Коллектив авторов

Летние детективные истории

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Ольга Тарасевич

Украденное лето

Я лежу на крыше. Жгучее солнце щедро прокаливает каждую клеточку моего тела. Терпко пахнет расплавленным битумом, загазованным московским воздухом и голубиным пометом. Птицы гадят где попало, поэтому, прежде чем расстелить плед, мне приходится особенно внимательно смотреть по сторонам.

Бутылка с минеральной водой, пачка печенья, стопка книжек. И так – каждый день, с утра до вечера – я готовлюсь к вступительным экзаменам в театральный институт.

Готовлюсь и немного побаиваюсь уборщицу из нашего подъезда. Она у нас бдительная – вдруг заметит, что дверью, ведущей на чердак, пользуются? Я сделала гнусность – сбила старый замок, повесила новый (по виду точно такой же), и теперь только у меня есть ключ от ярких солнечных прожекторов. Впрочем, что делать летом на крыше коммунальщикам? Зимой они убирают снег и скалывают сосульки, а теперь, в июле, мое мелкое хулиганство вряд ли имеет высокие шансы быть раскрытым. В общем-то, мне не стыдно за такую самодеятельность. Обожаю лето, обожаю загар. Смуглая кожа особенно хороша. Но дело не только в эстетике. Мне нужен ультрафиолет как воздух, я готова жариться на солнце часами. Жадно впитывая тепло, я, словно аккумулятор, заряжаюсь неимоверным количеством энергии. Солярий – ерунда, это как цветок через противогаз нюхать. Нет ничего лучше яркого солнечного света!

В такие июльские дни наша семья всегда выезжала на море. Всего лишь Сочи, не очень комфортабельная гостиница, – но это был единственный шанс для моего отца-режиссера и мамы-актрисы забыть о своих съемках. Наше семейное «место встречи изменить нельзя» – это кинофестиваль. Две беззаботные недели, и волосы пахнут морем, губы всегда немножко соленые, а свежий шоколадный загар пощипывает плечи. Теперь мне кажется, что я не ценила своего счастья, ворчала, бурчала. На кинофестивале все так активно дегустировали местные вина, что на пляже уединиться было невозможно, рядом всегда нарисовывалась какая-нибудь звезда, которую тянуло к коммуникации с чадом известных родителей. А я уставала от актерской братии еще в Москве и хотела просто греться на солнышке. И, кстати, по-моему, даже в самом сопливом младенчестве не чувствовала себя маленькой. Первое воспоминание детства – ослепительно красивая мама, гримерка, я реву, потому что мне хочется поиграть с костюмами, а мамуля негодующе поднимает брови: «Марина, что за поведение, ты уже большая девочка!»

Я быстро привыкла к тому, что по жизни являюсь априори взрослой. И привыкла к нашим поездкам в Сочи. Но в этом году родители дружно решили: никаких фестивалей, ребенок готовится к вступительным экзаменам, надо сосредоточиться перед предстоящими испытаниями. «Не хватало еще, чтобы ты с треском провалилась!» – истерила вечно вызывающе красивая мамуля. Журналисты окрестили ее «российской Шэрон Стоун», но мне кажется, что мама намного красивее голливудской кинодивы. «Мариночка, к детям известных родителей всегда особо пристальное внимание. Пожалуйста, постарайся нас не подвести», – тихо говорил папа, ероша светлые, торчащие в разные стороны кудряшки. Мой папка похож на внебрачного сына Пьера Ришара, и в обычной жизни он – тихий, спокойный человек. Но, видя его на съемочной площадке, я понимаю, что под вежливой папочкиной личиной скрывается настоящий монстр, который орет, судорожно размахивает руками и выдает такие трехэтажные нецензурные конструкции, что уши сворачиваются в трубочку.

Итак, на «Кинотавр» мы в этом году не поехали. Мамуля укатила в Минск, где на базе «Беларусьфильма» клепается очередное российское телевизионное мыло. Папка снимает для РТР серьезное историческое кино и неделями зависает в Сергиевом Посаде. А я загораю на крыше, учу письмо Татьяны к Онегину и отрывок из Льва Толстого для творческого конкурса. Вечером ко мне приходят педагоги по бальным танцам и сценическому мастерству. Не знаю, правда, зачем мне репетиторы. Все-таки, как говорится, гены пальцем не выколупаешь, я, похоже, прирожденная актриса. Первый раз снималась еще в пеленках, потом был «Ералаш», а в последние годы я вообще чаще оказывалась на съемочных площадках, чем в школе (поэтому в аттестате у меня ужасные оценки, только за русский язык и литературу не стыдно). Впрочем, репетиторы так репетиторы. Я стараюсь не расстраивать родителей, они и без моей помощи часто оказываются в трясине мрачной депрессии, и тогда дома пахнет вином и сигаретами, мама плачет, отец молча слоняется по комнатам. Творческие люди – они реально такие ранимые…

– Я к вам пишу! Чего же боле? Что я могу еще сказать? – шепчут мои губы, и я невольно забываю о родителях, лете, предстоящих экзаменах.

Пушкин – гений, гений! Сколько лет назад писались эти строки! Простые незамысловатые слова. Только сама душа кровоточит ими.

Ничего больше нет…

Лишь девушка, охваченная пламенем первого чувства.

Лихорадочно стучит сердце, сбивается дыхание, я признаюсь в любви, мечусь от страха к счастью, умираю, воскресаю.

– Теперь я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать. Но вы, к моей несчастной доле…

Солнце, клетчатый плед, запах битума.

Какую-то секунду я недоуменно оглядываюсь по сторонам, а потом понимаю: телефон. Звонит-разрывается.

– Марина, ты где? Мне надо срочно с тобой поговорить!

Марина? Собственное имя и мамин голос окончательно отрезвляют меня, выводят из образа пушкинской Татьяны.

– Мамуль, я как всегда. Сижу на крыше, к экзаменам готовлюсь. Два дня ведь осталось. А в чем дело? Что-то случилось?

– Случилось! – всхлипнула мама. – Марш домой!

Я быстро закидываю книжки в пакет, складываю плед и лечу к окошку, через которое выбираюсь на крышу.

Чердачный полумрак. Никаких подозрительных звуков, только лифт гудит где-то внизу.

Ловко просунув руки через прутья решетки, я щелкнула замком, потом закрыла свой персональный пляж и помчалась вниз по ступенькам.

Еще в прихожей меня едва не сбил с ног отчаянный густой запах валокордина.

О господи! Мама в спальне, зарылась лицом в подушку, рыдает, как ребенок.

– Мамочка, не плачь. Ну все, прекрати! Что, опять очередная морщинка? Давай я позвоню твоей косметичке, она приедет и подколет тебе ботокс. А если тебе какая-нибудь дура-актрисулька сказала, что ты поправилась, то это вообще фигня. Ты у меня стройна, как кипарис.

– Ты думаешь?

Мама перестала всхлипывать и слабо улыбнулась. Говорю же, все актеры – большие дети.

Опять двадцать пять, снова рыдает…

– Мариночка, это ужасно. Я только приехала. Вышла из поезда. И тут ко мне вдруг бросилась цыганка.

– У тебя что-то пропало?

– Нет. Думаю, что нет. Но она… ты бы видела ее глаза, черные, страшные… так и сверкают из косматых волос, чистая ведьма! И она все про меня знала.

– Мать, про тебя все знают малейшие подробности. С нашей желтой прессой это неудивительно. Успокойся.

– Марина, она… это была не поклонница, нет. И я не думаю, что она меня узнала. Она прошла мимо меня… А потом вернулась и сказала, что я замужем, у меня есть дочь, которая готовится к вступительным экзаменам.

Я хмыкнула:

– Надо же, какая проницательность. Да вы с папкой во всех интервью говорите, что я пойду по вашим стопам. И я рассказываю журналистам то же самое.

Мама откинула назад длинные светлые волосы и вздохнула:

– Я думаю, такие люди, как та цыганка, вообще не читают газет.

– Телевизор все смотрят! Мам, что ты расстраиваешься? Ну узнали тебя. Или цыганка оказалась провидицей, в чем я лично очень сомневаюсь. Но все же в порядке!

По щекам мамы снова заструились слезы.

– Ты меня все время перебиваешь. Она сказала, что если ты в этом году не поступишь в институт, то тебя ждет… смерть.

Я натянуто рассмеялась:

– Тогда я буду жить вечно. Мне кажется, что даже если я завалю все экзамены, меня все равно зачислят. С одной моей фамилией место в списке студентов мне обеспечено. Мамуль, а ведь я же еще и талантливая!

Я утешала маму, но на душе у меня скребли кошки. Актриса – она сейчас утрет Ниагару слез, сделает освежающую маску и вечером будет ослепительно улыбаться со сцены театра. Но только я знаю, что еще долго мамуля будет переживать всю эту историю. Актеры – очень суеверные люди. Мама боится черных кошек; сходит с ума в пятницу, тринадцатого; никогда не возвращается домой, даже если забыла зонтик, а на улице хлещет проливной дождь. А тут – цыганка, предсказание, да про любимую доченьку…

– Мамка, а хочешь, я за мороженым сбегаю? – пробормотала я, с тревогой вглядываясь в огромные мамины глазищи. В них кипел совершенно непонятный мне ужас… – Или за тортиком? Хочешь торта?

– Мороженое. Фруктовое. Смотри не перепутай, а то схватишь шоколадное, лишние калории мне ни к чему. И возьми ключи – я приму душ, а потом сделаю огуречную маску. Не идти же в театр с такими отеками.

– Мама, – я старалась говорить максимально уверенно, – все будет хорошо. Цыганка та – полная дура. Я без проблем сдам экзамены.

– Действительно. Но по мороженому мы с тобой все равно слопаем. Сколько той жизни! У тебя деньги есть?

– Я все на книжки потратила. Полное собрание Довлатова, я его обожаю…

Ворча, что дома уже повернуться негде из-за моих книг, мама соскользнула с постели, достала из сумочки пару купюр и, отвернувшись к окну, начала стягивать коротенькое джинсовое платьице.

Честно говоря, не знаю, почему мамуля все время придерживается диеты. У нас один размер, и иногда мы заимствуем друг у друга брючки и футболки. Но на всякий случай мамочка не дает ни малейшего шанса даже небольшой складочке испортить свою тонюсенькую талию.

Конечно, я выиграла в забеге к душу. Но мамуля абсолютно не расстроилась. Она едва успела заварить себе травяной чай (никакого ароматного «ерл грей», который я так обожаю, а кофе – это вообще с точки зрения мамки злейший враг лица), как я уже успела ополоснуться, надеть свежий топ и выскользнуть за дверь.

Почему-то летом с моих губ не сходит улыбка.

Как же я люблю эту жару, раскаленный дрожащий воздух, сочную зелень! Не знаю, почему некоторые люди ворчат из-за духоты или яркого солнца. У меня зимой такое чувство, что я сплю, а не живу. Только лето наполняет меня силами, планами, идеями и таким бесшабашным легким счастьем. Конечно, теперь я вынуждена готовиться к экзаменам. Но это не так обидно, как с утра до вечера проводить летние деньки на съемочной площадке. По крайней мере, пусть и обложившись книгами, я могу загорать…

Дальнейшие события произошли в считаные секунды. Я даже толком не успела ничего сообразить.

Впереди уже виднелся магазинчик, в котором мы всегда покупаем продукты. Но вдруг возле кромки тротуара притормозила машина. Это уже потом я поняла, что с пассажирского сиденья выскочил парень и рывком бросил меня в салон. А в первые секунды я просто никак не могла осознать, как же очутилась в чужой машине…

* * *

– Рыжая, ты неотразима! Вот смотрю я на тебя и жалею, что в жены не взял!

Судмедэксперт Наталия Писаренко только хмыкнула на замечание своего соседа по кабинету. Достав из пакета белоснежный отутюженный халат, она, нимало не смущаясь восторженного взгляда Вадима, расстегнула блузку, повесила ее на спинку стула, быстро набросила халатик, потом стащила легкие льняные капри. И, поправив россыпь огненных локонов, хмыкнула:

– Жалеешь ты, алкоголик старый! Тебе бы не жениться – с водкой завязать для начала. И вообще, меня нервирует твоя девка!

Наталия кивнула на шкаф, где красовалась голова манекена в белоснежном парике, и саркастично заметила:

– Вечно ты всякую дрянь на работу притащишь!

– Ничего она не дрянь. Она моя любимая женщина. Идеальная! Все время молчит и улыбается.

Наталия уже собиралась ехидно напомнить, что, когда слегка выпивший Вадик гулял со своей «женщиной» по морговским коридорам, впечатлительная барышня-следователь, решив, что эксперт мило беседует с настоящей человеческой головой, рухнула в обморок. Но коллега издал такой горестный вздох, что Писаренко прикусила язык. Видимо, бодун – штука тяжелая, на Вадике лица нет. Ему бы дома валяться, рассол хлебать. А сейчас придется – вперед и с песнями – к секционному столу, где, может, предстоит вскрывать трупов десять-пятнадцать. Сейчас же лето. А эксперты – тоже люди и ужом вертятся, норовят в солнечные деньки оказаться не в секционной, а на пляже. А тем, кто не успел и опоздал с заявлением на отпуск, приходится отдуваться по полной программе. Летних каникул в морге, увы, не бывает. К валу криминальных трупов летом добавляются утопленники (хорошо, если «свеженькие», а то привезут гнилых да зеленых, даже у привычных ко всему экспертов от вонищи голова кругом). Впрочем, хрен редьки не слаще – зимой народ особо не тонет, зато обмораживается. Так что покой здесь только снится…

– Ну что, пошли работать? – Наталия подхватила кряхтящего Вадима под руку и, стараясь отворачиваться, чтобы вдохнуть воздух (перегаром несло жутко), вытащила коллегу из кабинета. – Да что ты еле ноги передвигаешь?

– Устал…

– Пить надо меньше!

– А как не пить?! – пошатываясь, простонал Вадим. – У меня вчера дежурство было. Посреди ночи поехали на Москва-реку, сказали, утопленник. Приехали – елки-моталки, аккурат посередине реки лежит, зацепить и к берегу подтащить нереально. Следовательша молодая, плачет: «Я в воду ни ногой, трупов боюсь». Криминалист водичку попробовал – а она холодная. «Не полезу, – говорит. – Простужусь, а у меня ребенок маленький. Давай, Вадик, ты у нас одинокий, плыви, попутного ветра, старик». А вода ледяная! Прикинь – на улице жара, а река холодная.

– Так жара всего пару дней. А до этого дожди были. И что, ты полез за утопшим? – поинтересовалась Наталия, кивая знакомым санитарам, уже развозящим на тележках трупы по секционным. – Искупался?

– Полез! А что было делать? Но блин, когда я, замерзший как собака, приволок труп к берегу, знаешь, что оказалось? Что это манекен! Пластиковый! Я еще в реке понял, что «тело» какое-то очень уж твердое. Окоченение окоченением, но не до такой же степени!

Наталия рассмеялась:

– Везет тебе на манекены! А как он там оказался?

– Учения были у спасателей вроде. Манекен течением унесло, они его искать не стали. А ночью бдительные граждане «тело» в воде заметили и в милицию позвонили. Так что я просто должен был после такого согреться!

Когда Наталия вошла в секционную, игравшая на губах улыбка сразу же погасла.

Твою мать! Несложно догадаться, что вот этот изрезанный на кусочки мужчина ждет именно ее… Другие-то эксперты – Писаренко прищурилась, разглядывая работающих коллег, – выбрали себе трупы поприличнее, здесь огнестрел, всего одна дырка; там скоропостижка, похоже, внешних повреждений на теле вообще не видно. А вот этот «бефстроганов», где одно описание ран придется полдня делать, – конечно же, опоздавшей на работу Писаренко.

Покрутив пальцем у виска (санитар, дурачок, уже с пилой к черепу метнулся. Видать, из новеньких, еще не знающих, что перед вскрытием надо описать внешние повреждения, а это дело долгое с таким количеством ранений), Наталия подозвала лаборантку. И, измеряя многочисленные порезы, задиктовала результаты наружного исследования.

– Бедный… Кто ж его так? – пробормотал переминающийся с ноги на ногу санитар.

Наталия недоуменно покосилась на парня. Точно, новый – вон какая рожа зеленая, не привык, мутит еще. И нашел кому сочувствовать – труп хоть и изрезанный, а все равно видно: руки, плечи, пальцы – все в наколках. Бандюган чистейшей воды, наверное, не поделил чего-то с дружками. Чего таких жалеть? Вот вчера был подросток, которого наркоманы за пару сотен убили, – того жалко. По глупости погибших когда доставляют – тоже сердце сжимается. Может, классик знал, что говорил, кирпичи, дескать, ни с того ни с сего на голову не падает. А только здесь, в морге, дико видеть двадцатилетнюю девчонку, которой куском трубы полчерепа снесло.

В кармане халата Наталии запиликал сотовый, но эксперт, перекрикивая мелодию, продолжила диктовку.

Знаем мы это дело. Наверное, следователь уже трезвонит. С риторическим вопросом – не мог ли потерпевший сам себе нанести эти условные 153 ножевых ранения. Это ведь только в книгах следователи все из себя такие герои, которых хлебом не корми, дай только преступника изловить. А в реальной жизни эта братия эксперта до полуобморочного состояния доведет, пытаясь найти причину, чтобы дело уголовное не возбуждать. Чего следователи только не придумывают, чтобы свою работу не делать, – и самостоятельно неоднократно напоровшиеся на нож покойники, и якобы самоубийцы, изрешетившие себя пулями. Хотя… как-то слишком уж долго заливается телефон.

Стянув уже чуть испачканные кровью перчатки, Наталия достала мобильник. Когда она увидела высветившийся на экране номер, ее брови изумленно шевельнулись.

Этой-то что надо? Актриса Екатерина Воронкова. Был период, жили в одном доме. Потом актерско-режиссерская семья перебралась в квартиру попросторнее, уже года три ни слуха ни духа, как говорится, не было.

– Наташа, это ужасно. Марина пропала! – запричитала, всхлипывая, Воронкова. – Она за мороженым пошла, два шага от нашего дома. И до сих пор не вернулась, мобильник отключен.

– Кать, не истери, – посоветовала Наталия, краем глаза наблюдая за работой коллеги. Похоже, смерть лежащей на соседнем столе женщины наступила от миокардиодистрофии с развитием острой сердечной недостаточности и отека легких. – Что, девочка загулять не могла?

– Не могла! У нее экзамен послезавтра, она готовилась!

– Кать, она, может, просто подругу встретила. Или решила поехать в институт что-то узнать. Успокойся! Марина – очень серьезная девочка, и ничего экстраординарного с ней произойти не может. Ты только в милицию не беги. Они все равно заявление не примут.

– Знаю. Я уже звонила участковому. Он сказал, что только через несколько дней начнет искать. А у меня спектакль вечером. Не знаю, что делать, места себе не нахожу. Слушай, помоги нам! Мне больше не к кому обратиться! Вася на съемках. Да и толка от него ноль, он сам только голову пеплом посыпать в таких ситуациях может.

– Иди в театр. Успокойся. Что я, Маринку не знаю?! Кать, ты меня извини, но ты какая-то сумасшедшая! Чуть что – сразу паникуешь.

Чем больше Наталия успокаивала бывшую соседку, тем больше та расстраивалась.

Нехорошие предчувствия.

Страшное предсказание жуткой цыганки.

И вообще, сколько вокруг криминала сегодня!

Голова у Наталии стала просто раскалываться, и она не выдержала, перебила излияния соседки:

– Кать, у меня работы выше крыши. Позвони мне после спектакля, когда ты найдешь свою дочку и тебе самой будет смешно от своей истерики!

Эксперт сунула телефон в карман, достала новую пару перчаток и сразу же забыла о странном звонке.

«Отстреляться» со вскрытиями в первой половине дня не получилось. До самого вечера не было никакой возможности выйти из секционной. Наталии казалось, что это все никогда не закончится – новое тело, диктовка, изучение органокомплекса, забор жидкостей и тканей для лабораторных исследований.

А оформлять экспертизы? Или просто перекусить, в конце концов, что, эксперты не люди?..

Но когда Наталия наконец опустилась на сиденье своего автомобиля, предвкушая скорое возвращение домой и поедание обеда вкупе с ужином (у мужа выходной, он уже, наверное, картошечку пожарил, а какие у Леньки отбивные получаются – м-м-м, пальчики оближешь), на экране сотового вдруг высветился номер Воронковой.

– Марину похитили. Мне только что звонили похитители. Они сказали, что убьют девочку, если я пойду в милицию. Что делать? Что делать? – рыдая, стонала Катя. – Почему именно моя дочь? Почему она?

Наталия вздохнула.

Милиция? Было бы смешно, если бы не было так грустно. Ближе к вечеру в морг привезли кучку костей, изъеденных кислотой. К ним прилагались отрезанные мужские половые органы, даже еще без следов гнилостных изменений. Похоже, какой-то маньяк просто оскопил жертву, а потом уничтожил тело, за исключением гениталий. И какой вопрос адресовал следователь на разрешение эксперту? «Могут ли обнаруженные кости принадлежать животному?» Да сами они… животные! А ведь начальный курс анатомии проходили, отличать человеческие кости обучены. И мужской член, опять-таки, идентификации помогает. Но, похоже, в следственных отделах сами костьми лягут – только бы задницу от стула лишний раз не оторвать…

Смогут ли менты найти пропавшую Маринку? Вопрос спорный. Только одно очевидно – никакого доверия к ним нет. Кто-нибудь – не участковый, так опер или следователь – обязательно даст знать репортерам. Пропажа ребенка известных родителей – горячая тема для любой газеты. Криминальные репортеры такую информацию щедро оплачивают. Нет, шила в мешке не утаишь, слишком высок риск, что поднимется шумиха в СМИ. А если похитители убьют Маринку, ответ будет один: «Мы старались, делали все возможное, но мы же не боги…»

Нет, не надо. Жизнь ребенка – это слишком высокая ставка, проигрыша в этой опасной игре, которую затеяли преступники, быть не должно.

– В милицию не ходи. Я скоро приеду, – устало выдохнула Наталия и завела двигатель.

* * *

«Не сказать, чтобы наша творческая интеллигенция особо роскошествовала, – решила Наталия, подъезжая к обычной панельной многоэтажке на Каширском шоссе. – Впрочем, конечно, в сравнении с прежней квартирой тут жилье попросторнее. В нашем доме семья Воронковых жила в «двушке», а Марине всегда хотелось свою комнату…»

Припарковав машину, Писаренко прищурилась, разглядывая номера подъездов, и бегом направилась к нужному.

На душе скребли кошки.

Воронковы – приличные, отзывчивые люди. Трудяги, каких свет не видывал. Марина – умница. И вот – такая беда…

Даже горе, выбелившее лицо Кати, не сумело испортить красоты актрисы.

Сбрасывая босоножки, Наталия невольно залюбовалась огромными голубыми глазищами, высокими кошачьими скулами, копной длинных светлых волос.

Похоже, Катерина находилась под воздействием успокоительных препаратов. Ни слезинки уже не было в ее глазах. Она прошла на кухню, села на диванчик и безучастно, как робот, приступила к рассказу:

– Похитители позвонили чуть больше часа назад. Разговор был коротким. Они сказали: «Не волнуйтесь. Марина у нас». Я, конечно, сначала онемела, вообще не понимала, о чем мне говорят. Потом стала орать: «У кого это у нас?!» Эти ублюдки не стали ничего отвечать на этот вопрос. Следующие предложения: «Ребенка вам вернут через пару недель. Но если вы пойдете в милицию, Марина умрет». Все. Положили трубку.

Невольно разглядывая симпатичную посуду и хитрую кухонную технику (Катя сама, кажется, ничего не ела вообще, но готовить обожала и мужа с дочерью кормила на убой, когда время позволяло), Наталия забарабанила пальцами по столу.

Похоже, все не так уж и плохо.

Есть одна очень важная деталь.

Похитители не сказали ни слова про выкуп.

Конечно, может быть, они потом еще перезвонят. Но все-таки полтора часа – достаточный срок для того, чтобы добраться до другого таксофона и заявить о том, сколько требуется денег. Это не тот вопрос, про который можно забыть…

– Голос был мужским? – поинтересовалась Писаренко и уточнила: – Про выкуп ведь не говорили, я правильно поняла?

– Про выкуп? Нет… Я даже не сообразила. А ведь точно – людей похищают для выкупа! Голос – мужской, приглушенный. Слышимость была не очень хорошей. Я невольно подумала, что этот урод из подвала звонит, где он держит мою бедную доченьку… Я разговаривала – если эти пару секунд можно назвать разговором – только с одним мужчиной. Но он говорил «у нас». И я решила, что похитителей несколько.

– Кать, а ты не могла кому-нибудь очень сильно насолить? Ты или Вася? Вспомни, кому вы дорогу перешли!

– Ты думаешь, Марину похитил кто-то из наших? – актриса вскочила и нервно заходила по кухне. – Наташ, ты ведь знаешь киношную среду. Серпентарий единомышленников. В глаза улыбаются, за глаза в лучшем случае шипят или подлянку подкладывают. Конечно, мой муж другим режиссерам как кость в горле. Денег в кино поменьше стало, кризис, многие без работы сидят, а Вася всегда востребован, постоянно при деле. Меня, конечно, уже давно безо всяких кастингов приглашают. Но таких актрис тоже несколько десятков. Да я сама часто думаю: «Почему позвали не меня, а ее, она же старая вешалка». Так что конкуренток у меня более чем достаточно. Но похищение ребенка… Мне кажется, это что-то запредельное!

– То есть явных конфликтов с коллегами не было? И угроз тоже?

– Нет.

– А если поклонники? Среди твоих поклонников есть психопаты, которые способны на такой поступок?

Катя растерянно пожала плечами:

– Не знаю. До недавних пор ничего такого не случалось. Мне поклонники цветы дарят и плюшевые игрушки. Очень мило с их стороны, я радуюсь таким знакам внимания. А если замуж зовут… то как-то без угроз… Дескать, я вас, конечно, не достоин, но если вам одиноко, то буду рад стать вашим спутником жизни… Мне кажется, все в рамках приличия. Впрочем, последний раз мне такое письмо пару лет назад приходило. Не связано это с похищением Маринки, я чувствую, не связано. Вот только если?.. Впрочем, нет, глупости. Не стоит даже думать об этом. Вечно я напридумываю всякой ерунды.

– Вот с этого места попрошу поподробнее! – Наталия перегнулась через стол, выхватила из губ актрисы сигарету и ловко ее сломала. – И не надо забивать свои легкие никотиновыми смолами!

Воронкова кивнула на дверь:

– Пошли к Маринке.

Наталия послушно последовала за приятельницей, вошла в просторную идеально убранную комнату и невольно вздохнула. Личные апартаменты девочки выглядели очень уж серьезно – книги, велотренажер, современный ноутбук с большой диагональю, репродукции Ван Гога на стенах.

– Комната твоей дочки похожа на рабочий кабинет хронического зануды, – заметила Писаренко, подходя к полке с фотографиями.

– Что ты, она совсем не зануда. Просто ей нравится учиться, развиваться, думать. Но иногда она ходит в ночные клубы. И мальчик у нее есть.

Наталия взяла фотографию, на которой Марина, счастливо улыбаясь, прижималась к высокому симпатичному брюнету лет двадцати пяти.

– Этот, что ли? Ничего так. Со вкусом у девочки все в порядке.

– Витя – очень хороший. Но…

Наталия вопросительно вскинула брови, и Катя развела руками:

– Раньше Витя встречался с Марининой подругой Настей. На вот, смотри, – Воронкова вытащила с полки альбом, зашелестела страницами, – вот Настина фотография. Обычная простая девушка. А Маринка…

Эксперт понимающе кивнула. Дочь – полная копия своей матери. Внешность оглушительно красивая. Не потерять голову и от Кати, и от Марины невозможно. Красота Кати Воронковой, кстати, стала одной из причин, по которой в свое время очень уж активная дружба семьями не сложилась. Пусть бабская глупая ревность – но провоцировать мужа к сравнению не в свою пользу отчаянно не хотелось… И вот Марина увела мальчика у подруги. Или – что намного вероятнее – он сам ушел. Все-таки Катина дочь – девушка очень воспитанная, и вряд ли бы она, даже влюбившись, стала ставить подруге палки в колеса. Только барышням с таким лицом и роскошной фигурой, как у Марины, и не надо ничего делать, они получают все, что захотят, и совершенно без лишних усилий…

Словно бы подслушав мысли Наталии, актриса сказала:

– Витя увидел Маринку случайно. Настя живет в соседнем подъезде, девочки учатся в одном классе, и вот как-то они столкнулись… Мариночка от меня ничего не скрывает, всегда всем делится. Дочка сразу мне призналась, что парень Насти ей очень понравился, что ей по этому поводу стыдно. Но если Маринка страдала молча, то Витя все высказал Настене прямо в лицо. Настя поссорилась и с Мариной, и с Витей. И ты представляешь, Марина, хотя и влюбилась по уши, с Витей даже говорить не желала, трубку бросала… Я думаю, если они и начали встречаться, то только потому, что Настя проявила какую-то не по годам удивительную мудрость. Она сказала, что не хочет терять ни друга, ни подругу, и если так все сложилось – то, несмотря на собственную боль, она все-таки рада счастью своих близких людей… Моя Маринка – идеалистка. Она ей поверила и все говорила мне, какая Настя замечательная.

– А ты поверила?

Катя покачала головой:

– Не совсем. Мне кажется, у Насти практичность взяла верх. Она ведь, как и Марина, в театральный собирается. Мы свою дочь толкать не будем, сама поступит, и сплетни лишние не нужны. Но за Настю мы планировали похлопотать. Господи, неужели это она? Но мне же звонил мужчина!

Какую-то долю секунды Наталии казалось, что актриса ее разыгрывает, что взрослый человек просто не может не предположить возможность сговора.

Но в глазах Кати отражалось такое искреннее недоумение, что Писаренко решила оставить последнюю реплику без ехидных комментариев и попросила:

– Знаешь что, позвони Насте, предупреди, что я сейчас к ней зайду. Хочу с ней побеседовать. Очень уж меня смущает ее не по годам развитая философская мудрость… Я к тебе, Катерина, прекрасно отношусь. Но если бы ты моего Леньку увела, я бы все космы тебе повыдергивала! Не верю я в искренность женской дружбы после того, как подруга твоего парня уводит…

* * *

– Проходите в Настюшину комнату. Она сейчас в ванной уберет и подойдет. Знаете, Карвина после прогулки помыть – это только полдела, потом еще ванную оттирать приходится. Шерсть длинная, собака встряхнется – и плитка, зеркала, все в брызгах…

Наталия краем уха слушала причитания Настиной мамы по поводу коварства пса, удравшего на помойку и перепачкавшегося с ног до головы, и все не могла оторваться от рыжего лохматого красавца породы голден-ретривер.

Карвин сразу признал в эксперте истовую собачницу, протянул влажную лапу, принес любимую игрушку, а потом просто ткнулся рыжей мордой в колени Наталии и блаженно закрыл глаза. Видимо, это означало одно – гладь меня! Других дел у людей, с точки зрения Карвина, похоже, вообще быть не могло. Эти двуногие создания, конечно, предназначались только для одного – оказывать знаки внимания красавцу Карвину.

«Даже если бы Настя хотела, она не могла бы меня расположить к себе больше, – досадовала Писаренко, почесывая ретривера за ушами. – Я обожаю собак. И мне всегда казалось, что люди, у которых есть псы, просто не могут быть плохими. Но, похоже, в любом правиле бывают исключения».

Оторвавшись наконец от разомлевшего песика, Наталия прошла в комнату и с любопытством осмотрелась по сторонам.

Постеры, ярко-розовая майка, висящая на спинке стула, стопка глянцевых журналов возле дивана – что ж, по крайней мере хоть Настя интересуется тем же, что и девчонки ее возраста.

Заметив, что лежащий на столе ноутбук не выключен, а просто переведен в ждущий режим, Наталия, с опаской посмотрев на дверь, метнулась к столу, быстро щелкнула по клавишам.

Компьютер ожил, но… Почему-то шарить по папкам уже не хотелось. Даже по заставке в общем и целом все было совершенно понятно. Похоже, размещенный на рабочем столе снимок был сделан, когда Настя еще встречалась с Виктором. Если абстрагироваться от произошедшего, красивая фотография: невысокая русоволосая девушка в объятиях двухметрового брюнета выглядит такой хрупкой; сливаясь в поцелуе, они оба закрыли глаза; сумасшедшая энергия, кажется, заполняет все пространство возле обнимающейся парочки…

Как ведет себя девушка, когда ее бросает парень? Наверное, логично избавиться от всех его мелких подарков вроде плюшевых сердечек и статуэток, удалить фотографии, стороной обходить культовые места вроде кафе или скамеек, где говорились, как когда-то казалось, важные вечные слова. Уходя – уходи. Нечего травить себе душу, постоянно напоминая об утраченной любви. Оглядываясь назад, невозможно идти вперед – это же так очевидно.

А тут, у Насти, – фотография бывшего счастья на рабочем столе ноутбука. Школьникам и студентам приходится жить в компьютере, они пользуются такой техникой очень-очень часто. Поэтому Настя смотрит на заставку рабочего стола множество раз в день.

О чем это свидетельствует?

Да все яснее ясного!

Она не смирилась.

Она хочет его вернуть.

Она никакая не мудрая… а очень мстительная… и месть действительно – такое блюдо, которое должно подаваться холодным. Настя просто решила не пороть горячку, а все как следует обдумать.

Все рассчитано правильно. Витя ведь никогда не узнает, что Марину похитили. Катя напугана возможной оглаской, преступники угрожали убить Марину, если будет обращение в милицию… А через несколько недель безо всякого выкупа девочку якобы вернут… Конечно же, мать не станет рисковать собственной дочерью и не будет посвящать ее кавалера в подробности произошедшего.

Что получается при таком раскладе?

Ловко убиты два зайца!

Сердце Вити разбито – подруга куда-то исчезла, не посчитав нужным что-либо объяснить. В каких случаях так происходит? Когда появляется третий, далеко не лишний, а раз так, кто-то должен уйти, и этот кто-то – Витя, но такие объяснения всегда очень тяжелы. Кинематографические шедевры про сбежавших невест – характерное тому подтверждение. Но тут как раз подоспеет верная, преданная Настя со своими утешениями. Вернуть парня, который уже когда-то был твоим, при таком раскладе проще простого.

И второй аспект: все знают, конкурс при поступлении в творческие вузы огромный. Но на самом деле он, конечно, еще в несколько раз выше объявляемой сумасшедшей цифры. Катя говорит, что не будет помогать дочери при поступлении. Но кто «завалит» дочь известной актрисы и знаменитого режиссера? Это же все – один круг, и кому-то может понадобиться помощь, протекция, никто не решится портить отношения с Воронковыми. И таких актерских дитяток всегда поступает очень много! Так что Насте даже при получении поддержки Воронковых могут просто отказать – потому что несчастных пятнадцать мест уже заняты прямыми отпрысками нужных людей. А если Марина сходит с абитуриентской дистанции – Настя явно в выигрыше. Одним потенциально свободным местом все-таки становится больше. И поддержка Воронковых опять-таки не теряется…

Девочка все рассчитала правильно. При благоприятном раскладе никто никогда не узнает о ее причастности ко всей этой истории. Она особо ничем не рискует, она рассчитывает всех переиграть.

Что ж, надо все-таки посмотреть, что за информация у нее в ноутбуке…

Наталия щелкнула по иконке «Мой компьютер», выбрала наиболее заполненный диск из всех имеющихся, и… Первое, на что наткнулся ее взгляд: папка «Письма Вите».

«Милый Витенька. Я не могу говорить тебе всех этих нежных слов, которые до сих пор являются моими мыслями, моим дыханием. Но я ведь могу писать тебе, правда? Мне все равно, что ты никогда об этом не узнаешь. Наверное, мне даже уже не важно, где ты, с кем ты. Для меня ты всегда находишься только рядом со мной. Мы с тобой переносимся в прекрасное чудесное место. Там всегда лето, поют птицы, все наполнено ароматом цветов и свежей травы. Там бегают наши дети. Там никуда не надо торопиться и ничто не отвлекает нас друг от друга. Там я всегда могу прикасаться к тебе, целовать тебя. И мне все равно, что эта прекрасная страна является всего лишь моей фантазией. Для меня она более настоящая, чем реальные унылые дни, наполненные болью и страданием. Просто дни без тебя…»

– Вам никто не говорил, что лазить по чужим компьютерам нехорошо?

От неожиданности Наталия вздрогнула. Она быстро обернулась и увидела невысокую русоволосую девушку. Если бы ее взгляды превратились в молнии – вокруг бы все уже запылало.

– Я думаю, что лазить по чужим компьютерам – это ничуть не хуже привычки незаметно прокрадываться в комнату.

– В свою комнату! В свою собственную комнату! – гневно заметила Настя и вдруг метнулась к дверному проему, закричала: – Карвин, фу! Место!

– Гав-гав-гав! – возмутился разбалованный пес и, не обращая внимания на команды хозяйки, попытался протиснуться мимо девушки.

Он радостно сопел и вилял хвостом. Ведь ясно же – в комнате Насти находится чудесная гостья, которая умеет так классно чесать за ушами. Она еще не видела этой черной мохнатой игрушки. Сначала Карвин подразнит гостью странной волосатой штукой, а потом положит голову ей на колени. Только вот Настя ничего не понимает! И сама с ним не играет уже давно, и другим не позволяет!

– Гав! – снова выдал пес.

Наталия спокойно заметила:

– Настя, да хватит вам толкать собаку. Я вас уверяю, что уже рассмотрела черный парик во всех подробностях. Я сначала не поняла, почему вы так занервничали. Но потом вспомнила, что Катя мне рассказывала сегодня про какую-то цыганку со страшным предсказанием. Это были вы? Тогда вас можно поздравить, у вас явные актерские способности. Это же надо, так одурачить и до смерти перепугать одну из самых профессиональных актрис в нашей стране! Я думаю, теперь Карвин все-таки может войти…

– Я сама знаю, что может делать моя собака, – огрызнулась Настя. – Если вы заявились сюда, чтобы шарить в моем компе, выдвигать глупые обвинения и давать советы насчет Карвина, то ваша миссия, я так понимаю, уже выполнена? У меня нет никакого желания с вами общаться!

– Потерпите немного. Я только хочу сказать, что знаю все о вашем плане. И я собираюсь пойти в милицию. Вы зашли слишком далеко. Я просто не позволю, чтобы с Мариной что-то произошло. Поверьте, это в ваших интересах – просто сказать мне, где ваши сообщники прячут Марину…

Весь вид Насти выражал холодное презрение. Закатив глаза к потолку, девушка пробормотала:

– Говорят, мудрость приходит с годами. Но это тот самый случай, когда возраст пришел один! Или в компании старческого маразма!

