Элджернон Блэквуд

Вендиго

Юрий Стефанов

Скважины между мирами

Есть в фольклористике такое понятие — «быличка», то есть рассказ о чем-то невыдуманном, «быль»; этот жанр не спутаешь ни со сказкой, ни с легендой. В отличие от сложного сюжета волшебной сказки сюжет былички в ее исходном, фольклорном виде обычно весьма прост: он сводится либо к неожиданному вторжению потусторонних сил в так называемую «реальность», либо к случайному или преднамеренному нарушению человеком неписаных законов или границ «иного мира», результатом чего в обоих случаях бывают более или менее плачевные, а то и трагические последствия.

Покойник после смерти приходит домой, садится за стол, ложится с женой, помогает по хозяйству… Хозяйка поутру хочет растопить печь и с ужасом видит, как в ней сам вспыхивает огонь… В глухом лесу по ночам собираются проклятые, расставляют столы с угощением, пируют, пляшут, поют… Припозднившийся рыбак возвращается в деревню. Ему чудятся детский плач, мычание коров, автомобильные гудки: всем этим звукам подражает леший, в конце концов завлекающий парня в «гиблое место»…

Таковы распространенные темы русских быличек, записанных всего каких-нибудь два десятилетия назад в Восточной Сибири.[1]

А вот — для сравнения — несколько сюжетов, заимствованных из книги китайского писателя XVIII в. Цзи Юня «Заметки из хижины Великое в малом». Содержащиеся в ней тексты принадлежат к жанру «бицзи» («рассказы о необычайном»), который зародился на Дальнем Востоке еще в глубокой древности и обрел особую популярность в эпоху династии Цинь (XVII–XX вв.).

Умерший живет, его душа возвращается на белой лошади, которую сожгли во время погребального обряда… Лиса-оборотень не трогает семью, которая мирится с ее присутствием в доме, но, когда новые хозяева начинают преследовать лису, дом сгорает… Во время охоты человек попадает на границу иного мира, где царствуют змеи…

Исследователи бицзи подчеркивают, что, подобно русским быличкам, «эти древние рассказы отличало сочетание фантастики и реальности, некое подобие исторической достоверности — имена, фамилии, прозвища персонажей, указание на место рождения и место жительства героев, упоминание времени действия…». Для авторов этого жанра «чудесное являлось мировоззрением, а не элементом художественного вымысла».[2]

Столь же близки быличкам «Exempla» («Примеры») европейского Средневековья, предельно короткие рассказы, где «на пространстве в несколько (или несколько десятков) строк появляются два мира. Перед нами обыкновенный земной мир, точнее, незначительный, казалось бы, его фрагмент — монастырь, монашеская келья, церковь, рыцарский замок, дом горожанина, деревня, а то и просто дорога или лес». И вот в этом мире «происходит необыкновенное, чудесное событие. Это событие представляет собой результат соприкосновения, встречи двух миров — земного, где фигурирует персонаж „примера“ — монах, крестьянин, рыцарь, бюргер, кто угодно, — с миром потусторонним, не подчиняющимся законам протекания земного времени. Вторжение сил мира иного — добрых или злых — в мир людей нарушает ход человеческого времени и вырывает их из рутины повседневности».[3]

Не будет преувеличением сказать, что жанры, родственные русским быличкам, искони существовали у всех народов, во всех культурах. Другое дело, что жанры эти не везде и не всегда считались достойными самостоятельного существования. Сообщения о встречах с потусторонним, о необычных или, как принято теперь говорить, «аномальных» явлениях, о благих или зловещих знамениях просто вкрапливались в более «серьезный» контекст в качестве хотя и любопытных, но само собой разумеющихся подробностей, о которых можно упомянуть чуть ли не скороговоркой. Чем, как не типичной быличкой, только сакрального, духовидческого характера, является библейский рассказ (Быт. 28: 19–22) о «страшном месте», где Иаков, «положивший себе изголовьем» древний священный камень, увидел во сне лестницу от земли до небес, по которой восходили и нисходили ангелы? А взять древнеегипетскую «Повесть о потерпевшем кораблекрушение», герой которой оказывается на «острове Змея», «острове Ка», — этот клочок суши можно с разным основанием считать как обломком Атлантиды, так и частицей «запредельного», потустороннего мира. Чем, наконец, как не быличками «шиворот-навыворот», хочется назвать сообщения Геродота и Элиана о поимке царем Мидасом полубога Силена или апокрифические сказания о том, как царь Соломон пленил Китовраса?

В европейской литературе быличка явилась тем зерном, из которого выросли более изощренные и более ценимые жанры «чудесных путешествий» и «видений» — вспомним хотя бы ирландскую сагу о плавании св. Брандана или «Книгу откровений о кознях и хитростях демонов» франконского аббата Рихалма (1279). «Позже прямое использование видений можно указать в творчестве Кальдерона — это драма „Видение святого Патрика“. На рубеже XIX в. визионерское начало использовано Колриджем в поэме „Кубла-Хан“; затем мы обнаруживаем визионерские моменты в известной книге Т. Де Квинси „Видения англичанина, любителя опиума“».[4] Развивая эту мысль, можно сказать, что мотивы быличек, «видений» и «чудесных путешествий» легли в основу английского «готического романа» конца XVIII — начала XIX в., оказали несомненное влияние на немецких романистов и могут быть без труда прослежены в творчестве так называемых «черных» фантастов XX в., таких, как Г. Майринк, X. Ф. Лавкрафт и Э. Блэквуд, — к последнему мы скоро и обратимся.

Но перед этим стоит остановиться еще на одном вопросе — это вопрос о степени правдоподобности «рассказов о необычайном». Еще совсем недавно собиратели быличек и тому подобных фольклорных жанров объясняли их происхождение крайне просто. С одной стороны, это «продукт суеверного сознания», с другой — тут замешаны «болезнь, недомогание, вызвавшие состояние бреда или галлюцинации».[5] Читаешь такие «объяснения» и только диву даешься. Десятки страниц посвящает иной фольклорист природной сметке, наблюдательности и здравомыслию своих информантов, «незаурядных исполнителей», «мастеров устной речи», а когда дело доходит до самого главного, оказывается, что все они либо поголовные лжецы, либо душевнобольные. В этой связи хочется привести свидетельство крупнейшего отечественного ученого-скандинависта М. И. Стеблина-Каменского, который во время своего пребывания в Исландии, где весьма развит жанр быличек, познакомился с писателем-коммунистом Тоубергом Тоурдарсоном, «сочетающим в себе ребяческую наивность и суеверие с обличительным пафосом передового политического деятеля». «Меня спрашивают, — говорит он, — как я, будучи коммунистом, могу верить в привидения. Но как я могу не верить в них, если я несколько раз видел их так же ясно, как я сейчас вижу вас?»[6]

Сходным образом выражаются «исполнители» сибирских быличек: «Я человек неверующий, а вот приходится верить…»; «Я вот не верю ничему этому, а в жизни вот приходится»; «…это действительно правда, даже и я верю». Но разве понятие «веры» приложимо к проблеме привидений, оборотней, стихийных духов, «гиблых мест»? Можно верить или не верить в Непорочное Зачатие, Троичность Божества или Таинство Пресуществления, тогда как существование иного мира не является вопросом веры: неисчислимые свидетельства говорят о том, что сегодня, как и тысячи лет назад, он постоянно соприкасается с миром повседневности в пространстве и во времени, во сне и наяву, в сознании и в реальности. Разница лишь в том, что теперь его называют не иным, а параллельным. Все осталось по-прежнему, изменилась лишь терминология: «гиблое место» именуется ныне «геопатогенной зоной», привидение — «микролептонным полем», обыкновеннейший бес — «минус-фемтообъектом» (словечко-то какое!), а всевозможные бесовские наваждения — «контактом», «хронотопом», «полтергейстом». Причем все эти хитроумно переименованные существа и явления обрели в наше время подчеркнуто материальный, устрашающе конкретный характер. Если раньше бесы по большей части только морочили, «блазнили» людей, «отводили им глаза», то теперь их появление связано с выжженными на земле кругами («ведьмины кольца»), разбитыми оконными стеклами, испорченной электронной аппаратурой, облучением, временным или необратимым помешательством тех, кто стал «объектом внимания» нечистой силы. Размышляя о причинах этой все возрастающей «солидификации», материализации феноменов «тонкого» мира, невольно вспоминаешь великого французского эзотерика Рене Генона и его теорию «трещин в мировой стене». Эта символическая «стена», духовная твердыня традиционных знаний и мистического опыта, испокон веков отгораживала человечество от «тьмы кромешной», не давала силам зла вовсю разгуляться в нашем земном, срединном мире. Теперь от этой ограды, подточенной совместными усилиями материализма, с одной стороны, и псевдоспиритуализма — с другой, остались лишь обломки. Мало того: материализм как бы воздвиг над нашей вселенной некий непроницаемый колпак, не дающий нам возможности общаться с высшими мирами, а всякого рода спиритические, теософские и антропософские секты и течения мало-помалу размыли «изнанку» человеческого космоса, продырявили ее тысячами незримых скважин и щелей, сквозь которые к нам просачиваются инфернальные испарения, сгущающиеся и уплотняющиеся при соприкосновении с нашим донельзя плотским, обезбоженным миром. Создается впечатление, что мы сами, по собственной воле, занимаемся магическим «донорством», выманивая из преисподней ее недовоплощенных обитателей и давая им возможность обрести известную степень телесности за счет нашей собственной плоти и крови. «Я люблю НЛО!» — восклицает некий С. Юсов, с восторгом отмечающий, что «у многих парапсихические способности просыпаются именно после контактов с неопознанными летающими объектами».[7]

Может, оно и так, да уж больно дорогую цену приходится платить за эти пресловутые «способности»! Мы расплачиваемся, прежде всего, неспособностью к различению белого и черного, верха и низа, добра и зла, утратой подлинно духовных ориентиров и, наконец, массовым расчеловечиванием, бесовской одержимостью: свято место, как известно, не бывает пусто, а бесы любят селиться в опустевших, заброшенных, оскверненных святилищах. Человеческая природа, в точном соответствии с природой, ее окружающей, незаметно для глаза трансформируется, превращаясь в зловещий инкубатор, где плодятся выводки демонов.

Все это говорится отнюдь не ради красного словца. Наши предки, задолго до появления НЛО и сообщений о проделках всяческих «барабашек», с поразительной отчетливостью предвидели ход и последствия этого колдовского процесса, этой трансмутации наизнанку, вызванной вторжением «пришельцев» в земной мир и человеческое естество. Чего стоит хотя бы деталь одной из картин Босха, где Космос представлен в виде «выеденного яйца» с приставленной к нему человеческой головой — яйца, в котором пляшут и блудят демоны. Еще более потрясающее описание «инкубации», размножения нечисти в человеческом теле содержит древнерусская «Повесть о бесноватой жене Соломонии», которую, кстати говоря, можно считать своего рода быличкой, но разросшейся, уснащенной массой жутких в своей реальности подробностей, превратившейся в некий лубочный «готический роман». Злосчастная героиня «ощутила у себя в утробе демона лютого, резавшего утробу ее, и была она все время в исступлении ума от жившего в ней демона». «И родила Соломония шесть демонов, а с виду они были синие… В другой раз родила одного демона и потом снова родила двоих демонов. И, рожая, хлеба не ела, но приносили ей невидимые темные те синьцы птичью кровь, и траву, и коренья и тем ее кормили».[8] В конце концов только вмешательство святых Прокопия и Иоанна исцеляет бесноватую от «исступления ума» и «прогрызения диавольского».

Любопытно отметить, что в повести о Соломонии упомянут «некий волхв, человек лукавый и недобрый, окаянник и угодник сатанинский», который и натравил на нее бесов. Здесь налицо зловещая, но закономерная связь между всплеском слепых стихийных сил и вмешательством «волхва», то есть представителя почти угасшей, агонизирующей «языческой» традиции, давно утратившей все свои положительные аспекты и превратившейся в отстойник магической энергии низшего порядка, в «конденсатор» тех инфернальных испарений, о которых только что говорилось. Кудесник, некогда бывший «любимцем богов», обернулся колдуном русских быличек, расстраивающим свадьбы, отнимающим молоко у коров, напускающим змей на покосы — словом, всячески вредящим человеку, беззащитному перед его темными чарами. Остается лишь обратиться к «ведуну», «белому магу», способному обуздать своего зарвавшегося «черного» соперника. Почему именно к нему, а не к священнику, в чьи обязанности испокон веков входило противоборство с нечистой силой, заклятие бесов, короче, все то, что на Западе именуется экзорцизмом? Потому, во-первых, что «исчезновение упомянутых обрядов связано с экономическими и культурными преобразованиями в жизни людей. Например, в Читинском районе нет ни одной действующей церкви».[9] Если Соломония «с трудом в ум приходила, но неотступна от церкви была всегда», то современным творцам и героям быличек, за отсутствием церквей, волей-неволей приходится взывать к чудом уцелевшим шаманам и бурятским ламам, то есть либо к представителям первозданной Традиции, либо к адептам махаяны, северной ветви буддизма, сохранившим не только всю чистоту своего вероучения, но и способным при случае применить на практике отдельные его положения, касающиеся заклятия злых духов. Во-вторых, потому, что как на Западе, так и на Востоке христианская церковь, сохраняя изначальную внешнюю форму своих догматов и обрядов, превратилась в чисто экзотерическую организацию, неспособную осознать всю ценность вверенных ей духовных сокровищ и, следовательно, воспользоваться ими для защиты своей паствы от ангелов тьмы.

В цикле новелл английского писателя Элджернона Блэквуда (1869–1951), озаглавленном «Несколько случаев из оккультной практики доктора Джона Сайленса»,[10] в роли такого «белого мага», готового прийти на помощь людям, пострадавшим от нечистой силы, выступает «оккультный детектив» Джон Сайленс, чье имя намекает на традиции исихазма, православного мистического учения, проповедовавшего самоуглубление, созерцание и священное молчальничество: на Афоне, среди последователей св. Григория Паламы, его звали бы «Иоанном Молчальником». Автор обрисовывает его таким образом, что невозможно догадаться, к какому же именно вероисповеданию он принадлежит. Порой он появляется в обличье католического священника, чем-то похожего на патера Брауна из рассказов Честертона, порой представляется знатоком тайных обрядов древнеегипетской магии («Огненная Немезида»), а иной раз — просто «божьим человеком» с «повелительным, исполненным просторы и благости лицом, какие некогда можно было встретить на берегах Галилеи». Это «спокойный, самоуглубленный человек», «истинный чтец в душах», обладающий необычайными ясновидческими способностями. «Он неустанно наблюдал, выжидал, обдумывал каждый свой поступок. Невероятным, если не сказать — магическим напряжением ума он умел войти в контакт с самой сущностью тайны». От него исходит чудовищная жизненная энергия, его маленькая фигурка дышит такой мощью и таким величием, что кажется, будто видишь перед собой «исполина, крушителя миров». Короче говоря, Сайленс — это собирательный образ посвященного, достигшего высших степеней духовной реализации: существо, внешне ничем не отличающееся от простых смертных, но таящее в себе немыслимый заряд теургических сил и запас эзотерических знаний. Для таких, как он, принадлежность к определенной конфессии уже не имеет никакого значения. Джон Сайленс, «Иоанн Молчальник», проникся чувством «трансцендентного единства» религий, позволяющим ему постигать каждую из них изнутри, памятуя о том, что все они — лишь ответвления изначальной Традиции.

«Уж не розенкрейцер ли вы, сэр?» — спрашивает у него один из спасенных им простаков, сунувшийся в западню, расставленную силами зла. Сайленс, в полном соответствии со своим именем, отвечает на этот вопрос фигурой умолчания, но вдумчивый читатель вправе предположить, что «оккультный детектив» и впрямь принадлежит к таинственному Братству Розы-Креста, последней подлинно инициатической организации Европы. Не исключено, что «розенкрейцеры действительно обладали сверхъестественными способностями, которые им приписывались, что они действительно были гражданами двух миров: их физические тела были материальными, но они были способны, благодаря полученным ими от Братства инструкциям, функционировать в таинственном эфирном теле, не подверженном временным и пространственным ограничениям. Посредством этой „астральной“ формы они были способны проникнуть в невидимый мир Природы, и именно там, невидимые для профанов, они обитали в своем храме».[11] Стоит добавить, что этот надмирный храм розенкрейцеров, обитель «белых светоносных существ», с поразительной убедительностью воссоздан в последних главах романа Густава Майринка «Ангел Западного окна», где главный герой попадает в «фантастическую лабораторию, по темно-синим стенам которой движется вечный хоровод мерцающих созвездий, а в глубине, в недрах земных, видно, как кипят эссенции алхимического действа…».[12]

Джон Сайленс, подобно вездесущему Хызру мусульманских легенд, появляется всюду, где сгущаются инфернальные испарения, угрожая жизни и рассудку человека. Сам облеченный в незримые духовные доспехи, он всеми силами старается облечь в них и тех, кого взял под свое покровительство: «Упорно внушайте себе, что вы защищены прочным панцирем, выкованным вашим воображением, мыслью, волей, и что в этом панцире вы совершенно неуязвимы для какого бы то ни было нападения»; «Укрепите свой мысленный панцирь», — то и дело внушает он своим подопечным.

Беда неукрепленного, необузданного человеческого сознания в том, что оно, подчас во вред своему обладателю, мечется из стороны в сторону, забредая в такие сферы, откуда ему не выбраться без посторонней помощи: «Что бы ни сделал враг врагу или же ненавистник ненавистнику, ложно направленная мысль может сделать еще худшее», — говорится в Дхаммападе. Персонажи Блэквуда нередко позволяют себе мысленные шатания, опасные еще и тем, что напряженная, страстная, но сбивчивая, а то и сумасбродная мысль способна порождать фантомы, оборачивающиеся против нее самой. Те устрашающе конкретные «мыслеобразы», которые описаны в тибетской «Книге мертвых», могут получить призрачное воплощение не только в потустороннем мире, но и в земной реальности.

Скромный торговец шелками из рассказа «Тайное поклонение» с такой живостью, такой интенсивностью воссоздал свое прошлое, что сразу же вошел в контакт с силами, которые вне этой «игры ума» оставались бы бесплотными тенями минувшего. Школа, где когда-то учился мистер Харрис, давно спалена по приказу старейшин общины, но «двойники, призраки главных участников тех событий, все еще творят свои дьявольские дела». Творят в своем, потустороннем пространстве, в «заколдованном месте», не соприкасающемся с миром людей. Однако достаточно одной неосторожной, опрометчивой мысли, чтобы все эти «братья-дьяволопоклонники» вновь объявились на пепелище своей «школы». И вот мечтательный торговец остается один на один со сборищем «сильных, духовно развитых, но исполненных зла людей… которые и после смерти стараются продлить свое гнусное, неестественное существование», в ситуации, весьма напоминающей атмосферу быличек, где по заброшенной деревне «люди ходят, все как будто живые», а в оскверненной, переоборудованной в склад церкви является женщина «вроде как в саване, волосы длины вот такой». Ожившие призраки, «осененные темной звездой, облеченной всем могуществом духовного зла», набрасывают удавку на шею мистера Харриса, и, лишь мысленно — опять-таки мысленно! — воззвав к таинственному незнакомцу, случайно встреченному им в гостинице, бывший питомец сатанинской школы избавляется от зловещих чар, а заодно и от собственных опасных мечтаний. Стоит ли напоминать, что незнакомцем этим оказывается Джон Сайленс, словно бы заранее предвидевший и ход мысли Харриса, и действия воскрешенных этой мыслью поклонников «брата Асмодея»?

Еще один пример спонтанной материализации «мыслеобраза» приведен в рассказе «Лагерь зверя», где дана попытка более или менее вразумительного толкования таинственного феномена, известного под названием «ликантропия», то есть превращение человека в волка. Былички, связанные с ликантропией, известны со времен античности: еще Геродот писал о племени невров, которые «ежегодно на несколько дней обращаются в волков, а затем снова принимают человеческий облик». «Меня эти россказни, конечно, не могут убедить, — добавляет здравомыслящий автор, — тем не менее так говорят и даже клятвенно утверждают это».[13] Слухи о волкудлаках, вервольфах, броксолаксах были распространены по всей Европе. «По русским поверьям, вовкулаки бывают двух родов: это или колдуны, принимающие волчий образ, или простые люди, превращенные в волков чарами колдовства».[14] Слухи и поверья не всегда оставались пустым звуком: так, в 1603 году суд города Бордо приговорил к сожжению Жана и Пьера Гренье вместе с их сообщниками, которые признались, что получили от «Лесного владыки» — всадника в черной одежде и на вороном коне — возможность оборачиваться в волков и в таком обличье рыскали по окрестностям, похищая и пожирая детей.[15]

Если раньше считалось, что человек может «скинуться волком», напялив на себя его шкуру или натеревшись его салом, то современная оккультная литература объясняет феномен ликантропии «проецированием эфирного тела или эктоплазмы». Подобное описание такого «выброса» содержится, например, в книге Дион Форчун «Психическая самозащита»: «Один человек, которому я бескорыстно оказала значительную помощь, причинил мне серьезный вред, и я воспылала жаждой мести. Однажды вечером, лежа в постели, я размышляла о своей обиде и во время этих размышлений погрузилась в дрему. Мне на ум пришла мысль отбросить все ограничения и дать волю своему неистовству, подобно древнескандинавскому воину. Передо мной встали древние нордические мифы, мне вспомнился волк Фенрир, ужас Севера. Я немедленно ощутила, будто из моего солнечного сплетения что-то вытягивается, и вот рядом со мной на постели материализовался большой волк… Я чуть-чуть пошевелилась; очевидно, твари это не понравилось, так как она повернула морду и зарычала, оскалив зубы. Тут я по-настоящему испугалась…»[16] Сходный процесс расчеловечивания, только не предумышленный, а, как уже говорилось, спонтанный, описан в «Лагере зверя». Джон Сайленс становится свидетелем того, как под влиянием неутоленной любовной страсти некий молодой человек начинает проецировать ее во внешний мир, где она обретает форму твари, похожей на огромного пса или волка: «Сказать, что в человеке проснулся зверь, — это не всегда просто метафора». Поясняя природу этого явления, Сайленс говорит, что «двойник» или астральное тело человека при определенных условиях получает возможность воплощаться в иные, нечеловеческие формы, обусловленные теми идеями и желаниями, которые являются для человека основными. Об «астральной проекции» пишет и современный православный богослов Серафим Роуз, подчеркивая негативный характер этого феномена, который «часто вызывается бесами, чья конечная цель — соблазнить и погубить человеческие души».[17]

Как все это понимать? Как оккультный бред, как «продукт суеверного сознания»? Но давайте-ка вдумаемся в тот факт, что, вопреки постулатам материализма, все человеческие феномены так или иначе порождаются не чем иным, как сознанием. Ребенок предсуществует в страстных грезах любовников, «Архипелаг ГУЛАГ» смутно мерещился еще Платону и Томмазо Кампанелле, космические ракеты были зачаты воспаленным воображением калужского юрода Циолковского. Понятно, что воплощение идеи — это всего лишь возможность, один шанс из миллиона и что, может быть, вся необъятность запредельных миров битком набита «абортированными», несостоявшимися помыслами и страстями. Но коль скоро то, что мы называем «материальным миром», существует, нельзя не признать, что наиболее жизнеспособные, всепоглощающие желания все-таки материализуются. И почему бы не предположить, что в отдельных, исключительных случаях материализация эта свершается в обход известных нам «законов природы»? Неужели сгусток «эктоплазмы», не вполне отделившийся от «тела страстей», должен считаться большим чудом, чем новорожденный ребенок, появившийся на свет благодаря тем же самым телесным страстям?

Для Джона Сайленса, как, впрочем, и для самого Блэквуда, все эти вопросы показались бы пустой риторикой. «Я никогда не сталкивался с проблемами, — утверждает он устами своего героя, — не имеющими естественного объяснения. Необходим только соответствующий объем знаний — и та смелость, которой должен обладать исследователь».

Эту фразу можно считать ключом ко всему творчеству Блэквуда, лишь по легкомыслию критиков числящегося в рядах «фантастов». За редкими исключениями, его повести и новеллы отнюдь не «игра воображения» и не религиозные притчи, поданные в форме сказок, как это имеет место, например, у К. С. Льюиса, а своего рода «рассказы о необычайном», магические былички, основанные на личном опыте писателя, приобретенном в тайном обществе Золотая Заря, и глубоко проработанные в психологическом отношении.

Трудно представить, чтобы та сцена из рассказа «Огненная Немезида», где Сайленс и его подопечные выманивают из подземного логова дух огня с помощью миски, наполненной свиной кровью, могла быть «придумана», «сочинена» даже самым незаурядным «фантастом», наверняка загромоздившим бы ее массой причудливых подробностей, не идущих ни в какое сравнение с подчеркнуто приземленными и оттого особенно убедительными реалиями Блэквуда. К тому же в этом эпизоде, при внимательном его прочтении, можно усмотреть рискованную перекличку с легендами о Граале, Священной Чаше, в которую, по легенде, была собрана кровь Христова. Грааль — «Чаша благословения», пьющий из нее «пьет жизнь вечную». Эманации, исходящие из миски со свиной кровью, — это «тот материал, из которого существа бестелесные могут создать себе временное обличье». «Припоминая» эту сцену, Блэквуд не мог заодно не вспомнить те строки из Первого послания к Коринфянам (10: 20–21), где апостол Павел говорит, что «язычники, принося жертвы, приносят бесам, а не Богу. Но я не хочу, чтобы вы были в общении с бесами. Не можете пить Чашу Господню и чашу бесовскую». Писателю-фантасту просто не пришли бы на ум столь глубокие и контрастные параллели: «Чаша Господня» — и «чаша бесовская», миска со свиной кровью; «вечная жизнь», обещанная смертному человеку, — и «временное обличье», обретаемое «бестелесным существом»; «жертва Богу» — и «жертва бесам»… Будь герой Блэквуда ортодоксальным христианином, его передернуло бы при одной мысли о таком жертвоприношении, но для посвященного, возвысившегося над буквой Писания, куда важнее оказать непосредственную помощь попавшему в беду человеку, чем соблюсти экзотерические религиозные предписания. «Есть и другие, менее неприятные методы, — оговаривается он, — но они требуют времени, а события зашли, на мой взгляд, слишком далеко, чтобы можно было думать об отсрочке». «Иоанн Молчальник», «божий человек», одно имя которого наводит ужас на «собратьев Асмодея», не пьет, разумеется, «чашу бесовскую», но ему, целителю человеческих душ, волей-неволей приходится пользоваться «неприятными методами», вышибать клин клином. Кроме того, в данном случае речь идет, собственно, не о борении с нечистой силой, а об укрощении «слепой природной стихии», которая «по своей сущностной природе безлична, но может быть сконцентрирована и одушевлена теми, кто обладает таким умением, а именно магами, для определенных целей, точно так же, как пар и электричество используются практичными людьми нашего столетия».

Вообще говоря, мотивы явной, «классической» бесовщины, звучащие в таких рассказах, как «Тайное поклонение» и «Древние чары», нельзя считать главными в творчестве Блэквуда. Куда чаще он обращается к центральной теме быличек, как бы они ни назывались, — к теме столкновения двух миров, встречи обычного, ничем не выдающегося человека с неведомыми, непостижимыми и непредсказуемыми явлениями и существами. Эта встреча обычно происходит на том участке земной поверхности, который принято называть «заколдованным» или «гиблым» местом, — именно там особенно активно проявляют себя стихийные энергии и олицетворяющие их духи.

В старом Китае существовало (а на Тайване и в Гонконге существует и по сию пору) учение о силах «фэн шуй» («ветер и вода»), своего рода прикладная сакральная топография, позволяющая избегать таких мест и избирать для постройки жилищ и храмов, для полей и пастбищ более благоприятные местности, где гармонично сочетаются силы «инь» и «ян», сплетаются «вены тигра» с «венами дракона», жар уравновешивается прохладой, сухость — влажностью, ветер — затишьем.[18] Незавидной считалась участь самонадеянного невежды, который, не посоветовавшись со жрецами, сведущими в этой священной «геобиологии», решился бы поставить дом или распахать участок в том месте, где космическая энергия «ци» утрачивает гармоничность и превращается в круговерть какой-нибудь одной, ничем не уравновешенной и необузданной силы. «Как считали верующие, силы „фэн шуй“ гораздо чаще оказывали вредное действие, чем благодетельное, ибо сами были злонамеренны по своему существу. Но это их вредное действие могло быть приостановлено и даже изменено в благоприятную сторону, если удавалось призвать на помощь другую, высшую силу».[19] Традиционная китайская наука, в полном соответствии с эзотерическими доктринами Запада, утверждала, что человеческий организм, «микрокосм», во всем аналогичен «телу Земли», «макрокосму», и что оба они пронизаны некими «силовыми полями», по которым струится энергия «ци», «мировой эфир». Попадая под воздействие «гиблого места», человек начинает испытывать недомогание, ничем не объяснимую слабость или, наоборот, повышенное возбуждение, поскольку вибрации «мирового эфира» в его теле перестают соответствовать вибрациям этой энергии в «теле Земли». Иногда подобный разлад достигает такой остроты, что у человека, забредшего в «геопатогенную зону», прорезывается нечто вроде болезненного «шестого чувства», позволяющего ему воочию увидеть обитающих там стихийных духов или хотя бы смутно ощутить их присутствии. Об этом вполне определенно пишет и сам Блэквуд: «Только тем немногим, чьи внутренние чувства обострены каким-то странным глубинным страданием, выпадает на долю нелегкое знание о близости этого огромного мира и о том, что в любой момент сочетание разнонаправленных сил и устремлений может заставить нас перейти его зыбкую границу».

Именно такое случилось с героями рассказа «Ивы», которые бездумно «нарушили границу, вошли в мир, где им быть нельзя». Это произведение целиком построено на символике «фэн шуй», в которой прекрасно разбирался Блэквуд, всю жизнь интересовавшийся восточными эзотерическими учениями, особенно даосизмом и мистическими аспектами махаяны. Образы «воды и ветра» омывают и пронизывают весь этот текст начиная с самых первых страниц: «Дунай шумно гонит свои воды по широким протокам, крушит песчаные берега, унося целые куски вместе с ивами»; «березы просто ревут на ветру»; «ветер дул против течения, пытаясь хотя бы замедлить поток»; «вода поднимается, ветер будет еще сильнее». Попав на крохотный, заросший ивами островок посреди разбушевавшегося Дуная, герои рассказа чувствуют, что они ненароком раздразнили могучие и таинственные силы, держащие их в своей власти. «Смутный ужас» исходит от ивовых зарослей, «сомкнувшихся над водой, словно допотопные чудовища на водопое». Они «настойчиво бередят душу самим своим количеством, так или иначе представляя воображению какую-то новую силу, очень большую, а главное — довольно враждебную». «Мы вторглись в чужой мир, — подытоживает рассказчик, — мы сами тут чужие, незваные, нежеланные, и нам, быть может, грозит большая опасность».

Почему действие новеллы происходит именно посреди Дуная, а не Рейна или, скажем, Сены? Во-первых, потому, что Рейн и Сена — реки, так сказать, цивилизованные, «прирученные», вдоль их берегов негде разгуляться силам «фэн шуй». Во-вторых, и это очень важно, потому, что само название Дуная «употребляется как нарицательное для всяких больших и малых рек»:[20] арийский языковой корень «дун-дан» обозначает просто-напросто воду, реку, «шуй». Таким образом, герои оказываются не только посреди реальной реки, но и как бы в символическом средоточии водной стихии, стремящейся размыть, пожрать, растворить в себе все твердые, устойчивые элементы Космоса, начиная с клочка суши, где разбита палатка путешественников, кончая их рассудком. Вода — источник жизни, средство очищения и возрождения, но она же, в своем негативном аспекте, символизирует подсознательные, стихийные порывы души, тягу к саморазрушению и смерти. В работе замечательного русского фольклориста Александра Потебни «О некоторых символах в славянской народной поэзии» есть главка под названием «Вода и ветер». Потебня, скорее всего, не был знаком с китайским толкованием этого понятия, но тем важнее, что в его заметке «ветер приносит человека, ветер и уносит человека, вода тоже».[21] Крайне любопытно, что в качестве иллюстрации этой формулировки ученый приводит строки из украинской песни, где выражение «заплыть за Дунай», то есть, как поясняет сам автор, «бог знает куда», значит «погибнуть».

А при чем тут ивы? В старом Китае это дерево служило символом необыкновенной живучести, долголетия и в конечном счете бессмертия. В Европе же, как Западной, так и Восточной, с ивой связаны мотивы печали («плакучая ива»), смертной тоски и, наконец, самой смерти: об иве поет перед гибелью несчастная Дездемона, в ее зарослях застревает тело утопленницы Офелии. Ива — воплощение вечной жизни стихий и в то же время напоминание о смертной участи человека. «Только стихии бессмертны!» — в отчаянье восклицает один из героев рассказа, очутившись среди «иного, чуждого мира, где обитают только ивы да души ив». «Завеса между мирами здесь истончилась; через это место, как через скважину, глядят на землю незримые существа. Если мы задержимся здесь, они перетащат нас за эту завесу, лишат того, что мы называем „нашей жизнью“». Духи стихий, населяющие это «заколдованное место», стремятся расчеловечить путников, увести их «дорогой ветра и воды» в свой запредельный мир, вернуть в элементарное, стихийное состояние, приобщить к бессмертию природных сил ценой отказа от человеческого «я»: «Это гораздо хуже смерти, тебя даже не уничтожат, ты изменишься, станешь другим, потеряешь себя».

Обезбоженный человек, как об этом уже говорилось в начале статьи, — отличный объект для расчеловечивания. «Братья Асмодея» силятся превратить мистера Харриса в «живого мертвеца», канадец Сангри из новеллы «Лагерь зверя» сам подсознательно стремится высвободиться из своей человеческой оболочки, принять обличье хищного зверя, полковник Рэгги из «Огненной Немезиды» вполне подготовлен к тому, чтобы в него вселился дух древнеегипетского бога Гора. В тех рассказах Блэквуда, где не участвует «божий человек» Джон Сайленс, подобные метаморфозы нередко доходят до своего логического конца.

Околдованный чарами Вендиго, зловещего демона лесной канадской глухомани, теряет рассудок и личность, а затем гибнет физически охотник и проводник Жозеф Дефаго — гибнет потому, что не пытается противостоять зову темной стихии, а сам бросается в ее недра. Ничего «достойного публичного упоминания» не остается от духовного вампира мистера Фрина из рассказа «Превращение». «Этот человек владел даром молча подчинять себе и высасывать из тебя все силы, мгновенно усваивая их… Он жил, присвоив сгустки жизненной энергии других». Но, оказавшись однажды рядом со своим подобием, «запретным местом», безобразным клочком земли, где не росло ни цветка, ни деревца, «воплощением смерти среди пышного цветения жизни», он становится легкой добычей для этой изголодавшейся пустоши: она мгновенно опустошает его, превращает в пустую телесную оболочку, а сама, напитавшись человеческой энергией, расцветает и начинает плодоносить.

Тема «заколдованного места», «скважины между мирами» разработана Блэквудом с поразительным знанием дела и большой психологической убедительностью. Скважиной может служить не только островок среди разбушевавшегося Дуная или подземелье, где упрятана оскверненная египетская мумия, — она разверзается и в традиционном для английской литературы «доме с привидениями» («Женщина и привидение», «Он ждет»), и в спальнях опустевшей турбазы на берегу мрачного озера («Заколдованный остров»), и даже в подсознании отдельного человека, наделенного памятью о своих былых воплощениях с редкостной способностью прозревать за обманчивой видимостью вещей их внутреннюю, потаенную суть («Безумие Джона Джонса»): «Он всегда с трепетом осознавал, что стоит на пороге иного измерения, где пространство и время — лишь формы сознания, где древние воспоминания открыты взгляду, где обнажены все силы, влияющие на человеческую жизнь». Герой этого рассказа, скромный страховой агент, «чья душа не затронута грязью, шумом и низкой суетой внешнего мира», на самом деле является «безличным инструментом в руках Невидимого, которое распределяет справедливость и подводит баланс в расчетах», орудием Кармы, «огромной фигуры под покрывалом, с обнаженным мечом и сверкающими глазами, склоняющейся к нему в суровом одобрении». Подобно своему тезке Сайленсу, духовидец Джон Джонс «никогда не чувствовал в себе ни малейшей склонности к возродившемуся дешевому оккультизму» и не интересовался никакими религиями — ведь все они являются лишь внешней оболочкой того врожденного и невыразимого словами тайного знания, которое составляет их сердцевину и основу. Не будучи настоящим посвященным и не обладая, подобно Сайленсу, сокровищницей доктринальных эзотерических данных, он с известной точки зрения выглядит фигурой более героической и трагической, чем «Иоанн Молчальник». Ведь если Сайленс, облеченный в «неуязвимый мысленный панцирь», просто не может не выйти победителем из любой схватки с силами мрака, то Джонс, не задумываясь, жертвует собой, чтобы один-единственный раз восстановить космическую справедливость, навсегда замуровать очередную «скважину между мирами».

Можно предположить, что оба эти образа являются чем-то вроде «двойного автопортрета» самого Элджернона Блэквуда. Первая «створка» этого воображаемого диптиха — отражение личности писателя до вступления в общество Золотая Заря, когда его врожденные метапсихические способности пребывали в неоформленном, латентном состоянии, а на второй запечатлены результаты духовно-алхимического процесса, закрепляющего и «кристаллизующего» эти способности, превращающего веру в уверенность, интуицию — в знание, чувства и страсти — в самоотрешенное сознание. Один из двойников Блэквуда сознает, что «все его чувственные восприятия есть, по существу, не что иное, как неудачное воспроизведение той истины, которая скрыта таинственной завесой, — истины, к которой он всегда стремился и которой ему лишь изредка удавалось достичь». Другой же его двойник, «применяя свои непостижимые методы и способы», мгновенно входит в контакт с силами, проявляющимися в необычайных феноменах, и по собственной воле поднимает или опускает «занавес истины», ибо ему, говоря языком алхимии, дана власть «вязать и разрешать».

Но существует и третья, главная, на мой взгляд, ипостась автора и обоих его персонажей. Это ребенок, бесстрашно исследующий «дальние покои» родительского дома и собственного подсознания, где продолжают призрачное существование его предки, или тайком «подкармливающий» мертвыми птичками и зверюшками изголодавшееся, проклятое всеми «запретное место».

«Большинство людей, — пишет Блэквуд, — проходит мимо приоткрытой двери, не заглянув в нее и не заметив слабых колебаний той великой завесы, что отделяет видимость от скрытого мира первопричин». В детстве эта завеса кажется прозрачной. Незамутненный суевериями и догмами взгляд ребенка свободно проникает туда, куда лишь изредка осмелится посмотреть взрослый. Сны для ребенка столь же реальны, как окружающая его действительность, а действительность готова в любой миг обернуться хорошим или дурным сном. То же самое можно сказать и о «потусторонних» явлениях и существах: они предстают детскому сознанию в той степени реальности и материальности, какой оно само решает их наделить. Если Дух, согласно воззрениям Платона и Аристотеля, является перводвигателем Космоса и его формообразующим началом, то ребенок, как говорится в известной притче из ницшевского «Заратустры», — это наивысшее воплощение Духа: «Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения». «Его не жалят ядовитые насекомые, не когтят хищные звери, не трогают птицы-стервятники», — сказано в Дао дэ цзине.

Мальчик Тим из рассказа «Дальние покои» попадает в «Галерею кошмаров» — под таким названием в его детском воображении предстает все та же «скважина между мирами». Попадает — и ничему не удивляется: ведь он уже бывал здесь прежде, во сне, да и сейчас ему не совсем ясно, наяву или в сонных грезах дразнит он жутких обитателей Галереи. Пересиливая страх, «он повернулся лицом к преследующему его кошмару. И страх пропал. Безмерный ужас исчез. То был всего лишь кошмарный сон. Осталась одна комедия. Он улыбнулся».

Все эзотерические доктрины утверждают, что, в отличие от абсолютной и независимой от человеческого сознания реальности высших духовных сил, «ангелы мрака» в известной мере суть порождения наших собственных иллюзий, страстей и греховных помыслов, хотя, разумеется, это не мешает им вершить свои козни так, словно они наделены самостоятельной и самодовлеющей формой бытия.

Беда в том, что, как уже неоднократно подчеркивалось, мы сами, бездумно жертвуя своим человеческим «я», помогаем «выходцам из скважин» довоплотиться и окончательно материализоваться. Мы забыли «святое слово утверждения», утратили вместе с детской невинностью детскую ясность и прямоту взгляда — именно поэтому нас всю жизнь преследуют кошмары, кишащие уже не только в «гиблых местах», но и по всей нашей планете, — кошмары, к которым мы не смеем повернуться лицом.

Будь иначе — «былички» Элджернона Блэквуда показались бы нам не «творческим отчетом» о посещении параллельных миров, а всего лишь кошмарным сном. И мы, вместе с бесстрашным Тимом, улыбнулись бы.

Юрий Стефанов

1993

Ивы

I

Уже миновав Вену, но задолго до Будапешта оказываешься в той части Дуная, где река течет, куда ей заблагорассудится, абсолютно пренебрегая законным своим руслом, и вот, куда ни глянь, на многие мили вокруг раскинулись топкие хляби, сплошь покрытые стелющимся низко ивняком. На больших картах это пустынное пространство закрашено голубым цветом — мутным у берегов и постепенно высветляющимся ближе к середине русла, а поперек этой неравномерной голубизны скачущими буквами выведено: Stimpfe, что означает — болота.

В половодье эти огромные песчаные полосы, насыпи из гальки и поросшие ивами островки почти целиком скрыты под водой, но в остальное время ивы шелестят и гнутся от прихотливого ветра, сверкая на солнце серебристыми листьями, — огромная равнина непрестанно колышется, неуловимо изменчивая и ошеломляюще прекрасная. Ивы, ивы, ивы… С их поникшими макушками, зыбкими контурами и тонкими ветвями, послушными малейшему дуновению ветра, им никогда не попасть в благородную когорту деревьев — за неимением крепких надежных стволов им остается лишь безропотно смириться с тем, что их всегда будут считать только кустами. Гибкие, как травинки, они пребывают в постоянном движении, и оттого кажется, что все это зеленое пространство дышит, что оно — живое. Ветер будоражит его, вздымая зеленые волны, и полная иллюзия, будто перед тобою самое настоящее море, — до того момента, пока ветки вдруг не вскинутся упруго вверх, заголив бело-серебристые изнанки листьев.

Вырвавшись из плена берегов, Дунай с наслаждением растекается по множеству каналов и канавок, то совсем узких, то широких, как улицы. Вода с шумом несется, омывая островки. Она затевает кутерьму из водоворотов, воронок, пенистых водопадов, вгрызается в песчаные берега, отхватывая от них кусок за куском; она вымывает почву из-под корней ив — и тут же лепит новые острова, ежечасно изменяя их величину и очертания. И это еще не самая худшая участь для островов: в половодье река их вообще заглатывает целиком…

Итак, наиболее яркие впечатления поджидали нас сразу же за Пресбургом.[22] Надо сказать, эта часть путешествия пришлась на середину июля, то есть на самый пик половодья, именно тогда, погрузив в канадское каноэ свой «цыганский шатер» да котелок, мы двинулись в путь. В то памятное утро, в час, когда небо едва еще начинало розоветь, мы, лихо руля, проплыли мимо сладко дремавшей Вены, и часа через два на горизонте замаячили в легком мареве синие холмы Венского леса;[23] завтракали мы, чуть отплыв от фишерамендской березовой рощи, тревожно шумевшей под яростными порывами ветра; потом нас вынесло на быстрину, и мимо один за другим промелькнули Орц, Хайнбург и Петронелл (при Марке Аврелии его величали Карнунтом[24]), а там уж нас обступили угрюмые вершины Тебена — это на отрогах Карпат, где слева неприметно подступает Моравия и проходит граница между Австрией и Венгрией.

На скорости двенадцать километров в час мы довольно быстро одолели часть Венгрии, но вдруг вода резко помутнела — верная примета паводка! — и началось… Мы то садились на мель, утыкаясь в галечные наносы, то нас, как жалкую пробку, крутило в бесчисленных водоворотах. Наконец на горизонте показались башни Пресбурга (по-венгерски — Pozsony), и тут наша лодчонка рванулась вперед, как норовистая лошадь, — с дикой скоростью промчавшись вдоль серых крепостных стен и благополучно миновав затопленную переправу у Висячего моста (Fliegende Brũcke), мы, после того как нас резко занесло влево, сначала взмыли на гребне желтоватой пены, а потом будто провалились в сказочное царство ив, сотканное из множества диких островков, песчаных отмелей и топей.

Это произошло так неожиданно… Представьте, что вам показывают диапозитивы с городскими видами, и среди них вдруг попадается лесная поляна или берег озера… Мы словно на крыльях влетели в заповедное пространство — через полчаса рядом не было ни лодок, ни рыбачьих сетей, ни иных примет человеческого присутствия. Цивилизация осталась позади, первозданная прелесть этого необычного мирка, состоящего из ивовых зарослей, из порывов ветра, из множества потоков и журчащих струй, околдовала нас; блаженно посмеиваясь, мы тут же постановили, что нам срочно требуются особые паспорта, дозволяющие пребывание в этом маленьком чудо-королевстве, куда наше каноэ ненароком вторглось и где живут лишь избранные. Оставаясь незримыми, эти счастливчики словно предупреждали нас, чужаков: не вздумайте искать с нами встречи.

Хотя до вечера было еще довольно порядочно, мы, донельзя измученные назойливым ветром, стали немедленно присматривать место для ночлега. Однако вскоре выяснилось, что в этом лабиринте островов высадиться на сушу совершенно невозможно, и хотя нас к ней то и дело прибивало, но тут же какими-то глубинными течениями относило вновь, как ни пытались мы удержаться у берега, хватаясь за скользкие ивовые ветки израненными в кровь пальцами. Несколько раз нам даже удалось причалить, но илистая кромка тут же уходила под воду, не выдержав тяжести нашего каноэ. К счастью, внезапно подувшим боковым ветром нас снесло в тихую заводь, и мы, подняв тучи брызг, взяли наконец берег приступом.

Отдуваясь и подшучивая над своим невезением, мы, не в силах сдержать стона счастья, растянулись на горячем желтом песке; солнце палило во всю мочь, небо было безоблачным и синим, со всех сторон нас обступали легионы колышущихся, ликующе шелестящих ивовых кустов. Они искрились алмазными каплями, они хлопали тысячами узеньких листьев-ладошек, словно аплодировали нашей победе.

— Ну и река! — невольно вырвалось у меня, когда я восстановил в памяти все этапы нашего путешествия, начатого у ручейка, затерявшегося в чащобах Шварцвальда. Тогда, в первых числах июня, нам частенько приходилось перетаскивать лодку на себе — виной тому были сплошные отмели и перекаты.

— Надеюсь, судьба нам не устроит больше никаких сюрпризов? — пробормотал мой приятель, потом на всякий случай подтянул наше каноэ еще выше, рухнул на песок и, свернувшись калачиком, закрыл глаза.

Я, блаженствуя, лежат рядом и упивался ласками нескольких стихий разом — воды, ветра, песка и щедрых солнечных лучей; лежат и размышлял о том, что солидную часть пути мы уже одолели, однако пройти предстоит еще больше — до самого Черного моря. Хорошо, что у меня есть друг, на которого можно положиться: Свид отличный малый и непоседа под стать мне — такого в четырех стенах не удержишь.

Мы прошли с ним уже немало рек, но Дунай покорил наше сердце своим небывалым жизнелюбием. Оно проявлялось еще в тонюсеньком игривом ручейке, упрямо торившем путь среди сосновых боров Донауешингена,[25] — и уж тем более теперь, в этом могучем потоке, который закрутил-заморочил нас, вовлек в свои неуемные проказы, разлившись среди пустынных болот в прямо-таки необъятную ширь… Дунай мы воспринимали уже как живое существо, которое росло не по дням, а по часам, становясь все более зрелым и сильным.

В этом довольно смирном поначалу мальчугане по мере возмужания просыпались кипучие страсти и желания; теперь уже он зрелый мужчина, знающий себе цену, который, красуясь, раскинул свое огромное текучее тело на территории нескольких стран. Снисходительно терпя на своих мускулистых плечах наше легонькое каноэ, этот гигант время от времени затевал с нами рискованные игры, но вполне добродушно, без всякого злого умысла. В конце концов, мы безоговорочно признали его Великой Рекой.

Да и могло ли быть иначе, ведь Дунай открыл нам столько своих секретов? Лежа ночью в палатке, мы слышали, как он с характерным присвистом — говорят, с таким звуком вода шелестит в прибрежной гальке, — напевал луне какую-то волшебную мелодию. Время от времени невидимки-водовороты дразнили нас, с гулким бульканьем выпуская на поверхность гроздь пузырьков. Вскоре мы научились различать раздраженное шипение песка на отмелях, когда игривые струи воды окончательно донимали его; мы познали бешеную скорость дунайских стремнин и то, как обманчива зеркальная гладь — под нею постоянно что-то вскипает и стонет. И кто бы знал, с какой заботливостью наш могучий приятель омывал ледяной водичкой берега! А каким он становится взъерошенным, когда по нему хлещет дождь, каким бранчливым! И этот его раскатистый хохот, когда ветер дует против течения, словно пытаясь сдержать неукротимый напор водной массы! Да, мы уже знали все его всхлипы, вскрики и шорохи, эти всегда внезапные броски, неожиданно вспенивающиеся хребты волн и дурашливые наскоки на опоры мостов; вот он смущенно бормочет что-то себе под нос — наверняка задал по неосторожности подножья холмов, а вот его тон становится нарочито надменным — это когда он проносит свои воды мимо всякой мелюзги, маленьких провинциальных городишек, — и звучит столь естественно, что подвоха сразу и не заметишь; ну а потом, когда солнце, настигнув слегка угомонившийся на плавной излучине поток, начинает припекать всерьез, так что над водной гладью курится прозрачная дымка, с его уст срывается лишь едва слышный ласковый лепет…

Дунай и в нежном возрасте, начиная свой путь скромной речушкой и еще не ведая, что ему суждено стать огромной, знаменитой на весь мир рекой, был совсем не похож на паиньку. В верховьях — где-то в районе Швабских лесов — ему очень нравилось выкидывать такие вот шутки: юркнет в какую-нибудь нору, а потом вынырнет на поверхность в стороне от пористых известковых холмов, притворившись совсем другой рекой и даже сменив имя. И если бы только это, а то ведь он и воду свою умудрялся куда-то припрятать, так что нам приходилось пешим ходом преодолевать многокилометровые отмели, изнемогая под тяжестью каноэ…

Но больше всего этот непочтительный юнец любил изображать из себя братца Лиса из «Сказок дядюшки Римуса» — заляжет в низине и плетется будто бы на последнем издыхании, ну а когда с Альп к нему устремляется какой-нибудь резвый приток, жаждущий с ним слиться, в нем вдруг просыпается жизнь: наш строптивец держится особняком, не подпуская чужака к своему руслу, категорически не желая признавать его. И тот покорно плетется рядом. Только за Пассау этот фокус хитрецу не удается, потому что несущийся наперерез приток Инн слишком велик и напорист, чтобы считаться с чьим-либо суверенитетом — он бесцеремонно вторгается в вотчину Дуная, и на каком-то отрезке русла им настолько тесно вдвоем, что наш гордец готов лезть на скалы, лишь бы отделаться от настырного попутчика. Кипя от ярости, так что по нему ходуном ходят пенные буруны, он предпринимает отчаянные попытки уйти от преследования: то отступит, то сделает резкий рывок, но вырваться из теснины не может — соответственно, наше каноэ то еле-еле дрейфует на мелководье плесов, то его захлестывает свирепыми волнами. Как бы то ни было, Инн преподал этому надменному одиночке хороший урок — после Пассау Дунай начал принимать своих водных вассалов с большим почтением.

Как же далеки теперь эти отроческие забавы. Великая Река успела продемонстрировать нам совсем иные грани своей переменчивой натуры. Вдоль пшеничных полей Баварии, раскинувшихся у Страубинга, она текла с такой чинной неспешностью, что мы поняли: это неспроста. Под прогретой жарким июльским солнцем прозрачной, отсвечивающей серебром толщей наверняка таятся молчуньи ундины — плывут себе невидимой стайкой к морю, покорные медлительности струй, чтобы случайно не выдать себя нетерпеливым плеском хвостового плавника…

Мы многое прощали Дунаю за доброе отношение ко всякому зверью и птицам, в изобилии обитающим на его берегах. В укромных местах рядком сидят бакланы, очень похожие издали на черный частокол; серые вороны настырно каркают в галечных насыпях; на мелководье между островков замерли аисты, выслеживая рыбу; лебеди, ястребы и всякая болотная живность оглашают окрестности то хлопаньем крыльев, то пением, то зычными криками. Разве можно было сердиться на его капризы, подсмотрев спозаранку, как плюхается в воду олениха и плывет мимо нас; а любопытные мордочки оленят, глазеющих из-за кустов на наше каноэ, или настороженный взгляд карих очей отца оленьего семейства, который мы ловим на себе, огибая очередную излучину. Лисы тоже наведываются на отмели — грациозно семеня по грудам сплавляемых бревен, они умеют мгновенно, как по волшебству, исчезать.

Да, после Пресбурга наш Дунай заметно остепенился. Больше никаких проказ. Все-таки прожито уже почти полрусла, и впереди по курсу совсем другие страны, где не терпят и не понимают шуток. Малыш вдруг разом повзрослел, требуя от нас уважения и даже покорности. В какой-то момент он растекся по трем рукавам, которые лишь через сто километров должны были слиться воедино, и мы решительно не знали, какой из них избрать.

— Только не боковые, — твердо сказал нам венгерский офицер, с которым мы разговорились в местном магазинчике, запасаясь провизией. — Если паводок пойдет на убыль, можно запросто застрять на какой-нибудь отмели, милях в сорока от всякого жилья и пропитания. Самое разумное — переждать. Вода все еще прибывает, и ветер наверняка будет усиливаться.

Прибывающая вода нас нисколько не смущала, а вот очутиться в болотистых топях со всем походным скарбом действительно было бы неприятно. На всякий случай мы даже закупили побольше провианта. Что же касается ветра, то пророчество офицера довольно скоро стало сбываться: несмотря на совершенно безоблачное небо, он неуклонно крепчал и в конце концов достиг прямо-таки штормовой силы.

Мы раньше, чем обычно, пристали к берегу, до захода солнца оставалось не меньше часа, а то и двух. Я не стал будить своего друга и отправился обследовать тот «постоялый двор», который уготовил нам случай. Мне удалось выяснить, что наш островок размером меньше акра представлял собой широкую песчаную отмель, находившуюся на два-три фута выше уровня воды. Дальний конец, смотревший в сторону заката, был покрыт клочьями пены — разгулявшийся ветер срывал их с бьющихся о берег волн. Остров был треугольной формы с направленной по течению вершиной.

Некоторое время я смотрел на тронутый багрецом бурлящий поток — он с грозным рычанием обрушивал свои волны на этот клочок суши, посмевший разрезать его на две вспененных струи. Казалось, минута-другая — и наш приют не выдержит натиска воды — поток смоет его; а тут еще ветер, который так свирепо гнул и раскачивал ивы, что возникала полная иллюзия, будто это земля под ними ходит ходуном… Выше по течению я мог разглядеть мили две, и зрелище было ошеломляющим. В перспективе Великая Река напоминала обледенелый склон (хотя это был не лед, а белая, повисшая в воздухе пена), а чуть ближе все бурлило, клокотало и вспучивалось, беснуясь в лучах заходящего солнца.

Густейшие ивовые заросли начинались сразу за береговой полосой, пробираться сквозь эти джунгли было очень непросто, но я все-таки продолжил свой поход к более низкой части островка. Там, естественно, свет был не так ярок, поэтому и река выглядела более темной и угрюмой. Собственно, с этой точки мне были видны лишь гребни волн, тоже слегка вспененные, их с силой гнали порывы неутомимого ветра, дувшего против течения. Они метались меж островов, с разбегу накатывались на берег, норовя прорваться сквозь ивы, а те тут же обступали их, словно стадо доледниковых монстров, столпившихся у водопоя. «А вдруг они выпьют всю воду, — невольно подумалось мне. — Все русло загородили, вон их сколько, ненасытных, просто губки какие-то!»

Раскинувшаяся передо мной панорама во всем ее торжественном безмолвии была великолепна, я никогда не видел ничего подобного; но по мере того, как я жадно вглядывался в каждую ее деталь, странное волнение овладевало мною. Восторг перед этой первозданной красотой вскоре был вытеснен беспокойством, почти тревогой.

Видимо, разлив реки всегда вызывает чувство легкой паники: я знал, что большинство островков к утру будут затоплены; этот неукротимый бешеный поток не мог не вызывать опасения. Но в том-то и дело, что я не испытывал боязни перед непредсказуемыми капризами природы. Нет, моя тревога была вызвана чем-то иным, более сокровенным. И даже этот завывающий ветер, почти ураганный, которому ничего не стоило вырвать с корнем целую рощу ив, не слишком меня пугал. Просто он чересчур расшалился, ведь на этом плоском пространстве не было ни единой подходящей преграды, которая заставила бы его угомониться; честно говоря, я чувствовал себя его сообщником в этой бесшабашной игре, которая мне даже нравилась. Нет-нет, этот забияка был неповинен в томившем меня смутном беспокойстве. Настолько смутном, что невозможно было определить его причины. Скорее всего, меня угнетала собственная ничтожность, столь очевидная в сравнении с разгулявшимися стихиями. Неукротимое исступление реки не могло не обескуражить… Что и говорить, я и мой товарищ проявили непростительную самонадеянность: природные катаклизмы в любой момент могли уничтожить нас. Ибо в этой грандиозной битве стихий, будоражившей мою чувствительную душу, человек был лишним.

Самым удивительным было то, что смущала меня не столько вода (если я верно себя понял), сколько ивы… Акры и акры ивовых джунглей, ивы везде и всюду — напирающие на реку, готовые задушить ее, выстроившиеся тесными боевыми колоннами на протяжении многих миль, они выжидают, они прислушиваются, они выслеживают… Да, не только ветер и небо, вода и земля, но и эти шелестящие полчища исподволь вселяли в меня тревогу, подавляя своими необъятными размерами мое болезненное воображение, повсюду выискивающее сверхъестественные силы, причем далеко не благостные.

Великие творения природы особым образом влияют на каждого из нас, я много раз в этом убеждался: горы внушают благоговение, океаны устрашают, а дремучие леса завораживают… Суть же этих подспудных инспираций едина: и горы, и океаны, и леса тончайшим образом связаны с человеком, с его естеством и жизнью. Испытываемые нами пред ликом природы ощущения вполне объяснимы, даже страх. И, в сущности, подобные переживания возвышенны и благотворны.

Однако эти все вокруг заполонившие ивы вызывали совсем иные чувства — от них исходили некие флюиды, проникавшие в самую душу, пробуждая в ней смиренный трепет, но не восторга, а ужаса. По мере того как сгущался сумрак, их плотные шеренги становились все более темными, гибкие ветви исступленно и в то же время податливо трепетали от властных прикосновений ветра, а я… я почему-то все острее чувствовал, что мы напрасно вторглись в их владения — мы здесь непрошеные гости и можем дорого за это поплатиться!

Итак, докопаться до причин загадочной тревоги мне не удалось, что, однако, не слишком меня удручало. Но — странная штука! — даже занявшись таким хлопотным делом, как установка палатки, которую так и норовил снести ветер, и сооружая костер, я не мог избавиться от этого неприятного ощущения. И к моему стыду, подобной ерунды оказалось достаточно, чтобы испортить сладкое предвкушение отдыха и пахнущего дымком жаркого. Приятелю я ничего говорить не стал, поскольку знал, что с фантазией у него туговато, да мне и не удалось бы ничего толком объяснить, и этот флегматик только поднял бы меня на смех.

В середине островка имелась небольшая впадина, там мы и поставили палатку, рассчитывая на то, что нависающие со всех сторон ивовые ветви будут в какой-то мере защищать нас от ветра.

— Местечко так себе, — меланхолично констатировал Свид, когда мы наконец справились с палаткой, — ни камней подходящих, ни хвороста. Давай завтра пораньше отсюда двинем, а? На этом песке палатка в любой момент может завалиться.

Мы с ним имели однажды удовольствие проснуться среди ночи под рухнувшим брезентом, что научило нас быть более предусмотрительными. С помощью испытанных ухищрений мы надежно укрепили наш уютный «цыганский шатер» и отправились добывать топливо. Поскольку в ивняках валежника не водится, мы могли рассчитывать только на плавник — принесенные течением обломки деревьев. Обследуя берега, мы обнаружили, что упорно наступающая вода нещадно их терзает, с бульканьем и урчанием выгрызая огромные куски.

— Остров-то наш уменьшается прямо на глазах, — не преминул заметить мой педантичный друг. — При таких темпах его ненадолго хватит. Лучше подтащить каноэ к палатке, чтобы сразу, в случае чего, отчалить. Ты как хочешь, а я даже раздеваться не буду.

Он шел в двух шагах позади меня, и я расслышал тихий смешок, сопровождавший эту тираду. Однако буквально через секунду меня остановил его возглас:

— О господи!

Я резко обернулся, но увидел только ивы.

— Что же это такое! — донеслось откуда-то из кустов, на этот раз голос Свида был далеко не веселым.

Сделав несколько шагов в его сторону, я раздвинул заросли и увидел, как мой приятель, наклонившись над водой, что-то разглядывает.

— Силы небесные, похоже, чей-то труп! — воскликнул он. — Видишь?!

На пенившихся волнах, примерно в двадцати футах от берега, действительно покачивалось что-то черное, то исчезая под водой, то вновь всплывая… И вдруг мертвец, будто нарочно, повернулся к нам лицом — глаза его светились странным желтым огнем, в них отражался закат. Потом раздался короткий всплеск — и тело погрузилось в мерцающую воду…

— Да это же выдра! — разом вырвалось у нас, и мы с облегчением расхохотались.

«Труп» оказался выдрой, надумавшей поохотиться. Но выглядела она совершенно как утопленник, потому что лежала неподвижно, полностью покорившись волнам. Через какое-то время выдра вынырнула гораздо ниже по течению, мы увидели ее черную спинку, влажно блестевшую в догорающих лучах.

Собрав плавник, мы побрели к палатке, но тут случилась еще одна неожиданность. На сей раз это действительно был человек, только вполне живой и плывший на лодке.

Увидеть на Дунае обыкновенную лодку теперь почти невозможно… тем более в этой его части, да еще в самый пик паводка. Это был сюрприз, ничего не скажешь! Мы замерли, провожая лодку взглядом.

То ли из-за слепящих бликов на воде, то ли из-за бивших в глаза солнечных лучей я толком не сумел разглядеть это «видение». Понял только, что это был мужчина — стоя, он правил к противоположному берегу широкими взмахами длинного весла. Он, видимо, тоже нас заметил, но из-за дальности расстояния и неверного освещения мы могли только предполагать… Мне показалось, что он делает нам какие-то знаки и даже что-то весьма эмоционально кричит, однако до нас донеслись лишь маловразумительные обрывки — большую часть его тирады ветер отнес прочь… Все это выглядело довольно дико — и сам человек, и его нелепые жесты, и этот яростный вопль. Я решительно не понимал, что происходит, но вдруг сообразил.

— Да он же крестится! — торжествующе воскликнул я. — Смотри, он осеняет себя крестным знамением.

Из-под приставленной ко лбу ладони Свид долго всматривался в удаляющегося человека.

— Похоже, ты прав.

Лодка между тем скрылась за излучиной, там, где море ив было пурпурным от солнца и непередаваемо прекрасным. Начинал садиться туман, и все вокруг подернулось легкой дымкой.

— И что ему тут понадобилось на ночь глядя, да еще в паводок? — пробурчал я себе под нос. — Куда его несет в такую погоду и что означают все эти крестные знамения и вопли? Может, он хотел нас о чем-то предупредить?

— Увидел дым от нашего костра и подумал, что тут поселилась парочка привидений, — усмехнулся мой дружок. — Эти венгры ужасно суеверны! Вспомни, что говорила та продавщица в Пресбурге: на эти острова никто ни ногой, потому что тут обитает какая-то нечисть. Надо думать, они до сих пор верят во всяких фей и русалок… Очевидно, этот крестьянин никогда никого здесь не встречал, — чуть поразмыслив, добавил он, — и, естественно, перепутался.

Однако голос его был не слишком уверенным, да и держался он как-то странно, не так, как всегда; впрочем, мне могло и показаться.

— Что ж они так мелочатся, никакой фантазии — какие-то феи, русалки… — хмыкнул я и принялся натужно хохотать: почему-то хотелось производить как можно больше шума. — Места, вполне достойные античных богов. У римлян тут наверняка полно было всяких капищ, священных рощ и прочих апартаментов для их божков.

Посмеявшись над венграми, мы снова занялись приготовлением ужина — уже молча, поскольку мой приятель был не мастак вести беседы на отвлеченные темы. Помнится, я даже этому радовался; непробиваемое здравомыслие этого безнадежного рационалиста казалось мне в тот момент необыкновенно надежным и основательным. Я сразу припомнил его редкие таланты: Свид не хуже индейца правил на стремнинах и лучше всех прочих бледнолицых мог избежать водоворота или проплыть над затопленным мостом. Он был незаменимым помощником в долгих путешествиях и не терял выдержки в самых рискованных ситуациях. Я окинул взглядом его сосредоточенно-упрямое лицо, лохматую белокурую гриву, огромную — вдвое больше моей! — охапку хвороста, под тяжестью которой он даже чуть покачивался, и немного воспрянул духом. Да, это было замечательно, что Свид таков, каков он есть, — никаких заумных реплик, все у него просто и ясно…

— А водичка все поднимается, — пробормотал он, словно в продолжение какой-то мысли, и, отдуваясь, бросил охапку на землю. — Если так пойдет дальше, через пару дней от острова ничего не останется.

— Черт с ней, с водичкой, — буркнул я, — главное, чтобы утих этот ветрила.

Вода действительно была нам нипочем: собраться мы могли минут за десять; да и вообще, чем больше воды, тем лучше — по крайней мере затопит проклятые отмели, то и дело терзающие дно нашего каноэ.

Вопреки нашим надеждам после захода солнца ветер так и не спал. Наоборот, принялся завывать еще громче, с таким исступлением выворачивая и сгибая ивовые ветки, словно это были хлипкие соломинки. Вой ветра изредка сопровождался странным громом, напоминавшим залпы мощной артиллерии, они раздавались то над водой, то над островом. Мне даже подумалось, что столь необычные звуки может производить несущаяся в космическом пространстве планета, просто нам не дано это слышать.

А между тем на небе так и не появилось ни единого облачка, и, едва мы успели отужинать, на востоке повисла полная чистая луна, затопив бескрайние поля уже не лепечущих, а жалобно стонущих ив ярким — почти как днем — светом.

Лежа на песчаном пятачке у костра, мы курили и под аккомпанемент всех этих ночных шелестов, грохотов и стонов как ни в чем не бывало обсуждали пройденный уже путь и прикидывали дальнейший маршрут. Карту мы разложили на пологе палатки, но из-за сильного ветра, колебавшего наш полотняный «стол», почти ничего не могли разобрать: приходилось то и дело его поправлять и гасить фонарь. В сущности, если бы не карта, нам было бы достаточно и света от костра, изредка выстреливавшего вверх фейерверки искр. В нескольких ярдах от нас бурлил, пришептывая и журча, поток, а временами слышался тяжелый плеск — это водная стихия отхватывала очередной кусок суши.

Разговор наш крутился в основном либо вокруг недоразумений, омрачавших наши привалы в Шварцвальде, либо кто-нибудь из нас двоих принимался рассказывать о чем-нибудь занятном, однако теперешнее свое положение мы, словно по уговору, старались без крайней надобности не обсуждать. Ни выдра, ни человек в лодке не удостоились даже упоминания, хотя при других обстоятельствах мы наверняка бы только о них и говорили. Еще бы, такие события в нашей довольно монотонной походной жизни!..

При весьма скудных запасах топлива поддерживать огонь было настоящей морокой, тем более что ветер, сдувавший дым прямо нам в лицо, давал отличную тягу. За дровами мы ходили по очереди. Когда Свид возвращался, я, глядя на его тощий улов, изумлялся, почему его так долго не было. Не то чтобы я боялся оставаться один, просто заранее предвкушал, как теперь уже мне придется рыскать под кустами вдоль скользких, осыпающихся берегов, залитых холодным лунным светом. Многочасовая битва с течением и ветром — и с каким ветром, с каким течением! — вымотала нас обоих, давным-давно пора было заползать в палатку и ложиться спать. Но мы продолжали жаться поближе к огню и, с невольной опаской поглядывая на глухую стену ив, вслушивались в странные звуки, порожденные ветром и рекой. Уединенность этого мирка заставляла нас вести себя не так, как обычно: тут куда более уместным было молчание — очень скоро собственные голоса стали казаться нам резкими и фальшивыми, и мы невольно перешли на шепот. Человеческий голос никогда не вписывался в хор могучих стихий, здесь же его звучание и вовсе воспринималось как нечто кощунственное. Все равно что громко разговаривать в церкви или в каком-нибудь другом неподходящем и даже опасном для бесед месте…

Поистине мистическая мрачность этого заросшего ивами одинокого островка, истерзанного ураганом и окруженного со всех сторон стремительными бурными потоками, подавляла — и наверняка не только меня. Нетронутый и мало кому известный кусочек суши, освещенный сейчас полной луной, находился в стороне от вездесущего людского рода, тут все было другим — иной, чуждый и неведомый мир, населенный лишь ивами и их душами. А мы, неразумные твари, посмели сюда явиться и даже пытались тут хозяйничать! Но не только гнетущая таинственность этого угрюмого острова внушала мне подспудную тревогу, пока я полеживал на песке, протянув ноги к огню и глядя сквозь листья на звезды, — меня мучило что-то еще…

Поднявшись, чтобы отправиться за очередной порцией плавника, я твердо сказал:

— В последний раз иду, потом, как только все догорит, ложусь спать…

Мой приятель лишь вяло на меня посмотрел.

Я шагнул в сгущающуюся чуть поодаль от костра темень.

Для человека, не склонного к праздным фантазиям, Свид был сегодня что-то уж слишком восприимчив, замечая то, на что раньше просто не считал нужным обращать внимание. Похоже, он тоже проникся дикой прелестью этих мест. Помнится, меня совсем не обрадовало это пустяковое, в сущности, обстоятельство, и, вместо того чтобы искать всякие щепочки да сучки, я отправился в дальний конец острова, туда, где река и заросли ив были особенно эффектно освещены лунным светом. Мне хотелось побыть одному; тревога моя усилилась, и к ней прибавилось какое-то смутное ощущение — мне необходимо было постичь его суть.

Дойдя до песчаного обрыва, возвышавшегося над волнами, я замер, потрясенный колдовским очарованием открывшегося моим глазам ландшафта. И дело было не только в живописности этих живых «декораций» — тут присутствовало что-то еще, отчего все тревожней сжималось сердце.

И эти пустынные водные просторы, и купы шепчущихся ив, и порывы неистового ветра привносили в мои ощущения новые оттенки, наполняя душу странной горечью и унынием. Особенно усердствовали ивы: ни на миг не умолкая, они то что-то бормотали, то пересмеивались, то издавали леденящие кровь завывания, то тяжко вздыхали… Но самым примечательным было то, что их шелестящий гомон свидетельствовал о какой-то особой жизни всего этого необъятного растительного пространства. Оно было чуждым всему вокруг, совсем не таким, как разбуянившиеся, но ничуть не злобные река и ветер. Ивы словно бы жили в ином измерении, подчиняясь иным законам бытия, и в данный момент увлеченно обсуждали какие-то доступные лишь им одним тайны. Они заговорщически друг к другу наклонялись, забавно покачивая косматыми головами, шевеля мириадами листьев, даже тогда, когда совсем ненадолго утихал ветер. Итак, растения двигались независимо от него, как живые, и эта их жутковатая обособленность вселяла в меня какой-то иррациональный ужас.

В лунном свете ивы казались несметным полчищем — они угрожающе размахивали множеством серебряных пик, готовые в любой момент атаковать наш бивак.

У всякой местности есть своя аура, и довольно активно проявляющаяся, надо только прислушаться и присмотреться… Путешественник особенно явственно ощущает ее во время ночлега, когда выбранное для привала место дает понять, «принимает» оно его или нет. Поначалу на эту ауру мало кто обращает внимание, хлопоча над палаткой и приготовлением пищи, но при первой же передышке — чаще всего после ужина — все становится ясно. Знак, поданный нашим ивовым пристанищем, был абсолютно недвусмыслен: мы тут никому не нужны. Ощущение враждебности нарастало. Мы оказались у опасной грани, преступив которую рисковали вызвать страшный гнев. Одну ночь нас, возможно, потерпят, но не дольше! И порукой тому все языческие боги дерев и стихий — они говорят нам «нет»! Мы первые из рода человеческого посмели осквернить своим присутствием этот заповедный островок, и напрасно: ивы не принимали нас!

Вот такие нелепые, непонятно откуда взявшиеся мысли одолевали меня, пока я стоял и слушал, слушал… Дослушался до совершенно бредовой идеи: а что, если эти говорливые ивы вдруг решат продемонстрировать свою «жизненную силу»? Взовьются чудовищным роем и по приказу местных властителей со свистящим гулом устремятся к стоянке «захватчиков», чтобы там, повиснув над нашей палаткой черной зловещей тучей, низринуться вниз. Вот они смыкают свои ряды, потом, чуть расступившись, встают поудобнее и с угрюмым видом ждут, когда наконец подует достаточно сильный ветер, который позволит им взмыть ввысь… Я мог поклясться, что ивы выглядели несколько иначе, чем минуту назад, их строй стал более тесным.

С неба донесся зловещий крик какой-то ночной птицы, и в этот момент меня резко качнуло: кусок суши под моими ногами надломился и с гулким плеском шлепнулся в воду… Я едва успел отскочить и принялся ретиво искать сушняк, посмеиваясь над собой: ну вот, в который уже раз поддался нелепым фантазиям, которыми буквально нашпигован мой мозг…

Собравшись идти назад, я вспомнил пожелание Свида завтра же отсюда убраться, и только подумал, что это весьма разумная мысль, как мой приятель возник передо мной собственной персоной. Подойдя вплотную, он, стараясь перекричать вой ветра и рев реки, спросил:

— Ты чего так долго?! Я уж было решил, что-то случилось!

Но, судя по его лицу, по некоторой экзальтированности тона и по всей его повадке, я понял, что не тревога за меня погнала его прочь от уютного костра. В этом заклятом месте он тоже чувствовал себя не в своей тарелке, и ему просто не хотелось оставаться одному.

— Вода все поднимается! — крикнул он, махнув рукой в сторону залитой лунным светом реки. — И ветер тоже крепчает!

Свид был, как всегда, краток, но я его понял: он призывал меня оценить всю опасность нашего положения.

— Хорошо еще, что у нас хватило ума поставить палатку в той выемке, так-то оно надежнее, — буркнул я и в оправдание своей медлительности стал врать, будто не мог найти подходящего плавника.

Однако порыв ветра отнес эту мою оправдательную речь в сторону, поэтому Свид услышал только про палатку и, кивнув, заорал в ответ:

— Хорошо, конечно! — но тут же добавил: — А еще лучше было бы убраться отсюда, пока целы, — подальше от этого зловещего места!

Он буквально огорошил меня и даже разозлил, потому что очень точно выразил мое собственное настроение. Да, место именно зловещее. Зло витало совсем близко, я чувствовал это каждой клеточкой.

Подойдя к костру, мы подбросили туда ту жалкую охапку сушняка, которую мне удалось собрать, и, разворошив угли ногами, в последний раз заставили пламя разгореться. Потом еще раз осмотрелись.

— Из-за ветра, наверное, немного спадет жара, — обронил я и, помню, очень был изумлен раздраженным ответом моего приятеля: мол, дорого бы он дал за нормальную июльскую погоду, пусть даже самую жаркую, только бы утих «этот проклятый ветер».

Все было готово к ночевке: перевернутое вверх дном каноэ лежало рядом с палаткой, впритык к нему — два желтых весла, мешок с едой висел на крепком суку, вымытые миски лежали на безопасном расстоянии от кострища; утром, в случае чего, можно было наскоро перекусить.

Мы присыпали песком янтарные тлеющие угли и заползли в палатку. Полог решили не опускать, и мне хорошо были видны ажурные переплетения веток, россыпи звезд и серебристое лунное сияние, разлитое повсюду. Шелест ив и неистовые порывы ветра, пытающегося зацепить тугой брезент палатки, — последнее, что я запомнил, прежде чем погрузился в сладостное забытье…

II

Я не сразу сообразил, что глаза у меня открыты и что взор мой устремлен в ночное небо. Взглянув на часы, приколотые к брезенту, я увидел — настолько ярким был свет луны, — что сейчас самое начато первого, начались новые сутки. Выходит, мой сон длился не более двух часов. Свид спал как убитый, ветер буйствовал по-прежнему, а сердце мое почему-то сжалось от страха. Такое впечатление, будто рядом что-то происходит… совсем рядом.

Я резко сел и высунул голову из-под полога. Все эти кусты, и маленькие и большие, ходили ходуном, их нахлестывал ветер, но наш брезентовый домишко, по счастью, был недостижим для его порывов — они проносились выше, не задевая верха палатки, и возвращались к нам, успев растерять весь свой боевой пыл. Охваченный странным волнением, я решил проверить, не случилось ли чего с нашим скарбом, и, встав на четвереньки, потихоньку начал пробираться к выходу, стараясь не задеть Свида.

Мне уже почти удалось выползти наружу, когда мой взгляд случайно скользнул по макушкам кустов, росших чуть поодаль, в зыбкий узор из колышущихся листьев. Я сел на пятки и стал приглядываться. Чуть выше моей головы мне привиделось нечто немыслимое… Среди колеблющихся ив двигались какие-то смутные тени, облепляя ветви подобно зыбким сгусткам, очертания которых в мертвенном лунном свете ежесекундно менялись. Тени были совсем близко от меня, футах в пятидесяти.

Я чуть было не кинулся будить Свида, но что-то меня остановило: еще, чего доброго, спугнет их… Я стал осторожно выползать из палатки и, до рези напрягая глаза, смотрел, смотрел, пока окончательно не убедил себя, что это мне не снится.

Взору моему предстали огромные фигуры, достигающие самых верхушек кустов: великаны бронзового цвета, пребывающие в постоянном движении, но у колебаний их был свой особый ритм, независимый от прихоти ветра и покорных ему ветвей. Немного успокоившись, я сумел рассмотреть этих существ получше: они были несравнимо крупнее и выше людей, и сразу было понятно, что в них нет ничего человеческого. Они не просто прятались в ветвях, вынужденные раскачиваться вместе с ними. Ничего подобного, они ежесекундно изменялись — растягивались, устремляясь к небу, и макушки их сливались с темнотой, сплетались друг с другом, образуя колоссальные витые колонны, их конечности и огромные тела то разбухали, то истончались и, подобно лентам серпантина, закручивались спиралями вокруг изгибавшихся под ветром веток. Их нагие аморфные тела то заполняли собой все пространство куста, до самых кончиков листьев, то лениво устремлялись вверх мерцающими в лунных лучах потоками, похожими на струи густого тягучего дыма. Лиц их мне увидеть не удалось. Только эти отливающие тусклой бронзой извивы непрерывно сплетающихся тел.

Я весь обратился в зрение, стараясь не упустить ничего, ни одной мельчайшей детали, и все время боялся, что великаны сейчас исчезнут, сольются с мерно колышущимися ветвями, и тогда, ничего не поделаешь, придется считать их оптическим обманом. Стараясь подметить непреложные доказательства их реального существования, я в какой-то момент обнаружил, что сами критерии, определяющие их реальность, стали какими-то зыбкими. Чем дольше я смотрел на этих существ, тем менее фантастичными они мне казались, хотя, конечно, были очень далеки от стандартов, которые обычно фиксируют фотоаппараты и дотошные биологи. От моего страха не осталось и следа, его сменило смиренное благоговение и жгучее любопытство, подобных чувств я никогда еще не испытывал. Похоже, мне посчастливилось увидеть живых, вернее говоря, «воплотившихся» элементалей[26] этих нехоженых мест. Наше вторжение растревожило их, заставило выбраться из укромных уголков. Да, похоже, мы устроили в этом заповеднике настоящий переполох… В моей памяти тут же всплыли десятки легенд и сказок о друидах и подвластных им духах стихий, которых люди почитали с незапамятных времен. Мне бы еще немного подумать, разложить все по полочкам, но неведомая сила толкала меня все дальше вперед.

Я подполз на четвереньках к костру и, поднявшись, почувствовал своими босыми ступнями, что песчаный пятачок рядом с кострищем еще не успел остыть. Ветер тут же вцепился мне в волосы и стал хлестать по щекам; от рева клокочущей воды заложило уши. И река, и ветер были предельно реальны, стало быть, мое восприятие оставалось вполне адекватным. Тем не менее фигуры не исчезли — продолжая взмывать к небесам, они, безмолвные и величественные, растягивались в огромные, но необыкновенно изящные спирали. Охваченный при виде этого зрелища каким-то почти мистическим экстазом, я готов был пасть пред таинственными существами на колени, как самый дремучий язычник.

Наверное, так бы оно и было, но очередной порыв ветра оказался настолько мощным, что, отброшенный в сторону, я едва удержался на ногах. Вероятно, ветер хотел меня растормошить, сдуть наваждение. Однако фигуры никуда не делись, просто теперь я наблюдал за ними с другого ракурса. Они по-прежнему взмывали из черного нутра ночи к звездному небу, но, увы, мой изначальный скептицизм оправдался. Мне действительно все только показалось. Ну и что, рассуждал я, разве от этого увиденное мной было менее реальным? К сожалению, реальность эта была явлена только мне. Ивовые ветви и лунный свет, причудливо соединившись, отразились в зеркале Моего воображения, да так, что привидевшиеся мне картины казались абсолютно реальными. Итак, всего-навсего обман зрения… Набравшись храбрости, я пересек песчаные проплешины и подошел ближе к кустам. О боже, неужели и впрямь все это было лишь галлюцинацией, игрой моей взбудораженной фантазии? Но разве все эти мои «разумные» доводы не диктуются рутинными, давно изжившими себя стандартами якобы достоверных научных данных?

Я же был уверен, что эти похожие на сгустившиеся тени создания действительно существовали: слишком долго оставались в поле моего зрения их ввинчивающиеся в небо фигуры, чтобы сойти за нечто эфемерное, да и выглядели они вполне материально, сопоставимо с привычными нам мерками. И все же вдруг взяли да исчезли!

Как только бронзовые гиганты пропали, а вместе с ними естественные любопытство и азарт, на меня накатил ледяной ужас. Теперь уже не оставалось ни малейших сомнений в том, что этот затерянный остров находился во власти неведомых и недоступных нашему разумению сил. Опасливо озираясь, я лихорадочно искал, куда бы скрыться, но вскоре понял, что ничего путного все равно не придумаю, и побрел к палатке. Стараясь не разбудить Свида, я улегся на свое песчаное ложе, предварительно опустив полог, чтобы не видеть этих опостылевших ив, освещенных мертвенным лунным светом, а чтобы заглушить омерзительные завывания ветра, натянул на голову край одеяла.

III

Как нарочно, чтобы мне не пришло в голову внушать себе, будто все случившееся со мной не более чем сон, я долго не засыпал, и, даже когда веки мои наконец отяжелели, мной овладела всего лишь дремота: не покидавшая меня тревога мешала моему сознанию полностью отключиться, я постоянно был начеку.

Спустя какое-то время с меня слетело и это жалкое подобие сна. Резко вскочив от вновь накатившей волны почти животного страха, я сразу понял, что вызван он не буйствующими ветром и рекой — что-то иное назойливо вторгалось в мое тревожное забытье, пока не разбудило меня совсем. Я вдруг обнаружил, что не лежу, а сижу, стараясь не шевелиться, и — вслушиваюсь в ночь.

Снаружи доносился не то слабый прерывистый шорох, не то легкое постукиванье — по всей поверхности палатки. Видимо, так оно продолжалось уже довольно долго, но мне только сейчас удалось расслышать эти хаотичные звуки. Застыв от напряжения, я окончательно забыл про сон, а потом вдруг почувствовал, что стало тяжело дышать и что на меня как будто кто-то навалился, кто-то весьма упитанный…

Ночь была очень душной, но мое тело мгновенно покрылось холодным потом. Чуть позже я сообразил, что давят не на меня, а на палатку, причем со всех сторон одновременно. Значит, ветер все-таки и до нас добрался, налег всей своей невидимой тушей? Или там начался дождь? А может, капает с листьев? Кроме того, ветер мог донести с реки водяную пыль, она оседала на палатку, на лету собираясь в крупные капли…

Прокрутив в голове с дюжину вариантов, я вдруг понял, что произошло! Тополь — единственное на острове настоящее дерево, под которым стояла наша палатка, — не выдержал напора ветра и сломался! Сейчас он еще стоит, опираясь ветвями на наше хрупкое жилище, но при первом же резком порыве рухнет прямо на нас… Это его листья шуршат и трутся о брезент — пока… Я откинул полог и выскочил наружу, истошным голосом призывая на помощь Свида.

Я огляделся: дерево как стояло, так и стоит, на палатке никаких капель или брызг, ничего…

Сквозь листву уже пробивался холодный серый свет, тускло мерцал песок. На небе все еще толпились звезды, ветер продолжал громко завывать, костер окончательно потух, а с восточной стороны в просветах между кустами видны были слабые проблески зари. Уже несколько часов прошло с тех пор, как я, затаив дыхание, наблюдал за устремлявшимися вверх бронзовыми гигантами, теперь они казались мне просто ночным кошмаром, но даже воспоминание навевало ужас. До чего же мне надоел этот взбесившийся ветер! Невероятно измотанный бессонной ночью, с нервами, натянутыми до предела, я и не помышлял ни о каком отдыхе. Вода продолжала свое наступление. Плеск и рев речного потока гулко отдавался в воздухе, моя тоненькая ночная рубашка быстро намокла от разлетавшейся во все стороны водяной пыли.

Свид не отозвался на мой панический вопль, теперь его и вовсе было незачем будить. Я стал с пристрастием осматривать нашу стоянку: каноэ на месте, оба весла — тоже; с тополиного сука свисает мешок с припасами, вокруг все те же ивы — обступили со всех сторон, качаются… Вскрикнула, проснувшись, какая-то птаха, в сумеречном небе мелькнула стая уток. Ветер сыпал мне на ноги струйки песка, и острые песчинки впивались в ступни. Я обогнул палатку и сквозь кусты пробрался к реке. При виде этих растянувшихся до самого горизонта ивовых чащоб, блекло-серых, как привидения, мне снова стало не по себе. Слоняясь вдоль берега, я пытался понять, что же все-таки барабанило по палатке и так сильно на нее давило, что даже заставило меня проснуться. Скорее всего, очередные фокусы ветра — подхватывая сухой песок, он швырял его на палатку, и песчинки шуршали о брезент, а потом стал дуть в тоненькую крышу, навалившись на нее всей своей мощью.

Нервное напряжение и безотчетный страх все нарастали.

Я подошел к дальнему берегу, в глаза сразу бросилось, как сильно он за ночь похудел, — река унесла огромные куски. Зайдя по щиколотку в прохладную воду, я, намочив обе ладони, приложил их ко лбу. Вот-вот должно было взойти солнце, и в воздухе веяло острой свежестью раннего утра.

Возвращаясь назад, я специально стал пробираться сквозь те кусты, где мне привиделись извивающиеся бронзовые великаны, и, как только забрел подальше, в самую чащу, из зеленого сумрака метнулась чья-то огромная тень. Сердце мое болезненно сжалось… Кто-то пронесся мимо меня, точно…

Внезапно в спину мне ударил порыв ветра, словно хотел помочь выбраться, и, едва я очутился на более или менее открытом пространстве, страх почему-то сразу исчез… Ну, почти исчез…

Глупости, не было никакой фигуры, уговаривал я себя, в густых зарослях может привидеться все что угодно, и огромный зверь, бросающийся на тебя из-за дерева, на поверку оказывается всего-навсего игрой шаловливого ветерка, случайно качнувшего пару-другую веток. Должен сказать, испытанный ужас был настолько глубок и настолько не похож на прежние аналогичные переживания, что вызвал у меня болезненное любопытство, почти заглушившее и самый страх. Потихоньку я добрел до самой верхней точки острова, откуда была хорошо видна вся пойма реки: пурпурная в лучах восходящего солнца, она казалась такой волшебно прекрасной, что я едва не закричал от охватившего меня восторга.

Однако крик восхищения застрял у меня в горле, едва взгляд мой упал на нашу еле заметную в окружении кустов палатку: я обнаружил нечто более впечатляющее, чем шутки невидимки-ветра.

Ландшафт явно переменился. То, что я видел все с другого ракурса, значения не имело, ибо перемены произошли только в непосредственной близости от палатки… Сгрудившиеся вокруг ивы придвинулись почти вплотную.

Всю ночь шажок за шажком подкрадывались по зыбкому песку — и вот, доползли… Интересно, это ветер их передвинул или сами припожаловали? Мне сразу вспомнилось дробное постукивание по брезенту и тяжесть, навалившаяся на палатку и на мое сердце, — тяжесть, из-за которой я в холодном поту проснулся. Меня вдруг качнуло ветром, как какой-то куст, я еле устоял на ногах. В поведении ив достаточно очевидно просматривалась некая целенаправленность, продиктованная крайней враждебностью, — это кошмарное открытие ввергло меня в состояние полной прострации. Усилием воли я взял себя в руки: какая нелепость, надо же такое выдумать! Мне хотелось и смеяться, и плакать одновременно: ну почему, спрашивается, мой ум так падок на всякую чертовщину? И вдруг похолодел, пораженный страшным открытием: а что, если атака невидимых сил направлена не на наши тела, а на наше сознание?..

Ветер слегка меня освежил, через минуту-другую из-за горизонта показался краешек солнца, значит, был уже пятый час; видимо, я довольно долго простоял здесь на пригорке, не решаясь приблизиться к смутившим меня ивам. Я крадучись подошел к палатке, придирчиво осмотрелся, после чего — да, вынужден признаться! — произвел кое-какие расчеты: промерил со всех сторон расстояние от палатки до границы кустов, с особым тщанием — до кустов ближайших.

Потом, стараясь не шуметь, снова забрался под одеяло. Судя по всему, мой приятель ни разу не просыпался (чему я был несказанно рад) и продолжал мирно похрапывать. То, что он не был свидетелем моих ночных «откровений», позволяло мне втайне надеяться, что я сумею выкинуть все эти глупости из головы. При свете дня гораздо проще убедить себя в том, что вся эта ночная фантасмагория — всего лишь мираж, плод разыгравшегося воображения.

Теперь мне нечего было опасаться, и я, изнемогающий от усталости, почти сразу уснул, но, засыпая, все-таки поймал себя на том, что отчаянно боюсь услышать тихое, вкрадчивое постукивание и почувствовать, как на сердце что-то давит и как все труднее становится дышать…

IV

Солнце уже крепко припекало, когда моему приятелю удалось растормошить меня; он сообщил, что овсянка почти сварилась и что у меня всего десять минут на купание. В ноздри мне ударил упоительный запах шипящего на сковороде бекона.

— Вода все поднимается, — доложил Свид, — несколько островов на середине русла уже полностью затопило. А наш за ночь здорово уменьшился в размерах.

— Дрова-то еще есть? — спросонок поинтересовался я.

— Сдается мне, что и дровам, и острову конец придет одновременно, и не далее как завтра, — усмехнулся он, — но до этого захватывающего момента дровишек вроде бы должно хватить.

Нырнув с песчаного мыса, я едва успел воочию убедиться, что наш островок и впрямь заметно поуменьшился, как меня тут же подхватило течение и понесло вспять, к нашей стоянке. Вода была ледяной, берег проносился мимо с такой скоростью, будто я смотрел на него из окна поезда. Освежающее купание заставило ночные кошмары мигом улетучится. Солнце жарко припекало, на небе ни облачка, только ветер не желал уступать ни на йоту.

До меня вдруг дошел смысл последней реплики Свида: «И дровам, и острову конец придет одновременно, и не далее как завтра… но до этого захватывающего момента дровишек вроде бы должно хватить». Итак, он больше не рвется поскорее отсюда убраться и намерен торчать здесь еще одну ночь. Но почему? Ведь вчера он был настроен на отъезд. В чем причина столь внезапной перемены?

Огромные куски берега с тяжелым плеском шлепались в воду, вздымая тучи брызг, ветер тут же подхватывал их и швырял прямо на наш бекон. А Свид, делая вид, будто ничего не замечает, со светским видом рассуждал о том, как тяжело сейчас, наверное, пароходам, плывущим из Вены в Будапешт, не сбиваться с курса. Я почти не слушал его, проблемы судоходства интересовали меня гораздо меньше, чем состояние моего приятеля. Какой-то он был не такой, как обычно, — явно чем-то взволнован и смущен, а голос и жесты стали чуть-чуть неестественными, будто он все время контролировал каждое свое движение. Сейчас, на холодную голову, мне трудно точно определить тогдашнее его настроение. Но в тот момент у меня сомнений не было: он явно чего-то боялся!

К завтраку Свид почти не притронулся и даже не вспоминал о своей уже раскуренной трубке. Рядом с тарелкой он положил раскрытую карту, от которой просто не мог оторваться.

— Нам бы лучше отчалить, и не позже чем через час, — заметил я, немного выждав, надеясь, что своим ответом он невольно себя выдаст. И то, что я услышал, совсем мне не понравилось.

— Да уж неплохо бы! Если они нас отпустят.

— Кто они? Ты имеешь в виду не в меру разгулявшиеся стихии? — переспросил я с невинным видом.

— Я имею в виду владельцев духов земли, тех кобольдов, гномов или эльфов, как бы они ни назывались, которые обитают в этой местности, — объяснил он, с нарочитым вниманием высматривая что-то на карте. — Если все эти пресловутые божества и впрямь существуют, то здесь они точно водятся.

— Стихии вездесущи и бессмертны, а стало быть, и впрямь божественны, — глупо пошутил я, стараясь смеяться как можно естественней, хотя прекрасно знал, что мой приятель, конечно же, все поймет по моей перекошенной от страха физиономии.

Пытливо взглянув на меня сквозь облачко табачного дыма, Свид сказал:

— Да, нам бы крупно повезло, если бы весь этот кошмар кончился и мы смогли бы отсюда убраться.

«Кошмар»… Значит, что-то произошло. Этого я и боялся! Ну что же, видно, откровенного разговора не избежать. Примерно то же испытываешь в кабинете зубного врача: сколько ни оттягивай, а зуб все равно рвать придется…

— Какой еще кошмар? Что-нибудь случилось?

— Ну, во-первых, исчезло рулевое весло, — обыденным тоном сообщил Свид.

— Рулевое весло?! — переспросил я, не веря своим ушам, ибо это был действительно кошмар: плыть в паводок без рулевого весла было равносильно самоубийству. — Но куда оно могло запро….

— А во-вторых, — невозмутимо добавил он, словно меня не слыша, и тут голос его слегка дрогнул, — в днище имеется пробоина.

Тупо глядя на него, я продолжат задавать дурацкие вопросы, а сам с ужасом думал о том, что теперь ни эти жаркие лучи, ни горячий песок не смогут защитить нас от чьей-то ледяной враждебности, обступившей нашу палатку со всех сторон. Потом мне пришлось встать и обреченно тащиться за Свидом к каноэ. Оно лежало там же, где и ночью, по-прежнему кверху дном; весла, вернее, теперь уже одно весло валялось рядом.

— Видишь, одно, — сказал мой приятель, демонстрируя мне весло. — А вот, смотри, пробоина.

У меня едва не вырвалось, что несколько часов назад оба весла были на месте, однако, вовремя сдержавшись, я молча наклонился над каноэ.

Длинная, правильной формы пробоина зияла в днище, кусок древесины был очень аккуратно срезан — то ли острым выступом скалы, то ли чем-то не менее острым… Если бы мы не проявили должной бдительности, то так бы и поплыли. Поначалу края выбоины, разбухнув от воды, закупорили бы щель, но очень скоро вода просочилась бы внутрь, и каноэ, края которого всего в двух инчах от поверхности реки, в считанные минуты пошло бы ко дну.

— Значит, решили-таки заполучить свою жертву, — сказал Свид скорее себе, чем мне, и уточнил, ощупывая пробоину: — Целых две жертвы…

Ничего не ответив, я принялся, сам того не замечая, что-то насвистывать — всегда так делаю, оказавшись в затруднительном положении. Да и сказать мне было нечего, просто хотелось верить, что это полная чушь.

— Прошлой ночью днище было целым, — заметил мой дотошный приятель, выпрямившись и стараясь не смотреть на меня.

— Наверное, наскочили на камень, когда швартовались, — пробурчал я. — У камней бывают очень острые края…

Я осекся, потому что Свид обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. Я не хуже его знал, что объяснение мое никуда не годится. Хотя бы потому, что камней на этом острове не было и в помине.

— Ну а как ты объяснишь вот это? — все тем же спокойным голосом осведомился он, ткнув пальцем в лопасть весла, при виде которой я просто оторопел и ощутил знакомый озноб.

Лопасть была так тщательно отшлифована, будто кто-то долго и старательно драил ее наждаком и явно переусердствовал: теперь она стала настолько тонкой, что при первом же энергичном гребке как пить дать сломается.

— Наверное, кто-то из нас лунатик и проделал все это во сне, — убитым голосом промямлил я, — или… или это из-за песка, ветер швырял его на лопасть, и песчинки терлись о дерево… как наждак.

— Ну и ну, — усмехнувшись, Свид отошел, — на все-то у тебя есть ответ!

— Кстати, второе весло мог подхватить сильный порыв ветра, отнести его на берег, а потом именно этот кусок обвалился в воду! — крикнул я ему вслед, твердо вознамерившись найти объяснение решительно всему, что он мне еще предъявит.

— Я так и понял, — бросил он через плечо и в следующую секунду исчез в ивовых зарослях.

Оставшись один на один с абсолютно очевидными свидетельствами присутствия на острове неких таинственных сил, я все-таки подумал: «Все это устроил кто-то из нас, и, естественно, не я!» Но мне тут же стало стыдно, ведь очевидно, что ни при каких самых невероятных обстоятельствах ни друг мой, ни я не могли все это устроить. Чтобы Свид, этот бывалый путешественник, в здравом уме и твердой памяти, сотворил подобные глупости! Еще труднее было представить, что донельзя прагматичный флегматик Свид вдруг спятил и стал швыряться веслами и ковырять ножиком каноэ. И все же… и все же меня грызли сомнения, отравлявшие всю прелесть этого жаркого утра и девственных красот: с психикой моего друга явно что-то произошло, он стал неузнаваем. Эти нервозность и странная замкнутость — он ни словечком еще не обмолвился о том, что его гложет; но больше всего меня пугала постоянная настороженность, готовность к чему-то неизбежному, словно он ждал развязки, и, видимо, близкой. Вот что подсказывала мне интуиция, сам не знаю почему.

Я быстренько осмотрел палатку и подступы к ней, однако никаких перемещений за отмеченные мной утром границы не заметил. Зато в песке появились какие-то странные ямки: они были правильной формы, но разной глубины и размера, одни величиной с чашку, другие — с огромное блюдо. Наверняка это тоже проделки ветра, как и пропажа весла, которое он зашвырнул в реку. Правда, оставалось неясным, откуда взялась пробоина; но, в конце концов, мы могли наскочить на что-то, когда причаливали. Да, я знал, что на берегу не было ничего острого, но мое отравленное рационализмом сознание, которому непременно требовалась «причина», отчаянно цеплялось за этот вариант. Ну не мог я обойтись без объяснения, пусть и самого абсурдного! Мы ведь и законы Вселенной норовим снабдить объяснениями — пусть даже самыми беспомощными, — на радость тем фанатичным прагматикам, которые свое предназначение в этом мире видят в том, чтобы преодолевать и доказывать, не суть важно что и кому. Столь философское обобщение казалось мне в те минуты вполне резонным.

Не долго мешкая, я растопил на огне деготь и принялся смолить каноэ, Свид стал мне помогать, но понятно было, что, как бы мы ни старались и как бы ни пекло солнце, наше залатанное каноэ не просохнет раньше завтрашнего дня. Я вскользь упомянул про выемки в песке.

— Видел я эти ямы. Их тут полно, по всему острову. Ну, ты-то, само собой разумеется, знаешь, откуда они взялись!

— Знаю. Это все ветер, — глазом не моргнув, заявил я. — Разве тебе не случалось видеть, как ветер на улицах поднимает вверх всякие бумажки, веточки и давай их крутить. А тут вместо бумажек песчинки: сухие вздымаются вихрем, а влажные остаются на месте, только и всего.

Свид ничего не ответил, и какое-то время мы работали молча. Я исподтишка за ним наблюдал, и он за мной, вероятно, тоже. А еще он все время к чему-то прислушивался, я никак не мог понять, что ему там мерещится. Впрочем, возможно, он только ждал каких-то звуков, поскольку часто поглядывал то на кусты, то на небо, то в сторону реки, русло которой виднелось сквозь редкие просветы между ветками. Иногда он даже прикладывал к уху ладонь и на минуту-другую замирал, ничего мне не объясняя. Сам я ни о чем не спрашивал. Потом он снова принимался смолить, и, надо сказать, его сноровке позавидовал бы и чистокровный индеец. Я очень был рад его азартному усердию, так как побаивался, что он заведет разговор про ивы… про то, что они изменились. Ведь если и он это заметил, значит, мое неуемное воображение тут ни при чем, значит, ивы действительно подступают…

Наконец ему надоело молчать.

— Странно все-таки, — зачастил он скороговоркой, словно хотел поскорее высказаться и прекратить разговор, — очень странно… я имею в виду ту выдру.

Я-то думал, он заговорит совсем о другом, и поэтому уставился на него с откровенным изумлением.

— Лишнее свидетельство того, что место тут совсем дикое. Выдры очень пугливые твари…

— Да я не об этом! — досадливо поморщившись, перебил он. — Я… я… как ты думаешь, это действительно была выдра?

— О господи! А кто же еще?

— Я ведь увидел ее раньше, чем ты. И знаешь, в первый момент она показалась мне слишком большой… выдры такими не бывают.

— Ну мало ли что, лучи так легли на воду, чисто оптический эффект, и темновато уже было…

Свид пропустил мое замечание мимо ушей, думая о чем-то своем.

— И глаза желтые-желтые… — пробормотал он.

— Тоже из-за солнца. — Я рассмеялся, но чуть громче, чем следовало бы. — А сейчас ты, наверное, спросишь, был ли тот малый на лодке всамделиш…

Я осекся, увидев, что он снова замер, обернувшись в сторону ветра с таким выражением лица, что у меня слова застряли в горле. Вновь повисло молчание, и мы продолжили корпеть над своим каноэ. Очевидно, Свид даже не заметил, что я не договорил. Однако минут через пять он поднял голову и, отодвинув в сторону котелок с дымящейся смолой, очень серьезно на меня посмотрел.

— Представь, мне действительно интересно, кто был на той лодке. Я тогда подумал, что это не может быть человек. Он так внезапно появился, сразу на середине реки. Откуда, спрашивается?

На сей раз я не выдержал, моя злость и раздражение выплеснулись наружу.

— Послушай! — заорал я. — Здесь и так хватает всякой чертовщины, зачем же изобретать что-то еще? Лодка была обыкновеннейшим челноком, а лодочник — человеком, нормальным человеком, который хотел поскорее убраться из этого милого местечка. А выдра была выдрой, и хватит валять дурака!

Он продолжал с самой серьезной миной смотреть на меня. И, похоже, совсем не обиделся. Это еще больше меня взбесило:

— И ради бога, прекрати изображать, будто ты что-то такое слышишь, это страшно действует на нервы. Ну что тут можно услышать, кроме шума воды и этого проклятого, до чертиков надоевшего ветра!

— Заткнись! — выпалил Свид испуганно, точнее, прошипел. — Это ты валяешь дурака. Притворяешься, как все, кто готов стать жертвой… Можно подумать, ни ты, ни я не понимаем, в чем дело! — с издевательским умилением воскликнул он. — Тебе бы только сохранить свой драгоценный покой и привычные стереотипы. Но все твои попытки себя обмануть бессмысленны, ты сам загоняешь себя в тупик, закрывая глаза на реальное положение вещей.

Мне нечего было ему ответить, потому что он был абсолютно прав, я действительно вел себя как законченный дурак — я, а не он. Столкнувшись с непостижимыми и непредсказуемыми явлениями, он, в отличие от меня, многое понял, не впав при этом в панику, а я, при всех своих амбициях, ничего не заметил. Мне было горько себе признаться, что я оказался куда менее восприимчив, что моя психика менее чутка, что мне удалось не заметить даже те странности, которые творились у меня под носом. Выходит, он все знал, с самого начала… Обескураженный этим открытием, я напрочь забыл намек Свида на то, что кто-то жаждет жертвы и этой жертвой должны стать мы. Как бы то ни было, в ту минуту я отбросил все свои спасительные выдумки, и меня захлестнула ледяная волна страха.

— В одном ты все-таки прав, — сказал Свид, завершая разговор, — лучше поменьше это обсуждать, да и думать об этом не следует: мысли ведь облекаются в слова, а если слова произнести, то все, о чем ты подумал, рано или поздно случится на самом деле.

Днем, пока сохла смола на каноэ, мы пытались ловить рыбу, проверяли скорость течения, запасались дровами и смотрели на неутомимо бурлившую реку. Когда к берегу прибивало плавник, мы отлавливали все эти сучья и коряги длинными ивовыми прутьями. Остров прямо на глазах уменьшался, то и дело отваливался очередной кусок суши, и река жадно и громко его заглатывала. До четырех небо было по-прежнему ясным, однако впервые за эти три дня ветер немного присмирел. В пятом часу на юго-западе появились облака и начали медленно затягивать небо.

Надо сказать, это нас весьма порадовало, потому что бесконечные завывания, грохот и рев ветра держали нас в постоянном напряжении. Однако, когда минут через сорок он вдруг вообще стих, наступившая тишина показалась нам еще более гнетущей. Ее, конечно, оживлял гул реки, но это было совсем не то. Водная стихия, безусловно, более мелодична, однако ее монотонное звучание быстро приедается. Другое дело ветер с его богатой партитурой: тут и высокие ноты, и низкие, басовые, свои мощные аккорды он извлекает отовсюду — из веток, песка и воды. Незатейливая песенка речных струй слагалась из двух-трех нот, тихих, будто приглушенных педалью, эта мелодия была так печальна, так не похожа на озорные импровизации ветра, что в тогдашнем моем взвинченном состоянии казалась мне чуть ли не траурной.

Еще мы были буквально сражены тем, как все преобразилось, стоило только солнцу скрыться за облаками: радующие глаз пейзажи сразу сделались угрюмыми и зловещими. Меня эти удручающие перемены повергли в полное уныние, и я поймал себя на том, что пытаюсь вычислить, в каком часу взойдет сегодня луна и смогут ли облака приглушить ее коварный свет.

С наступлением великого затишья (ветер лишь изредка напоминал о себе вялыми порывами) вода в реке стала казаться более темной, а ивы словно сдвинулись еще теснее. Они и без ветра продолжали покачиваться, перешептываясь и странно содрогаясь от самых корней до макушек. Когда вполне привычные объекты начинают вести себя столь непривычным образом, это будоражит воображение во сто крат сильнее самых фантастических явлений — сгрудившиеся вокруг в сумеречной полутьме кусты все больше напоминали мне живых и вполне разумных существ. Их непритязательная обыкновенность была только маской, за которой скрывалась злоба, направленная на нас. С наступлением темноты незримые властители этих мест начинают подступать все ближе и ближе. Их манит этот остров, а более всего — мы…

Вот какие поистине неописуемые картины рождали в моем воображении сгустившиеся сумерки.

Днем мне удалось немного отоспаться после кошмарной ночи, но, похоже, отдых не пошел мне впрок: я лишь еще острее ощущал этот навязчивый страх перед невидимыми соглядатаями. Я старался отогнать его, всячески над собой подтрунивал, твердил, что все это абсурд и ребячество, приправляя свои доводы самыми смачными выражениями, почерпнутыми из ненормативной лексики, но даже это не помогало… Я боялся надвигающейся ночи, как заблудившийся в лесу ребенок боится темноты.

Каноэ мы тщательно накрыли клеенкой, а единственное весло Свид накрепко привязал к стволу тополя, чтобы ветер не унес и его. Уже с пяти часов я начал колдовать над ужином, сегодня была моя очередь. Картошка, лучок, мелко нарезанное сало плюс изрядное количество мясной подливки, оставшейся с прошлого раза; когда все это проварится, надо покрошить туда черного хлеба, — отличная еда! А на десерт сливовый компот и крепкий чай с щепоткой сухого молока. Дров мы запасли предостаточно, ветра не было, в общем, мне досталось легкое дежурство. Мой дружок изредка бросал в мою сторону ленивые взгляды. В данный момент он занимался сразу двумя делами, важность которых, разумеется, не шла ни в какое сравнение с моей рутинной стряпней: чистил любимую трубку и давал мне кучу всяких бесполезных советов — вполне заслуженная привилегия того, кто уже исполнил свой долг. После полудня Свид развил бурную деятельность: еще раз просмолил пробоину, подправил растяжки у палатки и, пока я спал, выудил из реки изрядное количество древесных обломков. Никаких опасных тем мы больше не затрагивали. Разве что мой приятель, обеспокоенный дальнейшей судьбой острова, позволил себе посетовать на его размеры, уменьшившиеся, по его мнению, уже на добрую треть.

Котелок только-только начал закипать, когда я услышал, что Свид зовет меня с берега. Я даже не заметил, как он ушат.

— Вот, послушай, — сказал он, когда я подбежал, — интересно, что ты на это скажешь. — И, приставив ладонь к уху, затаил дыхание. — Ну что, теперь слышишь?

Я тоже начат старательно прислушиваться, но не слышат ничего, кроме монотонного гула реки и бульканья водоворотов. Ивы, пожалуй, впервые за эти дни стояли молча, не шевеля ни единым листком. Через некоторое время я различил странный звук, совсем слабенький — что-то похожее на гул далекого гонга. Он доносился из темноты со стороны болот и ивняков, росших по ту сторону русла, и повторялся через равные интервалы, но это был не колокол и не гудок далекого парохода. Больше всего он походил на звук гигантского гонга, подвешенного высоко в небе, этот приглушенный звон, очень мягкий и мелодичный, не прекращался ни на миг — кто-то бил и бил в огромный металлический диск, заставляя громче стучать мое сердце.

— Он весь день у меня в ушах, — сказал Свид. — Пока ты сегодня спал, этот непрекращающийся гул доносился сразу со всех сторон. Я стал искать его источник, но ничего не вышло — он звучал то откуда-то сверху, то как будто из-под воды, то — клянусь! — внутри… внутри меня самого! Представляешь? Так, наверное, все и происходит в четвертом измерении.

Я был настолько ошеломлен происходящим, что почти его не слушал. Пытаясь определить, на что еще похож этот то ли гул, то ли звон, я жадно ловил каждый звук, но безуспешно — он постоянно менял место, то подбираясь совсем близко, то, буквально через секунду, удаляясь куда-то в бесконечность. Не скажу, что в нем было что-то угрожающее, нет, он казался скорее приятным, однако мне стало как-то не по себе, я предпочел бы никогда его не слышать.

— Наверное, это завывает ветер, попадая в те песчаные воронки… — Я был верен себе, я лихорадочно искал причину. — А может, это кусты перепутались во время бури, а теперь пытаются высвободить ветви… Они же у ив очень упругие, вот и…

— Звучит над всеми этими топями и сразу со всех сторон, — уточнил Свид, проигнорировав мои смехотворные объяснения. — А иногда из ивовых кустов, из самой чащи.

— Но в данный момент нет ветра, — возразил я, — не могут же они сами издавать эти звуки.

Ответ моего приятеля был ужасен потому, что именно его я и ждал, так как сам догадывался, в чем тут дело.

— Потому и издают, что его нет, — прошептал Свид. — Точнее, раньше ветер их просто заглушал. Думаю, это кричат…

Тут сзади раздалось бульканье котелка, костер зашипел, и я кинулся спасать наш ужин, а если честно, то, воспользовавшись благовидным предлогом, просто ретировался, так как категорически не желал расставаться с привычными представлениями об устройстве мира. Лишь бы не слышать эти его речи о языческих божествах, элементалях, духах стихий и каких-нибудь еще запредельных материях. Мне необходимо было беречь силы для дальнейших сюрпризов, ведь нам предстояло еще целую ночь торчать на этом милом островке…

— Иди нарежь хлеба! — позвал я Свида, старательно размешав аппетитное варево. И вдруг рассмеялся, подумав, что, если бы котелок вовремя не забулькал, неизвестно, что сталось бы с нашими бедными мозгами.

Неторопливо подойдя к тополю, мой обстоятельный приятель снял мешок и стал в нем рыться, потом зачем-то вывалил все на подстилку, расстеленную на песке.

— Скорее, выкипает же! — поторопил я.

В ответ раздался дикий хохот, я вздрогнул от неожиданности. Это был очень громкий хохот и вполне искренний, но совсем не веселый.

— Тут ничего нет! — хохотал Свид, держась за живот.

— Мне нужен только хлеб.

— Тю-тю. Никакого хлеба. Они его забрали!

Выронив половник, я ринулся к подстилке: все пакеты, кульки и банки были целы, не хватало только буханки.

Я содрогнулся от страха, ледяной волной прокатившемуся по моему телу, и — тоже начал хохотать. Это единственное, что нам оставалось, и мы оба прекрасно понимали, почему нас так разобрало: невероятное душевное напряжение требовало выхода, и разрядка наступила в виде этого истерического хохота; нам необходимо было как-то избавиться от мучительного ощущения кошмара, и пароксизмы смеха явились своего рода спасительным клапаном. Насмеявшись, мы вдруг разом, как по команде, умолкли.

— Какой же я идиот! — закричал я, тут же придумав очередную сказку (я был неисправим). — Совершенно забыл тогда про хлеб. Та продавщица в Пресбурге настоящая трещотка, из-за ее болтовни я уже ничего не соображал. Наверное, оставил одну буханку на прилавке или…

— И овсяных хлопьев гораздо меньше, чем было утром, — хмуро сообщил Свид.

«И все-то ты подмечаешь, любую ерунду!» — злобно подумал я.

— На завтрашнюю кашу хватит, — процедил я сквозь зубы и стал свирепо мешать похлебку. — А в Комарно или Гране докупим все, что нужно. Через сутки мы будем уже далеко-далеко отсюда.

— Дай-то господи, — пробормотал мой приятель, запихивая кульки и банки обратно в мешок. — Будем, конечно, если нас не используют в качестве жертвы, — добавил он с дурацкой ухмылкой и потащил мешок в палатку.

Свид все еще что-то бормотал себе под нос, но я предпочел не переспрашивать.

Надо ли говорить, что ужин получился очень унылый, мы почти не разговаривали и старались друг на друга не смотреть; зато очень внимательно следили за тем, чтобы пламя было ровным и ярким. Потом мы умылись, приготовились ко сну. Теперь можно и покурить. Но как только насущные хлопоты отступили на второй план, тревога, донимавшая меня весь день, усилилась. Не могу сказать, что меня охватил леденящий страх, я даже не знал, чего, собственно, боюсь, и эта неопределенность была мучительна; оказывается, гораздо легче бояться чего-то конкретного. А невидимый гонг продолжал наполнять ночь слабым ровным гулом, теперь уже почти непрерывным. Он звучал то сзади, то спереди, иногда перемещался влево, к ближайшему ивняку, потом снова доносился со стороны дальних зарослей. Чаще всего он шел сверху, как будто воздух рассекали чьи-то огромные крыла, а в иные моменты звучал буквально отовсюду. Он не поддавался описанию, равно как и сравнению с чем бы то ни было — этот приглушенный и одновременно пронзительный гул, разлитый над пустынными топями и морем ив.

Столь приятная обычно после ужина беседа как-то не клеилась, напряжение росло. Гнуснее всего было то, что мы, пребывая в растерянности и полном неведении, даже не представляли, чего нам, собственно, ждать, и не могли заранее принять хоть какие-то меры предосторожности. Все мои хитроумные объяснения сейчас, когда скрылось солнце, казались особенно нелепыми. Чем больше нагнеталась тревога, тем очевидней становилось, что откровенного разговора не избежать, хочу я этого или нет. Как-никак нам предстояло провести ночь в одной палатке. Я и сам чувствовал, что без поддержки Свида мне не обойтись, что разговор начистоту необходим, и все равно всячески оттягивал его, пытаясь не замечать редких высказываний своего приятеля или попросту отшучиваясь.

Между тем некоторые из этих замечаний только укрепляли мои подозрения — и укрепляли потому, что Свиду все виделось совсем иначе. Надо сказать, его сумбурные реплики были весьма примечательны: он бросал их как бы вскользь, словно они не укладывались в рамки каких-то тайных его рассуждений, не очень-то понятных и ему самому, будто хотел избавиться от этих «избыточных» мыслей, облекая их в словесную форму. Так ему, видимо, было легче. Он не мог удержать их в себе, его, казалось, рвало этими фразами.

— Тут точно есть какие-то существа, которым нравится все калечить, ломать, разрушать… В том числе и нас… — вглядываясь в языки пламени, бормотал он. — Мы, вероятно, преступили какую-то опасную черту.

Чуть позже, когда гонг загудел громче, прямо над нашими головами, он пробурчал себе под нос:

— На фонограф его не запишешь. Я этот звук не слышу, я его — ощущаю. Вибрации воспринимаются не слухом.

Я сделал вид, что не расслышал этих слов, но придвинулся поближе к огню и осмотрелся. Облака обложили все небо, не пропуская ни единого лунного лучика. Под пологом кромешной тьмы все было подозрительно тихим, как будто река и лягушки что-то там затевали.

— Вся штука в том, — продолжал рассуждать Свид, — что это нечто для нас непостижимое… оно за пределами наших интеллектуальных и чувственных возможностей. Только одно и можно сказать: какой-то нечеловеческий звук, в том смысле, что он существует в недоступной человеку среде.

Исторгнув из себя очередную порцию «избыточных» мыслей, он какое-то время лежал молча, словно наслаждаясь избавлением от них, — видимо, высказанные вслух, они больше не терзали его мозг.

Нестерпимое одиночество, испытанное в той дунайской глуши, — разве можно его забыть? Полное ощущение, что мы со Свидом одни на пустой планете! И мысли постоянно возвращаются к городам, словно пытаясь найти в них спасительное прибежище. В такие минуты я душу готов был отдать за то, чтобы очутиться в одной из многочисленных баварских деревушек, мимо которых мы проплывали. Так хотелось побыть в нормальном цивилизованном месте, где под деревьями поставлены столы, за ними сидят крестьяне и потягивают пиво, ласково светит солнышко, за киркой с красной черепицей виднеется скала с развалинами замка. Я готов был смириться даже со стаями назойливых туристов…

А тогдашний мой страх, совсем не похожий на обычную трусость… Он был несравним с прежними моими страхами — казалось, в крови моей проснулся исконный ужас моих древних пращуров, он пробирал до мозга костей. Я и представить себе не мог, что такое бывает… Да, Свид был прав, мы «преступили черту», нас занесло в особое пространство, находиться в котором было очень рискованно, но мы даже не знали, чем грозит нам эта опасная близость к неведомому миру. Это место принадлежало пришельцам из иных сфер, тут находилось тайное их обиталище, откуда они, оставаясь невидимыми, могли наблюдать за людьми. В этой точке земли завеса, отделяющая их мир от мира нашего, была несколько тоньше, чем во всех остальных. Мы слишком тут задержались, и теперь они заберут нас, лишив того, что входит в понятие «моя жизнь», а раз так, то расправа будет не физической, а духовной. Похоже, мы действительно, как предрекал Свид, станем жертвами — жертвами собственного авантюризма. В общем, как бы то ни было, а жертвоприношение, очевидно, свершится…

Мы по-разному трактовали свалившиеся на нас напасти, каждый в меру своей восприимчивости и духовной твердости. Мне мерещились разъяренные элементали, сгустившиеся от злости и даже обретшие человекоподобный образ; я не сомневался, что они расправятся с нами, не простят нам нашего бесцеремонного вторжения в этот их потусторонний заповедник. Мой друг, не мудрствуя лукаво, решил, что нас занесло на территорию какого-то древнего капища, где и поныне не утратили своего могущества античные божества и все еще витают здесь отзвуки чувств некогда поклонявшихся им людей;. он поддался языческим чарам — судя по всему, его предки были примерными язычниками.

Во всяком случае, место это не было осквернено присутствием людей, ветра прилежно очищали его от всего «человечьего», что случайно могло попасть сюда; здесь царили духи, их незримое присутствие ощущалось буквально во всем, и настроены они были воинственно. Никогда еще я столь явственно не ощущал близость «инобытия» — других форм жизни, существующих по иным законам. И кончится тем, что разум наш не выдержит, поддастся ужасным чарам, и нас со Свидом затянут в этот неведомый, чуждый нам мир.

Справедливость моих опасений подтверждали десятки мелочей, которые теперь, в этой звенящей тишине, при свете костра казались вполне весомыми доказательствами «особенности» этого зачарованного островка. Сама атмосфера предрасполагала к тому, чтобы примечать некий тайный смысл решительно во всем: во внезапном появлении выдры, в поспешном исчезновении лодочника, совершавшего непонятные пассы, в переменчивом поведении ив. Все вокруг разом утратило привычный вид, предстало в ином свете, овеянное присутствием неведомого мира. Я чувствовал, что этот новый облик всего сущего на сей раз был таковым только для меня, все действительно преобразилось. Мне и Свиду приоткрылось нечто, доныне не ведомое никому из смертных. Это была совсем иная реальность, наиболее точно определяемая одним словом — нечеловеческая.

— Преднамеренные осмысленные действия налицо… перед этим кто угодно спасует, — вдруг сказал Свид, словно продолжая свою мысль. — Многое, конечно, можно было бы приписать мнительности. Но весло, дыра в каноэ, пропажа хлеба и овсяных хлопьев…

— Но я же тебе все объяснил! — в сердцах воскликнул я. — Разве нет?

— Да, да, в самом деле.

И Свид опять стал говорить что-то по поводу «готовности стать жертвой»; только теперь, по зрелом размышлении, я понимаю, что это был крик охваченной ужасом души, ведь мой приятель понимал, что его хотят лишить самой сути личности, так или иначе вытеснив ее или разрушив. В тот момент нам требовалось предельное хладнокровие и стойкость, но мы совершенно неспособны были взять себя в руки. Еще никогда я так остро не ощущал двойственность своей натуры: одно мое Я усердно изобретало всяческие объяснения, другое тут же их высмеивало, хотя само умирало от страха.

Костер мало-помалу догорал, дров осталось совсем немного, однако ни один из нас не изъявлял желания прогуляться за сучьями, и мрак подступал все ближе. Буквально в нескольких футах от круга, очерченного светом догоравшего пламени, тьма была уже густой, как чернила. Изредка шальной порыв ветра дрожью отзывался в ближайшем ивняке, но эти далеко не сладостные звуки совсем ненадолго врывались в гнетущую тишину, нарушаемую лишь бульканьем воды и приглушенным гулом незримого гонга.

Думаю, мы оба успели соскучиться по свежему, бодрящему ветру.

И вот после одного из его обнадеживающе сильных и продолжительных порывов я дошел до крайней степени напряжения, мне необходимо было немедленно выговориться или… или выкинуть какой-нибудь фортель, пусть даже он обернется очередной неприятностью…

Я пнул ногой догоравшие головешки и резко повернулся к Свиду, с изумлением вскинувшему на меня глаза.

— Все, с меня хватит. Мне противно это место, эта темнота, эти звуки, и сам я себе жутко противен. Все здесь меня подавляет, заставляет чувствовать себя каким-то пришибленным. Я всего лишь жалкий трус, не отрицаю. Знал бы, что на другом берегу нет всего этого, не задумываясь нырнул бы и поплыл туда!

Загорелая дочерна физиономия Свида вмиг сделалась мертвенно-белой. Посмотрев мне в глаза, он заговорил, но голос его был таким неестественно спокойным, что я сразу понял, до какой степени он напуган. И все же даже в этот момент он был сильнее меня — по крайней мере у него достало мужества не впасть в истерику.

— От этого невозможно убежать, — изрек он с видом эскулапа, вынужденного сообщить тяжелый диагноз, — надо сидеть тихо и ждать. Они совсем близко от нас, наши славные языческие божества, и им ничего не стоит прикончить вмиг целое стадо слонов, как какую-нибудь муху. Так что нам лучше понапрасну их не раздражать. Может, повезет, и они не заметят двух жалких букашек.

Я был настолько озадачен услышанным, что даже утратил дар речи. Совсем как пациент, которому подробно описали его болезнь, но слишком мудреными медицинскими терминами.

— Я вот что имел в виду… Они обнаружили, что на их острове кто-то хозяйничает, но нас самих пока не нашли, не «выявили», как говорят американцы. Они действуют наугад, примерно так же, как ищут обычно место утечки газа. Добрались до каноэ, до весла, проникли в мешок с продуктами. Они улавливают наше инородное присутствие, но видеть нас, похоже, не могут. Главное — сохранять спокойствие, они чувствуют нас на ментальном уровне. Мы должны контролировать свои мысли и эмоции, иначе нам крышка.

— Ты… ты хочешь сказать, м-мы у-у-умрем? — заплетающимся от страха языком пробормотал я.

— Хуже, гораздо хуже. Одни полагают, что смерть — это полное уничтожение, другие — освобождение от бремени плоти, при котором духовная суть человека остается прежней. Ты не можешь сразу измениться, хотя тело твое мертво. Но с нами будет иначе… радикальная метаморфоза, перерождение, абсолютный распад личности как следствие подмены… это хуже смерти и ужасней полного уничтожения. Нас угораздило разбить палатку как раз на границе, там, где завеса, отделяющая их мир от нашего, очень тонка, — (о ужас, он дословно повторил то, о чем я думал совсем недавно!) — поэтому они знают, что мы где-то поблизости.

— Кто знает? — невольно вырвалось у меня.

Сразу забыв про путающую дрожь ив в этом сонном безветрии, про гул гонга над головой, про все на свете, я ждал ответа, хотя заранее его боялся.

Свид наклонился ближе к огню, и неуловимо изменившееся выражение его лица заставило меня отвести взгляд.

— Всю свою жизнь, — вполголоса произнес он, — я, сам не знаю почему, явственно ощущал, что есть какое-то иное пространство, иной мир, не такой уж далекий, строго говоря, но совершенно несхожий с нашим; там происходят вещи невероятно значительные, там устрашающе огромные существа устремляются навстречу великим откровениям, в сравнении с которыми все наши земные проблемы — расцвет и падение государств, судьбы империй, гибель армий и континентов — поистине ничто, горстка праха; под великими откровениями я разумею общение с душами или хотя бы с их воплощениями…

— А знаешь, давай… — перебил я, чтобы заставить его замолчать: мне показалось, что мой приятель бредит.

Однако остановить Свида было уже невозможно — речь его лилась страстно, напористо, неудержимо…

— Ты считаешь, что это духи стихий, а я — что древние божества. Однако теперь я точно знаю, что это — ни то ни другое. Духи стихий и божества все же хоть как-то доступны нашему разумению, поскольку связаны с людьми самим фактом верования или обрядом жертвоприношения. Но те потусторонние сущности, которые нас сейчас окружают, не имеют ничего общего с человеком — лишь по какой-то роковой случайности их мир вошел во взаимодействие с нашим.

И пусть это была только гипотеза, однако, столь убедительно выраженная, она повергла меня в ужас, который только усиливали царящий вокруг кромешный мрак, тишина и наше полное одиночество…

— И что ты предлагаешь? — дрожащим голосом спросил я.

— Нужно совершить нечто вроде жертвоприношения. Жертва могла бы отвлечь их, а мы тем временем убрались бы отсюда. Это как с волками: чтобы спастись, им отдают собаку, пока они ее пожирают, сани несутся дальше. Но… но где взять жертву, видимо, другого выхода нет… — Глаза Свида как-то странно блеснули. — Все дело в ивах, конечно. Они прячут их… ну тех, кто охотится за нами. Надо держать себя в руках, полностью контролируя свои эмоции; стоит только нашему страху прорваться наружу — и мы пропали, окончательно пропали… — Взгляд моего приятеля был сейчас настолько искренним и спокойным, что я отбросил всякие сомнения относительно его психического состояния. — Только бы эту ночь продержаться, — добавил он, — а завтра с утра пораньше отчалим отсюда, пока нас не заметили, точнее сказать, не вычислили…

— Ты действительно думаешь, что жертва помогла бы нам…

Едва я это произнес, гул гонга, словно хищная птица, ринулся вниз и теперь нудно зудел у самых наших макушек, но замолчать меня заставил не он, а перекошенное лицо моего друга.

— Ш-ш-ш! — зашипел он, вскинув руку. — Лучше их вообще не упоминать. И никаких конкретных названий. Назвать — значит выдать себя, это обязательно наведет их на след; на них нельзя обращать внимание, тогда они, возможно, не заметят нас. Это наш единственный шанс.

— Даже в мыслях не называть?

На лице Свида отразилась мучительная тревога.

— Особенно в мыслях. Наши мысли проникают в их мир в виде неких турбулентных вихрей. Мы должны изгнать эти сущности из своего сознания. Во что бы то ни стало.

Я снова сгреб в кучу головешки, чтобы огонь хоть немного теплился, своим слабым светом разгоняя коварную, настороженно затаившуюся тьму. Никогда еще я так сильно не тосковал по солнцу, как в ту кошмарную, непроглядно-черную летнюю ночь.

— Где тебя носило прошлую ночь? — спросил вдруг Свид.

— Плохо спалось на рассвете, — уклончиво ответил я, памятуя о его наставлениях, которые показались мне весьма полезными. — Наверное, из-за ветра, который…

— Если ты о тех звуках, то ветер тут ни при чем.

— Значит, ты тоже их слышал?

— Ну да, будто по палатке бегало множество маленьких ног… — И, помешкав, добавил: — Было кое-что еще…

— Будто на палатку кто-то улегся, кто-то огромный и очень тяжелый, так? — Он кивнул. — И сразу стало труднее дышать, что-то похожее на удушье.

— Ну да, примерно такое ощущение. Как будто резко возросло атмосферное давление, казалось, нас вот-вот раздавит.

— А это? — продолжал я, решив разом выяснить все, и молча ткнул пальцем вверх, где с легким завыванием, точно передразнивая ветер, заунывно гудел невидимый гонг. — Что ты на это скажешь?

— Это их голоса, — мрачно прошептал Свид. — Звуки их мира, их владений. Завеса, нас разделяющая, так тонка, что сквозь нее просачивается это гуденье. Но если хорошенько прислушаться, оно над нами и вокруг нас гораздо слабее, чем в ивняках. Здешние ивы, воплощение враждебных нам сил, тоже издают звуки, похожие на этот потусторонний гул.

Я не очень-то понял, что он имеет в виду, но в принципе наши мысли совпадали. Я воспринимал ситуацию примерно так же, только не столь основательно ее проанализировал. Мне даже захотелось рассказать про тех привидевшихся мне великанов и про «ползучие» кусты, но в этот миг он наклонился к самому моему уху и деловито зашептал:

— Слушай внимательно. Нам не остается ничего другого, как делать вид, будто ничего особенного не происходит. Надо вести себя самым будничным образом: ложиться спать, готовить еду, мыть посуду — короче, нужно притвориться, что мы ничего не поняли и не заметили. Необходимо отвлечься: чем меньше мыслей, сам знаешь о ком, тем больше шансов уцелеть. Главное — не думать, потому что мысли имеют свойство осуществляться.

Меня поразили его смелость и самообладание. И этого человека я в течение многих лет считал примитивным флегматиком!

— Ладно, — выдавил я, еле дыша, пытаясь осмыслить услышанное, — ладно, попробую… но только скажи мне одну вещь. Что это за дыры вокруг палатки, откуда взялись эти воронки в песке?

— Нет! — вскрикнул Свид, от волнения забыв понизить голос. — Молчи! Ничего не говори, умоляю! Очень хорошо, что ты ни о чем не догадался. И лучше не пытайся. В мои мозги они сумели это протолкнуть, ты же постарайся во что бы то ни стало уберечься от этого знания.

Конец фразы он снова произнес шепотом. Я не требовал никаких объяснений. Я и так был на грани нервного срыва от всех этих кошмаров. Разговор наш прекратился, мы лишь сосредоточенно попыхивали своими трубками.

Потом произошло одно событие, забавный пустячок, однако в момент крайнего нервного напряжения любая ерунда может оказаться последней каплей. Так вышло, что я случайно бросил взгляд на свою сандалию — очень удобная вещь для «покорителей рек»; созерцание обрезанного мыска вдруг заставило меня вспомнить лондонский магазин, в котором они были куплены: и как долго продавец не мог найти подходящую пару, и прочие подробности этого вполне обыденного, но необходимого действа. А дальше, как по цепочке, из памяти потянулись вдруг эпизоды современной суетной жизни, знакомые каждому горожанину, — я стал зачем-то думать о ростбифе и пиве, о машинах и полицейских, о духовых оркестрах и о массе других самых заурядных вещей. Эффект был потрясающим и мгновенным и, естественно, абсолютно неожиданным. Необходимой психологической подоплекой ему, разумеется, послужило длительное пребывание в условиях, которые психика городского человека просто не могла уже вынести. Впрочем, бог с ними, с причинами, главное, что весь этот морок вдруг отпустил меня и в мою душу проникло блаженное чувство освобождения и покоя. Я отвел глаза от мыска сандалии, посмотрел на Свида и весело воскликнул:

— Эх ты, старый язычник! Мнительный кретин! Проклятый идолопоклонник, жалкая жертва суеверий! Ты…. — и тут я осекся, охваченный прежним мучительным страхом, — нет, лучше уж мне онеметь навеки, чем своими святотатственными возгласами провоцировать потусторонние силы…

Свид, конечно, тоже его услышал, тот странный крик, донесшийся сверху из темноты, и явственный звук, как будто что-то снижалось и теперь парило прямо у нас над головами…

Лицо его сделалось пепельно-серым. Вскочив на ноги, он замер, освещенный слабыми отблесками пламени, и, боясь пошевелиться, смотрел на меня расширившимися, чуть остекленевшими глазами.

— Теперь уже точно — все… — обреченно пробормотал он. — Быстренько собираемся — и прочь отсюда, нам нельзя больше тут оставаться.

Свид выпалил все это, явно охваченный страхом, — унизительный суеверный страх, которому он так долго сопротивлялся, теперь настиг и его.

— В такую темень? — приглушенно воскликнул я, так как, хотя меня самого била дрожь после моей истеричной выходки, мне все же удалось сохранить остатки здравого смысла. — Но это же полное безумие! Ты только посмотри, что творится с рекой — того и гляди, выйдет из берегов. А у нас только одно весло. И учти, мы еще больше углубимся в их владения. Впереди еще миль на пятьдесят сплошные ивняки. Ничего, кроме ив! Ивы, ивы, ивы!

Мой друг снова сел, казалось, он был в полузабытьи. Мы словно поменялись ролями (воистину неисповедимы прихоти человеческой натуры!), и теперь уже я контролировал ситуацию. Похоже, Свид дошел до критической точки, и его разум слегка помутился.

— Какая муха тебя вдруг укусила, а? — еле слышно спросил он прерывающимся от ужаса голосом.

Обогнув костер, я опустился рядом с ним на колени, взял его за обе руки и заглянул в округлившиеся от страха глаза.

— Мы сейчас сходим за дровами и еще немного посидим у костра, — твердо сказал я, — а когда он догорит, пойдем спать. И как только рассветет, спустимся вниз по течению к Комарно. А теперь постарайся взять себя в руин, вспомни, что ты мне только что говорил: «Надо держать себя в руках, полностью контролируя свои эмоции…»

Свид молчал, но я видел, что он готов следовать моим указаниям. Мы дружно встали и отправились за дровами; удивительное дело, этот малоприятный поход даже немного нас успокоил. Мы брели шаг в шаг, почти касаясь друг друга, обшаривая кусты и осматривая кромку берега. Чем дальше мы отходили от костра, тем громче становился не смолкавший ни на минуту гул над нашими головами. Да, эта вылазка, что и говорить, была поступком!

Мы забрались в самую гущу ивняка, пытаясь дотянуться до сушняка, застрявшего среди верхних веток, — видимо, его оставил там прошлогодний паводок, — внезапно кто-то вцепился в мое плечо, от неожиданности я рухнул на колени. Схватил меня, естественно, Свид. Он тоже упал, но, стараясь удержаться, сжал меня, как тисками. Сквозь его неровное дыхание, раздававшееся у самого моего уха, я вдруг услышал, как он судорожно всхлипнул:

— Смотри! Там!

До этой минуты я не знал, что можно плакать от ужаса… Рука Свида была нацелена футов на пятьдесят правее костра. Найдя глазами эту точку, я почувствовал… Клянусь, сердце мое перестало биться…

В слабом неверном свете догорающего костра что-то двигалось…

Я видел это сквозь прозрачную пелену, повисшую вдруг перед моими глазами, — совсем как занавес на заднике театральной сцены… Это не походило ни на человека, ни на зверя. Больше всего оно напоминало сбившихся вместе двух-трех лошадей и двигалось очень медленно. У Свида ассоциации были совсем другие: движущийся объект показался ему чем-то вроде тесного хоровода ив, склонившихся друг к другу круглыми макушками; они дрожали всеми своими ветками, и в них что-то извивалось и клубилось — «как дым», уточнил он потом.

— Смотри, эти клубы опадают в середину, — шептал он, всхлипывая. — О боже! Оно… они идут сюда! — Его шепот напоминал теперь тихий свист. — О-о-о! Они нашли нас!

Я судорожно обернулся: похожее на зыбкую тень нечто протискивалось извивающимися отростками сквозь кусты и медленно приближалось… Я метнулся назад и, теряя равновесие, опрокинулся на ветки. Они не могли выдержать моего веса, да еще с таким «довеском», как Свид; мы рухнули на песок, сцепившись, словно в схватке. Я ничего не осознавал, кроме леденящего страха, который, пронзая меня насквозь, скручивал мои нервы в тугие жгуты и натягивал их, как тетиву, так что они звенели, готовые вот-вот лопнуть. Мои глаза были крепко зажмурены, в горле стоял странный ком, сознание не то каким-то непонятным образом расширилось, готовое вобрать в себя всю Вселенную, не то бесконечно сузилось — казалось, оно вообще исчезает и я сейчас умру…

Острая боль пронзила мое плечо: это, конечно, Свид — вывернул мне руку, когда мы падали.

Потом он уверял, что это меня и спасло: боль заставила забыть про них, когда они уже подбирались ко мне. Спасительная мысль буквально в последнюю секунду переключила мой разум на себя, и я успел-таки ускользнуть от парализующего кошмара потустороннего монстра. Сам же Свид спасся исключительно благодаря тому, что потерял сознание.

Не знаю, сколько времени мое сознание находилось под наркозом боли, помню только, как, придя в себя, обнаружил, что пытаюсь выкарабкаться из скользких пут ивовых веток, а подняв глаза, увидел Свида, протягивающего мне руку.

Не сразу сообразив, что от меня требуется, я наконец ухватился за его ладонь.

— Я на несколько секунд потерял сознание, — донесся до меня голос приятеля. — И, естественно, не мог в этот момент думать о них. Не случись этого, я был бы уже не я.

— Ты чуть не сломал мне руку, — пробормотал я, и это была единственная связная мысль, которую сумел породить мой мозг, скованный странной вялостью.

— И это защитило тебя! — радостно ответил он. — Похоже, нам удалось сбить их со следа. Гул-то прекратился, по крайней мере сейчас его не слышно!

На меня вдруг снова напал приступ истерического хохота, и на этот раз мой друг тоже ему поддался, — нас сотрясали взрывы смеха, каждый следующий приступ которого приносил все большее облегчение. Вернувшись к костру, мы положили на тлеющие угольки несколько веток. При свете вспыхнувшего пламени мы увидели, что палатка наша обрушилась и лежит бесформенной кучей на земле.

Мы стали ее поднимать, то и дело проваливаясь в зияющие в песке ямы.

— Это те самые воронки, — сказал Свид, когда палатка снова была натянута, а огонь разгорелся настолько, что осветил окружавшую наш лагерь полоску песка. — Ты только посмотри, какие они здоровые!

Все пространство вокруг палатки и правее костра — там, где мы видели те смутные тени, — было изрыто глубокими, похожими на воронки ямами идеально круглой формы, точно такие же покрывали весь остров; но эти оказались гораздо глубже и больше диаметром, в них свободно проходила моя ступня, и я проваливался чуть ли не по колено.

Мы предпочли все это не обсуждать. Очевидно, самым разумным сейчас было лечь спать, что мы и сделали, предварительно затушив костер и убрав мешок с продуктами и весло в палатку. Каноэ прислонили к палатке, так чтобы упираться в него ногами, — если его кто-то тронет, мы сразу проснемся. На всякий случай я в эту ночь лег спать в одежде…

V

Конечно, нам следовало быть начеку, но сказалась неимоверная физическая и нервная усталость, и очень скоро меня одолела дремота, укутав теплым уютным пледом забвения. Да еще рядом сладко похрапывал Свид. Правда, поначалу мой друг беспокойно ворочался на пробковом матрасе: то ему казалось, что палатка снова падает, то — что река затапливает остров, и тогда он меня тормошил, приговаривая: «Ты слышал?» Я выходил, осматривал окрестности и докладывал, что все в порядке. В конце концов он прекратил ворочаться, стал ровнее дышать, и вскоре раздался храп, и, честное слово, очень приятно было его слышать, хотя раньше, да и после, я терпеть не мог, когда рядом кто-то храпел.

Эта мысль — последнее, что я запомнил, прежде чем провалился в сон.

Проснулся оттого, что мне стало трудно дышать: еще бы, ведь я с головой был накрыт одеялом! Но мне мешало что-то еще, давило на грудь, я было подумал, что Свид во сне перекатился на мой матрац. Окликнув его, я привстал, и тут только до меня дошло, что мы — окружены. В ночи раздавалось знакомое хаотичное постукиванье по брезенту — то ли дождевых капель, то ли множества маленьких ножек.

Цепенея от ужаса, я еще раз позвал Свида, чуть повысив голос. Он не отвечал, но и храпа не было слышно, потом я увидел, что полог палатки опущен. Это была непозволительная оплошность. Только откинув его, я понял, что Свида нет, он исчез…

Подгоняемый самыми ужасными подозрениями, я ошалело бросился наружу и тут же окунулся в море знакомых звуков — назойливый гул доносился со всех сторон одновременно. Он был тем же самым, но теперь в нем звучали какие-то безумные нотки! Казалось, меня осаждали рои разъяренных пчел. От этих звуков воздух стал вязким и плотным, я почти не мог дышать.

Тем не менее медлить было нельзя, ведь мой друг находился в смертельной опасности.

С минуты на минуту мог забрезжить рассвет, густые облака уже чуть побелели, подсвеченные узкой полоской света на горизонте. Ветер вообще не подавал признаков жизни. Вокруг смутные очертания кустов, за ними — река и бледные проплешины песка. Несколько раз обежав остров, я в отчаянии выкрикивал имя моего друга и какие-то бессвязные фразы — кричал что было сил, но ивы не пропускали мой голос, а проклятый гул заглушал его, меня можно было услышать лишь на расстоянии в два-три фута. Я продирался сквозь ивовые заросли, поминутно спотыкаясь о выступающие корни, царапая лицо о ветки, агрессивно метившие мне в глаза.

Наконец мне удалось прорваться к песчаному мысу, и я у видел на фоне реки и неба черный силуэт — это был Свид… Он уже ступил одной ногой в воду! Еще секунда — и он утонет!

В два прыжка я оказался рядом и, крепко обхватив его за пояс, потащил назад. Он яростно сопротивлялся, издавая какие-то дикие звуки, очень похожие на этот изматывающий гул, и время от времени выпаливая нечто несусветное, вроде: «Хочу быть в них», или: «Я выбрал путь реки и ветра», и еще бог знает какую белиберду; весь тот бред, который он тогда нес, сейчас, разумеется, воспроизвести невозможно, помню только, что просто умирал от ужаса, слыша все это. С колоссальным трудом мне все же удалось затащить приятеля в палатку, где было относительно безопасно, и швырнуть, почти бездыханного и изрыгающего проклятия, на матрас; потом еще долго пришлось держать его, пока он не прекратил буйствовать.

Успокоился он внезапно, и сразу же гул снаружи затих, и больше не было слышно дробного стука по крыше палатки; такое совпадение поразило меня даже больше, чем весь этот кошмар. Спустя несколько минут Свид открыл глаза и повернул ко мне усталое лицо, на котором играли слабые блики занимавшейся зари.

— Старина, я вечный твой должник, — торжественно заявил он, но голос его был похож на голос перепуганного малыша. — Да-да, ты спас мне жизнь. Но теперь уже все — они нашли себе другую жертву!

Свид откинулся на одеяло, глаза его тут же стали слипаться, тело обмякло, и вскоре он как ни в чем не бывало захрапел, будто всего четверть часа назад не пытался совершить самопожертвование, отправившись на дно речное.

Разбудил его часа через три солнечный свет — мне же соснуть так и не удалось, — и по его поведению я довольно скоро понял, что он начисто забыл о своем ночном «купании». У меня хватило ума держать язык за зубами и не задавать ему опасных вопросов.

Итак, проснулся Свид вполне бодрым и полным сил, когда солнце уже ощутимо припекало, поскольку не было ветра. Тут же вскочив, он пошел раскладывать костер для завтрака, потом направился к воде… На всякий случай я двинулся следом, однако купаться мой друг не стал, только окунул голову и проворчал, что вода «просто ледяная», а немного поплескавшись, с удовлетворением сообщил:

— А ведь уровень-то ее немного спал! И это замечательно.

— Гул тоже прекратился, — осторожно заметил я.

Свид спокойно на меня посмотрел, в его взгляде не было ни малейшего недоумения — очевидно, он помнил все, только не то, как этой ночью пытался покончить с собой.

— И гул, и все прочее, — уточнил он, — а все потому…

И тут же осекся, я сразу догадался, о чем он подумал.

— Потому что они нашли себе другую жертву? — спросил я, через силу усмехнувшись.

— Именно! Я совершенно в этом уверен, ведь… ведь я снова ничего не боюсь…

Присев на корточки, Свид вдруг стат всматриваться в сверкавшие под солнечными лучами песчаные прогалины. Ивы стояли, не шевеля ни единым листочком. Ветра так и не было. Мой приятель медленно поднялся.

— Иди сюда, — позвал он, — если как следует поищем, то обязательно найдем….

Свид быстрым шагом двинулся вдоль берега, я побрел следом. Он шел по самой кромке, шаря палкой среди заводей, запруд и расщелин, я не отставал от него ни на шаг.

— А-а! — внезапно закричал он.

Страх, преследовавший меня уже сутки, мигом ожил, внедрившись в каждую мою клеточку; я подскочил к Свиду, показывавшему на какой-то темный продолговатый предмет, часть которого находилась в воде, часть — на суше. Он крепко застрял среди оголенных ивовых корней, и река никак не могла оторвать его и унести прочь. Видимо, этот предмет всплыл сравнительно недавно.

— Смотри, — понизив голос, сказал мой друг, — вот та жертва, благодаря которой мы сумели спастись.

Наклонившись над его плечом, я увидел, что он тычет палкой в лежащего уткнувшись лицом в песок мужчину. Это был труп крестьянина. Свид немного развернул его, но голова осталась в прежнем положении. Похоже, этот человек утонул несколько часов назад, и его тело прибило к нашему острову незадолго до рассвета — как раз тогда, когда Свид вышел из своего сумеречного состояния.

— Знаешь, надо его похоронить как полагается.

— Само собой, — ответил я, ощутив легкий озноб: что-то в облике этого бедняги меня насторожило.

Свид как-то странно на меня посмотрел и стал спешно спускаться к воде. Я нехотя полез за ним, машинально отметив про себя, что бурное течение привело одежду утопленника в беспорядок: его шея и часть торса были обнажены.

На середине склона мой друг внезапно остановился и предостерегающе поднял руку; но я, видимо, слишком резко затормозил или оступился и, не удержав равновесия, сильно толкнул его в спину, — Свид инстинктивно отскочил — через секунду мы оба шлепнулись на плотный песок, подняв ногами тучи брызг и нечаянно задев труп…

Свид издал болезненный крик, а я отпрянул, будто в меня выстрелили: как только наши ботинки коснулись утопленника, раздался громкий гул — гудело сразу нескольких гонгов — и одновременно в небо взвились сотни незримых крылатых существ; гул и шелест бесчисленных крыльев становились все слабее и слабее, пока не утихли вдали. Судя по всему, мы спугнули целый сонм потусторонних тварей, оторвав их от какого-то неведомого, но явно приятного действа.

Свид вцепился в меня, я — в него, и, пока мы приходили в себя, очередная волна накатила на труп, — на этот раз воде удалось вырвать его ноги из плена цепких корней; потом та же волна, откатившись, развернула и верхнюю часть утопленника: бледное распухшее лицо теперь смотрело в небо.

