Кевин Брокмейер

Краткая история смерти

Моему отцу

Некоторые африканские племена подразделяют людей на три категории: тех, кто живет сейчас, саша и замани. Те, кто умер недавно и пребывал на земле в одно время с живущими поныне, — это саша, живущие мертвые. Их нельзя назвать совершенно мертвыми, потому что они живут в памяти оставшихся, которые могут их мысленно представить, запечатлеть посредством искусства или «вызвать к жизни» с помощью рассказа. Когда умирает последний человек, знавший своего предка, тогда предок покидает саша, становясь замани, мертвецом. Замани, обобщенные предки, не уходят из памяти, но, наоборот, почитаются. Многих… можно назвать по имени. Но они — не живущие мертвые. В этом разница.

Джеймс Лоуэн. То, о чем врал мой учитель

1

ГОРОД

Когда слепой пришел в город, то заявил, что пересек пустыню, в которой песок был живым. Он сказал, что умер, а потом — раз! — оказался в пустыне. Он твердил об этом каждому, кто готов был слушать, и наклонял голову, улавливая звук шагов. Из его бороды дождем сыпался красный песок. Слепой сказал, что пустыня, бесплодная и безлюдная, шипела на него, как змея. Он шел день за днем, пока дюны не разверзлись под ногами и не превратились в волны, которые вздымались вокруг и хлестали его в лицо. Затем все стихло, и послышалось биение, похожее на стук сердца. Этот звук был отчетливее тех, что он когда-либо слышал. Слепой сказал: лишь тогда, ощущая всей кожей уколы миллионов песчинок, похожих на крошечные острия стрел, он по-настоящему осознал, что умер.

Джим Сингер, владелец закусочной в районе монумента, сказал, что у него закололи кончики пальцев, а потом он перестал дышать.

— Это все сердце, — настаивал он, решительно хлопая себя по груди. — Меня накрыло в собственной постели.

Он закрыл глаза, а когда открыл их снова, то оказался в поезде вроде того, в каком маленькие дети катаются кругами в парке аттракционов. Рельсы вели через густой лес из золотисто-коричневых деревьев, но на самом деле это были не деревья, а жирафы, чьи длинные шеи словно ветви тянулись в небо. Поднявшийся ветер сдувал пятна с их спин. Они кружились вокруг, вращаясь и пропадая позади поезда. Джим далеко не сразу понял, что пульсирующий звук, который он слышит, — это не стук колес.

Девушка, которая любила стоять под тополем в парке, сказала, что после смерти оказалась в океане цвета сушеной вишни. Некоторое время вода несла ее тело, а она лежала на спине, описывая хаотичные круги и напевая обрывки популярных песен, какие только могла припомнить. Но потом послышался раскат грома, облака расступились, и вокруг начали сыпаться шарикоподшипники — десятками тысяч. Она глотала их, пока хватало сил, сказала девушка, поглаживая потрескавшийся ствол тополя. Глотала, сама не зная зачем. Она наполнилась ими, как мешок, и медленно погрузилась в толщу океана. Мимо проносились стаи рыб, их синие и желтые чешуйки были единственными яркими пятнами в воде. И вокруг она слышала этот звук — тот же, что и остальные люди — размеренное биение гигантского сердца.

Истории, которые прибывшие в город рассказывали о переходе, были столь же разнообразны и замысловаты, как их жизни, исчислявшиеся десятками миллиардов. Куда причудливее, чем другие рассказы — о собственной смерти. В конце концов способов умереть не так уж много — человека подводит либо сердце, либо голова, либо над ним одерживает верх какой-нибудь из новейших недугов. Но во время перехода каждый следует своим путем.

Лев Пэйли наблюдал, как его атомы рассыпаются, словно мраморные шарики, и разлетаются по всей вселенной, а затем вновь собираются вместе из ниоткуда. Ханбинь Ли сказал, что проснулся в обличье тли и провел жизнь в мякоти одного-единственного персика. Грациэла Кавазос утверждала, что «пошла снегом» — и более ни слова! — и застенчиво улыбалась, если слушатели требовали подробностей.

Двух похожих рассказов не бывало. Но тем не менее в них всегда присутствовал пульсирующий звук, похожий на бой барабана.

Некоторые клялись, что он не пропал и после перехода, — мол, если сосредоточиться на нем и не отвлекаться, можно услышать слабые отзвуки в любом городском шуме, будь то тормоза и клаксоны, колокольчики на дверях ресторанов или шлепанье обуви по тротуарам. Группы людей собирались в парках и на крышах, просто чтобы послушать этот звук, и сидели тихонько, спиной друг к другу. «Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум». Все равно что внимательно следить за птичкой, которая взлетает в небо, уменьшается и наконец исчезает, превращаясь в точку.

Лука Симс нашел старый мимеограф в первую неделю своего пребывания в городе и решил издавать газету. Каждое утро он стоял перед кофейней на Ривер-роуд, раздавая свежеотпечатанные экземпляры. В одном из выпусков «Новостей и размышлений Л. Симса» — или «Симсова листка», как его называли запросто, — он затронул причину упомянутого звука. Не менее двадцати процентов людей, опрошенных Лукой, заявили, что по-прежнему слышат загадочный стук после перехода, и почти сто процентов согласились, что больше всего он напоминает биение сердца и не может быть ничем иным. Вопрос заключался в том, откуда он доносится. Ведь их собственные сердца уже перестали биться. Старик Махмуд Касим утверждал, что это не настоящий стук сердца, а просто запавший в память звук, который по-прежнему звучал в ушах, именно потому что он так долго слышал его и не обращал внимания. Женщина, торговавшая браслетами у реки, сказала, что это — биение сердца в центре мироздания, ярком и бурном месте, где она оказалась по пути в город. «Что касается автора, — подводил итоги репортер, — то он придерживается мнения большинства. Я всегда считал пульсирующий звук, который мы слышим, биением сердца тех людей, которые еще живы. Живые содержат нас в себе, как раковина — жемчуг. Мы живем, лишь покуда нас помнят». Метафора была несовершенная, и Лука это сознавал — ведь жемчуг сохраняется гораздо дольше устрицы. Но первое правило газетного бизнеса гласит: помни о дедлайнах. Лука уже давно перестал стремиться к совершенству.

С каждым днем в городе оказывалось все больше людей, и тем не менее им находилось место. Иной, идя по улице, которую знал много лет, вдруг обнаруживал новое здание или целый квартал. Карсон Маккофрин, шофер черного блестящего такси, одного из тех, что мелькали на улицах, был вынужден еженедельно перечерчивать карты. Двадцать, тридцать, пятьдесят раз в день он подбирал пассажира, который только что прибыл в город, и вез его в район, о котором он, Карсон, до сих пор ни разу не слышал.

Люди прибывали из Африки, Азии, Европы и обеих Америк. Из переполненных метрополисов и с маленьких островов, затерянных среди океана. Вот чем заняты живущие — они умирают. Был один престарелый уличный музыкант, который принялся играть сразу по прибытии в город, извлекая медленные и печальные вздохи из своего аккордеона. Был молодой ювелир, который открыл магазин на углу Мэйпл и Кристофер-стрит и стал продавать серебряные подвески, украшенные бриллиантами. Джессика Оферт держала собственный ювелирный магазин на том же углу более тридцати лет, но, кажется, не жаловалась на новоприбывшего — она даже приносила ему каждое утро черный кофе, распивала вместе с ним в гостиной и сплетничала. Ее удивляло, что он совсем молод — что многие мертвые в те дни были молоды. Огромное количество детей, которые катались на скейтбордах или пробегали под ее окнами по пути на игровую площадку. Один из них, мальчик с клубничными пятнами на щеках, играя, делал вид, что лошадки-качалки — это настоящие лошади, те самые, которых он расчесывал и кормил на ферме, перед тем как все погибли во время бомбежки. Другой любил кататься с горки, раз за разом с шумом спрыгивая наземь, — он думал о родителях и двух старших братьях, которые были еще живы. Он видел, как они исцелились от той самой болезни, которая медленно засосала его самого, и не любил об этом говорить.

Так было во время войны, хотя каждый с трудом припоминал, какой именно.

Время от времени кто-нибудь из мертвых — из недавно завершивших переход — принимал город за рай. Но заблуждение быстро развеивалось. Что за рай с оглушительными гудками мусоровозов по утрам, с жевательной резинкой на тротуарах, с запахом гниющей на берегу рыбы? С другой стороны, разве в аду бывают булочные, кизил и безоблачные дни, от которых буквально волосы встают дыбом? Нет, город не был ни раем, ни адом, и он уж точно не был «жизнью». Таким образом, он являлся чем-то еще. Все больше и больше людей соглашались, что это — продолжение жизни, нечто вроде пристройки к дому, и что они остаются здесь, лишь пока пребывают в памяти живущих. Когда умрет последний человек, знавший их, они перейдут на следующий этап, каким бы он ни был. Да, большинство обитателей города уходили, пробыв здесь шестьдесят или семьдесят лет, и, хотя теория оставалась недоказанной, подобные исчезновения, несомненно, подкрепляли ее. Ходили байки о людях, которые прожили в городе намного дольше, целые века, но такие истории существовали повсюду и во все времена, и, кто знает, стоит ли им верить?

В каждом районе было свое место сборищ, где люди сходились, чтобы посудачить о том свете. Например, колоннада возле монумента и «Единственная таверна» в районе складов, а неподалеку от зеленной, в районе оранжерей, — «Русская чайная» Андрея Калатозова. Калатозов разливал заваренный чай из медного самовара в маленькие фарфоровые чашечки, которые подавал на полированных деревянных подставках. Жена и дочь умерли за несколько недель до него — они погибли, когда взорвался фугас, найденный в саду. В ту минуту, когда это произошло, он наблюдал за ними в кухонное окно. Лопата жены стукнула обо что-то металлическое, настолько проржавевшее после сотни лет, проведенных под землей, что Андрей даже не понял, в чем дело, пока эта штука не взорвалась. Через две недели он приставил бритву к горлу в надежде воссоединиться с семьей на небесах. И разумеется, жена и дочь были здесь, они улыбались и принимали пальто у дверей чайной. Нарезая лимон ломтиками и укладывая на блюдце, Калатозов смотрел на родных — счастливейший человек в этом доме, да и в любом другом. Возможно, город не был раем, но Калатозову хватало. С утра до вечера он слушал посетителей, рассказывавших последние новости о войне. Американцы на Дальнем Востоке продолжают военные действия. Как и Китай, Испания, Австралия и Нидерланды. В Бразилии изобрели очередной мутагенный вирус, способный противостоять новейшим антитоксинам. А может быть, в Италии. Или в Индонезии. Слухов ходило так много, что никто не мог сказать наверняка.

То и дело в центре какого-нибудь сборища — в чайной, в «Таверне», на речном рынке или у колоннады — возникал человек, умерший всего пару дней назад, и целые толпы мертвых собирались вокруг, толкаясь и требуя рассказов. Всегда слышалось одно и то же: «Где вы жили? Есть новости из Центральной Америки? Правда то, что говорят про ледники? Я пытаюсь что-нибудь узнать про моего двоюродного брата, он жил в Аризоне, его звали Льюис Зейглер… Что там на африканском побережье? Вы знаете? Знаете? Пожалуйста, расскажите нам что-нибудь, хоть что-нибудь».

Киран Пател почти век продавала четки туристам возле бомбейского отеля. Она сказала, что в той части света, где она жила, путешественников становится все меньше и меньше, но это, в общем, не страшно, потому что от пресловутой части света не так уж много осталось. Четки из слоновой кости, которыми она торговала в молодости, из редких вещиц сделались уникальными и наконец совершенно недоступными. Немногочисленные уцелевшие слоны оказались в клетках, в зоопарках других стран. За несколько лет до смерти Киран «подлинные четки из слоновьей кости» представляли собой бусы из кремовой пластмассы, которые десятками тысяч изготовляли на корейских фабриках. Впрочем, это тоже было не важно. Туристы, которые останавливались возле ее лотка, в жизни не заметили бы разницу.

Джеффри Фоллон, шестнадцати лет, из Парк-Фоллс, штат Висконсин, сказал, что бои еще не продвинулись в глубь материка, в отличие от бактерий, и он тому живое доказательство. «Ну не живое, но все-таки доказательство», — поправился он. Сначала врагами называли пакистанцев, потом аргентинцев и турок, а затем он утратил нить. «Что вы хотите от меня услышать? — спросил он, пожимая плечами. — Больше всего я скучаю по своей девушке». Ее звали Трейси Типтон, и она своими неровными передними зубами что-то такое делала с мочками его ушей, отчего у Джеффри все тело напрягалось и гудело, как гитарная струна. Он особо не задумывался о своих мочках до того самого дня, когда Трейси впервые сжала их губами, но после смерти Джеффри только об этом и вспоминал. Кто бы мог подумать?

Человек, который целыми часами катался вверх-вниз на эскалаторе в торговом центре на Гиндза-стрит, не назвал своего имени. Когда его спросили, что было с ним незадолго до смерти, он лишь энергично кивнул, хлопнул в ладоши, сказал «бум» и пошевелил пальцами, словно изображая падающие конфетти.

Огромные здания из стали и пластика, стоявшие в центре города, со сверкающими стеклами, которые отражали все просветы между облаками, через пару сотен кварталов сменялись каменными, кирпичными и деревянными домами. Впрочем, это происходило постепенно, и улицы были настолько оживленны, что человек порой шел часами, прежде чем понимал, что архитектура вокруг изменилась сама собой. По обе стороны дороги стояли кинотеатры, спортзалы, магазины стройматериалов, караоке-бары, спортивные площадки с баскетбольными кольцами и лотки с фалафелем. В городе были библиотеки и табачные лавочки, магазины нижнего белья и прачечные. И сотни церквей — точнее сказать, сотни в каждом районе, пагоды, мечети, часовни и синагоги. Они стояли, втиснувшись между овощными рынками и видеосалонами, устремляя высоко в небо кресты, купола и минареты. Некоторые из мертвых, сказать по правде, отказались от прежних религиозных убеждений, возмутившись оттого, что посмертие, так называемое «великое инобытие», вовсе не походило на то, что обещали им в обмен на ревностное поклонение. Но на каждого человека, утратившего веру, находился какой-нибудь незыблемо верующий — или уверовавший после смерти. Причина была простая: никто не знал, что случится с ним, когда срок пребывания в городе подойдет к концу; если ты умер и не встретился с Богом, — это еще не причина полагать, что встреча так и не произойдет.

Такова была философия Хозе Тамайо, который раз в неделю добровольно исполнял обязанности сторожа в церкви Святого сердца. Каждое воскресенье он стоял у западной двери, пока не заканчивалась последняя месса и толпа не выходила в город, после чего подметал пол, протирал скамьи и алтарь и пылесосил подушки, на которых преклоняли колени причастники. Закончив, он осторожно спускался по семнадцати ступенькам (на лестнице обычно стоял слепой, рассказывая о своем переходе через пустыню) и шел домой, через улицу. Некогда, во время футбольного матча, Хозе повредил колено и с тех пор чувствовал боль чуть выше сустава всякий раз, когда вытягивал ногу. Даже после смерти травма не прошла, и он не любил ходить слишком далеко. Именно поэтому Хозе предпочел помогать в церкви Святого сердца: она была самой ближней к дому. На самом деле он вырос в методистской семье и принадлежал к единственной некатолической конгрегации Хуан-Тулы. Он часто вспоминал, как вместе с приятелями по воскресной школе украл шесть банок газировки из церковной кладовой. Мальчишки услышали шаги учителя и закрыли дверь; тонкий лучик света пробивался сквозь щель, озаряя ручку тележки, нагруженной складными стульями. Их было штук сорок или пятьдесят, длинная, тесно переплетенная конструкция. Хозе помнил, как смотрел на тележку и прислушивался к шагам учителя, а на языке и нёбе у него играли, шипели и лопались пузырьки минералки.

Мертвые часто удивлялись подобным воспоминаниям. Порой люди жили неделями и месяцами, не думая о доме и улице, где они выросли, об удачах и постыдных провалах, о работе, о привычном распорядке вещей, об увлечениях, медленно поглощавших жизнь… а потом какой-нибудь маленький, совершенно неуместный эпизод по сто раз на дню будоражил их мысли подобно рыбе, которая бьет хвостом по поверхности озера.

Старуха, которая клянчила четвертаки в метро, вспомнила, как однажды ела крабовые пироги и хрен на причале в Чесапикском заливе. Мужчина, который зажигал газовые фонари возле театра, вспомнил, как некогда в супермаркете вытащил банку консервированных бобов с самого низа пирамиды и ощутил до смешного странную гордость, когда остальные жестянки не свалились. Андреас Андреопулос, в течение сорока лет писавший коды к компьютерным играм, когда-то подпрыгивал, чтобы сорвать с дерева листок, и открывал модные журналы, чтобы понюхать вклейки с духами, и писал свое имя на запотевшей стенке бокала с пивом. Бесформенные, тайные воспоминания переполняли его. Они казались весомее, чем следовало ожидать, как будто именно в них крылась подлинная суть жизни Андреаса. Иногда он подумывал написать автобиографию, сплошь составленную из этих крошечных фрагментов, которые вытеснили воспоминания о работе и семье, и оставить за кадром все остальное. Он писал бы от руки, на листах линованной бумаги. Больше Андреас не собирался садиться за компьютер.

Кое-где в городе собирались такие толпы, что нельзя было двинуться, не прижавшись к чужому животу, плечу и бедру. По мере того как росло число умерших, количество подобных мест увеличивалось. В городе вполне хватало свободного пространства для всех обитателей, но когда людям хотелось собраться вместе, они предпочитали определенные места — и чем населеннее становился город, тем многолюднее становились эти точки. Любители уединения научились их избегать. Если они хотели побывать на площади у монумента или полюбоваться фонтанами, приходилось ждать, когда население уменьшится, — так всегда случалось во время войны, чумы или голода.

Парк у реки, с рядами белых беседок и длинной полосой травы, был самым людным местом в городе. Продавцы воздушных змеев и безалкогольных напитков толпились на тротуарах, каменные седловинки делили воду на десятки изящно закругленных бухточек. Настал день, когда из одной беседки, шатаясь, вышел мужчина с густой седой бородой и целой гривой лохматых волос и начал слепо тыкаться в прохожих. Он явно не осознавал, где находится, и те, кто видел его, не сомневались, что бородач только что завершил переход. Он оказался вирусологом по профессии. Последние пять дней он провел, лазая по ветвям огромного клена, и его одежда, пропитанная кленовым соком, прилипла к телу. Казалось, он думал, что все находившиеся в парке тоже были на дереве вместе с ним. Когда кто-то поинтересовался, как он умер, вирусолог набрал воздуху и мгновение помедлил, прежде чем ответить:

— Да, да, я умер. Приходится напоминать самому себе. Они все-таки это сделали, сукины дети. Нашли способ всех уничтожить… — Он вытряхнул из бороды сосульку застывшего сока. — Кто-нибудь из вас слышал какой-то стук внутри дерева?

Вскоре после этого город начал пустеть.

* * *

Небольшой офис «Новостей и размышлений Симса» был одним из старейших зданий в городе, выстроенным из шоколадного кирпича и массивного серебристого гранита. С верхних этажей спускались пряди бледно-желтого мха, свисая до самой притолоки над входной дверью. Каждое утро, когда Лука Симс стоял за мимеографом, солнечные лучи пробивались сквозь растения, занавесившие окно, и комната наполнялась теплым маслянистым светом.

К семи часам он обычно отпечатывал несколько тысяч экземпляров и шел к кофейне на Ривер-роуд, где раздавал газету прохожим. Ему нравилось думать, что каждый человек, взявший «Симсов листок», прочтет его и передаст другому, который, в свою очередь, также прочтет и передаст другому, и так далее, но Симс знал, что это иллюзия, потому что по пути домой неизменно замечал как минимум несколько экземпляров в урнах — бумага постепенно разворачивалась на солнце. И все-таки для Луки было в порядке вещей заглянуть в кофейню и увидеть двадцать-тридцать голов, склоненных над свежим «Листком». В последнее время он стал писать меньше о городе и больше о мире живых — сведения он черпал из интервью с новоприбывшими, большинство которых стали жертвами так называемой «эпидемии». Симс заметил: они энергично моргали, щурились и терли глаза. Интересно, было ли это как-то связано с вирусом, который их убил?

Лука каждый день видел в окно кофейни одни и те же лица. «Сотни зараженных в Токио. Новые эпицентры заболевания обнаружены в Йоханнесбурге, Копенгагене, Перте». Элисон Браун, который готовил выпечку на кухне, всегда ждал ухода Луки, прежде чем просмотреть заголовки. Его жена была поэтессой, из тех, кто любит слоняться вокруг с раздраженным лицом, пока жертва читает написанное за день. Поэтому больше всего Элисону досаждало ощущение, что за ним наблюдают. «Инкубационный период — меньше пяти часов. Заразившиеся в полдень умирают в полночь». Шарлотта Сильвен попивала кофе и изучала газету в поисках упоминаний о Париже. Она по-прежнему считала его своей родиной, хотя не была там пятьдесят лет. Однажды она увидела в первом абзаце слово «Сена» и невольно стиснула газету в руках, но это оказалась всего лишь опечатка в слове «сиена», так что Шарлотте не суждено было вновь увидеть родной город. «Вирус передается воздушным и водным путем. Два миллиарда умерших в Азии и Восточной Европе». Ми Матсуда Рю обожала играть в слова. Она прочитывала «Симсов листок» дважды каждое утро, один раз ради удовольствия, а другой — ища скрытые загадки, будь то палиндромы, анаграммы, буквы ее собственного имени, вписанные в другие слова… Она всегда безошибочно разгадывала подобные ребусы. «„Двадцатичетырехчасовой вирус“ пересекает Атлантику. Смертность — почти сто процентов».

Те, кто ходил по городу, стучась в двери горожан, начали замечать нечто необычное. Евангелисты и коммивояжеры, манифестанты и переписчики населения — все они твердили одно и то же: число мертвых сокращается. Появились пустые комнаты и пустые дома, которые всего несколько дней назад кишели людьми. Не то чтобы люди перестали умирать. Наоборот, они умирали чаще, чем прежде. Прибывали тысячами и сотнями тысяч ежечасно, ежеминутно, целыми домами, школами, районами. Но на каждого человека, совершившего переход, приходилось двое-трое исчезнувших. Рассел Хенгли, который продавал метлы из кедровых веток, перевязанных нейлоновой бечевкой, сказал, что город похож на дырявую кастрюлю. «Сколько воды в нее ни лей, все равно выльется». Лоток с метлами стоял в районе монумента. Рассел продавал их прохожим, количество которых в те дни измерялось максимум сотнями. Если единственный вариант существования, дарованный им, обеспечивался памятью живущих, как полагал Рассел, что же будет, когда в городе соберутся все, кто еще жив? Что будет, размышлял он, когда «тот свет», то есть мир живых, опустеет?

Несомненно, город менялся. Люди, умершие от эпидемии, приходили и уходили очень быстро, иногда задерживаясь в городе всего на несколько часов, совсем как весенний снег, который ночью покрывает землю и тает, едва восходит солнце. Некий мужчина прибыл в «сосновый район» утром, нашел пустой магазин, написал цветным мелом объявление на стекле («Шерман. Починка часов. Быстро и дешево. Скоро откроется»), потом запер дверь, ушел и не вернулся. Другой сказал женщине, с которой провел ночь, что сходит на кухню попить воды, а когда через несколько минут она окликнула гостя, никто не отозвался. Женщина обыскала всю квартиру. Окно над туалетным столиком было открыто, как будто он спустился с балкона, но его так и не нашли. Однажды солнечным ветреным вечером все население маленького тихоокеанского острова появилось в городе, собравшись на верхнем этаже парковки, и исчезло к концу дня.

Но именно люди, пробывшие в городе дольше прочих, сильнее всего ощущали перемены. Хотя никто не знал, сколько времени им отпущено и когда оно придет к концу, обычно люди впадали в определенный ритм, к их услугам были некоторые вещи, которые следовало ожидать: после перехода человек находил дом, работу, друзей, проводил шестьдесят-семьдесят лет в городе. Семью не удавалось вырастить, поскольку здесь никто не старел, но всегда можно было просто собрать ее вокруг себя.

Мариама Эквенси поселилась на первом этаже маленького дома в «районе белой глины» и прожила там почти тридцать лет. Это была высокая худая женщина, которая так и не утратила манер подростка, ошеломленного и испуганного собственным созреванием. Она носила хлопковые батиковые платья цвета солнца на детских рисунках, так что соседи замечали ее приближение за несколько кварталов. Мариама работала воспитательницей в одном из многочисленных детских приютов. Она считала себя хорошим учителем, но плохим блюстителем дисциплины, и ей действительно частенько приходилось оставлять детей под присмотром других взрослых, а самой пускаться в погоню за ребенком, пытающимся удрать. Она читала детям помладше книжки о долгих путешествиях и животных, умеющих превращаться, а старших водила в парки и музеи и помогала делать уроки. Многие плохо себя вели и знали такие слова, от которых Мариама заливалась румянцем, но она считала, что подобные проблемы выходят за рамки ее способностей. Даже когда она притворялась сердитой, детям хватало ума догадаться, что она их все-таки любит. Это было затруднительное положение. В частности, один мальчик, Филип Уокер, удирал в магазин всякий раз, когда представлялась такая возможность. Его, казалось, весьма забавляло, когда воспитательница гналась за ним, пыхтя и отдуваясь; Мариаме никогда не удавалось схватить мальчишку, пока он не падал в изнеможении на тумбу или на скамейку, корчась от хохота. Однажды она, преследуя беглеца, завернула за угол, забежала в переулок, но так и не появилась с другого конца. Филип вернулся в приют через полчаса. Он не знал, куда делась Мариама.

Вилле Толванен играл на бильярде каждый вечер, в баре на углу Восьмой и Виноградной. Своих здешних приятелей он знал, еще когда был жив. При жизни, в Оулу, отправляясь в бар, они говорили друг другу одну и ту же фразу — нечто вроде строчки из песни: «Мы встретимся, когда я умру, в баре на этом углу». Один за другим, умирая, они приходили на угол Восьмой и Виноградной, неловко, колеблясь, входили в бар, замечали друзей за бильярдными столами, и так было, пока постепенно все они не воссоединились. Вилле умер последним из этой компании, и обнаружить знакомых здесь, в баре, ему было так же приятно, как и в юности. Он хватал их за руки, а они хлопали его по спине. Он настоял на том, чтобы поставить им выпивку. «Больше никогда…» — сказал он. Хотя Вилле не договорил, все поняли, что он имел в виду. Он ухмылялся, чтобы не расплакаться, и кто-то швырнул в него ореховой скорлупой, и Вилле ответил тем же, и вскоре весь пол был усыпан скорлупой, так что на каждом шагу раздавался хруст. В течение несколько месяцев после смерти Вилле неизменно проводил вечера за бильярдом, поэтому, когда однажды он не появился в баре, друзья пошли его искать. Они постучали в дверь комнаты над скобяным магазином, где он жил, и открыли замок углом игральной карты. Они нашли ботинки Вилле, наручные часы и пиджак, но сам он пропал.

Итон Хасс, вирусолог, не пил в барах — он предпочитал маленькую металлическую фляжку, которую носил на поясе, как бойскаут. Прежде чем умереть, он в течение тридцати лет следил за открытиями в своей области, читая журналы и слушая сплетни на конференциях, и иногда ему казалось, что все правительства, корпорации и фракции на свете создаются с одной-единственной целью — придумать идеальный вирус, который передается всеми возможными способами и распространяется среди людей, точь-в-точь как расширяется круг на воде, когда в лужу падает дождевая капля. Теперь ему стало ясно, что кто-то наконец преуспел и положил начало эпидемии. Но каким же образом вирус пустили в ход? Итон не мог этого понять. Рассказы новоприбывших были слишком немногочисленны и недостаточно точны. Однажды он заперся в туалете Художественного музея на Хай-стрит и разрыдался, выкрикивая что-то про воздух, воду и запасы продовольствия. Позвали охранника.

— Успокойся, мужик. Здесь, снаружи, полно воздуха и воды. Давай, отопри дверь, — охранник говорил медленно, самым что ни на есть успокаивающим тоном, но Итон лишь вопил: «Все! Все!» — и открывал краны один за другим. Больше от него ничего не добились, и, когда охранник через несколько минут выбил дверь, оказалось, что Итон исчез.

Как будто открылись врата или обвалилась стена — город выпускал своих мертвых. Они покидали его пределы, вскоре парки, бары и магазины совершенно опустели.

Однажды, незадолго до того как закрылся последний из ресторанов на его улице, слепой стоял на ступеньках церкви в ожидании случайного прохожего, готового выслушать рассказ о пустыне. За весь день никто не прошел мимо, и он уже гадал, не наступил ли конец раз и навсегда. Возможно, это случилось ночью, пока он спал, или рано утром, когда в течение полуминуты ему казалось, что он чувствует запах горящего меда. Послышалось несколько автомобильных гудков из разных концов города, минут через двадцать донесся скрип затормозившего поезда в метро — а потом ничего, кроме ветра, который пронесся между домами, замедлился и наконец стих. Слепой изо всех сил прислушивался, надеясь уловить голос или шаги, но не мог уловить ни единого человеческого звука.

Он приложил ладони рупором ко рту.

— Эй! — крикнул он. — Эй!

Никто не ответил.

Слепого охватил страх. Он приложил руку к груди, опасаясь, что биение, которое он слышал, исходило из его собственного сердца.

2

УБЕЖИЩЕ

Ветер дул двадцать три дня, сначала с востока, потом с юга, и в отдушинах раздавался долгий предсмертный стон. Время от времени ледяное дуновение прорывалось сквозь препятствия в виде перегородок и поворотов, и сотни прозрачных серых кристаллов разлетались по комнате, устилая стол и пол. Лори замирала за своим занятием и наблюдала, как они тают. Она впадала в уныние оттого, что это происходило так медленно. Обогреватели, видимо, работали на пределе, либо изначально барахлили и не подлежали починке. Потом отключится свет, а затем, если только она еще будет жива, истощатся съестные припасы. Куда ни кинь, всюду клин.

Проблемы начались примерно месяц назад, когда антенну сорвало с вышки. Они с Пакеттом и Джойсом по мере сил восстановили ее. Антенна представляла собой гибкий алюминиевый шест, скрытый внутри огромной спутниковой тарелки, и вокруг него скопился толстый слой снега и льда. Из-за ветра температура на пару дней поднялась выше отметки замерзания — из-за того самого дурацкого ветра, который медленно подтапливал шельфовый ледник под ними, — и груды снега и льда, соскользнув с тарелки одним гигантским куском, увлекли антенну с собой.

Вот так все и произошло. До чертиков глупо.

И почему эту штуку не сделали из термогенного металла? Или в отсутствие иных вариантов отчего ее не установили так, чтобы она не забивалась снегом? Или, на худой конец, почему их не снабдили оборудованием, которое могло понадобиться для починки? Иногда Лори казалось, что экспедицию от начала до конца снаряжали макаки. Но нет. Ее спланировала и спонсировала, целиком и полностью, корпорация «Кока-кола» в качестве одновременно рекламной акции и научной экспедиции в зависимости от того, что вы прочли — внутреннюю документацию или пресс-релиз.

Идея заключалась в том, чтобы послать в Антарктику группу исследователей для разработки методов применения полярного льда в создании безалкогольных напитков. Ледники и так уже в конце концов таяли, огромное количество воды стекало в океан, и корпорация решила извлечь из этого пользу, пока имелась такая возможность. Вот чем они объясняли свой поступок. Рекламный отдел даже придумал новый слоган: «Кока-кола — из самой свежей воды на планете!», который через пару лет, если «пойдет», собирались превратить в «Кока-кола — вот это свежесть!».

Предполагалось, что экспедиция продлится полгода. На предварительном совещании выбрали Майкла Пакетта, полярного специалиста, Роберта Джойса, специалиста по безалкогольным напиткам, и Лори, специалиста по дикой природе. Заспорили о том, называть ли ее специалистом по «дикой природе» или «по животному миру» — вообще можно ли назвать Антарктику «дикой», как, скажем, Амазонку в конце прошлого века? — но дебаты прекратились, когда кто-то предложил воспринимать это слово в его изначальном смысле, как неокультуренный или обделенный вниманием регион. Поэтому фотография Лори, появившаяся во всех газетах, — малоприятная фотография, на которой она засовывала нижнее белье в парусиновую сумку военного образца, — вышла под заголовком «Лори Берд, специалист по дикой природе, готовится к долгой зиме». Ее первый возлюбленный был профессором журналистики, и она была прекрасно осведомлена об ухищрениях, с помощью которых редакторы высмеивают сюжеты, которые считают нелепыми. Даже теперь, когда холод все крепче стискивал хижину в своих объятиях, Лори чувствовала, что краснеет при одной лишь мысли об этом.

Фотографии. Дикая жизнь. Макаки.

В какой-то старой рекламе семейство обезьян потягивало колу на Рождество. Лори не сомневалась, что в детстве видела нечто подобное по телевизору.

Во всяком случае, вскоре после того как антенна отлетела от тарелки — точнее говоря, два дня назад, — радио в последний раз издало «белый шум», выплюнуло несколько нечленораздельных слогов и замолчало. И почему она постоянно перебирает подробности?.. Интернет и телефонная связь отключились одновременно с радиопередатчиком, так что трое исследователей — Лори, Пакетт и Джойс — лишились возможности связаться с корпорацией и попросить помощи. Пакетт настаивал, что надо обыскать хижину в поисках любых запчастей, которыми можно починить рацию и передатчик. В доме были лишь две комнаты, спальня и столовая, но тем не менее поиски заняли полдня. Они обнаружили несколько сотен пакетов с пеммиканом и вяленым мясом, банку с десятью тысячами таблеток витамина С, связку электроодеял, перетянутую резиновым жгутом, две керосиновые лампы, шесть банок растворимого кофе, походную плитку, две запасные палатки и даже примитивный ящик с инструментами, но ничего такого, что помогло бы в починке радио или сломанной антенны.

Список экспедиционного оборудования был незамысловат. Лори знала, что дальнейшие поиски напрасны.

Пока работала хотя бы одна система коммуникации, они могли потребовать материал, необходимый для ремонта остальных. Но поскольку вышли из строя все средства связи, они лишились всякой защиты.

Люди из «Кока-колы» прекрасно разбирались в том, что касалось рекламы, маркетинговых исследований и продвижения готового продукта. Оказалось, что по части полярных исследований их знаний недоставало.

Они прождали почти неделю в надежде, что корпорация вновь выйдет на связь. Пакетт продолжал ковырять ледяные щиты, а Джойс — изучать воду, чтобы понять, соответствует ли она корпоративным стандартам чистоты. Лори осматривала прилегающую территорию в поисках хотя бы мельчайших признаков жизни. Она, разумеется, думала, что их работа — просто трата времени, что корпорация и так знает все, что ей нужно об Антарктике, благодаря десяткам технико-экономических исследований. В конце концов будь экспедиция серьезным научным предприятием, а не просто способом повысить интерес к новейшей продукции «Кока-колы», разве на полюс послали бы всего троих? Разве они не прошли бы более серьезной подготовки? Нет, экспедиция была чистой воды рекламной акцией, и только, и они это знали. Тем не менее все трое продолжали работать. Это был наилучший способ скоротать время в ожидании помощи. В конце концов миновали дни Шейклтона и Скотта, когда проходило много лет, прежде чем кто-либо замечал исчезновение полярной экспедиции. Протокол требовал отсылать в корпорацию отчет об успехах каждые двадцать четыре часа, в три часа дня по тихоокеанскому времени, и, пока не сломалось радио, Пакетт, Джойс и Лори не пропустили ни дня. Конечно, три часа ночи и три часа дня почти неразличимы на Южном полюсе, где солнце висит в небе месяцами, и, возможно, порой они ошибались. Но есть разница между отчетом, запоздавшим на несколько часов, и отчетом, запоздавшим на четыре, пять, шесть, семь дней. Корпорация наверняка уже должна была заподозрить неладное.

Скоро кто-нибудь пробьется сквозь ветер и снег и спасет их. Лори видела эту картину даже с открытыми глазами. По льду прикатят снегоходы, с них спрыгнут люди и сложат у двери хижины все необходимые припасы. Или же сверху спустится вертолет, выгрузит новый передатчик и снова поднимется в воздух, качаясь на ветру, как стрекоза.

Тем временем она играла в карты с Пакеттом и Джойсом. Они рассматривали армированные дуги, подпиравшие хижину изнутри. Время от времени кто-нибудь прижимал ладонь к двери и чувствовал, как сквозь металл сочится холод. Времени у них было хоть отбавляй. Они начали слышать голоса, которые звали их, собачий лай, шум моторов — звуки, которые таились в ветре, точь-в-точь как растения внутри зерен. В конце концов, однако, люди поняли, что им мерещится. Никто за ними не приехал. О них забыли.

Лори осознала это последней — и тогда у нее так закружилась голова, что перед глазами замелькали тысячи ярких пятен, которые взрывались как далекие звезды. Она подумала, что сейчас упадет в обморок. Лори пробормотала, что удача от них отвернулась, и Пакетт заметил, что не стоит так говорить, поскольку не угадаешь, когда станет еще хуже или лучше, если уж на то пошло. Удача — неисчерпаемый ресурс, и нечего пытаться его измерить. Джойс возразил, что существует огромное количество историй о людях, от которых окончательно отвернулось счастье, вспомнить хотя бы прикованного к скале Прометея, чью печень до конца времен терзал орел. Вот это был тот случай, когда удача явно исчерпала себя. Пакетт намекнул, что, вероятно, удача вообще не принадлежит к числу вещей, на которые можно предъявить права; не исключено, что есть полосы везения и невезения, которые пересекают весь мир, и иногда мы оказываемся в одной струе, а иногда в другой, но само по себе везение не является частью нас, мы всего лишь пытаемся оставаться на плаву. Джойс ответил: «Если ты никогда не ощущал настоящую удачу, — до глубины души, Пакетт, — то вряд ли тебя можно назвать экспертом по данному вопросу».

Лори быстро устала от разговора. Это был один из тех вялых споров, который мужчины тянули часами, перебрасываясь репликами просто ради развлечения. Она уже не раз угрожала выйти из хижины и замерзнуть в снегу, если они не прекратят. Теперь, впрочем, Лори отдала бы что угодно, чтобы вновь услышать Джойса и Пакетта. Кого угодно.

Пакетт и Джойс ушли почти три недели назад. Когда стало ясно, что корпорация не собирается присылать помощь, они отправились в путь на нагруженном снегоходе, направляясь к западному побережью моря Росса, где предположительно находилась станция, изучающая миграционные повадки императорских пингвинов. Мужчины хотели связаться с корпорацией, объяснить, что случилось, а потом, если получится, взять на станции рацию и запасной передатчик и вернуться в хижину. Мотор снегохода расходовал горючее до последней молекулы и мог шестьдесят дней протянуть на одной заправке. Даже если лед подтаял или путь преградили заносы, на дорогу до станции ушло бы не больше недели, и еще через несколько дней Джойс и Пакетт должны были вернуться. Лори уже начала мириться с мыслью о том, что они не приедут. Она осталась одна в хижине, и ей было страшно.

Ветер звенел проводами. Потом звук изменился, и послышались медленные ритмичные удары, которые терялись и таяли где-то на пределах слышимости. Лори вспомнила колокола, которые звонили в летнем лагере, куда она ездила в детстве. Их было два, в разных концах лагеря, и Лори отыскала на причале место, где звуки перекрывали друг друга. Она стояла там, в выпуклом «кармане тишины», куда едва могла поместиться, и слушала треск сверчков и плеск воды. Лори бродила по ограниченному пространству хижины, пытаясь обнаружить подобный «карман». Может быть, в углу над компьютером или на узкой полоске под кроватью. Потом она сдалась, села в кресло у двери и налила бокал вина. Единственная бутылка «Мерло» превосходного вкуса.

Полярные медведи в рекламе «Кока-колы». Это были не обезьяны, а полярные медведи.

Через четыре дня Лори обнаружила цифровой плеер в чемодане Джойса. Она умывалась, стоя в другом конце комнаты, когда замок раскрылся с коротким щелчком, напоминающим пистолетный выстрел, и она не удержалась и заглянула внутрь. Джойс забрал с собой дневник, туалетные принадлежности и бо́льшую часть вещей, но оставил пачку аккуратно сложенных теплых кальсон и маленький цифровой плеер «Бертельсман» с несколькими сотнями записей. Лори слушала их вперемешку, и в течение следующих трех недель, вплоть до того морозного, ясного, безветренного и свежего вечера, когда она рискнула выйти из убежища, в хижине звучали Бетховен, «Линк спрингз», Гендель, Шёнберг и Чарли Паркер.

Она читала, делала зарядку и готовила, а в промежутках тихонько сидела в кресле, и музыка окутывала ее словно плащом. Каждый день после ленча, в течение часа, Лори пыталась заполнить пару страничек в дневнике, анализируя вероятные эффекты, оказываемые производством колы, на местные растения и животных, — такова была ее единственная обязанность в экспедиции. Задание казалось тем труднее и абсурднее, поскольку в пределах видимости не было ни местных растений, ни животных. Все тюлени и пингвины сгрудились вдоль кромки ледника, где пещеры и трещины давали им свободный доступ к воде. Единственным средоточием растительной жизни на континенте был сам океан, где обитали разные формы водорослей. Время от времени Лори возилась с радио, пытаясь отправить сигнал о помощи. Лишь однажды, меньше минуты, она слышала какие-то щелчки, попискивания и свист, словно переговаривались дельфины, но потом передатчик снова замолчал, и больше из него не удалось извлечь ни звука. Лори частенько раскладывала пасьянс, но неизменно останавливалась, когда осознавала, что слишком долго тасует карты, не спеша их выкладывать. Иногда она бродила туда-сюда, от кровати до двери, считая шаги. Четыре, пять, шесть, семь. Она пыталась спать по восемь часов в сутки, но из-за постепенного износа обогревателей просыпалась через три-четыре часа с мучительно сведенными от холода мышцами ног. Лори каждое утро смотрела на градусник. Температура внутри хижины падала примерно на два градуса за ночь. Вскоре она опустится ниже отметки замерзания, и тогда придется пробивать корку льда, чтобы добраться до питьевой воды в баке. Лори уже видела, как ее дыхание повисает в воздухе крошечными, быстро исчезающими облачками. Насколько еще должна упасть температура, чтобы у нее началось обморожение?

Однажды вечером, после ужина, когда Лори была готова поклясться, что ни о чем не думает, ее вдруг охватила невероятная грусть, напоминавшая боль в суставах, как будто все тело внезапно начало разваливаться на части. «Что это такое?» — подумала Лори. Ощущение взялось словно из ниоткуда. Только что она стояла над сломанным передатчиком, слушала Шостаковича и рассеянно дирижировала оркестром, а потом вдруг оказалась на кровати, дрожа и неудержимо плача. Она рыдала так, что у нее свело живот; тогда Лори сложилась пополам, сунув голову между ног, и хватала воздух ртом, пока ритм дыхания не восстановился. С тех пор каждый вечер, в одно и то же время, ситуация повторялась — безудержные рыдания, затем сжатие в животе, которое заставляло позабыть обо всем случившемся.

Она изголодалась по общению и смеху, по простому взаимодействию с другими. Лори старательно вспоминала свои разговоры с другими — с людьми, которые клали руку ей на колено и наклонялись, чтобы шепнуть на ухо, с теми, кто кричал на нее в школе и на совещаниях, — а когда не удавалось припомнить, она придумывала собеседников, что было ничуть не хуже. Она скучала по Пакетту и Джойсу, их нелепым спорам, даже по звуку их дыхания. Она все больше подозревала, что мужчины заблудились где-то между хижиной и станцией на берегу моря Росса, или же что они добрались до станции, но не рискнули пуститься в обратный путь. Лори скучала по отцу и матери, по друзьям, по соседям в доме, где она жила. Иногда она так много о них думала, что голова наполнялась голосами.

«Пора спать, детка», — говорил отец, а потом проходило пятнадцать лет, и Лори слышала голос соседки в студенческом общежитии: «На выходных я буду у Кайла, так что комната в твоем распоряжении». Минуло еще десять лет, и она услышала босса, который постучал в дверь кабинета: «Я скажу всего одно слово, а ты ответь, что думаешь. Антарктика». А за год до этого бойфренд Лори заявил: «Вот помада, теперь будешь краситься только ею. Господи, когда я вижу этот цвет, так и хочется откусить тебе губы». Буквально за неделю от отъезда на полюс с Пакеттом и Джойсом было: «Что, жалко отдать какой-то паршивый доллар? Мисс Новые-Черные-Туфли-и-Красивый-Поясок. Мисс Слишком-Занятая-Фифа-чтобы-Подумать-о-Ком-то-Кроме-Себя!» Этот человек клянчил мелочь у входа в здание корпорации «Кока-кола».

Лори прислушивалась к голосам, пока их не заглушал ветер, а потом покидала просторные поля воспоминаний и возвращалась под низкие серые своды хижины, к бесконечным часам сидения и хождения туда-сюда.

Она пыталась разными способами заполнить досуг, распуская привычные дела на нити и по каждой проходя до конца — не важно, насколько призрачной и тонкой была каждая из них. Она решила, что не позволит себе сойти с ума. Поутру Лори посвящала зарядке целый час, вместо обычных пятнадцати минут, и бежала на месте, в куртке и перчатках. Она читала те книги, которые вынуждали сосредоточиваться на каждом слове. Блюда, которые готовила Лори, становились все более трудоемкими — тушеное мясо в горшочках, жаркое, запеканки. Они истощали запас овощей и кипели на плите полдня. Она заполняла любую паузу, отложив все дела, чтобы разгладить складку на одеяле или смести кучку снега с пола. Но ничего не помогало. Не важно, сколько раз она заставляла себя встать с кресла, пытаясь симулировать ощущение неотложности действия, — Лори никуда не двигалась. Она застыла на месте и понимала это.

Однажды утром она чинила плиту и чуть не отхватила себе левую руку. Случилось вот что. Лори услышала, что над конфоркой дребезжит разболтавшийся болт; не дотянувшись до рычага, при помощи которого его можно было подтянуть, она вскарабкалась на плиту, чтобы взяться под другим углом, и заглянула в зазор между плитой и стеной. От стены отстала какая-то металлическая полоса, она дрожала и подергивалась, касаясь плиты, когда хижина сотрясалась от ветра. Вот откуда исходил шум, и дело было не в болте. Лори понимала, что дребезжание сведет ее с ума, если она ничего не предпримет, поэтому она попыталась вручную загнуть кусок металла обратно. Ничего не получилось, и тогда она стала пилить его карманным ножом. Когда не помогло и это, Лори решила обрубить железяку при помощи топорика, найденного в ящике с инструментами. Она ухватилась за плиту левой рукой, занесла топорик правой, размахнулась и потеряла равновесие.

Рука так онемела от холода, что Лори не осознала случившегося, пока топор не пролетел мимо ее головы и не врезался в плиту. Послышался раскатистый гул, похожий на колокольный звон, после чего топор с лязгом упал на пол.

Опустив глаза, Лори увидела серебристое отверстие на плите, как будто кто-то бурил замерзшую почву. Оно проходило аккурат у кончиков ее пальцев. Именно в ту минуту Лори осознала глубину своего одиночества. Если бы топор упал парой дюймов левее, она истекла бы кровью прежде, чем кто-нибудь нашел ее, — через несколько недель или даже лет (она уже была в состоянии это представить). Отныне надлежало быть аккуратнее.

Лори начала припоминать различные случаи из жизни — встречи, разговоры и прочие эпизоды — с пугающей отчетливостью. Однажды, учась в колледже, она провела целый день в чикагском зоопарке, наблюдая за детенышем жирафа, последним в мире, который длинным черным языком крутил и качал длинную железную цепь. Она вспомнила, как впервые поступила на работу — в прачечную, и клиент, вручив ей брюки с круглым пятном между ног, спросил: «Можно ли вывести с синтетики сироп от кашля?» Однажды мать привела ее на вечеринку к своей подруге, а потом отругала за то, что девочка пела «Ну когда же мы уйдем?» на мотив «С днем рожденья тебя». Лори было тогда всего четыре.

Лори подумала: возможно, на нее нахлынул тот же прилив воспоминаний, что, по слухам, переживают умирающие, — только намного, намного медленнее.

«Лори Берд, специалист по дикой природе, готовится к долгой зиме».

А потом снова начались слезы, которые всегда заставали ее врасплох. Лори не понимала, почему она не в состоянии их предвидеть. Может быть, они были сродни боли, которую женщины испытывают при родах, мучительной агонии сжатия и растягивания, от которой пустеет сознание, как только боль приходит. А может быть, они имели нечто общее с приливом воспоминаний, которые так прочно укореняли ее в прошлой жизни, — в жизни, которая захлестывала и удерживала Лори, по мере того как настоящее становилось все более расплывчатым, а будущее — весьма сомнительным. Может быть, слезы тоже приходили из другой жизни, настоящей, той, которая разворачивалась перед глазами Лори, и, может быть, там она была лишь гостем.

Однажды, незадолго до того как испортился термометр, она поняла, что гул, который она так привыкла слышать в хижине, замолк. Этот звук издавал дом, преобразуя вибрацию собственных атомов в тепло. Гудение исходило откуда-то из глубины стен, оно было настолько однообразным и постоянным, что Лори даже не распознавала его как отдельный звук. Она не поняла бы, что он стих, если бы ветер ненадолго не перестал, отчего в воздухе воцарилась почти абсолютная тишина. Она сняла перчатку и коснулась одного из обогревателей. От мороза защипало пальцы. Подняв рамку вокруг панели и открыв замок, Лори увидела, что спираль внутри потускнела, выгорела до серого цвета. Лори осмотрела другие обогреватели и обнаружила то же самое — десятки выгоревших спиралей, похожих на мертвых червей, которых вымыло дождем на тротуар. Она знала, что однажды это случится, — обогреватели наконец перестали работать.