– Огрызайтесь сколько хотите. – Наталия расстегнула висевшую на плече сумочку, достала удостоверение в красной, как и у сотрудников милиции, корочке. – Я вас уверяю, что нам будет очень легко вывести вас на чистую воду. А парик, – Писаренко сурово сдвинула брови, пугать так пугать, – я изымаю на экспертизу!

Карвин послушно разжал пасть. Хотя по его расстроенной морде явно читалось: как жаль расставаться с такой классной штуковиной…

Наталия с треском захлопнула за собой дверь, спустилась вниз на несколько пролетов, а потом присела прямо на ступеньки.

Грубо все получилось. Все карты раскрыты. Если у Насти окажутся крепкие нервы и она просто не станет пороть горячку и разыскивать своих подельников – то, наверное, действительно придется обращаться в милицию. Только…

Мысли внезапно оборвались. Наталия вдруг услышала, как хлопнула дверь квартиры – судя по звуку, возможно, именно Настина. А потом раздался возбужденный детский голосок:

– Витя, послушай, все осложнилось. Я даже вот из дома вышла, чтобы с тобой переговорить, боюсь, мама услышит. Короче, ко мне только что приходила какая-то тетка. Она что-то подозревает. Нам надо перепрятать Марину, дача моих родителей – это слишком рискованно. У меня такое чувство, что эта тетка все знает. Что значит – у тебя нет машины? Тогда надо найти! Тетка пошла к ментам, нельзя терять времени!

Витя…

Дача ее родителей…

Когда Настя вернулась к себе, Писаренко сразу же достала сотовый телефон.

– Катюша, все в порядке, – затараторила она. – Я думаю, что скоро найду девочку. Подскажи мне адрес дачи Настиных родителей. Нет, прямо у Настиной мамы не спрашивай. Да, лучше позвони соседу…

* * *

Она ничуть не изменилась за то время, что я ее не видела.

Те же рыжие волосы, ехидная улыбка, проницательный взгляд.

Помню, в детстве мне всегда было не по себе от ее взгляда.

Наталия просто здоровалась со мной, а мне казалось, что она все знает про вырванную из дневника страницу и про то, как я дописала напротив своей фамилии в школьном журнале хорошую оценку…

Конечно же, она сразу поняла, что никто меня не удерживает насильно.

Я так понимаю, прежде чем войти в дом и устроить тут последний день Помпеи, она наблюдала в окно, как я спокойно перемещаюсь по комнате, смотрю телевизор, пользуюсь телефоном…

– А ну рассказывай, что все это значит? Ты хотя бы о матери подумала! На ней лица нет! Ты понимаешь, что есть вещи, которыми шутить нельзя! – орет Наталия. Устав, она безошибочно находит кухоньку, я слышу, как звякают чашки и льется вода. Потом Писаренко кричит еще громче: – Мне больше делать нечего, как тебя, поганку, разыскивать! Я сегодня весь день не жрамши, то трупы, то пропажа вот такой засранки, как ты. А теперь давай, все четко и по пунктам, как в армии: что произошло? Я с тобой разговариваю, между прочим!

Честно говоря, я совершенно не знаю, что ей сказать.

Она в принципе мне нравится, даже с учетом того, что из-за нее весь мой план полетел в тартарары, и Наталия орет так оглушительно, что у меня звенят барабанные перепонки. Просто эта женщина – из моего детства. Там было мало людей. Мама на съемках, папа на съемках. У меня никогда не было няни, родители со спокойным сердцем оставляли меня одну. Я умела поддерживать порядок, жарить картошку, не спускать сразу все деньги на мороженое. Может, они считали, что этого достаточно для такой самостоятельной девочки? Только вот не общаться ни с кем я так и не научилась. Сначала во время отсутствия родителей ко мне часто заходила бабушка. Как я радовалась! Бабуля терпеливо выслушивала все мои детские обидки. «Я вот вырасту и тоже уеду. А маме с папой будет грустно, они станут плакать и говорить: «Марина, вернись!» А я все равно не приеду», – озвучивала я бабуле план моей яростной детской мести. Только потом бабушка умерла, и разговаривать стало не с кем.

Меня спасали книги. Я приходила из школы и, наскоро пообедав, ныряла в очередной том. Мушкетеры и Анжелика, Раскольников и Пьер Безухов, герои Золя, Бальзака, Мопассана… Все это – мое детство, мои друзья. Чем старше я становилась – тем больше удовольствия начинали доставлять мне книги. Для меня чтение уже не было просто способом проведения времени. Я училась отмечать красоту стиля, богатый лексикон, знание писателем психологии или безудержный полет фантазии. Весь этот мир казался мне настоящим и искренним. В отличие от актерского, наигранного, искусственного, фальшивого.

В пятнадцать лет я поняла, что, несмотря на то, что я могу стать актрисой, мне меньше всего на свете хочется заниматься этим делом. А больше всего тянет работать с книгами. Филфак, литературный институт – я готова поступать куда угодно, лишь бы мне разрешали вдоволь копаться в моих любимых книгах. Но вот родители… Они продумали мою жизнь до мелочей, они не сомневались в том, что я должна поступать в театральный. Я еще пачкала пеленки, а они уже мечтали о том, как я буду покорять зрителей. Это была такая напоенная соками мечта, такая непоколебимая уверенность, это разрослось до Джомолунгмы, и дух захватывает, и серебристый снежок вершины цепляется за облака. Кто я против этой горы? Никто. Глупый, ничего не соображающий ребенок. Несмышленая девица. Родители лучше знают, что надо их детям. Потом еще сама благодарить буду…

Впрочем, я никогда не обсуждала эту тему с родителями. Хотя уверена, что они сказали бы именно такие слова.

Я очень люблю своих мамку и папку.

Но даже ради них я не могла получать эту ненавистную профессию. Наверное, правду говорят: гены пальцем не выколупаешь. Снимавшие меня режиссеры, коллеги-актеры, даже собственные родители – никто не подозревал, как меня тошнило от всего этого действа. Только один аспект меня радовал – с гонораром можно отправиться в книжный магазин и там ни в чем себе не отказывать…

Конечно, иногда я думала – а может, все-таки попробовать побороться? Ну не звери же они, в конце концов, не будут насильно меня тащить на экзамены. Все это так, но… Мама никогда не разрешала мне носить рваные джинсы с бахромой – настоящие леди ведь всегда одевают платья. То, что я не хотела быть леди, то, что это она решила, будто мне надо становиться леди, – мамулю волновало мало. А папка купил мне не «Макбук», а «Сони-Вайку». Якобы потому, что «Сони» на винде, а с ней совместим весь софт. Но мне были не нужны ни софт, ни винда, ни «Сони» – я хотела попробовать изучить именно макос, но папка все, конечно же, знал лучше меня.

Если они ни разу не уступили в мелочах – они разве окажутся сговорчивыми по более серьезному вопросу?..

Мой план сформировалася еще в прошлом году. Я поняла, что не поступить в театральный я смогу по одной причине – пропуск всех экзаменов. И, кстати говоря, в этом ничего страшного, так как и на филфак, и в литературный институт экзамены сдают позже.

То есть надо где-то перекантоваться две недели… И сформировать у родителей стойкое убеждение, что если я пропущу год и не поступлю хоть куда-нибудь – то со мной случится что-то страшное и ужасное. И будет год обучения в вузе, который мне интересен. Мне, а не родителям! А потом я еще что-нибудь обязательно придумаю…

Ближе к вступительным экзаменам я все рассчитала с дотошностью полководца, планирующего операцию.

Настя в образе цыганки сделает моей мамуле страшное предсказание, из которого станет ясно, что, если я в этом году никуда не поступлю, мне кранты.

Витя возьмет у друзей машину и меня похитит. Это надо на тот случай, если вдруг родителям придет в голову попытаться меня искать. Пусть найдут свидетелей «похищения» и поймут: все очень, очень серьезно.

А перекантоваться можно на даче у родителей Настьки. Домик потихоньку разваливается; денег, чтобы чинить его, как объясняла Настя, у родителей нет, вот они туда и не ездят, чтобы не расстраиваться.

Я доверяла Насте и знала, что она меня никогда не подведет. Несмотря на то, что все между нами запуталось: я люблю Витю, Настя любит Витю, а наш избранник любит то меня, то Настю. Впрочем, пролив немало слез, мы дружно решили, что этот аспект всегда будет за скобками нашей дружбы…

Все складывалось удачно.

Я сообщила Насте, каким поездом приезжает моя мама. Подруга в гриме и костюме (парик шикарный, лицо закрывает полностью! А еще мы купили карие линзы без диоптрий, делающие голубые Настькины глаза пронзительно-черными) смоталась на вокзал, напугала мамулю.

Витя, как заправский бандит, взял у друга машину и меня похитил. Вот это стало для меня настоящей неожиданностью, мы договаривались, что он заберет меня завтра, но у владельца машины были другие планы, так что пришлось поторопиться.

Потом Витя позвонил маме и из кружки провыл: «Вы только не волнуйтесь и в милицию не ходите». Идиотизм, конечно… Но мне хотелось как-то успокоить маму и удержать ее от похода в милицию.

Конечно, мне было очень жалко родителей.

Но еще больше мне было жалко себя!

У меня всегда воровали лето. Я хотела загорать, я обожаю солнце, это мой наркотик – а мне всегда приходилось сниматься.

У меня воровали лето, и я решила не допустить, чтобы украли всю мою жизнь.

И вот теперь я пытаюсь все это объяснить Наталии; и по ее колючим глазам мне кажется, что она ничего не понимает; но я готова встать на колени – лишь бы она только не говорила маме, где именно я нахожусь.

Хочу заниматься книгами.

Не хочу играть.

Господи, пожалуйста, помоги мне! У меня не было детства, не было лета – но я хочу жить своей жизнью, что в этом плохого…

– Ох, девушка, как с тобой все сложно, – вдохнула Наталия. – И тебя мне жаль. И мама твоя с ума сходит. Что мне делать?

Я пожимаю плечами. А Наталия вдруг расстегивает сумочку, достает портмоне, вытряхивает монетку.

– Орел – ты остаешься, решка – едем к маме, – говорит Писаренко. И, зажмурившись, бросает монету вверх.

Страх мгновенно придавливает мне веки.

Секунды становятся километровыми.

Весь пульс жизни бьется в моем сердце.

Мы вместе открываем глаза, невольно улыбаемся и наклоняемся к полу.

Орел.

Орел! Орел! Орел!

Значит, я буду жить своей жизнью!

А маму Наталия уж как-нибудь успокоит. Такие, как она, это точно умеют делать…

Дарья Калинина

Летний дворец

Солнечные лучи заливали пол городской квартиры, где на нежном шелковом ковре, привезенном из Турции, устроились две девушки. Они с интересом разглядывали карту области и, время от времени тыча в нее пальцем, шумно спорили друг с другом.

– Не хочу сюда, тут болото. А на болоте всегда комары!

– Не хочу туда. Это же глухомань! Там даже дискотеки приличной нету.

– Не хочу сюда, тут нету озера.

– Не хочу, там на много километров вокруг нет никакого снабжения. Где я возьму свежие продукты?

– Здесь нет хороших дорог. Если сломается машина, как мы с детьми доберемся назад в город?

Звали девушек Варя и Тата. И были они родными сестрами. Варвара и Наташа Казарины. Так уж получилось, что все семейство Казариных было представлено исключительно женским полом. Главой семьи – его матриархом являлась бабушка Александра Сигизмундовна. Второе, и тоже очень почетное, место занимала ее дочь и мать обеих сестер – Евгения Сергеевна. Третье место делили между собой сестры. И заключали список самые младшенькие – две близняшки, Света и Анютка, – дочери Вари.

У Таты детей пока не было. Но это не значило, что она их не хотела. Младших в семье любили все. И баловали их просто безбожно. Девчонки получали все самое лучшее, свежее, рыночное и экологически чистое. Благо семья могла себе это позволить. Женщины в средствах не нуждались. И благодаря Евгении Сергеевне, владевшей сетью аптек, никаких финансовых трудностей семья уже давно не испытывала.

Вот и этой весной во время семейного завтрака на просторной кухне, обставленной дорогой итальянской мебелью из цельного ореха, бабушка решительно заявила:

– Детям нужен свежий воздух!

Ее фраза повисла в воздухе, потому что перед этим речь шла о том, как лучше вывести пятна со старинной скатерти, которую маленькая Анютка художественно украсила отпечатками своих лапок, вымазанных в черносмородиновом варенье.

– Воздух? – пробормотала Евгения Сергеевна. – Мама, что ты имеешь в виду?

– Свежий воздух! И много солнца! Летом детям нужна дача!

С бабушкой в семье никогда не спорили. Во-первых, дело зряшное, переспорить старуху еще ни у кого из ее потомков не получалось. А во-вторых, бабушка в результате всегда оказывалась права. Вот и в этот раз она сказала чистую правду. Летом детям нужен свежий воздух, много солнца и ягоды с грядок. А где такое получишь? Только на даче.

– Снимать не будем, – опять же решила бабушка. – Не хочу спать на чужих кроватях! Купим свою. Евгения, надеюсь, финансово мы это потянем?

– Разумеется.

– Вот и отлично. Подбором вариантов займутся девочки.

Под девочками бабушка подразумевала Наташу и Варвару. Младшим девочкам было всего по три годика. Так что они в дачах еще ничего не понимали. И умели лишь радоваться той легкой и беззаботной жизни, которую организовали для них старшие женщины.

Покупка летней фазенды дело далеко не простое, а очень хлопотное и суетливое. И Варя с Наташей отлично это понимали. Во-первых, нужно определиться с местом, где будет находиться ваше будущее приобретение. Во-вторых, выяснить, подходит ли вам сам дом. И наконец, третье, но далеко не самое последнее, – это оформление всевозможных бумаг и документов. А как вы хотели? В цивилизованном мире без бумажки ты кто? Правильно, никто и даже меньше того.

Поэтому, чтобы не стать жертвой обмана, сестры обратились в риелторскую контору, специализирующуюся на продаже загородной недвижимости.

– Вы уже выбрали направление? – первым делом спросили у них.

– Мы бы хотели у воды, – робко заикнулась Варя.

– Только Карельский перешеек и только на заливе! – более конкретно объявила Тата. – И не вздумайте предлагать нам места ниже дамбы. Не хотим плескаться в собственных испражнениях.

– Ну зачем вы так, – смутился риелтор – довольно привлекательный дяденька лет тридцати с небольшим.

Тата даже прикинула, не положить ли на него глаз. Да, можно положить. И уже более требовательно, так сказать, с основанием она высказала агенту следующие свои претензии:

– Не дальше семидесяти километров от города. Чистый песчаный пляж с дюнами не более чем в пятистах метрах от дома. Сам дом пусть находится где-нибудь в районе Зеленогорска, чтобы можно было по вечерам не сидеть у своих грядок, а культурно развлекаться.

– Ну и запросики у вас! – поразился Альберт Юрьевич, их риелтор. – Вы хотя бы примерно представляете, сколько стоит земля в тех краях?

– Представляем. Но мы же не требуем огромный участок. Нас вполне устроят соток десять. И дом не нужно огромный. Четыре-пять обустроенных комнат, кухня, ванная с туалетом – вот и все, что нам нужно.

– Значит, и вода с туалетом должны быть в доме?

– А как же иначе? – удивилась в ответ Тата, которая родилась поздней Варвары и не застала период голодного существования семьи.

Когда-то, оставшись без мужчин-кормильцев, семья Казариных очень бедствовала. Но тогда Тата была слишком маленькой, чтобы помнить, как ее мама не имела возможности купить только-только появившиеся в стране подгузники. И пеленала дочь в обычные марлевые, промокающие почти мгновенно. Но очень быстро Евгении Сергеевне это надоело, и она задумалась о том, что же изменить в своей жизни. А задумавшись, открыла небольшой аптечный киоск, благо сама по образованию была торговым работником, а ее мама – тогда еще вполне дееспособная Александра Сигизмундовна – фармацевтом.

В результате все сложилось наилучшим образом. Бабушка сидела в ларьке. Мама добывала товар, бегая савраской по складам и закупочным базам. А Варе досталось заботиться о младшей сестренке. Но к тому времени, когда Тата пошла в школу, ларек уже превратился в две приносящие стабильный доход аптеки. А со временем их число увеличилось еще в несколько раз, увеличив соответственно и доход семьи. Вокруг стали появляться обеспеченные и даже богатые люди. Так что Тата просто не представляла себе, как это может быть, чтобы не было воды в дачном доме или туалет находился на улице.

– Не знаю, не знаю, – с сомнением протянул Альберт. – На вашу сумму в районе Финского залива у Зеленогорска вы сможете приобрести разве что курятник.

После просветительной беседы с матерью сумма на покупку дачного домика была увеличена. И Альберт начал предлагать свои варианты. Но все равно, на взгляд Таты, это были курятники.

– Не могут же мои племянницы жить в деревянной хибаре, у которой фундамент уже просел. И крыша течет. Покажите нам что-то другое.

Варя была настроена более реалистично.

– Крышу можно починить. Фундамент поправить. Зато место какое чудесное. Посмотри, стоит перейти дорогу, как мы оказываемся на заливе.

– Тогда лучше купить голый участок и построить там новый дом!

Но такие участки были на вес золота. И в конце концов сестры остановили свой выбор на небольшом, но еще довольно крепком домике.

– Один сезон поживем в нем. А за это время построим себе на свободном месте приличный дом из камня. А этот деревянный превратим в гостевой.

Альберт всюду мотался вместе с сестрами. Кажется, чары Таты на него подействовали. Во всяком случае, он стал появляться у них дома, прикладываться к морщинистой ручке бабушки и дарить Евгении Сергеевне букеты цветов и коробочки с хорошими шоколадными конфетами. Одним словом, Альберт имел в отношении Таты самые серьезные намерения, что не укрылось от зорких глаз Александры Сигизмундовны.

– Ох, Татка, все бы тебе хвостом вертеть. Поверь мне на слово, нужно хватать поклонника, пока молодая!

– Почему, бабушка?

– Мимо тебя пройдет, жалеть будешь. А парень он положительный. Мне он нравится. Выходи за него замуж, а то потом поздно будет.

Быть может, в словах Александры Сигизмундовны и была своя правда. Но самолюбивая Тата признать ее упорно отказывалась. Как же так? Ведь она такая молодая и красивая! Не может Альберт вдруг взять и исчезнуть. Он по ней сохнет!

Варвара в эту любовную историю не вмешивалась, хотя Альберт ей, честно говоря, не слишком нравился. Было в нем что-то такое неуловимо скользкое, что заставляло Варю думать: не любит Альберт ее сестру.

А между тем он стал появляться у них дома все чаще и чаще. И очень скоро превратился почти что в друга семьи. Ну если и не в друга, то уж точно в очень хорошего знакомого. Сделка с покупкой дачного домика была давно и успешно совершена, дача перешла в собственность семьи Казариных, казалось бы, надобность в Альберте отпала. Но он никуда не исчезал. И продолжал свое несколько затянувшееся ухаживание за Татой.

– А ведь мы скоро станем с вами соседями, – как-то невзначай обронил он.

Девушки тогда не обратили никакого внимания на это высказывание. И вдруг через пару дней июльским солнечным утром Альберт позвонил Тате на трубку и сказал:

– Заеду за тобой через десять минут. Будь готова. Повезу показывать свой новый особняк.

– Особняк? – лениво переспросила Тата, которая как раз в этот момент сидела на их старомодной веранде и подсчитывала, сколько цветных стеклышек не хватает в рассохшихся рамах. – Какой еще особняк?

– Всего в паре километров от вас. Знаешь поселок «Тихие зори»?

– М-да, – произнесла Тата, чувствуя, как в ней зарождается нечто похожее на интерес. – Конечно, знаю.

– Вот туда и поедем.

Альберт повесил трубку. А Тата, забыв про все свои планы на сегодняшний день – загар, водные процедуры и тому подобное, – помчалась со всех ног к старшей сестре. Варвара купала своих дочек в надувном бассейне и тоже удивилась:

– Ты все поняла верно? Может быть, не расслышала название? Может быть, «Яркие зори»?

– А такие тут есть?

– Не знаю.

– Так чего тогда придумываешь! – обозлилась Тата.

– Но «Тихие зори» – это страшно дорогой поселок. Ты же видела, там каждый домик как маленький замок. Одни ажурные решетки стоят дороже, чем вся наша хибара вместе с участком.

– Знаю! – возбужденно шагая взад и вперед, произнесла Тата. – Не глупей тебя!

– И как, по-твоему, работяга Альберт мог приобрести себе там дом?

– Не знаю.

Но по голосу сестры Варвара поняла, что та обязательно поедет с Альбертом и все выяснит.

– Я тоже с тобой поеду! Что ты так на меня смотришь? Мне тоже любопытно, что все это означает.

Своих близняшек Варя сбагрила бабушке, у которой сегодня как раз был выходной, и она страшно обрадовалась возможности провести его с обожаемыми внучками. А обе девушки в нетерпении приплясывали возле ворот, ожидая условного гудка машины Альберта.

Всю дорогу Альберт хранил загадочное молчание. И честное слово, если бы дорога была хоть самую малость длинней, сестры бы просто скончались от любопытства.

– Шикарно живут люди, – вырвалось у Вари, когда они оказались у массивных ворот коттеджного поселка.

О том, что поселок действительно высший класс, говорило уже то, что он был со всех сторон обнесен массивной кирпичной стеной, украшенной по верху красивой ажурной решеткой. Из-за стены были видны только крыши и флюгера домов. Но и они производили неизгладимое впечатление на слабые женские умы.

– Странно, что у ворот ежеминутно не караулят свое счастье молодые и незамужние девушки. Тут же живут одни миллионеры!

– Караулили, – кивнул Альберт. – Но охрана быстро положила конец этому безобразию. Теперь в поселок могут войти только те, кто тут живет, или их гости.

Чувствовалось, что Альберта прямо распирает от гордости за самого себя. Но он крепился и молчал. На входе он показал охраннику какую-то бумажку вроде пропуска, и они очутились в запретном раю.

– Потрясающе! Обалдеть! Ну и ну!

Только это и могли произнести сестры, пока Альберт нарочито медленно вел свою весьма потрепанную жизнью и временем «Киа Спортадж» по аллеям поселка. Наконец он остановился у дома, выкрашенного нежно-кремовой краской, и с облицовкой из натурального камня.

К дому вела широкая дорожка, выложенная мрамором. По обе ее стороны стояли чугунные светильники в форме деревьев. А вокруг дома раскинулся чудный цветник, разбитый по всем правилам ландшафтного искусства – изумрудно-зеленый газон украшали пышные яркие пятна многолетников, хвойные, рододендроны и прочие экзотические растения.

Альберт помог сестрам выйти из машины и, горделиво обведя вокруг руками, произнес:

– Вот и мой дом! Ну что? Нравится?

Сестры молчали. О чем тут говорить, когда слов просто нет!

– И этот дом принадлежит тебе? – выдохнула Тата.

– Да!

– Врешь!

– Вы не поверите, со мной случилась потрясающая история. Мне просто феноменально повезло!

И Альберт выложил им действительно невероятную историю. Оказывается, иметь загородный дом было его заветной мечтой с самого детства. Другие мальчики мечтали о машинах, красивых женщинах или новых джинсах, а он мечтал о шикарном загородном доме. Почему-то именно загородный особняк являлся для юного Альберта воплощением респектабельности и солидности, основой будущей роскошной жизни.

– Квартира – это ерунда. А вот дом, да еще в фешенебельном месте, – это внушительно и солидно!

Но Альберт прекрасно понимал, что его доходов вряд ли хватит даже на покупку крохотного сарайчика в курортном районе. Что уж говорить о более монументальном приобретении.

– И тут мне повезло! Сказочно! Невероятно! К нам обратилась наследница одной скончавшейся недавно старушки. И пожелала, чтобы я занялся продажей ее дома.

Дом перешел наследнице от ее бабушки. Находился он на побережье Финского залива, построен был всего пять лет назад, и поэтому Альберт охотно взялся за эту сделку. Каково же было его удивление, когда он прибыл на место и вместо ожидаемого бревенчатого сруба обнаружил настоящий дворец.

– И за все это вы хотите всего сто тысяч долларов? – не веря тому, что все происходит с ним, прошептал парень. – Но ведь это сущие гроши. Дом стоит раз в десять дороже.

Но наследница его словам не вняла. Вообще девица показалась Альберту несколько чокнутой. Одета она была в просторные полотняные штаны, украшенные многочисленными кожаными фенечками и камушками, и безразмерную рубаху с изображением просветленного Будды. На груди и шее красавицы висели многочисленные ожерелья и амулеты. Дополняли наряд также несколько четок и странный колокольчик, которым девушка звонила вокруг себя каждые десять минут.

Вела девица себя соответственно. Постоянно бормотала молитвы на странном наречии, завывала и по дороге в поселок несколько раз впала в медитативное состояние. Одним словом, Альберт понял, что этот цветок жизни к самой жизни совершенно не приспособлен.

– Вы получите гораздо больше, чем просите.

– Да? – равнодушно произнесла девушка. – Но деньги не являются для меня смыслом жизни. Есть они – хорошо. Нет, тоже не беда. Нужно уповать на милость Вселенной, и каждый день у тебя будет все, что необходимо для жизни.

Альберт попытался переубедить странную наследницу, но вовремя спохватился. Зачем он это делает? Нужно не переубеждать явно свихнувшуюся на своем Будде девицу, а воспользоваться моментом. Взять да и купить у нее за гроши этот дом!

– Через неделю я уезжаю в Индию, – сообщила Альберту девица. – Хочу, чтобы за это время мы с вами завершили сделку.

– Неделя? Но это же невозможно!

– Мне все равно. Неделя, или я продам дом в другом агентстве.

И Альберт решился. Девица была явно не от мира сего. Так какая разница, где и как ее обманут? Пусть уж лучше это сделает он, чем какие-нибудь конкуренты из другого риелторского агентства.

Альберт побегал по банкам, заложил свою квартиру, влез в долги, но требуемую сумму набрал почти полностью.

– Покупатели предлагают вам девяносто семь тысяч долларов, – произнес он, внутренне содрогаясь при мысли, что девица сейчас пошлет его куда подальше.

Она и так просит за дом копейки. А он еще три тысячи не хочет ей заплатить. Но девушка лишь равнодушно пожала плечами и сказала:

– Согласна. Где и что я должна подписать?

Альберт подсунул ей бумаги. И, не веря еще в то, что сделка свершилась, закрыл глаза. Когда он их открыл, странной девицы уже не было. Деньги тоже исчезли. Но это ничуть не расстроило Альберта. Что деньги! Он стал владельцем шикарного, комфортабельного дома. И если даже он не сможет им владеть, так как это удовольствие не из дешевых, он всегда сумеет его продать во много раз дороже, чем приобрел.

От радости Альберт в одиночестве напился. Почему в одиночестве? Да потому что близких друзей у него не было. С женой он развелся еще в прошлом году. Родители жили отдельно. Так что пил Альберт один. И впервые в жизни он напился и просто вырубился. Снился ему ужасный сон. Его бывшая жена, с которой он расстался не совсем по-дружески, явилась ему во сне и ужасно, издевательски хохотала. Альберт проснулся в холодном поту и сразу же помчался принимать холодный душ.

Но про это он в своем рассказе умолчал. А Тата с Варей ходили по дому, разинув рты.

– Да тут целых четыре спальни! Гостиная! Столовая! Библиотека! С книгами! Слушай, а книги она тоже тебе оставила?

– Дом продавался со всей обстановкой, – важно пояснял Альберт, который чуть ли не лопался от самодовольства.

Когда они осмотрели первый этаж и поднялись на второй, Тата начала мрачнеть.

– Что с тобой? – спросила у нее Варя.

– Да ведь мы с тобой заплатили за свой деревянный клоповник немногим меньше. А разве наш домик можно сравнивать с этим дворцом?

– Мне наш даже больше нравится. Он такой уютный. И мы его уже хорошо обжили. И девочкам там нравится.

– Нравится! – скривилась Тата. – Да что они понимают, малявки! Тут бы им еще больше понравилось! Это же настоящий дворец! Представляешь, как бы все наши друзья отреагировали на такую покупку?

– Не завидуй.

Но Тата завидовала. Завидовала изо всех сил. Ей стоило огромного труда не показывать своих чувств. Но Варя видела, что сестра едва сдерживается, чтобы не наговорить Альберту гадостей. Это или что другое повлияло на последующие события, сказать трудно. Но, бесспорно, Альберт раздувался от гордости слишком рано. Зря он торжествовал. Потому что уже буквально через минуту внизу раздался женский голос, который произнес:

– Это кто же тут орудует в моем доме?

Альберт побагровел и кинулся вниз. В холле стояла пожилая женщина, которую язык как-то не поворачивался назвать старушкой. Хотя лет ей явно было немало, бабуля была одета в спортивный костюм, удобные спортивные же тапочки и держала на сгибе локтя небольшую спортивную сумку. Одним взглядом Тата оценила стоимость экипировки и покраснела. При всех доходах своей мамы она вряд ли смогла бы позволить себе такие вещи.

– Вы кто? – подскочил Альберт к старушке. – Кто вы такая?

– Кто я? Милый мой, лучше скажи мне, кто ты? И почему находишься в моем доме, хотя, помнится, я тебя не приглашала.

– Это мой дом!

– С каких пор? – искренне изумилась пожилая дама. – Дом принадлежит мне.

– Прежняя хозяйка умерла, и я его купил у наследницы.

– Умерла? Нет, уверяю тебя, тут какая-то ошибка. Я – хозяйка этого дома. И я вполне жива и дееспособна. Только что вернулась из путешествия на Мальту. Чудный остров, жаль, что там слишком много стариков. А что тут происходит?

На Альберта было жалко смотреть. Он весь взмок. Пот стекал с него буквально ручьями.

– Покажите документы, – выдохнул он, обращаясь к пришелице.

– С удовольствием. А ты, мой милый, покажи мне свои. Или лучше вызвать охрану?

– Не нужно охраны!

Альберт вытащил документы.

– Вот купчая на дом. Вот мой паспорт. Вот копия завещания. Вот копия свидетельства о смерти. Убедитесь, что все в полном порядке.

Старушка просмотрела документы и покачала головой:

– Все верно.

– Вот видите!

– Все верно за исключением последнего – свидетельства о смерти. Оно явно фальшивое.

– Как фальшивое?

– Посмотрите на меня, молодой человек. Разве я похожа на хладный труп?

– Вы? Нет. Но…

– Вот мой паспорт, – сухо произнесла старушка.

Альберт схватил ее документ и впился глазами. Он рассматривал его долго. Сверил каждую буковку и циферку. И наконец вернул паспорт владелице.

– Ничего не понимаю, – пробормотал он. – Но как же завещание?

– Завещание подлинное. Я действительно планирую оставить все свое имущество внучке. Хотя она у меня и дурочка, ударилась в буддизм, но никого другого на всем белом свете у меня нет. Пусть девочка делает с моим имуществом, что захочет, но… но только после моей смерти.

– Смерти?

– Хочет, пусть пустит пепел от денег по ветру над Гангом, хочет, пожертвует их в монастырь или раздаст своим чокнутым друзьям. Мне-то будет уже все равно.

– Боюсь, что мне не все равно. Ваша внучка – аферистка! Она меня обманула! Сказала, что вы мертвы. Показала мне фальшивое свидетельство о смерти. И я купился на подлог!

– Мне очень жаль. Но я-то тут при чем? Весь спрос с внучки. Я пока что жива. И следовательно, тебе, мой милый, лучше покинуть этот дом.

Альберт выглядел так страшно, что сестрам подумалось, как бы он не пристукнул старушенцию. Если бы он находился с ней наедине, возможно, хозяйке дома грозила бы нешуточная опасность. Обманутый в своих надеждах стать домовладельцем, Альберт мог действительно придушить так несвоевременно воскресшую владелицу особняка.

– Господи, ну почему вы не вернулись днем раньше? – простонал несчастный Альберт. – Тогда еще можно было бы все изменить!

– Молодой человек, мне очень жаль, но сейчас вам лучше уйти.

– По документам дом мой!

– По каким документам? Сделка уже прошла регистрацию?

– Что?

– У вас на руках только заверенная у нотариуса купчая. А она без свидетельства о государственной регистрации не больше чем просто красивая бумажка. Вы же сам риелтор. Вы должны это понимать лучше остальных.

Альберт выглядел ужасно. Пошатываясь, он направился к выходу.

– Катастрофа! – шептал он побелевшими губами. – Я разорен! Мне конец! Я никогда не смогу отдать долги. Придется продать квартиру. Столько усилий, и все напрасно!

Сестры поспешили за ним следом. Как бы они ни относились к Альберту, оставить его в данной ситуации одного и позволить сесть за руль значило погубить парня. Так что за руль села Тата. А Варя усадила ничего не понимающего и находящегося в состоянии шока Альберта на заднее сиденье.

– Все в порядке, – пыталась она успокоить парня. – Это всего лишь деньги. Подашь в суд. Тебе их вернут.

– Кто? Эта буддистка? Да она их уже профукала!

– Может быть, все не так страшно. Не переживай.

Доставив пошатывающегося от горя Альберта к себе на дачу, сестры поручили его заботам своей бабушки, которая, как уже говорилось, была фармацевтом и хорошо разбиралась, когда и какую таблетку человеку дать. Вот и сейчас она сунула Альберту пару каких-то крохотных белых пилюль, после приема которых несчастный затих, а потом, засопев носом, заснул.

Убедившись, что в ближайшее время Альберту ничто неприятное больше не грозит, сестры пошли на лужайку, подальше от работающей бетономешалки. У них на участке вовсю шло строительство нового дома, который должен быть просторным и обязательно (требование Таты) с туалетом внутри.

– Не нравится мне эта история, – задумчиво произнесла Варя, устроившись в гамаке между старыми соснами.

– А мне, думаешь, нравится? Бедный Альберт. Вот это называется попал так попал!

– Я о другом.

– О чем же?

– Больно уж своевременно появилась старуха. Альберт еще не успел толком осознать себя владельцем дома, а она уже тут как тут.

– Так совпало.

– Ах, совпало! А ты скажи, откуда эта старушенция узнала, что наш Альберт по профессии риелтор? А?

– А ведь верно! – Тата разинула от удивления рот. – Откуда?

– То-то и оно. Что-то тут одно с другим не связывается.

– И что ты предлагаешь?

– Нужно помочь Альберту.

– Но как?

– Выяснить, что произошло на самом деле.

– Так, а что тут выяснять? Альберта кинули. И сделала это внучка старушенции.

– Вот это нам и нужно выяснить, – спокойно кивнула Варя и спросила: – Ты запомнила данные внучки?

– Да. Елистратова Татьяна Владимировна.

– Интересно.

– Что?

– А старушку зовут Серова Владлена Ивановна. Фамилии у бабушки и внучки разные.

– Такое сплошь и рядом случается.

– М-м-м… Тащи сюда мой ноутбук. Сейчас посмотрим, что это за Серова такая. Выглядит она не совсем обычно.

Тата смоталась в дом и вернулась обратно, держа под мышкой плоскую серебристую коробку с логотипом – откусанным яблочком на лицевой стороне. Потом сестры поехали в ближайший «Макдоналдс» и устроились со своим компьютером за угловым столиком, где не могли никому помешать.

– Так, посмотрим, – забормотала Варя, пальцы которой лихорадочно летали над клавиатурой. – Что у нас есть на бабушку? Ого!

– Что?

– А старушка-то личность известная. Она вдова театрального режиссера и сама бывшая актриса. В Интернете про нее полно всякой информации.

– А про ее внучку?

Пальцы Вари снова забегали по клавишам.

– Странно. Про внучку ни слова. Тут сказано, что Серова одинока. И все свое имущество завещала Фонду культуры.

– Что? – поразилась Тата. – Как нет внучки? Как Фонду культуры! А как же Альберт?

– Боюсь, ему ничего не обломится. Фонд культуры – государственная структура. А я лично не встречала еще ни одного человека, которому бы удалось отщипнуть у государства его кусочек и уйти при этом от наказания.

– М-да, это не тот случай. Выходит, Альбертику ничего не обломится? Ты уверена?

Варе показалось, что в голосе сестры прозвучало удовлетворение. И Тата подтвердила ее подозрения:

– Так ему и надо! Не будет выпендриваться!

– Как тебе не стыдно?! – поразилась Варя. – Ведь это же твой друг.

– Ну и что? Не муж ведь. Если бы мы были мужем и женой и имущество у нас было общее, тогда бы я и волновалась. А так чего мне заморачиваться?

– Все равно мы должны ему помочь. Ага, вот я нашла адрес городской квартиры Серовой.

– У нее есть квартира еще и в городе?

– А ты думала, она круглый год живет на заливе?

– Если бы у меня был такой дом, как у этой бабули, я бы в нем жила постоянно, – призналась Тата.

Вместо ответа Варя встала и, захлопнув ноутбук, скомандовала:

– Поехали!

– Куда?

– Посмотрим, как живет Серова. Глядишь, и внучку ее самозваную обнаружим.

– А я думаю, что девчонка даже не знакома с нашей бабулей.

– Я так не думаю, – покачала головой Варя. – Девчонка хорошо знает Серову. И сама бабуля очень даже в курсе того, что у нее есть «внученька».

– Но с чего ты взяла?

– В Интернете написано, что Серова – одинока. Но когда Альберт заикнулся про внучку, старуха подтвердила его слова. Если бы девчонка действовала на свой страх и риск, то бабуля должна была насторожиться. Что за внучка такая? Откуда у нее документы? Где еще она может ей насолить?

– Действительно, – пробормотала Тата. – Когда ты мне все объяснила, я и сама вижу, что поведение старухи более чем подозрительно.

Вдова известного режиссера жила в элитном старинном доме из серого гранита. Окна ее квартиры выходили на Неву и Петропавловскую крепость. И сразу стало понятно, что просто так в этот дом не проникнешь.

– Консьерж тут зверь, – поделилась Варя с сестрой своими наблюдениями. – Я только сунулась, а он сразу зарычал. И к Серовой не пропустил. Заявил, что ее нет дома.

– И все равно мы должны ее дождаться и поговорить с ней.

Серова появилась только ближе к вечеру. За это время сестры, сменяя друг друга, успели пообедать в ближайшем кафе, сбегать в косметический магазин, купить тушь для глаз (Варя) и даже сделать прическу (Тата). Серова выглядела торжествующе, как и полагается выглядеть победительнице. Она вышла из шикарного «Мерседеса» и небрежно кивнула сидящему за рулем шоферу:

– На сегодня все, голубчик. Завтра в то же самое время.

Сестры дождались, когда машина отъедет, и предстали перед Серовой. Нельзя сказать, что она им сильно обрадовалась. Но и гнать их тоже не стала.

– Вы ведь те самые девочки, которые были сегодня в моем загородном доме? – близоруко прищурившись, спросила она. – Верно?

– Мы самые. Но насчет того, что дом – ваш… Альберт ведь заплатил за него деньги.

– Но не мне.

– Он заплатил их человеку, который действовал от вашего лица.

– Ничего не знаю! – отрезала вдова. – И вообще, не гонялся бы ты, поп, за дешевизной.