Мертвое тело покачивалось в нескольких дюймах от края заводи, в любой момент его могло унести течением.

Свид крикнул что-то — я сумел разобрать только «похороним как полагается» — и бросился было к воде, но вдруг рухнул на колени, закрыв ладонями глаза. Я подбежал к нему и… и тоже увидел это…

Вода, непрерывно раскачивавшая и вертевшая труп, на миг развернула его так, что нам стали видны и лицо, и шея, и грудь. И что же? Все тело было испещрено маленькими, безупречно круглыми ранками — точными копиями тех воронок, которые мы обнаружили на песчаном теле острова.

— Это их следы! — услышал я сдавленный голос моего друга. — Их чудовищные отметины!

Когда я отвел взгляд от мертвенно-бледного лица Свида и посмотрел на реку, течение уже успело отнести тело на быстрину, теперь достать его было невозможно. Вскоре оно стало едва различимым, и волны играли им, как хотели, словно с отдавшейся в их власть выдрой.

Возмездие

Случись эта история столетие назад, и тогда Хеммеля могли предать мучительным пыткам, повесить или четвертовать, но в наши дни судебные эксперты-психиатры, вероятно, признали бы его невменяемым. У него было две странности: одна — физическая, другая — душевная. Физическая заключалась в том, что в свои сорок пять он был сед, как дряхлый старик, душевная же, более любопытная, сказалась в радикальном перерождении его личности. В упомянутом возрасте Хеммель унаследовал значительное состояние: зная, что он потворствует себе во всех слабостях, любит наслаждения, окружающие, естественно, предполагали, что этот сибарит будет жить в свое удовольствие, но все свои деньги тот стал тратить на благотворительные цели, а сам жил в крайней бедности, если не сказать — нищете. Разойдясь с прежними друзьями, он прожил двадцать лет в полном одиночестве, в одной-единственной комнате, даже не пытаясь оправдать свое странное поведение. На себя тратил ничтожную малость, лишь бы не умереть с голоду, все остальное раздавал. И объяснялось это не сознательной филантропией, религиозными соображениями и, уж конечно, не любовью к ближнему. Сам Хеммель не снисходил до объяснений, лишь однажды, когда я встретил его больного, истощенного, почти при смерти и посоветовал обратиться к доктору и больше о себе заботиться, он сказал:

— Я должен поступать так, как поступаю, — и, покачав седой головой, добавил: — Не то я буду обречен на вечные муки. Возможно, я уже обречен…

Меня сильно встревожило выражение его глаз. Порочное, как сочли бы многие, лицо Хеммеля было искажено невыразимым ужасом; тогда он мне показался совершенно затравленным человеком. Однако в тот раз он выжил и, несмотря ни на что, не изменил своего образа жизни. Хеммель протянул еще долго. И до самого конца жил тяжело и мучительно. Денег, оставшихся после его смерти, не хватило даже на гроб.

— Я должен был поступать так, как поступал, — шепнул он мне на смертном одре, — ведь это были не мои деньги. — И перед тем как его глаза окончательно сомкнулись и его душа покинула этот мир, успел добавить: — Я обречен на вечные муки.

Его сирота-племянник вот-вот должен был достичь совершеннолетия. Через месяц его опекуну, сорокапятилетнему тогда Хеммелю, предстояло дать отчет о состоянии, вверенном его попечению и уже наполовину им растраченном. По условиям завещания в случае преждевременной смерти племянника все права на наследство переходили к нему. Это натолкнуло его на ужасную мысль. Поначалу он с ужасом ее отверг, потом стал как бы не всерьез ее обдумывать, и, наконец, она так прочно укоренилась в его уме, что невозможное стало казаться возможным. До окончательного решения оставался всего один шаг, и Хеммель сам не заметил, как сделал его. Совместная прогулка в горы явилась удобным случаем для осуществления ужасного замысла: оставалось только выбрать подходящее место и слегка подтолкнуть племянника; в случае неудачи этот толчок можно было объяснить случайностью. Итак, в августовский полдень они вдвоем пробирались вдоль хребта Ротванд…

Подобные дни, казалось, самой природой созданы для беззаботного счастья и веселья: сверкающее солнце, цветы, белоснежные вершины на фоне лазурного неба, звон колокольчиков на шеях пасущихся далеко внизу коров — все это порождало почти детскую радость. Сказочно красивые горные пейзажи приводили юного Эрика в детский восторг. Он обожал эдельвейсы, но эти цветы избегают травянистых склонов — обычно они растут в холодных слоях воздуха, поднимающихся из глубоких, сумрачных пропастей. Наверное, это было ребячеством — искать на высоте семи тысяч футов эти роковые цветы, но в сердце юноши кипела радость молодости, и, не слушая предостережений дяди, он шел по самой кромке обрыва.

Он даже не подозревал всего ужаса своего положения, да и откуда ему было знать, что по пятам за ним следует сущий дьявол в облике человеческом. Поджидая удобного случая, Хеммель с почти маниакальной ненавистью следил за своей добычей. Ненависть эта, однако, была почти безличной — порожденная воспоминаниями о долгих годах труда, о бремени ответственности, о заботах и тревогах, принесенных ему опекунством, она к тому же усугублялась ужасным искушением, которое он испытывал, глядя на парня. Его извращенная, мрачная душа находила странные оправдания для задуманного им убийства.

Кристально прозрачный воздух вызывал в нем почти дьявольское раздражение. Он предпочел бы, чтобы все крутом застилали низкие облака и туманы, ибо хорошо знал, какой увеличительной силой обладают современные бинокли — вполне могло статься, что какой-нибудь зевака наблюдает сейчас именно за этим местом. Как и рассчитывал Хеммель, подходящий случай скоро представился; долгие недели, денно и нощно, он старался крепить свою решимость, и в нужный миг его жестокое сердце не дрогнуло. Выношенный в душе замысел осуществляется, когда настает время, почти мгновенно. Желание, многократно исполнявшееся в воображении, осуществляется импульсивно, без каких бы то ни было раздумий или приготовлений, убийца оправдывает себя доводом: «Я просто не мог не исполнить задуманного, это было сильнее меня». Слегка подтолкнуть идущего впереди юношу было так тривиально просто, что казалось чем-то почти естественным, само собой разумеющимся: всего-то и делов — неловко взмахнуть рукой, будто теряешь равновесие, и вот уже молодое тело зашатаюсь, упало и заскользило к краю пропасти, зияющей шестью футами ниже.

Перед тем как упасть, Эрик оглянулся, его лицо выражало скорее изумление, чем ужас. Вне всякого сомнения, он понял, что толчок был не случайный. Криво и бессмысленно улыбаясь, Хеммель смотрел непонимающим взглядом, как тело Эрика беспомощно рухнуло в бездну: за спиной рюкзак, на голове шляпа, руки широко раскинуты, в одной ледоруб, в другой — эдельвейс… Пока юноша не исчез за краем пропасти, рухнув с высоты в две тысячи футов, его глаза были устремлены на убийцу. Последнее, что видел Хеммель, — правая рука, все еще сжимающая эдельвейс. Ему особенно прочно врезалась в память эта обнаженная загорелая рука на фоне смутно голубеющего далеко внизу леса. Поспешно закрыв лицо руками, он бессильно опустился на обломок скалы, внимательно прислушиваясь, но глубина пропасти была слишком велика, чтобы он мог услышать звук падения тела. Хотел перебраться в более безопасное место, но не смог сделать ни шагу — голова закружилась, в глазах потемнело, и он впал в беспамятство…

Когда сознание к нему возвратилось, он долго не мог сообразить, где находится и что с ним, — после испытанного потрясения ему никак не удавалось сосредоточиться. Судя по всему, он пролежал без памяти довольно долгое время: горные пики скрылись за тучами, пали сумерки, и холод был такой, что все его тело сотрясала сильная дрожь. Лишь после того, как он увидел опасный край пропасти у себя под ногами, его мысли обрели некоторую ясность. Происшедшее обрушилось на него как удар: итак, он убил человека, своего племянника…

Впрочем, против него нет и не может быть никаких улик, ему надо лишь твердо придерживаться придуманной им версии: племянник оступился, пытаясь сорвать эдельвейс, — и никто не сможет доказать его вины; а уж поверят ему или нет, в конце концов неважно. Он попробовал было встать, но из-под его тяжелых кованых башмаков выкатился камень и тут же, прыгая, исчез в бездне. Хеммель проводил его взглядом, но и на этот раз не услышал звука падения. Весь закоченевший от холода, с кружащейся головой он отполз от опасного края. Из-под ног еще два камня скатились в пропасть.

Низкое небо уже потемнело, а ему предстоял еще долгий путь; не прошло и часа, как его нервные, умственные и физические силы были уже на исходе. Пред внутренним взором то и дело вставала картина совершенного убийства, мешая ориентироваться среди скал. Несколько раз Хеммель спотыкался, мускулы сводило судорогой, ноги плохо повиновались; быстро надвигалась ночь, необходимо было сделать короткий привал, чтобы хоть немного сориентироваться и перекусить, но ему не удалось проглотить ни крошки; поднимающийся ветер нес с собой то ли дождь, то ли мокрый снег, и он окончательно потерялся, не зная, в какую сторону идти. В тумане и мраке нельзя было различить никаких огней в долине внизу, которые могли бы послужить ориентиром; кругом сплошные нагромождения скал — незнакомый и какой-то даже враждебный ландшафт, казалось вступивший в заговор против убийцы.

Глупо заблудиться в нескольких часах ходьбы от дома, и Хеммель, спотыкаясь на каждом шагу, побрел дальше — холод все усиливался, и только постоянное движение могло спасти от замерзания. В конце концов он забрел в тесную расщелину среди отвесных скал, откуда не было пути ни вперед, ни назад, и здесь, привязав ремнем руку к ближайшему валуну, решил заночевать. По оглушительному свисту ледяного ветра он догадывался, что почти у самых его ног простирается пропасть. Мороз постепенно сковывал его тело, путник терял сознание…

Разбудил его какой-то шорох, может быть, даже прикосновение чьей-то руки. Среди пустынных утесов завывал ветер, и если бы кто-то и произнес какие-то слова, расслышать их было невозможно. Вблизи как будто мелькнула какая-то смутная фигура, это, очевидно, и пробудило его угасающий разум. Ресницы смерзлись, но Хеммель все же сумел различить деревенского парня, по всей вероятности местного уроженца, ибо никто другой не мог бы найти путь среди дикого хаоса скал в такой час и в такую непогодь. «Помогите, помогите!» — хотел он крикнуть, но ни звука не вырвалось из его уст; однако смутно различимый во тьме парень уже протягивал руку, чтобы помочь ему встать. Сильно окоченевшее тело отказывалось повиноваться, но рука спасителя уверенно и твердо вела его по горным склонам. И хоть в лицо стегала колючая снежная крупа, они, ни разу не споткнувшись, перебрались в безопасное место.

Преодолевая леденящий ужас, Хеммель пытался внести хоть какую-то последовательность в свои запутанные мысли. Итак, он спасен, спасен по чистейшей случайности, ибо найти его, безмолвно лежавшего в беспросветной тьме, можно было только благодаря случаю. Его проводник, несомненно, из местных, ибо хорошо знал дорогу и шел вперед без малейших колебаний. В движении Хеммель стал постепенно согреваться, и слабый лучик надежды проник в его душу. Все это время он не переставал твердить про себя выдуманную версию гибели своего племянника, но так неубедительно и бессвязно, что, произнесенная вслух, она бы только навлекла на него подозрения. И вдруг, к своему ужасу, он поймал себя на том, что машинально повторяет:

— Но ведь не может быть никаких улик… никаких улик!..

Слава богу, парень как будто ничего не слышал; ветер заглушал слабый голос Хеммеля. Теплое чувство благодарности, тронувшее его душу, не помешало ему, однако, прикидывать, сколько денег придется выложить за свое спасение; эта подлая мысль сменилась еще более подлой: отныне он богат. И как ни пытался Хеммель разглядеть лицо своего спасителя, сделать это впотьмах было невозможно — угадывались только смутные контуры фигуры молодого крестьянина да чувствовалась надежная поддержка его уверенной руки. Им овладело тошнотворное, обессиливающее чувство, и он вынужден был присесть на валун; проводник стоял рядом, терпеливо ожидая, когда его спутник сможет продолжать путь. Они пытались заговорить, но их слова тонули в ураганном вое ветра.

Во время одного из таких коротких привалов, когда Хеммель уже стал отчаиваться, сквозь дикий рев ветра пробились слабые голоса, блеснули огни. Проводник показал жестом, что надо продолжать путь, и последним усилием вконец измученный человек поднялся на ноги. Навстречу им явно шла спасательная партия, вышедшая из деревни еще несколько часов назад. У них должны быть и еда, и бренди, и одеяла, подумал Хеммель. Итак, спасен! И все же истинный его спаситель — этот молчаливый коренастый парень, который случайно или по воле провидения наткнулся на него в горах.

— Мы здесь! Мы здесь! — крикнул он, пытаясь перекричать вой ветра, и, прежде чем упасть, увидел, как в ответ качнулись из стороны в сторону фонари.

Проводник подошел ближе и, склонившись над ним, сказал несколько слов, но Хеммель не мог их расслышать — казалось, на какой-то миг он потерял сознание; очнувшись, услышал совсем рядом гортанный людской говор, кто-то поднес к его губам бренди, сильные руки закутали полумертвое тело в одеяло. Хеммель открыл глаза: вокруг покачивались фонари, и в их мерцающем свете ему удалось наконец увидеть своего спасителя, который стоял поодаль от остальных.

Однако в следующий миг лицо парня растворилось во мгле, фонари двинулись в путь. Лежа в легких носилках, Хеммель в полубреду вновь и вновь повторял свою заученную историю, но никто из спасательной партии не обращал на него внимания: никакого деревенского парня они не видели. Трое спасателей выслушали его с доброй и сочувственной улыбкой, но заверили, что нашли его одного, никого рядом не было. По их словам, указать ему путь мог только сам милосердный Господь, ибо ни один человек без божественной помощи не смог бы спуститься с гор в такую метель — да еще ночью!

Хеммель ничего не ответил, ибо к этому времени уже знал правду. В зыбком свете фонарей убийца все же успел разглядеть лицо своего спасителя, его улыбающиеся черты, добрые, всепрощающие глаза: это был Эрик, которого он убил, чтобы завладеть его деньгами…

Перевод А. Ибрагимова

Безумие Джона Джонса

I

Приключения никогда не минуют того, кто их ищет, и таинственные события происходят только с теми, кто к ним готов, кто сохранил способность удивляться и фантазировать; но большинство людей проходит мимо слегка приоткрытой двери, не заглянув щелку и не уловив едва заметных колебаний того великого занавеса, что всегда отделяет мир видимый от скрытого мира причин.

Лишь немногим, чьи чувства обострены — каким-то странным глубинным страданием либо естественной склонностью натуры, унаследованной из далекого прошлого, — выпадает на долю нелегкое знание о близости этого огромного мира и о том, что в любой момент случайное сочетание разнонаправленных сил и устремлений может заставить нас перейти его зыбкую границу. Есть люди, которые рождаются с этой страшной уверенностью в сердце, и период ученичества им не нужен. К таким избранным, безусловно, и принадлежал Джонс.

Он всегда знал, что его ощущения предоставляют ему более или менее интересный набор ложных представлений, что пространство в его человеческом измерении обманчиво, что отмеряемое минутами время — условность и абсурд и что все его чувственное восприятие есть, по сути, не что иное, как неудачное воспроизведение той самой скрытой за занавесом истины, к которой он всегда стремился и которой ему изредка удавалось достичь.

Джонс всегда с трепетом осознавал, что стоит на пороге иного измерения, где время и пространство — лишь формы сознания, где древние воспоминания открыты взору и все силы, влияющие на человеческую жизнь, обнажены. Он видал те скрытые пружины, которые приводят в движение всю нашу жизнь. Более того, его служба — а он был клерком в пожарной страховой компании и относился к работе со всей необходимой тщательностью и серьезностью — ни на минуту не давала ему забыть о том, что за грязноватыми кирпичными стенами, где при свете электрических ламп остро заточенными перьями что-то писали около сотни служащих, существует тот великий мир, в котором живет настоящей жизнью основная часть его существа. Что же касается мира видимого, то он чувствовал себя в нем зрителем, наблюдающим свою собственную будничную жизнь, по-королевски отрешенно следящим за потоком событий. Душа его была свободна от грязи, шума и низкой суеты.

Джонс не был романтиком-мечтателем, он видел в идеальном не просто приятную забаву — оно являлось предметом его живой и активной веры. Он был настолько убежден в том, что внешний мир — лишь результат обмана наших примитивных чувств, что когда смотрел на великие творения архитектуры, например на собор Святого Павла, то чувствовал, что не удивится, если все здание вдруг задрожит, как желе, и растает, а на его месте откроются цветовые массы, или великая и сложная вибрация, или замечательное звучание — та духовная идея, которую собор представлял в камне.

Примерно таким вот образом работало его сознание.

Однако внешне, так сказать, с деловой точки зрения Джонс был нормален и не совершал никаких странных поступков. К модному поветрию увлечения телепатией он испытывал лишь презрение, да и вообще вряд ли знал, что значат слова «ясновидение» и «яснослышание». Он никогда не проявлял ни малейшего желания вступить в Теософское общество и порассуждать об астральной теории и о четырех стихиях, не посещал собраний Общества физических исследований, не волновался по поводу «ауры» — черная она или голубая — и даже не обнаруживал ни малейшей склонности к возродившемуся дешевому оккультизму, столь привлекавшему более слабые души, мистический настрой и воображение которых нуждались в дополнительных стимулах.

Были вещи, о которых Джонс знал, но ему ни о чем не хотелось дискутировать, и он интуитивно избегал попыток словесно обозначить составляющие того, другого мира, хорошо понимая, что называние лишь ограничит и определит то, что в терминах обычного мира попросту неопределимо.

Так что, хотя его сознание и работало странным образом, в этом человеке явно преобладал здравый смысл. Одним словом, Джонс — он и есть Джонс. Имя соответствовало ему и верно его определяло — Джон Эндерби Джонс.

Среди вещей, которые он знал, а потому никогда не называл и не рассуждал о них, было его ясное представление о себе как о наследнике длинной череды прошлых жизней и конечном результате трудной эволюции многих Я; все они, конечно же, всегда были им, но в различных воплощениях, каждое из которых определялось предшествующим. Нынешний Джон Джонс был последним, современным продуктом всего, что ранее передумал, перечувствовал, сделал Джон Джонс в иных воплощениях и в иные эпохи. Он не вдавался в подробности, не претендовал на знатность происхождения, поскольку сознавал, что появление его нынешнего не могло не быть результатом совершенно обыкновенного и незначительного прошлого; естественной, как дыхание, была его уверенность в том, что на протяжении столетий он участвовал в этой скучной игре, ему и в голову не приходило спорить, сомневаться в этом или задаваться вопросами. Одним из результатов этой веры было то, что его мысли обращались к прошлому значительно чаще, чем к будущему; он читал много книг по истории, а некоторые эпохи привлекали его особо — их дух он чувствовал интуитивно, как будто сам жил в те далекие времена. По той же причине ему были неинтересны какие бы то ни было религии — ведь они происходят из настоящего и обращены к будущему, к тому, что станет с человечеством, вместо того, чтобы оглянуться и осознать, почему человечество стало таким, какое оно есть.

Работу в страховой конторе он выполнял исключительно хорошо, однако никаких личных честолюбивых стремлений не выказывал. На мужчин и женщин смотрел как на безликие орудия, причиняющие ему ту боль либо доставляющие то удовольствие, которых он заслужил своими былыми делами, поскольку места для случайности в его жесткой системе представлений не было. Признавая, что практическая работа продвигается, только если каждый человек делает свое дело тщательно и на совесть, он, однако, не думал о славе или о деньгах для себя лично, а поэтому просто выполнял свои обычные обязанности, не интересуясь результатами.

Как и у всех, чья жизнь вовсе лишена личных интересов, его смелость казалась беспредельной, и он всегда был готов встретиться лицом к лицу с любым стечением обстоятельств, сколь угодно ужасных, так как видел в этом справедливое следствие прошлых действий, нечто им самим спровоцированное, а потому уклоняться или что-либо сглаживать, по его мнению, не имело смысла. И хотя большинство людей его не привлекали и не отталкивали — они просто ничего в его жизни не значили, — стоило ему встретить человека, с которым, как он чувствовал, было тесно сплетено его прошлое, все его существо немедленно и явно давало об этом знать; Джонс управлял своей жизнью очень умело и осторожно, подобно сторожевому на посту, уже расслышавшему приближающуюся поступь неприятеля.

Итак, хотя огромное большинство мужчин и женщин его никак не затрагивало — он видел в них лишь многие души, которые несет вместе с ним поток истории, — время от времени ему попадались личности, малейшее соприкосновение с которыми он осознавал как нечто в высшей степени для себя важное. То были люди, с которыми, как он ощущал всеми фибрами своей души, ему предстоит расплатиться за дела минувших жизней — отдать приятные долги или свести счеты. И на отношения с этими немногими направлялись все те усилия его души, которые большинство людей бездумно растрачивает на широкое общение. Каким образом он выделял этих немногих, может объяснить лишь тот, кто знаком с ошеломляющей работой подсознательной памяти. Суть, однако, состояла в том, что Джонс считал главной, если не единственной, целью своего нынешнего воплощения честную и скрупулезную расплату по старым счетам; любая попытка обойти хоть малейшую мелочь в этих расчетах, увильнуть от чего-то неприятного должна была, как ему казалось, означать, что он прожил зря и что в свое будущее воплощение вступит с этим отягощающим долгом. Ведь, согласно его вере, случайностей не существует и от того, чему должно свершиться, не увильнуть, поэтому бегство от сложностей означает лишь потерю времени и утрату возможностей для дальнейшего развития.

Был один человек, с которым, как Джонс давно и ясно понимал, ему должно посчитаться очень серьезно, к этой цели, судя по всему, и вело основное течение его жизни. Десять лет тому назад, в минуту, когда он впервые переступил порог страховой конторы в качестве младшего клерка и сквозь стеклянную дверь увидел этого человека, сидящего в дальней комнате, внезапно вспыхнула его глубинная интуитивная память, и в этом порыве озарения, как в лучах слепящего света, ему представилась символическая фигура будущего, вырастающая из ужасающего прошлого.

«С этим человеком мне необходимо свести счеты, — сказал он себе, заметив, что крупное лицо оторвалось от бумаги. Их взгляды встретились сквозь стеклянную дверь. — Здесь есть что-то, от чего мне не уйти, — жизненно важные отношения, тянущиеся из нашего общего прошлого».

Он пошел к своему столу, ощущая слабость в коленях и содрогаясь всем своим существом, как будто воспоминание о некоей ужасной боли ледяной рукой коснулось большого страшного шрама на его сердце. В тот миг Джонс с ужасом осознал, что его охватила ненависть. Он немедленно понял, что сведение счетов с этим человеком будет, возможно, выше его сил.

Видение исчезло так же быстро, как и возникло, вновь погрузившись на дно подсознания; но он не забыл его, и вся дальнейшая жизнь Джонса превратилась в своего рода естественное, хотя и ненамеренное приготовление к тому, чтобы, когда пробьет час, достойно исполнить свой великий долг.

В то время — десять лет тому назад — тот человек был помощником менеджера, потом стал менеджером одного из местных филиалов компании. Вскоре Джонса перевели в тот же филиал. Через некоторое время другой филиал их компании, один из главных, находившийся в Ливерпуле, оказался под угрозой закрытия из-за плохого руководства и растрат, и того человека назначили главой филиала, и Джонса опять, словно по воле простой случайности, перевели туда же. Так в течение нескольких лет он буквально преследовал этого рокового человека. Кстати, часто все складывалось весьма любопытным образом; и хотя Джонс ни разу не обменялся с ним ни единым словом, более того, большой начальник его даже не замечал, клерк очень хорошо понимал, что все эти ходы в игре вели к определенной цели. Никогда, ни на одно мгновение он не усомнился в том, что сокрытое за занавесом Невидимое медленно и верно устраивает все таким образом, чтобы естественно привести к развязке, необходимой для восстановления справедливости, к развязке, в которой он сам и менеджер сыграют главные роли.

«Это неизбежно, — говорил он себе, — возможно, все обернется ужасно, но, когда час пробьет, я буду готов, и дай мне бог встретить его достойно и действовать, как подобает мужчине».

Шли годы, но ничего не происходило, и Джонс ощущал, что ужас, надвигающийся на него, все время усиливается; было ясно: этот человек ему ненавистен и отвратителен до какой-то запредельной степени. Он избегал его присутствия и даже взгляда, как будто помнил о каких-то чудовищных жестокостях, которые перенес от его рук; мало-помалу до него стало доходить, что дело, которое им предстоит между собой выяснить, весьма древнего происхождения и что заряд накопившейся ненависти поистине колоссален — его взрыв мог иметь ужасные последствия.

Поэтому, когда однажды главный бухгалтер сообщил ему, что тот человек возвращается в Лондон — уже как генеральный менеджер основного офиса — и что ему, бухгалтеру, поручено выбрать для него среди лучших клерков личного секретаря, а затем добавил, что выбор пал на Джонса, тот, привыкший к фатальному стечению обстоятельств, принял это повышение внешне спокойно, однако трудно описать то отвращение, которое его при этом охватило.

В павшем на него выборе он углядел еще один шаг к неотвратимому отмщению, так что напряженность ожидания скоро, по всей видимости, должна была разрешиться. Поэтому неприятному назначению сопутствовало чувство тайного удовлетворения, и Джонсу вполне удавалось держать себя в руках, когда его официально представили генеральному менеджеру в качестве личного секретаря.

Менеджер сильно располнел, очки, сверкавшие на его багровом лице, казалось, еще больше увеличивали налитые кровью глаза. В жару его щеки покрывались чем-то вроде склизкой пленки, так как он сильно потел. Почти совсем лысая голова переходила в массивную шею, поднимавшуюся из отложного воротника двумя красноватыми мясистыми складками. Огромные ручищи выглядели еще более неуклюжими из-за толстых и неловких пальцев.

Бизнесменом он был замечательным, трезвым в суждениях и с твердой волей, а недостаток воображения, не позволявший ему видеть возможные альтернативы, спасал его от опрометчивых действий. Его незаурядные способности и умение работать с людьми вызывали в мире финансов и бизнеса всеобщее уважение, что же касается человеческих качеств, то он был груб: в злобе, не считаясь с окружающими, распускался и буйствовал, часто бывал несправедливо жесток к своим беззащитным подчиненным.

В приступах ярости его лицо становилось бледно-лиловым, лысая же макушка сияла, как белый мрамор, а мешки под глазами раздувались так, что, казалось, вот-вот лопнут. Выглядело это поистине омерзительно.

Но для такого личного секретаря, как Джонс, который выполнял свои обязанности независимо от того, был ли его начальник зверем или ангелом, все это почти не имело значения. Возникшие между начальником и подчиненным отношения были весьма необычны: генеральный менеджер был доволен работой Джонса; не раз проницательность и интуиция личного секретаря, доходящие чуть ли не до ясновидения, сослужили шефу полезную службу, это неожиданным образом даже сблизило их, заставив начальника уважать в подчиненном способности, которыми он сам не обладал. Бухгалтер же, сделавший столь удачный выбор, тоже оказался в выигрыше, как, впрочем, и все остальные.

Итак, некоторое время дела в конторе шли своим чередом и весьма успешно. Джон Эндерби Джонс получал хорошее жалованье, что же касалось внешности двух главных персонажей этой истории, в ней трудно было заметить какие-либо значительные изменения, только начальник становился все толще и краснее лицом, секретарь же бесстрастно отмечал появление седины у себя на висках.

И все же кое-какие перемены произошли — их было две, обе имели отношение к Джонсу, и о них необходимо сказать.

Одна заключалась в том, что Джонса начали мучить дурные сны. Если он спал глубоко — а именно во время глубокого сна зарождаются вещие сновидения, — его с каждым днем все настойчивее преследовал какой-то высокий худой человек с темным зловещим лицом и нехорошими глазами, который был связан с Джонсом какими-то неведомыми интересами. Весь антураж этих снов был как будто заимствован из прошлого, начиная с одежды и кончая темп ужасающими жестокостями, которые переполняли их и которых в современной жизни, насколько он ее знал, существовать не могло.

Другая перемена была не менее значительной, хотя с трудом поддавалась описанию: Джонс вдруг начал осознавать, что какая-то новая часть его личности, ранее никогда не пробуждавшаяся, медленно оживала где-то в глубинах сознания. Она разрасталась, по сути, в другую личность, и малейшее проявление этого двойничества Джонс всегда отмечал со странным душевным волнением.

И эта другая личность, восставшая в нем, начала пристально наблюдать за менеджером!

II

Поскольку Джонс был вынужден работать в обстановке крайне для себя неприятной, у него вошло в привычку в конце дня немедленно выкидывать из головы все дела. В рабочее время он по возможности строжайше себя контролировал, не давая воли своим фантазиям и не допуская, чтобы какой-нибудь внезапный внутренний порыв помешал исполнению служебных обязанностей. Но после работы этот строгий контроль переставал действовать, и он начинал жить в свое удовольствие.

Современных книг по интересующим его предметам он не читал и, как уже говорилось, не занимался никакой специальной практикой, не принадлежал ни к какому обществу, забавляющемуся тем, что до конца не может быть выражено, однако просто и естественно, едва покинув свое рабочее место, вступал в иные сферы, давним обитателем которых являлся, чувствуя себя там, как дома. По сути это, конечно, было явное раздвоение личности: между Джонсом из пожарной страховой компании и Джонсом из царства загадочного существовал тщательно продуманный договор, по условиям которого две его жизни не пересекались, и под угрозой сурового наказания граница между ними не должна была нарушаться в неурочный час.

Как только клерк страховой компании попадал в свою квартиру под самой крышей одного из домов в Блумсбери и менял деловой костюм на домашний, железные двери конторы захлопывались где-то далеко позади, а перед ним распахивались чудесные врата из слоновой кости, и он вступал в обитель цветов, пения и прекрасных скрытых дымкой форм. Иногда он совершенно терял связь с внешним миром, забывая и о еде, и о сне, — лежал в трансе, и его мысли витали где-то в облаках. Или же, не в состоянии отличить формы воплощенные от форм невоплощенных, выходил на воздух и гулял по улицам, на перепутье двух миров, где-то недалеко от тех сфер, в которых всегда живут, мыслят и черпают вдохновение поэты, святые и величайшие из художников. Однако плоть не допускала полного высвобождения, впрочем, случалось и так, что он чувствовал себя абсолютно независимым от телесной оболочки и тогда никаких препон для него не существовало.

Однажды вечером он пришел домой совершенно изможденный тяжелой дневной работой. Менеджер был груб, несправедлив и зол более обычного, и Джонс едва не изменил своей отработанной тактике молчаливого презрения. Все как-то не ладилось, а настроение шефа с течением дня лишь ухудшалось: он стучал своим огромным кулаком по столу, оскорблял, придирался — одним словом, вел себя в соответствии со своим естеством, обычно прикрытым тонким слоем официальной учтивости. Он сделал все, чтобы задеть больные места своего секретаря, и хотя Джонс, к счастью, обитал в сферах, с высоты которых это безобразие воспринималось как буйство дикого животного, все же напряжение давало о себе знать. Дома Джонс впервые задумался о том, что есть, наверное, какие-то пределы, за которыми он не сможет себя больше сдерживать.

Случилось ведь и кое-что необыкновенное. В результате возникшей в их отношениях нервозности, когда нервы секретаря уже были напряжены до предела из-за незаслуженных оскорблений, менеджер вдруг повернулся к нему, сидящему в углу между сейфами, всем телом, и сверкающие, налитые кровью глаза, увеличенные стеклами очков, встретились с глазами Джонса. В то самое мгновение другая личность секретаря, которая неустанно вела наблюдение, быстро возникла из потаенных глубин его существа и поднесла зеркало к лицу менеджера.

Настал миг озарения: на секунду — всего лишь на одну беспощадную секунду ясного видения — Джонс узнал в менеджере высокого темного человека из своих дурных снов, и в его мозгу словно взорвалось знание о том, что в прошлом этот человек причинил ему какое-то страшное зло.

Видение это вспыхнуло и исчезло, бросив его из жара в холод и снова в жар, и он ушел из конторы с четким убеждением, что приближается наконец время свести счеты и подвести неизбежные итоги в делах с этим человеком.

Однако по своей неизменной привычке он смог вместе с рабочим сюртуком отбросить в сторону все эти неприятные воспоминания и немного подремать в кожаном кресте перед камином, после чего отправился, как обычно, пообедать во французский ресторанчик в Сохо, мечты же перенесли его в царство цветов и дивного пения, к Невидимому, которое и было источником его истинной жизни. Ведь именно так было устроено сознание Джона Джонса, а сложившиеся годами привычки лишь способствовали необходимым и обязательным формам поведения.

У дверей ресторанчика он вдруг остановился, так как вспомнил, что едва не забыл об одной назначенной встрече. С кем он договаривался и где, Джонс вспомнить не мог. Кажется, речь шла об обеде или послеобеденном времени, потом он вспомнил, что это было связано с его конторой, но, как ни напрягал память, она отказывала, а обозначенная сегодняшним днем страница в карманном календаре была пуста: очевидно, он по какой-то причине не сделал записи. Постояв немного и безрезультатно попытавшись вспомнить назначенное время и место встречи или по крайней мере того, с кем договорился, он вошел в зал и сел.

Пусть подробности и ускользнули из памяти, однако его подсознание, казалось, об этой встрече знало, так как внезапно у него упало сердце, и он почувствовал, что охвачен ожиданием и, несмотря на усталость, крайне возбужден. Это ощущение назначенной встречи было столь сильным, что рано или поздно обязательно бы заставило всплыть в памяти все конкретные подробности.

В ресторане ощущение не только не исчезло — оно усилилось: кто-то его ждал — кто-то, с кем он явно договаривался о встрече. Итак, некто ожидал его в этот самый вечер и приблизительно в это время. Но кто? И где? Джонс почувствовал странную внутреннюю дрожь и сделал огромное усилие, чтобы держать себя в руках и быть готовым ко всему, что бы ни случилось. И вдруг его неожиданно осенило: местом встречи был этот самый ресторанчик и, более того, человек, с которым он условился, находился уже здесь, ждал его где-то совсем рядом.

Джонс беспокойно огляделся и начал изучать лица окружающих. В основном здесь обедали французы, они громко болтали, смеялись и оживленно жестикулировали; было немало таких же, как и он, клерков — их привлекали низкие цены и хорошая кухня, — но ни одного знакомого лица он не увидел, пока наконец взгляд его не упал на человека, сидящего в углу напротив — на том месте, которое обычно занимал он сам.

«Вот тот, кто меня ждет!» — сразу подумал Джонс.

Он это знал. Человек сидел в самом углу, на нем было толстое, застегнутое на все пуговицы пальто. Лицо очень бледное и заросшее густой черной бородой. Сперва секретарь его не узнал, но, когда тот поднял голову и глаза их встретились, Джонса охватило чувство, что перед ним некто, кого он когда-то давно знал очень близко. Если бы не борода, лицом этот господин напоминал одного пожилого клерка, стол которого стоял рядом со столом Джонса, когда он только начинал работать в страховой компании. Клерк неизменно проявлял по отношению к нему доброту и внимание и немало помогал ему. Однако через секунду наваждение исчезло, так как Джонс вспомнил, что Торп — так звали клерка — уже пять лет как умер. Сходство, очевидно, объяснялось прихотливой игрой памяти.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, затем Джонс, по своему обыкновению, начал действовать интуитивно — пересек зал и сел на свободное место напротив знакомого незнакомца: он почему-то чувствовал, что должен объяснить тому свое опоздание и то, что едва вовсе не забыл о встрече.

Однако, как ни старался, достойного объяснения придумать не смог.

— Да, вы и вправду опоздали, — спокойно сказал неизвестный, едва Джойс успел открыть рот. — Но это неважно. К тому же вы забыли о назначенной встрече, но и это ничего не меняет.

— Я знал, знал, что была какая-то договоренность, — пробормотал Джонс, проведя рукой по лбу, — но как-то…

— Сейчас вы все вспомните, — продолжал визави, мягко улыбаясь. — Мы условились о встрече вчера ночью, когда вы крепко спали, но сегодняшние неприятные события на некоторое время затмили вашу память.

Пока незнакомец говорил, в голове у Джонса действительно забрезжило воспоминание — перед мысленным взором возникла и тут же исчезла какая-то рощица, фигуры прохожих, незнакомец же на мгновение изменился, как бы разросся, и глаза его чудесно просияли.

— О! — смог лишь выдохнуть Джонс. — Это было там — в иных сферах?

— Конечно, — ответил незнакомец, и лицо его озарилось улыбкой. — Вы все сейчас вспомните, всему свое время, пока же вам нет нужды опасаться.

Его голос был замечательно мягок, как шепот ветра, и клерк сразу успокоился. Они еще некоторое время сидели в ресторане, но Джонс не мог припомнить, говорили они о чем-нибудь или просто ели. Позже он вспомнил только, что к нему подходил и что-то шептал на ухо старший официант, что на него странно поглядывали посетители, кое-кто даже смеялся, а потом его собеседник встал и первым вышел из ресторана.

Они быстро и молча шли по улицам. Джонс изо всех сил старался воскресить в памяти все, что произошло во время его глубокого сна, поэтому шел не разбирая дороги. Однако было ясно: он знает, куда лежит их путь, не хуже своего спутника, поскольку часто переходил улицы первым, уверенно нырял в переулки, а неизвестный безропотно следовал за ним, как бы подтверждая правильность избранного им маршрута.

На улицах было очень людно, обычная вечерняя лондонская толпа передвигалась в свете витрин магазинов, но они, подобно дыму, проходили сквозь нее — ничто не замедляло их быстрого шага. Чем дальше они шли, тем реже встречались прохожие и меньше становилось машин; вскоре они миновали дом лорда-мэра, пересекли пустынную площадь перед Королевской биржей и направились вниз по Фенчерч-стрит неподалеку от Тауэра, смутно возвышавшегося в дымных сумерках.

Все это Джонс помнил очень хорошо, ему казалось, что именно ясное ощущение цели так сокращало расстояние. Но только когда Тауэр остался позади и они свернули на север, он начал замечать, что все сильно изменилось и они вдруг оказались в местности, освещаемой только звездами, где было мало домов и начинались луга и поля. По мере того как его глубинное сознание все более брало верх над будничными событиями, исчезало чувство усталости, и он понимал, что передвигается в неких сферах, скрытых за занавесом причинных связей, что не обманывается более своими ощущениями и освободился от нелепой околдованности пространством и временем, а потому не особенно удивился, когда, обернувшись, увидел, что его спутник изменился — сбросив свое пальто и черную шляпу, он теперь передвигался совершенно бесшумно.

На короткое мгновение Джонс увидел его высоким, как дерево, разросшимся в пространстве, подобно огромной тени — туманной, с зыбкими контурами, — сопровождаемой звуком, похожим на шелест крыльев во тьме; но стоило ему остановиться, потому что сердце его сжалось от страха, как тот вновь принял свои обычные формы, и Джонс отчетливо разглядел уже знакомую фигуру на фоне зеленеющих полей.

Затем секретарь увидел, как его спутник ощупывает свое лицо, и вот уже черная борода куда-то пропала…

— Так вы все-таки Торп! — проговорил Джонс, нисколько не удивившись.

Они стояли друг против друга на пустынной аллее, под закрывавшими звезды кронами деревьев, в ветвях которых слышались печальные вздохи.

— Да, я Торп, — ответил голос, звучавший, как шелест ветра. — И я явился из нашего далекого прошлого, чтобы помочь вам, ибо мой долг перед вами огромен и в этой жизни у меня было мало шансов его оплатить.

Джоне тут же вспомнил, как добр был к нему этот человек, и теплая волна любви нахлынула на него при мысли о друге, рядом с которым его душа, возможно, на протяжении многих веков шествовала таинственным путем духовной эволюции.

— Помочь мне? Сейчас?.. — прошептал Джонс.

— Вы поймете меня, как только проникните в свою настоящую память и припомните, какой огромный долг я обязан вам отдать за верность и добро в давно минувшие дни, — тихо, подобно вздоху ветра, ответил его собеседник.

— Между нами не может стоять вопрос о долгах, — услышат Джонс свой собственный голос.

Он запомнил принесенные ему ветром ответ и улыбку, озарившую на мгновенье суровые черты его забытого друга.

— Речь идет не о долгах, конечно, но о большой для меня чести.

Джонс почувствовал, как его сердце рванулось из груди навстречу этому человеку, навстречу испытанному веками и оставшемуся верным другу. Он сделал попытку взять его за руку. Но тот, словно сотканный из тумана, ускользнул, на мгновение у клерка все поплыло перед глазами, как будто зрение ему вдруг изменило.

— Так вы мертвы? — едва слышно вымолвил он с дрожью в голосе.

— Пять лет тому назад я оставил тело, которое вы знали, — ответил Торп. — Раньше я пытался помогать вам интуитивно, не будучи уверенным, что опознал вас. Но теперь я могу сделать для вас гораздо больше.

Ощущая ужас предчувствия и со страхом в душе, секретарь начинал что-то понимать.

— Это имеет отношение к…

— …к вашим прошлым делам с менеджером… — тихо закончил за него Торп, а усилившийся ветер, громко зашелестев в листве, унес конец фразы.

Память Джонса, которая лишь начинала пробуждаться в глубинных пластах сознания, вдруг внезапно, как по мановению волшебной палочки, померкла, и он пошел за своим спутником через поля, по пропитанным ароматами лугам, вдыхая настоянный сладкими запахами прохладный воздух. Так они подошли к большому мрачному дому, одиноко стоящему на краю леса. Дом казался необитаемым, окна были плотно занавешены черным, и клерк, глядя на здание, почувствовал такую ни с чем не сравнимую тоску, что у него защипало в глазах и он готов был разрыдаться.

Ключ повернулся в замке с резким скрежетом, дверь распахнулась в высокую залу, и они услышали беспорядочные шорохи и шепот, как будто навстречу им вышло множество людей. Казалось, пространство было наполнено какими-то туманными формами, которые плавно перетекали одна в другую, Джонс почти видел воздетые руки и смутные очертания полузнакомых лиц, которые необходимо было узнать. В сердце его, задавленном тяжестью нахлынувших воспоминаний, словно раскручивалась какая-то много веков неподвижная пружина.

Они шли по анфиладе, а позади с приглушенным стуком закрывались двери и тени словно отступали в глубь дома и таяли, забирая с собой все эти руки и лица. Снаружи гудел ветер, и его завывания сливались с глубокими вздохами, наполнявшими дом подобно шуму волн; а когда Джонс и его спутник поднялись по широкой лестнице и пошли под сводами комнат с похожими на стволы деревьев колоннами, он понял, что здесь, слой за слоем, копились воспоминания о его собственном далеком прошлом.

— Это обитель прошлого, — прошептал где-то рядом Торп, когда они тихо переходили из комнаты в комнату. — Обитать вашего прошлого. От подвалов до чердака она полна воспоминаний о ваших датах, думах и чувствах, начиная с самых ранних стадий вашей эволюции и до сего дня. Обитель поднимается почти до облаков, а в длину достигает середины леса, который вы видели, однако самые дальние ее помещения населены бесчисленными призраками эпох столь далеких, что, даже если нам и удастся их разбудить, все равно вы их уже не вспомните. И все же настанет день, когда они предъявят вам свои права, и вам придется их узнать и держать перед ними ответ — им не знать покоя, пока они вновь не оживут в вас и не добьются окончательной справедливости. А сейчас следуйте за мной, и вы встретитесь с тем особым воспоминанием, к которому мне дозволено вас сопровождать, ибо вам надлежит узнать, какая огромная сила действует в вашей нынешней жизни; и тогда, в зависимости от степени вашего совершенства, вы либо поднимете меч правосудия, либо возвыситесь до великого всепрощения.

Льдинки возбуждения покалывали содрогающееся сердце клерка, когда, следуя за своим спутником, он слышал доносившиеся и сверху, и снизу, и из самых отдаленных помещений движения и вздохи сонмов спящих. В неподвижном воздухе они звучали, как аккорды натянутых в самом основании дома струн.

Пробравшись крадучись между огромных колонн, поднявшись по изгибам лестницы и пройдя несколько темных коридоров и холлов, Джонс и его спутник остановились наконец перед маленьком дверью под низким сводом, где тени были особенно густыми.

— Не отходите от меня и помните: вы не должны издать ни звука, — прошептал провожатый Джонса; обернувшись, чтобы ответить, клерк увидел, что лицо его посуровело и, став вдруг необычайно бледным, как будто даже слегка светилось во тьме.

Переступив порог, они погрузились в кромешную тьму, но постепенно Джонс стал различать в дальнем углу слабый красноватый свет, ему даже привиделись какие-то фигуры, занятые неведомым действом.

— Теперь смотрите! — прошептал Торп, когда они, прижавшись к стене, стали ждать. — Но не забудьте — надо хранить полное молчание. Это сцена пытки.

Неожиданно Джонса охватил такой страх, что у него задрожали колени, хотелось повернуться и убежать, однако какая-то беспощадная сила держала его, делая побег невозможным. Не сводя глаз с красных отблесков, он осел у стены на пол и стал ждать.

Фигуры, освещенные собственным тусклым мерцанием, не распространявшимся на тьму вокруг, двигались все быстрее, вскоре Джонс услышал негромкое клацанье цепей и чьи-то мучительные стоны. Послышался звук закрывающейся двери, после чего Джонс видел лишь одну фигуру — обнаженного старика, прикованного цепями к какой-то металлической конструкции на полу. Джонс, не отрываясь, смотрел, и вдруг его память встрепенулась от ужаса — лицо старика и его седая борода показались ему знакомыми, как будто он видел их не далее как вчера.

Другие фигуры исчезли, и старик стал центром кошмарной картины. Медленно, с душераздирающими стонами, по мере того как тлеющие угли разгорались в ровное пламя, старческое тело выгибалось, извиваясь от невыносимой муки, и лишь запястья и щиколотки оставались прикованными к железной раме. Крики и всхлипы заполнили комнату, и у Джонса было ясное ощущение, что эти звуки порождает его горло, что это его запястья и щиколотки скованы раскаленными цепями, что это его спину сжигает огонь…

— Испания! — прошептал голос рядом — Четыре века назад.

— За что? — едва мог вымолвить клерк, покрываясь холодным потом, хотя знал ответ, прозвучавший из тьмы:

— Просто необходимо узнать имя одного из ваших друзей, чтобы предать его смерти.

С негромким треском в стене прямо над пыточной жаровней открылось раздвижное окошко, и, озаренное тем же багряным светом, в нем показалось лицо… Джонс едва сумел подавить вопль, поскольку сразу узнал высокого темного человека из своих снов, который сейчас пожирал взглядом извивающуюся внизу старческую плоть; губы палача двигались, будто что-то говорили, но слов не было слышно.

— Он опять выпытывает то имя, — объяснил Торп, а клерк старался одолеть в себе неистовую ненависть и отвращение, которые то и дело грозили перерасти в крик. Щиколоткам и запястьям его было так больно, что он с трудом мог усидеть на месте, но некая беспощадная сила приковывала его к зрелищу.

Он увидел, как старик, издав яростный вопль, поднял голову и плюнул в лицо мучителю; окошко вновь задвинулось, а минутой позже пламя под несчастным вспыхнуло ярче… Старик выгнулся дугой, запахло паленой плотью, седая борода свернулась кольцом и обуглилась; тело безжизненно упало на раскаленное докрасна железо, но тут же вновь забилось в агонии, крики, ужаснее которых нет в мире, разбились о стены камеры… И опять со скрипом открылось окошко, и в нем показалось страшное лицо палача.

И вновь он спросил имя, и вновь не получил ответа; но на этот раз, после того как задвинулось окно, открылась дверь, и в камеру медленно вошел высокий худой человек с порочным лицом, черты которого были искажены бессильной яростью. В кровавых отсветах пламени палач выглядел как сам князь тьмы. В руке он сжимал острый, раскаленный добела железный прут.

— Теперь убийство! — Шепот Торпа донесся, казалось, откуда-то издалека.

Джонс хорошо знал, что ему предстоит увидеть, по не в состоянии был даже закрыть глаза. До этого все ужасающие физические мужи несчастной жертвы он ощущал так, будто это пытали его; но теперь, глядя немигающими глазами на пытку, он почувствовал и нечто иное, а когда высокий человек неспешно подошел к жаровне и проткнул раскаленным железом сначала один глаз, а затем другой, Джонс услышал слабое шипение, от чудовищной боли глаза его готовы были выпрыгнуть из орбит. И тогда, не в силах более сдерживать себя, он издал пронзительный крик и рванулся вперед, чтобы схватить мучителя и разорвать его в клочья.

Тут же — в мгновение ока — все исчезло, поглощенное ворвавшейся в камеру тьмой, и Джонс почувствовал, что его поднимает какая-то исполинская сила, сравнимая с ураганным ветром, и быстро уносит в пространство…

Очнувшись, он обнаружил, что стоит перед тем же большим мрачным домом и рядом с ним полускрытый мраком Торп. Массивные двери как раз закрывались, но, прежде чем они захлопнулись, ему привиделась стоящая на пороге огромная, завернутая в покрывало фигура с горящими глазами и с чем-то сверкающим в руке — похоже, это был огненный меч…

— Теперь идемте! Скорее! Все кончено, — прошептал Торп.

— Кто тот темный человек?.. — задохнулся, быстро двигаясь вслед за своим спутником, клерк.

— В этой, нынешней жизни он менеджер страховой компании.

— А жертва?

— Вы!

— А друг, имя которого он… Я его так и не выдал?

— Тем другом был я, — ответил Торп, и голос его становился все более похожим на плач ветра. — Вы в мучениях расстались со своей жизнью, чтобы сохранить мою.

— И в этой жизни мы опять все втроем были вместе?

— Да. Такие силы стихают не скоро, и справедливость не восстанавливается до тех пор, пока каждый не пожнет то, что посеял.

У Джонса было странное ощущение, будто он соскальзывает в какое-то иное измерение. Торп перестал казаться реальным, скоро он уже не сможет задавать ему вопросы. Клерк вдруг почувствовал себя совершенно разбитым, силы его были на исходе.

— Скажите скорее, — воскликнул он, — в чем смысл явленного мне видения?! Что я должен делать?

Ветер пронесся по полю и ворвался с завыванием в лес, наполнив его голосами и шелестом призрачных крыл.

— Чтобы послужить правосудию, — ответил Торп, и голос его донесся подобно прилетевшему издалека порыву ветра. — Это бывает доверено тем, кто много страдал, но не сдался. Зло нельзя исправить злом, но вы жили столь достойно, что… — голос был уже едва слышен где-то над головой, — …что вам дозволено либо карать, либо… — Джонс окончательно потерял из виду очертания фигуры Торпа, казалось, он исчез, растворился в лесной чаще. Голос его доносился сквозь кроны деревьев очень слабо и поднимался все выше: —…либо вы возвыситесь до великого всепрощения…

Голос окончательно затих, заглушённый плачем налетевшего из-за леса ветра…

Джонс дрожал, озираясь по сторонам. Наконец он заставил себя встряхнуться и протер глаза. В комнате царила тьма, огонь в камине погас; было холодно, тело затекло. Все еще дрожа, он поднялся из кресла и зажег газ. На улице завывал ветер; взглянув на часы, клерк увидел, что уже очень поздно и пора ложиться спать.

Джонс даже не переоделся: должно быть, заснул, сидя в кресле, сразу, как пришел домой. Он явно не обедал, так как чувствовал сильный голод.

III

На следующий день, а также в течение еще нескольких недель дела в конторе шли по-прежнему. Джонс хорошо выполнял свою работу и внешне вел себя абсолютно корректно. Его больше не тревожили никакие видения, а отношения с менеджером стали даже как будто более ровными и простыми.

Правда, этот человек несколько изменился в его восприятии: то он представлялся Джонсу толстым и краснолицым, каким и был в обыденной жизни, то высоким, худым, темным и как бы окруженным черным с красноватым отсветом ореолом. Иногда эти обличья накладывались одно на другое, сливаясь в единый, внушающий ужас лик. Впрочем, эти странные метаморфозы никак не отражались на работе клерка — шла она споро, возможно, даже с меньшими трениями, чем прежде.

Однако в его квартире под самой крышей в Блумсбери все было иначе, ибо отныне в ней поселился Тори. Каждый вечер по возвращении с работы Джонса приветствовал хорошо знакомый шепот: «Когда я дам знак, будьте готовы». По ночам его то и дело будило тревожное сознание того, что сумрачный приживал только что отошел от его кровати и теперь стоит, выжидая и наблюдая, в темном углу. Нередко Торп спускался за ним вниз, Джонс чувствовал его присутствие, хотя тусклые газовые рожки на лестничных площадках не позволяли должным образом разглядеть навязчивого соглядатая; иногда Торп вообще не входил в комнату, а маячил где-то за окном, подглядывая сквозь грязные стекла или доверяя свисту ветра донести до клерка свой шепот.

Исчезать Торп явно не собирался, и Джонс знал, что не избавится от своего преследователя до тех пор, пока не свершится правосудие и он не исполнит того, чего тот от него ждет.

В душе Джонса шла жестокая борьба, наконец он пришел к абсолютно честному для себя решению: «высшее всепрощение» за пределами его возможностей, поэтому ему придется принять альтернативу — использовать полученное им тайное знание и свершить справедливую кару. Стоило ему прийти к этому решению, как он заметил, что Торп уже не покидал его в дневные часы, как прежде, а сопровождал в контору, таясь где-то рядом в течение всего рабочего дня. Джонс слышал шелестящий шепот и на улице, и в поезде, и даже в кабинете менеджера, где ему приходилось работать, — он то предостерегал, то уговаривал, но никогда не предлагал отказаться от основной цели. Иногда же он становился настолько явственным, что клерк был уверен: не только он, но и другие слышат его.

Это было как наваждение: денно и нощно клерк чувствовал на себе испытующий взгляд преследователя и знал, что, когда настанет час, ему понадобится все его мужество, иначе его никчемность станет очевидной не только для него самого, но и для Торпа.

Теперь, когда решение было принято, ничто не могло удержать Джонса от исполнения приговора. Он купил пистолет и каждую субботу после обеда уезжал на пустынное эссекское побережье и, нанеся на песке точный план кабинета менеджера, тренировался в стрельбе по цели. За тем же занятием клерк проводил и воскресенье, снимая на ночь номер в гостинице; деньги, которые раньше откладывал, он теперь тратил на дорожные расходы и на патроны. Тренировался он очень тщательно, так как допустить промах было невозможно, и по прошествии нескольких недель настолько понаторел в стрельбе из своего шестизарядного пистолета, что на расстоянии двадцати пяти футов — максимально длинной диагонали в кабинете менеджера — девять раз из десяти мог продырявить полупенсовую монетку, оставив ровными и неповрежденными ее края.

Медлить далее у него не было ни малейшего желания. План действий Джонс обдумал до мелочей. Его намерения были непоколебимы. Поистине он испытывал чувство гордости, полагая, что избран вершителем правосудия, на которого возложена высокая миссия исполнения столь заслуженной и столь ужасной кары. Возможно, на его решение повлияло и желание отомстить, но с этим ничего нельзя было поделать: временами он все еще чувствовал невыносимую боль, которую причиняли раскаленные цепи на запястьях и щиколотках, прожигавшие тело до самой кости, помнил жуткую боль в своей опаленной медленным огнем спине, вновь переживал те страшные моменты, когда смерть уже готова была положить конец мукам, но жизнь, не желая сдаваться, давала возможность для новых пыток и долгожданное забытье, казалось, не наступит никогда. Потом… потом раскаленное железо в глазницах…. Все это накатывало вновь и вновь, на лбу выступал холодный пот… Темное лицо палача в окошке… его зловещее выражение… Руки Джонса судорожно сжимались в кулаки, кровь закипала. Нет, он был не в силах изгнать из сознания сладостную мысль о мести…

Всякий раз, когда он решался совершить задуманное, жертва от него ускользала. Всему виной были странные стечения обстоятельств: то менеджер от жары терял сознание, то вообще не приходил в контору, а однажды, уже нащупав в кармане пистолет, Джонс вдруг услышал страшный предостерегающий шепот Торпа и, оглянувшись, увидел, что в кабинет бесшумно, крадучись, входит главный бухгалтер. Торп, безусловно, знал, чего хочет, и не мог допустить, чтобы досадная случайность нарушила его планы.

В последнее время Джонсу стало казаться, что главный бухгалтер за ним следит. Он постоянно встречался ему в самых неожиданных местах, причем никогда не мог объяснить, почему он там оказался и что ему нужно. Мало того, передвижения Джонса по конторе, похоже, начали интересовать и других служащих: то и дело они посылали к нему клерков с какими-то незначительными вопросами — очевидно, существовала общая договоренность держать его под наблюдением, так что теперь он никогда не оставался надолго наедине с менеджером. А однажды бухгалтер даже предложил Джонсу — если он, конечно, не будет против — уйти в досрочный отпуск, так как в последнее время он очень напряженно работал, да и погода стояла невыносимо жаркая.

Кроме того, Джонс заметил, что на улице за ним с беззаботным видом ходит некий подозрительный тип. Никогда не встречаясь с ним лицом к лицу, он всегда оказывался в одном с ним поезде или омнибусе; глаза этого вездесущего субъекта он часто ловил на себе, глядя поверх газеты, а однажды, когда вышел пообедать, обнаружил, что тот поджидает его у дверей дома.

Были и другие знаки, указывающие на то, что некие силы пытаются помешать задуманному им деянию, надо было действовать решительно, не давая возможности тайным недругам осуществить свои черные планы. При полном одобрении Торпа развязка наступила очень скоро…

Приближался конец июля, был один из самых жарких на памяти лондонцев дней; в Сити пекло стояло такое, что мельчайшие частицы пыли едва не обжигали горло несчастным, трудившимся на улице или в конторе. Тучный менеджер, которому из-за его конституции было особенно тяжко, ввалился в контору, задыхаясь от жары и тщетно пытаясь прикрыть голову светлым зонтиком.

«Зонтик ему, однако, маловат», — подумал, усмехаясь про себя, Джонс, когда увидел истекающего потом толстяка.

Менеджер заметил его ухмылку и, усевшись за свой стол в углу, долго и пристально на него посмотрел. Через несколько минут он, нажав на кнопку звонка, вызвал главного бухгалтера, а Джонса попросил принести какие-то бумаги из сейфа в комнате наверху.

Нервный озноб пробежал по телу клерка при виде всех этих предосторожностей: итак, вновь враждебные силы работают против него. Джонс чувствовал, что откладывать больше невозможно, что независимо от коварных происков действовать надо сейчас, немедленно, в это самое утро, — и все же послушно поднялся в лифте на другой этаж; возясь с цифровым замком сейфа, код которого был известен только ему, бухгалтеру и менеджеру, он услышал доносившийся откуда-то сзади страшный шепот Торпа:

— Вы должны это сделать сегодня! Вы должны это сделать сегодня!

Вернувшись с бумагами, Джонс обнаружил, что менеджер в кабинете один. Помещение было раскалено, как печь, и, когда он вошел, в лицо ему пахнуло жарким безжизненным воздухом. Едва переступив порог, он понял, что бухгалтер и его враг только что говорили о нем. Они его обсуждали! Неужели крупица его тайны каким-то образом проникла в их сознание? Да-да, уже много дней они наблюдали за ним… У них зародилось подозрение…

Итак, действовать надо немедленно, иначе шанс будет упущен, возможно, навсегда. В ушах звенел голос Торпа, на сей раз это был уже не шелестящий потусторонний шепот, а самый настоящий человеческий голос, который громко и повелительно внушал:

— Сейчас! Сейчас или никогда!

Кабинет был пуст — только Джонс и менеджер.

Отойдя от своего стола, Джонс запер ведущую в контору дверь. Верхняя ее часть была стеклянной, и он увидел целую армию склонившихся над бумагами клерков — скинув свои сюртуки, они работали в одних рубашках. Джонс полностью владел собой, сердце его билось ровно.

Менеджер, услышав, как в замке повернулся ключ, резко вскинул голову:

— Что это вы делаете?

— Запираю дверь, сэр. Только и всего, — невозмутимо ответил клерк.

— Зачем? Кто вас просил?

— Глас правосудия, сэр, — ответствовал Джонс, глядя прямо в ненавистное лицо.

На минуту менеджер побагровел и злобно посмотрел на подчиненного, стоявшего в другом конце кабинета. И вдруг выражение его лица изменилось, он попытался улыбнуться, однако улыбка получилась не доброй, а вымученной и робкой.

— Ну что же, отличная мысль, в эдакую-то погоду, — похвалил он, стараясь казаться беззаботным. — Но не лучше ли было запереть ее снаружи, мистер Джонс?

— Не думаю, сэр, тогда вы могли бы от меня уйти. Теперь вам это не удастся.

Достав пистолет, Джонс направил его на менеджера. Целясь, он вдруг увидел перед собой совсем другого человека, высокого, темного. Однако в следующее мгновение жестокие и зловещие черты слегка дрогнули и стали медленно сползать, а под ними все отчетливее проступало бледное как смерть и блестевшее от пота лицо менеджера.

— Четыреста лет назад вы пытали меня и замучили до смерти, — произнес клерк все тем же бесстрастным голосом, — и теперь те, кто вершит справедливость, избрали меня орудием кары.

Лицо менеджера вспыхнуло и стало пунцовым, затем опять побледнело как мел. Он сделал быстрое движение к звонку, протянул руку — и в тот же миг Джонс спустил курок, прострелив ему запястье. Ближайшая стена покрылась брызгами крови.

— В этом месте мою руку жгла цепь, — отрешенно пробормотал клерк, словно обращаясь к самому себе. Рука была абсолютно твердой, и он чувствовал себя героем.

Менеджер стоял, опираясь правой рукой о стол, и кричал от боли, но Джонс снова нажал курок, и пуля поразила другое запястье; грузная туша, лишившись опоры, с грохотом повалилась на стол.

— Вы сумасшедший! — визжал менеджер. — Бросьте свой пистолет!

— Здесь тоже была цепь, — только и ответил ему Джонс, прицеливаясь для следующего выстрела.

Тучный менеджер, громко вопя, неуклюже попытался сползти под стол, но клерк сделал шаг вперед и дважды быстро выстрелил в торчащие из-под стола ноги, поразив сначала одну щиколотку, потом другую.

— Еще два места, отмеченные раскаленной цепью, — констатировал он и подошел вплотную к своей жертве.

Менеджер, продолжая визжать, отчаянно пытался втиснуть свой жирный торс между стеной и тумбой стола, но даже она не могла укрыть его огромное дебелое тело, и лысая голова высунулась наружу. Джонс схватил визжащего противника за мясистый загривок и выволок на ковер. Весь в крови, тот беспомощно размахивал простреленными руками.

— А теперь поторопитесь! — предостерег голос Торпа.

В дверь колотили; казалось, еще немного — и она не устоит под натиском множества людей. Джонс судорожно сжимал пистолет, как вдруг что-то взорвалось в его мозгу, ослепительная вспышка на миг озарила его сознание — и он увидел: исполинская фигура под покрывалом, с пылающим мечом и сверкающими глазами, стояла пред ним, склонив в суровом одобрении голову.

— Глаза! Не забудьте глаза! — прошипел над самым ухом Торп.

Джонс ощущал себя богом, наделенным неограниченной властью. Чувство мести не покинуло его, он действовал, как безличный инструмент в деснице Невидимого, вершащего свой правый суд и воздающего смертным по делам их. Он наклонился, приставил ствол к лицу менеджера и, слегка улыбнувшись при виде его наивных попыток прикрыться руками, спустил курок — пуля прошла сквозь правый глаз, так что кожа вокруг почернела. Сдвинув ствол на пару дюймов, Джонс разрядил пистолет в левый глаз… Глубокий вздох удовлетворения вырвался из его груди, когда он встал над своей жертвой, выпрямившись во весь рост.

Менеджер конвульсивно дернулся и застыл в мертвом покое.

Нельзя было терять ни секунды, так как дверь взломали, а на горле клерка уже смыкались сильные руки. Джонс приставил пистолет к виску и нажал пальцем на курок…

Однако на сей раз выстрела не последовало. Послышался лишь слабый глухой щелчок: клерк забыл, что в обойме лишь шесть патронов и все они были использованы. Бросив бесполезное оружие на пол, он, посмеиваясь, повернулся, чтобы сдаться.

— Я должен был это сделать, — сказал он спокойно, когда его вязали. — Это был мой долг! Теперь я готов отвечать перед вашим судом, а Торп может мной гордиться — правосудие свершилось, и боги удовлетворены…

Джонс не оказывал ни малейшего сопротивления, а когда двое полицейских вели его сквозь толпу застывших в ужасе клерков, он опять увидел величественную фигуру под покрывалом — она шествовала прямо пред ним и, вращая в воздухе пылающим мечом, словно заключала своего избранника в огненный крут, который неприступной чертой ограждал его от потусторонних сонмищ, прорывавшихся к нему из Другого Измерения.

Перевод И. Поповой

Литературная редакция В. Крюкова

Он ждет

Сентября 4. Рыскал по всему Лондону в поисках жилья, сообразного моим доходам — 120 фунтов в год, — в конце концов нашел нечто подходящее. Две комнаты в старинном ветхом доме, лишенном, разумеется, современных удобств, зато до П. -плейс рукой подать, да и расположен дом в одном из самых респектабельных кварталов Лондона. Арендная плата невысока, всего двадцать пять фунтов в год. Я уже отчаялся найти что-нибудь стоящее, как вдруг мне повезло: подвернулись эти две комнатки. Чистейшая случайность, тут и распространяться не о чем. Арендный договор предложили мне заключить сроком на год, на что я весьма охотно согласился. Мебель, которой была обставлена наша старая квартира в Г…шире и которая так долго ждала своего часа, отлично разместится здесь.

Октября 1. И вот я уже обитаю в своих двух комнатах в центре Лондона, поблизости от редакций журналов, куда время от времени приношу статейку-другую. Дом мой стоит в конце аккуратно вымощенного, чистенького тупика; сюда выходят задами почтенные учреждения, среди которых, впрочем, имеется и конюшня. Дом гордо именуется доходным. В один прекрасный день, сдается мне, честь этого звания окажется для него непосильной ношей — раздувшись от гордости, он лопнет и развалится на части. Как я уже упомянул, здание очень ветхое. Пол в моей гостиной подобен пересеченному ландшафту, изобилующему долинами и возвышенностями. Дверь и потолок, демонстрируя великолепное пренебрежение к общепринятому порядку вещей, расходятся, образуя широкую щель. Должно быть, лет этак полсотни назад они крупно повздорили меж собой и с тех пор предпочитают держаться друг от друга на расстоянии.

Октября 2. Моя хозяйка, тощая старуха с блеклым, точно присыпанным пылью лицом, весьма необщительна. Несколько слов, которые она роняет порою, причиняют ей, кажется, физические страдания. Верно, легкие у нее забиты пылью. Чего не скажешь о моих комнатах, вовсе избавленных от этой субстанции стараниями самой хозяйки и ее помощницы, юной атлетки, в обязанности которой входит также приносить мне завтрак и разжигать огонь в камине. Итак, хозяйка моя отличается крайней замкнутостью. В ответ на мои учтивые расспросы она скулю сообщила, что сейчас я единственный ее жилец. Мои комнаты несколько лет пустовали. Правда, наверху жили джентльмены, но теперь они съехали.

Хозяйка, говоря со мной, никогда не глядит прямо в глаза; она останавливает обычно свой сумрачный взгляд на средней пуговице моего жилета, чем повергает меня в сильнейшее беспокойство — не на ту пуговицу застегнул, нервно думаю я, или, может быть, пуговица не там пришита.

Октября 8. Расходную книгу моя хозяйка содержит в образцовом порядке, и счет она мне выставила за неделю вполне умеренный. Молоко и сахар — семь пенсов, хлеб — шесть пенсов, масло — восемь пенсов, джем — шесть пенсов, яйца — один шиллинг и восемь пенсов, прачка — два шиллинга и девять пенсов, керосин — шесть пенсов, прислуга — пять пенсов, итого — двенадцать шиллингов и два пенса.

У хозяйки есть сын, он, по ее словам, «кондухтор на омнибусе». Изредка он приходит навестить матушку. Похоже, «кондухтор» не пренебрегает горячительными напитками, ибо наверху мне слышно, как он падает, натыкаясь на мебель, и изъясняется при этом неподобающе громогласно во всякое время дня и ночи.

Все утро я провожу дома — кропаю статьи, стишки в юмористические журналы, ну и, конечно, роман, над которым тружусь вот уже три года и который снится мне по ночам; пишу также книгу для детей, где даю волю воображению, и некий трактат, который мне суждено писать до конца моих дней, ибо сочинение это есть честное свидетельство борений моего духа, его торжеств и поражений. Помимо всего упомянутого, я не оставляю трудов над сборником стихотворений, который служит мне отдушиной и моих сновидений не тревожит. Словом, занят я постоянно. После обеда, правда, стараюсь совершать для моциона прогулки через Риджентс-Парк и Кенсингтон-Гарденз или за город, в Хэммпетед-Хит.

Октября 10. Сегодня все идет неладно. Обычно к завтраку мне подают два яйца. Нынче утром одно оказалось тухлым. Я позвонил. Когда пришла Эмили, я, не поднимая головы от газеты, буркнул:

— Яйцо тухлое.

— Неужто, сэр? — воскликнула она. — Мигом принесу другое. — И ушла, прихватив с собой яйцо.

Я не начинал завтракать, ожидая, когда она вернется. Минут через пять Эмили наконец явилась, положила яйцо на стол и вышла. Отложив газету, я собрался было приступить к трапезе и тут обнаружил, что Эмили унесла свежее яйцо, а испорченное — пожелтевшее и местами покрытое зеленью — так и лежит в полоскательной чашке. Я снова позвонил.

— Вы унесли не то яйцо.

— Ах! — всполошилась она. — То-то, гляжу я, оно пахнет не сказать чтоб так уж плохо.

Эмили снова ушла и вскоре воротилась со свежим яйцом. Теперь я получил два свежих яйца, но вовсе потерял аппетит. Разумеется, это пустяки, но такая бестолковщина привела меня в крайнее раздражение. Злосчастное яйцо повлияло на все, что мне пришлось делать сегодня. Статью я написал очень дурно и порвал ее. Потом у меня разыгралась страшная головная боль. Весьма недовольный собою, я выругал себя скверными словами и, поставив крест на работе, отправился на долгую прогулку.

На обратном пути пообедал в дешевом ресторане и около девяти вернулся домой.

Едва вошел в дом, как начался дождь и поднялся ветер. Все предвещало недобрую ночь. Мой переулок выглядел уныло и мрачно, а в сенях на меня пахнуло могильным холодом. Это была первая ненастная ночь, которую предстояло мне провести в новом жилище. В доме гуляли ужасные сквозняки. Они налетали с разных сторон и сходились посреди комнат, образуя водовороты и вихри; ледяные воздушные струи, казалось, шевелили волосы у меня на голове. Старыми галстуками и разрозненными носками я заткнул щели в оконных рамах и сел у дымящего камина, чтобы немного согреться. Попытался писать, но обнаружил, что рука коченеет и превращается в ледышку.

Ну и шутки разыгрывает ветер со старым домом! Он врывается в наш забытый богом переулок с таким звуком, точно сотни ног мчатся в спешке и замирают вдруг у самых дверей. И мне чудятся какие-то странные лица; прильнув к окнам, они внимательно глядят на меня. Потом толпа вновь приходит в движение и с тихим бормотаньем и смехом в мгновение ока бесследно рассасывается. И вот опять бешеный порыв ветра — и снова прибегают какие-то люди и жадно глядят в мои окна.

В другой стене моей комнаты тоже есть небольшое квадратное окно, оно выходит в некое подобие шахты или колодца, ибо до стены соседнего дома не более шести футов. Ветер влетает в эту трубу порывами и, завывая, умирает в каменном жерле. Прежде мне никогда не приходилось слышать подобных звуков. Так я и сидел у камина в теплом пальто, слушая то вой ветра, то басовое гудение огня. Казалось, будто я на корабле, в море, и пол, точно палуба, ходит подо мной ходуном…

Октября 12. Если бы я был не столь одинок и не столь беден!.. И тем не менее я люблю свое одиночество и свою бедность. Одиночество заставляет ценить общество дождя и ветра, а бедность помогает сохранить здоровую печень и избавляет от соблазна впустую тратить время и волочиться за женщинами. Дурно одетый бедняк — не слишком желанный поклонник.

Родители мои умерли, а единственная сестра… Нет, она-то как раз не умерла — вышла замуж за богача. Они все время путешествуют: он — чтобы обрести здоровье, она — чтобы забыться. Я давно изгнал сестрицу из своей жизни по причине ее полного ко мне пренебрежения. Дверь за нею закрылась навсегда после того, как, не давая о себе знать целых пять лет, она вдруг прислала мне к Рождеству чек на пятьдесят фунтов. Чек, подписанный рукой ее мужа! Разумеется, я вернул его — разорвал на мелкие кусочки и вложил в конверт без марки. По крайней мере, получил удовольствие от мысли, что ей это послание даром не пройдет! Вскоре она прислала мне ответ, написанный пером столь толстым, что три строчки заняли всю страницу: «Видно, ты, как всегда, не в своем уме и к тому же груб и неблагодарен».

Надо сказать, я живу в вечном страхе, что безумие, которым были одержимы некоторые из моих предков по отцовской линии, может, пощадив два-три поколения, вселится в меня. Мысль, что я могу лишиться рассудка, не дает мне покоя, и сестра знает это. После вышеупомянутого обмена любезностями я и захлопнул со стуком дверь моего сердца теперь уже навсегда. Со стен, разбившись вдребезги, попадал драгоценный фарфор, с которого только и надо было что немного стереть пыль, — там хранились такие редкостные вещи! А в зеркала, украшавшие стены, я любил заглядывать порою, ловя в них туманные образы детства: зеленые лужайки, венки из маргариток, лепестки цветущих яблонь, сорванные ветром и унесенные прочь теплыми дождями, разбойничью пещеру — заветную цель дальней прогулки, яблоки, припрятанные на сеновале… Сестра была в то время моей неизменной спутницей. Но когда дверь захлопнулась, трещины рассекли зеркала сверху донизу, и навсегда исчезли видения, населявшие их. Теперь я совсем один. В сорок лет поздно заново заводить тесную дружбу, а все прочие отношения не стоят и стараний.

Октября 14. Спальня у меня небольшая — десять на десять футов. Она расположена ступенькой ниже передней комнаты. Погожими ночами в обеих комнатах на удивление тихо — в нашем глухом переулке совсем нет уличного движения. Если не считать бесчинств, которые порой устраивает здесь ветер, то наш тупик — поистине укромный уголок. В конце его, как раз под моими окнами, с наступлением темноты собираются со всей округи кошки. Они усаживаются в широкой нише слепого окна соседнего дома, и после половины десятого, когда ненадолго появляется почтальон, ничьи шаги уже больше не нарушают зловещего кошачьего бдения — ничьи, кроме моих собственных, да еще порой протопает нетвердой походкой хозяйский сын, «кондухтор».

Октябрь 15. Обедал в закусочной яйцами-пашот и кофе, потом прогулялся вокруг Риджентс-Парка. Когда вернулся домой, было десять часов. Насчитал ни много ни мало тринадцать кошек — все, как одна, серые, они жались к стене, прячась от ветра. Ночь стояла холодная, и звезды сверкали в иссиня-черном небе, как ледяные кристаллики. Кошки повернули головы и молча смотрели мне вслед. Под взглядом их немигающих глаз меня охватила странная робость. Пока я возился с замком, они бесшумно попрыгали наземь и припали к моим ногам, точно просили, чтобы я их впустил. Но я захлопнул дверь у них перед носом и поспешно взбежал наверх. В передней комнате, куда я вошел за спичками, было холодно, как в склепе, и в воздухе чувствовалась странная сырость.

Октября 17. Несколько дней трудился над глубокомысленной статьей, в которой не было места для игры воображения. Мне постоянно приходится обуздывать фантазию строгими доводами рассудка; я боюсь дать ей волю, ибо она заводит меня порою бог знает куда: то в заоблачные выси, то в преисподнюю. Никто, кроме меня, не понимает, как это опасно. Однако какую глупость я написал, ведь рядом нет никого, кто мог бы знать или понимать что бы то ни было! В последнее время мне приходят в голову странные мысли — мысли, которые прежде никогда не посещали меня: я думаю о лекарствах и снадобьях, о том, как лечить редкие болезни. Даже вообразить себе не могу, откуда это у меня, — никогда в жизни меня не волновали подобные вопросы. Вот уже несколько дней, как мне пришлось отказаться от моциона, ибо погода стоит ужасная; послеобеденные часы неизменно провожу в библиотеке Британского музея, куда мне открывает доступ читательский билет.

Сделал пренеприятное открытие: в доме водятся крысы. Ночами, лежа в постели, слышу, как они носятся по ухабам и ямам, которыми изобилует пол в передней комнате. Какой уж тут сон!

Октября 19. Обнаружил, что в доме живет маленький мальчик, вероятно сын «кондухтора». В погожие дни он играет в переулке — катает по булыжной мостовой деревянную повозку, у которой нет одного колеса, производя при этом душераздирающий грохот. Вот и сегодня… Крепился, сколько мог, пока не почувствовал, что нервы мои раздражены до крайности и что я не в состоянии написать больше ни строчки. На мой звонок явилась служанка.

— Эмили, не могли бы вы попросить малыша не шуметь? Невозможно работать.

Девушка удалилась, а мальчика вскоре позвали, и он исчез в кухонной двери. «Вот чудовище, — мысленно выбранил я себя, — испортил малышу всю игру!» Однако через несколько минут шум возобновился. «Нет, это он чудовище», — подумал я: теперь мальчишка волочил сломанную повозку по булыжникам за веревку. Я почувствовал, что мои нервы больше не выдержат этого испытания, и снова позвонил.

— Этот грохот должен быть немедленно прекращен.

— Да, сэр, — усмехнулась Эмили. — Понимаете, у тележки колеса нету. Конюхи хотели было починить, но малый уперся, не дам, говорит, мне так больше нравится.

— А мне до него нет дела. Шум надо прекратить. Я не могу работать.

— Да, сэр. Пойду скажу миссис Монсон.

Наконец-то воцарилась тишина.

Октября 23. Всю неделю каждый божий день повозка грохотала по булыжной мостовой, так что мне наконец стало казаться, будто это громыхает огромный четырехколесный фургон, запряженный парой лошадей; каждое утро я вынужден был звонить и просить, чтобы юного джентльмена хоть немного утихомирили. Последний раз миссис Монсон сама поднялась ко мне и выразила сожаление по поводу того, что меня обеспокоили.

— Больше этого не повторится, — пообещала она и, став вдруг разговорчивой, поинтересовалась, достаточно ли удобно я устроен и нравятся ли мне комнаты.

Я отвечал весьма сдержанно. Упомянул о крысах.

— Это не крысы, а мыши, — возразила она.

Тогда я указал ей на сквозняки. Она в ответ:

— Да, ваша правда, дом-то худой.

Наконец, я пожаловался на кошек, а она заметила, что, сколько себя помнит, кошки водились тут всегда. И в заключение сообщила, что дому этому более двухсот лет и что джентльмен, который занимал эти комнаты до меня, был художник и владел «подлинными картинами Чима Буя и Рафла, все стены ими завешал». Я не сразу сообразил, что она имеет в виду Чимабуэ и Рафаэля.

Октября 24. Вечером приходил сын, «кондухтор». Очевидно, он был навеселе, ибо, уже лежа в постели, я слышат громкие раздраженные разговоры в кухне. Мне удалось даже разобрать несколько слов, донесшихся ко мне из-под пола: «Сжечь этот дом дотла, и дело с концом». Я постучал в пол, и голоса сразу смолкли, правда, потом мне сквозь сон снова слышались крики.

Вообще говоря, комнаты у меня очень тихие, порой мне кажется даже, слишком уж тихие. В погожие ночи здесь безмолвно, точно в могиле; можно подумать, дом стоит в глухой деревне.

Уличный шум если и достигает моего слуха, то лишь как отдаленный низкий рокот, который порой звучит зловеще, подобно топоту надвигающихся полчищ или грому исполинской приливной волны, где-то далеко-далеко набегающей на ночной берег.

Октября 27. Миссис Монсон при всей своей замечательной немногословности на редкость бестолкова и суетлива. Она делает преглупые вещи, например, стирая пыль в моих комнатах, учиняет страшный беспорядок. Пепельницы, которым надлежит стоять на письменном столе, тупо выстраивает рядком на каминной полке. Подносик для перьев ухитряется запрятать среди книг на пюпитре, вместо того чтобы поставить рядом с чернильницей. Перчатки с идиотическим упорством каждый день аккуратно раскладывает на полупустой книжной полке, и мне приходится перекладывать их на низкий столик у двери. Кресло задвигает между камином и лампой так, что сидеть в нем крайне неудобно. А как неровно стелет скатерть с изображением Тринити-Холла![27] При взгляде на него мне начинает казаться, что галстук у меня съехал набок, а сюртук застегнут не на ту пуговицу. Она доводит меня до белого каления. Даже самая ее безответность и кротость раздражают меня. Так бы и запустил в нее чернильницей — пусть хоть какое-то выражение мелькнет в ее рыбьих глазах и что-нибудь вроде жалобного писка сорвется с бледных губ. Бог мой! Что за мысли! Какая жестокость! Ну, не глупо ли? У меня такое странное чувство, будто эти слова, эти выражения не из моего лексикона, будто кто-то нашептал их мне на ухо — настолько несвойственны они мне.

Октября 30. Вот уже месяц, как я здесь обосновался. Видимо, это жилище мне не благоприятствует. Головные боли участились и усилились, а расстроенные нервы являют собою постоянный источник дурного самочувствия и раздражительности.

Я невзлюбил миссис Монсон, и, уверен, она платит мне тем же. Довольно часто у меня почему-то возникает ощущение, что в доме происходит нечто такое, о чем я и представления не имею и что хозяйка старательно от меня скрывает.

Сегодня ее сын ночевал здесь, и утром, стоя у окна, я видел, как он выходит. Он посмотрел наверх и поймал мой взгляд. Эдакий грубый, неуклюжий мужлан, и рожа отвратительная. Да еще, увидев, что я на него смотрю, позволил себе издевательски ухмыльнуться. Так мне показалось, по крайней мере.

Видимо, я становлюсь слишком чувствителен ко всяким пустякам. Полагаю, причиной тому расстроенные нервы. Сегодня после обеда, когда сидел по обыкновению в читальном зале Британского музея, вдруг заметил, что несколько человек, глядя поверх книг, внимательно следят за каждым моим движением. Стоило мне поднять глаза, как я ловил на себе их взгляды. Это показалось мне столь невыносимым, что я решил уйти из библиотеки ранее обыкновенного. Подойдя к двери, я оглянулся и увидел, что все головы повернулись в мою сторону. Это чрезвычайно меня расстроило, хотя, наверное, глупо принимать близко к сердцу такие пустяки. Когда я здоров, они меня совсем не трогают. Надобно чаще ходить на прогулки. В последнее время я почти вовсе от них отказался.

Ноября 2. Совершенное безмолвие этого дома начинает удручать меня. Мне бы хотелось, чтобы наверху кто-нибудь поселился. А так ничьих шагов не слышно у меня над головой, никто не пройдет мимо моей двери, никто не поднимется по лестнице, ведущей наверх. Любопытно бы поглядеть, что там в этих верхних комнатах…

Я так одинок, мне не с кем словом перемолвиться. Я заброшен в этот глухой угол и всеми забыт… Однажды поймал себя на том, что вглядываюсь в высокие, рассеченные трещинами зеркала, силясь разглядеть в их глубине солнечный луч, пляшущий в листве яблонь. Но теперь там толпятся лишь таинственные тени, и я спешу отвернуться.

Весь день сегодня темно и безветренно. Пришла пора густых туманов. По утрам читать приходится с настольной лампой. Повозки сегодня не слышно, и, право, мне не хватает ее жизнерадостного громыхания. Нынешним хмурым безмолвным утром я, наверное, был бы рад ему. Ведь это привычный, повседневный шум — не то что некоторые другие звуки, которыми полнится этот заброшенный дом в конце тупика. Ни разу не видел здесь полисмена, да и почтальон вечно спешит прочь, никогда ни на минуту не замешкается.

10 часов вечера. Сейчас, когда я пишу свой дневник, мне слышно только слабое невнятное бормотание большого города и тяжкие вздохи ветра. Эти звуки сливаются друг с другом. Но время от времени во тьме раздается жуткий, пронзительный кошачий вопль. Как только спускаются сумерки, кошки собираются под моими окнами. Ветер залетает в узкий колодец, образованный стенами домов, громко ухая, точно где-то вдали хлопают огромные крылья. Какая тоскливая ночь! Чувствую себя потерянным и всеми забытым.

Ноября 3. Из окон мне видна парадная дверь. Когда к ней подходят, я вижу шляпу, плечи и руку, дергающую звонок. С тех пор как я поселился здесь два месяца назад, только два моих прежних приятеля приходили навестить меня. Обоих я видел из окна, прежде чем они успевали войти, и слышал, как они справляются обо мне. Ни тот ни другой больше не приходили.

Глубокомысленную статью я таки дописал. Однако, перечитав, остался недоволен собою и перечеркнул чуть ли не все страницы. Странные мысли, странный язык — я даже не мог объяснить, откуда они взялись, и взирал на написанное мною в изумлении, чтобы не сказать — в тревоге. Это не мои мысли, и способ их выражения совсем мне не свойствен, не припомню даже, писал ли я это вообще. Быть может, память начинает изменять мне?..

Как всегда, не могу найти перьев. Эта глупая старуха каждый раз прячет их в новое место. Следует отдать должное ее удивительной изобретательности — попробуй найди столько тайников! Я не раз говорил с ней, но она неизменно отвечает: «Да, я скажу Эмили, сэр». Эмили же говорит: «Да, я скажу миссис Монсон, сэр». Тупость этих двух особ безмерно меня раздражает и мешает сосредоточиться. Взять бы эти перья да вонзить им в глаза, а потом выгнать — пусть их, ослепших, исцарапают и раздерут в клочья голодные кошки.

Ну и ну! Что за отвратительная мысль! Откуда она взялась, ума не приложу? Уж кто-кто, только не я мог вообразить себе такое. Однако я чувствовал, что непременно должен это написать. Точно какой-то голос звучал у меня в ушах, и перо мое не желало остановиться, покуда не вывел я последнего слова. Какой дурацкий вздор! Мне следует сдерживать себя, и я не отступлю от этого намерения. Необходимо регулярно совершать прогулки, ибо нервы у меня совсем расходились, да и печень ужасно досаждает.

Ноября 4. Слушал во Французском квартале любопытнейшую лекцию на тему смерти, но от духоты в зале и переутомления нечаянно задремал. Однако то, что успел услышать, поразило мое воображение. Говоря о самоубийстве, лектор заметил, что оно не есть способ избежать страданий в настоящем, но лишь приготовление к скорбям грядущим. Самоубийцам, сказал он, не удается уйти от ответственности за содеянное: они обречены вернуться, дабы продолжить жизнь именно с того момента, когда насильственно ее оборвали, да еще принять новые страдания за свое малодушие. Многие из них блуждают в потустороннем, жестоко мучаясь, покуда не вселятся в чье-нибудь тело, обычно в лунатика или слабоумного, которые не могут противиться страшному вторжению. А для самоубийц это единственное спасение. Право, какие ужасные вещи он говорит, подумал я, просто кровь стынет в жилах! Лучше бы мне всю лекцию проспать и не слышать этого вздора. Мой ум и без того отличается болезненной впечатлительностью, и подобные мистические бредни скверно воздействуют на меня. Я бы запретил распространение столь вредных для общества идей, — и куда только смотрит полиция? Напишу-ка в «Таймс» и выскажу, что я об этом думаю. Хорошая мысль.

Возвращаясь домой по Греческой улице, что в Сохо, я вдруг представил себе, будто время пошло вспять и я перенесся на сто лет назад — Де Квинси[28] еще жив, вот он бредет в ночи, обращаясь в стихах к своему неизменному, вкрадчивому и могущественному зелью. А вот где-то рядом его фантастические видения. Воображение мое разыгрывается, дальше — больше: мне грезится, как он спит в огромном холодном пустом доме, а рядом странное маленькое бездомное существо, напуганное призраками, таящимися в углах; и тени обступают их обоих, накрытых одним плащом. Или вот он блуждает по ночным улицам, и призрак Анны следует за ним; или спешит на вечное свидание на Грейт-Титчфилд-стрит — свидание, на которое она никогда уже не придет. Какое убийственное уныние, какая безысходная несказанная скорбь, какая пронзительная боль обрушиваются на меня, как только я осмеливаюсь приобщиться к тому, что томило душу этого безнадежно одинокого юноши, почти мальчика!..

Свернув в тупик, я увидел свет в верхнем окне и неправдоподобно огромную тень головы и плеч на шторе. «Что может делать там, наверху, хозяйский сын в столь поздний час?» — с удивлением подумал я.

Ноября 5. Утром, сидя по обыкновению за письменным столом, я вдруг услышал, как скрипят ступени под чьими-то шагами. Кто-то осторожно постучал в мою дверь, я подумал, что это хозяйка, и сказал:

— Войдите! — Стук повторился, я крикнул громче прежнего: — Войдите! Да входите же! — Но никто не повернул ручку двери. — Не хотите — стойте там! — раздраженно буркнул я, продолжая писать.

Продолжая? Как бы не так! Я попробовал было, однако мысли мои смешались, и мне не удалось написать ни строчки. Утро выдалось темное, стоял плотный желтоватый туман — словом, черпать вдохновение было неоткуда, а тут еще эта глупая старуха затаилась под дверью, ожидая, когда я снова приглашу ее войти. Во мне поднялось такое раздражение, что я уже не мог усидеть на месте. Вскочил, распахнул дверь…

— Что вам надобно и почему вы, собственно, не входите?

Однако слова мои повисли в пустоте. За дверью не было ни души, только сырая тяжелая мгла желтоватыми клубами наполняла темную лестницу.

Я в сердцах захлопнул дверь, проклиная этот злосчастный дом с его таинственными шорохами, и вернулся к работе. Через несколько минут Эмили принесла мне письмо.

— Что, миссис Монсон или вы стучали сейчас мне в дверь?

— Нет, сэр.

— Вы уверены?

— Миссис Монсон ушла на рынок, и в доме только я да малец, больше никого нету. А я вот уже целый час как мою посуду, сэр.

Мне почудилось, что Эмили слегка побледнела. Она беспокойно переминалась с ноги на ногу, а потом шагнула к двери, бросив через плечо тревожный взгляд.

— Погодите, Эмили, — остановил я девушку и рассказал ей, как кто-то стучал ко мне в дверь. Она тупо молчала, но глаза ее беспокойно бегали.

— Кто это был? — спросил я, кончив свой рассказ.

— Миссис Монсон говорит, мыши и боле никто, — монотонно бубнила служанка, точно повторяя затверженный урок.

— Мыши?! — воскликнул я. — Ничего подобного! Говорю вам, кто-то стоял у меня под дверью. Кто это? Хозяйский сын дома?

Эмили вздохнула и ответила вдруг с неожиданной искренностью, как будто решилась открыть мне правду:

— Да нет же, сэр. В доме никого нету, только вы, я да малец, кому же еще торчать у вас под дверью? Право слово, некому. Что касается до этого стука… — Она вдруг осеклась, точно нечаянно сказала лишнее.

— Ну, так что же насчет стука? — спросил я как можно мягче.

— Дохлое дело, — запинаясь пробормотала она, — это не мыши, и шаги тоже… — и снова осеклась.

— Может быть, что-то неладное с домом?

— Господи помилуй, нет, сэр; трубы в полном порядке!

— Я говорю не о трубах, милочка. Я спрашиваю, не случилось ли здесь чего-нибудь… дурного?

Эмили покраснела до корней волос, потом внезапно снова побледнела. Очевидно, бедная девушка испытывала сомнения: ей и хотелось, и боязно было мне что-то открыть. По-видимому, ей запретили говорить на эту тему.

— Мне ведь, в общем, все равно, — сказал я ободряюще. — Просто хотел знать, что произошло.

Подняв на меня испуганный взгляд, служанка забормотала что-то об «оказии с джентльменом, который жил наверху». Тут вдруг снизу раздался пронзительный голос:

— Эмили! Эмили!

Это вернулась хозяйка, и девушка тотчас ринулась вниз, будто ее за веревочку дернули, оставив меня теряться в догадках о том, что же такое, в самом деле, могло произойти с жильцом сверху и какое касательство это происшествие имеет ко мне, жильцу снизу, вынужденному прислушиваться к каким-то подозрительным звукам…

Ноября 10. Я добился серьезного успеха — окончил глубокомысленную статью, ее приняли в «Ревю» и туг же заказали новую. Чувствую себя бодрым и здоровым, регулярно совершаю прогулки, сплю крепко — ни головных болей, ни нервных расстройств. Отличные пилюли дал мне аптекарь! Слушаю, как внук хозяйки громыхает своей повозкой, и не испытываю никакого раздражения, порой, кажется, сам охотно присоединился бы к нему. Даже хозяйка с ее мучнисто-бледным лицом и та вызывает у меня теперь только сочувствие; мне жаль ее, она такая старая, такая изможденная и так же нескладно сколочена, как и ее дом. Похоже, ее однажды ужасно напугали, и с тех пор она так и живет, ожидая всякую минуту нового потрясения. Когда я сегодня попросил ее — очень мягко — не класть перья в пепельницу, а перчатки на книжную полку, она, кажется, впервые подняла на меня свои бесцветные глаза и проскрипела с неким подобием улыбки:

— Я постараюсь запомнить это, сэр.

Я почти готов был похлопать ее по плечу и сказать: «Ну, ну, приободритесь и смотрите веселей! Жизнь не так уж плоха, в конце концов».

О, я чувствую себя гораздо, гораздо лучше, а все благодаря прогулкам и здоровому сну, а также тому, что работа ладится! Точно по волшебству, воскресает душа, изъеденная отчаянием и горечью несбывшихся ожиданий. Даже кошки вызывают у меня теперь прилив дружеского расположения. Когда я вернулся домой часов в одиннадцать вечера, они строем проводили меня до двери; я наклонился, чтобы погладить ту, что была поближе ко мне. Увы! Кошка зашипела, фыркнула и ударила меня лапой. Когти оставили на коже кровавую царапину. Стая с воем унеслась во тьму. Можно подумать, я оскорбил этих коварных созданий в лучших чувствах. Похоже, они и впрямь ненавидят меня, наверное, только ждут подкрепления, чтобы напасть. Ха-ха! Несмотря на минутную досаду, мысль эта позабавила меня, и я, улыбаясь, поднялся к себе.

Огонь погас, и мне показалось, что в комнате еще холоднее, чем всегда. Пробираясь ощупью к камину за спичками, я вдруг почувствовал, что тут кто-то есть — стоит в темноте подле меня. Разумеется, видно ничего не было, но, шаря по полке, я вдруг коснулся пальцами чего-то холодного и влажного… Ей-богу, чья-то рука! Мороз пошел у меня по коже.

— Кто здесь?

Мой вопрос канул в тишину, точно камешек в глубокий колодец. Ответа не было, но я услышал, как кто-то тихо крадется к двери — неверные шаги и шорох одежды, задевающей мебель. Я нащупал спичечный коробок и чиркнул спичкой, ожидая, признаться, увидеть миссис Монсон, Эмили или даже хозяйского сына, «кондухтора», но пламя газового рожка осветило пустую комнату — в ней не было ни души.

Я почувствовал, как волосы у меня на голове встают дыбом, и инстинктивно прижался спиной к стене — так, по крайней мере, можно быть уверенным, что никто не подберется сзади. Смятение охватило меня, однако через минуту-другую я взял себя в руки. Дверь была отворена; дрожа от страха, я еще раз осмотрел комнату и вышел на лестницу. Свет из моей комнаты падал на площадку, но я никого не видел и не слышал.

Хотел уже вернуться в комнату, когда ухо мое вдруг уловило какой-то звук — совсем слабый, наподобие дуновения ветра, он доносился откуда-то сверху, однако то не мог быть ветер, ибо ночь была тиха, как могила. Хотя звук больше не повторялся, я решил подняться и выяснить, в чем дело. Не могли же и слух, и осязание одновременно обмануть меня. Итак, со свечою в руке я, бесшумно ступая, пустился в это не сказать чтоб приятное странствие по таинственному верхнему этажу.

На первую лестничную площадку выходила только одна дверь — запертая, на вторую тоже одна, и, когда я нажал ручку, она отворилась. В лицо мне пахнуло застоявшимся холодом, какой всегда бывает в нежилых помещениях, и в нос ударил неописуемый запах. Пользуюсь этим эпитетом сознательно: запах, хоть и слабый, едва уловимый, был тошнотворен и ни на что не похож, поэтому я затрудняюсь его описать.

Небольшая квадратная комната с наклонным потолком и двумя крошечными окнами находилась под самой крышей и была абсолютно пуста — ни мебели, ни коврика на полу. Отвратительная комната: леденящий холод и этот ужасный, ни на что не похожий запах! Задержавшись здесь лишь на столько, чтобы убедиться, что тут нет ни шкафа, ни закутка, где можно было бы спрятаться, я поспешил затворить за собой дверь, вернулся к себе и лег в постель. Видимо, эти шорохи мне все же послышались.

Ночью снился вздорный, но необыкновенно яркий сон, будто хозяйка и еще кто-то темный — я его видел смутно — вползают ко мне на четвереньках, а за ними разбойничья шайка громадных кошек. Они набрасываются на меня, мирно почивающего в своей постели, и душат, а потом волокут мое тело наверх и кладут на пол в пустой холодной комнате под крышей.

Ноября 11. После нашего неоконченного разговора Эмили перестала показываться мне на глаза. Теперь мне прислуживала сама миссис Монсон. Она по обыкновению, будто нарочно, делала именно то, чего я просил ее не делать. Вообще говоря, все это пустяки, не заслуживающие даже упоминания, но уж слишком они раздражают меня. Подобно малым, но часто принимаемым дозам морфия, миссис Монсон оказывает на меня наркотическое действие.

Ноября 12. Утром проснулся рано и пошел в переднюю за книгой, чтобы почитать в постели, пока не пришло время вставать. Эмили разводила огонь.

— Доброе утро, — приветливо сказал я. — Смотрите же, хорошенько протопите. Очень холодно.

Девушка обернулась, и я увидел ее испуганное лицо. Это была не Эмили!

— Где же Эмили? — воскликнул я.

— Это служанка, что жила тут допрежь меня?

— Да. Она что, ушла?

— Я поступила шестого числа, — угрюмо отвечала она, — и ее уже тут не было.

Я взял книгу и снова лег в постель. Эмили, стало быть, отослали почти сразу же после нашего с ней разговора. Читать я, разумеется, не смог, ибо мысль эта мешала сосредоточиться, и даже обрадовался, когда пришло время вставать. Скоропалительная и безжалостная расправа с Эмили могла означать только одно — кому-то была крайняя нужда удалить ее прочь с моих глаз.

Ноября 13. Царапина от кошачьих когтей воспалилась и начала побаливать, что изрядно докучает мне. Я постоянно ощущаю, как маленький нарыв дергает и зудит. Видно, у меня плохая кровь, не то бы уже давно все зажило. Я вскрыл воспаленное место перочинным ножом, смоченным в дезинфицирующем растворе, и тщательно промыл — говорят, кошачьи царапины сплошь и рядом дают самые дурные последствия.

Ноября 14. Дом этот, хоть и оказывает на мои нервы странное воздействие, нравится мне. В самом сердце Лондона — и такая уединенность, тишина и спокойствие. А как здесь славно работается! Удивляюсь, почему столь низка арендная плата. Возможно, кто-нибудь и усмотрел бы в этом нечто подозрительное, но я не стал даже задавать никаких вопросов. По мне, лучше умолчание, чем ложь. Если бы только избавиться от крыс внутри и кошек снаружи. Чувствую, что со временем свыкнусь со странностями этого дома. Я даже не прочь умереть здесь. О, эта фраза звучит двусмысленно, ее могут ложно истолковать. На самом деле я хотел сказать, что не прочь жить и умереть здесь. Буду снова и снова продлевать аренду, покуда дом не рухнет от старости или я сам по той же причине не переселюсь в мир иной. Судя по всему, первым буду не я.

Ноября 16. Как изматывают меня мои расстроенные нервы, вечный источник пренеприятных ощущений. Сегодня утром проснулся и обнаружил, что одежда моя разбросана по комнате, а плетеное кресло опрокинуто и лежит подле кровати. У сюртука и жилета такой вид, точно ночью кто-то примерял их на себя. И сны мне сегодня привиделись пугающе яркие — будто некто стоит подле меня, закрыв лицо руками, и стонет, словно от невыносимой боли: «Где найти мне покров? О, поможет ли мне кто-нибудь?» Глупость, конечно, однако я немного струсил. Сон был отвратительно правдоподобен. Вот уже год, как я перестал ходить во сне и просыпаться в ужасе в самых неподходящих местах, например на холодном тротуаре Эрлз-Корт-роуд, где находилось тогдашнее мое жилье. Я полагал — но, похоже, напрасно, — что навсегда излечился от досадного недуга. Это открытие весьма меня обеспокоило. На ночь прибегну к испытанному способу: привяжу палец на ноге к кровати.

Ноября 17. Сегодня ночью опять мучили тягостные кошмары. Снилось, будто кто-то бродит у меня в спальне, выходит в переднюю, снова возвращается, подходит к постели и смотрит на меня в упор — всю ночь я чувствовал на себе его ищущий взгляд. И все думал сквозь сон, что вот-вот проснусь, и никак не мог сбросить с себя сонное оцепенение. Вероятно, этот ночной кошмар вызван несварением желудка. Утром у меня случился один из тех жестоких приступов головной боли, которыми я страдаю издавна. Когда проснулся, одежда опять валялась на полу, разбросанная (неужели мною?), по всей видимости, ночью, а брюки вообще очутились на ступеньке, ведущей в переднюю.

И самое неприятное: вновь это загадочное зловоние — оно наполняло комнату и преследовало меня все утро. Запах был очень слабый, едва различимый, но тем не менее омерзительно тошнотворный. Интересно, что бы это могло быть, в самом деле?.. Впредь стану на ночь запирать двери.

Ноября 26. Последнюю неделю порядочно поработал. Кроме этого, успевал регулярно ходить на прогулки. Чувствую себя очень недурно, и настроение ровное. Только два обстоятельства внушают мне тревогу. Первое — в общем-то пустячное и имеющее, скорее всего, самое простое объяснение. Оказалось, что в верхнем окне — одном из двух квадратной комнаты под крышей, — в котором вечером четвертого ноября я видел сквозь штору тень неправдоподобно крупной головы и широких плеч, вообще нет никакой шторы!

А вот второе… Вчера вечером, около одиннадцати, шел снег, и я, возвращаясь домой, открыл зонт. Пройдя переулок до половины по нетронутому снегу, я вдруг заметил ноги идущего впереди человека. Приподняв зонт, скрывавший от моего взора все остальное, я увидел, что прохожий высок и широк в плечах и что направляется он к моему дому. Был он всего шагах в четырех от меня. Я подивился, ибо, когда сворачивал в переулок, он был совершенно пуст; правда, я мог и ошибиться.

Резкий порыв ветра заставил меня снова опустить зонт, и, когда я не более чем через полминуты поднял его, впереди уже никого не было. Еще несколько шагов, и я у двери. Она, как обычно, заперта. И тут я вдруг с ужасом заметил, что свежий, только что выпавший снег нигде не примят — виднелись лишь мои собственные следы. Тогда я вернулся назад, но и здесь не нашел и намека на чьи-либо следы, кроме моих. В тоске и смятении я поднялся к себе и поспешил лечь в постель.

Ноября 23. Как только я стал запирать двери, странности у меня в спальне прекратились. Нет никаких сомнений, что я стал вновь ходить во сне. Вероятно, отвязываю ногу, а потом снова привязываю ее к кровати. Когда же дверь заперта, сознание, что я в безопасности, видимо, возвращает моей смятенной душе покой и сон.

Сегодня ночью, однако, мои кошмары вернулись, обретя вдруг новое, еще более путающее обличье. Я проснулся во тьме с безотчетным чувством, что кто-то стоит у двери спальни и подслушивает. По мере того как я стряхивал с себя остатки сна, мои подозрения превращались в твердую уверенность. Хотя неизвестного соглядатая не выдавали ни дыхание, ни движение, я был совершенно убежден, что он рядом. Выскользнув из-под одеяла, я подкрался к двери. И тут послышались тихие звуки, в которых невозможно было ошибиться: кто-то украдкой удалялся от моей двери, причем двигался он как-то странно — не то по-пластунски, ползком, не то на четвереньках…

Я торопливо отпер дверь — на это ушло не более секунды, — выскочил в переднюю и тут всем своим существом, тончайшей вибрацией нервов, ощутил, что неизвестный всего лишь мгновенье назад уполз с того места, где теперь стоял я! Сейчас он уже в коридоре за дверью. Но и эта дверь тоже была затворена. Я на цыпочках, крадучись, подбежал и повернул ручку. На меня пахнуло холодом, по спине побежали мурашки, однако за дверью никого не было, на узкой площадке и на лестнице — тоже.

Я так спешил, что мой ночной гость не мог уйти далеко, и, продолжая преследование, должен был с минуты на минуту столкнуться с ним лицом к лицу. Отвага, которая так кстати вселилась в меня и позволила преодолеть мистический ужас, родилась от сознания, что во имя моей безопасности и душевного здоровья необходимо настичь непрошеного гостя и вырвать у него его тайну. Ибо разве это напряженное подслушивание, которое разбирало меня, не было насильственным воздействием на мою психику?

Я пересек узкую площадку и заглянул в лестничный пролет. Никого не было ни видно, ни слышно. Линолеум холодил мои босые ноги. Вдруг что-то заставило меня поднять глаза. Что это было, не знаю, могу свидетельствовать только, что без всякой видимой причины я ощутил неодолимую потребность посмотреть наверх.

Он стоял посреди лестничного пролета, перегнувшись через перила, и внимательно смотрел мне в лицо. Казалось, он не просто стоит на ступенях, а как бы висит в воздухе, прилепившись к перилам. Было темно, и я мог разглядеть только его силуэт. Голова и плечи казались несоразмерно огромными и четко вырисовывались на фоне слухового окна. На секунду почудилось, что предо мной какое-то чудовище. Исполинская голова, буйная грива волос, мощные сгорбленные плечи — вряд ли они могли принадлежать человеку из плоти и крови, мелькнула у меня мысль. Несколько секунд, забыв обо всем на свете, завороженный ужасом, я не мог отвести взгляд от непроницаемо темного лица, склоненного надо мною.

Когда сознание вернулось ко мне, я понял, что вижу своего ночного посетителя, и, собрав все мужество, приготовился встретить то неизбежное, что на меня надвигалось.

Откуда в этот роковой миг у меня взялась отвага, не знаю и, видно, никогда уже не узнаю. Я решился действовать, хотя пот градом катил у меня со лба, а тело била нервная дрожь. Вопросы теснились у меня в голове. Кто он? Чего хочет от меня? Почему подслушивает у двери, почему следит за мной? Зачем приходит ко мне в комнату? Однако мне не удалось выдавать из себя ни звука.

Я двинулся по лестнице. Но он, увидев, что я поднимаюсь, отступил в тень и стал пятиться вверх. Он удалялся с той же скоростью, с какой я приближался к нему. Я слышал перед собой шорох, как будто он переползает со ступеньки на ступеньку. Расстояние между нами не сокращалось. Когда я поднялся на следующую площадку, он уже добрался до середины последнего пролета. А когда я был на середине пролета, он уже достиг верхнего этажа. Стало слышно, как он отворил дверь маленькой комнаты под крышей и вполз туда. Странно, что дверь еще не успела закрыться за ним, а шорох, сопровождавший его движение, разом оборвался.

Мне бы сейчас лампу и палку или любое оружие, подумал я, но, увы, ничего подобного у меня под рукой не было. О том, чтобы вернуться, не могло быть и речи. Я упрямо одолел последние ступени и мгновенье спустя уже стоял в темноте у двери, за которой исчез мой странный соглядатай.

Какой-то миг я колебался. Дверь была полуотворена. Наверное, он занят любимым делом, подумал я, — стоит и слушает. Разглядеть его в кромешной тьме было невозможно, а войти в эту тесную комнату, зная, что он там, — нет уж, увольте! При одной мысли об этом отвращение захлестнуло меня, и я повернулся, чтобы вернуться к себе.

Удивительно, как в такие критические минуты совершеннейший вздор, случайно вторгшийся в сознание, способен вдруг самым радикальным образом изменить наши первоначальные намерения. Внезапно у меня за спиной что-то прошуршало по голому полу — то ли таракан, то ли мышь. Дверь слегка, на четверть дюйма, притворилась. И тут отчаянная решимость вновь обуяла меня — я изо всех сил пнул дверь, так, что она распахнулась настежь, и, медленно переступив порог, погрузился в кромешную тьму. Как непривычно мягко, как тихо шлепают по полу мои босые ноги! Как громко бьется и звенит кровь в висках!

Темнота сомкнулась вокруг меня, не видно даже окон. Я ощупью двинулся вдоль стен, шаря обеими руками. Но прежде всего я запер дверь, чтобы неизвестный не мог скрыться.

Итак, теперь мы с ним заперты в этих четырех стенах, и всего несколько шагов отделяют меня от него. От кого? С кем я делю это добровольное заточение? Внезапно яркая вспышка озарила мое сознание, и все случившееся представилось мне совсем в ином свете. Какой же я идиот! Полный идиот! Я наконец очнулся ото сна, и наваждение исчезло. Опять мои проклятые нервы! Сновидения, ночные кошмары и опять тот же результат — хождение во сне. Неизвестный — плод моей фантазии. Прежде со мной это частенько случалось. Бывало, уже проснусь, а персонажи моих сновидений все еще не отступают от меня… В кармане пижамы я нащупал случайно завалявшуюся спичку и чиркнул ею о стену: совершенно пустая комната, нигде ни души.

Я быстро спустился вниз и лег в постель, проклиная свои расшалившиеся нервы и дурацкие сны. Но стоило мне задремать, как снова к кровати подкрался странный незнакомец и, склонив надо мною громадную голову, настойчиво зашептал в ухо: «Мне нужно твое тело. Я хочу спрятаться в него. Я слушаю. Я жду». Господи, какая чепуха лезет мне в голову! И сон глупый, и слова эти — тоже.

И вновь этот странный запах, который был в комнате там, наверху. Сейчас он мне показался даже более резким, чем прежде. А когда я проснулся утром, в спальне стоял все тот же запах.

Ноября 29. Медленно, точно луна, встающая в тумане над июньским морем, проникала в сознание мысль, что таинственная моя зависимость от этого дома не исчерпывается расстроенными нервами и сомнамбулическими видениями. Этот дом словно опутал меня тонкой, невидимой сетью. Я не в силах выскользнуть из нее, даже если бы пожелал. Он удерживает меня, он не хочет выпускать меня из своего плена.

Ноября 30. Сегодня утром принесли письмо из Адена, которое переслали сюда с Эрлз-Корт-роуд, где я прежде снимал комнаты. Письмо от Чаптера, моего бывшего однокашника по Тринити, он теперь возвращается домой с Востока. Я послал ему свой адрес в отель, который он указал, «до востребования».

Как я уже упоминал, мои окна выходят в переулок и мне отлично видно всех, кто приходит к нам в дом. Сегодня утром, когда я писал, за окнами послышались шаги, вселившие в меня смутную тревогу, почему — сам не знаю. Подойдя к окну, я увидел, что внизу стоит незнакомый человек и ждет, когда ему откроют. Мне бросились в глаза широкие плечи, лоснящийся цилиндр и застегнутое на все пуговицы пальто. Больше ничего не было видно. Вскоре дверь отворилась, и не ошибусь, если скажу, что испытал нервный шок, услышав, как мужской голос спрашивает: «Что, мистер у себя?», называя мое имя. Ответа я не разобрал, видимо, он был утвердительный, ибо незнакомец вошел и дверь за ним затворилась; я ждал шагов на лестнице, но тщетно — никто ко мне не поднимался. Это так поразило меня, что я открыл дверь и выглянул: никого. Я пересек узкую площадку и посмотрел в окно, из которого виден весь переулок: вокруг ни души. Тогда я не поленился спуститься в кухню и поинтересовался у хозяйки, не спрашивал ли меня только что некий джентльмен.

Странная, вымученная улыбка появилась на ее сером лице:

— Нет!

Декабря 1. Состояние моей нервной системы внушает мне неподдельную тревогу. Сны снами, но прежде мне никогда ничего не снилось средь бела дня.

С нетерпением ожидаю приезда Чаптера. Он славный малый, энергичный, пышущий здоровьем. Нервы у него, кажется, вообще отсутствуют, как, кстати, и воображение. Ко всему прочему у него две тысячи фунтов годового дохода. Время от времени он делает мне заманчивые предложения. Последний раз звал меня путешествовать в качестве его секретаря. Разумеется, это не что иное, как деликатный способ оплатить мои расходы и дать мне возможность иметь карманные деньги. Предложение его я, конечно же, отверг. Предпочитаю сохранить его дружбу. Женщины между нами никогда не стояли, а вот деньги — совсем иное дело. Но я этого не допущу. Чаптер постоянно подшучивает над тем, что он называет моими «причудами», ибо сам он обладает лишь убогой фантазией «здравомыслящего человека». Однако, если подвергают осмеянию этот явный его недостаток, он гневается. У него психология вульгарного материалиста — препотешная вещь. Мне будет большим облегчением услышать приговор его холодного ума обо всем, что касается тайн этого дома, в которые я не замедлю его посвятить.

Декабря 2. В своих торопливых записках я не дал места тому, что больше всего удивляет меня. По правде говоря, мне страшно доверить бумаге то, что неустанно силюсь я вытеснить из своего сознания, не давая ему обрести четкую форму. Увы, старания мои тщетны, и то неведомое, чего я так страшусь, день ото дня становится ощутимее.

Теперь, решившись прямо заговорить о том, в чем мне страшно признаться даже самому себе, я понял, что сделать это гораздо труднее, чем мне представлялось. Как полузабытая мелодия, которая вертится в голове, но исчезает, лишь только вы хотите напеть ее, так и мысли эти гнездятся где-то у меня в глубинах подсознания, вне досягаемости рассудка, и не желают выйти на свет. Притаились, готовые к прыжку, но — ни с места.

Вот какое путающее открытие я сделал: в этом доме, если мой ум не поглощен работой, в него вселяются мысли и образы, которые не принадлежат мне! Странные, совершенно чуждые моему сознанию мысли возникают у меня в голове. Не важно даже, что за мысли — главное, они мне совершенно чужды. Особенно упорно они одолевают меня, когда я отдыхаю и ум мой ничем не занят — например, когда мне случается задремать у огня или когда я сижу с книгой, которая не захватывает моего внимания. Вот тут-то они и появляются, и мне становится не по себе. Порой они бывают невыносимо навязчивы, и тогда мне кажется, что некто неведомый подле меня думает вслух.

Верно, и нервы, и печень у меня сильно расстроены. Следует более усидчиво работать и почаще бывать на свежем воздухе. Эти чужие мысли никогда не приходят мне в голову, если я занят делом. Однако они все время рядом, всегда наготове и только ждут своего часа.

Все это произошло со мной не сразу, а после того, как я несколько дней кряду безвылазно просидел дома, потом интеллектуальная осада стала быстро усиливаться. Другая путающая странность давала о себе знать лишь дважды. Это предчувствие какой-то смертельной и отвратительной болезни. Оно захлестывает меня волной лихорадочного жара, затем отступает, и я дрожу в ознобе. Кажется, сам воздух вокруг меня напоен губительной заразой. Предчувствие это оба раза было столь пронизывающе убедительно, что голова у меня закружилась, а в уме молнией пронеслись зловещие названия всех смертельных болезней, какие я знал. Что это за явление, не берусь объяснить, но оно не вымысел, свидетельством тому холодный нот и бешено колотящееся сердце, с которыми я остаюсь после этих коротких приступов необъяснимого страха.

Острее всего я ощутил этот иррациональный ужас ночью двадцать восьмого, когда, преследуя таинственного незнакомца, поднялся наверх. Лишь только мы с ним оказались запертыми в маленькой чердачной комнате, как я сразу почувствовал, что передо мною олицетворение этой невидимой и зловещей болезни. Такого леденящего ужаса я в жизни не испытывал, и не дай мне бог снова пережить это чувство.

Ну вот, признался наконец! По крайней мере, написал то, что до сих пор страшился предать бумаге. Ибо — не могу больше лгать себе — испытанное мною в памятную ночь (ноября двадцать восьмого) не было сном. Это такая же реальность, как мой ежедневный завтрак; и ничего не значащая запись в дневнике, якобы содержащая объяснение жуткого происшествия, — всего лишь дань моему нежеланию признаться даже самому себе в том, что все это случилось на самом деле. У меня просто не было сил выдержать этот ужас.

Декабря 3. Скорее бы уже приезжал Чаптер! Припоминаю все, что случилось со мною, располагая события в строгой последовательности. Почти вижу холодноватые серые глаза моего однокашника, недоверчиво глядящие мне в лицо, пока я веду свой рассказ: стук в мою дверь; хорошо одетый посетитель; свет в верхнем окне; тень на шторе; незнакомец, идущий по свежевыпавшему снегу впереди меня; разбросанная ночью одежда; незаконченный разговор с Эмили; подозрительная скрытность хозяйки; некто, притаившийся на лестнице; ужасные слова, которые он прошептал мне на ухо; и, наконец, то, о чем труднее всего рассказать, — предчувствие страшной болезни и поток навязчивых мыслей и образов, не принадлежащих мне.

Так и вижу лицо Чаптера, слышу его неторопливую речь: «Опять ты сидишь на одном чае, полагаю, у тебя, как всегда, истощение. Покажись-ка ты лучше моему доктору, а потом махнем на юг, во Францию». Смешно, но этот здоровяк, понятия не имеющий о том, что такое больная печень или неврастения, регулярно посещает крупного специалиста по нервным болезням, ни с того ни с сего вбив себе в голову, будто у него, видите ли, нервная система не в порядке.

Декабря 5. С той ночи, когда таинственный незнакомец явился моему взору, я не гасил ночника в спальне, и ничто не тревожило мой сон. Сегодня, однако, опять случилась досадная помеха. Просыпаюсь — а у туалетного столика стоит он и разглядывает себя в зеркале. Дверь между тем была, как обычно, заперта. Я его тотчас узнал, и кровь застыла у меня в жилах. Леденящий ужас захлестнул меня и сковал неподвижностью — я не мог ни пошевелиться, ни заговорить. Зато очень хорошо чувствовал заполнивший комнату ненавистный мне смрад.

Неизвестный показался мне высоким и широким в плечах. Он стоял, ссутулясь, спиной ко мне, но в неверном мерцании ночника я мог различить в зеркале его огромную голову. В призрачном сероватом свете раннего утра, пробивающемся в щели между портьерами, картина получилась зловещая: львиная грива песочно-серых волос вокруг безобразного, отечного, в грубых складках звероподобного лица, которое, увидев раз, уже невозможно забыть никогда. Этот львиный лик, свойственный только…

Нет, не осмелюсь вымолвить страшное слово. Однако как подтверждение чудовищной догадки разглядел я в смешанном двойном свете несколько зеленовато-серых пятен на щеках незнакомца, которые он, надо полагать, и рассматривал в зеркале. Рот у него был широк, губы бледные и очень толстые. Та из его рук, которая была мне видна, производила странное впечатление — тощие, костлявые пальцы судорожно сжимали мою щетку для волос, а на тыльной стороне кисти виднелась отвратительная морщинистая корка. Эта уродливая кисть напоминала огромного серого паука, изготовившегося к нападению, или же когтистую лапу хищной птицы.

Сознание, что я с ним один на один в комнате, что он рядом — рукой достать, наполнило меня неизъяснимым ужасом. А когда он обернулся и вперил в меня взгляд своих неправдоподобно маленьких глаз — на огромном лице они казались совсем крошечными, — я, громко вскрикнув, откинулся на подушки в глубоком обмороке…

Декабрь 6. Пришел в себя утром и первое, что заметил, — это разбросанную по всему полу одежду. Трудно собраться с мыслями; то и дело сотрясают жестокие приступы — дрожу как в лихорадке. Вознамерился тотчас идти в гостиницу, которую назвал мне Чаптер, и узнать, когда он приезжает. Писать о том, что случилось сегодня ночью, — ни за что: это слишком ужасно, а я должен заставить себя не думать об этом. Чувствую в голове странную легкость, когда ел последний раз, не помню, о еде даже думать не могу — дважды вырвало кровью. Одеваясь, услышал, как по булыжной мостовой прогромыхат экипаж, а минуту спустя дверь отворилась и, к моей великой радости, появился тот, кого я ждал с таким нетерпением.

Один только вид его пышущего здоровьем лица и невозмутимый взгляд спокойных глаз сразу оказали свое благотворное действие, и я немного успокоился. Крепкое рукопожатие будто придало мне силы. Жадно вслушиваясь в басовые раскаты его уверенного голоса, я почувствовал, как бледнеют мои ночные кошмары, и вдруг понял, что мне будет очень трудно рассказать этому благодушному здоровяку о немыслимых и невероятных моих злоключениях. Некоторые люди излучают такую жизненную силу, которая разрушает тончайшую паутину видений, так что и не припомнишь толком, что тебе привиделось. Чаптер как раз относится к людям этого типа.

Мы перебирали события, происшедшие со времени нашей последней встречи, мой приятель рассказывал о своих путешествиях. Он говорил, а я слушал, но был настолько полон теми кошмарами, о которых мне предстояло поведать ему, что оказался скверным слушателем. Только и ждал удобного случая, чтобы выложить ему все, что так мучит меня.

Далеко не сразу я догадался, что Чаптер просто-напросто тянет время. Его тоже что-то тяготило, то, о чем он до поры умалчивал, терпеливо выжидая, когда представится случай заговорить об этом. Первые полчаса мы оба ходили вокруг да около, выбирая подходящий момент, чтобы взорвать свою мину, и так были на этом сосредоточены, что всех наших усилий только и хватило на то, чтобы не дать высказаться другому. Поняв это, я решил уступить — повременить с моим рассказом — и с удовлетворением заметил, что Чаптер, избавленный от подспудного давления с моей стороны, уже готов облегчить предо мной свою душу. Беседа наша становилась все более вялой — рассказы моего друга утратили живость, он начал повторяться. Паузы делались все длиннее. Наш обоюдный интерес к разговору угасал, как свеча на ветру.

Наконец Чаптер запнулся и прямо посмотрел мне в лицо. Его серьезный взгляд выдавал озабоченность и тревогу. Итак, подходящий момент настал!

— Послушай… — начал он и осекся.

Я молчат и только слегка подбодрил его кивком. На самом деле мне вдруг стало очень страшно: зловещая тень его предстоящего признания уже омрачила мою душу.

— Скажи мне, ради всего святого, — выпалил он наконец, — что заставило тебя поселиться здесь, в этих комнатах?

— Прежде всего, они дешевые, — неуверенно начат я, — кроме того, находятся в самом центре, и еще…

— Слишком уж дешевые, — перебил Чаптер. — Ты не спросил, почему?

— Мне это и в голову не пришло.

Мы оба помолчат, и я заметил, что он избегает смотреть мне в глаза.

— Ради бога, выкладывай, что у тебя на уме! — вскричат я, ибо ожидание стало непереносимо для моих напряженных нервов.

— Здесь ведь в течение долгого времени жил Блант, — сказал мой приятель тихо, — он и… умер здесь. Знаешь, я тогда часто навещал его, делал, что мог, чтобы облегчить ему…

— Ну же! — с трудом выговорил я. — Прошу тебя, продолжай… Не тяни!

— Понимаешь, — пробормотал Чаптер, отвернувшись к окну, и я заметил, как он поежился, — под конец он наводил на меня такой страх, что я просто не мог больше этого выносить, хотя всегда считал себя человеком малочувствительным. А тут нервы пришли в расстройство, стали сниться кошмары и мерещиться всякие ужасы.

Я молча смотрел на него. Я не знал никакого Бланта и понятия не имел, о чем говорит Чаптер. Тем не менее меня сотрясала нервная дрожь, во рту пересохло…

— С тех пор я здесь не был, сегодня вот в первый раз… — сказал мой приятель тихо, почти шепотом, — и, поверь, у меня мороз по коже. Ей-богу, здесь жить нельзя. Вон у тебя какой болезненный вид, дружище.

— Я снял этот дом на год, — натянуто улыбнулся я. — Подписал арендный договор. Думал, это выгодная сделка.

Чаптера передернуло, он наглухо застегнул пальто. Потом тихо заговорил, озираясь по сторонам, будто подозревал, что, нас подслушивают. Я тоже готов был поклясться, что, кроме нас двоих, в комнате присутствует некто третий.

— Он сам это сделал, и никто не винил его; страдания его были невыносимы. Последние два года он выходил из дому только с тщательно прикрытым лицом, а садясь в экипаж, требовал, чтобы подняли верх. Даже сиделка, которая так долго ухаживала за ним, в конце концов вынуждена была уйти. Ступни на обеих ногах у него сгнили и отвалились, и он передвигался ползком, на четвереньках. А запах, запах был…

Тут мне пришлось остановить его. Я весь покрылся испариной, меня бросало то в жар, то в холод — кажется, я начал догадываться…

— Бедняга… — снова заговорил Чаптер. — Я старался на него не смотреть, а он всегда просил позволения снять платок и все спрашивал, не очень ли мне противно. Обычно я занимал место у открытого окна. Впрочем, он никогда ко мне не прикасался. Он снимал весь этот дом. И ни за что не хотел переехать.

— Он что, занимал… эти… эти самые комнаты?

— Нет, у него была маленькая комнатушка наверху, под самой крышей. Он предпочитал ее, потому что там всегда темно. А эти комнаты расположены слишком низко, он опасался, что здесь его могут увидеть с улицы. Говорят, зеваки провожали его до самых дверей, а потом стояли под окнами, стараясь хоть краешком глаза увидеть его лицо.

— Но ведь есть же больницы…

— Да он и слышать о них не хотел, а врачи не настаивали. Понимаешь, считается, что это не заразная болезнь, и никто не мешал ему жить здесь. Он все время читал книги по медицине и фармакологии. Голова и особенно лицо его вселяли ужас — у него был львиный лик.

Я поднял руку, чтобы остановить его.

— Он был всем в тягость и знал это, слишком хорошо знал. Однажды ночью сознание этого стало непереносимо, и он не захотел больше жить. У него под рукой всегда были разные медикаменты… Утром его нашли на полу, мертвого. Это случилось два года назад. Говорили, он мог бы прожить еще несколько лет.

— Ради бога! — воскликнул я, не в силах вынести этой пытки. — Скажи, что у него было? Только не тяни, говори скорее!

— Я думал, ты знаешь! — вскричал он в неподдельном изумлении. — Думал, ты все знаешь!

Чаптер нагнулся ко мне, наши глаза встретились. Едва слышно, точно страшась своих слов, мой приятель прошептал:

— Он… он был прокаженный!

Женщина и привидение

— Да — произнесла она из темного угла. — Могу, если хотите рассказать один случай, который произошел со мной. Рассказ будет краток и без прикрас, то есть без лишних подробностей. Обычно у рассказчиков бывает иначе. — она усмехнулась. — Приплетут разные несущественные обстоятельства, а там пусть себе слушатели выпутываются сами. Нет, я изложу только то, что по делу, а вы понимайте как знаете. Но при одном условии: потом — никаких вопросов. Я ничего объяснить не могу, да и не имею охоты.

Наслушавшись многословных повествований от людей, которым просто хотелось пустить пыль в глаза, мы рады были услышать «только то, что по делу».

— В то время я, — начала рассказчица, поняв наше молчание как знак согласия, — интересовалась потусторонними манифестациями и вызвалась провести ночь одна в доме с привидениями в центре Лондона. Это был обшарпанный, дешевый дом, некогда сдававшийся внаем. Я уже осмотрела его предварительно при дневном свете, и ключи, полученные от соседа-смотрителя, лежали у меня в кармане. То, что было известно об этом доме, меня вполне удовлетворяло, мне показалось, что дело стоит того, чтобы попробовать. Не стану докучать вам подробностями убийства той женщины и ненужным перечислением «признаков». Достаточно, если скажу, что «признаки» были.

Поэтому меня очень раздосадовало, когда, прибыв на место в одиннадцать часов вечера, я встретила на крыльце мужчину, которого приняла за болтливого смотрителя. Что он тут делал, непонятно, ведь ему было четко сказано, что я намерена находиться в доме одна.

— Я провожу вас в ту самую комнату, — промямлил «смотритель», в чем я, разумеется, не могла ему отказать, поскольку он получил от меня щедрые чаевые и должен был поставить для меня стол и стул.

— Пошли, только скорее, — ответила я.

Мы вошли в дом (я — первая, он, шаркая подошвами, следом), пересекли темную прихожую и поднялись на второй этаж, где было совершено убийство; я уже смирилась с тем, что придется его вторично выслушать, прежде чем выставить вон с полукроной за настырность. Зажгла газ, придвинула доставленное «смотрителем» кресло — коричневую плюшевую рухлядь — и только теперь обернулась к своему спутнику, чтобы закончить с ним и остаться наконец одной. И тут я испытала первое потрясение. Это был вовсе не смотритель. Не старый дуралей с ключами, которого я расспрашивала днем и с которым обо всем договорилась. Сердце у меня испуганно ёкнуло.

— Так. А вы кто такой, скажите на милость? — спросила я. — Вы ведь не тот человек, у которого лежат ключи от этого дома. Кто вы?

Мне было не по себе, как вы легко можете представить. Я была молодая женщина нового направления, исследовала «нематериальные феномены» и очень гордилась своим свободомыслием. Но оказаться ночью в пустом доме с незнакомым мужчиной — к этому я была не готова. Самоуверенности у меня сразу поубавилось. Женской самоуверенности вообще хватает только до определенного предела, все что сверх того — одно притворство, как вы знаете. Впрочем, быть может, не знаете, здесь ведь большинство — мужчины. Но факт таков: храбрость моя быстро улетучилась. Мне стало страшно.

— Кто вы? — повторила я торопливо и нервно.

Мужчина был хорошо одет, не стар, приятной наружности, однако лицо его выражало глубокую печаль. Мне самой только-только исполнилось тридцать. Это имеет отношение к делу, иначе я бы о своем возрасте не упомянула. Вся эта история строится на самых обыкновенных обстоятельствах. В этом, по-моему, ее ценность.

— Да, я не тот человек, за которого вы меня приняли, — ответил он. — Я тот, кто испугался до смерти.

Его слова и тон, каким они были сказаны, пронзили меня, словно ножом. Я почувствовала, что сейчас упаду. В кармане у меня лежал блокнот, чтобы записывать наблюдения. Я нащупала продетый в петельку остро отточенный карандаш, лихорадочно прикидывая: надето на мне много всего, чтобы не озябнуть, пока буду сидеть всю ночь; ни кровати, ни дивана в комнате не имелось — все это пронеслось у меня в уме дурацкой, бессмысленной чередой, как бывает с перепугу. В голову лезли какие-то нелепые, совершенно не идущие к делу мысли — что напишут газеты, когда узнают? что подумает мой «светский» зять? будет ли сказано про мое свободомыслие и про папиросы в кармане?

— Тот, кто испугался до смерти? — повторила я растерянно.

— Он самый и есть, — глупо ответил мужчина.

Я выпучила на него глаза, как и вы бы все на моем месте, уважаемые мужчины, и чувствую: окатывает меня с головы до ног то жаром, то холодом. Можете не смеяться, именно таковы были мои ощущения. В состоянии ужаса, настоящего ужаса, такое иногда приходит на ум, что потом и не верится, а у меня в голове были самые обыденные мысли, словно я на файв о клоке в респектабельном доме.

— А мне показалось, вы — смотритель, которому я заплатила, чтобы он пустил меня сюда на ночь! — задыхаясь, проговорила я. — Это он, что ли, прислал вас меня встретить?

— Нет, — ответил неизвестный, и его голос пробрал меня до самых пяток. — Я — тот, кто испугался до смерти. Более того, мне и сейчас страшно!

— Мне тоже! — едва вымолвила я, не раздумывая. — Я просто в ужасе.

— Да, — отозвался мой собеседник тем же странным голосом, доносившимся как будто изнутри меня. — Но вы во плоти, а я — нет!

Ощутив настоятельную потребность в немедленном самоутверждении, я встала во весь рост посреди пустой холодной комнаты, сжаты кулаки, так что ногти впились в ладони, и стиснула зубы. Я должна была отстоять свою индивидуальность «новой», мыслящей женщины!

— То есть вы не во плоти? — задыхаясь, храбро спросила я. — Что это значит? Как прикажете вас понимать?

Мой голос канул в безмолвие ночи. Я вдруг представила себе, что весь город окутан тьмой; что на лестнице лежит слой пыли; что никто не живет этажом выше и нижний этаж тоже пуст. Я одна в доме, где нет ни души, в доме с привидением, — одна беззащитная женщина. Я похолодела. За стенами завыл ветер, звезды на небе, наверно, померкли. Мысли мои устремились к полисменам, омнибусам и прочим полезным и удобным вещам. Я только теперь осознала, как глупо было с моей стороны прийти сюда одной. Жизни моей пришел конец, думала я, оледенев от ужаса. Какая глупость — браться за исследование нематериальных феноменов, если у тебя слабые нервы!

— Боже мой! — сдавленным голосом проговорила я. — Раз вы не смотритель, то кто же вы?

А сама чувствую, что от страха не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Мужчина медленно двинулся ко мне через всю комнату. Преодолевая оцепенение, я встала с кресла и вытянула перед собой руку, чтобы не подпустить его. Неизвестный остановился в шаге от меня, на его печальном, изможденном лице появилась горькая усмешка.

— Я же сказал, кто я, — тихо произнес он и вздохнул, глядя на меня с такой грустью, какой я никогда в жизни не видела. — И мне по-прежнему страшно.

Я уже ясно понимала, что мой собеседник либо преступник, либо сумасшедший. Как же это я, глупая, привела его в дом, не поглядев? Оценив обстановку, я приняла решение. Призраки, потусторонние манифестации — все побоку. Если я его разозлю, то, возможно, поплачусь за это жизнью. Надо поддакивать, а самой пробираться к двери. И уж тогда со всех ног бегом на улицу. Я расправила плечи, смерила неизвестного взглядом: роста мы были примерно одного, к тому же я спортсменка, зимой играю в хоккей, летом в Альпах совершаю горные восхождения. Мне бы только что-нибудь вроде палки. Но палки не было.

— Ах да, конечно, как же, помню, помню, — проговорила я с натянутой улыбкой, изобразить которую оказалось не так-то легко. — Помню ваше дело, и как вы замечательно держались…

Он тупо уставился на меня. Я, набирая скорость, пятилась к двери в углу, а он, поворачивая мне вслед голову, не спускал с меня глаз. Когда его рот искривился в ухмылке, я не выдержала, бегом добежала до двери и выскочила на лестницу. К сожалению, я перепутала и бросилась в тот конец площадки, где лестница шла вверх. Но отступать было уже поздно: ведь неизвестный двигался за мной следом, я не сомневалась в этом, хотя звука шагов мой слух не улавливал. Я ринулась вверх по ступеням, порвала юбку, ушибла в темноте бок и влетела в первую же комнату, оказавшуюся на моем пути. Дверь в нее, к моей радости, была приоткрыта, и в замке, к еще большей моей радости, торчал ключ; мигом захлопнув дверь, я навалилась на нее плечом и заперлась.

Спасена! Однако сердце стучало, как барабан, и вдруг чуть было совсем не остановилось: о ужас, в комнате, кроме меня, кто-то был! На фоне окна отчетливо вырисовывался мужской силуэт, свет уличного фонаря, проникавший сквозь стекло, никаких сомнений на сей счет не допускал. Я, знаете ли, не робкого десятка и даже в это мгновение не пала духом. Но поверите, никогда, за всю мою жизнь, мне не было так омерзительно страшно. А я-то еще дверь заперла!

Мужчина прислонился к окну и наблюдал за мной, глядя сверху вниз. Я ведь шлепнулась на пол у порога. Значит, в доме не один мужчина, а два, успела сообразить я. А может, в каждой комнате кто-нибудь есть! Как все это понимать? Но тут вдруг что-то переменилось вокруг — или внутри меня? — и я поняла, что ошиблась. Если поначалу я испугалась физической опасности, то теперь затрепетала перед потусторонним. Я ощутила страх не нервами, а душой. Потому что узнала этого человека.

— К-каким это образом вы сюда п-пробрались? — заикаясь, спросила я. Недоумение на миг пересилило страх.

— Но я же вам объяснял, — начал он своим странным, похожим на далекое эхо голосом, который пронзал меня насквозь, точно лезвие ножа. — Я нахожусь в ином, отличном от вашего пространстве, поэтому вы найдете меня, в какую комнату ни заглянете, ибо я — всюду, во всем доме. Пространство — форма существования тела, а я вне тела и не подчиняюсь законам пространства. Но состояние, в котором я пребываю, держит меня здесь. Я хочу изменить свое состояние и вырваться отсюда, однако для этого мне необходимо одно средство, а именно — сочувствие. Вернее даже сказать, больше, чем сочувствие, — доброта. А точнее — любовь!

Пока неизвестный произносил эту тираду, я потихоньку встала. Мне хотелось кричать, плакать и смеяться одновременно, но все, что я смогла, — это только тяжело вздохнуть, так как уже перешагнула порог эмоций, и меня начато охватывать полное бесчувствие. Я нащупала в кармане спички и шагнула к газовой горелке.

— Был бы вам бесконечно признателен, если бы вы не зажигали газ, — поспешно сказал он. — Вибрации вашего света причиняют мне невыразимые страдания. И можете не опасаться с моей стороны никакого вреда. Начать с того, что я не способен к вам прикоснуться, ибо между нами, знаете ли, пропасть, и право, полутьма мне подходит больше. Итак, позвольте мне продолжить объяснение. В этот дом приходило много людей, желавших на меня посмотреть. Почти все они меня видели, и кто видел, обмирал от страха. Если бы — о если бы! — хоть кто-нибудь, хоть один человек не испугался, а был бы ко мне добр и нежен! Тогда бы я мог изменить свое состояние и освободиться. Понимаете?

Голос его звучат так печально, что я почувствовала, как у меня на глаза наворачиваются слезы. Но страх возобладал, я стояла не шевелясь и только дрожала от холода.

— Кто же вы все-таки? — с усилием спросила я. — Очевидно, вы явились не от смотрителя.

Больше я ничего не смогла произнести. Мысли мои разбегались — мне казалось, что меня вот-вот хватит удар.

— Не знаю никакого смотрителя, — тихо продолжал неизвестный. — И я забыл, слава тебе господи, имя, которое принадлежало моему телу. Я человек, который испугался до смерти в этом самом доме десять лет назад, и с тех пор мне все время страшно, и сейчас страшно тоже. Сбегающиеся сюда со всего Лондона жестокие и любопытные посетители, которые непременно жаждут увидеть привидение, только поддерживают в доме атмосферу страха и усугубляют мое состояние. Хоть бы кто-нибудь отнесся ко мне по-доброму, улыбнулся, поговорил бы ласково и разумно, поплакал, если плачется, пожалел бы меня, утешил, успокоил — что угодно, только не бессердечное любопытство и страх, от которого вы сейчас вся дрожите в своем углу. Ну так как же, сударыня, неужели вы не сжалитесь надо мною, — он повысил голос почти до крика, — и не выйдете на середину комнаты, чтобы подарить мне немного любви?

Мне стало и смешно, и жутко, но жалость оказалась сильнее, и я действительно вышла на середину комнаты.

— Клянусь богом! — воскликнул неизвестный и приосанился. — Вы совершили добрый поступок. Это первый жест сострадания ко мне за все время после смерти. И я уже чувствую себя лучше. В жизни, знаете ли, я был мизантроп. Что ни делалось, все было не по мне, и я так возненавидел ближних моих, что просто смотреть на них не мог. Естественно, как аукнется, так и откликнется. Мне платили тем же. В конце концов у меня начались галлюцинации, в мою комнату набивались демоны, хохотали, кривлялись, раз, перед сном, я наткнулся на целый их клубок возле кровати — страх остановил мое сердце, я умер. Сейчас, помимо страха, меня давят и не отпускают еще ненависть и раскаяние. Если бы у кого-нибудь нашлись для меня жалость, сочувствие и, может быть, хоть капля любви, я бы освободился и был счастлив. Когда вы приезжали сюда сегодня засветло осматривать дом, я следил за вами, и первая искра надежды вспыхнула в моем сердце. Я увидел, что вам свойственна храбрость, предприимчивость, оригинальность ума, что вы способны любить! Если бы я смог тронуть вас, не внушая страха, открыть дверь любви, запертой в вашем сердце, это дало бы мне крылья, чтобы улететь!

Надо признаться, к этому времени сердце у меня несколько защемило — я перестала бояться и глубоко прочувствовала скорбный смысл его слов. Однако все это была дичь и несусветица, а убийство женщины, из-за которого я явилась в сей дом, не имело к ней никакого касательства. Мне стало казаться, что я просто сплю и вижу страшный сон, но вот-вот, с божьей помощью, должна проснуться в своей постели.

Я была под таким сильным впечатлением от речей этого несчастного, что не могла сосредоточиться ни на чем другом, даже на собственном спасении.

В сумраке комнаты я шагнула навстречу неизвестному, разумеется трепеща от страха, но со странной решимостью, зарождавшейся в сердце.

— Вы, женщины, — продолжал он, и в голосе его зазвучали первые нотки ликования, — удивительные существа, которых убогая земная жизнь лишила возможности открыть великую сокровищницу своей любви, если бы вы только знали, сколь многим из нас она нужна как воздух! Ведь в ней спасение наших душ! Редкая женщина попадает в такое выгодное положение, как вы сейчас; если бы вам удалось подняться над своим страхом и предрассудками и сделать так, чтобы ваша любовь свободно, без всякой задней мысли, изливалась для всех нуждающихся, вы бы освободили, быть может, сотни, тысячи таких, как я! О, сударыня, еще раз умоляю вас о малой толике сострадания, доброты, нежности — и, если можно, капельке любви.

Сердце мое взволнованно колотилось, из глаз, теперь уже неудержимо, катились слезы. При этом я еще и рассмеялась — очень уж смешно звучало его обращение «сударыня» в этой пустой комнате в полночь на одной из безлюдных лондонских улиц. Впрочем, смех мой сразу же оборвался, перейдя в рыдания, лишь только я увидела, как мое сочувствие подействовало на него: он опустился у моих ног на колени и протянул ко мне руки, а вокруг его головы наметилось какое-то бледное свечение.

— Обними меня и поцелуй, бога ради! — воскликнул несчастный. — Поцелуй, один поцелуй, и я освобожден! Ты уже так много для меня сделала — не скупись же!

Я стояла и колебалась, вся дрожа, решение мое почти созрело, но все еще не хватало духу. Впрочем, страха я уже не испытывала.

— Забудь, что я мужчина, а ты женщина, — настойчиво умолял он. — Забудь, что я призрак, бесстрашно приблизься, прижми меня к груди, поцелуй и дай своей любви излиться. Отрешись на миг от самой себя, соверши поступок. Люби, люби, люби меня, и я — свободен.

Эти слова, вернее, пробужденные силы в глубине моего существа потрясли меня, и нечто несравненно могущественнее страха захлестнуло мою душу, подтолкнув к действию. Не колеблясь более, я сделала два шага вперед и протянула к неизвестному руки. Жалость и любовь переполняли в эту минуту мое сердце — клянусь, это была искренняя жалость и искренняя любовь. Я отрешилась от себя и от своих мелочных скрупул, охваченная великим желанием помочь ближнему.

— Я люблю тебя, бедный, бедный страдалец! Люблю! — проговорила я, заливаясь горячими слезами. — И мне совсем, ну нисколечко не страшно!

Он издал какой-то странный звук, подобный смеху, но все-таки не смех, и поднял ко мне лицо. Слабый уличный свет освещал его, но было еще какое-то свечение, окружавшее его голову и как будто исходившее от его кожи и глаз. Он встал с колен, и тогда я крепко обняла его, прижала к сердцу и поцеловала раз и еще раз — прямо в губы.

У всех у нас погасли трубки, и в наступившей тишине не прошуршал ни один подол, пока рассказчица, справляясь с волнением, проводила ладонью по лицу.

— Что я могу вам сказать, как мне описать вам, скептикам с трубками в зубах, это удивительное ощущение, когда обнимаешь нечто нематериальное, бесплотное и оно прижимается к тебе всем телом и проникает внутрь, растворяясь в твоем существе? Как будто обнимаешь порыв прохладного ветра, жгучее прикосновение летучего огня, проносящегося мимо. У меня словно судорога пробежала по телу, и еще одна, и еще… мгновенный восторг… пламенное упоение… сердце мое рванулось… и я осталась одна.

Комната была пуста. Я зажгла газ, чтобы удостовериться в этом. Последние остатки страха меня покинули, в сердце и вне его звучали восторженные песнопения, как в ранней юности поутру весной. Никакие демоны, тени и призраки не могли бы в ту минуту потревожить моей умиротворенной души.

Я отперла дверь, обошла весь темный дом, спустилась в кухню и даже в подвал, заглянула в сумрачную мансарду. Никого и ничего. Дом был покинут. Я провела там еще один быстролетный час, размышляя, анализируя, гадая — о чем, вы легко сообразите сами, в подробности вдаваться не буду, так как обещала рассказывать только то, что по делу, — и ушла досыпать остаток ночи в своей квартире, заперев за собой дверь дома, в котором больше не было привидений.

Но мой дядя сэр Генри, владелец дома, настоял на том, чтобы услышать мой отчет, и я, разумеется, чувствовала себя обязанной сообщить ему о том, что там произошло.

Но не успела я приступить к рассказу, как он, вскинув руку, меня прервал:

— Сначала я должен признаться в своем маленьком обмане. Столько народу до тебя там побывало, и все видели привидение, это заставило меня заподозрить, не является ли этот призрак плодом их склонной к внушению фантазии. Ведь всем этим любопытным заранее известно, что и как должно происходить. Поэтому я сочинил для тебя некую легенду, с тем чтобы, если уж ты что-то увидишь, это заведомо был не мираж, не химерическое порождение твоей экзальтированной, подвергнувшейся внушению фантазии.

— Так значит, рассказ об убитой женщине и все остальное — ваша выдумка?

— Да. А правда то, что в этом доме жил один мой родственник, который сошел с ума и после нескольких лет болезненной ипохондрии в конце концов, в припадке маниакального страха, покончил с собой. То, что наблюдают посетители, — это его тень.

— Ах, вот как! Тогда понятно… понятно… — растерянно пробормотала я и, вспомнив о бедном страдальце, чья душа все эти годы рвалась и не могла вырваться на свободу, решила, что, пока суд да дело, лучше мне помолчать, — понятно, почему я не видела призрака убитой женщины…

— Вот именно, — кивнул сэр Генри. — Если бы ты что-то увидела, твое свидетельство имело бы особую ценность, ведь его нельзя было бы отнести на счет твоего не в меру впечатлительного воображения, вдохновленного рассказами других «очевидцев».

Превращение

Все началось с того, что заплакал мальчик. Днем. Если быть точной — в три часа. Я запомнила время, потому что с тайной радостью прислушивалась к шуму отъезжающего экипажа. Колеса, шелестя в отдалении по гравию, увозили миссис Фрин и ее дочь Глэдис, чьей гувернанткой я служила, что означало для меня несколько часов желанного отдыха в этот невыносимо жаркий июньский день. К тому же царившее в небольшом загородном доме возбуждение сказалось на всех нас, а на мне в особенности. Это приподнятое настроение, наложившее отпечаток на все утренние занятия в доме, было связано с некоей тайной, а гувернанток, как известно, в тайны не посвящают. Глубокое беспричинное беспокойство овладело мною, а в памяти всплыла фраза, сказанная когда-то моей сестрою: с такой чуткостью мне следовало бы сделаться не гувернанткой, а ясновидицей.

К чаю ожидали редкого гостя — мистера Фрина-старшего, «дядюшку Фрэнка». Это было мне известно. Я знала также, что визит каким-то образом связан с будущим благополучием маленького Джейми, семилетнего брата Глэдис. Больше я не знала ничего, и из-за недостающего звена мой рассказ превращается в некое подобие головоломки, важный фрагмент которой утерян. Визит дядюшки Фрэнка носил характер филантропический, и Джейми предупредили, чтобы он вел себя как следует и старался понравиться дядюшке. А Джейми, до тех пор никогда дядюшку не видевший, заранее ужасно боялся его. И вот сквозь замирающий в знойном воздухе шелест колес до меня донесся тихий детский плач, который неожиданно отозвался в каждом нерве и заставил вскочить на ноги, дрожа от беспокойства. Слезы подступили к глазам, вспомнился беспричинный ужас, охвативший мальчика, когда ему сказали, что к чаепитию приедет дядюшка Фрэнк и ему непременно нужно «вести себя хорошо». Плач мальчика причинял мне боль, словно ножевая рана. Несмотря на то что все это произошло средь бела дня, меня охватило гнетущее ощущение кошмара.