В кладовке оставались две палатки (Пакетт и Джойс забрали остальные), и Лори установила одну из них прямо в центре комнаты, чтобы спать внутри. Палатка оказалась на диво хорошо изолированной, с собственной, хоть и ограниченной, системой подогрева, с новенькой так называемой «мягкой спиралью» — и вскоре Лори предпочла проводить там большую часть дня. Свет, пробивавшийся сквозь ткань, окрашивал все вокруг в молочно-розовый цвет, купол палатки слегка поднимался и опускался, по мере того как в хижине менялось атмосферное давление. У Лори было странное ощущение — почти сон, — что она живет внутри медузы. Рано утром, прежде чем полностью проснуться, она лежала в спальнике, прислушиваясь к волнообразному колыханию ветра и воображая, что она медленно перемещается по дну океана, а вокруг плавают миллионы желтых диатомей. Грезить было проще, чем вопить, вопить проще, чем беспокоиться, а беспокоиться проще, чем плакать, — Лори знала, что ей останутся только слезы, если она перестанет следить за собой.

Каждое утро она выбиралась из палатки, чтобы приготовить завтрак и сделать зарядку, и несколько раз — чтобы сходить в туалет, а потом — вечером, чтобы приготовить ужин. В хижине осталось лишь небольшое количество тепла, накопившегося за минувшие полгода, — еще немного добавляла включенная плита, но Лори все равно приходилось надевать куртку и перчатки всякий раз, когда она вылезала из палатки. Она еще не знала, что будет делать, когда электричество отключится полностью. Несколько дней назад оно начало мигать, возвращаясь короткими прерывистыми вспышками. Лори считала секунды в промежутках между светом и тьмой и боролась с дурнотой. Но сейчас по крайней мере свет еще горел.

Свет. Ветер. Снег.

Она часто принималась нанизывать словесные ассоциации, дремля в палатке. Лори придумала эту игру давным-давно, в начальной школе, когда пыталась чем-то заполнить пустые минуты между переменой и окончанием учебного дня.

Снег. Снежок. Мяч. Шар. Шарм-эль-Шейх. Море. Корабль. Товар.

Товар. Лори проработала в «Кока-коле» меньше месяца, когда руководство настояло на проведении рекламной акции под названием «Наши в городе». Это случилось в разгар очередной массовой паники, когда все ток-шоу и новости полнились слухами о террористах, которые якобы намеревались отравить питьевую воду по всей стране. Фирма наняла около десяти тысяч приятных мужчин и женщин, которые должны были ужинать в ресторанах Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и других больших городов и обращаться к посетителям, пьющим воду, с вопросом: «А разве не безопаснее пить колу?» Через две недели после начала кампании «домашние продажи» возросли на сорок процентов, а через четыре — еще на двадцать. Идея принадлежала Джойсу, успех операции принес ему продвижение по службе… и в итоге командировку в Антарктику (Лори всерьез подозревала, что карьера Джойса завершилась где-нибудь на дне глубокой расщелины). Пакетта выбрали благодаря знанию полярного ландшафта (хотя на самом деле запас его сведений не выходил за рамки хобби), а Лори — потому что из полутора десятков экологов в отделе только у нее было достаточно опыта, чтобы показаться подходящей кандидатурой, и недостаточно авторитета, чтобы отказаться. Так обычно делались дела в корпорации.

Через четыре дня после того как электричество начало сдавать, оно выключилось настолько резко, что Лори поняла: это окончательно. По дому распространился запах кордита — хотя откуда бы ему здесь взяться — и плеер намертво замолчал на середине песни Этты Джеймс. Если бы Лори знала хоть что-нибудь о принципах работы генератора, то, возможно, попыталась бы его починить, но она плохо разбиралась в электронике и располагала лишь немногочисленными обрывками теории, усвоенными на первом курсе колледжа. Лори включила фонарик, который держала в кармане палатки. Все вокруг по-прежнему было бледно-розовым, но теперь, когда свет отражался от стенок, а не сочился снаружи, цвет казался вдвое насыщеннее, чем прежде. Вещи внутри палатки воспринимались с необычайной отчетливостью. В уголке у входа лежала коробка с овсяными батончиками. Лори развернула и съела один, поразившись тому, как ясно видны отдельные зернышки, так плотно слепленные вместе, они напоминали крошечные фрагменты головоломки. Она знала, что отныне ей предстоит питаться именно такой едой — кусками пеммикана, обезвоженными бисквитами, вяленой говядиной и гранолой. Продуктами, способными пережить апокалипсис. Разумеется, Лори всегда могла включить походную плитку или попытаться развести костер, но все равно провизии хватило бы не больше, чем на месяц. Экспедиция должна была закончиться несколько недель назад, а поставки продовольствия всегда отличались скудностью.

Итак, ситуация: ни тепла, ни электричества… а вскоре не будет и еды.

Лори поняла, что делать. Она осознала, что неделями размышляла над этим вопросом.

Единственным шансом было снарядить второй снегоход, покинуть укрытие и отправиться вслед за Пакеттом и Джойсом. Если она сумеет добраться до западного побережья моря Росса, то найдет еду, убежище и компанию; если нет, будет не хуже, чем сейчас. Лори не хотелось уходить. Мысль о путешествии по льдам, сквозь холод и пустоту, пугала ее. Но иного выбора не оставалось.

Следующие полдня Лори провела, собирая необходимые вещи: коробки с сублимированной и консервированной едой, банку с витаминами, несколько банок кофе, десяток рулонов туалетной бумаги, одну смену одежды, палатку, спальный мешок, термобелье, аптечку, солнцезащитное средство, моток крепкой веревки, спички в водонепроницаемой упаковке, походную плитку, несколько банок мазута, пачку свечей, запасную палатку, маленький магнитный компас (снегоход был снабжен навигатором, но Лори решила подстраховаться), фонарик и лишний комплект батареек, ящик с инструментами, кастрюлю для готовки и еще одну — чтобы растапливать снег, несколько листов фанеры, ледоруб, топор, снегоуборочную лопату, карманный нож и, наконец, упряжь, лыжи и лыжные палки на тот случай, если снегоход сломается и придется тащить припасы на себе. Лори потратила больше часа в поисках дополнительного горючего, но так ничего и не нашла. Либо корпорация не подумала снабдить их топливом, либо Пакетт и Джойс все забрали. В любом случае предстояло обходиться без него.

Она настолько сосредоточилась на сборах и укладывании, что даже не заметила, как перестал дуть ветер. Лори вышла из хижины, сунув руки под мышки. Вокруг царило абсолютное спокойствие. Сколько она ни всматривались, не было ни единого облачка, хотя откуда-то сыпался редкий мучнистый снег.

Стоял один из «закатных дней» — так она их называла, — когда небо часами сияло розовым и золотым цветом. Яркая россыпь звезд только-только показалась, и Лори принялась считать. Впрочем, чем дольше она смотрела, тем больше огоньков видела и поэтому вскоре сдалась.

Она опустилась на корточки, чтобы изучить состояние льда. Тысячи параллельных «гребней», навеянных южным ветром, — «заструги», как их называют, — тянулись от дверей хижины до самого горизонта. Но лед был не слишком мягким, не слишком сухим и не слишком твердым, и Лори подумала, что он обеспечит ей легкое путешествие.

Она начала отколупывать лед, покрывавший снегоход, приставляя к нему острый край ледоруба и постукивая ладонью. Это было все равно что скалывать камень с будущей скульптуры; к ногам тысячами сыпались осколки, и Лори задумалась о расстоянии, которое предстояло преодолеть, о количестве усилий и об удаче, которая ей потребуется.

3

ВСТРЕЧА

В офисе было жарко — ужасная, удушливая жара, которая разносила запах чернил от мимеографа по всей комнате. Лука долго сидел за столом, отгоняя испарения от лица, потом открыл окно и отодвинул виноградные лозы, ожидая, что в комнату ворвется свежий ветер. Тишина снаружи стояла просто необыкновенная. Ни машин, пыхтящих у светофора, ни детей, бегающих с воздушными шариками. Вообще никого. В воздухе витал запах гранита и речной травы. Лука несколько раз глубоко вдохнул и вернулся к аппарату.

Он работал над последним изданием «Симсова листка». Заголовок гласил «Один в городе», а подзаголовок, шрифтом поменьше, — «Редактор интересуется, есть ли тут кто-нибудь?» Дальше он не продвинулся.

Почти все утро Лука провел перед кофейней на Ривер-роуд, с пачкой свежих экземпляров. Он стоял там с семи до половины двенадцатого, в полном одиночестве, и перечитывал заголовок — «Великий исход продолжается». Четыре с половиной часа ожидания у зеркальной витрины, за которой обычно ерзали на шатких деревянных стульях десятки людей, дюйм за дюймом передвигая чашки кофе справа налево, по мере того как солнце медленно ползло по небу. Четыре с половиной часа, проведенных за подсчетом птиц на карнизах и обрывков бумаги, летящих по улице. Четыре с половиной часа — и Лука не увидел ни единого человека, даже тех, кого считал постоянными клиентами. Например, женщину в белом берете, худого мужчину в мятом деловом костюме и местного шеф-повара, который всегда высовывал голову из дверей, как только Лука собирался уходить.

За много лет, проведенных им в городе, подобное случилось впервые. Кто или что унесло остальных — он понятия не имел. Но Луку беспокоил другой вопрос. Он хотел знать: почему он тоже не исчез? Он помедлил несколько минут, ожидая какого-нибудь запоздавшего прохожего, а потом окончательно сдался и зашагал домой. По пути он сунул утренний выпуск целиком в урну, передумал и выудил газеты, но потом передумал еще раз и выбросил их окончательно, сохранив на память единственный экземпляр, который приколол к стене над столом. Пусть служит напоминанием… о чем-нибудь — возможно, о том дне, когда умерла надежда.

Почему он вообще продолжал делать газету? Лука понятия не имел. Наверное, по привычке — от необходимости занять руки и ум. Он, впрочем, уже чувствовал, куда все катится — вниз, вниз, вниз, к глубочайшему и на редкость неприятному солипсизму.

Он отнюдь не радовался этому. Лука всегда был единственным автором газеты, а теперь стал и единственным читателем. Вскоре, если ничего не предпринять, он будет публиковать репортажи о собственных походах в туалет.

«Новости и размышления Л. Симса: весь Симс, достойный печати»[1].

Или еще лучше: «Весь Симс Симс Симс».

В кабинет влетел легкий ветерок и всколыхнул тишину. Лука услышал, как виноградные лозы, вновь занавесившие окно, зашуршали о кирпичную стену. Он склонился над столом и принялся править вступление. «Примерно в половине двенадцатого утра редактор заключил, что остался последним человеком в городе. Может быть, не считая птиц, в принципе последним существом». Или лучше поставить перед «может быть» тире? Или запятую? Или скобки? Когда Луке перевалило за тридцать — за пять-шесть лет до смерти — он преподавал введение в журналистику в Колумбийском университете и с удивлением обнаружил, что многие из его студентов — в том числе лучшие — не в состоянии придумать хорошую вступительную фразу. Они не просто гробили свои вступления — они сжигали их, расчленяли и лишь потом хоронили. Это была одна из любимых лекционных шуток Луки, хотя обычно смеялся только он сам. Неудивительно. Он проработал в университете три семестра — три семестра, двести студентов и один любовный роман, если уж быть точным, — прежде чем окончательно решил заняться творчеством. Он никогда не утверждал, что журналистика у него в крови, но газета и впрямь давала Луке то, чего он не находил в иных сферах деятельности, — радостное опьянение миллионами крошечных фактов. Работая над статьей, Лука ощущал себя палеонтологом, обнаружившим древние останки, — он отковыривал лишнее, пока ему не удавалось вылущить нечто маленькое и твердое, что можно было внести в каталог и подержать в руках. Например, череп или грудную кость. Именно поэтому он и продолжал делать газету — Лука просто не знал, чем еще заняться.

Конечно, он был дурак, и сам это знал. Он променял радости общения и дружбы — удовольствия, доступные любому, кто хотя бы способен выйти за порог, — на миллионы часов сидения в одиночестве за версткой завтрашнего номера. Он принял как данность, что сообщество умерших (а до того — сообщество живых) никуда не денется и всегда будет в пределах досягаемости, и поэтому пренебрегал людьми, предпочитая наблюдать и слушать издалека, с периферии, вместо того чтобы участвовать в происходящем. А нужно было отложить записную книжку, зайти в бар и поискать приятелей-собутыльников. Нужно было влюбиться — или хотя бы попытаться.

Он мог бы сделать, но не сделал слишком много вещей, а теперь уже было слишком поздно.

Лука решил поставить запятую и перешел к следующему предложению. Вскоре он с головой ушел в излагаемую историю.

Должно быть, он работал уже целых полчаса, прежде чем что-то наконец привлекло его внимание. Лука поднял голову. На мгновение ему показалось, что он услышал стук. Лука отложил бумагу и прислушался.

Вот опять — то же самое постукивание, словно ветка, качаясь, задевала дорожный знак. Звук исходил откуда-то с улицы. Подойдя к окну и выглянув, Лука заметил, как за углом исчезают полы чьего-то пальто. «Господи, Господи, Господи», — твердил он сначала про себя, а потом вслух короткий возглас удивления. Лука сам не подозревал, что думает об этом, пока не услышал собственный голос.

Он выскочил из кабинета и галопом спустился по лестнице. Улица перед зданием была пуста, но он видел, в какую сторону направилось пальто. Лука погнался за ним, ощущая бурный прилив энергии, — такое же чувство порой охватывало его в детстве, когда он бросал любое занятие, опрометью бежал на луг позади дома, изо всех сил запускал вдаль теннисный мяч и мчался вдогонку. Сворачивая за угол, он хлопнул ладонью по парковочному счетчику и увидел в конце квартала пальто, исчезающее за сверкающей серебристой витриной, и черный лакированный каблук ботинка, мелькнувший из-под полы. Лука удвоил скорость.

— Подождите! — крикнул он. — Подождите!

Он пробежал полулицы, когда человек в пальто повернулся и остановился в двух шагах от угла дома. Он стоял ровно, как придорожный столб, вытянув руку в сторону кирпичной стены, точь-в-точь ныряльщик, который держится за бечеву, и Лука заподозрил, что перед ним слепой, хотя и без темных очков и трости. Звук, который слышал Лука, сидя в кабинете, наверняка был постукиванием подошв по тротуару.

Он перешел на рысь, сокращая разрыв.

— Привет, — журналист все еще тяжело дышал после пробежки по лестнице. — Привет, меня зовут… — Он хватанул ртом воздух. — …Лука. Ох, Лука Симс.

Слепой склонил голову набок.

— Вы настоящий? — Он сделал ударение на слове «настоящий».

Было так приятно поговорить с кем-нибудь, что у Луки вырвался короткий, но искренний смех.

— А вы? — спросил он.

Лицо слепого напряглось.

— Вряд ли я способен ответить с уверенностью…

— Эй, — сказал Лука. — Возьмите меня за руку.

Слепой осторожно потянулся к ней. Его рука была сухой и мозолистой, особенно кончики пальцев. Она дернулась, когда Лука ее сжал.

— Ну вот, — сказал Лука. — Я настоящий. В общем, больше ничего не могу гарантировать.

Слепой кивнул, как бы говоря «да, сойдет», потом отдернул руку.

— А я и не думал, что здесь кто-то еще остался, — признался Лука, хотя теперь это казалось нелепым, совсем как ночной кошмар, который утратил силу, едва взошло солнце.

Слепой спросил:

— Что случилось? Объясните мне.

— Могу лишь предположить. — Лука тут же заговорил как репортер. — Похоже, что мир — тот, другой, я имею в виду — подходит к концу. Судя по тому, что я слышал, там завелся какой-то вирус, который уничтожил большую часть людей. Может быть, даже всех, не знаю. Когда они умирают, мы уходим. Должно быть, таков порядок. Но учтите, это не более чем теория. По-прежнему непонятно, почему мы оба здесь.

— Я пришел сюда через пустыню, — сказал слепой.

Вечером, невесомо устроившись на кушетке, точь-в-точь воздушный змей, который ловит ветер, он в очередной раз рассказал свою историю. Он допил остатки красного вина и доел фетуччини, приготовленные Лукой. Слепой рвал салфетку на крошечные кусочки и складывал их на ладони.

— Я думал сначала, что это просто свистит ветер. Я не сразу расслышал стук…

Слепой повторял это уже в шестой или седьмой раз, и Лука вновь издал негромкий одобрительный звук. Ему не хотелось отпускать слепого или оставлять его одного даже на насколько секунд, которые потребовались бы, чтобы сполоснуть посуду и убрать остатки еды. Он боялся, что собеседник исчезнет.

— Весь песок… он постоянно двигался, — продолжал слепой. Он сомкнул ладони, и кусочки бумаги словно конфетти посыпались на пол.

Они разговаривали еще долго после захода солнца. Потом Лука предложил гостю заночевать на кушетке; поскольку было поздно, тот согласился.

Лука полночи лежал без сна, прислушиваясь к чужому дыханию.

На следующее утро слепой никуда не делся — он сидел на кушетке и ощупывал кусок дерева в форме крыла, который Лука выудил из реки. Он свернул одеяло, которое дал ему хозяин, и уложил на подушку. Услышав, как Лука зашел в комнату, слепой сказал:

— Думаю, нас должно быть больше.

— Нас?

— Людей, которые остались в городе.

— Почему вы так считаете?

Слепой долго молчал.

— Инстинкт.

Лука был склонен согласиться, хотя и не мог объяснить причину. С той минуты как он услышал постукивание за окном, он искал источник каждого необычного звука, будь то падение желудя с дуба или потрескивание льда в холодильнике. Лука удерживал эти звуки в памяти, пока не убеждался, что все еще способен определить их происхождение. Тогда он подходил к окну или шел на кухню, просто чтобы удостовериться. Как будто всякий звук, не считая ветра, пения птиц или плеска реки, был по определению произведен человеком. Лука представлял себе сотни людей по всему городу, которые любой ценой стараются пробиться сквозь стену одиночества, понятия не имея, есть ли тут кто-нибудь еще. Сотни лиц за сотнями окон. Сотни пальто, исчезающих за сотнями углов. Он решил, что будет продолжать поиски, пока не найдет последнего.

Они провели целый день, ища хоть кого-нибудь. Лука попытался взять слепого под руку, когда они вышли на улицу, но тот отказался, ответив:

— Человек, который так далеко забрался, не нуждается ни в чьей помощи.

Он ориентировался, ведя рукой по стене зданий, мимо которых они проходили, и прислушиваясь к шарканью своих жестких подметок по тротуару.

Они начали с дома, в котором жил Лука, и двинулись вперед кругами.

— Нужно ждать на одном месте, — возразил слепой. — Другие тоже будут искать.

И он был прав — кто-нибудь запросто мог пройти мимо дома в их отсутствие, но Луке слишком не терпелось, чтобы сидеть на месте. Он предпочел попытать счастья.

Они миновали улицу за улицей, слепой кричал: «Эй!», а Лука — «Кто-нибудь!» через каждые десять–двадцать шагов.

— Эй! Кто-нибудь! Эй! Кто-нибудь!

Они миновали автобусные остановки, пустые магазины, сотни покинутых машин — некоторые из них стояли прямо посреди дороги. На тротуаре лежали раскрытые книги, сумки с продуктами и даже чемоданы и рюкзаки. Они нашли скейтборд, который катался туда-сюда в сточной канаве, подгоняемый ветром. Но людей не было. До Луки дошло, что сегодня первое утро за много лет, когда он так и не закончил выпуск «Симсова листка». Хотя единственным вновь обретенным читателем был слепой — он точно не сумел бы прочесть газету, — Лука на мгновение почувствовал себя ребенком, который забыл сделать домашнее задание. С давних пор он был уверен: где-то за спиной всегда стоит учитель.

Время шло, и они со слепым, описывая спирали, все удалялись и удалялись от стартовой точки, пока с одной стороны не показалась река, а с другой — окрестности района оранжерей. Мягкая голубизна неба начала темнеть. Тогда они вернулись и решили, что слепой переночует у Луки и сегодня. И завтра. И послезавтра. Он останется, пока они не обнаружат кого-нибудь — ну или пока их самих не найдут.

Лука понятия не имел, где слепой жил до сих пор. Казалось, он не относился к числу людей, у которых есть домашние животные или ценное имущество, за которым нужно приглядывать. Лука не удивился бы, узнав, что слепой каждую ночь проводил в разных местах: на кушетке, на ковре или на полу в зависимости от того, где посчастливилось обрести ночлег.

Он проснулся рано на следующее утро, почуяв запах еды, и пошел на кухню.

Слепой, найдя в холодильнике банку масла, укладывал тесто в снабженную шарнирами металлическую вафельницу. Масло шипело и темнело, вытекая через край.

— Между прочим, вы разговариваете во сне, — заметил слепой.

Луке казалось, что он вошел совершенно бесшумно.

— Правда? И что я говорил?

— «Они еще здесь». «Это лучшее, что я когда-либо делал». Ну и все такое.

Лука ненадолго задумался.

— Понятия не имею, что это значит.

Он съел целую тарелку вафель, на диво хорошо приготовленных, — хрустящая коричневая кромка и мягкая середина — а потом они снова отправились в город и обошли те же места, что и накануне, но на сей раз по прямой, а не по спирали, чтобы убедиться, что они никого не пропустили. Пришлось укрыться под навесом винного магазина, чтобы переждать очередную внезапную грозу, но дождь продолжался всего несколько минут, а потом они опять пустились в путь.

Лишь вечером они нашли третьего.

* * *

Ее звали Минни Ригс, и они заметили, как она мерила перчатки за окном дешевого магазина. Она испугалась и схватилась за сердце, когда Лука постучал в стекло, но тут же выбежала на улицу, восклицая:

— Слава Богу! Слава Богу!

Она как будто хотела обнять обоих, но вместо этого, впрочем, лишь на мгновение коснулась их рукавов. Минни сказала, что провела в городе всего неделю, когда ее единственные соседи по дому, русская старушка и ее сын, даже старше Минни, словно провалились в тартарары. С тех пор она не видела ни души. Последние несколько дней она блуждала по своему району, наблюдала, как птицы перепархивают с крыши на крышу, и стучала в чужие двери в надежде найти незапертую. Она побывала в десятках пустых магазинов и квартир, изучила груды одежды, стопки старинных карт и витрины, полные украшений. В чьем-то крашеном деревянном сундуке Минни нашла целую библиотеку старых книг и последние две ночи читала одну из них.

— Что именно? — спросил Лука.

— «Мастер и Маргарита».

— А, Булгаков. Очень люблю.

— И я, — ответила Минни. Она поднесла большой и указательный пальцы к уголкам губ, как будто пытаясь стереть с них улыбку и нахмуриться. Наверное, нервный тик, подумал Лука, наблюдая за ней.

Слепой, который стоял, привалившись к стене, снял ботинок и постучал по нему, вытряхивая камушек, потом снова надел.

— Холодает, — вдруг сказал он. Ну конечно, ведь солнце садилось. Свет еще озарял верхушки деревьев, но стволы и нижние ветки, похожие на строительные леса, были словно отсечены от них густыми тенями. У Луки помутилось в глазах, он мог разглядеть лишь самые верхние ветви. Они казались узорами, плывущими в небе.

Минни тронула его за руку и спросила:

— С вами все в порядке?

— А что?

— Вы так выглядите, как будто сейчас упадете в обморок.

— Правда? Я просто устал ходить, наверное. Устал и проголодался. Мы ничего не ели с утра.

— Хм. Слушайте, а пойдемте ко мне, — предложила она. — Не хочу… как это… навязываться. Торопить события. Но сейчас мне лучше не терять вас из виду. Я живу тут рядом, за углом, — с надеждой сказала Минни, указывая пальцем.

Лука и слепой зашли в крошечную квартирку на первом этаже бывшей школы, где из мебели были только складные стулья и кофейный столик. Минни сварила кофе, а потом, когда они поели и сложили посуду отмокать в раковине, хозяйка постепенно подвела их к разговору о переходе и о мире живущих. Она хотела знать, как они умерли.

— Автокатастрофа, — сказал Лука. — Я всегда знал, что погибну в аварии. Именно так и произошло. Я ехал по скоростному шоссе и врезался в бетонный разделитель, так что машина разлетелась на кусочки. Как будто мое тело остановилось, а остальная часть меня продолжала двигаться. Почти как во сне. Даже дождя не было. Я просто потерял управление.

— А вы? — спросила Минни у слепого.

— Я умер от старости, — ответил тот после короткого молчания, вызванного, как и все его паузы, то ли задумчивостью, то ли забывчивостью (Лука не мог понять). — От старости и пренебрежения.

Снаружи сгущались сумерки, и лампа в квартире, которая всего час назад казалась такой тусклой, теперь сияла как миниатюрное солнце.

— А что случилось с вами? — спросил Лука у Минни.

— То же, что и с остальными, — ответила она. — «Мигалка».

Казалось, она не хотела пускаться в подробности, и Лука не стал настаивать.

Он, впрочем, и так знал большинство деталей. Быстро прогрессирующая болезнь, которая начиналась с зуда в глазах. Массовое бегство населения из городов и с побережий. Грабежи и вандализм. Отчаяние и жестокость. За последние несколько недель он опубликовал в газете не меньше сотни интервью, и суть всякий раз была одна и та же.

Разговор увял, и все трое сидели тихо, прислушиваясь, как капает вода из крана. С шелестящим гулким звуком капли падали на край металлической сковородки, пока та наконец не сдвинулась и не сползла в мыльную воду.

Через некоторое время Минни извинилась и сказала, что ненадолго приляжет. Она хотела дочитать книгу.

— Осталось всего двадцать страниц. Это быстро. Вы ведь не возражаете?

— Иди.

— Супер.

Она вернулась через полчаса, уже в пижаме, сунула книгу на маленькую деревянную полку, висевшую на стене гостиной, и постояла, уперев руки в бедра.

— Интересно, что я такое собиралась сделать, — сказала она. — Ну ладно. Рано или поздно вспомню.

Они еще с час обсуждали планы на завтра. Хотя Минни почти не знала города за пределами пары кварталов по соседству, она решила присоединиться к Луке и слепому в поисках других оставшихся. Они условились, что поутру, если все по-прежнему будут в сборе и никто не исчезнет, углубятся в район оранжерей. Лука чувствовал: где трое, там и четверо, а четверо просто обязаны стать пятью.

— Впрочем, насчет шести и семи не уверен, — признал он и попытался засмеяться над собственной неловкой шуткой, но от усталости вместо смешка получился зевок.

Слепой уже заснул в кресле. Лука подавил второй зевок, и Минни взяла его за руку.

— Кровать у меня всего одна, но половина — твоя.

— Ты уверена?

— Угу. Мне так будет лучше спаться.

— Хорошо, — ответил Лука. Он почистил зубы пальцем вместо щетки и вымылся мылом в форме ракушки, которое нашел в ванной. Когда он вошел в спальню, Минни уже выключила свет, но Лука еще достаточно хорошо видел, чтобы без проблем добраться до своей стороны постели. Мгновение он постоял над Минни, пытаясь привыкнуть к мысли о том, что ему предстоит спать рядом с кем-то. Казалось, мир сделал оборот словно карусель и предоставил Луке второй шанс.

— Я хочу закончить, — сказала Минни.

— Булгакова? А я думал, ты дочитала.

— Нет. Закончить свой рассказ.

Он скользнул под одеяло.

— Говори.

— Я была далеко от дома, когда появился вирус. Это важная деталь. — Минни рассказывала медленно и обдуманно, как будто шла по запутанному лабиринту незнакомых комнат. — Я поехала на торговую конференцию по поставкам офисных принадлежностей в Тусон. Я продавала канцтовары в больницы и разные агентства. В отеле нас было человек пятьсот, все из разных штатов. Когда мы узнали новости, то бросились к машинам. Я думала лишь о том, что хочу еще разок увидеть папу. Так странно… Я не видела отца с детства, и он, в любом случае, наверняка умер, но почему-то я думала только о нем. Не о маме, не о своем парне, а об отце. Но в отеле объявили карантин, и никого не выпустили с парковки. Наверное, испугались, что кто-то из нас мог быть заражен. Не знаю. В автомате оставалось еще несколько банок колы, и я взяла одну, когда возвращалась в номер. Почти все телеканалы уже не работали, а по двум оставшимся передавали репортажи из Англии. Ужасно. Трупы лежали на траве и сидели, прислонившись к деревьям. Хорошо, что ты этого не видел… — Она содрогнулась. — Честное слово. Была одна фотография из Лондона. Сотни ботинок, которые валялись на шоссе. Ничего, кроме ботинок. Наверное, люди разувались, когда бежали… неизвестно от чего. Я то и дело включала телевизор, чтобы посмотреть, нет ли чего-нибудь новенького, но ничего не было. К вечеру остался только один канал, по которому показывали какие-то голливудские свадьбы. В записи, конечно. Какие уж там голливудские свадьбы. Кажется, наутро я почувствовала себя нехорошо. Я пошла в ванную за стаканом воды, а после этого уже ничего не помню.

Она помолчала, после чего заговорила обычным голосом, лишенным налета воспоминаний:

— Кажется, всё. Извини. Просто захотелось кому-нибудь рассказать.

— Можно кое о чем спросить?

— Давай.

— Ты быстро умерла?

— Не знаю, — ответила Минни. — Такое ощущение, что я не дожила до ночи.

Она лежала на боку, свернувшись, лицом к нему. Все это время ее ноги описывали медленные полукружия под одеялом, одна поверх другой, словно волны, набегающие друг на друга. Перед тем как заснуть, он услышал бормотание Минни: «Посуда…» — и проснулся утром.

Как всегда, слепой уже встал. Он помогал Минни на кухне и наполнял кофеварку, пока хозяйка включала тостер. Они позавтракали английскими булочками с клубничным джемом, а потом отправились в город.

Улицы казались еще безлюднее, чем прежде. Большую часть мусора — обертки от гамбургеров, обрывки автобусных билетов, пустые картонные стаканчики — сдуло в реку или разнесло по тупикам. Оставшееся было слишком тяжело или обтекаемо, чтобы ветер мог его подхватить. Сломанный будильник. Резиновый упор для двери. Компакт-диск. Они казались элементами какой-то гигантской, размером с город, художественной композиции под названием «Вещи, которые мы оставляем».

Между двух шестов возле дома трепыхался рекламный плакат, он натягивался и повисал словно парус на легком ветру, но на тротуаре все оставалось абсолютно неподвижным. Лука внимательно искал хоть какой-нибудь признак человеческой активности. Он приноравливал свой шаг к походке Минни. Слепой держался в нескольких шагах впереди, ведя рукой по стенам и окнам и ни разу не споткнувшись, когда приходилось перешагивать через бордюр на пустых перекрестках.

Лука собирался вернуться, прежде чем наступит вечер. Он боялся, что позабыл закрыть окно. Вне зависимости от того, найдут они кого-нибудь или нет, он не хотел оставлять оборудование под дождем. Мимеограф, в частности, едва тянул даже в лучшие времена — коленчатый вал часто застревал, барабан разболтался, бумага выходила сплошь запачканная чернилами. Лука не решался даже подумать, как будет работать эта штука, если в механизм попадут несколько галлонов дождевой воды.

Они остановились на несколько минут в маленьком уединенном парке на углу Семнадцатой и Маргарет-стрит и уселись на кованую железную скамью, чтобы дать отдохнуть ногам. Минни сняла туфли и начала растирать ступни, массируя их сначала большими пальцами, а потом костяшками.

— Я в жизни даже до почтового ящика не ходила пешком, — пожаловалась она. — У меня ноги как у младенца.

У сетчатого забора валялись два баскетбольных мяча. То и дело между ними пролетал порыв ветра, и они откатывались друг от друга и вновь сталкивались с необычайно звонким стуком. Минни натянула туфли. Лука похлопал слепого по плечу, и они втроем направились к оранжерее.

До вечера было еще далеко, когда слепой вдруг резко остановился и вытянул перед собой левую руку.

— Вы слышали? — спросил он.

Лука ничего не слышал. Минни тоже.

— Похоже на выстрел, — сказал слепой. — В нескольких милях отсюда.

Он склонил голову набок и указал пальцем.

— Вот! Вот опять!

Внезапно, без единого слова, он быстро зашагал вперед. У Луки и Минни не оставалось иного выбора, кроме как последовать за ним. Казалось, слепой прекрасно знал, куда шел. Он свернул направо, на Третью авеню, обогнул автомобиль, стоящий у тротуара, потом повернул влево, у торгового центра на Гиндза-стрит. Он ни разу не забрел в тупик или в чужой двор, даже не замедлил шаг. Лука понять не мог, каким чудом слепому это удается. Может быть, все дело было в потоках воздуха и в том, как разнообразные звуки сливались или сталкивались в его ушах. А может быть, в чувстве равновесия, которое работало не хуже идеально выверенного компаса. Лука решил выяснить, как только они доберутся до места.

Слепой провел их мимо библиотеки и гимназии — четыре квартала, восемь, десять, — быстро двигаясь к реке и монументу. Следующий выстрел прозвучал гораздо отчетливее.

— Черт возьми, я слышу, — сказал Лука.

— Это сигнал. — Слепой разминулся с деревянным бочонком и перевел дух. — Кто-то пытается привлечь наше внимание.

— И почему мы сами до этого не додумались?

— Мы подумали, — возразил слепой. — Но если не ошибаюсь, ни у кого из вас нет пистолета.

Еще два квартала, и они вышли из городского массива, обогнули бетонную стену парковки, поднялись на несколько ступенек вдоль пандуса для инвалидных колясок и увидели впереди просторную, поросшую травой лужайку, в центре которой возвышался памятник. Дорожки, словно спицы колеса, лучами расходились от монумента — блестящего мраморного обелиска на узком пьедестале. Рядом стоял мужчина с пистолетом и стрелял в воздух. А вокруг, оживленно разговаривая, толпились человек двести. Еще с полдесятка показались с другой стороны лужайки, привлеченные звуками выстрелов.

Минни ахнула и попятилась, столкнувшись с Лукой.

— Прости, — сказала она. — Но… это…

Она сглотнула и медленно покачала головой.

— Я даже не думала, что снова увижу столько людей.

— Это большой город, — отозвался Лука. Он имел в виду: «И я тоже не надеялся». Бессознательно он взял руку Минни и прижал к своей груди. А потом, вслед за слепым, они вышли из тени и влились в толпу.

4

МИЛИ

Первые два дня путешествия на снегоходе прошли без проблем. Лори неуклонно держала направление на северо-запад, при помощи навигатора и прочего оборудования планируя маршрут до станции. Раньше она никогда не управляла снегоходом, но это оказалось на удивление просто. Погода стояла ясная, воздух был прозрачен как стекло, так что если и приходилось останавливаться, то всего на несколько минут. Полозья снегохода, снабженные обогревом, чтобы уменьшить трение об лед, могли преодолеть почти любое препятствие, кроме самых крупных трещин и разломов, и Лори единственный раз пришлось отклониться с прямого пути, когда из-под земли высунулся не то валун, не то ледяная глыба, вынудив ее свернуть. Она ехала, пока наступал долгий осенний рассвет, и остановилась на отдых, лишь когда солнце поднялось достаточно высоко и отразилось ото льда — сверкание сбивало с толку. Потом Лори продолжала путь до самого вечера, пока с небес не спустились сумерки.

На закате, когда она сделала привал, пришлось распаковать вещи. Палатку было несложно установить, у нее имелся вытяжной шнур, который заставлял ее выскальзывать из чехла и разворачиваться, как спасательный плот. Потом Лори ходила вокруг, вбивая колышки в землю, закрепляла тросы, втаскивала внутрь спальник и приспособления для готовки и устраивалась на ночлег. Вот и все, процедура занимала меньше пятнадцати минут. Утром, собираясь в путь, нужно было лишь потянуть за шнур опять, чтобы палатка свернулась сама собой и превратилась в идеальный маленький цилиндр, который с шипением съеживался на глазах. Ярлычок над входом гласил: «Осторожно! Всегда оставляйте вход открытым, когда собираете палатку»; каждый раз, замечая эту надпись, Лори представляла, как палатка обтягивает запертый внутри пузырь воздуха и взрывается, словно надувной шарик, и розовая ткань усеивает лед тысячами клочков. Именно такие палатки покупают богатые директора компаний, которые мечтают однажды отправиться «дикарями» в Скалистые горы или Аппалачи, но так ни разу в жизни и не выезжают из города. В конце концов дети разбивают палатку посреди гостиной, между кушеткой и камином, и играют в покорителей Запада.

В общем, так и есть.

С самого детства Лори чувствовала себя пионером Дикого Запада и пробиралась через глушь, которую представляла собой ее жизнь. Помнится, в тот день, когда Лори исполнилось двенадцать, она лежала под кроватью, рассматривала пружины, похожие на садовые шпалеры, и думала: как странно, что она понятия не имеет, где окажется ровно через год, когда ей стукнет тринадцать, и что год назад, когда ей исполнилось одиннадцать, она не знала, где окажется сегодня. Разумеется, она бы в жизни не додумалась, что будет лежать под кроватью, рассматривать пружины и размышлять о времени. Почему то, что случилось в прошлом, казалось таким ясным, но, стоило взглянуть в будущее, все тускнело и превращалось в ничто? Может быть, это и значит жить — шаг за шагом перемещаться из ярко освещенного коридора в темную комнату? Иногда Лори именно так и казалось.

В палатке по ночам было тепло — по крайней мере не менее, чем она ожидала. Гудение спирали в обогревателе казалось странно успокаивающим, точь-в-точь шуршание автомобильных колес по асфальту — звук, который Лори всегда ассоциировала с миллионом дождливых осенних ночей, которые она провела, прислушиваясь к шуму машин за окном спальни. Но несомненно, система обогрева не была предназначена для использования в полярных условиях. Жар от спирали просачивался через низ, растапливая лед, вода подтекала к краям и вновь замерзала, припечатывая палатку к земле. Когда Лори просыпалась, под полом всегда собиралась небольшая лужа, которая плескалась туда-сюда от каждого движения, как будто она спала на водяном матрасе.

Она старательно сбивала лед с ткани, прежде чем выдернуть колышки из земли, но ей никогда не удавалось полностью от него избавиться; когда Лори приводила в действие вытяжной шнур и палатка складывалась, кусочки льда неизменно трескались и брызгали в воздух, разлетаясь метров на двадцать. Обычно Лори успевала нагрузить снегоход и отправиться дальше, прежде чем солнце поднималось слишком высоко. Она подсчитала, что в первый день пути проделала шестьдесят миль, а во второй — восемьдесят. Наверное, она двигалась быстрее, чем Пакетт и Джойс. Ветер и снег давно замели их следы, но теперь погода стояла солнечная и тихая. Было приятно ехать вперед. Приступы плача, которые накатывали на Лори в хижине, казалось, совершенно прошли. Она чувствовала себя сильнее, чем раньше.

Вскоре она спустится по леднику, выйдет на побережье, пересечет массив суши и окажется на шельфе Росса. А потом — наверное, через несколько дней — доберется до станции. Какое это будет облегчение — вновь заговорить с людьми.

Но на третий день пути температура упала, небо опять затянули облака, ветер начал вздымать столбы снега и льдинок. Не успев спохватиться, Лори оказалась в эпицентре бури. Она по-прежнему ехала вперед, но ветер теперь дул с северо-запада, в лицо, вынуждая двигаться медленнее. Куски льда стучали по защитному стеклу снегохода, и издаваемый ими звук был похож на треск горевших в костре листьев. Фары прорезали узкий туннель в метели, но снег заслонял обзор, окрашивая в белый цвет все вокруг. Лори старалась не смотреть в одну точку, вглядываясь в буран, но снег отвлекал ее внимание, то и дело заставляя переводить взгляд на ветровое стекло, чередой постоянно меняющихся образов. Не прошло и часа, как глаза разболелись, хотя Лори знала, что не может расслабиться. Густо летела снежная пыль, скрывая предательские гребни застругов и углубления, под которыми таились трещины. Приходилось тщательно рассматривать дорогу впереди, чтобы избежать опасности.

Полозья снегохода были снабжены круглыми и плоскими металлическими лопастями, Лори называла их «плавниками», которые шлепали по снегу, когда сани двигались вперед, а потом автоматически убирались под днище. «Плавники» придумали в целях безопасности — нечто вроде импровизированной консоли, предназначенной для того, чтобы перенести пассажира через любую трещину, какую доведется встретить, ну или по крайней мере через трещину не шире шести футов. Несколько раз Лори чувствовала, как снегоход резко нырял носом, а затем поднимался, выправлялся и ехал дальше, и понимала, что миновала очередной разлом. Она чувствовала себя за рулем машины на разбитой дороге. Ледники разрушались десятилетиями, и буквально за считанные часы открывались трещины глубиной с туннель метро, которые так же быстро захлопывались. Если она поскользнется и свалится, ее найдут, лишь когда лед наконец стает, — приблизительно в середине следующего века. Но годы городского вождения приучили Лори смотреть на каждый выступ и трещину как на очередной изъян дороги. Если ее бросало вперед и она всем телом ощущала характерный крен, то инстинктивно предполагала, что наехала на выбоину. Это была своего рода мышечная память.

Мышечная память. Мышечная память. Жива, жива, ура!

Буря продолжалась еще несколько дней. Чтобы не сбиться с дороги, Лори приходилось полагаться на компас и немногочисленные мерцающие сигналы на экране навигатора. По изменившемуся ландшафту она поняла, что достигла ледяного потока, который соединял массив суши с заливом, но Лори совершенно не представляла, сколько понадобится времени для преодоления прохода.

Густой снег снижал видимость. Иногда она замечала препятствия впереди, лишь когда они оказывались в нескольких футах от снегохода. Нужно было ехать очень медленно, чтобы избежать столкновения. Хорошо, если удавалось сделать пару миль в час, десять-пятнадцать в день. Полозья снегохода ныряли, поднимались, снова ныряли, пока Лори пробиралась между сугробов, и снежные хлопья, похожие на звезды, плотно покрывали ветровое стекло. Лежа с закрытыми глазами в спальнике, Лори чувствовала, как ее тело само собой покачивается туда-сюда, и видела потоки белого света, бившего в глаза. Даже во сне казалось, что она едет по льду, в темноте.

Лори приходилось тяжелее, чем когда бы то ни было в жизни, она вымоталась. Ей уже доводилось рубить дрова, смешивать цемент, когда она принимала участие в проекте «Кока-колы» «Дом для соседа» и вместе с другими строила дома на склоне холма, расчищала землю от пней и кустарника, закладывала фундамент и так далее. Но все это не шло ни в какое сравнение с попытками управлять снегоходом весом в две тонны в разгар снежной бури. Всякий раз, останавливаясь отдохнуть хотя бы на несколько минут, Лори чувствовала пронизывающую боль, которая буквально раздирала мышцы голеней и предплечий и от которой перехватывало дыхание. Дело было не столько в количестве усилий, которые приходилось прикладывать, сколько в том, что тело слишком долго находилось в напряжении. Требовалось не меньше часа абсолютного покоя, чтобы мускулы расслабились и их охватило приятное онемение, и тогда Лори хотелось поскорее заснуть.

Она слишком измучилась, чтобы готовить еду вечером, и всякий раз испытывала сильный соблазн оставить металлические кастрюли и плитку в багаже, но все-таки забирала их в палатку, чтобы сварить кофе поутру. Температура порой опускалась до сорока-пятидесяти градусов ниже нуля, и Лори, в куртке и перчатках, долго дрожала, прежде чем палатка наконец согревалась. Она проглатывала две-три мультивитаминные таблетки и съедала пригоршню обезвоженного печенья, иногда еще — овсяный батончик и кусочек шоколада, растапливала на языке несколько кусочков льда, потом раздевалась до белья, затягивала тесемки спальника и слушала, как стенка палатки то натягивается, то провисает, как парус на ветру.

На восьмой день метели Лори спускалась по склону холма, когда вдруг впереди вынырнул огромный камень, заслонив весь обзор. У нее замерло сердце. Она резко крутанула руль, чтобы избежать столкновения, но опоздала.

Она врезалась в выступ камня и услышала громкий треск. Снегоход дважды повернулся вокруг своей оси и медленно остановился. Лори выпустила руль. Тело покрылось потом, внутри все опустилось. Жужжание мотора постепенно затихло, полозья погрузились в снег. Лори ощупала себя в поисках повреждений, но ничего не обнаружила — ни крови, ни сломанных костей. Зато снегоход вряд ли отделался так легко. Она перелезла через полдесятка камней и кусков льда, разлетевшихся при ударе, и подобралась к задней части снегохода, держась за поручень затянутыми в перчатки руками. Снег носился вокруг сплошной пеленой. Лори слышала истории о том, как люди сбивались с пути в метель и окончательно утрачивали ориентацию всего лишь в нескольких шагах от собственной двери, — они, шатаясь и спотыкаясь, брели под снегом, вытянув руки вперед словно зомби. Поэтому она не собиралась выпускать поручень. Лори нашла место, которым снегоход ударился о камень. В корпусе зияла длинная трещина, обнажившая внутренность багажного отсека. В дыре застряла одна из сумок, так что для доступа воздуха оставалась лишь тонкая щель, загороженная острыми деревянными «зубами». Лори слышала, как ветер со свистом врывается в щель.

Она опустилась на колени и ощупала снег вокруг полозьев, чтобы убедиться, что ничего не выпало, но сумка, казалось, прочно перегородила собой дыру в отсеке. Лори рискнула и немного прошла вверх по холму, по направлению к валуну, но нашла лишь конический кусок дерева и небольшой, размером с ладонь, обломок черного камня. Удовлетворившись результатами, Лори зашагала обратно. Она развернула снегоход и поехала дальше, по туннелю, образованному ледяным потоком.

Минуло не меньше месяца, прежде чем она поняла, что́ потеряла на склоне, и до нее в полной мере дошли последствия случившегося.

Вечером, заделав дыру в багажном отсеке при помощи куска фанеры, Лори поймала себя на том, что вспоминает случай из своего детства. Она подумала о нем, когда ставила палатку; воспоминание кружилось в ее памяти, как крошечная, сбившаяся с орбиты планетка, и постепенно обретало очертания. Когда Лори укрепила дверь, оно встало перед ней во всех подробностях. Случай ни с чем не был связан и не имел никакой подлинной значимости. Впрочем, большинство вещей, о которых она вспоминала — и о которых вспоминают все, — не имели особой важности, что не мешало им выступать на первый план.

Лори было семь лет, и мать забрала ее из школы, чтобы отвезти к зубному врачу. Не далее чем утром мать сказала: «Напомни мне, что нам нужно быть у зубного в полтретьего. Когда нам нужно быть у зубного?» Лори ответила: «В полтретьего часа́». Мама поправила: «Просто в полтретьего», именно поэтому девочка и запомнила, на какое время назначен визит.

Она сама пристегнулась и стала ждать маму, которая разговаривала с женщиной в оранжевом жилете, стоявшей на крыльце. Лори с друзьями развлекались: кто насчитает больше оранжевых жилетов, тот выиграл. Она заметила, что жилетов всегда было больше в те дни, когда слышались сирены, и наоборот.

Лишь недавно она вытянулась настолько, чтобы смотреть в окно машины, не вставая коленями на сиденье. Как только мать села на свое место и завела мотор, который всегда пыхтел и кашлял, когда его включали, девочка заметила нечто странное. На крыше дома напротив появилось нечто, чего она никогда раньше не замечала. Оно походило на вращающуюся серебряную тыкву, запертую в металлической клетке.

— Что это? — спросила она.

— Где?

— Вон. — Лори ткнула пальцем. — Серебряный шар на крыше.

— А, там такие везде. Это…

Лори увидела на материнском лице тень сомнения, как будто женщина начала отвечать на вопрос, а потом поняла, что слов недостает.

— Честно говоря, не знаю, как оно называется. В общем, это часть системы жизнеобеспечения.

Несколько дней назад Лори смотрела по телевизору программу о жизнеобеспечивающих системах человеческого организма. Она вспомнила изображение человека с ободранной кожей, на примере которого показывали, как течет кровь. Зрители видели хаотическое переплетение красных и синих сосудов, окружающих огромное пульсирующее сердце. Сравнение показалось девочке неясным. Она собиралась уточнить: «Это как течет кровь?», но тут из-за угла парковки задом наперед вылетела машина и стукнула их в передний бампер.

Машина ободрала боковую дверцу со стороны водителя и остановилась, лишь оказавшись вровень, окно в окно, зеркало против зеркала, вплотную, как будто женщина, сидевшая за рулем, пыталась припарковаться на том же месте. Лори увидела, что она помедлила и покачала головой, прежде чем нажать аварийный тормоз.

Негромко, как будто речь шла всего лишь о погоде, мать произнесла:

— Черт возьми…

Когда она сидела за рулем, на лице у нее обычно сохранялось странное, почти суровое выражение, но сейчас как минимум на мгновение оно совершенно опустело. Мать была из тех людей, которые становятся по-настоящему красивы, лишь когда на их лицах не отражается ни мыслей, ни чувств — точь-в-точь прекрасные цветы, подставляющие лепестки солнцу. Когда Лори выросла и уехала, именно такой она и вспоминала мать — погруженной в очаровательное бездумье.

— Ты в порядке? — спросила мама.

Лори сказала, что все нормально.

Мать опустила стекло и жестом велела нарушительнице сделать то же самое. Окно опустилось, и вместе с ним исчезло тусклое отражение Лори. Женщина в другой машине сказала:

— Сегодня у меня отвратительный день.

— У меня тоже, — ответила мать. — По крайней мере с этой минуты.

— Вы не поверите…

Мать напряглась, но почти сразу вновь расслабилась.

— Слушайте. Подайте вперед, и я открою дверь.

— Не получится, — сказала женщина. — В этом одна из проблем.

— Что значит — одна из проблем?

— Машина сломалась. Она не едет вперед. Я могу двигаться только задним ходом. А еще мой ребенок забыл учебники дома, и магазин канцтоваров закрыт…

— Тогда, может быть, отъедете назад, и я открою дверь? — намекнула мать.

— Да. — Женщина отпустила тормоз и откатилась задним ходом, обдирая дверцу машины. Автомобили медленно разомкнулись. Женщина выключила мотор и положила голову на руль, переплетя пальцы обеих рук на затылке. И тогда Лори услышала стон — низкий, негромкий животный звук, который поднимался откуда-то из глубины.

— Она мычит, — сказала Лори.

— Молчи, детка.

Мать открыла дверь. Послышался треск и скрип, когда она повернулась на шарнирах, и тут же начала трезвонить сигнализация. Обычно она срабатывала, когда дверь приоткрывали хотя бы на сантиметр, но иногда нет. Лори казалось, что это невозможно предсказать.

— Подожди здесь, — приказала мать. Она закрыла дверь и подошла к другой машине. Лори слышала, как она спросила через открытое окно: «Сами вызовете полицию, или мне позвонить?» Через несколько секунд мать повторила: «Эй, вы сами вызовете полицию, или это сделаю я?»