– Что?

– Ваш Альберт должен был понять, что подозрительно низкая цена не возникает на пустом месте. Наверняка с домом что-то не так. Но он польстился на сыр в мышеловке, за что и поплатился.

В принципе Серова подругам даже нравилась. Сразу было видно, что она чужда всяким снобистским выходкам и человек невредный. Но откуда же тогда такая неприязнь к Альберту? Быть может, когда-то раньше их пути пересекались и он чем-то не угодил старухе? Нет! Альберт ни за что не забыл бы такую встречу. С его-то стремлением проникнуть в высшее общество ни за что бы не забыл!

– Знаете, девочки, вы обе мне симпатичны, – внезапно произнесла Серова. – И я хочу вас спросить, вы как-то задействованы в этой афере?

– Что?

– Ну, предположим, вы одолжили денег Альберту.

– Ничего мы ему не одалживали, – возмутилась Тата при одной только мысли о подобной ситуации.

Вот еще! Одалживать деньги мужчинам! Не дождетесь! Пусть они дарят ей подарки и вообще стараются изо всех сил угодить ей. А она еще посмотрит, кому из них подарит свою благосклонность, а кому укажет на дверь.

– Значит, вы хотите разобраться в этой истории из простого человеколюбия?

– Ну да.

Некоторое время Серова смотрела на сестер, потом вздохнула и сделала попытку пройти мимо.

– К сожалению, я ничем не могу вам помочь.

– А я думаю, можете! – заслонила ей дорогу Варя. – У вас ведь нету внучки! Почему же вы сказали Альберту, что она у вас есть?

Серова явно смутилась.

– Глупости. Я ничего подобного ему не говорила, – сказала она наконец. – И у меня есть внучка. Не родная. Крестная.

– Как это крестная? Как может быть крестной внучка?

– Ну так. Дочь моей лучшей подруги родила девочку, и я была ее крестной матерью. А потом у этой девочки родилась дочка. И кем я ей прихожусь? Вот и получается, что крестной бабушкой.

Сестры переглянулись. Ох, что-то тут не складывается.

– Можно получить адрес вашей крестной внучки?

– Спросите у Альберта, – отрезала Серова. – И еще… Мой вам совет на будущее, девочки. Прежде чем заступаться за человека, узнайте хорошенько, достоин ли он вашей заботы!

И с этими словами Серова решительно отодвинула в сторону Варю и зашагала в направлении своего дома. Походка у нее была упругая и совсем не старческая. И сразу было понятно, что Серова, несмотря на свой преклонный возраст, еще совсем не дряхлый человек.

Так называемая крестная внучка Серовой проживала в типовой пятиэтажке. Ее адрес сестрам продиктовала Александра Сигизмундовна, порывшись в бумагах Альберта. Сам пострадавший все еще спал, одурманенный лекарством.

– Ты его не уморишь? – опасливо поинтересовалась у бабушки Тата. – Все-таки это как-то не очень естественно, спать с полудня и до заката.

– В его положении, уж ты мне поверь, это самое лучшее.

Как сестры и ожидали, никакой Елистратовой Татьяны по указанному адресу они не обнаружили. То есть упомянутая особа проживала в нужной квартире, но… но не в настоящий момент.

– Улетела она, – пояснила сестрам вышедшая на шум молодая женщина в ярком сари. – Прямо вчера вечером и улетела.

– Куда?

– Сначала в Дели, оттуда в Катманду, а оттуда в Шамбалу.

– Куда?

– Это мифическая страна в Гималаях.

– Мы знаем, где это. Но как туда можно попасть? Ее же, этой страны, на самом деле не существует.

– Так думают непосвященные. Но проход туда открывается тому, кто приглашен.

– А Татьяну пригласили?

– Она прошла первую ступень. Вчера она сделала свой последний благородный и хороший поступок из семи необходимых для получения приглашения. И вчера же улетела.

– И вы в это верите?

– Все сложилось одно к одному. У Тани появились деньги на дорогу. Билет до Дели словно только ее и дожидался. Рейс подходил по времени. Были и другие знаки.

– Какие, например?

– Атлас.

– Атлас?

– Да. Он раскрылся прямо на страничке с полуостровом Индостан. Таня сразу так и сказала: это знак. И все у нее получилось.

– Что получилось? – хмуро произнесла Варя. – Вы хоть знаете, что ваша Таня – мошенница? Она обманула человека, подделала документы, сфабриковала фальшивое свидетельство о смерти. И все ради чего?

– Ради чего?

– Ради того, чтобы обмануть одного бедолагу и кинуть его на сто тысяч долларов!

Но тетка в сари отказалась этому верить.

– Таня не смогла бы такое сделать. Я знаю ее много лет. Мы живем единой общиной. И я вам скажу, что такого светлого человека, как Таня, я прежде не встречала. И я верю, что Великие Учителя позвали ее в свою страну.

– Ага! – язвительно кивнула Тата. – С ворованой сотней тысяч долларов в кармане вашу Таню еще и не туда позовут!

Не прощаясь, сестры повернулись и пошли по лестнице вниз. Но выйти из дома они не успели. Только спустились на один этаж, как наверху хлопнула дверь. Это ушла обратно в квартиру женщина в сари. И сразу же возле сестер открылась другая дверь. И из-за нее показался любопытный глаз, а за ним нос и все остальное.

– Эй, это вы тут про Таньку расспрашивали? – поинтересовалась у подруг остроглазая девчонка лет четырнадцати. – Вам она для чего нужна?

– По делу.

– А правда, что Танька сто тыщ долларов хапнула и смылась?

– Правда.

– Во жесть! – поразилась девчонка. – А прикидывалась-то! Блаженная! Зимой босиком по улицам ходила!

– Прямо босиком?

– Ну так! Чокнутая! Все они там такие подобрались. Мяса не едят. Рыбы не едят. Только траву жуют да молоко пьют. И молитвы свои бубнят с утра до вечера. Они мне никогда не нравились. Но чтобы сто тыщ хапнуть, такого я про них и подумать не могла! Думала, просто дурочки убогие. А они вон чего удумали!

Сестрам не хотелось болтать с досужей сплетницей, и они повернулись, чтобы уйти.

– Эй! – услышали они. – А хотите, я вам кой-чего скажу?

– Чего?

– Насчет вашей Таньки. Я ведь знаю, кто ее подговорил.

– Ты?

– Откуда?

– Оттуда. От верблюда! Хотите послушать?

Сестры переглянулись и дружно кивнули:

– Хотим!

– А я тоже много чего хочу. Коньки, например.

– Коньки?

– Коньки, коньки! – подтвердила девчонка, энергично тряся головой.

– Зачем тебе коньки? – удивилась в ответ Варя. – Сейчас же лето. Хочешь надувной круг, чтобы плавать?

– Засунь его себе в задницу, – беззлобно посоветовала ей девчонка. – А коньки я хочу роликовые. Ясно вам?

Куда уж ясней! Девчонка себе на уме. И не собирается расставаться с нужной им информацией просто так.

– И сколько? – вздохнула Варя. – Сколько стоят твои ролики?

– Ну… Если хорошие, то и тыщ шесть потянуть могут.

– Давай сойдемся на полутора тысячах рублей? – предложила ей Варя. – Уверена, что за эти деньги ты купишь не только ролики, но и наколенники, и по минимуму остальной комплект.

Девчонка что-то мысленно прикинула и кивнула:

– Хорошо. Только деньги вперед!

– А стоит ли твоя тайна столько?

– Ну, смотрите сами. Только я ведь и номер машины той тетки назвать могу!

Это было уже серьезно. И тянуло не на полторы тысячи, а даже повыше. Варя покопалась в кошельке, достала оттуда тысячу, а вторую зажала в руке.

– Получишь, когда все расскажешь.

Девочка кинула недоверчивый взгляд на деньги, словно сомневаясь, что они ей достанутся, потом вздохнула и начала рассказывать. Несколько недель назад, может быть, месяц, а может, больше, она вышла из квартиры, чтобы покурить. Дома она не курит, боится родителей. Поэтому и в тот раз она поднялась на целых два пролета, где на лестничной клетке стояла баночка с окурками и собирались курильщики.

Но в этот раз Лене, так звали девочку, не удалось насладиться ментоловыми сигаретами, потому что за дверью, где жили кришнаиты, раздались громкие стоны и рыдания. Лена моментально навострила уши. Вообще-то кришнаиты жили очень мирно. Скандалов у них вовсе не случалось. И вдруг кто-то громко ревет и воет!

Лена подошла поближе и отчетливо услышала, как незнакомый женский голос произнес:

– И теперь мне только и осталось, что лезть в петлю!

– Не говори так! – послышался голос Тани. – Не укорачивай свою жизнь. Она дана тебе Высшим разумом, и не тебе решать, когда и как ты умрешь.

– Какой же он негодяй! Просто в голове не укладывается! Тебе хорошо говорить! Сидишь себе, мантры свои бубнишь! А мне что делать?

– Хочешь, садись со мной, – миролюбиво предложила гостье Татьяна. – Бубни мантры. Места всем хватит.

Но другая женщина не хотела. И зарыдала еще горше:

– Прости меня! Прости, Танюшка. Сама не знаю, что говорю. От горя совсем помешалась. Свою ближайшую подругу обидела! Прости!

– Я все понимаю. И обиды на тебя не держу. Но ты не права, что так убиваешься. Любому горю можно помочь.

– Только не моему! Самая дешевая хрущевка нынче стоит не меньше ста тысяч долларов. А где ты найдешь доброхота, который даст мне сто тысяч?

Татьяна замолчала, а потом внезапно произнесла:

– Кажется, я знаю такого человека.

– Кто это? Мужчина? Богатый? Хочешь пристроить меня к нему любовницей? Сразу предупреждаю, не вариант. Я уже пробовала. Одну меня берут охотно, но вот с Лешенькой… Тут уж, подруга, как говорится, извини-подвинься.

– Это не мужчина. Женщина. Я ее знаю очень давно. И я уверена, она согласится нам помочь.

– А кто она?

– Я тебе про нее рассказывала. Бывшая актриса, вдова.

– А… Серова. Да, что-то такое помню.

– Вот она нам и поможет.

– Она же старая!

– Актриса – это такое ремесло, которое возраста не знает. Вот послушай, что я придумала.

После этого голоса стали тише, и Лене не удалось больше ничего подслушать. Она докурила сигарету, а потом пошла к себе. Дома было скучно. И девушка вышла на маленький балкон, чтобы полить петунии, посаженные бабушкой.

Сверху она увидела, как из подъезда вышла незнакомая молодая женщина, подняла голову и помахала кому-то, кто стоял на балконе выше Лены.

– А выше меня живут только кришнаиты, – многозначительно закончила девчонка. – Сечете?

– Сечем. Номер машины запомнила?

– Машина была красная. Не новая. «Мазда-323». Девяностых годов выпуска.

– Такие еще ездят?

– У моего парня была такая же. Развалюха, конечно, но гонял он на ней просто офигительно!

– А номер?

И вот тут Варя сделала ошибку. Расслабилась в ожидании информации. А девчонка, воспользовавшись этим, ловким движением выхватила из рук у Вари деньги и, отпрыгнув назад, мгновенно захлопнула перед сестрами дверь квартиры.

– Эй! Ты что! Скажи нам номер!

– Номер я не знаю, – послышался приглушенный створкой голос. – Дверца со стороны водителя была мятая, это я помню. А номер не смотрела. Извините!

И послышался звук второй закрываемой двери.

– Ну что с ней поделаешь! – всплеснула руками Варя.

– Денежки-то тю-тю!

– Ладно, одно утешение, что она купит себе на эти деньги не бухло или сигареты, а ролики.

– Нам-то что? Нам нужен номер красной «Мазды».

– Во всем надо уметь видеть положительную сторону.

Но Тата считала, что положительного тут ничего нет.

– Мы обеднели на две тысячи и ровным счетом ничего не узнали.

– Почему же? Мы узнали, что та женщина, которая имеет зуб на нашего Альберта и обратилась за помощью к Тане, ездит на красной «Мазде».

– И что? Ты хоть представляешь, сколько таких машин в нашем городе? А вдруг она приезжая? Из другого региона? Тогда вообще кранты! Мы никогда не найдем эту бабу!

Варя молчала. Присев на скамеечку, которая стояла во дворе дома, она задумчиво произнесла:

– А тебе Альберт ничего такого не говорил?

– О чем?

– Ну, что из-за его риелторской деятельности какая-то женщина осталась на улице без крыши над головой.

– Ты что! – возмутилась Тата. – Альберт работает в исключительно респектабельной фирме. Они на улицу никого не выкидывают! И потом, ты что, не помнишь, Альберт занимается загородной недвижимостью. Дачами. А там речь шла о квартире.

– Верно, верно, – пробормотала Варя. – Знаешь, а давай-ка мы съездим в одно место.

– Куда?

– Увидишь!

Но прежде чем поехать, Варя снова покопалась в своем ноутбуке. И только потом кивнула сестре:

– Едем.

На этот раз они поехали на южную окраину. В один из микрорайонов Купчино, где стояли типовые панельные коробки с крохотными кухнями и не менее крохотными комнатками. Остановившись возле одного из таких клоповников, Варя сказала:

– Если нам повезет, мы поговорим с соседями.

Им повезло. Едва Варя начала звонить в дверь, обитую красным «дерьмонтином», как соседняя дверь тоже открылась и оттуда выглянула любопытная старушенция.

– Вам кого?

– Мы к Альберту, – ответила Варя, а Тата широко открыла свои и без того большие глаза.

Но старушка ничуть не удивилась.

– А его нету, – доброжелательно произнесла она. – Они все съехали.

– Все?

– Все. И Милочка, и Лешенька, и сам Альбертик.

– Давно?

– Да уж несколько лет прошло. Поменялись и съехали. Так жаль, если бы вы знали! Милочка такая лапочка. И Лешенька – очень тихий мальчик. Жила с этими соседями и горя не знала. А приехали то ли цыгане, то ли таджики, кто их разберет. Целыми днями дым коромыслом, гости табунами. Никакого покою мне от них нету!

– Это ужасно, – посочувствовала ей Варя. – А вы не знаете, куда они съехали?

– Отчего же, знаю. Они побольше квартиру купили. Эта Милочке от родителей досталась. Она и Лешенька тут долго вдвоем жили. А потом уже и Альбертик появился. Им совсем тесно стало. Сами посудите, две комнатки, одна десять метров, другая вообще шесть. И кухня пять с половиной. Легко ли на такой крохотной площади им троим тесниться?

– Не легко.

– Вот именно! А Альбертик ведь недвижимостью занимался. Вот и подыскал для семьи хоромы попросторней.

– Скажите, а была у Милочки красная машина?

– «Мазда», – охотно кивнула старушка. – Я потому марку знаю, что мой сын Милочке эту машину и продал. Она как раз курсы вождения закончила, вот и приобрела развалюху, чтобы научиться хорошо ездить.

Варя покосилась на Тату, пребывающую в ауте, и спросила у старушки:

– А больше вы своих бывших соседей не видели?

– Нет, – с явным сожалением произнесла та. – Милочка оставляла мне адрес, да я его посеяла. Если вы их с Альбертом найдете, обязательно привет от меня передавайте.

Варя пообещала. И сестры вышли на улицу.

– И куда теперь?

– Думаю, что к Альберту.

Но Тата встала словно на якоре.

– С места не сдвинусь, пока ты мне не объяснишь, что тут происходит?

– Скорей уже не тут, а там.

– Варя!

– Ладно, ладно. Но ты мне тоже скажи, ты паспорт своего кавалера видела?

– Альберта?

– Его самого. В графе семейное положение у него что стоит?

– Ничего. Чисто.

– Так я и думала, – пробормотала Варя, но Тата не успокаивалась:

– Варя! Кто эти Милочка и Лешенька? И при чем тут Альберт?

– Пока не знаю. Но думаю, что Милочка – это жена Альберта.

– У него нет жены!

– Теперь нет. Но это ведь не значит, что ее никогда у него не было. Верно?

Варя направилась к своей машине и села в нее. Тате только и оставалось, что последовать за сестрой.

– И куда мы теперь?

– Обратно к Серовой.

– Она нас не примет.

– Примет! Теперь нам есть что ей рассказать. Уверена, она не посмеет нас прогнать.

Серова визиту сестер опять не обрадовалась. Но все же, как показалось Варе, сейчас она была настроена чуть мягче.

– Снова вы! И что на этот раз?

– Теперь мы знаем все!

– Всего не знает никто, – улыбнулась вдова. – Что же вы знаете?

– Мы знаем, что вы решили помочь Тане. А та, в свою очередь, взяла деньги у Альберта не для себя. Она отдала их своей лучшей подруге – Милочке. Та осталась без крыши над головой, когда ее гражданский муж – наш знакомый Альберт – выгнал из собственного дома. По суду бедной женщине ничего не полагалось. Наверняка Альберт сумел оформить документы таким образом, что Милочке ничего не светило. Вот и осталась она с маленьким ребенком на улице. А Альберт захапал себе ее квартиру и в ус не дул.

Серова долго молчала.

– Знаете, когда вы пришли ко мне первый раз, я тут же подумала, что вы обязательно докопаетесь до правды. И не ошиблась.

– Значит, все было именно так, как я сказала?

– Так и даже хуже. Лично я с Милочкой знакома лишь заочно. А вот Таня действительно моя крестная внучка. И я ее очень люблю, хотя она, мягко говоря, весьма странный человечек.

– Не от мира сего.

– Но при этом она самый добрый и бескорыстный человек на свете.

– Да уж, – пробормотала Варя. – Отдать сто тысяч долларов своей подруге – на это не всякая способна.

Серова вскинула на сестер глаза:

– Так вы обо всем догадались?

– Да.

Серова помедлила, а потом все же спросила:

– И что вы собираетесь теперь делать? Сдадите Милочку и Танечку? Но поверьте, девочки сделали это не со зла. Этот Альберт… Он заслуживает такой кары! И девочки взяли с него только то, что причиталось Милочке.

– Расскажите.

– Знаете, я Милочку видела только на фотографиях, но могу сказать, что они с Таней очень подходили друг другу. Обе не от мира сего. Милочка еще в пятнадцать лет родила своего Лешеньку. Отца мальчика никто и никогда не видел. Он пропал, исчез. Но в отличие от многих других женщин, оказавшихся брошенными, Милочка никогда ни в чем не обвиняла отца Леши. А потом у нее появился этот Альберт. Честное слово, сначала я даже подумала, что у Милочки все теперь будет хорошо. Но потом узнала, что молодые живут без росписи, и сразу поняла, добра тут не жди.

– Почему же? Многие так живут.

Серова смерила Варю взглядом:

– И многие ли из этих многих отмечают золотую свадьбу? Я вам скажу! Единицы. А все потому, что институт брака превратился в фарс. Когда мы с моим покойным супругом вступали в брак, то оба отдавали себе отчет в том, что это навсегда. А современная молодежь ни о чем не думает! Им все шуточки!

Варя промолчала. Хотя и могла бы возразить, что золотую свадьбу отмечают вообще единицы. И от штампа в паспорте продолжительность союза двух людей никак не зависит. Но она промолчала. Зачем сердить пожилую женщину? Пусть думает, как ей хочется.

– А потом, как я и предвидела, Альберт показал свой волчий оскал, – продолжала тем временем Серова. – Он затеял жилищный обмен. Якобы с целью выменять им троим более просторную квартиру, а на деле – чтобы лишить Милочку и Лешу их собственного жилья. В общем, история получилась ужасно некрасивая, даже отвратительная. Альберт продал их квартиру, которая по документам, оказывается, принадлежала ему одному.

– Вот ведь мерзавец!

– И не говорите. Мало того что он все это время ни копейки не давал Милочке, говоря, что они копят на другую, бо́льшую жилплощадь, так он еще и оставил ее с маленьким ребенком без крыши над головой. Своей собственной, между прочим, крыши. В квартиру Милочки этот Альберт не вложил ни копейки. И я считаю, что он не имеет на нее никаких прав.

– А Милочка не пробовала обращаться в суд?

– Даже и не пыталась. Она поговорила с юристом, и тот сразу же дал ей понять, что дело ее безнадежное.

– И тогда вмешалась Таня?

– Да. Тогда вмешалась Таня.

Помолчав немного, Серова снова взглянула на сестер и осторожно спросила:

– Что вы будете делать? Пойдете в милицию? Сдадите девочек?

Варя задумалась.

– Нет, – решительно произнесла она. – Мы никуда не пойдем. И более того, мы даже не намекнем Альберту, что знаем, откуда свалилась на него такая напасть.

Серова просияла:

– Правда?! Как я рада! Знаете, очень не хотелось бы, чтобы у Милочки отняли эти деньги.

Однако Варя выглядела озабоченной.

– Мы-то ничего не скажем. Но ведь будет следствие. И менты…

– Ах, оставьте! – взмахнула руками Серова. – Они никогда не выяснят правды! Танечка уехала в Индию. Назад она возвращаться не собирается. Так что все концы, как говорят, в воду. Никаких доказательств, что деньги у Милочки, нет. И я очень рада, что у нее и ее мальчика будет наконец снова своя крыша над головой.

Когда сестры возвращались на свою дачу, Тата позвонила Александре Сигизмундовне и коротко ей велела:

– Приготовь Альберта с вещами на выход.

– Что случилось?

– Он мне надоел.

– Тата! – ужаснулась та внучкиной черствости. – Как ты можешь? Альберт в ужасном состоянии. Он сегодня потерял сто тысяч долларов.

– Так ему и надо! – произнесла мстительная Тата. – И если ты, бабушка, не хочешь, чтобы мы все лишились нашей дачи, квартиры или другого нажитого тобой и мамой имущества, советую прислушаться к моим словам.

Отповедь, которую всегда приветливая и покладистая Тата дала бабушке, так поразила последнюю, что к тому моменту, когда сестры доехали до дома, Альберт уже стоял у калитки. Как и велела Тата, с вещами.

– Девочки, – жалобно протянул он, – девочки…

– До свидания! – резко произнесла Тата. – И не появляйся здесь больше!

Альберт так и ушел. Растерянный и жалкий. Но почему-то сестрам ни чуточки не было его жаль. Подумаешь, сто тысяч! Не обеднеет этот прощелыга. А долги, как известно, нужно отдавать. Обидно было другое.

– Жалко, – сказала Тата, покачиваясь вечером в качалке на старой веранде, – жаль, что прохиндей вроде Альберта может обмануть еще не одну женщину на своем пути.

– А ловко у нас получилось с этим расследованием. Скажи? Раз – и мы в дамках.

– Новичкам везет, – многозначительно проронила Варя.

– Новичкам? – замерла Тата. – Что ты хочешь этим сказать?

– А разве ты подумала не о том же самом? Что, если нам заняться сыщицкой деятельностью, так сказать, на профессиональном уровне?

Тата от волнения даже перестала качаться и с воодушевлением уставилась на сестру.

– Ты это серьезно?! Серьезно? Я ведь тоже хотела тебе это предложить! Но побоялась, что ты сочтешь мое предложение авантюрой.

Варя улыбнулась. И прижала к себе Тату.

– Какая же ты у меня еще глупенькая! Как я могу подумать такое про тебя! Да мы просто обязаны взять на себя эту миссию. Завтра же утром и начнем.

И обе сестры, уютно устроившись в большой качалке, затихли и стали смотреть на звезды. Те сверкали высоко и далеко, и не было им никакого дела до того, что происходит у людей. Да это и правильно. Если у людей порой возникают в жизни какие-то трудности, то решать их они должны сами или с помощью своих друзей. А не надеяться на то, что звезды вдруг возьмут и расположатся таким образом, что все устроится само собой.

Галина Романова

Дело всей жизни

Он точно это заслужил! Не выклянчил, не выпросил через знакомых, не прогибался и не стучал. Он просто это заслужил!

Три года вообще без отпуска. Потом три года подряд отдыхал зимой. А это что за отпуск? Сонно скучал дома перед телевизором, почти никуда не выбирался. Пару раз съездил к сестре поиграть с племянниками. Один раз сходил с ребятами в баню. Упился там пива и болел потом весь следующий день. Еще трижды позвонил бывшей жене, послушал, что она думает о нем. Понял, что ничего нового в ее мыслях на его счет за проведенное врозь время не появилось. Звонить перестал. И снова диванная дремота с пультом в руках.

И вот теперь! Теперь после успешно проведенной операции по задержанию наркоторговцев ему подписали рапорт на отпуск. Середина июля, а ему рапорт на отпуск подписали.

Что-то теперь будет!

А что будет?

А будет море, солнце, песок. Точно будет, без сомнений!

Валера Майков послушно остановил машину на светофоре, повертел головой. Народ в городе будто вымер. Так бывало всегда в это время. Кто на дачах, в тени вишневых веток, багровеющих созревающими ягодами. Кто на курортах, кто на пляже, а пляж у них знатный. Песчаный, чистенький, с лежаками, биотуалетами и раздевалками. Есть спасательная станция и два катера при ней. Несколько торговых точек, торгующих горячими чебуреками, пирожками, шашлыком, ледяным пивом и минералкой. Народу там отдыхается неплохо.

Теперь вот и ему повезет. И он станет нежиться на морском побережье, зарываться локтями в песок, станет слушать шуршащий, обволакивающий шепот волн, любоваться загорелыми стройными девчонками. Может, даже и решится с кем-нибудь познакомиться.

Хотя ему редко везло со знакомствами. Непременно нарвется на какой-нибудь выдающийся экземпляр.

Жена, к примеру, наставила ему рога со своим одноклассником и его же – Валеру – и обвинила в собственном грехопадении. Не уделял внимания, постоянно работал. Мало получал, правильнее – мало на нее тратил. Претензий было много, короче.

Потом, после жены, одна девушка, пожив у него два дня, лихо обнесла его квартиру.

Он просто очертенел, когда вошел к себе домой и обнаружил пропажу музыкального центра, плазменного телевизора, фотоаппарата, видеокамеры и кухонного комбайна. До денег она не добралась, всю нехитрую наличность Майков всегда носил с собой. Если что-то заводилось, тут же тратил, презирая все на свете накопительство.

Девицу он потом вычислил, конечно, нашел. И часть награбленного, что та не успела сбыть, вернул. Остальное содрал с нее деньгами. Но никому он в этом не признался, никому.

Стыдобища же, ну! Лучшего опера района обнесла какая-то девка. Скажи кому, заклеймят по гроб жизни так, что не отмыться.

Потом еще случалась парочка знакомств. Но тоже так себе. Одна сразу начала квадратуру его квартиры высчитывать, какие-то обмены намечать. Вторая потащила к маме знакомиться.

Нет, не везло Майкову со знакомствами, точно не везло. И посему он будет просто наслаждаться отдыхом, без всяких вытекающих из него последствий.

Сегодня или, может, завтра купит себе широченные цветные шорты и широкую рубаху в пальмах, этот наряд казался ему верхом расхлябанности и беззаботности. А ему ведь ничего так не хотелось сейчас, как быть расхлябанным и беззаботным.

Хотелось не слушать телефон и будильник, не наглаживать стрелки на брюках, не чистить китель, не бриться в день два раза. И не менять в день два раза носки. Хотелось забыть о часах и времени, не торопить течение суток.

Вот по этой самой причине он и купит себе широченные цветные шорты по колено. Широкую легкую рубаху без рукавов в громадных нелепых пальмах, сандалии без задников и широкополую смешную панаму. И станет похожим на хулигана, вот!

Всего этого так хотелось Майкову, все это было так давно и страстно выстрадано, что он просто чувствовал ступнями и спиной горячий песок, ощущал, как он сочится между пальцев, как липнет к влажным губам, стоит ветру его чуть потревожить.

Все это будет, будет, будет уже через два дня!

Отпуск начинается у него уже завтра, сегодня он сдает дела напарнику. Запирает свой стол на ключ, говорит всем до свидания и уходит из кабинета на месяц. Завтрашний день уйдет на сборы и на то, чтобы осмотреть машину еще раз – сто двадцать первый, наверное. А послезавтра…

– Майков, зайди к начальнику, – встретил его завистливым взглядом дежурный. – Радуешься, да?!

Заметил наверняка, как он залихватски подбрасывал свою папку, когда шел со стоянки.

– А что такое? – ничто еще пока не дрогнуло в его душе, не зародилось никаких предчувствий.

– А я знаю! – скособочил рот дежурный и тут же съязвил: – Может, в командировку тебя отправить решил, что-то такое я сегодня слыхал краем уха.

– Какая командировка, Ваня! – фыркнул в ответ Валера как можно беспечнее, но в затылке вдруг неприятно заныло. – У меня с завтрашнего дня отпуск подписан!

– Делов-то, – продолжал тот его доводить. – А то не знаешь, как у нас такие дела делаются! Сегодня подписали, завтра отозвали. Иди, два раза тебя уже спрашивал.

Пока поднимался по лестнице на второй этаж, все гадал, все надеялся. Даже сочинил нелепицу какую-то о возможной премии, которой его желают наградить за успешно проведенную операцию по раскрытию и задержанию.

А что? Разве он не заслужил?

Заслужил! И он, и ребята его. Такой канал перекрыли. А работы сколько проделано было! Вот возьмет сейчас начальник и премирует его в дополнение к отпускным.

На, мол, Валера, возьми и наслаждайся жизнью и отдыхом.

Майков вздохнул, преодолев последний лестничный пролет. Старательно отдышался.

Конечно, премировать его никто не станет, смешно об этом мечтать. И вручать с помпезностью премию никто не станет тоже. Слова благодарности в скупой форме выслушал, и то хорошо. Да вот отпуск еще подписали, это вообще сверх всяких наград расценивать надо.

Что же он вызвал-то его?

Гадать долго не пришлось. Стоило вывернуть из-за угла к приемной и увидеть крохотную сгорбленную фигурку, притулившуюся с самого края жесткой казенной скамейки, как все стало ясно.

Клавдия Ивановна Ситникова…

Господи, только не это! Только не теперь!!! И почему он-то все время, почему???

– Здрассте, – на ходу поздоровался Майков и, старательно отворачивая голову, хотел уже прошмыгнуть мимо Клавдии Ивановны в приемную, как она, встрепенувшись, бойко соскочила со скамейки и торопливыми мелкими шажками ринулась к Валере.

– Валерочка, здравствуйте, – улыбнулась Клавдия Ивановна кроткой улыбкой милой безобидной старушки. – У меня до вас дело! Срочное, срочное дело!!!

Это был полный крах! Крах его мечтам, его надеждам. Если Клавдия Ивановна Ситникова, в далеком прошлом возглавляющая Комитет гражданской обороны их города и почему-то стоящая до сих пор на страже порядка, в него вцепится, дело будет швах. Хватка у дамы, невзирая на ее вполне безобидный вид, была мертвой.

– Клавдия Ивановна, рад видеть вас, – соврал Майков и тут же загородился от нее своей рабочей папкой. – Но помочь ничем не могу! Ухожу в отпуск!

Все еще надеялся, все еще думал, что пронесет.

– В отпуск?! – она изумленно приподняла тщательно выщипанные и подкрашенные бровки. – А почему мне ваш начальник ничего об этом не сказал?

– А должен был? – попытался пошутить Майков, хотя тут же понял, как обстояло дело.

Когда к их начальнику являлась Клавдия Ивановна Ситникова, у того случался приступ головной и зубной боли. Не то чтобы он не переносил ее и не мог лицезреть, нет. Просто вопросы, затрагиваемые этой старушкой поначалу как бы походя, зачастую вытекали потом в такие глобальные проблемы, что требовали впоследствии пристального внимания, тщательного расследования и привлечения огромных сил.

К примеру, неоднократно привлекали ОМОН.

Это когда Ситникова сигнализировала о безобидной будто бы компании в доме по соседству. Ходят и ходят туда, утверждала Клавдия Ивановна, какие-то непонятные люди. Всякий раз разные и все время с сумками. В компании той, как потом оказалось, двое из шести были грабителями со стажем. Квартира использовалась ими как склад награбленных вещей.

И что потом?

А ничего! Клавдии Ивановне объявили благодарность от самого высокого руководства. Их обругали за то, что у них под самым носом творится непонятно что.

Дальше она потребовала проверить одну из торговых точек их города, утверждая, что там творятся какие-то темные делишки.

Послали туда одного молодого следователя из отдела по борьбе с экономическими преступлениями, а он под обстрел попал. Чудом жив остался. И что там оказалось? А оказалось, что хозяин магазина в подвале, где хранилась тара, хоронил двоих беглых дезертиров.

И что потом?

А ничего! Снова Клавдии Ивановне благодарность от самого высокого руководства, а им нагоняй.

Мог при таком раскладе их начальник радоваться встрече с Клавдией Ивановной? А Валера Майков, отрабатывающий план бегства на морское побережье, мог радоваться встрече с ней?

Нет!!! Сто тысяч раз нет!!!

Но сейчас его не столько сама встреча с Клавдией Ивановной волновала, сколько то, почему именно его решил привлечь в помощь Ситниковой начальник?! Он что же, и впрямь решил отозвать его из отпуска?! Решил поломать ему все планы, а заодно и жизнь?!

В кабинет к нему Майков вошел едва не плача. Отказался от предложенного стула, оставшись стоять по стойке «смирно».

– Всеволод Петрович! Ну что же это получается?! Ну почему я???

– А кто, Валер?

Начальник сидел нахохлившийся, взъерошенный, с покрасневшими щеками, шеей и вспотевшим лбом. Если учесть, что кондиционер в его кабинете работал исправно, то наобщался он, судя по всему, с Клавдией Ивановной предостаточно.

– Мне же завтра в отпуск, Всеволод Петрович! – решил использовать последний аргумент Майков. – Я уже и вещи собрал!

– Ну и… И поедешь ты в свой отпуск. Никто тебя отзывать не собирается, – порадовал его Всеволод Петрович хоть чем-то. – Можно даже сказать, что он у тебя с сегодняшнего дня, прямо вот с этой самой минуты и начинается.

– Как это?

Он ничего не понимал. И тоже, невзирая на работающий кондиционер, с тихим гулом выплевывающий порцию за порцией ледяные потоки воздуха, почувствовал, что вспотел.

Что опять за дела-то?! Как это с этой самой минуты в отпуске? Не значит ли это, что с этой самой минуты он поступает в полное распоряжение Ситниковой Клавдии Ивановны?

– Вот за что тебя люблю, Майков, так это за стремительность в рассуждениях, – похвалил начальник с кислой улыбкой. – Лучший опер ты у меня, Валера. Потому и в самом деле поступаешь ты на сегодня в ее распоряжение.

– Почему я??? – возмутился он спокойным ровным голосом, именно таким, каким позволял ему устав возмущаться. – Может, кто-то из ребят…

– Нет, Валера. Ты! Ребята все в деле. Ты забыл? Ты в отпуск уезжаешь, а они остаются. И работу твою станут тянуть. И ты в знак благодарности им за это не можешь на себя эту старушку взвалить?

– Ноша-то непосильной может оказаться, Всеволод Петрович, – пожаловался Майков.

– Но ведь и ты не слабак, Валера. К тому же она утверждает, что это всего лишь на один день – на сегодня. И все! Завтра ты уже свободен. Иди, иди, она тебе все расскажет. И можешь сегодня уже не появляться. К тому же времени у тебя на то, чтобы вернуться на работу, не будет.

– А если вдруг снова что-то всплывет эдакое… – Майков неопределенно повел в воздухе рукой. – Сами знаете, чем обычно ее безобидные вступления заканчиваются.

– Не думаю. – Всеволод Петрович тут же насторожился и покосился на кабинетную дверь, за которой в коридоре терпеливо дожидалась Ситникова. – Она утверждает, что дело выеденного яйца не стоит. И что это только на один день. Кстати, плавки-то успел купить?

– Успел, – расплылся в улыбке Майков, довольный тем, что тема отпуска все еще не снята с повестки дня.

– Вот и отлично. Они тебе сегодня как раз будут кстати…

Да, как и вышло из последнего замечания начальника, покупка плавок Майковым никакого отношения к его отпуску не имела. Он в самом деле должен был облачиться в них уже сегодня и провести весь день на городском пляже. И можно было бы, конечно можно, отнести подобное к неожиданным подаркам судьбы, если бы не семенящая рядом Клавдия Ивановна, инструктирующая его деловито и без устали:

– Валерочка, вы обязаны помнить, что познакомиться с ней вы должны будто бы случайно. Она такая девочка… Очень умненькая, славная, но чрезвычайно серьезная. Если она заподозрит подвох, то все пропало!

Будь он в тот момент пособраннее, повнимательнее, он бы и сам почувствовал этот самый подвох, на который неоднократно намекалось, и допросил бы старушку с пристрастием. Глядишь, и не пришлось бы ему весь день лежать пузом вверх на городском пляже.

Но слушать ему ее совершенно не хотелось. Он слушал себя-второго, который уговаривал себя-первого не расстраиваться и искать во всем позитивные стороны.

Нужно провести весь день на пляже? Понаблюдать за отдыхающими в процессе купания и загорания? Да почему нет-то! Он и без заданий от руководства это делает регулярно, потому что привык все замечать и откладывать в памяти, где бы он ни был: в магазине, в кинотеатре или в кафе.

Он будет загорать, купаться, а попутно выявлять телефонного воришку, промышляющего на пляже. Заметит он его или нет, вопрос другой. Поймает с поличным или нет, вопрос уже третий. Главное, что от него требовалось именно сегодня, – это наблюдать.

Ах да, чуть не забыл! Ему надлежало будто бы невзначай познакомиться с внучатой племянницей Клавдии Ивановны – Сашенькой, у которой как раз вчера телефончик-то с пляжа и умыкнули.

– Девочка сиротка, Валерочка, поймите меня правильно, – верещала Ситникова, не отставая от его широкого шага ни на сантиметр, при этом она прочно висела на его руке и без конца заглядывала в душу своими небесно-голубыми глазами, странным образом сохранившими необычайную прозрачность и чистоту. – Я – это все, кто у нее остался. Она совсем одна!

– Я понял, – мямлил Майков, стремительно двигаясь к своей машине.

– Девочка с отличием окончила университет, сейчас успешно учится в аспирантуре. Все своим умом! Платить за нас никто не платит, а нам неоткуда взять! И вот в подарок ей я решила купить этот самый телефон, за ее успехи, за ее труд! Я так долго собирала ей на этот телефон денежки. Сами знаете размер наших пенсий… А его украли!!! Она очень, очень расстроилась!!!

– Я понял. – Майков остановился у водительской дверцы своего автомобиля и глянул выжидательно на Клавдию Ивановну. – А если за сегодня я его не поймаю, что тогда?

– Вы??? – она снова пощекотала самое его сердце своими невероятными голубыми глазами. И произнесла с уверенностью: – Вы поймаете!!! Я в этом уверена!!! И если не его, так кого-то еще, Валерочка. Все, вечером увидимся.

