Юлия Юрьевна Яковлева

Каннибалы

Все описываемые люди, места и события вымышлены, театр – это не Большой театр, а придуманный, мнения персонажей не совпадают с мнением автора, любое сходство с реально существующими людьми и их историями является случайным и непреднамеренным.

Александру Роднянскому

Актер: Трагедии, сэр. Убийства и разоблачения, общие и частные, развязки как внезапные, так и неумолимые, мелодрамы с переодеванием на всех уровнях, включая философский. Мы вводим вас в мир интриги и иллюзии… клоуны, если угодно, убийцы – мы можем вам представить духов и битвы, поединки, героев и негодяев, страдающих любовников – можно в стихах; рапиры, вампиры или и то и другое вместе, во всех смыслах неверных жен и насилуемых девственниц – за натурализм надбавка, – впрочем, это уже относится к реализму, для которого существуют свои расценки.

Том Стоппард. Розенкранц и Гильденстерн мертвы

© Яковлева Ю., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Глава 1

1

Умирать мне не понравилось.

Обычно как себе это все представляешь: громкий хлопок, как в ладоши – и ты даже не понял, что он относился к тебе, как наступила непроницаемая, тихая бархатистая темнота.

Так я себе это представлял, когда вообще задумывался, как оно может кончиться, что называется, при исполнении.

Так вот, все оказалось совсем иначе. Жизнь, говорят, обманывает. Как выяснилось, смерть тоже. Во-первых, умирать долго. Во-вторых, больно. И тьма никак не наступает. Горели фонари в мокрых ореолах. Плескались на воде блики. Жирно отражался свет в мокром черном асфальте.

В Питере он всегда мокрый (хорошо, не всегда, а как правило). На фоне неба видны были еще более темные угловатые дылды с клювами: портовые краны. Вода плюхала. Со стороны погрузки стукало и лязгало – в питерском порту работа идет даже по ночам. На это, собственно, мы и рассчитывали, когда устроили им здесь засаду. Мы не ошиблись. Они пришли, как и говорил информатор.

Ошиблись мы только в том, что отгружали они вовсе не паленые сигареты без таможенных накладных. Никто не станет стрелять из-за сраных сигарет. Даже в питерском порту. Даже в… Это потом их все стали называть лихими девяностыми, а тогда это просто были девяностые. 96-й год, если совсем точно.

По-видимому, у меня было пробито легкое. Боль толчками хлестала внутрь из разорванной трубы вместе с кровью. Боль заполняла грудь. Я примерно понимал, что происходит: кровь устремлялась в полости, давила сразу на все – сосуды, нервные окончания. Как будто внутри тебя растет железное ядро. Странно: в такие моменты, оказывается, слушаешь одновременно внутри и снаружи – что происходит. А паники почему-то нет.

Только раздражение оттого, что в бок врезается острым краем поребрик, а позу не сменить – тело тяжелое и неповоротливое, как мокрый парус. Это не метафора: я и был мокрым – выстрел отбросил меня в лужу. Такую длинную глубокую лужу, из каких мудаковатые водилы любят окатывать пешеходов на краю тротуара. Подумал только: вот блядь. Но не из-за выстрела. Из-за лужи.

Потом врач мне объяснил, как так: в такие моменты в теле херачит адреналиновая помпа. Заглушает все. За что ей, конечно, большое спасибо.

Внутри я слушал, как распирает, растет железное ядро.

А снаружи слышал шаги. По мокрому асфальту. Жирный звук отдираемого пластыря.

Я лежал щекой на асфальте (спасибо, не в луже). Шершавом, уже согретом моим лицом. Я увидел ботинки. Коричневые, с манерными дырочками. Видно, итальянские. И так мне стало досадно! Что не взял гада, что будет он ходить в своих ботиночках… А умирать мне жалко не было. К этой мысли я давно привык: однажды все кончится, и возможно, это случится «при исполнении». В принципе, к мысли привыкаешь настолько, что больше не думаешь о смерти совсем. А зачем? – все равно работа такая.

Жизнь – такая. Не будешь же каждый день выходить из квартиры и думать: а если обвалится под ногами лестничный пролет? А если сорвется на голову козырек подъезда? Случайная машина вырвется из-за угла – с водителем, уснувшим на несколько мгновений, – последних в твоей жизни. И так далее. Возможно? Конечно. Но как правило, в жизни не случается ничего. Лестничные пролеты стоят, козырьки торчат, водители крутят баранку. И обычно везет. До сих пор, во всяком случае, как-то обходилось.

Штанины над фасонистыми ботиночками изменили угол. Он, видно, присел. Руки распахнули на мне куртку. Пушку свою он сунул себе под мышку, чтобы не мешала: я смотрел на длинный лунный блик на стволе. Руки его шарили по мне, порылись во внутреннем кармане. Вынырнули с бумажником. Щелкнула кнопочка.

– Мент, значит.

Видно, до сих пор он в этом сомневался. Видно, беспокоился: не другие ли братки подставу устроили. Ан нет, родная милиция. Удостоверение полетело на асфальт.

Опять мне стало досадно: знать бы, что налетим здесь на наркоту, привели бы с собой кавалерию, хрена бы они от нас ушли. Эх…

А потом он нашел в бумажнике еще что-то:

– Ишь.

– Что там? – нетерпеливый голос, еще один.

В ответ я услышал только тишину: видно, тот, первый молча поднял повыше бумажник, показал другому. Что еще за хрень? Не деньги же он мои показывает. Второй не сказал ничего. Но я опять услышал звук отдираемых репейников: тот, второй, приближался. Я заставил себя, плюхнувшись в луже как издыхающий тюлень, перевернуться на спину. Железное ядро внутри перекатилось тоже, так что в глазах у меня блеснуло от боли. Но теперь я видел харю первого. Уши-пельмени, сбитый нос, неандертальский лоб. Бывший боксер. Он изучал фотку в моем бумажнике.

Голос его странно дрогнул:

– Малявка есть, значит.

Я вспомнил: фотка. Вот на что они смотрели. На лицо. Пухлый и лысый, крошечные изящные черты, как будто вырезанные и вылепленные на щекастой булке. Все младенцы нелепы. Днем в управлении я поднял эту фотку с пола, сунул в бумажник, чтобы… да не важно. И к вечеру о ней совершенно забыл.

Но тут пушка из подмышки бывшего боксера снова перекочевала в лапу. Отверзлась щель рта:

– Так вот, это не из-за меня, это из-за тебя, дебила, малявка остается сиротой.

Шаги того, второго, зачавкали быстрее. Как будто быстрее закачался маятник, побежало последнее время, которое мне осталось в жизни.

Бывший боксер вытянул руку с пушкой. В темноте его кожаная куртка казалась обмазанной черной икрой. Я глядел и глядел на его харю. На маленькие глазки под низковатым лбом. На расплющенные уши. И это моя смерть?

– Уяснил?

Заминка длилась несколько секунд. Этого хватило. Я засек быстрое черное движение на самом краю моего глаза: взметнулся черный рукав. Затем в мозгу отпечаталась картинка: две фигуры. Одна в куртке, другая в пальто, складном, по фигуре. Некстати вспомнилось что-то школьное: человек в футляре. Первый направил пистолет на меня. Другой бесшумно и точно приложил дуло к уху-пельменю боксера. А дальше было, как я себе всегда представлял: негромкий звук хлопка в ладоши. И фигура в куртке как бы осыпалась, осела, завалилась, потом с кокосовым звуком треснулась рядом со мной об асфальт голова.

Увидел ли он потом тихую непроницаемую тьму? По его мертвому лицу было не понять. Пулей снесло большой кусок черепа. Кровь легла широкой черной лентой.

Человек в футляре, вернее дорогом пальто, подошел ближе. Какие у него были ботинки – не знаю. Но думаю, тоже хорошие. Ему всегда нравится лучшее – до сих пор нравится: лучшие бабы, лучшие тачки, лучшие шмотки, говна не надо. Я смотрел вверх, на небо без звезд. В Питере оно почти всегда закрыто облаками. Сил повернуть голову у меня уже не было. Он рассматривал мое лицо – без любопытства, но я заметил некое… смущение, что ли? И лацканы пальто.

Он присел на корточки. Опять посмотрел на фотку младенца в моем бумажнике. Отвел глаза. Смешно. Бандюки сентиментальны, да: котята, младенцы, мама родная, боженька – вот это все. Я не удержался. Почувствовал, как на губах надулся кровавый пузырь, лопнул, обдав мне глаза, щеки, лоб соленой мокрой пылью. Рот сразу наполнился кровью. В груди сипело. Но получилось – я расслышал собственный голос:

– Ты что, хороший человек?

Кровь теперь текла по подбородку. Он опять посмотрел мне в глаза. Обычная русская рожа. Как будто бы задумался над вопросом.

– Нет, – ответил он серьезно.

Я снова увидел пистолет. Добьет меня?

А потом край шарфа: он вытер им пистолет. Через шарф же – вложил в мою руку. Сжал вокруг рукоятки деревянные пальцы – мои.

– Я плохой человек, – подтвердил он мне. И пошел прочь. В другую сторону. Не туда, откуда сплошной мерцающей стеной уже летели с воем ментовские сирены.

Как ни крути, а он спас мне жизнь. Вот и познакомились.

Рассказываю об этом, чтобы объяснить, как вышло потом все остальное. Он все-таки спас мне жизнь. И он пожалел чужого ребенка. Это главное, что я хотел о нем знать все эти годы. А что еще нужно знать друг о друге? За что еще держаться, когда меняется вокруг – все?

Годами я думал, что, как все хорошие люди в нехорошем месте, он немного стесняется своей доброкачественности, скрывает ее от других, от упырей.

Я только сейчас понял: он мне тогда не соврал. Он вообще довольно честный. Без крайней необходимости не врет. Чисто для гамбургского счета: той ночью обманул его – я. Так уж вышло. Когда во рту полно крови, не поговоришь, поэтому скажем так: я ему не сказал правду. Про фотку в бумажнике, из-за которой он меня и пожалел. Но об этом я как-нибудь потом расскажу. Сейчас важно, что той ночью не обманул меня – он. Он тогда сказал чистую правду: он – очень плохой человек.

Но как же так получается, что мы всегда видим только то, что хотим увидеть? То, что ожидаем. Узенький клин вместо целой картины, да и тот – неверный. Не человека как он есть, не ситуацию, а то, чему нас уже научила жизнь. Ее ненужные уроки: то, что ты уже видел раньше, к чему привык. А не то, что есть на самом деле. Прошлое всегда побеждает будущее – так, что ли?

Вот где засада.

Как так выходит? Почему? А?

2

Бывают такие дни, когда через жопу идет все, думала Света. Просто такие дни. Собираешься выпить кофе, выкатить на работу, отстоять свое «здравствуйте, чем могу помочь» и «всего хорошего», так что от улыбок щеки начинают ныть.

Света нередко подумывала, что об ее тренированные щеки уже можно колоть орехи. Лучше об задницу бы так. Но на абонемент в фитнес-центре, даже со скидкой для сотрудников, денег не было. Можно, конечно, бегать – за улицу платить не надо. Но по утрам хотелось поспать. А по вечерам среди мерцающих огоньков многоэтажек бегать было страшновато. Получалось не бегать, а рыскать. Да и вообще, московский воздух вредно вдыхать полной грудью, она читала. Журнал советовал тренироваться в закрытых помещениях с кондиционером и очистителем. То есть отправлял в фитнес-клуб, на который денег нет.

То есть они были – на абонемент, тем более со скидкой для сотрудников. Но ведь понятно же, что одного абонемента мало. Он потянет за собой приличные трусы, спортивный лифчик, леггинсы и футболку от Stella MсCARTNEY, хорошие кроссовки, и сумку, в которую все это уложить. Хотя бы Adidas. Да, и полотенце: Calvin Klein. Как минимум. Выйдет дорого. Можно, конечно, все купить в H&M. Но – нельзя. Все же на виду.

Света проверяла шкафчики, вынимала и выкидывала брошенные там салфетки, прокладки, отлепленные пластыри, пустые бутылочки из-под шампуня, геля, лосьона. На руках – тонкие одноразовые резиновые перчатки, но все равно: «Вот свиньи! – всякий раз удивлялась она. – Богатые бабы, а такие засранки, неужели самим не противно?» Ей самой было бы противно. За собой надо убирать. На людях-то. На виду.

Света всегда была на виду. За стойкой ресепшен. В раздевалке, которую полагалось убирать каждые два часа. Мимо сновали голые тетки, нарочно сбросив полотенца, – себя показывали, других разглядывали. Очевидно, показывать друг другу футболки от Стеллы Маккартни было недостаточно. Мерялись, у кого больше титьки, у кого подтянутей задница. А кому еще показывать? Мужу-то все это давно надоело, предполагала Света.

Голые, тощие, с неестественно большими шарами впереди, они снова кричали друг перед другом: здесь я, посмотри на меня! Я существую… «Бедняги», – пробовала думать Света. Но сама себе не верила. Взгляды у теток были, как у щук. Неподвижные и исподлобья. Не от злобы, скорее всего. От ботокса, парализовавшего лицевые мышцы. Но выглядело, будто озлобленные.

Даже дома у Светы не получалось быть совсем одной: кухню, коридор, ванную и туалет она делила с соседкой Ирой. Ира тихая и симпатичная, но все равно: прокладку как попало не бросишь. Не то чтобы хотелось разбрасывать по дому прокладки. Дело в принципе. Прокладку Света туго скатывала, потом аккуратно заворачивала в упаковку от новой и только потом опускала в ведро – приличный зеленый сверток.

«Перед чужими – неудобно», – все детство наставляла мать.

Один раз Света нашла в шкафчике раздевалки толстое серебряное кольцо. Зажала в руке. Сунула под перчатку. Сердце бешено колотилось. Продолжала убирать, как ни в чем не бывало. Потом сунула скомканную перчатку в карман. Дома кольцо померила: велико. В Интернете нашла марку: дорого. Так оно с тех пор у нее и валялось дома. Больше ничего интересного в шкафчиках не попадалось.

Тот день начался с того, что сгорела кофеварка. Алюминиевая итальянская. В нужное время она не забулькала, не зашипела, а вокруг пояска пошли коричневые пузыри. Света остудила под краном, развинтила. Оказалось, сгорело резиновое кольцо. Видно, завинчивала детали слишком сильно. Или кофеварка была на самом деле не итальянская, а обычное китайское говно. Куплено-то в Москве, не в Италии.

Потом пришлось пропустить поезд метро – на «Алексеевской» люди стояли так плотно, нечего было и думать, чтобы ввинтиться в вагон.

Потом надо же было где-то выпить кофе? Завернула в стеклянную дверь на Тверской. Пахло хорошо. Но тетка впереди выбирала себе кофе с таким озабоченным видом, как будто такой и только такой кофе ей предстояло пить всю оставшуюся жизнь. Хотелось пнуть. Света дергалась, понимала, что опаздывает на работу. Уже опоздала. Но опоздать с кофе было все-таки чуть-чуть лучше, чем опоздать без кофе. Поэтому дождалась своей картонной чашечки. Тем более, может, все обошлось. В их фитнес-клубе самые ранние посетители обычно спешили – «чекинились», проводя клубной карточкой по терминалу. Им и ресепшен-то ни к чему.

И только когда она скинула куртку, нацепила бейдж, ринулась за стойку, на ходу собирая волосы в хвост резинкой, ей не повезло по-настоящему. Потому что именно в это утро явилась на тренировку Мадам. Большая Мадам. Владелица не просто именно этого клуба, а всей сети, и фанатка тренировок. Обычно она тренировалась у себя на Рублевке, ближе к дому. Но то ли в этот раз ночевала в городе. То ли назначила раннюю деловую встречу здесь же, в «Мариотте». То ли вообще развелась с мужем.

Нет, Света не была такой важной птицей, чтобы ее уволила лично владелица. Мадам взгрела менеджера Севу. И может даже, не из-за пустого ресепшена вовсе. Не только из-за него, во всяком случае: мало ли что еще в клубе было не так, как следовало. Сева выскочил с уже вздутыми на шее жилами. Распаленный невозможностью огрызнуться на босса, он обрушил нерастраченный пыл куда мог: на Свету.

И только тогда Света поняла, как давно и как много она хотела ему сказать. Ну а чего молчать, если уже все понятно? Свету понесло.

«Вот пусть тебя теперь папик кормит!» – вякнул ей в спину Сева. «И прокормит!» – огрызнулась она.

Урод.

На Тверской Света поразилась, как давно не видела Москву при дневном свете и в будний день. Легкость охватила ее. Огромный, почти непочатый день лежал перед ней. И чувство, будто сбежал с уроков. Сентябрьская хмарь казалась уютной, а не унылой.

Света нашла кафе посимпатичнее. Заказала кофе и яблочный штрудель в лужице ванильного соуса. Села за столик, расстегнула куртку. Сфоткала штрудель с кофе. Выложила в инстике. Подвинула к себе тарелку. Но легкость ушла. Света отковырнула вилкой кусок штруделя. Есть не хотелось. Беспокойство свербело – она ошибочно приняла его за голод.

Когда в Москве снимаешь квартиру и тянешь от зарплаты до зарплаты, на паузу встать нельзя. Даже на месяц.

Снова достала телефон. Вакансии в Москве.

Света не боялась. Москва тоннами пожирала такую вот мелкую рыбешку: везде требовались официантки, девчонки на ресепшен, продавщицы. Только и надо, что выбрать место посимпатичнее. В сетевых кафе всегда жутко воняет горелым маслом. В «Макдональдсах» противная публика. В ИКЕЕ орут дети и сухой воздух, от которого уже через час болит голова, – наверное, поэтому там всегда ссорятся пары. Света кликала, просматривала. Сохраняла подходящие в избранное. Варианты были. Это немного успокоило.

Потом пошла в кино. Отвлечься. В темноте мысли постоянно сворачивали к поиску работы. Точнее, денег. Но фильм понравился.

Потом потолклась в торговом центре. Съела салат. Еще раз убедилась, что сетевые кафе – нет, нет и нет. Померила охапку шмоток в «Заре». Пока в примерочной – хорошо. А вынесешь из магазина – сразу превращается в пластмассовую тряпку, как будто, оплатив, разрушаешь какую-то магию. Света не дала себя обдурить. Да и какой смысл покупать сейчас, если в январе будет сейл? Свалила шмотки продавщице с бейджем – пусть сама теперь вешает обратно. Но кстати, «Зара» – тоже вариант, если что.

На улице Света почувствовала, как на нее наваливается сразу все: Москва, сентябрь, длинный пустой день. Хотелось пить. Света увидела зеленую вывеску «Азбуки вкуса». Дорого, конечно. Но от бутылки минералки не разорится.

Света шла мимо полок с пустой корзиной на руке. Поглядывала на немногочисленных покупателей. Вот эта – одиночка-фитоняша. А этот явно собрался на свидание: в корзине болтаются сырная нарезка, виноград, коробка шоколадных конфет, – мужчина опустил к ним бутылку с блестящей розовой этикеткой. «Ну точно, кобеляж», – отметила Света.

Оглядела полки с бутылками. Надраться захотелось решительно и бесповоротно. Она сперва глядела на ценник. Ужасалась. Но кое-что нашлось.

На кассе прокатила карточку. Терминал зажужжал. Выпустил короткий чек.

– Недостаточно денег на счете, – холодно заметила кассирша, глядя ей куда-то в солнечное сплетение. Вслух обязательно? – рассердилась Света: теперь вся очередь знает: полезла, мол, со свиным рылом в калашный ряд.

Кассирша сделала движение рукой – отставить бутылку в сторону. Света почувствовала, что надраться теперь не просто хочется. А хочется смертельно.

– Подождите… Наличными.

Кассирша ждала, мечтательно глядя поверх кассы. «Чтобы принц из очереди залюбовался», – беззлобно подумала Света. Она принялась вылущивать из сумки, из карманов бумажки, монеты – сбрасывала на пластмассовое блюдце перед кассой. Телефон держала в руке, чтобы не мешал. Чувствовала, как краснеет. Деньги были мятые. Лицо кассирши стало еще мечтательнее. Видно было, что та едва скрывала злость, но неподалеку маячил супервайзер.

Телефон зазвонил прямо в руке, и хотя момент был самый неподходящий, Света ответила, не глядя на номер.

Кассирша принялась пересчитывать деньги. Расправляла в руках. Выклевывала монетки.

– Алло.

– Это Смирнова, – голос заполошный. Какие-то все нервные сегодня. – Ира не с тобой?

Светина соседка Ира подрабатывала у Смирновой нянькой. Не для самой тетки, конечно, для ее мелкого, Костика. Ответила трубке:

– Нет.

– А еще два рубля? – это уже кассирша. Тон как у прокурора. Света почувствовала жар от груди до лба. Выдавила, глядя на кассиршу в упор:

– Мне очень надо.

И соврала неожиданно для себя:

– Меня парень бросил.

Кассирша впервые поглядела ей в лицо.

– Пить – не надо, – пробормотала, но тихо, и смахнула деньги в кассу. Женская солидарность.

– Я Иру с утра не видела. А что? – ответила Света в телефон. Но Смирнова уже отрубилась.

Бутылка приятно звякнула в сумке, подсказывая, где ключи. Света отперла дверь. Дом был хороший – послевоенная сталинка. С высокими потолками и просторной шахтой-клеткой, в которой плавал обновленный недавно лифт. Нашли через знакомых знакомых. Поэтому не умереть как дорого. Но все равно пришлось снимать на пару. Света нашла квартиру, поэтому комнату выбирала первая: взяла хоть и с книжными полками (пыль!), зато большую, особенно понравились двери. Не дверь – а двери: две створки с окошками. Свете показались роскошью. И паркет елочкой. За окном, правда, трамвайное депо. Оно засыпало глубокой ночью и начинало тренькать снова – тоже среди ночи, но уже с другой стороны, заставляя вспомнить школьное из Пушкина: «одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса». Не проблема: Света спала с затычками в ушах. Ире досталась комната поменьше. Просторная кухня в этой квартире заменяла гостиную: в углу даже стоял диванчик, видный в дверной проем прямо из широкого даже не коридора, а холла (тоже в книжных полках).

И сейчас на кухонном диванчике обнаружился их лендлорд Миша. Нога за ногу, руки скрещены на груди.

Света прижала локтем сумку с бутылкой.

– Привет, – хмуро поприветствовал он. И сразу перешел к делу: – Деньги где?

Вообще, Миша не досаждал. Деньги они ему оставляли на кухонном столе, в последний четверг месяца. Один месяц – Света. Другой – Ира. И только по тому, что вечером конверта не было, понимали, что днем побывал Миша. А так – не беспокоил. Ни идиотских внезапных инспекций, ни идиотских требований сохранить бабушкин сервант (квартира досталась уже без серванта – бабушка Миши была интеллигентной: журналисткой, переводчицей или типа того). Ни внезапных родственников, которым срочно надо «где-то» переночевать. Миша был клад. Портили его только реденькие бакенбарды на жирном бабьем лице – и какая-то неприятная самодовольная слабость: «потомственный москвич», как это определяла для себя Света, не уважавшая всю породу. Москва – город приезжих, зачем ей москвичи?

– Ира оставила, – ответила. В этом месяце должна была платить Ира.

– Да? Только что-то я ничего не нашел, – раздраженно сообщил Миша.

Света вошла – увидела: стол был пуст. Врет или нет? До сих пор не врал.

Миша поморщился:

– Ты всегда в ботинках по паркету ходишь?

Света посмотрела на пол.

– Извините.

Развязала шнурки. Вынула одну ногу, другую.

– Ира не оставила, – Миша сделал ударение на «не» и сразу занервничал – на губе показались капельки пота. Дело пахло выяснением отношений, а потомственный москвич Миша этого не умел и боялся. Вымирающий вид, давно поняла Света. Ботинки ему сними, как будто сам потом пол мыть будет, придурок.

Но Ира! Как это – не оставила? С Ирой все было в порядке. Обычно.

– В этом месяце Иркина очередь.

– Мне все равно, чья очередь. Я не хочу в это вникать. Я вообще не должен знать, как вы там между собой договорились, – Миша говорил слишком много и слишком быстро для хозяина положения, то есть квартиры. Что с него взять. Он и баки называл – долларами.

– Тысячу долларов, пожалуйста…

Вообще, Ира не подводила. Обычно.

– Сейчас, – успокоила его Света. Вынула телефон.

– Я ей позвоню. Она же очень аккуратная.

С этим Миша не спорил. Кивнул. И даже расплел свои толстенькие ножки. Теперь они стояли рядом, как две кегли.

Ирин номер был у нее среди «самых популярных». Нажала. Гудки. Голос оператора: абонент не отвечает. И голосовая почта.

– Не понимаю, – ответила механическому голосу Света. – Ира же обещала.

– Так поговори с ней! – взвизгнул Миша. Он понимал, что сейчас надо построже, но не умел орать.

Ира набрала опять:

– Вот, сами послушайте.

Оба послушали длинные гудки. Потом включилась голосовая почта.

– Хорошо, – сказал Миша недовольно. – Завтра.

И добавил – как будто внутри черепа голос ему сказал «Будь мужчиной!»:

– Мне все равно, чья у вас очередь платить. Чтобы завтра деньги были. Завтра я приду со слесарем и, если денег нет, поменяю замок.

– Деньги будут. Вы что, Иру не знаете, – заверила Света и подумала: «Вот засранец». А еще потомственный москвич с интеллигентной бабушкой. Дверь закрылась.

Она поставила бутылку на стол. Села на диван, еще теплый от Мишиной задницы.

Набрала Ирин номер. Длинные гудки. Голосовая почта.

– Ирка, привет, это Светка, ты где? Тут у Миши кипеж. Ты деньги приготовила? Ты где?

А потом вспомнила, что уже это спрашивала.

Просто бывают такие дни, когда через жопу – все. Нужно было срочно смягчить контуры мира. Положила телефон на стол. Стала искать штопор. Выдвигать ящики, надеясь, что интеллигентная бабушка пила. Зазвонил телефон.

Видно, Ира.

– Привет, – невольно пыхнул в трубку Миша. – Я опять поднимаюсь.

Вспомнил о манерах: предупредил. И даже дождался, пока Света сама отопрет. Не тыкал своим ключом, как будто в квартире нет чужого человека. Это в нем было все-таки хорошо.

Миша снял ботинки.

– Послушай, я подумал. Ты права. Это все-таки не очень на нее похоже.

«Он что, в нее втюрился?» – удивилась Света. Или из-за штуки так беспокоится?

– Я деньги найду. Не проблема.

Еще какая проблема. Но что она должна была сказать?

– Это понятно, – быстро вставил Миша.

«А мне вот нет», – подумала Света: где найти до завтра штуку баксов, она не знала. Миша кашлянул:

– Давай в полицию звонить.

– Да найду я деньги! Что вы сразу!

– Не в этом дело. Я по-человечески.

«По-человечески замок не врезают», – подумала Света. Но сказала:

– Да все в порядке.

– Давай лучше позвоним.

Сообразил – поправился:

– Я позвоню.

Света пожала плечами.

– Звоните, если хочется.

Миша вынул телефон. Нашел на сайте номер горячей линии, куда предлагалось звонить, если у вас ушла бабушка в маразме, сбежала дочь-подросток или еще кто-нибудь. Дождался ответа. Объяснил. Очевидно, там спросили: вы муж? Потому что Миша ответил: «знакомый», потом – «друг». Света показала жестом: громкую связь. Миша выпучил глаза – не понял, потом сообразил – включил:

– …взрослая – девица-то ваша, – недовольно вещал голос.

– Ну и что? Взрослый человек тоже может пропасть, – Миша не убеждал, тем более не приказывал, он мягко доканывал. «Тоже метод», – подумала Света.

– Нет оснований для розыска, – отчеканил голос, но, видимо, опомнился, что говорит с человеком и о человеке, смягчился: – По знакомым, родственникам – искали?

– Нам некому больше звонить, – вмешалась Света. – У нее тут больше никого нет, в Москве.

– Иногородняя? – перебил голос.

– Ну да, – Свету неожиданно для нее самой задело.

– Ну так к родне скорее всего укатила. А вам сказать забыла. Или не захотела. А вы нас от настоящих дел отвлекаете, – с укоризной проговорил.

– Конечно, – вмешалась Света. – В другом городе…

Гудки.

– Ну, наверное, они правы, – промямлил Миша. – Линия-то горячая, они должны действовать четко, быстро и по правилам. Давай ее родне на всякий случай позвоним?

– Да не знаю я ее родни! Что вы из-за тысячи долларов, в самом деле! Сказала же – найду завтра. Послезавтра в крайнем случае. Дайте мне чуть-чуть времени.

Миша посмотрел от нее. На лице у него будто со стуком опустилась картонная дверка, как в киоске.

– Хорошо. Послезавтра, – холодно сказал он. И на этот раз ушел.

Штопор нашелся. Телефон опять зазвонил. Света проверила кто. Смирнова, мамаша того мальчика. К которым Ира ходила вроде няни. Света ответила, чувствуя, как под желудком зарождается холодок:

– Алло.

Желудок тотчас свело: Смирнова плакала. Хлюпала носом и шумно дышала. Света испугалась.

– Вы что!?

– Ира… Ира…

Свете стало жутко.

– Ты прости… Везде ищем… Полиция и Лера. Ира с Костиком ушла гулять…

Сквозь хлюпанье сумела выговорить:

– И не вернулись.

3

Пропавший ребенок, да еще такой мелкий – Костик уже ходил, но еще толком не говорил – это, конечно, совсем другое дело. Костика искали и полиция, и – как выразилась его обезумевшая мать – Лера: отряд волонтеров «Лера», названный так по имени однажды пропавшего ребенка. «Лера» искала людей.

«Хорошо, что я не успела бахнуть», – подумала Света уже в метро. Свежий винный запах был бы ну совсем некстати. Чувак из «Леры» предлагал сам приехать за ее телефоном, но Света сказала: на метро-то быстрее. И ее не затруднит.

Лучше, чем сидеть одной и бухать от жалости к себе.

А теперь думала: наверное, он там всем говорит, мол, она сама тащится, думает, телефон ее тут сопрут. Стало немного стыдно. Но ненадолго. Света вообще считала стыд крайне непродуктивным чувством.

Ей представлялась просторная, бурлящая от людей комната. На форменных куртках – крупные буквы. Наверное, видела в кино.

Смирнова жила на проспекте Вернадского.

У метро к Свете тут же подскочил плотный дядечка:

– Вы Света? Я Олег, «Лера».

«А отчество?» – хотела спросить Света, она не любила фамильярность – слишком уж быстро та переходила в простое свинство. Но Олег уже пошел, бросив и ей:

– Идемте.

В квартире у Смирновых было тихо и пусто.

Света повесила куртку.

– Разрабатываем стратегию поиска, – объяснил Олег.

– Это что, все? – удивилась Света. Маловато.

– Группа работает от игровой площадки.

На диване хлюпала в бумажный платок Смирнова. Лицо красное, опухшее.

– Соберитесь, – почти сердито выговаривала ей девушка в свитере. – Сейчас нужно соображать ясно. Это главное, чем вы можете помочь Костику. Вы поняли?

Та кивнула.

Оттопырив зад, наклонился над столом парень, оперся на руки: перед ним лежал телефон.

– Работаем, – ответил из телефона усталый мужской голос и отключился.

– Полиция, – пояснил парень вошедшему Олегу без отчества. – Пока ноль.

– Дайте ваш телефон, – протянул Свете руку Олег без отчества. Другие что-то записывали со слов Смирновой: имена, номера. Проверяли адреса по карте Гугл.

Света отдала телефон. Вместе отошли к столу.

Он спросил пин-код. Просмотрел и выписал что-то из истории звонков. Проверил смс. Выписал. Нашел вотсап. Проверил, выписал. Комментировать свои действия или что-то Свете объяснять не считал нужным. Может, просто не мог тратить на это время. Свете стало скучно.

Она осторожно заглянула через стол. Олег без отчества скролил ленту ее фейсбука. Перебрался в Ирин. Хмурый. Брыли на щеках, брыли под глазами.

– У нее есть еще инстаграм. А у меня нет, – подсказала Света.

– Отлично, что вспомнили, – оживился тот.

Нашел Ирин профиль в инстаграме. Света вытянула шею. Но дядечка проворно вскочил, чуть не боднув ее снизу в подбородок. Заорал:

– Есть наводка!

– Нашли Костика? – в нос, с надеждой спросила Смирнова.

– Есть зацепка, – спокойно объяснила девушка в свитере: – Это очень хорошо.

«Вот работка, – не позавидовала ей Света. – Сиди и изображай тормоз, чтобы родственники не послетали с катушек».

Олег схватил свой телефон:

– Пятнадцать ноль семь. Сквер у театра. Люся, ты с семьей.

Девушка в свитере кивнула. Три мужика ринулись в тесную прихожую, стали натягивать куртки.

Света глянула – на экране улыбающаяся розовая мордочка Костика в синей шапке. Позади колонны. Театр, рано темнеющее осенью московское небо – фиолетово-серое.

А ей-то – куда?

– Идемте! – нетерпеливо позвал ее Олег – тот, с брылями. – Нужны все.

Она схватила с пустого стола свой телефон. Свернула инстаграм, сбросила картинку с Костиком.

В тесном жарком лифте Олег без отчества велел:

– Наберите еще вашу подружку.

Света с трудом выпростала руку – все тут же уставились на экран. Гудков на этот раз не было. Механический голос ответил сразу: «Абонент временно недоступен».

4

– Ничего не надо делать. Это же Попечительский совет театра.

– А председателю? – не поверил Борис, который только что принял полномочия, но еще не был ни на одном заседании.

– Особенно председателю, – веско подтвердил Востров, который эти полномочия вчера сложил – на плечи Бориса.

– В балете волочешь?

– Не очень, – признался Борис.

Это сильно приукрашивало действительность. Балет он не видел никогда. Так, только какие-то подскакивающие худосочные ножки и грибные шляпки юбок, трепыхающиеся в такт, на экране телека в 1991 году; но такой балет видели все, кто видел 1991 год. Ни разу не увидеть балет в Питере – общепризнанной столице российского балета – надо было, конечно, умудриться. Но тогда Борису было не до балета. Потом переехал в Москву, и стало некогда. Теперь балет догнал его сам.

Согласился Борис легко – еще один попечительский совет, подумаешь. Он уже числился в десятке разнообразных комитетов и советов, из которых с культурой была связана примерно половина. Все просто. Борис возглавлял «Росалмаз», а «Росалмаз» был компанией по добыче – как явствует из названия – преимущественно алмазов. Но вопреки названию, не только в России. В России компания платила налоги – официальные, в виде процента. И неофициальные, в виде спонсорской помощи десятку разнообразных учреждений: университетов, исследовательских центров, музеев, библиотек. Теперь вот добавился и театр.

Первая сумма Бориса не испугала. Речь в контракте шла о переводе некой артистки Беловой из театра, г. Петербург, в театр, г. Москва. Обе труппы были государственными, но назначением платежа был трансфер, как будто переводили не балерину из театра в театр, а футболиста из клуба в клуб. «Это в рублях?» – любезно сострил Борис, отвинчивая колпачок ручки «Монблан». Ему казалось, он слышал, что артисты зарабатывают мало: о слава, яркая заплата на бедном рубище, и так далее. Но импресарио Данилян, курировавший переговоры с балериной, перевод, условия, сделку, так вскинул на него глаза, что улыбка Бориса подмерзла. Стало ясно: в строку поэта вкралась ошибка, читать теперь надо «о слава, яркая зарплата». Борис размашисто расписался.

– Быть причастным этому событию – большая честь, – тряхнул его руку Данилян.

Борис ответил кислой улыбкой.

А потом на стол лег контракт на постановку балета «Сапфиры».

Директор театра и импресарио деликатно стояли позади. Борис разглядывал цифры. Перо «Монблан» зависло в воздухе.

– У президента тонкий вкус знатока, – подал голос директор.

Это было неприятное осложнение. Желание увидеть знаменитые на весь мир «Сапфиры» на русской сцене то ли сам выразил, то ли поддержал Виктор Петров. Тоже из Питера, президент посещал балет согласно протоколу: водил на спектакли высоких государственных гостей, продолжая советскую традицию, которая сама восходила к императорам.

Борис смотрел на цифры.

– Вы «Сапфиры» видели? – опять попытал директор.

Голос директора был вроде прутика, которым мальчишки щупают неподвижную кошку: сдохла? Или спит?

– Сапфиры – к алмазам. Красиво звучит, – осторожно ткнул прутиком и Данилян.

Борис ожил. Мысленно послал скоротечный рак и Вострову, и всей «Гидро», ускользнувшим от балета. Начертал свою подпись и звонко щелкнул колпачком.

Теперь Востров был рад ввести Бориса в курс дела.

– Сиди и слушай, что они там бормочут, – объяснял обязанности Востров. – Главное, не усни.

– А если меня о чем-нибудь спросят?

– Про что? – почти натурально изумился Востров.

– Не знаю… Про балет.

Петр не понимал, зачем Борис притащил с собой его. Значит, причины были?

Петр сидел в кресле рядом с Борисом, но всей позой давал понять, что он тут на заднем плане. Ему нравился задний план: никто. Идеально для наблюдения. На хозяина кабинета он не глядел.

Но замечал все.

В лицо можно вколоть филеры и ботокс, легкий загар придает лицу нечто благородное, как бронзе патина. Поди разберись, сколько Вострову лет на самом деле. Ровесник Бориса? Выглядел Востров лучше Бориса, надо признать.

Нет, по лицу ничего не прочтешь, кроме того, что у Вострова на это лицо есть деньги и время.

Не выдаст и тело. Для неказистого сложения есть дорогие костюмы. Кривые ли у Вострова ноги? Плохая осанка? Плоская задница чиновника со стажем? Отвислый живот? Все подхвачено, облачено, скрыто костюмом. С хорошим костюмом не нужно хорошей фигуры. С хорошим портным – не нужно хорошего вкуса.

Костюм Вострова был дорогим и хорошим.

Не выдают и волосы. Волосы можно пересадить. У Вострова волосы врезались в лоб густой щеткой. «Интересно, откуда ему их туда пересадили», – невольно подумал Петр, лицо его – в этом он был уверен – сохраняло доброжелательное выражение человека, не слишком цепляющегося за беседу, но и не совсем отключившегося. Беседу с Востровым вел Борис. Но говорил больше Востров. Слишком много говорил – это Петр отметил.

Голос – вот что выдаст всегда.

Востров вещал:

– Директор там прямым текстом заявляет: я вас не буду учить делать деньги, а вы нас тут давайте не учите делать искусство.

– Ну мало ли… Вдруг спросят, – не сдавался Борис.

– Всегда отвечай просто: да.

Могло показаться, что Востров, крепко сидящий за столом, – хозяин не только этого кабинета с шикарным панорамным видом на московские небоскребы, но вообще – хозяин положения. А Борис – так, присел на краешке стула.

– В смысле – да? – переспросил он.

Востров захохотал:

– Потому что если тебе там что-то скажут, то только одно: дай бабла.

Слишком часто Востров острил. Слишком часто улыбался… Кстати, зубы. У Вострова они были белыми и ровными, как туалетный кафель.

Неслышно вошла секретарь.

Петр оценил: новый московский консерватизм. Не девчонка-модель, респектабельная женщина лет пятидесяти, излучавшая собранность и компетентность, – в руках серебряный поднос. Обута в туфли на устойчивом каблуке, не блядские шпильки. На блюдцах сидели широкие чашечки. Тоже очень респектабельно: только тонкий белый фарфор.

Секретарша разлила чай. Борису (тот кивнул), Петру – которого обдало неплохими духами. Он разглядел неяркую помаду в морщинках у губ, брошь-ласточку на лацкане пиджака, на миг почувствовал себя внутри советской экранизации Агаты Кристи. Оставалось только кому-нибудь отпить глоток этого чая – и хлопнуться мордой об стол.

– Спасибо, – поблагодарил он.

Женщина кивнула с легкой улыбкой. «Вот такой должна быть идеальная бандерша», – подумал Петр. Секретарше Вострова тут же хотелось поведать самые тайные свои эротические фантазии – она респектабельно кивнет с той же полуулыбкой, и все будет на высшем уровне.

Секретарша поставила чашку перед боссом, потом вазочку с крышкой, удалилась, затворила дверь. На серебряных щипцах, на ложечках лежали солнечные блики. И не дотрагиваясь, можно было понять, что серебро тяжелое, родовитое.

– Красиво, – заметил Борис.

– Так и должно быть! – излишне радушно поддержал Востров: – А как же? Зачем это все, если не видеть вокруг себя красоту? Вот тот же балет. Балет – это прежде всего красота.

«Конечно, не это», – подумал Петр. Прежде всего в балете то, что президент Петров был из Питера. Петров любил балет, как положено любить Неву, корюшку и слово «поребрик». Питерским балетом можно было гордиться. Честно и перед всеми. Питерский балет был честен и безупречен. Петров гордился им с легким сердцем. Поэтому когда импресарио Данилян подбил балерину Белову затребовать себе шестизначный долларовый трансфер и квартиру в Москве, та поставила перед фактом театр. Театр – президента. Президент поморщился (он не любил в женщинах жадность), но превратил гримасу в улыбку.

Президентский звонок застал Вострова, главу «Гидро», тогдашнего председателя Попечительского совета театра, врасплох.

Прекрасно сейчас в Вострове было все: лицо, костюм, волосы, зубы. Только голос был слишком уж вальяжным.

– Балет вообще лучшее из искусств, – вещал Востров. – Во-первых, красиво. Во-вторых, все молчат. В-третьих, это как английский газон. Триста лет ухаживали, теперь только сиди и созерцай. Не лабуда какая-нибудь, типа современного искусства, когда приходишь с гостями, а там голый мужик бегает по галерее и всех за ноги кусает. Вот прям совсем голый, без трусов. Не знаешь, куда глаза девать… Нет. В балете такого нет. Можно прийти с женой. Можно привести гостей. Точно знаешь, что ничего такого не произойдет. Это было в‐третьих? Да. Тогда теперь в‐четвертых. В-четвертых…

Востров помешал ложечкой в чае. Чисто по инерции – привычка советского детства и советской юности. Сахара на подносе не было вообще.

– В-четвертых, это наша гордость. Мы делаем ракеты, чего-то там-то Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей. Все так. Вон иностранцы варежку как на наш балет разевают. Вот-вот. Это тебе не матрешки с икрой и водкой.

Петр поднес чашку к губам – задержал губы у края: чаем не пахло. Пахло мокрым банным веником. Какой-нибудь травяной сбор для здоровья, Востров пекся о своем теле изнутри тоже. Петр пригубил. Наблюдая поверх чашки за Востровым. За его белыми пухлыми руками. На ощупь наверняка рыхлые и влажные, подумал Петр.

– В-пятых, балет…

Голос – и руки. Руки Вострова сняли крышку с вазочки, серебряными щипчиками вынули припудренный коричневым шоколадный шарик (стопроцентное перуанское какао, пояснил хозяин), опустили на блюдце. И тогда стало слышно, что руки у Вострова дрожат. Меленьким дребезжащим звуком. Он его тоже услышал, спохватился – но постарался не подать виду: непринужденно поставил блюдце на стол. Чай плеснул через край. Рука поспешно цапнула и кинула в рот шоколадный шарик.

Лицо, костюм, волосы, зубы можно уладить. Но голос и руки выдают всегда.

Когда пробил час особого президентского доверия, денег на трансфер Беловой и постановку «Сапфиров» у Вострова, у «Гидро» попросту не оказалось.

Петр чуял, как со дна востровской души, как из глубокого подвала сыростью, тянет запашком страха.

Борис тоже его чуял.

– А как же хваленое московское хлебосольство? – улыбнулся Вострову. Кивнул подбородком на вазочку, которую хозяин не предложил гостям. Подмигнул Петру: – Перуанское какао.

Востров засуетился:

– Боюсь, это скорее лекарство, чем сласти. Китайские травы. В сутки по одной. Специальный рецепт. Составлено под генотип. Мне на здоровье, а другой съест – у него конвульсии начнутся. Остановка сердца может случиться.

Борис улыбнулся:

– Ну и повар у вас. Химик-фармацевт.

– Не повар. Мой кондитер. Повар со сладким не работает.

– Свой кондитер, – одобрил Борис. – Вот это я понимаю, роскошная жизнь.

Он не сказал «у вас в Москве», отметил Петр, но точно подумал. Борис жил в Москве почти пятнадцать лет. Но по-прежнему его «у нас» было в Питере. Петр и сам себя на этом ловил: не говорил «дома», говорил «в Москве» – жена обижалась.

Белые руки Вострова опять заплескались. Засуетились, перекладываясь с места на место, передвигая ручку, мышь, коврик для мыши, рамку, подпертую серебряной ножкой.

– Между прочим, свой кондитер есть у шахматного чемпиона Магнуса Карлсена. Не ради роскоши… – Востров постучал себя по лбу с низковато надвинутыми после пересадки волосами: – …ради мозга. И знаете что? Видел я Карлсена в аэропорту раз – пацан в толстовочке с капюшоном. Никакой роскоши.

К звенящему блюдцу Востров уже не рисковал прикасаться.

– Вот вы, питерские, не любите, когда мы в Москве…

– Мы все теперь в Москве, – перебил Борис. – Все теперь московские, делить тут уже нечего.

Востров на миг запнулся. Поглядел Борису в глаза. Взвесил сообщение.

– Вот именно! – нескрываемо обрадовался он.

– Прошли те времена, – закончил свою мысль Борис.

– Именно!

Востров сиял. И тут же помчался на зеленый свет. Заговорил о «временах», о «нас».

«Нет, он определенно слишком много трындит», – скептически наблюдал Петр. Жалко, что нельзя незаметно закрыть уши, как морской котик перед погружением.

– …Прошли, слава богу, те времена, когда в Москве взрывали да отстреливали.

– Это верно, – согласился Борис. – Прошли.

– Да? Ведь согласны? Это точно! Прошли!

Востров окончательно повеселел. Его несло:

– …Сейчас и сосок-то ни у кого нет. Где та «Метелица» теперь? Где Петя Листерман? Жена должна быть хотя бы актрисой. Дом от дизайнера. Дети в Англии учатся. Нет, так и должно быть. В Америке тоже отстрелялись. В 30-е.

«Начитанный», – отметил Петр.

– Кеннеди-папаша вон бухло толкал и стрелки забивал. А вот сынок его стал президентом. Так и должно быть, – повторил Востров, очевидно радуясь этому положению вещей. – Поколение гангстеров сменяется поколением политиков и бизнесменов. Закон природы.

При слове «природа» Востров с удовольствием поправил на столе серебряную рамку, стоявшую спиной к гостям. В стекле позади него Петр увидел размытое отражение фотки: юноша на фоне оксфордских шпилей. Сын, стало быть. Отражение было мутным, лица Вострова-младшего Петр не разглядел. За стеклом скребли войлочное небо гигантские шишки и параллелепипеды Москва-сити.

– Кстати, о делить, – неожиданно осадил себя на скаку Востров. Теперь уже и руки его стали руками барина. А руки Бориса, напротив, напряглись: резче обозначились костяшки. Востров прямо и открыто смотрел Борису в лицо. Такой открытый взгляд, что уже бесстыжий. – Я же говорил, вы зря дергались. – Тут же поправился: – Я – дергался… И царь пусть не думает, я…

Борис кашлянул – рука его лежала поверх другой, костяшки от напряжения стали белыми:

– А эта… Балерина эта. Что, правда хорошая? Посмотреть-то можно? За что хоть деньги такие.

Востров осклабился. Вынул смартфон. Стал искать картинку.

Только потому, что Петр смотрел на руки, на его, на Бориса, он увидел, что пока Востров водил носом по экрану (надевать очки было лень), левая рука Бориса легко упала в карман пиджака. Быстро вынырнула. Описала дугу над столом – как будто Борис просто встряхнул манжетами, оправляя зацепившую рукав пиджака запонку. И в вазочке Вострова появился еще один шарик. Шоколадный, припудренный стопроцентным перуанским какао. Совершенно неотличимый от остальных. Теперь уже и не понять – который прибавлен. Просто в вазочке чуть изменилась сложная геометрия одинаковых сферических тел.

Потом снова взяла блюдце с чашкой.

Будто левая рука Бориса жила своей, совершенно отдельной от хозяина жизнью. Сам хозяин приветливо смотрел при этом Вострову в лицо. Пил чай. Доброжелательно ждал.

Востров повернул к нему экран телефона:

– Триумф на гастролях нашего балета в Лондоне.

Петр поглядел на фото. Похоже, снято за кулисами после спектакля. Узнал футболиста Бэкхема с женой-селедкой. А между ними – худое, как будто покрытое мелом лицо: жирно обведены черным глаза, раздвинуты в улыбке ярко-малиновые губы, над сверкающей блестками головой каскад черных перьев. Маска, в которой странно сочетаются блядовитость и клоунада.

Борис посмотрел.

– О’кей.

Отпил чай.

Востров уже вещал дальше:

– Еще плюс в балете: собственная ложа у компании. Хочешь, сам с семьей ходи. Хочешь, сотрудников премируй. Хочешь, гостей приводи. Особенно иностранцев. Не на Красную же площадь их тащить. Ты смотри, еще вот так с гостями походишь. Потом сам ходить начнешь, не по работе. Втянешься. А потом тебя уже от балета за уши не оттащишь. Хоть диссертацию пиши.

Говорил и думал: так некстати вышло с этой сучкой балериной. И чего царю приспичило ее в Москву тащить? Трансфер оплати – раз. Зарплату ей пробашляй – два: а то в бюджете театра, видите ли, не заложено. Да еще и квартиру ей в Москве купи – три. Причем не говно в новостройке, а трешку возле театра, но чтобы в тихом переулке. В самом центре Москвы! И еще целый балет ей купи! «Сапфиры» эти сраные… Если бы не балет, никто бы никогда и не заметил, что со счетов «Гидро» деньги уехали погулять на маленький симпатичный остров в Карибском море, известном своей рыбалкой и офшорами. Востров ненавидел балет.

– Главное, что теперь между нами все ясно, – говорил он. – Я за полную прозрачность. Чтобы сразу увидеть проблему. А увидел – сразу на стол. На стол переговоров. И сразу решить. Прозрачность – основа доверия.

Было видно, что Востров очень доволен – собой и разговором. Лицо Бориса было приветливым – то есть не выражало ничего.

Оба тепло попрощались. Петр тотчас поднялся из кресла, со скрипом его отпустившего. Востров пожал руку и Петру. Рука оказалась не липкой и мягкой, а теплой и сухой.

5

Лифт напоминал капсулу для переноса во времени. На лицо Бориса легли синеватые тени. Левую руку он держал слегка на отлете, как что-то гадкое. Двери сомкнулись. Скольжение вниз не чувствовалось. Борис с чмокающим звуком вырвал из кармана синюю резиновую перчатку. Выпустил с нею резкий, не резиновый запах:

– Нажми «стоп»!

Петр ударил по кнопке. Лифт встал. Левую руку Борис сунул в перчатку. Дернул за ремешок на запястье, перчатка герметично закрылась. Борис рванул ремень на брюках. Брюки упали гармошкой вниз. Борис выхватил из внутреннего кармана пиджака шприц. И быстро всадил себе в ляжку, нажал на поршень, выпуская в мышцу антидот.

«Мог бы предупредить», – хотел заметить Петр, но раздумал.

Борис поморщился, выдергивая пустой шприц. Выступила капелька крови.

– Откуда? – кивнул на шприц Петр.

– От Костаки.

Банкира Костаки отравили в Питере в 1995 году. Оба помнили этот случай. Только с разных сторон. Петр тогда служил в милиции, Борис прислал на похороны венок.

Костаки затеял Союз бизнесменов, и его интересы столкнулись с интересами действующего Союза банкиров. А Союз банкиров поддерживало ФСБ. Экспертиза установила «неизвестное фосфороорганическое вещество, данных о котором обнаружить не удалось». То ли яд был новым. То ли секретным. А может, и новым, и секретным. Такие яды разрабатывались в лаборатории КГБ.

На том дело и закрылось.

С тех пор звезды на погонах Соколова стали генеральскими. Первый человек, к кому стоит обратиться, если тебе нужен тихий яд. Последний человек, с которым стоит иметь дело, считал Петр и не собирался этого скрывать:

– Это не вариант.

Борис подтянул брюки. Застегнул ремень. Стащил перчатку, сунул в нее шприц, замотал плотно. Отдал Петру. И только после этого смог посмотреть ему в глаза своим обычным взглядом – спокойным:

– Можно подумать, я хотел.

Дальше ехали в молчании, оба смотрели перед собой. Оба были слегка недовольны друг другом, и каждый – сам собой.

6

Снаружи их сразу прихватил осенний ветерок. Облепил ноги брюками. Не ветерок даже – сквозняк, гулявший между башнями Москва-сити, искусственно возникавший между слишком тесно поставленных стен.

Зазвонил телефон.

– Да, – ответил жене Петр.

– Про анализы помнишь?

– Конечно.

– Целую.

– И я.

Борис нырнул в подкатившую машину. Петр сел рядом, приятно было почувствовать в салоне сухое тепло.

– Я сойду на Садовом, – сказал он вперед, в спину водителю. Затылок кивнул.

– Куда ты сейчас? – наконец нарушил молчание Борис.

– В спортзал. Потом с женой в «Потомки».

Борис кивнул:

– Удачи. С «Потомками».

И больше до самого Садового не сказал ни слова. Но Петр видел, что тот озабочен. «Еще бы нет», – подумал Петр: мерзавцем Борис не был.

На Садовом кольце выскочил на тротуар, когда машина сбавила ход до черепашьего – останавливаться совсем здесь было запрещено. Махнул рукой. Автомобиль замигал поворотником, выгребая обратно на полосу. Борис кивнул ему через стекло. И тут же машину проглотил поток, редевший на Садовом только по ночам, но даже ночью не иссякавший полностью.

Убедившись, что Петра не видно, как будто тот мог его слышать сквозь уличный шум, сквозь стекло (хотя черт его разберет, – не до конца был спокоен Борис: сейчас такие могут быть технологии, что никогда не знаешь, что возможно, а что нет), Борис вынул телефон. Набрал единственный записанный в памяти номер. Послушал. Длинные гудки. Щелчок. Голосовая почта.

Это могло не значить ничего. Девчонки ездят, например, на метро, еще не все охваченное беспроводным Интернетом. Борис предпочел пока думать, что это не значит ничего. Убрал телефон. Вынул тот, которым пользовался всегда, и принялся звонить жене.

Петр не обманул его. Придержать информацию – не обман. Вошел в фитнес-клуб, прокатив карточку на входе. В раздевалке повесил в шкафчик костюм. Днем здесь было пусто. Мужчины наведывались на тренировки по утрам и вечерам. Это в женской раздевалке дверь раздевалки только и сверкала туда-сюда.

Петр вынул из шкафчика лэптоп. Вбил в гугл имя той балерины. Неверно, но гугл предложил варианты, один из которых был правильным, Петр кликнул на первую же ссылку, помеченную этим месяцем. Тема должна соответствовать только что оконченному разговору. Что естественно, то убедительно. Саму статью Петр читать не стал.

Скопировал ссылку в тело письма. Написал вопрос, ответ на который был ему не нужен. И вместе с вирусом-«троянским конем», невидимым получателю, отправил Вострову – как будто от Бориса.

Петр переоделся. Вышел. Девушка на ресепшен подняла голову – ей показалось, что посетитель не прокатил клубную карточку, чтобы отметиться на выходе. Сознание молниеносно проложило стратегию: она улыбнется, он окажется симпатичным, тогда она «позвольте мне…», возьмет из его рук карточку… а он ей в ответ… Но заметила на удалявшейся спине форменной куртки надпись МОСОКНА. И опустила голову: работяги ее не интересовали.

На это Петр рассчитывал и сейчас, задрав голову у подножия башни «Сияние Сибири», в которой помещался офис Вострова.

На самом верхнем этаже он без труда нашел служебное помещение, откуда обычно начинала обход команда обслуживания здания. Снял со стенда нужные ключи.

Вынул из рюкзака лэптоп. Проверил. Востров уже написал любезный ответ – торопясь то ли от радости, что с балетом все обошлось, то ли от страха, что все еще может ему выйти боком. Все знали: президент Петров не только любил Питер и балет, он не любил «хитрожопых».

Петр выбрался в люльку. Ветер здесь наверху, казалось, хотел оторвать его, забросить за третье московское кольцо. Петр опустил на глаза высотные очки.

Он правильно запомнил вид из кабинета Вострова. Поэтому не ошибся с окном. Заглянул, не таясь. Кого удивит люлька мойщика по ту сторону стекла? Если Востров на месте, не проблема: Петр выманит его по телефону под убедительным предлогом. Кабинет был пуст. Тем проще. Петр с четверть часа слушал волчий вой ветра и любовался панорамой Москвы – на случай, если Востров сидит на унитазе в уборной при кабинете. Все было тихо. Он достал инструменты и отжал мощное стекло. В высотных башнях окна верхних этажей не открываются только для обитателей. Это не значит, что открыть их невозможно.

Спрыгнул внутрь. Сегодняшнюю целебную конфету Востров уже принял. Значит, в вазочке ничего не тронуто. Трудно было представить, чтобы респектабельная секретарь тырила у шефа шоколад.

Петр поднес к вазочке вакуумную помпу. Снял для верности все верхние шарики. Разумеется, Востров заметит. Пусть думает, что хочет.

Помпу Петр бережно уложил в контейнер, нажал рычаг, крышка задраилась. Опустил контейнер в сумку на полу. Первое дело сделано.

Теперь второе. Петр поднял крышку оставленного на столе лэптопа. Ступая в виртуальные следы хозяина, вошел к Вострову в компьютер.

Никогда, никогда не тыкайте в присланные ссылки, сидя за компьютером, в котором храните то, что вы скрываете от других. Удивительно, как часто люди пренебрегают таким простым правилом безопасности.

Петр вынул из компьютера флешку, бросил в карман сумки, застегнул молнию.

Покинул он кабинет так же, как вошел.

7

…Когда Борис предложил мне работу, я сразу его узнал. Ну и что что при нашей первой встрече была ночь и я думал, что сдохну. Вкладывая мне в руку пистолет, он тогда наклонился низко – я увидел его лицо сразу и во всех подробностях, вплоть до изгиба губ, до бровей, как будто размазанных.

Он, конечно же, рассчитывал, что я его узнаю и вспомню. Он не мог на это не рассчитывать.

Он наблюдал за моим лицом. А я старался ничего лицом не показывать. Я и сам не понимал, что чувствую: благодарность? Или все же больше настороженность? Одно я знал уже тогда, и это было для меня самым главным: в самой глубине сердца он – довольно неплохой человек. Так устроен мир: да-да, в нем есть хорошие люди и плохие, открытые злу. Как-нибудь потом я объясню свою теорию подробнее.

Борис – хороший человек. Так я думал про него тогда.

Тогда я ему ответил:

– Защищать вас? От кого?

Он пожал плечами:

– От врагов. С реальными я сам разберусь. Так что в основном от гипотетических.

– Понял.

Точнее, я тогда думал, что понял. Защищать Бориса – всегда осторожного в отношениях с другими – требовалось от самого себя.

И я готов был его защищать.

Как ни крути, но той ночью в порту он спас мне жизнь.

Да и Лида обрадовалась. Когда я ей сказал, что с милицией закончено – перехожу в «частный сектор». Лида хотела, чтобы все было как в рекламе: он, она, дети, гриль по выходным. Главное, дети. Она не хотела стать бездетной молодой вдовой. После истории в порту она ощутила, как это близко. Если бы я не перешел работать к Борису, неизвестно, что стало бы с нашим браком. Точнее известно, но развода я хотел еще меньше, чем переезда в Москву (а теперь еще и визитов в «Потомки»). Но Лида того стоила и стоит. В любовь я верю.

В любовь – и в то, что зло существует.

8

Андрюха ждал, как условились, в «Кофе-кофе» на Никитской.

– Какое противное кафе, – сразу заворчал он. – Девчачье.

– Не нуди.

– Ну вот что тут есть? Салат с арбузом и сыром фета? Это что, еда? – Андрюха скривился книжечке меню, а официантке – улыбнулся: – Девушка, сосиски есть?

Та поставила на стол корзиночку с хлебом, блюдце с маслом.

Кафе это уже давно вышло из моды. Но Петру по-прежнему нравилось. Несмотря на тесно поставленные столики и вечно висящий в воздухе гвалт. Именно из-за гвалта: никто тебя не услышит, никто тебя как следует не рассмотрит.

– Девушка, это бесплатно? – изобразил беспокойного провинциала Андрюха. Официантка, может, и сделала бы вид, что не услышала. По классификации московских девушек, Андрюха в своих джинсах и толстовке был «мальчик». Но хороший костюм Петра она заметила. Петр был – по той же классификации – «жених». И официантка ответила:

– Бесплатно, – удержавшись на тонкой грани: не слишком хамовато (в виду «жениха» за столиком), но все же достаточно строго для «мальчика», чей флирт ей был неинтересен.

– Бесплатно? – оживился Андрюха, не давая ей уйти. – То есть мы можем просто это съесть и уйти?

Та закатила глаза, отплыла к другому столику.

– Все, кончай ее донимать, – пнул его ногой под столом Петр. Он симпатизировал неунывающему Андрюхе. Но не любил, когда цепляли людей, которые не могут дать сдачи: например, официанток.

– Я не донимаю, я заигрываю без пряников, – поправил Андрюха.

– Теперь она к нам долго не придет.

Андрюха принялся намазывать масло на хлеб.

– На хлебе мы какое-то время продержимся, – заверил. – Ну, чего?

Петр положил на стол флэшку.

Андрюха, жуя, проговорил:

– А что сам-то не сольешь? У них там есть анонимный канал. Нажал на кнопку – и привет.

Петр покачал головой. Андрей перевел:

– Типа ты не крыса?

– Не в этом дело. Перднуть нельзя, чтобы следов не оставить. Не то что на кнопку нажать.

– Тебе виднее.

Востров был в целом прав, что отстреливать и взрывать друг друга перестали. Во всяком случае, на том уровне пищевой пирамиды, на котором теперь обитал Борис, это случалось крайне, крайне редко. Шанс быть убитым метеоритом – и то выше. Главе службы безопасности уже не нужны были пистолет и мышцы. К новой безопасности прочно пристала приставка «кибер». За каких-нибудь пять лет Петр освоил новую профессию, а в спортзал ходил только чтобы предотвратить офисное плоскожопие.

Андрюха хапнул со стола флэшку и предупредил:

– Но не безвозмездно!

Поворот неприятно удивил Петра:

– То есть? Мы уже больше не друзья?

Последнее слово он голосом заключил в насмешливые кавычки. Но факт есть факт. Знакомство их началось еще в Питере. Андрюха писал криминальную сводку, а Петр – служивший в наружке – подбрасывал ему информацию. Почти друзья.

Андрюха нимало не смутился:

– Именно как друга и прошу помочь. Мы тут собрались в Конго…

– Кто это мы?

– Ну я, парень еще один и фотограф. Историю делать.

– Какую еще историю?

– Да фигня. Рассвет в палатке, сафари и прочая хрень. Советы, как не сломать маникюр, слезая со слона. Неплохие деньги. И интересно поглядеть.

– Ну? Что вам мешает?

– Контакты на месте нужны.

– А я что, турфирма?

– Ты ж туда катался несколько раз.

– Я катался по линии «Росалмаза». Шахты, охрана. Строго по делам.

– Нам водила нужен. Местный. Который шарит.

– В чем?

– В местности.

– В Конго?!

– В Конго. Я же сказал.

– Можно подумать, в Конго каннибалы с копьями бегают.

– А бегают?

Петр фыркнул:

– Это же не ЦАР. Страна почти вся открыта для туристов.

– А ЦАР что такое?

– Зачем тебе? Ты же в Конго собрался.

– Для общего развития.

– Центрально-Африканская Республика. Поганое место. Вот куда точно с маникюром не надо соваться. И без маникюра тоже. Только с «калашом». А Конго ничего. Слоны и туристы стадами.

– Ну так поможешь?

Подошла официантка с блокнотиком, карандаш наготове. От нее заранее било холодом, как от Снежной королевы.

– Заказать готовы?

– Черный кофе, – ответил Петр.

– Без молока и сахара?

Он кивнул. Официантка была явно разочарована: чаевые будут микроскопические. Повернула голову к Андрею. Глядя мимо него. Он нимало не смутился:

– А мне кофе черное жирное. Бочковое.

Петр пнул его ногой. Андрей пояснил:

– Латте.

Она отошла.

– Ты чего копытами машешь? – накинулся тот на Петра.

– Хорошо, организую водилу… Но только это, – он неопределенно показал на Андрея, на карман, в котором исчезла флэшка: – Прямо сегодня. Срочно.

Андрей кивнул. Зачерпнул ножом масло, стал намазывать на хлеб.

Глава 2

1

Шестнадцать пар ног одинаково развернуты носками наружу.

На другом краю зала – такая же линия: склоненные головы, округло поднятые руки, лирически потупленные глаза. Все одинаково. И все синхронно. Угол, поворот, ракурс. Тридцать два прыжка – вернее, шестьдесят четыре с учетом отражения в зеркале – сливаются так, что слышен только один, но пушечный. Это же кордебалет.

Нет, не слились. И Вера Марковна сразу заорала:

– Ну ты, жопа!

Но кто опоздал, кто добавил свой притоп вслед за общим залпом – не засекла.

Концертмейстер отдернула руки от клавиатуры, как будто пустили ток.

– Без музыки – с па де ша! – рявкнула репетитор.

Вернулись к началу. Сама Вера Марковна теперь встала обеими ногами на скамейке – чтобы быть повыше. Чтобы наблюдать сверху за переменами орнамента, симметричного и сложного, как в калейдоскопе, где все стеклышки должны повернуться разом.

«Хоть бы шмякнулась оттуда разок», – не глядя на нее подумала Люда. Голова так же изящно склоненная к плечу, как все. Глаза долу.

– Давай, жопа, давай! – Вера Марковна азартно покачивалась на узкой скамеечке с пятки на носок, тянула нос, как бигль за дичью. Теперь засекла – завопила:

– Ну ты, жооопа! Не сиди в плие. Раз – и пошла. Поняла?

«Жопа» откуда-то из середины правой линии кивнула.

– Поехали, с начала.

Все вернулись на исходную позицию. Изготовились. Вера Марковна махнула роялю. Концертмейстер обрушила пальцы на клавиши.

Все одинаковые, и все – «жопы». По имени Вера Марковна не называла никого. Зачем? «Жопа» – это ведь не ругательство. Балет вообще такой: оставь свое достоинство в гардеробе, всяк сюда входящий. Все работают с детства, стремясь к совершенству. По сравнению с совершенством, да, ты жопа. Так что обижаться нечему. Жопа – это просто обращение. А ругательство – «жопа жирная».

В дверь просунулась голова:

– Вера Марковна.

– Занята! Репетиция! – рявкнула та, не сводя глаз со множества одинаково вздымающихся и опадающих ног.

Вечером московский дебют Беловой. В зале «вся Москва». А значит, и на ее, Веры Марковны, работу будет смотреть вся Москва.

– Привезли чемоданы, которые потерялись на рейсе из Лондона, – громко объявила голова в зал: – В гримуборной кордебалета лежат.

И исчезла.

Музыка завершила каденцию. Смолкла. На сцене в этот момент из кулисы тихо выскользнула бы Белова – прямиком в шипящее море аплодисментов. Но у Беловой своя репетиция – в другом зале. Поэтому кордебалет подержал общую позу еще несколько мгновений. И рассыпал строй.

Минутная пауза. Кому – снять гетры. Кому – надеть кофту на когда-то травмированную и теперь заболевшую поясницу. Кому, наоборот, снять – и так жарко. Кому глотнуть воды. Кому сунуть морду в телефон. Кому сменить или натереть канифолью туфли.

Люда тихонько двинулась к двери. Не выпуская из виду Веру Марковну. Та не глядела – растирала свои опутанные синими венами ноги. Ей уже хорошо за восемьдесят. Не глядела, но тут же вскинулась:

– Куда? Чемоданы потом!

«Вот сука», – подумала Люда: в зеркало увидела. Прятаться теперь не имело смысла.

Показала репетитору захромавшую ногу:

– У меня стелька треснула. А другая пара в сумке. Я быстро.

– Голова у тебя треснула. Запасных туфель с собой почему нет?

– Я забыла.

– Забы-ы-ы-ыла, – передразнила Вера Марковна. – Жопу ты свою не забыла.

«Вот такая она вся, эта молодежь. Разве мы такими были? – в который раз подумала она. – Да мы от одной мысли, что танцуем в главном театре, воспаряли. Мы…»

– Живо!

И Люду ветром сдуло.

Чемоданы были составлены в пустой грим-уборной. Сложно пахло потом, пылью, в эту затхлую основу вплетался свежий запах косметики.

Люда на всякий случай выглянула в коридор – никого. Прикрыла дверь, но не до конца – чтобы слышать, если в коридоре застучат шаги. Наклонилась над чемоданами. Вот этот выглядел дорогим. Люда выдернула его за ручку. Положила плашмя. На его пластиковых ребрах, как бы подражающих рисунку ребер, дрожал отраженный свет. Эти сверхлегкие чемоданы только выглядят неприступными. Для нее они никогда не были проблемой.

А что делать? Ипотеку плати – она. Маме за лекарства – она. Вадику сейчас – за детский сад, и на школу копить надо тоже уже сейчас: чтобы учился в лучшей, он же мальчик, ему надо многого добиться. Чтобы потом он кормил ее – на пенсии. Был бы муж, но мужа нет, и лучше не рассчитывать – еще одного едока Люде на шее не вытянуть. Хватит мамы и Вадика. А пенсия шарахнет в сорок. До свидания, президентские гранты. Прощайте, спонсорские надбавки. Голая государственная пенсия. В лучше случае, хватит на квартплату и годовой проездной на метро. Ну допустим, она сможет устроиться училкой к каким-нибудь косолапым детям (московские родители любят балет – для осанки хорошо) или, если повезет, то… Замочек податливо щелкнул, и Люда рукой раскрыла чемодану легкую пасть.

2

Для публики спектакль начинается примерно в половине седьмого. Сыроватый, пахнущий выхлопами московский воздух сменяется внутри театральным – теплым, ласковым, дышащим чужими духами, когда пальто сдано в гардероб пожилой даме в униформе.

Для балерины – за два часа до того. Многие любят являться за три: издалека войти в рабочее настроение. Сделать нужно многое. Разогреть мышцы и связки перед выступлением. Подставить голову парикмахерше, а лицо гримерше. Переодеться. Заглянуть на сцену, отсеченную от зала наглухо задраенным занавесом.

И только для монтировщиков и рабочих сцены вечерний спектакль начинается утром или вообще за несколько дней. Со склада привозят декорации, цепляют их к железным перекладинам, одну за другой, подтягивают на самый верх. Выше самого верхнего яруса кресел. Выше хрустальной люстры в зале. В самую крышу. Чтобы на спектакле нужный пейзаж или интерьер в считаные мгновения, поднимая вверх грузила-противовесы, плавно спустился вниз. И это если спектакль – легкий: какой-нибудь старинный. Без рельсов на полу, сложных светильников, металлических конструкций и прочей такой хрени. Петрович одновременно и любил современные постановки – интересно собирать-разбирать все эти штуковины, и терпеть не мог – одуреть можно. До реконструкции – вообще было убиться: механика была старой. Как при царе Горохе. Нет, серьезно. Лифт под сценой возил еще Плисецкую. А к тросам для полетов над сценой цепляли, наверное, еще Кшесинскую. Выступала Кшесинская в Москве? Наверное. В таком-то театре!

Реконструкция заняла несколько лет. Театр закопался вниз на семь этажей, и там уж, в новом брюхе, разместили начинку – пальчики оближешь. Работали так долго, что у технического народа перестал сворачиваться в узел язык, когда выговаривали название голландской инженерной фирмы, которая все это монтировала. Петрович мог его сказать, хоть среди ночи разбуди: Ундерхунсереумте бэвэ. Так-то. На минус седьмом вообще хоть «Матрицу» снимай. Генераторы. Металл, силовые машины, кабели, шланги, трубы, электроника. Сиди себе наверху – только на кнопки нажимай и в экран смотри. И ребята очень изменились. Точно. Раньше – работяги работягами, в буфете народ в очереди отшатывался: боялись испачкаться – обидно даже. А теперь вон, на работу голову моют. Посмотреть приятно. И козлиным потом ни от кого больше не пахнет. Можно подумать, айти-отдел крупной корпорации, а не монтировочная. Да так ведь и есть: корпорация «Театр».

– Еба… – произнес Миха, глядя в экран. Петровичу не понравилось:

– Отставить матерки, – пресек он добродушно, но отчетливо.

Миха затрещал по клавишам. Петрович забеспокоился. Поднялся, подошел. Заглянул. Не задымление, слава богу. Этот кошмар не раз будил Петровича по ночам: пожар в театре. Столько агрегатов! Да, система охлаждения и аварийного тушения на минус седьмом тоже есть. Но все минусовые этажи без окон. Хорошие лампы дают почти дневной свет, вытяжки и кондеи гоняют воздух, но все равно – войдешь, и начинает щекотать чувство, будто попал во внутренность горы, и что это не портнихи, рабочие, бутафоры шныряют по коридорам, а гномы и тролли.

– Какая-то лажа на минус седьмом, – пробормотал Миха.

Петрович не то что не любил минус седьмой, безлюдный и нелюдимый, там внутренности театра были как-то совсем уж неприкрыто обнажены (кишечник труб, печень генератора), но всегда старался смыться оттуда побыстрее. Тем не менее он – капитан. Что делает капитан? Правильно, покидает судно последним, а неприятности встречает первым.

– Спущусь на минус седьмой, – успокоил Петрович. – Гляну.

У лифта раскланялся, посторонился: как корабль под парусами, плыла мимо Вероника. Приветливо улыбнулась. «Настоящая русская красота», – одобрительно подумал Петрович. Нет в ней этой обычной балетной дохлости, обсосанности. Царь-девица.

– Вероника, ты на спектакль останешься? – хотелось задержать, чтобы полюбоваться. На фига притащили сюда эту Белову? Вот же – наша, московская красота. Что еще надо? Балет – искусство красивых баб.

Та любезно позволила собой любоваться. Остановилась.

– Может. Не знаю, – пожала изящным плечиком. – У меня грипп. А вы это куда? – показала подбородком на его сумку с инструментами.

– На минус седьмой.

– Далековато, – улыбнулась она. – Все в порядке?

– Да лабуда. Призрак оперы.

– Ой, – распахнула она глаза в игривом ужасе.

– Наша служба и опасна, и трудна, – расплылся Петрович. «Вот есть же красивые бабы, а?» Вероника поплыла дальше. Лифт бесшумно раздвинул стальные двери. Петрович вошел.

Дав лифту четыре секунды («И – раз, и – два, и – три, и – четыре», – мысленно сосчитала она), чтобы закрыть двери, отчалить, Вероника рванула бегом.

Женский туалет. Быстро глянула в кабинки. Никого. Да даже если и кто, так что? «Извините, бросаю, но – не удержалась». И улыбнуться… Она вскочила ногами на унитаз. Держась одной рукой за стенку, другой, трясущейся, выловила из сумки пачку сигарет, выхватила одну губами. Сердце колотилось. Щелкнула зажигалкой. Сигарета плясала. Сжала зубами. Раскурила. Надула щеки, наполнив дымом рот. И выпустила прямо в красный глазок пожарного датчика.

Не получилось? – испугалась она.

И чуть не слетела с унитаза, когда воздух раскололся от пронзительного воя пожарной сирены.

3

– Людка, – удивленный голос за спиной.

Люда так же естественно, как будто это был ее чемодан, опустила крышку. Обернулась. Катя из миманса. «Зараза», работа не бей лежачего, вот и шляется по театру.

– Это разве не Вероникин чемодан?

Люда понадеялась, что не вздрогнула. А и если? От неожиданности!

– Да, – ее нервный смешок (понадеялась Люда) вполне сошел за смешок от натуги: – Точно. Вот же бирка с именем. А я и не увидела.

Она воткнула незапертый чемодан в общий ряд:

– Эти новые чемоданы все на одно лицо. В аэропорту так с ленты три чужих снимешь, пока свой вылезет.

– Да уж. Я на свой ленточку завязывала на ручке. Но теперь все такие умные.

Катьке явно хотелось поболтать. Она ждала, когда Люда выудит свой собственный. Проблема была в том, что Людин чемодан благополучно прибыл из Лондона вместе с хозяйкой и давно сидел дома. А не здесь, с отставшими от рейса.

Люда захихикала, как будто Катя бог весть как сострила. «Как бы ее сбагрить».

Обе втянули голову в плечи, когда завыла сирена.

– Ой, – всполошилась Катя. – Горим! Бежим! – потащила она Люду из гримуборной.

Проклятый чемодан: Люда сердцем чувствовала издалека его недобрую тяжесть. Незапертый бросать было нельзя. Незапертый это почти разоблачение. Она дернулась.

– Да не туда! – заверещала Катя, крепко перехватила Люду за локоть: – В лифты нельзя, когда пожар!

– Ой, – взвизгнула Люда. Разжала, отбросила цепкую руку: – Я ключи от квартиры в гримерке оставила. И телефон! (только бы он не зазвонил сейчас из кармана).

Выволочки за нарушение процедуры эвакуации Катя боялась больше, чем самого пожара. Миманс – это не кордебалет. Учиться не надо. Ходи себе в костюме и гриме и руками води. Любой может. Дадут пинка – вылетишь, никто о тебе и не заплачет. Недолго будет стыть вакансия. Пол-Москвы желающих набежит.

– Ну, я ждать не могу!

И Катя припустила к лестнице.

4

Сирена пробивала череп. «Отставить матерки», – приказал себе Петрович. Нажал кнопку «стоп». Потом на две глядящие друг от друга стрелки. Совершив экстренную остановку лифта, согласно противопожарной инструкции, покинул лифт на первом же возможном этаже. И влился в стадо, валившее вниз по лестнице.

5

Люда развернулась и ринулась обратно в грим-уборную.

От воя сирены она с трудом соображала. Не таясь, торопливо заперла злополучный чемодан. Натянув рукав шерстяной тренировочной кофточки, обтерла крышку и замок. Мало ли: отпечатки.

Нервная дрожь еще не улеглась, как будто тело не поспевало за волей хозяйки. Но сама Люда уже пришла в себя. К ней вернулась осторожность. Осторожность крысы. Прежде чем выйти из грим-уборной, она осторожно приоткрыла дверь – проверить коридор. И кстати! Люда припала к щели. Вероника стояла у лифта, давила пальцем кнопку вызова, нетерпеливо глядела на лампочки, мялась: скорее, скорее. Сирена ее, похоже, нимало не беспокоила. Как и пожарная безопасность. Двери лифта раскрылись. Вероника вошла, развернулась лицом в коридор. Люда еще больше прикрыла дверь. Совсем узкая щелка. Но и через нее видела, как палец Вероники нажал кнопку в самом низу панели. Двери лифта закрылись. Люда пулей рванула по пустому коридору туда, откуда ближе всего доносился плеск голосов и гулкий топот множества ног: к лестнице. Но тут сирена смолкла.

6

Аким повесил трубку внутренней связи обратно на стену. Обернулся к труппе.

– Ложная тревога. Пожарные только что уехали.

Зря только носились по лестницам.

– Возгорания не нашли.

Хорошо хоть не пришлось пастись снаружи – остывать. Над головами порхнули смешки. Все хорошо, что хорошо кончается.

– …И теперь, Даша, это твой новый дом, – закончил Аким речь, прерванную звонком. В голосе его снова бряцал официоз. Аким оставил сцену и стал директором балета всего три года назад. Уже научился пугать начальственными вибрациями голоса мелкую кордебалетную сошку. Но ненужные кудри балетного принца еще не состриг, они спадали сзади на воротник делового костюма. Вещал он, глядя поверх голов. Аким не любил смотреть в глаза. Посмотришь – найдут слабину. Слабость он себе позволить не мог. Не теперь.

– Мы – твоя новая творческая семья. Во всем поддержим. Всегда поможем. Чтобы твое искусство в Москве достигло новых высот и радовало зрителей. Удачи тебе, Даша!

В зале было много света и воздуха. Огромные окна. Палка, отполированная прикосновениями сотен, тысяч рук, в два ряда тянулась вдоль трех стен. Покрытый черным линолеумом пол покато сбегал к четвертой – зеркальной. Она показывала всех: все кивали, все что-то говорили, порхали улыбки.

Балетные классы похожи в любой точке мира: три стены с палкой, одна с зеркалом. Черный линолеум на полу. И танцовщики тоже похожи. Даше на миг показалось, что никуда она не уехала. Что это не Москва. А Питер.

Все одеты неуловимо одинаково, хотя и каждый на свой лад. Лайкровый купальник, трико, гетры, шерстяные узкие кофточки, охватывающие талию крест-накрест, или просторные коконы-толстовки. Гладко зализаны головы. Лица без грима кажутся очень юными. Но кто в балете смотрит на лица? Всегда первым делом смотрят на ноги. На всех девчонках – розовые атласные туфли. На одних поновее, почище, на других замызганные. У всех предварительно разбитые, размятые, обшитые суровой ниткой вкруг по пятачку, чтобы лучше сцеплялся с полом пуант. У кордебалета – дешевые, из собственных мастерских театра. У балерин – дорогие английские, по индивидуальным колодкам. Приветствовать ее собралась вся труппа. Даша еле успевала поворачиваться, кивать, улыбаться.

Улыбку проще всего было нести, как приколотую брошь. Но не следовало. Хотя бы раз в несколько секунд Даша ее сбрасывала. И снова улыбалась. Показывала, что улыбка сейчас – ее собственная. А не та профессиональная, которую им всем на сцене полагалось цеплять на лицо, чтобы на нем не проступило что-нибудь другое, неподходящее – гримасы напряжения, натуги, волнения на подходе к трудному па, досады за сорвавшийся трюк – в общем, все то, на чем фотографы так любят подлавливать спортсменов: наморщенный лоб, надутые щеки, вытаращенные глаза, оскаленные зубы. Оскаленные зубы и зубы, оскаленные в улыбке, – это не одно и то же. Балет должен выглядеть так, будто он не стоит никаких усилий.

Даша сейчас старалась выглядеть так, будто все это здесь и сейчас ей также ничего не стоит.

Они тоже старались. Она заметила, оценила. По крайней мере, старались. Улыбались. Нежно пели: «поздравляем» и «добро пожаловать». А глаза внимательные. Изучающие. Не придумывай, одернула Даша себя: это ничего «такого» не значит. Конечно, они присматриваются. Одно дело – выступать с ними как приглашенная балерина. Гостья. Другое дело – приехать, чтобы остаться. Быть отныне одной из них. Все всегда присматриваются к новеньким. Но в общем, они ей рады.

Они должны быть рады. Гастроли в Лондоне собрали несколько миллионов фунтов. И контракт для московского балета на следующие пять лет. Такой, который означал, что питерскому театру-сопернику в Лондоне на ближайшие пять лет места нет.

Они должны быть рады. Все до отвала нащелкали себе в телефоны Бэкхемов, которые пришли за кулисы – познакомится с ней. Дождались своей очереди: она обняла Дашу за талию с одной стороны, ее сильно татуированный муж – с другой. Удар вспышки. Всю неделю Даша натыкалась на это фото, проходя мимо газетного киоска: обложки кричали о триумфе русского балета.

Еще за кулисы пришел какой-то мужик, с крючковатым носом и огромными мешками под злыми умными глазами, – кто-то из политики. И очень много телохранителей. Он фотографироваться не стал, но взял автограф на мятой программке.

Московский балет в Лондоне видели более или менее каждый год, и более или менее с теми же самыми балетами – «Лебединым озером», «Дон Кихотом», «Баядеркой». Но с такой балериной – впервые. Кричали о новой Улановой. О новой Плисецкой. О новой Маликовой. Дашу это раздражало. Кретины. Как можно одновременно походить и на Уланову, и на Плисецкую, и на Маликову? – как будто разом на Толстого, Достоевского и Чехова: бред. Но после первой недели бред иссяк – все выучили имя новой русской суперзвезды: BELOVA. Оно ехало мимо Даши на бортах даблдекеров. Оно мерцало с табло на площади Пиккадилли – а затем экраны переключались на ее длинные руки, делающие движения из «Лебединого озера».

Не волны, как у Плисецкой. Даше это всегда казалось слишком московским, слишком наивным: раз лебедь, то тут же и волны, пфф! Не округлые, сдержанные, даже застенчивые, очень русские движения Улановой. Не экспрессивные нервные – как у Маликовой. А острые, длинные и легкие, с серебристым отливом. Ее собственные. Неповторимые и узнаваемые, как почерк.

«Поздравляем», «добро пожаловать», «будьте как дома».

«…Но не забывайте, что вы в гостях», – мысленно закончила Даша. Сбросить улыбку, кивнуть, снова нацепить.

Что подумали они все, когда им объявили, что питерская балерина после гастролей перешла в московский театр? Что бы ни подумали, они это уже проглотили.

И теперь, на первой репетиции Даши в Москве дружно изображали гостеприимную радость.

Да ну. Конечно, они ей рады. Все после лондонского триумфа получили жирные премии – поверх обычных гастрольных гонораров и президентского гранта. Все, включая миманс. Миманс и кордебалет уж точно работают за деньги, а не за любовь к искусству.

Они должны быть ей рады. Даша еле успевала всем кивать, всем улыбаться.

7

Люда сперва перешла на рысцу, потом припустила во всю прыть – коридор был пуст, значит, все уже там. Значит, она очень-очень опаздывает. Вечно она опаздывает. Нельзя привлекать к себе внимание опозданием именно сейчас.

Коридоры в закулисной части были низкими, без окон, в белесом свете галогеновых ламп. Так пусто, что слышно было, как лампы гудят. Ей показалось, что… Люда схватилась за угол, чтобы удержать равновесие, заставила себя остановиться, вернуться, заглянуть за угол.

Да, не показалось. Мужик в сером костюме озадаченно топтался на перекрестке двух коридоров и лестницы, заглядывал, пытаясь понять, куда она ведет. И туда ли ему надо.

– Вам куда? – окликнула Люда.

Борис вздрогнул. Он не слышал ее легкий бег:

– К директору балета. Простите, я заблудился. На каком я этаже?

– На плюс третьем.

Люда объяснила, как пройти к кабинету Акима.

– Но он сейчас в большом репзале, – уточнила. – Вам туда, может?

Тот покачал головой:

– Вряд ли. А что, есть и минус третий? – полюбопытствовал с улыбкой Борис.

Она глянула на него внимательнее: клеит, что ли?

Борис поправился:

– Этаж.

– После реконструкции есть все. И минус третий, и минус четвертый, и минус седьмой.

Люда объясняла – и сканировала: костюм приличный, мужику за полтос – чей-нибудь папик. Чей? Или, наоборот, в поиске? Сделала вывод, что нет – занят. Есть что-то такое в глазах. Как у собаки на поводке. Люда потеряла интерес.

– Минус седьмой? – удивился папик.

На прощание – снова набирая скорость – Люда ему пообещала:

– …Но если потеряетесь на минус седьмом, ваш труп найдут только при следующей реконструкции.

8

А Марина не бежала. Вот еще. Больно надо. Посмотрим, надолго ли ее хватит. Выскочка. С Волочковой, вон, тоже в свое время все носились. Хотя видно ведь было – пшик, пустышка. А все: А! О! И где теперь эта Волочкова? Только в инстаграме: не знает, как пошире раздвинуть ноги, чтобы обратить на себя внимание. А ноги-то – уже старые. В балете время летит быстрее, чем за стенами театра. Сорок лет? На свалку.

В коридоре за сценой пресс-секретарь в узкой юбке вешала порцию свежих ксероксов на доску «Пресса о балете». Со всех жирно улыбалась она. Со всех. Ну ничего. Это пройдет. Скоро взошла – так же скоро сдуется.

Вот Марина – Марина работать умеет! Балет это труд. Это работоспособность и выносливость. Это сила, дисциплина, точность. Следить за дыханием. Контролировать мышцы. Зачем выдумывать всякий бред про талант?

Когда секретарь поцокала каблуками прочь, Марина послушала их звук – звук затихающих выстрелов. Подошла к доске.

Ксерокс превратил фотографии Беловой в белый силуэт на черном фоне.

Марина изучила.

Рослая швабра, Белова эта. Нога небось сорокового размера. Уродство. И прыжка нет. Неужели они все не видят, что у Беловой элементарно нет прыжка?

Ничего, еще прозреют. Вот она тогда посмеется.

Марина достала из сумки с туфлями ручку. Нарисовала Беловой синие рога, и для симметрии – синие вампирские клыки.

Обернулась, не видел ли кто. Но коридор был все так же пуст.

Марина усмехнулась. Конечно. Все в большом зале. Лижут ее перед сегодняшним спектаклем.

О, ну удачи. Одно дело – толкаться на сцене лондонского Королевского театра или там у себя в Питере. Там она, может, и сумела пустить всем пыль в глаза.

А здесь – Москва. Сцена огромная. Широкая, глубокая.

Такой сцене нужны размах, скорость. Пушечная сила прыжка… Прыжок Беловой? Ха-ха. В вариации Феи – три жете, чтобы полностью перекрыть эту сцену по диагонали. От одного угла кулис до другого. Только три прыжка. Да она дотянет только до середины сцены, спорим? В лучшем случае.

Надо будет все же заглянуть одним глазком на ее репетицию. Как там дела.

Как Белова будет выкручиваться.

Наверняка, поменяет хореографию в своей вариации. Ей придется убрать эти три жете. Вот тогда-то ее и взгреют. «Фею горы» поставил Маэстро. Балеты Маэстро в Москве – священны.

Все дутое лопается. Рано или поздно. Лучше рано. Марина дала Беловой два года. Максимум. Ей самой к тому времени будет двадцать шесть. Всего двадцать шесть! Еще ничего не поздно.

9

Люда в самом деле опоздала. Кордебалет, у которого была выписана репетиция в другом зале, уже утекал через дверь. Люда толкнулась пару раз против течения. Надо подойти к этой Беловой, поздравить, сказать что-то приятное или что там еще. Никогда не знаешь. Может, потом замолвит словечко – и Люду на гастролях в Японии, стране самых жирных суточных, поставят на местечко получше, в первую линию. А может, даже и в восьмерку. Лишние деньги? Да что вы! – деньги никогда не лишние, по крайней мере, ей.

Кордебалет все шел и шел.

Надо идти с ними. Еще не хватало опоздать теперь на собственную репетицию. В расписании стоит, что ведет Вера Марковна, эта – сволочь: Акиму настучит.

Но дорога ложка к обеду. Правильно говорят. Надо пробиться к Беловой. Сказать что-нибудь милое. Произвести первое впечатление.

Люда посторонилась, пропуская выходящих.

– Людка, ты как? – идешь?

– Людка, а ты?

– Я сейчас, сейчас.

Нырнуть внутрь все не удавалось. Большой у нас кордебалет все-таки, подумала Люда не без гордости. Дождалась, когда поток обмелеет. Следом выступала знать – они и здесь соблюдали очередность согласно официальной иерархии: солисты и солистки, первые солисты, затем ведущие солисты. Поприветствовать новую балерину согнали всех.

Последними выходили балерины. Дамы, как всегда, впереди, за ними парни – премьеры. И тех и других в театре было по восемь. Восемь пар. Теперь балерин девять. А мальчиков – по-прежнему восемь. Белова переехала без партнера. Одна лишняя, как в детской игре, когда все под музыку идут вокруг стульев, а стульев на один меньше, чем участников, и надо первым занять место. Только здесь все еще хуже. Парней вообще-то семь, потому что Славик только числится. Вот Маринка теперь зубами щелкает: она же думала, что Славика надежно себе прихватила. Славик рослый, но не тот тип, что называется «летающий шкаф». Мужественность в нем сочеталась с изящной формой рук, ног, манер. Марина рядом с ним и сама смотрелась благороднее, а не как она обычно: избу на скаку остановит. В паре со Славиком ей можно было даже претендовать на «Лебединое озеро». И тут такой облом.

Фотка Славика все еще висела на сайте театра в категории «Премьеры», он даже ходил на утренний класс и даже что-то пробовал репетировать, проверяя, как восстановился после травмы. Но говорили, уже не восстановится никогда. Не физически – морально. Разрыв ахилла. Ахиллово сухожилие в пятке отвечает за толчок от пола и приземление после прыжка. Разрыв ахилла – мерзкая штука: после него потом всю оставшуюся жизнь ступаешь на ногу осторожно. Для мужика – конец карьеры: мужики в балете должны прыгать. Ударные прыжки – главная конфетка для публики. Бедный Славик. А красавчик. Жалко. Вон он там, маячит тоже.

Люда увидела, как Вероника, повернувшись к Беловой спиной, закатила на миг глаза, приоткрыла губы, изображая облегчение после рвоты. На миг. Лицо ее уже было обычным, милым, как будто Люде померещилось. Интересно, а кого Беловой выписали сегодня партнером?

Самой-то Люде ни жарко, ни холодно. Просто интересно. Всегда лучше знать как можно больше. Обо всех. Это Веронике можно делать рожу, какую хочет: ведущая балерина. Люде нельзя. Она в театре должна знать все. Никогда не знаешь, когда и как могут пригодиться сведения!

Люда вытянула шею.

В зал, обдав Люду затхловатыми духами и глядя себе под ноги, проскользнула репетитор солистов Липатова. По виду она напоминала ссохшуюся, сморщенную девочку. Даже проказливую челочку сохранила с тех времен, когда советская Москва бешено аплодировала своей любимице. Никто в публике, в театре ее и по фамилии не называл – только Лилечка. Сейчас, на пенсии, она проходила свои когда-то коронные роли с молодыми балеринами. Как тренер при спортсменах. Всегда подскажет («головку повыше»), поправит («ручку сюда»), похвалит.

Липатова села на низкую скамейку у самого зеркала, обернувшись на отражение, поправила челку, потом заложила изящную ножку за ножку – и принялась разглядывать свою лакированную туфельку с каблуком «кошачья лапка». Медовым голоском прошептала:

– С дуэта начнем. Поддержки проверим.

На Белову она не смотрела. Это Люда засекла.

Концертмейстер за роялем тут же напустила на себя рабочий вид. Выдернула из-под задницы завернувшийся подол. Зашуршала нотами, отыскивая дуэт.

Потянулись к выходу и премьеры. Как? – удивилась Люда. Ведь дуэт?

Белова, видимо, тоже удивилась. Настолько, что это отразилось у нее на лице: она, как собачка, смотрела на каждого. «Вот дура», – пожалела ее Люда.

Джентльмены сочувственно кивали, у каждого было, что сказать:

– Даш, прости, именно сегодня не могу – иду больничный брать: ребенок заболел, жена позвонила, домой срочно ехать надо. (Ответ сочувственный.)

– У меня уже выписана репетиция в другом зале. (Пожатие плечами.)

– Все вопросы к тому, кто расписание такое составил. (Ответ надменный.)

– Нет, точно не я. Меня сегодня на спектакль не вызывали. (Ответ безразличный.)

Остальные не стали ломать голову, не сказали ничего – просто вышли.

Белова осталась одна. Растерянно оглянулась. На Липатову – но та сидела изящной кисой: глядела в пространство перед собой пустым лунным взглядом. Потом на концертмейстера – та стала пунцовой.

На пюпитре – дуэт. Спектакль – сегодня вечером. Впервые Белова танцует в Москве. А партнера нет.

Люда тут же юркнула за дверь. В такой момент лучше вообще не показываться на глаза. И не показывать, что ты – видела. Никто не любит, когда кто-то видит их позор.

Люда припустила по коридору и вскоре нагнала остальных. В зал она вошла в общем табунке, и Вера Марковна заверещала:

– Кто там последний идет? В лифте родилась и выросла, что ли? Дверей никогда не видела? Дверь закрой!

Люда встала на свое место в четвертой линии.

10

Даша понимала: соображать и действовать надо быстро. Здесь и сейчас. От этого «сейчас» решится, как у нее будет «здесь». Но мысли скакали и путались. Хотелось плакать. Она умела не плакать.

В дверь просунулась голова:

– Лилечка! Вас просят в режиссерское управление. Сейчас.

– У нас же…

«…сейчас репетиция», – хотела сказать Даша. Но по тому, как быстро сорвалась со скамейки-жердочки Липатова, очаровательно улыбаясь, Даша поняла, что лучше заткнуться.

В зале стало совсем звонко и пусто.

Концертмейстер, положив руки на колени, сидела прямо, смотрела с преданным ожиданием, как солистка перед дирижером. В глазах ее помимо воли искрилось: будет что рассказать в буфете.

«Я это кончу, – пообещала себе Даша. – Здесь и сейчас». Ей вообще-то было и в Питере неплохо. «А этого – мне не надо».

– Я на пять минут, – пообещала она концертмейстеру. Та кивнула. А когда убедилась, что Даша вышла, убрала приветливое выражение с лица, вынула из стоявшей на полу сумочки киндл, чиркнула пальцем по экрану, поставила поверх нот и принялась читать с того места, где прервалась, когда в метро объявили остановку «Театральная».

11

Вероника сидела перед зеркалом. Оно правдиво говорило ей, что она прекрасна со всех сторон. Вид анфас. В одной створке – профиль справа, в другой – профиль слева. Важно видеть все, когда перед спектаклем накладывают грим. Все балерины подставляли лицо рукам гримерш. Переход от своего привычного лица к грубой и яркой театральной маске доставлял Веронике жутковатое удовольствие. С ударением на «удовольствие». Она приблизила лицо к отражению, подтерла пальцем упавшую с ресниц крупинку туши. Откинулась. Грим – это броня.

Некстати вспомнилась мама. Ее «страшненькая, бедняжка». И бабушкино в ответ: «Страшилище мое!» Бабушка думала, что получается ласково. На самом деле – ранило не меньше. Обе считали, что талант и труд все перетрут.

И с тех пор ненавидела вот это все: работай, трудись, бесконечные мамины «упражняйся!», «растягивайся», «сколько ты уже сидишь в шпагате? – еще!»

В балете лицо не должно быть ярким. Или красивым. Оно должно быть сценичным. То есть блеклым, но пропорциональным: чтобы легко поддаваться гриму. Как пустой лист. У Беловой такое. «Не дай бог», – подумала Вероника: куда с такой рожей в жизни? Детей пугать. Нет, серьезно. Вот к ней чужие малыши всегда простодушно тянулись: считали тетю «принцессой».

Вероника понимала, как ей повезло.

Брехня, когда говорят, что красавицам трудно. Это придумали уродки себе в утешение. Красота – это радость. Красота – это счастье. Красота – это почти талант. Красота Вероники ни у кого не вызывала сомнений. Вероника была красива так, что понимали даже дети и оборачивались даже женщины.

Красота, конечно, тоже проходит. Как и балет. Но ведь балет пройдет еще раньше! Умело совмещая ботокс, филеры, пластику и ежедневный уход, размышляла перед зеркалом Вероника, можно и в сорок выглядеть на двадцать пять. А в балете сорок лет – край могилы: прощай, сцена, – здравствуй, пенсия.

Вероника не любила балет. Он был вроде мужика, который точно бросит тебя в свой срок. Любить такого бессмысленно – из него просто нужно успеть выжать побольше. И Вероника выжимала: из балета и из мужиков.

Но пока балет был с Вероникой ласков. Даже щедр. Роли, положение, зарплата. У нее охотно брали интервью бабские журналы. В интервью она говорила: «С одеждой, стилем у меня проблема: мне идет абсолютно все».

Из балета еще можно было выжать немало… если бы только не эта Белова!

Вероника расстегнула сумку, валявшуюся на полу, наклонилась под зеркало, открыла шкафчик, чтобы забрать диадему. Сердце екнуло.

Шкафчик был пуст.

Вероника набрала костюмершу Риту. Слушала свое бухающее сердце – и длинные гудки в трубке.

Сообразила: точно, сегодня же спектакль у Беловой – Рита готовит ей костюм. Вероникин костюм. Белова влетела в репертуар на ходу. В Лондоне. Пришлось влезать и в чужой костюм тоже. Белова изобразила питерскую скромницу – чужой так чужой: конечно, никаких проблем. И Веронике тоже пришлось в ответ изобразить паиньку: конечно, пусть берет – я только рада, что подошло.

Вот и довыпендривалась.

Рита ответила – хамским тоном, для чужих:

– Костюмерная. Ну?

– Риточка, не скажешь ли, где моя диадема?

Поняв, с кем говорит, Рита тотчас плюхнула в голос сиропа:

– Вероника, дорогая, ты что, в театре? А я думала, ты на больничном.

– Да, у меня грипп. Зашла в театр сумку забрать, – неохотно пояснила Вероника.

Рита все лила сироп:

– Ой, а я не знала. Да мне Аким сказал: ты на больничном, а этой… новой… диадема нужна на сегодняшний спектакль.

– Понятно, – выдавила Вероника.

Вот и доигралась. Идиотка.

– Ой, я, наверное, зря не стала с Акимом спорить? Надо было сказать ему, что не распаковали твои диадемы еще. Да? – засуетилась Рита.

Боится испортить отношения, угрюмо подумала Вероника. Мягко ответила:

– Нет-нет, ничего. Все правильно.

Вдруг ненатурально вышло? Добавила, начав из лучших побуждений – но все-таки не удержалась:

– Мне же не жалко… Если ее это украсит.

Рита с облегчением захихикала – сироп сменился ядом:

– Такую каланчу? Ой. Я этого не говорила. Выздоравливай, главное, поскорей! А то нам на это питерское чудо смотреть придется, пока не выздоровеешь. Мы по тебе уже скучаем!

Льстила ей Рита только отчасти: перевод балерины из Питера, вечного города-соперника, театра-соперника, задел местную гордость во всем театральном люде – портнихах, билетершах, рабочих сцены. Это Вероника знала. Это же Москва!

– Обещаю, – искренне сказала она.

12

Коридор совершенно не отличался от того, откуда она только что свернула.

«Я, наверное, здесь уже была, – подумала Даша. – Три минуты назад». Вот черт. Хоть отщипывай и бросай куски булочки. Если бы у нее была булочка.

Нет, отсюда вроде бы надо вверх по лестнице. А потом направо. Да, кажется, так.

Реконструкция изменила в театре многое, но только не паутину коридоров в старом здании.

Даша вернулась к лестнице.

Правильный она выбрала путь или нет, но кажется, повезло: она услышала голоса, искаженные гулкой акустикой лестничного пролета. Кто-то стоял на площадке. Ура. Можно спросить дорогу, обрадовалась она. Даша, поднимаясь, увидела их первой. Антон, Игорь и Сергей, этих-то она знала. Все трое – премьеры. Антон ей там, в зале сказал, что срочно едет домой – у него ребенок заболел. Игорь – что у него репетиция в другом зале. И вот – все здесь. Не с ребенком, не на репетиции. Можно сказать, только Сергей ей тогда и не наврал – потому что ничего не сказал: посмотрел мимо, как на пустое место.

Увидев ее, все трое смолкли. На лестнице шаркали шаги: к ним спешил еще один свидетель унижения – еще одна злорадная пара глаз. Что бы она сейчас ни сказала, будет выглядеть убого, подумала Даша.

– Привет, – безмятежно бросил Сергей. Двое других откликнулись добродушным эхом: привет.

Даша растерялась.

Если ты вырос в обычном дворе – а именно в таком вырос Борис, – это считываешь влет: кто хищник, а кто еда. Хищники были молодые, холеные, мускулистые. А эта – еда: высокая корявая девчонка. В любом дворе есть уродина, которую тюкают все.

Борис не завидовал юности. Хорошо, что ему почти шестьдесят. Хорошо, что у него юности больше не будет.

Но все же взгляд его задержался на парнях: мощные плечи, мускулистые голые руки, выпуклые грудные клетки. Успел заметить обтянутые трико узкие бедра, крепкие задницы. Его это уязвило. «Мясо», – поспешил с отвращением подумать Борис. А потом на себя: «Глупо».

Дело не в том, что ему почти шестьдесят, и эта лестница, наверное, не кончится никогда, а им чуть за двадцать и они – такие. Таким – он и в двадцать не был. Вот что его задело. Глупо, да. Но все-таки задело.

Девчонка вскинула на него взгляд.

Борис отвел свой, прошел мимо, оставив всех четверых позади, на площадке. Здесь своя жизнь. В нее не вмешиваешься, как не вмешиваешься в жизнь саванны, проезжая на джипе. Гиены рвут слонят. А львы антилоп. Жалко. Но такова жизнь. Чужая жизнь.

Он услышал, как страшненькая девица спросила:

– К директору балета как пройти?

Борис все-таки остановился. Обернулся. Трое парней стояли, сложив руки на груди крест-накрест. В глазах злорадная тревога: о, так она собирается ябедничать директору балета?

– Я знаю, – пробормотала им девчонка. – Просто не помню.

– Дорогая, ну вспоминай! – весело поддел один.

– Карту купи, – добродушно посоветовал второй.

– Тут тебе не Питер, – ласково заключил третий. – Это Москва. Тут все большое.

Когда ему было – ну не двадцать, нет, а сколько? Десять? В десять Борис сам был едой. Как эта вот.

Но все меняется. Все. Где теперь те сильные наглые гопники, которые во дворе поднимали его, первоклашку за ноги вниз головой? Ответ знает государственная статистика: мужчины в русской провинции не живут дольше шестидесяти, умирают – от алкоголя.

А он в шестьдесят – миллионер и глава компании. И не говорите, что это ничего не меняет. Что еда – это пожизненно. Меняется все. Даже прошлое.

Борис окликнул ее с лестницы:

– Вам к директору балета?

Она обернулась.

– Да.

Тащить ее с собой не хотелось. Не стоит вмешиваться в жизнь саванны слишком сильно. Борис ограничился тем, что объяснил, как пройти.

– Спасибо.

Он посторонился. Она из вежливости обошла его на лестнице медленно – а потом припустила вверх, цепляясь мускулистой рукой за перила, перескакивая через две ступеньки длинными худыми ногами.

13

Аким всегда смотрел человеку в лоб, а не в глаза. Иначе с артистами никак. Особенно с артистками. Давят, пока не найдут и продавят слабину. А потом на шею сядут и ножки в рот положат.

Им все кажется, что он один из них. Зря!

Он больше не один из них. Он – босс.

Немного поганая, конечно, должность: директор балета. Вроде директор, но все же не совсем настоящий. Но для них он – босс.

На пенсию ради этого пришлось уйти раньше срока. В тридцать шесть. Но Аким не жалел. От мысли о пенсии у него сжимался желудок. «Принц на пенсии», – провожали шепотком таких: порывистых сухоньких старичков с пегими кудрями – рыщущих, заискивающих и тут же бьющих фанаберией, как копытом («я – народный артист!»), никчемных, ненужных.

И нет у него слабостей. Больше нет.

Он выучил английский, слушая диски в московских пробках. И бабы – больше никаких баб: Татьяна знает, что теперь он ей безупречно верен. Что можно солисту, то нельзя директору балета. Никаких глазок, улыбок, шуточек, цапанья за коленку, не говоря о большем – ночи в номере на гастролях, эх! Ни-ни. Коготок увяз – всей птичке пропасть. А пропадать Аким не хотел.

Даша напрасно пыталась попасть глазами ему в глаза.

С ее ростом Акиму пришлось чуть ли не задирать голову – чтобы все-таки смотреть поверх нее.

Ну и балерины пошли, негодовал он. Баскетбольная команда. Это все с французов началось, с Гиллем. У нас таких дылд раньше из хореографического училища отчисляли. Чтобы смогла закончить обычную среднюю школу и получить другую профессию. Зачем зря учить? – она же встанет на пуанты и окажется выше любого парня.

Аким-танцовщик таких балерин терпеть не мог. Да ее поднимать – надорвешься.

Но Аким-директор заставил себя полюбить и Белову. Публике нравится. Критики верещат от счастья. Гастрольный план забит под завязку. Деньги, деньги, деньги. Если завтра его вышибут из этого театра… Тьфу-тьфу-тьфу, конечно. Допустим, не завтра, а через пару лет, и не вышибут, а подсидят, – в жизни ведь случается всякое! Из театра уходят – все. Никто не сидит в кресле пожизненно. Так вот, когда такое случится с ним, к этому моменту его CV будет выглядеть так, что он станет желанным кандидатом на кресло в любом европейском театре.

Английский он уже выучил.

А пока – со всеми построже. Особенно с этой. Пока она еще не обросла здесь знакомствами, сразу поставить на место.

Но говорить – мягко.

– Даша, у меня сейчас встреча. С новым председателем Попечительского совета.

Она посмотрела ему за спину. Все режиссерское управление в сборе. И даже фотограф театральной многотиражки «Наш театр» Миша, с хомутом камеры на шее.

– Давай это подробно и спокойно обсудим. После встречи.

Он нажал на слова «спокойно» и «после». И даже посмотрел ей в глаза, думая при этом про нового председателя: «Где ж этого козла носит?»

– Посиди в буфете пока, я здесь закончу и сразу к тебе спущусь. Мы это все немедленно уладим. Не волнуйся, спектакль ты знаешь. Мальчики тоже все знают свою партию. Просто поддержки проверите – а на это время есть.

– Дело не в поддержках.

«Я возвращаюсь в Питер», – вот в чем. Но сказать не успела.

– Ясно же, что тут какое-то недоразумение.

– Я…

– Ты их не так поняла.

«Ладно. Я уезжаю. Не хочу даже вникать», – сразу успокоилась Даша.

«Вроде успокоилась, – остался доволен собой Аким. Уф. – С бабами всегда так трудно», – пожалел он себя.

Непринужденно потеснил Дашу к выходу.

– Хорошо, – кивнула она: – После.

Подумала: «Позвоню пока в Питер». С кем сперва поговорить? С худруком? С директором театра? Или с директором балета? Они, конечно, немного обижены, из-за Лондона. Но сумеют сделать вид, что нет. Ведь она возвращается, разве не это – главное?

– Хорошо, – повторила.

– Вот и славно, – обрадовался легкой победе Аким. И оба чуть не получили по лбу дверью. Запыхавшийся дядька в сером костюме ввалился между ними.

Аким фальшиво просиял:

– А, вот вы где!

Борис извинился за опоздание.

– Простите, пробки.

Все тут же захлопали. Фотограф Миша поднял камеру. Аким интимно подхватил Бориса под руку. Их окатила вспышка. У Бориса перед глазами поплыли синие червячки. Даша двинулась к двери.

– Даша, погоди, – приподнято окликнул Аким. Схватил ее за руку, подтянул обратно.

– Знакомьтесь, пожалуйста. Борис Анатольевич Скворцов, наш новый, но уже очень нам дорогой председатель Попечительского совета. По совместительству – глава «Росалмаза». Алмазы России, так сказать, сокровищам русского балета.

Он услужливо отряхнул Борису рукав. Хохотнул:

– Где только вы пыль у нас нашли?

И показал:

– А это та самая Даша.

Борис смутился. Даша почувствовала камень под диафрагмой. Тошное ощущение, что тебя поволокло совсем не туда, куда ты собралась.