— Нельзя трогать человека с переломом. Нужно дождаться «скорую», — ответила женщина.

— Вы что-то сломали?

Та покачала головой:

— Речь о машине.

— Да какого черта… — Мать нахмурилась и вскинула руку. Лори показалось, что сейчас она ударит собеседницу, но жест оборвался в воздухе, и мать лишь слегка шлепнула ладонью по крыше машины. Впрочем, звук получился достаточно громким, чтобы женщина подскочила.

— Если машина сломалась, зачем вы вообще сели за руль?

— Все было в порядке, когда я выехала. А потом… магазин канцтоваров был закрыт, и я отвезла Эрику учебники, а когда вышла — машина могла ехать только задом. — Женщина подняла что-то с пола и выпрямилась, прижимая к уху телефон. Она нажала несколько кнопок. — И в довершение всего, — добавила она, — кажется, у меня сломался мобильник.

— Я позвоню, — сказала мать. — Подождите здесь. Никуда не двигайтесь. Просто ждите.

Она вернулась к машине, села и выудила из сумочки телефон. Лори слушала, как она рассказывает оператору о случившемся. Кто в кого врезался, где они находятся, сколько участников…

— Нет, пострадавших нет. Но другой водитель, кажется, слегка… не в себе.

Лори видела сидевшую в машине женщину. Она по-прежнему прижимала телефон к щеке, и костяшки у нее были белые, как свечной воск.

— Ма, зачем она так крепко держит телефон? — спросила Лори.

А потом женщина начала плакать.

Пока они ждали полицию, площадка перед школой начала заполняться машинами родителей и нянь, ожидавших окончания уроков в четверть четвертого. Солнце отражалось в стеклах, колпаках и бамперах, и в воздухе как будто мелькали ножи.

Спустя некоторое время Лори начала ощущать боль в мышцах — результат столкновения. Она расстегнула ремень безопасности, положила голову к матери на колени и стала смотреть в потолок.

— Похоже, придется перенести визит к зубному, детка, — сказала мать.

— А, да, — ответила Лори. — Я и забыла.

Когда зазвучали сирены, она даже не знала, были ли это патрульные машины, въезжавшие на парковку, или те, другие, сирены, которые предупреждали о том, что сейчас начнут падать бомбы. Сирены, неразрывно связанные с оранжевыми жилетами.

Понадобилось еще шесть дней, чтобы выбраться на ледник Росса. Шесть дней непрерывного снегопада. Снег кружился в воздухе — сетями, клубками, плетьми. Шесть дней крошащегося льда и каменных насыпей, которые поднимались из метели, точь-в-точь снабженные наживкой ловушки. Лори боялась, что из-за метели пропустит очередную трещину, слетит с тропы и врежется в склон горы, но однажды утром она проснулась в неожиданно мертвой тишине. Выйдя из палатки, она обнаружила девственно белую ледяную равнину, которая расстилалась до горизонта. Лори испытала невероятное облегчение. Должно быть, небо расчистилось, пока она спала. Лори обернулась и увидела позади вереницу утесов и язык ледника. Она тут же поняла, что пересекла черту накануне, даже не заметив этого.

Она собрала вещи при свете занимающейся зари и снова пустилась в путь. Если хорошая погода продержится — а в такой близости от побережья оставалось полагаться только на удачу, — Лори надеялась достичь станции, прежде чем усталость наконец возьмет верх. Но погодные условия могли измениться в мгновение ока, а поэтому ей хотелось проехать как можно больше, прежде чем что-нибудь случится.

Вскоре снегоход катил так быстро, что из-под полозьев разлетались двойные волны снега, падая на лед с тихим шлепком. К полудню солнечный свет отражался от снега, как от прессованной фольги. Под снегоходом был лед, а подо льдом океан, и Лори удивлялась, что не чувствует движения воды. Она думала, что непременно почувствует. Но шельфовый лед казался таким же ровным и неподвижным, как и на континенте. Разумеется, континентальный лед не был и вполовину таким непроницаемым, как несколько десятилетий назад, до начала великого таяния. Из основ геологии, изученных в колледже, Лори знала, что даже сама земля далеко не так незыблема, как кажется. В конце концов под ледниками пролегает камень, а под камнем магма, и не важно, в какой точке планеты ты находишься, — ты всегда балансируешь, как пробка на воде. Может быть, она просто привыкла к этому ощущению.

Всякий раз, когда Лори слезала со снегохода, и по утрам, когда она покидала уютное тепло палатки, от лютого мороза у нее перехватывало дух. Как давно она покинула убежище? Две недели назад? Три? Дни стали холоднее, а привязь, удерживавшая солнце на горизонте, — короче. Лори проводила в пути шесть-семь часов, прежде чем лед окутывало темнотой, — иногда восемь, если в небе висели низкие облака, отражающие последние отблески света. Навигатор работал, и при желании Лори могла бы ехать даже ночью, руководствуясь зелеными огоньками на мониторе. Но она устала. А главное, боялась. Боялась, что доедет до станции, но не заметит ее.

Лори постоянно думала о том дне, вскоре после выпуска из колледжа, когда проснулась на лужайке перед домом, в котором жила со своим парнем. Она всю ночь проспала в машине. Горючее закончилось, но фары еще горели, а в окно стучала компания ребятишек.

— На вашем месте я бы отсюда смылся, — сказал мальчуган с шапкой курчавых рыжих волос, когда Лори открыла дверь. — Мужик из этого дома просто зверь.

Впоследствии оказалось, что так оно и было. Следующие несколько недель Лори провела, размышляя о случившемся. Она помнила, что отчаянно пыталась не заснуть за рулем, затем с чувством огромного облегчения свернула на свою улицу… и все. Удивительно, что она не врезалась в дерево или в фонарный столб. Или в грузовик, или в качели, или не въехала в окно чужой гостиной. Можно запросто столкнуться с тем, на что смотришь, но, с другой стороны, ничего не стоит, миновав препятствие, врезаться во что-нибудь похуже. Она сумела затормозить на собственном газоне исключительно благодаря везению.

Иногда, во время путешествия по леднику, небо вновь серело и сыпался снег, но всякий раз недолго. Хотя порой Лори просыпалась поутру и видела, что следы от полозьев засыпаны свежим снегом, столь же часто они бывали ярко освещены солнцем и напоминали бритвенные порезы. Лори видела, как они тянутся далеко-далеко словно черты на восковой табличке.

Однажды, после того как целую ночь дул несильный, но упорный ветер, она вылезла из палатки и обнаружила, что земля усыпана тысячами снежных шариков размером чуть больше горошины. Они лежали вдоль защищенной от ветра стороны гребней и были такими хрупкими, что распадались на кристаллы, стоило их тронуть. Лори никогда не видела ничего подобного. Даже вибрации шагов было достаточно, чтобы они рассыпались, поэтому Лори старалась не подходить слишком близко.

«Не убить их», — вот как думала Лори. За минувшие несколько недель — когда уехали Пакетт и Джойс — все вокруг нее словно обрело душу.

Когда она нагрузила снегоход, направление ветра слегка изменилось, снежные шарики выкатились из-за гребней. Они неслись по сверкающему ледяному полю, как мыши. Лори завела мотор и поехала дальше, на северо-запад.

Она знала, что приближается к кромке ледника. Трещины и расколы во льду появлялись все чаще и чаще. Она замедляла ход всякий раз, когда видела расселину, и осторожно подавалась вперед, пока «плавники» не касались противоположной стороны, — тогда Лори понимала, что можно двигаться дальше. Пару раз она теряла равновесие, и снегоход чуть не переворачивался, — приходилось отъезжать назад и искать место, где трещина сужалась.

На дне одной из расселин она заметила темную ниточку воды. Через несколько минут показалось углубление во льду, и Лори остановилась, чтобы заглянуть туда. Примерно в десяти футах внизу был прудик. Лори видела, как вода поднимается и опускается, всякий раз замирая на несколько секунд, словно грудь спящего великана. Лори не сомневалась, что это океан. Она достигла точки, где шельфовый лед начал превращаться в паковый, разламываясь на куски размером с милю, которые сталкивались друг с другом, когда течения носили их туда-сюда. Станция находилась всего в паре дней пути.

Лори ехала с удвоенной энергией. Немногочисленные облака, висевшие в небе на рассвете, рассеялись, воздух был чист и прозрачен настолько, что подводило чувство расстояния. Вечером вдалеке показалось здание с низкой крышей и квадратными стенами, и сердце у Лори бешено заколотилось. Она прибавила ходу, но станция внезапно исчезла из виду. Лори включила увеличитель на ветровом стекле, но так ничего и не увидела и слезла со снегохода, чтобы оглядеться. В десятке шагов от левого полоза она обнаружила загадочный объект. Это оказалась коробка из-под сока. С низкими стенками и квадратной крышкой. Спереди змеился знакомый красно-белый логотип «Кока-колы», а внизу стоял слоган: «Прекрасный вкус колы… в соке!» Наверное, коробку выбросили по пути через ледник. Кто-нибудь из ученых со станции или Пакетт и Джойс.

На мгновение Лори захотелось подобрать коробку и взять с собой, но потом она ощутила прилив раздражения и немного отступила, чтобы разбежаться. Коробка лопнула от пинка и прочертила на снегу длинную прямую линию.

Лори села на снегоход. Случившееся воскресило в ее памяти некогда слышанную историю о девочке, которую держали в комнате без горизонтальных линий. Она позабыла, осуществили ли этот эксперимент на самом деле, или всё придумали, но стены комнаты, насколько припоминала Лори, были расписаны черными вертикальными полосами, а пол и потолок создавали иллюзию, что полосы продолжаются. Когда девочке исполнился год, ее перевели в другое помещение. Она научилась распознавать вертикальные формы, но не горизонтальные, поэтому, когда малышку сажали на стол или на платформу, она ползла, рискуя свалиться с края, зато ни за что не врезалась бы в угол или в ножку стула. Подобное состояние продолжалось месяц, а потом правильные зрительные ощущения наконец восстановились.

Эксперимент должен был доказать что-то из области человеческого восприятия, но Лори, хоть убей, не могла вспомнить, что именно.

Насколько она могла судить, опыт доказывал лишь одно: ребенка нетрудно одурачить. И кого этим удивишь?

В тот же день, когда последний лучик солнца исчез за нагромождениями льда, Лори снова увидела нечто в ветровом стекле — приземистый объект на самом краю горизонта. Он странно сиял в меркнущем свете, то появляясь, то исчезая, пока снегоход скачками преодолевал гребни. Поначалу Лори решила, что это мираж — или, хуже, еще одна коробка из-под сока.

Но потом она заметила прожектора по бокам — две панели, испускающие ослепительный белый свет. Они освещали здание со всех сторон, и на сей раз сомнений не оставалось: Лори наконец достигла станции.

5

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Смерть изменила Мэрион Берд. При жизни она вечно уставала — когда разговаривала, когда ела, когда думала, вспоминала, мечтала, предчувствовала, а главное, изнемогала от перспективы дожить до естественного конца. Последние десять лет она чувствовала себя так, будто тащила на плечах огромный камень. Необходимость держаться прямо и ходить под этой ношей чуть не сломила ее. Мэрион понятия не имела, как сбросить груз и откуда он вообще взялся, — она лишь знала, что должна его нести.

Но потом появился вирус, и она умерла, и внезапно все изменилось.

Мэрион начала ценить вещи, которыми разучилась наслаждаться, — музыку, танцы, свежий ветер, который холодил шею, когда она собирала волосы в высокую прическу. Напряжение постепенно покидало мышцы. Она с радостью ждала каждого следующего утра.

А еще рядом был муж. Казалось совершенно естественным, после всех пережитых перемен, что она вновь его полюбит.

Например, Мэрион слышала, как он полощет бритву в раковине, а потом постукивает ею о край — тук-тук-тук, — и знала, что сейчас он откашляется, вытрет лицо и лишь потом, высморкавшись в салфетку и осторожно расправив полотенце на вешалке, обратится к жене с каким-нибудь вопросом. Эта неизменная церемония в прошлом обычно наполняла ее отчаянием, но теперь Мэрион была в восторге.

— Известно что-нибудь о Лори? — кричал он, и она отвечала:

— Пока только слухи. Может быть, ближе к вечеру, Филип. Нужно ждать и искать.

Заведенный порядок вещей работал как часы.

Лори была единственным ребенком. Она отправилась в длительную деловую командировку, когда разразилась эпидемия. Она проводила какие-то исследования, касающиеся окружающей среды, на другом конце света, и родители понятия не имели, что с ней стало. Они не успели попрощаться, и им даже не хватило времени, чтобы позвонить или отправить электронное письмо. Лори исполнилось всего тридцать два — она еще не была замужем и не ведала усталости. В том же возрасте Мэрион уже бросила учебу, полдесятка раз влюбилась и разлюбила, познакомилась с Филипом и решила, что определенный период жизни подошел к концу. В первый раз у нее случился выкидыш, потом она родила дочь, которую назвала Лори в честь Лоры Инглз Уайлдер[2], пять лет растила ее дома, затем отправила в детский сад и стала работать на полставки секретарем в юридической фирме. Мэрион решила, что стала женщиной, и, по правде говоря, вспоминая себя в те годы, она всегда вспоминала женщину, с полностью сформировавшимся женским умом, с полной гаммой женских ощущений. Может быть, именно поэтому, думая о Лори, мать невольно представляла ее маленькой девочкой?

— Давай сегодня сходим в «Бристоу», — сказал Филип из ванной.

— Утром или днем? — уточнила Мэрион.

— Ну… утром, наверное, но если ты хочешь подождать…

— Нет-нет, утром — это очень хорошо, я только надену туфли получше.

Туфли были еще одной вещью, о любви к которой она уже и забыла. Мэрион приобрела почти двадцать пар, с тех пор как умерла, включая роскошные кожаные сапоги на шнуровке и туфли на шпильке, с зелеными завязками, обвивавшими лодыжки словно ветви жасмина. Именно обувь в отличие от украшений, солнечных очков и прочих приманок так называемой женской моды заставила Мэрион понять, отчего люди красят волосы и делают татуировки. По той же причине, по какой птицы вплетают в свои гнезда обрывки ниток и куски полиэтилена, — исключительно ради удовольствия, которое получаешь, украшая что-либо. Выбрав туфли — темно-синие, без каблука, удобные, но красивые, — она взяла сумочку и вернулась в гостиную. Филип еще был в ванной, поэтому Мэрион посмотрелась в зеркало, висевшее у входной двери, и стерла пальцами остатки лосьона из-под глаз. Она старалась сохранять бесстрастное лицо. Мэрион не любила видеть саму себя улыбающейся, хмурой, смущенной или сердитой. Эмоции любого рода всегда беспокоили женщину, они, казалось, превращали лицо в карнавальную маску. Иногда, даже когда Мэрион не изучала свое отражение, когда просто размышляла или болтала с друзьями, она понимала, что прячется под той или иной личиной, и немедленно ощущала легкий дискомфорт, который искажал все черты, как будто в лужу бросали камень. Мэрион всегда сомневалась: то ли ее лицо распадалось на части, потому что она чувствовала себя неуверенно, то ли она чувствовала себя так неуверенно, оттого что оно распадалось на части…

Вскоре Филип собрался, и они вышли из дому. Лужайка через улицу ярко сияла при свете солнца. Паутина тропинок, проложенных в траве, превращала поляну в гигантское колесо. Филип и Мэрион нашли квартиру неподалеку от монумента меньше чем через неделю после своего прибытия, как и все остальные, кто слышал выстрелы. Поначалу людей было всего несколько сотен, но через несколько дней стало несколько тысяч, а вскоре никто уже не знал наверняка, сколько в городе жителей. Поговаривали, не назначить ли переписчика, но пока что эта должность оставалась незанятой. Старожилы рассказали Мэрион и Филипу о так называемой «эвакуации» — или «исходе», — когда город внезапно опустел. Но никто не мог сказать, почему оставшиеся не исчезли; все предполагали, что, должно быть, еще остался в живых некто, кто помнил их. Впрочем, Мэрион лично видела «мигалку» и думала, что это маловероятно. Она сомневалась, чтобы кто-нибудь из тех, кого она знала лично, каким-то чудом пережил эпидемию. Когда она поняла, что этого человека должен был знать и Филип — и не только Филип, но, например, и продавец цветов, и газетчик, и нищий, который клянчил мелочь на углу, и мальчишка, который разводил грязь возле рыбного магазина, создавая при помощи кувшина с водой и палки озера, крепостные рвы и острова, и старая итальянка, которая не знала ни слова по-английски, и мужчина, который каждый вечер мрачно свистел свой собаке… когда Мэрион задумалась, то сама идея показалась ей довольно нелепой.

Конечно, некоторое количество людей могли пережить эпидемию, именно они и помнили умерших. Но в это Мэрион было еще труднее поверить. В конце концов она собственными глазами видела, как вирус распространялся по равнинам и наконец достиг самого сердца страны. Она знала, что он способен натворить.

Филип сделал глубокий вдох и постучал себя по груди.

— Знаешь, мне нравится, — сказал он и провел пальцами по листьям лавра. — Можно идти куда захочешь и когда захочешь. После второго раза я думал, что конец прогулкам…

Под «вторым разом» подразумевался второй инфаркт. За последние несколько лет Мэрион помогла мужу оправиться от «первого», «второго», а также, как они его называли между собой, «второго с половиной раза», после которого семейный врач велел Филипу избегать любой деятельности, требующей напряжения, будь то плавание, катание на велосипеде, долгие прогулки… все, что способно перегрузить сердце. Впрочем, есть вещи, о которых уже не беспокоишься, когда оно перестает биться, и инфаркт — в их числе.

— Человек рождается одаренным свыше, — продолжал Филип, — но не понимает, что это за дары, пока не лишится их. Если он достаточно туп — вот как я, — то даже не заметит, что потерял их, пока не получит обратно. Ты понимаешь? — Он сжал руку жены, словно подчеркивая вопрос.

— Я очень рада, что тебе хорошо, — ответила Мэрион. Она действительно была счастлива за мужа, хотя он-то никогда не создавал из своего счастья проблем. Это всегда оставалось ее прерогативой.

— Да, но я сомневаюсь, что ты понимаешь, — возразил он. — Я говорю не только о прогулках, Мэрион…

Но они уже были в «Бристоу», и шум в закусочной заглушил его слова.

Билл Бристоу почти сорок лет собирал плату за проезд через мост — так он сказал Мэрион и Филипу, — хотя и не любил свое занятие. День за днем он наблюдал вереницы машин в час пик и представлял себя преуспевающим хозяином ресторана. Такова была его многолетняя мечта. Поэтому, когда Бристоу умер, всего за год до эпидемии, то решил открыть закусочную, ничего сверхизысканного: гамбургеры, чили, жареная картошка. Место, где весь день подают завтрак.

Он сказал, что ему посчастливилось открыть лавочку всего в паре шагов от монумента. Теперь его ресторан — старейший в городе.

— А, семейство Бердов! — воскликнул он, увидев их, и Мэрион подумала: «Ну… две трети семейства». — Мои любимые клиенты, Берды! Точь-в-точь перелетные птицы, то есть, то нет, а ты гадаешь: когда же они снова вернутся? У меня есть столик у окна. Вас устроит столик у окна?

— Да, это очень хорошо, — ответил Филип.

— Прекрасно! — Бристоу проводил их, подозвал официанта принять заказ, потом поклонился, извиняющимся тоном сказал: «Так много посетителей» — и отошел.

Мэрион шепнула:

— Все равно что обедать в забегаловке, где работает метрдотель-француз.

— По-моему, очаровательно. — Филип хихикнул. — Он явно играет роль, о которой всегда мечтал. Не всем так повезло.

За соседним столом сидели четыре пожилые кореянки. Мэрион слышала пощелкивание фишек для игры в маджонг и видела через плечо мужа, как кивают маленькие седые головы. Девочка лет трех сидела на коленках рядом с ними, подогнув ножки, и сосала мятный леденец. Поймав взгляд Мэрион, она раскусила конфету пополам, разгрызла, проглотила и торжествующе улыбнулась. Это значило, что Мэрион не получит ни кусочка.

Вскоре подошел официант за заказом. Когда он удалился, Филип принялся размешивать кофе, медленно и задумчиво отхлебнул с овальной ложечки, поморщился, как будто решил, что кофе недостаточно сладок, высыпал в чашку второй пакетик и подождал, пока сахар не растает, — он всегда так делал. Мэрион подумала, что время превратило тело Филипа в развалину, но в некоторых вещах он по-прежнему оставался маленьким мальчиком, словно навсегда застыл в том возрасте, когда открытие собственных привычек — своего рода игра. В нее играли одинаково, каждый день, иначе фишки падали на пол, доска ломалась, и иллюзия контроля над собственной жизнью рушилась. За это, в том числе, Мэрион некогда полюбила Филипа, потом, где-то на полпути, разлюбила, а затем полюбила вновь.

Обслуживали в «Бристоу» сегодня с необычайной быстротой, и официант уже ставил тарелки на стол, когда Мэрион заметила в окне дочь.

В животе у нее стянулся узел.

Она постучала в стекло и уже собиралась позвать «Лори, Лори!», но тут женщина обернулась и оказалась вовсе не Лори, а просто незнакомкой, у которой были рыжие волосы и похожая сдержанная походка. Она остановилась на обочине, прежде чем перейти улицу.

У Мэрион не в первый раз случались такие видения. Как всегда, ошибка ее смутила. Отчего она ждет, что дочь окажется именно там, куда она посмотрит? Может быть, потому что Мэрион встретила в городе так много знакомых — соседей, друзей, двоюродных братьев и сестер, коллег, а еще — сотни людей, которых она не могла припомнить в точности, но не сомневалась, что где-то уже видела. В том числе несколько человек, которых, казалось, она знала в гораздо более юном возрасте…

Даже ее собственная мать, которая умерла почти двадцать лет назад, оказалась здесь — но отец, который скончался, когда Мэрион была еще девочкой, исчез из города, как только она появилась.

Лишь благодаря разговорам с людьми вроде Билла Бристоу — с теми, кого она никогда не встречала, пока не попала в город, — Мэрион осознала всю необычность ситуации. Большинство оставшихся обнаружили здесь мало знакомых лиц. А некоторые — по крайней мере десятка два человек, умерших на последних этапах эпидемии, — казалось, вообще никого не знали. Они просто закрыли глаза и проснулись в один прекрасный день в городе, полном незнакомцев.

Мэрион повернулась к Филипу:

— Так что мы тут делаем?

— Наслаждаемся сандвичами с ветчиной и яйцом.

Иногда отвращение прорывалось в ней прежде, чем Мэрион успевала спохватиться. Она поморщилась:

— Нет. Я имею в виду — почему мы здесь, а не где-то еще? Здесь, а не в том месте, где все остальные.

— Я понял, о чем ты спрашиваешь, детка. Но ответить не могу. И вряд ли кто-то может. Во всяком случае — а что мы делали в том мире? Почему вообще где-то находились? Наверное, единственное, что нам остается, — это перестать задавать немыслимые вопросы и просто извлекать максимум из ситуации, — сказал муж. — Ходить на прогулку с женой. Иногда заниматься любовью. Есть любые сандвичи, какие вздумается… — Он откусил словно в знак подтверждения. — Кстати, именно об этом я и говорил на улице…

За соседним столиком двое мужчин увлеченно беседовали, и один из них сказал «Лори», ну или Мэрион просто показалось, и она шикнула на Филипа, желая послушать. Всего через несколько секунд слово прозвучало еще раз, словно щепка всплыла на поверхность бурного потока, и Мэрион поняла, что ослышалась, речь шла о «флоре». Она невольно вздохнула и уловила эхо того долгого вздоха, в который превратились последние несколько лет ее жизни.

Она сказала:

— Воображение меня снова подводит. Прости, Филип. На чем мы остановились?

Но впрочем, он сам уже потерял нить разговора — или по крайней мере желание говорить. Они закончили есть в молчании.

В «Бристоу» прекрасно кормили. Дурные предчувствия покидали Мэрион в процессе поглощения пищи, и к концу ленча настроение у женщины значительно улучшилось. Она наблюдала, как Филип допил кофе, с легким лязгом положил в чашку ложечку и отодвинул на край стола. Словно о чем-то вспомнив, скатал салфетку в комок и положил туда же, следом сунул два пустых пакетика из-под сахара. Мэрион не сомневалась: будь чашка чуть больше, он нашел бы способ запихнуть туда и тарелку. Филип напомнил ей маленькую девочку с мятным леденцом, которая старалась засунуть его в рот целиком. Посмотрев через плечо мужа, она увидела, что крошка по-прежнему сидит, сгорбившись, на стуле и играет прядями волос, в то время как фишки для маджонга продолжают щелкать. Мэрион подмигнула, но девочка не заметила — в отличие от Филипа, который решил, что подмигивание предназначалось ему, и ответил жене тем же. На его лице появилось выражение восторженного удивления. Это было самое смешное, что видела Мэрион за весь день. Прошло, наверное, полминуты, прежде чем она поняла, что улыбается.

Когда они выходили из ресторана, Бристоу крикнул вслед через весь зал:

— Возвращайтесь поскорей, Берды!

Филип приподнял воображаемую шляпу, Мэрион кивнула, и они ушли.

Погода стояла ослепительно ясная, как будто на небе зажгли лампу. Несколько птиц парило в потоке ветра над домами, держась прямой линией. Наконец они стали слишком маленькими, чтобы их можно было разглядеть. Наверху, в яркой синеве, проплыло одно-единственное красивое облачко, и его тень медленно скользнула по траве.

Мэрион не хотелось идти домой.

— Давай посидим немножко в парке, — предложила она мужу. В былые времена она изобретала предлоги, искала любой повод, чтобы отделаться от Филипа и побыть одной. Она отправляла мужа с поручением, или говорила, что у нее самой дела, или ссылалась на срочный визит к врачу. А потом, когда муж скрывался из виду, находила скамейку или устраивалась на бортике фонтана, там, где никто не сел бы рядом. Мэрион предпочитала такие места, где она, бесспорно, могла насладиться собственным одиночеством, но где одновременно присутствовала возможность, что уединение может быть нарушено чем-то удивительным, чего она никак не ожидала. Долгое время женщине казалось, что это — ключ к постижению жизни: настоящая жизнь на самом деле — всего лишь одиночество, ожидающее шанса превратиться в нечто иное. Если рядом был Филип, одиночество, в котором нуждалась Мэрион нарушалось, и гибло чудо, которое могло случиться, будь она одна. Теперь, впрочем, все изменилось. Филип стал частью ее одиночества, совсем как много лет назад, когда они только-только начали узнавать друг друга. Они вместе ждали, когда же мир изменится. Оба сознавали превращение — и были втайне удовлетворены, пусть даже никогда не выражали радости вслух, из опасения, что она улетучится.

— Когда мы собирались зайти к твоей матери? — уточнил Филип.

— В седьмом часу, если не ошибаюсь.

— Тогда я охотно посижу в парке.

Они приглашали мать Мэрион на ужин несколько раз в неделю, но в последнее время она начала зазывать их для разнообразия к себе, и они наконец пообещали заглянуть вечерком — выпить и сыграть в джин-рамми. Несомненно, их ожидало множество неловких минут. В общем, они почти не знали друг друга. Кто эта женщина, порой задумывалась Мэрион, навещая мать. Кто эта женщина, которая живет в полном одиночестве, в маленькой квартирке в центре города, со странными африканскими статуэтками на полках, и которая все время грызет ногти и плачет? Мэрион и Филип решили, что она вновь скорбит по мужу. Она умерла, когда была немногим старше Мэрион, с тех пор ничуть не постарела и, очевидно, не ожидала потерять мужа во второй раз. Ее дом был наполнен воспоминаниями о последнем периоде их брака — об этапе, который начался, когда оба умерли. Фотографии, театральные программки, написанные от руки записки, которые она вертела в руках, как маленькие образчики драгоценных металлов. Мэрион не знала, о чем мать думает в подобные минуты, — как, впрочем, и в любую другую минуту, если на то пошло. Христиане говорили о возможности воссоединиться в загробном мире с теми, кого любишь, но никто, казалось, не предполагал, что после двадцатилетней разлуки любимые люди превратятся в жалкие подобия тех, кем они некогда были, станут совершенно посторонними. Мэрион надеялась, что ей не грозит такая участь. Если пройдет слишком много времени, прежде чем они с Лори вновь увидятся, они могут не узнать друг друга. Мэрион сомневалась, что выдержит такое потрясение.

Половина горожан, привлеченных солнцем и теплом, вышли на лужайку. Мужчины и женщины, подростки и старики, дети и родители. По пути на работу, в магазин или в ресторан. Люди, которым просто некуда было больше пойти. Мэрион наблюдала, как они движутся вокруг, медленно бродя парами и кучками, когда вдруг вновь услышала имя дочери, которое донеслось откуда-то из-за спины.

— Лори Берд, — сказал голос. И на сей раз Мэрион была уверена, что ей не показалось.

Филип схватил жену за локоть. Он тоже слышал.

Мэрион вмешалась в разговор двух мужчин, которые стояли позади.

— Простите, я не ослышалась? Вы говорили о Лори Берд?

— Да, — ответил он. — Это ваша знакомая?

— Моя дочь. — Лори указала на Филиппа. — Наша дочь.

— Лори Берд… такая, рыжая? — с сомнением уточнил мужчина. — Работала в «Кока-коле»?

Мэрион затаила дыхание:

— Да-да. Это она.

— Ну надо же. — Мужчина ухмыльнулся. — Я был ее шефом.

Мэрион застыла. Надолго воцарилась абсолютная тишина. Должно быть, женщина пристально рассматривала второго собеседника, потому что тот пожал плечами и добавил:

— Простите, но я всего лишь его шеф. Я почти не знал Лори Берд. Именно об этом мы и говорили.

— А я вам напомнил. Антарктика. Специалист по окружающей среде.

— Ах да. — До второго вдруг дошло. — Фотография в газете… — Он хихикнул. — Помню.

— Я знал, что вы вспомните. Так или иначе, насчет нее тоже ничего не известно.

Мужчины опустили глаза. Второй объяснил:

— В городе почему-то полно сотрудников «Кока-колы». Мы просто перебирали имена…

— Здесь много кто есть, — подтвердил первый. — Но Лори Берд нет.

Филип нарушил молчание:

— И все-таки это любопытно. Вот так столкнуться с вами двумя…

Несомненно, сегодня был вечер любопытных совпадений, потому что какая-то женщина, проходившая мимо, вдруг резко остановилась и похлопала по плечу мужчину, который назвался шефом Лори.

— Простите. Вы что-то сказали о Лори Берд? — Она подчеркнула все три слога.

— Вы ее знаете?

— Не исключено. Конечно, это имя носит не один человек, но с некоей Лори Берд я жила в одной комнате, когда училась в колледже.

Мэрион достаточно было задать всего несколько вопросов — в каком колледже? Когда вы закончили? Как она выглядела? — чтобы понять, что ее дочь и есть давняя знакомая этой женщины. Она ощутила, как в глубине души сплетаются воедино какие-то нити, рождая непривычный взгляд на мир, но Мэрион никак не удавалось пробудить новое ощущение. Оно походило на фонарик, мерцающий сквозь листву и едва различимый среди ветвей, но тем не менее достаточно яркий, чтобы его нельзя было спутать ни с чем.

Вскоре мужчинам из «Кока-колы» пришлось уйти, чтобы не опоздать на какую-то встречу. У прежней соседки Лори, впрочем, не было никаких планов на вечер, и она присоединилась к Мэрион и Филипу, которые брели по поляне, продолжая опрос.

— Вы знаете Лори Берд? Вы что-нибудь слышали о ней?

Изрядное количество тех, к кому они обращались, понятия не имели о Лори, но кое-кто смутно вспоминал имя, а почти половина, как оказалось, знала ее достаточно хорошо, чтобы выказать некоторое удивление.

Каким образом столько людей, собравшихся в незнакомом городе, могут помнить одну и ту же женщину?

Простое совпадение. Мэрион в этом не сомневалась.

Когда они прекратили поиски, наступил вечер, и до условленной встречи с матерью Мэрион оставалось меньше часа. Тени под ногами уже тянулись навстречу горизонту, и толпы в парке поредели, обратившись практически в ничто. Мэрион и Филип добрались до дома, прошагав последние несколько кварталов, и рухнули по разные стороны кушетки. Мэрион устала, как в первые дни после своего прибытия в город, когда она спала по семнадцать часов. Но в кои-то веки она не возражала. Это была не та усталость, которую она испытывала при жизни. Приятное душевное изнеможение, которое наступает от слишком яркого солнечного света и переизбытка ожиданий. Мэрион видела, как Филип прикрыл глаза и на несколько минут задремал. Жена всегда знала за ним эту способность — он мог мгновенно заснуть, а через двадцать минут проснуться, не утратив остроты внимания, — и считала ее чересчур загадочной, чтобы завидовать. Когда Филип проснулся, она дала ему время зевнуть и потянуться, а потом спросила:

— Как ты думаешь, в чем тут дело?

— Ты насчет Лори?

— Не понимаю, откуда все эти люди знают нашу дочь, Филип. И почему ее здесь нет. Где она?

— Ты сегодня полна невозможных вопросов, милая, — ответил муж. — Может быть, она где-нибудь в городе, просто мы еще не встретились. Или, может быть, она так изменилась, что мы ее не узнали. А может быть, она жива. Может быть, у каждого свое посмертие, и это — Лорино, и мы просто ждем, пока она умрет, и тогда все будет понятно.

— Не говори так.

— Или, может быть, человек, который попросил у меня сегодня прикурить, был прав, и Бог играет с нами, чтобы посмотреть, как мы себя поведем. А может быть, это чистая случайность и в конце концов ничего более… — Он встал и разгладил складку на брюках. — Я дал тебе полный ответ. Вот краткий: я не знаю. Но я рад, что мы здесь, Мэрион.

Он подошел к раковине, чтобы умыться. Филип держал кран открытым и ждал, пока пойдет горячая вода (высота звука изменилась), потом Мэрион услышала бурное бульканье (он подставил ладони под кран) и внезапный громкий плеск, похожий на звук рвущегося брезента (муж умывался). Когда Филип вернулся, его волосы были зализаны назад, сухие и мокрые пряди вперемешку, не считая тонкого локона, который отделился от остальных и болтался над глазом.

— Мы здесь, — повторил он, — и все хорошо. Мне этого достаточно.

Филип сел рядом с женой на кушетку. Усталая Мэрион положила голову ему на плечо.

— Вот и славно, — сказала она, помолчав. — Ты, конечно, не ответил на мой вопрос, но ничего страшного.

— Знаю. Сколько лет прошло, да?

— Что ты хочешь сказать?

— С тех пор как мы в последний раз вот так сидели вместе, молча. Потом ты перестала меня подпускать, а я не осмеливался подойти. Знаешь, иногда я вспоминаю последние десять лет нашей жизни и думаю, что мы превратились просто в соседей по дому. Я был неряхой, за которым тебе приходилось убирать, а ты — нежной душой, которую мне приходилось беречь от огорчений. Не знаю, почему мы изменились. Может быть, потому что Лори уехала в колледж и мы все время проводили вдвоем, наедине друг с другом. Не знаю. Но мы так жили, не правда ли? Самое странное — я даже не замечал этого, пока не настал конец. Понадобилось умереть, Господи Боже, чтобы наконец обрести глаза.

Казалось, он вот-вот рассмеется, но смех превратился в судорожный вдох, и Филип громко чихнул, так что голова Мэрион подпрыгнула у него на плече.

— Апчхи!.. Прости. Не ожидал. В общем, вот что я имел в виду, когда сказал, что прошло столько лет. Я рад снова стать твоим мужем. Я рад, что ты моя жена. Если мое мнение чего-то стоит, я бы сказал, что мы неплохо держимся. Я, наверное, раз десять пытался сказать тебе это сегодня, когда ты была не слишком… разочарована.

Как обычно, речь Филипа в конце концов рассыпалась на отдельные пружины и шестеренки, части высказываний вместо целых фраз. У Мэрион сложилось впечатление, что муж пытался выразиться яснее, но в последнюю секунду решил выйти из игры. Тем не менее она понимала, что он имел в виду, хотя и колебалась с ответом. Наконец Мэрион сдалась и сказала именно то, что думала:

— А я и не знала, что ты видел наши проблемы…

Филип окинул ее взглядом, наклонился и сказал:

— Я переоденусь, а потом мы пойдем. Ладно?

Он встал и исчез в спальне, закрыв дверь.

Было ошибкой с ее стороны считать мужа невинным и незатейливым существом. Мэрион это знала. Но суетливость Филипа, его привычка повиноваться некоторым давно установившимся шаблонам, беспечность, с которой он взирал на мир, позволяли Мэрион смотреть на него как на ребенка. Она полагала, что именно он никогда не понимал сущности их брака — да и в себе не разбирался. Что именно он до полусмерти пугался каждого пустякового недуга, который с ним случался, что именно Филипа подкосили тоска по прошлому и беспокойство из-за того, что случилось с Лори. Но Мэрион начала подозревать, что все это с самого начала относилось к ней. Она ничего не понимала. Она была ребенком.

На мгновение Мэрион ощутила укол совести и по-детски испугалась, что ее можно в чем-то обвинить — например, в том, что наконец-то она узнала мужа. Преступление заключалось не в том, что это вообще произошло, а в том, что — лишь теперь. Она отогнала неприятное ощущение и заставила себя встать с кушетки. Полшестого, пора выходить. Нужно было собираться. Солнце уже зашло, и квартиру заполнили бесформенные синие тени, на несколько тонов темнее неба. Мэрион слышала, как Филип в спальне надевает куртку. Каждая кнопка застегивалась с приятным щелчком, гораздо громче, чем следовало ожидать в наступающих сумерках. Мэрион подошла к двери и, собираясь постучать, поднесла руку к деревянному косяку.

Интересный звук.

6

СТАНЦИЯ

Холмики на снегу были могилами.

Сначала Лори приняла их за естественные возвышения, которые порой возникают на пляжах и в пустынях, когда ветер дует достаточно быстро, чтобы создать на песке узор, но недостаточно сильно, чтобы его разрушить. Она со стыдом вспоминала, что даже взобралась на один из бугорков и постояла на плоской верхушке, чтобы посмотреть на залив по ту сторону льда. Но шли дни, и станция оставалась покинутой, до Лори постепенно доходила правда. Зоологи и техники, жившие здесь, умерли. Она читала их имена в списке, висевшем на стенде. Арманд Коэн — первый, Натан Сэйлз — последний, а между ними еще восемнадцать человек. Двадцать имен, двадцать могил, вытянувшихся вдоль задней стены здания, как бусины в четках.

Должно быть, один остался в живых и похоронил остальных, но кто в таком случае закопал его самого? Что их всех сгубило? Долго ли они умирали? Лори тщательно обыскала станцию, но не обнаружила никаких подсказок — ни дневника, ни магнитофонной записи, ни записки. Хотя бы одно-единственное загадочное слово вроде того, что оставили обитатели острова Роанок — «Кроатон».

Кроатон. Кроманьон. Пещерные люди. Наскальные росписи. Граффити. Конфетти.

Конфетти. Лори училась в начальной школе, когда последний космический корабль с людьми на борту взорвался над пусковой башней на мысе Канаверал. Камеры запечатлели миллионы обломков пластмассы и алюминия, которые плыли на ветру, отражая солнечный свет и отбрасывая мириады искр, прежде чем дождем обрушиться на зрителей. Когда учительница включила телевизор, Лори — как и все дети — подумала, что смотрит запись какого-то старомодного парада с серпантином и конфетти. Они смеялись и перешептывались, а иногда в глубине класса даже кто-то аплодировал. Тогда мисс Террел сказала, что им должно быть стыдно. «Поверить не могу, дети, что вы радуетесь трагедии. Как это ужасно».

Вскоре на экране появилось и само место взрыва — мятое черное облако в ярко-синем небе, и дети наконец поняли, что происходит. Лори помнила: воцарилось такое молчание, что класс казался пустым, не считая парт, похожих на скелеты, и стульев, составленных рядом на ковре. Такая же тишина встретила Лори в тот вечер, когда она добралась до станции. Солнце уже почти село, когда снегоход въехал во двор. Конечно, Лори измучилась, но она ликовала. Она остановилась под деревянным навесом и спрыгнула на лед. Ветер стих. Несомненно, обитатели станции услышали шум мотора, но никто не вышел навстречу. Лори решила удивить их своим внезапным появлением на пороге. Снег вокруг здания был нетронут — ни отпечатков ног, ни санных следов, только несколько маленьких отверстий, пробитых упавшими с крыши сосульками, которые торчали из сугробов, как столбики забора. Лори пришлось утаптывать наледь ботинками, чтобы проложить дорожку к двери. Подойдя к ней, она забарабанила кулаками. Никто не ответил. Что случилось?

Она повернула ручку и обнаружила, что дверь не заперта.

— Эй! — позвала Лори, заходя в дом.

Свет горел, обогревательные панели работали. Лори даже слышала, как на столе в углу потрескивает передатчик. Но на станции не было ни души.

Сердце у нее сжалось. Она проделала столько миль, сквозь холод и темноту, по колотому льду, — и для чего? Лори осмотрела спальни, ванную, кухню, столовую, на каждом шагу ожидая увидеть человека, который читает книжку, ест консервированные бобы из банки или тасует карты, бесшумно двигая их туда-сюда между ладонями. Насколько она могла судить, здание просто покинули. В нем не было следов человеческого присутствия — ни мокрых ботинок, ни запотевших стаканов с водой. В комнатах царили тишина и порядок. Всякий сказал бы, что станция заброшена.

В гостиной стояла кушетка. Лори вспомнила, что ей уже давно не удавалось вытянуться во всю длину. Она положила ноги на подлокотник и уставилась в потолок. Она ощутила покалывание, кожа начала краснеть, по мере того как раскрывались капилляры. Тепло из обогревательных панелей, буквально осязаемое, охватывало ее. Только теперь, лежа неподвижно, Лори осознала, насколько замерзла. Спина болела, все мышцы ныли. Она провела в пути бог весть сколько дней и мечтала только об отдыхе.

Лори проснулась лишь в середине следующего дня. Ее первой мыслью после пробуждения было, что обитатели станции, наверное, уехали в какую-нибудь разведывательную экспедицию. Императорские пингвины, чьи миграционные привычки изучали на станции, именно в это время года высиживали яйца. Может быть, исследователи отправились наблюдать за ними и разбили лагерь по ту сторону гор.

Но Лори сомневалась, что ученые могли бросить станцию без всякого присмотра. Может быть, они эвакуировались. Возможно, случилось нечто непредвиденное, и их увезли за океан, двадцать человек, оставив оборудование, в расчете вернуться за ним впоследствии.

Лори села у рации, надеясь связаться с «Кока-колой» — с кем-нибудь, способным объяснить, что случилось с обитателями станции, но, когда она попыталась поймать нужную волну, в наушниках зазвучала пронзительная какофония. Лори как будто воткнули в ухо металлический штырь, от этого звука у нее заныл череп. На других частотах она также потерпела фиаско — рация либо молчала, либо испускала тот же отвратительный вой. Она попробовала выйти в Интернет на одном из компьютеров, но безуспешно. А потом Лори увидела на стопке книг, рядом с передатчиком, спутниковый телефон. Она понятия не имела, каким образом он функционирует на таком расстоянии от релейной башни, но тем не менее набрала номер офиса в Атланте. К ее удивлению, после нескольких секунд пощелкивания и гудения появилась связь. Но автоответчик, видимо, не работал. Телефон звонил и звонил. Лори отсчитывала секунды, глядя на часы, висевшие над компьютером, и через пять минут положила трубку.

Когда она набрала тот же номер на следующий день, то услышала лишь негромкое постукивание, которое то появлялось, то затихало, приглушенное расстоянием, точно так же, как звук разорвавшейся на земле бомбы доносится с самых верхних слоев атмосферы.

Станция была полностью обустроена, поэтому Лори не пришлось распаковывать вещи. В душе она нашла мыло и шампунь, в аптечке — аспирин, рядом с раковиной — коробку с сотнями красных и желтых зубных щеток в прозрачных пластмассовых упаковках. Кладовка была набита овощами и кусками мяса, наваленными друг на друга и завернутыми в хрустящую белую бумагу. В шкафу стояли несколько десятков коробок колы и воды. Лори предпочла воду. Она уже много лет как перестала радоваться коле. Оправдалась старая поговорка, что не стоит смешивать работу с удовольствием. Жизнь Лори и так примерно на шестьдесят или семьдесят процентов состояла из «Кока-колы», и она отказывалась посвящать ей сверхурочные.

Поначалу Лори ожидала, что ученые и техники, обитавшие на станции, вот-вот покажутся на пороге, снимая куртки и перчатки и с нарочитым шумом притоптывая ногами, чтобы сбить снег с ботинок. Точно так же она, сидя в хижине по ту сторону гор, ожидала возвращения Пакетта и Джойса. Но дни шли, никто не приезжал, и она привыкла к простору и тишине. Лори не сомневалась, что рано или поздно кто-нибудь вернется за оборудованием и обнаружит ее. А до тех пор она решила просто ждать.

Она то и дело возвращалась к рации, компьютеру и телефону, стучала по кнопкам и набирала номера в надежде услышать человеческий голос, но ей ни разу не удалось связаться с кем-нибудь и поговорить. Ничего страшного. Здесь, на станции, после нескольких недель во льдах, одиночество не так сильно пугало Лори. Она радовалась, что у нее есть настоящая постель, теплая комната и обед, состоящий не только из пеммикана и гранолы.

В середине дня рассеянный солнечный свет держался несколько часов в виде одинокой тонкой полосы над горизонтом. В это время Лори любила выходить на улицу. Прожектора, снабженные колпаками, были направлены на землю, так что она могла беспрепятственно любоваться небом — вылинявшего синего цвета, с широкими красными и оранжевыми полосами и мелкой россыпью звезд, таких ярких, что они просвечивали сквозь атмосферу. Иногда Лори даже видела следы спутников, преодолевавших дыры в озоновом слое. Она ждала, когда солнце скроется и появятся остальные звезды, а потом возвращалась в дом.

Во время одной из прогулок она решила исследовать территорию вокруг станции. Ветер дул так сильно, что шарф развевался, как флаг, и Лори пришлось упираться альпенштоком, чтобы не потерять равновесие. Почва выровнялась, как только она обогнула здание. Лори свернула за угол, остановилась, чтобы отдышаться, и увидела холмики в снегу. Они были твердыми как камень. Лори взобралась на один из них и посмотрела в сторону океана. Вдалеке виднелась ломаная линия воды — череда черных точек и мазков на самой кромке льда. Точь-в-точь послание, набранное азбукой Морзе. Некоторые льдины, отполированные ветром до зеркальной гладкости, сверкали тем же красно-синим, в прожилках, цветом, что и небо. Когда солнце зашло и лед померк, Лори спрыгнула с холмика и пошла дальше, в обход дома.

Она неизменно замерзала до дрожи, когда возвращалась внутрь, и это ее удивляло. Она почти не мерзла во время путешествия по льдам, хотя, разумеется, там было гораздо холоднее, чем здесь. Может быть, тело дрожало, предвкушая скорую возможность согреться: Лори знала, что по ту сторону двери ее ждет теплая комната, и дрожь была простой физиологической реакцией на это знание. Даже в некотором роде символом надежды. Во всяком случае, так полагала Лори. Пробиваясь сквозь буран, она не то чтобы утратила надежду, но, разумеется, не позволяла себе задумываться о тепле, поэтому тело спокойно приспособилось к холоду и напоминало монетку, брошенную на дно фонтана маленькой девочкой в красном джемпере, которая хотела загадать желание…

Лори провела на станции почти неделю, когда обнаружила под своим матрасом сложенный листок бумаги, — один-единственный желтый лист, вырванный из блокнота. Она развернула его и прочла. Это оказался рукописный перечень двадцати членов экспедиции, занятой изучением императорских пингвинов. Рядом с именами стояли пометки, сделанные ручками разного цвета.

«Как минимум три раза в день».

«Одну утром, за завтраком, обязательно».

«Иногда, примерно по одной каждые два дня».

«Вечером, во время сеанса связи».

«За ленчем, за ужином обычно тоже».

«Терпеть не может, но возьмет, если больше ничего нет».

«Максимум две в неделю».

Видимо, пометки отражали какие-то гастрономические пристрастия членов экспедиции, но, не считая этого, Лори понятия не имела, что они означают.

На полях, с левой стороны, столбиком стояли красные крестики, двенадцать штук, каждый — напротив имени. Тринадцатый крестик нарисовали не до конца: одна черточка и точка в воздухе, наверное, обозначавшая начало второй. Остальные имена ничем не были помечены.

Крестики стояли не просто так. Лори смотрела на них, в задумчивости стиснув зубы. Что они означали? Они походили на скрещенные кости, которые рисуют на пузырьках с ядом, на острые шипы колючей проволоки, на условные значки, которыми в комиксах обычно изображают глаза мертвецов. Лори стало нехорошо, хотя она и не знала почему.

Она провела пальцем по списку и кожей почувствовала углубления в тех местах, где ручка вдавливалась в бумагу. Именно тогда, глядя на крестики, стоящие вдоль двадцати имен, она начала подозревать, что на станции случилось нечто ужасное. Теперь уже нетрудно было догадаться, что холмики за домом — это могилы.

Крестик. Крест. Надгробие…

Она натянула ботинки, теплую одежду и вышла. Лори снова захотела взглянуть на холмики, увидеть их собственными глазами — теперь, когда она поняла, что это такое. Разумеется, они были нужного размера, достаточно длинные и широкие, чтобы вместить человеческое тело. Впервые Лори сосчитала их. Раз и другой, чтобы удостовериться. Двадцать могил. Она коснулась каждой, прежде чем вернуться в дом.

Лори снова изучила список и положила на столик у кровати, прижав кофейной кружкой, чтобы листок не слетел на пол. Раз настало время предпринять более тщательный осмотр станции — а Лори полагала, что пора, — почему бы не начать с жилых комнат? Она один за другим приподняла остальные матрасы, ища дневник или хотя бы еще одну записку, но нашла только часы на длинной серебряной цепочке и несколько порнографических журналов. Большинство ящиков с личными вещами были заперты весьма небрежно — замочки не защелкнуты, ключи торчат точно оттопыренные пальцы. Лори начала рыться в кучах одежды и туалетных принадлежностей. Просто удивительно, как много можно сказать о человеке, судя по тому, что он прячет в правом нижнем углу своего ящика. Под нижним бельем, электронными книгами и плеерами она обнаружила многочисленные пакетики с кокаином и марихуаной, коробку с семнадцатью фарфоровыми фигурками героев Уолта Диснея, старинную Библию с золотым тиснением и предисловием, написанным по правилам орфографии столетней давности, большую банку вазелина с торчащей из нее ложкой, пузырьки с антидепрессантами, стероидами и серотонином, а также соску, завернутую в истрепанный лоскут клетчатой ткани, — должно быть, она принадлежала сыну или дочери кого-то из исследователей.