– Вечером? – ахнул он. – Увидимся? Но с какой стати, Клавдия Ивановна? Уговор у нас с вами лишь на день и…

– Но ведь вы проводите мою Сашеньку до дома, Валерочка? – изумленно вскинулась Клавдия Ивановна. – Она такая наивная и беспомощная…

Наивную и беспомощную Сашеньку Валера Майков узнал по словесному портрету почти сразу. И без труда обнаружил ее худенькую фигурку на пластиковом лежаке неподалеку от спасательной станции.

Все было именно так, как рассказывала ему Клавдия Ивановна.

Девочка-сиротка лежала спиной к солнцу, грызла мелкие яблоки из сада двоюродной бабки и читала толстенный фолиант на английском языке. На окружающих она не обращала никакого внимания. Майков специально проверил, трижды обойдя ее лежак с разных сторон. Потом установил свой, разбрыкивая песок ступнями так, что несколько песчинок опустились на голые ноги Сашеньки.

И снова никакого внимания.

Он улегся, раздевшись до плавок и низко надвинув панаму, которую купил полчаса назад. Оглядел пляж.

Народу, вопреки его ожиданиям, было немного. То ли рабочий день стал помехой, то ли облачность, случившаяся неожиданно и без конца загораживающая солнце. С полсотни отдыхающих насчитал Майков, прежде чем приступил к осмотру объекта, расположившегося в полуметре от него. И среди этих отдыхающих он не нашел ни одного, кто мог был попасть под подозрение как телефонный вор. В основной массе приличные семейные люди. Многие с детьми. Чуть дальше резвилась молодежная компания, но никто из них даже не сделал ни одной попытки выйти за очерченный ими самими круг. Пили пиво, играли в волейбол. Ни метра в сторону с той площадки, где отдыхали.

Что касается объекта, Сашеньки то есть, то…

То она ему понравилась! Совершенно неожиданно и сильно понравилась!

Худенькое загорелое тело. Стройные ноги, с которых его так и подмывало стряхнуть тот песок, который он сам же и взбаламутил своими нарочито неосторожными передвижениями, когда устанавливал лежак. Очень симпатичная умненькая мордашка в обрамлении колец светлых волос, выбившихся из оранжевой резинки на макушке. Глаз видно не было за полуопущенными к фолианту на английском языке ресницами. Но почему-то Майкову казалось, что они непременно должны были быть такого же небесно-голубого цвета, что и у ее двоюродной бабки.

Что касается наивности и доверчивости, о которых без конца твердила Клавдия Ивановна, то тут Валера мог бы поспорить. Скорее отстраненной казалась ему Сашенька, а не наивной. Ей не было никакого дела до всего остального мира, существующего вне толстой книги, страницы которой она перелистывала очень быстро. Ей не было никакого дела до молодого мужчины, расположившегося совсем рядом с ней, до него то есть. И это не могло не задеть.

– Не очень жарко, не правда ли? – спросил он совершенную глупость, но с чего-то надо было начинать.

Клавдия Ивановна настаивала на их знакомстве, но просила сделать это ненавязчиво. Уж как получилось, так и получилось. Да, как слон в посудной лавке, да! И ее глаза, оказавшиеся неожиданно темными и чрезвычайно проницательными, намекали именно на это. Но он снова настырно повторил:

– Нежарко, говорю, так?

– Допустим, – кивнула она, захлопнула книгу, перевернулась на спину, открыв ему безукоризненный загорелый живот с родинкой возле пупка. – И что с того?

– Ничего… – пожал он плечами. – Просто…

– Просто так ничего не бывает, – резонно заметила она и вдруг спросила: – Вы ведь наверняка хотели познакомиться?

– С чего вы взяли? – стащил Майков с бровей панамку и сел на лежаке. – Просто лежу, смотрю вокруг, народу немного…

– И по этой самой причине, что народу немного и места полным-полно, вы прилепили свой лежак почти вплотную к моему, так? – ухмыльнулась она догадливо и тоже села, почти упираясь своими коленками в его лежак.

Майков не нашелся, что сказать. Девица и впрямь оказалась чрезвычайно умненькой и сообразительной. Не проколоться бы!

– Хорошо, согласен, – улыбнулся он ей. – Вы мне понравились, и мне захотелось с вами познакомиться. Меня зовут Валера, а вас?

– Что-то подсказывает мне, что понравиться я вам успела задолго до того, как вы меня увидали, – отбрила она его, не откликнувшись на улыбку.

– Не понял! – протянул он, насторожившись.

– То есть я думаю, что вы пришли на пляж с лежаком с вполне определенной целью.

– С какой же?! – разыграл он недоумение, краем глаза заметив, как от компании молодых людей отделилась девичья фигурка и пошла бродить по пляжу.

– Расположиться здесь непременно рядом со мной.

– Но больше не с кем! – обескураженно развел он руками.

Между тем девица из компании подвыпившей молодежи, уставшей играть в волейбол, дошла до места отдыха молодой семейной пары, за минуту до этого уплывшей с сыном на катамаране. Присела сначала в полуметре от их вещей. Потом будто оступилась, припала локтем на песок. Резким движением нырнула другой рукой куда-то в груду разбросанной одежды. Через мгновение выпрямилась и пошла таким же расслабленным шагом обратно.

– Может быть, – вроде как разочарованно пробормотала Сашенька, проследив за его взглядом. – И шли бы туда, раз так.

– Минутку… – пробормотал Майков еле слышно.

Вскочив со своего лежака, он в десять с половиной прыжков догнал блуждающую по берегу девицу, не забыв перед этим сделать знак спасателям следовать за ним. Догнав, резким движением захватил в свой кулак ее ладонь, в которой предположительно она сжимала что-то вытащенное из вещей молодой супружеской пары. Второй рукой крепко ухватил ее за плечо, пытаясь удержать.

– Ребята, будете понятыми, только что на ваших глазах произошло хищение мобильного телефона, срочно вызывайте милицию, – скороговоркой отрапортовал Майков, крепко сжимая вырывающуюся девицу. – Итак, девушка, начнем…

Все про все заняло чуть больше часа. Милиция приехала очень быстро, будто все это время караулила на машине за торговой палаткой и только и делала, что ждала звонка либо от потерпевших, либо от Валеры. Потом и потерпевшие явились, опознали свой телефон, рассыпались в благодарностях.

Молодой супруг тут же начал рыться в своих брюках, пытаясь разыскать визитку.

– Я наверняка могу быть вам полезен, Валерий, – убеждал он его без конца и все удерживал за локоток. – У меня достаточно серьезный бизнес и все, что хотите…

Все, что хотел теперь Майков, так это вернуться к своему лежаку, по соседству с которым загорала умненькая аспирантка Сашенька. Они закончили разговорную дуэль на самом интригующем месте. Хотелось бы продолжить. Да и судьбу ее пропавшего телефона не мешало бы прояснить.

– Мой телефон? – она приподняла бровки, поморгала, а потом вдруг рассмеялась – впервые с момента их знакомства – и погрозила ему пальцем. – Ах, вы заговорщики!!!

– Не понял, – признался он. – С кем я вступил в сговор, по-вашему?

– С бабой Клавой, с кем же еще! – продолжала веселиться Сашенька. – Ой, ну бабуля!..

– А что бабуля?

Он уже начал нервничать, оттого, что не понимал ни черта.

Хотелось побыстрее убраться с этого пляжа, где уже почти никого не осталось. И по причине того, что погода окончательно испортилась, намечая сбрызнуть все дождем. И по причине того, что хотелось проводить Сашеньку до какого-нибудь уютного местечка под ярким пологом и выпить там кофе и скушать венский десерт. И поболтать о чем-нибудь интересном, уж конечно не о ее бабуле, черт побери!

– Бабуля у меня – это нечто, – проговорила Сашенька и, встав, начала сворачиваться.

– Что да, то да!

– Вы с ней хорошо знакомы? – покосилась она на него с улыбкой, стряхнула песок с полотенца, скатала его валиком, сунула в пляжную сумку.

– Да уж! Лучше некуда! Она у нас вроде внештатного сотрудника.

Валера надел штаны, рубашку, в досаде скомкал панаму.

Ему не хотелось начинать знакомство с Сашенькой именно с темы ее бабушки. При чем тут она?! Она ни при чем, и просьба ее ни при чем, он сам по себе… будто. Тем более что с телефоном с ее пропавшим ничего до сих пор не прояснилось.

– У вас? – Сашенька округлила темные глаза. – У кого это у вас?! Вы?.. Вы из милиции?! Господи, как же я это сразу-то не догадалась! Ну конечно! Та девушка, что украла телефон, вы так быстро все… Да, да, да!

– Что да, да? – передразнил ее Майков, еще сильнее разозлившись.

Вот и опять у него ничего не вышло со знакомством. А девочка-то хорошая. Понравилась ему. И все так хорошо поначалу складывалось А потом разговор пошел не в той плоскости, сделавшись неправильным и неинтересным. Да и сам он ей неинтересен теперь.

Он же из милиции! А кто их любит-то – милиционеров?

Это серьезный бизнесмен только сейчас, лишившись мобильника и тут же посредством оперативности одного из сотрудников милиции вернув его себе, рассыпался в благодарностях. А где гарантия, что через пару лет, попавшись на крупной взятке, он не станет этого же самого сотрудника проклинать?

Нет никаких гарантий, никаких.

– Я все поняла! – вдруг снова рассмеялась Сашенька, встала перед ним, протянула ему свою пляжную сумку. – Вы меня проводите.

Не спросила, утвердительно сказала.

– Провожу, конечно, – кивнул он, ему ведь этого только и хотелось. – Так что вы там такого поняли, что мне невдомек, а?

– Потом расскажу, – пообещала она. – Как до дома дойдем.

До дома они добрались часа через три.

Сначала долго бродили по улицам. Майков ведь совсем забыл, что приехал на пляж на машине. Прошел мимо нее, как мимо чужой, с Сашенькой под руку.

Потом пошел дождь. Теплый, летний, с редкими тяжелыми каплями, которые они, дурачась, пытались поймать. Забежали в кафе и просидели под намокшим провисшим красным балдахином бесконечно долго. Пили кофе, ели вкуснейшие пирожные и все время о чем-то говорили и говорили.

Он потом так и не вспомнил о чем. Понял просто, что непременно хочет продолжения всему этому – и детской дурашливости под теплым летним дождем, и разговора этого ни о чем, вспомнить который невозможно, а возможно лишь повторить.

– Сашенька, я… – начал он подыскивать слова, остановившись вместе с ней возле калитки дома Клавдии Ивановны. – Я хотел бы с вами еще встретиться.

– Я тоже! – улыбнулась она, качнулась вперед и звонко чмокнула его в щеку. – Баба Клава не ошиблась в выборе, вы очень славный!!!

– Я опять ничего не понял, – покаялся он, поймав ее руки, чтобы она не убежала. – Так что вы там мне хотели рассказать, когда мы дойдем до дома? И что стало с вашим телефоном все-таки?

– С телефоном? – она озорно сверкнула глазами. – Его украли!

– Да?! Так что же вы молчали? Может, та девица причастна и…

– Его украла баба Клава, – призналась Сашенька, ткнувшись лбом ему в грудь, и снова рассмеялась. – Я обнаружила пропажу вчера, когда вернулась с пляжа. Нет, сначала мы долго спорили с ней о моей личной жизни.

– А что с ней не так? – Майков осторожно погладил девушку по плечу.

– Ей все кажется, что она у меня отсутствует. Так вот мы с ней долго спорили на этот счет. Она мне все пыталась кого-то сватать, с кем-то знакомить. Я была категорически против. А потом она затихла и ушла куда-то. Через час примерно я обнаружила пропажу телефона. – Сашенька выпрямилась, посмотрела на Майкова внимательно, будто видела впервые. – Я начала искать, не нашла. Бабуля тогда руками так вот всплеснула. – Сашенька показала, как именно всплеснула руками Клавдия Ивановна. – И говорит – украли! На пляже, мол, и украли! Надо что-то делать! Спрашиваю, что именно. Она говорит: положись на меня, я все устрою…

– И устроила! – не мог не развеселиться Майков.

– Да, но самое главное, что телефон-то я в ее вещах нашла тем же вечером, – призналась внучатая племянница Клавдии Ивановны.

– Как это?! И не сказали ей ничего?

– Не-а! Не сказала!

– А почему?

– Интересно стало узнать, что бабуля затевает на этот раз. И узнала!

– И что?

От ее присутствия рядом его стремительность в рассуждениях вдруг разом превратилась в ничто. Ее просто не стало! Он поглупел, охмелел, он ничего не мог соображать, наблюдая за тем, как движутся ее губы, как подрагивают колечки волос, выбившиеся из оранжевой резинки на макушке.

– Ей захотелось нас познакомить, опер! – ее кулачок нежно ткнул его в лоб. – Она решила, что вы самый лучший кандидат мне в женихи, а я вам в невесты! И устроила все это шоу с похищенным телефоном и с вашим вызовом. Ну, бабуля…

Когда Сашенька ушла, Майков еще постоял немного у калитки, слушая, как перешептывается листва над головой. Сделал пару шагов по дороге и едва не вскрикнул от неожиданности, когда под ноги ему вдруг выкатилось что-то несуразное и лохматое.

– Господи, Клавдия Ивановна, вы меня точно с ума сведете!!! – завопил Майков свистящим шепотом, узнав старушку, облачившуюся в овчинную безрукавку. – Что на этот-то раз?!

– Да ничего. – Она отряхнула с себя листву, потопала ногами, сбивая с теплых войлочных туфель пыль. – Просто спросить хотела.

– Спрашивайте, – вздохнул Майков.

– Поймали телефонного воришку? – она глянула на него невинными голубыми глазами, будто и не подстраивала их с Сашенькой знакомство таким неожиданным, запретным почти способом.

– Поймали, но…

– Да знаю, знаю, Сашка все разболтала про свой телефон. Я подслушивала, – отмахнулась от него Клавдия Ивановна, плотнее запахиваясь в лохматую душегрейку. – Это я уж по ходу дела придумала.

– По ходу какого дела?!

– Дела с кражей телефонов. – Она глянула на него, как на дитя неразумное. – Их же крали на пляже? Крали! И давно крали. Только в милиции заявления не принимали, все отмахивались. Рекомендовали не быть лопоухими и дорогие игрушки на пляж с собой не брать. Соседка жаловалась, у внука ее украли дорогой мобильник. А тут я… Сразу двух зайцев убила. И вора вы вычислили. Я ведь прогноз заранее посмотрела, знала, что нежарко будет. Значит, народу будет немного. И вы с вашей интуицией и наблюдательностью непременно его вычислите.

– Но ведь в такую погоду и вор мог не прийти, – возразил Майков, поражаясь энергичной старушке.

– Вор не пришел бы, Сашка опять же там. Но оказалось, что пришел. И Сашка опять же там. Все замечательно, Валерочка. Одним выстрелом двух зайцев, пух-пух… Это замечательно?

– Будто бы, – он улыбнулся ей и, не сдержавшись, погрозил пальцем. – А все же вы меня обманули, Клавдия Ивановна. Серьезно обманули!

– Да?! – переполошилась та, приложив сморщенные ладошки к груди, и даже отступила к изгороди, из пролома в которой только что выскочила. – Да вы что?! Я не смогла бы никогда и ни за что, Валерочка! В чем же я вас обманула?

– Вы… Вы обещали мне, что дело это займет у меня всего лишь один день! – Майков поднял указательный палец и повторил: – Один сегодняшний день, Клавдия Ивановна!

– Ну! И что же? – не поняла она.

– Боюсь, что это надолго, Клавдия Ивановна. – Валера посмотрел в сторону светящихся окон дома. – Одним днем не обойдется, так-то.

– Ох, господи, – с удовольствием выдохнула она и счастливо заулыбалась. – А я-то уж подумала… И что же теперь, Валерочка? Что же теперь вы со мной станете делать?

– Теперь, Клавдия Ивановна, мы станем поступать по отлаженной схеме, – нарочито посуровел Майков, перестал улыбаться, нахмурил брови. – Теперь мы вам снова… объявим благодарность, что же еще!!!

Наталья Александрова

Дикая жара

– Валь, а Валь! – заискивающим голосом позвал Жека. – Может, ты колы хочешь? Со льдом, а?

– Не мешай! – буркнул капитан милиции Мехреньгин. – Вот только мысль поймал…

– Это же надо, какая жара! – вздохнул Жека Топтунов, друг и напарник. – Это же просто уму непостижимо, чтобы в нашем северном городе – и такая жара…

Никто Жеке не ответил, да он и не ждал. В комнате, кроме них двоих, никого не было, только им, несчастным капитанам, выпала нелегкая доля дежурить в этот солнечный, не в меру жаркий выходной день июля.

В тесной комнатке было душно, из распахнутого окна дул не свежий ветерок, а знойный мистраль, как будто там, в гигантской духовке, пеклись тысячи и тысячи пирожков.

От жары и духоты на людей нападала не то чтобы лень, а какая-то апатия. Но работа есть работа, накопилось много нудной бумажной волокиты, и теперь капитан Мехреньгин корпел над очередным отчетом. Отчеты у него всегда получались лучше, чем у Жеки, так что легкомысленный и ленивый его напарник давно уже свалил на Мехреньгина такую неблагодарную работу. Но сегодня с утра Мехреньгин заартачился. Договорились по-честному, что первую половину пишет он, а вторую – напарник. И вот теперь хитрый Жека старался заговорить ему зубы, дабы Мехреньгин не заметил, что делает уже не свою часть работы.

– Если колы не хочешь, так, может, тебе водички из холодильника… – соблазнял Жека.

– Давай! – согласился Валентин. – Только без газа, а то я скоро в воздух поднимусь, как воздушный шарик… И давай-ка, садись на мое место, твоя очередь…

– Ну, Валя… – Жекино нытье было прервано головой дежурного, которая всунулась в дверь и проговорила слабым голосом, что двух капитанов вызывают на выезд.

– Куда еще? – ахнул Жека.

– Куда-куда, – буркнул тот. – На кудыкину гору воровать помидоры! Убийство на Выборгском шоссе возле Шуваловского парка!

– В такую жару! – поразился Жека. – Нет, у людей точно крыша съехала! Тут руки-то не поднять, ногой не ступить, а они друг друга убивают! Это какое же здоровье надо иметь, чтобы в такую жару… Нет, я решительно отказываюсь ехать!

– Да кто тебя спрашивает! – отмахнулся дежурный. – Давайте, ребята, собирайтесь, машина ждет…

Жека сообразил, что есть повод отвертеться от отчета, и немного повеселел.

В машине их уже дожидался эксперт Трубников – унылый лысоватый дядька с оттопыренными ушами. Трубников глядел слезящимися глазами и вытирал красный нос большим клетчатым платком. Мехреньгин мимолетом удивился, где это он успел простудиться в такую жару.

– Куда едем, Васильич? – спросил он водителя.

– Поселок Васильки, – буркнул тот, – как раз возле Шуваловского парка.

– Хорошее место! – мечтательно вздохнул Трубников, – Воздух свежий, парк рядом, и в черте города…

– То-то что в черте города, – зло сказал Жека, – поэтому нас туда и вызвали…

– Да ладно, – примирительно протянул Мехреньгин, – хоть на природу выедем… А то в городе летом совсем худо.

– Каменные джунгли! – присовокупил Трубников, и на этом разговор иссяк.

Ехать было недалеко, так что через короткое время машина свернула на аккуратную асфальтовую дорожку согласно указателю «Пос. Васильки – 500 м».

– Вроде семнадцатый дом… – пробормотал Васильич, – значит, в самом конце. Их тут всего двадцать…

– Ох и кучеряво живут буржуи! – вяло отметил Жека.

Действительно, дома в поселке были один краше другого. Несмотря на то что из-за высоких заборов виднелись только крыши и верхние этажи, создавалось впечатление, что жители поселка Васильки при постройке домов руководствовались принципом: чтобы непременно лучше, чем у соседа.

Был тут дом белый, как лебедь, с круглыми башенками по бокам и крышей, выложенной небесно-голубой черепицей.

Был дом серый, с сиреневыми ставнями, лиловой крышей и с флюгером, изображавшим черного кота с выгнутой спиной.

Был дом розовый, с затейливыми решетками на окнах, сквозь которые пробивались вьющиеся растения.

Нужный им дом они узнали сразу – только здесь кованые ворота были распахнуты настежь. Возле ворот стояла милицейская машина.

– Это еще кто раньше нас успел? – громко удивился Жека.

Валентин не ответил; стоя у ворот, он внимательно осматривал дом и участок. Все аккуратно и красиво. Ровно подстриженный газон, елочки, вдоль дорожки высажены пышные кусты роз.

Только одно портило все благолепие – где-то по соседству время от времени раздавался жуткий скрежещущий звук – видимо, там велись строительные работы, и работала то ли дисковая пила, то ли другой электроинструмент.

Возле крыльца на выложенной плиткой террасе толклась небольшая группа людей. В самом центре группы сидела в плетеном кресле загорелая заплаканная шатенка. Несмотря на размазанный макияж и измятую блузку, было ясно, что женщина красива и ухожена, как все богатые дамы.

Чуть в стороне стоял, ссутулившись, крупный мужчина с растерянным и удивленным лицом. На руках у него были наручники, и он то и дело посматривал на них, как будто надеялся, что они исчезнут.

Навстречу прибывшим милиционерам шагнул мужчина лет тридцати в голубой рубашке.

– Вы куда? – спросил он Мехреньгина, вытирая лоб платком. – Сюда нельзя посторонним!..

– Это кто посторонние? – надвинулся на него Жека. – Сам ты посторонний!

– Капитан Мехреньгин! – Валентин придержал напарника за локоть, раскрыл удостоверение.

– А, приехали! – незнакомец усмехнулся. – Могли не торопиться, мы это дело уже раскрыли, по свежим, так сказать, следам. И задержание успешно произвели.

– Это кто же вы такие? – насупился Топтунов.

– Мы первые на вызов подъехали. Капитан Остроумов, – из кармана голубой рубашки появилось удостоверение.

– Так, говорите, дело ясное? – Мехреньгин оглядел присутствующих. – Расскажи, капитан, что тут произошло!

Остроумов откашлялся и кратко изложил свою версию событий.

Время от времени его беззастенчиво прерывали завывания дисковой пилы.

В четырнадцать часов сорок две минуты капитан Остроумов с двумя сотрудниками проезжал по Выборгскому шоссе в районе Шуваловского парка, когда им поступило сообщение о происшествии в коттеджном поселке Васильки. Приехав на вызов, они застали перед входом в коттедж трясущуюся от страха женщину, представившуюся хозяйкой дома Васнецовой Ириной Леонидовной. По ее словам, она вернулась домой и увидела сквозь большие окна первого этажа, что в доме неладно.

Приехавшие милиционеры вошли в коттедж и увидели на полу безжизненное тело хозяина, а рядом с ним – мужчину с пистолетом в руке.

– Мы немедленно произвели задержание, – сообщил Остроумов. – Подозреваемый оказался гражданином Кротовым, семьдесят второго года рождения, сослуживцем потерпевшего. Вину свою, конечно, отрицает, но все до того ясно, что не о чем разговаривать…

– Это хорошо, когда ясно… – проговорил Мехреньгин и повернулся к задержанному: – Гражданин Кротов, вы, значит, вину свою не признаете?

Кротов, услышав его голос, вздрогнул и широко открыл глаза, как будто внезапно проснулся:

– А? Что? Я его не убивал…

– А что же тогда произошло?

– Я приехал сюда… вошел в коттедж – и вдруг со мной что-то случилось, я потерял сознание, потом пришел в себя – Олег лежит, я рядом с ним, и у меня в руке пистолет… и тут как раз вот они появились, – он кивнул на милиционеров.

– Нет, ну это надо! – Остроумов закатил глаза. – Потерял сознание, очнулся – гипс! Кротов, вы бы хоть придумали что-нибудь более правдоподобное! Вы за кого нас принимаете? Мы что, по-вашему, олухи доверчивые?

Женщина, сидевшая в плетеном кресле, вдруг подняла опустошенное заплаканное лицо, взглянула на Кротова растерянным, непонимающим взглядом и простонала:

– Зачем? За что ты его? За что ты Олега?..

Кротов повернулся к ней, хотел что-то сказать, но тут снова взвыла дисковая пила, и он только махнул рукой и снова отвернулся.

– Вот видите, Кротов, – капитан Остроумов посерьезнел. – Не мы одни недоумеваем… лучше бы вы сознались, сняли грех с души… Ладно, дело ясное, можно оформлять протокол.

– Это хорошо, когда все ясно… – повторил Мехреньгин. – А покажите-ка мне место преступления… протокол – это недолго, с протоколом мы всегда успеем!

Остроумов поморщился, но ничего не сказал и провел Мехреньгина с Топтуновым в коттедж. По дороге Жека внимательно поглядел напарнику в глаза, но Мехреньгин послал ему в ответ взгляд совершенно непроницаемый, так что Жека отвернулся ни с чем.

Внутри оказалось еще жарче, чем снаружи. Солнце шпарило сквозь стеклянную стену, выходившую в сад с другой стороны дома, и казалось, сам воздух плавится от жары. На полу, в нескольких шагах от входа, лежал, широко раскинув руки и уставившись в потолок пустыми мертвыми глазами, мужчина лет сорока в летних льняных брюках и светлой футболке. На груди его расплылось небольшое темное пятно, под головой на светлых плитках пола растеклась лужица крови. Возле мертвеца возился судмедэксперт Трубников. Как он успел к трупу раньше их – совершенно непонятно, как и то, где успел простудиться в такую жару.

– Ну что, ребята? – проговорил Трубников гнусавым простуженным голосом. – Ну и жара тут!

– А чего кондиционер не включили? – спросил Топтунов, протиснувшись в холл вслед за напарником.

Трубников переглянулся с Мехреньгиным и хмыкнул.

Ежу ясно, что, пока эксперт не закончит предварительный осмотр, на месте преступления ничего нельзя менять – нельзя открывать или закрывать окна, выключать или включать отопление и кондиционер, чтобы температурный режим был такой же, как в момент преступления.

– Ну, что ты можешь сказать? – поинтересовался Мехреньгин, обмахиваясь газетой.

– Пока окончательно говорить рано, – ответил осторожный Трубников и шумно высморкался. – Имеем огнестрельное ранение и открытую черепно-мозговую травму. И то и другое могло послужить причиной смерти, точно скажу только после вскрытия. Мне представляется, что сперва был выстрел, потерпевший упал, при этом ударился головой о стеклянный стол…

Мехреньгин проследил за взглядом эксперта.

Рядом с трупом пол был усыпан грудой прозрачных осколков, словно голубоватыми льдинками.

– Удар о стол вызвал черепно-мозговую травму, – закончил Трубников.

– А время смерти определить можешь?

– Опять-таки приблизительно. – Эксперт чихнул, извинился и продолжил: – При такой жаре все физиологические процессы идут очень быстро, так что я считаю, что смерть наступила примерно сорок-пятьдесят минут назад, максимум час…

– Значит, в четырнадцать двадцать – четырнадцать тридцать… – протянул Мехреньгин, взглянув на часы.

– Где-то так, – согласился эксперт.

Валентин задумчиво огляделся.

В этом холле, как и на участке, все было очень красиво, продуманно. Каждая вещь, каждая деталь обстановки подобрана со вкусом.

Пол выложен крупной черно-белой плиткой, как огромная шахматная доска, и на этой доске мертвый хозяин дома выглядел как поверженная шахматная фигура – король или ферзь.

В глубине холла, напротив входа, находился камин, отделанный грубым диким камнем. Перед ним стоял низкий кожаный диван, слева от камина – квадратная стеклянная ваза, полная свежих алых роз.

Мехреньгин задержался взглядом на этой вазе и слегка наморщил лоб.

Что-то его здесь не устраивало. Жека, внимательно наблюдавший за напарником, забеспокоился.

– Валентин, ты чего это? – тихонько спросил он.

Мехреньгин отмахнулся от него – не мешай, мол, дай подумать.

– Начинается! – вздохнул Жека.

Он имел большие основания для беспокойства, ибо все отделение знало, что капитан Мехреньгин любит разгадывать детективные загадки. Причем, прежде чем отгадать, капитан эти загадки любил загадывать. То есть искал неясности в делах по принципу «найдет свинья грязи». Нельзя сказать, что такое пристрастие находило у окружающих полное понимание. Начальство частенько поругивало Мехреньгина за то, что он любит все усложнять. Но капитан не успокаивался и все время выискивал подводные камни в самых простых на вид делах. Вот как сейчас.

– А где у них мусор? – спросил капитан Мехреньгин, повернувшись к Остроумову.

– Что?! – тот удивленно заморгал глазами. – Капитан, на кой черт тебе их мусор? Давай уже оформлять…

– Ты нашего Валентина не знаешь, – выдвинулся из-за плеча напарника Топтунов. – Он у нас до того настырный… Зря вы, ребята, на этот вызов приехали. Не получится у вас дело раскрыть по свежим следам…

Трудно было понять, чего больше было в Жекиных словах – уважения или насмешки.

– Так где мусор? – повторил Мехреньгин.

– А я откуда знаю? – Остроумов пожал плечами. – Кончай волынку тянуть, давай уже заканчивать здесь, жарко же!

– Скоро закончим, – пообещал Мехреньгин. – Давай так: мы только заглянем в мусорный бак, и если я там ничего не найду – будем оформлять протокол…

– А что ты там такое хочешь найти? – подозрительно спросил Остроумов.

– Белые розы, белые розы… – пропел Мехреньгин, безбожно фальшивя.

Остроумов переглянулся с Жекой – что, он у вас всегда такой?

Жека только пожал плечами и поднял глаза к потолку – надо, мол, терпеть, бог терпел и нам велел…

Мехреньгин вышел на крыльцо, огляделся и уверенно направился в дальний угол участка. Там, за кустами сирени, он действительно обнаружил зеленый мусорный бак.

Остроумов плелся за ним, что-то недовольно бормоча под нос, Жека завершал шествие.

Мехреньгин подошел к баку, откинул крышку и заглянул внутрь. Затем посторонился и повернулся к своим спутникам:

– Ну, что я говорил?

Остроумов шагнул вперед и тоже заглянул в бак.

На куче мусора, на самом верху, лежали свежие, ослепительно-белые розы. Не меньше десятка, а может, и дюжина.

– Значит, далеко не все так ясно, как кажется! – нарушил Мехреньгин тишину.

Впрочем, эта тишина и без того была недолгой – снова завыла по соседству дисковая пила.

– Не понял… – Остроумов наморщил лоб. – Я думал, ты шутишь насчет белых роз…

– Какие уж тут шутки, – возразил Мехреньгин. – У нас убийство на руках нераскрытое, нам не до шуток…

– Почему это нераскрытое? – заволновался Остроумов. – Мы же его буквально на месте преступления взяли! Буквально за руку схватили! С поличным!

– Буквально… – протянул Мехреньгин каким-то странным тоном. – А как же розы?

– Да при чем тут розы?! – застонал Остроумов. – На кой черт тебе сдались эти розы?

– Вот неинтересно с тобой, Валентин! – вступил в разговор Жека. – Все ты знаешь заранее. Сказал, что в баке будут белые розы, – так оно и оказалось… все-таки трудно с тобой!

– Я к зубному врачу ходил на той неделе, – невпопад ответил приятелю Мехреньгин.

– Да при чем тут зубной врач? – взвыл Остроумов. – У тебя что, зубы болят и поэтому настроение плохое? Надо и другим его испортить, да?

– Нет, зубы у меня не болят, – ответил Мехреньгин и опять направился к дому.

Когда они вошли в холл, Трубников распрямился, вытер со лба испарину и сообщил:

– Ну, все, что можно, я сделал. Можно его увозить…

– Сейчас, фотограф приедет, наснимает что нужно, и увезем! – пообещал Мехреньгин и подошел к стеллажу с книгами и музыкальными дисками.

– Ну что, сейчас-то хоть можно кондиционер включить? – спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, Жека Топтунов.

– Сейчас можно, – смилостивился эксперт. – У них кондиционер общий, включается вон там, на кухне… – он махнул рукой в сторону арки, соединявшей холл с кухней и столовой.

Жека отправился на кухню, и оттуда донесся характерный звук – лязгнула дверца холодильника.

– Жека, ты там чего хозяйничаешь? – окликнул напарника Мехреньгин.

– Да ладно тебе, колы баночку возьму, не обеднеют они… – отозвался Жека и тут же разочарованно протянул: – Ну, это надо! Теплая!

– Кто теплая? – Мехреньгин насторожился, отошел от книжного стеллажа.

– Да кола у них в холодильнике теплая! И пиво, и спрайт – все теплое!

– Вот как? – Мехреньгин прошел на кухню.

Жека выглядывал из огромного холодильника, как из пещеры Али-Бабы. В обеих руках у него были жестяные банки, на лице – глубокое разочарование.

– И даже джин-тоник теплый! – проговорил он таким тоном, как будто окончательно убедился в несовершенстве мира.

– Правда теплый… – Мехреньгин потрогал банки, потом заглянул внутрь холодильника, повозился там, как фокстерьер в лисьей норе, и проговорил, выбираясь наружу: – Вот оно, значит, как… все в холодильнике теплое, а он, между прочим, включен…

– У нас на даче прошлым летом электричество отключилось, – сообщил Жека, открывая банку. – Так тоже в холодильнике все растаяло. Мясо вообще испортилось. Будешь теплую колу?

– Нет, – Мехреньгин закрыл холодильник. – Электричество, говоришь, отключилось? Надо будет проверить!

– Да при чем тут электричество? – не выдержал Жека. – Что ты, Валентин, выкаблучиваешься? Такая жара! И пила эта еще воет, сил нет! Неужели тебе охота этой ерундой заниматься?

– Это не ерунда, – возразил Мехреньгин, выглядывая в окно. – Это наша работа. Смотри-ка, какой забор высокий!

– Ну да, работа, – согласился Жека. – Да только эту нашу работу уже ребята сделали, преступника задержали…

– Не преступника, а подозреваемого! – уточнил Мехреньгин. – Пока суд не установил его вину, он подозреваемый!

– А ты – зануда! – в сердцах ответил Жека. Он отпил из банки тепловатую колу и поморщился.

– Ну что, Валя, наигрался в Шерлока Холмса? Давай уж, завязывай!

– Сейчас, только на второй этаж поднимусь…

– А это еще зачем?

Мехреньгин ничего не ответил напарнику. Он вышел в холл и по широкой подвесной лестнице поднялся на второй этаж.

Там он вышел на балкон.

Это был не просто балкон, а огромная терраса, нависавшая над участком. На террасе стоял низкий стол и несколько плетеных кресел, и отсюда открывался вид на весь коттеджный поселок Васильки.

Нарядные дома, ухоженные участки, пышные кусты роз, вьющиеся среди них дорожки.

Но Мехреньгин смотрел не на эти шедевры садового дизайна.

Он смотрел на соседний дом.

На лужайке перед домом загорала в шезлонге стройная блондинка в бикини, перед открытым окном первого этажа мальчуган лет двенадцати увлеченно пялился в экран компьютера, играя в какую-то стрелялку.

– Какая девушка! – мечтательно проговорил за спиной у Мехреньгина Жека Топтунов.

– Схожу-ка я к соседям! – решил вдруг Мехреньгин.

– А что, – оживился Жека, – я с тобой. Может, и правда она что-нибудь слышала… или видела…

Два капитана толкнули соседскую калитку и пошли по выложенной плиткой дорожке. Блондинка, увидев их, приподнялась на локте, заслонилась ладонью от солнца и удивленно проговорила:

– А вы кто? Мы вообще-то ничего не покупаем!

Жека приосанился, выдвинулся вперед и протянул свое удостоверение:

– А мы ничего не продаем! Капитан Топтунов, отдел по расследованию убийств! А это – мой коллега, капитан Мехреньгин…

– Как? – переспросила блондинка, щурясь от яркого солнца. – Мех… что?

– Мехреньгин, – мрачно проговорил Валентин. – Это река такая, на Севере, Мехреньга…

Топтунов не хотел уступать напарнику инициативу. Он снова выдвинулся вперед и мужественным голосом героя телесериала сообщил:

– Мы должны задать вам несколько вопросов. Возможно, вы видели или слышали что-то важное…

– Ты пока задай девушке свои вопросы, а я тут еще кое-что уточню, – и Мехреньгин двинулся к дому.

Жека взглянул на него недоуменно и пожал плечами.

Мехреньгин подошел к открытому окну и деликатно кашлянул.

На экране компьютера широкоплечий космонавт поливал огнем из огромного пулемета толпу зеленых монстров.

Лопоухий мальчишка перед компьютером недовольно передернул плечами и пробормотал:

– Ну, подождите немножко… вот сейчас… сейчас я выйду на девятый уровень… еще немножко…

Мехреньгин тяжело вздохнул и приготовился ждать.

– Ну вот, опять не получилось… – разочарованно проговорил мальчишка через минуту. – Ну, что вы у меня хотели спросить? Только сразу говорю – я ничего не видел, я играл!

– Так вот я про это и хотел спросить, – оживился Мехреньгин. – У тебя компьютер сегодня не вылетал?

– Нет, – мальчишка недоуменно уставился на капитана. – А чего бы ему вылетать?

– Ну, мало ли… – Мехреньгин пожал плечами. – Может, электричество вырубалось…

– Нет, сегодня не вырубалось, – уверенно ответил малолетний геймер. – Вот на прошлой неделе было один раз, когда Алиска кондиционер в доме врубила на полную катушку… я тогда еще только на шестом уровне был, как раз на седьмой пробивался – а тут все отрубилось… я папу давно прошу поставить УБП, а он все отговаривается…

– УБП? – заинтересованно переспросил капитан. – Что такое УБП?

Мальчуган взглянул на него, как на полуграмотного:

– Устройство бесперебойного питания… а вы правда из убойного отдела?

– Неправда, – ответил честный Мехреньгин. – Мы все дела расследуем, какие на нашей территории происходят, не только убийства. Убийства достаточно редко случаются.

– Все равно класс! А у соседей кого-то убили?

– Ладно, играй дальше! – Мехреньгин поплелся обратно.

Жека уже сидел на плетеном стуле рядом с блондинкой и что-то ей вдохновенно заливал.

– Вы не представляете, Алиса, какая это трудная, опасная и благородная работа…

– Пошли, Жека… – позвал его Мехреньгин. – Я узнал все, что хотел.

– Да ты подожди, Валентин, – начал Жека. – Алиса оказалась очень ценным свидетелем… Ты только послушай…

– Понимаете, я знаю, когда соседка, Ирина, приезжала сегодня и уезжала…

– Вы видели ее машину? – оживился Мехреньгин. – Каким образом, ведь у вас такой забор высокий и ворота сплошные…

– Понимаете, я очень хорошо различаю шум мотора. Любую машину по слуху могу определить. Всегда заранее знаю, когда отец приедет, когда мама, когда соседи…

– Ну, это же надо! – восхитился Жека. – Чтобы девушка – и так разбиралась в машинах! Да вам, дорогая моя, цены нет как свидетелю!

Алиса кокетливо улыбнулась.

– В общем, первый раз я слышала шум машины, когда она уезжала.

