Или ты тогда случайно в полёте побрился?

— Нет, не случайно, — ответил Крэг как-то шибко печально. — А вот сейчас специально отрастил. Не знаю, в качестве протеста, можно сказать… Впрочем, нет… Чтобы мать нас не путала. Глупость, Ксения! Дома я всегда чувствую себя так, будто мне снова пятнадцать. Именно к этому возрасту ты начинаешь осознавать, что ты не такой, как все. Если, конечно, об этом тебе не напомнили раньше грубой физической силой. Но все же дети злые именно в старших классах. Меня провоцировали… Много раз. И скорее именно потому, что им легко удавалось вызвать меня на агрессию, они стали придираться чаще. А я умел бить, очень сильно. Меня отдали на карате, чтобы меня научили самоконтролю, но получилось, что получилось… Только сейчас я не совсем уверен, что дело было в болезни, а не в том, что мне хотелось защитить свою честь, как обычному мальчишке, которого травят. Просто у других это называют переходным возрастом, а у меня усугублением болезни.

Крэг усмехнулся и потянул мои стиснутые пальцы к губам, но не поцеловал, а будто смахнул с них пыль мягким подбородком.

— Вот, чтобы мать как бы случайно не путала меня с Тони для того, чтобы в очередной раз показать, какой я якобы нормальный, я и решил в родительском доме не бриться. Если скажешь, что я дурак, я не стану с тобой спорить. Да, я дурак.

На этот раз он ткнулся в побелевшие костяшки моих пальцев губами. Мягкими и горячими. У меня аж стопы вспотели, и я спешно скинула туфли, чтобы повести онемевшими пальцами.

— У Тони действительно греческие пальцы.

Крэг продолжал водить губами по пальцам моей правой руки, а я в ответ поджимала пальцы на ногах — на обеих. Но вскоре поджала и губы, а, почувствовав их сухость, еще и облизала. Украдкой. И тут же поймала взгляд Крэга, брошенный на меня, конечно, тоже украдкой. Нерешительный он? Или только пальцы ног, которые он до сих пор не высвободил из оттоптанных мною ботинок.

— Разуйся, — растянула я губы, точно резиновые. — Или боишься, что я обнаружу несоответствие пальцев?

— То есть ты все еще сомневаешься, что я Крэг?

Мы повернули головы друг к другу, кажется, одновременно, и наши взгляды встретились где-то на нейтральной полосе над пустым журнальным столиком.

— Я сомневаюсь в существовании Крэга, но верю в раздвоение личности, — почти хихикнула я.

— Отлично! — сидящий в соседнем кресле мистер Макдевитт потянул шею с такой силой, точно решил сравнять ее в длине с жирафом. — Напиши тогда письмо некоему виртуальному Тони. Возьми со стола Макбук.

Я исполнила просьбу и замерла перед креслом. Крэг или Тони — не знаю, как он хотел или как я должна была его величать — молча протянул руки и опустил современную пишущую машинку себе на колени, и я почувствовала к неодушевленному предмету нестерпимую зависть: мне безумно хотелось, чтобы эти руки тянулись ко мне, чтобы именно меня так нежно усадили на колени и чтобы пальцы так же осторожно прикоснулись к каждой родинке на моем теле, как сейчас почти беззвучно — к буквам на клавиатуре.

— Ты чего стоишь? — поднял на меня грустные или (Пусть так и будет!) усталые глаза владелец Макбука и взглядом указал на пустующее кресло.

Пришлось сесть на обивочную ткань, вместо брючной. Макбук приземлился на столик клавиатурой ко мне.

— Пожалуйста, набери текст… Пока у меня еще свежая голова. Вдруг, когда Тони позвонит, я уже буду не в состоянии дать какие-либо вменяемые ответы.

Мои пальцы едва поспевали за английскими словами. Я всегда считала, что у меня отличная память, то тут я поразилась тому, как играючи Крэг выдавал фразы с переговоров, точно зачитывал стенограмму.

— Что? — остановился он, когда мои руки замерли, а глаза уставились в ставшее бледным лицо.

— Как ты все это запомнил?

— Должны же у меня быть хоть какие-то таланты, — усмехнулся он и продолжил диктовку, которая вдруг резко оборвалась, и он потребовал у меня Макбук, чтобы отправить письмо.

В строке отправителя значилось «MD», вот и иди пойми, что это за доктор такой и от какой болезни сейчас меня лечит.

— Ты обещала прогуляться со мной перед сном, — Крэг поднялся из кресла так же неожиданно, как закрыл крышку ноутбука. — У нас в запасе час.

— Я не могу гулять, у меня нет верхней одежды…

— Я одолжу тебе пиджак. Белый. Сойдет за плащик, разве нет?

— Да, — ответила я и сама пошла к шкафу, потому что видела на вешалке пиджак, о котором Крэг говорил, да и потому что Крэг за мной все равно не ухаживал.

С трудом втиснувшись в туфли, я перевязала шарфик, чтобы стало малость теплее, и с улыбкой попросила у джентльмена галстук, чтобы подпоясаться… Я наконец-таки впервые за последние дни позволила себе распоясаться. И разговориться.

Он спросил, как дела — спросил действительно заинтересованно, и я выдала все, как на духу. Он сначала рассмеялся, но смех его длился не больше минуты. Потом он снова сделался серьезным и шел молча, спрятав руки в карманы: в левый поместилась и моя рука. Его пальцы не гладили, просто сжимали мои крепко-прекрепко.

— Это низкий поступок с фотографиями… И я знаю, о чем говорю…

Да, я тоже знала, о чем он говорит и думает… Сейчас — если верить в правдивость исповеди — он вспоминает все то хорошее, что говорил в суде в его адрес обвинитель. И вот же странно — мне не было его жалко, но мне перестало быть противно: я вдруг поняла, что каким-то мистическим образом впустила в свое тело душу самоубийцы, чтобы позволить незнакомой девушке взять реванш над своим убийцей… Что он подмешал в мое выдохшееся шампанское, что…

— Ты обещала экскурсию!

Крэг вдруг ускорил шаг, точно пытался сбежать от ужасных воспоминаний. Он держал меня за рукав своего пиджака, слишком для меня широкого, и не касался моей руки, но по ней, точно по проводам, все равно бежало электричество, яркими вспышками вырывающееся из моих глаз, чтобы осветить и так белую ночь.

— Тебя не смущают белые ночи? — попыталась я догнать его и бегущие от меня в бешеной скачке мысли.

— Я видел их в Финляндии. Вашему городу больше нечем гордиться? Ведь это не так…

Он подмигнул мне или снова нервничал? Или щурился на ветерок, обдувавший нас с реки Фонтанки. Я махнула рукой в сторону скульптур коней, украшающих Аничков мост, и сказала, что на время блокады, чтобы уберечь творение Клодта от немецких бомб — я специально умолчала про финское участие в блокадном деле — их закопали в саду и потом за одну ночь вернули на место, когда с победы не прошло еще и месяца.

— Здесь петербуржцы любят назначать встречи, — проговорила я тихо.

Теперь обе руки Крэга прощупали мои через пиджак и притянули к груди в другом пиджаке, расстегнутом, как и ворот. Было ветрено, но Крэг не боялся простудиться. Он боялся не успеть поцеловать меня, пока мы стоим под копытами знаменитых коней.

— Ну вот мы и встретились, — проговорил он по-русски почти без всякого акцента.

Эта русская девочка не выдумка — остается открытым вопрос: она и фломастеры — одно и тоже лицо? Но спросить я не могла: губы получили то, о чем просили, и тянули из Крэга не правду, а жизненные силы, чтобы влить их в мое ватное тело. Он держал меня очень крепко скрещенными за спиной руками — полная блокада: не вздохнуть, не выдохнуть. И даже корочки хлеба для сидящего на парапете голубя у меня не было. Почему голубок до сих пор не спит? Потому что белая ночь? Или он тоже влюблен, как и я?

Неужели я могу снова чувствовать эту невесомость — или я действительно ничего не вешу в чужом пиджаке, потому оторвать меня от земли ничего не стоит, как и закружить, не боясь свалиться в реку или под ноги незадачливым прохожим, которые не знали, что на их пути встретились два одиночества, и разведенный ими огонь готов спалить каменный город дотла.

На мне пиджак уже тлел, подушечки пальцев дымились, оттого Крэг или Тони дергался при каждом их прикосновении к мягким ворсинкам бороды. Я зарылась в нее носом и вдыхала так и не выветрившийся за день аромат духов. Сейчас, правда, его немного разбавил ветер с моря. Река вспенилась и мне на нос упала первая капля дождя. Как же я не заметила, что ночь не совсем белая, небо не совсем чистое и солнце село раньше положенного…

— Я не хочу уходить, я хочу тебя целовать, — прошептал Крэг по-русски уже совсем без акцента.

Но я снова не успела ничего ответить — его губы поймали на моих давно уже не первую каплю дождя, а пальцы — мокрые, но по-прежнему теплые, все равно заботливо смахивали дождинки с моих холодных щек. А я просто всеми десятью пальцами пыталась прикрыть его светлую макушку — или всего лишь притягивала его голову все ближе и ближе, чтобы поцелуи наши становились все глубже и глубже, жестче и никогда не заканчивались.

Даже если бы нас сейчас снимала толпа папарацци, я бы не оторвалась от губ, к которым уже и не мечтала прикоснуться. Мягкие и жесткие, горькие и сладкие, горячие и обжигающе ледяные — они каждую секунду меняли напор и вкус. Сильные руки лезли под пиджак, чтобы закрыть платье от дождя, но находили лишь проступивший от жуткого напряжения позвоночник.

Даже если бы Крэг сейчас сорвал с меня платье, я бы не спросила — зачем? Чтобы согреть меня — другого ответа не было. Но дождь шел и шел, не думая заканчиваться. Как и наши поцелуи. И если мы простоим у коней лишние пять минут, то если даже не отбросим к утру копыта, то постельный режим нам будет обеспечен совсем по другому поводу, по сопливому.

Глава 37. “Акт дарения”

— Ксения…

Крэг отпустил мою руку, а мне показалось, что губы — я пронесла поцелуй через весь город. Все лицо было мокрым, а губы на удивление сухими. Мы взбежали на пятый этаж, не разжимая рук — точно дети, забыв про свой почти что почтенный возраст. Ответственность за происходящее растворилась в лужах, которые мы не могли перепрыгнуть, потому что тротуар превратился в полноводную реку. Мокрые насквозь ноги отваливались от пробежки, которую мы устроили себе вместо того, чтобы взять такси.

Этот балбес принял успокоительное и просил прогулку, чтобы усилить его действие, а что в итоге затеял — крышесносный кросс! Мое здоровое сердце выскакивало из груди, голова — почти здоровая — шла кругом, а из потекших глаз лились слёзы — смеха: я была куда более сумасшедшей, чем он. Крэг хотя бы понимал свою невменяемость, а я-то честно считала себя разумной и уверяла натянутые нервы, что делаю все правильно. Смотрю в такие же мокрые глаза, трогаю такие же мокрые губы, стягиваю с мужских плеч такой же мокрый пиджак…

— Ксения… — повторяет Крэг почти шёпотом, пытаясь развязать морской узел моего шелкового шарфика. — Без горячего душа нам точно не обойтись…

— И без чая…

Горячим был и поцелуй, которым я наградила освободителя моей шеи от удавки. И прижалась к нему всеми ненужными частями туалета, которые он пока с меня не снял. Но вот мужские пальцы скользнули под мокрый подол и, проверив на упругость резинку колготок, все же подняли платье к моим глазам. Но сколько бы я не стояла перед ним с поднятыми руками, готовая сдаться на его милость сию же минуту, Крэг не вылезал из-под мокрой ткани, решив для затравки высушить губами мне грудь. С очередным стоном мои руки упали ему на спину и потащили вверх рубашку, чтобы пуговицы пересчитали хозяину зубы, которыми он проверял на прочность мои стальные соски.

— Что же ты такая нетерпеливая… — вылез Крэг из плена собственной рубашки, пока я стягивала рукава платья с дрожащих рук. — Мы не пропустим рейс… Не бойся…

Я боялась за шею, которую он снова сжимал сильными руками, пока губы проверяли, насколько сильно врезались мне в плечи бретельки лифчика. Потом он все же пустил пальцы в обход моих плеч к лопаткам, и грудь, поднятая стянутыми вниз чашечками, наконец вздохнула свободно. Не дышали одни лишь ноги, но руки Крэга застряли на ягодицах, и он повёл меня за них вокруг стола, точно в танце, считая шажками свободное пространство, потому что мог видеть только мои ресницы, безжалостно терзая губы поцелуем.

— Мы не дойдём так до душа, — простонала я, проваливаясь носом в мягкую бородку. Это было абсолютно новое феерическое чувство экстаза: я впервые целовалась с бородачом.

— Я побреюсь утром, если скажешь, — прошептал Крэг, сметая мягким ворсом с блестящего камешка, застрявшего в моих ушах, звездную пыль. — Сейчас у меня дрожат руки.

— Поэтому ты не можешь снять с меня колготки?

В ответ его пальцы скользнули ниже, оттягивая влажную ткань с моего собственного ворса, не такого мягкого, зато влажного и зовущего — к действию.

— Ты забыла, что у меня есть ремень, а рук нет?

Его голос смеялся, а глаз я не видела, потому что не поднимала своих: взгляд сам собой сфокусировался на полученном задании. Я впервые раздевала Крэга. Да и вообще подзабыла, как расстегивать мужской ремень — Руслан носил шорты на резинке и в душ ходил без меня. Тяжелая пряжка ударила меня по руке — Ай-я-яй, куда ты лезешь?!

А я знала куда — к моей собственности на эту ночь и на всю ту вечность, пока не объявят посадку… До той самой секунды я заставлю этого сумасшедшего мужчину держать меня на седьмом небе… Он может, я знаю… Знаю о нем слишком много, даже то, о чем мечтала бы забыть! Почему нельзя временно положить голову на тумбочку и не думать о возможных последствиях этой ночи? Хотя плевать, что обо мне подумают: падать ниже в глазах некоторых уже просто некуда. Только взлетать выше, выше, выше, ещё выше… Это мои пальцы ласково поднимали то, что вытащили из черного трикотажа. И тянули к себе — ведь это мое и пусть весь мир подождет: весь деловой и весь мелкий, сплетнический.

— Суши…

Крэг даже не пытался произнести мое имя полностью и правильно. Ничего правильного в наших действиях не было. Да и то, что в итоге сорвалось с его губ, сорвавшихся с моих, больше походило на стон… Но мне его не жалко. Ну вот совсем… Ни капельки… Даже той капельки, которую я растерла между большим и указательным пальцами, точно волшебное зелье, дарящее крылья падшим ангелам. Но кто тут ангел? Свет мы так и не зажгли, двумя тенями вжавшись в темную стену.

— Суши, прекрати…

Вняв мольбе, мои руки поднялись ему на грудь, которую невозможно было поймать моими крохотными ладонями, так тяжело Крэг дышал. А у него руки были большими и сильными и наконец со всей силы или дури рванули вниз эти чертовы колготки. Они ещё продолжали висеть на одной ноге, а я уже висела на нем. Зарывшись носом в мои мокрые волосы, Крэг прошептал:

— Ты ледяная…

— Ты же знаешь, что это не так… — пыталась я отыскать его губы, но Крэг предпочитал говорить:

— Тебе нужно в горячий душ и виски в горячий чай.

— Тебя… Мне нужно тебя, — поймала я губами его подбородок, но не удержала, как и Крэг меня.

Он поставил меня на пол и отошёл, унося с собой тепло. Я со злостью сорвала колготки и тут же почувствовала на голове банное полотенце.

— Займись волосами, а я займусь другой твоей шевелюрой.

Ее не было, одна маленькая полоска — на один зубок, как говорится, но я не могла уже говорить, скручивая на голове дрожащими руками дурацкое полотенце в тяжеленную чалму, а Крэг тем временем с наслаждением, передавшимся мне в троекратном размере, разглаживал другие складки, воюя с собственными руками, которые мешали губам, пока к ним не присоединились мои пальцы.

— Крэг, пожалуйста…

Он отвёл мои руки в сторону и тут же сомкнул свои у меня под коленками, поднимаясь с пола вместе со мной, как с трофейной статуей. Нет, потолок по-прежнему высок и небо на нас не упало, чтобы проучить за смертные грехи… Нас приняла в свои объятия постель, в которой я утонула, как в пучине всемирного потопа. Покрывало быстро намокло, но Крэг не спешил поднимать головы с моего живота. Хоть подтягивай его коленками за наглые уши, и я почти сдавила ему голову, когда он наконец змеей прополз между моими набухшими сосками, к которым иногда поднимались его пальцы, точно к клавише «ввода», но больше он в меня ничего не вводил.

— Ты снова не спрашиваешь, как мы будем предохраняться, — выдохнул Крэг мне в губы пряный жар моего страстного желания скорее ощутить полное с ним единение.

— Я тебе доверяю…

И я потянулась руками к его напряженным бедрам.

— Настолько? Я же себя не контролирую… Ни в чем… Особенно в желании чувствовать тебя полностью… Впервые в жизни не ощущать резинку. Ты единственная женщина, которую я могу об этом попросить…

— О чем?

Я видела его в темноте так ярко, точно при свете дня. Его губы были приоткрыты, но с них не слетало ничего, кроме тяжелого дыхания. Оно передалось и мне, и я вдруг ощутила вес его тела или просьбы, которую он продолжал держать в себе.

— Принять потом таблетку.

Он тоже видел мои глаза — огромные, но не от испуга или удивления, а потому что в них, как из рога изобилия, переливалась сейчас боль из глаз Крэга.

— Ты единственная знаешь обо мне правду. И Алина знала, но по-детски считала, что это ничего страшного. Но это страшно. Поверь мне…

— Я верю. Но почему ты веришь мне? А если я не выпью?

— Потому что ты веришь мне и не захочешь растить больного ребёнка. Ни со мной, ни без меня. Никто не знает, какой шанс передать это через гены, но в здравом уме никто не станет рисковать.

— А Тони? — решила я наконец поставить точку в брате-близнеце, который так и не позвонил.

— Этот засранец — сын своего отца. Предохраняться не умеет, — хохотнул он, но улыбка не появилась на его лице и не осветила тьму вокруг нас. — А его Хана просто слишком смелая. Но они ещё много лет не смогут дышать спокойно. У меня это не сразу проявилось, и первые года родители списывали все отклонения от нормы на разность темпераментов и братскую ревность. Ты выпьешь таблетку, пообещай мне, — вдруг перебил он размеренную речь скороговоркой.

— Обещаю, — проговорила я, сжимая взволнованное лицо в раскаленные тиски ладоней.

— Я тебе верю…

Как странно звучали эти слова в темноте гостиничной спальни, которая ни во что уже давно не верила, и я не верила своему подсознанию, которое услышало это признание на родном языке. Я не стала переспрашивать Крэга, потому что мне начало казаться, что он не специально переходит с языка на язык. Это просто его память выдаёт фразы, когда-то им произнесенные, наверное, в похожей ситуации. Он кому-то верил до меня и этот кто-то явно не оправдал его доверия. Если история с Алиной правда, то какой же идиоткой надо быть, чтобы так опозорить парня перед всем классом, оставив одного без одежды в женской душевой!

Я гладила его мягкие щеки, тянула бороду туда, где она уже не росла, где кожа оставалась совсем мальчишеской, к глазам, которые светятся так искренне только в детстве — в детстве, которое в один момент перестало быть для него счастливым. А я в единый миг вдруг поняла, что будучи единственным ребенком, не обделенная природой ни красотой, ни мозгами, до сего момента не понимала, что такое счастье. Не знала настоящей любви и посмеивалась над старой поговоркой, что любить — это отдавать.