А мужик в сером костюме заговорил. И все говорил, говорил. Речь, видно, приготовил заранее. Даша не слушала. Думала, как позвонит своим в Питер. Что скажет.

Мужик в костюме умолк. Все захлопали. Он больше ничего не сказал. Даша поняла, что закончил.

Он протягивал ей ключи.

«Не рада, что ли? – удивленно подумал Борис: странная. Да, после Питера Москва ей, наверное, кажется диким местом. Мне тоже так казалось, весь первый год, если не больше».

Он приветливо улыбнулся:

– Знаю, что в Питере у вас был вид из окна получше, но мы постарались не ударить в грязь лицом.

Даша хотела возразить. Он очень ошибается: не был, а скоро снова будет.

– Даша, ну ты подвинься ближе, подвинься, – замахал ладонью фотограф Миша. – А вы – ключи поднимите повыше. Только лицо себе ими не закрывайте.

Белова протягивать за ключами руку не спешила. «Не понимает?» – подумал Борис: квартиру ей не сняли, а купили, насовсем.

А Даша думала, кому сначала позвонить. Авдееву? Или Кикину? Авдеев самый главный. Но он дирижер. А Кикин – не главный, но он директор балета. С кого начать?

– …Зато этот вид – полностью ваш, – улыбнулся Борис. – Это ваш дом, не общежитие. Вот видите, я про вас читал в Интернете.

Лицо у нее окаменело.

М-да, понял свой промах Борис. «Нет, это добавлять не стоило. Вышло типа богатенькие московские буратино башляют питерской золушке – у нас такое ненавидят». У нас – в Питере.

А Даша думала: «Позвоню сперва Авдееву. Он нормальный».

– Ближе, ну! – из-за камеры крикнул Миша. – Аким, встань тоже рядом, а? Для горизонтальной картинки. Режуправление, тоже. Встаньте вокруг. Полукругом!

Все засуетились, обходя друг друга, чтобы не столкнуться.

– Теснее! Не все влезают, – командовал Миша, сверяясь с видоискателем. – В центре: обнимитесь. Что вы, как неродные!

Борис положил ладонь на талию. Ужасно твердую и горячую под лайкрой. Совсем какую-то не женскую. Будто трогаешь дерево, а оно – теплое. От удивления обернулся на Белову. Сказал – но вышло с дурацкой игривостью:

– Здесь у вас друзья.

– Не вертимся, – предупредил Миша.

У нее даже веки не дрогнули. Улыбка сияла. Глаза как стеклянные таращились в сторону камеры. Борис вспомнил сцену на лестнице.

– Я знаю, как вам сейчас, – шепнул он, глядя перед собой.

Даша резко повернулась к нему – как будто с ней заговорила лошадь.

– Даша! – рявкнул фотограф. – Ты смазала!

Она тотчас отвела лицо.

– Я сам питерский, – прошептал Борис.

– Еще раз! Улыбаемся, – заклинал Миша. – Не мигаем.

Вспышка.

– Ну вот, – отпустил талию Аким. Группа распалась. Борис ощущал идиотскую ненужную тяжесть ключей в кулаке – куда их теперь? Положить директору балета на стол – сами потом разберутся?

Тут она и протянула руку. Тут они и встретились пальцами, потом глазами.

Борис отдал нагревшуюся железную связку. Опять бахнула вспышка – Миша подловил момент: «Квартира в центре! Все усрутся», – подумал он, воображая фотку на полосе и чувства артистов-читателей.

14

Борис плюхнулся на заднее сиденье рядом с Петром. Хватит на сегодня театра.

– В контору, – сказал водителю.

Бормотало радио.

Вид напряженный, отметил Петр. Борис стал рыться в карманах. Выловил телефон. Айфон, не гуглофон, которым Борис пользовался обычно. «Та-а-а-ак», – Петр делал вид, что его это нисколько не интересует: смотрел в окно. Машина вырулила на Охотный ряд.

Борис послушал, глаза подвигались вправо и влево. До Петра из-под уха Бориса донесся механический голос «Абонент не отвеча…». Борис отключил звонок.

– Все в порядке?

– Да-да.

И больше ни слова. В тишине, сквозь рокот мотора, стало слышно: «Востров… Востров».

– Сделай погромче, – велел Борис.

Водитель тронул рычаг громкости.

Новое расследование фонда по борьбе с коррупцией.

«Информация поставлена хорошо», – отметил Петр.

Борис вынул телефон – на этот раз из другого кармана, свой обычный. Тут же открыл сайт «Антикоррупции».

– Какого хера, – пробормотал он. Взвизгнул: – Какого хера!

– Так лучше, – ответил Петр, все так же любуясь Москвой в затемненное от чужих глаз окно.

– Ты офигел.

– Вот увидишь.

– Это не то, что попросил сделать Соколов…

– В сущности, то. Задача удалить? Задача выполнена. Востров теперь точно присядет. До свидания, как минимум, на пятеру. А через пять лет это все равно что навсегда. Ты же сам понимаешь.

– Я тебя не просил! – разозлился Борис.

– Просил. – И Петр быстро объяснил: – Еще в Питере. Когда на работу позвал. Разруливать, но в первую очередь – предупреждать неприятности. Твои собственные слова.

Борис клокотал. Но не возражал.

– Ты не соображаешь… – фыркнул он.

– До сих пор соображал.

– То есть?

– С тобой до сих пор – порядок.

На это возразить тоже было трудно. Борис выдержал паузу. Это он, надо признать, тоже умел. Помолчал, очевидно, взвесил за и против, – соображал Борис быстро. Кто соображал медленно, того в этом мире уже нет, без особых сожалений подумал Петр.

– Что, и грудью, как на Уитни Хьюстон, кинешься? – усмехнулся Борис.

– Посмотрим.

Зазвонил в руке телефон.

– Выключи уже это ебаное радио, – нетерпеливо дернулся на сиденье Борис. Тотчас голос в салоне стих.

Показал экран андроида Петру: звонит генерал Соколов. Борис сделал Петру гримасу: мол, твоя работа – доволен? Телефон вибрировал, будто от далекого гневного топанья генеральских сапожек.

Борис не ответил. Отключил звук. Убрал телефон.

Опять был только рокот мотора да приглушенный стеклами уличный шум.

Оба смотрели по разные стороны – каждый в свое окно.

Петр с удивлением отметил, что не думает ни о чем.

Борис шевельнулся. Опять стал рыться в кармане пальто. Опять вынул телефон. Но не андроид. Айфон. Петр виду не подал, что отметил.

Борис подержал телефон в руке. Раздумал. Убрал.

– Неприятности? – все же спросил Петр.

– Нет-нет, – поспешно ответил Борис. Откинулся на сиденье, как бы подчеркивая, что вновь расслаблен и спокоен. Лоб Бориса разгладился.

– Слушай, – снова заговорил Петр: – Момент неподходящий, понимаю.

И подвесил паузу.

– Ну? – буркнул Борис.

– Хочу попросить тебя об одолжении.

– Момент правда неподходящий, – согласился Борис. Помолчал. Поинтересовался тоном потеплее: – Что тебе нужно?

– Не мне, другану моему, еще по Питеру. Но в общем да, мне. Услуга за услугу.

– На работу устроить?

– Нет-нет. Он журналист. Едет в Конго какую-то хрень туристическую снимать. Водила на месте нужен. Могу я им дать из нашей службы безопасности? На всякий случай. Чтобы если что, не было проблем.

– Каких проблем? Это же Конго. Если во всем известные районы не соваться… Спокойная страна. Туристов до фига.

– Это одолжение, – повторил Петр. Мол: сам знаю, но…

– Хорошо, – быстро согласился Борис.

– Нужна твоя отмашка. Там же у нас частная военная компания, мне они не подчиняются, – напомнил Петр.

Борис не глядя выудил телефон. Петр опять отметил: а теперь снова андроид. Для чего же Борису тот второй – айфон? Для кого?

Борис сказал в трубку, не здороваясь:

– Степа. Сейчас я трубку передам одному человеку. Сделай, как он скажет.

И передал Петру.

Потом с хмурым видом забрал телефон.

– Надеюсь, ты и сейчас не ошибся, – и Петр понял, что он опять о Вострове, о Соколове.

15

Прапорщик полиции Кудинов ответил этой бедной мамаше как есть: «Работаем». Жалко ее. Конечно, жалко. Но что еще ответить? Никто в отделении хреном груши не околачивал. Все работали.

Привезли алкаша, подобранного на улице: предположительно, жертва ограбления. Долго регистрировали. Сука наблевал. Лужу убрали, а вонь до сих пор. Потом Кудинов принял сообщение: подозрительная сумка у скамейки на Тверском бульваре. Потом наряд выехал на сигнал: квартирная кража. Потом отмена сигнала: сумка исчезла сама собой. Центр Москвы – ничего не поделаешь. Кипит круглые сутки. Ночью даже больше, чем днем.

Так, теперь опять насчет этого пацана. Константин Смирнов, полтора года. Вот еб твою мать. Сами детей сбрасывают на нянек-соплячек или нянек-таджичек, которые по-русски ни в зуб ногой. А потом: полиция, помогите!.. И все-таки, когда в преступлении был замешан ребенок, Кудинову делалось жутко. Ко всему уже привык. Но это – все-таки жутко. Дети должны жить. Дети должны жить в безопасности. Мать – идиотка. Где сама была? На работе. На работе она была. Родила – так сиди дома!.. Ладно. Ребенок пропал с нянькой. У няньки раньше приводы в полицию были? Все обычно начинается с малости: мелкого хулиганства, мелкой кражи, дозы для себя. Не наказывают строго. А потом – похищение ребенка.

Его мнение: строже всего надо наказывать за мелочи. Прямо чтобы – бац.

Ладно… Так. Нянька эта. Ирина Капустина. Он поколотил по клавишам, поглядел, что высветилось на грязноватом, с липкой пылью в углах экране. Нет, с нянькой все чисто. По крайней мере, по файлам. С пропиской порядок: временная, но продлена в срок. Ранее Ирина Капустина в полиции никак зарегистрирована не была. Ни митингов, ни нарушения режима прописки, ни штрафов за вождение, ничего. Не шлюха, не наркоманка, не активистка, не сектантка.

Возраст: двадцать лет.

Ха-ха-ха. Извините, но все понятно. К хахалю поскакала. А малыша с собой потащила: мультики ему включили, телефон отрубили, а сами понятно что.

А что еще? В двадцать лет если, нормальное социальное окружение и ни одного привода. Надо послать Иванова с Багутдиновым. Мужик из «Леры» театр упоминал. Кудинов потянулся за телефоном. Но тот зазвонил быстрее, чем прапорщик снял трубку.

– Кудинов слушает.

– На Пушку ребят кинуть можешь? Кто там поблизости пасется?

Кудинов проверил:

– Багутдинов, Иванов.

– Хватит двоих. Какой-то козлина маячит с плакатом. Одиночный пикет. Позвонили, сообщили о непорядке сознательные граждане.

Кудинов шмякнул трубку. И вот на такое отвлекайся? Тут же ребенок пропал! А там им какой-то козлина с плакатиком важнее. Это нормально?

16

Охранники не бычились, отметила Света. Говорили с Олегом без отчества вежливо, тихо. И вообще, выглядели ничего себе. «Все-таки заведение культуры. Театр», – Света отвлеклась, разглядывала стеклянную будку, хромированную рогатку, рамку металлоискателя. Толкая металлические рога, мимо так и прыскали внутрь мужчины и женщины с черными футлярами разных размеров, фасонов – по раструбам и грушевидным утолщениям угадывалось, что внутри музыкальные инструменты. «Артисты», – с уважением глазела Света.

– А как-то это можно выяснить? – не отставал Олег без отчества. Четверо топтались здесь с ним, остальная группа волонтеров ждала указаний снаружи.

Охранники переглянулись. Видно было, искренне хотят помочь. Спустился администратор, тоже в костюме. Выслушал.

– А во сколько это было?

– Около трех.

Фотка в Инстаграме была выложена в 2.38.

Ответил охранник:

– Нет, с ребенком точно никто не входил.

– Они могли войти так, что вы не видели?

– Нет. Это же режимный объект. Вход только по пропускам. Тем более сегодня.

– То есть?

– Сегодня на спектакль ждут… членов правительства, – обтекаемо высказался он.

Мгновенная запинка расшифровывалась: сам президент.

– Охрана усилена.

– А через другую дверь? – предложил один из волонтеров.

– Только артистический подъезд в это время открыт.

Олег без отчества протянул ему визитку с номерами телефонов. Администратор, кажется, сам был огорчен, что не смог помочь.

– Мы можем на всякий случай дать оповещение по внутреннему радио, – осенило его. – Вдруг кто-то что-то видел.

Тон его говорил об обратном.

– Надеюсь, мальчик отыщется!

– Удачи! Удачи! – разом, но вразнобой прогудели оба охранника.

Олег без отчества поблагодарил всех троих.

У стен театра план пришлось пересмотреть.

– Так. Исходим из того, что в театр они не заходили. Не могли.

Все держали в руках карту: прилегающие улицы. Светились экраны планшетов и телефонов. Поиск следовало отводить радиусами от последней точки, где видели пропавшего. От театра.

– Ад, конечно, – бросил кто-то.

В смысле: вокруг сплошные магазины, кафе, дворы, переулки. И оживленные улицы, кишащие машинами, – самый центр Москвы.

– Фото мальчика есть у всех?

Нестройное общее «да» и «есть» в ответ вырвалось с облачками пара. Между колонн театра зажегся теплый мандариновый свет. По Охотному ряду в одну сторону тек, спотыкаясь, ряд белых огней, в другую – рубиновых: поток набирал плотность. Вечер в Москве официально начался.

– Света, глянь, обновления у няни в инсте или фейсбуке не появились?

– Нет.

– Телефон?

– По-прежнему голосовая почта.

– Игорь, Саша, соображайте, где и какие камеры наружки могли поймать момент, когда ребенок с няней стояли здесь, – Олег показал на площадь перед театром. – И вокруг театра вообще. Спрашивайте гостиницы, дорогие магазины. Ребенок и няня должны были появиться у кого-то на картинке.

– Кто ж разрешит наружку свою смотреть?

Сомнение было понятным. Отели поблизости были только шикарные, магазины люксовых марок. Самый центр Москвы, каждый квадратный метр – золотой.

Сомнение это Олегу не понравилось:

– Сашок, везде такие же люди, как мы с тобой, – ответил он. – Ребенок потерялся. Малыш. Полтора года. В центре Москвы. Любой нормальный человек поймет, посочувствует, поможет. Если ты понятно объяснишь… Все, рассыпались, – приказал волонтерам Олег.

17

Даша пообещала Акиму встретиться в буфете. «Поговорить». Какие разговоры? День спектакля. Ее спектакля. Ключи в руке мешали.

Напряжение в диафрагме ушло.

Она выбрала: она осталась. Говорить больше не о чем. «Увидите», – с холодной злостью думала она, быстро шагая по коридору.

Мимо летели стены, двери, углы. Под ногами замелькали ступеньки. Спустилась. Мужские уборные. Гримерки солистов. Даша просто заглядывала в каждую дверь.

Так говорят про жертв: она просто оказалась в неудачном месте в неудачное время. Только не она – а он.

Он копался в сумке, застегнул молнию. Даша дала ему вскинуть сумку на плечо.

Оценила. Рост подходящий. Это все, что ей надо знать. А то в Москве таких любят: коренастых, как фавны, кривоногих прыгунов. Называется «московский героический стиль».

Мужчина должен быть плечистым и стройным. С длинными ногами. Мужчина – это подпорка для балерины. Так было и есть у всех великих хореографов. У Петипа, у Баланчина. У Маэстро. Подпорка должна выглядеть приятно.

В балете так было и будет всегда. На одной стороне – балерины и великие хореографы. На другой – эти подпорки в трико. Не интересные публике. Нужные только потому, что… ах, ну балерине нужно же отдохнуть перед своей вариацией! – вот и пусть он там после дуэта пока корячится, скачет, занимает публику, пока отдыхает она, та, ради которой все и пришли в театр.

– Пошли, – мрачно изрекла Даша. Взгляд тяжелый. Она умела. Обычно действовал на всех.

Растерялся и этот.

– Сумку оставь, – уточнила она. – Туфли возьми.

Эти мальчики… Посмотришь – альфа-самец. Широкие плечи, сильная шея, перевитые венами руки, железные плиты и бугры мышц.

А на самом деле все они – грызуны. Трех видов. Безобидные работящие суслики, трусливые зайцы, вонючие самолюбивые хорьки. Не считая подвидов. Так считала Даша. Ну а что? Правда! За каждым балетным мальчиком стоит энергичная мама. За каждым. Если не мама, то мама и бабушка.

Мальчика надо возить в балетную школу и из школы. Понукать, чтобы не сдался, не бросил. Поддерживать надо тоже. Следить за весом и диетой. Верить в его звезду. Каждый день. Балетные мальчики привыкли слушаться женщин.

А Даша была настроена решительно, как героиня Умы Турман в фильме «Убить Билла». Если бы ей встретился Будда, то она – ну нет, не разрубила бы и его – заставила танцевать с собой «Фею горы».

– Куда идти? – пролепетал этот. Сумка на полу. Замшевые стручки туфель уже в кулаке.

Суслик, определила Даша. Не хорек, нет. Но и не заяц.

– Туда, – ответила она.

Какая разница, как его зовут. Она решила остаться. Точка.

Остальное – их проблемы.

Он плелся за ней доверчиво, как теленок. Она смягчилась:

– Как тебя зовут?

– Слава.

Кивнула:

– Хорошо.

Когда она толкнула дверь зала, концертмейстер подпрыгнула на стуле от неожиданности. Затем нагнулась вдогонку… пластмассовое кляк-кляк-кляк – кувыркнулся по полу маленький черный прямоугольник.

Слава, подпрыгивая на одной ноге, другую продел в туфлю.

Даша бросила концертмейстеру:

– Начнем со второго дуэта.

18

Эта питерская оказалась не такая ужасная, как говорили ребята, думал Славик, принимая душ. Домой ехать смысла уже не было – пора готовиться к вечернему спектаклю. Времени вагон. Он обычно приезжал в театр за два часа до начала. Ладно, сегодня будет готовиться медленно.

Вот ведь влетел – утром и не подозревал, где проведет вечер: на сцене.

И она не болтает! Тоже плюс.

Спросила только перед репетицией: «Ты поел? Разогрелся? Тебе разогреваться надо?» От этих вопросов Славик почему-то сразу ощутил уверенность, спокойствие: как будто все вдруг встало на свои места. Ответил: «Нет». Она добавила: «Свитер пока не снимай. Тут сквозняк». И опять у него чувство, будто вправился вывих.

А на рожу какая? Никакая.

Горячая вода душа приятно размягчала усталые мышцы.

Славик напряг, отпустил икру. Ощущения непонятные. Решил вызвать перед спектаклем массажиста.

Чтобы в вариациях не было проблем.

С дуэтами проблем не будет.

Она ничего. Даша эта.

Он закрыл краны, вытерся.

На поддержках не висит, как некоторые: выжимай ее, цацу, как штангу. Помогает. Толчок на поддержку дает вовремя, потом подхватывает. И вертится прилично – не падает на тебя в пируэтах Пизанской башней. Никаких проблем в спине после репетиции с ней. А в ахилле? Прислушался. Нет, вроде. Согнул, потом вытянул стопу. Слава богу, нет.

Случилось это с ним на «Жизели». Приземлился после кабриоля, и вдруг вся сцена опрокинулась – по глазам ударили верхние лампы, пол врезал по спине. И жуткая, жуткая – не боль даже – а мысль: кранты? Хуже ахилла только разрыв крестообразной в колене, это – кранты без вопроса. Никакой хирург не сошьет крестообразную связку так, чтобы потом можно было танцевать в балете. Филя рассказывал. Ему врач, такой, улыбается: «Все хорошо, – говорит, – срослось удачно, ходить будешь». Ходить! Где сейчас Филя? Вроде бы преподает танцы в детской студии «Одуванчик».

Хорошо, что мама ту «Жизель» не видела.

Мама умерла за год. Так странно. Рак. Успела увидеть, как его перевели в категорию премьеров. Умерла счастливой. Обеспокоенной – как же теперь Славик один? Но счастливой: сын – премьер. Один из восьми. Сбылась ее мечта, достигнута цель, к которой она шла – и тащила его – пятнадцать лет. Будила в школу, возила в училище через всю Москву (потом сама мчалась на работу). Понукала, чтобы растягивался и дома, чтобы не прекращал упражнений и на каникулах. Следила за его весом. Приучила к легкой еде. И вот день триумфа: сидит в актерской ложе – смотрит на сына в главной роли. В главной!

Все балетные мамаши мечтают о таком дне. Удается – восьми. Ей – удалось. Может, поэтому и умерла? Миссия окончена. Сдала вахту.

Вот только никто не успел его подхватить.

Может, поэтому он и упал? Тогда, на «Жизели»?

Если бы мама смотрела – не упал бы.

Нет, охотниц было хоть отбавляй. Когда он поступил в труппу, бабы оживились: кому достанется? С данными, не вредный, руководству нравится, в кордебалете не сидел, сразу афишные партии, сразу на гастроли в Японию.

Ах, сколько он не успел сделать для мамы! Например, привезти ей из Японии кимоно.

Все бабы, которые запускали в него когти, были какие-то странные. Не такие. Славик не понимал. Каждой что-то было надо. То после репетиции ее забери. То шубку купи. А лучше – сразу машинку. Как она жалуется, послушай. В ресторан пригласи – причем сам догадайся в какой. В кино ее веди. Квартиру с ней сними – но сначала сам эту квартиру и найди.

Славик вжимал голову, распухшую от чужих «хочу» и «надо», и не прощаясь уползал в кусты. Трудновато, когда оба работают в одной труппе. Но можно. В классе вставал у палки подальше. Не встречался взглядом в зеркале, повторявшем их па. Отношения не складывались.

А после травмы их интерес погас. После возвращения с больничного к нему прилипло прозвище: Пирожок без ничего.

Или начинка, это что-то внутри него, исчезла еще раньше – когда ушла мама?

Славик посмотрел на часы. Пора поесть перед спектаклем. Сытно, но не плотно. Так наставляла мама.

Буфет был открыт. Многие столики заняты.

Славик встал в очередь.

«Да ну его, пусть она берет», – донеслось до него. Девочки. По остреньким жестам, по быстрым улыбкам и взглядам он понял, что обсуждают его. Захихикали. Потом: «Жалко, что ли? Пирожок без ничего».

Подошел Антон:

– Ну ты даешь, друг.

– А что?

– Такое попадалово.

Славик не нашелся с ответом.

– Аким заставил? Ты пойди к нему, поскандаль, – продолжал науськивать Антон. – Она ж тебя угробит.

Славик заерзал. Из очереди – не смыться.

– Никто меня не заставлял, – промямлил Славик.

Антон оживился. На лице забота:

– Ты чего? Ты давно ахилл залечил? Чтобы шпалу такую таскать.

Славик пожал плечом. Антон ужаснулся:

– Она ж ростом с мужика.

К счастью, пожилая буфетчица уже отпустила предыдущего покупателя. Полная, с багровым лицом – она сто лет в театре уж как, любит всех артистов, всех помнит по именам.

– Привет, Славик. Что будешь?

– Здравствуйте.

– Хочешь, с тобой сейчас к Акиму схожу? – не унимался Антон. – Для моральной поддержки?

Славик стал изучать тарелки за стеклянной витриной – как будто там страшно интересное.

– Ну ты даешь, – покачал головой Антон: – Гляди, я тебе помощь предлагал.

Но отошел.

Славик поставил тарелки на поднос, расплатился. Искать свободный столик, тем более подсаживаться к кому-то не хотелось. Понес к себе в гримерку. Мимо плакатика «Убедительная просьба НЕ выносить еду и посуду из буфета».

«О, горю от нетерпения вечером на это посмотреть», – донеслось напоследок – и хихиканье.

Мама всегда говорила: не обращай внимания, люди завидуют. Но все-таки было неприятно.

Когда Славик открыл дверь гримерки, первая мысль была: обокрали. Дверцы шкафа распахнуты, ящики трельяжа выдвинуты. А потом увидел Лешу, из группы первых танцовщиков. Леша раскладывал вещи. Свои – в его шкаф. С маминой фотографией на дверце внутри. Фотографию Леша отклеил за уголки. Понес, чтобы…

– Ой, – сказал Леша.

А потом Славик увидел и свои манатки: аккуратно сложенные в углу. Трико свернуты колбасками, как змеиная кожа. Туфли стопочками. Одежда в пластиковом мешке. Леша аккуратный, чистенький. И в танцах тоже. Такой аккуратист, что это никогда не выпустит его из группы первых танцовщиков – выше.

– А ты что, не в Питере? – удивился Леша. Фиг поймешь, правду говорит или нет.

Славик поставил поднос на пол, забрал у него фотку:

– Нет.

– А мне так сказали, – стал объяснять Леша. – Что я могу занять твою гримерку. Ты теперь в Питере, сказали. Сегодня там спектакль. Там у балерины партнера нет… Мне так сказали.

Выглядит искренне, подумал Славик. Наверное, Леша просто совсем тупой.

– Наверное, перепутали, – не стал распалять ссору он.

До Леши доперло, что все-таки что-то здесь не то. Он сгреб свое барахло, извинился, смылся в коридор.

Славик сел на вертящийся табурет у зеркала. Покачался туда-сюда.

Кто бы сказал, что делать? Поглядел на мамино лицо. На поднос на полу. На свои разбросанные вещи.

Вынул телефон.

Она приехала и уехала – не известно, может, на следующий сезон она опять куда-нибудь переедет, в Лондон, например. А ему здесь жить.

– Славик, все хорошо? – тотчас отозвался в трубке Аким.

Славик помолчал. Врать он не любил:

– Наверное, я сегодня не смогу выйти.

По шумному вдоху в трубке он понял, что Аким сейчас кинется уговаривать, и быстро прибавил:

– У меня ахилл заболел.

19

Петр позвонил Андрею сразу же.

– Ты где?

– В Шарике. Где же еще. Ждем гейт на Амстер.

– Будет вам водила.

– Круто. Спс.

– Че?

– Мерси, говорю.

– Но не без вытекающих, – предупредил Петр.

– Гонореи, что ли? – тотчас нашелся Андрей.

– Тьфу на тебя.

– Что надо-то?

– Я тебе контакт водилы в Конго сейчас скину смс. Но ты мне, будь добр, шли апдейты с маршрута, хорошо? Сменили локацию – сразу чек-ин. Эсэмэс брось – достаточно.

– Ну.

– То есть?

– Хорошо, хорошо!

Разъединились.

Петр переслал контакт. Подождал.

Перезвонил.

– Ну? – потребовал.

– Чего? – завопил Андрей. – Я получил, получил!

– Гейт открыли?

– Ну.

– А где апдейт?

– Что, после каждого бздеха чек-ин?!

– После каждого.

– Гейт открыли, прем на посадку. О’кей?

– В следующий раз только говори: о’кей, командир, – поправил его Петр.

– Пошел в жопу.

Петр ухмыльнулся, убрал телефон.

Конго славная страна, шикарные пляжи, экзотика, нечего опасаться. Если сделаны все требуемые прививки. И если, конечно, неприятностей и всяких там каннибалов не искать. Но неприятности можно и в Москве найти. Безопасность – это рутина.

20

Настроение паршивое. Выйдя из лифта, Борис задержал шаг. Вынул айфон. Никаких новых оповещений. Ни нового смс, ни пропущенного звонка, ничего в вотсапе и телеграмме. Столько возможностей сейчас для связи. Столько источников тревоги.

Набрал номер.

Тихий клик – тишина сменилась какой-то шуршащей тишиной: соединение.

– Ира, ты… – раздраженно заговорил он сразу. Ошибка. Никого там не было. Опять голосовая почта.

Секретарша отпрянула от компа – быстро ударила пальцем по клавише – сбросить окно на экране. Как будто он застукал ее за порнухой. Мимо. Морда Вострова так и осталась висеть во весь экран.

Вскочила навстречу.

– Я в курсе, – кивнул он на комп.

Она от облегчения затараторила:

– Вы видели? Винная ферма в Венгрии, оказывается. И у жены гражданство.

«Откуда в них всех сразу появляются эти осуждающие комсомольские интонации?» – с внезапной неприязнью подумал Борис. По возрасту секретарша и Советского Союза не застала. Но интонации – честное слово, оттуда.

Через стеклянные перегородки было видно: все прилипли к экранам компов. Стоят с откляченными задницами. Смотрят. Обсуждают. «Может, Петька и прав», – подумал Борис. Сработало ведь. Присядет, как пить дать.

Уводить деньги в офшор – это не растрата. Это предательство. Это признание, что утратил веру в президента.

Все должны грести в одной лодке. Даже кто утратил веру.

Или – в лодке, или – за борт.

– А что это, Зоя, работа парализована? – недовольно поморщился он. – Верни всех на грешную землю, пожалуйста.

Та выскочила из своего загончика, застучала каблучками.

Борис вынул рабочий телефон. Пятерка в красном кружке. Открыл оповещение. Все пять звонков с одного номера. Генерал Соколов.

Борису стало тошно. Возможно, это и есть граница. Ну, Петя, импровизатор сраный… Хотя что – Петя? Он сам пришел бы к этой границе рано или поздно. Раз он уже к ней двигался. Себе-то он мог в этом признаться. Зачем Соколов обрывал трубку – понятно. Беснуется. Как же: ослушались генерала. Ждет слез и соплей. Извинений, раскаяния, обещаний все исправить. Хрен. Как только покаялся, ты – снизу, ты – встал раком. Ты – еда. Тогда уж точно конец. Это если перезвонить.

Не перезвонить – признать, что ты против. Против них. Тоже конец.

Который выбор неверный? Который сбоку.

Борис помедлил. Пять пропущенных звонков. Пять…

Потом сбросил оповещение. Убрал телефон.

21

– Ну иди тогда и сам ей об этом говори! Что ты не танцуешь! Если у тебя ахилл болит!

«Вот засранец», – подумал Аким и, не слушая, что там еще пролепечет Славик, нажал отбой. Ведь врет же. Сволочь. Еще утром в классе скакал, как козлина. С больным ахиллом не скачут.

Засранцы – они все. Это-то понятно. Это он постепенно уладит. Труппа все всегда принимает в штыки. Новых хореографов, новых репетиторов, новые балеты, новых директоров. А потом любовь взасос. Просто им нужно время. Но прямо сейчас делать-то что? Спектакль вечером. Уже – вечер.

Когда Аким оставил сцену, его еще долго преследовал один и тот же сон. Ему говорят: одевайся. А у него – удар паники: я же не в форме. И вот уже стоит в кулисах. На морде грим. Потеющая от страха голова чешется под лаком. В глаза бьют боковые с противоположной стороны кулис. В висках стучит: я же больше ничего не могу. Что я буду делать? Что?!

Не могу прыгать, не могу завернуть сложный пируэт. Я в пятую позицию толком встать не могу.

Во сне он всегда панически брал себя в руки – соображал: ладно, из тех зрителей, что сейчас в зале, кто реально знает, чего ожидать? Только горстка старых балетоманов. Остальные – туристы, командировочные, «спасибо, «Спящую красавицу» мы с мужем уже видели». Пришли выгулять платье, посмотреть на гигантскую хрустальную люстру, сфоткаться в фойе и выложить фотку в фейсбук, выпить шампанского в буфете. «Я все еще нормально выгляжу», – успокаивал он себя во сне. Не обрюзг. Еще не ужасен в белом трико. Я им там красиво похожу, руками повожу, какие-нибудь танцы в полноги сымпровизирую. Я фактурный. Никто и не поймет, что что-то здесь не так.

Просыпался всегда в поту. С адской ломотой во всех мышцах от выброса адреналина.

Теперь кошмар догнал его наяву.

Что ему сейчас делать, ну правда? Звонить в костюмерную и велеть приготовить костюм – себе?

22

Даша одевалась не спеша. Каждая деталь имеет значение. Тем более когда костюм с чужого плеча. Проверить бретельки. Проверить крючки на лифе. Просунула пальцы сзади под трусы пачки, оттянула, расправила.

Напялила шерстяные штаны. Обула поверх атласных туфель овчинные валенки. Чтобы не остыть. Все-таки ужасные здесь сквозняки. От этих новых кондиционеров.

В кулисах для надежности разогреется еще раз: быстрый пробег по всем мышцам, как по клавиатуре.

Приблизив лицо к зеркалу и открыв от усердия рот, наклеила ресницы. На один глаз. На другой. Подождала, пока примется клей. Подкрасила брови, чтобы с ресницами тон в тон.

Поставила ладонь козырьком над глазами. Густо полила лаком волосы. Пригладила ладонями. Волосы теперь выглядели, как нарисованные прямо на голове. Осталось надеть диадему.

Даша наклонилась к шкафчику, открыла дверцу – сперва ей показалось, что она в темноте шкафчика обозналась, а потом руки у нее оледенели. Даша вынула проволочный каркас. Все стразы из диадемы были вынуты… Не все, только самые большие и заметные, но от этого вид еще более убогий. Уж лучше бы все.

Сердце само начало колотить до боли. До самого горла.

Она тяжело задышала.

Испугалась: «Сейчас еще сердечного приступа не хватало». Она не услышала стука в дверь.

И когда Слава тронул ее за плечо, обернулась – и не сразу смогла понять, кто перед ней. Что он ей говорит? В ушах был гул. Виски сдавливало. Как будто ты под водой.

Ничего не смогла сказать. Только слышала, как скрипит в такт ее дыханию лиф. Как после бравурной коды, от которой режет легкие.

– Ничего, – наконец расслышала она его голос. – Сейчас что-нибудь придумаем.

Наконец, разглядела, что на лице у него – не злобное выжидание, не насмешка, а сочувствие. Жалость?!

Ее это отрезвило.

– Ты… ты… это…

Она показала на его свитер.

– Да это-то я быстро, – махнул рукой Славик. – Я быстро переодеваюсь. Насчет этого не парься. Грим вообще три минуты. С этим, – он вертел в руках диадему: – что-нибудь придумаем. Надо позвонить костюмерше.

Даша забрала у него диадему.

– Нет.

– Я позвоню.

– Нет!.. Иди одевайся.

Она надвинула проволочный каркас на темя. Стала прикалывать по кругу невидимками. Вгонять шпильки.

По внутреннему радио дали повестку:

– Добрый вечер. До начала спектакля осталось сорок минут.

– Иди, – поторопила она.

23

Радио щелкнуло:

– Был дан второй звонок.

Даша любила эти последние минуты. Между вторым и третьим звонком. В интервью ей обычно подсказывали: входите в образ? Приходилось кивать. Не объяснишь.

Им кажется, что вот она выходит на сцену – и думает про себя, что она лебедь или баядерка. Ага. Если так, то тебе не в балет, а в психбольницу.

На сцене надо думать о сцене. Где красная лампочка, означающая центр. Где размечены мелом начало и конец трудных пассажей. Где откроется люк. Нужно следить за дыханием. Слушать музыку. Видеть дирижера. Помнить о каверзных трюках, подстроенных Маэстро. И как из них выскочить. И еще постоянно сканировать собственное тело. Полный контроль. Забылась – травма. Отвлеклась – травма.

В дверь легонько стукнула и тут же вошла портниха:

– Мне Славик сказал, чтобы я к вам заглянула, – елейно запела она. – Я поняла его так, что вам диадема не нравится? А Веронике нравилась.

Тут же испугалась, что перегнула – подобострастно предложила:

– Может, другую принести?

– Не надо, – отрезала Даша. Добавила: – Если Веронике нравится, мне тем более.

Та исчезла. «Полетела доносить госпоже, – усмехнулась Даша. – Это мы еще посмотрим».

– Был дан третий звонок, – объявило радио, начало привычно перечислять: – Солистов, артистов, занятых в начале, просьба пройти на сцену. Был дан третий звонок.

Даша застегнула ворот кофты до самого верха. Поднялась. Между толстыми рейтузами и кофтой топорщилась пачка. Кофту, рейтузы, валенки, чтобы не растерять ни грамма тепла вокруг мышц, снимет только в кулисах, перед самым выходом. Привычным движением пригладила ладонями виски, из которых ни волоска не могло выбиться. Пора.

24

Из-за усиленной охраны обычная театральная рутина сегодня шла медленнее, запиналась. Президентов этим вечером на самом деле было два. В ложе с Виктором Петровым сидел глава Республики Конго, прибывший в Москву с официальным визитом. Дебют Беловой разогрел ожидания. Впервые все ложи, выкупленные большими корпорациями, были забиты под завязку. В партере добавили приставные стулья. На ярусах висели гроздья, как в автобусах в час пик. А пресс-секретарь уже с утра перестала брать трубку: места для прессы все равно кончились.

Наконец, дали третий звонок. Люда проскочила на свое место. Поддернула пачку. Что такое? Опять затор.

Очередь кордебалета была свернута в клубок: колючая и шуршащая от трущихся друг о друга жестких пачек. На лицах недоумение.

– А сейчас что? – спросила Люда, никто не ответил.

Вера Марковна стояла перед входом за кулисы, как дракон у зева пещеры.

Заверещала:

– Руки показываем, руки.

Недоумение только усилилось.

Первая из стоявших растопырила пальцы.

Вера Марковна, не церемонясь, царапнув, стащила золотое кольцо.

Ответила на вытаращенный взгляд:

– На выходе заберешь, – и бросила на поднос, позаимствованный из буфета и поставленный на стул рядом.

Все загудели, зароптали:

– Что еще за новости такие?

– Себе спасибо скажите. В Лондоне критики ругались: лебеди и крестьянки у нас сверкают бриллиантами. Приказ Акима.

Одна фыркнула:

– Ну так у них и бабы страшные. А наши девочки любят все красивое.

– В Лондон больше не хочешь? – осадила Вера Марковна.

Девочки принялись вынимать сережки, стаскивать кольца.

– Привыкайте, – проворчала Вера Марковна.

Одна демонстративно закатила глаза, теребя тесное кольцо с огромным камнем. Бриллиант казался бутафорским – такой большой.

– И жвачку выплюнь, жопа!

В мое время, осудила Вера Марковна, такого не было. Да, кому-то и в те времена везло: выходили за партработников, дипломатов, генералов. Но кордебалет был кордебалетом. А сейчас? Есть, конечно, и обычные, до самой пенсии вкалывают. А есть и такие. Вот эта, например. Зачем ей вообще работать? Одно кольцо стоит больше, чем она в кордебалете зарабатывает за сезон.

На поднос падали, звякая, цацки. Проходили мимо Веры Марковны, показывали руки, та кивала. Шли, не задерживаясь.

Люда завистливо покосилась на искрящееся чужое добро.

Показала драконше пустые пальцы, получила кивок.

Люде снимать было нечего.

25

– Мам, – удивился Виктор. – Ты чего?

Вера, не разжимая объятия, помотала головой: ничего. Приятно было чувствовать запах сына. Сил не было выпустить лацканы его пиджака. Но чтобы его не смущать, выпустила.

Кому-нибудь разве объяснишь? Это чувство ровно и сильно горело, не мешая в ее жизни ничему остальному: огорчениям, увлечениям, интересам, разочарованиям. Оно было фоном, без которого сама жизнь рассыпалась бы. Но иногда – сейчас вот – ударяло в сердце, ошеломляло Веру, как в день их встречи: когда красного, как будто переваренного младенца положили ей на грудь. Она в самый первый день поняла: он ее лучший друг.

Чувство не менялось. Витя – менялся, переживал все свои насекомые метаморфозы: младенец, малыш, школьник, ненадолго отпал от нее, замкнувшись в угрюмой подростковой нескладности, как гусеница в твердой куколке. Потом выпорхнул прекрасным юношей. Теперь уже, конечно, молодой мужчина. Ее любовь охватывала все эти его ипостаси, вложенные друг в друга, как матрешки.

Вера с гордостью продела свою руку под его.

– Ты почему в театр так рано примчался?

И тут же забыла свой вопрос. Разглядывала публику. Уже ловила чужие взгляды в фойе. Смотрела на себя чужими глазами – и нежилась в них, как в теплой воде. Моложавая мать со взрослым сыном. Другие поди и звонка от детей не дождутся…

– Просто раньше тебя, вот и все, – ответил сын.

«…Боже упаси!» – думала Вера о своем. Ей повезло: она любила своих детей и любила взаимно, – могло и не повезти; не хотелось даже представлять, на что тогда была бы похожа ее жизнь.

– Мам, идем, – потянул ее сын. – Он там, наверное, уже кудахчет.

– Ты все-таки называй его папой. Иногда. Ему же жутко нравится.

– Могу в виде компромисса называть его Борисом Анатольевичем.

– Ну Вить…

– По этой лестнице – короче.

– А по той – длиннее, – потянула его Вера. – Пройдемся немного. Я хочу на людей посмотреть, себя показать.

Виктор повел ее через фойе. Как длиннее. Мамин лучший друг.

Борис и правда уже ждал у ложи:

– Привет.

Виктор не глядел на него:

– А Аня где?

– Уже села.

Борис пропустил Веру вперед, за бархатную занавеску, сам задержался в пахнущей духами и пылью темноте с проблесками позолоты, приложил к уху телефон, дождался писка голосовой почты, тихо, но так чтобы слышно было беспокойство, бросил: «Ира, просто хочу знать, что все в порядке». Отключил звук. Рабочий телефон тоже переставил на airplane mode. И вошел в ложу. В свет, рокот, звуки настраиваемого оркестра, как бы снизу куполом подпиравшие гигантскую хрустальную люстру.

Вера выпустила из объятий дочь.

– Мам, ты чего? – с улыбкой спросила и Аня, оправила платье. – Ой, смотри, у тебя пятно на платье.

Вера прижала подбородок, скосила глаза на черный бархат.

– Где? Это? Пыль. Странно. Откуда?

Махнула рукой:

– А. Отвалится само… Ань, – позвала она дочь. – Я тебя обожаю.

– Мама сегодня восторженная какая-то, – с нежной насмешкой заметил сестре Виктор.

Та спросила его одними глазами поверх Вериного бархатного плеча. Виктор еле уловимо кивнул сестре.

– Странное чувство. Видеть весь этот театр снаружи, – заметил он, садясь.

– Предвкушаешь спектакль? – поинтересовалась Аня.

Вера почувствовала спиной сквозняк. Обернулась из кресла – на лице легкая тревога. Борис ей улыбнулся: все хорошо. Виктор сделал вид, что не заметил его появления, – а может, и правда не заметил: показывал спину в темно-синем пиджаке, разглядывал полный зал. Аня крутила колесики перламутрового бинокля. Борис потянул за золоченую спинку, сел на бархатное сиденье и, разделяя любопытство жены, пасынка, дочери, тоже стал разглядывать зал.

В балете он раньше не был. В этом театре, кажется, да, но не на спектакле – вручали какую-то премию, Борис представлял, как всегда, спонсоров, в одном из множества комитетов и советов, в которых числился.

Неровные тихие вопли настраиваемых скрипок образовывали какофонию, которая наполняла предвкушением чуда.

– Царя еще нет, – сообщила Вера.

– Опаздывает, – ухмыльнулся Борис. За бархатным бортом ложи он казался себе плывущим в утлой золотой лодочке прямо в шипящее море.

26

В отеле «Евразия», огромном и роскошном, а главное – почти примыкавшем к театру, к ним отнеслись ровно так, как предсказывал Олег.

Вот и опять люди оказались лучше, чем Света о них думала.

Администратор с бейджем на лацкане хорошего пиджака («Армен», прочитала Света) тихо воскликнул: «Боже милостивый». Прибежала брюнетка в узкой юбке и блузке с бантом: ассистент.

Света удивилась, что их вообще выслушали.

Смирнову (дома она не усидела, дома осталась бабушка Костика), уже не хлюпающую, но с ужасным, ужасным лицом, усадили на шелковый полосатый диван в уютном закутке фойе. На столике перед ней стоял чай. На многоэтажном блюде сэндвичи и пирожные. Девушка из «Леры» к ним не притронулась.

– Это уже подвижка, уже подвижка, – повторяла она матери Костика.

Отель был шикарный. В нем останавливалась однажды певица Мадонна. Простые гости тоже были не просты. Камеры были натыканы везде.

– Попробуйте выпить хотя бы чаю, – сочувственно уговаривала ассистентка в узкой юбке, низко наклоняясь, так что Света чувствовала ее духи, и прочла, скосив глаза, на бейдже: «Карина». Есть хотелось, но было стыдно жевать в присутствии чужой беды.

Смирновой кусок не лез в горло.

Администратор Армен вернулся. Уши красные. Вероятно, служба охраны отеля упиралась, сделала вывод Света. И вероятно, администратор Армен превысил полномочия – такие уши обычно пылают после разговора с каким-нибудь Большим Боссом.

Но и Большой Босс «Евразии» проявил понимание.

– Идемте, – пригласил Армен.

«В отель, что ли, устроиться», – подумала Света, вставая. В «Евразии» ей понравилось все: бежевые цвета, запахи, букеты в огромных вазах, люди. Сидеть со Смирновой, полубезумной от страха за сына, опять и опять повторять: «Да не к кому Ирке в гости идти. Нет у нее в Москве родственников – она сама из жопы какой-то сюда приехала. Вы же Иру знаете. Она очень, очень ответственная», – сил уже не было. Света чувствовала себя какой-то обугленной. Как дерево, по которому все шарахает и шарахает молния. Со стыдом за себя сделала вид, что Армен пригласил и ее, увязалась за Олегом и Сашей по тихим коврам. Когда они ее заметили, уже пора было входить в лифт. Олег все же промолчал.

27

От множества экранов в комнате было сухо и жарко. Охранники держались неприветливо. Но и здесь Света ошиблась. Олега они выслушали внимательно, соображали вдумчиво, замечания вставляли дельные. Изучили фото Костика.

– Какой мелкий, ужас, – не выдержал один. Оба обернулись к экранам.

– Посмотрим.

На экранах была «Евразия» – вид снаружи, вид изнутри – как бы разбитая на мозаику.

– Вот здесь театр попадает, – показал на один из экранов охранник. Если бы не сказал, Света не догадалась бы. Театр там не выглядел театром. Просто кусок стены с окнами, балкончик. Внизу тротуар, край проезжей части.

– Негусто.

– Лучше, чем ничего.

– Посмотрим, – охранник принялся отматывать сегодняшний день. Задом наперед побежали люди, в окнах дергались и мерцали отражающиеся облака.

Каждый раз, когда мелькали две фигурки – одна повыше, другая пониже, охранник бил по клавише «стоп». Пара, отец с ребенком, дети разного возраста. Опять бежали задом наперед одиночки. В углу экрана неуловимо для глаза менялись цифры – время отматывалось назад.

Просмотрели на всякий случай на час раньше, чем была выложена фотка в инстаграме. Ничего.

Надежды было мало, но все равно – досадно.

– Извините, – произнес один охранник, как будто это была его вина.

Теперь экраны снова показывали настоящее время.

– А больше камер нет? – понадеялся Саша.

Охранник покачал головой. Не хотел казаться черствым, выпроваживая волонтеров сразу за дверь.

– А у кого еще могут быть камеры на театр?

Но охранник уже таращился на экран. Пальцем бил по одной клавише: зум, зум, зум…

Картинка приближалась с тошнотворной быстротой, от которой желудок сводило, как в машине, когда укачивает.

Олег выхватил телефон. Саша никак не мог попасть в рукав куртки. Кто из них заорал?

– В полицию, в полицию звони!

У охранника словно заклинило палец: зум, зум, зум…

28

Антракт задерживали.

Публика, вытесненная в фойе, за запертые двери зрительного зала, уже допила шампанское в буфетах, уже опустели туалеты, уже сделаны и запощены селфи, уже люди начали беспокоиться. Гулкий голос вальяжно объяснял – спутнице и всем, кто услышит: «Это президент. Из-за него антракт задерживают». Всегда и везде, в любой толпе, в любом кафе, в любом человеческом собрании находится такой человек, который знает просто-напросто все.

За кулисами недоумение также росло.

В театре рыскала полиция. Много полиции. Что-то искали. Везде заглядывали.

– Может, позвонили, что бомба, – предположил в буфете артист миманса Волосов.

Внутреннее радио опять призвало всех сохранять спокойствие.

От этого всем стало еще больше не по себе.

Даша ходила из угла в угол гримерки, то и дело зевала; глаза при этом были не сонные, а широко открытые и блестящие. «Психует», – подумал Славик, выключил радио в гримерке совсем. Передумал – так можно пропустить важное: просто убавил звук. Антракт так затянулся, что разогретые мышцы уже остыли.

– Такое бывает. Наверное, просто опять какой-нибудь псих позвонил, якобы в театре бомба.

Зря сказал. Поздно. Лицо Даши под гримом, казалось, треснуло.

Славик не пугался, когда мама плакала. Мама плакала тихо, накрывшись пледом и отвернувшись к спинке дивана. Почему говорят, что «маменькин сынок» это плохо? Мамин сын – заботливый сын. Он обнимал ее круглую спину, жалел. Она тогда поворачивала мокрое лицо, улыбалась: «Ничего, я просто устала».

Когда театральные бабы закатывают истерику – это совсем другое! Истерики его пугали.

Но Даша не заплакала.

– Теперь антракт. Бомба якобы, да? Бомба?!. Я не понимаю, – быстро, не глядя на него, заговорила она. – За что они меня так ненавидят? Я же ничего плохого им не сделала!

Спина у Даши была не круглая. Прямая, как спинка стула. Славик осторожно положил руку на костлявое твердое плечо. Она не скинула, а как бы вышла из-под нее.

Но что еще делать – он не знал.

– Идем. Разогреемся по новой, – позвала она. – Когда начнут – мы будем готовы. Пошли.

Он поспешно поднялся.

За кулисами искрила всеобщая нервозность. Славик осязал ее, но теперь его было не пронять. Не то что раньше. Он снова был спокоен. Такая почти физическая тишина, как после зажившего разрыва связки: ничего больше не болит, все на месте, все как надо. Он снова сильный. Она знает, что делать. Она подскажет, как быть.

29

Пресс-секретарь московской полиции была крашеная брюнетка Оксана: черные волосы были с помощью щипцов-утюга вытянуты вдоль лица с искусственным загаром. Получалась ложно-средиземноморская картинка. Полицейская форма ей была к лицу. Злопыхатели шептались: «бессмысленная кукла» и «чья-то любовница». Второй ответ неверный: кое-чья дочка. Но дело все равно не в этом: новости бывают всякие, и когда они плохие, лучше, если сообщает их приятная девушка. Это осаживало журналюг. На красивых девушек труднее орать, а хорошо воспитанные журналисты писали не о криминальной сводке, о новостях культуры. Так казалось Оксане.

Вот бы рыкнуть однажды в телефон.

Но она не умела.

Переплетя под столом дивные ноги, опустив длинные волосы, она канючила в трубку:

– …Нет… нет… да, операция закончена… нет, с визитом президента никак не связано… нет, пока рассказывать рано. Никаких комментариев… То есть?.. Какая картинка уже есть?

Сквозь пряди проглянуло встревоженное лицо. Оксана отвела волосы. Зажав щекой трубку (стойкий тональный крем не оставлял следов), она всеми десятью пальцами набрала в поисковике название онлайн-газеты – кликнула по выпавшей ссылке.

На черно-белой фотографии была стена здания – центр Москвы: окна, балкончик. Служебная часть театра. На балконе стоял маленький мальчик.

30

Но и этот спектакль закончился. Даша выбежала к самой рампе – в набегающую навстречу волну оваций.

Билетерши, по две за каждое ушко, несли к ней огромную корзину цветов. Все четверо благоговели, как будто несли хоругвь. Цветы были от президента.

Даша на нее и не глянула.

Остановилась, вскинула руку. В такие секунды она чувствовала себя, как, должно быть, укротитель тигров чувствует себя в клетке.

Галерка билась и ревела. На галерке, на самых дешевых местах – истинные знатоки, балетоманы, которые отдадут за билет последнее.

Ну и что, что на спектакле президент, да хоть король. Первый поклон – всегда верхним ярусам. Галерке. Даша бросила улыбку наверх, прижала руку к груди, как бы благодаря балетоманов. Снова вскинула руку в приветствии.

Множество глаз направлены на нее. Множество чужих воль – в ее кулаке. В Царской ложе аплодируют. Неразличимые со сцены зернышки лиц.

За спиной, она знает, волчьи глаза труппы. Поклон подождет. Сначала обвести взглядом зал.

Поза, вздернутый подбородок, ей хотелось бросить им всем, туда, за спину: «Ну? Съели?»

Она увидела, как в яме поднялись оркестранты. Повернулись к сцене. Они хлопали, они постукивали смычками по инструментам – высшая похвала собрату-артисту.

У Даши сжалось в горле. Ей хотелось чувствовать холодную злобу победительницы – но вместо этого она была просто счастлива.

Вскинула обе руки – зал заревел. Она склонилась в глубоком реверансе, отведя скругленные руки далеко за спину. Затылком чувствуя, как обдает ее жар общего восторга.

31

Вероника на поклоны не осталась. Вышла из актерской ложи сразу после коды. Она бы после дуэта ушла. Но хотелось увидеть самой, если вдруг Белова ебнется на жопу во время больших кабриолей. Ну а вдруг? Не повезло.

Гримасой изобразила, как ее тошнит от увиденного. И быстро пошла по пустому коридору (в закрытые двери лож из зала ломилась, ревя и бряцая, музыка апофеоза), к выходу за кулисы.

32

Президент Петров, шлепая в ладони, наклонил голову к гостю-конголезцу, с довольным видом заметил: «Наша, из Питера». Переводчик залопотал, объясняя короткую фразу. Питер – это Петербург, Петербург – родной город президента, в Петербурге традиционно гордятся своим балетом, поэтому господин Петров очень рад, что вы смогли пойти с ним сегодня на спектакль. Курчавая седеющая голова покивала. Заметив, что mister Petrov поднимается из кресла, конголезский президент поспешил проявить учтивость – тоже встал. Но русский президент встал не для того, чтобы выйти. Он стоял у барьера и аплодировал.

Заметив, что президент аплодирует стоя, стали подобострастно поднимать задницы в корпоративных ложах. Отвечая общему движению, как рождающейся волне, с рокотом встал партер.

В зале прибавили света – люстра сверкала во всю мощь.

Борис, аплодируя, как все, обернулся на Царскую ложу. Президент поймал его взгляд, чуть кивнул. Снова стал глядеть на сцену: балерина красовалась, расхаживала перед рампой, надутая и самолюбивая, как павлин. Президент – доволен? Бориса это не успокоило, встревожило: чем доволен? тем, что «Росалмаз» подставил балету финансовое плечо, а балерина из Питера, и спектакль понравился? Или тем, как он лично решил проблему с Востровым?

Президент опять глянул на него. Кивнул опять. Улыбнулся шире. У Бориса отлегло. В целом – доволен. Хорошо – все.

От облегчения он заколотил в ладони ковшом, так что даже Вера удивленно обернулась:

– Какой ты энтузиаст, оказывается.

Борис ответил ей счастливой улыбкой. Улыбнулась и она.

Она счастлива. Да! Очень счастлива. Она заслужила. Борис прекрасный муж – в остальном. Виктор уже сам мужчина. Вон какой красивый, даже не верится, что ее сын – такой большой, такой… отдельный. И Аня. Вера восхищалась своей дочерью. Красивая, нет, больше, чем красивая, – умная и интересная. Вот, опять оступилась на хромую ногу. Ну не страшно, если не знать, то и не видно. У нее великолепные дети. Великолепные. Семья. Она сама – видала всякое. Но им – только самое лучшее. Только счастье. Они – ее счастье.

– Понравилось? – наклонился к самому ее уху Борис.

– Что? – не расслышала за ором публики, за всеми этими «браво!» Вера. Но догадалась по его губам, крикнула в ответ:

– Супер! Да. Супер.

Борис кивнул, довольный.

Она за них готова на все. На все.

Бархатный занавес опять сомкнулся. Партер, подначиваемый галеркой, продолжал хлопать – вызывать Белову на поклоны.

Но президент уже повернулся спиной. Уже его закрыла от зала охрана. Борис понял: пора и ему. Тронул Веру за локоть. Виктор заметил его движение. Чуть скривил губы:

– Это неуважение к артистам.

Виктор продолжал хлопать – демонстративно. Настроения Борису это не испортило. В другой раз – может быть. Но не сейчас, когда президент так доволен, что показал это ему, всем.

Гулкие, пушечные хлопки позади. Бам! Бам! Бам! Борис обернулся. И хорошее настроение промерзло до дна.

Когда все уже давно пересадили себе волосы, Дюша продолжал брить голову по моде 90-х. В черепе, полированном, как бильярдный шар, дрожали огоньки люстры.

Бам! Бам! Бам! – ладони Дюша сложил ковшом, чтобы получить гулкий звук. И заорал:

– Браво, Белова!!!

Так что Вера подпрыгнула. Аня чуть не уронила бинокль. А Виктор смахнул с барьера программку. Все обернулись. И только Дюша, как ни в чем не бывало продолжая лупить ладонями, протиснулся мимо них к барьеру, перегнулся, заорал:

– Браво-о-о, Да-ша!

Борису захотелось схватить его за ноги и перекинуть через барьер вниз. Жаль, ложа низко – в бельэтаже.

Дюша же ухмылялся, кивал, как будто балерина сегодня танцевала лично для него, и поглядывал на Бориса приветливо:

– Во шпарила – видал? Интересно, а что у них в носочках – пробки?

Кличка у Дюши была тоже из 90-х – Бобр. Кто ее сейчас помнил? Борис – помнил.

Окинув взглядом вульгарного незнакомца, Виктор надменно вышел из ложи. Вера, боком протискиваясь между кресел, поспешила за ним.

– Ну и чучело, кто это? – легкомысленно поинтересовалась она у сына в полутемном предбаннике. Ее не волновало, что незнакомец мог слышать. В зале по-прежнему волнами катались ор и плеск овации.

– Я думала, таких больше не делают, – насмешливо продолжала Вера, беря сына под руку. – Неужели с Борей работает?

– Мама, – вдруг спросил сын, – ты счастлива?

– Да-да, – поспешно подтвердила Вера. – Я очень счастлива. – И добавила: – У нас с ним теперь все хорошо.

Виктор сжал ее руку и второй ладонью. Он все-таки очень ее любит, подумала Вера. Не каждая мать может похвастаться. Она счастливая, да.

– …Спасибо, милый. – Подумала и добавила: – Ты главный мужчина в моей жизни.

Виктор повернул латунную ручку, вывел мать в коридор, куда уже сыпались, теснясь к гардеробам, зрители. Вера задержала сына за рукав:

– Ты все-таки называй его папой. Хоть иногда. Ему же так приятно…

33

В ложе разговор был в ином тоне.

– Что тебе надо?

– Так, присматриваю.

– За чем?

– За тобой.

– Не понял.

Со стороны казалось, двое обсуждают только что увиденный спектакль.

– Да все хорошо, – фамильярно хлопнул его по плечу Дюша. – Не ссы. Я тут поблизости – просто чтобы не поскользнулся ты, не споткнулся.

– С чего мне спотыкаться?

– А вдруг кто подножку поставит? Президент беспокоится. Хорошие люди сейчас наперечет.

Борис почувствовал, как сводит челюсть, как скрипнули зубы.

Бобр заорал в зал:

– Бра-во!

Свистнул, засунув два пальца в рот.

– Люблю балет, – пояснил он. – Первый раз вижу, но уже люблю.

Борис чувствовал, что не может разжать зубы, чтобы ответить.

– Ты какой серьезный. Научить тебя свистеть? – добродушно предложил Дюша.

– Подожди здесь, – придержал его за плечо Борис. – Я только жене номерок от гардероба отдам. И договорим нормально.

– А я думал, тебе теперь личный кабинет здесь положен.

Борис иронически хмыкнул.

34

Кордебалет, откланявшись, вбежал за кулисы. Еще неся малиновые улыбки. Но уже сбрасывая вниз воздетые венчиком руки.

На бегу, равнодушно-быстро Люда клюнула пальцами поднос – вышло естественно. Почти не глядя. Естественно. Ни заминки, ни запинки. Чужое кольцо врезалось камнем в потную ладонь. Люда быстро сунула его в рот, перекатила под язык.

Позади – истерический визг:

– Да я вам говорю, тут лежало! Я сняла и положила! И где оно теперь?! Вы вообще в курсе, сколько такое кольцо стоит?

Вера Марковна огрызалась – но слов Люда уже не слышала.

35

Петр – согласно протоколу – ждал в предбаннике.

Борис быстро сунул ему в руку телефон. Шепнул:

– Найди ее.

– А кто она?

Борис буркнул:

– Неприятности.

И быстро предупредил:

– Верка не знает.

Петр кивнул, уточнил вслед:

– Имя-то у нее есть?

Но Борис уже вернулся в гремящий от овации зал.

Петр включил телефон. В полумраке высветилось надкушенное яблоко. Айфон.

Открыл адресную книгу. Только один номер. Он же – единственный в истории звонков. Ирина.

Петр вышел из ложи.

Виктор и Вера стояли, в позах – по-разному выраженное у матери и у сына – было выражено нетерпение.

– Борис идет? – спросила Вера.

– Да-да, буквально через полминуты, – успокоил Петр. – Надо дохлопать. А то неудобно. Он же теперь попечитель балета или вроде того.

– Я заберу пока пальто, – сказал сын.

Вера расстегнула сумочку, принялась вылавливать номерки.

Петр отошел от них подальше.

Нажал вызов. Его выбросило на голосовую почту. Дождался сигнала, произнес:

– Ира, привет, вы меня не знаете, я Петя, теперь знаете. Я э-э-э-э… хороший человек, друг вашего друга, я вам помогу. Перезвоните мне.

36

Рампа уже была завалена цветами. Даша снова выбежала на поклон.

Теперь уже публика кричала ей фамильярно: «Браво, Даша!» Как из века привыкли кричать своим в Москве: «Браво, Майя!» (Плисецкой), «Браво, Катя!» (Максимовой), «Браво, Нина!» (Маликовой).

Теперь Даша кланялась партеру, ярусам. Теперь улыбалась расслабленно и счастливо. Занавес уже не разводили. Намекая всем: последние вызовы. Всем пора на метро, включая сотрудников театра.

Даша отбежала к партнеру, но публика не унималась, Славик снова развернул ее, снова вывел за руку, отпустил, подтолкнув вперед.

Он стоял позади, воздев руку и как бы передавая ей весь успех. Он улыбался. Потом не выдержал и тоже стал аплодировать.

37

Вероника плюхнулась на заднее сиденье, уткнула нос в рысий воротник легкого итальянского пальто Cavalli.

Геннадий похлопал ее по коленке.

– Мне все равно, – огрызнулась она.

– Так это быть все равно не может, – заверил он ее и рукой в перчатке стукнул водителю по сиденью. «Мерседес» отчалил.

38

В кармане у Петра звякнуло. Он быстро выудил телефон: «Слава богу». ММС. Жадно открыл. И только тогда понял, что телефон – не тот, что дал ему Борис, а его собственный. На экране была голая волосатая задница. Виден знак туалета. И подпись: «Я в Амстердаме, командир».

«Вот мудила», – беззлобно подумал Петр. Хоть здесь все под контролем. Проверил другой айфон – ничего.

39

В пустом кабинете пресс-секретаря московской полиции мерцал брошенный экран. Оксана унеслась получать нагоняй. Объяснять, что она ни при чем. Что это волонтеры. У них свои выходы на прессу.

У «Евразии» были хорошие камеры наружки. Мощные. Еще бы, отель-то дорогой, гости богатые, есть и знаменитые, платят не за махровые тапки в ванной, платят за безопасность.

Приблизить получилось не просто крупный план. Сверхкрупный.

И фотография – стоп-кадр видеозаписи – уже разлетелась по онлайн-газетам. Эти всегда первыми падали на добычу.

Экран был открыт на фотографии.

Маленький мальчик – несомненно Костя Смирнов – стоял на балконе Большого театра. Он с испуганным удивлением рассматривал свои растопыренные пальцы.

Руки у него были в крови.

А потом компьютер Оксаны включил энергосберегающий режим «сна» и экран погас.

Глава 3

1

Есть вещи, которые в последнее время изменились в лучшую сторону, подумал Петр. Когда служил он, с детьми работали иначе. Где-то лучше, где-то хуже, но по-другому в принципе. Да и сейчас ведь – не везде хорошо. Но конкретно здесь, подумал он, не хуже, чем в какой-нибудь Германии или Франции.

И точно услышав его мысли, Кириллов сказал:

– Лена стажировалась в Швеции.

Еще некоторое время оба просто молча наблюдали через экран, как эксперт Лена, тоненькая, большеглазая (это Петр тоже одобрил: учли и внешность – к таким тянутся дети) берет пробы с Кости. Собирает улики. Костя сейчас сам был уликой. Он сидел у нее на коленях, выставив вперед толстенькие короткие ноги. Иногда поглядывал на мать, но было видно: не испуган, не напряжен, с Леной есть контакт. Лена говорила ему что-то. Покачивала на коленке. «Ручки помоем, давай? Ты умеешь мыть руки?» Костя оглянулся на мать. Смирнова кивнула: умеешь, можно. Он растопырил пухлые, покрытые бурой кровью пальцы. Лена сделала лабораторный смыв. «А расчесываться сам умеешь? Нет? Хочешь, покажу, как я умею?» Мать кивнула. Лена расческой собрала пробы с пушистых легких волос.

– Но только это уж такое большое одолжение, – предупредил Кириллов, – что я даже не знаю, чем потом отдаришь.

– Почкой?

Кириллов хмыкнул.

– Я не забуду, – сменил тон на серьезный Петр. – Я у тебя в долгу.

– В большом долгу.

– В очень большом, – заверил Петр.

Когда он снял погоны, полиция еще называлась милицией, но это же как шекспировская роза – всегда останется собой, хоть как назови. Нет бывших ментов. Ты по жизни – мент. Только прирастаешь старыми связями и новыми знакомствами.

Вот и Кириллов, технически говоря, не мент, а полицейский. Но оба, встречаясь и никогда не говоря это вслух, знали, что они из одной грибницы. Что дорожки их еще пересекутся. Особенно когда Кириллов однажды снимет погоны. К тому времени прочная сеть взаимных одолжений уже будет сплетена и подхватит его в свободном падении куда лучше, чем государственная пенсия.

Лена вышла. Безразлично поздоровалась с Петром: он для нее был просто еще одним мужиком в пиджаке. Разве что пиджак получше, чем у обычных следаков, и не мятый, как у них, на заднице, но на такие тонкости Лене, очевидно, было наплевать.

– Скажу, как только будут готовы результаты, – пообещала она, но было видно, что хочет о чем-то поговорить уже сейчас. Если бы только не незнакомец…

– Свой, – кивнул на Петра Кириллов.

– Скорее всего, кровь его собственная, на руках порезы.

– Порезы? – напрягся Кириллов.

Преступления против детей что в милиции, что в полиции воспринимали особенно тяжело.

– Незначительные.

Лену они, очевидно, не насторожили.

– Упал. За что-то схватился. Так мне показалось.

Кириллов что-то обдумывал.

– Знаешь, а давай Снежану пригласим, – предложил он.

– Ему год и семь, – не то возразила, не то сообщила Лена. – Мать на дыбы встанет.

Вошли все вместе.

И точно – мать сразу набычилась. Крепче обняла сына.

– Допрашивать? Ему год и семь! – почти повторила она слова Лены.

– Не допрашивать, – доброжелательно поправил Кириллов. – Это не допрос, что-то вроде интервью.

– Он же почти не говорит!

– Ну вы же его мама, – мягко возразила Лена. «И прямо в душу глядит своими честными голубыми глазищами», – опять одобрил Петр.

– Вы же понимаете, когда он вам что-то говорит? Значит, он может что-то рассказать.

Мать покачала головой. Но опустила глаза. Лена продолжала мягко надавливать:

– Возможно, совершено преступление. Возможно, там человек ждет нашей помощи.

– Она Костю завела и бросила! – зло выпалила Смирнова.

– Возможно, она сама попала в беду, но сумела спасти вашего ребенка, – вставил Кириллов.

Мать подумала. Кивнула:

– Хорошо.

2

Отсюда, с экрана, Петру было хорошо видно все. Рядом с ним Снежана – вызванный психолог-эксперт – была напряжена, как сеттер на охоте. Люди в комнате их не видели. О том, что за разговором наблюдают, говорил только огонек камеры в углу под самым потолком. Поэтому Снежана не боялась, что ее волнение передастся ребенку, сидевшему с матерью в другой комнате, помешает ему рассказать то немногое, что он сможет.

Петру захотелось похлопать Снежану по плечу: мол, ничего, ничего. Та уловила сочувствие во взгляде, попробовала улыбнуться:

– Да, обычно работаем с детьми, которые пережили что-то… С жертвами.

– Костя не похож на жертву?

– Он выглядит очень хорошо, – обтекаемо ответила Снежана.

Петра обдал знакомый страх. Он боялся детей. Детей как таковых. Их уязвимость ужасала. Хуже: она становилась твоей уязвимостью. Разве не безумие их заводить?

На столе лежали бумага, цветные карандаши. Таращил глаза медвежонок с бантом. Петру стало жутковато-тошно при мысли, сколько маленьких рук уже трогало эти разноцветные машинки. Костя катал их по столу.

– Он уже говорит слова из трех предложений, – с затаенной гордостью сообщила Смирнова, от волнения перепутав.

Петр увидел, как на экране Кириллов поправил в ухе микрофон.

Снежана тут же заговорила:

– Спроси, может ли он показать, где он был.

– Ты был с Ирой? – заговорил Кириллов. – Ты гулял с Ирой?

Костя кивнул. Повторил эхом:

– Гулял.

– Тебе понравилось?

– Да.

Тон мальчика был уверенным.

Снежана кивнула экрану. Придержала рукой микрофон, чтобы Кириллов не слышал, не отвлекался.

– Молодец, – похвалила она. И Петру: – У него хороший подход к разговору с детьми. Знает, как взяться. Как выяснить, что ребенок пережил.

И снова Петра ударил изнутри липкий тошный страх.

– Прирожденный папаша, – не в такт его мыслям пояснила Снежана, позволив себе улыбку.

– Здорово! – обрадовался на экране Кириллов, и Снежана умолкла. Кириллов добродушно и серьезно смотрел на мальчика. – А мне туда можно пойти?

Костя не ответил. Наклонив голову, он наблюдал, как вращаются колеса игрушечного автомобиля.

Кириллов ждал.

– Хорошая, – сказал Костя. Глядел на колеса.

– Он хочет взять эту машинку туда с собой? – спросила Снежана.

– Хочешь, возьмем ее с собой? – озвучил за нее в комнате Кириллов.

Кивок.

– Большой дом, – сообщил Костя.

– Ты ходил с Ирой в большой дом?

Кивок.

– Тебе понравилось? – снова спросил Кириллов.

Кивок.

– Ира в большом доме?

Костя помолчал. Потом:

– Там Элмер.

Положил щеку на стол. Машинка в его руке выписывала на столе виражи.

Кириллов весело предложил:

– Ну тогда бери машинку и пойдем.

Костя поднял голову. Оживился, ткнул пухлым пальцем:

– Туда!

Большим домом, где Косте понравилось, мог быть только театр.

Это Костя еще раз подтвердил на площади:

– Туда.

В сливочном небе реяли скульптуры на крыше театра. Петр заметил, как между театром и «Евразией» притормозил фургон. Стуча по асфальту когтями, натягивая поводок, выпрыгнул спаниель в неоновом зеленом жилете. За собакой – сопровождающий. Кириллов махнул ему рукой. Тот кивнул. Дал псу команду, собака послушно села, чтобы Костя с мамой, Кириллов, Петр, два мента в гражданской одежде прошли первыми.

– Но только никто тебя не слышит, не видит… – еще раз предупредил Петра Кириллов.

– …И я здесь никто, – продемонстрировал понятливость Петр. Кириллов кивнул.

Об их приходе предупредили. Их ждали. Администратор тут же присел на корточки перед ребенком.

– Привет.

Но тот обнял ногу матери, как ствол дерева, затем протянул вверх растопыренные пальцы: «на ручки». Смирнова подняла его, усадила себе на бок, Костя сел, обхватив мать ногами.

Администратор выпрямился:

– Все же я настаиваю, что через служебный подъезд ребенок пройти не мог. У нас пропускная система.

Охранники выглядывали из высокой будки, наполовину стеклянной. «Маленького ребенка они могли и не заметить, – подумал Петр. – Если не ожидали увидеть. Спросить бы, приводят ли артисты с собой детей… Конечно, приводят: заболела нянька, не смогла бабушка…» Но держал данное Кириллову обещание быть немым и невидимым.

– Туда, – радостно крикнул Костя. Все от неожиданности повернулись к нему. Он показывал пальцем за проходную.

– Туда?

– Туда!

Администратор порозовел, как после лыжной пробежки морозным утром:

– Но он же совсем маленький!

– Он все понимает! – с места в карьер завопила мать. В ней чувствовалась давно вызревшая ярость человека, привыкшего к постоянным окрикам общества: не кормите грудью здесь, не лезьте с коляской сюда.

– Он всех взрослых, если видел, узнает, – наскакивала она. – И в лицо, и по имени.

Кириллов тихо встал между ними, гася перепалку.

– Туда – Ира? – поинтересовался он у Кости в такой манере, как разговаривают с иностранцами, плохо знающими русский.

– Там Ира? – переспросила ребенка мать. И хитро уточнила: – Или там бабушка?

Кириллов показал ей большой палец из-за плеча ребенка: молодец. Та ответила ошалелым взглядом. Опять заглянула сыну в лицо:

– Костя. Бабушка там?

Миша помотал головой. Знал разницу!

Опять наставил пухлый палец:

– Туда! Туда!

Администратор вперил взгляд василиска в собственную пехоту.

– Не может такого быть, – забубнил из будки охранник. Петр понял: низшему звену безопасности театра влетит по самое не горюй. Такой просос! И день, как назло, выдающийся. В театре был глава государства. А театр, оказывается, охраняли три обезьяны: одна не видит, другая не слышит, третья не скажет. В будке сидели две: та, что не видела, и та, что не слышала. Оправдывались:

– Вход строго по пропускам. А пропуска с фото и печатью.

…А третья обезьяна? Которая и видела, и слышала, но молчит. Вот бы кого найти. Но где искать? – размышлял Петр.

Впустила сквозняк, стремительно прошла, вынося носки врозь, девушка с гладко прилизанными волосами, на плече спортивная сумка. Кивнула охранникам. Своя. Те – ей. Металлическая рамка запищала. Те и ухом не повели. Комета со спортивной сумкой пронеслась, не затормозив.

Петр и Кириллов обменялись взглядами. Оба подумали одно и то же. Администратор заметил их взгляды. Осекся.

А Костя уже злился, делал, сидя на матери, такое движение пятками, как будто давал шпоры коню:

– Туда!!!

– Генерал, – не удержался Петр.

Администратор что-то заблеял. Кириллов приложил к уху телефон и попросил вожатого начать работу с собакой.

3

Вундеркиндом Костя точно не был. Лестницы, коридоры быстро его запутали. «Туда» теперь звучало без уверенности. «Я бы сам заблудился», – подумал Петр.

– У меня руки отваливаются, – пожаловалась мать.

– Стойте здесь, – велел Кириллов. – Васильев, Козлов, с ними, – оставил стражей.

Мать спустила ребенка на пол.

Зато спаниель дело знал. Он загребал передними лапами, толкал задними. Тянул провожатого дальше, как будто видел след няни и ребенка в виде огненных стрелок: туда!

Кириллов и Петр не отставали. Позади пыхтел администратор.

Опять лестницы, лестницы.

Когти стучали и скрежетали по полу.

– Глянь, – придержал полицейского Петр. Показал.

Кириллов присел на корточки: на стене, невысоко от пола отпечаток детской ладони. Бурый. Костя карабкался здесь по лестнице вверх.

– Ее с ним в этот момент не было, – тихо заметил Петр. – Иначе бы Костя держался не за стену, а за няню.

Иначе руки его не были бы в крови.

Администратор не слышал их слов, но увидел отпечаток. Из розового стал багровым.

– Мы попробуем выяснить, кто из сотрудников мог выписать разовый пропуск, – пошел на попятный он.

Кириллов уже вызывал по телефону техника с лабораторным чемоданчиком.

– Идете там? – позвал из коридора вожатый.

Но долго ходить не пришлось. Собака привела в просторный зал. Их окружало пространство, странно изломанное на коридоры, уступы, утесы огромными ящиками с металлическими углами. Стоял, задрав витые ноги, трон. Виднелись три оранжевых идеально круглых купола. Петр с нарастающим чувством абсурдности понял, что это апельсины. Очень-очень большие апельсины. Но сойти с ума не успел – вспомнил: есть такая опера, «Любовь к трем апельсинам».

– Что это? – спросил Кириллов.

– Бутафорский цех, – откликнулся позади администратор.

Спаниель сел на задницу, громко с привизгом зевнул и вывалил язык. Кириллов беспокойно огляделся.

– След оборвался? – спросил у Кириллова Петр.

– Песик-то случайно не сломался? – поинтересовался у вожатого собаки Кириллов.

Тот надулся:

– Голова у тебя случайно сломалась.

– Хамить не обязательно.

– Собака показывает, что пусто. Нет здесь никого.

– А в другом месте может она быть?

– След пришел сюда.

– А ушел куда? – спросил Петр, забыв о своем обещании быть немой тенью. Да и Кириллову было не до того.

Вожатый пожал плечами:

– Должно быть, ушел, как пришел.

– Интересное кино, – пробормотал Кириллов, оглядываясь.

Позвонил одному из своих янычар. Через пару минут из лифта вышел Костя за руку с матерью и двое полицейских.

– Сюда? – спросил Кириллов. Мать села рядом с ребенком на корточки, чтобы быть одного с ним роста:

– Костя, сюда?

– Туда! – обрадовался он. Вертелся в ее руках, крутил головой: – Туда!

Кириллов метнул сердитый взгляд на вожатого, на пса. Тот с надменной гримасой развел руками, в одной был поводок.

– Туда! – уверенно вел, семенил короткими ножками Костя: – Туда!

Теперь он топал на месте от счастья. А смотрел – вверх.

– Вот! Вот!

Петру на миг стало страшно. На миг показалось, что сейчас увидят мертвую. Тело, свисающее на веревке.

Все задрали головы. Перед ними, между ящиков-утесов, высился бархатистый, пылью пахнущий слон. Мерцала бутафорским златом и каменьями сбруя.

…Или ребенок видит то, чего еще не видят они?

– Элмер! – торжествовал Костя, тыча пальцем в игрушечного исполина: – Элмер!

– Кто это – Элмер? Родственник ваш? – обернулся Кириллов на мать.

– Сразу видно, вы не папаша, – откликнулась та: – Поэтому не в теме. Книжка такая. Про слона. Слона так зовут, Элмер. Косте нравится. У него все слоны – элмеры.

– Да, – вздохнул Кириллов, – я не папаша.

С женой, насколько знал Петр, Кириллов развелся года четыре назад и с тех пор был незавидным холостяком.

Мать снова взяла Костю на руки. Поняв, что несут его не к слону, а прочь, ребенок заорал, как паровоз.

– Надо вернуться туда, где видели отпечатки, – распорядился Кириллов; Петр слышал только обрывки слов, все покрывал мощный ор «генерала», даже Кириллов чуть морщился. – Оттуда спустимся ниже, проверим, не отходит ли…

– Нет, – перебила его Смирнова, страх за Костю улегся, а нервы еще были натянуты. – Вы – вернетесь. И проверяйте. Что хотите. А мы – едем домой.

Она, запыхавшись, пыталась удержать в руках орущего красного ребенка:

– Он устал… Мы – помогли… Как могли… Хватит!

Давить на нее было так же бесполезно, как и уговаривать.

Первые мгновения после того, как мать и ребенок исчезли в лифте, все невольно наслаждались тишиной.

– Ну и голосяка, – первым заговорил администратор. – Оперным певцом станет, – позволил себе сострить. Он понял, что дело окончилось ничем, испытал облегчение: баланс сил восстановился. Теперь не страшно чесать на доклад к начальству: «В Багдаде все спокойно». Он снова был хозяином делянки. Подобрел.

– Слон – из балета «Баядерка», – гостеприимно объяснил.

Только никого его объяснение не заинтересовало.

– Дупель пусто, – сказал Петр.

Он и Кириллов глядели друг на друга: оба понимали, что других идей нет. Собака сидела, не шелохнувшись.

– Собачка какая спокойная. Или глухая? – все болтал администратор.

– Он привык к шуму, – надменно пояснил вожатый (он немного оскорбился за «собачку» и «она»). – Раньше раненых при минометных обстрелах искал. Сейчас у него типа гражданка.

Администратор смутился и умолк.

– Ну все, – сказал Кириллов тихо, – инструментов для поиска у нас больше нет.

Полиция отступала.

Они вышли в коридор, сигнал здесь наконец пробился через толстые театральные стены. Потому что телефоны зазвонили сразу у Кириллова, и у администратора. Тот ответил немедленно и подобострастно:

– Але?

Петр хмыкнул: начальство. Кириллов отошел, прежде чем ответить.

Петр не стал ни мешать, ни обижаться – служба есть служба.

К одному уху у администратора была приложена трубка, а другое стало малиновым. Как будто начальство через трубку вливало ему раскаленную жижу прямо в мозг.

Петр тем временем достал телефон, который дал Борис. Нажал вызов. Гудки, голосовая почта.

Администратор отнял от уха телефон, посмотрел на Петра заячьим взглядом:

– Вы сами отсюда дорогу найдете?

Тот поднял ладонь:

– Ноу проблем.

Администратор умчался.

Снова подошел Кириллов:

– Лена звонила. Кровь на руках принадлежит самому ребенку. Она посмотрела фотки рук. Ничего нового. Порезался, пока шастал один по театру.

«Шастал один по театру – маленький ребенок! – в закулисной части, закрытой для чужих, – и никто не заметил? Или заметил, но не счел необычным? Подумал: притащил своего кто-то из артистов… Или заметил, но предпочел молчать?» – думал Петр. «Не считает подозрительными» и «не являются подозрительными» – это две очень разные вещи. Петр во всем предпочитал убедиться сам. Мелочей – нет.

– Чего ты завис? Идем, – позвал Кириллов.

У него своя служба, у Петра – своя. Борис платит ему не за то, чтобы он делился с полицией своими мыслями. Но сегодня я тебе, завтра ты мне, – на этом принципе держались связи. Поэтому Петр сказал:

– Не верится.

– О’кей, – приглашающим тоном отозвался Кириллов.

– Идем к отпечатку.

Вернулись на лестницу, к бурому следу маленькой ладони. Петр присел, изучая угол.

– Вот здесь он уже в крови, так?

Кириллов кивнул.

Петр попытался вообразить движения маленькой фигурки. Костя шел вверх? Или вниз? Примерил на себя – с поправкой на уменьшенную амплитуду движений.

Поднялся.

Пошел вниз. Кириллов за ним. Оба смотрели под ноги, как два грибника.

– Во, гляди, – показал Кириллов. Еще одно бурое пятнышко. Отпечаток маленького пальца.

– Надо идти обратно, – сказал Петр. – Здесь уже кровь на порезах подсохла.

Опять пошли вверх. Коридоры все так же казались Петру одинаковыми. Казалось, он только и делал, что шел по одной и той же лестнице. Окон нет. Ровный белый свет галогеновых ламп, ровное гудение. «Как только они сами здесь ориентируются? – думал Петр о тех, кто работал в театре. Камешки, как Мальчик-с-пальчик, бросают? Разматывают нить из клубка? Или видят мелочи, приметные только им?»

Но люди, попадавшиеся навстречу, шедшие мимо, ничего не бросали, не разматывали. А только чуть дольше задерживали взгляд на двух чужаках.

– Вот где он порезался! – торжествующе объявил Кириллов. В углу лежала скомканная металлическая лента: очевидно, недавно сняли с ящика после транспортировки. Блестящая, гремящая, – малыш не мог пройти мимо, не изучив. Кириллов показал то, что Петр видел и сам: бурые следы на тонко раскатанном металле.

– А вон – откуда он нам всем помахал ручкой!

В окно-балкон виднелась кованая решетка.

– Элементарно, Ватсон. Дело раскрыто. Все, возвращаемся на базу, – позвал за собой Кириллов.

Петр дернул шпингалет, открыл дверь-створку. Его обдало холодом и запахом выхлопов, но после театра с его кондиционерами даже этот воздух приятно освежал.

Небо было затянуто обычной московской пеленой.

Перед ним была стена «Евразии». Петр нашел на ней металлическую торпеду – камера наружки, которая засекла Костю на том месте, где сейчас стоял он сам.

Петр закрыл окно.

Кириллов по телефону отозвал техников.

– А не рано удочки сматываешь?

– А что тут ловить? – убрал телефон Кириллов: – Ребенок нашелся живой и, в общем, здоровый. Впаять няньке нечего, кроме того, что она тупая клуша. Или безответственная ссыкуха. Выбирай, как тебе больше нравится. Но за такое половину московских нянек притянуть можно.

– Что, половина московских нянек бросают маленьких детей в театрах с закрытым пропускным режимом?

– Согласен. Театра еще не было.

– Почему же нянька до сих не объявилась?

– А ты бы после такого шума объявился?

– Странно.

– А мне не странно.

Кириллов пожал плечами:

– Чувак же сказал: закрытый пропускной режим у них. Я так себе это представляю. Нянька отвлеклась на минуту, а мелкий удрал – то ли на слоника посмотреть, то ли еще на какую байду. Она обернулась – нет его. Ну она не заволновалась сильно. Куда пацан денется из закрытого театра? Думала, ща найдет ребенка сама, выкрутится. Но тут вдруг кипеж: волонтеры, пол-Москвы на ногах, фотки в инете.

Петр хмыкнул.

– Ну и после такого кипежа, поняла нянька эта, – продолжал Кириллов, – что влетит ей по самое не хочу.

– Тогда где…

– Где она сейчас? У парня своего. У родни. В кусты свалила. На дно легла.

– Как они эту няньку вообще наняли? Они ее раньше знали?

– А как все нанимают – через знакомых знакомых.

– То есть нянька на хорошем счету была? – уточнил Петр.

– На что ты намекаешь?

– Ну раз люди ее дальше – другим, своим знакомым – порекомендовали.

Кириллов понял, куда он клонит, но устал препираться:

– Слушай… Для розыска оснований нет. Близких ее мы не знаем – может, и нет там никаких близких или живут в другом городе. Если бы соседка ее бучу не подняла да ребенок с ней не был, то вообще бы никто ничего не заметил.

– Не заметил, что она пропала, хочешь сказать?

Терпение у Кириллова лопнуло:

– Ничего я не хочу сказать! Есть факты. В театре ее нет. По «скорой» ее не привозили. Среди жмуров твоей подружки тоже нет, – перечислял Кириллов. – Сорян. Нет тела – нет дела. – И мягче: – …И вообще говоря, нашли ребенка довольно быстро. Согласись. Все бы истории так хорошо кончались.

Сомнение на лице Петра он принял на свой счет.

– Ты же знаешь. Там сейчас, – он показал подбородком, имея в виду Петровку, всю Москву, – куча настоящих дел ждет.

«Настоящих» он выразительно подчеркнул. Большой город не спал двадцать четыре часа в сутки. В нем воровали, грабили, толкали и покупали наркоту, насиловали, избивали, убивали. И в нем пропадали люди – по-настоящему. Это было понятно.

– Она не моя подружка, – только и возразил Петр. – А что за соседка? Ну, ты сказал, которая бучу подняла?

4

Куда-то время втекает широкой рекой, приносит и уносит с собой людей, события, стулья. А есть места, в которые оно просачивается через игольное ушко. И стоит там, слегка подернутое тиной. Кажется, что времени там нет совсем.

Таким местом была, безусловно, приемная генерала Соколова.

Затылок Бориса лежал на деревянной полированной панели, которая тянулась по стене. Выше дерева стена была выкрашена в казенный желтый. С противоположной стены на Бориса, прищурив светлые глаза (имиджмейкер посоветовал улыбаться «не только ртом»), умеренно-доброжелательно смотрел президент Петров в раме. Только портрет в этой приемной и позволял заметить, что время сюда все-таки просачивается.

Рама когда-то обнимала генеральных секретарей партии – одного за другим, в том же порядке, в котором они сходили во гроб. Потом приютила Горбачева с картой Южной Америки на выпуклом лбу. Потом все стало немного запутанно, и в ней нейтрально повис Святой Георгий. А потом президентом стал Виктор Петров. И генерал Соколов понял, что лучше быть с победителями, чем на пенсии.

Стулья недавно сменили обивку, но в них тоже было нечто советское. Красный язык ковровой дорожки стелился к двери, за которой были чертоги Соколова. За обкомовским столом сидела секретарь. Борис видел только неплохие ноги – между четырех деревянных, кривых и резных. Лицо секретаря было скрыто экраном компьютера, стоявшим, как избушка на курьих ножках, к Борису задом.

Борис вытащил телефон. Проверил время, заодно оповещения о новых смс. От Петра – ничего. Убрал. Почувствовал, как окаменело тело. Как сплюснут на жестком сиденье зад. Как приятно пошевелиться хоть чуть-чуть. Секретарь показала поверх экрана глаза, снова опустила.

– Извините…

Борис заговорил, кашлянул, как бы выбивая пробку, – голос от долгого молчания тоже словно бы застоялся. Секретарша опять высунулась из-за экрана. Она глядела не мигая, без улыбки – сама корректность.

– Боюсь, в моем календаре ошибка: у меня с генералом встреча сегодня, но я теперь уже не уверен, что сегодня, не перепутал ли я день…

– Секундочку, – она вернулась к экрану. По движениям ее локтей Борис понял, что она открыла календарь. Застрекотали клавиши.

– Нет, все верно. У меня тоже записано. Сегодня. В тринадцать пятнадцать.

– Но сейчас почти три, – с трудом подавил злость Борис. Ошибка. Вообще не следовало говорить: во взгляде секретарши – невольно, как и все в природе, – пробежало презрение. Низшая форма министерской пищевой цепочки – проситель, которого маринуют в приемной.

– Генерал занят, – механически проговорила секретарша.

Собственный ничтожный промах перед ничтожной бабой разозлил Бориса еще больше. Все было яснее некуда. Соколов сейчас там, за закрытыми дверями. Маринует его нарочно. В отместку за то, что Борис вчера не отвечал на его звонки. И до сих пор в ярости, что Борис не сделал, как ему «советовал» генерал.

Петр прав, размышлял Борис: результат более или менее тот же, как если бы генеральская конфетка попала Вострову в рот. Востров был повержен. Как бизнесмен – кончен.

Генерала Соколова взбесила самостоятельность Бориса.

Или он просто хотел видеть Вострова мертвым? Во что бы то ни стало – мертвым?

Нет, с чего? Бред.

Борис встал.

– Уходите? – тотчас высунулась секретарша.

Борис оправил пиджак.

– А где здесь у вас туалет?

Или сесть? Или дождаться? Починить, как говорится, отношения?

Ведь ему все-таки нужна эта встреча.

Ведь генерал сам ее предложил.

Секретарша принялась объяснять:

– Выйдете, поверните направо. Потом до угла. Потом…

«Заранее все продумал, сука, – размышлял Борис: – Мстит».

Люди любят круглые цифры: полчаса, час, полтора. Это Борис уже просидел. Он еще раз сверился с телефоном. Два часа? – тогда генерал нарисуется с минуты на минуту. Надо дождаться, – уговаривал он себя. Он ведь пришел сюда сейчас не за уважением. Соколов вызывал у Бориса опасливое омерзение, как ядовитый моллюск. Логика, рассудок подсказывали остаться, дождаться генерала, проглотить унижение. Борис не дослушал объяснений секретарши, на полуслове резко поднялся и вышел.

– …на площадке, – договорила секретарь уже двери.

Помимо логики и рассудка, у Бориса было чутье на неприятности. Простое животное чувство. Как у пингвина, который слышит пузырьки воздуха, клокочущие далеко внизу – вокруг невидимо подплывающего подо льдом хищника.

И сейчас он их слышал.

5

«Ну и халупа», – подумал Петр, оглядывая исподтишка квартирку. Длинные трещины на потолке. Покосившиеся двери. Паркет, пляшущий под ногами, как клавиши. Обшарпанную кухню. Трамвайный парк в окне. Ветхость. Вдоль отставшего от пола плинтуса деловито бежал рыжий таракан.

«Я Бориса иногда не понимаю», – подумал он. Или просто в шестьдесят лет делаешь глупости? Седина, как говорится, в бороду, и понеслось.

Девица перехватила его взгляд, но поняла по-своему.

– Повезло нам, да? – в голосе ее звучала гордость. – Квартирка супер. И до метро всего пять минут пехом.

– Да, – согласился Петр, – удобно. Вы вместе учитесь?

– Нет. Я же вам сказала, я в «холодильнике» учусь, – слегка обиделась она.

– Это я запомнил, – тут же заверил он. – Просто решил, что и Ира тоже.

– Ира в педе.

«Педагогический», – расшифровал себе Петр.

– Языки?

На языковое отделение пединститута шли те, кто приехал покорять столицу, но пролетел с инязом или филфаком университета. Те, у кого были амбиции, но не хватило блата. Борису нравились тетки с амбициями. «Огонь», – ржал он.

– На училку младших классов, – уточнила Света.

«О’кей, промахнулся», – подумал Петр.

– А как же познакомились? В клубе каком-нибудь?

Соседка сидела, засунув ладони себе под задницу.

– Мы же обе… «понаехали», – заключила она последнее слово в кавычки. – Квартиру снимать надо, вот и познакомились.

Джинсы, толстовка с капюшоном. Прямые, не очень чистые волосы, жирно накрашенные глаза. Петр старался быть непредвзятым.

– Как это? С незнакомой девочкой квартиру вместе сразу снимать?

Опять дернулось плечо. Качнулись, скрывая лицо, волосы. Соседка Иры заправила прядь за ухо, выпрямилась удивленно:

– Вы что, с дуба совсем? По группе в фэбэ. Контачите немного там сперва. Присматриваетесь. Потом если нормальная, вы друг другу звóните.

Петр поморщился на долю секунды, как от выстрелившего в десну пульпита.

Она пояснила:

– Ну это типа тиндера, только в фэбэ и для тех, кто ищет, с кем располовинить аренду.

– Я знаю, что такое фэбэ и тиндер.

– Серьезно?

Она безумно его бесила. С этим Петр ничего поделать не мог. Он отнюдь не придерживался старомодных взглядов, что в женщине должны быть нежность и загадка. Пусть ведет себя, как хочет, если ей так нравится. Женщина ему вообще ничего не должна. Особенно эта. Но черт! – можно при этом правильно ставить ударения? Предрассудков у Петра не было – его все бесили одинаково, все, кто звóнил: бабы, мужики, молодые, старые, из Москвы, не из Москвы.

Он постарался подавить раздражение. Заметил высохший розовый круг на обеденном столе. В углу кухонного – валялся штопор. Нетрудно было дорисовать в уме мизансцену взаимной откровенности: две девицы вечерком, за бутылочкой вина, – о личной жизни друг друга соседки наверняка знают все.

– Света, скажите. А что, с бойфрендом она почему не снимала квартиру вместе?

Это был крючок с червяком: пусть порасскажет о бойфрендах, прошлых, брошенных, бросивших, актуальных.

– Да вы что, совсем? Бойфренд сегодня есть, а завтра ты с ним посралась, и что тогда – с квартиры съезжать? Приличную квартиру, между прочим, найти труднее, чем бойфренда. В разы. При этом чтобы деньги вменяемые. И не ехать до метро на двух автобусах. Чтобы хозяева не шизанутые. Чтобы без сервантов всяких дебильных на пол-комнаты. Чтобы без четырнадцати узбеков-гастарбайтеров в соседней комнате…

– Хорошо, я понял.

– Нет у нее бойфренда. Где его взять? Дом – работа – дом – работа.

Упс, подумал Петр: выходит, знает не все. Но Борис наверняка обставил все тихо. Кто он – и кто она, эта Ирина, золушка с московской окраины. Неглупо, кстати, – мысленно похвалил шефа Петр: это тебе не известная всей Москве блядь, которая сразу тебя засветит. Тут «приличная девушка». Тут «чувства». И Вера ни за что не узнает. Не тот круг.

– Чаю точно не хотите?

Петр еще раз посмотрел на розовый винный кружок на столе.

– Нет, спасибо.

– Да сядьте, – грубовато, но дружелюбно пригласила Света. – Что вы как дураком понюханный.

Внутренне его передернуло. Он ответил мягко:

– Спасибо. Просто я на работе. Поговорю с вами, Света…

Проверенный им еще в ментуре способ расположить свидетеля: почаще называй по имени. Ничто так не нравится людям, как звуки собственного имени…

– …и дальше поеду.

Она удивилась:

– Я ж не пивасик предлагаю. А чай.

– А где Ира работала?

– Контора какая-то на Дмитровке. Щас.

Лицо ее озарилось голубоватым светом. Она порылась в телефоне.

– Дайте свой номер – расшарю.

Петру было неприятно давать ей свой номер – в этом некстати было что-то личное. Он предпочел бы не давать. Но не стал выламываться, назвал цифры, которые она тут же набрала у себя на экране. В кармане у Петра звякнуло.

– Может, Ира у друзей каких-нибудь зависла?

– Да нет у нее друзей, – просто сообщила Света, не удивляясь и не огорчаясь сказанному: – Мы же приезжие. Я типа ее друг, она типа мой.

– Типа?

– Ну друг, да. Кому мы еще тут нужны.

Она просто это произнесла, не била на жалость. Только это в ней Петру разве что и понравилось.

Только бы еще она не придвигалась так близко. С концепцией личного пространства Света точно знакома не была.

Он отстранился.

– Я гляну на ее комнату?

– Глядите. Не жалко.

Он торопливо прошел по коридору. Света нагнала, обогнала, толкнула дверь, снова пропустила его вперед.

Узкая аккуратно заправленная кровать. Стол без ящиков. Компа на нем нет. У кого сейчас нет компа? – не поверил увиденному Петр. Унесла с собой?

Почувствовал, как сзади приблизились чуть не вплотную тепло, запах, шум дыхания. «Нет, она издевается». Отошел.

Заглянул под стол: из розетки змеилась зарядка. Хер поймешь: зарядка могла принадлежать телефону, планшету, киндлу, лэптопу. Да даже бэби-коллу – у няньки он тоже мог быть.

– Да я реально вам говорю, – тягуче говорила Света. – К кому ей двигать? Нет у нее в Москве никого. Да еще чтобы так – с концами.

– А в отпуск? Отдохнуть?

– На какие шиши?

– Что, вообще никуда не ездила?

Света задумалась, вспоминая.

– Один раз, может, только.

– Куда?

– В Грузию. Выиграла тур или типа того. Так и то – на три дня, добиралась дольше.

– И больше никуда?

– В Бирюлево, – с издевкой отчеканила Света. – Тут от получки до получки тянешь. Не дай бог пломба вылетит или каблук оторвется.

– А няней подрабатывала?

– Вы зарплату в конторе представляете?

– Смутно, – признался Петр. – Извините.

Комната Ирины была спартанской и подтверждала рассказ соседки. Любовь у Бориса в этот раз была, по-видимому, такой чистой, что девица не наварила с нее ничего. Ни плошки жира. «Это как-то странно, – подумал Петр: жмотом Борис не был, со всеми своими бабами расплачивался дорогими подарками. – Или эта предпочитала только бабло и только копить?»

– Вы меня не услышали… – хамовато взмахнула рукой перед его лицом Света.

Петра опять пронзила как бы зубная боль: «я тебя услышал» было второй расстрельной статьей в его личном списке. После «звóнить». Он отодвинулся. Она придвинулась:

– …Ирка абсолютно нормальная. Не курит, не пьет. Не шарахается. Не говоря об остальном.

– Религиозная, что ли? – пришло ему на ум. Он тут же оглядел стены, полки, но ни икон, ни плакатов с каким-нибудь индийским жуликом-гуру, ни брошюр.

– Не, вы чо.

– Ну не знаю, крестик носила? Носит? – тут же поправился он.

– Вы думаете с Ирой что-то плохое случилось? – тут же встрепенулась Света.

– Я по инерции.

– Нету у нее крестика никакого. Нормальная она, говорю же. Без приебов… Извините. Прибабахов.

– О’кей, о’кей.

Небольшой шкаф. Петр раскрыл.

Он знал, то, что выглядит уродской бабушкиной кофтой, может стоить адские тысячи. И наоборот. Поэтому не стал разглядывать фасоны вовсе. Сразу отворачивал пальцем ворот, чтобы взглянуть на марку. Одежды было немного, вся она была бедной – то есть из дешевого, любимого студентами H&M.

6

– Серая мышка, вот она кто, – резюмировала женщина. На ней самой был серый, модный, но неуловимо плохой пиджак из сетевого магазина, виднелись кривые уголки рубашки, очевидно того же происхождения. Контора, где работала Ирина, продавала холодильную технику.

– А вы добрая, – заметил Петр.

– Ну вы же спросили. Я вам ответила, – недружелюбно ответила менеджер. Но смутилась. Добавила: – Я в хорошем смысле.

Коллектив, как заметил Петр, был женским. В воздухе висело электричество несбывшихся надежд. Оно смешивалось с озоновым запахом, который испускал в коридоре работающий один на всех принтер. Булькал кулер. От кофейного автомата тянуло чем-то кислым. Хотелось сразу бежать.

Очевидно, хамство было здесь естественной первой реакцией. Хамили скорее от усталости и сознания бесперспективности собственной работы. Придут домой – будут рявкать на детей и огрызаться мужу, такому же офисному рабу.

– Чего ж хорошего в мышах?

– Ну хорошо, никакая. Так лучше?.. И я правда в хорошем смысле! Не серые тут не задерживаются. Да тут вообще никто не задерживается. Я сама после Нового года думаю свалить, – доверительно сообщила она.

Петр вернул ее к теме:

– Ирина тоже хотела свалить?

– Может, уже свалила.

– Да?

– Ну да. Последние два дня на работу не явилась. Никого не предупредила, больняк не брала. Что еще может быть? А вам она зачем?

– Я ее как раз хотел на работу взять, – изобразил огорчение Петр. – Поговорил с ней на выставке оборудования, у стенда. Показалась толковой. Думал присмотреться…

Глаза у женщины тотчас блеснули: теперь Петр был для нее не просто мутный чувак, а чувак-наниматель в поиске работника, – кто знает?..

Она расплела под столом ноги. Стала глядеть приветливее.

– …Она мне только телефон конторы и дала, – пожаловался Петр.

– Ну вообще, вы зря на меня сразу: добрая, не добрая, – уже сменила пластинку женщина. – Я правда в хорошем смысле!

– Но раз на работу не является, вы сказали, то видно, не такая уж и толковая, – продолжал играть роль Петр. – Вы уж простите, что расспрашиваю… Просто раз ее не застал в офисе, так хоть подсоберу сведения у коллег, – улыбнулся он.

А женщина уже выставляла на витрину кандидатов себя. Теперь она не спешила клевать ближнюю – вернее, клевала продуманно, исподтишка:

– Не обязательно вот так сразу. Может, заболела. Может, кто из родственников заболел, и она срочно сорвалась.

– У нее есть родственники? В Москве?

– Не знаю. Я так, предполагаю.

– Она никогда про семью не рассказывала?

– А вам зачем?

– Просто, раз зашла речь. Хочется знать, что человек из себя представляет. У нас коллектив небольшой, – врал Петр. – Все семейные, мы часто все вместе выезжаем на пикники, в парк, для тимбилдинга.

– Да, у меня тоже семья. Я вас понимаю, – широко улыбнулась та. – …Нет, вроде. Не припомню, чтобы Ира про семью вообще рассказывала. Тут же в столовке, у кофейной машины, в коридоре девочки обо всем треплются. Так Ирина вроде и не треплется особо. Ее как-то не видно и не слышно. Не инициативная она. Рохля. Понимаете, о чем я?

Петр кивнул. Конечно, понимал: она сбивала кадровую привлекательность конкурентки – на случай, если у Петра есть, что предложить ей самой.

– Но честная. Это могу сказать.

– Да? Это же хорошо.

– Раз, помню, нашла кошелек. Так она сама позвонила в банк – кредитки были в кошельке – сообщила, что нашла, оставила свои контакты, если хозяин объявится. А на улице объявления развесила: мол, найден, обращайтесь. Ну то есть совсем ку-ку, да? Я говорю: «Ир, ты что, свидетель Иеговы?» А она такая: «А что?» Но вы-то понимаете?

Петр не стал ей кивать:

– Хозяин кошелька – нашелся?

– Хозяин-то нашелся. Охренел, когда увидел, что наличность вся в кошельке тоже лежит, как была. Я ей: «Ир, ну ты даешь, ты бы хоть наличку себе взяла, как награду, ты ж человека этим чуть до инфаркта не довела…» Ну то есть она честная, да, но все-таки куку. Куда с такими куриными мозгами в бизнес? Ситуации же бывают всякие, документы серые, кому-то на лапу дать, – гибкость нужна. А такую же облапошат моментально. Тут нужны опыт, хватка. Вы же понимаете, о чем я?

– Да, – признал Петр. Ее собственная хватка сомнений у него не вызвала. В качестве телефонного номера он оставил случайную комбинацию цифр.

Вышел из лифта в вестибюль. Бизнес-центр построили, должно быть, в нулевые. В нем странно сочетались претензии на стиль хай-тек (поправленный согласно московским вкусам) с некоторой замызганностью. На кожаном, немного засаленном диване были ясно видны три вмятины, просиженные сотнями задниц, которые приземлялись на одно и то же место – люди любят то, что нравится остальным. Петр сел, провалился глубже, чем ожидал. Вынул свой телефон.

Что он знал на сегодняшний момент. Ирина Капустина. Работает на полставки в офисе никчемной фирмочки, добирает деньги почасовой няней у Смирновых. Все говорят, честная, но ребенка чуть не потеряла; вернее, потеряла, просто спасибо, что он сам не сумел выбраться из катакомб театра. Таким образом это для него кончилось хорошо. Пара порезов на руках. Даже не испугался. А для Ирины? Куда подалась она? И где сейчас?

И почему это так заело Бориса? Хотя тут Петру все было понятно: Борис привык бросать сам. Ну и девочка эта, может, еще прихватила, так сказать на память… Нет. Это отпадает. Нал из чужого кошелька, вон, не вынула. Короче, просто свалила. Все-таки ей, извините, чуть за двадцать. А Борису, тоже извините, почти шестьдесят. Кому приятно, когда напоминают, что ты старый пень? С деньгами, но пень… А вдруг у него любовь? «Этого еще не хватало», – вздохнул Петр: откуда ему-то знать, как там в шестьдесят?

Проверил фейсбук Ирины, обновлений не было. Потом открыл ее инстаграм. Последним постом там по-прежнему была розовая мордочка ребенка, синяя шапка на фоне театра.

Петр стал листать ленту назад.

Капучино, вид сверху на коричневую пенку с белым сердечком. Красный закат, прорвавшийся через обычную пелену московского смога. Цветы. Деревянный особнячок, еще не попавший под ковш реконструкции. Башни Москва-сити. Петр обратил внимание на дату: третье сентября. Интересно, снимок сделан из машины Бориса? – невольно спросил себя… А это точно не Москва: другое небо, другая зелень. Коричневые тона, уютная безалаберность дворов с галереями. Точно, соседка упоминала: была поездка в Грузию, выигранный тур. Картинки доказывали. Горы. Кладбище с могильными камешками, словно упавшими с гор. И опять будни в Москве. Банальней некуда. Селфи представлены. И что Борис в ней нашел? Ну, кроме молодости, конечно. Хотя кого этим сейчас увлечешь? Молодость ценится дешево. Даже в пакете с красотой. А красоткой Ирина не была. Обычная. «Серая мышь», как сказала баба в конторе. Петр признал ее правоту.

Вернулся в начало, оттянул ленту, дал обновиться. Ничего. Розовощекий мальчик на фоне театра.

Он проверил телефон, который отдал ему Борис: ни звонков, ни сообщений.

Петр неуклюже вырвался из просиженного дивана, издавшего прощальное «пуф». Прошел к стеклянной двери-вертушке, толкнул, вышел на крыльцо.

Света, соседка Ирины, уже поджидала его здесь. Поджидала, очевидно, давно. Нос красный, руки грелись в кармане короткой дутой курточки с мехом, как сказали бы писатели Ильф и Петров, африканского тушкана. Бросилась навстречу:

– Вы ее нашли?

Увязалась следом. Петр прибавил шаг:

– В ее профилях нет обновлений.

Привычка говорить собеседнику не больше, чем тот может знать сам, но с таким видом, будто делишься конфиденциальной информацией, у Петра выработалась давно, еще во время питерской службы в наружке. Говорил он с соседкой так же легко и естественно, как четвертью часа ранее врал тетке в офисе:

– …Так что все подтверждает ваш рассказ. Большое спасибо за помощь!

Он побежал вниз по лестнице, к парковке.

Душная девка не отстала, поскакала следом.

– Я готова помочь еще!

У него зазвонил телефон. Говорить на виду у случайной свидетельницы не хотелось. Петр глянул на запястье, на часы, принимавшие сигнал с телефона: звонил Борис. Босс есть босс. Пришлось вынуть телефон. Света тут же придвинулась чуть не вплотную. Смотрела ему в лицо, он невольно встретился с ней взглядом: глаза у нее были простодушные, открытые – и цепкие. Петр прикрыл трубку ладонью, чтобы девица точно не слышала Бориса. Попытался отвернуться – она, как подсолнух, за ним.

– …Приезжай срочно! – выпалил напоследок Борис и разъединился.

– Светлана, – добавил Петр жесткости в голос, – вы мне правда очень… очень помогли. Всего вам хорошего.

Та затрясла головой: мол, да, да. Но он не дал ей ничего сказать:

– Теперь – все. Нам не по пути, и я не смогу вас подвезти. Еще раз спасибо.

– Ирка точно пропала. С ней что-то случилось. Я хочу помочь!.. Я могу! Только скажите…

– Мне не нужна помощь. И с Ириной вашей наверняка все в порядке.

Машина пискнула в ответ, Петр прыгнул внутрь, щелкнул, заперев двери. Пару секунд он был уверен, что девица полезет к нему в тачку. Только две секунды, но по-настоящему, и после щелчка испытал облегчение. Она осталась стоять снаружи, вжимаясь в свою куцую курточку. Очевидно, рассчитывала на другое. Ее проблемы. Он поднял руку, прощаясь с ней не глядя. И покатил – как потребовал Борис – к Лубянке, гадая, почему это босс так нервничает.

7

Борис ходил вдоль тротуара, куда щетки дорожных уборщиков сметали грязь. Его итальянские ботинки, рожденные для холы и неги, выглядели так, будто месят говно впервые в жизни. Водила изображал утес немого отчаяния подле неподвижного «мерса».

– Заглохли? – спросил Петр, вылезая.