– А время, время не отметили? – капитан Мехреньгин от волнения едва не схватил девушку за руку.

– Точно не скажу, но было это незадолго до двух. У меня на два часа таймер был поставлен, чтобы перевернуться, а то сгореть можно…

– По науке, стало быть, солнечные ванны принимаете.

– Ну да. А потом Ирина вернулась, наверно, через час после отъезда. А за ней почти сразу милиция приехала…

– А больше в это время никакие машины к соседям не приезжали? Может быть, незнакомые.

– Нет, никого не было. Я тут во дворе с самого утра загораю…

– Какая девушка! – снова восхитился Жека, но капитан Мехреньгин был настроен серьезно.

– Ладно, спасибо, – лаконично поблагодарил он Алису. – Пойдем, Топтунов, нас там ждут…

– Скучно с тобой… – ворчал Жека, плетясь за ним. – Скучно и неинтересно…

Но Мехреньгин не слушал напарника.

На этот раз он на участке Васнецовых от ворот направился не к дому, а к гаражу и, прежде чем войти, задержался перед оставленной на площадке перед гаражом ярко-красной «Маздой». Заслонившись ладонью от солнца, он заглянул в салон машины и издал удовлетворенный возглас.

Топтунов замолк и только наблюдал за своим напарником, как наблюдает какой-нибудь натуралист-исследователь за удивительным и непостижимым явлением природы.

Жека знал: когда у Мехреньгина появляется такой задумчивый, устремленный внутрь взгляд – его лучше не беспокоить. Все равно он или не ответит, или ответит невпопад.

На террасе перед входом Остроумов и его команда в нетерпении дожидались двух капитанов. Чуть в стороне сидела, пригорюнившись, Ирина Васнецова, Кротов скучал между двумя потными милиционерами.

– Ну, куда вы пропали? – напустился на Мехреньгина Остроумов. – Сколько можно? Все, пора оформлять протокол! У задержанного как раз и паспорт с собой имеется…

– Пока подождем, – невозмутимо ответил Мехреньгин. – А вы, ребята, если торопитесь, то езжайте себе, мы уж тут как-нибудь сами…

– Ага, хотите дело сами раскрыть и начальству отчитаться! – Остроумов надвинулся на невысокого узкоплечего Мехреньгина, но тут же был остановлен крепким толчком, поступившим от Жеки.

Жека Топтунов был росту под два метра, имел сорок четвертый размер ботинок и твердую уверенность, что друга и напарника нужно защищать при любых обстоятельствах и от кого угодно.

Капитан Остроумов смешался и отошел в сторонку.

– Жека, давай задержанного на допрос! – скомандовал Мехреньгин, заходя в дом.

Остроумов сплюнул на газон и выругался сквозь зубы.

В доме было значительно прохладнее – кондиционер работал исправно. Пока капитаны ходили по соседям, труп уже увезли, и теперь можно было провести допрос в дальнем углу холла.

Мехреньгин кивнул задержанному на стул, а сам устроился на кожаном диване возле камина. Жека плюхнулся рядом.

– Итак, гражданин Кротов, Анатолий Петрович, – начал Жека строгим голосом, – что вы можете сказать следствию? Предупреждаю, лучше вам сразу говорить правду, мы ведь все равно все выясним, а так только время потеряем.

– Я уже все рассказал, – Кротов утомленно опустил голову. – Я приехал, открыл дверь, потом что-то случилось, я потерял сознание, очнулся – Олег лежит в луже крови, а у меня в руках пистолет.

– Симулирует потерю памяти, – констатировал Жека, – что ж, бывало в нашей практике и такое…

– Погодите, капитан, – поморщился Мехреньгин, – давайте по порядку. Значит, вы, гражданин Кротов, утверждаете, что приехали сюда по звонку вашего шефа?

– Ну да, Олег просил приехать…

У Жеки в руках сам собой оказался мобильник потерпевшего. Он быстро нажимал кнопки.

– Так точно… – он бросил мобильник на стол, – в исходящих есть звонок на его номер, – он кивнул на Кротова, – в тринадцать сорок восемь…

– И позвольте спросить, что такого вам сказал ваш шеф, что вы бросили все дела и полетели к нему в выходной день в такую адову жару? – спросил Мехреньгин. – Должна быть очень веская причина…

– Ну, он сказал, что ему нужно решить кое-какие рабочие вопросы…

– Рабочие вопросы на работе решают! – решительно отрубил Жека. – И в рабочее время!

Кротов молчал, все ниже опуская голову.

– Хорошо… – нарушил молчание Мехреньгин. – Вы приехали сюда на машине?

– Да, – Кротов поднял голову. – Я… да, на машине. У меня «Тойота Камри»…

– И где же она сейчас? – поинтересовался Валентин. – Во дворе стоит машина хозяйки, в гараже – хозяйский «Мерседес», у ворот – две милицейские, где ваша «Тойота»?

– Я… я поставил ее позади дома, в лесочке…

– Чтобы солнышко не напекло? – с усмешкой спросил Жека.

– Как вы попали в дом? – прервал его Мехреньгин.

– Там такая калиточка…

– И она была открыта?

– Ну да…

– Для чего тогда делать высоченный забор, устанавливать камеры по периметру и сигнализацию? – наивно спросил Мехреньгин. – Для чего все эти сложности, если калитка всегда открыта? Вы хотите меня уверить, что покойный хозяин дома был полным идиотом?

– Повторяю вопрос, – теперь в голосе Мехреньгина не было ни тени наивности. – Отчего вы, явившись, как вы утверждаете, по приглашению хозяина дома, не подъехали к дому открыто, к главным воротам, а пробирались тайком, как вор? И кто открыл калитку?

– Я не знаю… она была открыта…

– Так, гражданин Кротов, значит, не хотите сотрудничать? – прогремел Жека и даже встал с дивана. – Не хотите помочь следствию? Очень зря…

– Спокойно, капитан, не надо так расстраиваться. – Снова капитан Мехреньгин был сама кротость. – Знаете, что я думаю?..

Закончить свою фразу он не успел, потому что с улицы вошли капитан Остроумов со своими спутниками и хозяйка дома.

– Ну, сколько можно? – зло спросил Остроумов. – Запарились там совсем! Давайте, ребята, заканчивать!

– Еще одну вещь проверить надо! – и Мехреньгин бросился к книжному стеллажу.

– Он у тебя как – вообще на всю голову больной? – Остроумов повернулся к Жеке.

Топтунов хотя и сам сердился на напарника, в данном случае должен был принять его сторону, поэтому он приосанился, сделал каменное лицо и проговорил:

– Сам ты больной! Он у нас гений!

Остроумов только сплюнул в сердцах.

Мехреньгин повернулся к остальным.

Лицо его сияло, в руках он держал какой-то глянцевый журнал.

– Вот, вот оно! – воскликнул он, подняв журнал над головой. – Я же знал, что найду его!

Ирина Васнецова подняла голову и как-то странно посмотрела на Мехреньгина.

– Что это за журнал? – осведомился Остроумов.

– «Современный загородный дом». – Мехреньгин продемонстрировал коллегам обложку. – Здесь собраны всякие варианты отделки и оформления коттеджей…

– Ты что, Валя? – Топтунов даже немного испугался за напарника. – Ты что – на солнце перегрелся?

– При чем тут солнце! – отмахнулся Мехреньгин. – Я просто этот журнал видел, когда сидел у зубного врача. Там в приемной, где народ ждет своей очереди, всякие журналы разложены, ну и этот был… я его и полистал от нечего делать…

Он раскрыл журнал и показал Остроумову и Топтунову цветную глянцевую фотографию.

Коллеги невольно заинтересовались и склонились над журналом.

На фотографии был изображен точно такой же холл, как в доме Васнецовых, – пол, выложенный в шахматном порядке черно-белой плиткой, низкий кожаный диван, камин из необработанного камня, по обе стороны от камина – две квадратные вазы прозрачного стекла, в одной – алые розы на длинных стеблях, в другой – точно такие же белые розы.

– Я вспомнил, что где-то уже видел точно такой же холл. И почувствовал, что здесь что-то не так. Здесь должна была стоять вторая ваза, а ее нету! Ну а когда в мусорном баке нашлись белые розы… свежие белые розы – мне все стало ясно!

– А мне пока еще нет! – перебил его Жека.

– И мне тем более! – Остроумов переводил взгляд с Мехреньгина на фотографию и морщил лоб. – При чем тут розы? При чем тут ваза?

– Вот если нужно спрятать листок – где это лучше всего сделать?

– Да сто раз уже от тебя слышал эту байку! – возмутился Жека. – Сколько можно повторять? Лист надо прятать в лесу, а соломинку – в стоге сена…

– Вот именно! А осколки вазы – среди других осколков! – Мехреньгин эффектным жестом показал груду стеклянных осколков посреди холла.

– Васнецова убили вазой! – заявил он уверенно. – А чтобы спрятать орудие убийства, убийца разбил стеклянный стол и смешал осколки вазы и осколки стола. Но эксперты могут разобраться, тут ведь наверняка разные сорта стекла…

– Олега застрелили! – выпалила внезапно Ирина Васнецова.

– Нет, – Мехреньгин посмотрел на нее долгим взглядом. – Стреляли уже в мертвого человека… может быть, в умирающего. При вскрытии это, конечно, уточнят. Но сначала все же был удар вазой по голове. Потом убийца разбил стол, чтобы спрятать среди его осколков разбитую вазу. Кстати, такое закаленное стекло разбить очень непросто. Думаю, что если бы Олег Васнецов ударился о край стола, падая, – стол бы остался целым. Как вы считаете, Ирина Леонидовна?

Мехреньгин смотрел теперь только на Ирину Васнецову и обращался как будто к ней одной.

– Понятия не имею, – ответила та, зябко подняв плечи. – Не знаю, о чем вы говорите…

– Так вот, убийца разбил стол, выбросил розы – они, по его мнению, не могли послужить уликой. Потом, я думаю, он – или она – позвонил Кротову, чтобы тот приехал сюда…

– Э, постой! – оживился Остроумов. – Что-то у тебя не складывается! Если Кротову позвонили уже после убийства – ему же еще нужно было доехать! А эксперт однозначно указал время убийства. Мы здесь были уже через десять минут после смерти Васнецова, самое большее – через пятнадцать, и Кротов уже был на месте…

– Вы забываете про теплое пиво в холодильнике! – перебил его Мехреньгин.

– Что?! Какое пиво? – Остроумов переглянулся с Жекой и потряс головой, как будто хотел вытрясти воду после купания. – Слушай, а нельзя по-человечески?

– Ну, сейчас я все объясню, – вздохнул Мехреньгин, удивляясь их непонятливости. – Когда мы пришли, холодильник работал, но все продукты в нем были теплыми. Значит, его на какое-то время выключали. Ты сам мне рассказал, – Мехреньгин повернулся к Жеке. – Ты рассказывал, что у вас на даче такое было, когда отключалось электричество. Однако здесь сегодня электричество не отключали, мы это проверили. Значит, кто-то выключил холодильник специально. Точнее – по необходимости.

Мехреньгин снова повернулся к Васнецовой и спросил ее:

– Ирина Леонидовна, у вас хватает мощности сети на все электроприборы в доме?

– Я в электричестве не разбираюсь. – Ирина пожала плечами и отвернулась. – Наверное, хватает…

– А вот я не уверен… – протянул Мехреньгин. – Впрочем, это мы легко проверим. Вот у соседей, когда они включили кондиционер на полную катушку, вылетел компьютер… вообще, кондиционер потребляет очень большую мощность…

– Не знаю, о чем вы… – Ирина сгорбилась и отвернулась, как будто все происходящее ее не касается.

Мехреньгин продолжил:

– Трубников определил время убийства исходя из того, что в доме было так же жарко, как сейчас. Но я думаю, что убийца включил кондиционер на максимальное охлаждение. Тем самым он замедлил физиологические процессы и изменил вероятное время убийства, которое определил эксперт.

– То есть Васнецова убили раньше, чем мы думаем? – сообразил Остроумов.

– Точно! – подтвердил Мехреньгин. – Только при этом случилась неприятность: электрические автоматы не выдержали нагрузки и отключились, поэтому убийце пришлось выключить все остальные электроприборы в доме, в том числе и холодильник, и снова включить кондиционер. Зато у него – или у нее – появился запас времени.

Потом, когда приехал Кротов, убийца поджидал его внутри коттеджа, прямо возле входа.

Мехреньгин повернулся к Кротову и спросил того:

– Анатолий Петрович, вы совсем не помните, что произошло, когда вы сюда приехали?

Тот взглянул на капитана недоверчиво, но все же задумался и неуверенно проговорил:

– Я поднялся на крыльцо, толкнул дверь, вошел… и тут… тут что-то произошло, и я потерял сознание… очнулся уже с пистолетом в руке…

– Вы говорите – что-то произошло, – не сдавался Мехреньгин. – Но вы совсем не помните, что именно? Когда вы вошли в холл, вы ничего не увидели? Ничего не почувствовали?

– После яркого света в холле было темно, – припоминал Кротов. – Я ничего не разглядел, но вот запах… прежде чем потерять сознание, я почувствовал резкий неприятный запах…

– Думаю, что, когда вы вошли в дом, вам брызнули в лицо газом из баллончика, – проговорил Мехреньгин. – Такой газ отключает сознание на несколько минут. Этого было достаточно убийце, чтобы вложить вам в руку пистолет, а самому скрыться… или самой!..

Он снова взглянул на Ирину:

– Ирина Леонидовна, у вас есть такой баллончик?

– Какой еще баллончик? – раздраженно отозвалась женщина. – Понятия не имею, о чем вы говорите…

– Думаю, что очень даже имеете… – Мехреньгин приблизился к ней и проговорил, как будто ни к кому не обращаясь: – Баллончик мы найдем. Это же не иголка и не осколок стекла. Мы весь ваш поселок перероем, но найдем этот баллончик!

– Что вы так на меня смотрите?! – вскрикнула Ирина, вжавшись в спинку кресла. – Имейте совесть! Я только что потеряла мужа…

– Действительно, Валентин, ты уж того… прояви хоть какое-то сочувствие к женщине! – вмешался Топтунов.

– Не могу, Женя, никак не могу! – вздохнул Мехреньгин. – Нет у меня сочувствия к убийцам!

– Как?! – хором воскликнули Жека и Остроумов.

– Слушай, ты нас совсем запутал! – добавил Остроумов уже от себя.

– Как – это я примерно знаю, – отозвался Мехреньгин, остановившись над креслом Ирины. – Вот Ирина Леонидовна меня поправит, если я ошибусь. Но вот чего я пока не знаю – это почему. Почему вы убили собственного мужа?

– Что же это происходит? – всхлипнула Ирина. – Неужели никто-никто не защитит меня от этих оскорблений? Неужели на свете не осталось ни одного настоящего мужчины?

– Вы его убили, – повторил капитан грустно. – Ударили вазой по голове. А когда поняли, что произошло, начали действовать, быстро и толково. Первым делом вы нашли пистолет мужа, вы знали, где он его хранит. Выстрелили в него, обернув руку чем-то, чтобы не оставлять отпечатков…

– Но никто не слышал выстрела! – вмешался Остроумов.

– Конечно, не слышал! – ответил Мехреньгин, переждав очередное завывание дисковой пилы. – Под такой аккомпанемент не то что револьверный выстрел – выстрел Авроры не услышишь! Потом, Ирина Леонидовна, вы позвонили Кротову. Причем позвонили ему с мобильника мужа, потому что знали, что этот звонок проверят. Что вы ему сказали, Ирина Леонидовна?

– Никому я не звонила! – отрезала Ирина.

– Звонили, звонили! – Мехреньгин повернулся к Кротову. – Что она сказала? Что муж уезжает и она соскучилась? Ведь вы были любовниками?

Кротов побледнел, потом покраснел, однако не сказал ни слова. Зато Ирина закричала, вскочив:

– Мне надоели эти оскорбления! Я требую адвоката!

– Будет вам адвокат, Ирина Леонидовна, обязательно будет! А вот вы, Кротов, зря молчите. То есть, конечно, я понимаю, почему вы не хотите признаваться, что состояли с Ириной в любовной связи. Вы считаете, что это даст недостающий мотив. Но уверяю вас – вам гораздо лучше сказать правду, чем ждать, пока Ирина вас окончательно потопит! Ведь она с самого начала выбрала вас на роль козла отпущения!

– Ну да… – неохотно проговорил Кротов. – Ну да, она мне позвонила, сказала, что муж уезжает… просила скорее приехать, мол, есть очень важный разговор… Я еще удивился, почему она звонит с его мобильника, а она сказала, что у нее села батарейка…

– Это объясняет тот факт, что вы не подъехали к дому открыто, а поставили машину позади, в лесочке, там никто из соседей ее не заметил…

– Это ложь, ложь! – вскрикнула Ирина. – Неужели вы ему верите? Это ужасный человек!

– А вот представьте себе – верю! Потому что его слова сходятся с известными мне фактами! Давайте продолжим. Позвонив Кротову, вы включили на полную мощность кондиционер, чтобы задержать процессы трупного окоченения и сдвинуть время убийства. При этом у вас вылетел автомат. Пришлось выключить все электроприборы, даже холодильник, и снова включить кондиционер. Затем, Ирина Леонидовна, вы незаметно покинули свой дом, уехали на машине, поставили ее на стоянке… ближайшая стоянка находится возле Шуваловского парка, думаю, там вас кто-нибудь видел. Все же машина яркая, заметная, да и вы женщина интересная…

Ирина в ответ на этот комплимент бросила на Мехреньгина неприязненный взгляд.

– Оттуда вы пешком вернулись в поселок – самой короткой дорогой, через лесок, незаметно пробрались в дом и дождались появления Кротова.

Вы подкараулили его в доме. Дверь была открыта, он вошел, и вы тут же брызнули ему в лицо из баллончика. Он вас не успел заметить – все получилось слишком неожиданно, кроме того, он вошел с улицы, с яркого солнечного света, и на мгновение как бы ослеп. Короче, вы его отключили, вложили ему в руку пистолет мужа. После этого вы выключили кондиционер, выскочили из дома и снова пешком через лесок вернулись на стоянку. Там вы со своего мобильного позвонили в милицию и подъехали к дому чуть раньше капитана Остроумова и его людей. Здесь вы изобразили испуг, панику… ну, дальше все известно!

– Все это ложь… – безжизненным голосом проговорила Ирина. – И в любом случае вы это не докажете. Хороший адвокат не оставит от вашей версии камня на камне.

– Почему же? Докажу! – Мехреньгин повернулся к Жеке. – Послушай, не в службу, а в дружбу, сходи к машине Ирины Леонидовны… дайте, пожалуйста, ключи от вашей машины!

– Зачем вам мои ключи? – спросила она подозрительно. – Что вам нужно в моей машине?

– Кроссовки, – ответил Мехреньгин. – Я видел их там, под водительским местом. Ведь когда вы пробирались из дома к своей машине, вы были в кроссовках. В таких нарядных босоножках по лесу просто не пройдешь. Потом, подъехав к дому второй раз, вы сменили обувь, а кроссовки оставили в машине. Так вот, на них наверняка осталась лесная почва, хвоя… это никакой адвокат не сможет опровергнуть!

И тут Ирина Леонидовна бурно разрыдалась.

Отрыдав и немного успокоившись, она подняла голову и проговорила тусклым, невыразительным голосом:

– Олег… он собирался бросить меня! Я думала – он вспомнил о нашей годовщине. У нас сегодня как раз десять лет свадьбы. А он… этот мерзавец… не нашел ничего лучше, чем сообщить мне, что встретил другую женщину! Представляете, такой подарок на годовщину свадьбы?

Ирина оглядела присутствующих, словно ждала от них сочувствия, но мужчины прятали глаза. Вдруг Кротов взглянул на нее в упор.

– Какая годовщина? Какая другая женщина? Не ты ли говорила мне, что вы давно уже не живете вместе как муж с женой и ты остаешься с Олегом только потому, что имела глупость перед свадьбой подписать брачный контракт, по которому тебе в случае развода почти ничего не полагается! Олег подстраховался, потому что не хотел потерять фирму!

– Вот-вот, – обрадовался Мехреньгин, – а в случае смерти супруга, да если еще свалить вину на второго компаньона, можно продать фирму и получить приличные деньги! Уж вы, Ирина Леонидовна, выцарапали бы зубами свое наследство!

Ирина взяла со столика пачку сигарет и прикурила от золотой зажигалки.

– Понимаете, – спокойным голосом начала она, – все случилось из-за жары. Он был ужасно раздражен сегодня с утра, мы поцапались из-за пустяка, да еще кондиционер плохо работал… Я стала упрекать его, что доверился неквалифицированным мастерам, которые неправильно сделали проводку… А он стал орать и оскорблять меня разными словами… Я не помню, как ваза очутилась в моих руках, странно, она такая тяжелая… Я просто хотела, чтобы он замолчал…

– Ой, ребята, – в полной тишине сказал капитан Остроумов, – я точно никогда не женюсь!

Ольга Володарская

Удача по наследству

Сомов, пьяно шатаясь, подошел к реке. Скинув кроссовки и сорвав носки, он сунул босую ногу в воду.

– Обалденно теплая! – восхитился он вслух, хотя поблизости никого не было, повторил: – Обалденно! – И тут же, отставив в сторону бутылку джина, которую зачем-то таскал с собой, стал раздеваться.

– Со-мов! – донесся издали нетрезвый голос Анжелки. – Иди поцелую!

Сомов обернулся на далекий окрик, но тут же отмахнулся. В другой раз он непременно ринулся бы к Анжелке за поцелуем, но теперь ему хотелось только одного – нырнуть с головой в обалденно теплую окскую воду и поплавать в ней под звездами. Ради этого он покинул корпоративную вечеринку и пошлепал по белому песочку в ту часть острова, где был отличный спуск к реке и замечательно чистый берег. Он приметил его, еще когда они подплывали сюда на катере, и подумал, что хорошо бы поплескаться тут ночью. Непременно голышом! Как в детстве и институтской юности. Но трезвым он бы ни за что не решился, не зная, как отреагирует на его выходку босс, а сейчас ему было плевать. Сомов хочет купаться, и Сомов искупается…

Голышом!

Стащив с себя олимпийку, футболку, спортивные штаны, Сомов решительно сорвал с себя трусы и повесил барахло на ветку ивы (шелковые боксеры тут же свалились с нее, но он этого не заметил).

– Со-мов! – скандировал хор пьяных голосов оттуда, где под полосатыми тентами ломились столы, за которыми пировали сотрудники фирмы «Трейд-ойл», отмечающие сегодня день рождения босса. – Сомов, подлый трус, выходи!

Но Сомов не собирался к ним выходить. Он устал от компании, музыки, тостов, от еды, вина, косяков с легкой дурью, привезенных с собой его приятелем, программистом Чащиным. От Анжелкиных приставаний, честно говоря, тоже, поскольку в своем теперешнем состоянии был ни на что не способен, а пьяные девушки, как известно, очень хотят любви. Но больше всего он устал от своего босса, который даже на корпоративной пьянке не мог забыть о предстоящем слиянии с концерном «Стар корпорейтед» и не давал это сделать своему заму по коммерции Сомову. Но Сомов не желал в такую ночь думать о работе, он хотел купаться голышом под звездами, а еще лучше – под всполохами салюта, заказанного коллективом в качестве подарка своему боссу.

Кажется, салют назначен на полночь, а теперь…

Сомов вскинул руку с дорогущим «Вашероном», глянул на светящийся в темноте циферблат и с радостью констатировал, что сейчас как раз двенадцать. Точнее, без десяти секунд!

– Один, два, три, четыре… – услышал он дружный отсчет и стал считать с остальными: – Восемь, девять…

Сомов приготовился крикнуть «десять» и нырнуть в воду, чтобы, вынырнув, увидеть разноцветные цветы салюта в небе, но заветное слово так и не сорвалось с его губ. Вместо него зам по коммерции фирмы «Трейд-ойл» издал громкий стон, утонувший в грохоте первого залпа. Когда же в небе расцвел переливающийся цветок салюта, Сомов, держась за затылок, раздираемый нестерпимой болью, сделал попытку повернуться, чтобы посмотреть, кто ударил его по голове, но не смог – рухнул в воду. Течение подхватило его и понесло вниз по реке…

А салют все грохотал. Небо расцвечивалось разноцветными всполохами салюта, и каждый сопровождался радостным воплем пьяной толпы.

* * *

Что рыбалка сегодня не задалась, Санек понял, когда после двадцатой поклевки вытащил пустой крючок. Ни рыбы, ни мотыля! Наглые окские щурята молниеносно обкусывали наживку и уходили в росший прямо в воде ивняк, куда Санек не решался забросить удочку, поскольку крючок мог зацепиться за ветки и остаться там навсегда.

Решив сделать последнюю попытку, Санек насадил червяка на крючок, поплевал на него (черт знает откуда эта традиция взялась, но все рыбаки неукоснительно ее соблюдали) и закинул удочку в воду. Дожидаясь поклевки, он смотрел на берег расположенного метрах в сорока от него островка, где пировала какая-то компания. Вообще-то ясно какая – буржуйская, иначе не сверкал бы островок огнями гирлянд и светомузыки, не доносился бы с него живой голос какого-то шансонье, а на его пологом берегу не стоял бы катер на воздушной подушке. Санек рыбачил уже три часа, и все это время буржуи веселились так, что над Окой не смолкали музыка, писк и визг, а белый песок не переставал клубиться тучами, вздыбленный многочисленными ударами танцующих ног. Теперь же, к ночи, богатеи вообще распоясались – до Сашка то и дело доносились недвусмысленные фразы типа:

– Сомов, иди поцелую!

Кто бы знал, как Саньку хотелось оказаться на месте этого Сомова! Да и любого другого из присутствующих там. Но хотя его и буржуев формально разделяла лишь сорокаметровая водная гладь, он понимал, что на самом деле между ними – вселенная. Те, кто веселился сейчас на островке, зарабатывали не меньше тысячи евро в месяц, ездили на иномарках, ходили в смокингах и с легкостью рассуждали о финансовых реформах. Санек же получал пятьсот рублей на бирже труда, гонял на старом велике, носил вьетнамский костюм «Абубас», а единственная тема, на которую он мог поддержать разговор, – какая рыба водится в Оке и как ее ловить. К тому же жил он в бараке, да не один, а с мамой, и даже в их скромном поселке считался лузером.

В очередной раз осознав это, Санек горько вздохнул. Он уже сам устал от собственной никчемности, но как-то изменить свою жизнь не мог, так как не знал – как. Сашку было тридцать два, он окончил восемь классов и училище, отслужил в армии, женился и развелся, поработал на нескольких предприятиях, но так и не понял, как устраиваться в этой жизни. Бывшая супруга пыталась просвещать его на этот счет, но, вняв ее единственному совету: все воруют, и ты воруй! – Санек при первой попытке стащить с завода два кило алюминия вляпался, за что был с позором изгнан с предприятия. От безработного Сашкаˆ жена тут же ушла, прихватив с собой единственную нажитую в браке ценную вещь – жидкокристаллический телевизор, и этому факту брошенный муж огорчился больше, чем уходу супруги.

С тех пор прошло полгода, и ничего за это время в жизни Сашка не изменилось. Он по-прежнему ходил безработный и холостой. Мать пилила его за это денно и нощно, и Санек, чтобы отдохнуть от ее ворчания, сбегал на рыбалку, где и нервы приводил в порядок, и пропитание добывал, и спокойно предавался своей второй после рыбалки страсти – винопитию. Да, Санек любил выпить. Но с другой стороны, кто не любит? В их поселке все водку жрать горазды, и Санек не был исключением. На водку ему, правда, денег не хватало, приходилось покупать самогон за пятьдесят рублей. Когда же налички в кармане не имелось, а в долг отпускать отказывались, он обменивал на выпивку свой улов и пил после рыбалки (этот вариант Сашка не очень устраивал, поскольку в этом случае домой он возвращался пьяным, за что мать пилила его с удвоенной силой). Но сегодня был не тот день! Сегодня у Санька была с собой поллитровка замечательного самогона, к которой он прикладывался после каждой неудачной поклевки. Но так как таких поклевок было штук двадцать, то спиртного в бутылке оставалось на донышке, что, бесспорно, не радовало.

– Со-мов! – услышал Санек очередной вопль пьяной буржуйской компании. – Сомов, подлый трус, выходи!

Но загадочный и такой популярный Сомов выходить отказывался, и компания продолжала вызывать его недружными криками. От них у Санька аж башка разболелась, а досада на пьяных буржуев возросла. И особенно досадно было то, что у них там вина – залейся, а у него паршивые тридцать грамм…

Поохав и покряхтев, Санек выплеснул остатки своего пойла в стакан, залпом выпил и только поднес ко рту бутерброд с плавленым сырком, как над рекой разнесся такой грохот, что Санек подавился. Решив, что это взорвалась одна из гигантских колонок, он стал всматриваться вдаль, ожидая увидеть пожар, но никакого пожара не было. Зато над рекой взметнулась яркая звездочка и, долетев почти до луны, рассыпалась на десятки мелких искрящихся брызг.

– Салют! – с детским восторгом прошептал Санек и громко заулюлюкал, присоединяясь к радостному ору пьяной толпы на том берегу.

Грохот повторился, и небо вновь осветилось тысячей огоньков. Буржуи, повскакав со стульев, ринулись в ту часть острова, где не было полосатых тентов, мешающих обзору. Ломящиеся выпивкой и закуской столы остались без присмотра. Санек, заметив это, подумал, что запросто мог бы добраться до острова вплавь и стащить что-нибудь из спиртного. Возьмет он литровку водки, никто и не заметит! Бутылок на столах так много, что исчезновение одной (а хоть бы и двух!) в глаза не бросится.

И Санек решился! Быстро скинув с себя одежду, он нырнул в воду и торопливо поплыл к острову. По его подсчетам, добраться до него он должен был за минуту, еще столько же потребовалось бы на то, чтобы преодолеть расстояние от пляжа, где он планировал выбраться на берег, до крайнего стола и вернуться обратно. Итого две минуты! Ерунда, конечно, но если салют закончится раньше, Санек может не успеть, и тогда прощай халявная выпивка…

Эта мысль заставила Санька перейти на мощный брасс. Сделав несколько поистине олимпийских гребков, он добрался до берега. Отжав трусы, он поспешил к ивняку, за зарослями которого были расставлены столы. Достигнув первого куста, Санек вынужден был остановиться – а все потому, что увидел висящий на ветках спортивный костюм, да не паршивенький «Абубас», как у него, а настоящий фирменный «Адидас». Кроме того, под ивой валялись кроссовки той же марки и носки, а чуть поодаль – большущая и невероятно красивая бутылка с темной жидкостью: то ли виски, то ли коньяк, то ли джин.

О такой удаче Санек не мог и мечтать! Схватив бутылку за фигуристый стан, он открутил крышку и, приложившись губами к горлышку, сделал жадный глоток. Когда крепкая, отдающая можжевельником жидкость обожгла желудок, Санек ощутил такой прилив счастья, какого не испытывал со времен покупки жидкокристаллического телевизора. Конечно, он сейчас не отказался бы от какой-нибудь изысканной закуски, коей ломились буржуйские столы, но Санек решил ради нее не рисковать, а отправиться в обратный путь. Перед тем как забраться в воду, он припал к бутылке еще раз и сделал три неспешных, смакующих глотка, после чего приладил крышку на место и приготовился завинчивать, как вдруг услышал за спиной хриплый мужской голос:

– Ты куда собрался?

* * *

Нет ничего хуже, чем быть племянником большого босса. Хорошо быть его сыном, братом, даже любовником, а вот племянником – нет. Босс тебя, конечно, возьмет на работу в свою фирму, но лишь для того, дабы никто не смог обвинить его в черствости и зазнайстве, а чтоб помочь – об этом речи нет. Пробивайся сам! И Леша Басов был не против того, чтобы пробиваться, но другим-то не докажешь, что успехи, которых ты добился, результат твоих трудов, а не дядюшкиной протекции. Однако хуже всего не это, а то, что если большому боссу нужен мальчик на побегушках, его обязанности он непременно свалит на племянника. Конечно, за всех дядюшек Леша поручиться не мог, но его родственник поступал именно так. Не далее как минуту назад, например, он послал Басова разыскивать своего любимчика Сомова. Тот еще до салюта куда-то запропастился, а дядюшка без него просто-таки жить не мог.

Проклиная всех начальников в массе, а своего – в отдельности, Леша потопал к ивняку. Он был уверен, что найдет Сомова на пляже, ибо больше ему деться было некуда. Разве что в палатку забрался, но в этом случае он прихватил бы с собой Анжелку, секретаршу большого босса, а Басов видел ее минуту назад на танцполе. Выходит, дядюшкин зам решил искупаться – он был страстным водолюбом (в бассейн ходил четыре раза в неделю), к тому же кандидатом в мастера спорта по плаванию.

Продравшись сквозь ивняк, Басов оказался на пляже. Ожидая увидеть Сомова в воде, он стал всматриваться в речную гладь, но тут услышал бульканье и обернулся. Как и следовало ожидать, это оказался мужчина, вливающий в себя порцию спиртного прямо из горлышка. Леша, который алкоголь не употреблял совсем, при виде такого безобразия брезгливо поморщился. Вот тебе и зам по коммерции, мысленно скривился он, лакает джин из горла, без закуски, как распоследний алкаш!

В том, что перед ним именно Сомов, не возникло никаких сомнений. Хотя тот и стоял к Леше спиной, спутать его с кем-то другим было очень трудно, а все из-за фигуры. Почти все «трейдовцы», включая Басова, не могли похвастаться отличными фигурами. У многих пивной животик имелся, а у некоторых, как у Леши, наблюдалось полное отсутствие мускулатуры. И только Сомов мог похвастаться атлетическим сложением. На нем идеально смотрелась любая одежда, будь то деловой костюм, джинсы со свитером, спортивные штаны с майкой и даже безобразные, если не сказать – омерзительные семейные трусы, в коих он предстал сейчас перед Басовым. Леша, когда рассмотрел это сатиновое безобразие, аж глазам не поверил. Он-то думал, что пижон Сомов носит обтягивающие идеальные ягодицы плавки или какие-нибудь атласные боксеры, а тут нате вам – семейные трусы в цветочек… Как только не стыдно в таких перед красоткой Анжелкой раздеваться? Хотя… Надо признать, сомовскую фигуру не портят даже омерзительные «семейники». Хорош, чертяка, необыкновенно. Уж коли Басов не мог не восхищаться идеальными пропорциями дядюшкиного зама, то что говорить о женщинах? Да они просто слюни пускали при взгляде на него! И это при том, что Сомов уже начал лысеть, а физиономия у него самая что ни на есть посредственная: скошенный подбородок, небольшие глаза, толстый вздернутый нос, веснушки. Басов на его фоне просто Ален Делон (Леше всегда казалось, что он очень на него похож, но другие почему-то этого замечать не желали), но «трейдовские» барышни почему-то его игнорируют, а на Сомове виснут, как на шведской стенке…

Обидно!

А Сомов тем временем оторвал бутылочное горлышко от своего рта и, приладив крышку на место, сделал шаг в сторону реки. Не иначе опять решил искупаться!

– Ты куда собрался?

Сомов вздрогнул всем своим мощным телом и медленно обернулся. Вид у него при этом был какой-то затравленный: словно у школьника, застигнутого директором у замочной скважины женской раздевалки.

– Куда собрался, говорю? – повторил Леша.

Сомов вытянул дрожащую от холода руку и указал на реку. Вторую – ту, в которой была бутылка, – он спрятал за спину.

– Даже не думай! – строго сказал Леша. Конечно, Сомов КМС по плаванию, но сейчас настолько пьян, что сам на себя не похож. Разве можно в таком виде в реку лезть? – Лучше оденься и ступай в палатку. Приляг.

Однако Сомов дельного совета не послушал и, швырнув бутылку в Басова, поскакал к речке. К счастью, «снаряд» упал, не долетев до цели около метра, и Алексей, отделавшись легким испугом, бросился вслед за Сомовым.

– А ну стой! – крикнул он. – Стой, говорю!

Сомов и не подумал останавливаться. Он скакал по воде, стремясь вперед, чтобы уйти с мелководья и наконец нырнуть. На Леше были светлые брюки, да не тренировочные, а льняные. Дело в том, что хорошего спортивного костюма у него не было (в нем не имелось надобности), а в тех шароварах, которые он носил дома, предстать перед коллективом, а главное – красавицей Анжелой, он стыдился. Вот и напялил Леша на пикник единственные «неофициальные» штаны, в которых лез теперь в реку, рискуя испортить.

– Сомов, гад, стой! – уже рычал Басов, догоняя дядиного любимчика и хватая его за руку. – Куда ты, чудило? Утонешь ведь!

Сомов ожесточенно вырывался. Поскольку физически он был гораздо сильнее Басова, то освободиться от хватки ему удалось уже с третьей попытки. Леша, поняв, что не удержит пьяного зама, сначала решил плюнуть на все и предоставить того самому себе, но потом решил идти до конца. Нельзя человека в таком состоянии бросать на произвол судьбы! Ведь ясно, что совсем ничего не соображает, коль Басова не узнает…

– Коля! – закричал Басов, увидев, что из кустов вываливается главный бухгалтер Гуревич. Он был, как и все, навеселе, но держался молодцом, а все из-за своего обжорства. Закусывал главбух всегда так обильно, что в радиусе метра от его тарелки все салатники были пустыми. – Коля, на помощь!

Гуревич, сосредоточенно завязывавший шнурок на поясе своих штанов (не иначе в кустах справлял малую нужду, хотя с собой был привезен биотуалет), встрепенулся и посмотрел на Басова с недоумением – так обычно смотрят нетрезвые люди на тех, кто обращается к ним с какой-нибудь просьбой.

– Да иди же сюда! – рассердился Леша. – Не видишь, человек не в себе?

– Топиться собрался? – заинтересованно спросил Гуревич.

– Намерений таких не имеет, но утонуть может запросто. Видишь, в каком состоянии? Даже нас с тобой не узнает…

Коля сокрушенно покачал головой и заторопился на помощь Басову. Вдвоем им удалось вытащить упирающегося Сомова из воды и кое-как одеть.

– Смотри-ка, Коля! – воскликнул Леша. – Сомов часы посеял!

Гуревич опустил взгляд на левую руку директорского зама по коммерции и, сфокусировав рассеянный взгляд на запястье, хмыкнул:

– А ведь правда, часов нет. Так над ними трясся и все же потерял! – И добавил язвительно: – И поделом…

– Жаль, такие дорогие, – искренне огорчился за Сомова Алексей.

В отличие от Гуревича и многих «трейдовцев» он завидовал не вещам директорского зама, а его успехам. Да и то несильно! И если другие недобро поглядывали на Сомова, когда он лихо подкатывал к офису на своем пижонском «мерсе» с откидывающимся верхом или демонстративно поигрывал неприлично дорогим телефоном, то Басова душила жаба, только если дядин любимчик удостаивался похвалы босса или томного взгляда Анжелы.