Семён брал, а я ему себя раздаривала, прикрывая безысходность и боль мнимым флером первой любви. Руслан пользовался мной, и я наивно думала, что пользуюсь им в ответ. Но все это было обычным сексом, а вот сейчас в объятьях Крэга я открывала для себя древнее искусство занятия любовью. Впервые выступала дарителем и совершала не половой акт, а акт дарения, каждой трепещущей клеточкой разгоряченного тела ощущая благодарность Крэга. Я не подгоняла его, не торопила себя — мне не важны стали физиологические конвульсии, до которых я не сомневалась он меня доведёт и в третий раз. Доведёт тело, а душе он уже подарил оргазм: первый в жизни — все мысли давно разлетелись на тысячу разноцветных стеклышек, которые теперь собирались перед моими закрытыми глазами в причудливые узоры, каждую секунду в новые.

Глава 38. "Микстура датского короля"

— Ксения!

Я не откликалась, но и не притворялась спящей. Всего лишь наслаждалась полной тьмой, которая сменила калейдоскоп, крутившийся перед моими глазами весь последний час. Я не попросила Крэга укрыть меня: так и лежала обнаженной поверх измятого покрывала, не думая ни о том, что это верх антисанитарии, ни о том, что это просто вульгарно. Принимать эстетичную эротичную позу не хотелось, потому что возбуждение сменилось покоем — полным. И я просто-напросто вытянула ноги и подтянула сцепленные в замок пальцы к носу, точно прятала в кулачок смешинку.

Но я не смеялась — повода не было ни для смеха, ни для избыточной радости. Впервые за последние месяцы, а может и годы, мне было абсолютно спокойно: отчего в какие-то мгновения становилось прямо-таки страшно, но даже в те доли секунды, когда я чувствовала полное омертвление, я не открывала глаз и не произносила никаких звуков. Час возрождения к жизни еще не пробил — телефон не звонил, соседи не ходили, машины с сиренами не проезжали. Мир забыл обо мне, а мне уж точно вспоминать о нем не хотелось — совершенно.

— Ксюша.

Мой душевный и душевой убийца применил секретное оружие: произнес мое имя без всякого кулинарного подтекста. Значит, мог. Просто не хотел. А сейчас ему нужно было, чтобы я наконец открыла глаза. И нос. В ноздри ударил аромат чая с виски.

— Если выльешь чай мне на голову, я не буду с тобой дружить, — произнесла я по-английски, держа глаза по-прежнему закрытыми.

— А у меня и нет цели с тобой подружиться, — услышала я голос совсем близко и открыла глаза: его носитель сидел на кровати тоже абсолютно голый, но в его небрежной позе чувствовалась врожденная кошачья грация, и я невольно облизала сухие губы, завидуя сама себе.

— Моя цель — чтобы ты не заболела. Здесь одной больной головы хватает. Мне нужна здоровая половинка, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Какой странный набор слов, непереводимый — звучащий нормально только по-английски, но мой мозг продолжал строчить подстрочник, а язык все порывался выдать ответ по-русски.

— Ксюша… — тянул Крэг, протягивая мне чашку.

— Я хочу просто лежать и слушать свое имя в твоём исполнении. И только посмей еще раз назвать меня Суши!

Я не ругалась, я улыбалась — что бы он сейчас ни вытворил, я не смогу на него обидеться. Говорят, к такой благодати пары идут годами — да нет, достаточно одной минуты, одного щелчка в голове…

— Глупая Суши… — губы Крэга растянулись в улыбки. — Ксюшей тебя назовет каждый, а Суши — только я. И я заметил, как ты дернулась во время разговора с Тони об японском ресторане и понял, что ты меня не забыла.

— Было бы странно иметь такую короткую память… переводчице, — Улыбка не сходила с моего лица. — Кстати, как я справилась? Я всю ночь зубрила финансовые термины.

— Прости, я не зубрил русских. Я знал, что ты меня не подведешь. Я был уверен, что разговоры про подобные суммы доверяют только профессионалам.

— Я тоже так думала… Но сам видишь, взяли девчонку с улицы. Мир сошел с ума… — сказала я и чуть не прикусила язык.

Но Крэг не помрачнел даже на полутон.

— Этот мир никогда и не был умным. Суши, выпей чай. Я не буду подогревать виски в микроволновке и в итоге волью в тебя не разбавленный чаем. Думаю, это противно.

— Ты, ирландец, говоришь подобное про виски?

— Я, финн, который скажет подобное и про водку тоже. Суши, я не пью. Совсем. Мне нельзя пить спиртное. Даже чай и кофе можно в ограниченном количестве.

Теперь я поднялась и протянула руку к чашке.

— Крэг, у тебя так серьезно с головой?

Он улыбнулся еще шире.

— Не знаю. Не знаю, что ты имеешь в виду, — улыбнулся он акульей улыбкой. — Я пью таблетки, которые несовместимы с алкоголем. Они позволяют мне более-менее нормально функционировать и дают возможность жить самостоятельно. Я не хочу экспериментировать. Вдруг это плохо закончится… Ты боишься за себя? — он чуть придвинулся ко мне. — Я могу понять твой страх… — и снова отодвинулся. — Тогда уходи. Хоть прямо сейчас.

— А как же Тони? — напряглась я от его очередной чрезмерной откровенности.

— Я написал ему не звонить до утра. А лучше вообще не звонить. Мне нечего добавить к твоему письму. И я не хочу слышать его голос. Я не хочу думать про его деньги. Знаешь, я не впервые не хочу иметь ничего общего с Макдевиттами, но сегодня точно впервые не хочу, чтобы ночь заканчивалась. Новый день уведет тебя от меня…

— Не уведет. Ты же знаешь, что я безработная абсолютно свободная женщина. Переругавшаяся с друзьями и родителями. И я тоже не хочу никакого утра. И билета на самолет у меня нет.

— Ты не полетишь к нему?

По плечам пробежала дрожь, и это не укрылось от Крэга, но он не поспешил вытащить для меня одеяло. Он знал, как и я, что это не от холода, а от мыслей о… Джонатане, о котором — мать честная! — я не вспоминала с разговора с матерью.

— Зачем ты спрашиваешь сейчас о нем? — облизала я до сих пор сухие губы. — Очередная проверка на шлюшность, да?

Горячая кружка уже была в моих руках, поэтому Крэг вместо ответа поднялся с кровати и направился в душ. Один. И я осталась одна. Наедине с чаем. И отхлебывала его большими глотками, не чувствуя горечи щедро влитого в него виски. Наверное, Крэг целый бутылек извел на микстуру — какие уж тут капли! — датского короля.

Горячая живительная вода стекала по горлу в грудь. По телу Крэга в то же время текли горячие струи простой воды. А соленая текла у меня по щекам, и я ее не смахивала. Нос почти касался кружки, хотя чалма давно слетела с бедовой головы, и я не знала, куда свалилось полотенце, а так бы вытерла им слезы.

— Хочешь в душ? — как-то слишком скоро выглянул из-за угла замотанный в полотенце Крэг.

Я кивнула и сумела проскользнуть мимо него не пойманной рёвой. Под душем слёзы смешались с водой и исчезли в сливном отверстии. Не сегодня, не завтра — а потом, в далеком будущем, я отревусь за эту ночь, а сейчас пусть ревет фен, и мне плевать на нарушенный ночной покой соседей. Мой покой я сейчас буду выгрызать зубами — или губами, и руками: ну, как получится…

Глава 39. "Красная цена моей ночи"

— Ты спишь? — удивилась я, увидев моего чайного доктора под одеялом с закрытыми глазами.

До кровати я еще не дошла, рот особо не открывала — так что мой шепот вряд ли мог его разбудить. Однако Крэг открыл глаза и сказал:

— Пытался. Не выходит. Наверное, эти таблетки не только с алкоголем несовместимы, но и с сексом тоже.

Он откинул край одеяла и, пока я делала последний шаг к кровати, перебрался на соседнюю подушку.

— Мы будем спать? — спросила я, когда он заботливо укрыл меня одеялом и почти молитвенно сложил поверх одеяла руки — свои.

— Будем пытаться, — ответил он, глядя в потолок с круглой тенью от притушенного ночника.

— Тогда выключи хотя бы свет…

И он выключил. Снова стало темно. Плотные портьеры не пропускали свет белых ночей, а мысли блокировали в ушах все посторонние звуки — в голове стучало лишь сердце, мешая следить за ровным дыханием Крэга.

— Так лучше? — спросил он через минуту, которую мы молча смотрели в потолок.

— Как так?

Он ничего не ответил, и я порядком испугалась, что Крэг вдруг потерял связь с реальностью. Подобных личностей на своем веку я не встречала и понятия не имела, что от него можно ожидать.

— В темноте вдвоем, чем в темноте одному.

Я усмехнулась — и это был мой ответ на его достаточно странное пояснение.

— Четыре стены остались четырьмя стенами, — добавила я спустя мгновение.

— Пусть даже так, но я их не вижу, зато чувствую тебя, — и Крэг тоже усмехнулся. — Понимаю, что для тебя это не ново. А у меня… Можешь считать, что это в первый раз, когда я вот так просто лежу с женщиной в постели в ожидании утра.

Я снова хихикнула — уже точно по делу.

— Можешь считать, что я тоже. Семен никогда не оставался на ночь, а Руслан… Мы отворачивались друг от друга и смотрели в противоположные стены. Наверное, потому что подсознательно мечтали об одиночестве.

— Да что ты знаешь про одиночество… — на этот раз усмешка Крэга вышла горькой.

Я тоже вздохнула достаточно тяжело.

— Тони перед тобой в долгу, — сказал Крэг вдруг очень серьезно.

— Из-за письма?

— Нет. Брат сказал, что исполнит любую мою просьбу. Ну знаешь, как это говорят в сердцах… — теперь он снова тихо посмеивался. — Ну, может, я бы и попросил у него новую машину в счет десятой доли его бонуса, но… Я получил намного больше. От судьбы. От тебя. Так что ты можешь взять деньги от Тони. Ты их заслужила.

Я напряглась, и вместе со мной напрягся воздух, а Крэг, точно испугавшись, что я сейчас возьму и отодвинусь от него, схватил меня под одеялом за ногу. Не за руку, нет, специально потянулся вниз, чтобы сжать бедро. В другой момент я бы приняла это за начало любовной игры и раскрыла б ему объятья, но тут продолжила лежать истуканом — неужели решил, что я могу ударить его с ноги? Под одеялом. Как? Каким образом?

Нет, мы били друг друга словами — и бой наш, увы, больше походил на драку битами, чем на веселье с подушками.

— Ксюша, не надо… Прошу тебя, не надо… У меня было при себе всего четыреста евро — может, ты и можешь растянуть их на месяц, я не знаю, как вы тут живете. Но если сорок тысяч баксов продержат тебя на плаву год, то Тони переведет их тебе, не спрашивая меня, кому это и зачем…

— Зачем? Я спрашиваю тебя — зачем? Я спрашиваю! — цедила я сквозь зубы, пялясь не на него, а в потолок.

Как же он достал меня с деньгами! Вот, значит, красная цена моей ночи! Сорок штук зеленых! Кто-то, возможно, и возгордился бы от такой оценки, а я… Ну за что ты так меня, я же впервые дарила себя… Безвозмездно, то есть даром.

— Чтобы ты не поехала во Вьетнам. Не стоит, Ксюша, этого делать.

— Да с чего ты решил, что я еду к Джонатану из-за денег?! — всплеснула я руками и скинула одеяло.

Крэг тоже сел, и тоже полуголый.

— Значит, все же едешь?

— Нет, я…

Губы, кажется, успели потрескаться от отсутствия влаги. Я вся высохла и горела. Может, у меня и правда жар? Мысли уж точно воспламенились.

— Я перепутала времена глаголов. Я хотела сказать, что если бы и поехала к Джонатану, то не ради денег. А чтобы выйти из порочного круга, в который меня вновь пытаются загнать особо настырные личности из моего прошлого. Да у него и нет денег, ради которых некоторые готовы стиснуть зубы и раздвинуть ноги перед кем угодно. Ну, в том количестве, которое ты мог бы назвать деньгами…

Крэг заботливо подтянул одеяло к моим поникшим плечам.

— Ксюша, если у меня и будут когда-то деньги, то не больше, чем у твоего Джонатана. Уверен, пляжный ресторанчик во Вьетнаме куда более доходное дело, чем ирландский паб в Портленде, хозяин которого никогда не нюхал виски… В нашей семье богат лишь Тони. Родители не прогадали с выбором ребенка, за образование которого стоило платить.

— Вот и возьми эти деньги себе! — выкрикнула я с прежней злостью, хотя мой внутренний голос и твердил, что я обязана себя контролировать.

Крэг покачал головой.

— На данный момент я себя обеспечиваю, — он говорил все так же тихо. — Худо-бедно, зато не залезая в карман ни к родителям, ни к брату. Они вынесли от меня довольно, чтобы сейчас от меня отдохнуть. Хотя они платят за мои таблетки — без страховки я бы их не потянул, ну и страховку без нормальной работы тоже. Впрочем, они боялись, что во взрослом возрасте я буду большей обузой…

Мое сердце сжалось, как и его губы.

— Почему ж ты обуза?

Он долго смотрел на меня и так ничего и не ответил, пока я не потянулась к нему рукой, которую он сжал, точно выжимал из камня воду.

— Почему ты задаешь такие глупые вопросы, когда ты такая умная женщина? Давай спать.

Я ничего не сказала, когда он отпустил мои пальцы, и молча легла на подушку. И подтянула одеяло раньше, чем Крэг до меня дотронулся. А он сделал это — нежно-нежно: подвел к моему подбородку мягкую, но холодную ткань пододеяльника.

— Доброй ночи, Ксения, — сказал он по-русски, но в этот раз с жутким американским акцентом.

— Доброй ночи, Крэг, — ответила я ему на своем родном языке и дополнила пожелание поцелуем.

Он был коротким, но самым нежным — почти материнским: наверное, таким целуют новорожденных. И его целовала так мать — до того, как узнала, что он болен, и после… Не верю — теперь отчего-то не верю — что ей легко дался такой выбор: решить, который из сыновей лучше.

И так же трудно было решить сейчас, чей поцелуй должен стать последним. Крэг поцеловал меня в ответ — и я тут же вернула ему сдачу, но он не взял ее, и так мы швыряли и швыряли друг другу звонкую монету. Никогда не думала, что поцелуи могут быть такими громкими. Вздохи и ахи не идут с ними ни в какое сравнение, но они все равно не замедлили потеснить звуки поцелуев. Рука Крэга снова легла мне на бедро, и я, вспомнив, как зовется то самое место, которое способно подарить наслаждение нам обоим, в английской культуре, открыла свои «жемчужные врата» в рай… Правда, Крэг все равно снова долго возился с замком, хотя тот и не нуждался в смазке — не скрипел, а хлюпал, когда умелые мужские пальцы настойчиво раскачивали створки давно открытых для разврата врат. Возможно, я даже знаю причину, которая удерживает его на пороге рая: Крэг не хочет засыпать, боясь нового дня, когда ему снова придется влезть в чужую шкуру.

Мы любили друг друга нарочно медленно, и за окнами явно уже вставало солнце, или же я успела, как тот вредный крокодил, заглотить его, и поэтому солнечные лучи теперь сжигают меня изнутри? Медлительность движений Крэга компенсировалась молниеносной реакцией моего тела на каждое, даже легчайшее прикосновение его рук, губ, языка… Я готова была стонать даже от его горячего дыхания подле моего пылающего уха.

Сумасшествие… Я не только чувствовала, но и слышала каждое движение Крэга: на него отзывалась простыня — тихим шелестом, кровать — протяжным скрипом, и мое тело — всем, чем только могло. Для него тоже впервые наступила полная свобода: любовь без всякого страха, плоть к плоти, огонь к огню. Мы грешили на славу, и пена Всемирного потопа заполняла гостиничную кровать дюйм за дюймом, пока не сомкнулись над нашими головами, напрочь лишив нас дыхания, еще секунду назад сотрясавшего четыре стены, точно военный оркестр.

Наконец, с восходом солнца, волны страсти сменились легкими перекатами… покоя — полного. Я чувствовала, что могу уснуть каждую секунду, так и не выпустив Крэга на свободу. Ему давно уже не надо было не над чем стараться. Мы оба получили то, что хотели. Мы просто не могли расстаться — или это тела, в разладе с разумом, по инерции продолжали своё единение, и мне пришлось сознательно упереться Крэгу в грудь.

— Не хочу уходить.

— Оставайся.

Он уже был вне меня, но к груди прижал меня с такой силой, с какой не прижимал, пытаясь от точки Джи дойти до точки Зи.

— Ты, Суши, не знаешь, о чем просишь. Не знаешь…

Я толкнула его на подушку и перекатилась ему на плечо.

— Ты так не уснёшь, — коснулся он губами моих волос.

— Я хочу так уснуть.

— Что ж… Попытайся.

Глава 40. "Люди встречаются зря"

— Это Аня, Ленина сестра…

Звонок на телефоне сработал будильником только для меня. Впрочем, я заснула во второй раз. В первое пробуждение, закутавшись в банный халат, я приняла завтрак и заодно забрала два пакета с чистыми костюмами. Крэг только что перевернулся на другой бок и разбудить его я не рискнула. И, думаю, не смогла б. Успокоительное наконец подействовало.

Я выскочила с телефоном в гостиную и уселась на диван, поджав ноги.

— Мне только что звонил Игорь Сергеевич… — она назвала имя начальника или просто одного из участников наших переговоров, я не разобралась в их иерархии. — Ему очень интересно узнать, когда мистер Макдевитт приедет в офис.

Я не проглотила кислый ком. Он просто не образовался во рту. Хотя сердце все же забилось малость учащенно или не прекращало свой бодрый марш с ночи.

— Понятия не имею. Он спит. Наверное, уснул к утру, так как долго общался с Америкой. Во всяком случае, я уснула раньше него.

— Ксения, это мягко говоря непрофессионально. Не знаю, что вы подумали про мою работу…

Я довольно улыбнулась в пустоту и проворковала:

— Не знаю, что вы подумали про мою работу, но я не спала с Энтони Макдевиттом, а писала для него отчёт. Секретарская работа не больше, не меньше. За дополнительную плату, если это кого-то тревожит.

На том конце повисла пауза.

— Ксения, я…

— Анна, не надо извиняться. Я понимаю, что ситуация нестандартная, и мы с вами не знакомы, но с Леной я отучилась пять лет. Уж она могла бы понять, что я не для другого дела осталась в гостинице. Объясните это своему начальству и скажите, что я сразу позвоню им, когда что-то прояснится с американскими планами. Мне тоже надоело сидеть тут и ждать, когда его величество проснётся.

Я опустила телефон и подняла глаза. Не-Тони не подумал одеться, так и стоял на пороге спальни в образе блистательного Аполлона, точно на границе двух миров: ночного и дневного, не спрашивая меня, что я делаю на диване.

— Доброе утро, Ксюша, — сказал он по-русски.

Но я ответила ему по-английски:

— Тебя уже ищут.

Он кивнул и вознамерился вернуться в спальню, но вдруг выдал:

— Подождут. Пошли вместе в душ!

Я не опустила на пол даже ноги.

— Не веди себя безответственно. Нас ждут люди.

— Ты же сказала им, что я сплю.

— Человек, заключающий такие сделки, не может дрыхнуть до полудня. Он просто не уснёт, пока не доведёт переговоры до конца. Это здравый смысл, ты так не думаешь?

Common sense как common cold у всех проявляется по-разному. Виски, чай и секс спасли меня от простуды, но здравый смысл висел в этом номере по-прежнему на тонюсеньком волоске.

— Какая ж ты скучная, Суши! — почти что выплюнул Крэг и с такой силой через пару секунд хлопнул дверью ванной комнаты, что подо мной пропружинил диван.

Неконтролируемая агрессия, да?

По спине прошёл холодок. А по столу вибрация чужого телефона. На экране высветилась фотография Крэга, но с именем Tonny. Значит, все же близнец существует. Я подняла айфон, но блокировка не снялась.

— Крэг!

Но он по-прежнему был в душе. Хуже бабы! Что он там делает столько времени? Только б не брился!

— Крэг! — я постучала.

Не открывать же дверь — там ванна, а не душевая кабинка. Но вот вода перестала течь, послышалась возня с полотенцем, и наконец дверь открылась: Крэг не брился. Слава богу!

— Тебе Тони звонил.