– Осмотри тачку! – прикрикнул на него Борис. В таких нервах Петр не видел его давно. Может быть, даже никогда, – времени, чтобы предаваться воспоминаниям, не было. Как и времени, чтобы расспрашивать Бориса, с чего это вдруг.

Именно вдруг: Петр не знал никакого тлеющего конфликта, который мог разрешиться сейчас вот так – взрывчаткой в авто. Если бы знал, не дал бы разгореться: предупреждать легче, чем лечить… «Ладно, это потом», – подумал Петр.

Не волноваться.

Бомбы бывают разные. Самые распространенные – вовсе не с таймером, как в фильмах. А такие, которые активируются телефонным звонком или смс. Если бы Бориса действительно хотели хлопнуть, тот бы Петру и позвонить не успел – был бы уже раскидан мелкими брызгами по Лубянке.

Хорошо.

Это не значит, что пукалки в машине не может быть. Работа Петра заключалась в том, чтобы подозревать худшее. Возможно – все. Даже похищение инопланетянами.

Он не думал, что Бориса хотели взорвать. Но попугать – запросто.

Мозг как будто отключился от всего ненужного, отсек «белый шум»: Москву, летящий мимо поток машин, Бориса, асфальт под ногами. Весь сосредоточился на ощущениях в кончиках пальцев, до предела обострил зрение. Само время как будто замедлилось.

Безопасность – это рутина. Рутина – это точное следование протоколу – порядку действий, который составили хорошие люди. Например, Бари Дахан, бывший офицер. В Израиле знают, что такое опасность – и ее сводная сестра безопасность.

Петр строго следовал протоколу, преподанному Бари. За что Борису большое спасибо, так это за то, что на образование он не скупился. «У меня мама с папой школьные учителя – раз, а два – эти деньги я трачу ради себя, а не ради тебя», – отмел он все «спасибо» Петра, оплатив поездку к Бари в Тель-Авив.

– Ну что? – подал голос Борис.

Петр чувствовал, что подмышки взмокли. Он-то был совершенно спокоен – тело нервничало само, не мешая сознанию. Просто выдавало сумму физиологических реакций, так же ненужных ему сейчас, как отпавший в процессе эволюции хвост.

Чисто. Теперь можно открыть капот.

Петр знал, что сделал все, как учил Бари. На случай, который даже Бари не учел, он знал, что если рванет, то он ничего не успеет почувствовать. Еще раз сказал самому себе: если бы хотели взорвать, давно бы уже взорвали. Но все равно было жутковато.

Щелчок. Крышка плавно ушла вверх. Чисто.

– Порядок, – ответил Петр.

Это было приятно: не хотелось думать о том, какая началась бы канитель, если бы пришлось вызывать полицейских саперов.

– Жучок? Жучок был? – тянул шею Борис.

– …Погоди, – только сейчас понял Петр. – У нас тут что – на повестке дня жучок?

Борис вздохнул.

– Господи боже мой, – иронически пробормотал Петр, захлопывая капот, отряхивая руки: – А я уж обрадовался: думал, мы сейчас по старинке рванем – удивим Москву. Как в лихие девяностые.

Но Борис был мрачен:

– Уверен?

– Насчет чего? Что удивили бы Москву? Ну да. В общем.

Востров хоть и мудак, но даже мудак заметит: сейчас все культурно – дети в Кембридже, жена собирает современное искусство, а не туфли (туфлями уже наелась), в выходные – в театр.

– Что нет жучка или типа того? – не подхватил насмешливый тон Борис.

– Маячок бы засек.

– Точно?

Фарш в машине был что надо: при желании можно было даже задраить салон так, чтобы никто не мог перехватить телефонный разговор.

– Ну как тебе сказать. Если есть, то тогда это уровень, на котором устраняют глав государств.

На лице Бориса проявилось беспокойство.

«Здорово психанул старичок. Совсем шуток не понимает», – посочувствовал Петр.

– Но это вряд ли, – заверил он шефа. – Ты все-таки не президент США и не израильский премьер-министр.

Борису не понравилась мысль… Нет, что-то другое не понравилось. Петр посмотрел, куда смотрел Борис. В ближайшей к ним линии сбавил ход черный угловатый автомобиль в полной тонировке. По низкой осадке Петр понял: бронированный. Неуклюжий урод, когда-то объявлявший всем о крутизне владельца, как красный зад у альфа-павиана, но уже и в «нулевые» смотревшийся в Москве как-то странно. Не то что сейчас. Сейчас он смотрелся карикатурно.

Тонированное окно напротив заднего сиденья двинулось вниз.

Ни Борис, ни Петр ухом не повели. Не говоря о том, чтобы присесть или кинуться навзничь, из зоны обстрела. Оба знали: если из окна суждено высунуться стволу, автомобиль не стал бы тормозить. Ковбои бьют на скаку. Несколькими очередями из «калашей».

Стекло опустилось. Повисла улыбка – доброжелательная и отдельная от владельца, как улыбка Чеширского кота.

– Все хорошо? – поинтересовался Дюша. – Помощь не нужна?

Позади него истерически выли, лаяли гудки – громоздкая машина застопорила движение на оживленной полосе.

– Все отлично, – заверил Борис.

– Пошел на хуй, козел, жене своей погуди, – без выражения произнес Дюша тем, кто там, позади его машины, бил кулаком по клаксону. И к Борису: – Хорошо, когда все хорошо.

Стекло бесшумно скрыло его. Катафалк отчалил.

– Ты уверен, что все чисто? – опять спросил Борис раздраженно.

– Я ничего не нашел.

– Или они работают лучше, чем ты!

– Или у кого-то паранойя.

Борис помолчал. Распорядился:

– Поезжай дальше на Леше.

Водила – Леша – тотчас ожил, двинулся к своей дверце. Сам Борис не двинулся.

– А ты? – окликнул его Петр. – На метро?

Подколы помогали Борису прийти в себя. Вот и сейчас: не сразу, но помогли. Лоб у него разгладился.

– Я твою возьму.

Боится слежки, понял Петр. Не покушения, – как он было подумал, застав Бориса на цыпочках у машины. Боится, что кто-то узнает о нем то, чего не должен. В нашу уютную эру цифровых технологий информация – главный продукт, она же – главное оружие. А кто не боится? Секреты есть у всех.

– Нам пора это обсудить? – спросил он Бориса.

– Нет.

Петр бросил ему ключи, Борис поймал. И приподнимая пальцами брюки тем движением, каким в старину дамы приподнимали длинные подолы, ворча «свинство», двинул к машине Петра.

8

Лешу Петр тут же отпустил, и тот, обрадованный внезапным дембелем среди рабочего дня, который у Бориса обычно затягивался к полуночи, уехал домой – действительно на метро.

Москвичи, настоящие москвичи, ругали последние городские обновления. Петру они нравились. Стало удобнее, это надо признать. А что прежняя Москва ушла… А там разве было что портить или о чем жалеть? – искренне не понимал Петр: это же не Питер.

Место на парковке он нашел быстро. Нет, подумал он, вынимая ключ, расплачиваясь за парковку: стало лучше. Лет пять назад он бы точно предпочел поехать к театру на метро, вместо того чтобы наматывать круги в аду узких и кривых односторонних улиц, тыкаться, лезть колесами на тротуар, – ну уж нет, спасибо!

Петр потянул на себя высокую и тяжелую, как шкаф, дверь. Охранники на служебном подъезде сегодня были другие. Но тоже в костюмах, вежливые и подтянутые.

Петр протянул временный пропуск, выписанный Кирилловым для «консультанта» (как он предпочитал называть Петра в совместных похождениях) на два дня.

– Сюда, пожалуйста, вещи, – показал охранник на стол.

Петр выложил один телефон, второй… На третьем стражи не выдержали.

– Важная персона, – усмехнулся парень в будке.

– Или в дамах запутался, – тихо отозвался его напарник, глянул на Петра с хитрой искрой в глазах, подмигнул. Вроде и обхамил, но вроде и шутка. Пригласил жестом:

– Пройдите в рамочку, пожалуйста… Благодарю.

«Культурные, театр стерегут», – хмыкнул про себя Петр.

– Телефончики свои не забудьте, – ласково, но с насмешкой напомнил охранник.

Тот, что в будке, посадил погашенный пропуск Петра на кол – к остальным, бумажки топорщились на железной спице.

«Бездельники», – беззлобно проворчал Петр, рассовывая телефоны по карманам: молодые мужики, наверняка сатанеют от скуки.

– Что? – даже привстал со стула охранник.

– Спасибо, говорю. Что напомнили.

– Куда идти – знаете? – крикнул ему в спину охранник.

Петр, не оборачиваясь, показал ему пальцами: о’кей.

Увиденное Петра не то чтобы удивило. Не то чтобы он чего-то ожидал. Но немного разочарован все-таки, да, был: от театра хотелось чего-нибудь понаряднее. Нет, понятно, что днем люди репетируют, не разгуливают в гриме и костюмах. И все же. Одеты все были так, как будто состязались, кто расхристаннее: какие-то растянутые кофты, шаровары с низко висящей задницей и мотней между ног, сползающие толстые гетры. Какой-то парень присел прямо на пол, снял с ноги гетру, завязал на шее – получился шарф. Петр переступил через его длинные ноги – тот даже не подумал их подтянуть.

Из-за закрытых дверей вырывалась какая-то особенно залихватская музыка – Петр невольно представил себе: салун, дым кольцами, тапер лупит по клавишам. Дверь приоткрылась, выплеснув бряцанье и треньканье: много света, худенькие девочки одинаково присели, раздвинув колени, одинаково шаркнули ногой в бок, рука изнутри тотчас потянула и захлопнула дверь.

Мимо него люди сновали по коридору, не глядя, но все-таки косясь. Он шел по коридору с таким чувством, будто он на главной улице деревни, где все друг друга знают и чужака видно за километр.

Петр ловил на живца. Долго ждать не пришлось.

– Вам кого?

Тоненькая рыжеватая девушка в розовой тесной кофточке, охватывающей талию крест-накрест. Узел на затылке забран под черную сеточку. Петр сразу понял, кто перед ним. Местное СМИ, если можно так сказать. В любой конторе есть. Человек, для которого собирать и передавать дальше сведения так же необходимо, как дышать. Часть физиологии. Такие всегда клюют первыми. Петр сверкнул ламинированным разворотом – и тут же спрятал удостоверение, которое все равно никто никогда не изучал. Да если бы и прочитал, то там стояло столько пугающих обычного гражданина слов вроде «безопасность», «контртеррор», «федеральный» и совсем маленькими буквами «консультант», с лиловой двуглавой печатью на фото (Петр на нем специально сделал будку посуровее), что никто даже не врубался, что имеет полное законное право послать Петра подальше – и ничего за это не будет.

– А, – сказала девочка, – понятно.

– Вы на спектакле вчера в театре были?

– Это на вводе Беловой, что ли? А что случилось? – глазки блеснули.

– Когда в зале был президент, – веско заметил Петр, увидел: подсечка, есть! Добавил: – Строго конфиденциально. Мы можем поговорить, чтобы никто не слышал?

Петр, слегка презирая себя за дешевые кривляния, изобразил, что оглядывается исподтишка. Но комедия удалась.

– Ну есть одно место.

9

Маша, так ее звали, села на металлическую жердочку. В полумраке блестели глаза, сережки и ноготки.

– А мы где? – спросил Петр.

– Под сценой.

Петр сдвинул брови:

– Это надежное место? Вы же понимаете, Маша, когда речь идет о спектакле, на котором был президент…

Повесил на конце фразы вескую паузу. А сам подумал: «Ы-ы-ы-ы-ы, Пушкин, лопни мои глазоньки».

Маша понимающе кивнула:

– Что вы хотите узнать?

Было ясно, что узнать хочется ей: кто, зачем, что, кому. Даже нос у нее будто стал длиннее.

– Как прошел спектакль.

Маша пожала плечиком в розовой мохеровой кофточке.

– Хлопали.

– Ну а для вас лично, Маша, спектакль хорошо прошел?

– Ой, нервно.

– Правда?

– Да, с самого утра какая-то жопа.

– Даже так?

– Как сглазил кто. Может, Белова и сглазила. До нее такого не было. Чтобы сразу все. Все наперекосяк. Сначала репа…

– Репа?

– Ну репетиция.

– Ага.

– Да, прямо на репетиции чемоданы привезли, которые в Лондоне потерялись. А они не потерялись. Все сразу стали думать не про порядок, а как бы поскорее сбегать барахло забрать. Потом пожар.

– Пожар? – но подталкивать Машу не требовалось, она трещала без остановки:

– Ну не, потом поняли, что не пожар. Но уже, конечно, набегались, остыли. Потом опять потопали наверх. В лифты типа нельзя. Ну а чего нельзя – ведь не горит? Бред вообще-то… Ноги только забили. По лестницам-то столько ходить. Вообще!.. Потом костюм у Беловой был какой-то стремный. Из Питера, наверное, свой приволокла. Ей теперь типа можно все.

– Почему?

– Ну типа она прима. То есть не прима. Прима – Вероника. Но Вероника – как бы не прима.

Петр схватился за металлическую рейку, как будто это могло помочь не двинуться башкой вслед за этим причудливым рассказом.

– В каком смысле?

– В смысле – не сам костюм. Костюм нормальный, ей же Вероничкин отдали. А диадема – не как наша. Очень стремная. Питерская, наверное. Но туры все вышли, все поддержки тоже хорошо, прыгала прилично. Только диадема стремная… Не знаю, что там президент после всего этого подумал, – заключила она. И с надеждой посмотрела на Петра: теперь его очередь.

Он только собрался сказать, как…

– Да! – вдруг снова ожила она, словно внутри щелкнуло, сошло колесико: – И потом кто-то позвонил и сказал, что в театре бомба.

– Так-так, – опять изобразил агента на секретной службе его величества Петр.

– Но это была не бомба, как обычно. Все на уши встали. Антракт задержали. Я и так весь день после этих лестниц думала, как там мениск. А тут еще Верка Марковна прямо перед выходом ко всем девочкам пристала: кольца снимайте, сережки снимайте. Прикиньте?

Петр почувствовал, что теряет нить. Чемоданы, которые опоздали, пожар, который не пожар, диадема, которая не диадема, бриллианты, которые нельзя показывать, хотя их никто не видит, бомба, которая не бомба… Эта кувыркающаяся чехарда ехала по его голове, перемалывая мозг в фарш.

– Зачем?

– Чтобы на сцену никто не вывалил в своем. Раньше всем по барабану было вообще-то. Они после Лондона суетятся. Каждый день новые правила. Идиотизм, вообще-то. Кто там что из зала видит? Даже в бинокль. Лучше бы за дверью следили, чтобы чужие дети за кулисами не бегали.

Петр вскинулся:

– Вы тоже видели за кулисами ребенка? С кем он был?

– Девочки говорили. У кого-то из зрителей за кулисы убежал.

«У кого убежал, девочки видели?» – не успел спросить Петр. Маша быстро осведомилась:

– А что, ему спектакль не понравился?

– Кому? Ребенку?

Маша распахнула большие глаза:

– Президенту.

Петр сделал морду кирпичом. Маша глядела, как лисичка на выводок цыплят:

– Это ведь для него Белову срочно вместо Вероники поставили?

Ответа у Петра не было.

– А если я вам, Маша, скажу доверительно, что это государственная тайна?

Разговор следовало вернуть к ребенку за кулисами и «девочкам», которые его видели. Может, они и няньку засекли? Невозможно прийти в театр и уйти незамеченной. Кто-то Ирину видел. Но Машу было не сбить.

– Я так и поняла. Как сказали, что будет президент, так Вероника якобы и заболела.

Петр опять поразился диковинной логике.

– Это же был Вероникин спектакль вообще-то, – трещала Маша. – У Беловой для него даже костюма не было своего. Вероникин отдать пришлось.

– А девочки… – опять попытался Петр.

– Девочки говорят, портнихи прямо на ней лиф ушивали. И расставляли, – Маша смачно и злорадно подчеркнула: – в плечах…

– А как…

Лицо Маши посветлело:

– Ой, ну это вы у портних спросите – как. Думаю, стремно.

– Маша, – позвал ее из прекрасного далека Петр, – а как мне найти – девочек?

– Каких? – тотчас насторожилась она.

Чтобы смягчить, Петр попробовал пошутить:

– Которые знают все.

Ошибка, мгновенно понял он. Все – знает только она сама.

Маша надула губки. В глазах холодок. Слова были проложены льдом:

– В режуправлении спросите.

Спрыгнула с жердочки. И была такова.

– Маша! – крикнул в полумрак Петр. Тут же стукнулся головой о металлическую трубку, та ответила гудящим звуком.

«Елки, – потер лоб. – Тут бы живым выбраться».

10

Как только перед ней мелькнула пресловутая корочка с неприятными словами и еще менее приятной физиономией Петра, она тут же вынула из сумочки сигареты.

– Нет, посторонних я за кулисами не видела. – И тут же сообщила: – Вообще-то курить нельзя.

Проворно встала на стул, показав стройные ноги, потянула за шпингалет высокого окна.

– Но вы курите?

Она спрыгнула, оправила узкую юбку.

– А у меня работа нервная.

В приоткрывшуюся щель врывался уличный шум.

– Нервная?

– А что?

– Я думал: театр, – протянул Петр. – Культура, красота. Успокаивает нервы.

Ольга Николаевна то ли кашлянула, то ли издала смешок.

Ей могло быть сорок, но с таким же успехом и под пятьдесят. Мелкие морщинки на лице могли быть от курения, но могли быть и от возраста.

– Ольга Николаевна…

Она перебила:

– Ольга – можно.

На столе у нее завибрировал, толчками пополз телефон. Она легкомысленно махнула рукой «подождут», кокетливо выпустила дым.

Петр привычно суммировал ее внешность для милицейского протокола. Зыкина Ольга Николаевна, заведующая режиссерским управлением балета, возраст около сорока, рост примерно метр семьдесят, сложение худощавое, волосы короткие светлые… Вообще, что-то кроличье в лице – наверное, из-за розоватых век и бледных ресниц. Только сами глаза – кстати, светло-зеленые: глаза не грызуна, скорее мелкой хищницы. Одежда среднего ценового сегмента: Zara, подпертая Ralpf Lauren, практично хапнутым на распродаже или в аутлетах. Что соответствует зарплате. Значит, ни тайных пороков, ни дополнительных источников дохода нет. Особых примет тоже.

Ольга заметила его взгляд, но истолковала по-своему.

– Между прочим, я замужем, – кокетливо предупредила.

– Я убит.

Она поперхнулась дымом. Прокашлялась сквозь улыбку:

– Ладно. Живите.

– Ольга Николаевна…

– Ольга.

– Ольга, – тут же исправился он. – Вот вы режиссер.

– Технически говоря, я не режиссер – я менеджер. Планы, афиша, расписание, явки, репетиции.

– Понятно, – отозвался Петр: – Я, конечно, все себе не так представил.

– А что вы представляли? – кокетливо отозвалась женщина.

– Я думал, вы тут типа, ну не знаю – Тарантино, – подыграл ей Петр: он бы охотно назвал имя всемирно известного режиссера-женщины, но без подсказки гугла не смог. – На двери у вас написано – режиссерское управление. Так я и подумал…

Телефон у нее на столе опять ожил: пополз, гудя. Она сбросила звонок, не глядя.

– Культура, красота, это да. Хватает. Само собой. Чего не хватает, так это четкой организации. Ее всем не хватает.

Петр понял: надо еще сиропа на самолюбие.

– Понимаю. Большой корабль, большое плавание, – он постарался, чтобы в голосе звучало уважение.

Ольга затягивалась, скосив глаза на раскаленный кончик сигареты, как будто это помогало вытянуть драгоценный никотин. А потом – щурилась на Петра. «А очки надевать, конечно, при мне не хочет», – понял он. На столе заметил два футляра: оптическая оснастка Ольге Николаевне требовалась и для чтения, и чтобы смотреть вдаль.

– М-м-м, – промычала Ольга в знак согласия, губами она сжимала сигарету, дым сквозняком бросило обратно в кабинет, Ольга замахала рукой, выгоняя его обратно в Москву. Потом перехватила сигарету пальцами и добавила: – …большие проблемы.

– Это вы о вчерашнем спектакле?

Рука Ольги остановилась, голос звучал по-прежнему доброжелательно, но уже на другой ноте – профессионально-компетентной, настороженной:

– Да, вчера весь день как-то наперекосяк, – все же признала она. – Бывают такие дни, знаете ли. Завихрения магнитных полей.

Петр решил ясно дать понять, что с ним такие номера не пройдут и такие объяснения – не устроят:

– Из-за чего именно наперекосяк? – И стал забрасывать ее фактами: – Из-за повышенной охраны зала? Из-за пожарной тревоги? Из-за потерянных чемоданов? Или потому, что одну балерину заменили на другую?

На щеках Ольги появились два розовых кружочка. На самом деле, красные лампы, вспыхнувшие внутри: тревога! Петру показалось, что он прямо видит, как у Ольги за радужными оболочками глаз зарождается паническая Пригодная Версия.

– Ну, – потянула Ольга, выигрывая время для ответа.

И тут ей повезло – в дверь просунулась голова с волосами, зализанными в дулю на макушке:

– Оль, ну ты что, не слышишь? – сказала женщина. – Сама она была полная: большой шар задницы и средний шар туловища объединены в массивное целое длинной юбкой и длинным свитером. Крошечная дуля наверху конструкции казалась архитектурной шуткой. – Звоню тебе, звоню, – пожаловалась женщина, с любопытством разглядывая Петра. Сообщила: – Люба-Астрахань пришла. Она в оперном сейчас.

Явно гадала, что за незнакомый мужик пасется в балетном режуправлении, и что за разговор у них тут наедине.

– Хорошо, хорошо, – выпроводила ее Ольга.

Момент для атаки был упущен. Ольга уже нашлась:

– Все всегда немного нервничают, когда на спектакле… высокие гости.

Петр сменил тактику.

– Ну, могу сказать, что из зрительного зала ничего заметно не было, – любезно заверил.

– А вы были? – удивилась Ольга.

Петр сделал лицо «мы же с вами понимаем». Что бы это ни значило. Обычно все делали вид, что поняли. Сделала и Ольга:

– Ах, ну да… – спохватилась она.

– Только разве что антракт задержали, – уточнил Петр.

Ольга явно успокоилась – как будто неприятный разговор отошел от края пропасти, заметил Петр. Но что бы ни было в этой пропасти, оно его не интересовало. У них своя жизнь. У него – своя работа. Главное, о полиции в театре Ольга как раз не прочь была поговорить:

– Да уж. Кто-то из сотрудников театра ребенка с собой привел, а тот убежал. И мамаша придурочная сразу давай в полицию звонить.

«Еще одна версия, – подумал Петр. – Забавно».

Ольга покачала головой, расплющила окурок:

– Можно подумать, ребенок куда-то из театра может деться.

– А может?

– Конечно, нет! У нас режим пропусков. А когда в театре президент, даже два. Вы представляете, что здесь творится?

– Я-то? – многозначительно подмигнул Петр.

Ольгу это успокоило.

– А кто-то из девочек видел этого ребенка? Мамашу его?

– Да вы сами у них поспрашивайте, – уже совершенно свободно держалась с ним она. Видно, успокоилась.

«Наверное, это хорошо?» – подумал он. Наверное, не очень. Он что-то упустил.

– Зайдите в гримерку кордебалета. Там точно кто-то что-то видел и знает.

Петр учтиво распрощался.

В коридоре замедлил шаг… Она сказала что-то важное. Что проскользнуло в разговоре. Что?

– Вас проводить? – услышал он позади голос Ольги. Обернулся. Она стояла в дверях. На этот раз в очках. Бдит, понял Петр.

– Нет-нет, спасибо.

«Все здесь прямо рвутся меня провожать».

Входя в лифт, он обернулся: Ольга все еще смотрела, туда ли он пошел, как ей рассказал. «Все, у меня тоже паранойя, это заразно. На самом деле, я ей просто понравился». И смотрела, пока двери лифта не сомкнулись.

Петр, не чувствуя движения кабины, разглядывал кнопки этажей, магнитный ключ для чтения карт-пропусков. Тронул пальцем твердые пластмассовые губы ключа. «Интересно, то есть не на каждый этаж может попасть кто угодно», – подумал он.

Двери лифта снова раскрылись, и Петра впервые поразила людность, даже толчея в коридорах. Пахло старым потом, духами и канифолью. Здесь обитал кордебалет – низшая, но самая многочисленная ступень балетной иерархии.

11

Поговорив с сыном, Вера успокоилась. Все хорошо. Все, все хорошо. С сыном у нее всегда было так. С самого начала. Она прижимала к себе маленькое, податливое пухлое тельце и сразу чувствовала, какой ее охватывает покой: все, все хорошо.

Вот с дочерью не так. Любовь, да. Конечно. Еще какая. Вера всегда боялась, что на Аню набросится собака, хотя собака во дворе была одна – соседский терьер, толстый от старости. Боялась, что ее ударит на площадке другой малыш. Или, не дай бог, обидит взрослый. Вера знала, что задушит собаку руками. Пнет чужого ребенка ногой. А про взрослого даже лучше не думать, что она с ним сделает. Быть матерью по-своему легко. Сомнений – нет. Совести, стыда – тоже. Представляя худшее, Вера почти видела, как у терьера вываливается из пасти синеющий язык, почти чувствовала пальцами, как ломаются горловые хрящи. Вот что такое материнская любовь. Ты всегда представляешь худшее.

Но к счастью для собаки и ее владельца, терьера больше интересовало собственное мочеиспускание, чем что-либо еще: он с трудом выдавливал на грязноватый городской снег несколько зеленых капель и плелся дальше.

Когда Вера прочитала «Анну Каренину», ее поразило, как там написано в одном месте про Анну и ее детей. На первого ребенка, хотя и от нелюбимого человека, было потрачено столько сил, что ему досталась вся любовь. А дочке от любимого Вронского – нет. Вера тогда заложила страницу пальцем и задумалась.

Как будто про нее – и вместе с тем не совсем про нее. И Витю, и Аню Вера любила, это без сомнений. Но разве можно любить детей по-разному? Любовь к первому ребенку, сыну Вите – успокаивала, была опорой, наводила в душе покой и гармонию. Любовь к Ане – баламутила, поднимала со дна страх и беспощадную ярость: страшнее самки зверя нет… С ее разными чувствами к отцам двух ее детей это как-то связано?

На других жен Вера точно была не похожа. На большинство, во всяком случае. Читала то, что упустила в юности. Всегда старалась узнать побольше. Интересоваться. Раздутые губы, татуированные брови, крошечная собачка, нарощенные волосы, каблуки, еще больше удлиненные ортопедической на вид платформой, в руке громоздкая угловатая сумка, – у Веры ничего этого не было, даже когда такое (хотя бы что-то одно из перечисленного) было у всех. Сумки, за которыми надо записываться в очередь в бутике, прежде чем выложить несколько десятков тысяч баксов, казались ей старушечьими и потому похожими на гроб. Розовый или сиреневый? – тем хуже.

И поэтому она очень удивилась, когда Борис ей именно такую купил.

Удивилась и встревожилась. Сам Борис такое знать не мог. Его, конечно же, просветили. Что, не понятно, что ли?

Вера прямо слышала эту стерву с ее тонкими и толстыми намеками. Тварь поганая ему, наверное, уши прожужжала, что, мол, ее такая сумочка очень бы порадовала. Но Борис есть Борис. Выцедил из дешевых манипуляций единственный факт. И тут же применил, как считал нужным. Купил подарок жене. Ее мать всегда говорила: если мужик тащит букет, значит виноват, и чем больше букет, тем больше виноват.

Сумка была большой и дорогой.

От этой мысли у Веры опять застучало в висках. Живот свело.

Одной рукой держа руль, другой она схватила с соседнего сиденья телефон, валявшийся поверх огромной твердой оранжевой коробки с логотипом. Нажала вызов.

– Мам, что? Забыла что-то? – тотчас отозвался Виктор.

Хороший сын. Всегда отвечает на ее звонки. Всегда – сразу. Не манипулирует, не изображает из себя занятое невесть что-то. Не врет. Настоящий друг. Ее опора. В висках перестало стучать.

– Витюш, я забыла… что хотела сказать, – ласково проговорила Вера. – Прости, отвлекла.

– Ну потом вспомнишь, – Вера услышала его улыбку.

– Ага. Пока.

И бросила телефон обратно на коробку.

Вера припарковалась в переулке, обошла машину вокруг, вытащила оранжевую коробку с пассажирского сиденья. Своя собственная сумочка болталась на цепочке. Вера поймала взгляд женщины, шедшей, очевидно, после шопинга к авто – с бумажным пакетом из дорогого гастронома. Взгляд был заинтересованный (что там хапнула другая охотница?) – и завистливый. В узнаваемой оранжевой коробке было чему позавидовать.

Бутик Вера нашла быстро. Она была не из тех женщин, которые ждут, когда к ней подойдет вежливый продавец. Сама направилась к той, что показалась ей симпатичнее остальных: женщине с седыми волосами, красными губами и таким породистым сухим лицом, что не верилось, что женщина – русская. Наши так не стареют. Наши обычно обвисают: мешки, собачьи брыли, дряблые веки.

– Здравствуйте, – приветливо улыбнулась та, показав навстречу Вере дорогие виниры. Никакого акцента.

– Здравствуйте, – дружелюбно начала Вера. – У меня проблема.

Улыбка продавщицы не дрогнула, не застыла. К внештатным ситуациям в этом храме московской роскоши продавцов тренировали не хуже, чем спецназ.

– Мы постараемся немедленно ее решить, – заверила продавец. Такая бабушка не будет печь тебе булочки. Такая будет щипать тебя за спину: «не горбись», – и водить на музыку, подумала Вера. Поставила коробку.

– Подарок от мужа. Я хочу сдать ее обратно.

Каковы бы ни были правила на самом деле, продавец ответила:

– Посмотрим, что мы можем сделать.

Но по размеру коробки уже поняла, что там за сумка. И вид Веры это подтверждал. Вернее даже, не оставлял сомнений, что в коробке – знаменитый объект желаний московских дам.

– Пожалуйста, присядьте. Я постараюсь вам помочь, – пропела «бабушка» и походкой актрисы на пенсии вышла в дверь позади.

В каком-нибудь Берлине, Париже, Стокгольме Вере бы посочувствовали: все-таки в очереди на эту модель сумки приходилось стоять много месяцев. Но выпроводили бы вон. Вернее, безо всяких «бы». Именно так с ней и поступили лет двенадцать назад, когда Вера дождалась многомесячной очереди на свою первую сумку этой марки – Борис уже стоял и платил, а Вера поняла, что пока ждала, перестала о ней мечтать.

Но здесь Москва. Другой стиль жизни. «Другие мозги». Натасканные на поиск неформатных решений из нестандартных ситуаций. Здесь выпроводи кого-нибудь вот так, по правилам, – и завтра от тебя разбегутся остальные московские клиентки. Никто в Москве не платит за то, чтобы с ним поступали по правилам.

От этих мыслей Веру отвлекли мяукающие певучие звуки: рядом азиатской внешности продавщица в белых перчатках укладывала сумочку покупательнице, тоже азиатского вида. Говорила по-китайски. В мандаринового цвета интерьере с всполохами шелка обе смотрелись более уместно, чем Вера. В их позах было что-то феодальное.

«Здорово девчонка шпарит», – позавидовала Вера, не знавшая никакого иностранного языка. Потом решила: наверное, настоящая китаянка. Это не то что в суши-ресторанах японских официантов изображают якуты и буряты. «Большая у нас все-таки страна», – с внезапной гордостью подумала Вера. Китаянка вручила покупательнице оранжевый пакет, проводила соотечественницу до дверей, непрерывно кланяясь.

Вера на миг позавидовала уходившей. Чувству, когда открываешь коробку, а оттуда пахнет, как будто сидишь в новой машине. Ничто не мешало Вере купить себе что-нибудь прямо сейчас – и нюхать до одурения… При мысли о сумке в коробке – о Борисе, о его бабах – живот снова свело.

– Могу ли я вам предложить кофе? – уже наклонялась к ней «китаянка». И опять Вера удивилась: по-русски девочка тоже говорила без акцента. Либо китаянка так насобачилась по-русски, либо якутка – по-китайски.

– Как вы хорошо говорите… – сказала Вера, так и не придя к окончательному мнению, какой язык для этой продавщицы был родным.

– Спасибо, – просияла та.

– Кофе не надо.

Выплыла «бабушка». Все такая же приветливая и собранная. Как будто ее не взгрел только что менеджер.

– Если вы позволите себе немного подождать, я только получу информацию с номера, – улыбнулась она. Вера позволила и, чтобы не напрягать, попросила кофе. Она не терроризировала продавцов без крайней необходимости. Она ведь знала, каково это: когда любой может на тебя наорать и любая стерва – лишить работы или хотя бы истрепать тебе нервы, а ты при этом притворяйся и дави улыбку. Хорошо, это было в прошлой жизни, но было же! Вообще-то большинство баб – Вериных так называемых подруг – ровно по той же самой причине и терроризировали продавцов. Особенно запомнилась Вере одна женщина-депутат, большая любительница Chanel, которая… Но от мыслей опять отвлекла продавщица. Веру заинтересовало, что она будет делать. «Бабушка» натянула белые перчатки. Подняла крышку таким движением, как будто первой в мире вскрывала саркофаг Тутанхамона. Нашла бирку с номером. Интимным движением залезла сумке в нутро, глянула: номер совпал. Вера усмехнулась. А неплохо было бы, да: прийти и втюхать им фейк – попытались бы они и тогда «решить проблему»?

«Бабушка» сняла перчатки, перешла к компьютеру.

Вера потеряла интерес. Взгляд ее плавал то к большим окнам, к выставке-витрине, обращенной на Красную площадь, то к сумочкам, подсвеченным не хуже главных московских достопримечательностей.

– Надеюсь, вторая сумочка вам понравилась больше.

Вера обернулась. Это сказала менеджер. Вера уставилась ей на пылинку туши, упавшую с ресниц на щеку. Не видела лица менеджера, не могла понять больше ни слова из того, что та ей объясняла… Вторая сумочка. Вторая, блядь, сумочка! Борис купил две. Жене – и любовнице.

– Хорошо, – пробормотала Вера, когда повисла пауза. Кивнула: – Хорошо.

И пошла к выходу, оставив позади себя оранжевую коробку и всеобщее недоумение.

Выйдя, Вера не сразу сообразила, где она находится. Что это за улица. Что она хотела здесь купить. Потом вспомнила: ничего.

Надеюсь, вторая сумка вам понравилась.

Обосраться, как понравилась.

Вера пошла искать свою машину.

Сообразила, что идет не в ту сторону. Машина не там.

«Ну и ладно». Холодный воздух приятно обвевал голову. Сновали пешеходы. Машины пускали блики. Вера просто шла, сворачивая, когда можно было свернуть, и переходя дорогу, если был переход.

Вторая сумка. Просто потрясающе.

Чтоб два раза не стоять в той же очереди. Говнюк.

Изнутри что-то напирало под диафрагмой. Позвонить бы Виктору, но Вера боялась расплакаться. Пока что она сама удивлялась своему спокойствию. Вернее, усталости, которая очень напоминала спокойствие. Мыслей не было. Только одна – но и та какая-то деревянная: «Просто потрясающе». И еще: «Опять».

Высоко в небе реяли черные кони с рогатой фигурой позади. Вера перешла площадь перед театром, когда увидела машину мужа.

Она бы и внимания не обратила. Мало ли в Москве черных «меринов». Просто заметила бумажку, которая трепетала, придавленная дворником. Привет от парковщика: штраф. «Вот придурок», – посочувствовала неизвестному Вера, а потом увидела номерной знак – ей известный.

Вера подошла, приложив ладони по сторонам лица, заглянула. В машине никого не было. Даже шофера, очевидно, отпущенного на обед.

У Веры потряхивало сердце. «Посреди рабочего дня. «Евразия» рядом. Конечно. Вот куда они закатились». С этой второй… сумочкой.

Подавив первое желание поискать камень и хорошенько приложить по ветровому стеклу, а потом еще, еще и еще – вдоль всего корпуса, пока не выбьет все окна, Вера достала телефон.

Все в порядке. Все, все в порядке. Есть разумная причина, конечно же. Все очень просто. Не в «Евразии», а в театре. И не они, а он, Борис, один. Он же теперь глава Попечительского совета. Все верно. Ну и вот. Заседает. Прямо сейчас. Зря она дергается… Вот тоже, театр этот. Срывают занятых людей посреди дня на всякую свою фигню.

Рука тряслась.

Борис ответил почти сразу.

– Ты где? – не поздоровалась с ним Вера.

– В офисе, у себя, – ответил муж. – А что такое? Ты поблизости?

Поблизости, у театра, – раньше съязвила бы Вера. Но сейчас уже не была уверена, что у нее остались силы. Догонять. Расставлять ловушки. Подлавливать. Она почувствовала, что устала.

Вере не захотелось узнать, как муж выврется и вывернется на этот раз.

– Нет.

Сбросила звонок, а потом отключила телефон.

12

В кордебалете Петру сказали: спросите у корифеек.

Корифейки сказали: спросите у кого-нибудь из первых танцовщиц.

Первые танцовщицы отправили его к солисткам.

А те предложили расспросить балерин.

В каждой гримерке обитательниц было все меньше и меньше. Петр понял, что его шпыняют вверх по ступеням пирамиды.

Как в армии.

Сперва рядовые. Потом сержанты. Потом прапора. Потом офицерики. Генералами были балерины.

В этот день по параллельной орбите вращалась таинственная Люба-Астрахань. Когда Петр был у кордебалета, Люба-Астрахань только что вышла от балерин. Когда Петр переместился к корифейкам, она спустилась к солисткам. Но и у солисток он ее на застал. Только все поспешно задвинули под стулья, столы какие-то свертки, пакеты.

Этот дополнительный абсурд углубил его усталость.

Разговоры измотали его.

Послушать, так все здесь думали только о духовном: великая сцена, балеты Маэстро, слава русского балета. Все служили великому искусству. Все радовались приезду Беловой. Все считали ее большим дарованием. Все в едином порыве работали, чтобы превратить ее московский дебют в «Фее горы» в событие выдающееся. Ибо он шел прямиком на золотую скрижаль истории балета.

И все они говорили о том, какое счастье – работать в этом театре.

«Понял, – мрачно подумал Петр. – Вылететь с работы – никому не хочется».

Болела голова. Под мышками взмокло. Как бывает, когда проголодался, пообедать не получилось, вместо этого пришлось сожрать кусок торта и выпить кофе. Сердце колотится, во рту поганая жирная сладость, а сил не прибавилось. Было-было такое – когда ухаживал за Лидой и она назначала свиданки во всяких девичьих кофейнях: он после работы, а там жрачки – ноль, только кофе и сахарная белиберда.

Только сейчас Петру казалось, что он не просто съел кусочек. А грыз лаз в огромном многоярусном бисквитном торте. Огромном, как дом. Торте-монстре. Глотал сладкую ромовую воду, жевал засахаренные вишни, кусал шоколадные бордюры. Тонул во взбитых сливках. Жевал, жевал, жевал, чувствуя, как сливки залепляют нос и глаза, как в горло отрыгивается ромовым духом, как желудок вот-вот вернет сладкую массу. Но продолжал жевать, медленно продвигаясь от подножия… Куда?

– Девушка, как пройти к гримерным балерин?

– А вам кого?

Лет тридцать, бурые волосы, бурые веснушки, серые глаза. А в глазах – сканер. «Еще одно местное СМИ?»

– Не знаю, – честно признался он.

– Я знаю, кто вы, – сообщила она.

– Круто. Потому что иногда я и сам в этом не уверен.

– Это же вы? Ходите и всех спрашиваете?

– А надо было не терять время и спросить вас?

Взгляд у нее был смышленый. Дурой она не прикидывалась. Это обнадеживало.

– Как вас зовут?

– Люда.

И тут же спохватилась: «Вот дура – надо было набрехать».

– Вы с прима-балериной хотели поговорить?

– А вы – прима-балерина, Люда?

– Я – нет.

«И посмотрела на руку – есть ли кольцо», – отметил Петр. «Девушка в поиске»? Или это рефлекс?

– Да болталась там одна, – сообщила как бы невзначай Люда.

Мужик в костюме заинтересовался, виду не показал, но она-то поняла! Когда вечно крутишь в голове, где раздобыть очередной взнос за ипотеку, как садик оплатить, станешь наблюдательной. Это Вероника может на всех плевать с высокой колокольни. Люда – нет. Жалко, мужик малость загнанный какой-то. А так по виду – зарабатывает, наверное, прилично.

– Женщина? Симпатичная? – переспросил он. В глазах Люда увидела интерес.

– Кому как.

– А что она тут делала?

Надо бы с ним поосторожнее. Еще припрет потом. На фига ей потом в театре проблемы?

– Да сыриха чья-то.

Увидела, что тот собирается ее перебить, и быстро пояснила сама:

– Ну поклонница типа. Просто так называется. По коридорам болталась. Что еще они тут могут делать…

– Чья – не знаете? Кого-то из ваших подруг?

– Да вы что. У мелкоты вроде меня не бывает…

«Подруг», хотела сказать Люда. Но ему знать ни к чему. Он пришел и ушел, а ей здесь работать.

– …поклонников. Тут другой уровень.

И поняла, что сболтнула лишнее. Ну кто за язык тянул? Мужик тут же вцепился:

– Какой уровень? К прима-балерине приходила?

– К приме – может.

Поспешила добавить:

– Их у нас восемь. Балерин. В смысле – девять.

Но мужик уже засек ее оплошность:

– Прима-балерина-то одна?

Люда готова была пришибить себя. Ну зачем полезла! Зачем – понятно, впрочем. Но засада какая: не такой он дурак, каким прикидывался. Выползать из этого разговора надо было осторожно.

– Ну, – тщательно выбирала слова Люда, – не совсем. Как бы одна. Но есть и другая. Вроде как Вийт. Вероника то есть. Но в то же время и Белова.

Петр видел, что она здорово трясется.

– Люда, – заверил он, – я не знаю, как вас зовут. Я вас не слышал. И даже ни разу не встречал. Вы мне померещились.

На бледном лице обозначилась улыбка.

Петр гуманно добавил:

– Сейчас я отвернусь. Я когда повернусь, вы уже растаете.

Так и вышло.

Значит, осталось догрызть этот торт совсем чуть-чуть. До марципанового острия. Поговорить с прима-балериной.

Их две – в шатком равновесии: одна уже не, вторая еще не. С которой же начать?

Петр вынул из кармана, развернул и кинул в рот жвачку. Погуглил, открыл список артистов на сайте театра. Дарья Белова без грима была блеклой как моль. Круглые глаза, губы ниточкой – как будто фотовспышка сначала испугала ее, а потом Белова послала фотографа на три буквы. Но Вероника Вийт… «Красивая баба», – подумал Петр. И решил позволить себе человеческую слабость хотя бы в этой мелочи.

В жизни Вероника Вийт оказалась еще красивее.

Бессмысленно было окликать ее. Такую не пропустишь, с другой не спутаешь. «Даже слишком», поразился Петр. Красавица несла себя, мечтательно глядя вперед русалочьими глазами.

– Вероника, здравствуйте, – Петр сверкнул удостоверением. Та, не встречаясь с ним взглядом, прибавила шаг, вынося длинные тонкие ноги носками врозь. Прижала локтем объемистую сумку – а потом вообще застучала каблучками, перейдя на рысь:

– Да. А что такое? Поклонница? Какая поклонница? У меня много поклонниц… Не знаю, кто приходил… Кто-то. Наверное, кто-то приходил. Много кто приходит поддержать на спектакле… Нет, я не танцевала. Я заболела. Да, ну и что? Я часто выписываю пропуска своим поклонникам… Простите, у вас что-то срочное? Да, по делу, понимаю… Я очень спешу! Это важно? Оставьте свой телефон в режуправлении, я вам сама позвоню. У меня сейчас совсем нет времени.

Оставалась Белова.

13

Она не торопилась. Показала слишком широким и округлым жестом:

– Садитесь.

Сама села напротив, сложила руки на коленях, спина прямая. Ждет. Под ее серьезным, лишенным кокетства взглядом Петру стало не по себе.

– Послушайте, Дарья, – перешел сразу к делу он, – я ищу девушку.

Ни кивка, ни искры интереса. Ждет продолжения. Кажется, вот-вот спросит: на что жалуетесь?

– Она выглядит вот так.

Петр передал телефон. Белова протянула крупную костлявую кисть. Взяла, посмотрела на фотографию. Вернула телефон.

– Я ее не видела.

Бессмысленно переспрашивать. Сказано: не видела. Лицо как сейф. Петр впервые в своей практике почувствовал, что растерялся. Хотелось сказать: «Спасибо. Извините, что побеспокоил».

Может, и не врет. Она же в Москве от силы два дня. Она и в театре-то не всех еще знает. Сбежавшая красавица Вероника заинтересовала его куда больше. На ровном месте такие королевы не психуют. Все его ментовское нутро об этом вопило. Вот за эту ниточку надо тянуть… Он уже открыл рот, чтобы извиниться и уйти, как Белова сказала:

– Извините…

У них получилось почти хором. Белова опять умолкла: ждала, что он скажет. Он ничего не говорил, показывая, что тоже ждет – что скажет она. Тогда она заговорила:

– Я вышла из гримерки перед самым спектаклем. Прошла на сцену. Это был немного напряженный день, и я была немного занята.

– Я все понимаю, – Петр улыбнулся с видом заговорщика, даже подмигнул: – Москва, в сущности, поганый город. Но! Здесь живут хорошие люди. Я сам из Питера, я вас понимаю.

Белова вскинула на него глаза – большие и чуть выпуклые. Вкупе с длинными конечностями, словно скрепленными шарнирами в один сложный механизм, они придавали Беловой сходство с богомолом. Нелепая, какая-то стукнутая мешком, нескладная. Как она тут будет – среди всех этих московских пав? В этом торте? Захотелось ее подбодрить.

– Вы уже сняли себе квартиру?

– Скворцов мне купил, – просто объяснила она. Петр почувствовал, как под ним поехал стул, поехал пол. Нормальный такой сюрприз.

– Скворцов в смысле Борис Анатольевич?

Белова кивнула.

«Ну… Борис, – подумал Петр, и: – Бедная Верка». А какая же еще? Он попытался говорить так, как и следовало говорить с очередной любовницей шефа: доброжелательно, легко, оптимистично. Как ни в чем не бывало. Как с приятельницей. Рука в кармане нащупала телефон, прижала кнопку, выключая телефон.

– Ну, Борис Анатольевич поддержит!

Серые глаза опять вперились в него. Взгляд тяжелый и прозрачный.

– Да, он так и сказал.

Рука выскользнула, выронила телефон на пол, ковровое покрытие проглотило стук.

– Спасибо, что смогли со мной поговорить, Даша. Я понимаю, как трудно было вам найти время.

– Все в порядке, – проговорила Белова. – Если бы у меня не было времени, я бы так и сказала.

«Ну… Борис». Петр не знал даже, чему больше удивляется. Или это просто трофей тщеславия? Артистка, знаменитость, Большой балет.

На прощание она протянула ладонь. Петр пожал, ощутив, как в ней много костей. Как будто мнешь плавник.

Вышел, притворив за собой хорошо смазанную, ни звука не издавшую дверь.

– Пол-литра осталось. Возьмете?

– Что? – обернулся Петр. Женщина в куртке. Широкое лицо.

– Балерина заказала, а сама ушла, не предупредив.

Она отвернула край бумаги.

– Зернышко к зернышку.

В банке была черная икра.

– Отдам почти даром. Чисто чтоб домой назад не везти.

– В Астрахань? – догадался Петр. «Одной тайной в мире стало меньше». Свежая икра жирно блестела сквозь стекло. Но поддаться соблазну Петр не успел.

– Вот вы где, значит!

Женщину как сдуло.

Перед Петром встал разгневанный седеющий красавец с орлиным носом и в неплохом костюме. Барственную внешность князя гор портила только слишком напряженная спина: держался князь так, будто забыл вынуть из пиджака вешалку.

– А вы, собственно, кто? – парировал наскок горца Петр.

Тот надменно назвался. И опять Петр поразился обманчивости того, что успел здесь увидеть. Имя у кавказского князя оказалось самое русское: Аким Иванович. «Или в театре так всегда?» – подумал Петр: все не то, чем кажется, прямо как на Невском проспекте Гоголя.

– Я директор балета.

Босс, перевел Петр. Но не главный. И принял вид, подобающий для встречи мелкого администратора, пусть и с эффектной внешностью.

– А вы кто такой? Шастаете по театру, нервируете артистов.

«Информация поставлена здесь хорошо», – не без уважения подумал Петр: от сплетницы Маши по сарафанному радио сведения дошли до начальства в течение какого-нибудь… Он посмотрел на часы. От этой нелюбезности князь так и взвился на месте.

– Я ищу пропавшую девушку, – спокойно ответил Петр. Чужие истерики его не пугали. – Вам есть что рассказать?

Петр заметил в конце коридора двух добрых молодцев: «За холмом залегла конница». Аким Иванович, очевидно, побоялся мордобоя и пришел с подкреплением. Оно маячило поодаль, ожидая сигнала от босса.

– Нет здесь никакой девушки. Полиция установила. Что вы здесь вынюхиваете?

«Не дурак, – подумал Петр. – Даже, я бы сказал, слишком не дурак. Больно уж ход мысли… э-э-э… интересный. Только ли балетом занимается гражданин?»

А тот все наскакивал:

– Ваши документы можно посмотреть?

– Проедемте со мной. Там и поговорим. Документы разные посмотрим. И не только, – профессионально-хмурым тоном пообещал Петр. Он блефовал. Куда бы он потащил балетного директора Акима Ивановича? В офис «Росалмаза»? Но блеф сработал. Князь несколько придержал коней. Потребовал, но уже без былого напора:

– Покиньте театр немедленно.

– Я как раз собирался уходить.

Это, кстати, была правда.

– Я вас провожу, – напористо предложил Аким Иванович. И сделал жест – такой же округлый и широкий, как Белова, когда предлагала ему присесть: ладонь описала дугу, показав золотые запонки на манжете, остановилась, фиксируя позу, чтобы разглядели даже зрители третьего яруса. Это точно из какого-то балета, догадался Петр: Аким Иванович был бывшим танцовщиком.

– Сделайте любезность. Могу взять вас под руку.

Аким Иванович на это только фыркнул.

– И сразу мне звоните, если этот господин опять здесь появится, – грозно пообещал Аким Иванович охранникам в стеклянной будке. Но так, чтобы и Петр, потянувший тяжелую дверь, тоже слышал.

«Молодец – на овец», – определил Петр этот тип.

Выйдя, он поразился, что небо вверху еще светлое, что на дворе день. В театре казалось, что уже наступил вечер, что там всегда – вечер.

Петр нашел на парковке машину. За дворником трепетал листочек, оставленный парковщиком-инспектором. Штраф. Петр сунул его в карман.

– Вот блядь, – присел он. Вдоль всего корпуса тянулась царапина, оставленная ключом или отверткой, смотря что было при себе у завистливого и алчущего социальной справедливости прохожего. «Леха расстроится», – подумал Петр: водитель любил тачку, даром что был наемным ездоком. Называл Она. Теперь придется в автосервис. У бедра завибрировал телефон.

– Да, дорогая, – немедленно ответил Петр. – Я уже… Как это на полчаса?

Он отвел телефон от уха, чтобы увидеть на экране время. Хотя и знал, что жена права.

– Слушай, точно. Прости. Меня Боря что-то совсем загонял… Нет-нет! В таком смысле – ничего не случилось. Мелочь всякая. Но я уже мчусь!

Петр хлопнул дверцей и принялся выкручивать руль, чтобы влиться в уличный поток.

Дорогой он обдумывал все это кино. Она – она – он. Любовный треугольник, значит? Московские женские бои в грязи. Ну-ну. Не такая уж новость, в смысле – для Бориса. Бывало, он крутил и с тремя. Бывало, его бабы и дрались: с визгом, впиваясь длинными ногтями в морды, выдирая волосы друг другу. Где это было-то тогда? – его еще вызвали… Омерзительная длинная прядь черных волос на полу. Точно: в женском туалете кафе Vogue. Он тогда еще… Но тут какой-то козел на «тойоте» подрезал его, Петр отвлекся, да и пустяковая это была в общем-то мысль.

Ход машины снова выровнялся. Приятно было лететь по кольцу. В это время дня движение было рассеянным. Светофор впереди замигал зеленым глазом. «Ну, ну, ну», – азартно думал Петр: хотелось проскочить. Нет. Желтый. Мотор мягко заглох. Экологическая немецкая сборка – чтобы зря не отравлять воздух, не жечь зря бензин.

Петр смотрел перед собой. Где-то поодаль расплывалось красное око светофора.

«Борис, конечно, молодец, – думал Петр. – Здорово сделал непонимающую морду тогда, у Вострова. Когда тот фотку Беловой показывал. Так ловко, главное: мне и в голову не пришло, что у него с этой балериной уже давно замут. Мог бы, вообще, и сказать».

Желтый.

Петр отпустил педаль. Машина легко рванулась вперед. Глядя на дорогу и одной рукой держа чуткий руль, Петр нащупал и вынул телефон. Нет, не тот. Уронил обратно в карман. Другой.

Фактов пока нет. Но они будут.

– Да? – бесцветным тоном ответила Белова. И не поздоровавшись в ответ: – Я больше ничего не вспомнила.

– Дарья, извините, пожалуйста. Я выронил у вас телефон… Да, уверен, боюсь. Я больше нигде не садился, а карманы неглубокие. Выскользнул.

Откуда ей знать про карманы, верно?

– Я во всяком случае, надеюсь, что у вас. Если нет, то точно сперли… нет-нет, это не срочно. У меня есть другой! Просто неприятно как-то сеять телефоны по Москве. Не люблю терять вещи… Сделайте одолжение?

– Конечно, – без выражения ответила она. – Я поищу.

14

Клиника называлась оптимистично: «Потомки». Петр разглядывал на стенах фотографии голеньких младенцев. Лысые головы с пушком вместо волос, безбровые лица, носы-пуговки, руки-сосиски. Фотографии должны были убеждать посетителей, то есть клиентов, то есть пациентов, что все будет хорошо.

Петр при виде голеньких младенцев ощутил медный вкус ужаса. Отвел глаза.

– Видишь, а ты боялась, что опаздываю. Еще и сидим – ждем, – сказал он жене. Постарался так, чтобы в голосе было предвкушение.

Лида поглядела на часики, попробовала сдвинуть брови, но мешал недавно вколотый ботокс, и по лицу только пробежала тень. Петр погладил колено жены, Лида похлопала его по руке, снова уткнулась в журнал.

«Хорошо бы перескочить все это», – подумал Петр. Сразу в некое подобие семейной фотографии, где запечатлены одни взрослые. Он рад был только тому, что жена, сидевшая на стуле рядом, не могла его мысли ни увидеть, ни услышать, ни почувствовать локтем, когда переворачивала страницы журнала.

Вышла приятная медсестра в пижаме мятного цвета. Рослая и румяная, как колхозница с полотен соцреалистов. Без косметики, с густыми волосами, забранными в хвост. Как будто ее тоже вывели тут – селекционным методом, в клинике «Потомки».

– Идемте, – пригласила Петра. А его жене: – Сейчас за вами спустятся.

Он на миг задержал пальцы Лиды, подмигнул. Подумал: «Господи».

– Удачи.

– Да.

В палате Петр осмотрелся. Скорее, кабинет. Вернее, кабинка. «Наверное, раньше здесь хранили швабры, перчатки и все такое прочее». Потом отремонтировали, разрываясь между желанием сделать поуютнее и страхом скатиться в вульгарность. Стены были кремового цвета. У стены стоял пухлый фиолетовый диван, к развратным бархатным недрам невольно хотелось присмотреться: нет ли пятен, оставленных прежними посетителями. Пятен не было. Как и везде в клинике, было чисто. Пахло, будто издалека, розовым маслом: женственный запах, не имевший в виду никого конкретно. Петр сел на диван. Встал. Расстегнул ремень. Спустил брюки. Дело есть дело. Ноги покрылись гусиной кожей, волоски приподнялись.

Думать о Лиде было бессмысленно.

Мысли о Лиде в последнее время вызывали чувство вины, а не эрекцию.

Петр потянулся к столику, взял журнал.

Журнал не выглядел потрепанным. Он был свежим. Это тоже было приятно. Петр-то с отвращением воображал себе размягченный чужими потными и не только потными ладонями, мятый. Понятно, что журнал, картонный куб с салфетками, нежный розовый запах были включены в стоимость недешевых процедур, но все равно: «Молодцы, продумали».

Последний раз он листал порножурнал – сколько ему было? Четырнадцать? Шестнадцать? Петр переворачивал страницы. Ничего не мог с собой поделать – взгляд отвлекался на что-то совершенно постороннее делу. Эта давно не красила волосы – вообще-то каштановые, и Петр счел, что с каштановыми ей было бы лучше. А эта бедняга. Явно задумана природой быть в теле, вон какие широкие лодыжки, а тощая: наверное, не жрет ничего. Эту пигалицу и вовсе хотелось спросить: а мама твоя знает, чем ты занимаешься? Голые тетки непоправимо были для Петра просто людьми без одежды.

Он захлопнул и бросил журнал на диван.

…А вот Борису интересно – всегда. Блондинки, брюнетки, шатенки, рыжие, чернокожие, азиатки. Как у него это получается?

На столике укоризненно стоял пластмассовый контейнер. «Вот Борис бы не растерялся, – подумал Петр, – Живо выбрал бы себе подружку на десять минут. И даже не одну, а целый гарем.»

Он сел на диван.

Вот что и странно во всем этом деле: для любовного быта столько простых решений вокруг – почему Борис выбрал сложное?

И главное, обе девки – просто зашибись.

Ирина эта. Которая в бегах. Мышка серая. Таких пруд пруди. К тому же такая втюрится – вообще не дай бог. Не будешь знать, как отделаться… Или с такой это как раз проще, чем с профессиональной шалавой? – стер номер, заблокировал ее, и привет: столь разные сферы московского общества вращались, не соприкасаясь… Ну допустим. Но Белова! Богомол, который медленно передвигает конечности, лупится глазами-шариками. Такое даже и трогать-то не захочешь, не говоря о… – Петр невольно представил себе Белову в постели: сплошь костлявые конечности, колючие углы – локти, колени. Как будто конечностей у нее вообще шесть. Да ну. Невозможно же все время думать про то, какая она знаменитая.

Вот та, другая – та, конечно, другое дело. Вероника эта, как ее там, фамилия прибалтийская, наверное. Или украинская? Шикарная баба.

С такой все понятно.

Она может думать о твоей кредитке или своих лысых покрышках, а взгляд – все равно блядский. Впрочем, не «а», но как раз поэтому.

Петр приспустил трусы.

Она совсем другое дело. Вероника эта. Все понятно – как, что и зачем.

Она тебе на все сама найдет ответ…

…Другой рукой он схватил контейнер и еле успел.

15

Для гастролей в Москве Маркус Юхансен выбрал ресторан «Скифы».

Вера приветливо оглядывала зал, полный ропота и шорохов, совсем как театральный перед подъемом занавеса. От публики исходило свечение довольства, добротности. Все уже раскланялись друг с другом, все были более или менее знакомы. Чужих в этот вечер в «Скифах» не было. Метрдотели стояли с видом футбольных судей – заложив руки за спину. Официанты еще не показались. С улыбкой предвкушения Вера оглядывала приборы на столе, снова зал. И только когда взгляд спотыкался о мужа, сидевшего напротив, Вера опасалась, что улыбка ее выглядит деревянной.

Приходилось говорить без умолку.

– Ему двадцать два или вроде, представляешь? Младше Витьки.

Борис изучал меню.

– А мать и отец при нем вроде менеджеров. Был трудным подростком, из школы выгнали, и пожалуйста. Миллионер и звезда. Открыл ресторан в каком-то своем норвежском или там шведском Мухосранске. Только для понтов – чтобы все к нему ехали. И все едут, представляешь? А младше Витьки.

Борис выудил телефон. Быстро проверил экран, убрал. «Выключил звук», понадеялась Вера. Он снова уткнулся в меню. Что там можно высматривать? Тем более что принесут все равно всем одно и то же, в одном и том же порядке.

– Селедка, – сообщила Вера. – Первый номер программы. Это должна быть лучшая селедка в нашей жизни. То, ради чего эта рыба существует. Идеальная селедка, – пересказала она близко к тексту, что писала о Юхансене главный ресторанный критик Москвы.

Борис опять вынул телефон.

Вера осеклась. Но быстро себе сказала: может, это по работе. Борис набрал номер, приложил к уху. Вера подняла вилку, не удержалась. Форма показалась знакомой. Обычные вилки «Скифов» – тяжелые, серебряные, в завитках – убрали на вечер гастролей. Маркус Юхансен так крут, что выездные ужины дает только со своим реквизитом. Из «Скифов» вынесли все: барочные столы, тяжелые стулья, сняли даже хрустальные люстры. Скатерть перед Верой была бумажной. Пластмассовый табурет, впрочем, оказался удобнее, чем выглядел. Вера перевернула вилку, и точно – она не ошиблась: стояло клеймо ИКЕА. Когда-то ей казалось, что круче ИКЕА нет ничего. Потом посуда ИКЕА стала верным знаком говноресторанов, вспухавших и лопавшихся по всей Москве со скоростью кипения воды. «Скифам», например, все приборы отливали по индивидуальному заказу во Франции, – Вера знала, ей Аня рассказала. «Ничего не должно отвлекать от еды», вспомнила Вера статью про Юхансена. Позавидовала. Маркус Юхансен так крут, что делает, что хочет. Крут ли Борис? В смысле, что у него много денег, сильные друзья и есть выход на президента – да. Может ли он делать, что хочет? Вот именно.

Борис убрал телефон. На том конце так и не взяли трубку. Опять.

Вера улыбнулась ему через стол:

– Поди пойми с пацанами. Ты психуй сколько хочешь, ногами по потолку бегай, а он то ли в тюрьму сядет, то ли станет звездой.

Слава богу, Витя не такой, подумала она. Она бы не выдержала. Витя с детского сада знал, что он мамин лучший друг. Мамина гордость.

Борис опять выудил из кармана телефон.

Он ее не слышал.

– Правда же? – безжалостно поинтересовалась Вера.

Муж кивнул:

– Родители – молодцы.

Опять заглянул в телефон.

Вера напоказ поморщилась. Но сказала – ласково:

– Ну слушай, чтобы получить удовольствие от еды, надо думать о еде.

Хотелось выхватить этот телефон и жахнуть об стену.

– Это по работе, – ответил муж. И склонил лицо над экраном: обвисли щеки, появился второй подбородок – все окрасилось синеватым светом. Телефон, однако, опустил на колени, зло отметила Вера: прячет экран.

– Петрову понравился балет, – приподнятым тоном заметила Вера. Если нечаянно услышит метрдотель, если напряжены чуткие уши у кого-то за соседним столиком (с виду таких милых, таких занятых собой), то замечание не скажет им ничего. Скажет – Борису: ты же только что виделся с президентом в ложе, он сам тебя позвал, он тобой доволен.

– Да-да, – кивнул синему свету Борис. Поднял лицо на нее: – Все хорошо. Просто по работе.

Снова убрал свой поганый телефон. Плечи его были напряжены, голова сидела на деревянной шее, как будто была выточена с ней из одной чурки. Взгляд Бориса не прыгал дальше скатерти, вилки, ножа, меню, которое муж снова взял – будто не изучил его уже вдоль и поперек. «По работе, – злоба душила Веру. – А как же».

Рокот и плеск разговоров в зале стал стихать. Появились чередой официанты. Они выступали благоговейно и серьезно, как курсанты на Красной площади.

Борис отложил меню. Вера распахнула на коленях бумажную салфетку, прикрыла платье.

– А как в театре? – беззаботно поинтересовалась она.

Наконец-то Борис посмотрел ей в глаза – вопрос застал его врасплох. Удивление, видно, было так велико, что просочилось в голос, – это Вера заметила злорадно.

– Никак, – пробормотал Борис. – Откуда мне знать.

Он обдумывал возможные комбинации.

Вера пожала шелковым плечом.

– Думала почему-то, что ты сегодня был в театре.

– С чего ты взяла?

Официант поставил тарелки: перед ней, перед ним.

– Не был?

Лучшая в жизни селедка.

– Нет, – почти рассердился Борис. – Что мне там делать?

Ужин шел своим чередом. Селедка оказалась действительно хороша. Трудясь над дымной олениной с лисичками, Вера даже забыла о своих тревогах: она превратилась в язык, вокруг которого работали зубы и щеки, а сам он был трубкой пищевода соединен с желудком, – остальной мир пропал. И это было хорошо.

– А брусника? – пробудилась она, увидев, что Борис положил приборы, убрал салфетку, встал, оправив пиджак. Муж сделал большие глаза и одними губами показал: в туалет.

Вера тут же обрела остальную плоть, и мир принялся давить на нее с мерзкой вещественностью: свет был слишком ярким, платье слишком тесным, табуретка под задницей – слишком плоской и твердой, в узких туфлях тут же обнаружились и заныли ступни, а лисички на тарелке показались кусочками оранжевой медицинской трубки.

До туалета «Скифов» Маркус Юхансен не добрался: все здесь пылало обычной московской роскошью. Борис задвинул замок и сел на мраморный трон унитаза. Проверил телефон: ни на один его звонок Соколов так и не ответил. Не прислал сообщение. Борис повертел телефон в руках. Начал писать смс. Стер. Нашел в адресной книжке другой номер. Вместо гудков слышал, как бухает его сердце. Нет ответа.

Значит, слухи о его ссоре с Соколовым уже разбежались. Никто не отвечал на его звонки. Все ждали, что будет дальше.

Борис поразмыслил. Была еще одна попытка. Нашел нужный номер. Тот ответил сразу – и комок льда у Бориса в желудке растаял.

– Привет! – рокотал в трубке голос. – А я думал, ты сегодня на Маркуса пошел.

– Ага, я как раз там.

– Ну! А мы завтра. И как? Растоптан, смят, покорен? Ну!

Значит, не все потеряно. Далеко не все. Теперь желудок ощущал ласковое прикосновение только что съеденного. Борис хохотнул:

– Вполне.

– Чем кормили-то?

– Селедкой.

– Ничо себе.

– На тарелках из Икеи.

– Ничо себе. Да, я читал: он такой. Малость отморозок. Но гений. Что, правда из Икеи?

– Верка говорит.

– Ну!

Борис рискнул, уже не думая всерьез, что рискует:

– Слушай. Мне от тебя нужно то, чего добился друг Остапа Бендера от польской красавицы Инги Зайонц.

– Ну?

– Любви.

– Это-то я понял.

Борис постарался говорить как ни в чем не бывало:

– Мне до зарезу нужно поговорить с Соколовым.

– Ну? – удивление собеседника стало настороженным. – Поговори.

– Устрой нам встречу?

Пауза. Желудок Бориса снова заледенел, окаменел, упал вниз, придавив все нежное, что располагалось ниже, и только тогда Борис осознал, что собеседник нажал «отбой». Он набрал номер снова… не только «отбой» – абонент был уже недоступен.

Когда Борис вернулся к столу, ответил «все в порядке», подали эту чертову бруснику. Борису казалось, что на тарелке перед ним его собственные выбитые мозги. Вера разевала рот, что-то говорила.

– Все в порядке, – опять сказал он ее лицу.

16

Ламп в зеркале не хватало. Их свет не доставал до сумрачных углов гримерки. Даша щелкнула выключателем у двери. Наклонилась, заглядывая под стулья, диван. Желтый казенный свет, сочившийся с потолка, сразу превратил таинственную пещеру в захламленную комнатушку. Но показал и телефон – под самым трюмо. Наверное, выпав из кармана и заехал по скользкому ковролину. Даша подняла телефон, вытянула заодно и белесого «червяка трико». Повесила на подлокотник дивана. Справилась по бумажке с записанным пин-кодом. Набрала номер. Петр, так он себя назвал, обрадовался:

– А, вы еще в театре, Даша? Ура. Вот спасибо, что нашли!

– Пожалуйста.

– Вы теперь выключите его. Он мне прямо сейчас – не нужен.

– Хорошо.

– Но вы все равно – держите его в надежном месте? Чтобы не сперли. Все-таки не дешевая игрушка. А я потом заберу… Я в командировку уехал.

Даша предложила:

– Давайте я вам на вахте оставлю. У охранников. Вернетесь – заберете.

– Сопрут, – убежденно перебил Петр. И не дал ей возразить: – У нас в Питере не сперли бы. А тут – Москва.

– Хорошо.

Даша задержала палец на кнопке. Экран погас. Она расстегнула маленькую продолговатую сумку. В ней, вложенные друг в друга, лежали атласные туфли с твердыми носами и стельками. Сунула телефон, застегнула молнию. Самое надежное место: в сумке – запасная пара пуантов. Все можно забыть, потерять, оставить. Но не запасные туфли.

17

«До свиданья, Даша», – Петр сказал уже в пустоту. Хмыкнул. Абсурдный аргумент срабатывал всегда – с дворниками, студентами, бомжами, медсестрами, профессорами, детьми, водилами, пенсионерами, всеми. Сработал и в этот раз. У нас – Питер. Москва непонятная, в ней все не так, и значит, все – плохо, потому что это не Питер. Некоторая логика в этом, если присмотреться, была.

Петр включил маячок. Его телефон тотчас обнаружился в прямоугольнике, очерчивающем на карте Большой театр. «Большое вам, Даша, спасибо». Приятно иметь дело с глупыми людьми. Теперь он точно знал, где она.

Лида вплыла с озабоченным лицом.

– Все хорошо?

– Телефон посеял, – объяснил Петр, убирая маячок: – Сознательный гражданин, к счастью, нашел.

– Я не про это, – ответила Лида.

– Конечно, хорошо! – заверил Петр.

18

Прохладная застекленная витрина в буфете наглядно объясняла, как несправедлив мир. Направо были агнцы овощных салатов, свежих соков и смузи, гречневой каши без масла, парной рыбы. Налево румянились на подносах козлищи: булки с изюмом, взбитыми сливками, шоколадной крошкой, сахарной глазурью, пирожные «берлинские» и «датские», песочные колечки, сахарные трубочки, слоеные языки. Вероника передвинулась еще на шаг вперед. Морковный салат с орехами вроде ничего. Хотя бы в смысле цвета. И желтые капли – это, наверное, мед. Но лучше спросить у буфетчицы: не масло ли, не дай бог.

Все из-за гребаной художки – художественной гимнастики.

Вот Плисецкую сейчас бы поставить на сцену? Корова толстожопая.

Уланову? Корова с висячими коленками.

Семенову? Бегемот с большими сиськами.

Про Маликову вообще лучше не вспоминать: там сиськи сразу приделаны к жопе.

И ничего – легенды балета. Великие, гениальные. Им кто-нибудь когда-нибудь про жир сказал? Да хоть подумал? В этом все и дело.

Гимнастика обнулила счет. Вслед за олимпийскими чемпионками бросились худеть и балерины. После спортивных побед на ковре всем стало интересно смотреть, что там под юбкой (ответ: треугольные трусы, пришитые к пачке) – и пачки превратились в тощие шляпки ядовитого гриба, шлепающие в такт.

Вот у Кшесинской были настоящие пачки. Пышный наряд, который удачно прикрывал и жопу, и жопины уши. И бриллианты под стать. Вот в те бы времена Веронике про «форму» никто слова не сказал, пискнуть бы не посмели. С ее фигурой, слышите? – с фигурой! – она бы великих князей солила бочками.

При слове бочка Веронике представились огурец, селедка в голландской булке, кольца жареного лука. Сглотнула слюну.

Очередь сместилась еще на шаг. Вот прут-то сзади. Вероника содрогнулась: кто-то сопел прямо в шею. Как будто от этого быстрее получит свою жрачку, разозлилась она: наверное, кто-то из оркестра припер в балетный буфет.

Вероника, и без того распаленная голодом и исторической несправедливостью, не успела оглянуться во гневе. Люда дунула ей в ухо с крупным бриллиантом:

– А вот интересный факт.

Вероника обдала ее холодной небрежностью и ничего не ответила. Крыса из корды. То, что интересно им, не может быть интересно ей.

– Когда поменяли Горького на Тверскую, – продолжала Люда, – все таксисты еще несколько месяцев говорили: «Горького». По привычке. Интересно, правда?

– Отпад, – ответила витрине Вероника. Свекольный салат был тоже ничего. Краеведение ее не интересовало. Но и это не охладило болтливую дуру.

– Так и прима теперь типа Белова. Типа официально. Но ведь понятно, что если сказать «прима», то все имеют в виду тебя. По привычке.

– И?

– Например, когда говорят: у примы спектакль. Или: прима села в лифт… Или: к приме поклонница приходила.

Вероника изволила повернуться. Люда безмятежно изучала салатики.

– У меня резина зимняя совсем лысая, – будто невпопад заметила она. – А скоро менять. Где только денег взять…

– Сочувствую. Удачи, – равнодушно произнесла Вероника.

– Вероника, салат морковный? Капустный? – донесся сквозь мглу мыслей голос буфетчицы.

Вероника смятенно посмотрела на нее. Крупная женщина, любившая всех артистов сразу, как голодающих детей, предложила компромисс:

– Может, рыбки на пару?

– Булку, – выдавила, как пузырь воздуха, Вероника: – Со сливками.

Буфетчица дернула бровями вверх, но взяла алюминиевые щипцы, ухватила булку за обсыпанный пудрой мягкий бок.

– С собой? Или здесь? – в голосе буфетчицы дрогнуло сомнение в идее как таковой.

Где-то в очереди порхнул смешок. Или Веронике показалось?

– …Две, – поправила Вероника. – Нет, лучше пять. Пять со сливками, да. Еще одно берлинское. А вот эти свежие?

«Ого», – прокомментировал кто-то за столиком. Но наверняка не о ней. Не посмеют. Или теперь – смеют?

Король умер, да здравствует король, – так провожали умершего монарха во Франции. В театре разница между прима-балериной и просто балериной еще больше, чем между живым и мертвым королем.

Ну и пусть.

– Конечно, – ошеломленно кивнула буфетчица.

– Их тоже две. Нет. Лучше еще две со сливками.

Позади брякнуло с глумливым, но искренним удивлением: «Во трескает», – это уже не могло быть о ком-либо еще. Смеют. Теперь они все – смели. Когда у нее забрали ее, ее! – спектакль и передали другой балерине, это был сигнал: ату. Она больше не первая, а если ты не первая, ты никто. Ты – одна из «всех остальных». Вероника королевским жестом приняла из мягких рук буфетчицы бумажные пакеты. Но та не сразу выпустила пакеты, тревожно глядела в лицо, как бы предлагая передумать. Вероника потянула их на себя, один треснул, булочка показала припудренный бок.

Звякнул кассовый аппарат, жужжа вылез бумажный язык.

Вероника качнула головой: чека не надо.

«Понятно, почему ее эта питерская уделала, – было последним, что метнули ей в спину. – Так жрать!»

И плевать. Руками Вероника чувствовала мягкую тяжесть, распиравшую тонкие бумажные стенки.

Вероника пошла по коридору. Потом побежала.

19

– Ой, гляди. Это его родители, – встрепенулась Вера.

По залу прошла волна: все развернулись в одну сторону. Все смотрели с интересом. Женщина была толстой, все ее тело, стекавшее книзу, казалось, как на крюке, висело на носу, форму которого в России льстиво принято называть «орлиной». Волосы у нее были резинкой стянуты в хвост торчком. И косметики – ноль. У отца затылок собирался в две складки. Оба в веснушках. Оба улыбались застенчиво и радостно. «Хорошо на все плевать, когда твой сын звезда и миллионер», – позавидовала ей Вера.

– Опять телефон? – зашипела она.

Борис не слышал. Он уставился на экран. Телефон в его руке завибрировал сам.

– Да? – наклонился Борис, и тут же понял, что ничего не может услышать. Закрыл одно ухо ладонью. – Что?

Зал грохнул аплодисментами, и Борис не услышал, что ему сказали.

Вера хлопала, стараясь не ударяться пальцами о собственные кольца. Маркус Юхансен вынырнул впереди родителей, отвесил пару поклонов. Крупный, как лесоруб, и такой же невзрачный. В тюрьме его представить было легче, чем звездой и миллионером.

Борис попытался сам вызвать абонента. Отключен.

Маркус чуть обернулся, как бы приглашая зал передать аплодисменты родителям. Вера заметила, как мать, сияя улыбкой, исподтишка хлопнула супруга по заднице, тот ответил ей игривым взглядом. Жизнь удалась, да, с грустью подумала Вера. Борис уже убрал чертов телефон. Он хоть понял, что это была лучшая селедка в жизни? Ей стало досадно.

В машине она демонстративно молчала. В окне подле Бориса деревья бежали назад пунктирно намеченными светящимися силуэтами. Веру через окно лизали языки света – то фиолетовый, то оранжевый, то белый.

Какой-то неприятный дробный скрип мешал ей, вибрация ощущалась подошвами. Вера обернулась на мужа. Борис глядел в окна перед собой, как бы позволяя ночной Москве самой вливаться в его глаза. Колено его – словно отдельно от всего устало развалившегося тела – подпрыгивало, ботинок выбивал по полу дробь.

– Это ты танцуешь? – подчеркнуто удивилась Вера.

Борис глянул на нее взглядом разбуженного человека. Переставил ногу. Колено перестало дергаться. Борис завозился, опять вынул телефон.

– Почему не докладываешь? – хмуро спросил он Петра.

– Пока ничего. Но я близко, – деловито заверил тот. – Проблема?

– Нет, – устало бросил Борис: – Все отлично.

Сбросил разговор.

– Опять дела? – поинтересовалась Вера. Против ее воли в голосе звенела досада.

– Да ерунда. Как обычно.

Борис убрал телефон, обернулся к ней:

– Селедка правда была крутая. Да. И Маркус симпатичный.

Вера потрепала его по колену.

20

На самом деле близко Петр не был. Ни в прямом смысле, ни в переносном. Он был дома. Где все обычные люди по вечерам. Поиск застопорился. Петр еще раз проверил маячок. Балерина вышла из театра. Потом маячок двинулся по Большой Дмитровке. Свернул в Камергерский. Помигал в книжном магазине «Москва» на Тверской. «Читательница, ишь ты», – понял Петр. Потом передвинулся в Брюсов переулок. И до сих пор стоял в бежевом прямоугольнике. В доме, где Борис купил ей квартиру. И она тоже – дома: где все обычные люди по вечерам. Не густо.

– Да? – ответил Петр на звонок, не глядя. До него не сразу дошло, кто это. Соседка сбежавшей девицы. Света. Курточка на рыбьем меху, открытый, но цепкий взгляд. Церемониться с такими нечего:

– У вас что рассказать мне – есть?

– Нет, – призналась Света. – Я просто хочу помочь. Я могу что-нибудь сделать! Я разное могу сделать, если скажете. Может, мы могли бы встретиться…

Она говорила как человек, который вставил ногу в закрывающуюся дверь, а теперь пытается просунуть колено – чтобы потом плечом влезть и целиком.

– Мы не могли бы встретиться, – быстро отрезал он. – Не надо мне звонить, если вам нечего рассказать по делу.

Двинул, то есть, по ноге и захлопнул дверь. Есть же такие девки. Такие и покоряют Москву. Это нечто.

– Кто звонил? – крикнула из кухни Лида и тут же пояснила: – Это не анализы?

– Нет-нет… А что, они и по ночам звонят?

Жена показалась на пороге:

– Они звонят, когда клиенту удобно. Я сказала, в любое время, как только будет результат.

– Круто, – похвалил Петр. Но ему стало немного неприятно. В клинике не было пациентов – только клиенты. Хочешь, чтобы позвонили вечером? Позвонят. Такой же пункт сервиса, как свежие орхидеи, свежий порножурнал.

Такие навалятся, такие заставят.

– Ты что, опять телефон занимаешь? – вскинулась Лида.

– Лид, ну если у меня занято, они сообщение бросят.

– Там у него что? Что-то случилось? – начала уходить в спираль ссоры она.

В браке все просто. Если тебе он надоел, просто дай ссоре вспыхнуть. Если нет – потуши. Всегда есть выбор. И Петр выбрал второе.

– Вот когда наш ребенок станет взрослым, крутым и клевым, а мы с тобой – двумя старыми пнями, – заметил он, – я бы хотел, чтобы он тоже своим родителям позванивал.

Он видел, как Лида проглотила то, что хотела сказать. И добавил:

– Не когда что-то случилось. А просто так.

Она выдохнула, выпустив ядовитые пары – уже безвредные. Подошла, потрепала его по волосам, поцеловала.

– Не забудь потом проверить, нет ли сообщения.

– Само собой.

21

Вера тихо приоткрыла дверь. Борис сидел в кресле. Линзы Вера уже вынула, поэтому не могла сказать, что именно у Бориса в руках – киндл или телефон. Она толкнула дверь, как будто открыла ее только что. Борис поднял голову:

– Ложишься уже?

– А ты?

– Почитаю немного.

Значит, киндл. Но ведь читать можно и в телефоне. И строчить мейлы в ответ этой своей очередной мрази.

– Хорошо.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

В спальне она ринулась на сторону Бориса, вырвала челюсть ночному столику. Бутылочка со снотворным от толчка упала на бок, покатилась. Вера выхватила коробку с голубой эмблемой. Высыпала пластины с голубыми таблетками на кровать.

Спасибо фармацевтам за щадящую психику упаковку. Если бы виагру продавали в бутылочках, как витамины, она рехнулась бы пересчитывать.

Принялась стучать ногтем по прозрачной пленке.

…Раз… два …три …одиннадцать …восемнадцать.

Вера почувствовала, как раздуваются, распирая ребра, легкие. Как не хватает воздуха. Как бухает сердце.

Уже сбилась. Нет, лучше сосчитать, сколько целых пластинок. А потом смотреть, сколько вынуто таблеток. Да, так лучше. Начата только одна. Три пустых гнезда уголком. Помнит она сама эти три раза?

А сколько в коробке было целых пластин вообще?

Вера схватила коробку. Но буквы расплывались. Она всхлипывала сразу от того, что не может рассмотреть написанное, и от жалости к себе за то, что сидит и вот чем занимается: считает виагру. А ведь есть же и вон какие: и жирная, и старая, и краситься даже не соизволит, и волосы крысиным хвостиком – а хлопает мужа по заднице, он и рад.

– Мама?

С хрустом, с шелестом посыпались пластины.

– Мама, что случилось?

Виктор присел, принялся собирать упавшее. Увидел синие ромбовидные таблетки и надпись «Виагра» на коробке. Хорошо не снотворное, как он подумал было с порога. Плохо: старый павиан взялся за свое. «Опять». Виктор бросил коробку на кровать.

И тут уж Вера зарыдала. Теперь можно: ее друг, ее опора здесь.

– Ох, Витька… – она обняла сына за ногу, как дерево. Когда ему было два, три, он обнимал ее ногу так. – Витька…

Он сел рядом, обнял мать. Она плакала так, что Виктор чувствовал, как намокает от слез его рубашка.

…Сначала отсечь ее жалость к себе – она не жалкая, это павиан жалкий, сам себя унижает. А ей унижаться нечего, и называть это надо именно так, как оно называется,

– Опять он? – спросил он в темя, пахнувшее, как пахло всегда – лучшим запахом на свете: мамиными волосами.

Кивок в грудь.

…Теперь можно подумать, что делать дальше. Виктор погладил мать по голове.

– Ну-ну. Мам. Тихо.

22

– Серебро, – ответил отец. Петр слышал в трубке, что он улыбнулся.

– Ого. Круто.

– Нет, не круто, – охотно стал развивать тему отец. – Он мог бы взять золото.

– Да ну, пап, не взял – значит, не мог.

Он нарочно поддел отца на новый виток разговора, добродушно заметив:

– …Этот твой, дефективный.

– Толька-то? Семья у него дефективная. А он – мог. Мог-мог.

Отец принялся рассуждать об упущенных шансах воспитанника. Его голос приятно шуршал по уху, как дождь за окном. Не мешал думать о своем. Тольку Петр не видел никогда, но знал про него – по телефонным разговорам – все. Семья и правда была дефективная: мать-алкашка, квартира-распашонка на Гражданке. Впрочем, в секции «Знамя», которую тренировал отец, дефективными были все. Хорошие мальчики из интеллигентных семей не занимаются боксом. Отец… Для него – отец, для них – «дядь Коля», отец получил «мастера» еще в молодости. Потом стало не до тренировок: работа в милиции съедала все. Расследование особо тяжких. Питерской милиции отец отдал все. Зато вот теперь на пенсии. Вышел, так сказать, на тренерскую работу. Те же преступники, только малолетки и без официально зарегистрированного привода, черенки будущих преступников. Отец был хорошим тренером. За хуки и апперкоты Петр не ручался. Но видел другой результат: отец прививал шкетов к боксу, как к здоровому стволу. Принцип: мальчики из многоэтажек должны уставать физически, тогда у них не будет сил разрушить собственную жизнь. «А потом?» – как-то спросил Петр. Все ведь знают: именно из спортшкол – боксеры, борцы, самбисты, дзюдоисты – вышли почти все питерские бандюки. Наученные драться, наученные стоять вместе и друг против друга. «Жизнь покажет», – оптимистично ответил папаша. Но Петр вынужден был признать: оказался прав. Поколение 90-х отстреляло или пересажало друг друга. Волна прокатилась и ушла. А мальчики, которые пришли потом, начистив друг другу рыла в спортшколах, вырастали обычными гражданами, более или менее законопослушными. Странно, но факт.

Отец, рассказывая об успехах и провалах юных боксеров на областном чемпионате, видимо, тоже думал о своем. Вернее, о сыне. О том, что рассказал Петр. Потому что вдруг сказал:

– Девочка вошла в театр, девочки в театре нет. Я правильно тебя понял?

– В целом. Собака врать не будет.

– Собаки – четкие ребята, – согласился отец. – Магии в мире, как известно, нет. Следовательно: если девочки в театре нет, значит, ее там действительно нет. Если ее там нет, значит, она оттуда вышла.

– И бросила ребенка? Это не соответствует описаниям ее характера. Ответственная, честная, обязательная.

– Она его не бросала! Судя по твоим описаниям, он там отлично проводил время – плюшевые слоны, игрушечные попугаи. Я сам бы не отказался, в два года или сколько там ему.

– Год с чем-то. Ну да, типа того.

– Вот-вот. Просто девочка не вернулась за ним, как планировала. А она планировала, и планировала хорошо. Раз серьезная и ответственная. Она не думала оставлять ребенка надолго среди всех этих бутафорских зверушек. Она на секундочку вышла из театра. Вернее, думала, что на секундочку. И…

– И что-то пошло не так, – закончил за него Петр.

23

Вероника проверила задвижку в ванной. Граница на замке. На зеркале – испарина. Пахло пеной для ванной. Ванна была полна, айсберги пены были нетронуты. Вероника не собиралась лежать в ванной, как пообещала Геннадию. Подняла крышку корзины. Раскопала шелковистую гору трусов, маечек, лифчиков. Вынула пакет в жирных пятнах. Уже меньше, но еще есть. Села на пол рядом с корзиной. Надорвала бумагу, торопясь. Ухватила булку так, что из сдобного ануса вылез белый столбик сливок. И принялась кусать, запихивать, заталкивать в рот пальцем.

Посидела, ощущая тяжесть. Перебралась к следующему пункту. Шаря пальцами по языку, Вероника несколько секунд рассматривала идеально чистую чашу унитаза, а потом с облегчением отдалась судороге. Булки со сливками. Еще судорога: берлинское пирожное.

В дверь легонько стукнули.

– У тебя все хорошо? – спросил Геннадий из-за двери.

– Нет.

Вероника не врала без необходимости. Зачем врать, если полопавшиеся капилляры в глазах не скроешь, если изо рта несет рвотой. Если Геннадий – не дурак.

Она нажала на кнопку слива, отодвинула щеколду.

– Боже ты мой, – отозвался Геннадий. – Зомби нападают.

Если бы он начинал кудахтать, она бы его давно бросила. Вероника утерла рот рукавом.

– Угорела в горячей воде, – пояснила она. – До свидания, салатик. Полежу на диване, остыну.

– Дорогая, только не до трупной температуры, пожалуйста, – немедленно отозвался он.

24

– Они в восторге точно не будут, – ухмыльнулся Петр, вспомнив горного князя по имени Аким. – Но я хочу еще раз посмотреть. Как-то она туда вошла!

– Забей ты искать, как она туда вошла! Это важно для мальчика, но и ему уже не важно – мальчик дома с папой и мамой, которые напугались на всю жизнь. Я надеюсь, что на всю жизнь… Это не вопрос.

Петр подумал.

– Допустим. Тогда вопрос другой.

– Валяй.

– Если ее не нашла в театре полиция и не нашла собака – как она оттуда вышла?

– Во. Мой сын.

Захотелось спросить: пап, ты по ментуре скучаешь? Но спрашивать не требовалось.

…В спальне Лида повернула только голову, утес тела был развернут к конусу света от ночника, к книге, которую Лида читала.

– Ничего? Нет сообщения? – сразу спросила.

– Ждем… Просто папе немного одиноко, – начал объяснять Петр.

Лида отвернулась к книге.

25

Виктор остановился у камина, камень приятно холодил руку. Из-под ног бежал ковер с неярким и сложным узором, блеклость и затейливость которого доказывали ценность и подлинность. Его камин. Его ковер. Его кресла, диваны, столы, столики, вазы, консоли, лампы, полки, плитки. Его дом. Его?!

Камин, ковры, кресла, столы, диваны, лампы – каждая вещь в этом доме была продумана, найдена, выбрана мамой – на дизайнерских и антикварных ярмарках в Копенгагене, в Лондоне, в Париже, в Стокгольме. Мама не родилась со вкусом и знаниями. Мама училась, смотрела вокруг, набиралась знаний, мама интересовалась. Премьеры, наделавшие шуму, книги, о которых писали, мама ходила на выставки. Мама выглядела, как ее европейские сверстницы: элегантно. А он… Если бы не мама, он бы до сих пор жил в «евроремонте» под «малый дворцовый стиль» и ходил в долгоносых черевичках «Гуччи». «А что такого?» Да ничего! Ничего «такого», asshole.

Борис стоял к нему спиной.

– Ты когда уезжаешь? – спросил он пасынка, не обернувшись. «Что-то очень интересное в телефоне, – отметил Виктор. – И я даже догадываюсь что – Tinder». Постарался – ради мамы – говорить не слишком грубо:

– А что, уже надоел?

– Нет, – не поддержал презрительный тон, мягко ответил Борис. – Просто интересуюсь. Мама говорила…

На слове «мама» Виктора передернуло. Мама! Подразумевается, мол, что он – папа?

Виктор педантично ответил:

– Я лечу на конференцию в Токио. В Москве только сделал остановку на несколько дней. Был, конечно, и прямой рейс из Амстердама, но мама…

– Подожди, – перебил Борис, подняв указательный палец. Потянулся за пультом телевизора. Виктор скривился: отчима его планы интересовали так же мало, как то, насколько несчастна мама.

Телефон Борис так и сжимал в другой руке. Экран все еще светился, показывая серое оконце входящего сообщения. Номер незнакомый. Тот же, что звонил во время ужина. «ВВС. Включи телек», стояло в сообщении. Борис не сразу сообразил, что речь не о военно-воздушных силах, а британской Би-би-си.

Это не могло быть неважным.

Борис прыгал пальцем по кнопкам, не попадая на нужную. От волнения не мог вспомнить, где ВВС, и даже – знал ли он вообще, где в телеке этот канал. Когда он последний раз смотрел телек? Бросил пульт.

Открыл сайт канала в телефоне.

Преувеличенно-отчетливо двигая губами, дикторша сказала – Борисов примитивный английский тут же брызнул во все стороны, – но все же оставшейся горстки хватило, чтобы понять: русский генерал Соколов бежал в Америку.

– Мама чем-то огорчена, – заговорил Виктор. – Я бы хотел…

Но слова отскочили от спины Бориса, посыпались вниз.

Борис вперился в экран, скликая весь свой небольшой запас английского. Взгляд упирался во что-то постороннее: блестящие пуговицы на пиджаке у диктора. Борис старался смотреть на ее рот, на подкрашенные помадой губы, обминающие звук.

…Сбежал и собирается раскрыть – здесь Борис не понял прилагательное – какие? – какие-то секреты в обмен на защиту ФБР.

Разом вспотели ступни, руки, подмышки.

– Что такое крушиал? – спросил он у экрана, у пасынка.

– Decisive or critical, especially in the success or failure of something, – с презрительной отчетливостью выговорил Виктор.

Борис оглянулся: что за фигня? Но увидел только надменно удаляющуюся спину:

– Нам что, снова пятнадцать? – крикнул. – Переходный возраст?

Телефон в его руке завибрировал – входящий звонок – знакомый незнакомый номер. И тут же вторая линия. Ясен пень, пойдут сейчас звонок за звонком. Он больше не прокаженный. Подождут. А там он сам решит, кого простить – кто еще нужен ему. Борис сбросил вторую линию. Нажал первому вызову accept:

– Я слушаю.

– Авилов, – представился голос.

– Я знаю, кто вы.

Тот добродушно засмеялся:

– Правда?

Глава 4

1

– Ну а что делать. Все должны сидеть в одной лодке.

– Причем подводной.

– И держать яйца в одной корзине.

– В одной руке!

Оба засмеялись – и Борис, и Авилов. Во-первых, потому что первый тур коньяка уже добрался до сосудов головного мозга, во‐вторых, потому что нервы – отпустило.

Сидели они не в лодке, а в креслах.

Борис разлил второй тур. Протянул Авилову – тот с трудом подал вперед полное тело, чтобы взять бокал, с облегчением откинулся на спинку, и пузо снова выперло поверх брюк. Он был не особо-то и жирный – просто круглый: круглые щеки, круглые глаза, пухлые губы. На такого посмотришь – скажешь: профессорский сынок, мальчик со скрипкой, которого шпыняют всем двором. И ошибешься: родители у Авилова были, что называется, простые. На излете советского времени Авилов прибился к компании московских потомственных мажоров, в 90-е из этой компании вылупились первые постсоветские миллионеры. Вот что быстро выдал Борису гугл, пока Авилов ехал по пустым московским улицам. Но в той компании Авилов так никогда и не стал совсем своим, хотя и сколотил деньги вместе с ними. «И они наверняка давали ему это понять». Гугл про это не писал, Борис сам догадался. Он тоже не любил «потомственных». Ни в каком виде. А в московском – пуще всего.

– За начало прекрасной дружбы! – объявил Авилов. И с усмешечкой добавил: – Как вульгарный москвич, я сразу лезу с дружбой. Но вы ведь из Питера, вы сумеете меня отшить изящно.

Борис усмехнулся. Чокнулись. Он не собирался отшивать Авилова. Он оценил его рассчитанную смелость. Его хорошо продуманную откровенность. Карты на стол Авилов выложил первым. Но Борис гадал, какие еще припрятаны в рукаве.

От лампы в коньяке дрожали янтарные искры. Вне оранжевого шара света вырисовывались черные глыбы предметов. Свет испускала уродская дизайнерская лампа, откопанная где-то Верой. Борису в ней нравилось только одно: в рассеянном теплом свете все лица казались глаже, интереснее и моложе, как при свечах в XIX веке.

Авилов понюхал коньяк, довольно хмыкнул. Борис ответил, хрюкнув. Коньяк был отличный, выдержанный Hine. Перешли на ты.

– За придурка.

– За придурка.

– Ты за кого, собственно, пьешь? – поглядел поверх бокала Авилов. Глаза – хитрые и довольные щелочки. Борис знал и другой его взгляд: круглый, холодный, рыбий.

– За Вострова, – ответил, подмигнув.

– Дай бог ему здоровья, – согласился Авилов. «Гидро» теперь перешел к нему. «А я думал, «Гидро» национализируют», – предусмотрительно не сказал Борис. Оба пригубили.

– Я, главное, чуть не обосрался у Соколова в приемной, – признался Борис. – Я, как влюбленная школьница, Соколову названивал. Думал, он меня динамит.

Сейчас, когда все не просто позади, а вообще в шоколаде, можно было юмористически сгустить краски, посмеяться над собой: прихоть победителей.

– Я б тоже, – охотно согласился Авилов, – обосрался и названивал.

– Прикинь, я такой думал: ни хуя себе, его величество меня типа не принимает! А он тогда уже сидел, наверное, где-нибудь… на пересадке.

– Во Франкфурте.

– В Минске!

– В «Duty Free» бухал, – подхватил Авилов. – Для куража.

Оба заржали. Борис задумался:

– Думаешь, Востров правда запоет?

– Я думаю – уже поет, – кивнул Авилов. – Вон Соколов с какой скоростью в Америку рванул. Я прикинул – чисто по времени. Он как увидел, что Востров с его маленькими тайнами в инете висит, так сразу и рванул. Понял, что а – ща Вострова за вымя возьмут, бэ – тот молчать не будет.

«Он не про тайны увидел, – подумал Борис. – Он увидел, что Востров – живой. Что я его не отравил».

– На воре шапка горит, – вспомнил нейтральную пословицу Борис.

– Жопа у вора горит, – поправил Авилов. – Только я думаю, там все еще хуже.

– Я тоже так думаю.

Борис умолк. Рассказывать? Или нет? Авилов заметил тень на его лице. Пригласил: – Я могила.

Не удержался, и сострил:

– …Братская.

Борис ухмыльнулся – показывая, что понял шутку. Предложил:

– Еще коньяка?

– Давай.

Наклонил тяжелую бутылку, выигрывая несколько секунд, – думал. Это был один из тех моментов, когда ступаешь на лед, гадая: выдержит тебя или провалишься. То ли выдашь Авилову козырь против тебя, он мужик хитрый, терпеливый, привык быть сам по себе: никогда не знаешь, когда и как тебя сдаст. То ли наоборот, этот момент еще крепче свяжет вашу… Дружбу? Или как это называется, когда вам обоим под шестьдесят?

Авилов прижал бокал к животу. Смотрел на Бориса. Точно и он что-то взвешивал. Взвесил, а потом сказал:

– Соколов ФБРовцам про лабораторию свою рассказать пообещал. К бабке не ходи.

Борис вскинул на него глаза.

– Какую лабораторию?

– Яды, экспериментальные, новые. Конверсионный, так сказать, продукт КГБ. Еще с совка. Расскажу как-нибудь. Там тысяча и одна ночь. Такова жизнь. Секреты есть у всех. Все зависит от того, куда они тебя заведут. Вострова вот – в камеру. А Соколова…

Оба задумались, как это можно назвать: свобода? или жопа?

Авилов принялся нюхать коньяк, сделал мелкий глоточек – будто только ради коньяка в гости к Борису среди ночи и пришел. Борис слушал тишину огромной квартиры. Шум города отсекали мощные окна. Ни звука. Только скрипнуло кресло под Авиловым напротив. Он сделал шаг первым, думал Борис. Но не рискнул.

– Вот черт. А я уже успел балет пробашлять, – проворчал Борис. – Так вместе с «Гидро», может, и балет обратно возьми?

Авилов засмеялся. Подмигнул. Поднял бокал. Отлепил от него указательный палец и погрозил им Борису.

– Балет! Балета мне и дома хватает.

Прозвучало: «чепуха». Бориса это задело.

– Между прочим, нехилые бабки такие, – заметил он: – Не три копейки. На заводе Хруничева от счастья прыгали.

– А там-то почему? – искренне удивился Авилов.

– А для балета этого конструкцию отливать надо металлическую. Пресс, электронику, полный фарш. Там такие, то ли купола, то ли сферы, в общем, они двигаются.

– Современный типа?

– Ну.

– Не наш ведь, нет?

– Английский, – пояснил Борис: – «Сапфиры» называется. Говорят, знаменитый.

– Да. Наши все-таки поскромнее. «Лебединое озеро», то-се.

Борис пожал плечами:

– Президенту нравится. Это он предложил «Сапфиры». Выразил, типа, горячее желание увидеть в Москве.

– И тут Востров его очень сильно обломал.

Лед был крепок. Друзья или нет, но они вместе.

– Но скажи… Почему ты Вострова все-таки – не отравил?

Борис запнулся всего на миг. Потом ухмыльнулся:

– Потому что я умный.

Оба выдавили смешок. Одновременно потянулись за бутылкой, стукнулись лбами – и уже захохотали с истерическим облегчением людей, чудом перешагнувших противопехотную мину. Подняли бокалы – теперь это уже был тост:

– За балет!

– За балет!

2

В первую же свою прогулку по Москве (Красная площадь, Третьяковская галерея, непрерывно лопочущий гид) хореограф Эванс купил себе шапку. Черную заячью ушанку с красной звездой во лбу.

Он боялся заболеть – простудиться в непривычном климате, заболеть и умереть.

Шапка сейчас лежала на столе у режиссера, поставленном в проходе. Бархатные кресла в зрительном зале были накрыты холщовым саваном. На сцене горел дежурный свет. От него у всех нарисовались под глазами мешки. Девочки нервничали. Понятно, что Эванс смотрит не на морду. Вернее, не на нее прежде всего. Но все равно: когда знаешь, что выглядишь жутко, это мешает уверенности в себе, а без нее – нет вот этого блеска в глазах, нет перламутрового сияния «я лучшая». Кто тебя полюбит, если ты сама в это не веришь?

Эванс вышел на сцену.

Лысенький, в дешевых очках, высокий, сутуловатый. Рукава черной футболки слишком широки для рук. Он похож на программиста, инженера, его можно представить себе водителем Uber. Но никак – человеком, который сейчас решает судьбу твоего бабла в следующем сезоне: будет оно у тебя или нет.

Расклад простой. «Сапфиры» готовились для следующих гастролей в Лондоне. Это пока не говорили вслух. Но и ежу понятно. Занят в «Сапфирах» – едешь в Лондон (получаешь суточные и гонорары). Не занят в «Сапфирах» – не едешь в Лондон (сидишь дома на зарплате – развлекаешь москвичей и гостей столицы дежурной, как капустный салат в буфете, «Сильфидой»).

Ходил и слух. Будто «Сапфиры» нравятся лично президенту Петрову. Значит, после премьеры будет щедрая раздача слонов: народный артист, заслуженный артист, орден первой, второй или третьей степени. Да даже простая «засрака» – звание заслуженного работника культуры Российской Федерации – означала прибавку к зарплате.

Труппа нервничала.

Эванс уже посмотрел несколько спектаклей. Уже оценил народ в деле. Теперь делал окончательный выбор. На кастинг все оделись тщательно. Трико без дырок, купальник поновее, туфли почище. Девчонки накрасили ресницы. Эванс шел вдоль ряда. Позади него свита: Аким, режуправление в полном составе, пресс-секретарь, говорившая на нескольких языках, включая арабский и китайский, его собственные ассистенты и переводчик, хотя переводила все равно пресс-секретарь, потому что только она могла перевести не просто с английского на русский, а с человеческого – на понятное в театре. Так, чтобы английское учтивое «Ты очень многообещающий танцовщик» никого не запутало и не подало жертве ложных надежд – ибо означало смертный приговор: в списки не внесут, обещай дальше.

Эванс брел мимо танцовщиков спокойно, как мимо деревьев.

На лицах режуправления был написан тихий ужас – как будто Эванс выдернул чеку и сунул гранату им в руки. Понятно, что рванет. Непонятно, где именно. Эванс не знал поляну. Он был сейчас слоном в посудной лавке.

И даже об этом не знал.

Человек не рождается свободным. Он рождается у папы и мамы. И как верно заметил Джон Донн, нет человека, который был бы, как остров. Не в Москве, по крайней мере. У всех есть связи – в правительстве, в бизнесе, мало ли где. В советское время в балетной школе при театре учились дочки да внучки министров, членов политбюро, не говоря о козырных картах меньшего достоинства. Советской элите балетная школа при театре заменила институт благородных девиц (разогнанный после революции) да так им и осталась, когда сам Советский Союз развалился: балет-то вечен.

Хорошо питерским балетным надувать щеки в своем провинциальном превосходстве, изображать, что они такие все в творчестве, все в искусстве. Повертелись бы они здесь… Взять хотя бы Ниночку. Ножки, как у козы рожки, ступни утюжком. Какое уж тут искусство. Не балет во всяком случае. Мама Ниночки – директор Цветаевской галереи. Заседает в комитете по культуре правительства Москвы. Или вот Мирра. Папа Мирры – эстрадный певец, менее известный как совладелец нескольких торговых центров, знакомства – не дай бог он ими тряхнет. Или вот Ирочка. Ладная на вид, но грациозная, как паук-сенокосец. Папа Ирочки… Но и Ниночку, и Ирочку, и даже Мирру с ее громадными прямоугольными ляжками Эванс в рай пропустил: одобрил. Режуправление дружно выдохнуло. И тут рвануло.

Эванс остановился напротив Майи. Быстрый взгляд. Дернул головой к плечу: нет. Ольга даже шепнула ему в отчаянной надежде: йес? No, – словами сказал Эванс. Майя открыла рот. Но Эванс уже прошел дальше. За ним проплыли меловые лица режуправления. У Акима меленько задергалось веко.

Папой Майи был Илья Николаевич Свечин, глава Президентского комитета.

3

Петр опять проверил маячок, который отслеживал путешествия его телефона, подкинутого Беловой. Телефон вышел из дома в Брюсовом переулке. Прошел через Тверскую. Протопал по Камергерскому. Нырнул в театр. И оттуда уже не выходил.

Вечером – то же самое в обратном направлении. В книжный магазин «Москва» балерина Даша больше не заходила. «Зачем? Одна книжка у нее уже есть», – усмехнулся Петр.

Утром: Брюсов переулок – театр.

Вечером: театр – Брюсов переулок.

Дом – работа. Работа – дом. «Офигеть как весело», – первый раз подумал о ней Петр с симпатией. Разве что работа эта называлась балетом, в остальном жизнь прима-балерины была такой же скучной, как жизнь офисного планктона.

Что рассказать Борису? Хорошие новости: твоя подружка никуда не шастает.

Плохие новости: Борис просил узнать не об этом.

Петр проверил телефон Ирины. Ни сообщения, ни упущенного звонка. Позвонил, ожидая привычно услышать, как его выбросит на электронную почту. А вот это что-то новенькое. «Абонент временно недоступен».

Телефон Ирина выключила.

4

– Даша, привет!

– Привет.

Теперь по коридорам Большого она шла как своя. Ну почти как своя.

Свой это тот, с кем ты вместе учился в школе. Вместе пришел в труппу. В этом смысле она своей, полностью своей, в этом театре не станет никогда. И все же:

– Привет! Поздравляю, Даша! Удачно прошло.

– Спасибо.

– Привет.

– У тебя репетиция вечером, Даша?

– Нет, я танцую.

– А, точно. Удачи!

– Спасибо.

– Привет!

На сей раз спектакль был ее. Не ее – вместо Вероники. А ее – потому что подошла ее очередь танцевать. Давно поставленный в план. Часть рутины. Этим он был Даше и дорог.

Она уже не злилась на мальчиков, отказавшихся танцевать с ней в день ее московского дебюта. Она их понимала. Театр – это маленькая деревня. Все друг друга знают со школы. Сюрпризы и приезжие бесят. По факту. Поддержку надо заслужить. Своей – стать.

Зато теперь все другое. Теперь она часть труппы. Часть целого.

С ней здороваются. Ее поздравляют с дебютом. Желают удачи перед выступлением. Это большой шаг вперед. Как быстро она его сделала.

Даша, все еще улыбаясь, вошла в гримерку, где портнихи уже приготовили ей пачку. И остолбенела. Пачку-то приготовили. Безголовый, безрукий манекен стоял на железной ноге. Топорщился жесткий розовый тюль. По всему лифу торчали, свисали нитки, как будто пачка проросла корешками наружу. Стразы были с лифа срезаны.

На этот раз все прошло легче. Без рези в легких. Без чувства, что сердце проломит грудную клетку. Без темноты в глазах. Сердце билось, казалось, в горле. Неприятно. Но не более того.

Даше захотелось жахнуть дверью так, чтобы побелка с потолка посыпалась. Но прикрыла осторожно. Пусть видят, что ее так просто не достать.

Она направилась в кабинет к директору балета. Аким был на месте. Даша увидела, что на столе лежат списки артистов на репетиции «Сапфиров». Аким тут же накрыл их папкой.

– Даша! Привет! – поднялся ей навстречу.

– Здравствуйте.

Уставился ей в брови. Дурацкая манера не смотреть в глаза. Даша сдвинулась так, чтобы поймать его взгляд – поймала, и серые глаза испуганно отпрянули. Забегали. Взгляд опять повис где-то у нее надо лбом. Нижнее веко у Акима мелко дергалось. Но рот улыбался:

– Готова к спектаклю?

Зазвонил телефон. Аким глянул кто. Протянул руку к трубке.

– Нет, – ответила она. Ну а что? Готова, что ли?

Рука остановилась. Забыла про телефон.

– А что так? – уставился Аким на миг ей в глаза, и тут же опять – на лоб.

– У меня пачки нет.

– Да-да, прости, мы тебе ее заказали. Ты же знаешь. Просто «Фея горы» блоками идет – цех не успел. Но к следующему блоку все точно будет. Вероникина же пачка как? Ты же в ней выступала? Нормально ведь? Удобно тебе?

– Да, было нормально. А теперь с нее срезали блестки, – объяснила Даша.

– В смысле?

– С лифа впереди. Стразы, – показала Даша на себе. – Теперь их нет.

Второе веко у Акима задергалось тоже. Телефон опять заверещал.

– А что есть?

– Нитки.

– Этого не может быть. Ты не перепутала?

– Нет.

Если бы она рыдала, он бы, может, и не поверил бы. Но держалась она спокойно и серьезно. Говорила без привизга. С легким удивлением. Поэтому Аким цапнул тренькающий телефон и не дождавшись ответа, заорал:

– Оля!!!

Режиссер балета на том конце от такого приема поперхнулась тем, что намеревалась сказать – звонила-то она.

– Костюмерши! – орал Аким. – Которые обслуживают гардероб солистов!!! Всех! Ко мне!! Сейчас же!!

И хлопнул телефон на стол.

– Спокойно, Даша. Они наверняка сняли стразы, чтобы перенести на твой новый костюм. Просто цеха у нас большие, работы много. Кто-то кому-то неправильно что-то сказал. Не туда направил. Не так понял. Перепутал дату. Такое бывает. Легкий сбой в коммуникации. Больше ничего, – говорил он.

Говорил и не хотел даже думать, зачем ему названивала Ольга.

5

Их процессия своей пластической выразительностью сделала бы честь любому балету. Широко, плавно и вместе с тем угловато, как цапля, вышагивала Даша. Острым плечом резал воздух Аким – по привычке, въевшейся в тело, он бежал по коридору походкой хана Гирея из балета «Бахчисарайский фонтан» (его удавшаяся роль). Испуганными курицами трепыхались костюмерши. Замыкала табунок Ольга, каблуками выбивавшая пулеметные очереди. Попадавшиеся в коридоре прохожие жались к стене, давая дорогу.