— Этот человек с грома-а-адным лицом? — спросил Джейми чуть дрогнувшим от страха голосом и, не говоря больше ни слова, вышел из комнаты в слезах; все попытки утешить его оказались безуспешны.

Вот все, что я видела, а слова мальчика о человеке «с грома-а-адным лицом» показались мне дурным предзнаменованием. Но в какой-то мере это послужило развязкой — внезапным разрешением тайны и возбуждения, пульсировавших в тишине знойного летнего дня. Я боялась за мальчика. Из всего этого вполне заурядного семейства Джейми нравился мне больше всех, хотя мы с ним не занимались. Джейми был нервным, чувствительным ребенком, и мне казалось, его никто не понимает, а меньше всего — добросердечные, порядочные родители; и вот негромкий плач мальчика заставил меня вскочить с постели. Я подбежала к окну, будто услышав крик о помощи.

Июньский зной тяжелым покровом повис над большим садом; чудесные цветы, радость и гордость миссис Фрин, поникли; газоны, мягкие и упругие, заглушали все звуки, только липы да заросли калины гудели от пчел. Сквозь жару и марево до меня донесся отдаленный, едва слышный детский плач. Удивительно, как мне вообще удалось услышать его, потому что в следующую минуту я увидела Джейми в белом матросском костюмчике, одного, позади сада, шагах в двухстах от дома. Он стоял рядом с Запретным местом — отвратительным куском земли, где ничего не было.

Меня охватила слабость, подобная смертной слабости, когда я увидела его не где-нибудь, а именно там, куда ему запрещалось ходить, где он и сам всегда боялся бывать. Увидев мальчика одного в этом странном месте и услышав его плач, я оцепенела. Однако только собралась с силами, чтобы позвать Джейми, как из-за поворота появился мистер Фрин-младший с собаками, возвращавшийся с нижней фермы, и, увидев сына, сделал это вместо меня. Громким, добрым голосом окликнул мальчика, Джейми повернулся и побежал к нему — как будто чары рассеялись, — прямо в раскрытые объятия своего любящего, но непонимающего отца. Мистер Фрин-младший, усадив его себе на плечо, понес домой, спрашивая по дороге, из-за чего такой шум. За ними с громким лаем следовали короткохвостые овчарки, они прыгали и приплясывали, взбрасывая сырой круглый гравий. Джейми называл это «танцами на дорожках».

Я отошла от окна, прежде чем меня заметили. Доведись мне стать свидетельницей спасения ребенка из огня или из реки, я вряд ли испытала бы большее облегчение. Но мистер Фрин-младший, я уверена, не в состоянии был сделать то, что нужно. Защитить мальчика от его собственных пустых выдумок он мог, но дать такое объяснение, которое развеяло бы их, был не в силах. Они скрылись за розовыми кустами, направляясь к дому. Больше я ничего не видела до приезда мистера Фрина-старшего.

* * *

Трудно понять, почему этот безобразный клочок земли именовался «запретным»; возможно, такое определение закрепилось за ним когда-то давно, хотя не припомню, чтобы кто-нибудь из семейства употреблял его. Для Джейми и меня, хотя мы тоже никогда не называли так этот кусок земли, где не росло ни цветочка, ни деревца, он был более чем странным. В дальнем конце великолепного, пышного розария зияла голая, больная земля, черневшая зимой наподобие коварного болота; летом же, заскорузлая и потрескавшаяся, она давала приют зеленым ящерицам, пробегавшим по ней, словно искры. В сравнении с роскошью всего изумительного сада это место казалось воплощением смерти среди пышного цветения жизни, средоточием болезни, жаждущим исцеления, пока болезнь не распространилась. Но она не распространялась. Дальше шла роща серебряных берез, а за нею переливалась зелень луга, где резвились ягнята.

У садовников было очень простое объяснение бесплодности этой земли: вся вода ушла оттуда по лежащему рядом склону, и не осталось ни капли. Что тут можно сказать? Это Джейми, который на себе ощущал ее чары и часто бывал там, который, преодолевая страх, простаивал там часами — потому-то ему и было велено «держаться подальше от этого места», ибо пребывание там бередило и без того богатое воображение мальчика, причем самые мрачные его стороны, — именно Джейми, который хоронил там побежденных людоедов и слышат исходивший от земли плач, уверял, что видел, как ее поверхность порою содрогается, и потихоньку подкармливал землю найденными во время своих ежедневных странствий по округе мертвыми птичками, мышами или кроликами. Это ему, Джейми, удалось необыкновенно верно выразить словами ощущение, охватившее меня с первой же минуты, как я увидела эту пустошь.

— Это дурное место, мисс Гулд, — сообщил он мне.

— Но Джейми, в природе нет ничего дурного — совсем дурного; просто есть вещи, которые отличаются от остальных.

— Мисс Гулд, но ведь здесь пусто. Здесь ничего не родится. Эта земля погибает, потому что не получает нужной пищи.

И пока я смотрела на бледное личико, на котором чудесно сияли темные глаза, и собирались с мыслями, чтобы найти верный ответ, мальчик произнес, убежденно и страстно, ту самую фразу, от которой я похолодела.

— Мисс Гулд, — он всегда обращался ко мне именно так, — она голодает, разве вы не видите? Но я знаю, что может ей помочь.

Серьезность ребенка, возможно, могла бы заставить окружающих обратить хотя бы мимолетное внимание на странное предположение, но я ощущала: то, во что верит дитя, весьма важно, его слова всегда звучат как тревожный и мощный прорыв действительности. Джейми, со своей склонностью к гиперболе, уловил приметы удивительного явления, его чуткому воображению приоткрылась некая сокровенная истина.

Трудно сказать, в чем крылся ужас этих слов, но, когда он произнес последнюю фразу: «Но я знаю, что может ей помочь», мне показалось, что вокруг сгустились какие-то темные силы. Помню, что не стала расспрашивать его подробнее. Фразы, по счастью не произнесенные, дали жизнь некой не облеченной в слова возможности, которая с тех пор существовала в глубине моего сознания. Само ее возникновение, как мне думается, доказывает, что она уже присутствовала в моем разуме. Кровь отхлынула от сердца, колени подогнулись: мысль Джейми совпадает — и совпадала — с моей собственной…

И сейчас, лежа на кровати и раздумывая обо всем этом, я поняла, почему приезд дядюшки Фрэнка был каким-то образом связан с переживаниями, ужаснувшими Джейми. Внезапно мне пришла в голову мысль, так испугавшая меня, что я не в силах была ни отказаться от нее, ни попытаться опровергнуть; вместе с ней явилась темная, полная — как в кошмаре — убежденность в том, что она истинна; и если кошмар можно облечь в слова, то мысль моя состояла в следующем: этой гибнущей земле в саду чего-то недоставало, и она постоянно искала это нечто — то, что даю бы ей возможность ожить и расцвести. Более того, существовал человек, который мог ее спасти. Мистер Фрин-старший, иначе дядя Фрэнк, и был тем человеком, который своею избыточной жизненностью мог восполнить этот ее изъян — сам не осознавая этого.

Связь между гибнущим, пустым куском земли и личностью этого энергичного, здорового и процветающего человека уже существовала в моем подсознании задолго до того, как я стала отдавать себе в этом отчет. Конечно, она существовала всегда, хотя и неосознанно. Слова Джейми, внезапная бледность мальчика, боязливое предчувствие как бы наметили контур, но его одинокий плач в Запретном месте выявил четкий отпечаток. Передо мной в воздухе возник некий образ. Я отвела глаза. Если бы не боязнь, что они покраснеют — с красными глазами лицо мое никуда не годилось, — я бы заплакала. Слова, сказанные Джейми утром о «грома-а-адном лице», снова обрушились на меня, подобно ударам тарана.

Мистер Фрин-старший столько раз становился объектом семейных бесед, с тех пор как я начала здесь работать, я так часто слышала разговоры о нем и так часто читала о нем в газетах — о его энергии, о благотворительной деятельности, об успехах на любом поприще, — что его портрет составился в моем представлении довольно полно. Я даже знала, каков Он внутри, или, как говорит моя сестра, сокровенно. Единственный раз мне привелось видеть его воочию, отвозя Глэдис на собрание, где он председательствовал, там я ощутила окутывавший этого человека ореол, разглядела его лицо во время минутного покровительственного разговора с племянницей и убедилась, что нарисованный мною портрет верен. Остальное вы можете счесть лишь необузданными женскими фантазиями, я же думаю, что это род божественной интуиции, присущей женщинам и детям. Если бы души могли быть видимы, я поручилась бы жизнью за истинность и точность составленного мною портрета.

Мистер Фрин принадлежал к людям, которые увядают в одиночестве и расцветают в компании — потому что они используют жизненные силы окружающих. Он, сам не осознавая этого, был непревзойденным мастером присваивать плоды чужой жизни и работы — для собственной пользы. Занимался вампиризмом он, разумеется, бессознательно, однако всех тех, с кем ему приходилось иметь дело, оставлял изможденными, утомленными, вялыми. Мистер Фрин жил за счет других, поэтому в зале, где было полно народа, он блистал, а предоставленный самому себе, не имея рядом жизни, которую можно подманить, слабел, терял силы. Находясь с ним рядом, можно было почувствовать, как его присутствие опустошает тебя; он присваивал твои мысли, твою силу, даже твои слова и потом использовал их для собственный выгоды и возвышения. Разумеется, без злого умысла. Он был неплохой человек, но чувствовалось, насколько опасна та легкость, с которой этот бессознательный вампир поглощал не принадлежащие ему жизненные силы. Его глаза, голос, само присутствие лишало жизни — казалось, живое существо, недостаточно высокоорганизованное, чтобы сопротивляться, должно всеми силами избегать его приближения и прятаться в страхе быть поглощенным, то есть в страхе смерти.

Джейми, сам того не ведая, положил последний мазок на неосознанно составленный мною портрет этого человека, который владел даром молча подчинять себе и вытягивать из тебя все силы, мгновенно усваивая их. Вначале сопротивляясь, ты постепенно слабеешь, воля твоя угасает, и тебе остается либо уйти, либо сдаться, соглашаясь со всем, что бы он ни сказал, ощущая слабость, доходящую до обморока. С противником-мужчиной могло быть иначе, но и тогда попытки сопротивления порождали силу, которую поглощал он, а не кто другой. Защищенный каким-то инстинктом, он никогда не давал ничего, я хочу сказать, он никогда ничего не давал людям. В этот раз вышло иначе: у него было не больше шансов, чем у мухи под колесами огромного — или, как говорил Джейми, «чудовищного» — паровоза.

Именно таким он виделся мне: громадный человек-губка, вобравший в себя жизненные силы, украденные у других. Моя мысль о человеке-вампире была, несомненно, верной. Мистер Фрин жил, присваивая сгустки жизненной энергии других. В этом смысле его жизнь не была в полной мере «его», и поэтому, думаю, он не мог контролировать ее целиком, как предполагал.

* * *

Через час-другой этот человек окажется здесь. Я подошла к окну. Оголенный кусок земли, тускло черневший среди великолепных садовых цветов, притягивал мой взгляд. Меня поражал этот клочок пустоты, жаждущий, чтобы его наполнили, напитали. Мысль о том, что Джейми играл на самом его краю, была невыносимой. Я смотрела на неподвижные летние высокие облака, вслушивалась в послеполуденную тишину, всматривалась в знойное марево. Кругом царило гнетущее безмолвие. Не могу припомнить другого такого застывшего дня. Все замерло в ожидании, семейство тоже — в ожидании, когда из Лондона на большом автомобиле приедет мистер Фрин.

Мне никогда не забыть охватившей меня тревоги, ледяной дрожи, пробежавшей по спине, когда я услышала шум мотора. Мистер Фрин приехал. Стол к чаю накрыли на траве под липами, и миссис Фрин с Глэдис, возвратившиеся из поездки, сидели в плетеных креслах. Мистер Фрин-младший встретил брата в холле, а Джейми, как я потом узнала, пребывал в таком беспокойном состоянии, что ему разрешили остаться в своей комнате. В конце концов, может быть, его присутствие и не было столь уж необходимым. Визит явно имел отношение к таким непривлекательным сторонам жизни, как деньги, ценные бумаги, дарственные и тому подобное; точно не скажу, однако семейство находилось в волнении, ведь дядюшка Фрин был человеком состоятельным.

Впрочем, это не имело значения для того, что произошло. Главным было то, что миссис Фрин послала за мной и просила сойти вниз в «своем миленьком белом платьице» — если, разумеется, я не против; я была и испугана, и польщена, поскольку приглашение означало, что глаз гостя хотят порадовать хорошеньким личиком. Странно, но я сразу почувствовала, что мое присутствие каким-то образом предполагалось, что мне надлежит стать свидетельницей всему, что случится. В тот момент, когда я ступила на газон — не знаю, стоит ли говорить, настолько глупо и путано это звучит, но я готова в этом поклясться! — и наши взгляды встретились, внезапно сгустилась тьма, затмив на мгновение щедро разлитый кругом солнечный свет, и целые табуны маленьких черных коней заскакали от этого человека к нам и вокруг нас, готовые растоптать все на своем пути.

Бросив на меня беглый взгляд, выдавший его, мистер Фрин больше не смотрел в мою сторону. Чаепитие и беседа текли спокойно; я передавала чашки и тарелки, а случавшиеся паузы заполняла негромким разговором с Глэдис. О Джейми никто не упоминал. Внешне все выглядело превосходно, но только внешне, ибо происходящее соприкасалось с чем-то не облекаемым в слова и было столь чревато опасностью, что я, как ни старалась, не могла сдержать дрожи в голосе, участвуя в беседе.

Рассматривая жесткое, холодное лицо нашего гостя, я отметила, как он худощав и как странно блестят его немигающие глаза. Они отливали маслянистым блеском, мягким и бархатным, как у людей Востока. Во всех его действиях и словах ощущалось то, что я рискнула бы назвать «присасыванием». Его вампирическая сущность достигала своей цели без ведома сознания. Мистер Фрин властвовал над всеми нами, но настолько мягко, что этого никто не замечал — до самого конца.

Не прошло и пяти минут, как я впала в какую-то прострацию: представившаяся моему внутреннему взору картина казалась настолько живой, что мне было странно, почему никто не вскрикнет и не побежит, чтобы предотвратить неизбежное. А происходило вот что: отделенный от нас доброй дюжиной ярдов, наш гость, в котором бурлили присвоенные жизненные силы окружающих, стоял неподалеку от зиявшей пустотою земли, ждавшей и жаждавшей, чтобы ее наполнили. Земля чуяла добычу.

Эти два действующих «полюса» находились на расстоянии, подходящем для поединка: он — худощавый, жесткий, энергичный за счет окружающих, практичный, торжествующий, и безобразная пустошь — терпеливая, глубокая, ненасытная, за ней стояли силы земли, и она — ах! — явно уповала на долгожданную возможность утолить свой голод.

Я видела все это так ясно, как если бы наблюдала за двумя огромными животными, готовыми схватиться в смертельном поединке; это было какое-то необъяснимое внутреннее видение. Столкновение предстояло неравное. Каждая сторона уже выслала лазутчиков, не могу сказать, давно ли, поскольку первым свидетельством, что с нашим гостем что-то не в порядке, было замешательство в его голосе, ему стало не хватать воздуха, губы дрогнули. В следующую минуту эта странная и ужасная перемена отразилась и на его лице — оно сделалось обвислым, большим, мне невольно вспомнились загадочные слова Джейми о «грома-а-адном лице». Лазутчики двух царств, человеческого и стихийного, сошлись, как я поняла, именно в этот момент. В первый раз за всю свою долгую жизнь мистер Фрин противостоял противнику более сильному, и та небольшая часть его живущего за чужой счет существа, которая, собственно, и являлась личностью этого вампиричного человека, содрогнулась, охваченная предчувствием беды.

— Да, Джон, — говорил он, лениво растягивая слова и самодовольно внимая собственному голосу, — сэр Джордж отдал мне этот автомобиль… точнее, подарил. Взгляни, разве он не очарова… — и он вдруг запнулся, оборвал фразу, набрал в грудь воздуха и тревожно огляделся.

Все застыли в изумлении. Это было как щелчок, пустивший в ход огромный механизм, — мгновенная пауза перед тем, как он действительно заработает. Дальнейшие свои действия мистер Фрин, напоминавший сейчас больше работающий без контроля автомат, совершал с калейдоскопической быстротой. Мне пришла в голову мысль о невидимом и бесшумном моторе, который приводил его в движение.

— Что это? — пролепетал он упавшим голосом, в котором слышалась нескрываемая тревога. — Что за жуткое место? И там как будто кто-то воет? Кто это?

Мистер Фрин указал на пустошь и, не дожидаясь ответа, побежал к ней через газон, с каждым мгновением убыстряя шаг. Прежде чем кто-либо успел остановить его, он оказался на краю пустоши. Наклонился, пристально вглядываясь в землю.

Казалось, прошли часы, хотя на самом деле всего несколько секунд, ведь время измеряется не тем, сколько произошло событий, а тем, с какими переживаниями они сопряжены. Среди всеобщего замешательства я фиксировала происходящее с безжалостными, фотографическими подробностями. Противоборствующие стороны проявляли необычайную активность, но лишь одна — человек — сопротивлялась, напрягая все силы. Другая просто играла, не используя и тысячной доли своих исполинских возможностей, большего и не требовалось. Победа была легкой и тихой, можно даже сказать, жуткой — ни шума, ни титанических усилий…

Я наблюдала за ходом битвы, стоя неподалеку, кажется, мне одной пришла в голову мысль последовать за мистером Фрином. Все остались на своих местах, только миссис Фрин, всплеснув руками, задела чашку, а Глэдис, как мне помнится, воскликнула, чуть не плача:

— Мама, это от жары, да?

Мистер Фрин-младший, ее отец, сидел безмолвный, бледный как полотно.

Когда я подошла к краю пустоши, стало ясно, что именно влекло меня туда. На другом ее краю, среди серебристых берез, стоял малыш Джейми. Он наблюдал. Из-за него я пережила один из самых ужасных моментов в своей жизни — мгновенный, беспричинный и от этого еще более сильный страх охватил меня. И все же, знай я заранее то, что должно было случиться, страх мой оказался бы во сто крат сильнее; происходило нечто жуткое, исполненное несказанного ужаса.

Казалось, я наблюдала за столкновением вселенских сил, причем ужасное действо происходило на пространстве не более квадратного фута. Думаю, мистер Фрин догадывался, что, если кто-нибудь займет его место, он будет спасен, и инстинктивно выбрал самую легкую добычу из всех возможных — увидев Джейми, он громко позвал его:

— Джеймс, мальчик мой, подойди сюда!

Голос звучал глухо и безжизненно, подобное ощущение вызывает сухой щелчок при осечке ружья вместо ожидаемого выстрела. Это была мольба. И с удивлением я вдруг услышала свой собственный голос — повелительный и сильный, он принадлежал, несомненно, мне, хотя до меня только сейчас стало доходить, что с моих уст срываются эти слова:

— Не ходи, Джейми. Стой, где стоишь.

Но Джейми, этот мальчишка, не послушался ни одного из нас. Подойдя к самому краю пустоши, он остановился — и засмеялся! Я слышат этот смех, но готова была поклясться, что смеялся не мальчик, а голая, жаждущая жертвы земля…

Мистер Фрин повернулся, воздев руки. Его холодное, жесткое лицо, раздаваясь в стороны, делалось все шире, щеки обвисли. То же самое происходило со всем его телом, вытянувшимся под действием каких-то невидимых вихрей. Лицо его на мгновение напомнило мне игрушки из каучука, которые так любят растягивать дети, — оно стало поистине «грома-а-адным». Но это было лишь внешнее впечатление, на самом же деле я поняла совершенно ясно: жизненные силы, вся жизнь, которую этот человек годами получал от других людей, сейчас уходили от него, превращаясь в нечто иное…

Вдруг мистер Фрин пошатнулся, быстро и неуклюже шагнул вперед, на эту голую землю, и тяжело рухнул ничком. Глаза упавшего мертвенно поблекли, а то выражение, которое застыло на его лице, можно было охарактеризовать лишь одним словом — крах. Он выглядел совершенно уничтоженным. Мне послышатся звук — неужели Джейми? — но на сей раз это был не смех, а что-то похожее на глоток, глубокий и жадный, шедший из глубины земли. Мне снова привиделся табун маленьких черных коней, уносящихся галопом в земную бездну — они погружались все глубже, а топот их копыт становился все слабее и слабее. Моих ноздрей коснулся резкий запах сырой земли…

* * *

Когда я пришла в себя, мистер Фрин-младший приподнимал голову брата, который упал из-за жары на газон рядом с чайным столом. А Джейми, как мне потом удалось узнать, все это время проспал в своей кроватке наверху, измученный плачем и беспричинной тревогой. Глэдис бежала к столу с холодной водой, губкой, полотенцем и бутылкой бренди.

— Мама, это случилось от жары, да?

Ответа миссис Фрин я не расслышала. Судя по ее лицу, она сама была близка к обмороку. Подошел дворецкий, и бесчувственного гостя наконец подняли и отнесли в дом; он оправился еще до прихода доктора.

У меня до сих пор не укладывается в голове: как же так, ведь все остальные видели то же самое, что и я, однако никто так и не обмолвился об этом ни словом. И это, возможно, самое ужасное во всей этой истории.

С того дня я едва ли слышала упоминание о мистере Фрине-старшем. Казалось, он вдруг куда-то исчез. Газеты перестали писать о нем, его бурная общественная деятельность, очевидно, прекратилась. Так или иначе, в последующие годы этот человек не достиг ничего, достойного публичного упоминания. Хотя, возможно, покинув дом миссис Фрин, я лишилась возможности слышать о нем.

Судьба же пустого клочка земли в последующие годы оказалась совершенно иной. Насколько мне известно, садовники не делали ничего для того, чтобы провести туда воду или насыпать другой земли, но еще до моего ухода, случившегося на следующее лето, это место превратилось в густые буйные заросли сорных трав и ползучих растений — мощных, полных сил и жизненных соков.

Безумие

— Но что мне кажется действительно странным и даже трагичным, так это их необъяснимая покорность, ведь они даже не пытаются сопротивляться, — воскликнул Лидалл, неожиданно вступая в беседу. Всех поразило напряжение и какой-то болезненный надрыв в его голосе, от щемящих ноток которого присутствующим дамам стало немного не по себе. — Говорят, они так легко смиряются, потому… потому…

Он запнулся и смущенно отвел глаза. Элегантно одетая дама, давно пытавшаяся вставить слово, воспользовалась представившейся возможностью и попробовала возразить.

— Да будет вам, — несколько принужденно засмеялась она, — я не раз слышала, что больных насильно втискивают в смирительные рубашки. Вот уж не думаю, что в них наряжаются, как на бал. — И, надменно взглянув на Лидалла, чьи несветские манеры ее явно шокировали, добавила: — Не в человеческой природе, я имею в виду здоровую человеческую природу, поддаваться насилию, не так ли?

Однако ее почему-то никто не поддержал.

— Разумеется, вы правы, мистер Лидалл, — произнес кто-то, вежливо кашлянул?.

Это подал голос маленький господин, сидевший в углу и до этого не произнесший ни единого слова, а молчание, как известно, считается признаком мудрости, однако на него никто не обратил внимания, так как гости клуба «Довер-стрит», пившие чай в гостиной, были заинтригованы неоконченной фразой Лидалла.

— Вы остановились на «потому», мистер Лидалл, — деликатно подсказал маленький господин из своего темного угла.

— Да, да, потому… потому что человек в таком состоянии не… не совсем безумен, — неуверенно продолжат Лидалл. — Действительно, невольно возникает впечатление, будто он до известной степени остается вполне вменяемым и, внимательно наблюдая за происходящим, с радостью принимает защиту от самого себя. Выглядит все это невероятно трогательно. И… и все же… — он снова запнулся, — мне кажется, есть что-то страшное в той противоестественной покорности, с которой эти несчастные позволяют надеть на себя смирительную рубашку, наручники или что там еще на них в таких случаях надевают…

Лидалл поднял глаза и торопливо, с каким-то странным ожиданием всмотрелся в лица присутствующих, потом, вздохнув, устало откинулся на спинку кресла.

Все молчали, и он добавил, но очень тихо, почти про себя:

— Нет, не могу этого понять. Они ведь должны… должны сопротивляться…

Кто-то упомянул знаменитую книгу «Сознание, нашедшее себя», и течение беседы мало-помалу вошло в прежнее русло, однако дамам явно не нравилась эта скорбная тема. Беседу в основном поддерживали красивый, меланхоличный Лидалл, так неожиданно для всех разговорившийся, и доктор Хэнкок, коим оказался маленький господин, скрывавшийся весь вечер в своем темном углу. Он ассистировал одному из знаменитых лондонских гипнотизеров и поэтому мог рассказать — и обычно рассказывал — весьма занимательные и даже несколько компрометирующие вещи. Никто не осмеливался спросить прямо, но все желали услышать нечто пикантное о своих знакомых. В этом смысле чаепитие было вполне рутинным. И доктор Хэнкок говорил, хотя и не совсем о том, чего хотело общество. Он обращался исключительно к Лидаллу, не обращая внимания на разочарованные дамские взгляды:

— Думаю, ваше объяснение верно, поскольку безумие в своих обычных проявлениях есть не что иное, как потребность в гармонии. Сознание выходит за рамки обычных отношений с окружающим миром. У большинства сумасшедших безумие проявляется лишь в каком-нибудь одном пунктике, в остальном же они мало чем отличаются от нас с вами…

Слова доктора повисли в воздухе. Лидалл лишь молча кивнул в знак согласия. Дамы сразу оживились. Кто-то пошутил, что большая часть людей так или иначе безумна, и все, с облегчением вздохнув, заговорили о скандале в семье известного политика. Каждому хотелось высказать свое мнение. Кое-кто из присутствующих уже курил. В общем, вечер удался на славу, и отверженная ранее, а теперь пользовавшаяся всеобщим вниманием элегантная дама оживленно дискутировала сразу с несколькими оппонентами. Она была в своей стихии. Лишь Лидалл и доктор Хэнкок, по-прежнему сидевший в своем углу, как-то выпали из разговора.

Воспользовавшись суетой, возникшей вокруг вновь прибывших гостей, Лидалл попрощался и, едва ли кем-то замеченный, быстро выскользнул из гостиной. Через минуту за ним вышел доктор Хэнкок. Они встретились в прихожей; Лидалл был уже одет.

— Я направляюсь в Вест-Энд, мистер Лидалл. Если вам по пути и вы не против прогуляться, мы могли бы пойти вместе.

Вздрогнув, Лидалл обернулся. Его взгляд встретился с другим, таким же ищущим, изголодавшимся по человеческому общению. Какое-то мгновение Лидалл колебался, потом сделал шаг вперед, как будто соглашаясь; на лице даже мелькнула тень любопытства. В этой его робкой нерешительности было что-то и жалкое, и путающее. Губы Лидалла дрогнули — казалось, он уже собирался сказать: «Ради бога, пойдемте…» — но эти слова так и не были произнесены.

— Прекрасный вечер для прогулки, — мягко добавил доктор Хэнкок. — На улице сухо и безветренно. Вот только возьму шляпу и присоединюсь к вам.

Но в его голосе послышалась нотка властности, и это было ошибкой. Лидалл тотчас передумал.

— Прошу прощения, — резко сказал он, — но мне нужно взять такси. У меня встреча в другом клубе, и я уже опаздываю.

— О да, разумеется, — ответил доктор, — не смею вас задерживать. Но если у вас выдастся свободный вечер, позвоните — мы с вами где-нибудь поужинаем. Мой номер телефона вы можете найти в справочнике. Мне бы хотелось побеседовать с вами.

Лидалл вежливо поблагодарил и вышел из дома, унося с собой воспоминания о добром сочувствии маленького господина и его понимающих глазах.

— Кто это? — спросил один из гостей, когда Лидалл покинул гостиную. — Не тот ли самый безумец, который несколько лет назад написал эту кошмарную книгу?

— «Пролив тьмы»? Он самый. Вы читали ее?

Минут пять гости обсуждали книгу и ее автора. Большинство решило, что это сочинение сумасшедшего. Сошлись на том, что у таких молчаливых и не очень воспитанных людей не все в порядке с психикой. В конце концов, в молчании есть что-то нездоровое и подозрительное.

— А вы заметили, что доктор Хэнкок с него глаз не сводил да и ушел вслед за ним? Интересно, что он-то думает по этому поводу?

— Я хорошо знаю Хэнкока, — сказала элегантная дама. — При случае поговорю с ним.

Гости продолжали беседовать, кто-то упомянул азартные игры, разговор переключился на другие темы, и уже до конца вечера никто более не нарушал его плавного течения…

* * *

Лидалл торопливо шел пешком в сторону Гайд-парка, такси он так и не взял. Возможно, к этому его подтолкнуло предложение доктора. И ведь он чуть было не согласился… Засунув руки глубоко в карманы и втянув голову в плечи, он быстро дошел до малых ворот парка и зашагал прямо по влажному газону, избегая дорожек и людей.

Февральское небо тускло бледнело на западе, повисшие над домами облака были такими же огромными и пышными, как в детстве. Лидалл обреченно вздохнул, чувствуя, как старый, неумолимый демон самоанализа впивается в его мозг.

Лидалл по опыту знал, что сопротивляться ему бесполезно. Казалось, сознание было заперто в клетку, и мысль металась из угла в угол в мучительных поисках выхода. Ну что же, долгие годы, полные трудностей и напряжения, не проходят бесследно. Даже ради спасения собственной жизни он так и не смог избавиться от своего проклятия — все те же огненные вихри мыслей терзали его мозг, преследуя все те же вопросы без ответа. От этой пытки не было спасения ни на прогулке, ни во сне. Будь он не один, все могло бы сегодня сложиться иначе. Вот если бы доктор Хэнкок…

Лидалл злился на себя за свой отказ — конечно же, всему виной его болезненно гипертрофированная гордость, вскормленная долгим одиночеством. В кои-то веки нашелся человек, который отнесся к нему с искренним сочувствием, ибо понял, какие мучительные мысли терзают его мозг, а он его отверг, хотя очень хорошо чувствовал, что только одному на тысячи, такому, как этот маленький доктор, мог бы излить свою душу. Почему же он так резко отклонил любезное предложение доктора Хэнкока? Ну конечно, потому, что он знал — угадал его ужасный секрет. Но как, когда он выдал себя?

И вновь нескончаемый хоровод бегущих по кругу мыслей; вконец измученный Лидалл застонал. Он должен найти людей, друзей, кого-то, с кем можно поговорить. «Клуб…» — пронеслось в его помраченном сознании. Нет, это невозможно. Все члены клуба сговорились против него. По этой же причине он перестал бывать в своих излюбленных местах отдыха: в ресторанах, где просиживал раньше вечерами напролет в полном одиночестве, в музыкальных салонах, в которых порой пытался забыться, даже стал избегать любимых улиц — еще бы, ведь его там знал каждый встречный.

Проходя по мосту над Серпентином,[29] он остановился и, свесившись через перила, стал задумчиво наблюдать за пузырьками на воде.

— Как вы считаете, в Серпентине есть рыба? — обратился он к человеку, стоявшему чуть поодаль и всем своим видом напоминавшему клерка.

Они немного поговорили, потом собеседник Лидалла продолжил свой путь, то и дело оглядываясь на грустного человека, заговорившего с ним.

«Смешно! Несмотря на все наши научные достижения, мы не можем жить под водой, как рыбы», — размышлял Лидалл, прохаживаясь вдоль берега. Он видел, как утиная стая, едва различимая на фоне вечерних сумерек, с тихим, печальным плеском села на воду рядом с поросшим кустами островом. «А может, мы так возгордились своими техническими достижениями, что попросту разучились летать…» Нет, эти наивные попытки убежать от себя никогда ни к чему не приводили — другая, всевидящая и всезнающая его часть наблюдала за ними и снисходительно усмехалась.

Погруженный в свои мысли Лидалл брел не разбирая дороги, пока не наткнулся на огромную, неподвижную фигуру, преградившую ему путь. Это был полисмен парка, один из тех, кто всегда следил за ним. Лидалл резко метнулся к деревьям, но грузный полисмен уже узнал его и вежливо козырнул:

— Приятный вечерок, сэр. Снова потеплело.

Лидалл пробормотал в ответ нечто нечленораздельное и поспешил скрыться в тени аллеи. Полисмен провожал его задумчивым взглядом, пока тьма не поглотила согбенную фигуру Лидалла. «Он тоже знает!» — простонал несчастный. Каждая скамейка была кем-то занята, и сидящие на них люди сверлили его своими подозрительными взглядами, даже за деревьями маячили какие-то соглядатаи. Лидалл не осмеливался выйти на улицу: каждый таксист был против него, поскольку знал, — нет, доверяться им нельзя ни в коем случае, еще завезут куда-нибудь, а потом… И вдруг в его душе, измученной бесконечной внутренней борьбой, как будто что-то забрезжило…

«В Серпентине есть рыба», — вспомнил Лидалл ответ «клерка». «стало быть, — добавил он про себя, — там, в глубине, течет скрытая, недоступная людям жизнь, которую никто и ничто не может потревожить». В его сознании внезапно воцарилась кристальная ясность. Да, да, только в воде он мог бы обрести мир, покой и избавление от собственных мыслей. Боже правый, как все просто! И тем не менее ему никогда раньше не приходило это в голову. Лидалл уже было повернул назад, но в этот миг его разум вновь затуманился — сомнения, сомнения, сомнения… Сумеет ли он выбраться, когда получит все, что хотел? Всплывет ли на поверхность?

Ответа Лидалл не знал. Он припустил что есть духу по дорожке, потом резко остановился, чтобы подумать. При виде этого нелепого, застывшего в мучительной нерешительности человека даже ветер, запутавшийся в ветвях деревьев, не выдержал и насмешливо прыснул. В больном сознании Лидалла сразу возник образ хлопающей крыльями утки, и он тут же решил, что воздух лучше воды. Он полетит туда, где есть покой, а не опустится на дно или просто поплывет. И Лидалл вспомнил вид из окна своей спальни — восемьдесят футов над тротуарами старого дымного Лондона. Да, по воздуху, безусловно, лучше. Он немного подождал, чтобы еще раз все хорошенько обдумать: ведь сначала ему показалась верной мысль о рыбе, потом о птице, а нужно выбрать что-то одно. Но как это сделать, если мысли путаются и норовят разбежаться в разные стороны? Неужели никто не может ему помочь, как будто в этом огромном городе нет ни одного сочувствующего ему человека, который мог бы дать ему совет? Какого-нибудь опытного, доброго, здравомыслящего человека…

И вновь Лидаллу привиделось лицо доктора Хэнкока. Он увидел мягкий взгляд, сочувственную улыбку, вспомнил успокаивающий голос и предложение, от которого отказался. Конечно, была одна серьезная помеха: доктор знал. Но он был слишком тактичным, слишком деликатным, чтобы позволить этому знанию влиять на свое отношение к нему, Лидаллу, не говоря уже о том, чтобы хоть как-то выдать свою осведомленность. Да, да, Хэнкок — единственный, кто может ему помочь сделать правильный выбор.

Чувствуя на себе настороженный взгляд враждебного мира, он поймал такси у ближайших парковых ворот, потом, велев водителю притормозить у аптеки, нашел нужный адрес в телефонной книге и вскоре, счастливый и спокойный, стоял у заветной двери.

Да, доктор Хэнкок дома… Лидалл представился.

Маленький господин был настолько любезен, что немедленно принял его. Спустя несколько минут двое мужчин беседовали, как старые добрые друзья. Только на сей раз Хэнкок, показавший себя терпеливым слушателем, был необычайно разговорчив. Лидалл очень ясно объяснил суть дела.

— Итак, доктор Хэнкок, что бы вы посоветовали? Воду или воздух?

Но, пока Хэнкок, тщательно подбирая слова, пытался ему что-то объяснить, Лидалла осенило — в голову пришла новая идея, во сто крат лучше прежней! Где же еще спрятаться от всех бед, как не в самом Хэнкоке? Доктор добрый, он определенно не будет возражать. Теперь Лидалл не колебался ни секунды — даже несмотря на то, что сам был высоким и широкоплечим, а Хэнкок маленьким, у него не было и тени сомнения, что он поместится в докторе.

Лидалл прыгнул на своего маленького, хрупкого визави, словно дикий зверь. Почувствовал, как тонкая шея доктора поддается силе его могучих рук… Потом — темнота, мир, покой, пустота, то самое забвение, о котором он так долго мечтал. Его желание исполнилось. Он навсегда сокрылся от бурь и напастей мира сего внутри этого добрейшего человека…

* * *

Лидалл открыл глаза и огляделся — он находился в неизвестной ему комнате с обитыми чем-то мягким стенами приглушенного цвета. Было очень тихо. На кровати и на стоявшем рядом кресле лежали подушки. Все было отмечено печатью какого-то неземного покоя, жизнь осталась где-то далеко-далеко. Над головой горела лампа, а створка единственного маленького окошка в двери была заперта на засов. Чудесно! Никто не может пробраться сюда.

Отдохнувший и счастливый, он пересел в глубокое удобное кресло. Послышался вкрадчивый щелчок, и створка крошечного окошка откинулась. Дверь беззвучно открылась, и в комнату, лучась умиротворенной улыбкой, вошел маленький господин с добрыми карими глазами — доктор Хэнкок.

Первое, что почувствовал Лидалл, было удивление: «Значит, я либо вошел в него не с той стороны, либо не удержался в нем…»

— О, мой дорогой, мой добрый друг! — Лидалл поднялся для приветствия.

Протянув руку, вдруг обнаружил, что левая его рука каким-то необъяснимым образом потянулась за правой. И обе тут же свело судорогой. «Похоже, у меня был удар», — мелькнула мысль, когда Хэнкок осторожно усадил его обратно в кресло.

— Вам не следует вставать, — мягко, но властно сказал доктор. — Сидите здесь и отдыхайте. Вам необходимо восстановить свои душевные силы. Как всякому разумному человеку, который перетрудился…

«Я заберусь в него, когда он отвернется. Да, да, очевидно, я тогда ошибся дверью. Конечно, нужно идти через затылок — там, где позвоночник соединяется с мозгом», — подумал Лидалл и стал ждать, когда Хэнкок отвернется. Но доктор и не думал отворачиваться — разговаривая с Лидаллом, он не сводил с него своих ставших какими-то слишком уж пристальными глаз, а сам мелкими шажками продвигался к двери. Лидалл улыбался, как невинное дитя, однако за этой улыбкой скрывалось коварство кровожадного зверя, а затравленный его взгляд был ужасен.

— Настолько ли крепки эти засовы, чтобы никто не мог войти сюда? — спросил Лидалл, указывая на дверь.

Хитрость удалась, и Хэнкок повернул голову. В тот же миг Лидалл с рычанием хотел было броситься на него, но не смог даже встать на нога — бессильно сполз в кресле, не в состоянии вытянуть руки больше чем на несколько дюймов. Доктор спокойно подошел и поправил подушки.

Что-то перевернулось в душе Лидалла, и случившееся с ним внезапно представилось совсем в ином свете. Все вдруг стало ясным как день — возможно, от резкого движения в голове несчастного что-то сместилось, и тьма, окутывавшая его сознание, отступила… Лидалла захлестнули воспоминания.

— О боже, — вскричал он, — я же безумен! Я хотел навредить вам — тому, кто был так добр ко мне! — Дрожа как в ознобе, безумец разрыдался. — Ради всего святого, — словно кающийся грешник, взмолился он, обратив к Хэнкоку пристыженный взгляд, — свяжите меня. Свяжите мне руки, пока я снова не попытался сделать это.

Лидалл с готовностью вытянул обе руки, но ничего не произошло — не говоря ни слова, доктор печально смотрел на него. Несчастный проследил за взглядом добрых карих глаз и вздрогнул: его запястья были уже скованы стальными наручниками, а грудь и руки затянуты в смирительную рубашку…

Человек, который был Миллиганом

Миллиган критическим взором окинул неопрятную комнату; хозяйка стояла позади, стараясь определить, согласится он снять ее жилье или нет. Скрестив на груди руки, она оценивающим взглядом следила за Миллиганом. Он работал в туристическом агентстве, а в свободное время писал киносценарии. Больше всего в этой невзрачной квартирке его привлекали высокие раздвижные двери. Собственно, ничего, кроме скромной комнатушки да завтрака по утрам, ему и не требовалось, однако Миллиган вдруг представил, как сидит в своем кабинете и пишет сценарии — и уж они-то непременно принесут ему удачу. Соблазн был велик. Он станет литератором — да еще с собственным кабинетом!

Он начат торговаться:

— Квартирка ничего себе, но плата, полагаю, могла бы быть более умеренной, миссис…

— Босток, сэр, миссис Босток, — подхватила хозяйка и тут же стала жаловаться на непомерно растущие цены. В этом не было никакой необходимости, потому что Миллиган, уже решив снять эту квартиру, пропускал мимо ушей ее стенания.

Давая миссис Босток выговориться, он прошелся по комнате, внимание его привлек китайский рисунок, висевший над покрытой плисом каминной полкой: человек в плывущей по озеру лодке… Миллиган просто взглянул на него, ничего более — как-никак смотреть на рисунок было интереснее, чем внимать нудным причитаниям хозяйки, но та, мгновенно перехватив его взгляд, тут же прервала свой скорбный экскурс в экономику:

— Китайская! Это мой покойный муж ее привез. Из самого Гонконга…

Миллиган невольно улыбнулся: по тому, как старательно она выговорила экзотическое слово «Гонконг», чувствовалось, что эта картинка является предметом ее гордости.

— Замечательный рисунок, — поддакнул он, — возможно, даже ценный. Среди этих китайских картин попадаются, насколько мне известно, весьма редкие.

Стоил рисунок никак не более двух шиллингов, и Миллиган это знал, но путь к сердцу миссис Босток был найден, и она мгновенно согласилась уменьшить плату за квартиру на шиллинг. Разумеется, этот рисунок ее благоверный в бытность свою морским капитаном попросту где-то стащил. Однако миссис Босток, судя по всему, считала эту безделицу настоящим шедевром, который она явно приберегала на черный день, чтобы, если возникнут трудности, продать за кругленькую сумму. Итак, Миллигану по чистой случайности посчастливилось найти слабое место своей хозяйки. Человек честный и порядочный, Миллиган не стремился использовать свое открытие, однако почти каждый день один из них двоих обязательно упоминал в разговоре китайский рисунок, и, хотя тема эта уже успела ему изрядно прискучить, он вынужден был постоянно к ней возвращаться, из вежливости подолгу рассматривая нарисованного китайца, сидевшего в лодке спиной к комнате. Этого обитателя Небесной империи, который знай себе греб по безукоризненно глянцевой глади озера, нисколько не продвигаясь вперед, он вскоре мог представить с закрытыми глазами.

Всякий раз, когда миссис Босток по своему обыкновению пыталась вовлечь его в какую-нибудь нудную беседу, он многозначительно перемещал взгляд с ее смуглого лица на рисунок — и хозяйка тут же замолкала, благоговейно глядя на китайский «шедевр». Оставалось немногое — сказать пару восхищенных слов…

— О, как мне нравится ваша картина! — с чувством восклицал в таких случаях Миллиган. — Она превосходно здесь смотрится. — Он бережно поправлял раму и носовым платком смахивал с нее пыль. — Не то что вся эта современная мазня…

Так уж получилось, что сюжет рисунка ассоциировался у него с одним из рассказов Лафкадио Герна.[30] Однажды Миллиган устроил своему клиенту удачную поездку в Японию, и тот в благодарность преподнес ему сборник китайских рассказов Герна. Подобных книг Миллиган не читал — ведь в них не было ничего «кинематографичного», — поэтому он эту странную книгу продал за шиллинг букинисту. Впрочем, полистать он ее полистал, и один из рассказов очень ему запомнился: история о картине, на которой был изображен человек в лодке. Герой рассказа, подолгу созерцая сидящего в лодке человека, вдруг стал замечать, что он двигается — гребет в его сторону. В конце концов он выплыл из картины прямо в храм, в котором стоял наблюдающий за ним герой рассказа…

Миллигану история показалась глупой, хотя память запечатлела все до единой детали. Они не выходили у него из головы. Очень уж реалистичным был этот рассказ. И всякий раз, когда Миллиган встречал на улице китайца или продавал билеты в Японию и Китай, он ловил себя на мысли, что думает о человеке в лодке — его образ плавно выплывал перед его мысленным взором и исчезал вновь. Миллигану даже стало нравиться воскрешать его в памяти. Разумеется, в тот момент, когда он впервые взглянул на «шедевр» миссис Босток, висевший над покрытой плисом каминной полкой, ему сразу вспомнилась картина из рассказа Герна — человек в лодке на мгновение выплыл из его памяти и вновь растворился в ее туманной дали.

«Замечательный парень этот Герн», — думал Миллиган. В его истории не было ничего сверхъестественного, ничего из ряда вон выходящего, ни малейшего намека на мистику, и тем не менее сама идея рассказа была настолько необычна, что, проникнув однажды в сознание Миллигана, она уже не выходила у него из головы, а с тех пор как молодой человек увидел «шедевр» миссис Босток, стал буквально преследовать его.

«А что, если он имел в виду именно этот рисунок? — пришло Миллигану в голову, когда он работал над очередным сценарием, который должен был обеспечить ему богатство и славу. — Очень может быть. Наверное, это все же старинный рисунок. Да к тому же так похож на тот, что описал Герн. Но каким образом?.. Впрочем, почему бы и нет?»

Действительно, почему бы и нет? В конце концов, каждый человек наделен воображением, а литератор тем более… Частенько Миллиган засиживался за работой до утра. Свет от газовой лампы освещал исписанные страницы, озеро в Китае, лодку, спину, руки и косичку крохотного китайца, который без устали греб по безмятежному китайскому озеру, не продвигаясь ни на дюйм. Сюжет, который он тогда писал, как нарочно, развертывался в Китае. Однажды ночью, то и дело поглядывая на висевшую над камином картину, Миллиган, к своему немалому удивлению, заметил, что вид человека в лодке каким-то странным образом стимулирует его творческое воображение.

В неверном свете газовой лампы китайский «шедевр» миссис Босток буквально оживал — было так легко представить себе лодку, воду, даже движения человека. А эти танцующие тени! Как они играли на руках и спине китайца, как трепетали на веслах и бортах лодки!

Потом, когда в два часа ночи улицы Лондона погрузились в тишину и в городе воцарился покой, Миллиган, в очередной раз взглянув на рисунок, вдруг похолодел — ему показалось, что он уловил едва заметное движение… Человек на картинке мерными взмахами весел гнал лодку в его сторону, однако к «берегу» не приближался… И странно, работа сразу стала спориться, появилось нужное настроение, эпизоды сами собой выстраивались в сюжет.

«Этот китаёза — живой! — шептат он, вслед за Томасом Верком[31] называя китайцев „китаёзами“. — Богом клянусь! Он гребет, его весла двигаются! Я оживил его своим вдохновением и теперь просто обязан создать что-то великое!»

И его фантазия, вдохновленная мрачным покоем спящего города, взмывала на недосягаемые высоты. Таково было начато удивительного приключения, выпавшего на долю литератора Миллигана, воображение которого проявлялось в предрассветные часы, но сценариям которого никогда не суждено было стать фильмами.

«Зачем вообще их писать, — вырвалось у него однажды в разговоре со мной, — если я могу жить в них?»

Сказал он мне это в Пекине, лет десять-двенадцать назад, и я, возможно, оказался единственным, кто когда-либо был посвящен в тайну того уникального сценария, в котором «жил» Миллиган. Впрочем, в Пекине его звали вовсе не Миллиган. И работал он не в туристическом агентстве. В свои тридцать восемь он был богат, влиятелен и занимал завидное положение в тамошнем английском обществе. Но не это важно. Важно то, как он вообще очутился в Китае — а именно этого он и не знал. Да, да, он понятия не имел, каким образом оказался в Китае! Этот человек ровным счетом ничего не помнил: ни о своем путешествии в Китай, ни о тех биржевых операциях, благодаря которым начал процветать, — воспоминания его ограничивались китайским периодом жизни, когда он неожиданно оказался участником крупных и многообещающих сделок в Пекине. Из его жизни попросту выпали несколько лет.

«Амнезия, так это, кажется, называется», — говорил он, когда наше случайное знакомство уже переросло в дружбу. То, что мог мне рассказать, он рассказывал откровенно, не пытаясь скрыть те загадочные обстоятельства своей жизни, которые для него самого так и остались тайной за семью печатями, — наверное, был рад открыться человеку, у которого его странная история не вызывала снисходительной усмешки.

Вероятно, между мной и человеком, которого звали Миллиганом, существовала какая-то связь. И открыл ее случай — некоторые называют это судьбой. Когда я слушал его невероятную историю, то поклялся, что по возвращении в Лондон непременно найду миссис Босток и куплю эту чудесную картину. Мне не терпелось собственными глазами взглянуть на этот китайский рисунок. Я надеялся, что миссис Босток уступит мне свой «шедевр», ведь хранила же она его зачем-то на черный день, стало быть, рассчитывала на прибыль.

Что же касается Миллигана, то все произошло, наверное, так: сначала он неожиданно для себя самого заинтересовался Китаем и всем китайским. Потом, внезапно возникнув, интерес этот начал стремительно расти — Миллиган читал книги, беседовал с путешественниками, изучал географию, историю и культуру Китая. Психология жителей Поднебесной до такой степени захватила его, что это стало превращаться в манию. Он бредил Китаем, все его мысли были направлены на то, чтобы уехать туда. Мечты о Китае не оставляли его ни днем ни ночью. Миллиган не располагал ничем, что могло бы сделать поездку возможной: у него не было ни денег, ни времени, ни возможностей. Так что в Лондоне обитала лишь его телесная оболочка, поскольку фактически он уже давно жил в Китае, ибо там, где живет душа человека, живет и он сам. Мало ли было таких, кто задолго до того, как сойти на экзотическую землю Африки, слышал зов пустыни и ощущал силу магнетического притяжения Египта. В этой одержимости Китаем не было ничего непонятного или странного, более того, по роду своей деятельности Миллиган должен был убеждать клиента в том, что та или иная страна подходит ему как нельзя лучше, вот он и внушил себе мысль о Китае — стране, где его ждет другая жизнь. Вот, собственно, и все!

Само собой разумеется, китайский рисунок приобрел для него еще большее значение, так что он все чаще и пристальнее стал всматриваться в это «окошко в Китай». Миллиган измучил меня рассказами об этом рисунке, он посвятил меня в такие его нюансы, о которых, наверное, не подозревал и сам художник; плывущий в лодке человек стал для него фигурой знаковой, чем-то вроде священного символа, в котором сфокусировались самые страстные — и тщетные! — его желания. Однако рано или поздно в его рассказе наступал момент, когда я внимал ему с каким-то противоестественным, меня самого пугающим интересом.

И было отчего, ведь он утверждал, что картинка менялась — сидящий в лодке человек двигался! Заметив однажды это едва уловимое глазом движение, он впоследствии с первого взгляда определял происшедшие в рисунке перемены. «Движение!» — завороженно шептал он, и я с невольной тревогой отмечал странный блеск в его глазах и сильную дрожь, то и дело пробегавшую по крепкому телу.

Впечатляла прежде всего та неподдельная искренность, которая сквозила в рассказе Миллигана, — в его голосе звучало такое трепетное волнение, что сомневаться в подлинности переживаний этого человека было просто невозможно. Если раньше был виден лишь затылок китайца, то однажды ночью он как будто слегка повернул голову и теперь, казалось, через плечо заглядывал в комнату. И хотя самого движения Миллиган не видел ни разу, рисунок стал меняться день ото дня: голову китаец больше не поворачивал, его лицо теперь было видно только в профиль, а вот в положении лодки, весел и рук глаз внимательного наблюдателя отмечал те или иные изменения.

Иногда по нескольку раз на дню. Фигура китайца явно росла; его лодка подплывала все ближе…

— Я с ужасом осознавал, — шептал человек, который был Миллиганом, — что он плывет за мной. Холодный пот выступал у меня на лбу при виде того, как расстояние меж нами мало-помалу сокращалось. По мере приближения китайца меня охватывал все больший страх — страх и… и какой-то необъяснимый восторг…

— А как же хозяйка? Неужели она не замечала этих метаморфоз с рисунком? — осторожно осведомился я, опасаясь обидеть моего собеседника недоверием.

— Миссис Босток все это время болела и не вставала с постели.

— Ну а прислуга? — настаивал я. — Или кто-нибудь из знакомых?

Миллиган смутился.

— Девушка, которая убиралась в квартире, как будто ничего не замечала, — честно признался он, — а потом ни с того ни с сего, без всякой видимой причины взяла расчет. Следующая — то же самое. Я их никогда ни о чем не спрашивал. А что до знакомых, — печальная улыбка тронула уголки его губ, — то я боялся их приводить.

— Боялись, что они могут не увидеть того, что видели вы?

Миллиган пожал плечами.

— Боялся, — как эхо повторил он, глядя мимо меня на зашторенные окна своего кабинета.

Впечатление от его рассказа было столь сильным, что меня пробирал озноб даже под жарким пекинским солнцем. Действительно, было что-то кошмарное и гипнотизирующее в этом медленном и неотвратимом приближении человека в лодке из магической перспективы китайского рисунка. И тому, кто, парализованный ужасом, обречено наблюдал, как утлое суденышко все ближе подплывает к его лондонской комнате, оставалось только ждать…

— Лодка держала курс прямо на меня. Именно этого и хотел сидящий в ней китаец — вплыть ко мне в комнату. Он плыл за мной, — прошептал Миллиган. Внезапно он перегнулся ко мне, и от его высокого голоса, словно ногтем по стеклу царапнувшего слух, нервы мои болезненно заныли. — И в конце концов приплыл… Он забрал меня с собой. И теперь я вместе с ним, на том рисунке. Я вовсе не в Китае, как вам может показаться. Это, — он стукнул себя в грудь, — не я. Тот, кто сейчас с вами разговаривает, не Миллиган. Миллиган остался на том рисунке — плывет с китайцем в той лодке… Он не двигается. На него смотрят другие жильцы миссис Босток, а он, ни жив ни мертв, сидит в неподвижной лодке — маленький-маленький, не мертвец, но пленник… Не дышит, ничего не чувствует. Он — нарисованный и в то же время живой. И будет заключен в магическую перспективу этого безмятежного китайского озера до тех пор, пока время или смерть не разрушат рисунок…

Казалось, сидящий передо мной человек вот-вот потеряет сознание, но, что удивительно, ни на миг не усомнился я в правдивости его слов, не говоря уже о том, чтобы счесть его безумцем. Поразительно, но эти в высшей степени странные речи, к которым любой другой на моем месте отнесся бы как к болезненному бреду, сходили с уст делового человека, удачливого предпринимателя и крупного финансиста. Миллиган быстро пришел в себя — он всегда умел держать себя в руках — и сразу рассказал мне, чем закончилась вся история.

Однажды, была уже весна, он вернулся домой после веселой вечеринки около четырех часов утра. За ужином он не пил и, хотя усталость давала о себе знать, довольный проведенным вечером, совсем не хотел спать. Войдя в тонувшую в предрассветных сумерках комнату, он стал зажигать газовую лампу, при этом его взгляд случайно упал на висевшее напротив зеркало… В отражении он увидел китайца, стоявшего рядом с лодкой. И китаец, и лодка были гигантских размеров…

Миллиган так и сказал — «гигантских размеров», но, разумеется, это ему просто показалось, так как в сравнении с миниатюрными фигурками рисунка стоявший сейчас перед покрытой плисом каминной полкой человек действительно выглядел гигантом. Стена и камин куда-то пропали, и комната теперь словно распахнулась в подернутое туманной дымкой пространство. Нос лодки покоился на песчаном «берегу» рядом с китайцем, а закрепленные в уключинах весла с тихим плеском покачивались в прибрежных волнах, уже омочивших ноги Миллигана. Чувствуя, как в ботинках хлюпает вода, он глубоко вздохнул. Да, да, не вскрикнул, не упал в обморок — лишь глубоко и с облегчением вздохнул, ибо не испытывал ни страха, ни удивления, а то странное чувство какой-то самозабвенной покорности и уж совершенно невесть откуда взявшегося ликования, которое преисполнило его душу, было настолько далеко от всего известного ему ранее, что он и звука не мог издать.

Китаец поманил его и, плавно кивая головой, начал медленно отступать к лодке. Миллиган повиновался — следуя за ним как сомнамбула, он прошлепал несколько шагов по воде и забрался в лодку. Китаец взял весла и стал неторопливо выгребать в глубь рисунка — привычный мир все дальше удалялся от Миллигана, который только сейчас начал осознавать, что плывет наконец в страну своей великой мечты…

* * *

На протяжении всего обратного пути на пароходе этот самый поразительный из всех, что мне когда-либо доводилось слышать, рассказов преследовал меня, словно призрак. Перед моими глазами то и дело возникал Миллиган и тот огромный фешенебельный дом, в котором он рассказывал мне свою удивительную историю. Дом принадлежал ему и был построен на его средства, нажитые благодаря расчетливому уму этого делового человека. С того момента, как он сел в лодку, его память не сохранила ничего. Обрел он себя, лишь уже разбогатев и обжившись в Китае, однако в жизни его по-прежнему недоставало нескольких лет, да и личность свою ему, на мой взгляд, так и не удалось до конца восстановить — в ней как будто зияла какая-то зловещая прореха, сквозь которую сквозил потусторонний холодок…

Время от времени поглядывая на записанный в блокноте адрес миссис Босток, я молил Бога о том, чтобы она была жива и, несмотря на добрый десяток промозглых лондонских зим, сохраняла ясный ум и твердую память. С Миллиганом мы договорились, что я сразу отошлю ему каблограмму, даже условились о ее содержании — по его категорическому, так и оставшемуся непонятным мне настоянию моя депеша должна была представлять один из двух вариантов: «В лодке двое» или «В лодке один»…

Судьба мне благоволила — по наведенным мной справкам, миссис Босток была жива и жильцов в настоящее время не держала. Однако, прежде чем идти по известному адресу, я посетил отдел периодики в Британском музее и обнаружил там статью «Таинственное исчезновение Джеймса Миллигана». Выяснилось, что в свое время загадочному исчезновению Миллигана, ставшему настоящей сенсацией, были посвящены целые колонки, дотошные журналисты обнаружили десятки фальшивых улик, полиция подозревала, естественно, что речь идет о кровавом преступлении. В общем, Миллиган как сквозь землю провалился и официально считался «без вести пропавшим».

И вот наконец я находился в той самой неопрятной квартире, в которой жил когда-то он, и с каким-то почти мистическим трепетом, предвкушая нечто чудесное, осматривал комнаты с заинтересованным видом человека, собирающегося их снять; позади, скрестив на груди руки и пронизывая меня таким же оценивающим взглядом, каким десять лет назад взирала на своего тогдашнего посетителя, искавшего жилье, стояла миссис Босток. Возможно, я выглядел богаче, чем выглядел тогда он, однако даже в этом случае она уделяла мне слишком много внимания. Когда я заметил висевший над покрытой плисом каминной полкой китайский рисунок, по моему телу пробежала нервная дрожь. Восторгаясь мастерством художника, я поймал себя на том, что голос мой слегка подрагивает.

— Это мой покойный муж привез… Из самого Гонконга… — слово в слово повторила она фразу, сказанную много лет назад.

От волнения у меня перехватило дыхание, так что, прежде чем продолжать, я был вынужден сделать небольшую паузу, и все равно голос мой звучал несколько сипло.

— Видите ли, я коллекционирую китайскую графику… Рисунок ваш любопытный, и я мог бы предложить вам за него некоторую сумму…

— А, кто к нему только не приценивался! — слукавила хозяйка, пытаясь таким образом набить цену.

— Пять фунтов, полагаю, вас устроят, — небрежно бросил я и тут же, всмотревшись в рисунок, неуверенно пробормотал: — Вот только эта фигурка сидящего в лодке человека… Да, да, разумеется, она удивительна, но дело в том, любезнейшая, что китайские художники никогда не переполняли своих произведений людьми. Так что… гм… ничего не поделаешь, если окажется, что на картине не одна фигурка, а две, — и, придвинувшись к рисунку, я стал внимательно в него всматриваться, надеясь, что хозяйка последует моему примеру, — то цена, конечно же, будет значительно меньше…

Услышав о пяти фунтах, миссис Босток содрогнулась всем своим телом и глубоко вздохнула. Движимая жадностью, она подошла, теперь мы стояли бок о бок у картины и изучали ее.

Некоторое время хозяйка не могла вымолвить ни слова, потом с ее губ сорвался звук, который должен был вылиться в крик, но так и остался хрипом. Пытаясь совладать со своими эмоциями, она, как пойманная рыба, хватала ртом воздух, глаза ее вылезли из орбит. Оттолкнув меня, она вплотную придвинула к рисунку свое лицо, вытаращив на него невидящие глаза.

— Боже мой, их двое! — побелев как мел, прошептала она. — Двое! А второй — это он! Он!

Казалось, она вот-вот упадет в обморок, и я уже приготовился ее подхватить, хотя сам чувствовал себя не лучше. Покачнувшись, хозяйка повернула ко мне свое искаженное ужасом лицо.

— Мистер Миллиган! — прохрипела она, потом перевела дух и уже вполне нормальным голосом добавила: — Это мистер Миллиган. Так вот где он столько лет скрывался! А я и не замечала! — И рухнула на пол…

Лицо второго человека было обращено к комнате — он как раз пытался вытолкнуть лодку на берег. Ошибиться было невозможно…

Спустя полчаса я уже отправлял каблограмму в Пекин: «В лодке двое».

* * *

Развязка наступила три дня спустя, когда я решил устроить «шедевру» миссис Босток, временно хранившемуся у меня, настоящую экспертизу и пригласил к себе нескольких специалистов, каждый из которых был весьма известным в своей области человеком. Разумеется, в течение тех трех дней, пока рисунок висел у меня в спальне, я неоднократно подвергал его самому тщательному визуальному исследованию, но странно: всякий раз, когда вглядывался в лицо и фигуру Миллигана, какой-то потусторонний холодок пробегал по моему телу, а волосы, словно подхваченные этим призрачным сквозняком, вдруг сами собой вставали дыбом.

Когда, вернувшись в тот день домой, я направлялся к лифту, ко мне подошел консьерж и, вручая только что полученную каблограмму, сообщил, что в квартире меня уже ожидают гости.

Действительно, поднявшись к себе, я обнаружил сидевших в гостиной экспертов — химика, торговца произведениями искусства и медика, занимавшегося вопросами паранормальных явлений.

Ожидая меня, они уже успели познакомиться, так что я, извинившись за опоздание, сразу принес из спальни рисунок и положил перед ними на столик.

По окончании экспертизы я намеревался рассказать им ту загадочную историю, которая была связана с китайским «шедевром»; кроме того, мне хотелось задержать медика и потолковать с ним с глазу на глаз…

Когда мои гости молча склонились над рисунком, я не выдержал искушения и тоже взглянул на него поверх их плеч: в лодке сидел только один человек — китаец. Повернувшись спиной к комнате, он неторопливо греб, не возмущая взмахами своих весел безукоризненно глянцевой поверхности озера…

Первым высказался торговец: повертев рисунок в руках, он безапелляционно заявил, что красная цена «этой безделицы» шиллинг; химик вообще не произнес ни слова, а медик вдруг резко обернулся и, как-то странно взглянув на меня, сказал, что я делаю ему больно.

Тут только я пришел в себя и, недоуменно опустив глаза, увидел, что в прострации судорожно вцепился в плечо медика… В гостиной повисло гробовое молчание — выждав пару минут, эксперты дружно поднялись и, кивнув на прощание, двинулись к дверям; задерживать медика я не стал…

Оставшись один, я вспомнил о каблограмме и вскрыл ее — содержание депеши меня сейчас не интересовало, просто, чтобы стряхнуть наконец наваждение, мне надо было на чем-то сосредоточиться. Каблограмма была послана из Пекина одним из знакомых Миллигана: «Вчера от сердечного приступа скоропостижно скончался Миллиган».

Переход

Джон Мадбери возвращался домой из магазинов, нагруженный рождественскими подарками. Уже минуло шесть и на улицах царила предпраздничная суета. Он был обыкновенным человеком и жил в обыкновенной квартире в пригороде с обыкновенной женой и обыкновенными детьми. Сам-то он, конечно, не считал их обыкновенными, но все остальные считали. И подарков он накупил самых обыкновенных: дешевый альбом для жены, дешевое духовое ружье для сына и тому подобное. Ему перевалило за пятьдесят, он уже облысел, служил в конторе, отличался скромностью во вкусах и привычках и не отличался твердостью во взглядах на политику и религию. Тем не менее он мнил себя положительным человеком, человеком с принципами, искренне не замечая, что эти принципы всецело определяются утренней газетой. Физически он был достаточно крепок, если не считать слабого сердца, которое, впрочем, его никогда не беспокоило. Летний отпуск он проводил, неважно играя в гольф, пока дети купались в море, а жена на берегу читала модный роман. Как большинство людей, он предавался ленивым грезам о прошлом, бесцельно расточал настоящее и строил туманные предположения — после какого-либо особо впечатляющего чтения — относительно будущего.

— Не имею ничего против вечной жизни, — говорил он, окидывая рассеянным взглядом жену и детей и тут же возвращаясь мыслями к дневным заботам, — при условии, что там лучше, чем здесь. В противном случае… — И он пожимал плечами, как человек не робкого десятка.

Он прилежно посещал церковь, но там ничто не убеждало его в том, что он причастен вечной жизни, как и ничто не вселяло надежду, что он удостоится ее в будущем. С другой стороны, ничто вне церкви не убеждало его в обратном.

— Я эволюционист, — любил он повторять в кругу глубокомысленных закадычных дружков за кружкой пива, по-видимому не слыхав, что дарвинизм вышел из моды.

Итак, Джон Мадбери шел домой, веселый и счастливый, с кипой рождественских подарков для «жены и малюток», предвкушая их пылкую радость и восторг. Накануне вечером он водил жену на «Магию» в театр для избранных, который посещали все лондонские интеллектуалы. И до сих пор пребывал в состоянии необычного возбуждения. Он шел в театр с сомнением в душе и в то же время ожидая чего-то из ряда вон выходящего.

— Это не оперетта, — предупреждал он жену, — не фарс, словом, не комедия. — А в ответ на ее вопрос, что говорят критики, поморщился, вздохнул и стал нервно поправлять галстук. Ибо любому уважающему себя обывателю не пристало разбираться в том, что говорят критики, даже если он не понимает пьесу. Поэтому Джон ответил честно: — О, они, как обычно, несут всякий вздор. Но театр каждый день полон, а это главное.

И как раз сейчас, когда он пересекал Пикадилли-серкес, чтобы поспеть на омнибус, его голова (после случайного взгляда на афишу) была полна именно этой пьесой, вернее, впечатлением от нее. Потому что она взволновала его до глубины души — тонкими умозрительными намеками, смелостью и возвышенной красотой. Разум бросался в погоню за дерзким предположением о существовании иных миров, за мыслью, что человек не один во Вселенной, всеми силами отвергал сентенцию, которую услужливо подсовывала ему память: «Наука не в состоянии постигнуть мироздание», — и в то же время восставал против возможности ее опровержения.

Мадбери так и не понял, как все произошло. Он увидел чудовище, устремившее на него взгляд, полный слепящего огня. Это было ужасно! Оно бросилось на него. Он увернулся… Второе чудовище подстерегало за углом. Они ринулись на него с двух сторон. Он рванулся вперед отчаянным прыжком, как отставший фаворит на скачках с препятствиями, но было уже поздно. Он оказался как раз посередине между преследователями, сердце его буквально выскочило из груди. Они безжалостно накинулись на него… Хрустнули кости… Потом пришло странное ощущение ледяного холода и пламенного жара…. Взревели трубы и людские голоса… Перед его лицом возникло нечто вроде огромного тарана, броня из металла… «Всегда стойте лицом к идущему транспорту», — вдруг вспомнил он, издал дикий вопль и… очутился на противоположном тротуаре.

Сомнений быть не могло: он чудом избежал довольно-таки отвратительной смерти. Первым делом он ощупал подарки — они были целы и невредимы. А потом, забыв поздравить себя со счастливым избавлением и перевести дух, Мадбери поспешил домой — нетвердой походкой, потому что тело еще не совсем слушалось его, — думая лишь о том, какое разочарование постигло бы жену и ребятишек, если бы… ну, словом, если бы что-нибудь случилось. Потом ему ни с того ни с сего пришло в голову, что он больше не любит жену, а всего лишь привязан к ней. Бог знает, что заставило его об этом подумать, но он подумал. Мадбери был человеком честным и не умел кривить душой. Это пришло как своего рода откровение. На мгновение он обернулся и увидел толпу, сбившиеся в кучу такси, каски полицейских, в которых отражался свет магазинных витрин… потом снова устремился вперед, полный предвкушением радости, которую принесут его подарки, представляя себе, как подпрыгивают от нетерпения дети, как жена — да благословит Господь ее бесхитростную душу — разглядывает таинственные свертки.

И вот уже Мадбери, сам не зная как, очутился возле похожего на тюрьму здания, в котором жил. Видно, он был так погружен в свои мысли, что не заметил утомительного пути в добрых три мили. «К тому же, — размышлял он, — я пережил серьезное потрясение. Теперь как подумаешь: еще секунда — и мне конец». Он все еще чувствовал дрожь в коленках, мысли его слегка путались, однако на сердце было легко и радостно, как никогда.

Он пересчитал пакеты и все в том же счастливом предчувствии радости близких быстро открыл ключом входную дверь. «Здорово же я задержался, — подумал он, — но когда она увидит подарки, то и слова не скажет. Боже, благослови ее преданное сердце». И он снова мягко повернул ключ в замке и на цыпочках вошел в квартиру.

Услышав шум голосов, повесил пальто и шляпу на вешалку в тесной прихожей (они никогда не называли ее «холлом») и бесшумно двинулся к двери в гостиную, держа свертки за спиной. Он не думал о себе, только о них — разумеется, о жене и детях, а не о свертках. Тихонько приоткрыв дверь, незаметно заглянул в комнату.

К его удивлению, гостиная была полна народу. Он отпрянул, недоумевая. Вечеринка? И Джин даже не предупредила его? Невероятно! Его охватило чувство острого разочарования. Но, шагнув назад, он обнаружил, что в прихожей тоже толпятся люди.

Мадбери изумился и в то же время принял это как должное. Все поздравляли его. Их было так много — целая толпа. Более того, все эти люди казались ему знакомыми, по крайней мере он припоминал их лица. И все знали его.

— Разве это не восхитительно! — засмеялся кто-то, хлопнув его по спине. — Они даже не подозревают… — И говоривший — им оказался старик Джон Палмер, счетовод в их конторе, — выделил голосом «они».

— Да, ничуть не подозревают, — с улыбкой подтвердил Мадбери, не понимая, что говорит, но чувствуя, что говорит то, что нужно.

И тут же на лице его отразилось крайнее удивление. По-видимому, пережитое недавно потрясение было сильнее, чем ему казалось. Наверное, так и есть. Ум его блуждал в смятении. Но странно, никогда еще он не ощущал такой ясности мыслей. Все вдруг стало простым и понятным. Но почему так тесно обступили его эти люди — словно близкие друзья?

— Это покупки, — весело объяснил он, прокладывая путь в толпе, — рождественские подарки для них. — Он кивнул в сторону гостиной. — Я долго копил деньги. Отказался от сигар, бильярда и… прочих приятных вещей, и вот — купил.

— Молодчина! — счастливо рассмеялся Джон Палмер. — Главное в человеке — душа!

Мадбери ошарашенно взглянул на него. Палмер изрек удивительную истину. Только… вряд ли люди поймут ее и поверят. Или поверят?

— Что? — переспросил он, чувствуя себя оглушенным и сбитым с толку. Разум его беспомощно метался между двумя смыслами фразы, один из которых казался слишком выспренним, а другой — невыносимо банальным.

— Мистер Мадбери, будьте любезны, войдите туда. Они ждут вас, — произнес кто-то важно и доброжелательно.

Круто обернувшись, он встретился взглядом с добрыми глуповатыми глазами сэра Джеймса Эпифани, управляющего банком.

Мадбери немедленно послушался — вследствие давней привычки.

— Да, они ждут, — сердечно улыбнулся он и вошел в гостиную, как уже столько раз входил в нее. О, как он был счастлив и весел! Теперь он не сомневался в своей любви к жене. Романтика, правда, ушла, но жена была нужна ему, а он ей. А дети! Милли, Джейн и Билл — как он любил их! Поистине, ради этого стоило жить.

В комнате толпились люди, но было поразительно тихо. Оглядевшись по сторонам, Джон Мадбери пошел к жене, которая сидела в кресле с Милли на коленях. В одно мгновение народу сильно прибавилось. Он остановился перед женой и дочерью и вынул из-за спины свертки.

— Сегодня сочельник, — застенчиво прошептал он, — и я кое-что вам принес. Каждому. — Он протянул им подарки.

— Все это прекрасно, — произнес голос у него за спиной. — Но вы можете стоять с вашими свертками хоть сто лет. Ваши родные все равно их не увидят.

— Разумеется, не увидят. Мне просто приятно это делать, — ответил Джон Мадбери и умолк, пораженный собственными словами.

— Мне кажется… — шепнула вдруг Милли, обводя комнату пристальным взглядом.

— И что же тебе кажется? — резко спросила мать. — Вечно ты что-то выдумываешь.

— Мне кажется, — мечтательно повторила девочка, — что папа уже здесь. — И, помедлив, продолжала со свойственной детям убежденностью: — Конечно, он здесь. Я чувствую.

Раздался громкий смех. Смеялся сэр Джеймс Эпифани. Все остальные тоже обернулись, расплывшись в улыбках. Но мать, ссадив девочку с колен, вдруг вскочила. Ее лицо побелело как мел. Она протянула руки, ловя воздух перед собой. Тело ее сотрясала дрожь, в глазах застыла боль, дыхание прерывалось.

— Смотрите же, — повторил Джон, — вот подарки.

Но слова не облекались в звук. И одновременно с ледяной болью, пронзившей сердце, он вспомнил, что и Палмер, и сэр Джеймс несколько лет назад… умерли.

— Я люблю тебя, Джинни! — вскричат он тогда. — Вот она — магия! Я люблю тебя и всегда был верен тебе… всегда! Мы нужны друг другу. О, неужели ты не понимаешь?! Мы вместе — ты и я — во веки веков!

— Говорите мысленно, — прервал его мягкий вежливый голос. — Не стоит кричать. Они не слышат вас. Не могут… Пока.

Обернувшись, Джон Мадбери увидел Эверарда Минтерна, председателя правления банка. Минтерн утонул в прошлом году на «Титанике».

Он выронил свертки. Сердце его забилось.

Вгляделся в лицо жены. Она смотрела сквозь него. Но девочка смотрела прямо ему в глаза. Она видела.

Потом он понял, что слышит звон — где-то далеко-далеко. Что-то звенело внизу — внутри него, — словно он сам звенел, как колокольчик. Это и оказался колокольчик.

Милли присела на корточки и стала собирать с полу пакеты. Лицо ее сияло счастьем.

Но тут в гостиную вошел человек с нелепо серьезным лицом, с карандашом и блокнотом. На нем была темно-синяя каска. Следом за ним цепочкой вошли другие. Они что-то несли… Мадбери не мог разглядеть, что именно. Когда он протиснулся сквозь толпу, перед ним, как в тумане, возникли пара глаз, нос, подбородок, глубокая багровая рана и сложенные поверх пальто руки. Потом все это заслонило нечто, имеющее очертания женской фигуры, и он услышал отдаленные звуки детского плача, потом знакомые смеющиеся голоса — смеющиеся весело и беззаботно.

— Скоро они соединятся с нами. Разлука будет недолгой.

Он обернулся с великой радостью в сердце и понял, что эти слова принадлежали сэру Джеймсу, который стоял, положив руку на плечо Палмера естественным и все же несколько неожиданным жестом, исполненным светлой любви и искренней дружбы.

— Идем, — сказал Палмер, улыбаясь лучезарной улыбкой человека, примкнувшего к некоему мировому братству. — Давайте им поможем. Они, конечно, не поймут, но попробовать всегда можно.

И толпа устремилась ввысь со смехом и шутками. Наконец-то настал миг истинной жизни — жизни души. Всюду царили блаженство, радость и мир.

Тут только Джон Мадбери понял — понял, что мертв.

Элджернон Блэквуд

Обещание

В одиннадцать вечера, запершись в своей комнате, Марриотт усердно зубрил. Четвертый год он штудировал медицину в Эдинбургском университете и столько раз проваливался по одному и тому же предмету, что родители твердо заявили: больше они не дадут ему ни гроша.

Он занимал дешевые темные комнаты: все деньги уходили на оплату лекций. В конце концов Марриотт решил не валять дурака и выдержать экзамен во что бы то ни стало. Вот уж несколько недель, как он лихорадочно поглощал одну книгу за другой, пытаясь наверстать упущенное время и вернуть потраченные деньги, впрочем, рьяность, с которой студент взялся за дело, показывала, что он не знает цены ни тому ни другому. Заурядный человек — а Марриотт был во всех отношениях заурядным человеком — не может бесконечно перенапрягать свой ум: расплата неминуемо настанет, раньше или позже.

Друзья-студенты обещали не беспокоить его по вечерам, пока он честно корпит над книгами. Поэтому, заслышав дверной колокольчик, он порядком удивился. Возможно, кто-нибудь другой на его месте не обратил бы на колокольчик внимания и продолжал читать, но только не Марриотт. Он был натурой впечатлительной и потому всю ночь ломал бы голову над тем, кто к нему заходил и зачем. Так что ему не оставалось ничего другого, как впустить непрошеного гостя, а потом побыстрее выпроводить.

Квартирная хозяйка отправлялась спать ровно в десять, и позже этого часа никакая сила не могла заставить ее подняться с постели, поэтому Марриотт вскочил из-за стола и с восклицанием, не сулившим гостю ничего хорошего, отправился отворять дверь.

В столь поздний час — поздний для Эдинбурга — на улицах нет ни души, и на тихой улочке Ф., где на четвертом этаже проживал Марриотт, ни единый звук не нарушал тишины. Когда студент пересек комнату, колокольчик настырно зазвонил еще раз. Он отпер дверь и шагнул в темный проход, чувствуя, как в нем закипают гнев и раздражение: «Все знают, что я готовлюсь к экзамену. Кому это вздумалось явиться сюда на ночь глядя?»

Дом населяли студенты, начинающие писатели и люди неопределенных занятий. Вниз вела каменная лестница без всякого намека на ковер или перила. Она освещалась тусклыми газовыми рожками, пламя в которых нельзя было сделать ярче. Некоторые площадки выглядели опрятнее других. Это зависало от квартирной хозяйки на каждом этаже.

Оказалось, что винтовая лестница обладает странными акустическими свойствами: каждую секунду Марриотт, стоявший в открытых дверях с книгой в руке, ждал, что владелец шагов вот-вот возникнет перед ним, — топот башмаков раздавался так близко, словно они шагали впереди своего хозяина. Гадая, кто бы это мог быть, Марриотт приготовился высказать непрошеному гостю все, что о нем думает. Однако тот все не появлялся, хотя шаги звучали совсем рядом.

Студента охватил безотчетный страх: нога вдруг сделались ватными, по спине поползли мурашки. Но страх исчез столь же внезапно, как и возник. Марриотт колебался: окликнуть невидимого гостя или захлопнуть дверь и вернуться к учебникам — но тут виновник беспокойства показался из-за угла.

Молодой мужчина, приземистый и широкий в плечах. На белом как мел лице лихорадочно горели запавшие глаза. Несмотря на несколько помятый вид и заросшие щетиной подбородок и щеки, незнакомец, вне всякого сомнения, принадлежал к хорошему обществу: был изящно одет и держался с достоинством. Но больше всего Марриотта поразило, что гость был без шляпы, плаща и зонта, хотя дождь лил не переставая весь вечер.

В голове Марриотта вихрем пронеслось множество вопросов: «Кто вы такой?», «Что вам нужно?» и прочее, но не успел он и рта раскрыть, как незнакомец слегка повернул голову. Свет упал на его лицо, и Марриотт тут же его узнал.

— Боже мой, Филд! Ты ли это? — прошептал он.

Студент четвертого курса не был обделен интуицией и сразу почувствовал, что дело требует деликатности. Он догадался, что буря, которой ждали давно, наконец разразилась, и отец выгнал Филда из дому. Несколько лет назад они учились вместе в частной школе, и, хотя с тех пор не виделись, время от времени до него доходили известия о бывшем друге, так как их семьи жили по соседству и сестры состояли в тесной дружбе. Он знал, что после школы Филд словно с цепи сорвался: вино, женщины, опиум или что-то в этом роде — он точно не помнил.

— Входи, — пригласил он, мгновенно забыв о досаде. — Похоже, у тебя неприятности. Входи, поговорим. Быть может, я смогу тебе помочь… — Он не знал, что еще сказать, и запнулся. Темная сторона жизни со всеми ее ужасами не касалась его узкого мирка книг и мечтаний. Но сердце у него было доброе.

Плотно прикрыв за собой входную дверь, он пересек прихожую, но вдруг заметил, что его приятель, к слову сказать совершенно трезвый, едва держится на ногах. Хотя Марриотт и был нерадивым студентом, однако тотчас распознал симптомы истощения — острого истощения, если он не ошибался.

— Рад тебя видеть, — сказал Марриотт с непритворным сочувствием. — А я как раз собирался перекусить. Поужинаем вместе.

Ответа не последовало. Гость буквально валился с ног от слабости, и Марриотту пришлось поддержать его. Тут только он заметил, что костюм болтается на том как на вешалке. Филд страшно исхудал, превратился буквально в скелет. Когда Марриотт до него дотронулся, то вновь ощутил страх и дурноту. Но он приписал ее усталости и потрясению, которое испытал, увидев старого друга в столь жалком виде.

— Давай-ка я помогу тебе. Здесь чертовски темно, в этой прихожей. Я тысячу раз жаловался хозяйке, — оживленно продолжал он, — но старая карга отделывается обещаниями.

Филд навалился на него всем телом. Судя по всему, он и впрямь нуждался в помощи. Марриотт помог дойти гостю до дивана, пытаясь угадать, откуда тот явился и как узнал его адрес. Со времени их дружбы в частной школе прошло не меньше семи лет.

— Посиди тут минутку, — сказал Марриотт, — а я приготовлю ужин. И ничего не объясняй, просто немного отдохни. Я вижу, ты смертельно устал. Обсудим все потом.

Пока Марриотт ходил за буханкой ржаного хлеба, лепешками и большой банкой мармелада — неизменной пищей эдинбургских студентов, его приятель сидел на краю дивана, молча уставившись в одну точку. Глаза его лихорадочно блестели. Марриотт, искоса взглянув на него, подумал о наркотиках. Смотреть в упор он как-то не решался: бедняга оказался в беде, и было бы невежливо глазеть на него, словно требуя объяснений. К тому же Филд казался едва живым. Поэтому из деликатности — а также по другой причине, которую он затруднялся определить, — он не стал беспокоить отдыхавшего гостя, а принялся готовить ужин. Зажег спиртовку, чтоб сварить какао, и, когда вода вскипела, придвинул стол с едой к дивану, чтобы Филду не пришлось подниматься с места.

— Давай поужинаем, — произнес Марриотт, — а потом выкурим по трубке и поболтаем. Я, знаешь ли, готовлюсь к экзамену и вечером всегда что-нибудь перехватываю. Рад, что ты составишь мне компанию.

Подняв глаза, он поймал взгляд гостя, направленный куда-то поверх его головы, и невольно вздрогнул: лицо напротив было смертельно бледным, на нем застыла страшная гримаса боли и душевных мук.

— Господи! — воскликнул Марриотт, вскочив со стула. — Где-то у меня оставалось немного виски. Какой же я болван! Совсем забыл. Когда сижу над книгами, я даже не притрагиваюсь к спиртному.

Он подошел к буфету и налил Филду крепкого виски, которое тот проглотил залпом, не разбавив водой. Пока он пил, Марриотту бросилась в глаза еще одна подробность: перепачканный пылью сюртук гостя был абсолютно сухим, к плечу прилипла паутина. Филд появился ночью в проливной дождь без шляпы, зонта и плаща, однако его одежда была совершенно сухой, даже пыльной. Значит, он вышел из какого-то укрытия. Какого? Может, прятался где-нибудь поблизости?

Все это казалось очень странным. Филд по-прежнему хранил молчание, а Марриотт твердо решил не задавать вопросов, пока тот не поест и не выспится. Главное для него теперь — пища и сон. Марриотт с удовольствием отметил про себя, как быстро он поставил диагноз. Бесчеловечно приставать к бедняге, пока тот не восстановит силы.

За ужином Марриотт без умолку болтал о себе, об экзаменах, о «старой карге» хозяйке. Филд не сказал ни слова. Тогда как сам хозяин едва притронулся к ужину, гость жадно поглощал все подряд. Неискушенный студент, которому никогда не приходилось есть реже трех раз в день, в полном изумлении глядел, как его изголодавшийся приятель уничтожает сдобренные мармеладом лепешки, черствый кекс и ржаной хлеб. Он не сводил с Филда глаз, поражаясь, как в него столько влезает.

Как оказалось, спать Филду хотелось не меньше, чем есть. Несколько раз его голова бессильно падала, и он переставал жевать. Тогда Марриотту приходилось слегка трясти его за плечо, чтобы бедняга мог продолжить трапезу. Наш незадачливый студент со смешанным чувством изумления и страха следил за упорной борьбой между муками голода и волшебным дурманом всемогущего сна. Он слышал, что кормить голодных и наблюдать, как они едят, приятно, но не представлял, что это выглядит именно так: Филд ел, как животное — чавкал, сопел, давился. Забыв об экзамене, Марриотт чувствовал, как к горлу подкатывает ком.

— Боюсь, мне больше нечего тебе предложить, старина, — неосторожно выпалил он, когда со стола исчезла последняя лепешка и странный ужин подошел к концу.

Филд опять ничего не ответил и только благодарно поглядел на друга.

— А теперь отправляйся спать, — продолжал Марриотт, — иначе ты просто не выдержишь. Я буду всю ночь готовиться к этому чертову экзамену, а ты спокойно укладывайся на мою кровать. Утром за завтраком мы обо всем поговорим и что-нибудь придумаем. Тебе-то ведь известно, я мастер на выдумки, — прибавил он в надежде подбодрить приятеля.

Филд, как и прежде, не проронил ни звука, но, казалось, не возражал против предложения Марриотта, и тот повел его в спальню, на ходу извиняясь перед голодным сыном баронета, чей дом был похож на дворец, за скромные размеры своего жилища. Однако измученный гость даже не попытался выразить свою признательность. Он просто проковылял по комнате, опираясь на руку друга, и прямо в одежде рухнул на кровать. Не прошло и минуты, как он, судя по всему, уснул.

Некоторое время Марриотт стоял перед открытой дверью, глядя на спящего и размышляя о том, как скверно оказаться в подобной переделке и что ему делать с непрошеным гостем завтра. Но вскоре вспомнил о своих учебниках: что бы там ни было, он должен выдержать экзамен.

Он запер дверь в прихожую, уселся за книги и продолжил свои медицинские штудии с того же места, где их прервал звон колокольчика. Ему не сразу удалось сосредоточиться. Перед глазами то и дело всплывало мертвенно-бледное лицо и лихорадочно горевшие глаза перепачканного пылью голодного человека, который в ботинках и сюртуке лежал на его кровати. Он вспомнил школьные годы, когда жизнь еще не развела их, — как они клялись в вечной дружбе и все такое. А теперь! Какая жестокая судьба! Что может сделать с человеком страсть к разгульной жизни!

Но все же одну из этих клятв Марриотт совсем забыл. Во всяком случае, она осталась лежать глубоко на дне его памяти.

Через полуоткрытую дверь — спальня примыкала к гостиной — доносилось глубокое, размеренное дыхание, тяжелое дыхание смертельно уставшего человека, от одного звука которого Марритта потянуло в сон.

«Бедняга нуждался в помощи, — подумал он, — и получил ее как раз вовремя».

И впрямь, снаружи резкий ветер с Форса, швыряя холодные струи дождя на оконные стекла, гнал их по пустынным улицам. Поначалу Марриотт ясно различал глубокое дыхание того, кто спал в соседней комнате, потом с головой погрузился в учебники.

Двумя часами позже он зевнул, отложил прочитанную книгу и, прислушиваясь к доносившемуся из спальни дыханию, осторожно подошел к двери.

Возможно, из-за того, что после яркого света его глаза не сразу привыкли к темноте, он различил только темные очертания мебели, глыбу комода у стены и белое пятно там, где посреди комнаты стояла ванна.

Затем понемногу начала вырисовываться кровать. На ней обозначились очертания спящего тела, которое постепенно приобретало объемность, пока его глазам не предстала долговязая черная фигура на белом покрывале.

Марриотт еле сдержал улыбку: Филд лежал в той же позе, в которой уснул.

Секунду-другую он смотрел на спящего, затем вернулся к книгам. Ночь наполняли поющие голоса дождя и ветра. Не слышно было цокота копыт по мостовой: шум экипажей стих, а для тележки молочника время еще не настало. Он снова с головой ушел в занятия, прерываясь лишь затем, чтобы взять новый учебник или глотнуть ядовитого зелья, которое гнало сон прочь и держало его мозг в лихорадочном возбуждении. И всякий раз во время паузы слышал из соседней комнаты дыхание Филда. За окнами завывала буря, но в доме царил покой, настольная лампа бросала яркий свет на заваленный книгами стол, дальний конец комнаты тонул в полумраке. Дверь в спальню находилась как раз напротив. Нашего студента ничего не отвлекало, если не считать порывов ветра за окном да легкой боли в руке.

Эта непонятно откуда взявшаяся боль раз или два становилась нестерпимой. Он попытался вспомнить, где и когда мог повредить руку, но не смог.

Мало-помалу лежавшие перед ним страницы сделались из желтых серыми, на улице послышался скрип колес. Было четыре утра. Марриотт откинулся назад и широко зевнул. Отдернул занавески. Буря утихла, и Кэстл-Рок заволокло туманом. Зевнув еще разок, он отвернулся от унылого пейзажа, намереваясь поспать четыре часа до завтрака. Из спальни по-прежнему доносилось тяжелое дыхание, и Марриотт на цыпочках пересек комнату, чтобы взглянуть на спящего.

Приблизившись к полуоткрытой двери, он без труда отыскал глазами кровать — теперь она отчетливо вырисовывалась в сером утреннем свете, — протер глаза, протер еще раз и сунул голову в дверной проем.

Однако ничего не изменилось. Комната была пуста. Внезапно на него нахлынул страх, как и тогда, при появлении Филда, однако на этот раз студент буквально похолодел от ужаса. И тут же нестерпимо заныла левая рука. Он растерянно оглядывался по сторонам, пытаясь собраться с мыслями и дрожа всем телом.

Огромным усилием воли Марриотт заставил себя выйти из-за двери и решительно шагнул в комнату.

Там, на кровати, виднелся отпечаток тела. На подушке остался след от головы, на покрывале — вмятина от ботинок. И совершенно явственно — совсем рядом! — слышалось дыхание…

Марриотт попытался взять себя в руки. Борясь со страхом, он заставил себя окликнуть друга по имени:

— Филд! Это ты? Куда ты спрятался?

Ответа не последовало, но дыхание по-прежнему доносилось с кровати. Собственный голос показался таким чужим и жалким, что Марриотт не стал повторять вопроса, а, опустившись на колени, заглянул под кровать и наконец, стянув матрас на пол, принялся срывать с него покрываю, простыни, одеяло. Хотя Филда нигде не было видно, звук дыхания не умолкал. Студент отодвинул кровать от стены, но звук остался на том же самом месте.

Теряя самообладание, Марриотт бросился обыскивать комнату. Он торопливо обшарил буфет, комод, маленькую нишу, где висела одежда, — все напрасно. Крошечное окно под потолком было закрыто, впрочем, в него не пролезла бы и кошка. Дверь в гостиной была заперта изнутри, через нее Филд не мог уйти. В голове у Марриотта зашевелились странные мысли, влекущие за собой неприятные ощущения. Все более волнуясь, он перетряхивал постель, пока спальня не стала походить на поле боя. Он обыскал обе комнаты, прекрасно понимая тщетность этого занятия, — и снова принялся искать. Его прошиб холодный пот, а тяжелое дыхание по-прежнему раздавалось там же, куда он уложил спать Филда.

Тогда Марриотт попробовал изменить тактику. Вернул кровать на прежнее место и сам улегся туда, где лежал его гость. Но тут же вскочил как ужаленный: кто-то дышал у самой его щеки, точнее, между его головой и стеной — в этом промежутке не уместился бы и грудной младенец.

Студент вернулся в гостиную, открыл окно, чтобы впустить побольше света и воздуха, и попытался трезво и спокойно обдумать происходящее. Он знал, что у того, кто слишком мало спит и слишком много читает, случаются яркие галлюцинации, и вновь перебрал в уме подробности той ночи и собственные ощущения: звонок, приход гостя, зловещее пиршество. Нет, ни одна галлюцинация не может охватить всю последовательность событий и продолжаться так долго. Менее охотно он вспомнил беспричинный страх и острую боль в руке — все это не поддавалось никакому объяснению.

Мало того, когда он стал анализировать события прошедшей ночи, его вдруг осенило: за все это время Филд не произнес ни слова! И словно в насмешку над ним и над его попытками разобраться в этом наваждении, в спальне кто-то дышал — ровно, глубоко, размеренно. Это было невероятно.

Преследуемый мыслями о нервной горячке и надвигающемся безумии, Марриотт надел фуражку и плащ и вышел из дому. Утренний ветер на Артурз-Сит, запах вереска и моря прочистят ему мозги. Час или два он бродил по лужам над Холируд, пока из него окончательно не выветрился страх. Вдобавок ему зверски захотелось есть.

Вернувшись к себе, Марриотт увидел, что в комнате спиной к окну кто-то стоит. То был его товарищ по курсу Грин, который готовился к тому же экзамену.

— Всю ночь просидел над книгами, — сообщил он. — Решил заглянуть к тебе, чтобы сверить конспекты и вместе позавтракать. А ты, я вижу, успел погулять? — заметил он, вопросительно глядя на приятеля.

Марриотт объяснил, что у него болела голова, но теперь прошла, и Грин понимающе кивнул. Однако, когда служанка поставила на стол дымящуюся овсянку и вышла, Грин заметил довольно принужденным тоном:

— Я и не знал, что среди твоих друзей есть любители выпить.

Замечание было довольно бестактным, и Марриотт ответил сухо, что и сам этого не знал.

— Похоже, парень отсыпается после изрядной попойки, — не унимался Грин, кивнув в направлении спальни и испытующе глядя на Марриотта.

Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу, затем Марриотт с облегчением вздохнул:

— Слава богу! Значит, ты тоже его слышишь?

— Конечно, слышу. Дверь-то ведь открыта. Но, возможно, я, сую свой нос куда не следует, тогда прости.

— Ах, дело вовсе не в этом, — сказал Марриотт. — Но я ужасно рад. Сейчас объясню. Если ты тоже слышишь дыхание, значит, все в порядке. Но я, сказать по правде, здорово перепутался. Решил, что у меня нервная горячка или что-ни-будь в этом роде. Ты знаешь, как много зависит от этого экзамена. Ведь тем, кто сходит с ума, всегда сначала что-то мерещится, и я…

— Ничего не понимаю, — нетерпеливо перебил Грин. — Что за чушь ты несешь?

— Слушай меня внимательно, — произнес Марриотт, стараясь говорить как можно спокойнее, — я все тебе объясню. Только не перебивай.

И он подробно рассказал все, что случилось ночью, не забыв упомянуть и про боль в руке. Затем поднялся и подошел к двери в спальню.

— Ты ясно слышишь дыхание? — спросил он. Грин ответил утвердительно. — Тогда иди со мной, обыщем комнату вдвоем.

Однако Грин не двинулся с места.

— Я уже был там, — сказал он неуверенно. — Я услыхал этот звук и решил, что это ты там дышишь. И вошел.

Ничего не ответив, Марриотт распахнул дверь как можно шире. Звук стал громче.

— Но ведь кто-то там должен быть, — прошептал Грин еле слышно.

— Кто-то там и есть, только где?

И Марриотт знаком пригласил товарища следовать за ним, но Грин наотрез отказался: он уже там был и ничего не обнаружил. И ни за что на свете не войдет туда опять.

Они закрыли дверь и вернулись в гостиную, чтобы спокойно все обсудить. Грин стал подробно расспрашивать друга о событиях прошедшей ночи, но толку от этого было мало, ибо вопросы не меняли сути дела.

— Боль в руке — единственное, чему должно иметься логическое объяснение, — сказал Марриотт, поглаживая руку с вымученной улыбкой. — Чертовски болит, хотя я не помню, чтобы повредил ее.

— Дай-ка я тебя осмотрю, — предложил Грин. — Я прекрасно разбираюсь в анатомии, хотя экзаменаторы отказываются это признать.

Им захотелось немного подурачиться, и, скинув пиджак, Марриотт засучил рукав рубашки.

— Боже мой, кровь! — воскликнул он. — Взгляни! Что это?

Рядом с кистью виднелась тонкая красная линия. На ней алела свежая капля крови. Грин подошел поближе и несколько минут разглядывал ранку. Затем опустился на стул и пристально посмотрел в глаза приятелю.

— Ты просто где-то поцарапался, — сказал он наконец.

— Здесь нет следов ушиба. И от царапины рука так не болит.

Марриотт сидел недвижно, молча уставившись себе на руку, словно на ней была написана разгадка тайны.

— Что ты там разглядываешь? Самая обычная царапина, — голос Грина звучал не слишком убедительно. — Ночью ты был возбужден и…

Марриотт пытался что-то сказать побелевшими губами. Пот выступил крупными каплями у него на лбу. Он наклонился к самому уху своего друга.

— Смотри, — прошептал он слегка дрожащим голосом. — Видишь эту красную отметину? Под тем, что ты назвал царапиной?

Грин согласился, что там и впрямь что-то есть, а Марриотт тщательно стер платком кровь с руки и попросил вглядеться внимательней.

— Да, теперь вижу, — отозвался Грин через минуту, поднимая голову. — Похоже на старый шрам.

— Это и есть старый шрам, — пробормотал Марриотт дрожащими губами. — Теперь я все вспомнил.

— Что все? — Грин заерзал на стуле. Он попытался рассмеяться, но не смог. Казалось, Марриотт вот-вот лишится чувств.

— Только не путайся, — тихо сказал он. — Эту отметину сделал Филд.

Некоторое время друзья молча глядели друг на друга.

— Эту отметину сделал Филд! — медленно повторил Марриотт.

— Филд?! Ты хочешь сказать… прошлой ночью?

— Нет, раньше. Несколько лет назад, в школе, ножом. А я сделал надрез на его руке. — Теперь Марриотт говорил очень быстро. — Мы обменялись каплями крови. Он пустил каплю крови в мою ранку, а я — в его…

— Боже мой, зачем?

— Мальчишеская выдумка. Мы заключили священный договор, сделку. Теперь я все вспомнил. Прочли какую-то дурацкую книгу и поклялись явиться друг другу после смерти. То есть тот, кто умрет первым, явится тому, кто остался в живых. И скрепили договор кровью. Семь лет назад. Как сейчас помню: жаркий летний полдень, а один из учителей поймал нас и отнял ножи… Я никогда не вспоминал об этом до сегодняшнего дня…

— И ты полагаешь… — произнес, заикаясь, Грин.

Но Марриотт не ответил. Он встал, прошел в другой конец комнаты и повалился на диван, закрыв лицо руками.

Грин поначалу растерялся. Он прекратил расспросы и задумался. Затем подошел к лежащему недвижно Марриотту и растолкал его: нужно глядеть в глаза фактам, пусть даже необъяснимым, сдаваться просто глупо.

— Вот что мне пришло в голову, Марриотт, — начал он, глядя в смертельно бледное лицо друга. — Не стоит так убиваться. Если это галлюцинация, то нам известно, что делать, а если нет, то нам известно, что думать. Разве не так?

— Пожалуй, — хрипло ответил Марриотт. — И все же мне очень страшно. К тому же этот бедняга…

— Что ж, если наши худшие предположения верны и парень действительно сдержал обещание, то самое страшное уже позади.

Марриотт кивнул.

— И наконец: ты совершенно уверен, что он на самом деле ел? Вернее, съел хоть что-нибудь?

Секунду помедлив, Марриотт ответил, что это легко проверить. Он говорил спокойно, после всего пережитого его трудно было удивить подобным пустяком:

— Я сам убрал все со стола после ужина. Еда в буфете, на третьей полке. Больше к ней никто не притрагивался.

Не поднимаясь с места, он указал на буфет, и Грин послушно направился туда.

— Так я и думал, — воскликнул он через пару минут. — Частично это была галлюцинация. Еда не тронута. Гляди сам.

Вместе они обыскали полку и обнаружили буханку ржаного хлеба, груду лепешек и кекс — все в целости и сохранности. Даже содержимое бутылки с виски не убавилось.

— Ты кормил пустоту, — сказал Грин. — Филд ничего не ел и не пил. Его здесь вообще не было!

— А как же дыхание? — спросил Марриотт, изумленно уставившись на друга.

Ничего не ответив, Грин направился к спальне. Марриотт проводил его взглядом. Грин распахнул дверь и прислушался. Все было ясно без слов: комнату наполнял звук глубокого, ровного дыхания, ни о какой галлюцинации не могло быть и речи.

Грин затворил дверь и вернулся назад.

— Тебе остается одно, — заявил он решительно, — написать домой и все выяснить. А пока будем заниматься у меня. В моей комнате две кровати.

— Согласен, — ответил Марриотт. — Экзамен — это уж точно не галлюцинация. Я должен сдать его, несмотря ни на что.

Так они и поступили. Неделю спустя Марриотт получил письмо от сестры. Отрывок из него он прочел Грину:

«Удивительно, что ты спрашиваешь о Филде. Это звучит ужасно, но лишь совсем недавно терпение у сэра Джона истощилось, и он выставил сына из дому, говорят, без гроша в кармане. И что же ты думаешь? Бедняга покончил жизнь самоубийством. Во всяком случае, так это выглядит. Вместо того чтобы уйти из дома, он спустился в подвал и просто уморил себя голодом… Родственники, разумеется, пытаются замять скандал, но мне сообщила об этом моя горничная, а ей сказал их лакей… Они обнаружили тело четырнадцатого, и доктор сказал, что смерть наступила полдня назад. Он был страшно истощен…»

— Значит, он умер тринадцатого, — задумчиво констатировал Грин.

Марриотт кивнул.

— И в ту же ночь явился к тебе. Марриотт кивнул еще раз.

Дальние покои

I

Он долго пытался понять, кто это в темноте заглядывает к нему в спальню и тут же прячется за дверью, да так проворно, что никогда не успеваешь разглядеть лица. Это случалось после того, как няня уходила и уносила свечу. «Спокойной ночи, Тим, — обычно говорила он, прикрывая свечу ладонью, чтобы свет не бил в глаза. — Приятных снов». И медленно удалялась. По потолку со скоростью поезда пробегала острая тень от двери, из коридора доносилось несколько сказанных шепотом фраз — конечно же, о нем, — и он оставался один. Тим слышал, как нянины шаги затихают в глубине старого загородного дома, шлепают по каменным плитам в прихожей, иногда ему удавалось различить глухой стук двери в людскую, затем воцарялась тишина. Когда затихал последний звук и исчезали все следы няниного присутствия, таинственное существо покидало свое укрытие и с быстротой молнии выглядывало из-за угла. Обычно это случалось, когда он говорил себе: «Сейчас засну. Хватит думать. Спокойной ночи, Тим, приятных снов». Ему нравилось желать спокойной ночи самому себе. Так он не чувствовал себя одиноким. Получалось, будто разговаривают двое.

Просторная, с высоким потолком спальня располагаюсь на верхнем этаже старинного дома. Его кроватка с железной решеткой стояла у стены. На другом конце комнаты висели шторы. Он следил, как в их тяжелых складках пляшут отблески огня. Узор на ткани неизменно его занимал: спаниель охотился за длиннохвостой птицей, а та летела к густому дереву. Рисунок повторялся много раз. Сначала Тим пересчитывал собак, затем птиц и напоследок деревья, но их число никогда не совпадало. В рисунке был скрыт тайный смысл. Сумей он его разгадать, птицы, собаки и деревья «сошлись» бы. Он сотни раз играл в эту игру. Он был на одной стороне, а птицы и собаки на другой. Они всегда выигрывали. Как только ему начинало везти, он засыпал. Шторы висели неподвижно, но иногда ни с того ни с сего шевелились — и прятали в своих складках собаку или птицу, чтобы он не выиграл. Однажды, насчитав одиннадцать птиц и одиннадцать деревьев — чтобы не сбиться, он твердил: «Одиннадцать птиц и одиннадцать деревьев, но только десять собак», — он в нетерпении искал глазами одиннадцатую собаку, но вдруг занавески заколыхались и спутали ему весь счет. Одиннадцатая собака исчезла. Это ему не понравилось. Ведь занавески не шевелятся сами по себе. Впрочем, обыкновенно он бывал слишком увлечен счетом и не испытывал тревоги.

Напротив кровати был камин с красными и желтыми углями. Прижавшись щекой к подушке, Тим смотрел на него сквозь прутья кровати. Когда угли, осев, с мягким треском рассыпались, он переводил взгляд с занавесок на каминную решетку, стараясь точно угадать, какой из угольков свалится вниз. Пока в камине пылал огонь, звук нравился ему. Но иногда он просыпался среди ночи: в темноте комната казалась больше, огонь угасал, и его звук был уже не таким приятным. Тиму становилось не по себе: ведь угли падали не сами собой, казалось, кто-то нарочно их подталкивал. Перед каминной решеткой лежали густые тени. Однако утром и шторы, и угасший камин, в котором остывшие угольки позвякивали, точно олово, оставляли его совершенно равнодушным.

Когда утомленный игрой со шторами и угольками Тим лежал в ожидании сна, собираясь произнести свое «Сейчас засну», происходило нечто странное. Он сонно глядел на умирающее пламя или пересчитывал носки и фланелевую одежку, висевшую рядом на высокой вешалке, как вдруг кто-то с быстротой молнии заглядывал в дверь и исчезал, прежде чем Тим успевал повернуть голову. Появление и исчезновение всегда совершались с поразительной быстротой.

В дверном проеме с легкостью, проворством и бесшумной вкрадчивостью тени возникали плечи и голова, но то была не тень — держась рукой за дверной косяк, кто-то осторожно заглядывал в спальню и, заметив Тима, молниеносно прятался. Ловкость и быстрота этого маневра были непостижимы. Все происходило в полной тишине. Фигура исчезала, едва мелькнув. Но в долю секунды гостья успевала заметить его, разглядеть и понять, что он делает. Ей нужно было знать, спит он или нет. Исчезнув, она продолжала следить за ним. Где-то ждала и знала о нем все. Где ждала, неизвестно. Наверно, приходила издалека, быть может, с крыши, но скорее всего — из сада или с неба. Несмотря на окружавшую ее таинственность, она не внушала страха. Тим чувствовал ее нежность и заботу. Когда она появлялась, он не пытался звать на помощь хотя бы потому, что у него пропадал голос.

«Она приходит из Галереи кошмаров, — решил он, — но сама она не кошмар». Все это было загадочно.

Иногда она приходила несколько раз за ночь. Тим был почти уверен — хотя не до конца, — что она проскальзывает к нему в комнату, как только он засыпает. Садилась у гаснущего огня, пряталась за тяжелыми шторами и даже ложилась в пустую кровать, где спал его брат, когда приезжал домой на каникулы. Похоже, это она играла с занавесками и перемешивала угли. Почти наверняка ей было известно, где прячется одиннадцатая собака. Но точно Тим знал одно: она входила в его спальню и выходила из нее и не желала, чтобы ее заметили. Часто, просыпаясь среди ночи, он чувствовал, что она совсем рядом, склонилась над ним в темноте. Мальчик ничего не слышал, просто ощущал ее присутствие. Тогда она тихонько отходила в сторону. Двигалась она на удивление легко, но он замечал все ее перемещения, вернее, чувствовал разницу: вот она здесь, поблизости, а вот ее нет, но стоило ему снова заснуть, как она возвращалась. Впрочем, ее ночные явления разительно отличались от первого робкого заглядывания в дверь. При свете камина она приходила одна, а в темные безмолвные часы — со свитой.

И вдруг Тим догадался: у нее есть крылья — вот почему она движется так легко и стремительно. Она летала! А те, кого она тайком приводила с собой, ее дети. Он также догадался, что от них исходят нежность, покой и утешение и что они каким-то образом проникают к нему через Галерею кошмаров, хотя сами не имеют к кошмарам никакого отношения.

— Понимаешь, — объяснял он няне, — она приходит ко мне одна, а когда я совсем усну, приводит малышей.

— Выходит, чем быстрее ты заснешь, тем лучше, Тим.

— Конечно! Я и засыпаю. Только мне хотелось бы знать, откуда они приходят.

И говорил он это так, словно о чем-то догадывался.

Няня не могла сказать ему ничего путного, и он отправился к отцу.

— По-моему, — ответил его вечно занятой, но любящий отец, — либо там вообще никого нет, либо это Дрема приходит к тебе, чтобы унести в страну снов.

Он говорил ласково, но как-то торопливо. В тот день он был расстроен повышением земельного налога и просто не мог сосредоточиться на волшебном мире Тима. Усадив сына на колени, он поцеловал его, потрепал по голове, словно любимую собаку, и, приподняв, поставил на ковер:

— Пойди спроси у мамы, она прекрасно разбирается в таких вещах. А после ты все мне расскажешь, в другой раз.

Мать Тима сидела в кресле у камина. Она вязала и читала книгу — он никогда не мог понять, как это у нее выходит. Когда мальчик вошел, она подняла голову, сдвинула на лоб очки и протянула руки ему навстречу. Он все ей рассказал, не забыв передать слова отца.

— Понимаешь, это не как Санта-Клаус или что-нибудь в этом роде. Она — настоящая.

— И добрая, — заверила мама. — Она заботится о тебе и хочет убедиться, что тебе хорошо и покойно.

— Да, я знаю. Но…

— Наверное, папа прав, — торопливо добавила она. — Это Дрема заглядывает в дверь. У нее есть крылья. Я много раз об этом слышала.

— А малыши? — спросил он. — Кто они, по-твоему?

Мама ответила не сразу. Она перевернула страницу, медленно закрыла книгу и отложила ее в сторону. Не торопясь, отложила вязание, тщательно расправив петли на спицах.

— Быть может, — сказала она, притягивая сына к себе и заглядывая в его большие изумленные глаза, — это сны?

Тим затрепетал от волнения. Он отступил на шаг и всплеснул руками.

— Сны! — прошептал он с чувством. — Как же это я раньше не догадался!

Доказав свою проницательность, мама не удовольствовалась достигнутым успехом и пустилась в объяснения, но Тим уже не слушал — мысли его унеслись совсем в ином направлении. И наконец, он прервал поток ее слов.

— Теперь я знаю, где она прячется, — объявил он торжественно. — Вернее, знаю, где она живет. — И, не дождавшись вопроса, выпалил: — В Дальних покоях.

— Ах! — удивленно воскликнула мама. — Какой ты молодец, Тим!

Итак, справедливость его предположения была подтверждена.

Теперь он знал, что Дрема с малютками снами днем прячется на заброшенной половине огромного елизаветинского особняка, что прозывалась Дальними покоями. Уже давно там никто не жил и никто туда не наведывался. Окна были закрыты ставнями, комнаты заперты. Туда вело несколько обитых зеленым сукном дверей, но их никогда не открывали. Вот уже много лет, как эта часть дома стояла заколоченной и была недоступна для детей. Во всяком случае, Дальние покои никогда не воспринимались как место, где можно поиграть в прятки. Их окружат некий ореол недосягаемости. В их глубине царили тени, пыль и тишина.

Но Тим, имевший обо всем собственное мнение, твердо верил, что Дальние покои обитаемы. Он в точности не знал, кто занимал череду пустынных комнат, прогуливался по просторным переходам, сновал за закрытыми ставнями, и называл обитателей Дальних покоев «они», а правила ими «Владычица» — всесильная, недоступная, вездесущая и невидимая.

У Тима было странное для маленького мальчика представление о ней. Он как-то связывал Владычицу с собственными сокровенными мыслями. Когда он в мечтах отправлялся на луну, или к звездам, или на дно океана, то всякий раз путь туда лежал через Дальние покои. Через их коридоры и залы — и, разумеется, через Галерею кошмаров. Обитые зеленым станом двери захлопывались за ним, глазам открывался длинный темный проход — и начиналось очередное приключение. Когда ему впервые удалось преодолеть Галерею кошмаров, Тим понял, что теперь он вне опасности, а распахнув тяжелые ставни на окнах, освободился от огромного потустороннего мира, ибо свет, проникнув внутрь, освещал ему путь.

Эти удивительные для ребенка представления устанавливали связь между таинственными комнатами Дальних покоев и скрытой от глаз обителью души. Чтобы испытать настоящие приключения, он должен был пройти через все эти залы, мрачные коридоры и галереи, которые пользовались дурной славой и таили в своей глубине опасность. Когда он сумел пробиться достаточно далеко и распахнуть ставни, его открытием стал свет. Обо всем этом Тим, в сущности, никогда не думал и не говорил. И тем не менее знал, чувствовал, что происходит там, внутри. Путь в Дальние покои лежал не только через обитые зеленым сукном двери, но и через сердце Тима. Оба маршрута были нанесены на карту чудес, что хранилась у него в душе.

Теперь он наконец узнал, кто там живет и кто такая Владычица. Ставни распахнулись, и свет прогнал тьму. Тим догадался, а мама подтвердила: днем там скрывается Дрема с малютками снами, а с наступлением темноты они тайком выскальзывают из своего убежища. Все приключения на свете начинаются со снов, в этом не замедлит убедиться всякий, кто проникнет в Дальние покои.

II

Теперь, когда Тим знал, кто обитает в Дальних покоях, путешествие в страну поисков и открытий стало его единственной целью. Карту, что хранилась у него в сердце, он хорошо себе представлял, по карты Дальних покоев никогда не видел. Воображение рисовало ему расположение комнат, залов и галерей, но сам он никогда не бродил по пустынным этажам, где средь теней и пыли пряталась стайка снов. Мальчик страстно мечтал очутиться в великолепных покоях Владычицы и заглянуть ей в лицо. Он принял решение проникнуть в Дальние покои.

Осуществить задуманное было нелегко, но Тим не собирался отступать и начал тщательно обдумывать план действий. Ночью идти туда не стоило, весь с наступлением темноты Владычица со свитой покидает Дальние покои и летает по миру. Дом пустеет, и он может испугаться пустоты. Значит, оставался дневной визит. Придется нарушить некоторые запреты, рассуждал он, и сделать так, чтоб не попасться на глаза кому-нибудь из слишком любопытных взрослых, иначе его тут же спросят: «Где это ты пропадал?» — или что-нибудь в этом роде. Мальчик сравнивал разные способы проникнуть в Дальние покои и, хотя еще не принял окончательного решения, знал: все кончится благополучно. Главное, он предвидел грозящую ему опасность, и, значит, его не застанут врасплох.

От намерения проникнуть в Дальние покои из сада вскоре пришлось отказаться: в стене из красного кирпича не оказалось ни единой щербинки или трещины. Из внутреннего двора туда тоже было не попасть: даже встав на цыпочки, Тим едва дотягивался до широких каменных подоконников. Когда играл один или гулял с гувернанткой-француженкой, он неутомимо искал возможность проникнуть в Дальние покои снаружи. Таковой не представлялось. Если бы ему и удалось дотянуться до ставней, то это ничего бы не изменило, такие они были толстые и прочные.

А пока он пользовался каждым удобным случаем, чтобы подойти поближе к плотной кирпичной кладке. Башни и фронтоны Дальних покоев уходили ввысь. До Тима доносился шум ветра под карнизом, и он представлял себе легкие шаги и шелест крыльев внутри. Дрема и ее малютки хлопотливо готовятся к ночному путешествию. Они затаились, но не спят. В этой заброшенной части замка, которая была больше любого загородного дома, Дрема наставляла и пестовала стайку крылатых снов. Это было чудесно. Наверное, они облетают все графство. Однако еще чудесней было то, что сама Владычица сходит к нему в спальню и наблюдает за ним всю ночь. Это приводило его в изумление. И тут живое воображение подсказывало: «А вдруг они хотят взять меня с собой? Во сне! Ну конечно! Вот почему они ко мне приходят!»

Однако чаще Тим старался понять, как Дрема покидает Дальние покои. Наверняка через обитые зеленым сукном двери! Тогда мальчик пришел к выводу: он проникнет туда тем же путем, чтоб узнать, что скрывается внутри.

В последнее время мимолетные визиты прекратились. Молчаливая фигура больше не заглядывала в дверь. Тим стал слишком быстро засыпать — задолго до того, как угасал огонь в камине. К тому же собак и птиц на шторах теперь всегда оказывалось ровно столько же, сколько деревьев, и Тим легко выигрывал игру. Собак или птиц никогда не бывало слишком много, шторы никогда не шевелились. Так стало после того, как он рассказал о Владычице отцу и матери. Тогда он сделал второе открытие: на самом деле родители не верят в его гостью. Вот почему она держится в стороне. Они сомневаются в ее существовании, и она затаилась. Это был еще один повод отправиться на ее поиски. Он тосковал без нее. Она была так заботлива, так добра к маленькому мальчику в огромной пустой комнате, а родители так небрежно говорили о ней. Ему страстно захотелось ее увидеть и сказать: он в нее верит и любит. Тим не сомневался, что ей приятно будет услышать это.

Ей не все равно. Хотя теперь он засыпал слишком быстро и не видел, как она заглядывает в комнату, ему начали сниться сны — о путешествиях. Это она посылала их. А главное, он верил, что она возьмет его с собой.

Однажды вечером, на исходе мартовского дня, его час пробил. И точно в срок, потому что завтра должен был приехать на каникулы его брат, и Владычица вряд ли захочет навестить Тима, если Джек будет спать на соседней кровати. К тому же была Пасха, а после Пасхи — Тим этого еще не знал — ему предстояло распрощаться с гувернанткой и поступить в начальную школу в Веллингтоне. Случай представился как бы сам собой. И Тим ни секунды не колебался. Назад пути не было, ибо он внезапно очутился перед обитыми зеленым сукном дверями, которые слегка покачивались на петлях! Здесь кто-то недавно прошел.

Вот как это случилось. Отец охотился в Шотландии в Ингл-мьюире и должен был вернуться завтра утром. Мать отправилась в церковь по пасхальным делам, а гувернантку отпустили на каникулы во Францию. Тим получил на время полную свободу и не замедлил ею воспользоваться. Он без особого труда ускользнул из-под надзора нянек и лакеев и вечером, после чая, с жадным любопытством исследовал все запретные места в доме, добравшись под конец до святая святых — отцовского кабинета. Эта великолепная комната была средоточием всего гигантского дома. Здесь его как-то высекли розгами, и здесь же отец с торжественным и радостным видом объявил ему: «Теперь у тебя есть маленькая сестренка, Тим. Люби и береги ее». Здесь также хранились деньги. В воздухе стоял «милый папин запах», как называл его Тим: запах книг, табака, бумаг, охотничьих хлыстов и пороха.

Тим благоговейно застыл на пороге, но вскоре, набравшись храбрости, на цыпочках двинулся к огромному, заваленному важными бумагами столу. Документов он не тронул, но его проворные глаза заметили зазубренный осколок снаряда, который отец привез с Крымской войны, а теперь использовал как пресс-папье. Тиму с трудом удалось приподнять его.

Забравшись с ногами в мягкое вертящееся кресло, он немного покрутился в нем, затем, утопая в подушках, стал завороженно глядеть на лежавшие перед ним необычные предметы. Затем перевел взгляд на стоявшую в углу подставку для тростей — их, он знал, позволялось трогать. Он играл с этими тростями прежде. Их было, как все говорили, около двадцати, с диковинными изогнутыми рукоятками. Отец привез их из далеких, таинственных стран, а некоторые вырезал собственными руками. Тим отыскал глазами тонкую блестящую палку с набалдашником из слоновой кости, которую ему всегда страстно хотелось иметь. Он заведет себе такую же, когда вырастет. Трость гнулась, дрожала и, когда он взмахивал ею, со свистом рассекала воздух. Она была гибкой и очень прочной. Это была семейная реликвия: когда-то трость принадлежала его прадедушке. Сам ее вид напоминал о прошлом веке, его достоинстве, изяществе и праздности. Неожиданно мальчик подумал: «Прадедушка скучает по своей трости! Ему, наверное, очень хочется получить ее назад!»

Тим точно не знал, как это вышло, но несколько минут спустя он с гордым видом старого вельможи уже шагал по пустынным залам и переходам огромного дома. То, что трость доходила ему до плеча, не имело значения. Мальчик помахивал ею, словно денди восемнадцатого века, прогуливающийся по Мэллу. В поисках приключений он двинулся напрямик, через Дальние покои своего сердца, будто трость, принадлежавшая его прадеду, перенесла его во времена своего владельца.

Того, кто живет в небольших домах, может удивить, что в этом причудливо спланированном здании некоторые помещения даже Тиму показались незнакомыми. В своих фантазиях он представлял себе карту Дальних покоев гораздо ясней, чем географию той части дома, где бывал ежедневно. Он проходил тонувшие в полумраке комнаты, длинные каменные коридоры за картинной галереей, узкие, обшитые дубовыми панелями площадки с четырьмя ступенями вниз и двумя вверх, пустынные залы с арочными сводами, до странного неузнаваемые в мартовских сумерках. Опьяненный успехом, он беззаботно устремился навстречу приключениям, в глубь неведомой страны. Он энергично шагал, размахивая тростью, тихонько насвистывая и не забывая зорко поглядывать по сторонам, — и вдруг очутился перед дверями…

Тим резко остановился, изумленно глядя на обитые зеленым сукном двери, которые слегка покачивались на петлях. Крепко сжал трость и перевел дыхание. «Дальние покои!» — еле слышно вырвалось у него.

Это был вход. Тим полагал, что знает все ходы и выходы, но этих дверей он никогда не видел. Несколько мгновений мальчик стоял как вкопанный, не сводя с них глаз. Двери были двустворчатыми, но покачивалась лишь одна створка. Она ходила на петлях взад и вперед, с каждым разом все слабей, пока не остановилась. И сердце Тима, вторившее ее частым колебаниям, тоже замерло — на миг.

«Здесь кто-то недавно прошел, — подумал он и в тот же миг догадался — кто. Уверенность возникла сама собой: — Это прадедушка. Он знает, что трость у меня, и хочет получить ее назад!»

За первым озарением тут же пришло второе: «Он спит здесь. Видит сны. Вот что такое умереть».

«Нужно сказать отцу, — мелькнуло у него в голове, — вот он обрадуется!» — но следом пришла мысль о себе: необходимо довести приключение до конца. Сейчас это главное. Отцу он расскажет потом, а теперь надо просто войти через эти двери в Дальние покои и вернуть трость владельцу. Передать из рук в руки.

Настало время испытать волю и характер. Наделенный богатым воображением, Тим знал, что такое страх, но трусом не был. Порой он визжал и топал ногами, как и любой другой ребенок его возраста, однако подобные «сцены» всегда преследовали определенную цель, в них проявлялась его упрямая воля. Теперь его воле никто не противоречил. Ему был также ведом беспричинный, порой до дрожи во всем теле страх — родители называли это «нервы».

Сталкиваясь с подлинной опасностью, Тим храбро смотрел ей в лицо. Он крепко сжимал кулаки, подбирался, стискивал зубы, жалел, что не вырос побольше, — но не отступал, ибо был наделен высочайшей доблестью: мужеством впечатлительных натур. Вот и теперь, оказавшись в трудном для восьмилетнего мальчика положении, он не дрогнул — поднял трость, решительно распахнул качавшуюся дверь и переступил порог Дальних покоев.

III

Обитые зеленым сукном двери захлопнулись за ним. Тим настолько владел собой, что обернулся и уверенным жестом придержал их, чтобы не стучали за спиной, прекрасно отдавая себе отчет в необычности происходящего.

Крепко сжимая трость, он храбро шагал по длинному коридору. С этого момента всякий страх бесследно исчез, уступив место глубокому молчаливому изумлению. Беззвучными шагами он шел по воздуху. Вместо ожидаемой темноты или полумрака сверху струился мягкий мерцающий свет, похожий на серебристое сияние неполной луны на безоблачном небе. К тому же мальчик ясно представлял себе свой путь, откуда и куда он идет. Коридор был знаком ему не хуже собственной спальни, он различат его очертания и размеры, точно совпадающие с той картой, которая давным-давно хранилась в его воображении. Хотя очутился здесь впервые, он знал здесь каждый закоулок.

В тихом изумлении Тима не было и тени замешательства. «Я снова здесь!» — так приблизительно он думал. И лишь слегка удивлялся тому, как сюда попал. Он больше не кривлялся, но ступал осторожно, почти на цыпочках, почтительно сжимая набалдашник из слоновой кости. По мере того как он продвигался вперед, сияние медленно угасало у него за спиной, скрывая преодоленный путь. Но этого Тим не знал, потому что не оглядывался. Он смотрел лишь вперед, зная, что серебристый коридор ведет в великолепный зал, где ждет его владелец трости. Тот, кто вошел перед ним в обитые зеленым сукном двери, а потом шествовал впереди — дед его отца, — теперь стоял в огромном зале, чтобы получить свою собственность. Тим знал это наверняка и уже различал в дальнем конце коридора большое серебристое пятно — дверной проем.

Мальчик также знал, что коридор, по обе стороны которого тянулись плотно закрытые двери, был Галереей кошмаров. Как часто он пересекал его! За каждой дверью скрывался угрюмый обитатель. «Это Галерея кошмаров, — прошептал он про себя, — но я знаком с Владычицей, мне нечего бояться. Кошмары не посмеют причинить мне зло». Слышно было, как они скребутся в двери, пытаясь вырваться наружу. Уверовав в свою безнаказанность, Тим поступил опрометчиво: стал на ходу водить тростью по стенам. И вдруг им овладела тяга к острым ощущениям, неудержимое желание испытать «сладкий ужас», и он, не в силах противиться, поднял трость и ткнул ею в одну из плотно закрытых дверей!

Он не был готов к тому, что за этим последовало, но в полной мере испытал желанный страх: дверь неожиданно приоткрылась, оттуда высунулась рука и ухватила трость. Тим резко отпрянул назад и принялся тянуть трость на себя, но руки стали ватными. Он попытался кричать, по не мог. Хотел бросить трость, но не тут-то было: пальцы словно приросли к набалдашнику. Тим похолодел от ужаса, с каждой секундой его все ближе притягиваю к страшной двери. Уже конец трости исчез в узкой щели. Тим не видел тянувшей с другого конца руки, но знал, что она огромна. Теперь он понял, почему мир странен, почему лошади мчатся вскачь, а поезда свистят, проносясь мимо станции. Комедия и ужас кошмара сжали его сердце ледяными клещами. Происходящее отличалось отвратительной несоразмерностью. В довершение всего дверь вдруг беззвучно захлопнулась, и трость с легким хрустом переломилась пополам. Тот, кто стоял за дверью, играючи расплющил крепкую палку, как соломинку.

Тим посмотрел на трость и увидел стебель тростника. Ему было не до смеха, абсурдность и несуразность происходящего внушали ужас: увидеть жалкую тростинку вместо полированной трости — в этом и заключалась немыслимая жуть кошмара. Тим окончательно запутался — как это он раньше не заметил, что трость была совсем не тростью, а тоненькой, пустотелой тростинкой?

И вдруг настоящая трость вновь оказалась у него в руках. Он оторопело глядел на нее. Кошмар достиг своего апогея. Тим услышал, как у него за спиной со скрипом отворяется другая дверь. Едва он с ужасом успел заметить тянущуюся к нему через узкую щель руку, едва успел понять, что это второй кошмар решил присоединиться к мерзкой игре, как с облегчением увидел подле себя высокую, почти до потолка фигуру той, которая приходила к нему в спальню. Чувствуя ее покровительство, он повернулся лицом к преследующему его кошмару — и страх пропал. То был всего лишь кошмарный сон. Безмерный ужас исчез, осталась комедия. Мальчик улыбнулся.

Владычица Дальних покоев была так огромна, что Тим лишь смутно различал ее. Но он с ней встретился и знал, что теперь ему ничего не грозит. Он глядел на нее с любовью и изумлением, стараясь рассмотреть получше. Но лицо ее терялось в вышине, таяло где-то в небе, над крышей. Он понял, что она больше ночи, но гораздо, гораздо нежней. Крыла ее простерлись над ним ласковее материнских рук. Сквозь оперение местами просвечивали звезды. Она могла покрыть крылами миллионы людей. Насколько мог судить мальчик, Владычица не растаяла в воздухе и не исчезла, но стала такой огромной, что он потерял ее из виду. Она заполнила собой все пространство…

И Тим припомнил, что именно так все и должно было произойти. Он часто бывал здесь прежде и в Галерее кошмаров не встретил ничего нового — все было как обычно. Узнав, что в комнатах прячутся кошмары, он должен был выманить их наружу, а они завлекали, манили, обольщали его — такова их сила. Они обладали особой властью притягивать к себе, и он не смел противиться. Мальчик ясно осознал, отчего ему вдруг захотелось стукнуть палкой в страшные двери: сделав это, он принял вызов и теперь мог спокойно продолжать свой путь. Его хранила Владычица Дальних покоев.

Тима охватила сладкая беззаботность. Предметы вокруг казались мягкими, как вода, — они не могли причинить ему вреда. Уверенно сжимая трость с набалдашником из слоновой кости, он, словно по воздуху, двинулся вперед.

Вскоре мальчик достиг конечной цели. Он оказался на пороге огромного зала, где ждал его хозяин трости. Длинный коридор остался позади, впереди взгляду открывалось гигантское величественное помещение — Тим вспомнил о Хрустальном дворце, Юстонском вокзале или соборе Святого Павла. Напротив тянулся ряд высоких стрельчатых окон, вырубленных в толстой стене, справа пылал огромный камин, толстые ковры свисали с потолка до каменного пола, посредине стоял массивный стол из темного полированного дерева, вокруг которого располагались стулья с высокими изогнутыми спинками. На самом большом из них, словно на троне, восседал старик и строго на него глядел.

Сердце у Тима взволнованно забилось, но он ничуть не удивился. Его переполняли радость и гордость. То, что открылось его глазам, не удивило его. Он смело шагнул на каменный пол, держа драгоценную трость перед собой. Тим мог гордиться собой: он выдержал испытание.

Старик неторопливо поднялся со своего места и двинулся ему навстречу, величественно ступая по каменным плитам. Его глаза смотрели ласково и строго, орлиный нос выдавался вперед. Тим сразу его узнал: атласные панталоны до колен, сверкающие пряжки башмаков, темные шелковые чулки, пышные кружева вокруг запястий и шеи, узорчатый камзол широко распахнут — все в точности как на портрете, что висел в кабинете отца над камином между двумя штыками, привезенными с Крымской войны. Недоставало лишь полированной трости с набалдашником.

Сделав три шага навстречу старику, Тим обеими руками протянул ему трость.

— Я принес ее, прадедушка, — произнес он тихо, твердо и внятно.

Старик чуть нагнулся вперед и тремя пальцами, которые виднелись из-под кружев, взял трость за костяной набалдашник. Отвесив изысканный поклон, он улыбнулся. Улыбка была сдержанной и печальной. Затем неторопливо заговорил. В голосе звучали мягкая приветливость и тонкая учтивость прежних времен.

— Благодарю, — сказал он. — Я крайне тебе признателен. Эту трость подарил мне мой дед. Я забыл ее, когда… — тут его речь стала несколько невнятной.

— Когда что? — переспросил Тим.

— Когда я… ушел, — пробормотал старик.

— Понимаю, — произнес Тим, думая о том, как красив и добр его прадед.

Старик бережно провел рукой по трости, любуясь гладкой поверхностью, и ласково погладил тонкими пальцами набалдашник из слоновой кости. Он явно был растроган.

— Я уже не тот… гм… что прежде, — начал он мягко. — Память мне несколько изменяет. — И вздохнул.

— Я тоже часто о чем-нибудь забываю, — сочувственно подхватил Тим, он уже успел полюбить дедушку. На какой-то миг ему захотелось, чтобы тот поднял его на руки и поцеловал. — Я ужасно рад, что принес вам эту трость, — добавил он, — что она опять у вас.

— Благодарю, мой мальчик. Я глубоко тронут. Из-за меня ты подвергался опасности. Другие прежде пытались, но Галерея кошмаров… гм… — Он внезапно умолк и с силой ударил тростью о каменный пол, словно хотел проверить ее прочность. Слегка согнувшись, он оперся на нее всем телом.

— Великолепно! — воскликнул старик. — Теперь я смогу…

Речь его снова стала невнятной. Тиму не удалось разобрать ни слова.

— Что вы сказали? — переспросил он, впервые ощутив легкий трепет.

— …снова появиться на людях, — продолжат тот еле слышно. — Без трости, — добавил он, — я не мог… — с каждым словом голос его звучат все тише, — выйти… в свет… Достойно сожаления… Какая оплошность… забыть про нее… Черт побери!.. Я… я…

Его голос затих, слившись с шумом ветра. Прадедушка выпрямился и несколько раз громко стукнул железным наконечником палки по каменным ступеням. По спине Тима побежали мурашки. Странные слова немного испугали его.

Старик сделал шаг вперед. Он по-прежнему улыбался, однако улыбка из утонченно-вежливой вдруг стала искренней. Следующие слова, как показалось Тиму, донеслись уже сверху, словно их принес холодный ветер.

Хотя мальчик понимал, что они были произнесены с добрыми намерениями, его встревожила столь резкая перемена, происшедшая со стариком. Ведь прадедушка как-никак был человеком! А отдаленный звук напоминал о том потустороннем мире, откуда дул холодный ветер.

— Я бесконечно благодарен тебе, — доносилось до него, пока лицо и фигура старика таяли в воздухе. — Я не забуду твоего великодушия и отваги. К счастью, настанет час, когда я сумею отблагодарить тебя… Но теперь тебе пора возвращаться… и поскорей… Ведь голова и руки у тебя лежат на столе, документы раскиданы как попало, подушка свалилась с кресла… а сын моего сына в доме… Прощай! Поторопись! Гляди, она стоит и ждет. Иди с ней! Не медли!..

Последние слова еще звучали в воздухе, как вдруг все исчезло. Тим ощутил вокруг пустоту. Огромная призрачная фигура подхватила его и понесла на могучих крылах. Он летел, он мчатся, он больше ничего не помнил — пока не услышал над головой другой голос и не почувствовал тяжелую руку на своем плече:

— Тим! Ах ты мошенник! Что ты здесь делаешь в темноте?

Тим посмотрел на отца и ничего не ответил. Он еще не очнулся от сна. Отец подхватил его на руки и поцеловал.

— Чертенок! Как ты узнал, что я вернусь сегодня? — Он ласково встряхнул сына и поцеловал в спутанные волосы. — И уснул прямо у меня в кабинете. Ну как, дома все в порядке? Знаешь, завтра приезжает Джек…

IV

И правда, Джек приехал на следующий день; а когда пасхальные каникулы кончились, гувернантка больше не вернулась, и Тима ожидали совсем другие приключения в начальной школе в Веллингтоне. Годы промчались быстро. Он стал взрослым, родители его умерли, за ними в скором времени последовал Джек, Тим унаследовал имение, женился, поселился в своих владениях и открыл Дальние покои. Мечты впечатлительного мальчика исчезли без следа, а может быть, взрослый Тим не хотел о них вспоминать или забыл. Во всяком случае, теперь он не говорил о подобных вещах. Когда его жена-ирландка сказала ему, что в их старом доме обитает привидение и что однажды ей встретился в коридоре «старик в костюме восемнадцатого века с тростью в руке», Тим только рассмеялся:

— Что ж, если из-за этих ужасных налогов нам когда-нибудь придется продать дом, то с респектабельным привидением он будет стоит дороже.

Но как-то ночью его разбудил стук трости. Он уселся в постели и прислушался. По спине побежали мурашки. Теперь, когда Тим ни во что не верил, он не на шутку испугался. Стук приближался, затем послышались легкие шаги. Дверь отворилась — чуть шире, так как была приоткрыта, — и на пороге возникла знакомая фигура старика. Тим явственно различил его черты. Старик улыбался, но улыбка была тревожной и предостерегающей. Он поднял руку, и из-под кружев показались тонкие длинные пальцы, сжимавшие полированную трость. Он дважды потряс ею в воздухе, вытянул шею, что-то прокричал — и исчез. Слов Тим не расслышал, с губ старика не сорвалось ни звука.

Тим спрыгнул с кровати. В комнате стояла кромешная тьма. Он зажег свет. Дверь, как обычно, была закрыта. Конечно, это ему приснилось. Но тут он почувствовал странный запах. Принюхался и понял: пахло дымом! К счастью, он проснулся вовремя…

По общему мнению, Тим вел себя геройски. Много дней спустя, когда поврежденные огнем помещения были восстановлены, страсти улеглись и сельская жизнь вошла в привычную колею, Тим рассказал обо всем жене. А заодно поведал ей историю, которая когда-то приключилась с впечатлительным мальчиком. Она попросила показать ей старую фамильную трость. И эта просьба оживила в его памяти подробности, о которых он за эти годы совсем забыл. Он неожиданно припомнил и пропажу трости, и поднятый отцом переполох, и долгие поиски, которые ни к чему не привели. Ибо трость бесследно исчезла, и Тим, которого допрашивали с особым пристрастием, честно заявил, что не имеет ни малейшего представления, куда она подевалась. Что было, разумеется, чистой правдой.

Лес мертвых

Однажды летом во время своих пеших странствий по западу страны я завтракал в придорожной гостинице. Дверь в комнату отворилась, и на пороге появился старик крестьянин, который спокойно прошел мимо стола, за которым сидел я, и занял место у большого окна. Мы обменялись взглядами или, точнее говоря, кивками, потому что в ту минуту я даже не поднял глаз от тарелки, торопясь утолить голод, не на шутку разыгравшийся после двенадцатимильного путешествия по холмам.

Рано утром прошел теплый дождь, который вскоре превратился в мерцающий туман, окутавший кроны деревьев. Теперь от него осталась только легкая дымка в бездонной синеве неба: летний день в блеске золота вступил в свои права. Это был один из тех редких для Сомерсета и Северного Девона дней, когда цветущие сады и луга как бы излучают свет — так свежа и блестяща зелень листвы и трав.

Через некоторое время вошла дочь хозяина гостиницы — пригожая деревенская девушка. Она поставила на стол оловянную кружку с шапкой пены и вышла. Очевидно, она не обратила внимания на старика, сидевшего у окна, так же как и он в свою очередь ни разу не повернул головы в ее сторону.

При других обстоятельствах я, вероятно, тоже не обратил бы на незнакомца внимания, но по уговору с хозяином гостиницы комната предоставлялась в полное мое распоряжение, и то, что человек этот просто сидел здесь, бесцельно глядя в окно, и не пытался ни завязать разговор, ни объяснить свое присутствие, невольно привлекло к нему мой любопытный взор; вскоре я поймал себя на том, что гадаю, почему это он все молчит да сидит, отвернувшись.

Годы согнули его спину и избороздили лицо морщинами. Старик был в плисовых штанах, завязанных тесемками под коленями, и вытертом темно-коричневом сюртуке. Иссохшая рука покоилась на толстой палке. В посадке убеленной сединами головы чувствовалось благородство.

Несколько уязвленный полным отсутствием интереса к своей персоне, я заключил, что старик, скорее всего, пользуется особым правом распоряжаться этой комнатой по собственному усмотрению. Закончив завтрак, я молча уселся на скамью напротив незнакомца, чтобы выкурить трубку перед тем, как снова тронуться в путь.

Через распахнутое окно в комнату вливался аромат цветущих яблонь. Сад нежился в солнечных лучах, и ветви лениво шевелились от дуновений легкого ветерка. Трава под деревьями пестрела желтыми и белыми маргаритками, благоухание алых роз, взбиравшихся по стене к окну, мешалось с мягким дыханием моря.

Все здесь манило предаться блаженной лени — с утра до вечера валяться на траве и мечтать, наблюдая за сонными бабочками и слушая пение птиц, которыми, казалось, был усеян небосвод. Я уже мысленно спрашивал себя, не задержаться ли в этих краях и насладиться покоем, вместо того чтобы карабкаться по каменистым тропам, как вдруг незнакомец повернулся ко мне и нарушил молчание.

В его голосе слышалась мечтательная нотка, созвучная всему, что нас окружало, но мне показалось, будто он доносится издалека, оттуда, где тени ветвей ткут бесконечный узор на садовой ограде. К тому же в его речи не было и следа неотесанности, и, рассмотрев как следует благородное лицо, я с изумлением отметил, что глубокий мягкий взгляд гораздо больше соответствует тембру его голоса, чем грубой одежде и манерам деревенского жителя. Ласковые волны этого проникновенного голоса странным эхом отдавались в моей душе. Если мне не изменяет память, старик спросил:

— Вы чужой в здешних местах?

Или:

— Вам незнакома эта местность?

В его речи отсутствовало обращение «сэр», равно как и другие выражения почтительности, которыми настоящий деревенский житель неизменно награждает горожанина, но в ней сквозили мягкость и истинное расположение, которые согревают сердце куда больше, чем внешние проявления вежливости.

Я ответил, что путешествую пешком, что прежде никогда не бывал в этих краях и весьма удивлен, не найдя на карте специальной отметки, уведомляющей путника об идиллической прелести здешних мест.

— А я прожил здесь всю жизнь, — вздохнув, отозвался старик, — и возвращаться сюда для меня каждый раз большая радость.

— Стало быть, вы здесь больше не живете?

— Да, я покинул эти места, — ответил он и после непродолжительного молчания, пока взгляд его задумчиво блуждал по роскошно цветущему саду за окном, добавил: — Но иногда я жалею об этом, ибо нигде больше солнечный луч не скользит так мягко, цветы не пахнут так сладко, а ветры и ручьи не звучат так нежно…

Звуки его голоса будто растаяли вдали, слившись с шепотом роз, заглядывающих в окно, ибо старик отвернулся от меня и посмотрел в сад. Глаза мои широко распахнулись, я не мог скрыть удивления, услышав столь поэтическую тираду от простого крестьянина, но в то же время мне почему-то казалось, что речь эта вполне уместна и что именно таких слов следует от него ожидать.

— Думаю, вы правы, — ответил я наконец. — Место это поистине зачаровано. От него исходит какая-то волшебная прелесть, воскрешающая в памяти видения детства, когда человек еще не ведает о… о…

Я вдруг заговорил так же, как мой собеседник: какая-то внутренняя сила побуждала меня. Но тут чары развеялись, и я совершенно потерял мысль, которая еще мгновение назад открывала моему внутреннему взору беспредельные пространства.

— По правде говоря, — с запинкой закончил я, — здешние места приводят меня в восторг, и сейчас я нахожусь в нерешительности: идти ли мне дальше или…

Помню, уже тогда в глубине души я удивлялся, что вступил в беседу с посторонним человеком, только что встреченным мною в деревенской гостинице: мне всегда была присуща излишняя сдержанность, почти суровость в обращении с незнакомыми людьми. Мне казалось, я и мой собеседник — персонажи сна, которые общаются без слов и, быть может, обретаются в ином измерении, подчиняясь каким-то своим, неведомым обыденному миру законам. Но мое удивление тут же сменилось совсем другим чувством, когда старик повернул голову и я встретился с ним взглядом: в его глазах зажегся внутренний огонь. В них читалась страстная решимость, и весь его облик теперь выражал готовность и сосредоточенность. В нем появилось нечто такое, отчего у меня по спине пробежал холодок. Я не отвел глаз, но внутренне содрогнулся.

— Тогда задержитесь ненадолго, — произнес старик, и голос его стал более низким и глубоким, чем прежде. — Останьтесь. Я хочу открыть вам, зачем возвратился сюда.

Внезапно он умолк. Меня охватил глубокий трепет.

— Значит, на то есть особые причины? — спросил я, едва понимая, что говорю.

— Я зову, — продолжал он тем же волнующим голосом, — зову человека, который еще не готов уйти, но предназначен для иной, более высокой цели в другом месте. — В словах незнакомца звучала печаль, и он показался мне еще более загадочным.

— Вы хотите сказать… — начал я, ощущая безотчетный страх.

— Я пришел за тем, кто должен вскоре покинуть эти места, как покинул их я.

Взгляд старика пронизал меня насквозь, но я вновь прямо встретил его, хотя весь дрожал. Вдруг я почувствовал, что во мне проснулось неведомое прежде чувство, хотя не сумел бы назвать его или определить его природу. В душе моей поднялась и вновь отхлынула могучая волна. В единый миг я осознал, что прошлое и будущее слиты воедино в безмерном настоящем, что это мой собственный ограниченный и несовершенный разум выбирает то одно, то другое из бесконечного числа обманчивых представлений, наделенных временным правдоподобием.

Старик отвел от меня взгляд — и мимолетное видение исчезло без следа. Разум вновь воцарился в своем убогом, скучном мире.

— Приходите сегодня в полночь, — услышал я. — Ступайте в Лес мертвых.

Я невольно вцепился в ручку скамьи, почувствовав, что говорю с кем-то, кто знает о прошлом и будущем неизмеримо больше, чем я сам, пребывающий в телесной оболочке и пользующийся обычными способами восприятия, и этот намек на обещание, что завеса может слегка приподняться, произвел на меня сильнейшее впечатление.

Ветерок с моря затих, цветущие ветви замерли. Мимо окна проплыла сонная бабочка. Умолкли птицы. Я вдыхал запах моря, благоухание знойного воздуха, поднимавшегося с нагретых солнцем полей и лугов, — несказанные ароматы июня, долгих летних дней. С лугов и пастбищ доносился гул мириадов живых существ, детские голоса, звук пастушьей свирели, журчание воды.

Я знал, что нахожусь на пороге неизведанного дотоле ощущения — на пороге блаженства. Меня с неудержимой силой влекло к этому странному человеку. Я жаждал испытать могущество духа, разом взлетев к вершинам высочайшей радости. Это длилось не более секунды, но в сей краткий миг на меня снизошло то же озарение, которое недавно явило мне, что прошлое и будущее слиты в настоящем. Я понял и ощутил, что боль и блаженство столь же нераздельны, ибо переполнившая меня радость заключала в себе и все горе, которое уже выпало на мою долю и ожидало в будущем.

Солнечный свет стал ослепительно ярким, потом померк, растаял. Тени прервали свой танец на траве, сгустились, растворились в воздухе. Цветы яблонь зазвенели тоненьким серебристым смехом, когда прилетевший с моря бриз прошептал в их сияющие личики старую-старую сказку о безмерной любви. Мне послышалось, что кто-то окликнул меня по имени. Душа наполнилась восхитительным ощущением легкости и силы.

Неожиданно дверь отворилась, и вошла хозяйская дочка. По всем обычным меркам она была милой деревенской девушкой, красота которой сродни звездам, диким цветам и лунному свету, пробивающемуся сквозь туман над рекой и полями, но по сравнению с открывшейся мне красотой иного, высшего порядка девушка казалась чуть ли не безобразной — так тусклы были ее глаза, тонок голос, пресна улыбка и бесцветен весь облик.

Она заслонила от меня старика на то время, пока я отсчитывал мелкие монеты — плату за еду и услуги, — но, когда девушка чуть отошла в сторону, я увидел, что скамья пуста: в комнате не было никого, кроме нас двоих.

Это нисколько меня не удивило — в сущности, я почти ожидал чего-либо подобного. Таинственный человек исчез, как исчезает порой персонаж сновидения, ничем не нарушая его течения и оставляя вас в том же сне. Я заплатил по счету, на деле ознаменовав свое возвращение к обыденной жизни, и тут же спросил у девушки, знаком ли ей старик, сидевший у окна, и что он имел в виду, упомянув Лес мертвых.

Хозяйская дочь вздрогнула и, с беспокойством оглядев пустую комнату, недоуменно сказала, что никого не видит. Когда я подробно описал наружность старика, лицо ее слегка побледнело под нежным загаром, и она самым серьезным тоном сообщила, что здесь, должно быть, побывал призрак.

— Призрак? Какой призрак?

— О, наш деревенский призрак, — тихо ответила она, пугливо придвигаясь поближе с выражением неподдельной тревоги на лице. — Говорят, он является перед смертью.

Мне трудно было заставить ее разговориться, но история, очищенная от суеверий, что с годами окутали память о яркой, необычной личности, оказалась весьма любопытной.

Эта гостиница, рассказывала девушка, в прошлом служила жилищем мелкому фермеру, человеку редких достоинств, хотя и несколько чудаковатому. Всю жизнь он терпел нужду, пока неожиданно ему не досталась большая сумма, почти состояние, от сына, погибшего в колониях.

Старик не изменил скромного образа жизни, но направил все свои силы и средства на помощь односельчанам. Он действовал независимо от личных привязанностей, никому не отдавал предпочтения, словно все люди для него были одинаковы и представляли собой лишь объект истинной, беспристрастной благотворительности. Прежде люди немного его побаивались, но теперь отношение их изменилось, и старик стал пользоваться всеобщей любовью и почитанием. Отныне его величали не иначе, как «Отец деревни».