Он все также молча прошёл мимо меня, и я зашла в ванную, где он прилично наследил мокрыми ногами. Аккуратно повесила на крючок халат, которым ещё предстояло воспользоваться, и зашла за занавеску. Как хорошо, что я не слышу их разговора — на ушах пластик от шапочки. Шапочка для душа волшебным образом превратилась в чепчик для души. И все же мне нужно было вернуться в гостиную за костюмом, в который было вложено и вчерашнее нижнее белье — под платье я надевала другое, незаметное, и утром отдала в стирку новую партию одежды: мокрую от дождя. Само по себе платье не отвисится так, как я выпрямила сейчас спину. Крэг не говорил по телефону, он орал.

— Хватит решать за меня, как и где мне жить. Я отметился дома, с меня довольно. Я не хочу возвращаться под мамин надзор. Я взрослый мужик, мне не нужно вытирать сопли…

Он стоял ко мне спиной в одних трусах, и я на всякий случай сильнее зашелестела полиэтиленом, чтобы обозначить своё присутствие, но Крэгу было плевать, подслушиваю я или нет. Конечно, его ж подслушивал весь этаж. И спрятаться обратно в ванную комнату нельзя: я оставила ее парилкой с запотевшим зеркалом, а мне нужно не только спрятать упругие соски в лифчик, но и нарисовать на роже взрослое лицо.

— Пусть займётся внуком. И ты займись сыном. Неважно, куда я поеду. Мне проще на новом месте устроиться. Что ты хочешь от меня услышать? Нет, я не собираюсь оседать в Портленде и нигде вообще не собираюсь. Это работало столько лет и будет работать дальше. Вы хотели собраться семьей, я все бросил и прилетел. А я не хочу… Я не хочу обратно в семью. Вы мне действуете на нервы, неужели так сложно понять? Вы — мои главные раздражители и всегда ими останетесь. Я вообще не понимаю, с чего вы вдруг решили перетащить меня в Штаты? У тебя, понятно, крыша от отцовства съехала, но что Росе-то вдруг в голову взбрело поиграть в заботливую мамочку? Спасибо. Мне Ваша работа задаром не нужна! Самое лучшее, что вы можете для меня сделать, оставить меня в покое. В полном!

Речь Крэга изобиловала непереводимыми выражениями, которые пугали куда больше его слов. Я не рискнула открыть косметичку — точно б попала кисточкой в глаз.

— Зачем нам встречаться? Я отправлю тебе все ДиЭйчЭл, в чем проблема? Да мне по барабану, куда ты летишь. Я не хочу тебя видеть и мне нечего делать в Хельсинки. Даже полчаса я не хочу тебе выделять. В чем ты хочешь убедиться? Ты видишь все по счетам из аптеки. Я регулярно туда наведываюсь. Что тебе конкретно от меня надо? Тебя мать науськивает? Да потому что тебе есть, кем сейчас заняться! Или твоя Хана тебе уже надоела?

Крэг вдруг обернулся, и я закрылась пакетом, точно мне было, что от него прятать. Глаза в глаза — мои такие же бешеные. Я чувствовала противную резь. Сейчас разревусь, и я ретировалась в спальню. Даже в банном халате я оставалась с голой жопой во всех смыслах — четверть века в кармане, а ни карьеры, ни денег, ни нормального мужика. Нормальные проходят мимо.

— Ксюша…

Крэг заглянул в спальню, когда я уже застегивала юбку.

— Пожалуйста, поторопись, —процедила я сквозь зубы, не поднимая головы. — Нас ждут люди. Сколько тебе нужно времени на завтрак?

— Я не хочу есть, — голос не громкий, но злой.

— Тебе нужно поесть, чтобы принять лекарство.

Он молчал. И смотрел. На меня. В упор.

— В чем дело, Крэг? — я смотрела ему в лицо, которое оставалось в розовых пятнах. — Это все из-за меня? Из-за того, что я не пошла с тобой в душ?

Я не только услышала, но и увидела, как он сглотнул. Возможно даже ругательство.

— Это из-за тебя, но не из-за душа. Третий день. Мне тяжело. Я…

И замолчал, точно шарик, из которого вышел последний воздух.

— Что? — нетерпеливо выдала я.

— Ты не поймёшь, — отрезал он нетерпеливо.

— А если я попытаюсь?

Крэг поймал мое лицо в ладони, и сейчас сила его рук заставила меня задрожать совсем иначе, чем ночью. Он видел мое напряжение. Не мог не видеть. Но только сильнее приблизился ко мне всем телом.

— Я снова проснулся в пустой постели. И даже зная, что ты рядом, и слыша твой голос, и понимая, что ты хотела, как лучше, поэтому и ушла говорить в другую комнату, я почувствовал жуткую пустоту. Привычную. И мне хочется, чтобы ты ушла. Действительно ушла. Третий день для нас лишний. Серьезно. Обычно я двух ночей с одной женщиной не провожу. Специально живу в студенческой и туристской среде, где никто никому ничего не должен…

— Ты ничего мне не должен, — перебила я нервно и попыталась выкрутить голову из его хватки, но он переместил руки на шею, и я замерла.

— Не перебивай, это некрасиво. И это низко. Когда перед тобой открывают душу, надо слушать молча.

Я не кивнула. Я молчала.

— Я подкатил к тебе в аэропорту не потому, что ты мне понравилась. Просто у меня две недели не было женщины, и я понимал, что под родительским оком мне тяжело будет выбраться туда, где ищут любовь на одну ночь.

Почувствовав, что хватка ослабла, я кивнула.

— Сегодня ночью я почувствовал совсем другое…

— Я тоже… Я тоже никогда не занималась сексом без резинки. Вернее, никто со мной ее не снимал. Ты первый. Но я помню про таблетку.

Крэг теперь держал меня за плечи, и плечам было больно.

— Я не про секс. Сегодня ночью случилось другое. То, чего никогда раньше я не чувствовал — надежду. Глупую надежду на то, что я не сбегу от тебя через пару месяцев. Но я сбегу — я все бросаю. Меня убивает рутина. Я хватаюсь за новое, как в омут с головой, а потом все. Раз и я это ненавижу. Музыку, спорт… Но это полбеды. Но так же происходит с людьми. Они мне сначала до безумия интересны, а потом бац и мне слова с ними не сказать. У меня даже с братом нет связи. Никакой. А ведь у близнецов ей положено быть. Поэтому… Поэтому ты должна уйти. Сама. Даже если я буду просить тебя остаться, ты должна уйти.

Он прижал меня к себе — так сильно, что я чуть не задохнулась, впечатавшись носом в твёрдую мужскую грудь.

— Сейчас я не хочу тебя отпускать, — Крэг обжигал дыханием мое несчастное ухо. — Но я не хочу портить тебе возможные отношения с этим Джонатаном. Я не хочу быть эгоистом. Я знаю, что это закончится. Возможно, не через месяц, на которые вы условились с ним, а, например, через два. И тогда… Тогда тебе будет плохо. Я знаю, что будет. А все потому, что ты умеешь привязываться к людям, а я — нет. Я просто закрою дверь и не вспомню о тебе. Так будет.

Он отстранил меня, но продолжал держать за плечи.

— Но если ты уверена, что я не стану для тебя больше, чем просто сексуальный партнер, останься со мной на этот месяц. Ты даже можешь спокойно общаться со своим Джонатаном. Он никогда про меня не узнает. Но если ты думаешь, что что-то почувствуешь ко мне, беги от меня — я ничего не смогу дать тебе взамен. Кроме боли расставания.

— Крэг, тебе нужно поесть и принять таблетку.

Он убрал руки и на мгновение я испугалась, что он съездит мне по лицу.

— Ты звучишь прямо, как моя мать! Сколько раз я это слышал! Каждое утро!

— Но ты должен поесть и принять таблетку, — повторила я уже ему в спину. — Сядь завтракать, пока все не стало действительно холодным. А я куплю по дороге кофе и круассан в соседней пекарне. Пожалуйста, Крэг… Не тяни. Нас ждут люди. Во сколько мы придём? Нам нужна машина или думаешь, тебе лучше прогуляться?

Он наконец обернулся.

— Мне лучше было бы никогда с тобой не встречаться.

— Сделаем вид, что ты Тони и знать меня не знаешь.

— Будет трудно, но я справлюсь с хорошей дозой таблеток и свежим воздухом. Надеюсь, я смогу улететь завтра утром.

— Я тоже на это надеюсь.

Мы смотрели друг другу в глаза и не двигались с места. Наконец Крэг развернулся и вышел в гостиную, где я услышала, как он взял чашку и вилку с ножом. От этого звука внутри все сжалось — не от голода, а будто он прошёлся ножом по моим обнаженным нервам. Почему он не удержал язык за зубами. Почему?

Я схватила тушь — быстрее накрасить ресницы, пока я не разревелась.

Глава 41. “Точка невозврата”

— Мне нравится вот тот! — Крэг даже не подумал спросить, какая модель и цвет нравятся мне. — Белый!

Как и о том, возможно ли вообще носить белый плащ в Питере, пользуясь общественным транспортом.

Днём стало холоднее, чем ночью, хотя лужи успели подсохнуть. Но мы снова, вместо того, чтобы взять такси, пошли обходным путём — дворами, чтобы не дуло, хотя и глупо смотрелись в напрашивающихся на долгие взгляды деловых костюмах во двориках-колодцах, возле исписанных и описанных обшарпанных стен, на раздолбанном тротуаре. Если и показывать туристу проходные питерские дворы, то это должны быть дворы Капеллы, а с этой стороны Невского проспекта все выглядело по Достоевскому плохо. Как и у меня в душе!

Вот дернуло ж меня пойти с ним в душ в аэропорте и не пойти сейчас в гостинице — в первом варианте мы бы с ним таким образом избежали бы знакомства, а во втором — он бы так не завёлся. Но он завёлся и завёл меня в магазин, лишь витриной и ценами напоминающий европейский бутик. Девушки работали в нем сугубо наши. Вот дернуло ж его открыть дверь в филиал ада! Просто Крэг снова не хотел, чтобы я простыла. И лучше всякой таблетки мне б помог плащ. Очень похожий на тот, который он стащил с моих плеч и вернул на свои. Только белый и женский. Вместо чёрного мужского.

— Тебе нравится? — спросил он уже после оплаты, и меня так и тянула ответить, что «нет», но я сказала:

— Да, спасибо.

Его нельзя было расстраивать. До самого вечера. Или хотя бы до того момента, когда все дела Тони будут улажены, а документы, к которым не подходила электронная подпись, уложены в конверт и отданы представителю международной почтовой компании. До этого самого момента я тоже буду улыбаться всем в лицо, и плевать, если эти официальные лица не верят в мою ночную невиновность. Я же не вру — я не спала с Энтони Макдевиттом. Может, он вообще жене не изменяет. Даже в командировках. У него сейчас голова другим забита. Не русскими девушками — к счастью!

А чем забита голова Крэга вообще не поймёшь! Он общался с представителями ДиЭйчЭл через меня и покинул их офис в полной задумчивости, и «Когда у тебя самолёт?», спросить я побоялась.

— Ксюша, где можно купить саксофон? Мне очень нужно.

Ну где ты был раньше?! Мы уже ушли с Невского с его знаменитым музыкальным магазином. Пришлось спрашивать у всезнающего мистера Гугла, и пока мы продвигались вдоль канала Грибоедова в какие-то дебри района Сенной площади, я все же спросила, зачем он ему нужен? Россия не лучшее место покупать товары иностранного производства. Если он этого не понимает, я ему на пальцах объясню.

— Меня вопрос цены не интересует, — перебил меня тут же Крэг. — Мне просто вдруг захотелось что-нибудь сыграть. Для тебя. А ты находишься в России. Какие у меня есть варианты? Слетать в Европу за инструментом? Тебе так хочется встретить меня в аэропорту в третий раз?

Его лицо смеялось. Пришлось улыбнуться в ответ, и я поняла, что упустила возможность спросить про его обратный полёт. В Штаты. Или куда там он в итоге собрался лететь. Я даже не спросила, хочет ли он пойти хоть в какой-нибудь музей? Сейчас уже поздно, но если он не полетит завтра… Быть в блистательном Санкт-Петербурге и не посетить ни одного музея и ни одного собора, ну это только гид со стажем может себе позволить. Или… сумасшедший!

— Ну, хочешь или нет? — настаивал он на ответе.

— Ты когда летишь? — спросила я вместо бреда, который он старался из меня вытянуть.

Я держала свой телефон в руке. Он достал свой и улыбнулся. Очень загадочно. Впрочем, он был ходячей загадкой — откуда у него быть другой улыбке?

— Тони меня задолбал, — Крэг просто гладил телефон, ничего в нем не ища. — Хочет послезавтра утром встретиться в Хельсинки. В аэропорту не продают саксофоны, так что купить инструмент в любом случае придётся здесь и сейчас. Потому что завтра я, может, уже и не захочу играть для тебя. А сегодня мне хочется поиграть для тебя и потом… Бросить саксофон в реку. Ксюша, купить тебе билет?

Мы не шли. Мы стояли. На набережной, у ограды канала. Но мои мысли не могли течь так же спокойно, как его воды.

— Зачем? — выдала я машинально открытым от удивления ртом.

— Хочу. Не проси от меня объяснений. Скажи только — да или нет. И я поменяю свой билет и добавлю твой.

— В Хельсинки можно добраться и на поезде.

— Можно. Вдвоем все можно. Но у меня уже есть билет на самолёт — я все равно что-то должен с ним сделать. Ну, ты даришь мне себя на месяц?

Усмехнулся он. А я кивнула.

— Ксюша, но ты же понимаешь, что я ничего тебе не обещаю и каждый день может стать последним?

Я снова кивнула.

— Ты не саксофон. И даже не флейта. И мать не стоит у меня за спиной…

— К чему ты это сейчас сказал?

Да, да, а к чему я согласилась на месяц в его обществе? Вернее, в его постели. Мое общество его не интересовало. А меня? Интересовал ли он меня?

— К тому, — Крэг жутко моргал, — чтобы ты не строила на меня планов. На меня рассчитывать нельзя. Ты это понимаешь, да?

Я кивнула и выдала, чтобы сгладить возникшую неловкость:

— Мне слишком много всего обещали, и последний день все равно наступал. Неожиданно, — говорила я, не кривя душой. — Я даже рада, что ты ничего не обещаешь. Никогда не надо давать ложную надежду.

Я отвернулась к дороге, почему-то подумав про Джонатана. Почему? Да потому что увидела пару сообщений от него. Непросмотренных. Что бы он обо мне подумал, если б узнал, что месяц, данный им на раздумье, я провожу в постели с сумасшедшим? Подумал бы, что я тоже сумасшедшая. Или… что похуже.

— Пошли, — я тронула за плечо реального сумасшедшего. — Тут ещё пару блоков и все. Если не заблудимся.

Очередной поворот и снова не тот, да когда же уже тот? Гугл, ты куда нас ведешь? К точке невозврата, похоже…

— Знаешь, как называется организация гидов в Венеции? — голос Крэга звучал утомительно весело. — Бусола, что означает компас. Мне казалось, я никогда не выучу венецианский маршрут и запутаю туристов в городе каналов. Что ж — буду теперь знать, что Северная Венеция не лучше, пусть и в разы шире, но Гугл и тут теряется.

— С сигналом все в порядке, — тряхнула я телефоном и головой. — Это мои ноги устали, хотя казалось бы с моей-то ресторанной тренировкой…

Дура, молчи, а то тебе снова денег предложат! Уж лучше пусть он говорит о себе, чем я о себе. Мне стесняться есть чего, это ему все по барабану. Он со справкой!

— Ты разве можешь что-то не выучить?

Крэг смотрел вперёд. Я — на экран телефона, чтобы ещё больше не засмущать своего сумасшедшего спутника.

— Могу и выучить, могу и забыть. Музыкальный инструмент не велосипед, навык легко теряется. Посмотрим, как оно пойдет. Я давно закончил школу.

— И не играл потом?

— Ну… Играл… Но… Посмотрим, сказал же… — добавил уже со злостью и снова усмехнулся. — В оркестре я сменил три инструмента, чтобы выдержать четыре года в программе. Начинал с флейты, а закончил ударными… Саксофон оказался самым длительным увлечением или, скорее, обузой, которую я стерпел ради матери, которая очень хотела, чтобы я учился в нормальном классе с обычными детьми… Наверное, она была права — особых проблем с социализацией у меня не возникало, потому что скорее всего легкую форму аутизма мне ставили из-за ненормальной способности все запоминать. С другой стороны, они не брали в расчет, что я вырос в двуязычной среде: с бабушкой нам надо было общаться по-испански, английского она не знает. Так что билингвам изначально легче с языками. А в музыке тяжело не ноты запомнить, а удержать себя в ежедневной рутине — мать навязала мне музыку, как и карате: думала, что в команде мне будет легче примириться с необходимостью сидеть на одном месте и что-то делать долго и нудно. Но в итоге я бросил все, что она заставляла меня делать… И, Суши, я уже сказал, что если ты станешь обузой, я терпеть тебя не буду. Просто не смогу. Ты должна это понимать.

Я стиснула зубы, чтобы не огрызнуться, потому что Крэг не собирался меня обижать — ему наоборот важно, чтобы на него не обиделись, но я… Я по дурацкой привычке защищаться все же выдала то, о чем надо было молчать — тем более, составляя фразу на английском, у меня было предостаточно времени, чтобы одуматься.

— Я тебе вообще не навязываюсь. Это ты приехал, это ты оставил меня на ночь, это ты тащишь меня в Финляндию. Где тут вообще мое желание?

Мы уже перешли на другую сторону улицы, далеко от канала и прижаться могли только к стене дома, что и сделали — говорила ж: ну какой белый плащ! Лучше бы Крэг испачкал чёрный или вообще не нависал надо мной, растопырив по облицовочному камню дрожащие пальцы.

— То есть ты говоришь, что просто жалеешь меня, да?

Я не сумела сглотнуть слюну, поэтому пробулькала в ответ:

— Я говорю то, что говорю. Ты пригласил, и я осталась. Я думала, это взаимное решение, а теперь я будто требую от тебя что-то в ответ, навязываю тебе свое общество, строю на тебя какие-то планы… Ты меня спутал с кем-то?

Я с трудом, но все же проглотила слюни и имя «Алина». Он тоже сглотнул. Знать бы что! Ну что так смотришь? Сболтни уже наконец хоть что-то лишнее! Лишнее в наших отношениях, которых нет!

Глава 42. “Послать как друга”

— Суши, я не хотел тебя обидеть, я просто…

Нет, для Крэга это было совсем непросто — сказать то, что может и давно крутилось у него в голове, но с языка никак не желало спрыгивать. А у меня уже уши горели от близости его дыхания. Как в кино: лицо в лицо. А мимо шли люди и им было на нас плевать. Никто не спросил, нужна ли мне помощь. Я бы, конечно, ответила, что помощь нужна не мне…

— Я не обиделась, — вставила я фразу, надеясь подарить ему хоть кроху спокойствия для спокойного ответа.

— Я просто… — Крэг будто и не слышал меня. — Просто испугался, что ты не поверила в мою болезнь. Я не изменяю своим принципам. Я не втягиваю тебя в отношения, которые не в силах поддерживать. Просто мне сейчас хорошо с тобой рядом, но я не совсем уверен, что тебе хорошо. И главное — спокойно. И я очень, очень не хочу, — почти касался он губами моего носа, — чтобы ты ломала из-за меня какие-то личные планы. Ты ничем мне не обязана. Я могу спокойно уехать без тебя, хотя мне хотелось бы провести с тобой ещё не одну ночь. Но если у тебя другие серьезные планы на жизнь и тебе есть, чем заняться этот месяц… Или подобные отношения тебе просто-напросто кажутся неприемлемыми… Если ты чувствуешь к своему Джонатану что-то и решила дать ему шанс…

— Думаешь, если бы я к нему хоть что-то чувствовала, я бы спала с тобой сегодня? — выпалила я, чтобы спасти нос от воспламенения.

— А какое отношение эта ночь имеет к чувствам?