Впрочем, в вещах не нашлось ничего, что объяснило бы причину смерти обитателей станции. Что стало со всеми этими биологами и полярными техниками, которые питались едой, хранившейся в здешних кладовках, и мяли постели? Ничего, что могло бы объяснить, куда они делись, — или что их убило, если Лори не ошиблась.

В ванной и кухне интересного было еще меньше — банка с отменными оливками, несколько упаковок соли для ванн и так далее. Все остальное — еду, посуду, туалетные принадлежности — Лори обнаружила уже давно. Она довольно тщательно исследовала кухню и ванную в ходе повседневных дел. В столовой, куда она заходила редко, отыскался мусорный пакет, засунутый под деревянный шкаф и наполненный изогнутыми осколками битого стекла и керамики — остатками кофейных кружек и бокалов, насколько Лори могла судить. Единственным целым предметом в пакете была кремового цвета кружка с бледно-коричневым ободком с внутренней стороны, цвета секретных посланий, которые Лори писала в детстве при помощи лимонного сока и «проявляла» под лампой. Она поискала под стульями и приставными столиками в гостиной, в узкой щели между кушеткой и стеной, но нашла лишь несколько пуговиц и скрепок, сломанную линейку и тонкий слой пыли. Сняв подушки с кушетки, она обнаружила бумажник, в котором лежала фотография кокер-спаниеля и водительские права на имя Льюиса Моньо. Это имя значилось в списке, висевшем над передатчиком.

Наконец, в нижнем ящике компьютерного стола Лори нашла то, что искала, — распечатку электронной версии газеты. «Канзас-сити лайт», Миссури, третье февраля. То есть примерно три-четыре месяца назад, если она не сбилась со счета.

Заголовок содержал одно-единственное слово: «Чума!», с огромным восклицательным знаком. Подзаголовок гласил: «Смертельный вирус опустошает Мексику. Десятки миллионов человек заражены „мигалкой“!»

Первый возлюбленный Лори был профессором журналистики в Колумбийском университете. Летом после окончания школы она провела там два с половиной месяца на подготовительных курсах. Она собиралась заниматься экологией, но в качестве одного из дополнительных предметов выбрала «Введение в журналистику». Хотя Лори перестала посещать лекции после первого же занятия, они с профессором продолжали встречаться до конца лета.

Этого высокого мужчину, невероятного эрудита, с быстрым умом и преждевременно поседевшими висками, как у ученого в старом фильме, звали Лука. Если он был нетрезв или разговор тянулся вяло, на него находило странное настроение, и он начинал изъясняться исключительно газетными заголовками.

— Телефон звонит три раза, прежде чем Лори берет трубку, — провозглашал он. — Она говорит: «Это была моя мать!»

Или:

— Вечер подходит к концу. Прелюбодеяние неизбежно.

Или:

— Симсу надоело спорить. Он пошел биться головой о стену.

Лори до сих пор вспоминала о нем — и ничего не могла с собой поделать — каждый раз, когда встречала газетный заголовок, привлекавший ее внимание. «Смертельный вирус опустошает Мексику. Десятки миллионов человек заражены „мигалкой“!»

Она не видела Луку с того самого дня, когда уехала из Нью-Йорка. Вечером, накануне ее отъезда, они занимались любовью, потом заказали тайскую еду и смотрели с балкона на город, наблюдая за тем, как вереницы машин собирались у светофоров и через отмеренные промежутки времени устремлялись в разные стороны. Была середина лета, и, хотя дни уже становились короче, солнце все еще заходило не раньше половины девятого или девяти.

Лука жил на тридцать третьем этаже «Фьючер билдинг», в квартире с двумя спальнями и балконом в форме бумеранга, который выходил на внутренний двор. Им обоим нравилось стоять, облокотившись на перила, и разглядывать людские толпы. Лори очень хотелось сказать, что сверху люди похожи на муравьев. Впрочем, нет. Люди обладали более яркой и эксцентрической расцветкой, нежели муравьи, и у них были странные придатки — портфели, сумки с покупками, зонтики. Они двигались гораздо хаотичнее, куда менее целеустремленно. Лори казалось, что их движения напоминают причудливые пируэты водяных насекомых, скользящих по поверхности пруда, хотя никто бы не сравнил людей с водомерками.

Они с Лукой стояли бок о бок, поставив локти на перила. Он спросил:

— Завтра в это время ты будешь по мне скучать?

— Завтра в это время я буду лететь в самолете над Айовой. — Лори содрогнулась. — Меня будет тошнить, голова страшно разболится, и я буду скучать по всему, что осталось пятьюдесятью футами ниже.

— То есть и по мне? — уточнил Лука.

— Включая вас, профессор Симс, — так его называли студенты. — Но ничего страшного, правда? Через два месяца я признаюсь родителям, брошу колледж и вернусь в Нью-Йорк. Мы поженимся и будем жить счастливо. Точка.

Лори дразнила Луку одним из немногих возможных способов. Он негромко, дрожащим голосом, рассмеялся как человек, который не желает признавать, что шутка его смутила. Оба с самого начала знали, что больше не увидятся. Но Лука как старший — и вдобавок как преподаватель Лори — испытывал определенное чувство вины за случившееся, в то время как девушку совесть не мучила.

— Какой разврат, — посмеивался он иногда, качая головой, когда Лори лежала в его постели в одной футболке. Хотя она знала, что он шутит, и неизменно улыбалась в ответ, в его словах было зерно истины — вполне достаточное, чтобы в голосе Луки зазвучала нотка искреннего самопорицания.

— Да-да, — повторила она. — Поженимся и будем жить счастливо.

— Ну… буду с нетерпением ждать, — ответил Лука.

— Не сомневаюсь, — сказала Лори и похлопала возлюбленного по руке. — Господи, я ненавижу самолеты.

— Знаю.

И добавил, чтобы разрядить ситуацию:

— Если не ошибаюсь, к этому времени нам уже обещали приборы для телепортации. Разве нет?

— И ранцы с реактивными двигателями.

— И движущиеся тротуары.

Лука сделал вид, что марширует с плакатом.

— Чего мы хотим? Реактивных двигателей!

— Когда мы их хотим?

— Сейчас!

— Будущее! — воскликнул Лука, и отчего-то оба развеселились — захихикали, потом засмеялись и оказались в замкнутом кругу: они сознавали, насколько убого остроумие изначальной реплики, это смешило их само по себе, и они хохотали громче прежнего, уже исключительно над собственным смехом.

Предупредительные маячки на крышах вспыхнули ослепительным желтым светом и через пару минут вновь погасли. Не важно. В любом случае, никто уже не обращал на них внимания.

— Наверное, ложная тревога, — сказал Лука.

— Очередная, — добавила Лори.

В животе у нее что-то приятно стянулось от смеха. Лука взял девушку за запястье и начал тереть его большим пальцем. Прикосновение, от которого по телу Лори прошла дрожь.

А потом случилось нечто весьма любопытное.

Ребенок, идущий по двору со своей матерью, — кажется, девочка, хотя трудно было разглядеть с такой высоты, — выпустил воздушный шарик, который держал в руке. Он взмыл над улицей, поднялся над крышей гаража, потом встречный ветер сбил его с курса и понес к «Фьючер билдинг». Крутясь и подпрыгивая, он поднимался, минуя длинную череду балконов, — быстро увеличивающийся красный кружок. Лори видела, как девочка дергает мать за руку, пытаясь броситься вдогонку за шариком, но тот был уже слишком далеко.

— По-моему, он пролетит мимо нас, — сказал Лука, и, разумеется, шарик попал в воздушный коридор, идущий вдоль стены здания. — Знаешь что, кажется, я его сейчас поймаю.

Он перегнулся через край балкона, и Лори затаила дыхание. Когда шарик пролетал мимо, Лука выбросил руку вперед одним быстрым движением, как медведь, охотящийся на лосося. Мгновение — и он схватил его за нитку.

Лори посмотрела на шарик, потом на Луку, затем снова на шарик.

— Поверить не могу, что тебе это удалось, — сказала она. — Пять долларов Соколиному глазу.

Лука глянул во двор:

— Они еще там. Идем.

Они подошли к лифту и нажали кнопку. Кабина, должно быть, стояла всего парой этажей ниже, потому что звонок прозвенел почти сразу. Двери открылись и закрылись. Шарик витал у потолка. Оказавшись в вестибюле, Лука сказал: «Живей», и взял Лори за руку. Они пробежали мимо портье во двор.

Мать и дочь ушли. Какой-то мужчина кормил сырными чипсами собаку, и та нерешительно ела их с видом человека, пытающегося расколоть орех зубами. Компания подростков слушала музыку по маленькому радио.

— Они пошли по Тридцать второй, — сказал Лука. — Быстрее. Сюда.

Лори последовала за ним по ступенькам мимо гаража, пробралась через компанию стариков, толковавших о скачках, побежала в тени деревьев и строительных лесов. В конце квартала они заметили женщину с девочкой, ожидающих сигнала светофора.

Лука поравнялся с ними, как только светофор загорелся.

— Простите, — сказал он девочке. Он запыхался от бега и несколько раз глубоко вздохнул, открыв и закрыв рот, словно накачивал воздух мехами. Девочка заметила шарик и сказала:

— Это мой! — Она обернулась к матери. — Я же сказала! Дядя поймал его на баконе. Я же тебе сказала!

Мать забрала шарик.

— «На балконе», — поправила она. — Спасибо вам. Спасибо большое.

Она наклонилась, обернула нитку вокруг запястья дочери и завязала узелок.

— Иначе, честное слово, еще две недели я бы только и слышала про шарики. Что нужно сказать доброму дяде, Сара?

— Ты первый раз поймал шарик? — спросила девочка. — Где ты работаешь? Ты ловишь шарики?

— Сара, скажи «спасибо».

— Спасибо.

Замигал зеленый сигнал светофора.

— Нам пора идти, мистер, — сказала женщина. — Спасибо еще раз. Извините.

— Спасибо, дядя с шариком, — сказала девочка, и Лори не сомневалась, что девочка теперь так и будет говорить всякий раз, рассказывая эту историю: дядя с шариком. Они с Лукой наблюдали, как мать с девочкой побежали через улицу, едва-едва ускользнув от полдесятка машин, когда загорелся красный свет. Они прошли мимо книжного магазина, старого кинотеатра, магазина женской одежды, здания желто-зеленого цвета, точь-в-точь фонарик светлячка, мелькнули в толпе среди других пешеходов и исчезли.

А потом Лука произнес фразу, которую Лори запомнила навсегда:

— Знаешь, может быть, это лучшее, что я сделал в жизни.

А что такого сделала в жизни она? Лори задумалась, прислушиваясь к стону ветра снаружи. Она не основала благотворительный фонд, не вырастила детей, не спасла чью-нибудь жизнь. Черт возьми, даже не спасла шарик.

Лучшее, что она сделала в жизни, — это, возможно, маленькие, полуосознанные, давно позабытые добрые поступки.

«Лори Берд приносит цветы маме и папе».

«Лори Берд предлагает билет мужчине в метро. И тут же об этом забывает».

«Лори Берд мигает фарами, предупреждая других водителей о радаре впереди».

Дочитав статью, она отложила газету, обхватила голову руками, закрыла глаза и помассировала виски. Если в статье написали правду, мутагенный вирус охватил Северную Америку в конце января, в то самое время, когда они с Пакеттом и Джойсом утратили связь с «Кока-колой». Болезнь по всем признакам была смертельной, она распространялась по воздуху и по воде из Азии и Восточной Европы. Государства Южной Америки пытались создать санитарные кордоны, чтобы помешать эпидемии, но очаги инфекции уже обнаружили в Бразилии, Эквадоре и Аргентине.

Газета называла вирус «эпидемией», но указывала, что в просторечии его прозвали «мигалкой», потому что первым признаком заражения были покрасневшие глаза и как результат непрерывное моргание. Создали ли вирус искусственно, или он появился в результате природной мутации, еще предстояло определить. Но большинство подозревало, что правильна первая версия.

Следующие несколько часов Лори просидела у передатчика, поворачивая рукоятку по миллиметру и останавливаясь на каждой частоте в надежде услышать какой-нибудь различимый сигнал. В течение долгого времени не было ничего, кроме белого шума. А потом, вечером, добравшись до последнего деления, она услышала голос, говоривший на непонятном языке — скрежещущем, прыгающем, наполненном неожиданными взлетами и паузами.

Она вздрогнула. Кто-то уцелел.

Лори пропустила сигнал через компьютерную программу перевода. Сообщение шло из Малайи. Она прослушала перевод. «Выживших нет, повторяю, выживших нет. Чувствую, что заболеваю. Знаю, что не проживу долго. Я могу лишь надеяться, что эта запись будет повторяться, пока работает передатчик. Я люблю тебя, Пиа. Скоро мы увидимся, любимая». Потом щелчок, пронзительный шум и снова голос. «Это сообщение адресовано всем, кто меня слушает. Держитесь подальше от города, повторяю, держитесь подальше. Выживших нет, повторяю, выживших нет. Чувствую, что заболеваю…»

Лори прослушала запись раз десять, прежде чем выключить передатчик.

«Бедняга, — подумала она. — И бедная Пиа».

Она всячески старалась избегать этой мысли, но все-таки не удержалась. «Бедная я».

За окном сгущались сумерки. В середине дня еще было несколько минут рассеянного света, своего рода заря, которая как будто утекала прямо в атмосферу. Но солнце больше не появлялось на горизонте, и свет быстро угасал. Лори вышла во двор и несколько раз глубоко вздохнула.

На небе виднелись луна и звезды. Лори задумалась: а вдруг она — последний выживший? Она размышляла об этом и раньше — наверное, как любой человек, читавший научную фантастику. Но в данном случае, подумала она, могло быть и так. Не исключено, что не удалось ни с кем связаться при помощи рации, телефона и компьютера, поскольку больше никого не осталось. До Лори впервые дошло, что она, возможно, оказалась в полном одиночестве. Впрочем, она в это не верила.

Хотя Лори уже обыскала станцию, не пропустив ничего, она решила повторить поиски, начать сначала, осмотреть шкафы и ящики, перевернуть матрасы и подушки, посветить фонариком под тяжелой мебелью. Она хотела в точности выяснить, что случилось с обитателями станции. Выяснить, что значат крестики.

Труд был тяжелый, но усилия оправдали себя. Поздно вечером, падая с ног от усталости, Лори обнаружила за одной из кроватей расшатавшуюся панель. Она вытащила ее и заглянула внутрь. В щели между стеной и изоляционным щитом лежала маленькая потрепанная книжечка в кожаном переплете. Вдоль нижнего правого края виднелись черные отметины — должно быть, от масляных пальцев.

Лори смахнула пыль с обложки и открыла книжку на первой странице.

«Дневник Роберта Джойса. Запись 1, 12 сентября».

7

ПАТРИАРХ

Ветер и дождь прекратились одновременно; тишина не давала ему уснуть почти всю ночь, а утром он открыл обе балконные двери, выбрал плакат на сегодня, прогнал стайку лори и посмотрел, как птицы, похожие на кусочки пенопласта, приземляются на скамейки и на грязный тротуар. Их серо-синие хвосты подергивались в утренней желтизне; хотя птицы были демонами, свет падал красиво. Он взял плакат и зашагал с ним в город. Придя на людное место, он закричал:

— Вы, братья мои! Вы, сестры мои! Слушайте — и услышите, ищите — и обрящете!

Хотя большинство проходило мимо, а некоторые даже смеялись и сквернословили, всегда находилось несколько человек, которые останавливались послушать.

— Вы действительно в это верите? — спрашивали они. — А что нужно искать? И что здесь сказано?

Сегодняшний плакат гласил: «Если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе до того?» — и значил то же, что и все остальные: Иисус возвращается, поэтому нужно приготовиться.

— От Иоанна, глава двадцать первая, стих двадцать второй, — объяснил он. — Господь обращается к ученикам. Обычно считают, что речь идет о Вечном жиде, но прочитайте внимательно — и вы поймете, что это не так. «Он», который здесь упомянут, — апостол Иоанн. «Пребыть» означает «ждать», то есть жить. Таким образом, стих означает: «Если Я, Иисус, хочу, чтобы он, апостол Иоанн, жил, пока Я не приду, что вам до того, Мои ученики?» То есть ученики Иисуса. Я не Иисус. Понятно?

Вопрос был сложный, и он объяснял во второй раз и в третий, если видел замешательство на лицах, а иногда и в четвертый, если начинали подходить другие. Обычно, закончив, он обнаруживал, что все разбрелись, предпочтя пение птиц гласу истины.

И тогда он погружался в толпу, начинал все сначала и ждал, пока вокруг соберутся слушатели.

Люди созданы по образу и подобию Божьему, а следовательно, находятся под действием Его благодати, даже те, кто не знает Бога или отстранился от Него. Проповедник был вынужден напоминать себе об этом, когда его не слушали, осмеивали или передразнивали — или, как несколько раз случалось в мире живых, арестовывали, надевали наручники и отбирали плакат. Иногда, ощутив присутствие Духа Святого, — в подобные минуты в нем переворачивалось что-то мягкое, похожее на тюк с тряпьем, — он чувствовал такое пресыщение, что забывал поесть, и к концу дня ноги подгибались, против его воли поддаваясь голоду. Тогда некий почтальон, добрый человек по имени Джозеф, приносил ему хот-дог или пиццу и ждал рядом, пока не убеждался, что проповедник может стоять, не рискуя упасть в обморок. Сегодня, впрочем, он набил карманы хлебными палочками, прежде чем выйти из дому. Он ел, сидя на железной скамейке, неподалеку от монумента, и смотрел на тени птиц, сталкивавшиеся с тенями облаков.

Вечером он заметил двух мужчин — точнее, парней, не старше двадцати, — которые держались за руки и целовались, стоя под навесом заброшенного скобяного склада. Один держал другого за волосы, а тот корчился, запустив руку в джинсы; когда первый шепнул что-то на ухо второму, оба рассмеялись. Проповедник торопливо зашел под навес и заговорил о мосте Христовом и об Избранных, но парни возмутились и не стали слушать.

— Отвали, — сказал один, а второй огрызнулся: — Убери руки, старый педик.

Они стали бить кулаками и ладонями по плакату, тот качнулся назад и ударил проповедника в челюсть.

Когда он открыл глаза, то понял, что лежит на тротуаре, а парни исчезли. Между щекой и десной было что-то твердое. Зуб. Он извлек его языком и выплюнул — темно-красный, похожий на вишневую косточку. По пути домой проповедник зарыл свой зуб на церковном дворе и отметил место двумя скрещенными хлебными палочками. Когда он вновь умрет и будет призван, то восстанет во плоти целиком.

И был день первый.

Следующий плакат гласил: «Кайся, пока есть время», внизу стояла подпись: «Искренне ваш» — и имя. Профессор Колман Кинзлер. Он присвоил себе ученую степень в тот день, когда дочитал Библию, в возрасте тридцати трех лет, потому что знал, что в глазах Господа он ничуть не хуже профессора, хотя никогда не учился в колледже. Библия была той самой, которую ему подарили в детстве, — карманное издание с серебристым обрезом, тонкой белой бумагой и синим кожаным переплетом, который заворачивался и застегивался спереди. Он повсюду носил ее с собой, пока однажды не встретил женщину, которая никогда не читала Библию, — индуску в платье цвета кирпича и жженого кофе. Колман Кинзлер спросил: «Если я отдам тебе эту книгу, будешь ты изучать ее и почитать священной?» Она пообещала, поэтому он подарил ей Библию, хотя и не без внутренней боли.

Но он не сомневался, что поступил так, как хотел Господь. Библий в мире хватало — они стояли на полке в каждом магазине, в каждом номере любого отеля по всей стране, — и Кинзлер знал, что всегда может приобрести новую. А что касается индуски, то, вероятно, они никогда больше не встретятся. Вдруг это ее единственный шанс услышать слово Божье.

Впоследствии он часто думал об индуске и о подаренной Библии, но действительно никогда больше их не видел.

Он вспоминал об этом, когда нес плакат по улице. Небо было обложено бесформенными серыми облаками, рекламные перетяжки и светофоры безжизненно висели в неподвижном воздухе. Два лори спрыгнули с припаркованной машины прямо под ноги Кинзлеру, пронырнув между лодыжек, в явной надежде, что он споткнется, но все-таки он не потерял равновесия и не выронил плакат. Он закричал на птиц, замахал руками, затопал тяжелыми ботинками. Они улетели и приземлились в конце улицы.

Возле ресторана «Бристоу», как всегда по утрам, стоял газетчик со своей подружкой — они раздавали свежий выпуск «Симсова листка». «Новые подтверждения теории Лори» — гласил заголовок; когда газетчик протянул Кинзлеру экземпляр, тот сложил его вчетверо и сунул в карман. Девушка заметила у него на подбородке пластырь и спросила:

— Господи, что с вами случилось?

Она невольно коснулась собственного лица.

— Да, — ответил Кинзлер. — Господи. Я пострадал во имя Его.

Он рассказал про выбитый зуб, про сломанный плакат, про парней, которые оставили его лежать на улице. Дослушав, девушка сказала: «Ох, бедный» — и дала ему второй экземпляр газеты, который он тоже свернул вчетверо и спрятал в карман пиджака.

— И богатые станут бедными, а бедные богатыми, — произнес Кинзлер, после чего оставил газетчика и девушку стоять возле ресторана, а сам пошел дальше через город.

На Эйч-стрит он остановился поболтать с портье и заодно спросил, известно ли ему слово Божье. На лице портье появилась тонкая улыбка, он вытащил из-под рубашки крестик и покачал его на цепочке.

— Благослови вас Бог, — сказал Кинзлер, и портье пожелал того же. Маленький серебряный крестик медленно повернулся в воздухе, остановился и начал вращаться в другую сторону, отражая свет, падавший от ближайшей вывески, и словно подмигивая Кинзлеру.

Он взвалил плакат на плечо и пошел дальше. Он забыл прихватить с собой хлебные палочки, но не зашел перекусить, хотя и был голоден. Из мебельного магазина его вытолкали двое охранников, но зато он собрал небольшую толпу, когда вскарабкался на фонтан на торговой площади. Впрочем, люди разбрелись, и двадцать минут он проповедовал, обращаясь к женщине, которая слушала с безупречным вниманием, а потом Кинзлер спросил, как ее зовут, и она ответила взволнованной итальянской тирадой. Хотя небо продолжало громыхать, дождя не было — а если он и шел, то не достигал земли. Иногда на раскаты грома откликалось бурчание в животе, и в ответ снова слышался гром, и Кинзлер готов был поверить, что они разговаривают.

Неподалеку от дома он миновал ларек, где раздавали футболки с надписью «Бог есть любовь». Целые стопки футболок, красные, белые и черные. Фраза мелькала перед глазами, провоцируя на диалог. Отчасти Кинзлер верил, что Бог действительно есть любовь, что уравнение действительно настолько простое. Но с другой стороны, он считал, что любовь — слишком малая сила. Слишком малая для Бога и для того, что нужно от Него людям.

Половина души Кинзлера говорила, что любовь Божья подобна солнцу и воде — она укрепляет нас, переполняет, украшает. Отвергнув эту любовь, отвернувшись от нее, мы вянем и перестаем радоваться творению.

«Глупости!» — утверждала вторая половина души. Человека питает не любовь, а надежда на Бога. Какой бы она ни была. Любовь и надежда — две разные силы, идет ли речь о Всевышнем или о людях.

«Но разве любовь не дает то же, что и надежда, и даже больше?» — спрашивала первая половина.

«Возможно — но лишь пока порождает надежду, — отвечала вторая. — Так бывает не всегда. Всякий, кто хоть раз любил, знает, что любовь бывает слишком сильной и слишком слабой. Есть любовь, которая иссушает. Любовь, которая повергает. Ее можно ошибочно отмерить. То же самое с солнечным светом и водой — неправильная любовь способна и породить, и задушить надежду».

Кинзлер позволял обоим голосам заглушать друг друга, греметь и утихать, хотя и не мог определить, где заканчивался гром небесный и где начиналось урчание в животе. Лишь заметив, что другие люди в лифте странно смотрят на него, он понял, что до сих пор говорил вслух. В шкафу в квартире он нашел рисовые пирожки и банку с арахисовым маслом и жадно набросился на еду.

И был день второй.

* * *

О Вечном жиде речь шла не из Иоанна, разумеется, а Матфея: «Есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Сына Человеческого, грядущего в Царствии Своем», и именно с такой надписью на плакате Кинзлер вышел на следующий день. Вечный жид, известный как Агасфер, Картафилос и Бутадеус, был сапожником, который, по легенде, смеялся над Христом и говорил: «Иди живее», когда Он нес крест Свой через Иерусалим, на что Иисус ответил: «Я пойду, но ты пребудешь, покуда Я не вернусь». Тем самым Он обрек сапожника скитаться по миру до Второго пришествия. Кинзлер знал, что этой истории нет в Библии и что многие христиане в нее не верят, но сам он всегда считал ее убедительной. Сходным образом, он не сомневался, что змей в Эдемском саду действительно был Сатана и что святого Петра распяли вниз головой, поскольку он считал себя недостойным умереть так же, как Христос, — эти предания также основывались не столько на свидетельствах Писания, сколько на традиции, но никто не ставил их под сомнение.

Одеяло облаков за ночь переместилось к краю неба, но крошечное солнце утратило всю силу. Время подходило к полудню, когда с травы исчезла роса. Кинзлер занял место на обочине, чтобы возвещать Благое слово Божье. Никто не останавливался, но какой-то тип уселся на скамью по соседству, как будто хотел послушать. Кинзлер заговорил, обернувшись в его сторону: он знал, что даже самого неподдающегося слушателя можно победить божественной Истиной. Но потом он заметил, что мужчина кормит птиц, — он бросал прямо им в клювы сырные чипсы из пакета. Тогда Кинзлер сорвался с места, растоптал чипсы и прогнал его.

Он перекусил со своим другом, почтальоном Джозефом; выбрасывая оберточную бумагу в урну, тот сказал:

— Знаешь, в детстве я думал, что всякому человеку Бог дает три желания. Помнится, для начала я пожелал, чтобы мне больше никогда не нужно было мыться. Конечно, ничего из этого не вышло, и я долго злился на Бога.

Кинзлер ответил:

— По-моему, ты перепутал Бога с джинном.

Он просто констатировал факт, но Джозеф счел это шуткой — он хохотал, пока Колман не забрал свой плакат и не ушел.

Проблема заключалась в том, что если Вечный жид действительно существовал, то в городе должно было оказаться намного больше людей. Все, казалось, признавали, что остаются здесь, пока о них помнят живые, — еще одна теория, не имеющая подтверждения в Писании. Но тем не менее люди собрались тут, в этом сомневаться не приходилось, и объяснение казалось Кинзлеру вполне правдоподобным. Так почему же город не переполнили миллионы душ, с которыми Вечный жид повстречался за два тысячелетия, минувших после распятия Христа?

Кинзлер считал, что есть три варианта: либо Вечный жид умер во время эпидемии — в таком случае вирус совпал со Вторым пришествием, либо он еще жив, и, значит, заселен не только район монумента, и где-нибудь наверняка есть даже другие города. Либо — последний вариант — Вечного жида никогда не существовало.

Он никак не мог решить, какая версия наиболее вероятна, и собственная неуверенность крайне его беспокоила — до самого вечера Кинзлер, проповедуя, то и дело возвращался к этому вопросу и невольно замолкал, когда прислушивался к шуму незримых крыльев, трепыхавшихся в голове. Прохожие обтекали его, как вода — камень, и наконец Кинзлер сдался, пошел домой. Он наблюдал за тенями, которые перемещались по полу, и прислушивался к детскому голосу во дворе. Какая-то девочка прыгала через скакалку под окном и напевала: «Мисс Мэри Мак, Мак, Мак, сделай так, так, так…» Открыв две стеклянные двери, Кинзлер вышел на балкон и окликнул ее:

— Эй, как тебя зовут?

Скакалка упала у ног девочки словно водоросль, выбеленная солнцем. Не отвечая, та уставилась на Кинзлера.

— Что, ты даже не спросишь, как меня зовут? — продолжал он.

Девочка помедлила, потом сказала:

— Я знаю. Вы Птицелов.

— Нет, меня зовут мистер Колман Кинзлер.

— Мы вас не так зовем. Мы зовем вас Птицелов из Алькатраса[3].

Черты ее лица были тяжеловаты, и Колман подумал, что, возможно, девочка слабоумная. Самым ласковым голосом он спросил:

— Ты знаешь, кто такой Иисус Христос?

Она ответила:

— Да. Он умер на кресте, чтобы искупить наши грехи.

— Умница, — сказал Колман. Будь у него игрушка — кукла или мячик, — он бы бросил ее девочке в подарок. Но на балконе были только ржавый шезлонг, засохший цветок в горшке и куча плакатов, прикрепленных к белым деревянным палкам, в том числе тот, с которым он собирался выйти завтра. Надпись гласила: «Иисус есть путь, истина и жизнь». Поэтому вместо подарка — и это было лучшее, что он мог сделать, — Колман поднял плакат, показал девочке и помахал им туда-сюда. Она пожала плечами, подобрала скакалку и запрыгала по улице.

И был день третий.

* * *

Птицы — это динозавры.

Когда-то он читал, что в период массового вымирания самые крупные динозавры погибли от болезней и истощения, зато мелкие выжили; они изменялись с течением столетий и наконец превратились в птиц. Таким образом, птицы — это динозавры, динозавры — это рептилии, а рептилии, как всем известно, — демоны. Только очень зоркий глаз мог увидеть истину под маской.

Кинзлер снял пластырь с подбородка и рассмотрел царапину, полученную при падении. Ранка была пустяковая, но еще не зажила, и он аккуратно пощупал пальцами по краям, чтобы понять, не образовалась ли корочка и нельзя ли ее содрать. Интересно, как происходит исцеление — снаружи внутрь или, наоборот, изнутри наружу? Кинзлер не знал. Сам он, казалось, вообще не исцелялся. Он промыл ссадину, вновь налепил пластырь и взял с балкона плакат.

За ленчем с Джозефом он сказал:

— Ничего не изменилось. Не лучше, чем вчера.

И тот ответил:

— Честно говоря, не удивляюсь.

— Почему?

— Сомневаюсь, что мир хоть как-то меняется. Особенно к лучшему.

Колман не согласился:

— Все мы меняемся, по воле Господа. Бог дал Саулу новую душу, так сказано в Библии. Точнее, им обоим — царю Саулу и тому Саулу, который стал апостолом Павлом. Но я вообще-то имел в виду свой подбородок.

— А. Ну в общем, меня и это не удивляет.

— Почему?

— Ты питаешься бог весть чем, если за тобой не присматривать. Никаких белков. А как же «твое тело — твой храм»?

Над головами кружили четыре птицы, и Кинзлер понял, что они вновь за ним следят. Он шикнул на Джозефа и указал наверх. До конца ленча, пока они доедали гамбургеры, он не позволял приятелю говорить.

Прошло всего лишь несколько недель с тех пор, как он попросил Господа открыть ему имена демонов, и Колман понял, что незримая рука ведет его в ресторан «Бристоу». Он случайно подслушал, как двое мужчин беседовали о птицах. «Значит, все дело в лори», — сказал первый, а второй кивнул и ответил: «Да, похоже на то», и с тех пор Колман слышал эти разговоры повсюду.

Лори. Лори. Лори.

И спасения от них не было.

Он шел по улице — мимо магазина винтажной одежды, пустой танцевальной студии, зияющей пасти метро. Когда Колман завернул за угол, ветер чуть не вырвал плакат. Пришлось вертеть его в разные стороны, чтобы удержать. Солнце отражалось в стеклах и серебристой отделке машин, стоящих вдоль улицы. Получилась похожая на жемчужные бусы вереница маленьких белых шариков, испускавших тонкие лучики света, слишком яркие, чтобы на них смотреть. Подросток с густой копной курчавых рыжих волос прокатил мимо на скейтборде и сказал:

— Истина и жизнь. Точно, мужик.

Колман не сразу припомнил, что написано на плакате. Он повернулся и крикнул, обращаясь к исчезающей фигуре:

— Ты забыл про Путь! Не забывай про Путь!

Мальчик одобрительно вскинул руку.

Остаток дня до самого вечера Колман провел, обходя почти неразличимую границу населенного района, извилистую линию, состоящую из огороженных парковок и пустых домов, за которыми терялись обезлюдевшие улицы. Он искал людей, еще не слышавших весть Господа. Когда Колман добрался до дома, луна, похожая на шар, сияла в самой высокой точке вечернего неба.

И был день четвертый.

Ночь протекла медленно; утром он открыл глаза и не мог понять, спал он или нет, и, хотя солнце встало, время явно прошло. Ему что-то снилось, но, как только он пытался воскресить сон в памяти, тот ускользал и растворялся среди теней. Единственное, что Кинзлер припоминал наверняка, — что он несколько часов лежал неподвижно, дожидаясь странного ощущения в руках и ногах, как будто они делились на части, и это означало бы, что он наконец засыпает. Но заснул он в итоге или нет, — здесь Кинзлер сомневался.

Это знал только Бог, но не Кинзлер, хотя он надеялся, что однажды ему откроется истина.

Лори снова прилетели к нему на балкон, и он спугнул их, открыв и закрыв стеклянные двери, — от внезапного громкого стука птицы тут же вспорхнули. Потом Кинзлер обулся, выбрал плакат и пошел в город. На углу квартала стоял маленький овощной магазин — он зашел туда и взял пакет маленьких очищенных морковок (витамины) и целый поднос сушеных колбасок (белки). Джозеф был прав — тело в конце концов есть храм. Кинзлер сунул морковь в один карман, а колбаски — в другой и почувствовал боками свертки — они покачивались туда-сюда на ходу. Идеально сбалансированный вес, приятная тяжесть, совсем как бремя Господнего внимания, которое удерживает все воедино и не позволяет рассыпаться на атомы.

Утро было холодное, ясное, мирное, сотни людей уже кишели на городских улицах. Кинзлер возвысил голос, бродя между ними и выкрикивая:

— Братья и сестры! Мои многочисленные друзья! Внемлите слову Божьему, ибо Его слово есть истина, Его слово есть справедливость!

Он воздевал плакат высоко над головой, удерживая его обеими руками, так что всякий, кто подходил ближе, мог разглядеть надпись без помех. Плакат гласил «Бог есть любовь» большими черными буквами, хотя на другой стороне Колман приписал: «Бог есть надежда» — просто на всякий случай.

Через несколько часов, когда Кинзлер миновал часовой магазин на западной стороне Парк-стрит, солнце скрылось за верхними этажами домов. По звону в витрине он понял, что настал полдень. Часов были десятки, все идеально синхронизированы. Он немного постоял, рассматривая вращающиеся колесики, прежде чем двинуться дальше. Секундные стрелки скакали по циферблату, минутные подвигались вперед крошечными, почти незаметными шажками. Кинзлер ушел, когда стрелки достигли пяти минут первого. Он следовал за тенями облаков, идя через площадь, и остановился, чтобы обратиться к людям, столпившимся у кофейни. Когда менеджер выскочил и погрозил ему шваброй, Кинзлер сунул плакат под мышку и сбежал, а потом забрел на церковный двор, где похоронил зуб.

Хлебные палочки, которые он сложил крестиком, исчезли. Кинзлер тщательно осмотрел землю, но так и не нашел то место, которое отметил.

Повсюду, впрочем, были птицы, что-то клевавшие в траве, и Колман не сразу понял, чем они заняты: они разыскивали зуб, чтобы проглотить. Они уже съели хлебные палочки, скрыв место, где он был похоронен, а теперь решили сожрать и зуб, вырвать его из освященной земли, заключить в темные недра своих желудков, чтобы он никогда не вернулся к Кинзлеру.

Они его еще не нашли — и с Божьей помощью не найдут.

Кинзлер нашел грабли, прислоненные к стене церкви, и на их место поставил плакат. Он заорал: «Кыш отсюда! Кыш!» — и стал гоняться за птицами по двору, размахивая граблями из стороны в сторону, сверху вниз словно клюшкой. Зубцы лязгали и звенели, ударяя о землю. Лишь раз Кинзлеру удалось задеть птицу, попав по хвосту, — в воздух взлетело облачко перьев и медленно опустилось на траву. Тварь пискнула и поспешно ретировалась, приземлившись на фонарь через улицу. Кинзлер продолжал преследовать остальных, перегоняя их с места на место, пока наконец после громких воплей и хлопанья граблями по траве не улетела последняя. Двор опустел. Теперь зуб был в безопасности.

Вдоль забора собралась толпа, но, когда Колман выпустил грабли и посмотрел на зевак, они опустили глаза и разбрелись в разные стороны, как будто все это время шли по своим делам.

Он нашел две палочки, сложил их косым крестиком, связал ниткой, выдернутой из собственного пиджака, и воткнул в землю, чтобы обозначить место, где, по его предположениям, лежал зуб. Потом Колман прислонил грабли к стене, забрал плакат и весь день бродил по улицам, разнося Благую весть Христову и напрягая охрипший голос, чтобы его было слышно. Добравшись вечером до дома, Колман убрал плакат на балкон, сел на постель и опорожнил карманы. Он съел колбаски и почти всю морковь.

И был день пятый.

«Ибо с камнями полевыми у тебя союз, и звери полевые в мире с тобой». Так гласил прекрасный рассказ о милости Господней к страдающим из пятой главы книги Иова — великой книги о страданиях. С тех пор как Кинзлер умер, он выносил плакат с этим стихом как минимум раз в неделю, напоминая людям о Божьем милосердии и великой Тайне. Из всех книг Ветхого Завета книгу Иова он считал самой загадочной и в то же время чтил ее больше остальных, а при жизни часто удивлялся, не заключается ли в этой фразе — стих пятый, глава двадцать третья — одновременно обещание и предсказание. Казалось, строка гласила, что Божья милость к страдающим заключается именно в том, что он позволяет им умереть. Что мог значить для сынов Израиля «союз с камнями полевыми», если не возможность наконец упокоиться среди праотцев?

«Что они обретут мир на земле, а не где-то в ее недрах», — сказала первая половина души Кинзлера. А вторая возразила: «Но в смерти Бог создал для Своих детей новую землю». Первый голос поинтересовался: «Тогда ответь мне, мудрец, — кому принадлежит вот эта земля?» Второй голос промолчал.

Ближе к вечеру Колман обращался к толпе, стоя на скамейке перед спортивным клубом, когда вдруг увидел двух парней, которые выбили ему зуб. Они шагали с теннисными ракетками и спортивными сумками, и один хлопнул другого полотенцем по заду, а потом коснулся шеи и убрал ярлычок под воротник, игриво пощекотав пальцами кожу. Колман соскочил со скамьи и заорал им вслед:

— Бог любит вас! Он вас любит и исцелит, если вы поручите себя Его заботе!

Парни, казалось, смутились. Они избегали взгляда Кинзлера. Первый шепнул что-то на ухо второму. Может быть, «Это снова он». Или же: «На счет три». Или: «Чья очередь сегодня?» Кинзлер никогда не умел читать по губам — но парни вдруг перешли на рысь. Он пытался не отставать, но потерял их из виду на торговой площади, а потом сильно ударился плечом, когда огибал деревянный киоск, и с размаху сел наземь. Плакат свалился ему на колени.

— Вы в порядке, мистер Колман?

Над ним склонилась девушка, не старше двадцати, с сочувствием в глазах. Он задумался: откуда она знает его имя?

— Вы сами написали, — сказала она.

Колман догадался, что девушка прочла плакат, который он вновь подписал — профессор Колман Кинзлер.

— Давайте-ка я вас подниму, — предложила она и добавила, когда Кинзлер встал: — Меня зовут Сара.

— Возлюбленная жена Авраама.

Девушка покачала головой:

— Вы, наверное, меня с кем-то путаете. Я не замужем.

— «И призрел Господь на Сарру, как сказал; и сделал Господь Сарре, как говорил».

Казалось, девушка пожалела, что представилась. Она долго смотрела на Кинзлера молча, как на шкатулку, из которой вот-вот выскочит чертик, а потом уточнила:

— С вами точно все в порядке? Я должна встретиться с мамой.

Он вдруг вспомнил Библию, подаренную индуске много лет назад, и сказал:

— Мне не хватает Библии.

— Она у вас в руках.

Девушка не ошиблась, Кинзлер действительно держал Библию, но не ту, о которой думал. Не ту, по которой столько лет томилось его сердце.

Тем не менее он сказал:

— Спасибо, вы очень добры.

— Тогда я пойду. — Девушка слегка повысила голос в конце фразы, как будто задавала вопрос. Кинзлер смотрел, как она медленно шла через площадь. Он подождал, пока Сара не скрылась из виду, а потом поднял плакат, обернулся к первому же прохожему и снова начал проповедовать. Он объяснил, что бедствия Иова были испытаниями, посланными дьяволом, но в то же время и Богом. Кинзлер спросил у мужчины, клеившего объявления на киоск, слышал ли он весть — Благую Весть Иисуса Христа, но тот выпустил ему в лицо облако сизого сигаретного дыма и ушел. Тогда Кинзлер обратился к женщине на высоких каблуках, которая спешила в книжный магазин, и получил от нее пригоршню мелочи. Он подошел к следующему…

Так прошел день.

К вечеру у него разболелись ноги и копчик. Он снял ботинки, налил в ведро теплой воды и вынес на балкон, миновав обе стеклянные двери. Когда он погрузил ноги в воду, все тело закололи мириады иголочек, приятное ощущение докатилось до плеч. Кинзлер сидел на ржавом шезлонге и смотрел, как догорает солнечный свет.

И был день шестой.

И почил он от дел своих.

8

ВИРУС

Значит, Джойс и Пакетт добрались до станции. Они прошли тем же путем, что и Лори, сначала двигаясь вдоль западной кромки континента, а затем спустились по ледяному потоку и миновали замерзшее море. Если верить дневнику Джойса, погода им благоприятствовала, дул свежий ветер, а снегопад постепенно слабел. Когда они достигли ледяного потока, испещренного трещинами и разломами, облака совершенно рассеялись. День или два Пакетт и Джойс потеряли, чиня сломанный полоз. Они наткнулись на трещины, слишком широкие, чтобы их преодолеть. И разумеется, как всегда, ссорились из-за того, когда устраивать привал и когда выдвигаться поутру. Но по большей части путешествие прошло спокойно.

Настоящие проблемы начались, когда они достигли станции.

«Запись 71, 25 февраля. Приехали. Наконец-то приехали. Мы добрались до станции примерно в полдень и по короткой тропинке подкатили прямо к двери. Так приятно было видеть отпечатки ботинок на снегу вместо бесконечного гладкого белого льда. Я почувствовал себя Робинзоном Крузо, стоящим на берегу острова. П. постучал в дверь, ожидая, что кто-нибудь откликнется. Нам действительно откликнулись, но не из дома. Все были на заднем дворе. Шесть человек. Они с трудом вышли из-за угла с кирками и лопатами. Они твердили: „Наконец-то вы приехали, мы не слышали шум мотора, уже давно вас ждем“. Не знаю, за кого они нас приняли. Я объяснил ситуацию и спросил разрешения воспользоваться их оборудованием, чтобы связаться с Атлантой. Они казались страшно удрученными. Сказали, что, конечно, мы можем попробовать, но… Это „но“, должно быть, означало, что ничего хорошего все равно не выйдет. И не вышло. Рация, передатчик и компьютер работали, но никто не отвечал. Кто-то сказал, что им уже несколько недель не удается ни с кем связаться — с тех самых пор, как в последний раз привезли припасы. П. спросил этого человека, как его зовут. Он ответил: „Митъярд“ — и показал свою фамилию в списке. Там значились двадцать человек. „Где остальные?“ — спросил я, и Митъярд ответил: „Никаких остальных. Мы — это все, кто остался. Только что мы похоронили на заднем дворе Монгно. Вам тут нечего делать“. Они рассказали, что случилось. Какое-то заболевание охватило станцию — вирус занесли, когда в последний раз привозили припасы. Пакетт спросил: „А что вам привезли?“ Ему ответили (Тернер? Дикстра?): „Еду, напитки, моющие средства. Ничего особенного. Мы попросили плазменный тигель, но так его и не получили“. Я: „И когда люди начали болеть?“ Тернер (или Дикстра): „Девять дней назад. Тогда мы увидели первые признаки. Сначала заболел Вашингтон. А через десять дней (пометка Джойса: „Наверное, он имел в виду следующий день, т. е. идущий за девятым, но я не уверен“) он умер“. Митъярд: „Мы с тем же успехом могли бы звонить в колокольчики и кричать: нечистые, нечистые!“ Он сказал, что по всем сведениям вирус распространяется очень быстро. П. спросил, по каким сведениям, и они показали статьи из газет. Штук десять. Лондон, Нью-Йорк, Бомбей. Видимо, вирус — это часть какой-то мировой эпидемии. Жуткая ситуация, надо сказать. Люди умирают сотнями тысяч, если не миллионами. Господи. Я подумал о Карен, Джессике, Маркусе, о маме и отце. Черт возьми. Черт. Господи. Мама и папа. Столько людей. Однако нужно сохранять спокойствие. Прошу прощения. Неудивительно, что мы не получали вестей от корпорации. Не сомневаюсь, рано или поздно удастся с кем-нибудь связаться, не могли же они совершенно про нас забыть. Рано или поздно. Рано или поздно… Вопрос в том, когда. Так или иначе, мы с Пакеттом решили есть то, что привезли с собой на снегоходе. Меньше риска. Один из людей со станции, по фамилии Сэйлз, во время разговора все время моргал, сглатывал, дрожал и тер глаза. Задерживал дыхание, как будто вот-вот собирался чихнуть. Раз за разом. Я подумал: что с ним такое? Оказалось, то же самое, что и с остальными — с теми, кого похоронили на заднем дворе. Он умер вечером. Итого пятнадцать. Где-то я слышал, что люди чаще умирают на закате, чем в любое другое время суток. Закат и смерть, ночь и могила, все приходит к концу. Разве не правда?»

Правда. Каждое слово.

Лори хорошо знала, где именно Джойс об этом услышал. Она вспомнила безжизненно висящие красно-белые вымпелы, пронзительный свист из динамиков, даже стол, за которым он сидел. Она помнила все довольно отчетливо, потому что и сама там была.

Это случилось в прошлом июле, во время ежегодного банкета «Кока-колы» в честь Сотрудника года, всего за пару месяцев до того, как ее вместе с Пакеттом и Джойсом отправили в Антарктику. Пакетт и Джойс сидели порознь, с коллегами по отделу, а Лори — в противоположном углу зала — со своей компанией. Она видела, как Джойс говорит по мобильнику и устало кивает. Пакетт что-то выковыривал из зубов ногтем мизинца, прикрывая рот кулаком. Всех троих уже назначили для полярной экспедиции, и Лори пугало предстоящее испытание. Она невольно искала взглядом Пакетта и Джойса каждый раз, когда они вместе оказывались в одной комнате. Среди столов, флажков и ваз с цветами, среди тысяч людей, присутствующих на банкете, были Пакетт и Джойс, они улыбались, курили и играли для Лори роль сигнальных костров на далеких холмах.

Все трое стали жертвами общего недуга, насколько она могла судить, хотя Лори не в силах была представить, как далеко зашло бедствие.

Официант склонился над ней с графином воды, но она накрыла бокал рукой и сказала: «Спасибо, больше не надо». Женщина, сидевшая позади нее, жена или подружка одного из финансовых директоров, хлопнула ладонью по столу и коротко рассмеялась чьей-то шутке. Наблюдатель, в рубашке и галстуке, позволявших замешаться в толпу, согнулся пополам, словно рассматривая собственный ботинок, и вытер с ковра пролитое вино. Он украдкой сунул салфетку в карман, поправил галстук и выпрямился.

Героем прошлогоднего банкета был Линделл Тримбл, вице-президент отдела рекламы, который поднял количество продаж обыкновенной газировки на четверть в больших городах и на треть в провинции благодаря так называемой «кампании навязчивых граффити». Он нанял художников и попросил украшать рекламой «Кока-колы» тротуары, стены, столы для пикников, деревья и автобусы — любую поверхность, способную привлечь внимание. Среди рисунков были изображения мужчин и женщин, которые пили колу и говорили «ах!». Были натюрморты, где вместо подписи стояли буквы К. К. и логотип «Кока-колы». Были короткие фразы, выведенные черной краской, точь-в-точь девизы уличных банд: «А ну попробуй!» и «Кока не хуже рока!» Корпорации, разумеется, пришлось платить за очистку территорий, а время от времени еще и выкладывать небольшой штраф за нарушение общественного спокойствия, но начальство заранее внесло эти расходы в смету, и они оказались мизерными по сравнению с тем, сколько стоила бы законная реклама, размещенная в таком количестве общественных мест. Нескольких граффитчиков арестовали, а одного, в маленьком городке Райсон, в Небраске, избили полицейские — парня отвезли в больницу с вывихом коленной чашечки и двумя сломанными ребрами.

— Это было неудачное стечение обстоятельств. Занесем его в статью расходов, — сказал Линделл Тримбл, когда поднялся на возвышение, чтобы принять почетную табличку Сотрудника года. — Но что касается доходов, то кампания имела огромный успех в определенных местах — в Далласе, Майами, Детройте. Нашу рекламу рисовали даже люди, которым мы не платили! Подростки, которые просто решили, что это круто. Недовольная молодежь, и все такое.

Он отхлебнул красного вина:

— Я уверен, мои друзья из отдела пиара и рекламы присоединятся ко мне и подтвердят, что в наше время до подростков трудно достучаться. Очень трудно. Так что у нас выдался удачный год. Но это не значит, что можно расслабиться и почивать на лаврах. Наоборот. Стоит расслабиться — и энергия уходит, импульс теряется, а для такого бизнеса, как наш, остановка означает смерть. Умирают чаще всего на закате, нежели в любое другое время суток, это факт. Значит, нужно помешать солнцу закатиться. Вот чем мы занимаемся в «Кока-коле», вот за что мы изо всех сил боремся в пиар-отделе — чтобы солнце не садилось. Да будет вечный полдень. Спасибо.