У двери гримерки Аким осадил. Воображаемый плащ крылом обмяк за спиной.

– Не заперто, – сказала Даша. И Аким толкнул дверь.

Ольга тянула шею поверх тесно сбившихся костюмерш.

Она же заговорила первой:

– Я не поняла. Какая пачка?

Лиф цвета бургундского вина, розовый тюль, пачка Феи облекала манекен, невинно брызжа рубиновыми, сапфировыми, а пуще всего радужными – бриллиантовыми – искрами, прославившими продукцию Swarovski во всех пошивочных цехах мира. Взгляды костюмерш, еще не полностью оттаявшие от пережитого ужаса, просияли в ответ.

– Но я точно видела, камней не было, – сказала Даша.

Аким все еще ей верил. Он подошел к манекену и интимно расстегнул крючки на лифе. Отвернул. Фиолетовыми чернилами на подкладке было написано: Вероника Вийт. Видны были грубые, но точные стежки, закусившие лиф на талии. Пачка Вероники, давно ушитая на другую балерину. На Дашу.

При виде этих стежков Даша вспомнила щекочущие пальцы портнихи, нечаянные уколы торопливой иглы («ой, извините»), свое спокойствие перед тем выходом – как будто наблюдаешь за всем из-под воды. Ошибки нет. Та самая пачка.

Аким повернулся к Даше.

– Но камней не было, – растерянно повторила она.

Костюмерши смотрели на Акима.

– Ничего страшного, – сказал Дашиному лбу он. – Наверное, ты видела другую пачку. Может быть, ошиблась дверью. Перепутала гримерные. Все-таки театр для тебя новый.

– Наверное, я ошиблась дверью, – повторила она.

– Ничего. Не волнуйся. У тебя же сегодня спектакль. Успокаивайся. Готовься. Удачи!

Аким вышел.

– Тебе офис Президентского комитета названивает, – шепнула над его ухом Ольга.

Даша этого не слышала. Чей-то голос позади нее тихо свистнул «истеричка». Она обернулась, но костюмерши уже тихо и деловито трусили по коридору прочь.

6

Риточка был младшей среди костюмерш. Как и всех здесь, в цехах, ее окрыляла сама мысль «я работаю в театре». Крошечный винтик театра, но ведь театра! Работа была физически трудной, рабочий день кончался в ночи. Но все-таки ехать на работу в центр Москвы, в театр – это не то же самое, что телепаться в какое-нибудь ателье в новостройках. И костюмы! Мишурные и нарядные. Египетские, греческие, кринолины, камзолы, пачки, пачки, пачки. Нет, это совсем, совсем не то же самое, что до рези в глазах укорачивать скучные брюки, менять подкладку в пальто или расставлять юбки. Нравилось Риточке и работать с артистами: будто переодеваешь больших кукол. В этой работе была магия.

Терять эту работу не хотелось.

Риточка промокнула красные глаза, высморкалась в бумажный платок, который ей подала Вероника – такая милая!

– Ну слушай. Ничего плохого не произошло, – заверила она Риточку. Потрепала по плечу.

– Да уж… Аким так орал…

– Кто ж знал, что она так рано явится в день своего спектакля, – на сей раз Вероника сама вполне разделяла чувство, с которым это произнесла: вот досада!

Костюмерша хлюпала, сморкалась.

– Никто ведь ничего плохого не имел в виду, – продолжала медовым голосом увещевать Вероника. Сама чувствовала, как под желудком собирается комок. – Ну хочешь, я сама с ней поговорю?

Риточка замотала головой, как лошадь.

– Не надо, – прогудела в нос. – Пусть лучше само замнется.

Вероника поспешно согласилась:

– Хорошо… Слушай, как ты быстро управилась! С такой скоростью шить!

– Это пистолет потому что, – в нос объяснила Риточка.

– Пистолет? – Вероника охотно перевела разговор на безопасную тему.

– Заряжаешь стразы и – чик-чик-чик – клеевым пистолетом.

– До чего дошел прогресс, – восхитилась Вероника. – Но ты все равно молодец! Все успела, пока Белова по коридорам носилась и вопила. Ну и скорость. Обалдеть.

– Да, когда целый кордебалет одеваешь, приходится.

– Вот! О чем я и говорю! Она бы вообще ничего не заметила бы. Никто бы вообще не заметил. Ты вон какая быстрая. Просто не повезло немного, что она в гримерку приперлась так рано.

Подумала про Белову: «Ага. Изображает из себя всю такую вдохновенную… в образ войти… настроиться на духовный контакт с публикой – убуэ-э-э-э-э», – но перед костюмершей эти мысли развивать не стоило – послушание Риточки зижделось именно на восторженной вере в чистых жрецов искусства, в душой исполненный полет русского балета.

– Да ты не волнуйся. Она и забыла уже. Какая ей разница? Пачка же теперь в полном порядке… На вот, высморкайся. Ты помогла мне, как настоящий друг.

Вероника протянула еще салфетку. И Риточка, просияв сквозь слезы, с благодарностью уткнулась в бумажный платочек, пахнувший духами балерины. А потом накрыла им маленький розовый конвертик, который Вероника деликатно и как бы невзначай положила на трюмо и алым ногтем подтолкнула к костюмерше.

Выпроводив Риточку, Вероника набрала Геннадия.

– Ну. Только быстро, – пригласил он ее.

Вероника зашипела:

– Можно подумать, у тебя там совет директоров нефтяной компании, а не вонючий комитет по культуре.

Геннадий с ней не цацкался, но и она в долгу не оставалась. Все, что в отношениях с каким-нибудь председателем совета директоров нефтяной компании ей пришлось бы смирно проглатывать («выращивая внутри рак», как добавлял Геннадий), ему она вываливала прямым текстом. Приходилось признать, что это отношениям скорее помогало, чем мешало.

– Да, вонючий комитет по культуре, – цинично согласился он.

– У нас проблемы, – сказала она, чувствуя, как под желудком зашевелился комок.

Выслушала, как он уверяет ее, что все под контролем. Взвизгнула:

– У тебя все под контролем!

– И у тебя тоже, – спокойно ответил он.

7

«Так, – сказал себе Петр. – Дыры в следственных действиях». Не то что дыры – волонтеры свое дело знали. Просто задача у них была другая: найти ребенка. И они отбросили все, что ей не отвечало. На видеосъемке волонтеры искали девушку и маленького ребенка – к одиночкам не присматривались. Это раз. Нашли видео с малышом на балконе и больше уже не искали. Это два.

К счастью, почти все, чьи видеокамеры захватывали театр, были частными игроками: гостиницами, магазинами, конторами. Их пехота – охранники в костюмах – рапортовали не полиции, а собственной службе безопасности или вообще сами себе были головой. Взаимопонимание гарантировано.

И Петр его получил. Такой уж у них бизнес. Один в поле не воин. Сегодня ты поможешь мне, а послезавтра, может, тебя вышибут с работы – и к кому ты тогда пойдешь? Например, ко мне. В этом бизнесе держатся своих.

Свои не подвели. Улов получился жирным. От валявшихся на столе флэшек и дисков Петр заранее ощущал песок в глазах. Чертову тучу отсматривать. Сколько здесь часов записи, если сложить все?

Он посмотрел на карту квартала, по которой разметил, где стояли камеры, какой угол обзора брали.

Начнем с фаворитов. Потом – если не повезет – дойдем и до шелудивых одров. Он быстро разложил флешки и диске в порядке приоритета. И начал смотреть.

Театр и правда был похож на огромный бисквитный торт, беспрерывно подгрызаемый всякой живностью. Люди входили и выходили. Подъезжали, пятясь, машины. Глядя, как выгружают декорации, Петр на миг представил: если Ирина прыгнула в грузовик, он ее не увидит. Но тут же отогнал эту мысль. Невозможно. Работяги отреагировали бы: поворотом головы, запинкой в работе. Но на пленке они трудились с размеренной точностью муравьев – все движения по делу, совершенство рутины.

Люди сновали. Машины отъезжали.

Люди входили, выходили. Входили, выходили.

И когда уже Петр почувствовал, что от черно-серого мельтешения зенки лезут на лоб, поднял руки, чтобы помассировать пересохшие глазные яблоки, он ее увидел. Нажал зум. Убедился. Она.

Ирина вышла из служебного подъезда. Одна. Петр засек время. Костя на балконе окажется почти через час. А пока, очевидно, играл в безопасности бутафорского цеха.

«А она знает, как устроен театр, – пришло ему на ум. – Или отвести ребенка к слонам и попугаям ей подсказала балерина?» Но тогда куда собралась нянька?

На экране Ирина потопталась у кромки тротуара, помахала рукой – международный жест, обращенный к возницам. Рядом тормознула тачка. Ирина наклонилась к окну. Несколько секунд. Условились о цене и маршруте. Села в машину. Петр заметил сцепленные кольца на бампере – узнал марку: «ауди», шестерка. Добротная. Но и не зашибись. Водитель, скорее всего, и владелец авто. Не наемный шофер. Те, кто ездит с шофером, предпочитают фаэтоны попросторнее: восьмерку, например (и делают вид, будто не знают, что водитель бомбит потихоньку, пока босс в офисе). Но может, это шофер жены или подружки?

Зачем тебе бомбить, если хватило денег на шестерку «ауди»? – спросил он водителя. Нажал на кнопку. Увы: ветровое стекло бликовало, и зернышко лица не взял зум.

Или купил ты ее на вырост, опережая зарплату, для понтов, поразить коллег, намекнуть шефу, что достоин повышения. Но пока надо выплачивать неподъемный кредит. Так, что ли?

Белым прямоугольником светился номерной знак. Не забрызганный грязью по самое не хочу. Машину помыли совсем недавно: по Москве она такой чистенькой недалеко бы уехала. Петр мысленно послал зеленый луч любви водителю-аккуратисту. Нажал зум.

– Везуха мне сегодня, – вслух сказал Петр и записал номер.

Он ухмыльнулся. Набрал питерский номер отца.

– Привет. Хочешь, скажу тебе то, что мечтает услышать каждый отец.

– Что у меня будут внуки?

Но отец тут же уловил паузу – почувствовал, что допустил бестактность:

– Шутка юмора. Ну?

– Ты был прав.

– Во! Понял на старости лет? Отец всегда прав. А в чем я прав на сей раз?

– Пока, – не стал терять время Петр.

…И три: почти любую базу данных в Москве можно купить. Например, базу данных на владельцев зарегистрированных транспортных средств. В несколько ударов пальцами по клавишам Петр добрался до владельца «ауди», его года рождения, его паспортных данных, его водительских прав, его адреса, его телефона, его практически души и сердца.

Звали его Степан Андреевич Бобров, было ему двадцать восемь лет.

8

Лампы были натыканы по краю зеркала так, чтобы тебе казалось, будто ты – актриса, наводящая грим перед спектаклем. А не тетка в парикмахерской.

Были бы очки, Вера сняла бы, а так – все было видно в подробностях, которые обычно оставляли Веру равнодушной, но именно сейчас – не радовали. Пудра, забившаяся в морщинки у глаз (что они там вякали? что этот консилер не скатывается?). У губ опять начали проявляться «орешки» (надо бы подколоть ботокс).

Мелирование делали, как выразилась Соня, «на воздух». Поэтому волосы Веры торчали во все стороны слипшимися сосульками. Вспоминались фотографии птиц, подыхающих после разлива нефти. Фирменное белое кимоно, которое в салоне надевали на клиенток, смотрелось больничным халатом. Вера решила смотреть не в зеркало, а в журнал.

Журнал был старый – светская хроника в нем относилась к кинофестивалю «Кинотавр», который прошел в июне. Вера с интересом рассматривала тех, кого могла назвать сверстницами. С завистью – тех, кого сопровождали мужья схожего возраста. Таких, справедливости ради, было всего ничего. Две-три пары. Или это, можно считать, много? Вера изучила фотографии. Вера принадлежала к женам первого призыва: тем, кого не сменили в нулевые, и глядя на сверстниц испытывала чувство принадлежности к ст… – к славной, тут же поправила она себя – гвардии. Как наполеоновские солдаты, которые уже прошли Аустерлиц, и может, даже Бородино, но не дошли до Ватерлоо. Вера придвинула журнал к глазам. Можно ли понять по позам, по взглядам, по языку жестов, спят супруги вместе или нет? – задумалась она.

«Мы с Борисом на фото тоже, наверное, супер». А толку?

На другой странице была фотография режиссера Бондарчука, рядом юная прекрасная «Паулина», – прочитала Вера. Чем жена-то не хороша была? – зло удивилась она переменам в личной жизни режиссера и бросила журнал на столик.

Тем более что к ней снова подошла Соня. Стала щупать засохшие иголки волос. Соня носила звание «серебряных ножниц Москвы». Вера была не из тех, кто топает к парикмахеру-мужчине, только потому что он с яйцами: в тупой уверенности, что женщина женщине «всегда завидует», а потому хорошо не подстрижет.

Мужчины – вот те как раз предают запросто.

А женщины обычно подставляют тебе плечо.

Если, конечно, до того не подставили ногу.

– Отлично, – похвалила Соня. – Идем смываться.

Линзы пришлось снять, так как Соня поставила на столик колбу с лаком – аэрозоль линзам противопоказан. Соня накручивала ее волосы на круглую щетку, обдувала горячей струей из фена, выпускала душистые облачка лака.

Когда Вера надела линзы и снова посмотрела в зеркало, увиденное ей понравилось. Нет, Вера не питала глупых надежд: если твоему мужу надоело с тобой спать, никакая прическа уже не спасет. Это факт.

Она сама не могла сказать, зачем подстригла и перекрасила волосы.

Но стало – лучше. Легче. Как будто вместе с мокрыми ошметками Соня смела метелкой на совок мелкие гадости. Клацнуло крышкой ведро, проглотив мелкие обиды.

Теперь Вера видела цель. Теперь она готова была сражаться.

9

Они сидели за столом втроем: Вера, Борис и Виктор. Настроение у Веры было прекрасным. Она поглядывала поверх бокалов, поверх вазы с цветами на мужа, на сына. Она знала, что глаза ее сияют – она вся сияет.

Раз в неделю семья собирается ужинать за столом. Несмотря ни на какие встречи, заседания, комитеты, поездки. «И даже баб». Борис ей это пообещал. И обещание до сих пор держит. Даже сейчас. Вера вдруг поняла: это – хороший знак. Именно сейчас.

Даже Виктор – в Москве: приятный сюрприз!

Четвертая тарелка стояла нетронутой. Задирала зубцы вилка. Блестел благородным серебром нож.

– Тебе классно, мама, – сказал Виктор. – Отпад.

Вера улыбнулась:

– Ты рыцарь.

Борис вскинул взгляд. Вера видела, как он панически заметался по ней: что изменилось? Что – новое? Платье? Серьги? Шарф? Алмазная стрелка, которой он заколот? Пара секунд на поиск выхода, и…

– Цвет тебе идет, – абстрактно заметил муж. Подходит по любому поводу.

– Спасибо, – просияла Вера. Подумала: «Находчивый, говнюк». Укололо, но только чуть-чуть. Когда Виктор рядом, она чувствовала себя неуязвимой.

Вошла Аня.

– Простите. Опоздала.

– Ты опоздала больше, чем думаешь. Мы уже все доели, – пошутил Борис. Аня хмуро глянула на отца. Не ответила. Отец осекся, сделал вид, что не заметил. Аня обошла стол. Шаг – синкопа – шаг – синкопа, – прислушалась Вера, на миг это привычно омрачило настроение. Нет, уверила она себя, слышно – только если знать. В специальных туфлях – не слышно, что Аня хромает. Не видно, что одна нога короче другой.

Проходя позади стула матери, Аня мимоходом тронула ее за шелковое плечо. Верино сердце заикнулось от нежности. Успела поймать, погладить ускользающую руку дочери. Аня села.

Теперь Вера чувствовала себя не просто сильной. Могучей, как самка горной гориллы – мощная черная скала. «Дети – за меня. Были, есть, будут. Всегда за меня».

Аня развернула салфетку. Тут же в дверях нарисовалась Турсун, и все четверо с удовольствием забыли обо всем – потянули носом пряный невидимый рукав. Турсун у них готовила, еще когда жили в Питере, вместе с ними переехала, вместе с ними жила и уже, можно сказать… – можно, можно, мужественно признала Вера – с ними начала стареть.

– Гус, – сказала Турсун со своим казахским акцентом. Поставила блюдо с гусем на стол.

10

Списки участников на завтрашние репетиции «Сапфиров» вывесили с вечера. Чтобы все, кому повезло, успели порадоваться. А кому нет – сделать вид, что летом лучше сидеть в Москве и долбать конвейером «Сильфиду» и «Жизель».

Майя внимательно изучила распечатанные на принтере бумажки. Что главная партия досталась Беловой, понятно, не сюрприз. Но ведь Майе и не нужна главная партия!

Даже сольная – не нужна, вот еще надрываться. Первая линия корды – самое то. Можно даже не в центре: центральные тоже надрываются. С краю достаточно. Первая линия корды, пусть с краю, но первая! – и хорошее отношение.

Вот ведь что обиднее всего. Отношение.

Народ бурлил возле списков. Подходил, расходился – с раной в душе или с ликующим чувством «выбрал!»

Эванса не называли гением. Это подразумевалось.

Но дело в другом.

Эванс не знал о труппе главного. Кто с кем разосрался, кто с кем спит, кто строптивый, а кто ведет себя умно. У кого кто папа, муж, любовник. У кого какая карьера. Кто есть кто согласно тарифной сетке. И даже не точно представлял, кому сколько лет. На кого можно плюнуть, а от кого – прилетит в ответ.

Эванс был непредвзят, как марсианин, который брякнулся на землю только вчера.

Это превращало списки из административной бумажки в божественную скрижаль.

Вот чего стоишь ты сам, ты сама.

И все это понимали.

Вот ведь что обиднее всего. Потому что она – не хуже других!

Это проверка, вдруг догадалась Майя. Конечно. Он просто проверяет. Хочешь – докажи. Хореографы не любят плакс. От танцовщиц они ждут того же, чего ждут от товарищей по группе альпинисты, лезущие на Эверест. Настойчивой силы, выносливости, смелости. «Характер я ему покажу», – ожила Майя; она простодушно считала сильным характером свою привычку всегда получать желаемое: туфли Manolo, платье Luis Vuitton или сумочку Chanel (что было естественно для девушки, летающей с мамой на шопинг в Париж на личном самолете).

Где репетируют «Сапфиры», Майя нашла по звуку. За дверью клацало и брякало, как будто там работал конвейер по выпуску эмалированных кастрюль: что-то едет, скрежещет, падает, звенит.

Прошмыгнув через дверь в клацающее-брякающее облако под удивленным взглядом Веры Марковны (та знала, что Майи в списке нет, но вякнуть не рискнула), Майя тихо прошла, села под палкой. Рояль был закрыт. Плеер стоял у ног концертмейстера. Та лишь нажимала кнопку. Судя по тому, что Эванс ее не поправлял, концертмейстер, привыкшая к мелодичной и понятной музыке классических балетов, неплохо ориентировалась и в этой какофонии. Только на лице у нее было написано нервное внимание – не потеряться бы в стуке и грохоте. Она, не отрываясь, следила за танцовщиками в центре зала. Все смотрели на них. Кордебалет сидел под палкой в позе бандерлогов. Майя облокотилась на палку локтями.

Эванс показывал дуэт на Беловой. Ее партнер Славик стоял поодаль совершенно неподвижный, только крупные капли пота медленно стекали ему в вырез купальника: он только что прошел выученный кусок.

Белова, затянутая в черный купальник и черное трико, слегка напоминала садовый шланг: длинный, тонкий и ровный по всей длине. Эванс в мешковатой футболке и отвисших на заднице и коленях штанах двигался с неожиданной быстротой, точностью, грацией. Перехватывал Белову за запястья, и тут же от нее ускользал, толкал ее ладонью в поясницу, так, что от Беловой летели брызги пота и сама она выбрасывалась вверх. Ловил на лету – и она обвивалась вокруг него руками и ногами, как удав, который ломает жертве ребра.

Тишина приятно обложила уши, когда грохот и лязг смолкли. Дуэт закончился. Белова дышала, загнанная: куполом надувался и проваливался живот. Под мышками, на спине, на груди, под коленями – темные пятна с каемкой соли. Эванс с довольным видом похлопал Belova по мокрой спине. Тут же испуганно отдернул руку: волна MeToo прокатилась совсем недавно, вырвав, уволокла из профессии нескольких хореографов. Как тут понять, где это еще нормальная, грубоватая похвала скрипача своему инструменту, а где – уже секс? Как теперь вообще их хвалить? Но Belova, отдуваясь, кивнула ему: мол, все нормально. Потрепала по плечу в ответ: спасибо. Стала на ходу вытирать лицо, шею, грудь полотенцем.

– Кордебалет! Шевелимся! Не сидим! – заверещала Вера Марковна.

Кордебалет полез в центр зала. Все припоминали, кому куда встать. Вера Марковна сновала между ними, как пастушья собака, толчками и тычками помогая их неуклюжей памяти – ее-то память была изумительной: с одного показа Эванса Вера Марковна запомнила весь рисунок на шестнадцать человек. Даром что «танцы – говно, это что – красиво, что ли?» (таков был ее мысленный приговор).

Майя обошла впереди Люды, встала в первую линию, но не наглея – с краю. Вера Марковна открыла рот – и закрыла. Пронеслась мимо. «Ой», сунулась, ткнулась Яна: а место-то занято. Майя смотрела мимо нее. Можно подумать, помнит там Эванс какую-то Яну, он сам уже забыл, куда кого распределил. В кордебалете-то.

Ошеломленная Яна не знала, то ли сесть ей обратно под палку, то ли выйти из зала, то ли сделать харакири. Отползла под палку.

– Готовы, – сказала Эвансу Вера Марковна. Они уже понимали друг друга без переводчика. Хореограф встал в позу – ее тут же повторили шестнадцать отражений в зале. Еще семнадцать – в зеркале. Концертмейстер нажала кнопку. Ба-бац!.. Но Эванс вдруг оборвал танец, заговорил, клацнула кнопка плеера, грохот тут же смолк. Буквально Вера Марковна, не знавшая английского, уловила только одно слово: moment. Но смысл прекрасно поняла: что за хрень! Обернулась, прочесывая свирепым взглядом свое стадо: кто уже налажал?

Эванс подошел к Майе.

Она еще понадеялась, что он сейчас переставит ее с края в самый центр.

– Я вас помню, – сказал он. Кордебалет затаил дыхание. Краем глаза Майя видела лишь лисью мордочку Люды, но понимала, что у всех сейчас блестят от злорадства глаза. – Я вас сюда не ставил.

– Но я могу… Если не сюда, то… – по-английски Майя говорила свободно. Если он ее выпрет сегодня, то это уже насовсем.

– Я могу и любое другое место, – канючила она. И этим взбесила Эванса окончательно:

– It’s amazing.

Никто никогда не говорит amazing в смысле amazing. Майя обмерла. Говорил Эванс особенно спокойно и мягко.

– Я ценю ваше рвение. Я расцениваю ваши действия как комплимент моему балету. Но пожалуйста, сделайте мне одолжение и примите во внимание мои скромные пожелания, хорошо?

«Гондон», подумала Майя. Она бы ушла, но позади порхнул смешок. Теперь сдаваться было нельзя.

– Я хорошо это станцую, – уперлась она. И даже произнесла жалкое: – Дайте мне шанс.

Эванс рассвирепел настолько, что из его памяти осыпались все страшные кары MeToo, цапнул ее за руку, вывел из линии, поставил в сторонку.

– Удачи. Спасибо.

Потом махнул рукой Яне – показал место: сюда. Та рванулась, как собачонка, которую простили – приоткрыли дверцу уже газующей машины. «Обоссытся сейчас», – подумала ей вслед Майя. Эванс тут же забыл о Майином существовании. Да даже и Яна уже забыла.

Но Майя – не забыла.

11

Степана Боброва Петр нашел в фейсбуке быстро.

Лента новостей разматывалась в идеальную жизнь московского менеджера, чья зарплата позволяет отдых на Мальдивах и на Сардинии. Почти идеальную: прекрасных спутниц ни на одном снимке не было.

Петр изучил лицо – правильное, но неинтересное. Какое-то недособранное: все черты мучительно хотелось немного подкрутить, навести на резкость. Видимо, и сам Бобров это понимал: он явно злоупотреблял загаром – как будто в тщетной надежде, что солнце или ультрафиолетовый аппарат допекут то, что бросила полусырым природа.

Петр сразу его узнал в фойе бизнес-центра… И фигура такая же – плохо составленная, квелая. Пальто, ботинки, костюм, выглядели на Боброве крадеными. Сидели неуловимо плохо. Никак не могли собрать силуэт. «А вещи дорогие», – подумал Петр.

Окликнул:

– Бобров! Степан!

Называть «господином» язык бы не повернулся.

Тело Боброва сразу напряглось. И огонек в глазах… На «парочку вопросов» от мужиков при исполнении Боброву уже отвечать случалось и вопросы были не о погоде, понял Петр. Надо бы пробить баклана по полицейской базе, отметил себе. На всякий случай.

Но говорил Бобров любезно:

– Присядем? – предложил. Откинул полы пиджака, как концертирующий пианист, присаживающийся к инструменту. «Не хочет, чтобы задница была мятая. Работа сидячая, офисная», – вычислил Петр. Степан Бобров производил впечатление соли земли – образцовый «средний класс». Офисная должность в крепкой компании, неплохой костюм, новая «ауди» – приличная, но соответствует зарплате, кредитная история безупречна. Бобров не стал отбиваться от расспросов, демонстрировал желание помочь. Но чем приличнее выглядел, тем меньше нравился Петру.

– Нет, не видел, извините, – ответил Бобров. Петр, не споря, сбросил фотку Ирины с экрана. Опыт подсказывал, что допрашивать таких бакланов надо с точного удара в лицо.

– Странно. Вслепую машину водите, значит? – поинтересовался Петр.

– Не понял.

– Села к вам в машину у театра.

Показал зернистую, но внятную распечатку с камеры. Отметил время в углу.

– Ну и что?

– Я просто удивился. Девушка села к вам, а вы ее и не увидели.

Бобров сцепил руки на животе – говорил размеренно, был уверен в себе:

– Я часто людей подбрасываю. Совершенно мне незнакомых. Почему не помочь? Если у вас так записано, значит, я ее тоже подвозил. Не могу же я их всех запоминать.

– Бомбите, значит? – притворно удивился Петр. – Что так? Зарплаты не хватает?

– Я что – должен отвечать? По-моему, вы попросили вам помочь, – пошел в атаку Бобров. – А не выслушать ваш хамский бред… Я иногда помогаю незнакомым людям, да. Не ради денег. Если мне по пути, подвожу.

– Понятно. Дон-Кихот.

– Если вам не понять, ваши проблемы.

Но вставать с дивана не спешил. «Есть», – понял Петр. Будь Бобров тем, кого из себя изображает (то есть менеджером средней финансовой упитанности и с дон-кихотскими порывами), давно бы отодрал задницу с дивана и потрусил к выходу с видом оскорбленной невинности. Но он не отдирал. Нет. Он хотел узнать, что Петру известно, с какой стороны подкоп.

«Да ты, гляжу, тот еще жук», – изучал его Петр. Теперь он уже не сомневался, что Степан Бобров в полицейской базе отыщется.

– Да, вы правы, – внезапно разжал хватку он. – Всех, конечно же, не запомнишь. Извините. Спасибо.

Уловил на лице Боброва удивление: и это все? И хотя интересно было бы поглядеть, схватится ли Бобров за телефон или хотя бы с какой рожей смотрит ему вслед, Петр не обернулся. Толкнул стеклянную дверь и вышел.

12

Майя в коридоре дожидалась конца злополучной репетиции. Сидела на полу, чувствовала, как в задницу отдает вибрацией музыка «Сапфиров», и подшивала туфли – что может быть естественнее? Никто и не подумает, что она сидит и ждет.

Еще не все потеряно, если она перехватит Эванса на выходе. Когда выйдет и отвалит все стадо. Хореографы всегда выходят последними. Она даже готова хлопнуться на колени – а что? – пусть видит: русская артистка, русский темперамент. Может, проникнется.

Буханье и лязг за дверью смолкли, вибрация под задницей угасла. Игла ходила туда-сюда, обметывая пятачок туфли суровой ниткой. В коридоре нарисовался директор балета. При виде Майи он запнулся.

«В засаде поджидает», – пронеслось тенью по его лицу.

– Здрасьте, – отрезала пути к отступлению Майя. Напасть на Акима? – тоже можно, решила она: не повредит.

Но Аким прожил в театре дольше нее – опыта у него было больше.

– А, дорогая, привет! Как твои дела? Туфли шьешь? Молодец. Туфли хорошие, пятак подшил – и вперед на сцену, в мое время таких не было, – он затарахтел так, что она не смогла вставить ни слова. Быстро перешагнул ее вытянутые ноги, и проскользнул в зал, едва приоткрыв дверь, будто был плоским, как лист.

Майя едва успела подняться – дверь чуть не заехала ей в лоб. Распахнулась снова – и так осталась стоять. На выход потянулись первые рекруты – мокрые и румяные, как будто их стегали банным веником.

– Как репетиция? – слышала Майя голос Акима.

Стадо на ходу бубнило:

– Хорошо.

Корда прошла. Но Аким все не выходил. «Жопу лижет», – поняла Майя. Она заглянула. Эванс целовал Вере Марковне руки. Верке! Марковне! Руки! Он их не выпускал. А грымза глядела на него и скалилась, как идиотка – будто не она вчера еще верещала по всем гримеркам, что если бы ей предложили танцевать такой ужас, она бы ни за что, ни за что…

Белова, ссутулившись, собирала манатки, переступала натруженными босыми ступнями, широкими и красными, будто перепончатыми. Аким осторожно, как лед палкой, пробовал на госте свой английский, выученный по аудио в московских пробках.

Эванс выпустил лапы Веры Марковны, приобнял Белову, тут же распрямившуюся. Тут же вылупившуюся на Акима, потому что Эванс уже орал, тиская ее, целуя:

– She is such amazing bitch!

Аким пошел пятнами – видно было, как у него под кадыком застряли все его приготовленные How do you do? и How do you like Moscow? Белова мяла в руках только что снятые туфли: разбитые на репетиции, они были похожи на грязно-розовых дохлых крыс.

Да, мрачно подумала Майя, иногда amazing это просто amazing. Для кого-то. Она быстро пересчитала план и тихо прикрыла дверь.

13

– Не хотите ли вместе пообедать? – все-таки применил свой английский Аким.

– Благодарю, у меня свое. Сейчас я вам покажу, – репетиция прошла хорошо, Эвансу хотелось разговаривать, разговаривать, разговаривать. – И даже угощу!

Он наклонился к своей сумке. Выкладывал из нее какие-то пластиковые коробочки. Открывал их, бормоча. Над его согнутой спиной все переглянулись: ну попали – а что делать – так надо. В пластиковых коробочках была какая-то полупрозрачная слизь. Все дружно и с легким отвращением подумали одно и то же.

– Это белковая смесь, – пояснил Эванс.

От этого их подозрения только окрепли. А тот все нахваливал:

– Полный набор витаминов и необходимых телу макроэлементов. Пожалуйста. Угощайтесь.

Даша взяла коробочку. Как подняла бы ногу, если бы Эванс сказал «подними ногу».

– Ой, у меня ж репетиция с девочками! – фальшиво спохватилась Вера Марковна. Сочно расцеловала Эванса, унеслась.

– Я понимаю возможный скептицизм, – все понял хореограф. – Но в любом возрасте не поздно начать вести здоровый образ жизни. Исключить кофе, табак, алкоголь. Следить за своим сахаром, сдавать анализы. Правильно питаться… Думаете, это смехотворно?

– Вы хотите жить долго? – поинтересовался Аким. Он не думал ничего, просто надеялся увести внимание Эванса в любые философские или мистические дебри, только бы от проклятых коробочек. Содрогнулся: Белова уже ела ложкой эту слизь.

Расчет удался, Эванс отставил коробочку, вынул телефон. Стал показывать фотографии. На всех них в разных комбинациях были одни и те же люди. Мужчина и девочка, мужчина и мальчик, мальчик и девочка, мужчина с лабрадором, лабрадор, оба ребенка и мужчина на лужайке, полная идиллия на лужайке.

– Мой муж, – пояснил Эванс. – Наши дети. Наша собака.

– А, – сказал Аким. Выражение его лица стало непередаваемым. Несмотря на бурные эротические приключения в прошлой жизни танцовщика, в вопросе однополых отношений Аким был консервативен, как викторианец.

– Хорошие, – кивнула Белова, невозмутимо наворачивая слизь.

– Я хочу жить долго – с ними, – ответил Эванс.

14

Белова села подшивать свежую пару туфель взамен разбитых, и тогда-то Майя к ней подкатила. Съехала спиной по стене, села рядом на пол.

– Даша, – начала с места в карьер она. – Я больше не знаю, кого спросить… Я, кстати, Майя.

Она старалась говорить, как пятнадцатилетняя школьница на первой дискотеке: всех повели танцевать, а она вот подпирает стену. Белова слушала, не перебивая. Майя пела:

– Он вас так любит. Эванс. Он вас послушает. Он же меня даже не посмотрел!

Глаза ее налились влагой. Белова молчала, даже не мигая. «Вот тупая», – подумала Майя. Выкатила слезу. Утерла тыльной стороной руки другую.

– Это так несправедливо…

Наконец Белову пробило.

– Ты зря так переживаешь, – сказала она.

– Да? – глаза Майи почти высохли. «Тушь бы не размазалась», – деловито подумала она, проведя пальцем под глазами.

– Да. Конечно, – заверила Белова.

– Вы так думаете? – в сердце Майи забилась надежда: «Офигеть! так просто»… Пусть, пусть замолвит словечко. Если за Майю попросит она, Эванс, скрипнет, скривит рожу, но не откажет. Не ей. Не сейчас, когда она для него amazing bitch. Майя, как все танцовщики, знала, что такое связь между хореографом и главной исполнительницей его заново рождающегося балета. Это не секс, это сильнее секса, сильнее любви, сильнее всего.

Белова кивнула уверенно:

– Да. Абсолютно.

Теперь Майя ей даже посочувствовала: «Она точно ку-ку». Ощутила собственное превосходство. Пусть Белова и прима, но ду-у-у-ура. Лохушка. Такую развести можно на что угодно – как нечего делать. А потом через нее… Открывались большие возможности. Майя изобразила овечий взгляд:

– Точно?

– Да-да, – подтвердила Белова. – Точно! – И пояснила: – У тебя же шага нет…

У Майи вытянулось лицо, но Белова и не заметила.

– И плие сухое. Колени вылетят сразу, зачем тебе это? – деловито рассуждала она. – И стопы в пятой не смыкаются. Ты зря на него обиделась. Не переживай. Все честно. Он прав. Не потянешь.

…Вытянулось – и окаменело. «Офигеть, – подумала Майя. – Ну и сука».

Лицо Беловой было спокойным, светлый взгляд не выражал ничего, кроме уверенности человека, разъяснившего трудный вопрос.

– Большое спасибо, – процедила Майя, отвалилась, разогнула ноги, встала. – Что вы мне все так подробно объяснили.

– Конечно, – кивнула Белова, все так же не мигая. – Пожалуйста.

И снова занялась туфлями.

Закончив шить, Даша обрезала нитку, смотала тесемки. Уложила туфли. Проверила еще раз, не потеряла ли чужой телефон, слепой и немой (не потеряла). Пошла в буфет. После репетиции хотелось есть. От белковой смеси Эванса толку оказалось мало.

Набрала тарелочек, мисочек, надела на бутылку с водой стакан, и лавируя подносом, принялась высматривать свободный столик. В этот час буфет был полон. Даша торчала, как каланча. Соображала, к кому можно подсесть, а к кому – не стоит. Все выглядели одинаково чужими. Она старалась найти хотя бы менее незнакомые лица.

Где-то под ее подносом говорили:

– Ну так и брось его! Чего ты?

– Подожду. Пусть мне сначала пальто зимнее купит. А потом брошу.

Даша посмотрела – девочки сразу умолкли. Потом одна все же спросила:

– Хочешь, садись к нам? – и тут же потянула за спинку стул, приглашая.

– Спасибо.

Даша поставила поднос, села. Ковыряя в салате, исподтишка разглядывала соседок по столу. Купальники дешевые – марки Гришко. Кофты в колтунах. Кордебалет. От зарплаты до зарплаты. Даша и сама знавала, как это: первый свой сезон в Питере она уже танцевала ведущие партии, но по ведомости числилась в кордебалете – всех выпускников зачисляли сперва в кордебалет, разбирались потом. Жила в общежитии. К концу месяца ешь только гречневую кашу. На другое денег нет.

Девицы собрали пустые тарелки.

– Увидимся на сценической, – кивнули ей.

– Увидимся.

Схватили свои подносы. Выпростали из-под стола ноги, показав дешевое трико и туфли, полученные от театра, из своих мастерских. В моде Даша разбиралась лишь настолько, чтобы отличить пиджак от юбки, а сапоги от сандалий. Зато про балетные туфли и одежду понимала все. Туфли у девочек были с громоздкими носами, пахнущие картоном и клейстером, еще по старым лекалам. Дашины туфли шились на заказ в Лондоне: в мастерской хранились деревянные колодки, выточенные по форме ее стопы.

А как была одета Майя? В свитер. В кроссовки. Это не помогало.

«А вдруг и эта Майя – как они?» Даша ковыряла вилкой свекольный салат. Ужасно: терпеть рядом кого-то, только потому что тебе нужно пальто. «Ну да, ни шага, ни плие. Но может, просто лишние деньги за «Сапфиры» – очень сейчас нужны? Майе этой…» Салат пускал бордовый сок, но тоже не давал ответа.

15

Боброва не подстрелили в девяностые, не посадили по уголовной статье в «нулевые», а в десятые – по экономической. Хотя причин получить пулю или сесть, хоть по уголовной статье, хоть по экономической, у Бобра было предостаточно. Столько, что знать их все не мог ни один человек, кроме самого Бобра. Столько, что никакой удачи, никаких мозгов не хватило бы, чтобы выскочить. Но Бобр был жив и на свободе.

Борис предпочитал не знать почему. Но понимал, что не может просто повесить трубку.

Бобр тоже молчал.

Дешевая уловка. Кто первый сдрейфит – скажет «Алло?» Дешевая, но эффективная. Борис молчал и чувствовал, как у него намокает под мышками несмотря на сильный дезодорант.

Дюша Бобр заржал.

– Умеешь играть в «молчанку». А я вот зачем звоню. Поговорить надо.

И нахамить Борис тоже не мог. При всем желании. На том уровне, на котором вел дела Дюша, хамили не от крутизны, а от страха. Показывать страх было нельзя. И Борис любезно сказал:

– Да, конечно. О чем?

Бобр обрадовался:

– Ну вот! А то я боялся, что ты и дальше будешь в молчанку играть. Зачем, главное? Хорошему человеку скрывать нечего. Так ведь и есть!

От этих жизнерадостных намеков Борису стало совсем тошно. Он спокойно (получилось – спокойно?) повторил за Дюшей:

– Так и есть.

– О Вострове. Знаешь такого?

Говорил Дюша так, как будто речь шла о хорошем автомеханике или шофере, которого порекомендовал Борис.

– Конечно.

– Откуда?

«Проверяет, буду ему лепить или нет», – понял Борис. Надо было говорить правду. Но только ту, что можно.

– Он был председателем Попечительского совета балета.

– …Да-да, пока не обосрался, – с веселой непосредственностью перебил Дюша.

Странно, – поймал себя на мысли Борис, – Бобр, конечно, опасный тип, но ничего нельзя сказать: обаятельный. С таким душевным простым мужиком, наверное, классно ходить вместе на рыбалку. Если только не думать, что он в любой момент может выкинуть тебя из лодки и приложить по башке веслом. Борис не выдержал, ухмыльнулся:

– Вот-вот. Сам все знаешь, что я тебе буду говорить.

– Да тут до фига есть что рассказать, – заверил Дюша.

– Да о чем?

– Как о чем? О балете.

– Да я и не вник еще толком. В балет.

– Не включай дурака, – не совсем добродушно посоветовал Дюша. – Своди меня лучше в театр. Покажи, что, как. В два в театре, на проходной. Приобщусь к прекрасному.

– Сегодня? – Борис посмотрел себе на запястье.

Но Бобров уже повесил трубку.

16

«На какой, блядь, проходной?» Борис обошел театр. Дверей было несколько, за каждой маячил пост с охранниками. И что он им скажет?

Свист деликатно полетел ему в спину. Борис обернулся. Бобр махал рукой. Верблюжье пальто, несомненно задуманное элегантным, превращало его фигуру в двустворчатый шкаф.

– Чего ты как не родной? Пошли.

Дюша пропустил Бориса в дверь. Кивнул охранникам, подавая картонный пропуск.

– Вы к кому? – полюбопытствовал охранник.

– Тянемся с товарищем к культуре, – юмористически-серьезно ответил Дюша. Но что-то в его взгляде, в улыбке, в острых ушах было такое, что охранник проглотил язык, вернул пропуск.

– Куда идти – знаете? – пробормотал на автомате.

– Все под контролем, командир.

Они прошли по коридору. Мимо гардероба.

– Снять польты, что ли? Жарко тут, – вслух поразмыслил Дюша. Вздохнул: – Сопрут ведь… работники культуры.

«Да он тут свой», – отметил Борис. Бобр шел уверенно: знал куда.

Поднялся по маленьким ступенькам, толкнул дверь, словно ведшую в каморку папы Карло из детской сказки про Буратино. И Борис понял, что оказался в зрительской части театра. Лампы не горели. Все двери в зрительный зал, в ложи казались задраенными намертво – снаружи ручек у них не было. Ковровые дорожки были накрыты холстиной. В полумраке светились только зеленые указатели выхода. Как сквозь толщу воды доносились звуки музыки: одновременно гулкие и приглушенные.

– Творят, – шепотом сообщил Дюша, показывая пальцем на дверь одной из лож. Потом приложил этот палец к губам. Вынул красный швейцарский нож. Вытянул из него нечто вроде гаечного ключа.

– Замок от честных людей, – саркастически покачал головой. Бесшумно отворил дверь в темноту предбанника – обоих обдало музыкой. Пригласил за собой:

– Посидим душевно. Без чужих глаз, ушей. Интим не предлагать, – предупредил.

И Борис вошел в ложу.

Он узнал угол, под которым она вдавалась в зал. Это была его собственная ложа.

– Садись, не торчи, – ласково похлопал кресло по спинке Дюша. Борис подвинул стул поближе к бархатному барьеру.

– Да не светись!

Борис отпрянул.

– Не отвлекай. Люди работают.

Теперь Борис видел только часть зала, только край сцены.

Странно было опять увидеть театр, в котором он был совсем недавно. Тот и не совсем тот. Тогда темнота была праздничной, таинственной, обещающей. Теперь Борису казалось, что его в темноте забыли. Вместо люстры вверху нависал кокон. Дюша, придерживая пальцем край пышной шторы, с интересом поглядывал на сцену, как будто был в ложе один.

Борис был совсем не против, чтобы о нем забыли.

Но Дюша не забыл. Не отпуская штору, покачал головой:

– Ужас.

Он ждал вопроса. Борис помолчал, мог бы молчать и дальше, но решил не бесить зря:

– Танцы не нравятся?

– Я в них не разбираюсь, – сказал Дюша, и Борис еще раз подивился, как в его манере сочетаются опасная хитрость и душевная непосредственность. – Я на баб гляжу.

«Что же ему от меня надо?» – все гадал Борис. Но приник к щели, сделал вид, что тоже смотрит. На сцене было многолюдно. Все в тренировочных купальниках, в кофтах. Никаких пачек. Борис узнал Белову. Да и то – только потому, что уже видел ее в этой одежде. Он слышал Дюшино дыхание. Чувствовал, что тот смотрит не на сцену, а на его лицо. Не поворачивался. Делал вид, что интересуется сценой.

Белова, плавно водя руками, подскакивала, подпрыгивала, вскидывая длинные тонкие ноги. Потом побежала, привстав на цыпочки, в угол. Другая артистка протягивала ей лютню.

«Что ему надо?»

– Это же ужас, – опять заговорил Дюша, словно проверив и подтвердив свои впечатления. – Ну какой с ними может быть секс? Куда? – искренне недоумевал он.

На сцене Белова протянула длинные руки к лютне, взяла. Отбежала, сделала несколько па. Остановилась. Опустила руки, сбросила улыбку, сбросила вычурную позу. Музыка покатила дальше, Белова осталась стоять, держа инструмент за горло, дирижер сделал знак – и музыка завалилась набок, как поезд, который сошел с рельс.

– Ты ей вставишь – у нее сразу грыжа будет, – обеспокоенно-сочувственно размышлял вслух Дюша.

Борис видел, что у Беловой что-то ехидно спросили. Она что-то ответила: растерянно. Слова проглотило пространство зала.

– Ты так не думаешь? – опять тюкнул Бориса голос.

– Не интересуюсь.

– Как так? – почти искренне удивился Дюша.

– Мне шестьдесят лет, – устало ответил Борис. – И у меня семья.

– А какая связь? – не понял Дюша и опять воззрился на танцовщиц.

– Им, наверное, все время есть хочется, – сочувственно заметил он. – Смотри, какой вид голодный.

Спор на сцене разгорался. Белова показывала на лютню. Ей отвечали недоуменными гримасами. Порхнул смешок. На сцену вышел седеющий красавец, как с рекламы дорогого итальянского бренда – возможно, того самого костюма, который так хорошо сидел на нем самом.

Борис вспомнил: директор балета.

Красавец выслушал, глядя поверх голов: одну сторону, другую. Белова показала лютню и ему. Красавец взял инструмент. Склонил орлиный профиль. Повертел лютню в руках. Труппа переминалась с ноги на ногу. Из оркестра тянули шеи. Дирижер громко – тоном усталого гения, которого заставили работать с цирковыми мышами, – спросил из ямы: «Что там у вас такое?»

Борис заставил себя оторвать взгляд от сцены – посмотреть в карие Дюшины глазки:

– Чего тебе надо?

Почему он думал, что они у него карие? Глазки Боброва были похожи на две расплющенные свинцовые пульки.

– Это что за балет у них такой, знаешь? – спросил Дюша.

Борис опять посмотрел на сцену. Белова всплеснула руками. За спиной у нее кто-то закатил глаза, кто-то покрутил пальцем у виска.

– Нет.

– Ну вот, а я так на тебя рассчитывал. Думал, ты меня просветишь, – Дюша отпустил штору. И чем дело там на сцене кончилось, Борис не увидел. Дюша встал: – Жаль, – в полумраке, подхватив свет со сцены, блеснула улыбка. – Ладно. Труба зовет.

Борис постарался погасить на поверхности лица злость. Хорошо хоть в ложе темно. Что это вообще такое было?

– Это что, все?

– Подбросить тебя? – любезно предложил Дюша.

Что-то в его голосе подсказало Борису, что никакой такой особой темы для разговора в авто Дюша не приберег. Что бы это ни было, Бобр закончил. Но перспектива сидеть с ним в его бронированном катафалке задница к заднице не стала от этого приятнее.

– Ну что? Продолжать можем? Не можем? – капризно-властно, не скрывая лежащего на дне презрения, поинтересовался из ямы дирижер.

– Нет, спасибо, – кивнул подбородком на сцену Борис. – Я здесь… еще погляжу.

– Это правильно, – похвалил Бобр: – В области балета мы впереди планеты всей.

В его голосе что-то исчезло, что-то появилось. Что – Борис сам себе сказать не мог. Но точно знал: он только что прошел какую-то проверку – и Дюшина внутренняя магнитная стрелка сместилась на одно деление.

Музыка снова ожила. Фигурки задвигались.

– Ну, – показал Бобр квадратную ладонь, – чао.

…Скорее к югу, чем к северу. Голос еще не потеплел, но в нем уже можно было различить старание Дюши быть дружелюбным. Не кривляться, как обычно, а быть. Это как раз хуже всего.

Только Бобра ему сейчас и не хватало.

Борис посидел в полумраке, чувствуя душный жар пальто. Побарабанил пальцами по бархатному барьеру. Потом по спинке кресла. Выровнял кресло. А потом жахнул по нему так, что все лица со сцены обратились в сторону зала. Борису стало жутковато. Но совсем иначе, чем с Бобром. В их взглядах было что-то совиное – слепое: они смотрели, но не знали, куда смотреть. Эхо пустого зала исказило звук.

Сжимая саднящую ладонь, Борис вышел из ложи.

В коридор почти не проникал дневной свет. В свете дежурных ламп все казалось подернутым серой тишиной. Полотнище на полу, казалось, принадлежало размотанной древнеегипетской мумии. Борис озирался, попытался вспомнить – пришли они сюда справа? Или пришли слева?

Пошел наугад. Сообразил, что даже если найдет маленькую дверку, которая вела за кулисы, то делать ему там все равно нечего. Закулисная часть еще в прошлый его визит произвела на него тяжкое впечатление: как будто театр построил Эшер, и никакая реконструкция с этим не справилась.

– Мой труп найдут только при следующей реконструкции, – пробормотал Борис: слова девочки, которая в прошлый раз показала ему, как пройти. Или он завоняет раньше? Или не завоняет, а высохнет и превратится в опрятную мумию? При этой мысли стало противно ступать по холсту – Борис перешел на паркет. Услышал собственные шаги. И тут же будто прямо из стены высунулась голова.

– Даша, – по-настоящему обрадовался живому человеку Борис. – Здравствуйте.

– Здравствуйте…

По неоконченному разгону Борис понял, что она не помнит, как его зовут.

Это слегка задело. «Да мне все равно», – быстро ответил себе он. Внутренний голос тут же подкинул новый вопрос: задело – потому что за такое бабло могла бы и запомнить? Или потому что ей – за двадцать, а ему – даже и нельзя уже сказать, что за пятьдесят?

– А я вас видел, – любезно заговорил он. – Только что.

– Вы видели? – тотчас поднялась со ступенек она. И тотчас стала на полголовы выше него.

После мути с Дюшей Борис ощутил уют, как от роли, в которой он знал все – мизансцену, текст, свое амплуа, амплуа партнерши. Что делать, как говорить, кто он, кто она. Он из Питера, она тоже. Вокруг Москва. Два питерских человека в Москве всегда найдут тон и тему. Тем более, что он ей это еще тогда пообещал.

«Кокетства в ней и тени нет, его не терпит высший свет» – написал о питерских манерах Татьяны Пушкин. Борис не читал «Евгения Онегина», да и юность, молодость его прошли отнюдь не в высшем свете, а то, что теперь в Москве называлось таковым, заставило бы Пушкина написать сатиру, а не роман в стихах, но интуитивно Борис истину усвоил. Знал, что и Белова не станет придуриваться или ломаться.

– Вас ведь там что-то расстроило, – без обиняков заметил он. И сам не уследил, как переступил на ступеньку повыше. Теперь они с Беловой были одного роста.

– Вы же видели? – встрепенулась она. – Лютня – не та!

Глаза ее так жадно ждали ответа, что Борис ее пожалел – даром, что дело выеденного яйца не стоило.

– Я заметил, что там что-то с лютней было что-то странное, – обтекаемо заметил он.

– Вы тоже? Да она вся – не та! Я точно говорю! В Лондоне была другая. Зачем они мне говорят, что та же самая? Я точно знаю! Меня на вращениях сразу сносить начало.

Она принялась что-то объяснять про вес лютни, про какую-то диагональ, про ось. Осеклась:

– Вы тоже думаете, что я перепутала? – то ли расстроилась, то ли распетушилась она.

Борис сочувственно улыбнулся:

– Нет-нет, что вы!

Потрепал ее по костлявому плечу, отдернул руку:

– Мне просто труднее удивляться или огорчаться подобным вещам, чем вам. Я же не то чтобы очень молод. Мне пятьдесят. – И быстро добавил: – Это важно? – И еще поспешнее пояснил: – Что лютня не та?

– Да, – серьезно ответила Белова. – Я же сегодня танцую спектакль.

– А я вас приду поддержать. Поболею.

Белова вздохнула, помолчала, уставилась в длинный полутемный коридор и только потом пояснила:

– Я же не из-за лютни прицепилась. Ну сносит, ну я и ось подправлю. Просто оно вот тут такое – все.

«Ее травят», – перевел Борис: как он и заметил еще тогда – мелкие выходки, достойные пионерского лагеря.

– Я приду, – повторил он.

Когда Белова ушла, Борис вынул телефон, набрал Авилова и извинился, что не сумеет вырваться поужинать вместе.

Услышал, что тишина на том конце была окрашена недовольством.

– А ты на балет пойти не хочешь? – предложил. – Сегодня.

Авилов захохотал:

– Вместо стейка?

– У нас ложа своя. Можем в ложе поговорить.

– Нет, спасибо. Ты же у нас теперь попечитель. Сам и страдай. После спектакля расскажу.

– Я не буду отключать телефон. Если вдруг новости.

– После спектакля! – отмел его опасения Авилов.

Этим вечером Вострова должны были допрашивать в Следственном комитете.

17

Еще одно свидание с пухлым фиолетовым диваном. Задраив пластиковый замок контейнера, Петр понадеялся, что оно последнее. Затянул ремень брюк. Оправил одежду.

По инструкции контейнер полагалось самому опустить в холодный бокс, он стоял тут же. Выйти. И только потом вызвать медсестру, чтобы забрала. Петр понял почему – чтобы избавить от неловкости. Не пациентов, конечно: клиентов. Размножение нестойкого к выживанию московского среднего класса было обставлено тонким сервисом, как размножение панд.

В фойе среди пухлых младенцев Петр вынул вибрирующий телефон: Кириллов.

– Извините, – сказал затылку, склоненному за стойкой.

Отошел, прикрыл трубку ладонью:

– Привет.

– Тебя все еще интересует та тачила? – не поздоровавшись, начал Кириллов.

– А что, ваш клиент?

– И да, и нет, – тон Кириллова был странным.

– То есть?

– На Степана этого Боброва несколько раз приносили заявление женщины. Сломанная рука, сломанная рука, побои.

– Ну так?

– А потом забирали.

– Подружки его, значит?

– Проститутки. Значит. Ну и откупался он от них тоже, может, – предположил Кириллов.

– Или припугивал.

– И припугивал.

– По любому, логика баб понятна.

– Шлюхе – кто поверит?

– Мразь этот Бобров, похоже, еще та, – тихо согласился Кириллов. Далеким фоном послышались голоса.

– Спасибо, – ответил коротким гудкам Петр.

Степан Бобров, владелец добротной «ауди», респектабельного костюма, новой квартиры и уважаемого кресла в фирме, связанной с космической отраслью, был тем, каким и показался Петру: слишком уж добропорядочным, чтобы ему верить.

– Осмотрительный гражданин Бобров…

– Да? – ответил он на звонок. – Привет, дорогая.

– Все в порядке? – тревожилась Лида.

– Конечно.

– Я просто беспокоилась, не забыл ли ты…

– Не забыл, – быстро перебил Петр. – Почему я должен был забыть?

Комок бумаги, брошенный к мигающему, рождающемуся огоньку ссоры. Нет, так нельзя. Стоп.

– Лида, ну как я могу такое забыть? Ты что? Конечно, все в порядке, – мягко поправился Петр.

– Да, – как будто кому-то в стороне сказала она. – Пока.

Огонек ссоры, зашипев, пустил струйку дыма, угас. Но горький запах еще некоторое время висел в воздухе.

18

Руки были холеные, тонкие, с обточенными и полированными ногтями. И с мозолями – тремя желтоватыми камешками на ладони, которая каждый день сжимает палку в балетном классе. Вероника поскребла один: ничего с ними не поделаешь. Что он там нудел? Перчатки. Да.

Она вынула тоненькие нитяные перчатки. Похожи на те, в которых делают маску для рук. Надо будет поделать маску для рук.

Вероника обернула инструмент бархатным одеяльцем. Перекрестилась, и вправила этот кокон в сумку, осторожно подняв борта.

«Если будет хоть на волосок царапина…» – сказал ей Геннадий.

«Тогда ты меня убьешь?»

«Нет, моя любовь. Тогда мы не получим деньги. И у тебя не будет новой сладенькой маленькой машинки. Убьют – скорее меня. А так все в порядке, дорогая».

Вероника старалась. Очень старалась. Она всегда старалась. В прошлый раз она чуть в обморок не хлопнулась. Когда в коридоре к ней прицепился какой-то придурочный чувак в костюме. А она – с сумкой! Отстал, слава богу. В тот раз.

Вероника выглянула в коридор. Вроде чисто.

Выплыла уверенной походкой. Сердце колотилось, как после коды в темпе vivace.

Выдавила улыбку и «Пока, ребята» охранникам, которые – она знала – дружно пялятся на ее задницу.

19

Славик не любил вот эти вот последние минуты. Не знаешь, куда себя девать. Совершенно как в поездках, когда все контроли прошел, а в самолет еще не пускают, и никаких развлечений, кроме телефона и туалета.

За стеной занавеса мартовскими голосами завывали настраиваемые скрипки, похрипывали фаготы, снегирями посвистывали флейты, время от времени испускала жестяной звук труба.

На противоположной стороне кулис начала собираться белая пена: кордебалет.

Подчеркнуто буднично протопал по сцене монтировщик. На сцене вздымался живописный парк с торчащим зубом замка вдали. Перекликалась сквозь хрип раций машинная часть и режиссер, ведущий спектакль. Наводили последний блеск. Кто-то из девиц в последний раз пробовал каверзные туры, как будто запускал и запускал волчок, а тот все валился и валился набок.

У всех было какое-то дело.

Славик прислушался к себе, напряг на проверку мышцы внизу живота: нет, в туалет не хотелось.

Даша ходила вдоль занавеса, опустив взгляд на собственные ступни, как будто не понимала, что это такое. Руки в боки, из-под стеганного жилета топорщилась пачка, из нее вниз торчали лохматые рейтузы. Дошла до невидимого угла, развернулась, обратно. Дошла, в который раз потопталась, шаркая подошвами, в ящике с канифолью, развернулась, обратно. И опять все с начала. Пошла, повернулась, обратно. Не хватало только хвоста, который бы хлестал по бокам. Как будто занавес был прутьями клетки, а по ту сторону – посетители зоопарка.

Славик знал – бывал там с мамой.

Опять уставилась на свои ступни.

«С туфлями лажа какая-то, что ли?» – забеспокоился Славик: с девчонок могло статься. Но и на мягкий звук его шагов Даша не подняла голову, на привет не откликнулась. Он тронул ее за локоть – странно голый и острый среди всех этих пухлых пушистых округлостей. Даша отшатнулась, как будто ее потрогали раскаленными щипцами. Славик сам отпрянул от неожиданности:

– Извини.

Она посмотрела на него, как будто не вполне понимая, кто перед ней. С тем же выражением лица спросила на ходу:

– У тебя все хорошо?

И опять: дошла, повернула, обратно. Вид у Даши был по-прежнему какой-то отъехавший. Дали повестку.

– Да.

Вся суета на сцене разом втянулась в темные кулисы. Скрипичные вопли за занавесом стихли. Накатила первая волна аплодисментов: это дирижер прошел в оркестр, махнул публике, обернулся к музыкантам.

Затем взволнованно и простодушно грянула увертюра. Слушая и не слушая такие знакомые звуки, Славик начал стаскивать гетры.

– Из-за лютни паришься? – дружелюбно попробовал начать разговор он.

Белова глянула мимо него. Разговор не задавался.

– Я что хотел сказать. Теперь я уже сам не уверен, – заново начал он. – Ты так расстроилась, что я тоже стал думать, что лютня не та. Ну как я могу знать, сколько там струн. Я сказал, что на той было много струн. Я еще подумал: как в них пальцы не застрянут? А на этой шесть. Но сейчас я не уверен. Честно. А какая разница, сколько там струн. Ты же не играть на ней будешь. А туры у тебя и с этой вышли.

Белова опять глянула – на него, но как будто мимо. Она вообще слышала, что он сейчас сказал? Что все фигня и что он – все равно за нее.

– Да ну, – опять начал увещевать он. – Тут надо по-другому придумать. Чтобы у тебя было все свое. Ну не все, а важное. Вот у Кшесинской, я читал, была собственная коза для «Эсмеральды», – удачно ввернул он, потому что обычно не читал ничего и этот факт слышал от того, кто читал: вероятно, от пресс-секретаря, которая беседой развлекала соседей по креслам во время долгого японского перелета. – Хочешь, тебе найдем лютню, чтобы была своя и никто ее не хапал… И ты зря не психовала… На ебэе, например. Там до фига такого.

Наконец она вроде бы включилась. Но совсем не так, как он ожидал: отпихнула обеими руками, начала стягивать, сдирать рейтузы.

На сцене приплясывал и притопывал, тряся гирляндами, кордебалет. Потом брызнул по обе стороны, выстраиваясь в линии. Музыка начала подкрадываться, как большая кошка.

Даша нервно расстегивала жилет. Глаза как стеклянные.

– Раз тебе не все равно, – осторожно напомнил Славик ссору на репетиции.

Даша вскинулась, хлопала себя по ляжкам, как будто давала сама себе пощечины:

– Все равно. Все равно! Все равно!

И раздвинув в улыбке губы, вылетела на освещенную сцену.

20

Руки были мягкие, точные. Не поднимавшие ничего тяжелого. Они облачили одна другую в нитяные перчатки. Потом приподняли край бархатного одеяльца.

Какой цвет, с неожиданной грустью подумал Геннадий. Теплый, как янтарь, как коньяк, как осенний лес, как потухающий закат и как все это сразу. Даже не нужно знать, как она поет – на нее можно просто смотреть и будет та же музыка: те же округлые интонации, то же ощущение глубокого тепла.

Нельзя владеть лесом, закатом – но инструмент, покрытый знаменитым лаком Гварнери, купить можно.

– А разве Гварнери делал лютни?

– Это Гварнери, не сомневайтесь, – с тонкой иронией заговорщика улыбнулся Геннадий. А дальше подумал: «Потому что это не лютня, идиот». Это была виола д’амур с двойными рядами струн: верхние из жил, нижние металлические. Но приходилось соблюдать ритуал взаимного обожания.

– Нет, настолько тонко я еще не разбираюсь. Я ведь только начал собирать, – простодушно признался покупатель. – Вот и обратился – к знатоку.

А потом добавил мечтательно:

– Боже, как это красиво. Какое чудо.

И гнев Геннадия сменился на милость.

Оба созерцали инструмент: плавные женственные линии, янтарные искры лака. Лицо покупателя разгладилось, как бы вынырнуло из реки времени. Как у человека, глядящего в окно поезда. Так, что можно было увидеть в этом грузном мужчине того мальчика, каким он когда-то был.

Он не отличал лютню от виолы, ну и что? Гварнери, поди, тоже не был интеллектуалом. Видеть красоту – это талант, и Геннадий уже с симпатией протянул покупателю вторую пару перчаток.

Тот пробудился, натянул перчатки. Сцепил руки в замок, чтобы ткань села между пальцев. Раскрыл пальцы благоговейно – как отец, впервые принимающий на руки новорожденного. Геннадий, чувствуя почти любовную разлуку, почти любовную ревность, отдал инструмент.

21

По внутреннему радио передавали нечто вроде авангардистской пьесы – голоса деловито переругивались, обменивались указаниями и проклятиями: сцену разбирали после спектакля. Опускались сверху декорации. Их наматывали на гигантские валики. Даше достаточно было слушать шорохи, бряцанье, голоса – остальное она как будто видела сейчас своими глазами. Эта рутина всегда одна и та же.

Как и дрожь в сведенном теле. Как боль во всех мышцах от адреналина, который больше не сгорает, а жжет изнутри. Как электрическая дуга, раскаленная в голове. Как бессонница до пяти утра – всегда после спектакля. Ночь всегда тянется так долго – и в пустой квартире звенит от тишины. А запах цветов – на кухне, в комнате, в ванной, повсюду, в кастрюле, в вазе, в корзине, в ведре, просто валяющихся на полу, – постепенно становится жирным, душным, невыносимым. Эти одинокие часы, пока не придет сон… Но сначала – снять напряжение.

Даша набрала смс: «Зайди».

Она отклеила ресницы. Негромкий стук.

– Входи, – пригласила. Зеркало показало Славика. Он уже содрал с себя тесный, липкий от пота костюм, успел принять душ и надеть толстый махровый халат.

– Как ты?

Она посмотрела на него через зеркало:

– А что со мной не так?

– Все так. Отлично все! Туры хорошо вышли. С лютней тоже. Хлопали хорошо.

Она снимала кремом грим. Гадая, зачем она его позвала, Славик сменил тему:

– Вообще, знаешь, лютня эта вовсе не…

Даша крутанулась на табуретке, поймала концы его пояса, потянула к себе. И одним движением скинула с него халат.

22

Фейсбук Боброва теперь уже казался Петру щитом, доспехами, которые прикрывали монстра. Но монстр не давался. Петр проверил, нет ли у Боброва профиля в инстаграм. Ни один из найденных Бобровых не был тем самым. Петр вернулся в фейсбук, нашел несколько фоток. Сохранил их: Бобров в темных очках, Бобров загорелый в купальных шортах (серебристый песок, бирюзовое море), Бобров в баре с коллегами, Бобров на конференции (позади стенд с до сих пор узнаваемым Гагариным). Запустил поиск. Одно совпадение. Петр открыл.

Инстаграма не было ни у Боброва-менеджера, ни у Боброва – души компании, ни у Боброва пляжного, ну у Боброва – участника конференций.

Профиль в инстаграме завел себе только Бобров в темных очках.

Профиль назывался «Низшая раса». Подписчиков у него было около тридцати тысяч.

– Блядь, – сказал вслух Петр.

На всех фотографиях были женщины. Разные. Гомерически толстые. Гомерически вульгарные. Хищные. Уродливые. Тот, кто подбирал изображения, обладал своеобразно безошибочным вкусом: все были омерзительны и омерзительность переливалась оттенками от смешного до ужасного. Черно-белый снимок среди яркой, с преобладанием розового, мешанины задержал внимание Петра. У женщины были тяжелая челюсть и тяжелый взгляд. Подпись сообщала, что это «волчица СС» и «Бухенвальдская ведьма» Ильза Кох.

Петр прочел комментарии, и его продрал озноб по коже.

23

То же самое изображение Ильзы Кох показывал со своего телефона и Дюша Бобр. «Показывал», впрочем, не совсем то определение, с которым бы согласился Степан. Отец тыкал экраном сыну в лицо. Орал:

– Харю, харю, не отворачивай!

Степан водил головой, как взнузданный конь.

– Что это, блядь, такое? Опять? Опять? Тебя, сука, спрашиваю! А? – напирал Дюша. – Давай, сыночек, расскажи папе…

Сын молча пятился.

– …Расскажи, ты что, блядь, совсем охерел?! Я с тобой в игрушки тут играю, что ли, козлина ты тупорылая? – уже не стеснял себя в выражениях Дюша. – Тебя, суку, из Газпрома давно выбросили? Я не слышу, мудила? А? Я тебя что, каждый раз теперь буду из говнища вытаскивать, сраку тебе отмывать? До пенсии теперь? А? Или пока ты меня в гроб не вгонишь?

Пятился и уперся в стол. Но ему повезло, Дюше надоело собственное красноречие, он перешел к делу:

– Пароль? Ну? Ну, блядина?

– Ницше.

– По буквам, – занес палец над клавиатурой Дюша.

Сын принялся диктовать:

– N.

– Эн.

– I.

– И.

– E.

– Е.

– T… Z… S… C… H…

– Что, блядь? – застрял в глухих согласных Дюша. – Что за херота такая?

– Философ такой.

– На, блядь.

Он с силой воткнул свой телефон отпрыску в руки.

– Да чего? – пытался отпихнуть телефон тот.

Дюша Бобр так стиснул руки сына, что из-под пальцев плоть побелела.

– Вводи ебаный пароль, философ!

Отпустил. Сын ввел пароль. Дюша выхватил свой телефон. Нашел функцию «удалить профиль». Нажал. Подтвердил.

А потом с удовольствием саданул сына телефоном по морде.

24

«Офигеть», – подумал Петр. Вот к этому уроду случайно села в машину скромная девушка Ирина. И больше ее не видели. Или села не случайно?

Петр открыл папку с сохраненным видео. Вот она, запись наружки. Вышла. Махнула. Одна машина проехала. Эта затормозила. Села, может, и случайно. Неслучайно – он ее подхватил?

Петр сбросил видео. Свернул фейсбук. Открыл инстаграм – отправить «Низшей расе» сообщение.

– Вот блядь, – сказал Петр. Экран ответил, что такого профиля, такого пользователя больше не существует.

– Ну ничего, крутыш, – пообещал Петр, не подозревая, что почти повторяет слова папаши, сказанные своему чаду. – Мы с тобой об этом еще поговорим.

25

Даша на стук в гримерку сначала крикнула, запыхавшись: «Я не буду забирать цветы домой!» Борис улыбнулся, постучал еще. Не сразу она приоткрыла дверь гримерной, показала лицо. Оно лоснилось то ли от крема, то ли от испарины. Борис смутился:

– Простите, я думал… Я подумал, вдруг вы голодная. Хотите поужинать?

Даша так явно обрадовалась, что он удивился:

– Вот здорово. Да. Я очень голодная. Три минуты? Идите вниз, я оденусь и спущусь.

И так быстро закрыла дверь, что ему пришлось отпрыгнуть.

Глава 5

1

Лица покойницы видно не было – оно утопало в цветах. Как будто это была последняя сцена «Жизели», Маликова – в своей коронной роли – опускалась под сцену сквозь бутафорский могильный холм, а механизм заело в предпоследний момент, подумала Даша. Только цветы. И нос.

Донеслось «Белова…», и Даша, вздрогнув, перевела взгляд с гроба – на того, кто говорил.

– …Продолжает традицию лирического искусства, явленного великой Маликовой, а значит, искусство балета продолжает жить.

Фойе театра обрамляли черные полотна. Струились атласные ленты венков. Пахло, как в гримерке после премьеры. Многие держали цветы в руках. Маликова была именем из школьного учебника по истории балета. Из главы про советскую эпоху. До войны, после войны. Имя давно отделилось от владелицы. Его уже невозможно было соотнести с мертвой плотью, скрытой где-то там, под цветами, в гробу. Поэтому грусти никто не чувствовал. Только необременительную скуку и легкое удивление, что, оказывается, Маликова умерла только сейчас («это сколько ж ей было лет?»). У всех понемногу начали ныть непривыкшие к неподвижности ноги, по толпе то и дело пробегали волны. У стен жалась публика – прощание с Маликовой было открытым, о времени и месте объявили на сайте театра.

Аким, как всегда, глядел поверх голов, но на сей раз это выглядело кстати: казалось, директор балета вглядывается не то в даль истории, из которой черпал примеры («ряд великих балерин, веками украшавших…»), не то в загробное нет-и-не-будет, где скрылась Маликова («одна из ярчайших звезд русского балета двадцатого века»). Не то в туманное будущее, куда уже пробирались лучи сегодняшней славы:

– …Ее лирический гений… душа русского балета… бессмертная традиция не меркнет, ее сегодня продолжают такие артистки, как Дарья Белова.

Аким запнулся. Дело в том, что он своими словами пересказывал некролог Маликовой, который утром прочел в газете, а там упоминалась только Белова. Но что мог критик, то не мог директор балета. Назовешь одну балерину – обидятся остальные. Перечислишь всех – подумают, что ты их боишься. Нельзя.

Его жена рядом перенесла вес с одной ноги на другую: лаковые траурные туфли жали. Не удержавшись на шатких каблуках, неловко ткнулась в мужа. Аким принял это за совет – и умолк. Наклонил набок голову, изображая печаль, – как в роли графа Альберта (ему, кстати, не очень удававшейся). Жена протянула лилии, придавшие ему еще больше сходства с Альбертом, который идет к могиле Жизели. Директор балета направился к обложенной цветами покойнице.

Толпа неуловимо изменила конфигурацию: изготовились к очереди.

«О господи, только не целовать… это», – внутренне содрогнулась Даша. Она ни разу не видела покойников близко: ее отправили в питерский балетный интернат, когда обе бабушки еще были живы. Так они и остались в ее памяти: живыми, которые однажды исчезли насовсем. Просто исчезли.

Подойти к гробу Аким не успел – сотрудники похоронного бюро ловко, будто приняв и передав пас, закрыли крышку. Аким положил лилии, тут же отразившиеся в лакированной поверхности.

Так распорядился похоронный гример, который уже сделал, что мог.

Родственников у покойной не было. Она жила одна в роскошной квартире в высотке на Котельнической набережной, в компании нескольких кошек и пуделя Зайчика. Там тело и нашла приходящая домработница. Не сразу, правда.

Даша купила розы по дороге в театр, в киоске у станции метро. Метро было совсем рядом с театром. Но даже и от короткого удара московским холодком цветы успели повесить головы. Даша поправила помягчевший, полиловевший по краям цветок, а потом поняла, что покойнице все равно. Вмиг стало тоскливо и страшно, как вообще бывает почти у любого при словах «кутья», «поминки», при виде русских кладбищ с их тесной, пластмассово-мусорной пестротой. Она быстро положила букет, нашла Бориса глазами – кивнула, пошла ему навстречу.

– Вы с ней были знакомы? – спросила.

– Шапочно, – наврал Борис, благо покойница уже ничего не могла подтвердить или опровергнуть. Он вообще никогда не слышал это имя. – Вы с ней работали?

– Нет.

Гроб поднялся, плавно плыл к выходу.

С гениальной Маликовой ее начали сравнивать почти сразу – после дебюта в «Лебедином озере». На второе представление Маликова, ревниво привлеченная сравнениями, самолично прикатила из Москвы в Петербург. Собрала овацию перед началом – публика стоя приветствовала легенду. И ушла из ложи до конца спектакля.

– Я ей не понравилась.

Борис не успел и…

– Даша, а ты что – разве не едешь со всеми?

Марина Морозова при этом во все глаза разглядывала Бориса. Он усмехнулся, было видно, что девушка производила в уме быстрые сложные вычисления: кто, сколько, в каких отношениях, что из этого может быть лично для нее. Погасила сканер. Перевела взгляд на Белову, уточнила:

– На кладбище.

– Нет, – просто ответила Даша.

– Проводить великую балерину в последний путь!? – ужаснулась Марина.

– Автобусы подали, – разнесся по фойе голос Акима.

Бутафоры уже дергали, тянули вниз, сворачивали траурные полотнища.

Морозова обернулась к другой балерине – Егоровой:

– Она не едет со всеми.

– А что ей там делать? – как будто бы поддержала Белову та, но тут же вывернула смысл на противоположный: – Она же не московская… Вероника, ты-то, конечно, едешь?

Она жирно отлепила голосом «ко», «неч» и «но».

– Она же была моим учителем, – Вероника елейно промокнула уголки глаз бумажным платочком, шепнула: – Хочу лично убедиться, что старую дрянь зарыли.

На репетициях легендарная старуха сидела на стуле. Без конца трепалась: как на ее «Жизель» пришли Молотов и Риббентроп, как советская труппа впервые приехала на гастроли в Лондон, как… А больше всего про «образ». Про что угодно. Только не по делу: например, что сделать, чтобы тебя не сносило назад в аттитюде после прыжка, когда все тело, преодолевая инерцию броска, удерживается на крошечном пятачке пуанта, как знаменитый конный памятник императору Николаю на одном копыте. Что делать, Маликова знала: сама-то в свое время не падала. Но молодые балерины вызывали в ней смертельную ревность. Она люто ненавидела их всех. А любила она – театр. Без него – не могла жить. И ненавидя молодых, сменивших (и заменивших) ее, все равно возвращалась в театр. Как кошка, которая привязана не к людям, а к дому. «Вот что ты чувствуешь? – приставала старуха, сверкая старинными бриллиантами. – Перед тобой – твой возлюбленный. Что ты чувствуешь?» А Вероника чувствовала, что у нее тем временем остыли ноги, остыла спина: не то что в аттитюде теперь не выстоять, тут уже и прыгать надо было осторожно, чтобы икроножную мышцу не порвать. «Образ», – материлась Вероника – но только мысленно: ссориться с Маликовой значило погубить карьеру. При Сталине – сесть.

– А Белова – не едет! – притворно ужасались теперь все они, призывая свидетелей разделить оскорбление.

– Она из Питера, ей не понять, – следовал ответ с поджатыми губами.

Никто не хотел репетировать с Маликовой. Тем не менее они боролись, чтобы выбить себе это мучение. Чтобы потом говорить в интервью: «мой великий педагог», чтобы в кабинете у Акима можно было завопить: «да со мной сама Маликова эту партию репетировала!» Имя Маликовой до сих пор мироточило.

– Проводить в последний путь великую Маликову?!

– Она у нас сама великая, отстань, – насмешливо шепнул кто-то позади.

– Нет, я не великая, – серьезно возразила Даша.

Егорова с радостным удивлением глянула на приятельниц: она что – совсем того?

– А ты, Даша, строгая. Маликова, значит, не великая. Кто же тогда для тебя великая?

– Тальони – великая, – пробормотала Даша.

Борис, для которого разговор шел будто по-китайски, понял только интонации. «О… девочки, – с усмешкой подумал он. – Пора разнимать».

– Дарья, извините, – вмешался он: – Несмотря на скорбные минуты, которые вы разделяете сейчас вместе со всем театром, мы должны обсудить некоторые цифры вашего пребывания в Москве.

Слово «цифры» на девиц подействовало, как он и ожидал: глаза злорадно блеснули. «О, никак девушка вышла дороже, чем они думали».

– Какие цифры? – промямлила Даша.

– В сторону отойдем.

– Дела есть дела, – согласились остальные.

Проплыл мимо портрет Маликовой – увеличенная фотография из «Жизели», обрамленная черными лентами и цветами. Потом еще один: с орденом Ленина на лацкане строгого пиджака и крупными бриллиантами в ушах. «Интересно, где теперь все те ее каменья?» – подумала Вероника. Балетоманы узнали ее, шептались, крутили головами. Вероника уловила звук своего имени – тут же красиво изогнула шею, заговорила громко:

– Не могу поверить. Мы так осиротели с ее уходом, – и осторожно провела салфеткой под глазом, на случай, если перестаралась и под глазом растеклась тушь.

2

В машине Петр набрал Кириллова.

– Никогда такого не было – и вот опять, – бодро начал он, как всегда, когда чувствовал себя немного виноватым (вернее, что надо бы чувствовать себя немного виноватым).

– У меня не будет столько одолжений, сколько ты уже набрал, – изрек Кириллов. – Ну?

– Имена у баб-то этих есть?

– Я ж сказал: все забирали заявления.

– Да, но если были заявления, то их регистрировали…

– Неа, – явно потянул кофе Кириллов. – Кому охота статистику себе портить?

– Засранцы.

– Засранцы, – легко согласился Кириллов. – А то ты сам не такой?

– Я? Ни за что! – с комическим ужасом отмел предположение Петр. Он терпеливо ждал.

– Ну, у меня вроде была где-то пометка… по одной… Когда опрашивали потерпевшую. Момент.

Воображение Петра легко наполнило тишину стуком выдвигаемого ящика. Ворохом отодвигаемых бумаг. Шуршанием страниц нужного блокнота.

– Авдеенко Елена Викторовна.

Петр положил телефон. Записал имя на бумаге. Он был уверен, что Кириллов по своей привычке давно нажал отбой, без всяких «до свиданья», когда трубка сказала:

– Пованивает, а?

И только потом Кириллов действительно нажал отбой.

3

От экрана лицо Бориса было голубоватым, он ничего не видел, ничего не слышал, кроме того, что на экране. Вера почувствовала, как у нее напряглись челюсти. Включила, чуть не обломив ноготь, лампу, как бы взвизгнув: я здесь! Но и тогда Борис продолжал водить мышкой. Не сбросил окно, не захлопнул торопливо крышку лэптопа. Вера подошла, заглянула через плечо.

И удивилась, когда он сам нашел ее руку, пожал – и оставил в своей. Другой продолжал двигать курсор, вниз ползли картинки.

Вера растрогалась, наклонилась, обняла сзади, положила подбородок ему на плечо.

– Представляешь, можно вот так запросто купить даже Пикассо, – заговорил, удивляясь своим словам, Борис: – Ну то есть отчасти наебалово, конечно: какая-то там линография… Копии, грубо говоря… Но все равно, с подписью. Пикассо! Не отрывая жопу от стула. До чего дошел прогресс.

Вера вдыхала его запах. Подумала в который раз: хорошо тем, у кого все просто – ты надоела ему, он тебе, но деньги и дети держат вместе, и оба это понимают… У них с Борисом просто – не было. Прищурилась, прочла название сайта. Шепнула:

– Антиквариат?

Борис кивнул:

– М-м.

Вера посмотрела на экран.

На экране была не картина, а грязноватая шелковая туфля – больше похожая на поношенные детские чешки.

– Это тапочки Пикассо? – улыбнулась она. Борис пояснил серьезно:

– Тальони. Вернее, уже нет. Туфелька только одна.

– У него что, была только одна нога? – игриво прошептала Вера.

– У нее. Тальони это не он, а она. …Вторую съел поклонник.

– Ногу съел? – шепча, обвивалась вокруг Вера.

– Туфельку! Представляешь? Вот козел. Купил – и съел.

– Извращенец, – промурлыкала Вера.

Борис, все так же кликая мышкой, накрыл ладонью ее руки.

Вера томно улыбнулась:

– Ношеную?.. С кетчупом, наверное. С кетчупом можно съесть что угодно. Даже поношенный тапок.

– В девятнадцатом веке.

…Накрыл – и отвел. Вера почувствовала, как ее лицо немеет.

– Ты иди, ложись, – точно спохватившись, поцеловал все-таки ее руку Борис и выпустил. – Я еще немного посижу, почитаю.

4

Поиск госпожи Авдеенко, к удивлению Петра, не занял много времени. Определение «шлюха» в устах Кириллова не содержало моральной оценки – просто означало, чем женщина зарабатывает. Но нашел ее Петр совсем не там, где ожидал.

– Сберегательный торговый банк. Отделение «Цветной бульвар», – отчетливой скороговоркой произнесла оператор.

– Авдеенко Елену Викторовну, пожалуйста, – деловито потребовал Петр.

– Секундочку. Соединяю.

В трубке заиграла музыка – оператор переключила звонок на внутреннюю линию. Петр нажал отбой. Елена Викторовна Авдеенко была сейчас в офисе. Все, что ему требовалось узнать. Он стоял на крыльце банка.

Убрал телефон, толкнул стеклянную дверь.

Петр огляделся: выгородки, стойка, бежевые стены, серый ковролин и кресла в тон. Банк, как он проверил по регистру, был не из пятерки крупнейших, но и не болтался в хвосте. Ни санаций, ни приостановок лицензии. Основан в 1992 году и сквозь все финансовые кризисы прошел на плаву. Респектабельная контора.

К нему подошла женщина в темно-синем пиджаке, на шее платочек в цветах банковского логотипа – синем и красном:

– Хотите взять кредит?

– Я пока не знаю, – ответил Петр. Незаметно глянул на бейдж: удача не расщедрилась – это была не Авдеенко.

– Это же вы – Елена Викторовна? Мы с вами говорили по телефону! – радостно блефовал Петр.

– Нет, не со мной. Вон она. У вас назначено собеседование по кредиту?

Петр заглянул через стеклянную перегородку, за которой виднелись гладко причесанные головы сотрудниц – всем женщинам было около тридцати. У Елены Викторовны Авдеенко был прямой пробор в темных волосах, узел, заколотый шпильками. Правильные и скучные черты. С ярким вульгарным макияжем она, конечно, смотрелась бы иначе.

Тихий рокот разговоров с клиентами, тихое потрескивание клавиатур, шуршание бумаги. Хорошее место для работы. Плохое, чтобы разговорить Авдеенко на тему «когда вы продавали не кредиты, а секс».

– Нет-нет, – протестующе поднял руку Петр: – Я еще не готов. Знаете, вы дайте мне буклет, – предложил он. – Я изучу, а там решу – вернуться к вам или нет.

Женщина кивнула с профессионально-приветливой улыбкой:

– Конечно. Одну минуту.

Тихо зажужжала на столе никелированная машина, которую оживил один из посетителей, ожидавший своих бумаг. В воздухе запахло кофе. Не просто кофе: благополучием. «Блин, может, это просто ее полная, полнейшая тезка?» – засомневался Петр. Женщина уже протягивала буклеты:

– Пожалуйста. Надеюсь, вы вернетесь.

– Я тоже на это надеюсь! – искренне признался Петр.

Он бросил буклеты на переднее сиденье. Сел в машину. Оставалось только ждать, когда Авдеенко окончит смену – выйдет из офиса. Ждать и думать: что вот это все значит?

К счастью, рассчитал он правильно, Авдеенко начала рабочий день в восемь утра, так что ждать пришлось недолго. Невысокая стройная женщина в сером пальто показалась на крыльце, прижимая локтем сумку. Петр ринулся из машины.

– Елена Викторовна?

Только раз она и посмотрела ему в глаза. Как только Петр назвал имя Боброва, Авдеенко наклонила голову, попыталась его обойти, крепче прижала сумочку. Не хватать же ее?

– Я не в курсе… Не понимаю, о чем вы говорите… Не знаю такого…

Петр еле поспевал следом:

– Мне совершенно до лампочки, чем вы занимались, – напрасно уверял ее Петр: – Это не мое дело. Меня интересует только Бобров.

Он чувствовал едкий запах страха.

– Лена, что такое? – окликнул обоих встревоженный мужской голос навстречу.

Мужчина, чуть изогнувшись, поскольку был довольно высоким, держал за руку девочку лет двух-трех:

– Мама! – обрадовалась она. Выпустила отца, протянула растопыренные пальчики. Авдеенко подхватила дочь, прижала к себе – и заслонилась ребенком от Петра, как щитом. «Я жена, я мать, как вам не стыдно», – говорила ее поза.

– Что вам надо? – тут же выступил вперед муж.

– Льготный кредит, – пожал плечами Петр. – Как и всем. Но вижу, мне его не предоставят.

Он всем своим видом показывал, что не собирается больше их донимать, отступает:

– Ладно. Пойду признаю себя банкротом.

– Придурок какой-то, – проворчал муж, обнимая, как бы укрывая объятиями жену и дочь.

– Что за говном тут все завалено! – Петр выхватил из машины буклеты, разодрал, шваркнул в урну. Плюхнулся на сиденье, хлопнул дверцей. Посидел, обдумывая, выкипая. И только после этого вынул телефон. Выход ему не нравился, но другого он сейчас не видел.

– Петя! – обрадовалась она. Петр с трудом подавил раздражение. «Как эта Ирина свою свинью-соседку не пришибла вообще?»

– Вот здорово! Как твои дела? – радовалась Света.

– Мы с вами, кажется, еще не пили на брудершафт, – холодно остановил он.

– Нет, – согласилась Света. Умолкла. Ждала, что он скажет. «Вот так-то лучше», – Петр продлил паузу.

– Новости про Иру? – не выдержала она.

Новостей не было, вот в чем все дело. Петр сжал неподвижный руль.

– О’кей, мне нужна твоя помощь, – неохотно признал он. – Если считаешь, что ты можешь помочь, есть возможность доказать.

5

Света еще несколько секунд смотрела на телефон, как будто вслед разговору могло свалиться смс или картинка. Ничего не свалилось. Задумчиво подержала в руке. Положила на край книжной полки.

Доказать хотелось. Она могла! Зря Петя думает, что она чмо. Она не чмо. Она умная.

Не в прочитанных книжках дело. Вон их тут сколько, на полках у лендлорда, и? – помогает ему? Да где бы он сейчас был, если б его бабка вовремя не померла, освободив квартиру в Москве? Вот-вот. Дело не в книжках. Дело в том, как башка варит.

Света открыла пошире дверь. Хорошая толстая дверь.

Света отступила на середину комнаты. Разбежалась – и кинулась боком на край двери. Дух выбило. Дверь крякнула.

Света медленно разогнулась. Вздохнула осторожно. Потом чуть смелее. Но трогать бок побоялась: «Хуясе… Вдруг ребро сломала». Трещина, как минимум. Каждый вздох отдавал болью. Света задрала свитер, скосила глаза. Ссадина. Хорошо.

Но мало.

Так ли ей нравится этот Петр, вообще? – на миг задумалась она. Признала, что да. Это ее не расстроило. Пока что он ей хамил. Ну и что? Парни всегда хамят. Не умеют формулировать свои чувства! – она читала в журнале… Он просто ее еще не разглядел! Пока что. У него не было возможности.

Но он поймет. Главное, дать ему возможность.

Света закинула голову назад – и со всей дури обрушила лицо на деревянный угол.

6

На столике (тоже старинном) стоял серебряный поднос с тоненькими бокалами. Во льду потела бутылка. Вера быстро пошла мимо. Надеясь оторваться от приятельниц.

Лиза затормозила у подноса, перевесила сумочку с запястья на плечо. От бархатистого фона тут же отделилась девушка в черном – преградила Вере путь:

– Пожалуйста.

Вынула изо льда бутылку, принялась наполнять и протягивать им бокалы. Притормозить у стенда пришлось. На нежный звон тотчас вышел и сам антиквар.

Марина, Оля, Аня сделали вид, что разглядывают кольца, броши, браслеты в бархатной витрине.

– Прошу. Ар-деко, – антиквар немедленно поднял стекло.

Лиза приняла бокал и так жадно задрала у рта, что даже девушка, которую наняли, чтобы она не выказывала ничего, кроме любезности, смутилась. Лиза уже поставила пустой бокал на поднос. Потянулась за полным. Вера начала осторожный маневр прочь.

– Вера, ты спешишь? – сделала ей круглые глаза Марина. Показала взглядом на Лизу. Та уже опрокинула второй. Антиквар заметил, на его лице скользнуло понимание.

– Садитесь, пожалуйста, – предложил он Лизе кресло.

– Лизон, идем, – позвала Вера. Потянула за локоть. Остальные поняли сигнал. Взяли Лизу в круг, повлекли прочь. Вера спиной чувствовала презрение позади.

Вера знала, как они между собой называли ее, ее приятельниц – Марину, Лизу, Олю, Аню. Их всех и им подобных, что бродили сейчас между стендами Московской антикварной выставки. Тех, кто покупает всякую дребедень, только потому что ей больше ста лет или потому что это «миленько».

Говноеды.

Вера поправила на плече съезжавшую цепь сумочки Chanel размера «джамбо». Сумочка заменяла вывеску о платежеспособности. Все пять женщин в этом смысле выглядели многообещающе. Антиквар ответил улыбкой.

Все продавцы-антиквары Вере сердечно улыбались. Ее приятельницам – улыбались. Но Вера легко читала в их сладких взглядах: говноедки пришли.

С деньгами, но говноедки.

Для говноедов, особенно говноедок, на Московской антикварной выставке было что посмотреть, на что потратить деньги.

Бисерные сумочки, фарфоровые статуэтки, серебряные вилки-ложки, масляные пейзажики, веера, лампы, вазочки, игрушки (особенно новогодние игрушки! – на них говноеды так и бросались).

Поняв, что в отрыв от приятельниц не уйти, Вера применила другую тактику: зависание и отставание. Притворилась, будто любуется пейзажем в толстой раме. Словно в эстетическом забытьи, забрела за угол.

Удалось. Походка ее стала быстрой и деловой.

Вера вернулась к стенду, который приметила раньше.

Все его лоты были так или иначе связаны с модой, давно потерявшей силу. Туфли, шляпы, бусы, серьги, броши, платья, шали давно умерших женщин, давно переставших их вожделеть.

Вера засмотрелась на нелепую бисерную сумочку. «Надо же. В свое время, наверное, тетки удавиться могли за такое». Опять поправила съезжавшую цепь, подумала, что и ее сумочку лет через сто постигнет та же судьба. Вера на миг увидела свою «Шанель» именно такой, какой та станет через сто лет, утратив сегодняшнюю магию: неуклюжей уродкой. Стало грустно.

К счастью, антиквар в галстуке-бабочке под толстым подбородком заговорил – вернул ее в настоящий миг.

– Ищете что-то специально? – приветливо осведомился.

– Туфельку.

– Только одну? – с профессиональной ухваткой сосредоточился на Вере, будто она была любовью его жизни.

– Другую съел поклонник, – пожала плечами Вера. И кажется, разбудила в антикваре человеческий интерес. Глаза его ожили по-настоящему.

– Я ищу туфельку Тальони, – пояснила она. И увидела, что акции ее тотчас повысились. Кто такая Тальони, антиквар знал.

– И нигде, представляете, нигде не могу найти. А ведь Тальони пять лет жила и танцевала в Петербурге, – сокрушенно заметила Вера (перед походом на антикварную выставку она изучила улов, принесенный гуглом).

– Очень даже представляю, – антиквар быстро окинул ее взглядом. Продавец определяет возможности покупателя, – истолковала Вера: не привыкать.

– А я вот не очень, – призналась Вера. – Неужели ни одной не осталось?

Это был намек, что заплатит она хорошо. На случай, если сумка «Шанель» на ее плече высказалась недостаточно внятно.

– В Петербурге! – фыркнул антиквар. – В Петербурге с тех пор было две мировые войны, одна блокада и одна революция. Сейчас русские артефакты проще найти в Европе, чем в России.

Видимо, это был намек, что заплатить придется не просто хорошо, а очень хорошо.

– Так и в Европе были две мировые войны, – заметила Вера.

– А с вами интересно поговорить, – не сразу ответил антиквар. Опустил взгляд. Вера перехватила – и поняла, что он смотрит на ее правую руку, сжимавшую цепь сумочки. Точнее, на безымянный палец – есть на нем кольцо или нет.

У нее поднялось настроение. Так он сканировал вовсе не ее платежеспособность? Вера повеселела. Почувствовала, как невыпитое шампанское кидается в голову. Антиквар показался ей уже не таким толстым, а его галстук-пропеллер – не таким уж нелепым. «Наставить, что ли, Борьке рога?» – весело подумала она, заранее зная, что ничего не предпримет.

– Я знаю, что ищу, – просто заверила она. – Я это очень ценю.

– Балетом интересуетесь?

Вера тонко улыбнулась:

– А вы?

– Признаться, по верхам.

Антиквар надел очки в прямоугольной оправе. И Вера поняла, что он ей поможет.

Он принялся искать что-то в телефоне. Разглядывая его мягкие щеки, нос картошкой, пухлые губы – и эти очки, Вера вспомнила выражение: квадратура круга.

– А что думаете о Беловой? – спросил, не отрывая взгляда от экрана. – Новая Тальони, говорят.

«И через сто лет кто-то будет бегать ногами по потолку и искать ее туфельку», – опять загрустила Вера.

– Вам она не нравится? – неправильно понял тень на ее лице антиквар. – Вы московская патриотка?

– Я еще не составила мнение, – увильнула Вера.

– Я вас познакомлю с одним человеком. Возможно, он вам поможет.

– Составить мнение о Беловой? – кокетливо улыбнулась Вера.

– Я думал, может, мнение мы могли бы составить вместе? Сходить, например, на спектакль… – отвлекся от телефона антиквар.

– Может быть, – легкомысленно откликнулась Вера.

– А он – может быть, что-то знает о башмачке. Вот. Его зовут Геннадий Юрченко.

Он написал номер на обороте прямоугольной карточки. Передал Вере.

Она прочла имя на карточке.

– Вы сказали – Геннадий… А здесь – Дмитрий Львович, – показала на визитку она.

– А это – если вдруг захотите сходить в театр.

«Да уж», – подумала Вера. Она захотела его поддразнить.

– Спасибо, Дмитрий Львович, – многозначительно и лукаво опустила визитку в сумочку.

Ее кто-то потянул за локоть. Приятельницы, очевидно, уже описали полный круг – и вот теперь снова ее нагнали. Теперь их овевал какой-то новогодний запах. Смеялись они громче. По пути, очевидно, успели подхватить бокалы, хитро выставленные торговцами, чтобы растормошить клиентов. Загалдели.

– Верка, вот ты где. Мы тебя потеряли… А тут что? …Ой, симпатичненько.

И Вера увидела на лице толстого антиквара это слово: говноедки.

– А Лиза где? – осведомилась она.

Оля неопределенно махнула рукой. Заговорила – с антикваром:

– А померить можно? – показала пальцем на шаль.

Антиквар рассыпался в фальшивых любезностях. Развернул к ним зеркало. Помощник – изящный юноша – распахнул плеснувшую кистями шаль.

– Нельзя помочь человеку, если он не хочет помочь себе сам, – раздраженно пробормотала Марина. – А я бы шляпку померила, вон ту.

– То есть? – не поняла Вера.

– Лиза в тубзике бухает, – внесла ясность Аня. Она присматривалась к бисерному ридикюлю. Оглянулась: – Ты куда?

Марина поправила на себе шляпку, и так, что Вера уже не могла слышать, остановила Аню:

– Не держи ее. Пусть идет. Диагноз липнет к диагнозу.

Аня и Оля оживились.

– Не осуждайте, – покачала Марина головой. Повернулась шляпкой к зеркалу в профиль. – Развод как молния. Ты сама тут ни при чем. Тебя либо долбанет, либо нет… Хорошо, – с сожалением сказала зеркалу, шляпке она. – Но куда я в этом пойду? Для Аскота она недостаточно прибабахнутая. Для улицы – слишком прибабахнутая. Может, скачки на кубок Москвы?

Обсудить Веру – и ее семейную жизнь – всем им хотелось давно, и разговор взвился, будто костер, в который плеснули бензин.

7

Лизу Вера и точно нашла в туалете. Но Лиза не пила, не рыдала. А красила губы, приоткрыв рот и пристально глядя на отражение. Вера принюхалась.

– Чего? – спросила ее Лиза в зеркало. И как ни в чем не бывало пояснила: – Я не бухаю.

Потом вспомнила поднос у стенда – который Вера, очевидно, тоже вспомнила. И уточнила:

– В смысле, я бухаю, потому что я алкаш. А не потому, что с Толькой развожусь. Кстати, когда я успеваю вспомнить, что я алкаш, то я не бухаю. Между прочим, это круто. Могу бухать, могу не бухать. Особенно если вовремя вспомню, что мне вовсе не хочется, а все это просто химическая болезнь.

Отношения с алкоголем Лизу занимали куда больше, чем отношения с «Толькой», более известным по первой двадцатке в списке миллиардеров русского «Форбс».

– А Толька что? – откровенно спросила Вера. Лиза тоже была из жен «первого призыва», неразменных со студенческих лет. И вот – развод в суде Лондона.

– А что? – искренне удивилась Лиза. – За детей бояться можно. Ну так мои выросли, пристроились – за них уже не страшно. За распил бояться можно, согласна. Если пилить будут на родине. Останешься, вон, как Мордкина – в трешке в ебенях. Вот этого бояться можно. Но Мордкин мудак. А Толька нормальный мужик, порядочный. Распиливаемся цивилизованно. Верка! Я буду богатой одинокой женщиной средних лет и – наконец-то! – в этой сраной жизни буду делать то, что захочу. Жить, где хочу. Выглядеть, как хочу. Захочу – выращу волосы на ногах. Захочу – нажрусь до соплей! Но как я тебе уже сказала… – Лиза решительно клацнула застежкой сумочки, – нажраться я не захочу. Я бухаю, потому что я алкоголик, а не потому, что я несчастная.

– Но…

Лиза посмотрела на Верино отражение и пожала плечами:

– Буду я скучать по Тольке? Буду. Но это тоже пройдет. – И добавила: – Ну а что? Лучше – как Маринка? У Вадика ее уже сколько там детей с той, второй бабой? Двое?

– Трое.

– Вот-вот. Ну не разводится он с Маринкой, и что? Лучше ей от этого?

– Лиза, я не знаю, – честно призналась Вера.

– Приезжай ко мне в Ниццу. Разберемся! Тебе молодые мальчики нравятся? Будем клеить латинских жиголо. – Она вдруг сменила тон: – …И Борька твой – тоже порядочный. Не бойся. Точно-точно. У меня нюх. – И тотчас соскользнула с тяжелой темы: – Приезжай – вместе оторвемся.

– Не, – вздохнула Вера. – Мне пока рановато, в Ниццу.

Лиза сделала сочувствующую мину. Но Вера закончила совсем не так, как думала приятельница:

– Мои будущие жиголо сейчас еще ходят в детский садик.

И обе расхохотались.

8

«В офис, блин. Лучше об дверь убиться, чем пойти работать в офис», – взвешивала Света свои планы трудоустройства. Пот тек по груди, пропитывал край простыни. Голова чесалась. Ушиб на лице пульсировал, как будто заново наливаясь кровью. Света подняла руку, чтобы отвести волосы с лица, но успела опомниться. Опустила руку на колено. «Правильно говорят: офисный планктон». Авдеенко Елена Викторовна жила, как амеба – просто и предсказуемо.

«Утром встала – закинула ребенка в садик, – примерила на себя ее жизнь Света. Пошевелила пальцами ног. Жар приятно размягчил мышцы. – Потом в банк. Потом забрать ребенка из садика. Домой». Выследить Авдеенко было парой пустяков. Один день был похож на другой. Выделялась среда: по средам дочку забирал из садика муж. И еще понедельник и четверг – два раза в неделю Авдеенко по вечерам выскакивала в фитнес-центр в своем Крылатском.

От досок сауны приятно пер сухой жар.

Авдеенко Елена Викторовна отлепила от лба волосы, тыльной стороной утерла капельки пота на губе. Света чуть сдвинула задницу, якобы освобождая соседке побольше места на скамье:

– Извините.

Мотнула волосами, отодвигаясь еще.

– Ничего-ничего, – кивнула Авдеенко – и задержала взгляд на ее лице. Смущенно отвела. И снова взглянула исподтишка.

«Есть. Клюнула», – удовлетворенно отметила Света. По пути сюда она уже собрала урожай взглядов. Она знала, как притягивает чужое любопытство багрово-фиолетовый бланш на морде.

– Об дверь ударилась, – сказала правду Света. Дальше пришлось приврать: – В темноте. Когда в туалет шла.

Изображая смущение, прикрыла синяк волосами – так, чтобы Авдеенко заметила ее усилия.

– Может, не надо бы – в сауну, – сочувственно предложила Авдеенко. – Вам бы лучше холодное.

Света махнула рукой. Изобразила смущение.

– Нет-нет… Просто немного об дверь. В темноте.

Авдеенко тоже смутилась. В отличие от Светы – искренне.

– Об дверь так?

– В темноте, – повторила Света. Ответила недоверчивому молчанию женщины: – …Ну вот такая я дура.

Помолчали, попотели еще. «Она там что, с крючка сошла? – забеспокоилась Света. – Может, решила отлезть. На фиг кому чужие проблемы». Милым голоском поинтересовалась:

– Жарко тут в простыне. Вы не против, я немного…

– Конечно, пожалуйста, – засуетилась Авдеенко, поерзав на скамье, подбирая свое полотенце.

Света уронила край, как древний римлянин, снимающий тогу. Охнула. Даже не слишком при этом притворяясь.

Авдеенко молчала, глядя на ее ребра.

– Я об дверь. Случайно, – повторила Света.

Авдеенко решилась не сразу:

– Слушайте. Знаю, не мое дело…

– Вот именно, – перебила Света. «Упс, тут бы не переиграть». Смягчила: – Не надо… Просто оно вот так.

– Я Лена, – сказала Авдеенко.

– Катя, – сказала Света.

– Катюш, послушайте.

– Нет. Вам все равно не понять. Вы извините. Спасибо за сочувствие, конечно. Но… Я сама виновата.

– Нет!

– Вы же не знаете, как все было. А я знаю, – гнула свое Света. – Я сама виновата. Я его довела.

Она подхватила край простыни, запахнулась.

– Вы не виноваты ни в чем.

– Не надо… – поморщилась Света, на этот раз от боли в боку. – Вы же не знаете…

– Я правда – знаю.

Света искоса взглянула. «Типа недоверчиво. Типа ну-ка, ну-ка».

– У меня была похожая история. Похожий… бойфренд, – тут же вильнула Авдеенко. – Да, бойфренд.

– Вспыльчивый?

– Не в этом дело. У меня были сломаны ребра. Рука.

– Нет, мой не такой, – замотала головой Света. – Вообще, он нормальный. Просто я его обидела.

– Катя, простите! – горячо заговорила Авдеенко. – Вы его обидели? Вы? Вы тоже наставили ему синяков? Тоже сломали ребро?

К счастью, чувствовала Света, жар в сауне вполне придавал щекам краску, которая могла сойти за краску стыда или волнения. Света потупилась. Увидела свои пальцы на ногах. Подумала о Петре. «Если бабла хорошо за это даст, педикюр сделаю».

– Нормальный человек так себя не ведет, – горячилась женщина: – Это психопат. Уж поверьте, Катя. Я – знаю. Я могу вам сказать.

«Есть!» – мысленно завопила Света. Подняла на женщину взгляд, уже не пытаясь прикрыть синяк. На миг ей стало совестно: на лице у Авдеенко было сочувствие. Света сделала угрюмую недоверчивую будку. И позволила Авдеенко Елене Викторовне шаг за шагом убедить себя все-таки обратиться если и не в полицию, то в женский кризисный центр или хотя бы к врачу. Чтобы придать своим советам больше веса, Елене Викторовне пришлось развить, как сказал бы персидский сказочник, весь свиток своей истории. Света ей это позволила.

9

Проходя мимо буфета, Даша увидела, как девочки тискают маленькую собачку: пушистая морда торчала из сумки балерины Егоровой.

– Элка, ты б с собаками поосторожней! – крикнул кто-то из парней. – Не оставайся с ним в комнате одна.

– И не называй зайчиком! – загоготал другой.

Все почему-то заржали.

Даша не понимала, как людям удается опаздывать. На примерку пришла тоже вовремя. Риточка гордо оголила манекен:

– Ну вот, готова пачка. Видишь, как мы быстро!

Даша быстро скинула свитер, купальник. Пролезла в подставленные Риточкой шелковисто-скользкие, потом шуршащие недра. Ткань холодила кожу. Но сев, лиф словно исчез – не чувствовался на теле.

– Все. Больше ты у нас в обносках ходить не будешь! – застегнула последний крючок Риточка. Повернула зеркало.

Она радовалась сейчас так же искренне, как несколько дней назад поливала Белову перед Вероникой. Двоедушия в этом не было. Костюмер Риточка любила артистов той любовью, которой монархист любит короля. То есть в полном соответствии известному французскому восклицанию: «Король умер! – Да здравствует король!»

– Красавица ты моя! – не сдержалась она, любуясь отражением. Остальные портнихи закивали, заахали. Тоже монархически и искренне.

Риточка любовно оправила край новенькой пачки, точно крыло только что вылупившейся бабочки. Сильно, но точно подергала за края, сажая на место силуэт. Интимно засунула пальцы Даше под трусы пачки, проверила, не врезается ли в задницу край, не скользит ли. Одновременно глядела в зеркало:

– Ну? Нравится? – Риточка и сама, по правде сказать, была довольна. – Глянь, как я плечи сделала.

Плечи у новой балерины были широковаты, это да. Но у балерины нет недостатков, если у балерины есть преданная портниха. А Даша отныне была прима-балериной, и значит, Риточка принадлежала ей всей душой. Если бы ей сказали: «Риточка, у одного барыги есть такие стразы, которых нет даже у портних нашей сборной по художественной гимнастике. Только сам он в Коньково, и нужно идти туда на коленях», то Риточка бы бухнулась на колени и пошла в Коньково.

Плохая пачка творит чудеса. Делает ноги короткими, шею кургузой, руки толстыми. Но эта – эта была…

– Хорошая, – согласилась Даша, поднимая и опуская локти. В зеркало от каждого движения брызгали разноцветные искры.

– Блестит? – любовалась балериной Риточка. – Я уж не знала, как выйдет. Я эти дни из-за Маликовой с ее кошками и собаками в таких нервах была. Все девочки прямо успокоиться не могли. Я уже им: ну хватит про это. А они как завелись…

Нервы портних Дашу не интересовали.

– Спасибо.

Она стала расстегивать пачку.

– Мне эти кошки потом даже снились! – трещала Риточка. – Я мимо пуделя теперь на улице спокойно пройти не могу – в дрожь кидаюсь.

Даша вынула ноги и передала пачку Риточке, та стала наряжать безголовый безрукий торс, на загривке которого было начертано от руки «белова».

Даша нырнула головой в темноту свитера, а когда вынырнула, ее сразу же встретили круглые ликующие Риточкины глаза:

– Они ж ее всю объели! Маликову-то. Пока ее домработница нашла. Кошки ее и пудель этот – то ли Зайчик, то ли Котик. Кошмар! – смачно прошипела она. Смерть Маликовой доставила портновскому цеху определенное готическое удовольствие.

Даша вспомнила кружева и цветы на том месте, где было лицо покойницы. Как быстро закрыли крышку добры молодцы.

– Зачем вы повторяете всякие дурацкие слухи?

– Слухи? – вскинулись все портнихи. – Так ты не в курсе, что с Маликовой случилось?

Но войти в курс Даша не захотела.

…А в коридоре услышала, как Вероника кому-то насмешливо говорит:

– Кто ж теперь знает? – может, это и не она вовсе была. Лица все равно нет. Может, приживалка ее какая-нибудь коньки откинула. Повезло. Лежит теперь на Новодевичьем. Под видом Маликовой… Даша, привет! – пропела Вероника.

Даша кивнула, ускорила шаг, чувствуя мерзкий холодок. А собеседница Вероники сделала круглые глаза, глядя позади Вероники, и завопила:

– Ой, Маликова идет!

Даша заметила на лице Вероники настоящий, не юмористический ужас. Всего на полсекунды. Но потом до Вероники дошло. Она пихнула шутницу:

– Оборжаться… Дура.

В костюмерной Риточка грубовато раздела другой манекен – с надписью «вийт». Задумчиво поскребла выведенное чернилами имя на подкладке – отстирается, не отстирается? Пачку скомкала, запихала в большую синюю сумку с логотипом «ИКЕА».

– Не знаю. Выбрасывать это говно теперь, не выбрасывать… – вслух задумалась она.

– А что там?

– От Вийт осталась. Вся шитая-перешитая. Под мышками пятна – химчистка уже не берет.

– На склад отправь, сами там пусть разбираются, – отозвалась за закройным столом коллега.

– Да склад и так уж лопнет скоро.

Риточка пинками загнала шелестящую сумку под кресло. Старые пачки всегда можно списать, а потом загнать какой-нибудь самодеятельности. «Король умер». Манекен голо показывал на спине бирку «вийт». Риточка схватила его за железную ногу, другой рукой за горло и поволокла на склад.

10

Режуправление балета – Ольга, Ада Ивановна и Сережа (все бывшие танцовщики, накануне пенсии удачно перескочившие в администрацию) большую часть рабочего времени сообща решало пазлы. То есть компоновало составы артистов на тот или иной спектакль и все причитающиеся репетиции. Помнить нужно было все. Кто с кем спит в данный момент. А кто уже разбежался. Кто кого терпеть не может. Кто от кого сделал аборт. Кто поссорился недавно, а кто так давно, что уже можно считать, что помирился.