Он усмехнулся, а я прошептала — с трудом. Скорее даже прохрипела:

— Никакого. Конечно же, никакого. И все же я не спрашивала Джонатана, будет ли он хранить верность ещё даже не начавшимся отношениям. Чтобы ты знал, я даже не целовалась с ним ни разу. Думаю, это важно для понимания нашего с ним уговора. Я до вокзала даже не знала, что нравлюсь ему… — почти закричала я, но в конце фразы голос окончательно сошел на нет.

— А он до этого разговора тебе нравился? — перебил Крэг мое молчаливое тяжелое дыхание и снова тронул кончиком носа мой вспотевший нос.

— С эстетической стороны. Не больше. И я не понимаю, что может в итоге вырасти из наших с ним отношений. Я не вижу себя во Вьетнаме… Я не влюбилась в эту страну. Я не влюбилась, понимаешь?

Я подалась к нему, чтобы усилить вопрос, а он отшатнулся, но лишь на расстояние вытянутой руки, точно не мог стоять без поддержки стены. Мне тоже пришлось согнуть ногу в колене, точно я собиралась ударить его, если он ответит, что не понимает меня. Или мне жутко хотелось принять позу героини в романтически драматичном кадре немого кино. Ещё бы вернуть вчерашний дождь — тогда б даже при большом желании было б не придраться к атмосферности нашей беседы.

— То есть ты думала поехать к нему на разведку? — ответил за меня Крэг, чтобы обезоружить в конец.

Я и так от его близости прекращала чувствовать тело: только шум крови и электрические разряды остались доступны моей сенсорике. Я не чувствовала горького аромата мужской туалетной воды. И заставила себя ухватиться за воротник расстегнутого плаща, чтобы понять, что подушечки пальцев пока ещё не умерли вместе с надеждой разобраться в чувствах, рождаемых во мне близостью этого незнакомого пришельца из другого мира, из мира чужих фантазий. Я о таком и мечтать не могла! Повода не было… У нашей встречи не было никаких шансов, если б на небесах не подсуетились — кому-то в сером питерском небе стало скучно, вот он и решил посмеяться… надо мной. Или над нами обоими. Судя по нервному дрожанию белесых ресниц, Крэг явно выпал из своей тарелки и не сумел запрыгнуть в чужие боты соблазнителя и совратителя…

— Скорее сбежать отсюда, — отвела я взгляд от розоватого пятна, в которое превратилось для меня его лицо, чтобы убедиться, что моя действительность осталась такой же серой, как была до его появления.

Сбежать… Да, мне хотелось отсюда сбежать, ведь серым Питер делает не невская вода, не набережный гранит, даже не низкое серое небо, а те, над чьими головами оно нависло. Жалкие людишки, серые крысы, без стыда и совести, которые с удовольствием загрызут меня живьём…

— А Джонатан… Не знаю… Если бы я все для себя решила, то сделала бы новую визу в Париже, как он предлагал. Но я ничего не решила. Вернулась, и как-то все разом навалилось, и у меня не было времени подумать о будущем. С ним или без него. Настоящее не давало скучать. А потом объявился ты.

— То есть я не вовремя, да?

— Да.

Ты сам подсказал ответ — несвоевременно. Или очень пунктуально, когда стрелки часов сошлись на двенадцати и моя жизнь превратилась в тыкву. Не в репу, тогда бы проще было выпарить из себя весь этот бред и выбраться из сточной канавы, куда меня сдуло совсем не балтийским ветром: один козел меня туда швырнул, а другой наступил на горло, чтобы я захлебнулась и согласилась на все. И имя этим козлам Руслан и Семён. Джонатан был далеко, а Крэг случайно оказался рядом. И по случаю получил меня. По скидке. За четыреста евро. Обычно меня получали даром.

— Что ж… Я… Я уйду. Но все же хотел бы сыграть для тебя на прощанье. Где там твой магазин?

Он убрал свои руки со стены раньше, чем я отлепила влажные пальцы от чёрного плаща. Как из них не выскользнул телефон — загадка. Два переулка, здание — убогое до жути, мастерская музыкальных инструментов, и как мне Гугл подобное подсунул?

Крэг не выказал удивления — ну, не всему же в жизни удивляться? Я уже перестала удивляться нашей второй встрече. Вот третья точно бы вогнала меня в ступор и заставила уверовать в проделки Купидона.

— Скажите, а у вас инструменты только чинят? — спросила я тихо, пытаясь не выдать разочарование. — Или продают тоже?

— Это смотря что вам нужно, — ответил ответственный человек, смотря на наши задумчивые лица поверх затемнённых очков.

Я не стала оборачиваться на Крэга, надеясь, что медленную русскую речь тот поймёт без всякого перевода. И мы ещё не получили утвердительный ответ на наличие в продаже саксофонов.

— Вам для ребёнка?

Тут я точно не стала коситься на большого ребёнка.

— Нет, для взрослого, — и действительно чуть не добавила «ребёнка», у которого зачесались вдруг шаловливые ручки потрогать ледяные клавиши инструмента, вместо женских родинок.

— Есть только аля студенческий вариант Ямахи. Не дешевый Китай. Девяносто тысяч.

Я обернулась к Крэгу, и тот сразу кивнул, но я все же решила озвучить сумму на английском и перевести в евро.

— Я понял, — почти огрызнулся он и тут же полез в карман пиджака за бумажником.

Мужик поднялся из-за стола и удивленно на меня уставился.

— А смотреть не будете?

Я мотнула головой — Крэг молчал, но раз все понимает без перевода, флаг ему в руки, саксофон на шею. Только попросил какие-то «ридс». Я не поняла, что за тростинки ему нужны, но мужику перевод оказался не нужен. Пластиковый черный чемоданчик явил на свет сверкающий медный таз… Саксофон. Мужик показал на какую-то коробочку, и Крэг сказал по-английски, что все окей и эти «ридс» его устроят. А вот мужика не устроила его иностранная кредитная карта: операцию Сбербанк отклонял раз за разом. Крэг вытащил другую и стал ждать подтверждающего письма из английского банка, но и полученный код не сработал. А у меня за это время успел сработать инстинкт самосохранения. Я быстро подсчитала в уме имеющиеся у меня деньги и поняла, что выйду по нулям, если возьмусь платить.

Крэг не просил моей помощи, он упрямо просил попробовать его карту еще раз.

— Может, у девушки есть карта Сбербанка?

Это спросил мужик, и я почувствовала себя ведьмой, идущей к позорному столбу — никакого права выбора: я не смогу сказать нет, но и да не могу сказать. На что я стану жить тогда? Мне и так не на что купить билет во Вьетнам — если только мне продадут его в один конец, но я не была уверена, что меня впустят в страну без обратного билета. Да и вообще ехать куда-то без копейки денег… Папа учил всегда иметь при себе деньги на такси — не так, чтобы это знание помогло мне в отношениях с мужиками, но в такую засаду, как в аэропорту Сайгона, я попала за четверть века впервые. Самолет не такси, мелочи не хватит… Но и на грабли наступать нельзя. Сейчас не темно, сейчас день и вообще белые ночи, и может саксофон и не люксовая вилла, но я снова трачу деньги на хотелки чужого мужика…

— Я не уверена, что у меня пройдет оплата на такую большую сумму, — проговорила я почти шепотом, потому что на меня смотрели две пары мужских глаз, и обе выжидающе.

Крэг, я сейчас тебя убью! Четыреста евро забирай назад и покупай на них дудку подешевле! Или игрушечный саксофон, но я не буду платить за тебя из собственного кармана.

— Ксюша, у тебя есть Пейпал? — спросил Крэг так же тихо.

Кивнула я скорее на автомате, чем понимая, что он собирается сделать. Он сунул мне телефон, и я дрожащими пальцами начала вбивать адрес электронной почты, а надо было сначала глянуть на сумму.

— Крэг, это не полторы тысячи долларов! Это меньше…

Но он уже нажал кнопку «Послать друзьям!» И как мне теперь послать такого друга?!

— Надо было посылать в рублях… — почти шептала я и почти плакала.

— А вдруг твой банк еще возьмет что-нибудь…

— У тебя проблемы с математикой?

В ответ он просто пожал плечами, желая прекратить нашу чисто английскую перепалку. Ага, а остальное — неустойка за ночь? Двойная такса? Или что?

— На кого писать гарантию? — встрял мужик, хотя я все еще не подала ему свою банковскую карту.

— На меня, — буркнула я, чтобы не объяснять, что инструмент закончит свою славную жизнь на дне Большой Невы или Малой Невки. Или в Фонтанке. Или в Мойке… Короче, там, куда черт понесет этого идиота!

— Какая у вас красивая фамилия, — проворковал мужик над гарантийном бланком. Ах, кто бы мне гарантировал спокойный вечер! Не говорю уже про год! — Сарви.

— Финская, — процедила я сквозь зубы, засовывая пластиковую карту обратно в кошелек, в который она отказывалась влезать. Только бы Крэг не полез с помощью. — Мы оба финны, — зачем добавила я. Скорее от злости. — Так получилось… — добавила я уже вообще не к месту.

Да ничего в моей жизни никогда не было к месту. Если только к одному! То, которое, кажется, заменяло мне голову…

— Вот, держи!

Схватила я тяжеленный чемоданчик первой — тоже не понимая, зачем… Зачем лезу в пекло и бегу перед паровозом. И даже не в качестве человека с флагом. Если только с белым… Какого хрена — лысого или причесанного — я сдаюсь на милость этим мужикам?!

Глава 43. “По реке времени”

— Слушай, пойдем на кораблике покатаемся? — предложила я с ухмылкой. — Присмотришь место, куда выбросить инструмент.

Крэг размахивал массивным чемоданом, будто то был женский ридикюль. Название этой детали дамского туалета произошло от латинской «сетки», но сейчас это была русская авоська — авось в этот раз меня пронесет, и этот мужчина не выкинет очередной фортель, который может для меня плохо кончиться.

— А если я захочу поиграть для тебя и утром?

Так и тянуло огрызнуться: а ты уверен, что я останусь с тобой и на эту ночь тоже?

— Ну, я не предлагаю тебе вышвыривать девяносто тысяч рублей прямо сегодня. Дождемся попутного ветра… Ну, ты понимаешь, что такое русское «деньги на ветер». Впрочем, ваш английский «в мусор» тоже подходит…

— Ксюша, на что ты злишься? Я не последние деньги потратил. Зачем нужны деньги, если они не приносят удовольствия? Я не уверен, что тебе будет приятно слушать меня, но я точно получу удовольствия от того, что буду играть для тебя.

Я кивнула — ну ладно, чего спорить… Пора прекратить считать чужие деньги. Ну, да… Сейчас… Если эти деньги перекочевывают на твой счет с завидным постоянством, будешь тут каждый поцелуй считать за отработку!

— Что? — это я заорала в телефон, хотя могла спокойно проигнорировать звонок Майки.

Мы уже были с подружкой почти что не в ссоре, но все же прежней откровенности между нами никогда уже не будет. Не суди друзей — особенно со своей колокольни — если хочешь остаться с ними друзьями, а не просто френдами в социальной сети.

— Офигенная фотка!

— Какая фотка?! — уже орала я, пытаясь заглушить панический крик моего внутреннего голоса: я убью Руслана, собственноручно придушу!

— Какая? — чуть не поперхнулась Майка непонятно чем. — Та, где ты королева! Понятия не имею, где ты и с кем… Но очень хочу узнать…

— Я тоже понятия не имею… Ой…

Это я встала, как вкопанная — и чуть за прохожего не схватилась, когда Крэг сунул мне под нос свой телефон со своей — нашей — фоткой! Да чтоб ты провалился со своим знанием русского. И я — со своими кривыми пальцами, которыми нажала громкую связь. Но это же Фейсбук… Майки там нет! И… под фото лайк от… Ну, от того, кто был в ней тагнут — от Энтони Макдевитта. Я попыталась завладеть айфоном, но мне его не отдали: скорее всего, Крэг испугался, что я проверю, как всякое блестящее дорогое дерьмо тонет в питерской воде!

Ну почему все они размещают мои фотки без спроса. Или не мои… Отчет о работе с иностранным инвестором, но елы-палы, какого фига меня-то на них отмечать…

— Это по работе. Ничего страшного, — быстро огрызнулась я.

— А кто там страшный? — не унималась Майка, а я воевала с телефоном, чтобы убрать громкую связь. — Если только лайк от Руслана. Это я так, предупредить, что этот лузер следит за тобой.

— Майка, я на работе. С этим клиентом. Все. Отвали!

И я сунула телефон в карман плаща. Потом вытащила снова, чтобы вызвать приложения ВК. Кто меня тагнул? В их фирме меня знает только сестра этой Анны. Она, что ли? Ленка, блин, ты мне промоушн сделать решила? Мне сейчас Вконтакте лишняя реклама не нужна. Черт… Семен… Твою мать… Вот твоего лайка только не хватало… И… мама… Мама Мия! Теперь спросит, какого хрена эти два гавнюка до сих пор у меня в друзьях! Будь прокляты эти социальные сети!

— Что у тебя с лицом? — спросил Крэг, и я машинально тронула указательным пальцем губы, чтобы проверить, не свалялась ли помада от постоянного прикусывания языка.

И только увидев бледный след на средней фаланге, поняла, что он говорит про выражение моего лица, контроль над которым я потеряла полностью.

— Ничего, — телефон отправился обратно в карман, а я схватилась за локоть Крэга. — Просто я хотела, чтобы эту фотку увидел только ты, а теперь ее увидел твой брат и мои друзья с врагами.

— Ну, а что в ней плохого? Модель хороша и фотограф на уровне.

— Ты о себе?

— Ксюша, в чем дело? Другие бы мечтали иметь фото с Энтони Макдевиттом. Это реально новый уровень в резюме.

— Я предпочла бы фотку с тобой. На телефон. Мой. И чтобы никто ее никогда не увидел, — отрезала я, чтобы не распространяться далее относительно своего случайного взлёта по социальной лестнице.

— Тогда и не фотографируйся со мной, раз стыдно показаться со мной в сети, — почти серьезно ответил Крэг.

Все его действия были почти… почти мне понятны. Только почти. Увы…

— Вот и не буду!

— А если все же… На селфи мы оба получимся ужасно. И все же я его хочу. На мой телефон. В нем камера лучше, их целых три… Так что мы будем смотреть в разные стороны. Это прикольно…

Ну вот, он снова сумел меня рассмешить… Теперь можно и улыбнуться без натуги. Не для сети.

— Только никому не отправляй. Пожалуйста.

— Только Тони. Я уже послал.

Улыбка сошла с моего лица.

— Зачем?

— Чтобы он не звонил мне. Я не хочу от тебя отвлекаться…

Тишина и стук наших подошв по тротуару. Только голос — внутренний — ржет надо мной: вот же словечки товарищ подбирает: сразу и не поймешь, шутит он так, говорит серьезно, или я у него типа новой компьютерной игры, в которой просто необходимо перейти этой ночью на новый уровень, оставив отношения на прежнем.

— У нас платят только наличными, — заявили ребята на пристани, когда Крэг полез в карман пиджака.

— Ничего. У меня теперь много денег, — усмехнулась я по-русски, доставая из кошелька последнюю наличность.

Ту, что носила на такси. Теперь мне от саксофониста будет не уехать, вот и буду с ним плавать по бескрайним невским просторам до самого утра. Пусть дудит в свою трубу, точно волк на луну — такой вой у нас песней зовется. Хотя, может статься, он не разучился нажимать на музыкальные клавиши. Мои-то за семь дней не забыл… Уже за девять… Боже, мы знакомы девять дней, и плевать, что без шести, но ведь без году неделя — это для русской девушки в порядке вещей. Сразу и в омут с головой, и в постель с незнакомцем. Еще и не предохраняясь. Сумасшествие точно легко подхватить. Которое не лечится никакими таблетками.

— Да, мам, — ответила я на звонок громко, потому что ничерта не слышала от шума моторы «калоши» под мостом, болтовни соседей сзади и речи экскурсовода. — Я работаю и завтра тоже. Ну ты же видела, что все прилично. А это я не хочу обсуждать ни по телефону, ни сейчас, — огрызнулась я на вопрос про Семена. Ну ясно, ради желанной информации можно и пренебречь запретом дочери не звонить во время работы. — Мам, все. Я позвоню, когда соберусь приехать.

Снова руку с телефоном в карман и снова… Нет, я не успела убрать волосы, растрепанные ветром, за уши — мужские пальцы поймали их в плен, как и глаза: что-то во взгляде Крэга было действительно магическое:

— Когда мне уехать?

Он говорил тихо, потому что трогал губами мое ухо. Для этого даже не надо было придвигаться ко мне. На скамье, где вольготно сидеть вдвоем, втроем уже напряг, уместилось четыре человека. Русское свинство — до отказа набивать туристический кораблик. Но, кажется, это вполне устраивало Крэга.

— Решай сам.

— Я не могу решить за тебя.

Я вздрогнула — от ветра и сразу же на моем плече вместе с рукой Крэга оказался его плащ.

— Мы, кажется, все решили.

— Мы ничего не решили.Ты ничего не ответила. И у меня нет месяца, чтобы дать его тебе на размышления. Я дал час. Даже больше. Ответь — у меня завтра вечером обратный полет. Я должен его поменять…

— Ты должен… — сглотнула я кислый ком. — Решить для себя. Я не имею к этому никакого отношения.

— Как же ты не имеешь…

Он сильнее прижался ко мне плечом и собрал летающие по ветру волосы в кулак. Я отчего-то напряглась. От чего? От агрессии, которую он контролирует таблетками… Или я накрутила себя, ведь он держит их ласково, чтобы они не лезли мне в глаза, чтобы он мог заглянуть мне в лицо, бледное от ветра и снова от ветра, но уже не с Невы, а в голове. Это безумие, этого нельзя делать.

— Не имею, — выдавливала я из себя. — Я не имею сейчас возможности шляться по Европе. Финансовой возможности. Ясно?

— Ксюша, я не предлагаю тебе шляться. Я предлагаю побыть со мной. И я заплачу…

— А я не хочу, чтобы за меня платили, — отрезала я и отвернулась к зданию университета, которое виднелось за Дворцовым мостом.

Вот скажите, какого черта у меня такой огромный вкладыш в диплом? Пять лет потрачено на предметы, которые мне совершенно не пригодились в работе. Вы бы меня лучше курсу выживальщицы в мире мужчин обучили… Это надо ввести наравне с военной кафедрой для мальчиков. Это куда важнее. Бабы всю жизнь живут с мужиками, как на пороховой бочке, не зная, когда рванет… Нормальных мужиков не бывает. Просто не все мужики признают, что они того…

Этот вот рядом совсем того: куда он меня зовёт? Куда?!

Глава 44. "Если бы ты меня выдумал"

— Ксюша, проверь свой Пейпал.

Я не опустила руку в карман. Я смотрела Крэгу в глаза — наглые.

— Что там?

Хотя надо было спрашивать, сколько? Я уже устала задавать вопрос «зачем?».

— На обратный билет, гостиницу и просто, чтобы ты чувствовала себя со мной спокойно. Это залог.

О да, этот ёмкий английский язык — security deposit! Но о какой безопасности можно говорить в обществе этого мужчины?! Ведь не стал ждать, когда причалим. Отсюда — от него — только в реку с головой, которая у меня горела от стыда.

— Давай больше не говорить про деньги, ладно?

Больше не? Про деньги говоришь только ты. Причём, постоянно! И если бы только говорил, так ты мне их втюхиваешь теперь бесконтактными способами после того, как тебе пришлось повоевать с моим рюкзаком.

— Я не соглашалась ехать с тобой, — выдала я зло и прошила его лоб насквозь злым острым взглядом.

Он своего не отвел.

— Там есть кнопка: вернуть деньги, но я постараюсь сделать все, чтобы ты ей воспользовалась, — заявил Крэг, прочитав мои мысли в широко распахнутых глазах или на лбу, высоком, но совсем не умным.

Последние события в моей жизни, которых я не смогла избежать или хотя бы оградиться от их последствий, говорили не в пользу моего ума. Хотя бы практического!

— Я не пользуюсь твоим положением, — выдавал Крэг шепотом. — Я просто принимаю его как данность. Твои проблемы с работой и деньгами я могу решить, а вот свои без твоей помощи — нет. Дай мне шанс. Так сложно?