Он дождался, пока овации затихнут, распавшись на отдельные хлопки, похожие на щелканье попкорна, молча поднял бокал и осушил его, запрокинув голову, одним глотком, прежде чем спустился с возвышения. Именно в эту минуту автоматическая охранная система озарила комнату пересекающимися лучами, которые скользили повсюду в поисках оружия и взрывчатки. Линделл Тимбл споткнулся и уронил бокал, когда свет ударил ему в глаза.

— Блин, — прошептал кто-то рядом с Лори — судя по всему, глава отдела безопасности. — А ведь я, кажется, велел выключить проклятые штуковины до конца вечеринки!

Линделл Тимбл совладал с собой, улыбнулся и сказал:

— Ну вот, попал под перекрестный огонь.

Лучше всего за вечер Лори запомнила короткий взрыв смеха, который послышался из дальнего угла и тут же затих, когда никто к нему не присоединился.

«Запись 75, 5 марта. Остались только двое. Митьярд и Вейш. Утром мы с П. помогли им похоронить Тернера за домом. Трудная работа. Углубились на два фута, потом завалили труп льдом. Прежде чем закончить, набросали сверху нечто вроде кургана. Мы не хотели, чтобы ветер все разметал. Я сказал, что лед здесь шельфовый. То есть под ним не земля, а океан. Вейш заметил: „Сейчас для меня нет особой разницы“. И он был прав. Лет через сто, когда ледники растают, на дне океана будет покоиться длинный ряд добела отмытых скелетов, и никто об этом даже не узнает. Или, если климат как-то исправится и лед никуда не денется, — восемнадцать замерзших трупов, во плоти и в одежде. Восемнадцать и более, нужно сказать. Опять-таки не все ли равно, если никто даже не будет об этом знать. Мы с П. на прошлой неделе провели не меньше двадцати часов, пытаясь связаться с „Кока-колой“ ну или хоть с кем-нибудь. Тщетно, тщетно, тщетно. Газеты перестали выходить. Радиосигналы уходят в никуда. Телефонные линии замолчали, или отвечают автоответчики. Все признаки указывают на то, что вирус охватил планету целиком. Никак не могу вспомнить слово. Не эпидемия, а… как ее там. Жаль, что нет словаря. Или энциклопедии. А еще лучше, если бы я был камерой, какой снимают автомобильные аварии сверху и сбоку. Как узнать, что происходит? Я потратил целый вечер, споря с Пакеттом о том, что делать дальше — оставаться, или уходить, или готовиться к воздействию вируса. До сих пор у нас не было никаких симптомов. Это ненадолго, сказал Пакетт, мы — мертвецы с той самой минуты, когда постучались в дверь станции. Я сказал: кто знает. Может быть, мы вообще не заразимся. Может быть, у нас иммунитет. Господи Боже, хоть у кого-то же должен быть иммунитет. Пакетт считает меня наивным. Митъярд и Вейш тоже. В одной из статей мы прочитали, что вирус распространяется как через прямой контакт, так и косвенно, если люди живут в одном и том же месте. Старое доброе „прикрой рот и не хватайся за дверную ручку“. Пандемия. Вот что это за слово. Пандемия. Кажется, на другой стороне острова Росса, на пингвиньем гнездовье, есть рация для экстренной связи. „Гнездовье находится на пригорке, — сказал Митъярд. — В том-то и плюс“. Он утверждает: есть небольшой шанс — но все-таки шанс, — что мы обретем там не только рацию. Может быть, еще один канал для связи. Почему бы не попытаться? Если ситуация ухудшится, у нас не будет выбора. Становится все холоднее. Зима и меркнущее солнце. Трещины и разломы вновь замерзают. Океан отступает. Я постоянно думаю о Шеннон и Кене и об остальных в Пенсильвании. Интересно, чем они заняты. Нет уж, я скажу правду. На самом деле я думаю — живы ли они. Мы с П. должны были вернуться уже давным-давно. Вернуться в хижину, я имею в виду, а не домой. Хотя, если на то пошло, вернуться домой мы тоже должны были уже давным-давно. Утром я попытался связаться по рации с Берд, на тот случай если она вдруг починила передатчик, но безуспешно. Наверное, она думает, что мы никогда не приедем».

Вскоре после обнаружения дневника Лори вновь принялась расхаживать, отсчитывая шаги, как она делала в хижине по ту сторону гор. Она подумала, что, возможно, пытается уйти от всего. Комнаты станции были расположены по кругу и снабжены дверями на смежных стенах, поэтому она ходила часами, не упираясь в тупик. Иногда счет доходил до тысяч и десятков тысяч — Лори переставляла ноги, повинуясь слепому, непреодолимому влечению, которое заставляет самоубийц делать шаг с крыши. Сначала она пересекала прихожую, потом кухню, столовую, спальню, гостиную, снова и снова, пока наконец невольно не останавливалась у кушетки или у постели и не падала на подушки, вытянув руки вперед, как ребенок, играющий в салочки.

Она нашла себе одно из монотонных, опустошающих сознание занятий, к которым прибегают люди, чтобы подавить тревогу. Некоторые качаются туда-сюда, другие пританцовывают, третьи барабанят пальцами по столу. Четвертые упражняются на тренажерах. А Лори ходила.

Шаг у нее был быстрый и ровный, почти марш, и он помогал прочистить голову. По крайней мере на некоторое время. Но как только она останавливалась отдохнуть, то начинала снова думать о друзьях и родных, даже о случайных знакомых. Она вспоминала короткие встречи с абсолютно посторонними людьми, которые сейчас скорее всего уже умерли. Лори слышала все, что они говорили, — их слова стучались в стенки черепа изнутри, словно мухи о стекло. Бум — и Мартин Кемпбелл, мальчик, за которым она присматривала, запрыгивал ей на колени и спрашивал: «Лев может победить тигра? Акула может победить крокодила?» Бум — и в дверь стучался почтальон (это случилось на той неделе, когда она слегла с гриппом) и говорил: «Нельзя, чтобы письма скапливались, мисс Берд. Я не стану больше ничего запихивать в ящик, пока вы не вытащите все, что там лежит. Да благословит вас Бог». Бум — и шеф говорил: «Мне плевать, если вы думаете, что вас в это втянули обманом. Вы не можете вот так меня бросить, Лори. Вы — наш человек, и вы поедете в Антарктику, точка». Бум — и она слышала их одновременно, не только шефа, почтальона и Мартина Кемпбелла, но и всех остальных. Стоял страшный шум, как будто люди, с которыми она сталкивалась хоть единожды в жизни, взывали к ней миллионами голосов.

Она провела на станции уже три или четыре недели, и организм медленно восстанавливался. Мышцы больше не ныли, когда по утрам Лори вставала с постели. Боль в спине исчезла, как и язвы во рту и водянистое покалывание в пальцах рук и ног. Лори чувствовала, что мышцы вновь обретают силу, становятся упругими, гибкими и крепкими, как кольчуга. Да, на ноге не сошел синяк, который она заработала, когда натолкнулась на край снегохода, но он постепенно желтел и утрачивал отчетливые очертания. Лори уже почти его не чувствовала.

Шкаф с едой был набит под завязку сотнями коробок с овощами и кусками мяса. В кладовке лежали рис, бобы, молотое зерно, десятки упаковок с минералкой и питьевой водой. Лори могла спокойно прожить на станции целый год, не истребив всех припасов, но она сомневалась, что это правильное решение. Если Джойс не ошибся и вирус попал на станцию с последней доставкой, была вероятность, что еда заражена. К сожалению, без специального оборудования для обнаружения вирусов и даже без особых представлений о том, что нужно искать, Лори никоим образом не удалось бы себя обезопасить. У нее не оставалось иных вариантов, кроме как слабеть от голода и умирать — впрочем, она уже несколько недель употребляла еду из местных запасов, безо всяких признаков заражения. Наоборот, она стала здоровее, чем в день приезда.

Может быть, вирус выдохся. Может быть, для развития ему нужен солнечный свет или многочисленные носители. А может, он просто выжидает, развивается в ее крови и медленно ползет к сердцу, оставляя за собой сверкающий серебристый след, как слизняк.

Так или иначе, Лори понимала, что иного выбора нет. Нужно есть то, что лежит в шкафу и кладовке. Припасы, которые она привезла на снегоходе, свелись к последним пакетикам с гранолой и десятку засохших бисквитов. Если она заболеет… значит, заболеет.

Бум — и Лори услышала голос матери: «Детка, если ты будешь спать под включенным вентилятором, то простудишься — разве ты не знаешь?..» Бум — и ее бывший парень сказал: «Ты ведь понимаешь, что инфекции передаются при контакте?» Бум — и мужчина, сидящий рядом с ней в мексиканском ресторане «Ла Гасиенда», воскликнул: «Господи Боже мой, как я проголодался!», засовывая салфетку за воротник, как детский нагрудник. Лори сомневалась, что знает этого человека, хотя, должно быть, они когда-то встречались. Она снова начала расхаживать туда-сюда.

Стояла первая бессолнечная неделя зимы. Время от времени Лори испытывала беспокойство, ей надоедало мерить шагами станцию, она открывала дверь и ненадолго выходила на улицу, хотя и не забывала всякий раз надевать теплую одежду — комбинезон, ботинки, маску и перчатки. Она смотрела на луну и звезды, на истрепанный слой перистых облаков, на полосы северного сияния — воздух был идеально прозрачен, и казалось, что они висят в нескольких метрах от земли. Прожектора потрескивали. Из отдушин выходили чистые потоки горячего воздуха. Было так холодно, что влага ее дыхания замерзала на лету; в тех редких случаях, когда ветер затихал, Лори слышала, как тысячи крошечных льдинок падают наземь после каждого выдоха и позванивают, ударяясь о лед, словно малюсенькие колокольчики.

Даже проведя в Антарктике столько времени — сколько уже она здесь? Шесть месяцев? Семь? — Лори неизменно хлопала себя по карманам в поисках ключа, когда возвращалась с прогулки. На мгновение она замирала от ужаса, когда понимала, что карманы пусты, а потом вспоминала, что дверь не заперта, и сердце вновь начинало биться ровно. Так бывало бесчисленное множество раз.

Интересно, сколько еще бесполезных привычек у нее осталось. Лори с легкостью припомнила как минимум две — закончив готовить, она оставляла немного супа, примерно с ложку, в кастрюле, чтобы никто не мог сказать, что она берет себе последнее; и она до сих пор тихонько покашливала, прежде чем открыть дверь туалета (к этому ее приучил отец), на тот случай, если в уборной кто-то сидит. Лори думала, что избавилась от большинства ненужных социальных привычек, которые усвоила в процессе общения с другими людьми. Но почти наверняка оставались и другие, которые Лори не сознавала и от которых не сумела отделаться, — привычки, в которых не было нужды здесь, на краю света.

На краю света. Несмотря на полученное образование, Лори по-прежнему так думала. В детстве она верила, что если начать рыть яму на заднем дворе и не останавливаться, пока не минуешь центр земли, то в конце концов вылезешь вниз головой на краю света. Лори представлялось, что там все неправильно, шиворот-навыворот, прямо противоположно тому, как должно быть. Облака как горы, небо как синее озеро, звезды как гладкие белые камушки, лежащие под водой. Люди, которые живут на краю света, ползают по потолку, как пауки. Лори живо представляла, как они цепляются за траву при сильном ветре и держатся что есть сил, чтобы не сорваться в пустоту. Испугавшись, она немедленно решила, что край света — это место, куда ей точно не хочется.

Лори даже не представляла, что однажды там окажется, — не просто на краю света, но на краю края. Что почти наверняка она здесь умрет. Но опять-таки в детстве Лори много чего не могла представить. Что она разлюбит мужчину, с которым встречалась в колледже, и больше никогда его не увидит. Что специальность эколога приведет ее на работу в «Кока-колу». Что отец переживет два инфаркта и небольшой сердечный приступ.

— Вы с матерью одинаковы… — послышался отцовский голос. — На улице сорок градусов, но, если включить кондиционер, вы обе начинаете жаловаться, что мерзнете.

Бум.

«Запись 78, 11 марта. Больше нет никого. „Апчхи, апчхи, мертвецов сожги“. Или как там в оригинале? „Мертвых уноси“. Про Черную смерть. Не помню, от кого я это слышал. „Хоровод и розы“ — про красные пятна на теле зараженных, „букетики мимозы“ — про цветы, с которыми их хоронили, а „апчхи, апчхи“ — про то, что на них нападал чих перед смертью. Наверное, можно сказать и „сожги“. Я чувствую себя человеком, пережившим извержение вулкана, — одним из тех несчастных, которые выкарабкались из обугленных развалин, когда все наконец закончилось. Они пересидели в колодце или убежали в холмы, чтобы переждать катастрофу. Вейш умер вчера. Мы похоронили его утром. Он последний. Последние два дня ему было очень скверно. Наверное, надо сказать: слава Богу, что он наконец умер, но все это отнюдь не кажется мне милостью Божьей. Скорее, проклятием. Настоящим проклятием. Господи. Какой ужас. Теперь тут только мы с Пакеттом. Мы нашли в сети еще немного информации — то ли отрывок из дневника, то ли личный блог какого-то старшеклассника. Он написал, что инкубационный период продолжается несколько часов или максимум — дней. Вот что он пишет: „Мы, немногие, у кого до сих пор нет симптомов, прячемся в спортзале, подальше от остальных. Если бы не дурацкий карантин, мы бы уже давно ушли. Но похоже, пути отсюда нет. Как только кто-нибудь подцепит „мигалку“, с нами будет покончено“. Это правда? Если так, то я не понимаю, почему мы с П. до сих пор здесь. Почему мы еще живы. Наверное, холод замедляет развитие вируса. Больше ничего не могу предположить. Мы снова пытались связаться по рации с Берд, но безуспешно. Интересно, о чем она сейчас думает. Мы уже должны были вернуться. Прости, Лори. Надеюсь, ты не последуешь за нами. Лучше сиди там, честное слово. Несколько часов назад я точил нож, когда П. закричал: „Иди сюда, ты должен это видеть“. Что такое, спросил я. Пакетт: „Просто иди сюда“. Он нашел веб-сайт, передававший изображения онлайн с помощью орбитального спутника. Значит, во-первых, спутники еще работают, а во-вторых, продолжаются трансляции. Изображения были не настолько подробными, чтобы разглядеть отдельных людей или отдельные тела, но мы рассмотрели дороги, дома, забитые машинами шоссе. Вот что мы оставили после себя, таково наше наследство — мир, полный сломанных машин и пустых зданий. И мерцание десяти тысяч спутников над головой. Разумеется, где-то должны быть еще люди, кроме нас с Пакеттом. Отшельники, которые чудом спаслись от эпидемии. Гималайские шерпы. Горцы. Монахи, живущие в пустынях. Разбросанные по миру беглецы, которые выживают после любой катастрофы и рассказывают остальным о случившемся. Впрочем, не осталось тех, кому можно было бы рассказать, если не ошибаюсь. Только двое — Майкл Пакетт и Роберт Джойс. Или трое — считая Лори Берд. Еда, которую мы привезли на снегоходе, закончилась, и мы принялись за местные запасы. У нас нет иного выбора, иначе мы умрем голодной смертью. Так приятно снова есть мясо, мягкий хлеб и овощи. По крайней мере хоть что-то хорошее. Найдя сайт с картинками со спутника, мы полчаса спорили, не добраться ли нам до другого берега острова Росса.

Пакетт: это единственный разумный вариант. Если рация там действительно исправна, как сказал Митъярд, мы сможем с кем-нибудь связаться.

Я: почему бы не вернуться в хижину за Берд? Нельзя просто так ее бросить.

П.: и что потом? Привезем Лори сюда? Зачем? Говорю тебе, надо ехать к гнездовью. По крайней мере будет шанс спастись. О Лори подумаем потом, так или иначе.

Я: я просто хочу сказать, что если она пробудет там слишком долго, то сойдет с ума. Но Пакетт в кои-то веки прав. Только абсолютный идиот откажется от попытки добраться до исправной рации, даже если невелик шанс, что она работает. До вечера мы укладывали вещи. Еду, инструменты, палатки, туалетные принадлежности. Дорога до гнездовья и вполовину не так трудна, как путь до станции. Небо даже сейчас — цвета осенних листьев, густо-алое, и света еще достаточно. Если верить карте, вокруг — преимущественно шельфовый лед. Иными словами, ровная, если даже и не достаточно гладкая, поверхность. Мы отправимся завтра утром. В одиннадцать часов. Пересечем Туманный залив, двигаясь прямо к южной оконечности острова. Остаток ночи я просплю, мне необходим отдых. Голова болит, и глаза тоже».

Это была последняя запись. Лори восемь раз перечитала дневник за последние три дня, пытаясь понять, что делать дальше — уходить со станции или нет? Насколько вероятно, что она заболеет? Не кашляла ли она в последнее время чаще обычного? Не слезятся ли у нее глаза? Лори вспомнила, что однажды ночью, вскоре после того как обнаружила на станции список с крестиками, она проснулась и чихнула, а потом снова заснула, не успев перевернуться на бок или поправить подушку. Может быть, это признак заболевания?

Так или иначе, что случилось с Пакеттом и Джойсом? Добрались ли они до исправной рации? Где они сейчас?

Лори беспокоилась о них.

В очередной раз дочитав дневник до конца, она закрыла его, положила на колени и провела ногтями свободной руки по голове — «жест размышления», как однажды выразился учитель английского в старшей школе. Затем Лори пошла в кладовку и начала собирать еду, которую намеревалась взять с собой в путешествие.

Пакетт и Джойс правы. Если есть шанс связаться при помощи рации с кем-нибудь — с кем угодно, — нельзя упускать возможность.

Не важно, что шансы невелики. Лучше так, чем полное их отсутствие, — а именно это ее и ждет, если она останется на станции.

Опять же если она поедет на гнездовье, то, возможно, найдет Пакетта и Джойса.

Лори так и не разгрузила снегоход, поэтому оставалось взять только еду, одежду и кое-какие мелочи — аспирин, туалетную бумагу и запасную антенну для передатчика. Она убрала дневник Джойса в сумку, сунув его между стопкой теплых кальсон и запасными носками и заложив газетной статьей, найденной возле компьютера, — той самой, где шла речь о распространении вируса по Северной Америке. «Чума! Смертельный вирус опустошает Мексику. Десятки миллионов заболевших „мигалкой“». Лори потащила узел к двери, не забыв пакетик с мылом и зубной пастой и ящик с замороженными продуктами.

Снаружи царил мрак — ни проблеска солнца, — поэтому не было смысла ждать утра, чтобы отправиться в путь. Утро наступило бы разве что через месяц. В столь долгой ночи рассвет казался иллюзией — как Атлантида, Небесный Иерусалим и Эдемский сад. Грезы курильщика, подумала Лори. Воздушные замки.

Звезды почти не двигались. В небе висел бриллиантовый клинышек луны, выглядывавший из-за толстого слоя облаков. Лори убрала вещи в багажный отсек снегохода, закрыла замок и в последний раз обошла здание. Один из прожекторов, стоявший прямо над могилами, ярко освещал двадцать холмиков, которые отбрасывали на стену дома короткие черные тени, похожие на лужи нефти. Ветер поменялся, и Лори услышала скрип и скрежет морского льда. Она вернулась во двор и завела мотор.

Она боялась, что топливо может замерзнуть на морозе и разорвать мотор, но волноваться было нечего. Мотор завелся со сдавленным гулом, который медленно начал нарастать. Сначала вспыхнули фары, потом приподнялись полозья и загорелся экран навигатора — то есть как минимум одно полярное реле еще работало.

Зато остальная система, видимо, отказала, или в ней возникли огромные прорехи. Монитор показывал, что Лори находится к югу от экватора. То есть где-то в Кении.

Она протяжно вздохнула, закрыла глаза и опустила голову на руль, пытаясь понять, смеяться ей или плакать.

9

ЧИСЛА

Скольких может помнить один человек? Тысячу? Да, если он наделен на редкость дырявой памятью. Значит, десять тысяч? Сто? Миллион? Разумеется, если всю жизнь прожить в маленькой деревне, высоко в Гималаях, число будет явно меньше, но Майкл Пакетт не принимал в расчет гималайских крестьян, монахов и детей, которые умерли, прежде чем научились как следует ходить. Он думал о себе, о собственной жизни и, продолжая ассоциацию, о Лори. Именно она в конце концов была связующим элементом, основным звеном и так далее. После всех разговоров, которые он слышал в городе, в этом не приходилось сомневаться.

Пакетт потратил почти целую неделю, пытаясь подвести основательный итог своей почти сорокатрехлетней жизни. Сначала он считал мысленно, перебирая огромное количество людей в уме, когда слушал музыку или лежал вечером в постели. Но потом, осознав, насколько сложной оказалась задача, он достал карандаш и листок бумаги и взялся за дело всерьез.

Пакетт начал с собственной семьи. Мать, отец, две сестры и старший брат, который погиб в возрасте одиннадцати лет, — он сломал шею, свалившись на велосипеде в сухое русло ручья. Плюс другие родственники — два комплекта дедушек и бабушек, дядюшки и тетушки, двоюродные и троюродные братья и сестры, их мужья и жены (первые и вторые), дети от разных браков и так далее. Потом Пакетт посчитал друзей по детскому саду и по школе, учителей, одноклассников и учителей своих сестер, прибавив знакомых по колледжу, которых они привозили погостить на праздники. Затем настала очередь соседей. Были и люди, которых он знал по работе, начиная с закусочной, где он некогда задвигал в духовку противни с пиццей, и заканчивая шестнадцатью годами, проведенными в «Кока-коле». Были знакомые по церковному приходу, хотя, что касается религии, никто бы не назвал Пакетта по-настоящему верующим. Он праздновал Рождество и Пасху, ну и прочие дни, когда положено отрывать задницу от дивана. А еще были тысячи случайных лиц, которые врывались в его память, — люди, которые не вписывались ни в какую определенную категорию, но тем не менее они присутствовали там совсем как желуди, которые валялись в траве всякий раз, когда он стриг газон. Были друзья друзей, а иногда даже в третьей степени. Пакетт добавил в список своих подружек (числом семнадцать) и их родных, и свою первую жену и ее семью, и вторую жену и ее семью, и, конечно, сына, с его одноклассниками, футбольной командой и уличными приятелями, ну и так далее. Были люди, с которыми он познакомился на матчах, на званых ужинах, на вечеринках, на свадьбах за много лет. И те, кого он мог бы назвать друзьями по работе, в противоположность сугубо профессиональным, деловым связям, хотя теперь, размышляя об этом, Пакетт решил, что нужно и их принять в расчет. Он подумал о многочисленных служащих и продавцах, которых знал в лицо, а иногда даже по имени, — о людях, которые работали в магазинах, аптеках, ремонтных мастерских, гаражах, супермаркетах, ресторанах и кино, которые он раньше посещал.

Каждый раз, полагая, что со списком покончено, Пакетт обнаруживал все новые и новые группы знакомых — приятели по бойскаутскому отряду и спортзалу, двадцать с лишним лиц, которые он запомнил, когда единственный раз отправился на злополучную встречу анонимных алкоголиков… Он пошел на кухню, чтобы вымыть тарелку, и вспомнил сантехника, который в течение последних десяти лет чинил ему вентиль, и бесконечную череду помощников, которых тот нанимал, и его сына, которого пришлось взять с собой на вызов в тот день, когда закрылись школы, — мальчишка сунул колоду карт в тостер и чуть не спалил кухню. Все, что Пакетт видел и слышал, все, к чему прикасался, казалось, напоминало о новых и новых людях, которых он по какой-то причине забыл внести в список. Женщина, которую он однажды встретил в библиотеке и отчего-то так и не забыл. Зубной врач с ассистентом. Парни, с которыми он играл в бильярд, когда учился в колледже. В конце концов перелистав записи, Пакетт понял, что не удосужился записать родственников, обретенных через сестер, — их мужей, свекров и свекровей, племянников и племянниц и так далее, и так далее, длиннющая череда людей, которые тем или иным образом соединялись с теми, кого он знал, за исключением разве что его брата — оборванная нить без всяких связок.

Подведя итог, Пакетт обнаружил, что общее число перевалило за сорок две тысячи, но в течение следующих нескольких дней он продолжал вспоминать небольшие группы знакомых — откуда они все брались? Пришлось признать, что общее число приближается к пятидесяти тысячам, а то и к семидесяти.

— Поверить не могу, что их так много, — заметил Джойс, когда Пакетт показал ему список. — Ты, наверное, воображаешь, что помнишь людей, которых на самом деле не помнишь.

— А по-моему, это еще далеко не полное число.

— Сомневаюсь. — Джойс небрежно помахал растопыренными пальцами — чуть заметно. Он всегда так делал, когда хотел свести Пакетта с ума. — Трудно сказать, что ты когда-либо себя недооценивал…

Пакетт пожалел, что не похоронил его, когда была такая возможность.

Джойс умер от «мигалки» всего через несколько часов после начала пути. Он сидел сгорбившись, и Пакетт думал, что он спит, а потом снегоход свернул, и Джойс завалился на бок, ударившись щекой о стекло. Пакетт немедленно понял, что случилось. Он выключил мотор и пощупал шею Джойса, ища пульс. Тело еще не остыло, но всякое движение внутри прекратилось, будь то циркуляция крови или воздуха. Даже мускулы утратили напряжение. За последние две недели это была седьмая смерть, которую видел Пакетт. Он уже привык к симптомам.

Он подумал, что нужно испробовать старый трюк с зеркальцем, который столько раз срабатывал в кино. Но опять же, решил Пакетт, вряд ли в этом есть нужда, когда человек столь недвусмысленно мертв.

Они с Джойсом так и не разобрались, друзья они или противники. А может быть, соперничество и дружба так замысловато переплелись в их отношениях, что стали неразделимы. Они выражали обоюдную доброжелательность именно в спорах и перебранках, и оба получали искреннее удовольствие, притворяясь, что недолюбливают друг друга гораздо больше, чем кажется. Такова была игра. Если бы Пакетт признал, что расстроен смертью Джойса, он бы грубо нарушил правила.

По правде говоря, он расстроился не так сильно, как опасался. В конце концов в глубине души Пакетт давно знал, что так и будет. Оставалось лишь гадать, сколько времени пройдет, прежде чем смерть настигнет и его.

Он потратил бы остаток дня и изрядный кусок следующего, чтобы вырубить во льду подобающую могилу для Джойса. Гораздо важнее было преодолеть еще некоторое расстояние, прежде чем весь свет угаснет за горизонтом, поэтому Пакетт решил похоронить друга, когда доберется до второго передатчика, по ту сторону залива. Он завел снегоход и вновь поехал, следуя указаниям компаса. Впрочем, прошло немного времени, и он сам почувствовал жар и начал плохо сознавать, где находится. Он понял, что заразился. Кожа как будто отставала от тела, Пакетт чувствовал себя звездой, источающей последние жалкие остатки газа. Глаза слезились, зрение постепенно утрачивало ясность. Последнее, что он помнил, — как проснулся через какое-то неопределенное время и увидел в ветровом стекле медленно растущую огромную стену льда и черного камня. Потом он снова заснул, и ему приснилось колесо из золотого и серебряного света, а когда Пакетт попытался коснуться его, спицы сложились и слились в огромную колонну толщиной и высотой с секвойю. Лишь огромным усилием воли и воображения Пакетту удалось превратить этот столб в маленький прутик размером с карандаш — это действительно был карандаш № 2, тот самый, которым он впоследствии составлял список.

Джойс был первым, кого он увидел по прибытии в город. Пакетт тут же понял, что умер. Он попятился и споткнулся.

— Что ты тут делаешь? — спросил Джойс, и Пакетт задал тот же самый вопрос: — Что ты тут делаешь?

А потом они о чем-то заспорили. И разошлись в разные стороны. Им было хорошо, все встало на места, совсем как в старые времена.

Пакетт не предпринимал никаких усилий, чтобы поддерживать связь с Джойсом, и не сомневался, что тот сказал бы то же самое, если бы его спросили. Куда бы они ни пошли, судьба, казалось, предначертала им встретиться. Входя в бар или ресторан, Пакетт видел за одним из столиков Джойса, который позвякивал солонкой о перечницу или складывал домики из салфеток, а если его еще не было, он неизбежно приходил через несколько минут. Отправившись на короткую прогулку или в магазин за овощами, он внезапно обнаруживал Джойса за стойкой в закусочной или в дальнем конце отдела с супами. Они сталкивались в кинотеатре, в спортзале, в аптеке, на перекрестках тысячи самых разных улиц. Не раз Пакетт выходил из кабинки общественного туалета и видел Джойса, который застегивал ремень, стоя у соседней дверцы. Они уже не удивлялись, заметив друг друга, и с чувством некоторого фатализма при встрече продолжали тот самый разговор, который оставили незаконченным в прошлый раз.

Так, на следующий день после того как Пакетт рассказал Джойсу про свой список, они столкнулись на первом этаже офисного здания. Пакетт заскочил, чтобы попить из фонтанчика, а Джойс шагал по черным мраморным плиткам вестибюля, направляясь к лифту. Они увидели друг друга и поняли, что их пути пересеклись вновь. После короткого молчания Джойс сказал:

— Держу пари, что вспомню тысячи две.

Пакетт покачал головой:

— Нет. Говорю тебе, их намного больше. Речь не только о тех, кого ты можешь припомнить не напрягаясь. Я говорю о людях, которых ты вспоминаешь, лишь выстроив правильную цепочку ассоциаций. На досуге сядь и подумай.

— Понимаешь ли, разница между нами в том, что ты считаешь свою память безупречной — или по крайней мере достаточно надежной, чтобы выдать тебе достойный доверия отчет о твоей жизни. А я так не считаю. Ни на секунду.

— Сомневаюсь, что моя память надежнее твоей. Но я, очевидно, знаю ее лучше, чем ты.

— Тогда реши такую задачку. Если бы каждый человек в мире помнил… сколько ты сказал? Пятьдесят тысяч? Итак, каким бы образом все они поместились в городе подобных размеров? Он довольно велик, но я сомневаюсь, что настолько…

На следующий день они снова встретились по пути через юго-западную часть парка. Пакетт сказал:

— Во-первых, у тебя есть хоть какие-то представления о том, каковы размеры города на самом деле?

— А у тебя?

— Нет, но мне кажется, что он намного больше, чем ты думаешь. Намного больше, чем один наш район, это уж точно. Я поспрашивал людей, и, кажется, никто не знает, как далеко тянутся улицы. Самый точный ответ я получил от человека, который увлекается картографией. Он сказал, что почти за десять лет, проведенных за составлением карт, он так ни разу и не увидел, где кончается город. Он сказал, цитирую: «Если у этого города есть граница, она, должно быть, расступается, как ручей, едва я подхожу поближе».

— Ладно. Допустим. А во-вторых?

— То есть?

— Это было «во-первых». Значит, есть и «во-вторых». Так что там во-вторых?

— Во-вторых, когда я сказал, что каждый из нас помнит по пятьдесят или по сто тысяч человек, я не имел в виду пятьдесят или сто тысяч, которых не помнит больше никто. Непременно должна быть масса совпадений. Например, мы оба помним Лори. И ребят из офиса. Не то чтобы это было очень важно, но мы оба помним Митъярда, Вейша, Тернера и остальных.

Следующая встреча произошла в закусочной, куда оба зашли на ленч. Четыре седые кореянки играли в маджонг за одним из столиков, за стойкой сидели два офицера Инфекционной службы, молча рассматривавших помещение. Они по-прежнему были в форме с желтым воротничком, хотя Пакетт не представлял себе, какой еще ущерб могли причинить вирусы.

Джойс начал:

— Я думаю, что на самом деле это важно.

— Что?

— То, что мы помним Тернера, Митъярда и остальных. Ты сказал, что это не важно. А я думаю, что важно.

— Я не имел в виду, что это вообще не играет роли. Но итог не меняется, не так ли?

— Правда? Ты думаешь, наше теперешнее существование никак не связано с памятью Лори?

— Разумеется, связано. Но Лори еще жива. Ну или мы так считаем. — Он отхлебнул кофе. Даже после десяти лет воздержания Пакетт испытывал соблазн заказать пива каждый раз, когда ел гамбургер и картошку. Но как всегда, он подавил это желание.

— Да. И пока мы жили, мы поддерживали жизнь в некоторой части здешних обитателей. Подумай об этом, Пакетт, — произнес Джойс. — Подумай о людях, которые наверняка исчезли из города, когда мы умерли. Несомненно, некоторые существовали по эту сторону только потому, что мы существовали по ту. Ты действительно хочешь сказать, что это не играет никакой роли?

Джойс, как обычно, его не понял. Но — опять же, как обычно, — он и не вполне заблуждался. Пакетт не сомневался, что «это играет роль». Тем не менее он ответил:

— Я хочу сказать, что мы бессильны повлиять отсюда на то, что происходит там. Стрелка ведет в одном направлении — и только в одном.

— Вряд ли все с тобой согласятся, — возразил Джойс, но Пакетт слишком устал спорить, чтобы требовать объяснений.

Позже, возвращаясь домой по тихим, освещенным синим светом улицам, он осознал, что его старший брат, который погиб в одиннадцать лет (а Пакетту было всего четыре), наверняка жил здесь, в городе, до недавних пор, пока Пакетт не умер и память о брате окончательно не исчезла с лица земли.

О Господи, подумал Пакетт. Почти сорок лет.

Он уже подсчитал, что его родители, бабушка и дедушка, жена, сын, все люди, которых он знал в течение жизни, оставались в городе до той самой минуты, когда он умер. Пакетта, в общем, утешал этот факт, хотя он признавал, что в отношении некоторых смириться было нелегко — например, его сыну исполнилось пятнадцать, он едва-едва достиг расцвета юности. Но отчего-то мысль о том, что давно умерший брат тоже был одним из этих людей, никогда не посещала Пакетта. Он почувствовал себя так, как будто забрел в странное пустое здание, и за дверью в конце извилистого коридора вдруг оказалась комната, где он жил в детстве. Он боялся войти, но знал, что будет жалеть, если не осмелится.

Добравшись до дома, Пакетт решился. Он обойдет весь город в поисках следов своего брата.

Расследование оказалось не таким трудным, как он себе представлял. Первой мыслью Пакетта было найти какие-нибудь старые данные переписи населения и поискать в них брата. Прямо за углом, неподалеку от дома, стояла пустая библиотека — входную дверь у нее сняли с петель и утащили какие-то вандалы. Хотя Пакетт знал, что полки там по большей части пустовали, ему тем не менее показалось самым логичным начать поиски оттуда. В зале архивов, на третьем этаже, он нашел — о чудо! — шкаф с надписью: «Перепись населения, последние пять лет». При помощи металлической линейки Пакетт взломал замок. Документы из шкафа, впрочем, забрали, и внутри осталась только старая баночка из-под вазелина, наполненная красными резинками. Пакетт уже собирался уходить, когда увидел телефонные справочники, стоявшие в рядок за столиком дежурной. Они устарели почти на десять лет, но тем не менее он нашел в одном из них имя брата, а также адрес, неподалеку от монумента.

Он вырвал из справочника нужную страницу заодно с картой, приклеенной к задней обложке, и унес с собой. На улице было морозно, уши у Пакетта начали болеть, поэтому он поднял воротник и прижимал ткань к вискам, пока не услышал работу собственного организма — отдаленный рокочущий звук, похожий на грохот бревна, катящегося с горы.

Карта из телефонного справочника представляла собой скорее многозначную кубистскую диаграмму, нежели настоящую схему города. Огромное количество маленьких улочек, вообще на нее не нанесенных, вклинивались между теми, которые предположительно соседствовали друг с другом. Некоторые улицы, обозначенные на карте, были не совсем верно прочерчены, они пересекались не там. Создавалось ощущение, что какой-то небрежный покупатель вытащил их с магазинной полки, чтобы рассмотреть, а потом сунул куда пришлось. Так, заросшее травой, полузаброшенное поле для гольфа, если верить карте, занимало территорию четырех кварталов, названных в честь крупных южноафриканских городов — Киншасы, Найроби, Лусаки и Йоханнесбурга.

Неоднократно Пакетту приходилось возвращаться и спрашивать дорогу. Подметка одного ботинка отвалилась и шлепала по тротуару.

Так или иначе, он все-таки нашел искомый дом.

Пакетт поднялся на лифте на пятый этаж и осторожности ради постучал в дверь квартиры, номер которой значился в телефонном справочнике, после чего взялся за ручку. Он, сам не зная почему, думал, что квартира пустует, но, как только собрался открыть дверь, на пороге появился долговязый мужчина средних лет. Его очки были запачканы каким-то прозрачным жиром, желтые волосы, похожие на метелочку для пыли, падали на глаза. Он ел изюм из картонного стаканчика.

— Чем могу помочь? — спросил он после короткой паузы, и Пакетт понял, что пялится на него как идиот.

— Простите, — сказал он. — Наверное, я ошибся адресом. Я искал человека, который здесь живет. Или жил. То есть я так думал.

Мужчина сунул изюминку в рот.

— Как зовут этого человека?

— Натаниэль Пакетт.

— Хм. Он уехал… ближе к концу эвакуации, скажем так. Вы его знали?

— Он мой брат.

— Вы Мики?

— Да… Майкл.

Мужчина кивнул и отступил.

— Тогда заходите. Я его сосед по квартире.

«Я его сосед по квартире». Как просто. Пакетт с трудом верил своим ушам. Он сел на кушетку, обитую тканью в сине-белую полоску, — огромную кушетку, занимавшую полкомнаты. Стульев и кресел не было, поэтому мужчина в очках пристроился рядом.

— Наверное, вы хотите расспросить о брате, — сказал он. — Валяйте. Я не вооружен.

Он доел изюм, скомкал стаканчик и начал медленно перекатывать его между ладонями, разглаживая складки и выпуклости. Все в нем, казалось, двигалось с умеренной скоростью, и единственным исключением была привычка выпаливать начала фраз словно в качестве компенсации за потерянное время.

Брат всегда представлял загадку для Пакетта — призрак-незнакомец с велосипедом и сломанной шеей. Он коллекционировал комиксы, допоздна засиживался у телевизора, а однажды уговорил Пакетта свернуться клубочком на дне спальника и принялся возить его кругами по гостиной. Вот и все, что тот помнил о брате. Но за следующие несколько часов он узнал много нового. После смерти, разумеется, Натаниэль попал в один из многочисленных городских приютов, как и большинство детей. Он мог бы поселиться там насовсем — опять же как большинство детей. Но, навсегда оставшись одиннадцатилетним, в конце концов он решил жить самостоятельно. Несколько лет он еще катался на велосипеде, теперь уже на гоночном, и три-четыре раза попадал в небольшие неприятности на дороге, прежде чем продал велик. После этого он стал большим поклонником подземки. По воскресеньям Натаниэль часами катался на метро, заезжая аж в «район белой глины», где рассматривал поезда, темные туннели и залы ожидания, похожие на аквариумы. Семь лет он проработал в магазине, где продавал гипсовые фигурки для раскрашивания и модели самолетов молодым людям, грустившим по детству, которое сам Натаниэль так и не утратил. Потом он подрезал кусты в оранжерее и некоторое время был помощником смотрителя в одном из самых больших городских садов.

Человек, который рассказал Пакетту о брате, жил в этой квартире, в гостевой комнате, уже почти пять лет. Они с Натаниэлем познакомились на лекции под названием «Комикс как литературный жанр». При жизни он был учителем английского языка и любил, как он выразился, «иллюстрированные романы». Что касается Натаниэля, комиксы оставались его излюбленным чтением. Он собрал внушительную коллекцию, с тех пор как оказался в городе, и после лекции пригласил нового приятеля к себе, чтобы показать их.

— Так я тут и остался, — закончил мужчина. — Как вам сказать. Я только что прибыл и искал жилье, а вашему брату недоставало компании. Все сложилось.

— Он когда-нибудь рассказывал обо мне? — спросил Пакетт.

— О вас и вашей семье.

Пакетт вздохнул.

— Не понимаю, почему я должен этому радоваться. Я почти… и вот я здесь… — Он путался в собственных мыслях. — Знаете, я ведь даже сомневался, что он меня помнит.

— Он помнил. Вы не успели попрощаться, если не ошибаюсь?

— Лично? Нет. Мы с мамой как-то раз побывали на могиле, но я тогда был совсем маленький. Через некоторое время я просто перестал о нем думать.

Рассказывая, мужчина медленно мял пальцами картонный стаканчик, и теперь в руках у него был почти идеальный шар.

— Попрощаться — это очень важно. Моя семья была рядом, когда я умирал.

— Вы болели?

— Лейкемия. Скверная штука.

— Сочувствую.

— Не стоит.

— Значит, ваша семья была рядом?

— Да. Хотите послушать?

И он начал.

Он сказал, что болел уже долго, прежде чем его отвезли в больницу.

— Почти три года. Обычно люди говорят, что хотят умереть дома. Но лично я был готов к больнице. Стерильные простыни, аппараты, все такое. Там казалось проще. В смысле, проще расстаться с жизнью. Меньше теряешь. Поймите, мне было больно. Причем давно. Я приготовился к смерти. Но когда я чувствовал, что ухожу, то замечал фотографии жены и сыновей на стене или кресло у комода и вспоминал, где оно было куплено, ну и так далее, тысячи других мелочей. Все равно что маленькие узелки, которые невозможно развязать. Наконец я решил, что если я собираюсь умереть, то нужно это проделать в незнакомой обстановке. Может быть, я привыкал к мысли о переходе в ту самую незнакомую обстановку. Не знаю. Короче, я попросил родных отвезти меня в больницу, и они согласились. Они молодцы. Они приходили по несколько раз в день, даже старший, который уже учился в колледже. Однажды он спросил — Клэй, это мой старший, — он спросил, верю ли я в загробную жизнь. Я не знал, что ответить. Я, конечно, слышал, что люди, мол, проходят сквозь туннель из белого света и видят на другой стороне распахнутые врата небес. Но я никогда не знал, как это понимать. Люди, которые выжили, чтобы рассказать нам о своем опыте, — это всегда по определению те, кто покинул туннель и вернулся… в общем, трудно объяснить почему, но я сомневался, что все действительно так. И все-таки продолжал размышлять. Знаете, в старину люди верили, что, если посмотреть в глаза покойнику, в них будет видно последнее, на что он смотрел перед смертью. Лично я всегда считал наоборот. Когда ты умираешь, зрение обращается в другую сторону, задом наперед, и ты видишь то, что приближается, а не то, что уже случилось. Так или иначе, я хотел по возможности ответить на вопрос Клэя. Я не знал, будет ли он в палате, когда я умру. Не знал, смогу ли поговорить с ним, даже если он окажется рядом. Поэтому я решил написать два письма. В одном говорилось, что после смерти вообще ничего нет, даже темноты, только сплошная пустота. Я положил его в красный конверт. А в другом написал, что все это правда — истории про туннель, про любимых людей, которые зовут тебя с той стороны, про рай и так далее. Я положил его в голубой конверт. Были и другие варианты, разумеется, но эти два казались мне самыми правдоподобными. Я ничего не хотел усложнять. Я сочинил стишок, чтобы не перепутать конверты. «Красный — ужасный, голубой — опять живой». Целыми днями я повторял про себя. Красный — ужасный, голубой — опять живой. Видите ли, я собирался выбрать в последнюю секунду, когда начну видеть задом наперед. Но я забеспокоился, что не смогу говорить, когда наступит время. Поэтому я попросил сиделку вложить мне в каждую руку по конверту. Я держал их крепко. В палате было окно, и я видел, как меняется небо над парковкой. Сначала солнце, потом звезды, потом снова солнце. Через несколько дней, вечером, я наконец умер. Как я уже сказал, собралась вся семья. Жена и оба сына. Я чувствовал, как приближается смерть. На сей раз никакие узелки меня не удерживали. Я выпустил один из конвертов, а второй стиснул что есть сил.

Пакетт был в восхищении:

— Который?

— Красный, — ответил мужчина. — Красный — ужасный…

Нижняя половина его лица слегка дернулась.

— Видимо, я перепутал.

Пакетт засмеялся:

— Да уж.

— Если бы мне довелось проделать это еще раз, я бы, конечно, выбрал голубой.

— Разумеется.

Оба замолчали. Прошло с полминуты, прежде чем мужчина склонил голову набок, и свет из окна упал на замасленные стекла очков, заигравшие десятками радужных пятен словно бабочкины крылья.

— О чем вы думаете? — спросил он.

— С чего вы взяли?

— Вы пощипываете переносицу. Это ваш «жест размышления». Вы сделали так, когда я упомянул про комиксы Натаниэля, и еще раз — когда я заговорил о сыне, и только что — опять. Я хорошо подмечаю жесты.

Пакетт опустил руки на колени:

— Я хотел… поблагодарить вас за то, что вы потратили на меня столько времени. Поверьте, не зря. Но мне пора идти.

Кушетка проводила Пакетта долгим скрипом пружин. Прежде чем он дошел до двери, мужчина сказал:

— Знаете, ваш брат был моим единственным близким другом в городе. Очень приятно, когда есть человек, которому можно рассказывать о себе. Я хочу сказать… заходите в любое время.

Он потянулся к Пакетту, как будто желая пожать ему руку, но когда тот шагнул навстречу, мужчина сунул гостю бывший стаканчик — маленький круглый шарик, до бархатной гладкости истертый пальцами.

— Выбросите, пожалуйста, — попросил он. — Там, возле лифта, есть урна.

Так о чем же думал Пакетт?

О почтальонах.

Точнее, о количестве почтальонов, которых он знал в жизни.

Еще одна группа людей, которых он забыл внести в список, хотя до сих пор отчетливо припомнил только восьмерых. Почтальона, который всегда просил показать удостоверение личности, когда Пакетт расписывался за посылку. И того, которого он однажды заметил в магазине покупающим ящик вина. И еще шестерых.

Пакетт не сомневался, что припомнит и других, когда позволит мыслям успокоиться. Должно быть, почтальоны пришли ему на ум после истории с письмами. А также сын, вторая жена и родители — люди, которые собрались бы вокруг его больничной кровати, если бы довелось.

Он изо всех сил старался не думать о них. Слишком тяжело…

На улице стало холоднее, чем час назад; пока Пакетт сидел в гостях, небо затянуло облаками. Шагая домой, он случайно услышал разговор двух мужчин лет тридцати, которые гадали, каким образом можно связаться с Лори. Это была популярная тема для разговоров в городе, хотя и не порождавшая никакой конкретной инициативы.

— Никто не пробовал столоверчение? — спросил один из собеседников.

— Это она может связаться с нами, но в обратную сторону спиритизм не работает. Слушай, я подумал: нужно собраться всем вместе и просто попытаться… ну, понимаешь… сосредоточить наши мысли. Гармоническое совмещение, типа того. Она верит в эту фигню. Ну или по крайней мере верила.

— Не понимаю, почему нельзя хотя бы попробовать спиритический сеанс, — мужчина заговорил пронзительным голосом киногероя, изображающего ужас: — «Они встают из могил!»

Пакетт миновал деревья, и вскоре голоса затихли вдали.

На автобусной остановке, на углу Джорджии и Шестьдесят пятой, мастурбировал какой-то парень с пятнами машинного масла на одежде, держа руку в кармане штанов. Пакетт припомнил человек двадцать автомехаников, хотя до сих пор не сомневался, что уже всех записал. Нужно проверить список, чтобы удостовериться.

Слепой пробирался по тротуару, вдоль дальнего конца поля для гольфа, дергая себя за бороду, как за веревку. Пакетт мог припомнить, самое малое, шестерых слепых.

Он почти дошел до дома, когда увидел Джойса, который выходил из ювелирного магазина, сгорбившись от ветра, бившего в лицо. Внезапно Пакетт ощутил сильнейшую усталость. Может быть, после долгой прогулки, или после разговора с учителем английского, или просто после постоянных размышлений о брате, — но меньше всего сейчас ему хотелось очередного бессмысленного спора.

Он нырнул под навес и подождал, пока Джойс не прошел мимо. Тот прислушивался к тиканью часов — тряс рукой, поднося их к уху, — и не заметил Пакетта. Он наблюдал, как Джойс переходит улицу на углу. Потом он вышел из укрытия, подул на замерзшие пальцы и ощутил первое покалывание мороза на щеке.

Пакетт посмотрел на небо, где хаотически кружились серые и белые хлопья.

«О нет», — подумал он.

Шел снег.

10

ТРЕЩИНА

Лед. Холод. Мороз. Лед. Переход. Переезд. Железная дорога. Поезд. Машина. Швейная машинка. Свадебное платье. Кольцо. Круг огня. Кольцо льда. Лед. Ледник. Айсберг. Бритва. Щетина. Волосы. Выпадение. Опадание. Осень. Октябрь. Ноябрь. Декабрь. Рождество. Праздник. Крестик. Место. Сокровище. Золото. Серебро. Серебряные колокольчики. Сани. Санта-Клаус. Снег. Лед. Погреб. Мыши. Кошки. Усы. Ножницы. Бумага. Бумажные ангелы. Пища богов. Амброзия. Амброз Бирс[4]. Мексика. Мексиканцы. Бобы. Горы. Веревочный мост. Пропасть. Трещина. Плавучая льдина. Ледник. Лед.

Лори налегала на постромки, а слова крутились в голове словно вихрь, который она даже не пыталась остановить или контролировать. Она подбирала по слову на каждый шаг, пытаясь сбалансировать физический и умственный труд, чтобы не задумываться о том, доберется ли она до гнездовья, и если да — что найдет там, и будет ли от этого какой-нибудь прок, если прочитанные ею статьи — правда, и мертвы все ее родные, друзья и знакомые.

Лори не знала — и не желала знать — ответа.

Ответ. Вопрос. Загадка.

Шаг в упряжке был длиной чуть больше фута — допустим, фут и четыре дюйма, — и это означало (Лори подсчитала), что три тысячи пятьсот слов, которые она сумеет придумать, равняются примерно миле. Если она не сбилась с маршрута, осталось восемнадцать миль — и шестьдесят три тысячи слов. Снегоход сломался вскоре после того, как Лори пересекла Туманный залив, — он сел на днище, оказавшись на ровной полоске идеально гладкого льда. «Плавники» заклинило, и огромный снегоход медленно пополз по льду, пропахивая борозду глубиной в шесть дюймов, прежде чем наконец остановился. Лори перепробовала все возможное, чтобы оживить мотор. Впрочем, она не была механиком, и быстро поняла, что не в силах его починить.