Тем временем Сомов перестал сопротивляться. Он обмяк в руках своих «конвоиров» и дал довести себя сначала до кустов, где висел спортивный костюм, а затем до того места, где стояли столы. Завидев тарелку с остывшим шашлыком, Сомов ринулся к ней и стал жадно поглощать мясо. Он хватал куски руками и запихивал в рот, будто сейчас их у него отнимут. Тут уж Басов ему не мешал! Глядишь, поест, протрезвеет. А то большой босс, узрев любимчика, уже в его сторону направился. И Анжелка перестала взбивать песок своими гладкими пяточками, нацелив взор на Сомова. Но не успели два влюбленных в него человека (каждый по-своему, но тем не менее) сделать и десятка шагов, как тот хватанул со стола бутылку виски и припал к ее горлышку жирными после шашлыка губами.

Алексей бросился к нему, чтобы отобрать выпивку, но его опередила сомовская секретарша Лариса. Она подлетела к начальнику и, журча: «Андрей Юрьевич, не желаете сока?» – подсунула ему вместо виски «Рич». Тот, хоть и воззрился на сок с явным недоумением, все же бутылку отставил. А вот на бюст Ларисы пялился уже без всякого недоумения – с восхищением и плотоядностью. Видно, не зря в фирме судачат, что Сомов еще и со своей секретаршей шуры-муры крутит, хотя та в женихах имеет старшего инженера по кадрам Староверова, который сейчас как раз отирается поблизости…

– Сомов! – громыхнул большой босс издали. – Иди сюда, поговорить надо!

Но Сомов и не думал откликаться на окрик. Хватанув Лариску за грудь (Староверов, бедняга, аж подпрыгнул), он развернулся и потрусил к ивняку, не иначе решив возобновить водные процедуры. Да только не дали ему! Зам зама по коммерции, иначе говоря Самуил Бродский, главный экономист фирмы, умнейший и жутчайшего характера человек, подхватил своего босса под руку и потащил к палатке. При этом он сюсюкал с Сомовым, как с расшалившимся ребенком. Басов терпеть не мог эту его манеру, впрочем, как и его самого. Ему претило, что такой башковитый мужчина ведет себя столь непотребно. Нет, понятно, что пресмыкаться и лебезить перед начальством всегда выгодно, но когда у тебя семь пядей во лбу и ты и без всего этого можешь отличиться, то уж веди себя нормально. А то смотреть противно, как Бродский под Сомова (не говоря уж о большом боссе) прогибается.

– Андрюша, дорогой, ну что ты, в самом деле, как маленький? – приговаривал Бродский, подводя упирающегося начальника к палатке и вталкивая его туда. – Поспать тебе надо, слышишь? Поспать, отдохнуть… Устал ты!

Сомов попытался из палатки выбраться, но Басов кинулся к ней, застегнул молнию на «дверке» и строго сказал:

– Все, отбой!

И Сомов затих.

* * *

Санек не мог спать! Он ничего не понимал и ужасно трусил. Конечно, до него дошло, что его приняли за какого-то Сомова, но никак не мог взять в толк почему. Он, Санек, кто? Лузер в костюме «Абубас», а тот, вместо кого он сейчас занимает отличнейшую немецкую палатку, предел мечтаний всех сельских рыбаков, большой человек. Шишка! Иначе бы белокурая красавица с умопомрачительным бюстом не обращалась к нему (в смысле Саньку, которого за Сомова приняла) «Андрей Юрьевич». И какой-то хмырь с козлиной бородкой не хватал бы услужливо под локоток и не вел, сюсюкая, к палатке.

– Дюся! – услышал Санек жаркий шепот и вжиканье расстегиваемой молнии на «дверке» палатки.

Приоткрыв один глаз, Санек глянул на потревожившего его покой человека. Это была та самая красотка, с которой он уже сталкивался, – не рыжая, а черноволосая. Кажется, ее звали Анжелой. Это имя, на взгляд Санька, девушке не очень годилось. Ей бы что-нибудь более экзотичное подошло. Лейла, например. Или Ариадна.

– Дюсь, не спишь? – вновь подала голос Анжела и подергала Санька за ногу.

Тот молчал и не двигался, не понимая, к кому она обращается. К Сомову? Но тот же шишка, Андрей Юрьевич, а тут Дюсю какого-то спрашивают.

– Притворюша! – захихикала Анжела и игриво пощекотала Санькину пятку. – Вижу же, что не спишь!

Она забралась в палатку, плюхнулась рядом с Саньком и… О, мамма миа, Санта Мария, жарко поцеловала в шею! Санек, которого женщина (жена Светка) последний раз целовала год назад, и то в лоб, аж подпрыгнул, когда мягкие девичьи губы коснулись его кожи.

– Щекотно? – спросила Анжела, отстраняясь. – Ты извини, я забыла, что ты щекотки боишься…

Санек в самом деле до жути ее боялся. А все из-за того, что в детстве соседка по парте его так на перемене защекотала, что он описался. При всех!

– Дюся! – капризно протянула Анжела. – Ну что ты как неродной? – Она потерлась бархатной щечкой о его нос. – Мы же не на фирме, где надо держать дистанцию, а на отдыхе… Тем более ни для кого не секрет, что мы с тобой встречаемся!

Сомов вытянул губы трубочкой и неумело чмокнул красавицу в губы.

– Фу, как от тебя воняет! – передернулась она. – Ты чего сегодня такое ел, что от тебя тухлятиной прет?

– Сыр, – выдавил Санек, вспомнив, что плавленый сырок, которым он закусывал, был просрочен и попахивал плесенью.

– Как всегда, дор-блю? Не понимаю я твоей к нему любви… – Она вытащила фотоаппарат, включила его и поднесла экранчик к лицу Санька. – Смотри, что покажу! Правда, здорово вышло?

Он посмотрел на экран и не сдержал удивленного возгласа. На фото была изображена Анжела в обнимку с ним, с Саньком!

Нет, понятное дело, что это никак не мог быть он, но мужчина, обнимающий на снимке черноокую красотку, как две капли воды походил на Санька. Тот же рост, фигура, те же залысины и выдающиеся надбровные дуги. Глаза, судя по всему, тоже были, как у Санька, небольшими, зеленовато-карими. Вот только мужик с фотографии излучал уверенность в себе, силу и нагловатость. Санек же, первый сельский лузер, и на фотографиях смотрел дурачком-простачком.

И тут до него наконец дошло! Его, Санька, приняли за Сомова из-за их удивительного внешнего сходства. А что Андрей Юрьевич вел себя не совсем привычно, списали на сильное алкогольное опьянение. Вот и Анжела, хоть и не понимает, почему любовник «как неродной», никак не может взять в толк, что это не он…

«Нет, ладно мужики меня с Сомовым перепутали! Это я еще могу понять, – размышлял Санек. – Я, помнится, кореша своего, Федьку, с другим корешом, Пашкой, перепутал, когда они шапками на рыбалке поменялись. Морды у обоих красные, обветренные, фигуры примерно одинаковые, обмундирование тоже. Я их и различал только по шапкам: у Федьки была красная, у Пашки синяя. А вот мамаша моя, когда мы втроем ко мне зашли, сразу просекла, кто из них кто. Так что баб в этом смысле провести трудно!»

– Что-то ты на себя не похож сегодня, – пробормотала Анжела, будто прочитав его мысли. – Дюся, тебя не подменили?

У Санька сразу сердце упало. «Все! – подумал он обреченно. – Раскусили. Сейчас бить будут!»

Но пронесло! Анжелу позвал кто-то из коллег, и она, чмокнув Санька и бросив: «Ладно уж, спи, коль надрался так!» – выпорхнула из палатки. Не успел лже-Сомов порадоваться, как в нее тут же заполз какой-то пьяный субъект.

– Андрюха, ты? – спросил он, пуча мутные глаза. И, не дождавшись подтверждения, плюхнулся рядом со словами: – Я полежу тут с тобой, ладно? Одну секундочку…

И захрапел!

Саня облегченно выдохнул и закрыл глаза. «Дождусь, когда угомоняться, и свалю!» – сказал он себе. Но спустя пять минут не заметил, как уснул.

* * *

Басову не спалось! Другие «трейдовцы» почивали, а он вскочил, вылез из палатки и стал прогуливаться по бережку, ожидая, когда наступит полноценное утро. Бродить было скучно, и Леша решил поплавать на надувной лодке (ее привезли, но ни разу не спустили на воду) по речке.

Басов отгреб от островка. Сначала хотел плыть против течения, но силенок не хватило. Пришлось развернуться и дать реке увлечь лодку вниз. Когда Леша проплывал мимо крутого откоса, то заметил, что на высоком берегу припаркован милицейский «УАЗ», а на песчаной отмели стоят четверо мужчин: двое в голубой форменной одежде, двое в камуфляжной рыбацкой. Последние указывали на сеть, в которой запутался обнаженный человек…

И он был мертв!

Леша, не лишенный любопытства, повернул лодку к берегу.

– Я его знаю, – сказал один из рыбаков, и его слова донеслись до Басова. – Он из нашего поселка.

– Ага, – согласился с товарищем второй. – Это Санек Трушкин. Он почти каждый день на рыбалку ходит. Вчера тоже отправился, я видел.

– Голышом? – поинтересовался один из милиционеров.

– Почему же? Как положено, в одежде.

– То есть, получается, его ограбили, перед тем как убить, – сделал вывод страж порядка. – Раздели, разули, долбанули по тыкве и столкнули в воду.

– Саньку? Ограбили? – рыбак расхохотался. – Да у него взять нечего! Он безработный.

– А голый он ясно почему, – вклинился второй. – Разделся, чтобы сплавать к нашей сетке и рыбу украсть.

– К какой нашей? – зашипел на него товарищ. – Мы не браконьеры, только на удочки ловим, а кто тут сеть поставил, знать не знаем…

– На удочки, говорите? – хмыкнул мент. – Тогда не пойму, где они у вас?

Рыбаки опустили очи долу.

– Да ладно, не тушуйтесь, я ж не рыбнадзор, – успокоил он их. – А вот что односельчанина вашего не ограбили, это точно. На руке часы остались. Не бог весть, конечно, сразу видно, дешевка, но все же…

И указал на обхватывающий запястье покойника кожаный ремешок с приметной застежкой в виде креста. Басов, когда его увидел, едва весло в воду не уронил. Часы «Вашерон Константин»! Именно эта фирма «метила» свои изделия мальтийским крестом. Даже на браслетах он имелся и на кожаных ремешках. У Сомова такие были, с ремешком…

Точно как у утопленника!

«Знал бы ты, чудик, сколько они стоят! – мысленно обратился к менту Басов. – Словом «дешевка» поперхнулся бы…»

– Да и не убивал его никто, – продолжил размышлять тот. – Наверняка сам, когда нырял, долбанулся башкой о корягу… – И вопросительно посмотрел на мужиков: – Сливу ваш Санек любил залить?

– Еще как любил! Если деньги были, завсегда с собой на рыбалку пузырь брал.

– Ну все тогда понятно, – облегченно выдохнул милиционер, но тут он заметил причаливающую к берегу лодку Басова и грозно рыкнул: – Эй, ты чего тут высматриваешь? А ну греби отсюда!

И Басов погреб. Да так споро, что добрался до острова за пять минут, притом что плыл против течения!

* * *

Санек, подвинув храпящего соседа, выполз из палатки и огляделся. Как он и думал – никого, если не считать ворон и чаек, воровавших со столов еду. Но птиц ему опасаться было нечего, а вот людей… Протрезвев, все поймут, что он «засланный казачок», и точно побьют. Или того хуже – заставят платить за алкоголь, что он выпил вчера. Но народ, слава богу, спал – из палаток доносился разнотональный храп, – и у Санька появилась возможность не только смыться, но и опохмелиться.

Воровато оглядываясь, он подошел к ближайшему столику. Съестное на нем было накрыто полиэтиленом (вороны, правда, догадались откинуть его с одного края), а вот бутылки батареей стояли поверху. Санек схватил самую красивую, открутил крышку и сделал добрый глоток. Спиртное оказалось таким противным, что пришлось его выплюнуть. Естественно, будь в наличии только оно, проглотил бы не задумываясь, но перед ним стояло еще с десяток бутылок, и среди них полюбившийся вчера джин. «С собой надо прихватить!» – решил Санек и нежно обхватил бутылочное горлышко пальцами, но тут в его руку кто-то вцепился, а в следующий миг он услышал яростный шепот:

– Попался, гад!

Санек повернул голову и увидел перед собой того самого паренька, который вчера ему покоя не давал. Про себя он назвал его Липучкой.

– Признавайся, ты Сомова убил, чтобы его место занять? – зашипел он.

Санек, услышав слово «убийство», сразу понял – надо бежать. И, высвободив руку, рванул к кустам. Пока несся, он пытался вникнуть в суть фразы «Признавайся, ты Сомова убил, чтобы его место занять?», но безрезультатно. Он всегда медленно соображал, с бодуна – вообще туго, а уж если за ним гнались, то мыслительный процесс останавливался совсем. Ну не мог Санек одновременно шевелить и ногами, и мозгами!

– Нет, от меня не убежишь! – пыхтел преследователь. – Я когда-то легкой атлетикой занимался. В секции! Спринтером был, так что нагоню…

И нагнал! Запрыгнул сзади на Санька и повалил на землю.

– Ну, будешь признаваться? – прорычал он. Нормально говорить не получалось из-за напряжения – держать пленника, который тяжелее тебя килограммов на двадцать, было трудно.

– Никого я не убивал! – выпалил Санек. – А тем более Сомова вашего! Я его в жизни не видел.

И, то и дело сбиваясь, ввинчивая в повествование матерные слова, от которых Липучка страдальчески морщился, Санек поведал свою историю.

* * *

Басов был в шоке! Как он мог спутать деревенского алкаша с кандидатом экономических наук? Ну как? Да, внешне похожи, тут не поспоришь, но и поведение, и лексикон, и манеры – все разное. Да Сомов даже вдрызг пьяный не стал бы прилюдно ковырять в ухе и шмыгать носом, а Санек делает это беспрестанно. И вечно почесывает затылок пятерней, как будто у него вши. Так почему ж вчера Басова это не насторожило? «А потому, – ответил он себе, – что настолько похожими могут быть только однояйцевые близнецы, а у Сомова, насколько я знаю, братьев нет… Или есть?»

– Александр, – обратился к Саньку Басов. – А скажи мне, есть ли у тебя братья?

– Нет.

– Даже двоюродных? – Леша подумал, что между кузенами тоже бывает сходство.

– Никаких нет. Маманя у меня не местная. Приехала с Крыма. От мужика своего сбежала беременной – он жениться на ней обещал, да слова своего не сдержал. Родила тут. – Таким был сначала ответ Санька (если, конечно, удалить из него весь мат), но после паузы он его дополнил: – Двойню. Мальчика и… мальчика.

– Ты же сказал, что у тебя нет брата?

– Нет. Он умер. На третий день.

– Точно умер?

– Ну, не знаю уж… – Санек привычно поковырял в ухе и вытер палец о штаны. – Мать мне так сказала.

– А что, если она второго мальчика решила не брать? – осенило вдруг Басова. – Ведь трудно одной поднимать двух пацанов!

И тут Санька удивил.

– Точно! – выпалил он. – Оставила!

– С чего такие выводы?

– Она постоянно, когда на меня ругается, добавляет себе под нос: «Не того оставила, не того!»

– Значит, все сходится! – Леша хлопнул в ладони. – Сомов ведь говорил, что детдомовский, да мы не верили. Ну не может человек, взращенный государством, так высоко подняться! А вот поди ж ты…

– А его правда убили?

– Правда, – ответил Басов, но, не желая даже чуточку грешить против истины, вынужден был добавить: – Милиция считает, что он сам мог удариться о корягу, когда нырял, но я-то знаю, что это никак невозможно.

– Почему?

– Ты же видел берег, с которого Сомов заходил в воду. Там песок.

– А… Ну это да… Там коряг нет, все чисто.

– Поэтому я считаю, что Сомова убили. Стукнули по голове чем-то тяжелым в тот момент, когда он готовился войти в воду, и сбросили тело в реку. Оно проплыло по течению пару сотен метров и запуталось в сети. А когда рыбаки ее вытащили, то обнаружили в ней труп… И, кстати, они его опознали!

– Наши мужики знают вашего Сомова? – спросил деревенский тугодум, почесав затылок.

– Нет, Александр, они знают тебя! И они решили, что мертвец в их сетке именно ты, – разжевал Басов.

Санек осмысливал информацию не менее пятнадцати секунд.

– То есть все считают, что это я умер? – все же решил уточнить он.

– Да!

– Тогда мне плыть надо скорее. Сказать всем, что живой!

– Подожди, – придержал его Басов. – Успеешь.

– Как подожди? Там, может, меня уже оплакивать начали?

– И все же надо задержаться.

– Зачем?

– Мы должны выяснить, кто убил Сомова.

– Мне по фигу!

– Не должно быть по фигу, Александр. Ведь ты автоматически становишься первым подозреваемым.

– Почему это?

– По логике!

Санек посмотрел на Басова с таким недоумением, будто знать не знал значения этого слова.

– Решат: ты Сомова убил, чтоб его место занять, – понятно объяснил Басов. – Сомов же богатей, а ты голодранец. Все ясно!

– Так я ж не хотел… занимать! Это ты ко мне прилип, а мне ничего не оставалось…

– Следователю расскажешь, – сурово прервал его Басов.

Санек сразу сник.

– Но если найдем убийцу, ты в безопасности! – успокоил его Леша, а про себя закончил фразу: «А я – на коне!»

Он сразу представил, как его все зауважают, когда узнают, что он вычислил убийцу директорского зама по коммерции. Особенно дядюшка. А красавица Анжела наконец поймет, что он настоящий мужчина. И как только перестанет скорбеть по Сомову, полюбит его, Лешу…

«Вот я размечтался! – укорил себя Басов и отмотал мысли назад: – Кстати! Что, интересно, убийца подумал, когда увидел Сомова-Санька живым и здоровым? Ясно, что сначала глазам не поверил, но потом? Я бы на его месте решил, что недостаточно сильно ударил и Сомов только на несколько секунд потерял сознание, а когда пришел в себя, выбрался из воды и по причине своего невменяемого состояния даже не вспомнил, что получил по кумполу! Тем более у Санька постоянно рука на затылке, и со стороны может показаться, что у него там болит…»

– А за что Сомова вашего убить-то могли? – услышал Леша голос Санька и стряхнул с себя задумчивость. – Он что, такой поганый мужик был?

– Да нет, обычный… А убить Сомова могли из-за денег.

Тут Санек зачем-то полез в карманы олимпийки и, пошарив в них, сказал:

– Точно из-за денег! В карманах только бумажка какая-то… А бабок нет. Украли.

– Александр, – с укором протянул Леша. – Ну кто будет на пикнике при себе деньги носить? Их там и не было.

– А где были?

– На счетах, в банковской ячейке, в сейфе, наконец. Дело в том, Александр, что наша фирма недавно потерпела большие убытки. С подачи Сомова мы заключили один контракт, который не только не принес прибыли, но и чуть нас не разорил. Все решили, что наш гений в кои-то веки просчитался, а я сразу понял – все было очень хорошо продумано. Сомов наверняка вошел в сговор с представителями предприятия, с которым был подписан договор, а скорее – это предприятие было «мыльным пузырем», созданным самим же Сомовым…

Басов вынужден был прерваться, так как Санек его не слушал – ему явно было неинтересно. Вместо того чтобы внимать Алексею, он складывал вынутый из кармана лист в виде птички. Делал он это старательно, аж язык высунул. А когда закончил, вдруг сказанул такое, от чего Леша выпал в осадок:

– На фирме вашей у него тоже, как пить дать, сообщник был. В одиночку такие дела не проворачивают.

– Наверняка, – выдавил Басов, с раскаянием подумав, что недооценил сообразительность Санька.

– Вот он и убийца!

Леша задумался. Сообщник должен быть полезен в деле, а значит, на его роль годились двое: заместитель Сомова, Самуил Бродский, и главный бухгалтер Гуревич. Эти и прикроют, и подскажут, и тесное общение с ними не подозрительно: по работе постоянно приходится пересекаться. «А программист Чащин? – осенило вдруг Басова. – Этот тоже вполне подходит! Сляпать подложные счета, документы, архивы, базы, наконец, для него раз плюнуть! И дружили они вроде с Сомовым…»

– Как будем его вычислять? – прервал размышления Басова Санек.

– Я что-нибудь придумаю.

– Тогда пока ты думаешь, я похмелюсь, ладно? Башка трещит, сил нет! – И он приложился к бутылке, которую, пока бежал, не выпускал из рук, а потом бережно удерживал на коленях.

* * *

Саньку стало хорошо сразу, как только крепкая, отдающая травами жидкость попала в желудок. А что его зажгло немного, так это ничего, даже приятно. Мешало другое, а именно Липучка. Сначала он просто махал худенькими ручонками, а потом начал цепляться за локоть Санька, пытаясь оторвать горлышко бутылки от его рта. Силушки, естественно, не хватило! Санек отлепил губы, лишь когда почувствовал насыщение.

– Александр, как не стыдно? – заблеял Липучка. – Ты должен сохранять трезвость мышления…

– Зачем? – задал резонный вопрос Санек, после чего с удовлетворением констатировал, что трезвости как не бывало, а процесс мышления еще продолжается.

– Ну как же? Мы договорились с тобой…

– Помню, – оборвал его речь Санек. По его мнению, Липучка слишком много болтал. – Только за успех дела в народе завсегда принято выпивать.

– Выпивать – возможно. Но не нажираться же! Ты выдул граммов триста!

– Сейчас еще двести выпью, и пойдем.

– Александр, не смей!

– Да ты пойми, это для дела.

– Но за это ты уже выпил! Или в народе принято определенное количество «успешного» алкоголя в себя вливать? Поллитровку, не меньше?

– Не, все равно сколько… Но чем больше, тем лучше! Только я не для этого сейчас пить буду. Я когда первый глоток сделал, меня прямо осенило… – Санек с любовью посмотрел на бутыль. – Я с пол-литра стану пьяным. Ты меня приведешь туда, где у вас поляна накрыта. Убийца решит, что Сомов опять надрался, и снова попытается его, то есть меня, убить. Так мы его и вычислим.

– На живца?.. Что ж, это мысль. Только ты мог бы просто притвориться, что пьян…

– Не, артист из меня фиговый, – мотнул головой Санек и приложился к бутылке. Выпив ровно двести граммов (судя по глоткам), он остановился. – Все, теперь нормально. Ща пойдем на поляну, я там еще приму. А потом пойду в самый дальний конец острова за камышами. Ты потихоньку смоешься и тоже туда двинешь. Засядешь в кустах и будешь ждать, когда кто-нибудь из ваших появится…

На том и порешили.

* * *

Когда Басов с Саньком вышли к «поляне», за столиками уже сидели люди – нахохлившиеся, заспанные, хмурые. Пробудились не все, но те, кто был нужен для «охоты», бодрствовали. За директорским столом (там осталось больше всего закусок) сидел главбух Гуревич. Держа в одной руке куриную ножку, в другой – багет, он откусывал сначала от окорока, затем от батона, быстро это пережевывал, втягивал через трубочку сок, и так без остановок. Рядом с ним примостилась закутанная в плед Анжела. Непричесанная, без макияжа, она выглядела еще красивее.

А вот сомовская секретарша Лариса, сидевшая за соседним столом вместе с женихом, напротив, показалась Басову невзрачной. В офисе она блистала: накладные ресницы, перламутровые губы, взбитые кудри. Теперь же, с хвостиком и без боевого раскраса, была похожа на серую мышку. Спасал только бюст шестого размера! Как раз на него сейчас и пялился ее жених. Староверов, похоже, был влюблен прежде всего в него, а уже после в хозяйку этого самого бюста. Старший инженер по кадрам млел от грудастых женщин, о чем свидетельствовало то обстоятельство, что и на рабочем столе компьютера, и на телефонной заставке, и на ручке, и на чашке у Димы Староверова были барышни а-ля Памела Андерсон. Фото самой бывшей спасательницы Малибу украшало дверь его кабинета. Причем бедняге Староверову приходилось постоянно обновлять «иконостас», поскольку обитавший в соседнем кабинете Сомов не мог спокойно пройти мимо него и пририсовывал Памеле то усы, то павлиний хвост, а то монашескую рясу.

Чащин сидел в стороне ото всех, сверкая очками и глянцевой поверхностью ноутбука. Этот с похмелья не страдал, поскольку не пил, а только курил, и вид имел бодрый.

– Салют, Сом! – поприветствовал он Санька. – Где тебя носило?

Санек не ответил: то ли побоялся, что выдаст себя голосом, то ли просто не посчитал нужным. Чащин, мелкий, тощий, прыщавый, выглядел лет на семнадцать (тогда как ему было тридцать), и его мало кто из незнакомых людей воспринимали всерьез. А вот коллеги его очень уважали! Даже большой босс.

– Опять, что ли, надрался, чудило? – хмыкнул Чащин.

– Пшел ты, – бросил ему Санек, проследовав к столу, за которым восседал заместитель Сомова Бродский. Естественно, влекло его туда желание не побеседовать, а выпить джину. На остальных столиках его уже не осталось.

– Андрей Юрьевич, доброе утро, – расплылся в улыбке Самуил, а его жидкая бороденка заколыхалась, как ивняк на ветру. – Как самочувствие?

– Не видишь разве, что фиговое, – ответила за Санька Басов. – Плохо человеку. Голова сильно болит. Так сильно, что ни говорить, ни громких звуков слышать не может.

– Мигрень, – закивал Бродский.

– Похмелье! – хохотнул Чащин, не отрывая близоруких глаз от экрана.

– Да он головой вчера обо что-то стукнулся, – выпалил Леша, заметив, как рука Санька привычно опустилась на затылок. – Так сильно, что болит нестерпимо и память будто отшибло… Да, Сомов?

«Сомов» согласно кивнул.

Староверов вдруг вскочил со стульчика и ринулся к Саньку с воплем:

– Я все понимаю, Андрей, но ты должен извиниться!

Тот недоуменно уставился сначала на Басова, затем на Староверова.

– За что извиниться? – решил уточнить Леша.

– За то, что вчера схватил Ларису за грудь! Это недопустимо!

Глаза Санька затуманились – видимо, вспомнился этот приятный момент. Басов ткнул его в спину:

– Сомов, извинись!

Санек опустил голову и прошептал:

– Прошу прощения.

Староверов не ожидал такой быстрой победы – Сомов никогда так покладисто себя не вел, а особенно с ним, Староверовым, которого считал дурачком. Он, как и Басов, был принят на работу благодаря родственным связям. И если Леша хотя бы имел специальное образование, то Староверов окончил музыкальное училище по классу домры, и без протекции ему удалось бы получить в их фирме разве что место курьера.

– А не выпить ли нам? – подал голос Бродский. – Всем вместе!

– За мир, дружбу, жвачку? – подал реплику Гуревич, дожевавший ножку, но еще не осиливший багет.

– И за здоровье нашего дорогого шефа!

Ничего другого от лизоблюда Бродского ожидать не приходилось, но все согласились с ним выпить за здоровье шефа, тем более что шеф показался из недр палатки и, потягиваясь, поднимался на ноги.

– Топай давай отсюда, – зашептал на ухо Саньку Басов. – Если босс сейчас к тебе подсядет и начнет дела обсуждать, тебе конец! Раскроют в два счета.

Санек, хватанув бутылку с джином, поднялся из-за стола и нетвердой походкой зашагал прочь.

– Куда это он? – полюбопытствовал Коля Гуревич.

– Да, ты куда? – спросил у Санька Чащин. – Опять в реченьке плескаться? Тогда поаккуратнее, а то вчера, говорят, еле тебя выловили…

– За камышами он, – встрял Басов.

– На фига тебе, Сомов, камыши? – обалдел программист.

Только Басов хотел что-нибудь придумать, как Чащину ответил сам Санек:

– Не мне. Ей! – И указал на Анжелку.

– А ей на фига?

– Вместо цветов. А то кувшинки долго не простоят, а камыши сколько хошь.

И ушел. «Трейдовцы» удивленно смотрели ему вслед, и особенно ошарашенно Анжела, ведь Сомов никогда за время их романа не дарил ей ни цветов, ни сувениров. На праздники давал крупную купюру и говорил: «Купи себе что-нибудь!» – а ей, может быть, хотелось, чтобы он сам… Пусть недорогое, зато от души… «Как эти камыши!» – в рифму закончила свою мысль Анжела и довольно улыбнулась.

* * *

Санек сидел на бережку и смотрел на реку. Бутылка джина, из которой он, естественно, отхлебнул, лежала у кустов, рядом с кроссовками, а собранные камыши возле его босых ног. Прошло уже минут десять, как он выбрался из воды, и Санек начал скучать. От нечего делать он достал из кармана бумажную птичку, развернул ее и хотел сложить что-нибудь другое, например цветочек. Но тут его внимание привлек текст, распечатанный на листке (если бы Санек хоть раз заглядывал в Интернет, то понял бы, что это страничка какого-то сайта), вернее, не сам текст, а сопровождающая его фотография. На ней был изображен он, Санек! Или Сомов! В общем, мужчина, похожий на них обоих, разве что постарше и поплотнее, и этот мужчина, судя по крупной надписи над портретом, звался Никифоровым Анатолием Алексеевичем. Проживал он в Ялте, был богат и одинок. Ему некому было оставить свои миллионы. Поэтому Никифоров разыскивал какую-то свою давнюю любовницу, которая забеременела от него, но потом исчезла из его жизни. Крымский богатей очень надеялся, что она родила ребенка и он по прошествии стольких лет сможет не только прижать его к груди, но и озолотить…

Санек так увлекся чтением, что потерял бдительность. А тем временем за его спиной уже стоял человек с занесенной для удара бутылкой джина.

– Руки вверх! – услышал Санек дикий крик и вскинул ладони к небесам.

– Да не ты, Александр! – последовало далее. Санек, узнав голос Басова, обернулся.

Позади него, всего в какой-то паре шагов, стоял ревнивый Отелло, что заставил Санька извиняться, с поднятыми руками, в одной из которых была зажата его бутылка. Басова он заметил позже, когда заглянул Староверову за спину. Липучка держал в руке телефон с включенной камерой.

– Я все заснял! – прокричал он Саньку, хотя можно было говорить и шепотом – их разделяло всего метра два. – И у нас есть доказательства его вины!

Санек поднялся на ноги, подошел к Староверову, встал напротив и спросил:

– За что?

Тот некоторое время молчал, хмуря брови, но вдруг его прорвало:

– Да за все! Ненавижу тебя, любимчик фортуны! Все, все ему, это надо?.. И должность, и деньги, и уважение, а бабы… Первая красавица фирмы у его ног, а ему все мало… Мою Ларису тоже соблазнил… Думаешь, не знаю?

– Сучка не захочет, кобель не вскочит, – мудро изрек Санек.

– Да как же им тебя не хотеть, если ты мускулами играешь да деньгами трясешь? Что ты человек поганый, они ведь не замечают! А я сразу понял, когда ты над Памелой издеваться начал.

– Над кем? – переспросил Санек, но Староверов яростно отмахнулся и продолжил:

– Знал бы ты, как я ждал, что тебя выпрут с работы после того, как ты облажался, так нет же! Босс тебе все простил! Ну ладно, думаю, пусть, но есть же высшая справедливость… Ан нет, просчитался! Мало тебе милостей было, так еще одна привалила… Наследство!

– Ты о чем? – заинтересовался Басов.

– Да вот же, вот! – Староверов ткнул пальцем в листок, который Санек держал в руках. – Чащин на каком-то сайте отыскал послание богатого старика, ищущего наследника, и обратил внимание на его поразительное сходство с Сомовым! Естественно, он тут же рассказал ему об этом, а я подслушал… – Староверов резко захлопнул рот, и Басов услышал, как клацнули его зубы: – А вообще почему я тебе это рассказываю? У Сомова спроси!

– Рад бы, да ты его убил.

– Да? – скептически хмыкнул он. – Тогда кто передо мной?

– Это нам еще предстоит выяснить, но скорее всего, его брат-близнец.

– Такой же счастливый сукин сын?

– Теперь – да! – улыбнулся Басов и подмигнул Саньку. – Ему удача досталась в наследство…

Тот не совсем понял, о чем речь, но подмигнул в ответ. Его радовало уже то, что все закончилось!

Эпилог

Никифоров Анатолий Алексеевич оказался именно тем мужчиной, от которого забеременела Санина матушка. Она сразу узнала его по фотографии и, плача, призналась сыну в том, что у него был брат-близнец. Но так как одной тянуть двоих детей сложно, она еще в роддоме отдала второго сына соседке по палате, у которой свой новорожденный умер. Что было дальше с мальчиком, женщина не знала, но, как выяснилось из личного дела Сомова, в приемной семье он прожил до десяти лет. Его родители погибли, и Андрея отдали в детдом.

Санек с матерью позвонили Никифорову по указанному телефону. Старик сразу узнал свою давнюю любовницу по голосу и пригласил их с сыном в гости. Те поехали, а вернулись уже затем, чтобы собрать свои нехитрые пожитки и перевезти их в Ялту. Анатолий Алексеевич настаивал на том, чтоб они все оставили или раздали бедным, но матушка ни в какую не захотела расставаться со своим скарбом, а Санек с рыбацкими снастями. Когда Трушкины уезжали, их провожали всем селом. Не явилась на вокзал только бывшая жена Санька. А все потому, что когда Светка, прознав о свалившемся на Трушкина богатстве, явилась к нему мириться, он выгнал ее за порог.

Матушка в Крыму сразу прижилась – родина все ж таки, – а вот Санек не смог. Он маялся там, скучая по среднерусской природе, по Оке, наглым щурятам, которых поймать – целое дело, не то что карпов, плавающих в водах отцовского пруда. Не выдержав и полугода, Санек запросился обратно. Анатолий Алексеевич, надо отдать ему должное, сына отпустил. Но чтоб «мальчик» там от безделья не спился (в Ялте Санек пил редко и только выдержанные массандровские вина), он купил для него дышащую на ладан фирму «Трейд-ойл», так и не слившуюся с крупным концерном. Сказал: «Владей и управляй». Владеть Санек был не против, а вот управлять не хотел. Да и не умел! Поэтому возложил эти обязанности на Лешу Басова (большого босса он сразу уволил), а сам все дни пропадал на Оке. Теперь средства позволяли ему иметь лучшие снасти, лодку, обмундирование и даже снегоход. А когда его фирма благодаря Басову начала приносить прибыль, Санек открыл на Оке рыбацкую базу и зажил в свое полное удовольствие. С удачей, будто и вправду доставшейся ему в наследство от брата!

Анна и Сергей Литвиновы

У ночного костра

– Товарищ старший лейтенант госбезопасности! Агент «Оракул» вышел в заданную точку! Встреча состоялась!

– Вольно, вольно, сержант. Продолжайте наблюдение.

Четверо сидели у костра. Ночь предстояла долгая.

На многие километры вокруг – ни человека, ни жилья. Ни огонька, ни отсвета фар. Ни единого звука, порожденного цивилизацией. Только ветер шумит в кронах деревьев, откуда-то издалека доносится шум горного потока, да в дебрях леса звучат порой голоса его исконных ночных обитателей: вдруг заухает сова, заплачет шакал, засопит, завозится еж… Горный воздух обморочно чист и свеж, а иссиня-черное небо над головами усыпано мириадами разнокалиберных звезд.

Всполохи разгоревшегося костра ясно высвечивают лица и фигуры сидящих подле него людей. Даже по их позам ясно, что они – не ровня друг другу, они встретились здесь не случайно и не праздно, их собрало дело, а вот какое – пока бог весть…

Один, самый старший, расположился у огня уверенно, по-хозяйски. Живой свет пламени высвечивает его худое морщинистое бритое лицо. В руках у него длинный прут, которым он временами поправляет горящие ветки – словно архитектор строит костяк костра. На голове его сванская шапочка, на плечи накинута бурка, ноги в мягких разношенных сапогах, рядом на земле – большая пастушья сумка. Но он не горец, он настоящий русак, с правильными, благородными чертами лица. На первый взгляд старик занят только очагом, весь сосредоточен на его горении – однако нет-нет да и оглядит тех, кто сидит напротив, и тогда его умные черные глаза вспыхивают пронзительным огнем; взгляд их трудно вынести.

– Вы искали меня, – наконец говорит он глубоким звучным голосом. – Зачем?

Трое других переглядываются. Двое молодых мужчин и одна юная женщина. По их позам и жестам, неуверенным, настороженным, слегка опасливым, можно сделать вывод, что они здесь гости. Они не знают, чего им ждать от нынешней встречи. Одежда их запылена, видимо, они совершили долгий путь. Одеты они так, как в представлении горожан следует наряжаться в дальние походы и вылазки в горы: все трое, даже девушка, в спортивных брюках, заправленных в шерстяные носки. Стопы защищают тяжелые ботинки, торсы прикрывают непромокаемые куртки. На траве лежат два вещмешка и брезентовый рюкзак. А вот с головными уборами у путников разнобой: самый молодой – в кепке с длинным козырьком, тот, что постарше, – в шляпе, а девушка – в войлочной панаме с широкими полями.

Самый молодой порывисто сдергивает с головы кепку.

– Разве это мы нашли вас? Разве не наоборот? Мы здесь расположились. Вы вышли к нашему костру…

Бритый старец, не глядя, отмахивается от него.

– Софистика, молодой человек, софистика… Оставим силлогизмы, пусть в них философы играют… Начнем с простого… Представимся друг другу… Моей настоящей фамилии вам не надобно, зовут меня Алексей Викентьевич, но вы можете называть меня Стариком. Это моя давняя партийная кличка, а сейчас она стала соответствовать действительности, не правда ли?

Он делано смеется. В свете костра становится вдруг видно, какие у него старые руки: мосластые, с вспухшими суставами, вздувшимися венами, усыпанные коричневыми пятнышками – возрастной гречкой.

– В прежние времена, – продолжал он, – вам положено было бы первым делом представить мне даму. – Его глаза остановились на девушке и озорно блеснули, с далеко еще не растраченной магнетической силой. Столько во взгляде оказалось гипнотической мужской страсти, что девушке даже стало не по себе, и она опустила взор. – Однако теперь, – старик скривил рот, – правила хорошего тона, сдается мне, безвозвратно утеряны. Да и, кажется, вы сами едва знакомы друг с другом…

– Вы правы! – воскликнула девушка. – С Аркадием мы встретились всего две недели назад, – она дружески стиснула запястье старшего гостя. – Это он подбил меня поехать сюда на ваши поиски; точнее, не на ваши конкретно, а на поиски чего-то… А с Дмитрием, – взгляд в сторону молодого, в кепке, – мы познакомились только вчера, по дороге на Рицу… Поэтому, в нарушение всего этикету, – девушка исковеркала последнее слово и озорно тому рассмеялась, – я представлюсь сама. Зовут меня Софья; не Соня, заметьте, не Сонечка, в этих именах есть что-то сонливое, ленивое… Я не такая, я – Софья, знаете – Вера, Надежда, Любовь и матерь их Софья. «Мудрость» по-гречески, хотя некоторые утверждают, что я очень мало соответствую своему имени…

Старик пристально посмотрел на девушку. Нет никаких сомнений, что ее многословность – от волнения и неизвестности. И еще от смущения, оттого, что он ожег ее мужским взглядом. А ведь девушка чудо как хороша. Правильные черты лица, большие ясные глаза. Она похожа на актрису – из новых, играющую в фильмах. Говорили ли Софье, что она могла бы сниматься в кино? И сделать ослепительную карьеру? Знает ли она, добравшись сюда, на какую долю себя обрекает?