Однако незадолго до смерти он стал вести себя совсем странно. Деньгами он распоряжался все так же мудро и тратил их на общее благо, но, как решили люди, свалившееся на него богатство несколько помрачило его разум. Старик утверждал, что слышит голоса и видит видения, но при этом оставался человеком с твердым характером и сильной волей. Поэтому односельчане не знали, что и думать, а викарий, добрый человек, считал его «особым случаем». стали поговаривать, что он связался с нечистой силой: о нем рассказывали небылицы, старались не попадаться ему на глаза и после наступления темноты обходили его дом стороной. Никто не понимал этого не от мира сего человека, и, хотя большинство относилось к нему с любовью, имя его из-за глупых сплетен навсегда окутала атмосфера таинственности и страха.

Сосновую рощу за фермой — девушка указала на склон холма — старик прозвал Лесом мертвых: люди, которых он видел вступавшими в этот лес, вскоре умирали. Тот, кто туда входил, уже не возвращался. Старик называл их имена своей жене, которая спешила поделиться откровениями мужа с соседями. Теплыми летними ночами он иногда брал в руки толстую палку и часами разгуливал под соснами с непокрытой головой. Отец деревни любил эту рощу и часто говорил, что встречается там со своими старыми друзьями и однажды останется в ней навсегда. Жена мягко пыталась отучить его от этой привычки, но он всегда поступал по-своему. Как-то раз она тайком последовала за мужем и нашла его под огромной сосной в самой чаще. Старик разговаривал с кем-то невидимым. Он обернулся к жене, упрек его был мягок, но она больше никогда не повторяла своих попыток. Он сказал:

— Мэри, тебе не следует прерывать нашу беседу, потому что мои наставники — помни это — учат меня удивительным вещам, и я должен успеть постигнуть многое, прежде чем соединюсь с ними.

История эта распространилась по деревне, подобно пожару, обрастая все новыми и новыми подробностями, пока наконец каждый не оказался в состоянии подробно описать гигантские, закутанные в саван фигуры, которые, как божилась женщина, мелькали меж стволами деревьев там, где она нашла мужа. Безобидная роща отныне стала обиталищем призраков, а название «Лес мертвых» пристаю к ней так же прочно, как если бы возникло в результате топографической съемки местности.

Вечером в свой девяностый день рождения старик подошел к жене и поцеловал ее. Взор его выражал любовь и ласку, но в нем появилось нечто, внушавшее, как рассказывала она потом, благоговейный трепет, словно перед ней стоял не человек, а дух.

Он нежно поцеловал ее сначала в одну щеку, потом в другую, но, когда заговорил, глаза его глядели как бы сквозь нее, не видя.

— Любезная жена моя, — произнес он, — я хочу попрощаться с тобой, ибо отправляюсь в Лес мертвых и больше не вернусь. Не ходи за мной и не посылай на поиски, но будь готова в скором времени последовать за мной.

Добрая женщина ударилась в слезы и попыталась удержать его, но старик мягко высвободился из ее объятий, а идти за ним она побоялась. Стояла и смотрела, как он неспешно пересек под палящим солнцем поле, а потом вступил в прохладную сень рощи и скрылся из виду.

Проснувшись среди ночи, она обнаружила, что он мирно лежит рядом, протянув к ней руку. Мертвый. В тот день ее рассказу поверили лишь отчасти, но уже через несколько лет никому и в голову не приходило, что в этой истории есть хоть крупица вымысла. На погребальную службу собралась вся округа, и каждый разделял чувства, которые побудили вдову прибавить слова «Отец деревни» к обычной в таких случаях надписи на могильной плите.

Вот такова была легенда о деревенском духе, которую поведала мне в летний день молоденькая дочка хозяина гостиницы.

— Вы не первый, кто видел его, — закончила рассказчица, — ваше описание в точности сходится с тем, что нам уже доводилось слышать. А эта скамья у окна была, говорят, его любимым местом, где он частенько сиживал при жизни и все думал, думал, а иногда из глаз его лились слезы.

— А вы испугались бы, если б увидели его? — спросил я, заметив, что мой рассказ необыкновенно заинтересовал и взволновал девушку.

— Наверное, если бы он заговорил со мной, — робко ответила она и, немного помедлив, спросила: — Ведь он говорил с вами, сэр, верно?

— Да, говорил, что за кем-то пришел.

— За кем-то пришел… — повторила она. — А он не сказал…

— Нет, за кем именно, он не сказал, — поспешно перебил я, увидев, что лицо ее внезапно омрачилось, а голос задрожал.

— Вы уверены, сэр?

— О, вполне уверен, — бодро отозвался я. — Да я и не спрашивал.

Девушка долго смотрела на меня в упор, будто хотела спросить о чем-то, но не решалась. В конце концов, так ничего и не спросив, она взяла со стола поднос и медленно вышла из комнаты.

Вместо того чтобы последовать первоначальному намерению и после завтрака пуститься в путь к ближайшему селению на вершине холма, я велел оставить за собой комнату и всю вторую половину дня провел, блуждая по окрестным полям, валяясь на траве под яблонями и любуясь белыми облачками, плывущими над морем.

Лес мертвых я обозрел издали, но зато посетил сельское кладбище и осмотрел камень, воздвигнутый в честь Отца деревни, который оказался вовсе не мифической фигурой. Повидал я также и то, что осталось в память о его возвышенной, лишенной себялюбия душе: выстроенную им школу, библиотеку, дом призрения и маленькую больницу.

Ночью, когда часы на церковной колокольне пробили половину двенадцатого, я крадучись выбрался из гостиницы и через темный сад и скошенное поле устремился к холму, на южном склоне которого чернел Лес мертвых. Я не мог противиться жгучему любопытству и тяге к неизведанному, но вынужден признать, что, когда спотыкаясь брел по полю к месту, которое народная фантазия населила призраками, а молва объявила зловещим, сердце у меня замирало.

Гостиница находилась подо мною, а вокруг во тьме, не нарушаемой ни единым проблеском света, лежала деревня. Ночь была безлунной, но светлой: на безоблачном небе сияли мириады звезд. Кругом царила сонная тишина, такая глубокая, что всякий раз, когда я спотыкался о камешек, мне казалось, звук этот разносится по всей деревне, будя спящих.

Я медленно поднимался по склону, вспоминая странную историю о благородном старце, который с готовностью устремился на помощь ближним, едва представилась возможность. Почему силы, ведающие человеческими судьбами, столь редко выбирают достойное орудие? Раз или два над моей головой прочертила круг ночная птица, но даже летучие мыши давно отправились на покой, вокруг не было никаких других признаков жизни.

И вот я с содроганием увидел первые деревья Леса мертвых, что вздымался предо мною черной стеной. Стволы устремлялись в звездное небо, подобно гигантским копьям. Хотя лицо не ощущало ни малейшего движения воздуха, я слышал слабый, прерывистый шорох, который издавали бесчисленные иголки при легчайшем дуновении ночного ветерка, гулявшего в ветвях. Высоко над головой рождался и тут же затухал приглушенный звук, ибо в этих рощах ветер никогда не спит, и даже в самый тихий день там слышится нежная музыка.

С минуту я стоял в нерешительности на пороге Леса, напряженно прислушиваясь. Тонкие запахи земли и хвои хлынули из чащи мне навстречу. Предо мною воздвиглась непроницаемая тьма. Лишь мысль о том, что я повинуюсь необычному приказу, наделяющему меня особыми полномочиями, позволила мне преодолеть страх и решительно вступить в Лес.

И тут же тени сомкнулись, и кто-то шагнул ко мне из глубины мрака. Проще всего не пытаться отделить те впечатления, которые могли оказаться плодом моего воображения, от реальности и сказать: ледяная рука взяла меня за руку, и некто повел по невидимым тропинкам в таинственную тьму, но, как бы там ни было, я шел, не спотыкаясь, без боязни, уверенный, что приближаюсь к заветной цели. Вначале было совсем темно, ни единый звездный луч не пронизывал свод ветвей, и, когда мы продвигались вперед, деревья смыкались у нас за спиной и выстраивались — ряд за рядом, полк за полком, — словно воины бесчисленной призрачной армии.

Наконец деревья расступились, и, взглянув наверх, я увидел, что молочная белизна великой звездной реки начинает меркнуть, затмеваемая новым светом, заполняющим небосклон.

— Это рассвет, — произнес знакомый голос, который почти сливался с шелестом сосновых ветвей, — и мы сейчас в самом сердце Леса мертвых.

Мы уселись на замшелый валун и стали ждать восхода. Бледное зарево со сказочной быстротой сменилось ярким сиянием, проснулся ветер и загудел в верхушках деревьев, первые лучи солнца скользнули меж стволов и золотыми кольцами упали к нашим ногам.

— Теперь ступай за мной, — прошептал мой провожатый тем же глубоким голосом, — ибо времени здесь не существует, и тот, о ком я говорил, уже здесь.

Мы быстро и бесшумно двинулись по ковру из сосновых иголок. Солнце уже стояло высоко в небе, и тени съежились у подножия стволов. Лес снова стал гуще, но время от времени мы проходили небольшие прогалины, где пахло солнцем и нагретой хвоей. Потом мы вышли на опушку рощи, и я увидел скошенный луг, расстилавшийся предо мною в блеске летнего дня, и двух лошадей, запряженных в воз сена, которые лениво помахивали хвостами, отгоняя мух.

Ощущение реальности было настолько полным, что я до сих пор помню благодать прохладной лесной тени там, где мы сидели и смотрели на пышущий полуденный зноем простор.

Душистая ноша заброшена наверх последним взмахом вил, и крупные лошади уже натянули постромки. Возничий вел их под уздцы. Это был рослый и крепкий парень с коричневыми от солнца руками и шеей. И тут я заметил на высоком, дрожащем и колыхавшемся троне из сена тоненькую фигурку юной девушки. Лица ее я не видел, но видел каштановые волосы, выбившиеся из-под соломенной шляпки, и загорелые руки, которыми она сжимала старые деревянные грабли. Она смеялась и переговаривалась с возничим, а он то и дело бросал на нее пылкие взгляды, которые рождали в ответ улыбку и легкий румянец.

Тем временем воз свернул на дорогу, огибавшую холм. Я с живейшим интересом наблюдал эту сцену и был настолько поглощен ею, что совсем забыл о том, каким странным способом довелось мне сделаться зрителем.

— Слезай! — крикнул молодой человек, остановившись и протянув руки к девушке. — Прыгай! Я тебя поймаю.

Она смеялась, и смех этот показался мне самым счастливым и беззаботным девичьим смехом, который мне приходилось когда-либо слышать.

— Ах, с радостью, но ты забыл, что я — Сенная Королева, и мне не пристало ходить пешком.

— Тогда и я поеду! — ответил он и стал взбираться на воз.

Но девушка с серебристым смехом легко соскользнула с копны и побежала по дороге. Я видел ее вполне отчетливо и отметил очаровательную природную грацию и любящий взгляд, который она бросила на юношу, обернувшись, чтобы удостовериться, что он следует за нею. Проказница, очевидно, и не думала всерьез спасаться бегством.

Высокий загорелый парень, предоставив лошадей самим себе, в два прыжка настиг беглянку. Еще немного — и он обхватил бы тонкую талию и прижал к сердцу хрупкое сокровище. Но в тот же миг из уст старика, сидевшего рядом со мной, вырвался странный крик — хриплый и тревожный, — который пронзил мне сердце, подобно лезвию меча.

Он позвал ее по имени — и она услышала!

Секунду девушка колебалась, испуганно оглядываясь по сторонам, потом с коротким горестным воплем рванулась в сторону и нырнула под сень сосен.

Юноша, увидав это, отчаянно прокричал ей вслед:

— Назад, любовь моя, не ходи туда! Это Лес мертвых!

Девушка бросила на него через плечо смеющийся взгляд, и ветер темным облаком взметнул волосы у нее за спиной. Уже в следующее мгновение она оказалась рядом с нами и припала к груди моего спутника; я готов поклясться, что слышал слова, многократно повторяемые и прерываемые вздохами:

— Отец, ты позвал меня, и я пришла. Пришла по доброй воле, потому что устала, так устала…

По крайней мере так мне послышалось, и, кажется, я уловил ответ, произнесенный знакомым глубоким шепотом:

— Ты будешь спать, дитя мое. Спать долго-долго, пока не настанет время собираться в новый путь.

Я узнал лицо и голос дочери хозяина гостиницы, но тут же раздался страшный вопль молодого человека, и небо внезапно потемнело, будто настала ночь. Налетевший ветер стал рвать ветви деревьев. Все поглотил непроглядный мрак.

Снова моей руки коснулись ледяные пальцы, и мы тронулись в обратный путь. Снова я пересек поле, все так же дремавшее в свете звезд, пробрался в гостиницу и улегся спать…

* * *

Год спустя мне снова довелось побывать в тех краях, и я, припомнив странное летнее видение, которое, словно наяву, вновь предстало у меня пред глазами, слегка размытое временем, завернул в ту же деревню и пил чай под цветущими деревьями в той же гостинице, но моя знакомая — дочь хозяина — что-то не показывалась. Тогда я спросил ее отца, где она и как поживает.

— Не иначе как вышла замуж, — улыбнулся я, но сердце у меня уже сжималось от дурного предчувствия.

— Нет, сэр, — удрученно ответил хозяин, — не замуж она вышла, хоть и собиралась, а померла. Солнечный удар на сенокосе. Как раз через несколько дней после вашего отъезда. В неделю ее не стало.

Крылья Гора

Бинович чем-то походил на птицу. Чертами лица, несомненно — пронзительными глазами и ястребиным носом; движениями — быстрой скачущей походкой, привычкой дергать плечом, сидеть нахохлившись на краешке стула; еще своим высоким гортанным голосом, но более всего умом — стремительным и переменчивым, как птичий полет. Бинович с легкостью скользил по поверхности предметов, ловко выклевывая суть, — так птица скользит над землей, хватая на лету свою добычу. Он глядел на вещи с высоты птичьего полета, любил птиц, понимал их сердцем и с удивительной точностью умел подражать их голосам. Ему недоставало одного: равновесия, без которого не удержаться в вышине. Это был маленький нервный человек, настоящий неврастеник. И по совету врача он жил в Египте.

Что за фантастические, никчемные идеи рождались у него в голове! Что за странные мысли!

— Древние египтяне, — говорил он посмеиваясь, но с оттенком торжественной уверенности, — были великими людьми. Их сознание отличалось от нашего. К примеру, их представления о божестве, верней, о птичьем божестве, выражались в идее птицы. Они почитали священных птиц: соколов, ибисов и других — поклонялись им, — И он высовывал кончик языка, словно спрашивая с вызовом: «Каково?!»

— Египтяне поклонялись также кошкам и крокодилам, — усмехнулся Палазов.

— Потому что для них все живое, — почти выкрикнул Бинович, — символизировало духовную силу. Ваш ум, подобно словарю, цепляется за букву и столь же произвольно перескакивает с одного на другое. Тысячи пахнущих типографской краской слов, расставленных без всякой связи! Глагол всегда в инфинитиве! Будь вы древним египтянином, вы… — он вспыхнул, в горле у него заклокотало, кончик языка вновь высунулся, глаза сверкнули, — вы взяли бы все эти слова и составили из них великое толкование жизни, космический роман, как делали они. Но у вас во рту отвратительный привкус типографской краски, которой вы брызжете на нас, изрекая пустые фразы. — И он передернулся всем телом, словно отряхивающаяся птица.

Хилков заказал еще бутылку шампанского, а Вера, его сестра, предложила возбужденно:

— Поедемте кататься. Смотрите, какая луна!

Ее слова были встречены с энтузиазмом. Кто-то позвал официанта и попросил уложить еду и вино в корзины. Было всего одиннадцать вечера. Они направятся в пустыню, в два ночи устроят ужин, будут рассказывать истории, петь и там же встретят рассвет.

Дело происходило в одном из египетских отелей, куда съезжается публика со всего света: обычные туристы и те, кто «на лечении». Что же касается русских, то все они болели не тем, так другим и все были посланы сюда своими доведенными до отчаяния врачами. Неуправляемые, словно восточный базар, и столь же переменчивые, они либо предавались излишествам, либо не вылезали из постелей. Время шло, однако никто из них не выздоравливал, равно как и не сетовал на судьбу. Они общались между собой в странной задушевной манере, без тени раздражения или обиды. Жившие в отеле англичане, французы и немцы наблюдали за ними с некоторым изумлением и называли «эти русские». Странные люди, ими двигали вполне естественные побуждения, жили они, никогда не сбавляя темпа, а если не выдерживали гонки, то просто исчезали, чтобы через день-другой вновь появиться на людях и погрузиться вновь в водоворот прежней «жизни».

Бинович, несмотря на неврастению, слыл душой компании. Лечил его доктор Плицингер, известный психиатр, которого крайне заинтересовал необычный пациент. И неудивительно: Бинович был человеком исключительных способностей и подлинно высокой культуры. Однако привлекал он другим: редкой оригинальностью. Он говорил и делал удивительные вещи.

— Я мог бы летать, если б захотел, — заявил он однажды, после того как пронесшиеся над пустыней аэропланы повергли в изумление аборигенов. — Только без всех этих железок и шума. Это вопрос веры и понимания…

— Покажите! — раздались крики. — Покажите нам, как вы летаете!

— На него опять нашло! Он снова в ударе!

Когда Бинович расходился, всем становилось невероятно весело. Он говорил чудовищные вещи так, словно на самом деле в них верил. Люди любили его безумие — оно дарило им новые ощущения.

— Это левитация, только и всего, — выкрикивал чудак, высовывая кончик языка после каждого слова — признак того, что он в запале. — А что такое левитация, как не сила духа? Никто из вас со всеми вашими научными знаниями не может продержаться в воздухе и секунды, а луна преспокойно висит в пространстве. И звезды. Думаете, они подвешены на проволоке? А как, по-вашему, поднимали огромные каменные глыбы в Древнем Египте? Вы в самом деле верите, что их нагромождали друг на друга с помощью песка, веревок, неуклюжих рычагов и всех ваших ничтожных и громоздких механических приспособлений? Ха! Это левитация. Силы воздуха. Поверьте в эти силы, и земное тяготение станет для вас простым детским фокусом: вот оно есть, а вот его нет. С помощью четвертого измерения вы сможете выбраться из запертой комнаты и вмиг очутиться на крыше или в другой стране, а сила воздуха даст вам возможность покончить с тем, что вы зовете весом, — и взлететь.

— Покажите, покажите нам! — кричали окружающие, задыхаясь от восторженного смеха.

— Это вопрос веры, — повторил он. Его язык то исчезал, то появлялся, подобно заостренной тени. — Сила воздуха наполняет все ваше существо. Зачем мне вам показывать? Зачем просить божество, которому я поклоняюсь, вразумить ваши ехидные умишки с помощью чуда? Ведь речь идет о божестве, говорю я вам, и ни о чем другом. Я знаю, что говорю. Следуйте одной идее, как следую я своей идее птицы, следуйте самозабвенно, сосредоточив на ней все помыслы, — и вам откроется эта сила, ибо божество, вернее, идея птичьего божества сокрыта в глубинах вашей памяти. Им же, древним египтянам, это крылатое божество было известно не понаслышке…

— Ах, покажите, покажите! — нетерпеливо кричали любопытные, устав от путаных речей. — Летите! Левитируйте, как они! Станьте звездой!

Вдруг Бинович побледнел как полотно. Странный свет вспыхнул в его умных карих глазах. Как-то странно преобразившись, он медленно поднялся со стула, на краешке которого примостился, словно на насесте. Мгновенно наступила тишина.

— Сейчас покажу, — спокойно бросил он, к глубокому изумлению собравшихся. — Не для того, чтобы избавить вас от неверия, а чтобы убедиться самому. Ибо силы воздуха здесь, со мной. Я верю в это и вручаю себя покровительству великого Гора, бога с соколиной головой.

В голосе и жестах Биновича угадывалась скрытая могучая сила, которая, казалось, рвалась вверх. Воздев руки к небу, он запрокинул голову. Медленно набрал в легкие побольше воздуха и выкрикнул нараспев не то какой-то стих, не то молитву:

— О Гор, ясноокое божество ветра,

преоблачи душу мою оперением своим сокровенным,

дабы в плотном воздухе земной юдоли

мог познать я грозную твою стремительность…

Внезапно он умолк. Легко, одним прыжком вспорхнул на ближайший стол — дело происходило в пустом игорном зале после карточной игры, в которой он проиграл фунтов больше, чем дней в году, — и высоко подпрыгнул. Какой-то миг он, казалось, парил над столом, раскинув руки и ноги, — но вдруг обмяк, резко дернулся вперед и рухнул оземь под дружный хохот толпы.

Однако смех стал быстро стихать, ибо в разыгранной Биновичем дикой сцене было что-то жуткое и неестественное, ведь на мгновение он действительно повис в воздухе, словно Мордкин или Нижинский. У всех возникло тягостное чувство, что этот чудак в самом деле преодолел силу земного притяжения. К этому чувству примешивался легкий страх, неприятный самой своей неопределенностью.

Бинович поднялся на ноги, целый и невредимый, лицо его стало мрачнее тучи. И все с изумлением и тревогой заметили на нем новое выражение. Смех окончательно стих, как унесенный ветром колокольный звон. Подобно многим некрасивым людям, Бинович был превосходным актером и виртуозно владел поистине бесконечным репертуаром, однако на сей раз он не играл. На его неправильной русской физиономии появилось нечто, заставляющее сердце биться чаще. Вот почему смех неожиданно оборвался.

— Вам нужно было полетать еще немного, — крикнул кто-то, выразив общее мнение.

— В отличие от вас Икар не пил шампанского, — со смехом подхватил другой голос.

Однако никто не засмеялся.

— Вы подлетели слишком близко к Вере, — заметил Патазов, — и страсть растопила воск. — При этих словах его лицо чуть дернулось: он не совсем понимал происходящее и в глубине души не одобрял.

Странное выражение проступаю на лице Биновича все отчетливей и в конце концов застыло отталкивающей, почти пугающей маской. Разговоры смолкли. Все с изумлением и безотчетным страхом воззрились на Биновича. Женщинами овладело странное возбуждение. Вера не отрывала от него глаз. Шутливое замечание по поводу пылкой страсти, растопившей воск, остаюсь незамеченным. Все вместе и каждый в отдельности испытали потрясение. Раздались голоса:

— Взгляните на Биновича. Что у него с лицом?

— Он изменился, он меняется.

— Боже! Да он похож на птицу!

Однако по-прежнему никто не смеялся.

Стали перебирать имена птиц: сокол, орел, даже филин. Никто не заметил человека, который, прислонясь к дверному косяку, внимательно наблюдал за ними. Видимо, случайно заглянув в игорный зал из коридора, он, по-прежнему никем не замеченный, теперь наблюдал за происходящим, не сводя спокойных умных глаз с Биновича. Это был доктор Плицингер, великий психиатр.

Поднявшись с пола, Бинович, как ни странно, не потерял самообладания и всем своим видом исключал всякую возможность насмешек. Он не кривлялся и не казался сконфуженным, хотя и выглядел удивленным, несколько рассерженным и слегка испуганным. Как заметил кто-то, ему явно «нужно было полетать еще немного». Его акробатический этюд произвел на окружающих невероятное впечатление — невероятное, но вполне ощутимое. Сверхъестественная идея восторжествовала, словно на спиритическом сеансе, когда не ждешь ничего сверхъестественного и все же это сверхъестественное происходит. Сомнений быть не могло: Бинович летал…

И вот он стоял с белым лицом — белым от ужаса и гнева. Выглядел он нелепо, этот маленький русский неврастеник, и в то же время — зловеще. В нем чувствовалось, от него исходило нечто неземное, неведомое простым смертным, и те, кто находился рядом, ощутили это. Рот его оставался приоткрытым, сверкающие глаза светились бешенством, язык высунулся, как у муравьеда, и все же этот человек не был смешон.

— Он предал меня, предал! — Бинович силился кричать. — Мой Гор, мое божество с головой сокола, властелин воздуха оставил меня! Так пусть же он провалится в преисподнюю! Да сгорят его крылья и лопнут зоркие глаза! Да обратится он в прах за ложные пророчества! Я проклинаю его, проклинаю Гора!

Вместо того чтобы громко разнестись по притихшему залу, голос Биновича вдруг сорвался на высокий птичий писк. Этот внезапный, режущий слух звук был отвратителен своей неподдельностью. Но сцена в целом была исполнена великолепно. Здесь, разумеется, не обошлось без актерского вдохновения: оно сквозило в голосе, жестах, словах — во всем безумном, исступленном облике этого чудака. Но появившееся на его лице выражение было настоящим. Неподдельным. Жутким. На лице Биновича проступило нечто новое, холодное и опасное, чуждое всему человеческому, нечто ненасытное, быстрое и жестокое, принадлежащее иной, неземной стихии. Странное хищное благородство запечатлелось в его искаженных чертах. Сейчас он действительно походил на сокола.

И вдруг Бинович кинулся к Вере, которая с жадной тревогой следила за ним: ее и тянуло к нему, и опал кивало. Бинович приближался на цыпочках. Разумеется, он продолжал играть — нес прежний вздор про то, как поклонялся Гору и как в час испытаний древнее божество с соколиной головой изменило ему, однако в его движениях и взгляде сквозило нечто слишком настоящее. Рот хрупкой девушки приоткрылся, сигарета упада на пол. Вскрикнув, она отпрянула назад, словно маленькая пестрая пташка, что в страхе прячется от преследующего ее сокола. Бинович, широко расставив руки, бросился на нее и едва не схватил…

Никто не мог сказать, что, в сущности, произошло. Игра неожиданно обернулась реальностью, чувства смешались, тональность вмиг изменилась. От шутки к ужасу — опасная встряска для человеческого сознания. Кто-то — кажется, ее брат Хилков — опрокинул стул. Все разом зашумели, вскочили с мест. В воздухе повисло смутное предчувствие близкой катастрофы. Словно в тех пьяных ссорах, которые кончаются выстрелом из пистолета, никто не мог вразумительно объяснить, с чего все, собственно, началось.

Положение спас молчаливый человек, со стороны наблюдавший за происходящим. Незаметно для всех он оказался между Верой и Биновичем, смеясь, восклицая и аплодируя. Он настойчиво подталкивал своего пациента в спину, а его голос легко перекрывал общий шум. Это был сильный, уравновешенный человек, даже смех его внушал почтение. И этот смех теперь свободно разносился по залу, словно одним своим присутствием доктор Плицингер восстановил мир и согласие. С ним вернулась уверенность. Шум смолк. Вера снова сидела на стуле. Хилков поднял бокал за великого человека.

— Вот это по-царски! — воскликнул Плицингер, сделав глоток шампанского, в то время как все сгрудились вокруг, восхищаясь его любезностью и тактом. — За вашу премьеру в Русском балете! — взглянув на Биновича с многозначительной улыбкой, предложил он ответный тост. — Или за ваш дебют в Москве, в Большом театре!

Тот чокнулся с ним. Но когда Плицингер взял пациента под руку, Палазов заметил, что пальцы доктора глубоко ушли в ткань черного пиджака. Все со смехом присоединились к тосту, не без уважения поглядывая на Биновича, который казался робким и растерянным рядом с рослым, осанистым австрийцем. Неожиданный поворот событий, как видно, направил мысли Биновича совсем в иное русло.

— Ну разумеется, за мой дебют в «Жар-птице», — воскликнул маленький русский. — Это балет для меня. Для нас, — добавил он, пожирая глазами Веру.

Необычайно польщенный, он с жаром принялся рассуждать о балете и об основах танца. Ему говорили про его нераскрытый талант, и он был в восторге. Подмигнув Вере, Бинович еще раз чокнулся с ней.

— За наш совместный дебют! — воскликнул он. — Начнем с лондонского Ковент-Гардена. Я сам придумаю костюмы и афишу. «Ястреб и голубка»! Неподражаемо! Я в темно-сером, Вера в золотисто-голубом! Ведь танец, как вы знаете, священен. Ничтожное человеческое Я исчезает, растворяется. Вас охватывает экстаз, неземной восторг. А танец в воздухе — страсть птиц и звезд. Ах! Позы и жесты богов! Вы познаете божество, воплощаясь в него.

Бинович говорил без умолку. Всем своим существом он устремился к новому предмету. Идея воплотить божество в танце захватила его. Компания принялась с жаром обсуждать эту тему, словно на свете не существовало ничего более важного. Все говорили одновременно. Вера взяла у Биновича сигарету, которую он прикурил от своей. Их пальцы встретились. Русский был вполне нормален и безобиден, словно отставной дипломат в светской гостиной. Но эта перемена была делом рук Плицингера, и тот же Плицингер, предложив сыграть на бильярде, увел Биновича, теперь с жаром рассуждавшего о карамболях, шарах и лузах, в другой зал. Они вышли в обнимку, смеясь и оживленно беседуя.

Поначалу их уход как будто ничего не изменил. Вера, проводив Биновича взглядом, повернулась к князю Минскому, который со знанием дела рассказывал, как голыми руками ловил волков.

— Скорость и силу волка невозможно себе представить. Прыжок его страшен, а могучие челюсти способны прокусить стальное стремя.

Князь показал шрам на руке и еще один — на губе. Он говорил о том, что пережил на самом деле, и все слушали затаив дыхание. Его рассказ продолжался минут десять или чуть больше, затем Минский неожиданно умолк, огляделся и, увидев бокал вина, осушил его.

Настала пауза. Послышались вздохи, кто-то беспокойно заерзал в кресле, кто-то закурил новую сигарету, однако никто и не думал скучать, ведь там, где собираются русские, жизнь постоянно бьет ключом. Эти люди, точно взрослые дети, всей душой отдаются тому, что занимает их в данный момент, они относятся к жизни с какой-то бесшабашной удалью, словно пытаясь прогнать глубокую тайную печать, проникшую в самую кровь их нации.

— Полночь! — возвестил Палазов, взглянув на свои часы, и все вдруг принялись обсуждать эти часы, восхищаться ими и задавать вопросы. На какое-то время ничем не примечательные часы оказались в центре общего внимания. Патазов сообщил их цену. — Они никогда не останавливаются, — заявил он, — даже в воде, — и, обведя присутствующих гордым взглядом, рассказал, как однажды в загородном имении заключил пари, что доплывет до островка на озере, и выиграл его. Вместе с ним пари выиграла еще одна девушка, но так как на кон была поставлена всего одна лошадь, пришлось отдать ее девушке, а сам он остался ни с чем. В голосе Палазова звучала неподдельная обида, казалось, он вот-вот заплачет. — Но часы шли исправно все время, пока я плыл, — сказал он с восхищением и поднял драгоценную вещицу, чтобы все могли ее лицезреть. — Я пробыл в воде минут двадцать… Прямо в одежде плыл…

Однако и этот сумбурный разговор, и то слишком уж акцентированное внимание, с которым присутствующие разглядывали чудо-механизм, были явно нарочитыми. Из зала в конце коридора доносился стук бильярдных шаров. Снова возникла пауза. Она была вызвана не леностью ума и не отсутствием идей — у всех из головы не шел другой предмет, о котором никто не решатся заговорить. Наконец Патазов, не выдержав напряжения, повернулся к Хилкову, который заказывал виски с содовой, так как шампанское было для него слишком сладким, и что-то тихо прошептал ему на ухо. Хилков, забыв про виски, бросил быстрый взгляд в сторону сестры, пожал плечами и скривил лицо в саркастической гримасе.

— Теперь с ним все в порядке, — ответил он тихо, — он с Плицингером, — и кивком головы указал туда, откуда доносился стук бильярдных шаров.

Предмет разговора был найден. Все повернули головы. Загудели голоса, посыпались вопросы и ответы, точнее, полуответы. Собеседники поднимали брови, пожимали плечами, возбужденно разводили руками. Повеяло дурными предчувствиями, тайной. Зашевелились первобытные инстинкты, ожил глубинный национальный страх перед непонятными эмоциями, которые при случае могут одержать верх. Присутствующие не желали смотреть правде в лицо, а то, чего они боялись, все ближе подбиралось к ним. Они обсуждали Биновича и его странное поведение. Хорошенькая хрупкая Вера слушала с круглыми от беспокойства глазами, не проронив ни слова. Официант-араб погасил свет в коридоре, и теперь единственная люстра горела у них над головой, оставляя лица в тени. Вдали по-прежнему стучали бильярдные шары.

— Это не розыгрыш, — с жаром говорил Минский. — Бинович не притворялся. С волками я привык справляться, но с птицами… особенно с человеком-птицей… — Оказавшись свидетелем того, чего не понимал, он был охвачен инстинктивным страхом и с трудом подбирал слова. — Когда Бинович бросился на Веру, я почему-то вспомнил о волках. Только какой из него волк…

Одни с ним согласились, другие нет.

— Сначала это была игра, но потом игра кончилась, — прошептал кто-то. — Но подражал он не животному, а птице, хищной птице!

Вера вздрогнула. В русских женщинах дремлет нечто архаичное, первобытное: им нравится, когда их преследуют, покоряют, уводят силой и наконец берут в сладкий плен те, у кого достанет на это мужества. Она поднялась с места и подсела к женщине в летах, которая заботливо взяла ее за руку. На маленьком личике Веры в ореоле пышных золотых волос отражались смешанные чувства: грусть и в то же время некая исступленность. Было ясно, что Бинович ей небезразличен.

— Он одержим навязчивой идеей, — сказала женщина в летах. — Просто помешался на всем, что связано с птицами. Помните, еще в Эдфу этот сумасброд вздумал поклоняться огромным каменным изваяниям возле храма — изображениям Гора. Он впал в настоящий экстаз.

Лучше бы ей не вспоминать, как Бинович вел себя в Эдфу: легкая дрожь пробежала по спинам присутствующих, каждый ждал от других слов, способных объяснить охватившее их чувство, однако никто не решался заговорить первым. Вдруг Вера вздрогнула.

— Тише! — воскликнула она прерывающимся шепотом, впервые нарушив молчание. — Тише! — повторила девушка, напряженно прислушиваясь. — Вот опять, только ближе. Еще ближе. Слышите?

Она затрепетала. Ее голос, движения, особенно огромные остановившиеся глаза вселяли ужас. Несколько секунд все молчали, напрягая слух. Огромный отель был погружен во тьму, постояльцы спали, даже стук шаров прекратился.

— Что мы должны слышать? — спросила женщина в летах, пытаясь успокоить Веру, однако ее голос заметно дрожал.

Рука девушки крепко сжала ее руку.

— Неужели вы не слышите? — пролепетала Вера.

Все молча замерли, вглядываясь в ее побледневшее лицо. Казалось, нечто таинственное и непостижимое заполнило собой пространство. Какой-то приглушенный, еле уловимый, непонятно откуда идущий шорох. Все сжались, внезапно охваченные хорошо знакомым русским предчувствием беды, которое принадлежало тому первобытному миру, где властвует не разум, а подсознание.

— Что ты слышишь, черт возьми? — спросил ее брат с невольным раздражением.

— Когда он бросился на меня, — ответила Вера очень тихо, — я услышала этот звук впервые. Теперь я снова его слышу. Он приближается!

И в тот же миг из темной пасти коридора вынырнули две фигуры, Плицингер и Бинович. Игра закончилась. Они направлялись в свои номера спать. Когда они проходили мимо распахнутой двери игорного зала, то все заметили, что доктор сдерживал Биновича, который пытался продвигаться вперед летящими балетными па. Он походил на большую птицу, что рвется ввысь, стараясь оторваться от земли. Когда они вошли в полосу света, Плицингер сделал шаг в сторону, мгновенно встав между Биновичем и теми, кто сидел в темном углу. Он увлекал пациента вперед, не позволяя заглянуть внутрь зала. Вскоре они исчезли во мраке коридора. Сидевшие в зале обменялись тревожными и недоуменными взглядами. Казалось, удалявшуюся пару сопровождали странные колебания воздуха.

Первой нарушила молчание Вера.

— Значит, вы тоже слышали, — тихо сказала она, и лицо ее стало белее мела.

— Что за ерунда! — не выдержал ее брат. — Это ветер бился о стены, ветер пустыни. Зыбучие пески движутся.

Вера подняла на него глаза и, прижавшись к своей соседке, которая крепко обняла ее за плечи, просто сказала:

— Это не ветер… — Все напряженно ждали конца фразы, не сводя с нее глаз, словно наивные крестьяне, ждущие чуда. — Крылья, — прошептала Вера. — Это шумели крылья…

* * *

В четыре утра, когда компания русских вернулась с прогулки по пустыне, маленький Бинович крепко и безмятежно спал в своей постели. Мимо его дверей они прошли на цыпочках, но их старания были напрасны: Бинович все равно ничего не слышал — он видел сон. Душа его пребывала в Эдфу, где вместе с древним божеством, господином всякого полета, он предавался неизъяснимому блаженству, к которому рвалось его измученное человеческое сердце. Доверившись могучему соколу, которого он осыпал проклятьями всего несколько часов назад, его душа вольной птицей летела над землей. Это было изумительно, великолепно. Со скоростью молнии он проносился над Нилом, ринувшись вниз с Великой пирамиды, камнем падал на маленькую голубку, что тщетно пыталась укрыться в пальмовых ветвях. Он вершил свой полет во славу того, кому поклонялся. Величие гигантских статуй распалило его воображение до того крайнего предела, на подступах к которому оно неминуемо изливается в творчестве.

Однако в сладчайший миг, когда его когти готовы были вонзиться в плоть голубки, сон неожиданно обернулся кошмаром. Лазурь небес и солнечный свет померкли. Далеко внизу крошечная голубка заманивала его в неведомую бездну. Он мчался все быстрее, однако ему никак не удавалось ее схватить. И вдруг над ним нависла огромная тень. От взгляда хищных глаз леденела кровь, от зловещего шелеста крыльев сжималось сердце. Он задыхался. Чудовище гналось за ним, заполнив собой пространство. Он чувствовал над собой страшный клюв — острый, изогнутый, как ятаган. Он начал падать. Заметался. Попытался крикнуть.

Он падал, задыхаясь, в пустом пространстве. Исполинский призрак сокола настиг его и, схватив за шею, вонзил когти в сердце. Во сне Бинович вспомнил свои проклятия, каждое неосторожное слово. Проклятие непосвященного — пустой звук, проклятие адепта исполнено сокровенного смысла. Его душа в опасности. Он сам во всем виноват. И в следующий миг Бинович с ужасом осознал, что голубка, которую он преследовал, была просто-напросто приманкой, намеренно влекущей его к гибели… Он очнулся в холодном поту, задыхаясь от ужаса, и услышал за распахнутым окном шум крыльев, уносящийся в темное небо.

Кошмарный сон произвел на неуравновешенного, нервного Биновича огромное впечатление, обострив его болезненное состояние. На следующий день он с громким смехом, под которым некоторые люди пытаются скрыть свои истинные чувства, пересказал свой сон графине Дрюн, подруге Веры, но не встретил ни малейшего понимания. Настроение прошедшей ночи кануло в прошлое и больше никого не интересовало. Русские не допускают банальной ошибки, повторяя острое ощущение до тех пор, пока оно вконец не приестся, — они ищут свежих впечатлений. Жизнь, мелькая, проносится перед ними, ни на миг не задерживаясь, чтобы их мозг не снял с нее фотографического снимка. Однако мадам Дрюн сочла себя обязанной сообщить о видениях пациента доктору Плицингеру, ибо тот вслед за Фрейдом полагал, что во сне проявляются подсознательные стремления, которые рано или поздно обнаружат себя в конкретных поступках.

— Благодарю за информацию, — доктор вежливо улыбнулся, — но он уже сам мне все рассказал. — Секунду он смотрел ей в глаза, словно читая в ее душе. — Видите ли, — продолжал он, явно довольный тем, что увидел, — я считаю Биновича редким феноменом — гением, не находящим себе применения. Его в высшей степени творческий дух не может найти подходящего выражения, творческие силы этого человека огромны и неиссякаемы, однако он ничего не творит. — Плицингер с минуту помолчал, — Таким образом, ему грозит отравление, самоотравление. — Он пристально поглядел на графиню, словно прикидывая в уме, можно ли ей доверять. — Итак, — продолжал доктор, — если вы найдете ему применение, область, в которой его бурлящий творческий гений сможет приносить плоды, тогда, — он пожал плечами, — ваш друг спасен. В противном случае, — вид у Плицингера был чрезвычайно внушительный, — рано или поздно наступит…

— Безумие? — спросила графиня очень тихо.

— Скажем, взрыв, — со значением поправил доктор. — Возьмем, к примеру, эту одержимость Гором, крайне нелепую с точки зрения археологии. По сути, перед нами мания величия в самой неожиданной форме. Его интерес, его любовь к птицам, восхищение ими, достаточно безобидные сами по себе, не находят себе применения. Человек, по-настоящему любящий птиц, не станет держать их в клетке, охотиться на них или откармливать на убой. Что ему остается делать? Заурядный любитель птиц наблюдает за ними в бинокль, изучает повадки, а затем пишет книгу, но такому человеку, как Бинович, этого мало — ему важно понять их изнутри, почувствовать, что чувствуют они. Он хочет жить их жизнью, хочет стать птицей… Вы улавливаете мою мысль? Не совсем. Так вот, он отождествляет себя с предметом своего страстного, благоговейного поклонения. Всякий гений стремится познать вещь-в-себе изнутри, так сказать, с ее собственной точки зрения. Он мечтает о союзе. Эта тенденция, которую он, пожалуй, сам не осознает, то есть тенденция подсознательная, коренится в самой его душе. — Плицингер сделал паузу. — И вдруг он видит эти величественные изваяния в Эдфу, свои идеи, воплощенные в граните, и вот уже одержимость птицами ищет выхода в конкретном действии. Бинович иногда чувствует себя птицей! Вы видели, что произошло прошлой ночью?

Графиня кивнула, чуть вздрогнув.

— Весьма любопытное зрелище, — пробормотала она, — но у меня нет ни малейшего желания увидеть это вновь.

— Самое любопытное в этом зрелище, — ответил доктор холодно, — его подлинность.

— Подлинность! — у графини перехватило дыхание. Что-то в голосе и выражении глаз доктора испугало ее. Ее ум отказывался понимать смысл сказанного, так сказать, дальше начиналась область потустороннего. — Вы хотите сказать, что на какое-то мгновение Бинович… повис… в воздухе? — Другое, более подходящее к случаю слово она не решалась произнести.

Лицо великого психиатра оставалось загадочным. Он обращался скорее к сердцу своей собеседницы, чем к ее уму.

— Истинная гениальность, — произнес он с улыбкой, — встречается крайне редко, тогда как талант, даже большой талант, довольно распространен. Это означает, что гениальный человек, хоть на единый миг, становится всем. Становится мировой душой, целой вселенной. Происходит вспышка, отождествление с универсальной жизнью. В этот сверкающий миг он является всем, находится всюду, может все: каменеть в неподвижности с кристаллами, расти с травой, летать с птицами. Он соединяет в себе три этих мира. Вот что означает слово «творческий». Это вера. Тогда вы ходите по воде, аки посуху, двигаете горами, воспаряете в небеса. Потому что вы и есть огонь, вода, земля, воздух. Видите ли, гений — это ненормальный человек, сверхчеловек в высоком смысле слова. А Бинович — гений.

Плицингер вдруг замолчал, заметив, что графиня не понимает. Сознательно погасив охватившее его воодушевление, он продолжал, более осторожно подбирая слова:

— Задача в том, чтобы направить этот страстный творческий гений в человеческое русло, которое поглотит его и сделает безопасным.

— Он влюблен в Веру, — сказала графиня наугад, однако верно ухватив суть дела.

— Он может жениться на ней? — быстро спросил Плицингер.

— Он уже женат.

Доктор внимательно поглядел на собеседницу, не зная, говорить ли ей все до конца.

— В этом случае, — медленно произнес он после паузы, — лучше, чтобы один из них уехал.

Тон и выражение лица психиатра не оставляли сомнений в серьезности его слов.

— Вы хотите сказать, что существует опасность?

— Я хочу сказать, — произнес он сурово, — что этот могучий творческий порыв, так странно сфокусировавшийся на идее Гора-сокола, может вылиться в некий насильственный акт…

— …который и будет безумием, — закончила за него графиня Дрюн, глядя на доктора в упор.

— …которой будет катастрофой, — поправил тот и, не сводя с собеседницы серьезного взгляда, медленно, с расстановкой произнес: — Ибо в момент высшего творческого напряжения этот человек может нарушить физические законы.

* * *

Костюмированный бал, устроенный два дня спустя, удался на славу. Палазов нарядился бедуином, Хилков — индейцем, графиня Дрюн появилась в национальном головном уборе, Минский был вылитым Дон Кихотом — все русские выглядели великолепно, хотя и несколько экстравагантно. Однако главный успех среди танцующих выпал на долю Биновича и Веры. Всеобщее внимание привлек также высокий человек в костюме Пьеро — несмотря на банальность костюма, он выделялся благородством облика. Однако его лицо было скрыто под маской.

И все же главный приз, если бы таковой имелся, достался бы Биновичу и Вере: они не просто нарядились в карнавальные костюмы, но мастерски играли свои роли. Бинович в темно-серой, украшенной перьями тунике и в маске сокола был стремителен и великолепен. Все в нем, начиная с коричневого изогнутого клюва и кончая острыми, торчащими из-под перьев когтями, поражаю изысканностью и вместе с тем подлинностью. Вера, в голубой с золотом шапочке, из-под которой струились волнами распущенные волосы, с парой трепещущих бледно-сизых крылышек за спиной, легко перебирала стройными крошечными ножками. Картину дополняли огромные кроткие глаза и легкие порхающие движения.

Как ухитрился Бинович соорудить свой костюм, осталось загадкой: крылья у него за спиной были настоящими. Прежде они принадлежали одному из тех больших черных соколов, что охотятся над Нилом, сотнями кружа над Каиром и безмолвными холмами Мукаттам. Где раздобыл их Бинович, бог весть. Когда он двигался, крылья шуршали, со свистом рассекая воздух. Он танцевал с одалисками, египетскими царевнами, румынскими цыганками, танцевал превосходно, легко и грациозно. Но с Верой он не танцевал, а летал — скользил по паркету с непринужденностью и страстью, которая заставляла других провожать их глазами. Казалось, они парят над землей. Это было прекрасное, захватывающее и в то же время странное зрелище. Бьющая в глаза экстравагантность этой пары приковала взгляды. Бинович и Вера оказались в центре внимания. Вокруг стали перешептываться:

— Взгляни на человека-птицу! Он так похож на сокола! И неотступно преследует голубку. Какая эффектная погоня! В ней чувствуется что-то зловещее. Кто он? Его партнерше не позавидуешь.

Когда Бинович проносился мимо, толпа расступалась. Ему освобождали путь. Казалось, он постоянно преследует Веру, даже когда танцует с другими женщинами. Человек-сокол не сходил с уст присутствующих. В этой неистовой погоне временами проглядывало что-то слишком откровенное, отталкивающее, кровожадное. Зал был наэлектризован тревогой.

— Это неприлично. Что за манеры! Позор! Ужасно! Вы только посмотрите, как она испугана!

И тут произошла короткая, ничем как будто не примечательная сцена, мгновенно обнажившая ту реальность, жутковатое присутствие которой многие ощущали с самого начала. Бинович приблизился к Вере, зажав в своих длинных, видневшихся из-под перьев когтях программку, но в тот же миг из-за угла вдруг вынырнул Пьеро с такой же программкой в руках. Те, кто наблюдал за ними, утверждали потом, что Пьеро выжидал и вмешался намеренно и что в его поведении чувствовалось что-то властное и покровительственное. Ситуация была самая что ни на есть банальная: у обоих в программке под номером тринадцать, танго, значилось ее имя, однако за танцем следовал ужин, поэтому ни Сокол, ни Пьеро не собирались уступать. И тот и другой стояли на своем. И тот и другой желали танцевать только с Верой. Атмосфера накалялась…

— Ну что же, пусть Голубка сама выберет одного из нас, — вежливо улыбнулся Сокол, хотя его пальцы с когтями на концах нервно подергивались.

Однако более искушенный в подобных вопросах или просто более смелый Пьеро учтиво возразил:

— Я бы с радостью подчинился решению Голубки, — за властным тоном Пьеро легко угадывалась раздражающая уверенность в том, что он имеет на девушку права, — но я получил согласие на танец еще до того, как Его Величество Сокол появился в зале. Поэтому решать буду я.

Пьеро уверенно взял девушку за руку и увел. Он не терпел возражений — захотел получить Веру и получил. Уступая и в то же время сопротивляясь, Голубка последовала за ним. Они затерялись в пестрой толпе танцующих, оставив потерпевшего поражение Сокола среди хихикающих зевак. Стремительность разбилась о непоколебимую силу.

Потом случилось нечто необъяснимое. Видевшие Биновича свидетельствуют, что он мгновенно преобразился. Это было ужасно, невероятно. По галереям и комнатам пронесся испуганный шепот:

— В воздухе что-то странное!

Одни отошли подальше, другие сбежались посмотреть. Нашлись и такие, которые клялись, что слышали необычный шелестящий звук и видели, как воздух взволновался и задрожал, как на покинутое Голубкой и Пьеро пространство пала тень… И вдруг раздался крик, резкий, пронзительный, дикий:

— Гор! Светлое божество ветра!

Один человек решительно утверждал, что в открытое окно что-то влетело. Впрочем, подобное объяснение напрашивалось само собой. Новость мгновенно распространилась но залу. Толпу, как это бывает во время пожара, охватили возбуждение и страх: танцоры путали па, оркестр фальшивил и сбивался с ритма, ведущая пара в танго споткнулась и стала озираться по сторонам. Все находившиеся в зале отпрянули назад, пытаясь спрятаться, увернуться, остаться незамеченными, как будто нечто странное, опасное и жуткое вдруг вырвалось на волю. Люди сгрудились у стен, и Пьеро с Голубкой внезапно оказались посреди пустого зала.

Это было похоже на вызов. Раздались аплодисменты, гул голосов смешался с хлопками рук в перчатках. Все взгляды устремились к одинокой паре, танцующей в центре зала, — казалось, для публики готовится представление, увертюрой которого является этот танец. Оркестр заиграл уверенней. Пьеро был силен и полон достоинства, его нисколько не смущало всеобщее внимание. Голубка хотя и робела, однако своей восхитительной покорностью прекрасно дополняла мужественного партнера. Они танцевали, слившись в единое целое. Пьеро окончательно завладел Верой. И Соколу невыносимо было видеть, как бережно тот держит ее в объятиях, как он силен и уверен в себе, как гордо демонстрирует власть над девушкой, словно заявляя о неприкосновенности своих прав на это нежное создание.

— Все-таки она досталась Пьеро! — заметил кто-то слишком громко, выразив общее мнение. — Хорошо, что не Соколу!

Вдруг, к полному изумлению толпы, что-то пронеслось в воздухе. И вновь раздался высокий, пронзительный голос:

— Преоблачи душу мою оперением… дабы мог познать я грозную твою стремительность!

Мелодия этих слов проникала в душу, зовущая, страстная, пьянящая. И в тот же миг с балкона поразительно легко и ловко ринулся вниз человек-птица. Перья его трепетали, словно паруса, полные ветром. Подобно соколу, что камнем падает на свою добычу, это существо, раскинув могучие крылья, обрушилось на опустевшую площадку, где танцевали Вера и Пьеро, и точно приземлилось рядом с изумленными танцорами…

Все произошло так быстро, что у многих потемнело в глазах, точно от удара молнии. В разных концах зала людям мерещилось разное. А те, кто в испуге закрыл глаза или спрятал лицо в ладони, вообще ничего не видели. Толпу охватил панический ужас. То безымянное, что смутно предчувствовалось весь вечер, вдруг стало реальностью. Облеклось в плоть.

При ярком свете люстр на опустевшей площадке случилось невероятное. Бинович, во всем своем страшном великолепии, простер над Верой огромные крыла. Притянул к себе. Длинные серые перья с шелестом взметнули вихри воздуха. От Сокола исходило нечто пугающее: большой острый клюв был готов к удару, пальцы с изогнутыми когтями то сжимались, то разжимались, — весь его жуткий облик выражал готовность к нападению. Это единодушно утверждало большинство присутствующих. Однако нашлись и такие, кто стал уверять, что то был вовсе не Бинович: кто-то другой, чудовищный и мрачный, высился над ним, прикрыв гигантскими темными крылами. Как бы то ни было, можно с уверенностью сказать, что противоречивые и сбивчивые показания сходятся в одном: на всем происходящем лежала странная печать чего-то сакрального, может быть даже божественного… Ибо многие потупились и склонили головы. Воцарился благоговейный ужас. Свидетели заявляли, что у них над головой словно бы пронеслась неведомая сила.

В зале был явственно слышен шум крыльев.

Вдруг кто-то закричал, резко и пронзительно. Чувства, обычные человеческие чувства, непривычные к ужасам, не выдержали. Сокол и Вера взмыли вверх и улетели: она — охотно и радостно, он — исполненный силы. Отброшенный к стене мощным вихрем, Пьеро ошеломленно смотрел им вслед. Они выпорхнули из освещенного зала, из душного, набитого людьми пространства, из тесных, огороженных стенами и залитых искусственным светом комнат-клеток. Все это остаюсь позади. Счастливые, они были сродни ветру, принадлежа отныне воздушной стихии. Земное притяжение было над ними не властно. С изумительной легкостью они, словно птицы, пронеслись по длинному коридору навстречу ночи, к южной террасе, где с колонн свисали длинные цветастые шторы. Мелькнули и скрылись из глаз. Потом, когда порыв ветра откинул край огромной шторы, темный силуэт беглецов возник на фоне звездного неба. Раздался чей-то крик, за ним последовал прыжок. Еще раз хлопнув, штора закрылась, и в бальный зал ворвался холодный ветер пустыни.

Но тут же на месте исчезнувшей пары выросли три фигуры. Казалось, их, взорвавшись, вытолкнула потрясенная, оцепеневшая от ужаса толпа, и эти трое, подобно снарядам, устремились за беглецами: апаш, Дон Кихот и последним — Пьеро. Ибо Хилков, брат Веры, и князь Минский — тот, что ловил волков живьем, — были начеку, а доктор Плицингер, ясно читавший тревожные симптомы, следил за каждым шагом Биновича. Теперь, когда маска у Пьеро сбилась набок, все узнали великого психиатра.

Все трое успели добежать до парапета в тот самый миг, когда тяжелая штора, хлопнув, вернулась на место, скрыв дальнейшее от взглядов публики. Хилков, подгоняемый криками доктора, на бешеной скорости вырвался вперед.

В тридцати шагах от террасы скала, на которой был выстроен отель, круто обрывалась. Внизу простиралась пустыня. По краю скалы тянулся низкий каменный парапет.

В этом месте показания расходятся. Хилков успел в последний миг подхватить свою сестру, буквалыю висевшую над обрывом. Снизу до него донесся звук падающих камней. На миг завязалась жестокая борьба, так как Вера, которая была не в себе, яростно сопротивлялась. И тут Хилков блестяще вышел из положения: он вернулся в зал, кружа девушку в танце.

Это было великолепно. Толпа мгновенно успокоилась. Брат с сестрой появились, как ни в чем не бываю вальсируя.

Крепкие руки молодого кавалерийского офицера, привычного к изнурительным учениям в казачьем полку, легко несли полумертвую ношу.

Почти все присутствующие сочли Веру разве что немного усталой. Спокойствие было восстановлено — такова психология толпы, — и под звуки чарующего венского вальса Хилков с сестрой незаметно покинул зал, велел подать бренди и уложил Веру в постель.

О Соколе никто и не вспоминал. Впрочем, было высказано несколько туманных предположений, о которых вскоре забыли. Странная, смешанная с тревогой симпатия толпы сосредоточилась на Вере. Как только все убедились, что она в безопасности, темный, архаичный ужас, весь вечер неприятно щекотавший нервы присутствующим, сразу исчез. Дон Кихот танцевал, увлеченно и беззаботно. За танцами последовал ужин, инцидент был исчерпан, он растворился в общей суматохе бального безумия. Никто даже не заметил, что Пьеро так и не появился в зале.

* * *

Доктор Плицингер не спал всю ночь. Составить свидетельство о смерти не всегда так просто, как кажется людям несведущим. То, что Бинович, сорвавшись с двадцатиметровой скалы, погиб от удушья, не укладывалось в голове. Но что еще более странно: рухнувшее с большой высоты тело мирно покоилось на песке — не изувеченное, с целыми костями и мышцами, на коже ни единой ссадины или синяка. В песке не обнаружили ни малейшей вмятины. Бинович лежал на боку, словно спал, сложив темные крылья за спиной, как это делают большие птицы, умирая в одиночку. На лице, под маской Гора, застыла улыбка. Казалось, в своем полете к смерти он наконец приобщился стихии, которую так страстно любил. И только Вера видела те огромные крыла, которые, маняще вздымаясь над бездной, перенесли его в иной мир.

Плицингер их тоже видел. Однако он решительно утверждал, что они принадлежали одному из тех больших черных соколов, что охотятся на холмах Мукаттам и ночуют на скалах позади отеля. Впрочем, он и Вера сошлись в одном: высокий пронзительный крик, рыдающий и неистовый, был, несомненно, криком черного сокола, зовущего подругу. Услышав его, Вера на секунду замешкалась — и была спасена. Еще мгновение — и она унеслась бы с Биновичем навстречу смерти…

Вендиго

В том году едва ли не все охотники вернулись домой ни с чем и лишь немногим из них удалось-таки напасть на свежий след американского лося; животные вели себя пугливее обычного, и новоявленные Нимроды вынуждены были в кругу своих почтенных семей изощренно оправдываться, ссылаясь на действительные факты или на домыслы собственной фантазии. В числе неудачников был и доктор Кэскарт из Абердина, также вернувшийся с очередной охоты без единого трофея. Сам он, правда, неудачником себя не считал, потчуя всех желающих интригующими рассказами о произошедшем с ним необычайном переживании, которое, как он утверждал, имело для него куда большую ценность, чем все красавцы лоси, каких только довелось ему в жизни застрелить. Необыкновенная эта история не нашла, однако, никакого отражения на страницах написанной им книги «Массовые галлюцинации» — по той простой причине (в чем доктор однажды признался своему приятелю и коллеге), что сам он принял в ней слишком уж непосредственное участие, чтобы иметь право на сколько-нибудь беспристрастное и компетентное суждение о случившемся…

Помимо самого Кэскарта и местного проводника Хэнка Дэвиса в группу охотников входили совсем молодой племянник доктора, Симпсон, студент-богослов, с первого же дня обреченный в канадской лесной глуши на прозвище «Малютка-Церковь», и Дефаго, проводник юноши. Давным-давно, еще когда строилась Канадская тихоокеанская железная дорога, французский канук Жозеф Дефаго отбился от родных корней в провинции Квебек и навсегда застрял на Крысиной переправе; несравненный знаток лесной жизни и местных обычаев, он умел бесподобно исполнять старинные песенки вояжеров[32] да к тому же рассказывать чудные охотничьи байки. В придачу ко всему был он чрезвычайно чувствителен к несравненному очарованию дикой природы, с особой силой воздействующему на иные замкнутые, склонные к одиночеству натуры; безлюдные места Дефаго любил с такой беззаветной романтической страстью, что она порой граничила с одержимостью. Жизнь лесной глуши буквально завораживала его, одаривая непревзойденным умением приобщаться к ее тайнам.

К участию в охотничьей экспедиции нового проводника привлек Хэнк. Он хорошо знал Дефаго и мог за него поручиться. Нередко Хэнк по-дружески посмеивался над этим «парнем что надо», а поскольку речь канука, при всей своей очевидной бессмысленности, блистала перлами живописнейшей брани, разговор двух крепких и отважных «лесных жителей» частенько принимал весьма серьезный оборот. Впрочем, из уважения к старому «охотничьему хозяину», которого по обычаю родной страны Хэнк именовал просто «доком», ему удавалось все же несколько придерживать при Кэскарте вольный свой язык, тем более что и «молодой хозяин», Симпсон, был уже «чуть-чуть священником». Поводом к насмешкам над Дефаго служило то, что Хэнк определял как «извержение окаянного и мрачного духа», нет-нет да и проявлявшегося в поведении этого канадского француза; судя по всему, он имел в виду романский характер своего закадычного друга и подверженность Дефаго приступам необъяснимой хандры, когда ничто не могло заставить его вымолвить хоть словечко. Но, правду сказать, Дефаго и в самом деле отличатся крайней впечатлительностью и склонностью к меланхолии. Как правило, поводом для приступов молчаливости было сближение с «цивилизацией», даже кратковременное, но всякий раз несколько дней жизни в лесной глуши неизменно вылечивали его.

Итак, в последнюю неделю октября уже упомянутого «года пугливых лосей» четверо охотников, весьма отличающихся друг от друга по духовному складу, разбили главную свою стоянку на дальнем канадском Севере, за Крысиной переправой — в глухой, заброшенной, безлюдной стороне. Впрочем, охотников сопровождал еще и индеец по имени Панк, исполнявший обязанности повара; он и в прежние годы участвовал в лесных скитаниях доктора Кэскарта и Хэнка. Панк должен был просто-напросто жить на стоянке, ловить рыбу, жарить мясо добытых животных и при необходимости в считанные минуты готовить кофе. В своей поношенной городской одежде, доставшейся ему от прежних хозяев, он был похож на истинного индейца — если, конечно, забыть о его жестких черных волосах и смуглой коже — не больше, чем, скажем, театральный негр на коренного жителя Африки. При всем том Панк еще не утратил инстинктов своей вымирающей расы — в нем стойко жили склонность к невозмутимому молчанию и всяческого рода суевериям.

В ту ночь охотники, жавшиеся к ярко пылающему костру, были настроены невесело: за всю неделю не обнаружилось никаких признаков лосей. Дефаго, впрочем, уже спел спутникам одну из своих излюбленных песен, а потом принялся рассказывать какую-то байку, но Хэнк, побывавший по случаю неудачной охоты в особо дурном расположении духа, постоянно бурчал что-нибудь вроде «от его путаницы, кроме вранья, ничего не остается», и вскоре француз погрузился в мрачное молчание, из которого, казалось, вывести его было уже невозможно. Молчали и доктор Кэскарт с племянником, изнуренные бесплодным рысканьем по лесу. Панк, устроившийся под навесом из нарубленных веток, где позже и заснул, мыл посуду, что-то тихо бормоча про себя.

Никому не хотелось трогаться с места, чтобы оживить медленно гаснущий костер. Высоко в небе, уже по-зимнему холодном, сверкали звезды, ветер был так тих, что вдоль береговой кромки усмирившегося озера мало-помалу начала нарастать ледяная бахрома. Со стороны бескрайнего леса подступала настороженная, все обволакивающая тишина.

Внезапно тишину нарушил гнусавый голос Хэнка.

— Что до меня, док, — громко произнес проводник, устремив взгляд на своего патрона, — так я бы утречком перебрался в другие места. Тут мы разве что черта лысого добудем.

— Согласен, — коротко бросил обычно немногословный Кэскарт. — Мысль недурна.

— А вот, ей-богу, хозяин, — уже с уверенностью продолжал Хэнк, — я полагаю, стоит теперь двинуться на запад, к озеру Гарден, скажем, вы да я, для разнообразия! Никто из нас даже носу прежде не совал в те места…

— Идет.

— А ты, Дефаго, возьми маленькую лодку и с мистером Симпсоном — через озеро, до самого залива Пятидесяти Островов, а потом наискосок — вдоль южного берега. Прошлой зимой там этих лосей паслось до дьявола, и, гадай не гадай, а чем бес не шутит, может, и нынче, назло нам, они опять туда подались.

Дефаго, не отводя глаз от костра, продолжал молчать. Видимо, он все еще чувствовал себя оскорбленным, переживая, что его так бестактно прервали.

— Нынче никто не ходил тем путем, готов поспорить на доллар! — твердо заключил Хэнк, словно имея какие-то особые основания. Он бросил острый взгляд на своего приятеля. — Взять с собой палатку — ту, что поменьше, — и махнуть туда ночи на две, — добавил он, полагая дело решенным. Да и правду сказать, Хэнк считался общепризнанным распорядителем всех охотничьих затей и теперь в той же мере отвечал за успех предприятия.

Все чувствовали, что Дефаго не испытывает восторга от намеченного плана и его молчание свидетельствует нечто большее, чем простое неодобрение: по смуглому, подвижному лицу француза огненной вспышкой промелькнуло странное выражение — не оставшееся, впрочем, незамеченным. «Мне показалось, что он словно испугался чего-то», — скажет позже Симпсон своему дяде, с которым они делили одну из палаток. Доктор Кэскарт не спешил с заключением, хотя, конечно, и от его внимания не ускользнула мимолетная перемена в лице проводника, оставившая зарубку в памяти. В душе доктора поселилась неосознанная тревога, хотя в тот момент он еще не мог ощутить ее.

Раньше остальных перемену настроения почувствовал Хэнк, но странное дело: не найдя поддержки со стороны друга, он не взорвался и не обиделся, а, напротив, стал словно подлаживаться к нему.

— Ну ведь нет же какой-то особой причины, чтобы их там не оказалось в этом году, — сказал он примирительно, заметно понизив голос, — оленей, а не того, о чем ты думаешь! В прошлом году, пусть так, были огни, которые отпугивали людей, но нынче, я полагаю… тут просто дело случая, и все!

Он говорил это с явной надеждой, что его поддержат.

Жозеф Дефаго мельком взглянул на Хэнка, но тут же вновь опустил глаза. Из глубины леса вырвался ветер, на миг ярко раздув тлеющие угли. Доктор Кэскарт уловил новую перемену в лице проводника, и она еще больше не понравилась ему. Взгляд Дефаго выдал все. То были глаза человека, испуганного до глубины души. Тревога доктора заметно усилилась, и гораздо больше, чем ему бы хотелось.

— Там могут быть индейцы, которых нам следует бояться? — спросил он с беспечной улыбкой, надеясь несколько разрядить напряжение. Симпсон, сморенный дремотой и неспособный осознать тонкость ситуации, с долгим зевком направился к своей палатке. — Или в тех местах еще что-нибудь не в порядке? — спустя минуту тихо добавил Кэскарт, когда племянник уже не мог слышать его слов.

Хэнк посмотрел на хозяина, и в его взгляде доктору не удалось уловить обычной прямоты и откровенности.

— Да какое там, — возразил проводник с наигранным добродушием, — просто он все еще дуется на меня из-за небылицы, которую ему не дат досказать! Уж очень он крепко на меня обиделся, вот и вся недолга! Верно же, старина? — И он по-дружески пихнул носком сапога протянутую к костру ногу Дефаго, обутую в мокасин.

Дефаго резко поднял голову, как бы очнувшись от мечтательной задумчивости, не мешавшей ему, однако, внимательно следить за всем, что происходит вокруг.

— Я? Обиделся? Еще чего! — воскликнул он с возмущением. — Ничто в лесу не может обидеть Жозефа Дефаго! — И неожиданно воскресшая в его голосе привычная решительность тона не позволила определить, говорил он правду или только часть ее.

Хэнк взглянул на доктора. Он собирался было что-то сказать, но оборвал себя на полуслове и оглянулся. Шаги за их спинами заставили всех троих пристально вглядеться в темноту. То был старый Панк; пока они беседовали, он неслышно выбрался из-под своего навеса и теперь, прислушиваясь к разговору, стоял у самой черты светового крута, образованного сиянием костра.

— В другой раз, док! — шепнул Кэскарту Хэнк, заговорщически подмигнув одним глазом. — Когда галерка не будет торчать в партере! — И, вскочив на ноги, он похлопал индейца по спине, громко воскликнув: — Ну-ну, подваливай ближе к огню, погрей малость свою грязную красную шкуру.

Подтолкнув Панка к костру, он подкинул в огонь охапку сушняка.

— Ты нынче покормил нас на славу, — добавил он сердечным тоном, словно желая настроить мысли индейца на благодушный лад, — и не будет достоин христианского имени тот, кто заставит старую твою душу зябнуть, пока мы туг блаженствуем возле костра!

Панк приблизился к огню и стал греть ноги, отвечая на эти сладкоречивые излияния не словами, а лишь смутной улыбкой, тем более что едва ли понимал хотя бы половину сказанного. Видя, что продолжение разговора невозможно, доктор Кэскарт последовал примеру племянника и, оставив троих мужчин покуривать возле ярко пылавшего костра, забрался в свою палатку.

Стараясь не разбудить племянника, что в тесноте палатки было сделать нелегко, Кэскарт разделся, а затем исполнил на свежем воздухе то, что Хэнк определил бы фразой «справил старикан малую нужду». Справедливости ради надо заметить, что «старикан» в свои пятьдесят с лишним лет все еще был крепким и пышущим здоровьем мужчиной. Совершая вышеупомянутый процесс, он приметил, что Панк уже снова ушел под навес, а Хэнк и Дефаго оказались в положении молота и наковальни, причем в роли наковальни выступал маленький канадский француз. Издали эта картина напоминала сценку из вестерна: на лицах героев красными и черными бликами играл огонь костра; Дефаго в широкополой фетровой шляпе с низко опущенными полями и мокасинах представлялся злодеем из диких прерий; Хэнк, с непокрытой головой, широко улыбающийся и беспечно пожимающий плечами, — честным, обманутым простаком; таинственность картины дополнял старый Панк, как бы намеренно скрывшийся на заднем плане и подслушивающий разговор главных героев мелодрамы. Комизм этой сцены вызвал у доктора улыбку; и в то же время что-то в нем — едва ли он сам понимал, что именно, — болезненно сжалось, словно неуловимое дыхание некой угрозы слегка коснулось его души и снова ушло, прежде чем он успел уловить его. Возможно, ощущение это родилось от испуга, который он уже видел прежде в глазах Дефаго, иначе мимолетный всплеск эмоции вообще мог ускользнуть от его острого, все подмечающего внимания. Дефаго, на его взгляд, вполне мог неожиданно оказаться причиной беспокойства… Кстати, в роли проводника он не казался столь же надежным, как Хэнк. Ждать от него слишком многого не приходилось.

Прежде чем вернуться в тесную палатку, где уже похрапывал Симпсон, доктор еще некоторое время наблюдал за проводниками. Он видел, что Хэнк бранился теперь хоть и отчаянно, но словно бы напоказ — наподобие театрального африканца в каком-нибудь негритянском баре Пью-Норка, — а на деле то была брань «от любви». Теперь, когда все, кто мог помешать бранившимся друзьям, ушли спать, взаимные проклятия и взывания к Богу текли неудержимым потоком. Хэнк почти с нежностью похлопывал друга по плечу, и вскоре оба они скрылись в тени, где смутно виднелась их палатка. Минутой позже, последовав их примеру, исчез во мраке и Панк, зарывшийся в свои вонючие одеяла.

Улегся спать и доктор Кэскарт; усталость и сонливость еще некоторое время боролись в его сознании со смутным желанием разобраться наконец в странном происшествии. Что же все это значило? Чего испугался Дефаго, когда речь зашла о заливе Пятидесяти Островов? Почему присутствие Папка помешало Хэнку досказать все до конца?.. Но в объятиях Морфея мысли доктора отказывались повиноваться. Возможно, все разъяснится завтра… Хэнк доскажет то, что хотел досказать, когда они вдвоем пойдут по следу неуловимых лосей…

Глубокое безмолвие опустилось на маленький охотничий лагерь, столь дерзновенно разбитый в самом сердце дикой природы. Черным травянистым лугом поблескивало под звездами широко раскинувшееся озеро. Воздух становился колюче студеным. В ночной лесной глуши таились послания далеких горных вершин, озер, подернутых первым ледком, чувствовались слабые, унылые запахи надвигающейся зимы. Белым людям, с их неразвитым обонянием, не дано уловить дыхание природы; смоляной дух костров заглушает для них тончайшие, почти электрические посылы мхов, древесной коры и застывающих вдали болот. Даже Хэнк и Дефаго, постигшие самую душу лесов, быть может, сейчас тщетно раздували бы свои тонкие ноздри.

Но часом позже, когда все уже заснули мертвым сном, старый Панк выполз из одеял и тенью скользнул к берегу озера — неслышно, как это умеют делать только индейцы. Он высоко поднял голову и огляделся. Кромешная тьма многое скрывала от его глаз, но, подобно животным, он обладал особыми чувствами, и мрак не был властен над ними. Панк долго прислушивался, потом потянул ноздрями воздух. Он стоял безмолвно и недвижно, будто стебель болиголова. Минут через пять он снова вытянул шею и принюхался, а затем еще раз. Внешне никак не проявлявшееся нервное напряжение растекалось по всему телу индейца, когда он втягивал в себя обжигающий свежий воздух. Слившись в единое целое с окружавшей его темнотой, как это удается лишь дикарям и животным, Панк вернулся к стоянке, по-прежнему скользя неуловимой тенью, и крадучись пробрался к своей постели под навесом.

Не успел он уснуть, как налетел предугаданный им ветер и поднял на поверхности озера, отражающей звезды, легкую рябь. Зародившись в отрогах гор с другой стороны залива Пятидесяти Островов, этот ветер явился как раз оттуда, куда смотрел старый индеец, и едва слышно, с тоскливым шуршаньем в верхушках исполинских деревьев, пронесся над погрузившейся в сон охотничьей стоянкой. Лесные безлюдные тропы наполнились странным ароматом — слишком тонким, чтобы его могли уловить даже изощренные чувства индейца, непостижимо волнующим ароматом чего-то неведомого, незнакомого.

И в это мгновение белокожий канадский француз и краснокожий индеец беспокойно завозились во сне. Но ни один из них не проснулся. А незабываемый странный запах унесся прочь, затерявшись в глуши девственного леса.

Еще до восхода солнца охотничий лагерь ожил. Всю ночь падал легкий снежок, холодный воздух щекотал ноздри свежестью. Судя по тому, что до обеих палаток донесся дух жареного бекона и аромат кофе, Панк уже исполнил свои утренние обязанности. Охотники поднялись в превосходном настроении.

— Ветер сменился! — бодро крикнул Хэнк, наблюдавший за тем, как Симпсон и его проводник принялись загружать небольшую лодку. — Теперь он с озера — то, что вам надо, парни! На свежем снегу каждый след как на ладони! Если попадутся лоси, при таком ветре им вас не учуять, разве что самую малость. Ну, мсье Дефаго, удачи тебе! — заключил он, впервые произнеся имя своего друга на истинно французский манер, присовокупив напоследок и французское «bonne chance».

Дефаго, по всей видимости пребывавший в прекрасном расположении духа — от его молчаливости не осталось и следа, — ответил приятелю такими же добрыми напутствиями.

К девяти утра охотничья стоянка, оставленная на попечение Панка, опустела; Кэскарт и Хэнк уже ушли далеко на запад, а лодка Дефаго и Симпсона, нагруженная палаткой и двухдневным запасом провизии, превратилась для глаз индейца в черную точку, качающуюся на легкой зыби озера прямиком на востоке.

Пронзительная свежесть зимнего утра теперь была согрета лучами солнца, воспарившего над лесистыми горными отрогами и обливавшего радостным своим сиянием и озеро, и леса, и горы; сквозь сверкающие водяные брызги, вздымаемые порывами ветра, плавно скользили гагары; бодро выскакивая из воды навстречу солнцу, стряхивали воду с мокрых головок утки-нырки; насколько хватал глаз, вокруг высились необъятные, все подавляющие собой массивы первобытного леса, величественные в своем безмолвии, безлюдье и бесконечности, — то был могучий, не потревоженный ногой человека живой ковер, распростершийся вплоть до уже покрытых льдом берегов Гудзонова залива.

Симпсон, который сидел на носу пляшущего на волнах челнока и изо всех сил работал веслами, не мог не поддаться очарованию девственной красоты природы: зрелище это было для него в новинку. Сердце юноши сладко пьянилось чувством свободы и безмерного величия пространства, легкие жадно вбирали в себя прохладный бодрящий благовонный воздух. На корме, беспечно распевая приходящие на ум обрывки родных песен, расположился Дефаго — будто всю свою жизнь он только тем и занимался, что управлял маленьким суденышком из березовой коры, и притом успевал весело отвечать на бесчисленные вопросы Симпсона. У обоих на сердце было отрадно и легко. В подобных обстоятельствах быстро стираются условности, поверхностные различия между людьми, принадлежащими к разным слоям общества, и они становятся просто товарищами, действующими в очевидно общих интересах. Симпсон, работодатель, и Дефаго, наемный работник, в первобытных этих условиях словно поменялись ролями: первый стал «ведомым», второй — «ведущим». Тот, кто обладал сейчас первостепенно важными знаниями, естественным образом принял на себя руководство, а молодой богослов, не раздумывая, подчинился его опыту. Ему и в голову пе пришло возразить, когда с первых же минут Дефаго отбросил ставшее как бы лишним словечко «мистер» и стал запросто говорить своему хозяину: «Послушай, Симпсон» — или «Эй, босс!», и к тому времени, когда они после напряженной — на протяжении двенадцати миль да еще против ветра! — работы веслами добрались до дальнего берега, такие отношения уже вошли в привычку; Симпсон только посмеивался про себя, ему все это нравилось, а вскоре он и вовсе перестал что-либо замечать.

Ведь, собственно говоря, наш «ученый богослов» был еще совсем юношей, пусть и очень способным и с сильным характером, но слишком мало повидавшим свет; впервые оказался он в незнакомой стране, если не считать крошечной Швейцарии, и непомерный размах всего увиденного немало озадачил его. Он понял, что знать о девственных лесах понаслышке — это одно, и совсем другое — увидеть их собственными глазами. А уж если выпадает случай побывать в них и познакомиться с дикой жизнью, то для умного человека это становится настоящим посвящением в нечто необычное, требующим пересмотра былых, прежде неизменных и священных, личностных ценностей.

Впервые Симпсон по-настоящему ощутил своеобразие дикой природы, когда взял в руки новенькое ружье и глянул в небо вдоль двух безупречных блестящих стволов. А три долгих дня, в течение которых охотники всей компанией, переправившись через озеро и реку, добирались до места главной стоянки, усилили это чувство. Теперь ему предстояло сделать новый шаг — выйти за пределы, обозначенные лагерем, и погрузиться в самую глубь необитаемых районов страны, столь же обширных, как вся Европа; и сама суть невероятной этой ситуации одновременно и восторгала, и ужасала юношу в меру отпущенного ему воображения. Ведь они вдвоем с Дефаго вступили теперь в противоборство со множеством могущественных сил, с самим Титаном!

Мрачное великолепие безлюдных лесов, раскинувшихся на невообразимых просторах, ошеломляло юного богослова, заставляя почувствовать рядом с ними собственную малозначительность. Суровость непроходимой лесной глуши, олицетворявшая безжалостность и беспощадность, становилась все более грозной в безбрежных синих далях, обнимающих горизонт. Симпсон все отчетливей ощущал ее молчаливую угрозу, все острей осознавал полнейшую свою беспомощность перед ней. Один лишь Дефаго — этот слабый символ оставленной позади цивилизации, где всему хозяин человек, — стоял теперь между ним и жестокой, не знающей жалости смертью от истощения и голода.

Симпсон со страхом наблюдал, как Дефаго на берегу озера перевернул лодку вверх дном, заботливо прибрал под нее весла, забросал ветвями, а затем принялся делать топориком метки на стволах канадских елей по обеим сторонам почти неприметной для глаза тропы, сопровождая свои действия небрежно бросаемыми фразами: «Ты вот что, Симпсон… Если со мной что случится, постарайся вернуться к лодке по этим зарубкам… А дальше плыви прямо на запад, к солнцу… Так до лагеря и доберешься, понял?»

Даже эти обыденные, совершенно естественные в подобной ситуации слова, сказанные как бы между прочим, без какой-либо особенной интонации, привели Симпсона к осознанию необычности положения, в котором он оказался впервые, обозначили весь накал чувств, переживаемых юношей, всю его собственную беспомощность как главный стержень происходящего. Только он и Дефаго наедине с бескрайним первобытным миром — и этим сказано все. Второй символ господства человека над природой — примитивная лодочка — остался где-то позади. И единственной нитью, связывающей его сейчас с цивилизацией, были эти едва заметные, наспех сделанные топором желтые метки на древесных стволах.

Разделив поклажу между собой, охотники взяли ружья — каждый свое — и по неприметной тропе двинулись вперед через скалы, упавшие деревья и полузамерзшие болота, обходя по берегам бесчисленные мелкие озерца, красиво обрамленные лесом и пеленой тумана; к пяти вечера они вышли на опушку леса: впереди расстилалась широкая водная гладь, за которой далеким пунктиром обозначились одетые ельником острова всех мыслимых и немыслимых очертаний и размеров.

— Залив Пятидесяти Островов! — устало объявил Дефаго. — И солнце, похоже, скоро опустит в него свою лысую башку! — добавил он с неосознанной поэтичностью, и тут же, не теряя времени на пустые разговоры, они принялись готовить место для ночлега.

В считанные минуты, повинуясь рукам, не привыкшим делать ни единого лишнего движения, на полянке выросла туго натянутая уютная палатка с постелями из ветвей пихты; и вот уже запылал яркий, но почти не дающий дыма костер, на котором можно было приготовить ужин. Молодой шотландец принялся чистить рыбу, пойманную на блесну прямо с лодки, а Дефаго заявил, что «покамест» пройдется по лесу, посмотрит, нет ли поблизости лосиных следов.

— Вдруг да и наткнусь на дерево, о которое лоси терли свои рога, — сказал он, живо поднявшись на ноги, — не исключено, что они кормились где-нибудь поблизости листом клена.

Небольшая его фигура словно тень растаяла в сумраке, и Симпсон с чувством, близким к восхищению, заметил, сколь легко лес вобрал ее в себя. Едва успев сделать несколько шагов, проводник полностью скрылся из виду, хотя вокруг почти не было подлеска и деревья стояли привольно, не тесня друг друга; в прогалинах росли серебристые березы и клены, выделяясь стройностью на фоне могучих разлапистых канадских пихт и сосен. Если бы не эти громадины и не серые гранитные валуны, тут и там выступавшие из земли округлыми спинами, ближний участок леса вполне мог бы сойти за уголок какого-нибудь парка в любезном сердцу Симпсона отечестве. Временами казалось даже, что здесь видна рука человека. Однако чуть правее начиналось огромное — на многие мили — пространство выгоревшего леса, и сразу же проявлялась его истинная дикая природа; то была brule, как именуется здесь лесная гарь; по всей видимости, прошлогодний пожар бушевал в этих местах в течение нескольких недель, и почерневшие стволы, лишенные ветвей, торчат теперь повсюду жалко и безобразно, подобно воткнутым в землю гигантским обгорелым спичкам, невыразимо жуткие и одинокие. Вокруг них все еще слабо вился запах древесного угля и намокшего под дождем пепла.

Быстро густели сумерки, поляны темнели, и только потрескивание костра да слабый плеск волн, доносившийся со стороны скалистого побережья, нарушали девственную тишину. С заходом солнца ветер утих, и во всем этом безмерном древесном мире не колыхалась ни одна веточка. Казалось, в любой момент можно было ожидать, что среди деревьев проявятся могучие и ужасные фигуры лесных богов, коим и надлежит поклоняться в этой тишине и пустынности. Впереди, в широком проеме между колоннами огромных, с прямыми стволами деревьев, раскинулся залив Пятидесяти Островов, образующий гигантский, в добрых пятнадцать миль, полумесяц, а еще дальше, милях в пяти от стоянки, слабо проглядывал противоположный его берег.

Кристально чистое, розовато-шафрановое небо, какого никогда в жизни не видел Симпсон, тихо лило на волны залива бледные струящиеся лучи, и острова — их тут было, конечно, не пять десятков, а добрая сотня — плыли по воде подобно сказочным ладьям какого-нибудь заколдованного флота. Окаймленные соснами, верхушки которых ласково и нежно касались неба, волшебные островки, по мере угасания солнца, возносились все выше и, казалось, вот-вот снимутся с якоря и покинут воды родного пустынного залива, отдавшись на волю небесных путей. И полоски цветных облаков, подобные гордо развевающимся вымпелам, словно бы сигналили об их отплытии к звездам…

Красота зрелища странно возбуждала Симпсона. Он коптил рыбу над пламенем и время от времени, обжигая пальцы, наслаждался ее нежной мякотью, а попутно следил за ужином на сковороде и поддерживал огонь в костре. В то же время ему не давала покоя затаившаяся в глубине сознания мысль о безразличии этой дикой природы к человеческой жизни, о безжалостном духе всеобщей потерянности и оставленности, вовсе не принимающем во внимание человека. Теперь, когда рядом не было даже Дефаго, это чувство бесконечного одиночества подступило к самому сердцу, и юноша в отчаянии стал оглядываться по сторонам, пока наконец не услышал шаги возвращающегося проводника.

Конечно, Симпсон обрадовался, увидев Дефаго, но вместе с тем испытал и запоздалый испуг: «Что бы я делал — что бы я смог сделать, если бы вдруг что-нибудь случилось с проводником, и он не вернулся бы назад?..»

Заслуженный ужин вытеснил эти мысли, охотники с наслаждением поедали рыбу в неимоверных количествах и запивали ее чаем без молока — столь крепким, что он мог бы свалить с ног человека, не покрывшего перед тем верных тридцать миль практически без еды. А когда с ужином было покончено, они закурили и принялись, весело смеясь, потягиваясь и потирая усталые конечности, рассказывать друг другу всякие истории и обсуждать планы на следующий день.

Дефаго находился в прекрасном расположении духа, хотя и был разочарован, что не удалось обнаружить даже следа лосей. Далеко отойти от стоянки он не мог — уже темнело. К тому же совсем рядом раскинулась brule, а это портило все дело — одежда и руки пропахли гарью. Симпсон, исподволь наблюдая за проводником, с возобновившейся остротой прочувствовал, что в этой дикой лесной глуши их всего двое.

— Ну что, Дефаго, — вымолвил он наконец, — не находишь ли ты этот лес слишком бескрайним, чтобы чувствовать себя в нем как дома, так сказать, вполне уютно, а?

Он хотел всего лишь выразить минутное настроение и едва ли был готов к той серьезности, даже торжественности, с которой воспринял его слова проводник.

— Ты, Симпсон, угодил в самую точку, — согласился Дефаго, остановив на лице собеседника пронизывающий взгляд своих карих глаз, — в том-то, босс, и состоит истинная правда. Лесу этому нет конца. Нет конца вообще, понимаешь? — И, словно бы разговаривая сам с собой, добавил вполголоса: — Многие сталкиваются с этим, и тогда им сразу крышка!

Чрезмерная серьезность проводника пришлась не по вкусу Симпсону: в сложившейся ситуации она пугающе перехлестывала через край, и впору было теперь пожалеть, что он вообще так некстати затронул эту тему. Юноша вдруг вспомнил, как однажды дядя рассказывал ему, что некоторых людей поражает странная болезнь, своего рода лихорадка дикой глуши — зачарованность необитаемыми, пустынными просторами так глубоко воздействует на них, что они, наполовину завороженные, наполовину потерявшие рассудок, неотвратимо идут к собственной гибели. И в глубине души Симпсон уже почти догадывался, что и компаньон его в какой-то степени имеет касательство к этому опасному типу людей. Он поспешил перевести разговор на другую тему, напомнил о Хэнке, о докторе, о том, что волей-неволей между двумя группами теперь ведется соревнование — кто раньше увидит лосей.

— Если они направились прямиком на запад, — беспечно отозвался Дефаго, — нас разделяет теперь добрых шестьдесят миль, а где-то посередке сидит старый Панк, набивая брюхо рыбой и кофе, того и гляди, лопнет.

Живо представив себе эту картину, оба расхохотались. Но мимолетное упоминание о расстоянии в шестьдесят миль снова заставило Симпсона остро осознать безмерный размах этих безлюдных мест, куда они прибыли ради охоты: шесть десятков миль равноценны здесь одному шагу, но даже и две-три сотни миль почти ничего здесь не значат. Все настойчивее в памяти его всплывали грустные истории о заблудившихся охотниках. Мысль о муках и таинственном исчезновении бесприютно странствующих людей, завороженных красотой величественных лесов, пронзила душу юноши слишком сильно, чтобы доставить хоть сколько-нибудь приятное ощущение. Быть может, подобные чувства владеют сейчас и проводником, сталь настойчиво навевающим на него это холодящее душу настроение?

— Спой мне, Дефаго, что-нибудь, — попросил он тихо. — Какую-нибудь из старых коммивояжерских песен, что ты напевал в тот вечер.

Он протянул проводнику кисет с табаком, а потом набил и собственную трубку; не заставляя себя долго просить, канадец устремил через притихшее озеро заунывный, меланхоличный напев, наподобие тех, какими канадские лесорубы и охотники-трапперы скрашивают нелегкий свой труд и житье-бытье, — призывный, романтический, напоминающий о былых временах американских первопроходцев, когда частенько случались ожесточенные стычки и милая старая родина казалась куда более далекой, чем ныне. Голос у Дефаго был небольшой, но приятный, звуки песни легко плыли над водой, но лес за спиной охотников, казалось, намеренно поглощал их без остатка, не позволяя прорваться ни единому отклику, заглушая всякое эхо.

Когда Дефаго добрался до середины третьего куплета, Симпсон ощутил нечто необычное — и его мысли сразу улетели куда-то далеко-далеко. В голосе певца что-то странным образом переменилось. Прежде чем юноша успел понять, что случилось, его уже охватило беспокойство; он быстро взглянул на Дефаго: тот, все еще продолжая петь, буквально пожирал глазами ближайшие кусты, будто заметил в них что-то невидимое для Симпсона. Голос его стат слабеть, снизился до шепота и вовсе иссяк. В тот же момент, словно учуявший добычу охотничий пес, Дефаго вскочил на ноги и выпрямился, жадно втягивая ноздрями воздух — короткими, резкими вдохами, быстро поворачиваясь из стороны в сторону, и наконец сделал «стойку» в направлении озера, к востоку. Это было странное, подозрительное и одновременно крайне впечатляющее действо. Симпсон наблюдал за происходящим с трепетом в сердце.

— Боже мой! Как ты меня напугал, приятель! — воскликнул он наконец, тоже вскочив на нога и уставившись через плечо проводника в густой мрак. — Что там? Что тебя встревожило?

Но Симпсон уже и сам понял, сколь нелепы его вопросы, — любой на его месте, имея глаза, мог увидеть смертельную бледность на лице канадца. Ее не могли скрыть ни многолетний загар, ни пляшущие отсветы костра.

Тут уже и богослова пробрала дрожь, отозвавшаяся противной слабостью в коленях.

— Ну, так что же случилось? — не унимался он. — Ты учуял лосей? Что там — что-то подозрительное… недоброе? — Симпсон невольно понизил голос.

Лес окружал их плотной стеной, ближние стволы деревьев в бликах от костра отсвечивали бронзой, но дальше царила сплошная чернота и, как бы мог выразиться студент-богослов, безмолвие смерти. Прямо за его спиной легкий порыв ветра поднял вверх одинокий древесный листок, словно бы оглядел его в воздухе со всех сторон и снова мягко опустил на землю, не потревожив ковер из листьев.

Казалось, целый миллион причин сошелся воедино, чтобы произвести этот слабый эффект, единственно видимый для постороннего взгляда. Вокруг сгущалось иное бытие, на секунду выдавшее себя ничтожным трепетом и тут же отступившее назад.

Дефаго резко повернулся к юноше; лиловато-синий оттенок на его лице уже сменился землисто-серым.

— Разве я сказал, будто что-то услышал или почуял? — произнес он медленно и подчеркнуто выразительно, со смутным протестом в странно изменившемся голосе. — Я просто огляделся, и не более того… Вечно ты спешишь с расспросами, отсюда и твои постоянные промахи… — Сделав над собой видимое усилие, он уже более естественным, обычным тоном спросил: — Спички при тебе, босс Симпсон? — И принялся раскуривать трубку, наполовину набитую еще до того, как он начат петь.

Ни один из них не произнес более ни слова; они вновь присели у костра. Дефаго расположился теперь лицом против ветра. Даже явный новичок в лесу смог бы заметить это. Было очевидно, что он хотел слышать и улавливать все, что исходило со стороны озера, — каждый звук, каждый запах. Сев спиной к лесу, он словно бы давал понять, что удивительно изощренным его нервам ничего странного и неожиданного оттуда не угрожает.

— Что-то мне расхотелось петь, — объяснил он, не дожидаясь вопроса. — Эта песня всегда тревожит меня, навевая воспоминания, не нужно было и начинать ее. Она — понимаешь, босс? — заставляет меня воображать всякие штуки…

Дефаго явно все еще пытался преодолеть некое глубоко затронувшее его чувство. Ему хотелось в чем-то оправдаться перед собеседником. Но в прозвучавшем объяснении заключалась лишь часть правды, и он отчетливо видел, что Симпсон угадывает это. Как оправдать смертельную бледность, отпечатавшуюся на его лице, когда он встал в боевую стойку, тревожно принюхиваясь?! Ничто — ни спокойное подбрасывание дров в огонь, ни неторопливая беседа на обычные темы — уже не могло вернуть их лесную стоянку к прежнему состоянию. Тень ужаса перед чем-то неведомым, на мгновение накрывшая лицо и определившая все движения проводника, пусть и не до конца угаданная, смутная, но оттого еще более убедительная, помимо воли Симпсона упала и на него. Очевидные усилия Дефаго сгладить впечатление от произошедшего только усугубляли ситуацию. К беспокойству молодого шотландца добавилась теперь еще и трудность — нет, даже не трудность, а невозможность! — задать проводнику хоть какой-то вопрос о вещах, в которых он ощущал свое полное невежество: об индейцах, диких животных, о лесных пожарах и многом другом… Воображение юноши лихорадочно работало, но тщетно…

* * *

Как бы то ни было, время делает свое дело, и пока они, греясь у костра, курили трубки и перекидывались малозначащими фразами, мрачная тень, неожиданно нависшая над их мирным лагерем, постепенно рассеялась. Возможно, сыграли свою роль утешительные речи Дефаго или даже просто возвращение проводника к его прежнему спокойному и уравновешенному состоянию; возможно, самому Симпсону стало казаться, что он все преувеличил и вывел за рамки правдоподобия; а может, вновь вступила в действие врачующая сила всемогущего воздуха этой дикой лесной глуши. Так или иначе, но обстоятельство, сковавшее мгновенным ужасом обоих спутников, по всей видимости, улетучилось с той же таинственностью, с какой и возникло, и ничего более не произошло, что могло бы вновь пробудить этот ужас. Симпсон начал думать, что просто поддался безрассудному чувству страха, подобно неразумному дитяти. Частично он объяснил это подсознательным возбуждением, порожденным в крови всем пережитым в первые дни пребывания в этой дикой, потрясающей своей грандиозностью глухой стороне; частично — очарованием безлюдия и безмолвия великих просторов; а может, в чем-то сказалось и переутомление. Конечно, труднее всего было объяснить внезапную бледность проводника… Но, в конце концов, это могла быть просто игра бликов от пылающего костра — не в меру разыгравшееся воображение способно и не на такое… Немного поразмыслив, Симпсон извлек всю возможную пользу из прирожденной своей способности во всем сомневаться — ведь недаром же он был шотландцем.

Когда душа расстается с каким-либо необычным чувством, ум тут же находит добрый десяток способов подыскать этому чувству самое простое, пусть и поверхностное объяснение… Симпсон вновь закурил трубку, мысленно посмеиваясь над собой. По крайней мере, когда он вернется домой, в родную Шотландию, будет повод рассказать у камина забавную историю. Он не понимал еще, что этот смех лишь подтверждает по-прежнему таящийся в глубине его души ужас, что именно такими уловками всякий сильно встревоженный чем-то человек пытается убедить себя, будто на самом-то деле все обстоит вовсе не так, как кажется…

Дефаго, однако, чутко уловил тихий смешок Симпсона и недоуменно уставился на компаньона. Они стояли теперь друг против друга, затаптывая ногами — перед тем как отправиться на ночлег — последние тлеющие угли угасшего костра. Десять вечера — для охотников слишком поздний час, чтобы продолжать бодрствовать.

— С чего это тебя разбирает? — спросил Дефаго вроде бы обычным своим тоном, но в то же время очень серьезно.

— Да так, я подумал… вспомнил наши маленькие, будто игрушечные леса, — с запинкой отвечал Симпсон, которого вопрос проводника застал врасплох и вынудил вновь испытать чувство ужаса, глубоко угнездившееся в душе, — и сравнил их с… со всем этим… — Он обвел рукой окружавшие их непроходимые чащи.

Последовала пауза.

— И все равно на твоем месте я не стал бы сейчас смеяться, — вновь заговорил Дефаго, вглядываясь через плечо Симпсона куда-то в темноту. — Здесь есть места, куда не ступала еще нога человека, и никто не знает, что в них творится, кто живет.

— Кто-то очень большой, превосходящий все обычное?

В словах проводника скрывался намек на нечто невообразимо огромное и страшное.

Дефаго кивнул головой. Лицо его было хмурым. От Симпсона не укрылось, что в душе его спутника нет покоя. Юноша понимал, что в самых глубинах этого необъятного края могли оставаться никем еще не изведанные, никем не потревоженные места. И мысль об этом была не из самых приятных. Преодолев свою растерянность, он нарочито веселым тоном намекнул, что пора бы уже и поспать. Но проводник все медлил, находя себе занятия, в которых вовсе не было надобности, — возился с угасшим костром, перекладывал с места на место камни вокруг кострища. По всей видимости, ему хотелось что-то сказать, но он никак не мог найти подходящих слов.

— Слышь-ка, Симпсон, — решился он вдруг, когда в воздух взлетел последний сноп угасающих искр. — Ты часом ничего… ничего не учуял? Ничего такого особенного, я хотел сказать?

Симпсон понимал, что за обычным этим вопросом крылась какая-то напряженная работа мозга. По спине его пробежали мурашки.

— Нет, ничего, — твердо ответил он и снова принялся с тихим шорохом затаптывать рассыпавшиеся по земле угольки, путаясь самого этого шуршащего звука. — Разве что очень уж от лесного пожарища несет гарью.

— И что — за весь вечер ты ничего другого не почуял? — настаивал проводник, не сводя с него блестевших во мраке глаз. — Совсем ничего? Ничего особенного, отличного от прежних запахов?

— Да нет, дружище, совсем, совсем ничего! — уже почти сердито ответил Симпсон.

Лицо Дефаго прояснилось.

— Ну вот и слава богу! — воскликнул он с видимым облегчением. — Так приятно это слышать!

— А ты-то сам? — резко спросил Симпсон и тут же пожалел о своем вопросе.

Канадец, выступив из темноты, подошел поближе. Тряхнул головой.

— Нет, вроде бы нет… — сказал он, но в голосе его уже не было прежней твердости. — Как-то, пожалуй, не к месту пришлась последняя моя песня. Ее поют лесорубы на своих стоянках да еще вот в таких богом забытых местах, вроде этого, когда люди боятся, что где-то рядом носится быстрее ветра Вендиго…

— Но, ради бога, объясни, что такое это Вендиго? — поспешно, с раздражением спросил Симпсон. Он почувствовал вдруг, как снова напряглись его потрясенные нервы, ощутил тесное соприкосновение с охваченной ужасом душой проводника, с глубинной причиной всего происходящего. И в то же время страстное желание познать все до конца пересилило запреты рассудка и предостережения страха.

Дефаго быстро обернулся и глянул на него с ужасом, словно бы с трудом удерживаясь от крика. Глаза его сверкали, рот был широко раскрыт. Но единственное, что он сумел выдавить, понизив голос до глухого шепота, было:

— Да нет, ничего особенного… Это всякие бездельники, как выпьют лишнего, начинают голову всем морочить — дескать, там, — он мотнул головой в сторону севера, — живет какой-то огромный зверь, больше любого из обитающих в лесу… Судя по следам, быстрый как молния… Считается, что не больно-то хорошо человеку встретиться с ним, — вот и все!

— Мало ли о чем болтают в лесу… — поспешно отмахнулся Симпсон, нарочито быстро сделав шаг в направлении палатки, чтобы стряхнуть с запястья крепкую ладонь проводника. — Идем, идем скорее, и, ради бога, захвати с собой фонарь. Если уж решили подняться завтра с восходом, так давно спать пора…

Проводник следовал за ним по пятам.

— Иду, иду, — твердил он в темноте. — Иду.

Через некоторое время он вновь появился, уже с фонарем в руке, и повесил его на гвоздь, вбитый в переднюю стойку палатки. В свете фонаря тени сотен деревьев резко зашевелились; ныряя внутрь, Дефаго споткнулся о шнур, и верх палатки содрогнулся, будто от сильного порыва ветра.

Охотники, не раздеваясь, улеглись на мягких постелях из пихтового лапника. В палатке было тепло и уютно, но сразу возникло ощущение, что вся громада столпившихся вокруг деревьев, играя тысячами черных теней, тесно надвинулась на маленькое убежище людей — крошечную белую ракушку на берегу бесконечного лесного океана.

И тотчас же между двумя одинокими фигурками втиснулась непрошеной гостьей черная тень. Не тень, порожденная ночью, но Тень того странного Ужаса, что охватил Дефаго, когда он приблизился к середине свой песни, и избавиться от нее теперь было невозможно. Симпсон лежал молча, напряженно вглядываясь во тьму, царившую за откинутым пологом палатки, готовый погрузиться в сладостную бездну сна, впервые в жизни познавший до самой ее глубины неповторимую тишину первобытного леса, не нарушаемую ни единым шелестом ветерка, глухое безмолвие девственной глуши, где сама ночь словно обретает собственный вес, обволакивая душу незримым, но плотным покровом… Однако сон уже окончательно одолел Симпсона…

Показалось ли ему? Но он и в самом деле услышал настоящий, реальный, мерный плеск воды у самого входа в палатку: звук еще бился в унисон с ударами его замедленного пульса, когда он осознал наконец, что лежит с открытыми глазами, а в плеск и шуршанье мелких прибрежных волн мягко вплетается какое-то новое созвучье…

Даже не обозначив еще своей истинной природы, этот новый звук возбудил в мозгу Симпсона участки, ведающие чувствами жалости и тревоги. С минуту юноша вслушивался — внимательно, но тщетно, ибо прихлынувшая к вискам кровь шумно била во все свои барабаны. Откуда исходил таинственный звук — со стороны озера или из глубины леса?..

И вдруг что-то пронзило трепещущее сердце Симпсона: источник странного звука находится в самой палатке, совсем рядом с ним; он повернул голову, чтобы лучше слышать, и убедился окончательно, что все это происходит не далее как в двух футах от него. Юноша явственно различил человеческий плач. Лежа на своей постели из лапника, зарываясь лицом в сбитое комком одеяло, чтобы заглушить рыдания, горько и безутешно всхлипывал в темноте проводник Дефаго.

Еще не успев осознать происходящее, Симпсон почувствовал прилив мучительной, пронизывающей сердце нежности. Этот столь человечный, глубоко интимный звук, особенно непривычный среди безбрежной девственной глуши, пробудил в нем острую жалость. Плач казался здесь таким неуместным, таким болезненно тягостным и таким безутешным! Слезы — чем помогут они в этих беспредельных и жестоких к человеку лесных дебрях? В сознании Симпсона возник образ плачущего, затерявшегося в просторах Атлантики ребенка… А в следующее мгновенье во всей своей убедительности к нему вернулось воспоминание о вчерашнем вечере, которое с таким трудом удалось изгнать из памяти, — и он почувствовал, как у него холодеет кровь. Ужас вернулся.

— Дефаго! В чем дело, Дефаго? — быстро и страстно зашептал Симпсон, стараясь придать своему голосу наивозможнейшую мягкость. — Что мучает тебя?.. О чем ты тоскуешь?

Ответа не последовало, но всхлипывания прекратились. Симпсон протянул руку и коснулся тела проводника. Тот даже не шевельнулся.

— Ну что, ты проснулся? — снова спросил Симпсон, подумав, что Дефаго плакат, наверное, во сне. — Ты не замерз?

Он заметил, что ничем не прикрытые ноги проводника высовывались за пределы палатки. Приподнявшись с постели, юноша натянул на них свободный конец своего одеяла. Тело Дефаго вместе с постелью из веток оказалось почему-то сильно сдвинутым к выходу из палатки. Опасаясь разбудить компаньона, Симпсон не решился переместить его на прежнее место.

Он попробовал задать еще два или три вопроса, но достаточно долгое ожидание оказалось бесплодным — не последовало ни ответа, ни хотя бы слабого движения. Теперь Симпсон слышал лишь равномерное, спокойное дыхание проводника; осторожно положив руку ему на грудь, он ощутил, как мерно вздымается и опускается его тело.

— Если что будет не так, сейчас же дай мне знать, — на всякий случай сказал он шепотом, — или если понадобится помощь. Сразу же буди меня…

Едва ли он отдавал себе отчет в происходящем. Судя по всему, Дефаго расплакался во сне. Его могло потревожить недоброе сновидение или еще что-то в том же роде. Но уже никогда в жизни Симпсону не забыть этого жалобного, беспомощного всхлипывания и ужасного ощущения, будто к горестному плачу Дефаго чутко прислушивается огромным ухом дикая лесная глушь…

Он снова надолго погрузился в размышления о странном происшествии минувшего вечера, отвоевавшем в его сознании свое таинственное место; стремясь отогнать ужасные предположения, он пока находил всему доступное разуму объяснение, но подспудное чувство тревоги, сопротивляясь любым доводам рассудка, уже глубоко укоренилось в душе — будто случилось нечто особенное, находящееся за гранью обычного.

Между тем здоровый сон уже завладел юношей, пересилив все эмоции. Тревожные мысли постепенно рассеялись; сморенный сном, угревшись в одеялах, Симпсон лежал в глубоком забытьи; ночь утешила и умиротворила его, притупив острые края памяти и беспокойства. Не прошло и получаса, как он снова утратил всякие связи с окружающим внешним миром.

Но дарующий покой и отраду сои таил в себе и великую угрозу, ослабляя чуткое, предупреждающее опасность напряжение нервов и облегчая доступ всему недоброму.

Как это бывает в мучительном кошмаре, когда ужасные видения роятся в мозгу, тесня друг друга, и живостью своей убеждают погруженного в сон человека в реальности происходящего, всегда находится какая-то одна неуместная, всему противоречащая подробность, которая раскрывает, радуя сонную душу, фальшь общей картины; вот так и зловещие события этой ночи, пусть и реально произошедшие, пытались найти оправдание в том, что, возможно, в хаотичной путанице впечатлений просто ускользнула от внимания одна, но при этом самая важная деталь и что, быть может, именно она смогла бы убедить потрясенный разум в нереальности событий, из которых лишь малая часть достойна доверия. В глубине сознания спящего всегда сохраняется частичка яви, готовая в любую минуту подсказать здравое суждение: «То, что сейчас происходит в твоих видениях, не во всем реально; проснувшись, ты ясно осознаешь это».

Что-то в подобном роде происходило и с Симпсоном. События, не находящие себе полного объяснения или попросту невероятные, все же остаются для человека, который был их свидетелем, только цепью разрозненных, не столь уж существенных фактов, хотя и способных вызывать ужас, ибо всегда теплится слабая надежда на то, что какая-то незначительная, но служащая ключом для счастливой разгадки целого подробность сокрыта от взволнованного, рассеянного внимания или просто ускользнула от него.

Впоследствии, описывая произошедшее, Симпсон сказал, что почувствовал какое-то грубое, насильственное действие, совершенное кем-то посторонним; оно заставило его проснуться и осознать, что Дефаго сидит рядом, выпрямившись в постели, весь пронизываемый дрожью. Должно быть, с момента первого пробуждения протекли часы, потому что уже обозначился слабый отсвет утренней зари, четко выделивший силуэт проводника на светлом полотнище палатки. Теперь Дефаго не плакал, но весь трепетал, как лист на ветру, и эта дрожь передавалась Симпсону через одеяло, покрывавшее их обоих во всю длину тел. Казалось, Дефаго инстинктивно жался к товарищу, в ужасе отшатываясь от чего-то неведомого — того, что, по всей видимости, таилось у самого выхода, вблизи полога палатки.

Симпсон громко закричал: то были отчаянные, проникнутые недоумением вопли еще не очнувшегося от сна человека — и впоследствии он не мог припомнить их, — но проводник безмолвствовал. Юному богослову казалось, что он все еще не очнулся от какого-то страшного сна, что он скован им, будучи не в силах ни двигаться, ни говорить. Он даже не мог до конца осознать, где находится — в главном лагере за озером или дома, в родном Абердине, в собственной постели… В душе его царило ощущение неимоверной путаницы и тревоги.

И почти тотчас же — едва ли не в самую минуту пробуждения — глубокое безмолвие раннего рассвета было нарушено каким-то необычным звуком. Он возник неожиданно, без той тонкой вибрации воздуха, что, как правило, предупреждает слух о приближении звука, и был невыразимо ужасен. Впоследствии Симпсон определил этот звук как голос — возможно, человеческий, хриплый и в то же время жалобный, мягко рокочущий где-то совсем близко, у самого входа в палатку, и, казалось, не у земли, а высоко над головой; он заключал в себе потрясающую мощь и в то же время странную пронзительность и чарующую сладость. Он состоял из трех отдельных, отстоящих друг от друга во времени нот или выкриков, удивительным образом рождающих противоестественное, но вполне узнаваемое сходство с именем проводника: «Де-фа-го!»

Юный богослов допускал, что не в состоянии описать этот звук достаточно внятно, ибо ничто другое, когда-либо в жизни слышанное им, не соединяло в себе столь противоречивых свойств. «В этом неистовом, страстном, рыдающем зове было что-то от одинокой, но и неукрощенной, простодушной, бесхитростной и в то же время вызывающей гадливое чувство силы…»

Еще прежде, чем этот голос умолк, вновь канув в великую бездну безмолвия, Дефаго, сидевший бок о бок с Симпсоном, затрепетал всем телом и с каким-то жалобным, невнятным криком вскочил на ноги. В неистовом порыве он, словно сослепу, налетел на шест, поддерживающий верх палатки, сотряся ее сверху донизу, и широко, будто желая объять как можно больше пространства, расставил руки, одновременно нетерпеливо выпутываясь из одеяла, которым были прикрыты его ноги. На какое-то мгновение он остановился перед выходом из палатки — темный силуэт на бледном зареве рассвета, — а затем с бешеной, немыслимой скоростью, прежде чем Симпсон успел протянуть руку, чтобы остановить его, пролетел стрелой наружу — и бесследно исчез. В тот же миг — столь ошеломляюще быстро, что даже первые звуки его голоса показались замирающими где-то в неимоверной дали, — он издал громкий, мучительный, полный ужаса вопль, одновременно исполненный безумного ликования и восторга:

— О! О! Мои ноги… Они горят, они в огне! О! О! Какая страшная высь! Какая дикая скорость!..

Еще одно мгновение — и голос Дефаго затих где-то вдали, а лес погрузился в прежнее мертвое безмолвие раннего рассвета.

Все произошло так внезапно и быстро, что, если бы не опустевшая вдруг постель проводника, Симпсон мог бы отнести случившееся к кошмарному видению ночи, продолжавшему бередить его память. Он еще чувствовал тепло мгновение назад находившегося рядом, но стремительно исчезнувшего тела; еще лежало на земле свившееся клубком одеяло, и палатка трепетала от неистовства стремительного бегства. В ушах продолжали звучать непостижимые, странные крики, словно бы исторгнутые устами внезапно сошедшего с ума человека. Это чрезвычайное, дикое происшествие запечатлелось в мозгу Симпсона не только благодаря зрению и слуху: когда Дефаго с воплем взлетал в неведомую высь, юноша уловил очень странный — слабый, но острый и едкий — запах, распространившийся по всей палатке. Кажется, именно в ту минуту, когда въедливая вонь дошла через ноздри до самого горла, он окончательно пришел в себя, вскочил на ноги и, собрав все свое мужество, выбрался из палатки на воздух.

Неверный холодный свет серого раннего утра, пробивавшийся сквозь кроны деревьев, обрисовывал окрестности достаточно отчетливо. За спиной, мокрая от росы, белела палатка; невдалеке темнел еще не остывший пепел кострища; за пеленой белесого тумана угадывалось озеро и смутно выступающая из него, словно окутанная ватой, вереница островов; на лесных прогалинах светлыми пятнами выделялись заплатки снега; все вокруг как бы замерло в ожидании первых лучей солнца — холодного и недвижимого. Но нигде не было видно ни единой приметы внезапно пропавшего проводника, мчащегося с безумной скоростью над стонущими лесами. Ни отзвука удаляющихся шагов, ни эха замирающего в небе голоса. Он исчез — исчез без следа.

Не остаюсь ничего, лишь ощущение его недавнего присутствия, которое запечатлелось на всем, что составляло временное их место обитания; и еще — этот пронзительный, всепроникающий запах.

Но и запах быстро улетучивался. Потрясенный до глубины души, Симпсон тем не менее изо всех сил старался определить его природу, однако тонкая эта операция, не всегда посильная даже для подсознания, оказалась и вовсе невыполнимой для проснувшегося разума, потерпевшего полнейшую неудачу. Странный запах исчез, прежде чем разум успел постигнуть его и найти ему определение… Затруднительным оказалось даже грубое его обозначение, ибо достаточно тонкое обоняние Симпсона никогда не воспринимаю ничего подобного. Остротой и едкостью этот запах напоминал дух льва, но был мягче и приятнее, в нем соединялись ароматы гниющих листьев, сырой земли и еще тысячи других, составляющих в совокупности своей пряное благоухание лесной чащи. И все же впоследствии, когда требовалось дать самое общее определение, Симпсон возвращался к «запаху льва».

Наконец Симпсону удалось стряхнуть с себя оцепенение, и, словно очнувшись от забытья, он обнаружил, что стоит рядом с грудой остывшей золы кострища в состоянии крайнего изумления, растерянности и ужаса: перед всем тем, что, но-мимо его воли, могло еще случиться, он чувствовал себя беспомощной жертвой. Высунь сейчас ондатра из-за камня свою острую мордочку, промчись стремглав белка по стволу дерева — и он мог бы тут же рухнуть на землю в полном изнеможении. Ибо за всем, что творилось вокруг, сквозило присутствие Великого Космического Ужаса, а потрясенные душевные силы Симпсона еще не обрели способности вновь воссоединиться, чтобы помочь ему занять решительную позицию самоконтроля и самозащиты.

Однако больше ничего ужасного не произошло. По пробуждающемуся лесу пробежало долгое, ласковое, как поцелуй, дуновение ветра, и к ковру из листьев, покрывавшему землю, с трепетным шуршанием, крутясь в воздухе, присоединились несколько кленовых листочков. Симпсону показалось даже, что небо вдруг посветлело. Щек и обнаженных рук коснулся морозный воздух; юноша почувствовал, что дрожит от холода; с огромным усилием он вернул себе самообладание и определил главное в своем положении: во-первых, отныне он во всей этой глуши совсем один, и, во-вторых, он обязан что-то предпринять, чтобы найти своего пропавшего компаньона и помочь ему.

Приняв решение, Симпсон незамедлительно начал действовать, хотя поначалу его усилия оказались нерасчетливыми и тщетными. В этой дикой лесной глуши, отрезанный широким водным потоком от всякой надежды на помощь, терзаемый ужасом при каждом воспоминании о странных душераздирающих криках, он сделал то, что на его месте сделал бы любой малоопытный человек: принялся, как ребенок, метаться в разные стороны, сам не зная куда, громко выкликая имя проводника.

— Дефа-а-го! Дефа-а-го! Дефа-а-го! — вопил он, и лес отвечал ему глухим многократным эхом, с той же частотой повторяя: «Дефа-а-го! Дефа-а-го! Дефа-а-го!»

Потом он напал на след, кое-где отпечатавшийся на заснеженных участках леса, но вскоре вновь потерял его в чащобе, где снег не нашел себе места. Он кричал и звал до хрипоты, пока собственный голос в этом ко всему прислушивающемся, но безответном мире не начал путать его самого. Чем больше усилий он прилагал, тем сильнее становилась его растерянность. Нестерпимо острые душевные муки не оставляли его, и в конце концов нервное напряжение так возросло, что рядом с ним поблекла даже вызвавшая его причина; в полнейшем изнеможении Симпсон вернулся к месту стоянки. Остается удивляться, как ему вообще удалось найти дорогу назад. Это стоило юноше невероятных усилий — лишь после долгих скитаний из стороны в сторону он увидел наконец между деревьями белый верх палатки и вздохнул с облегчением.

Физическая усталость притупила его чувства, послужив своего рода лекарством, и Симпсон немного успокоился. Разведя костер, он позавтракал. Горячий кофе и бекон вернули ему чувство реальности и способность рассуждать, и он понял наконец, что вел себя как мальчишка. Теперь необходимо было предпринять еще одну, более успешную попытку, спокойно оценив сложившуюся ситуацию. Когда свойственное его натуре мужество, как и следовало ожидать, явилось к нему на помощь, Симпсон принял решение провести планомерное, сплошное прочесывание окрестностей, а в случае неудачи постараться отыскать дорогу к главному охотничьему лагерю, чтобы призвать на помощь друзей.

Так он и поступил. Прихватив с собой немного еды, спички, ружье и топорик, дабы делать на деревьях зарубки, по которым можно было бы вернуться к стоянке, он приступил к исполнению намеченного плана. Ровно в восемь утра Симпсон покинул лагерь; солнце, поднявшись над лесом, уже ярко светило в безоблачном небе. Перед уходом юноша приколол к колышку возле костра записку для Дефаго — на случай, если тот вернется на стоянку первым.

На этот раз, согласно тщательно продуманному плану, Симпсон пошел по широкому кругу, который рано или поздно должен был пересечь след проводника; и в самом деле, не пройдя и четверти мили, он обнаружил на снегу следы какого-то крупного зверя, а рядом более легкие и мелкие отпечатки, по всей видимости, оставленные человеком — следовательно, Дефаго. Облегчение оказалось кратковременным, хотя поначалу Симпсон и увидел в найденных следах простое объяснение произошедшего: крупные отпечатки, решил он, были оставлены лосем — вероятно, идя по ветру, зверь случайно набрел на охотничью стоянку и, поняв это, издал обычный, предупреждающий об опасности тревожный рев. Дефаго, чей охотничий инстинкт развит до сверхъестественного совершенства, надо полагать, почуял запах несколько часов назад прошедшего по ветру зверя. Его вчерашняя смятенность чувств и внезапное исчезновение утром, скорее всего, и были вызваны тем, что…

Но здесь зыбкие предположения Симпсона, за которые в первый момент он с такой готовностью ухватился, теряли всякую убедительность, ибо здравый смысл безжалостно подсказывал юному шотландцу, что он выдает желаемое за действительное. Ни один проводник, даже куда менее опытный, чем Дефаго, не решился бы действовать столь неразумным образом: отправиться по следу зверя без ружья!.. Одну за другой перебирал он в памяти подробности случившегося и с каждой минутой все яснее осознавал, что они требуют неизмеримо более тонкого истолкования: и душераздирающий вопль ужаса, и в высшей мере странные восклицания проводника, и его испуганное, посеревшее лицо, когда он впервые уловил неведомый ему дотоле запах, и приглушенные одеялом рыдания в темной платке, и, наконец, внутреннее, какое-то животное отвращение Дефаго именно к этому странному клочку земли…

Более того: чем пристальнее Симпсон приглядывался к звериным следам, тем яснее понимал — это вовсе не следы лося! Хэнк самым подробным образом обрисовал ему как-то особенности отпечатков, оставляемых копытами лосей — и самца, и самки, и детенышей; даже изобразил их на куске бересты. Сейчас же Симпсон столкнулся с чем-то совершенно иным. Эти следы были намного крупнее и шире, почти круглые, без четких очертаний, свойственных отпечаткам лосиных копыт. Уж не медведю ли принадлежат эти следы? Ни одно другое животное никак не ассоциировалось в его сознании с тем, что он видел, тем более карибу — хотя, впрочем, в это время года они не заходят так далеко на юг, — ведь отпечатки карибу в любом случае должны были сохранить форму копыт.

То были некие зловещие знаки, некие таинственные письмена на снегу, оставленные неведомым существом, коварно выманившим человека за черту безопасности… И когда юноша соединил их в своем воображении с пронзительным, всепроникающим криком, нарушившим мертвое рассветное безмолвие, голова его пошла крутом, а неописуемый страх вновь объял душу. Ему предстал самый ужасный вариант случившегося. Снова нагнувшись, чтобы получше рассмотреть жуткие отпечатки, он уловил рядом с ними слабое присутствие того же сладковатого, но нестерпимо острого запаха — и, отпрянув прочь, выпрямился во весь рост, борясь с позывом к тошноте.

Но память вновь услужливо подкинула хвороста в огонь: Симпсон зримо представил не прикрытые одеялом, высунувшиеся за пределы палатки ноги Дефаго; его тело, как бы насильно подтянутое к выходу; испуганное движение проводника, словно отшатнувшегося от чего-то ужасного, что ждало его снаружи… Новые эти подробности, сойдясь воедино, безжалостно атаковали потрясенный разум юноши. Казалось, они зарождались в бесконечных глубинах необъятного молчаливого леса, и дух древесных дебрей витал над юным богословом, прислушиваясь, приглядываясь к каждому его движению. Лесная глушь, обступив, теснила его.

Но вопреки всему, с отважной непреклонностью истинного шотландца, Симпсон продолжил поиски, стараясь по возможности не терять из виду обнаруженный след, глуша в себе чувство ужаса, которое, как ему казалось, только ждало удобного момента, чтобы расслабить его собранную в комок волю. Оставляя бесчисленные зарубки на деревьях, дабы не заблудиться, он упрямо шагал все дальше и дальше, время от времени громко провозглашая имя исчезнувшего своего компаньона. Частое звонкое постукивание топорика по древесным стволам отзывалось в голове Симпсона неестественным отголоском его собственных криков, и вскоре в душе юноши вновь зашевелился ужас: ведь это постукивание выдавало и само его присутствие здесь, и точное местонахождение, заставляя вообразить, что кто-то мог охотиться и за ним точно так же, как сам он шел сейчас по чужим следам…

Симпсон изо всех сил отгонял от себя эту мысль, но она с завидным постоянством возвращалась к нему. Он понимал, что подобные рассуждения могут привести к дьявольской путанице в мозгу, которая способна нарушить душевное равновесие, и тогда… тогда быстрая и неизбежная физическая гибель…

* * *

Хотя снег и не раскинулся сплошным покровом, а лежал лишь узкими полосами в прогалинах между деревьями, поначалу идти по следу было нетрудно. Однако затем расстояния между отпечатками начали удлиняться и скоро достигли таких размеров, что стали казаться совершенно невероятными даже для самого крупного зверя, какого только можно вообразить. То были отдаленные друг от друга следы, похожие на краткие прикосновения к земле во время невероятных прыжков или даже перелетов по воздуху. Одно из таких расстояний Симпсон измерил — оно оказалось равным восемнадцати футам: засомневавшись в своих выводах, он попытался обнаружить на снегу хоть какие-то промежуточные отпечатки, по, к своему изумлению, не нашел. Растерянность все сильнее овладевала им. Более же всего смущало, заставляя подозревать даже некий обман зрения, то обстоятельство, что и шаги самого Дефаго увеличивались пропорционально шагам зверя и покрывали теперь абсолютно невероятные расстояния. Симпсон, обладавший куда более длинными ногами, не смог бы, даже совершая прыжки с разбегу, преодолеть и половины такой дистанции.

Эти отстоящие немыслимо далеко друг от друга следы двух пар столь сильно разнящихся между собой конечностей — свидетельство некоего ужасного, немыслимого бега, понуждаемого страхом или безумием, — породили в душе юноши невыразимое волнение. Он был потрясен и ошеломлен неожиданным открытием. Ничего более ужасного ему видеть не приходилось. Он шел теперь по следу почти бездумно, механически, то и дело оглядываясь через плечо, словно проверяя, не преследует ли и его кто-нибудь такими же гигантскими скачками… И скоро он уже вообще перестал понимать, что могли означать эти неведомые отпечатки, оставленные на снегу какой-то ужасающей, дикой и неусмиренной тварью, постоянно сопровождаемые следами ног его товарища — маленького канадского француза, всего лишь несколько часов назад делившего с ним палатку, весело болтавшего, смеявшегося и даже что-то напевавшего…

Учитывая юный возраст и недостаточную опытность Симпсона, можно почти наверняка утверждать, что только прирожденная осмотрительность шотландца, воспитанного на уважении к здравому смыслу и логике, помогла ему сохранить душевное равновесие в столь необычайных обстоятельствах. В противном случае то, что он обнаружил некоторое время спустя, продолжая отважно продвигаться дальше по следу, должно было повергнуть его в паническое, неудержимое бегство — назад, в относительную безопасность стоянки, к теплу костра и замкнутому пространству палатки; но вместо этого ошеломляющие разум новые открытия лишь побудили его еще крепче сжать пальцы на стволе ружья и всем сердцем, воспитанным для предстоящего служения Церкви, вознести к высоким небесам бессловесную мольбу о помощи. Вскоре оба следа — он сразу это понял — претерпели странные перемены; особенно пугающими были изменения, произошедшие с отпечатками человеческих ног.

Впрочем, поначалу переменам подверглись крупные следы — и Симпсон долго не мог поверить собственным глазам: то ли древесные листья, гонимые ветром, производили на снегу странную игру света и тени, то ли сухой снег, запорошивший, словно тонко размолотая рисовая мука, края следов, бросал на них световые блики, то ли они и в самом деле постепенно приобретали непонятную окраску? Так или иначе, но вокруг глубоких вмятин, оставленных на снегу конечностями неведомого существа, появился загадочный красноватый оттенок, который Симпсону поначалу куда больше хотелось приписать непонятному световому эффекту, нежели цветовому изменению в самом веществе снега. Присущий каждому новому следу и все более различимый, огнистый отсвет привносил в общую картину случившегося новый зловещий колорит.

Когда же, не в силах объяснить этот феномен и поверить в него, Симпсон перенес свое внимание на человеческие следы, желая уяснить, не несут ли и они в себе подобное свидетельство загадочных метаморфоз, он, к своему ужасу, обнаружил нечто гораздо худшее. На последней сотне ярдов следы его компаньона начали принимать все большее сходство с соседним, крупным следом! Изменения эти происходили почти неуловимо, но неоспоримо. И было трудно установить, с чего они начались. Результат же, однако, не вызывал сомнений: следы были мельче, четче, определенней и теперь являли собой точное подобие следов неведомой твари. Но, значит, и ноги человека тоже должны были измениться! Когда юноша окончательно осознал этот факт, что-то в уме его, охваченном отвращением и ужасом, восстало в яростном протесте.

Симпсон испытал минутное колебание, но, устыдившись собственного малодушия и преодолев нерешительность, сделал еще несколько поспешных шагов вперед — и остановился как вкопанный!.. Впереди, насколько хватал глаз, следы отсутствовали — словно их никогда и не было… Напрасно он метался из стороны в сторону, отмеряя одну сотню шагов за другой. Ему не удалось найти ни единого признака продолжения этих следов. Они — исчезли! Дальше простираюсь ничто.

Вокруг возвышались отдельно стоящие крупные стволы елей, кедров, сосен; подлеска между ними практически не было. В отчаянии озираясь вокруг, Симпсон, обезумевший от горя, почти не помнящий себя и утративший способность рассуждать здраво и разумно, несколько минут не мог сдвинуться с места. Вернув самообладание, он вновь пустился на поиски следов — круг за кругом, еще и еще, но с неизменным результатом. Ноги, столь долгое время оставлявшие на поверхности снега отпечатки, теперь — это было очевидно, — оторвавшись от земли, вознеслись куда-то ввысь!

И именно в этот миг, миг крайнего горя и смятения, всепоглощающий ужас нанес в сердце Симпсона новый, точно рассчитанный удар. Он грянул со смертоносной мощью, окончательно лишив шотландца присутствия духа. Бессознательно, в некоем тайнике души, юноша все время ждал этого удара — и вот он грянул.

Высоко над головой послышался плачущий, до странности тонкий и заунывный, приглушенный неимоверной высотой и расстоянием голос проводника Дефаго. Звук этот низвергнулся на Симпсона с притихшего зимнего неба как гром, разящий безжалостно и наверняка. Ружье выпало из его рук и ударилось о мерзлую землю. На миг Симпсон замер словно в столбняке, застыв каждой клеточкой тела; затем сделал несколько шагов вперед и, инстинктивно ища опоры, прислонился спиной к ближайшему дереву, безнадежно опустив руки и утратив какое-либо подобие порядка в мыслях и в душе. Это было самое сокрушительное ощущение из всех, какие ему когда-либо доводилось испытывать в жизни; мозг и сердце юноши опустели, словно их продуло жестоким нежданным сквозняком.

— О! О, мои ноги!.. В них огонь!.. Они горят!.. О, какая безумная высота!.. — доносился с неба умоляющий о пощаде, мученический, летящий из немыслимых далей голос. И вдруг все стихло, словно звуки голоса утонули в безмолвии дикой, ко всему прислушивающейся лесной глуши.

Симпсон почти не контролировал своих действий, ясно осознавая только одно: когда неожиданно для себя юноша принялся метаться из стороны в сторону, искать, звать, спотыкаясь о камни и древесные корни, безумно, неуправляемо рваться куда-то, — он рвался к нему, к Зовущему!.. Лишенный защиты памяти и разума, призванных ограждать человека от опасных реакций на все неожиданное, он, подобно капитану корабля в бушующем море, готовому взять курс даже на призрачные, предательские огни, поддался страху, заполонившему сердце и душу. Ибо голосом этим взывали к нему Ужас Лесной Глуши — Непокоренная Мощь Далей — Обольщение Пустынных Мест, губящие человека, разрушающие само его существо. В единый миг юный шотландец постиг все муки, порождаемые безнадежной, безвозвратной утратой, муки неутолимых страстей и тоску душевного одиночества, которое ожидает в конце жизни каждого человека. Пламенем, летящим сквозь мрачные руины мыслей и чувств, маячил перед ним образ несчастного Дефаго, обреченного неведомой чуждой силой на отчаянный, бесконечный полет в небесном просторе над этими древними лесами…

Казалось, что миновала вечность, прежде чем Симпсон нащупал твердую точку в хаосе спутанных, разрозненных чувств, на которую он смог, наконец, опереться, чтобы собрать волю в комок и заставить себя вернуться к доводам разума…

Крики с неба более не повторялись; хриплые зовы самого Симпсона не находили ответа; непостижимые силы безвозвратно взяли Дефаго под свою власть — и крепко держали в плену.

* * *

Но, вероятно, еще долгие часы после случившегося Симпсон рыскал вокруг и оглашал окрестности своим зовом, ибо, когда он решился наконец прекратить бесплодные поиски и вернуться в опустевший лагерь на берегу залива Пятидесяти Островов, было уже далеко за полдень. Он возвращался с болью в душе; в ушах все еще звенели отзвуки рыдающего голоса Дефаго. С большим трудом Симпсон отыскал брошенное ружье и собственный след, ведущий к стоянке. Острое чувство голода и необходимость сосредоточиться, чтобы быть в состоянии различать на стволах деревьев небрежно сделанные зарубки, помогали ему сохранять твердость духа. В противном случае временное помутнение рассудка могло достичь опасного предела, за которым человека ждет гибель. Шаг за шагом к Симпсону возвращалось душевное равновесие, близкое к его нормальному, спокойному самоощущению.

И все же обратный путь в грозно надвигающихся сумерках был ужасен. Расстроенные чувства по-своему трансформировали каждый звук: то Симпсону чудились за спиной чьи-то бесшумные, преследующие его шаги; то будто кто-то позади смеялся и перешептывался; то за деревьями и валунами юноше мерещились зловеще пригнувшиеся неясные фигуры: они делали друг другу какие-то знаки, словно сговариваясь, едва он приблизится, напасть на него. Всякий шорох в листве заставлял его остановиться и прислушаться. Он шел крадучись, стараясь производить как можно меньше шума, прячась за стволами деревьев. Лесные тени, до той поры дружески защищавшие и прикрывавшие его, сделались теперь врагами — они грозили, пугали, бросали ему вызов; в мрачном их великолепии для его испуганного, подавленного разума таился целый сонм всевозможных опасностей, ибо надвигающаяся темнота делала их загадочно неразличимыми. За каждой подробностью уже случившегося и того, что ждало впереди, крылось предчувствие ужасной, неминуемой гибели.

Как ни удивительно, но юному шотландцу удалось вернуться на стоянку победителем; люди, наделенные несравненно большим опытом и зрелым умом, могли бы выйти из тех же тяжелых испытаний с куда меньшим успехом. Отныне Симпсон был предоставлен самому себе, но все его последующие действия доказали, что он способен правильно оценить свое положение. Спать было нельзя — это не вызывало сомнений, но равным же образом представлялось крайне неразумным пускаться незнакомой дорогой, в кромешном мраке, в обратный путь, к главной стоянке; и он, не выпуская из рук ружья, просидел всю ночь перед костром, не позволяя огню ни на минуту угаснуть. Мучительная, тревожная напряженность этого чуткого бодрствования навсегда запала ему в душу; но ночь прошла без новых потрясений, а с первыми же проблесками рассвета Симпсон двинулся в долгий путь к главной стоянке, чтобы призвать на помощь друзей. Он снова приколол к сучку записку, объясняющую причину его отсутствия и указывающую место, где спрятаны спички и достаточный запас провизии, — хотя едва ли теперь можно было надеяться, что к ним прикоснется рука человека!

Уже одно то, как Симпсон без проводника преодолел путь через лесные чащи и озеро, само по себе достойно целого рассказа — слушателям юного богослова довольно было впоследствии и этих подробностей, чтобы всей кожей почувствовать отчаянное, напряженное одиночество человека, попавшего в ловушку Лесной Глуши, которая цепко держит его своими бесконечно длинными руками и насмехается над ним. Нельзя было не восхититься неукротимой волей и отвагой юноши.

Симпсон вовсе не похвалялся своей смекалкой или сноровкой, когда утверждал, что двигался по едва приметному следу практически бездумно, механически. Именно это, скорее всего, и помогло ему. Он положился на руководящую силу подсознания, инстинкта, на некое чувство врожденной способности ориентироваться в пространстве, свойственное животным и дикарям. Так или иначе, Симпсону удалось преодолеть весь этот сложный путь и выйти в конце концов к тому месту, где Дефаго три дня назад укрыл спасительный челнок; слова проводника, брошенные тогда как бы между прочим, глубоко засели в памяти юноши: «Если со мной что случится, постарайся вернуться к лодке по… зарубкам… А дальше плыви прямо на запад, к солнцу… Так до лагеря и доберешься…»

Хотя солнце не больно-то баловало Симпсона своим присутствием, оно было для него единственно верным проводником, и он до конца использовал этот природный компас; и вот, наконец, с облегчением юноша уселся в утлую лодчонку, чтобы проделать по воде последние мили пути, с радостью осознавая, что зловещий лес остался далеко позади. К счастью, на этот раз воды были спокойны, и, вместо того чтобы держаться более безопасного берега, Симпсон взял курс на самую середину озера, сократив таким образом путь на целых двадцать миль. Повезло ему и в том, что двое других охотников вернулись на место главной стоянки раньше, чем он. Огонь разожженного ими костра послужил ему путеводной звездой: не будь ее, пришлось бы ему, скорее всего, рыскать вдоль берега всю ночь напролет.

Близилась полночь, когда приставшая к берегу лодка прошуршала наконец днищем по песку небольшой бухты. Хэнк, Панк и дядя Симпсона, Кэскарт, пробужденные ото сна криками с озера, поспешили к берегу и помогли юноше — этому шотландскому образчику человеческой породы, физически изможденному и духовно сломленному, — пошатываясь, преодолеть последние десятки шагов по скалистой тропе, ведущей к загасшему костру.

Вторжение прозаической дядиной фигуры в призрачный мир колдовских превращений и ужаса, окружавший Симпсона в течение двух суток, показалось юноше — как он того ни ждал — неожиданным и невероятным, оно немедленно произвело благотворное воздействие, позволив взглянуть на случившееся как бы со стороны. Живительные звуки родного голоса, воскликнувшего: «Хэлло, мой мальчик! Ну теперь-то что стряслось?», и энергичное пожатие сухощавой крепкой руки вернули его к иному уровню суждения об окружающем. Внезапная перемена чувств словно омыла его душу. Он даже устыдился своей слабости — как мог он позволить себе так распуститься? Привычное, свойственное его нации здравомыслие взяло верх, и Симпсон вновь бодро вскинул голову.

Эта внутренняя перемена, без сомнения, позволит объяснить, почему Симпсон вдруг почувствовал, как трудно будет рассказать дяде и Хэнку, ожидавшим у костра начала его истории, о том, что произошло, — в подробностях, ничего не упустив. Впрочем, даже немногих его фраз оказалось достаточно, чтобы все трое тотчас приняли решение: утром, как можно раньше, отправиться на поиски Дефаго; а поскольку Симпсону предстояло выступить в роли проводника, прежде всего ему следовало подкрепиться и, уж само собой, хорошенько выспаться. Доктор Кэскарт, оценивший состояние племянника с куда большей проницательностью, чем тот подозревал, настоял на небольшой инъекции морфия, после чего Симпсон проспал шесть часов как убитый.

Когда впоследствии юный богослов представил своим слушателям более обстоятельный отчет о случившемся, обнаружилось, что в первом, кратком рассказе он опустил многие весьма существенные подробности. В те минуты под пристальным взглядом дяди, всем своим обликом олицетворявшего трезвое, прозаическое отношение к жизни, юноша не осмелился упомянуть о них. А потому спутники его пришли к простому, лежащему на поверхности выводу: по всей видимости, ночью несчастного Дефаго постиг острый, необъяснимый приступ безумия — очевидно, ему померещилось, будто кто-то или что-то «зовет» его к себе, и он, не помня себя, без ружья и пищи, кинулся в лес, где и обречен — если ему не будет вовремя оказана помощь — на ужаснуло, мучительную смерть от холода и голода. Более того, «вовремя» в данной ситуации означало «немедленно».

Однако на другой день — а они двинулись в путь в семь утра, оставив лагерь на попечение Панка с наказом в любое время иметь наготове еду и разожженный костер, — Симпсон счел возможным раскрыть перед дядей пошире истинную подоплеку произошедшего, впрочем, юноша даже не догадывался, что новые подробности были искусно вытянуты из него с помощью весьма тонко проведенного допроса. К тому времени, как охотники достигли места, где была укрыта лодка, Симпсон уже успел рассказать о смутном намеке проводника на существо, которое он называл Вендиго, и о всхлипываниях Дефаго во сне; проговорился он также и о других симптомах душевного смятения своего компаньона, признавшись, что и на него самого этот «особенный» запах — «острый и едкий, словно исходящий от льва» — произвел ошеломляющее впечатление. А когда они пересекали залив Пятидесяти Островов и снова выдался свободный час, с языка его сорвалось еще одно смущенное признание — в том, что, услышав с неба отчаянный зов исчезнувшего проводника, он впал в поистине истерическое состояние. Юноша не посмел повторить прозвучавшие в этом вопле странные, казавшиеся нелепыми фразы. С той же робостью, описывая процесс постепенного уподобления, пусть и в миниатюре, отпечатков человеческих ног следам животного, он не решился рассказать, что расстояние между ними становилось с каждым новым гигантским скачком все более продолжительным и превышающим все допустимые нормы. Постоянно балансируя между боязнью уронить собственное достоинство и желанием во всем остальном остаться честным и искренним, Симпсон мучительно пытался решить, о чем все-таки следовало сказать открыто, а что было бы лучше утаить. Он, к примеру, поведал товарищам, как отпечатки на снегу постепенно стали принимать огненный оттенок, но не упомянул, что и самого проводника, и его постель кто-то пытался вытащить из палатки…

В результате всех этих его колебаний и недомолвок доктор Кэскарт — всегда почитавший себя тонким психологом — достаточно убедительно заключил, что в какой-то момент разум племянника, угнетенный чувством одиночества, смятения и страха, спасовал перед нервным перенапряжением и поддался галлюцинациям. Поминутно всячески одобряя действия Симпсона, Кэскарт тем временем установил главное: где, когда и как племянник утратил власть над собой. Он призвал юного богослова оценить собственное поведение по справедливости — в какие именно моменты Симпсон считает свои действия достойными самой высокой похвалы, а в какие он проявлял большее неразумие, нежели можно было допустить даже при минимально реалистической оценке наблюдаемых фактов. То есть, подобно многим другим убежденным материалистам, доктор Кэскарт исходил из констатации явной недостаточности уровня человеческих знаний, ибо его лесной интеллект вообще не допускал возможности обретения искомой достаточности.

— Воздействие ужасного одиночества, затерянности человека в первородной пустыне, — рассуждал он, — не может оставить безучастным ни один ум — я, конечно, имею в виду людей, обладающих высокой способностью к воображению. Мне и самому, когда я был в твоем возрасте, довелось испытать такое же воздействие дикого мира на мои незакаленные еще чувства. Зверь, бродивший возле нашей стоянки, был, без сомнения, обыкновенным лосем — общеизвестно, что «зов», или «клич», лося порой может приобретать весьма своеобразное звучание. Иллюзия странной окрашенности крупных следов была, очевидно, вызвана неким искажением твоего зрительного восприятия, обусловленного вполне понятным волнением. Размеры отпечатков на снегу и расстояния между ними мы определим точнее, когда прибудем на место. А услышанный тобой голос с неба — это всего лишь одна из обычнейших форм слуховых галлюцинаций, вызываемых нервным возбуждением — перевозбуждением, мой дорогой мальчик, вполне извинительным и, позволь мне еще добавить, блестящим образом взятым твоей волей под контроль. В заключение же я обязан прямо заявить: в столь исключительных обстоятельствах ты действовал с необыкновенным мужеством, ведь боязнь потерять в лесной глуши самообладание почти непреодолима; доведись мне самому оказаться на твоем месте, я далеко не уверен, что сумел бы хотя бы на четверть повести себя так же умно и решительно, как ты. Единственное, чему я пока не могу найти объяснение, — это проклятый запах, о котором ты говорил.

— Но, клянусь, меня от него чуть не стошнило! — воскликнул Симпсон. — У меня даже голова закружилась!

Позиция невозмутимого всезнания, занятая дядей лишь по праву знакомства с несколько большим числом психологических дефиниций, вызвала в племяннике желание хоть с чем-то не согласиться. Нет ничего легче, чем с видом всепонимающего мудреца истолковывать не испытанные тобой переживания.

— В этом запахе сквозил оттенок какой-то безнадежности, даже несчастья и, я бы сказал, ужаса, вот, пожалуй, и все, больше здесь нечего добавить, — заключил Симпсон, обводя взглядом невозмутимо спокойную фигуру сидящего рядом с ним дяди.

— Можно только поражаться, — тут же откликнулся Кэскарт, — что в такой ситуации тебе не почудилось что-нибудь похуже.

Бесстрастные эти слова, отметил про себя юноша, повисли в некоем пространстве между имевшей место правдой и тем, как ее интерпретировал его дядя.

* * *

За разговорами они добрались наконец до покинутой Симпсоном стоянки, где обнаружили остывшее кострище, а на колышке рядом с ним — никем не тронутую записку. Тайничок с провизией, устроенный неопытными руками, уже успели отыскать и разорить ондатра, норка и белка. Продукты были растащены до последней крошки, остались лишь рассыпанные по поляне спички.

— Ну что ж, — громко, по своему обыкновению, констатировал Хэнк, — здесь его точно нет! Клянусь богом, это так же верно, как то, что уголька в преисподней хватит на всех с избытком! А вот найти его теперь будет куда труднее, чем мне попасть в рай и торговать там венчиками для праведников!

Он пересыпал свою речь словечками, которые прежде не позволил бы себе употребить в присутствии юного богослова, но мы из уважения к читателю предпочли опустить их.

— По мне, так рассусоливать тут нечего, — добавил Хэнк решительно, — берем ноги в руки — и ходу!

Нехитрые, будничные признаки недавнего присутствия Дефаго на опустевшей стоянке подействовали на всех троих угнетающе, заставив их с особой остротой и болью почувствовать опасность нынешнего его положения, чреватого угрозой скорой гибели, которая рисовалась им мучительной и ужасной. Особенно подействовал на них вид опустевшей палатки с постелью из пихтового лапника, все еще примятой и уплощенной, словно бы напоминающей о том, что совсем недавно Дефаго находился в такой близости к ним. Симпсон, смутно чувствуя, что каждое его слово может оказаться решающим для успеха поисков, вполголоса принялся уточнять подробности произошедшего. Теперь речь его текла сдержанней и спокойней, хотя долгие переходы, конечно же, сильно утомили юношу. Дядин подход к объяснению деталей, а более всего его стремление «найти всему достаточно понятное истолкование» все же оказались полезны, так как помогали племяннику несколько охлаждать эмоции, то и дело возбуждаемые вновь ожившими воспоминаниями о случившемся.

— Он кинулся туда, — Симпсон указал рукой направление, в котором исчез проводник. — Помчался, как олень, прямиком между теми березой и сосной…

Хэнк и доктор Кэскарт переглянулись.

— А в двух милях отсюда, если двигаться по прямой, — продолжал Симпсон, и в голосе его вновь послышался трепет пережитого ужаса, — я обнаружил следы и шел по ним, пока они вдруг не исчезли — начисто, будто и не было!..

— А где ты услышал, что он зовет тебя, где почуял вонь и увидел все прочие распроклятые штучки? — вступил в разговор Хэнк, и столь необычное для него многословие выдало всю остроту переживаемого им горя.

— И в каком месте волнение довело тебя до галлюцинации? — вполголоса, но достаточно громко, чтобы племянник мог расслышать, добавил к сказанному Хэнком доктор Кэскарт.

* * *

До темноты оставалось добрых два часа, и нельзя было терять ни минуты. Доктор Кэскарт и Хэнк немедленно отправились по следу, оставив изможденного юношу на стоянке: ему предстояло поддерживать огонь в костре и одновременно отдыхать.

Руководствуясь зарубками Симпсона на стволах деревьев, а кое-где и отпечатками на снегу, они шли достаточно быстро. Но часа через три совсем стемнело, и пришлось ни с чем вернуться обратно. Свежевыпавший снег запорошил почти все следы, и, хотя Кэскарт и Хэнк успели добраться до места, откуда Симпсон повернул назад, им не удалось обнаружить присутствия ни единого живого существа — ни человека, ни зверя. А впереди и вовсе снег лежал девственно непотревоженным.

Предстояло решить, что предпринять дальше — хотя, в сущности, нечего было и пытаться сделать больше того, что они уже сделали. Поиски могли растянуться на многие недели без каких-либо шансов на успех. Недавно выпавший снег свел на нет все их надежды. Приунывшие, помрачневшие охотники собрались вокруг костра, чтобы поужинать. И в самом деле, было над чем призадуматься — на Крысиной переправе несчастного Дефаго ждала жена. Его случайные заработки были единственным средством существования для всей семьи.

Теперь, когда охотникам открылась правда во всей ее очевидной жестокости, стало ясно, что бесполезно и дальше пытаться скрывать что-то друг от друга или недоговаривать. Без утайки и недомолвок открыто рассуждали они о том, что произошло и можно ли в сложившейся ситуации еще хоть что-нибудь предпринять. Это был не первый случай — даже на памяти доктора Кэскарта, — когда человек не выдерживал искушения Одиночеством и терял рассудок; к тому же Дефаго и без того был предрасположен ко всякого рода странностям, в крови его уже растекалась меланхолия, усугубляемая запоями, которые порой длились неделями. И что-то на этот раз — никто никогда не сможет сказать, что именно, — послужило последним толчком к пропасти безумия, только и всего. И он ушел — ушел в нескончаемую глушь лесов и озер, чтобы погибнуть от холода и истощения. Шансы на то, что он сумеет вернуться на стоянку, были ничтожны; овладевшее им бредовое состояние могло усугубиться, а в таком случае и до насилия над собой недалеко, хотя оно лишь приблизит ужасный конец. И, быть может, пока они беседуют тут у костра, самое худшее уже свершилось. Однако, по предложению Хэнка, старого и закадычного приятеля Дефаго, было решено провести ночь на стоянке, а весь следующий день, от рассвета до темноты, посвятить самым тщательным, какие только возможны, поискам пропавшего проводника. Прилегающую к лагерю часть леса они поделили на три сектора — по числу отправляющихся на поиски людей — и принялись уточнять мельчайшие детали плана, ибо понимали, что обязаны предпринять все, на что только способен в подобных обстоятельствах человек.

Не обошли они в разговоре и ту особую форму, в какой проявилось воздействие Ужаса Лесной Глуши на разум несчастного Дефаго. Хэнку, в общих чертах знакомому с легендой о Вендиго, эта тема, судя по всему, была не по вкусу, и он неохотно участвовал в беседе. Впрочем, Хэнк признал, что нескольким индейцам уже довелось осенью прошлого года «видеть Вендиго» на берегах залива Пятидесяти Островов — вот почему Дефаго и не был расположен охотиться в этих местах. Посмеявшись над другом и переубедив его, Хэнк сейчас, ясное дело, испытывал раскаяние, ибо в каком-то смысле способствовал гибели Дефаго. «Когда кто-нибудь из индейцев сходит с ума, — пояснил он, обращаясь, пожалуй, больше к самому себе, нежели к собеседникам, — всегда говорят, что он, дескать, „видел Вендиго“. А старина Дефаго был так суеверен — аж до самых пяток!..»

Тогда-то Симпсон, сочтя оборот беседы вполне подходящим, и пересказал заново всю историю, все свои недавние переживания, не скрыв на этот раз ни единой подробности, в том числе и собственных чувств и страхов. Он опустил только странные слова Дефаго, которые тот выкрикивал с высоты.