– Беловой на «Ромео» нет дирижера, – Ада Ивановна показала пустую графу. Ольга зашуршала бумажками.

– Орджоникидзе не занят, – как бы задумчиво сообщила она. Как будто только что сделала это открытие.

Дирижеру Орджоникидзе, однофамильцу знаменитого советского наркома, балетные приклеили кличку Пожар в шашлычной.

Дирижер Орджоникидзе любил музыку. Преклонялся перед гением давно умерших композиторов. А потому ненавидел балет. Тупым курицам, бесился он, что Стравинский, что Прокофьев, что лязг кастрюль. Тут им играй быстрее. А тут помедленнее. Один такт растягивался, другие сыпались, как горох. Великий композитор вертелся в гробу, как пропеллер, от такого кощунства, а у Орджоникидзе начинало болеть за грудиной, предвещая инфаркт. Орджоникидзе чувствовал себя единственным заступником покойных гениев. Под его палочкой оркестр играл, что написано в нотах. «Подождать тебя? – орал Орджоникидзе из ямы балерине. – А в метро тебя тоже поезд ждет?»

Вероника спокойно отвечала со сцены: «Нет. Я не езжу в метро. У меня «мерседес» с шофером».

Трудолюбивая Марина Морозова подходила к рампе и принималась объяснять в яму: «Я понимаю, что у вас там в нотах написано темп аллегро. Но, выпрыгнув в гран жете, я при всем желании не могу приземлиться быстрее, чем приземлюсь». – «Ну так не прыгай высоко!» – бесновался Орджоникидзе. «То есть? А прыжок показать? Меня зачем столько лет балету учили?»

Элла Егорова поворачивалась спиной без объяснений. (У нее с Орджоникидзе однажды на гастролях случился короткий роман.)

Остальные девочки плакали.

Аким работал буфером. На ходу заключал компромиссы: «Здесь она поторопится и успеет в музыку – Марина, поторопишься? – но вот здесь уж вы ее подождите!» И принимал на себя шквальную ругань дирижера, как громоотвод молнию.

– Выписывай Беловой Орджоникидзе, – распорядилась Ольга.

11

Балеты Маэстро, безусловно, были гордостью театра. В русском двадцатом веке, когда уже невозможно было сохранить простой и наивный взгляд на жизнь, который позволял в девятнадцатом веке сочинять балеты про фей или заколдованных лебедей, Маэстро его чудесным образом сохранил. Его соседей арестовывали без вины и забирали среди ночи. Его одноклассников по балетной школе ссылали в Казахстан, а одного даже расстреляли как немецкого шпиона – за то, что однажды выступил на концерте в германском посольстве. Его собственный отец умер от тифа в эвакуации, а несколько танцовщиков-сверстников погибли на войне. Его главного соперника-хореографа уже после войны выкинули из профессии, потому что был «космополитом», то есть евреем, и до самой своей ранней смерти тот перебивался постановками для ансамблей песни и пляски, составленных из тех, кому в жизни тоже не повезло. Маэстро пережил все.

При этом сохранил больше, чем жизнь и рассудок. Он сохранил способность видеть и описывать мир в терминах влюбленных фей, очарованных наяд и заколдованных бабочек.

Наверное, балет стал его личным убежищем от всего сразу: войны, Москвы, коллег, партии и даже жены – партийного инструктора, строгой интеллигентной дамы с гулей на макушке.

Откатав порцию «Феи горы», театр зарядил блок «Ромео и Джульетт». Джульетту все балерины танцевали тоже по очереди – каждая один спектакль. Серию открыла Егорова. Даша ее закрывала. Таков был тактический расчет Акима. К девятому спектаклю «Ромео и Джульетта» уже всем успеет немного надоесть, но «на Белову» публика снова подтянется. Белову в этой роли Москва еще не видела.

Даша уже танцевала Джульетту в Питере. Роль знала. Другой в Питере была не роль, а сцена: узкая, но глубокая. Любая балерина, проработав в одном театре несколько лет, превращается немного в циркового пони, который даже в чистом поле ровно обведет рысцой круг привычной арены.

Арена в Москве была непривычной.

Шире питерской. Нужно было добавлять амплитуду движениям, быстрее и чаще наворачивать пируэты – чтобы поспеть к краю сцены вместе с музыкой. Вообще, двигаться быстрее, чем привыкли питерские.

Легко надбавить темп, когда сам ты маленького роста. Короткие ноги и руки слушаются лучше, реагируют быстрее.

Но Даша… «Она же такая… каланча», – беспокоился Аким.

– Ты куда? – окликнула его в коридоре Ольга. В руке ее, как обычно, были списки на репетиции: то ли только что снятые, то ли которые предстояло повесить.

– На сцену гляну.

– А кто там?

– Пожар в шашлычной.

– «Ромео» Беловой Орджоникидзе машет? – правдоподобно изумилась Ольга, как будто не сама это устроила.

Аким сделал гримасу.

– Бедная девочка, – посочувствовала Ольга. – Слушай, ну тогда мне туда не надо.

На самом деле, столкнуться с дирижером Орджоникидзе не хотелось и ей.

– А ты вот – ей передай. Ее в гости пригласили. К Свечиным домой.

– Вот блядь, – откровенно признался помощнице Аким. – А я думал, с Майей все само рассосалось.

– Может, и рассосалось, – подтвердила Ольга: – Меня Майя с «Сапфирами» больше не доставала. А тебя?

Аким покачал головой: нет.

– Наверное, увидела, как народ на репах уродуется, и сама отвалила, – понадеялась Ольга. – А Белова сейчас у всех нарасхват. От посольств приглашения я уж сама выбрасываю. Но это все-таки Президентский комитет. Питерские люди. Посидят вместе, корюшку обсудят, мосты, Эрмитаж.

– Оля, я бы умер без твоего оптимизма, – трагически возвестил Аким.

– Я тебя тоже лэ. Куда нам еще деваться? Если выставят нас отсюда – то обоих.

Директоров из театра увольняли всегда вместе с замами и ассистентами – как будто следуя старому индийскому обычаю сжигать вдов вместе с покойным мужем. Тем не менее Ольга не могла удержаться от чисто театрального инстинкта – кусать дающую руку, то есть подсирать шефу в мелочах. Или, вернее, подсирая шефу в мелочах, она все же была ему предана.

Ольга сунула Акиму листочек с клейкой полосой, оторванный от желтого канцелярского куба:

– Передай Беловой. Телефон то ли самого Свечина, то ли жены. Пусть сбросит им эсэмэс, в какой вечер может прийти к ним в гости.

И Ольга побежала вешать очередные списки.

12

Еще в коридоре Аким узнал звуки: Ромео и Джульетта в церкви. Проскользнул в хорошо смазанную дверь.

Увиденное понравилось ему. «Я молодец», – подумал директор балета.

Конечно, шекспировские четырнадцать этой дылде-Джульетте не дашь. Но в общем, зрительно уменьшить Белову на сцене у него получилось чистым менеджментом. Высокий Славик рядом с балериной превращал ее рост в нормальный. На роль Кормилицы Аким уговорил Авилову, первую красавицу миманса. Ростом Авилова была, как манекенщица. Увы, ее прекрасное тело было сухим и негнущимся, как флагшток (потому после балетной школы Авилова пролетела мимо кордебалета сразу в миманс: на роли королев и владетельных графинь, от которых требовалось только величественно нести себя и водить руками). Авилова повыкаблучивалась, конечно. Но Аким умело подсунул ей мысль, что роль Кормилицы – не декоративная, а игровая, почти одна из главных. Улещил, подольстил. Черт, подумал он сейчас: сексапильная Авилова выглядела скорее бандершей или сводней, чем кормилицей. И еще ведь будет верещать, чтобы ей не запихивали в костюм полагающиеся подушки – титьки и жопу…

Аким беспокойно заглянул в яму.

Потный Орджоникидзе махал руками. Деловито поглядывал то на лабухов, то на Белову. Выглядел он мирно. Аким легко увидел сцену с его точки зрения: балерина не вякает, везде успевает и даже не слишком топает в тихих местах, музыка катит, как написано у Прокофьева, – все, как дирижеру нравится. Орджоникидзе со своими бровями и баками напоминал майского жука в целеустремленном полете.

Но, как оказалось, Аким поспел вовремя.

Джульетта молитвенно воздела длинные руки, вытянув позу в уже знаменитый силуэт. Но тут же убрала и их, и оттопыренную назад ногу. Славик выпустил ее плечи. Запоздавшая скрипка издала кошачий вопль, музыка умолкла. Белова таращилась на изображение Мадонны в углу сцены, как человек, которого красный сигнал светофора застиг посреди Садового кольца.

«Ромео и Джульетта» шел еще при Сталине. Тогда уж ставили так ставили. Избы для «Ивана Сусанина» рубили в натуральную величину. Бутафорская Мадонна для «Ромео» была, как говорили, копией майолики Андреа делла Роббиа.

Точь-в-точь такая же была и в питерском спектакле, знакомом Беловой до зубов.

«Чего ж она вылупилась?» – не понял Аким.

– Ногу потянула? – услышал он голос Славика.

Белова показала партнеру на Мадонну. Что-то сказала.

Орджоникидзе в яме забеспокоился, зашевелил бровями.

В другой момент Аким, может, и принялся бы терпеливо выспрашивать у Беловой, что случилось, что не так.

Но из ямы гаркнул дирижер:

– А сейчас-то что? Кто-то тупит и не может вспомнить, что там дальше?

Авилова хихикнула. Орджоникидзе взглядом убил ее на месте.

Аким понял, что через две секунды в яме рванет по-настоящему. Орджоникидзе нальется кровью. Начнет крыть матом. Лягнет пульт. Заржут лабухи. Но две секунды еще есть.

– Даша! – крикнул из ложи Аким. – Что там у тебя?

– Фигура не та…

И не стал слушать (в любую секунду из ямы мог начать расти атомный гриб):

– Ну хватит уже. Правда. Ну фигура. Та, не та. Оно тебе на сцене мешает?

Белова помотала головой.

– Не мешает? – наскакивал Аким. – С туров не сбивает? На голову не падает? Ну и отлично!

Орджоникидзе подал недовольный, но окрашенный любопытством голос:

– Что там еще? Белова, что там у тебя?

Аким, задирая все еще гибкие ноги, перелез через барьер на сцену. Кивнул с извиняющимся видом дирижеру:

– Пять секунд.

Подошел.

– Даша, все. Давай в последний раз это обсудим. Я тебе верю. Честно! У тебя нервы. Понимаю! Я бы тоже был на нервах. Сочувствую! – Аким прижал руки к сердцу, как балетный принц, чья любовь – навсегда. И тихо пояснил: – Но ты их тоже пойми. Вы с труппой притираетесь взаимно. Им тоже надо к тебе привыкнуть.

Белова слушала, лицо без выражения. Аким подошел вплотную. Дело в том, что он не врал, он вполне ей верил. Он знал своих: они могли всякое. Но прямо сейчас он стоял в перекрестном огне. На сцене жгли любопытные глаза Авиловой (после репетиции понесется рассказывать остальным), в яме Орджоникидзе уже начинал подскакивать на месте, как крышка, готовая сорваться с парового котла.

Сейчас надо было просто все это залить противопожарной пеной.

Аким наклонился к самому ее лицу:

– Даша. Я понимаю. Нервы. Понимаю. Ты устала. Чувствуешь ответственность. Но не накручивай сама себя тоже. Не реагируй, и они быстрее потеряют к тебе интерес. Я их не выгораживаю. Но и ты пойми. Побесятся – и привыкнут. Быстрее оставят тебя в покое. Не реагируй. Хорошо?

– Хорошо, – ответила угрюмо она. Отошла обратно в угол сцены.

Аким бросил взгляд на Мадонну в углу. Такая она? Не такая?.. Сам он танцевал только партию Меркуцио – в сцене с Мадонной занят не бывал.

Орджоникидзе заревел из ямы:

– Сеанс психоанализа закончился? Белова! Я могу продолжать работу? Большое спасибо.

Аким отпрянул в кулисы.

Убедившись, что балетные пешки на местах, Орджоникидзе взмахнул всем телом, тряхнул щеками, со лба полетели капли пота. И музыка ожила с того места, где оборвалась.

– Вот блядь, – сказал себе в коридоре Аким. В руках его по-прежнему был желтый листок с телефонным номером главы Президентского комитета.

Аким подкараулил Белову после репетиции.

Та изучила бумажку.

– Спасибо, – протянула обратно Акиму. – Я не могу.

– Даш, ты что? Ты знаешь, кто это? Важный человек. В правительстве. Очень, очень любит балет. Вся их семья – большие твои поклонники.

– Пусть на спектакль приходят. Я контрамарку сделаю.

– Даш, ты меня удивляешь. Это же не лично для меня – для театра. Ну что ты как маленькая. Это же твоя работа. Тоже работа.

Она задумалась.

– Очень важный человек. Для театра, – повторил Аким.

– Ладно. В понедельник пойдемте?

– А я тут при чем?

– Вы что, не идете?

Видеть чету Свечиных, да еще с Майей, да еще на их поле – когда сбежать от них так же невозможно, как боксеру с ринга, – Акиму хотелось меньше всего на свете.

– Тебя ж пригласили, не меня.

– Нет. Я их не знаю.

– Ну и что? Вот и познакомишься! Я их знаю. Очень приятные люди. Интеллигентные, культурные. Посидите, поужинаете, поговорите.

Даша замотала головой, попятилась от бумажки, как корова от электрического забора:

– Нет. Одна точно не пойду. Одна – нет.

– Ну друга с собой возьми. Друзья-то у тебя в Москве уже есть? Миша? Миша! Подожди. На, бери друга и иди.

Аким сунул ей бумажку в руки, сделал вид, что не спускает глаз с удаляющегося «Миши» в дальнем конце коридора, и попросту сбежал.

Даша развернула бумажку. Ни имени, ни фамилии, только номер.

Она вынула свой телефон и зависла над вопросом Акима: кого она могла хотя бы с натяжкой назвать своим другом в Москве?

Нажала «вызов».

– Привет, – с удивлением откликнулся Борис. – Как дела? У вас все хорошо?

– У меня в понедельник выходной, – сообщила Даша.

– Круто. У меня вот, как у всех: понедельник – тяжелый день.

– Я подумала… Может… Хотите, пойдем…

Она задумалась: «в гости» не годилось. Он мог подумать, что она зовет его в гости – к себе домой. Но это же совсем не то, что она имеет в виду! – не прямо, во всяком случае, сейчас. У него был слишком нелепый нос. К носу еще надо было привыкнуть.

– Конечно, хочу, – с энтузиазмом отозвался Борис. – Ненавижу понедельники.

– И я… – обрадовалась Даша.

Понедельник в театре всегда выходной. Ни класса, не репетиций, ни спектаклей. По понедельникам в Питере она могла гулять. От Крюкова канала по Садовой, потом через Марсово поле, через мост, оттуда на Петроградку или… Как гулять в Москве, было непонятно. Каждый более или менее пригодный для прогулок переулок упирался в магистраль, забитую машинами. Понедельник в Москве был звенящей пустыней, которую надо было как-то пересечь. Обычно она до тошноты закармливала видеоплеер дисками или шарила по ютьюбу – смотрела спектакли других балерин.

– …Ненавижу понедельники, – уточнила Даша.

– Ну и отлично. Гулять так гулять, – предложил Борис, и поскольку Авилов рядом с ним постучал пальцем по часам, быстро пообещал: – Пришлите эсэмэс, когда, и я заберу вас из Брюсова в понедельник. Идет? Пока.

Даша повеселела: это решило проблему понедельника. Но не развеяло проблему, с которой она, собственно, звонила Борису. Она задумалась. «Работа» – так ведь сказал Аким? Для работы ей не нужны друзья. Для работы есть партнер. Надежный. Который дает идеальные толчки на поддержках, не глядя ловит в «рыбку» и безупречно подходит по росту. Она выбила пальцем номер.

– Але, – сказала трубка таким тоном, как будто Славик вообще не знал, есть ли на том конце кто-нибудь.

– В среду после репетиции мы идем в гости, – сообщила Даша.

13

Где и как гулять в Москве, Борис тоже не знал. Поскольку оба они понимали под «гулять» одно и то же: как в Питере.

Когда он вообще последний раз «гулял»? На первом курсе универа? На втором одиночество кончилось: Борис поступил в студенческую секцию самбо, и им с ребятами уже точно стало не до того.

– Может, парк есть? Сад? – подсказала Даша.

Борис прикинул.

– Ботанический? Были там?

– Не была! Отлично.

Борис заметил указатель на Дмитровское шоссе, и перестроился на другую полосу. В голове у него по-прежнему стоял колючий белый шум от разговора с Авиловым: как быстро запоет в Америке генерал Соколов? И что именно расскажет?

«Так странно», – думала Даша, глядя на бурый войлок оголенных деревьев за оградой: а в Питере, чтобы начать «гулять», ей достаточно было просто выйти из дома.

Борис изучил указатель; «…и как быстро генеральские песни прилетят бумерангом сюда?» Кивнул в сторону:

– Касса – туда.

– Зачем? – не поняла Даша.

– Билеты купить, – не понял Борис.

– Тут что, платить надо? Да ну. Пошли, – потянула Даша его за рукав. – Дырку в заборе найдем.

– Ты ж сказала, что не была здесь.

– Не была.

– А дырка где?

– Ну забор-то есть. Значит, есть и дырка. Где-нибудь.

– Ну пошли.

Борису страшно не понравилась эта идея, но не хотелось показаться занудным. Назовем своими словами, признался он себе: старым и занудным.

Потопали вдоль ограды. Ботинки Бориса выдавливали из земли влагу.

– Ну и туфельки у вас, – заметила Даша.

– Чего-о?

– Вы б еще бальные надели.

– На свои посмотри.

– Мои как раз. Говно месить.

Даша легко вытаскивала ноги в больших уродливых кроссовках. Сквозь прутья виднелись пустые рыжие дорожки: пенсионеры да мамаши с колясками.

– Это Тальони так делала?

– Что именно?

– В дырки в заборах лазала и за билеты не платила.

– Вряд ли, – призналась Даша.

– А говорила, с нее пример берешь.

– Ну не во всем.

– А еще в чем не берешь?

Борис не боялся разговора – он успел многое прочесть про Тальони в Википедии.

Даша шла впереди: огромная куртка-пузырь, из нее две ноги-макаронины с копытами-кроссовками. «Где она только куртку эту взяла? Есть же деньги одеться нормально», – почему-то раздражался он.

Остановилась. Обернулась.

– Не хочу оставлять после себя барахло.

Он чуть не сказал: куртку.

– Шмотки?

– Разное. Фотки. Бумаги. Сушеные цветы. Драгоценности. Пуанты. Вот это все.

«Та-а-а-к», – отметил Борис: туфелька, значит, отпадает?

– А куда ж драгоценности денешь? Бедным раздашь?

Даша пожала плечом:

– У меня нет.

Борис не знал, что ответить. Это она ему намекает? Или сообщает факт?

– Ну допустим. Здесь я согласен. Но с пуантами что не так? Разве тебе не приятно было бы – туфелька твоего кумира, самой Тальони! – у тебя дома, – навострил крючок он. И тут же прикрыл червяком: – А кто-то потом будет радоваться, что есть туфелька Беловой. На столе стоит.

– Вы что, – серьезно возразила Даша. – Чему тут радоваться? У меня лапа сорокового размера. Валенок такой, на пол стола.

Борис наконец сообразил, что надо вести разговор так, как будто ему самому – четырнадцать. И дело пошло.

Обсудили, как жаль, что нельзя менять внешность по желанию каждый день. Сегодня ты, допустим, худощавый мужчина в рыжих усах, а завтра – маленькая китаянка. «С торчащими вперед зубами», – предложил Борис, Даша одобрила. Разговор их еще попрыгал с «ты» на «вы», наконец упал в лунку «ты».

– Ура, – обрадовалась Даша.

Борис посмотрел, куда она показывает.

Дырка и в самом деле нашлась. Закрытая куском металлической сетки.

– Полезли, – подергала, одобрила ее Даша.

Борис замялся.

– Эх, давно это было, – обтекаемо пробормотал он. Правда была другой: никогда. В школе Борис подавал другим пример, потому что родители-учителя (мама биологии, папа физики) иного не ждали. А в Ленинграде за место в универе ему, провинциалу, пришлось держаться зубами: любая оплошность – и вылетишь к себе обратно, в Белгород.

Борис пропустил этот опыт в положенное время. Но решил, что никогда не поздно. Раз ему сейчас четырнадцать, то так тому и быть. Задрал полы пальто, вставил загаженный глиной носок ботинка в ячейку сетки. Уцепился пальцами. Сетка страшновато обвисла под его тяжестью, но Борис оторвал и вторую ногу от земли.

– Я думаю… – деликатно начала Даша. Борис, ничего не успев сообразить, описал плавную дугу вместе с сеткой и упал плашмя.

Удар выбил из его головы последний сор забот, поднявшийся облачком пыли. Как князь Андрей в «Войне и мире», Борис увидел над собой пронзительное глубокое голубое осеннее небо.

А потом Даша бросилась его поднимать.

– Круто, – радовалась она. – Молодец. Теперь тут дыра – прямо как следует дыра.

Край сетки раскачивался, загибаясь. Они влезли в парк. После чего у них остались две проблемы: как прикрыть Борису прореху на брюках и где купить мороженое.

14

Канифоли не было нигде.

Вероника видела этот пакет с канифолью так ясно перед собой, вплоть до надорванного уголка! И вместе с тем пакета не было нигде. Как будто он находился в двух измерениях сразу: доступный мысленному взору – но не доступный рукам.

Вероника стукнула коленями в пол, распахнула дверцы трюмо. На пол полетели трико, туфли, утаскивая за собой скомканные атласные змейки тесемок. Рейтузы, гетры. Кофты. Вывалилась, как с последним рвотным усилием, скомканная спортивная сумка. Вероника накинулась на нее. Ощупала нутро, рванула за язычок молнии, поскребла ногтями подкладку. Пакета не было.

– Ты что-то потеряла? – елейно-сочувственно осведомился голосок за спиной.

Люда просовывала в дверь любопытный носик.

Лучше правды – только приемлемая правда.

– Канифоль, – процедила Вероника.

– Ой, хочешь, сбегаю. У меня своя есть. Принесу.

Вероника видела, как любопытные глазки изучают раскиданное на полу барахло. Принялась машинально собирать гетры, рейтузы – террариум дохлых шерстяных удавов. Не очень соображая, что делает. Главное, сохранять видимость того, что она занята чем-то понятным. Приемлемой правдой. Сердце било по желудку. Подвернулась сумка – стала запихивать все в сумку.

Не дождавшись ответа, Люда поинтересовалась:

– А почему к тебе поклонница приходила? Когда Белова вводилась, – безжалостно уточнила она и опять прикинулась дурой: – Спектакль-то – Беловой был. Она что – спектакль Беловой приходила смотреть? Ну и народ, совсем обнаглел… Это ее мужик в костюме потом искал? Поклонницу твою?

Вероника засаживала кофту в сумку так, будто вталкивала ее Люде прямо в любопытную пасть, в горло. Но говорила – спокойно:

– У нее и спроси! Зачем. Что тебе вообще надо?

Но Люда не убралась.

Она изучала Веронику, разгром в гримерке. Вероника вдруг увидела его. С полок, как нити рвоты, свисало барахло, которое до этого дня не тревожили месяцами, годами. В комнате повис запах пота, пыли, духов, канифоли. Старья. Старье, вот кто она сама. Никто ее больше не боится. Неужели это настало так скоро?

– Да ничего, – не проглотила язык Люда. – Просто спросила: канифоль – принести? У меня есть.

– Мне не нужна канифоль, – ответила Вероника, но быстро спохватилась: – Я сегодня репетировать уже не буду. Неважно себя чувствую.

– Ну ты поправляйся. Мне ведь не срочно. Просто интересно… Поправляйся! – крикнула ей вслед Люда.

Вероника прибавила шаг.

К счастью, лифт ждал на этаже. Вероника шмякнулась задницей, спиной в стену, чувствуя, как мерзкий пот пропитал одежду под мышками. Утопила кнопку. Поехали навстречу друг другу две железные челюсти.

Вот бы эти двери отсекли от нее сразу все, все.

15

Ну почему они всегда все выглядят, как старые девы? Разве трудно покрасить, например, волосы? Купить красивые очки. Или вообще, перейти на линзы. Подтянуть сиськи – если не у пластического хирурга, то хотя бы нормальным лифчиком. Геннадий знал о женщинах все. Из чего получается их красота – тоже. Всю техническую сторону. Срезание кожи у ногтей, отшелушивание ороговевших слоев кожи, подпиливание, обертывание, депиляция, клей для ресниц, тугие трусы. Это не мешало. Ты же не любишь свою машину меньше оттого, что в ней надо менять масло. Геннадий любил женщин. Но только ухоженных.

Некрасивые раздражали его пустым упрямством, ленью, а больше всего – эстетической тупостью. Из некрасивой всегда можно стать интересной. Но почему же они – пальцем для этого не шевельнут?

Женщины в таких местах работали сплошь неинтересные.

Заседания комитета по культуре, визиты в разнообразные культурные учреждения Москвы поставляли Геннадию обильную пищу для желчных раздумий.

Музей сценического искусства имени купца Говорушина, в московском просторечии известный как Театральный, не был исключением.

Геннадий смотрел на витрину, в которой манекен показывал миру расшитый лепестками костюм Нижинского, и видел, как в стекле отражение женщины приближается – по тихим коврам музея шаги ее были неслышны.

Что вот ей, например, мешает? Римма Петровна была убийственно неинтересна. Причем по собственному выбору. Деньги на то, чтобы стать красивой, у нее были. Геннадий это точно знал.

Он сам нашел ей покупателей, например, на эскизы Льва Бакста. С некоторых пор они считались утраченными в результате несчастного случая (прорыв трубы). А Римма Львовна, имевшая доступ в хранилище, получила сумму наличными.

Геннадий повернулся, широко улыбнулся и тут же склонился поцеловать не знающую крема и маникюра руку.

Риима Львовна выслушала.

– Тальони… – пробормотала она. – Трудновато.

В глазах у нее уже стоял гончий блеск, обычный для тех, кто любит деньги. Тем не менее женщина изображала недотрогу:

– Ну не знаю… Вы меня застали врасплох. Все-таки Тальони…

– Я вас понимаю, – заверил, скорчив ханжескую мину, Геннадий.

16

Римма Львовна дурой не была. «Присесть» (как это элегантно называли в Москве с подачи президента Петрова) после очередной ревизии фондов ей совсем не хотелось. Атласные башмачки не могли погибнуть во «внезапном» извержении московского водопровода – это не эскизы. Но здесь помог Дмитрий Львович, знавший о рынке старинной одежды, шляп, обуви и украшений многое, почти все.

– Туфли 1830-х годов? – потер он твердую пяточку подбородка, выступавшую из мягких округлостей.

– Стерлядки, – уточнил фасон Геннадий.

Знания в этом мире умножают не только скорби. Они умножают и деньги. Геннадий знал, что туфли фасона, который в России того времени ласково называли «стерлядью», повторяли модель, в которой танцевала балетная суперзвезда того же времени – Мария Тальони. Совсем как сейчас модницы копируют Ким Кардашьян или Кейт Мосс. Знала и Римма Петровна. Но вряд ли знали аудиторы музейных фондов, чья задача была не знать все о театре, а сверять индексы по описи с предметами в хранилище. Даже если бы и знали? Одна потрепанная и загвазданная шелковая туфелька для них ничем не отличалась от другой, такой же розовой и поношенной. Ведь не будут же они брать пробы ДНК с пота на стельке.

Знал и Дмитрий Львович.

– Понял, – коротко кивнул он.

Это была вторая стадия. Она тоже сошла гладко.

Но на третьей все кувыркнулось.

Башмачки, распяленные колодками из папье-маше, уже стояли на столе перед Геннадием, когда Борис Скворцов позвонил с извинениями.

– То есть как – уже не надо туфельку? – на миг потерял лицо Геннадий. Он бы сказал больше. У него было что сказать – сообразно всей длине цепочки, описанной выше. Но Скворцов, глава «Росалмаза», был клиент жирный. Не говноед. Он мог потом заказать что-то еще. А главное, репутация «трудного» или даже хуже – «токсичного» – положила бы конец делам. В Москве надо быть «легким» и «позитивным». Геннадий восстановил лицо и очаровательно добавил:

– Ничего. Все понимаю. Буду рад пригодиться в другой раз.

На том они с Борисом и разъединились. И тогда Геннадий завопил:

– Бля-а-а-а-адь!

Он дал себе время отдышаться.

Цепочку надо было снова трясти – но уже в обратном направлении.

Но не пришлось: Дмитрий Львович позвонил сам, и голос его трепыхался от восторга, от сдерживаемого смешка:

– …И ей тоже нужна туфелька Тальони! Представляешь?! Чокнулись они сразу все на Тальони, что ли?

– Может, сериал какой-то сейчас по Нетфликс идет. Про Тальони, – предположил Геннадий. – Покупательница-то не стремная? – напрягся он. – Ты с ней лично знаком?

– Говноедка. Но с деньгами. И не тупая. Так знакомить вас?

Геннадий не знал, радоваться ли спасению или не верить в простые совпадения.

Но Дмитрий Львович радовался:

– Слушай, может, мы с тобой быстренько налабаем этих башмачков в промышленных количествах, как турки – ковры столетней давности? Накупим балетных тапочек, потопчем, вываляем в пыли…

И Геннадий тоже выбрал радость:

– Круто, – сказал он. – Познакомь меня с ней.

17

Вера открыла шкафчик. Отодвинула флакон, другой. Уперлась в пудреницу, которую двигать было некуда – пришлось вынуть ее совсем. И наконец нашла, что искала, – золотой патрон помады. Вывинтила. Красная, как «феррари», а угол почти не скошен. Помада для особых случаев. Драматический цвет для женщины, которая надеется на… Вот еще! Вера хмыкнула, поставила помаду на место. Задвинула пудреницей, поставила на место флаконы, закрыла шкафчик.

Надела удобные туфли, взялась за дверь, и – вдруг скинула их. Вдела ступни в лакированные копыта, от которых тут же заныли кости. Гулко стуча каблуками-шпильками, вернулась в ванную, сгребла и бросила в раковину флаконы, пудреницу (некогда, некогда). Выхватила помаду, кинула в сумочку и, показывая красные подошвы, выбежала.

А в такси накрасила губы.

Пропеллер у Дмитрия Львовича был в мелких красных розочках, напоминавших язвочки. В нагрудном кармане – шелковый платок в тон. Вера поняла, что Дмитрий Львович «тоже готовился», ей стало смешно. И от этого немного досадно на себя: зря губы накрасила, теперь это выглядело как аванс, который она не собиралась отоваривать. Вера как бы невзначай втянула губы бантиком, слизнула помаду языком, рот сразу наполнился жирным, слишком душистым вкусом. Стены в комнате были темно-синего цвета. На них не было ни картин, ни фотографий – все заменял вид на Храм Христа Спасителя в окне без штор.

– Здравствуйте… Очень рада.

– Очень рад. Прошу.

Он показал на хромированное кресло с кожаными подушками, принял ее пальто. Вера ожидала, что дома у Дмитрия Львовича – раз уж он антиквар – будет, как в музее-квартире, например, Некрасова, в которой Вера была еще школьницей.

Увидев, что она исподтишка осматривается – хотя смотреть в пустоватой комнате было не на что, Дмитрий Львович пояснил:

– Я здесь не живу. Это галерея.

«Зря только помаду сожрала», – успокоилась Вера: приставать Дмитрий Львович и не собирался. Теперь ей уже стало немного досадно именно из-за этого. Юноша, которого Вера уже видела на стенде, внес поднос с хромированным кофейником Alessi и крошечными белыми чашками.

Теперь она заметила, что вид у Дмитрия Львовича, пожалуй, беспокойный. Он делал слишком много мелких движений. Что-то подергивал, оправлял, ерзал.

Было приятно перебить парфюмерный дух во рту горьким кофе. Вера едва успела сделать глоток, как вошел…

– Вот специалист, которого я вам хотел представить! – простер в его сторону руку антиквар.

Вера протянула свою:

– Вера.

– Геннадий. Но можно совсем просто: Гена, – он наклонился, показав небольшую плешь, и руку поцеловал.

– Гена – работник культуры, – ухмыльнулся Дмитрий Львович.

– А ты что, дамам руки не целуешь?

– Я? – Дмитрий Львович насмешливо развел руками, но беспокойство, заметила Вера, из глаз не ушло: – Я торгаш.

– Он врет. Он бескорыстно все это любит, – рассказал за него Геннадий Юрченко.

– Ну, я вас оставлю поговорить. У вас все есть? Может быть, коньяк? Вино?

И Вера, и Геннадий мягко плеснули руками: нет-нет, спасибо. И Дмитрий Львович деликатно закрыл дверь. Вера услышала, что он сразу начал говорить по телефону. Слов было не разобрать, но интонации взволнованные. А потом Дмитрий Львович перестал беспокоиться, что его услышат: заорал матом.

Вера спохватилась, что слишком уж засмотрелась на дверь.

Она вдруг сложила в уме галстук-бабочку, красивого юношу-ассистента, обостренный вкус к красивым вещам. «Блин, он же, наверное, просто пидор. Дмитрий этот Львович. А я – дура». Поймала дружелюбный взгляд Геннадия – он все это время наблюдал за ней.

– Ну давайте я вам помогу начать, – мягко и уверенно предложил он.

– А, нет. Простите… Симпатичный мальчик, – кивнула она на дверь.

– Леша? Он гей, да, – подтвердил Геннадий. – Это, впрочем, не секрет. Дима беспокоится за сына. Это тоже не секрет. Вы ведь и сами уже заметили.

«За сына?» – поразилась своей ошибке Вера. Вслух признала:

– Я бы тоже беспокоилась. Не что мой сын гей, на это как раз плевать, а что он гей в…

Ей не требовалось договаривать, Геннадий и так понял:

– Из Москвы Леша скоро уедет – поступил в магистратуру в Лондоне.

– Очень умный, наверное, – подняла чашечку к губам Вера.

– Одновременно будет интерном в «Сотбис».

– Ого. Неплохо. По-моему, тогда беспокоиться совершенно нечего.

– А вам нужна именно туфелька Тальони?

Вера замерла от столь резкой смены темы. Улыбнулась, сделала глоток.

– А что не так с туфелькой Тальони?

– Нет-нет, – улыбка у Геннадия была по-прежнему приятной, располагающей. Вера наконец поняла, кого он ей напоминает: гинеколога. Все про всех знает, ничему не удивляется. Тем более – не осуждает.

– Я имел в виду – именно туфельки или именно Тальони?

Вера задумалась. Ответа она не знала.

– А есть варианты?

– Варианты есть всегда. Просто если в вашем случае это именно Тальони, то я бы предложил посмотреть не на туфли, костюмы, личные вещи, а вокруг – на керамику, бронзу, гравюры. У Тальони большая иконография. Неплохие вещи с идеальным провенансом можно совершенно спокойно купить, не сильно уйдя за две штуки, даже меньше. Не уникальные, но – неплохие. Подруге подарок ищете?

«Говноедка, – поняла Вера, – вот что он про меня думает: очередная говноедка». Но не подала виду. Поинтересовалась:

– А уникальные?

Геннадий выразительно вздохнул.

– Больше двух штук? – предположила Вера и тут же пояснила, если вдруг это не очевидно: – Сколько бы ни было. Сколько стоит, столько и стоит.

Не без злорадства подумала: «Все еще говноедка или уже нет?»

– Ох-ох, – вальяжно изобразил заминку Геннадий. Точно факты, которыми он располагал, не предназначались для ушей леди.

– Что?

– С неидеальным провенансом, я бы сказал.

Что такое провенанс, Вера знала. На сайте, где пасся Борис и который она изучила потом сама, под каждой картинкой была такая графа: провенанс. У кого куплено, кем унаследовано, кому подарено. Родословная вещи через ее владельцев. Родословная должна быть непрерывной, даже если вещь родилась в XVII веке.

Теперь она поняла, почему деликатно прикрыл дверь Дмитрий Львович и почему Генаннадий Юрченко так напомнил ей гинеколога, которого дамы находят строго по рекомендации других дам. Потому что он ведет себя, как гинеколог. Потому что его репутация строится на соблюдении чужих тайн, на умении вовремя сказать и еще более тонком умении вовремя промолчать.

– Понимаю, – сказала она. – Неидеальный провенанс меня устраивает.

Первую в жизни краденую вещь Вера купила, когда ей было семнадцать. Дело было в Ленинграде, и вещью этой было пальто. Оно пахло внутри чужими духами. Но Вере этот чужой таинственный запах даже нравился.

– А что, правда одну туфельку съели? – не удержалась, проверила Геннадия на вшивость она.

– Обе. В 1842 году, – последовал ответ.

Геннадий взял ее руку в свою:

– Я не обещаю. Но попробовать, думаю, можно.

Но не поцеловал. Пожал – и выпустил. Теперь изображать дамского угодника перед Верой не требовалось, их отношения ясны и закреплены: деловые.

Дмитрий Львович вошел слегка распаренный – в тон розочкам на галстуке и платке. Как будто не он орал, а на него орали.

Геннадий оправил пиджак. Дорогой костюм он носил привычно, отметила Вера. Костюмы ее мужа были дороже, но Борис в них смотрелся каким-то не одетым, а вставленным.

Геннадий сердечно простился с Дмитрием Львовичем. Когда он вышел, Дмитрий Львович обратился к Вере:

– Генка пижон, правда? Московский мажор, был и есть… Сразу уходите?

– Я бы еще кофе выпила.

Хотелось прийти в себя после Геннадия, подумала она: несмотря на любезную манеру, разговор с ним оставил какое-то напряжение… Нет, вранье. Хотелось поговорить с Дмитрием Львовичем – про сына, про то, как оно все. Поддержать. Выразить восхищение: магистратура, «Сотбис», да еще на иностранном языке. Восхищения детьми мало не бывает, считала Вера: родителей им перекормить невозможно. Солидарность с истовыми родителями она чувствовала всегда. Особенно когда вон, столько радостей и тревог.

– Конечно.

Несмотря на вполне искреннюю родительскую солидарность, Вера позаботилась, чтобы ноги красиво легли одна на другую.

– Леш! – крикнул в дверь. – Запусти агрегат? Две чашки… Хотя мне, – он упал в кресло, снова обернулся к Вере, – лучше бы сейчас не кофе, а валиума. И лучше смертельную дозу. Полусмертельную, ладно. Я хочу заснуть – и проснуться через три дня.

– Мне вы можете рассказать все, – улыбнулась Вера. Но почему-то не добавила: «У меня тоже взрослый сын».

– Вы ведь знаете, что такое полный столовый сервиз?

Вера не знала, но кивнула.

– Ну почти полный. Что-то там с 1830-х годов, конечно, кокнулось. Но скажем: для своего возраста и двух войн в одном только двадцатом веке – полный. Мы почти полтора года работали с этим заказом. Из Бельгии в итоге в Москву волокли… А теперь они…

Дмитрий Львович сделал паузу.

«Не заплатили? – гадала Вера. – Перебили остальное?»

– …Разводятся… Разводятся! И делят! Веджвудский! Сервиз! Времен! Пушкина! Фу-у-у-х, – выпустил пар он.

Вошел изящный Леша с подносом. Вера подивилась, как сразу не заметила семейного сходства. Оно было несомненным. Глядя на Дмитрия Львовича, можно было увидеть погребенного внутри, под стареющей жирноватой плотью когдатошнего юношу, прообраз теперешнего Леши.

– А вы? – поинтересовался Дмитрий Львович.

– Я? – пробудилась Вера.

– Вы случайно не разводитесь? – легкомысленно поинтересовался он. – А то вдруг туфельки Тальони купите – и сразу делить: вам левую, ему правую.

– Нет! Что вы! – слишком уж быстро выпалила Вера. Добавила: – Нет-нет.

18

Елизавета Антоновна Свечина без памяти любила дочь. Обожала (хотя и несколько сверху вниз) мужа. Но страстью ее – безумной, с огнем, трепетом, бессонными ночами – были кошки. Кошки глядели лунными глазами. Под пышными воротниками тихонько стучал мотор, когда кошки запрыгивали Елизавете Антоновне на колени. Хвосты напоминали плюмаж на шляпе французского короля.

Несмотря на свой всегда полусонный («обдолбанный», мысленно уточняла Майя) вид, кошки вели бурную жизнь. Как спортсмены олимпийской сборной, они проводили год в непрерывных разъездах с одного состязания на другое, делая небольшие перерывы на беременность, обставленную такими же генеалогическими заботами, как свадьба в королевской фамилии. Кошки не гуляли сами по себе – каждая увенчивала собой великолепную родословную и продолжала ветку древа дальше, еще пышнее, еще великолепнее.

У кошек были свой повар-диетолог, парикмахер-стилист и тренер.

Елизавета Антоновна Свечина охотно делала бы все сама. Ведь это по любви! Но не успевала. Кошек было много.

Британские ученые утверждают, что если смотреть на вещи непредвзято, а учитывая чисто популяцию и объем органической массы, то наша Земля – планета не людей, а насекомых.

Если смотреть непредвзято, то квартира председателя Президентского комитета Свечина, занимавшая целый этаж старинного дома на Остоженке, была квартирой кошек.

Даша следила за ними не отрываясь.

Кошка спала в уголке на диване. Кошка сидела на спинке стула. Кошка показывала уши из рояля (с всегда на одной и той же странице раскрытыми нотами). Еще одна возникла как ниоткуда. Подошла, лениво подрала козетку, поточила когти и пошла дальше.

– Мы ваши огромные поклонники, – говорила Елизавета Антоновна.

– Не пропускаем ни одного вашего спектакля с самого вашего приезда в Москву, – поддержал хозяин дома: приятный неяркий шатен средних лет.

– Илье Николаевичу с его работой просто немыслимо вырваться куда-то вечером, – перехватила эстафету жена. – Но на ваши спектакли мы приходим всегда. Всегда.

И даже тень под резным креслом вдруг открыла желтые глаза, зашевелилась… Даша замерла.

Супруги чуть переглянулись – она их слушает вообще?

– Спасибо огромное, – тут же перехватил разговор Славик. – Ваши слова очень приятно и радостно слышать.

…Тень потянулась, дымчатой кляксой вскинув хвост, смачно оторвала от пола одну заднюю лапу, потом вторую…

– Для артиста похвалы очень важны. Мы работаем для зрителей, – нес он пургу, которую танцовщики обычно несут в интервью, а ужин у Свечиных ничем не отличался по уровню опасности от беседы с журналистом. Как бы чего не ляпнуть.

…Тень прошла сквозь лес ног и ножек. Подтирая боком то одну, то другую. Покачивая хвостом…

– Наверное, вы очень устаете в театре, Даша, – ласково подал идею молчаливой гостье Илья Николаевич.

…Потом задние ее лапы подступили поближе к передним. И кошка легко вскинула себя прямо Даше на колени.

– А! – вскрикнула она, вскочила, панически смахивая животное. Всплеснула руками. Брякнула тарелка. Опрокинулся бокал. Расплылась, впиталась в скатерть розовая лужица.

«Ебанько. Точно – ебанько», – мрачно подумала Майя, наблюдавшая все это в узенькую щель между косяком и дверью.

– Ах!.. Что!.. Оцарапалась? – хозяйка вскочила, уронив салфетку, бросилась. Но не к гостье, а к кошке. Бережно перехватила животное под грудь. Кошка повисла, обмякла, выставив передние лапы. Вид у нее был обычный – отрешенный.

– Ей нельзя волноваться, – с трудом скрывая раздражение на неуклюжую гостью-дылду, объяснила Елизавета Антоновна. Но раздражаться она не имела права: дылда могла помочь Майе. И чтобы не испортить дипломатическую миссию, Елизавета Антоновна наскоро сляпала объяснение: – Пойду измерю ей давление. Вы не представляете… Только говорят, что у кошки девять жизней… Они такие хрупкие. А ей завтра в Лондоне на чемпионате выступать. Защищать честь России. Это же не шутки.

И так быстро унеслась с дымчатой пациенткой, что Майя еле успела отскочить от двери в тень, прочь, как будто ее тут вообще не было.

Помолчали.

– Ну ничего, – первым заговорил хозяин дома.

– Надеюсь, киса скоро поправится, – высказал соболезнования Славик, как будто Даша не столкнула кошку с колен, а села на нее с размаху. Но он разглядел в глазах Елизаветы Антоновны страсть, а в таких делах лучше пересолить, чем недосолить.

– Пожалуйста, не обращайте внимания, – успокоил всех Свечин. – У кошек девять жизней. Еще вина?

Налил.

– Даша, я на самом деле обожаю ваше искусство. Больше, чем смогла выразить моя супруга, – проникновенно начал Свечин. И тут же поставил бокал на стол, чтобы не было похоже на тост. – Я понимаю, что ваше искусство – крупное, выдающееся явление в русском, мировом театре. Простите, что я так наивно изъясняю свои мысли. Но… Скажите, я могу для вас что-то сделать? Я был бы так счастлив знать, что причастен к тому, что вы чувствуете себя в Москве хорошо. Что ничто не мешает вам свободно, вдохновенно творить. Может, вам что-то надо?

– Вроде нет, – Даша беспомощно оглянулась на Славика. Но тот с невозмутимым лицом гонял по тарелке морковный кружок.

– Ну не вам лично, – не унимался Свечин. – А, так сказать, для атмосферы вашего искусства. Например, провести новое отопление в грим-уборных? Или в школе перестелить полы. Видите, я знаю, как важен для танцовщиков пол! Совершенно неправильно говорят, что плохому танцору и пол кривой, согласны?

– Да, – Славик, наконец, пронзил морковку, поднял вилку. Подтвердил: – Это точно. Иногда на гастроли приходится возить свой собственный пол – чтобы не налететь на какой-нибудь жуткий местный. Я один раз подпрыгнул на таком. Думал, позвоночник через голову вылетит.

Свечин не засмеялся, а сочувственно – как свой, понимающий – закивал:

– Вот-вот. Ужас.

Но отметил, что Даша не сказала ничего. Пустил другой шар:

– В школе, может, полы пора заменить? – Сообразил, быстро поправился: – В вашей старой школе. В Питере.

– Спасибо, – благодарно удивилась Даша. – Это было бы здорово.

Свечин расцвел. Проникновенно поглядел ей в глаза. Подумал, не взять ли ее руку в свои, но решил, что будет чересчур. Взял вилку и нож.

– Видите ли, Даша, мы правда все понимаем сами. Я и Елизавета Антоновна. Мы не спорим. Я сам Майе откровенно говорю, что она – не очень. Скажем так. Ну, вы понимаете. Что я вам-то буду объяснять…

Даша смутилась, опустила глаза в тарелку.

– …Но Майя, – продолжал ее отец. – Майя так любит балет!.. Даша, вы знаете, у меня идея. А может, вы дадите ей частные уроки? И все в ней исправите, как считаете нужным. Научите ее, как надо, чтобы было хорошо.

Даша хотела было сказать, что…

Но Славик под столом так лягнул ее ногой, что она подняла лицо от тарелки, посмотрела на Славика. Потом на Свечина – в его глазах отцовская любовь мешалась с отцовским же уязвленным честолюбием и еще чем-то таким, что Даша даже не поняла. Зато Славик понял.

– Учиться всегда полезно, – изрек он.

– Вот!.. А теперь давайте выпьем за ваше искусство! – схватился хозяин дома за бокал.

19

На обратном пути Славик, не пивший за столом, вел машину. Даша выговаривала ему:

– Я категорически, категорически против всяких таких… этих… вась-вась.

Она пояснила свои слова жестом.

Мимо летели огни – домов, реклам, светофоров. Они придавали московской ночи нечто многообещающее, романтичное.

– Девочка – плохая. И точка.

Славик вздохнул:

– У нас треть кордебалета таких девочек.

– Неправда. Кордебалет в целом хороший.

Славик не ответил, поглядывая на знаки, в зеркало, на светофоры.

– Я не понимаю, – продолжала Даша. – Хорошо, плохая… Но зачем им всем тогда так надо в балет? А?

– Чего именно ты не понимаешь? – спокойно, без вызова переспросил Славик, ловя ее сердитый взгляд в зеркале над ветровым стеклом.

– У Майи этой же и так все есть. Квартира, машина, шмотки, украшения и прочее.

– А тебе балет зачем?

Даша резко повернулась к нему. Но Славик смотрел на дорогу.

– …Тебе же в принципе ничего не нужно – ни квартиры, ни машины, ни шмоток, ни украшений и прочего.

Даша тоже стала смотреть на дорогу. Машина глотала ее, как черную ленту. Ответа и там не было.

20

Вера вдруг увидела собственную спальню, как будто зашла сюда впервые.

Есть такие спальни – она видела у приятельниц – все в розочках, оборках, английском ситчике, у кровати туфли с пушком. Дамские будуары. Или еще хуже: все бежевое, кремовое, как будто (да почему как будто? – так оно и есть!) их обитательница уж как вошла в «возраст элегантности», так никак и не может вылезти из бежевого кашемирового пальто и бежевого свитера с высоким горлом, прикрывающим обвисшую шею.

В обоих случаях муж – лишний, как постоялец.

Нет, их спальня не такая. Она – их спальня. Борис на боку лежал на своей стороне, читал в свете лампы. Матовый отблеск: свисал брошенный мужем халат. Это и его спальня тоже.

– Ты чего там в дверях зависла? – Борис поднял голову от киндла, а взгляд – поверх очков для чтения.

– Я показываю тебе свое новое белье для адского соблазна, – сообщила Вера, и приняла позу: оттопырила бедро, выставила ногу.

– Гр-р-р-р-р, – отозвался муж. Но позу не сменил.

Вера нырнула под одеяло, обхватила его за плечи, закинула ногу.

– Хочешь интересный факт?

– Конечно, хочу.

– У Марии Тальони туфельки были из самого тонкого шелка. Никаких стелек. С остренькими-остренькими носами. В России их тут же назвали «стерлядками».

– Угу, – похлопал ее по руке, промычал киндлу Борис.

Веру немного задело. Но она решила твердой рукой повернуть стрелку семейного барометра на «ясно» – в надежде, что и погода затем переменится.

– Интересно?

– Ты представляешь, – поделился Борис, не выпуская ее руку, – оказывается, высокие балерины не могут танцевать Жизель. Причем ведь не высокие-высокие по жизни – не как модель высокие. Ну а как я примерно. Чуть выше, может, – нехотя признался он.

– Да?

– Ну.

– А что не так с тем, что ты высокая? Красиво же. – Вера сама не отказалась бы от лишних пяти-восьми сантиметров. – Все тряпки на высоких иначе смотрятся.

– Я тоже не понимаю, – Борис пожал плечами. – Традиция. А ведь это типа главная в мире роль. Без нее самая великая артистка – не великая.

– Но ведь есть и другие хорошие роли?

Однако Борис не подхватил, объяснял:

– Ну типа как роль Гамлета. Высшая точка. И вот так тупо: нет и все.

Вера встала. А он все сокрушался, покачивая киндлом:

– Только потому, что якобы слишком высокая. Хоть какая ты при этом талантливая…

Вера взяла свой киндл. Легла.

– Представляешь? – не заметил ничего Борис. – Очень консервативный мир.

Вера решила не сдаваться так просто. Отложила киндл. Подкатилась к мужу. Обняла. Закинула ногу. Заглянула на его экран. Глаза ее выхватили слова, строчки – книжка была про балет, чего-то там, «создатели и зрители», нон-фикшен.

– Про балет? – удивилась она.

Борис перед сном читал только триллеры.

– Ю Несбё ничего нового не написал?

– Ну я же теперь попечитель балета. Вдруг меня спросят о чем-то? Не хочется совсем уж хрень ляпнуть… Тебе не мешает, если я еще немного почитаю?

– Не мешает, – Вера застыла. Убрала ногу. – Конечно, читай. Я адски устала, мне ничто не может помешать.

– Спокойной ночи.

Вера отвернулась, накрылась одеялом. И еще долго не спала – даже после того, как бледно-оранжевый отблеск лампы погас.

21

– А по телефону почему нельзя было? – проворчал Петр вместо приветствия.

Запрыгнув и плюхнувшись на пассажирское сиденье, Света поспешно опустила на лицо прядь волос, как штору.

Петр присвистнул.

– Хороший фингал.

– Ну что вы стоите? Вон бибикают уже сзади, – Света отвернулась в окно.

Фингал был заботливо замазан и переливался из-под слоя телесного цвета фиолетовым перламутром. Петр вывел машину в полосу, и Света рассказала ему про свою встречу с Еленой Авдеенко в сауне фитнес-клуба.

– Молодец, – похвалил Петр. – А фингал – тоже оттуда?

– Не важно.

– Авдеенко тебя так приложила?

Та не ответила. Петр вспомнил гнев супруга у входа в банк. «Господи, уж не мсье ли Авдеенко руки распустил?» – забеспокоился он.

– Светлана?

– Вы на дорогу смотрите.

«Ишь ты, самолюбивая».

– Я должен о чем-то узнать?

– Неа.

– Ну и хорошо. Теперь можешь повернуться и небрежным жестом смахнуть волосы назад. Мне по барабану, что у тебя на лице, – он старался говорить легко и беззаботно, заразительно беззаботно. – Не волнуйся. Мне девушек с фингалами и побольше твоего видеть случалось. И с разбитыми физиономиями. – На микроскопическую долю секунды дыхание его запнулось, на микроскопическую долю изменилась высота голоса: – А некоторых даже и вовсе без головы.

Но Света его не слишком знала, ничего не заметила.

Только себя он этим тоном не обманул. На миг сердце екнуло.

…Ошибка. Да. Он-то думал, что толстый слой бетона уже схватился. Столько-то лет усилий. Не забвения, конечно: как правильно сказал один ребе, есть вещи, которые нельзя забыть, но о которых и невозможно помнить каждый день. Он день за днем не оглядывался. Думал, бетон застыл. Уже можно ступить. Особенно если бежать быстро. Но нога тут же увязла, пробила в жиже дыру. Оттуда потянуло сквозняком…

– Вы поворот проехали, – заметила Света. – К театру – туда.

…Прямо из ада.

– А нам – туда.

…Их прапор не мудрствовал лукаво. Это Петр давно усвоил: либо ты прапор, либо сложно думаешь. Даже шире: либо ты в армии, либо ты сложно думаешь. Делать и то, и другое одновременно – сложно думать и быть в армии – превращает службу в кошмар. Уже после первой недели салагой – лет ему было… ну как этой Свете, наверное? Неважно – Петр научился думать просто или сложно по своему желанию, а это желание соизмерять с обстоятельствами. Получалось все лучше.

Но прапор достиг высшей степени мастерства в этом деле. И когда ему велели отрядить тридцать солдатиков, просто вывел всех на плац и читал список состава по алфавиту, пока не прочел тридцать фамилий.

– Агапов, Аистов, Акопян, Андреев, Аносов…

Так Петр и попал на это задание: услышал свою фамилию – сделал шаг вперед.

Не слишком молодцевато, но и не вразвалочку. Вторая армейская мудрость: не зли прапоров и сержантов понапрасну.

Потом им раздали автоматы. И патроны. Ребята притихли. Руки работали, как будто это была просто тренировка: сбор автомата на скорость. Всем стало тревожно.

Ведь не приграничная же область. Ну какое такое здесь может быть ЧП?

– Але, вы тут?

Света помахала у него перед лицом рукой. Мерзкий жест, всегда бесивший его вульгарностью.

– Руки убери! – рявкнул Петр. Но вместе с тем был рад: рука разогнала воспоминание. – Извини. Я же на дорогу смотрю. А ты клешней машешь.

Один ее глаз смотрел недоуменно, другой – красный, между пухлых, как гусеницы, век, – был погасшим, без выражения.

– Какой вы нежный.

– Нечего нам делать в театре. Ирина твоя из него вышла и отправилась восвояси, – объяснил Петр.

– Тогда куда мы сейчас?

22

Петр уселся перед Еленой Авдеенко. Света, не расстегивая куртку, плюхнулась рядом. Для других посетителей банка, для администратора смены, для девочек на стойке они выглядели просто как одна обычная пара, которая берет кредит или затевает ипотеку (если не считать, что у «жены» фингал на пол-морды, но во‐первых, никто не лезет не в свое дело, а во‐вторых, может, она профессиональный боксер?). Ничей взгляд на них не задержался.

Авдеенко тут же узнала обоих. Из-под форменного шелкового платочка на шее поползла вверх розовая нежная краска. Налилась в тон с корпоративным красным на платочке. Потом красной на лице осталась только помада. Сама Авдеенко стала красивого снежного цвета, подпорченного на скулах ржавыми пятнами румян. Петр ее на миг пожалел.

– Не надо шуметь, – с симпатией в голосе предупредил он. – Мы тихо поговорим, как будто о потребительских кредитах, и так же тихо отползем.

Авдеенко сидела, как соляной истукан.

– Вы поняли?

Она не сразу кивнула.

– Вы листайте бумажки какие-нибудь, – посоветовала Света. – Как будто нам втюхиваете что-то.

Руки Авдеенко слепо зашевелились над брошюрами, формулярами.

– Все совсем не так. Не то, что вы думаете. Я была одна в Москве. Не поступила, из общаги выгнали, – еле слышно говорила она. – Приехала сюда совсем девчонкой. Ни родственников здесь, никого… Не к кому идти. Не у кого остановиться, хотя бы чтобы поискать работу.

Света на стуле шевельнулась – Петр почувствовал ее воинственное напряжение, без церемоний врезал локтем, чтобы не встряла.

– Елена Викторовна, на самом деле, та страница вашей жизни меня совсем не интересует. Я не полиция нравов. Я вообще не полиция. И даже не побегу в полицию после нашего разговора. Тем более, как вы правильно заметили, дело прошлое. Вы жена, мать и добросовестный налогоплательщик. Эта версия меня полностью устраивает. Вас она устраивает?

Та кивнула.

– Ну тогда поехали дальше.

Петр увидел, что Авдеенко заметно успокоилась: ее мелкобуржуазному настоящему не угрожало ничего. Петр уважал мелкую буржуазность – он знал, как трудно ее в российских условиях построить и каких усилий стоит удержать.

– Вы работали в… назовем это: черной для налогов зоне.

Кивок. Он не назвал ее проституткой, она это оценила. Она ободрилась. Она посмотрела ему в глаза.

– И однажды случилось так, что… Продолжайте?

– Обычный совершенно вызов. Клиент.

– Он до этого вам или вашим знакомым встречался?

Покачала головой из стороны в сторону:

– Шутите? Я бы в жизни не пошла на такой риск, если бы знала. В том-то и дело, что он выглядел совершенно нормальным, обычный мужик. Даже приличный. Таких большинство.

– Понимаю, неприятно. Но мне нужно, чтобы вы рассказали мне про тот случай все. Даже если это мелочи, которые кажутся вам неинтересными: что за машина была, как одет…

– Ну это не мелочи, – возразила Авдеенко. – Если слишком дешево одет или слишком дорого, если машина слишком крутая, то я бы сразу ребятам дала знать, что тут лажа какая-то.

«Ребятам» – бычкам, которые следят, чтобы живой товар не попортили и не использовали бесплатно, – перевел Петр.

– А что плохого, если дорого и круто? Вам разве не деньги были нужны? – с вызовом встряла-таки Света. Петр двинул ее ногой. Но Авдеенко не обиделась.

– У тех, кто ездит на крутых машинах, – девочки другого полета, – спокойно объяснила она. – Если такой вдруг ищет в нашей ценовой категории, то сто процентов – для какого-нибудь беспредела.

– То есть?

– Не для секса. Изобьет, или там такое, что даже не хочу говорить.

– Например? – опять вылезла Света.

Петр помнил свою службу в милиции очень хорошо. Как и Авдеенко, ему не хотелось вспоминать детали.

– Покалечит или убьет, – ответил ей.

– Вот-вот, – согласилась Авдеенко. – Извращенцев масса. Но он… Понимаете, он выглядел совершенно обычным. Разговоры только такие странные в машине сразу завел. Я даже сперва подумала: религиозный, что ли?

– Про спасение души?

– Как бы. Но про душу как раз не говорил. Все типа: ты же будущая мать, будущие дети, такую вот фигню. Типа что ты с жизнью своей делаешь.

– Извращенец, значит, все-таки? – вернул ее к теме Петр.

– Не знаю.

– В смысле?

– До секса дело не дошло, – огорошила Авдеенко.

– То есть не…

– Не было изнасилования или чего-то такого, нет. Вообще ничего.

– Но ведь вы подрались.

– Мы не дрались.

– Все, Елена Викторовна, я запутался, – признался Петр. – А в милицию, в полицию то есть, вы зачем тогда пошли?

– Вы ворошите бумажки, ворошите, – подсказала опять Света. – А то начальница ваша сюда посматривает.

Авдеенко испуганно стала перекладывать папки-скоросшиватели. Положила перед ними брошюры, стала наобум тыкать розовым ухоженным ноготком. Со страниц глядели счастливые морды опутанных кредитом граждан. Она говорила:

– Как вошли, он сразу схватил меня за волосы и начал избивать. Меня просто как парализовало. Думала, все. Я от страха шевельнуться не могла. Не то что отбиваться. А потом…

– А потом он…

Ноготок беспомощно чиркал по странице.

– Потом он…

На странице играли ненатурально белокурые дети.

– Потом…

– Потом он сунул мою руку между спинкой стула и ударил по ней ногой.

23

Света не отставала. Петр обошел машину. Света схватилась за ручку. Ликование переполняло ее.

– А куда мы сейчас?

– Мы – никуда. Я тебя заброшу к тебе домой и поеду по делам.

– Но я же помогла!

– Помогла, – не спорил Петр.

– Я могу еще.

– Посмотрим.

Всю дорогу Петр молчал, думал о господине Боброве, только хмыкал в ответ, и Света заткнулась.

24

– Привет! А я опять хотел позвать тебя в театр!

От жизнерадостного тона Дюши Бобра у Бориса потянуло где-то под желудком, а сам тот скрутился в кулачок.

– Сейчас не очень подходящее время, – все же сумел ответить Борис в трубку равнодушно, как человек, которого прервали среди дела: шло совещание. Борис видел склоненные, повернутые головы своих замов – головы, забитые заботами так уютно: семья, дети, кредит, отпуск, пересадка волос, – и ощутил зависть. Его самого словно уносила тяга черной дыры.

– Время всегда подходящее, – изрек Бобр, и тон его уже был колючим, как проволока, на которую Бобр в свое время нагляделся, отсиживая ходку. До того, как стал таинственно-неуязвим для органов правопорядка, хотя нарушал порядок примерно так же, как и до отсидки.

– Ничего, придумаешь отмазку, ты умный. Жду.

На этот раз за дверями не рокотала музыка. Бобр приподнял бархатный край. Сцена была задраена железным занавесом – на миг Борис отметил, как это удивительно: ему всегда казалось, что избитое выражение времен холодной войны «железный занавес» – это просто риторика и в природе таких нет. Сероватым весенним снегом светился снизу партер: глыбы и наледи накрытых полотном стульев. Огромным белым коконом висела под потолком люстра.

А потом увидел мужчину. Тот сидел в ложе, предусмотрительно спрятав себя за бархатный каскад с тяжелыми кистями, и смотрел на закрытую пасть сцены, как будто ждал, что там все-таки передумают и покажут что-нибудь интересное.

Глядя на его подстриженные ступеньками виски, Борис еще надеялся, что ошибся: много в Москве дешевых парикмахерских, в них ходит много разных мужиков. Зря.

– Полковник Антонов, – повернулся и протянул для пожатия руку.

Борис встряхнул ее. Отодвинул тяжелый театральный стул, сел. Сел и Дюша – получился треугольник.

– Интересное место, для встречи, – заметил Борис, показал голосом неудовольствие: оторвали от работы, притащили, что, мол, за дурацкая конспирация?

– Интересное, – согласился Антонов. – Сам понимаю. Но не в ресторане же беседовать.

Это верно: разговор в ресторане можно прослушать с улицы, припарковав автомобиль с оборудованием у огромного окна-витрины. Было бы желание.

– Да и неуютно у нас. Чтобы к нам приглашать, – откровенно огорчился Антонов.

«Располагает, сука», – подумал Борис. Меньше всего ему и правда хотелось быть замеченным на Лубянке.

– А здесь ваше присутствие не вызывает вопросов, – пояснил Антонов. – Господин попечитель.

– Председатель попечительского совета, – уточнил Борис.

– Точно! – поддержал Бобр, и Антонову: – Учи матчасть!

Держался Дюша борзо, и Борису это особенно не понравилось.

– Это ты учи, – не стушевался Антонов.

Они перекидывали реплики, как мяч. Как давно сыгравшиеся партнеры.

– Мне не надо. У меня блистательная память, – парировал Дюша.

– С этим не спорю, – вдруг поднял руки Антонов. – Имена, даты, обстоятельства, суммы.

– …Прописью и налом, – быстро вставил Дюша, подмигнув Борису.

– Я что-то не догоняю. Вы уж извините, – Борис закинул ногу на ногу, а руки – на спинку стула: поза, которая должна показать, что он нисколько не нервничает, он их не боится. А взмокшие подмышки все равно скрыты пиджаком. А втянувшихся яиц все равно не видно.

– Господин Бобров – наш идеальный свидетель, – радушно глядел полковник Антонов на Дюшу. – Свидетель-феномен. С огромным стажем.

– Я знаю все – про всех, – деланно скромно потупился тот. От этой клоунады Борис испытал тошноту ужаса.

– Ну-ну, – холодно пригласил собеседников он. – Я само внимание.

– Вы, Борис Анатольевич, здесь скорее не внимание, а прямая речь.

– Не понял.

«Не говорить больше, чем тебя спрашивают» – зажегся в голове стоп-сигнал. И все-таки Борис сказал:

– С генералом Соколовым я почти не знаком. Ничего ценного сообщить не могу.

Получилось выразить даже и досаду по этому поводу.

– О господи, – чуть ли не всплеснул руками Антонов. – Ну вы тоже, не драматизируйте. Соколов – простой аппаратчик. Одной ногой на пенсии. Он больше никому не интересен. Что бы там ни обещало всему миру ФБР. Вот увидите, они еще поймут, что он их надул. Чтобы получить убежище и все остальное. Ничего у него нет.

Бобр скрестил руки, как бы собирая себя потуже:

– Я вот с ним вообще не знаком. Это кто такой?

Антонов и ухом не повел, обращался к Борису:

– В текущей ситуации враги нашей страны объединяются, и любая наша разобщенность может сыграть им на руку.

«А как же. В одной лодке. В одной горсти держим все яйца», – с непроницаемым лицом слушал его Борис. Антонов вещал:

– Ситуация требует от всех нас сплоченных действий. А вам даже и делать сейчас ничего не нужно. Ничего даже подписывать не требуется. Просто изложите, все, что знаете. Ясно, логично. Все детали не нужны. Только те, что проясняют мысль.

– Говорить буду я! – опять вырвался к рампе Дюша.

– Господин Бобров будет говорить, – подтвердил Антонов. И глядел так мягко, в глаза, как дедушка Ленин с портрета на первоклашек, когда маленький Борис думал: «Отпроситься в тубзик или нет?», – хотя ему не надо было в туалет, а просто хотелось сбежать: от училки, от жесткого края парты и стула, от одноклассников. И солгать этому мягкому взору было стыдно. Тогда. Сейчас – просто опасно.

– Где?

– Вы, ваше имя вообще никак фигурировать не будете, – заверил Антонов.

– Да где?!

Они посовещались одними глазами, Антонов дал добро:

– В Следственном комитете.

И Дюша склонился, уперся себе в колени:

– Слушай сюда. Такая штука тут. Я пою в СК. Как надо. Но мне надо знать что. Чтобы присел клиент – надежно. По делу. Чтобы никакой адвокат не подкопался. Потому что! Правду – не сборешь!

Борис тут же понял до сих пор таинственную неуязвимость Бобра для органов правопорядка. Он был «нужным кадром» с «огромным стажем». С его помощью вот уже много лет сажали тех, кого нельзя было оставить на свободе.

Борису показалось, что потолок двинулся на него. Пошел вниз. В висках стучало.

– У нас демократическая страна, – подтвердил Антонов. – Открытое судопроизводство. Подсудимый имеет право на защиту.

– А государство – на установление правды.

Борису на миг стало жутко – и вместе с тем его охватил восторг: огромная люстра уже была на одном уровне с ними – за самой спиной Антонова, за Бобром. Борис хорошо видел грандиозные складки ее чехла, казавшиеся мраморными. Люстра действительно двигалась!

От нее тянулся мощный трос. Потолок стоял на месте. В безопасной вышине.

Антонов и Бобр переглянулись. Обернулись, куда смотрел Борис. Изучили феномен.

– Круто, – признал Дюша.

– В театре всякое бывает, – не поддался Антонов.

В партере работяги в комбинезонах уже приняли гостью с поднебесья. Гулко перекликаясь, принялись совлекать с люстры чехол, высвобождать ее хрустальные ожерелья и серьги. Другие волокли к ней, стараясь не плеснуть, ведра с мыльной водой. Им не видно было, что в глубине одной из лож вообще кто-то сидит. Им было не до того.

– Но про Вострова же и так все известно, – возразил Борис. – Куда уж надежнее.

– Это да, – согласился Дюша. Откинулся на спинку, словно устраняясь из беседы.

Взгляд Антонова окрасился отеческой заботой:

– Я говорю про господина Авилова. Вы ведь его хороший знакомый, не так ли?

25

Бориса Петр нашел в его кабинете. Вид у него был замороченный.

– Привет. Есть новости.

Борис махнул рукой, приглашая. Показал жестом: дверь закрой.

– Давай.

– Знаешь, они не очень.

– Не нашел ее?

– Мне не нравится то, что я нашел, – предупредил Петр.

– Я привык к тому, что и мне не все в этой жизни нравится.

– Обожаю твой черный оптимизм. Но я правда в напряге. Ирина вышла из театра, поймала попутку, я узнал, кто был за рулем… Это последний человек, который ее видел. Пока что.

– Но этот человек за рулем, что он говорит? Ты узнал, кто он?

– Вот это мне и не нравится. У этого кадра долгая и мутная история с полицией. На него несколько раз пытались заявлять разные женщины, но каждый раз все разваливалось.

– Ну.

– Там очень все нехорошо. Побои, переломы. Подавали шлюхи, но ты понял вектор. И еще у него есть крайне странная страничка в инстаграме, где он всем объясняет, что бабы – зло. То есть была. Ее уже удалили. Кадр реально больной на всю бошку.

– Господи… имя у него есть?

– Степан Бобров. Некто.

Борис оцепенел. Петр подумал, что он не расслышал, – повторил:

– Бобров Степан.

– Я услышал. Да. Да… Понял.

Борис двумя пальцами потер глаза, переносицу.

– Знакомое имя?

– Нет… Просто это все вообще какой-то ужас, – выдавил Борис, закрыл глаза, надавил на них пальцами. – Поймала попутку, говоришь?

«Бобров, конечно, не Иванов и не Петров. Но может, все-таки просто однофамилец». Как звали сыновей Дюши Бобра? – Борис тщетно пытался вспомнить. Но помнил только, что у того сыновья, не дочки.

– Похоже. Есть на видеосъемке. Просто вышла, махнула рукой. И вот.

– Мы в полицию с этим, конечно, идти не можем…

– Ясен пень.

– А он сам – Бобров этот, что говорит? Он что рассказал?

– Пока ничего. Но расскажет. Если хочешь.

– Слушай…

– Я осторожный, – успокоил его Петр. – Ты же знаешь.

26

В воде Колька был другим. Когда его опускали в воду, когда он чувствовал ее нежное прикосновение, глаза его блестели. Он понимал, что сейчас будет хорошо.

Его тело теряло вес, а конечности становились как будто гибкими, подвижными. Наконец не затрудняли, не мешали – а помогали ему.

Степан вынул из воды градусник, проверил, смахнул капли.

Дюша и Степан бережно опустили Кольку в ванную. Дюша держал под мышками, Степан – под коленями. Колька был большой и тяжелый. Мать Кольки уже давно не могла его поднимать сама, не хватало сил. Дюша не отказывался никогда, но и он в одиночку уже не справлялся. Теперь купание Кольки было их – чисто мужским – делом. Отца и сына. По вечерам, каждую среду и пятницу, Степан был как штык у них. Он даже перестал ревновать отца к его этой, второй семье. К его этой, второй – с поддутыми губами и татуированными бровями на теперь уже потрепанном заботами лице: после удара, нанесенного жизнью, на нем застыло горестное ошеломление. Он простил ей даже то, что она была шлюховатой дрянью рода человеческого.

Когда мог чаще – приходил чаще: хотелось Кольку порадовать.

От пара, от горячей воды Колька порозовел. Дюша и Степан стояли у ванной на коленях. Дюша, выжимая пену из губки, намылил сыну спину. Степан макал руки в воду, плескал на Кольку. Брат ахал и ухал – смеялся. Качались на воде, мягко ударяясь о его руки, ноги, бока, пластмассовые уточки.

При Кольке отец не станет орать, подумал Степан.

– Слушай, – сказал он как ни в чем не бывало, – мне на хвост сел какой-то явный мент.

Он не ошибся. У отца вздулась на виске жила. Но рука все так же плавно и нежно двигала губкой по спине, животу Кольки. Напрягая мышцу, Дюша выжал из губки воду. Косточки на кулаке побелели. Степан понял правильно. Дюша спокойно спросил:

– Что ты на сей раз натворил?

– Я девку эту пальцем не тронул, клянусь.

– А зачем с ней встречался? О поэзии беседовал?

– Просто крутился по работе, за Скворцовым приглядывал, как ты велел, – не преминул подчеркнуть свое усердие он.

– Не тронул, а? – отогнал ладонью уточку Дюша. – Только руку ей сломал? Ногу?

Колька безмятежно ловил резиновую игрушку – она не давалась, прыгала на воде. Степан подтолкнул ее брату.

– Не тронул, – гнул свое. – Она приличная девочка. Чего ей руки ломать?

У отца даже глаза как-то побелели. Пальцы намыливали Кольке волосы, почесывали голову, смахивали со лба пену, чтобы не попала в глаза.

– Я тебя… Я…

– Это не как в те разы, – возразил Степан.

– …Смывай.

Степан наполнил водой пластмассовый ковшик.

«Тех разов» было много. После одного из них – «шлюховатой дрянью рода человеческого» оказалась одна из сотрудниц, и Степан взялся вразумить ее после корпоративной вечеринки – его вышибли с работы. Дюше пришлось дернуть за свои рычаги, чтобы устроить сына на другое теплое местечко – нынешнее.

– Когда я ее высадил, она была живая и не поломанная.

Дюша приставил Кольке ко лбу ладонь козырьком, чтобы мыло не попало в глаза. Степан осторожно наклонил ковшик, чтобы струя не испугала, принялся смывать шампунь. Колька блаженно прикрыл глаза.

– Урою, если узнаю, что это было не так, – пообещал Дюша. – Уладь это сам.

27

– Он какой-то странный, – все не могла успокоиться Лида. – Зачем говорить человеку такие вещи? Он же врач.

– Ну, наверное, он не просто трепался. Знает все-таки. Раз врач, – Петр пилил в тарелке курицу на пару и старался не соскользнуть с беседы. Лиде перипетии дня не испортили аппетит. Она жевала и говорила:

– Среди врачей тоже немало трепла. Помнишь, как в той клинике на Китай-городе мне врачиха сообщила: «У вас детская матка»?

Потом запила водой – алкоголь в их доме уже давно не появлялся. Вредно не только для зачатия, и до – тоже.

Петр не знал, как прекратить этот разговор: опять о детях. Но понимал, что прекратить его нельзя – Лида сразу заметит, и тогда…

– Да уж. Но это все-таки клиника при научном институте или как-то так, если я правильно понял. Не фуфло, чтобы тянуть деньги.

– Петь, ну как я могу не нервничать, если я уже нервничаю?

– Так сказал-то он – что?

– Что ничего делать не надо. Многие бросают все процедуры, машут рукой – расслабляются, и тогда оно само.

– Звучит, по крайней мере, понятно… Но мы, конечно, не бросим курс в «Потомках», – тотчас заверил он, понимая, что она этого ждет. – Там, похоже, знают свое дело и берутся основательно.

– Будешь еще рататуй?

– Давай. Лид, а поговори со мной о девичьем?

Та перекладывала ложкой овощи на тарелку.

– Ну? – удивилась жена.

– Мне прям нужен такой, знаешь, разговор девочек-девочек за бутылкой вина.

– Без вина, – строго напомнила Лида, тут же напряглась. – Ты что, днем, когда я не вижу, понемногу выпиваешь?

– Нет, ты что!

«А врач не дурак», – подумал он. Лида была на нервах.

– Ладно. Давай о девичьем.

– Вот тебе двадцать.

– Ох. А можно, тридцать хотя бы?

– А что с двадцатью не так?

– Мерзкий возраст.

– Я думал, всем женщинам хочется быть красивее и моложе – всегда, – признался Петр.

– Сейчас.

Лида вернулась с бутылкой, в другой руке скрещивались хрустальные ножки. Поставила бокалы.

– Я думал, у нас как в Эмиратах. Отрубают голову за каплю алкоголя.

– Оно безалкогольное. Раз уж разговор такой зашел.

Чокнулись, выпили.

– Ну. Мне двадцать, – пригласила к продолжению Лида.

– И вот тебя клеит мужик, которому, извини, уже так прямо шестьдесят.

– Шеф твой опять, что ли, закрутил? Вроде давно по бабам не бегал. Я думала, он прекратил совсем.

– Ну ты что! Такое пожизненно. Как алкоголизм.

– Давно о его романах слышно не было.

– Он с тех пор просто стал лучше заметать следы. Лид, ну не суть. Я сказал «Борис», просто чтобы ты представляла общие вводные. Внешность, деньги и так далее.

– Ну Борис нормальный. Что?.. Не категорически противный, я хочу сказать. Можно и влюбиться. Тем более деньги, знаешь. Можно отрицать сколько угодно, но это украшает.

– Свинья ты, Лида.

– Мне двадцать лет!

– Но он же понимает, что без денег она бы вряд ли на него запала.

– И что?

– Ну я бы сказал: очень даже что.

– Не деньги ведь нужны. Как правило. Если там не совсем уж прямо купи-продай…

– Нет, не похоже.

– Нужен покой. В сущности, что там его дает – крутые бицепсы, крутые мозги или крутые деньги, это как раз не очень важно… Конечно, есть девочки, которым нужны крутые ощущения, но от таких мальчики, по-моему, бегают. Очень даже можно полюбить человека за покой, который он тебе дарит.

– Да, но ведь факт остается фактом: он платит.

– Ну а почему ты думаешь, что ему это не нравится?

– Мне бы не понравилось, наверное.

– Но тебе же нравится, что у меня есть вот это все. Эта квартира, эти шмотки, что понадобились процедуры в «Потомках», их мы тоже можем себе позволить. Спроси себя… Ну вот и он. Он просто рад, что может. Вот и все.

– Не знаю.

– Я тоже не знаю, – призналась Лида. – Нам пока не шестьдесят. Тютчев писал. «На склоне наших дней нежней мы любим и суеверней». Больше не знаю.

– Последняя гастроль типа? Мне-то казалось, наоборот, к шестидесяти уже ничему и никому не удивляешься. Уже все видел. Всех, извини, переебал. Скучно. Ну не то что прям скучно. А лень возиться. Неохота вот это все… Другие интересы.

– Не совсем так, – задумалась Лида. – Знаешь, мне кажется, взрослому человеку сначала просто жалко юного: юность же, в сущности, очень дурацкая. Нелепая. Не дай бог снова двадцать. А потом уж само туда сползло… Ну типа по схеме служебного романа. Сначала и в мыслях не было, а потом оно само.

Петр только вскинул брови, принялся изучать рубиновые огоньки в бокале.

– Ну? Я тебе помогла? Утешила?

– Помогла… А по вкусу – простой виноградный сок.

За разговором бутылку все же прикончили.

Хотя вино было пустышкой – просто сок, разлитый в винную бутылку с винной этикеткой, – заснул Петр, как после перепоя. Свалился камнем на самое дно. Уже в следующий миг тьма была лесной. С просветами вверху.

Он знал, что это за лес. Он бывал здесь уже столько раз.

Лес Женщины Без Головы.

Но всякий раз – как бывает только со снами – знание как-то не мешало неведению. И Петр шагал споро. Хотя и преодолевая физическое изнеможение.

Сапоги от налипшей грязи стали еще тяжелей. Ремень автомата резал плечо. Пальцы ног замерзли – портянки намокли. На лице пот. Голова под шапкой чесалась – в армии на зимнюю форму переходят по календарю, а не по погоде, и осенне-весенний сезон уставом не предусмотрен. Позади, в стороне, впереди хлюпали и чавкали сапогами остальные салаги на А. Вышли на полотно. Блестели рельсы.

Петр пошел по шпалам – шаги получались утомительно короткими, но брести по щебню было тяжелей. Всякий раз он выбирал – идти по шпалам.

Дом путевого обходчика в темноте казался вырезанным из картона. Солдатики остановились. Ни звука. Окна за занавесками наливались оранжевым уютным светом.

– Чего отдыхаем, гвардия?

Петр решительно потопал по крыльцу. Схватился за ручку двери.

Схватился за ручку двери. Схватился за ручку двери. Схватился за ручку двери.

28

Киса заказала шоколадный венский торт. Чтобы никто не подумал, будто у нее проблемы с весом, едой, диетами. Но поскольку она всегда была на какой-нибудь диете, то просто ломала торт вилкой и мотала куски по тарелке.

Вера терпеть такое не могла. Не проблемы с весом, а отношение к ним.

К счастью, Киса не была подругой – то есть той, с которой принято вместе выходить. С ней можно было изредка встречаться. И Вера сделала вид, что это как раз такой случай: позвонила и пригласила в «Аиду», новую кондитерскую в ложнодворцовом стиле, она открылась на Пушкинском бульваре вместо другой, похожей, и тоже с каким-то оперным названием. В туалете Вера с интересом разглядывала унитаз, щедро расписанный голубыми цветами. Не одобрила.

Когда вернулась, растерзанный шоколадный торт уже унесла официантка. Унесли и тарелку из-под Вериного эклера. Кисе не нужно было больше притворяться, она оживилась. Можно было приступать.

– Как Женя? – снова расправила салфетку на коленях Вера. И тут же махнула официантке. Та немедленно подошла.

– Я готова к яблочному пирогу, – сообщила Вера. – И еще латте, – она показала на свой наполовину полный стакан. – И сливок побольше.

Киса посмотрела на Веру с жалостью, восторгом и отвращением.

– Женя хорошо, – ответила Киса осторожно.

– Я имела в виду: как там его театральный комитет, или как это называется. Борис тоже теперь в таком каком-то комитете. То ли опера, то ли балет.

И сделала гримасу: мол, сама понимаешь.

Неслышно встала тарелка с яблочным пирогом. Кофе. Вера вонзила ребро вилки. Киса проводила кусок ей в рот.

– Жене твоему как там в Театральном комитете?

Киса вздохнула:

– Женя любит хоккей.

– Бедный, – посочувствовала Вера. – Страдает на заседаниях?

– А чего страдать? Это ж липа одна. Даже врубаться не надо… Слушай, а что это за шарик рядом?

– Это? – безжалостно указала Вера вилкой. – Ванильное мороженое.

Вонзила. Отправила в рот. Прихватило холодком. Вера не сразу вернулась к волновавшей ее теме:

– Ну, знать-то надо. Театр все-таки. Разбираться. Вдруг спросят или что-нибудь такое.

Киса пожала плечами:

– Да никто их не спрашивает. Просто бабло отстегивай, когда просят, вот и весь комитет. Больше ни для чего они не нужны.

Вера почувствовала, как от холода заломило щеки, зубы, язык:

– Да? Ну на заседаниях-то…

– Да какие там заседания! – засмеялась Киса: – Это же театр, а не хоккей… Не знаю, может, мне тоже яблочный заказать?.. Нет у них никаких заседаний. Раз в год, может, только. И то одно: дай бабла. Вот и все заседания.

Вера мучительно проглотила кусок мороженого. Закашлялась в кулак. Быстро запила теплым кофе.

29

Чувствуя ком вместо желудка, Вера репетировала речь.

«Извините, Гена. Я понимаю, как это звучит. Поверьте, я сама очень-очень расстроена. Не ожидала… Не была готова сама… Что так выйдет. Я готова компенсировать отчасти… В разумных пределах…»

Речь то и дело сбивалась: «Говнюк… Какой говнюк». При мысли о Борисе и его новой стерве желудок опять собирался в комок. А она, дура, рыскала – искала эту туфельку! Порадовать мужа. Идиотка.

Когда в темно-синюю комнату с видом на храм Христа Спасителя вошел не Геннадий Юрченко, а сияющий Дмитрий Львович, поцеловал ей руку и сказал, что он теперь вольная птица, а Леша в Лондоне, Вера не удержалась:

– Поздравляю. Я так за него рада. За вашего Лешу.

Она в самом деле имела это в виду.

– Я очень, очень рад.

Он показал на деревянный ящичек:

– А вот что меня радует еще больше. Ваши туфельки приехали!

– Конечно, – запнулась Вера. – Очень хорошо.

– Вы не посмотрите?

– Дома. Я очень спешу. Дома. Да. Спасибо большое. Ах, деньги. Извините. Вот. Да. Спасибо.

Вера не собиралась. Но дома не выдержала.

Подняла бархатную попонку.

Туфли были бледно-розовые, простроченные вдоль мысков тесьмой. Но Вере сразу пришло на ум выражение «белые тапочки». Так в детстве называлась обувь, в которой кладут в гроб. Ненастоящая, слишком хлипкая, чтобы соприкасаться с полом, тротуаром, жизнью. Ужас, давно копившийся внутри, вмиг пробил последнюю переборку, поднялся, обуял Веру.

Она скомкала попонку, сверток, захлопнула крышку. Открыла шкаф. Поставила ящичек к коробкам со своими туфлями – каждая была снабжена маленькой фотографией той пары, что лежала внутри.

Вышла из гардеробной.

Поговорила с Аней. Посмеялась ее шутке. Вместе посмотрели – Аня показывала с планшета какие-то таблицы, Вера ничего не поняла. Погладила дочь по голове.

Потом пошла на кухню. Включила кофемашину. Поставила под соплом чашку. Загорелся на дисплее красный глаз. Вера прочла, в чем дело. Ничего не поняла.

– Турсун! – закричала она. – Турсун! Да что же это такое!.. Ты можешь хотя бы такие простые вещи привести в порядок! У меня просто сил уже нет! За всем успевать! Я не могу уже! Вот это все!

– Мам, – сказала на пороге Аня, – ты чего?

И только тогда Вера увидела на полу разбитое стекло.

30

Об этом у нас с папаней и речи никогда не было: никакого продолжения семейных традиций, династии, всякой такой хрени. Мы оба все понимали. Он такой жизни для меня не хотел. Я такой жизни для себя не хотел. Чего уж там.

«В лучшем случае, – говорил папаня, – просто мелкие подонки. Или пьянь».

Основной круг общения ментов. Не считая семью и сослуживцев, но и там человек не застрахован ни от мелких подонков, ни от пьяни.

Человек от них не застрахован нигде, но вы меня, конечно, поняли.

Выбор у меня был большой: Холодильник, Гидромет, я мог бы поступить даже в Театральный, да, между прочим. Там всегда был переизбыток интеллигентных девушек и не хватало парней, поэтому приемные комиссии были благожелательны к абитуриентам с нужным набором половых признаков.

Но сначала армия. В то время считалось нормальным, что чувак должен отслужить. Папаня ведь не профессор, не интеллигенция. Почему нет? Последняя отделка мужчины. Школа жизни. Противная, но необходимая. И уж точно не бессмысленная трата времени, как казалось сотням студентов, только и думающих, как от армии откосить.

Я же все равно не знал, кем хочу стать. В смысле – кем работать.

Ну знал – в пять лет. Продавцом мороженого. Но вы же понимаете.

Два года – вполне годный срок для того, чтобы обдумать, куда двигать дальше. И еще важно усвоить неписаные навыки жизни в мужском коллективе. Это не объяснить. Это либо знаешь, либо нет.

Не то чтобы я как-то представлял себе службу заранее. Или там чего-то ожидал. Нет. Но все равно немного удивился, сколько всего мирного нам приходилось делать.

Например, кормить кур.

Работать в теплицах (я хоть сейчас могу взрастить огурцы из положения «рассада»). Мести территорию. Белить. Красить. Мыть. Чистить (и картошку тоже – это называется «дежурный по кухне»). А уж сколько мы построили генеральских дач! Я даже не знал, что у нас столько генералов. Но возможно, некоторые из них были всего лишь полковниками или даже подполковниками.

В общем, ребята не сильно удивились, когда прапора нас сорвали на задание.

Только напряглись – из-за автоматов, патронов. И что приехали в часть – менты. Руководить. Прапора сделали козьи морды. Но быстро опали. Оказывается, не совсем далеко от нас была колония. И оказывается, из нее сбежали несколько «особо опасных преступников». Всех ментов уже отрядили их ловить. Ну и нас до кучи. Мы все дружно зассали. Не забывайте, нам было восемнадцать. Но тут же, конечно, распетушились.

Мужики, с автоматами, помогаем ловить беглых убийц. Круто.

Я считал, что это довольно круто, пока мы перли по лесу в рассыпную – то есть на расстоянии два метра друг от друга.

Довольно круто, считал я, было, когда уже стало темнеть и мы вышли на железнодорожное полотно.

Впереди мы увидели дом. Посмотрели по карте: точно дом. Там жил путевой обходчик с семьей.

Мы подумали, что спросим, не видал ли он чего.

В окнах горел свет. И там еще были занавески. Такие уютные, повешенные явно женской рукой. На подоконнике лежала детская погремушка.

Я взялся за ручку двери.

Видите ли, зло существует. Люди есть добрые и злые. Нет, не так. Либо добрые, либо злые. И сколько буду жив, я буду биться со злыми. Со злом. Высокопарно? Может. Вы вправе так считать. Вы же не видели, что было за этой дверью.

Я хотел бы… Что угодно бы сейчас отдал, чтобы моя жизнь остановилась там – перед этой дверью. И оттуда пошла каким-то другим путем.

Но я не остановился.

Я потянул за ручку и вошел.

Глава 6

1

Петр не сомневался, что Степан Бобров – из тех мужчин, которые свою тачку называют «девочкой». Девочка, согласно воззрениям Боброва, должна запускаться, когда он повернет ключ, и останавливаться, когда он вдавит педаль тормоза.

Заманить Боброва в уединенное место было просто: Петр слегка обидел его «девочку». Посмотрел, как Степан озабоченно выслушал ее жалобы. А затем последовал за ним в автосервис. Конечно же, самый лучший и дорогой.

Петр сразу увидел его в зале. Затылок Боброва торчал над спинкой дивана – в ожидании, пока молодцы в синих комбинезонах вернут «девочку». Петр неслышно подошел сзади. Бобров пялился в новости в телефоне – надевать наушники он не затруднился. Впрочем, над стойкой ресепшена балакал телек, так что тишины никто ни от кого не требовал.

– …Нашумевшее ограбление ювелирного магазина на Бонд-стрит так и не было раскрыто, – взволнованно говорил телефон.

Петр постоял у Боброва за спиной. На экране пустили съемку с камеры дорожного наблюдения: мотоцикл с грабителями, закладывая поворот, завалился набок и полетел, медленно скребя асфальт, другой промахнул – наддал, пронесся мимо громадного электронного табло, на котором мерцало BELOVA и длинные руки проделывали волнообразные движения, потом пропал в тоннеле. Петр тихо отошел, не упуская из виду склоненный затылок. Бобров внимал дальше:

– Преступники, для которых ограбление обернулось неудачей, были задержаны, но полиция не добилась показаний. Драгоценностей при них не было. Подельников поймать не удалось. Теперь британская полиция считает, что эта же банда выходцев из бывшей Югославии стоит и за кражей «Пейзажа с Галатеей» Пуссена из частного особняка, по слухам, принадлежащего одному из бесчисленных потомков семейства Ротшильд. Судьба картины до сих пор не известна.

Следующий сюжет был про новую большую трещину в Арктике, но Петр уже оказался снаружи. Он видел через стеклянную дверь, как Бобров у стойки ресепшена взял у механика карточку-ключ – на это Петр и рассчитывал: «девочку» облапали чужие руки, Боброву не терпелось ее сразу же вымыть. Петр быстро сменил позицию.

Он увидел, как Бобров сунул карточку, как лазерный луч считал штрих-код. Пискнул сигнал и зажегся зеленый свет.

Ворота автомойки поехали вверх. Бобров быстро вернулся к машине, плюхнулся на водительское сиденье. Въехал в моечный зал. Позади зашумели опускающиеся ворота. Впереди на портале зажглась красная лампочка, зашумел и стал надвигаться на машину разбрызгиватель мыла. Вдруг пассажирская дверь распахнулась. Под челюсть Боброву уперся электрошокер.

– Рыпнешься – поджарю, – предупредил Петр. В тот же миг по капоту, по крыше застучали капли мыла, ветровое стекло, боковые залепило пеной. Стало уютно – как будто в салоне наступил дождливый вечер для двоих.

– Я не пон…

Кожа Боброва залоснилась, покрылась испариной страха. Петру стало противно: «Как баб лупить – ковбой. А тут обосрался сразу». Петр вдавил сильнее:

– Пой, пока слушаю.

– Я же для них самих… – выдавил Бобров.

– Точно, – угрожающе согласился Петр. – Гипс и разбитая морда – это у баб сейчас модно. Помогал ты им, значит. А?

– Да! – взвизгнул Бобров.

Вдруг стало очень тихо: автомойка переходила с фазы на фазу.

– Убивать я их и не собирался!

– Конечно. Ты у нас не дурак. Присесть надолго не хочешь.

– …Пугануть только.

– Точно. Стояк у тебя от этого. Я понял.

– Козел, – выругался Бобров. – Это у тебя на блядей стояк. Чем гаже дырка, тем лучше. Так вот я – не как ты!

Петр уловил в его голосе ноту морального превосходства. Оно было искренним. Тон – торжественным:

– А я их – спас.

Снаружи завертелись, застучали по корпусу щетки. Теперь обоим приходилось говорить громко. Орать.

– Охренеть! Им повезло!

– Да! Представь! Спроси у них! Спроси!

Что-то явно не складывалось. Петр ослабил хватку. Бобров это почуял – слова полились, словно из шланга, который перестали пережимать.

Бобров истекал потом, но кричал – как американский проповедник перед стадионом. А не как крыса, загнанная в угол.

– Лучше я ей! Сломаю руку! Пока ей! Не сломали жизнь! Я ее пугану! Она ссыканет! И спрыгнет с этого всего говнища! Понял? Найдет работу! Нормальную! Детей родит!.. Рука – зарастет! Усек?!

– Типа рыцарь ты?! А?! Санитар, блядь! Леса!

– Я их спасаю! От худшего!

Щетки лупили, молотили – сверху, с обеих сторон.

– А может! Тебе просто! Нравится их бить?!

– Пошел ты! Спроси их! Сам!

– Твоя извращенная!.. Личная жизнь! Это к полиции! – орал, перекрикивая удары щеток, Петр. – Я! Не полиция! Где – Ирина?!

Вдруг шум оборвался. Только тихое жужжание. Система опять перезагружалась.

– Не знаю я, – смахнул электрошокер Степан. – Насрать! Что ты пукалкой этой машешь. Я – не знаю, где эта Ирина. Я ее больше не видел. Не знаю.

Портал опять поехал: теперь его сопла обдували машину теплым воздухом.

Петр недоверчиво откинулся на сиденье. Бобров настаивал:

– Она села. Мы поболтали. Я высадил ее у «Чашки кофе». Как она просила. Больше я ее не видел. Не веришь – твоя проблема. Хоть усрись. Я больше ничего не знаю.

– О чем еще она тебя просила?

Бобров выругался.

– Болтали – о чем?

– Хрена я помню! О чем в машине с незнакомыми болтают? Я даже как звать ее не знал, пока ты не сказал. На фига мне?

– Сука, оживить тебе память? – опять ткнул электрошокером ему в шею Петр.

– Она объяснила, где ее высадить. Стремалась, что опоздала. Типа она ее уже там ждет.

– Подружка?

– Жопа лысая! – огрызнулся Бобров. – Откуда знаю? Сказала: она.

Но дверь уже была нараспашку.

– Козлина… Чтоб тебе, сука, рак на оба легких, – выругался Бобров. Шею саднило.

На портале зажегся зеленый свет. Ворота поехали вверх. Бобров схватился за руль, матерясь, завел мотор.

2

Люда подала кольцо в окошко. Рука Армена пропала, потом вынырнула с деньгами.

Когда Люда взяла купюры, рука Армена без особого напора перехватила ее пальцы, пожала. Люда спокойно вытянула. Армен и ухом не повел. Ритуал был такой же обоим привычный, как плакатик над окошком: «Ломбард золотые зубы не принимает», – среди одинаковых на вид окраинных многоэтажек нравы и заботы были простые.

И от театра далеко – не попадешься на глаза кому-нибудь из коллег.

– Сережки выкупить не хочешь?

Сережки она украла еще на гастролях в Италии.

– Не, – Люда запихала деньги в сумочку, в дальний карман, застегнула молнию.

– Ничего выкупить не хочешь. Вот ты как всегда…

Люда покачала головой, поднырнула под ремень сумки. Где она работает, Армен тоже не знал.

– Плохой он у тебя человек, вот что. Подарки дарит. А не женится. И толком не кормит. Смотри, какая ты худая уже. А я б женился! И кормил. Ты положительная. Работящая. За мамой ухаживаешь. Сына растишь. Мне б лет двадцать убрать, я бы… Эх!

Люда захихикала. У Армена были жена, трое сыновей, тоже в Москве, и четверо или пятеро внуков. Даже если убрать двадцать лет. Он сам это, впрочем, понимал.

– Кольцо выкупать тоже не будешь?.. Смотри. Богатое.

– Нет, – с сожалением качнула головой Люда. Она приучила себя не смотреть на вещи как на «красивые» или «некрасивые». Оценивала только потенциальную скорость продажи. Есть вещи «быстрые», есть «медленные», есть «тупиковые» – слишком странные, слишком броские. Но это кольцо ей понравилось. Люда вздохнула. Армен заметил.

– Давай подержу? Может, передумаешь.

А толку? Для такого кольца нужна совсем другая жизнь!

– До свиданья, – отрезала Люда.

– Увидимся, – показал в окошке улыбку Армен.

3

Вероника была идеальна. Почти во всем. В ее единственном недостатке Геннадий мог признаться только самому себе. Обладание такой подругой напрягало финансово. Дело не в деньгах. По неписаным московским законам, такой женщине не полагалось глядеть на ценники. А Веронике – приходилось. В глубине души Геннадий признавал, что схватил не по зубам.

Чем он сам устраивал Веронику, он и думать не хотел. Что она достойна кавалера пожирнее, она сама должна была понимать. Не просто красавица по всем московским требованиям, а еще и балерина! – таких сопровождают миллионеры. Но схватить в московском лесу дичь покрупнее, сделать оглушительную карьеру содержанки или супруги Вероника не могла. В ней была какая-то внутренняя трещина. И за это Геннадий ее немножечко презирал. Ее – и себя самого. Как человек, который купил дорогую вещь со скидкой, потому что еще в магазине сломалась молния.

Нет-нет. Не в деньгах дело. Он мог оплатить Веронике все. Он оплачивал ей все, что полагалось московской красавице ее полета.

Но она сама помогала ему добыть на это «все» деньги. Вот что портило удовольствие обоим. Вот что подтачивало отношения. Но и связывало, конечно, тоже.

Геннадий любил приходить с работы в пустую квартиру. Несколько вечерних часов одиночества.

Но сейчас квартира была не пуста. На вешалке пальто. На консоли сумка. Геннадий быстро ее распахнул. Обыскал. Телефон, бумажник, косметичка, в которой тоже ничего.

– Ты что – сегодня дома? – крикнул он в глубь квартиры.

– Нет, я в астрале, – огрызнулась Вероника.

«Мы не в духе», – закатил глаза Геннадий.

– На больничном.

Она вышла в коридор. Увидела раскрытую сумку.

– Я же на больничном! Я в театре сегодня не была!

– А канифоль?..

– С ней все в порядке! – рявкнула Вероника.

И скрылась в ванной. Хлопнула дверь. Хрустнул замок.

Вероника села у ванной, натянула свитер на колени. Она старалась унять дыхание.

Легкий стук в дверь.

– Выйду с больничного – заберу канифоль! – крикнула Вероника. Добавила: – Ничего ей не сделается!

Зажмурилась, закрыла ладонями уши.

– Ужинать будешь? – спросил дверь Геннадий. Не дождался ответа. Попробовал упрекнуть себя в облегчении, которое при этом испытал. Пошел к холодильнику, открыл, вынул готовый к сковороде стейк, открыл бутылку пива.

4

– Ну не знаю… – костюмерша Риточка сидела на корточках, прижала телефон подбородком, но и так ей было не с руки – сыпать и смотреть, куда и сколько сыплешь. На полу у ее ног стоял продолговатый пустой ящик, на бортике карандашом выведено: БЕЛОВА. В руках Риточка трясла пакет с полупрозрачными желтоватыми камешками. У пакета был надорван угол – канифоль не выкатывалась, застревала. Риточка злилась на свою бывшую госпожу: «Неужели нельзя было аккуратно отрезать край ножницами? И вот так у нее – ВСЕ». Став бывшей, Вероника безумно раздражала Риточку: «Если ей другие задницу не вытрут, так и будет ходить. Засранка». Риточка дернула угол, канифоль сыпанулась в ящик, покатилась по полу: «Блядь!» Пальцы клевали беглые камешки с пола, кидали в ящик. Тем временем техник-монтировщик Володя рассказывал в ухо, что в ближайшие дни встретиться не может. Это тоже бесило. Но Володю следовало вываживать аккуратно. Риточка сдерживалась.

– А что так? – она включила громкую связь и положила телефон на пол. Подвинула к себе ящик.

– У нас на заводе Хруничева воркшопы по новому оборудованию. Для «Сапфиров». Там такой фарш, рехнуться! Мужика из Англии пришлют, чтобы показал, как эта хрень работает.

Риточка не слушала. Потряхивала пакет. Канифоль теперь послушно сыпалась в ящик. Камешки издавали звук сухого гороха. Поскольку Володя замолчал, Риточка ответила:

– Круто.

Надежный ответ на любой вопрос или рассказ, когда разговариваешь с мальчиками.

– Да, офигеть, – и Володя ринулся обратно в дебри прессов, конструкций, приводных клапанов, ротационных машин и прочей белиберды, по-настоящему интересной только тем, что «Сапфиры» точно поедут на следующие гастроли в Лондон, значит, на гастроли поедет и Володя, а значит, это превращало его из просто кавалера на зарплате в перспективного жениха с валютными суточными.

Риточка рукой разровняла слой канифоли в ящике. Скомкала пустой пакет, сунула в карман.

– Может, завтра? – предложил Володя. – А то потом столько дней не вырваться.

– Ох, даже не знаю. У нас завтра сценическая, – припомнила Риточка. – Потом нам надо померить Джульетту… Мы не очень свободно себя чувствовали на последней примерке – резало под мышками.

– У Беловой выходные вообще есть? – приревновал Володя.

О Беловой Риточка говорила, как мать младенца, не чувствующая физического с ним разделения: мы поели, мы срыгнули, мы поспали, мы покакали…

– Я тебе позвоню, – пообещала Риточка.

– Только ты знаешь, – недовольно намекнул Володя. – Если всю жизнь посвящать работе, то для личной места не останется.

Он был перспективным женихом. Поэтому его следовало потомить.

– Посмотрим, – пообещала Риточка. – Пока!

Выключила телефон. Бережно задвинула ящик с канифолью, где стоял: возле трюмо. Хозяйственно оглядела гримерку Беловой. Все ли в порядке? Все должно быть идеально. Присмотрелась к зеркалу, подышала, поскоблила ногтем, вытерла рукавом невидимое пятнышко. Взяла надорванный пакет с канифолью. Понесла обратно – в гримерку Вероники. Поставила на место. Совсем уже было вышла. Но заметила вертящийся табурет перед трюмо. Совсем новый. Веронике его поставили совсем недавно. А у Беловой в гримерке старый! Риточка взяла табурет за ногу. У прима-балерины все должно быть лучшим. Веронике теперь зачем? И на старом посидит.

Старый табурет из гримерки Беловой она утвердила перед трюмо Вероники. Села, табурет старчески скрипнул, стукнул разболтанной ножкой. Риточка поглядела на три своих отражения: профиль, анфас, профиль. Придала лицу загадочно-надменное выражение. Снова набрала Володю:

– Приветик. Я вспомнила. Я после воркшопа твоего – могу. Только я потом к себе вернусь, – строго предупредила Риточка, запирая гримерку. – У нас утром – сценическая в костюмах.

И только потом вспомнила про целлофановый комок в кармане. Вынула, пульнула в мусорную корзину в коридоре.

5

Геннадий ощутил привычную грусть. Вот они: двое живых смотрят на дело рук того, который давно-давно бесследно умер. А потом умрут они, тоже без следа. Но и за горизонтом их жизни эта бело-голубая мать все так же будет обнимать свое бело-голубое дитя. Перед ними будут стоять другие люди, до которых Мадонне с младенцем тоже не будет никакого дела.

Евграфов (сталелитейные заводы, место в списке «Форбс») тоже смотрел на Мадонну и тоже был грустен. Мадонна теперь, технически говоря, была его. Он мог ее расколоть. Разбить молотком. Закопать. Но от этого только острее чувствовал тщету обладания вечным. В его среднерусских чертах, вяло собравшихся вокруг носа-дули, появилось нечто интересное и глубокое. Во всяком случае, одухотворенное. Лицо у Евграфова было таким, будто он смотрел в окно на чужую жизнь, куда его не пустят никогда.

Геннадий все-таки спросил:

– Разочарованы?

– Нет-нет, – мягко запротестовал Евграфов. Выдавил улыбку. – У меня посткоитальная тоска.

– Понимаю, – искренне согласился Геннадий. Одно дело – хотеть вещь. Другое дело – получить.

Евграфов подошел к Мадонне почти вплотную. Изучил, вбирая все трещинки на эмали. Лицо его снова отвердело, снова стало обычным и неинтересным.

– Разумеется, я не собираюсь ее показывать. Но все-таки это дом. Могут увидеть, не знаю, подруга сына, дочкины подружки, родственники… Сейчас такие родственники. Сами же сольют.

– Нет, владелец – прежний владелец – кипеж устраивать не будет, – заверил Геннадий.

– Мне и кипежа не надо. Если вещь в розыске по линии Интерпола… сейчас все такие осведомленные стали. В Интернет выходить умеют…

– Он не заявил о пропаже.

– А страховой?

– И не заявит. Он сам скрывал эту вещь.

– Спиздил у кого-то? – изумился Евграфов.

– Эта Мадонна находилась в венском собрании Леопольда Райхельгауза. До прихода нацистов. Потом след ее как бы – вежливо говоря – затерялся.

– А след Райхельгаузов?

Геннадий пожал плечами.

– Все погибли.

– Печально.

– Отыскались потом какие-то родственники, уже в Америке. Какая-то седьмая вода на киселе. Но все равно. Попадало под действие закона о реституции. Так что сами понимаете, сидел этот господин со своей коллекцией тише воды ниже травы. И теперь не пискнет.

Евграфов то ли опять любовался Мадонной, то ли нарочно медлил с переводом второй половины суммы. На столе (неплохой александровский экземпляр, как отметил Геннадий) плоско лежал лэптоп. Евграфов наконец подошел к столу, поднял крышку компа. Ударил по клавишам. Но опять завис:

– А югославы?

– Те, которых поймали, однажды выйдут из тюрьмы – и получат свою долю. Они это сами понимают.

Евграфов кивнул, нажал на кнопку и завершил перевод денег.

– Доверяйте, но проверяйте, – улыбнулся он.

Геннадий вынул телефон. Сообщения пока не было.

Евграфов опять стоял перед Мадонной. Геннадий видел его спину. Теперь что-то происходило только между ними двоими – вещью и хозяином.

– Нет, не буду я тебя вообще выставлять, – задумчиво сказал Мадонне Евграфов. – На хуя мне проблемы. Я же не герцогиня Сассекская. Открою иногда сам – посмотрю. И все.

– Искусство не принадлежит народу, – поддержал Геннадий.

– А кому? Кто больше башляет? – усмехнулся Евграфов.

– Кто больше любит. Кто ради него готов на большее, – без тени иронии ответил Геннадий.

Звякнуло смс. Геннадий поднял и показал Евграфову телефон. Мол, все о’кей.

Открыл смс, и улыбка его остановилась.

«Где горох?!!» – стояло там. И рожа с взорвавшимися мозгами.

Опять звякнуло. На этот раз подтверждение, что деньги от Евграфова пришли.

– Да, – задумчиво признался Евграфов, – я ее люблю.

6

Новая пара туфель у Даши начинала свою карьеру на спектакле. Потом – размягченная и запачканная – продолжала служить на репетициях. После чего делала последний рывок на утреннем классе и – вконец истасканная, грязная и разболтанная – летела в мусорное ведро.

Класс кончился. Даша содрала со ступней старые, пропотевшие туфли. Переобулась. Перемахнула крест-накрест тесемки, завязала, заправила. Критически проверила носки. Нашла в ящике трюмо ножницы, отрезала замахрившийся атласный край вокруг пятака. Осталось только натереть подошву и пятаки канифолью, чтобы не скользили. Ящик привычно стоял у трюмо. Даша поставила на канифоль ногу в туфле и начала шаркать ступней туда-сюда.

Треск лопающихся под подошвой камешков канифоли доставлял ей глупое удовольствие, знакомое каждому человеку: когда лопаешь пузырьки на пластиковой пленке или давишь ногой белые ягодки с куста, название которого никто не знает, хотя сам куст знаком с детства.

Остановилась.

Треск в этот раз был какой-то невкусный. Не податливый.

Даша подняла ногу, посмотрела – на кожаной подошве белели царапины. Слишком глубокие. Как будто подошву натерли на терке.

Наверное, канифоль была старая. Может канифоль испортиться?

Телефон на трюмо, жужжа, начал биться головой о стол, медленно пополз. Номер был немобильный, с кодом Питера.

– Да?

– Даша, дорогая, спасибо тебе огромное!

Лидия Семеновна вела классический танец в выпускном классе. Наверное, недавно увидела запись с какого-нибудь ее московского спектакля?

– Пожалуйста, – сказала Даша. Что еще полагается вежливо отвечать?

– Ты что, не помнишь? – удивилась Лидия Семеновна.

Даша не помнила.

– Простите, – сказала она своему старому педагогу. Пальнула наугад: – С днем рождения.

Семеновна засмеялась.

– День рождения у меня в марте. Даш? Ты там что, занята?