— На что шанс? — проговорил за меня кто-то другой, кто ещё мог говорить. Кто-то, кто задвинул меня, ту, которую я знала, на второй план, выпуская на авансцену полную идиотку.

— Попробовать завести отношения с девушкой.

— На месяц?

— Это ты назвала месяц, не я. У меня нет ни перед кем обязательств.

Я молчала, слушая мотор лодки, хотя не была на все сто уверена, что это не мое собственное сердце начало буксовать.

— Передо мной у тебя их тоже нет. Ты сам сказал.

Заминка. Секундная — просто его губы улыбались и не могли так сразу заговорить:

— И ты ответила, что тебе это даже нравится. Так что отвечай наконец, едешь со мной или нет? И тогда будем решать, что делать с билетами. Или… — эту паузу он сделал нарочито длинной. — Я буду решать, как мне жить дальше одному.

Я отвернулась, но наш кораблик уже развернулся и пошёл обратно по пройденному маршруту. Теперь нам предлагалось смотреть налево, но мне впервые хотелось смотреть прямо, потому что в правильности любого ответа любой нормальный человек непременно усомнится.

— Я тебя не знаю, — сказала я, стиснув влажными пальцами сумочку. — Я уже поехала так с одним неизвестным во Вьетнам.

Крэг не улыбнулся, хотя прекрасно видел по моему лицу, что я едва удерживаюсь от смеха. Смех — лучшее лекарство. Когда нечего сказать — смейтесь. Когда нечего даже подумать — хохочите. И я почти рассмеялась, когда Крэг заговорил тоже через смех, тот, который сквозь слезы:

— Ну так и я тебя не знаю. Но как ты предлагаешь тебя узнать? Не хочешь ехать в Европу? Хочешь, чтобы я остался в Питере? Я останусь. Можно же и здесь вести пешеходные экскурсии. Я быстро учу новые маршруты, имена и цифры. Я могу пробыть здесь три месяца, верно?

Я пожала плечами — такими подробностями я никогда не интересовалась. И не думала, что придется!

— Через три месяца ты заскучаешь в любом случае… — выдала я с непонятной злостью.

На кого я злилась? На весь свет! Мало того, что судьба посадила меня в лужу, так еще в «калошу» с неизвестным К., которого точно придется винить в моей смерти от… смеха и слез.

— Заскучаешь? — продолжала настаивать я на ответе.

Однако Крэг отвернулся. Впрочем, всего лишь на секунду, потом схватил мои пальцы, точно для крепкого мужского рукопожатия.

— А если ты сделаешь невозможное и не дашь мне заскучать?

Я вытянула шею, хотя делать этого не стоило: надует, потом не повернёшь — в верном направлении, так и буду смотреть в неверном.

— А тебе бы этого хотелось?

— Жить, как нормальный человек? — усмехнулся Крэг. — Как же я отвечу тебе, если никогда не жил, как нормальный. Вот научи меня это делать, и тогда посмотрим.

Я тоже улыбнулась, а что оставалось? Плакать?

— Кто научи? Я научи? Ты, кажется, знаешь всю мою личную жизнь. Скажи, нормальные так влипают? Нет, я тоже ненормальная. И нормальных отношений у меня не было.

— Поэтому мы и встретились, не думаешь?

Я не думала. Я действительно ни о чем не думала. Не могла. Мне хотелось… Даже не знаю, чего…

— Езжай один в Финляндию. Поговори с братом. А потом — захочешь вернуться, я тебя встречу в аэропорту. Не захочешь, я тоже тебя пойму…

Он уставился на наши сцепленные руки.

— То есть все-таки ты хочешь, чтобы мы встретились в третий раз и снова в аэропорту?

— Да, — кивнула я нервно. — Только на этот раз я не хочу держать в руках табличку с именем «Энтони Макдевитт».

Он снова кивнул. Даже два раза.

— Хорошо. Твой выбор. Я ему подчинюсь…

Моим выбором оказалась блинная — Крэг в отличии от Тони доверил мне выбор. И даже меню. Я усадила его к окошку стеречь столик, а сама скоро вернулась с подносом. Он остановил меня взглядом, и я улыбнулась.

— Ваш заказ, сэр, — сказала я слишком громко, на меня даже обернулись.

Но на меня столько раз оборачивались с соседних столиков, что и сейчас я спокойно составила на стол тарелки с блинами, стаканы с морсом и даже пожелала Крэгу приятного аппетита. Потом только села напротив, нервно стиснув коленки. Завтра его здесь не будет. Какая жалость. А если он не вернется? Значит, такая судьба. И возможно это и будет мой настоящий апгрейд от Купидона, если бог любви убережет меня от по настоящему опасных отношений.

Крэг аккуратно разрезал блин, явив на свет красную тушку лосося.

— А, может, ты хочешь настоящей финской ухи?

Я опустила свою вилку на тарелку полной.

— Чего ты боишься? Передумать возвращаться? Или забыть меня, пройдя паспортный контроль в Пулково?

— Я тебя не забуду.

— Вот как… — я вскинула голову. — Ты сам себе противоречишь, не находишь?

— Да, я такой… Это часть моей натуры. Я не знаю, что сделаю завтра…

— А как же ты работал гидом? Гиды начинают в один и тот же час экскурсии?

— Но они встречают каждый день новых людей.

— Крэг, я буду тебя ждать. Честно. Какие бы сюрпризы не преподнес нам этот месяц, я к ним готова. Я всегда надеялась на лучшее, а вот с тобой готова к худшему и потому спокойна.

Говорила-то я действительно спокойно, но в душе покоя не наблюдалось. В душе все рвало и метало. Что я делаю, что? Что-то явно неправильное… Но я всегда делаю что-то неправильное. Может, в третий раз мне повезет?

— Суши, а где мне тебе поиграть? — спросил Крэг, когда мы вышли из блинной на шумный вечерний проспект. — А то из отеля меня тут же выселят.

— А прямо тут слабо? — улыбнулась я.

— Нет, что ты… — смутился он. — Я не хочу мучить людей. Посторонних, — добавил тут же и опустил глаза к ботинкам, уже не начищенным.

— Посторонним? — повторила я по слогам. — А как же я…

— А ты уже не посторонняя, Суши. Ты уже… Не знаю, ты уже трехдневка…

О, да! Мне и вправду было три дня от роду. Я захлопнула две двери подряд и почти что с ноги распахнула третью. А за ней — пропасть? Но я пока все ещё балансирую на краю — и возможно даже удержу равновесие.

— Хочешь, поедем ко мне домой? Помучаем только соседей, а? Заодно решишь, сможешь ли у меня жить, если вернешься в Питер…

— Идет…

И мы пошли. Выписались из гостиницы и поймали такси.

— Во сколько у тебя рейс?

— В двенадцать. Тони поменял на дневной без моего ведома, чтобы мы смогли с ним пересечься. Я раньше не заметил.

— Все равно можно играть всю ночь…

Я смотрела ему в глаза — бледные, но смеющиеся.

— Тогда утром меня побьют твои соседи. Или я их — тут уж как им повезет. Меня учили драться…

— Я не позволю тебе играть всю ночь, — приложила я прохладную руку к его горячей щеке. — На саксофоне.

Он поймал мою ладонь губами, и у меня все сжалось — особенно сердце. Как же несправедлива природа, как же она бывает несправедлива…

Моя рука так же дрожала, когда я открывала дверь квартиры. Бардака нет. Я не успела тут пожить достаточно, чтобы разгромить мамин порядок. Только книжка «Английский для финансистов» валялась у меня на кровати. Незастеленной. Оба взгляда, точно сговорившись, задержались на мятых простынях, но мы не заговаривали друг с другом.

— Действительно, что ли, зубрила… — сказал он наконец.

Я кивнула.

— Сумасшедшая.

Я снова кивнула. И он привлек меня к груди. Просто, по-дружески, и опустил мне на макушку подбородок, будто очень устал. Наверное, действительно устал. Уже поздно. Очень поздно, чтобы что-то менять.

— Ты действительно будешь играть?

Он кивнул — постучал мне по темечку подбородком, и я отстранилась, но он меня не отпустил.

— Думаешь, получится?

Откуда ж мне знать, надоем я тебе или нет. Как бы уже не надоела…

— Это альтосакс, я могу со свистом брать высокие ноты…

Он о музыке, а я о любви… Ну, у женщины с мужчиной, даже с обычным, редко совпадают мысли. А у меня уж точно мужчина не обычный.

Крэг вытащил из портфельчика свой Мак, водрузил его поверх моего ноутбука и попросил пароль от вай-фая. Саксофон, у которого клавиши оказались серебряными лежал рядом. Он уже послюнил эту странную палочку и сунул в носик, или как там называется эта часть — может, рот? И выдул пару звуков. Когда щеки его раздувались, я так и представляла его трехлетним розовощеким карапузом. И чувствовала горечь матери, когда Роса узнала, что один из ее сыновей неполноценный.

Русский язык тоже довольно емкий — за кого-то даешь полцены, а за этого полную — и получаешь в ответ по полной и добра, и зла. Говорят, такие дети очень нежные в те минуты, когда находятся в гармонии с самими собой: я уже успела почувствовать эту нежность. Но что если я не выдержу оборотной стороны медали?

— Я не буду просить тебя выйти, — Крэг наконец оторвал взгляд от экрана. — Ты все равно услышишь, как я тренируюсь… Может, у меня ничего толкового и не выйдет.

Он включил музыку, под которую, наверное, собирался играть, потому что на экране появились ноты… А у меня в глазах слезы. Это была песня Джо Дассена «Et si tu n'existais pas» — если бы тебя не было, ничего бы не было… И если бы не было любви, то ее надо было бы придумать… Но как, как это сделать? Чтобы плакал только саксофон…

Глава 45. "Двуспальный диван"

Саксофон лежал в чемоданчике и мирно размышлял над бренностью своего существования — будут на мне еще играть или нет? Если да, то кто? Если кто, то когда? А если когда, то зачем… Не проще ли сразу в реку? Наши мысли сходились лишь в том, что я тоже не понимала, во что у меня на глазах превращается моя реальность. У меня никогда не было уверенности в завтрашнем дне, но теперь не будет даже эфемерной веры в то, что я держу бразды правления собственной жизнью хотя бы намотанными на запястья. Одни вопросы: что, где и когда я сделала не так, чтобы кто-то там наверху решил вытащить меня из футляра и возвратить искусному музыканту.

Во мне не западала ни одна клавиша, но звуки порой все же походили на писки, но я не смущалась — мне уже некуда было больше краснеть. Свет потушен, а в темноте перед глазами все черным-черно, только взгляды иногда встречаются и вспыхивают, как далекие зарницы. Мы на пороге нового дня и снова ещё не спали, а проспать самолет нельзя. Ну никак. В половине десятого я обязана усадить моего героя в такси, хотя и вызвала машину на пятнадцать минут раньше, потому что испугалась, что к утру буду без памяти.

— Ты первый, кого я привела домой в отсутствие родителей…

Он почти не отрывался от моих губ, от всего моего тела, искал впадинки и бугорки — находил и наигрывал на них веселый мотивчик: пару раз я даже хохотала от щекотки. Нам не хотелось думать, что это в последний раз. Пусть будет в первый, снова в первый…

— Я тоже никого не приводил к родителям…

Он смеялся мне в лицо — раскрасневшееся, точно из финской сауны, с мелкими капельками пота… За последний час это не в первый раз, но мы не могли остановиться.

— Суши, что ты делаешь? — спрашивал он меня на русинглише, ловя за уши у себя в паху. — Я больше не смогу…

— Я знаю, что сможешь… Ты просто в себя не веришь…

Я припадала к пульсирующей жилке губами, но он дергался, точно я могла выпустить клыки. Наверное, во мне действительно родилось нечто звериное — он сам разбудил во мне первобытный азарт. Простынь забыла, что она на резинке, и сжалась в страхе подле валика в комочек, как и мое сердце, и я даже радовалась прохладе голого дивана. И мы, и наши нервы были обнажены до предела.

Каждый мускул на сильных руках Крэга дрожал натянутой струной — может, он в школе играл не только в духовом оркестре, но и в струнном: перебирал мои пальцы, точно струны арфы, прижимал к своему плечу, точно скрипку, зажимал ногами, точно виолончель. Я выгибалась, как… К черту сравнение с бездушными инструментами — как женщина, тело которой разлеталось, сродни брошенной на пол хрустальной вазе, на тысячу острых, едва приметных, осколков. Я сама каталась по ним, едва сдерживая крик, и с каждой новой лаской становилось ещё больнее — я уже почти всхлипывала в голос и все равно только сильнее прижимала влажное тело Крэга к груди, требуя войти ещё глубже. В самое сердце, в котором он уже как настоящая заноза в пятке: и место прокола не найти, и как наступишь — адская боль.

Я теребила светлую шевелюру, он — наматывал мои волосы на пальцы. По преданиям, в волосах заключена сила, вот почему мы уже без сил… сопротивляться желанию поймать время и не выпускать: запрятать на самое дно чемодана, под подкладку — оно здесь лишнее, оно враг, оно — жестокий бог, оно…

— Я знаю, что не смогу уснуть, — перебил Крэг мои мысли, пока я тихо водила пяткой вдоль его расслабленных ног, ища противную занозу, но она спряталась в сердце, и я вжалась левой грудью в предплечье того, кто мне ее туда засунул.

— Нет бы ты, что хорошее про себя знал, — шепнула я ему в кожу губами, высушенными бесчисленными поцелуями.

— Ну…

Он чуть повернул голову, чтобы тронуть губами мои волосы: чтобы коснуться поцелуем лба, пришлось бы меня потревожить, а Крэгу этого ужасно не хотелось делать, и мне от такой заботы стало ужасно приятно. Было приятно всему телу: в венах кровь превратилась в тягучую истому и, подбираясь к самому сердцу, заставляя его стучать все медленнее и медленнее, чтобы подарить наконец короткое забытье.

— Я собираюсь выучить для тебя композицию Кенни Джи, — Крэг все же подсунул мне под шею руку и перетащил поближе к своему лицу, чтобы вовсе не повышать голоса. — Мой учитель по музыке косил под его образ… Можно сказать, стал это копией… Ну, внешне… Не в музыке… Странно, что люди хотят на кого-то походить…

— Не у всех есть близнецы, но все хотят их иметь… — проговорила я тихо, не зная, зачем влезаю в его монолог, тем более напоминая о приближающейся встрече. И тут же исправилась: — В Советском Союзе снимали смешные короткометражки для школьников и их родителей. Так там была история: стоят два маленьких близняшки, прохожий их и спрашивает: вы двойняшки? Они в унисон — нет. Ну как же, вы же двойняшки, у вас мама и папа одни и те же? Ну и так далее минуты на две, а потом в кадр выходит третий малыш и так обиженно: мы тройняшки, я просто пописать отошел…

Крэг не рассмеялся в голос, но я почувствовала движение его губ на моей щеке: он улыбался…

— Ну, я заявил Тони, что не ради него согласился на подмену, а просто хотел махнуть к знакомой девчонке в Питер. Поверил, как ни странно…

Он перекинул через меня руку, но не поцеловал: просто смотрел в глаза:

— А сказал бы правду, не поверил бы. Почему люди не хотят верить правде?

— Потому что ее мало кто говорит…

И мало кто смотрит на девушку так долго после того как долго не давал ей уснуть… Я протянула руки, схватилась за напряженную шеи и опустила его всего на хрупкую себя: короче, взвалила на себя непомерную ношу. Впрочем, я тоже могу быть худенькой только по размеру джинсов, а поднять меня на руки тяжело — вот никто и не носил на руках, а этот даже выше головы поднял: или же я ее потеряла, вот и не замечаю собственной дури.

— Спи! — приказала я и вжала в подушку голову ночного гостя еще сильнее, будто желала придушить. Нет, всего лишь хотела, чтобы он почувствовал, как тяжело мне дышится рядом с ним. Как тяжело и как спокойно. Спокойно засыпать, но глаза я открою со страхом, вопрошая у вселенной, что день грядущий нам готовит?

Ему полет, встречу с братом и принятие решения относительно начала отношений с девушкой, а мне? Проводы такси, уборку в квартире и… Ожидание приговора. Никому звонить не буду. Отвечать на сообщения Джонатана — тоже. Он будет последним мостом, который я сожгу… Он — мое единственное отступление от правил: отношения с трезвой головой. Если они, конечно, когда-нибудь будут. Я не смогу морочить ему голову целый месяц. После Крэга я вряд ли поеду во Вьетнам. Только вместо него.

— Спи, — повторила я, отталкивая его на вторую подушку.

Почему у меня их две? Наверное, кинула уже по привычке. По дурной — ничему хорошему я от Руслана не научилась. Впрочем, дурной опыт тоже опыт.

— И ты спи…

Я ждала поцелуя, но не дождалась. Наверное, Крэг боялся пренебречь здравым смыслом и не остановиться на пожелании доброй ночи, пока эта ночь не кончится. Официально-то у нас в городе еще не белые ночи. Ну, официально у нас с Крэгом еще ничего и нет. Все до сих пор думают, что я танцевала с самим Энтони Макдевиттом.

Я уснула с улыбкой и проснулась с ней и с удивлением. Крэг уже сидел на краю моего дивана в трусах.

— Это звонок в дверь. Могут быть родители?

Я тряхнула головой — снова позвонили. Так это не будильник? Кто же это может быть? Отец? Как раз перед работой может заехать. Но зачем? Дочке завтрак привезти? И ключ забыл? Или руки полные…

Я вырвала из рук Крэга трусики, заботливо поднятые им с пола. Схватила блузку — плевать, что просвечивает грудь. Подтянула к талии юбку от костюма и, застегнув лишь на молнию, потопала к входной двери… Где-то на бэкграунде все еще слышался голос Крэга, который, одеваясь, тараторил историю про то, как его отец в шестнадцать лет без машины под дождем протопал к своей подружке миль пять, чтобы найти ее родителей дома.

— Говорит, шел обратно в мокрых ботинках, напевая битловскую песню «Я — неудачник»…

Нет, ты не лузер, лузером тут буду я! Только-только я объяснила папе с горем пополам, что мы поругались с Русланом из-за дележа Ютубовского канала, так что деньги и любовь две вещи несовместимые. А теперь как я объясню, почему у меня дома иностранный клиент?

Папа, только не называй меня словом из пяти букв! Не надо… Я и сама не понимаю, что тут делает этот человек из другого мира!

Глава 46. “Не думай о секундах свысока”

— Твою мать! Что ты тут делаешь?!

Я бы дорого дала, чтобы эту фразу произнес мой отец, даже пусть с пеной у рта, увидев за спиной дочери полуодетого незнакомого мужика. Но, увы, ее выплюнула я, увидев за дверью мужика очень даже знакомого. Руслана!

Явился козел без букета, потому, без всякого сомнения, беседа планировалась чисто деловой. Про отношения: те, которые были вне зоны двухметрового матраса.

— Рад, что застал тебя дома, — облокотился он на дверной косяк и случайно вновь нажал ладонью на звонок. — А то бы ещё год тебе личку бомбил.

Да? Звук на телефоне я так и не включила — некогда было, и ничего не проверяла: не хотела теребить душу сообщениями Джонатана. Да и просто решила, что мир может подождать. Все, что мне нужно в данный момент, лежало со мной в постели. А сейчас — стояло за спиной. Я так думала, поэтому не понимала, почему Руслан продолжает так спокойно со мной разговаривать и уже почти что не через порог: мне даже пришлось выставить босую ногу в качестве шлагбаума. Забыл, малец, что запрещается переходить через путь сразу же после прохода поезда одного направления, не убедившись в отсутствии следования поезда встречного направления. Твой поезд, Русланчик, давно тютю, а новый

— очень даже скорый!

— Что тебе надо? — каждое слово я роняла, точно плевок.

— Что бы кто-то забрал заявление из прокуратуры. Тот, у кого нет ни чести, ни достоинства, так что ни то, ни другое я оскорбить не мог, даже если бы захотел…

— Так все-таки хотел? — без ухмылки и даже без сарказма выдала я.