— Но, дорогой мой, я полагаю, что Дефаго достаточно подробно рассказал тебе легенду о Вендиго, — продолжал гнуть свою линию доктор Кэскарт. — А в таком случае можно допустить, что впечатляющая эта выдумка запала тебе в душу и под воздействием возбужденной фантазии и волнения развилась в твоем воображении дальше — не так ли, мой мальчик?

И тогда Симпсон выложил все от начала до конца. Дефаго, объяснил он, только мельком упомянул об этой странной твари. Сам же он, Симпсон, никогда раньше не слышал легенду о Вендиго и, насколько помнит, ничего не читал о ней. Даже само это слово ему незнакомо.

Без сомнения, Симпсон говорил правду, и доктор Кэскарт вынужден был скрепя сердце допустить необычность всего случившегося. Но об этом свидетельствовали не слова доктора, а прикрывавшая их тень неуверенности в собственной правоте. Опиравшийся спиной о крепкий толстый ствол дерева, Кэскарт то и дело наклонялся к угасавшему костру и ворошил его, заставляя вновь ярко пылать; прежде всех улавливал он малейший звук в сгустившейся ночной мгле — плеск рыбы в озере, потрескивание сухого сучка в лесу, шуршание упавшего с ветки снега. Изменился и тон его голоса — теперь доктор говорил тише и не так самоуверенно. На маленькой охотничьей стоянке уже хозяйничал страх, и при общем желании всех присутствующих переменить тему единственным, о чем они, казалось, способны были сейчас рассуждать, оставалось все то же — источник подступившего к ним ужаса. Все их усилия были тщетны: ни о чем другом разговор не завязывался. Лишь Хэнку удавалось держать себя в руках и ограничиваться редкими замечаниями. Но и он больше не смел повернуться к темноте спиной. Лицо его постоянно было обращено в сторону леса, и, когда возникала нужда подбросить в костер дров, он старался не уходить за ними ни на шаг дальше, чем требовалось.

Охотников плотно обступила стена безмолвия: снег лежал еще тонкой пеленой, но и ее было довольно, чтобы умертвить все звуки в лесу, а окрепший к вечеру мороз властвовал над природой. Слышались только приглушенные человеческие голоса да слабое гудение пламени. Лишь изредка где-то рядом ощущался легкий трепет, подобный вибрации крылышек мотылька. Было очевидно, что никому не хотелось идти спать. Тем временем близилась полночь.

— Что ж, легенда сама по себе весьма причудлива, — после долгого молчания произнес доктор, продолжая разговор просто для того, чтобы нарушить паузу. — Но ведь, по правде сказать, Вендиго не что иное, как олицетворенный зов ветра, который слышат лишь очень немногие, — слышат на собственную погибель.

— Во-во, — откликнулся вдруг Хэнк. — И когда услышишь такое, ни в чем не усомнишься. Ведь обращаются прямо к тебе и называют тебя по имени.

Снова повисла томительная пауза. И тут доктор Кэскарт вернулся к тому, о чем никто уже не хотел говорить, — и с такой настойчивостью, что заставил своих собеседников заерзать.

— Это иносказание весьма правдоподобно, — отметил он, вглядываясь в окружавшую их темноту, — ведь Голос, как утверждают, напоминает все наводящие тоску лесные звуки: шум ветра, шорох падающей воды, звериные крики и прочее в том же роде. И стоит поддавшемуся слабости человеку услышать Такое — ему, считай, конец! Самые же уязвимые места жертвы этого наваждения — ноги и глаза; ноги, как вы понимаете, страдают из-за их стремления к неустанному странствованию, глаза — из-за жадности к наслаждению красотой. Бедняга на бегу развивает такую скорость, что у него начинают кровоточить глаза, а ноги сжигает жар.

Доктор Кэскарт продолжал тревожно вглядываться в ночной мрак. Голос его снизился до едва слышного шепота.

— Потому и говорят, — добавил он, — что Вендиго сжигает ноги своей — жертвы; очевидно, это происходит из-за их сверхъестественного трения о почву, вызванного неимоверной скоростью передвижения, — так они и горят, пока вовсе не отпадут, а на их месте не отрастут новые, как у самого Вендиго.

Симпсон слушал речь дяди со все возрастающим изумлением и ужасом, но еще больше его пугала необыкновенная бледность, разлившаяся по лицу Хэнка. Юный богослов с трудом сдерживал желание заткнуть уши и закрыть глаза.

— Но ведь ноги даже не касаются земли, — медленно, намеренно растягивая слова, произнес Хэнк, — человек летит так высоко, что ему кажется, будто это звезды обжигают его. Только иногда Вендиго делает тяжелые, длинные прыжки, пролетая над вершинами деревьев, а потом швыряет свою жертву с высоты на землю подобно тому, как морской ястреб швыряет пойманную рыбешку, чтобы убить ее, прежде чем съесть. Однако в отличие от ястреба Вендиго избрал себе самую что ни на есть никудышную пищу — мох! — Хэнк натянуто рассмеялся. — Пожиратель мха — вот он кто такой, этот Вендиго! — и проводник обвел возбужденным взглядом лица собеседников. — Да, пожиратель мха! — повторил он, сопроводив свои слова целым каскадом самых замысловатых, какие только мог изобрести, ругательств.

Но Симпсон уже уловил затаенную подоплеку этого разговора. Больше всего его компаньоны — сильные и многоопытные, хотя и каждый на свой лад, — боялись сейчас молчания. Они продолжали говорить и говорить, стремясь заговорить само время. Непрерывным потоком слов они боролись с окружавшим их мраком, с нарастающим паническим ужасом, с покаянной мыслью о том, что посмели незваными гостями вступить в этот чуждый, враждебный им мир, — они готовы были на все, лишь бы не позволить возобладать над собой самым худшим, тщательно скрываемым от других опасениям. Куда менее опытный юноша, переживший накануне жуткую бессонную ночь, имел сейчас некоторое превосходство над ними. Он уже достиг той крайней степени ужаса, за которой неизбежно следует тупая невосприимчивость к нему. Эти же двое — и ироничный, все подвергающий холодному анализу доктор, и прямодушный, своенравный «лесной житель» — испытывали глубокий душевный трепет.

Тянулись часы, а трое человеческих существ, осмелившихся забраться в самое сердце Дикой Природы, продолжали сидеть у костра, коротая время в негромких разговорах, безрассудно толкуя об ужасной, не дающей им покоя легенде, ни на миг не забывая о грозящей опасности и собирая все силы для возможной схватки с невидимым врагом. Силы, конечно же, были неравны, ибо Дикая Природа уже использовала преимущество первого удара — и взяла заложника. Судьба несчастного Дефаго нависала над ними грозовой тучей, и напряжение в конце концов стало невыносимым.

Хэнк первым не выдержал последней, самой длительной паузы, оборвать которую, казалось, никто из них уже был неспособен, и позволил вырваться на свободу накопившемуся напряжению; произошло это весьма неожиданным образом: он вдруг вскочил на ноги и издал невообразимо громкий, душераздирающий вопль, разнесшийся далеко по ночному лесу. Чтобы усилить свой зов, он неоднократно менял его тональность, вибрируя ребром прижатой к губам ладони.

— Это для Дефаго, — объяснил он тут же, оглядев своих компаньонов со странным, вызывающим смехом, — готов биться об заклад, — здесь мы опускаем всю сопутствующую его речи замысловатую брань, — что мой старый приятель крутится сейчас где-то совсем близко от нас.

Неистовство и безрассудство выходки Хэнка, весь этот крайне нелепый спектакль произвели соответствующий эффект: Симпсон в испуге и изумлении вскочил с места, а доктор, вдруг утратив обычное хладнокровие, даже выпустил трубку изо рта. Конечно, лицо Хэнка было ужасно, но Кэскарту тем не менее не следовало позволять себе обнаруживать перед всеми подобную слабость. В следующую же минуту в глазах его засверкал гнев, доктор неспешно поднялся на ноги и глянул с упреком в лицо своему не в меру возбудившемуся проводнику. Поступок Хэнка был глуп, опасен и, конечно, абсолютно недопустим, поэтому Кэскарт намеревался подавить его нелепый бунт в зачатке.

Предположить, что могло бы произойти на стоянке в следующую минуту, не так уж трудно, хотя предположения отнюдь не всегда соответствуют действительности, тем более что времени на долгие рассуждения не было: вслед за глубоким безмолвием, поглотившим неистовый вопль Хэнка, как бы в ответ на этот душераздирающий призыв в ночном небе над головами охотников что-то промчалось с ужасающей скоростью — нечто громадное, неотвратимое, заполнившее собой всю окружающую массу воздуха, а ниже — между деревьями — прозвучал слабый, испуганный, исполненный неописуемой муки, взывающий о помощи человеческий крик:

— О! О! Какая ужасная высота! О, мои ноги! Они горят! Они в огне!..

Хэнк, белый как мел, с глупым, растерянным видом оглядывался вокруг. Доктор Кэскарт с выражением крайнего ужаса повернулся к палатке, словно ища в ней убежища, и издал невнятный возглас, но туг же застыл на месте, не в силах пошевелиться. Единственным, кто сумел до известной степени сохранить присутствие духа, был Симпсон. Он уже слышал прежде призывы Дефаго с небес да к тому же был слишком испуган, чтобы немедленно отреагировать на произошедшее.

Придя в себя и обернувшись к пораженным своим товарищам, он почти спокойно произнес:

— Именно этот крик я тогда и слышал и примерно те же слова!

А затем, обратив лицо к небу, начат громко взывать:

— Дефаго! Дефаго! Спустись! Спустись к нам!

Но прежде чем его компаньоны успели осознать случившееся, в ближнем лесу что-то тяжело прогромыхало, прорываясь сквозь древесные кроны, и, ударяясь о ветви, с глухим грохотом упало на мерзлую землю. Треск и шум, пронесшиеся по лесу, были ужасающи.

— Это он, да поможет ему милостивый Господь! — вырвался из уст Хэнка полуприглушенный испуганный шепот; рука его непроизвольно потянулась к висящему на поясе охотничьему ножу. — И он уже идет сюда! Да, он идет сюда! — добавил Хэнк с испуганным, бессмысленным смехом, как только стали отчетливо слышны тяжелые, неверные шаги — кто-то с хрустом и скрипом, ступая по снегу, двигался сквозь мрак к светлому ореолу костра.

Шаги неотвратимо приближались, а трое мужчин недвижно и безмолвно стояли вокруг костра. Доктора Кэскарта будто парализовало, он был не в силах даже перевести взгляд. Лицо Хэнка выдавало душевную муку — казалось, он готов совершить новый отчаянный поступок, но не мог ни на что решиться. В эту минуту он был словно вытесан из камня. Все трое походили на застывших в испуге детей, являя собой олицетворенный ужас. Разглядеть что-либо в кромешной тьме не представлялось возможным, а шаги тем временем все приближались, все слышней становился хруст мерзлого снега. Это бесконечное — слишком долгое, а потому почти нереальное, — размеренное и неотвратимо беспощадное приближение Неизвестного было поистине кошмарным.

Наконец непроглядный мрак словно вытолкнул из себя смутную, едва различимую фигуру. Она вступила в полосу неверной полутьмы, образованной ночными тенями и колеблющимися отсветами пламени, и остановилась футах в десяти от охотников, устремив на них пристальный взгляд. Но тут же, совершив порывистое, судорожное движение, таинственная фигура, словно управляемая кем-то на расстоянии, снова стала перемещаться вперед, все ближе к костру, к яркому свету — только теперь охотники различили в ней очертания человека… Это был Дефаго.

Казалось, лица наблюдавших за этой сценой людей спрятались за масками страха — из мира реальности, преодолевая грань нормального человеческого видения, три пары неподвижных глаз будто смотрели теперь в Неведомое.

Дефаго медленно продвигался вперед, поступь его была все такой же неуверенной и тяжкой; сначала он направился как бы ко всем троим сразу, не выделяя никого из них, но затем резко повернул голову и уставился на Симпсона. С губ его сорвался странный звук, и послышался знакомый голос Дефаго:

— Я здесь, босс Симпсон. Меня кто-то звал. — Голос звучал еле слышно, холодно и бесстрастно, он казался натужным, задыхающимся, словно каждое слово давалось с неимоверным напряжением. — Я здесь, я все время в полете, в этом адском огне.

И Дефаго засмеялся — неуклюже поворачиваясь, он, казалось, кивал головой в сторону двух других обращенных к нему полулиц-полумасок.

Но этот смех неожиданно вернул к жизни охотников, только что являвших собой ряд восковых фигур с мертвенно-бледными лицами. Хэнк тотчас прыгнул вперед, изрыгая поток ругательств, — столь причудливых и вычурных, что Симпсону не удалось различить в них почти ни одного английского слова, и он даже принял речь проводника за индейскую тарабарщину или неведомый ему жаргон. Но чутье подсказало юноше, что неожиданный выпад Хэнка, вторгшегося в пространство между Дефаго и обоими шотландцами, оказался как нельзя более желательным и своевременным. Однако и доктор Кэскарт, несколько оправившийся от испуга, также сделал два-три медленных, тяжелых шага вперед.

Позже Симпсон с огромным трудом, весьма смутно мог припомнить свои слова и действия в последующие несколько секунд, ибо глаза отвратительного, ужасного призрака испытующе пристально уставились в его собственные глаза и находились в такой непосредственной близости, что юноша совершенно растерялся и мог лишь недвижимо стоять, не произнося ни слова. Симпсон не обладал закаленной волей старших своих товарищей, позволявшей им действовать вопреки любому душевному потрясению. Он наблюдал за происходящим как будто через стекло, отчего все казалось почти нереальным и напоминало дурной сон. Юноша вспоминал потом, что поток бессмысленных ругательств Хэнка перемежался властными, твердыми и повелительными фразами дяди — кажется, он говорил что-то о пище, о виски, о костре и тепле, об одеялах и прочем… А далее над всем воцарилась бьющая в ноздри струя странного, всепроникающего, мерзкого и в то же время сладковато-дурманящего запаха, которым сопровождалось все, что происходило на стоянке в последующие минуты.

И однако именно Симпсон — куда менее опытный и искушенный, чем его компаньоны, — повинуясь спасительному инстинкту, произнес фразу, немного разрядившую напряженную психологическую атмосферу и выразившую тяжкое сомнение, терзавшее сердце всех троих охотников.

— Ты… ты в самом деле Дефаго? — спросил он тихим, прерывающимся от ужаса голосом.

И, прежде чем кто-либо успел хотя бы шевельнуть губами, зазвучал громкий, решительный голос доктора Кэскарта:

— Ну разумеется! Разумеется, это он! Неужели вы сами не видите?! Просто он едва жив от холода, истощения и страха. Случившееся с ним кого угодно могло довести до неузнаваемости.

Этими словами доктор Кэскарт пытался убедить в своей правоте не столько других, сколько самого себя, и лишь подчеркнутая выразительность и горячность речи выдавали затаившееся в его душе сомнение. Он говорил и двигался, не отнимая платка от лица: омерзительный запах был вездесущ.

Сидевший теперь возле жаркого костра закутанный в одеяло человек — жалкий, съежившийся, прихлебывавший виски и державший в исхудалой руке еду — имел не большее сходство с Дефаго, каким они привыкли его видеть, чем фотография шестидесятилетнего старика — с дагерротипом, сделанным с этого человека в ранней его юности да к тому же в костюме тех давних времен. Невозможно найти слова, чтобы хоть приблизительно описать эту жуткую карикатуру, эту пародию, выдающую себя в неверном свете костра за истинного, живого Дефаго. Впоследствии, перебирая в памяти обрывки тех давних, темных и ужасных впечатлений, Симпсон утверждал, что в облике новоявленного Дефаго было больше животного начала, нежели человеческого, что черты его имели странные, неправильные пропорции, дряблая кожа на лице и на руках отвисала расслабленно и вяло, как если бы ее до того долго мяли и растягивали. Да и вообще лицо это смутно напомнило юноше жуткие рожи, какие для забавы делают из бычьих пузырей уличные торговцы на Ладгейт-Хилл, — резко меняющие свои черты, когда их сильно надувают, они, сжимаясь, издают слабые жалобные звуки, сходные с человеческим голосом. Не менее мерзким показался Симпсону и голос этого отвратительного существа, назвавшегося Дефаго. Кэскарт, пытавшийся много времени спустя передать словами это неописуемое явление, говорил, что так могли бы выглядеть лицо и тело человека, прошедшего испытание внезапно и сильно разреженным воздухом: когда атмосферное давление меняется столь резко, весь организм грозит разорваться в клочья, а позже принимает некий несообразный вид.

И один лишь Хэнк, убитый горем, потрясенный до глубины души неистовым потоком переживаний, с которыми он никогда не имел дела и которых не понимал, расставил наконец все на свои места. Отойдя от костра на некоторое расстояние и заслонившись на мгновение ладонями от ослепляющего света, он принялся громко вопить — и в голосе его невероятным образом слились ярость и нежность:

— Ты не Дефаго! Совсем, совсем не Дефаго! Будь я проклят, если это ты, старый мой приятель, каким я знаю тебя вот уже двадцать лет! — Свирепым, ненавидящим взглядом он уперся в съежившуюся у костра фигуру, словно желая испепелить ее дотла. — Хоть убей, это не ты! Пусть мне суждено до скончания века швабрить пол в преисподней клочком ваты на зубочистке, да хранит меня милосердный Господь! — продолжал Хэнк, сопровождая свои вопли отчаянными жестами, выражающими крайний ужас и отвращение.

Не было силы, способной сейчас оборвать его крик. Стоя в стороне от костра, он исторгал свои вопли с видом человека, в которого со всех сторон впиваются жала всего того, на что страшно было смотреть, что невозможно было слышать, — ибо Хэнк говорил правду. Он повторял свой приговор десятками самых разнообразных способов — одни другого хитрей и замысловатей. Крики его эхом отдавались в окрестных лесах. Казалось, еще минута — и он набросится на ненавистного «чужака»: рука его так и рвалась к висевшему на поясе длинному охотничьему ножу.

Но Хэнк не сделал этого, он не предпринял вообще ничего, и весь его бурный, неистовый порыв разрешился чуть ли не слезами. Крики вдруг резко оборвались, Хэнк как подкошенный рухнул на землю, и подбежавший к нему доктор Кэскарт уговорил его пойти в палатку и лечь. Но и оттуда Хэнк продолжат пристально следить за всем, что происходило у костра; его бледное, искаженное страхом лицо время от времени появлялось за приоткрытым пологом палатки.

Доктор Кэскарт, неотступно сопровождаемый племянником, который по-прежнему ухитрялся лучше остальных сохранять спокойствие духа, снова подошел к костру и остановился напротив странной фигуры, склонившейся к огню. Не отводя глаз от лица «призрака», он заговорил. И голос его вначале звучал достаточно жестко и требовательно:

— Скажи нам, Дефаго, в двух словах, что случилось с тобой? Должны же мы понять, наконец, как помочь тебе?

В вопросах доктора, заданных твердым, властным тоном, слышался приказ. Это и было прямым приказанием. Но тут же голос Кэскарта дрогнул: сидевший у костра человек повернулся, и в лице его проглянуло нечто столь жалостное, ужасное и нечеловеческое, что доктор отпрянул в сторону, будто от нечистой силы. Симпсон, стоявший за спиной дяди, утверждал впоследствии, что путающее это лицо показалось ему маской, которая вот-вот спадет, а под ней вдруг обнаружится во всей своей наготе нечто темное, дьявольское.

— Будь с нами честным, дружище, откройся нам! — В голосе доктора Кэскарта теперь слышались страх и мольба. — Мы больше не в силах переносить все это!.. — уже кричал доктор, ибо инстинкт взял верх над разумом.

Наконец тот, кто назвался Дефаго, ответив мертвенно-бледной улыбкой, заговорил еле слышным, слабеющим и, казалось, приобретающим уже какое-то новое, странное качество голосом.

— Я видел великого Вендиго, — почти шептал он, и ноздри его шевелились, как у животного, внюхиваясь в окружающий воздух. — И я был вместе с ним…

Успел бы он добавить еще что-то к сказанному, сумел бы доктор Кэскарт продолжить свой пристрастный допрос, теперь сказать невозможно, ибо в тот же миг от палатки донесся истошный вопль Хэнка, а за пологом блеснули его испуганные глаза. Так Хэнк не кричал никогда.

— Ноги! Его ноги! Бог мой! Посмотрите на них — они же изменились, они огромные. Боже, какие огромные!

Отвечая доктору Кэскарту, сидевший у костра повернулся, и его ноги впервые оказались на свету. Но Симпсон не смог увидеть то, что разглядел из палатки Хэнк. Впоследствии же Хэнка ни разу не удавалось застать в таком состоянии, чтобы можно было получше расспросить его обо всем. В тот же миг доктор Кэскарт одним прыжком, словно испуганный тигр, оказался рядом с Дефаго и склонился над ним, торопливо прикрывая его ноги одеялом, — все произошло столь стремительно, что юный богослов едва успел уловить мелькание чего-то темного и до странности массивного там, где он ожидал увидеть обутые в мокасины ноги проводника; но промелькнувшая перед его глазами картина не оставила какого бы то ни было ясного впечатления.

Прежде чем доктор Кэскарт успел выпрямиться, а Симпсон задаться вопросом, который зрел в его мозгу, Дефаго уже поднялся: он стоял перед ними, с трудом и видимой болью переминаясь с ноги на ногу, его искаженное лицо, лишенное привычных черт, приняло выражение столь мрачное и злобное, что стало просто чудовищным.

— Теперь и вы видели, — хрипло пробормотал он, — видели мои горящие в огне ноги! Но… вы не смогли спасти меня, уберечь от этого… вот и снова пришло мое время, когда…

Внезапно его жалобный, молящий о помощи голос был прерван звуком, подобным завываниям ветра над озером. Деревья затрясли кронами, зашумели тесно переплетенными ветвями. Языки пламени в пылающем костре припали к земле и сейчас же яростно полыхнули к небу. Над маленькой охотничьей стоянкой с ужасным, оглушительным шумом пронеслось что-то невидимое, на какой-то момент объяв собой все вокруг. Дефаго сбросил с плеч и колен окутывавшие его одеяла, повернулся лицом к лесу и, сделав несколько неуклюжих, неуверенных шагов, подобных тем, что так напугали охотников, вдруг растворился в воздухе — прежде чем кто-либо успел шевельнуть хотя бы пальцем, чтобы попытаться воспрепятствовать этому; исчез стремительно, с ошеломляющей, хотя и неуклюжей быстротой, не оставляющей времени для раздумий и действий. Мрак в буквальном смысле поглотил его. Не прошло и десяти секунд, как трое застывших от изумления мужчин услышали дикий вопль, заставивший биться их сердца в бешеной пляске ужаса, — вопль, перекрывший вой внезапно налетевшего ветра и шум ломаемых бурей деревьев, вопль, грянувший на них с немыслимой высоты и из запредельной дали:

— О! О! Какая обжигающая высота! О, мои ноги, они горят! Мои ноги в огне…

И столь же внезапно этот отчаянный зов замер вдали, посреди необозримых пространств и мертвого безмолвия.

Доктор Кэскарт, первым пришедший в себя, успел крепко схватить за руку Хэнка, попытавшегося в безрассудном порыве кинуться следом за другом в объятый мраком лес.

— Но я хочу, чтобы ты знал — именно ты, — отчаянно вопил Хэнк, вырываясь из рук своего патрона, — это не он… вообще не он! В его шкуру влез дьявол!..

Невероятными усилиями — доктор Кэскарт признал впоследствии, что никогда не подозревал в себе подобных способностей, — удалось-таки утихомирить разбушевавшегося проводника и препроводить его обратно в палатку. И хотя с Хэнком доктор и в самом деле справился самым удивительным образом, но куда больше он испугался за собственного племянника, до той минуты проявлявшего великолепное самообладание: многодневное нервное перенапряжение прорвалось вдруг наружу в виде слезливой истерики, и Кэскарту пришлось немедленно изолировать юношу от потрясенного проводника, уложив в постель, наспех устроенную из мягких ветвей и одеял.

И пока над одиноким, затерянным в лесной глуши охотничьим лагерем истекали остатки ночи — для доктора Кэскарта то были часы бессонного, какого-то призрачного бдения, — юный богослов лежал, выкрикивая в сбитые комом одеяла дикие слова и фразы. В бреду он бормотал что-то об ужасной скорости, о невероятной высоте, о пламени и огне, перемежая все эти несуразности с обрывками библейских текстов, усвоенных им в учебных аудиториях. «Они уже идут, о, как горят их лица, они страшны, нелепы, и поступь их ужасна, они все ближе, ближе…» — жалобно стонал юноша, поминутно вскакивая, а потом садился на постели и, с напряжением вслушиваясь в мертвое безмолвие, устремлял невидящие глаза в темноту леса и в страхе шептал: «Как ужасны их ноги… у тех, кто там, в диком лесу…» — и дядя кидался к нему, перебивал его речи, стараясь успокоить, отвлечь, дать другое направление лихорадочным его мыслям.

К счастью, истерика оказалась кратковременной. Сон излечил юного богослова, как, впрочем, и Хэнка.

До пяти утра, пока не обозначились первые признаки рассвета, нес доктор Кэскарт свою ночную стражу. Лицо его посерело, а под глазами разлились синяки. Все эти бессонные, безмолвные часы воля его боролась с ужасом и смятением, охватившими душу. Внутренняя борьба доктора и нашла отражение в его внешнем облике.

С рассветом Кэскарт разжег костер, приготовил завтрак и разбудил Хэнка и Симпсона; около семи утра они были уже на пути к главной стоянке — трое сокрушенных и растерянных мужчин, хотя каждый из них в меру своих сил усмирил внутреннее смятение и в той или иной степени восстановил в душе равновесие.

Они говорили мало и по большей части о самых обыденных, малосущественных вещах, но тревожные вопросы продолжали мучительно бередить им души, настоятельно требуя разрешения. Хэнк, ближе всех стоявший к первобытной природе, первым сумел наконец обрести себя. Доктора Кэскарта от яростного натиска необычного защищала его «цивилизованность». Но с этого дня кое в чем он уже не чувствовал абсолютной уверенности — во всяком случае, на «обретение самого себя» ему понадобилось больше времени, чем его компаньонам.

Юному богослову, пожалуй, лучше других удалось восстановить душевное равновесие. Однако он ни в коей мере не претендовал на научную обоснованность своих выводов. Там, в самом сердце еще не укрощенной человеком лесной глуши, рассуждал Симпсон, они оказались, без сомнения, очевидцами чего-то извечно жестокого, от природы грубого и по существу своему первобытного. Нечто, невероятным образом отставшее от своего времени и поневоле смирившееся с появлением на земле человека, теперь вдруг вырвалось наружу с ужасающей силой, как низшая, чудовищная и незрелая стадия жизни. Он видел во всем случившемся своего рода прорыв — случайное, мимолетное проникновение в доисторические времена, когда сердца людей еще были угнетены дикими, всеохватывающими, беспредельными суевериями, а силы природы — неподвластны новым хозяевам жизни на земле, — Силы, населявшие первобытный мир и еще не до конца вытесненные из современного бытия. Позже в одной из своих проповедей он определил их как «неукрощенные, свирепые Силы, что до сих пор кроются и в глубинах душ человеческих, — быть может, и не злонамеренные по сути своей и все же инстинктивно враждебные по отношению к человеку, каким он предстает ныне на земле».

Никогда впоследствии Симпсон не обсуждал с дядей происшедшие события в подробностях, ибо преграда, разделяющая их столь различные склады ума, неизменно препятствовала этому. Лишь однажды, многие годы спустя, когда какой-то спор между ними привел их на грань запретной темы, он задал дяде единственный вопрос:

— Можешь ли ты все же сказать мне — на что они были похожи?

Ответ дяди, по существу своему мудрый, ни в коей мере не удовлетворил племянника.

— Было бы куда лучше, — заметил Кэскарт, — если бы ты не пытался более докапываться до истины.

— Ну, допустим, а как насчет того запаха? — настаивал племянник. — Что ты сказал бы о нем?

Доктор Кэскарт пристально поглядел на Симпсона и поднял брови.

— Запахи, дорогой мой, — ответил он, выдержав паузу, — не так просты и доступны для телепатического общения, как-голое или человеческий облик. Согласимся, что я понимаю в этом столь же много или, лучше сказать, столь же мало, сколь и ты сам.

С известных пор в своих рассуждениях он уже не позволял себе быть излишне многословным, как это случалось прежде.

* * *

К исходу дня трое охотников — замерзшие, изнуренные, терзаемые голодом — завершили наконец долгую переправу через озеро и, чуть не падая с ног от усталости, дотащились до главной стоянки. На первый взгляд она показалась им брошенной. Костер не горел, и Панк, вопреки ожиданиям, не кинулся к ним навстречу с добрыми словами приветствия. Чувства всех троих были измотаны и притуплены, а потому никто не выразил вслух удивления или досады; и вдруг непроизвольный, исполненный необычайной ласки и нежности вопль, сорвавшийся с уст Хэнка, еще раз напомнил о происшедшей с ними поразительной истории, обретающей наконец завершение: как безумный, опередив всех, кинулся проводник к остывшему кострищу. И доктор Кэскарт, и его племянник признавались впоследствии: когда они увидели Хэнка упавшим на колени и с восторгом обнимавшим некое живое существо, которое, еле шевелясь, полулежало возле остывшей груды золы, они до глубины души прониклись предощущением, что это нечто, без сомнения, их пропавший и вновь обретенный проводник, настоящий, подлинный Дефаго.

Так оно и оказалось.

Однако это утверждение сильно опережает события. Радость была преждевременной. Истощенный до последней степени маленький канадский француз — вернее, то, что от него осталось, — вяло ползал вокруг кучки золы, пытаясь снова разжечь костер. Скрючившись в три погибели, он возился со спичками и сухими веточками — слабые его пальцы еще кое-как повиновались долголетней, давно уже ставшей инстинктом жизненной привычке. Но, чтобы управиться до конца с простейшим этим действием, инстинкта уже недоставало — разум же был утрачен безвозвратно. А вместе с ним Дефаго лишился и памяти. Не только события последних дней, но и вся долгая, предшествовавшая необычайным событиям жизнь обратилась для него в белое пятно.

Тем не менее на этот раз у костра находилось подлинно человеческое существо, хотя и невероятно, ужасающе усохшее. — Лицо его не выражало никаких чувств — ни страха, ни радости узнавания, ни приветствия. Похоже, бедняга не узнавал ни того, кто так горячо обнимал его, ни тех, кто обогревал и кормил его, произнося слова утешения и поддержки, — покинутый, сломленный, оказавшийся за пределами всякой человеческой взаимопомощи, он лишь кротко и бессловесно исполнял волю других. То, что некогда составляло его Я, исчезло навсегда.

Одним из наиболее тяжелых воспоминаний в жизни все трое впоследствии охарактеризовали бессмысленную, идиотскую улыбку, с которой Дефаго вдруг вытащил из-за раздувшихся щек мокрые комки грубого мха и сообщил, что он и есть «проклятый пожиратель мха»; от самой простой пищи его постоянно рвало. Но больше всего тронул охотников его жалобный, по-детски беспомощный голос, когда Дефаго принялся уверять, что у него болят ноги — «горят как в огне», чему, впрочем, нашлась вполне естественная причина: осмотрев несчастного страдальца, доктор Кэскарт обнаружил, что обе его ноги сильно обморожены. Под глазами Дефаго еще были заметны следы недавнего кровотечения.

Как перенес он столь длительное пребывание в лесной глуши под открытым небом без пищи и обогрева, где он скитался, как удалось ему преодолеть огромное расстояние между двумя стоянками, включая и долгий пеший обход вокруг озера, — все эти подробности так и остались неизвестными. Память покинула Дефаго навсегда. Лишенный разума, души и воспоминаний, он протянул лишь несколько недель и ушел из жизни вместе с зимой, начало которой ознаменовалось для него столь странным и печальным происшествием. Впоследствии индеец Панк добавил кое-какие детали к уже известным событиям, но его рассказ не помог пролить свет на эту темную историю. Около пяти часов вечера — то есть за час до того, как вернулись охотники, — он чистил рыбу на берегу озера, когда вдруг увидел похожего на тень, с трудом ковылявшего к стоянке проводника, которому предшествовало, по словам Панка, слабое дуновение какого-то необычного запаха.

Не раздумывая, индеец собрат манатки и поспешил к родному дому. Все расстояние — добрых три дня ходу — он преодолел с той невероятной быстротой, на какую способен лишь человек его крови. Панка гнал ужас, давно поселившийся в крови племени, к которому он принадлежат. Уж он-то отлично понимал, что означаю «увидеть Вендиго».

Несколько случаев из оккультной практики доктора Джона Сайленса

СЛУЧАЙ I

Психическая атака

I

— Итак, вы решили, что я могу быть полезен. Почему? — спросил Джон Сайленс и смерил скептическим взглядом сидевшую напротив шведку. — Что навело вас на эту мысль?

— Ваше доброе отзывчивое сердце и знание оккультизма…

— Прошу вас, не употребляйте это ужасное слово, — перебил он ее и нетерпеливо погрозил пальцем.

— Ну, в таком случае ваш замечательный дар ясновидения, — улыбнулась она. — Жизнь души для вас — открытая книга, вам известны такие процессы, когда человек после сильного душевного кризиса перестает быть самим собой, то есть вам понятны причины такого распада…

— Если вы имеете в виду раздвоение или расслоение личности на много Я, то вынужден вас разочаровать. Боюсь, что вы обратились не по адресу, — поспешно проговорил доктор, и его глаза подернулись поволокой усталости.

— Нет, я совсем о другом, пожалуйста, не сердитесь на меня. Речь идет о серьезном деле, и я хочу, чтобы вы мне помогли, — смущенно начала она. — Если я сейчас неточно выражусь, не раздражайтесь и будьте снисходительны к моему невежеству. Сверена, вас заинтересует этот случай. Кроме вас, в нем никто не разберется. Скажу больше, никто из обычных врачей и не подумает в нем разбираться. Насколько я знаю, в природе нет лекарств, восстанавливающих чувство юмора.

— Вы меня заинтриговали, — откликнулся Джон Сайленс и приготовился слушать.

Миссис Сибендсон с облегчением вздохнула, глядя на то, как он взял телефонную трубку и попросил слугу не беспокоить его в ближайшее время.

— Не сомневаюсь, вы успели прочитать мои мысли, — заметила она. — У вас блестящая интуиция, и вы мгновенно улавливаете ход рассуждений других людей. Это просто поразительно.

Доктор покачал головой, с улыбкой придвинул кресло и сел поудобнее. Он сосредоточился, чтобы не пропустить ни слова, и по обыкновению закрыл глаза. Так до него легче доходил смысл сказанного, и он угадывал живое чувство, освобождая его из-под спуда неточных определений и корявых фраз.

Друзья считали Джона Сайленса эксцентриком. Он вырос в богатой семье и по воле судьбы унаследовал немалое состояние, но предпочел работать и по собственному выбору стал врачом. Они никак не могли уразуметь, отчего обеспеченный и независимый человек посвящает свое время лечению людей малоимущих, не способных за себя заплатить. Их изумляло его врожденное душевное благородство и желание помогать тем, кто не мог помочь себе сам. В конце концов это стало их раздражать, и он испытал искреннее удовлетворение, когда приятели оставили его в покое.

Доктор Сайленс был свободно практикующим врачом, но в отличие от коллег так и не обзавелся ни служебным кабинетом, ни медсестрой, ни профессиональными привычками. Он не получал жалованья, полагая, что поступает как настоящий филантроп и не причиняет ущерба другим врачам. Конкуренция заведомо исключалась, ибо он принимал только бедняков и занимался теми болезнями, за исцеление от которых платить не полагалось. Мог позволить себе взяться за лечение особо интересовавших его случаев. «Богатые и так заплатят, — утверждал он, — нищие вправе рассчитывать на благотворительные организации, а вот целый класс скудно оплачиваемых, честных тружеников, зачастую людей искусства, не в состоянии выложить из кармана сумму недельного заработка ради душеспасительных разговоров о пользе путешествий». Именно этим несчастным он и пытался помочь. Порой они страдали странными недугами, которые нуждались в кропотливом исследовании. Никто из «нормальных» врачей ни за какие деньги не взялся бы их лечить, впрочем, эти предоставленные самим себе люди на это и не рассчитывали.

Было в характере этого человека нечто особое, определяющее своеобразие его медицинской практики: он предпочитал случаи сложные, неординарные, не поддающиеся тривиальному объяснению и… и какие-то неуловимые. Их принято было считать психическими расстройствами, и, хотя Джон Сайленс первым не согласился бы с подобным определением, многие за глаза именовали его психиатром.

Стремясь овладеть специальными методами врачевания душевных болезней, он прошел суровую школу, долго и усердно готовился: обстоятельно изучил и психику, и проблемы сознания, и спиритуальную сферу. Каким было это обучение и где оно проходило, никто в точности не знал, а сам он об этом не распространялся. Ясно одно — Джон Сайленс стал настоящим врачом, так что ни у кого, даже у недоброжелателей, язык бы не повернулся назвать его шарлатаном. И все же имя этого человека было окутано завесой тайны: ведь, прежде чем заняться своей особой практикой, он скрылся на целых пять лет, и никто не знал, где он все это время находился. Уже самые первые его шаги в медицине были начисто лишены какого-либо дилетантизма — своими смелыми экспериментами и достигнутыми результатами он быстро снискал себе уважение среди специалистов.

Сам же он спокойно, с терпимостью умудренного опытом человека взирал на современных психиатров, а когда говорил о способах их лечения, то в голосе его хоть и звучало горькое сожаление, но презрения и насмешки в нем не было.

«Их диагностика и классификация болезней — в лучшем случае рутинная работа, начисто лишенная даже намека на какое-либо вдохновение, — заявил он мне однажды (я помогал ему уже несколько лет, и со мной он бывал достаточно откровенен). — Этот путь никуда не ведет и не приведет даже через сто лет. Они ухватили проблему не с того конца и не ведают о том, что творят. Лучше бы добросовестно анализировали причины и оценивали результаты. Неужели до них все еще не дошло, что источники душевных заболеваний давным-давно открыты и успешное их лечение — дело вполне реальное? Людям нужно просто быть смелее, вести другой образ жизни — и здоровье гарантировано».

О ясновидении он судил столь же здраво и знал, что дар этот очень редок, если не уникален, а мы, привыкшие путать причины и следствия, наивно принимаем за него способность к визуализации явлений. «Речь идет о повышенной чувствительности, и не более того, — говорил он. — Настоящий ясновидящий скрывает свою силу и нередко проклинает ее, ибо очень хорошо понимает, как страшна ее суть и к каким жутким последствиям способна приводить в повседневной жизни…»

Поэтому Джон Сайленс, доктор, превзошедший современный уровень медицины, придирчиво отбирал больных, четко проводя границу между истерическим расстройством и тяжелой психической депрессией, для лечения которой требовались его особые силы. Обходясь без дешевых таинственных прорицаний, он как-то, справившись с очередной запутанной проблемой, пояснил мне: «Знаете, чему служат все системы прорицаний и откровений, начиная со сложной магической комбинаторики чисел и кончая примитивным гаданием на чаинках? Это просто различные способы затемнить внешнее видение и открыть внутреннее. А если вы нашли собственный метод, то никакие искусственные системы вам уже не нужны».

Я хорошо запомнил эти слова Джона Сайленса, они позволили мне понять особый характер его силы. Он нисколько не сомневался, что мысли способны передаваться на расстоянии и приводить к ощутимым результатам. «Учитесь правильно думать, — повторял он, — и тогда источники духовной энергии станут вам подвластны».

Ему перевалило за сорок, он был худощав и хорошо сложен, а в его темных, выразительных глазах часто вспыхивали яркие искры. Со стороны он казался уверенным в себе и в то же время немного наивным человеком. Окружающих смущал его открытый, доверчивый взгляд, чаще встречающийся у животных, чем у наделенных сознанием и душой их двуногих собратьев. Аккуратная бородка не скрывала твердую линию рта и волевой подбородок. Создавалось впечатление, будто тонкие черты этого лица озарены внутренним светом, а прекрасно вылепленный лоб свидетельствовал об умиротворенности рассудка, облагороженного тонкой чувствительной душой и без колебаний отбросившего все суетное и преходящее.

Джон Сайленс держался очень приветливо, но неизменно сохранял дистанцию, и лишь близкие друзья догадывались о пламенной целеустремленности его натуры.

— Полагаю, что речь идет о каком-то психическом расстройстве, — продолжала дама, стараясь изложить историю болезни как можно точнее. — Мне известно, вас интересуют подобные случаи. Я хочу сказать, что причины расстройства таятся в глубинах духа и…

— Прошу вас, любезнейшая, сначала опишите симптомы, — прервал ее доктор, — а уж потом делайте выводы.

Его голос прозвучал строго и внушительно. Миссис Сибендсон вздрогнула и, сдвинувшись на краешек кресла, прошептала, опасаясь ненароком выдать свое волнение:

— По-моему, там только один симптом — страх, обычный страх.

— Страх психической болезни?

— Думаю, что нет, но как я могу утверждать? Наверное, страх коренится в области психики. У него нет ни стресса, ни помешательства. Этот человек совершенно нормален, но его преследует смертельный ужас.

— Не совсем понимаю, что вы имеете в виду, говоря про «область психики», — усмехнулся Джон Сайленс, — а потому могу лишь строить предположения. Очевидно, вы хотите сказать, что у вашего знакомого нарушено душевное равновесие, но разум от этого дисбаланса не пострадал. Расскажите мне о вашем знакомом все, что сочтете необходимым, — кто он, каковы симптомы его душевного расстройства, в какой помощи он нуждается и чем я смогу ему помочь. Я вас слушаю и обещаю не перебивать.

— Ну что же, попробую, — неуверенно пробормотала шведская дама. — Но, пожалуйста, будьте снисходительны к моему рассказу. Я вам полностью доверяю и уверена, что вы сумеете добраться до сути этой странной истории. Итак, он молодой писатель и живет в маленьком особняке, где-то на Патни-Хилл. Пишет юмористические рассказы — это его излюбленный жанр. Да вы, наверное, слышали о нем. Его зовут Пендер, Феликс Пендер. Он очень талантлив и до недавнего времени пользовался шумным успехом. В ту пору он женился и был счастлив. Короче, его будущее казалось совершенно безоблачным. Я говорю «казалось», потому что внезапно ему изменил талант. Да если бы просто изменил! Все гораздо хуже — его дар вдруг преобразился: юмор этого человека, прежде такой яркий и жизнерадостный, сделался мрачным и зловещим. В итоге Феликс Пендер больше не способен писать в прежнем стиле. Для него это настоящая трагедия.

Джон Сайленс на миг приоткрыл глаза.

— Значит, он до сих пор пишет и силы его не иссякли? — быстро спросил он и вновь закрыл глаза.

— Он работает как одержимый, — воскликнула миссис Сибендсон, — но у него ничего не получается… и… — Она сделала паузу, пытаясь подыскать подходящее слово. — Он ничего не может предложить издателям и, лишившись своего постоянного дохода, пробавляется случайными заработками: рецензирует книги, берется за всякие странные дела, даже очень странные… Однако я убеждена, талант его окончательно не покинул, просто… просто…

Миссис Сибендсон опять осеклась, не зная, как сформулировать свою мысль.

— Наступил кризис, — подсказал врач, не открывая глаз.

— Такое впечатление, будто он попал в плен и поглощен… — продолжала она неуверенно, — поглощен чем-то иным…

— Может быть, кем-то иным?

— Если бы я знала… Могу только сказать, что он издерган, запуган и начисто лишился чувства юмора. В нем как будто поселился кто-то другой, угрюмый и страшный, пытающийся к тому же еще и писать за него. Если не принять срочные меры, Феликс Пендер просто умрет от голода. Но он не желает идти к врачам — боится, что его признают сумасшедшим. Да и кто из них отнесется к его рассказу всерьез и вернет ему пропавшее чувство юмора? Нелепо, не правда ли?

— А он к кому-нибудь уже обращался?

— Обращался, но не к врачам — пытался говорить с несколькими священниками и верующими, но эти люди так невежественны, что не могут понять его боль. Многие из них просто хотят удержаться на своих крохотных пьедесталах…

Джон Сайленс жестом прервал ее повествование.

— И как вам удалось выяснить столько подробностей?

— Я хорошо знакома с миссис Пендер и знала ее еще до замужества.

— Может быть, причина в ней?

— Ни в коей мере. Она верная и преданная жена, образованная женщина, хотя и не слишком умная. Вот уж у кого чувства юмора ни на пенс. Вечно смеется, и всегда невпопад. Но к нервному расстройству своего мужа она совершенно непричастна. Заметив, что он сам не свой, эта достойная женщина стала следить за ним. Ведь он, стыдясь происшедшей с ним перемены, почти ничего ей не рассказывал. Знаете, он милейший человек, труженик каких мало и, безусловно, достоин лучшей участи.

Доктор Сайленс открыл глаза, встал и, удивляясь, что его все еще не зовут к чаю, направился к колокольчику. Из сбивчивого рассказа шведской дамы, конечно же, трудно было судить о причинах странного недуга бедного сатирика, да доктор и не надеялся, что миссис Сибендсон сумеет точно описать случившееся. Необходимо было самому встречаться с писателем…

— Все писатели, а сатирики тем более, заслуживают лучшей участи, — с улыбкой произнес он, пока его гостья пила чай. — Так что время терять нельзя. Ни единого дня. Я при первой же возможности загляну к вашему другу.

Миссис Сибендсон принялась горячо благодарить доктора и разразилась пространным монологом о любви к ближнему, христианском долге и сочувствии к попавшему в беду человеку. Он не без труда переменил тему…

После этого визита Джон Сайленс несколько дней собирался с силами и не пускал к себе никого, кроме секретаря. В полдень он завел мотор своей машины и выехал в Патни-Хилл для знакомства с Феликсом Пендером, ставшим жертвой таинственной болезни в «области психики». Доктору Сайленсу искренне хотелось помочь писателю, утратившему свой незаурядный талант, однако ему также не терпелось удовлетворить свое профессиональное любопытство и доискаться до причин недуга.

Машина притормозила и остановилась, издав низкий, рокочущий звук, похожий на рычание свернувшейся в клубок пантеры. Закрыв за собой дверцу, Джон Сайленс миновал небольшой палисадник с черневшими в тумане елями и кустами лавра и подошел к дому. Особняк казался совсем крохотным, и доктор удивился, что на звонок не сразу откликнулись.

Но вот в холле зажегся свет, и он увидел миниатюрную женщину, поспешно спускавшуюся по лестнице. На ней было серое платье, а ее тщательно причесанные волосы озарял свет от газовой лампы. Она любезно поздоровалась и пригласила его войти. Джон Сайленс обратил внимание на пыльные птичьи чучела и притупившиеся африканские стрелы на стенах холла, потом перевел взгляд на полочку для шляп с бронзовым блюдом, полным визитных карточек. Миссис Пендер, по-детски округлив глаза, с трудом скрывала волнение, однако старалась держаться как можно приветливее. Очевидно, она не ждала гостей и отпустила служанку.

— Надеюсь, я не заставила вас слишком долго ждать? Как хорошо, что вы пришли… Я… я очень рада, — начала было миссис Пендер, но тут же оборвала себя, увидев его лицо, освещенное газовой лампой. Что-то насторожило ее во взгляде гостя, и она поняла, что светский разговор сейчас неуместен.

— Добрый вечер, миссис Пендер, — сказал доктор Сайленс и сдержанно улыбнулся, дав понять, что лучше сейчас обойтись без лишних слов. — Из-за тумана я немного опоздал. Рад с вами познакомиться.

Они проследовали в гостиную в дальнем конце дома. Маленькая, уютно обставленная комната, от интерьера которой веяло каким-то безнадежным унынием. Судя по всему, огонь в камине был зажжен совсем недавно: угли еще не разгорелись, и дым синеватыми слоями стелился под потолком.

— Миссис Сибендсон предупреждала, что вы можете к нам зайти, — вновь рискнула обратиться к нему миссис Пендер. Во всех ее жестах угадывалась тревога и растерянность. — Но я была не в силах ей поверить. Это так любезно с вашей стороны. У моего мужа особый случай, и, знаете, я совершенно убеждена, что обычный врач немедленно отправил бы его в психиатрическую лечебницу.

— А он у себя? — осторожно осведомился доктор Сайленс.

— Где? В психиатрической лечебнице? — с ужасом переспросила она. — О нет, пока, слава богу, нет.

— Я имел в виду, он у себя в кабинете? — засмеялся он.

Миссис Пендер с облегчением вздохнула.

— Вот-вот должен вернуться, — пояснила она, явно ободренная его непринужденным смехом. — Дело в том, что мы не ждали вас так рано. А муж вообще не верил, что вы решитесь навестить нас.

— Я всегда с удовольствием прихожу к тем, кто меня хочет видеть или нуждается в моей помощи, — небрежно проговорил он. — Впрочем, это и к лучшему, что вашего мужа пока нет. Мы одни, и вы без помех сможете мне рассказать о его проблемах. Пока что я о них слишком мало знаю.

Миссис Пендер с дрожью в голосе поблагодарила его и, когда он расположился в кресле рядом с ней, несколько минут молчала, мучительно подыскивая слова.

— Прежде всего хочу сказать, — запинаясь, пробормотала она наконец, — что муж просто придет в восторг от вашего визита. Он сказал, что вы единственный, с кем он может быть откровенным. То есть единственный медик. Но ему неизвестно, как я испугана тем, что мне удалось за последнее время заметить. Он пытается убедить меня, что это обычный нервный срыв, и не более того. Однако я уверена — все гораздо серьезнее и страшнее. Он перестал себя контролировать и не всегда отдает себе отчет в том, что делает. А я вижу, вижу, как он странно поступает, и полагаю, что главное…

— Ну что же, поговорим о главном, миссис Пендер, — подбодрил ее доктор, чувствуя замешательство сидящей напротив женщины.

— Он думает, что мы не одни в доме. Вот это и есть главное.

— Мне нужны факты, только факты.

— Все началось прошлым летом, когда я вернулась из Ирландии. Мой муж прожил здесь в одиночестве шесть недель, и я сразу увидела, как он устал. Вид у него был болезненный, измученный, лицо побледнело и осунулось. С дрожью в голосе он принялся рассказывать, как упорно, изо дня в день, пытался работать, но вдохновение не приходило, все, что рождаюсь из-под его пера, было каким-то пресным, скучным, вымученным и нисколько не смешным… Чувство юмора внезапно оставило его, сменившись чем-то иным. «В доме завелась какая-то сила, — заявил он наконец, — и она мешает мне радоваться и шутить, как прежде». — Миссис Пендер подчеркнула последние слова.

— «Какая-то сила мешает мне радоваться и шутить, как прежде»… — задумчиво повторил доктор. — Ну вот, мы, похоже, и добрались до сути.

— Да, — неуверенно откликнулась отчаявшаяся женщина. — Именно так он и сказал.

— В чем же, по-вашему, проявлялись его странности? — поинтересовался Джон Сайленс. — Но, прошу вас, покороче, а не то он вернется домой еще до конца рассказа.

— Возможно, это мелочи, но, на мой взгляд, весьма существенные. Раньше его кабинет находился в библиотеке — обычная комната, просто мы ее так называем, — и вдруг он решил перебраться в гостиную. Сказал, что в библиотеке ему плохо пишется, герои, вопреки его воле, прямо на глазах обретают новые черты, становясь какими-то мрачными, злобными и коварными… Это уже не веселые юморески, а настоящие трагедии — трагедии преступных и порочных душ. Однако смена обстановки ему не помогла. Теперь ему что-то не понравилось в гостиной, и он вернулся назад в библиотеку.

— А…

— Понимаете, я могу сообщить вам совсем немного, — продолжала она, говоря все быстрее и сопровождая рассказ нервной жестикуляцией. — Его странности не слишком заметны. Повторяю, они, наверное, покажутся просто пустяками. Меня пугает другое. Он убежден, будто в доме кто-то есть, а я не вижу этого человека, да и не способна увидеть. Хотя прямо мне он о нем ничего не говорил, однажды я все же заметила, как он посторонился на лестнице, словно кого-то пропуская. Видела, как он открывал перед кем-то невидимым дверь, а потом, закрыв ее, ставил посреди нашей спальни стул, будто приглашая своего призрачного гостя сесть. Да, чуть не забыла… — Она повысила голос, но тут же оборвала себя и робко огляделась по сторонам.

— Я вас слушаю.

— Раз или два, — торопливо закончила фразу миссис Пендер, тревожно прислушиваясь к звукам, доносившимся из коридора, — я видела, как он вбегал в комнаты и пытался скрыться, словно за ним кто-то гнался…

В этот момент дверь распахнулась, и застигнутая врасплох женщина осеклась на полуслове.

В гостиную вошел гладко выбритый, темноволосый и довольно смуглый мужчина с живыми карими глазами. Его твидовый костюм был изрядно поношен, а воротник фланелевой рубашки явно нуждался в стирке. Феликс Пендер — а это был, несомненно, он — держался настороженно, и страх, застывший в его глазах, мог в любую минуту прорваться сквозь ненадежную преграду самоконтроля.

Заметив гостя, Пендер радостно улыбнулся, бросился ему навстречу и крепко пожал руку.

— Я надеялся, что вы придете. Миссис Сибендсон говорила, что вы сможете выкроить время, — простодушно признался он. Его тонкий голос нервно дрожал. — Очень рад вас видеть, доктор Сайленс. Я не ошибся, вы ведь доктор, не так ли?

— Да. Я вполне соответствую данному определению, — рассмеялся Сайленс, — хотя и пользуюсь им не часто. Видите ли, у меня нет постоянной практики, я берусь за дело лишь тогда, когда мне интересен тот или иной случай, и… — Он не стал продолжать, увидев, с каким пониманием взглянул на него Пендер. В дальнейших объяснениях не было нужды.

— Я слышал о вашей необычайной доброте.

— Это мое хобби, — мгновенно парировал Джон Сайленс, — и моя привилегия.

— Полагаю, вы не передумаете, когда услышите то, что я вам расскажу, — устало произнес писатель и провел гостя через холл в курительную, где они могли свободно разговаривать.

Плотно прикрыв за собой дверь, Пендер повернулся к доктору, который ждал, когда он начнет свою исповедь. Казалось, настроение хозяина дома внезапно изменилось, и он заметно помрачнел.

— По-моему, у меня тяжелый нервный срыв, — с трудом выдавил из себя Пендер, словно преодолевая незримый барьер, и посмотрел доктору прямо в глаза.

— Я это сразу заметил, — кивнул Сайленс.

— Конечно, это не ускользнуло от ваших глаз; впрочем, любой умный, проницательный человек с первого взгляда догадался бы о том, что со мной творится. Но вы чувствуете тоньше и глубже других. Мне говорили, вы настоящий кудесник и лечите прежде всего душу, а уж потом тело.

— Вы обо мне слишком высокого мнения, — возразил доктор, — но я и правда в первую очередь пытаюсь восстановить нарушенное душевное равновесие и только после этого перехожу к телесным недомоганиям.

— Да, я вас понял. Знаете, у меня весьма странное расстройство, и любопытно оно тем, что совсем не затронуло психику. Я хочу сказать, что нервы у меня в полном порядке, да и на здоровье мне нет нужды жаловаться. У меня нет никаких приступов, однако мой дух истерзан страхом, и муки не прекращаются с тех пор, как я впервые ощутил этот таинственный сдвиг…

Джон Сайленс наклонился, взял руку говорившего и несколько секунд держал ее в своей, по обыкновению закрыв глаза. Нет, в отличие от других врачей он не щупал пульс — просто входил в душевное состояние пациента, мысленно ставя себя на его место. Только так он мог вылечить больного. Пристальный наблюдатель, вероятно, заметил бы трепет его чутких пальцев, сжимавших запястье Пендера.

— Будьте со мной откровенны, — мягко обратился он к писателю, отпуская его руку. — Расскажите обо всем, что предшествовало срыву. Как проникла в вас эта сила, я имею в виду то особое наркотическое зелье, к которому вы прибегли. Итак, зачем вы его приняли, и как оно на вас подействовало?

— Выходит, вы знали, что все началось с наркотика! — изумленно воскликнул Пендер.

— Я узнал только сейчас, понаблюдав за вами. Через вас это зелье повлияло и на меня самого. Видите ли, у вас необычное состояние — некоторые сегменты вашей ауры вибрируют сильнее других. Такое бывает лишь от наркотиков, да и то не всех, а особых, редких. Прошу вас, позвольте мне закончить. Когда вибрация усиливается и охватывает все участки ауры, вы, разумеется, переноситесь в иной, большой и незнакомый мир. А если дозы недостаточно, то ваше восприятие нормализуется, и чувствительность притупляется. То же случается, когда наркотик действует недолго.

— Вы меня поражаете! — воскликнул изумленный Пендер. — Какая точность описания! Вы как будто побывали в моей шкуре, уловив самые тайные мои ощущения.

— Я упомянул о них мимоходом, чтобы вы мне поверили. Полагаю, так вам будет легче рассказывать о пережитом, — продолжат доктор. — Как вам, наверное, известно, восприятие возникает в результате вибрации ауры, собственно, пресловутое ясновидение — это просто особая чувствительность, которая появляется при высокой частоте колебаний магнетического поля человека. Вот это и есть пробуждение внутренних чувств, о котором мы столько слышали. Так что ваше спорадическое ясновидение легко объяснимо. Меня интересует другое — как вам удалось достать этот наркотик? В чистом виде его получить практически невозможно, а никакие добавки не дадут такого страшного потрясения, которое пришлось испытать вам. Но я отвлекся и теперь готов слушать ваш рассказ с начата и до конца.

— Это Cannabis indica,[33] — сказал Пендер. — Наркотик попал ко мне прошлой осенью, когда жена была в отъезде. Не стану говорить, как я его приобрел, да это и неважно. Но у меня был жидкий экстракт, и я не смог устоять перед искушением — мне захотелось поэкспериментировать. Вы, конечно, знаете, что этот наркотик вызывает безудержный хохот.

— Да, порой.

— Ну, вот мне, автору комических рассказов, и захотелось подстегнуть свое чувство юмора, да заодно и повеселиться вволю — увидеть все нелепости нашей жизни в ином, необычном свете. Я попробовал немного и…

— Расскажите подробнее, как все происходило?

— Я отмерил первую дозу (до этого шесть часов ничего не ел — надеялся ускорить воздействие), заперся в этой комнате и попросил меня не беспокоить, а потом выпил экстракт и принялся ждать.

— И каков результат?

— Я прождал час, два, три, четыре, пять. Ни малейшей реакции. Ровным счетом ничего. Буквально раздавленный навалившейся на меня страшной усталостью, я не испытывал никакого желания смеяться — ничто не настраивало меня на юмористический лад.

— Да, гашиш непредсказуем, — утвердительно кивнул доктор Сайленс. — Мы, врачи, считаем его бесполезным.

— К двум часам ночи я проголодался, измучился и решил прекратить эксперимент. Ждать было больше нечего. Я выпил немного молока, поднялся к себе и лег в постель. Сразу уснул и проспал, должно быть, около часа, но внезапно проснулся от сильного шума в ушах. Это были раскаты моего смеха. Меня прямо-таки трясло и раздирало от хохота. Впав поначалу в оторопь, я было подумал, что смеялся во сне, но потом вспомнил про наркотик и обрадовался. Наконец-то он подействовал! Я, наверное, просто ошибся, неправильно отсчитав время. Так что все разъяснилось. Вот только я никак не мог избавиться от неприятного ощущения, будто проснулся не сам, а по чьей-то воле. Осознав это, я расстроился, но продолжал громко смеяться.

— Кто же мог вас разбудить? — спросил доктор, внимательно слушавший Пендера. Тот лишь растерянно улыбнулся и откинул со лба прядь волос. — Поделитесь вашими впечатлениями, даже домыслами и фантазиями. Иногда они бывают важнее фактов.

— Меня не покидало смутное ощущение, будто этот человек как-то связан с моим забытым сном. Невидимый, он проник в меня, когда я спал. Понимаете, во сне я вошел в контакт с кем-то необычайно сильным и умным. Меня не оставляет уверенность, что это была женщина…

— Добрая женщина? — осторожно осведомился Джон Сайленс.

Пендер вздохнул, изжелта-бледное лицо побагровело от обуревавших писателя противоречивых чувств. Казалось, вопрос доктора застал его врасплох. Однако он тут же собрался с духом, покачал головой, и в его глазах вновь мелькнул страх.

— Злая, — коротко бросил он. — В этом нет никаких сомнений. Злая и порочная до мозга костей. Она, несомненно, умна, но у нее извращенный, коварный и очень жестокий ум.

Писатель смутился и с подозрением взглянул на собеседника.

— Не бойтесь, — подбодрил его доктор. — Я вовсе не собираюсь над вами смеяться и не считаю сумасшедшим. Скажу больше, меня чрезвычайно заинтересовала ваша история, и вы, сами не сознавая этого, дали мне ключ к разгадке. Видите ли, я успел немало узнать о психических отклонениях…

— Меня сотрясал неудержимый хохот, — продолжал успокоившийся рассказчик, — но я по-прежнему не понимал, над чем смеюсь. Потом с трудом поднялся и отправился за спичками. Я боялся, что слуги проснулись от громоподобных раскатов моего смеха, но, когда зажег лампу, обнаружил, что в комнате никого нет, а дверь заперта. Я наспех оделся и стал спускаться, стараясь сдержать новый приступ смеха. По пути я фиксировал каждое свое движение и даже закрыл рот платком, чтобы неистовствовавший во мне смех ненароком не прорвался наружу и не разнесся по всему дому.

— И вы ощущали присутствие этой… этой…

— Она все время была со мной, нависала, словно черная туча, — пробормотал Пендер. — Правда, на мгновение мне почудилось, будто я освободился, но, возможно, смех заглушил все остальные мои эмоции.

— Долго ли вы спускались?

— Я как раз собирался об этом сказать. Понимаю, вам известны мои «симптомы». Так вот, я, конечно, думал, что не справлюсь с проклятой лестницей — переход с одной ступеньки на другую занимал минут пять, не меньше, а на преодоление коридора, могу поклясться, у меня ушло не менее получаса. Время не летело, а ползло. Я догадался посмотреть на часы и убедился, что проделал путь, как обычно, за несколько секунд. Однако все равно заторопился и попробовал прибавить шаг. Увы, безрезультатно. Восприятие осталось прежним, и я решил, что осилю дорогу вниз по Патни-Хилл лишь за неделю.

— Иногда совсем незначительная доза гашиша кардинально меняет ощущение времени и пространства.

— Когда я наконец вошел в кабинет и зажег газовую лампу, то невольно остолбенел — давно знакомые предметы вдруг предстали в ином свете. Меня как будто окатили ледяной водой и… и…

— Да, и что же? — спросил доктор — подавшись вперед, он не спускал глаз с взволнованного рассказчика.

— Продолжая содрогаться в конвульсиях гомерического хохота, я внезапно почувствовал, что меня охватывает ужас, — признался Пендер, понизив свой и без того негромкий голос при воспоминании о пережитом.

Нахмурив лоб, он немного помолчал; затравленный взгляд писателя, казалось, вобрал в себя всю душевную боль, однако на его губах блуждала легкая усмешка — тень давно отзвучавшего смеха. Парадоксальное сочетание страха и этой призрачной улыбки само по себе убеждало в правдивости странной истории, а судорожные жесты лишь усиливали болезненное впечатление.

— Так вы говорите, ужас? — повторил доктор.

— Да, настоящий ужас, и хотя потусторонняя креатура, разбудившая меня, по всей видимости, исчезла, я никак не мог прийти в себя и без сил опустился на стул. Потом запер дверь и постарался прогнать наваждение. Но от наркотика мои движения так замедлились, что я дотащился до двери минут за пять и еще пять возвращался назад. Смех клокотал в глубинах моего существа — дикий, душераздирающий… Я дрожал как осиновый лист, а щекочущий холодок страха только провоцировал мой смех, заставляя меня корчиться от истерического хохота, и, должен вам сказать, доктор Сайленс, в этой гремучей смеси ужаса и веселья было что-то зловещее, поистине инфернальное… Вскоре все предметы в комнате, обернувшись какой-то новой, нелепой стороной, принялись меня смешить, и я захохотал пуще прежнего. Книжный шкаф казался неуклюжим, несуразным увальнем, кресло — настоящим клоуном, часы на каминной полке — потешно тикающей игрушкой. А эти разбросанные по столу бумаги и подставка для чернильницы — да от одного только их вида можно было живот надорвать! Задыхаясь от смеха, я раскачивался из стороны в сторону. Слезы градом катились у меня по щекам. А эта табуретка, какая дурацкая табуретка!

Феликс Пендер откинулся в кресле, улыбнулся и вытянул руки.

Доктор Сайленс посмотрел на него и тоже усмехнулся:

— Продолжайте, пожалуйста. Я вас понимаю, мне тоже доводилось хохотать после дозы гашиша.

Писатель вздохнул, сосредоточился, но, когда заговорил вновь, его лицо мгновенно помрачнело.

— Итак, мой беспричинный смех был неразрывно связан со столь же беспричинным страхом. Но если природа моего смеха не вызывала никаких сомнений — смеялся я, очевидно, под воздействием наркотика, — то, сколько я ни ломал себе голову, пытаясь уяснить источник этого невесть откуда взявшегося ужаса, все было напрасно: он прятался под шутовским колпаком, таился в тени неудержимого смеха, а временами словно пронизывал его. Я стал площадкой для борьбы двух противоположных чувств, сошедшихся в схватке не на жизнь, а на смерть. Постепенно у меня создалось впечатление, что страх поселился в моей душе по воле разбудившей меня потусторонней креатуры. Эта женщина излучала какую-то противоестественную злобу, чуждую моей натуре, по крайней мере всему светлому и доброму в ней. Я стоял и, обливаясь холодным потом, смеялся над убранством комнаты, а страх все глубже вгрызался в мое сердце. И эта жуткая женщина… Она внушала мне… внушала…

— Что же она вам внушала?

— Она внушала мне мысли, — пояснил Пендер, нервно оглядев комнату, — направляла их ход, меняя прежнее русло и прокладывая свое, собственное. Как это, должно быть, безумно звучит! Но я знаю твердо — так оно и было, поверьте мне. Я не могу сказать иначе. Более того, хотя наваждение откровенно пугало меня, тем не менее мастерские проделки злобного призрака невольно восхищали и заставляли хохотать без умолку. В сравнении с ним мы, люди, выглядели столь жалкими и неуклюжими, что я невольно подумал о нашем невежестве, о примитивных, убогих методах обучения, о том, что мы не умеем воздействовать на других, и так далее. Когда же я осознал, что стал объектом дьявольского внушения, то вновь зашелся от громкого смеха. Однако теперь он стал каким-то глухим и угрюмым, и я ощутил, как в глубине души прорастают корни трагического начала, — подобно ненасытным змеям, они всасывали живительную влагу моего существа, норовя иссушить источник, питавший мое комическое начало. Повторяю, доктор, я был на грани нервного срыва.

Джон Сайленс придвинулся к своему собеседнику, который говорил все тише и тише, и, склонив голову, старался не пропустить ни слова из его сумбурного рассказа.

— И вы все это время никого не видели?

— Нет, глазами не видел. Это не было зрительной галлюцинацией. Но в моем сознании возникла отчетливая картина, и я мог во всех деталях описать эту женщину — смуглую, крепко сбитую, белозубую, с крупными, почти мужскими чертами лица. Ее левый глаз был прищурен. О, такое лицо нельзя забыть!

— Вы могли бы его снова узнать?

Пендер криво усмехнулся.

— Если бы вычеркнуть его из памяти, — прошептал он, — но об этом мне остается только мечтать.

Немного помолчав, писатель внезапно выпрямился и в порыве чувств схватил доктора за руку.

— Я так благодарен вам за терпение и участие! — воскликнул он с дрожью в голосе. — За то, что вы не считаете меня сумасшедшим. Поймите, я ни с кем не мог поговорить откровенно, а вот сейчас наконец выговорился и уже ощутил облегчение, словно поделился с другом своей болью. Я не в силах выразить, как мне это помогло!..

Доктор Сайленс сжал его руку и, пристально поглядев в испуганные глаза, мягко сказал:

— Знаете, у вас особый, неординарный случай, но мне он крайне интересен. Скажу сразу, он угрожает не здоровью, а сути вашей внутренней жизни: ваш рассудок постепенно придет в норму, здесь, в этом мире, но ваш дух вне пределов телесной оболочки искажен и надломлен. Вы, мой друг, можете стать духовным безумцем, а это куда страшнее любой психической болезни…

В комнате воцарилось напряженное молчание. Двое мужчин продолжат смотреть друг другу в глаза.

— Вы имеете в виду… О боже правый! — пробормотал писатель, как только к нему вернулся дар речи.

— Я подробно поясню вам, что имел в виду. Только чуть позже. Сейчас же скажу одно: я не стал бы утверждать все это без уверенности в собственных силах, без полной уверенности в том, что смогу вам помочь. Прошу вас, не сомневайтесь и положитесь на меня. Я отнюдь не понаслышке знаком с воздействием вашего наркотика. Он и правда необычен и способен расширять восприятие, впуская в наш мир и сознание силы из иных сфер. Кроме того, я твердо убежден в реальности сверхчувственных явлений — как-никак долгие годы изучат психические процессы. Так вот, большинство наркотиков — просто обычные лекарства. В этом качестве их, как правило, и используют. Гашиш в какой-то мере открывает иной мир, усиливает вибрацию ауры, и чувствительность человека резко возрастает. Но на вас обрушились другие древние силы, некогда обитавшие в этом доме. Они и теперь живут в нем, только притаились на десятилетия и века. Меня не перестает удивлять их природа — будь они обычны, я бы и сам их ощутил. Однако пока ничего не чувствую. Ну что же, прошу вас, продолжайте, мистер Пендер, я хочу дослушать до конца вашу замечательную историю, а когда завершите рассказ, поговорим о лечении.

Привстав, Пендер подвинул свое кресло ближе к дружелюбному врачу и заговорил все тем же нервным, срывающимся голосом:

— Записав вкратце свои впечатления, я снова поднялся наверх и лег спать. Было четыре утра. Надо сказать, по пути меня снова разобрал смех — я хохотал, глядя на гротескные перила, уморительное слуховое окно на лестничной площадке, карикатурную мебель в комнате и вспоминал о дурацкой табуретке в кабинете. Однако ничто больше не тревожило и не изумляло меня. Я проспал несколько часов без сновидений и поздно проснулся. Можно сказать, я легко отделался: опасный опыт не повлек за собой никаких неприятных последствий, кроме головной боли, да и то слабой, и озноба от замедленного кровообращения.

— А страх? — поинтересовался доктор.

— Я даже думать о нем забыл, сочтя его сопутствующим явлением нервного возбуждения. Как бы то ни было, он исчез. Исчезла и его причина, во всяком случае, на время. Я работал целый день без устали — писал, писал и писал. Чувство юмора не только вернулось, а заметно усилилось. Герои без труда, словно по наитию, возникали перед моим мысленным взором. Я придумывал забавнейшие ситуации и был в восторге от результатов эксперимента. Стенографистка кончила работу и, попрощавшись со мной, ушла, я, вспомнив ее недоуменный взгляд во время диктовки, решил просмотреть рукопись. Прочитанное ошеломило меня, я не мог поверить, что совсем недавно произносил эти кажущиеся какими-то чужими слова.

— Почему же?

— Содержание того, что я диктовал, как-то странно исказилось — конечно, это был мой текст, но я вкладывал в него иной, совсем иной смысл. Я не на шутку испугался: изменились сами чувства — когда мои герои дурачились и разыгрывали друг друга, отчего-то возникаю какое-то тягостное ощущение. Чуть ли не в каждой фразе сквозил жутковатый подтекст. Ума не приложу, откуда он взялся. Да, рассказы были смешны, но в то же время причудливы и ужасны. В них появилось что-то гнетущее и зловещее. Когда же я попробовал проанализировать причины, то вновь задрожал от ужаса — он нарастал с каждой минутой. Поймите меня правильно: юмористическая оболочка сохранилась — кошмар маскировался под веселье, и простодушные герои сразу превратились в коварных интриганов, а их смех стал каким-то злобным и мстительным.

— Вам не трудно показать мне текст?

Писатель покачал головой.

— Я уничтожил рукописи, — прошептал он. — Однако в конце концов убедил себя в побочных эффектах принятого накануне наркотика: видимо, мое сознание все еще находилось под остаточным воздействием гашиша, и в незамысловатых историях мне мерещились всякие жуткие тайны, коварные угрозы и происки темных сил. Тогда мне казалось, что дело просто в неверной интерпретации.

— И вы по-прежнему чувствовали незримое присутствие этой страшной потусторонней особы?

— Нет, лишь время от времени. Она то исчезала, то возникала вновь. Стоило мне собраться с силами и погрузиться в работу, и я забывал о ней, но, когда расслаблялся и отдыхал, мечтая о чем-нибудь, она тут же появлялась вновь и начинала свою дьявольскую инспирацию.

— Что вы имеете в виду? — перебил его доктор.

— Внушала мне черные, гнусные мысли: я организовывал предательские заговоры, принимал участие в кровавых преступлениях, перед моими глазами возникали сцены изуверских убийств, бесстыдных извращении, сатанинских шабашей и прочий макабрический бред. Да, да, поверьте, в нормальном состоянии эти мрачные фантасмагории показались бы мне не чем иным, как бредом, и вдобавок чужеродным, ни в коей мере не свойственным мне…

— Эманации темных сил, — задумчиво пробормотал доктор и наскоро записал что-то в блокноте.

— Что? Извините, не уловил…

— Умоляю вас, продолжайте, я просто сделал кое-какие заметки. Позднее я введу вас в курс дела.

— И когда вернулась моя жена, я не сомневался, что злобная сила осталась здесь, в доме. Она завладела моей душой, проникла во все поры моего существа, но, как ни странно, я с этим смирился, даже старался ей угодить — пытаясь быть подчеркнуто любезным с мерзкой нечистью, открывал двери, предлагал сесть, предупреждал любое ее желание, а она пользовалась моей слабостью и наглела с каждым днем. Когда же терпение мое истощалось и я отказывался служить, она преследовала меня, подстерегала то в одной комнате, то в другой, ей хотелось держать меня в плену. Заметив мое странное поведение, жена сразу поняла, что со мной стряслась беда… Но позвольте мне сначала досказать об опытах с гашишем. Через пару дней я принял еще одну дозу. Ощущения были сходные — биоритмы опять замедлились, и я едва не надорвался от приступов жуткого, душераздирающего смеха. Однако на сей раз заторможенность прошла быстро, сменившись прямо-таки бешеной скоростью, — время не растягивалось, а сокращалось, на то, чтобы одеться и спуститься вниз, мне потребовалось не более двадцати секунд. Ночью я работал в кабинете, и два часа пролетели, словно десять минут.

— Такое случается при передозировке, — кивнул доктор. — Вы способны за считанные минуты одолеть целую милю или несколько ярдов за четверть часа. Никто из «нормальных людей» вас не поймет — такое нужно испытать на собственной шкуре. Видите ли, время и пространство — не более чем формы сознания, и ваш случай лишнее тому подтверждение.

— На сей раз наркотик повлиял на меня иначе, но столь же необычно, — продолжал Пендер, от волнения комкая и не договаривая фразы. — Мои ощущения претерпели странную метаморфозу, казалось, я стал воспринимать мир посредством какого-то одного из пяти органов чувств — попеременно во мне преобладало то зрение, то слух, то обоняние… Знаю, вы поймете, если скажу, что слышал явления и видел звуки. Разумеется, ни в одном языке нет адекватного определения подобного феномена, но я утверждаю, что видел бой часов, как реальный предмет. Видел звуки звенящих секунд и столь же отчетливо слышал краски в комнате. Особенно цвета этих книг на полке за вашей спиной. Мне чудилось, что красные переплеты глухо рокотали, желтые тома французских книг щебетали, как птицы, коричневые корешки утробно бурчали, а зеленые шторы то тревожно шелестели, то жужжали, как майские жуки. Но я улавливал эти звуки, лишь когда отвлекался, смотрел на другие предметы и думал о них. Хор красок пел совсем негромко, и к нему нужно было прислушиваться. Только тогда звуки обретали свои цвета.

— Известно, что Cannabis indica приводит к подобному результату, но это бывает редко, крайне редко, — заметил доктор. — И вы, наверное, вновь начали хохотать?

— Я засмеялся только раз, когда до меня донеслось ворчливое бормотание комода. Он пытался привлечь мое внимание и походил на огромного зверя. Я сразу вспомнил о медведях на ярмарках. В их неуклюжих повадках всегда присутствовало что-то смешное, наивное и вместе с тем возвышенное, даже патетическое. Особенно когда они разгуливают на задних лапах. Надо сказать, все это смятение чувств никак не повлияло на мой рассудок. Голова у меня была ясной, а сознание даже обострилось. Мне захотелось сделать несколько набросков, и я удивился, ибо никогда прежде не рисовал, да меня к этому и не тянуло. Взяв карандаш, я вскоре понял, что рисую портрет той смуглой женщины с крупными и страшными чертами лица и прищуренным левым глазом. Я так хорошо ее нарисовал, что невольно поразился, как мне это удалось. Полагаю, вы меня поняли.

— А выражение ее лица?

Подыскивая подходящее слово, Пендер задумался и, ссутулившись, с отсутствующим видом принялся чертить какие-то фигуры в воздухе. Наконец его осенило, он вздрогнул и, понизив голос до шепота, сказал:

— Я могу описать эту женщину лишь одним словом — чернота. Ее лицо — зеркало непроницаемо черной и злобной души.

— Портрет вы, очевидно, уничтожили?

— Сохранились эскизы, — улыбнулся Пендер и, подойдя к письменному столу, достал их из ящика. — Вот и все, что остаюсь от моих зарисовок, — добавил он, передав врачу несколько набросков на пожелтевшей бумаге. — Видите, одни каракули. Я нашел их на следующее утро. Никакого портрета я не рисовал — только пятна, зигзаги и штрихи. Портрет существовал лишь в моем сознании, и я его ясно видел, но, кроме нелепых ломаных линий, у меня ничего не получилось. Очередной мираж или иллюзия, вроде смены временных ритмов и деформации пространства. Конечно, это прошло, когда наркотик перестал действовать. Но она оставалась со мной, я имею в виду эту жуткую женщину. Она до сих пор здесь. Она реальна, и я не знаю, как от нее избавиться, да и можно ли…

— Она в доме, а не только в вашей душе. Вам нужно отсюда уехать.

— Да, конечно, но как это сделать? Где взять средства на переезд? Моя работа была единственным источником дохода, а после случившихся со мной метаморфоз я не в силах писать. То есть я, конечно, работаю, но мои новые рассказы мрачны и безжизненны, от них веет мертвенным холодом. Вместо веселого светлого юмора в них желчная ирония и гнусные, кощунственные намеки. Чудовищно! Если это будет продолжаться, я и правда сойду с ума.

Пендер отвернулся и обвел настороженным взглядом комнату, словно ожидая новой встречи со страшным призраком.

— Этот дом давит на меня и не дает ни минуты покоя. После эксперимента с гашишем я чувствую себя загнанным в угол. Темная сила завладела мной и одним своим присутствием отравила бившие во мне живительные источники юмора. И хотя я по-прежнему пишу забавные истории, вдохновение мое иссякло, и большую часть рукописей мне пришлось сжечь. Да, доктор, я их сжег, чтобы никто не читал этих кошмаров.

— Абсолютно чуждых вашей натуре и складу ума?

— Абсолютно. Как будто их создал кто-то другой. Они способны вызвать шок, — на минуту писатель прикрыл глаза рукой и негромко вздохнул. — Должно быть, вы чертовски умны, если сразу догадались, что черный подтекст прокрался в мои рассказы извне и был замаскирован под веселую мистификацию. Машинистка, конечно, не выдержала и рассталась со мной. И я боюсь приглашать другую.

Джон Сайленс встал и начал неторопливо расхаживать по комнате. Он внимательно осмотрел картины на стенах, снял с полки несколько книг, рассеянно полистал их, потом прошелся по ковру и, остановившись у камина, повернулся, пронзив Пендера испытующим взглядом. Лицо писателя было серым и осунувшимся, он так и не смог оправиться от испуга, а долгий рассказ его явно утомил.

— Благодарю вас, мистер Пендер, — произнес доктор, и его спокойное лицо озарилось внутренним светом, а в глазах заиграли веселые огоньки. — Спасибо за ваш искренний и точный отчет. Думаю, мне больше не о чем вас расспрашивать. — Не сводя с измученного писателя сочувственного взора, полного доверия и тепла, он попытался его успокоить: — Скажу сразу, вам нечего бояться. Вы совершенно здоровы. У вас нет ни нервного расстройства, ни галлюцинаций, вы столь же нормальны, как ваш покорный слуга. — Пендер глубоко вздохнул и вновь попробовал улыбнуться. — Это просто случай очень мощной психической атаки со стороны враждебной, агрессивно настроенной потусторонней сущности. По крайней мере, мне так кажется.

— Да, я понял ваш диагноз и очень благодарен вам за то, что вы не признали меня душевнобольным, — устало отозвался писатель, до глубины души тронутый участием доктора.

— Гашиш, конечно, тоже сделал свое черное дело, — продолжал Джон Сайленс. — Однако и в древности, и в наше время свобода действий порой проявлялась в патогенных условиях контакта между этим и другим миром.

— И вы считаете, — перебил его Пендер, — что все зависело от гашиша? То есть речь не идет о чем-то непоправимом и меня можно вылечить?

— Причина только в чрезмерной дозировке, — загадочно усмехнулся доктор, — и в непосредственном воздействии наркотика на вашу психику. Гашиш способен сделать человека сверхчувствительным, предельно увеличив вибрацию ауры. Видите ли, мистер Пендер, вы решились на опасный эксперимент, и вам еще очень повезло, что вы хоть и столкнулись с какой-то невидимой потусторонней креатурой, но, по крайней мере, она была одна и, судя по вашим словам, явилась вам в человеческом образе. А могли бы стать жертвой целого сонмища инфернальных сил, и тогда никто, в том числе и я, не мог бы предсказать, чем все это кончится. У меня нет ни малейшего желания вас травмировать и описывать операцию экзорцизма, к которой мне пришлось бы прибегнуть. И в этом случае, смею вас уверить, вы бы не сидели здесь и не излагали мне вашу историю. Я не запугиваю вас, а лишь предупреждаю. Поймите меня правильно и не преуменьшайте значения пережитого. Вижу, вы изумлены. Очевидно, вы еще не догадались, куда я клоню, так как ждали от меня совсем другого. Ничего удивительного, вы, надо думать, христианин, хотя бы номинально, и усвоили христианскую этику с ее хвастливостью и полным невежеством в сфере духовидения. Кроме того, вам, наверное, вбили в голову вздорные проповеди о слабости духа на горних высотах, так что вы даже не способны представить себе те чудесные феномены, свидетелем которых вам надлежит стать, если вы разорвете тончайший покров, отделяющий вас от другого мира. Я вовремя сумел сойти с проторенной тропы и с помощью различных опытов и исследований продвинулся гораздо дальше ортодоксальной науки. Я провел эксперименты, о которых не смогу рассказать на привычном вам языке — слишком долго пришлось бы разъяснять!

Джон Сайленс сделал паузу, отметив, что Пендер слушает его с неослабевающим вниманием. Доктор тщательно продумывал каждое слово, понимая, как бережно следует обходиться с человеком, измученным навязчивыми видениями. Ему просто хотелось внести хоть какой-то покой в истерзанную противоречивыми эмоциями душу бедного писателя.

— И в ходе этих экспериментов мне удалось узнать немало любопытного, — доверительно продолжал он. — Я могу поставить вам диагноз. Да, как я уже неоднократно говорил, речь идет о психической атаке…

— А какова природа этой атаки? — растерянно пробормотал автор юмористических рассказов.

— Не вижу оснований скрывать от вас правду. Скажу прямо, пока мне это неизвестно. Сначала придется провести пару опытов.

— На мне? — с ужасом спросил Пендер.

— Не совсем, — успокоил его доктор, грустно улыбнувшись. — Но, возможно, мне придется прибегнуть к вашей помощи, чтобы проверить состояние этого дома. Я хочу, если удастся, убедиться в реальности обосновавшихся в этих стенах темных сил и преследующей вас потусторонней креатуры.

— Итак, сейчас вы не можете сказать, что это за сущность и почему она преследует меня? — подытожил Пендер, стараясь говорить бесстрастно, однако в его интонациях угадывались и любопытство, и страх, и удивление.

— Есть одна идея, но у меня, увы, отсутствуют доказательства, — вздохнул Джон Сайленс. — Наркотик повлиял на вас, изменив ощущение времени и пространства, и вызвал страшное смятение чувств, но к атаке он прямого отношения не имел. Последствия передозировки одинаковы для всех, а вот в вашем случае присутствуют иные, необычные признаки. Помните, что вы сейчас во власти жестоких, разрушительных сил, желаний и намерений. Они до сих пор активно действуют в доме. В прошлом их вызвала к жизни некая сильная и злобная личность. Очевидно, она жила здесь, но как давно это было и почему ее магнетическое поле так хорошо сохранилось, мне пока неизвестно. Одно ясно: силы эти слепы, отлажены, как автоматы, и, скорее всего, подпитываются из того же страшного источника, что и породившая их сущность.

— Выходит, их никто не направляет — никакая злая воля или сознание?

— Возможно, и не направляет, но от этого их опасность не уменьшается, да и справиться с такими действующими сами по себе фантомами труднее. Я не сумею за несколько минут объяснить вам природу этих явлений, да вы при всем желании не сможете проверить их на опыте и последовать моему примеру. У меня есть основания полагать, что при разложении трупа его силы сохраняются и какое-то время функционируют на бессознательном уровне. Обычно они быстро иссякают, но, когда речь идет о волевом и властном человеке, их воздействие ощущается довольно долго. Нередко случается и так — боюсь, мы имеем дело с одним из подобных случаев, — что эти силы соединяются с потусторонними сущностями. Тогда они могут жить бесконечно и увеличивать свою мощь до невообразимых пределов. Если призвавший их к жизни человек был зол, то и силы его привлекают к себе таких же злобных сущностей. Судя по тому, что вы рассказали, в этом доме произошло необычайное разрастание темных сил. Необычайное и оттого путающее. Силы эти оставлены какой-то давно умершей женщиной, по-видимому очень жестокой, обладавшей волевым характером да к тому же незаурядным умом. Ну, теперь вам хоть немного понятен ход моих рассуждений?

Пендер не сводил глаз со своего собеседника — он как будто оцепенел и ничего не ответил.

Доктор продолжал:

— Что касается вас, то под воздействием наркотика вы ощутили на себе эти силы в их первозданной мощи. Они полностью лишили вас чувства юмора, выдумки, воображения — словом, всего того, что необходимо человеку для радости жизни и надежды на лучшее. Они стремились, быть может лишь бессознательно, завладеть вашими мыслями. Вы — жертва психической атаки, и в то же время, благодаря атаковавшим вас силам, вы стали ясновидящим в истинном смысле слова. То есть вы — ясновидящая жертва.

Пендер опустил голову и тяжко вздохнул, потом встал и, подойдя к камину, зябко протянул к огню руки.

— Наверное, вы решили, что я шарлатан или безумец, если могу так говорить, — засмеялся доктор Сайленс. — Ничего, это я как-нибудь переживу. Я пришел, чтобы вам помочь, и непременно помогу, если вы прислушаетесь к моим советам. Они очень просты. Прежде всего, вам надо уехать из этого дома, и, пожалуйста, не думайте ни о каких осложнениях.

Мы будем действовать сообща. Я на время предоставлю вам другое жилье или найму его без вашего участия, а после расторгну контракт. Так что не беспокойтесь и с легким сердцем принимайтесь с утра за работу. Наркотик позволил нам обоим пережить немало любопытного, и я вам благодарен.

Писатель энергично ворошил угли в камине. Эмоции захлестывали его, словно волны. Он с опаской поглядел на дверь. Доктор Сайленс понял его без слов.

— Вам незачем тревожить жену и подробно пересказывать нашу беседу. Дайте ей знать, что вы уже выздоравливаете, что к вам возвращается чувство юмора и силы ваши постепенно восстанавливаются. Объясните ей также, что на полгода вы переедете в другой дом, снятый для вас лечащим врачом, то бишь мной. А я воспользуюсь представившейся возможностью и проведу здесь пару ночей. Мне бы хотелось поставить один эксперимент. Надеюсь, мы друг друга поняли.

— Я вам так признателен. Поверьте, я говорю от чистого сердца, — пробормотал растроганный Пендер. Волнение помешало ему продолжать речь. Видно было, что ему хотелось что-то еще спросить, — немного помявшись, он озабоченно посмотрел на доктора и робко осведомился: — А что это за эксперимент?

— Так, ничего особенного, дорогой мистер Пендер. Знаете, у меня немалый опыт и, смею заверить, весьма восприимчивая психика. Как правило, я сразу ощущаю присутствие инородных сил, но за время нашего разговора так ничего и не почувствовал. Думаю, темные силы, обитающие в этом доме, временно затаились, дабы осложнить нам работу: ведь трудно бороться с сущностью, природа которой тебе неизвестна. Вот я и собираюсь провести эксперимент, чтобы раздразнить зло и выманить его из логова. Образно говоря, я хочу вобрать его в себя и буду это делать до тех пор, пока энергия потусторонних сил не иссякнет. Тогда зло, разъедающее вам душу, исчезнет навеки, а обо мне не беспокойтесь: я всегда был неуязвим, — добавил Джон Сайленс. — Думаю, у меня уже давно выработался иммунитет к инфернальной порче.

— Силы небесные! — воскликнул писатель и без сил откинулся на спинку кресла.

— На мой взгляд, сейчас было бы куда уместнее взывать к адским безднам, — усмехнулся врач. — Ну а если серьезно, мистер Пендер, я рассчитываю сделать это с вашего согласия.

— Конечно, конечно, — горячо заверил его тот. — Я вам разрешаю и от души желаю удачи. Не вижу никаких препятствий, вот только…

— Что «вот только»?

— Вот только мне бы не хотелось, чтобы вы проводили этот ваш эксперимент в одиночку.

— Пусть вас это не волнует, я буду не один.

— Вот и отлично. Всегда хорошо иметь при себе помощника с крепкими нервами, на которого можно положиться в случае чего.

— Со мной будут целых два помощника.

— Еще лучше, у меня сразу отлегло от сердца. Не сомневаюсь, что среди ваших знакомых есть мужчины, которые…

— Я и не думаю прибегать к помощи мужчин, мистер Пендер… — И, отвечая на недоуменный взгляд писателя, пояснил: — Ни мужчин, ни женщин, ни детей…

— Простите, но кого в таком случае вы намерены избрать в качестве своих помощников?

— Животных, — невозмутимо заявил доктор и невольно улыбнулся при виде изумленно вытянувшегося лица Пендера. — Кота и собаку.

Глаза писателя, казалось, готовы были вылезти из орбит. Смущенно откашлявшись, он почел за лучшее удалиться в соседнюю комнату, где его жена уже ждала их к чаю.

II

Через несколько дней писатель с женой перебрался в маленький меблированный особняк в другой части Лондона. Он был предоставлен в их полное распоряжение, и воодушевленные супруги почувствовали, что избавились наконец от тяжкого бремени. А Джон Сайленс уже предвкушал, как проведет ночь в опустевшем доме на вершине Патни-Хилл. Он попросил подготовить всего две комнаты — кабинет на первом этаже и спальню прямо над ним. По его распоряжению все остальные двери заперли на ключ, а прислугу отпустили по домам.

Машина должна была заехать за ним в девять вечера. Тем временем секретарь доктора получил указание досконально выяснить историю особняка и ближайших окрестностей, обратив особое внимание на прежних его жильцов, как недавних, так и обитавших в нем в минувшие века. Джон Сайленс уже давно имел возможность убедиться в исключительной чуткости животных и теперь намеревался воспользоваться ею для проверки магнетического поля дома. Своих четвероногих помощников доктор отбирал заботливо и тщательно. Он считал — и целый ряд экспериментов подтвердил его правоту, — что животным в гораздо большей степени, чем людям, свойственно ясновидение, кроме того, в отличие от своих двуногих собратьев, они не прибегали к мошенническим уловкам. На собственном опыте он успел убедиться, что в этом отношении с ними не могут сравниться даже туземцы. Эту почти сверхъестественную тонкость чувств он называл животным ясновидением и извлек из опытов с лошадьми, собаками, кошками и даже птицами немало полезного.

Например, он заметил, что кошачий глаз при своей необычайно большой широте обзора фиксирует такие мельчайшие подробности, которые недоступны даже фотокамере, не говоря уже о человеческом органе зрения. В дальнейшем он установил, что собаки обычно пугаются потусторонних явлений, тогда как кошкам явно по нутру незримое присутствие призраков — видимо, есть между ними что-то родственное…

Выбранный доктором Сайленсом кот вырос у него в доме. Он попал туда очаровательным, неистощимым на выдумки котенком. Кот обладал независимым, весьма замкнутым нравом и вечно играл в свои таинственные игры в темных углах комнаты. Он то вздрагивал без видимых причин и, стремительно взобравшись по шторе, раскачивался из стороны в сторону, то бесшумно приземлялся и крадучись, осторожно ступая по ковру мягкими лапами, подбирался к незримой добыче. Во время своих бесконечных проделок кот сохранял абсолютную серьезность, как будто пытаясь внушить, что этот спектакль нужен ему самому и он вовсе не стремится произвести впечатление на глуповатых двуногих зрителей. Старательно умываясь, он мог внезапно прерваться и застыть на месте, словно ему что-то почудилось. Склонив вихрастую голову, он вытягивал бархатную лапу, осторожно проверяя, уж не ошибся ли, потом впадал в задумчивость, долго смотрел в одну точку и вдруг, словно проснувшись, вздрагивал, переходил в другой угол комнаты и вновь принимался за свой туалет. Кот был угольно-черным с белым пятнышком на груди, и звали его Смоки.[34]

Имя оказалось на редкость точным — оно определяло и окраску, и темперамент кота. Грациозные движения, непредсказуемый нрав и весь облик этого маленького мехового шара, неуловимого, как сказочный эльф, оправдывали шуточное прозвище. Художник с хорошим вкусом и фантазией мог бы изобразить его в виде плотного облака дыма с двумя яркими точками — горящими зелеными глазами.

Как и все кошачье племя, Смоки в своем поведении руководствовался не столько умом, сколько интуицией. Так что с первым кандидатом доктор определился быстро.

Отбор собаки был не так прост, ибо Джон Сайленс держал у себя в доме целую свору. После долгих размышлений он рении взять колли, прозванного из-за своей светло-рыжей шерсти Флеймом.[35] Говоря откровенно, пес был уже стар, не слишком проворен и к тому же туг на ухо. Однако, с другой стороны, он был близким приятелем Смоки и по-отцовски опекал его, помня еще маленьким котенком. Они прекрасно уживались друг с другом. Именно это обстоятельство и стало решающим, склонив чашу весов в пользу Флейма. Впрочем, на выбор доктора в немалой степени повлияло также не раз испытанное мужество этой собаки — добродушный по натуре пес был отважным и неукротимым бойцом. Стоило его раззадорить, и он превращался в настоящее яростное пламя, бесстрашно бросаясь в схватку.

Флейма подарил доктору знакомый пастух. В ту пору это был тощий, измученный голодом щенок, кожа да кости, впрочем, зубы у этого заморыша были крепкие, и от него веяло свежим дыханием гор. Через год он вырос и превратился в крупного, ширококостного пса (что, заметим сразу, нетипично для колли), с жесткой, отнюдь не шелковой шерстью и большими глазами, совсем не похожими на узкие щелочки, характерные для пастушьих собак. Флейм не подпускал к себе посторонних, грозно рычал на приблизившихся смельчаков, и лишь хозяин имел право гладить его густую золотистую шерсть. В старом колли было что-то патриархальное — держался он просто, подчеркнуто серьезно, не разменивался по мелочам, всю энергию тратя на масштабные цели, как будто считал своим долгом отстаивать честь породы. Особенно ярко это его свойство проявлялось в схватках с другими собаками — вид Флейма в такие минуты внушал страх самым свирепым противникам.

Однако со Смоки грозный воин был всегда обходителен и трогательно ласков — заботясь о коте, как родной отец, он в то же время не скрывал своего почтения к хитроумному зверьку, а случалось, и робел перед ним. Ловкие проделки кота его явно удивляли, и хотя лукавое коварство, к которому нередко прибегал тот, очевидно, претило его открытой простодушной натуре, Флейм никогда не осуждал Смоки и не показывал виду, что ему не по душе тайные кошачьи козни. Он преданно охранял черного пушистого друга, сознавая превосходство этого одаренного зверька со всеми его странностями и капризами, а Смоки в свою очередь в знак особого доверия демонстрировал ему свои излюбленные приемы, выкидывая фортель за фортелем.

Когда вечером 15 ноября Джон Сайленс вышел из дома и направился к машине, Смоки спал, свернувшись клубочком на заднем сиденье, а колли лежал рядом.

Город был окутан туманом, и доктор вел автомобиль чуть ли не в четверть обычной скорости.

В начале одиннадцатого он остановился у дома Пендера. Открыв ключом входную дверь, Джон Сайленс вошел в освещенный тусклой газовой лампой холл. В кабинете горел камин. Слуга выполнил и другие распоряжения нового хозяина — подал ужин и положил рядом со столом необходимые доктору книги. Сайленс запер Смоки в кабинете, поставив перед камином блюдце с молоком, а сам вместе с Флеймом отправился осматривать сырой и неуютный дом. Пес весело трусил за ним, преданно поглядывая на хозяина, который ходил от одной двери к другой и пробовал на ощупь, надежно ли они закрыты. Деловито обнюхав каждый угол, Флейм продолжил осмотр на свой страх и риск.

Похоже, он чего-то ждал: ведь недаром же хозяин привез его сюда, заставив изменить давно сложившимся привычкам, — как правило, в это время пес уже мирно дремал на ковре перед камином. В его взгляде, неотрывно направленном на доктора, по-прежнему проверявшего двери, угадывались и сочувствие, и недовольство — конечно, хозяину он доверял и заранее оправдывал любой его поступок, но, когда они шли по коридору, с трудом скрывал нетерпение.

После безрезультатных поисков они вернулись в кабинет. Доктор Сайленс внимательно взглянул на Смоки: тот как ни в чем не бывало умывался перед камином. Блюдце с молоком было дочиста вылизано. Обычно кошки быстро привыкают к новой обстановке, и Смоки всем своим видом подтверждал эту истину. Подбросив в камин дров, доктор придвинул кресло поближе к огню и, переставив лампу — видимо, решил, что так ему будет удобнее читать, — принялся следить за животными. Он старался держаться как можно незаметнее, чтобы ненароком не спугнуть своих питомцев.

Несмотря на почтенный возраст, кот и пес любили поиграть на сон грядущий. Заводилой всегда был Смоки, он осторожно теребил хвост Флейма, а тот нехотя откликался, давая понять, что лишь по доброте душевной снисходит к кошачьим слабостям. Для колли это был скорее долг, чем удовольствие, и, когда игра кончалась, он радовался, а иногда, набравшись храбрости, даже отказывался от развлечения.

Вот и сегодня вечером Флейм был настроен твердо и решительно. Не закрывая книгу, доктор с любопытством наблюдал за спектаклем Смоки. Немного полежав уткнувшись носом в скрещенные лапы, кот встал и, смерив пса невинным взглядом, притворился, будто хочет подойти к двери. Флейм наблюдал за ним, пока тот не скрылся из виду. Он расслабился и не заметил маневра Смоки, который мгновенно повернулся, бесшумно подкрался сзади и азартно вцепился в рыжий хвост. Пес отодвинулся, высвободил хвост и, вильнув им, замер на месте. Смоки попытался расшевелить приятеля, но Флейм остался невозмутим. Раздосадованный кот вновь принялся преследовать рыжий хвост, но так ничего и не добился.

Озадаченный таким равнодушием, он обошел лежавшего колли и поглядел ему в глаза, надеясь выяснить причину. Возможно, пес передал ему какой-то сигнал, и Смоки понял своим маленьким мозгом, что вечернюю программу придется отменить. Впрочем, скорее всего, до него дошло лишь одно — Флейм не желал двигаться. Как бы то ни было, настойчивость изменила коту, и он не стал беспокоить друга. Видимо, ему передалось настроение колли — он вернулся на прежнее место и стал умываться.

Однако доктор сразу догадался, что это очередная кошачья уловка. У Смоки была еще какая-то цель, которую он тщательно маскировал. Интуиция не подвела Джона Сайленса: кот прервал свой туалет и осмотрел комнату. Мысли его блуждали, словно путники в тумане. Сначала он нелепо уставился на шторы, потом перевал взгляд на затененные углы и белевший над ними потолок и на минуту застыл в неудобной позе. Наконец Смоки повернулся и посмотрел на Флейма, как будто собирался обменяться с ним новыми сигналами. Пес нехотя поднялся и, размяв окостеневшие лапы, начал беспокойно расхаживать взад-вперед. Кот последовал за ним, осторожно ступая на цыпочках. Похоже, что-то насторожило их, и они занялись поисками. Доктор пристально наблюдал за ними, внимательно фиксируя каждую мелочь, но даже не пробовал вмешаться. Похоже, колли первым ощутил витавшую в воздухе тревогу, а Смоки она, судя по всему, особого беспокойства не внушила.

Не теряя своих помощников из виду, доктор огляделся: туман, частично проникший в комнату, сделался еще плотнее от дыма его трубки, в этой пелене смутно вырисовывались очертания стоявших вдалеке предметов. Лампа освещала окутанное тусклой мглой помещение лишь на пять футов от пола, стены и потолок застилала полутьма, отчего кабинет казался чуть ли не вдвое больше. Хорошо был виден только ковер, на который падали отблески огня в камине и свет лампы.

Притихшие животные ходили кругами. Иногда впереди шел пес, иногда кот. То и дело переглядываясь, они продолжали обмениваться сигналами. Несмотря на скромные размеры кабинета, доктор раз или два не смог различить их за туманной завесой. Наверное, Смоки и Флейма встревожила не столько смена обстановки, сколько что-то еще, подумал он, но проверить предположение в данный момент не представлялось возможным.

Доктор Сайленс предпочел ограничиться ролью наблюдателя. Он знал, что малейшие проявления его беспокойства тотчас скажутся на животных, и тогда вряд ли можно будет рассчитывать на независимость четвероногих экспертов.

Кот и пес тщательно исследовали комнату — не оставили без внимания ни одного предмета, обнюхали все углы. Флейм ходил, пригнув голову к полу, он был явно начеку, следовавший за ним Смоки с притворной ленцой оглядывался по сторонам, всем своим видом показывая, что прогулка ему неинтересна, и все же в его поведении чувствовалось необычное возбуждение. Наконец они вернулись на место и тихо улеглись на ковре у огня.

Флейм прильнул к коленям хозяина — ласково приговаривая его имя, Сайленс с улыбкой гладил золотистую голову пса; Смоки присоединился к ним чуть позже, притворяясь, будто приблизился по чистой случайности. Грустно оглядев пустое блюдце, он многозначительно воззрился на доктора, а налитое молоко вылакал до последней капли. После этого он с сознанием исполненного долга прыгнул хозяину на колени и, уютно свернувшись клубочком, вскоре уснул.

В кабинете воцарилась глубокая тишина, которую нарушало лишь чуть слышное потрескивание углей в камине да ровное дыхание растянувшегося на ковре пса. Оно напоминало пульс времени, отмеривающего минуты, туман конденсировался каплями влаги на оконных стеклах и, казалось, оплакивал наступление ночи. Огонь постепенно догорал, и его быстро идущий на убыль жар уже не мог бороться со сквозившими из всех углов сыростью и холодом.

Когда доктор Сайленс снова погрузился в чтение, на часах уже пробило одиннадцать. Хотя вряд ли это можно было назвать чтением — он просто водил глазами по страницам, не вникая в смысл текста. Внимание доктора было целиком поглощено наблюдением и тревожным ожиданием грядущих событий. Он не пытался придать себе бодрости, но и не хотел, чтобы его застали врасплох. Впрочем, причин для беспокойства как будто не было: и Смоки, и Флейм — его чувствительные барометры — спокойно дремали…

Джон Сайленс просмотрел еще несколько страниц, когда наконец понял, что необычайная история Пендера не выходит у него из головы. Отложив книгу, он попробовал сосредоточиться на рассказе писателя. Доктор не строил ни на чем не основанных версий случившегося с Пендером, более того, беспощадно пресекал малейшие поползновения к этому бессмысленному занятию, ибо очень хорошо знал, что праздные домыслы подействуют на его воображение, как порыв ветра на тлеющие в камине угли.

Ночь вступила в свои права, и безмолвие становилось все глубже и глубже. Лишь изредка до него доносился с находившейся примерно в ста ярдах от дома улицы приглушенный стук колес, сопровождаемый неспешным цокотом копыт, — лошади из-за густого тумана плелись, едва переставляя ноги. Эхо шагов уличных торговцев давно смолкло, а в соседнем переулке больше не слышались голоса случайных прохожих. Окутанный туманом особняк был скрыт от мира непроницаемым покровом тайны — казалось, над ним нависло тяжкое проклятье. Плотное одеяло тишины накрыло верхний этаж. Время от времени доктор Сайленс поеживался от холода, из всех углов тянуло промозглой сыростью.

Крепко спавший колли вдруг вздрогнул и заскулил, суча во сне лапами. Смоки лежал у доктора на коленях и походил на теплый черный комок, но, лишь присмотревшись, можно было заметить его нервно подрагивающие бока. Голова и туловище кота сливались в тускло отсвечивающий шерстяной шар, и только черный замшевый нос да розовый кончик языка выдавали его тайну.

Доктор Сайленс почувствовал себя увереннее: Флейм так и не проснулся, а его дыхание вновь стало ровным, огонь разгорелся и будет пылать еще часа два, не требуя к себе внимания. Никакого нервного напряжения не ощущалось, и кто знает, быть может, эта безмятежность сохранится до самого утра. Даже если он уснет, это и к лучшему, ведь сырой холод в комнате с догоревшим камином все равно рано или поздно разбудит его, тогда и мирно почивающих экспертов можно будет отнести в постель. По опыту доктор знал, что ночь сулит немало приключений, но пока ничего экстраординарного не происходило, и он совершенно не желал торопить события. Сам он спокоен и уравновешен, животные спят и, когда что-то случится, не поддадутся панике и не утратят бдительности. Прежние эксперименты многому его научили и сделали по-настоящему мудрым. К тому же Джон Сайленс ничего не боялся.

Некоторое время доктор наблюдал за колли — пес вытянул лапы и, громко вздохнув во сне, перевернулся на другой бок. Потом дремота смежила глаза Сайленса…

Разбудило Сайленса ощущение какой-то тяжести, которая давила на грудь, в полусне он долго не мог понять, откуда взялся этот мягкий, тихонько урчащий груз. Потом шершавый язык лизнул его губы, и что-то мохнатое стало ласково тереться о щеку. Тут только доктор проснулся окончательно и, выпрямившись в кресле, увидел сверкающие глаза — не то зеленые, не то черные. Это был, конечно же, Смоки, который ластился к нему, — кошачья морда находилась на уровне его лица, а задние лапы царапали грудь.

Лампа светила очень тускло, огонь в камине почти потух, но доктор сразу заметил волнение кота. Смоки попытался вскарабкаться хозяину на плечи. Черная шерсть встала дыбом, уши прижались к макушке, а хвост выгнулся вопросительным знаком. Разумеется, кот разбудил его неспроста. Опершись о ручку кресла, Сайленс встал и, инстинктивно выставив вперед руки, чтобы в случае опасности немедленно отразить нападение, обвел настороженным взглядом кабинет. Комната была пуста, лишь клубы тумана медленно перемещались из стороны в сторону.

Сонливости как не бывало. Джон Сайленс поднял лампу и снова огляделся вокруг. Смоки был явно возбужден, однако страха в его поведении не чувствовалось — скорее, какая-то странная радость. Колли, покинув ковер, отполз в дальний угол, поближе к окну, и оттуда смотрел на хозяина широко открытыми изумленными глазами. Видимо, волнение кота передалось и ему.

Пес вел себя столь непривычно, что доктор Сайленс, окликнув его, подошел, чтобы погладить. Флейм нервно дернул хвостом и побрел назад, на ковер, издав по пути низкий рокочущий звук — нечто среднее между рычанием и воем. Доктору хотелось подбодрить собаку, но его внимание внезапно привлек Смоки.

Поведение кота озадачило его больше, чем тревога добродушного Флейма. Спрыгнув со спинки кресла, Смоки весь напружинился, задрал хвост, а его лапы сделались твердыми, словно отлитыми из металла. Теперь он, тихонько повизгивая от удовольствия, сновал взад-вперед вдоль какой-то невидимой линии в центре ковра. Из-за выгнутой спины и жестких лап он казался крупнее обычного и буквально лучился от удовольствия. Восторженна сверкая глазами, кот делал несколько шагов, потом круто разворачивался и шел в обратном направлении. Он двигался бесшумно и урчал, точно отбивал негромкую глухую дробь на маленьких барабанах. Такое впечатление, будто он терся о колени кого-то невидимого. По спине остолбеневшего доктора Сайленса побежали мурашки: итак, кажется, началось…

Он попробовал привлечь внимание пса к спектаклю его приятеля и выяснить, не заметил ли и тот что-либо странное, находящееся в центре ковра. Флейм подтвердил его предположение: направившись было к хозяину, он вдруг застыл на месте, наотрез отказываясь идти дальше. Доктор сделал ему знак приблизиться — увы, безрезультатно. Колли виновато вильнул хвостом, жалобно заскулил и снова замер на полусогнутых лапах, глядя то на кота, то на доктора. Он был в равной мере удивлен и раздосадован, а его унылое подвывание почти не прорывалось наружу — глухо и утробно перекатывалось в горле, время от времени сменяясь угрюмым рычанием.

Джон Сайленс позвал собаку — обычно таким тоном он отдавал команды, и пес безропотно повиновался, — но Флейм и на сей раз не прореагировал. Неуверенно сдвинувшись с места, он повел ушами, словно решил ступить в воду, залаял и обежал ковер стороной. Очевидно, он не испытывал страха, но был насторожен и готов к отпору. Ничто не могло заставить его присоединиться к урчащему от удовольствия коту и хоть на дюйм сократить дистанцию между ними. Стараясь не выходить из полутьмы, он описал полный круг и, приблизившись к хозяину, энергично потерся о его ноги. Кошачье поведение ему явно не понравилось, в этом не было никаких сомнений.

Некоторое время Джон Сайленс с неослабевающим интересом следил за пантомимой Смоки, потом решил все же окликнуть его:

— Смоки, ну что ты там обнаружил?

Кот быстро взглянул на него, довольно зажмурился и вновь стал тереться о невидимую ногу. Доктор снова позвал его, даже сделал вид, что собирается налить ему молока, однако Смоки лишь сверкал глазами и, урча от удовольствия, продолжал ходить как заведенный вокруг призрачного объекта.

Доктор успел изучить его маршрут: пройдя шесть или семь шагов, кот поворачивался и возвращался к исходной точке. Траектория его движения совпадала с узором из роз на ковре, шла в одном направлении, и он от нее не отклонялся ни на дюйм. Казалось, Смоки терся о что-то твердое и массивное. Да, да, на ковре, несомненно, стоял некто, недоступный взору доктора, — это он взбудоражил собаку и вскружил голову коту.

— Смоки, — в который уже раз окликнул Сайленс своего любимца, — Смоки, черная твоя душа, что на тебя нашло?

Кот опять скользнул по нему рассеянным взглядом, ни на миг не прерывая своего хождения. Он блаженствовал и не желал отвлекаться на всякие глупости. В душе доктора зародилось смутное беспокойство. Он сосредоточился и постарался передать свой мысленный сигнал сновавшему из стороны в сторону зверьку.

«Как непостижимо и таинственно кошачье племя, — невольно подумал доктор. — Взять хотя бы Смоки — обычный домашний кот, но сколь причудлива его скрытная жизнь, сколь совершенна тонкость его ощущений. Нам, людям, не понять, что движет Смоки и его собратьями. Человеческий разум бессилен проникнуть в тайну того, что ими движет, чем вызвана их активность, сменяемая периодами отрешенной пассивности. Почему, спрашивается, черный пушистый зверек, подобно челноку, снует взад-вперед вдоль вытканного на ковре узора — то ли заигрывает с силами тьмы, то ли приветствует невидимого гостя? Но разве и он сам, человек бывалый и опытный, не встрепенулся сейчас от прихода неизвестного? Коты реагируют иначе — они равнодушны к людям и упиваются своим превосходством над ними. Мы не знаем, к чему они стремятся и отчего их не тяготит одиночество, нам понятно одно: у кошек нет ничего общего с другими животными — доверчивыми и слепо преданными своим хозяевам». Он вспомнил слова одного опиомана: «Любое благородство несовершенно, если оно не связано с какой-либо тайной» — и вдруг почувствовал, что в этом туманном, наполненном призраками кабинете на вершине Патни-Хилл его успокаивает присутствие старого доброго Флейма. Да, что и говорить, общаться с собаками куда проще и приятнее. Он был рад, что у его ног лежит простодушный, зависящий от него пес, нравилось даже его глухое, угрожающее рычание. А вот находившийся на вершине блаженства кот внушат опасения…

Обнаружив, что Смоки не реагирует на оклики, доктор решил приступить к делу. Не начнет ли он тереться и о его ноги? Сейчас он незаметно приблизится к нему и посмотрит, что из этого выйдет.

Поднявшись с кресла, Джон Сайленс перешел на ковер, стараясь встать точно на злополучный узор.

Но кошек голыми руками не возьмешь и врасплох не застигнешь! Уж кто-кто, а они никогда не теряются. Стоило только доктору заступить место незримого пришельца, и Смоки как подменили — он сразу остановился, сел и с самым невинным видом взглянул на хозяина своими блестящими глазами. Можно было поклясться, что он смеется! В мгновение ока Смоки сделался простым и понятным — он так преданно, так простодушно смотрел на доктора, что тот невольно устыдился. Перед ним сидело добродушное, бесхитростное существо, а он сам оказался в дураках — зря только потревожил своего питомца. И кот в долгу не остался, воздав ему по заслугам.

— Какой блестящий актер! — заискивающе улыбнулся доктор Сайленс и нагнулся, чтобы погладить Смоки но черной спине. Но когда он дотронулся до пушистого меха, кот злобно зашипел и, оцарапав ему руку, словно тень, метнулся к окну; устроившись за занавесками, грозный мститель как ни в чем не бывало занялся своим туалетом, наглядно демонстрируя, что, кроме чистой шерстки и лихо торчащих усов, ничто в мире ему не интересно.

Джон Сайленс выпрямился и тяжело вздохнул: ему дали понять, что спектакль окончен. Флейм, с нескрываемым раздражением следивший за последним актом, вновь растянулся на ковре перед горящим камином и больше не рычал. Итак, некто, появившийся в кабинете, опять исчез, и все вернулось на круги своя. Как бы то ни было, а атмосфера разрядилась, и доктор испытал облегчение.

Очевидно, Смоки тоже успокоился. Он выбрался из укрытия, вернулся к хозяину и прыгнул ему на колени. Теперь можно было взять отложенную в сторону книгу, отвлечься от размышлений и углубиться в чтение. Животные быстро уснули, огонь весело потрескивал в камине, а туман по-прежнему проникал в комнату из всех щелей и трещин.

Долгое время ничто не нарушало тишину и покой. Доктор Сайленс смог без помех проанализировать случившееся и набросать ряд заметок для будущих экспериментов. Самым важным он считал воздействие обстановки на животных — разумеется, особое внимание было сосредоточено на несхожих реакциях кота и собаки. Вряд ли имеет смысл подробно излагать его выводы и вторгаться в сферу, доступную лишь специалистам, ибо неподготовленный читатель все равно не сумеет должным образом оценить наблюдения доктора. Достаточно сказать, что в мистической истории Феликса Пендера многое прояснилось. Теперь Сайленс нисколько не сомневался, что остальные, еще нерешенные вопросы со временем сами собой обретут надлежащие ответы. Нужно только запастись терпением и подождать. Итак, когда он задремал, в кабинет вторглась некая активная сила, и в дальнейшем ему предстояло понять, является ли она слепой, а если нет, то кто ее направляет.

Пока она обходила его стороной, и ее энергия направлялась на простейшие организмы животных. Эта сила, бесспорно, стимулировала нервные центры кота, вызывая у него самые приятные ощущения. (Возможно, она повлияла на него, как наркотик, раздвигающий границы сознания у человека.) Ну, а на не столь чувствительного пса она подействовала угнетающе и вылилась в предчувствие смутной угрозы.

Доктор не сомневался — чужеродная сила по-прежнему здесь, рядом, просто притаилась и, пока он записывал свои наблюдения, готовилась к очередной атаке. Он подметил, что животные после пережитого изменили свое отношение друг к другу: Смоки стал еще более высокомерным и замкнутым, всеми силами оберегая свой особый мир, тогда как Флейм явно сдал и, растерянный, не знал, сумеет ли ответить на новый удар. Он не был напуган, но, несомненно, чувствовал подступающий страх и всеми силами пытался его побороть. Ничего отцовского, покровительственного в нем уже не ощущалось. Флейм не опекал кота, да и не мог его опекать, ибо хозяином положения отныне был Смоки, и оба они это прекрасно понимали.

Прошло еще несколько минут. Джон Сайленс сидел и ждал повторной атаки. Скорее всего, животных на сей раз оставят в покое, так что отражать нападение придется ему одному.

Книга лежала перед ним на полу, блокнот он тоже отложил — записывать было уже нечего. Доктор погладил кота по спине. Флейм распластался на ковре, а его передние лапы касались хозяйских ног. Все трое уютно расположились у горящего камина и затаили дыхание.

В час ночи доктор Сайленс погасил лампу и зажег свечу, собираясь лечь в постель. В эту минуту Смоки внезапно открыл глаза и громко заурчал. Против обыкновения он не стал потягиваться, выгибая спину, забыл даже об умывании — просто сел, настороженно вслушиваясь в то, что было слышно только ему одному. Доктор понял, что в комнате произошли какие-то неуловимые перемены. Тайные силы вышли из укрытия и словно раздвинули стены, увеличив размеры кабинета. Равновесие нарушилось, былая гармония исчезла. Смоки, как чуткий барометр, первым уловил эту аномалию, однако на сей раз и Флейм решил не отставать от приятеля — наклонившись, доктор увидел, что колли проснулся и, затравленно оглядевшись по сторонам, глухо зарычал.

Джон Сайленс потянулся за спичками, чтобы снова зажечь погашенную лампу, но громкий шорох вынудил его остановиться. Смоки спрыгнул на пол, ступил на ковер, сделал несколько шагов и замер на месте.

Звук повторился, и доктор понял, что его источник находился не в кабинете, как можно было предположить, а где-то снаружи — он все время перемещался по дому и то напоминал о себе вкрадчивым шелестом из спальни, то переносился в холл, и там как будто обрушивались какие-то шуршащие водопады. Кот снова, задрав хвост трубой, с довольным видом разгуливал по ковру. Примерно в футе от двери он замер в выжидательной позе. Это был сигнал — передышка закончилась. Противник долго готовился к очередному раунду — сначала он лишил комнату прежнего уюта, а потом осмелел и перешел в наступление. Удар мог последовать в любую минуту.

Джону Сайленсу впервые стаю не по себе. Возможно, стоило открыть дверь, но при одной только мысли об узком, темном холле, пропитанном промозглой туманной сыростью, он невольно поежился. Однако доктор прекрасно сознавал, что темным силам никакие двери не преграда — они проникнут через окна или щели, сметут на своем пути любые препятствия и ворвутся в комнату. Так что отворение двери было бы жестом скорее символичным, демонстрирующим его бесстрашие и готовность вступить в бой с любым противником.

В отличие от хозяина Смоки сомнений не испытывал: нетерпеливо обернувшись на доктора, он уперся лапами в дверь и настежь распахнул ее…

Все дальнейшие события разворачивались в полутьме, при слабом мерцающем огоньке той одной-единственной свечи, которая теплилась на каминной полке.

В подернутом плотной пеленой тумана холле можно было разглядеть лишь полочку для шляп, смутные тени африканских стрел на стене да нескладный стул с высокой спинкой. Облака тумана, казалось, съежились от звука его шагов, сгустившись в белесую тучу, однако доктор приписал это игре собственного воображения. Его четвероногие помощники явно чуяли нечто, недоступное зрению и слуху хозяина. Колли угрюмо зарычал, а кот при всей его самоуверенности не рискнул выйти в холл, тем не менее в предвкушении приятной встречи довольно выгибал спину, урча от удовольствия. Он словно приветствовал невидимого гостя, полагая, что хозяин и пес тоже рады его появлению.

Доктор Сайленс занял прежнее место на ковре и постарался сосредоточиться.

Флейм подошел к нему и начал осматривать комнату, изумленно мотая головой. Его глаза были широко раскрыты, спина и шея напряжены, зубы ощерены, а крепко упертые в пол лапы свидетельствовали о его готовности к прыжку. В нем пробудился дух диких предков. Пес ждал нападения и сумел бы защититься, однако не скрывал сомнений и некоторой доли испуга и потому замер, не двигаясь. Шерсть на его спине стояла дыбом. В полутьме он напоминал огромного рыжего волка, а его глаза горели яростным огнем. Да, это был прежний, грозный Флейм.

Тем временем Смоки перебрался от двери в самый центр комнаты и неторопливо расхаживал, приноравливаясь к поступи незримого спутника. В его повадках улавливалось что-то нарочитое, неестественное. Видимо, он собирался познакомить гостя с Флеймом, своим давним другом и союзником, поэтому старался держаться в высшей степени дипломатично, понимая, что сначала должен сам завоевать доверие вошедшего. Кот мяукал, урчал, поглядывал то на хозяина, то на Флейма, то куда-то вбок, отступал и снова возвращался, наверное полагая, что пес угадает его намерения и станет более любезным.

Но старый колли остался равнодушен к призывам Смоки. Он оскалил зубы, обнажив розовые десны, и замер, пристально всматриваясь в пустоту. Наблюдая за телодвижениями кота, доктор Сайленс наконец понял, что Смоки заигрывал не с одним гостем, а сразу с несколькими. Как же я раньше-то не сообразил, упрекнул он себя, ведь Смоки не случайно суетился и, бросаясь из стороны в сторону, то подкрадывался к пришельцам, то приглашал пса последовать его примеру. Итак, первый гость, судя по всему, вернулся с изрядным подкреплением. Теперь доктору стало понятно и другое: в кабинет проникла не слепо действующая сила, а личность — более того, личность яркая и незаурядная. Она привела с собой целый сонм исполнителей своей воли, тоже активных и властных, но, конечно, не столь могучих. Забившись в угол напротив камина, он стал ждать, зная, что на этот раз удар обрушится и на животных, и на него, поэтому нужно сохранять бдительность.

Сайленс вглядывался в туман и тщетно пытался различить то, что уже увидели кот и собака. Узкая мерцающая полоса света от свечи никак не могла ему помочь. Смоки бесшумно вышагивал перед ним, как черная тень, и его зеленые глаза лукаво сверкали. Он продолжал урчать, словно давая понять своему рыжему другу, что ночные пришельцы не причинят ему никакого вреда.

Но все было напрасно — Флейм застыл, уставясь в одну точку, и казался высеченным из камня.

После нескольких минут томительного ожидания все вдруг стало меняться на глазах. Флейм начал пятиться к стене — отступая, он склонял голову то вправо, то влево, словно принюхивался к кому-то, стоявшему сзади. Казалось, незримые силы окружали его. Доктор заметил, что пса охватил неподдельный ужас. Угрюмое рычание все чаще напоминало жалобное поскуливание, колли жался к ногам хозяина, как будто пытаясь скрыться от преследования.

Этот нескрываемый страх прежде такой отважной собаки произвел на доктора гнетущее впечатление, и все же, зная, что Флейм так легко не сдается, он решил не спешить с оценками. Должно быть, колли увидел что-то из ряда вон выходящее, иначе его трусость была бы необъяснима. Кстати, испугался он, похоже, не только за себя. Хозяин ободряюще потрепал собаку по взъерошенной шерсти, однако без особого успеха. Флейм не успокоился, и вскоре доктору пришлось стать свидетелем его капитуляции. Смоки с важным видом сидел поодаль и, явно удовлетворенный ролью стороннего наблюдателя, давал понять, что все идет как надо. Своими передними лапами он медленно и тщательно месил ковер, с наслаждением запуская острые когти в мягкий ворс. Со стороны могло бы показаться, что Смоки не то пытается выбраться из вязкой трясины, не то разматывает запутавшиеся нитки. Он по-прежнему жмурил свои мерцающие глаза и довольно урчал.

Внезапно колли пронзительно залаял и резко отскочил назад. Его белые зубы ярко блеснули в полутьме. Секунду спустя он пронырнул под ногами хозяина и, едва не потеряв равновесие, опрометью помчался по комнате. Он натыкался на мебель, его то и дело заносило в сторону, однако это был уже прежний Флейм, старый пес вновь обрел свое мужество. Возможно, это было лишь мужество отчаяния, и все же Джон Сайленс сразу понял, что схватка ожидается жестокая и что сейчас лучше Флейму не мешать.

Услышал лай собаки, кот мгновенно насторожился. Тусклые тени, скользившие по стенам и полу кабинета, затрудняли общение, но животным, видимо, удалось обменяться тревожными сигналами. Смоки встал, торопливо огляделся по сторонам и с жалобным мяуканьем направился к окну, где тьма была самой густой и черной. Ни доктор, ни пес не ведали, что его там привлекало. Ответить на этот вопрос могли только коты с их особой интуицией, однако главное сейчас состояло в том, что Смоки вновь выступал на стороне своего друга и задумал какой-то очередной трюк…

Добравшись до двери, колли бросился в холл, подобно золотистому языку пламени, промчался по натертому паркету, а потом кубарем скатился по ступенькам, жалобно скуля и ежась от страха. Через минуту-другую Флейм вернулся в кабинет — крадучись прополз вдоль стены и улегся рядом с котом. Неужели пришельцы уже заполонили весь дом?

От этой мысли доктор, наблюдавший за судорожными метаниями пса, не на шутку встревожился: дело принимало скверный оборот, кроме того, он устал, и его энергия иссякала прямо на глазах. Противник успел основательно потрудиться и теперь бил прямой наводкой. Его основной мишенью стал именно он, Джон Сайленс, а не напуганный, признавший свое поражение пес или хитроумный кот.

Затем все словно закружилось в бешеном вихре, и доктор не мог опомниться от калейдоскопической смены событий. Маленький кабинет в доме на вершине Патни-Хилл превратился в арену борьбы, которая не прекращалась до самого рассвета. У Сайленса захватывало дух от той скорости, с которой ему приходилось принимать решения, а тут еще царящий в комнате полумрак — порой доктор сомневался, уж не померещились ли ему все эти ужасы: тени, шорохи, завывание ветра, раздвигающиеся стены… Черный кот часто терялся во мгле, сливаясь с темным ковром. От усталости рябило в глазах, и Сайленс не знал, что и думать, когда кот сначала раздвоился, а потом в комнате появилось множество его двойников. Они безмолвно сновали по ковру, прыгали на столы и стулья и, словно тени, то возникали в открытых дверях, то забивались в углы. Черные, как смертный грех, они сверкали зелеными угольями глаз, их зловеще тлеющие огоньки возникали то там, то сям и напоминали отражения в десятках зеркал, окружавших комнату и повернутых под разными углами. Доктор так и не смог определить, когда именно кабинет претерпел ту странную и пугающую своей необъяснимостью метаморфозу, которую он сейчас наблюдал: размеры его увеличились чуть ли не втрое, стены раздались в стороны и казались теперь жалкой декорацией, прикрывающей зияющую бездну. Рычание разъяренного и запутанного колли доносилось откуда-то издали. Потолок ушел вверх и был неразличим во тьме, с мебелью тоже что-то произошло — она выглядела как-то не так и явно сдвинулась с места.

Перемены вызывали недоумение и сбивали с толку — эти сместившиеся стены, теряющийся в темноте потолок и шныряющие повсюду коты с фосфоресцирующими глазами невольно заставляли доктора задаваться вопросом: уж не грезит ли он наяву? Но все это дошло до него потом, а в тот момент, когда он пристально следил за Смоки и псом, многое или не останавливало его внимания, или фиксировалось бессознательно, мимоходом. Ему мешали и волнение, и жалость к собаке, и мерцающий свет свечи, тоже в немалой степени искажавший привычные пропорции кабинета.

Флейм продолжал лаять — время от времени он вставал на задние лапы и, грозно рыча, скалил зубы. Потом из его глотки вырвался такой ужасный вой, который был под стать целой стае волков. Вскоре пес смолк, но отдых его был недолог — он снова зарычал и, описав несколько кругов вокруг ковра, приготовился к прыжку. Стоявший у окна Смоки пронзительно шипел и, очевидно, пытался отразить нападение потусторонних сил.

Шум в кабинете внезапно стих — незваные гости, видимо, оставили животных в покое и направили свой удар на доктора. Флейм в очередной раз прыгнул на кого-то невидимого и с грохотом бессильно рухнул в угол. Его душераздирающий вой мог бы пробудить мертвеца, однако, быстро ослабев, он сменился унылым визгом. Немного проскулив, колли наконец затих. Зато доктор не находил себе места от невыносимой тоски. Густая пелена накрыла комнату, стены, животных и огонь каким-то непроницаемо темным облаком и заволокла сознание Джона Сайленса. Из сырой мглы проступали страшные формы, известные ему по предыдущим экспериментам. Встреча с ними его отнюдь не обрадовала. Разум доктора больше не сопротивлялся, нечестивые помыслы и соблазны роились в его сознании. Сердце его, казалось, сковал лед, а мозг от напряжения стал давать сбои. Сайленс утратил память, забыв о самом себе, о том, где находится и что должен делать. Его силы иссякли, их источник был подорван, а воля парализована.

Где-то вдали скулил пес, а перед глазами проносились полчища черных, как ночь, котов, игравших в свои таинственные игры. Они магнетически притягивали зло и вышивали на ковре умопомрачительные узоры своих темных и смутных устремлений. Доктор пытался очнуться и стряхнуть наваждение. Он мучительно припоминал заговоры против дьявольских чар, которыми прежде пользовался в сходных ситуациях, но знакомые слова не приходили на ум — туманная завеса словно стерла все, что он успел познать за долгие годы. Джон Сайленс чувствовал себя оглушенным потусторонним ударом, и порча, обесточившая его жизненную энергию, не поддавалась исцелению.

Разумеется, его околдовали — впоследствии он понял, что это был мираж, который какая-то сильная личность туманным покровом набросила на его сознание. Но это было потом, а тогда он не различал, где кончался бред и начиналась реальность. Его подхватил тот непостижимый вихрь, который чуть ранее заманил в гибельную ловушку кота и превратил отважного пса в трясущийся от ужаса комок плоти.

Из камина за его спиной донесся оглушительный рев, похожий на тот, который издает порыв шквального ветра. Стекла задрожали, свеча вспыхнула и погасла. В кабинете повеяло мертвенным холодом, а над головой доктора взметнулась новая воздушная волна, поднявшая потолок чуть ли не под самое небо. Дверь с шумом захлопнулась. Доктор Сайленс ощутил невыразимое одиночество. Отныне он был совершенно беззащитен, однако, не находя убежища даже в собственной душе, продолжал сопротивляться натиску. Неприятель подступал все ближе и ближе. Водоворот разбуженных Пендером сил втянул в свою воронку и его. Доктор знал, что должен выстоять и победить в схватке, в противном случае ему оставалось признать, что появление в доме на Патни-Хилл было ошибкой. Пронизывающий холод сковал его тело, так что Сайленс не мог пошевелить ни рукой ни ногой…

Внезапно туманная завеса стала понемногу рассеиваться, и перед доктором возник страшный силуэт — тайная сила, руководившая схваткой, вышла из укрытия. Она была уже рядом с ним, и ее прикосновение напоминало бурю, срывавшую пожелтевшие осенние листья. Он поймал себя на том, что не способен оторвать взгляд от жутких останков огромного, темного существа.

Конечно, это были руины, но меты злобного духа сохранились и угадывались в истлевших чертах. Казалось, эти ужасные глаза, лоб, нос и волосы забыть невозможно, однако позднее доктор не смог ни точно описать их, ни объяснить, каким образом он и эта кошмарная женщина в упор смотрели друг на друга и мысленным взором видели, что творится в сердце каждого из них.

Итак, Джон Сайленс ответил на вызов темного, иссохшего воплощения зла.

Это была кульминация схватки. Она затронула глубины существа этого доброго человека с самоотверженной душой и высвободила его попавшую в плен энергию. Постепенно доктор стал приходить в себя. Естественно, для борьбы со злом ему понадобились определенные усилия, хотя и не сверхчеловеческие, ибо он уже распознал природу власти противника и мобилизовал все свои добрые начала. Тайные энергии доктора не сразу очнулись от сна — и неудивительно, ведь колдовские чары успели их крепко усыпить. Но вот наконец они, пробудившись к жизни, покинули то сокровенное пространство, которое он так долго и основательно изучал. Доктор стал дышать ровнее, одновременно вбирая в себя темную ауру зла. Растворяя в себе эту дьявольскую энергию, он преобразовывал ее и ставил на службу своим светлым и благородным целям. Преграды исчезли, и мертвенный поток вливался легко и свободно. Он чувствовал, как стремительно растут резервы его духа.

Джон Сайленс недаром изучал суть алхимической доктрины, согласно которой все энергии едины по своей природе, а добры они или злы, зависало только от их направленности и мотивов. В намерениях доктора не было ни грана эгоизма, уже не раз ему приходилось на время утрачивать, а потом восстанавливать контроль над собственным сознанием. Поэтому он знал, как осторожно надо впитывать разрушительные эманации зла и, меняя их вектор, превращать в добрые флюиды. Сам он был чист душой и безгрешен, и никакая черная инспирация не могла ему повредить.

Доктор Сайленс стоял посреди бушующего моря зла, неосмотрительно вызванного из небытия Пендером. Вбирая в себя вихри этих чудовищных энергий, он пропускал их через очищающий фильтр своего альтруизма и сам становился сильнее. Доктор мало-помалу брал верх и, хотя его все еще сотрясала мелкая дрожь, чувствовал приближение победы.

Схватка оказалась тяжелой и, несмотря на сырую изморозь, по его лбу и щекам катились струи пота. Кошмарный призрак стал постепенно меркнуть. Душа доктора освобождалась от наваждения. Стены и потолок вернулись на свои привычные места, помещение обрело прежние пропорции, а смутные формы растаяли в туманной пелене. Стаи черных кошек тоже бесследно исчезли.

Сознание полностью вернулось к Джону Сайленсу, он уже не сомневался, что воля его не сломлена и будет ему служить и впредь. Те короткие, ритмичные звуки, которые сами собой стали срываться с его губ, эхом разносясь по кабинету, заставляли предметы гулко вибрировать в унисон. Доктор двигался в такт вибрациям, жестикулировал и отбивал ритм ногой, пока вся комната не зазвучала в едином резонансе, подавляя слабые судорожные всплески агонизирующей нечисти. Духовная алхимия Джона Сайленса трансформировала силы зла. Искушенный в оккультизме, он умело направлял энергию акустических волн в те духовные сферы, в которых еще таились остатки зла. Гармония, восстановленная в его душе, распространялась по комнате, проникая в сознание четвероногих помощников доктора. И вот уже старый пес, до этого неподвижно лежавший в углу, весело зарычал и в знак своего расположения к хозяину застучал хвостом по полу.

Эти немудреные свидетельства дружеских чувств растрогали доктора, лишь теперь он понял, сколько испытаний выпало за ночь на долю бедного Флейма.

Потом громкое урчание возвестило о том, что кот также стряхнул с себя наваждение — с самым невинным видом он шел навстречу хозяину. Глядя на то величественное достоинство, с которым он шествовал по ковру, становилось ясно, почему в Древнем Египте кошкам воздавали царские почести. Глаза Смоки больше не горели зловещим огнем, он деловито озирался по сторонам — похоже, за эту ночь ему открылось что-то важное, и теперь он явно хотел извиниться за опасную выходку, в которую дал себя втянуть.

Продолжая громко урчать, Смоки приблизился к хозяину и потерся о его ноги. Потом, вытянув передние лапы, прогнулся, умоляюще заглядывая в лицо доктору. Заслужив прощение, он обратил свой взор в угол, где лежат колли и добродушно постукивал хвостом.

Джон Сайленс догадался — наклонившись, он погладил черную меховую спину. От этого движения в шерсти, от холки до хвоста, затрещат голубые искорки. Теперь можно было идти к собаке…

Смоки опередил хозяина и ткнулся носом в морду приятеля. От волнения у доктора запершило в горле. Он зажег свечу и увидел, что Флейм не в силах приподняться от усталости. С его пасти свисали клочья пены. Сайленс окликнул пса, в ответ тот чуть заметно вильнул хвостом. Смоки продолжат тереться о щеку колли, облизал его слезящиеся глаза, наступил на лапу и зарылся в густую и жесткую золотистую шерсть. Время от времени Флейм откликался и в свою очередь облизывал шкурку проказливого друга, однако движения его при этом были судорожны и неточны.

Интуитивно доктор Сайленс чувствовал, что с собакой что-то произошло, и у него защемило сердце. Он ощупал своего любимца, боясь обнаружить ушибы или сломанные кости, но, к счастью, ничего не нашел. Накрошив сандвич и залив его молоком, доктор подвинул миску колли, но тот, неуклюже ткнувшись мордой, опрокинул посудину и с застрявшими меж когтей кусками хлеба жалобно заскулил. Так что беднягу пришлось кормить с руки под сочувственное мяуканье Смоки.

Тут только Джон Сайленс понял страшную правду. Отойдя в другой конец комнаты, он громко позвал:

— Флейм, старина, ко мне!

Обычно пес сразу подбегал к нему с заливистым лаем и пытался положить лапы на плечи хозяину. Встал он и сейчас, но уж очень неловко, взмахнув хвостом, двинулся было к Сайленсу и тут же наткнулся на стул, а потом ударился о стол… Смоки неотступно следовал за ним, играя роль провожатого, но никак не мог помочь другу.

Доктор Сайленс взял колли на руки и понес, как ребенка. Итак, за свое участие в эксперименте пес поплатился зрением…

III

Через неделю Джон Сайленс решил навестить писателя в его новом жилище. Доктора обрадовало, что его пациент находится на пути к выздоровлению и что работа у него спорится. Во взгляде Пендера больше не чувствовался страх, да и держался он спокойно и естественно.

— Итак, чувство юмора вернулось к вам? — с улыбкой поинтересовался доктор, когда они уютно устроились в гостиной с видом на парк.

— Стоило мне уехать из этого проклятого дома, и все как рукой сняло. Мне кажется, это был сон. С тех пор у меня нет никаких осложнений, — пояснил Пендер. — Просто не знаю, как вас благодарить.

Сайленс сделал предупреждающий жест.

— Не стоит благодарности. Мы еще поговорим о ваших планах. Я подыщу вам другое жилье и помогу с переездом, так как прежний ваш дом необходимо снести, поскольку не только вы, но и ни один мало-мальски чуткий человек в нем не уживется. Хотя, по-моему, зло себя исчерпало.

И он поведал изумленному писателю о своем эксперименте.

— Я даже не пытаюсь вас понять, — отозвался писатель, когда доктор закончил рассказ. — Знаю только, что теперь мы с женой наконец-то вздохнем свободно. Но скажу откровенно, мне хотелось бы выяснить предысторию дома: кто в нем жил и когда. Странно, обычно места обитания темных сил пользуются в народе дурной славой, а тут никто и словом не обмолвился…

Доктор Сайленс достал из кармана лист бумаги.

— Ну что же, могу удовлетворить ваше любопытство, — невозмутимо заявил он и, пробежав глазами по строкам, снова сунул бумагу в карман. — Я поручил моему секретарю собрать кое-какие сведения и проверил полученную от него информацию, погрузив в транс одного известного медиума. Мне случается прибегать к его услугам. Так вот, по соседству с вами жила некогда знаменитая преступница и злодейка. Скажу сразу, она поплатилась за свои грехи и закончила жизнь на виселице. Ее судили за тягчайшие преступления, взбудоражившие всю Англию, хотя раскрыть их удалось не сразу, а лишь в 1798 году, да и то по чистой случайности. Уточню, она жила там же, на вершине Патни-Хилл, но в другом, гораздо большем доме. Его не раз перестраивали, и от старого особняка сейчас ничего не осталось. Конечно, в то время он находился не в Лондоне, а в одном из пригородов. Хозяйка его была женщиной умной, с железной волей и ничего на свете не боялась. Я убежден, что она владела приемами низшей черной магии и частенько ими пользовалась. Вот почему она смогла обрушить на вас такие мощные флюиды злобы, даже после смерти продолжая творить свои черные дела, как творила их при жизни.

— Вы полагаете, что после смерти душа способна сознательно распоряжаться… — удивленно прошептал писатель.

— Да, я так полагаю и уже говорил вам, что силы незаурядной личности могут сохраняться долгие годы, если не века после ее кончины. Добавлю, что волевые импульсы воздействуют на душу и разум одаренных натур, если те предрасположены к подобному контакту. Будь вы хоть немного сведущи в магии, вас бы это не удивило, ибо вам было бы известно, что мысль по своей природе динамична и порой вызывает к жизни формы и картины давно минувших эпох. Ведь рядом со сферой нашего бытия есть и другая, не видимая глазом сфера, где хаотично дрейфуют канувшие в Лету столетия. Это земля мертвых, их убежище, край, густо заселенный и кишащий чудовищными видениями. Иногда эта сфера соприкасается с живой, реальной жизнью и пробуждается от злой воли опытных манипуляторов или, если угодно, от их черной магии. Думаю, что призрак терзавшей вас колдуньи знал такие тайны. Магические силы этой женщины не умерли и продолжали бы копиться и впредь, но вы, сами того не ведая, растревожили их, вызвав на себя страшный потусторонний удар, который едва не уничтожил вас. Потом они обрушились на меня, однако я выстоял и победил, вобрав их в себя. Так что успокойтесь, больше вам ничто не угрожает. Наверное, вы спросите меня, что же спровоцировало атаку… На мой взгляд, дело не в одних наркотиках. Кроме них, есть разрушительные страсти и необъяснимые настроения, и я бы назвал их духовными лихорадками. Подобные состояния открывают вход в ту астральную сферу, о которой я только что упомянул. Но в вашем случае главным провокатором оказался сильнейший наркотик… А теперь скажите мне, — добавил Джон Сайленс после короткой паузы и показал растерянному писателю карандашный набросок темного призрака на Патни-Хилл (доктор успел его зарисовать). — Скажите, вы узнаете это лицо?

Пендер внимательно вгляделся в рисунок и вздрогнул от ужаса.

— Несомненно, — пробормотал он в замешательстве. — Это ее лицо. Я сам пытался запечатлеть его и отлично помню. Смуглое, с большим ртом, массивным, выдвинутым вперед волевым подбородком и левым прищуренным глазом. Разумеется, это она.

Доктор Сайленс достал старинную гравюру, найденную его секретарем в календаре Ньюгента. Выгравированный портрет зловещей хозяйки дома полностью совпадал с наброском врача. Несколько минут мужчины молча сравнивали изображения.

— Мы должны благодарить Господа за то, что возможности наших чувств не беспредельны, — со вздохом произнес наконец Пендер. — Должно быть, постоянное ясновидение способно свести с ума.

— Вы не ошиблись, — подтвердил Джон Сайленс. — В наши дни множество людей именуют себя ясновидящими. Но будь они и вправду таковыми, статистика самоубийств и помешательств возросла бы в несколько крат. Неудивительно, что вы на время лишились чувства юмора, — добавил он. — Мертвое чудовище питалось теми светлыми, жизнерадостными чувствами, которые переполняли вашу душу, день за днем высасывая их. Да, мистер Пендер, подобные приключения весьма поучительны, и, не окажись судьба столь благосклонной к вам, все могло бы кончиться совсем иначе… Ну что же, позвольте поздравить вас со счастливым исходом…

Писатель вновь принялся его благодарить, и вдруг оба насторожились — кто-то слабо поскребся в дверь. Доктор сразу вскочил и заспешил к выходу.

— Мне пора. Я оставил собаку на лестнице и полагаю…

Не успел он приблизиться к двери, как она распахнулась настежь, и в комнату ворвался огромный золотистый колли. Пес завилял хвостом и, игриво пригнувшись, подскочил к хозяину, пытаясь прыгнуть ему на грудь. Серые собачьи глаза искрились от счастья и снова были зрячи и ясны как день.

Перевод Е. Любимовой

СЛУЧАЙ II

Древние чары

I

Есть на свете непримечательные люди, начисто лишенные любви к приключениям, однако пару раз на протяжении их однообразной жизни с ними происходит нечто столь странное, что мир, затаив дыхание, слушает их рассказ о пережитом, по тут же с недоверием отворачивается прочь. Такие-то случаи чаще всего и оказываются в поле зрения психиатра Джона Сайленса и, взывая к его глубокому человеколюбию, терпению и неистощимому духовному состраданию, подсказывают ему решение чрезвычайно сложных и необычных проблем, представляющих собой величайший общечеловеческий интерес.

Особенно любит он докапываться до сокровенной сути случаев, невероятно странных и фантастических. Распутывать тайные хитросплетения, спасая одновременно страдающие человеческие души, является для него сущей манией. А среди этих тайных хитросплетений были поистине поразительные.

Доверие общества всегда зиждется на каком-либо достоверном, по возможности объяснимом основании. Общество вполне может понять людей с авантюристической жилкой характера, которая ввергает их во все новые и новые приключения. Поэтому, сталкиваясь с такими людьми, оно не обнаруживает никакого замешательства. С другой стороны, считается, что с людьми ординарными не должно происходить ничего из ряда вон выходящего, а если подобное все же происходит, общество становится в тупик, даже испытывает потрясение при виде того, как его снисходительные суждения оказываются грубо опровергнутыми. «Чтобы такое случилось со столь заурядным человеком?! — восклицает общество. — Не может быть. Это просто какой-то абсурд. Тут что-то явно не так».

Однако не могло быть ни малейших сомнений, что с маленьким Артуром Везином и в самом деле произошло очень необычное приключение, во всех подробностях описанное им доктору Сайленсу. Что до немногочисленных друзей, то они проявляли явное недоверие. Посмеиваясь, они резонно замечали: «Такое, вполне возможно, могло случиться с этим безумцем Изардом или с этим чудаком Минским, но никак не с заурядным маленьким Везином, чья жизнь и смерть должны быть такими же незначительными, как его личность».

Не вдаваясь в вопрос, какова будет его смерть, его жизнь, во всяком случае, отнюдь не была такой же «незначительной, как его личность». В его вообще-то и впрямь небогатой событиями жизни произошло нечто поразительное; всякий раз, когда он об этом рассказывал, его бледные, тонкие черты преображались, голос звучал мягко и тихо, с той глубокой убежденностью, которая странно дисгармонировала с не очень связной речью. Каждый раз он переживал заново все перенесенное. Его личность как бы растворялась в рассказе, обычная робость брала верх — казалось, он все время долго и неубедительно оправдывается, и можно было подумать, что этот человек извиняется за все, с ним случившееся. Он словно бы испытывал недоумение по поводу своего дерзкого участия в столь фантастическом эпизоде. Маленький Везин был робким, кротким и чувствительным человеком, почти не способным к самоутверждению, добрым по отношению к людям и зверям и никогда не решающимся сказать твердое «нет» или потребовать многое из того, на что он имел полное право. Во всей его предшествующей жизни не случалось ничего более волнующего, чем опоздание на поезд или потеря зонтика в автобусе. И когда с ним произошло это поразительное приключение, ему было уже давно за сорок, впрочем, никто из друзей и понятия не имел о его истинном возрасте, а сам он не спешил с уточнениями.

Джон Сайленс, не раз прослушавший его рассказ, говорил, что иногда он упускал некоторые подробности и вставлял дополнительные, но все они — и опущенные, и добавочные — несомненно были достоверными. Все происшедшее отпечаталось в его памяти, как на кинематографической пленке. Ни одна из подробностей не производила впечатление вымышленной или лживой. И когда он повторял свой рассказ полностью, эффект был всегда поразительным — его красивые карие глаза ярко вспыхивали, и вдруг обнаруживалось обычно так тщательно скрадываемое обаяние этого скромнейшего человека. Разумеется, Везина никогда не покидало чувство реальности, но, увлеченный повторением своего рассказа, он полностью забывал о настоящем и ярко живописал свое недавнее приключение.

Он возвращался домой после одного из тех путешествий по горам Северной Франции, в которое отправлялся каждое лето. У него не было с собой ничего, кроме сумки, которую он положил на полку; поезд был набит пассажирами, в большинстве своем англичанами, возвращающимися с летнего отдыха. Они сильно раздражали его — не потому, что были его соотечественниками, а потому, что вели себя шумно и развязно; их большие руки и ноги и твидовые одежды мешали ему наслаждаться спокойными красками дня, которые помогали обрести обычное ощущение своей незначительности. Эти англичане производили не меньший шум, чем духовой оркестр, вселяя в него потребность в самоутверждении, в большей свободе поведения и порождая сожаление, что он не требует настойчиво всего, в чем не испытывает никакой необходимости, не претендует на угловые места, не требует, чтобы подняли или опустили стекло, и т. д.