– Чуть-чуть, – призналась Даша. Отодвинула ногой ящик с канифолью. – Как вы?

– В школе всем очень-очень нравится! – ликовала Лидия Семеновна. – И педагогам, и детям. Даже они понимают, что хорошо!

– Здорово! – разделила ее радость Даша. – Я рада!

Заминка на том конце была очевидной.

– Ты много работаешь, – обеспокоенно посочувствовала Лидия Семеновна.

– Да, сейчас немного напряженно. Мы «Сапфиры» тут репетируем.

– Да, это тяжелая хореография. Один порядок запомнить – чего стоит. В мои дни такое никто из девочек не потянул бы. Ну, Габриэла только разве, но у нее шага такого большого никогда не было. Это сейчас девочки в кордебалете ногу к уху запросто прикладывают. Но в «Сапфирах» даже им, конечно, тяжело. Все-таки…

Она хотела добавить «страшное говно». Но Даша была ее самой знаменитой ученицей. Вместе с ее славой репутация Лидии Сергеевны взлетела до небес и еще несколько лет могла там продержаться, позволяя успешно отбиваться от соперников-коллег. Поэтому Лидия Сергеевна сказала не «говно», а:

– Интересная хореография. Трудная.

– Есть немного.

– Немного! Представляю, как ты там выматываешься. Даша, ты спишь-то хорошо?

– Нормально. Как обычно.

– Слушай, это не дело. Старайся отдыхать. Я же слышу по голосу. Старайся себя беречь.

– Да. Постараюсь. Простите, что я не сразу вспомнила.

– Не переживай. Ну не вспомнила – и ладно. Это же так понятно, боже мой. С твоими-то нагрузками. Да еще среди москвичей. Вся на нервах там небось. Держись там, дорогая! И еще раз – спасибо от нас всех!

– Рада, что вам понравилось.

– Очень тобой гордимся. Целуем тебя мы все.

– И я вас.

Даша машинально сунула в сумку телефон, потом старые грязные туфли. Остановилась. Удивилась: что они делают у нее в сумке? Она сама их сунула? Стало не по себе.

Даша грохнула грязные туфли в мусорную корзину. Та завалилась набок. Даша уставилась на нее. И впервые спросила себя: а что, если они – все они – были правы?

Аким – прав: «нервы».

Вот и Лидия Семеновна заметила. А уж она точно не враг.

…Ведь правда. Работы много? Да. Нагрузки? Да. Нервы? Да. Плохо спит? Да. Чего не может быть? Пришлось признать, что может. Мерзкое словцо «ебанько» впервые не пролетело мимо ушей, а ужаснуло ее.

7

Петр толкнул окно растопыренными пальцами.

Чистые стены, мебель из ИКЕА, хорошая техника. В холодильнике ничего интересного – баночки с энергетическими напитками и тут же – с протеиновыми. Как многие московские холостяки его лет, Степан Бобров старался балансировать между вредом, который наносил здоровью, и вниманием, с которым после этого чинил организм.

…Слишком вменяемая. Вот что. Эта квартира – слишком вменяемая для психопата и садиста.

Петр в куртке МОСОКНА прошел из гостиной в коридор ко входной двери. Запоры были мощные. Дверь, как в сейфе. Бобров не опасался, что внутрь проникнет чужак. Чувствовал себя в безопасности. Ну а что форточку оставил открытой, так ведь и этаж девятнадцатый. Смотри пункт «забота о здоровье»: регулярные проветривания.

Петр прошел в спальню. Заглянул под кровать. Проверил шкаф со скользящей дверью. Ничего не нашел и в ванной.

Ничего – такого. Даже порно картинок.

Единственная фотография стояла в спальне на подоконнике. Серебристая рамка обнимала Степана Боброва, мальчика с явными признаками церебрального паралича, угрюмо-веселого мужика с голой головой – отца обоих, и женское плечо, отрезанное краем. Петр изучил его пристально: разглядел прядь волос цвета «истерическая блондинка» и больше ничего. Женщина, прижимавшаяся к отцу, впрямь могла показаться лишней. Мать? Мачеха? Почему Бобров ее оттяпал? Места в рамке ей хватило бы. Петр поставил снимок на место.

Вынул телефон, который дал ему Борис. Вынул свой, со своего набрал Свету.

– Привет! – обрадовалась она. – Выходить?

– Сиди пока ровно, – осадил ее Петр. – Вспомни лучше, бывала Ирина у кого-то из друзей на Соколе?

– У каких друзей?

– У каких-нибудь. Она упоминала знакомых, которые жили на Соколе?

– Да не было у нее друзей. И знакомых не было. Говорю же вам. Я ее друг. А что?

Но Петр уже сбросил звонок.

Открыл в телефоне Бориса инстаграм Ирины. Девочки постоянно щелкают и выкладывают всякую хрень. Чашки с кофе. Виды из окна. Цветочки. Себя самих. Незначительная деталь – цвет занавесок, диванная подушка, рисунок на скатерти – может подсказать адрес. Вдруг квартира Боброва засветилась у Ирины где-нибудь в фотках?

Приложение ничего не выдало. Not found. Наверное, неправильно набрал название профиля. Еще раз. Not found. Нажал не ту клавишу? Писал кириллицей вместо латиницы? Упустил заглавную букву? Но и эта надежда лопнула.

Профиль Ирины в инстаграме – а через несколько секунд выяснилось, что и в фейсбуке тоже – был удален.

8

Тело должно слушаться. Это факт. Повиноваться малейшему толчку воли – сразу. Быстро, точно, гладко, сильно. Поэтому за ним надо ухаживать. Как за механизмом. Заправлять калориями, охлаждать водой. Чинить, восстанавливать.

Это с одной стороны.

С другой, тело все время норовит сачкануть. Это тоже факт. Что-то болит. Где-то дергает. Потягивает, колет. Тело устает. Хочет спать, есть, присесть, прилечь. Оно не хочет двигаться.

Если ты проснулась утром и у тебя не болит ничего, значит, ты умерла.

В таких вопросах Дашу всегда выручал четкий критерий: боль, которая длится дольше суток? К врачу.

С третьей стороны, так, как сейчас, еще не было ни разу. Ничего не болит, но что-то – сломалось.

Даша не знала, как быть.

Оставить так? Само пройдет? Она привыкнет? Приспособится? Мелкие дела можно записывать, – размышляла Даша. Купить блокнот в магазине «Москва», удобно, по дороге домой. И записывать. Чтобы не забыть.

А если станет хуже?..

Она шла по коридору, держась за ремень сумки на плече. В коридоре клубился народ: вывесили очередные списки. Даша замедлила шаг. В толпе зарождались водовороты.

– Рехнуться, – плохо изображала ужас Марина. – Эванс меня на обе генеральные поставил! Я же сдохну!

На нее косились, плохо скрывая зависть: попала в оба состава сразу!

Даша повернулась, в глаза ей ударил жирный заголовок САПФИРЫ.

Внезапная мысль сковала настоящим ужасом. Ноги онемели, как набитые ватой, к сердцу подполз лед. Она остановилась.

– А как Париж станцевал – уже видела? – спросил кто-то под локоть. Даша смотрела, не понимая, о чем ее спрашивают.

Думать она теперь могла только об одном. Если она забудет помыть свою одну тарелку и одну чашку, это пустяк. Можно записать дни рождения, где какая бутафория и давала ли она диск со своим спектаклем Лидии Сергеевне. Это тоже ерунда. Но что если она начнет забывать порядок?! Хореографию, мизансцены. Танец. Например, остановится посреди вариации в «Сапфирах»? Прямо на спектакле? Потому что забыла.

Во рту у Даши появился медный вкус. Под локоть все толкали:

– У Акима ссылка есть. Ему директриса Фресанж прислала.

– Ну конечно! – не поверил в добрые чувства французских коллег кто-то. – На психику нам специально перед премьерой давит.

Парижская премьера «Сапфиров» прошла раньше московской. Это задело, но и подхлестнуло московскую труппу. Теперь особенно хотелось превзойти конкурентов. Чувство было сильнее симпатий, антипатий, всех внутренних стычек, даже ревности. Оно сплотило всех, как никакая любовь не смогла бы.

Даже Марина уже не бесилась, что в главной партии Белова. А только испытывала восторженно-воинственное предвкушение: пусть! Может, Белова забьет французскую этуаль Кристин Бувье! Хотелось победить любой ценой.

Впервые горло у Марины при виде Даши не сжалось от злобы. Из него возбужденно лилась речь:

– Даша, ты Бувье в «Сапфирах» уже видела? Как тебе?

– Не видела.

«Это просто биология. Как мышцы», – судорожно соображала Даша. Голоса вокруг казались плеском воды в солнечный день. Даша осторожно стала выгребать из них – к твердому берегу. «Голова – тоже биология».

– Посмотри Бувье! – не сразу отцепилась Марина.

Даша кивнула. Решила отойти в сторону и поискать нужное в Интернете. На репетицию нужно идти спокойной. Успокоившейся. Успокоить ее сейчас мог только точный план последующих мер.

Даша открыла гугл. Как эта штука называется? – пыталась припомнить она, чтобы сочинить запрос. В голову лезло ненужное: сбрендила, спятила, с дуба рухнула, рехнулась.

– Ты на ютьюбе ищешь? – тут же сунулась Марина через плечо: – Не получится! Ссылка запаролена. Пароль у Акима спроси.

– Хорошо. Спасибо.

Даша свернула на пожарную лестницу. Но и там тихо не было.

Сидя на площадке, обнимала колени девочка. Она плакала.

– Что случилось? – позвала Даша.

Подняла голову – и лицо Майи исказилось. Оно было мокрым от слез. Но огорченным, жалобным оно не было.

– Ты что, до сих пор из-за «Сапфиров» расстраиваешься? – наклонилась Даша. Ей было неловко – ведь отчасти Майя плакала из-за нее: Даша отказалась давать ей уроки. Хотелось утешить.

– Из-за глобального потепления, – Майя оттянула рукав, вытерла щеки, лоб. Взялась рукой за перила, решительно вздернула себя, выпрямилась.

– Оно того не стоит, – возразила Даша.

– Ты это мне говоришь? – обернулась Майя.

– Ты ни при чем.

– А кто при чем? – заинтересовалась Майя. Глаза ее заблестели.

– Никто. Ты сделала, что могла. Ты – больше не можешь. И никто не может. Ни один педагог. Никакие уроки. Просто у тебя такие данные от природы. С ними ничего поделать нельзя.

Майя несколько секунд изучала ее лицо. На ее собственном проносились какие-то чувства. Так быстро, что Даша не успевала прочесть. Ей стало не по себе.

– Охренеть, – отчеканила Майя. – Я думала, меня ничем в театре удивить уже нельзя. Но ты, ты меня просто… – лицо ее все как будто изминалось, как мнется фольга: – Просто… просто… Ты вовсе не ебнутая. Нет. Ты просто… просто…

– Что ты. Я не…

– …Сука!

И Майя понеслась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Даша пару секунд соображала, что это такое было, и, не придя ни к какому выводу, выбросила из головы.

Прислонилась спиной к стене. Моя первая сольная партия? – подкинула сама себе внезапный вопрос.

Фея Сирени, – подоспело тотчас.

Так, хорошо. Правильно.

Как начинается выход Сирени?

…Кода Одетты?

…Третья вариация Раймонды?

Ладно. С танцами пока еще порядок.

Даша вынула телефон. Открыла гугл.

Пальцы ее быстро выбили в поисковике: «труба ехать вперед головой». На лестнице затопали шаги. Даша опустила руку с телефоном.

Вверх по лестнице несла ведро уборщица. Она тоже чувствовала себя солдатом большой армии накануне решающей битвы: перед премьерой особенно бдительно следила, чтобы в ведре всегда было что-нибудь. Танцовщики суеверны. Пустое ведро – известная дурная примета.

Увидев прима-балерину, уборщица улыбнулась:

– Здравствуйте.

И как бы невзначай, но поспешно показала ведро: в нем плескалась грязная вода, плавала тряпка. Даша кивнула. Но постучала согнутым пальцем по деревянным перилам. Тоже на всякий случай.

Уборщице хотелось разрядить волнение, собиравшееся в груди под фартуком с того самого дня, как «Сапфиры» станцевали в Париже.

– А французы-то какие? – заговорила она с балериной. – Мало им Бородина, я считаю. Все не угомонятся. Но наши лучше, я считаю. Лучше?

– Наши точно лучше, – успокоила ее Даша.

Уборщица с ведром потопала дальше.

9

– Совещание, – одними губами произнесла Борису в кабинет ассистент Нина Николаевна. Борис кивнул ей, и она закрыла дверь. Он посмотрел на часы: совещание совета директоров уже началось.

Борис слушал трубку, смотрел на собственное мутное отражение в поверхности стола.

– Мне нужно присмотреться к Авилову, – терпеливо объяснил отражению он. – Я же совсем мало его знаю.

– Но ведь он тоже начал бизнес еще в девяностые. Как вы.

– Он в Москве, я – в Питере.

– Вы же почти двадцать лет в Москве уже живете.

Борис постарался, чтобы голос звучал деловито, бодро, но услышал только усталость:

– Наши интересы с Авиловым до этого никак не пересекались. Ни личные, ни деловые.

Полковника Антонова это, уж конечно, не могло обмануть.

– А сейчас пересеклись? – быстро подсек он.

– Мне нужно время понаблюдать, – вывернулся Борис. – Человек вывел свой бизнес в 90-е и провел через «нулевые». Старый хитрый лис. Сами ведь понимаете.

Антонов молчал. Держать паузы он умел. На людей помоложе это, должно быть, производило оглушительное впечатление. Но опыт, который приобрел Борис в 1990-е и «нулевые», был куда более разнообразен. И трюки Антонова вызывали у Бориса только ухмылку.

В дверь заглянул Петр. Показал жестом: мне уйти?

«Входи», – махнул Борис.

– Если вы пытаетесь тянуть время, то это плохая идея, – наконец проговорила трубка.

Понты, усмехнулся про себя Борис. Проблема только в том, что это не совсем понты. Полковник Антонов мог затаить в душе некоторое свинство. А потом воплотить его административно. Стать очередным персонажем Дюши Бобра и его саг в Следственном комитете Борису очень не хотелось.

«А может, все совсем не так? – размышлял Борис. – Что если Антонов любит и ненавидит строго согласно приказам. И не «что если», а «скорее всего». Тогда…»

– Я не идиот, – заверил Борис. И первым оборвал разговор: – До свидания.

Он не стал выяснять, было ли у Антонова еще что сказать.

– Что нового? – обратился к Петру.

– Хорошие новости.

– Да ладно, – удивился Борис. – Ну-ну.

– Похоже, кто-то пытается замести следы. Смотри, – он показал Борису экран своего телефона: – Профиль не найден. Точнее: удален.

– Может, она сама их удалила.

– Может, – весело не спорил Петр. – И это тоже след!

Борис видел на его лице самодовольство. Какую-то радость, в которой не было ничего личного, – вдруг понял он. Петру просто нравилось брать след. А взяв, кидаться добыче на горло.

– Чего? – заметил тень на его лице Петр.

– Тяжелый день.

– А… Кто бы это ни сделал, это очень поверхностная мера. Я прямо бы даже и мерой это не назвал. Фигня! – ликовал Петр. – Для тех, у кого нет ресурса копать глубоко.

– А у нас он есть? – придал интонации небрежность Борис.

– Шутишь! Если только человек вышел в Интернет, найти можно все – и я ее найду. Она это сделала, не она, не важно. Стирать профили в соцсетях было большой, большой, больш-о-о-о-ой, – описал руками размер Петр, – ошибкой… Ну, я был прав? Хорошие новости?

– Супер, – выдавил Борис.

– Буду держать тебя в курсе! – отсалютовал Петр.

– Будь так добр, – без энтузиазма ответил Борис.

– Мне что-то еще надо знать? Кроме того, что сегодня тяжелый день.

– Нет-нет… Я просто везде сегодня опаздываю, – придумал простое и понятное объяснение Борис. Но Петр все глядел, все изучал его лицо. И Борис добавил: – Страшно напрягает.

Посмотрел Петру в глаза. Скроил рожу:

– Не только сегодня, а вообще. Просыпаюсь утром – и сразу же начинаю опаздывать. Заебало.

– Нинку уволь, – легкомысленно посоветовал Петр. – Если опаздываешь, значит, она лажает. Ее работа – чтобы ты нигде не опаздывал.

Борис нажал на кнопку.

– Да? – отозвалась ассистентка.

– Нина Николаевна! – строгим тоном начал Борис.

– Ты что? – вскинулся Петр. – Я же пошутил.

– Как пошутил? – переспросил Борис.

Нина Николаевна, давно привыкшая к манере обоих, не теряла времени на другом конце – было слышно стрекотание клавиш.

– Я в театр поехал, – сообщил помощнице Борис.

– Зачем? – удивился Петр.

Нина удивилась тоже: перестала печатать.

– Попечительский совет театра сегодня заседает. Я забыл вам сказать, а сейчас увидел у себя в календаре, – ответил обоим Борис.

– Поняла, – профессионально-корректно отозвалась помощница. Ей платили не за удивление. – Что-нибудь от вас на совещании передать?

– Ну вот такой им сегодня облом, – Борис даже сумел подмигнуть Петру, выходя из-за стола. Наклонился к селектору. Добавил по существу: – Ничего. Просто сделайте мне брифинг, посмотрю после.

Взял пальто.

Он излучал спокойное довольство, когда вышел. Когда простился с Петром. И даже когда тот увязался следом, в лифт. Даже в лифте Борис удержал то же доброжелательное выражение, ту же спокойную осанку. Прошел через фойе. Попрощался с Петром – на сей раз окончательно. Машина уже ждала.

Борис упал на сиденье. Выдернул из стойки бутылку минералки.

– Куда? – спросил зеркало шофер Миша.

– На Садовое – а там по кольцу.

Миша понятливо кивнул: «Прямо и заткнись», – перевел он. Машина плавно покатила. Борис глотнул. Облился. Вытер рукавом. Расстегнул пальто, и почувствовал, будто все его самообладание держалось только на этих пуговицах. Расстегнул их – и развалился на части.

10

Жужжащий звук не сразу дошел до Дашиного сознания. Ей показалось, что это жужжит с экрана. На экране шли парижские «Сапфиры». Музыка вся состояла из техногенного клекота, буханья и лязга.

А потом поняла, что звонят в домофон.

Соскочила с дивана:

– Алло.

– Погулять не хочешь? – спросил Борис.

– Неа.

Даша не выразила удивления. Борис решил тоже не удивляться ничему.

– В квартире убираешь, что ли?

– Нет.

Она не задавала вопросов. И Борис решил не задаваться ими сам. Ему сразу стало просто и приятно – такое ощущение, как будто разложило уши, отпустило как-то весь мозг сразу.

– Ну тогда я в гости пришел.

– Хорошо, – Даша нажала кнопку. Зажужжал замок. Щелкнул.

Дверь на площадке была заранее отперта, открыта. Борис с любопытством оглядел квартиру, в которой раньше не бывал. Пусто. Чисто. В прихожей висела одна-одинешенька уродская куртка, уже ему знакомая. Под ней стояла вереница обуви: кроссовки, кроссовки, кроссовки. Борис сосчитал: восемь пар. Собственные ступни заботили Дашу больше, чем остальной облик.

– Еду сами берите! – крикнула Даша откуда-то.

Борис хотел спросить: «А что, мы опять на вы?» Но понял, что и на это ему наплевать.

– Справлюсь… Что?

Он заглянул в гостиную. Белую и пустую. Занавесок на окнах не было. Даша, сложив конечности, как столярную линейку, сидела на диване перед раскрытым лэптопом.

– Говорю: мне тоже поесть захватите.

– Ладно.

Она опять натянула наушники и уставилась на экран.

Борис изучил содержимое холодильника. Он был готов к встрече с обезжиренными йогуртами, салатными листьями, тертой морковью и прочей несъедобной мерзостью. Заранее решил, что закажет пиццу. Поднял крышку над миской – торчала жареная куриная нога. Борис вырвал ее с сочным хрустом. Положил на тарелку.

– На пол все ставьте. Или на диван, – подсказала Даша, когда он остановился в дверях с тарелками.

– Круто ты готовишь. И ешь тоже не фигово.

– Это не я. Женщина одна ходит. Помогает.

– Есть тебе помогает?

– Готовить.

– Что за женщина?

– Поклонница.

– А вилки и ножи у тебя где?

– Слушайте, ну вы болтаете! Посидите тихо пока? Мне надо досмотреть. Это «Сапфиры». Французы танцуют. А потом я тоже поболтаю.

– Хорошо.

Борис откинулся на спинку дивана. Взял куриную ногу рукой. Видел экран. Без очков подробности внешности танцующих ускользали. Фигуры беззвучно прыгали, проносились. Скакали. Перелетали. Оставляли после себя невидимые полуарки, зигзаги, прямые линии, петли, пунктиры. Выстраивалась незримая воздушная архитектура – как в летний день над лугом, полным насекомых. Борису стало хорошо. Погасло электрическое гудение тревог, расчетов, комбинаций, которые надо было удерживать целиком. В черепе слышался только шум работавших челюстей. Было пусто и приятно. Курица – вкусная. «В каком смысле – поклонница? – ненадолго повисла в пустоте мысль. – Лесбиянка, что ли?» – и тут же лопнула, так и не оформившись, как пузырек пены. Больше мыслей не было. Борис благодушно прожевал.

– Даша…

Она таращилась в экран.

Пришлось вытереть жирный палец о брюки и легонько стукнуть по наушнику. Она освободила ухо, ударила по клавише «пауза», повернулась.

– Я тоже хочу посмотреть балет.

– Смотрите, – удивилась она: – Кто мешает?

– Без очков мне отсюда далеко.

Даша подтянула к себе телефон. Вставила в отверстие легкие наушники. Открыла приложение, вбила пароль. Толкнула телефон. Тот проехал по покрывалу к Борису.

Снова натянула наушники.

«Блин, – подумал Борис. – Подсесть поближе – это совсем не то, что первым пришло ей в голову. Кокетством она, конечно, не страдает». Тонкое искусство намеков и флирта рухнуло, как картонная стена. Флирт? С ней? Ему стало смешно.

Немножко досадно: «Дебил». Но скорее смешно.

Он взял ее телефон. Вложил в уши белые таблетки наушников. Кликнул по стрелке на экране. «Ебт мать!» – подпрыгнул, так бабахнуло по ушам. Грохнуло, заклокотало, лязгало. Борис поспешно убавил звук. Некоторое время он, жуя курицу, с интересом рассматривал металлоконструкцию на сцене: «Вот завод имени Хруничева там сейчас конем, наверное, ебется». Отставил тарелку. Посидел еще, глядя на насекомое роение на экране – одновременно хаотичное и стройное. Отложил телефон.

– Даша.

В ее глазах мерцали голубоватые блики экрана. Неподвижно торчали углы локтей и коленей. Борис испытал странное желание стать ею. (Не ради молодости, боже упаси, ну ее, эту молодость; в крайнем случае, сорокет – и то: если только прямо сейчас.) Быть ею казалось таким простым и спокойным. Знаешь, кто ты. Знаешь, что делаешь. Знаешь, как надо. Все так просто. Все твои слова равны самим себе. Ты сам равен себе. В каждую секунду жизни. Всегда. Борис позавидовал. Затем ощутил освобождающий порыв безответственности. Виагры у него все равно с собой не было.

– Даша. Наверное, я в вас немножечко влюбился.

Даже веки ее не дрогнули – она серьезно и бдительно следила за шорохом, стрекотанием, полетами на экране. Уши заткнуты наушниками.

«Но это, конечно, к лучшему. Еще не хватало!» – успокоился Борис. Опять подтянул к себе брошенный телефон. Нажал кнопку. Экран ожил, сбросил приложение, застывшая балетная картинка упорхнула. Борис принялся выуживать ее обратно. И понял, что на экране перед ним открытый поиск в гугле.

Магнитно-резонансная томография.

Томография мозга.

Обследование мозга.

Записаться на прием.

«Что за хрень?»

Борис без церемоний постучал пальцем ей по наушнику:

– Даша!

Даша остановила изображение. Приподняла плюху с одного уха, повернулась, как к досадной мухе:

– Ну?.. Я в вас, наверное, немножечко тоже, – терпеливо объяснила она: – Только мне надо это досмотреть.

Спокойно заткнула ухо. И стала дальше наблюдать за поединком Кристин Бувье и «Сапфиров».

Борис слушал, как бухает его сердце.

11

Томограф тоже издавал такой бухающий звук. Видимо, чтобы пациента и всех заинтересованных лиц, нервно ожидающих конца процедуры, точно хватила кондрашка.

Но наконец Даша выехала из трубы.

Наконец врач вышел к ним.

Никакого выражения на его лице не было. Он не любил, когда здоровые люди занимали оборудование только потому, что могли за это заплатить.

– Вам надо больше отдыхать и меньше волноваться.

Он сел выписывать чек.

– Поняла, – вот и все, что ответила Даша. Уточнила: – То есть я не ку-ку?

Вид у нее был до того серьезный – явно не истеричка в поисках внимания, – что во взгляде врача появилось нечто человеческое.

– Ну не на уровне дефекта конструкции, я бы сказал.

– Поняла.

Она ждала продолжения – внимательно и без улыбки. Он смягчился:

– Сны неприятные?.. звуки или там внезапные… гхм… картинки – ни с того ни с сего – бывают? Звуки? Запахи?

Вдруг это все же есть повод обратиться к невропатологу или психиатру.

– Мерещатся в смысле? Нет.

– Спите – хорошо?

– А какие картинки?

– У кого какие. Мушки… черти… волки…

Она нахмурилась.

– …Кошки.

Даша передернула плечами.

– Нет.

Заметив, что взгляд врача стал цепким, пояснила:

– Кошки мне не нравятся просто так.

– А кому они нравятся? – цинически отозвался врач. – Дрянные твари. Только шерсть повсюду. Собаки – другое дело.

Подал ей чек. Все же не удержался:

– А что, папа ваш говорит, что вы ку-ку?

– Нет, он не мой папа, – не поняла намека Даша. – Ну ладно. Спасибо.

Она тряхнула врачу руку на прощание.

Когда вышла, он издал нечто вроде смешка, фыркнул «ку-ку», покачал головой. Кинул деньги в ящик стола и занялся пациентами, которым был нужен по-настоящему.

12

За то, что спокойствие ее длилось недолго, Вера сама себя ненавидела. И вот опять. Опять она сидит в машине: в засаде. Опять в руке прыгает телефон. Опять все имеет значение. Все подвергается анализу. Рассматривается со всех сторон. Все – получает толкование. Например, гудки. Один, второй, третий. Слишком много? Слишком мало? Как раз достаточно, чтобы не вызывать подозрения? Или и это он тоже продумал? Он же все продумывает, все.

– Привет, – отозвался муж после четвертого гудка.

– Ты случайно не в центре? Я по магазинам прошлась, – сказала Вера. Тем более что «центром» Москвы можно было назвать довольно многое. Муж медлил с ответом. Вера разозлилась. Потеряла терпение:

– Ты где?

– В театре.

– Заседает попечительский совет? – подсказала Вера, не дождалась ответа – азартная злость уже гнала ее дальше. – Отлично! Так я тебя после него подхвачу!

Борис поглядел на Дашу:

– Я не очень понимаю, когда освобожусь, – сказал он жене.

Что «ничего не было», он считал важной границей. Он ведь ее не перешел! И все-таки чувствовал перед женой вину. «Ничего не было» – но все-таки по-прежнему не было тоже.

– Через час? – не отставала Вера.

– Точно не раньше.

Вера убрала телефон.

Слишком громко хлопнула дверцей машины. Не сразу попала в кнопку замка. От веселой злости она чувствовала себя почти пьяной – как будто выпила шампанского на голодный желудок. Ее слегка вело. Все, казалось, двигалось быстрее, оставляло за собой размытые цветастые следы: машины, птицы, люди. Вера посторонилась: мелькнула мимо женщина, следом – ее клетки от пальто. Вера запнулась, попала каблуком в решетку, выдернула. Наконец, была на месте. Вверх уходили мощные колонны. Вера обошла угол. Убедилась, что подъезд – правильный. Через него они прошли тогда и на спектакль. Подъезд не для простых смертных.

Поудобнее перехватила сумочку, взялась за дверь – высокую и тяжелую, как шкаф, потянула всем телом, чуть не выронила – подхватила сумочку, и скользнув в щель, почти влетела в театр кубарем.

Охранники уставились на нее у металлической рамки.

– А…

Вера ответила стеклянным взглядом. И он ничего больше не сказал. Второй, двигаясь, как аппарат, принял ее пропуск, сверил даты, насадил на штырь. Вера прошла мимо них так решительно, что ни один не поинтересовался у нее, знает ли она дорогу.

Вера шла по коридору. Потом почти побежала. Мимо мелькали какие-то фигуры – они казались Вере плоскими, картонными. Сумочка хлопала по боку, Вера прижала ее локтем. Она задыхалась – то ли от пальто, сразу ставшего жарким, то ли от бега в зажатой позиции, то ли от злости. Закололо в боку. Вера пошла шагом. Остановилась.

И впервые спросила себя: а чего, собственно, она хочет?

И где собралась искать Бориса?

Какую распахнуть дверь?

До слуха долетали завывания, вопли – протуберанцы музыки, вырывавшиеся то в одном, то в другом конце здания.

Вере казалось, что она намертво застряла в механизме музыкальной шкатулки. А куколка-балетница на одной ножке вертится где-то там, над ее головой, бурит потолок, сверлит ей череп своим острым носком.

«Я старая и смешная, – сказала себе Вера. – Старая дура. Вот я кто».

Боль в боку унялась. Вера повернулась и пошла, как ей казалось, обратно.

В стене был проем. Торчали темные рукава пальто и курток. Читала газету старуха-гардеробщица. Зеркало позади нее глянуло на Веру.

Вера ответила своему отражению внимательным взглядом.

«Да нормальная я», – приободрилась. Достала из сумочки помаду. Полуоткрыв рот, стала подправлять губы. Сердце ее билось ровно, а после пробежки и выхлопа адреналина по телу разлилось бодрящее тепло, как после секса. Женщина в зеркале не была ни жалкой, ни уродливой, ни… А потом увидела Бориса.

Девица была выше его, но не сутулилась, наклоняясь к собеседнику, а словно вытягивалась вверх от самых ступней. Это Борис задирал подбородок – разговаривая. Смеясь.

Вера смотрела на мужа в зеркало во все глаза. Так и стояла с полуоткрытым ртом, в руке помада. Только провела глазами слева – направо.

Он прошел мимо нее. Он ее не заметил. Он ни на кого не обращал внимания. Он был счастлив.

…Вера сидела в припаркованной у театра машине. Ее знобило. Она включила печку. Горячий воздух обдувал ноги в колготках. Но Веру все равно трясло.

Так вот какие «высокие балерины» не могут танцевать «Жизель», а? Мировая роль ей не досталась. Какая досада, обосраться…

Вера дождалась, поглядывая на часы, того времени, когда они с Борисом условились, что она его подхватит. Но Борис не вышел. «Какой сюрприз».

Вера мрачно подтянула сумочку, проверила телефон. Ни пропущенного звонка, ни смс. Проверила громкость звонка – она была на максимуме. Вера бросила телефон в сумочку. Оставалось признать то, что признавать не хотелось, но Вера как раз была не из тех, кто прячет голову в песок. И она признала: муж о ней просто-напросто забыл.

Сердце билось ровно. Зубы постукивали друг о друга. Вера свела вместе челюсти, сглотнула вязкую слюну. Принялась выкручивать руль, выводя машину с парковки.

13

Они сидели в предбаннике ложи. Борис на одной стороне, Бобр с Антоновым на другой. Как будто втроем они ехали в метро, у которого вместо сидений из чертовой кожи были бархатные стулья с позолотой.

– Ну? – обернулся на Антонова Бобр. Все, рассказанное Борисом, уже отпечаталось в его памяти. Бобр ждал инструкций. Но Антонов все так же смотрел на Бориса. Все таким же пустым круглым взглядом.

Борис не поменял позу: нога на ноге, руки сцеплены на колене. Поза человека, который так чист, что самому скучно.

Антонов поправил галстук и сообщил:

– Я жду большего.

Борис пожал плечами.

– А большего нет.

Антонов не поверил:

– Вы встречаетесь. Вы созваниваетесь. Зачем? О чем-то вы же говорите? Например?

– О балете. Например.

Надежный способ сказать собеседнику «отъебись», когда сказать «отъебись» по каким-либо причинам нельзя. Антонов так это и понял.

– О балете, – эхом повторил он. Бобр скроил рожу: тоже понял.

– А похоже на дружбу, – заметил Антонов. – На начало прекрасной дружбы. Без необходимости такие дружбы не начинаются.

– Иногда люди просто общаются. Просто так. Называется: светская жизнь.

– Почему же вы поддерживаете это общение со своей стороны?

«Потому что ваш Соколов меня развел, как мальчика, и я сдуру чуть не траванул Вострова. А Авилов это знает. Держи друзей близко к себе, а врагов еще ближе. Вот почему». Вслух Борис ответил, пожав плечами:

– Светская жизнь.

– Даже после истории с Востровым и переходом «Гидро» к другому собственнику? – уточнил Антонов.

– Совпадение, – парировал Борис. – Никаких общих интересов с Авиловым у меня не было и нет. Ни личных, ни деловых.

– Что ж, не было – появятся.

– Не уверен.

– Жизнь покажет. Я уверен, – в тоне Антонова была угроза.

– Вам виднее.

– Именно. Мне – виднее.

Борис спиной почувствовал каждую завитушку стула: «Это что, предупреждение?» Антонов встал.

Встал и Борис.

– До встречи. Надеюсь, следующая будет более продуктивной.

Антонов протянул руку. Борис пожал, повторил слова самого Антонова:

– Жизнь покажет.

Бобр так и остался сидеть.

– Хорошее место, – пояснил обоим он, крутанулся к черной пропасти зрительного зала. – Отсюда все как на ладони. Девочки, ноги.

Антонов вышел. Борис не успел – Бобр схватил его за полу пиджака.

– Душа просит прекрасного… А то у меня столько огорчений в последнее время, – пожаловался Бобр.

– Пожалуйста. В любое время, – Борис старался говорить любезно. – Это ложа нашей компании. Просто дайте знать моей ассистентке. Она зарезервирует вам кресло.

– Ассистентке? Да ну! Она тут при чем?

– Ложей занимается ассистентка, – Борис отмахнул штору, чтобы выйти.

– Твоя ассистентка меня не огорчает. Меня твоя служба безопасности огорчает.

– То есть? – обернулся в ложу Борис.

– На моем Степе повисла.

– А кто это? – выдавил Борис.

– Сынок мой.

– Моя служба безопасности?

– Я тоже удивился. На фига им мой Степа? Признаюсь, я немного огорчился. Мне стало неприятно. А когда я немного огорчен, я могу что-нибудь перепутать. Сказать что-нибудь не то… В неподходящем месте. Не тем людям.

Борис перебил:

– Ничего об этом не знаю. Разберусь.

– Во! Разберись. Хозяин ты или кто.

Борис толкнул в дверь. Заперто. Испугался. Панически тряс ручку. Тщетно.

– А телефончик? – воззвали из ложи.

– Какой? – обернулся Борис. На затылок будто легла ледяная ладонь.

– Ассистентки, – спокойно отозвался Дюша. – Ты ж сам сказал. Она ложей занимается. А я тут с вами балет почти уже полюбил.

– Конечно, – ответил Борис. – Да. Конечно.

Он вспомнил, что театральные ручки надо не нажимать вниз, как обычные дверные, а поднимать вверх. Потащил обеими руками. Дверь легко и беззвучно поддалась. Борис выкатился по ступенькам, чуть не упав.

Огни в коридорах и фойе уже зажгли, но публику еще не пускали.

Театральное пространство было гулким, пустым.

Буфетчица в пока еще безлюдном кафе, после каждого бокала делая округлое движение бутылкой, чтобы не уронить ни капли, наполняла шампанским тонконогий стеклянный кордебалет. В пустоте столиков было что-то арктическое.

Борис подошел:

– Коньяк, пожалуйста… Два!

Первый выпил прямо у стойки, пока она наливала второй. Буфетчица сдержала удивление. Подала еще бокал.

– Конфету? Пирожное?

Борис помотал головой. Потом передумал.

– Конфету.

Взял шуршащий шарик. Отошел с бокалом. Потянул первый глоток. И только тогда вспомнил про Веру. Вынул телефон. Увидел, который час. Безнадежно опоздал. Ни звонка, ни смс. Борис кинул коньяк в горло. Набрал жену. Телефон ее был отключен.

Борис выругался. На ходу стряхнул размягченную ладонями конфету на столик.

Буфетчица покачала головой: еще вечер не начался, а уже непорядок. Выскользнула из-за стойки и восстановила первозданную белизну.

14

– По итогам прошлого года абсолютным рекордсменом по числу посетителей среди музеев России стал петербургский Эрмитаж, – вещал докладчик. – Тогда как музеи Москвы…

И тут у Геннадия зазвонил телефон.

Дама в очках дернулась, все сидевшие за прямоугольным ведомственным столом повернулись, а докладчик послал неодобрительный взгляд поверх своего компьютера.

– Извините, – пробормотал Геннадий, вставая из-за стола. Телефон в его руке посвистывал и тренькал. На него глядели неодобрительно – как бы желая превратить в камень. Но Геннадий не окаменел, вышел.

В коридоре ему пришлось отвести трубку от уха – доносилось только «камни… камни… камни…» Потом пауза. Геннадий приблизил трубку к уху:

– Все будет, – заверил. – Просто небольшая техническая пауза.

Потом набрал Веронику. На том конце отозвалось недовольно:

– Але.

– Канифоль нужна. Человек беспокоится.

– Никуда я не пойду, у меня больничный до четверга.

– Очень жаль. Канифоль нужна сегодня.

– Я же сказала! Я на больничном! – заверещала Вероника. Но Геннадий уже нажал отбой.

Подумал. Написал смс звонившему: «В четверг ок?» Прилетело тут же: «ОК».

С облегчением вернулся в кабинет.

– Извините.

Но опять заверещал телефон. Опять пришлось встать. На этот раз Геннадий сказал:

– Родственник в больнице. – И прибавил по ассоциации: – Камни. В почках.

Негодование сменилось сочувствием. Все покивали, поцокали, покачали головами. Геннадий опять вышел.

– Рудольф Валентинович! – изобразил радость.

– Здравствуйте, дорогой. Как поживаете?

И не дождавшись ответа, впрочем отнюдь не потому, что Рудольф Валентинович приветствовал на английский манер, пригласил:

– Ждем вас завтра в гости.

– С радостью, – поддал в голос энтузиазма Геннадий. – Может, в пятницу?

– Сил уже нет смотреть на пустую стену над диваном. Природа не терпит пустоты, как вы знаете, – говорил Рудольф Валентинович через улыбку. Пока еще.

– Но…

– Завтра подошло бы идеально.

– Ох, завтра, боюсь, может быть немного неудобно. Я подневольный человек. Не совсем понимаю, в какое время меня завтра, если можно так сказать, выпустят из бюрократических когтей. До четверга я плотно занят. А вы с Мариной Викторовной наверняка…

– Нам – очень даже удобно, – перебил уже без улыбки Рудольф Валентинович. – У Марины день рождения. И картина должна быть на месте. Послезавтра.

Последнее слово хлопнулось, как бетонная плита, и Рудольф Валентинович повесил трубку.

Геннадий недолго стыл в объятиях паники.

– Ну, – лениво отозвалась на звонок Вероника. – Я легла поспать.

Геннадий услышал зевок. Не исключено, что фальшивый. Вероника поразительно умела выдавать фальшивые физиологические реакции.

– Дорогая, у меня хорошие новости.

Он услышал, что молчание на том конце было немного недоверчивым, но совершенно бодрым.

– Ты поправилась. Прямо сегодня.

– Не-а. У меня больничный до четверга.

– Ты заберешь канифоль и картину! Сегодня!

Геннадий вернулся в зал, где проходило совещание. Он чувствовал, что уши его горят. Все тут же уставились на него – немолодые, помятые жизнью лица.

– Простите, семейное.

Геннадий отодвинул стул. Кругами пошло сочувствие:

– Ничего-ничего… Бывает. …Ох, почки такая штука… У меня свекор тоже был на диализе… Главное, пусть скорее поправляется – родственник ваш.

Геннадия так тронула их отзывчивость, что на миг он сам поверил в родственника с камнями в почках. И даже нервно прижал пальцами глаза, – последнее, впрочем, он сделал искренне. У Рудольфа Валентиновича в собственности было несколько московских рынков, особенности этого бизнеса наложили отпечаток и на характер, и на манеру вести себя в конфликтных ситуациях.

Геннадий не хотел узнать, как именно.

15

– Слушай, Даш.

Славик закрыл за собой дверь гримерки. Даша скомкала пропотевший купальник, запихала в пластиковый пакет. Следом отправилось трико.

– Ты зря на Майю наехала.

– Я наехала?

– С ней не так все плохо.

– Ну не знаю.

– Послушай.

– У нее нет прыжка.

– Нет, – не спорил Славик. – Но можно натаскать. Чтобы выбрасывала ноги в шпагат. Будет казаться, что есть… Небольшой, – справедливости ради добавил он.

– И колени сухие…

– Ну, колени можно подзакачать мышцами… Сгибать и разгибать с резинкой.

Даша хмыкнула.

Но спокойствие Славика было не так просто разбить.

– Ты зря. Дай мне… ну не знаю… Полгода? – прикинул он. – К концу сезона она будет выглядеть приличнее.

– Не будет.

– Я с ней уже немного поработал – я вижу прогресс. У нее нет данных, но башка варит. И она реально старается.

Даша пропустила вторую часть сообщения мимо ушей. Так как первая поразила ее:

– В каком смысле – поработал?

– Позанимался.

– Не поняла.

– Ну. Мы немного посмотрели… вместе… на ее проблемы… Даш! Она все сама понимает! И отец ее тоже… Понимает. Там много работы, но…

– Погоди, – уставилась на него Даша. – Ты давал ей уроки? Где? Здесь?

– У них дома. Они специально освободили комнату большую. Специально настелили там пол, как в классе. Зеркало повесили, палку. Они очень ответственно к этому относятся.

– Ты что – давал ей уроки? У нее дома? Ты?!

Он неправильно понял выражение ее озарившегося лица.

– Я же знаю, что ты – за серьезное отношение к работе. Я им сказал, что у тебя нет времени. Что ты очень устаешь в театре… Даша, они это понимают!.. Но что ты, в общем, за.

– Ты сказал им, что я – за?

– А что? Ты против?

Даша почувствовала мгновенную легкость. Ее лицо осветилось. Славик обрадовался:

– Фух. Ну хорошо. А то я немного боялся, что ты как-то неправильно это воспримешь.

Даша чуть не засмеялась. Но совсем не от того, что подумал Славик.

…Конечно! Теперь Даша видела логику в том, что раньше казалось провалом в собственной памяти. Яснее некуда. Обрадовалась Майя – обрадовался ее отец – питерской школе тут же сделали новый пол – и Лидия Николаевна тут же бросилась звонить Даше: спасибо, мол, спасибо, детям нравится.

Она улыбнулась. Славик просиял в ответ. Он был доволен собой: он молодец, да. Когда надо, он может ее защитить!

– Я хочу для тебя… – начал он.

«Значит, у всего остального тоже есть объяснение. Просто я его не знаю, не вижу», – размышляла она. Славик заметил пробежавшую тень, принялся убеждать:

– Даша, так – лучше. С такими людьми надо осторожнее. В этом уж ты мне просто поверь. Я здесь свой, а ты пока не совсем некоторые наши детали понимаешь.

– Да… Я не очень понимала… Но теперь начинаю понимать.

У всего есть простое и логичное объяснение! Даже если все тебя уверяют, что ты свихнулась. Даже если ты сама уже думаешь, что спятила.

Даша отпихнула ногу, стоявшую у нее на пути. Славик опешил.

– Слушай…

Даша присела на корточки у шкафа. Объяснение есть у всего. Его просто надо найти.

– Ну и чего ты добиваешься? – в сердцах бросил он.

– Не знаю, – призналась Даша.

Выдвинула ящик с испорченной канифолью. Вытряхнула из пакета грязный купальник. Пересыпала в пакет канифоль. Та испустила напоследок белое облачко.

– Ты что, совсем уже?

– Я тоже так думала. Одно время, – серьезно объяснила она. – Но теперь знаю, что нет. Все в порядке.

Славик только руками всплеснул.

– Вот зачем ты так себя ведешь?

– Как?

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь понять, что происходит.

Она поднялась.

– Ладно, идем.

– Ты всех отталкиваешь. От всех шарахаешься. Даже если тебе хотят помочь!

– Ничего я не шарахаюсь.

– Ты меня не слышишь!

– Конечно, слышу. Просто спешу.

– Думаешь, балет с тобой поговорит? Он тебя поддержит? Ты понимаешь, что однажды балет кончится? И что ты тогда будешь делать?

Даша на ходу завязала узел, чтобы не рассыпать.

– Ну давай! – заорал на нее Славик. – Продолжай! В том же духе! Останешься одна! Раз ты так хочешь… С кошками!.. Ты куда?

Даша перешла на мужскую половину – к гримерным солистов.

В балетной труппе ничего не оставалось тайной надолго, поэтому никто из парней не удивился, что Даша вошла в гримерку Славика, как в свою собственную.

– А он к тебе пошел! – только подсказал любезно кто-то.

Даша кивнула на ходу. Закрыла за собой дверь. Вынула из нижнего отделения все барахло, судя по запаху, копившееся месяцами. Положила пакет с канифолью на дно. Завалила, затолкала остальное. Задвинула шкафу челюсть. Вдела дужку замка. Набрала свой код. Дата премьеры «Баядерки», ее удачной роли. Щелкнула.

У всего есть объяснение.

И она его найдет. Просто не сейчас. Сейчас…

Даша отряхнула колени.

Славик уже стоял в дверях. Он, может, хотел сказать еще что-нибудь.

– Идем, – поторопила Даша. – Чего ты завис? Репетиция сейчас начнется.

Славик покачал головой, но послушно поплелся следом.

16

Риточка открыла дверь в гримерку ногой, заглядывая поверх охапки выстиранной репетиционной одежды в руках. Повернулась, и первым, что увидела, был ящик из-под канифоли на полу. Небрежно выдвинутый, так и брошенный. Совершенно пустой.

А ведь совсем недавно насыпала полный!

– Жрет она ее, что ли, – пробормотала Риточка в замешательстве.

Внутреннее радио тихо курлыкало: на сцене шла репетиция солистов. Курлыканье оборвалось. Видимо, хореограф раздавал замечания – слов слышно не было.

Риточка вывалила одежду на диван. Подхватила пустой ящик.

Съехала на лифте на минусовые этажи.

В костюмерной шипел пар.

– Галь, ты? – позвала Риточка сквозь дымовую завесу.

Костюмерша пытала распяленные пачки.

– Ну?

Риточка поставила пустой ящик:

– Будь другом, отсыпь канифоли.

Та отставила отпариватель на железную сетку.

– Беловой, что ли?

– Не понимаю! – сетовала Риточка без приглашения, как всякая молодая мать. – Сыплю, как в черную дыру! Все в момент исчезает.

– Может, в Питере как-то по-другому канифолятся, – предположила Галя. – Кто ее знает.

– Шагу без меня ступить не может, – с гордостью жаловалась Риточка. – Если я не послежу, не простирну вовремя, она в грязном в класс пойдет. Если я канифоли не досыплю, она в общий ящик канифолиться пойдет. И так вот – все!

Галя неопределенно промычала. Ей было завидно, показывать не хотелось. У костюмерш была своя иерархия. Одно дело – париться с кордебалетом. Другое – обихаживать балерин. Риточка все трещала в упоении:

– Уж и у Вероники из гримерной все запасы ей пересыпала. А сегодня – опять ящик пустой. Ну как это вообще?

– А Вероника-то что? – сменила тему Галя. – Так и на больничном?

Риточка презрительно махнула рукой:

– Она теперь из него неизвестно когда выйдет.

– На пенсию сразу, – пошутила Галя. Обе посмеялись. Поверженная прима больше не вызывала у костюмерш религиозного почтения. Риточка спохватилась:

– Чего радио-то у тебя молчит? Выключено? Так и повестку пропустишь.

Галя обернулась на пластмассовую коробку на стене – на лице проступил испуг.

– Может, репетиция уже кончилась? – запаниковала Риточка: – А мы не слышали!

Галя покрутила громкость. Донеслись какие-то голоса.

– Да не. Идет репетиция еще. Просто музыки почему-то нет. Болтают, наверное.

Риточка подхватила полный ящик.

– Галька, спасибо! Ты настоящий друг. Ну ладно. Помчалась. – Фальшиво пожаловалась: – Столько возни еще! Не то что с кордебалетом: оттрубила и поскакала домой. А тут…

У лифта Риточка притормозила – кнопка горела: занят. Риточка испустила тяжкий, но лицемерный вздох загнанной лошади. Потащилась на лестницу. Обратно – к груде выстиранной репетиционной одежды, которую до окончания репетиции надо было разобрать. Трико смотать. Купальники сложить. Кофты отдельно. Гетры по парам. «Ей без меня – никак».

17

Сцена театра Санта-Маргарита, как сообщил импресарио, была намного у`же московской. Прежде чем подписывать контракт, решили проверить, втиснется ли вообще обычный гастрольный набор (чуть-чуть старинной классики, чуть-чуть балетов Маэстро) в этот ящик.

Особенно беспокоились машинисты сцены.

Но и репетиторы нервничали: не перекосит ли мизансцены так, что их вообще невозможно будет узнать?

Деньги были – как выяснил Аким – не такие, чтобы за них можно было пережить любой позор. Порадовался в душе: не СССР на дворе, слава богу. Аким принадлежал тому артистическому поколению, которое еще помнило, как хлопались в голодный обморок советские танцовщики, как тащили с собой в чемоданах консервы и сухую колбасу, лишь бы сэкономить на гастролях крошечные валютные суточные.

Теперь все было иначе.

Теперь балет мог выбирать, куда ехать, а кому отказывать.

На черном линолеуме сцены налепили серебристым скотчем линии – обозначили границы сцены Санта-Маргариты.

«Поцелуй фавна» проходили, как говорилось, в полноги. Не прыгали, а шли или трусили рысцой, обозначая контур прыжков руками. Не вертели пируэты, а только показывали акцент: сначала скругляли руки перед собой – препарасьон, а потом палец вверх, как бы наматывая невидимую нить.

«Поцелуй фавна» Даша уже танцевала с труппой в Лондоне. Роль принцессы Ирмы знала еще по Питеру. Все было спокойно и знакомо. Только поглядывай время от времени вниз на разметку скотчем – чтобы не вылететь за пределы «сцены».

Даша чуть наклонила тело, как будто боком подныривая под невидимую преграду, одновременно скользнула носком в сторону, дала себе толчок. Остальное показала руками. Снова качнула тело как маятник. Вся комбинация сначала. Опять ноги поочередно выстрелили вверх. Потом третий повтор.

Только в девятнадцатом веке – веке многоактных опер и медленных железных дорог – хореографы могли тратить время на сцене так неторопливо: повторять простую комбинацию раз, другой, третий.

Даша обозначила конец фразы стреловидной позой в углу – где скрещивались две полоски скотча. За ее спиной тут же зашуршал, затопал, перестроился кордебалет. Поднятые руки образовали коридор. Музыка притоптывающими звуками стала приглашать балерину под эту арку.

Музыка звала. Арка зияла.

Аким уронил лицо в руки. Девочки в кордебалете не выдержали, сломали рисунок – стали оборачиваться.

Даша так и стояла в углу. Она смотрела на картину, что висела в углу, – декорация изображала дворцовый зал.

– Даша! – окликнул Аким.

– Когда я танцевала в Лондоне, картина была другая.

Девчонки в кордебалете начали прыскать и фыркать.

– Даш-ша…

– Я точно помню. А теперь ее нет.

– Даша! – рявкнул Аким, так что кордебалет вмиг заткнулся. – Хватит!.. Очень тебя прошу, – мягче добавил он. Отчеканил: – Здесь все артисты, все устают, все нервничают.

– Но…

– Все!.. Будь как все, не цепляйся к мелочам.

Даша подошла к самому краю сцены. Аким тоже подошел к самому барьеру оркестровой ямы.

Все смотрели на них. Никто не заметил болотный огонек в темном зале. Пряча экран телефона за спинкой кресла впереди, Вероника набрала Геннадию смс: «У нас проблема».

– Я цепляюсь к мелочам?

– Да, – отрезал Аким.

Кордебалет задохнулся от восторга: началось!

– Я думаю. Ты цепляешься. К мелочам.

– Но картина…

– Картина та же самая.

– Не та!

– Прошу тебя прекратить.

Даша взвилась.

– Я – по-вашему – вру?!

– Ты себя распускаешь.

– Я – истерю?!

Тишина была такой, что невозможно было поверить, что сцена полна людей, что в полутемном зале сидят репетиторы и артисты, которые тоже беспокоятся, как впишется «Поцелуй фавна» в уменьшенную сцену.

Каждое слово Акима доносилось отчетливо.

Недаром театр был построен так, чтобы хорошо в нем было еще и опере. Акиму даже не приходилось напрягать голос. Каждое его слово отчетливо обозначалось в воздухе. Все слышали все.

– Даша, ты в труппе недавно. А мы тебе все можем сказать: мы все понимаем. Мы уважаем великих артистов во всей их сложности.

– Я не…

Но Аким твердо продолжал:

– Маликова, например. Великая балерина. Гений. Но перед каждым выступлением она кричала на весь театр, что кто-то украл ее пачку.

Вера Марковна тут же закивала:

– Точно-точно. Было.

– Перед каждым выступлением.

– Я не нервничаю!

– …Ставила всех на уши. Все тут же бросались искать. Маликова кричала, что будет звонить на Лубянку, в Кремль. Кричала, что не будет танцевать. Дирижер уже шел в оркестр. Уже играла увертюра. И тут пачка волшебно появлялась. А Маликова танцевала.

Даша угрюмо слушала.

– …Потому что пачку сама же Маликова и прятала.

– Я не прятала эту картину!

– Просто великой артистке надо было побеситься. Разогреть нервы перед спектаклем.

– У меня нервы в порядке! – успела вставить Даша.

Никто ее не слушал.

– Да, да, – подтвердила Вера Марковна. – Такой вот был характер. Гениальная артистка!.. Стерва и говно, – добавила тихо.

– Но все ее принимали такой. Понимали! – примирительно заключил Аким. – Принимали сложность творческой натуры.

– Я не прятала эту картину! Я ничего не путаю! Я точно помню! Я все помню!

– Дело не в картине. Дело в характере.

– И манерах, – тихо, но отчетливо вякнула из своего кресла Вера Марковна.

– Эта картина – не та! – гнула Даша. – Не та!

Аким сжал губы. Его отвлекла вибрация телефона по ляжке. Он только секунду глянул, кто звонит. И понял, что войны на два фронта не выдержит. Звонил Свечин, отец Майи.

– Даш, одну секунду, – не глядя на сцену, поднял Аким палец. Ответить на звонок пришлось:

– Да?

Аким чувствовал, как стрелы впиваются со всех сторон.

Со сцены: «Но я не вру! Не придумываю!»

Из трубки: «…Я ведь с полным пониманием отнесся к тому, что Майю не взяли в премьеру «Сапфиров»! Все в порядке, мы же не какие-то такие…»

Из зала пялились репетиторы. Перед ними нужно было держать фасон. Делать вид, что ты все еще сверху.

Аким не чувствовал себя сверху. Он чувствовал себя, как святой Себастьян со старинной картины. Голый, томный и истерзанный.

Прикрыл трубку, крикнул на сцену:

– Даша, я тебя понял.

Голос Свечина танцевал по его барабанной перепонке. И это был воинственный танец туземцев из бухты Кеалакекуа, где, по легенде, съели капитана Кука.

– Я вас понимаю, – ответил главе Президентского комитета Аким.

Он сказал бы это, даже если Свечин утверждал, что у стен театра высадилась флотилия летающих тарелок и зеленые человечки не гармонируют с зелеными насаждениями, которыми освоила городской бюджет московская мэрия.

Уже четыре года Аким удерживался в кресле директора балета, потому что умело применял в управлении труппой принципы японской борьбы айкидо, основанные на использовании инерции противника. Попросту говоря, никогда не спорил с психами.

– Дело ведь не в этом… – не остановился Свечин.

Аким выслушал и опять посочувствовал собеседнику. Простился в ответ:

– Всего хорошего. До свидания!

Последним усилием воли Аким бережно убрал свой дорогой телефон обратно в карман. После чего лава, сдерживаемая на точке кипения в беседе со Свечиным-отцом, пробила последний слой почвы и, выбрасывая камни и пепел, устремилась вверх огненной струей.

Аким не мог заорать на прима-балерину. Как не мог шваркнуть об пол свой телефон. Хотя ему сейчас страшно хотелось сделать и то, и другое. Но телефон стоил дорого. А директор и прима не могут быть на ножах. Особенно в кольце врагов. Поэтому Аким заорал в сторону кулис:

– Петрович!!!

– Петрович… Петровича позовите, – подхватили голоса.

– Здесь он? Сюда! Сейчас же!

Шеф монтировщиков сцены Петрович выдвинулся из-за кулис.

Быстро покосился на сцену. На полсекунды он вообразил худшее: что кого-то из артистов убило упавшим противовесом. Такого, положим, в истории театра еще не было, но все когда-нибудь случается впервые.

Табунок кордебалета на сцене выглядел взъерошенным, однако не так, будто окружал мертвое тело.

– Петрович, – резко одернул Аким, – что у нас с картиной?

– С какой картиной?

– Даша, с какой картиной? – перевел стрелку Аким.

– С этой, – показала рукой Даша.

– А что с ней? – почесал репу Петрович.

– Это не она! – опять бросилась в карьер Даша. – Я не…

Но Аким умело ее осадил:

– Картина беспокоит балерину.

– А что на ней такое? – принялся недоуменно разглядывать картину Петрович.

Последний раз декорации к «Поцелую фавна» обновляли в 1951 году, еще при Сталине. Петрович работал в театре с 82-го. Он никогда не обращал внимания, что там намалевано: раз декораторов не расстреляли еще при Сталине, что с картиной может быть не так?

– Ну картина и картина, – резюмировал Петрович. – Нормальная. Поля-тополя. А что?

– В Лондоне была не та, – опять понеслась Даша. – У меня же прямо на нее прыжки идут. Я точно видела. Я все помню. Не та.

Сдаваться она не собиралась. Ей нужно во что бы то ни стало доказать самой себе, что с ней все в порядке.

Петрович растерянно посмотрел на Акима. Он не понимал, как поля-тополя могут мешать балерине: чтобы споткнуться, картина висела высоковато. Даже для такой высокой танцовщицы, как Даша. Аким ответил гримасой: мол, все понимаю, но…

– Решите это, пожалуйста.

– Прямо сейчас? – изумился Петрович.

– Сейчас же! – заорал Аким, обернулся в зал: – Есть у кого-нибудь запись лондонского спектакля?

Все в зале стали делать разные, но похожие движения, как будто партер внезапно атаковали блохи. Рылись в одежде, выуживали телефоны. Кто-то нашел первым, протянул свой телефон Акиму. Тот передал в яму. Телефон проплыл по рукам. Петрович принял его. Даша сверху наклонилась над экраном.

Петрович водил по экрану толстым пальцем. Несколько секунд все ждали момента истины.

– Ну вот! – обрадовалась Даша. – Я же говорила!

– Петрович? – прокурорским тоном призвал из зала Аким.

– Хм.

Петрович раздвинул изображение пальцами. Сомнений быть не могло:

– Я же говорила!

– Ребзя! – гавкнул Петрович в кулисы.

Парни-техники высыпали на сцену. Окружили протянутый телефон.

Даша пошла обратно в угол, из которого начала танцевальную фразу, запнувшуюся возле картины. Кордебалет тоже потерял интерес: схватка между директором и балериной рассосалась. Побежал ропот:

– Ну что там?.. Еще?.. Можно потом?.. Мы же остываем… Остыли уже тут…

– Петрович! – нарушил техническое совещание Аким.

Петрович поднял голову:

– Ну не знаю… Сроду внимания не обращали… Так и не вспомнить уже… Может, ту картину поцарапали случайно… Или испачкали… Намочили, может. При перевозке… Или когда монтировали… Ну и заменили другой. Из подбора.

– Все, – махнул рукой Аким. – Хватит компостировать мне мозги. Найдите ей ту картину. Хоть поцарапанную. Хоть обосранную. Хоть какую. Не хочу больше про это знать.

Он упал в кресло.

– Вторая Маликова, – громким шепотом поздравила Вера Марковна.

Аким скроил в ответ гримасу: «Не сыпь соль на рану».

– А Свечин чего хотел? – зашептала Вера Марковна, отточенный театральный слух которой улавливал даже минимальный порог звука, предусмотренный телефонами Apple. – Майю опять в первую линию поставить?

– Нет. Просто очень обеспокоен происходящим в театре.

– А что происходит в театре?

Аким закатил глаза.

– Дальше поехали! – крикнул на сцену. – С туннеля.

Вера Марковна откинулась в кресле. Кордебалет, примечая, где проложены линии скотчем, снова выстроился коридором в центре. Воздел руки. Музыка грянула. В проеме арки появилась Белова.

Вероника бесшумной тенью выскользнула из зала.

18

– Забрала? – ответил ей безо всякого «привет» Геннадий.

– Я же написала.

– Я не читал.

– Проблема.

– Что?

Говорить громче Вероника не могла. Коридор опоясывал зрительный зал одним большим поворотом – в полумраке могли затаиться чужие уши. И Вероника ограничилась абстрактным:

– Я же написала тебе!

– Нет, дорогая, – вальяжно поправил Геннадий. – Проблема – это то, что наступит для нас обоих, если ты не принесешь вещи.

– Из-за Беловой я ничего не могу отсюда вынести! – прошипела Вероника.

– А Белова еще здесь при чем?

– Не могу объяснить сейчас. Долго.

– Ну так зачем ты мне звонишь? Вот и разберись с ней сама! Как девочка с девочкой!

Взбешенная Вероника так рванула с места, что в повороте столкнулась – выронила телефон, он кувыркнулся, покатился по укрытым ковром ступенькам. Вероника бросилась за ним, как кошка за мышью, подняла, убедилась, что экран не разбился. Женщина подняла свою сумочку, проехалась рукавом по поверхности.

– Извините… Извините, – сказали обе одновременно: Вероника – на ходу бросила слово себе за спину, а Вера соображала: «Она это или не она?» – тревожно прислушиваясь к завываниям музыки за закрытыми дверями зрительного зала.

Дело в том, что в тот раз, глядя в зеркало, Вера не успела толком разглядеть, с кем прошел мимо Борис.

Было сумрачно, тихо и страшновато – наверное потому, что вокруг ни души. Вера нашла в стене маленькую неприметную дверь. «Эта ведет за кулисы», – вспомнила Вера объяснение сына, когда они были вместе на спектакле. Витя знает все, приободрила себя. Толкнула. Заперто. Потянулась к ручке. Ручки не было. Эта дверь открывалась только изнутри.

Вера прижала сумочку локтем и принялась терпеливо ждать, не выйдет ли кто, чтобы прошмыгнуть в приоткрывшуюся щель.

На месте не стоялось.

«Балерина, – переминалась Вера, накручивая себя. – Модели, значит, кончились. Теперь пошли балерины».

Еще можно было передумать.

«Это не мазохизм, – убедила себя Вера, – это психотерапия. Так пациент идет к врачу за диагнозом и узнает, что опухоль – не злокачественная».

На миг ей стало страшновато. Может, уйти?

Но тут дверь открылась – вышла низенькая пожилая женщина с дулей на макушке и, не глядя на Веру, шмыгнула по коридору. Вера ловко перехватила тугую дверь, и перешла из парадной части театра в рабочую.

Потолки здесь были низкими, стены покрыты неровной краской, а ковровая дорожка светилась проплешинами. Веру внезапно подхватила толпа потных, болтающих и хохочущих мужчин с инструментами. Поволокла с собой по коридору. Покрутила, потолкала, попыталась разодрать, выплюнула.

Вера крутила головой.

Где же найти ту самую? Где искать? Как ее зовут?

Глупо было лезть, не подготовившись, – уже пожалела Вера. Но ненадолго: желание увидеть соперницу вблизи сожгло сомнения. Все это Вера уже проходила много раз. Всякий раз сначала была боль («все правда»). А потом – облегчение: больно, но не смертельно. Всякий раз Вера делала вид, что ничего не знает, Борис оставался в семье, и вскоре Вера снова пробуждалась к жизни, как после ночного кошмара: было страшно, да, и сердце лупится в груди по-настоящему, но это был просто сон.

Всякий раз кончалось хорошо.

Из-за кулис повалили танцовщицы. Вера впилась в них глазами. Которая? Запаниковала. Все они казались ей одинаковыми. Впалые щеки, большие глаза, крупные ключицы, узловатые мышцы, от гладких причесок уши у всех казались оттопыренными.

И тут же Вера почувствовала удар под дых. Вот она! Каланча с костлявыми плечами.

«Не надо», – хотелось сказать Вере. Но вместо этого она крикнула:

– Постойте!

Даша обернулась и увидела женщину. «Не театральная», – вот и все, что Даша могла сказать о ее внешности. Наверняка очередная поклонница. Внимание и комплименты сейчас были приятны, как радуга. Стычка с Акимом освежила Дашу. Настроение было прекрасным. Даша улыбнулась поклоннице.

А та в ответ – нет. Дернула уголками губ. Показала зубы. Взгляд у нее был оценивающий. Балетоманы так не глядят. Может, журналистка? Дашин взгляд окаменел. Она боялась отвечать на чужие вопросы – всегда такие странные. Например: что вы любите делать в свободное время?

– Я ваша большая поклонница, – наконец, совладала с собой, улыбнулась та.

Это не отменяло того, что она все равно могла быть журналисткой. Даша ответила ей рыбьим взглядом.

– Я немного тороплюсь, – выдавила. Женщина жадно ее разглядывала. Даше стало еще неуютней. – Мне некогда, извините, – поспешила отделаться она.

– Я бы хотела с вами немного поговорить, – настаивала женщина.

Даша загнанно глянула на ее руки – не приготовлен ли уже диктофон.

– Я потом. Может. Потом.

– Хорошо, – не отстала женщина. – Так, легкий разговор. Интересуюсь вашим… творчеством.

– Потом, да, потом, – Дашу накрыла паника. – Ничего? Извините! – и прибавив шаг, Даша нырнула в коридор, который вел к грим-уборным. Она правильно рассчитала, что незнакомка за ней туда не потащится.

Вера осталась стоять на месте. Она дышала тяжело. Пыталась понять увиденное. Пыталась упорядочить свои мысли.

Молодость? Нет, уязвила ее не молодость – и раньше подружки Бориса были молодыми.

Внешность? Ну да, подле этой девицы Вера невольно почувствовала себя большой и неуместной. Как будто на костях у нее было слишком много всего – жира, мяса. И сами кости были слишком широкими, слишком тяжелыми, какими-то сучковатыми. Старыми.

Вера несколько раз покачала сумкой на ремне, машинально хлопая себя по коленям. Прогоняя впечатление.

– Сука… Вот сука.

Новая пассия Бориса разочаровала ее. Была не красивая, не ухоженная, не клевая, не кокетливая, не призывная.

Представить с ней обычные – легкие и веселые московские поебушки, которые начнутся где-нибудь в номере «Хайятт», а закончатся в магазине «Тиффани», прощальной коробочкой, было просто невозможно.

Она была скучная, усталая, серьезная, тощая. Совершенно никакая. Обычная.

Вера успела заметить, что на ее пальцах нет колец, а уши даже не проколоты.

В этом все и дело.

– Сука… сука какая, – Вера схватилась за лицо, зажала себе рот, чтобы не разрыдаться. Но она не разрыдалась, а громко икнула. Так что встряхивало, казалось, все внутренности.

Поскольку представить легкие меркантильные поебушки с этой сукой было невозможно, вывод напрашивался только один. Он ударил Веру по голове, как сорвавшийся с крыши снег: с этой сукой у Бориса что-то серьезное.

19

– Пидорасина, – важно прокомментировал Степан Бобров, выкручивая руль. Машина вкатилась задом на парковочное место жилого комплекса в Крылатском. «Пидорасина» поставил свою впритык. Бобров осторожно приоткрыл дверцу, протиснулся. «Миллиметровая работа», – похвалил себя он за парковку. Пятнышко на крыле привлекло его обеспокоенный взгляд.

Пятно или царапина? Степан поскреб пальцем. В кармане зазвонил телефон. Пятно не отвалилось – это было не пятно, а царапина: похоже, врезало отлетевшим из-под чьих-нибудь колес камнем. Бобров обрушил раздражение на звонившего:

– Да! Говорите! Кто это?

– Конь в пальто, – ответил Петр. И прежде, чем Бобров сообразил и повесил трубку, предупредил: – Я тебе верю. Я знаю, что ты эту Ирину пальцем не тронул. Все было, как ты сказал: она ловила попутку, ты подвез. И больше ее не видел. Но ты мог увидеть кое-что важное. Мне нужно это знать.

Степан Бобров не думал быстро. Пауза затянулась. Он сопел.

– Мне на тебя насрать, – сообщил. Но трубку не повесил.

– Само собой. Мне на тебя тоже.

– Ладно, – выдавил Бобров. – Я слушаю.

Он еще хорохорился, старался казаться крутым, залезть и оказаться сверху. Но голос его выдал. Петр предложил:

– Встретимся и поговорим. Тихо и спокойно. Не по телефону. Вечером. У тебя.

На экране его засветились два кружка – красный и зеленый: звонок по второй линии.

– Я тебя в гости не приглашал, – бросил Степан. Оглянулся. Но на парковке движения не заметил. Угловатые линии спящих машин. Стало еще страшней. Конь в пальто мог затаиться за любой.

– А я невежливый. В десять будь дома.

Он знал, где Степан живет.

Услышав после этого короткие гудки, Бобров бессильно пнул ногой колесо соседней машины. Свистнула, предупреждая, сигнализация.

Тыча пальцами, Бобров тут же набрал номер, с которого звонил «конь в пальто», но там теперь было наглухо занято. Бобров выругался, пнул машину еще и еще.

– Какого хера так парковаться, что никто встать потом не может?

Противоугонная сирена выла.

Бобров пнул еще раз, напоследок. И пошел прочь.

20

Эффектная концовка в разговоре с Бобровым-младшим удалась Петру только потому, что не ответить жене он не мог:

– Да, дорогая?.. О, черт… – спохватился он: – Я забыл! Прости. Прости, замотался с работой. Ты в клинике? Может, я успею по пробкам доехать?

Это означало: не успею наверняка.

– Но мы ведь можем назначить новое время?

– Посмотрим, – только и сказала Лида. – Да. Потом. Разберемся.

Она не спеша оделась, тщательно застегивая пуговицу за пуговицей, набросила на шею шарф, вышла из кабинета. Фотографии младенцев розовели на стенах.

– Пришли уже в себя? – с симпатией поинтересовалась врач. Как и все сотрудники «Потомков», она излучала спокойную уверенность.

Лида кивнула. Отвела взгляд от громадных младенцев на стене.

Врач заметила выражение ее лица.

– Ну-ну, – тут же раскрыла руки и обняла Лиду, как делали врачи в американских фильмах, и хотя в фильмах Лиде это всегда казалось слишком американским и ненастоящим, сейчас она подумала, что это очень даже нужно и хорошо. Вокруг тела она чувствовала мягкие горячие руки чужой женщины и сама обхватила ее.

Лиду душили слезы оттого, что она в те важные минуты была одна. Она, врач и высокотехнологичная пипетка. Полнейшее одиночество.

Она не сказала мужу, что все уже позади. Вернее, что теперь все только начинается. И от того, что тайна эта теперь принадлежит ей одной, испытала мстительное удовольствие, которое неприятно удивило ее саму: ведь я люблю его? – испуганно спросила себя Лида. Поспешно стерла вопросительный знак: конечно же, люблю.

Хочет ли муж вообще этого ребенка? – тут же влезло непрошенное. Конечно хочет. Но Лида знала, что это не так. Никогда не хотел. Шмыгнула носом.

– Ну и поплачьте, если тянет. Это большое событие. Большое эмоционально, – тихо говорила врач ей в плечо.

Лида кивнула ей в плечо, слезы тут же побежали по щекам, по подбородку, стали впитываться в халат врача. Та похлопала Лиду по спине.

– Теперь постарайтесь не пилить все это у себя в голове. Глядите на это так. Мы посадили зерно. Пусть оно там ловит солнце, влагу, минералы. Прорастает. Может, прорастет… может, не прорастет.

Врач говорила согласно инструкции: успокоить, но не распалять надежды. Тело клиентки сразу напряглось. Но врач не изменила ни голос, ни положение рук, ни интонацию – размеренную интонацию крестьянки в ожидании урожая:

– Тогда мы посадим снова… Сегодняшний уровень знаний о природе тела и процессе зачатия позволяет нам вполне обоснованно надеяться.

– У меня чувство, что все получилось, – призналась Лида. Вытерла слезы. – Я от радости.

Плечи клиентки опять обмякли, и врач испытала теплый прилив удовольствия от того, что сделала свою работу четко и умело.

После этого, согласно инструкции, следовало разжать объятия.

21

Не то чтобы шел дождь. Но ореолы вокруг фонарей от мороси казались пушистыми, асфальт жирно отсвечивал.

В такие дни она рада была, что на голове этот блондопарик: шапку-то на работе не наденешь. Не говоря о капюшоне.

Хорошо хоть сапоги можно – она надела сегодня самые длинные. По ляжки. Но под короткую юбку все равно пролез холодок.

Мокро зашипели шины. Тачка привалилась к бордюру.

Она шатко поцокала к опускающемуся стеклу. Наклонилась, неприятно ощущая, как по заднице сразу прошел холодок.

Скрестились во взаимной оценке взгляды. Ее взгляд прыгнул на заднее сиденье, в машине больше никого не было. С водительского сиденья:

– Что-то не так?

Она подумала: «Ну это еще не самое страшное», – ответила:

– Наценка пятьдесят процентов.

В ответ – смешок, кивок:

– А я думала – будет скидка.

– Наценка за неформат.

Дверца распахнулась, оттуда пыхнуло приятным сухим теплом.

– Богато, – заметила проститутка, нырнула внутрь: кожаная мини-юбка скрипнула по коже сиденья. Дверца хлопнула. С крыши, с крыльев, с капота прянули прочь отражения фонарей, машина быстро набрала скорость.

22

– Э! Конь в пальто! Ты уже здесь? – заорал Степан, отпирая дверь в свою квартиру.

Никто не ответил.

Степан посмотрел время на телефоне. Без четверти. Прислушался. Тихо.

И все-таки не так, как обычно встречала его пустая квартира по вечерам. Звук.

Он понял, что это за звук: где-то в отдалении капало. Плям… плям… плям…

Кухня была пуста, темна и тиха. В раковине сухо. Степан все равно потуже закрутил кран. Прислушался. Звук не пропал.

Пошел искать дальше.

Дверь в ванную была приоткрыта. Черная щель. Сам он ее так утром бросил? Не мог! Он бы закрыл. Вытер насухо поверхности, прикрыл дверь. У него во всем в порядок. Срач в любом доме – только от баб.

Степан ударил по выключателю. В потолке зажглись лампы-точки. И первым делом Степан увидел ногу – она торчала из ванны. Каблук сапога указывал на Степана, как палец.

В первый миг Степану показалось, что это та самая девчонка, которую он подобрал у театра. Из-за которой к нему пристал Конь в пальто. Но быть такого не могло!

И не было.

Степан подошел, чувствуя, как кувыркнулся желудок. Сглотнул горечь во рту.

Он не знал эту женщину. Или знал? Лицо было разбито так, что не сразу и поймешь. Рука висела под кукольным углом – сломанная. Ему ли не знать…

Намокший блондинистый парик казался каким-то морским гадом с щупальцами.

От звонка телефона Бобров взвился. Сердце екнуло. Но это был папа.

Папа никогда не звонит просто так. Поболтать, как дела.

Руки ужаса были ледяными.

И Степан заорал в трубку:

– Папа! Богом клянусь! Это не я!

Дюша Бобр услышал дремучий страх в голосе сына. Страх был сюрпризом. Ведь Скворцов пообещал, что все уладит. Не уладил? Не успел? Развел?

Бобр щелкнул зубами. Обижать его детей?..

– Папа! Я богом клянусь.

Бобр спокойно попытался выяснить, в чем дело:

– Так. Подбери сопли. Объясни толково. Не я – что?

– Я не… Я не… – захлебывался Степан.

Дюша почувствовал едкий вкус во рту – больной желудок сжался, выстрелил кислотой. Может, Скворцов ни при чем. Может, Степа зашел на этот раз туда, откуда отец его не выведет. Никакой отец не выведет…

– Не делал – что?.. Что ты на этот раз сделал?! – заревел отец.

– Колькой, Колькой клянусь! – крикнул Степан. – Я ни при чем!

И звонок сорвался.

Степан утопил кнопку телефона. Жал, жал, – через несколько бесконечных секунд экран погас. Скребя ногтями панель, Степан вылущил сим-карту. Бросил в унитаз. Ударил по смыву. Вода еще клокотала в фаянсовой чаше, а Степан был уже в спальне. Со стуком вырвал ящик шкафа. Схватил две «котлеты», стянутые резинкой: кэш «на случай ядерной войны», как шутил он. Сейчас было не до шуток. Запихал «котлеты» в глубокий карман. Возиться с ключом не стал – бросил дверь незапертой. Лифта тоже побоялся – перепрыгивая через две ступени, цепляясь рукой на крутых поворотах, потопал вниз по лестнице.

Глава 7

1

Дверь в квартиру Степана Боброва выглядела обманчиво хлипкой. Но Петр уже знал, что под деревянной обшивкой была сталь, как будто дверь вела не в квартиру, а в сейф. Петр позвонил. Услышал трель в квартире. Ни шагов, ни крика «входи» не последовало. Повинуясь наитию, Петр через полу своего пальто толкнул ручку. Не заперто. Он проскользнул в щель, оставил дверь приоткрытой. Свет с лестничной площадки выхватил очертания вешалки. Тишина не понравилась Петру. Он тихо прикрыл входную дверь. Дом был не такой, чтобы соседи могли сунуть нос. Но такой, что вызвать охрану – могли. Петру свидетели были ни к чему. Он ступал по темному полу. Оглядывался. Белые стены казались синими. Только прямоугольник света из ванной.

Если тебе уже случалось входить в квартиру, где лежит мертвец, ты знаешь, что там особая тишина. Петр чувствовал ее сейчас.

Он не верил в мистику или наитие. Но допускал, что наш самый глубокий мозг – тот подвальный, самый древний, что эволюционно достался от рептилий, улавливает пылинки информации: крошечные колебания запаха, температуры. И на светлом этаже сознания загорается красная лампа: тревога.

Мозг рептилии не ошибся.

Тело в ванне напоминало сломанный манекен.

Петр приподнял длинную влажную прядь. Волосы отделились от головы: парик. Лицо женщины было избито. Петр его не узнал. Не Ирина.

Петр вынул телефон, сфотографировал убитую.

У рептилий нет паники. Только инстинкты. А инстинкт – это четкое следование раз и навсегда установленному природой и отточенному веками порядку действий. Простое выполнение простой программы. Программа сейчас была проще некуда: исчезнуть к чертовой матери. До ручки в ванную он не дотрагивался. Но на всякий случай обтер и ее.

Петр выскочил на площадку и бесшумным призраком ринулся вниз по лестнице.

Телефон в руке запиликал. Петр глянул. Ответил на бегу:

– Пап, да?

– Занят? Перезвонить?

– У меня все хорошо. Потом, ладно?

На улице было сыро и тихо, лишь далекий ровный шум с Рублевского шоссе. Петр различил сочный звук шин – близкий. Внутренняя рептилия подала сигнал тревоги. Петр, не раздумывая, ринулся во двор, образованный несколькими многоэтажками – громады, усеянные теплыми оранжевыми квадратиками окон. Он не бежал, не брел – выдерживал обычную походку обычного гражданина с законопослушными планами на вечер. Он не думал ни о чем – весь ушел в слух. Слышал шипение шин. Машина ехала целеустремленно, но слишком медленно – водитель сверялся с навигатором и номерами домов. Судя по звуку, машина была небольшой, потрепанной. Иначе говоря, полицейской.

Она остановилась у подъезда Боброва.

Полицейская машина приехала по вызову.

Два варианта: либо на шум драки наряд вызвали соседи, либо кто-то позвонил в ментовку согласно заранее намеченному плану, первым пунктом которого было грохнуть бабу. В первом случае – женщину убил Бобров. Во втором – тот, кто знал о нем достаточно, чтобы подставить. Первый случай Петр сразу отмел как невероятный.

Убитая явно была проституткой. Такую проще всего завести в квартиру, не поднимая шума: вызов, клиент, то, се.

Кто-то очень не хотел, чтобы Степан Бобров поделился своими мемуарами о поездке с Ириной. Что Бобров мог услышать? Что могла Ирина рассказать случайному шоферу? Что Бобров мог увидеть? С кем она встречается. К кому едет. В кафе.

Кто-то очень решительный. Или очень испуганный. Раз убил.

Кто-то неглупый. Потому что нет лучшего способа избавиться от Боброва, чем отправить в бега, заставить залечь на дно.

Кто-то настолько решительный, что мотив у этого человека был очень серьезный.

Кто-то настолько умный, что знал о том, что Петр собрался навестить Боброва сегодня вечером. Как? Как это обычно делается. Петр вынул из кармана телефон, по которому говорил с Бобровым.

Отключил.

Хорошие новости: теперь об этом человеке известно больше.

Он решительный (вариант: напуган), он неглупый, у него большие ставки – и он разбирается либо в технике, либо в слежке настолько, чтобы прослушать чужой разговор. Или у него просто есть для этого ресурсы. Например, своя служба безопасности.

Хорошие новости – они же плохие новости: серьезный противник.

Петр обошел дворовое футбольное поле, обнесенное высокой железной сеткой. Чужих окон Петр не боялся. В спальных районах люди не имеют привычки таращиться в окна – таращатся в экраны. А если и выглянет какая старуха, то ничего толком не разглядит внизу, в чернильной осенней глубине.

Внутренняя рептилия свернулась кольцом. Все спокойно.

Петр огляделся. На краю футбольного поля торчал на железной ноге мусорный ящик. Петр поднял крышку, без брезгливости сунул руку, порылся, пока под рукой не зашуршал пластик. Выудил скомканный пакет. Сунул внутрь телефон. Замотал пакет плотно. А скотч Петр всегда носил с собой. Вынул, отдернул, зубами оторвал полоску. Обмотал пакет потуже, закрепил концы. Приметил ливневый сток. Вынул решетку. Глубоко опустил руку в шахту. Деревьев поблизости не было – стало быть, листья не забьют отверстие, а значит, в ближайшее время никто сюда не полезет.

…Один вопрос: почему было не убить самого Боброва?

Петр решил, что ответа на этот вопрос у него нет. Пока нет.

Сунул руки в карманы, прошел сквозь уютные созвездия окон. Вышел на Рублевку. Остановил такси. И спокойно, как человек, чей вечер только что начался хорошо, а продолжится еще лучше, попросил высадить его на Пушкинской площади.

В салоне такси было душно от работавшей печки и восточных напевов.

– Музыка не мешает? – поглядел в зеркало на пассажира водила.

– Нравится. Посижу послушаю.

Водила кивнул.

Но Петр не попросил его убавить ни звук, ни температуру. Не хотелось ни привлекать к себе внимание, ни затевать разговор. Нужно было обдумать, что делать дальше.

Промахнули мимо слоновьи ноги триумфальной арки.

– Выйду здесь, шеф, – подал голос Петр. Водитель кивнул, не оборачиваясь. Стал искать, где можно причалить.

Петр расплатился:

– Сдачи не надо.

Фасады домов пылали электрической подсветкой. Петр вынул свой телефон. Несколько секунд боролся с чувством вины. Набрал жену. Она не ответила «алло» или «привет» или хотя бы холодным «да?» Она просто молчала. Но сняла трубку – уже хорошо.

– Лид, я знаю, что ужасно виноват – замотался на работе.

2

Брак с Борисом, или, точнее сказать, череда Борисовых блядей, научила Веру одному: не надо изображать железную леди – не стоит душить жалость к себе.

Боль настигает, как волна. Подъем, невыносимый гребень, скат. А потом волна проходит – в этом все дело. Бессмысленно дергаться, как свинья на веревке. Спокойно жди. Пройдет само.

И Вера села на стул.

Есть не хотелось. Салат в хрустальной миске казался не свежим, а пластмассовым. Что бы там ни лежало на блюде (Вера уже не помнила, что заказала сегодня на ужин), это были куски чьего-то мертвого тела, и эта мысль вызывала не аппетит, а тошноту.

Вилка и нож лежали возле пустой тарелки. Вера погладила элегантные тяжелые рукоятки. Выровняла приборы. Тупо глядела на стальные блики.

Хотелось схватить вилку и воткнуть Беловой в жилистую шею.

Слезы закапали в пустую тарелку. Вере стало жалко себя: ужин в одиночестве, в компании немого пустого телефона, слезы и пустая тарелка.

Она поглядела вниз и увидела, что художественно преувеличила: слез на тарелке не было. Вера вытерла ладонью щеки. Пальцем провела под глазами.

Придвинула телефон. От Бориса так и ничего.

Она открыла его номер. Закрыла. Прогулялась по адресной книжке. Кого хотелось видеть, с тем не хотелось говорить. И наоборот. Наконец, палец Веры остановился и нажал «вызов». Два гудка Вера молилась, чтобы московский номер Лизы еще работал – что Лиза еще не уехала разводиться в Лондон или отжигать в Ниццу. На третьем гудке Лиза ответила:

– Погнали по мальчикам?

– Может, пока просто выпить?

– Ну не-е-е-ет, – Лиза жизнерадостно хохотнула. – Мне на бухло даже смотреть нельзя. Я алкаш. Все выдую, что есть. Потом водителя пошлю в круглосуточный магаз. А кончится все в больничке. Прости, неохота. Я в хорошей завязке. Жалко обнулять.

Развод определенно придал ей легкость, жизнерадостность. Как будто перерубил канаты: мешки с песком (муж и связанные с ним тревоги и заботы) полетели вниз, а сама Лиза – вверх, подумала Вера.

Может, не так все страшно? Пусть Борис идет… К кому хочет.

И тут же испугалась этой мысли.

– Ну не зна-а-а-а-ю, – передразнила она интонации Лизы. – Всухую про такое я разговаривать не умею.

– Про девичье? – сразу поняла Лиза.

– Ну, – подтвердила Вера.

– Круто. Жди меня, и я вернусь, – захохотала та. – Есть идея.

– Только без наркоты! – испугалась Вера.

– Только сделай, как договорились! – предупредила Лиза. – Я серьезно. Ни капли в доме.

– Броня, – заверила Вера.

Она оставила телефон на столе. И пошла выполнять обещание, данное подруге.

Открытая бутылка вина нашлась на кухне, в холодильнике. Вера опрокинула ее над раковиной. Задумчиво глядела, как бордовая струя исчезает в водостоке. Отставила пустую бутылку. Пустила воду. Смыла красноватый маслянистый след.

Проверила кабинет, гостиную. И там, и там нашелся коньяк. Бутылки были тяжелыми. Вера перенесла их на кухню. Коньяк вырывался из литого горлышка со звуком, который ленинградские алкаши превратили в единицу измерения: один буль.

Вот бы ей такую легкость, как у Лизы. Но легкости не было. Изнутри Веру била мелкая дрожь.

Вера подняла бутылку ко рту, щедро отхлебнула. Раз, другой, пока могла терпеть. Коньяк жег горло, пролился на лицо, на шею. В желудке начал распускаться огненный цветок.

Вера утерлась. Вылила в раковину остальное. Смыла запах.

Вернулась в столовую. Взяла телефон и отправила Лизе смс: «Док высушен». Коньяк уже ударил в ноги, в руки. Теплота обнимала Веру изнутри. Голову приятно вело. Звякнул прилетевший ответ, он был коротким и ясным: крупное красное сердце.

Вера хмыкнула и пожалела, что уже вылила весь коньяк.

3

Когда Петр свернул на Старый Арбат, Лида уже начала разговаривать.

– Ты говнюк, – сказала она.

– Я говнюк, – согласился Петр.

Увести жену из их квартиры нужно было срочно. Этой ночью неизвестные гости могли заглянуть и к нему. Гости могли знать адрес. Как убедился Петр перед дверью Боброва, замки и запоры проблем для них не составляли. Как убедился он у Боброва в ванной, их вообще ничего не останавливало.

Вываживать Лиду следовало осторожно. Чтобы не испугать. Даже не заронить подозрение.

– Я говнюк, который готов на все, чтобы ты его простила. Хочешь торт?

– Я не хочу торт.

Но на конце фразы не шлепнулась жирная точка – там зияла заинтересованная пауза.

– Тогда выходи в чем есть, только возьми зубную щетку. Я тебя похищаю!

– Куда? Поздно уже. Я сегодня устала, – опять начал падать ртутный столбик.

– Лид, я знаю, что накозлил с клиникой, – остановил похолодание Петр. – Прошу романтическое свидание.

– Давай завтра?

– Давай этот день перезагрузим. Пожалуйста.

Он слышал, как Лида думает. Мимо прошли подростки. Покосились на него, на его телефон. Хотя переулок полыхал огнями подсветки, у Петра всегда здесь было чувство, что он идет по пустырю.

– Мы куда хоть летим? – сдалась Лида.

У Петра отлегло от сердца.

Простила она его или нет, не важно. Главное, сегодня они не ночуют дома.

– Честно? Пока не знаю! Романтическая импровизация.

4

Вера с сомнением оглядела коричневую вытянутую торпеду.

– Держи за поясок, – посоветовала Лиза. Вера послушно переместила пальцы на бумажную ленточку, которая плотно схватывала сигару.

Лиза раскрыла маникюрные ножницы. Лезвием принялась пилить кончик.

– Профанация, конечно, – ворчала она. – Ну ладно. Мы же не мальчики. Нам можно.

Они сидели в кожаных креслах. Горел камин.

– Так, – Лиза подобрала обрезки. – Теперь давай сюда мою.

Вера держала сигару на отлете. На лице у нее было сомнение.

– Провоняем тут все.

– Конечно, провоняем. Но не говном же. Хорошим, благородным ароматом табака.

Спички взяли каминные.

У Веры перед лицом взвилось пламя.

– Ты мне брови, блин, не спали! – процедила Вера. Сигара в зубах мешала ей говорить.

– Ты не кусай ее! – наставляла Лиза. – Губами бери.

– Как хуй?

Лиза засмеялась:

– Жить будешь.

Кончик сигары налился оранжевым.

– Смотри. Тут главное не затягиваться. Это не сигарета. Не глотай дым. Мы ж с тобой не пердуны старые.

– Пока еще нет. Да, – запуталась в двойных отрицаниях Вера.

– Ты что, приложилась без меня? – заметила неладное опытная Лиза.

– Не пропадать же добру, – призналась Вера.

– Вот жопа. Ну хоть дыхни на меня, – Лиза придвинула свое лицо к Вериному. – Ну дыхни.

– А эта штука не погаснет? – покосилась на сигару Вера.

– Да она минуту может там сама тлеть, если не больше. Ну давай, – Лиза прикрыла глаза.

Вера дохнула.

– Бля, – мечтательно сказала Лиза. – Потерянный рай.

Обе откинулись в креслах.

Вера сунула сигару в рот. Втянула щеки. Изо рта Лизы пыхнуло сизое облако. Запахло, как в вазе, когда там хорошенько постоят цветы, начнут подгнивать стебли.

– Вещь, – подвела итог Лиза, качнув сигарой.

– Кубинская? – показала свои небольшие знания Вера.

– Ты что? Уж ради тебя я постаралась. Боливийская.

Во рту, как ни странно, запах производил совсем другое впечатление. Совсем. Вера выпустила дым.

– Ничего так, да, – признала она, кашлянув.

В перерыве между затяжками Вера поведала Лизе, что успела узнать. От сигары тело размякло. Голова была одновременно ясной, пустой и тихой. Шторм внутри улегся. Пламя камина, его тепло довершали блаженство. «Джентльмены не дураки, нет», – подумала Вера.

– Некрасивая? – уточнила Лиза.

– Ну такая… Не уродская… А такая… – в голове, опустошенной коньяком и сигарой, не находилось слов.

Вера полезла за телефоном. Набрала простую фамилию в гугле. Открыла фотографии Дарьи Беловой. Передала. Лиза глянула на первую картинку.

– Твой муж теперь ебет Викторию Бэкхем? – пошутила Лиза.

– Тут она в гриме, ничего не понятно. Ты дальше полистай.

Лиза полистала с непроницаемым лицом. Вернула телефон. Вера опустила его на пол. Лиза кивнула сквозь дым.

– Ясно. Как говорит один мой знакомый, покажи мне красивую бабу, и я тебе покажу мужика, который устал ее ебать.

– Считаешь, она красивая? – удивилась Вера.

– Некрасивых и никаких это тоже касается, – ткнула сигарой Лиза. – Надоедает – все.

– Слушай. На этот раз я – не знаю, – призналась Вера.

– Почему?

Внимательное сочувствие Лизы, новая легкость, с которой она наводила порядок в своей жизни, располагали Веру к откровенности.

– Ну, на этот раз все-таки не тупая соска из Мухосранска, которая приехала покорять Москву. Не блядь тупая. Все-таки, знаешь… балерина. Знаменитая даже.

– Балерины тоже тупые, – быстро утешила Лиза.

– А ты откуда знаешь?

– Не жрут потому что ничего. Я сама на жесткой диете сидела. Расскажу тебе. Охуеть. Сперва хочешь жрать. Только о жрачке думаешь. А потом мозг реально превращается в желе. Не думаешь просто ни о чем. Просто такой белый шум в голове. И больше ничего.

– Да?

– Ну. А у балерин так – постоянно.

– Ну, в этом что-то есть, – возразила Вера. – Не думает. Сама не парится и не грузится и его ничем не парит и не грузит…

– Борису быстро надоест, – выдохнула вместе с дымом Лиза.

Вера в этом уверена не была.

– Не знаю…

– Я знаю. Когда тебе, уж прости, под шестьдесят, все с тобой более или менее уже было. В его возрасте приелось – все.

У Веры шевельнулось в животе. Она прислушалась к ощущениям. Лиза заметила:

– Чего?

– Надо попудрить носик. На заднице.

Вера не знала, куда пристроить пенек сигары.

– Да ты его положи сюда. Он не погаснет, – показала на блюдце Лиза. Там уже лежали серые плотные столбики пепла, похожие на какашки какого-то загадочного зверя.

Вера стала мысленно скликать свои размякшие конечности. Собрала ноги. Встала. Голова кружилась. Это было скорее приятно, чем нет. Потом стало не очень приятно.

– Забрало? – отметила Лиза.

– Ни фига себе. Я там не брякнусь по пути?

– Я же говорила – вещь! Не бухаешь, а эффект – как от алкашки, – обрадовалась Лиза. Посоветовала: – Ты иди в тубз по стеночке. Глупо сломать нос, упав в собственном коридоре.

Вера кивнула. Стала ладонями перебирать по стене. Ноги смешно не слушались. Колени были мягкие. Подступала тошнота. Хотелось, чтобы это все скорее прошло. Но расстраивать Лизу не хотелось. Вера зашлепала ладонями по коридору.

Лиза разогнала рукой дым.

Убедившись, что Вера ее не видит и не слышит, нагнулась, цапнула с пола свою сумочку. Она не хотела писать смс или вотсап – не любила оставлять письменные следы. Да, сообщение можно сразу удалить, но Лизу не покидало подозрение, что бесследно удалить в наше время нельзя ничего. А рисковать она не хотела. Не могла.

– Приветик… Тебя Скворцов еще интересует?.. Конечно, свежая и надежная. У меня другой не бывает… Ну а что мне остается? Я теперь женщина счастливая – одинокая. Сама теперь зарабатывать должна, – засмеялась она… – Мы обо мне будем говорить? – раздраженно перебила. Выслушала извинения. – Ладно. Знаешь, с кем у Скворцова сейчас история?.. Да, там прям история, все серьезно. Да, надежный источник. Жена его ногами по потолку бегает, сама мне сейчас рассказала. Может, и разводиться будут. Прям вот так все серьезно.

Ей показалось, она слышала какой-то звук со стороны туалета. И на всякий случай понизила голос до шепота.

Когда Вера вернулась в теплый полумрак гостиной, побледневшая от рвоты, но не растерявшая приятный покой, и опустилась в кресло, Лиза сидела в той же позе, как Вера ее оставила. Медленно плясал огонь в камине. Даже сигара ее не уменьшилась как будто. Вера потянулась к своему пеньку.

– Ты как – нормально? – спросила Лиза.

Вера кивнула. Взяла сигару. Та была теплой.

– Смотри-ка, и правда не погасла, – удивилась она. Затянулась. Но запах уже стал затхловатым. – Лизка, а после этого завтра будет бо-бо?

– Завтра может быть и бо-бо, – кивнула Лиза. – Но это же завтра!

5

Утром Вероника приступила к исполнению плана. Она работала локтем, крепко нажимая на терку. По другую сторону лезвия выползали крошечные белые червячки.

Вошел Геннадий.

– Терка для чеснока? – поинтересовался. – Чеснок в театр? Свежо. Осиновый кол не забудь.

– Для мускатного ореха, – процедила Вероника.

Геннадий наблюдал, подняв ко рту кофейную чашку:

– Ты решила меня отравить? Готовишь яд?

Вероника надменно пропустила вопрос мимо ушей.

Пальцем столкнула червяков и опилки в маленькую пластмассовую коробочку, в которой провозила крем в ручной клади (по такому случаю ее вымыла), завинтила крышку.

Вероника была в джинсах и кашемировом свитере. Не бог весть что, конечно. Но как делали некоторые – надевали купальник и трико уже дома, а в театре просто стаскивали с себя обычную одежду… нет, – Вероника от отвращения передернула узкими плечами. Женщина должна оставаться женщиной, а не рабочей кобылой. Даже если она рабочая кобыла.

Вероника положила коробочку в сумку – не спортивное уродское говно! – а просто большую сумку Dior, с которой обычно ходила на утренний класс. Туда помещалось все, включая запасные туфли и полотенце.

– Снова на арене, – отозвался Геннадий. Пальцем он листал что-то в телефоне. И туда же поглядывал. – Молодец. Есть женщины в русских селеньях. Заодно и канифоль прихвати!

Он снова уткнулся в телефон. Пил кофе. Читал новости. Если бы его увидела сейчас Верина приятельница Лиза, она бы назидательно-победно воздела указательный палец: а я что говорила? Покажите мне красивую женщину, и я покажу вам мужчину, который…

Вероника постояла в дверях. Геннадий не видел ее лица. Да и не мог увидеть, как ее желудок при слове «канифоль» толкнулся о диафрагму.

– Помню, – буркнула Вероника и подхватила сумку на локоть.

Сначала ты ребенок. Ты так ошеломлен маминым счастьем «нас приняли!», что сам не можешь понять: любишь или ненавидишь. Потом любить или ненавидеть – поздно. Потому что вокруг – другие дети. И теперь, все, чего хочется, это быть не хуже других. Хотя бы не худшим в классе. Зеркало на стене каждый день услужливо подставляет тебе отражение в обтягивающем трико и купальнике: ты – и другие. Сравнивай. Делай выводы. Тянись!

Множество детских воль сливаются в одном желании: обойти других. Конкуренция нарастает с каждым годом.

Подростковые гормоны проходят, как шторм стороной. Не до того. Уже всем телом чувствуешь приближение последнего круга – выпускного года. Уже трепещет впереди финишная лента. Здесь еще опасно, еще можно вылететь с дистанции. Гормоны могут поставить подножку. Вдруг тебя раздует, как бегемота? Или отрастут огромные сиськи, тело обложат подушки жира? Или раздадутся вширь кости. Или проснутся, заголосят гены какой-нибудь всеми забытой прапрапрабабушки – и твое туловище станет длинным, а ноги – короткими. Или ринешься ввысь, как дерево, которое не остановится даже после того, как выпускная комиссия покачает головами: «с таким ростом теперь только в характерные танцы», «теперь только в миманс»… Или… Или…

«В гимнастике все было бы серьезней, – одергивала Веронику мать. – Не ной». И толкала к ней миску с тертой морковью.

Только часовой механизм балетной рутины позволял не сорваться.

Балет – это не богема. Балет – это рутина. Утром класс – одна и та же последовательность упражнений. Одна и та же для девочки-ученицы и для взрослой артистки. Одна и та же каждый день (кроме больничных и выходных). Одна и та же – веками. Одна и та же – в любой точке мира, если эта точка совпадает с балетным залом.

Одна и та же для танцовщицы кордебалета и для балерины.

После утреннего класса иллюзия балетной демократии рассыпается в пыль. Одним на сольную репетицию, другим в кордебалет. Одним вершки, другим корешки. Одним влачиться, другим – сиять.

Но утром об этом еще можно не думать.

Утром можно думать, что ты делаешь то же самое, что делала гениальная Маликова, до нее – многие и после тебя будут повторять другие.

Когда у самой сил плестись по жизни не было, Вероника цеплялась за шестеренки балетной рутины, и они волокли ее дальше, в будущее. Тиканье балетного распорядка успокаивало.

Во время утреннего класса сознание растворялось, как у буддиста в нирване.

Утренний класс всегда ее успокаивал.

Вероника прошла к своему месту у палки, что тянулась вдоль стены. У каждого солиста было свое. Чем ближе к центру, тем престижнее. Ее место было в центре. Но сейчас в центре висело полотенце Беловой. Сама Белова лежала щекой на полу, разложив ноги по обе стороны в шпагате.

Перед началом все растягивались, а заодно, может, досматривали утренние сны. По черному, гладко натянутому линолеуму были распластаны, раскиданы тела.

Куда бы ни шел мир в уравнивании мужчин и женщин, балета это коснуться не могло: мальчики занимались отдельно. Вероника вдохнула привычный запах множества чужих кремов, лосьонов, дезодорантов – отвратительно-ядовитый и цветочно-приятный одновременно, как в саду у злой феи.

Марина стояла поодаль, положив одну ногу на палку, голова на колене, глаза закрыты. Один приоткрылся. Увидел Веронику.

– Ты разве не на больничном? – удивилась Марина.

Вероника отодвинула ее полотенце в сторону – еще дальше от центра. Повесила свое. Бросила на пол под ним мешочек с запасными туфлями.

– Решила выйти потихоньку.

Перешагнула через чьи-то ноги. Сначала склонилась, обнимая собственные икры. Потом задрала ногу, приладила вдоль стены, стала раскачивать тазом, нажимая, продавливая тело в шпагат – глубже, глубже. Казалось, тело не тянется, а просто покрывается мелкими разрывами. «Не ной», – сказал под черепом мамин голос.

Прошла, переступая через разложенные ноги, села за рояль концертмейстер.

– О, Вероника, ты разве не на больничном?

– Соскучилась по балету.

Не прошла, а будто вкатилась и направилась к стулу Глебова. Дуля из жиденьких седых волос на затылке смешно подчеркивала массивную колоду тела.

– А я на больничном, – быстро ответила ей на незаданный вопрос Вероника. – Просто чтобы из формы сильно не выйти.

– Правильно, – кивнула Глебова. И посмотрела на остальных. – Ну поехали, девочки. Встали, встали! Шевелимся!

Все расползлись по своим местам, положили руку на палку.

– Ти-па-па-а-а-ам! Пи-рим. Пи-ри-рим… – начала показывать Глебова, одновременно напевая, какая требуется музыка: руки порхали, объясняя то движения ног, то собственно рук. На лбу ее, над губой старухи выступил первый пот. Она упала на стул. Вдоль палки пробежало общее движение: все составили стопы коробочкой, округлили свободную руку.

Концертмейстер бросила пальцы на клавиши.

Когда Глебова задавала комбинации прыжков, перебирали маленькие ножки в лайковых мягких ботиночках, подпрыгивали дряблые щеки и огромная грудь под свитером – сама Глебова уже давно не подпрыгивала. Солисткой в свое время (то есть во время великой Плисецкой) она была, как говорится, никакой. Но танцевала технично, грамотно (грамотнее Плисецкой). И класс вела хорошо. Разогревала, но не изматывала – впереди же рабочий день репетиций!

После упражнений у палки все разбрелись по залу, выстроились в шахматном порядке, чтобы не загораживать друг другу отражение в зеркале. Адажио. Долгие выстаивания на одной ноге, плавные перемены поз.

– Лада-да-а-а-а-а-а-ам, – тянула Глебова, водя носком свободной ноги по полу. Оторвать его совсем она не решалась – чтобы не грохнуться всей тушей. Но все понимали: нога должна быть задрана к лицу. Кто соображал помедленнее, переступали вслед за Глебовой, водили руками – как бы конспектируя заданную комбинацию. Все глядели в зеркало.

Старуха утерла лоб полой кофты.

– Поехали.

В музыке рояля узнавались именно что «лада-да-а-а-а-а-а-м». Вероника подняла колено, распрямила и отвела ногу назад, прогнулась – и сбросила движение. Схватилась за поясницу.

«Ленивая корова», – презрительно свистнуло позади. Марина, определила источник звука Вероника, но виду не подала. Все продолжали двигаться. Никто не обернулся.

– Вероника, ты там как? – выглянула за стволами ног Глебова.

– Рановато с больничного вышла, – успокоила ее Вероника. – Мне на сегодня хватит.

– Ты поосторожнее.

Вероника ослепительно улыбнулась сразу всем и никому в особенности. Сняла с палки свое полотенце, подцепила не пригодившийся мешочек с твердыми туфлями и вышла, подгоняемая в спину бурлящими волнами рояля.

Затворив за собой дверь, прибавила шаг. Остановилась у расписаний. Все расчерченные клетки содержали слово «сапфиры». Все силы театра были стянуты к близящейся премьере. Вероника быстро пробежалась глазами по отметкам режиссерского управления: общ., солисты, общ., дуэт, трио, общ.+сол. Нашла зал, куда отправится Белова сразу после класса. Бежать было нельзя – бег привлекает внимание. Что есть сил Вероника старалась идти, как и должна идти балерина, у которой сегодня нет, в общем-то, никаких дел.

Зал уже был отперт.

Вероника проскользнула в дверь.

Ослабила шнурок на мешочке с туфлями, вынула коробочку. Отвинтила крышку. Не дыша, аккуратно раструсила белые жирные крошки над ящиком с канифолью. И прикрыла дверь за собой, как будто тишину в классе никто не нарушал.

В гримерке Вероника поглядывала на часы в телефоне. Дождалась, когда все после класса расползутся по своим репетиционным залам. Убедилась, что прошел с шумной свитой и Эванс.

Вошла она в зал, не таясь. Белова уже стояла обеими ступнями в ящике с канифолью. У Вероники забилось сердце. Но голос послушно был спокоен и сладок:

– Можно репетицию посмотреть?

Эванс вопросительно уставился на пресс-секретаря – ждал перевода.

– Конечно. Пожалуйста, – первой ответила Белова. Таков был неписанный театральный кодекс. Это была ее репетиция. Раз она не возражала, то и Эванс махнул Веронике рукой: пожалуйста.

Он бродил перед зеркалом, водя руками, шевеля губами: менял порядок движений в вариации балерины.

– Я вообще не в форме, – как бы посмеиваясь над собой, как бы откровенно призналась Вероника. Сделала паузу: здесь собеседнице полагалось возразить. Белова так и стояла в ящике, молча слушала.

– …И может, никогда вообще в такую форму не войду, – пришлось кокетливо засмеяться Веронике. Но возражений опять не последовало. Белова глядела, не мигая. «Сука», – подумала Вероника. Выдавила улыбку.

– Садись, – сказала Белова.

– Постою, – Вероника боялась пропустить свой выход.

– Мадам! Тащи сюда задницу! – нетерпеливо позвал по-английски Эванс.

– Даша, он спрашивает, не могли бы вы подойти, – не поведя бровью, позвала пресс-секретарь.

– Одну секунду, – Даша спохватилась, стала возить, шаркать подошвами в ящике, натирая туфли. Хрустела канифоль. Эванс начал терять терпение:

– Da-sha!

Белова все шаркала.

– Джаст э момент, – ответила за нее Эвансу Марина.

Вторая солистка в «Сапфирах», она стояла рядом у ящика – ждала своей очереди, чтобы натереть туфли.

– Да уж, – пробормотала Марина. – Не дай бог в «Сапфирах» поскользнуться.

– Не говори, – отозвалась Белова, возя подошвами. – Мокрое место останется.

«Ишь ты, уже подружки?» – поразилась Вероника.

Участие в «Сапфирах» исцелило Марине все старые раны, разгладило шрамы: ее выбрали! ее оценили! В ответ Марина простила миру все: засорение пластиком, коррупцию в России, детский труд в Камбодже, существование Беловой.

После первых же совместных репетиций двух балерин сплотила солидарность солдат: плечо к плечу, окоп один, впереди – танки.

«Две уродки», – пришла к выводу Вероника: что таким двум убогим уродинам еще остается, как не дружить.

Белова вышла из ящика, уступая место Марине. Похлопала ее по плечу.

– Стой! – вскочила Вероника.

Обернулась Марина. Обернулась Белова.

– Даша, стой.

Вероника подошла. Теперь уже на них смотрели все. Эванс спросил пресс-секретаря: что такое? Та пожала плечами.

Вероника обеими руками подняла ящик с канифолью. Показала Даше: белые стружки среди кристаллов и камешков канифоли. Взяла пальцами. Растерла. Поплевала, потерла: показались пузырьки пены. Вероника крупно и трагично, как баядерка Никия, которая обнаружила змею в корзине цветов, воздела брови. И уточнила громко:

– Это мыло.

Белова как дура уставилась на свои ласты. Потом опять на ящик.

Народ стал тянуть шеи. Забеспокоился. Все тут же стали поднимать и осматривать свои копыта. Припоминать, когда и где последний раз канифолил туфли.

Побоявшись, что в тупой голове Беловой может родиться нежелательная версия, Вероника с негодованием внесла ясность:

– В канифоль подсыпали мыло!

И балерина только что от души натерла им подошвы. С первого же сильного па ее снесло бы, как гонщика, не вписавшегося в поворот на скоростной трассе.

Долго подыскивать козла, вернее козу отпущения Веронике не требовалось. Она подняла ящик обеими руками – и высыпала содержимое на голову Марине.

Та инстинктивно зажмурилась. Глаза и рот у Эванса стали круглыми, совершенно круглыми. В воздухе повисла белая пыль. У Марины перехватило дыхание.

– Я тебя видела! – громко воспользовалась ее шоком Вероника. И тише: – Крыса завистливая.