Однако это не означало, что он сломался окончательно. Проблема наверняка всего-навсего заключалась в том, что иссякло горючее или порвался какой-нибудь проводок. Но без надежных инструментов, хорошего освещения и запчастей не стоило даже пытаться. Лори стояла на морозе, закрыв лицо руками, проваливаясь в глубокий рыхлый снег. Его поверхность шевелилась от ветра, по ней ползли тысячи крошечных извивающихся змеек. Лори забралась в рулевое отделение снегохода, откуда быстро улетучивалось тепло, и закрыла дверцу.

Она проделала большую часть пути вокруг горного хребта острова Росса и не видела смысла поворачивать назад. Лори вспомнила старый анекдот про человека, который переплыл реку на три четверти, а потом решил, что слишком устал, чтобы плыть дальше, и вернулся. В той версии, что она слышала, герой был канадцем, хотя в других частях страны, несомненно, речь шла о мексиканце. А в двух шагах за любой границей, не важно, на севере или на юге, он почти наверняка был американцем.

Американец. Золотая лихорадка. Собаки. Упряжка.

Единственное, что оставалось, — по крайней мере так считала Лори.

Она не могла вернуться — и не могла остаться на месте, значит, нужно было идти дальше. Она подождала, пока не выветрились последние остатки тепла, затем достала из багажного отсека постромки и лыжи и впряглась, прикрепив лямки к передней части снегохода.

Лори подалась вперед и попыталась тронуться с места. Невозможно. Все равно что сдвинуть дом или кита. Лори так напряглась, что одна из лыж воткнулась в снег, и наст проломился, издав звук рвущейся бумаги. Левая нога погрузилась по колено. Лори выбралась и попыталась снова. На сей раз она уперлась обеими палками словно рычагами и наклонилась, согнув плечи, чтобы задействовать максимум мышц. Она сделала шаг, другой, третий. Постромки слегка растянулись, но снегоход не двигался. Лори решила облегчить груз. Иначе она просто не справится.

Снегоход состоял из двух частей — рулевого и багажного отделений. Лори сняла рулевое отделение с полозьев, открыв крепления, соединявшие его с багажным отсеком, и столкнула в снег. Оно полежало несколько секунд на поверхности, потом острые края пробили наст. Лори достала лопату из багажного отсека, все еще стоявшего на полозьях, и отгребла снег вокруг дверцы. Она наполнила снятое отделение всем, без чего, по ее мнению, могла обойтись, — несколько свертков с одеждой, три толстых куска фанеры, солнцезащитные средства, одна из двух кастрюль, контейнер из-под замороженной еды, которую она уже переложила в багажный отсек. Она решила, что подберет оставленное, когда будет возвращаться.

Она захлопнула дверцу, впряглась в постромки и потянула. Снегоход начал двигаться, сначала очень медленно, потом чуть быстрее. Через несколько шагов Лори приноровилась к скользящему ритму, который помогал идти по льду — непрерывно, с небольшим усилием. Брошенное рулевое отделение скрылось позади. Снегоход стал намного легче. Полдома, полкита.

Кит. Дельфин. Крик. Плач. Скрежет зубовный.

Лори вспомнила, что скрежет зубовный начался вскоре после того, как она стала работать в «Кока-коле». Она скрипела зубами во сне и совершенно не сознавала этого. Утром она просыпалась с ноющей челюстью и не понимала, в чем дело, но в один прекрасный день дантист заметил, что зубная эмаль стерлась и зубы стали гладкими, как жемчуг. «Честно говоря, никогда еще не видел, чтобы зубы так быстро дошли до такого состояния, — сказал он. — Они как будто побывали в камнедробилке». Он осмотрел ротовую полость, вооружившись фонариком, потом выключил свет, взглянул Лори в глаза и спросил: «Почему бы вам не сходить к психологу?»

В течение некоторого времени это был ее любимый анекдот — она рассказывала его всякий раз на вечеринке, если речь заходила о зубах, психиатрии или бесцеремонных замечаниях посторонних людей.

Лори не вспоминала об этом уже несколько месяцев.

И о своем дантисте тоже.

Несомненно, он уже умер.

Дантист. Зубы. Скобки. Отбеливатель. Ластик. Наждак.

Она сомневалась, что найдет еще одну хижину по пути к морю. Не так давно на ледяных плоскогорьях Антарктики стояли сотни маленьких временных поселений, но та эпоха минула почти тридцать лет назад, когда стало ясно, что ледяной щит начал таять. Да, меньше льда — проще доступ к полезным ископаемым. Но заодно и юридическая ответственность за повышение уровня воды в море и за климатические изменения, которые принесет с собой оттепель; большинство стран сопоставили финансовые выгоды с риском и решили отказаться от своих антарктических баз. Через несколько лет всю Антарктику приобрели три корпорации — «Кока-кола», «Бертельсман» и «Эф-Си-Ай», после того как Южная Африка и Аргентина, последние из тридцати семи стран, некогда претендовавших на этот континент, потерпели финансовый кризис. Количество научных экспедиций немедленно сократилось почти до нуля — отчасти, несомненно, потому, что новые владельцы запретили большинству ученых доступ в Антарктику, но еще и потому, что вышеупомянутые базы изначально не задумывались как исследовательские станции. Они были символами национального интереса, который давно уже выдохся, — совсем как флаги, водруженные много лет назад в бесплодных серых пустынях Луны. Дома и тяжелое оборудование разобрали и вывезли на грузовых самолетах, людей эвакуировали. Лори знала о двух исследовательских партиях, которым позволили отправиться в Антарктику примерно в то же самое время, когда «Кока-кола» прислала ее сюда. Одна располагалась на дальнем конце полюса, ближе к Мадагаскару, а другая — на самом краю полуострова. Но обе станции были заброшены еще до зимы.

В качестве укрытия Лори могла полагаться только на палатку, но чтобы согреться, нужно было двигаться. Когда она только начала путь в постромках, звезды прятались за густым слоем облаков, так что даже при наличии фонарика было невозможно что-либо разглядеть в нескольких метрах от себя. Через два-три часа на северо-востоке расчистился большой кусок. Лори видела сотни звезд и спутников, а между ними — движущиеся волны северного сияния, зеленые, алые, золотые. Они сверкали, угасали и рассылали во все стороны десятки медленно колыхающихся лент и полос. Лед, впрочем, оставался темным, наземных ориентиров было мало, лишь время от времени показывались хорошо заметные черные скалы горного хребта, лежавшего на востоке.

То и дело, когда Лори подозревала, что сбивается с курса, она вытаскивала из кармана компас и проверяла, где находится. Она находилась так близко к полюсу, что стрелка целую минуту крутилась и дрожала, прежде чем замереть. Вновь тронуться с места было трудно. Стоило помедлить минуту, и неподвижный снегоход уходил в снег по днище, полозья застывали, укрепляясь во льду, словно корни.

Лори и не подозревала, что можно настолько устать. Иногда она не понимала, каким образом держится на ногах. Но продолжала идти.

Ветер растрепал сугробы, обнажив скользкие ледяные проплешины. В мыслях Лори было множество людей — и все они шли позади нее. Мать и отец. Другие родственники. Друзья детства и юности, приятели по школе, по колледжу и по работе, когда она выросла. Бойфренды и их знакомые. Те, кого она видела почти каждый день в магазине или в банке, и те, кто жил в доме и по соседству. Женщина, продававшая билеты в кинотеатре. Мужчина, который собирал деньги за въезд неподалеку от здания «Кока-колы». Люди, мимо которых она частенько проходила на улице, но с которыми даже ни разу не заговорила. Она думала о них, и они давали Лори силы двигаться дальше, а потом она вспоминала про вирус, газетные статьи, тысячи мертвых городов, в животе у нее стягивался узел, и она снова начинала считать слова.

Хотя Лори знала, что осталась одна, в глубине души она отказывалась с этим мириться. Она думала: почему бы не остановиться прямо сейчас, упасть на колени и позволить снегу занести ее? Так было бы гораздо проще. Проще, чем, изнемогая от усталости, переставлять ноги, делать шаг за шагом, бесконечными тысячами.

Лори напоминала себе: она не одна — по крайней мере есть такая вероятность. Наверняка кто-то где-то пережил эпидемию. А как же Пакетт и Джойс? Они где-то во льдах и ищут ее. Насколько понимала Лори, их пути уже пересеклись, когда она шла через залив. Вокруг было темно, ветер временами оглушительно завывал, так что они могли пройти в нескольких шагах друг от друга, не заметив этого.

Когда ветер дул что есть сил, казалось, что в мире нет других звуков, но, как только он стихал, Лори слышала скрип снега под ногами, шуршание полозьев, а иногда нечто вроде выстрела, когда где-то вдалеке от мороза трескались куски льда. В темноте все казалось громче, чем на самом деле. Одежда прикасалась к телу со звуком, напоминавшим треск битого стекла. Пот не испарялся на холоде, но впитывался в ткань и быстро замерзал. После пятнадцати минут ходьбы рубашка и штаны переставали гнуться, а через полчаса замерзали тысячами складок. Лори с трудом сгибала конечности, и тогда с груди и с ног градом сыпались кусочки льда, скапливаясь на поясе и в отворотах штанин, в том месте, где они были заправлены в ботинки. Она допустила ошибку, когда сняла одну из перчаток, чтобы достать компас, — и обморозила кончики пальцев. Ночью, в палатке, приходилось ждать, пока одежда оттает, прежде чем раздеться, а потом Лори наблюдала, как вещи лежат на полу, исходят паром и обмякают складка за складкой, тихонько шурша и распрямляясь от тепла. Они не всегда успевали просохнуть, когда она просыпалась, и порой, как только Лори выходила наружу, ткань снова замерзала. Она собирала палатку, удостоверившись, что ее тело уже приняло положение, удобное для ходьбы в постромках, — она усвоила этот урок, когда на ней замерзла рубашка, и до конца дня Лори шагала, неловко свернув голову набок. Не было никакой возможности раздеться, чтобы исправить ситуацию, поэтому пришлось так и идти, пока восемь часов спустя Лори не остановилась, чтобы поставить палатку.

Залив обрел форму и вновь ее утратил, бесчисленное множество раз замерзнув и оттаяв. Он следовал за постепенным подъемом и спуском плоскогорья, прорезанного случайными ручьями. Эти ручьи протекали в трещинах — иногда достаточно узких, чтобы Лори могла перебраться, а иногда нет. Каждый раз, подходя к очередному разлому, она удлиняла постромки, снимала лыжи и смотрела, удастся ли перепрыгнуть. Если нет — а так случалось часто, — она шла к сужающемуся концу, туда, где трещина заканчивалась: там был прочный лед, а временами — просто мостик из слежавшегося снега.

Она быстро научилась распознавать подобные мостики по звуку под ногами — глухому «тук». Снег висел над пустотой, и Лори постоянно боялась, что он подломится, когда она по нему пойдет. Впрочем, ей везло. Она часто проваливалась в снег по щиколотку или по колено, но всегда могла выбраться.

«Плавники» снегохода были выдвинуты на полную длину, и он преодолевал трещину самостоятельно, как только Лори вновь начинала тянуть. Впрочем, становилось все труднее и труднее тащить сани. Холод, двенадцать (а то и больше) часов перерыва между завтраком и ужином, от одной еды до другой, непрекращающиеся усилия, которые требовались, чтобы брести по сугробам, давали о себе знать. С каждым днем Лори чувствовала себя все слабее. Колени подгибались, она сбивалась с ритма дыхания.

На пятый день — спустя восемь дней после ухода со станции — надо льдом сгустился плотный, темный туман. Фонарик в таких условиях был бесполезен, его свет отражался от сплошной белой стены. Туман венчала луна, похожая на маленькую пуговку, унылая и безжизненная, слишком тусклая, чтобы осветить землю. Лори вообще бы ее не заметила, если бы не посмотрела вверх.

Она уже несколько часов слепо брела вперед, пытаясь прощупать изменяющиеся очертания почвы сквозь подошвы ботинок. Спуск или подъем? Насколько скользок снег и насколько толст его слой? Это кромка трещины или просто обвалившийся край борозды? Лори каждые несколько минут смотрела на компас, чтобы убедиться, что она не сбилась с курса. Нужно было идти по прямой.

День почти закончился, когда впереди показался кусочек неба. Сначала — просто отверстие в форме чаши, сквозь которое проглянули немногочисленные тусклые звезды, но потом туман расступился, раскрылся, как будто кто-то расстегнул гигантскую молнию, и через прореху полилось лунное сияние. Лори заторопилась вперед, навстречу свету, упираясь лыжными палками. Мгла разошлась, вокруг прояснилось. Тяжесть снегохода казалась невыносимым бременем. Лори избавилась бы от него, если бы могла — просто сбросила бы постромки и убежала. Она увидела лед, покрывающий трещину, — тонкое, ярко сверкающее стекло — за секунду до того, как поставить ногу. Остановиться она не успела.

Лори что-то сказала вслух — кажется, «Стой!», а может, «Блин!» — и тут лед с шумом раскололся, рассыпался на тысячу кусков, и она поняла, что падает.

Ее удержали постромки. Шея изогнулась, воздух вылетел из легких, и Лори услышала лязг. Что-то белое, похожее на мотыльков или бабочек, замелькало перед глазами в темноте.

Через несколько секунд она наконец смогла вздохнуть. Лори висела на постромках и барахталась в воздухе, ища какой-нибудь выступ, выбоину, хоть что-нибудь. Стены трещины отстояли друг от друга футов на десять, и ноги болтались в пустоте. Как только Лори удавалось коснуться стены, она соскальзывала и снова начинала раскачиваться туда-сюда. Наконец Лори нашла то ли щель, то ли вмятину, но, не успев уцепиться, поползла вниз.

Она поняла, что происходит: снегоход скользил к трещине. В мгновение ока Лори пролетела футов пять, ненадолго остановилась, закружившись на постромках, и соскользнула еще на два.

Она замерла, пока не убедилась, что падение закончилось. Потом посмотрела вверх, с трудом вытянув шею. От усилия у нее закружилась голова, но Лори заставила себя преодолеть дурноту. Она увидела, что один из «плавников» снегохода торчит над провалом. Он ясно виднелся на фоне неба, полоска звезд струилась между гладкими черными стенами трещины. Другого «плавника» видно не было. Сани, наверное, уперлись в гребень или сугроб, так что «плавники» встали под углом. Похоже, именно это и удерживало Лори. Пока что.

Она осторожно потянулась к стене, поскольку теперь висела ближе почти на фут. Веревка держала надежно. Лед был твердым и скользким — ни порошинки снега, который обеспечивал трение, когда Лори шла через шельф. Она осторожно потыкала его перчаткой и не почувствовала никаких неровностей. Она боялась двигаться слишком резко — тогда снегоход по инерции мог перескочить через препятствие, которое не давало ему двигаться, и под ее весом скатиться в пропасть. Трещина была слишком широка для «плавников» — то есть сани либо убьют ее при падении, либо пролетят мимо и сдернут Лори в пустоту. Насколько глубока трещина? Лори не удивилась бы, узнав, что разлом доходит до самого океана, до тонкой полоски воды, которая каким-то чудом не замерзла под давлением льда. Она едва движется, и в ней почти нет жизни…

Итак, замерзнуть насмерть, или свалиться и сломать шею, или утонуть. Таковы варианты.

Был и четвертый — единственный оптимистичный, который она сумела придумать. Взобраться по веревке и вылезти из расщелины. Спастись.

Или нет. Лори невольно признала, что испытывает соблазн расстегнуть постромки и упасть. Тогда больше не придется тянуть снегоход, бороться, мечтать, вспоминать. Лори представила смерть как приятное таяние. Холод покинет кровь. Будет намного теплее. Никто никогда не найдет ее, не увидит, не будет знать, что с ней случилось, — ну и какая разница? Миру настал конец. Она все равно не встретит ни одного живого человека.

Но Лори знала, что не может позволить себе умереть. Не может упасть. Она должна бороться точно так же, как остальные. Лори чувствовала, что отпустить веревку будет предательством.

Она снова посмотрела вверх. «Плавник» по-прежнему маячил над краем трещины. Лори понимала, что, если она намерена выбраться на поверхность, нужно начать немедленно, иначе ее начнет клонить в сон и остатки сил улетучатся. Длина постромок составляла пятнадцать футов, так что лезть было недалеко. Лори сунула руку в карман, за фонариком, и не нашла его. Наверное, вылетел при падении. Она посмотрела вниз в надежде заметить внизу крошечный лучик света, но ничего не увидела.

Фонарик пропал, но сейчас не стоило об этом беспокоиться.

Она попыталась покрепче ухватиться за веревку, что есть сил вцепившись в нее руками в перчатках. Они скрипели и потрескивали, в складках крошился лед. Сначала Лори решила, что схватилась достаточно крепко, но, как только она попыталась подтянуться, руки соскользнули. Она попробовала еще раз — тот же результат. Перчатки были слишком жесткими. Она поняла, что придется держаться голыми руками, если она хочет выбраться из расщелины. Лори сняла перчатки и сунула поглубже в карманы. К коже прилипла подкладка, но ничего не оставалось, кроме как временно о ней забыть. Она снова взялась за веревку. Кончики пальцев немедленно начало жечь, как будто Лори сунула руки в колючий куст, но через считанные секунды они онемели. Она подтянулась, несколько раз перехватив руками. Мышцы грозили разорваться на сотню лоскутов, но снегоход больше не скользил. До сих пор все шло хорошо. Она преодолела несколько дюймов, силы отказали, и Лори вновь сорвалась.

Она снова болталась на конце постромок, и у нее кружилась голова. Лори схватилась за веревку и опять начала подниматься. Лед внутри комбинезона потрескался, когда она рухнула в трещину, и теперь, пытаясь подтянуться, она чувствовала, как в складках одежды движутся осколки — два тяжелых куска на лодыжках, третий на талии. Они напоминали кольца вокруг гигантских планет.

Значит, она превратилась в гигантскую планету.

Например, в Сатурн.

Лори где-то слышала, что, если спуститься в колодец, солнечный свет не будет виден и созвездия в кружочке неба между камней засияют, как стальные заклепки, даже посреди дня. Лори подумала: хорошо, если бы обратное было возможно. Если бы солнце могло засверкать на небе посреди ночи. Посмотрев наверх, она увидела те же звезды, что и в прошлый раз, и извилистый след северного сияния.

Руки утратили чувствительность. Лори знала, что держится только благодаря натяжению веревки. Она лезла наверх дюйм за дюймом, решительно отказываясь сдаваться. Внизу, по мере того как она преодолевала подъем, образовывалась большая петля. На полпути Лори допустила ошибку, поставив одну ногу в петлю и попытавшись использовать ее в качестве рычага. Веревка вырвалась из кулака, она вновь рухнула на всю длину постромок — и опять начала карабкаться. Каждый звук, который она издавала, катался между стен, как камушек в жестянке. На четвертой или пятой попытке нога уперлась в трещинку, которую Лори приметила раньше. Она расширила ее, пока не поместился мысок ботинка.

Она с облегчением ощущала под собой нечто прочное, и не важно, что опора была весьма сомнительной. Лори немного помедлила, потом перенесла вес на одну ногу и прыгнула.

Этот маневр позволил ей выиграть почти фут. Веревка взвилась, описав дугу, Лори полетела к противоположной стене и чуть не выпустила постромки, но удержалась и подождала, пока не перестала раскачиваться. Край трещины был уже в пределах досягаемости. Она поднялась на несколько дюймов, сделала глубокий вдох, снова подтянулась. Еще пять раз переставив руки, Лори добралась до кромки, ухватилась за землю… но, прежде чем она успела выбраться, лед, за который она держалась, обломился под пальцами, и она свалилась вниз, в расщелину.

Снова она чуть не задохнулась, снова увидела белые пятна, мерцающие в темноте, и услышала, как снегоход подполз ближе к краю трещины и со скрежетом остановился.

Она долго отдыхала, медленно покачиваясь на веревках. Лори не хотела здесь умереть — точнее, она вознамерилась не умирать здесь — и поэтому, усталая, замерзшая и слабая, полезла наверх.

Наконец после двух неудачных попыток она вскарабкалась на всю длину веревки и оперлась на снег. Она отползла от края трещины, пока он вновь не обломился, легла на спину и стала смотреть в небо. Лори плакала. Слезы застывали на щеках, но она не могла остановиться. Было так приятно вновь ощутить под собой твердую землю. Одна звезда, большая, белая, сияла, как электрическая лампочка. Лори позволила слезам течь, а сама пыталась отдышаться. Она не сразу поняла, что это луна.

Она чуть не лишилась сознания от усталости — что означало бы замерзнуть насмерть. Поэтому Лори заставила себя встать и, шатаясь, подошла к задней части снегохода. Она не сразу сумела открыть багажный отсек. Подкладка перчаток изодралась на ленточки при подъеме, и Лори сдернула их зубами. Она не хотела смотреть на руки, ничего не хотела знать, но не удержалась и взглянула. Изодранное мясо на ладонях отставало, словно шкурка гнилого персика, а кончики пальцев, все десять, почернели от обморожения. О Господи. Она возилась с замком и наконец открыла отсек. Луна давала достаточно света. Лори обработала раны антисептическим кремом и заклеила пластырем, найденным в аптечке, потом надела перчатки и поднесла к свету, рассматривая очертания каждого пальца, чтобы убедиться, что они не сломаны и не согнуты в костяшках. Она совершенно их не ощущала.

Чтобы поставить палатку, ушло больше времени, чем она рассчитывала. Лори залезла внутрь и подождала, пока спираль нагреет воздух.

Через несколько минут она почувствовала, как оттаивают волосы и брови. Штаны и куртка постепенно разморозились и облепили тело. Лори знала, что нужно раздеться, прежде чем забраться в спальник, но у нее не хватило сил.

Ночью с гор, завывая, примчался ветер, и, когда Лори проснулась, снаружи было черно от снега, — единая колыхавшаяся масса, никакой возможности вылезти из палатки, не говоря уже о том, чтобы тащить сани. Следующие три дня Лори провела, отсыпаясь и отъедаясь, — она пережидала бурю и слушала прерывистый шум ветра. Кровь медленно возвращалась в капилляры, и от покалывания Лори вздрагивала. Ладони и пальцы постепенно начинали оживать.

На третий день по каким-то необъяснимым причинам она вспомнила маленький парк по соседству, совсем рядом с домом. В центре парка стояли железные скамейки на кирпичных ногах, там была грязная, но всеми любимая площадка, где люди читали книги, выгуливали собак и просили друг друга подписать очередную петицию. Лори прожила в этом районе четыре года, но не помнила, чтобы ей хоть раз довелось побывать в парке в снегопад. Он воплощал весну — лето и осень, наверное, тоже, но преимущественно весну. Кирпичи и железные скамейки нагревались на солнце, а деревья — несколько десятков тенистых дубов, — казалось, вечно были покрыты молодой листвой.

Парк был совсем другим, если думать о нем, сидя в палатке, посреди снежной бури, на единственном спокойном пятачке на много миль вокруг. Возможно, именно поэтому Лори и начала его вспоминать, — точно так же, как палатка служила укрытием от метели, парк укрывал ее от насущных проблем. Там она обретала убежище, пока холод и ветер свистели и завывали вокруг.

Лори вспомнила роллеров, которых видела в парке, — они проворно лавировали в толпе, разъезжаясь и съезжаясь, ловко, живо, порывисто, их движения неизменно напоминали ей полет птичьей стаи. Была там и компания из четырех пожилых женщин, которые играли в маджонг на маленьком кирпичном уступе рядом с ее скамьей, сидя на складных стульях, принесенных с собой в парк. Они всегда кричали на роллеров, когда те проезжали слишком близко. Женщины сжимали кулаки и ругались на чужом языке. Одна из них иногда приводила с собой внучку, девочку с дынеобразным лицом, которая блаженно проводила целый день, посасывая пустую фишку для маджонга. Однажды, уходя из парка, Лори увидела, что малышка запуталась в одеяльце, и решила помочь ребенку; девочка сцапала ее за палец удивительно крепкой хваткой, сунула его в рот и принялась работать деснами.

— Не поможете? — обратилась Лори к любительницам маджонга. — Эй?

Но они не обращали внимания на призыв, оборонительно сгорбившись над своими фишками. В конце концов она сумела сама высвободиться, а потом увидела мужчину, который стоял позади и ждал. Он придерживал велосипед, упираясь в землю левой ногой, и, казалось, смеялся над ней. Лори тоже рассмеялась, мужчина протянул ей бандану, чтобы вытереть обслюнявленный палец — «Держите», — и предложил пойти в бар. Она согласилась.

Это был Майк Харгетт, последний бойфренд Лори, тот самый, в которого определенный цвет помады вселял желание откусить ей губы.

А однажды в парке она дала коробок спичек какому-то типу, которого никогда раньше не видела, — парню в спортивных ботинках и деловом костюме. Такая мелочь, но она почему-то об этом не позабыла. «У вас нет зажигалки?» — спросил он; Лори не курила, но вспомнила, что носит с собой спичечный коробок, который накануне прихватила в ресторане. Она ощутила легкий прилив адреналина, когда полезла в сумочку, совсем как в детстве радуясь возможности оказать ближнему услугу. «Оставьте себе», — сказала она мужчине, и он чиркнул спичкой, зажег сигарету, загородив огонек ладонью, и зашагал прочь.

Последняя война только что закончилась, и казалось, что в парке собрался весь город. Женщина перекидывала из руки в руку резиновый мячик. Мужчина гулял с собакой. Вокруг слонялись несколько полицейских, то и дело Лори замечала желтые воротнички офицеров Инфекционного отдела, которые появлялись в любой толпе. «Инфекционный отдел, — представлялись они. — Я должен осмотреть вашу сумочку, мэм». Маленькая девочка окружала воткнутую в землю палочку кучками сосновых иголок, а через плечо у нее висела скакалка. Двое подростков, держась за руки, что-то шептали друг другу. Пожилая женщина села на скамью, сбросила туфли, вытянула ноги и начала бормотать по-итальянски. Потом Лори увидела мужчину, который проходил мимо с плакатом «Иисус близко. Не поддавайтесь на обман». В нижней части плаката стояло «Искренне ваш», как обычно подписывают письма, а дальше имя.

Лори попыталась припомнить его, но тщетно. Картер? Карлсон? Карлсбад. Горы. Пещеры. Сталактиты. Сталагмиты. Шталаг. ГУЛАГ. Трудовой лагерь. Бунт. Схватка. Родовые схватки. Рождение. Жизнь. Творение. Имя было необычное, Картер или Карлсон, оно начиналось с «к», но Лори никак не могла вспомнить. Палатка вздулась, когда ветер стих, на несколько секунд провисла и снова начала вздыматься. Лори лежала в спальнике и смотрела в темноту.

Кармен. Кевин. Кермит.

Господи, да что же было написано на том плакате?

Лори перестала гадать, лишь когда ее стало клонить в сон.

11

ПЕРЕМЕНЫ

Зима пришла в город, и снег покрыл все ровные поверхности — дороги и тротуары, фонтаны и парковые скамейки, даже листья на деревьях, по крайней мере те, что росли прямо. Линделлу Тримблу приходилось каждое утро пробираться по проклятущим сугробам в фут глубиной, чтобы спуститься с крыльца, и это было только начало. На большинстве улиц снег таял под колесами машин, а после захода солнца снова замерзал, и ничего не стоило поскользнуться на слое льда, похожем на стекло, который было видно лишь потому, что он имел легкий увеличительный эффект. Иногда Линделл стоял на пороге и наблюдал, как прохожие падают, очень нелепо, один за другим. Они походили на обезьян или на тряпичные куклы, а не на людей, и сама мысль о том, что сам он может показаться столь же жалким — что какой-то самодовольный сукин сын в костюме-тройке увидит, как он поскользнется на льду и грохнется, — внушала ему отвращение. Вот почему Линделл всегда шагал по сугробам у обочины, хотя от этого портились ботинки и промокали отвороты брюк.

Утром он протискивался мимо брошенной машины, когда к нему снова пристал чертов попрошайка, тот самый, от которого Линделл никак не мог отделаться, и тут же принялся привычно клянчить в духе «старик-а-не-поделишься-ли-четвертаком».

— Есть мелочь? Эй, не упрямься, мужик. Я вижу, ты человек при деньгах. Конечно, у тебя есть мелочь, так почему бы не отдать ее нуждающемуся?

И так далее, и так далее.

Как обычно, нищий возник из ниоткуда; когда он понял, что Линделл не намерен отвечать, то начал орать и размахивать руками.

— В чем дело, мужик? Ты для меня слишком хорош, да? Посмотри хоть раз мне в глаза, блин! Мистер Большая-шишка-с-кожаным-портфелем-и-стрижкой-за-сто-баксов!

Он пошел вслед за Линделлом через дорогу, и оба скользили на льду как два идиота, а когда достигли канавы на противоположной стороне, где скопился грязный снег, нищий споткнулся, повалился на Линделла и схватил его за рукав. Тот сердито высвободился.

— Понял, — сказал нищий. — Понял.

Он в притворном раскаянии вскинул руки. На нем были черные перчатки без пальцев — универсальный признак городской бедноты. Неужели кто-то верит, что попрошайкам нечем защитить пальцы от холода? Неужели именно это они и пытаются внушить?

— Слушай, мужик, прости. Я просто пытался тебя немного раскачать, — продолжал нищий. — Сам знаешь, как бывает. Но ты же понимаешь, что я твой друг, правда, старина? Друзья познаются в беде, или как там. Так, может, поищешь в кармане и что-нибудь мне дашь? Ей-богу, у тебя наверняка есть мелочь, которой не жалко поделиться со старым другом.

Линделл понял, что обычная тактика — изобрести удобный предлог (например, притвориться, что он заметил вдалеке знакомого или что у него вдруг зазвонил телефон) и целеустремленно зашагать прочь — на сей раз не сработает. Впрочем, он продолжал идти дальше, переставляя ноги одну за другой в замерзшем снегу.

— Слушай, — огрызнулся он, — ты от меня ни цента не получишь, поэтому отвали, блин!

Побирушка немедленно отошел, сдавленно рассмеявшись.

— Да, сэр, ваша светлость, — сказал он. — Сию секунду, ваше величество, которое сидит на священном золотом, мать его, троне… — Он отсалютовал.

Линделл оборачивался, пока не убедился, что нищий осматривается в поисках следующей жертвы. Иногда ему казалось, что в нем есть какая-то черта, привлекающая подобных людей с любого расстояния. Знаете, как некоторые дикие животные прочесывают целые мили в поисках самого чистого местечка, чтобы опорожнить кишечник? Ну вот Линделл и был чистым местечком, а нищие — дикими животными. В этом ощущалось нечто сверхъестественное. На каждой станции, в каждом торговом центре за ним неизменно плелся целый хвост религиозных фанатиков, сверкая лысыми головами и развевая оранжевыми одеяниями. Всякие придурки и мошенники, наркоманы и шизофреники тут же заходили на цель, куда бы он ни направился. Даже здесь, в городе, Линделл, казалось, не мог укрыться от них, будь то нищий с клочковатой бородой и жалобами на трудную жизнь или помешанный на птицах псих с плакатом о пришествии Христа.

Линделл заглянул в кофейню, чтобы выпить эспрессо. Была суббота, ну или день, который все решили считать субботой, и он знал, что офисы «Кока-колы» по большей части пусты. Ни один секретарь не ждал его, чтобы передать сообщения, сотрудники маркетингового отдела не собирались на утреннее совещание. Линделл пил свой кофе за высокой стойкой, глядя на тротуар, переулок и засыпанную снегом баскетбольную площадку с двумя металлическими кольцами, на которых висели ледяные канделябры вместо сеток. «От первого же мяча лед рассыплется на тысячу кинжалов», — подумал Линделл. Хрусть, бум — и на следующий день на площадке будет меньше игроков.

Покончив с кофе, он зашагал к зданию в дальнем конце Эрендира-стрит, отпер служебный вход и вновь закрыл за собой дверь. В вестибюле было темно и тихо, здесь царило странное театральное — или пещерное — ощущение необычайного простора, как всегда бывает в офисных зданиях в выходные. Линделл поднялся на лифте на седьмой этаж. Документ, который он искал, лежал в верхнем ящике стола. Он уже не первую неделю думал, что лучше бы не оставлять эту бумагу в общем доступе, но лишь накануне вечером, потягивая виски и проклиная какого-то неандертальца, из-за которого поневоле весь дом слушал кошмарную музыку, Линделл наконец решил, что делать. До сих пор о документе знали лишь человек десять (и то частично, поскольку, несмотря на опыт, никто в корпорации не смог сложить фрагменты воедино), и они согласились, что нет никаких разумных причин рассказывать остальным. Зачем в конце концов устраивать проблемы там, где царят покой и неведение? Там, где покой, по сути, и есть неведение, а неведение — мир?

До последнего вздоха Линделл продолжал бы отрицать свою причастность к случившемуся. Это была не его вина. Он ничего не изменил бы. Тем не менее оставалось фактом, что вирус запустили буквально через несколько месяцев после того, как Линделл и его пиар-отдел начали «кампанию белого порошка». В конце концов ему в голову пришло, что, возможно, вся последовательность событий как-то связана с этой кампанией — или даже возникла как реакция на нее. Отдел по работе с потребителями получал огромное количество жалоб, когда в конгрессе шли слушания, а в прессе бушевали страсти, — в том числе как минимум одно рукописное письмо с обещанием уничтожить мир, но Линделл знал по опыту, что в мире есть бесчисленное множество дураков и неудачников, которые винят какую-нибудь крупную корпорацию в том, что у них паршивая работа, убогий достаток и незавидная личная жизнь. Видимо, им нечем заняться, кроме как яростно звонить по телефону и писать угрожающие письма. У таких людей редко — если вообще когда-нибудь — хватает смелости, чтобы реализовать свои угрозы, по той простой причине, что они уже потерпели поражение.

Но тем не менее кто-то решил использовать «Кока-колу» в качестве распространения вируса. Здесь сомневаться не приходилось. Единственный вопрос: кто и зачем?

Некоторые в пиар-отделе были уверены, что виноваты исламские фундаменталисты, или фанатичные анархисты-экологи, или даже корпорация «Пепси», хотя это и казалось нелепой мрачной шуткой.

Впрочем, Линделлу казалось вполне вероятным, что человек, издавший вирус, не имел особых претензий к «Кока-коле». Он просто искал продукт, который мог достигнуть отдаленных уголков планеты и содействовал бы максимально эффективному распространению вируса, и таким продуктом была кола.

Лет десять назад, в ответ на падение стоимости перевозок, с одной стороны, и возросший уровень загрязнения воды — с другой, корпорация решила централизовать производство, сосредоточив его на единственном заводе на побережье Венесуэлы. Выгоднее очищать весь объем безалкогольного напитка в одном месте, а затем экспортировать, нежели производить колу в пятидесяти разных, далеких друг от друга, точках и пытаться там же произвести очистку. Линделл никогда не бывал на заводе в Венесуэле и не знал их системы, но подозревал, что кто-то пролез в корпус, где находилось оборудование, и внедрил вирус непосредственно в цистерну с сиропом. Его смешали, разлили по бутылкам, газировали, а затем упаковали и разослали по всему свету. И несомненно, употребили.

Конечно, по большей части, это были лишь догадки. Линделл как единственный представитель пиар-группы присутствовал на первом совещании между президентом компании и сотрудниками Инфекционного отдела. «Инфекционные агенты» могли сказать наверняка лишь то, что вирус, судя по образцам, тесно связан с «Кока-колой» и что они намерены отслеживать ситуацию и далее.

Дальше разговор был коротким. Линделл прекрасно его помнил.

— О скольких людях идет речь? — спросил глава корпорации. — Несколько тысяч? Несколько сотен тысяч?

Один агент посмотрел на другого, и оба нахмурились.

— Что? Несколько миллионов? — уточнил президент.

— Нам бы не хотелось строить предположения, сэр.

— Больше?

— Я уже сказал, сэр.

— И что теперь делать? Вы хотите, чтобы компания отозвала свою продукцию? Вы, наверное, работаете над лекарством. Какое-нибудь противоядие…

— Вирус смертелен. Вот что мы уполномочены вам заявить. — Агент понизил голос. — Могу лишь добавить, что он стремительно распространяется, причем не только среди потребителей кока-колы.

Прошло несколько секунд, прежде чем глава корпорации разгадал намек. Агент имел в виду, что уже слишком поздно принимать меры. Ситуация вышла из-под контроля. Оставалось только наблюдать издалека и надеяться на лучшее.

Президент вздохнул:

— Мне крышка.

— Возможно, сэр.

А потом агенты Инфекционного отдела ушли, а остальные остались сидеть за столом в конференц-зале, тупо глядя друг на друга, пока кто-то не прервал молчание словами «Господи Иисусе». Президент попросил присутствующих хранить тайну.

Через несколько дней Линделл работал над срочным пресс-релизом, отрицающим все слухи о причастности «Кока-колы» к распространению вируса, когда в Интернете появились сообщения о том, что заболевание передается по воздуху и воде. Через пару дней Линделл готовил кризисный отчет для президента компании, который предстояло прочесть на собрании директоров, когда узнал, что эпидемия достигла границ США.

Он почти ничего не видел, когда возвращался домой вечером.

Линделл умер рано утром.

Документ, который он искал, лежал именно там, где его оставили, за папками в верхнем ящике стола, — список из десяти имен. Десять человек, которые присутствовали на встрече с агентами Инфекционного отдела и, следовательно, знали о связи «Кока-колы» с распространением вируса, но пообещали не раскрывать этих сведений никому, считая прочих многочисленных сотрудников корпорации, также обитавших в районе монумента. Соглашение подписали шестеро из десяти — те шестеро, кто уже завершил переход и кто предположительно знал пресловутую Лори Берд, хотя Линделл, хоть убейте, не мог ее вспомнить. Остальные четверо еще не появились в городе, и прошло достаточно времени, чтобы прибывшие поняли, что ждать, видимо, не стоит.

Так решил президент компании, и Линделл согласился: раз уж документ — единственное серьезное свидетельство, лучше его уничтожить.

Хотя никто не приказал ему напрямую, он был почти уверен — скорее да, чем нет, — что никто не будет возражать, если он сделает шаг и возьмет инициативу на себя.

Стоя в темноте кабинета, освещенного только настольной лампой, он сунул эту мерзость в шреддер и увидел, как полоски бумаги падают бахромой в мусорное ведро, обтянутое изнутри полиэтиленом. Там скопилось столько воздуха, что отверстие сузилось и напоминало сфинктер; обрезки остались на поверхности словно дешевые, плавающие в аквариуме хлопья корма для рыбок. Пришлось постучать по стенкам, выдавить воздух, чтобы бумага упала на дно. Несколько отдельных кусочков слетели на пол, пока он возился с ведром. Он различил слоги «Линд» и «ола». Линделл собирал обрезки, когда услышал позади какое-то шарканье.

— Не ожидал найти здесь кого-нибудь в субботу.

По спине Линделла словно пробежал разряд электрического тока. Он выпрямился и увидел уборщика.

— Да, но иногда работа покоя не дает, — сымпровизировал Линделл. Он держал мусорное ведро в руках, прижимая его к себе, как большую птицу с поврежденными крыльями. — Сами знаете, как бывает.

— Не знаю, — ответил уборщик.

— Э… ладно.

«Заткнись и проваливай».

Уборщик указал на ведро:

— Вынести мусор?

— Нет-нет-нет. Я сам, — сказал Линделл. — Я отнесу. Спасибо. Большое спасибо.

Он поспешно протиснулся мимо тележки, нагруженной моющими средствами, вышел в коридор, дождался лифта и спустился в вестибюль.

Через две минуты Линделл стоял на улице, держа в руках маленькое металлическое ведерко. Ну и какого черта ему с ним делать? Нельзя просто оставить ведро на улице, где всякий, снабженный любопытством, терпением и бутылочкой клея, сможет вытащить и склеить документ. По той же причине Линделл боялся выбросить мусор в один из многочисленных городских контейнеров — неизвестно, кто его найдет. Если отнести ведро домой, придется пройти мимо портье, который носит на шее серебряный крестик и задает тысячу вопросов: «Как поживаете? Ну надо же, сколько снегу выпало за ночь. Что это у вас в руках, мистер Тримбл? Мусорное ведро с обрезками бумаги? А что на них написано? Про „Кока-колу“?» А если вернуться обратно в офис, придется иметь дело с уборщиком.

Возможно, Линделл дал волю паранойе. Но на его жизненном пути хватало людей, которые только и ждали возможности подставить ближнему ножку, и он давным-давно решил, что сделает все возможное — предаст, соврет и так далее, — лишь бы оставаться наверху, а не барахтаться в пыли.

Он стоял посреди улицы, все еще скользкой ото льда, — погода была морозная. Двое или трое пешеходов поскользнулись и упали на тротуар, пытаясь разминуться с ним. Как будто Линделл участвовал в какой-то незатейливой игре, не требующей от него никаких усилий. Шмяк, шмяк, шмяк — и противники один за другим падали.

Понимая, что рано или поздно кто-нибудь спросит про мусорное ведро, Линделл осторожно ступил в снег на обочине и зашагал. Такси не было. Только безумец сядет за руль в такую погоду. Холод надежно сковал землю, солнце все утро не выходило из-за облаков. Отвратительный день. Может быть, позже, днем, когда машины, тепло и первые отчаянные водители превратят лед на дороге в грязь, появятся такси и начнут мотаться по городу. Но до тех пор придется двигать на своих двоих, пусть даже с мусорным ведром в обнимку.

Линделл вспомнил детство, когда улицы неизбежно посыпали солью, как только выпадали первые два-три дюйма снега. Он жалел, что машин с солью — огромных грузовиков с великанами за рулем — больше нет. Они были одной из миллиона мелочей, оставшихся в прежнем мире. Линделл винил Лори Берд. Она не знала ни одного водителя «соляной машины», поэтому никто из них не попал в город. Она не знала ни одного специалиста по компьютерному дизайну — и их тоже не было. Лори знала огромное количество мелких людишек из сферы услуг, и разный уличный сброд, и грязных крикливых детей. Но она никогда не знала жену Линделла, его любовницу и бедную покойную мать, поэтому ему приходилось тосковать без семьи.

Посмотрите-ка, чем он вынужден довольствоваться — чем довольствуются все остальные. Например, по ту сторону улицы, на потрескавшейся скамейке, сгорбившись, сидела женщина, игравшая красным резиновым мячиком. За окном квартиры другая женщина напевала, натягивая через голову оранжевый нейлоновый жилет вроде того, что носили школьные охранники. За окном ресторана мужчина белой пластмассовой вилкой ел тунцовый салат с латуком, заткнув бумажную салфетку за ворот словно детский слюнявчик. Какая жалкая компания.

Линделл был единственным, у кого хватило здравого смысла собрать всех в одном месте, после того как город опустел.

Что делать, когда почва уходит из-под ног, а ты хочешь привлечь внимание? Брать ружье и стрелять.

Казалось бы, у кого-нибудь другого тоже могло хватить на это сообразительности, но нет.

Какой-то тип стоял на углу улицы и раздавал газеты. Линделл попытался уклониться, но тот загородил дорогу.

— Ну и погодка в последнее время, а?

Прекрасно, подумал он. Разговор о погоде.

— Да.

— Могу я поинтересоваться, что у вас в ведре?

— Ничего особенного. Ничего интересного.

Мужчина ухмыльнулся и воздел руку в воздух.

— Заголовок: «Человек тащит мусорное ведро в снегопад. Отказывается давать объяснения».

Рядом с газетчиком появилась женщина, державшая в руках стаканчики. Она поцеловала его в щеку.

— У них есть только без кофеина, поэтому я взяла горячий шоколад.

Линделл решил, что это наилучший момент для бегства. Газетчик с подружкой не пытались помешать. Линделл перешел Парк-стрит и осторожно поднялся на заваленную снегом лужайку, где возле монумента беспорядочно росли немногочисленные деревья. Было на удивление трудно сохранять равновесие с мусорным ведром в руках. Обычно, когда Линделл чувствовал, что поскальзывается, он расставлял руки в качестве противовеса, но теперь, из-за ведра, приходилось использовать локти и плечи и дергать ими в разные стороны. Должно быть, со стороны он выглядел полнейшим идиотом. Достигнув верха лестницы, он осторожно сошел с асфальта на траву и услышал приятное поскрипывание свежего снега под ногами. Монумент, поднимаясь над белым полем и черными дорожками, походил на булавку, воткнутую в гигантскую карту, — некоторым образом, так оно и было.

По лужайке гуляло несколько десятков человек, включая парня, который пытался ехать на велосипеде по снегу, наблюдавшую за птицами парочку и компанию безумных поклонников парапсихологии, которых Линделл в последнее время все чаще и чаще встречал в городе. Шестеро ненормальных, которые держались за руки и пытались передать свои мысли Лори Берд. Он попытался разминуться с ними, пройдя вдоль внешней линии скамеек и столов для пикника. Линделл пробрался дальним углом парка, оставив позади цепочку шагов и круглый след в том месте, где он поставил ведро наземь, чтобы подтянуть брюки.

В течение последних нескольких недель он вел сам с собой долгие разговоры о конце света. Простые дискуссии, которые, если он ослаблял бдительность, быстро перерастали в бешеные споры, а затем — в стремительные воображаемые дебаты, в ходе которых разнообразные люди, иногда — судьи и окружные прокуроры, а иногда — просто безликие голоса, обвиняли Линделла в том, что он несет прямую ответственность за распространение вируса. Они утверждали, что он должен был каким-то образом остановить эпидемию или по крайней мере предупредить людей о предстоящей катастрофе. «Почему ты молчал? — упорно спрашивали они. — Почему ты не сделал хоть что-нибудь?» Но он ведь не виноват. Честное слово. Пошли к черту. Он был обычным человеком, которому довелось заключить с «Кока-колой» контракт. Пиар создает или уничтожает интерес к конкретному бренду, а потом направляет его по оптимальному руслу. Вызывать и регулировать интерес — вот и все, что делал Линделл. Какой здравомыслящий человек станет винить его за это?

Да, он мог бы нарушить клятву и рассказать прессе о происходящем, объявив, что вирус распространяется заодно с продукцией компании — «нам очень жаль», ну и так далее — но какой был бы прок? Вирус уже разошелся далеко за пределы своих изначальных векторов. Виновата «Кока-кола» или нет — остановить эпидемию вряд ли бы удалось.

Линделл не понимал, каким образом его поступки могли бы изменить итог. А ведь воображаемые обвинители требовали именно этого, не так ли? Они хотели перемен — перемен в судьбах мира — и желали, чтобы именно Линделл изобразил героя.

Они просили слишком многого. Пусть катятся к черту.

— Идите все к черту, — сказал он вслух.

Он спустился по ступенькам в проулок, которым так редко ходили, с тех пор как погода изменилась, что отдельные ступеньки почти не выделялись под снегом. Линделл держал мусорную корзину в одной руке, а другой балансировал, притоптывая и скользя по лестнице. Потом он прошел по переулку между двух высоких зданий и повернул направо, на улицу, которая, судя по всему, некогда была крупной авеню. Линделл миновал склад автозапчастей, игрушечный магазин и риелторскую контору, потом газетный киоск, магазин здорового питания и кафе-бар — все они опустели, когда началась эвакуация. Чем дальше он уходил от монумента, тем меньше попадалось людей. Снег, казалось, становился глубже и глубже.

Линделл понял, что направляется к реке. Хотя он не планировал идти именно туда, он решил, что это место вполне подходит, чтобы избавиться от тайны. Пусть вода унесет ведро из города, подальше от улиц и домов, подальше от тех, кто способен его обнаружить, а потом оно утонет в каком-нибудь озере или море, в которое впадает течение.

В детстве, если нечем было заняться вечером, Линделл ходил к ручьям и речкам, лежавшим в пределах пешей досягаемости от дома. Он швырял в воду то, что находил на берегу, — пластмассовые ложки, кукол, карандаши, палки, куски картона — иными словами, все, что способно плавать, а потом старался поразить цель камнями или комьями земли. Он называл эту игру «бомбардировкой». Линделл помнил длинные вылазки через высокую желтую траву, растущую вдоль шоссе, которые приходилось предпринимать, чтобы добраться до реки. На середине вода всегда текла быстрее, чем возле берега. Он помнил день, когда поймал на мели пескаря, сунул в бутылку из-под колы и крепко закрутил крышку, а потом швырнул на быстрину. Пескарь хотел выбраться и метался внутри, так что бутылка качалась туда-сюда. Линделл ощутил сильнейший приступ ужаса и жалости — бедная рыбка! Он сбросил рюкзак, вошел в воду и чуть не утонул, пытаясь выудить проклятую бутылку. Она плыла слишком быстро, и в конце концов он потерял ее из виду. Линделл выкашлял полгаллона зеленой воды, когда наконец выполз на берег, и следующие три дня вытряхивал воду из ушей.

Он был таким сентиментальным щенком.

Просто удивительно, какие вещи припоминаешь, если дашь волю мыслям.

Городская река протекала у подножия пологого холма. Пока Линделл пробирался по сугробам, мусорное ведро скользило и гремело в руках, полиэтилен внутри колыхался, надуваясь на ветру и обвисая. Линделл видел подвесной мост, соединявший два берега, — тросы, белые от снега, засыпавшего сталь, выделялись на черном. Линделл подобрался к воде шагов на сто и понял, что мелководье вблизи берега замерзло. Поначалу он решил, что огромная река застыла вся, но, прислушавшись, различил тихое журчание и бульканье. Приглядевшись, он заметил темную полосу воды, струившуюся по льду.

Линделл подошел к концу деревянного причала и спустился по лесенке. Лед, достаточно толстый, чтобы выдержать его вес, не стонал и не трещал, пока Линделл шагал к середине реки. Он помедлил, добравшись до воды.

Никого не было видно. Дул легкий ветер.

Он зашел так далеко, что казалась уместной какая-нибудь торжественная церемония, но потом Линделл понял, что собирается торжественно выбросить старое мусорное ведро, и подумал: «К черту». Он швырнул ведро в воду и увидел, как оно перевернулось, наполнилось водой, погрузилось на пару дюймов, но все еще продолжало дрейфовать по течению. Несколько обрезков бумаги выплыли из него и приткнулись у ног Линделла. Тот разобрал обрывки слов — «щание» от «обещание» и «новность» от «виновность». Он топнул по льду, и вода подхватила бумажки. Ведро плыло дальше.

Он немедленно ощутил облегчение. Наверное, так чувствует себя дамба, когда шлюзы наконец открывают, или бомба, когда на нее наступают. Документ был последним и, насколько знал Линделл, единственным осязаемым свидетельством, связывающим его с концом света. Пока он и остальные молчат, никто и никогда не узнает, что произошло.