Ему было не по себе в этом поезде, и Везин мечтал, чтобы поездка скорее закончилась и он снова очутился у своей незамужней сестры в Сурбитоне.

Когда поезд, пыхтя, остановился на десять минут на маленькой станции в Северной Франции и Везин сошел на перрон, чтобы размяться, и вдруг увидел еще одну группу жителей Британских островов, высыпающую из встречного поезда, он почувствовал, что не может, физически не в силах продолжать эту поездку. Даже его робкая душа взбунтовалась, и, он решил заночевать в этом маленьком городке, а на другой день сесть на обычный, не курьерский, и, следовательно, более свободный поезд. Проводник уже кричал: «Еп voiture»,[36] проход перед его купе был забит, когда с неожиданной для него решимостью он кинулся за своей сумкой.

Протиснуться в тамбур, даже подняться на ступеньки, не было ни малейшей возможности, поэтому он постучал в окно (у него было угловое место) и попросил сидевшего напротив француза передать ему сумку, объяснив на ломаном французском языке, что решил сделать здесь остановку. Пожилой француз посмотрел на него каким-то странным взглядом, полным немого печального упрека (этот взгляд на всю жизнь запомнился маленькому Везину), но все же передал ему сумку через окно тронувшегося поезда, при этом он быстро и негромко произнес какую-то длинную фразу, из которой сошедший пассажир понял лишь несколько последних слов: «А cause du sommeil et cause des chats».

Доктор Сайленс с его профессиональной проницательностью сразу заинтересовался этим французом, считая, что он играет одну из ключевых ролей во всей этой истории: в ответ на его расспросы Везин признался, что этот человек произвел на него необъяснимо благоприятное впечатление. В течение четырех часов их совместной поездки они сидели друг против друга, но разговор так и не завязался, ибо Везин стеснялся своего скверного французского языка, тем не менее визави непреодолимо притягивал его взгляд, и он то и дело оказывал ему знаки внимания. Они явно нравились друг другу: в них не было ничего такого, что могло бы спровоцировать — пусть даже мелкое — столкновение. Молчаливый француз, несомненно, благоволил к незначительному маленькому англичанину, без каких-либо слов или жестов проявлял постоянное благожелательство и, судя по всему, с радостью готов был оказать ему любую услугу.

— А эта длинная фраза, с которой он бросил вам сумку? — спросил Джон Сайленс, улыбаясь той особенной сочувственной улыбкой, которая могла растопить лед предубеждения в душе всякого пациента. — Вы и в самом деле почти ничего в ней не поняли?

— Он говорил так быстро, тихо и горячо, — объяснил Везин своим слабым голосом, — что я понял лишь несколько последних слов, и то потому, что он высунул голову из окна вагона и выговорил их очень отчетливо.

— A cause du sommeil et a cause des chats? — проговорил доктор Сайленс как бы про себя.

— Совершенно верно, — подтвердил Везин, — что, как я понимаю, означает: «Виной тому сон и кошки».

— Да, именно так бы я и перевел, — коротко заметил доктор, не желая, очевидно, прерывать рассказ своего собеседника.

— Остальная же часть фразы — та, что я не смог понять, — по-видимому, содержала предостережение не останавливаться в этом городе или каком-то его определенном месте. Такое у меня осталось впечатление.

Поезд укатил прочь, и Везин остался на перроне один в не слишком-то веселом настроении.

Маленький город был разбросан по склону крутого холма, который поднимался над равниной, сразу же за станцией, и был увенчан двумя башнями разрушенного кафедрального собора. Со станции он казался ничем не примечательным современным городом, однако у него была еще невидимая с платформы средневековая часть. И как только Везин достиг вершины холма и вступил в старые улочки, он тут же перенесся в минувшие столетия. Казалось, протекло уже много дней с тех пор, как он сошел с шумного, битком набитого поезда.

Везин даже не заметил, как подпал под обаяние этого тихого городка, лежавшего вдали от проторенных туристических путей и спокойно дремавшего под осенним солнцем. Он старался ступать бесшумно, почти на цыпочках, спускаясь по извилистым узким улочкам, где фронтоны домов почти смыкались над его головой; он вошел в одиноко стоявшую гостиницу со скромным, отрешенным видом, как бы извиняясь за вторжение в столь сонное место. Вначале Везин, очарованный восхитительным контрастом между этим тихим, спокойным местом и пыльным, грохочущим поездом, не слишком приглядывался к этой гостинице, чувствуя себя, словно кот, которого кто-то ласково гладит.

— Как кот, вы сказали? — перебил Джон Сайленс.

— Да. С самого начала. — Везин улыбнулся с извиняющимся видом. — Ощущение тепла, тишины и уюта было так приятно, что невольно хотелось мурлыкать. Тогда, во всяком случае, мне показалось, что это общий дух всего этого места.

Старая, доживающая свой век гостиница, все еще сохранявшая атмосферу тех дней, когда мимо нее проезжали дилижансы, встретила его не очень приветливо. Терпимо, но не более того. Плата за проживание была, однако, совсем невысокой, и когда Везин выпил чашку сразу же заказанного им восхитительного чая, он был вполне доволен собой, особенно той решимостью, с какой сошел с поезда. Он был даже горд своим, как ему казалось, оригинальным поступком. Отведенная ему небольшая комнатка была с обитыми темными деревянными панелями стенами и низким, неправильной формы потолком. Выходила она на задний двор. В этот чертог сна, куда не проникал шум окружающего мира, вел длинный, полого спускающийся коридор. Везин был просто очарован, у него было такое чувство, будто он одет в очень мягкий бархатный халат и на ногах у него еще более мягкие туфли, а кругом толстые ковры и подушки. Здесь царил абсолютный покой.

Снимая за два франка в день эту комнату, он поговорил с единственным находившимся здесь в этот сонный полдень человеком — пожилым, дремотно учтивым официантом с длинными пушистыми бакенбардами, который, чтобы подойти к нему, лениво пересек каменный двор; когда же новый постоялец, побывав у себя в комнате, стал спускаться вниз для маленькой предобеденной прогулки по городу, ему посчастливилось встретиться с самой хозяйкой. Это была крупная женщина, ее руки, ноги и лицо как бы слились в одно целое. Но при столь внушительном объеме тела у нее были большие темные живые глаза, которые убедительно свидетельствовали о ее энергии и проницательности. Удобно устроившись в низком кресле, она вязала, напоминал большую полосатую кошку, как будто бы крепко спящую, но на самом деле бодрствующую и готовую к мгновенному действию. «Настоящая пожирательница мышей!» — подумал он.

Хозяйка окинула его вежливым, но совершенно равнодушным взглядом. Он заметил, что она следила за ним, легко поворачивая свою очень толстую, но необыкновенно гибкую шею и одновременно приветствуя его кивками головы.

— Но когда она посмотрела на меня, — продолжал, недоуменно пожимая плечами, Везин все с той же извиняющейся улыбкой, — у меня вдруг возникло тайное опасение, как бы она одним прыжком не перелетела через этот каменный двор и не набросилась на меня, словно огромная кошка на мышь.

Он тихо засмеялся; тем временем, не прерывая его, доктор Сайленс сделал пометку в своей записной книжке, а Везин заговорил снова — таким тоном, словно опасался, что и так уже слишком много сказал, рискуя подорвать наше доверие.

— При всей своей полноте она была женщиной весьма подвижной и энергичной, к тому же очень наблюдательной: у меня было такое чувство, точно она знает все, что я делаю, даже тогда, когда нахожусь у нее за спиной. Голос у нее оказался мелодичным и звучным. Она спросила, есть ли у меня багаж, понравился ли мне мой номер, затем сообщила, что ужин у них подают в семь часов вечера и что в этом маленьком провинциальном городке принято рано ложиться и вставать. Это было предупреждение, чтобы я строго соблюдал принятый у них распорядок дня.

И голосом, и всем своим видом она ясно давала понять, что с ним будут хорошо обращаться, что он будет окружен неизменной заботой и что ему остается только выполнять все, что ему скажут. Никаких решительных поступков или энергичных усилий от него не потребуется. Все было полной противоположностью тому, что он претерпел в поезде. Везин вышел на улицу, успокоенный и умиротворенный, только сейчас осознав, что оказался в самой подходящий для него среде: повиноваться всегда легче, чем противиться естественному ходу вещей. И он вдруг опять замурлыкал, у него было такое ощущение, будто вместе с ним мурлычет весь город.

Путешественник праздно бродил по улицам городка, все глубже и глубже проникаясь царящим там духом спокойствия. Никаких особых целей у него не было. Поперек крыш стелились лучи сентябрьского солнца. За сбегающими вниз извилистыми улочками со старыми фронтонами и открытыми окнами виднелись сказочные равнины, то и дало мелькали романтические лужайки и пожелтевшие рощи, тающие в фантастически-причудливой дымке. Очарование прошлого ощущалось здесь в полной мере.

Улицы были заполнены живописно одетыми мужчинами и женщинами, все они куда-то спешили по своим делам, но, как ни странно, его типично английская наружность не привлекала ничьего внимания. Он забыл, что его туристическая внешность на фоне этих восхитительных картин должна смотреться как грубый и неуместный мазок, и все больше сливался с окружающим его пейзажем, наслаждаясь сознанием своей незначительности и такой необычной для него непринужденности. Казалось, он естественно вписывается в какой-то мягко окрашенный сон, даже не сознавая, что все это ему только снится.

С восточной стороны холм спускался особенно круто; примыкающая к нему равнина превратилась в море сгущающихся теней, где островки небольших рощ тонули среди широких просторов сжатых полей. Везин прошел мимо древних, некогда грозных фортификационных укреплений; разрушенные серые крепостные стены, причудливо оплетенные плющом, казались теперь совершенно безобидными. С широкой, огороженной парапетом площадки, находившейся чуть выше округлых крон аккуратно подстриженных платанов, на которой он просидел некоторое время, открывалась великолепная панорама: на палую листву ложились желтые лучи солнца, в вечерней прохладе прогуливались горожане, иногда до него даже доносились их неспешные шаги и тихие голоса. Плавно двигавшиеся фигуры казались ему потусторонними тенями.

Некоторое время Везин сидел, задумчиво купаясь в волнах тихого говора и слабых отголосков, приглушенных густой листвой платанов. Весь город вместе с холмом, где он, словно древо, пустил свои корни, мнился ему неким живым существом, в полудремоте что-то про себя напевающим.

И вдруг, пока он млел в сонной истоме, его слуха коснулись звуки труб и струнных инструментов; в дальнем конце заполненной людьми террасы, под приглушенный аккомпанемент барабана, заиграл городской оркестр. Везин любил музыку, хорошо ее знал и даже, тайком от друзей, сочинял немудреные мелодии с тихими аккордами, которые он, сидя в одиночестве, наигрывал с помощью левой педали. И эта плывущая меж деревьев музыка, которую наигрывал невидимый и, без сомнения, очень живописный оркестр, глубоко его тронула. Однако он не узнавал ни одной исполняемой музыкантами вещи; впечатление было такое, будто они просто импровизируют, без дирижера. К тому же в этих мелодиях не было хорошо прослеживаемого ритма, начинались они и кончались как-то странно, как если бы в эоловой арфе наигрывал ветер. Музыка была такой же неотъемлемой составляющей окружающего пейзажа, как догорающий солнечный свет и слабо вздыхающий ветер; и нежные ноты, выводимые старомодными печальными трубами, перемежаясь с более резкими аккордами струи, утопавших в мерной пульсации барабана, буквально завораживали.

Во всем этом присутствовало какое-то колдовское очарование. Странно безыскусная музыка была похожа на мелодичное шуршание листвы, на пение ночного бриза в оснастке невидимого корабля или — это сравнение поразило его неожиданной меткостью — на тоскливое завывание диких животных под луной… И, еще раз прислушавшись, он действительно стал различать жалобные, поразительно похожие на человеческие вопли котов, справляющих на ночных крышах свои свадьбы; крики повторялись через неравные промежутки времени, то усиливаясь, то ослабевая, — казалось, кошачья стая где-то высоко в небе торжественным хором прославляла луну.

Сознавая всю странность этого сравнения, Везин тем не менее чувствовал, что оно передает его впечатление от игры оркестра куда выразительнее, чем любое другое. Инструменты играли с невероятно странными интервалами, а крещендо и диминуэндо столь резко сменялись в странном смешении аккордов и диссонансов, что сравнение с кошачьим концертом становилось просто неизбежным. Однако, как ни странно, общее благозвучие сохранялось, а диссонансы, издаваемые полуразбитыми инструментами, были так необычны, что отнюдь не терзали слух.

Долгое время по своему обыкновению Везин всей душой отдавался звукам этой фантастической музыки и вернулся в гостиницу, когда уже начало смеркаться…

— Во всем этом не было ничего, что могло бы вселить тревогу? — полюбопытствовал доктор Сайленс.

— Абсолютно ничего, — заверил Везин. — Но, вы знаете, все это было так фантастически чарующе, что мое воображение сильно разыгралось. И возможно, — продолжал он, подыскивая подходящее объяснение, — это усугубило мою впечатлительность; возвращаясь в гостиницу, я получил добрый десяток вполне объяснимых подтверждений очарования этого места. Но было и много необъяснимого.

— Какие-то настораживающие случаи?

— Нет, не случаи. В моей душе теснилось множество непонятно чем вызванных живых объяснений. Солнце уже зашло, и полуразрушенные старые дома рисовались своими магическими очертаниями на фоне переливчатого, золотисто-алого неба. По извилистым улочкам струилась вечерняя полутьма. Равнина окружала холм, словно все прибывающее и прибывающее сумрачное море. Красота подобного зрелища может быть — и была в тот вечер — просто неотразимой. Но я чувствовал, что происходящее со мной не имеет ничего общего с таинственным и удивительным очарованием этой сцены.

— Это не было тонким преображением духа под влиянием красоты, — вставил доктор, заметив, что он колеблется.

— Отнюдь нет, — продолжал Везин, ободренный этой репликой и уже не опасаясь наших насмешек на свой счет. — Впечатления исходили из какого-то другого источника. На главной улице, например, где мужчины и женщины, возвращаясь с работы домой, делали покупки в лавочках и у разносчиков или, собравшись в группы, праздно болтали, мое появление не вызывало ни малейшего интереса, никто даже не поворачивался, чтобы взглянуть на незнакомца, к тому же иностранца. Меня просто игнорировали. И вдруг я почувствовал, что это безразличие и невнимание — сплошное притворство. На самом же деле все внимательно наблюдали за мной. Ни одно мое движение не оставалось незамеченным.

Замолчав, Везин посмотрел, не улыбаемся ли мы, и, видя, что нет, не улыбаемся, продолжал успокоенный:

— Не спрашивайте меня, как я это заметил, потому что я ничего не могу объяснить. Но это открытие оказалось для меня сильным потрясением. По пути в гостиницу я сделал еще одно любопытное открытие. И тоже необъяснимое, хотя и вполне достоверное. Я могу только изложить его как факт.

Маленький человечек поднялся с кресла и встал на коврик перед камином. По мере того как он погружался в магию пережитого им приключения, росла и его уверенность в себе. Глаза стали оживляться, заблестели.

— Итак, — продолжал Везин, волнуясь и говоря все громче и громче, — я был в магазинчике, когда меня осенила мысль, которая, судя по ее законченности, уже давно вынашивалась в моем подсознании. Кажется, я покупал носки, кое-как изъясняясь по-французски, — он рассмеялся, — когда вдруг понял, что продавщице совершенно наплевать, куплю я что-нибудь или нет. Она только притворялась, будто продает.

Возможно, это был слишком мелкий и ничтожный случай, чтобы на его основе строить глубокие выводы. Но в сущности он был не таким уж мелким, ибо воспламенил фитиль, идущий к пороховой бочке моего ума.

Я вдруг понял, что весь город до сих пор представлялся мне в ложном свете. Подлинные дела и интересы горожан были скрыты от меня, то, что я замечал, являлось лишь видимостью. Истинная жизнь этих людей была скрыта за кулисами, а их показная деловитость лишь маскировала настоящие цели. Они покупали и продавали, ели и пили, гуляли по улицам, но их существование протекало в каких-то неведомых для меня, тайных местах. В лавочках и ларьках им было безразлично, куплю я что-нибудь или нет, в гостинице им было все равно, останусь я или съеду; их жизнь лежала вдалеке от моей, она питалась какими-то тайными, таинственными источниками и оставалась невидимой для моих глаз. Все это было сплошным хитроумным обманом, затеянным то ли для меня, то ли для каких-то других целей. Основная же их деятельность проходила где-то в другой сфере. Я ощущал себя так, как могла бы чувствовать себя какая-нибудь чужеродная субстанция, попавшая в человеческий организм, который стремится извергнуть или абсорбировать ее. Так поступал со мной город.

Пока я возвращался в гостиницу, эта мысль все глубже укоренялась в моем уме. И я все усиленнее размышлял, где же протекает истинная жизнь этого города, каковы его подлинные дела и интересы.

После того как мои глаза частично открылись, я стал замечать и кое-что другое, повергавшее меня в недоумение. Прежде всего поражала необыкновенная тишина, царившая во всем городе. Хотя улицы были вымощены булыжником, люди двигались по ним мягко и бесшумно, словно кошки. Все звуки были заглушены или приглушены. Здешние жители, казалось, не разговаривали, а мурлыкали. Никакой шум, никакое возбуждение или волнение просто не могли существовать в мечтательной, сонной атмосфере, которая плотной завесой обволакивала городок, напоминавший хозяйку гостиницы, — внешне полное спокойствие, а под ним интенсивная внутренняя активность и целеустремленность.

Однако никаких признаков летаргии или праздной лености Везин не заметил. Здешние люди были энергичными и подвижными, но в каждом из них чувствовалось какое-то магическое, сверхъестественное умиротворение; все они как будто находились во власти колдовских чар.

На миг Везин прикрыл рукой глаза, казалось, воспоминания сделались вдруг нестерпимо яркими. Он снизил голос до шепота, и нам приходилось напрягать слух, чтобы расслышать его. Очевидно было, что он рассказывает чистую правду, но делает это одновременно с удовольствием и отвращением.

— Я вернулся в гостиницу и поужинал, — продолжал он уже громче. — У меня было такое чувство, будто я оказался в странном новом мире. Привычный реальный мир куда-то исчез. Здесь, нравилось мне это или нет, я столкнулся с чем-то новым и необъяснимым. Вот тут-то я впервые пожалел, что так опрометчиво сошел с поезда. Со мной происходило нечто странное, а я ненавижу странности — они совершенно чужды моей натуре. Хуже того, что-то непонятное и загадочное творилось и в моей душе, той ее сфере, которая не повинуется моей воле; и я беспокоился за устойчивость того, что в течение сорока лет считал своей «личностью».

Я поднялся к себе в комнату; меня одолевали необычные и поразительно навязчивые мысли. Чтобы отвлечься от них, я стал вспоминать о казавшемся теперь таким славным, шумном, прозаичном поезде и всех этих говорливых здоровяках пассажирах. Я даже хотел оказаться среди них. Сон положил конец этим праздным мечтам. Снились мне какие-то бесшумно движущиеся существа, похожие на огромных кошек; я как будто глубоко погрузился в безмолвную жизнь в сумрачном, словно завернутом в огромное мягкое одеяло, мире за пределами моих ощущений.

II

Везин прожил в этом городе довольно долго, во всяком случае гораздо дольше, чем намеревался сначала. Все это время он пребывал в каком-то расслабленном, дремотном состоянии. Ничего особенного он не делал, но город словно приворожил его к себе, и маленький незаметный человек никак не мог решиться уехать. Решения всегда давались ему с большим трудом, иногда он даже удивлялся, каким образом ему удалось так неожиданно покинуть поезд. Казалось, он исполнял чью-то чужую волю, и он не раз вспоминал своего визави — смуглого француза. Как жаль, что он не понял этой длинной фразы, кончавшейся странными словами: «А cause du sommeil et cause des chats». Что бы это могло означать?

Между тем тихий город продолжал держать его в плену, и со своей обычной нерешительностью он пытался выяснить, в чем же заключается тайна его очарования. Но недостаточное знание французского языка и природная стеснительность мешали ему обращаться к местным жителям с прямыми расспросами. Он довольствовался молчаливым наблюдением.

Погода держалась тихая, немного пасмурная, что вполне устраивало Везина. Он бродил по городу, пока не изучил все его улицы и переулки. Никто его не останавливал, не задерживал, хотя с каждым днем ему становилось все яснее, что он находится под постоянным наблюдением. Город следил за ним, точно кот за мышью. Между тем он так и не смог выяснить, чем его обитатели занимаются в действительности. Горожане вели себя загадочно и таинственно, с какой-то кошачьей скрытностью.

Однако он сам оставался под постоянным наблюдением.

Однажды на самой окраине города, у крепостных стен, Везин забрел в маленький парк, озаренный солнцем, и уселся на одну из скамеек. Сначала он был там один, аллеи — пусты, на скамейках ни души. Но минут через десять вокруг него оказалось уже добрых два десятка горожан: одни, любуясь цветами, бесцельно расхаживали по посыпанным гравием дорожкам, другие сидели, как и он, на скамьях, наслаждаясь осенним солнцем. Никто как будто не обращал на него никакого внимания, но он отчетливо чувствовал, что все они пристально за ним наблюдают. На улицах у них был деловой, озабоченный вид, но, оказываясь в парке, они сразу забывали о всех своих делах и лениво нежились на солнце. Однако уже через пять минут после его ухода парк опустел… Никогда не оставался он один и на улицах. Чувствовалось, что его образ всегда присутствует в мыслях горожан.

Мало-помалу он понял, каким образом они умудряются так незаметно следить за ним. Эти люди ничего не делали открыто. Только исподволь. Он втайне улыбнулся, когда эта мысль облачилась в такие точные слова. Они смотрели на него искоса, под какими-то немыслимыми углами зрения. В его присутствии они старались двигаться незаметно — как правило, в обход. Их природа, очевидно, совершенно не терпела прямоты. Они избегали открытого образа действий. Если он заходил в какой-нибудь магазинчик, продавщица тотчас же удалялась в дальний конец прилавка, но стоило ему позвать ее, как она тут же откликалась, давая понять, что всецело к его услугам. И в этом было тоже что-то кошачье. Даже в гостиничном ресторане вежливый официант с бакенбардами, ловкий и бесшумный в своих движениях, никогда не приближался к его столу по прямой линии — он все время менял направление, притворяясь, будто идет к какому-то другому столику, и лишь в последний момент резко поворачивал и оказывался прямо перед ним.

Рассказывая обо всем этом, Везин странно усмехался. Никаких других туристов, кроме него, в гостинице не было; там завтракали и ужинали несколько постояльцев, которые вели себя с прямо-таки невероятной странностью. В дверях они непременно задерживались, пристально оглядывали зал и только потом, стараясь держаться вдоль стен, начинали бочком пробираться к своему столику. В самый последний миг они настороженно оглядывались и быстро усаживались на место. В их повадках тоже чувствовалось что-то кошачье.

В этом тихом городе с его затаенной, подспудной жизнью случались иногда и неожиданные происшествия, особенно озадачивало Везина внезапное появление и исчезновение некоторых горожан. Возможно, это было вполне естественно, но он все же никак не мог понять, каким образом они появляются и исчезают на улицах, где поблизости нет никаких дверей или люков. Однажды он шел следом за двумя пожилыми женщинами, которые внимательно его разглядывали неподалеку от гостиницы; идя всего в нескольких футах от него, они свернули за угол. Но когда он быстро последовал за ними, он увидел перед собой совершенно пустую, без единого живого существа улицу. Единственное место, где они могли бы скрыться, было крыльцо в пятидесяти ярдах от него, но за такое короткое время до него не мог бы добежать даже самый быстрый бегун в мире.

С такой же неожиданностью появлялись люди и там, где он никак не ожидал их видеть. Однажды Везин услышал за низкой стеной шум, похоже там кто-то ссорился, но когда он подбежал к стене, чтобы посмотреть, что там происходит, то увидел группу женщин, поглощенных громким разговором, и, едва его голова появилась над оградой, этот разговор превратился в обычное характерное перешептывание. И даже тогда ни одна из них не взглянула на него прямо, однако в следующий миг все они с необъяснимой быстротой скрылись в дверях и под навесами по ту сторону двора, а их голоса стали удивительно похожи на сердитое шипение дерущихся кошек.

Однако общий дух города — зыбкий, неуловимый, скрытый от внешнего мира и в то же время полный интенсивной жизненной силы — по-прежнему ускользал от него; и это не только удивляло и раздражало его, но и стало внушать ему страх.

Из его туманных, рассеянных мыслей вновь родилось подозрение, что жители города ожидают, когда он объявит о своих намерениях, займет определенную позицию, поступит так или иначе, — лишь после этого они в свой черед вынесут решение отвергнуть или принять его.

Несколько раз он пытался следовать за небольшими процессиями или группами горожан, чтобы по возможности выяснить, каковы их цели, но они неизменно обнаруживали его и тут же расходились в разные стороны. Он так и не смог узнать, в чем заключаются их жизненные интересы. Кафедральный собор всегда пустовал, никто не заходил и в старую церковь Св. Мартина на противоположном конце города. Если они что-нибудь и покупали, то только по необходимости, а не но желанию. Ларьки и киоски стояли заброшенные, в маленьких кафе не было ни души, зато на улицах всегда толпился народ, не прекращалась суета.

«Неужели эти люди, — однажды подумал Везин со смешком, удивляясь дерзости собственной мысли, — порождения ночной тьмы? Появляются они с наступлением сумерек и только по ночам живут истинной жизнью. Уж не кошачье ли племя владеет этим благословенным городом?»

Эта догадка пронзила его легкими токами страха и смущения. Продолжая улыбаться, он чувствовал растущее беспокойство: казалось, какие-то невидимые силы протягивают щупальца в самой сердцевине его существа. Что-то, не имеющее ничего общего с его обычной, повседневной жизнью, что-то, не пробуждавшееся в нем много лет, слабо шевелилось в его сознании и сердце, порождая странные мысли и чувства, проявляясь даже в его жестах и движениях. Что-то жизненно важное для него, для его души, постепенно заполняло Везина, вытесняя все старое и привычное.

Всякий раз, возвращаясь на закате в гостиницу, он видел в сумерках фигуры горожан — они крадучись выходили из дверей своих лавок и, подобно стражам, топтались на перекрестках, но всегда при его приближении бесшумно, словно тени, исчезали… И поскольку двери гостиницы неизменно закрывались в десять вечера, он так ни разу и не вышел посмотреть, что представляет собой город ночью. Впрочем, если у него и было такое желание, то не слишком сильное.

В его ушах все чаще звучали слова: «А cause du sommeil et cause des chats», хотя он так и не мог постичь их значения.

Трудно сказать почему, но спал он, несмотря на обуревавшие его тревожные мысли, мертвым сном.

III

Кажется, на пятый день — тут в его рассказе случались несоответствия — он сделал некое открытие, которое усугубило его тревогу и едва не привело к душевному кризису. Ранее Везин заметил, что в его характере происходят едва уловимые перемены, меняются некоторые, не очень существенные привычки. До поры до времени он закрывал на это глаза, пока не случилось нечто поразительное, чего уже нельзя было игнорировать.

Даже в лучшие свои времена этот незаметный человек страдал неуверенностью в себе, при малейшем давлении охотно шел на уступки, соглашался с чужим мнением, но при необходимости мог действовать достаточно энергично и принимать твердые решения. Неожиданно для себя он убедился, что эта его способность сильно ослабла, если не исчезла вовсе. Везин ощутил вдруг свою полнейшую несостоятельность в принятии любых, даже самых пустяковых решений. На пятый день своего пребывания в городе он подумал, что уже провел здесь достаточно много времени и что сейчас для него было бы разумнее и безопаснее уехать.

И тут внезапно осознал, что не может уехать…

Ему трудно было описать доктору Сайленсу то состояние полной беспомощности, в котором он оказался, и он постарался передать этот паралич воли жестикуляцией и мимикой. Постоянная слежка и наблюдение как будто соткали какую-то сеть вокруг него, он чувствовал себя, как муха, запутавшаяся в паутине, и не видел никакого пути спасения. Это было весьма тревожное ощущение. Его ослабшая воля практически утратила способность принимать какие-либо решения. Одна мысль о необходимости действовать — предпринять побег — внушала ему ужас. Все его жизненные токи как бы обратились вспять, пытаясь извлечь из глубины души нечто давно погребенное, нечто забытое вот уже много лет, а может быть, и столетий. Вот-вот, казалось ему, в его памяти откроется какое-то окно — и он увидит совершенно новый и в то же время знакомый мир. Потом по ту сторону действительности поднимется некая темная завеса, и его взгляд сможет проникнуть еще дальше, вот тогда-то он наконец и поймет тайную жизнь этих необычных людей.

«Чего же они ожидают? — спрашивал он себя с бьющимся сердцем. — Что я к ним присоединюсь или, наоборот, откажусь становиться одним из них? Стало быть, окончательное решение все же за мной, а не за ними».

Теперь ему стал в полной мере понятен зловещий характер его приключения, и он не на шутку перепутался, так как понял, что дальнейшее существование его зыбкой личности находится под угрозой.

Спрашивается, почему и он тоже стал ходить крадучись, стараясь ступать как можно бесшумнее и постоянно оглядываясь? Почему он ведет себя так даже в коридоре безлюдной гостиницы, а когда выходит на улицу, пользуется любым попадающимся ему на пути укрытием? И чем, как не страхом, можно объяснить его нежелание выходить из гостиницы после заката?

Когда Джон Сайленс мягко, но настойчиво попросил его объяснить все это, Везин извиняющимся тоном признался, что у него нет никаких объяснений.

— Просто опасайся, что, если не буду все время начеку, со мной может случиться какая-нибудь беда. Меня душил какой-то инстинктивный страх… — вот и все, что он мог сказать. — Мне казалось, будто весь город преследует меня с какой-то тайной целью; и если он завладеет мной, я потеряю свое Я — во всяком случае, то Я, которое мне было известно до сих пор, — и мое сознание переродится. Впрочем, вы знаете, я не психолог, — коротко добавил он, — и не могу определить свои мысли и чувства более ясно.

Везин сделал это открытие, гуляя по двору, за полчаса до ужина, и тотчас же поднялся в свою тихую комнату в конце извилистого коридора, чтобы обдумать все это в одиночестве.

Конечно, во дворе не было ни души, но всегда можно было ожидать появления дородной женщины, хозяйки, которой он побаивался; она сядет и начнет вязать, исподтишка наблюдая за ним. Это уже случалось не раз, и он просто не мог ее видеть: его не покидало странное предчувствие, что стоит ему отвернуться, как она набросится на него и вцепится в шею. Страх этот, само собой, был совершенно беспочвенным и тем не менее продолжал его преследовать; в таких случаях от него невозможно отмахнуться, ибо он обретал черты реальности.

Итак, он отправился к себе наверх. Время было предвечернее, и в коридорах еще не зажигали керосиновых ламп. Везин спотыкался о неровные плиты древнего пола, проходил мимо смутно вырисовывающихся дверей, которые никогда не бывали открытыми, мимо всегда пустых необитаемых комнат. По теперешней своей привычке он шел крадучись, на цыпочках.

В последнем коридоре, на полпути к его комнате, был крутой поворот, и, когда он ощупывал стены простертыми вперед руками, его пальцы наткнулись на некое живое существо. На миг ему показалось, будто это пушистый, нежно пахнущий котенок, ибо то приятное тепло, которое от него исходило, рождало именно такие ассоциации, однако он тут же опомнился: ростом это существо было ему по плечо…

Опасаясь не справиться с нервами, он, вместо того чтобы проверить, что это такое, как можно теснее прижался к противоположной стене. Существо, шурша, проскользнуло мимо него и, двигаясь легкой поступью, быстро исчезло. В воздухе повеяло чем-то теплым и ароматным…

Какое-то мгновение Везин, затаив дыхание, стоял у стены, затем кинулся к своей комнате и, захлопнув за собой дверь, заперся на ключ. Но в бегство обратил его не страх, а приятное волнение. Когда нервы немного успокоились, какое-то восхитительное чувство разливалось по его телу. И он вдруг осознал, что ощущал то же самое двадцать пять лет назад, когда впервые влюбился. Теплые жизненные токи восходили к его голове, вызывая легкое сладостное головокружение. Его вдруг охватило нежное, сладостное, полное любовной неги настроение.

Тьма в комнате стояла кромешная, и, повалившись на диван, Везин стал обдумывать случившееся. II вдруг поймал себя на том, что и думать забыл об отъезде. Таково было последствие случайной встречи в коридоре. Вокруг еще реял восхитительный аромат, одурманивая его сердце и ум, но он уже догадался, что мимо прошла девушка, это ее волос впотьмах коснулись его пальцы — и у него было странное впечатление, будто она поцеловала его, поцеловала в самые губы.

Весь дрожа, он сидел на диване у окна и старался собраться с мыслями. Каким образом случайная встреча во тьме коридора могла так сильно наэлектризовать все его существо, что он до сих пор продолжал ощущать сладостный трепет? И однако это было так. Отрицать это, как и анализировать, было бесполезно. В его крови полыхало какое-то древнее пламя, и то, что ему было сорок пять, а не двадцать пять, ничего не меняло. В своем душевном смятении он осознавал одно: случайного прикосновения к невидимой во мгле девушке оказалось достаточно, чтобы разворошить тлеющие угли в сердце, так что все его существо, стряхнув былую вялую инертность, затрепетало в бурном, даже неистовом возбуждении.

Через некоторое время, однако, годы взяли свое, Везин успокоился, а когда, постучав в его дверь, официант сообщил, что время ужина уже истекает, он взял себя в руки и медленно спустился в зал ресторана.

При его появлении все подняли глаза, ибо Везин сильно опоздал, но он занял свое обычное место в дальнем углу и стал есть. Его волнение все еще не улеглось, но ни во дворе, ни в зале он не заметил ни одного девичьего лица, и это его слегка успокоило. Он ел так торопливо, что почти нагнал всех, ранее его начавших подходить к табльдоту, когда вдруг почувствовал какое-то оживление в зале.

Везин сидел так, что дверь и большая часть длинного зала находились у него за спиной, но ему не надо было поворачиваться, чтобы понять, что в ресторан вошла та самая девушка, что встретилась ему в коридоре. Он почувствовал ее присутствие задолго до того, как услышал или увидел ее. Немногочисленные старые постояльцы, вставая один за другим, обменивались приветствиями с кем-то, кто переходил от стола к столу. Когда наконец, с яростно колотящимся сердцем, он повернулся, чтобы посмотреть, кто же это, то увидел гибкую и стройную молодую девушку, которая из самого центра зала направлялась к его столу. Она шла удивительной походкой, с грацией молодой пантеры, и ее приближение так сильно поразило его, что он поначалу даже не мог толком разглядеть ее лицо, хотя сразу почувствовал прежний сладостный трепет.

— Mamselle est de retour![37] — шепнул старый официант рядом с ним.

Везин только успел понять, что загадочная незнакомка — дочь хозяйки, когда она подошла к его столу и он услышал ее голос. Она обращалась к нему. В смятении, застилавшем его глаза туманной пеленой, он не видел ничего, кроме этих алых губ, белозубой улыбки и непослушных прядей красивых темных волос на висках. Она приветствовала его очаровательным полупоклоном, ее прекрасные большие глаза смотрели на него в упор, и тот же дурманящий аромат, что и в коридоре, кружил ему голову; потом, опершись рукой о стол, она слегка наклонилась к нему. Всем своим существом ощущая ее близость, он слышал, как она объясняет ему, что заботится о всех постояльцах своей матери и что ему, как новоприбывшему, представляется последней.

— Месье уже пробыл здесь несколько дней, — ответил за него официант, а сладостный голос пропел:

— О, я надеюсь, месье еще не собирается нас покидать. Моя матушка слишком стара, чтобы уделять должное внимание всем постояльцам, но я постараюсь возместить этот недостаток своей заботой. — Красавица засмеялась восхитительным смехом. — О месье хорошо позаботятся.

Борясь со смятением и желая проявить максимум учтивости, Везин приподнялся, чтобы поблагодарить девушку, но его рука случайно прикоснулась к руке девушки, и он испытал что-то вроде электрического удара. Затрепетало не только его тело, но и душа. Красавица устремила на него необыкновенно пристальный взгляд, и в следующий миг, так и не проронив ни слова, он бессильно опустился на стул, а она была уже в середине зала. Только тогда он заметил, что пытается есть салат с помощью десертной ложки и ножа.

Мечтая, чтобы она вернулась, и в то же время боясь ее возвращения, он быстро проглотил остаток ужина и поспешил в спальню, чтобы побыть наедине с собой. На этот раз вся гостиница была освещена, и с ним не случилось ничего неожиданного, однако извилистый коридор, ведущий к его комнате, тонул в полумраке, и последняя его часть, начиная от поворота, казалось, не кончится никогда. Коридор шел вниз, подобно тропе с покатой горы, и, крадучись на цыпочках, Везин как будто пробирался в самое сердце дремучего леса. Все в нем пело. Странные фантазии теснились в его голове, и когда он наконец вошел в комнату и запер за собой дверь, то не стал зажигать свечей, а сидел у открытого окна и долго-долго предавался размышлениям…

IV

Эту часть рассказа Везин поведал доктору Сайленсу без помощи наводящих вопросов, хотя и постоянно запинаясь от смущения. В его голове никак не укладывалось, каким образом девушка смогла произвести на него такое впечатление еще до того, как он ее увидел. Случайной встречи в темноте оказалось достаточно, чтобы воспламенить его сердце. Он ничего не знал о колдовской силе женского очарования и много лет не поддерживал никаких нежных отношений с представительницами прекрасного пола, ибо страдал непреодолимой застенчивостью и слишком хорошо сознавал свои недостатки. Но эта очаровательная молодая особа открыто проявляла свое расположение к нему. Ее поведение не оставляло никаких сомнений: при каждом удобном случае она старалась встретиться с ним. Она была несомненно целомудренна и мила и открыто изъявляла ему свою симпатию; она покорила его первым же взглядом своих сияющих глаз, если не сделала этого еще раньше — магией своего незримого присутствия в коридоре.

— Вы воспринимали ее как духовно здоровую, добродетельную девушку? — спросил доктор. — И не испытывали никаких других чувств, кроме восхищения, — например, тревоги?

Везин резко вскинул голову и улыбнулся одной из своих неподражаемых извиняющихся улыбок. Ответил он не сразу — через некоторое время. При одном только воспоминании о пережитом его бледное лицо покраснело, а карие глаза потупились.

— Я не могу утверждать это с достаточной определенностью, — пробормотал он. — Впоследствии, сидя в своей комнате, я испытывал некоторые сомнения. У меня создалось впечатление, что в ней есть что-то — не знаю, как бы это выразить поточнее, — нечестивое. Я не имею в виду каких-либо явных или тайных пороков, но в ней было что-то неуловимо путающее. Она и привлекала меня — и отталкивала… гораздо сильнее, чем…

Он заколебался, сильно покраснел и так и не смог завершить свою фразу.

— Никогда в жизни со мной не происходило ничего подобного, — заключил он в стыдливом смятении. — Возможно, вы правы — это было колдовское наваждение. Но что бы это ни было, я чувствовал, что готов остаться в этом ужасном заколдованном городе, лишь бы только видеть ее каждый день, слышать ее голос, любоваться изяществом ее движений, а иногда, может быть, касаться ее руки.

— В чем, по-вашему, заключался источник ее неотразимого обаяния? — спросил Джон Сайленс, намеренно глядя в сторону.

— Вот уж от кого-кого, а от вас такого вопроса не ждал! — воскликнул Везин, изо всех сил стараясь изобразить достоинство. — Я думаю, ни один мужчина не может достаточно убедительно описать, в чем состоит очарование женщины, его покорившей. Я, во всяком случае, не могу. Скажу лишь, что стройная, как молодое деревце, девушка буквально околдовала меня; одно сознание, что она живет и спит в том же доме, что и я, наполняло меня необыкновенным восторгом. У меня было такое чувство, — продолжат он серьезно, с ярко горящими глазами, — будто она воплотила в себе все эти странные, скрытые силы, незримо действующие в этом городе. У нее были завораживающе мягкие движения крадущейся пантеры и та же уклончивая манера поведения, что и у всех горожан, скрывающих свои тайные цели, — эти цели, без всякого сомнения, имели какое-то отношение ко мне. К моему ужасу и восторгу, она как бы небрежно, но на самом деле очень внимательно наблюдала за мной, и человек менее чувствительный, чем я, — он сделал извиняющийся жест, — или менее подготовленный всем, до того происшедшим, никогда бы этого не заметил. Она была всегда спокойна и сдержанна, но, казалось, присутствовала везде, и я ни на миг не мог ускользнуть от ее внимания. Я постоянно встречал пристальный взгляд ее больших смеющихся глаз — он сопровождал меня не только во всех комнатах и коридорах гостиницы, но и в самых многолюдных районах города.

После той первой встречи, которая так резко нарушила душевное равновесие маленького человечка, между ними началось быстрое сближение. Воспитанный в строгих правилах, он, как все ограниченные люди, опасался, что какое-нибудь необычное событие может разрушить его маленький мирок, поэтому инстинктивно не доверял событиям необычным, из ряда вон выходящим. Но постепенно Везин стал утрачивать свою чопорность. Девушка вела себя с подобающей скромностью и, как дочь хозяйки, естественно, должна была общаться со всеми постояльцами. Ничего удивительного, что они вскоре подружились. К тому же она была молодой, очаровательной француженкой и не скрывала, что он ей нравится.

И все же что-то трудноуловимое, смутное отражение каких-то других мест, других времен, принуждало его держаться настороже; иногда, затаив дыхание, он вздрагивал. «Все это было как горячечный, блаженный и одновременно ужасный сон», — признался он шепотом.

Несколько раз он ловил себя на том, что не сознает, что говорит или делает, словно повинуясь приказам, посылаемым чьей-то чужой волей.

Мысль об отъезде продолжала возвращаться, но все менее и менее настойчиво; день проходил за днем, и Везин все теснее сливался с дремотной жизнью этого средневекового городка, незаметно утрачивая характерные черты своей личности. У него было такое предчувствие, что скоро занавес стремительно взовьется ввысь, и тогда он будет наконец посвящен в ту тайную жизнь, которая за ним скрывается. Но к этому времени он преобразится в совершенно другое существо.

Каждый день он замечал различные знаки внимания, попытки скрасить его пребывание в гостинице: в спальне у него поставили цветы, заменили кресло в углу на более удобное, а на его столе в ресторане стали появляться даже особые дополнительные блюда. Беседы с мадемуазель Ильзе становились все более частыми и продолжительными, и, хотя они редко касались чего-нибудь более существенного, чем погода и городские достопримечательности, девушка, как ему показалось, никогда не спешила их заканчивать, время от времени вставляя небольшие странные фразы, которые он плохо понимал, однако хорошо чувствовал, что в них скрывается нечто чрезвычайно важное.

В эти как будто случайные, многозначительные, хотя и плохо понятные фразы она вкладывала какую-то тайную цель, что сильно его настораживало. Везин был уверен, что она добивается, чтобы он отложил свой отъезд на неопределенное время.

— Месье так и не пришел ни к какому решению? — тихо спросила она перед завтраком, сидя рядом с ним на залитом солнцем дворике; к этому времени их отношения уже продвинулись далеко вперед. — Это, должно быть, очень трудно; мы все должны вам помогать.

Вопрос застиг Везина врасплох. Задавая его, Ильзе повернулась к нему, и ей на глаза упал локон, что придало девушке плутовской вид. Он сомневался, что правильно понял ее, ибо близость этой молодой особы плохо сказывалась на его и без того скудном знании французского языка. Но и сами слова, и выражение ее лица, и еще что-то, что таилось за всем этим, испугали его. Это подтверждало его подозрение, что весь город ожидает, когда он наконец примет решение по какому-то важному поводу.

И в то же время, глядя на нее, сидящую так близко в своем мягком темпом платье, он испытывал невыразимое волнение.

— Вы правы, я и в самом деле никак не решусь уехать, — пробормотал он, утопая в сладостных глубинах ее глаз. — Особенно с тех пор, как вы здесь, мадемуазель Ильзе.

Он был поражен успехом, какой имел его немудреный комплимент, и в то же время готов откусить себе язык за такую несдержанность.

— Стало быть, вам все же нравится наш маленький городок, — томно мурлыкнула она.

— Я просто очарован им; точно так же, как очарован вами, — воскликнул он, чувствуя, что теряет над собой власть. С его уст готовы были сорваться самые откровенные признания, когда девушка легко вскочила со стула и поспешила прочь.

— Сегодня у нас луковый суп, — крикнула она, оборачиваясь со смехом, — и я должна проверить, все ли там сделано как надо. А вдруг месье не понравится его ужин и он съедет от нас!

Везин смотрел, как она пересекает дворик грациозной кошачьей поступью, и ее простое черное платье напоминало ему нежный мех все того же вкрадчивого и гибкого племени. Девушка еще раз улыбнулась ему с крыльца и на миг остановилась, чтобы поговорить с матерью, как обычно сидевшей со своим вязанием у прохода в ресторан.

Но странное дело, как только его взгляд упал на эту непомерно толстую женщину, и мать и дочь представились ему в совершенно ином свете. Откуда, как по волшебству, появлялось у них это чувство величавого достоинства и сознание своего могущества? Что было в этой массивной женщине такого, отчего она вдруг начинала казаться царицей, восседающей на троне в каком-то мрачном темном зале, вознося свой скипетр над зловеще тлеющими углями безумия буйной оргии? И почему вдруг эта стройная девушка, гибкая, точно ива, и ловкая, словно молодая пантера, исполнялась зловещего величия, ее голова облекалась в пламя и дым, а под ноги ей покорно стлалась ночная тьма?

Затаив дыхание, Везин сидел как пригвожденный. Едва появившись, неожиданное видение исчезло. Обеих женщин осветило солнце, и он услышал, как Ильзе, смеясь, разговаривает с матерью о луковом супе; потом она оглянулась на него через плечо с такой обворожительной улыбкой, что он мысленно сравнил ее с унизанной росой розой, колышущейся под летним ветерком.

Луковый суп и в самом деле был очень хорош в этот день: его маленький стол оказался накрыт на двоих, и он с трепещущим сердцем выслушал объяснение официанта: «Мамзель Ильзе почтит месье своим присутствием, она иногда удостаивает этой чести гостей своей матери».

Она и впрямь сидела рядом с ним в это восхитительное утро, спокойно разговаривала на простом французском языке, следила за его обслуживанием, приправляла салат соусом и даже помогала ему своей ручкой. Позднее он курил во дворике, втайне надеясь, что, освободившись от своих обязанностей, девушка снова подойдет к нему; так оно и произошло, она оглядела его с милым застенчивым видом и сказала:

— Матушка полагает, что вам следует лучше ознакомиться с достопримечательностями нашего города, и я с ней вполне согласна. Может быть, месье соблаговолит взять меня своим гидом? Я могу показать ему все, ибо наш род живет здесь в течение многих поколений.

Ильзе взяла его за руку и, прежде чем он смог хоть одним адовом выразить свое удовольствие по этому поводу, вывела на улицу. Сделала она это совершенно естественно, без малейшей тени навязчивости или нескромности. Он покорно следовал за ней. Ее лицо светилось удовольствием и заинтересованностью; в своем коротеньком платьице, со взбитыми волосами она выглядела очаровательной семнадцатилетней девочкой — а ведь ей и в самом деле было семнадцать, — простодушной и веселой, гордой своим родным городам и не по годам восприимчивой к его древней красоте.

Они обошли весь город, и она показала ему то, что считала его главной достопримечательностью: мрачный, полуразрушенный аристократического вида особняк, где в течение многих столетий обитали ее предки по матери, а также древнюю рыночную площадь, на которой семьсот лет назад десятками сжигали ведьм. Ее речь струилась, как плавный живой ручей, но до его сознания доходила едва ли пятидесятая часть всего сказанного; ковыляя рядом с девушкой, он проклинал свои сорок пять лет, находившиеся в таком вопиющем противоречии с его воспрявшими из небытия юношескими стремлениями. И все время, пока она говорила, Англия и Сурбитон казались чем-то бесконечно далеким, представляющим какую-то совершенно иную эпоху мировой истории. Ее голос пробуждал в нем что-то древнее, что-то бесконечно долго спавшее, он убаюкивал верхние слои его сознания, вызывая из глубин что-то давно забытое. То же самое происходило и с городом — его внешняя, претендующая на активную современную жизнь сторона как-то мертвенно оцепенела, а то, что скрывалось под этой обманчивой оболочкой, все настойчивее пыталось пробиться на поверхность. Темный занавес беспокойно покачивался. Впечатление было такое, будто он вот-вот поднимется…

Наконец Везин стал кое-что понимать в происходящем. Ему как бы передавалось общее настроение города. Чем больше приглушалось его обычное внешнее Я, тем явственнее утверждала себя та внутренняя тайная жизнь, которая обладала истинной реальностью и силой. А девушка была верховной жрицей, главный орудием осуществления этого мистического действа. В то время как они брели по извилистым улицам, в уме маленького господина зарождались новые мысли, новые толкования, а озаренный мягким солнечным светом живописный старый город с фронтонами еще никогда не казался ему таким удивительным и манящим.

И только одно, казалось бы, незначительное само по себе и совершенно необъяснимое происшествие встревожило и озадачило его: проходя мимо парка, он показал своей юной спутнице на столб голубоватого дыма, поднимавшийся над горящими осенними листьями, особенно живописный над красными крышами, потом подошел ближе и подозвал ее к себе, чтобы она могла полюбоваться языками огня, вырывающимися из груды сора. Однако Ильзе при виде этого зрелища изменилась в лице, повернулась и помчалась как ветер, выкрикивая на бегу какие-то сумбурные фразы, из которых он понял лишь одно: она сильно напугана огнем и спешит как можно быстрее скрыться, призывая его бежать вместе с ней.

Но минут через пять она вновь была спокойна и счастлива, как будто не произошло ничего такого, что могло бы ее встревожить, и оба вскоре забыли об этом случае.

Сидя на полуразрушенном парапете крепостной стены, они слушали странную музыку оркестра, который он слышал еще в день своего прибытия. Эта музыка, как и в первый раз, глубоко его тронула; под впечатлением дивных звуков он вдруг заговорил на французском языке с необычайной беглостью. Девушка была совсем рядом. И ни души вокруг. Побуждаемый непреодолимым импульсом, он забормотал что-то невнятное о своем восхищении ею. При первых же словах Ильзе легко соскочила с парапета и, улыбаясь, подошла так близко, что почти касалась его колен. Она была, как обычно, без шляпы, и солнце освещаю сбоку ее волосы, щеку и шею.

— О, я так рада! — вскричала девушка и от радости захлопала в ладоши. — Так рада, ведь, если ты любишь меня, ты должен любить и то, что я делаю, и тех, к кому я принадлежу.

Везин горько пожалел о своей несдержанности. Что-то в ее словах сразу остудило его пыл. Он понял, как опасно пускаться в плавание по бурному неизведанному морю.

— Я хочу сказать, что ты примешь участие в нашей реальной жизни, — умоляюще добавила она, видимо заметив его охлаждение. — Ты непременно вернешься к нам.

Эта девочка уже прочно держала его в руках, и он все явственнее ощущал ее власть над собой; от нее исходил какой-то мощный флюид, наводивший на мысль, что при всей своей кажущейся простоте она управляет некими могучими и величественными силами. И он вновь мысленно увидел Ильзе в огне и дыму, среди бушующих стихий, рядом с ее ужасной матерью. Она была как бы воплощением грозной силы. Это смутно ощущалось в ее улыбке и чарующе простодушном виде.

— Я знаю, ты непременно вернешься, — повторила девушка, не отрывая от него взгляда.

Они были совсем одни на крепостной стене, и сознание, что она так дорожит им, пробудило в его крови дикую чувственность. Его неудержимо привлекали и ее свобода, и ее сдержанность; но все, что в нем было истинно мужского, восставало против стремления постепенно подчинить его своей воле, тогда как его неизрасходованная юношеская пылкость страстно приветствовала это стремление. В конце концов, однако, возобладало непреодолимое желание отстоять свою личность, свое Я.

Девушка снова притихла, опираясь локтями о широкий парапет, — недвижимая, словно каменное изваяние, она смотрела на темнеющую равнину. Везин постарался взять себя в руки.

— Скажи мне, Ильзе, — произнес он, бессознательно подражая ее мурлыкающему голосу, но в то же время сознавая, что говорит совершенно всерьез. — Что скрывается под наружным видом этого города и что это за реальная жизнь, о которой ты только что упомянула? Почему здешние жители наблюдают за мной с утра до вечера? Что все это означает? И еще скажи мне, кто ты такая?

Она повернулась к нему и, полуприкрыв глаза, стала смотреть на него из-под густых ресниц; на ее лице появился слабый надет румянца, выдавая растущее внутреннее волнение.

— Мне кажется… — запинаясь, пробормотал он, странно оробев под ее взглядом, — что я имею некоторое право знать…

Внезапно глаза девушки широко открылись.

— Стало быть, ты любишь меня? — ласково спросила она.

— Да, клянусь! — вскричал он в приливе нахлынувших чувств. — Я никогда не чувствовал ничего подобного… Никогда не знал другой девушки, которая…

— Тогда у тебя есть право знать, — спокойно перебила она его путаное признание, — любящие делятся всеми тайнами.

Ильзе замолчала, и в его жилах словно заполыхал огонь. Ее слова вознесли его высоко над землей, озарили лучами счастья, и почти в тот же миг, по странному контрасту, он подумал о смерти. Глядя ему прямо в глаза, она снова прошептала:

— Реальная жизнь, о которой я говорю, это старая-старая жизнь внутри нас, жизнь давно минувших времен, жизнь, к которой ты некогда принадлежал и все еще принадлежишь.

В глубине его души колыхнулась слабая волна воспоминаний, ее тихий голос проникал в самую душу. Он инстинктивно чувствовал, что она говорит чистую правду, хотя и не мог осознать всего ее значения. Теперешняя жизнь, казалось, ускользала от него, а его личность сливалась с другой, гораздо более древней и великой. Именно утрата его теперешнего Я и вызвала у него мысль о смерти.

— Ты приехал сюда, — продолжала девушка, — чтобы вернуться в свою прежнюю жизнь; люди чувствуют твое присутствие и хотят знать о твоем решении: оставишь ты их или… — Она не сводила с него глаз, и он вдруг заметил, что ее лицо стало увеличиваться и темнеть, на него как будто лег отпечаток возраста. — Их мысли постоянно витают вокруг твоей души, поэтому тебе и кажется, что они наблюдают за тобой. На самом же деле их глаза не смотрят на тебя, к тебе взывает их внутренняя жизнь. Когда-то, давным-давно, ты жил среди них, и они хотят, чтобы ты возвратился к ним вновь.

В робком сердце Везина шевельнулся испуг, но глаза девушки по-прежнему держали его в сетях радости, и у него не было желания бежать. Под воздействием ее чар он утрачивал свое привычное Я.

— Без посторонней помощи эти люди никогда не смогли бы пленить и удержать тебя, для этого их магнетической силы недостаточно, она сильно ослабла за эти долгие годы. Но я, — Ильзе посмотрела на него, и в ее великолепных глазах светилась бесстрашная уверенность, — но я обладаю такими чарами, которые могут покорить и удержать тебя, — это чары древней любви. Я могу вновь покорить тебя и вернуть в твою прежнюю жизнь, ибо нас соединяют древние узы, и мне ничего не стоит ими воспользоваться, ибо они неразрывны. Ведь я все еще хочу тебя. Ты любимый дух моего смутного прошлого. — Она прижалась к нему теснее, глядя прямо ему в глаза, и пропела: — Я хочу, чтобы ты принадлежал мне, ибо ты любишь меня и поэтому всецело в моей власти.

В той странной экзальтации, в которой пребывал Везин, он и слышат и не слышат ее, понимал и не понимал. Этот дольний мир лежат у его ног, сотканный из музыки и цветов, а он парил высоко над ним, в ярком сиянии безмерного восторга. От изумительных слов девушки у него замираю дыхание, кружилась голова — они опьяняли его. И все же за каждой ее фразой таилась ужасная мысль о смерти, и исходившие от нее языки огня и клубы черного дыма уже лизали его душу.

Очевидно, они общались друг с другом на языке чувств, ибо Везин никогда бы не смог выразить по-французски всего, что он ей сказал. Но девушка прекрасно понимала его, а то, что говорила она сама, звучало, как давно знакомые стихи. Его маленькая душа с трудом выдерживала переполнявшую ее сладостную боль.

— Но ведь я попал сюда совершенно случайно, — как бы со стороны услышал он свой голос.

— Нет, — страстно вскричат она, — ты попал сюда потому, что откликнулся на мой зов. Долгие годы звала я тебя, и вот наконец ты приехал, а за тобой стоит вся сила прошлого. Ты должен был приехать, ибо принадлежишь мне, и я предъявляю на тебя свои права.

Ильзе придвинулась еще ближе, глядя на него с дерзким вызовом — так может смотреть только тот, кто уверен в своем превосходстве.

Солнце уже село за башнями старого кафедрального собора, с равнины, постепенно окутывая их, поднималась тьма. Оркестр замолк. Ни один платановый лист не шевелился, но в воздухе разливалась прохлада осеннего вечера, и Везин почувствовал, что дрожит. В полной тишине звучали лишь их голоса и иногда мягко шелестело платье девушки. В его ушах шумела кровь. Он с трудом сознавал, где находится и что делает. Магическая сила воображения увлекла Везина в прошлое, глубоко похороненное в его существе, внушив ему уверенность, что слова девушки — чистая правда. И простая маленькая француженка, которая говорила с ним с такой странной властностью, вдруг неузнаваемо преобразилась. Он не отрываясь смотрел ей в глаза, и ее образ приобретал в его душе иные живые черты, не теряя в то же время связи с реальностью.

Девушка предстала перед ним, как это уже было однажды, высокой и статной на фоне диких, поросших лесом скал, в которых зияли многочисленные пещеры; за ее головой полыхало неистовое пламя, вокруг ног вились кольца дыма. В волосы были вплетены темные, колышущиеся на ветру листья; сквозь прорехи изорванного платья соблазнительно проглядывало стройное тело.

Вокруг толпилось множество людей, и все они пожирали ее пылкими, исступленными взглядами, но она неотрывно смотрела только на своего избранника, которого вела за руку. И оба они в буйном оргиастическом танце неслись вокруг трона, на котором восседала величественная и ужасная фигура Владычицы, глубоко погруженной в свои размышления и не обращавшей внимания на бесчисленные, искаженные экстазом лица, кружившиеся вокруг нее среди влажных испарений. Но Везин знал, что ее избранник — это он сам, а чудовищная фигура на троне — ее мать.

Это видение всплыло перед ним из глубин давно забытого прошлого, взывая к нему голосом пробудившейся памяти, и в следующий же миг исчезло, и Везин увидел ясные глаза девушки, пристально вглядывающейся в его собственные, — перед ним снова была хорошенькая дочь содержательницы гостиницы…

— Каким образом ты, — прошептал он дрожащим голосом, когда обрел наконец дар речи, — ты, дитя видений и волшебного очарования, сумела внушить мне любовь еще до того, как я тебя увидел?

Ильзе с достоинством выпрямилась.

— Кто может устоять пред зовом прошлого! К тому же, — добавила она гордо, — в реальной жизни я принцесса.

— Принцесса?

— А моя мать — королева.

Тут маленький Везин окончательно потерял голову. Его охватил неодолимый ликующий восторг. Слышать этот сладостный певучий голос, наслаждаться восхитительными признаниями, срывающимися с этих очаровательных нежных губок, было свыше его сил. Он заключил девушку в объятия и стал осыпать ее лицо поцелуями — она не сопротивлялась.

Но даже в жарком пылу страсти он испытывал какое-то необъяснимое отвращение к податливому телу Ильзе, а ее ответные поцелуи, казалось, несмываемо пятнали его душу… И когда она высвободилась и скрылась во тьме, он еще долго стоял в полном изнеможении, с ужасом вспоминая о своих прикосновениях к ее уступчивому телу и внутренне яростно возмущаясь собственной слабостью, которая — он уже смутно это сознавал — может привести его к погибели.

И тут в ночной тиши из тени старых зданий, где скрылась девушка, раздался пронзительный крик, который он сперва принял за смех, но, прислушавшись, понял, что это жалобно, почти по-человечески, кричит кошка…

V

Долгое время Везин стоял, прислонившись к стене, наедине со своими бушующими мыслями и чувствами. Он наконец понял, что совершил тот единственный поступок, который может отдать его во власть сил древнего прошлого. Своими страстными поцелуями он не только признал, но и возродил древнюю связь, существовавшую между ними. Он вздрогнул, неожиданно вспомнив о случайном и таком восхитительно приятном столкновении в темном коридоре. Девушка сначала подчинила его своей воле, а потом заставила совершить то, что было необходимо для ее замысла. Через много столетий она поймала его в свои сети — поймала и подчинила своей власти.

Что же делать? Бежать? Остаться? В этот момент Везин был совершенно неспособен собраться с мыслями, напрячь свою волю, ибо только что пережитое сладостное, фантастически-безумное приключение очаровывало его ум, а само сознание, что он околдован и перенесен в мир, куда более дикий и великий, чем тот, к которому привык, вызывало в нем ликование.

Когда он наконец решил вернуться в гостиницу, над морем равнины как раз восходила большая бледная луна. В ее лиловом сиянии вся перспектива города преобразилась — казалось, будто сверкающие росой крыши домов вздымались гораздо выше, чем обычно, а их фронтоны и причудливые старые башенки как будто отодвинулись вдаль.

В серебристом тумане даже собор выглядел каким-то нереальным и призрачным. Везин ступал бесшумно, стараясь держаться в тени, но улицы были пустынны и безмолвны, двери и ставни закрыты… Нигде ни души. В ночной тиши еще недавно так деловито выглядевший город походил на гигантское кладбище с огромными, гротескно-причудливой формы надгробьями.

Добравшись до гостиницы, Везин вошел через заднюю дверь, надеясь остаться незамеченным. Он благополучно миновал дворик, держась в тени забора. И тут только поймал себя на мысли, что крадется бочком, на цыпочках, как это делали старые постояльцы, входя в зал ресторана. Он ужаснулся, заметив, что делает это уже инстинктивно. И вдруг всем своим существом почувствовал странное поползновение опуститься на четвереньки, а когда посмотрел наверх, на свое окно, его охватило желание запрыгнуть туда, вместо того чтобы идти по лестнице. Это казалось наиболее легким и естественным путем. Похоже, он переставал быть собой, в нем начиналась ужасная трансформация. Его нервы напряглись до предела.

Луна поднялась еще выше, и тени на улице сгустились еще сильнее. Прячась среди них, Везин подкрался к крыльцу со стеклянной дверью.

Однако здесь горел свет, в гостинице еще не спали. Надеясь незаметно проскользнуть через холл к лестнице, он тихо отворил дверь и вошел внутрь. Около стены слева лежало что-то большое и темное, показавшееся ему свернутым рулоном гостиничным ковром, но вот «ковер» шевельнулся, и ему почудилось, что это огромная кошка. В следующее мгновение «кошка» встала, оказавшись хозяйкой гостиницы…

Везин мог лишь с ужасом догадываться, чем занималась эта женщина в лежачем положении, по только сейчас, лицом к лицу с ней, заметил то грозное достоинство, с которым она взирала на него, и вспомнил странные слова девушки о том, что ее мать — королева. Огромная и зловещая, стояла она перед ним в этом пустом холле, освещенном тусклым мерцанием керосиновой лампы, и в его сердце восстал глубоко укоренившийся древний страх. Он чувствовал, что должен приветствовать ее низким поклоном. Инстинктивное желание склониться в почтительном поклоне было настолько сильным и непреодолимым, что невольно наводило на мысль о вековой привычке.

Везин быстро оглянулся — видя, что кругом никого нет, он медленно склонил голову.

— Enfin! M'sieur s'est done decide. C'est bien alors. J'en suis contente.[38]

Величественная фигура быстро приблизилась к нему и схватила его дрожащие руки. От нее исходила какая-то нечеловеческая сила, которой невозможно было не подчиниться.

— On pourrait t'aire un p'tit tour ensemble, n'est-ce pas? Nous у allons cette nuit et il faut s'exercer un peu d'avance pour cela. Ilse, Ilse, viens donee ici. Viens vite![39]

И она исполнила с ним несколько на какого-то ужасно знакомого танца. Они танцевали в полной тишине, их движения были плавными и вкрадчивыми. Чуть позже, когда невесть откуда взявшийся, пронизанный алыми вспышками дым сгустился, к ним кто-то присоединился, и рука Везина, отпущенная матерью, была крепко схвачена дочерью. Это, откликнувшись на зов, явилась Ильзе; в ее темные волосы были вплетены листья вербены, тело облачено в странное, изорванное, но прекрасное, словно ночь, платье, в котором девушка была невероятно соблазнительна, но эта соблазнительность не привлекала, а отталкивала и даже вызывала резкое отвращение.

— На шабаш! На шабаш! — кричали они. — Все на ведьмовский шабаш…

Они танцевали в узком холле — две женщины и он; но что самое странное, неистовый ритм этого фантастического танца был ему смутно знаком. Потом лампа на стене заморгала и погасла, и они остались в кромешной темноте. Проснувшийся в сердце маленького Везина дьявол внушал ему тысячи гнусных помыслов, и тот уже боялся самого себя…

Вдруг женщины отпустили его руки, и мать напомнила дочери, что пора отправляться. Везин даже не посмотрел, в какую сторону они скрылись. Осознав наконец, что свободен, он кое-как добрался до лестницы и кинулся к своей комнате так, словно темные сады преисподней преследовали его по пятам.

Бросившись на диван, бедняга закрыл лицо руками и застонал. Быстро перебрав в уме десятки способов немедленного бегства, он пришел к выводу, что все они невозможны, самое разумное сидеть и ждать — надо посмотреть, что будет дальше. В своей спальне он, во всяком случае, в относительной безопасности. Дверь заперта. Он тихо приоткрыл окно, выходящее во дворик, — через него можно было, насколько позволяла стеклянная дверь, видеть и холл.

С окрестных улиц доносились приглушенные расстоянием звуки шагов и голоса; там явно что-то происходило. Осторожно высунувшись из окна, Везин прислушался. Луна светила ясно и ярко, но его окно было в тени, потому что ее серебряный диск все еще находился по ту сторону дома. Он понял, что все обитатели города, невидимые до сих пор за закрытыми дверями, высыпали наружу, объединенные какой-то одной нечестивой целью. Он внимательно прислушивался.

Сначала все было тихо, потом в дом проникла какая-то суета. С тихого, залитого луной дворика доносились шуршание и писк, слышался гомон большого скопления живых существ. Все они находились в движении. В воздухе витал неизвестно откуда взявшийся резкий запах. Везин перевел взгляд на окна на противоположной стене, озаренной мягким лунным сиянием: в стеклах ясно отражалась крыша над его головой, а по черепице и гребню скользили гибкие темные тела. Огромные кошки быстро и бесшумно проносились мимо, спрыгивали вниз и терялись из виду. Он только слышал мягкие прыжки. Иногда их тени падали на белую стену напротив, и тогда он не мог различить, чьи это тени — человеческих существ или кошек. Они мгновенно меняли свой облик, во время прыжка превращаясь из людей в животных. Везин с ужасом наблюдал за этим кошмарным преображением.

Весь дворик заполнился темными тенями, крадущимися к крыльцу со стеклянной дверью. Они держались так близко к стене, что разглядеть их толком не удавалось, и только когда они вошли в холл, Везин понял, что это те самые существа, чьи отражения он видел в окнах напротив. Перепрыгивая с крыши на крышу, они сбегались со всех концов города.

Послышался легкий скрип: окна стали открываться, в них мелькали смутные силуэты. Во двор торопливо спрыгивали темные человеческие фигуры, которые, как только касались каменных плит, тут же опускались на четвереньки и в мгновение ока превращались в огромных, безмолвных кошек, спешивших присоединиться к общей стае.

Итак, далеко не все номера в гостинице пустовали.

Любопытно, однако, что увиденное нисколько не удивило Везина — это было знакомое, хорошо памятное зрелище. Все это уже случалось сотни раз, и он сам принимал участие во всей этой безумной вакханалии. Контуры старого здания изменились, двор как бы раздвинулся, и он смотрел на него сквозь клубы дыма с гораздо большей высоты, чем обычно. Сладостные муки далекого прошлого, воскресая в памяти, яростно терзали его душу, а когда он услышал зов танца и ощутил древнее волшебное упоение, кружась вместе с Ильзе, в его жилах неистово забурлила кровь.

Большая гибкая кошка внезапно вспрыгнула на подоконник и смотрела на него в упор большими человеческими глазами.

«Пойдем со мной, — казалось, звала она. — Пойдем со мной танцевать. Прими тот же облик, что и в прежние времена. Ну же, преображайся — и пошли!» Он хорошо, слишком хорошо понимал этот безмолвный зов.

В следующий миг кошка мягко спрыгнула на каменные плиты; за ней последовали десятки других теней — у него на глазах они, падая, преображались и быстро убегали к месту общего сборища. И его вновь охватило неодолимое желание проделать то же самое: пробормотать древнее заклятие, опуститься на четвереньки и, спрыгнув с подоконника, смешаться с ордами таких же, как он, исчадий ада. Это страстное желание разрывало его нутро, сердце, казалось, готово было осветить своим огнем древнюю ночь — ночь магического танца Великого ведьмовского шабаша. Над головой вихрем кружились звезды; луна зачаровывала своим волшебством. И вдруг его подхватил порыв ветра, примчавшегося из зияющих бездн и дремучих лесов. Он услышал крики танцующих, их дикий смех и, сжимая в объятиях пылкую девушку, словно безумный, закружился вокруг темного трона, на котором со скипетром в руке восседала Черная королева…

И вдруг все стало тихо и неподвижно, лихорадочный жар покинул его сердце, призрачный лунный свет озарял своим сиянием опустевший двор. Дьявольское сонмище вознеслось высоко в небо, а он остался на земле в полном одиночестве.

Везин тихо прошел по комнате, отпер дверь. До него донесся быстро затихающий шум с улиц. С величайшей осторожностью он миновал коридор, дойдя до лестницы, остановился, прислушался. В холле, где еще недавно кишмя кишели кошачьи тела, теперь было темно и тихо, но через открытые двери и окна с дальней стороны гостиницы слышались удаляющиеся крики.

Везин спустился по скрипучей деревянной лестнице, опасаясь и в то же время желая встретить кого-нибудь из отставших, кто мог бы показать ему путь, но никого не было; миновав темный холл, он открыл стеклянную дверь и вышел на улицу. У него до сих пор никак не укладывалось в голове, что его оставили одного, что о нем забыли — более того, намеренно позволили ему убежать. Это сбивало с толку, озадачивало…

Робко оглядевшись по сторонам и никого не увидев, Везин медленно побрел по тротуару.

Весь город выглядел пустынным, покинутым, как будто какой-то могучий ураган вымел из него все живое. Двери и окна домов были открыты; повсюду царили лунный свет и тишина. Окутанный тьмой одинокий прохожий наслаждался прохладным воздухом, который, словно большая пушистая лапа, ласково касался его щек. Придя немного в себя, он пошел быстрым шагом, все еще держась затененной стороны. Нигде не было видно ни малейшего следа только что происшедшего богопротивного исхода. Луна плыла высоко в небе, безоблачном и безмятежном.

Почти не задумываясь, куда направляется, Везин пересек открытую рыночную площадь и подошел к крепостной стене, откуда, как он знал, тропа выводила к шоссе, по которому можно было достичь одного из лежащих к северу городишек и сесть там на поезд.

Он невольно залюбовался равниной, которая расстилалась пред ним, как серебряная карта какой-то фантастической страны. Колдовская красота простершегося в забытьи пейзажа буквально завораживала, усугубляя своей нереальностью и без того немалое смятение смотревшего на него человека. В воздухе ни малейшего ветерка, листва платанов не шелохнется, все вокруг, контрастируя с непроницаемо темными тенями, видно, как днем, до мельчайших подробностей; поля и леса вдалеке тают в мерцающей дымке. Но когда взгляд оторвался от горизонта и упал на ближнюю глубокую долину, у Везина перехватило дыхание: нижние склоны холма, скрытые от яркого сияния луны, были озарены странным мерцанием; между деревьями сновали бесчисленные тени, такие же тени кружились в небе и, словно гонимые ветром листья, с криками и странно зачаровывающим пением плавно опускались на землю.

Везин смотрел на это зрелище, как заколдованный, потеряв всякое представление о времени. Потом, покоряясь одному из тех ужасных инстинктов, которые, казалось, управляли всем, что с ним тогда происходило, он быстро вскарабкался на широкую, огороженную парапетом площадку и остановился, залюбовавшись на раскинувшуюся внизу долину; в это мгновение что-то мелькнуло в тени домов, и, повернувшись, он увидел, как огромная черная кошка пересекла открытое пространство и одним прыжком взлетела на стену, чуть пониже его. Она подскочила к его ногам и поднялась на задние лапы. Все поплыло у него перед глазами, сердце бешено забилось, на миг даже лунный свет померк — рядом с ним, глядя ему в лицо, стояла Ильзе…

Ее лицо и протянутые к нему руки были покрыты каким-то темным зельем, переливающимся в лунных лучах, — все то же изорванное платье, которое так ей шло, на голове венок из ржи и вербены, в глазах бесовские огоньки… Он с величайшим трудом сдержал безумное желание схватить ее в объятия и прыгнуть вместе с ней с этой головокружительной высоты.

— Смотри! — воскликнула она, показывая на сияющий в отдалении лес. — Они уже ожидают нас, ими полны лесные чащобы, все Властители уже в сборе — скоро начнется танец. Вот волшебное зелье! Натрись им и следуй за мной!

Мгновением раньше небо было ясным и безоблачным, но, пока она говорила, лик луны потемнел и верхушки платанов под ними заколыхал ветер. Его порывы принесли с нижних склонов холма хриплые песнопения, истошные крики и тот едкий аромат, который он чувствовал еще во дворе гостиницы.

— Измени же свой облик! — воззвала Ильзе своим певучим голосом. — Натрись хорошенько этим снадобьем, и ты сможешь летать. Следуй же за мной на шабаш, где мы сможем упиться безумным восторгом и в сладостном самозабвении предаться поклонению Злу! Властители уже здесь, и вот-вот начнется Великое таинство! Повелительница взошла на трон. Натрись же и следуй за мной! Следуй за мной!

Ильзе вдруг вытянулась и стала высокой, как дерево, она нетерпеливо расхаживала по стене с горящими глазами и растрепанными волосами. Везин почувствовал, что тоже меняется. Она быстро натирала его лицо и шею жгучей мазью, которая воспламеняла кровь магическим огнем, обладающим способностью испепелять все истинно благое.

Снизу, из самой гущи лесов, донесся дикий рев, и, услышав его, Ильзе заплясала по стене, объятая неистовой демонической радостью.

— Прибыл сам Сатана! — взвизгнула она, пытаясь подтолкнуть Везина к самому краю стены. — Прибыл Сатана. Нас призывает тайный обет. Следуй же за мной, мой дорогой отступник, мы будем почитать Зло и танцевать, пока не зайдет луна и весь окружающий мир не забудется.

Чтобы спастись от ужасного падения в пропасть, Везин изо всех сил старался высвободиться из ее объятий, ибо чувствовал, что страсть вот-вот одолеет его. Он громко вопил, выкрикивая что-то нечленораздельное. Это прорывались старые инстинкты, обретали голос старые привычки; и хотя ему чудилось, будто он выкрикивает какую-то абракадабру, на самом деле с его губ срывались вполне понятные слова. То был древний зов. И этот зов был услышан. И на него ответили.

В полах его куртки засвистел ветер, в воздухе замелькали темные тени, взмывающие ввысь из долины. В ушах болезненно отдавались приближающиеся хриплые вопли. Порывы ветра все усиливались, но Ильзе крепко обвивала его шею своими длинными мерцающими руками. Они были уже не одни — их окружали десятки темных теней. Его душил резкий запах их умащенных тел, воскрешая безумные воспоминания о шабаше, о танце ведьм и колдунов, возносящих дань почитания воплощенному Мировому Злу.

— Натрись и следуй за нами! Следуй за нами! — кричали они диким хором. — Прими участие в бессмертном танце! Насладись ужасной фантазией Зла!

Еще миг — и он уступил бы их настояниям, ибо почти потерял всякую волю, захлестнутый потоком страстных воспоминаний. Но тут случилось одно из тех мелких происшествий, которые подчас имеют важные последствия: он зацепился ногой за камень и с грохотом упал вниз, на землю. Но не в зияющую пропасть, а в сторону домов, в сторону пыльной мощеной площадки.

Тени тут же слетелись к нему, как мухи на кусок пирога, но на несколько секунд он был свободен от них, и в этот короткий миг свободы его озарила спасительная мысль. Лежа на земле, он увидел, как они сидят на стене, точно коты на крыше, темные и бесформенные, с горящими, словно раскаленные угли, глазами, и вдруг вспомнил о том ужасе, какой вызвало у Ильзе зрелище огня.

С быстротой молнии он выхватил из кармана спички и поджег груду сухих листьев под стеной.

Листья тут же вспыхнули — взметая ввысь свои языки, огонь стал быстро распространяться вдоль стены; с жалобными воплями и визгом тени устремились в самое сердце заколдованной долины. Везин следил за ними, задыхаясь, глубоко потрясенный.

— Ильзе, — слабо позвал он. — Ильзе!..

При мысли о том, что она улетела на великий танец одна, без него, и он никогда уже не изведает запретного наслаждения, душа его мучительно заныла. Охваченный смятением и беспокойством, он в то же время испытывал сильное облегчение и даже не понимал, что кричит, хотя и продолжал кричать, терзаемый яростной бурей противоречивых чувств.

Огонь под стеной погас; луна, после временного затмения, вновь сияла ясно и спокойно. Везин бросил последний нерешительный взгляд на полуразрушенную крепостную стену и, преодолевая мучительное искушение взглянуть на простершуюся внизу долину, где все еще теснились и летали темные тени, повернулся и медленно побрел в свою гостиницу.

Громкие вопли и завывания, которые порывы ветра приносили из дальнего леса, становились все слабее и слабее, а оказавшись среди домов, он и вовсе перестал их различать.

VI

— Вы, вероятно, не ожидали, что мой рассказ оборвется так внезапно и что у него будет такое мирное окончание, — сказал покрасневший Артур Везин, робко глядя на доктора Сайленса, сидевшего с записной книжкой в руках. — Но дело в том… в том, что с этого момента я потерял память. И очень смутно помню, как добрался домой и что делал. По всей вероятности, я так и не возвратился в гостиницу. Помню только, как брел под луной по длинной белой дороге, мимо лесов и деревень, тихих и покинутых, а когда забрезжил рассвет, увидел башни другого города и вскоре добрался до вокзала. Помню, как останавливался по пути и смотрел на холмы, за которыми располагался тот городок, удивительно похожий на огромного кота: две главные улицы казались передними лапами, а полуразрушенные башни напоминали порванные уши. Эта картина с необыкновенной живостью сохранилась в моей памяти вплоть до нынешнего дня. Шагая по пыльной дороге, я вдруг вспомнил, что не уплатил по счету, однако тут же решил, что оставленного мной небольшого багажа более чем достаточно, чтобы погасить задолженность. Что до всего остального, то помню, как пил чай с булочкой на окраине какого-то города, потом вышел к вокзалу и в тот же день сел на поезд. Вечером я был уже в Лондоне.

— И сколько, по вашим предположениям, времени вы провели в том маленьком кошачьем городке?

Везин несмело поднял глаза.

— Об этом я как раз и хотел сказать, — пробормотал он. — По прибытии в Лондон я понял, что ошибся в подсчете времени на целую неделю. Я был уверен, что провел в том городке больше недели, однако, как выяснилось, приехал я туда не пятнадцатого сентября, а десятого…

— Итак, на самом деле вы провели в той гостинице всего ночь или две?

Везин завозил ногами по коврику — он явно колебался.

— Каким-то образом я сумел выиграть время, — выговорил он наконец, — сам не знаю как. Но в моем распоряжении была целая неделя. Ума не приложу, как это получилось. Могу только констатировать факт.

— Все это произошло с вами в прошлом году и с тех пор вы никогда больше не были в том городке?

— Нет, и думаю, что никогда больше не захочу туда поехать.

— А скажите, — спросил доктор Сайленс, увидев, что маленькому человечку больше нечего добавить, — не приходилось ли вам читать что-нибудь о средневековых колдовских обрядах? Быть может, вы интересовались этой темой?

— Никогда! — решительно отрезал Везин. — Я даже не задумывался о подобных вещах…

— А не интересовались ли вы проблемой перевоплощения?

— До этого моего приключения нет, но с тех пор я кое-что прочитал…

Было заметно, что этот человек хочет облегчить душу каким-то признанием, но никак не решается это сделать. И только после того, как доктор со свойственной ему тактичностью и участием задал несколько наводящих вопросов, он, запинаясь, промямлил, что хотел бы показать отметины, оставленные у него на шее руками девушки, умащенными таинственным зельем.

После долгих колебаний он наконец отстегнул воротник и приспустил рубашку: от плеча к позвоночнику тянулась бледная красноватая полоса. Подобная же отметина, только менее отчетливая и проходящая чуть выше, виднелась и с другой стороны.

— Это следы ее объятий… Там, на крепостной степе… — прошептал он, а в его глазах то вспыхивал, то гас странный свет.

Прошло несколько недель, прежде чем мне удалось снова увидеть Джона Сайленса — я зашел к нему, чтобы получить консультацию по поводу одного весьма необычного случая, который попал в поле моего зрения. Получив интересующие меня сведения, я завел разговор об Артуре Везине. За это время один из секретарей доктора выяснил, что предки Везина в течение нескольких веков жили в том самом тихом городке, куда судьбе было угодно забросить их далекого потомка. Двух женщин из их рода обвинили в колдовстве и сожгли на костре как ведьм. Кстати, гостиница, в которой останавливался Везин, была построена около 1700 года, как раз на месте, где совершалось это страшное аутодафе. В те давние времена в этот маленький городок был настоящей Меккой для ведьм и колдунов, которых инквизиция десятками отправляла на костер.

— Странно, — продолжал доктор, — что Везин не имел об этом никакого понятия, впрочем, рассказы о подобных событиях вряд ли заслуживают того, чтобы передаваться из поколения в поколение. Думаю, мой пациент по-прежнему пребывает в неведении. Его рассказ — это, по сути, воспоминания о прошлой жизни, порожденные, по всей видимости, прямым контактом с еще достаточно опасными силами, сохранившимися в этом месте; более того, по исключительно редкой случайности Везина угораздило столкнуться с душами тех самых двух ведьм, которые состояли с ним в кровном родстве и два века назад были преданы огню. Судя по всему, мать и дочь, столь сильно поразившие воображение нашего пациента, связывает с ним какая-то давняя и мрачная история, действующими лицами которой они являлись.

Даже беглое ознакомление с хрониками того времени свидетельствует, что жившие тогда ведьмы, по их собственным уверениям, могли превращаться в разных животных — как для того, чтобы скрывать свое собственное обличье, так и для того, чтобы переноситься к местам своих оргий. В те времена все верили в ликантропию — способность обращаться в волков и кошек; считалось, что ведьме для этого достаточно только натереть тело особым зельем, приготовленным самим Сатаной. Ведьмовские процессы изобилуют свидетельствами подобных, распространенных тогда суеверий.

Доктор Сайленс процитировал многие прозаические и стихотворные источники того времени и показал, что пережитое Везином приключение находит объяснение в обычаях той темной эпохи.

— У меня нет ни малейших сомнений, что все эти страшные события происходили лишь в сознании нашего героя, — продолжал он в ответ на мои расспросы, — ибо мой секретарь, навестивший этот городок, обнаружил подпись Везина в книге посетителей и установил, что он прибыл в гостиницу восьмого сентября и через два дня отбыл, не заплатив по счету; кстати, хозяева гостиницы до сих пор хранят его грязную коричневую сумку и кое-что из туристической одежды. Я погасил его долг, уплатив несколько франков, и переслал ему багаж. Дочери хозяйки в гостинице не оказалось, но сама хозяйка, большая, грузная женщина — такая, какой он ее описывал, — сказала моему секретарю, что господин Везин показался ей весьма рассеянным джентльменом и долгое время после его исчезновения она опасалась, не погиб ли он от рук какого-нибудь душегуба в соседнем лесу, где нелюдимый постоялец любил бродить в одиночестве. Мне бы очень хотелось повидаться с ее дочерью, чтобы удостовериться, насколько соответствует действительности рассказ Везина. Страх девушки перед пылающим огнем, несомненно, объясняется смутным воспоминанием о ее мучительной гибели в прежнем существовании; потому-то она неоднократно представала нашему пациенту в дыму и пламени.

— А эти следы на коже? — спросил я.

— Болезненная игра воображения, нечто вроде стигматов на теле религиозных фанатиков или синяков, появляющихся в результате гипнотического внушения. Это часто встречающиеся и легко объяснимое явление. Любопытно только то, что они у него сохраняются так долго. Как правило, подобные отметины быстро исчезают, и это наводит на мысль, что мучения Везина еще не закончились, — задумчиво сказал доктор Сайленс и с некоторой грустью в голосе добавил: — Полагаю, мы еще услышим о нем. Но, увы, это совершенно особый случай, и я не могу оказать ему практически никакой помощи.

— А что вы думаете об этом французе в поезде? — поинтересовался я. — Человеке, который предостерег Везина от посещения этого города? И эта его фраза: «А cause du sommeil et cause des chats»?..

— Чрезвычайно странно, — подтвердил доктор. — Я могу объяснить все это лишь почти невероятным совпадением.

— Каким же?

— Француз тоже останавливался в этом городе и пережил нечто подобное. Было бы крайне интересно найти этого человека и поговорить с ним. Однако здесь не поможет даже магический кристалл. У меня нет никакого ключа к разгадке этой тайны; могу лишь предположить, что его привлекло к Везину некое психическое сродство или, быть может, все еще продолжающая действовать магнетическая сила преданных огню колдуний, которую он инстинктивно почувствовал и решил предостеречь своего попутчика.

Немного помолчав, доктор Сайленс заговорил снова, обращаясь скорее к себе, чем ко мне:

— Да, подозреваю, что в этом случае Везин оказался втянут в водоворот сил, не потерявших своей активности до сих пор, и вновь стал участником магического действа, главным героем которого был два века назад. Однако колдовские силы, судя по всему, уже не обладали достаточной жизненной энергией для воссоздания полной иллюзии; поэтому наш маленький человечек и оказался в чрезвычайно мучительном смешении прошлого и настоящего, и все же у него хватило проницательности, чтобы правильно оценить ситуацию и воспротивиться попыткам своего возвращения на прежнюю, более низкую стадию развития, что было бы, конечно, духовной деградацией… О да, — продолжал доктор, подходя к окну и глядя на темнеющее небо; в этот миг он, видимо, совершенно забыл о моем присутствии, — подобные наплывы хранящихся в глубине сознания воспоминаний могут быть очень мучительными, а иногда и чрезвычайно опасными. Остается надеяться, что эта кроткая душа сможет противостоять натиску бурного, исполненного страстей прошлого. Но… но я сомневаюсь в этом… сомневаюсь…

В голосе его звучала неизбывная печаль, и, когда он отвернулся от окна, я увидел на его лице выражение бесконечной скорби — так скорбеть может лишь истинный подвижник, душа которого жаждет оказать необходимую помощь и страдает от сознания собственного бессилия.

Перевод А. Ибрагимова

СЛУЧАЙ III

Огненная Немезида

I

Совершенно непостижимым для меня способом Джон Сайленс всегда умудрялся забронировать отдельное купе, а двух часов до первой остановки поезда было вполне достаточно, чтобы мы могли вдвоем предварительно проанализировать факты очередного расследуемого случая.

Доктор позвонил с утра пораньше, и, хотя нас разделяли тысячи миль, даже через телефонный провод мне передалось владевшее им возбуждение.

— Собирайтесь, как при обычной поездке в сельскую местность, — ответил он на мой вопрос. — И не забудьте прихватить ружье.

— С холостыми патронами? — уточнил я, ибо знал его строгие принципы, запрещающие убивать живых существ, и догадался, что ружья нужны нам просто как прикрытие.

Он выразил признательность за мою готовность сопровождать его, сообщил номер поезда и время отправления, а затем резко положил трубку; взволнованный этим звонком, я немедленно приступил к сборам. Должен сказать, что честь быть компаньоном доктора Джона Сайленса в его поездках, связанных с расследованием какого-нибудь случая, с точки зрения многих представлялась весьма сомнительной, тем более что зачастую подобные поездки оказывались весьма рискованными. Предстоящее приключение могло таить в себе любые неожиданности, и я прибыл на вокзал Ватерлоо, предчувствуя, что нас ожидают многочисленные опасности, причем отнюдь не обычного рода — угрожающие жизни и телу, а такие, которые трудно определить и еще труднее побороть.

— Владение цветисто именуется Усадьбой, — рассказывал доктор, сидя, как и я, с удобно задранными ногами. — Но скорее всего, это ничем не примечательная ферма среди обычных вересковых пустошей и болот за Д.; ее владелец, отставной полковник Рэгги, большой, насколько мне известно, любитель чтения, живет там вместе со своей пожилой парализованной сестрой. Так что не предвкушайте приятного визита, хотя случай, который нам предстоит расследовать, может оказаться весьма интересным.

— Вы полагаете?

Вместо ответа он передал мне конверт с пометкой «лично». Судя по дате, письмо было отправлено неделю назад, в конце стояла подпись: «Искренне ваш Хорэс Рэгги».

— Он слышал обо мне от капитана Андерсона, — скромно объяснил доктор, хотя давно уже имел почти мировую славу. — Вы, вероятно, помните тот случай с одержимым индейцем.

Я прочитал письмо. Смысл пометки «лично» мне уловить не удалось. Письмо было короткое и предельно деловое. Начиналось оно ссылкой на капитана Андерсона, затем автор писал, что ему требуется помощь, и просил о личной встрече — желательно утром, ибо по вечерам он отлучаться не может. Письмо было проникнуто строгим чувством достоинства; и у меня сложилось впечатление, что его автор, сильный, волевой человек, испытал большое потрясение и находится в состоянии замешательства и растерянности. Возможно, на меня повлияла лаконичность письма и загадочность излагаемого в нем дела, а ссылка на происшедшую с Андерсоном ужасную историю, которая все еще будоражила мою память, и вовсе преисполнила меня зловещей тревогой. Каким-то неведомым мне образом от обычного листа белой бумаги с несколькими написанными на нем твердой рукой строчками исходило ощущение серьезной опасности; где-то между слов было скрыто также чувство глубокого беспокойства.

— Вы уже виделись с ним? — спросил я, возвращая письмо, в то время как поезд, гулко постукивая колесами, проезжал Клэпхем-Джанкшн.

— Нет, только собирался. Этот человек явно писал в состоянии сильной тревога; такое впечатление, будто он мысленно видел живые картины, — рассуждал доктор. — Обратите внимание на сдержанность стиля. Это случай для психометрии: клочка бумаги, которого касалась его рука, вполне достаточно, чтобы восприимчивый и сочувствующий человек смог воспроизвести в уме ясные картины происходящего. У меня уже сложилось достаточно четкое общее представление о его проблеме.

— И она действительно может оказаться крайне интересной?

Джон Сайленс какое-то время размышлял, прежде чем ответить.

— Во всем этом мне видится большая опасность, — наконец произнес он с серьезным видом. — Кто-то — я полагаю, не он сам — экспериментировал с сильным взрывчатым веществом. Выражаясь вашими словами, проблема и в самом деле может оказаться крайне интересной.

— А какова будет моя роль? — спросил я, сразу же оживившись. — Ведь я ваш «ассистент».

— Ведите себя как умудренный опытом личный секретарь. Обращайте внимание на все, но незаметно. Ничего не говорите, во всяком случае, ничего значительного. Присутствуйте при всех деловых встречах. Вполне вероятно, вы мне очень пригодитесь; если у меня сложилось правильное впечатление, это… — он умолк на полуслове и добавил: — Просто наблюдайте и слушайте. Старайтесь выработать свое собственное мнение, пользуйтесь интуицией. Думаю, не нужно объяснять, что мы едем как обычные гости, — в его глазах мелькнула лукавая искорка, — поэтому и взяли с собой ружья.

Краткость и расплывчатость его инструкций, конечно, разочаровали меня, но я не мог не признать правоты доктора, понимая, насколько ценнее будут его впечатления при сопоставлении с моими. К тому же интуиция в сочетании с чувством юмора бывает неизмеримо полезнее самых рациональных рассуждений.

Прежде чем убрать письмо, Джои Сайленс вновь протянул его мне и попросил на несколько секунд приложить ко лбу, а затем описать увиденное.

— Не старайтесь как-то специально настроиться. Просто представьте, что вы смотрите на внутреннюю поверхность век, и ждите, не появятся ли на этом темном фоне какие-ни-будь картины.

Последовав его совету, я постарался освободить свою голову от каких бы то ни было мыслей. Но не увидел ничего, кроме цветных узоров, которые сменялись с калейдоскопической быстротой. Разве что на какой-то миг я ощутил странное чувство тепла.

— Что вы видите? — спросил доктор.

— Ничего, — разочарованно признался я. — Ничего, кроме обычных в таких случаях световых вспышек. Возможно, они несколько ярче, чем бывают, но и только.

Он никак не отреагировал на мои слова.

— Иногда эти вспышки сливаются вместе, — продолжал я с мучительной искренностью, ибо сожалел, что не видел никаких картин. — А еще собираются в огненные шары и образуют почти правильные геометрические фигуры, треугольники, кресты. Но ничего больше.

Открыв глаза, я возвратил доктору письмо.

— Оно нагрело мне голову, — посетовал я, разочарованный, что так и не сподобился увидеть ничего интересного. Но в глазах Джона Сайленса зажегся огонек.

— То, что вы ощущаете тепло, крайне важно, — многозначительно произнес он.

— Надо сказать, ощущение довольно сильное и не очень приятное, — сообщил я, надеясь услышать от него подробное объяснение. — Я чувствовал тепло внутри, причем весьма отчетливо, но почему-то это угнетало меня.

— Любопытно, — протянул доктор, убирая письмо в карман, и поудобнее устроился, переключив внимание на газеты и книги.

Более он не проронил ни слова. Я знал, что в таких случаях вызывать его на разговор бесполезно, а потому последовал его примеру и тоже взял полистать журналы. Закрыв глаза, я ожидал, что вновь увижу вспышки света и почувствую тепло, но не увидел ничего, кроме обычных картинок, отражающих впечатления дня: лица, мелкие происшествия, воспоминания; не ощутил я и никакого тепла. Вскоре меня сморил сон — крепкий, без каких-либо сновидений.

Когда спустя шесть часов мы вышли на маленькой станции, затерянной среди поросших вереском песчаных пустошей без единого деревца, окружающий пейзаж окутывали мрачные октябрьские тени, а солнце почти скрылось за окрестными холмами, также покрытыми вереском. Вскоре мы уже быстро катили в высокой охотничьей двуколке с особыми местами для собак, взирая на унылые холмы, простиравшиеся во все стороны; свежий ветер щипал нам лица, воздух, пропитанный запахом сосен и папоротника, полнил грудь. На горизонте смутно виднелись все те же обнаженные холмы, а слева — густая полоса теней. Там, по словам возницы, раскинулось море. Редкие каменные дома фермеров, стоящие чуть поодаль от дороги среди одиноких елей, и большие черные амбары, казалось, плыли куда-то мимо нас в сгущающейся мгле, но только эти творения человеческих рук и позволяли поверить, что здесь обитают цивилизованные люди; пять миль бодрой езды пролетели незаметно, впереди заблестели фонари, мы проехали через освещенные ворота и углубились в густую сосновую рощу, скрывавшую усадебный дом.

В прихожей нас встретил сам полковник Рэгги — типичный армейский офицер, который прошел хорошую выучку, вдоволь понюхав пороху, — настоящий служака. Он был рослым, крепкого сложения, широкоплечим, но поджарым, как гончая; суровые глаза и седеющие усы придавали ему мрачноватый вид. Выглядел он гораздо моложе своих неполных шестидесяти лет, поскольку каждое его движение было преисполнено силой и ловкостью. Волевое, решительное лицо выдавало в нем человека, на которого можно положиться, но в прямодушных серых глазах таилось нескрываемое беспокойство. С первого взгляда было понятно: нам предстоит столкнуться здесь с грозной опасностью. Даже просто само присутствие полковника придавало какую-то особую важность всему происходящему. У этого человека несомненно имелись веские причины для столь сильной тревоги и беспокойства.

Его манера разговаривать, простая и искренняя, вполне соответствовала стилю письма. Такой же прямотой и твердостью отличалась и его натура. В частности, он без всяких обиняков выразил удивление, что доктор Сайленс приехал не один, а с помощником.

— Мой личный секретарь мистер Хаббард, — представил меня доктор.

Открытый прямой взгляд и мощное рукопожатие, которого я удостоился, подкрепили мое первое впечатление: вот человек, с которым не следует шутить, и, если он обеспокоен, значит, тому есть вполне реальная и весомая причина. Приветствие полковника было, без сомнения, совершенно искренним.

Из небольшой прихожей он сразу провел нас в комнату, служившую одновременно библиотекой и курительной. Усадьба производила впечатление довольно запущенного, слегка облагороженного фермерского дома — древнего, прочного, удобного и без каких-либо претензий. Таким он, собственно, и был. Необычным показалось мне лишь царившее в нем неестественное тепло. Конечно, эта комната с пылающим камином вполне могла показаться мне чрезмерно жаркой после продолжительной поездки в двуколке, поскольку погода стояла прохладная, и все же обилие угля на каминных решетках или труб с горячим воздухом либо водой не служило достаточно убедительным объяснением такой температуры в прихожей, да и во всем доме. Это было не приятное оранжерейное тепло, а удушливая жара, которая тяжело ударяла в голову. Память тут же услужливо напомнила мне о том ощущении тепла, что я испытал в поезде, когда приложил письмо ко лбу, — странное чувство беспокойства и тревоги охватило меня.

Без каких-либо реверансов полковник коротко поблагодарил доктора Сайленса за приезд, чем обмен любезностями и ограничился. Ясно было, что наш хозяин, как и мой компаньон, человек действия, а не слов. Его манера вести себя была прямой и непосредственной. Я как будто видел полковника Рэгги насквозь: озадаченный, встревоженный чем-то совершенно для него непостижимым, он производил впечатление человека, который предпочел бы презрительно пройти мимо того, с чем ему пришлось столкнуться, но готов встретить любые испытания без малейших колебаний, хотя и явно пристыжен своей неспособностью разобраться в происходящем.

— Боюсь, не могу предложить вам никаких развлечений, кроме моего общества и тех странных явлений, что происходили и все еще происходят здесь, если, конечно, это можно назвать развлечением, — и легким наклоном головы он дал понять, что доверяет не только доктору, но и мне.

— Я полагаю, полковник Рэгги, — веско произнес Джон Сайленс, — скучать нам тут не придется. Дел более чем достаточно.

Несколько секунд полковник и доктор смотрели друг на друга; в их молчании таилось нечто такое… не могу точно определить, что именно, но я впервые призадумался, не слишком ли опрометчиво ввязался в это странное дело. Мой мысленный вопрос, естественно, остался без ответа, однако пути назад уже не было: ворота закрылись за мной, моей душой всецело владел авантюрный дух, в авангарде которого копошились тысячи мелких надежд и страхов.

Объяснив, что будет готов к доверительной беседе лишь после ужина, ибо его сестра не посвящена в происходящее, полковник провел нас на второй этаж в отведенные нам комнаты; я как раз заканчивал переодеваться, когда послышался стук в дверь и вошел Джон Сайленс.

Доктор всегда отличался серьезностью и даже в комические моменты давал понять, что не упускает из виду и трагической стороны жизни, но в этот раз, едва взглянув на него, я сразу же почувствовал, что он никогда не был настроен более серьезно. В выражении его лица сквозила неподдельная тревога. Я перестал возиться со своим черным галстуком и устремил на доктора пристальный взгляд.

— Дело действительно нешуточное и, похоже, чревато еще более опасными последствиями, чем я думал. — Джон Сайленс говорил тихо и взвешенно. — Сдержанность полковника Рэгги не позволила провести достаточно полный психометрический анализ его письма. Я зашел, чтобы предупредить вас: соблюдайте крайнюю осторожность.

По моей спине пробежали мурашки.

— Уж не думаете ли вы, что этот дом заколдован?

Но доктор только мрачно улыбнулся.

— Если и заколдован, то его можно назвать заколдованным Домом Жизни. — В глазах Джона Сайленса появилось выражение, которое я уже видел однажды, когда он, напрягая все свои силы, боролся за избавление человеческой души от обуревавших ее мук. Чувствовалось, что доктор глубоко взволнован.

— И кто виноват в происходящем — полковник Рэгги или его сестра? — спросил я торопливо, ибо уже звучал гонг, зовущий к ужину.

— Впрямую — никто из них, — сказал он, стоя в дверях. — Здесь действуют очень старые, даже древние силы, принадлежащие к временам, которые до сих пор еще окутаны туманом.

Доктор быстро подошел ко мне, приложив палец к губам, преисполненный какой-то особой значительностью.

— Вы еще не чувствуете… ничего странного? — спросил он шепотом. — Ничего трудноопределимого? Скажите мне, Хаббард, ибо для меня очень важны ваши впечатления. Они могут оказаться полезными.

Я покачал головой, избегая его сурово вопрошающего взгляда. Под таким взглядом уклониться от ответа было невозможно.

— Пока еще ничего, — ответил я искренне, жалея, что не уловил чего-нибудь в самом деле примечательного. — Разве что эта странная жара…

Джон Сайленс даже подпрыгнул, приблизившись ко мне.

— Вот-вот, снова жара! — воскликнул он, словно радуясь, что я подтвердил его наблюдения. — И как бы вы описали ее?

Доктор, уже собираясь выходить, взялся за дверную ручку.

— Эта жара не похожа на обычное физическое тепло, — я мучительно пытался подобрать как можно более точное определение.

— А на тепло духовное, — перебил он, — на излучение мыслей и желаний, на лихорадочный жар души?

Я признался, что он совершенно точно описал мои ощущения.

— Хорошо, — заключил Джон Сайленс с непередаваемым жестом, в котором предупреждение быть начеку сочеталось с похвалой по поводу моей интуиции, и вышел.

Я поспешил за ним и нашел его и полковника Рэгги ожидающими меня перед камином.

— Должен предупредить вас, — сказал наш хозяин, когда я вошел, — что моя сестра, вы встретитесь с ней за ужином, не знает об истинной цели вашего приезда. Я дал ей понять, что у нас общие интересы — фольклор — и мое желание встретиться с вами объясняется вашими научными изысканиями. Ее привезут на ужин в кресле-каталке, вы понимаете. И она будет очень рада видеть вас обоих. У нас редко бывают гости.

Войдя в столовую, мы и в самом деле застали мисс Рэгги в кресле-каталке за столом. На редкость живая, очаровательная старая дама с веселым выражением лица и живыми искрящимися глазами весь ужин тараторила, почти не умолкая. Лицо у нее было гладкое, без морщин, и очень свежее — некоторым удается сохранить молодость кожи от колыбели до могилы; щеки — розовые и пухлые, волосы — без седины, блестящие, аккуратно разделенные пробором на две равные половины. На переносице — очки в золотой оправе, на шее — очень красивая брошь, большой скарабей из зеленой яшмы.

Полковник Рэгги и доктор Сайленс в основном молчали; разговор шел между старой дамой и мной, она много рассказывала об истории усадьбы, и, к своему стыду, должен признаться, что я слушал ее вполуха.

— Когда здесь останавливался Кромвель, — трещала мисс Рэгги, — он занимал как раз те комнаты наверху, которые теперь стали моими апартаментами. Но, по мнению брата, желательно, чтобы я спала на первом этаже. На случай пожара.

Эта фраза запечатлелась в моей памяти лишь потому, что полковник вдруг резко перебил сестру и перевел разговор на другую тему. Его, видимо, встревожило случайное упоминание о пожаре, и дальнейшую беседу он уже направлял сам.

С трудом верилось, что эта веселая, оживленная старая дама, проявляющая такой горячий интерес ко всем жизненным делам, — калека с парализованными ногами, что долгие годы ее существование неразрывно связано с диваном, кроватью или креслом-каталкой; вот и сейчас она непринужденно болтает за обеденным столом, сидя рядом со мной в своей неизменной каталке. Но за разговором ее болезнь как-то ушла на второй план и напомнила о себе лишь после десерта, когда, позвонив в колокольчик, мисс Рэгги остроумно сообщила, что покидает нас, «как время, известное беззвучной поступью своей», и дворецкий укатил ее в апартаменты в дальнем конце дома.

Все остальные, естественно, незамедлительно последовали ее примеру, спешно завершив трапезу, ибо мы с доктором Сайленсом так же сгорали от желания узнать, зачем нас призвали в этот дом, как наш хозяин торопился поделиться с нами своими проблемами. Он провел нас по длинному, выложенному каменными плитами коридору в самый конец дома, где находилась небольшая комната с двойными дверями и с прочными ставнями на окнах. Вдоль всех стен тянулись книжные полки, а большое бюро в эркере было завалено раскрытыми и закрытыми, с закладками и без, книгами вперемешку с неаккуратными стопками бумаг разного размера.

— Это мой кабинет и рабочая комната, — объяснил полковник Рэгги с восхитительно простодушной гордостью, словно был прославленным ученым. Он расставил кресла около камина. — Здесь, — многозначительно добавил наш хозяин, — мы будем в полном уединении и сможем поговорить абсолютно откровенно.

За ужином доктор вел себя вполне естественно и непринужденно, но я слишком хорошо его знал, чтобы не почувствовать, что подсознательно он был предельно напряжен и его сверхчувствительная натура улавливала новые впечатления. В сосредоточенности его лица, в многозначительном тоне полковника Рэгги и в том, что мы собрались в этой уединенной комнате, чтобы поговорить о странных, возможно, даже таинственных явлениях, было нечто такое, что сильно будоражило мое воображение и нервы. Я занял предложенное мне кресло и закурил сигару в ожидании, когда старый вояка начнет наконец свою атаку; понимая, что мы зашли уже слишком далеко, чтобы отступать, я размышлял, куда нас может привести это очередное приключение.

Трудно сказать с достаточной точностью, чего именно я ожидал. Пожалуй, ничего определенного. Однако в столь внезапной смене декораций было нечто драматическое. Еще совсем недавно меня окружала прозаическая обстановка Пикадилли, а сейчас я сидел в потайной комнате уединенного старого дома, ожидая рассказа о явлениях, возможно исполненных неизъяснимого ужаса. Мои мысли кружили среди поросших вереском пустошей и холмов, в темных сосновых рощах, вздыхающих за стенами дома под ночным ветром; на память приходили странные слова компаньона, сказанные им в моей комнате перед ужином; затем я повернулся и устремил пристальный взгляд на суровое лицо полковника, который, глядя на нас, раскуривал свою большую черную сигару.

«Итак, мы на пороге приключения, — подумал я, с нетерпением ожидая начала рассказа, — а это самый волнующий момент — вплоть до окончательной развязки».

Но полковник Рэгги долго колебался, прежде чем начать. Он коротко расспросил нас о поездке, поговорил о погоде, об окрестных холмах и на другие тривиальные темы, ища, видимо, подходящего повода, чтобы затронуть интересующий всех вопрос. Повода он так и не нашел, и из затруднительного положения ему помог выбраться доктор Сайленс.

— Если вы не возражаете, мистер Хаббард сделает кое-какие пометки по ходу беседы, — сказал он. — Тогда мое внимание не будет раздваиваться.

— Конечно, конечно. — Полковник взял со стола несколько чистых листов бумаги и поглядел на меня. Он все еще колебался. — Поймите, — заговорил он извиняющимся тоном, — мне не хотелось бы сразу перекладывать на ваши плечи мои заботы, это несправедливо. Может, перенесем наше свидание на дневное время? Тогда вы сможете выспаться спокойно, без всяких кошмаров.

— Ценю вашу заботливость, — с кроткой улыбкой ответил Джон Сайленс, принимая командование на себя. — Но у нас обоих уже выработался надежный иммунитет. Полагаю, ни что не может помешать нашему сну — кроме внезапного пожара или какого-нибудь другого стихийного бедствия.

Полковник Рэгги пристально посмотрел на него. Я был уверен, что упоминание о пожаре отнюдь не случайно. Оно, как и следовало ожидать, стерло последние признаки колебания с лица нашего хозяина.

— Извините, — сказал он. — Разумеется, я ничего не знаю о методах, применяемых вами в подобных случаях; вероятно, вы хотите, чтобы я незамедлительно начал свой рассказ и изложил вам в общих чертах создавшуюся ситуацию.

Доктор Сайленс утвердительно кивнул.

— Только разобравшись во всем, я могу принять предупредительные меры, — спокойно разъяснил он.

Старый вояка растерянно вскинул брови, как бы не вполне понимая значение его слов, но не стал больше тянуть время и с явной неуверенностью и неохотой начал свой рассказ.

— Боюсь, что буду вынужден вторгнуться в совершенно чуждую для меня сферу, — заметил он, попыхивая сигарой, — к тому же у меня так мало реальных свидетельств, что вы вряд ли уловите какую-либо последовательность в событиях. Тревогу вызывает именно общий эффект всего происходящего. — Полковник тщательно подбирал слова, стараясь ни на волосок не отклоняться от правды. — Я приехал в этот дом двадцать лет назад, когда умер мой старший брат, но в то время поселиться здесь у меня не было возможности. Моя сестра — вы с ней встречались за ужином — до самой смерти брата вела хозяйство; и все эти годы, пока я служил за границей, она присматривала за усадьбой — мы так и не смогли найти подходящего арендатора — и следила, чтобы дом не пришел в полное запустение. Я вступил в свои права лишь год назад.

Мой брат, — снова заговорил он после довольно продолжительной паузы, — также проводил много времени вне дома. Он был заядлым путешественником и заполонил усадьбу редкими вещами, привезенными им со всего мира. Нашу прачечную, небольшой отдельный домик за людской, он превратил в настоящий маленький музей. Все привезенные им вещи я убрал, ибо на них скапливалось слишком много пыли, к тому же они часто бились и ломались, но саму прачечную вы можете увидеть хоть завтра.

Полковник Рэгги так тщательно обдумывал свои слова, перемежая их частыми паузами, что вступление заняло много времени. А потом он и вовсе надолго прервал рассказ. Что-то явно мешало ему продолжать. Наконец он посмотрел в упор на моего компаньона.

— Позвольте спросить, надеюсь, мой вопрос не покажется вам странным, — заговорил он приглушенным голосом, — не заметили ли вы чего-нибудь необычного во время пребывания в моем доме?

— Да, заметил, — сразу же ответил доктор Сайленс. — Во всем доме царит необъяснимо сильная жара.

— Значит, вы почувствовали это? — воскликнул полковник, слегка вздрагивая.

— И весьма удивился, — тут же отозвался доктор, — причем причина жары, как я полагаю, заключается не в самом доме, а вне его.

Полковник Рэгги поднялся и стал снимать со стены обрамленную рамкой карту. Мне показалось, что таким образом он пытался скрыть от нас выражение своего лица.

— Ваш диагноз абсолютно точен, — полковник повернулся к нам с картой в руках. — Хотя я и не представляю себе, как вы могли догадаться…

Джон Сайленс выразительно пожал плечами.

— Это просто мое впечатление, — объяснил он. — Если больше доверять своим впечатлениям, не допуская, чтобы на них воздействовали доводы рассудка, вы легко сможете убедиться, что они бывают поразительно, я бы даже сказал, сверхъестественно точны.

Полковник снова сел и разложил карту на коленях. С глубокой задумчивостью возобновил он свой рассказ.

— После того как я вступил во владение усадьбой, — продолжал он, глядя попеременно то на меня, то на доктора, — выяснилось, что о нашем доме ходит много совершенно невероятных легенд, и, должен сказать, поначалу я относился к ним с насмешливым равнодушием, но затем вынужден был переменить свое отношение, хотя бы ради того, чтобы удержать слуг и работников. Начало этим легендам, как я полагаю, положила смерть моего брата.

Нагнувшись, полковник протянул карту доктору Сайленсу.

— Это старый план усадьбы, — объяснил он, — вполне пригодный для наших целей, и я хочу, чтобы вы обратили внимание на положение отмеченных на ней плантаций, особенно тех, что возле дома. Вот эта, — показал он пальцем, — называется Двенадцатиакровой плантацией. Именно здесь, совсем рядом с домом, погибли мой брат и его управляющий.

Полковник говорил как человек, вынужденный признавать крайне огорчительные для него факты, о которых он предпочел бы умолчать или, по крайней мере, преподнести их по возможности с насмешкой. Это придавало его словам особую убедительность и весомость, и я слушал его с растущим беспокойством, стараясь предугадать, какой помощи попросит у меня доктор. Я словно был зрителем некоей мистерии, в которой на сцену могут пригласить и меня самого.

— Двадцать лет назад произошла одна история, — продолжал полковник, — в то время, к несчастью, ходило много разных толков, и вы, быть может, тоже слышали о ней. Управляющий Страйд отличался горячим и вспыльчивым нравом; такого же темперамента был и мой брат, поэтому между ними случались частые ссоры.

— Нет, я не помню этой, как вы изволили выразиться, истории, — сказал доктор. — Могу ли я узнать истинную причину смерти? — Что-то в его голосе заставило меня насторожиться.

— Управляющий, как предполагалось, умер от удушья. А после проведенного вскрытия врачи утверждали, что оба они скончались в одно и то же время.

— А ваш брат? — спросил Джон Сайленс, заметив, что полковник недоговаривает что-то очень важное.

— Тут кроется какая-то тайна, — в тихом голосе нашего хозяина сквозило явное усилие. — Я должен упомянуть об одном огорчительном обстоятельстве. Самому мне не довелось видеть лицо брата, но другие видели… Страйд был вооружен, однако оба ствола его ружья оказались неразряженными… — Он говорил, смятенно запинаясь. За его словами вновь ощущался пережитый ужас.

— Продолжайте, — сочувственно кивнул доктор Сайленс.

— Они сказали, что лицо моего брата словно было опалено чем-то. То ли вспышкой пламени, то ли взрывом — трудно определить. Зрелище, по их словам, было ужасное. Тела лежали бок о бок, лицами вниз, ногами к лесу, как если бы Страйд и мой брат убегали от него, не более чем в двенадцати ярдах от опушки.

Доктор Сайленс никак не отреагировал на эти слова. Казалось, он молча изучает карту.

— Сам я, правда, не видел, — повторил полковник, стараясь скрыть невольные проявления ужаса — если не в выражении лица, то хоть в голосе. — Но моя сестра, на свое несчастье, видела; и я полагаю, теперешнее ее состояние всецело объясняется испытанным тогда нервным шоком. Естественно, она никогда об этом не упоминает, и я даже склонен думать, что Небом ей милосердно даровано забвение. Но по горячим следам она тоже сказала, что лицо брата было опалено — то ли вспышкой пламени, то ли взрывом.

Джон Сайленс оторвал глаза от карты, всем своим видом показывая, что пока не собирается вступать в беседу, но готов внимательно слушать дальше; немного погодя полковник Рэгги продолжил рассказ. Он стоял на коврике, закрывая своими широкими плечами большую часть каминной доски.

— Во всех легендах так или иначе упоминалась Двенадцатиакровая плантация. Это вполне естественно, здешние люди суеверны, как ирландские крестьяне, и хотя я примерно наказал несколько человек, пытаясь прекратить глупые толки, это не принесло никакого результата: каждую неделю до меня доходили все новые слухи. Увольнять слуг и работников не было смысла, ибо они увольнялись сами. Сторожа выдумывали невероятные предлоги, чтобы оставить службу, лесники отказывались заходить в лес, загонщики и слышать не хотели об исполнении своих обязанностей. По всей округе сложилось мнение, что Двенадцатиакровую плантацию следует обходить стороной и днем и ночью.

Откладывать расследование уже не представлялось возможным, — продолжал полковник. — Просто отмахнуться от всех этих легенд и слухов я не мог и потому сам занялся их сбором и осмыслением. Как видите на этой карте, Двенадцатиакровая плантация практически смыкается с домом. Ее опушка граничит с лужайкой позади него; завтра вы сами сможете все увидеть: густая сосновая плантация — главная защита от дующих с моря восточных ветров. В прежние времена, до того как мой брат распутал всю тамошнюю дичь, это было лучшее место для охоты на фазанов во всей усадьбе.

— И каким образом он сумел распугать всю дичь?

— Подробно я не смогу вам рассказать, мне и самому известно не много; знаю только, что по этому поводу у них были частые ссоры с управляющим. В последние два года своей жизни, когда брат прекратил путешествия и обосновался здесь, он уделял лесу особое внимание и по необъяснимой причине решил даже обнести его низкой каменной оградой — ограда так и осталась недостроенной, завтра вы увидите ее останки.

— И что вы почерпнули из исследования легенд? — спросил доктор, возвращая полковника в нужное русло.

— Сейчас перейду к этому, — медленно произнес тот, — но сначала я хочу рассказать вам о самом лесе; хотя легенды росли там как грибы, он не представляет собой ничего особенного. Обычное густое сосновое насаждение, в самой середине которого вздымается голый холм с кольцом из каменных валунов; кстати, кольцо это, как я слышал, выложено еще древними друидами. Есть там и небольшой пруд. Однако, повторяю, ничего примечательного: обычный, самый обычный сосновый лес, только очень густой, да у некоторых деревьев скручены стволы — и больше ничего. Что до легенд, то ни одна из них не имела ничего общего с моим бедным братом или с управляющим, как вы, возможно, ожидаете, но все они были до невероятности странные — подобное просто невозможно придумать или сочинить. Я не представляю себе, чтобы здешние люди оказались способными на такое.

Полковник замолчал, раскуривая потухшую сигару.

— В этом лесу нет никаких дорог, — возобновил он свой рассказ, энергично пыхтя сигарой, — но поля вокруг постоянно обрабатываются; один из садовников, чей коттедж находится близ леса, рассказывает, что по ночам он видит огненные шары, с тихим свистом плавающие над верхушками деревьев; другому привиделись среди деревьев какие-то слабо светящиеся фигуры, не похожие ни на животных, ни на людей, — странные, бесформенные, он даже не мог их толком описать. Иногда светится весь лес, а еще один человек — он до сих пор живет здесь, и вы можете повидаться с ним — рассказывает, что видел на опушке леса большие звезды, лежащие на земле на равном друг от друга расстоянии.

— Какие звезды? — перебил Джон Сайленс так резко, что я вздрогнул от неожиданности.

— Не могу сказать, звезды и звезды, только очень большие и пылающие, будто вся земля под ними в огне. Человек этот был слишком напуган, чтобы подойти ближе и рассмотреть звезды повнимательнее, а с тех нор он никогда больше их не видал.

Нагнувшись, полковник разворошил головешки в камине, и они вспыхнули радующим глаз ярким пламенем: приятен был именно их свет, а не распространяемое ими тепло. В комнате и так уже сказалась странная удушающая жара, которая действовала на всех нас угнетающе.

— Разумеется, — продолжал полковник, выпрямляясь, — людям не так уж редко случается видеть по ночам всякие светящиеся фигуры и огни. Большинство здешних жителей неравнодушно к выпивке, а пьяное воображение и страх могут нарисовать какие угодно картины. Однако некоторые видели необычные явления и днем. Один из дровосеков, человек непьющий и заслуживающий всяческого доверия, однажды отправился пообедать и клянется, что, когда он шел через лес, следом за ним, от дерева к дереву, кралось что-то невидимое. Это невидимое существо раскачивало на своем пути ветви, обламывало сухие сучки и даже производило какой-то шум — но вы же понимаете, — со смешком заключил полковник, — насколько подобные уверения абсурдны…

— Пожалуйста, продолжайте, — настойчиво попросил доктор, — именно в таких мелких деталях иногда и можно отыскать ключ к раскрытию всей тайны.

— Шум, по его словам, походил на треск огня, — нехотя добавил полковник. — Да, именно на треск огня, — с нервным смешком закончил он.

— Весьма интересно, — заметил доктор Сайленс. — Пожалуйста, ничего не опускайте.

— Вскоре в лесу стали случаться пожары, — вновь заговорил полковник. — Начинались они как-то загадочно — вдруг вспыхивала белесая трава, покрывающая наиболее открытые части плантации. Никто никогда не видел, как пожары зарождаются, по многие — среди них и ваш покорный слуга — наблюдали горящую и тлеющую траву. Причем всякий раз на месте пожара оставалось небольшое круглое пепелище — такое обычно бывает на пикниках. Управляющий приводит добрую дюжину объяснений: послушать его, так возгорание происходит от искр, вылетающих из дымовых труб, или оттого, что в каплях росы фокусируется солнечный свет, но ни одно из его объяснений не представляется мне сколько-нибудь убедительным. Странное, очень странное впечатление производят эти загадочные пожары; к счастью, они случаются не так часто и никогда не распространяются.

Тот же управляющий подметил любопытные факты, вполне, кстати сказать, достоверные. Он утверждает, будто никакая дичь никогда не появляется в нашем лесу, более того, там вообще нет никакой жизни. Птицы не только не гнездятся на деревьях, но даже не залетают в их тень. Он ставил бессчетные ловушки и силки, но ни разу не поймал ни ласки, ни кролика. Животные избегают этого леса, и много раз он подбирал на опушке неизвестно как погибших зверьков.

Особенно интересен рассказ управляющего о том, как его охотничий пес гонялся за каким-то невидимым существом. Они брели по полю, когда пес неожиданно сделал стойку, а затем с диким лаем пустился в преследование. Он добежал до самой опушки и даже нырнул в лес, чего никогда раньше не делал. Едва оказавшись в тени — там бывает темно даже днем, — он стал бешено и отчаянно кидаться на какого-то зверя, если только то был зверь. Управляющий сказал, что он побоялся вмешаться, хотя и был с ружьем. Когда наконец, часто дыша, с повисшим хвостом, пес вышел из леса, у него на брылах светился прилипший белый волосок, который управляющий принес показать мне. Я рассказываю так подробно потому…

— Все это, поверьте, крайне важно, и подробности необходимы, — прервал его доктор. — Вы, надеюсь, сохранили волосок?

— Он исчез самым таинственным образом, — сокрушенно объяснил полковник. — Странный, должен заметить, был волосок, он походил на асбестовую нить, и я послал его на анализ в одну местную лабораторию. Но то ли лаборант что-то узнал о его происхождении, то ли в силу какого-то предубеждения, а только он возвратил волос мне, сказав, что тот не имеет отношения ни к животному, ни к растительному, ни к минеральному миру и он не желает им заниматься. Я завернул волос в бумагу, а когда через неделю решил взглянуть на него, обертка оказалась пуста. И таких историй великое множество. Я знаю их сотни.

— Расскажите о том, что вы видели сами, полковник Рэгги, — попросил Джон Сайленс, всем своим видом выражая величайший интерес и сочувствие.

Хозяин дома чуть заметно вздрогнул. Он явно ощущал дискомфорт.

— Я… не видел… ничего достоверного, — медленно выговорил полковник. — Ничего такого… о чем я имел бы право рассказывать… Пока, во всяком случае, — и плотно сжал губы.

Доктор Сайленс подождал, не добавит ли он чего-нибудь еще, однако не стал донимать его дальнейшими расспросами.

— Так вот, — снова заговорил полковник; чувствовалось, что он хотел бы добавить своему тону пренебрежительности, да не смеет, — с тех пор, с небольшими перерывами, все это так и продолжается. Мистические вымыслы стали распространяться как пожар; со всех сторон начали стекаться люди, чтобы посмотреть на наш лес; без всякого на то права они слонялись по усадьбе, путаясь у всех под ногами. Мы развесили грозные предупреждения: мол, везде расставлены западни и ружья с пружинным устройством, которые будут стрелять в каждого, кто посмеет приблизиться, но это лишь распалило общее любопытство, и, подумайте только, — сердито фыркнул полковник, — какое-то местное исследовательское общество обратилось с ходатайством, чтобы одному из его членов разрешили провести ночь в пашем лесу. Глупцы посмелее, не спрашивая никакого дозволения, срезали кору с деревьев и давали ее ясновидящим, а те, естественно, сочиняли все новые и новые легенды. Казалось, этому не будет конца.

— Могу представить, как вам опостылела такая жизнь, — вставил доктор.

— Однако загадочные явления прекратились так же внезапно, как и начались, и общий интерес к ним упал. Сочинять легенды перестали: у людей появились другие интересы. Это был июль прошлого года, — могу сказать точно, ибо я вел дневник.

— Продолжайте, я внимательно слушаю, — подбодрил полковника доктор Сайленс.

— Так вот, совсем недавно, в последние три недели, все неожиданно вернулось на круги своя. Началась — как бы это определить — яростная атака! Можете себе представить общее положение дел, если я скажу, что у меня появилось желание уехать.

— Начались частые пожары или, быть может, поджоги? — предположил доктор; говорил он очень тихо, как бы про себя, но полковник Рэгги все же его услышал.

— Клянусь Юпитером, сэр, вы как будто перехватили мои слова! — воскликнул он удивленно, глядя то на доктора, то на меня и бренча монетами в кармане, словно таким образом пытался найти объяснение необыкновенной проницательности моего друга.

— Все дело в том, что у вас очень живое мышление, — спокойно объяснил доктор, — и ваши мысли, еще до того, как вы выражаете их вслух, становятся мне ясны. Элементарное чтение мыслей.

Как я понял, он вовсе не хотел озадачить этого доброго человека, а просто демонстрировал собственные способности, чтобы обеспечить полное повиновение своей воле.

— Боже праведный! А я и понятия не имел… — удивленно воскликнул полковник и, растерянно взглянув на Сайленса, продолжил рассказ: — Сам я, признаюсь, ничего не видал, но непредубежденные, как я полагаю, свидетели утверждали, что по лесу протекают тонкие ручьи огня, а его языки протягиваются иногда по направлению к нашему дому… Вот здесь, — он показал пальцем на карту и заговорил так громко, что я чуть не подпрыгнул от неожиданности, — где западный край плантации смыкается с лужайкой позади дома (темные пятна означают заросли лавра), здесь-то и видели эти огненные языки. Из леса они перебрасывались на лавр, а уже оттуда — на дом. «Прямо как ракеты или молнии — такие ослепительные вспышки», — пояснял один из свидетелей.

— Эти свидетельства можно считать достоверными?

— Языки огня и в самом деле достигали дома. Они оставили подпалины на стенах прачечной. Вы увидите их завтра. — Полковник еще раз показал на карту и, выпрямившись, обвел взглядом комнату с таким видом, будто сказал нечто совершенно невероятное и ждет возражений.

— Они были опалены — как лица… — пробормотал доктор, многозначительно глядя на меня.

— Да, опалены, — подтвердил полковник, в возбуждении не дослушав конца фразы.

Последовало продолжительное молчание, нарушаемое лишь бульканием керосина в лампе, потрескиванием угля и тяжелым дыханием нашего собеседника. По моей спине пробежал неприятный холодок, и у меня мелькнула мысль: не запрезирает ли меня хозяин, если я попрошусь спать к нему в комнату? Часы на каминной доске показывали одиннадцать. «События развиваются с потрясающей быстротой», — подумал я, и мне стало не по себе. Мое любопытство ожесточенно боролось со страхом. Но даже если бы и можно было пойти на попятный, думаю, любопытство легко одержало бы верх.

— Разумеется, у меня есть враги, — на этот раз жестко сказал полковник, — ведь я уволил множество слуг и работников.

— Враги тут ни при чем, — заметил Джон Сайленс.

— Вы думаете? В каком-то смысле я рад это слышать, но… Есть много такого, с чем можно справиться, если принять соответствующие меры…

Не закончив фразу, полковник опустил взгляд с выражением мрачной суровости, по всей видимости свойственной его характеру. Этот боевой командир испытывал ненависть и презрение при мысли о враге, с которым нельзя схватиться врукопашную. Он вернулся на свое место. Из груди его вырвалось что-то похожее на вздох. Доктор Сайленс промолчал.

— Насколько возможно, я стараюсь держать свою сестру в неведении относительно происходящего, — сказал полковник без всякого перехода, как если бы просто размышлял вслух. — Будь ей все известно, она нашла бы какое-нибудь примитивное объяснение. Но я не могу. Хотя и уверен, что оно должно существовать!

Наступила многозначительная пауза. Правда, паузой ее назвать было трудно: оба собеседника продолжали размышлять так быстро и упорно, что их мысли, казалось, звенели, облекаясь в слова. Я же находил некоторое успокоение в том, что доктор, очевидно, был уже на пороге разгадки. По всей видимости, он уже мысленно определил природу этой сложной проблемы. Лицо его походило на застывшую маску — он пользовался самым минимумом жестов и слов. Вся его энергия была обращена внутрь, и я не сомневался, что с помощью непостижимых методов и способов, которые Джон Сайленс освоил с таким бесконечным терпением и трудом, он уже вошел в контакт с силами, проявляющимися в этих необычных феноменах, и обдумывал, как совлечь с них покров тайны и наиболее эффективно нейтрализовать их действие.

Полковник Рэгги тем временем проявлял все большее и большее беспокойство. Он то и дело поворачивался к моему компаньону с явным намерением заговорить, но каждый раз передумывал. А потом подошел к внутренней двери и быстро ее распахнул, видимо чтобы проверить, не подслушивает ли кто через замочную скважину; на мгновение он выскочил из комнаты, и я услышал, как он открывает наружную дверь. Несколько секунд полковник стоял в коридоре, шумно к чему-то принюхиваясь. Затем тщательно закрыл обе двери и вернулся к камину. Было заметно, что он испытывает странное, все возрастающее возбуждение. По всей вероятности, хозяин дома собирался с духом, чтобы сделать какое-то трудное для него признание. А Джон Сайленс, как я понял, терпеливо ждал, когда он решится высказать, что у него на уме. Наконец, полковник повернулся к нам, расправив широкие плечи, и заметно напрягся.

Доктор Сайленс ободряюще посмотрел на него:

— Мне больше всего помогают именно ваши наблюдения.

— Дело в том, — заговорил полковник, понизив голос, — что на прошлой неделе произошло несколько возгораний в самом доме. Если быть точным, три возгорания, и все три — в комнате моей сестры.

— Да, — произнес Джон Сайленс таким тоном, будто именно это и ожидал услышать.

— Природа этих феноменов совершенно не поддается объяснению, — добавил полковник, усаживаясь.

Я начал понимать причину его сильного возбуждения. Он наконец осознал, что никакое простое, «естественное» объяснение, поисками которого он занимался все время, здесь совершенно неприменимо, и это бесило его.

— К счастью, — продолжал полковник, — все три раза сестры не было дома и она ничего не знает. Но я переселил ее в спальню на нижнем этаже.

— Разумная предосторожность, — одобрил доктор.

Он задал еще несколько вопросов. По словам полковника, в первый раз возгорание началось с оконной шторы, во второй — с балдахина над кроватью, в третий дым обнаружила служанка: оказалось, что тлеют развешанные на вешалках платья мисс Рэгги. Доктор все внимательно выслушал, но не сказал по этому поводу ни слова.

— А теперь, — попросил он чуть погодя, — попробуйте сформулировать, что чувствуете вы сами, каково ваше общее впечатление.

— Боюсь, это прозвучит глупо, — после секундного колебания ответил полковник, — но я чувствую то же самое, что во времена моих индийских кампаний: как будто дом и все, что в нем находится, в осаде, нас скрытно окружают враги, кругом их засады. — С тихим нервным смешком он добавил: — И при следующем появлении дыма начнется паника — неудержимая паника.

Я словно воочию увидел перед собой ночную тьму, обволакивающую дом, и скрученные, как описывал полковник, сосны вокруг — лес, где таится могущественный враг; и, глядя на решительное лицо и фигуру старого солдата, принужденного наконец к исповеди, я понял, какие муки ему пришлось перенести, прежде чем он обратился за помощью к Джону Сайленсу.

— Завтра, если я не ошибаюсь, полнолуние, — внезапно заметил доктор, внимательно следя, какое впечатление произведут на его собеседника эти как будто невзначай оброненные слова.

Полковник Рэгги заметно вздрогнул, его лицо на глазах побелело.

— Что вы хотите сказать? — выговорил он дрожащими губами.

— Только то, что это дело наконец проясняется, — спокойно ответил доктор, — и если я не ошибаюсь в своих предположениях, во время полнолуния должен происходить всплеск тех феноменов, о которых вы рассказываете.

— Не вижу тут никакой связи, — с грубоватой прямотой заявил полковник, — но вынужден признать, что мой дневник подтверждает ваши предположения.

Его честное лицо выражало самое неприкрытое недоумение; очевидно, ему было крайне неприятно еще одно свидетельство того, что природа всех этих загадочных возгораний объясняется неприемлемым для него образом.

— И все же не вижу никакой связи, — повторил он.

— Вполне естественно, — Джон Сайленс впервые за весь вечер рассмеялся. Он встал и повесил карту на прежнее место. — А вот я вижу, ибо занимался специальным исследованием подобных феноменов. Позвольте мне добавить, что я никогда еще не сталкивался с проблемами, не имеющими естественного объяснения. Необходимы только соответствующий объем знаний и смелость, которой должен обладать исследователь.

Полковник Рэгги взглянул на него по-новому, с каким-то особенным уважением. Видно было, что он успокаивается. Более того, смех доктора и его изменившийся тон разрядили напряжение, которое сковывало нас всех так долго. Мы поднялись, потягиваясь, и прошлись по комнате.

— Должен сказать, доктор Сайленс, что я очень рад вашему присутствию здесь. — Полковник, как всегда, говорил просто и ясно. — Очень, очень рад… Но боюсь, я злоупотребляю вашим терпением, уже очень поздно. — Тут он посмотрел и в мою сторону. — Вы, должно быть, сильно устали и хотите спать. Я рассказал вам все, что знаю, и завтра вы можете предпринять любые меры, какие сочтете необходимыми.

Вот так, неожиданно резко хозяин дома закруглил беседу, что, впрочем, не удивило меня, ибо все самое важное уже было сказано, а оба мои собеседника не терпели пустой болтовни.

В холодной прихожей полковник зажег для нас свечи, и мы отправились наверх. В доме царили тишина и спокойствие, все спали. Мы старались ступать бесшумно. В окнах на лестнице виднелась лужайка, устланная в лунном свете глубокими тенями. Вдали смутно проступали ближайшие сосновые деревья — непроницаемо плотная черная стена.

Полковник Рэгги зашел в наши комнаты, чтобы проверить, все ли в порядке. Он указал на моток прочной веревки, лежащей около окна. Одним концом веревка была привязана к железному кольцу, вделанному в стену. Очевидно, это незамысловатое средство спасения появилось совсем недавно.

— Не думаю, что нам придется воспользоваться веревкой, — усмехнулся доктор Сайленс.

— Надеюсь, нет, — мрачно сказал хозяин. — Моя комната рядом, за лестничной площадкой, — шепнул он, показывая на свою дверь. — И если… если вам что-нибудь понадобится ночью, вы знаете, где меня найти.

Он пожелал нам спокойной ночи и, прикрывая свечу широкой ладонью, чтобы ее не задуло сквозняком, направился к своей комнате.

Джон Сайленс задержал меня на мгновение.

— Так вы поняли, в чем тут дело? — спросил я, ибо любопытство оказалось сильнее усталости.

— Да, — ответил он. — Я почти уверен. А вы?

— Не имею ни малейшего понятия.

Доктор выглядел разочарованным, но куда сильнее было мое разочарование.

— Египет! — прошептал он. — Египет!..

II

Ночь прошла относительно спокойно, если не считать кошмара, который привиделся мне во сне: полковник Рэгги гонялся за мной среди тонких языков огня, а его сестра мешала мне убежать, неизменно появляясь передо мной из-под земли, мертвая. Потом меня разбудил заливистый лай собак; должно быть, это случилось перед самым рассветом, ибо я видел оконную раму на фоне сумеречного неба, перечеркнутого вспышкой молнии. Но я тут же повернулся на другой бок и снова провалился в сон. В комнате было очень жарко и душно.

В двенадцатом часу полковник Рэгги предложил нам прогуляться, посоветовав взять с собой ружья, — по всей видимости, для маскировки наших истинных целей. Я был рад оказаться на свежем воздухе, ибо в доме царила тяжелая, полная недобрых предзнаменований атмосфера. Явственно ощущалось приближение катастрофы. Страх рыскал по коридорам, таился в укромных уголках комнат. Поистине, это был заколдованный дом: по нему не бродили привидения, но в нем, казалось, жили опасные и непостижимые силы. Малейший запах дыма переполошил бы всех, а уж вид огня, я убежден, вызвал бы настоящую панику. Даже слуги, хотя по молчаливому приказу своего хозяина и делали вид, будто ничего не знают, жили в постоянном страхе; гнетущая неопределенность, усугубленная проявлениями некой злобной и мстительной силы, окрашивала в черный цвет Рока не только стены, но и умы живущих в этих стенах людей.

Только веселость и жизнерадостность старой мисс Рэгги, которая, разъезжая в каталке, приветствовала наклоном головы всех встречных и развлекала их своим щебетанием, не позволяла унынию окончательно завладеть нами, как это уже произошло с остальными. Ее появление походило на луч света, пронизывающий темную зловещую рощу; мы как раз выходили из дома, когда служанка выкатила мисс Рэгги на светлую лужайку, — обернувшись в нашу сторону, она с улыбкой пожелала нам удачной охоты.

Стояло прекрасное октябрьское утро. На покрытой росой траве и на ало-золотых листьях играл солнечный свет. В воздухе уже реяли нарядные предвестники инея, как бы ища, где им расположиться на зимний постой. Бесконечные вересковые заросли колыхались под прохладным, благоуханным западным ветром, будто лиловое море с небольшими вкраплениями серых скал. Все окрестные запахи заглушал всепоглощающий аромат моря, разносимый, вероятно, пронзительно кричащими высоко в небе чайками.

Но наш хозяин не обращал никакого внимания на это сверкающее буйство природы и не спешил показывать нам окрестности.

— Такие же унылые вересковые пустоши и холмы простираются на многие десятки миль, — сказал он, сделав широкий жест рукой, — а вой там, в четырех милях, лежит залив С., длинная болотистая бухта, к берегам которой слетаются мириады птиц. С другой стороны дома — плантации и сосновые леса. Я думаю, мы прихватим с собой собак и для начала отправимся на Двенадцатиакровую плантацию, о которой я рассказывал вам вчера вечером. Она здесь совсем рядом.

Псарня соседствовала с конюшней. Собаки — одна породистая ищейка и два больших датских дога — радостно запрыгали при нашем появлении, а я сразу же вспомнил заливистый лай прошлой ночью. «Странные собаки для охоты» — эта мысль не давала мне покоя, когда мы шли через поля в сопровождении столь внушительных животных. Низко опустив головы, они бежали впереди нас.

По дороге мы почти не разговаривали. Предельно сосредоточенное лицо Джона Сайленса не поощряло к беседе. Мне было хорошо знакомо это выражение глубокой озабоченности, поглощающей все его существо. Я никогда не видел доктора испуганным, но озабоченность нередко отпечатывалась на его лице, вызывая во мне острое сочувствие, — вот и сейчас он был явно чем-то озабочен.

— Прачечную мы осмотрим на обратном пути, — коротко заметил полковник Рэгги, как и доктор, ставший скупым на слова. — Так мы привлечем меньше внимания.

Даже бодрящая красота утра не могла рассеять сгущавшееся чувство тревоги и страха.

Через несколько минут дом заслонила сосновая роща, и мы оказались на опушке густого хвойника. Полковник Рэгги резко наклонился и, вытащив из кармана карту, в нескольких словах объяснил расположение плантации и дома. Он показал нам на карте место, где лес подходит почти к стенам прачечной, скрытой от нас деревьями, и куда выходят окна спальни мисс Рэгги, поскольку несколько раз пожар начинался именно в этой комнате. Теперь нежилая, она выходила прямо на лес. Нервно оглянувшись, наш провожатый подозвал собак и предложил нам войти в лес и тщательно его осмотреть, если, конечно, мы считаем это необходимым.

— Возможно, удастся уговорить собак пройти с нами небольшое расстояние, — полковник кивнул на жавшихся к его ногам животных, — хотя и сомнительно. Боюсь, тут не помогут не только уговоры, но и хлыст, — добавил он. — Я уже многократно в этом убеждался.

— Если вы не возражаете, — решительно прервал его доктор Сайленс, заговоривший чуть ли не впервые за всю дорогу, — мы осмотрим лес вдвоем, мистер Хаббард и я. Так будет лучше.

Его тон не допускал никаких возражений, и полковник согласился с такой готовностью, что даже не очень далекий человек мог бы догадаться, какое искреннее облегчение он испытывает.

— Полагаю, у вас есть на это веские причины, — только и сказал он.

— Я просто хочу, чтобы никто не оказывал влияния на мои впечатления. Когда же у человека уже прочно сложилось определенное мнение, он может ненароком увести меня в сторону от разрешения этой не столь простой проблемы.

— Прекрасно вас понимаю, — старый вояка был согласен со всем, что говорил доктор, хотя выражение его лица явно противоречило словам. — Тогда я подожду вас здесь, вместе с собаками; мы сможем осмотреть прачечную на обратном пути.

Перебираясь через низкую каменную стену, сооруженную покойным владельцем, я оглянулся и увидел прямую, по-воински подтянутую фигуру полковника. Он провожал нас необычайно пристальным взглядом. Трудно объяснить почему, но его стремление с презрением отвергнуть все необычные объяснения тайны и в то же время неуклонно и упорно изучать связанные с нею обстоятельства вызывало у меня сочувствие. Он кивнул и махнул на прощание рукой. Этот момент хорошо запечатлелся в моей памяти: полковник Рэгги, вместе с большими собаками, стоит в солнечных лучах и пристально смотрит нам вслед.

Доктор Сайленс шел впереди, среди скрюченных стволов, теснящихся вокруг, я следовал за ним по пятам. Как только мы дошли до места, где полковник уже не мог нас видеть, мой компаньон остановился и положил свое ружье на корни большого дерева, то же самое сделал и я.

— Нам вряд ли понадобятся эти тяжелые орудия убийства, — заметил доктор с мимолетной улыбкой.

— Стало быть, вы уже уверены, что ключ у вас в руках? — спросил я, сгорая от любопытства, но в то же время боясь себя выдать, чтобы не упасть в глазах доктора.

— Да, совершенно уверен, — серьезно ответил он. — И думаю, что мы прибыли как раз вовремя. Придет час — и вы все узнаете. Пока же следуйте за мной и наблюдайте. И думайте, упорно думайте. Я рассчитываю на помощь вашего ума.

Голос доктора звучал с той спокойной, непререкаемой властностью, повинуясь которой люди радостно и гордо жертвуют своими жизнями. В эту минуту я последовал бы за ним куда угодно, хоть в ад. Джон Сайленс был преисполнен каким-то всесокрушающим упорством. С душевным трепетом воспринял я его доверие, однако даже в ярком сиянии дня от меня не укрылась его тревога.

— У вас не было никаких сильных впечатлений? — поинтересовался доктор. — Не случилось ли, например, чего-нибудь ночью? Не приснился ли вам какой-нибудь запоминающийся сон?

Он с нетерпением ожидал моего ответа.

— Я спал почти беспробудным сном. Вы же знаете, как я устал, а тут еще эта гнетущая жара…

— Стало быть, жару вы почувствовали? — Доктор скорее рассуждал сам с собой, чем задавал мне вопрос. — А молнию, молнию вы видели? Среди ясного неба, — добавил он. — Ну, ее-то вы видели?

Я ответил, что, кажется, проснулся от яркой вспышки, и он привлек мое внимание к некоторым обстоятельствам.

— Вы, конечно, помните ощущение тепла, которое вы почувствовали, когда в поезде приложили письмо ко лбу? Помните, какая жарища была в доме вечером, да и ночью? И вы также слышали, как полковник рассказывал о языках огня, неожиданно вспыхивающих в лесу и в самом доме, и о том, как двадцать лет назад погибли его брат и управляющий?

Я кивнул, не понимая, к чему он клонит.

— И во всем этом вы не улавливаете никакой подсказки? — доктор был явно удивлен.

Я тщательно обшарил самые укромные закоулки своего ума и воображения и вынужден был признать, что нет, не улавливаю.

— Ничего, скоро вы поймете, а теперь, — добавил Джон Сайленс, — мы осмотрим лес — нет ли тут для нас чего-нибудь интересного.

Из сказанного я получил кое-какое представление о его замысле. Мы должны сохранять предельную собранность и сообщать друг другу все, что нам хоть мельком удастся увидеть в картинной галерее наших мыслей. Уже на ходу доктор обратился ко мне с последним предостережением.

— Если вы хотите обеспечить свою безопасность, — веско произнес он, — все время, пока мы будем здесь находиться, внушайте себе, что вы защищены прочным панцирем. Употребите на это все свои силы, подключите воображение, волю. Вплоть до окончания нашего приключения поддерживайте в себе уверенность, что в панцире, выкованном вашим воображением, мыслью и волей, вы совершенно неуязвимы для какого бы то ни было нападения.

Он говорил с непоколебимой убежденностью, не отрывая от меня глаз, как бы стараясь усилить значение своих слов. Затем, без всякого предупреждения, он двинулся вперед по неровной, кочковатой земле в глубь леса. Между тем, хорошо понимая ценность совета доктора, я изо всех сил старался ему последовать.

Деревья сомкнулись за нами, как ночная мгла. Их ветви сплетались у нас над головами, стволы всё теснее жались друг к другу, все гуще и гуще становился подлесок из кустов куманики. Колючки рвали нам брюки, царапали руки, глаза забивались мелкой пылью, что мешало уклоняться от цепких сплетений ветвей деревьев и ползучих растений. В ноги вонзалась грубая белая трава. Кочки, поросшие этой травой, походили на отрубленные человеческие головы, покрытые седыми волосами. Мы поминутно натыкались на них. Идти было очень тяжело, и я вполне мог себе представить, что по ночам эти места просто непроходимы. Иногда мы перепрыгивали с кочки на кочку, и нам казалось, будто мы прыгаем по головам воинов, павших на поле сражения, а под седой травой скрываются неотступно следящие за нами глаза.

Кое-где солнечные лучи прорывались сквозь навес ветвей слепящими снопами, и тогда окружающая нас тьма казалась еще непрогляднее. Дважды мы натыкались на пепелища. Доктор Сайленс показал на них, не говоря ни слова и не останавливаясь, но при виде этих идеально правильных кругов выжженной земли во мне шевельнулся глубоко затаенный страх.

Это была очень утомительная прогулка. Мы держались как можно ближе друг к другу. Тела наши сильно разогрелись. Не столько от физического напряжения, сколько от того внутреннего жара, который исходил от пылающей печи сердца. Всякий раз, опережая меня, доктор останавливался и ожидал, пока я его нагоню. Очевидно, сюда много лет никто не наведывался: ни управляющий, ни лесник, ни охотник; и мои темные, путаные мысли, полные тревожного ожидания и страха, казалось, походили на этот лес.

Поле за нашей спиной окончательно скрылось. Ни единого луча, ни единого проблеска. Будто мы находились в сердце первобытного леса. И вдруг кусты куманики, кочки и побеги белой травы также оказались позади, деревья расступились, начался покатый подъем к вершине холма в самом центре плантации. Немного погодя мы увидели старинные камни друидов, о которых упоминал наш хозяин. Обходя редкие здесь деревья, мы легко поднялись на вершину холма и уселись на один из бурых валунов, откуда открывался вид на сравнительно голое пространство величиной с небольшую лондонскую площадь.

Размышляя о торжественных обрядах и жертвоприношениях, которые вершились здесь, среди этих древних монолитов, я вопросительно посмотрел на своего компаньона. Прочитав мои мысли, он отрицательно покачал головой.

— Наша тайна не имеет ничего общего с этими мертвыми символами, — сказал он. — Она связана с другой, куда более древней страной.

— Вы имеете в виду Египет? — спросил я вполголоса, вспомнив, о чем он говорил в спальне.

Доктор кивнул. Я по-прежнему пребывал в сомнениях, но не решился расспрашивать его дальше, поскольку он уже погрузился в глубокие размышления. Не в силах полностью осознать значение его слов, я оглядывал окрестности, радуясь возможности отдышаться и немного успокоиться. Мое внимание привлекли уродливо скрученные формы многих сосен, росших поблизости, как вдруг доктор Сайленс нагнулся и тронул меня за плечо. Он показал вниз. Выражение его глаз сразу же до предела взвинтило мои нервы. В двадцати ярдах от нас, у подножия холма, среди деревьев поднималась тонкая, почти неприметная струйка голубого дыма. Извиваясь, она исчезала в путанице ветвей над нашими головами. Такой дымок вполне мог бы подниматься от обычного костра.

— Укрепите свой мысленный панцирь. Как можно прочнее, — сурово шепнул доктор. — И следуйте за мной по пятам.

Тут же поднявшись, он быстро зашагал вниз по склону, по направлению к дыму; боясь остаться в одиночестве, я поспешил за ним. Под нашими ногами тихо похрустывали сосновые иглы. Я не отрывал глаз от тонкой голубой спирали, струившейся где-то впереди над плечом доктора. Не знаю, какими словами описать всепоглощающий ужас, охвативший меня при виде этой голубой змейки, живописно извивавшейся среди темных деревьев. С каждым нашим шагом усиливалось и ощущение надвигавшейся жары. Казалось, мы направляемся к пышущему жаром, но невидимому очагу.