– Очень приятно, Софья, – церемонно поклонился старик. – Вы невзначай представили мне своих спутников. Рад встрече с вами, Аркадий… – Его взгляд остановился на старшем, тот отрывисто кивнул в ответ. – И с вами, Дмитрий. – Самый молодой среди них тепло улыбнулся, сверкнули ослепительные зубы. – Чтобы не растекаться мыслью по древу, давайте начнем.

Старик достал из кармана штанов две игральные кости. Дунул в них, потряс в сухих ладонях. Красноватые отблески костра вдруг сделали его лицо зловещим. Гости во все глаза наблюдали за его манипуляциями. Не раскрывая ладони, старик переложил костяшки в правый кулак. А потом вдруг с силой бросил их через левое плечо. Слышно было, как где-то в темноте они шлепнулись в траву.

– Сколько? – в упор спросил старик у Аркадия.

Тот прикрыл глаза, наморщил лоб… Все напряженно смотрели на него – и наконец он молвил:

– Семь. На одной костяшке три, на другой – четыре.

– Ваша версия? – взгляд Алексея Викентьевича остановился на девушке.

– «Три» – это верно. – Она искоса бросила взгляд на сидящего рядом Аркадия, словно призывая его в свидетели. – А вот «четыре» ли? По-моему, кость упала в траву на ребро, и похоже…

– Слишком много слов, – грозным голосом прервал старик. – Сумма?

Девушка зажмурилась и как в воду бросилась:

– Восемь.

– Хорошо, ответ принят. Ваше слово? – обратился хозяин к Дмитрию.

– Семь, – без колебаний ответствовал самый молодой гость.

Старик смежил веки. На его впалых висках вздулись вены. Он хлопнул в ладоши и раскрыл глаза.

– А сейчас? Кости перевернулись? Какая сумма? – Он устремил свой взор на Диму.

Тот отвечал без запинки:

– Кости как лежали, так и лежат. Сумма – семь, по-прежнему.

– Вы, Софья?

Девушка зажмурилась и потерла лоб.

– Одна костяшка перевернулась на «пять», – наконец изрекла она. – Итого восемь.

– Хорошо. Ваше слово, Аркадий?

– Пожалуй, – неуверенно молвил он, – Софья права. Сумма восемь.

– Ладно, – сказал Алексей Викентьевич. – Пролог будем считать законченным.

– А кто из нас угадал? – влезла девушка. – Мы проверим?

– Зачем? – искренне удивился старик. – Я и так это знаю. И вы, скорее всего, тоже… Хочу спросить: сейчас, до тех пор пока мы не начали разговор, никто не хочет покинуть наше общество? Позже дороги назад не будет.

Гости переглянулись. Никто не произнес ни слова. Никто не встал.

– Хорошо, – подытожил хозяин. – Тогда я хотел бы услышать ваши истории, пусть первым будете вы, Дмитрий.

Юноша, казалось, растерялся.

– Что вы хотите услышать?

– Что-то ведь привело вас сюда, – дружелюбно пояснил старик. – Вот я и хотел бы узнать, что именно.

– Я до сих пор не понимаю, какая связь между моей историей и вами… – пробормотал Дмитрий.

– Связь есть, уверяю вас, – прервал его старец. – Она неочевидна, но, безусловно, существует…

– Давайте же, Дима, – подбодрила юношу девушка. И добавила с оттенком кокетства: – Неужели вы допустите, чтобы я, дама, исповедовалась перед вами, тремя мужчинами, самой первой! А вы будете отсиживаться в сторонке?

– Ну, если вы настаиваете… Хотя я, право, не знаю, с чего начать…

– Начните с того, – звучно и твердо проговорил старик, – когда вы поняли. Когда вы догадались, что вы не такой, как все.

– Однажды… – молодой человек помедлил, сосредоточился, а потом вдруг выпалил единым духом, – однажды я заметил, что у меня крадут сны…

Девушка изумленно вскинула брови, а хозяин костра молча покивал, словно поощряя юношу на дальнейший рассказ.

– Я всегда считал себя обычнейшим из смертных, – начал Дмитрий. – Родился в семье рабочего, был старшим среди четырех братьев и сестер. С шестнадцати лет пошел на завод, работал учеником токаря. Правда, был у меня старший товарищ, из образованных. Он заметил во мне способности к наукам, в особенности к математике. И правда, еще в школе я щелкал самые сложные задачи, как орехи. Мой старший друг убедил моих родителей, а самое главное, меня, что мне необходимо получить хорошее образование. Он же добился того, чтобы завод направил меня в вуз – в Ленинградский госуниверситет, на механико-математический факультет. Так я стал студентом. Науки давались мне легко, без всякого напряжения. В свободное время я увлекался греблей и футболом – я считал и считаю, что для того, чтобы достичь успехов в науке, мозгам следует давать отдых, напрягая собственное тело…

Старик, хоть и смотрел не на юношу, а в сердцевину огня, слушал его с неослабевающим интересом. Девушка смотрела на парня ласковым взглядом. Внимание, которое она вдруг стала проявлять к молодому человеку, очевидно, не слишком понравилось ее спутнику Аркадию. Тот сидел с каменным лицом.

– А однажды… – продолжал Дмитрий. – Однажды я заметил… Это случилось пару лет назад… – он вдруг осекся. Потом, после паузы, прерывисто вздохнул и начал снова: – Знаете, я всегда видел очень необычные сны… Да, я согласен, сны необычны у всех людей. Я спрашивал у многих, что им снится. Мне рассказывали удивительные вещи. Однако все равно я считал, что мои сновидения представляют собой нечто экстраординарное. Они повторялись. Приходили ко мне чуть ли не каждую ночь. Сны были очень красочные, цветные… В них преобладали яркие тона: красный, желтый, оранжевый, малиновый… Мне снились необычные люди, как бы нарисованные, плоские, карикатурные. У них были странные лица: одутловатые, вытянутые книзу, словно груши… Тела их в сравнении с лицами были непропорционально маленькими, тщедушными. Знаете, такими, словно ребенок нарисовал: ручки, ножки, огуречик… Люди из моих снов были очень суетливыми, как муравьи. И будто муравьи все время занимались каким-то делом: что-то перетаскивали, несли, везли… А еще – пилили, прибивали, точили… Цель их деятельности заключалась в строительстве. Они возводили города – и города эти, хотя и состояли из тех же элементов, что и наши – ограды, заборы, стены, этажи, колокольни, – чем-то чрезвычайно походили на муравейники. И всё в красных и оранжевых тонах, будто эти города всегда освещало закатное солнце… Сам я в своих снах не действовал, со мной не случалось каких-то приключений. Я не участвовал в возне людей-муравьев, а только наблюдал за нею со стороны. И, несмотря на то что сны повторялись, несмотря на их красные тона и унылое содержание, они не были кошмарами. После них я всегда просыпался бодрым, деятельным, хорошо отдохнувшим. Видел эти города-муравейники и людей-муравьев я довольно часто – порой даже два или три раза в неделю, и потому хорошо представлял себе их как старых забавных знакомцев. Один раз я даже попытался зарисовать их – но, увы, природа не дала мне решительно никаких талантов к живописи. При попытке передать мои сны наяву получилась какая-то карикатура: грубая, плоская, схематичная. Единственное, что я смог адекватно изобразить на бумаге, – красный и оранжевый оттенки моих видений. Однако даже цвет в реальности производил совсем не тот эффект, что в моих снах. Рисунки вышли какими-то тревожащими, будоражащими, а ведь сны, как я уже говорил, меня скорее вдохновляли, мобилизовывали…

Костер бросал красный отсвет на лицо молодого человека, глаза его сверкали. Огонь и блеск удивительным образом соответствовали теме его рассказа. Девушка особенно внимательно слушала повествование Дмитрия. Она даже старалась не дышать – чуть приоткрыла рот, обнажив прелестные жемчужные зубки.

– Однажды, – продолжал юноша, – мои университетские товарищи затащили меня на выставку современного художника. Я шел с неохотой, так как в живописи и других изящных искусствах ровным счетом ничего не понимаю, но… Когда я оказался в залах музея, увиденное потрясло меня. Среди прочих картин, развешанных по стенам, я вдруг обнаружил свои собственные сны! То было не одно полотно и даже не два. Целая серия. Десятки изображений! Те же люди из моих снов с грушевидными, одутловатыми лицами. И их мелкая, кропотливая работа. И города-муравейники, составленные из странно сопрягающихся друг с другом обычных заборов, стен и колоколен. И тот же мой свет, озарявший мои видения: оранжевый, красный, желтый… Однако эти красные тона на полотнах художника – как и в моих несовершенных потугах на живопись – производили не радостное, бодрое (как у меня во сне), а неспокойное, даже отталкивающее впечатление!

Молодой человек перевел дыхание. Все вокруг костра молчали, лишь слышно было, как потрескивают дрова в очаге да тревожно-хриплым голосом прокричала в глубине леса ночная птица.

– Первым моим чувством было, – продолжал Дмитрий, – словно меня ударили под дых. Кровь прилила к лицу, в глазах помутилось. Мои товарищи, с которыми я пришел на выставку, заметили, что со мной происходит что-то неладное, и стали спрашивать, что стряслось. Я не отвечал – и что я мог ответить? Естественно, я никому не рассказывал о своих снах. Да и как объяснишь, что случилось? Я чувствовал себя обкраденным. Будто кто-то грубо вломился в мой дом – нет, в мою голову, в мою личность! – и украл из моей души самое тайное, самое сокровенное! И в то же время у меня похитили то, чего нельзя пощупать, потрогать, оценить! То, чего словно и не существует в природе! То, что зачастую трудно даже описать словами!.. На такую кражу не заявишь в милицию. Не пожалуешься никому, чтобы вызвать сочувствие!..

Девушка глубоко вздохнула и облизала губы. Глаза ее блестели. Она сопереживала каждому слову рассказчика. А тональность его повествования переменилась. Голос стал звучать менее взволнованно, глуше, суше.

– В тот день я отстал от своих товарищей и вернулся домой, сославшись на нездоровье. Я хотел все обдумать – логически, как и пристало будущему ученому-естественнику. Однако едва я остался один, мне стало казаться, что всё, что я видел – выставки, залы, картины, есть не что иное, как новый мой сон! Мое очередное видение! Никакого логического разбора у меня не получилось, я проворочался в постели всю ночь, порой впадая в забытье, причем снились мне мои люди-муравьи и города-муравейники – пойманные, заключенные в строгую оправу рам… Наутро, манкировав занятиями в университете, я снова бросился на выставку. Естественно, картины оказались на своих местах. Я пробродил в залах музея весь день, то подходя вплотную к моим полотнам, то отдаляясь от них. Я пытался анализировать, делать выводы. Как могло случиться, что сны одного человека вдруг появились на картинах другого? Может быть, мои видения оказались конгруэнтны его собственным снам? Может быть, ему снилось то же самое, что и мне? Может, художник каким-то образом является моим спиритическим двойником и нас обоих, и меня, и его, посещает один и тот же метафизический дух? Однако я всегда был материалистом и атеистом, и мне трудно было поверить в подобные поповские фокусы… Может быть, вдруг подумал я, художник изобрел прибор, который способен улавливать человеческие сны? Или это устройство создал не сам живописец? Возможно, его сконструировали в какой-то тайной лаборатории, а художник сумел завладеть им, украл его, или, наоборот, ему вручили аппарат для проведения эксперимента? А я, случайно или намеренно, стал объектом для его опытов?.. Вопросы роились в голове… Я постепенно погружался в фантазии, достойные пера Уэллса… Так или иначе, в тот день я ясно понял, что мне надо обязательно увидеть автора картин. И спросить его напрямик. Я хотел посмотреть на его реакцию. Послушать, что он скажет. Как объяснит столь странное совпадение?..

Костер постепенно затухал, и старик встал со своего места, взял охапку дров и аккуратно обустроил их в пламени. Это не помешало рассказчику – он увлекся повествованием так же, как и его слушатели.

– Я был настолько одержим разгадкой происшедшего, что какое-то время не мог ни заниматься, ни спать, ни есть… Я стал искать художника. По счастью, найти его оказалось довольно легко. Он не скрывался под псевдонимом, а выставлял картины под собственной фамилией. В горсправке мне без труда удалось выяснить его адрес. И вот в один прекрасный день я отправился к нему на квартиру. Художник жил на Фонтанке. Дверь мне отворила прислуга. Я представился поклонником творчества мастера, сказал, что мечтаю поговорить с ним и взять у него автограф. Меня перепоручили другой женщине – супруге (а может, натурщице или любовнице) художника. У меня хватило сил на светский разговор с ней, хотя я весь горел от нетерпения. На хозяйку мое знание творчества маэстро произвело впечатление, и наконец она ввела меня к нему в мастерскую и представила как верного поклонника его творчества. Вид художника меня разочаровал. Я ожидал увидеть едва ли не своего двойника, брата-близнеца (такие мысли тоже приходили мне в голову!). Однако мастер оказался совершенно не похож на меня. Во-первых, он был гораздо старше – лет сорока. Я, как видите, высокого роста и спортивного сложения – он был низковатым и полненьким. Носил бороду, как многие художники, и был лысоват, как старик. Я большой аккуратист и даже педант, все мои вещи лежат на положенных местах – а у него в мастерской царил настоящий беспорядок. Словом, между нами не оказалось ничего общего! Не нашлось ни единой внешней приметы, которая могла бы объяснить совпадение наших фантазий! Но, может, между нами имелось душевное родство, внутреннее сходство?..

Я завел разговор. Маэстро принял меня настороженно, однако я рассыпался в комплиментах его творчеству, и он оттаял. Его жена оставила нас наедине. И тогда я стал расспрашивать мастера о картинах, посвященных «муравьиным людям» (как я их называл). Я спросил, что послужило толчком для их изображения. Что стало источником вдохновения? Может быть, сон? Или фантазия? Или логические построения?.. Но когда речь зашла о «муравьиных картинах», художник явно насторожился. Об истоках своего вдохновения он отвечал очень пространно – однако из его округлой речи я мало что понял. Он то и дело сыпал мудреными словечками вроде «словоформы» и «мыслетворцы»… Нет, вы скажите, настаивал я, что стало отправной точкой для ваших картин? Как и благодаря чему вы увидели этих «муравьишек»?.. На мои прямые вопросы маэстро отвечал крайне уклончиво. Казалось, он хранит тайну, которую ни за что не откроет. В тот момент мне вдруг почудилось, что он и вправду ограбил меня, украл у меня самое сокровенное… И тогда я… Тогда я, наверно, совершил ошибку. Я потерял контроль над собой и напрямую выпалил живописцу, что тот подсматривает и крадет мои сны. В глазах художника мелькнула паника. Возможно, он решил, что я буйно помешанный. Он потянулся за колокольчиком, вызвать прислугу или жену, а я, поняв, что мне уже нечего терять, схватил его за грудки и принялся трясти, как грушу, приговаривая: «Признайся! Это ты украл мои сны!..» Ничего лучше я, конечно, придумать не мог, – губы молодого человека тронула самоироничная улыбка. – Меня вывели из дома. Спасибо еще, милицию не вызвали… Да, конечно, я поступил ужасно глупо… Теперь я понимаю, что мне следовало подружиться (как ни противно было) с этим лысым бородачом, пригласить его в ресторан, в гости, выпить вместе… И когда-нибудь, глядишь, он под воздействием винных паров сам выдал бы свою тайну… Но увы… Я повел себя неразумно и поэтому отрезал себе подходы к художнику… Вскоре его выставка закрылась. Раньше положенного срока. Говорили, что ее свернули прежде времени, потому что она не понравилась кому-то в Смольном…

Молодой человек перевел дух. Его слушатели чувствовали, что история еще не досказана. Они ждали продолжения. Дмитрий вздохнул и потер лицо рукой.

– Прошло несколько месяцев… – проговорил он. – Не скажу, что я напрочь забыл про украденные сны. Однако для меня кража уже потеряла свою остроту и я мог более-менее спокойно, без гнева и пристрастия, размышлять о случившемся. Но я так и не нашел вразумительного ответа на вопрос, что происходит. Мои красно-муравьиные сны продолжали мне сниться, и я просыпался после них с тем же бодрым и радостным чувством… А потом… Я однажды увидел афишу, извещавшую о том, что открывается новая выставка того самого художника. Нечего и говорить, что я пришел туда в первый же день экспозиции – рано утром, одним из первых. Выставка занимала несколько скромных залов. На ней почему-то не оказалось ни единого полотна из красного «муравьиного» цикла. Но зато… Я увидел нечто, опять-таки имеющее отношение ко мне, но гораздо более шокирующее…

Из уст девушки – кажется, она сопереживала рассказу Дмитрия более других – вырвалось:

– Что же еще-то?

Старик приложил узловатый палец к губам: мол, тише. А молодой человек продолжал:

– То были… Не знаю, как объяснить… – Юноша слегка покраснел и стал запинаться. – Наверное, у каждого… У каждого человека… У всех есть какие-то тайные, подспудные, даже порочные видения… Фантазии… Так же и у меня… – Лицо Дмитрия заалело еще больше, и то был не отсвет костра, а краска стыда. – У всякого есть нечто такое, что таится в глубинах его души… И о чем не рассказываешь никому… И даже себе не всегда признаешься…

– Конечно, бывает! – вдруг с энтузиазмом воскликнула Софья. – И ничего тут постыдного нет. Мы на то и люди, чтобы фантазировать. Мало ли чего мы навыдумаем, мы же не обязаны ни перед кем отчитываться!..

Молодой человек бросил на девушку смущенный, но исполненный благодарности взгляд.

– Не тушуйтесь, Дима! Рассказывайте! – подбодрила красавица.

– Короче говоря, – пробормотал юноша, – вот эти мои видения… порочные фантазии… Они были выставлены этим художником напоказ. Перед всеми. Понимаете? Уже не сны, а мысли!.. То, что являлось мне наяву… Те картинки, которые рисовал мне – нет, не дьявол, дьявола не существует – мой собственный испорченный мозг…

– Надо понять, о чем идет речь, – нахмурился старик. Он впервые за все время, покуда повествовал молодой человек, нарушил молчание. – Может, после того аффекта, в который вас вверг художник, вы к нему стали несправедливы? Нельзя ли подробнее: в чем состояли ваши фантазии и что вы увидели на холстах?

Дмитрий совсем закраснелся и потупил глаза. Дыхание его стало прерывистым.

– Я не уверен, что смогу…

– Смелее, Дима! – ничуть не чинясь, воскликнула девушка. – Подумаешь, фантазии! Кто за них вас осудит! Мне тут недавно было видение, что я имела связь с Бенито Муссолини. С самим дуче, вы представляете? И вы знаете, – она округлила глаза, – мне понравилось!

От ее откровенности смутились все: и Аркадий, и даже старик. Кто знает, говорила она правду или выдумывала, скорее второе, – однако ее рассказ разрядил обстановку. Во всяком случае, молодой человек улыбнулся. Он продолжил, тушуясь гораздо меньше:

– Ну, например, была в моей жизни девушка… Мы познакомились с ней в студенческой столовой… Я пытался за ней ухаживать, но она отвергла мои притязания… И вот – не знаю, наверное, в отместку ей – мне однажды пришла в голову картина… Она словно вспыхнула в моем мозгу… – Дмитрий стал красен как рак. – Я увидел эту девушку, обнаженную, в объятиях двух голых негров… И они были очень грубы с ней…

Софья повела плечом, словно говоря: «Подумаешь, тоже мне постыдная фантазия!»

Будто перескочив самое сложное, молодой человек заговорил быстро-быстро:

– И вот на новой выставке «моего» художника я увидел точь-в-точь ту самую картину. И девушка чрезвычайно походила на ту, что меня отвергла, и негры, обнимавшие ее, оказались словно из моих фантазий… И на выставке было еще несколько картин – будто срисованных у меня из мозга, причем из самых дальних, потаенных его уголков!..

Юноша прерывисто перевел дыхание.

– После этой выставки я не стал искать художника, добиваться встречи с ним, выяснять отношения… Я вышел из зала и побрел по городу куда глаза глядят… Была зима, с Невы и с залива задувал ледяной ветер… Я понимал, что вмешательство художника в мою личную жизнь становится серьезным… Плацдармы, которые он захватывает в моей голове, расширяются… Я не знал, чем его вторжение кончится, но динамика процесса мне совершенно не нравилась. Я уже не хотел разбираться в том, что происходит. Задача отыскать истину померкла в свете другой, а именно: оказать сопротивление чужой воле. Поставить заслон на пути проникновения чужого разума в мой мозг… В конце моих брожений по городу, на ледяном невском ветру – я даже не замечал холода, – меня вдруг осенило: если художник каким-то загадочным образом умеет проникать в меня – в мои сны, в тайники сознания, – то наверняка между нами существует обратная связь. В природе не бывает взаимодействий без обратной связи! Это закон физики, и я очень хорошо его знал. Другое дело, что обратная связь может быть слабо выражена, но существует она всегда. В данном случае это означало: раз художник имеет возможность проникать в мой мозг (прямая связь) – значит, и я тоже могу воздействовать на него!.. Эта идея мне понравилась. Сработает она или нет, я не знал, но выглядела она красиво (а я, как математик, умею ценить красоту гипотез). Она меня очень вдохновила. Я бросился домой. Мне хотелось поскорей воплотить ее в жизнь.

Софья украдкой посмотрела на молодого человека. Взор ее выражал восхищение. Давненько ей не встречались люди действия. Те, кто не размышляет попусту о том, что хорошо и что плохо, а способен выйти на бой и оказать сопротивление врагам или судьбе. Одним таким человеком в ее жизни стал Аркадий. И вот второй подарок – Дима. Но он моложе Аркадия, красивее и, кажется, умнее… А Аркаше явно не нравится то, с каким вниманием она слушает студента. Да и сама ситуация будоражила Софью: ночь, костер, рядом трое мужчин, и кое-кто из них в нее почти влюблен.

А Дмитрий продолжал – его, кажется, тоже вдохновляло всепоглощающее внимание Софьи:

– Моя семья жила, слава богу, в отдельной квартире, в доме с паровым отоплением. Объяснив тем, что я закоченел на улице (что было правдой), я решил принять горячую ванну. Скрывшись от домашней суеты и криков моих братьев, я погрузился в теплую воду и стал вызывать в воображении образ художника. Это мне хорошо удалось: полненький, лысый, суетливый неряха-бородач… И тогда я стал призывать на него все казни египетские… Я воображал, как его режут ножом, четвертуют, отрубают ему голову… Я неотступно думал о нем весь вечер и хотя, как ни странно, не испытывал к нему никакой ненависти, с удовольствием навлекал на его голову все возможные кары… А ночью художник мне приснился – своими напряженными мыслями о нем я как будто вызвал его. Сон был очень реалистичный. Я увидел, что художник в одной нательной рубахе, босиком, стоит у кирпичной стены. Напротив него – взвод солдат. Ружья они держат наизготовку. Звучит команда: «Пли!», – и раздаются выстрелы. Рубаха на груди художника окрашивается красным. Он падает наземь. Его тело дергается, он умирает – и в этот миг превращается в плоского человечка с одутловатым лицом из моих «муравьиных» снов. И тут я пробудился, весь в поту. Наяву мне стало одновременно и жаль художника, и почему-то радостно от того, что произошло. Однако то был просто сон. Ведь даже если пресловутая обратная связь между мною и им существует, вряд ли мои кошмары могли бы нанести ему реальный вред…

Дмитрий сделал паузу. Ночь расстилалась над горами. Четверо человек, как и тысячелетия назад, жались к костру. Как и древние люди, огнем они отгоняли диких зверей, а историями – сон и страх. И казалось, что на дворе не просвещенный двадцатый век, а доисторические времена, когда охотники в шкурах вот так же коротали время до рассвета, охраняя сон племени и сберегая драгоценный огонь…

– Назавтра, – продолжал студент, – я снова пошел на выставку моего недруга. Клянусь, у меня не было никакой задней мысли. Просто хотелось еще раз посмотреть его работы, имевшие отношение ко мне. Однако я наткнулся на запертые двери. Рукописное объявление извещало, что выставка закрывается – без объяснения причин. Через окно я увидел, как служители снимают со стен картины и составляют их в угол. Я постучал и попытался выяснить, отчего экспозиция закрыта, – однако никто не смог или не захотел мне ответить. Может, возникла у меня шальная мысль, подействовали мои видения, которыми я вчера распалял себя? Я отбросил эту идею. Маэстро, хоть и выкрадывал непонятным способом свои картины из тайников моего подсознания, в сущности, не нанес мне никакого вреда или ущерба. А вот закрытие выставки на второй же день могло означать, что художник впал в немилость и его ожидают неприятности. У меня даже был порыв броситься к нему на квартиру, объясниться… Но я остановил себя. Что я мог сказать ему? Выразить свое сочувствие? Повиниться? Или заверить, что я не имею отношения к его неприятностям?.. Глупо! Конечно, я не стал этого делать… А дальше… Моя жизнь потекла своим чередом, но мысленно я постоянно возвращался к художнику, его картинам, моим снам, закрытой выставке… И тем видениям, что я насылал в ту морозную ночь на голову живописца… Разумеется, я больше ни разу не повторил в своем воображении тех казней, что творил над ним…

– Ну и напрасно, – вдруг звучно произнес Аркадий. – Твоя позиция характерна для интеллигенции. Вы своей мягкотелостью всегда только портите смелые начинания – порой свои же собственные.

Софья живо повернулась к Аркадию:

– А ты? Как бы ты поступил на его месте?

– А я, – рубанул Аркадий, – считаю, что сказавши «а», надобно говорить и «бэ». И если ты встал на дорогу возмездия – следует пройти свой путь до конца.

– Но я и без того, оказывается, отомстил художнику, – грустно произнес Дмитрий. – И отомстил совсем несообразно вине.

Старик устремил на молодого человека проницательный взгляд.

– Почему вы так решили?

– Мне тяжело говорить об этом… Но… Сказать надо… – пробормотал он. – Словом, через два дня я ехал в трамвае. И случайно услышал один разговор… Его вели двое мужчин явно богемного вида. Такие, знаете, в беретках, очках, с бородками… И вот один из них сказал другому: «А знаешь ли ты, что имярек, – тут он назвал фамилию «моего» художника, – совсем плох?» – «Что ты говоришь! – чуть ли не с радостью воскликнул второй. – А что с ним?» – «Выставка у него всего один день провисела, а когда вечером позвонили из Смольного и велели ее закрыть – его той ночью кондрашка-то и хватила. Обширный инфаркт. Вряд ли выкарабкается…»

Софья ахнула. Голос молодого человека дрогнул.

– А через три дня, – он понурил голову, – я прочитал в «Вечернем Ленинграде» некролог, посвященный художнику. Он скончался в возрасте сорока четырех лет…

– И вы собираетесь взять на себя эту вину?! – вдруг прогремел голос старика.

Студент поднял на него глаза, полные слез.

– А что прикажете мне думать?

– Ваша вина совершенно неочевидна, – безапелляционно заявил Алексей Викентьевич. – А даже если она и существует, подумайте сами: насколько слабее, тише и ничтожней ваши мысли по сравнению с действиями огромной, грубой, не рассуждающей государственной машины?!

Молодой человек сидел, по-прежнему понурив голову.

– Да ведь это бред! – продолжал старик. – Бред – думать, что расстрелом, который вам приснился, вы в самом деле могли повредить живому человеку на другом конце города!

Голос Алексея Викентьевича звучал настолько убедительно, что Дмитрий отчасти приободрился.

– Выкиньте эту историю из головы! – приказным тоном проговорил старик. – Возможно, вы на многое способны, но силой мысли убивать на расстоянии… Не обольщайтесь, юноша, не обольщайтесь! Вы пока далеко не так хороши. – И подчеркнул: – Пока не так.

Софья, в свою очередь, сочувственно похлопала Дмитрия по руке.

– Это вам, – старик вдруг вытащил из-под бурки и протянул студенту кусочек сахарной головы. – Вы сейчас совершили прилюдную экскурсию в свое внутреннее «я». Это путешествие не из легких. Оно должно быть вознаграждено хотя бы символически. Напряжение, возникшее в вашем мозгу в результате рассказа, необходимо заесть чем-то вкусным…

– Вы мне прямо как собачке Павлова… – усмехнулся студент. Слова старика о том, что он ни в чем не виноват, подействовали на него – он уже и сидел ровно, и смотрел прямо.

Алексей Викентьевич рассмеялся – впрочем, довольно искусственно – и вдруг нацелил взгляд своих магических обжигающих глаз на девушку:

– Ну а вы, дорогая Софья? Что поведаете нам вы?

– Здесь есть еще один мужчина, – кокетливо молвила она. – Я с радостью уступлю ему свой черед.

Старик усмехнулся.

– Вы же, дамы, так стремились к равноправию, разве нет? Клара Цеткин, Инесса Арманд, Роза Люксембург!.. – Взгляд хозяина определенно был вызывающим, очень мужским. – А теперь, когда равные права с мужчинами достигнуты, вы при любой возможности утверждаете, что вы – слабый пол.

– Ничего я не утверждаю, – нахмурилась девушка.

– Вы сейчас – разумеется, нет, – с мягкой улыбкой открестился старик. – Я рассуждаю о тенденции.

– Если хотите, чтобы следующим докладчиком была я, что ж, пожалуйста!..

– Да, я вас прошу. Мы все вас очень просим.

– Что ж, я готова. С чего начать? – проговорила Софья хорошо поставленным голосом и будто в задумчивости потерла лоб. Жест отдавал театральностью. На самом деле девушка еще во время дороги заучила свой рассказ – как актриса выучивает роль.

– Начнем с того, что вся моя семья увлекалась спиритизмом: и мой брат Николенька, и наши родители… Мы часто устраивали сеансы… Приходили друзья родителей… А я еще со школьной скамьи была медиумом. Разумеется, к спиритизму никто из нас не относился всерьез. То была просто шутка, игра – но едва ли не каждую неделю к нам являлись гости и мы занимались столоверчением. И у меня получалось едва ли не лучше всех. Во всяком случае, все говорили, что, когда я участвую в сеансах, разговор с духом всегда удается. Если я за столом, духи никогда не отмалчиваются, не бубнят, отвечают интересно. Не знаю, как это у меня получалось, но порой загробный мир даже выдавал настоящие тайны тех, кто участвовал в сеансе! Доходило до скандалов. Во всяком случае, однажды, когда мой брат Николенька привел на сеанс девицу, на которой вроде бы собирался жениться, дух Пушкина (а мы его вызывали чаще других) вдруг спросил у барышни, как здоровье ее сыночка. Девица расплакалась, разругалась, убежала… А потом – что вы думаете? – действительно выяснилось, что у нее есть отпрыск двух лет от роду, которого она от своих кавалеров, в том числе и от моего брата, тщательно скрывала. Николенька с этой особой расстался – он не выносил вранья в любом виде… И я была рада, потому что братика своего я очень любила, прямо-таки трепетала перед ним… Он был на пять лет меня старше. Красивый, умный, блестящий… Все говорили, что он прекрасный ученый и перед ним открывается большое будущее… Во всяком случае, когда я только заканчивала школу, он уже получил диплом инженера-химика и занимался настоящей научной работой. Я в ней, конечно же, ничего не понимала, хотя не раз просила его объяснить, и он честно старался… Рассказывал мне о химическом элементе уране, о радиации, которую он испускает, о каком-то периоде полураспада… А еще Николенька, несмотря на молодость, читал лекции в университете, и студенты, особенно студентки, его обожали… А на каникулах летом он обычно жил на нашей даче в Валентиновке – работал там над диссертацией… Родители дачу не любили, были коренными горожанами, – а я к нему туда частенько приезжала… Счастливое было время…

Рассказывая, Софья время от времени посматривала на мужчин: насколько внимательно ее слушают. Убедившись в очередной раз, что им интересно, продолжала рассказ:

– А потом Николенька все-таки женился. – Софья грустно улыбнулась. – Даже сам Пушкин одобрил их брак… Университет выделил молодым комнату. Однако летом мой брат все равно продолжал жить на нашей даче – иногда вместе с молодой женой, а иногда в одиночестве… С его супругой я примирилась, даже сумела поладить… Я заканчивала школу, готовилась к поступлению в театральный вуз… Однако жизнь наша в одночасье изменилась… В один «прекрасный» день мы вдруг узнали: Николенька арестован. За что, почему – никто не ведал. Наши родители – а ведь мой папа академик – пытались если не освободить его, то хотя бы узнать, в чем его обвиняют, и смягчить возможный приговор. Все было бесполезно. Свиданий нам не давали, переписка была запрещена. Единственное – разрешали передачи. А потом однажды и передачу не приняли. А через пару недель нам сообщили: Николеньку приговорили к пяти годам лагерей, без права переписки… В доме воцарилась грусть. Отец сдал, мама часто плакала. Разумеется, прекратились прежние развлечения. Никаких гостей, никаких спиритических сеансов… И вот однажды, в мае нынешнего года, родители попросили меня проведать дачу, посмотреть, как наш старый дом перенес зиму. С тех пор как брата арестовали, никто из нас там ни разу не появлялся. Тот майский день я запомнила надолго…

Софья вдруг оборвала рассказ, залезла в свой рюкзачок, порылась в нем и достала сложенный вчетверо пожелтевший лист бумаги – однако не стала его разворачивать, а просто сжала в кулаке.

– Я приехала в Валентиновку на электричке. Стояла прекрасная погода. Цвела вишня. Одуряюще пахла черемуха. На нашем участке в окружении ярко-желтых одуванчиков алели тюльпаны. Дом стоял хмурый и нежилой, пахло сыростью. Я хотела протопить печь, помыть полы… Но тут мое внимание привлекла странная перемена в интерьере: на первом этаже, на веранде, на круглом обеденном столе зачем-то возвышалась пишущая машинка. На том месте она в жизни никогда не стояла! Машинка принадлежала брату, он перепечатывал на ней свои научные статьи и составлял конспекты лекций и держал ее всегда на втором этаже, в своем кабинете. Кто и почему переставил ее вниз, на террасу, на самое видное место? Ведь в доме никого не было с самого ареста брата! Я подошла к «ундервуду» и увидела, что в него вставлен лист бумаги, вот этот самый, – девушка тряхнула кулаком с зажатым в нем листком. – Вверху чернела одна напечатанная строчка. Я прочитала ее – и обмерла. Потому что там было написано, – Софья развернула бумагу и зачитала: – «Сегодня ночью я хочу с тобой поговорить». И подпись – Киля. – Во взоре девушки блеснули слезы. – Килей звали в семье моего брата. Прозвище повелось с тех пор, как я была маленькая и не выговаривала Николай или Коля, поэтому звала его Килей. Сначала я подумала, что листок в машинке – чья-то злая шутка. Но кому понадобилось так шутить? Никто, кроме нашей семьи, не знал о Колином прозвище. А ведь шутнику еще следовало раздобыть ключи от дачи, тайно приехать туда, найти машинку… Словом, я почти сразу поверила, что мне написал он, Коля… Но как?! И я машинально подвинула каретку и отстучала одним пальцем: «Я тоже очень хочу поговорить с тобой, Николенька!» И замерла. Почему-то мне казалось, что ответ последует немедленно – но минута проходила за минутой, и ничего не происходило. Через полчаса напряженного ожидания – сердце мое колотилось – я подумала, что машинописная строка – все-таки чей-то глупый розыгрыш. А может, я сошла с ума. И тогда я постаралась выкинуть из головы мысль об общении с братом, которым я так вдохновилась, и занялась наконец тем, ради чего приехала: натаскала дров и стала разжигать печь. И в этот момент вдруг услышала доносящийся с террасы стук пишущей машинки!

Старик слушал девушку, прикрыв глаза. Он явственно представлял себе картину: старый дом – и Софья, вот она роняет у печки дрова и со всех ног бросается на веранду. На ее лице – смесь изумления, ужаса и надежды…

– Когда я вбежала на террасу, – сказала Софья, – машинка как раз кончила печатать. Сама собой! Я подскочила к ней. На листке значилось: «Сегодня в полночь. Электричество не включай. Будь не на веранде, но поблизости. Киля». Не помня себя, я отстукала: «Почему ты говоришь со мной?! Ведь ты не умер, ты просто сослан!» Ответа не последовало. Я поняла, что еще слишком рано. Наверно, надо дождаться полуночи, как велел Николенька. Что ж! Я считала часы. Домашняя работа помогла скоротать время. Я наводила порядок на даче, словно перед приходом дорогого гостя – да так оно в каком-то смысле и было, ведь в моей жизни не существовало человека дороже брата. Я вымыла полы, вытерла всюду пыль и даже испекла в печи пирог с яблоками, оставшимися в подвале с зимы. Я предвкушала нашу встречу – и боялась ее. Это будет свидание – пусть метафизическое, – однако то самое свидание с братом, которого мы безуспешно добивались после его ареста…

Девушка нервно развернула свой листок, разгладила его на коленке рукой.

– Наконец старинные часы пробили полночь. Я в точности исполнила указание брата, погасила всюду свет и притаилась в кухне – смежной с верандой. И вскоре с террасы, абсолютно пустой и темной, раздался быстрый стук пишущей машинки. Он далеко разносился в тишине дома. Наконец она смолкла. Я выждала пару минут, схватила керосиновую лампу и бросилась на веранду. На листе, вложенном в машинку, добавилось еще несколько строк. Я подошла и в свете керосинки прочла…

Девушка склонилась над своим листком.

– «Мне жаль огорчать тебя, Крошка Со, но я умер», – зачитала она. Спазм перехватил ей горло, и она быстро пояснила: – Николенька, когда я была маленькой, называл меня не Соней, я это имя никогда не любила, а Крошкой Со – за то, что я была похожа на китайчонка… После того как я увидела свое прозвище, я уже нисколько не сомневалась: я действительно разговаривала с братом. Или – с его душой.

Девушка достала белоснежный платочек, вытерла слезы, а потом высморкалась. Слегка успокоившись, она продолжила. Голос ее звучал надтреснуто.