Таким образом, можно сказать, вообще ничего не произошло.

Все нормально.

Ведро уже скрылось ниже по течению. Линделл больше его не видел — ни малейшего проблеска.

Он забрел к реке по чистой случайности, больше тут было нечего делать, поэтому он повернулся и вылез по лесенке на причал.

Когда он поднимался на холм, снег отнюдь не поредел, но Линделлу показалось гораздо проще идти со свободными руками. Он внезапно подумал: зачем он вообще тащил ведро в такую даль, если мог просто вынести и выбросить полиэтиленовый мешок с мусором? Это сэкономило бы массу сил, вот уж точно.

Впрочем, в городе хватало идиотизма. Может быть, он заразен.

Линделл не видел солнца на небе, но ему все-таки казалось, что свет, который сочился сквозь облака, медленно тускнел. Когда он вновь увидел вдали монумент, на город опустился вечер. Уличные фонари зажглись, и все вокруг засверкало — скамейки на автобусных остановках, пожарные гидранты, тысячи деревьев и миллионы листьев, на которых скопились маленькие холмики снега.

Линделл почти добрался до дома, когда услышал позади вороватые шаги.

— Да чтоб мне провалиться, если это не мистер Полная-Чаша! Как поживаешь, дружище? Холоднющий день прошел, а ты все такой же сукин сын? Скажи, почему ты не хочешь одолжить мне несколько баксов? Лишь бы хватило на горячий ужин и чашку дешевого кофе. Ключевое слово — «дешевый». Я прав? А? Да, да, ты знаешь, о чем я.

Линделл опустил голову и притворился, что не слышит.

Исключительное невезение. Он прошел полгорода, сделал то, что намеревался, стер подметки до дыр, измучился, полностью выбросил из головы чувство вины, наконец добрался до дома и уже собирался вытащить ключи из кармана, как появился этот тип в черных перчатках, протянул руку и начал клянчить мелочь.

12

ПТИЦЫ

Вторая палатка пропала. Лори тщательно обыскала все и перерыла вещи в задней части снегохода, но не нашла палатку. Несколько раз она случайно тушила огонек свечи рукавом и принуждена была снова ее зажигать. Тени метались туда-сюда в узком пространстве багажного отсека. Она не выносила палатку за пределы станции — Лори была в этом уверена. И сомневалась, что оставила ее в тайнике, на льду, хотя так измучилась, что могла, ей-богу, сделать любую глупость. Но она, хоть убей, не понимала, где палатка. Осталась в хижине? Или в глубине какой-нибудь трещины?

Лишь закрыв отсек, Лори вспомнила приключение, которое пережила во время спуска по языку ледника к станции. Вспомнила, как залатала куском фанеры и как ковыляла под снегом, на ощупь искала вещи, выпавшие при столкновении. Внезапно она поняла, что именно там и потеряла палатку. Лори увидела себя словно через объектив камеры — свои собственные руки, которые, ощупывая землю, прошли в паре дюймов от палатки. Именно так все и произошло.

Несколько дней назад, карабкаясь на огромную искривленную глыбу гладкого снега, соединявшую шельф с пингвиньим гнездовьем, Лори в жизни бы не подумала, что потерянная палатка окажется первой в списке проблем. Было так много других вопросов. Что случилось с лыжами? Как искать дорогу в обход скал, чтобы добраться до возвышенности? Найдет ли она передатчик? А если найдет — кто ей ответит?

Но вскоре после того как Лори перевалила через хребет, во время первой ночевки неподалеку от пингвиньего гнездовья, отказал обогреватель. Она проснулась и обнаружила, что стенки палатки по краям заледенели, отчетливые сине-серые морозные завитки сверкали и переливались при свете свечи. Пот на горловине спальника замерз наподобие толстого ошейника, и пришлось сделать несколько сильных рывков плечами, чтобы проломить его и выбраться. Одежда смерзлась в сплошной ком, похожий на бутон. Лори потратила целый час, выколачивая ее и пытаясь разместиться внутри. Одевшись, она вручную собрала палатку. Это заняло больше времени, чем она рассчитывала. Было невозможно добраться до обогревателя, не разодрав ткань, — и в любом случае она понятия не имела, как его починить, не меняя спираль, — поэтому Лори запаковала палатку и остаток дня тащила сани мимо трещин, каменных глыб и хребтов у подножия утесов. Обычно ей удавалось сохранить немного тепла после сна, но только не сегодня. Лори замерзла гораздо сильнее, чем обычно. Она даже не представляла, что такое бывает.

На следующую ночь было еще хуже, а через день — тем более. Чтобы согреться, приходилось полагаться на то незначительное количество тепла, которое производило ее тело, и на огонь походной плитки, хотя Лори старалась включать ее не более чем на два-три часа в день, опасаясь, что горючее закончится. Наступило самое холодное время зимы, и температура упала до пятидесяти градусов ниже нуля, давно миновав точку замерзания. Пот, который выделяло тело Лори, когда она лежала в спальнике, превращал его в негнущуюся ледяную коробку. Лори не знала, сколько времени уйдет, чтобы вечером забраться в спальник, — в любом случае не меньше часа. Она протискивала ноги в горловину и медленно влезала внутрь, останавливаясь каждые несколько минут, чтобы растереть ноющие мышцы ног, — и так до тех пор, пока во льду не протаивал туннель. Ей с трудом удавалось уместиться внутри.

Наконец она засыпала скорее от усталости, чем от тепла. Сон был неглубоким, не столько чутким, сколько прерывистым, и длился не более шести часов. Лори просыпалась бесчисленное множество раз за ночь от дрожи и от судорог, которые как будто раздирали тело на части — ноги, живот, плечи. Потом наступал час, который она считала утренним, и снова начинался тяжкий труд — Лори вылезала из спальника и затыкала горловину сменной одеждой, чтобы она не смерзлась.

Ушло четверо суток, чтобы добраться от кромки шельфового льда до гнездовья, — втрое дольше, чем она рассчитывала. Подножие утесов испещряли ямы и трещины, глыбы камня размером с дом, бугры, которые внезапно подымались изо льда под совершенно непреодолимыми углами. Каждый раз, когда Лори думала, что приближается к гнездовью, она забредала в какой-нибудь ледяной тупик и вынужденно поворачивала назад.

Женщина часто задремывала на ходу и просыпалась, лишь наступив на собственные лыжи, или врезавшись в каменную стену, или наступив на гребень или край трещины. Просто чудо, что она не погибла.

Время от времени, когда ветер утихал, она слышала крик пингвинов — резкий, похожий на ржание, как будто тысяча дверей поворачивалась на ржавых петлях. Иногда казалось, что птицы всего в нескольких футах. Но затем впереди вздымался лед, ветер снова начинал рыдать, и звуки пропадали.

Наконец на четвертый день, после нескольких часов в постромках, когда Лори тащила сани дальше и дальше по ущелью, которое, по ее ощущениям, все суживалось и напоминало очередной тупик, она обнаружила накрытый снегом проход в скале. Он был достаточно высок и широк, чтобы протиснуться со снегоходом.

Кроличья нора.

Лори пролезла в расщелину, выбралась на другой стороне и оказалась на гнездовье. Она не поверила своим глазам.

Пингвины заметили ее первыми. Они забормотали, захлопали крылышками по бокам. Шум эхом отражался от скал. Здесь было пятьдесят или шестьдесят птиц, а может быть — целая сотня, они перекликались и переваливались с боку на бок, как жирные черные метрономы. Они не подходили к Лори, но и не убегали. Лори подумала: должно быть, они уже привыкли к присутствию людей. В конце концов ученые изучали их больше ста лет. Пока она наблюдала за ними, один из пингвинов прыгнул в воду — в длинный изогнутый залив, похожий на палец. Он выскочил обратно, щелкая клювом и пожирая какую-то мелочь, которую удалось добыть, и вперевалку пошел к остальным. Ветер приносил резкий запах птичьего помета, лишь немного смягчаемый холодом.

Последнего дикого кита видели больше тридцати лет назад, примерно в то время, когда Лори родилась, и ученые пришли к общему выводу, что они вымерли, как и слоны, гориллы и все прочие крупные млекопитающие. Не исключено, что остались отдельные особи, по-прежнему обитающие в отдаленных районах океана, еще не освоенных человеком в поисках пищи, но эта версия казалась маловероятной. Разумеется, Лори не видела китов в Антарктике, и искать их было ее работой. На континенте до сих пор в большом количестве обитали тюлени и огромные стаи поморников — хотя и не в этой бухте, — но лучше всего себя чувствовали именно пингвины, питавшиеся крилем, в котором больше не нуждались вымершие киты. Птицы были именно такими огромными, как рассказывали Лори. Она бы не удивилась, выяснив, что некоторые весят больше сотни фунтов.

Луна отчасти скрылась за выступом черной скалы, но светила еще достаточно ярко, чтобы рассмотреть ландшафт. Лори устала и двигалась вяло, словно внезапно превратилась в старуху, замерзшее тело не гнулось, больше всего хотелось лечь и закрыть глаза. Но она знала, что если ляжет, то уснет, а позволить себе это было нельзя. Не сейчас.

Она отправилась в путь, прихватив запасную антенну. Здесь оказалось на удивление мало сугробов. Может быть, весь снег смерзся в лед. Или ветер сдул его в море. В любом случае, прошло немного времени, прежде чем Лори нашла остатки хижины — груду покореженного пластика, куски дерева, изогнутый металл, втиснутый во впадину в скале.

Похоже, хижину снесло лавиной или обвалом — огромный кусок льда и снега свалился на нее со склона горы и раздавил в щепки. Если именно так и обстояло дело, кусок был на редкость здоровенным. Лори увидела осколки льда, разлетевшиеся вокруг хижины от страшного сотрясения, кольцом диаметром в тридцать футов. Должно быть, при падении раздался грохот, как при разрыве бомбы. Оставалось лишь гадать, какой хаос начался среди пингвинов. Она представила, как сотни птиц в испуге прыгают в воду.

Внезапно Лори почувствовала страшную усталость. Глаза закрылись, и она заставила себя поднять веки. Что она ищет? Ах да, рацию.

Она осторожно пробиралась через обломки, переворачивая куски дерева, пластика и металла. Лори не нашла ни одного фрагмента передатчика, только погнутую алюминиевую панель, которая могла быть — хотя не факт — частью корпуса. Несомненно, рация разлетелась вдребезги, когда дом рухнул. То есть путешествие через лед — трещины, обморожения, дни и недели в постромках — было совершенно бессмысленным.

Бессмысленно. Бесцельно. Пусто.

Пустота. Мрак. Сон.

Спать, спать, спать.

Лори швырнула антенну в груду мусора, потом передумала и подобрала. Для чего она была ей нужна? Измерять глубину? Долбить лед? Лори не знала, но все-таки не решилась выбросить антенну. Честно говоря, она вообще не любила что-либо выбрасывать. Она всю жизнь собирала разные ненужности — безделушки, старые журналы, веточки, отломанные с деревьев, а потом смотрела на них, перебирала, крутила в руках и не могла вспомнить, откуда они взялись. Они походили на ущербные воспоминания раннего детства, которые иногда приходили в голову, когда мысли начинали мешаться, отдаляясь от всего, что привязывало их к реальности. Лори заходила в ярко освещенную комнату, и волосы щекотали ей лоб. Отец выносил из кабинета тяжелый кувшин. Собака с красным бантиком, приклеенным на носу. Столько мелочей и воспоминаний, подобранных непонятно где. Ее квартира напоминала разрушенный город, заваленный никому не нужными вещами — желудями, пластмассовыми ключами и тысячами прочих штучек, которым не было применения. Но Лори признавала, что любит держать их дома. Когда тебе четырнадцать-пятнадцать лет — когда ты еще не достигла зрелости и не поняла, кто ты такая, — приходится решать, будешь ли ты крепко держаться за все, что входит в твою жизнь вне зависимости от того, насколько это важно, или легко расставаться с мелочами. Жизнь проще для тех, кто охотно разжимает пальцы, но Лори поступила иначе, стала человеком, который не расстается с воспоминаниями, — и изо всех сил старалась не отклоняться с избранного пути.

Не было никаких признаков того, что Джойс и Пакетт добрались до гнездовья — ни брошенного снаряжения, ни следов снегохода. Лори сомневалась, что снова увидит друзей. Впрочем, об этом она не думала уже давно.

Она разбила палатку на ледяной площадке, достала спальник, плитку, кухонные принадлежности. Руки у нее так онемели, что не удалось вогнать колышки в лед. Лори прижала углы палатки четырьмя камнями, лежавшими у подножия утеса.

Она невольно вспомнила тайную крепость, в которой играла летом, когда ей было десять. Так она говорила — тайная крепость, — хотя на самом деле это был просто общественный туалет возле реки, на огороженном участке, проданном под застройку. Несколько месяцев, пока его не снесли, чтобы построить офисное здание, Лори и ее лучшая подруга, Минни Ригс, ходили туда почти каждый день, чтобы поболтать о мальчишках, спрятаться от родителей и вместе построить планы на будущее. Иногда они воображали себя взрослыми женщинами, матерями семейств, а иногда — шпионками, баскетболистками или биологами. Лори хорошо помнила день, когда они пролезли сквозь дыру в проволочном заборе и увидели, что кирпичи, плитка и фаянс тайной крепости превратились в удивительно маленькую кучку расплющенных обломков. Они казались такими мелкими и жалкими, как будто никогда ничего не скрывали, как будто внутри не было даже унитазов, металлических раковин и сушилок, не говоря уже об удивительно сложных мирах, которые воображали две девочки. Рухнувшая крепость выглядела точь-в-точь как обломки хижины на гнездовье — наверное, именно поэтому Лори о ней и подумала.

Но прежде чем крепость сломали, они с Минни ходили туда почти каждый день, в июне и июле, за исключением одной недели, когда Лори уехала в летний лагерь. Обычно они встречались возле дома Минни и пробирались через заросли на заднем дворе магазина, а затем по длинной серой ленте проселка к реке, балансируя на камнях у воды. Густая стена деревьев скрывала крепость, и, если девочки никому не попадались на глаза по пути, они пролезали под забором и проходили на стройку незамеченными. Просто два ребенка, играющих у реки. Никто им не мешал. Дверь крепости, как и высокие наклонные окна, стояла не запертой, и всегда без проблем удавалось попасть внутрь.

— Тебе что больше нравится, лето или зима? — спросила однажды Минни, когда они сидели в крепости. Она любила задавать такие вопросы. — Например, когда хороший день. Нет ни дождя, ни снега, и солнце светит.

— Не знаю. Наверное, зима. Если бы ты спросила меня зимой, я бы сказала: лето, а сейчас я скажу: зима.

— Я тоже выбираю зиму, — сказала Минни. — А вот еще вопрос. Кого ты любишь больше, маму или папу?

— Не знаю. Наверное, это как с зимой и летом. Я люблю того, кого сейчас нет со мной… — Лори уселась на край раковины. — Но твоя мама мне нравится больше, чем твой папа.

— Ага, — ответила Минни. — Мой папа просто придурок. Знаешь, что он вчера сделал? Нарочно сбросил пепельницу на пол, прямо на ковер, а потом заставил меня убрать. Я ее не роняла. Я сказала: «Это не я». А он сказал: «Я не спрашиваю, кто виноват. Я велю тебе навести порядок, юная леди». Он всегда что-нибудь такое делает. Однажды… — Минни склонила голову набок. — Эй, ты слышала?

— Что?

— Слушай.

Лори прислушалась, напрягая уши. Она уловила тонкое быстрое жужжание, которое раздавалось в воздухе, и спрыгнула с раковины. Звук исходил из люка в центре потолка. Лори, вместе с Минни, встала под ним и посмотрела вверх. Оса билась о стекло. Ее коричневые крылья трепетали так быстро, что были почти невидимы, жало висело высокомерно и неподвижно, как водолазный колокол на днище лодки.

— Ты так никогда не выберешься, — сказала Лори. Она понимала, что разговаривает с осой, хотя и не предполагала, что та слушает. Она обратилась к Минни:

— Нужно ей помочь.

— Ни за что. Я не буду трогать осу.

— Тебе не придется ее трогать. Даже подходить к ней. Просто держи дверь открытой, а я все сделаю сама.

Минни посмотрела наверх.

— Если хочешь, чтобы тебя ужалили, я мешать не буду. Не знаю, зачем здесь вообще нужен люк. Света от него почти никакого… — Она открыла дверь и встала сзади, в углу. Ее голос зазвучал из замкнутого треугольника:

— Ладно, я готова.

— Трусиха, — сказала Лори.

— Ну и что? Зато она меня не ужалит.

— Меня тоже, — ответила Лори. — Я хочу ей помочь.

Она понимала, что поступает глупо, но не могла совладать с собой. Лори жалела осу, которая всего лишь искала путь на волю, к солнцу, но не знала иных способов, кроме как упорно долбиться в стекло. Нужно было отвлечь насекомое от люка. Первый шаг. Проблема заключалась в том, что окно находилось слишком высоко, и Лори не могла до него достать. Она решила отогнать осу футболкой, но испугалась, что если разденется, то незагорелая кожа на груди и на животе покажется осе чересчур соблазнительной мишенью. Вместо этого она достала из-под раковины бумажное полотенце, свернула в ком и как можно осторожнее бросила в осу. Крылья зажужжали, жало сердито подогнулось под брюшко. Лори бросила во второй раз и третий, целясь в центр стекла.

После нескольких попыток ей удалось отогнать осу от люка. Та приземлилась на потолке, на полпути к двери, проползла несколько дюймов и вернулась на прежнее место. Лори попыталась уговорить ее:

— Слушай, я хочу помочь. Не бойся меня. Я тебя выпущу.

Минни сказала из-за двери:

— Она не понимает.

— Говорят, что кошки тоже не понимают людей, однако ты же разговариваешь со своей кошкой.

— Кошки умные. А осы глупые.

— Не все кошки умные. Может быть, не все осы глупые.

Но конкретно эта, казалось, не блистала умом. Лори упорно пыталась направить насекомое к открытой двери. Дважды оса усаживалась на оконную раму, колотилась, жужжала и металась из стороны в сторону, пока Лори ее не отгоняла. Несколько раз оса летела прямо на нее, и девочке приходилось пригибаться, закрыв лицо руками.

— Не жаль меня, не жаль меня, не жаль меня!

Но всякий раз, сделав круг и не тронув Лори, оса возвращалась на потолок.

В воздухе слабо пахло хлоркой, запах усиливался возле решетки в центре пола. Должно быть, осе он казался ядом — во всяком случае, она старательно держалась от него подальше. Каждый раз, когда оса атаковала, Лори отступала к решетке, и насекомое сворачивало в сторону.

Наконец, после того как Лори истратила десятки бумажных полотенец, оса, как будто совершенно случайно, нашла дверь и немедленно улетела.

Жужжание, заглушенное ветром, затихло среди ветвей.

Лори села, привалившись к стене. Ее лицо блестело от пота.

— Можешь выйти, — сказала она.

Из-за двери голос Минни звучал необычайно тихо:

— Ты говоришь мне или ей?

— Тебе.

Минни закрыла дверь, подошла к Лори и села рядом, положив руку на плечо подруги.

— Я уже думала, мы тут навсегда застряли.

Прошло много лет, но Лори до сих пор помнила свой ответ:

— Не навсегда, но все-таки долго.

Она подумала: из этого получится чудесная эпитафия.

Целый мир лежал между ней и тайной крепостью, целый мир — между ней и всем остальным, что она когда-либо знала. В палатке было чертовски холодно. Крошечные сосульки, похожие на слезы, падали Лори на грудь и на живот, когда она дрожала, и приходилось стряхивать их, прежде чем они успевали растаять на теплой коже. Лори слышала, как что-то потрескивало и громыхало, когда она шевелилась, — то ли спальник, то ли ее собственное тело. Честно говоря, она слишком устала, чтобы заметить разницу.

Лори знала, что засыпала по крайней мере время от времени, потому что помнила обрывки снов — а человек не видит сны, если не спит, не правда ли? Но она так устала и замерзла, что черта, отделявшая бодрствование от сна, исчезла. Два мира начали смешиваться. Лори становилось все труднее проводить между ними границу.

Ей снилось, что она в своем кабинете, в здании «Кока-колы», смотрит, как полоска солнечного света наискось ползет по полу, — должно быть, конец дня, весна. Почему же так холодно, задумалась Лори, и почему она лежит в спальнике? Нельзя спать на работе. За такое ее уволят. Может быть, ей плохо. Может быть, она в школе, в кабинете медсестры, и под ней похрустывает матрас, постепенно наполняясь льдом. Столько льда, что простыни замерзли и стали походить на рыбью чешую. Лори вспомнила, как мать кормила ее, лежавшую в постели с простудой, изюмом, бросая одну изюминку за другой в длинную трубочку, которая извивалась и петляла, как змея, по пути ко рту. «Откройте туннель, — говорила мама. — Вот идет поезд. Чух-чух-чух… ту-ту-у-у!» Но изюминки были живые — это были вообще не изюминки. Лори не знала, что это такое. Но они, несомненно, не хотели падать. Они выпускали десятки тоненьких ножек, чтобы замедлить падение. «Спасибо, Господи, за постромки и веревку», — подумала Лори. Стены трещины были такими скользкими и крутыми, они уходили вниз на неведомую глубину. Палатка напоминала шар, наполненный горячим воздухом и слабо привязанный к земле. Лори знала, что нужно есть, если она хочет поправиться. Нужно делать зарядку и получше заботиться о себе. Именно так говорила мама. Овсяные отруби. Овощи. Велосипед. Лори снилось, что она стоит на беговой дорожке в спортзале, и в ботинках у нее что-то круглое и твердое — когда она разулась и вытряхнула обувь, пальцы высыпались оттуда словно камушки. Лори проснулась, ничуть не удивленная.

Ее конечности уже давно утратили чувствительность. Мороз убил даже зубные нервы. Она бы не заметила, что стискивает зубы, если бы не мягкие бугорки на деснах словно протыкаемые тонкими иголочками боли от давления. Когда вскоре после возвращения от развалин хижины Лори наконец набралась решимости и осмотрела себя в поисках обморожений, то обнаружила, что пальцы на левой ноге превратились в безобразные черно-серые шишки, совершенно не способные обрести прежний вид. Четвертый и пятый пальцы на правой ступне — тоже. Кончики пальцев на руках были в скверном состоянии — точнее, в ужасном, — а также правая щека и левое ухо. Но Лори обрабатывала их мазью и перевязывала, у нее еще оставалась надежда, что обмороженные места заживут.

Впрочем, она не представляла, каким образом пустится в обратный путь. Она ни за что не перейдет шельф в одиночку. А кто ей поможет? Рация сломана, снегоход тоже, весь мир опустел.

Вдобавок ко всему Лори не позаботилась о припасах на обратную дорогу.

Было чудом, что она добралась до бухты. Лори сомневалась, что найдет обратный путь через лабиринт расщелин и гребней, окружавших гнездовье, не говоря уже о том, чтобы вернуться на дальнюю оконечность острова Росса. Черт возьми, она с трудом выбиралась по вечерам из палатки. Иногда она в панике вылезала из спальника и судорожно искала вход, как будто разучившись пользоваться руками.

«Кто она такая, — думала Лори. — В общем, никто. Когда она умрет, о ней не вспомнят. Простая истина заключалась в том, что сила — ну или комбинация мышц, удачи и воли, — которая помогла ей дойти от хижины до станции, а затем перебраться через лед, на ту сторону залива, иссякла. Закончилась. Финиш».

Финиш. Финны. Шведы. Тефтели.

Она чуть слышно рассмеялась, и от этого усилия разболелся живот.

Лори слышала, как под скалами трубно кричат пингвины. Когда она в последний раз выходила из палатки, чтобы закрепить свободный конец брезента, они сидели, сгрудившись кучкой, подставив спины ветру. Большинство держали яйца в лапах, прижимали их к мягким круглым проплешинам внизу живота, защищая от холода. Пингвины, у которых не было яиц, укрывали яйцеобразные куски льда, мертвые маленькие миры, которые они защищали так же рьяно, как настоящее потомство. Лори читала об этой черте поведения. Пингвинам так отчаянно хочется вывести птенцов, что они хватаются за любые предметы, хотя бы отдаленно напоминающие яйцо. Камни, куски льда и снега — не важно. Как только один из пингвинов, высиживающих настоящее яйцо, оставит его, чтобы нырнуть за едой, остальные бросают камни и льдышки и ссорятся, пока кому-нибудь не посчастливится подмять яйцо под брюхо. Они всегда предпочитают настоящие яйца фальшивым, а значит, пользуются подделками лишь для утешения, точно так же как матери, потерявшие детей, цепляются за детские подушечки или игрушки, в которые играл ребенок, прижимают их к лицу и груди, чтобы вспомнить, как это было до сих пор.

Некогда, впрочем, какой-то ученый положил рядом с пингвинами блестящий пластмассовый термос — ярко-оранжевый, наполненный растворимым кофе, — и они тут же, все до единого, оставили свои гнезда и стали драться из-за термоса. Наверное, птицы решили, что это самое красивое яйцо на свете, — так записал наблюдатель в своем дневнике. Яйцо, о котором они мечтали. Яйцо будущего.

Скрипучие пингвиньи голоса внезапно замолкли, потом послышались снова и наконец постепенно затихли. Лори прислушивалась к хлопанью крыльев, когда лежала, дрожа, в палатке. Она проголодалась — или по крайней мере понимала, что должна проголодаться, но никак не могла набраться сил, чтобы вылезти из спальника. Лед на горловине замерз толстым слоем, и требовалось немало усилий, чтобы протиснуться.

Если она не замерзнет насмерть, то почти наверняка умрет от голода, и Лори это знала.

«Лори Берд, — будет гласить надпись, вслед за датами рождения и смерти. — Лори Берд. Не навсегда, но все-таки долго».

Белые нити тянулись по полу палатки, сквозняк превращал их в прямые линии. Часть снега намело внутрь, когда Лори открыла вход, но отчасти он образовался от ее собственного дыхания, которое замерзало, оказываясь в воздухе, и оседало на пол длинным шлейфом белого порошка.

Белый порошок. Корпорация «Кока-кола» запустила так называемую «кампанию белого порошка» всего за месяц до отправки Лори в Антарктику. Акция последовала за очередной бактериологической паникой, когда несколько тысяч человек по всей стране, особенно обитатели маленьких домов, разбросанных вдоль вылинявших шоссе, обнаружили у себя под дверью пакеты, полные белого, почти бесцветного порошка — оспа, сибирская язва и скарлатина с доставкой на дом. Пакеты перестали приходить через неделю, так же внезапно, и никого не арестовали и не посадили в тюрьму. Но вскоре после этого миллионы людей получили по почте жесткие картонные конверты, из которых на руки адресатов высыпался зернистый белый порошок. Полицию, врачей и спасателей замучили звонками. Администрация тысяч городов и округов включила тревожные сирены. Быстро выяснилось, что порошок — всего лишь безвредное моющее средство. Внутри каждого конверта лежал купон, гласивший: «Стирайте цены с „Кока-колой“. Купите одну двухлитровую бутылку, получите вторую бесплатно».

Обе палаты Конгресса и редакторские колонки нескольких сотен газет сурово критиковали корпорацию за подобную опрометчивость. «Кока-кола» выпустила обращение, в котором извинялась за беспорядки, случившиеся в ходе рекламной кампании. Директора заверили публику, что никого не намеревались пугать. Но в течение нескольких недель после инцидента продажи двухлитровых бутылок колы удвоились и утроились.

Партизанская реклама, вот как это называлось.

Лори, должно быть, снова уснула — когда она открыла глаза, то поняла, что больше не слушает дискуссию о «кампании белого порошка». Она находилась не в конференц-зале, примыкающем к ее кабинету, и не в здании «Кока-колы». Она по-прежнему лежала в палатке. Корочка льда вокруг глаз оттаяла, пока Лори спала, и свет впервые за несколько месяцев стал ярче. Лори видела все с необычайной отчетливостью. Серебристая пластина походной плитки, покрытая запекшимся светло-коричневым сиропом. Изморозь на стенках в форме веера. Двойной ряд черных стежков, которые тянулись по потолку палатки, словно вереница муравьев. Полусъеденный кусок пеммикана в углу, испещренный следами зубов, и неоткрытый пакетик с гранолой. Похожая на попкорн шишечка льда, которая намерзла на молнии спальника.

Лори испугалась не только тому, что все видела, но и тому, что все слышала. Ей никогда не приходило в голову, что свет способен улучшить и зрение и слух — но, несомненно, так оно и было. Какой-то пингвин, например, тщательно чистил перья. Ткань палатки гудела на ветру. Глубоко подо льдом проплыла большая стая рачков.

Даже стук собственного сердца стал отчетливее, ровнее и сильнее, как будто Лори была под водой. Чем внимательнее она прислушивалась, тем громче становилось биение, пока оно не начало отзываться во всем теле. Оно было повсюду — в ногах, в животе, даже в мочках ушей. Потрясающе.

Лори закрыла глаза и стала слушать. С ней происходило что-то необычное. Ее плоть обтягивала сердце крепко и туго, словно идеально сидящая мембрана, которая стучала, стучала, стучала. Кровь шла по венам миллионами горячих волн, их было больше, чем казалось возможным, и все-таки им хватало места внутри. Лори не понимала, отчего стала такой большой. Огромной, как лес, как город. Сердце достигло размеров озера, и в нем можно было плавать. Больше она ничего не слышала. Звук наполнил Лори, и она задрожала. Он наполнил палатку, а потом весь мир.

13

СТУК СЕРДЦА

Минни снова не могла заснуть. Сколько ночей она пролежала в постели рядом с Лукой, легонько касаясь рукой его спины и дожидаясь, когда же темнота ее затянет? Не каждую ночь, но все-таки немало. Она перепробовала самые разные средства, которые ей предлагали, — мелатонин, красное вино, прогулки перед сном, чай с ромашкой, — но ничего не помогало. Дремало тело, но не мозг. В том-то, признаться, и состояла проблема. Мозг Минни напоминал колесо рулетки, с лязгом вращающееся бесконечными кругами, и она стояла рядом с этой рулеткой, наблюдая, как яркий серебристый шарик сознания прыгает туда-сюда.

В конце концов бессонница и есть избыток сознания, избыток жизни. С самого детства Минни считала свою жизнь волевым актом и следовала правилу «ты можешь сделать все, что задумала»… но ей не удавалось заставить себя заснуть. Единственным способом было вообще не думать о том, уснешь ты или нет, отказаться от собственной воли. Большинство полагают, что человек засыпает и начинает видеть сны, но, насколько понимала Минни, процесс шел в обратную сторону — ты начинаешь видеть сны и в результате засыпаешь. Она, впрочем, не видела сны, потому что непрерывно думала о том, что еще не спит. От мелочей, удерживавших ее внимание, росла вероятность того, что она продолжит об этом думать, и внутри ее раскрывались миллионы маленьких бутонов нервного напряжения — таким образом, она не могла начать видеть сны и, следовательно, заснуть.

Какой бардак.

Минни прислушивалась к медленному, ритмичному дыханию Луки во сне. Она слышала его столько раз, что с легкостью узнала бы на полицейском опознании. «Слушайте внимательно, мэм. Не торопитесь. Это дыхание человека, которого вы ищете?» «Да, офицер. Он говорит, что любит меня, но я не знаю почему».

Именно так сам Лука сказал в последний раз, когда Минни попыталась добиться объяснений:

— Я люблю тебя, но не знаю почему. Просто люблю. Разве этого недостаточно?

Вполне достаточно, но все-таки вопрос не давал ей покоя.

«Раз, два, три — спи», — приказала она себе, но, разумеется, напрасно.

Беспокойство и непрерывная работа мозга, в то время как она лежала в постели… это походило на жизнь в городе, не так ли? Все население страдало от избытка сознания, избытка жизни. Минни поставила городу диагноз. Жители проводили время в непонятном месте между жизнью и смертью, в промежуточном состоянии — свет выключен, но сон еще не пришел.

Целый город, ожидающий сна.

Тысячи людей, страдающих от бессонницы.

Минни описывала ступнями небольшие пересекающиеся круги — нервная привычка, которая появилась у нее примерно в то время, когда родители развелись. Ей было пятнадцать, и она только что перешла в старшую школу. Ноги, которые всегда немного мерзли, согревались от трения. Непрерывное колеблющееся движение, казалось, успокаивало. Мать обычно, проходя мимо спальни Минни, видела, как она качается под одеялом, закрывала дверь и ругала дочь: «Если не уважаешь других людей, живущих в этом доме, прояви уважение хотя бы к собственному телу, милочка!» Минни всегда смеялась в ответ. Она обожала мать и по-прежнему виделась с ней пару раз в неделю. Иногда она даже замечала отца, который перекусывал в кафе, бродил где-нибудь вдалеке, в толпе, или балансировал колодой игральных карт на горлышке бокала в задней комнате бара. Он всегда здоровался, и на лице у него возникало удивленное выражение, смешанное со страхом. Отец исчезал, прежде чем Минни успевала ответить. Вскоре после развода он приставил к груди пистолет и покончил с собой. Должно быть, решил сбежать от всего, что когда-либо знал. Уж точно он не ожидал вновь увидеть дочь.

Минни не винила его за бегство. Она понимала, что находится в лучшем положении, нежели многие в городе. Взять, к примеру, Луку, который не видел родителей, с тех пор как умер — ну или по крайней мере с тех пор как повстречал Минни. Только двух-трех соседей и горсточку студентов, у которых преподавал в течение одного короткого лета, проведенного с Лори.

Минни услышала, как он бормочет во сне, и перевернулась на бок. Она положила под голову ладонь. На мгновение ей показалось, что кто-то стучит в дверь. Потом Минни поняла, что слышит всего лишь стук собственного сердца. Тут до нее дошло, что это не может быть ее сердце.

Она никогда не принадлежала к числу людей, которые бродили по городу, слушая, как незримое сердце отсчитывает секунды. Минни всегда считала, что это нечто вроде массовой галлюцинации. Некоторые сосредоточились на том, о чем помнили или мечтали («от всего сердца», каламбурил Лука), а затем — абракадабра, фокус-покус — представили, что так и есть на самом деле. Но стук, который слышала Минни, не был воображаемым. Бум-бум. Бум-бум. Бум-Бум. Она лежала, прислушиваясь к нему, несколько часов, а когда вновь открыла глаза — за окном светило солнце. Несомненно, наступило утро.

Стук сердца не прекратился. Прошло несколько дней, а Минни по-прежнему слушала.

Как выяснилось, она была не одинока. Все в городе заметили то же самое. Стук наполнял воздух словно мягкий дождь — такой частый, что он отражал легчайшие порывы ветра, и такой легкий, что почти не ощущался на коже. Повсюду, куда бы Минни ни пошла, она видела людей, которые инстинктивно касались ладонью груди, стоя в очереди в фойе кинотеатра или разговаривая друг с другом в переполненном ресторане. Она знала, что все пытаются прощупать старый знакомый ритм.

Лука однажды написал об этом феномене в «Симсовом листке». Статья в форме интервью называлась «Сердце стучит, люди слушают», в ней приводились слова десятка человек, к которым Лука подошел с вопросами: что это за стук? Откуда он берется? Как обычно, мнения разошлись. Мужчина, назвавший себя Мартином Кемпбеллом, сказал, что ритм ему знаком, но он понятия не имеет почему. Он не сомневался, что от этого его клонит в сон. Женщина по имени Линда Террел сказала: «А вы не знаете? Под метро лежит гигантское сердце. Снимите обувь. Вы ногами почувствуете, как оно бьется». Один мужчина заявил, что это его собственное сердце, хотя и не сумел привести никаких доводов.

«Каким бы ни был ответ, — заканчивалась статья, — автор отказывается верить, что внезапные возобновления и угасания звука не имеют никакого значения, хотя судить о том, каково оно, я лучше предоставлю вам, читатели».

В одном сомневаться не приходилось — город от мала до велика заинтересовался. Впервые со дня знакомства Минни с Лукой они раздали поутру все экземпляры газеты и на обратном пути обнаружили в урнах лишь две-три штуки.

Прежде чем идти домой, они решили позавтракать в «Бристоу». Ресторан был полон, и Минни оставила Луку стоять в вестибюле, а сама пошла в туалет. Когда она вернулась, ее спутник беседовал с какой-то женщиной о состоянии дорог.

— С тех пор как начался снегопад, стало происходить как минимум по одной аварии в день, — сказала женщина. — Вот буквально по пути сюда я видела, как машина врезалась в почтовый ящик. С таким грохотом! Вы когда-нибудь попадали в аварию?

Да, конечно. В тот вечер, когда они познакомились и думали, что, кроме них, в городе никого нет, Лука рассказал Минни о своей гибели в автокатастрофе. Он сказал, что потерял контроль над машиной и почувствовал, как буквально вылетает из собственного тела. Минни до сих пор не могла забыть дрожь, которая охватила ее при этих словах.

Он ответил женщине:

— Нет. Наверное, повезло.

— Ну а у меня просто одна авария за другой, — продолжала та. — Однажды сломался акселератор, и машина двигалась только задом. Я судилась столько раз, что сбилась со счета. А однажды я ехала задним ходом и стукнула чужую машину, хотя всего-навсего пыталась согнать с ветрового стекла кузнечика. Знаете, иногда в голову приходят такие мысли… Полицейский отнесся ко мне сочувственно, но все-таки выписал штраф…

— Жаль, — ответил Лука.

Освободился столик, и они оставили свою собеседницу ждать у двери. Бристоу, хозяин ресторана, проводил их к столику и налил воды. Заказав еду, Минни спросила у Луки:

— Почему ты не рассказал ей про аварию?

Он помешал лед в бокале:

— Я ее в первый раз вижу, и, по-моему, она не в своем уме. Если помнишь, я умер. Авария была одной из трех самых значимых вещей в моей жизни — вторая по значимости после рождения. И я не собираюсь рассказывать об этом кому попало.

— Но ты же рассказал мне, когда мы познакомились. Хотя видел меня в первый раз.

— Да, в первый раз, — согласился Лука. — И ты тоже не в своем уме. Но ты — не кто попало.

Он часто так говорил — выдавал маленькие компактные связки предложений, которые взрывались каскадом противоречивых значений, как только Минни пыталась их разделить. Что Лука имел в виду? У него на уме что-то серьезное? Или он секретничает просто так, умничает без всякой цели? Минни никогда не могла понять. Сам Лука, казалось, считал подобные разговоры чем-то вроде любовной игры. Иногда Минни пробовала подыграть, но у нее не очень хорошо получалось, и оба это знали. Она чувствовала себя неуклюжей, несообразительной. Обычно, вместо того чтобы присоединиться, она пыталась придумать тему, которая перевела бы разговор в более ровное русло и которой она бы наверняка сумела следовать. Прогулка вместо танца. В том числе по этой причине она постоянно расспрашивала Луку, почему он ее любит.

— Ну или так, — оговорился Лука. — Я видел тебя в первый раз, но предпочел бы, чтобы не в последний…

Он засмеялся.

— Я тебе говорила, что вчера встретила нашего слепого?

Это произвело желаемый эффект — улыбка увяла, в глазах появилось обыкновенное любопытство.

— Нет, не говорила. Где?

— Он спорил с продавцом билетов. Я остановилась и спросила, как дела, а он сказал, что устал помнить то, что ему хочется забыть, и забывать то, что хочется помнить. Он именно так и выразился: помнить то, что хочется забыть, и забывать, что хочется помнить. Наверное, я отношусь ко второй группе. Когда я назвалась, он ответил: приятно познакомиться.

— Да, меня он в последний раз тоже не узнал. Значит… шесть — восемь в твою пользу?

— Девять. Спасибо.

— Да, девять.

Слепой вернулся к привычному одиночеству вскоре после переселения в район монумента, и с тех пор они встречались только мимоходом. Лука и Минни договорились, что первый, кто заметит слепого десять раз, имеет право когда вздумается потребовать у другого исполнения любого желания. Слепой, впрочем, вел жизнь отшельника, ну или по крайней мере ходил другими улицами, нежели они, и порой протекали целые недели, прежде чем кто-нибудь из них его замечал. Минни не удивилась, что слепой ее забыл. Когда она вспоминала первые несколько дней с Лукой, до того как раздались выстрелы, то испытывала соблазн вычеркнуть слепого из своей памяти. Лука был Адамом, а она — Евой, он был Пятницей, а она — Робинзоном Крузо, он был Мастером, а она — Маргаритой. Во всех этих историях не присутствовало третье лицо.

В другом конце ресторана Минни увидела родителей Лори, мистера и миссис Берд. Они завтракали яичницей и тостами. Миссис Берд держала вилку левой рукой, мистер Берд правой, свободные руки прятались за подносом с солонками и перечницами на дальнем краю стола, где можно было сплестись пальцами, не опасаясь, что кто-нибудь увидит. Они вели себя как смущенные подростки на первом свидании. И одновременно — как пожилая чета, которая так долго держалась за руки, что уже не в состоянии отличить, когда они прикасаются друг к другу и когда нет. Очень мило.

Минни, оказавшись в городе, видела Бердов не раз, даже махала им, но они ее не узнавали. Ничего удивительного. В конце концов она гораздо сильнее, чем они, изменилась за много лет, которые прошли с тех пор, когда они с Лори были лучшими подругами.

Задумавшись, Минни поняла, что, наверное, вспоминала о Лори не больше пятнадцати — двадцати раз за всю свою взрослую жизнь. Она была не из тех, кого преследуют воспоминания о прошлом, — по крайней мере пока не началась эпидемия и не запестрели статьи в газетах, а на зеленой колыхающейся траве появились трупы. Но потом она умерла и узнала, что Лори встречалась с Лукой, и начала постоянно о ней думать. Минни мало что могла припомнить — всего несколько случайных картинок, когда они обе играли в «дочки-матери», или притворялись, что ходят по канату, и что-то еще про осу и крепость…

Девочка, которую Минни обожала и которая была ее лучшей подругой, кажется, с третьего класса.

Как странно.

Доев завтрак и заплатив по счету, они уступили столик мужчине в походных ботинках и деловом костюме. Снова начался снегопад, и Минни спрятала руки в карманы, выйдя на улицу.

Лука обнял ее за талию, сунув руку под полу куртки, и притянул ближе, когда они переходили дорогу.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— М-м-м…

— В последнее время ты такая тихая.

— Знаю. Просто я думала.

— О чем?

— О тебе. О Лори.

Лука коснулся кончиками пальцев ее бедра, словно желая сказать: «Не нужно так беспокоиться». Хотя вслух он произнес:

— Мужчина любит женщину, женщина любит волнения.

— Я не люблю волнений, — фыркнула Минни.

— Значит — «мужчина любит женщину, женщина любит страдания».

— Страдать я тоже не люблю.

— «Мужчина любит женщину, женщина любит кофе».

Она шутливо толкнула его плечом:

— Да уж, с этим не поспоришь.

Кое-где снег так обильно лежал на крышах припаркованных машин, что приходилось пробираться мимо вереницы одинаковых сугробов странной формы, похожих на гигантские позвонки. Тротуары были скользкими. На обочине каждой большой дороги скопился снег, и иногда Минни казалось, что она перемещается по туннелям в городе, где живут люди-кроты. Ощущение особенно усиливалось в серые, пасмурные дни вроде сегодняшнего, когда солнце упорно не показывалось из-за облаков.

Они с Лукой стали завсегдатаями одних и тех же магазинов, зданий и ресторанов, когда решили перетащить редакционное оборудование из старого офиса в новый и поселиться вместе. Прошло немало времени, прежде чем оба рискнули отойти на десять-пятнадцать кварталов от квартиры. Но слышали они то же, что и остальные. Снег отрезал район монумента от остальной части города. Лука даже написал статью в специальном двойном выпуске «Симсова листка». Этот район с одной стороны был ограничен рекой, а с других — куском парка и двумя шестиполосными шоссе. За границами лежали такие высокие сугробы, что местность оказалась почти непроходимой. Виднелись лишь углы десятка рекламных щитов и верхние этажи нескольких высотных зданий. Как будто город медленно пожирал сам себя.

Мужчина, который всегда носил плакаты с религиозными призывами, прошел мимо Минни и Луки; надпись на сей раз гласила: «Ибо от избытка сердца говорят уста его». Он остановился и спросил, слышат ли они звук.

Минни понимала, что он имеет в виду стук сердца.

— Слышу, — ответила она.

— Да, — сказал мужчина, — все мы его слышим, ибо это — биение Святого сердца.

— Правда?

— Он грядет. Он вернет мне мою Библию.

— Очень хорошо, — сказала Минни.

Мужчина вздрогнул, когда она потянулась похлопать его по плечу, поэтому Минни спрятала руку в карман.

— Не замерзните, — пожелала она. Они с Лукой двинулись дальше, перешли улицу и наконец вошли в дом.

Лука провел остаток вечера, работая над завтрашним выпуском, а Минни читала роман при свете настольной лампы в гостиной. Дни в отличие от ночей проходили быстро — не успев опомниться, Минни дочитала книгу, а Лука заказал ужин в корейском ресторанчике, на той же улице. Оба стояли за кухонным столом и ели лапшу и кимчи из провощенных картонных коробочек. Лука в конце концов был журналистом с соответствующими гастрономическими привычками. Поскольку у Минни так и не выработалось собственных устойчивых привычек в отношении еды (в отношении уборки — да, и в области чтения — несомненно, но только не в еде), она с радостью усвоила предпочтения Луки, как только они стали жить вместе.

— Что тебе больше нравится — идея прошлого или идея будущего? — спросила она через несколько минут, когда Лука убрал остатки в холодильник.

— Только не начинай снова.

— Прошлое или будущее? — настаивала Минни.

— Ты говоришь как окулист, подбирающий линзы. Те или эти.

— Ты ответишь или нет?

— Это нечестно, на мой взгляд. Но я скажу: будущее. Хотя на самом деле ответ — настоящее.

— Я тоже. Будущее. А где тебе больше нравится — здесь или там?

— Выбор между жизнью и смертью, как есть, — пошутил Лука.

— Здесь или там?

— Здесь, — ответил он. — Здесь гораздо лучше.

Он закрыл холодильник, подмигнул и прошел через кухню.

А потом была ночь, и Минни лежала в постели, и в кои-то веки немедленно заснула, хотя назавтра снова пролежала без сна несколько часов, размышляя, что будет, если они заведут ребенка. Немедленно встал вопрос: если бы она смогла наделить его всеми пятью добродетелями — здоровье, доброта, ум, обаяние и красота, — то как и в какой пропорции распределила бы их? А на следующую ночь Минни думала об отеле, где умерла, о карантине на краю парковки и о теплом свете торгового автомата в вестибюле.

Она не знала в точности, когда именно сердце перестало биться.

Возможно, несколько ночей спустя, когда она встала в два часа, чтобы пройтись по освещенной тусклым синим светом квартире, и услышала капанье — оказалось, что за окном тают сосульки. Или на следующее утро, когда впервые за несколько недель вышло жаркое солнце, и птицы выбрались из потайных мест, которые служили им убежищем. Или вечером, или еще через день, или даже днем раньше… Минни знала наверняка лишь то, что пришла минута, когда она перестала слышать биение, которое так долго сопровождало ее. Словно что-то умерло.

Вот как это случилось: она раздавала газеты вместе с Лукой, когда вдруг на дороге ненадолго воцарилась тишина — достаточная, чтобы Минни успела ощутить спокойствие воздуха. Она немедленно поняла: что-то случилось, чего-то недостает. Ей стало не по себе.

— Послушай, — сказала она Луке.

На мгновение он затих, а потом шепнул:

— А что я должен слушать?

— Его больше нет.

— Чего нет?

— Бум-бум, — намекнула Минни. — Бум-бум.

Выражение его лица сменилось трижды — сначала замешательство, потом осознание и, наконец, когда все встало на свои места, полное понимание.

— Эй, а ты права, — сказал он. — Оно пропало.

— Да, пропало. Я так и знала.

— Так и знала? Что ты хочешь сказать?

Проще всего на свете было бы признаться, что она так и знала с начала разговора — и ничего более Минни не имела в виду, — но, по правде говоря, она о чем-то думала в глубине души, о чем-то, что она не вполне могла определить, и не желала лгать.

— Не знаю. Честное слово, сама не думала, что я это скажу.

— Понимаю, — ответил Лука. — Ей-богу, понимаю.

Сначала она улыбнулась, а потом поняла, что борется со слезами. Минни отвернулась, чтобы он не заметил. Она чувствовала, что ничто не постоянно, ничто не длится вечно. Сердца перестают биться. Люди приставляют пистолеты к груди. Она не в силах сохранить никого и ничего из того, что ей дорого. В последние несколько лет жизни таково было одно из основных занятий Минни — она жалела, что у нее недостаточно времени, чтобы как следует кого-нибудь узнать. Большинство сказали бы, что это нелепо. Минни и сама все прекрасно понимала. В конце концов ей лишь перевалило за тридцать. Но всякий раз, когда она знакомилась с кем-то новым — с человеком, чьи истории еще не знала наизусть, — рано или поздно он начинал говорить о минувших днях, и Минни охватывало грустное, тошнотворное ощущение, что с ним случилось уже слишком многое и она никогда его не нагонит. Как постичь человека, чья жизнь, вплоть до нынешнего момента, уже стала воспоминанием? И в таком случае, как могут другие надеяться узнать ее? Минни казалось, что такое возможно только с теми людьми, кто был рядом с самого детства, а она почти перестала с ними общаться. Только мать и одна-две подруги из старшей школы — и все. А что касается остальных, с кем она была знакома… за каждым из них крылось слишком много теней, и слишком мало света лежало впереди. В том-то и заключалась проблема. И никакая сила в мире не могла исправить положение. Люди говорили о любви как о свете, рассеивающем тьму, которую приносят с собой люди. И — да, Минни вполне была способна любить, ну и что с того? Насколько она понимала, любовь ни разу не улучшила положение вещей ни для нее, ни для кого-нибудь еще — ну и зачем она тогда нужна? Минни считала, что на любовь нельзя положиться — она слишком легковесна. Лишь после смерти, встретившись с Лукой, она вновь обрела перспективы и запас времени и подумала, что, возможно, она способна изучить кого-то так же хорошо, как и саму себя. Что ее любви может быть достаточно, чтобы в конце концов изменить ситуацию.