«Тебе за ленивую корову», – добавила мысленно.

– Девочки, вы что, – первой подала звук в горло Вера Марковна. Но и в ее голосе был испуг. И она была шокирована. И она – радостно отметила Вероника – смотрела на Марину с отвращением.

– Всем понятно? – Вероника грозно глянула позади Марины, на стадо: – Я – идиотских выходок против нее – больше не потерплю… Даша, – сладким голоском добавила она, – это твой театр и твой дом. Я горжусь, что мои роли – теперь твои.

Эванс закрыл рот. Он ждал перевод. На лице пресс-секретаря выступили красные пятна, от волнения она сначала заговорила по-французски, Эванс уловил только «ДостоевскИ», с ударением на последний слог. Пресс-секретарь опомнилась, и немного презирая себя за то, что собиралась сказать, потому что от души ненавидела стереотипы иностранцев о России, все эти водки-балалайки, но иногда со стереотипами проще, тихо выдавила:

– Рашен соул из э мистери.

– Ну ты даешь, Марина, – молвила Вера Марковна. Не заорала, не обозвала «жопой». – Зачем же так?

Марина могла снести многое. Даже грубость. Она привыкла пахать. Но пахать – честно. Именно поэтому несправедливость ее добила. Марина заплакала и выбежала из зала.

6

Первое, что увидел Петр, проснувшись, это покрывало из фальшивой шиншиллы, сброшенное на пол, черный ночной столик и стену светло-фиолетового цвета. Потом понял, что его разбудило: шум воды, льющейся из душа. Прямо за стенкой. В их квартире ванная была далеко по коридору.

За окном было тихо. Стеклопакеты надежно отрезали шум, который должен был бы долетать сюда, на одну из нумерованных Тверских-Ямских, с улицы-матери – большой, главной Тверской.

Петр лениво перевернулся на спину. Ему понравилась квартира и при свете дня. Маленькая, но явно возделанная дизайнером.

Ее купили, чтобы сразу пустить по рукам и заставить отработать потраченное через «Эйр БиЭндБи». Петр понимал хозяев. Самый центр Москвы, до Красной площади пешком минут двадцать, до Пушкинской с ее узлом нескольких линий метр – от силы пять.

Уже и в этом Москва не отличалась от других европейских столиц. Прошли те времена, когда квартира, снятая на сутки, означала убитые стены, вытертый линолеум, ванную, залезть в которую не страшно только в антибактериальном комбинезоне, запах сигарет, пота и спермы, въевшийся во все цементные поры.

– Ли-и-и-ид, – крикнул Петр, – давай останемся тут жить.

Послушал. Ответа не было. Слова его утонули в шуме воды.

Петр для надежности прислушался еще немного. Он знал жену: затем заревел фен. Петр достал телефон и набрал Ваню.

– Ты че, – ответил по-юношески ломкий, по-утреннему помятый голос… – в такую рань…

Остальное съел зевок. Ваня, нетрудно было догадаться, лупился в комп почти до утренних сумерек – бегал в какой-нибудь виртуальной стрелялке или прогрызал дыры в чужих брандмауэрах.

Петру хотелось думать, что Ваня однажды изобретет миру новый «Майкрософт», «Фейсбук» или «Гугл». Пока что Ваня был просто двадцатилетним задротом с острым кадыком над мягким воротником клетчатой рубашки, но Петр считал это скорее хорошим знаком, чем плохим: Билл Гейтс выглядел задротом и в тридцать.

– Кто рано встает, тому бог подает, – безжалостно повернулся Петр спиной к мечтаниям, лицом к реальности.

Отношения у них с Ваней были высокие: Петр платил, Ване это нравилось. Еще Ване нравился вызов. Нравилось чувствовать себя благородным разбойником, неуловимым и непобедимым пиратом в бескрайнем Интернете.

В трубке сонно хрюкнуло.

– …Ваня, – вдруг позвал Петр. Хотелось спросить: у тебя – все хорошо?

Хотя бы у тебя.

Жить можно, если у тебя – все хорошо.

«Я старый и чувствительный», – обругал себя Петр. Строго поинтересовался:

– Ну, нарыл что-нибудь?

– Еще пока ничего… Я еще сплю, – отчитался Ваня.

– Второе меня абсолютно не интересует, – заверил Петр.

– Все будет, босс.

Петр бросил телефон на кровать.

Были сегодня ночью гости в их квартире? Или нет?

Вошла Лида.

– Ты что – плохо спал? Чего такой недовольный?

Петр разгладил брови.

– Ого, – оценил восхищенно.

Пусть по-настоящему хорошо жить они стали всего лет десять назад, красиво применять деньги и получать от них удовольствие Лида умела.

– Ты прямо как японская жена. Семья просыпается в шесть. А она уже в полном макияже, с укладкой и готовым завтраком.

Он знал, что слово «семья» будет ей приятно. И слово, и то, что он себе эту картину уже видит: он, она – и кто-то третий. Он не ошибся. Мягкое сияние довольства и покоя на ее лице было лучше всякой улыбки.

Лида смотрела на мужа и думала: может, сказать ему теперь? Что она прошла процедуру сама. Что все – наконец получилось. Что теперь их – трое.

– Лида… Насчет вчерашнего.

Она отвернулась к стене. А потом сказала:

– Красивый цвет. Давай дома тоже в такой покрасим?

– Красивый, – согласился Петр.

– С завтраком здесь похуже, – сообщила Лида, не глядя клюнув торопливым поцелуем. – В холодильнике я видела йогурт. И кофейная машина есть.

– А жена? – удержал ее руку Петр.

– А жена поскакала на работу. У нас не Япония.

– Очень жаль! – Петр упал обратно на подушку.

– Пока! – донеслось из коридора.

Петра охватила досада. На себя, на жену, на слишком твердую подушку, от которой теперь болела шея. На себя прежде всего. По миру – уютно выгороженному в виде трехкомнатной квартиры на Петровском бульваре, уютно обставленному дизайнерской мебелью, уютно размеченному походами в рестораны, в спа, поездками в отпуск – пошла трещина. Лида еще надеялась, что все постепенно зарастет само, как перелом кости? Почему нет? Живое – всегда зарастает.

Это мертвое так и остается разбитым, сломанным.

Думать про это дальше не хотелось. Он не хотел ответа.

– Пока, – сказал потолку.

Услышал, как щелкнула, закрываясь за женой, входная дверь. Быстро откинул одеяло, спустил ноги.

7

Тихо, как вор, Петр зашел домой.

Когда тебе случалось много раз заходить в обокраденные квартиры, ты уже знаешь, как они молчат.

Но их квартира молчала мирно. По ней не ходили чужие ноги, ее не лапали чужие руки. Это не значило, что опасность миновала.

Петр задумался, сумеет ли выманить Лиду в романтическую поездку – куда угодно, прочь из Москвы. Надолго? На сколько?

Прошел в туалет, встал на унитаз, снял панель, прикрывавшую сантехнические подробности. Пошарил в железных поворотах труб. Вывернул и снял сегмент. Послушал, как закапала, потом потекла вниз вода.

Немного жалко было стен. Выровненных, как выразился прораб, «под яичко». Обидно было представлять, как вздуется пол: так тщательно выбранный Лидой. Тепло-коричневый, дорогой.

Петр спрыгнул с унитаза. Вытер руку. Убедился, что из-под канта, где стена смыкалась с полом, начала проступать влага.

Вытер руку. Вынул телефон.

– Лида, – сказал он. – Пиздец. Я дома. Мы затопили соседей.

Лида закудахтала, заохала, забросала вопросами.

– Пока не понял, что случилось. Вызвал мастера, – успокоил он ее, наблюдая, как вода начинает свое разрушительное действие. – Воду перекрыл. Но тут полная жопа. Тапки плавают. Придется все сушить. Потом ремонтировать… Отдохнули, называется.

Вода подступила к его ботинкам. Он отошел.

– Не знаю… Думаю, ванной некоторое время пользоваться будет нельзя. Пока высушим, пока ремонт, то, се… В гостинице, может? Можно вообще в Питер рвануть. Ты подумай, как тебе меньше противно будет. И я тоже подумаю!.. Вот блин… Стараюсь не расстраиваться, – с фальшивой печалью ответил жене.

Переступил через набирающий силу ручей.

Эта квартира на Петровском ему тогда понравилась сразу. С первого взгляда. «Лид, прямо можно представить, что не уезжали из Питера». Жена с сомнением трогала проводку, выведенную поверх стен: не провода, а переплетенные шнуры. С еще большим сомнением заглянула на трубы. «Не уверена, что это комплимент». В их питерской квартире на канале Грибоедова, в старом доме, не знавшем капительного ремонта с самой постройки в 1890 году, все время что-то капало, прорывалось, вырубалось. Лида была сыта по горло.

«Починим!» – уверял ее Петр. Лида задумалась. «Вложимся в ремонт». Лида не спешила с ответом. «Знаешь, я могла бы жить в старой квартире, но только в которой никто не умирал. Особенно каким-нибудь ужасным образом», – наконец призналась она. В Питере, где сперва была революция, потом первый голод, потом репрессии, потом блокада и второй голод, потом второе колесо репрессий, с этим было трудновато. В Питере чужое горе так и сочилось из старых стен, если, конечно, у вас было немного распоясавшееся воображение и немного расшатанные нервы. У Лиды в тот момент все оно именно так и было.

Именно поэтому Петр принял предложение Бориса.

Именно поэтому переехал с Лидой в Москву.

Вторая квартира, которую хотел показать им агент в тот день, была в новостройке на окраине Москвы. «Свежий воздух!» – расхваливал агент. «Полная жопа», – перевел Петр. И решил за обоих: «Берем эту». Лида надулась. Потом сказала: «Но только если очень хорошо вложишься в ремонт». Петр обещал. В итоге ремонтом занималась Лида.

«Она чинит, я порчу, – думал Петр, глядя на воду. – Вот так у нас все».

Он постоял, послушал, как булькает у ног, как у соседей этажом ниже зарождается и набирает силу паника. Зажужжал дверной звонок. Петр отсчитал до пяти. Перекрыл воду. Закричал: «Иду!» Перед самой дверью громко: «Протечка у нас, я все вам оплачу». Набросил на лицо выражение раскаяния, уместное перед теми, кому только что затопил потолок, и распахнул дверь.

– Приветик, – сказал отец. – Круто, что ты еще дома. Ты уже поел? А что за протечка?

– Вы нас затопили! – донесся голос соседки снизу. – Потолок намок!

Затопали вверх шаги – их ритм говорил о готовности к схватке.

Петр высунулся:

– Да, простите… У нас тут жопа. Но я вам ремонт оплачу.

Отец шагнул через порог.

Отец кокнул над сковородкой еще два яйца. Петр сел за стол. Боком, как гость.

– Ну ты же сказал – «все хорошо», – объяснил отец, ставя тарелки. Вытолкнул лопаткой яичницу. – Я сразу и приехал.

– У меня все хорошо.

– Угу. А Лида где?

– На работе.

Воду уже собрали тряпкой. С соседями – объяснились.

– В прошлый раз, когда ты мне сказал, что у тебя все хорошо, тебя везли в Военно-медицинскую академию. С огнестрелом и подозрением, что придется делать пневмоторакс.

– А, – согласился Петр.

Взял вилку и нож.

Отец вилкой выпустил из яичницы жидкий желток. И Петр, жуя, стал рассказывать о своих находках. Жучке в телефоне и удаленных страницах в соцсетях.

– Не понял, – только раз перебил его отец. – А какое это имеет значение?

– Ай-пи адреса?

– Мне гораздо меньше нравится та, вторая девица.

– Балерина?

– Нет. Соседка.

– Противная, да. Но безопасная.

– Не в этом дело. Человеку свойственно не искать себе неприятностей, а бегать от них. От любых. Включая родную милицию. А девица эта к тебе так и липнет.

– Я больше не милиция, – скривился сын.

– Бывших ментов не бывает. Это пожизненно.

Отец оживил на столе айпэд и уткнулся в новости. Старая привычка читать за завтраком газету. Только вместо листов, пачкающих пальцы типографской краской, теперь экран. В кривое зеркало российской прессы отец не заглядывал. Предпочитал независимый портал, работавший по-русски из маленькой прибалтийской страны. Есть, читать и разговаривать – одно не мешало другому.

– Ну так что соседка? Чем тебя не устраивает?

– Суется больно. Вот чем.

– Просто тупая, как носорог. И такая же пробивная. Вот и все… Понимаешь, отец, человек, который удалил профили в соцсетях, оставил след. Ай-пи адрес компьютера или другого устройства, с которого он это сделал. И когда у тебя есть ай-пи адрес, то…

– Понял-понял. След. А почему оставил? Если не дурак, то сразу бы за собой все следы подтер.

– Нет, пап, ты не понимаешь.

– Я старая школа. Я больше по соседям побегать, с людьми поговорить. Другое поколение, чего уж… Что?

Петр остановился с ножом в одной руке, с вилкой в другой.

– Наелся уже?

– Другое поколение, говоришь?

Может такое быть, что человек, который удалил профили Ирины, и правда не совсем понимал, какой след оставляет? Может. Если человек – из поколения, которое выросло до прихода Интернета.

Но отец уже опять смотрел в экран.

– Ни хрена ж себе, – сказал экрану. – Ты ведь его знал по Питеру, да?

– Кого? – не понял Петр.

Отец развернул айпэд, подвинул к Петру.

– А по телеку в новостях у нас, конечно, будут молчать, – заметил отец.

На фотографии Андрей улыбался.

Троих журналистов расстреляли на дороге.

Кто, почему, как так вышло, сайт не сообщал: никто еще ничего толком не знал.

Петр взял айпэд в руки. Встал. Как будто это помогло бы понять случившееся. Но не помогло. Буквы складывались в слова, смысла в них не было.

Три изрешеченных труппа сейчас находились в столичном морге Конго. Ждали российского посла для транспортировки на родину. Перепуганный водитель – единственный выживший – противоречил сам себе.

Пальцы прыгали по экрану, набирали и сбрасывали разные новостные сайты. Петр пытался выловить больше фактов.

– Кошмар, – сказал отец. – Жалко парней. Такие молодые… Вот ведь сволочная профессия, – он покачал головой. – Не ходите, дети, в Африку гулять.

Андрей на фотографии улыбался.

«Я… Потому что я его отпустил – и упустил. Поверил в туфту про бабский журнал, – ошеломленно думал Петр. – Не просек. Не проверил. Не прикрыл. Не довел. Отвлекся. Забыл. Был занят проблемами Бориса». Положил айпэд не глядя – на тарелку. Планшет сполз. Сбил нож, нож звеня упал на пол.

– Да, я его знал, – еле шевельнул языком Петр. – Андрея. Еще по Питеру.

Отец покачал головой, «ровесники», подумал о сыне, об убитом журналисте. Он наклонился, поднял упавший нож. «Всегда тяжело, когда умирает твой ровесник». Суеверно постучал ножом по столу, а потом бросил в раковину.

8

Не то чтобы я прятался за «поколение», нет. Просто мне трудно представить человека примерно моего возраста (возраст означает определенный пакет «опыта», а я-то знаю, что в этом «пакете»), у которого есть простой и четкий ответ.

Ну, смотрите. Сначала мы росли советскими октябрятами и даже пионерами. Нас учили, что родина – это Родина. Великая, прекрасная, справедливая. В кольце врагов: потому что когда ты на стороне добра, против тебя восстает зло. Но и в кругу друзей тоже: потому что когда ты на стороне добра, к тебе придут те, кто тоже против зла.

Облом у каждого случился по-своему.

У меня – когда я узнал, что наша страна во время войны сдала своих пленных. Война для нас всех всегда одна – 1941–1945, тут уточнять не нужно. Был и Афган, да, но – где-то там. Не с нами и не про нас. Почему-то старинная война наших дедушек и бабушек казалась ближе. Именно это делает нас «поколением». Для нынешних двадцатилетних малышей «война» это, может, Чечня. А может, и Украина. Не знаю! Я про них вообще мало что знаю – как будто мы живем в разных геологических разрезах… Так вот, факт меня потряс. Мужчины, парни, тысячи, сотни тысяч оставили семьи, любимых, детей и пошли защищать родину, потом попали к немцам в плен. А Родина… Нет, она не подняла бучу. Не обратилась в Красный Крест. Не начала с врагом переговоры насчет пленных. Она сделала вид, что их больше не знает. И даже объявила изменниками и дезертирами. Сдала. Бросила. Предала. Меня этот факт истории потряс довольно сильно. Я увидел не родину-мать, как нас учили, а мамку-чудище, мамку-зло, мамку-говноматку, вроде наркошей, на которых я потом насмотрелся в ментуре: они своих детишек продают за укол. И тут у меня все разом как отрезало: и любовь, и гордость, и верность.

Предательство – самое сволочное дело на свете. Такое не прощают. Не я.

Мы были поколением, которому сначала воздвигли сказочку, а потом ее разбили, когда рухнул и СССР. В истории много чего повернулось другой стороной. Где мерещилось добро, оказывается, было зло. Но ни Сталин, ни лагеря, ни террор меня почему-то так по башке не шибанули, как история с советскими пленными в 41 году. Потому что… А впрочем, что тут объяснять. Как говорится, если такое надо объяснять, то ничего объяснять и не нужно. Все равно друг друга не поймем.

К чему я это рассказываю. Когда папаня показал мне в новостях фотку Андрюхи, когда я узнал, что троих журналистов расстреляли на дороге в Конго, у меня сначала внутри что-то оборвалось. А потом я понял, что именно: я почуял, что это как-то связано с Борисом, и чувство это было тошнотворным, как ужас, как потеря веры. Как вонь свершившегося предательства.

Зло вообще воняет.

Мозг рептилии улавливает сперва эту вонь. Потом подключаются высшие отделы мозга, сознание, память. Я мигом вспомнил, что рассказывал Борису про журналистов, про Андрюху. Вспомнил, что попросил Бориса им помочь. Я вспомнил, что Борис позвонил в Конго, дал знать Игорю из частной военной компании «Викинг», которая в Конго охраняет наши алмазные шахты.

Не наши шахты – шахты Бориса.

Андрюха просил о помощи меня. Я – Бориса. А Борис передал приказ «Викингу» в Конго: дать журналистам водилу – помочь.

Теперь в Конго три трупа журналистов.

Нет-нет, на Бориса я никогда не смотрел как на отца. Мой собственный папаня сделал и делает свою работу на отлично – я не ищу у старших мужчин ни одобрения, ни родительской любви, ни образец для подражания.

Хм. Сейчас скажу что-то немного смешное, но как сказать это не смешно, я не знаю. Пожалуй, смотрел на Бориса как на родину-мать. Тогда в порту он спас мне жизнь. Он меня, можно сказать, тогда родил. Я никогда не питал иллюзий насчет Бориса. Не воздвигал себе сказочку. Я знал про него все. Все про него понимал. Но в том числе и то, что ему я обязан жизнью, как ребенок – матери. И то, что Борис – чужд злу. Я был связан с ним долгом и верностью. Как солдат – с родиной-матерью. Я знал, что он – на стороне добра. Я готов был оставить семью, чтобы защищать Бориса в бою. О’кей, ради него я в основном просиживал жопу за компом, носился по городу и названивал по телефону. Но дело во внутреннем настрое. В понимании, кто я. На что я ради Бориса готов.

Вот что рухнуло, когда я прочел, что Андрея и еще двоих расстреляли неизвестные на дороге в Конго.

Я должен был во что бы то ни стало узнать, кто эти неизвестные.

Потому что боялся, что уже знаю, и если это правда, то Борису я этого не прощу и не спущу. Даже если мне придется дойти до конца.

А гибель Андрюхи меня не подкосила, нет: мы все умрем, это грустно, но известно заранее, тут все по-честному. Я вообще за честность.

Я ведь тогда сразу удивился: чего это Андрюха просит меня о помощи? Страна-то почти туристическая. Каннибалов нет. Почему я тогда не напрягся? Андрюха ведь не беспомощный. Не пугливый. Беспомощные и пугливые не занимаются в Питере журналистскими расследованиями. И не ездят в Конго ради статьи в бабский журнал. Не просят ради этого помочь. Почему же я сразу не напрягся?

Почему?

Вот у вас уже вертится на языке: «засранец». Родина ему, видите ли, уродина. Ну и катись в Бельгию какую-нибудь, мир большой. Если родина тебе не такая.

В том-то и дело.

Больше всего на свете мне хотелось любить родину. Полностью и не рассуждая. Праведный советский октябренок и даже пионер, я был бы счастлив кинуться грудью на амбразуру – ради родины. Я бы и сейчас хотел достичь такой степени просветления, чтобы, например, с чувством петь государственный гимн, когда поют остальные. Мне не хватает этого чувства.

Может, поэтому я был так предан Борису? Издержки советского воспитания.

И тут такой облом.

Люблю я родину? Нет. Связан я с ней тысячей, миллионами вещей, которые не порвать, не забыть, из-за которых не провести границу, где – еще она, а где – уже я? Да. В общем, все сложно.

К чему я это.

Бывший советский октябренок и даже пионер, я понимаю жизнь так: либо я лоялен, либо нет. Мою лояльность можно испытывать долго и разнообразно, она выстоит. Но если лояльность обманута и обосрана, то конец фильма. Я повернусь против того, чему недавно был так же полностью предан. И буду против от и до, до самой амбразуры.

Даже если связан, как с Борисом, тысячей, миллионом вещей, которые не могу ни порвать, ни забыть, ни сделать вид, что их вообще не было.

9

– Приятно поесть не у нас в буфете, а выйти, правда? – Вероника уютно придвинула тяжелый стул, осмотрела зал.

Ей нравился блеск тяжелой посуды и звон приборов, нравились живые цветы и плотные скатерти, нравился ропот разговоров хорошо одетых людей. Здесь витало довольство: собой, едой, миром. Оно было заразительным. Вероника улыбнулась.

Даша сидела прямо, руки под столом. Торопливо их вынула, сложила на столе. Ей уютно не было. Хотелось к шатким столикам и пластмассовым цветам балетного буфета, в привычную крепкую раковину театра.

Даша чувствовала себя одновременно слишком длинной и слишком мягкой – как садовая улитка.

Официантка принесла в ведерке шампанское.

Даша испугалась:

– Мы не заказывали.

– Это подарок, – улыбнулась официантка обеим. – От поклонников.

Вероника просияла:

– Вот видишь, Даша! Что я говорила? В Москве ты – дома. Тебя уже везде узнают!

Пальцы официантки принялись теребить пробку.

Даша поежилась. Плечи напряглись.

– Извините. Не надо. Спасибо.

Официантка остановилась. Вероника кивнула ей с уверенностью хозяйки:

– Нет-нет… Мы же отмечаем!

– Что?

– У нас много поводов.

В бокал ударила струя.

– Привет, девочки.

У их стола стояло пузо. Даша подняла взгляд. Пузо переходило в мясистую грудь, потом в красную шею, увенчивалось щеками с синеватым отливом пробивающейся щетины.

Вероника увидела другое: костюм незнакомца был от Гуччи. Быстро опустила глаза долу – туфли тоже Гуччи. Мужчина не мудрил. В нем было трогательное волнение охотника, выследившего лань, которую он, возможно, не догонит.

Вероника улыбнулась ему поверх бокала:

– Спасибо за шампанское.

Тот протянул свой бокал. Вероника засмеялась, как русалка. Бокалы сказали друг другу «дзынь». Мужчина сразу почувствовал себя свободнее, ухмыльнулся:

– Отдохнуть не хотите после ужина, девочки? – предложил.

Вероника не успела заткнуть Даше рот.

– В каком смысле? – не поняла она.

– В баню вместе сходить, – объяснил мужчина.

Брови у Даши подпрыгнули.

– Вы с ума сошли.

А Вероника наметанным быстрым взглядом уже сложила все: и total look Гуччи, и красноватые глаза, и запах спиртного, а главное – кавалерию, которая сидела за столиком поодаль и ждала сигнала хозяина. Костюмы у всех были дорогие, золотые браслеты на запястьях – толстые, а взгляды – волчьи. Вероника громко кашлянула, грохнула стулом. Пнула ногой воздух под столом. Но Белова не поняла, не повернулась. Не заткнулась:

– С вами? В баню?

Мужчина был готов к альтернативам:

– Можем в сухую сауну.

Даша осмотрела его груди, обрисованные под дорогими лацканами, на пузо под дорогим итальянским хлопком рубашки. Брюнет почуял подвох. Но отступить не успел.

– Вы просто не знаете, каких красивых мужчин мы видим голыми каждый день, – изумленно констатировала она.

Если бы можно было провалиться вместе со стулом, то Вероника так бы и сделала. Но, к сожалению, не могла. Брюнет налился багровой кровью. Кунаки за столом поодаль переглянулись. Еще миг – и спрыгнут с тумб, рыча, хлеща себя хвостами. Счет пошел.

Мужчина отшатнулся. От неожиданности у него замкнуло провода в голове. Это выиграло пару секунд. А за пару секунд Вероника нашлась.

Ее улыбка стала еще наивнее и чище.

Она посмотрела прямо под кустистые брови. Видела красные жилки в глазах, закипающий в крови алкоголь, закипающее в зрачках бешенство.

Взгляд ее стал так же восторжен, как будто она открыла коробку, думая, что там конфеты, а нашла – колье с бриллиантами и сапфирами от Тиффани.

– Но вы – лучше их всех! – восхищенно произнесла она и прижала руку к груди, и тут же перешла в наступление:

– Так приятно. Просто нет слов. Когда такой человек, как вы… Такой, как вы… Такой серьезный, мудрый и щедрый, – с чувством заключила она.

Брюнет немного смутился.

– Я немного женат.

– О, не-е-е-е-т, – весело огорчилась Вероника. – Ну вот, всех настоящих мужчин уже разобрали… Что ж. Выпьем за ту прекрасную женщину, которой повезло, – кокетливо посетовала она.

Брюнет засмеялся. Щеки его снова стали обычного цвета. Звякнули бокалы.

– За женскую красоту и мудрость! – поднял свой брюнет.

Вероника ответила журчащим смешком.

– Надеюсь вас еще увидеть здесь.

– Я тоже!

Тот ушел довольный. Что-то сказал своим дружкам. Те закивали, заулыбались.

Вероника отпила из бокала. Приподняла в стороны локти – разлепила взмокшие от страха подмышки.

Белова глядела на нее во все глаза.

– Извини, – только и смогла сказать она. – Я думала…

– Да, – отрезала Вероника. Живот был сведен так, что в него, наверное, и шампанское не могло просочиться. – Но все кончилось хорошо.

На лице Беловой было смятение. И почтение, каким смотрят на укротителя тигров. «Идиотка», – клокотала Вероника, шипя:

– Даже если у тебя железные яйца, не обязательно греметь ими на всю Москву.

– В Питере…

– Здесь не Питер.

Но ссориться было нельзя. Вероника отпила еще шампанского. И как будто поменяла звуковую дорожку – голос стал медовым:

– Даш, слушай. Вот даже сегодня на репетиции.

– Мне…

– Послушай. Тебя в театре не то что не любят. Все понимают, какая ты молодец. Просто… Понимаешь, к тебе не совсем понятно, как подступиться. Вот и задирают.

– Да я…

– Нужно давать людям то, что они хотят получить.

– Все хотят разного.

– Все хотят того, что понимают. Просто будь немного понятнее.

Вспомнила, как ценятся в их профессии конкретные советы, посоветовала:

– Чаще улыбайся. Говори – мягко. Делай паузы. Будь помягче.

– Как ты?

Раскрыть рот Вероника не успела. Между ними воткнулся огромный цветочный веник. Официантка несколько откидывала спину назад, чтобы удержать в руках душистую тяжесть. Менеджер нес вазу. Вероника вынырнула из-за букета-монстра, поглядела в зал. На столик, где сидел с кунаками подвыпивший брюнет. На лице ее ярко просияло: «Нет, но… Я НИКОГДА такого не видела». Мужчины заулыбались, переглядываясь друг с другом. Брюнет послал ей воздушный поцелуй. Вероника приложила руку к сердцу, поклонилась. Опять грело солнце.

Вероника вернулась под защиту огромного букета, теперь загораживавшего их от зала. Сбросила с лица выражение девочки-конфетки.

– Как я, – просто и серьезно ответила она.

Белова внимала с уважением. Она ценила чужое мастерство.

Вероника приняла ее восхищение, с достоинством расправляла на коленях салфетку:

– Лаской, знаешь, тоже кое-чего можно добиться.

Им принесли заказанные салаты, официантка, старательно обходя букет-гигант, поставила тарелки.

10

От слова «гастроли» Борис вздрогнул. На долю секунды подумал, что он в театре, испытал ужас человека, который лег спать в кровати, а очнулся на кухне. Потом понял, что докладчик говорит о страховке картин. Успокоился, снова впал в полудрему.

Заседал попечительский совет Русской галереи. Везти на гастроли в Брюссель собирались русскую живопись начала двадцатого века.

Председатель – Авилов – весело подмигнул Борису: мол, спишь? – а я все вижу. Борис вяло улыбнулся. Подпер лицо рукой, якобы снова уставился в бумаги перед собой.

Он думал о Боброве. Точнее, о Бобровых. Точнее, о том, как из всего этого теперь выпутаться. Иру последний раз видели в машине, которая принадлежит человеку, который является сыном человека, который построил жизнь на даче показаний «под заказ» в Следственном комитете и который уверяет Бориса, что приставлен к нему президентом.

От цепочки «которых» тянуло тюремным запашком.

Борис уловил движение: все стали поднимать руки. Поднял и Борис.

Потом все стали вставать со стульев, оправляя пиджаки. И он тоже встал.

Авилов поджидал его на выходе.

– Молодец я, правда? Быстро, эффективно, кто за? – все единогласно. Не то что у Макарова: задницу расплющишь, пока все рассмотрят, перетрут, обмусолят, разжуют.

Евгений Макаров как раз выбирался из-за стола и не мог слышать, что о нем говорят. Как и Скворцов и Авилов, он заседал во многих попечительских советах. Но председательствовал – в совете при Чеховском театре.

– Слушай, что за жизнь! Только на заседаниях этих и видимся, – сменил тему Авилов.

Борис разделил его сетования. Он ждал, что за этим последует. И не ошибся.

– Приходи в гости, что ли? Поужинаем душевно.

К тому, что, собственно, ему надо, Авилов подбирался не спеша. Борис кивнул.

К ним подошел Макаров. На унылом длинном носу сидели очки. Если большое состояние и придает владельцу нечто обворожительное, то к Макарову это не относилось. Он выглядел как бухгалтер. И не только выглядел: после нескольких минут разговора с ним у человека появлялось чувство, что мозг стремительно заволакивает тиной.

– Отличные у тебя заседания! Как раз с Борисом обсуждаем, – радостно врал Авилов. – Столько нового и интересного узнаешь… всего за три-четыре часа, – не удержался от шпильки он.

– Да, очень все всегда основательно, – похвалил и Борис. – Буду брать пример.

– Да! – обернулся к нему всем телом Авилов, словно только что вспомнил интересный факт. – Ты же у нас теперь главный по балету!

– Ну уж главный… Я дилетант.

– Напрасно, – поправил очки Макаров. – Искусство необходимо изучать, со стороны эстетической, исторической, производственной…

– Прошу прощения… Рад был… – быстро стал откланиваться Борис. – До встречи в следующем месяце.

Авилов вырвался из лап Макарова самостоятельно, нагнал Бориса уже на выходе.

– Господи… Ну и кадр. Как будто тебе лоботомию делают. Слушай, и с балериной этой знаменитой уже знаком?

– Они там все знаменитые.

Авилов выдохнул: ха!

– Ну все – не как эта… забыл фамилию… Белова. А приведи ее на ужин к нам, а?

Борис понял, что Авилов тем самым приглашает его прийти без жены.

– Не так уж я с ней и знаком…

– Приведи-приведи! – не отставал Авилов. – Интересно же поглядеть вблизи!

– Она наверняка вечером не может. Спектакли и так далее.

– О, да ты уже, гляжу, в курсе всего! А говоришь, дилетант.

Отцепиться от Авилова было невозможно. Ему что-то было уж очень надо.

– Если она меня пошлет, уж не обижайся.

– Я? – захохотал Авилов. – А мне-то что обижаться? Тебя же пошлет, а не меня! Приходите. Душевно посидим, – снова подмигнул Борису. – О балете поговорим.

Борис понял только, что разговор точно пойдет не о балете.

– О, как хорошо, что я вас застал.

К ним подскочил директор Русской галереи. Он цепко схватил Авилова за рукав:

– Видите ли, господин Макаров слишком вдается в детали. Канализация в подвальном хранилище…

Борис пробормотал «до свидания» и с места ударился в галоп.

В машине он в очередной раз погуглил Авилова: вдруг обозначилась сделка, которая объяснит все. В очередной раз убедился, что Авилов не такой человек, про которого много знает гугл. Но телефон не спрятал.

Приглашение Авилова было не просто приглашением на ужин, в этом Борис не сомневался. Борис нажал кнопку «вызов» быстрее, чем признался себе, что ему самому этого хотелось так же сильно, как не хотелось звонить без повода.

– Зачем меня в гости? – удивилась Даша.

…Вероника на другом конце стола сделала ей большие глаза.

– По улицам слона водили, – объяснил Борис. Послушал тишину, которую нарушали только удары его собственного сердца: сморозил что-то не то? Борис успокоил себя, что Крылов – все-таки не группа «Кино», Борис Гребенщиков и все такое прочее, что ничего не говорит другому поколению. Басни Крылова – классика. Всегда в школьной программе. Хоть шестьдесят тебе лет сейчас, хоть двадцать пять. Или в балетной школе не учат басни Крылова?

Он вытер лоб.

Даша не знала, что сказать. Она узнала строку Крылова. Зацепилась сразу всем мозгом за слово «слон»: так он тоже считает меня огромной? – гадала она.

Обоим было тревожно.

…Вероника одними губами выразительно показала ей по слогам: лас-ко-во.

– Выручи меня. Можешь? – нарушил паузу Борис.

…Вероника растянула пальцами углы губ: улыбайся! Улыбайся!

– Конечно, – ответила Даша. Борис услышал улыбку.

– Здорово! Я тебе скину смс когда. Обязуюсь привезти и увезти.

Даша убрала телефон.

– Молодец, – сказала Вероника. В ее глазах Белова была по-прежнему кувалда кувалдой. Но во имя зарождающейся солидарности следовало дать ей аванс: – Вот видишь. Главное, тренироваться.

11

У лифта в закулисной части театра танцовщицы простились. Приобнялись, коснувшись друг друга щеками и издав в воздухе поцелуйный звук.

В победном настроении Вероника дошла до гримерных. Только до гримерных.

– Приветик.

У стены сидела Людочка.

Вероника кивнула холодно: «Привет». Переступила протянутые на полу ноги в теплых гетрах, стала рыться в недрах большой сумки Dior, пыталась вслепую нащупать меховой брелок-помпон – ключи гремели где-то там, но не давались в руку.

– Слушай, я все неправильно поняла, – елейно начала Людочка. – Извини, пожалуйста. Зря я тебе голову морочила. Пойду.

Людочка поднялась, нехотя выпрямляя ноги.

Вероника выловила ключ. Но теперь никак не могла попасть им в скважину. Не тот? Руки тряслись. Ключи звенели, прикосновение мехового брелока к руке казалось омерзительным. Людочка наблюдала за конвульсиями жертвы.

– …Я ведь могла перепутать, – беззаботно рассуждала. – Наверняка перепутала! Я думаю, я лучше тому мужику все расскажу – который тут шастал. Пусть сам соображает и разбирается.

Вероника наконец попала в замок.

– …Сегодня неохота. А завтра, может, – вслух размышляла Людочка. – Или послезавтра. Надо же немного подумать. Правда же? Ну пока.

Людочка пошла по коридору.

– Конечно, подумай. Подумать всегда полезно, – сумела произнести Вероника.

Вкатилась в гримерку. Лягнула назад дверь. Зашвырнула сумку так, что та сперва шмякнулась о стену, и только потом упала на диван. Закурлыкал звонок, как будто телефон в сумке ожил от удара. Копаться в ней опять у Вероники уже не было ни сил, ни терпения. Матерясь, она рванула сумку за углы вверх: ту вырвало на диван всем содержимым.

Звонил Геннадий.

Вероника ощутила нетерпеливую радость перед извержением – какую чувствуешь за секунду до рвоты или истерического залпа.

Геннадий едва успел воткнуть свое нетерпеливо-недовольное «Ну?» – как она завизжала:

– Я решу твою проблему. Я все твои проблемы решу. Но сперва ты реши хотя бы одну мою!!! Потому что это! Твоя проблема!!!

Тяжело дыша от ярости, она ждала, что Геннадий осведомится: «Это все?», или «Что это было?», или еще что-нибудь в таком духе. И тогда она… Тогда она… Но голос его был обеспокоенным и теплым:

– Ника, что случилось?

И Вероника заплакала:

– Крыса, – вставила между всхлипами она. – Ко мне прицепилась крыса. Это может быть фигня. А может, полная жопа.

12

Перрон пах, как пах всегда, даже когда между Питером и Москвой еще не пустили скоростные «сапсаны» и поезд телепался всю ночь, по пути роняя на шпалы говно и мазут.

– Слышали, слышали. Неприятная шняга, – голос в телефоне звучал так, будто это собеседник был в Москве, а Петр – в Африке. Его собственный голос звучал с каким-то металлическим эхом.

– Чего? – переспросил Игорь. – Ты что, из сортира разговариваешь? Фонит.

Петр накрыл телефон ладонью – чтобы в трубку не просочилось рокочущее бульканье, в котором ни один иностранец с каким угодно fluent Russian никогда бы не разобрал: «объявляется посадка на поезд…», «…отправляется с пятой платформы…», «Москва – Новосибирск отправляется…». Отсюда Петр видел отца, тот разглядывал пеструю стену журнального киоска, плечо оттягивала сумка.

Наклон тела, напряжение затылка почти не выдавали, что отец на самом деле спиной слушает, искоса подмечает все. Повадки старого сыскаря, – Петр им гордился.

– А еще что слышали? – повторил он.

«До отправления поезда…» – опять зарокотало из динамиков. Петр ладонью зажал себе свободное ухо.

– А должны?

Петр услышал зевок. Он почти увидел, как Игорь положил на стол сперва одну ногу, потом другую. Как отхлебнул из бутылки минералку.

– Конго страна маленькая, – добродушно, хотя и по факту неверно заметил Петр.

Давить он на Игоря не мог.

Частная военная компания «Викинг» не принадлежала «Алмазу». Она не принадлежала и Борису лично. Кто ею владел, не знал ни Петр, ни даже скромный гражданин Барбадоса, который значился по документам ее директором. Но ЧВК «Викинг» обслуживала шахты в Конго давно. Отгоняла, отпугивала от золотых капель и драгоценных леденцов разнообразных человеческих насекомых. С Петром Игорь сработался, несмотря на то что сам «давно утратил веру в человечество». Только на это Петр и мог сейчас рассчитывать.

На хорошее отношение.

– А что папаня сам тогда не позвонит не спросит?

«Папаней» они между собой называли Бориса.

– Так он и спрашивает. Через меня, – теперь уже откровенно врал Петр, поэтому говорил особенно настырно.

– Передай, все тихо.

«Вот блядь», – подумал Петр. Разговаривать с Игорем было все равно что ловить руками миногу: скользкую питерскую рыбу с полным ртом зубов.

– Ребята на ушах?

– А нам-то чего на ушах? – не понял Игорь: – Это все далеко от нас случилось.

– А что там реально случилось с этими журналюгами? В курсе?

– Говорят, грабанули на дороге, – ответил Игорь.

– Кто говорит?

– Жандармы черножопые. Типа когда приехали на место, ни камер, ни оборудования в их тачке не нашли.

Игорь опять зевнул:

– …Небось сами жандармы все и спиздили. Когда приехали на место.

Насколько Игорь восхищался Африкой, настолько же не испытывал к ней романтических чувств. Работа не позволяла.

– А кто-то из наших может знать?

– Я, – ответил Игорь: – Что знаю, изложил.

– А водила ваш? Наш. Который был с ними.

– Водила наш так обосрался, что каждый раз разное рассказывает.

– Например?

– Например, что напавшие говорили по-арабски.

– Это приоритетная версия?

– Это одна из версий.

– Другие журналюги уже налетели?

Игорь ответил с запинкой:

– Попытались.

Петр уловил запинку. «Уже хорошо», – сделал вывод: значит, кто-то там сейчас есть. Еще одна ниточка, за которую можно потянуть. Кто-то, кто знает больше. Кто расскажет больше. Кто-то, кого – если уж начистоту – это больше волнует. Игоря убитые в Конго российские журналисты волновали не больше, чем если бы в саванне нашли трупы антилоп.

Игорь командовал наемниками-»викингами» в Африке уже несколько лет. Петр подозревал, что вынесут его с работы только вперед ногами: в Москве его было так же невозможно представить, как льва или носорога. Игорь сам это понимал.

Его равнодушие к случившемуся могло в равной степени быть подлинным и напускным. Африка меняет человека.

– О’кей. Привет слонам.

– Привет, – попрощался Игорь.

Отец заметил, что разговор окончен, тут же подошел. Но вопросы придержал.

– Слушай, хрен с билетом, – опять завел он. – Не жалко денег… Одна голова хорошо, а полторы – лучше. Найдем эту Ирину вместе. То есть вместе – мы ее в два счета найдем! Ты – современными методами, я, – отец подмигнул, – пенсионерскими.

Петр покачал головой:

– Нет. Но спасибо.

– Эх, мне бы сейчас хотя бы лет десять долой. Вот бы я опять побегал. За преступничками. Пенсия – это фикция. Между прочим, я читал в новостях, что какие-то пенсы недавно обокрали банк. Считаю, нужны летучие отряды пенсов, чтобы таких ловить.

Мальчишки-боксеры утоляли его стремление сделать мир лучше, справедливее и проще. Но это была только часть картины. Другую, невысказанную, Петр и сам видел.

– Я большой мальчик.

– Ты мой мальчик, – впервые открыто выразил тревогу отец.

– Пап.

– «Па-а-а-ап», – передразнил отец. Но взгляд говорил иное.

– Не волнуйся. Ты же знаешь, я не отступаю.

– Вот поэтому и волнуюсь.

Посадку объявили. И под взглядом проводницы отец и сын обнялись.

– Пока. Счастливо. Питеру привет.

Проводница без интереса внимала обычным перронным словам. Потом они медленно дошли до ее сознания, оказались не самыми обычными. Глаза ее округлились, взгляд заметался по перрону. Но те двое уже разошлись каждый в свою сторону: молодой – по платформе к зданию вокзала, старый – в вагон. К счастью, не ее вагон, соседний. Потому что старый на прощание сказал молодому:

– Девушка, сынок, это пятьдесят или шестьдесят кило мяса. Прежде всего. Просто так их не вынесешь. Особенно в городе. Кто-то да заметит.

13

Петр никогда не видел Ирину во плоти – только на фотографии. Подумал, что в ее случае речь идет скорее о пятидесяти, чем шестидесяти килограммах… «мяса», Петр передернул плечами. Он надеялся, что отец – во всеоружии опыта – в этом случае все же не прав, и Ирина вышла из этого кафе так же, как вошла, когда ее высадил Степан Бобров: на своих ногах и через входную дверь.

В окнах кафе была московская улица. Официантки то и дело скрывались в алюминиевой распашной двери – там была кухня. А значит, подсобки. А значит, задняя дверь, через которую выгружали продукты и ящики с напитками. А значит, пятьдесят килограммов можно было просто занести в мини-вэн. После чего никто не подумает плохого на грузовичок с логотипом на кузове.

Петр глядел в свою чашку: стенки такие толстые, что кофе в ней, казалось, было еще меньше. Скатерть была клетчатая, а официантки – в простых черных платьях: мол, здесь вам не Москва, а Сицилия. Но русские лица официанток наводили на иную мысль: казалось, идут православные поминки. «С платьями перебор», подумал Петр, все так же глядя в кофе – на Свету глядеть не хотелось.

Она сидела прямо. Преданно глядела. Как собака, которая ждет, когда ей бросят мяч или потреплют за уши. Как человек, которому нечем платить за квартиру в Москве, если и эта работенка выскользнет из рук.

Петр не был рад ее видеть. Но Света здорово разговорила Авдеенко. Любая женщина в принципе всегда больше расскажет другой женщине, чем мужчине. А в кафе работали женщины.

– Пойду в туалет, – сказала Света, поднимаясь. – Пока жрачку несут.

– Мне не обязательно знать все.

Она удивленно посмотрела на него:

– А че такого?

На лице ее желтели и багровели синяки. Петру стало неловко за свое раздражение.

– Прости. Меня сейчас бесит примерно все.

Но зря опасался – с нее как с гуся вода.

– Да я поняла. Не парься.

«Не парься» – еще одно выражение из его личного расстрельного списка.

Оставшись за столиком в одиночестве, он тут же вынул телефон.

– Кто дал вам мой номер? – тут же огрызнулась в трубке женщина.

– Андрей.

Женщина замолчала. Петр дал ей взвесить тот факт, что ее номер местный, конголезский, и завела она его только вчера – когда Андрей уже был мертв.

– Вы кто?

– Друг.

Женщина вздохнула. Они все в какой-то мере учились доверять инстинктам: издержки профессии. И ее инстинкт сейчас говорил ей, что Петр не врет и что он не опасен. Не ей, по крайней мере.

– Я слушаю, – сказала она.

Петр знал, как это работает. Угрозы или деньги журналистов этого типа не впечатляли. Но другое дело – благородный обмен: выкладывай, что знаешь, а я посмотрю, нужно ли это мне в обмен на то, что хочешь узнать у меня ты.

Петр продиктовал ей название отеля в Браззавиле, имя портье и горничной. Проверенного портье и проверенной горничной. Которые тоже умели слушать, а еще рассказывать, о чем болтают на рынке. Или не рассказывать.

– Ладно, – сказала она, признавая, что теперь ее очередь. – Они были убиты ночью.

И отключилась. Петр не перезвонил. Этого не требовалось. Если человек знает в Браззавиле проверенного портье и проверенную горничную, он знает, что только псих или самоубийца поехал бы из города на машине ночью.

Андрей и его коллеги психами или самоубийцами не были. Они не поехали из Браззавиля ночью. Их увезли силой.

Петр опять уставился в чашку, пальцы потирали, скребли лоб.

Света плюхнулась на стул:

– Опять все бесит?

И тут же:

– Ирка здесь поговорила с каким-то бабцом. И вышла.

– Откуда ты знаешь?

– Девочка одна видела. Бабец сидел за столиком. Ждал. Они потрепались немного.

– Вместе ушли?

– Не знает. Некогда было по сторонам пялиться.

Петр задумался. Женщина в кафе. Это о ней не должен был никому ничего растрепать Степан Бобров?

– А еще? Что еще она видела?

– Ничего не заказывали. Бабец только выпила кофе, а чаевые все равно оставила, чисто поэтому девочка обратила внимание.

– Где эта девочка?

Света выразительно уставилась на него – в ее представлении, так должна выглядеть леди, которую спросили о цвете ее трусов:

– Как ты сам сказал, тебе не обязательно знать все.

Подоспев, как рефери, который бросается между боксерами, официантка поставила между ними большое блюдо с пиццей. Обрывая тягучие нити сыра, лопаткой положила каждому на тарелку киль.

– Приятного аппетита.

С профессиональной неуловимостью исчезла.

Неужели Ирина встречалась здесь с Беловой? А с кем же еще: бабец, которая не ест. Сцена соперниц… Полная хрень.

Петр взял вилку и нож.

– Ладно. На что-нибудь еще девочка эта обратила внимание?

Света схватила свой кусок обеими руками.

– Молодая женщина, старая? Красивая, некрасивая? Худая, толстая? Низкая, высокая? – предлагал Петр.

Наклонилась, впилась зубами:

– А-а, – промычала она, отрицательно мотнув головой.

Сказала, ворочая языком пережеванную кашу во рту:

– Она ваще на нее не посмотрела.

Прожевала, вытерла пальцем соус в углу рта. И торжествующе выдала:

– Я знаю, куда Ирка потом пошла!

Петр бросил на нее недоверчивый взгляд.

– Ее ждал мелкий, – пояснила Света.

Петр промокнул губы салфеткой, признал:

– С логикой у тебя все в порядке.

– Жизнь заставит.

Она уволокла с блюда новый кусок. Оторвала нити сыра, пальцем завернула их обратно на общее блюдо, облизала палец. Петр сделал себе мысленную засечку, который кусок с блюда теперь не брать.

Света жевала, энергично двигая чуть ли не всем лицом сразу, казалось, что в жевании участвует даже лоб. Поймала его взгляд: мол, что? Петр подавил раздражение. Видеть, что важнее, он умел:

– Спасибо.

– Говно вопрос, – последовало великодушное. И она снова впилась в пиццу.

14

Сытость привела Свету в благодушное настроение. Даже плечи уже не топорщились, бросая вызов всему миру сразу. Она развалилась на сиденье, потом зевнула так, что расторопный врач успел бы удалить ей миндалины. Подобралась, настроенная на новую цель:

– Теперь мы в театр?

– Я – в театр. Ты – домой.

Света надулась.

– …Или где тебя высадить?

Она молчала.

– Здесь.

– Здесь остановка запрещена.

– Ну где разрешена.

Петр вывел машину к обочине. Света распахнула дверь, выкатилась, демонстрируя ему презрение. Петр хмыкнул. Дверь ударила.

Петр тут же выкинул все это из головы.

Вынул телефон и проверил передвижения Беловой за последние дни. Изломанная красная линия теперь вычерчивала по Москве куда более затейливые маршруты. Белова гуляла, Белова ходила в рестораны. Ночевала, судя по отметкам времени, по-прежнему дома, но это как раз подтверждало, что здесь все просто.

Простые теории обычно оказываются правильными. А этот любовный треугольник был прост, как правила вселенной: одна женщина – другая женщина – деньги мужчины.

«Смешной возраст», – безжалостно подумал Петр о Борисе.

Судя по маячку, Белова сейчас была в театре.

Петр нажал «вызов», одновременно выбирал в навигаторе, как ловчее доехать до театра по угловатому лабиринту односторонних улиц и говорил:

– Даша, здравствуйте. Это Петр, который у вас свой телефон потерял, помните?.. Он еще у вас? Я зайду, заберу. Вы в театре?.. Прямо сейчас можно? Я позвоню вам, как доберусь до театра?.. Простите, замотался и заработался.

«Ничего. Я тоже была занята».

Петр подумал: не сомневаюсь.

15

Спустилась она на проходную с карточкой-пропуском, которую подала охранникам в стеклянную будку. Кивнула через рогатку на Петра:

– Это ко мне.

Чего Петр не ожидал, так это того, что Белова встретит его мордой кирпичом и фразой:

– Мне нужно с вами очень серьезно поговорить.

– Я слушаю, – слегка удивился он.

– Идемте в мою гримерку.

Идя через коридоры с неприятно низкими потолками, Петр молчал: пусть сама говорит. Но и Белова молчала. Заговорила она, только закрыв дверь. Показала широким округлым жестом, рассчитанным на третий ярус:

– Садитесь.

А сама Белова присела на корточки, в несколько приемов сложив углы тела, как складывают столярный метр.

Петр опустился на диван, накрытый пледом. Слепо глядели погашенные лампы вокруг зеркала. Петр ощущал под задницей старые продавленные пружины и гадал, что бы это значило. Все выглядело напыщенным и театральным. Сейчас она скажет: вяжите меня, я убийца?

Белова повернулась к нему с пакетом в руках.

Петр разглядел кристаллы, камешки.

– Это винт? – улыбнулся он. – Нехило.

На долю секунды ее лицо окрасилось недоумением, но снова стало туповато-серьезным:

– Я ничего не выдумала. И не сошла с ума. Мой мозг здоров.

– Это хорошо, – поддержал ее Петр. «Мамочки. Чокнутая», – подумал. И даже на миг решил, что в пакете – правда метамфетамин.

Она зашуршала целлофаном, протянула.

Петр заглянул в пакет. Если и винт, то очень грязный. Полупрозрачное крошево напоминало мартовский снег в Питере, после того как в атмосферу перднул Токсовский завод.

– Что это?

– Канифоль.

Петр ответил равно тупым взглядом.

– Чтобы натирать туфли, – пояснила Белова. – Балетные, – добавила. – Только эта канифоль не натирается.

Петр поглядел ей в глаза. Не испуганные. Уверенные. Ожидающие. «Бля, психопатка», – подумал Петр.

– Почему вы мне это показываете?

– Потому что вы что-то искали в театре.

– Я искал не что-то. А кое-кого. Если помните.

– Конечно, помню. Девочку, да, – все так же прямо глядела на него Белова. – Я все помню.

– Тогда при чем тут это?

Белова отошла, словно время, которое ей требовалось для ответа, выражалось в пространстве. Заговорила:

– Сначала я подумала, что эту канифоль мне испортил кто-то из наших… Кто-то из артистов.

– Зачем?

– Чтобы я упала, – ровным тоном пояснила Белова. – Я не всем нравлюсь… Но потом мне действительно испортили канифоль. Действительно…

Она ни на миг не верила, что это сделала Марина.

– …Кто-то из артистов. Добавил в канифоль мыло.

«Пионерский лагерь», – подумал Петр, хотелось спросить: а зубной пастой лица друг другу по ночам у вас не мажут?

– Сочувствую. Но вы лучше расскажите все это не мне, а директору театра. Или кто там у вас босс.

– Нет, – твердо перебила Белова. – Это нужно рассказать именно вам.

Села напротив. Спина прямая. Колени почти уперлись в колени Петра. Она сцепила руки, положила на колени. Глядела ему в глаза. Говорила – и изучала, наблюдала. Он почувствовал себя, как работяга из сказки, которого поймала в недрах Хозяйка Медной горы, женщина-змея.

– Когда канифоль испортили во второй раз, я вспомнила тот первый случай, – она кивнула на пакет. – Он был странным. Я подумала… Если смысл в том, чтобы я упала… То зачем было сыпать мне в канифоль что-то другое, когда все знают, что можно просто добавить мыло? Зачем как-то специально корячится, если можно просто добавить мыло? Это ведь странно, да?

Петр пожал плечами:

– Я вот не знаю, что можно просто добавить мыло.

Белова кивнула, просияв:

– Именно! Потому что вы – тоже чужой. Не из театра. И тогда я вспомнила, что вы приходили и задавали странные вопросы про тот странный день.

Она опять выделила слово «странный». Петр вдруг принял ее точку зрения как разумную. Несколько секунд они смотрели друг на друга.

– Мне кажется, теперь я вас понял.

На этот раз говорил он искренне.

– Это, – последовал жест балетной принцессы на пакет, – …сделала девушка, которую вы тогда искали, – объявила Белова. – Я права?

Собственное умозаключение порадовало ее так же, как удавшийся пассаж в технически трудной вариации. Она не смогла сдержать торжества:

– Все обычно думают, что балетные тупые. Вы тоже тогда так подумали. Я видела по вашему лицу.

– Я ошибся. Вы очень умная, – безразлично отозвался Петр.

Он зачерпнул в горсть камешки из пакета.

– Можно света прибавить?

Белова поднялась. Включила лампы вокруг зеркала.

Петр потер между пальцами камешки.

– Зачем она испортила мою канифоль? Я же с ней даже незнакома? – Белова всплескивала руками. – Ее… попросили это сделать. Подослали?

Петр не ответил. Некоторые камешки в его пальцах крошились. Некоторые нет. Они были твердыми. Очень твердыми. Петр выбрал из горсти один. Подошел к зеркалу, провел твердым камешком по стеклу. Осталась царапина. Невероятное стало логичным.

Так вот почему Борис так всполошился, когда пропала Ирина. Она не пропала – она сбежала. И прихватила с собой нечто дороже, чем разбитое сердце. Желтые алмазы.

Прежде чем Петр успел затолкать изумление вглубь, Белова заметила выражение его лица в зеркале:

– Что это?

Петр опустил камешек обратно в горсть, посмотрел в свою ладонь.

– Не знаю.

Желтые алмазы, которые добывают в шахтах.

– Вы можете узнать? – выпрямилась Белова, как змея, поднявшаяся из травы.

…В шахтах, которые принадлежат компании Бориса. В Конго.

Значит ли это, что есть связь между побегом Ирины и гибелью Андрея в Конго? Какая?

Есть: Борис, вот какая связь.

Петр перевел взгляд на балерину:

– Зачем? Вы же не упали. Испорченная канифоль обезврежена. Все хорошо. Никто не пострадал.

Ответ ей не понравился.

– Ваш телефон, – напомнила, подала Белова.

– Да, спасибо.

Петр уронил телефон в карман и повторил:

– Спасибо.

Протянул руку. Белова пожала:

– Я должна знать. Не люблю, когда меня считают сумасшедшей.

– Узнаю – сообщу, – лживо пообещал Петр уже из лифта.

Как только двери сомкнулись, он включил телефон, который отдала ему Белова. Телефон начал искать сеть.

16

Кто не слышал выражение «кровавые алмазы»? Те, кто вообще не знает, что такое алмазы. Алмазы добывают в Африке. А в Африке не все, прямо скажем, спокойно. «Не ходите, дети, в Африку гулять. В Африке акулы, в Африке гориллы, в Африке большие злые крокодилы», – стишок, знакомый с детства. Мое вот пришлось на советский закат. Но с тех пор в Африке мало что изменилось – если не считать опасно уменьшившейся популяции горилл.

В Африке стреляют. В Африке всегда идет какая-нибудь гражданская война. В том числе и там, где добываются алмазы. Контроль над шахтами получают не корпорации или правительство, а люди с автоматами. Они продают алмазы. Это и есть «кровавые алмазы». Потому что они покупают еще больше оружия, а значит, подливают бензин в огонь гражданской войны. Покупать алмазы у людей с автоматами – не просто аморально. Это запрещено на мировом уровне. Это все знают.

Как знают и то, что люди с автоматами готовы сделать скидку, май френд. Очень хорошую скидку.

И если у вас нет с этим никаких моральных и этических проблем, то остается одна: организационная. Вернее, логистическая.

Все алмазы, добытые законно, под крылом корпораций и правительства, получают лазерную маркировку, видную только в микроскоп. «Кровавые алмазы» – нет: у людей с автоматами нет ни лазера, ни микроскопов. «Кровавые алмазы» нужно продать. А чтобы продать – их нужно привезти туда, где их купят. То есть в мир, где женщины носят бриллианты, а контроль над шахтами не захватывают люди с автоматами в принципе: в совсем другой мир. В Европу, в Америку, в Израиль, в Китай. В мир лазерных маркировок и микроскопов.

Обычно этим занимаются обезьянки. Или как говорят таможенники у нас в Питере – но говорят, конечно, не об алмазах, а о финском сыре и красной икре: «чебурашки». То есть курьеры. Причем такие до ужаса невинные на вид. Из серии «никогда не подумаешь». Например, пенсионерки с клетчатыми сумками и в очках-аквариумах. Это если опять-таки речь о финском сыре и красной икре.

Ирина – идеальный «чебурашка».

В Израиль, например, алмазы ввозили-вывозили ученики религиозных школ: такие трогательные мальчики с тонкими шеями и локонами над ушами. Шумная была история, когда их раскрыли.

Но за все эти годы, что я знаю Бориса, я никогда, никогда, никогда не улавливал даже намека на то, что компания Бориса пользуется услугами «чебурашек». Что Борис промышляет кровавыми алмазами (какие уж тут кавычки, если люди правда гибнут). Я знал, что Борис – в сущности, хороший человек. Не праведник, нет, конечно. Покажите хоть одного праведника. Но такой, который не перейдет грань. Мир устроен просто. Если люди, которые переходят грань. И есть – которые не переходят.

Но я, как выясняется, вообще не знал о Борисе многого.

…Вот только одна загвоздка с Ириной: она никогда не ездила за границу. Если не считать трехдневного тура в Грузию. Или она только начала свою «чебурашечью» карьеру? Начала с того, что сбежала с товаром.

И еще вопрос.

Белова, конечно, больная на всю бошку и тупая как пробка. Но тут она задала вопрос на миллион: зачем специально корячиться? – это очень хороший вопрос. Только я сейчас не про мыло. Я про алмазы. Зачем корячиться и прятать их в балетную канифоль, если в Москве есть много других хороших мест?

Канифоль, конечно, тоже хороша: камешки в ней не бросаются в глаза, полная маскировка. Но и здесь мы снова описываем круг, снова приходим к тому же вопросу, с которого начали: зачем было так корячиться?

Тем более что и место это ненадежное – камешки-то нашли. Случайно, но нашли. Вернее, не случайно: их нашли бы рано или поздно. Белова же объяснила: балерины пользуются канифолью все время.

Ладно, пусть Ирина сама это расскажет.

Вот только где она теперь?

Есть масса способов лечь на дно. Ни один из них не стопроцентный. Потому что, как заметил еще Джон Донн, ни один человек не похож на остров, не торчит сам по себе. Даже в Москве, где почти нет москвичей, а в основном «все понаехали».

Если есть товар – есть покупатель. И если продавец лег на дно, я найду его через покупателя.

Или покупательницу? Женщину, с которой Ирина встречалась в кафе, – например?

17

Петр не сводил глаз с экрана телефона, все искавшего сеть. Лифт остановился. Двери разъехались. Петр шагнул наружу, на экране тотчас установились три деления: уверенный сигнал.

А затем – звякнуло. И еще раз. Два новых сообщения. Оба от айтишника Вани. Оба – ММС. Петр тут же открыл их.

На одной фотке – Ирина. Явно селфи: телефон в вытянутой руке, позади башни Москва-Сити. Но в кадр попала и машина. Петр развел пальцами изображение, увеличивая этот фрагмент картинки. Черная тачка. По виду дорогая. Таких в Москве много. Толку – ноль.

Петр открыл вторую фотографию. Тоже селфи. Позади Ирины высились горы. Фигурки людей вдали. Петр увеличил: лиц не разобрать. Мутные светлые пятнышки. Тоже ноль.

И?

Петр набрал номер Вани.

– Да, – ответил тот через два гудка.

– Вань, на что я сейчас смотрю?

– В смысле?

– В смысле что это ты мне скинул?

– Когда?

– Ваня, ну ты что тупишь? – рассвирепел Петр. – Ты что, с бодуна?

– Сам ты с бодуна, – огрызался Ваня редко. И до Петра дошло: дата сообщений, оба были отправлены несколько дней назад, пролежали в телефоне, пока он шпионил за передвижениями Беловой, и были доставлены только сейчас – когда Петр, наконец, включил телефон.

– Извини, – тут же признал он.

– Ничего не понял, но о’кей.

Ваня был счастливым человеком: благодаря удачной генетической прошивке, уровень дофамина в нем почти не колебался, сколько на Ваню ни ори, тем более несправедливо. Петр в который раз позавидовал Ване.

– Я смотрю на селфи, которые ты мне прислал. Одно с башнями. Другое с горами. Это что?

– А, теперь врубился. Ну у тебя и долгое зажигание, босс. Я ж это еще когда отправил!

– Вмешались обстоятельства неодолимой силы, – пробормотал Петр. – Телефон был выключен какое-то время.

– А на меня катишь.

– Я был не прав. Ты, как всегда, гениален.

– Смотри, тут какая штука. Все обновления на ее страницах делались с одного айпи-адреса мобильного устройства. Это адрес номер один.

– С ее телефона то есть.

– Ага. Страницы удалены с другого ай-пи адреса. Назовем его адрес номер два.

– Ну, это нормально. Логично. Телефон она практически сразу вырубила. Значит, удалила страницы либо с нового компа, либо с нового телефона.

– Это да. Но конкретно эти две фотки удалены с еще одного адреса. Адреса номер три.

– Ну, девушки вообще часто удаляют свои фотки. Если собственная морда не понравилась.

– Они обычно как-то сразу это понимают, нет? Нравится морда или нет. Если не нравится, тут же запиливают новое селфи.

– О’кей.

– А эти две картинки удалены сильно позже.

– Насколько позже?

– После того как мобильное устройство с ай-пи адресом номер один перестало постить обновления.

– И больше этот вот адрес номер три нигде не фигурирует?

– Почему нет? На адрес номер один с него постоянно названивали.

Сердце у Петра споткнулось. Застучало все быстрее и быстрее.

– То есть это мобильник? Это устройство номер три?

– Ну да.

– А номер у него есть?

– А то.

– Круто. Спасибо. Скинешь номер?

Телефон в руке Петра завибрировал. Он посмотрел на экран: новое сообщение. Ладонь, что держала телефон, взмокла. Уличный шум слился со звоном в ушах.

– Ща, – пообещал в трубке Ваня.

Сообщение, которое только что упало, пришло не от Вани. Оно пришло от Андрея. Петр ощутил в пальцах ледяную щекотку.

– Спасибо на хлеб не намажешь, – напомнил Ванин голос из трубки.

– Баблосы уже практически летят, – сумел выговорить Петр. Нажал отбой. Открыл сообщение. Оно было отправлено за день до того, как Андрей погиб. Висело в цифровом лимбе, пока телефон колыхался в сумке балерины. И вот нашло адресата: «А поговори со мной про твоего босса?»

«Про Бориса? – ошеломленно пялился на экран Петр. – То есть?» Но внести ясность Андрей уже не мог.

Телефон опять дрогнул: новое сообщение. На этот раз ожидаемое, от Вани: телефонный номер, с которого вошли в аккаунт Ирины, чтобы удалить две фотографии-селфи. Петр мгновенно узнал этот номер.

Это был номер телефона, который Борис отдал ему в театре – со словами: «Найди ее». Отдал и попросил найти девушку, но до этого – удалил две фотографии из ее аккаунта.

Петр открыл пэй-пэл, перевел Ване деньги за работу. Первым делом – дело.

Потопал к парковке. Две фотографии. Он снова их открыл. Башни Москва-Сити. Горы. Лицо Ирины. Селфи. Что за машина на одной – не видно. Что за люди на другой – тоже не разглядеть.

Какого хера эти фотки тогда мешали Борису? Что здесь – не для чужих глаз?

Лицо Ирины смотрело на него попеременно то с одной, то с другой.

– Смотри, куда прешь, придурок!

Петр запнулся. Поднял от телефона взгляд – но увидел только спины, затылки: все прохожие смотрели в одну сторону. Поднимали руки с телефонами. Кто-то, впрочем, повернулся задом и оскалился – запиливал селфи. Мамы наклонялись к детям, малыши показывали пальцем. Петр понял их восторг. Грузовики были лобастые, какие-то приплюснутые, на широко расставленных мощных колесах. Суетились дорожные полицейские и рабочие в светящихся жилетах. Оранжевые мигалки грузовиков радовали детей и вызывали тревогу у взрослых, особенно потому, что вращались в полной тишине – если считать таковой обычный городской шум.

Петр тоже остановился, глазея на чудовищ. Тянули они грандиозные дурынды. Казалось, в центре Москвы снимают фильм по роману Стивена Кинга: у военных сбежал опасный вирус, и… Пока еще безмятежно правит муз в московское небо Аполлон на крыше театра оперы и балета. А дальше все, как обычно у Стивена Кинга.

Ахи и охи зевак тонули в сочном матерном звоне бегавших работяг, в пыхтении, которое издавала тормозная система грузовых монстров, которые теперь катили самым медленным своим шагом.

– Нихуяжсебе, – только и молвил Петр. Одной стены у театра не стало. Так ему сперва показалось. Потом он понял, что просто открылись ворота, обнажились грандиозные внутренности. Прохожие заставляли вспомнить немецкую кинохронику времен нацизма: дружный «хайль» вскинутых рук – только в руках телефоны, записывающие видео. Петр не выдержал – тоже вскинул руку, фоткнул.

– Это че ж такое? – полюбопытствовал он у одного из светящихся жилетов. – Охренеть.

Тому польстило искреннее изумление:

– Машинерия и декорации для балета «Сапфиры».

– Охренеть, – повторил Петр, задирая подбородок.

Вокруг ахали, подняв лица. В небе разворачивал локоть огромный кран. Грузовик издал звук, похожий на бздех тираннозавра.

– Такая дура если ебнется… – мечтательно сказал один работяга другому. Петр с невольным интересом прислушался: в нем, как в любом в такой ситуации, проснулся семилетний мальчик с любовью к большим машинам.

– Бля, – отозвался тот, что постарше. – Вплоть до минус седьмого разворотит.

– Бля, – согласился первый.

«Бля», – подумал и Петр. И тут увидел Веру, жену Бориса. «Женщина в кафе», вспомнил он, не зная, почему. Хм… Доводы за? Вера, по крайней мере, из тех, кто оставляет щедрые чаевые. Доводы против? Все остальные. Краем сознания Петр слышал разговор рабочих:

– Сплюнь. А то у нас тут уже почти народная примета: как в спектакле Белова, так с техникой на минус седьмом обязательно какая-нибудь хуета.

– Тьфу-тьфу-тьфу.

И старший рабочий безо всякого мегафона зычно заорал крану:

– Кормой ее вводи… Жопой! Жопой!

Жена Бориса сверкнула сумкой и скрылась в подъезде театра.

18

Вера – «женщина в кафе»? Хуйня на постном масле. Щедрые чаевые – не доказательство.

Вера – не тот человек в принципе.

Я уже давно заметил, что ум и хитрость – не одно и то же. Бывают очень глупые люди, которые при этом очень-очень хитры. А бывают простодушные интеллектуалы. Не назову Веру интеллектуалкой. Но в ней есть какое-то простодушие.

Вот в Борисе простодушия нет. Борис – очень-очень хитрый.

Когда Борис позвал меня к себе работать, я уже знал, что он – мягко говоря, не дурак. Все-таки его не подстрелили в 90-е. И он ни разу не вляпался по-крупному. Да еще в Питере. Да еще в пору войн за порт – главные ворота, через которые наркота шла к нам на северо-запад.

Борис вовремя со всего этого спрыгнул. Пока тупые бандюки решали, как будут возить из Роттердама героин (а потом мы их всех – без ложной скромности говорю – и приняли), Борис раньше всех скумекал, куда все катится. Перековал меч на орало – начал ввозить компы. На этом он и поднялся. Говорю же, варит башка. Я знал это всегда.

Но всякий раз, когда сам видел, как быстро работают у него мозги, поражался. Это как, ну не знаю, вы всегда работали на компе Core I7 (что тоже ништяк, конечно), полагали, что круче не бывает. А потом сели за Deep Blue. Не помню, удалось там Каспарову в итоге обыграть Deep Blue в шахматы или нет?

О’кей, вот для примера простая история.

Хотя все, что касается семьи Бориса, ну очень непросто. Поэтому сделаю несколько подходов, как пердучий болгарский штангист – к чемпионской штанге.

Во-первых, есть Витя – не его сын. Витя сын Веры. Борис у Веры второй муж. Первого ее мужа, то есть Витиного отца, я никогда не видел, но думаю, гондон был полный: бил Веру головой об батарею. При ребенке. То есть вообще улет. Яйца таким надо отрывать, я считаю. Не знаю, как и когда он исчез из Вериной и Витиной жизни. Когда я начал работать у Бориса, они с Верой уже были женаты, уже у них была своя дочь – Аня. Подонок исчез навсегда. И слава богу.

Во-вторых, есть Аня. Она дочь Веры и Бориса. Ребенок от второго брака, но что круто: по Вите и их с Аней отношениям не догадаешься. Обычно пасынки ревнуют к детям от второго брака. Демонстративно слетают с катух: сбегают из дома, нюхают, бухают. Витя? Ни фига. Всегда был отличником. Всегда в полном порядке. Всегда у него все получалось. Сам решил, где будет учиться. Пошел по технической линии. Где-то за границей. Сам поступил. Голова – блестящая. С Аней отношения до сих пор чудесные. Никогда не подумаешь, что не полностью родня. Брат и сестра. Всегда меня этим поражали. Видимо, это Витю тоже хорошо характеризует.

Аня – совсем другой жанр.

Она, конечно, девочка с завихрениями. Но тут и Веркина вина есть. И есть, и нет. Борис – страшный ходок, страшный. Любитель женщин, говоря более почтенным языком. Но это сразу про него ясно: не будь он ходоком, не заварилась бы вся эта история с Ириной да балериной.

Борис любит баб. Точка.

Он не переодевается в лифчик и чулки. Не ползает с резиновым кляпом во рту у ног Хозяйки. Не лупит сам. Не содержит гарем из юных провинциалок. Он просто любит баб. Как рыбак любит рыбу, а грибник – грибы. За постоянное ощущение пока неведомой встречи, которая поджидает впереди. За ощущение, что завтра будет лучше, чем вчера. Завтра будет что-то новое. И уже поэтому оно лучше всего, что было.

Борис в некотором роде – человек будущего. Он смотрит только вперед. На веер возможностей, на разбегающиеся в разные стороны новые дороги.

А Верка… Верка давно решила закрывать на все глаза.

Не осуждаю: твой выбор, ты его сделала. Уважаю. Но раз уж решила? – так закрывай! Я так считаю. А она нет. Перед Борисом всегда притворялась, что ничего не знает. Зато все всегда вываливала детям. Все обиды свои. С одной стороны, я ее понимаю: когда они с этим гондоном жили, с ее первым мужем, только Витька у нее и был единственным близким человеком, с которым можно поговорить и не сойти с ума. Но блин, мамаша! Ему же только шесть лет! В смысле: тогда было. Если не пять.

Ну и Ане она тоже душу изливала. Теперь уже Вите – и Ане. Как у папы опять новая женщина, как мама опять горюет, и так далее. Детки – мамины единственные друзья. У любого чердак малость покосится от такого детства.

Это было в‐третьих.

А сейчас – сама история.

Уж не знаю, зачем Аня тогда отца поговорить вызвала. Может, просто подростковые гормоны жгли ей мозг. Договорилась, что вместе поужинают в ресторане какого-то отеля, уже не помню: вроде и нет его больше. В Москве так быстро все меняется…

Но у Бориса на тот момент были поебушки с Наташей Ли. Моделью. Не телкой, которая просто называет себя моделью, чтобы не называться блядью. А настоящей моделью: плакаты, подиумы, вот это все. Причем в Париже, Нью-Йорке, Лондоне. Вот Бориса и повело. Ему нравятся известные бабы. Я это и по Беловой понял.

Но Белова, по-моему, страшная как атомная война. А Наташа…

Она, конечно, никакая не Ли. Просто оставила две первые буквы от своей русской фамилии с кучей «ш» и «щ», чтобы у западных агентов глаза не сломались и башка не взорвалась. Красивая баба. Нет. Дико красивая. Ушлая, главное. Очень Борису голову заморочила.

Как назло, именно в тот день Наташа, наконец, решила пасть. Уж не знаю, сколько Борису это стоило. Думаю, немало.

Как назло – конечно, для Ани. Потому что Наташа поманила пальчиком (или лучше сказать, трусиками), Борис помчался – и про Аню, про их ужин совершенно забыл.

Аня за столиком посидела, посидела, подождала. А потом вышла в окно.

Я там не был, подробности знаю от врача. Ну и от Веры, конечно. Вера любит жаловаться.

Хотя тут не плакать – тут петь надо было. От счастья. Этаж был невысокий. А внизу – тент террасы. Аня, конечно, приложилась об асфальт. Но не насмерть. И даже не сломала позвоночник. Она сломала ногу. Еще, кажется, у нее было сотрясение мозга и еще какой-то плевый перелом: ключица, кажется. Но пока это выяснили, Верины чувства можно представить.

Борис поехал в больницу, практически спрыгнув с Наташи. Свечку им я, безусловно, не держал. Просто ждал Бориса внизу в машине. Вместе мы ехали и в больницу. Он молчал и смотрел в окно.

Потом галопом понесся Вере навстречу. Лицо у нее было то еще. Она готова была его убить. Серьезно, думаю, их браку наступал конец. По Вере это видно было. У нее в ту минуту слово «развод» практически стояло в зубах.

Я еще удивился, что Борис не сбавил прыть. Лицо такое проникновенное, бля. Он прямо-таки летел к ней, как человек, которого жаждут видеть. Как Ромео к Джульетте.

И сказал ей… Быстро, как будто спешил заткнуть ей рот своими словами – пока лишнего и первой не сказала Вера. А сказал он ей примерно следующее:

«Верочка, мы сейчас работаем над тем, чтобы машину не показали в новостях, потому что там все плохо, но главное, бронированное стекло выдержало, а потом его уже подстрелила моя охрана, и ты же видишь, что со мной все в порядке».

Я так и охерел.

«Вот Петя подтвердит».

У меня челюсть реально упала до пола, вымытого с хлоркой.

Вера уставилась на меня. Но приняла выражение на моей морде за глубокий шок. То есть это и был глубокий шок. Но не от того, на что подумала Вера.

Она всхлипнула, схватилась ладонью за рот. И зарыдала – Борису уже в плечо.

Она теперь за него боялась больше, чем за Аню.

Я же стоял столбом, глядел на них обнявшихся и думал только: охуеть. Какой Борис… не мудак, нет. Какой – находчивый.

Потом я видел, как они стояли у постели Ани. Держались за руки. Пара супругов-голубков. А у меня в голове по-прежнему крутилось только одно: охуеть.

Если вам уже кажется, что я им немного восхищаюсь, то вы ошибаетесь: я им восхищаюсь по-настоящему. Именно поэтому считаю, что место ему – за решеткой. Он – зло.

А зло искореняется не злом. Не силой. Его можно победить только правосудием.

В нашей стране оно гарантировано не всем. Но Борису я правый суд обещаю. С моей лично стороны.

Для меня это теперь сугубо личное дело: собрать полную картину того, что случилось – с Андреем. Да и с Ириной тоже.

Кстати, о собрать. С ногой у Ани все тогда оказалось плохо. Ее собрали, да. Но не по кусочкам даже – по крошкам. Как какую-нибудь античную вазу, на которую сапогом наступил гунн. Потом долго держали в каких-то спицах, подкручивая винты на миллиметр. Аня взрослая уже, но до сих пор хромает.

Не знаю, Наташу ту, из-за которой все случилось, Борис вообще помнит? Помнит ли рыбак каждую пойманную форель? Сомневаюсь.

А вот что Верка уже давно не испытывает по поводу всех этих его баб никаких эмоций, я не сомневаюсь. Рыбы они рыбы и есть. Какие по их поводу могут быть эмоции? Никаких.

Или я не прав?

19

Дверь мягко толкнула Веру сзади. Охранники в стеклянной будке подняли головы. Вера просияла в ответ:

– У меня деловая встреча.

Две пары глаз ответили быстрым сканированием. Прорваться за проходную женщина не пыталась, была одета дорого. Охранники кивнули и потеряли к ней интерес.

Вера села на длинную скамейку. Прислонилась затылком к стене.

…А потому что: невозможно перестать чесать то место, куда укусил комар. Например, комар. Чем больше чешешь, тем больше зудит, тем больше хочется, тем больше чешешь.

И да, наверное, можно сказать, что у нее слишком много свободного времени? Можно? Вертушка стукнула.

Вера вскинула голову – и опустила: нет, не Белова. Какие-то мужики с твердыми футлярами, а за ними:

– …Белова! – Вера поспешно натянула улыбку, поднялась навстречу.

Злобно отметила: на лице у балерины проступил испуг. Ага! Знает, чье добро клюет. Это прибавило Вере сил.

Охранники тоже заметили, что Белова при виде женщины напряглась, сделали стойку: на «деловую встречу» что-то не больно похоже. Вмешаться?

Голос Веры стал особенно певучим, звучным:

– Я ваша поклонница! Вы меня помните?

– Я вас помню.

Но шага Белова не убавила – надеялась проскочить на полном ходу. Вере пришлось схватить ее за рукав. Она сама испугалась той веселой легкости, которая охватила ее. Легко, как во сне, она могла схватить за рукав. А могла бы и вцепиться в патлы. Расцарапать харю. С наслаждением отлупить сумкой. Все могла. Глаза Веры сверкали. Белова отпрянула.

Вера наступала:

– Я очень, очень хотела на вас посмотреть.

Охранники не сводили с них глаз. Один решил намекнуть:

– Даша, у вас закончилась репетиция?

– Да… Да… – пятилась Белова.

– А, закончилась! – наступала Вера. – Какая жалость. А я пришла на вас посмотреть.

Вера сама не знала, чего сейчас добивается.

Упоения в бою. Да. Вот именно.

– Я хочу на ваш спектакль, – наседала Вера, жадно разглядывая соперницу.

– Я не знаю… – мямлила Белова.

– Сегодня вечером? – напирала Вера.

– Вечером я занята.

– Вы сегодня танцуете?

– Понимаете, – заблеяла Даша: – Если на спектакль… На премьеру контрамарки не выписывают никому.

Вера чуть откинулась. Как кошка, которая отпускает мышь перед последним ударом лапы.

– Ничего страшного. Муж уладит. Мой. Муж. Борис Скворцов… Большой любитель балета… – ядовито выплюнула Вера. – Вы. Его. Конечно. Не знаете.

Белова вытаращилась на нее.

Но справедливо говорят, что на силу всегда найдется другая сила.

– Это что еще такое?! – рявкнуло из-за вертушки: – Вы кто такая? Женщина! Я с вами говорю! Кто такая? Что вы тут забыли?

И Вера увидела высокого полного брюнета.

Вера отвыкла от того, что на нее орут. Когда-то давно Вера прочла роман «Смилла и ее чувство снега». Ей понравилось выражение: трудно кричать на хорошо одетого человека. Оно показалось ей глубоко верным. Вера боялась хамов с лужеными глотками.

Читал ли Орджоникидзе этот роман, не известно. И не важно. Он видел перед собой немолодую богатую бездельницу. В его голове зажглось красное табло: «Балетоманка!» Балетоманок Оджоникидзе терпеть не мог. Все балетоманки, был убежден дирижер, валили в театр ради одного: чтобы пялиться в бинокль на херы и задницы, обтянутые трико. Еще одна грязь, которую в чистый храм музыки притаскивал на своих подошвах балет.

Орджоникидзе немедленно развернул свой внутренний говномет в состояние боя. Первый залп ударил по охранникам:

– Почему тут у вас посторонние шляются?! А?! Вам за что зарплату платят!?

Потом струя в Веру:

– Вам делать нечего? А? Вам скучно? У вас много времени и денег? Бедным помогайте! В Африке! А здесь люди! Работают!

Вера пошла пятнами. Под мышками у нее горело.

– Дверь где? Знаете? – орал Орджоникидзе. – Вон! Там!

Вера попятилась, подпрыгивая от каждого залпа.

Оржоникидзе еще топтался на месте, тряся щеками и фыркая. Как носорог, который только что загасил пожар, учуянный им за много километров. Потом брови его разомкнулись.

– Белова, – сказал он совершенно обычным голосом. – Я чего за тобой шел… Ты не такая тупая, как некоторые.

Единственным, что примиряло Орджоникидзе с ненавистным балетом, были женщины. Красивых женщин в балете было много. «Армяне любят толстых, – повторял Орджоникидзе остроту из советского фильма «Мимино», – а мы грузины, любим худеньких».

Одной рукой Орджоникидзе уперся в стену, завел ногу за другую, как будто стоял не в коридоре театра, а на улице Неаполя:

– Белова. У тебя уже кто-нибудь есть?

Вера навострила уши. Вопрос этот ее тоже чрезвычайно интересовал. Она невольно сделала шажок вперед. Мерзкий толстяк тут же ее заметил – опять налился багровой кровью:

– Вон отсюда!.. сказал!

Вера шарахнулась, ткнула дверь задницей и выкатилась на улицу.

Дирижер может многим помочь балерине. Но многое может ей и сорвать.

Зависит от точки зрения.

Седовласый опытный Лярский, например: дирижируя балетом, он практически не сводил напряженного взгляда с ног балерины. Из лучших побуждений. Лярский дирижировал балетами почти пятьдесят лет. Он знал все их подводные камни. Он старался провести балерину безопасным фарватером. Где движения сыпались мелким бисером, замедлял темп: чтобы балерина успела выписать ногами каждое. Где можно было не удержать равновесие, стоя на пуанте, подгонял темп. Старый джентльмен Лярский старался угодить дамам: сделать «удобно». Музыка под его палочкой то мяукала, то пускала петуха, а удобно Даше не было. Лярский только мешал. Ей все время казалось, что она переводит испуганного старика через шестиполосный проспект, а он рвется то вперед, то назад, и вот-вот под машину попадут они оба.

Вот танцевать с Орджоникидзе ей нравилось: он всегда был занят только собой, музыкой, лабухами и на сцену почти не смотрел.

Ей хотелось, чтобы так это и осталось.

Тренировка – это бог. Слова Вероники упали на благодатную почву.

Даша ощутила спиной стену. Посмотрела Оржоникидзе в глаза, улыбнулась. Положила руку на его пухлое плечо:

– Я не знаю, – мечтательно сказала она. Рука соскользнула как бы нехотя, когда Даша пошла к двери.

Она не могла поверить, что получилось. Но ведь получилось! Орджоникидзе не разорался. Но и не увязался следом. Так и остался стоять, соображая.

Его процессор завис.

Он был воспитан грузинской мамой и еще до того, как научился понимать слова и писать в горшок, уже знал: он самый лучший, самый красивый, самый умный, и еще – настоящий мужчина. К двадцати годам лак маминого восхищения (последние лет шесть смешанного с уважением) уже покрыл его таким толстым слоем, что никакие колючки и морозцы внешнего мира не могли задеть Орджоникидзе.

В то, что он может кого-нибудь не привлекать, Орджоникидзе бы и не поверил. Быть такого попросту не могло.

Поэтому когда Аким, на выходе кивая охранникам, поравнялся с ним и тоже кивнул, дирижер просто цапнул директора балета за рукав:

– Аким, ты в курсе? С кем Белова сейчас?

20

Вопреки совету Пожара в шашлычной, Вера не отправилась помогать бедным в Африке. Она просто перешла на другую сторону переулка. Ждать ей пришлось недолго. Белова вышла из театра.

– Очень занята. Да. Сука, – сказала Вера вслух. Увидела, что на нее покосилась проходившая мимо женщина. Добавила: – Чего уставилась?

А потом пошла за Беловой, предусмотрительно держа дистанцию, чтобы балерина не заметила хвост.

Белова легко чесала в кроссовках-говнодавах. А Вера не рассчитывала, выходя из дома, что придется много ходить пешком. Набойка каблука почти сразу потерялась в какой-то решетке. Соскочила, как крышка с пивной бутылки, поддетая открывалкой. Чтобы не угробить каблук совсем, Вера старалась не наступать на пятку, давить больше на носок.

И только дома с огорчением увидела: несмотря на все старания, каблук стесало. Вера сбросила на пол испорченную туфлю. Приятно было расправить ступни. После погони за соперницей лодыжки гудели. «Бегать, что ли, начать?» – подумала Вера и тут услышала шаги, шорохи. В квартире она была не одна.

– Ви-и-ить? – позвала, удивленно она. Сын должен был быть в Токио.

По-видимому, там и был. Потому что из двери гардеробной показался не он, а муж. Рубашка расстегнута.

– Ты рано, – заметила Вера злорадно. Подошла.

Борис поцеловал ее.

– Скорее поздно, – взялся за пуговицы он.

Вера поняла, что он их не расстегивал – а застегивал, когда она прервала. На манжетах сверкнули пустые петли для запонок.

Борис поймал ее взгляд.

– Деловой ужин в неформальной обстановке, – пояснил он. – Извини, не предупредил.

– Ничего, – улыбнулась Вера. – Поняла. Маленькое коктейльное платье? – уточнила Вера, протягивая руку к вешалкам.

– Без прекрасных половин, – сделал гримасу Борис, вставляя ускользающую запонку.

«С еще более прекрасными», – перевела себе Вера.

– Дела, – уточнил Борис.

«Виагру не забудь. Говнюк», – Вера улыбнулась:

– Дела так дела, – перехватила манжет, помогла вставить запонку.

– Прости, поскучаешь сегодня?

– Я? Когда я скучаю? Аня со мной поужинает.

– Аня сегодня придет?

– Обещала.

– Отлично, – Борис поцеловал ее еще раз, уже на прощание, а Вера его:

– Насладись как следует.

«Говнюк».

21

Чертог сиял. Мелкие блики нарядно играли на позолоченных завитках, на паркете, затейливом, как в Екатерининском дворце, на пузатых напольных вазах, на хрустальных бокалах, поджидавших на столе. Многоярусная люстра из муранского стекла простирала над столом свои благословляющие витые лапы. «Умеют же люди жить, – одобрил Борис. И не одобрил жену: – Как так Верка бездарно находит вещи? Столько бабла, а вид все равно как из «Икеи»».

– Красивый дом, – искренне сказал Авилову он.

Хозяин гордо ухмыльнулся:

– Я тут только кошелек. Еленочка сама все придумывает и находит. Выйдет на пенсию, говорю ей, станет дизайнером интерьеров. Правда, Еленочка?

Красивая, длинная, узкая жена продела тонкую руку ему под локоть.

– У нас пенсия не скоро, – кокетливо напомнила она. – Даша подтвердит.

– Красивый дом, – уклончиво согласилась Даша. Она поняла, что ей напоминает эта столовая: декорацию к «Спящей красавице». Авилова в этом спектакле ходила в пантомимной роли Королевы: улыбалась и водила руками. Муж подвинул ей стул.

Вкусы хозяйки определяли и меню ужина.

– Все можно спокойно есть, Даша. Что такое балет, в этом доме знают. Никаких таких жирных калорий, – подмигнул Авилов.

Борис опустил взгляд на тарелку: на закуску гребешки на пару, изящные брызги соуса, завиток какой-то травинки. Взял вилку и нож – они были тяжелые, с позолотой. Под стать мебели. Под стать балетной Королеве.

Приборы приятно брякали о фарфор. Из невидимых колонок что-то наигрывало, довершая сходство с рестораном. Авилов умело вел разговор. Расспрашивал Дашу о разных театрах. Иногда прерывался: «Правда, Еленочка?» – «Да-да», – говорила Авилова или просто улыбалась. А потом поглядывала на свое отражение в полированном столе – перекладывала руку или поправляла наклон шеи и всякий раз проверяла картинку: красиво или нет.

Даша увлеченно отвечала.

В глазах Авилова блестел интерес к теме.

Борис умело вставил комментарии – и был рад, когда увидел, что они оказались по существу.

– Вот кому надо было стать председателем Попечительского совета в балете, – искренне признался Борис. Знания Авилова поразили его.

– Ну нет, спасибо. Боливар не выдержит двоих, – захохотал он. – С меня Русской галереи хватит. Мне эти формальности ни к чему. Мы с тобой, – глядел он в глаза Борису, – теперь и так в одном клубе. Как говорилось в старину, хочешь полюбить балет, полюби балерину.

Он поднял бокал:

– За прекрасных балерин за этим столом.

Даша озадаченно поглядела на него. Она не поняла, почему множественное число: Авилова ведь была артисткой миманса. Но все поднесли бокалы к губам, поднесла и она.

– А теперь, Еленочка… – он забросил руку на спинку стула жены. И Борис понял, что мизансцена и диалог придуманы заранее. Или разыгрывались здесь уже столько раз… Потому что Авилова начала подниматься, хотя ее еще никто не попросил. А муж продолжал: – Пойди покажи Даше свои игрушки. Посмотрите вместе, какие у тебя есть сумочки, туфельки, безделушки. Поговорите, девочки.

Он смотрел на Бориса. Цепким, умным взглядом.

Даша так же внимательно изучала его. Не спешила вставать.

– А мы немного отдохнем от еды. Немолодые люди. Посидим, переварим.

Даша обернулась на Бориса.

Он чуть кивнул, но улыбнуться не смог. Она поднялась, ничего не сказав. Авилова ждала ее в дверях, красиво вписав свою длинную фигуру в раму. Авилов проводил обеих взглядом. Подождал, пока украшенные позолотой белые двери сомкнулись.

– Вот так, – и с улыбкой обернулся к Борису: – Надеюсь, и в другой сфере наши интересы точно так же совпадут.

22

– Моя кто? – не поняла Даша. Они стояли в гардеробной, которая была не просто больше Дашиной гримерной в театре, она была больше гостиной в ее квартире.

– А где же ты носишь телефон? – удивилась Авилова. – Например… и ключи. И деньги. Не говоря об остальном.

– В карманах.

Авилова решила, что Белова так странно шутит. Сощурила глаза и засмеялась, чтобы быть приятной. Быстро скинула туфли на каблуках. Задрала узкий подол, освобождая колени. Встала на пуфик. Пообещала:

– Сейчас покажу другую куколку. От ее красоты у тебя будет шок.

Стала сдвигать чехлы на верхней полке. Выдернула, как репку, один. Спрыгнула. Сняла чехол.

Повернулась, накинула на плечо цепь, выдвинула бедро с лежавшей на нем сумкой.

– Глянь.

Даша не была уверена, что полагается говорить. Но тренировка – это бог. Улыбнулась:

– Очень красиво.

– Ну? – как бы призывая еще раз с этим согласиться, Авилова повернулась к огромному зеркалу. – Бежевый кавьяр не так об джинсы вытирается, как лайка, – мечтательно проговорила она, любуясь собой. Если бы она и в самом деле разговаривала с собеседницей, то заметила бы в зеркале, что взгляд у той стал стеклянным – как будто она созерцала что-то в тысяче километров отсюда. Но Авилова, как Нарцисс, притянутый к ручью, не видела в зеркале никого, кроме себя, и ничего, кроме сумочки со сцепленными золотыми полукольцами.

Даша думала о страхе, который мелькнул в глазах Бориса.

– Очень красиво, – повторила она.

– А вот еще малютка. Биркин. Розовый страус. Обалдеешь, – Авилова потянулась за следующим экспонатом.

23

– Сейчас бы сюда сигары, – мечтательно вздохнул Авилов. – Сигары и коньяк. Два джентльмена обсуждают ситуацию на поле… Эх, разучиваемся красиво жить, разучиваемся. Давление меряй, спортом занимайся, питайся по системе, продлевай жизнь. Свечин, представь себе, всякий раз перед едой выпивает мензурку какого-то зеленого дерьма. Опрокидывает, морщится. А пьет. Не понимаю. Зачем так стараться продлевать жизнь, если она тебя настолько не радует?

Борис улыбнулся:

– Поле-то какое – для гольфа? Что еще могут обсуждать два джентльмена?

– Да! – изобразил, что спохватился, Авилов. – Пока наши леди там заняты… Они, конечно, запросто зависнут там и до утра – у Ленки барахла, хоть магазин открывай… А Даша интересная, да.

– Ничего.

– И тоже питерская, да?

– Просто совпадение.

– Ну да, – заблестели у Авилова глаза. – Понимаю. Правильно, что ты серьезно к делу подошел. Раз уж у нас разговор пошел так откровенно. Балетные девочки – это зараза. Начнешь – не остановишься. Сколько я таких видел: в Попечительский совет попал – и пропал. В цветнике этом. Все. Возьми хоть Осокина. Четвертая уже, или пятая. Не знаю. И каждая девочка отгрызла по квартире. Как минимум. Совсем бедному башку сорвало.

Он покачал головой. Но его собственная, по-видимому, держалась на плечах крепко.

– А жена как же? Тоже балетная, – улыбнулся Борис.

– Еленочка? – да! Превентивные меры! Вакцинация на ранней стадии, – полушутя-полусерьезно объяснил Авилов. – Все, что потрачено, из семьи не уходит.

– Ценю откровенность, – Борису хотелось свернуть с этой неприятной темы.

– Надеюсь, мы обо всем можем говорить так же откровенно.

– Конечно.

– Вот и чудно. Смотри, какая есть история. У меня имеется маленький симпатичный свечной заводик. Немножечко посторонний, конечно, бизнес. Но все-таки не совсем. Очень, очень хороший, честно тебе скажу. Хоть и мой собственный. Но я ручаюсь: ребята все опытные, востребованные, в армии отслужили все по контракту. Горячие точки прошли. По всему миру, можно сказать, работали. Экипировка по высшему разряду. Америкосов надрать запросто могут. Не говоря о макаках ваших.

Борис приподнял бровь. Но уже догадался, куда Авилов клонит хотя бы географически.

– …Ну о’кей, о’кей, мы все теперь политкорректнее папы римского, – насмешливо поправился Авилов: – Я имею в виду конголезцев. Ну и прочей шушеры, которая может отираться возле ваших шахт. С нехорошими намерениями.

– Ну, у нас уже работает свечной заводик: частная военная компания «Викинг». Нареканий нет.

– Лучше моего «Орла»? Не верю!

– Нет, конечно, не лучше, – дипломатично начал Борис: – Масштабу поставленных оперативных задач отвечает, – уклончиво дал понять собеседнику он. – Это же Конго. Туристы, слоники. В определенных областях пошаливают. Бывает. Но в целом ничего. Не Центрально-Африканская, прости господи, республика какая-нибудь, когда без «калаша» с самолета лучше не сходить.

Но видел, что Авилов его не слушает. Просто ждет, когда он закончит говорить. И все-таки добавил:

– Если бы мы расширялись в Африке, если бы у меня был бизнес в ЦАР. Если бы я хотя бы просто думал в сторону ЦАР, то я бы обеими руками немедленно ухватился за…

– Орла. Частная военная компания «Орел», – напомнил Авилов.

– Да.

Он видел, что лицо у Авилова стало каким-то бетонным. Борис продолжил:

– У нас ведь откровенный разговор. И я это очень ценю. Так вот, откровенно… Сейчас не до расширения. Боливар, как ты говоришь, не выдержит двоих. Меня этот балет, честно тебе скажу, сейчас подрывает.

– Дашка брюлики ест? Это они могут.

Борис продолжал:

– Потом, декорации для нового балета…

– «Сапфиры», да, мне Еленочка рассказывала. Говорит, ужас такой, ни за какие деньги не согласилась бы это танцевать.

– На заводе Хруничева отливать пришлось. Это, прямо скажем, финансово обязывает.

– Доверие президента финансово обязывает, ничего не поделаешь, – посочувствовал Авилов.

– Да.

Он видел, что Авилов с него не спускает глаз.

– Но это хорошая идея, – радушно закруглил разговор Борис. – Безопасности мало не бывает. Особенно в Африке. Я про «Орла» подумаю!

24

Проводив гостей, супруги уставились друг на друга. Причем Авилова глядела несколько сверху вниз – к ее росту добавляли высокие каблуки. Муж поднялся на цыпочки, поцеловал.

– Что скажешь, Еленочка? Познакомились поближе?

Та передернула узкими плечами:

– Треска вареная. Такая вся правильная, – и она изобразила, что блюет (но в коридоре было зеркало, и поглядывая в него, Авилова позаботилась открыть ротик изящно и не вываливать язык слишком).

– Думаешь? Ох, бедный Борис.

– Он же не бедный.

– Я тебе скажу, такие правильные с виду девочки… да и мальчики тоже. Особенно питерские. У них обычно самые острые зубки. А главное, самый большой желудок.

– Да? – хихикнула Авилова, приобняла мужа, взъерошила небогатые волосы. – Вообще, я ее в буфете видела. Ест как все – не больше и не меньше.

– Ты ж моя дурочка, – поцеловал жену он. И добавил серьезно: – Ты с ней подружись, ладно? Не так чтобы… А…

– А чтобы – так, – перевела Авилова.

Он кивнул, похлопал жену по крепкому маленькому заду. И оба засмеялись.

25

Аня ела салат и говорила о том, возможна изоляция русского Интернета или нет.

Аня говорила о новом романе Сальникова.

Аня говорила о том, что после смерти модельера Лагерфельда «Шанель» уже будет не та.

Аня говорила о поразительной статье про то, что животные и даже рыбы чувствуют все, все, все.

Аня говорила о том, что пересадка во Франкфурте – это ад, лучше пересаживаться в Вене или хотя бы в Копенгагене, крючок, да, зато удобный.

Аня говорила… А потом спросила:

– Мам, ты меня вообще слушаешь?

«…Или только пьешь?» – так и щекотало на кончике языка, но этого она не спросила.

Вера допила из бокала. Вот и вторая бутылка наполовину пуста. Сама Аня не выпила ни капли.

– Прости, я просто что-то дико спать хочу.

«После бутылки вина особенно», – удержалась, не сказала дочь. Положила свою руку на руку матери. Вера в ответ пожала ее пальцы.

– Пойду лягу, – голос и правда звучал устало-гнусаво. Или может, просто так, как у пьяного человека, который старается не показывать, что он уже в сопли пьян.

– Конечно. Ложись.

Вера кивнула. Поднялась. И цапнула за горло бутылку, за ножку – бокал. Вышла. Аня послушала. Мать пошла прямиком в спальню – не заходя в ванную.

Аня подождала. Услышала, как забормотал телевизор.

Поднялась. Стала убирать со стола. Салат в тарелке матери был почти нетронут – только разбросан. Аня поставила тарелки друг на друга. Оставила.

Пошла, тихо ступая в носках, по коридору. Остановилась у спальни родителей. Дверь приоткрыта. На бутылке стоял длинный блик. На очках – круглые. Лицо матери белело в темноте, как луна – отраженным светом: работал телевизор. Аня посмотрела на экран. Обезображенное коричневое лицо утратило женские черты – стало просто человеческим: как будто трехлетний ребенок лепил его из пластилина, а потом надоело.

«…Они схватили меня за волосы и вылили кислоту», – бежал по-английски титр.

– Мам…

Мать обернулась на дверь.

– Гадость какая, – сказала. Переключила на другой канал. Выключила. – Лучше лягу. Голова завтра будет трещать, – легкомысленно добавила она, распахнула руки. Аня подошла. Мать приобняла ее. Аня почувствовала на щеке винное дыхание.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Аня притворила дверь.

Поговорив об Интернете, книгах, дизайне, аэропортах, проговорив весь ужин, она ни разу не задала матери вопрос: а где папа?

«Командой» были она и брат. «Командой» были она и мама. «Командой» были она, брат и мама. А он… Он не входил ни в одну из этих конфигураций. Целиком его собственная вина.

Так же тихо ступая по коридору, Аня вернулась в гостиную. Расстегнула брошенную на пол сумочку. Выловила телефон. Набрала брата.

– Вить, – сразу начала она, услышав, что тот откликнулся. Она помнила, что звонит в Токио. – Прости. У тебя сейчас там день или ночь?

– Не важно, котенок, – Аня услышала проглоченный братом зевок. – У меня джет-лег. Я все время как зомби – и днем, и ночью. А ты там как?

Оба понимали, что раз Аня звонит – не пишет смс, не пишет в вотсап, – то это потому, что дело безотлагательное. Так оно и было.

– Мама опять не очень.

Вера послушала: шаги дочери удалились. Выудила из-под подушки пульт. Предусмотрительно утопила кнопку, на которой был перечеркнутый громкоговоритель: режим «без звука». Снова засветился телевизор. Вера в три прыжка нашла нужный канал. Но передача, которая ее заинтересовала, уже закончилась.

Вера оставила картинку мельтешить. В бледном свете от экрана нашла черный прямоугольник айпэда. Нашла и надела очки для чтения. Открыла сайт телеканала. На очки легли блики. В анонсе говорилось, что информационным поводом стало недавнее самоубийство парня, которого любовница облила кислотой, купленной через… Но как раз начало передачи – подробный рассказ о преступлении – Вера в телеке и упустила. Обнаружила, что не безнадежно. Передача еще сутки была доступна в архиве для просмотра онлайн. Вера навела курсор. На ночном столике завибрировал телефон.

Телефон ее уже был переведен в режим «ночь». Лишь два номера она пометила галочкой – двух абонентов, которые могли звонить ей всегда; собственно, один из них сейчас был дома.

– Привет, – радостно ответила Вера сыну, стараясь говорить так, чтобы язык не очень заплетался. – У тебя там день или ночь?

– Не знаю, – засмеялся Виктор. – Пауза между встречами. Просто звоню. Ты в порядке?

– В полном!

– Да?

– Просто уже легла, – она с ужасом поняла, что язык все-таки пьяно шепелявит. Поспешила с объяснением. – Засыпаю на ходу.

– Прости.

– Что ты! Я всегда рада. Просто вымоталась сегодня.

– Ты же скажешь мне, если что-то не в порядке?

– Конечно, милый. Ты что? Все отлично.

– Ладно, мамуль.

– Пока, милый.

Она положила телефон на столик. Откинулась поудобнее на подушке. Навела курсор на ссылку к передаче и кликнула.

Глава 8

1

Света топталась в дверях, поскрипывали половицы. Наблюдала. Ее взгляд жег Петра между лопаток. Попробовал не обращать внимание – не вышло. Петр обернулся:

– Боишься, что-нибудь сопру?

– Не. Че там у меня переть?

– Ну тогда посиди на кухне, попей пока чай.

Света не двинулась.

– Это точно поможет найти Иру?

Петр ответил не сразу. Цепочка была простой. Ирина, скромная и, давайте начистоту, серая мышь, не могла сама пристраивать камешки московским покупателям. Алмазы это вам не икра, с которой справится и Люба-Астрахань. Алмазам нужен человек, которого давно знают, которому доверяют, который, как говорили в старину, принят в светском обществе. Человек, через которого алмазы перебираются из тьмы на свет. Из «нечистого» общества бандитов, курьеров, барыг – в «чистое». Тоже, в общем, барыга типа икорной Любы-Астрахань, но барыга с лоском, с репутацией. Респектабельный. Свой. Таких людей много быть не может. Даже в большой Москве.

Найти его – значит выйти на Ирину.

Но Свете знать эти детали было ни к чему. Лучший солдат – тот, кто не знает об операции ничего, кроме своего места в окопе. И Петр ответил:

– Ты уже спрашивала. Если передумала, если чувствуешь, что не сможешь, то говори сейчас.

– Не.

– Да?

– Не передумала! Смогу.

Петр кивнул. Света добавила:

– Если это поможет Ире.

– Я надеюсь, что это поможет… найти Иру.

Петр оглядел вешалки.

От Светиного барахла за километр тянуло дешевым полиэстером и рабским трудом бангладешских или вьетнамских швей. Даже на неискушенный нос. А человек, перед которым Свете предстояло играть свою роль, был не просто искушен. Как все московские продавцы роскоши, он с одного взгляда определял твой «ценник», и быстрее, чем старые типографские наборщики разносили свинцовые буквы по деревянным гнездам, откидывал (или бережно клал) клиента в соответствующую категорию. Каковых уж точно было не меньше, чем букв в русском алфавите.

Петр закрыл шкаф. При этом деревянный кругляш остался у него в руке, а в двери – голый шуруп.

– Ничо, – сказала Света. – Старушка раньше жила. Тут все в полураспаде.

Она взяла у него кругляш, насадила на шуруп. Врезала ладонью так, что шкаф крякнул:

– Нормуль.

Она прочла по лицу Петра приговор:

– Говно шмотки, да?

Петр вздохнул. Другого выхода он не видел.

– Поехали.

– На шопинг? – загорелись у Светы глаза.

– Не мечтай.

Лиде он позвонил из машины. Света деловито орудовала тюбиком и губкой – открыв от усердия рот, замазывала на лице желтые и лиловые разводы. Машину иногда потряхивало, но ей это вроде бы не мешало.

– Какой сотруднице? – напряглась Лида. – Какое еще дело? Я думала, мы вместе едем в Питер. Пока в Москве ремонт.

Петр юлил, как мог. Лида если и не поверила, то и трубку не повесила.

– А вы что, в магазине ей не можете этот, как ты говоришь, маскировочный наряд купить?

– Импровизируем на ходу. К тому же шопинг это искусство, которым владеют не многие… Если что-то испортим или испачкаем, клянусь купить новое!

– Химчистки хватит… Я надеюсь, – полувопросительно добавила Лида.

– Ну я все равно клянусь купить что-нибудь… приятное. Попозже. Просто сейчас башка, как котел.

– Ясно, – закончила разговор Лида.

Приятного в ее голосе было мало.

«Ладно. Будем решать одну проблему за другой», – сказал себе Петр и сосредоточился на предстоящей охоте.

– Кто такая Лида? – тут же спросила Света.

Петр поглядел на нее через зеркало.

– Круто. Морда как новая, – похвалил он.

– Корейская марка. У них…

– Не хочу знать подробности.

К счастью, доехали без пробок.

– Это твоя жена? – спросила Света, когда они вошли в квартиру. – А почему тут так пахнет? Вас залило?

– Недавно.

Петр включил свет в гардеробной. Зажглись лампы-точки на потолке. Света благоговейно погладила шелковый рукав.

– Туда даже не смотри, – предупредил Петр.

– Потому что жена тебя уроет?

– Нет. Потому что девочки в поиске такое не носят.

– Девочки в поиске, а?

– Покорительницы Москвы.

Он стал листать вешалки. Критически осматривал. Подходящее вынимал и бросал на кресло.

Популярная точка зрения гласит, что в каждой женщине есть и Мария Магдалина, и Мадонна. Это значит, что из гардероба даже самой респектабельной жены и уважаемого специалиста можно выудить нечто совершенно блядское. Причем в количестве, достаточном для законченного образа, с головы до пят.

– Леопардовые штаны я не надену, – пискнула Света.

Нет такой женщины, которая бы считала свою задницу достаточно маленькой.

– Это штаны? – распялил Петр: сперва решил, что свитер.

– М-да, может, леопардовые штаны это перебор, – согласился.

Их Лида купила, должно быть, в пылу распродаж: когда скидки достигают 70–80 процентов, плавится самый хороший вкус и вскипает даже самый рациональный мозг.

Петр бросил леопардовую тряпку на пол. Туда же хотел отправить ярко-розовое чудовище в воланах. Но глаза у Светы вспыхнули:

– Ух ты… Крутец…

– Ты так считаешь?

Она тут же приложила розовое облако к себе. Забыла про Петра – завороженно утонула в зеркале.

– Хорошо, – согласился Петр.

Выглядело это достаточно ужасно и как следует дорого.

– Надевай. Я за дверью подожду.

В коридоре достал телефон и отбил Лиде смс:

«Выбрал платье. На шкирке написано Lanvin, цвет истерический розовый. Можно?»

Света выплыла, обалдевшая и слегка смущенная. В душе радуясь, что побрила утром ноги, – а ведь раздумывала, стоит ли?.. От каждого шага воланы ходили ходуном, приятно щекотали и обвевали ноги.

От нее пахло свежим потом, как от школьницы, взволнованной первой дискотекой.

– У меня никогда не было ничего такого красивого, – застенчиво призналась она, поддернула вверх вырез, скрывая край не совсем чистого лифчика. Занервничала: – Не испортить бы. Не дай бог… Красота какая… Мамочки.

В руке у Петр звякнул прилетевший ответ: зеленая рожица, блюющая рожица и одно только слово – «дарю!».

«О’кей», – подумал Петр: что бы это ни значило.

Куртка Светы с африканским тушканом сюда не годилась. Петр взял с кресла синее пальто с искрой. Света благоговейно нырнула в подставленные рукава. Выпростала из-под воротника хвост волос.

– Волосы, – сказал Петр.

– А чо?

– Ладно. Время есть. Какой у тебя размер?

– Чего?

– Ноги.

К счастью, Лидин был больше. Петр затолкал в носы туфель мятую бумагу. На мысках, на сумочке сверкали стразы. Главное, «богато».