— Заберешь заявление?

Руслан почти ввалился в квартиру вместе с этим вопросом.

— Нет. Я ничего против тебя не подавала.

— Я не слепой, у меня есть копия твоего заявления. Думаешь, откуда я твой адрес знаю…

О да, это вопрос интересный. Впрочем, наверное, узнать адрес не так и сложно, а заявление… Твою ж мать, мои паспортные данные могли быть только у Семёна! Что и с кем он там проворачивает: без меня меня женили? Ну хоть не в ЗАГС заявление подали — там-то, кажется, без личного присутствия точно не обойтись. Чего Сёмочка добивается? В заботливого папочку играет? Спасибо, раньше заботиться надо было!

— Даже если так…

Не открывать же засранцу страшную тайну о том, что это принцип «кол колом вышибают» в действии: сошлись два барана на тонкой дощечке… Однако тут получается, не кто кого скинет, а когда же оба полетят в воду вверх тормашками…

— Ты меня что, не поняла?

Теперь он был в прихожей… Да, в богатых домах ее неспроста называют приемной, потому что незваным гостям устраивают жаркий прием. Или Руслан устроил его себе сам, побагровев, как рак, при виде Крэга. Но не попятился обратно к двери: встал, как вкопанный, на пороге. Дурак! Я прижалась к стене и боялась, что если отлеплюсь сейчас, то вместе с зеркалом.

У Крэга было все время на свете, чтобы привести себя в божеский вид, но он даже рубашку под ремень не заправил — какое заправил, он даже ее не застегнул. Квартира крохотная, а он умудрился спрятаться от Руслана на все время нашего с ним разговора, но явно слышал каждое слово и — что самое страшное — понимал, и знал, кто перед ним. А вот что собирался с этим знанием делать, я боялась даже подумать.

— Руслан, уйди, пожалуйста, — проговорила я и вдруг повторила в голос шутку внутреннего голоса: — Я работаю.

Гость понял или не понял. Или понял какую-то часть, а остальное додумал… Но пока он молча сканировал второго гостя взглядом: не узнать его он не мог — лайкал же нашу с «Энтони» фотку.

— И когда я на работе, я не отвечаю на звонки, — продолжала я тихо, желая, чтобы меня слышал только Руслан.

Однако слышал и тот, кто не мог оценить глубину моей иронии на русском языке.

— Я тебе перезвоню. Пожалуйста, уйди.

Но Руслан не ушел. Вернее, может, и собирался уйти, но напоследок решил сказать то самое слово из пяти букв, которое я боялась услышать от отца.

Зря он его сказал — в английском языке у этого слова тоже пять букв, и первая буква согласна с другим, более емким и часто используемым русским словом — по делу и не по делу. Сейчас из Руслана оно вылетело кстати — вернее, его выбил из него кулак Крэга. Я не видела, куда точно он опустился, но слышала, как застонала стена, к которой Руслан отлетел. Упасть у него не получилось, Крэг схватил его за грудки и тряхнул так, что стена снова пострадала. А потом он вновь занес кулак…

Я не успела перехватить руку Крэга. Сама лишь чудом увернулась от его локтя — а то точно бы осталась без носа, потому что сам Крэг сейчас остался без головы.

Меня прошиб ледяной пот за долю секунды до нового удара. Руслан все еще стоял, потому что Крэгу достаточно было надавить ему на грудь одной рукой, чтобы удержать окровавленное лицо на уровне своего свободного кулака и глаз. Наверное, сейчас безумных. Вчера с утра он, как бешеный, орал на Тони, а после таблетки сделался ангелом…

— Крэг!

Я пыталась тащить его за плечи, за рубашку, за ремень — все бестолку. Я бестолку топталась подле дерущихся — нет, дерущихся тут не было: Руслан не мог отразить ни одного удара.

— Крэг!

Мой крик разбудил весь дом, но не доходил до ушей Макдевитта.

— Крэг!

Да он просто убьет его — достаточно шарахнуть головой о косяк…

— Крэг!

Я повисла на его плече и пригнула к земле — и только тогда заметила, что он бьет уже мимо лица Руслана, мимо уха, колошматит кулаком косяк, но продолжает держать Руслана под самое горло — вот-вот придушит.

— Уйди!

Нет, Крэг высказал просьбу по-английски и в более грубой форме. А потом с такой силой скинул меня с себя, что я грохнулась — хорошо еще в коридорчик, ведущий к кухне, и до двери со стеклянной вставкой моя голова не достала. Боли я не чувствовала — страх затмил все, даже картинку перед глазами — может, я, конечно, и зажмурилась на секунды две, ведь по стене я поднималась точно на ощупь. В голове шумело — очень. И через этот шум пробивались какие-то бессвязные слова: мой английский был не на том уровне, чтобы из шквала ругательств вычленить какой-либо смысл — не говоря уже про руководство к действию. Наверное, я шестым чувством поняла, что должна найти лекарство. Обе коробочки остались на столе после вечернего приема.

Крэг вырвал их у меня из рук, но открыть не смог. Я тоже — белая крышка прокручивалась и оставалась на месте. Я уже сама ругалась и чуть не плакала. Или плакала, поэтому и не видела, в каком направлении нарисована на крышке тонкая красная стрелка. Крэг снова завладел лекарством, но я по непонятной причине не желала его отдавать — вцепившись в него, точно утопающий в соломинку. Ему даже пришлось ударить меня по пальцам, чтобы я наконец их разжала.

— Ксюха!

Я не узнала голос. И даже не узнала сначала лица звавшего меня соседа. Только когда размазала по глазам слезы, сумела поздороваться. Крэг стоял к двери спиной. Стоял как истукан. Я только слышала его тяжелое дыхание, а он слышал отборный русский мат, с котором сосед по-быстрому пытался разобраться в ситуации.

Входная дверь не захлопнулась, я орала очень громко и он, он умел действовать быстро — являясь нашим бывшим участковым. Наверное, и Крэга сумел бы скрутить, если бы тот минутой раньше сам не бросил Руслана. Отнимая лекарство, я успела заметить у него в кровь разбитый кулак. Похоже, в какой-то момент он сам осознал, что не рассчитал свою силу, но выпустить злость ему было просто необходимо — страшно подумать, что было б, прими все эти удары Руслан на себя.

Сейчас он сидел на полу, чуть дальше коврика и держал у лица полотенце, явно брошенное ему нашим соседом.

— Ксюха, говори!

А я не могла — у меня тряслись губы, из меня лились слезы, мне было больно: не физически, а морально. Что, что я должна сказать? Только трясла головой, а потом села — или меня усадили, на круглый табурет, и я разревелась, спрятав лицо в ладонях, а открыла глаза уже на новый шум. Их было трое в форме. От кого поступил вызов — не ясно.

— Скорую вызвали? — услышала я где-то вдалеке, все еще сидя на табуретке, стиснув дрожащие коленки.

— Ксюха, застегнись!

А я и не заметила, что мои наспех застегнутые две пуговицы благополучно распрощались с петельками. Я попала в новые, не те, но плевать сейчас хотела на свой внешний вид — меня пугал вид Руслана. И человек, который стоял у меня за спиной. По-прежнему молча.

— Он не говорит по-русски! — закричала я, что есть мочи, как будто полицейские стояли не в шаге от меня, а внизу в подъезде.

— Ксюха, — дядя Толя сидел рядом в присядку, — тогда отвечай ты.

— Что отвечать? — я обвела всех их злым взглядом. — Что вы вообще здесь делаете? Кто вас звал?

— Я звал, — ответил сосед спокойно. — Ты кричала, как резанная.

Сейчас я молчала.

— Он живой? — повела я подбородком в сторону Руслана, так и не поднявшегося с пола. — А жаль…

Рассказывать было нечего: ввалился ко мне без разрешения, не захотел уйти, назвал из ревности шлюхой, за что и получил по физиономии. Не умеет драться — его проблемы.

— Решали на кулаках, кто третий лишний? — ляпнул один из полицейских, явно с трудом удерживая на лице маску профессиональной невозмутимости.

— Нет, защищали честь и достоинство. Мое. У меня иск против вот этого дебила в прокуратуре лежит, — махнула я в сторону Руслана уже всем телом. — Пришел требовать, чтобы я его забрала. А я не буду этого делать. Ну что вы все на меня так смотрите?!

А у меня снова расстегнулась блузка… Черт… В этот раз руки уже не так тряслись, и я сумела застегнуться на все пуговицы — хоть одна да выдержит мое дыхание загнанной лошади. Загнанной в тупик.

— Фиксировать будем? У него нос, кажется, сломан…

Я вскочила со стула.

— Вы что, охренели? Это иностранец. У него самолет через два часа… Черт…

Я схватила телефон. Десять. Почти. Ну разве минута считается, когда отсчет идет на секунды? Звук выключен. Чуть ли не десять эсэмэсок пришло от таксиста, который в итоге не дождался клиента и уехал. Где был мой будильник — черт, я поставила его на восемь вечера…

— Крэг?

Я обернулась к нему, но боялась взглянуть в глаза — сначала увидела только зажатую в кулаке оранжевую баночку и снова — содранную на костяшках пальцев кожу. На мне ее тоже не было — сняли с живой полностью: прямо, как блузку, на которой нет ни одной пуговицы.

Глава 47. "Спасай меня!"

— Сейчас, сейчас, сейчас… — говорила я скорее себе, чем окружавшим меня мужчинам.

Я чувствовала себя ведьмой в охранительном кругу, только заклинание не действовало — из динамика шли длинные гудки.

— Да ответь ты уже, козел!

И заклинание сработало:

— Ксюша, я занят, не могу сейчас… — ответил Семён коротко.

— Пожалуйста, не отключайся. У меня небольшие проблемы… С Русланом.

— Что случилось? Где он? — перебил Семён так громко, что у меня аж в ушах зазвенело или все еще продолжало звенеть от моего собственного крика.

— Ничего страшного. Я вызвала полицию, чтобы зафиксировать его угрозы. Я уверена, что у тебя остались сканы с заблокированных сайтов…

— Только в качестве доказательств…

— Не юли, я знаю, что ты для себя скрины сделал, — почти рассмеялась я в телефон. Жаль, не Сёмочке в лицо! — Пришли мне парочку не самых откровенных, пожалуйста.

— Вообще-то я приложил к делу самые-самые, — промурлыкал он мартовским котом.

— Об этом мы поговорим позже.

— Вечером? — почти выкрикнул он. — Хочешь поужинать вместе?

— Пришли мне сканы. У меня тут наряд полиции жаждет увидеть супер-порно. Пришли их мне немедленно!

— Ты сумасшедшая! — Семен вдруг сделался абсолютно серьезным. — Я сам со всем разберусь. Дай им мой телефон. Или скажи, куда приехать. К тебе домой?

— Я не маленькая. И со своей жизнью могу разобраться сама. И раз ты уже влез в это дерьмо по самые уши, то пришли мне сканы. Больше мне от тебя ничего не надо, — И это было правдой.

Иначе бы я Сёмочке даже не позвонила.

— Секунду, секунду, секунду… — говорила я уже соседу. — Дядя Толя, только сделайте вид, что вы меня на этих фотках не узнали, — и я сунула ему под нос первое из Руслановских творений. — Разбитый нос, это он легко отделался, согласны? За распространения такого яйца отрезают. Он вывесил это в интернет на всеобщее обозрение. Будь на этой фотографии ваша жена, вы бы по-человечески с этим человеком разговаривали?

На этот раз я махнула в сторону входной двери рукой.

— А что там?

Нет, удовлетворить любопытство товарищам в форме сосед не дал, сунув телефон обратно мне в руку.

— Я назвал ее шлюхой, так она шлюха и есть… — подал голос Руслан, убрав ото рта край полотенца с новым принтом в красный горошек. — Что бы вы сказали, если бы ваша жена приволокла домой клиента, у которого якобы была переводчицей?

— Я не была у него переводчицей! — закричала я, нервно тыкая пальцами в экран телефона. — Вот!

Теперь я сунула соседу под нос танцевальную фотку, на которую полицейские слетелись, как коршуны, если не сказать как мухи, но «варенья» не нашли… Опоздали…

— Я была переводчицей у его брата. А это Крэг! Крэг, гив-ми-ё-паспорт-плиз…

И он дал. Благо вчера вечером скинул пиджак на кухне. Дядя Толя раскрыл официальный документ, удостоверяющий личность неизвестного — благо латинские буквы мы все знаем.

— Он мой друг. Прилетел вместе с братом. Ко мне в гости. Да и какого хрена я перед всеми вами отчитываюсь?

Тишина не повисла, а если и повисла, то на тонюсеньком волоске и тут же сорвалась, чтобы разбиться о напольную плитку ответом человека в форме:

— Да потому что, дамочка, один ваш друг сломал другому вашему другу нос.

— Так не череп же проломил! — воскликнула я в сердцах.

— А это еще предстоит узнать, — выдал блюститель порядка, который мне уже порядком надоел своей ухмылочкой.

Краем глаза я видела, как Руслан поднялся: как и я недавно, он держался за стену.

— Врачебное заключение будет, узнаем…

Они здесь все охренели, что ли?! Кричал мой взгляд, а губы все же молчали. Чего завелись, красавцы? Фотку не показала?

— У моего друга самолет в полдень.

— А нам какое дело? Драку надо было вечером затевать, если утром некогда.

— Очень смешно! — я вскочила с табурета. Так резко, что пошатнулась, но руки Крэга быстро оказались у меня на талии и удержали меня в вертикальном положении. — Когда у тебя регистрация заканчивается? — спросила я шепотом, конечно же, по-английски, не поворачивая к нему головы, но он в ответ только потерся об ухо шершавой щекой. — Крэг, я серьезно с тобой разговариваю! Ты самолет пропустишь…

— Суши, — он касался губами моего уха. — Я отвечал за чужой проступок. Думаешь, я не готов ответить за свой собственный?

— Ты дурак?! — заорала я уже по-русски и легко разорвала кольцо его рук. — Дядя Толя, ну скажите им что-нибудь…

— А что я могу им сказать? Ксюха, ты же не маленькая…

— Сколько? — спросила я как взрослая. — Только быстро, потому что у нас нет ни минуты.

— Ты знаешь, что это статья? — выпрямился наш бывший участковый.

— Я знаю. У нас было правоведение. И по этому козлу, — я не глядя ткнула пальцем в Руслана, — много какие статьи плачут. И мошенничество тоже.

— Хватит! — заорал Руслан и, возможно, добавил еще что-то, но меня его словесный понос не интересовал: я во все глаза смотрела на дядю Толю.

— Вы меня с рождения знаете. И если я говорю, что этому козлу за дело морду набили, то это правда. И нехер быть таким слюнтяем, чтобы ни разу не дать сдачи. Поливать меня в соцсетях грязью у него силенок хватало, а получить по роже за свои слова нам слабо. А у вас тут не закон, у вас мужская солидарность! И развившаяся ненависть ко всему американскому! — смотрела я уже на полицейских. — Так какого хрена вы встаете на сторону козла? Потерпевшая сторона тут я! Сколько я по закону могу отсудить от этого ублюдка за то, что меня теперь ни в одно приличное место на работу не возьмут? Тысяч шестнадцать, верно? Что молчите? Вам по нраву ведьму топить, чтобы посмертно понять, что она невиновна, а рыцарский поединок за правду ни о чем не говорит? Честный рыцарь виноват, что мудак даже копье поднять не в состоянии? Давайте, давайте… В прокуратуре уже лежит на этого гавнюка дело. Хотите, я еще одно заявление к нему приложу? Если через пять минут мы отсюда не выйдем, я звоню в американское посольство в Москву. Ну и еще по паре номеров, — уже во всю блефовала я.

Жизнь научила меня подзатыльниками, что правда в этом мире давно никому не помогает.

— Суши, мы все равно опоздали, — проговорил совсем тихо Крэг, все так же по-английски.

Не знаю, сколько он понял из моей тирады. Может, ничего, просто увидел в телефоне время. Я тоже видела и, еще не дождавшись ответа от стражей чужого мне порядка, наводила порядок в собственном телефоне, закрывая ненужные больше окна.

— Майка! — заорала я в телефон больше от стресса, чем играя перед посторонними мужиками разъярившуюся львицу. — Спасай меня! Два билета на Аллегро в одиннадцать тридцать за любые деньги. Да, сегодня! — заявила я таким тоном, будто мой дружеский турагент спрашивала детскую глупость. Поезд отходит через час с небольшим. С очень небольшим запасом…

— Два? — переспросил уже Крэг и по-русски, и я по-русски закричала ему в лицо: — Собирай вещи. У меня еще ничего не разобрано с возвращения!

И то верно — я только вытащила из рюкзака подарки и грязное, остальные шмотки продолжали лежать на дне вместе с рюкзачком, который следовало выстирать, и главное — с загранпаспортом.

— Ксюха…

Я не знаю, что хотел сказать дядя Толя, я просто сделала то, что надо было сделать в самом начале — применила секретное женское оружие: я его обняла, уткнулась в грудь макушкой и прошептала:

— Спасибо, дядя Толя. У меня медовый месяц. Благодаря вам…

И не стала добавлять — с поварешкой дегтя. Но я точно знала, что не случись всего этого мордобоя, я бы никуда не поехала, а сейчас просто не могла оставить этого придурка одного. Стерпится, слюбится. Или у меня наоборот?

Пока я отсылала Майке сканы наших паспортов и вызывала по новой такси, Крэг кинул мне в рюкзак зубные щетки, которыми нам не судьба была воспользоваться. Он схватил свой чемодан и сумку с Макбуком и… Наши взгляды встретились.

— Бери, — ответила я, и Крэг подхватил саксофон.

Да, этот малый — удовольствие не из дешевых: такси свободное было только представительского класса, билеты в первый класс по цене бизнеса, а нервы, оставленные в прихожей родительской прихожей цены не имели, потому что бесследно исчезли. Как и полиция, вытолкавшая Руслана взашей — да, быстро у властей меняются предпочтения.

— Пробка, — сообщил таксист, и я, глянув на экран его смартфона, побледнела. — Я все понимаю, — подмигнул дядька нам, растрепанным пассажирам. — Я попытаюсь успеть, но… Жизнь не всегда справедлива…

О, да, жизнь никогда и ни к кому не справедлива.

Крэг стиснул мне пальцы и накрыл побитой ладонью.

— Я не горю особым желанием видеть Тони. И вот он — знак. Никуда не ехать и остаться с тобой в России.

— И загреметь за решетку.

— Ну… — Крэг почти смеялся. — Я уже там почти был. Почти не считается, так ведь? И присяжные пожалеют сумасшедшего… Сумасшедше влюбленного, разве нет?

— У нас нет присяжных, у нас судьи…

— А сумасшедший есть, — не унимался он, наглаживая раненой рукой мои ледяные пальцы.

— Двое.

Я поставила на колготках стрелку, натягивая их со скоростью новобранца. Лифчик я сунула в карман плаща в надежде поддеть под блузку в туалете поезда. Сейчас расстегивать с таким трудом застегнутые пуговицы не было времени. Времени вообще не было: ни на то, чтобы доехать до вокзала, ни на то, чтобы подумать, что я делаю… В рюкзаке летние вещи, на мне грязный деловой костюм с кроссовками и белый плащ. Почти белый… А еду я в Финку… Впрочем, после революции в объявившую независимость Финляндию бежали вообще с голой жопой. А я — почти с голой. Мне ее всегда прикроет ладонь Крэга, чтобы ущипнуть больно-больно.

Глава 48. “Финское чувство юмора”

Мы успели — в последний вагон почти что не фигурально. Летели по перрону, точно сдавали стометровку, хотя и понимали, что нас уже точно дождутся.

— Фу! — выдохнули мы в поезде, а несчастные пассажиры могли сказать только «Вау», глядя на новоприбывших чучел.

В такси от нервов я расчесывала пальцами волосы: хорошо не лицо. Крэг продолжал действовать на нервы: по-английски, то есть с чувством, с толком, с расстановкой.