Но иногда Минни опять начинала чуять смерть в окружающем мире, прежние сомнения снова охватывали ее, и она наполнялась знакомым страхом, оттого что ничего не изменилось. Она никогда не будет цельной в глазах окружающих. И никто не будет цельным в ее глазах. Так она и знала.

— Ты в порядке? — спросил Лука. Когда Минни кивнула, он добавил: — Ты как будто где-то витаешь.

— Все нормально, — сказала она.

Она не станет спрашивать у него. Не позволит себе.

Машины снова понеслись, тишина, позволяющая услышать биение сердца, закончилась. Они раздали последние газеты и пошли домой — по мокрым тротуарам, по прибитой траве, по тающему снегу.

Минни провела еще один день, читая и глядя в окно, совершенно отрезанная от мира. Обычно Лука звал ее с собой, когда рыскал по городу в поисках репортажей, достойных публикации в газете, но она уже научилась понимать, когда ему хочется побыть одному, и сегодня был именно такой день. Бывает так приятно ходить по улицам в обществе исключительно собственных мыслей. Минни это понимала.

Когда Лука ушел, она открыла окно, чтобы проветрить комнату, и капель как будто ворвалась в квартиру сразу со всех сторон. Если бы Минни закрыла глаза, то, возможно, представила бы, что стоит в центре тропической пещеры, где лесная влага сочится через бесконечные слои камня и падает в сотни маленьких водоемов. Но глаза у нее были широко раскрыты. По улице прошли несколько человек с переброшенными через плечо куртками. Кучи снега сваливались с деревьев и капотов машин — удивительно белые в свете солнца. На карниз сели две птицы, а потом улетели. Минни видела иероглифы их следов на снегу.

Видимо, она вернулась на кушетку и заснула, потому что вскоре над ней уже стоял Лука и щупал лоб. Время от времени, в середине дня, когда напряжение спадало, Минни садилась на минутку отдохнуть, открывала глаза и обнаруживала, что проспала полдня. Таков был один из побочных эффектов бессонницы.

Она не спешила поднимать веки. Минни знала, что Лука собирается сказать, поскольку он говорил это всякий раз.

— Просыпайся, спящая красавица.

— Который час? — спросила она.

— Еще рано, — ответил он. — Сегодня день приятных новостей — только сердце и погода. Кстати о погоде, предлагаю выйти на улицу и порадоваться солнцу.

Минни ощутила дуновение ветра на коже и приподнялась на локтях, чтобы понять, откуда дует.

— Я оставила окно открытым, — вспомнила она и повернулась к Луке. — Можно тебя кое о чем спросить?

— Хм…

— Нет-нет, это другое. Во-первых, ты родился, во-вторых, попал в аварию, так? Какая же третья самая важная вещь, которая случилась с тобой? Ты мне не сказал.

Лука помедлил — он сел, ласково приподнял ее за плечи, положил голову Минни к себе на колени. Словно она опять задала прежний вопрос: «Почему ты меня любишь?» — и он решил ответить как всегда — не отвечая.

Он несколько минут гладил возлюбленную по голове тыльной стороной ладони, потом перебросил ей волосы на лицо.

— Теперь ты похожа на пещерную женщину, — сказал он.

Это было настолько нелепо, что Минни невольно рассмеялась. Лука вечно говорил что-нибудь не к месту, в самое неожиданное время и в самой неподходящей обстановке. Никто и никогда еще не смешил ее так, как он. Никто и не пытался. Никто никогда не знал Минни достаточно хорошо. Ни одна живая душа.

14

ШАРИКИ

Пришла весна, на горизонте появилось солнце, ветер сдул снег со льда, залив трещал и хрустел, как остов старого дома. Стаи рыб плавали в открытой воде, за ними по пятам следовали тучи криля. Огромные ледники таяли и обрушивались в океан — сине-зеленый лед тысячелетней давности. По несколько часов каждый день снег рубиново блестел в слабых лучах солнца, а иногда, когда свет усиливался, сверкал бриллиантами. Никакая весна в мире не походила на эту.

Стояли сумерки, хотя и не вполне настоящие. Было на удивление тепло, и в кои-то веки Лори не пришлось барахтаться в спальнике, чтобы выбраться, потому что он уже оттаял. Она приподнялась на локтях. Десятки тысяч отдельных нитей скользнули по ее рукам и плечам и свалились на пол так легко, что она почти не почувствовала их прикосновения к коже. Когда Лори коснулась нитей, они заструились и разделились, ускользая от пальцев словно вода. Внизу проплыла рыбка. Лори догадалась, что может нырнуть сквозь палатку, разделив нити собственным телом, а потом обернуться и посмотреть, как они вновь смыкаются, — уходить вглубь сквозь ткань, пока она не позабудет, что тонет, как якорь, который погружается глубже и глубже, но вместо этого Лори расстегнула полог и ступила в хрустящий белый снег.

Она не видела и не слышала пингвинов, но, едва подумав о них, Лори действительно услышала их беспорядочную болтовню — значит, они где-то были, — а потом увидела, как птицы сидят, сгрудившись у подножия утеса, то есть они были не где-то, а прямо здесь. Они высиживали птенцов и согревали их в складках живота.

Солнце описало тонкую дугу на краю неба, а луна — дугу чуть побольше с противоположной стороны. Ветер мягко касался кожи. Лори вышла без куртки, без перчаток, без ботинок и носков, без штанов и рубашки — как оказалось, вообще без одежды, — но тем не менее ей еще никогда не было так тепло и уютно. Лори удивилась, отчего раньше она страдала от холода, отчего вообще решила мерзнуть. «Какой странный выбор», — подумала она. Мир — этот мир — постоянно заставлял выбирать.

Она с наслаждением потянулась, согнула и разогнула пальцы, провела ими по волосам. На указательном пальце по-прежнему виднелся след обморожения — маленький кружок сливового цвета, повторяющий форму пластыря. Лори содрала пластырь за красную ниточку, торчавшую сверху, и бросила наземь — он немедленно погрузился в снег и исчез. Она рассмотрела палец при меркнущем свете. Намного лучше.

По отполированному ветром льду вокруг палатки лежали те же самые маленькие мягкие снежные комочки, которые Лори видела много месяцев назад, когда тащила снегоход. Она сама не знала, отчего не заметила их раньше. Они были размером с крупные бусины, самый большой достигал размеров двадцатипятицентовой монетки. Некоторые, казалось, имели перистый рисунок мрамора, расползающийся внутри шарика размытыми линиями. Лори постучала по одному пальцем ноги, и шарик рассыпался, задев соседний, который тоже развалился. Они были такими хрупкими, что Лори удивилась — как они вообще держатся?

Легкий ветер пронесся над бухтой, и шарики лениво покачнулись и приняли прежнее положение в снегу. Казалось, что сила притяжения действует на них слабее. Одного крепкого порыва достаточно, чтобы их унести, подумала Лори, даже мысли хватит, чтобы это сделать. Вскоре она услышала, как ветер со вздохом крадется вдоль утесов, набирая скорость по пути к гнездовью. Она увидела, что снежные шарики вздрогнули, когда их коснулись первые завихрения воздуха, а затем оторвались ото льда и запрыгали вперед. Через несколько секунд все они уже катились, двигаясь стихийно и в то же время слаженно, как стая птиц, поворачивая то в одну, то в другую сторону, то сжимаясь, то рассыпаясь веером, но неизменно устремляясь вперед. Где они остановятся? Лори хотелось выяснить, и она последовала за ними.

Шарики вели ее, заставляя идти бодрым шагом. Вскоре гнездовье осталось далеко позади. Крики пингвинов медленно стихли вдали, и Лори больше их не слышала — только слабый хриплый звук на грани восприятия.

Шарики катились через залив, к солнцу, которое стояло выше, чем Лори помнила, и в иной четверти неба. То и дело они перестраивались — передние отступали на край, а задние выдвигались вперед, чтобы занять их место. Лори придумала имена фаворитам, потом отказалась от имен и распределила по размеру и, наконец, по цвету. Красный победил зеленого, как раз когда Лори обогнула заснеженный холмик. Синий упорно держался позади. Она поняла, что ушла со стоянки, не взяв с собой никаких припасов, даже палатки, но отогнала эту мысль.

Лори ни в чем не нуждалась. Она не представляла, что однажды ей вновь что-то понадобится.

Лед в заливе раздробился на огромные плавучие глыбы, которые свободно колыхались в глубокой воде, поворачиваясь во все стороны, как тарелки, которые вращают на деревянных палках. Огромные трещины и разломы раскрывались между ними, когда тяжеленные льдины двигались, маленькие волны тихонько плескались с боков. Шарики скользили через расщелины, словно не замечая их. Лори осторожно пробиралась позади, наблюдая, как трещины закрываются при ее приближении. Льдины сближались медленно и сталкивались с гулким стуком будто лодки, стоящие у причала. Они держались вместе достаточно долго, чтобы Лори не пришлось замедлять шаг, а затем вновь расходились в разные стороны. Она шла уже не первый час.

Наконец шарики попали в воздушный водоворот, закружились на месте, и Лори остановилась перевести дыхание. Она оглянулась. Позади тянулась на удивление неглубокая цепочка следов в снегу. Отпечатки ног были такими мелкими, что виднелся полый изгиб на подъеме стопы, по форме похожий на гантель. Между подошвой и пятью крошечными горошинками пальцев остался провал, как будто Лори шла по тонкому слою песка поверх твердого камня. Песок был точно таким же, как в Сахаре, он вызывал ощущение непрерывного теплого давления, которое с силой налегало внизу на босую ногу, хотя подошвы уже утратили чувствительность и не различали миллионы уколов от отдельных песчинок. Ноги загрубели после многих лет скитаний по пустыне. Лори чувствовала себя кочевником. Сухой ветер задувал с равнин, и воздух вокруг словно мерцал. Она слышала, как хлопают крылья ветра, пока шагала вслед за шариками в сторону дюн.

На песке была рябь, точь-в-точь как на листе жести. Однажды в рощице за домом Лори нашла кусок покоробившейся жести, лежавший поперек дорожки рядом с теннисным кортом. В складки набились грязь и листья, там и сям проросли сорняки, похожие на связки портновских булавок — с круглыми головками и длинными тонкими ножками. Через год жесть совершенно занесло землей, Лори не удалось разглядеть даже самый маленький уголок или изгиб. Единственным признаком, что она еще тут, было поскрипывание под тяжестью шагов. На мгновение Лори вновь оказалась там, в роще позади дома. Был вечер, и фары машины, въезжающей на парковку, катились по ветвям дуба, скользя с сука на сук. Сначала они осветили ветку прямо у Лори над головой, затем сползли с края, скакнули на тридцать футов в пространстве и снова сошлись — на стволе ели. Никакой разницы между «там» и «здесь» — ну а если она и была, лучи фар этого не понимали.

Потом Лори увидела мраморные шарики, катившиеся среди листвы, сморгнула и вновь оказалась в дюнах. В отдалении виднелась глыба белого камня, узловатая и выпуклая с одной стороны, одна из тех высоких колонн в пустыне, которые постепенно выцветают на солнце. Шарики повернули к ней, и Лори зашагала следом.

Пот струился по лицу, плечам, спине, капал с пальцев, с груди. Он собирался у ног, пока она шла, — огромная прозрачная лагуна, в которой отражались сотни тонких солнечных узоров. Наконец озеро вышло из берегов, и пот потек прочь, медленно впитываясь в желтый песок. Лори смотрела, как он исчезает.

Ветер дул в спину, и она чувствовала прилив сил. Лори казалось, что она может идти вслед за шариками целые дни напролет, не утомившись ни единым мускулом. По ночам пустыня была намного холоднее, скорпионы и ящерицы, как статуи, часами лежали на плоских коричневых камнях, которые постепенно высвобождали накопленный за день жар. Когда поднималось солнце, ящерицы ползли обратно в тень, но скорпионы не двигались. Камень, к которому направлялась Лори, — колонна из белого камня — на самом деле оказался аркой. Лори по ошибке приняла его за столб, потому что смотрела сбоку. Шарики миновали вход и закружились вокруг одного из подножий, раз за разом скатываясь под арку, точь-в-точь листья, захваченные течением. Их яркое серебро, в котором переливались тысячи червячков, трепетало на солнце.

Они описали уже пятый круг, когда Лори миновала арку и вошла в скользящие стеклянные двери торгового центра, а затем на парковку, которая оказалась замерзшим заливом. Льдины плавали там, сталкиваясь и протискиваясь друг мимо друга с металлическим скрежетом.

Лори перескочила через трещину и пошла дальше. Песок снова стал снегом. Гул автомобильных сирен затих позади. Лори не знала наверняка, как далеко ушла от стоянки, но, должно быть, на сто миль, если не больше. Вслед за шариками она обогнула перевернутую глыбу морского льда. Снег скрипел под пятками.

Насколько хватало глаз, тянулось качающееся поле плавучих льдин, среди которых время от времени попадался небольшой заблудившийся айсберг, покрытый извилистыми трещинами. Стоявшая в них вода сияла в красных солнечных лучах, как бриллиант.

Лори достаточно приблизилась к морю, чтобы увидеть колонии тюленей, которые лениво лежали на льду, стонали, свистели, бормотали и булькали. Они перекликались друг с другом или, что не исключено, со всем миром. Они переговаривались так оживленно, что Лори почти не сомневалась, будто она их понимает.

«Пусть рыба проплывет сквозь следы», — сказал один.

«Куда делась луна? Где звезды?» — спрашивал другой.

«Все миры — это один мир», — заметил третий.

А потом Лори забыла о том, что слышит, и шум, как прежде, стал неразборчивым лаем. Его вряд ли можно было принять за собачий, но Лори именно так и подумала. В частности, она вспомнила собак, которые жили по соседству, когда она была маленькой. Когда одна из них — любая — начинала лаять, например, на машину разносчика или на звук хлопнувшей двери, остальные тут же подхватывали, и кольцо тявканья и воя расширялось, так что казалось, что в мире нет никого, кроме собак. Собак, какие гоняются за тарелочками и оставляют отпечатки лап в грязи; собак, которые бросаются на едущего мимо велосипедиста; собак, которые стоят над поливалками на зеленых газонах и лакают воду, висящую в воздухе. Собаки как будто не стали больше, чем раньше, но Лори не сомневалась, что пробирается сквозь их шерсть, раздвигая клочья меха по пути через плавучие льдины.

Значит, и она, и шарики уменьшились. Лори задумалась: почему она всегда делается меньше? Она поставила ногу на кусок льда — он же позвонок собачьего хребта — и чуть не вывихнула лодыжку. Она решила быть осторожнее и в будущем смотреть, куда ступает.

Мех вдоль собачьей спины, заодно с огромным неровным возвышением головы, загораживал большую часть ландшафта. Солнечный свет пробивался бликами и вспышками, принимавшими форму проемов между отдельными клоками, V-образных брешей, которые приоткрывались всего на несколько секунд, прежде чем вновь захлопнуться. Каждый раз, замечая уголком глаза мерцающий свет, Лори испытывала желание обернуться. Она чувствовала себя марионеткой и ничего не могла с этим поделать.

Она вспомнила слепого, который стоял в атриуме здания «Кока-колы» — без собаки и даже без трости, — прислушиваясь к шуму воды в фонтане. Он вскидывал голову тем же инстинктивным движением, когда его внимание привлекало нечто новое — приближающиеся шаги по мраморному полу, звук лифта, который останавливался на нижнем этаже, шуршание листьев на сквозняке. Он приносил с собой старую кожаную сумку, которую ставил в ноги, и она раскрывалась, как умирающая лилия. Когда люди бросали туда монетки, он небрежно помахивал рукой, говоря: «Я не просил, я не нищий», а затем высыпал содержимое сумки в фонтан желаний. Один из тех, кого Лори видела почти каждый день и немедленно забывала, чтобы вспомнить при следующей встрече.

Собака, на которой она ехала, впрочем, не была слепой. Она преследовала что-то на льду. Лори приходилось цепляться за шерсть обеими руками, чтобы не свалиться. Шарики, едва различимые между корнями волос, дрожали и подскакивали на сальной белой шкуре.

Потом собака остановилась, сгорбилась, наклонила голову набок, как будто схватила зубами кролика. Лори соскользнула с собачьей спины и приземлилась на лед, прямо на пятую точку.

Она поднялась, отряхнулась, собрала снежинки в ладони и бросила в фонтан, поверх тысячи серебряных монет, сверкавших в свете атриума. Спокойная вода отражала изгибы и занавеси северного сияния. Лори посмотрела, как они мелькают и мерцают над монетами, а потом зашагала по коридору, соединявшему портик с корпусом пиар-отдела. Шарики по-прежнему катились впереди, в неизменном порядке, хотя воздух в коридоре был мертвым и неподвижным даже у нее за спиной, и Лори понятия не имела, что заставляет шарики двигаться. Но точно не ветер.

Из-за дверей по обе стороны доносились привычные звуки, там шла работа, — звуки были такие знакомые, что они давно утратили для Лори всякий смысл. Какая-то женщина диктовала отчет в микрофон, подключенный к компьютеру. Мужчина мерил шагами офис, разговаривая по телефону. Ксерокс копировал пачку документов, планка ездила туда-сюда под стеклом, издавая прерывистый звук расстегивающейся молнии. Все двери в коридоре были заперты; когда Лори пыталась их открыть, то обнаруживала, что они закрыты на замок.

Она шла дальше. Миновала лифты и пустую приемную, где рядом с кушеткой булькал и пускал пузыри кислорода охладитель. Лори с трудом верила, что провела столь значительную часть жизни в этом здании — ну или в других зданиях, похожих на него, — блуждая по помещениям, висевшим в тридцати, сорока, пятидесяти футах над землей.

Главный шарик — Лори забыла его имя — свернул в коридор, который вел к лестничному пролету, и другие последовали за ним. Они без малейшего колебания запрыгали по лестнице на крышу, перескакивая со ступеньки на ступеньку, как колония муравьев, преодолевающих ручей по спинам друг друга. Она начала подниматься за ними. Через примерно двадцать пролетов Лори и шарики достигли верхнего этажа, причем она преодолела подъем с удивительной легкостью. За шарики она не ручалась, но сама чувствовала себя в отличной спортивной форме. Ее переполняла сила — больше, чем когда-либо, со времен юности. Как будто долгих месяцев в Антарктике не было вообще. Лори толкнула дверь пожарного выхода, расположенную на верху лестницы, и шагнула на крышу.

Здание под ногами превратилось в воду. Все комнаты и коридоры стали водой, и Лори плыла на огромной льдине, как на плоту. Дверь медленно закрылась у нее за спиной и захлопнулась, издав долгий шипящий вздох. Лори услышала щелчок замка. Все шарики сгрудились на носу, напоминая пассажиров, которые стоят у перил корабля. То и дело ветер делал очередную вылазку со стороны океана, и два-три шарика взмывали в воздух над собратьями, чтобы приземлиться в заднем ряду.

Лори поправила паруса и крепче взялась за штурвал. Когда она переложила руль на правый борт, льдина направилась к звездам и открытому морю, поэтому Лори повернула обратно в порт, и корабль медленно и плавно поплыл к паковым льдам, обрамлявшим побережье. Прошло несколько часов, прежде чем она наконец причалила к берегу, скользнув в ложбинку между двумя полосами льда, отпустила штурвал и сошла со своей льдины, не бросив якорь. Свежий лед слегка заколыхался под ее весом, но остался на плаву. Через несколько шагов Лори почувствовала, что идет по чему-то более прочному. Теперь шарики уже следовали за ней, бежали и кружились на снегу, перескакивая и обтекая неровную линию следов. Время от времени они накатывались на пятки, и Лори ощущала легкое холодное прикосновение. То и дело два-три шарика заскакивали вперед и описывали широкую дугу, но никогда не смели забегать слишком далеко.

Солнце и луна покоились на противоположных краях неба так долго, что Лори не могла сказать, который час, но решила, что день клонится к вечеру. Когда-то она слышала, что в половине четвертого или в четыре температура человеческого тела понижается до минимума, и, разумеется, прижав ладонь ко лбу, она обнаружила, что мерзнет. Кожа издавала сухой звон, как металлический поднос, который забыли на улице зимней ночью. Ей было настолько холодно, что она ощущала очертания собственного скелета внутри тела. Тем не менее Лори не волновалась, ее даже умиротворяла чудесная разболтанность рук и ног и неподвижность крови. Она чувствовала себя так, как будто спала дома в постели.

Когда ледяной пласт, по которому она шла, оборвался в воду, рассыпавшись с левого бока на кусочки, она прыгнула через край на соседнюю льдину. Как танцовщица. Лори всегда мечтала танцевать. Расщелина, через которую она прыгнула, была оркестровой ямой, и Лори видела, что под водой играют скрипачи, барабанщик стучит по огромному барабану, выдвигается кулиса тромбона, и снова втягивается, и выдвигается опять… Лори поднялась на цыпочки, чтобы перескочить через кусок льда. Музыка вырвалась из воды и понеслась над замерзшим заливом. На мгновение Лори показалось, что она затеряется в качающемся звуке струнных и в раскатах духовых — она всегда знала, что способна потеряться в музыкальном произведении, — но когда раздался удар цимбал, похожий на ружейный выстрел, со льда с шумом взлетела стая птиц. Лори видела, как они мчатся прочь, к океану, взмахивая крыльями.

Сколько времени она уже шла к солнцу? Казалось, минули недели, с тех пор как Лори обнаружила развалины хижины на гнездовье и заснула в палатке, а потом проснулась среди красных нитей, сбросила одежду и пустилась в путь вслед за шариками.

Хотя, возможно, путешествие длилось всего несколько минут.

Она понимала: что-то случилось. Чувство времени разделилось на две одинаковые половинки и отпало словно скорлупа каштана.

Лори начала предсказывать цвета, которыми вспыхивал лед под солнцем. Золотой, похожий на пыльцу амброзии. Бледно-зеленый, как пасхальное яйцо. Поначалу они, казалось, вспыхивали парой секунд раньше, чем Лори успевала их назвать, но небольшой эксперимент убедил ее, что происходит обратное, — догадка предшествовала цвету. Это была игра. Она представила себе кремовые стены ванной, и через полсекунды лед стал кремовым. В голове возникли семь оттенков синего — и в следующее мгновение Лори пробиралась среди многоцветья. Она могла тасовать цвета как угодно, словно играя в ассоциации, — одно слово, один цвет, неизбежно ведущий к другому. Процесс, который практически находился под ее контролем и состоял из прихотей, случайностей и импровизации. Все зависело от колебания ума — а ум не вполне принадлежал ей.

Таковы были правила. Лори начала их понимать.

Подняв глаза от разноцветного льда, она увидела нечто вдалеке, слева от солнца. Сверкающий город, с домами из камня, стекла и стали, которые поднимались высоко над улицами. Чистую линию реки, которая текла через центр, деревянные причалы, вонзавшиеся в воду, траву и деревья на берегах. Подвесной мост соединял один берег с другим, издалека напоминая разорванную серебристую паутину. Лори была слишком далеко, чтобы понять, много ли машин на улицах — и есть ли они вообще, — но она безошибочно разглядела сияющие под синим небом рельсы железнодорожной станции. Между домами мерцали парки и аркады, в воздухе кружилась огромная стая птиц.

Лори потеряла город из виду, когда перед ней вырос холм. Когда она вскарабкалась на вершину и снова обозрела горизонт, город исчез. Она обернулась вокруг своей оси, но так и не смогла его найти.

Наверное, мираж. Лори позабыла о миражах.

Солнце было больше, чем в тот час, когда она тронулась в путь, — ужасная белая сфера, занимавшая полнеба. Оно светило так ярко, что слышалось шипение. Солнце издавало звук жарящегося на сковородке яйца, которое вот-вот начнет запекаться хрустящей корочкой по краям, — поскольку Лори проголодалась, она переложила яичницу на тарелку и съела при помощи ножа и вилки, но солнце осталось на месте, и она не прекращала идти.

Шарики держались в двадцати-тридцати метрах впереди, сотня подпрыгивающих мячиков, таких маленьких на фоне замкнутой солнечной дуги. Их тени как будто впивались в воздух на грани исчезновения.

Как далеко нужно зайти, чтобы солнце стало таким огромным.

Она так близко к горизонту.

Почти весь лед уже растаял, и вскоре Лори прыгала с одной льдины на другую, оставаясь на месте, лишь пока опора не начинала колыхаться. Потом лед вообще исчез, и она пошла прямо по поверхности воды. Растения с длинными зелеными ветвями описывали у нее под ногами восьмерки, маленькие рыбки бросались прочь в искаженном свете.

Наконец она нашла нужный ритм. Лори казалось, что она может идти вечно.

15

ПЕРЕХОД

Вскоре слепому стало ясно, что город меняется. Птиц было гораздо больше, чем раньше, а иногда пространство вокруг него как будто покрывалось рябью или каким-то образом сдвигалось, и ему казалось, что он слышит многоголосый зов с какого-нибудь одного места — огромное количество голосов, сплавленных в стволе дерева или балконных перилах. Хотя феномен продолжался не более нескольких секунд, голоса тем не менее слышались отчетливо. Птицы издавали резкие, многогранные звуки — внезапный короткий свист, который протыкал воздух, как шип кустарника.

Слепой и раньше слышал этот звук, самый грустный в мире, — крик существа, которое считает себя свободным, но раз за разом натыкается на стены своего узилища.

Птицы были первым признаком того, что город меняется (и уж точно первым, который заметил слепой), но, разумеется, не единственным. Снег растаял, дождь прекратился. Налетел ветер, затем сменил направление и наконец вообще перестал. Однажды, когда слепой случайно столкнул камушек в решетку канализации, он так и не услышал звук падения.

Тогда он понял, что городская топография меняется, но не знал как и почему, пока с окраин района монумента не вернулись первые несколько человек. Начали распространяться новости. Остальная часть города, тот кусок, который лежал за парком и рекой, более не существовал, он исчез вместе со снегом.

Слепой услышал об этом от парня, которого встретил в центре торговой площади.

— Я решил проехаться, ну знаешь, хорошенько разогнаться и проверить, какую скорость можно набрать… — его голос исходил как будто снизу. Он крутил педали велосипеда и резко дергал их вперед, заставляя цепь натягиваться на шестеренке. — Так вот, я добрался до шестиполоски на том конце Парк-стрит, а потом пришлось вернуться. Дороги там больше нет. Ни тротуаров, ни домов. То есть не то чтобы развалины или чистое поле… просто вообще ничего нет.

— Ну и почему ты не поехал дальше? — спросил кто-то. — Чтобы посмотреть… ну, что там на другой стороне.

— Именно это я и говорю — нет никакой другой стороны. Я крутил педали, но как будто ехал внутри шара. Чувствуешь, что двигаешься, но при этом вперед не едешь.

В толпе слушателей завязывались разговоры. Потом на площадь пришли еще люди, толпа сгустилась, и велосипедист повторил свой рассказ. Слепой уже услышал достаточно и ушел.

Ближе к вечеру похожую историю услышали от человека, который пытался покинуть район по подвесному мосту, а потом, через несколько часов, — от женщины, которая хотела пройти тем же маршрутом, что и велосипедист. Она сказала, что шоссе теперь тоже нет и что город заканчивается серой полоской бетона в том месте, где прежде стоял предупреждающий знак.

— Вот все, что я нашла, — сказала она и что-то выронила меж пальцев — несколько окурков и, судя по звуку, кусочки оконного стекла.

К вечеру полдесятка человек проделали такое же путешествие — к границе района и обратно. Начались настоящие паломничества.

Сам слепой отправился туда на следующее же утро. Он пошел по Таганьика-стрит. Тротуар был достаточно сух, и твердые подошвы постукивали на ходу. Слепой не так уж внимательно прислушивался к разговорам окружающих и звукам несущегося транспорта. Он слышал, как звук шагов отрывается от земли, эхом отдается от стен и заборов. Более ни в каком поводыре он не нуждался.

Дойдя до границы города, он немедленно понял это. Позади какие-то ребята слушали музыку и подпевали, издавая восторженные возгласы. Фургончик продавца булочек портил воздух; пахло и травой, тысячами стебельков, растираемых многочисленными подошвами. А впереди было полнейшее отсутствие звуков и запахов. Как будто перед ним поднялась стена — но стена без единой физической характеристики. Слепой попытался к ней прикоснуться и не ощутил никакого сопротивления. Оказалось, что он притрагивается к собственной груди, на фут левее того места, куда потянулся изначально.

То же самое случилось, когда он предпринял вторую попытку, а потом третью. Стена была неощутима, но непреодолима. Неудивительно, что птицы носятся такими стаями в воздухе, подумал слепой. Им больше некуда деваться.

Он вернулся той же дорогой, что и пришел, хотя на сей раз двигался гораздо быстрее, потому что знал все препятствия и гораздо увереннее переставлял ноги. Вскоре он уже оказался в своем квартале. Слепой миновал свисающие щупальца ивы, стоявшей перед заброшенной библиотекой, потом почтовый ящик и наконец, перейдя улицу, прошел под высоким прямоугольным навесом кинотеатра. Здесь показывали только старые немые фильмы, классику, и кассир неизменно отказывался продать ему билет, хотя слепой тысячу раз объяснял, что наслаждается не самим фильмом, а прохладой, тихим потрескиванием ленты на бобинах, потрясающим ощущением простора над головой — его было достаточно, чтобы уместилось целое небо с облаками, потоками ветра и собственными погодными системами. А может быть, объяснения тысячу раз не достигли цели, или он объяснял только мысленно, или разговаривал не с кассиром, а с кем-то другим. Вот одна из проблем старости — из головы вылетало множество вещей, которые, казалось бы, он не должен был забывать.

И наоборот, некоторые вещи он помнил против собственной воли.

Например, девочку, которая прыгала через скакалку во дворе на противоположной стороне улицы, напевая испорченную версию стишка, который был популярен в пору его детства: «Гамбургер, котле-та, а еще картош-ка, кока-кола и коктейль, и пирога немнож-ко!»

Слепой поморщился, когда скакалка хлестнула по земле, невольно сжался, не сразу поняв почему. Поначалу он подумал: возможно, из-за того, что песок хлестал его, когда он пересекал пустыню, и шипел как змея — а змея похожа на скакалку, живую скакалку, она струится меж пальцев, как нейлон, и с легким шелестом касается травы. Скакалка, в свою очередь, похожа на плеть, и совершенно естественно для человека вздрогнуть от свиста плети, даже если его никогда не били. Слепого однажды били, хотя и не плетью, — очень давно, с тех пор он стал намного старше, и не верилось, что это хоть как-то связано с нынешней реакцией.

А в чем же тогда дело? Внезапно он понял: дело в девочке, которая жила на другом конце квартала, когда он был маленьким.

Ее звали Мэри Элизабет. Слепой слушал, как она прыгает через скакалку с подругами в тупике, который служил маленьким обитателям квартала игровой площадкой.

— Почему ты слепой? — спрашивали другие дети. — Эй, почему ты слепой?

Они делали ударение на «слепой» и, конечно, дразнились. Мальчик знал, что они будут приставать, как бы он ни ответил, а потому молчал.

Но Мэри Элизабет никогда об этом не спрашивала — ни разу.

Слепому было всего восемь или девять лет, но он влюбился — не только потому, что она не дразнила его. Ему нравился и голос Мэри Элизабет, и то, как одна ее сандалия — только одна — шлепала по пятке на ходу, и запах кокосового масла, которым пахло, когда она прыгала через скакалку и потела.

Однажды — сам не зная почему — он набрался смелости и сказал ей об этом. Он пил теплую колу из термоса, который дала ему мать, ощущая вкус ржавого металла пополам с газировкой, и держал в руках крышечку. Когда девочка прошла мимо, с друзьями, слепой позвал:

— Мэри Элизабет!

Но, прежде чем он успел сказать «Я люблю тебя», как намеревался, она перебила:

— Вот, держи.

Сначала он ощутил тяжесть монетки, упавшей в крышечку термоса, а только потом услышал звяк. Другие дети засмеялись, но Мэри Элизабет велела им замолчать.

— Это не смешно, ребята. Оставьте бедняжку в покое.

«Бедняжка» — вот как она его назвала.

Он, наверное, разозлился на Мэри Элизабет или так расстроился, что ударился в слезы. Такой уж он был ребенок. Он мог бы влюбиться еще сильнее, оттого что она его защищала, с него бы сталось. Но он просто стоял там, смущенный, и чувствовал, как храбрость уходит, а девочки достали скакалки и принялись распевать: «Гамбургер, котле-та, вкусная картош-ка, кока-кола, молоко и пирога немнож-ко!»

Удивительно было сознавать, что он складывал всю свою жизнь из подобных моментов, нанизывал их, словно бусины, выбирая только те, которые причиняли наибольшую боль, — словно натирали пальцы наждаком.

Слепой так старательно вспоминал о случившемся, что не заметил, как достиг угла, где тротуар обрывался, — шагнув с края, он споткнулся и чуть не упал, но сумел выровняться, сделав один быстрый шажок. Он немедленно понял, что растянул колено. Тем не менее слепой продолжал идти, чтобы никто не остановился и не предложил помощь.

Он прошел целых три квартала, прежде чем понял, что пропустил свою дверь. Дом остался почти в четверти мили позади, неподалеку от кинотеатра, где показывали немые фильмы, и библиотеки, возле которой росла ива. Иногда, как и всякий человек, слепой начинал бояться, что теряет рассудок.

Маленький участок Клэпборд-Хилл-роуд, который шел вдоль берега реки, покуда тот, изогнувшись, не вливался в город, исчез следующим, вскоре после того, как пропал дальний край поля для гольфа, включая девятую, одиннадцатую, двенадцатую и четырнадцатую лунки. Потом настала очередь старого склада матрасов на противоположной стороне района монумента, затем — нижней половины Эм-стрит, а потом, через несколько дней, исчезла и сама река. Слепой начал думать, что стена, медленно сдвигаясь, поглощает город со всех сторон. У него не было никаких прямых подтверждений, но он невольно представлял себе гигантский пузырь, который стягивался по окружности, поднимаясь снизу и оседая сверху. Он не знал, что произойдет, когда эта штука наконец сократится до размеров точки.

Иногда, когда любопытство брало верх, слепой шел в парк послушать, что говорят другие. Никто ничего особенного не заметил — то есть вообще ничего. Некоторые говорили, что регулярно посещают внешние границы района, каждый день или несколько раз в неделю. Другие предпочитали держаться как можно ближе к центру города — ну или того, что от него осталось. Иные признавались, что им страшно, но большинство, казалось, просто покорились и ждали, что будет дальше.

Один человек сказал слепому, что обходил пузырь (он называл его «кругом») каждое утро, прежде чем отправиться на работу. Каждый день пропадал очередной кусочек города, и прогулка становилась короче. Он работал зубным врачом — когда слепой открыл рот и зевнул, он сказал: «Дальние зубы у вас просто в ужасном состоянии. Приходите как-нибудь, и я посмотрю на них получше». Уходя, дантист оставил визитку с идеальной матовой поверхностью. Для пальцев слепого она была нечитаемой, поэтому он ее выбросил.

Спустя некоторое время люди начали сравнивать исчезновение частей города с переходом, предполагая, что город тоже переживает некоторое его подобие, прекращает собственное существование, перетекает из одной сферы бытия в другую. Хотя эта метафора была не самой яркой, она, разумеется, распространилась, и слепой думал, что в ней есть доля истины.

Если кто-нибудь упоминал о переходе, слепой неизбежно заговаривал о пустыне. Он ничего не мог поделать. Пережитый опыт чуть не сломал его, и он не сомневался, что об этом-то точно не забудет.

Однажды, после долгого утра, проведенного в парке, он проходил мимо открытой двери ресторана и услышал, как двое спорят, считать ли обитателей города телами или душами.

— Разумеется, мы — тела, — сказал один. — Тела, и ничего более. Ты когда-нибудь слышал, чтобы души ели гамбургеры и хот-доги? Или чтобы у души свело ногу посреди ночи?

Второй ответил:

— Откуда тебе знать, что может быть и чего не может быть с душой? Ты что, уже не первый раз умираешь?

— Есть всемирная история исследований о душе. Люди писали об этом на протяжении тысяч лет, Пакетт. О чем, по-твоему, там речь? О строении души, вот о чем. Создание концепта с нуля. Я изучил вопрос не хуже тебя, и вот что я скажу… — Послышался двойной гулкий стук — спорщик похлопал себя по груди. — Это — не душа.

— Но послушай, — перебил второй, — все, кто писал о душе, сходятся лишь на том, что она высвобождается из тела, когда человек умирает. Таково основное положение, если не ошибаюсь.

— А кто сказал, что мы не воплотились заново?

— Я говорю. Я. Здесь и сейчас.

Слепой понял, что в самую суть их дискуссии закралась ошибка. Они путали душу и дух. Многие используют эти термины небрежно, подменяя ими друг друга, как будто нет никакой разницы, но ведь дух и душа — не одно и то же. Тело — материальная составляющая человека. Дух — нематериальная. А душа — просто связующее звено.

Так в детстве говорил ему отец — священник Первой Христовой церкви; хотя слепой уже давно перестал верить в Бога — или по крайней мере в учение Первой Христовой церкви, — разница между духом и душой не утратила для него смысла. Когда человек умирает, связующая нить в виде души обрывается. Остаются только тело — кучка минералов и праха — и дух. Душа — всего-навсего результат их взаимодействия, точь-в-точь как рябь, которая возникает на поверхности воды, когда дует ветер. Если убрать ветер и воду, рябь исчезнет. А если нет? Слепой подозревал, что тогда появляется так называемое привидение. Привидение — то, во что превращается душа, задержавшаяся дольше положенного. Рябь без воды и ветра, связующая нить, отделенная от тела и духа. Но слепой не был привидением. Он хорошо это понимал.

Ему захотелось подойти к столику, за которым сидели спорщики, и прервать их, сказав: «Джентльмены, я, возможно, тело или дух, но уж точно не душа». Впрочем, разговор уже двинулся дальше, и теперь мужчины говорили о чем-то другом.

Слепой услышал, как стул заскрежетал по полу. Кто-то молол перец на ручной мельничке, какая-то женщина смеялась и шлепала ладонью по столу.

Где-то зазвонил звонок.

На гриле шипел жир.

Птицы пели ближе, чем когда бы то ни было.

Слепой снова перенес внимание на улицу и пошел дальше. Вечером он заснул, сидя на высоком табурете за кухонным столом. Проснувшись на следующее утро, он почувствовал холодный пластик под головой и неподвижность воздуха и не сразу вспомнил, где находится. Слепой инстинктивно полез в кожаную сумку, в которой, сколько себя помнил, носил ключи, смену обуви и документы. Но конечно, ее не оказалось на месте. Он потерял сумку в пустыне, в числе многих других вещей, заодно с очками и большей частью рассудка. И ему редко их недоставало.

Ветер перестал дуть, но, должно быть, что-то раскачивало дерево за окном: слепой слышал, как покрытая почками ветка кизила осторожно касалась стекла. Мягкий, чистый, мерный звук трости, постукивающей по земле. Слепой вспомнил, как в последний раз пользовался тростью — целую жизнь назад. Когда ему было восемь или девять. Вскоре после того как Мэри Элизабет бросила монетку в крышечку термоса. Он сошел со школьного автобуса на углу квартала, когда услышал, как по хрустящей траве чужого газона подходят несколько мальчишек постарше. «Почему ты слепой? — спросили они. — Эй, ты. Почему ты слепой?»

Он никогда не знал, как ответить. Несомненно, мальчишки опять дразнились, но всегда оставался шанс, что им действительно интересно, что они и впрямь в кои-то веки пытаются понять, и слепой опасался ранить их чувства. Он думал: стали бы они спрашивать, если бы не хотели знать? Наверное, нет. Иначе в чем смысл?

Слепой попытался ответить:

— Мама сказала, это случилось, когда я родился. Меня положили в инкубатор и дали слишком много кислорода.

Мальчишки отчего-то рассмеялись, и он заподозрил, что им все-таки неинтересно знать. Они стали твердить слово «инкубатор».

— Инкубатор? Он сказал, что его положили в инкубатор? Когда он был маленьким, его положили в инкубатор — ну ни фига себе.

Потом они замолчали, и кто-то спросил:

— И тебя часто кладут в инкубатор? Каждый день?

Он смутился:

— Нет, только тот один раз…

Это вызвало второй приступ смеха и возни. Вскоре мальчишки принялись толкать и его, и слепой неуверенно решил, что, возможно, они приглашают его поучаствовать в общем веселье — посмеяться над шуткой, какова бы она ни была. Он тихонько, на пробу, захихикал, но смех прозвучал скрипуче и незнакомо, гораздо ниже тоном, чем обычно.

Слепой сглотнул. Он подождал, пока голоса вокруг стихнут, а потом сказал:

— Мне пора домой.

Ему преградили путь.

— Эй, какая у тебя классная трость. Можно глянуть?

— Не стоит.

— Слушай, старик. — Ботинок зашаркал по асфальту. — Ты меня обижаешь. Так с людьми не разговаривают.

Другой мальчишка сказал:

— Да ладно, пацан, брось. Дай ему свою палку поглядеть. Он отдаст.

— Ну да. Я просто хочу посмотреть.

Третий добавил:

— Ты же не хочешь, чтобы мы подумали, что мы тебе не нравимся, а?

Сначала слепой не поверил — с какой стати? — но потом в сознании затеплилась надежда, что, возможно, они говорят правду, и не важно, как часто мальчишки его обманывали. Он знал, что даст им трость. В душе слепого жил маленький человечек, который стучался в сердце и твердил: «Верь людям. Никого не обижай. Верь людям. Никого не обижай». Иногда он пытался заткнуть уши и не слушать, но в конце концов всегда повиновался.

— Обещаешь, что вернешь? — спросил он.

— Чтоб мне сдохнуть.

— Тогда ладно.

Как только он протянул трость, ее вырвали из рук.

— Мне нравится, — сказал мальчишка, а его приятель засвистел. Третий добавил:

— Ты с ней такой крутой. Настоящий мачо.

Первый ответил:

— Знаю. Так что, наверное, я оставлю ее себе.

Слепой целую вечность слушал, как мальчишки расхваливают трость и передают по кругу, пока наконец ее отсутствие не стало докучать.

— Ну ладно, давайте ее сюда, — попросил он. — Мне пора домой.

— Да погоди.

— Куда ты торопишься?

— Эй, а кто сказал, что это вообще твоя палка?

— Вы… — начал он, но его ударили тростью по голове, а потом по заду. Когда он упал, мальчишки удрали. Он слышал, как один из них крикнул: «Бам-м-м!», заставляя голос вибрировать, точь-в-точь как вибрировала трость, отскочив от головы слепого. В конце улицы хлопнула дверь, и обидчики скрылись.

Больше слепой никогда не видел своей трости. И не получил другой.

Когда через несколько дней он услышал, как в тупичок зашли те же самые мальчишки, они принялись твердить, что видят его впервые в жизни, и он никак не мог их разубедить. «Трость? — удивлялись они. — Мы никакой трости не видели. Может быть, кость? Ты слишком долго лежал в инкубаторе и рассыпаешься по косточкам. И вообще, знаешь что? Ты все выдумал, чтобы удивить девчонок».

Слепой быстро отказался от мысли вернуть трость. Несколько недель он учился ходить, полагаясь на звук собственных шагов, вытянутую руку и небольшую долю интуиции. Он держал в голове карту района и постепенно расширял границы. Он старательно избегал старших мальчишек, дожидаясь, когда они наконец вырастут, найдут работу и обзаведутся семьями — ну или просто исчерпают запас сил и забудут, как вели себя в детстве.

Вот о чем он вспоминал, сидя на кухне и слушая стук ветки кизила о стекло.

Но почему слепой помнил лишь то, что причиняло боль? Почему забыл вещи, которые приносили радость или вызывали улыбку, — шутки, которые он слышал, песни, под которые хлопал в ладоши, людей, которые его любили и чьих щек он касался пальцами.

Не так уж давно он гордился силой собственной памяти. Слепой представлял свою жизнь в виде идеальной непрерывной нити, которая разматывалась единой линией; все, что нужно было сделать, — взять ее в руки и несколько раз сильно дернуть, и тогда он мог вспомнить что угодно. Но теперь нить спуталась, на ней возникли узлы, и слепой боялся, что она никогда не станет прежней.

Тем же вечером он услышал, как кто-то сказал, что поле для гольфа исчезло окончательно заодно с пожарной станцией, дендрарием и задней частью одного из офисных зданий на Эрендира-стрит. На следующее утро пропали музей естественной истории и большая часть торговой площади. Через пару дней какая-то женщина впервые заметила, что великая пустота распространяется и под землей. Она зашла на станцию метро, под Кристофер-стрит, остановилась на краю платформы, чтобы завязать шнурок, и обнаружила, что рельсов больше нет. Она шарахнулась, затем вновь заглянула через край. Ничего. На платформе женщина увидела сплющенную серебристо-красную банку из-под колы и попыталась бросить ее в пустоту, но, наверное, не рассчитала, потому что банка упала прямо ей под ноги, несколько раз подпрыгнула и укатилась в сторону.

— Как будто между платформами текла река. Только в ней ничего не было. Ни песка, ни воды… то есть никакой реки. — Рассказчица сдавленно рассмеялась. — Боюсь, я просто не могу описать.

— Не обязательно описывать, все мы сами видели, — сказал кто-то.

Но слепой ничего не видел.

— Вы говорите о том, что происходит внизу, — произнес он. — Это полдела. А что происходит наверху?

Он услышал, как зашуршало с полдесятка воротников: люди принялись вытягивать шеи и смотреть в небо.

— Трудно сказать, — ответил кто-то. — Но что-то там несомненно есть.

Облака были непривычной формы, словно резаные, но никто не знал, то ли это результат действия «пузыря», то ли высоко в атмосфере дует какой-то странный ветер. Слепой прислушивался к спорам. Кажется, недостает верхушки одного из небоскребов? У неба всегда был такой рыхло-синий цвет? Наконец чей-то сиплый голос подвел итог:

— Небо как будто немного полиняло, но никуда не делось. По крайней мере насколько я могу судить.

И тогда толпа начала рассеиваться. Когда слепой собрался уходить, кто-то постучал его пальцем по плечу. Он почувствовал слабый запах лаванды.

— Как поживаете? — Голос принадлежал женщине.

— Бывало и хуже, — ответил слепой.

— Вы меня не помните?

— Нет. Простите.

— Я Минни Ригс. Мы встретились после эвакуации. Вместе варили кофе и пекли оладьи.

— Правда?

— Хм… Вы, я и Лука Симс.

Лука Симс? Слепой ненадолго задумался:

— Газетчик.

— Да.

Он вспомнил дыхание газетчика — быстрое и нервное, похожее на биение сердца кролика, которого слепой однажды держал на коленях. Еще от одежды Симса исходил вяжущий запах чернил. И у него была раздражающая привычка брать слепого за руку всякий раз, когда они переходили дорогу. Больше ничего он не мог припомнить.

И все-таки слепой понимал, что Лука Симс ему нравится, хотя и неизвестно почему.

— Мое почтение вам обоим, — сказал он женщине.

Долго ли он стоял, перебирая обрывки воспоминаний? Как будто всего несколько секунд — или нет? Слепой подождал ответа, но женщина ничего не сказала, и он решил, что разговор окончен, и пошел домой по Парк-стрит и Эм.

Вернувшись, он открыл окно и прислушался к птичьей стайке, сидевшей на ближайшем дереве. Птицы свистели и переговаривались коротенькими, в одну-две ноты, песенками, а потом внизу проехала машина со сломанным радиатором, и они издали череду громких прерывистых криков. Пробежали дети, хлопая ладонями по стволу, и стая с внезапным плеском крыльев взвилась в воздух. Слепой подумал: как, должно быть, чудесно бегать, имея тело, предназначенное для бега, и летать на крыльях, созданных для полета. Иногда ему казалось, что самый приятный звук на свете — это пение птиц, которые населили опустевший город.

В середине следующего дня исчез дом, в котором жил слепой. Он стоял в колоннаде, когда человек, который последние несколько часов обходил город по краю, заглянул туда и рассказал об увиденном. Исчезли еще несколько кварталов, сказал он и перечислил. Слепой узнал, в том числе, название собственной улицы.

Дом был на месте, когда утром он вышел. Слепой в этом не сомневался. Интересно, сколько времени успело пройти после его ухода?

Мимо проехала компания на роликах. Кто-то уронил резиновый мяч.

В доме не оставалось ничего, в чем бы он по-настоящему нуждался. Слепой всегда мог найти место для ночлега. Но неприятно было думать, что по крайней мере прямо сейчас ему некуда идти.

«Где ваша трость, молодой человек?» — спросила мать в тот день, когда слепого обидели соседские мальчишки. И он ответил: «Мне она больше не нужна».

Слепому уже давно казалось, что на улицах и в парке стало больше людей, чем когда бы то ни было раньше, но лишь теперь он понял причину. Город становился меньше, и они стягивались в центр, точь-в-точь как ветки и пена, затянутые в гигантский водоворот.

И наконец он понял, что происходит.

Когда стены сомкнутся и пузырь наконец лопнет, вот где наступит конец — прямо здесь, среди скамеек и шуршащих деревьев, через несколько дней или недель, и этого нельзя избежать. Они соберутся вместе на лужайке вокруг монумента, сколько бы тысяч их ни было в городе, и будут стоять плечом к плечу, слушать голоса друг друга и дышать единым дыханием. Будут ждать прихода той силы, которая вереницей повлечет их на следующую ступень, в тот далекий мир, где сломленные души в муках лишаются прошлого.

Примечания

1

Девиз газеты «Нью-Йорк таймс» гласит: «Все новости, достойные печати». — Здесь и далее примеч. пер.

2

Лора Инглз Уайдер (1867–1957) — американская писательница, автор серии книг для детей о жизни семьи первопроходцев времен освоения Дикого Запада.

3

«Птицелов из Алькатраса», он же Роберт Франклин Страуд (1890–1963) — американский преступник, который, отбывая заключение на острове Алькатрас, ловил и продавал птиц.

4

Амброз Бирс (1842–1913) — американский писатель, журналист, автор юмористических и «страшных» рассказов.

Content

Кевин Брокмейер
Краткая история смерти

1 ГОРОД

2 УБЕЖИЩЕ

3 ВСТРЕЧА

4 МИЛИ

5 ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

6 СТАНЦИЯ

7 ПАТРИАРХ

8 ВИРУС

9 ЧИСЛА

10 ТРЕЩИНА

11 ПЕРЕМЕНЫ

12 ПТИЦЫ

13 СТУК СЕРДЦА

14 ШАРИКИ

15 ПЕРЕХОД

Примечания