Доктор Сайленс постепенно замедлял шаг. Затем он остановился и показал на небольшой круг выгоревшей травы. Кочки почернели и продолжали тлеть. Из центра этого круга и восходила ровная бледно-голубая струйка дыма. В атмосфере происходило какое-то перемещение: нагревшийся воздух поднимался вверх, на его место тотчас стекался более прохладный — своего рода маленький циклон среди общего затишья. Листва над нашими головами, там, где исчезал дым, трепетала, как живая. Но ни одно дерево не вздохнуло, ни один звук не нарушил тишины. Лес был тих, словно кладбище. Меня охватило ужасное предчувствие надвигающейся катастрофы: сейчас на наши головы обрушится небо, в земле образуется зияющий провал. Остов моего разума шатался, как от землетрясения…

Джон Сайленс вновь двинулся вперед. Я не видел его лица, но по всему чувствовалось, что он полон решимости и готов к самым энергичным действиям. Мы были в десяти футах от выжженного круга, когда дым внезапно рассеялся. Хвост струи скрылся в воздухе над нами, в тот же миг ощущение пышущего жара исчезло, движение воздуха прекратилось. И уже снова вовсю властвовал спокойный дух свежего октябрьского дня.

Мы подошли к пепелищу. Трава еще продолжала тлеть и земля не успела остыть. Выжженный круг составлял от одного до полутора футов в поперечнике. Выглядел он как обычный след от костра, такие нередко остаются после пикников. Я нагнулся, чтобы повнимательнее осмотреть его, но в тот же миг с невольным криком отпрянул: доктор как раз затаптывал пепел, и вдруг послышалось странное шипение, будто он давил ногами живое существо. Шипение было негромкое, но явственно различимое. Пролетев мимо нас, оно углубилось в чащу леса, и доктор Сайленс, не медля, бросился следом.

Трудно представить себе более необычную погоню, ибо то была погоня за призраком.

Доктор Сайленс двигался очень быстро, явно что-то преследуя. Он смотрел прямо перед собой, чуть вверх, и потому все время спотыкался о неровности почвы. Шипение прекратилось. Не было слышно и никаких других звуков, понять, что именно он преследует, не представлялось возможным. Но, подгоняемый смертельным страхом остаться позади и не менее жгучим любопытством, я следовал за доктором по пятам.

В памяти непрошено всплывали безумные легенды, рассказанные полковником; их очевидная нелепость могла бы вызвать смех, если бы не зрелище торопливо шагавшего впереди Джона Сайленса. Сосредоточенно занятый своим делом, он внушал мне почтительный трепет. Доктор выглядел беззащитно маленьким среди гигантских скрученных деревьев, но мне было известно величие его целей и знаний, и даже в этой торопливой ходьбе он сохранял свое обычное достоинство. Сознание, что мы играем в странную, исполненную напряжения игру, причудливо смешиваюсь во мне с опасением, что ее развязка будет трагична.

Всецело захваченный своей погоней, доктор, не оборачиваясь, продвигался вперед, а я, тяжело дыша, старался не отставать от него. Складываюсь впечатление, будто все это происходит в кошмарном сне. Меня вдруг осенило, что до сих пор мой спокойный, самоуглубленный компаньон скрывал нечто важное, что было известно ему, но неизвестно мне: с того самого момента, как мы вошли в лес, он неустанно наблюдал, выжидал, обдумывал каждый свой поступок. Каким-то невероятным, если не сказать — магическим, напряжением ума он сумел войти в контакт с источником всего происходящего, самой сущностью тайны. Приближалась развязка. Что-то неминуемо должно было случиться, что-то важное, возможно ужасное. Об этом каждым своим шагом, каждым движением и жестом возвещал быстро шагавший впереди человек — не так ли небо, ветры и обличив земли подсказывают птицам точное время для миграции и предостерегают животных о приближении опасности?

Через несколько мгновений мы достигли подножия холма и вошли в густой, спутанный подлесок, раскинувшийся между нами и залитым солнцем полем. Здесь нас поджидали многочисленные трудности. Приходилось огибать кусты куманики, проползать под низкими ветвями, втискиваться между плотно сомкнувшимися стволами. Однако доктор не проявлял никаких признаков колебания. Он подныривал, перепрыгивал, обегал препятствия, но продолжал идти все в том же направлении, ни разу не сбившись с пути. Дважды я спотыкался и падал и оба раза, поднимаясь, видел перед собой несгибаемого Джона Сайленса: он продолжал бежать, как пес, за своей незримой добычей. А иногда по-собачьи делал стойку — не в буквальном, конечно, смысле, а в смысле максимальной внутренней собранности, — и каждый раз я слышал в эти моменты слабое шипение в воздухе перед нами. У доктора был безошибочный инстинкт лозоходца.

Наконец мне удалось его догнать. Мы стояли на берегу мелкого пруда, упомянутого накануне полковником Рэгги. Пруд был длинный и узкий; в темно-бурой воде смутно отражались деревья. Зеркальную поверхность не искривляла ни одна складка.

— Наблюдайте! — воскликнул доктор. — Он должен пересечь пруд. И при этом непременно выдаст себя. Вода его естественный враг, и мы увидим, куда он направляется.

В самом деле, по сверкающей глади пруда быстро потянулся след — похожий на тот, что оставляет после себя водяной паук. Вдоль следа заклубился легкий парок, и я тут же почувствовал запах горения.

Джон Сайленс метнул на меня взгляд, подобный вспышке молнии. Я почувствовал дрожь во всем теле.

— Быстрее! — возбужденно крикнул доктор. — Мы должны обежать пруд, чтобы найти его след. Он направляется к дому.

Меня поразила прозвучавшая в его голосе тревога. Я уверенно пробежал по скользкому берегу и нырнул вслед за доктором в море кустов и деревьев. Темень здесь стояла такая, что прошло некоторое время, прежде чем мы увидели первые пунктиры солнечного света. Доктор бежал теперь зигзагами. Объект его преследования вилял из стороны в сторону, но, как мне показалось, двигался медленнее, чем прежде.

— Быстрее! — поторапливал доктор. — Мы можем потерять его след на свету.

Я все еще ничего не видел, ничего не слышал и не различал никаких следов, но доктор Сайленс, направляемый поистине безошибочным чутьем, не делал ни одного лишнего движения; для меня до сих пор остается загадкой, каким образом мы не расшибли себе лбы о деревья. Через мгновение мы уже были на опушке леса, перед нами раскинулось открытое поле.

— Слишком поздно! — услышал я досадливый голос. — Его уже нет в лесу, и, клянусь Богом, он направляется к дому.

Полковник с собаками поджидал нас на том месте, где мы его оставили. Низко нагнувшись, он всматривался в лес. Заслышав наши шаги, а затем и увидев нас, полковник выпрямился, как согнутый хлыст. Джон Сайленс бежал не останавливаясь и только крикнул ему, чтобы он присоединялся к нам.

— Мы можем потерять след на свету. Быстрее! Возможно, еще успеем.

Мы мчались по открытому полю: впереди — доктор Сайленс и я, за нами — не умолкающие собаки, а чуть сзади, с такой быстротой, будто речь шла о спасении жизни, полковник. Забуду ли я когда-нибудь это зрелище?! Не очень понимая, что происходит, я бежал изо всех сил и благодаря своей молодости легко оторвался от Джона Сайленса и полковника. Уже у дома я, тяжело дыша, остановился, чтобы подождать отставших. Но когда я поворачивался посмотреть, где мои спутники, мне предстала настолько невероятная картина, что потрясение, испытанное в тот момент, еще долго будет преследовать меня!

Наружная дверь была открыта, и через узкий проход, прихожую и столовую я мог видеть часть лужайки по другую сторону дома. И по этой лужайке бежала — не ковыляла, а именно бежала! — мисс Рэгги. Даже на таком расстоянии было заметно, что она увидела меня и несется со всей прытью отчаянно испуганной женщины. Паралича как не бывало.

Живые краски стерлись с лица мисс Рэгги: его серовато-синяя гамма напоминала, скорее, лицо покойника; при этом впечатление было такое, будто она смеется: рот широко раскрыт, глаза, и всегда-то искрящиеся, сверкают диким, ребяческим, но почему-то наводящим ужас весельем. Пробежав мимо меня, мисс Рэгги бросилась в объятия брата, и в тот же миг я безошибочно почуял запах горения; должен сказать, что до сих пор запах дыма и огня вызывает у меня тошнотворное чувство, напоминая обо всем перенесенном.

Следом за мисс Рэгги бежала, явно испуганная, но все же сохраняющая самообладание служанка; как и у старой хозяйки, на лице ее отпечаталась ужасная маска смерти, но дара речи в отличие от мисс Рэгги она не потеряла.

— Мы были возле кустов, на солнце, — завопила служанка в ответ на бессвязные расспросы полковника Рэгги, — я, как обычно, катала хозяйку, и тут она как закричит, — Боже, страсть-то какая! — вскочила с каталки и побежала. А перед тем еще ветер подул, жаркий такой, она лицо руками закрыла, ну и вскочила с каталки. Ни слова не сказала, не заплакала, просто вскочила и побежала.

Однако самое ужасное нас ждало впереди. Я стоял в прихожей, не в силах ни говорить, ни шевелиться; доктор, полковник и служанка повели еле стоявшую на ногах старую женщину вверх по лестнице, в ее прежние апартаменты; кругом толпились незнакомые мне люди — и вдруг я услышал позади себя чей-то голос. Повернувшись, я увидел дворецкого — лицо все в поту, глаза выпучены.

— Пожар, — кричал он, — прачечная полыхмя полыхает!

Услышав это странное словосочетание «полыхмя полыхает», я хотел было улыбнуться, но мышцы лица отказывались мне повиноваться.

— Дьявол опять принялся за свое дело. Господь да оборонит нас всех! — визгливым от ужаса голосом продолжал орать дворецкий, бегая кругами.

Группа на лестнице рассыпалась, как при звуке выстрела. Оставив испуганную мисс Рэгги на попечение ее единственной служанки, полковник и доктор Сайленс кинулись вниз, перепрыгивая через три ступеньки.

Мы быстро пересекли приусадебную лужайку и завернули за угол дома: впереди полковник, за ним Джон Сайленс и я, чуть позади — запыхавшийся толстяк дворецкий, непрестанно взывающий то к Богу, то к дьяволу. Сразу за конюшней нам предстала прачечная: из окон ее валил густой дым, а кругом с громкими криками бестолково носились служанки и грумы.

Появление хозяина мгновенно восстановило порядок, и бывший вояка, быть может и туго соображающий, но действующий умело и энергично, показал себя в лучшем виде. Он отдавал одно за другим четкие распоряжения, и, прежде чем я успел опомниться, цепочка мужчин и женщин уже передавала ведра от водяного насоса, стоящего возле конюшни, до прачечной.

— Внутрь! — коротко приказал Джон Сайленс и бросился к двери прачечной, за ним устремились полковник и я. На бегу доктор добавил: — Думаю, огня пока нет. Это только дым.

Огня и в самом деле не было. Дым вскоре рассеялся. И сразу стаю ясно, что нет никакой необходимости поливать пол или стены.

— Да тут и гореть нечему, сплошной камень, — кашляя, прохрипел полковник.

Но доктор показал на деревянные крышки больших котлов для стирки одежды, и мы увидели, что они уже обуглились и тлеют. А когда мы выплеснули на них полведра воды, верхние кирпичи зашипели и окутались клубами пара. Дым и пар вскоре улетучились через открытые окна и дверь, а мы в недоумении стояли на кирпичном полу, пытаясь понять, каким образом, в нарушение всех естественных законов, прачечная вообще могла загореться или хотя бы задымить. И все трое молчали: я — от растерянности и смятения, полковник — потому что его спокойная отвага не терпела многословия, а Джон Сайленс — погрузившись в мысленный анализ этого последнего проявления интересующего его феномена.

Налицо были неоспоримые факты, которые не требовали никакого обсуждения.

Первым заговорил полковник.

— Я должен проведать свою сестру, — сказал он.

Вскоре со двора уже раздавался его голос: деловым тоном полковник отдавал приказания перепуганным слугам; одного из них, видимо заведующего прачечной, он отругал за то, что развели слишком сильный огонь под котлами, и даже не стал слушать оправданий, мол, там уже несколько дней не топили. Затем он послал конюшего за местным доктором.

Как раз в этот момент Джон Сайленс повернулся ко мне. Его самообладание поражало: он не допускал никакого внешнего проявления чувств — ни в жестах, ни в выражении лица или глаз, более того, даже умел предупреждать их зарождение, а при желании мог превратить свое лицо в каменную маску; поэтому понять, что происходит в его сознании, всегда было чрезвычайно трудно. Но на этот раз на его лице я увидел не загадочное выражение сфинкса, а ликующее торжество умного человека, которому удалось наконец разрешить сложную и опасную проблему и найти путь к окончательной победе.

— Ну, теперь-то вы догадались? — спросил он, как будто речь шла о решении пустяковой задачи, до банальности простой и ясной.

Но я только ошарашенно смотрел на него, ничего не отвечая. Он еще раз окинул взглядом обгоревшие крышки котлов и пальцем начертил в воздухе какую-то фигуру. Но я был слишком возбужден, слишком подавлен его превосходством, а быть может, и просто растерян, чтобы понять, что именно он начертил и что хочет мне объяснить. Недоуменно качая головой, я тупо продолжал глазеть на него.

— Элементарный огонь! — воскликнул доктор. — Элементарный огонь самого могучего и опасного свойства.

— Огонь? Какой огонь? — прогремел голос полковника Рэгги, который услышал эти слова, повернувшись в нашу сторону.

— Элементарный огонь, — повторил доктор Сайленс уже спокойнее, по с нотками неудержимого ликования в голосе. — Разъяренный элементарный огонь.

Наконец в моем уме забрезжил слабый лучик понимания. Но полковник — он никогда не слышал этого термина, к тому же быт сильно возбужден соприкосновением с непостижимыми для его простого ума тайнами — стоял совершенно остолбенелый.

— Но почему, — начал он, охваченный диким желанием найти хоть что-то видимое, с чем он мог бы вступить в прямую борьбу, — но почему, черт подери?..

— Мой дорогой полковник Рэгги, — поспешил успокоить его доктор, — вы затронули самую суть проблемы. Вы спросили: «Почему?» На этот вопрос я и ищу ответ. — Он поглядел в упор на полковника. — И уверен, что ответ будет скоро найден. Не могли бы мы пойти в комнату с двойными дверьми, чтобы наметить дальнейший план действий?

Слова «план действий» немного успокоили нашего хозяина, и, не говоря ни слова, он отвел нас по длинному каменному коридору в ту комнату, где мы беседовали с ним накануне вечером. По взгляду доктора я понял, что мое присутствие нежелательно, и, весь дрожа, отправился наверх, в свою спальню.

В уединении моей комнаты на меня обрушился поток живых воспоминаний о только что происшедшем, и я вдруг понял, что многое потерял бы в жизни, если бы не увидел бегущей мисс Рэгги — это была кульминация человеческой мистерии в мире непостижимых тайн. Естественно, я обрадовался, когда слуга сообщил мне, что полковник Рэгги приглашает меня в маленькую курильню.

— Думаю, вам следует присутствовать при нашем разговоре, — сказал полковник, когда я вошел в комнату.

Я сел спиной к окну. До обеда оставался еще целый час, хотя никто из нас, разумеется, не думал в эти минуты о распорядке дня — все мысли были поглощены только происходящими событиями.

Атмосфера в комнате, насколько я мог судить, наэлектризовалась до предела. Полковник походил на ощетинившегося ежа — он стоял спиной к камину, крутя в пальцах незажженную черную сигару; лицо его побагровело, во всем облике старого вояки чувствовалась готовность к решительным действиям. Он ненавидел эту недоступную пониманию тайну, которая так бесцеремонно вмешивалась в его жизнь. Она была вызовом всей сущности его характера: полковник стремился встретиться лицом к лицу с реальным противником, чтобы иметь возможность вести с ним борьбу.

Доктор Сайленс сидел перед разостланной на столике картой. По выражению его лица я прочитал, что он испытывает неподдельную радость, находясь в самой гуще событий, — доктор был сосредоточен и напряжен. Он поднял на меня взгляд, давая понять, что заметил мое появление, и блеск его глаз, совершенно не сочетавшийся с неподвижностью и спокойствием лица и фигуры, был для меня красноречивее слов.

— Я как раз собирался объяснить нашему хозяину, какие силы, по моему мнению, действуют во всем этом деле, — сказал он, вновь опустив глаза, — но полковник предложил пригласить вас, чтобы мы сообща могли выработать план действий.

Изъявляя свое согласие, я не мог не задуматься, какой силой воли обладает этот спокойный, скупой на излияния чувств человек — он весь буквально светился какой-то странной мужественностью и уверенностью в себе.

— Мистер Хаббард уже кое-что знает о моих методах, — серьезно продолжал доктор Сайленс, повернувшись к полковнику, — и не раз… э-э… оказывал мне содействие в разрешении интересных проблем… А сейчас нам требуются, — он вдруг подошел к полковнику вплотную и устремил на него пристальный взгляд, — люди, хорошо владеющие собой, уверенные в себе, в критические моменты излучающие устойчивые, благотворные токи вместо неустойчивых, неблаготворных, порождаемых отрицательными чувствами — например, страхом.

Он осмотрел нас обоих. Полковник Рэгги стоял, расставив ноги пошире и выкатив грудь; я чувствовал себя неловко, но не сказал ни слова, сознавая, что доктор хочет, чтобы я проявил все свое мужество. Он заводил меня, как часы.

— В то, что нам предстоит осуществить, — продолжал наш руководитель, — каждый должен вложить все свои силы, только так мы сможем достичь успеха.

— Мне не страшен никакой видимый враг, — решительно заявил полковник.

— Я готов, — произнес я как бы машинально, — готов ко всему, что может последовать.

Сойдя с ковра, доктор Сайленс принялся ходить взад и вперед по комнате. Руки он держал глубоко в карманах своей охотничьей куртки. От него исходила колоссальная жизненная энергия. Я не отрывал глаз от движущейся фигурки своего компаньона, такой маленькой и в то же время исполненной такой мощи и величия, что мне казалось, будто предо мной какой-то легендарный исполин, сокрушитель миров. Он обращался к нам мягко, почти ласково, говорил спокойно и ровно, без каких-либо проявлений чувств. Почти все, им сказанное, хотя и не слишком явно, было обращено к полковнику.

— Ярость этого неожиданного нападения, — продолжал он, расхаживая взад и вперед под книжной полкой в торце комнаты, — частично объясняется полнолунием, — тут он мельком взглянул на меня, — а частично тем, что мы сосредоточили на этом деле все свои мысли. Наше мысленное вмешательство усилило его активность. Скрытая за всеми этими манифестациями потусторонняя сущность заподозрила, что мы замышляем ее уничтожение. И она не только приготовилась к защите, но и перешла в наступление.

— Вы все время говорите «она», «ее». Да кто такая эта «она»? — вскипел полковник. — И что это за чертовщина такая — элементарный огонь?

— К сожалению, в данный момент, — ответил доктор Сайленс, поворачиваясь к полковнику, ничуть не смущенный, что его перебили. — я не могу прочитать вам лекцию о природе и истории магии, скажу лишь, что всякая элементарная субстанция — это активная сила, стоящая за стихиями — будь то земля, воздух, вода или огонь; по своей сущностной природе она безлична, но может быть сконцентрирована, персонифицирована или одушевлена теми, кто обладает таким умением, а именно магами, которые используют ее для определенных целей, точно так же, как практичные люди этого столетия используют пар и электричество.

Сама по себе слепая элементарная энергия способна достичь очень малого, но если она направляется тренированной волей могущественного манипулятора, то может весьма эффективно служить целям Добра или Зла. Элементарная энергия — основа всякой магии; в зависимости от вложенного в нее побудительного импульса она может быть «черной» или «белой»; может передавать благословения или проклятия, а проклятия представляют собой не что иное, как увековеченные злобные помышления. В случаях же, подобных нашему, за всеми происходящими явлениями стоит сознательная направляющая воля, которая использует элементарную субстанцию в своих интересах.

— Вы полагаете, что мой брат… — перебил потрясенный полковник.

— Ваш брат не имеет прямого отношения ко всему этому. Элементарный огонь, доставляющий столько неприятностей вам и вашим домочадцам, был прислан сюда с некоей неизвестной нам целью, задолго до появления вас, вашей семьи, ваших предков и даже самой вашей нации. В этом я совершенно уверен, но мы поговорим обо всем позднее, после того, как я проведу необходимый эксперимент. Пока же могу только сказать, что здесь мы имеем дело не только с Нападающим Огнем, но и с мстительной и разгневанной сущностью, которая управляет этим огнем из-за кулис потустороннего… Да, да, мстительной и разгневанной, — со значением повторил он.

— И это объясняет… — начал полковник Рэгги, судорожно подбирая нужные слова.

— …многое, — закончил за него Джон Сайленс.

На какой-то миг он перестал расхаживать, и в комнате воцарилась полная тишина. Солнечный свет за окнами, казалось, утратил свою яркость; длинная линия темных холмов потеряла дружественный вид — она напоминала огромную, до небес, волну, которая вот-вот обрушится и затопит все своим могучим разливом. Что-то угрожающее сгустилось вокруг нас. В картине, нарисованной Джоном Сайленсом, несомненно, содержалась ужасная угроза: бессмертная человеческая воля через много веков простирает свою грозную десницу, чтобы покарать живых, ни в чем не повинных людей.

— Но какова ее цель? — Полковник уже не мог сдерживаться. — Почему она избрала своим обиталищем эту плантацию? Почему совершает нападения на нас?

Вопросы лились потоком.

Несколько минут доктор терпеливо слушал, затем спокойно сказал:

— Всему свое время… Прежде всего я должен установить с достаточной точностью, кто или что управляет этим конкретным элементарным огнем. А посему сначала мы должны постараться, — доктор говорил медленно и веско, — придать этой потусторонней сущности видимый облик.

— Силы небесные всемогущие! — воскликнул старый солдат, путаясь от изумления в эпитетах.

— Именно так, — доктор ни на секунду не терял самообладания. — Полагаю, только таким путем мы сможем нейтрализовать элементарный огонь, вернуть его в нормальное латентное состояние и… — он заметно понизил голос, — и увидеть облик и форму одушевляющего его существа.

— Так сказать, наводчика пушки! — воскликнул полковник. Начав хоть что-то понимать, он наклонился вперед, чтобы не пропустить ни единого слова.

— Я предполагаю, что в последний момент, перед тем как возвратиться в латентное состояние, огонь примет облик и форму направляющего его мага, который некогда подчинил огонь своей воле с помощью заклятий и прислал сюда, за много веков до нынешнего дня.

Полковник сел и, тяжело дыша, изумленно уставился на моего компаньона; свой вопрос он, однако, задал еле слышным голосом:

— А каким образом вы можете придать ему видимый облик? Объясните, доктор Сайленс.

— Мы должны снабдить его всем необходимым для материализации. Если ограничить его определенными размерами, он обретет весомость и зримость. Вот тогда-то мы и сможем рассеять его. Незримый огонь, как вы заметили, непредсказуемо опасен; если с помощью специального материала замкнуть огонь в определенную форму, то, вероятно, удастся смирить его. Внешняя проявленность для него смерть.

— А что это за специальный материал, необходимый, как вы говорите, для его материализации? — спросили мы с полковником в один голос, хотя я, кажется, успел догадаться.

— Материал, быть может, и не слишком для нас приятный, но достаточной эффективный, — доктор выдержал спокойную паузу. — Испарения свежепролитой крови.

— Надеюсь, не человеческой крови? — вскакивая с кресла, выкрикнул полковник Рэгги. Казалось, глаза у него вот-вот вылезут из орбит.

Лицо Джон Сайленса уже не было сковано напряжением, а легкий смешок доктора дал нам желанную, хотя и недолгую разрядку.

— Думаю, дни человеческих жертвоприношений безвозвратно миновали, — мой друг говорил спокойно и убедительно. — Для нашей цели вполне достаточно крови какого-нибудь животного; уверен, что эксперимент не принесет нам ничего неприятного. Единственное условие — кровь должна быть свежепролитая и густая, с той жизненной эманацией, которая привлекает именно этот класс элементарных субстанций. Возможно… возможно, в усадьбе найдется какая-нибудь свинья, предназначенная для продажи на рынке.

Он отвернулся, чтобы скрыть улыбку, но нашему хозяину, с трудом переходившему от одного чувства к другому, было не до шуток — честный и прямодушный, он, по всей видимости, тщательно взвешивал многие обстоятельства. В конце концов целеустремленность и научное беспристрастие доктора, который успел уже приобрести над ним большое влияние, одержали верх; вскоре он успокоился и коротко заметил, что это вполне осуществимое предложение.

— Есть и другие, менее неприятные методы, — продолжал объяснять доктор Сайленс, — но они требуют времени и тщательных приготовлений, а события зашли, на мой взгляд, слишком далеко, чтобы думать об отсрочке. Впрочем, предложенный мной эксперимент не причинит вам никакого беспокойства: мы будем сидеть вокруг чаши в ожидании результатов. Вот и все. Эманация крови — первое, по словам Леви, воплощение универсальной жидкости — и есть тот материал, из которого существа бестелесные, или, если угодно, духи, могут создавать себе временное обличив. Этот процесс используется с незапамятных времен и лежит в основе всех жертвоприношений, связанных с пролитием крови. Его знали жрецы Ваала, он известен современным экстатическим танцорам, которые наносят себе раны, дабы дать возможность проявиться танцующим вместе с ними фантомам. И даже наименее одаренный из всех ясновидцев скажет вам, что вокруг боен и над покинутыми полями сражений витают бесчисленные духи, чьи облики просто не поддаются описанию. Но не подумайте, — добавил он, заметив, что наш хозяин беспокойно поеживается, — будто у нас есть хоть какие-нибудь основания опасаться эксперимента, который мы проведем в прачечной, ибо случай этот довольно простой, и только мстительный характер сущности, управляющей элементарным огнем, вызывает некоторое беспокойство и тревогу за нашу безопасность.

— Любопытно. — Полковник глубоко вздохнул, словно собирался говорить о вещах неприятных, и вдруг обрел непривычную для него словоохотливость: — В годы моего пребывания среди горных племен Северной Индии я сам, лично сталкивался со случаями резкого прекращения жертвоприношений некоторым богам и видел, к каким катастрофическим последствиям это приводило. Ни с того ни с сего вспыхивали хижины, загорались даже одежды на туземцах. Во время своих занятий, — он указал на книжные полки и заваленный книгами стол, — я читал, что сирийские служители культа в процессе ритуальных танцев резали свои тела ножами и тем самым вызывали огромные шары огня, которые принимали чудовищные, ужасные облики; и еще я помню, что перед императором Юлианом предстали смутные фигуры и бледные лица духов, притязавших на бессмертие, и потребовали, чтобы он возобновил жертвоприношение крови, «испарений которой они лишены со времени установления христианства».

Мы с доктором Сайленсом с большим удивлением выслушали его внезапную речь, ибо никто из нас не ожидал, что полковник обладает такой эрудицией.

— Тогда, возможно, вы читали, — спросил доктор, — как космические божества некоторых диких народов, примитивных по своей природе, веками поддерживали свое существование с помощью жертвоприношений крови?

— Нет, — ответил полковник Рэгги, — об этом я не читал.

— Во всяком случае, — добавил Джон Сайленс, — я рад, что у вас есть некоторое знакомство с предметом, ибо это поможет вам отнестись с большим пониманием к нашему эксперименту и вы сможете оказать нам большее содействие. Повторяю, в нашем случае кровь требуется лишь для того, чтобы выманить существо из его логова и придать ему зримую форму.

— Вполне понимаю. И если я только что колебался, — признался полковник и, явно смущенный своей слишком длинной тирадой, снова стал говорить медленно и сбивчиво, — то только потому, что хотел убедиться: провести этот ужасный эксперимент вас побуждает не простое любопытство, но сознание реальной необходимости.

— Под угрозой ваша личная безопасность, безопасность всех ваших домочадцев и безопасность вашей сестры, — подтвердил доктор. — После того как я увижу своими глазами то, что ожидаю увидеть, надеюсь, мне удастся установить происхождение этого элементарного огня и истинные цели направляющей его сущности.

Полковник Рэгги поклоном выразил свое согласие.

— Я рассчитываю на помощь луны, — добавил доктор. — Ранним утром она как раз будет полной, а подобные элементарные субстанции проявляют наибольшую активность в период полнолуния. Это наблюдение, как вы можете заметить, я почерпнул из вашего дневника, полковник.

На том и договорились. Полковник Рэгги предоставит материал для проведения эксперимента, и все мы встретимся в полночь. Оставалось сомнение, успеет ли наш хозяин управиться к назначенному часу, но это уже его забота. Мы с доктором были уверены, что он сдержит слово. В какое время будет забита свинья — в полдень или в полночь, — не имело никакого значения, ну разве что в последнем случае полковнику, видимо, придется пожертвовать своим сном.

— Стало быть, встречаемся в прачечной, — подытожил Джон Сайленс. — Втроем, в полночь, когда все в доме спят и никто не помешает нам провести эксперимент.

Он обменялся многозначительным взглядом с нашим хозяином, и тут слуга сообщил о прибытии семейного доктора, а потому полковник поторопился в комнату сестры.

На весь остаток дня Джон Сайленс исчез. Я втайне подозревал, что он отправился на плантацию, а оттуда в прачечную, но, как бы там ни было, больше мы его в этот день не видели. Я не сомневался, что он готовится к ночному эксперименту, но мог лишь догадываться о характере его приготовлений. Из комнаты доктора слышался какой-то шум, доносились ароматы, похожие на благовония; и, зная, что он считает обряды некими передатчиками энергии, я вряд ли ошибался в своих догадках.

Покинув комнату сестры глубоко расстроенным, большую часть дня отсутствовал и полковник Рэгги; мы встретились с ним за вечерним чаем, и в ответ на мой вопрос о состоянии мисс Рэгги полковник сказал, что она пока не может объяснить, что именно вызвало у нее такое сильное потрясение. Да, его сестра пытается говорить, но ее речь истерична и бессвязна, и врач опасается, что несчастная утратила память и даже, быть может, рассудок.

— Но уж ходить-то она, во всяком случае, будет, — не зная, как выразить свое сочувствие, не очень уместно вставил я.

А полковник со странным смешком ответил:

— О да, в этом нет никаких сомнений.

Только случайно подслушанный — разумеется, помимо моей воли — обрывок разговора позволил пролить некоторый свет на действительное состояние старой леди. Случилось так, что, когда я вышел из комнаты, полковник Рэгги и семейный доктор вместе спускались по лестнице, и слова их беседы коснулись моего слуха, прежде чем я успел кашлянуть, чтобы дать знать о своем присутствии.

— Вы должны во что бы то ни стало четко следовать предписанию, — решительно произнес доктор. — Ничто не должно нарушать ее спокойствия. Следует пресечь все ее попытки выходить из дома, в случае необходимости — силой. То, что она постоянно стремится в какой-то лес, — не более чем истерия. Ни в коем случае нельзя потакать этому ее желанию.

— Можете не сомневаться, — отвели полковник уже внизу.

— Почему-то это странное желание глубоко запечатлелось в ее душе, — рассуждал доктор, очевидно стараясь подобрать утешительное объяснение; но собеседники отошли уже далеко, и дальнейшего их разговора я не слышал.

За обедом, под предлогом головной боли, Джон Сайленс отсутствовал, и, хотя ему послали полный обед, я склонен думать, что весь этот день он постился.

Мы разошлись по своим комнатам пораньше, надеясь, что домочадцы последуют нашему примеру; скажу откровенно, когда в десять часов вечера я временно попрощался с полковником Рэгги и отправился к себе, чтобы мысленно приготовиться к ожидавшему нас эксперименту, у меня вдруг сжалось сердце, ибо только теперь до меня наконец дошло, что это полночная церемония в прачечной — затея весьма необычная и опасная. В жизни бывают такие минуты, когда разумный человек, понимающий ограниченность своих возможностей, просто обязан пойти на попятный. И если бы не хорошо известный мне нрав нашего руководителя, я, вероятно, тут же принес бы свои извинения, спокойно улегся бы спать, а утром выслушал бы волнующий рассказ о том, что произошло ночью. Но Джон Сайленс был не из тех людей, которые позволили бы мне отсидеться в своей комнате, поэтому, расположившись у пылающего камина и отсчитывая минуты, я всячески старался укрепить в себе решимость и волю, дабы не убояться ни людей, ни демонов, ни элементарных огней.

III

За четверть часа до полуночи, надев тяжелое свободное пальто и легкие спортивные туфли, я крадучись вышел из своей комнаты. На лестничной площадке, возле двери доктора, прислушался: все тихо, дом погружен в кромешную тьму, ни проблеска света под чьей-либо дверью, только из конца коридора, где помещалась комната мисс Рэгги, слышались слабые звуки смеха и бессвязный лепет, что, естественно, отнюдь не успокоило мои взвинченные нервы. Быстро миновав прихожую, я вышел через парадную дверь в ночную темноту.

Упоительно свежий, с острым холодком воздух был напоен ночными ароматами, в небе сверкали мириады свеч, чуть колыхаясь, вздыхали верхушки сосен. Зрелище необъятного ночного неба на миг взбодрило мою кровь, ибо яркие, бесстрастные звезды вселяют мужество, но едва я завернул за угол и тихо пошел по дорожке, усыпанной гравием, как сердце у меня снова упало. Над траурными султанами Двенадцатиакровой плантации только-только показался неровный желтый полукруг луны: царица ночи взирала на нас так внимательно, как будто призвана была следить за исполнением предначертаний рока. Среди поднимающихся от земли испарений ее бледный лик выглядел до странности незнакомым, почти утратившим свое обычное выражение снисходительного презрения. Опустив глаза и держась в тени ограды, я направился к условленному месту.

Прачечная, как я уже упоминал, стояла в стороне от дома и усадебных построек, позади теснились лавровые рощи, с другой стороны примыкал огород, откуда доносился сильный запах удобренной почвы и овощей. Тени заколдованного леса, сильно удлиненные восходящей луной, достигали ее стен и ложились темным покровом на каменные черепицы крыши. Все мои чувства были настолько обострены, что я, вероятно, мог бы заполнить целую главу описанием бесконечных мелких подробностей — теней, запахов, звуков, — необычайно четко запечатлевшихся в моем сознании за те несколько секунд, что мне пришлось стоять перед закрытой деревянной дверью.

Затем я заметил, как в лунном свете кто-то двигается в мою сторону, и чуть погодя ко мне быстро и бесшумно присоединился Джон Сайленс; он был без пальто и с непокрытой головой. Его глаза горели с пронзительной яркостью, а бледное лицо буквально светилось во тьме.

Он знаком велел мне следовать за ним, распахнул дверь и вошел внутрь.

В прачечной было холодно, как в подвале. И от кирпичного пола, и от побеленных стен в пятнах сырости и дыма исходила промозглая морось. Прямо перед нами зиял огромный черный зев печи; в топке все еще лежали груды древесного пепла; по обеим сторонам выступающей вперед дымовой трубы утопали глубокие ниши для больших котлов, в которых кипятили одежду. На крышках этих котлов стояли две небольшие керосиновые лампы с красными абажурами — единственный источник света во всей прачечной. Прямо перед печью был установлен круглый столик с тремя стульями, узкие щелевидные окна смутно высвечивали полускрытые среди теней стропила, а над ними вздымались своды потолка. Мрачная и непривлекательная, несмотря на красное освещение, прачечная походила на заброшенную, без скамей и без кафедры, молельню; будничное предназначение этого неприглядного места никак не совмещалось с той мистической целью, которая привела нас сюда.

Видимо, я невольно вздрогнул, потому что мой компаньон повернулся и посмотрел на меня ободряюще; он так великолепно владел собой, что и мне в какой-то степени передалось его самообладание, возвратилось ослабшее было мужество. Простите за вычурное сравнение, но в минуту опасности его взгляд походил на ограждение, позволяющее спокойно идти по краю бездонной пропасти.

— Я готов, — шепнул я, поворачиваясь, чтобы лучше слышать приближающиеся шаги.

Доктор кивнул, по-прежнему не сводя с меня глаз. Наш шепот довольно гулко отдавался под мрачными сводами.

— Я рад, что вы здесь, — сказал он. — Далеко не у всех хватило бы мужества явиться сюда, не теряйте хладнокровия и представляйте себе, что ваше внутреннее существо в защитном панцире.

— Со мной все в порядке, — повторил я, проклиная выбивающие дробь зубы.

Джон Сайленс взял мою руку и пожал ее, это пожатие, казалось, передало мне часть его непоколебимой веры в себя. Глаза и руки сильного человека имеют несомненную власть над чужой душой. Очевидно, он угадал мою мысль, ибо в уголках его рта мелькнула легкая улыбка.

— Вы почувствуете себя спокойнее, — тихо сказал доктор, — когда вся эта история завершится. Разумеется, мы можем положиться на полковника, однако помните, — предостерегающе добавил он, — что древний дух способен вселиться в нашего перепутанного друга, ибо он не знает, как это предотвратить. А втолковать полковнику, что он должен делать… — Джон Сайленс выразительно пожал плечами. — Итак, если это и произойдет, то лишь на время; я позабочусь, чтобы с ним не случилось ничего дурного.

Доктор одобрил сделанные в прачечной приготовления.

— Красный цвет, — сказал он, показывая на лампы с абажурами, — имеет наименьшую частоту колебаний. Сильный свет с большой частотой колебаний мешает материализации; если она и происходит, то на очень короткий период.

Я был не вполне с ним согласен: полная темнота создает иллюзию безопасности, ощущение собственной невидимости, полусвет же разрушает эту иллюзию, — но, вспомнив предупреждение хранить хладнокровие, решительно подавил все опасения.

В дверях появилась фигура полковника Рэгги. Хотя он и шел на цыпочках, тяжелая его поступь далеко разносилась в ночной тиши, ибо свобода движений полковника была ограничена бременем, которое он нес; на вытянутых руках хозяин дома держал большую желтоватую чашу, покрытую белой салфеткой. Лицо его было хоть и напряжено, но спокойно. Он тоже прекрасно владел собой. Я представил, какое бессчетное число раз приходилось ему вскакивать по тревоге, вести утомительное наблюдение за противником и, не зная устали, отбивать нападения; подумал о том, сколько испытаний и потрясений перенес он за свою жизнь, включая и ужасное происшествие, случившееся с его сестрой, — и все же этот человек сумел сохранить несгибаемое мужество, не отступающее даже перед лицом самой грозной опасности, — именно это и имел в виду Джон Сайленс, когда сказал, что на него «можно положиться».

Кроме суровой напряженности и землистого цвета лица, я не заметил никаких внешних признаков той бури, которая, несомненно, бушевала сейчас в душе полковника; и необыкновенная выдержка этих двоих людей, хотя и проявляющаяся у каждого из них по-разному, так приободрила меня, что к тому времени, когда закрыли дверь и мы обменялись безмолвными приветствиями, я уже полностью держал себя в руках и был уверен, что хладнокровно выдержку любое испытание.

Полковник Рэгги осторожно поставил чашу в самый центр стола.

— Полночь, — кратко сообщил он, взглянув на часы, и мы расположились вокруг стола на заранее приготовленных стульях, как завороженные глядя на легкий парок, который в холодной прачечной пробивался из-под белой салфетки, — на мгновение зависнув над столом, он тут же скрывался в глубокой тени печной трубы.

Согласно распределенным доктором местам, я оказался спиной к двери, напротив черного зева печи. Полковник Рэгги сидел слева от меня, Джон Сайленс — справа, оба вполоборота ко мне, причем доктор был покрыт более густой тенью, чем полковник. Таким образом, мы наблюдали за тремя разными частями стола и, откинувшись на спинки стульев, молча ожидали дальнейшего развития событий.

Около часа не было слышно ни малейшего звука. Наши домашние туфли бесшумно скользили по кирпичному полу; затаив дыхание, мы старались не шевелиться, опасаясь выдать себя шорохом одежды. Это безмолвие — безмолвие ночи и тревожного ожидания — подавляло нас. Даже шипение ламп не нарушало царившую в прачечной тишину; если бы, скажем, свет был способен произвести хоть какой-нибудь шум, не думаю, что мы услышали бы шаги серебристого лунного луча, который оставлял на полу свои бледные следы.

И полковник Рэгги, и доктор, и я — все мы сидели, будто каменные изваяния, не обмениваясь ни словом, ни жестом. Мои глаза непрестанно блуждали между чашей и напряженными лицами справа и слева от меня. В красном свете ламп они походили на безжизненные маски, а легкий парок, струившийся из-под салфетки, давно уже перестал быть видимым.

Когда луна поднялась чуть выше, вдруг повеял ветерок. Своими легчайшими крыльями он еле слышно шелестел над крышей, пробегал вдоль стен, ледяным сквозняком обдавал ноги. Вслушиваясь в дыхание ветра, я представлял себе вересковые пустоши вокруг дома, обнаженные, без единого дерева, одинокие холмы, ближние рощи, мрачные и таинственные в ночной тьме. Особенно яркой была картина Двенадцатиакровой плантации, и мне чудилось даже, будто я вижу, как покачиваются скрученные стволы, слышу, как печально перешептываются верхушки деревьев. В глубине прачечной, за спиной у нас, лучи луны сплетались во все более причудливую сверкающую сеть.

Прошел целый час томительного ожидания, когда около конюшен залаяли собаки, и я увидел, как Джои Сайленс шевельнулся на стуле и, судя по позе, предельно напряг свое внимание. Все мое существо мгновенно откликнулось на происшедшую перемену — я затаил дыхание. Осторожно, не отрывая глаз от столика, зашевелился и полковник Рэгги.

Протянув руку, доктор снял с чаши белую салфетку.

Не знаю, померещилось мне или нет, но красное мерцание ламп стало более тусклым и воздух над столиком как будто сгустился. Вероятно, под влиянием долгого ожидания мне вдруг почудилось, будто что-то витает предо мной и даже касается моих щек своими шелковистыми крыльями. Скорее всего, это была иллюзия. Однако полковник в тот же миг поднял глаза и оглянулся через плечо, как бы следя за чем-то, летающим по прачечной; тщательно застегнув пальто, он взглянул сначала на меня, затем на доктора — и это уже никак нельзя было назвать иллюзией. Потом потемневшее лицо полковника расплылось бесформенной тенью, что тоже не было иллюзией. Плотно сжатые губы, строгое, даже суровое выражение его лица подсказали мне, что полковник открыл нам лишь часть того, что ему довелось перенести в этом доме, — здесь таилось еще много такого, в чем он не смог заставить себя признаться. Я не сомневался в этом. Полковник поворачивался и смотрел вокруг себя так, словно был хорошо знаком с теми таинственными явлениями, о которых даже не упоминал. Он искал взглядом не огонь, а что-то живое, мыслящее, что-то, способное ускользнуть от наблюдения, — некое древнее существо, стремящееся вселиться в него.

И то, что на этот затравленный взгляд полковника доктор ответил взглядом, полным едва уловимого сочувствия, подкрепило мое предположение.

— Приготовьтесь, — шепнул он, и я, поняв, что мой компаньон ободряет и предостерегает меня, мысленно приготовился к самому худшему.

Но еще задолго до того, как полковник Рэгги начал оглядываться, а доктор подтвердил мою догадку о появлении духа, я каким-то шестым чувством уловил, что нас уже больше, чем трое. Это произошло в тот момент, когда повеял ветерок. Лай собак, казалось, послужил сигналом. Не могу объяснить, как пустое место вдруг перестало быть пустым; мои органы чувств неспособны были ничего заметить — изменение баланса личных сил в какой-либо человеческой группе невозможно определить словами и тем более доказать, но ощущается оно безошибочно. Я совершенно точно знал, в какой именно момент под этими сводами появилось четвертое живое существо. И убежден, что знали это и мои компаньоны.

— Следите за светом, — чуть слышно шепнул доктор, и я понял, что в комнате стало ощутимо темнее, причем об игре воображения не могло быть и речи.

Заметив, с каким вниманием доктор Сайленс изучает лицо полковника, я невольно вздрогнул — нет, это был не ужас, а только сильное смятение: казалось, будто меня вознесли на какую-то страшную высоту, где может произойти — и уже происходит — нечто совершенно невероятное. Возможно, я и ощущал страх, но отнюдь не ужас, и тем более не сверхъестественный ужас.

В мой мозг негромко, но настойчиво, как маленькие молоточки, стучались необычные мысли, в подсознании разливались совершенно новые, неизведанные ощущения. Я даже не подозревал, что способен на такие причудливые фантазии. Все мое существо испытывало какое-то небывалое потрясение; я отчетливо слышал таинственный зов глубокой древности. Казалось, вот-вот, под каким-то невероятным утлом, я взлечу в космическое пространство, которого никогда не видел даже во сне. Все это, вместе взятое, производило совершенно необыкновенный эффект, и я был рад, что мне есть на кого опереться: присутствие такого сильного, волевого человека, как доктор, было для меня гарантией душевного равновесия и безопасности.

Энергичным усилием воли я заставил себя вернуться к реальности и попытался сосредоточить свое внимание на столике и сидевших за ним двух безмолвных фигурах. И тут я заметил, что в прачечной произошли некоторые перемены.

Пятна лунного света на полу заволоклись тенью, и лица моих компаньонов были видны не столь ясно, как прежде; на лбу и щеках полковника Рэгги поблескивали капельки пота — температура воздуха явно изменилась. Наступившая жара угнетающе действовала не только на полковника, но и на всех нас. В этой неестественной духоте мы задыхались. И не только в буквальном смысле слова.

— Вы первым почувствовали его приближение, — сказал доктор Сайленс, глядя на полковника. — Это и понятно, ведь вы уже вступали с ним в контакт.

Полковнику не удалось скрыть свое беспокойство — у него так дрожали колени, что было слышно, как шаркают его комнатные туфли. Он кивнул, подтверждая, что расслышал слова доктора, но ничего не ответил. По всей видимости, ему лишь с огромным трудом удавалось держать себя в руках. Я знал, с чем борется полковник: как предупреждал доктор Сайленс, в него должен был вселиться дух, и он яростно, хотя и тщетно, сопротивлялся.

Между тем мной овладело странное, дурманящее веселье. Жара становилась все сильнее, но теперь почему-то оказывала приятное действие: в приподнятом настроении я ощущал, как мысли с необычайной быстротой проносились в моей голове, воображение порождало живые картины, в крови играли яростные желания, — все члены моего тела наполняла могучая энергия, сродни энергии молнии. Я не испытывал сильного беспокойства, подобно полковнику, чувствовал лишь смутное опасение, что все это может достичь чрезмерной интенсивности, которая может спалить меня, превратив мои душу и тело в пламя чистого духа. Темп жизни ускорился настолько, что долго так не могло продолжаться. Это был какой-то утысячеренный экстаз.

— Крепитесь! — шепнул Джон Сайленс мне на ухо; вздрогнув, я увидел, что полковник Рэгги встает. Поднялся и доктор. Я последовал их примеру и впервые заглянул в чашу. К своему изумлению и ужасу, я заметил, что кровь начинает бурлить.

За ходом эксперимента мы наблюдали стоя. Он развивался со стремительной быстротой. Если я и испытывал раньше что-то похожее на сонливость, то сейчас от нее и следа не осталось.

Никогда не забуду этого зрелища: полковник Рэгги стоит передо мной — прямой и непоколебимый, широко расставив ноги, оглядываясь в невероятном смятении, но преисполненный непримиримого духа борьбы. На его потных щеках играют отблески красного света, на смертельно бледном лице резко выделяются глаза, дышит он тяжело, однако, конвульсивно вздрагивая, изо всех сил старается держать себя в руках; он готов к встрече с врагом, но тот, если и существует, пока невидим, — так и стоит полковник, неподвижный, готовый к любому повороту событий. Я никогда не видел, чтобы у него была такая бледная кожа и такое пылающее лицо, — не видел и никогда не захочу увидеть еще раз.

А потом на лицо полковника стала наползать густая черная тьма, стиравшая знакомые черты: постепенно, дюйм за дюймом она заволокла все его тело. Тут только до меня дошло, что процесс перевоплощения начался. Я двигался из стороны в сторону, наблюдая за происходящим, и наконец понял, что тьма отнюдь не застилает лицо полковника Рэгги, а как бы висит между ним и мной наподобие завесы. Что-то бесформенное исходило из пола и собиралось над столиком с чашей. Количество крови в ней значительно убавилось.

Лицо полковника продолжало меняться. Одна его половина была освещена красной лампой, другая — бледным лунным светом, струящимся из высоких окон, поэтому наблюдать за всеми подробностями этой перемены было трудно. Мне только показалось, что хотя черты и остались прежними — те же глаза, нос, рот, — но отражавшаяся в них внутренняя жизнь подверглась глубоким изменениям: на лицо полковника легла печать могущества, его выражение стало непостижимо загадочным и исполненным какой-то необъяснимой угрозой.

Вдруг он открыл рот и заговорил; при звуках этого изменившегося, хотя глубокого и музыкального, голоса я весь похолодел, а мое сердце учащенно забилось. Незримое существо, Дух, как и предполагал доктор Сайленс, завладело умом полковника и заговорило его устами.

— Я вижу перед собой тьму, подобную той, что поглотила Египет, — произнес знакомый и в то же время какой-то чужой голос. — И они исходят из этой тьмы, исходят из тьмы…

Я инстинктивно вздрогнул. Доктор на мгновение повернулся ко мне, затем сосредоточил все свое внимание на полковнике, и интуиция подсказала мне, что он наблюдает за самым загадочным поединком, какой когда-либо проходил в душе человеческой, — и не просто наблюдает, а в любую минуту готов защитить человека.

— Он уже одержим, в него вселился дух, — шепнул доктор. Лицо моего компаньона поразило меня: оно выражало ликование, даже восторг.

Тем временем видимая тьма все текла и текла из пола, она напластовывалась тонкими слоями, застилая наши глаза и лица, и распространилась по всему помещению. Оставалось лишь слабое, призрачное свечение, постепенно уступившее место бледному неземному сиянию, которое перекинулось и на нас. В самом сердце этого сияния я увидел пылающие фигуры — не людей или каких-либо живых существ, а огненные шары, треугольники, кресты и другие геометрические фигуры, которые то вспыхивали, то гасли, создавая видимость пульсации, быстро носились взад и вперед по воздуху, то поднимаясь, то опускаясь, а в непосредственной близости к полковнику они вели себя особенно странно: часто собирались вокруг его головы и плеч, иногда даже садились на него, как гигантские огненные насекомые. И все время слышалось слабое шипение, такое же, как днем на плантации.

— Это элементарные огни, — вполголоса сказал доктор. — Готовьтесь к появлению их хозяина.

Огни продолжали попеременно разгораться и гаснуть, среди темных стропил слышались слабые отголоски шипения, и вдруг из уст полковника раздался ужасный голос — могучий и по-своему великолепный, исполненный величия, подобно гласу самого Времени, доносящемуся из бесконечных каменных переходов, из величественных храмов, из самого сердца пирамид. Этот глас, казалось, исходил из бездны прошлого:

— Я видел моего божественного Отца, Осирис! Я рассеял ночную мглу. Я вырвался из-под земли и воссоединился со звездными божествами.

Лицо полковника обрело нечеловеческое величие. Старый солдат смотрел прямо перед собой ничего не видящим взглядом.

— Наблюдайте! — шепнул доктор Сайленс тоже как будто издалека.

Уста полковника разомкнулись, и вновь загремел ужасный глас:

— Тот ослабил пелены, которыми Сет сковал мои уста. Я занял свое место среди великих небесных ветров.

За стенами и над крышей скорбно застонал ночной ветерок.

— Слушайте, — шепнул доктор, а глас продолжал вещать:

— Я скрылся среди вас, о неубывающие звезды. И я помню свое имя — то имя, под которым меня знают в Доме… Огня!

Глас замолк вместе со всеми отголосками. Заметно было, что нечеловеческое напряжение спало с полковника Рэгги. Исчезло и ужасное выражение его лица.

— Великий ритуал, — шепотом объяснил мне доктор Сайленс. — Книга мертвых. Вселившийся дух покидает его. Скоро кровь должна создать видимый облик.

Полковник Рэгги — все это время он стоял совершенно неподвижно — покачнулся и, вероятно, упал бы в состоянии коллапса, если бы доктор вовремя не поддержал его.

— Я опьянел от вина Осириса, — воскликнул он, и в этом возгласе уже звучал его собственный голос. — Но в пути… меня… охраняет Вечный Страж — Гор. — Голос постепенно затих, оборвавшись жалобным стоном.

— А теперь наблюдайте внимательно, — предупредил меня доктор Сайленс. — Сейчас должен появиться сам Великий Огонь.

В воздухе неожиданно свершилась какая-то ужасная перемена; ноги у меня стали как бумажные, и я вынужден был упереться рукой о столик. Полковник Рэгги стоял, нагнувшись над чашей, — лицо его было освещено лишь красным светом лампы, все огненные фигуры исчезли, а за спиной у него, как серебристый туман, колыхалось бледное лунное сияние.

Мы оба смотрели на чашу, уже почти пустую; полковник склонился так низко, что я боялся, как бы, потеряв равновесие, он не упал прямо на нее; и смутная тень перед нами начала принимать явственные очертания.

Джон Сайленс быстро вышел вперед, встав между нами и тенью, — прямой, величественный, полный хозяин положения. Лицо у него было спокойное, почти улыбающееся, и лишь глаза ярко горели. За его спиной мы чувствовали себя так, словно были защищены каким-то чудодейственным покровом. Отвращение и ужас, которые я испытывал, наблюдая, как сверхъестественное существо обретает зримые очертания, уменьшились до такой степени, что мне даже удалось поднять глаза над чашей.

По мере того как облик духа становился все явственнее, в прачечной воцарялась какая-то удивительная тишина, похожая на покой, царящий в самом сердце движущегося циклона. В испарениях крови уже вырисовывались черты того существа, которое повелевало элементарным огнем. На наших глазах оно росло, темнело и обретало видимую плоть. Нижняя его часть была скрыта столиком, но верхняя постепенно открывалась во всей красе, будто кто-то невидимый медленно стаскивал с нее покрывало. И хотя существо еще не успело приобрести нормальных пропорций, в значительной степени оставаясь бесформенным, оно быстро концентрировалось, и я уже мог различить его колоссальные плечи, шею, нижнюю часть темных челюстей, ужасный рот, зубы и губы… Незримое покрывало продолжало подниматься, открывая моему взору нос и скулы, еще мгновение — и я смотрел бы потустороннему существу прямо в глаза…

Но тут доктор Сайленс сделал нечто совершенно для меня неожиданное и непонятное, объяснений по этому поводу я, кстати сказать, так и не получил от него до сих пор. Повелительным тоном он произнес какую-то фразу и, шагнув вперед, встал между мной и лицом существа, которое как раз в это время должно было обрести полную завершенность.

— Берегитесь! — закричал доктор. — Сейчас исторгнется пламя!

И в самом деле, из зева печи с ревом вырвался огромный язык пламени, и на одно мгновение в прачечной стало светло как днем. Мое лицо ослепила яркая вспышка, тело обдало таким жаром, что оно будто все съежилось. Раздались чьи-то шаги, и полковник Рэгги издал такой дикий крик, какого я никогда в жизни не слышал. Невероятная жара сковывала дыхание, а яркая вспышка, казалось, лишила меня зрения.

Когда через несколько мгновений ко мне вернулась способность видеть, я различил полковника Рэгги с неестественно бледным, испещренным какими-то пятнами лицом — он находился совсем рядом со мной. Около него стоял доктор Сайленс, не скрывавший своего ликования по поводу столь успешного завершения эксперимента. Полковник попробовал ухватиться за меня, но не успел и, покачнувшись, тяжело рухнул на кирпичный пол.

Снаружи пронесся сильнейший шквал, чуть не сорвавший крышу, и спустя мгновение затих так же внезапно, как и налетел. В наступившей тишине я заметил, что сверхъестественное существо исчезло, а доктор склонился над полковником Рэгги, помогая тому сесть.

— Снимите с ламп абажуры, — сказал он, — нам надо больше света, как можно больше света!

Полковник Рэгги сидел на полу, и на его лицо упал ставший заметно более ярким свет: оно было землистого цвета, все перекошенное, потное; за этот короткий промежуток времени глаза этого бесстрашного человека потускнели, возле уголков рта образовались складки, он как-то сразу постарел. Но выражение глубокого беспокойства и тревоги покинуло его. Он испытывал явное облегчение.

— Исчез! — воскликнул полковник, остолбенело глядя на доктора и с трудом поднимаясь на ноги. — Слава богу, наконец-то исчез! — Он растерянно огляделся, как бы стараясь понять, где находится. — Этот дух вселялся в меня? Я нес какую-то бредятину? — спросил он без обиняков. — После того как наступила эта проклятая жарища, я ничего не помню…

— Через несколько минут вы придете в себя, — пообещал доктор. К своему бесконечному ужасу, я увидел, что он исподтишка стирает с лица темные пятна. — Наш эксперимент увенчался успехом.

Быстрым взглядом он попросил меня убрать чашу: я торопливо сунул ее под крышку ближайшего котла, а мой друг тем временем поддерживал полковника.

— И никто из нас не пострадал, — заключил доктор.

— А огни? — спросил все еще ошеломленный полковник. — Огней больше не будет?

— По крайней мере они в значительной степени нейтрализованы, — уклончиво ответил Джон Сайленс.

— А «наводчик пушки», — продолжал полковник, едва сознавая, что говорит, — вам удалось выяснить, кто он?

— Материализация состоялась, — заверил его доктор. — Теперь я знаю совершенно точно, какой направляющий интеллект скрывался за всем этим.

Полковник Рэгги уже мог стоять без посторонней помощи, и хотя еще плохо схватывал значение слов, но память мало-помалу возвращалась к нему, и он пытался соединить обрывочные воспоминания в единое целое. В прачечной стало еще холоднее, и полковник дрожал.

— С вами все в порядке? — спросил его доктор, скорее констатируя факт, чем задавая вопрос.

— Да. И за это я должен поблагодарить вас обоих, — полковник глубоко вздохнул, вытер с лица пот и даже попробовал улыбнуться. Он был похож в этот момент на воина, вернувшегося с поля сражения, хотя и раненого, но презирающего свои раны.

Окончательно придя в себя, наш хозяин повернулся к доктору с немым вопросом в глазах.

— Именно то, что я и предполагал, — спокойно произнес Джон Сайленс. — Это был элементарный огонь, присланный еще во времена Фив, за многие столетия до Христа, и сегодня ночью, впервые за все эти тысячелетия, он освободился наконец от магического заклятия.

Мы оба даже не пытались скрыть своего изумления. Полковник Рэгги так и застыл открыв рот, тщетно пытаясь вымолвить хотя бы слово.

— А если мы разроем пол, — многозначительно добавил доктор, показывая вниз, где темнота была особенно густа, — то обнаружим тоннель или подземный ход, ведущий к Двенадцатиакровой плантации. Он был вырыт еще вашим… предшественником.

— Подземный ход, вырытый моим братом? — выдохнул полковник. — Но ведь сестра должна была знать об этом — они жили тут вместе… — Он вдруг замолчал.

Джон Сайленс медленно наклонил голову.

— Думаю, да, — спокойно подтвердил он, внимательно глядя на глубоко задумавшегося полковника. — Ваш брат, несомненно, испытывал те же муки, что и вы. Он попробовал захоронить ее в лесу и, чтобы защититься от преследовавших его сил, обнес лес круговой оградой с магическими заклятиями. А эти сверкающие звезды на земле…

— Но что именно он хотел захоронить? — спросил полковник, отступая, чтобы опереться, к стене.

Прежде чем ответить, доктор Сайленс пристально оглядел нас обоих. Вероятно, размышлял: сказать нам прямо сейчас или после полного завершения расследования.

— Мумию, — тихо ответил он, — мумию, которую ваш брат похитил из места ее погребения и привез сюда.

Полковник Рэгги упал на ближайший к нему стул, с замиранием сердца ловя каждое слово. Он был слишком поражен, чтобы выдавить из себя хоть звук.

— Мумию какой-то важной особы, скорее всего жреца, защищенную от воров и осквернителей с помощью древней ритуальной магии. В те времена умели использовать для защиты мумий стихийные силы, которые даже по прошествии веков будут преследовать любого, кто посягнет на святыню. В данном случае это был элементарный огонь.

Доктор Сайленс подошел к лампам и погасил их одну за другой. Он сказал все, что считал нужным. Следуя его примеру, я сложил столик и взял стулья, а наш хозяин, все еще не пришедший в себя и молчаливый, машинально повинуясь жесту доктора, направился к двери.

Мы уничтожили все следы эксперимента, а пустую чашу отнесли обратно в дом и прикрыли плотным пальто.

Воздух на улице был прохладный и благоуханный: звезды начинали меркнуть, а с востока, где появились первые признаки наступающего для, веял свежий ветерок. Был уже шестой час.

Мы крадучись вошли в прихожую, заперли дверь и стали на цыпочках подниматься по лестнице. Держа в руке свечу, полковник кивнул, молча пожелав нам спокойной ночи, и шепотом сообщил, что, с нашего согласия, раскопки начнутся сегодня же.

Затем он тихо направился к комнате своей сестры.

IV

Но ни интригующее упоминание о мумии, ни предстоящие раскопки не могли повлиять на естественную реакцию, которая последовала за необычайным напряжением последних двенадцати часов. Я спал мертвым сном, без каких-либо сновидений. Разбудило меня чье-то прикосновение, и, открыв глаза, я увидел, что около моей кровати стоит доктор Сайленс, готовый к выходу, в верхней одежде.

— Вставайте, — сказал он. — Уже время утреннего чая. Вы проспали почти двенадцать часов.

Я спрыгнул с кровати и стал торопливо приводить себя в порядок, а мой компаньон, расположившись в кресле, беседовал со мной. Вид у него был свежий, хорошо отдохнувший, и вел себя доктор еще спокойнее, чем обычно.

— Полковник Рэгги приготовил кирки и лопаты. Сейчас мы выкопаем эту мумию, — сообщил он. — Надеюсь, ничто не помешает нам уехать утренним поездом.

— Я готов уехать хоть сегодня вечером, если, конечно, вы не возражаете, — откровенно признался я.

Но доктор Сайленс отрицательно покачал головой.

— Нужно довести дело до конца, — серьезно сказал он, и я понял, что нас ожидают еще какие-то неприятные происшествия.

Все время, пока я одевался, доктор продолжал говорить.

— Это один из типичных случаев, когда мумия мстит за свое похищение; каждый раз подобное дело бывает нешуточным, — объяснил он, предвосхищая мои вопросы, — ибо мумии важных особ — царей, жрецов, магов — хоронили с соблюдением всех ритуальных обрядов и, как вы видели, весьма эффективно защищали от осквернения, а тем более уничтожения. В Египте существовала вера, согласно которой сохранность мумии обеспечивает и сохранность ее двойника — Ка;[40] можно также предположить, что магическое бальзамирование применялось для предотвращения скорой реинкарнации, ибо сохранение тела препятствовало возвращению духа к суете земной жизни; во всяком случае, египтяне знали, как использовать могучие защитные силы против осквернителей. Вы видели — и еще увидите, — добавил он со значением, — какая судьба ожидает тех, кто похищает мумии да еще и пытается снять с них пелены.

Пристегивая воротник, я заметил отраженное в зеркале лицо доктора: оно было совершенно серьезно. Не приходилось сомневаться, что Джон Сайленс хорошо знает, о чем говорит.

— Путешественник, брат полковника, который привез сюда эту мумию, несомненно, подвергся преследованию потусторонних сил, призванных защищать доверенное им тело от нечестивых посягательств, потому-то он и пытался захоронить мумию в лесу и обнести место захоронения магическим кругом ограды. Очевидно, он кое-что знал о совершаемых в таких случаях обрядах; светящиеся звезды, не раз пугавшие окрестных жителей, конечно же, были пентаграммами, разложенными через равные промежутки по кругу. Но он, видимо, знал недостаточно, а быть может, и просто не догадывался, что эту мумию охранял огонь. Огонь нельзя окружить огнем, хотя, как вы видели, его можно высвободить огнем.

— Стало быть, ужасная фигура, которую мы видели в прачечной… — начал было я, пораженный необычайной разговорчивостью доктора.

— …это, несомненно, подлинное Ка мумии, действующее, как обычно, через своего посредника — огонь, — закончил за меня фразу мой компаньон. — Что до мумии, то она была, вероятно, погребена много тысячелетий назад.

— А мисс Рэгги?

— Мисс Рэгги? — повторил он с внезапной озабоченностью. — Мисс Рэгги…

В дверь постучал слуга, доложивший, что чай подан и полковник ждет нас. Появление слуги прервало наш разговор. Доктор Сайленс направился к двери, пригласив меня жестом следовать за ним. Судя по его виду, на свой последний вопрос я все равно не получил бы ответа.

— А где мы начнем копать? — спросил я, не в силах подавить любопытство. — Вы определите это место методом предсказания или…

Около двери доктор остановился, оглянулся на меня и вышел, увидев, что я все еще не закончил одеваться.

Уже смеркалось, когда мы втроем молча направились к Двенадцатиакровой плантации; небо было застлано облаками, с востока дул сильный ветер. Старый дом тонул в унылой полумгле; воздух, казалось, полнился вздохами. Инструменты были уже разложены на самой опушке, мы разобрали лопаты и кирки и вслед за нашим предводителем направились в лес. Пройдя около двадцати ярдов, Джон Сайленс остановился. У его ног лежало круглое пепелище, достаточно заметное среди окружающей белой травы.

— Тут три таких пепелища, — сказал он, — и все три расположены на одной линии. Каждая из них находится над подземным ходом, соединяющим прачечную — бывший музей — с пещерой, где сейчас покоится мумия.

Счистив обгорелую траву, он начал копать, и мы последовали его примеру; я орудовал киркой, остальные — лопатами. Никто не произносил ни слова. Энергичнее всех трудился полковник. Почва была мягкая, песчаная, нам попалось лишь несколько змееподобных корней и относительно больших камней. Тут-то и пригодилась моя кирка. Между тем воцарилась тьма, и в верхушках деревьев зашумел пронизывающе холодный ветер.

Вдруг, не успев даже вскрикнуть, полковник Рэгги провалился по самую шею.

— Подземный ход! — воскликнул доктор, помогая раскрасневшемуся, запыхавшемуся и покрытому песком и потом полковнику выбраться наружу. — Разрешите, я пойду первым.

Он проворно соскользнул в образовавшееся отверстие, и через мгновение мы услышали его голос, приглушенный песком и расстоянием.

— Следующим спускайтесь вы, Хаббард, а затем полковник Рэгги, если он хочет.

— Конечно, я пойду с вами, — заявил полковник, глядя, как я спускаюсь в подземный ход.

Диаметром этот ход был с большую канализационную трубу, передвигаться в которой можно было лишь на четвереньках. Тьма здесь царила кромешная. Через минуту тяжелый стук падения и осыпь песка возвестили о том, что к нам присоединился полковник Рэгги.

— Держитесь за мою ногу, — сказал доктор Сайленс, — а полковник пусть держится за вашу.

Медленно, прилагая изрядные усилия, мы поползли вдоль подземного хода, выкопанного в зыбком песке и кое-где укрепленного деревянными опорами и столбами. Я боялся, как бы нас всех не погребло заживо. Мы ничего не видели на дюйм перед собой и пробирались на ощупь. Спертый воздух сильно затруднял дыхание, и полковник полз за мной очень медленно: в таком положении это было нелегко.

За десять минут мы едва преодолели десять ярдов, как вдруг нога доктора выскользнула у меня из руки.

— Ах, вот оно что, — донесся до меня его голос откуда-то сверху.

Джон Сайленс стоял в пещере, и в следующий миг я уже присоединился к нему. Чуть погодя подполз и полковник Рэгги. Доктор достал свечи, а мы — захваченные с собой спички.

Но еще до того, как стало светло, нас всех охватило необъяснимое чувство ужаса. Стоя бок о бок, тесно прижимаясь друг к другу в этой песчаной пещере в трех футах под землей, мы вдруг почувствовали близость чего-то древнего, необыкновенного и угрожающего, даже в кромешной тьме мы явственно ощущали что-то величественное и зловещее. Не знаю, как определить словами то, что мы чувствовали; каким-то таинственным образом мы ясно сознавали, что здесь, в этом темном подземелье, покоится нечто, наделенное могуществом древних цивилизаций.

Полковник Рэгги еще теснее прижался ко мне; его близость наполнила меня неподдельной радостью. Никогда еще ничье прикосновение не было столь красноречивым.

Вспыхнула спичка, рождая тысячи крылатых теней, и я увидел, как Джон Сайленс разжигает свечу, склонив над ней причудливо освещенное лицо. Я опасался ужасных разоблачений, которые мог принести с собой свет, но оказалось, что для этого не было никаких оснований. Мы стояли в небольшой сводчатой песчаной пещере: стены и потолок были укреплены деревянными брусьями, пол выстлан грубой черепицей. Высотой пещера была футов шесть, так что мы все могли стоять удобно, выпрямившись во весь рост, длиной — футов десять, а шириной — восемь. На деревянных столбах у стены я увидел грубо выжженные египетские иероглифы.

Доктор Сайленс зажег три свечи и вручил каждому из нас по одной. Четвертую он воткнул в стену справа от себя и еще одну — чтобы отметить устье тоннеля. Инстинктивно затаив дыхание, мы тревожно озирались.

— Клянусь богом, здесь пусто! — воскликнул полковник Рэгги. Его голос дрожал от волнения. Опустив взгляд, он добавил: — Смотрите, следы на песке!.. Следы на песке…

Доктор Сайленс ничего не ответил. Присев на корточки, он стал осматривать пещеру; мои глаза следовали за его пригнувшейся фигурой и заметили странные искривленные тени, которые тянулись к нему от стен и потолка. Кое-где по стенам сыпались тонкие струйки песка. В воздухе витал слабый, но въедливый запах, а пламя свечей было совершенно неподвижно, будто нарисованное.

Пытаясь успокоиться, я убеждал себя, что пещера находится в саду на юге современной Англии, однако мне все время мерещилось, будто передо мной вход в большой скальный храм, созданный многие, многие тысячелетия назад. Казалось, надо мной величественно громоздятся высокие, до небес, гранитные колонны, а вдоль громадных бесконечных приделов окутанной мраком процессией движется вереница колоссальных фигур. Это великолепное, необъяснимо откуда возникшее видение стояло передо мной с такой ясностью, что мне пришлось сделать огромное усилие, чтобы сосредоточить все свое внимание на маленькой согнувшейся фигурке доктора, который внимательно осматривал пещеру, — только так я смог избавиться от преследовавшего меня наваждения.

Но пещера была слишком мала для долгого обследования; Джон Сайленс задел ногой какой-то твердый, гулкий предмет и нагнулся пониже, чтобы рассмотреть его.

Доктор находился как раз в самом центре небольшой пещеры, когда это случилось. Затем он начал разгребать песок ногами, и менее чем через минуту показалась деревянная крышка. Приподняв ее, доктор заглянул в открывшийся проем. Разнесся сильный запах селитры, битума и каких-то неведомых странных ароматических снадобий; запах был такой едкий, что от него запершило в горле, заслезились глаза.

— Мумия! — прошептал доктор Сайленс, оглядываясь в пашу сторону; услышав это слово, полковник тяжело навалился на меня и задышал мне в ухо. — Мумия! — повторил мой друг тихо, когда мы протиснулись вперед, чтобы заглянуть в отверстие.

Не могу объяснить, почему это зрелище вызвало у меня такое глубокое чувство удивления и почтения, ведь я далеко не в первый раз лицезрел мумию; с некоторыми из них мне даже довелось проводить магические эксперименты. Но было что-то непередаваемо особенное в этой серой безмолвной фигурке, покоящейся в современном ящике из свинца и дерева на дне песчаной могилы: ведь над этой фигуркой, завернутой в древние пелены и пропитанное благовониями льняное покрывало, тысячи лет назад произносили свои могучие заклинания египетские жрецы! Поистине что-то сакральное было в этой мумии, дышащей своим собственным ароматом в далеком краю, куда забросила ее судьба, — что-то проникавшее в самую глубь моего существа и пробуждавшее ужас, дремлющий в душе каждого из нас, там, где рождаются слезы и фанатизм истинного поклонения.

Я помню, как быстро отвернулся от полковника, дабы он не заметил волнения, причины которого не смог бы понять, схватил Джона Сайленса за руку и, весь дрожа, увидел, что он тоже опустил голову и прикрыл лицо ладонями.

Из неведомых глубин моей памяти вырвался неудержимый вихрь то ли воспоминаний, то ли видений: я слышал древние магические заклятия из «Книги Мертвых», видел, как мимо меня смутно различимой процессией проходят боги, могучие бессмертные существа — персонифицированные воплощения истинных богов: бога с огненными глазами, бога с лицом из дыма. Я вновь видел Анубиса, собачьеголового бога, и детей Гора, вечного стража веков: они заворачивали в священные, благоухающие пелены Осириса, первую мумию; и я ощущал сладостный экстаз оправданной души, которая в золотой ладье Ра отправляется к месту своего упокоения, в поля блаженных.

С бесконечным почтением доктор Сайленс нагнулся и притронулся к неподвижному лику, отрешенно взиравшему на него своими нарисованными глазами, и вокруг нас растеклись волны тысячелетних благоуханий; время обратилось вспять, и передо мной раскрылась волшебная панорама самого поразительного сна, который когда-либо являлся миру.

Заслышав тихое шипение, доктор быстро отступил назад. Шипение приблизилось к нашим лицам, а затем стало как бы играть вдоль потолка и стен.

— Последний элементарный огонь — все еще ожидающий своего часа, — пробормотал доктор, но я почти не расслышал его слов, ибо продолжал наблюдать прохождение души через Семь Покоев Смерти, слушал отголоски великих ритуальных заклятий, самых могущественных, какие существовали когда-либо на земле.

Около мумии лежат глиняные чаши с иероглифическими надписями, а вокруг, в соответствии со сторонами света, располагались четыре кувшина с головами ястреба, шакала, кинокефала и человека: в них были уложены волосы, обрезки ногтей, сердце и некоторые части тела. Были там также амулеты, зеркало, голубые глиняные статуэтки Ка и лампа с семью фитилями. Недоставало лишь священного скарабея.

— Мумию не просто похитили с места упокоения, — торжественно возгласил доктор Сайленс, не сводя глаз с полковника Рэгги, — с нее пытались снять пелены, — он указал на грудь, — а с шеи украли скарабей.

Шипение, похожее на шепот невидимого пламени, прекратилось; лишь время от времени оно слышалось в подземном ходе, то ближе, то дальше; а мы стояли, в немом оцепенении глядя друг на друга.

Полковник Рэгги с большим усилием взял себя в руки. Слова как будто застревали у него в горле.

— Это моя сестра, — сказал он очень тихо.

Последовала долгая пауза, нарушенная наконец Джоном Сайленсом.

— Скарабея надо вернуть на место, — произнес он со значением.

— Я ничего не знал об этом, — словно оправдываясь, промямлил полковник. — Абсолютно ничего.

— Его следует вернуть на место, — повторил доктор. — Если еще не слишком поздно. Ибо опасаюсь… опасаюсь…

Полковник Рэгги кивнул в знак согласия.

— Будет сделано.

В пещере повисла мертвая тишина.

Не знаю, почему мы все трое вдруг так резко обернулись, ибо я, во всяком случае, не слышал ни малейшего звука.

Доктор как раз собирался водворить крышку на прежнее место и вдруг выпрямился, будто в него попала пуля.

— Кто-то идет сюда, — как бы про себя сказал полковник Рэгги, и глаза доктора, устремленные на устье тоннеля, указали мне, куда следует смотреть.

Где-то в самой середине тоннеля слышалось отчетливое шарканье.

— Песок падает, — довольно глупо предположил я.

— Нет, — в голосе полковника прозвенел металл. — Я слышу этот звук уже некоторое время. И он приближается.

Исполненное решимости, его лицо выглядело почти благородным. Ужас переполнял сердце полковника, тем не менее он был готов к любой, самой страшной неожиданности.

— Здесь нет другого выхода, — заметил Джон Сайленс.

Он положил крышку на песок и стал ждать. По застывшему выражению его лица, по бледности и немигающему взгляду я знал, что доктор предполагает увидеть что-то совершенно поразительное, если не ужасное.

Мы с полковником расположились по обе стороны устья. Я все еще держал свечу, но, к моему стыду, она сильно дрожала и воск капал прямо на меня; полковник же воткнул свою свечу в песок, возле ног. В моем сердце по-хозяйски заворочался страх, мне почудилось, что какая-то незримая, беспощадная, необоримая сила вот-вот расправится с нами — погребет заживо или придавит, как крыс. Затем я вспомнил об огне: он мог задушить нас дымом или спалить. По моему лицу заструился пот.

— Держитесь! — послышался голос доктора Сайленса, отразившийся от потолочного свода.

Минут пять, тянувшиеся, казалось, все пятьдесят, мы стояли, поочередно глядя то друг на друга, то на мумию, то на устье подземного хода, и все это время негромкое, вкрадчивое шарканье неотвратимо приближалось. Напряжение — мое, во всяком случае, — достигло предела, когда источник нашей тревоги оказался у противоположной стороны устья. Со стены от сотрясения неестественно медленно осыпалась струйка песка. Раздался сдавленный крик…

Представшее моим глазам было куда ужаснее того, что рисовало мне воображение.

Я был уже почти готов к появлению какого-нибудь египетского чудовища, бога гробниц или демона огня, но, когда увидел в песчаном проходе смертельно бледное лицо мисс Рэгги, ползущей на четвереньках, когда в желтом свете свечей блеснули ее выпученные глаза, первым моим поползновением было повернуться и убежать, как безумно напуганное животное.

Однако ничуть, видимо, не удивленный доктор Сайленс схватил меня за руку и сразу же успокоил этим своим прикосновением. Полковник Рэгги медленно опустился на колени. Не менее минуты брат и сестра оцепенело смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Лицо мисс Рэгги, охваченной животным ужасом, походило скорее на гаргулью, чем на человеческий лик; застывшая бледная маска на лице полковника была вообще лишена всякого выражения, даже изумления или тревоги. Мисс Рэгги подняла глаза, и полковник потупился. Освещенная, как огнями рампы, светом воткнутой в песок свечи, сцена производила кошмарное впечатление.

Джон Сайленс шагнул вперед и заговорил очень тихим, но вполне естественным голосом.

— Я рад, что вы здесь, — сказал он. — Вы единственный человек, чье присутствие нам сейчас необходимо. Надеюсь, вы еще успеете умилостивить гнев Огня и водворить мир в вашем доме, а также, — произнес он еще тише, — спасти себя от угрожающей вам опасности.

Полковник неуклюже попятился назад, раздавив по неосторожности свечу, а старая леди вползла в сводчатую пещеру и медленно поднялась на ноги.

Я ожидал, что при виде запеленутой мумии она громко вскрикнет и упадет в беспамятстве, однако, к моему крайнему удивлению, мисс Рэгги лишь наклонила голову и спокойно опустилась на колени. Через минуту она воздела глаза к потолку и зашевелила губами, словно в молитве. Ее правая рука прикоснулась к шее, затем, повернувшись ладонью кверху, застыла над древней серой фигуркой, покоящейся в ящике. И мы увидели на ладони блеск похищенного яшмового скарабея.

Полковник, тяжело подавшись назад, громко вскрикнул, но Джон Сайленс, стоя прямо перед мисс Рэгги, посмотрел ей в глаза и показал на застывшее лицо мумии.

— Приколите скарабея на прежнее место, — сурово произнес он, — туда, где этой реликвии и надлежит быть.

Мисс Рэгги все еще стояла на коленях, когда случилось нечто неожиданное. Возможно, кому-то из читателей приходилось видеть, как вынутые из гробниц и положенные на песок мумии начинают медленно шевелиться и гнуться, по мере того как египетское солнце разогревает их древние тела, придавая им некое подобие жизни; представьте же себе, какой беспредельный ужас мы испытали, когда безмолвная фигурка шевельнулась в своей гробнице из свинца и песка. Медленно корчась у нас на глазах, тихо шурша своими древними пеленами, она поднялась и незрячими, запеленатыми глазами уставилась на свою осквернительницу.

Я попробовал шевельнуться… полковник тоже предпринял усилия, чтобы сдвинуться с места, но песок, казалось, прочно сковал наши ноги. Тогда я попробовал крикнуть, и полковник попытался исторгнуть из себя хоть какой-нибудь звук… но, казалось, наши легкие и гортани забиты песком. Мы могли только смотреть, но и наши глаза были будто застланы песчаным облаком.

Когда мне наконец удалось разлепить веки, мумия недвижно лежала на песке, ее сморщенное, разрисованное лицо было обращено к потолку, а на ее усохшем теле покоились голова и руки старой леди.

Но я заметил, что на шее мумии, подобно живому глазу, сверкает священный яшмовый скарабей.

Полковник Рэгги и доктор пришли в себя гораздо раньше, чем я; пока мы с полковником неуклюже и неумело поднимали хрупкое тело старой леди, Джон Сайленс аккуратно водворил крышку на прежнее место, засыпал ее песком и отдал несколько коротких распоряжений.

Я слышал его голос, как во сне, но, превозмогая жару, проползти узкий тоннель, с потолка и стен которого постоянно осыпался песок, запорошивший нам глаза, и вытащить при этом на себе мертвую женщину надо было наяву, а не во сне. Нам понадобилось не менее получаса, чтобы выбраться на свежий воздух. И потом еще пришлось долго ждать появления доктора Сайленса. Мы отнесли мисс Рэгги прямо в верхней одежде на второй этаж.

— Мумия не причинит вам больше никаких неприятностей, — сказал доктор Сайленс нашему хозяину вечером, перед отъездом, — при том, разумеется, условии, что ни вы, ни ваши домочадцы не будете нарушать ее покой.

Уезжали мы как в тумане.

— Я знаю, что вы не видели ее лица, — заметил доктор Сайленс, когда мы, завернувшись в пледы, уже сидели в пустом купе.

Я только покачал головой, не в силах объяснить, что меня предостерег какой-то глубинный инстинкт.

Доктор повернулся ко мне, бледный, искренне опечаленный.

— Оно было все опалено, — с трудом выговорил он. — Как от взрыва…

Перевод Е. Пучковой

СЛУЧАЙ IV

Тайное поклонение

Харрис, коммерсант, торговец шелками, возвращался из своей деловой поездки по Южной Германии, когда его охватило внезапное желание пересесть в Страсбурге на горную ветку железной дороги и посетить свою старую школу, в которой он не был более тридцати лет. Именно этому случайному желанию младшего компаньона фирмы «Братья Харрис», контора которой находится около кладбища собора Св. Павла, Джон Сайленс обязан одним из самых любопытных случаев, когда-либо им расследованных, ибо как раз в это время он путешествовал по тем же горам с альпинистским рюкзаком за спиной; и так уж случилось, что оба они, прибыв разными путями, остановились в одной и той же гостинице.

Хотя вот уже тридцать лет Харрис занимался исключительно прибыльным делом — покупкой и продажей шелков, пребывание в этой школе оставило в его душе глубокий след и, возможно незаметно для него самого, сильно повлияло на всю его последующую жизнь. Он принадлежал к небольшой, очень набожной протестантской общине (думаю, нет необходимости уточнять, какой именно), и пятнадцати лет от роду отец отослал его в школу — отчасти для того, чтобы он изучил немецкий язык в объеме, достаточном для ведения коммерческих операций, отчасти для того, чтобы его приучили к строгой дисциплине, в то время особо необходимой его душе и телу.

Жизнь в школе и в самом деле оказалась очень суровой, что, несомненно, пошло на пользу молодому Харрису; хотя телесные наказания там и не применялись, но существовала особая система умственного и духовного воспитания, которая способствовала возвышению души, полному искоренению пороков, укреплению характера, но без применения, однако, мучительных наказаний, походящих скорее на личную месть, чем на средство воспитания.

Тогда он был мечтательным, впечатлительным подростком; и вот сейчас, когда поезд медленно поднимался в гору по извилистой колее, Харрис не без приятности вспоминал протекшие с тех времен годы, и из затененных уголков его памяти живо всплывали позабытые подробности. Жизнь в этой отдаленной горной деревушке, огражденной от суетного мира любовью и верой благочестивого Братства, ревностно заботившегося о нескольких сотнях ребят из всех европейских стран, казалась ему поистине удивительной. Минувшее, картина за картиной, возвращалось к нему. Он как будто воочию видел перед собой длинные каменные коридоры, отделанные сосной классы, где они проводили в занятиях знойные летние дни, — за открытыми окнами в солнечном свете мелькали жужжащие пчелы, а в его уме буквы немецкого алфавита боролись тогда с мечтами об английских газонах.

Неожиданно в эти его мечты вторгался пронзительный крик учителя немецкого языка:

— Ты спишь, Харрис? Встань!

И приходилось с книгой в руке стоять нестерпимо долгий час; за это время колени становились как восковые, а голова тяжелела, точно пушечное ядро.

Он даже помнил запах еды — ежедневную Sauerkraut,[41] жилистое мясо, которым их потчевали дважды в неделю на обед, горячий шоколад по воскресеньям; он с улыбкой вспоминал о половинном рационе, которым наказывали тех, кто говорил по-английски. Он заново ощущал тяжелый, сладковатый аромат, исходящий от крестьянского хлеба, когда его макают в молоко, — таков был их шестичасовой завтрак, видел огромный Speisesal.[42] где сотни мальчиков в школьной форме, все еще не проснувшись, молча давятся этим грубым хлебом, спеша покончить с завтраком, пока не зазвонит колокол, возвещающий об окончании трапезы, а все это время в дальнем конце столовой, там, где сидят учителя, сквозь узкие окна-щели проглядывает восхитительная панорама полей и лесов.

Затем он вспомнил о большой, похожей на амбар комнате на верхнем этаже, где все они спали на деревянных кроватях, и тут же в памяти зазвучал беспощадный звон колокола, что будил их в пять часов утра, призывая в вымощенную каменными плитами Waschkaminer,[43] в которой ученики и учителя быстро мылись в ледяной воде, а затем молча одевались.

От этих картин память Харриса обратилась к другим воспоминаниям; с легкой дрожью вспомнил он, каким одиноким чувствовал себя в постоянном окружении других учеников: работу, еду, сон, прогулки, отдых — все это неизменно приходилось делить со всем классом, двадцатью другими такими же мальчиками, под бдительным оком по меньшей мере двух учителей. Когда ему невыносимо хотелось побыть в одиночестве, он, с позволения учителей, уходил на полчаса попрактиковаться в одну из узких, похожих на тюремные камеры музыкальных комнат. Тут Харрис невольно улыбнулся, вспомнив, с каким остервенением пиликал на скрипке.

В то время как поезд, натужно пыхтя, катил через большие сосновые леса, ворсистым ковром устилавшие окрестные горы, он с умиленным восхищением благословлял доброту учителей, их называли тут братьями, поражаясь их преданности своему делу, преданности, что на долгие годы заставляла их погребать себя в этой глуши, чтобы затем, в большинстве случаев, променять эту нелегкую жизнь на еще более суровую участь миссионеров в диких уголках мира.

Он еще раз подумал о тихой религиозной атмосфере, словно занавесом отгораживавшей маленькую лесную общину от суетного мира; о живописных пасхальных, рождественских и новогодних церемониях, о больших и маленьких празднествах. Особенно памятен был ему Bescherfest — день приношения рождественских даров, когда вся община разделялась на две группы: дарителей и получателей даров — эти дары делались своими руками в течение нескольких недель упорного труда либо покупались на сбережения многих дней. Памятна была и рождественская полночная церемония в церкви: на кафедру в этот день всходил с сияющим лицом деревенский проповедник — каждую последнюю ночь старого года он видел в пустой галерее за органом лица тех, кому суждено умереть в последующие двенадцать месяцев; однажды в толпе обреченных он узнал самого себя и в порыве благочестивого экстаза вознес восторженные хвалы Господу.

Воспоминаниям не было конца. Перед Харрисом расстилалась картина маленькой деревушки, что жила своей дремотной, бескорыстной, чистой, простой, здоровой жизнью на горных вершинах, упорно искала своего Бога и воспитывала в духе веры сотни ребят. Он вновь чувствовал этот мистический энтузиазм, более глубокий, чем море, и более удивительный, чем звезды; вновь слышал вздохи ветра, прилетающего из-за дальних лесов и реющего в лунном свете над красными крышами; слышал голоса братьев, беседующих о жизни предстоящей так, словно они хорошо с ней знакомы; и, сидя в тряском, раскачивающемся на ходу вагоне, ощущал, как дух невыразимого томления наполняет его отцветшую, утомленную душу, воскрешая море чувств, которые он давно уже считал навеки утраченными.

Мучительной болью отдавался в его душе разительный контраст между тогдашним мечтателем-идеалистом и теперешним деловым человеком; дух неземного покоя и красоты, постигаемый лишь путем медитации, странно волновал его сердце.

Слегка вздрогнув, Харрис выглянул из окна своего пустого купе. Поезд уже давно миновал Хорнберг, и далеко внизу водяные потоки, взметая тучи пены, разбивались об известняковые скалы. А перед ним, на фоне неба, купол за куполом, вставали лесистые горы. Стоял пронизывающе холодный октябрь, запах дыма и влажного мха восхитительно смешивался с тонким благоуханием сосен. Между верхушек самых высоких деревьев проглядывали первые звезды, небо было того самого чистого, бледного аметистового цвета, в который окрашивались теперь все его воспоминания.

Он откинулся к стенке в своем уголке и вздохнул.

Он был угрюмым человеком и в течение многих лет не испытывал никаких сильных чувств; он был инертным человеком, и раскачать его было не так-то легко; он был верующим человеком, в котором свойственные юности возвышенные устремления к Богу, хотя и утратили прежнюю чистоту в постоянной борьбе за существование, все же не умерли окончательно, как у большинства его сверстников.

В этот маленький забытый уголок прошлого, где хранились груды чистого, нерастраченного золота, он вернулся в неизъяснимом трепетном волнении; и, глядя, как приближаются горные вершины, вдыхая забытые ароматы своего отрочества, Харрис почувствовал, как с души стаяла наросшая за все эти годы кора льда и как пробудилась в нем тонкая чувствительность, которой он не знал много лет назад, когда жил здесь — со своими мечтами, со своими внутренними конфликтами и юношескими страданиями.

Когда поезд остановился на крохотной станции и Харрис увидел ее название, выведенное большими черными буквами на сером каменном здании, а под ним — цифры, обозначающие высоту над уровнем моря, его вдруг пронзила сильная дрожь.

— Самая высокая точка на всей линии! — воскликнул он. — И как хорошо я помню это название: Зоммерау — Летний луг!..

Проезд, притормаживая, покатился вниз, под уклон, и Харрис, высунув голову из окна, отмечал в сумерках все привычные вехи и ориентиры. Они смотрели на него, как во сне лица мертвецов. Странные сильные чувства, одновременно мучительные и сладкие, затрепетали в его сердце.

«Вот белая дорога, где в жаркие дни мы так часто гуляли в сопровождении двух братьев, а вот, клянусь Юпитером, поворот к „Die Galgen“ — каменным виселицам, где в былые времена вешали ведьм».

Он слегка улыбнулся, когда поезд проскользнул мимо.

«А вот роща, где весной все было усыпано ландышами, а вот это, — повинуясь внезапному импульсу, Харрис опять высунул голову из окна, — та самая лужайка, где мы с французом Каламом гонялись за бабочками. Брат Пагель наказал нас тогда половинным рационом за то, что мы без разрешения сошли с дороги и кричали на своих родных языках». Он снова улыбнулся.

Поезд остановился, и, как во сне, Харрис сошел на серый, усыпанный гравием перрон.

Прошло, казалось, целых полвека с тех пор, как он в последний раз стоял здесь с деревянными сундучками, обвязанными веревками, ожидая страсбургского поезда, чтобы вернуться домой после двухлетнего отсутствия. Время соскользнуло с него, как старый плащ, и он вновь почувствовал себя мальчиком. С одной только разницей — все кругом казалось гораздо меньше, чем было запечатлено в его воспоминаниях; все как будто съежилось и уменьшилось, расстояния странно сократились.

Он направился к маленькой Gasthaus[44] по ту сторону дороги; его молча сопровождали выступившие из тенистой глубины лесов прежние товарищи: немцы, швейцарцы, итальянцы, французы, русские. Они шли рядом, глядя на него вопросительно и печально. Но их имена он забыл. Тут же были и некоторые из братьев, многих из которых он помнил по имени: брат Рёст, брат Пагель, брат Шлиман, брат Гисин — тот самый бородатый проповедник, который увидел свое лицо среди обреченных на смерть. Темный лес на холмах шумел вокруг него, как море, готовое затопить эти лица своими бархатистыми волнами. Воздух обдавал прохладой и благоуханием, каждый запах приносил с собой бледное воспоминание.

Несмотря на печать, обычно пронизывающую такого рода воспоминания, Харрис с большим интересом приглядывался ко всему вокруг и даже испытывал от этого своеобразное удовольствие; вполне удовлетворенный собой, он снял в гостинице номер и заказал ужин, намереваясь тем же вечером отправиться в школу. Школа находилась в самом центре деревушки, отделенной от станции четырьмя милями леса; Харрис впервые вспомнил, что это маленькое протестантское поселение расположено в местности, где проживают исключительно католики — их распятия и святыни окружают его, точно разведчики осаждающей армии. Сразу же за деревней, вместе с прилегающими полями и фруктовым садом занимавшей всего несколько акров земли, стояли густые фаланги лесов, а сразу за ними начиналась страна, где правили священники иной веры. Теперь он смутно припоминал, что католики проявляли враждебность к маленькому протестантскому оазису, так спокойно приютившемуся в их окружении. А он, Харрис, совсем позабыл об этом! С его обширным жизненным опытом, знанием других стран, да и мало ли еще чего, та вражда показалась ему ныне слишком уж мелкотравчатой: он будто возвратился не на тридцать, а на все триста лет назад.

Кроме него, за ужином присутствовали еще двое постояльцев. Один из них, бородатый пожилой мужчина в твидовом костюме, сидел за дальним концом стола, и Харрис рад был держаться от него подальше, так как узнал в нем соотечественника, возможно, даже принадлежавшего к деловым кругам. Не хватало еще, чтобы он оказался торговцем шелками, — у Харриса не было ни малейшего желания говорить сейчас с кем бы то ни было о коммерции. Второй постоялец — католический священник, маленький человек, евший салат с ножа, но с таким кротким видом, что это даже не казалось нарушением приличий; именно его ряса и напомнила Харрису о старинном антагонизме между католиками и протестантами. Харрис упомянул, что совершает своего рода сентиментальное путешествие, и священник, приподняв брови, вдруг проницательно взглянул на него — с удивлением и подозрительностью, неприятно его задевшей. Харрис приписал такую реакцию различию в вере.

— Да, — продолжал он, радуясь возможности поговорить о том, что переполняло его душу, — то было довольно странное ощущение для английского мальчика — оказаться в здешней школе, среди сотен иностранцев. На первых порах я испытывал одиночество и глубокую Heimweh.[45] — Он еще не утратил беглость немецкой речи.

Его визави поднял глаза от холодной телятины и картофельного салата и улыбнулся. У него было милое, приятное лицо. Выяснилось, что он не здешний и что должен посетить Вюртембергский и Баденский приходы.

— Это была нелегкая жизнь, — продолжал Харрис. — Мы, англичане, называли ее «тюремной».

Лицо священника, непонятно отчего, вдруг потемнело. После короткой паузы, скорее из вежливости, чем из желания продолжать разговор, он спокойно заметил:

— В те дни это, разумеется, была процветающая школа. Но впоследствии, как я слышал… — священник пожал плечами, и в его глазах мелькнуло странное, почти тревожное выражение. Он так и не договорил начатую фразу.

В его тоне Харрис уловил нечто неожиданное для себя — укоризну и даже осуждение. Это его сильно задело.

— Она переменилась? — спросил он. — Что-то не верится!

— Стало быть, вы ничего не слышали? — кротко спросил священник и хотел было перекреститься, но что-то остановило его. — Вы ничего не слышали о том, что произошло в этой школе, прежде чем ее закрыли?

То ли Харрис был задет за живое, то ли переутомлен впечатлениями дня, но слова и сама манера поведения маленького священника вдруг показались ему настолько оскорбительными, что он даже не расслышал конца последней фразы. Вспомнив о застарелой вражде между протестантами и католиками, он едва не вышел из себя.

— Чепуха! — воскликнул он с натянутой улыбкой. — Unsinn.[46] Простите, сэр, но я должен вам возразить. Я был учеником этой школы. Она единственная в своем роде. Я убежден, что ничто всерьез не могло повредить ее репутации. В своей благочестивости братья вряд ли знали себе равных…

Он прервал свою речь, осознав, что говорит слишком громко: человек за дальним концом стола, вполне возможно, понимал по-немецки; подняв глаза, он увидел, что тот пристально вглядывается в его лицо. Глаза у него были необычно яркие, очень выразительные — Харрис прочитал во взгляде упрек и предупреждение. Да и весь облик незнакомца произвел на него сейчас сильное впечатление: он вдруг почувствовал, что это один из тех людей, в чьем присутствии вряд ли кто осмелится сказать или сделать что-нибудь недостойное. Харрис только не мог понять, почему он не осознал этого раньше.

Он готов был откусить себе язык — так позабыться в присутствии посторонних! Маленький священник погрузился в молчание. Лишь однажды, подняв глаза и говоря намеренно тихим, еле слышным голосом, он заметил:

— Вы убедитесь, что она сильно изменилась, эта ваша школа.

Вскоре он встал из-за стола с учтивым поклоном, предназначавшимся обоим сотрапезникам.

Следом за ним поднялся и человек в твидовом костюме.

Некоторое время Харрис еще посидел в темнеющей комнате, потягивая свой кофе и попыхивая пятнадцатипфенниговой сигарой, пока не вошла служанка, чтобы зажечь керосиновые лампы. Он был недоволен собой, хотя и не мог объяснить причину своей недавней вспышки. Может быть, его раздражение вызвало то, что священник — пусть и ненамеренно — внес диссонанс в его столь приятные воспоминания. Ну ничего, позднее он найдет подходящий случай, чтобы перед ним извиниться. А сейчас, гонимый нетерпением скорее отправиться в школу, он взял трость и вышел на улицу.

Покидая Gasthaus, он заметил, что священник и человек в твидовом костюме так глубоко поглощены беседой друг с другом, что даже не обратили внимания на то, как он прошел мимо них, приподняв свою шляпу.

Харрис хорошо помнил дорогу и двинулся быстрым шагом, надеясь добраться до деревни вовремя и еще успеть поговорить с кем-нибудь из братьев. Возможно, его даже пригласят на чашку кофе. Он был уверен, что ему окажут теплый прием, и вновь предался своим воспоминаниям.

Шел восьмой час, из глубины леса тянуло октябрьским холодком. Дорога углублялась в чащу, и через несколько минут его со всех сторон обступили молчаливые темные ели. Стало совсем темно, невозможно было даже разглядеть стволы деревьев. Харрис шел быстрой походкой, помахивая самшитовой тростью. Раза два ему встречались возвращающиеся домой крестьяне. Их гортанное приветствие, казалось, лишь подчеркивало, как много воды утекло за время его отсутствия, и в то же время как будто возвращало его в далекое прошлое. Из леса вновь вышли его бывшие товарищи и пошли с ним рядом, рассказывая о делах тех давних дней. Одно воспоминание следовало по пятам за другим. Харрис знал все повороты дороги, все лесные лужайки, и все они напоминали о чем-нибудь позабытом. Он снова упивался своими воспоминаниями.

Харрис все шел и шел. Небо над ним еще было слегка позолочено, но затем появилась луна, и между землей и звездами заструился слабый серебристый ветерок. Мерцающие верхушки елей тихо перешептывались между собой, когда ветер направлял их игры в сторону света. Горный воздух томил упоительной сладостью. Дорога теперь светлела во мраке, как пенная река. Как безмолвные его мысли, порхали перед ним белые мотыльки; Харриса приветствовали сотни лесных запахов, знакомых еще с тех далеких лет.

И вдруг, когда он этого совсем не ожидал, деревья расступились, и Харрис увидел перед собой окраину деревни.

Он прибавил шагу. Перед ним лежали привычные очертания облитых лунным серебром домов; на маленькой центральной площади, с фонтаном и небольшими зелеными газонами, стояли все те же деревья, рядом с общежитием маячила церковь; а за ней, вдруг разволновавшись, он увидел массивное школьное здание — квадратное и мрачное, окруженное крепостной стеной теней, оно походило на старинный замок.

Харрис быстро прошел по пустынной улице и остановился в тени школы, оглядывая стены, державшие его в плену целых два года — два суровых года непрерывной учебы и постоянной тоски по дому. Самые яркие впечатления юности были тесно связаны именно с этим местом; здесь начал он свою жизнь, здесь учился понимать истинные ценности. Кое-где в домишках светились огни, но ни один звук не нарушал тишину, и когда Харрис поднял глаза на высокие затененные окна школы, ему сразу почудилось, что из окон его приветствуют давние знакомые, хотя на самом деле окна отражали лишь лунный свет да звездное сияние.

Долгое время он молча оглядывал школьное здание — со слепыми окнами, кое-где закрытыми ставнями, с высокой черепичной кровлей, с острыми громоотводами, точно черные персты указующими в небо по всем четырем углам. Наконец, очнувшись, Харрис с радостью заметил, что в окнах Bruderstube[47] еще горит свет.

Свернув с дороги, Харрис вошел в решетчатые железные ворота, поднялся по двенадцати каменным ступеням и оказался перед черной дубовой дверью с тяжелыми запорами — дверью, которую некогда он ненавидел всей ненавистью, заключенной в темницу души, но теперь она пробудила в нем чуть ли не юношеский восторг.

Не без некоторой робости дернул он за веревку у двери и с трепетным волнением услышал звон колокольчика в глубине здания. Этот давно забытый звук опять так живо воскресил в его памяти прошлое, что Харрис даже вздрогнул. Казалось, это был тот самый сказочный колокол, звон которого приподнимает занавес времени и воскрешает мертвецов в их мрачных могилах. Никогда еще Харрис не испытывал прилива такой сентиментальности, как теперь. К нему словно вернулась юность. И в то же время он вдруг вырос в собственных глазах, преисполнясь чувства собственной важности. Он ведь и в самом деле важная персона, явившаяся сюда из мира действия и борьбы. В этом маленьком сонном и мирном местечке он вполне может претендовать на роль значительной особы.

«Позвонить еще раз?» — подумал он после долгой паузы и вновь взялся за веревку, как внутри здания прозвучали шаги и огромная дверь медленно отворилась.

На Харриса молча взирал высокий человек — вид у него был довольно суровый.

— Извините, уже, конечно, поздно, — начал Харрис с легкой напыщенностью, — но я старый ученик школы. Только что с поезда и не мог удержаться, чтобы не зайти, — почему-то сейчас он говорил по-немецки без обычной для него беглости. — Я учился здесь в семидесятых, и мне очень хочется увидеть школу снова.

Высокий человек распахнул дверь пошире, с учтивым поклоном и приветственной улыбкой пропуская Харриса внутрь.

— Я брат Калькман, — сказал он низким басом. — Как раз преподавал здесь в то время. Встреча с бывшим учеником всегда большое удовольствие. — Несколько секунд он буравил пришельца своими проницательными глазами. — Замечательно, что вы пришли, просто замечательно! — добавил он немного погодя.

— О, для меня это удовольствие, — ответил Харрис, обрадованный столь теплым приемом.

Вид тускло освещенного, вымощенного серыми каменными плитами коридора, знакомые учительские нотки в голосе, так свойственные всем братьям, опять возродили в душе Харриса мифическую атмосферу давно забытых дней. Он с радостью вошел в здание школы — и дверь за ним захлопнулась с тем хорошо знакомым грохотом, который окончательно довершил воскрешение прошлого. К нему опять вернулось уже позабытое чувство заточения, несвободы и мучительной ностальгии, и Харрис с невольным вздохом обернулся к брату Калькману. Тот слабо улыбнулся ему в ответ и повел за собой по длинному коридору.

— Мальчики уже легли, — сказал брат Калькман. — Вы, конечно, помните, что здесь рано ложатся и рано встают. Но вы можете присоединиться к нам в учительской и выпить с нами чашечку кофе. — Именно на это наш коммерсант и рассчитывал — он принял предложение с готовностью, которую постарался скрыть за любезной улыбкой. — А завтра, — продолжал брат, — вы проведете с нами весь день. Возможно, вы даже встретите своих старых знакомых, ибо кое-кто из тогдашних учеников за это время стал учителем.

В глазах брата на секунду мелькнуло странное, зловещее выражение, но Харрис тут же убедил себя, что это просто тень, отброшенная коридорной лампой. И успокоился.

— Вы очень добры ко мне, — вежливо сказал он. — Вы даже не представляете, какое это удовольствие — вновь побывать здесь. О! — Харрис приостановился у застекленной поверху двери и заглянул внутрь. — Должно быть, это одна из тех музыкальных комнат, где я учился игре на скрипке? Сколько лет прошло, а я до сих пор все помню так живо!

Со снисходительной улыбкой брат Калькман ждал, пока гость осмотрит все, что ему хочется.

— У вас все еще существует школьный оркестр? Я играл в нем вторую скрипку, на пианино играл сам брат Шлиман. Как сейчас вижу его перед собой — длинные черные волосы и… и… — Он запнулся: на суровом лице его спутника опять мелькнуло все то же зловещее выражение, и на какой-то миг оно показалось Харрису необычайно знакомым.

— Да, школьный оркестр по-прежнему существует, — сказал брат Калькман. — Но, к величайшему прискорбию, брат Шлиман… Брат Шлиман покинул сей мир, — чуть помедлив, закончил он.

— В самом деле? — откликнулся Харрис. — Как жаль!

И тут его кольнуло смутное беспокойство, вызванное то ли известием о кончине старого учителя музыки, то ли какой другой, пока непонятной ему причиной. Он глянул вдоль коридора, терявшегося вдали среди теней. Странное дело, на улице и в деревне все казалось ему гораздо меньше, чем помнилось, а здесь, в школьном здании, наоборот, все было гораздо больше. Коридор, например, выше и длиннее, шире и просторнее, чем в его памяти.

Подняв глаза, он увидел, что брат Калькман наблюдает за ним со снисходительной, терпеливой улыбкой.

— Я вижу, ваши воспоминания подавляют вас, — заметил брат Калькман с неожиданной кротостью, и в его суровом взгляде появилось что-то похожее на жалость.

— Вы правы, — ответил коммерсант, — воспоминания в самом деле подавляют меня. В каком-то смысле то был самый удивительный период в моей жизни. Хотя я и ненавидел в ту пору… — Он запнулся, боясь ранить чувства собеседника.

— Вероятно, по английским понятиям здешнее воспитание кажется очень строгим, — как бы извиняя его, сказал брат.

— Да, верно, но дело не только в этом, но и в ностальгии, и в том чувстве одиночества, которое возникает, когда ты постоянно в людском окружении. В английских школах, вы знаете, ученики пользуются достаточной свободой. — Харрис отметил, что брат Калькман внимательно слушает его, и смущенно продолжал: — Но это воспитание все же дало один хороший результат, за что я ему и благодарен.

— Какой же?

— Пережитые страдания заставили меня всей душой обратиться к вашей религиозной жизни; я искал духовного удовлетворения, которое только и может принести полный покой. Все два года моего здесь пребывания я, хотя и по-детски, стремился к постижению Бога. Более того, я никогда уже не утратил обретенного здесь чувства покоя и внутренней радости. Я никогда не забуду ни этой школы, ни тех глубоких принципов, которые мне здесь внушили.

Последовала короткая пауза. Харрис опасался, что сказал больше, чем следовало, или, может быть, недостаточно ясно выразил свои мысли на чужом языке, и невольно вздрогнул, когда брат Калькман положил свою руку ему на плечо.

— Воспоминания и впрямь подавляют меня, — добавил он извиняющимся тоном. — Этот длинный коридор, эти комнаты, эта мрачная решетчатая дверь затрагивают во мне струны, которые… которые… — Здесь немецкий язык изменил ему, и, запнувшись, Харрис с улыбкой развел руками, словно в чем-то оправдывался.

Брат Калькман убрал свою руку с его плеча и, повернувшись к Харрису спиной, снова глянул в глубь коридора.

— Естественно, естественно, — торопливо пробормотал он. — Само собой разумеется. Мы все вас поймем.

Когда он обернулся, Харрис заметил на его лице еще более жуткое выражение, чем прежде. Конечно, то могла быть всего лишь игра теней в неверном свете ламп, ибо, едва они пошли дальше, выражение это исчезло с лица брата Калькмана, и англичанин подумал, уж не сказал ли он что-то лишнее, что задело чувства собеседника.

Перед дверью Bruderstube они остановились. Было уже действительно поздно, и Харрис пожалел, что так долго проболтал в коридоре. Ему вдруг захотелось сейчас же вернуться в Gasthaus, но брат Калькман и слышать не хотел о его уходе.

— Вы должны выпить с нами чашечку кофе, — сказал он, и в голосе его прозвучали повелительные нотки. — Мои коллеги будут весьма рады вам. Возможно, кое-что вас еще помнит.

Из-за двери слышался приятный оживленный гомон. Брат Калькман повернул дверную ручку, и они вошли в ярко освещенную, полную людей комнату.

— Как ваше имя? — шепотом спросил Калькман, наклонившись к Харрису, чтобы получше расслышать ответ. — Вы так и не представились.

— Харрис, — быстро ответил англичанин.

Переступая порог Bruderstube, он вдруг сильно занервничал, но приписал свое волнение тому, что нарушил строжайшее правило заведения ученикам строго-настрого запрещалось входить в эту святая святых, где в короткие минуты отдыха собирались учителя.

— О да, Харрис! — воскликнул брат Калькман, словно сам вспомнил его имя. — Входите, герр Харрис, пожалуйста, входите. Мы глубоко тронуты вашим визитом. Просто замечательно, что вы решили посетить нас!

Дверь за ними затворилась; ослепленный ярким светом, слегка растерянный, Харрис не обратил особого внимания на преувеличенное изъявление радости по поводу его прихода. Представляя его присутствующим, брат Калькман говорил слишком, пожалуй даже, неестественно громко:

— Братья! Я имею высокую честь и удовольствие представить вам герра Харриса из Англии. Он решил нанести нам короткий визит, и от нашего общего имени я уже выразил ему нашу признательность. Как вы помните, он учился здесь в семидесятых.

Это было типично немецкое, чисто формальное представление. Харрису, однако, оно польстило. Он почувствовал себя важной персоной и оценил такт, с которым ему дали понять, что его будто бы даже ждали.

Присутствующие — все в черных сюртуках — встали и поклонились ему. Раскланялись и Харрис и Калькман. Все были чрезвычайно любезны и обходительны.

После коридорной полутьмы свет еще слепил глаза Харрису; он смутно различал в сигаретном дыму лица людей. Сев на предложенный ему стул между двумя братьями, он отметил про себя, что наблюдательность его утратила обычно свойственные ей остроту и точность. Видимо, слишком сильно все еще действовало очарование прошлого, так странно смещавшее временные пропорции: в одну минуту настроение Харриса как будто вобрало в себя все настроения его далекого отрочества.

Усилием воли Харрис взял себя в руки и присоединился к общей беседе. Она доставляла ему удовольствие: братья — в этой маленькой комнате их было добрый десяток — обращались с ним так приветливо, так по-свойски, что он быстро почувствовал себя своим в их кружке. И это тоже вызвало у него легкое головокружение. Казалось, где-то далеко позади оставил он алчный, вульгарный, корыстолюбивый мир рынков, прибыльных сделок, торговли шелками и вступил в иной — в тот, где превыше всего ценят духовное, где жизнь отличается благочестием и простотой. Это так обрадовало Харриса, что у него вдруг словно глаза открылись: ведь все тридцать лет занятия коммерцией вели его к духовной деградации. А эта атмосфера высокого благочестия, в которой люди заботятся лишь о собственной душе и душах своих ближних, была слишком утонченной для того мира, где протекает теперь его жизнь. Сравнения, сделанные им, оказались не в его, Харриса, пользу: маленький мечтатель-мистик, тридцать лет назад вышедший из этой суровой, но мирной обители, куда как отличался от того светского человека, каким он стал; и это вызвало в Харрисе острое сожаление, даже что-то вроде презрения к самому себе.

Он обвел взглядом присутствующих: лица плавали в табачном дыму, в столь памятном ему пряном сигарном дыму; все это были проницательные, умиротворенные люди, одухотворенные великими благородными идеалами, бескорыстным служением добру. Особенно внимание Харриса привлекли — он и сам не знал почему — некоторые из них. Они просто обворожили его. Чувствовалось в них что-то очень строгое, бескомпромиссное и в то же время странно, неуловимо знакомое. В их взглядах Харрис читал бесспорное доброжелательство, а в некоторых даже что-то похожее на восхищение — смесь обычного уважения и глубокого почтения. Это выражавшееся в их взглядах почтение особенно льстило его тщеславию.

Вскоре подали кофе; приготовил его черноволосый брат, сидевший в углу за пианино и разительно похожий на брата Шлимана, их учителя музыки. Принимая из его белых и тонких, как у женщины, рук чашку, Харрис обменялся с ним поклонами. Он закурил сигарету, предложенную ему соседом, с которым у него шел оживленный разговор и который сильно напоминал ему брата Пагеля, их классного наставника.

— Просто удивительно, — сказал Харрис, — как много знакомых лиц, если только это мне не кажется! Очень любопытно!

— Да, — ответил черноволосый брат, глядя на него поверх чашечки с кофе. — Это место обладает поистине магическим свойством. Могу себе представить, что перед вашим мысленным оком встают хорошо знакомые лица, всецело заслоняющие нас, здесь присутствующих.

Они оба улыбнулись. Радостно сознавать, что тебя так хорошо понимают и ценят. И они заговорили о горной деревне, о ее уединенности от суетного мира, о том, что это особенно способствует совершенно особым благочестивым размышлениям, молитве и духовному становлению.

— Ваш приход, герр Харрис, всех нас очень порадовал, — подхватил другой брат, сосед слева. — Мы это ценим и весьма вас чтим.

Харрис махнул рукой.

— Боюсь, я лишь эгоистически думал о собственном удовольствии, — сказал он с елейной учтивостью.

— Пожалуй, не у всех хватило бы на такое мужества, — заметил двойник брата Пагеля.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Харрис, слегка озадаченный. — Что бремя воспоминаний может оказаться слишком тяжелым?

Брат Пагель посмотрел на него в упор — во взгляде все то же восхищение и уважение.

— Я хочу сказать, — ответил он серьезно, — что большинство людей слишком дорожит своей жизнью и не хочет пожертвовать ею ради своих религиозных убеждений.

Англичанин несколько сконфузился: эти достойные люди слишком уж высоко оценивают его сентиментальное путешествие; разговор становился все менее доступным его пониманию: смысл его от Харриса ускользал.

— Но мирская жизнь все еще сохраняет для меня свою привлекательность, — улыбнулся он.

— Тем более мы ценим, что пришли вы сюда по доброй воле, — сказал брат слева. — И без каких бы то ни было условий.

Последовала пауза; торговец шелками с облегчением вздохнул, когда разговор изменил направление, хотя, по сути, они все время кружили вокруг одной и той же темы: посещения Харрисом школы и удобного местоположения этой одинокой деревни для желающих развивать свои духовные способности, для тех, кто предан высокому поклонению.

В разговоре участвовали все братья. Они хвалили гостя за блистательное знание немецкого языка. Харрис вновь почувствовал себя легко и непринужденно, хотя его и смущало это явно преувеличенное восхищение: в конце концов, он просто совершил сентиментальное путешествие, вот и все.

Время летело; кофе был превосходный, сигары — того мягкого, бархатистого вкуса, который он особенно любил. Наконец, чувствуя, что слишком засиделся, Харрис нехотя встал, собираясь проститься. Но никто и слышать не хотел об этом: не так уж часто прежние ученики заглядывают вот так запросто, без всяких церемоний. Да и не так уж поздно. В случае надобности ему отведут уголок в большой Schlafzimmer[48] наверху. И Харриса без труда уговорили остаться еще на некоторое время. Как-то нечаянно он опять оказался в самом центре внимания и опять был этим весьма польщен: в самом деле, такой прием — большая для него честь!

— А теперь, — возгласил Калькман, — быть может, брат Шлиман сыграет что-нибудь для нас?!

Харрис вздрогнул, услышав это имя и увидев черноволосого брата за пианино, с улыбкой обернувшегося к присутствующим: его умершего учителя музыки тоже звали Шлиманом! Возможно, это его сын? Поразительное сходство!

— Если брат Майер не уложил еще свою Амати спать, я могу ему аккомпанировать, — предложил музыкант, глядя на человека, как две капли воды похожего на другого учителя Харриса и с точно таким же именем.

Майер поднялся из-за стола с легким поклоном, и англичанин заметил, что шея его как-то неестественно соединена с телом — даже страшно стало, как бы не сломалась. Тот старый Майер кланялся точно так же. Ученики частенько передразнивали его.

Харрис быстро обвел взглядом лица присутствующих. У него было чувство, будто на его глазах происходит нечто такое, что безмолвно и незримо преображает их всех: все братья показались ему вдруг странно знакомыми — брат Пагель, с которым он разговаривал только что, поразительно походил на его прежнего классного наставника Пагеля; Калькман, только сейчас осознал он это, был как две капли воды похож на учителя, чье имя выветрилось из его памяти, но кого он терпеть не мог в те давние времена. Сквозь табачный дым на Харриса со всех сторон смотрели знакомые ему еще со времен отрочества братья: Рёст, Флюхайм, Майнерт, Ригель, Гисин…

Это не могло не настораживать, и Харрис стал внимательнее присматриваться к окружающим, и чем внимательнее он вглядывался в лица, тем больше убеждался, что все они — странные подобия, как бы призраки давних его учителей. Внутренне подобравшись, Харрис постарался разогнать вокруг себя дым и, к своему смущению, увидел, что за ним пристально наблюдают. Все до одного.

Зазвучала музыка. Длинные белые пальцы брата Шлимана ласково касались клавиш. Харрис откинулся на спинку стула, продолжая курить, полусомкнув веки, однако ничего не упуская из виду. Все его тело пронизывала дрожь, и он ничего не мог с этим поделать. Подобно тому как приречный городок в самой глубине страны ощущает присутствие далекого моря, так и он подсознательно ощущал, что в этой маленькой дымной комнате против его души ополчились могучие, но неведомые ему силы.

Слушая музыку, англичанин чувствовал, как ум его проясняется, а с глаз будто спадает пелена. Он вдруг вспомнил слова священника в железнодорожной гостинице: «Вы убедитесь, что она сильно изменилась, эта ваша школа». И, сам не зная почему, он увидел вдруг перед собой проницательные глаза постояльца, слышавшего их разговор со священником, а затем долго беседовавшего с тем в коридоре. Харрис тайком вынул свои карманные часы: одиннадцать. Прошло уже два часа с тех пор, как он здесь.

Шлиман между тем, весь отдавшись музыке, продолжал играть какую-то торжественную мелодию. Пианино звучало великолепно. Сила и простота великого искусства, могучий зов обретшей себя души — все это находило выражение в раскатистых аккордах, но странно: музыка воспринималась как дьявольски отвратительная, кощунственная, богомерзкая… Харрис не мог вспомнить этого произведения, но, судя по его мощи и мрачному напору, оно, скорее всего, принадлежало Массе.[49] Музыка оставляла на лицах слушателей печать тех могущественных сил, чьим акустическим символом она являлась. Все окружение Харриса приняло зловещий — и не просто зловещий, а исполненный темной угрозы — облик. Харрис вдруг вспомнил, какая страшная физиономия была у брата Калькмана в коридоре. Да, в глазах братьев, в их лицах явственно читались тайные побуждения: эти лица — как черные флаги, что выкинула толпа отъявленных, неисправимо падших негодяев. И вдруг в мозгу Харриса проступило начертанное огненными буквами слово: ДЕМОНЫ.

Это неожиданное открытие лишило англичанина всякого хладнокровия. Не обдумав и не осознав его как следует, он совершил чрезвычайно глупый, хотя и вполне объяснимый для любого, кто оказался бы на его месте, поступок: так как внутреннее напряжение неудержимо толкало Харриса к действию, он вскочил и что есть мочи принялся кричать! Да, да, кричать, к своему крайнему изумлению.

Однако никто вокруг даже не шелохнулся, не обратил ровным счетом никакого внимания на его столь дикую выходку. Казалось, кроме него самого, никто даже и не слышал этого вопля — то ли отчаянный крик потонул в громких раскатах музыки, то ли кричал он негромко, то ли вообще не кричал.

Глядя на неподвижные, темные физиономии, Харрис почувствовал, что все его существо затопил леденящий ужас. Все остальные чувства схлынули, как море во время отлива. Он снова сел, сгорая от стыда за свою глупую детскую выходку, а из-под белых змеиных пальцев брата Шлимана, как отравленное вино из древнего фиала, все лилась и лилась музыка.

И вместе со всеми остальными Харрис пил ее.

Когда Шлиман кончил играть, все зааплодировали и разом заговорили; братья смеялись, пересаживались, хвалили игру пианиста — словом, вели себя так, будто ничего особенного не произошло. Все они снова обрели свой нормальный облик, столпились вокруг гостя, и Харрис, кое-как включившись в общий разговор, даже нашел силы поблагодарить замечательного исполнителя, старательно убеждая себя в том, что стал жертвой странной галлюцинации.

Все это время, однако, он все ближе подбирался к двери и наконец решительно заявил:

— Я должен тысячу раз поблагодарить всех вас за теплый прием и за доставленное мне удовольствие, а также за ту высокую честь, которую вы мне оказали. Но я слишком долго злоупотреблял вашим гостеприимством. К тому же мне предстоит еще долгий путь, прежде чем я доберусь до гостиницы.

Братья запротестовали хором: они и слышать не хотят о том, что он может уйти, — уж по крайней мере он поужинает вместе с ними! Из одного буфета достали пумперникель,[50] из другого — колбасу. Сварили еще кофе, закурили новые сигары. Брат Майер вынул свою скрипку и начал ее настраивать.

— Если герр Харрис пожелает заночевать, — сказал кто-то, — наверху есть свободная кровать.

— К тому же и выйти отсюда не так-то просто — все двери заперты, — рассмеялся другой.

— Надо пользоваться простыми радостями жизни, — воскликнул третий. — Брат Харрис, конечно же, поймет, как высоко мы оцениваем его последний визит.

Они все отговаривали его и при этом смеялись, будто вежливость была лишь уловкой, а слова — тонкой, очень тонкой завесой, скрывающей их истинное значение.

— Уж близится полночь, — с чарующей улыбкой, но голосом отвратительным, как скрип ржавых петель, сказал брат Калькман.

Их речь становилась все более трудной для понимания. Харрис заметил, что его стати называть «братом», тем самым как бы причислив к своим.

И тут его осенило: весь дрожа, он вдруг понял, что неправильно, совершенно неправильно истолковывает смысл всего, что здесь говорится и что было сказано прежде. Говоря о красоте этого места, о его уединенности, отрешенной от суетного мира и словно специально предназначенной для духовного развития и поклонения, они, как он теперь осознал, вкладывали в эти слова совершенно иной смысл. Их понятия о духовной силе, одиночестве и поклонении вовсе не соответствовали его понятиям. Ему навязывают роль в каком-то чудовищном маскараде; он находится среди тех, кто облачается в рясу религии, чтобы следовать своим собственным тайным целям.

Но что все это означает? Каким образом попал он в столь двусмысленное положение? Случайно или по собственной глупости? Или его намеренно заманили в западню? Мысли путались, а уверенность Харриса в себе сильно поколебалась. Почему его приход произвел на братьев столь глубокое впечатление? Почему они так восхищены этим столь обыкновенным поступком и так восхваляют его? Почему с таким восторгом говорят о его мужестве и о «добровольном, без каких бы то ни было условий, самопожертвовании»?

И вновь ужасный страх стиснул клещами его сердце, ибо Харрис не находил ответа ни на один из этих вопросов. Лишь одно уяснил он совершенно определенно: их цель — любыми средствами задержать его здесь.

С этого момента Харрис был убежден: все братья — гнусные, отвратительные существа, злоумышляющие против него самого и его жизни. Недавно брошенная кем-то фраза — «этот последний его визит» — вспыхнула в мозгу англичанина огненными буквами.

Харрис не был человеком действия и никогда еще, на протяжении своей карьеры, не оказывался в опасном, по-настоящему опасном, положении. Быть может, он и не лишен был мужества, но ему никогда еще не приходилось испытывать свою храбрость на деле. А дело предстояло иметь с людьми, готовыми на все. В слишком большом смятении, чтобы рассуждать логически и последовательно, он лишь смутно угадывал, каковы их истинные намерения, и способен был только слепо следовать наиболее сильным своим инстинктам. Ни на миг не пришла ему в голову мысль, что все братья — сумасшедшие или что он сам лишился рассудка. Его мозг сверлила одна-единственная мысль: бежать — и как можно скорее!

Поэтому, перестав протестовать, Харрис съел свой пумперникель и выпил кофе, стараясь по-прежнему поддерживать разговор. Затем встал, еще раз попрощался со всеми, испытывая непреодолимое отвращение ко всему вокруг.

Говорил он спокойно, но решительно. Никто из слушателей не мог бы усомниться теперь в серьезности его намерения. И на этот раз он уж было подошел к самой двери.

— Сожалею, что наш приятный вечер подошел к концу, — тщательно подбирая немецкие слова, обратился Харрис к притихшим братьям, — но я должен пожелать всем вам спокойной ночи. — Эта его речь была встречена глухим молчанием, и он добавил, уже с меньшей уверенностью: — Я искренне благодарен вам за ваше гостеприимство.

— Да нет же! — поспешно откликнулся Калькман, вскакивая со стула и делая вид, что не замечает протянутой ему руки. — Это мы должны благодарить вас, что мы и делаем от всего сердца!

И в тот же миг по меньшей мере полдюжины братьев отрезали Харрису путь к бегству. Брат Шлиман проворно пересек комнату и встал перед ним. Видно было, что настроен он весьма решительно — лицо его приняло злобное, угрожающее выражение.

— Вы оказались здесь отнюдь не случайно, брат Харрис, — громко возгласил он. — Я не сомневаюсь, что все мы правильно поняли цель вашего визита, — и он многозначительно приподнял свои черные брови.

— Нет, нет, — поспешил с ответом англичанин. — Я был… я рад, что побывал здесь. Я уже говорил, какое удовольствие доставило мне общение с вами. Прошу, поймите меня правильно…

Голос его дрогнул, теперь он с трудом подбирал слова. Более того, с трудом понимал и их речи.

— Разумеется, мы все правильно поняли, — вмешался брат Калькман своим скрипучим басом. — Вы явились сюда как воплощение духа истинного, бескорыстного самопожертвования. Вы предлагаете себя по доброй воле, и мы это ценим. Именно ваша добрая воля и благородство полностью завоевали наше уважение, и тот почет… — В комнате послышался негромкий гул одобрения. — Мы восхищены — и особенно Великий Хозяин — вашей бескорыстной и добровольной…

Он употребил слово «Opfer»,[51] которого Харрис не понял. Тщетно обшаривал он закоулки своей памяти в поисках его значения. Перевод не давался. И все же, хотя Харрис и не понял этого слова, оно неприятно холодило душу. Оказывается, дело обстоит хуже, куда хуже, чем он предполагал! Он почувствовал себя совершенно беспомощным и с этого мгновения потерял всякое желание сопротивляться.

— Как это великолепно — быть добровольной… — со зловещей усмешкой добавил Шлиман, подбираясь поближе, и тоже употребил слово «Opfer».

Боже! Да что оно означает, это слово?! Вы предлагаете себя… Воплощение духа истинного, бескорыстного самопожертвования… Добровольная… бескорыстная… великолепная… Opfer, Opfer, Opfer… Что, во имя всего святого, означает это странное, таинственное слово, таким ужасом захлестывающее сердце?

Харрис постарался взять себя в руки, вернуть себе присутствие духа. Обернувшись, увидел смертельно бледное лицо Калькмана. Калькман — это-то он хорошо понимает! — Калькман означает по-немецки «Человек из мела». Но что означает Opfer? Это слово и есть ключ к тому, что с ним происходит! Через смятенный рассудок Харриса бесконечным потоком текли необычные редкие слова, которые он, возможно, и слышал-то всего раз в жизни, но значение довольно часто встречающегося слова Opfer по-прежнему ускользало. Какое-то наваждение!

Тут Калькман — лицо его выражало совершенную непреклонность — тихо произнес какую-то фразу, которую Харрис не расслышал, и стоявшие у стен братья тотчас подкрутили в керосиновых лампах фитили. В полутьме Харрис теперь едва мог различать лица.

— Пора! — услышал он беспощадный голос Калькмана. — Скоро полночь. Готовьтесь же к приходу брата Асмодея — он идет, он идет!

И это прозвучало как песнопение.

Произнесенное имя повергло Харриса в панический ужас: он дрожал с головы до ног. Как удар грома было это имя; гром отгремел — и воцарилась гробовая тишина. Магические силы на его глазах преображали привычный обыденный мир в кошмарный хаос; Харрис почувствовал, что вот-вот потеряет сознание.

Асмодей! Асмодей! От этого имени стыла в жилах кровь. Наконец-то Харрис понял, кому оно принадлежит. И в тот же миг вспомнил значение забытого им слова Opfer: как послание смерти было оно.

Харрис хотел попробовать еще раз пробиться к двери, но куда там — ноги не слушались, а черные фигуры с таким решительным видом преграждали ему путь, что он тут же оставил это свое намерение. Следующим его побуждением было позвать кого-то на помощь, но, вспомнив, что здание школы стоит на отшибе и что, кроме них, здесь никого нет, он отказался и от этого намерения. Ну что же, делать нечего — придется смириться, по крайней мере он теперь знал, что ему угрожает.

Двое братьев бережно взяли его за руки.

— Брат Асмодей призывает тебя, — шепнули они. — Но готов ли ты?

Обретя наконец дар речи, Харрис пробормотал:

— Какое отношение имею я к брату Асм… Асмо… — он запнулся и не мог больше вымолвить ни звука — уста отказывались произнести это имя. Он просто не мог его выговорить. Не мог — и все тут. А тут еще этот бедлам в голове!..

«Я пришел сюда с дружеским визитом», — хотел он сказать, но, к своему крайнему удивлению, с его губ сорвались совсем другие слова, одним из которых было то самое упорно не желавшее всплывать в памяти:

— Я явился сюда как добровольная жертва и готов к закланию..

Вот теперь он окончательно погиб! Не только мозг, но и все мышцы отказывались ему повиноваться. Харрис чувствовал, что находится у самого входа в мир фантомов, или демонов, поклоняющихся Всемогущему Повелителю, имя которого братья с таким трепетом произносят.

Все дальнейшее происходило как в кошмарном сне.

— В том тумане, который застилает наши лики пред Черным троном, приготовим добровольную жертву, — откликнулся басом Калькман.

Братья замерли, прислушиваясь к могучему, похожему на рев пролетающих снарядов, звуку, который ширился и рос вдалеке…

— Он идет! Он идет! Он идет! — хором возгласили братья.

Неистовый рев внезапно прекратился, повсюду распространились тишина и леденящий холод. И тогда Калькман — лицо у него было темное и беспощадное — повернулся к остальным.

— Асмодей, наш Верховный брат, уже совсем рядом, — объявил он вдруг звенящим, как сталь, голосом.

Некоторое время все стояли молча — никто не шевельнулся, никто не проронил ни звука. Затем один из братьев приблизился было к англичанину, но Калькман предостерегающе поднял руку:

— Не завязывайте ему глаза — он добровольно приносит себя в жертву и потому заслуживает такой чести.

Только тут Харрис, к своему ужасу, осознал, что руки его уже связаны.

Брат молча отошел прочь; окружающие опустились на колени, в экстазе выкликая имя существа, появления которого они так ждали. Остался стоять только Харрис.

С омерзением и страхом внимая их громким призывам, он вдруг увидел, что стена в дальнем конце комнаты исчезла и на фоне усыпанного звездами ночного неба проступил контур, исполинской человеческой фигуры. Облитая тусклым сиянием, она походила на статую в стальных латах, подавляющую своим величием и великолепием; от всего облика Верховного брата веяло таким духовным могуществом и такой гордой, суровой тоской, что Харрис почувствовал: это зрелище не для его глаз, еще немного — и зрение откажет ему, и он провалится в Ничто, в полную пустоту.

Фигура высилась так недоступно далеко, что определить истинные ее размеры было невозможно, и в то же время она казалась странно близкой, так что тусклое сияние, исходившее от скорбного и грозного лика, проникало прямо в душу оцепеневшему Харрису, который не мог избавиться от ощущения, что это пульсирует некая темная звезда, облеченная всем могуществом духовного Зла, хотя, с другой стороны, ему мерещилось, будто ужасный лик находится в такой же близости от него, как и лица окружающих его братьев.

Вскоре комната наполнилась жалобными стонами, Харрис понял: это стенают его многочисленные предшественники. Сначала послышался пронзительный вопль человека, задыхающегося в предсмертной агонии, но даже и в этот свой последний миг восславляющего имя темного существа, которое благосклонно внимало этому восхвалению. В комнате, где Харрис стоял беспомощной жертвой, готовой к ритуальному закланию, от стены к стене заметались отрывистые крики и хрипы удушаемых. И самое страшное было в том, что стенали не только их сломленные тела, но и измученные, сломленные души. По мере того как то тише, то громче звучал этот душераздирающий хор, вырисовывались и лица самих страдальцев — на фоне бледного сероватого свечения Харрис увидел вереницу проплывающих мимо бледных, жалких человеческих образов, манивших его к себе нечленораздельной речью, словно он уже был одним из них.

После окончания этой скорбной процессии гигант медленно сошел с небес и приблизился к комнате, где находились его поклонники и пленник. В наступившей темноте вокруг Харриса сновали чьи-то руки, он чувствовал, что его переодевают. Кто-то надел ему на голову венец, кто-то туго затянул на нем пояс, и, наконец, кто-то обвил его шею чем-то тонким и шелковистым, и он даже в этой кромешной темноте, без единого светлого проблеска, понял, что эта удавка — символ жертвоприношения и смерти. В этот момент простертые на полу братья завели свое печальное и страстное песнопение. Не двигаясь и не меняя своего положения, гигантская фигура вдруг оказалась рядом с Харрисом, заполнив собой все пространство комнаты. Харрис уже не ощущал страха в обычном понимании этого слова. Из всех чувств у него осталось лишь предвкушение смерти — погибели души. Он уже не помышлял о спасении. Конец близок, и он это знал.

Вокруг Харриса поднялась волна распевно взывающих голосов:

— Мы чтим тебя! Мы поклоняемся тебе! Мы предлагаем тебе жертву!

Эти слова — Харрис воспринимал их как набор бессмысленных звуков — назойливо лезли ему в уши, обволакивали его сознание непроницаемой пеленой.

Величественный лик все так же медленно приблизился к нему почти вплотную, вбирая в себя своими скорбными глазами его душу. В тот же миг дюжина рук заставила Харриса опуститься на колени; он увидел над собой искаженное лицо Калькмана и почувствовал, что удавка затягивается.

В этот страшный миг, когда он уже лишился всякой надежды на чью-либо помощь, свершилось чудо: перед его угасающим испуганным взором, как луч света, внезапно возникло лицо постояльца, который во время ужина в гостинице сидел за дальним концом стола. И одно только воспоминание об этом волевом, энергичном, здоровом человеке вселило в англичанина утраченное мужество.

Это было короткое и, как полагал Харрис, предсмертное видение, однако каким-то необъяснимым образом оно пробудило в нем надежду и даже наполнило его уверенностью в своем спасении. Такое мужественное, исполненное простоты и благости лицо некогда можно было встретить на берегах Галилеи; человек с таким лицом, вдохновляемый Небом, мог победить даже демонов преисподней.

И в последнем отчаянии Харрис всем своим существом воззвал к нему. В это решающее мгновение он вдруг снова обрел голос, хотя и не сознавал, что именно кричит и на каком языке — немецком или английском. Реакция, однако, последовала мгновенно. Братья все поняли, все поняла и серая фигура — воплощение Зла.

Воцарилось ужасающее смятение. Раздался оглушительный грохот — казалось, содрогнулась земная твердь. Однако впоследствии Харрис мог вспомнить только отчаянные крики братьев, охваченных невероятной тревогой:

— Среди нас истинный человек! Избранник Бога!

И вновь уши заложило от дикого рева — казалось, в воздухе взрывались снаряды, — и Харрис в беспамятстве рухнул на пол…

Очнулся он от холода. Воспоминания о недавнем кошмаре, тут же нахлынувшие на него, заставили его вздрогнуть. Но куда делась комната, в которой творился весь этот дьявольский шабаш, — вокруг ни ламп с привернутыми фитилями, ни сигарного дыма, ни черных фигур, ни грозной серой фигуры. Харрис лежал на груде кирпичей и штукатурки, его одежда была пропитана росой, над головой ярко сверкали равнодушные звезды. Приподнявшись, он обнаружил, что находится на развалинах какого-то здания.

С трудом встав на ноги, Харрис огляделся: в туманной дали виднелся окружающий его со всех сторон лес, откуда тянуло пронизывающим холодом, неподалеку стояли темные деревенские домишки, а под ногами, вне всякого сомнения, обломки давно разрушенного дома: кирпичи почернели, частично обгоревшие стропила торчали подобно ребрам какого-то допотопного чудовища…

Итак, он на руинах какого-то сгоревшего, обвалившегося здания; заросли крапивы убедительно свидетельствовали, что оно перестало существовать много лет тому назад.

Луна уже села за лесом, но звездное небо достаточно хорошо позволяло обозревать окрестность.

Из мрака выступил человек, и, приглядевшись, Харрис узнал в нем того самого незнакомца, которого встретил в гостинице.

— Кто вы — человек или призрак? — спросил Харрис и вздрогнул, ибо сам не узнал собственного голоса.

— Конечно, человек! И более того — ваш друг, — ответил незнакомец. — Я пришел сюда следом за вами.

Несколько минут Харрис молча взирал на незнакомца. Его зубы против воли продолжали выбивать дробь. Но простые слова, сказанные на его родном языке, и тон, каким они были произнесены, благотворно подействовали на его нервы.

— Слава богу, вы тоже англичанин! Эти немецкие дьяволы… — запнувшись, Харрис приложил руку к глазам. — Но что с ними стало? Что стало с комнатой и… и… — Он боязливо ощупал свое горло, и долгий вздох облегчения вырвался из его груди. — Неужели все это мне приснилось?

Незнакомец подошел ближе и взял дико озирающегося Харриса под руку.

— Пойдемте отсюда, — сказал он ласково, но властно. — В пути вам непременно станет лучше, ибо место это проклято и является одним из самых страшных в мире!

Незнакомец помог Харрису перебраться через груды битого кирпича и вывел его на поросшую высокой секучей крапивой тропу.

Англичанин шел как во сне. Миновав искореженные железные ворота, они вышли на дорогу, белевшую в лунном свете. Только тогда Харрис собрался с духом и оглянулся.

— Что же это было? — воскликнул он все еще дрожащим голосом. — Как такое могло случиться? Ведь по пути сюда я своими глазами видел здание школы. Помню, мне открыли дверь, меня обступили какие-то люди, я слышал их голоса, пожимал им руки и видел эти глумливо ухмыляющиеся рожи куда яснее, чем вижу сейчас вас.

Харрис был в глубоком смятении. Виденное все еще стояло перед его глазами, и оно казалось намного реальней привычной реальности. Неужели все это — иллюзия?

Только теперь до его сознания дошли слова незнакомца, плохо расслышанные и понятые им несколько минут назад.

— Вы говорите, это проклятое место? — спросил он, глядя на незнакомца в упор, потом, обернувшись, стал всматриваться во тьму: отсюда старая школа предстала его взору впервые.

Однако незнакомец поторопил его:

— Будет лучше, если мы как можно быстрее уберемся отсюда. Я последовал за вами в ту самую минуту, когда понял, что вы ушли, и нашел вас в одиннадцать.

— В одиннадцать? — вздрогнув, переспросил Харрис.

— Да. Я увидел, как вы упали. Дождался, пока вы придете в себя, а теперь… теперь отведу вас в гостиницу… Я сумел разорвать сплетение колдовских чар!

— Я перед вами в большом долгу, сэр, — сказал Харрис, начиная понимать, что сделал для него незнакомец. — Но я ничего не соображаю: в голове страшная сумятица. — Он все еще сильно дрожал и только сейчас заметил, что судорожно вцепился в руку своего спутника.

Миновав пустынную, полуразрушенную деревню, они пошли по большаку через лес.

— Эта школа давно, вот уже десять лет как разрушена, — сказал незнакомец. — Сожжена по приказу старейшин общины. С тех самых пор в деревне никто не живет, но ужасные события, происходившие в те дни под крышей школы, все еще продолжаются. И двойники, призраки главных участников тех событий, по-прежнему творят свои дьявольские дела — те самые, что когда-то и привели к трагедии.

На лбу Харриса выступили крупные капли пота — их никак нельзя было объяснить неторопливой прогулкой по предутреннему лесу. Хотя Харрис видел идущего рядом с ним человека едва ли не впервые и ни единым словом не обменялся с ним в гостинице, тот внушат ему чувство глубокого доверия и спокойствия.

Все еще как во сне, Харрис, хотя и слышат каждое слово, произнесенное спутником, только на следующий день сумел осознать всю важность услышанного, а пока присутствие человека с удивительными глазами, чей взгляд он физически ощущал на себе в темноте, оказывало на его потрясенную душу самое благотворное влияние.

Харрис даже не удивился, сколь странным и своевременным было появление незнакомца у разрушенной школы, ему и в голову не пришло спросить его имя или хотя бы призадуматься, почему один турист так заботится о другом, — он просто шел бок о бок с ним, вслушивался в его спокойную, неторопливую речь, в такие нужные после недавнего испытания слова поддержки. Лишь однажды, смутно припомнив где-то вычитанное, Харрис повернулся к своему спутнику и, почти помимо своей воли, спросил:

— Уже не розенкрейцер ли вы, сэр?

Однако незнакомец то ли не расслышал, то ли сделал вид, что не слышит вопроса, — он продолжал говорить, точно Харрис и не прерывал его.

Они все шли и шли через лес; и вдруг воображению Харриса явилась знакомая с детских лет картина борения Иакова с ангелом: всю ночь боролся Иаков с неизвестным, превосходившим его силой, пока не вобрал всю эту силу в себя.

— На мысль об угрожающей вам беде меня навела ваша беседа со священником, — спокойно звучал из темноты голос идущего рядом. — После вашего ухода я узнал от него о дьяволопоклонении, тайно утвердившемся в сердце этой простой и набожной маленькой общины.

— Дьяволопоклонение? Здесь? — в ужасе пробормотал Харрис.

— Да, здесь. Группа братьев предавалась ему на протяжении нескольких лет, пока необъяснимые исчезновения местных жителей не привели к раскрытию тайны. Пожалуй, во всем мире не могли бы они найти более подходящего места для своих гнусных богопротивных злодеяний, чем здешняя деревня, знаменитая своей святостью и благочестием.

— Какой кошмар! — пробормотал торговец шелками. — Какой кошмар! Если бы вы только знали, с какими словами они обращались ко мне…

— Я знаю все, — ответил незнакомец. — Я видел и слышал все. Поначалу моим намерением было дождаться конца дьявольского действа и тогда принять меры для полного их уничтожения, но ради спасения вашей жизни, — он говорил совершенно серьезно и убежденно, — а также ради спасения вашей души мне пришлось вмешаться несколько раньше.

— Ради спасения моей жизни? Стало быть, опасность была вполне реальной? Они в самом деле живые существа?.. — Харрис остановился посреди дороги и посмотрел на своего спутника: даже во мгле он видел, как сверкали его глаза.

— Это было сборище сильных, духовно развитых, но исполненных зла людей, точнее, их телесных оболочек, которые и после смерти стараются продлить свое мерзкое, противоестественное существование. Исполни они то, что задумали, вы, умерев, полностью оказались бы в их власти и помогали бы им в осуществлении святотатственных замыслов. Ибо вы сами пришли в расставленную для вас западню: вы мысленно так живо, так явственно воссоздали свое прошлое, что сразу же вошли в контакт с силами, которые с давних пор были связаны с этим местом. И неудивительно, что вы не смогли оказать им никакого сопротивления.

Харрис крепко сжал руку незнакомца. В этот миг в душе англичанина оставалось место лишь одному-единственному чувству — благодарности, его даже не удивило, что незнакомец так хорошо осведомлен обо всех перипетиях случившегося с ним.

— Увы, именно злые чувства оставляют свои магнетические отпечатки на всем окружающем, — продолжал тот. — Кто слышал о заколдованных местах, где творились бы благородные дела, или о добрых и прекрасных призраках, разгуливающих при лунном свете? К сожалению, никто. Только порочные страсти обладают достаточной силой, чтобы оставлять после себя долговечные следы, праведники же обычно холодны и бесстрастны.

Все еще не оправившись от потрясения, Харрис слушал вполуха. Он, подобно человеку, который не мог проснуться, словно сон воспринимал и эту прогулку под звездами, в сумерках октябрьского утра, и полный покоя лес вокруг, и клубы тумана на лужайках, и журчание сотен невидимых ручейков. В последующие годы он вспоминал об этой прогулке как о чем-то невероятно восхитительном, как о чем-то чересчур прекрасном для обыденной жизни. Он слышал и понимал лишь четверть того, что говорил ему незнакомец; впоследствии же все услышанное воскресло в его памяти и уже никогда больше не забывалось, однако воспоминания эти неизменно носили характер чего-то нереального — казалось, то был удивительный сон, лишь отдельными отрывками сохранившийся в сознании.

Около трех часов утра они достигли наконец гостиницы, и Харрис благодарно, от всей души, пожал руку своему необычному спутнику, глядя в столь поразившие его глаза; потом он поднялся к себе в комнату, рассеянно и как бы в полусне обдумывая слова, которыми незнакомец завершил их беседу в ту самую минуту, когда они вышли из леса: «И если мысли и чувства могут жить еще долго после того, как породившие их мозг и сердце истлеют и превратятся в прах, то сколь же важно следить за их зарождением и оберегать от всего, что может им повредить…»

Наш коммерсант спал в эту ночь гораздо крепче, чем можно было бы ожидать. И проспал до самого полудня.

Когда Харрис спустился наконец вниз, то узнал, что незнакомец уже покинул гостиницу. О, как горько пожалел он тогда, что даже не спросил имени своего неведомого спасителя.

— Да, он зарегистрировался в книге для постояльцев, — сказала девушка за стойкой в ответ на его вопрос.

Перелистав страницы, Харрис нашел последнюю запись, сделанную очень тонким и характерным почерком: «Джон Сайленс, Лондон».

Перевод А. Ибрагимова

СЛУЧАЙ V

Лагерь зверя

I

К северу от Стокгольма в море разбросаны сотни островов самых разнообразных форм и размеров, и летом, петляя между ними, как по лабиринту, пароходик доставляет путешественника в конечный пункт Воксгольм, а потом отправляется в обратный путь, бросив своего вконец растерянного и совершенно дезориентированого пассажира на произвол судьбы. Однако по-настоящему дикие места начинаются лишь за Воксгольмом — сотня миль зачарованных островов; в самом центре этого милого беспорядка мы и разбили на лето лагерь. Вокруг, сколько хватал глаз, простирались дикие острова — с круглой вершины скаты с единственной сосной в центре открывался вид на густо поросшие лесом горы с краями, изрезанными крутыми утесами; часто горы почти смыкались, так что полоска моря между островами казалась не шире деревенской улицы, иногда же, наоборот, их разделяли мили водного пространства, которые можно было принять за открытый океан.

На больших островах могли бы разместиться и фермы, и рыболовецкие станции, но большинство из них было необитаемо. Их устилали мох и вереск, берега же были обрывисты; скалистые ущелья чередовались с крошечными песчаными бухтами, удивительные сосны спускались к самой воде, маня неизведанными тенистыми глубинами.

Те острова, на которых мы, заплатив символическую сумму одному стокгольмскому дельцу, имели право разбить лагерь, располагались живописной группой далеко за пределами маршрута пароходика, один из них был просто рифом с волшебной березовой рощицей, два других — опоясанными скалами чудовищами, поднявшими из моря свои курчавые головы. Четвертый, который мы и избрали для стоянки за его маленькую закрытую лагуну, удобную для причала, купанья и рыбной ловли, я опишу особо по ходу повествования; что же касается арендной платы, то мы могли бы, заплатив еще немного, установить палатки на любом из сотни других островков, лепившихся вокруг, подобно пчелиному рою.