— Ксюша, это не агрессия. Это нормальная реакция самца защитить свою самку. Я вмазал ему всего пару раз, но я не виноват, что у меня увесистый кулак. Это мама виновата, не надо было отдавать меня на карате, где тебе вдалбливают, что у тебя есть всего один удар, чтобы убить. Иначе — убьют тебя. Ксюша, так и в жизни. У меня был только один шанс с тобой — никуда не ехать самому или уехать вместе с тобой. Я не верю в третью встречу. Это уже совсем по-божески, а я в таких делах богу не доверяю…

А как доверять тебе? И себе? И всем, кто поучаствовал в моей судьбе… Я взяла телефон и позвонила Майке:

— Я тебя люблю, — произнесла я в трубку по-русски, но смотрела в это время Крэгу в глаза, не мигая, будто говорила это ему, но разве это может быть правдой? — Ты умничка!

Про себя я не могла сказать подобное. А все другие сказали бы от всего сердца — дура!

— Ксю, кто это такой? — спрашивала трясущимся голосом бедная Майка.

— Он.

— Понятно, что не она, — ничего не поняла Майка.

— Я тебе про него рассказывала, — сказала я лишь то, что могла сказать, имея рядом дополнительные уши.

— Ничего ты мне про него не рассказывала!

Самой Майке, увы, до ответа не дойти.

— Под вяленую щуку дяди Димы. Ладно, все, пока, — оставила я бедную подружку по ту сторону реальности с открытым ртом. — Знаешь, — говорила я уже Крэгу, опустив телефон на столик экраном вниз. — У русских есть поговорка. Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Русские, как всегда, не правы. Лучше и то, и другое. Только тогда это работает.

— Ты будешь звонить родителям? — спросил он без паузы, точно мысленно заранее перебивал меня.

— Напишу.

Я набрала маме сообщение: «Я уехала в Финку на неопределенный срок. Дома бардак. Не пугайся. Я ночевала там не одна», ответ не замедлил прийти: с кем? «С тем, с кем уехала. С американцем, у которого была переводчицей», ты с ума сошла — спрашивала тут же мать. Ну да, не отвечала я, а отвечала просто: «Мама, мне нужно на время уехать от всего этого дерьма. И он набил Руслану морду. Так что там валяется окровавленное полотенце. Вернусь, куплю новое, не переживай».

Ксюша, ты больная? Ну как я отвечу на этот вопрос? Да, только справки у меня нет. О справке мои родители вовремя не озаботились, потому им и приходится теперь постоянно объяснять родственникам, друзьям и просто знакомым, почему у них дочь такая дура.

«Мама, это долго. У меня пальцы устали писать. Мы еще даже ничего не жрали. Пойдем сейчас жрать. Пожелай нам приятного аппетита!» И когда мама пожелала того самого, я спрятала телефон в карман плаща, который так и не сняла. Нащупала в кармане бюстгальтер и шепнула, перегнувшись через столик:

— Пойду переоденусь и зубы почищу.

— Мне тоже надо, а то ваши пограничники задохнутся, — шепнул Крэг в ответ.

— У нас они бабы, — начала я по-английски, но «баб» бабами назвала по-русски. В английском синонима этому слову нет или его нет в моем словарном запасе.

— Тем более! Пошли.

— Вдвоем?

— А что, в первый раз, что ли? — мой белесый засранец подмигнул, и пока я искала, чем парировать его подковырку, добавил: — Чего два раза в очереди стоять?

Как у него устроен мозг? Я хочу знать! И никогда не узнаю. Впрочем, главное, успевать следить за вовремя принятыми таблетками.

Мы снова склонялись над одной раковиной, чтобы почистить зубы в двух разных ртах, которые по магической случайности улыбались совершенно одинаково.

— Как насчет принять в аэропорту душ? — подмигнул Крэг, сплюнув в раковину пену.

— А у меня разве есть выбор? — сплюнула я следом и попала ровно в центр.

В самое яблочко. А он, кажется, попал мне в сердце: только откуда у него взялся лук? Никак у Купидончика одолжил… Но мое сердце все равно бьется, всем назло, и еще как бьется, когда он рядом. Сумасшедшее сердце, что с него взять…

— Можешь пойти первой, только тогда мы заставим Тони ждать нас еще дольше. Он и так сказал, что я сумасшедший и ничего другого он от меня и не ожидал.

— Ты написал брату про драку? — испугалась я.

— Нет. Сказал, что мы проспали самолет.

— Надеюсь, таксисту не придет ворох штрафов за красный свет.

— Я тоже надеюсь…

Крэг протянул ко мне руки и обнял: крепко-крепко, но близость уже не так страшна: на мокрые подмышки лег вязкий вкусно пахнущий гель. Страшно было за его разбитую руку, которая сейчас залезла мне под волосы, чтобы убрать их с лица.

— Я очень надеюсь, что у нас все получится.

— Что? — спросила я едва слышно за секунду до того, как его губы коснулись моих.

Влажные, благоухающие мятой, вкус которой передался даже языку, который не верил в мое владение щеткой и решил отполировать мне каждый зубик по отдельности, а я в отместку прикусила этот наглый, пусть и вкусный, язык.

— Все, — ответил Крэг, разрывая наш мятный поцелуй.

Все, больше целоваться не будем? Конец туалетной романтике?

— … у нас получится, — вдруг закончил он фразу.

Чем ближе финская граница, тем длиннее паузы в словах урожденного финна?

Что именно? — хотелось спросить и не спрашивалось. Я просто прижалась к его груди, в которой бешено стучало сердце. Или это рвалось из бюстгальтера обратно на свободу мое собственное? Или это вообще стучат колеса? Чух-чух, чух-чух… Я, похоже, уже давно чухнулась…

Мы не прятали глаза, возвращаясь вдвоем из туалета — пусть думают, что хотят, если думать им больше не о чем. Мне вот было о чем, и пока нам приказали сидеть на местах для прохождения границы, мои мысли завертелись вокруг моего внешнего вида.

— Мне реально не во что переодеться. Ну не надевать же под плащ купальник!

— Почему бы и нет? Тони плевать, успокойся… Купим тебе что-нибудь в аэропорту. Что ты там про сто друзей говорила? У меня друзей нет, но есть немного денег, так что прекрати думать про одежду. Мне думать о тебе без одежды нравится куда больше. И о душе с тобой.

Я облизала губы, чтобы слизать с них глупые мысли. Но они намертво укоренились в моей голове. Мы так внимательно смотрели друг на друга, что перед моим взглядом потекли струи горячего душа — в глазах защипало от слез. От незапланированного рева меня спасло прибытие на станцию «Выборг»: какое счастье, что я никогда больше не приеду сюда с Сёмой! Если он позвонит, я не возьму трубку. И он тут же позвонил — точно я притянуло его к телефону силой мысли.

— Я в поезде, еду в Хельсинки.

— Одна? Зачем? — спросил он, даже не предполагая, что я могу быть не одна.

— Не одна, — сказала я четко. — Просто так. Потому что хочу. Спасибо тебе, Сёма, за утреннюю помощь, но на этом все. Я не буду тебе больше звонить. Никогда. И ты не звони. Никогда.

И я отключила телефон — пусть и в третий раз последнее слово останется за мной. Никогда. Это страшное слово — никогда. Никогда еще мне не было так страшно.

— Мне очень жаль, что тебе пришлось общаться с ним из-за меня, — произнес Крэг дрожащим шепотом, и я, просунув под столик руку, схватила его пальцы, и тут же извинилась за ненароком причиненную боль. — Ничего страшного.

Нет, мне было страшно. Еще как!

— Нам все равно надо было поговорить. Я убежала от него встречать тебя. Так глупо все получилось.

Крэг усмехнулся и сам поймал под столиком мои пальцы:

— Судьба вообще очень глупа, и только иногда, по случаю, поступает умно: например, не оставив ни одной ванной комнаты свободной.

— У нас есть выражение, — начала я по-русски, — кто о чем, а вшивый о бане…

Крэг улыбнулся еще шире.

— Ты не пошла со мной в душ в гостинице. И видишь, что получилось? Теперь тебе придется идти со мной даже в финскую сауну.

— Ничего страшного. Уже не зима, проруби нет.

— Можем дождаться зимы в Лапландии. Как вариант. Нет?

Я решила просто улыбнуться — до зимы полгода, а это не месяц, это целых шесть! А пока нам нужно получить в паспорт два заветных штампа. Суровые русские бабы штампанули их с каменными лицами, когда Крэг вспомнил мою шутку с соседом и сказал, что у нас медовый месяц. Почему у нас нет колец, нас, к счастью, не спросили. Все же форма некоторых — не мужиков, конечно — обязывает к тактичности.

Сменившие наших дам бравые финские парни, возможно, и хотели бы быть тактичными, но их тактичность была оформлена в наш адрес на суоми. Крэг среагировал первым и, протягивая американский паспорт с синей корочкой, сказал, что мы хоть и финны по крови, но по-фински знаем только «китос».

— Так надо выучить, — заявил финский пограничник уже по-английски.

— А мы собственно за этим и едем к вам. Учить финский.

— Сколько собираетесь пробыть в стране?

— Пока не выучим национальный язык…

Крэг, ну ты же не первый раз пересекаешь границу — какого хрена проверять чувство юмора у человека со штампом? У финнов — и нас с тобой тоже — это чувство почти что атрофировалось.

— И как долго вы обычно учите иностранные языки? — спросил финн абсолютно серьезно.

— Ровно одну минуту, — ответил Крэг по-английски и тут же затараторил что-то по-фински.

Наверное, какую-то шутку, потому что финн заржал. Не засмеялся, а именно взвился на дыбы, как конь. Я даже вздрогнула.

— У меня бабушка говорила по-фински и по-испански, потому что они иммигрировали из Хельсинки в Аргентину ещё до независимости, — перешел Крэг обратно на английский. — Я плохо говорю по-фински, но более-менее понимаю, а вот мисс Сарви была лишена возможности говорить в семье на финском языке, так что мы решили немного пожить на земле предков. Так сказать, подпитаться родной энергетикой.

Второй финн, который держал мой красный паспорт, тоже развесил уши и чуть не забыл взять у меня отпечаток пальца. И мне хотелось погрозить этим пальцем всем финским мужикам во главе с Крэгом МакДевиттом.

— Это было спонтанное решение, так что мы еще не знаем, где остановимся. Но на улице мы не останемся, обещаю.

Ну да, заночуем в аэропорту — нам же не впервой! Я спрятала проштампованный паспорт в рюкзачок и уставилась на своего финского спутника.

— Пошли есть! — сказала я ему.

И мы пошли в вагон-ресторан. От йогурта с мюсли набежали грустные воспоминания, но тут же улетели прочь: мы же не расстаемся, мы только встретились — и языки мне даются тяжело. Одного месяца не хватит. Крэг сходил за кофе. Заказал для себя какао. А я — новую непонятную пока никому из нас жизнь, поставив точку в предыдущей. Распрощавшись со всеми, кто был у меня до Крэга. Даже с тем, кто не был.

«Джонатан, я долго думала и приняла решение остаться в России. Ты был хорошим другом, и я очень рада, что встретила тебя. Удачи тебе во всем», — я только успела отправить сообщение, как тут же получила ответ: «Я догадывался. Спасибо. Тебе тоже удачи, Кейт.»

— Извини, с шоколадом внутри закончились.

Крэг поставил передо мной тарелку с пустым круассаном и положил рядом шоколадку. Фазер! Только без апельсинового наполнителя. Сердце сжалось, но не кольнуло. В мире много чего повторяется. Главное, чтобы повторялось чаще хорошее.

Глава 49. “В водовороте”

Я ловила губами капли, сладкой капелью соскальзывающие с блестящих губ Крэга — он специально закрыл глаза, чтобы представить нас под водопадом, так прямо и сказал… Правда, не сообщил, где на воображаемой карте непознанного мною мира искать горячие источники, нагревшие его грудь так, что к ней больно стало прикасаться, и я держала руки на его шее, зарываясь пальцами в мокрые волосы. Ничего, ничего… Чуть-чуть фантазии в коктейле приземленной реальности никому не помешают, но оттянуть встречу с братом на целую вечность все равно не получится. Тони уже с полчаса ждет нас за столиком какого-то там ресторанчика. Я хотела отмазаться и отправить Крэга одного, но тот безапелляционно заявил, что без меня никуда не пойдет.

— Я хочу вас познакомить. Все документы отосланы — никакой деловой беседы быть не может. Беседа будет личного характера, и я не хочу в сотый раз объяснять ему словами, почему не хочу возвращаться в Портленд. Я просто покажу ему — почему. Покажу ему тебя, и если он все равно не поймет, это подтвердит, что он дурак…

Показывать меня он не стыдился — потому что наглядно объяснил мне, для чего все же в аэропорту существуют бутики. А я-то гадала, какие такие дураки покупают в них втридорога деловые костюмы. Тот, кто этот костюм безбожно испачкал! Наверное, мы не единственные бежали на псевдоделовую встречу сломя голову. От костюма я отказалась, потопав, словно недовольный ребенок, кроссовками. Дура!

— Выброси свои четыре полоски, пожалуйста. Хочешь спортивный стиль, я куплю тебе новые к джинсам и худи. Я тоже надену джинсы к белому пиджаку и тоже куплю себе футболку с муми-троллями.

Предложению, высказанному с такой убийственной улыбкой, я не могла сопротивляться. В мусор полетели и рваные колготки, но носки все же отыскались на дне моего рюкзака.

— Вот ты и укомплектована, — заявил покупатель, прикрыв мой вшивый домик бейсболкой со Снусмумриком.

Да, у Тони не будет вопросов, что я делаю рядом с его братом. Если он вообще дождется окончания наших водных процедур. Я не закрывала глаз, потому что хотела смотреть на его брата будто через пелену дождя, не слез: я отревелась утром за месяц вперед. Утром, которое, казалось, было не несколькими часами ранее, а годами…

— Крэг, я обещаю пойти с тобой в душ вечером, — спустила я руки ему на плечи, когда мой внутренний будильник заорал, что полночь все ближе и ближе.

Нет, было сейчас около шести вечера. Мы еле успели завершить шоппинг до закрытия магазинов.

Крэг ничего не сказал, зато сделал — прижал меня к своим бедрам еще сильнее. Надо либо страстно обнять в ответ, либо обрушить ему на голову ледяные потоки — таких водопадов в природе уйма, только бы нас не закрутило в водовороте страсти!

— И вечером тоже… Раз у нас дни на пересчет.

В аэропорту также имелась аптека, но я не позволила ему себя туда затащить.

— Крэг, ты рядом, ты никуда не уезжаешь и сможешь все проконтролировать. Если я просчиталась, то пойду к врачу через неделю. Но не заставляй меня травить себя всякой гадостью просто так.

Впрочем, сейчас у меня много чего в запасе, на что можно списать головную боль и тяжесть внизу живота.

Наши тела были разогреты и изнутри, и снаружи — водой и горячими слюнями, которые мы пускали друг по другу, лишь иногда сглатывая. Кто б мне раньше сказал, что можно испытывать подобное к мужчине — не трепет, не интерес, а животную страсть. Вода теперь текла мимо рта, минуя склеенные друг с другом губы — чтобы не захлебнуться ни чувствами, ни водой мы решили не разрывать поцелуя, покуда в груди хватает воздуха. Сильные руки заскользили по груди и сошлись большими пальцами на втянутом пупке, а потом ныряли между дрожащих ног.

— Крэг, ну что ты делаешь?

Наверное, ему стыдно было смотреть мне в лицо, легче было расплющить нос о затылок. Он развернул меня, чтобы слиться воедино и вместе сгибаться под тяжеленными струями воды, давиться рвущимися на свободу стонами, искать хлипкую опору в запотевшем стекле… Он сминал мне грудь, сжимал живот, склеивал тела воедино и снова отдирал по живому. Мы бежали в гору задыхаясь, карабкались на самую вершину уже почти на коленях, а на пике простерли руки к небесам, а потом неподвижно, так и не повернувшись друг к другу лицами смывали с тел следы стрессовой любви.

— Все, — Крэг повернул ручку смесителя, и мы остались почти в полной тишине, только пару капель ещё скатились нам под ноги.

Я согнула левую ногу в колене, чтобы раздавить их, но она так дрожала, что мне пришлось снова ловить равновесие.

— Извини, Суши, я не должен был тебя торопить.

— Сейчас лучше снова поторопись. Поторопись… — выдохнула я горячий пар в его такое же красное, как, наверное, и мое лицо. — Одеться…

Мы одевались быстро, но долго сушили волосы — мне. Весь мой остальной марафет свелся к помаде, все той же светлой, с которой я работала переводчицей. На остальную красоту не осталось даже секунды — к тому же, Крэг заявил, что без косметики я нравлюсь ему даже больше. Угу, я помню комментарий про отсутствие одежды. Но сейчас я была более чем одета — даже слишком тепло, но я боялась вспотеть от волнения и явить деловому брату темные подмышки светлой футболки.

Плечи мне оттягивал пустой рюкзак и страх, поэтому я плыла рядом с Крэгом величественной походкой павы. Новенькие подошвы так и отскакивали от натертого пола аэропорта. Мои пальцы лежали в сухой теплой мужской ладони, но этого оказалось мало, чтобы растопить сковавший меня лед страха. А чего я боюсь? Меня же не с родителями знакомят… Хотя брат — это намного хуже… Мне бы не скривиться при виде его… в улыбке.

— Расслабься, — шепнул мне Крэг, а я чуть не попросила его поделиться таблеткой, которую он заглотил после чистки зубов и до еды…

Мы еще не обедали. Было некогда — хотя могли хотя бы купить шоколадку, когда просили упаковать плюшевых муми-троллей и оленью шкуру для мамы. Игрушки — для племянника, хотя нафига козе… Младенцу — белый бегемотик. Хотя если это таблетка для новоиспеченного дядечки — можно накупить игрушек целый вагон и маленькую тележку.

Я вдохнула и выдохнула, а потом замедлила шаг, чтобы не бежать впереди Крэга. Хотя увидела Тони первой — за крайним столиком, с которого открывался прекрасный вид на самолеты. Он тоже узнал — брата, и поднялся. Шаг, два, три — длинная дорога к гильотине, и я склонила голову перед Энтони Макдевиттом, чтобы не сесть мимо стула: коленки так тряслись, что я решила не дожидаться, когда закончатся братские объятия. Знакомиться можно и сидя — не королевский прием все же. Хотя Энтони выглядел по-королевски: как и его брат по приезде в Пулково. Явно костюм от одного портного. Только у делового брата на запястье часы — должно быть, для статуса, потому что кто в наше время пользуется часами по назначению? А мне хотелось спросить, когда его пригласят на посадку? Руки у него сухие — во всяком случае правая, которую он протянул мне до начала братских объятий.

— Я боюсь неправильно произнести твоё имя… — начал Тони, но Крэг перебил его:

— А ты не бойся. Ксения — это легко. После финского все легко. Давай, бро… Мы смеяться не будем.

Тони улыбнулся и стал еще больше походить на брата — слетела напускная чопорность. Им по тридцатнику: я подглядела дату рождения, когда фотографировала паспорт Крэга.

— А есть более простой вариант?

— Кейт, — спасла я бледные щеки Тони от красноты. — Я привыкла, ничего страшного. Предчувствую, как стану коверкать финские слова…

— Не парься с финским, он тебе не понадобится в жизни, — усмехнулся Тони, и моя улыбка намертво приклеилась к губам.

Должно быть, он хотел подбодрить, но вышло зло и больно — я без намеков понимаю, что придет время расстаться с Крэгом. И очень скоро. Но я встречу последнее утро с улыбкой — я уже пообещала себе это. И самому Крэгу — что не буду плакать, что возьму из псевдоотношений только хорошие воспоминания. А они есть и будут — саксофон лежит не на дне реки, а всего лишь в камере хранения.

— Крэг, если нужен дом, то бери теткин. Он все равно пустым стоит. Сейчас позвоним соседям, попросим открыть окна. Все равно в лучшем случае завтра к обеду доберетесь до озера.

Крэг кивнул и вытащил телефон. Тони только сейчас, кажется, заметил разбитые пальцы брата. Я, впрочем, тоже про них забыла, а наверное больно было держать их под струями горячей воды так долго…

— Пустяки, — усмехнулся Крэг, но не спрятал глаза. — Сломал нос ее бывшему парню… За дело.