– Дальше он написал мне вот что: «Не бойся, умирать оказалось не больно. И здесь мне хорошо, покойно, радостно, можно тратить много времени на размышления, жаль только, что продолжать работу нельзя – но она, как мне здесь объяснили, все равно была ненужная и вредная». Я тут же отстучала ответ – точнее, новые вопросы: «Ты пишешь «здесь». А где ты? В раю?» Потом я выбежала из комнаты, чтобы не мешать ему отвечать, но не успела даже закрыть дверь, как с веранды снова послышался перестук клавиш. Николенька написал: «Я не знаю, как назвать то место, где я нахожусь, но, повторяю, мне хорошо. Не бойся смерти и внуши потихоньку нашим: пусть они ее тоже не боятся». Не знаю, что на меня нашло, но в ответ я написала: «Значит, ты ангел? Значит, ты можешь видеть будущее? Скажи: что будет дальше со мной? Что будет со всеми нами?»

Девушка читала свою переписку по пожелтевшей бумажке. Листок, казалось, придавал ей силы и помогал справиться с волнением.

– Он ответил мне: «Нет, я совсем не ангел. И я понятия не имею, что будет дальше с тобою, как и со всей нашей семьей или со всем миром. Будущее сейчас скрыто от меня точно так же, как и тогда, когда я был человеком. Общаться с вами, людьми, никто из наших не может. Мне очень повезло, что у меня есть ты, потому что ты очень сильный медиум. Зато для меня нет тайн в том, что происходит на Земле сейчас и что происходило раньше. Я даже знаю, например, что это ты, а не Лизка съела тогда абрикосовое варенье. Хочешь узнать, что было? Спрашивай». Я спросила о том, что волновало меня больше всего: «Почему и за что тебя арестовали?» Через минуту он ответил: «На меня написал донос Юська – будто бы я с другими аспирантами собираю в лаборатории бомбу, чтобы взорвать ее на первомайской демонстрации». Я была поражена: Юськой звали товарища Николая, студента, самого робкого, несчастного, который был принят – скорее из жалости – в нашей семье и который больше других искренне восхищался талантами моего брата. Я задала Николеньке еще один вопрос, довольно глупый, и он написал в ответ: «Извини, но мне пора. Я не думаю, что наши встречи могут случаться часто. Мне это непросто. Но ты знай, на всякий случай, что я счастлив. И маме с папой можешь это передать – только не говори никому, что входила со мной в контакт. Люди тебя не поймут, будут смеяться или упекут в сумасшедший дом. Будь счастлива, Крошка Со, у тебя все должно быть хорошо».

Когда Софья зачитывала последние строки, голос ее опять сорвался. Она снова высморкалась в платочек, извинилась перед мужчинами, а потом завершила свой рассказ спокойным, будто бы механическим тоном:

– Больше Николенька со мной не связывался. Маме, папе и невестке я сказала, что видела брата во сне и он просил передать им, что у него все хорошо. Я не стала говорить им, что он умер. Они почему-то очень поверили в мой сон. А Юська… Тот самый, что предал моего брата… Я не буду возводить на себя напраслину и хлопать себя ушами по щекам (как написали Ильф и Петров) в духе предыдущего оратора, скажу лишь одно… Этим летом тело Юськи нашли в Марьиной Роще – без денег, без пиджака и сапог… Он был убит ударом ножа в сердце… Будем считать, что я здесь ни при чем. И я не знаю, кто это сделал. Я ни о чем не жалею, но предатель получил по заслугам. А милиция до сих пор не нашла виновных, – победительно закончила Софья, потом заботливо сложила пожелтевший лист бумаги с ровными машинописными строчками и бережно спрятала его в рюкзак.

– Ты сильная, – посмотрев на Софью, с искренним восхищением проговорил Дмитрий. Аркадий, услышав это, усмехнулся.

– Я благодарю вас, Софья, за ваш исчерпывающий рассказ, – отчетливо промолвил старик. – Теперь ваш черед, – кивнул он в сторону Аркадия.

– Может быть, все-таки откровенность за откровенность? – вопросил тот, в свою очередь, Алексея Викентьевича. – Может, хотя бы для разнообразия вы что-нибудь расскажете нам? Например, кто вы? И кто – мы? И почему мы здесь? И зачем нам исповедоваться перед вами? И что будет с нами дальше?

Старик кивнул.

– Я понимаю ваше любопытство. Оно вполне законно. И я обещаю, что отвечу на все вопросы. Но давайте не будем отклоняться от принятой процедуры…

– Что за процедура? – не отставал Аркадий. – Принятая – кем?

Старик полузакрыл глаза.

– Вы алкали моего общества. Поэтому вы, трое, здесь. Вас привела сюда некая сила, живущая внутри вас, которая сильней вашего сознания, не правда ли? Но я… Я не искал вас. И я должен решить: нужны ли вы мне. Поэтому я хочу знать о вас хотя бы то, что вы сами готовы рассказать.

Старик говорил настолько веско, и голос его звучал столь убедительно, что все трое, и даже Аркадий, покорились ему. Его властность имела над ними почти магическую силу.

– Итак, ваше слово, – кивнул старик в сторону старшего из мужчин.

– Я не краснобай, – Аркадий откашлялся. – Я красиво говорить не умею. Вы говорите: нас привела сюда неведомая сила. А ведь и правда. Я не знаю, зачем поехал сюда. Может, это ты, Сонечка, меня загипнотизировала?

– Я уже говорила, – нахмурилась девушка, – никакая я не Сонечка. Меня зовут Со-фи-я.

– Ладно, не бухти, – беззлобно оборвал ее Аркадий и обратился к присутствующим: – Да, я пришел сюда инстинктивно, как рыба на нерест. Не зная, куда и зачем иду. Но вам, Алексей Викентьевич, я почему-то верю. И верю, что зла вы нам не причините. И никогда не используете то, о чем мы тут рассказываем, против нас. Значит, все мы медиумы, спириты, так? Или как нас еще назвать – колдуны? И мы вроде тут своими талантами друг перед другом хвастаем. Что ж, у меня тоже кое-что есть в загашнике… Мои чудеса начались семь лет назад. Примерно в тутошних местах, только километров на двести северо-восточней. В горах, словом. Тогда там еще было неспокойно. Черкесы пошаливали. А меня сразу после техникума распределили туда на строительство дороги. С нами был, для охраны, эскадрон красноармейцев. Однако все равно было, прямо скажу, страшновато. Эти горцы – настоящие разбойники, умеют лишь убивать да грабить… И вот однажды послали меня за деньгами в город – за зарплатой на всю нашу колонну. Не одного, конечно. Со мной было шестеро конных красноармейцев и их молоденький комэск[1]. И еще увязался с нами мой друг, тоже мастер, Мишкой его звали. Подруга у него в городе была. Любовь. Он хотел, пока мы в управлении будем бумажной волокитой заниматься, с ней встретиться, а вечером, значит, вместе с нами назад вернуться. А мы с этим Мишкой крепко тогда задружились. Он молодой, я молодой. В одной палатке жили. Разговаривали, стихи друг другу читали, Есенина, Маяковского, даже Ахматову. Иной раз ночь напролет, сидя за чаем, дискутировали. О политике, о вождях. О том, о чем сейчас и помыслить нельзя. В шахматы с ним баталии устраивали. В нарды он меня научил… Вот… Итак, поехали мы в город. Мы с Мишкой вдвоем на телеге. У каждого наган. И красноармейцы вместе с комэском – вокруг нас в седле. У меня портфель кожаный, со всеми документами, ведомостями… Прибыли в город. Я – в управление за деньгами. Мишка со своей симпатией пошел встречаться. Ну, финансы я получил, сложил в портфель. Денег – тысячи. Зарплата на двести человек, шутка ли!. А Мишка пришел довольный такой, размягченный… Полегли мы с ним в сено, на телегу. Красноармейцы – в седло. Поехали обратно. Я портфель с деньгами сжимаю… Солнышко садится. Небо высокое. Лошади копытами шлепают. Хорошо! А Мишка тут и говорит: эх, Аркаша, женюсь я, наверно, и на свадьбу тебя скоро приглашу… И только он это сказал, тут как раз и налетели… Дорога в тот момент по ущелью шла. С обеих сторон скалы. Черкесы нам там засаду и устроили. Вмиг – грохот, пули, лошади на дыбы!.. Комэск наш хоть и необстрелянный, а не растерялся, бойцов своих с лошадьми в круг построил, телега наша – в центре, мы с Мишкой – под ней. Заняли круговую оборону. Отстреливаемся… Какая-то, думаю, сволочь из управления нас выдала. Знают черкесы, что мы с деньгами, потому нас и поджидали. Да только, врешь, денег я им не отдам!.. Пальба началась – не дай бог! Черкесы стреляют – мы отвечаем. Да только они за скалы прячутся, а мы – за лошадей и за телегу. Ненадежно! Один наш боец падает – убит. Второй упал… И лошади, в которых пули попадают, ржут, плачут и одна за другой оседают на землю. Мы отстреливаемся. Патронов мало. Но только черкесы в атаку пока не идут. Себя жалеют. Думают сначала неверных, нас то есть, перестрелять, а потом портфель мой с деньгами голыми руками взять. Комэск наш упал – убит наповал выстрелом в голову. Убиты еще два бойца… Мы палим из наганов, но патроны совсем на исходе. Вот-вот поймут черкесы, что отбиваться нам нечем, пойдут в атаку, и нам крышка… Но на наше счастье неожиданно подошла подмога. В ущелье ворвался конный отряд с ближайшей погранзаставы. Они заслышали выстрелы, поняли неладное и поспешили на помощь. Воодушевленные, мы с Мишкой высунулись из своего укрытия и открыли беглый огонь по бандитам. И вдруг – пуля попадает ему прямо в голову. Он обливается кровью, падает. А бандиты, заметив, что к нам подошло подкрепление, снимаются со своих позиций и уходят. Растворяются в горах… Бой окончен… А я бросаюсь к Мишке. Он без сознания, но еще дышит, однако по лицу видно: не жилец. Подъезжают к нам пограничники. Я умоляю их: помогите Мишке – но среди них нет даже фельдшера. Я кричу: «Дайте мне двух бойцов, я повезу его в больницу». А они мне: бессмысленно, жить ему осталось час-два, не больше, ты только измучишь его перед смертью. И тогда я сам кладу Мишку в телегу на сено, передаю свой портфель с деньгами командиру пограничников и везу друга назад, в город. Он без сознания. Мы только вдвоем. Солнце село за горы. Вечереет. Я погоняю лошадей и разговариваю со своим другом. Я прошу его не покидать меня. Я уговариваю его не умирать. Мне так жалко его, что хоть плачь, – но я не плачу, держу его за руку, прошу не уходить и рассказываю ему, какая замечательная жизнь ждет его впереди. Как он станет выздоравливать, и в палату к нему будет ходить его зазноба. Как они поженятся. Как он поступит в институт, выучится, станет видным ученым, они с супругой нарожают детей и будут жить в большой квартире с хорошей библиотекой, и я стану приходить к нему по вечерам играть в шахматы… Я тогда не молился, потому что не верю в бога, но все время говорил с ним, и мое желание, чтобы он выжил, было настолько сильным, что я даже физически чувствовал, как оно переливается от меня в его неподвижное тело. Смерть, казалось, так и рыскала вокруг нас, бежала в образе оскаленного шакала рядом с нашей телегой – но я отгонял и отгонял ее!..

У костра было тихо. Все трое слушали трагическую историю Аркадия, затаив дыхание.

– А когда мы наконец приехали в город в больницу, я вдруг увидел: моему другу стало лучше. Его лицо, в горах смертельно бледное, теперь порозовело. Дыхание стало ровным. Казалось, он просто спит. И даже его страшная рана во лбу как будто стала меньше, словно слегка затянулась. В больнице я разбудил врачей, медсестер. Они перенесли Мишку в операционную. Я остался на крылечке, курил и по-прежнему продолжал молить Провидение, чтобы оно помиловало моего друга. А когда уже стало светать, на крыльцо вышел хирург в заляпанном кровью халате, попросил у меня папиросу. Видно было, что он смертельно устал – однако желание знать истину все перевешивало. «Вы врач?» – спросил он меня. – «Нет». – «Вашего друга осматривал врач или хотя бы фельдшер?» – «Нет». – «Кто доставал пулю?» – «Да никто не мог ее достать!» – «Тогда я ничего не понимаю, – помотал головой хирург. – Рана выглядела смертельной. Уж я-то знаю, повидал. Судя по входному отверстию, он должен был умереть еще несколько часов назад. Но дело в том, что пули в ране нет. И она не застряла в кости черепа – рентген не показал. И не прошла навылет, выходное отверстие отсутствует – да в таком случае она прошла бы сквозь головной мозг и ваш друг умер бы мгновенно. Рана неглубокая, в лобовой кости трещина – но и только! Да, я наложил ему швы, у него контузия – но прогноз для вашего друга благоприятный. Впервые в жизни сталкиваюсь с подобным случаем!»

В то утро мы выпили с медиком ректификата, и я заснул на кушетке прямо у него в кабинете. Я благоразумно не стал рассказывать ему о том, как мы ехали в больницу и я молил судьбу, чтобы Мишка остался жив. Однако… Однако я начал думать уже тогда (и считаю так до сих пор, пусть меня хоть режут), что в тот вечер именно мне удалось отогнать от своего друга смерть. Отогнать – сам не знаю как. Раньше я никому о том не рассказывал. Софья, – он кивнул в сторону девушки, – стала первой. А теперь вот и вы…

– Расскажи, что дальше стало с твоим другом, – негромко попросила девушка.

– Эпилог этой истории не трагичен, но печален, – промолвил Аркадий. – Деньги в тот вечер наши пограничники, разумеется, доставили до места назначения. Местное ОГПУ по факту нападения на нас начало следствие. Они совершенно справедливо предположили, что засада оказалась на нашем пути не случайно. Бандиты знали, что в тот день повезут деньги, и знали, куда и каким маршрутом. Гэпэушники стали трясти тех, кто был в курсе: работников дорожного управления, служащих горбанка… Но в конце концов подозрение пало – как вы думаете, на кого? – на невесту моего Мишки. Она была из местных, черкешенка. Он, опьяненный любовью, в тот день сболтнул ей, что мы приехали в город за деньгами. Она успела передать ценную информацию своему брату. А тот, в свою очередь, был связан с душманами и успел поднять в ружье банду. После такого предательства отношения Михаила с восточной красоткой, подставившей нас под пули, разумеется, прекратились. В маленьких городах, да еще на Кавказе, где все друг другу родственники, о ходе следствия разве что на базаре не талдычили… Поэтому семья черкешенки увезла ее в горы и стала прятать там от ареста. Не знаю, нашли ли ее в итоге гэпэушники или нет, скорее нашли. А Мишка, чтобы и его не примотали к делу, от греха подальше упросил доктора выписать его раньше положенного и немедленно завербовался на Колыму, строить дорогу. Насколько я знаю, он и сейчас там. С тех пор мы с ним больше не виделись. Мне он не пишет.

Аркадий смолк. Стало отчетливо слышно, как в костре постреливают дрова. Наконец к рассказчику обратился Дмитрий. Голос его звучал саркастически:

– А ты с тех пор заделался бабкой-колдуньей и стал лечить заговорами и наложением рук.

Аркадий отвечал со спокойным достоинством:

– Нет, никаким врачевателем-шаманом я себя не считаю. Однако и потом случалось, что я спасал людей.

– Расскажи, – попросила Софья.

– Таких случаев, кроме истории с Мишкой, было еще два. И каждый раз – я вывел это для себя – получалось вылечить тех людей, которых я очень сильно любил.

При словах о любви, прозвучавших в устах Аркадия, глаза девушки застыли. Тот этого не заметил и продолжал:

– Однажды я был здорово влюблен, и моя пассия заболела крупозным воспалением легких. Врачи заявили, что вряд ли смогут помочь ей, и практически отказались от нее. Я забрал девушку из больницы, сидел у ее постели, не отходя ни на шаг, два дня и две ночи. Я поил ее куриным бульоном, вытирал со лба пот влажным полотенцем… А главное – держал ее за руку и уговаривал не умирать, не уходить, не бросать меня. Я отгонял смерть, молил Провидение оставить мою любовь со мной. Утром третьего дня ей стало лучше, а потом она очень скоро пошла на поправку… Интересно, что, когда она выздоровела, мы довольно быстро разошлись с ней. У девушки оказался вздорный характер, и я с трудом представлял себе, как я мог когда-то мечтать, чтобы она провела со мной всю мою жизнь…

– Ты, наверно, пожалел, что ее воскресил, – с иронией заметила Софья.

– О настоящей любви никогда не жалеют, – мгновенно откликнулся Аркадий, – даже если она окончилась ничем или принесла горе.

– А еще? Расскажи про утопленницу, – попросила девушка.

– Да, утопленница!.. Я, наверно, тоже влюбился в нее, хотя видел первый раз в жизни. Но она была очень красивая… Ее нашли на пляже в Гагре. Девушка провела под водой час, не меньше. Она не дышала, и даже врач из санатория сказал, что медицина здесь бессильна. Но мне так стало жалко, что она умрет, что я бросился к ней. Зеваки смотрели на меня как на сумасшедшего. Я изображал, что делаю ей искусственное дыхание, а в действительности заклинал, чтобы она не умирала. Уговаривал ее остаться. И в какой-то момент она вдруг дернулась, исторгла из себя воду и открыла глаза… Ее забрали долечивать в больницу, а мне пришлось уматывать из санатория раньше срока, потому что я стал местной достопримечательностью. Прохода не давали, – с улыбкой докончил Аркадий, – просили исцелить, кто – экзему, кто – заячью губу. Апофеозом стал грузинский князь, который обещал меня озолотить, если я вылечу его дочь-горбунью… Той же ночью я сел на поезд до Москвы… Впрочем, – прервал сам себя Аркадий, – мы все вручили вам, – он коротко поклонился старику, – свои, что называется, верительные грамоты. Не пора ли вам рассказать, кто вы? И зачем мы с вами встретились?

Старик обвел нестерпимо ярким взором гостей – никто не смог выдержать его взгляд, все опустили глаза. Промолвил:

– У меня нет готовых ответов. Только догадки. И гипотезы.

– Валяйте же, – с очаровательной невежливостью, свойственной молодости и потому извинительной, проговорила девушка. – Мы устали ждать.

– Во-первых, я могу с уверенностью утверждать, что вы не одиноки. Вас – или, если угодно, нас – мало, но мы все же являемся на свет. Я думаю, нас, избранных, рождается один человек на миллион. А может быть, и того меньше. Кто-то из нас умеет проходить сквозь стены. Кто-то понимает язык животных. Кому-то ведомо будущее. Кто-то лечит тяжелейшие болезни словом или наложением рук… Кто мы? Отклонение в эволюции? Тупиковая ветвь в естественном отборе? Я не знаю… А может, наоборот, мы не отступление от нормы, а новая норма? Может, именно через нас совершенствуется человечество? Благодаря нам? А если мы станем держаться вместе, и заключать браки друг с другом, и рожать детей – возможно, таких, как мы, будет все больше? И когда-нибудь все люди научатся читать мысли, исцелять силой слова и левитировать – то есть летать без помощи механизмов…

Речь Алексея Викентьевича завораживала. Гости смотрели на него во все глаза.

– Я думаю, – продолжал он, – что мы, избранные, были всегда. Мы становились жрецами в Древнем Египте. В античном мире – пифиями и оракулами. Как колдунов и ведьм, нас карала святая инквизиция, сжигала на кострах. Кто-то из нас объявлял себя пророком и основывал новые религии. Кто-то выходил в святые угодники: врачевал, наставлял, творил чудеса, предсказывал будущее… А в диких племенах мы становились (и посейчас становимся) шаманами… Где-то нас запирали в дома скорби и заточали в монастыри… И только здесь, в Советском Союзе, и сейчас, в первой половине двадцатого века, мы получили невиданный ранее исторический шанс…

– Шанс? Какой? – тихо, одними губами вопросила Софья, однако старик расслышал ее.

– Наш шанс – объединиться. Держаться вместе. Изучать самих себя и собственную природу.

– А почему этот шанс вдруг возник именно сейчас? – рубанул Дмитрий. – Что такого особенного для вас в текущем историческом моменте?

– Вы, Дима, простите, какого года рождения? – вопросом на вопрос ответил старик.

– Я? Девятьсот одиннадцатого.

– А вы? – обратился он к Софье.

– Вообще-то женщинам подобных вопросов не задают, – кокетливо рассмеялась девушка. – Но я на него могу еще пока отвечать чистейшую правду. Мне девятнадцать лет – стало быть, я ровесница революции, тысяча девятьсот семнадцатого года рождения.

– А я – девятьсот девятого, – не дожидаясь вопроса, промолвил Аркадий. – Но при чем здесь наш возраст?

– Возраст имеет большое значение. Потому что вы первое в цивилизованном мире поколение за последние две тысячи лет, живущее вне религии и без религии. Конечно, когда-то вас, наверное, крестили. И даже приводили за ручку в церковь…

– Меня – нет, – гордо отмежевалась девушка.

– …Но вы атеисты, разве нет? Ваше детство, и отрочество, и юность – они ведь прошли вдали от церкви, не так ли?

Никто не возразил.

– Мы живем в безбожном государстве, – продолжал Алексей Викентьевич, – и для нас это великолепная возможность. Она впервые представилась нам – возможность познать самих себя. Представьте: если бы вы, с вашими талантами, родились сто, двести лет назад? Как бы вы объясняли сами себе свои способности? Божьей благодатью. Господней милостью. Кем бы вы стали в те времена, когда в обществе заправляли попы и монахи? Святыми целителями и предсказателями, вы вершили бы чудеса к вящей славе монастырей. Или, может, вы превратились бы в сектантов, создавали новые религии, и тогда бы вас преследовали и заточали в подземелья. Но теперь мы свободны от мистики и метафизики любого рода. В стране, где церковь отделена от государства, мы можем сами познать себя и служить себе… Как служили самим себе революционеры, основатели нашей большевистской партии…

– Вы хотите сказать, – тихо переспросила Софья, – что наши вожди тоже были, м-м, необыкновенными?

– Конечно! – с живостью воскликнул старик. – Я ведь хорошо знал их многих! А как вы думаете, если б дело обстояло иначе, смог бы Ленин с горсткой соратников устроить революцию в огромной стране? Мог бы Троцкий одной речью завоевывать тысячи сторонников и убеждать целые дивизии поворачивать штыки в нужную сторону? А Сталин – да ведь он просто умеет читать мысли, я знаю…

Когда разговор коснулся политики, и Аркадий, и Дмитрий подобрались, нахмурились. Алексей Викентьевич почувствовал их напряжение, махнул рукой.

– Но не будем лезть в дебри… Вернемся к вашей личной судьбе… Вы – или, по крайней мере, двое из вас – сумели расслышать мой зов, и потому вы здесь… Здесь, в горах, я не один… Нас, таких же, как вы, здесь немного, всего лишь четверо… Мы живем уединенно, все вместе, коммуной… У нас свое хозяйство. Овощи, фрукты, имеются коровы и куры. Мы сами ухаживаем за ними, сами печем хлеб, стараемся ни с кем из посторонних не общаться. Мы отказались от общественной жизни. Но зато мы заняты друг другом, и с помощью коллег совершенствуем свои таланты… И я приглашаю вас присоединиться к нам. Легкой жизни я вам не обещаю. Но обещаю, что она будет интересной. Впрочем, – старик обвел своим пронзительным взором гостей, – я приглашаю не всех. Один из вас троих мне солгал. И он не избранный. Он здесь, – старик коротко и невесело хохотнул, – совсем по другому делу.

Двое мужчин и девушка переглянулись между собой. Недоумение, настороженность и подозрительность выражали их взгляды. Алексей Викентьевич продолжил:

– И я прошу этого человека – он ведь знает, о ком я говорю, – встать и уйти. И забыть место, где он был, и то, что он здесь слышал. Прошу!

Старик по очереди осмотрел пришедших. Никто не двинулся с места.

– Ну, хорошо, – молвил он. – Тогда небольшое испытание.

Он достал из своей пастушьей сумки три обреза охотничьих ружей. Протянул их по очереди гостям, аккуратно держа за дуло.

– Ружья заряжены. Но я не хочу подвергать вас смертельной опасности, поэтому они заряжены не жаканами, не дробью и даже не солью. В каждом – по два патрона, начиненных капсулами с красной краской. Вы сейчас возьмете обрезы и отойдете на тридцать шагов от костра. Вы, – кивнул он девушке, – на север. Вы, Дмитрий, на восток. А вы, Аркадий, на запад. Завязывать глаза я вам не буду. Ночь по-прежнему темна. Не видно ни зги. По моей команде вы начнете стрелять. Тот, в кого попадет краска, – проиграл. И он немедленно отсюда уходит. Условия ясны?

– А если я не умею стрелять? – вклинилась девушка.

– Вы умеете стрелять, – с нажимом сказал старик. – Сейчас все девушки умеют стрелять. Начинаем!

Он хлопнул в ладоши.

Гости, каждый с обрезом в руках, нехотя поднялись и потащились от костра в разные стороны. Через пять шагов они исчезли в темноте. Алексей Викентьевич остался у огня в одиночестве. Выждав еще полминуты, он выкрикнул: «Пли!»

Три выстрела слились в один.

Во лбу сидящего у костра старика вдруг появилась алая точка. Его тело дернулось и завалилось на бок.

И в тот же самый миг откуда-то вдруг ударил нестерпимо яркий электрический свет.

Два луча прожектора, вспыхнувших в соседнем перелеске, поймали в свое перекрестие полузатухший костер. Возле него недвижно лежал старик. У его головы расплывалась лужа черной крови.

Прожекторы выхватили из темноты и троицу, стоявшую по разные стороны от костра на равном от него удалении. Двое из них, Аркадий и Софья, сжимали обрезы.

А у Дмитрия в правой руке оказался наган.

Оба его плеча, и правое, и левое, были испачканы красной краской.

Из перелеска донесся усиленный рупором мужской голос:

– Всем бросить оружие! Поднять вверх руки!

Обрезы и наган полетели на землю. Все трое живо вскинули руки.

А навстречу им, из перелеска, уже бежали с винтовками наперевес люди в новенькой форме бойцов НКВД…

Строго секретно, в одном экземпляре

Комиссару госбезопасности 1-го ранга

КАПУСТИНУ Л. М.

29 августа 1936 г.

ОПЕРАТИВНОЕ ДОНЕСЕНИЕ

28 августа 1936 года операция «Шторм» вошла в свою завершающую стадию. Агенту «Оракулу», под прикрытием легенды о якобы имеющихся у него экстраординарных способностях, удалось встретиться с руководителем контрреволюционной организации так называемых «ясновидцев» – гр-ном ЕРМОЛОВЫМ Алексеем Викентьевичем (1880 года рождения, не работающий, из дворян). Встреча состоялась в пустынной горной местности, в двадцати километрах к юго-востоку от аула Архыз. (Карта местности прилагается.)

Для подстраховки агента и возможного захвата ЕРМОЛОВА и его приспешников в непосредственной близости от места встречи был скрытно развернут взвод бойцов НКВД. Вместе с «Оракулом» во встрече с ЕРМОЛОВЫМ участвовали еще двое так называемых ясновидцев: гр-ка МАРКОВА Софья Андреевна (1917 года рождения, студентка, проживающая в г. Москве) и гр-н СЕРЕБРЯКОВ Аркадий Петрович (1911 года рождения, горный мастер, прописанный в г. Краснодаре). «Оракул» использовал МАРКОВУ и СЕРЕБРЯКОВА, которые якобы тоже обладают неординарными способностями, для того чтобы с их помощью выйти на ЕРМОЛОВА, явно заинтересованного в пополнении своей контрреволюционной сети «ясновидцев» новыми приспешниками.

В ночь с 28 на 29 августа состоялась встреча ЕРМОЛОВА с «Оракулом», а также с МАРКОВОЙ и СЕРЕБРЯКОВЫМ. В ходе беседы с ними ЕРМОЛОВ неоднократно допускал высказывания, порочащие советский строй и его руководителей, а также фактически признал существование контрреволюционного подполья, так называемых «ясновидцев». (Отчет агента «Оракула» прилагается.) Во время разговора ЕРМОЛОВУ, обладающему высоким интеллектом и обостренной интуицией, удалось расшифровать нашего агента. Чтобы предотвратить возможный собственный провал, «Оракул» применил имевшееся при нем личное оружие. После того как прозвучал выстрел, мною был отдан приказ силами вверенного мне взвода захватить всех четверых. Операция прошла успешно, однако выяснилось, что агент «Оракул» убил ЕРМОЛОВА наповал. МАРКОВА и СЕРЕБРЯКОВ задержаны.

Поиски базового лагеря «ясновидцев», в котором, по заявлению ЕРМОЛОВА, проживали, помимо него, трое других «ясновидцев», начаты немедленно. Они продолжаются до сих пор силами двух взводов войск НКВД, однако пока к успеху не привели.

Ст. л-т ГБ

СИЛИН В. К. (подпись)

На рапорте красным карандашом имеется резолюция:

Агента «Оракула», провалившего операцию, арестовать и предать суду.

Ст. л-та ГБ Силина, провалившего операцию и допустившего смерть Ермолова, – разжаловать в рядовые и перевести охранником в систему ГУЛАГ.

Маркову и Серебрякова после тщательного допроса отпустить. Создать все условия для их полноценной жизни и работы и начать, чрезвычайно осторожно, вербовочную работу с ними.

* * *

О дальнейшей судьбе «ясновидцев» Софьи Марковой и Аркадия Серебрякова известно немногое.

В декабре 1936 года они поженились.

А в ноябре 1938 года их вдвоем, под именем супругов Симоны и Йохана Ван дер Вальд, забросили в Западную Европу для создания нелегальной разведывательной сети.

В январе 1945 года Марковой и Серебрякову за операцию «Красный медведь» присвоено звание Героев Советского Союза.

После 1945 года дальнейшая деятельность Ван дер Вальдов (Софьи Марковой и Аркадия Серебрякова) полностью засекречена.

Татьяна Устинова

Свиданье с Богом у огня: Разговоры о жизни, любви и самом важном

Лето красное

Время от времени – довольно часто, между прочим, – мы начинаем чувствовать себя «сиротами», обойденными судьбой. Мы – это Инка, Элли, Бэлла Александровна, домашнее имя Белик, и я.

Я называю такое состояние «Меня никто, никто!..».

Никто не обращает внимания. Никому нет дела. Никто не интересуется моей жизнью, что уж говорить про работу. Никто не говорит мне хороших и правильных слов. Ну то есть «никто, никто!».

Моя сестра Инка, когда я начинаю очень уж завывать на эту тему, всегда спрашивает у меня: «Никто – это кто?»

Ну и получается, что «никто» – это муж, конечно. И ведь чем дальше, тем хуже!

Помнишь, как заранее начинали подъезжать к маме с папой, чтобы на время нашего отпуска оставить им Мишку? Он еще маленький был, все время орал – он и сейчас все время орет, хотя ему двадцать один год, – и с ним было трудно, но мама соглашалась, и у нас начиналась казацкая вольница! Особенно на любимом Балтийском море!..

А сейчас что?! Сейчас тоска зеленая! А все почему? А все потому, что ты не обращаешь на меня никакого внимания! Ну то есть вообще никакого! Тебе нет до меня дела. Ты все время занят своей наукой (аэродинамикой, хирургией, бизнесом – в зависимости от мужа такой же, как я, «сироты»). Я тебя почти не вижу, а когда вижу, ты или думаешь о своей науке (аэродинамике, хирургии, бизнесе), или засыпаешь сидя и оправдываешься тем, что смертельно устал и твое единственное желание за последние годы – выспаться хорошенько!.. Мы поздно приезжаем, тут уж не до разговоров, потому что нужно быстро или вяло, в зависимости от степени усталости, что-нибудь съесть, выгулять собаку и провалиться в сон, как в обморок, до той секунды, когда начинает звонить будильник, враг номер один, и подгонять, и торопить, душу вынимать, короче!.. Если ты вдруг дома и вдруг выходной, нужно переделать кучу дел, как-то поучаствовать в жизни детей, они ведь тоже, считай, «сироты», и в жизни родителей тоже нужно поучаствовать, тут уж не до разговоров!

А ты понимаешь, к чему все это приведет? Нет, ты не понимаешь! Потому что тебе все равно! Приведет это к тому, что в один прекрасный день дети вырастут окончательно и бесповоротно, и что мы с тобой станем делать?! Превратимся в истерических деда с бабкой, которые только и делают, что пристают к «молодым» с вопросом, когда же, когда будут внуки, чтобы занять себя хоть чем-то? Ну то есть внуками?! Друг от друга мы давно отвыкли, а все потому, что ты не обращаешь на меня никакого внимания, тебя не интересуют мои дела, а только твои собственные, которые и меня тоже почему-то должны интересовать!..

Поговори со мной! Поговори со мной, а?.. Помнишь, как раньше было интересно разговаривать?..

Помню, дым шел из какой-то трубы. Была зима, собачий холод, а у нас свидание и, стало быть, прогулки, вот мы смотрели на дым и разговаривали про него, и это было страшно интересно!..

А однажды в Питер поехали, это уже совсем недавно, лет десять назад или чуть больше!.. Тимофею было полгода, с ним осталась мама, спасибо ей, а мы с остальными детьми – Мишкой и Саней, племянницей, – поехали на машине в Питер, и это было так здорово, так прекрасно!

Так интересно!..

Дорога между столицами и тогда была ужасной, но еще можно было проехать, и мы никуда не спешили, мы же в отпуск ехали! У нас впереди была целая огромная отпускная жизнь, дней пять, наверное, а то и все шесть. В багажнике мы везли корзину с едой и термос с чаем, плед и две подушки, желтую и синюю, красивые такие! Дети на них спали, устав ехать.

Под Тверью мы купались в Волге, и четырехлетняя Саня зашла далеко, оступилась, нырнула с головой, ты кинулся и вытащил, а я так испугалась, что для меня и сейчас это худший из кошмаров, как Санина голова скрывается под водой – на одну секунду только, потому что потом ты ее вытащил, но я успела перепугаться до смерти!..

А в Новгороде дети висели на решетке памятника «Тысячелетию России», а мы по очереди нудными голосами читали из путеводителя, чем знаменит этот памятник, какие именно на нем изображены события и фигуры, оставившие след в славной и великой истории нашей страны, а детей неудержимо тянуло на ярмарку, где продавали деревянные игрушки, вырезанные кое-как, но очень притягательные именно потому, что деревянные, воздушных змеев и летающие тарелки, которые нужно было кидать. У нас было не слишком много денег, но мы покупали дурацких деревянных медведей и летающие тарелки тоже, а потом под стеной Новгородского кремля мы их кидали и ловили, прыгая на песке, как собаки!..

И мы все время разговаривали и никуда не торопились, и в сон нас не клонило, помнишь?!.

А Трубецкой бастион, с которого открывается «невская панорама» и можно посмотреть в подзорную трубу! Зачем смотреть именно в трубу, неясно, город на той стороне и так как на ладони, но мы смотрели, нам нравилось! И золотой купол Исаакиевского собора царит над городом, сияет, как второе солнце! А если повернуться спиной, мир сразу меняется – тень, мрачные стены, нагромождения каменных построек, Петропавловская крепость, что вы хотите!..

Отстояв немыслимую очередь в Эрмитаж, мы волоклись по знаменитым и прекрасным залам, и Сане было совсем невмоготу и ничего не видно, кроме ног впереди и ног сзади, и ты посадил ее на плечи, откуда ее моментально согнали – нельзя нести на плечах ребенка по этим знаменитым и прекрасным залам. Мы умоляющими голосами просили, чтоб разрешили, мы заглядывали в глаза, мы виновато повторяли, что девочка же маленькая совсем, ей ничего не видно, идти трудно, а ботиночки мы сняли, чтобы она никого не задела и не испачкала, но нельзя, нельзя, что вы!.. Снимите ребенка сейчас же!.. Мы сняли, конечно, и ребенок мужественно терпел экзекуцию несколько часов, приобщался к прекрасному, то есть к ногам экскурсантов, и вытерпел, и, освободившись от прекрасного, мы помчались на жаркую летнюю улицу мороженое есть. И все это было просто замечательно!..

И с Кунсткамерой тоже вышла история. Туда тоже была очередь и тоже немыслимая, и мы ее выстояли, ни Саня, ни Мишка не пикнули!.. Мы толковали им про этнографический музей, про всякие диковины, привезенные из разных путешествий разными путешественниками, и они слушали внимательно и очень заинтересованно и долго шли, путаясь в ногах экскурсантов!.. А потом оказалось, что все это время они надеялись на скунсов!.. И ждали, когда же будут скунсы. Они решили, что камера как раз «скунс». Скунс-камера – место, где будут показывать скунсов, они очень хотели посмотреть, они читали про них у Даррелла!..

А скунсов не было. И они страшно из-за этого расстроились, а мы с тобой развеселились, несмотря на то что нам так жалко их было!.. И остаток дня мы провели на пляже возле Петропавловской крепости – строили замки из песка и рассматривали великий город на той стороне.

И все время разговаривали, и это было прекрасно!..

А еще мы научили Саню играть в дурака. Игра в дурака – это ужасно глупое занятие, совершенно недопустимое, мама оторвала бы нам головы, если б узнала. Но мы научили. И в нашем номере на четверых в какой-то дальней гостинице в промзоне – на центральные и шикарные у нас не было денег, – мы играли по вечерам в этого самого дурака, и Саня все время выигрывала, потому что за нее играл ты, а мы с Мишкой все время злились и кричали, что это несправедливо!..

А сейчас что? Сейчас все по-другому! Нам некогда-некогда, и мы все время расходимся, разъезжаемся, разлетаемся – и все время в разные стороны!

На минувшей неделе я как раз впала в состояние «сироты», о чем и объявила Инке, Элли и Бэлле Александровне – домашнее имя Белик. Они посочувствовали, как могли. Им все это знакомо.

И тебе я тоже сказала, что «меня никто, никто!». Но тебе же на это наплевать, да?.. У тебя работа, нужно думать головой, а сейчас как раз не думается, нужно куда-то лететь, а сейчас как раз не получается, и… в общем, не до меня. Совсем.

И вдруг наступила пятница. Самая обыкновенная пятница, без всяких надежд и перспектив. По субботам у меня радио, а в воскресенье нужно выспаться, потому что выспаться на неделе никак не получается (см. выше).

И тут ты пришел с работы и спросил странным голосом:

– Ты еще способна на безумные поступки?

И я поинтересовалась, на какие именно.

– Ну… вот.

И выложил передо мной на клавиатуру компьютера два билета в Питер. На сегодняшний вечерний рейс. Чтобы успеть, нужно вскочить и бежать.

И я вскочила и побежала, и мы успели на рейс, и я совершенно позабыла, что только что была «сиротой», что меня «никто, никто!», что работы полно и дети брошены.

Примечания

1

Командир эскадрона.

Content

Коллектив авторов
Летние детективные истории

Ольга Тарасевич Украденное лето

Дарья Калинина Летний дворец

Галина Романова Дело всей жизни

Наталья Александрова Дикая жара

Ольга Володарская Удача по наследству

Анна и Сергей Литвиновы У ночного костра

Татьяна Устинова Свиданье с Богом у огня: Разговоры о жизни, любви и самом важном

Примечания