Стоял великолепный июльский вечер, воздух был прозрачен, как кристалл, а море ярко-синее. Мы сошли с пароходика на границе цивилизации и, загрузив провизию, карты и компасы, поплыли под парусами в сторону маленьких точек на горизонте, которые на ближайшие два месяца должны были стать нашим домом. К лодке мы прицепили маленькую лодочку и мое канадское каноэ, тщательно уложив в них палатки, и, когда вершина скалы скрыла от нас пароходик и воксгольмскую гостиницу, мы наконец почувствовали, что лихорадочная городская суета, улицы, заполненные возбужденной толпой, нагромождения зданий, кошмар замкнутых пространств — все это осталось далеко позади. Вокруг нас простирался бесконечный первозданный голубой простор, а карты, к которым мы то и дело обращались, как правило, лишь сбивали с пути, поэтому плавание наше было упоительно медленным. Так, на поиски нашего подковообразного островка ушло целых два дня, а остановки на ночь были такими чудесными, что всякий раз мы снимались нехотя и с сожалением — каждый новый островок выглядел привлекательней прежнего, и все казалось зачарованным, повсюду господствовали сказочный покой и свобода от мирских забот.

Мне довелось открыть столько прекрасных уголков и в стольких из них жить, что в памяти остался лишь их собирательный образ — настоящая карта рая, но эти острова выделяются даже на ней: там произошли странные события, в которых участвовал Джон Сайленс, а все связанное с ним всегда навечно запечатлевалось в моей памяти.

Впрочем, доктор Сайленс присоединился к нам позднее. Одному его частному пациенту из Венгрии срочно потребовалась его помощь, и мы уговорились встретиться в Берлине лишь 15 августа — много позже описываемых событий — и вместе вернуться в Лондон, где зимой нам предстояло немало поработать. Всех участников нашей поездки доктор знал более или менее хорошо, и на третий день нашего плавания, когда мы вошли в лагуну и увидели окаемку деревьев в золоте и багрянце заката, в моей памяти почему-то отчетливо всплыли его последние слова при нашем прощании в Лондоне, которые уже тогда прозвучали для меня как странное пророчество. «Приятного отдыха, набирайтесь сил, — сказал он, когда его поезд уже тронулся от платформы вокзала Виктория, — и до встречи в Берлине пятнадцатого, если вы не вызовете меня раньше».

Теперь эта фраза вдруг вспомнились мне так ясно, как будто я все еще слышал его голос: «если вы не вызовете меня раньше»; более того, эти слова возвратились ко мне, наполненные смыслом, который я не мог разгадать, но смутно чувствовал его пророческий отзвук.

Тем июльским вечером, едва мы вошли в лагуну, ветер нам изменил, и это было естественно в окружении деревьев; пришлось взяться за весла, но от первого взгляда на прелесть этого острова у нас захватило дыхание. Словно боясь нарушить девственную тишину, мы чуть слышно переговаривались о том, где лучше причалить, о глубине, о том, как надежнее закрепить якорь, в каком месте поставить палатки, где лучше разложить костер — короче, о всех тех важных вещах, которые всегда обсуждаются, когда необходимо на продолжительное время обосноваться среди дикой природы.

За заботами этого закатного часа, когда до темноты надо было успеть все распаковать, души моих спутников вдруг раскрылись для меня с неожиданной стороны, как будто я только что с ними познакомился.

В сущности, думаю, наша компания не представляла собой ничего особенного. Дома, в обычной жизни, все мы, безусловно, казались обыкновенными людьми, но сейчас, при вступлении в мир дикой природы, я внезапно увидел своих спутников с большей отчетливостью, ощутил их характеры вне городской толпы. Полное изменение обстановки часто позволяет увидеть в новом свете хорошо знакомых людей, открыть неведомые ранее грани их индивидуальностей. Казалось, я воспринимаю своих спутников как почти неизвестных людей, которых я до сих пор по-настоящему не знал, которые сбросят здесь привычные городские маски и станут такими, какие они есть на самом деле. И каждый словно говорил: «Теперь вы узнаете мою истинную сущность, в этой первозданной глуши я не нуждаюсь в масках — пусть они остаются там, где обитают люди. Поэтому ждите неожиданностей!»

Преподобный Тимоти Мэлони помогал мне ставить палатки, при его большом опыте работа спорилась, и, когда он без пальто, без галстука, с расстегнутым воротом фланелевой рубашки закреплял крючки и натягивал веревки, невозможно было усомниться в том, что он создан скорее для жизни открывателя новых земель, чем служителя церкви. Мускулистый, голубоглазый, дружелюбный, он, несмотря на свои пятьдесят, не только не отлынивал от обязанностей, но всегда готов был сделать больше. А как он орудовал топором, срубая молодые деревца для палаточных шестов! Глазомер его всегда был отменно точен.

В молодости его заставили принять в наследство прибыльный приход, а Мэлони заставил свой ум смириться и достойно служил в маленькой деревенской церкви, не расходуя и малой толики энергии; он напоминал развозчика угля, в тележке которого оказался хрупкий фарфор. Лишь несколько лет назад Мэлони оставил приход и занялся натаскиванием молодых людей к экзаменам. Это занятие подходило ему больше. Кроме того, теперь он мог потакать своей страсти и сбегать из города на природу, почти каждый год проводя летние месяцы в палатке; нередко он брал с собой своих юных подопечных, сочетая занятия с лагерной жизнью.

Его жена обычно ездила с ним и, конечно же, тоже получала удовольствие от этих путешествий, поскольку и ей, пусть в меньшей степени, нравилось отдыхать в диких местах. Разница состояла в том, что для него это была настоящая жизнь, а для нее — всего лишь игра, краткие эпизоды бегства от цивилизации. Тем не менее миссис Мэлони была прекрасным товарищем, а глядя на то, с каким старанием, вкладывая всю свою душу, она готовит на костре обед, мы понимали, что даже мелочи доставляют ей радость.

Миссис Мэлони дома, сидящая на солнышке со своим вязанием и верящая в то, что мир создан в шесть дней, и миссис Мэлони, стоящая с голыми руками под соснами в дыму костра, были совершенно разными людьми; Питер Сангри, ученик ее мужа, приехавший из Канады, кожа которого была бледна, а движения одновременно свободны и неуклюжи, в сравнении с ней очень проигрывал, когда чистил картошку или резал ветчину. Для его тонких белых пальцев держать ручку было куда более естественно, чем нож. Она помыкала им, как рабом, а он подчинялся, и с большим удовольствием, поскольку, несмотря на свой облик городского белоручки, как и все, наслаждался лагерной жизнью.

Но никто из компании не казался столь органичной частью природы, никто так не вписывался в окружающее лесное великолепие, подобно деревьям, мху, сползающим в воду серым камням, как Джоан Мэлони, их дочь, которая выглядела порождением этих диких мест, цыганкой, обретшей свою родную стихию.

Это заметил бы любой более или менее наблюдательный человек, для меня же, знавшего ее все двадцать два года ее жизни и знакомого со всеми проявлениями ее своеобразной, абсолютно несовременной натуры, это было совершенно очевидно. Увидев Джоан здесь, я уже не мог представить ее в цивилизованной жизни. Все воспоминания о ее городском облике мгновенно испарились — я словно всю жизнь знал эту девушку с тоненькой фигуркой, быструю, гибкую и ловкую, которая двигалась с грацией лесного зверя, для которой было естественно, стоя на коленях, раздувать огонь костра или в его дыму помешивать еду в котелке. Здесь она чувствовала себя дома, в Лондоне же, затянутая в строгое платье, казалась разряженной и скованной, двигающейся, словно заводная кукла; в городе только малая часть ее существа оставалась по-настоящему живой, в этой лесной глуши она ожила вся.

Я совсем не помню, что Джоан носила в лагере, как не помню точно рисунка листьев какого-нибудь дерева или прибрежного камня. Девушка казалась такой же дикой, своеобразной и неукротимой, как все прочие элементы пейзажа, и к этому мне трудно что-либо добавить.

Никто не назвал бы Джоан хорошенькой — худая, костлявая, смуглая, она была физически очень сильной и выносливой. Она излучала какую-то мужскую энергию и целеустремленность, иногда бурную и страстную до дикости; это пугало ее мать, а мягкий по характеру отец лишь разводил руками, глядя на эти вспышки буйства, но одновременно и восхищался неистовостью дочери. В девушке присутствовало что-то архаичное, в ее смуглом лице и темных глазах светилась какая-то древняя языческая красота. В общем, она была натурой странной и сложной, однако щедрость и бесстрашие делали ее очень привлекательной.

Мне всегда казалось, что городская жизнь вызывает у нее скуку, стесняет ее, как бесенка клетка, в ее глазах нет-нет да и промелькнет выражение загнанного зверя. Но в этих пустынных пространствах все исчезло. Вдали от мучительных оков цивилизации девушка расцвела, и, наблюдая за ее передвижениями по лагерю, я все время ловил себя на мысли, что она похожа на дикую грациозную лань, которая только что обрела свободу и пробует мускулы.

Питер Сангри, конечно же, сразу пал перед ней ниц. Но куда ему было до Джоан! К тому же она могла постоять за себя, так что ее родители, думаю, не обращали никакого внимания на робкие ухаживания молодого человека.

Питер же обожал ее; не нарушая уважительной дистанции и не давая выхода своей страсти, он замечательно владел собою во всем, кроме одного: в его годы очень трудно справиться с выражением глаз, бедняга и не подозревал, как его выдавало сквозившее в них желание — он буквально пожирал девушку глазами. Лучше, чем кто-либо, он понимал, что объект его любви практически недоступен, но из кожи вон лез, стараясь хоть немного приблизиться к Джоан. Конечно, это страстное обожание на расстоянии было его тайной, его ужасом и счастьем, и все же, думаю, он страдал больше, чем мы предполагали, и отсутствие в нем живости во многом определялось этим постоянным истечением энергии неудовлетворенного желания, иссушавшим его душу и тело. Более того, мне, впервые видевшему их вместе, казалось, что в обоих присутствовало нечто невыразимое, ускользающее, свидетельствующее об их принадлежности к одному миру; и хотя Джоан не обращала на Питера никакого внимания, все же тайно, возможно даже не сознавая этого, она глубинной частью своей натуры тянулась к чему-то сокровенному в нем.

Таково было наше общество, когда мы только начали обживать наш остров в Балтийском море, где собирались прожить два месяца. Время от времени в лагере мелькали и другие фигуры — иногда к нам приезжал кто-нибудь из учеников Мэлони, и он ежедневно по четыре часа занимался с ними в палатке, но все эти наезды были недолгими, ни один не оставил особого следа в моей памяти и, конечно же, не играл значительной роли в том, что случилось в дальнейшем.

В тот первый вечер нам повезло с погодой, и к заходу солнца мы успели поставить палатки, разгрузить лодки, заготовить дрова, а на деревьях развесить свечные фонарики. Сангри набрал ароматных веток для постелей женщин и расчистил от валежника тропинки от их палаток до костра. Все было приготовлено на случай непогоды. И вот, наконец, мы уютно уселись за вкусный ужин под звездным небом; как сказал наш прелат, это была первая достойная вкушения трапеза за всю неделю с тех пор, как мы покинули Лондон.

После гудков пароходов, грохота поездов и шумных толп туристов глубокая тишина волновала и завораживала; мы лежали вокруг костра, не было слышно ни звука, кроме вздохов сосен и мягкого плеска волн о берег и о борта лодки, чуть покачивающейся у своего причала. Размытые очертания ее слегка трепетавших на мачте белых парусов едва виднелись сквозь деревья. Призрачные голубые острова, казалось, плыли в ночном тумане, что-то нашептывало море и мерно дышал великий лес, принося чистые и терпкие ароматы дикой природы, девственного, не испорченного людьми мира, — запахи земли, ветра, воды и деревьев. Они обволакивали, дурманя каким-то неуловимым колдовским благоуханием, не сравнимым ни с какими на свете духами. Для некоторых натур оно было, несомненно, опасно сильным!

— А-ах! — выдохнул после ужина прелат, сопровождая звук жестом удовлетворенности и покоя. — Вот где свобода, вот где место для духа и плоти. Здесь можно работать, отдыхать, развлекаться, здесь можно жить и впитывать земные силы, недоступные в городах. Клянусь, я разобью на этом острове постоянный лагерь, я приеду сюда, когда настанет время умирать!

Сей милый человек всего лишь выражал свой восторг перед лагерной жизнью. То же самое он говорил каждый год, и в какой-то мере это было выражением тех чувств, которые испытывали мы все. А когда чуть позже он повернулся к жене, чтобы похвалить ее жареную картошку, и обнаружил, что она, прислонясь к дереву, мирно похрапывает, то даже заурчал от удовольствия, потом накрыл ей ноги одеялом, как будто ничего не было естественнее, чем вот так заснуть после обеда, сел на прежнее место и продолжал с неизъяснимым наслаждением попыхивать трубкой.

Я тоже лежал, покуривая трубку, и боролся со сном, таким сладким, какой только можно себе вообразить, а взгляд мой блуждал от костра к проглядывающим сквозь ветви звездам и возвращался назад к моим спутникам. Трубка преподобного Тимоти скоро погасла, и он последовал примеру жены, так как много поработал и неплохо поел. Сангри тоже курил и, облокотившись о дерево, не сводил глаз с девушки; лицо его выдавало желание столь страстное, что мне по-настоящему стало его жаль. Сама же Джоан, бодрая, полная новых сил, порожденных природной магией острова, который ее душа признала своей «родиной», с широко открытыми глазами неподвижно сидела у огня, мысли ее блуждали, кровь пульсировала… Она не замечала ни взгляда канадца, ни того, что ее родители заснули. Мне она казалась скорее деревцем или каким-то выросшим из почвы этого острова растением, чем современной девушкой; а когда я шепотом окликнул ее и предложил экскурсию по острову, она вздрогнула и взглянула на меня так, будто только что проснулась.

Сангри вскочил и пошел с нами; не будя остальных, мы втроем перешли через скалистую гряду и спустились к берегу. Водную гладь, тихую, как в озере, еще окрашивал закат. Воздух был свеж и наполнен ароматами лесистых островов, темнеющих в сгущающейся мгле. Маленькие волны у берега тихо набегали на песок. Море было усеяно звездами, во всем дышала красота северной летней ночи. Признаюсь, очень скоро я перестал осознавать присутствие рядом с собой людей, и не сомневаюсь, что то же ощущала и Джоан. Сангри же, вероятно, переживал нечто иное: мы слышали его вздохи, и я вполне могу себе представить, как его бедное сердце упивалось чудом и чувственностью этой ночи, как боль разрасталась в нем, заглушая несравненную и непостижимую прелесть окружающего мира.

Где-то плеснула хвостом рыба, и этот звук сразу разрушил чары.

— Если бы у нас здесь было каноэ, — сказала Джоан, — мы могли бы сплавать к другим островам.

— Я схожу за ним, подождите меня здесь, — предложил я и уже повернулся, пытаясь сориентироваться во тьме, но девушка остановила меня голосом, не терпящим возражений:

— Нет, каноэ приведет мистер Сангри, а мы подождем здесь и будем время от времени подавать голос, чтобы он не заблудился.

Канадец тут же исчез, так как ей достаточно было лишь намекнуть, чтобы он выполнил ее волю.

— Держитесь подальше от берега, чтобы не налететь на скалы, — успел я прокричать ему вслед, — и, выйдя из лагуны, поверните направо! По карте это кратчайший путь.

Мой голос прокатился над тихими водами и отозвался на далеких островах каким-то потусторонним эхом. До лагуны, где стояли лодки, через хребет и вниз было лишь тридцать или сорок ярдов, но для того, чтобы обогнуть берег и добраться до нас кратчайшим путем по воде, придется проплыть добрую милю. Мы слышали, как Сангри спотыкается о камни, затем все стихло — он перешел хребет и, минуя костер, стал спускаться к лагуне.

— Мне не хотелось оставаться с ним наедине, — тихо сказала девушка, — я все время боюсь, что он собирается что-нибудь сказать или сделать… — Минуту она колебалась, потом, быстро оглянувшись на хребет, за которым только что скрылся канадец, закончила: — Что-нибудь странное, шокирующее, страшное…

Она замолчала.

— Вы — и страх, Джоан! — воскликнул я с неподдельным удивлением. — Это проливает новый свет на ваш взбалмошный характер. Я-то думал, что на свете нет человека, способного вас испугать. — Тут только до меня дошло, что она говорила серьезно, ища защиты и помощи, и тут же отказался от насмешливого тона: — Думаю, Джоан, что его чувства очень сильны. Вы ему очень нравитесь.

— Знаю, но ничего не могу с собой сделать, — прошептала она, чтобы ее голос не разнесся в тишине, — в нем есть что-то такое, от чего у меня дрожь по коже, я почти боюсь его.

— Но он же не виноват, бедный, что такой хрупкий и бледный как смерть, — осторожно усмехнулся я, пытаясь защитить ни в чем не повинного представителя своего пола.

— Нет, я не об этом, — быстро ответила девушка, — я о том, что чувствую в связи с ним, о чем-то в его душе, о чем он и сам вряд ли знает, но оно может выплеснуться, если мы часто будем вместе. Я чувствую, как сильно это меня притягивает, бередит нечто неведомое, глубоко во мне спрятанное, и в то же время пугает.

— Думаю, все его мысли только о вас, — сказал я. — Согласитесь, он симпатичный и…

— Да-да, — нетерпеливо прервала Джоан, — с ним я могу быть самой собой, такой, какая я есть. Он тактичный и необыкновенно чистый. Но есть что-то еще, что… — Она опять замолчала и прислушалась, затем близко подошла ко мне в темноте и прошептала: — Знаете, мистер Хаббард, иногда моя интуиция предостерегает меня слишком явно, чтобы ее игнорировать. Да-да, не надо мне снова напоминать, что интуицию легко перепутать с фантазией. Я это знаю. Но мне также известно: в душе этого человека есть нечто, находящее отклик в глубинах моей души. И сейчас это меня пугает, потому что я не могу понять, что это, лишь чувствую: однажды он сделает нечто такое, что до самых оснований потрясет мою жизнь.

Она слегка усмехнулась странности своих слов. Я повернулся, чтобы внимательнее посмотреть на нее, но было слишком темно, и мне не удалось толком разглядеть ее лица. В ее голосе звучала напряженность подавленной страсти, что для меня явилось полной неожиданностью.

— Глупости, Джоан, — сказал я строго, — вы достаточно хорошо его знаете. Он занимается у вашего отца уже много месяцев.

— То было в Лондоне, а здесь все по-другому. Жизнь в таком месте сметает все ограничения той неестественной жизни, которую мы ведем дома. Я знаю, знаю, что говорю. Здесь я чувствую, как вся оживаю — скованность исчезает, от нее не остается и следа. Вы-то уж должны понимать, что я имею в виду!

— Конечно, — кивнул я, не желая, однако, провоцировать ее на дальнейшие размышления в том же духе, — но успокойтесь, Джоан, эти тревожные ощущения ненадолго. Сегодня вы просто переутомились, как и все мы. Несколько дней на этом воздухе — и вы забудете все свои страхи.

Помолчав немного — я опасался, что, если опять скажу что-то невпопад и буду обращаться с ней, как с ребенком, она замкнется и перестанет со мной делиться, — я добавил:

— Может быть, дело в том, что вы его жалеете, потому что он вас любит, но одновременно, как полное сил, здоровое животное отталкивает слабого и робкого, так и вы не принимаете его. Если бы Сангри был с вами дерзок и смел, схватил вас за горло и прокричал, что силой заставит вас полюбить его, тогда вы не испытывали бы страха. Вы бы точно знали, как с ним совладать. Ну как? Я угадал?

Джоан не ответила, и, взяв ее за руну, я почувствовал, что эна холодна и слегка дрожит.

— Я же вовсе не любви боюсь, — быстро проговорила девушка, услышав, как плеснуло весло, — меня ужасает нечто в самой его душе. Ужасает и… и привлекает. В городе я едва замечала его присутствие, но стоило нам приехать сюда, как на меня стал накатывать этот ужас. Никогда в жизни мне не было так страшно. Сангри кажется здесь таким… таким реальным. Я боюсь оставаться с ним наедине. У меня тогда возникает чувство, что нечто должно взорваться, вырваться наружу, что либо он что-то сделает, либо я — не знаю точно, то именно, может быть, потеряю контроль над собой и буду кричать…

— Джоан!

— Не беспокойтесь, — усмехнулась девушка, — я не наделаю глупостей, просто хотелось рассказать вам о своих чувствах, а то вдруг понадобится ваша помощь. Когда интуиция подсказывает мне что-то столь ясно, я никогда не ошибаюсь, только не знаю пока, в чем тут дело.

— В любом случае вам надо продержаться месяц, — сказал я как можно более будничным тоном, поскольку ее поведение удивило меня и вызвало слабое чувство тревоги. — Сангри, как вы знаете, здесь всего на месяц. Кроме того, вы сами столь странное существо, что должны проявлять понимание по отношению к другим странным существам, — закончил я неуклюже и выдавил смешок.

Джоан внезапно сжала мою руну.

— Как бы там ни было, я рада, что рассказала вам, — прошептала она чуть слышно, так как каноэ тихо, как привидение, уже скользило к нашим ногам. — Хорошо, что вы здесь, — добавила она, когда мы спускались к воде.

Я попросил Сангри пересесть на нос, а сам занял место рулевого, поместив девушку между нами, так, чтобы на фоне моря и звезд они оба были мне видны. К интуиции некоторых людей — обычно это женщины и дети — я всегда относился с большим вниманием, которого, как часто показывал мой опыт, она заслуживает; и до сих пор в моей памяти живы те противоречивые чувства, которые пробудили во мне слова девушки. В конце концов это ее состояние в какой-то мере объяснялось тем, что Джоан устала — сказались тяготы многодневного путешествия, — и суровый безлюдный пейзаж вызвал такую реакцию, а может быть, она пережила нечто сходное со мной, увидев членов группы в новом свете, причем в отношении канадца, которого она плохо знала, эта переоценка оказалась наиболее значительной. Но в то же время я вполне допускал, что она инстинктивно ощутила некую неуловимую связь между его Я и своим собственным — некое свойство, на которое раньше не обращала внимания, потому что в условиях городской обыденной жизни оно подавлялось и было незаметным. Единственное, что с трудом поддавалось объяснению, — это страх, о котором говорила девушка, но я надеялся, что он исчезнет сам собой в атмосфере здоровой лагерной жизни и физической активности.

В полной тишине мы совершили плавание вокруг острова. Красота была такая, что говорить не хотелось. Деревья толпились у берегов, чтобы приветствовать нас. Они с замечательным достоинством склоняли перед нами свои прекрасные темные кроны, забыв на мгновение, что в их кудрях запутались звезды. На фоне неба на западе, где все еще медлило с расставанием золото заката, вырисовывалась неровная, в бахроме лесов и зазубринах скал, линия горизонта; от этой картины, как от иной симфонической темы, щемило сердце, и чувство прекрасного дрожью пронзало душу. Острова стелились над водой, подобно низким облакам, — казалось, они хотели слиться с опустившейся на землю ночью. Вкрадчивый плеск весла перемежался шелестом волн на прибрежном песке. И вот, как всегда внезапно, круг замкнулся — мы опять у входа в лагуну…

Его преподобие пробудился от сна и что-то напевал себе под нос; пока мы преодолевали последние пятьдесят ярдов закрытой водной глади, нас сопровождал звук его голоса — он был приятен, в нем слышалось что-то уютное и домашнее. Среди деревьев мы видели проблески костра и тень человека, подбрасывавшего в огонь дрова.

— А вот и вы! — приветствовал нас Мэлони. — Это хорошо! Устанавливали удочки для ночного клева, а? Замечательно! А твоя матушка, Джоан, все еще крепко спит.

Его радостный смех разнесся над водой; прелат ничуть не беспокоился из-за нашего отсутствия: того, кто привык путешествовать, не так легко напугать.

— Теперь запомните, — продолжал он, выслушав у костра короткую повесть о нашем путешествии и в четвертый раз ответив на вопрос миссис Мэлони о том, где в точности ее палатка и смотрит ли она дверью на восток или на юг, — завтрак будем готовить по очереди, а один из мужчин будет всегда вставать на восходе, чтобы с первыми лучами солнца разжечь костер. Хаббард, бросаю монетку — что завтра делаете вы, а что я!

Тимоти проиграл.

— Значит, восход встречать мне, — сказал я, смеясь над его огорчением, потому что знал, как он ненавидит варить овсяную кашу. — И смотрите, не дайте овсянке пригореть, в прошлом году на Волге это случалось с вами чуть ли не каждый день, — добавил я в качестве напоминания.

Вопрос миссис Мэлони о двери ее палатки, заданный в пятый раз, а затем ее недвусмысленное замечание о том, что уже десятый час, заставил нас зажечь фонарики и на всякий случай затушить костер.

Но прежде чем мы расстались на ночь, наш прелат совершил свой собственный, освященный временем ритуал, в котором все мы приняли участие. Тимоти совершал его каждый вечер, с тех пор как стал служить в церкви. Прелат обвел нас суровым взглядом, лицо его стало серьезным и строгим, он воздел руки к звездам, закрыл глаза и на минуту нахмурился. Потом тихо, едва слышно, произнес молитву, благодаря небеса за наше благополучное прибытие, прося о хорошей погоде, о защите от болезней и несчастных случаев, об изобилии рыбы и о попутных ветрах. И вдруг — никто не знал зачем — отступил от своего привычного ритуала, окончив его краткой мольбой о том, чтобы никаким силам тьмы не дано было нарушить наш покой и чтобы никакое зло не потревожило нас в ночи.

Когда преподобный произносил эти последние, столь странные слова, я поднял глаза и окинул взглядом всех членов нашей маленькой, сгрудившейся вокруг угасающего костра группки. Лицо Сангри внезапно изменилось. Он не отрываясь смотрел на Джоан, и чем дольше, тем сильнее менялось его лицо: на него словно набежала тень — и исчезла. Я невольно вздрогнул, столь странно властным и сосредоточенным было это выражение на обычно рассеянном и невыразительном лице. Но все произошло быстро, как будто мелькнул метеорит, и когда я вновь посмотрел на канадца, лицо его было обычным — парень с мечтательно-отрешенным видом вглядывался в лесную тьму.

Джоан, к счастью, не смотрела на него — пока отец читал молитву, она стояла, опустив голову и закрыв глаза.

«У девушки и вправду буйное воображение, — подумал я не без иронии, пока зажигал фонари, — если ее мысли могли послать столь отчетливое сообщение моим». И все же почему-то, когда мы прощались на ночь, улучил момент и сказал ей несколько ободряющих слов, а потом проводил до палатки — хотел быть уверенным, что, случись что-нибудь, смогу быстро найти ее впотьмах. Девушка со свойственной ей сообразительностью поняла меня и поблагодарила; последнее, что я слышал, возвращаясь на мужскую половину, был голос миссис Мэлони, которая кричала, что в ее палатке жуки, и смех Джоан, направлявшейся на помощь матери.

Полчаса спустя на острове воцарилась мертвая тишина, лишь с моря доносились скорбные вздохи ветра. Подобно трем белым стражам, на одном склоне хребта стояли палатки мужчин, а по другую его сторону, наполовину скрытые березками с дрожащей на легком ветерке листвой, как призрачные серые пятна виднелись палатки женщин, прижавшиеся друг к другу в надежде на взаимную помощь и защиту. Между мужской и женской половинами пролегало около пятидесяти ярдов голых скал, мха и лишайника — и все покрывала ночь и шепот великих ветров скандинавского леса.

Уже уплывая в сон на той мощной волне, которая мягко уносит в глубины забытья, я вновь услышал слова Джона Сайленса, сказанные на вокзале Виктория, и по какой-то неуловимой ассоциации на самом пороге моего сознания вспомнил о том, что не смогла высказать до конца Джоан, о ее доверии ко мне и страхах. Но прежде чем смог это толком осознать, снова погрузился в беспробудный сон, и лишь слова Сайленса, словно заклятые обступившими меня сновидениями, по-прежнему звучали у меня в ушах: «Если вы не вызовете меня раньше…»

II

Думаю, миссис Мэлони так до конца и не выяснила, на юг или на восток выходит дверь ее палатки, поскольку наверняка спала с плотно закрытым пологом; знаю лишь, что моя собственная «пять на семь, чистый шелк» смотрела на восток, так как на следующее утро ворвавшееся в нее солнце — как это бывает лишь в первозданной глуши — разбудило меня очень рано, а минуту спустя, пробежав по мягкому мху и оттолкнувшись от гранитного выступа, я уже плавал в невообразимо искрящейся воде.

Еще не было и четырех утра, и солнце низко стояло над длинной чередой голубых островов, устремившихся в открытое море к Финляндии. Вдоль берега возвышались лесные купола — все еще обвитые полосками тающего на глазах тумана, они выглядели чистыми и свежими, как в утро столь любимого миссис Мэлони шестого дня Творения.

На открытых участках земли лежала роса, прохладный, пронизанный солнечными лучами ветер с моря шелестел в деревьях, дрожали ветки, все вокруг переливалось серебристым сиянием. Золотые пятна плясали на белом шелке палаток. Внизу лежала все еще погруженная в летнюю ночь лагуна; рыба уже давно деловито плескалась на мелководье, прибивая к берегу маленькие волны, в воздухе отрешенно и безмолвно разливаюсь волшебство северного рассвета.

Я разжег костер, чтобы часом позже наш священник мог без особого труда сварить овсянку, и отправился исследовать остров, но не прошел и десяти ярдов, как в нескольких шагах передо мной в светлом просвете между деревьями возникла стройная фигура…

По словам Джоан, вот уже час, как она встала и успела искупаться еще при звездах. Я сразу увидел, что в нее вселился дух этих пустынных мест и ее ночные страхи исчезли, лицо девушки стало похожим на лица счастливых обитателей лесной глуши, а глаза прояснились и сияли. Она шла босиком, в распущенных волосах сверкали капельки росы с задетых ею ветвей. Было видно, что она попала в родную стихию.

— Обошла весь остров, на нем недостает двух вещей, — сказала девушка со смехом.

— Верю вашему суждению, Джоан. И что же это за вещи?

— Здесь нет животных и нет пресной воды.

— Они взаимосвязаны, — заметил я. — Животные не любят скалистых мест, если на них нет источников.

Когда Джоан, счастливая и возбужденная, повела меня по острову, ловко перепрыгивая с камня на камень, я с радостью отметил, что мое первое впечатление было верным. О нашем разговоре накануне она не упоминала, новая радость вытеснила прежнее мрачное настроение, не оставив места для страхов и волнений. Природа взяла свое.

Мы обнаружили, что протяженность острова от одного конца до другого составляла примерно три четверти мили, что он изгибался дугой, а промежуток футов в двадцать между концами этой «подковы» образовывал устье лагуны. Повсюду густой сосновый лес, однако кое-где встречались группы серебристых берез, мелких дубков, а также заросли дикой малины и крыжовника. Концы «подковы» представляли собой голые гранитные плиты, уходящие под воду и образующие опасные рифы, но широкая часть острова возвышалась скалистой грядой, спускающейся в море с обеих сторон крутыми уступами; в ширину эта гряда не превышала сотни ярдов.

Изрезанная чередой бухт, пещер и песчаных пляжей, внешняя береговая линия была в основном скалистой, и морские волны с грохотом и брызгами разбивались о ее отвесные утесы. Зато внутренний берег, берег лагуны, был пологим, ровным и настолько хорошо защищенным стеной растущих вдоль гряды деревьев, что даже самый сильный шторм докатывался до его песчаной кромки лишь легкой рябью. Одним словом, райское местечко.

Поскольку все остальные в то первое утро долго спали, мы с Джоан решили поплавать на каноэ. На одном из соседних островов, расположенном в нескольких сотнях ярдов, мы обнаружили источник пресной, без солоноватого привкуса Балтики, воды; разрешив таким образом важнейшую проблему нашего лагеря, мы перешли к следующей — к проблеме рыбы. Уже через полчаса мы плыли к нашему острову, поскольку хранить наш улов было негде, а каждый опытный путешественник знает, что чистить рыбы больше, чем можешь съесть в течение дня, — занятие неразумное.

Вернувшись к шести часам на остров, мы воочию удостоверились, что городские привычки остались в прошлом: священник распевал что-то невообразимое, а его жена и Сангри вытряхивали на солнце одеяла, всем своим видом свидетельствуя о полном забвении светских условностей.

— Поистине лесная нечисть развела мне костер, — закричал как-то очень естественно выглядевший в старом фланелевом костюме Мэлони, оборвав на полуслове свою песнь, — так что каша сварилась и на сей раз не пригорела.

Мы доложили об обнаруженном источнике и гордо выложили свой улов.

— Чудесно! Восхитительно! — воскликнул преподобный. — Впервые в этом году у нас будет пристойный завтрак. Сангри в момент почистит рыбу, а вахтенная…

— …пожарит ее как надо, — со смехом отозвалась миссис Мэлони, явившись пред нами в обтягивающем синем вязаном костюме и в босоножках.

Она тут же взялась за сковородки. В походах муж всегда называл ее вахтенной, поскольку в ее обязанности, помимо прочего, входило свистать всех к трапезе.

— А ты, Джоан, — продолжал довольный и счастливый мистер Мэлони, — выглядишь, как дух острова, — со мхом и ветром в волосах, со светом солнца и звезд во взоре. — Он смотрел на нее с восторгом и восхищением. — Сангри, возьмите эту дюжину. Вот молодец, они самые крупные; вы и оглянуться не успеете, как они будут зажарены в масле!

Я наблюдал за канадцем, когда он не спеша отправился к ведру для отходов. Глаза его упивались красотой девушки, а по лицу пробежала волна страстной, почти лихорадочной радости, граничащей с настоящим обожанием. Возможно, в тот миг парень думал, что впереди еще три недели, в течение которых он будет лицезреть предмет своей страсти: возможно, вспоминал ночные сны. Кроме того, я отметил в его глазах странную смесь желания и счастья, и впечатление это было настолько сильным, что возбудило во мне нешуточное любопытство. Что-то в его лице на секунду удержало мой взгляд — что-то могучее, непреклонное, даже хищное… Казалось почти необъяснимым, что столь застенчивое и нежное существо скрывало такую грозную мужскую страсть…

Впрочем, впечатление это быстро улетучилось, сметенное вкусовыми ощущениями от нашего пиршества: смею утверждать, что каша, чай, шведские хлебцы и жареная рыба, сдобренная завитками ветчины, были лучшей из трапез, приготовленных в то утро на земле.

Первый погожий день в новом лагере всегда наполнен множеством дел, от выполнения которых по большому счету зависят реальные удобства каждого, поэтому сразу после завтрака мы погрузились в работу. Вокруг кострища, обложенного принесенными с берега валунами, мы соорудили загородку из шестов, густо переплетенных ветвями, сделали навес из мха и лишайников, приспособив в качестве пресса камни, а внутри поставили деревянные лавки, чтобы даже в дождь можно было полежать вокруг огня и спокойно поесть.

От палатки к палатке, от мест купания и от причала проложили тропинки, разделять же мужскую и женскую территории доверили естественному ландшафту острова. Дрова были аккуратно сложены, помехи в виде наваленных деревьев и валунов устранены, гамаки развешаны, палатки натянуты. Закончив обустройство лагеря, мы с величайшей тщательностью обговорили мельчайшие детали совместной жизни, распределяя обязанности каждого из нас так, будто собирались прожить на этом балтийском острове всю свою жизнь.

Кстати, в процессе работы чувство нашей общности возрастало, доказывая, что мы составляем некое единство, а не просто группу людей, на некоторое время поселившихся на необитаемом острове. Каждый охотно выполнял свои обязанности. Сангри, как само собой разумеющееся, взял на себя ежедневную чистку рыбы и колку дров. И делал он это хорошо: в кастрюле с водой всегда лежала тщательно очищенная, готовая к жарке рыба, вечерний костер никогда не угасал да и за дровами не надо было далеко ходить.

Даже Тимоти, в прошлом духовное лицо, ловил рыбу и рубил деревья. Возложив на себя обязанность следить за состоянием лодки, он исполнял ее столь тщательно, что на маленьком суденышке царил образцовый порядок. И если по какой-либо причине требовалось его присутствие, прелата всегда можно было найти в лодке, где он обычно занимался починкой парусов или руля, с удовольствием мурлыча что-то себе под нос.

Репетиторством он тоже не манкировал: по утрам из белой палатки у кустов малины обычно доносились монотонные голоса, означающие, что учитель, Сангри и кто-либо из учеников, время от времени навещавших нас, с головой погрузились в историю или в классиков.

А миссис Мэлони, взяв на себя, тоже как само собой разумеющееся, учет продуктов, готовку, штопку и прочие будничные заботы, заведовала также мегафоном, трубный глас которого, разносясь во все концы острова, созывал нас к трапезе; в свободные часы она баловалась зарисовками окрестных видов, отдаваясь этому занятию со всей искренностью своей наивной и впечатлительной души.

Со временем Джоан превратилась в некоего неуловимого гения этих диких мест. Девушка не чуралась и работы по лагерю, однако, в отличие от других, на нее не возлагалось определенных обязанностей. Она была поистине вездесущей: спала то в своей палатке, то, завернувшись в одеяло, под звездным небом; знала каждый дюйм острова и то и дело возникала в самых неожиданных местах — все время где-то бродила, читала в укромных уголках книжки, воскуряла в пасмурные дни «дань богам», так она называла свои крошечные костерки из сухой травы, вечно находила новые бухты и днями и ночами, подобно рыбе, плескалась в теплой воде лагуны. Ходила она босиком, с распущенными волосами, с голыми ногами в подобранных до колен юбках, и если возможно человеку превратиться в веселого дикаря за одну-единственную неделю, Джоан Мэлони, безусловно, являла собой наглядный пример такой метаморфозы.

Кроме того, ею столь полно овладел могущественный дух этой местности, что тот маленький человеческий страх, которому девушка так странно поддалась в день нашего прибытия, казалось, бесследно улетучился. Как я и надеялся, она не упоминала о нашем разговоре в тот первый вечер. Сангри не докучал ей особыми знаками внимания, к тому же они мало бывали вместе. Поведение молодого человека выглядело безупречным, и я, со своей стороны, больше обо всем этом не задумывался: Джоан всегда отличалась буйной фантазией, похоже, история с Сангри была лишь ее плодом. К облегчению всех, кого это касалось, девушка буквально переродилась под воздействием деятельной и активной жизни и той удивительной умиротворенности, которая царила на острове.

Мало-помалу начало сказываться воздействие лагерной жизни, которая всегда выявляет истинный характер каждого; ее приговор безошибочен, поскольку она влияет на душу столь же быстро и радикально, как фиксажная ванночка на негатив фотографии. В условиях лагерной жизни происходит переориентация личности, одни ее аспекты впадают в спячку, другие пробуждаются; но первая потрясающая перемена, которую производит жизнь на природе, заключается в том, что человек одно за другим сбрасывает с себя, как мертвые, ороговевшие слои кожи, все неестественные наслоения. Условности, казавшиеся в городе совершенно естественными, отмирают, сознание, как и плоть, быстро закаляется и становится простым и безыскусным. И в лагере, столь близком к природе, как наш, этот эффект мгновенно стал очевидным.

Некоторые бойко рассуждают о простой жизни, когда она от них на безопасном расстоянии, в лагере они выдают себя постоянным поиском искусственных возбудителей, свойственных цивилизации, которой им не хватает. Одни сразу начинают скучать, другие становятся распущенными и неряшливыми; в ком-то самым неожиданным образом проявляется животное начало; и лишь немногие избранные чувствуют себя в полном порядке и счастливы.

Члены нашей маленькой группы могли поздравить себя с тем, что в общем принадлежали к последней категории. Однако с каждым из нас произошли и другие перемены — разные и очень интересные.

Явными они стали лишь через неделю-другую, хотя сказать о них, думаю, самое время именно здесь. Поскольку у меня не было иных обязанностей, кроме как с удовольствием проводить заслуженный отпуск, я обычно загружал в каноэ одеяла и провизию и совершал путешествия на другие острова, отсутствуя по нескольку дней. Когда я возвратился из первого такого плавания и увидел всю компанию свежим взглядом, эти перемены буквально бросились мне в глаза, особенно разительно они проявились в случае Сангри…

Говоря коротко, в то время как некоторое вполне естественное одичание затронуло всех, Сангри, как мне показалось, одичал значительно больше других, с его личностью явно происходило что-то странное — парень стал походить на настоящего дикаря.

Он даже внешне изменился: округлившиеся загорелые щеки, ясные глаза абсолютно здорового человека, общее впечатление жизненной силы и энергии, явившееся взамен обычной для него вялости и робости, — все это настолько изменило канадца к лучшему, что я едва его узнал. И более густой и глубокий голос, и все поведение Сангри свидетельствовали о значительной степени уверенности в себе. Теперь парня можно было назвать привлекательным, по крайней мере мужественным, что в глазах противоположного пола, безусловно, лишь подчеркивало его достоинства.

Все это не могло не радовать, однако абсолютно независимо от внешних изменений, которые, конечно же, происходили со всеми нами, я почувствовал в его личности нечто неуловимое, что не просто удивляло, а можно сказать, шокировало.

Когда Сангри спустился к воде, чтобы встретить меня и помочь причалить, в моем сознании сами собой возникли две мысли, каким-то непостижимым образом связавшиеся между собой: во-первых, странное мнение о нем, высказанное Джоан; во-вторых, то мимолетное выражение, которое я уловил на его лице во время необычной молитвы Мэлони об особой защите Небес.

Мягкие, немного робкие, даже какие-то изнеженные манеры, приятная, миловидная внешность, всегда бывшие отличительной чертой Сангри, уступили место чему-то могучему и решительному, однако абсолютно не поддающемуся анализу. Перемену, которая столь сильно меня поразила, трудно было выразить словами. Разумеется, и на распевающего во весь голос Мэлони, на занятой хозяйственными делами вахтенной и на Джоан, этом завораживающем существе — не то ундине, не то саламандре, — да и на мне, наверное, тоже сказалась близость к природе, но происшедшая в нас перемена была совершенно понятной и предсказуемой, в то время как у этого канадца, Питера Сангри, похоже, изменилась какая-то глубинная составляющая его естества — изменилась решительно и радикально.

Каким образом у меня создалось впечатление, что он одичал, объяснить невозможно. Однако это было так. Дело не в том, что молодой человек и вправду огрубел, стал менее деликатным, и не в том, что он как-то возмужал, — скорее казалось, что в нем внезапно пробудились некие ранее спавшие силы. Какое-то прежде бездействовавшее свойство его натуры вдруг стало проявлять активность и энергично пробиваться наружу из сокровенной глубины его существа.

Поскольку ничего более определенного я сказать пока не мог, мне, естественно, оставалось положиться на интуицию, которая подсказывала, что Джон Сайленс, благодаря своим особым способностям, и Джоан, благодаря своей редкой восприимчивости, каждый по-своему почувствовали эти сокрытые в душе Сангри потенции и опасались их дальнейшего проявления.

Кроме того, теперь, когда я оглядываюсь назад и вспоминаю это страшное приключение, мне не кажется удивительным, что интуитивная работа моего сознания, доведенная до логического завершения, пробудила и во мне какой-то глубинный инстинкт, который помимо моей воли принудил меня к пристальному и настойчивому наблюдению. Все последующее время личность Сангри постоянно присутствовала в моих мыслях, я анализировал ее и искал объяснений, которые получил много позже.

— Должен вам объявить, Хаббард, что вы загорели, как абориген, и вообще похожи на туземца, — засмеялся Мэлони.

— Могу вам ответить таким же комплиментом, — не остался в долгу я, когда мы собрались за чаем, чтобы обменяться новостями и сопоставить наши впечатления.

Позже, за ужином, я забавлялся, наблюдая, насколько утратили благопристойные манеры обитатели лагеря: наш заслуженный педагог, а ранее священник, не считая нужным скрывать свой аппетит, буквально заглатывал еду, миссис Мэлони от него не отставала, вкушая пищу куда более торопливо, чем в чопорной обстановке своего английского дома, да и Джоан особенно не церемонилась, лихо расправляясь с содержимым своей жестяной миски; канадец Сангри жадно вгрызался в куски мяса, не переставая смеяться, болтать и нахваливать повариху, мне даже стало не по себе — настолько он напоминал дорвавшегося до своей первой добычи изголодавшегося зверя. Судя же по замечаниям на мой счет, я и сам несколько запамятовал строгие предписания столового этикета.

Изменения проявлялись не только за трапезой, но и в сотнях других мелочей, которые трудно определить конкретно; впрочем, все они доказывали не огрубляющее воздействие примитивной жизни, а, скорее, освободившуюся от внешних пут непосредственность. Ведь мы целыми днями были во власти стихий — ветра, воды, солнца, — и по мере того, как тело закалялось и мы сбрасывали лишние одежды, сознание тоже освобождалось от тех помпезных облачений, которых требовали условности цивилизации.

В каждом из нас, в соответствии с характером и темпераментом, заговорили жизненные инстинкты — естественные, безудержные и в некотором смысле дикие.

III

Случилось так, что я со дня на день откладывал свою вторую экспедицию; думаю, настоящей причиной моего промедления явилось неосознанное желание понаблюдать за Сангри.

В течение десяти дней жизнь в лагере шла своим чередом, наступили благословенные летние дни, у нас был отличный улов, дули попутные ветры, стояли тихие звездные ночи. Все приятно проводили время. Молитва Мэлони о ниспослании нам всяческих благ была, похоже, услышана. Ничто нас не смущало и не озадачивало. Даже ночные звери ни разу не потревожили сон миссис Мэлони, а ведь в наших предыдущих поездках они часто ей досаждали — то она слышала, как о палатку скребутся дикобразы, то ранним утром белки сбрасывали сосновые шишки на ее крышу, производя эффект чуть ли не грома. Но на этом острове не водилось ни белок, ни даже мышей. Пара жаб да маленькая безобидная змейка — вот единственные живые существа, обнаруженные нами за две недели. К тому же жаба была наверняка одна, просто ее обнаружили в разное время разные члены нашей небольшой компании.

И вдруг неожиданно наш остров поглотил ужас, который разом нарушил мирную атмосферу этого благословенного места.

Он подбирался вкрадчиво, но я сразу почувствовал неприятное одиночество, в котором мы оказались, нашу изолированность от остального мира — одни среди диких скал и моря, даже окружающие острова теперь казались передовыми отрядами готовой к осаде огромной армии. Ужас подбирался, как я уже сказал, исподволь, большинство из нас его и не заметило; да-да, все развивалось как-то очень недраматично. Но ведь часто именно так и надвигаются по-настоящему страшные события: до самой последней минуты ничто не предвещает их появления, чтобы потом едва не разорвать сердце внезапным приступом ужаса.

За завтраком у нас вошло в привычку внимательно выслушивать рассказы друг друга о всяких мелких ночных происшествиях — кто как спал, сотрясал ли ветер палатку, забирался ли на одеяло паук, слышал ли кто жабу, — но в то утро Джоан, прервав короткую паузу, объявила нечто совсем новое.

— Ночью я слышала вой собаки, — сказала она и вспыхнула до корней волос, так как в ответ раздался взрыв общего смеха.

Сама мысль о существовании собаки на этом необитаемом острове была смехотворна; помню, как Мэлони, прервав поглощение своей подгоревшей каши, заявил, что слышал в лагуне «балтийскую черепаху», и как на лице его доверчивой жены появилось выражение крайней тревоги, и как наш дружный смех развеял ее тревогу.

Однако на следующее утро Джоан повторила ту же историю, причем с новыми убедительными подробностями:

— Меня разбудила собака, она скулила и рычала. Я отчетливо слышала, как у моей палатки кто-то принюхивался и скреб землю лапами.

— О, Тимоти! Может, это дикобраз? — воскликнула несчастная вахтенная, позабыв, что Швеция не Канада.

Но в голосе девушки прозвучали такие ноты, что я поднял глаза и увидел, что и ее отец, и Сангри пристально смотрят на нее. Они тоже поняли, что она не шутит, и были поражены ее серьезностью.

— Глупости, Джоан! Тебе всегда снится всякая чепуха, — отмахнулся ее отец с некоторым раздражением.

— На всем острове нет ни одного существа хоть сколько-нибудь заметных размеров, — добавил озадаченный Сангри, не сводя с девушки глаз.

— Но что может помешать какому-нибудь зверю приплыть сюда? — быстро вставил я, поскольку и в разговор, и в паузы закралось чувство какой-то неловкости. — Например, олень вполне мог добраться сюда ночью…

— Или медведь! — прошептала вахтенная с таким зловещим видом, что мы от души рассмеялись.

Но Джоан не смеялась — вскочив, она позвала нас за собой.

— Вот, — сказала девушка, указывая на землю около своей палатки со стороны, противоположной той, где стояла палатка ее матери, — вот эти следы. Как раз у моего изголовья. Смотрите сами.

И мы отчетливо увидели располосованные когтями мох и лишайники — собственно, земли в этой части острова почти не было. Судя по всему, следы оставил зверь размером с большую собаку. Мы все так и обмерли…

— У самого моего изголовья, — повторила Джоан, обернувшись к нам.

Я заметил, что девушка очень бледна; потом ее губы задрожали, и, судорожно вздохнув, она вдруг разразилась потоком слез.

Нескольких коротких минут, а неведомо откуда взявшееся ощущение безысходности уже проникло в наши души — случившееся казалось чем-то давно предначертанным и неизбежным. Будто все было отрепетировано заранее и, как иногда подсказывает нам какое-то особое чувство, на самом деле уже произошло. Итак, пролог состоялся, теперь следовало ждать дальнейшего развития зловещей драмы. Я знал: надвигается катастрофа…

Гнетущее ощущение неотвратимой беды уже не покидало нас, отныне наш лагерь накрыла мрачная тень отчаяния.

Я потянул Сангри в сторону, а Мэлони увел расстроенную девушку в ее палатку, куда за ними проследовала и его жена, энергичная и очень возбужденная.

Так, совсем недраматическим образом, совершил свой первый набег на наш лагерь тот ужас, о котором я упоминал, и каждая мелкая деталь того утра, сколь бы тривиальной и незначительной она ни казалась, запечатлелась в моем мозгу с беспощадной отчетливостью. Все случилось точно как я описываю. Были произнесены именно эти слова. Я словно вижу их перед собой, написанными черным по белому. Вижу лица всех участников, на которых былое умиротворение сменилось уродливым выражением тревоги. Ужас протянул к нам свои щупальца и коснулся сердца каждого из нас с устрашающей непосредственностью. С этого момента наш лагерь стало не узнать.

Особенно сильно расстроился Сангри. Ему было невыносимо видеть Джоан несчастной, а слышать, как она плачет, и вовсе выше его сил. Сознание, что он не имеет никакого права защищать ее, больно его ранило, я видел, как ему не терпелось ей помочь, и это мне в нем очень нравилось. Суровое лицо канадца говорило о том, что он готов в клочья растерзать любого, кто посмеет тронуть ее хотя бы пальцем.

Мы раскурили трубки и молча зашагали к мужской территории; тут его грубоватое канадское восклицание «Gee whiz!»[52] привлекло мое внимание к новому открытию.

— Зверюга подбирался и к моей палатке, — пробормотал Сангри, указывая на схожие следы у входа.

Склонившись над ними, мы молча в недоумении разглядывали их несколько минут.

— Я сплю как убитый, — добавил канадец, распрямляясь, — поэтому, наверное, ничего и не слышал.

Мы проследили отпечатки лап, ведущие от его палатки к палатке девушки, однако больше нигде признаков странного посетителя не обнаружили. Олень, собака или какой-то другой зверь, дважды осчастлививший нас ночным посещением, сосредоточил свое внимание лишь на этих двух палатках. Впрочем, так ли уж необычны были посещения неизвестного существа: в конце концов, мы раскинули лагерь в самом сердце лесной глуши, диким обитателям которой ничего не стоило добраться до нас вплавь с материка или более крупных островов. В любой другой местности это не вызвало бы никакой тревоги — во всяком случае такой, какую испытывали мы. Во время наших путешествий по Канаде то и дело рычали медведи, пытавшиеся по ночам подобраться к мешкам с провиантом, беспрестанно скреблись дикобразы и топтались бурундуки.

— Джоан переутомилась, в этом все и дело, — объяснил присоединившийся к нам вскоре Мэлони и мрачно осмотрел обнаруженные нами следы. — В последнее время она слишком много работала, а жизнь на природе, как вы знаете, всегда ее возбуждает. Это вполне естественно. Если не обращать внимания, она быстро придет в норму. — Прелат замолчал, взял мой кисет и стал набивать трубку, и то, как он неловко ее набивал, как просыпал бесценный табак на землю, выдавало, сколь искусственным было его спокойствие. — А вы, Хаббард, будьте хорошим парнем, возьмите ее с собой порыбачить; на тендере она вряд ли выдержит целый день, так вы покатайте ее на вашем каноэ, покажите ей другие острова…

К ланчу нависшая над лагерем зловещая туча рассеялась так же неожиданно и так же подозрительно легко, как и налетела.

* * *

В каноэ, когда мы уже плыли назад, в течение всей прогулки нарочито воздерживаясь от упоминания более всего занимавшего нас предмета, Джоан вдруг заговорила со мной так, что в ее словах опять зазвенела тревожная нота, которая продолжала звучать до тех пор, пока наконец не приехал Джон Сайленс и его благодатное присутствие не ослабило эту гнетущую интонацию.

— Мне стыдно обращаться к вам с такой просьбой, — проговорила девушка отрывисто; по пути домой она выступала в роли лоцмана, рукава ее куртки были засучены, волосы развевались на ветру, — мне стыдно моих глупых страхов, потому что я не мог по-настоящему понять, чем они вызваны, но, мистер Хаббард, прошу вас, обещайте больше не уезжать в ваши продолжительные экспедиции по островам. По крайней мере сейчас. Умоляю вас! — Джоан была так серьезна, что забыла о каноэ, ветер накренил его, и мы чуть не перевернулись. — Я очень старалась удержаться от этой просьбы, — добавила она, справившись с лодкой, — но ничего не могу с собой поделать.

Девушка просила о серьезном одолжении, и, так как я, хоть и тронутый ее просьбой, все еще медлил с ответом, умоляюще взглянув на меня, прошептала:

— Ну пожалуйста, всего лишь две недели…

— Через две недели уезжает мистер Сангри, — пробормотал я, сразу поняв, к чему она ведет, но сомневаясь, стоит ли поощрять эти ее мысли.

— Если бы я знала, что до тех пор вы будете с нами на острове, — пролепетала Джоан дрожащим голосом, то бледнея, то вспыхивая стыдливым румянцем, — я чувствовала бы себя намного спокойнее.

Я пристально смотрел на нее, ожидая, что она скажет еще.

— И в большей безопасности, — выдохнула девушка почти шепотом. — Особенно ночью.

— В большей безопасности, Джоан? — спросил я и подумал, что никогда еще не видел в ее глазах такой нежности.

Она кивнула, не отрывая взгляда от моего лица.

Несмотря на все мои планы и идеи, отказать ей было невозможно, к тому же я понимал, что для ее просьбы есть веские основания, хотя и не смог бы их выразить.

— Спокойнее и в большей безопасности, — повторила Джоан серьезно, и каноэ дало опасный крен, когда она подалась со своего сиденья вперед, чтобы расслышать мой ответ.

Возможно, в самом деле самым мудрым будет исполнить ее просьбу, разрядив таким образом нервное напряжение, но и не придавая большого значения тому, чем оно вызвано.

— Хорошо, Джоан, странное вы создание, обещаю.

Вздох облегчения и ее радостно засиявшие глаза дали мне почувствовать, что, оказывается, ни я сам, ни другие не знали, что мистер Хаббард способен на серьезную жертву.

— Но бояться-то ведь нечего, — добавил я резко; а Джоан взглянула на меня с улыбкой, которой пользуются все женщины, когда знают, что мы говорим чепуху, но не хотят нам этого сказать.

— Вы не испытываете страха, я знаю.

— Конечно, нет. Чего мне бояться?

— Поэтому, если вы согласитесь потакать мне сейчас, я… я никогда больше, до конца моих дней, не обращусь к вам ни с одной глупостью, — заверила она благодарно.

Мне оставалось лишь повторить:

— Я вам обещаю.

Джоан развернула каноэ к лежащей в четверти милях от нас лагуне и начала быстро грести; но пару минут спустя вновь замерла, так что было слышно, как с весла капала вода, и посмотрела на меня долго и пристально:

— А вы сами ничего ночью не слышали?

— Ночью я никогда ничего не слышу.

— Например, этого гнетущего душу воя, — продолжала девушка, явно решив выговориться. — Сначала он доносится откуда-то издали, потом начинает приближаться, подступая вплотную к нашему лагерю.

— Нет, не слышал.

— Я иногда думаю, что он мне снится.

— Очень вероятно, что так оно и есть, — ответил я без сочувствия в голосе.

— Вы, значит, думаете, что отец его тоже не слышал?

— Да. Иначе он бы мне сказал.

Казалось, ей стало чуточку легче.

— Ну, мама-то точно не слышала, — пробормотала девушка про себя, — она никогда ничего не слышит.

* * *

Две ночи спустя я очнулся от глубокого сна: тишину разорвал страшный, пронзительный крик. Не прошло и десяти секунд, как я, полуодетый, выскочил из палатки.

Крик резко оборвался, но я знал, откуда он доносился, и побежал со всей скоростью, которую позволяла мне развить темнота, к палаткам женщин; уже подбегая, услышал сдавленные рыдания. Это был голос Джоан. В каком-то невообразимом одеянии из своей палатки выскочила миссис Мэлони и попыталась зажечь фонарь. В тот же миг позади меня послышались другие голоса, и показался задыхающийся, едва одетый Тимоти Мэлони, в руках у него тоже был фонарь, но он погас, так как прелат задел им о дерево.

Рассвет лишь занимался, с моря дул холодный ветер, тяжелые черные тучи плыли совсем низко.

Сцену всеобщего смятения легче вообразить, чем описать. Испуг, вопросы, сдавленные рыдания. Шелковая палатка Джоан была разорвана, а сама девушка находилась в состоянии, граничащем с истерикой. Слегка успокоившись, ободренная нашим шумным присутствием — она ведь была не робкого десятка, — Джоан взяла себя в руки и попыталась объяснить, что произошло. Бессвязные слова, лихорадочно слетавшие в губ девушки, здесь, на дикой островной гряде, в минуты, когда ночь уже прошла, а утро еще не наступило, казались особенно впечатляющими и убедительными.

— Что-то толкнуло меня… Я проснулась… — бормотала она, и голос ее все еще был осиплым и прерывистым от пережитого ужаса. — Какое-то существо напирало снаружи на стенку палатки, я чувствовала его сквозь материю. Оно так же, как и раньше, принюхивалось и скребло землю. Палатка ходила ходуном, словно от порывов ветра. И дыхание — очень громкое, очень тяжелое дыхание. Потом вдруг резкий звук разрывающейся ткани… В стене зияла прореха… в дюйме от моего лица…

Далее, по ее словам, она выскочила из палатки и что есть мочи закричала, думая, что зверь проник внутрь. Джоан утверждала, что не видела и не слышала ничего, похожего на звуки, которые издает убегающее под покровом ночи животное.

Этот краткий отчет, казалось, всех нас парализовал. У меня до сих пор стоит перед глазами группа полуодетых людей, ветер треплет волосы женщин, Мэлони вытягивает шею и прислушивается, а его жена, задыхаясь, с открытым ртом стоит, прислонившись к сосне.

— Пойдемте к навесу и разожжем огонь, — предложил я.

Мы все были едва одеты и тряслись от холода. В этот момент, завернутый в одеяло и с ружьем в руках, появился заспанный Сангри.

— Опять тот же самый пес, — опережая его расспросы, кратко объяснил Мэлони. — Он был у палатки Джоан и разорвал ее. Просто ужас! Надо что-то делать. — Он продолжал бормотать про себя что-то бессвязное.

Сангри сжал ружье и быстро огляделся в темноте. Я видел, как в мигающем свете фонарей сверкали его глаза. Он сделал движение, будто собирался преследовать и убить неизвестного зверя. Затем взгляд его упал на девушку — она лежала на земле, свернувшись клубочком, и закрывала лицо руками, — и его черты исказила дикая ярость. В тот миг он не побоялся бы пойти на дюжину львов с одной лишь тросточкой, и опять мне пришелся по душе его гнев, его самоконтроль и безграничная преданность.

Но я отговорил его от бесполезной погони вслепую.

— Пойдемте, Сангри, лучше помогите мне разложить огонь, — сказал я, считая к тому же необходимым избавить девушку от нашего присутствия.

Несколько минут спустя от угольков, все еще тлевших в ночном костре, занялись свежие поленья, и пламя обогрело нас, осветив окружающие деревья в радиусе двадцати ярдов.

— Я ничего не слышал, — прошептал канадец. — Что бы это могло быть, как вы думаете? Конечно, это не просто собака.

— Поживем — увидим, — закончил я неуместный сейчас разговор, заметив, что остальные подтягиваются к благословенному теплу. — Первое, что надо сделать, — это развести костер побольше.

Джоан немного успокоилась, ее мать надела что-то более теплое и менее фантастическое. И пока они стояли, тихо разговаривая, мы с Мэлони ускользнули, чтобы обследовать палатку. Увидели мы немногое, но нам и так все сразу стало ясно: какой-то зверь когтями скреб землю, словно пытаясь сделать подкоп под стеной палатки, в том самом месте, где находилось изголовье постели Джоан, потом сильным ударом мощной, снабженной большими и острыми когтями лапы разорвал шелк. Дыра была достаточно большой, чтобы просунуть в нее кулак.

— Он не мог уйти далеко, — возбужденно гудел Мэлони. — Организуем охоту немедленно, сию же минуту.

Мы поспешили назад к костру, прелат громко объявил о предстоящей охоте.

— Немедленное действие — лучший способ разогнать тревогу, — прошептал он мне на ухо и повернулся к остальным: — Мы прочешем остров из конца в конец. Зверь не мог уйти далеко. Вахтенная и Джоан пойдут с нами, их нельзя оставлять одних. Хаббард, вы возьмете на себя правый берег, а вы, Сангри, левый, я же с женщинами пойду посередине. Таким образом мы прочешем всю гряду, и от нас никак не ускользнет никто крупнее кролика. — Он был необычайно возбужден, все, что касалось Джоан, чрезвычайно его волновало. — Берите ружья и начнем охоту немедленно.

Прелат зажег еще один фонарь, дал по фонарю жене и Джоан, и, пока бегал за ружьем, я слышал, как от возбуждения он стал что-то напевать.

Тем временем наступил рассвет. Мерцающие фонари поблекли. Поднялся ветер, стонали под его напором деревья и с нарастающим гулом разбивались о берег волны. Лодка в лагуне ныряла и плескалась, а искры от костра столбом уносились ввысь и разлетались далеко окрест.

Мы дошли до конца острова, разошлись на некоторое расстояние и начали прочесывать местность. Все молчали. Сангри и я, взведя на ружьях курки, контролировали береговую линию, стараясь не терять друг друга из виду. Мы шли медленно, все время на что-то натыкаясь и поднимая ложную тревогу, но уже через полчаса оказались на дальней оконечности нашей каменистой «подковы», полностью завершив обход и не вспугнув даже белки. Определенно, на острове не было живых существ, кроме нас.

— Я знаю, что это за зверь! — воскликнул Мэлони так, как будто его только что осенило, и посмотрел вдаль, в бледные просторы серого моря. — Это собака с одной из ферм на больших островах. — Он указал в сторону скопления островов. — Сбежав от хозяев, пес одичал, а наши огни и голоса привлекли его. Бедняга, похоже, совсем оголодал!

Возражать ему никто не стал, и он начал тихонько напевать про себя.

С точки, в которой мы находились, открывался более широкий обзор на проливы, ведущие в открытое море и к Финляндии. Окончательно рассвело, стали видны догоняющие друг друга волны с белоснежными бурунами. Окружающие острова издалека выглядели темными массами, а на востоке стремительно вставало солнце, озаряя багрянцем и золотом великолепное штормовое небо. И вот уже там, в забрызганной кровавыми пятнами вышине, черными стаями потянулись тучи, похожие на фантастических хищников; до сих пор стоит закрыть глаза — и я вижу это сумрачное, неведомо куда поспешающее воздушное шествие. Что и говорить, картина была зловещей: черные силуэты сосен на фоне тревожно багровеющего неба. Наконец крупными каплями закапал дождь.

Как будто ведомые общим инстинктом, мы развернулись и молча направились обратно к навесу — один только Мэлони что-то мурлыкал себе под нос. Впереди с ружьем, готовый выстрелить при малейшей опасности, шагал Сангри, женщины, спотыкаясь, брели сзади; я шел с ними, неся погасшие фонари.

Но ведь это была всего-навсего собака!

Да, как только начинаешь размышлять о случившемся трезво, все кажется просто-таки уникальным. У событий, как говорят оккультисты, есть души или некий жизненный потенциал, возникающий благодаря мыслям и эмоциям затронутых ими людей, так что города и даже целые страны имеют свои астральные формы, которые могут стать заметны глазу, открывшемуся для видения. Безусловно, астральная душа нашей охоты — нашей тщетной, бессмысленной, обреченной на провал охоты — стояла, затесавшись где-то среди нас, и покатывалась со смеху.

Стараясь всеми силами заглушить этот издевательский смех или хотя бы проигнорировать его, мы все вдруг разом, громко и с преувеличенной значительностью заговорили: каждый из нас во что бы то ни стало пытался опровергнуть упрямые факты, дать им естественные объяснения, вроде того, что зверь мог без труда спрятаться или уплыть прежде, чем мы успели выйти на его след. Мы говорили об этом «следе» так, будто он реально существовал, будто у нас, кроме отпечатков лап и разорванной палатки Джоан, были другие свидетельства существования таинственного зверя.

Этим ненастным утром, когда мы, усталые и все же необычайно возбужденные, укрывшись от ливня, стояли под навесом и до одури спорили, в наш круг, осторожно крадучись, проскользнул и остался меж нами призрак чего-то ужасного. Все наши версии в его присутствии казались ребяческим, лишенным всякой логики вздором. Потрясенные, охваченные пронзительным чувством нереальности, мы обменивались быстрыми тревожными взглядами, в которых застыли вопрос и отчаяние. Плечом к плечу рядом с нами, выжидая, стоял ужас. Отчетливое ощущение неотвратимо надвигающегося несчастья приводило нас в дрожь.

Не говоря более ни слова и не пытаясь ничего объяснять, прелат пошел варить кашу, Сангри — чистить рыбу, я — колоть дрова и следить за костром; миссис Мэлони увела Джоан к себе в палатку — сменить мокрую одежду и, главное, подготовить для дочери постель.

Все вернулись к своим обязанностям, но как-то слишком поспешно и неловко, а в душе каждого из нас поселились ужас и тревожное ожидание беды. «Если бы мне только удалось выследить этого проклятого пса» — вот что, думаю, было у всех на уме.

* * *

Но в лагере, где люди понимают, как важен вклад каждого, чтобы всем было хорошо и удобно, сознание быстро приходит в норму, восстанавливая нарушенное равновесие.

Весь день лил сильный дождь. Мы с Сангри сидели в своих палатках и, хотя было ясно, что трое членов семейства Мэлони о чем-то по секрету совещались, спали либо пытались навести порядок в своих мыслях. Я уже видел третий сон, когда Мэлони зашел сказать, что его жена приглашает всех на «званый чай»; ему пришлось долго меня трясти, прежде чем мне удалось проснуться.

В общем, к ужину мы опять стали вполне уравновешенными и почти развеселились. Единственное, что я заметил, — это некая подспудная нервозность: малейшего треска сучка или всплеска рыбы в лагуне было достаточно, чтобы все вздрогнули и оглянулись. Паузы в нашем разговоре случались редко, а костру мы не позволяли угаснуть ни на секунду. Ветер и дождь прекратились, но капавшая с веток вода все еще поддерживала полное впечатление ливня. Мэлони был все время начеку, без умолку рассказывал веселые истории. Потом Сангри ушел спать, а прелат задержался со мной; когда же я смешал себе стакан горячего шведского пунша, он сделал то, что, насколько мне известно, не делал никогда — тоже приготовил себе пунш, а выпив, попросил меня проводить его до палатки. По пути мы не перемолвились ни словом, но я чувствовал, что он рад моему обществу.

Под навес я вернулся один и еще долго, пока горел огонь, сидел, покуривая и размышляя. Почему — не знаю; но, во-первых, сои ко мне не шел, а во-вторых, в моем мозгу зарождалась идея, для оформления которой необходимо было успокаивающее воздействие табака и яркий огонь. Я прилег в углу огороженной скамейки, прислушиваясь к шепоту ветра и непрекращающемуся капанью с деревьев. Если бы не эти звуки, ночь была бы очень тихой, а море спокойным, как озеро. Помню, я остро чувствовал угрюмую настороженность этих необитаемых островов, столпившихся вокруг нас во тьме, — о, как мы были беспомощны и одиноки среди этой чудесной, но дикой природы!

Никаких других симптомов, свидетельствовавших, что нервы у меня на взводе, я не заметил, а этот один никоим образом не мог нарушить мое душевное равновесие. Но что-то все же произошло, и покой мой был потревожен: как раз когда я наконец собрался уйти в свою палатку и сбил угольки костра в кучу, чтобы они выгорели, мне почудилось, что за мной из-за дальнего угла загородки следит нечто темное и призрачное, сильно напоминающее голову большого животного. В середине этого нечто на мгновение вспыхнули два горящих глаза. Однако в следующий миг я понял, что это всего лишь нависшие над нашей загородкой мох и лишайник, а глаза — две вылетевшие от моих ударов по угасающим уголькам искры. Когда я на ощупь пробирался к своей палатке, мне почудилось, что между деревьями вслед за мной крался какой-то зверь. Конечно же, это была обманчивая игра теней…

И хотя уже минул час ночи, у Мэлони все еще горел свет — среди сосен его палатка казалась огромным сияющим фонарем.

В коротком временном промежутке между бодрствованием и сном, когда плоть замирает, а внутренние голоса иногда подсказывают истину, идея, которая вызревала во мне все это время, превратилась наконец в оформившееся решение, и я вдруг понял, что обязательно должен связаться с доктором Сайленсом. Странно, как это я мог до сих пор быть настолько слеп, что лишь сейчас внезапно пришел к жутковатому заключению: рядом с нами на острове таится нечто страшное и жизни но меньшей мере одного из нас грозит нешуточная опасность, слишком чудовищная, чтобы об этом думать. Вновь вспоминая последние слова доктора Сайленса на вокзале, я понял, что он готов к моему вызову и обязательно приедет.

«Если вы не вызовете меня раньше», — сказал он тогда.

* * *

Проснулся я внезапно. Что меня разбудило — не знаю, но процесс пробуждения не был постепенным, поскольку я мгновенно перешел от глубокого сна к абсолютному бодрствованию. Очевидно, проспал я около часа, так как ночное небо очистилось, высыпали звезды, а бледная половинка луны светила меж деревьев рассеянным светом.

Я вышел на воздух подышать и замер, не в силах отделаться от впечатления, что в лагере что-то происходит; взглянув в сторону палатки Сангри, находившейся примерно в двадцати футах от меня, я увидел, что ее шелковые стенки выпячивались то в одном, то в другом месте. Так, значит, и ему не спится, если он расхаживает из угла в угол.

Потом полог входного отверстия приоткрылся. Похоже, канадец, подобно мне, собирался подышать свежим воздухом — неудивительно, ведь ночные ароматы после дождя были восхитительны. Так же, как и я, он вылезал на четвереньках, и вот из-под полога высунулась голова…

Но это был не Сангри! Какой-то зверь… Конечно же, это он — воплощенный ужас и неотвратимая гибель…

Я не смог удержаться и вскрикнул, в тот же миг зверь обернулся и вперил в меня злобный взгляд. Тело мое сразу обмякло, ноги подогнулись — парализованный животным страхом, я судорожно вцепился в веревки палатки, как завороженный уставившись в глаза зверя. Сколько я так простоял, не в силах осознать случившегося, не знаю, думаю, не менее нескольких минут, тогда как обычно человеческому сознанию, чтобы сформировать зрительный образ, достаточно и десятой доли секунды. В моей голове пронеслось множество ярких образов, но ни один из них не побудил меня к действию — я боялся, что в любой момент зверь может броситься на меня. Однако этого не случилось. Спустя, как мне показалось, значительное время он отвел свои страшные глаза, испустил низкий скулящий звук и вылез из палатки…

Тогда я разглядел его как следует, обратив внимание на две вещи: он был размером с большого пса, однако не походил ни на собаку, ни на одно из виденных мною животных. Та его ипостась, которая сначала поразила меня и которую я определил как неотвратимую гибель, на самом деле выражалась в его необычной странности. Как бы глупо это ни звучало — ведь я не могу привести никаких доказательств, — но единственное, что я могу сказать, — этот зверь показался мне тогда каким-то нереальным.

Все это озарило меня подобно вспышке, однако времени проверить или хоть немного осмыслить свои впечатления не было; я сделал невольное движение, перехватив руной туго натянутую веревку, которая зазвенела, как струна банджо, и в тот же миг неведомое существо, завернув за угол палатки канадца, скрылось в темноте…

Понемногу придя в себя, я понимал лишь одно: зверь находился в палатке Сангри!

Я рванулся, в несколько шагов преодолел расстояние до его палатки и заглянул внутрь: канадец, слава богу, спал на своей постели из веток. И все же что-то меня насторожило в позе молодого человека: его рука, крепко сжатая в кулак, лежала на одеяле, как каменная, да и все его тело выглядело таким неестественно неподвижным, что я забеспокоился; лицо, насколько позволял рассмотреть неверный свет, выражало усилие, усилие почти болезненное. Погруженный в глубокий сон, Сангри выглядел, как мне показалось, очень скованным, мертвенно оцепенелым; и еще, каким-то непостижимым образом он стал меньше — как будто сжался.

Я окликнул его, чтобы разбудить, но он не реагировал на мой голос. Тогда я решил как следует встряхнуть парня и уже двинулся к его постели, как у меня за спиной послышалась чья-то мягкая поступь и шею обдало жарким дыханьем. Я резко обернулся: в дверях палатки стояло что-то темное… Вот оно проскользнуло внутрь. Я почувствовал прикосновение лохматой шкуры и понял: вернулся зверь… Потом он прыгнул… Похоже, своей жертвой чудовище избрало Сангри — подмяв под себя канадца, так что его темное тело заслонило от меня несчастного молодого человека, оно что-то с ним делало. Мне стало нехорошо от ужаса, поднявшегося из самых глубин, с самого дна души и сковавшего все мое существо, самые истоки моей жизни.

И тут произошло самое странное: зверь каким-то образом растворился в Сангри, слился с ним, как будто был его частью; впрочем, не знаю, может, в то мгновение — мгновение моего необычайного смятения и ужаса — мне все это померещилось, и зверь просто перепрыгнул через канадца и совершенно необъяснимым образом исчез…

Сангри, вздрогнув, проснулся и приподнялся на постели.

— Скорей, глупый вы человек! — закричал я возбужденно. — Зверь был в вашей палатке, у самого вашего горла, а вы спите как убитый. Вставайте! Где ваше ружье? Он только что скрылся за вашим изголовьем. Скорей, а то Джоан…

Сангри был цел и невредим и даже успел стряхнуть с себя последние остатки сна, но это почему-то лишь укрепило меня в убеждении, что привидевшееся мне чудовище вовсе не зверь, а некая неведомая и устрашающая форма жизни, о которой я как будто смутно помнил — вероятно, что-то читал, — но в реальности, органами чувств никогда прежде не воспринимал.

Сангри тут же вскочил и пулей вылетел наружу. Он дрожал и был белым как мел. В лихорадочной спешке мы начали поиск, но обнаружили лишь следы, ведущие от дверей его палатки через мхи к палатке женщин. Отпечатки когтистых лап вокруг палатки миссис Мэлони, где теперь спала Джоан, привели канадца в ярость.

— Знаете, что это за зверь, Хаббард? — задыхаясь, прошипел он. — Это волк, проклятый волк, заблудившийся на островах и смертельно изголодавшийся — он готов на все. Помоги мне бог, я уверен, это волк!

В возбуждении Сангри нес всякую чепуху. Заявил, что будет спать днем, а ночами подстерегать зверя, пока не убьет его. И вновь гнев канадца вызвал у меня восхищение, но я увел его подальше, чтобы он не перебудил весь лагерь.

— У меня есть план получше, — осадил его я, внимательно вглядываясь в лицо молодого человека. — Думаю, мы столкнулись с какой-то потусторонней сущностью, с которой нам справиться не под силу. Я собираюсь вызвать сюда того единственного человека, который может нам помочь. Сегодня же утром мы отправимся в Воксгольм и дадим ему телеграмму. — Сангри посмотрел на меня как-то странно, выражение ярости сменилось на его лице выражением тревоги. — Джон Сайленс во всем разберется.

— Полагаете, это что-то такого рода? — пробормотал канадец запинаясь.

— Уверен.

После недолгой паузы он, заметно побледнев, задумчиво сказал:

— Это хуже, намного хуже, чем что-либо материальное. — Потом перевел взгляд от моего лица к небу и с внезапной решимостью добавил: — Едем! Ветер поднимается. Отправимся сейчас же. Из Воксгольма вы сможете немедленно позвонить или дать телеграмму в Стокгольм.

Я послал его готовить лодку, а сам, воспользовавшись случаем, побежал предупредить Мэлони. Прелат спал очень чутко и вскочил, как только я просунул голову в палатку. Я быстро рассказал ему все. И тут, заметив, сколь мало он удивился, выслушав мой сбивчивый рассказ о последних событиях, я впервые поймал себя на мысли: а не видел ли его преподобие сам что-то такое, о чем считал разумным не сообщать всем остальным?

Мэлони одобрил мой план без малейшего колебания; последнее, о чем я его попросил, — сделать так, чтобы его жена и дочь думали, что великий психиатр приедет просто как гость, а не в своем профессиональном качестве.

Итак, погрузив в лодку провизию и одеяла, мы с Сангри уже через пятнадцать минут оставили позади лагуну и, подгоняемые попутным ветерком, направили наше суденышко в сторону Воксгольма, к границам, за которыми начиналась цивилизация.

IV

И хоть я давно привык даже к самым непредсказуемым поступкам Джона Сайленса, все же мне с трудом удалось сдержать удивление, обнаружив на воксгольмском почтамте письмо из Стокгольма на свое имя. «Я закончил свои дела в Венгрии, — писал доктор, — и пробуду здесь еще дней десять. Если буду вам нужен, вызывайте меня без всяких колебаний. Если позвоните из Воксгольма утром, я успею сесть на дневной пароход».

Годы моего общения с этим удивительным человеком были полны такого рода «совпадений», и хотя Сайленс никогда не объяснял мне, как он осуществляет коммуникацию с моим сознанием, я нисколько не сомневался, что на самом деле существует некий тайный телепатический метод, позволяющий ему знать все о тех сложных жизненных ситуациях, в которых мне приходилось оказываться, и правильно оценивать степень моей нужды в его помощи. Равно очевидным казалось мне то, что эта его способность не ограничивалась во времени — он мог заглядывать в будущее.

Сангри почувствовал такое же облегчение, как и я; в тот же вечер за час до заката мы встретили Джона Сайленса у причала маленького, курсирующего вдоль побережья пароходика и отвезли его в лодке на соседний остров, где уже подготовили место для ночевки, чтобы с утра пораньше отправиться в свой лагерь.

— Что ж, — сказал он, когда мы, покончив с ужином, попыхивал трубками, расположились вокруг костра, — теперь расскажите, что произошло.

Улыбаясь, он поглядывал то на меня, то на канадца.

— Рассказывайте вы, мистер Хаббард, — резко бросил Сангри и пошел мыть посуду, оставаясь, впрочем, в пределах слышимости.

Пока он, подогрев воду, драил мхом и песком жестяные миски, я рассказывал о таинственном существе.

Мой слушатель лежал по другую сторону костра, сдвинув на лицо большое сомбреро, иногда, когда нужно было что-либо пояснить, он бросал на меня вопросительный взгляд, однако, пока я не кончил, не проронил ни слова, оставаясь серьезным и внимательным. Шелест ветра в сосновых кронах у нас над головой заполнял паузы мертвой тишины, нависшей над морем, а когда я закончил, в небе, усыпанном тысячами звезд, взошла луна и залила все вокруг серебристым сиянием. По лицу доктора я понял, что он ожидает услышать что-то еще, хотя, возможно, все детали были ему и так известны.

— Правильно сделали, что вызвали меня, — сказал он очень тихо, многозначительно посмотрев на меня, — очень правильно. — И, скользнув взглядом по Сангри, добавил: — Похоже, нам придется иметь дело с волком-оборотнем. К счастью, это довольно редкий случай, но, как правило, очень печальный, а иногда и страшный.

Я так и подпрыгнул, но тут же устыдился своей несдержанности; это краткое замечание подтвердило мои худшие опасения, убедило в серьезности происходящего значительно больше, чем любые другие пояснения. Казалось, слова Сайленса замкнули магический круг — будто где-то хлопнула дверь, щелкнул замок, и мы оказались взаперти, наедине со зверем и… со своим ужасом. Теперь встречи с этим кошмаром ни за что не избежать.

— Пока ведь чудовище никому никаких повреждений не нанесло? — спросил Сайленс громко и тем деловым топом, который давал почувствовать реальность самых мрачных прогнозов.

— Нет, боже упаси! — воскликнул канадец, отбрасывая кухонное полотенце и вступая в освещенный костром крут. — Неужели возможно, чтобы этот бедный изголодавшийся зверь нанес кому-нибудь увечья?

Волосы свисали ему на лоб неопрятными прядями, а глаза горели каким-то странным пламенем, которое мало походило на отраженный огонь костра. Слова его заставили меня резко обернуться. Мы все немного посмеялись, но смех наш был каким-то невеселым и вымученным.

— Хочу верить, что этого не случится, — спокойно сказал доктор Сайленс. — Но что заставляет вас думать, что это существо изголодалось? — Свой вопрос он задал, глядя прямо в глаза канадцу.

Эта как бы мимоходом брошенная реплика дала мне возможность понять, что заставило меня чуть раньше вскочить с места, и, дрожа от волнения, я стал ждать ответа.

Сангри замялся, вопрос явно смутил его — то ли своей неожиданностью, то ли чем-то еще, — но направленный на него через костер испытующий взгляд доктора он встретил спокойно, не отводя глаз.

— Действительно, — неуверенно пробормотал канадец, слегка пожав плечами, — я и сам не пойму. Как-то само собой вырвалось. Я сразу почувствовал, что зверю больно, что он изголодался, хотя, пока вы не спросили, не задумывался, почему у меня появилось это чувство.

— Значит, вы и вправду ничего об этом не знаете? — спросил доктор с неожиданной мягкостью в голосе.

— Лишь то, что сказал, — ответил Сангри и, глядя на доктора с неподдельной растерянностью, добавил: — По сути дела, это и есть ничего.

— Рад, очень рад, — чуть слышно проговорил Сайленс.

Я едва уловил его слова, Сангри же их и вовсе не расслышал, на что тот явно и рассчитывал.

— А теперь, — воскликнул доктор, вставая и характерным своим жестом как бы стряхивая ужасы и тайны, — давайте забудем обо всем до завтра и насладимся ветром, морем и звездами. В последнее время я постоянно был на людях и чувствую, что мне необходимо очиститься. Предлагаю искупаться и лечь спать. Кто со мной?

Минутой позже мы уже ныряли с лодки в прохладные волны, которые, разбегаясь рябью, отражали тысячу лун…

Спали мы под открытым небом, завернувшись в одеяла, — доктор посередке — и встали до зари, чтобы не пропустить предрассветный ветер. Отправившись столь рано, мы к полудню уже проделали полпути, а тут еще задул попутный ветер, так что наша лодка летела как на крыльях. Лавируя между островами, проплывая в опасной близости от рифов по узким проливам, где ветер нам не помогал, неслись мы под раскаленным безоблачным небом в самое сердце зачарованной необитаемой страны.

— Настоящая глушь! — прокричал доктор Сайленс с носового сиденья, где он удерживал кливер.

Доктор был без шляпы, волосы его трепал ветер, а худое смуглое лицо казалось несколько восточным. Вскоре он поменялся местами с Сангри и передвинулся ближе к румпелю, чтобы поговорить со мной.

— Замечательный край весь этот мир островов! — воскликнул он, указывая на проносящиеся мимо пейзажи. — А вам не кажется, что здесь чего-то не хватает?

— Пожалуй, — ответил я после короткого раздумья, — в этих местах есть внешняя завораживающая прелесть, но нет… — Я запнулся, стараясь подобрать нужное слово.

Джон Сайленс одобрительно кивнул.

— Вот именно, живописность сценической декорации, которая не реальна, не живет. Это как пейзаж, написанный художником умелым, но лишенным воображения. Нет души — вот слова, которые вы подыскивали.

— Что-то в этом роде, — согласился я, глядя, как порывы ветра раздувают паруса. — Пейзаж не столько мертвый, сколько бездушный. Пожалуй, что так.

— Конечно, — продолжат доктор, по-моему нарочно понизив голос, чтобы наш спутник на носу не мог его расслышать, — если прожить в таком месте достаточно долго и в полном одиночестве, на некоторых людях это может сказаться самым непредсказуемым образом. — Тут только до меня дошло, что он сказал это с каким-то тайным умыслом, и я навострил уши. — Здесь нет жизни. Эти острова — не живая земля, просто мертвые скалы, выброшенные на поверхность со дна моря, на них нет ничего по-настоящему живого. Даже это море — без приливов и отливов, с водой, не соленой и не пресной, — мертвое. Все это прелестное подобие жизни, в котором нет ни души, ни сердца. Если бы человек, таящий в душе очень сильные страсти, приехал сюда и пожил бы наедине с этой природой, с ним могли бы произойти разительные перемены.

— Ослабьте чуть-чуть шкоты! — крикнул я направившемуся в кормовую часть Сангри. — Ветер порывистый, а у нас нет никакого балласта.

Он двинулся обратно на нос, а доктор Сайленс продолжал:

— Я хотел сказать, что долгое пребывание здесь привело бы к распаду личности, к дегенерации. Эта местность начисто лишена какого-либо человеческого гуманистического начала, с ней не связано никаких исторических ассоциаций, неважно, хороших или плохих. Этот пейзаж еще не пробудился к жизни, он все еще спит доисторическим сном.

— Вы имеете в виду, — вставил я, — что живущий здесь человек мог бы со временем одичать?

— Его страсти вышли бы из-под контроля, эгоистические желания возобладали, инстинкты огрубели и, возможно, стали бы дикими.

— Но…

— В других местах, столь же глухих, — например, в некоторых частях Италии, — где все же присутствуют какие-то благотворные влияния, умеряющие страсти, такого не могло бы случиться. Человек и там, возможно, одичал бы, даже превратился в некотором роде в дикаря, но все же то была бы человеческая дикость, которую можно понять и с которой можно иметь дело. А здесь, в этом лишенном души месте, все будет иначе… — Доктор говорил медленно, тщательно взвешивая слова. Я смотрел на него, а в голове у меня проносилось множество вопросов; потом, опасаясь, как бы Сангри нас не услышал, крикнул канадцу, чтобы он остался на носу. — Прежде всего появились бы нечувствительность к боли и безразличие к правам других людей. Затем очерствела бы душа, не под воздействием каких-либо человеческих страстей или фанатизма, но в результате умирания и перехода в состояние холодной, примитивной, лишенной эмоций дикости, такой же бездушной, как окружающий пейзаж.

— Вы действительно считаете, что человек с сильными желаниями мог бы до такой степени деградировать?

— Да, сам того не осознавая, он мог бы стать дикарем, его инстинкты и желания стали бы животными. — Сайленс обернулся на секунду в сторону канадца и, понизив голос, продолжал очень веско: — А если, благодаря хрупкому здоровью или другим благоприятствующим обстоятельствам, его двойник — вы, конечно, знаете, что я имею в виду эфирное тело желания, или, как некоторые его называют, астральное тело, в общем, та часть, в которой обитают эмоции, страсти и желания, — так вот, если этот двойник неплотно подогнан к физическому телу, то время от времени вполне могла бы иметь место проекция…

Саигри внезапно рванулся к корме, его лицо пылало, но от солнца ли с ветром или от того, что он услышал, сказать невозможно. От неожиданности румпель выскользнул у меня из рук, и от мощного толчка, с которым ветер рванул лодку, все мы свалились на дно.

Пока вскочивший на ноги канадец укреплял кливер, мой собеседник, улучив мгновение, завершил свою неоконченную фразу — так тихо, что ее мог расслышать лишь я:

— Однако все это происходит без ведома человека, так что он сам ничего об этом не знает.

Когда мы выправили лодку, Сангри достал карту и показал, где мы находимся. Вдали, у самого горизонта, за открытым водным пространством раскинулась группа синеющих островов, среди которых была и наша «подковка» с уютной лагуной. Еще час плаванья при таком сильном ветре, и мы легко до нее доберемся, ну а пока Сайленс и Сангри разговаривали, я обдумывал те странные идеи, которые только что изложил мне доктор, — об астральном двойнике и о той форме, которую он может принять, когда временно отделяется от физического тела.

Эти двое болтали до самого лагеря, при этом Джон Сайленс был мягок и внимателен, как женщина. И хотя разговора их я толком не слышал — ветер подчас достигал ураганной силы, поэтому румпель и паруса поглощали все мое внимание, — зато видел, что Сангри доволен и счастлив и изливает на своего собеседника всякие интимные откровения, как это делало большинство людей, когда этого от них хотел Джон Сайленс.

Однако вдруг, совершенно неожиданно, когда я целиком был занят ветром и парусами, истинный смысл замечания Сангри о том звере озарил мое сознание. Ведь проговорившись, что ему известно, насколько зверь страдает и изголодался, канадец, по существу, обнаружил свое собственное сокровенное Я. Он говорил о том, что точно знал, что не нуждалось в подтверждении и было вне всяких сомнений, что имело прямое отношение к нему самому. «Бедный изголодавшийся зверь» — эти слова, как сказал Сангри, «вырвались сами собой», и не было никаких сомнений в том, что он не лгал. Он говорил по наитию, от сердца — как будто о самом себе…

За полчаса до заката мы пролетели через узкий пролив лагуны и увидели между деревьями дымок обеденного костра и бегущих встретить нас у причала Джоан и вахтенную.

V

С того момента, как Джон Сайленс ступил на наш остров, все изменилось. Это было сродни тому эффекту, который обычно производит вызов знаменитого врача, великого арбитра в вопросах жизни и смерти. Ощущение тяжести усилилось раз в сто. Даже неодушевленные предметы чуть заметно изменились, став декорацией происходящего: богом забытый кусок моря с сотней необитаемых островов — все это словно помрачнело. Что-то таинственное и в известной степени обескураживающее расползлось, непрошеное, по хмурым серым скалам и темному сосновому лесу и искрой возгоралось от солнца и моря.

По крайней мере я остро ощущал эту перемену, все мое существо с напряженной готовностью ждало развязки. Фигуры с заднего плана выдвинулись вперед, в свет рампы — ближе к неизбежному финалу. Одним словом, приезд этого человека послужил своеобразным катализатором событий.

Теперь, спустя годы, оглядываясь на то время, я ясно понимаю, что доктор с самого начала имел весьма четкое представление о смысле происходящего. В чем заключался этот смысл, открывшийся Сайленсу благодаря его необычным ясновидческим способностям, сказать невозможно, но с первого же момента своего появления на острове доктор, несомненно, уже знал разгадку этой головоломки и ему незачем было задавать вопросы. Именно эта уверенность окружила его аурой власти, а нас всех заставила инстинктивно на него полагаться; он не делал ни пробных попыток, ни неверных шагов и, пока мы бродили впотьмах, продвигался прямо к развязке. Он и вправду умел читать в душах.

Сейчас я могу понять многое из того, что тогда меня озадачивало в его поведении, поскольку хотя смутно и догадывался о разгадке, но не представлял себе, что он собирается предпринимать. А разговоры я могу воспроизвести почти дословно, так как по своей неизменной привычке подробно записывал все, что он говорил.

Для каждого члена нашего маленького сообщества Джон Сайленс подобрал идеальное целительное средство — и для миссис Мэлони, сбитой с толку и потрясенной; и для Джоан, встревоженной, но не утратившей мужества; и для священника, в котором нависшая над дочерью угроза затронула нечто большее, чем просто эмоции, — и все он делал так легко и естественно, что это казалось чем-то обычным и тривиальным. Он успокаивал вахтенную, с бесконечным терпением воспринимая ее граничащую с глупостью наивность, он вселял в Джоан мужество и призывал ее ради собственной безопасности быть предельно осторожной, он до тех пор уговаривал преподобного Тимоти, пока не заручился его негласной поддержкой, посвятив его в свои планы и постепенно подведя к осознанию того, чему суждено было случиться.

На Сангри же он внешне не обращал никакого внимания — здесь у него все было особенно тщательно рассчитано, — но, очевидно, именно канадец стал главным объектом его неусыпного и крайне пристального внимания. Сохраняя маску видимого безразличия, доктор держал парня под постоянным наблюдением.

В тот вечер в лагере царило беспокойство, никто из нас не остался, как обычно, после ужина у костра. Мы с Сангри занялись починкой разорванной палатки для нашего гостя и поиском тяжелых камней для укрепления веревок, так как доктор Сайленс решил, что его жилище должно находиться в самой высокой точке острова, где были сплошные скалы, в которые невозможно вбить крепежные крючки. Надо ли говорить, что это место, равноудаленное от мужской и женской половин, являлось прекрасным наблюдательным пунктом — оттуда весь лагерь был виден как на ладони.

— При появлении зверя, — сказал Сайленс просто, — я должен перехватить его еще на подступах к лагерю.

С закатом ветер улегся, и на остров опустилась необычайно теплая ночь; наш сон был тяжелым, и утром мы собрались к завтраку поздно, протирая глаза и зевая. Прохладный северный ветер сменился южным, который вместе с теплым воздухом приносит на Балтику туман, влагу и чувство расслабленности, порождающее тревожную нервозность.

Вероятно, поэтому мне сначала не бросилось в глаза ничего особенного, лишь после завтрака, уловив вдруг подавленное настроение нашей маленькой группы, я обратил внимание на отсутствие Джоан. Сопливости как не бывало, только теперь я увидел, что Мэлони бледен и сам не свой, а его жена не может удержать тарелку в дрожащих руках.

Я хотел было спросить, где девушка, но не успел и рта открыть, как меня осек быстрый взгляд доктора Сайленса, и до меня вдруг дошло, что они ждут, чтобы ушел Сангри. Верность моей догадки вскоре подтвердилась, поскольку не успел канадец удалиться к своей палатке, как Мэлони, вскинув на меня строгий взгляд, почти прошептал:

— Вы все проспали.

— Что «все»? — машинально спросил я, цепенея от мысли, что произошло нечто ужасное.

— Мы не стали будить вас, так как боялись разбудить весь лагерь, — добавил он, под лагерем, как я полагаю, подразумевая Сангри. — Перед самым рассветом меня разбудили отчаянные вопли.

— Опять этот проклятый пес?! — воскликнул я, и у меня странно заныло сердце.

— Влез прямо в палатку, — продолжал возбужденно, но очень тихо прелат, — и разбудил мою жену, карабкаясь через нее. В следующее мгновение она попала, что рядом с ней бьется Джоан. И, бог мой, зверь разорвал бедной девочке руку… Шла кровь.

— Джоан ранена? — задохнулся я.

— Ничего особенного, на этот раз лишь глубокая царапина, — вставил Джон Сайленс, впервые раскрыв рот. — И страдает девушка больше от шока, чем от раны.

— Какое счастье, что доктор не спал, — причитала миссис Мэлони, весь вид ее говорил о том, что ей не знать больше покоя. — Я думаю, мы обе были бы убиты.

— Божьей милостью, этого не случилось, — сказал Мэлони, пытаясь совладать с эмоциями, но даже его привыкший к кафедре голос предательски дрогнул. — Разумеется, мы не можем больше рисковать — необходимо сняться с лагеря и немедленно уехать.

— Только бы бедный мистер Сангри ничего не узнал о случившемся. Бедняжка так привязан к Джоан, он страшно расстроится, — добавила рассеянно вахтенная, затравленно оглядываясь.

— Согласен, мистеру Сангри лучше остаться в неведении, — заметил доктор Сайленс спокойно, — что же до отъезда, то, думаю, для безопасности всех, кого это касается, сейчас будет лучше не уезжать с острова. — Он говорил с такой непоколебимой убежденностью, что прелат лишь поднял на него усталые глаза, ни словом не возразив. — Если вы согласитесь остаться еще на несколько дней, не сомневаюсь, что мы сможем прекратить посещения нашего странного гостя и, между прочим, будем иметь возможность наблюдать в высшей степени специфическое и интересное явление…

— Что? — задохнулась миссис Мэлони. — Явление? Так вы знаете, что это?

— Совершенно уверен, что знаю, — ответил доктор очень тихо, заслышав приближающиеся шаги Сангри, — хотя пока еще не очень хорошо представляю, как с этим наилучшим образом покончить. Однако в любом случае оставить сейчас лагерь и спасаться бегством было бы неразумно…

— О, Тимоти, он думает, это дьявол!.. — верещала вахтенная так громко, что, должно быть, даже канадец услышал.

— По моему мнению, — продолжал Джон Сайленс, глядя то на меня, то на священника, — мы имеем дело с феноменом ликантропии — превращения человека в волка или иного дикого зверя, со всеми присущими современной эпохе осложнениями, которые могут…

Он не закончил, так как миссис Мэлони вскочила и побежала к своей палатке, опасаясь услышать что-нибудь страшное, и тут из-за изгороди появился Сангри.

— У входа в мою палатку следы, — выпалил он. — Зверь был здесь ночью! Доктор Сайленс, вы просто обязаны пойти и сами их увидеть. Они так же отчетливо отпечатались на мху, как следы на снегу.

Позже, когда Сангри уплыл на каноэ половить рыбу в заводях, а Джоан все еще лежала, забинтованная, в своей палатке, доктор Сайленс позвал меня и Мэлони и предложил прогуляться до гранитных плит на дальней оконечности острова. Миссис Мэлони, примостившись на пеньке рядом с дочерью, с равной энергией отдавалась то уходу за пострадавшей, то живописи.

— Оставляем все на вас, — сказал доктор с улыбкой, которая должна была казаться ободряющей, — а если понадобимся, мегафон у вас под рукой.

Атмосфера в лагере была предельно наэлектризована, так что все мы старались говорить спокойно, не давая эмоциям захлестнуть нас.

— Я останусь на часах, — заверила вахтенная, — и буду искать утешение в работе. — Миссис Мэлони с похвальным усердием трудилась над зарисовкой, начатой день спустя после нашего прибытия. — Ибо творчество, — добавила она с гордостью, указывая на свой маленький мольберт, — есть символ божественного; эта мысль помогает мне чувствовать себя под защитой высших сил.

Хмуро взглянув на мазню, которая скорее являлась симптомом болезни, чем «символом божественного», мы пошли по тропке вокруг лагуны. У дальнего ее конца в тени большого валуна разложили костерок и прилегли вокруг.

Мэлони вдруг перестал напевать и повернулся к доктору:

— Ну и что вы обо всем этом думаете?

— Ну, прежде всего, — ответил Джон Сайленс, удобно устраиваясь у скалы, — оно, это существо, человеческого происхождения; вне всякого сомнения, мы имеем дело с ликантропией.

Его слова произвели эффект разорвавшейся бомбы.

— Вы меня крайне удивляете! — воскликнул Мэлони, недоуменно уставившись на доктора.

— Возможно, — пожал плечами тот, — но если вы выслушаете меня внимательно, то, думаю, не будете удивляться — впрочем, быть может, сказанное мной окончательно собьет вас с толку. Это зависит от того, сколько вы знаете. Позвольте мне пойти еще дальше и сказать, что вы недооценили эффект воздействия примитивной жизни на всех вас.

— Каким образом? — спросил священник, слегка ощетинившись.

— Такая жизнь — сильное лекарство для любого городского жителя, а кое для кого оно оказалось чрезмерным. Один из вас стал диким. — Эти последние слова Сайленс произнес очень четко и, окинув нас взглядом, многозначительно добавил: — Да-да, стал дикарем…

Никто не нашелся, что ответить.

— Сказать, что в человеке проснулся зверь, — это не всегда просто метафора, — продолжат доктор.

— Конечно нет!

— Но в том смысле, который вкладываю я, это может иметь очень буквальное и страшное значение. Древние инстинкты, которые никому и не снились, и меньше всего — их обладателю, могут вырваться наружу…

— Появление зверя с зубами, когтями и кровожадными инстинктами вряд ли можно объяснить атавизмом, — нетерпеливо перебил его Мэлони.

— Ну, вот вы и произнесли это слово, — заметил спокойно доктор. — Однако это тот самый случай, когда слово указывает лишь на результат, не выявляя самого процесса; появление зверя, который повадился на ваш остров и даже нападал на вашу дочь, имеет значительно более глубокий смысл, чем просто атавистические тенденции или откат к первобытным истокам.

— Только что вы говорили о ликантропии, — начал было Мэлони, сбитый с толку и явно изо всех сил пытающийся придерживаться только фактов, — кажется, я встречал это понятие, но право же… право, его ведь нельзя понимать буквально в наши дни! Эти предрассудки Средних веков едва ли…

Он обернул ко мне свое жизнерадостное красное лицо, и написанное на нем смятение в любое другое время вызвало бы у меня приступ громкого хохота, однако никогда мне не было настолько не до смеха, как в те минуты, когда Сайленс осторожно подготавливал священника к тому объяснению, которое постепенно вызревало и в моем собственном сознании.

— В средневековых представлениях данная идея могла быть сильно преувеличена — впрочем, для нас это не имеет значения, — терпеливо объяснял доктор, — ведь сейчас мы лицом к лицу столкнулись с современным примером того глубинного явления, которое всегда было фактом. На какое-то время давайте забудем о конкретных людях и рассмотрим определенные возможности.

С этим по крайней мере мы все согласились: пока не узнаем хотя бы немного больше, ни к чему говорить о Сангри или о ком-то еще.

— Основополагающим в этом прелюбопытном случае, — задумчиво произнес доктор, — является то, что двойник человека…

— Вы имеете в виду астральное тело? Об этом я, разумеется, слышал, — вставил, победно хмыкнув, Мэлони.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся доктор. — Так вот этот двойник, или текучее тело человека, как я говорил, при определенных условиях обладает способностью проецироваться и становиться видимым для окружающих. Достигается это с помощью определенных упражнений, а также некоторых лекарственных препаратов; кроме того, разрушающие тело болезни могут произвести тот эффект, который обычно сопутствует смерти, — выпустить на свободу этого двойника и сделать его видимым для окружающих. Конечно, каждый слышал о чем-то подобном; и все же это не настолько широко известно, и тот, кто сам не был свидетелем такого явления, вряд ли поверит, что текучее тело способно при определенных условиях воплощаться в иные, нечеловеческие формы, обусловленные основной для человека идеей или желанием. Ведь этот двойник, или, как вы его называете, астральное тело, на самом деле есть вместилище страстей, эмоций и желаний. Воистину это тело страстей — проецируясь, оно, как правило, принимает образ, выражающий ту всепоглощающую страсть, которая его и породила; ну а поскольку состоит это тело из материи весьма пластичной, оно готово влиться в любую навязываемую ему помыслами и желаниями форму.

— Да, я понимаю вас, — промямлил Мэлони, по всему виду которого было ясно, что сейчас он с большим удовольствием мирно колол бы дрова, напевая себе под нос.

— Некоторые люди устроены так, — продолжал Сайленс со все возрастающей серьезностью, — что их текучее тело очень слабо связано с физическим; в своем большинстве это индивиды со слабым здоровьем, но с сильными страстями; во время глубокого сна их двойник легко отделяется от материального тела и, движимый каким-либо всепоглощающим желанием, обретает образ животного и ищет удовлетворения своей страсти.

Даже при свете дня всем нам стало как-то не по себе, мы жались к теплу и друг к другу, а Мэлони все подбрасывал в костер хворост. Лишь доктор Сайленс, чей голос сливался с ворчанием ветра и вкрадчивым шепотом прибоя, оставался невозмутимым.

— Например, чтобы вам было понятно, — закончил он свою лекцию, — можно представить какого-нибудь субтильного молодого человека, который воспылал любовью к девушке, однако, сознавая, что чувства его безответны, он мужественно подавляет их внешние проявления. Понятно, что любая попытка подавления желания только усиливает его интенсивность, а в случае если двойник нашего молодого человека легко проецируется, то в глубоком сне запретное чувство может высвободиться из-под контроля человеческой воли, и тогда текучее тело способно принять поистине чудовищные формы, становясь видимым для окружающих. И если его преданность была сродни собачьей, хотя всепоглощающая страсть и оставалась скрытой, то текучее тело вполне может принять форму существа, кажущегося не то собакой, не то волком…

— Волком-оборотнем, вы хотите сказать? — воскликнул Мэлони, бледный как смерть.

Джон Сайленс успокаивающе махнул рукой.

— Оборотень — это истинно материальное явление, хотя в прошлом оно обрастало в фантазии темных, необразованных крестьян поистине фантастическими свойствами, превращаясь в едва не демонический образ. Оборотень представляет собой не что иное, как дикие и часто кровожадные инстинкты подверженного страстям человека, которые рыщут по свету, воплощенные в его текучем теле, теле его страстей и желаний. Сам же человек может ничего об этом не знать…

— То есть это не обязательно умышленно? — быстро и с облегчением переспросил Мэлони.

— Да. Поскольку это желания, высвободившиеся во сне из-под контроля сознательной воли. У всех так называемых примитивных народов этот страшный феномен называется одинаково — оборотень, «Wehr Wolf»;[53] он до сих пор вызывает у крестьян суеверный ужас, но в наши дни оно встречается все реже и реже, так как мир становится все более цивилизованным, эмоции — рафинированными, желания чуть теплятся, осталось мало людей, сохранивших ту неукрощенную натуру, которая способна генерировать столь интенсивные импульсы, да еще и проецировать их в образе животных.

— Подумать только! — воскликнул, задыхаясь от волнения, Мэлони. — Нет, я просто обязан сообщить вам то, что было доверено мне по секрету: в жилах Сангри есть частица дикарской крови — среди его предков были американские индейцы…

— Ну что же, давайте посмотрим, как это вписывается в нашу теорию, — спокойно прервал его доктор. — Итак, в Сангри есть примесь индейской крови, но, похоже, он абсолютно не осознавал своей психической неустойчивости, и только примитивная жизнь на острове, когда предмет его желаний был постоянно у него на глазах, разожгла неистовое пламя в его дикарской крови…

— Индейской крови, — поправил Мэлони.

— Пусть так, индейской, — согласился доктор. — Я хочу сказать, что по мере того, как в нем разгорается это дикарское пламя, ему необходима разрядка, ничем не ограниченный выплеск жизненной энергии. И что дальше?

Он пристально посмотрел на Мэлони, а тот тупо смотрел на него ничего не выражающим взглядом.

— Дикая жизнь, подобная той, что вы, например, ведете на этом острове, могла бы быстро пробудить его дикарские инстинкты — его глубоко захороненные инстинкты; результаты будут очень тревожными.

— А дальше тонкое тело, как вы его называете, воспользовавшись глубоким сном физического тела, попытается отделиться и удовлетворить свои желания… — сказал я, приходя на помощь окончательно запутавшемуся прелату.

— Именно, — подхватил Сайленс, — однако при этом само желание не является злонамеренным — оно остается во всех смыслах здоровым и чистым…

— Ох! — услышал я тяжкий вздох Мэлони.

— Стремление влюбленного к соединению с предметом любви становится неуправляемым, буйным, оно расчищает себе путь всеми дозволенными и недозволенными способами, — продолжал доктор, стараясь донести свою мысль до сознания прелата, скованного привычными предрассудками. — Следует помнить: желание обладать с легкостью становится безудержным и, воплощенное в какой-либо животной форме тонкого тела, может в клочья порвать все преграды на пути к сердцу любимого существа. Au fond,[54] это не что иное, как стремление к соединению, чудесное и абсолютно чистое желание растворить в себе или… — Сайленс на мгновение замолчал и, посмотрев в глаза Мэлони, многозначительно закончил: —…или самому погрузиться в кровь возлюбленного сердца…

Костер вдруг ярко вспыхнул и затрещал; я невольно вздрогнул, Мэлони же трясло как в лихорадке — он беспокойно вертел головой, бросая тревожные взгляды то на море, то на деревья. Ветер как раз утих, и последние слова доктора отчетливо прозвучали в тишине.

— Тогда… тогда он мог бы, наверное, и убить? — пробормотал наконец, запинаясь, Мэлони; его неестественная попытка при этом скептически усмехнуться была просто страшна.

— Мог бы, в отчаянии, — отозвался доктор Сайленс. Затем, после очередной короткой паузы, во время которой он явно решал, какие еще сведения разумно сообщить нам, продолжил: — Если же двойнику не удастся вернуться в свое физическое тело, то человек, которому это тело принадлежит, проснется дебилом — возможно, не проснется вообще.

Мэлони выпрямился, обретя наконец дар речи.

— Вы хотите сказать, что если этой текучей животной субстанции, чем бы она ни являлась, не дать возвратиться, то человек может никогда больше не проснуться? — спросил он дрожащим голосом.

— Да, он может умереть, — спокойно ответил доктор.

Нависшая над нами атмосфера зловещей тревоги сразу как-то разрядилась.

— Тогда не лучший ли это способ избавиться от дикаря… от этого зверя?.. — прогремел прелат.

— Конечно, это был бы идеальный способ убийства, которое невозможно раскрыть, — прозвучал суровый ответ, произнесенный так же невозмутимо, как говорят о погоде.

Мэлони заметно пал духом, а я подбросил хворосту в костер.

— Большая часть жизненных сил человека, а также наиболее тонкая составляющая физического тела, покидает его вместе с двойником, — пояснил доктор Сайленс, немного помедлив. — Так что оставленное материальное тело истощено как в физическом, так и в психическом плане. Оно значительно уменьшается в размерах, представляясь стороннему взгляду каким-то ссохшимся и сжавшимся — похожее можно наблюдать с телом медиума во время сеанса. И еще: любая, самая незначительная царапина или повреждение, нанесенные двойнику, будут точно воспроизведены по принципу зеркального отражения на пребывающем в трансе физическом теле…

— Повреждение, нанесенное одному, будет в точности воспроизведено на другом? — переспросил Мэлони с вновь возрастающим возбуждением.

— Без сомнения, поскольку связь физического тела с двойником не прерывается, так как она материальная, хотя и осуществляется посредством предельно тонкой, возможно, эфирной материи. Рана словно по невидимому мостику переходит от одного к другому, а если бы эта эфемерная связь прервалась, наступила бы смерть.

— Смерть… — повторил Мэлони про себя. — Смерть!.. — Мысли его, очевидно, начинали проясняться, и, с тревогой вглядываясь на наши лица, он наконец спросил: — Стало быть, этот зверь настоящий, из плоти и крови? Ну да, конечно, как бы он мог иначе разорвать палатку и поранить мою дочь? А этот вой и следы лап? Так вы имеете в виду, что за счет истощенного физического тела двойник…

— …в достаточной степени материален, чтобы произвести видимые действия. — докончил за него доктор. — И хватит об этом, ибо понять прохождение тонкой материи сквозь плотную столь же трудно, как и объяснить способность человека при помощи одной лишь мысли сломать кости еще не родившегося ребенка.

Доктор Сайленс указал на море, затравленно озиравшийся Мэлони вздрогнул всем телом и обернулся. Из-за дальней оконечности острова появилось каноэ…

Сангри был без шляпы, и его загорелое лицо впервые показалось мне — думаю, и всем нам — чужим, словно мы видели кого-то другого. Вот он встал в лодке, чтобы закинуть удочку, и, честное слово, стал как две капли воды похож на индейца. Я вспомнил выражение его лица, которое видел пару раз, — ну да, точно, во время той памятной вечерней молитвы! — и по спине моей невольно пробежал холодок.

В эту минуту Сангри обернулся, увидел нас у костра, и на лице его появилась улыбка, обнажившая сверкнувшие на солнце белоснежные зубы. Канадец явно находился в своей стихии и был очень привлекателен. Он прокричал нам что-то про свой улов и вскоре, войдя в лагуну, исчез из виду.

Какое-то время мы молчали.

— Каково же лекарство? — спросил наконец Мэлони.

— Оно в том, чтобы не душить эту дикую первозданную силу, а управлять ею, находя приемлемые отдушины и вовремя выпуская пар, — ответил доктор Сайленс. — Ибо это аккумулированная энергия, которая является очень ценным сырьем, ее надо взращивать и лелеять, не отделяя от тела смертью, но находя для нее высшие применения. Самое лучшее и быстродействующее лекарство из всех, — закончил он очень мягко, положив руку на плечо прелата, — подвести эту силу к объекту ее страсти, если только объект не настроен безнадежно враждебно; дать ей успокоиться там, где…

Доктор резко прервал свою речь, так как по глазам Мэлони увидел, что тот понимает его без слов.

— Джоан? — воскликнул священник, задыхаясь.

— Джоан! — кивнул головой Джои Сайленс.

* * *

Мы все рано отправились спать. День был необычно теплым, и после захода солнца на остров опустилась удивительная тишина. Кругом ни звука, кроме того слабого призрачного пения, что неотделимо от соснового леса даже в самый тихий день, — едва слышного блуждающего звука, как если бы у ветра были волосы и он летел, распустив их над землей.

Внезапно в воздухе похолодало, на море опускался туман. Он лег над водой рваными лоскутами, затем эти клочья слились и стали надвигаться на нас белой стеной. Воздух был неподвижен, от елей остались лишь плоские, словно вырезанные из металла силуэты; море растеклось жидким маслом. Казалось, воздух стал свинцовым, и все вокруг замерло, изнемогая под этой непомерной тяжестью; пламя нашего костра — самого большого за все время — поднималось вверх прямо, будто башня готического собора.

Когда я, затоптав угольки костра, последовал за остальными к палаткам, первые полосы тумана уже медленно расползались между деревьев, походя на белые руки, нащупывающие путь. К запаху дыма примешивались запахи мха, земли, коры и особый аромат Балтики — запах солоноватых водорослей, так пахнет при отливе речное устье.

Трудно объяснить, почему мне казалось, что эта непроницаемая тишина лишь видимость, за которой скрывается какая-то интенсивная деятельность; возможно, в каждом настроении содержится скрытый намек на его противоположность, поэтому я и ощущал по контрасту яростную, бьющую через край энергию, как это бывает в глубокое затишье перед грозой. Я ступал осторожно, чтобы сломанная веточка или покатившийся камешек не обрушили этот хрупкий покой, в мгновение ока превратив его в сметающую все на своем пути лавину. Разумеется, эта обостренная чувствительность явилась следствием того нервного напряжения, которое владело мною все эти дни.

Раздеться и лечь казалось столь же невозможным, как раздеться и пойти купаться. Что-то заставляло меня быть начеку и выжидать. Я сидел в палатке и настороженно прислушивался. Примерно через полчаса мои смутные подозрения оправдались: полог вдруг заколебался, и кто-то переступил через веревки, натягивающие стены палатки… Джон Сайленс…

Тихое появление своего друга я воспринял как предзнаменование скорой развязки, теперь скрывающаяся за его покоем энергия должна была вот-вот претвориться в действие. Конечно же, этим экзальтированным ощущением фатального исхода я был целиком обязан своему возбужденному состоянию, поскольку присутствие Джона Сайленса всегда служило сигналом начала решительных действий, — кстати, вошел он, едва кивнув, лишь жестом обозначив серьезность момента.

Доктор присел на край моего матраца, и я подвинул к нему одеяло, чтобы он мог укутать ноги. Потянув на себя входной полог, Сайленс закрыл вход в палатку, но не успел расположиться, как шелковые стены вновь заколебались и, споткнувшись, ввалился Мэлони.

— Сидим в темноте? — спросил он смущенно и повесил на гвоздь центрального шеста свой фонарь. — Я просто заглянул покурить. Полагаю…

Прелат посмотрел по сторонам, поймал взгляд Сайленса и не закончил фразу. Сунув трубку обратно в карман, он начал тихонько напевать — это его мурлыканье себе под нос я в последнее время возненавидел.

Доктор наклонился вперед, открыл крышку фонаря и задул огонь.

— Говорите тихо, — прошептал он, — и не чиркайте спичками. Прислушивайтесь к звукам и движениям в лагере и будьте готовы последовать за мной по моему сигналу.

Света было вполне достаточно, чтобы, не напрягаясь, видеть лица, и я заметил, как Мэлони вновь окинул нас быстрым взглядом.

— Лагерь спит? — тихо спросил через некоторое время Сайленс.

— Если только Сангри… — ответил священник так же лихо. — Насчет женщин не знаю, думаю, они и не ложились…

— Тем лучше, — отозвался доктор и добавил: — Хорошо бы туман чуть рассеялся и проглянула луна, позже ее свет нам может очень пригодиться.

— Мне кажется, туман поднимается, — прошептал в ответ Мэлони. — Он уже выше деревьев.

Трудно сказать, почему от этого простого обмена наблюдениями пробирала дрожь. Возможно, дело в той беспрекословной покорности, с которой Мэлони подчинился доктору, — это, конечно же, произвело на меня впечатление. Впрочем, и без того было ясно, что каждый из нас отдает себе отчет в серьезности ситуации, готовясь всю ночь быть начеку.

— Сообщайте мне о малейшем шорохе, — повторил Джон Сайленс, — и не делайте ничего опрометчивого.

Он передвинулся ко входу, приподнял полог палатки и закрепил его на шесте так, чтобы можно было обозревать окрестность. Мэлони перестал напевать и вместо этого начал чуть слышно насвистывать, потчуя нас попурри из церковных гимнов и популярных песенок.

Вдруг палатка заколебалась, как будто кто-то ее тряхнул.

— Поднимается ветер, — прошептал священник и откинул полог до предела.

Струя холодного сырого воздуха заставила нас зябко поежиться и одновременно донесла шорох набежавшей на берег волны.

— Переменился на северный, — добавил Мэлони, смешав свой голос с приглушенными вздохами деревьев. — Туман теперь наверняка рассеется. Я уже вижу над морем просветы…

— Тише! — шикнул доктор на прелата, который говорил слишком громко.

Мы опять погрузились в напряженное ожидание, безмолвие которого прерывалось лишь легким шелестом палатки, когда кто-либо из нас, меняя положение, задевал шелковую стену, да еще нарастающим шумом волн у внешнего побережья нашей «подковы». Тихо и монотонно подвывал ветер, под слабое постукивание метронома — это на палатку падали с ветвей капли — перебирая деревья, словно струны огромной арфы.

Так мы просидели более часа, и нам с Мэлони все труднее становилось бороться со сном, как вдруг доктор поднялся и выглянул наружу. Через минуту он исчез…

Освободившись от его властного присутствия, прелат придвинул свое лицо почти вплотную к моему.

— Что-то мне не нравится эта игра в ожидание, — прошептал он, — но Сайленс и слышать не хотел, чтобы я остался со своими; сказал, что мое присутствие может помешать развитию событий.

— Ему виднее, — буркнул я хмуро.

— В этом никто и не сомневается, — бубнил Мэлони в самое мое ухо. — Это все двойник, как он его называет, или, по Писанию, дьявольская одержимость. Как бы там ни было, дело нечистое. У меня там снаружи винтовка на взводе припрятана, и еще я взял с собой вот это…

Прелат поднес к моему носу карманную Библию, в былые времена он с ней не расставался.

— Одно опасно, другое бесполезно, — прыснул было я, но вовремя сумел сдержать свой смех: в конце концов, он мог решать за себя сам. — Наша безопасность в том, чтобы безоговорочно следовать рекомендациям доктора.

— Я думаю не о себе, — резко перебил Мэлони, — если сегодня ночью что-нибудь случится с Джоан, я сначала буду стрелять и только потом молиться! — Спрятав книгу в задний карман, он выглянул наружу. — Интересно, что это он делает? Ходит вокруг палатки Сангри и как-то чудно жестикулирует. И выглядит так таинственно — то исчезнет в тумане, то вновь появится!

— Просто положитесь на него и ждите, — быстро проговорил я, так как доктор уже возвращался. — Помните, Сайленс знает, что делает. Я видел, как он справлялся и с более тяжелыми случаями.

Мэлони отодвинулся вглубь, когда в проеме палатки появился доктор.

— Его сон очень глубок, — прошептал Сайленс, усаживаясь у входа. — Канадец в состоянии каталепсии, и его двойник может высвободиться в любой момент. Но я предпринял меры, чтобы удержать его в палатке: он не выйдет из нее, пока я ему не позволю. Следите за ней, а заметите что-нибудь подозрительное, дайте мне знать. — Он пристально посмотрел на прелата. — Но никакого насилия, никакой стрельбы, помните об этом, мистер Мэлони, если не хотите быть повинным в убийстве! Причините зло двойнику — и оно немедленно отразится на физическом теле Сангри. Лучше бы вы разрядили свое ружье, и немедленно.

Голос его был строг. Священник вышел, и я услышал, как он высыпает патроны из магазина винтовки. Вернувшись, он сел поближе к проему палатки и до того, как мы из нее вышли, не спускал глаз с доктора Сайленса, силуэт которого вырисовывался на фоне неба.

Тем временем ветер над морем усилился и, образовывая то тут, то там просветы, стал гонять клочья тумана, как будто они были живыми.

Было далеко за полночь, когда мое внимание привлекли глухие удары, но сначала, не в силах справиться со своим напряжением, я никак не мог понять, откуда доносится этот звук, и вообразил, что это доносящаяся с моря канонада. И только с помощью Мэлони, который до тех пор тряс меня за плечо, пока я не вернулся к реальности, мне наконец стало ясно, что источник шума был совсем рядом, всего в нескольких шагах.

— Это из палатки Сангри! — взволнованно прошептал прелат.

Вытянув шею, я выглянул за угол, но белые, гонимые ветром клочья тумана так походили на сорванный с крепления шелк, что прошло несколько секунд, прежде чем мне удалось разглядеть неподвижное светлое пятно палатки. Она ходила ходуном, а раздувавшиеся, насколько позволяли веревки, боковые полотнища хлопали, как крылья, издавая тот самый, похожий на далекую пушечную пальбу звук. Что-то живое ожесточенно рвалось изнутри, неизменно натыкаясь на туго натянутую материю, словно огромная, бьющаяся о стены и потолок бабочка. Палатка раздувалась и раскачивалась.

— Клянусь Юпитером, он рвется наружу! — пробормотал священник, резко вставая и машинально хватаясь за свою разряженную винтовку.

Я тоже вскочил, вряд ли сознавая, с какой целью, а просто стремясь быть готовым к любой неожиданности. Однако Джон Сайленс, опередив нас обоих, уже стоял у входа, загораживая проем. И когда он заговорил, в его голосе было нечто, заставившее нас немедленно и беспрекословно подчиниться.

— Прежде всего — палатка женщин, — тихо сказал он, бросив острый взгляд на Мэлони, — а если мне понадобится ваша помощь, я позову.

Священника не надо было уговаривать — вне себя от беспокойства за своих женщин, он, мгновенно проскользнув мимо меня, выскочил наружу; молча, то и дело поскальзываясь на мокрой земле, обошел стороной шевелящуюся палатку и исчез среди несущихся навстречу клочьев тумана.

Доктор Сайленс повернулся ко мне:

— Слышали шаги около получаса назад?

— Нет.

— Они были необычайно легкими — почти бесшумная поступь зверя. А теперь идите за мной, нельзя терять ни минуты, если мы хотим спасти этого несчастного парня от проклятия и заставить его двойника успокоиться. — И, внимательно вглядевшись в меня в полумраке, он прошептал, отчетливо выделяя каждое слово: — Джоан и Сангри, безусловно, созданы друг для друга. Думаю, девушка это знает не хуже, чем он…

Сознание мое помутилось, но уже в следующее мгновение что-то у меня в мозгу прояснилось, и я понял, что доктор прав. Однако все это было столь странным и невообразимым, столь далеким от привычной действительности, что мне уже стало казаться, будто все окружающее — и люди, и слова, и палатки — обман, коварная игра моего воспаленного воображения, и, когда рассеется морской туман, мир станет прежним, нормальным.

Мы покинули замкнутое пространство маленькой палатки, холодный ветер обжигал нам щеки. Вздохи деревьев, разбивающиеся внизу о скалы волны, летящие мимо нас обрывки тумана создавали иллюзию того, что наш остров снялся с якоря и теперь плывет, подобно гигантскому плоту.

Доктор быстро и молча шел к палатке канадца, бока которой поочередно вздувались, оттого что внутри беспокойно металось существо, принадлежащее некой мрачной и пагубной стороне жизни. Уже на подступах Джон Сайленс помедлил и поднял руку, чтобы остановить меня. Нас отделяло от палатки футов десять.

— Прежде чем я его выпущу, вы должны убедиться сами, что реальность волка-оборотня не подлежит никакому сомнению, — сказал он. — Конечно, материя, из которой он состоит, недостаточно плотна для обычного зрения, однако вы обладаете способностями, которые позволят вам кое-что увидеть…

Доктор добавил что-то еще, но я не расслышал: мои ощущения путались, так как Сайленса окружал какой-то зыбкий, неуловимо вибрирующий ореол. Конечно, это было результатом мощной концентрации его психических сил, которая распространялась на весь лагерь и на всех его обитателей. Чувствуя себя под защитой этого невидимого щита, я без особого страха смотрел, как сотрясаются шелковые стены, и внимал глухим ударам, доносившимся изнутри.

За палаткой Сангри росло несколько сосен, а спереди и с боков простиралось пустое пространство. Полог был широко раскрыт, и любому обычному зверю не стоило бы никаких трудов выйти и убежать. Доктор Сайленс подвел меня очень близко и остановился у какой-то незримой границы, которую старался не переходить. Затем он пригнулся, сделав мне знак следовать его примеру. Глядя через его плечо, я в призрачном мерцании, которое, казалось, исходило от повисшей в палатке туманной дымки, увидел спящего Сангри — его тело мутным пятном выделялось на ложе из веток и смятых одеял. Но что это? Над простертым канадцем, словно хищник в клетке, металось нечто темное о четырех ногах; на фоне светлых шелковых стен можно было довольно ясно различить заостренную морду и торчащие уши, время от времени вспыхивали злые глаза и поблескивали острые белые клыки.

Я замер, стараясь не дышать, более того, даже не думать — наверное, из страха, что это существо может почуять мое присутствие; страдание, которое терзало мою душу, было вызвано чем-то гораздо более глубоким, чем просто боязнь за собственную безопасность или зрелище чего-то немыслимого, чудовищного. Беспросветное отчаяние захлестнуло меня. Сознание того, что Сангри брошен на произвол судьбы в этом тесном замкнутом пространстве вместе с жуткой проекцией самого себя, что он лежит, погруженный в каталептический сон, совершенно не подозревая, что призрачный оборотень живет его жизнью и его энергией, — все это сообщало происходящему зловещий оттенок кошмара. Ни до, ни после ни один случай из оккультной практики Джона Сайленса — а их было много, и почти все они были страшными! — не убеждал меня столь разительно в трагическом непостоянстве человеческой личности, в ее непредсказуемой изменчивости, коварной текучести, в неограниченных, смущающих душу дьявольским искусом возможностях ее трансформации.

— Отойдите, — прошептал доктор после того, как мы в течение нескольких минут наблюдали за отчаянными усилиями плененного двойника высвободиться из очерченного усилием мысли и воли крута, — отойдите чуть дальше, я выпущу его.

Мы отошли ярдов на десять. Все напоминало действие фантастической пьесы или страшный, давящий ночной кошмар — казалось, я вот-вот очнусь и увижу сбившиеся на груди одеяла.

Каким-то неведомым магическим заклинанием, которое я в своем смятении и расслышать-то толком не мог, доктор осуществил задуманное, и только через минуту меня вывел из оцепенения его резкий голос:

— Он вышел! Теперь смотрите!

В тот самый миг внезапный порыв ветра с моря разогнал туман, открылась полоска неба, и луна, призрачная и неестественная, как свет театральной рампы, внезапно осветила вход в сразу переставшую содрогаться палатку Сангри, на пороге которой, настороженно вытянув вперед морду, стояло какое-то животное.

И хотя оно, изготовившись к прыжку, всем телом приникло к земле, мне все же удалось оценить его размеры: зверь был величиной с теленка и казался не столь упитанным, как мастиф, но и не столь поджарым, как волк. Потом шерсть его на спине встала дыбом, и он хищно оскалил пасть, обнажив острые белые клыки.

Думаю, никому, кроме меня, не доводилось наблюдать на протяжении нескольких минут столь чудовищное явление, как оборотень. Самое кошмарное состояло в том, что чем пристальнее вглядывался я в призрачного зверя, тем отчетливее проступали на волчьей морде знакомые черты… Это был Сангри, и в то же время не он: и острый холодный взгляд, и хищный оскал, и взъерошенная шерсть, и стоящие торчком уши — все свидетельствовало, что это зверь, и тем не менее на волчьей морде запечатлелось то самое жутковатое выражение безумной и неуемной страсти одинокой и страждущей души, которое не однажды грозовой зарницей озаряло лицо канадца, только теперь этот мимолетный проблеск, лишенный контроля человеческого разума, застыл, превратившись в личину оборотня. Так вот, значит, во что воплотилось столь долго подавляемое страдание глубоко любящей души Сангри, нашедшей выражение в единственной, чистой и неистовой страсти!

И все же я не мог отделаться от ощущения, что все это иллюзия. Внезапно я вспомнил удивительные метаморфозы, которые могут происходить с человеческим лицом при циркулярном безумии, когда меланхолия сменяется бурной радостью; вспомнил о воздействии гашиша, который придает человеку сходство с той птицей или животным, которые наиболее близки его сокровенной сущности, и уже готов был отнести слияние лица Сангри с волчьей мордой на счет какого-то фатального обмана чувств. Да-да, я сошел с ума, бредил, мне все приснилось! И волнения прошедшего дня, и это тусклое мерцание звезд, и колдовской туман — все сошлось, чтобы сыграть со мной злую шутку. Каким-то неведомым образом мои органы чувств оказались во власти магических чар. Всей этой абсу рдной фантасмагории необходимо положить конец!..

И тогда в мое душевное смятение, словно колокол в тумане, ворвался голос Джона Сайленса, заставив меня вновь осознать реальность происходящего:

— Сангри в облике своего двойника!

Взглянув на оборотня более спокойно, я ясно у видел, что это действительно лицо канадца в зверином обличье, в котором неуловимо проглядывало что-то удивительно трогательное; так иногда в тоскливых собачьих глазах видна душа.

Доктор тихо и мягко окликнул оборотня:

— Сангри! Сангри! Несчастное ты существо! Узнаешь меня? Понимаешь, что творишь, обернувшись телом своих желаний?!

Впервые с момента своего появления существо пошевелилось. Поводив ушами, оно село на задние лапы. Затем, подняв голову и обратив морду к небу, открыло свою страшную пасть и испустило протяжный горестный вой.

И когда я услышал этот восходящий к небесам вой, у меня перехватило горло и сердце, казалось, на мгновение остановилось — так мог выть и зверь, и человек. Подобный тоскливый вопль мне не раз приходилось слышать в западных американских штатах, где все еще воюют и охотятся индейцы. Ну конечно, это был крик краснокожего!

— Индейская кровь! — прошептал Джон Сайленс, когда я схватил его за рукав. — Голос предков!..

Этот душераздирающий, молящий о пощаде вопль, в котором надорванный человеческий голос слился с диким завыванием кровожадного зверя, пронзил мне сердце, задев поистине сокровенные струны; затронуть их ни до ни после не удавалось ни музыке, ни голосу — страстному ли, нежному ли, мужскому, женскому или детскому…

Эхо этого скорбного гласа разнеслось в тумане меж деревьев и затерялось где-то вдали над невидимым морем. И частица моего Я, уже никак не связанная с органами слуха, последовала за ним. Полностью поглощенный страданием моего несчастного собрата, я на несколько минут утратил всякое представление о реальности…

Привел меня в себя Джон Сайленс.

— Слушайте! — тряхнул он меня за плечо. — Слушайте!

Затаив дыхание, мы прислушались.

Откуда-то издали, через весь остров, сквозь деревья и подлесок слабо доносился схожий вопль — резкий и все же чудно мелодичный, потрясающий своей особой дикой прелестью, которая не поддается описанию, он то нарастал, то стихал в ночном воздухе.

— Это на той стороне лагуны, — воскликнул доктор Сайленс, на этот раз громко и без всякой опаски. — Это Джоан! Она откликается ему!

Опять раздался и затих этот чудесный крик, и в тот же миг зверь опустил голову и легким быстрым галопом помчатся на голос, исчезнув в тумане, как сотканное из дымки видение.

Доктор рванулся ко входу в палатку Сангри, я устремился за ним и, заглянув внутрь, увидел лежащее на ветвях и полуприкрытое одеялами маленькое усохшее тело, из которого ушла большая часть жизненной субстанции и немало собственно телесной материи, перетекшей в иную форму жизни, в тело желаний и страстей.

Применив один из своих тайных магических методов, технику которых в тот период моего ученичества я никак не мог понять, доктор Сайленс очертил круг вокруг палатки с лежащим в ней телом.

— Теперь он не сможет вернуться, пока я не позволю, — сказал он и со всех ног побежал в лес, а я, стараясь не отставать, за ним.

Мне уже доводилось удивляться способности моего наставника с поразительной быстротой преодолевать самую непроходимую лесную чащу, теперь нее я мог убедиться еще и в его умении видеть в темноте. Лишь только мы покинули открытое пространство около палатки, деревья, казалось, поглотили малейшие признаки света, и я познал то особое свойство, которое, говорят, хорошо развито у слепых, — чувство препятствий.

Лавируя между деревьями, мы дважды слышали горестный вой, который быстро приближался к слабому ответному крику на противоположной оконечности острова.

Когда, наконец, деревья расступились и мы, разгоряченные и задыхающиеся, очутились на том скалистом мысу, с которого в море уходили обнаженные гранитные глыбы, ощущение было такое, словно мы попали в светлый день. На фоне моря и неба выделялась одинокая человеческая фигура. Джоан!..

Я сразу заметил нечто странное и необычное во внешности девушки, но, лишь подойдя совсем близко, понял, в чем дело. Хотя на губах Джоан играла счастливая улыбка, озаряющая ее лицо неземным блаженством, глаза невидяще смотрели в одну точку и казались безжизненными и стеклянными.

Я импульсивно подался к девушке, но доктор Сайленс остановил меня:

— Нельзя! Ни в коем случае не будите ее!

— То есть как? — недоуменно воскликнул я, вырываясь.

— Она спит сомнамбулическим сном. Шок внезапного пробуждения может нанести непоправимый вред.

Обернувшись, я пристально посмотрел на доктора. Он был абсолютно спокоен. Я начинал кое-что понимать — уловил, вероятно, какие-то его мысли.

— Бродит во сне, вы хотите сказать?

Сайленс кивнул.

— Она идет ему навстречу. Он, должно быть, с самого начала притягивал ее — непреодолимо, магнетически.

— А разорванная палатка и рана девушки?

— Когда Джоан спала не так глубоко, чтобы войти в сомнамбулический транс, он не находил ее и инстинктивно, без всякой задней мысли бродил в поисках своей возлюбленной, она, конечно же, просыпалась и приходила в ужас…

— Значит, в глубине сердца они любят друг друга?.

Джон Сайленс улыбнулся своей загадочной улыбкой.

— Любят глубоко и искренне, как могут любить лишь простые, не испорченные цивилизацией души. Если бы только они оба осознали свою любовь в состоянии бодрствования, двойник канадца прекратил бы эти ночные вылазки. Я его излечу, и он успокоится…

Не успел доктор произнести эти слова, как слева от нас послышался шорох ветвей, густые кусты раздвинулись, и из чащи выскочил зверь.

Поступь его была практически не слышна — в абсолютной тишине до нас доносились лишь его тяжелое дыхание да хруст подлеска под мощными лапами. Он мчался к Джоан; девушка подняла голову и обратила к нему сияющее счастьем лицо. Но тут из темноты вынырнуло каноэ, тихо и незаметно проплывшее вдоль внутреннего побережья лагуны; на средней банке сидел Мэлони…

Только потом я понял, что мы были ему не видны, так как стояли на фоне темных деревьев; зато фигуры Джоан и зверя прелат видел очень хорошо. Он встал и, широко расставив для равновесия ноги, как-то странно вскинул руки, в которых что-то блеснуло.

— Джоан, девочка, отойди, чтобы тебя не задело! — крикнул священник, и голос его был страшен в мертвой тишине.

В тот же миг грохнул выстрел, и фигура животного, подскочив высоко вверх, отлетела в тень и растворилась, как ночная мгла, как клочок тумана. Джоан немедленно открыла глаза, огляделась, словно только что проснувшись, по сторонам и, прижав обе руки к сердцу, упала с пронзительным криком ко мне на руки.

В ответ через лагуну донесся вой — тонкий, скулящий, жалобный. Он раздавался из палатки Сангри.

— Идиот! — не сдержался Сайленс. — Вы ранили его!

Сбежав к берегу, он оттолкнул причалившего прелата и вскочил в его каноэ. Не успели мы и глазом моргнуть, как доктор уже выгребал на середину лагуны.

Проклиная Мэлони за непослушание, я старался поудобней уложить девушку на землю. Прелат же был весьма деловит — заботливо укрывал ее своим пальто и брызгал в лицо водой.

— По крайней мере я не ранил Джоан, — услышал я его бормотанье, когда она повернулась, открыла глаза и слабо ему улыбнулась. — Клянусь, пуля попала в цель.

Девушка посмотрела на него непонимающим взглядом — она все еще была как во сне и явно воображала себя рядом с тем, кто явился ей в трансе. Странная сомнамбулическая просветленность до сих пор владела ее сознанием, хотя внешне она казалась смущенной и растерянной.

— Куда он ушел? Исчез так внезапно… Успел только крикнуть, что его ранило… — бормотала она, глядя на отца, как будто не узнавала его. — И если они что-нибудь сделали с ним — они сделали это и со мной, потому что он для меня больше, чем…

По мере того как Джоан приходила в сознание, речь ее становилась все бессвязнее, наконец она вообще замолчала, словно вдруг осознав, что выдает свою тайну. Но всю дорогу, пока мы осторожно несли ее через лес, девушка улыбалась и, повторяя, как заклинание, имя Сангри, спрашивала, не ранен ли он. Мне стало ясно, что дикая душа одного призвала дикую душу другого, и в тайных своих глубинах эти двое услышали и поняли зов друг друга. Джон Сайленс был прав: подсознательно Джоан любила Сангри с самого начала, как любила его сейчас, только не сознавала этого. Если бы ее нормальное бодрствующее сознание признало этот факт, они бросились бы навстречу друг другу с одинаковой страстью, и страдания юноши прекратились бы, так как неистовое желание, владевшее им, было бы наконец удовлетворено…

* * *

В палатке Сангри мы с доктором Сайленсом просидели остаток ночи — этой чудесной ночи с привидениями, которая столь странно приоткрыла нам завесу над новым блаженством и новым адом; канадец метался на своей постели из ароматических ветвей в сильной горячке, на его щеках выступили два необычных темных пятна, пульсирующие жестокой болью, хотя на коже не было видно ни повреждений, ни каких-либо признаков кровотечения.

— Мэлони, как видите, не промахнулся, — шепнул мне доктор Сайленс, когда священник ушел в свою палатку, уложив предварительно Джоан около матери, которая, кстати, за всю ночь ни разу не проснулась. — Вероятно, пуля навылет прострелила морду зверя, поскольку пятна абсолютно симметричны, они останутся у парня на всю жизнь. Это самые необычайные следы ранения, магически спроецированные на лицо юноши от раненого двойника. Со временем эти страшные отметины могут уменьшиться, но все равно будут видны до самой смерти Сангри — только тогда при отделении тонкого тела они исчезнут…

Его слова мешались в моем потрясенном сознании с мучительными стонами спящего канадца, которым вторило завывание ветра снаружи, ну а если мой взгляд останавливался на этих зловещих пятнах на лице Сангри, то все мои мысли мгновенно застывали, парализованные страшным зрелищем.

Однако даже в своей прострации я не мог не отметить, с какой быстротой и легкостью лагерь вновь погрузился в покой и сон, — казалось, внезапно опустился непроницаемо черный занавес, скрывший от глаз зрителей дальнейшее театральное действие, но ничто так живо не способствовало ощущению, что я присутствовал на каком-то визионерском спектакле, как драматические перемены в поведении девушки.

Впрочем, изменения эти не были столь неожиданными, какими представлялись на первый взгляд. Где-то подспудно, в глубинных сферах сознания, тайно даже для самого человека вызревают эмоции, которые выходят на поверхность благодаря некой психологической кульминации. Вне всяких сомнений, любовь Джоан к канадцу все это время постоянно и неотвратимо росла, теперь же она вырвалась наружу, так что девушка смогла наконец ее осознать — вот и все.

Присутствие Джона Сайленса, всегда столь мягко, но сильно воздействующее на обстановку, произвело эффект своеобразного катализатора и чрезвычайно ускорило прозрение двух «диких» влюбленных. Тогда-то и наступила та самая психологическая кульминация, которая необходима для обнажения подспудной страсти. Глубинное знание прорвалось в обыденное сознание девушки — взаимная любовь стала настоящим шоком, откровением, потрясшим их обоих и открывшим Джоан правду, в которой уже невозможно было усомниться.

— Теперь он спокойно спит, — сказал доктор, прервав мои размышления. — Если вы немного посидите около него, я схожу к Мэлони и помогу ему привести в порядок мысли. — Он улыбнулся, предвкушая это «приведение в порядок». — Прелат никогда до конца не поймет, каким образом рана призрачного двойника перешла на физическое тело, но, но крайней мере, я смогу убедить его, что чем меньше он завтра будет говорить и «объяснять», тем скорее все пойдет своим мирным чередом.

Сайленс тихо удалился, Сангри же, словно почувствовав его отсутствие, повернулся во сне и застонал от боли.

А в тихий час перед рассветом, когда острова цепенели в безмолвии, когда ветер и море еще спали, а звезды по-прежнему мерцали сквозь редеющий туман, через хребет, отделяющий мужскую половину лагеря от женской, неслышно прокралась чья-то тень и подошла ко входу в палатку. Просидев около пострадавшего всю ночь, я клевал носом и не сразу осознал ее присутствие. Но вот полог осторожно приподнялся, и внутрь заглянула Джоан…

В то же мгновение Сангри проснулся и сел на своей постели из веток. Он узнал ее прежде, чем я успел открыть рот, и тихо вскрикнул. В этом крике сошлись и боль, и радость, на этот раз вполне человеческие. И девушка двигалась уже не в сомнамбулическом сне, но полностью отдавая себе отчет в том, что делала. Я едва успел удержать канадца и не дать ему вскочить.

— Джоан! Джоан!

— Я здесь, теперь я всегда с тобой, — и, проскользнув мимо меня в палатку, она бросилась к нему на грудь.

— Я знал, что в конце концов ты придешь ко мне, — услышал я шепот счастливого юноши.

— Я долго не могла этого понять, оно было слишком велико, — пробормотала смущенная Джоан, — и я долго боялась…

— А как же сейчас?! — прошептал он чуть громче. — Теперь ты ничего не боишься во мне?..

— Ничего-ничего! — воскликнула она. — Ничего-ничего!..

Я вывел Джоан из палатки. Девушка пристально, не мигая, смотрела на меня сияющими глазами — перемена, казалось, коснулась всего ее существа. Еще не совсем оправившись от своего сомнамбулического состояния, она интуитивно догадывалась обо всем, что знал я.

— Днем вам стоило бы побеседовать с Джоном Сайленсом, — мягко сказал я, провожая ее к палатке.

Я расстался с ней у входа, а когда возвращался назад, чтобы занять свое место у постели Сангри, увидел, как первые лучи зари осветили далекий морской горизонт за едва видневшимися островами.

И как будто для того, чтобы напомнить о вечной близости комического и трагического, в глаза мне бросились две маленькие детали, произведшие на меня столь яркое впечатление, что я помню их по сей день. Палатка, у входа в которую я только что оставил дрожащую от счастья Джоан, сотрясалась от могучего храпа вахтенной, позабывшей обо всем и на том, и на этом свете; а из палатки Мэлони вместе со слабым светом фонаря сочились то нарастающие, то угасающие монотонные звуки — голос человека, молящегося своему Богу…

Перевод И. Поповой

Литературная редакция В. Крюкова

1

Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. Новосибирск, 1987. С. 7.

2

Цзи Юнь. Заметки из хижины Великое в малом. М., 1974. С. 32.

3

Гуревич А. Я. Культура и общество средневековой Европы глазами современников. М., 1989. С. 19.

4

Грибанов А. Б. Заметки о жанре видения на Западе и Востоке // Восток — Запад. Вып. 4. М., 1989. С. 65

5

Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. С. 392, 396.

6

Стеблин-Каменский М. И. Культура Исландии. Л., 1967. С. 170.

7

Не может быть: Альманах чудес, сенсаций и тайн. Вып. 2. М., 1991. С. 166.

8

Звездочтец: Русская фантастика XVII века. М., 1990. С. 187–200.

9

Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. С. 393.

10

Блэквуд предпочитал называть этот цикл романом. «Несколько случаев из оккультной практики доктора Джона Сайленса», своеобразный и единственный в творчестве Блэквуда роман, состоящий из пяти самостоятельных эпизодов, объединенных одним персонажем, был впервые опубликован в 1908 г. — Примеч. ред.

11

Холл Мэнли П. Энциклопедическое изложение Масонской, Герметической, Каббалистической и Розенкрейцеровской Символической Философии. Новосибирск, 1992. С. 510–511.

12

Майринк Г. Ангел Западного окна. СПб., 1992. С. 450.

13

Геродот. История. Л., 1972. С. 213.

14

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 530.

15

Dumas F. R. Dossiers secrets de la sorsellerie P., 1971. P. 129–138.

16

Форчун Д. Психическая самозащита. M., 1993. С. 45–46.

17

Серафим Роуз (иеромонах). Душа после смерти. М., 1992. С. 107.

18

Edde G. Geobiologic chinoise le feng-schui // Le chant de la Licorne. № 23. P. 18.

19

Сихменов В. Я. Китай, страницы прошлого. М., 1987. С. 51.

20

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1869. С. 220.

21

Потебня А. А. Слово и миф. М., 1989. С. 330–331.

22

Немецкое название столицы Словакии Братиславы. — Примеч. ред.

23

Отрог Восточных Альп близ Вены, поросший буковыми и дубовыми лесами. Излюбленное место отдыха венцев. — Примеч. ред.

24

Кельтское поселение на Дунае, находившееся между австрийскими городами Хайнбургом и Петронеллом. — Примеч. ред.

25

Германский город, в окрестностях которого находится подземный источник, дающий начало Дунаю. — Примеч. ред.

26

Термин, введенный Парацельсом, для духов четырех стихий. — Примеч. ред.

27

Один из колледжей Кембриджского университета, основан в 1350 г. — Здесь и далее примечания переводчиков.

28

Де Куинси, Томас (1785–1859) — английский писатель-романтик, продолжатель традиций «озерной школы», автор автобиографической «Исповеди англичанина, любителя опиума» (1822).

29

Озеро в Гайд-парке.

30

Лафкадио Герн (1850–1904) — писатель и переводчик, познакомивший западных читателей с культурой и литературой Японии.

31

Английский писатель, автор рассказа «Китаёза и дитя» (1917).

32

От фр. voyageur — путешественник.

33

Индийская конопля (лат.). Высушенная смола, выделяемая женскими растениями индийской конопли, называется гашишем (араб, hashish).

34

Дымок.

35

Огонь, пламя (англ.).

36

По вагонам (фр.).

37

Мадемуазель (мамзель) вернулась (фр.).

38

Наконец-то. Стало быть, месье решился. Ну и хорошо. Я довольна (фр.).

39

Мы могли бы сделать вместе один маленький тур. Сегодня ночью мы отправимся танцевать, и надо бы немного поупражняться. Ильзе, Ильзе, иди же сюда! Иди быстрее! (фр.)

40

Двойник человека, который рождался и рос вместе с ним, являясь одновременно его духовной силой и гением-хранителем.

41

Кислая капуста (нем.).

42

Столовая (нем.).

43

Душевая, баня (нем.).

44

Гостиница (нем.).

45

Тоска по родине (нем.).

46

Вздор (нем.).

47

Здесь: учительская (нем.).

48

Спальня (нем.).

49

Французский оперный композитор (1822–1884).

50

Хлеб из грубой непросеянной ржаной муки.

51

Жертва (нем.).

52

Вот те на! (амер., прост.) — Примеч. ред.

53

Неточность: нем. слово Werwolf, хотя этимологически и восходит в древневерхненем. wer (человек) и wolf (волк), пишется слитно и без буквы «h». — Примеч. ред.

54

По сути (фр.). — Примеч. ред

Content

Элджернон Блэквуд
Вендиго

Юрий Стефанов Скважины между мирами

Ивы

I

II

III

IV

V

Возмездие

Безумие Джона Джонса

I

II

III

Он ждет

Женщина и привидение

Превращение

Безумие

Человек, который был Миллиганом

Переход

Элджернон Блэквуд Обещание

Дальние покои

Лес мертвых

Крылья Гора

Вендиго

Несколько случаев из оккультной практики доктора Джона Сайленса

СЛУЧАЙ I Психическая атака

I

II

III

СЛУЧАЙ II Древние чары

I

II

III

IV

V

VI

СЛУЧАЙ III Огненная Немезида

I

II

III

IV

СЛУЧАЙ IV Тайное поклонение

СЛУЧАЙ V Лагерь зверя

I

II

III

IV

V

1