Тони скривил губы, но ничего не произнес и взгляда не отвел.

— Я серьезно, Тони, — тряхнул Крэг головой, очень нервно. — Но в остальном все нормально.

Губы Тони дрогнули сильнее, и взгляд полоснул меня — как огнем, я аж вздрогнула.

— Когда он в детстве лупил меня, — начал Тони тихо и без всяких эмоций. — И я бежал жаловаться на него, Крэг спрашивал у родителей, соприкасаются ли атомы друг с другом. Ответ — нет. А раз все живое состоит из атомов, даже человек, то каким образом я мог тронуть Тони? — и тут этот Тони рассмеялся и взглянул уже на брата. — Сходи позвони тетушке Ане из тихого места.

Крэг не двинулся со своего места, даже, кажется, сильнее вжал локти в стол и схватил меню.

— Я сделаю заказ сам, — отчеканил Тони. — Иди позвони.

— Она все знает.

Братья буравили друг друга взглядами.

— Крэг, пожалуйста, оставь меня с Кейт минут на десять. Не больше.

— Я же сказал, что она все знает! — процедил Крэг сквозь зубы.

— Пожалуйста.

Крэг поднялся на ноги вместе с меню и швырнул его на стол. Я сидела ни жива, ни мертва — не знала, что делать. На чью сторону встать. У меня не было никакого желания выслушивать про болезнь из уст человека, который ею воспользовался в своих личных интересах. Меня так и подмывало вскочить и крикнуть, что я не просто знаю, я все-все-все знаю… Но, наверное, Тони не должен даже заподозрить, что их секрет больше не секрет.

Я не смотрела, как Крэг уходит от нашего столика и из ресторана. Он оставался на месте, напротив меня — в другой шкуре, одно лицо. То, которое я знала — бритое до синевы. А что если Крэг не вернется? Паспорт при нем, как и ключ от камеры хранения. Да и вообще вещи ему, кажется, не нужны. А я вещь? Меня можно вот так взять и оставить — с неизвестным мужчиной, похожим на того, кого я знала. Пусть и не совсем близко — когда-то давно.

— Кейт, ты можешь дать мне адрес своей электронной почты?

Я вздрогнула от вопроса.

— Зачем?

— Я написал в полёте кое-что интересное про Крэга… Так, для твоей информированности просто.

Тони протянул мне телефон — перед глазами замаячила пустая строка для адреса получателя.

— Я все знаю про его болезнь. Крэг рассказал, — отчеканила я, не опуская глаза в текст письма.

— Я рад, что он рассказал сам. И все же введи адрес. Я хочу, чтобы это письмо было у тебя. Я буду чувствовать себя спокойно — все сделал, что надо было…

Надо было самому отвечать за свои фломастеры, вот что надо было!

Я вбила свой адрес — пусть подавится. Но он не давился, он делал заказ наконец-то подошедшей к нам официантке.

— У тебя нет никакой аллергии? — осведомился он тихо и продолжил говорить на финском.

Выходят, что у них три родных языка, а не два. И про «китос» Крэг мне врал. Про что же еще? И я почти начала читать письмо, когда Тони вновь заговорил по-английски и вновь со мной:

— Пока есть время, я вкратце очерчу тебе нашу ситуацию. Если Крэг вернется раньше, ты дочитаешь в письме. Для начала скажу, что ты смешала все наши планы и… — он сделал паузу. — Я хочу предложить тебе компенсацию, если ты оставишь моего брата в покое.

Что?

— Кейт, ты можешь назвать любую сумму. В пределах разумного, конечно, — усмехнулся Тони. — Я слишком люблю своего младшего брата, чтобы позволить какой-то сучке им играть.

Сучке? Вот как? Что тут скажешь, что?

Глава 50. "Ну вот мы и встретились в третий раз"

— Чего ты молчишь? Твой емейл привязан к Пейпалу? Тогда я могу сделать транзакцию прямо сейчас.

И Тони, наверное, открыл в своем айфоне нужную аппликацию.

— Я молчу, — проговорила я медленно, чтобы не допустить ни одной грамматической ошибки, как на экзамене. Экзамене на звание Женщины с большой буквы. — Потому что на такое предложения принято отвечать матом. А я не признаю нецензурную лексику в общественных местах. Впрочем, если вы, мистер Макдевитт, тоже самое написали и в своем письме, то я и его удалю, не читая.

Тони усмехнулся — гаденько.

— И все-таки ты его прочитай… И со мной нужно быть на ты… Если уж ты на ты с моим братом. Сколько ты получаешь в год?

У меня в горле один кислый ком наложился на другой, а теперь к ним подкатил третий — такая вот снежная баба образовалась, что меня действительно начало колотить: от злости! Волосы мы высушили, но спина снова сделалась мокрой. От гнева! Надо же быть таким подонком.

— Я не собираюсь отвечать на ваши провокационные вопросы.

— Это нормальный вопрос, — Тони уперся в столешницу локтями и скрестил пальцы под гладким подбородком. — Я хочу поддержать тебя финансово.

Вот же гад настырный!

— Я не собираюсь брать у вас денег! Я не знаю, что вы подумали про наши отношения с Крэгом…

— А что я мог подумать? — перебил Тони. — Когда девчонка бежит за сумасшедшим, что?!

— Крэг не сумасшедший. Или хотите сказать, что он назвал мне не все диагнозы?

— Думаю, что все… И что? Их мало? — добавил Тони еще более зло. — Ты ведь понимаешь, что с ним не может быть отношений. И я могу честно сказать, что стрясти с него много не получится. У него нет денег. Назови сумму, которая тебе нужна, чтобы ты бесследно исчезла из жизни моего брата.

Я стиснула губы, но не прикусила язык. Я научилась хорошо говорить по-английски, хотя сейчас мне хотелось обрушить на этого гадкого блондинчика русский трехэтажный мат.

— Я исчезну из жизни Крэга только тогда, когда он сам этого захочет. Может, завтра, может, через месяц. Может через…

— Год? — снова перебил Тони. — Ты решила, что он протянет с тобой целый год?

— Я ничего не решила. Я знаю, что он не может ничего обещать. Я, кстати, тоже, потому что за эти дни Крэг показал себя во всей красе. Но если он сумеет прожить со мной год, то я буду счастлива… И он будет счастлив.

— И мы будем счастливы… — скривился Тони. — Дай-то боже!

— Я…

Сначала я хотела что-то сказать, а потом решила просто встать, но Тони молниеносно наступил под столом ботинком на мою несчастную кроссовку и пригвоздил меня несчастную к полу еще и своим ледяным взглядом:

— Сядь, Кейт! Разговор будет действительно серьезным. Извини, если я был груб изначально…

Если? Он еще сомневается?

— Я должен был прощупать почву перед переговорами. Скажи, кто предложил отношения: ты или все же он?

— Он.

Я смотрела в знакомые глаза и ненавидела их всей душой. Каким дерьмом ты был в пятнадцать, таким остался и в тридцать — Энтони Макдевитт.

— В это сложно поверить. Действительно сложно. Я все еще нахожусь в глубоком шоке, так что прости мне мои выражения… Некоторые… Письмо проигнорируй. А сейчас слушай. Слушай внимательно.

Он немного подался вперед, а у меня просто атрофировалось все тело, как и мозг — и я не могла пошевелиться, а так мечтала оказаться в километре от неудачной копии Крэга.

— В конце школы Крэг начал дурить. Ну, подростковые гормоны, все дела… Родители в спешке поменяли врача, и таблетки окончательно вырубили Крэга из реальности — он с головой ушел в музыку, но не играл, а просто слушал. Мог так часами сидеть на диване в наушниках, а когда мы подходили и пытались забрать у него плейер, кидался на нас с кулаками. Врач сказал оставить его в его мире и не трогать — так будет лучше для всех, но это было лучше для врача и родителей, но я уже был в том возрасте, когда можно более-менее здраво оценить болезнь брата и лечение. Мне этот его другой мир казался искусственно созданным: я не мог объяснить это словами, но чувствовал, что Крэг нормальный. Насколько он может быть нормальным, а это вот все, — Тони развел руками, — следствие лекарств и полного игнора со стороны родителей. На этом этапе им было главное, чтобы он не навредил ни себе, ни окружающим. Особенно окружающим. А потом случился один очень неприятный инцидент и наша семья находилась на грани распада. В итоге родители отправили его в реабилитационный центр, откуда Крэг вышел с твердым желанием уйти от нас окончательно: теперь уже не через лекарства в музыку, а физически из родительского дома и города, где его знали. Он поступил на актерский в соседний городок, где надеялся его дурь будет не так заметна. Но когда через пару лет мать попыталась вернуть его домой, Крэг умчался в Лондон, и мы его окончательно потеряли. Но мы же близнецы, у нас связь — я чувствую, что это мы заставили Крэга поверить в то, что он безнадежен в плане межличностных отношений.

Он перевел дыхание. Я — нет. Я вообще не дышала.

— Мой неожиданный брак и отцовство было только на руку. Всем нам. Свадьбу он проигнорировал, но на крестины обещал приехать и приехал. Эта неожиданная поездка в Россию нарушила все мои планы… Я… Я не знаю, как сказать… Я думал найти ему девушку, у которой хватило бы на него терпения. Он не подпускает нас к себе, но если бы посторонний человек повел его к новому врачу, попытался сменить лекарства и… Крэг не плохой. Он просто думает, что он плохой, а я уверен — не спрашивай как и почему — что Крэг способен к нормальной жизни. Может, даже к семье и детям… Он способен, я знаю… О, боже…

Он вдруг спрятал лицо в ладонях и замотал головой.

— Я кажусь тебе сумасшедшим… — выглянул из-за растопыренных пальцев до боли знакомый глаз. — Я знаю. Ну, мы же близнецы. Я тоже не могу быть абсолютно здоровым, — спрятал он руки у себя на коленях. — Но я абсолютно уверен, что в хороших руках Крэг станет нормальным. В хороших, я имею в виду. И я не знаю, так ли хороши твои руки, чтобы доверить тебе брата. Это его последний шанс. Тридцать — это уже почти поздно менять привычки, а они у него дурные…

— Что ты от меня хочешь? — теперь перебила я, только тихо, глухо, осторожно… Я шла по горячим углям. И мне по неопытности было жутко больно.

— Оценить хорошенько свои силы — сможешь ли не сбежать, трусливо поджав хвост, как обыкновенная самка, которой нужен сильный самец, а не проблемы. Здесь все наоборот: трусливому самцу нужна сильная самка. Я же сказал, что у нас связь: брат точно прочитал мои мысли и вуаля: каким-то магическим образом сам нашел себе девушку. Но вопрос остается открытым: эта девушка сознательно выбрала его? Не предашь ли ты завтра его веру?

— Мы не давали друг другу никаких обещаний, — теперь уж точно злобно прорычала я.

— Я понимаю… Он никогда не давал никаких обещаний, он не умеет этого делать. Мне — тоже не надо твоих обещаний, даже если ты умеешь их сдерживать. Мне нужен контракт с тобой — на год. Я не просто так спросил тебя про годовой доход. Я хочу купить твой год — называй это как хочешь: персональный помощник…

Я не успела открыть рот — Тони схватил меня через стол за запястье: очень больно.

— Я знаю, что говорю. Если ты не будешь относиться к вашим с ним отношениям, как к работе, ничего у вас не выйдет. Это действительно работа — нудная, рутинная, с переработкой, недосыпом и без отпуска. Твоя первая реакция на первый же скандал будет женская: собрать вещи и уйти. А он может уйти совсем без вещей. Он может, но если я заплачу тебе, ты будешь сидеть и ждать его возвращения. Пока ты с ним, ты не сможешь работать — но год для карьеры не смертельно, и даже если у вас ничего не выйдет, я дам тебе потрясающую рекомендацию. Если я буду платить тебе тысячу в неделю, тысячу долларов — это нормально? Ты прикусишь за эти деньги язык и стерпишь все закидоны моего брата?

Я мотнула головой, но не в качестве ответа, а чтобы продемонстрировать, что я в шоке от его слов.

— Тони, ты себя слышишь? Ты покупаешь брату девочку, да? — я не смогла произнести слово «шлюху».

— Нет: сиделку, подругу… Может, даже жену. Кто знает… — он облизал губы, совсем как брат, и я с трудом удержалась от желания в свой черед слизать стянувшую губы помаду. — Я покупаю ему второй шанс. Тот, который он не смог получить вовремя из-за одной моей маленькой дури… Я покупаю прощение… По дешевке… Всего за штуку в неделю… Но я и не хочу покупать индульгенцию подороже… Тогда бы это действительно было гадко. Я просто хочу, чтобы ты не боялась за свое будущее — оно будет достойным: с моим ли братом, без него… Ну, этот год — как учеба в Аспирантуре. Называй это так… Ты согласна?

— Нет, — отрезала я. — Я не заключаю с тобой никаких контрактов. Наши отношения с Крэгом тебя не касаются…

— Я успел…

Я обернулась: они вернулись одновременно — Крэг наступал официантке на пятки. Сел с соседнего края молча, смотрел вперед — мимо нас.

— Мы обсуждали финский язык. Как нас заставляли учить Калевалу. Ну помнишь же, помнишь?

Тони толкнул брата в плечо, но Крэг даже не улыбнулся.

— Я снял гостиницу на эту ночь, — сказал он, по-прежнему глядя перед собой, то есть мимо нас. — Я заберу ключи у соседа. Он все сделает. Даже лодку и удочки даст. Правда, я не сказал ему, что не умею рыбачить.

— Научишься, — Тони все еще пытался растормошить брата, дергая за плечо. — Ты быстро всему учишься. Не то что я…

Два одинаковых лица — борода не в счет — и такие разные головы.

В тарелках у нас оказалось одно и тоже: не уха, но все же лосось, картошка, чтобы Тони мог попытаться пошутить про одни и те же викингские корни у финнов и ирландцев и любовь к картошке, передающуюся через кровь. Картошка, увы, лечит лишь простую простуду, а я сейчас могу над ней хоть удышаться, а толку будет ноль! Только раскраснеюсь и все… Ну, может, еще чихну — на них на всех, всех Макдевиттов. Скорей бы уж!

И небеса меня услышали: после трапезы мы проводили Тони до секьюрити. По дороге он нес какую-то чушь, а Крэг продолжал смотреть в пол. Наверное, до самолета еще далеко, просто братья не хотят больше быть вместе.

— А сделать фотку для мамы? А то ведь не поверит, что мы встречались.

Крэг глядел на Тони исподлобья и чуть ли не через минуту пробурчал в ответ, что пойдет сбреет бородку для полноты картины. Я едва не выкрикнула — я с тобой! Нет, Крэг, кажется, в этот раз нарочно оставлял меня с Тони. Теперь старший из близнецов смотрел в пол, а потом — в телефон:

— Я послал тебе денег за весь первый месяц.

Я готова была дать ему затрещину — первую в своей жизни. И в его — наверное, а надо было вовремя сломать ему нос, чтобы можно было отыскать десять различий. Почему Крэг не прибил его в детстве?

— Делай, что хочешь. Считай это инвестицией… Во что-нибудь. Крэг ляпнул, что ты вела какой-то блог. Может, ты с ним что-то подобное замутишь? Смена активности ему полезна. И он актер… Но это так… — Тони по-прежнему не смотрел мне в глаза. Смотрел на самолеты. Чужие. — Если бы я знал, как помочь ему… Если ты вдруг догадаешься, как, дай знать — я оплачу все, что в моих силах. Для раскрутки или чего там другого…

— Думаешь, тысячи в неделю нам не хватит?

Он усмехнулся, и глаза его потеплели.

— Хочешь правду? Нет, не хватит. Так что не стесняйся. Я могу и не из своего кармана вас спонсировать, — потом тяжело вздохнул. — Не бросай его, пожалуйста. Его все бросили. Все мы… Ты какая-то особенная, раз он тебе открылся. Фея. Мы, ирландцы, верим в фей.

Я тяжело выдохнула:

— Тони, я не могу ничего обещать…

— И не надо, — перебил он. — Я не Господь Бог, чтобы давать мне клятвы.

Он смотрел через мое плечо слишком уж внимательно — и я оглянулась: ко мне шел тот Крэг, которого я знала: гладкий, блеклый, никакой… Но он шел с улыбкой и ко мне. Правда, потом пришлось встать к брату и поставить меня перед собой.

Можно ведь загадывать желание, если тебе повезло оказаться между двумя близнецами? Даже если нельзя, то пусть будет — пусть все у всех будет хорошо. Если мое желание сбудется, в нашем мире станет немного больше счастливых людей.

Прощание было теплее встречи — без рукопожатий, зато с объятиями. Скорыми, как и все изменения в моей жизни в последние часы, дни и месяцы. Нет, месяцы оставим в покое. Мой мир перевернулся за десять дней.

Я помахала рукой уходящему Тони и обернулась к Крэгу, который смотрел не в спину брата, а на меня. Прямо мне в лицо:

— Ну вот мы и встретились в аэропорту в третий раз, — произнес он.

А я вместо ответа бросилась его обнимать, но опоздала: он первым открыл мне объятия. Но я все же сумела просунуть руки ему за спину, чтобы заключить в свои собственные — еще более крепкие объятия. Удержат они этого мужчину или нет, зависит не только от меня, но и от него самого… От его желания остаться со мной.

Крэг высвободился из плена моих рук, чтобы сжать пальцы и потащить меня к выходу из аэропорта. Следовало отыскать шаттл, который доставит нас в гостиницу, а завтра нас ждет новый день. И новая работа — над отношениями. Этому, увы, не учат, хотя многие и кичатся красным дипломом в любовном делопроизводстве. Мы же будем теми немногими, которые согласны учиться на собственных ошибках… целый месяц. Или год? Или даже всю жизнь?

Content

Горышина Ольга Апгрейд от Купидона

Апгрейд от Купидона Ольга Горышина

Глава 1. “Осторожно, двери не закрываются!”

Глава 2. "Whatever-господи!"

Глава 3. "Диагноз — неизлечима"

Глава 4. "Голая правда!"

Глава 5. "Два бокала и одно хочу"

Глава 6. "В безрассудном пространстве"

Глава 7. “Бананы просто так на полу не валяются”

Глава 8. “Собака на сене, дура — на скамейке”

Глава 9."Лишний день и нелишние деньги"

Глава 10. "Идиот? Нет, не идиот, а хуже..."

Глава 11. "Идите вы, девушка…"

Глава 12. "На кой он мне сдался?"

Глава 13. “Последние секунды здравомыслия”

Глава 14. “Почти влюбилась”

Глава 15. “Любимые суши”

Глава 16. “Мистер нехороший”

Глава 17. “Закатывание губ”

Глава 18. “Мой багаж”

Глава 19. “Путь истинный”

Глава 20. “Крепостное право”

Глава 21. “Комедия дель Руслано”

Глава 22. “Одна прямая извилина”

Глава 23. “Двадцать первый палец”

Глава 24. “Беспринципная ответка”

Глава 25. "Полиция нравов"

Глава 26. "Неотразимая ромашка"

Глава 27. "Вопрос — почему?"

Глава 28. “Одноразовый кофе”

Глава 29. “Брульянт в чужой короне”

Глава 30. “Клинический непрофессионализм”

Глава 31. "Непереводимое"

Глава 32. "Кекс с изюмом"

Глава 33. "Личное одолжение"

Глава 34. “Удержать равновесие”

Глава 35. "Однажды в Питере"

Глава 36. "Поцелуи под дождем"

Глава 37. “Акт дарения”

Глава 38. "Микстура датского короля"

Глава 39. "Красная цена моей ночи"

Глава 40. "Люди встречаются зря"

Глава 41. “Точка невозврата”

Глава 42. “Послать как друга”

Глава 43. “По реке времени”

Глава 44. "Если бы ты меня выдумал"

Глава 45. "Двуспальный диван"

Глава 46. “Не думай о секундах свысока”

Глава 47. "Спасай меня!"

Глава 48. “Финское чувство юмора”

Глава 49. “В водовороте”

Глава 50. "Ну вот мы и встретились в третий раз"