Другая популярная точка зрения гласит, что, узнав хорошо свою жену, можешь считать, что знаешь о женщинах почти все.

В машине Петр набрал в навигаторе салон на Лесной улице. Лида им пользовалась перед вечеринками. Там тебя делали, что называется, под ключ. Лида выскакивала из машины в стеклянную дверь – в джинсах и свитере, с волосами в хвост, с одежным чехлом через руку. А выпархивала из нее – наряженная, сияя свежим маникюром, свежим макияжем и свежей укладкой. «Они даже колготки на тебя сами надевают, – говорила она. – И сережки», – пока сушишь ногти.

…Надевать сережки в этот раз не требовалось. Ровно наоборот.

– Ой, – испугалась Света при виде стойки, при виде сотрудниц в белых кимоно и брюках. – А что им сказать?

– Скажи, что твой жених импортирует лимоны-мандарины.

– Стебешься, – глядела сквозь окно машины, сквозь стеклянную дверь салона Света.

– Серьезно, – возразил Петр. – Мандарины. Лимоны. И ему полтос.

Света выпростала каблуки на асфальт, выражение лица у нее было странное. От нее можно было ждать импровизаций. Импровизации Петра не устраивали – только четкое следование плану.

– Я серьезно, – с угрозой крикнул вслед Петр.

2

– Мандарины? …Мандарины это чудесно…

– И лимоны.

– Чудесно.

Дмитрий Львович улыбался, сцепив руки на животе, кивал словам собеседницы. «Есть такие талантливые русские телки, – думал он. – Ее выпусти на рю Камбон с платиновой картой, она ее обнулит, а результат все равно будет, как с рынка в Коньково». То ли это приговор миру высокой моды в его погоне за кредитками арабских и китайских дам. То ли загадка русской души. Дмитрий Львович ответа не знал.

– Желтые лучше, – хихикнула телка. – Типа намек на лимоны. Главное, чтоб – во! Большие лимоны.

– Ну душенька, даже не знаю, я ли могу вам помочь.

– Ой нет… – вытаращилась та. Захлопала приклеенными ресницами.

– Желтые алмазы? Я работаю с камнями, только если они огранены, причем самое позднее в девятнадцатом веке. Или если вещь сделал Лалик.

– Хто?

«Не переборчик ли?» – на миг испугалась Света. В ее родном городе «хто» не говорили. Но по лицу Дмитрия Львовича скользнуло отвращение: он «хто» проглотил. И Света презирала таких. Думает, что самый умный. Такой весь культурный. Такой весь тонкий. Коренной москвич. А копни – обычное хамло. Похуже многих из тех, кого он сам считает вторым и третьим сортом.

– Мне главное, чтобы каменюки – во, – поспешила подлить масла в огонь она. – В каждое ушко.

И сложила густо накрашенные губки бантиком.

3

– Ну? – повернулся к ней Петр. Света провела рукой над решеткой обогрева.

– Включи печку. Я тут с голыми ногами дуба врежу.

Петр прибавил градусов.

– Съел?

– Хрен его знает. Хитрожопый мужик. Взял мой номер. Типа нарисуется вариант если, звякнет.

– Значит, съел, – ухмыльнулся Петр.

Но Света все сидела, набычившись.

– Молодец. За службу премируешься этим во всех смыслах великолепным платьем.

– Лучше баблондель.

– Тебе нужны деньги?

Петр впервые задался этим вопросом. И понял, что ответ, конечно, утвердительный.

– Я в долг, – самолюбиво уточнила Света. – Чисто за квартиру один раз заплатить. Хотя вообще-то это Иркина очередь.

– Нормуль, – кивнул Петр. – Но и платье тоже можешь взять себе. Если нравится.

Она ухмыльнулась.

– Че-го?

– Нормуль, – повторила Света.

– Пошла в жопу. Я с тобой деградирую.

Света откинулась, довольная. Прижав к шее подбородок, так что образовался второй, она любовалась изгибом воланов, их шелковым блеском.

– В жопу только после тебя. Жена-то за платье не убьет?

4

Петр не ошибся. Едва Света вышла из галереи, Дмитрий Львович вынул телефон:

– Привет, крокодил Гена. Тебе везет.

– Как утопленнику, – последовало циничное.

– Нарисовалась соска, которой нужны желтые кирпичи… Нет, – хохотнул он в ответ на шутку начитанного собеседника: – Зовут ее тем не менее не Элли, и живет она не в штате Канзас. Она не собирается мостить ими дорогу. Ей нужно только два кирпича. На сережки. Больше ее хрен не подымет… Записывай номер.

В обычной жизни Геннадий подождал бы неделю. Или даже две. Таковы неписаные московские правила игры. Только с трудом добытое ценится. Неважно, речь ли о камешках или о девочках. Но из всех русских идиом сложную жизнь Геннадия сейчас описывала одна простая: «земля горит под ногами».

Почему считается, что страх – это леденящее чувство? От страха Геннадий чувствовал, как съеживается мошонка. Будто невидимый жар снизу грозил ее опалить.

Света еще говорила Петру «…платье не убьет?», когда телефон в ее (точнее, в Лидиной) сумочке засвиристел. Она вынула, посмотрела. Номер был незнакомый.

С незнакомых номеров ей звонили только в трех случаях: а) узнать, как часто она покупает колбасные изделия (молочную продукцию, подгузники, сигареты, рукава от жилетки), б) взять на дуру (впарить кредитную карту, скидочные купоны, ссуду, дырку от бублика), в) потому что ошиблись номером.

В первых двух случаях Света вежливо отвечала: «Идите, пожалуйста, на хуй». Но по третьим всегда пускалась в расспросы: какой номер набирали да кого хотели услышать. Один раз она час сорок восемь минут проговорила со стариком, который на двадцать шестой минуте стал называть ее «дочей», на тридцатой начал травить анекдоты, на семьдесят шестой признался, что у него девять дней как умерла жена, а на сто двадцать девятой сообщил, что боится бросаться с балкона. «Я тоже боюсь. Зачем это еще?» – призналась Света. После чего они поговорили еще минут двадцать и расстались тепло, придя к выводу, что «там» скорее что-то есть, чем нет.

Справедливости ради, случилось такое только раз. Почти все незнакомцы звонили, чтобы впарить что-нибудь ненужное. Но с тех пор на все звонки с незнакомых номеров Света отвечала не «здравствуйте, идите на хуй», а:

– Алло? Я вас слушаю, – таким ласковым и теплым голосом, что Петр удивленно вскинул на нее глаза в зеркало.

– Здравствуйте, – заговорил в трубке приятный баритон. – Меня попросил вам позвонить наш общий друг.

Света выпучила глаза, замахала рукой у Петра перед носом.

С балкона Геннадий бросаться не собирался.

5

– Маяковская… А… Маяковская…

Петр поглядывал на потоки машин. Один – летевший прямо по бульварному кольцу. Другой – медленно обтекавший площадь, чтобы вынестись на Тверскую (и тоже полететь). И в боковые улицы. Попирал постамент слоновьими ногами бронзовый поэт в пиджаке, гигантском, как портовый контейнер, поставленный на попа.

Лисья нора. Вот это что. Лисья нора, а не площадь. Несколько выходов – удирай в любой.

Вот почему он назначил им встречу здесь. А вовсе не потому, что…

– …удобно парковаться, – объяснил Свете Геннадий.

Петр чувствовал, как на шее встают дыбом волоски. Как потеют руки, лежащие на руле. Как обострились зрение и слух, вбирая все в обзоре на 360 градусов. Взгляд сквозь ветровое стекло, потом – по зеркалам заднего вида.

Он не знал, какую машину высматривает. Проблема!

Чувачок-то не дурак. Нет-нет. Он спросил, как узнает – ее. Лохушку-провинциалку в ядовито-розовом платье и локонах. «Соску», которой пожилой «жених» обещал камешки цвета цитрусовых.

Или все-таки дурак? Разве не странно, что он прискакал так быстро? А кто говорит «прискакал»?.. Хорошо, быстро нарисовался. Потому что покупательницу подогнал надежный человек?

Это смотрины, понимал Петр. Конечно, пока что смотрины. Заценит тачку, заценит девку. И сколько с нее можно содрать. Вернее, не с нее, а с… Стоп.

Пожилые «женихи» не сидят за рулем таких машин сами. Тем более ему никак не дашь «полтос». А если предположить ботокс и филеры? Торговцы мандаринами не колют ботокс.

– Блядь! – громко выплюнул Петр. Свою-то роль он упустил.

Света повернулась.

– Перелезай за руль, – велел он.

– А что т…

– Живо!

Петр выскочил. Хлопнул дверцей. Света засучила ногами, выбираясь из машины.

– Вон она. Черная бэха, – показал Геннадий, заметив розовый всполох платья.

– Блядь, – ахнула в машине рядом с ним Вероника.

Услышать это из ее прекрасных уст, всегда настроенных на мурлыканье, было так неожиданно, что Геннадий не стал и думать: моментально перестроился в другой ряд.

– Это мужик, который все шастал по театру, – вертела головой, оглядывалась Вероника. – Во все совался.

– Ты уверена?

Желудок у Геннадия съежился, как яйцо пашот, которое опустили в кипяток.

– Проверь. Если хочешь, – огрызнулась она.

Но Геннадий не хотел.

Он проигнорировал злобные сигналы клаксонов, вывел «мерин» в поток, который уходил в туннель, и рванул дальше по кольцу.

6

Петр опять посмотрел на часы.

На такие встречи не опаздывают. Не настолько. Он подошел к машине. Света опустила стекло.

– Набери его, – хмурился Петр. Но уже знал, что все это зря.

– Блядь! – рявкнул он.

Разумеется, номер уже был отключен.

В туннеле Геннадий нажал на кнопку, приспустил боковое стекло, ворвался дрянной вонючий воздух, и Геннадий щелчком выбросил в щель сим-карту.

7

– Не надо никуда меня подвозить. Не сахарная. На метро доеду, – пробормотала Света, вылезая, и Петр был ей благодарен. За это и за то, что больше она ничего не сказала.

Хотелось побыть одному. Вернее, наедине с этим мерзким чувством. Обдумать, что случилось. Нет, что случилось – понятно, тут думать не надо: обосрался.

Но не это больно поразило его. Обосраться это право каждого, и Петр его признавал. Дело в том, что он не ожидал, что обосрется вот так. Элементарно. Нет, он многому за эти годы и научился тоже. Мог найти взрывчатку так, что Барри, держа секундомер в руках, остался бы доволен. Он мог проверить периметр. Мог продумать электронный фарш целого дома, кабинета, автомобиля. Найти электронные следы.

Мог сделать бэкграунд-чек нового соискателя (еще только заявившего, что хочет работать в структурах компании!) – разрыть все, что тот утаил, забыл и даже не знал сам. Мог… Многое мог! Многому, работая у Бориса, научился тоже! – будем справедливы. Болезненное удивление Петра сейчас было сродни тому, что испытала бы Белова, сорвавшись с фуэте – па сложного, но привычного со школы. Па, которое ты привычно мог – и вдруг не смог.

Разучился. Потерял хватку. Обосрался.

А ведь Петр был уверен, что бывших ментов не бывает. Что приемы охоты сидят в тебе и будут сидеть до смерти, как инстинкт броска в хищном животном.

Оказалось, нет.

– Пошел отсюда на хуй, козел! – заорал Петр автомобилю, торопливо нырнувшему перед ним. Полегчало немного и ненадолго. Раздражение снова стало распирать его изнутри, как накатывающий приступ рвоты.

Петр припарковался у дома. Сгреб оставленную Светой сумочку, взял мешок с туфлями, перекинул через руку пальто – все это обещал вернуть Лиде в целости и сохранности.

У двери завозился с ключами. Невинная тяжесть вещей оттягивала руки, мешала. Раздражение Петра росло. Он распахнул дверь, и с ненавистью стряхнул, шмякнул об пол комок барахла. Отпихнул ногой. Нога увязла в пальто, обвившем рукавом, и это взбесило его окончательно.

Вот эти все шмотки, туфли, шторы, диваны, лампы, бокалы, столики, пуфики, кухонные агрегаты. Вот это все!

Он злобно сбросил шмотье с кресла. Сел и, чтобы не глядеть на ненавистные, душные, тесные ряды шмоток, шмоток, шмоток, шмоток, уставился на собственные колени.

В какой момент он это все захотел? Чтобы в его жизни был положенный отпуск в положенном месте – и лететь туда бизнес-классом, никаких алюминиевых ванночек для еды, никаких одноразовых вилок!

Чтобы была медицинская страховка – вместо районной поликлиники.

Чтобы тачка доставляла удовольствие, а не постоянный напряг.

Чтобы квартира была – какая нравится, а не на какую хватило денег.

Чтобы накопительный счет приятно тучнел с каждым месяцем, пенсионный тоже.

«Ладно, похуй уже. Обосрался и обосрался. С камешками теперь глухо. Надо вернуться назад – какие еще ходы могут быть к Ирине?» Еще раз провести ревизию известных фактов. Пройтись мысленно по опорным точкам того дня, когда Ирина пропала: театр, тачка Боброва, кафе, театр. Почему мы думаем, что она вернулась в театр? Сбросила она камешки до того, как поговорила с неизвестной женщиной в кафе? Или после? И кто эта женщина? Имеет она значение? Или нет? Может быть, что эта женщина в кафе – Белова? Вернулась Ирина опять в театр? Ведь там ее ждал ребенок! Или свалила, не заходя в театр, потому что ребенка начали искать и поднялся кипеж… в театре. «Опять театр». Куда ни сунься – опять выныривает театр. Белова утверждает, что с Ириной не знакома. Хуже: она выглядит при этом так, будто не врет. Не врет? Не имеет к исчезновению Ирины никакого отношения? Тогда кто та женщина в кафе? Не Света же? Света обосрется, но чаевых не оставит. Или Света соврала – не было никакой официантки, которая якобы видела якобы женщину в кафе, а были две подружки – Света и Ира, Ира вляпалась в историю, а Света… Или просто у кого-то уже паранойя… Успокоиться.

Он вынул телефон. Набрал Лиду.

– Лида. Ты где?

Жена долго молчала. «В «Потомках»», – испугался за нее Петр: все сорвалось.

– В Питере, – наконец ответила она.

– А…

– А ты как хочешь. Извини. Не звони. Я не хочу разговаривать.

Телефон онемел. И хотя воплями делу не поможешь, Петр упал в кресло и заорал:

– Да блядь же!

8

– В театр?! Я?!

Когда первый шок отпустил, когда стало ясно, что из ловушки они выпрыгнуть успели:

– Я туда больше не пойду, – заявила Вероника.

– Ты не поняла, – холодно заметил Геннадий. – Вопрос так не ставится. Он ставится иначе. Ты либо идешь за картиной сейчас же, либо просто сейчас.

– Как я ее вынесу?! – взвизгнула Вероника. – …Все жадность твоя! Еще, еще! Давай, давай!

– Моя? Я прекрасно обхожусь и без шубы из шиншилловой жопы, и без очередного каратника.

Вероника запахнула серо-голубую короткую шубку. Она была из шиншиллы. Посмотрела на свое кольцо. На бриллиантовые искры.

– Работа в четыре руки. Расщепить раму, вынуть холст, – спокойно наставлял Геннадий. – Только аккуратно!

– Сам и расщепляй! Эта идиотка Белова орала на весь театр!

– Вы ж вроде с ней лучшие подружки уже.

– Она всех остальных на уши поставила. Я никого теперь не могу попросить. Сразу сделают стойку.

Геннадий смотрел на дорогу. Ссориться не имело смысла.

– За мной уже маленькая засранка из корды хвостом ходит. Ходит и намекает.

– На что-то конкретное намекает?

– Ей деньги нужны.

– Деньги всем нужны. Я не про это.

– Так не понять. Крыса, – скривилась Вероника. – Может, ни на что конкретно. Просто маленькая, жадная, мерзкая…

– Я понял, понял.

– …крыса.

– У крысы-засранки есть имя?

– Люда.

Геннадий решил быть терпеливым:

– А фамилия?

Вероника пожала плечиком. Вынула телефон. Нашла сайт театра. Стала просматривать список кордебалета. Нашла.

– Савельева.

– Как она выглядит?

Вероника показала телефон Геннадию.

Тот бросил короткий взгляд и снова уставился на дорогу, сжимая руль.

– А. Про эту ты уже говорила.

– И все?! – заверещала Вероника.

– Пока да.

– Что ты имеешь в виду?

– Про нее я знаю. Я про нее уже много чего знаю.

Вероника пристально посмотрела на него.

– Серьезно? И давно?

– С тех пор как ты первый раз сказала, что у тебя с ней проблемы… Вот видишь, я обращаю внимание на твои проблемы.

– А я могу узнать, что именно?

– Что?

– Что ты про нее знаешь?

Геннадий усмехнулся:

– Не забивай этим свою красивую маленькую круглую голову, дорогая.

Вероника закатила глаза. Но внутри нее как будто отпустило натянутую мышцу.

– Невероятно… Я тебя обожаю.

Геннадий смотрел на дорогу:

– Я знаю.

А потом добавил:

– Сейчас главное – картина. Но с картиной я разберусь. Есть одна идея.

Вероника радостно кивнула:

– Ты гений.

Радость ее была искренней. Вероника устала от проблем. Геннадий стал перестраиваться в полосе, бросил:

– Канифоль-то точно у тебя из гримерки не сопрут?

Радость Вероники лопнула, разлетелась вонючими брызгами. Чтобы спрятать задрожавшие руки, Вероника сунула их в сумку на коленях. Сделала вид, что шарит, ищет. Выловила из нее косметичку, из косметички – помаду.

– Нет. Ты что, – спокойно сказала. – Там все спокойно. Просто зайду и заберу.

Опустила перед собой зеркальце. И держа во вспотевших от страха пальцах тюбик, стала красить губы, чтобы не было необходимости что-нибудь говорить.

9

У Людочки был свой метод, чтобы переодеться быстро после репетиции: не переодеваться. Поверх пропотевшего купальника, трико, юбочки она натягивала толстое вязаное платье. Меняла туфли на сапоги. Вставлялась в длинный пуховик. Хватала сумку, уложенную дома с вечера (утром времени не было), – и летела на метро на вторую работу: к «мамашкам». А там потом просто выскакивала из сапог и пуховика – и впархивала в зал.

Запах пота и пятна под мышками? В фитнесс-клубе это даже естественно.

Мамашки уже сидели на своих ковриках и при виде Людочки поднимались, как стайка сурикатов.

Они ей нравились. Так посмотришь: большие, грузные, неуклюжие, потеющие и задыхающиеся от любого движения. Бабы. А глянешь иначе: это тела, которые дали жизнь другим людям, и поэтому их массивная некрасивость выглядит героичной и внушает уважение. Богини плодородия.

Мамашки к тому же старались.

Они глядели на тонкую Людочку с мистическим ужасом восхищения и верили, что она – такая благодаря «пилатесу для мам», который они повторяли за ней. И если будут повторять много и прилежно (оплачивая каждый час по тарифу), тоже обретут сухое тело, состоящее из одних только мышц, вытянутых и крепких.

Она чувствовала, как от них к ней идет теплый ток внимания. Они дарили ей восторг и обожание, которое в театре получает только ведущая балерина. С ними Людочка отдыхала душой.

Физически, конечно, тоже. Это вам не в «тенях» в «Баядерке» – скакать на одном месте, пока ляжки не сведет.

Людочка не знала, что твоя тайная жизнь – тайна, только пока кто-нибудь не захочет присмотреться к ней поближе.

Она выпорхнула из артистического подъезда, предвкушая энергетический заряд от встречи с «мамашками». Настроение было прекрасным. Перед ней сверкнула, затормозив, какая-то тачка, отсекая от улицы. Но и это не испортило настроения. Людочка взяла правее. Но тачка дала по газам, сдала задом – опять преградила ей путь. Блеснула дверь.

Людочка напряглась. Но зря. Мужик был приличный, улыбался:

– А я вам кое-что привез. От Вероники. Как она обещала.

Людочка оглянулась: туда, сюда. Никого знакомых. Шагнула к окну.

– Давайте.

– Да не на улице же!

– Я спешу.

– Я тоже. Залезайте, – кивнул он на пассажирское сиденье. Людочка торопливо обежала. Села. Остренький блеск в ее глазах еще не погас, как щелкнули запоры. И мужик стал выруливать в полосу движения.

У Людочки от ужаса пропали с лица веснушки.

– Заодно вас подвезу. Куда вам надо?

Он не быковал, не угрожал, не хамил, не истерил, у него были нормальные зрачки и он не отпускал странные шутки. Наконец, он говорил как воспитанный человек. Возможно, он говорил правду.

Людочка ответила тоже правду:

– На Китай-город. Адрес…

– Я знаю адрес.

Опять стало страшно. Но машина катила, и по ходу движения страх стал отпускать. Улицы Людочка узнавала. Похоже, везли ее и правда на Китай-город. А не за город, чтобы убить и сбросить расчлененное тело где-нибудь за кольцевой дорогой. Она позволила мышцам расслабиться. Незнакомец снова заговорил:

– Значит, смотрите… Люда. …правильно?

– Да. А вас как зовут?

– Не важно. Мы с вами сейчас немного поговорим. По дороге к вашему фитнес-клубу. Потом мы еще раз встретимся. Вы мне сделаете маленькое одолжение…

«Ага. Бегу и падаю», – стремительно подсчитывала свои шансы Люда. Они казались ей неплохими.

– И больше вы меня не увидите, а я вас.

«Не то слово. В театре сколько у нас подъездов?» Вскользнуть и выскользнуть она могла в любой, он не сможет подкарауливать ее каждый день возле всех сразу. А тому мужику она…

– …Да, кстати, откройте. Отделение перед собой, – показал мужик на панель перед ней. То, что все называют отделением для перчаток и где хранят что угодно, только не перчатки.

Людочка отжала дверцу.

– Вынимайте. Не стесняйтесь. Не кусается.

Она вынула. Ломбардные квитанции. Ее квитанции. На украденные вещи.

Незнакомец был все так же спокоен:

– Кстати, я вас не осуждаю. Кругом соблазны. Я сам слаб… Пока все понятно?

Она не сразу кивнула.

– Очень хорошо. Вероника так и сказала: у меня с вами проблем не будет – вы все схватите на лету.

От этих слов задница у Людочки даже сквозь пуховик примерзла к сиденью.

– Когда встретимся? – просипела она. Кашлянула. – Где?

– Вот! – обрадовался тот. – Теперь и сам вижу, что вы быстро соображаете. Да не пугайтесь, что вы! Просто маленькая дружеская услуга. Завтра. В театре.

– Завтра прогон «Сапфиров».

– А нам это не помешает. Вернее, вам. Мы встретимся на минус седьмом этаже.

Людочка покорно кивнула, чувствуя, как под желудком что-то меленько дрожит.

С дорогой повезло: доехали они без пробок.

Занятие шло как обычно. Мамаши не сводили с нее глаз, двигая тяжелыми конечностями, переворачиваясь на своих ковриках, как тюлени. Но теплого тока Людочка не чувствовала. Она даже сама не согрелась от упражнений – ее била мелкая дрожь.

Когда мамаши вышли, одна задержалась. Большая, мягкая. Глаза сочувственно смотрели на Людочку, она помнила этот взгляд и как это бывает: больной и слишком блестящий взгляд человека, которого будят по ночам каждые два часа вот уже несколько месяцев подряд. И все-таки – сочувствующий.

– Вы заболели? – спросила мамаша.

Людочке захотелось упасть лицом в ее мягкую большую грудь, уткнуться в пухлое плечо. Но она выдавила улыбку:

– Нет-нет, все хорошо. Просто немного устала.

10

Впервые увидев Елену Авилову – вспенивающую невидимую волну длинными ногами в узких кожаных штанах, ногами, казавшимися еще более длинными из-за высоченных каблуков-шпилек и еще более тонкими из-за пышного мехового полушубка (в мех она начинала кутаться с конца сентября); с черными волосами, падавшими на спину, с алыми пухлыми губами, которых не касался скальпель пластического хирурга, – то есть во всей ее красе, всякий бы подумал: стерва.

И ошибся бы.

Елена Авилова была добра спокойным благодушием женщины, которая считала венцом любой карьеры выгодное замужество и сама вышла замуж вовремя и удачно.

Она была не жадна, щедра и охотно делилась – потому что у нее, вернее у мужа было столько денег, что кончиться они не могли. Она даже не предполагала, где у них может быть дно. А муж денег на нее не жалел.

Она была независтлива – роли королев и владетельных герцогинь утоляли ее самолюбие: партии-то афишные! А убиваться на уроках ради роли с танцами было лень ей самой. Ну и еще она слишком любила туфли на высоких каблуках, чтобы расшлепывать и уродовать ступни балетом.

Она почти всегда была в ровном хорошем настроении – по той же самой причине.

Не любить ее могли только люди, которым с детства приходится рассчитывать только на себя, тяжело работать за каждый рубль, зависимые от капризов фортуны, начальства, природы. Короче говоря, не любили ее в труппе почти все. Но так как амбиций Авилова не выказывала, то и зла не делали. Поэтому ничто не мешало ей думать, что людям она нравится.

Это, пожалуй, была единственная ее слабость. Молчаливого одобрения зеркала и всегда шутливого и снисходительного одобрения мужа Елене Авиловой было недостаточно.

Как понравиться Беловой, Елена Авилова обдумывала тщательно и не спеша. Она любила дарить подарки. Было приятно ходить по магазинам, смотреть, думать – покупать; невозможно же бесконечно покупать все самой себе.

Перед прогоном «Сапфиров» (тем более что в постановке ее не заняли – пантомимных ролей там просто не было) она прошла весь Столешников переулок.

Но подарок для Беловой не нашелся ни в Louis Vuitton, ни в Chanel, а сползать классом ниже в Prada или Gucci не хотелось самой Елене. Себя не уважать.

Переулок почти кончился, когда отчаявшийся взгляд Елены Авиловой упал на магазин в очаровательном особнячке.

Беловой не нужен был шарфик. Ей не нужен был кашемировый палантин.

Сапоги и туфли каждая женщина все равно покупает себе сама, тем более в случае с Беловой, как Елена профессионально понимала, выручили только большие удобные кроссовки с полной амортизацией.

Но все же подошла к двери. Просто потому, что не могла пройти мимо этого магазина. В принципе.

Взялась за ручку, собираясь с духом. Дух никак не собирался. Ручка стыла в пальцах. Начали подозрительно посматривать через стекло охранник и продавцы. Елена на миг задержала дыхание. Подумала, что муж очень просил, а он все-таки очень хороший, и с ним ей все-таки повезло. Зажмурилась. Выдохнула. И решилась отдать Беловой самое дорогое.

Свою очередь на ту самую сумку. Популярного черного цвета.

У вас может быть очень много денег. И очень крупные знакомства.

Но никакая сила не поможет вам купить ту самую черную сумку, просто придя в магазин. В магазине вас только запишут в очередь. И никакая сила не продвинет вас в очереди скорее, чем получится, потому что голова ее уходит в Париж, а там… Хоть всё это и враньё.

11

Но Белова только вылупилась:

– Зачем?

Потом:

– А что это?

А потом:

– Лен. Давай потом?

И добила:

– Извини. Мне некогда.

У Авиловой сердце затрепетало сперва от малодушной радости: очередь на сумку осталась при ней. А потом – от беспокойства: дружить Белова не хотела. Никак. Совсем.

Дверь хлопнула.

У Авиловой под макияжем загорелись щеки. Задрожали пухлые, не тронутые наполнителями губы.

Обычно поручения мужа были понятными. И обычно она с ними справлялась. Но сейчас… Сейчас они были в театре, а в театре Авилова была всего лишь артисткой миманса, Белова же – прима-балериной. Мужу как объяснить? У него все – «балерины».

Елена метнулась к двери на лестницу, шаги еще были слышны.

– Даша! – робко крикнула она в пролет: – Подожди!

Еще была одна, последняя идея, как это все поправить. В спа отеля «Хайятт» предлагали такой массаж, который… Но Белова перегнулась через перила, помахала рукой. И все.

– Ой, мамочки, – подвывая, сказала вслух Елена. Достала телефон, и старательно выгибая пальцы, чтобы не повредить об экран длинные ногти со стразами, написала:

«Она меня конкретно послала».

Потом поставила три плачущие рожицы, одну рожицу с поцелуем сердечком и четыре больших красных сердца, вполне выражающих ее супружескую любовь.

Телефон издал глотающий звук. Сообщение умчалось.

12

Обычно Авилов не читал смс от жены. Там все равно была одна лабуда с сердечками. Но в этот раз сообщения от нее он ждал. Очень ждал. И открыл тотчас же. Прочел. Удалил. Обернулся к сидевшим за столом:

– Что ж. Боюсь, Борис Скворцов дал нам ясный сигнал: он нам не друг.

Все молчали.

– Не слишком ли слабый сигнал? – подал голос кто-то из сидевших. Авилов не успел обернуться на говорившего. Ответил:

– Боюсь, что нет.

Молчаливый скепсис все еще витал над столом. Авилов выложил свой телефон на стол. Нашел номер, нажал вызов. Перевел на громкую связь.

– Привет, дорогой! – наполнил комнату голос Бориса.

– Привет. Слушай, – дружеским тоном начал Авилов, – есть разговор. По существу.

– Сейчас?

– Да, срочно, – серьезно ответил Авилов, обводя взглядом собравшихся.

– Знаешь, – тоном спешащего человека вдруг заговорил Борис, не подозревая, что его слушают шесть человек, – сейчас немного неудобно разговаривать. Можно я тебе сам перезвоню?

– Конечно!

Борис отключился. Авилов убрал телефон:

– Не перезвонит, – уверенно объяснил собравшимся. – К сожалению, я успел в этом убедиться. Из проверенного источника… Очень жаль, – с несколько подчеркнутым сожалением добавил. И они перешли к тому, ради чего здесь сегодня собрались.

13

Звонил Петр.

– Что-то ты быстро. Балет уже надоел?

Света была обижена, что ее высадили на полном скаку. Гордость подсказывала ей вообще не брать трубку. Но любопытство победило. Великое любопытство, которое в средневековых легендах побуждает рыцаря заглянуть в пещеру, из которой воняет серой.

– По тебе соскучился, – попал в тот же хамский тон Петр. – Ум хорошо, а полтора – лучше.

– Чего-о?

– Извини. Дебильная шутка из тех времен, когда я работал в чисто мужском коллективе.

– Я не обиделась, – все-таки обиделась Света. – На дебилов не обижаются.

– Есть разговор, – сменил тон Петр.

– Ну говори.

– Тогда нажми домофон, – ответила трубка. Света шагнула к окну, отогнула занавеску, скосила глаза вниз. Через узкую дорогу стоял забор, за забором жил жизнью муравейника трамвайный парк. Узкая дорога была пуста.

– Ты чо, оскоромился поездкой в метро? – ухмыльнулась Света, топая в коридор, к домофону.

– Открываешь или нет?

Света нажала кнопку. Звонок в подъезде внизу прожужжал и клацнул. Света отперла и приоткрыла дверь, послушала металлический стон лифта.

– Какой еще разговор? – спросила она, как только дверь лифта раскрылась.

– Большой и серьезный, – шагнул в квартиру Петр. – Об Ире.

– Я же все рассказала.

– Давай хоть чаю попьем, что ли, – снял пальто Петр. – Есть у тебя?

– Найду, – не слишком гостеприимно пообещала Света, пошла на кухню.

– Мне – в чистую чашку! – крикнул вслед Петр. – Если можно.

– Пей, что дают, – последовало.

Петр повесил пальто на вешалку. Там уже висела куртка – со знакомым «африканским тушканом» на капюшоне: Светина. Петр приоткрыл дверь шкафа: пусто. У Светы была только одна куртка – та, что на вешалке. У Ирины, похоже, тоже была только одна куртка. Та, в которой она вышла из дома. И пропала.

«Бессмыслица какая-то». Петр прикрыл шкаф.

– Ну? – повернулась Света.

Петр протиснулся между столом и потрепанным диванчиком, сел. Электрический чайник шумел, в нем начинала клокотать вода.

– Слушай, Света, я сейчас тебя спрошу об одной вещи, мне самому она кажется дебильной в высшей степени. Тем не менее ответь не дебильно, ладно?

Света пожала плечом:

– Бля, ну и подводка…

– Дальше будет хуже, – пообещал Петр. – Соберись с мыслями, примени свою острую память и отличную наблюдательность…

На лице у Светы проглянул уголок улыбки. Петр в очередной раз убедился: «Все любят комплименты, все!»

– …А в этих твоих качествах я уверен… Короче. Как ты считаешь, зачем Ире могли понадобиться большие деньги?

– Че-го?

– Очень большие деньги, – уточнил Петр, не добавляя: даже с учетом того, что сырые желтые алмазы толкать пришлось бы в Москве вчерную. В пакете с канифолью Беловой их оказалось много.

– Охуеть вопросик.

– Я того же мнения. Но нужен конструктивный ответ.

– Остальные вопросы тоже такие будут?

– Да.

Света честно задумалась. Чайник громко щелкнул кнопкой, Света не спешила его хватать. Глаза у нее съехали в сторону. Популярное руководство по разоблачению лжецов гласило, что по тому, направо или налево смотрит человек, можно понять, вспоминает он или придумывает. Но Петр, во‐первых, уже забыл, что – направо, а что – налево. А во‐вторых, знал, что все это туфта. Люди вспоминают и придумывают в равной степени. Даже когда очень стараются не врать. А Света старалась. Выпятила нижнюю губу.

– Блин. Конструктивный ответ: ни на что… Она не нарик, сто пудов. Не алкаш. Она не играет. Шмотки и вся бабская хрень – не интересуют. Елки, получается, хорошему честному человеку большие деньги вообще не нужны.

– На квартиру? Хорошему честному – приезжему – человеку нужна квартира.

Света помотала головой:

– Про такие планы речь у нее не шла.

– Ни разу?

– Ни разу… Я бы запомнила, – Света вспомнила лендлорда Мишу, который ждал свою штуку баксов, свирепея все больше и больше. – Тема острая.

– Родне помочь?

– Нет у нее родни никакой.

– Ее же не аист принес.

– Нет. Просто не помню, чтобы она про родственников каких-нибудь вообще говорила. Звонила кому-то. Или что-нибудь еще в этом роде.

– А на лечение? – наобум предположил Петр.

– Да она ничем не болела.

– Точно знаешь?

Глаза опять съехали.

– Таблеток-пузырьков, вот этого всего че-т не припомню. Нет, точно не видела. Я бы обратила внимание. В шкафчике у нее даже аспирина нет. Только пластырь да прокладки. Последний раз у меня стрельнула.

– Когда?

– На прошлой неделе.

– О’кей, раз прокладку стрельнула, тогда следующий вопрос отпадает.

– Беременная если бы? Да ей не от кого.

– Жаль. Версия хорошая. Роды, ребенок – это все нынче недешево, – признал Петр. – Это бы многое объяснило.

– Что многое? Зачем вся эта хрень – про семью, про болячки?

– Пытаюсь понять, что она за человек.

– Хороший человек, чо.

– Я не понимаю, где ее искать, – признался Петр. – Что она любит, куда могла податься, к кому, хоть что-нибудь. Это какой-то человек без свойств. Ноль.

– Ира – хороший человек.

«Я с ней ебанусь», – подумал Петр, имея в виду обеих – Иру и Свету.

– Ну где там чай? Будет? Не будет?

Света спохватилась. Поставила кружки. Сунула пакетики. Залила кипятком. Петр заметил, как на поверхность воды взметнулись белесые хлопья накипи из чайника, старого и заросшего. Бедность, честность… И мешочек желтых алмазов?

Что все это за хрень такая?

И до кучи – люди, которые грохнули проститутку в квартире Степана Боброва. Хорошие люди, ага.

Света зависла над своей кружкой, подставляя лицо теплому пару, жмурилась.

– Слушай, – отставил свою кружку Петр, – организационный вопрос. У тебя при случае перекантоваться несколько дней можно?

Света округлила глаза.

– При случае! – подчеркнул Петр.

– В смысле?

– В смысле пожить. В другой комнате. Временно. Пока Ира шатается не понятно где.

Света заинтересовалась:

– Кому пожить?

– Допустим, мне.

– Тебя что, жена выперла? Из-за розового платья? Так я ща сбегаю – принесу! – рванулась она.

– Уймись. Платье твое.

Она помолчала, соображая. Петр опять оценил: хамство в Свете уживалось с деликатностью. Она сказала:

– Двести баксов в сутки.

– Ты чего! У тебя тут что – «Арарат Хайятт»?

– «Мариотт Зажопье». Я тут тоже не бесплатно живу.

– Сто. Чисто из щедрости.

– Сто пятьдесят.

– Подавись. И чай бесплатно.

– И чтоб крышку унитаза поднимать! – предупредила Света.

– За крышку двадцать процентов скидки.

Света фыркнула:

– А вещи твои где?

– Мы нагими приходим в этот мир, нагими уходим.

– Ну и трепло, – покачала головой Света и добавила другим тоном: – Про крышку я серьезно. И деньги – вперед.

– О’кей.

Но она с места не сдвинулась:

– Покажи.

– Что?

– Баблос… Ну а что? Может, нет его у тебя? Свалишь, не заплатив.

Петр вынул и показал банковскую карточку.

– Пиздишь ведь… – покачала головой Света. – Карточка, может, пустая.

Петр сделал гримасу.

– Ладно. Белье постельное в шкафу на антресолях, – показала она на дверцу над их головами.

Петр посмотрел на дверцу – потом на Свету.

– Чо? – не поняла она. – Там все чистое.

Петр подтянул шаткий табурет. Взобрался. Вынул из кармана телефон. Открыл приложение «фонарик». Направил голубоватый свет на ровные кипы плотно слежавшегося постельного белья. Другой рукой потянул угол. Это было так же нелегко, как вынуть книгу из тесной полки. Белье было желтоватым и жестким. Петр спустил первый прямоугольник Свете вниз.

– Тебе тут что, отель? – проворчала та.

Потом еще один. И еще.

– Зачем тебе две простыни?

И еще, и еще. Света умолкла. Петр спустил ей последнюю кипу. Осветил фонариком углы, стенки. Пусто. А на что он рассчитывал.

Сошел с табуретки, стукнувшей копытцами.

Света придерживала кипу белья подбородком, смотрела исподлобья – серьезно и немного испуганно.

Петр погасил фонарик. Но телефон не убрал. Открыл фотографии. Селфи на фоне Москва-Сити, черное крыло машины. Развернул экран Свете:

– Тебе эта фотка о чем-то говорит?

Та посмотрела.

– Не.

Он показал вторую. Горы, мутные зернышки лиц.

Света молчала. Теперь она не глядела на экран. Она глядела на Петра.

– Ну? Можешь что-то про этот снимок сказать или нет?

В глазах у Светы были коричневые крапинки.

– Это в Грузии, – сказала она. – Я же рассказывала: Ира ездила в Грузию.

– Круто, – сказал Петр. – Обрадовала до усрачки: Альцгеймера у меня еще нет. Я помню, что ты это упоминала. А еще что-нибудь про эту поездку?

Света положила белье на табуретку.

– Просто тур. Горы-помидоры.

Просто горы, не мог понять Петр. Почему же тогда Борис удалил этот снимок?

– Ира – хороший человек, – повторила Света.

Петр поморщился:

– Слышал-слышал.

Он задумался. Чем была хороша работа в ментуре – в деле и кавалерия, и артиллерия, и пехота. Один помчался с очевидцем побеседовать, другой – в какой-нибудь Водоканал, третий – за бумажкой к черту на рога. Работа у Бориса этим тоже хороша: человеческими ресурсами. Работая против Бориса, приходилось обходиться теми, что есть. И не светиться самому.

– Все или еще вопросы есть? – с вызовом встряла Света. Руки скрещены на груди.

– Кстати, есть. Спасибо, что спросила. Помнишь, вы мальчика искали с отрядом «Лера»?

– Ну. Вопрос про мальчика? Или про Леру?

– Нет. Про видеозапись с камеры наружного наблюдения.

– Ребята в «Евразии» ее дали, да. Ну, так что за вопрос?

– Вопрос такой: ты тогда успела этим ребятам в «Евразии» нахамить или они рады будут тебя снова увидеть?

Света надулась.

– Ничего я не хамлю. Просто у меня голос такой.

Глава 9

1

– Ваня, на что я сейчас смотрю? – спросил за его спиной Петр.

Ваня двигал снимок по большому экрану. Голубоватая волнистая линия гор распадалась на квадратики, вместо лиц были более или менее овальные фрагменты мозаики телесных тонов. Ваня покачал головой:

– Тут ничего не растянуть. Качество дерьмовое.

«И все-таки Борис удалил этот снимок. И другой тоже», – думал Петр.

– Послушай-ка…

Ваня крутанулся на стуле: весь внимание. Петр размышлял вслух:

– А что если важно здесь не то, что именно на картинке. А… как бы сказать: все в целом… Такое сразу одно… Как бы время-место-обстоятельства…

– Хронотоп, – подсказал Ваня.

– Что?

Ваня надменно фыркнул.

– Но-но, ты! Междисциплинарный гений, неизвестный миру, – поддел Петр.

– О, ты знаешь слово междисциплинарный?

Петр сказал бы еще что-нибудь, но Ваня уже крутанулся на стуле обратно к экрану.

– Я понял, босс, – успокоил. Снимок опал. Теперь во весь экран был развернут Google Earth.

Ваня щелкал по спутниковым снимкам. Несколько щелчков. Увеличение. Сброс. Несколько щелчков. Увеличение. Сброс.

Петр подтянул под задницу стул. Гор в Грузии было много. Петр посмотрел на курносый Ванин нос, на щеку с грядкой щетины, незамеченной во время утреннего бритья. Щеку, которую он когда-то видел маленькой и розовой, как яблоко. Перемазанной кровью. На миг ему стало душно, защекотало в горле.

– Вот – эти, – сказал Ваня.

Наваждение ушло. Петр подался вперед.

Еще несколько кликов. Ваня поворачивал картинку. Совпадение с фотографией, которую сделала Ирина, – ракурс, угол – должно было быть идеальным. Ваня его добился. Скопировал полученные координаты.

Вбил в строку поиска.

– Джавахети, – прочитал Петр. – Впервые слышу. Там что?

Ваня снова открыл спутниковые снимки. Палец его бил по зуму, приблизил домики, что лепились у гор. Потом они стали видны вплоть до деталей. Вплоть до массивного колючего гнезда с длинноногой птицей.

– Это точно Грузия? – не сдержал удивления Петр.

– Мне избы серые твои… – с выражением начал начитанный Ваня.

– Погоди. Не тарахти.

Домики были русские. Сероватые, кособокенькие, родные. С нарядными ставнями. Они придавали долине нечто не грузинское, а – псковское, может быть? И поэт Фет, и художник Левитан, несомненно, могли бы найти в ней вдохновение. О, Русь, о, степь, и все такое прочее. Ваня был прав. Сходство довершали березы.

– Странная Грузия какая-то.

Сам Петр в Грузии не был никогда. Но голова его была набита стереотипными картинками: вино, виноград, мощные склоны, средиземноморская природа, шумные дворики с сохнущим бельем, сакли, фильм «Мимино» наконец, – кто не смотрел фильм «Мимино»? Петр смотрел его несколько раз.

– Это Грузия, – подтвердил Ваня. – Гугл знает все. Село Гореловка.

– Собрался в турпоездку, босс? – хитро поглядел Ваня.

Петр смотрел на экран с сомнением. На низкие домики. На разлитую в пейзаже – бедность? Скудность? Поднимались вверх деревца. Они тоже говорили, что жизнь здесь – трудна. Здесь не представить было туристов. Туристы едут за праздником, который прервет их собственные скучные будни. Это место праздничным не выглядело.

– Может, там еще что-нибудь есть, – с надеждой предположил он.

– Типа?

– Стремное что-нибудь. Для экстремалов. Какой-нибудь особый горный склон. Скала, на которую круто залезть. Пещера, в которую интересно забраться. Особый вид птиц, который гнездится только здесь. Что-нибудь для людей с хобби.

И тут же подумал: «Только хобби у Ирины не было – ни стремных, ни обычных, никаких. Какого хера они все там делали?».

– Ладно, Ваня, место установлено. А время? Когда этот снимок сделан?

Ваня снова поднял, оживил фотографию Ирины. Думал, разглядывал несколько секунд. Потом навел зум на людей.

– Ты ж сказал, люди ничего не дают. Снимок паршивого качества.

– Люди дают тени. Как солнечные часы. По ним можно установить угол и направление солнца. А по солнцу – все остальное.

– Бля, Ваня. Ты гений, – с уважением признал Петр.

В руке тренькнул телефон. Петр поднял, посмотрел: звонила Света.

– Время есть, – сообщил Ваня. – Снимок сделан…

Петр перебил:

– Точную дату пока оставь себе.

Ваня посмотрел недоуменно:

– Я что, зря корячился?

– Нет-нет. Ты оттачивал на пустяках свой великий ум. А корячиться тебе придется сейчас… Но – точно не зря, – поспешил уточнить Петр. – У нас теперь есть место с координатами и есть точная дата. Найди мне в соцсетях перекрестные совпадения. Кто еще чекинился в том же месте в то же время. Кто что написал, какие фотки выложил. Особенно фотки. …Видишь сам, других людей, судя по снимку, там хватало.

И люди любят точно отмечать места, куда заехали из своих скучных будней. Ничто так не усиливает радость от поездки, как зависть сослуживцев и друзей.

– Да, – сказал в трубку Петр, поспешно отходя от Вани, из-под пальцев которого уже летел мелкий треск. – Привет, Света. Ну? Точно? Весь день просмотрела?.. Вот молодец. И ребятам большое спасибо. Пришли?

Он нажал отбой. Тренькнуло прилетевшее сообщение.

Видеофайл.

Петр нажал на белую стрелку.

Ирина. Торопливой рысцой забежала обратно в театр. Где он ее не искал, потому что видел, как она вышла – потом села в машину Степана Боброва. Потом встретилась с до сих пор неизвестной «женщиной в кафе». А потом вернулась в театр.

Петр опять пустил запись. Одна. Локоть прижимает сумку, лицо наклонено. Поза человека, который очень нервничает и очень спешит.

Забрать оставленного в театре ребенка? Забрать алмазы. Или наоборот – скинуть, в канифоль Беловой.

А что если неизвестная «женщина в кафе» – а вовсе не хмырь в костюме – и есть скупщик алмазов?

Петр посмотрел на цифры в углу экрана.

Потом сверился с заметками в своем телефоне – хронологией того чудного дня, сложенной из фантастических показаний балетного населения.

Опять посмотрел на цифры, застывшие на изображении: Ирина снова вошла в театр.

А через двенадцать минут сорок восемь секунд в театре завыла пожарная сигнализация. Пожар, которого не было.

Больше никаких изображений Ирины камера не поймала. В тот день. Ирина уже не вышла из театра. В тот день. В тот день на спектакле был президент Петров. Служба безопасности должна была превратить здание в задраенную крепость, и выскочить оттуда через любой подъезд никем не замеченной было бы уже невозможно.

Он вспомнил треп рабочих, которые выгружали декорации: почти уже народная примета – как в спектакле Белова, так на минус седьмом с техникой какая-нибудь жопа. Что за жопа случилась в тот день на минус седьмом?

Предчувствие было дурным. «Но ведь собака ее в театре не нашла, – напомнил себе Петр. – Собаку не обманешь». Не вылетела же она потом через окно на метле?

– Ваня, перешли мне все фотки, которые выловишь из фейсбука, – попросил Петр, надевая пальто.

– Достало сидеть и ждать?

– У меня экскурсия в театр.

2

– Вот жить стали… Вот жить стали, – ворчал Геннадий. Дергал туда-сюда ящики, заглядывал в шкафы.

– Что ты ищешь? – спросила Вероника.

– Отвертку. В этом доме, что, нет отвертки?

– Если ты ее не покупал, то скорее всего – нет.

– Вот жить стали…

– Плохо, хочешь сказать?

– У моего отца был целый сундук с инструментами.

Вероника припомнила: а у ее отца? Видела ли она его когда-нибудь с молотком в руках? А с плоскогубцами? Видела она его только мельком – по утрам, если просыпалась раньше обычного. И по вечерам, если вдруг просыпалась. Отец уже тогда «занимался бизнесом», и во всех воспоминаниях о детстве, как назойливая фотография, была только мама. «…Посмотри на себя… На кого ты похожа!.. Да, ты можешь съесть мороженое, прыщи очень тебе пойдут…»

Лучше бы не было.

– Посмотри в подвале – мне кажется, там стоял какой-то ящик от прошлых хозяев.

Во всей квартире сделали основательный ремонт. Но в подвале еще можно было найти реликты, которые то ли забыли выбросить рабочие, то ли жалко было выкинуть: банку с краской («вдруг что-то подмазать»), мощный электрический фонарь (его они попросту забыли унести с собой как трофей). Но в основном в подвале висела в чехлах одежда, которую некуда было деть: кожаное пальто от Версаче, например. Ну куда сейчас в таком пойдешь?

Геннадий вернулся не скоро.

– Нашел?

Он положил на стол перчатку с резиновой ладонью, немного порванную, но еще годную, молоток и – отвертку.

– Вот, – похвалил он прежних хозяев квартиры – пожилую пару, навсегда уехавшую к дочери в Израиль. – Сразу видно, старая школа. Нужные инструменты есть в доме.

– Припугни ее заодно как следует, – напутствовала Вероника. – Чтоб забыла ко мне дорогу.

– Не волнуйся. Она и так ее уже забыла, – заверил Геннадий.

– Я не волнуюсь. Меня просто бесят крысы.

– Крыса? – фыркнул Геннадий. – Не драматизируй. Просто мышка-норушка, ворует с чужих столов крошки для своего мышонка. Мне ее даже немного жаль.

Вероника изобразила на лице омерзение – его, она считала, равно заслуживали и маленькие мышки-воровки, и те, кто им сочувствовал. Геннадий засмеялся.

3

– …И тогда, – сделала задушевную паузу экскурсовод, – …по приказу императрицы Елизаветы Петровны было возведено деревянное здание будущего театра. Оно сразу прославилось на всю Москву своим…

Но чем – Петр так и не узнал. Он неслышно отделился от хвоста экскурсионной группы. Как бы невзначай прилип за углом. Дал экскурсии шурша удалиться. И деловито, как человек, как свой, влился в обычное дорожное движение закулисных коридоров. На плюсовых этажах сновали артисты, персонал. Шершавой гусеницей прошла еще одна экскурсия – и остановилась: Петра надолго притерло к стенке. Пришлось вместе со всеми послушать экскурсовода:

– Во время реконструкции инженерные работы на глубине минусовых этажей и последующая монтировка оборудования велись такими передовыми мировыми компаниями, лидерами отрасли, как «Спейс андерграунд», «Гидроспейс», «Ундерхрунсереумте»…

На минусовых этажах шум жизни умолк.

Было пусто. Звуки казались громче, чем были на самом деле. Шаги.

Петр метнулся, вжался в угол. Замер. Задержал дыхание, тихо-тихо выводя воздух из груди. Шаги прошли мимо. Треснул звук рации. «Петрович, готовы», рация пискнула, что-то харкнула в ответ. Шаги затихли. Петр для надежности подождал еще, прежде чем высунуться.

Он был в недрах театра.

Здесь казалось, что ты не в театре, а на заводе.

С одной стороны, людей почти не было. Он мог спокойно все осмотреть, облазить, обшарить. Но с другой, именно это и было проблемой: если уж кто появится, Петр привлекал к себе внимание во сто крат сильнее, чем на запруженных и людных плюсовых этажах.

Воображение так и норовило дорисовать звук падающих капель. Но Петр себя одернул. Все выглядело ладным, функциональным, надежным. Сыростью не пахло. Здесь было сухо. Здесь было чисто. Просто очень много железа. И не пахло ничем, только железом. Мерно гудели трубчатые лампы под железной сеткой. Шумели кондиционеры. Сигнал телефона то пропадал, то появлялся, да и то – одним делением, самым маленьким. Недра горы.

Петр опять вспомнил Белову, свое впечатление: Хозяйка Медной горы.

И опять треп рабочих: как в спектакле Белова – так на минус седьмом с техникой какая-нибудь жопа. Ирина вошла в театр – и больше ее не видели. Был как раз спектакль Беловой. Ложная пожарная тревога. И какая-то «жопа» на минус седьмом этаже. Какая может быть жопа, если реконструкцией минусовых этажей – сказала же экскурсовод! – занимались передовые западные компании, лидеры отрасли? Пожарная тревога в тот день оказалась ложной.

Пожара не было. А что – было?

Петр ощутил щекотку в затылке. Не страх, который обычно мешает – видеть, оценивать, реагировать. А здоровое чувство, что находишься на чужой территории. Где ничего не понимаешь. Где свои законы. Где надо держать ухо востро. Не верить никому и ничему.

Он еще раз проверил телефон. Тот был глух и нем. «No service».

Петр был на минус седьмом этаже.

4

Петрович в наушниках смотрел на экран. Запустили. Господи теперь помоги… Только никакой жопы на этот раз. Пожалуйста.

Все ребята-техники столпились. Смотрели на экран. Вокруг брякала, бряцала музыка, соединяя в одно гремящее целое все пазухи, карманы, кулисное пространство, сцену, зрительный зал, в котором сейчас сидела горстка своих. Но несмотря на то, что зрителей почти не было, на сцене танцовщики работали в полную силу.

Даже отсюда, из кулис, с технического пульта, было видно, как на пируэтах от Беловой летят брызги пота. Как течет пот в вырез на груди. Лицо под влажным гримом было ровного фарфорового цвета.

Но на сцену они не смотрели.

Первый прокат «Сапфиров».

Монтировку и машинерию проверили накануне. Все работало идеально. Почти беззвучно. Включая гигантский пресс, который приводил в движение металлические конструкции на сцене. Да любой звук машин все равно бы потонул в этом лязге. «Музыка говно» – был приговор Петровича. А вот машинерии он поставил высший бал. «Хруничевцы молодцы». Он с любовью смотрел на экран.

Там, внизу, в недрах, пресс был похож на гигантское насекомое.

Все они смотрели на него.

5

Телефон завибрировал, когда Петр стоял в просвете между двумя электронными блоками. Номер был конголезский. Журналистка. Петр ответил немедленно:

– Да?

Она молчала. Петр подумал, что связь опять пропала. Глянул: нет, соединение идет.

– Ребят расстреляли белые, – сказал в его ладони телефон.

Петру показалось, что мозг его ухнул вниз, а желудок взмыл вверх.

– Это рассказал водитель? Что он еще сказал?

– Он мертв. Его…

Помехи заглушили ответ. Петр уловил только нечто похожее на «…толкал кобальт», но с тем же успехом это могло быть похоже и на что-то другое.

Петр пошел по решетчатой дорожке, нашел просвет между генераторами. Теперь донеслось с издевкой:

– …друг.

И гудки.

Петр проверил уровень сигнала. Два деления вместо одного. Петр посмотрел на всякий случай под ноги. Потом снова на экран. Двух делений уже не было. Связи не было вообще.

Петр попробовал найти просвет среди мощных машин, труб, генераторов. Бросал взгляд то на экран, то себе под ноги. На экране появился низкий столбик: сигнал.

Петр вызвал конголезский номер. Гудки, потом связь опять оборвалась.

– Да блядь же!

Петр отнял от уха телефон. Посмотрел на экран. Делений не было. Но ведь он только что!.. Петр поднял руку, стал водить телефоном, надеясь, что тот уловит что-нибудь в капризном эфире. Но на экране высветилось безнадежное: «No service».

– Да ведь только что было!.. – возмущался Петр.

Прислушался. Ему показалось, что к обычному гудению ламп, к гудению кондиционеров добавилась отдаленная низкая вибрация. Но уверен он не был – это мог быть и шум крови в собственных ушах: шутка, которую играло давление так глубоко под землей.

Ладно.

Он осмотрелся. Прямые углы. Ровные стены. Ровные поверхности. Ровное гудение. Металлические дверцы в ряд.

Петр стал проверять каждую. Его обдавало сухим воздухом, запертым в машинах. Перемигивались зеленые лампочки.

Рука ритмично продолжала открывать и закрывать дверцы. Петр уже стал думать, что все ошибка. Что «жопа» на седьмом этаже это просто жопа, хоть и монтировали оборудование лидеры отрасли. Он быстро продвигался по отсеку. Открыл – закрыл. Открыл – закрыл. Открыл…

«А как же собака?» – первое, что подумал он. Привычная жалость кольнула его. С той, самой первой мертвой женщины в сторожке, женщины с ребенком – мертвых Петр только жалел.

Труп был скрючен, колени у подбородка. Но руки висели. Свешивался на щеку хвост волос, сухих, мертвых. Петр видел темные отметины на ее шее. И еще он увидел сумочку.

Дешевую полиуретановую сумку – он ее уже видел на записи с камер наружного наблюдения. Петр вынул из кармана пальто и надел тонкие осенние перчатки.

В сумочке был паспорт. Был телефон. И были авиабилеты. Петр пролистал – прямой рейс. Ирина летела в Женеву. Он открыл паспорт. Фотография Ирины – он без отвращения, цепко, внимательно всмотрелся в труп. Лицо Ирины. Имя Ирины. Все сходилось. Вот только паспорт был не российским.

Была одна Ирина Капустина, честная, бедная, правильная, серьезная. Провинциалка в Москве. Студентка. Работала в конторе, которая продавала холодильники, подрабатывала няней, возвращала чужие кошельки. Не владела никакой собственностью. За ней не числилось никакое зарегистрированное полицией транспортное средство. Тем более никакое оружие. Вовремя платила налоги, ничего не была должна службе судебных приставов. Все ей верили, все доверяли. «Ира хороший человек».

Но Ирина Капустина, которую он нашел здесь, была совсем другой. Гражданка маленькой симпатичной европейской страны летела рейсом «Москва – Женева» в бизнес-классе.

Что из этого было правдой, Петр уже не знал.

Кроме совсем немногого. Ира никуда не улетела. Потому что ее в тот день кто-то убил.

Петр раскрыл паспорт. Придерживая разворот пальцами, сфотографировал телефоном. Сфотографировал билеты.

Есть полиция, и хотя бы из чувства корпоративной солидарности Петр не собирался мешать следствию. Свою работу он сделал – Ирину нашел.

Он положил телефон, паспорт, билеты обратно в сумочку. Засунул сумочку трупу на колени. Затворил дверь.

Ему было страшно.

Петр жалел мертвых, а боялся – только живых. Петр доверял страху. Страх – это хорошо. Страх – это разумно. Никогда не нужно недооценивать живых.

…И все-таки: почему же они не нашли труп в тот день? Ведь искала собака. Собака! Собаки не врут, не ошибаются и не берут взятки.

Тотчас память Петра молнией осветила реплику вожатого: «Пес привык искать раненых», – объяснил тот театральному администратору. Даже под минометным обстрелом. Раненых. То есть живых.

Собака натаскана не тратить время на мертвых. Когда рвутся мины, времени меньше, чем мало. Счет на минуты, на секунды.

Ирине время уже не могло помочь. Секунды и минуты для нее уже стали вечностью. Поэтому собаку она и не заинтересовала. Когда они искали ее в театре, Ирина уже была мертва.

Петр принюхался. Теперь, когда он знал, что рядом труп, он ощущал и запах. Но слабый и сухой. Кондиционеры, понял Петр. Мощное тепло машин. И постоянный сильный поток воздуха. Через некоторое время тело бы высохло совсем. Возможно, когда бы его нашли, его бы вообще приняли за бутафорию из какой-нибудь «Дочери фараона».

Если бы нашли.

Он опять остановился. А теперь куда? Направо. Нет, налево. Пошел обратно. Или не было вот этого угла? Неужели, он заблудился?

«Будут две мумии». Петр издал нервный смешок.

Нет, просвет вот этот – точно был. И как бы подтверждая правильность, телефон зазвонил. Номер в Конго, но Siri он был знаком: Игорь, командир «Викинга». Он не обязан докладывать Петру, Петр ему не босс, его босс – Борис. Петр тупо глядел на телефон: отвечать или не отвечать? Ответил:

– Привет.

– У нас апдейт. Водилу шлепнули.

– Какого водилу? – потянул время Петр: мозг просчитывал ходы.

– Который твоего приятеля здесь катал… Такая история.

Инстинкты обострились до предела, Петр отпечатывал в памяти каждое слово Игоря, тщательно взвешивал каждое свое:

– Еще что-то известно?

– Это Африка, – ответил Игорь. По интонации было слышно, что он при этом пожал плечами.

Рискнуть стоило, решил Петр.

– А я слышал, белые.

– От кого? – И тут же быстро: – Неграм все белые, кто не черные, – слишком резко отбил Игорь.

– В новостях, – ткнул пальцем в небо Петр: вряд ли журналистка собиралась долго держать инфу при себе.

Игорь молчал. Может, полез в Интернет, искать новости.

В «Викинге» служили русские, украинцы, прибалты – наемники из бывших советских республик. Петр еще надеялся на какое-то естественное объяснение. Ребята могли просто выпить, просто подраться, многое может случиться в, скажем так, чисто мужском коллективе.

– Узнаю больше – доложу, – пообещал он.

– Игорь, это может быть какая-то наша внутренняя…

«…хрень» уже повисло в пустоте. Связь снова оборвалась.

– Да еб вашу! – прикрикнул Петр. Ему ответило мерное гудение.

Он постоял. Послушал собственное дыхание. Журналистка не врет – зачем ей? Значит, врет Игорь?

Он следует приказам. А приказывать Игорю может только Борис.

Борис.

Борис.

Петр вернулся к генератору. Отпер. Повисла прядь длинных волос. Петр вынул сумочку. Вытащил паспорт, билеты, телефон. Сунул себе в карман. Бережно заправил обратно прядь длинных волос, как бы отдавая мертвой последнюю дань сочувствия. Запер дверцу.

Снова перешел на перекресток, где телефон ловил.

Набрал Бориса, дождался соединения и сказал только одно:

– Я нашел Ирину.

Он не боялся, что Борис перезвонит сразу же: через пару шагов сигнал опять пропал.

Петр стоял и озирался.

Так, теперь – направо? Или налево? Откуда он сюда пришел?

И тогда, поверх гудения, услышал шаги. Замер. Ноги же сами принялись за новую работу: отступали, чтобы прикрыть спину.

Тот, другой, еще не видимый, не шел. Он крался. Он охотился.

А потом замер.

Тот, другой, еще невидимый, очевидно, был готов к броску.

6

Геннадий держал в руке телефон – в голубоватом луче встроенного фонарика перед ним был «Пейзаж с нимфой». Геннадий позволил себе несколько секунд наедине с ним. Жемчужно-розовое тело казалось лебединым бликом в камышах. Огромный Полифем, который подглядывал за купающейся, был одним целым с деревьями, скалами. Геннадий ощутил укол сладкой грусти, как всегда, когда видел красоту, которой суждено пережить своего создателя, его, Геннадия, всех тех, кто напыщенно считали себя ее владельцами.

Смахнул очарование, как паутину (впрочем, паутины здесь как раз и не было). Вынул отвертку. Сплющенный конец легко вошел в пазы бутафорской театральной рамы. Она поддалась с треском. Геннадий замер. Но не из-за треска. Он услышал шаги. Не легкие женские.

А мужские, тяжелые и немного растерянные – решающие, куда идти.

Геннадий тихо задвинул картину. Тихо встал с корточек. Тихо выглянул.

Успел поразиться.

Опять он! Мужик, который поджидал на Маяковской! От него за километр тянуло ментом.

Но только времени соображать, как мент на сей раз сумел его выследить, не было.

Времени пугаться – тоже.

Испугаться – это потом. Геннадий тихо поднял острую отвертку.

7

– Приготовиться к выходу кордебалету… приготовиться к выходу кордебалету, – спокойно-деловито бормотало радио.

Людочке подсказки не требовались – за время репетиций порядок выходов она выучила наизусть. Прогон «Сапфиров» шел одновременно на сцене – и в ее голове.

Балет прокатывали вчистую. В гриме и костюмах. Потом только генеральная репетиция с публикой. И премьера.

Действительно, он все продумал, признала Людочка. Все, кто сейчас в театре, как металлические стружки, были стянуты к одному магниту – сцене.

В кулисах было тесно от кордебалета, пахло потом. От грохота и лязга закладывало уши. На сцене корячились солисты… Все еще будет хорошо. Людочка тихо выскользнула из черных холщовых крыльев сцены. Никто ее не окликнул, все были заняты собой. Она шла собранной походкой человека, спешащего в туалет. «Эванса видели? Эванса кто-нибудь видел?» – доносилось позади. Людочка на ходу поправила, пригладила отклеившийся край ресниц. Провела обеими ладонями по телу вниз, оглаживая костюм. Как бы собирая себя. Завернула за угол.

И рванула.

Она бежала, улетал назад коридор. Работали локти.

Лопотали под ногами ступени. Два скачка через площадку – и снова клавиши ступеней. Два скачка. Ступени. Поршнями ходили колени.

Дыхание чуть ускорилось. Под мышками закипал первый пот.

В лифте она успела отдышаться. Дыхание снова выровнялось. Ноги были горячими. Пот обсох. Двери раздвинулись, показывая подземное царство – металлические внутренности театра. Ей не нужно больше смотреть на часы. Либо она успеет, либо нет. Она успеет. Людочка стрелой вылетела в коридор.

Она бежала. Мелькали назад трубчатые лампы под сеткой. Скачками понеслась по железной лесенке.

Она бежала. На железных мостках туфли загремели – как будто кто-то бил в пустую кастрюлю.

Она бежала. Коридоры. Повороты. Коридоры.

Опять мостки. Людочка вспомнила, как такие гремят. Осадила.

Не бежала. Шла медленно и тихо. Ступая с пятки. Мозг, натасканный во время репетиций, отсчитывал минуты, оставшиеся до финальной коды. Должна успеть. Времени не займет. Он сказал, что просто передаст ей там сверток. «Сверток?» Рулон. Длинный. Но легкий. В балетную сумку поместится. «Только осторожно!» – предупредил. После прогона «Сапфиров» она вынесет. Никто не обращает внимание на своих. Никто на проходной не проверит, что там в сумке. Особенно на выходе. Отдаст ему снаружи. Вот и все. Рука Людочки непроизвольно метнулась ко лбу – привычным суеверным жестом: хотелось перекреститься, как перед выходом на сцену.

И тогда она увидела его.

Свертка в руках у него не было. Рулона не было тоже. В руках у него была отвертка. И держал он ее, как держат нож.

Ему не нужно было «одолжение», пронеслось в голове у Людочки. Нет никакого свертка. Он заманил ее сюда, чтобы убить.

Когда в зайца, ежа – или мышку-норушку – ударяет свет фар, зверек впадает в ступор. Уши прижаты, глаза стеклянные. Вот почему на дорогах столько раздавленных тушек.

У Людочки разом отшибло все мысли. Кроме одной: а после театра – забрать сына из садика.

Если он ее здесь сейчас убьет – кто после прогона заберет из садика ребенка?

Когда на мышку-норушку с детенышами нападает кошка, тоже включается инстинкт. Инстинкт матери против инстинкта хищника. Опасней матери зверя нет.

Инстинкты захватили тело Людочки. Информация с органов слуха и зрения пошла таким быстрым потоком, что сознание увидело ее только в виде упавшего красного занавеса. А инстинкты уже выдали приказ.

Людочка бросилась вперед…

Далеко вверху Петрович утопил на пульте большую красную кнопку.

…В броске тело Людочки собралось в горбато-пружинную позу.

Не так далеко вверху, но тоже с большой высоты плавно понесся вниз гигантский металлический пресс.

…Пружина развернулась – руки выставлены вперед.

Петр и Геннадий успели увидеть друг друга на расстоянии удара отверткой. Петр успел заметить длинный острый блик: в двух-трех секундах от собственной печени. И даже успел подумать: пиздец.

…В эти секунды Людочка всей силой инерции врезалась в Геннадия – руки ударили, как поршень.

Геннадия смело. Он согнулся в животе, попятился спиной, запнулся, ахнул за перила. Клякнула о металл упавшая отвертка. И в тот же миг, стремительно и бесшумно преодолев последний метр, сомкнулся с платформой многотонный пресс, на славу отлитый в цехах машиностроительного Государственного космического научно-производственного центра имени Михаила Васильевича Хруничева. Он смял Геннадия, не замедлив свое плавное движение и на миллисекунду.

А высоко-высоко вверху – на сцене – гигантская металлическая конструкция совершила полный оборот – Белова оказалась вверх ногами, и капли пота, выскользнув из выреза ее лифа, сорвались вниз.

Петрович убрал от зубов микрофон, восхищенно сказал – экрану, себе, своей команде:

– Ну, мать, пиздец крутота какая.

После чего рабочие сцены стали хлопать друг друга в подставленные ладони, стукаться торцами сжатых кулаков. Пока что все шло хорошо. Пронесло? Петрович исподтишка покосился: никто не видит? – все ребята лупились на сцену. Хотя в прогоне танцевала Белова, никакой жопы на минус седьмом в этот раз не случилось. Техника работала идеально. Петрович тихонько перекрестился, не поднимая руку, на уровне брюха.

8

Уже не таясь, Петр выбежал в основной коридор. Он был пуст. На площадку к лифтам. Пуста.

Ударил ладонью по кнопкам. Один оранжевый глаз горел – лифт уносил ее. Безнадежно уносил.

Ее, да. В этом Петр был уверен. Он успел заметить жирно обведенные глаза с твердыми мохнатыми ресницами, малиновые губы, гладко причесанную голову. «Женщина в кафе», – колотилась догадка. Неизвестный персонаж головоломки. С ней встретилась Ирина, потом вернулась в театр – и там была убита. Сердце колотилось о ребра.

– Давай, давай, давай, – торопил он лифт.

Тот, точно издеваясь, медленно раздвинул двери. Петр колотил по кнопке. Но дело не ускорилось. Двери сомкнулись. Лифт пошел вверх.

Людочка уже летела по коридору плюсового этажа. Дыхание вырывалось со свистом – от страха, который ее догнал только сейчас.

Внутренние часы не подвели.

– Кордебалет просят пройти на сцену, – еще говорило радио голосом режиссера, ведущего спектакль, когда Людочка осадила скок. В кулисах клубилась черно-розовая толпа. Вера Марковна поглядывала драконшей: на кого бы пыхнуть пламенем. Стараясь не привлекать ее внимания, Людочка пристроилась шагом в массу, что, будто под давлением, просачивалась на сцену через маленькое отверстие: из него выстреливала одна девочка за другой, как бы попадая точно в свою ячейку в музыке. Подошла ее очередь. Вера Марковна впилась взглядом, от которого Людочку пробрал холод по позвонкам:

– А ты Эванса не видела?

– Нет.

– Он что, пошел посрать и провалился? – с тревогой пробормотала себе под нос Вера Марковна. На сцене прогон – а хореографа нет.

Людочка, чувствуя в горле колотящееся сердце, раздвинула губы в улыбке, взметнула округленные руки и на ватных ногах вылетела на ярко освещенную сцену.

Это и увидел Петр, наконец, добежав.

Тридцать две девочки. С жирными ресницами, с гладко причесанными головами, в трико. Совершенно одинаковые на вид, они вылетали на сцену для финального ансамбля одна за одной, точно копии, отпечатанные на 3D-принтере.

– Твою мать, – сказал Петр, тяжело дыша, и вытер испарину.

Узнать ее было так же невозможно, как карту в колоде.

– Ты чего стоишь? – налетела на него какая-то старуха. Она была похожа на курицу-мать: подбородок трясется, грудь выкачена, крылья растопырены, сейчас выклюет врагу глаз. – А ну иди отсюда.

Петр потоптался – сделал вид, что уходит из черных полотняных карманов, чтобы вернуться, дождаться, когда кордебалет снова вернется в кулисы: попытаться еще раз. Она-то его узнает точно! А он сможет заметить проблеск паники на укатанном гримом лице. Но ведьма увязалась следом, тряся юбками. Изо рта у нее фонтанировало дерьмо: старуха владела искусством крыть без мата, но так, что получалось грязнее, чем мат. Шум Петру был ни к чему.

– Иди-иди отсюда, жопа, – на прощание пригрозила Вера Марковна. – А то охрану позову.

Петр вышел к лифтам.

Телефон, покинув в его кармане толстые стены и тесные коридоры подземелья и кулис, наконец поймал сеть. Тут же забился в падучей, завибрировал. Сыпались сообщения. Петр посмотрел. Отправитель: Ваня, Ваня, Ваня… Сообщения все падали. Улов из фейсбука. Петр стал открывать картинки одну за другой. Он узнал серые домики Гореловки, уже изученной по Google Erath. И даже аиста в большом гнезде. Люди были ему незнакомы. Петр прислонился к стене, стал листать, разглядывать фотографии. Домики, горы, веточки цветов, все, на что обычно падки туристы. Неизвестные люди. Улыбающиеся хари. Опять цветы. Опять неизвестные хари. Опять горы. Серенькие русские дома. Палец Петра замер над кнопкой.

Борис… Борис?!

Петр раздвинул пальцами изображение на экране.

Но ошибки не было.

Борис не заметил, что на него была направлена чужая камера, – не уловил движение поднятого в его сторону телефона. Не успел ни отвернуться, ни прикрыть лицо рукой. Он ничего не подозревал, разговаривал с Ириной, когда один из туристов решил снять симпатичный вид в грузинском селе Гореловка: дом с резными бирюзовыми балкончиками и сиреневые горы вдали.

Борис и Ирина смотрели друг другу в глаза, улыбались.

9

Центральные улицы перекрыли – куда-то ехал кортеж президента Петрова. Образовалась, потом с истерическими воплями клаксонов стала рассасываться пробка. В другой день Борис разделил бы общее раздражение. Но не сейчас. Он вылущил из упаковки голубую таблетку, запил минеральной водой из бутылки. Минут сорок ему все равно были нужны.

До театра Борис доехал быстрее, чем бывает, когда по Москве едет президентский кортеж. Но все равно опоздал.

Охранник поднялся в своей стеклянной будке:

– Вы на прогон? Прогон только что закончился.

– Ничего. Я поздравить артистов.

Охранник высветил улыбку.

Борис остановился у вертушки. Сунул бутылку минералки под мышку, открыл бумажник, давно не державший бумажных денег, только пластиковые карточки. Выдавил из кожаного кармашка свой пропуск в театр – ламинированную картонку с фотографией. Охранник принял ее двумя руками. Борис увидел через стекло, что на столе перед охранником лежит раскрытый учебник японского языка. От удивления поднял взгляд на лицо: молодой совсем парень. Студент? Будущий дипломат? Борис любил чужие надежды. Захотел сказать ему, как это круто, как-то похвалить, но ничего не успел: тот уже вернул ему пропуск – также, с соблюдением японской вежливости, в обеих руках.

Борису стало легко и весело. Театр, да. Здесь все иначе. Совсем другая жизнь, да.

Жизнь простая и понятная.

– Куда идти – знаете? – полусклонил стан юноша, как будто провожал сегуна.

Сказать ему, что ли, «саенара»? Но Борис не был уверен, что это значит: спасибо? до свидания? здравствуйте? Сунул пропуск в карман. Кивнул охраннику, весело мотая бутылкой на ходу.

Быстро нашел лифт, дорогу он помнил.

Настроение было замечательным.

Двери разъехались. Борис ступил из лифта на пол в шашечку. Здесь располагались гримерные ведущих солистов. Вспомнил, что Даша однажды объясняла про женскую и мужскую сторону.

Прямо сераль, усмехнулся он: женская половина дворца. Свернул. Что это именно женская сторона, не было никаких сомнений: воздух пах духами. Борис с удовольствием втянул его. И вдруг понял, что страх тоже может быть восторженным.

Он чувствовал себя, как будто ему двадцать. И у них нет квартиры, где они могли бы встретиться.

А что, если она решит, что он слишком… Старый? Дряблый? Не так пахнет?

А что, если он… Нет, в том, что она окажется как надо, именно как он ее себе представлял, он не сомневался. Он же видел ее в балетном купальнике, таком тонком и тесном, что воображению там места не оставалось. Видно было позвонки, ребра, соски на маленькой груди, две круглые косточки на бедрах.

Еще раз убедившись, что пришел он правильно – на двери в рамке было написано «БЕЛОВА», – Борис постучал.

Шаги. Поворот ручки.

– Здравствуйте.

Взгляд Бориса уперся в две грудные плиты. Они были без волос, с плоскими розовыми сосками.

Соскользнул по животу, крепко составленному из твердых шашек, как торцовая мостовая.

А потом – на член. Не надменный. Не воинственный. Мирно висящий вниз.

Взгляд Бориса отпрянул вверх. К лицу. И только тогда остекленел.

– Вам кого? – спросил парень. Щеки у него были розовые, кудри и брови – золотистые, а глаза – голубые. Смущения в них Борис не увидел.

Славик как раз искал трусы, когда в дверь постучали.

За выпавшей из руки бутылкой они наклонились вместе. В голове у Бориса раздалось «бом!»

– Ой, – засмеялся юноша, потирая себе лоб. – Были бы мозги, было бы сотрясение.

Борис не улыбнулся.

Юноша подал ему бутылку:

– Держите.

Борис обогнул вокруг нее свои вспотевшие мягкие пальцы. Выпрямились они одновременно. Борис старался смотреть ему в глаза.

Слов не было.

– Вам Дашу? – догадался парень: – …Да-аш! – крикнул в глубину гримерки. Туда, где шумел душ.

– Нет-нет, – сухим горлом проскрипел Борис. – Ошибся дверью. Извините.

– Ничего, – приветливо улыбнулся парень. – Никаких проблем.

Борис чуть не подпрыгнул, уловив движение, дуновение навстречу своему лицу. Очнулся. Перед ним опять была дверь: БЕЛОВА.

– Вот сука, – внятно сказал Борис.

В лифте пришлось стоять напротив собственного отражения. Свет бил сверху и мог пощадить только очень юных, очень худых и очень красивых. Бориса он не щадил: из зеркала глядел упырь, в мешки под глазами можно было запихать телефон и лопатник. Борис отвернулся, но на другой стенке тоже было зеркало. Прикрыл глаза. Пришлось прислушаться к зарождавшимся в теле ощущениям. С тупой деловитостью начиналась эрекция, теперь уже ненужная. Борис фыркнул, засмеяться не получилось. Лифт остановился. Борис запахнул пальто, прикрыл пах, шагнул из лифта.

В коридоре стоял Петр. Он тяжело дышал. На лбу испарина. Петр смотрел в телефон.

10

Я думал, меня мертвыми людьми уже не пронять. Оказалось: очень даже. Я думал, в мертвом теле самое жуткое для меня это запах. К запаху мертвого привыкнуть невозможно, несмотря ни на какую выслугу лет в ментуре. Этот запах будит в голове какие-то самые древние центры тревоги: опасность!

Оказалось, бывает звук – хуже любого запаха. Смачный чавкающий звук-хруп. Он длился полсекунды, даже меньше. Барыга не успел ни вскрикнуть, ни понять, что случилось.

Он был, конечно, не святоша. Но смерть его оказалась слишком ужасной. Такой никто не заслуживает.

Надеюсь, я скоро забуду этот звук: звуки забываются быстро. Не то что запахи.

Решительность и жестокость расправы поразили меня. Я не считаю женщин нежными созданиями. Вовсе нет. Женщины – такие же люди, как мужчины: бывают всякие. Та женщина была тоненькой и маленькой, это произвело на меня впечатление. Она ударила, как гремучая змея. И соображала, по-видимому, с той же скоростью.

Впрочем, и на кону у нее было немало. Когда я выудил из канифоли все алмазы, получилась отнюдь не жалкая горсточка. Эти люди работают не по мелочи.

Я ее упустил, да.

Но думаю, теперь уже ненадолго.

Говорят, занятия бегом стимулируют кровообращение в голове. А оно в свою очередь – умственную деятельность.

После того как я до рези в легких побегал за ней по лестницам и коридорам, я вдруг стал видеть картину там, где до сих пор видел лишь кусочки мозаики.

Ирина отправилась в театр, потащила за собой ребенка: ей было в театр очень надо. Потом на встречу в кафе. Потом в театр. Типичные передвижения курьера, снующего между поставщиком и распространителем, которые не рискнут засветиться вместе, показать, что знакомы (а скорее всего, лично и не знакомы: это же бизнес, ничего личного).

В театре алмазы сбросили балерине в канифоль. Идеальная маскировка.

Чебурашка-лопушок здесь не Ирина. Чебурашкой была Белова.

Борису оставалось только забрать алмазы из пакета своей подруги-балерины, которая… Ну скажем так вежливо, целиком погружена в искусство.

Она не дура, Белова эта. Винтики в голове у нее вертятся. Достигла же она карьерных вершин. Заработала же свои деньги. Это называется иначе: «ученый дикарь». Обычное дело среди именитых шахматистов, музыкантов, атлетов. Талантливого ребенка рано помещают под стеклянный колпак будущей профессии. Пока обычные, бездарные сверстники изучают жизнь в ее человеческих проявлениях, вундеркинд лишь оттачивает мастерство. Достигает совершенства эндшпилей, скрипичных пассажей или там фуэте. Но сам не может себе купить билет на метро. И если поставить его рядом с бездарным сверстником, прошедшим школу жизни, покажется с дуба рухнувшим. Потому что ведет себя, как с дуба рухнувший.

Как Белова.

Думаю, о том, какую роль ей отвел Борис, она до сих пор ни ухом, ни рылом.

Думаю, она до сих пор считает, что Борис купил ей квартиру в Брюсовом переулке чисто по любви.

Борис? Ха-ха три раза.

Я думал, здесь любовный треугольник «она – он – его деньги».

Я ошибся. Белова ни при чем. Треугольник здесь другой: «он – деньги – еще больше денег». Борис богатый человек, уважаемый глава большой компании. Но денег много не бывает.

И потом еще такой момент. Борис начал в 90-е, и я еще помню время, когда он многое делал сам. Сам забивал стрелки. Сам стрелял. Ребята родом из 90-х, те, что выжили в бандитских войнах и успешно перелетели из криминальной тьмы на легальный свет, не боятся черной работы. Не боятся засучить рукава.

Андрей отправился в Конго, ему выдали водилу из структуры «Викинга» – недремлющее око. Через водилу было известно куда ездит Андрей, с кем встречается. Что за историю пытается раскопать. Насколько близко Андрей подошел к ручейку кровавых алмазов из Конго в Россию? Надо полагать, близко. Раз Андрея убили и еще двоих вместе с ним. Надо полагать, сделали это не работники ООН. Водилу оставили в живых: он должен был поведать, что на журналистов напали некие «люди, говорившие по-арабски». Просто и надежно. Вот только в Конго тут же выехали журналисты, которые стали основательно ворошить всю эту историю. Выяснили, что Андрея убили «белые». Тогда белым пришлось шлепнуть и водилу: тот мог поведать много лишнего.

Человек 90-х, Борис больше всего на свете дорожит своей новой респектабельностью. Но он думает, как бандит из 90-х, действует как бандит из 90-х.

Смерть Андрея на его совести? Да. Как и на моей.

Знал ли Борис обо всем? Есть его прямая вина? Отдал ли он приказ? Не знаю. Пока что.

Я знаю его давно. И знаю, что он не из тех, кто, извините за высокопарность, на стороне зла. Борис стрелял – но в бандитов, Борис убивал – но спасая других, например меня.

Я ему обязан жизнью, это я помню.

Я должен сначала сам с ним обо всем поговорить. Сначала задать свои вопросы. Сначала посмотреть ему в глаза.

Тогда решу, что делать. Со всем этим. С Борисом.

Во мне клокотало желание разорить всю его лавочку. Но я еще оставлял возможность, что все это просто ряд гребаных случайностей. Я цеплялся за эту надежду. Я цеплялся за собственную лояльность. Мне хотелось, чтобы мир оставался простым и понятным: Борис на светлой стороне, я с ним. Я хотел удержать эту простоту и ясность. Но чувствовал, что уже бегут трещины, уже брызжут осколки.

Ирина мертва. Андрей мертв.

Барыга в костюме – мертв.

Я должен поговорить с Борисом. Я попросту ему это должен.

Двери закулисного лифта раскрылись. На миг я подумал, что на меня сейчас выскочит та женщина. На этот раз с ножом.

Но из лифта вышел Борис. С бутылкой минералки.

Я знаю его давно. Человек, который выжил в 90-е, Борис мастерски умеет делать морду кирпичом. Так называемое «лицо игрока в покер». Не стереотипное – тупое и холодное, а живое, умное и спокойное. Оно и сейчас у него было таким. Но как я уже сказал, я Бориса слишком давно знаю. Я умею читать то, что написано за этим располагающим, даже приятным лицом-фасадом.

Сейчас там было написано: облом. Нет, не так. ОБЛОМ. Большими тяжелыми буквами, как в советское время писали СЛАВА ПАРТИИ, да еще с неоновой подсветкой. Обломало Бориса очень сильно и совсем недавно.

Я даже догадываюсь, что именно. В пакетике Беловой не нашлось камушков? Упс.

Борис засмеялся:

– Господи. Ты что? Меня, что ли, испугался?

Видимо, я в искусстве делать морду кирпичом совершенства еще не достиг. Пока что.

– И тебе – здравствуй, – ответил я. – Заседание Попечительского совета?

– В смысле?

– Зачем в театр-то среди бела дня приехал?

– Новый балет к премьере прокатывают на сцене. Заглянул посмотреть, как идут дела, поздравил артистов.

И вот тогда я увидел на его лице это выражение. Такое же, как тогда в больнице. Если бы я тогда не был с ними в больнице, я бы не догадался, что Борис так умеет: когда он навешивал Вере лапшу про якобы машину якобы расстрелянную, – врал легко, как дышал. Сейчас Борис тоже врал.

Я опустил телефон.

Мы, все мы, которые видели Советский Союз хотя бы в детстве, получили прививку отвращения к большим буквам и большим словам: добро, зло, справедливость, – тошнило после мира, труда, мая и прочей краснознаменной фальши. Мир для нас вдруг оказался не черным и белым, а из оттенков серого, – и так жить было куда приятней, комфортнее. «Он хороший человек, но…» или «он неплохой человек, просто…». Ни героев, ни злодеев, одни оттенки серого, от которых так легко отвернуться, сделать вид, что не заметил.

Мы отвыкли называть добро и зло их именами. А в итоге разучились их видеть.

Но добро-то никуда не делось. И зло тоже: от этого всего оно лишь вконец оборзело и расцвело, как плесень в темном влажном месте. Зло никогда не остановится само. Злу никогда не «хватит». Оно растет, выпирает, садится вам на голову, жрет ваших родителей, ваших детей, вас. Если только его не остановить.

Ну вот, вы уже и кривитесь: «добро», «зло», «черное», «белое», – мол, мир куда сложнее… Нет-нет, мир прост. Я настаиваю. В нем есть добро и есть зло. Люди хорошие и люди плохие. Я не постесняюсь – скажу: зло, зло, зло, зло… Ведь зло существует.

До сих пор я думал, что Борис делец, а не злодей.

До этой самой минуты.

11

– А ты зачем сюда приехал? – вернул вопрос Борис.

– Мне Леша сказал, что ты в театре.

– Вид у тебя, как из бани.

– Я и есть как из бани.

Петр не сводил глаз. «Вот сканирует, – отметил Борис. – Правильно говорят: бывших ментов не бывает».

– О’кей. Я весь внимание.

– Не уверен, что мне нравится вся эта хрень, которая сейчас накручивается в Конго. Журналисты, то, се.

– А что там накручивается?

– Ты читаешь новости?

Петр опять поднял телефон. Сбросил что-то. Что-то открыл. Показал.

Борис встряхивал полупустую бутылку. Плескалась в пластиковой оболочке вода.

– И?

– Нам имеет смысл усилить контингент на шахтах в Конго. Тебе не кажется?

– У Игоря все под контролем.

– Не уверен. То есть да. Под контролем у него то, как было вчера. С тем количеством людей, которого хватало вчера. Но ситуация там сейчас явно пришла в движение. И движение это может ускориться в любой момент. Так что мало не покажется. Это же Африка.

– Задействовать больше людей? Ты это имеешь в виду? «Викинга» недостаточно?

«Авилов, – думал Борис. – Ах ты ж сука». Он понадеялся, что на лице его ничего не отразилось. Сделал вид, что внемлет. Петр вещал:

– …Расширение охраны – это серьезная работа, лучше начать ее как можно скорее.

– Это твое личное мнение?

Петр уставился:

– Не то чтобы мнение… Скорее анализ фактов в открытом доступе.

«Да, блядь, фактов. Сумма наличными, так эти факты называются», – Борис чувствовал, как подкатывает злоба: до сих пор Петр был вполне ему предан, но нет такой лояльности, у которой не было бы цены, и о цене Петр с Авиловым, стало быть, столковался. «Вот же сучонок».

– Не вижу, как это касается шахт, – сказал Борис.

– Людей убили поблизости.

– Журналюг…

У Петра дернулось лицо. Борис быстро добавил:

– Журналистов убивают. Вот и все. Такая профессия. Кто знает, зачем они там были, что делали, с кем встречались и в какую историю вляпались. Может, просто ограбили.

– Кое-что известно.

– Например?

– Например, что их убили белые. И что водитель тоже убит. Водитель был наш. Нас это касается.

Борис потряхивал бутылкой.

– Я знаю, что он был твоим приятелем. Тот журналист.

– Дело не в этом, – возразил Петр.

– Ситуация с нашим бизнесом никак не связана. Осложнений не вижу. Мы не будем усиливать охрану. Это мое решение, – Борис отошел на шаг, уронил бутылку в урну, солидную, как египетская погребальная ваза для внутренностей. – Ради этого за мной в театр тащиться не стоило. Мог просто позвонить.

Петр смотрел на него. Борис спокойно выдержал. Взгляд Петра изменился. Как будто тот выключил свой ментовский сканер.

– Нет, я приехал не ради этого.

Борис ждал продолжения.

– Я нашел Ирину.

– С этого мог бы и начать, – проворчал Борис. – Где она?

– Она в порядке. Жива-здорова. Сказала, сама с тобой свяжется.

Борис не сразу выдавил улыбку:

– Хорошо. Спасибо… Извини, я правда сочувствую трагедии. Но ты сам сказал: это же Африка.

– Да. Я понял. Ладно.

«Сучонок, – изучал его Борис, как будто видел впервые. – Ах ты ж прикормленный сраный сучонок», – он потрепал Петра по плечу.

Постоял, делая вид, что с интересом изучает ксерокопии статей о балете, вывешенные на стене. Убедился, что Петр направился к проходной и за ней исчез. Потом вышел на лестницу. Прислушался. Тихо. Но тишина была опасно гулкой: тишина колодца. Борис выглянул через перила: вверх, вниз. Никого не увидел. Но это ведь тоже ничего не значит. Борис поставил на то, что будет осторожно подбирать слова, чтобы они ничего не сказали чужому уху.

Вынул телефон. Подержал. Открыл. Ни сообщений, ни звонков. Набрать самому? Еще не паника, уже тревога.

Или все-таки паника?

Звонить не стоит. Для паники оснований нет. Ирина объявилась. А Конго большая страна. Относительно мирная. Нас это не касается.

…И все-таки нажал вызов.

– Здравствуй, Игорь, – холодно ответил он на приветствие командира «Викинга». – У тебя есть, что мне рассказать?

– Никак нет.

Как человек военный, Игорь обладал чувством субординации – сложной, тонкой и неумолимой, как церемониальные правила династии Мин. Петр, согласно ей, был «нормальным мужиком», но – «гражданским». Борис «нормальным» не был, к тому же был тоже гражданским. Но Борис был «босс». Игорь немного подыгрывал: пусть чувствует себя генералом.

Игорь докладывал четко. Без эмоций. Борис умолк, потер веки:

– Понял.

Игорь молчал. Ждал приказа.

– Игорь, это могли сделать твои… – поправился: – наши ребята? Ну по пьяни или там поссорились, жара, тесный коллектив, то, се…

Борис почувствовал, как завис над пропастью. Но лишь на полсекунды:

– Никак нет, – без запинки доложил Игорь: – Никого из личного состава в этих координатах не было. Подозрительных передвижений не обнаружил. Все бойцы снабжены индивидуальными гэпээс-браслетами. Данные, поступившие с браслетов, мной проверены.

– Снять браслет кто-нибудь не… – закончить вопрос Борис не успел.

– Никак нет. При попытке снять устройство поступает аварийный сигнал.

– Я хочу знать, что произошло.

– Понял.

– Игорь. Больше ни с кем это не обсуждай.

– Есть.

– С Петром особенно.

– Есть.

Несмотря на молодцеватую исполнительность Игоря, вернее, именно благодаря ей, повесив трубку, Борис ощутил, как давит в висках.

Он набрал номер, которого не было в адресной книжке. Номер, который все последние дни был отключен. Теперь раздались гудки. Но звонок перелетел в голосовую почту. Сообщение Борис оставил короткое:

– Ира. Ты где? Позвони.

12

Петр убедился, что Борис не пошел за ним следом. Толкнул металлическую вертушку, вышел за проходную. Набрал Игоря. Сигнал был. Гудки были. Ответа не было. Игорь не брал трубку. Время в Конго почти что московское – два часа разницы роли не играют. Рабочий день.

Петр написал сообщение: «Есть что-то новое?».

Ответ тюкнул мгновенно: «Все вопросы к боссу».

«Блядь», – подумал Петр. Набрал Игоря. Потом еще раз – через минуту. Чтобы до того доперло, что Петр не отвалит, пока ему не дадут. До Игоря доперло – он тут же перезвонил.

– Да, – крикнул нетерпеливо Петр.

Игорь внятно, как на плацу перед строем, отчеканил:

– Пошел на хуй.

После чего уже окончательно повесил трубку.

13

– Кто там ломился? – спросила Даша, выйдя из душа. – Не Эванс?

– Ошиблись дверью.

После прогона Эванс ее не поздравил. Не подошел. Он вообще не появился в кулисах. Даше было тревожно. В голове, как будто на барабане механического пианино, прокручивалась только что станцованная партия. Чтобы хореограф после прогона не смог подойти, поцеловать балерине воздух возле мокрой от грима щеки и выдавить хотя бы «было интересно» (что в театре означает «полное говно»)? Хотя бы из благодарности, что корячилась? Чтобы Эванс после прогона вообще никого не поздравил? Хотя бы из вежливости? Не может быть. Настолько плохо станцевать они не могли.

Даша подняла волосы щеткой. Проверила отражение.

Волосы, привычные к тому, что их приглаживают, стягивают резинкой, обкалывают шпильками и невидимками и в таком положении заливают лаком, пока они не кажутся нарисованными на голове, опять опали. Даша почти рвала их щеткой.

– Почему в таком случае не прийти и просто не сказать? Мне так не нравится – сделай так. Я же сделаю!.. Как так вообще можно? Взять и не подойти совсем!

– Да не психуй, – сказал Славик. Он уже перебрался из махрового халата в джинсы и свитер с высоким горлом. – Может, он в тубзике сидит. Понос. Отпустило после прогона.

Даша снова уставилась на себя в зеркало. Распущенные волосы даже после взбучки щеткой казались жидкими и какими-то плоскими.

– Может.

Она стала собирать их обратно в узел.

– Я схожу поищу его, – пообещал Славик, махнула дверь.

Непокой ощущался в руках. Чтобы их занять, Даша вынула туфли, катушку розовых ниток с заткнутой иголкой, моток тесемок, ножницы. Отмерила, клацнув ножницами, тесемки. Вдела нитку в иголку.

Дверь стукнула. Даша подняла глаза в зеркало.

– Нашел его?

– Слушай, тут такая штука. Генеральную отменили.

– Как это?

– Да.

– Почему?

Он замялся. Жизнь часто опрокидывала на маму ведро холодной воды. Мама вся обмирала, как мокрая курица. Славик ее жалел. Так же нельзя! Он так не будет делать никогда. Плохие новости надо подавать постепенно. Не плескать ведром. А сливать по капле.

– Эванс не может, – начал Славик.

Заболел? Порвал связку? Упал в люк? – отразилось у Даши на лице. Славик капнул еще:

– Он не в Москве.

– Как это? – удивилась Даша.

Славик пожал плечом и отвел глаза. Последней капли Даша ждать не стала.

Она стремительно обошла его в дверях.

– Ты куда?

– Выяснять!

Аким спрятаться не успел. Не успел запереться и затаиться в кабинете, как лис, который прикидывается дохлым.

– Даша, – сказал он и умолк. Перебрал и отмел неподходящие синонимы. Но подходящего не нашел.

– Нельзя же это оставить так! – завопила Белова.

– Боюсь, что это придется! Оставить. Так.

– Но премьера…

Афиши уже висели. Билетов в кассах давно не было.

– Премьера состоится.

– Без хореографа?! – ужаснулась Белова.

– Он посмотрит трансляцию. А потом позвонит нам по скайпу.

– Так – нельзя. Что бы он там ни сделал…

– Даша.

Аким опять убрал с лица всякое выражение. Держал паузу. Он помнил времена, когда в театре были комсомольцы и комсомольские депутаты. Хорошо, что эти времена прошли: вот бы где Белова развернулась… Мысленно перекрестился. Голос его остался ровным и даже мягким:

– Даша. Если его выслали из страны, то он сделал что-то серьезное.

– Что именно? – не сдалась она.

– Не знаю.

– Надо узнать!

– Не уверен, что я хочу знать, – пробормотал Аким. – Серьезный проступок, сказали мне. Очень серьезный.

– Кто сказал?

– Серьезные люди.

– Но есть же балетоманы. Есть люди, которым нравится балет.

– Они ничего не потеряют, – опять терпеливо взялся Аким. – Премьера состоится.

Он понял, что Белова имела в виду другое. Но то, что она имела в виду, Акиму не нравилось: никто так не осложнял Акиму жизнь, как сановники и бизнесмены, которые вились вокруг танцовщиц – и которых танцовщицы подтягивали, как артиллерию, в своих закулисных битвах. Аким хотел увести разговор в безопасное место. Белова вернула в опасное:

– Я не про это. Есть люди, которые любят балет и могут помочь. У которых есть возможности.

«Быстро она тут освоилась», – напрягся Аким. На лице его не проступило ничего.

– Ты таких знаешь? – лишь осведомился он. Вопрос был излишним: Белова уже вынула телефон и нажала «вызов»:

– Есть же Попечительский совет!

– Борис Скворцов? А он здесь чем может помочь? Дело же не в деньгах.

Белова уже приложила трубку к уху, глаза забегали из стороны в сторону:

– Он тоже из Питера, он все поймет, он что-нибудь придумает.

Умолкла, услышав гудки. Прогудело раз, другой, третий. Потом короткие гудки: звонок сбросили. Белова пробормотала, отнимая от уха трубку:

– Наверное, просто не может сейчас говорить.

У Акима отлегло. Но напрасно. Белова опять открыла контакты. Нашла другой номер. Глаза опять забегали.

– А сейчас кому ты звонишь?

– Так, один. Дал свой телефон после «Феи».

– Кто?

– Он ничего не понимает в балете…

«Вот блядь. Еще не хватало», – смотрел на ее лоб Аким. Впрочем, он не знал, что хуже: когда высокопоставленные поклонники ни фига не понимают в балете – или когда думают, что понимают в нем все.

– Но он любит балет! – заверила Даша и в трубку: – …Здравствуйте… Плохо, – ответила она, очевидно на вопрос невидимого собеседника, как дела.

«Плохо?» – расслышал Аким. Собеседник искренне удивился.

– Громкую связь включи! – зашептал Аким.

Даша нажала кнопку, положила телефон на стол:

– …А я думал, вы в Москве счастливы, – раздалось. – На прошлом спектакле вы…

– Нет, – оборвала комплименты Белова. – Я огорчена, – строго сообщила она столу, телефону, как будто он был в этом виноват.

Аким мысленно схватился за голову: разве так надо разговаривать цветку со всеми этими жуками и шмелями?

– Вот как? – менее гостеприимно ответил телефон.

Из трубки било холодом. «Никто не любит девок с проблемами, – истолковал Аким. – Ну ду-у-у-ура». От нее лучше держаться подальше. Успел он как-то обнаружить свое здесь присутствие? – спохватился Аким. Нет. Знаками показал Беловой: я выйду, на одну минуту. Та кивнула. Стала грузить мужика всякой херью: что премьера «Сапфиров» не может, не может идти без хореографа, без автора, это неправильно… Аким бесшумно выскользнул. В коридоре чуть не споткнулся о ноги: Славик сидел у стены на полу. «Песик ждет хозяйку», – мрачно подумал Аким.

– Я в режуправление, – соврал. Хотя Славик ни о чем не спросил. И взял курс на оркестровый буфет.

Он манил балетного директора двумя вещами. Там не клубились танцовщицы, у которых всегда ушки на макушке. И там наливали.

14

– Дарья, вы дадите мне… ну скажем, час? Я попробую вам помочь, – заверил полковник Антонов.

– Конечно. Спасибо.

– Пока не за что.

А когда она отцепилась, Антонов ткнул кнопку на большом, похожем на панель, аппарате у себя на столе. Услышал соединение. И сказал озабоченно:

– Слушай, у меня тут балерина в трясучке… Икру мечет, ага. В театре ее обижают… Да насрать на балет. У меня Борис Скворцов в разработке. Это его подружка, да… Типа серьезно, по оперативным данным: чуть ли не с женой разбегаться из-за нее собрался… Думаю, кое-что про его дела Белова должна знать. Как говорят: ночная кукушка перекукует дневную. Мы сейчас поможем ей, она потом поможет нам с разработкой Скворцова. Получится начало прекрасной дружбы… Ага. Спасибо.

Антонов четко объяснил, в чем дело. Посмотрел на желтую бумажку, на которой записал имя хореографа. Продиктовал по буквам.

– …Гражданин Великобритании, да… Спасибо. Жду.

Даша тем временем все сидела в кабинете Акима. Она готова была ждать вестей от Антонова и час, и два, и сколько потребуется. Сидела и смотрела на телефон со спокойным терпением кошки, которая смотрит на мышиную нору: смотрит и ждет. Но часа не прошло.

Телефон заверещал.

– Так быстро! – обрадовалась в трубку Даша. – Все уладилось?

Но ответной радости в голосе Антонова не услышала.

– …Мне очень жаль, что не могу помочь, – закончил он вполне искренне, потому что разработка Скворцова сейчас была его главным делом. – Правонарушения ваш хореограф совершил действительно серьезные. Сами понимаете, – сказал на прощание он. И повторил: – Не вмешивайтесь. Советую как друг и поклонник вашего искусства.

Белову на сцене он не видел никогда.

– Конечно, – сказала она: – Я понимаю. Спасибо.

Вышла с умолкшими телефоном в коридор. Славик тотчас поднял голову.

– Аким в режуправлении, – сообщил он. Прочел ее лицо. Поспешно поднялся. Подошел. Обнял.

Но плакать она не собиралась.

– Он сказал: не вмешивайтесь, – сообщила плечу Славика Даша.

– Я же предупреждал, – ответил Славик. – Помнишь?

Даша отстранилась, чтобы посмотреть в глаза.

– Да, – кивнула она. – Я помню. Про кошек. Ты предупреждал.

– Извини. Про кошек это я тогда просто немного обиделся. Я не имел этого в виду.

– Нет-нет. Все в порядке, – мягко возразила она. – Ты прав. Я сама про это потом тоже стала думать: балет для меня когда-нибудь кончится, что тогда?

– Ну про это думать тебе пока рано.

– Нет-нет. Я подумала и поняла: ты был прав. Так вот. Ты спросил: что тогда? И я поняла. Когда кончится балет, мне будет все равно. Кошки или не кошки. Съедят они мне лицо, как Маликовой, или не съедят.

– Даш…

– Но сейчас – мне не все равно. Балет для меня пока еще не кончился. Эванс ни в чем не виноват. И я…

– Ты же не знаешь!..

– Я знаю.

Взяла его за руку. Пожала. Выпустила.

– Идем, – сказала она. – Надо найти Акима.

– Режуправление – туда, – потянул ее обратно Славик, махнул рукой. – Аким сказал, он пошел в режуправление.

Но Даша не свернула с курса:

– А оркестровый буфет – туда.

15

Минусом оркестрового буфета, и минусом серьезным, было расположение. Буфет лежал ближе к оркестровой яме. Поэтому телефон ловил здесь сигнал превосходно. Звонок Свечина впился в Акима, как стрела.

– Мне так жаль… Мне страшно жаль, – сокрушался глава Президентского комитета: – Надеюсь, труппа не приняла это близко к сердцу. Как обстановка в театре?

– Обстановка рабочая, – выдавил Аким.

– Я был рад помочь. Искренне рад! Театр, его проблемы значат для меня многое.

Аким мрачно слушал.

– Я и так вмешался больше, чем следовало. Вышел за сферу своих полномочий. На меня и так посмотрели косо. Да, гомосексуализм в нашей стране не преступление. Да, в бордель Эванс просто пришел, а не организовал его… Это все очень дурно пахнет. Скверно пахнет. Очень. Мы страна здоровых семейных ценностей… Но я все равно заступился. Помог. Ради балета. Ради театра. Большего сделать не могу. Есть закон. Вашего хореографа задержали в гомосексуальном борделе – с наркотиками! Это статья. Суд, тюрьма. Серьезный срок. Вы понимаете, как я рисковал, заступаясь? Эванс получил возможность покинуть страну в двадцать четыре часа. Вы понимаете, что я его спас от тюрьмы? Чтобы он мог дальше творить, сочинять… За границей.

«Какой ты, сука, благородный», – мрачно думал Аким.

– Я умею забывать мелкие недоразумения, – напыщенно подчеркнул Свечин. – И надеюсь, они в прошлом.

– Разумеется, – заверил Аким.

А потом Свечин обрушил новость:

– Мне очень жаль, что премьеру «Сапфиров» вам теперь придется перенести.

Аким окаменел.

– …Возможно, еще лучше ее пока отменить. В этом сезоне. Подождать следующего. Показать позже. Потом. Когда… э-э-э… ситуация забудется.

Аким перевел: «никогда». А Свечин вальяжно расписывал:

– Сейчас внимание Эвансу ни к чему. Будут писать не об искусстве, а обо всей этой гадости. Геи, наркотики… Будет шумиха, скандал. Полетят комья грязи. В Эванса, в «Сапфиры», в театр. В вас, – обдуманно добавил Свечин. Сделал паузу, чтобы до тупых балетных мозгов Акима дошло сказанное, если еще не дошло. Снова заговорил: – Великий театр, витрина нашей культуры, начнет ассоциироваться с развратом и криминалом.

Возразить или согласиться Аким не успел.

– …Я поговорил с министром культуры, с директором театра. Они со мной согласились. Будем ждать «Сапфиры» в следующем сезоне! – бодро заключил Свечин.

– Спасибо за помощь, – Аким положил телефон на стол и опрокинул в горло остатки колы, в который раз пожалев, что это не коньяк. Хотелось нажраться до зеленых человечков. Но потерять ясность мысли Аким сейчас боялся: оступишься – сожрут. Он чувствовал, что момент для этого самый подходящий. С Эвансом и «Сапфирами» он влип по-крупному.

В дверях нарисовалась Белова. Славик предусмотрительно отступил к витрине, за которой красовались сдобные булки. Сделал вид, что выбирает.

Белова плюхнулась напротив Акима, ее острые колени под столом притерли его.

– Наркотики? Проститутки? – начала она.

За соседними столиками стали поднимать головы.

– Не ори, – поморщился Аким. – Я в курсе. Так лучше для Эванса. В этой ситуации.

– Чем лучше?

– Даша… Он мог сесть в тюрьму. В России. Мне продолжать?

Она помотала головой:

– Нет никакой ситуации.

– Это твой генерал тебе сказал?

– Он полковник, – поправила Даша. – Мы все знаем, что Эванс ни в чем этом не виноват.

Аким уставился поверх ее лба.

– Я вот не знаю, чем он занимался в свободное от репетиций время. Не поручусь. И тебе не советую.

– Эванс чокнутый.

– Именно. Ты не знаешь, что в его голове крутилось… Могло быть все. Усталость, нервы. Скоро премьера. Сорвался. Загулял… Может, думал отвлечься немного. Расслабиться. А потом понесло.

– Эванс – чокнутый.

– Да.

Но Белова даже не притормозила:

– …Больной на всю бошку. Ты вспомни сам. То он йогой занимается. То в позе лотоса сидит. А что он ел? Какие-то сопли приносил в контейнерах! Полезные для здоровья.

Акима при воспоминании передернуло.

– Он всех нас затрахал этим здоровьем… У него дома семья, дети, – продолжала Даша.

– Вот именно. В Москве сорвался с поводка. С семейными это как раз и бывает.

Он мог сказать!

Но Даша не слушала:

– Он же всех затрахал этими своими фотками: муж, дети, собака. А ты помнишь, как он себе сахар измерял? Ты же видел! Видел? На каждой репетиции. На каждой.

– Видел, видел, – сказал Аким, чтобы отвязаться. – Все это я видел…

– А Майя – нет, – отрубила Белова.

От удивления Аким уставился ей в глаза.

– Она не видела, какое говно он ест, – начала загибать пальцы Даша: – Он не трахал ей мозги фотками мужа и детей. Она не видела, как он носится со своим сахаром. Она просто не в курсе его бзиков на почве семьи и здоровья. Потому что ее не заняли в «Сапфирах». Она не была на репетициях. Ничего не видела. А то бы она рассказала все это своему папе. И ее папа придумал бы что-нибудь получше, чем наркотики и…

– Хватит! – рявкнул шепотом Аким.

А потом перевел взгляд на бутылочное горлышко. Бутылка колы стояла между ними, как обелиск.

– Даша, – сказал бутылке Аким, – момент никогда не будет подходящим, чтобы сказать тебе одну вещь. Я тебе все равно ее скажу. Сейчас. На самом деле, я все понимаю. Про тебя, про себя. В какой-нибудь истории балета про меня напишут только потому, что я был директором балета, когда ты начала танцевать в Москве… Подожди! – остановил он ее. Продолжал несколько меланхолически: – Это правда. Когда я на тебя смотрю. На сцене. Это так здорово, честно. Правда! После Маликовой ты… Я даже забываю смотреть, смыкаются ли у тебя пятки после туров.

– Я не Маликова! У меня всегда смыкаются пятки после туров! – выпалила Даша.

– Я всегда буду делать так, чтобы тебе в этом театре было хорошо.

– Ну так сделай! Сейчас!

Лабухи за другими столами опять стали на них посматривать.

Аким поднял ладонь: «Погоди, дай сказать».

– Я и делаю… Я тебе говорю…

А потом сказал только одно:

– Не суйся. Не имеет значения, знали они про бзики Эванса или нет. Правдоподобно они его закрыли или нет. Они хотели его закрыть. Точка. На этом уровне ты никто. Дело не в Эвансе. Решение принято. Наверху. «Сапфиров» не будет.

Она вытаращилась. Зато ожил подле булок Славик:

– «Сапфиров» не будет?!

– Не вопи, – поморщился Аким, но в буфете все уже подняли головы. Шептать было больше ни к чему – весь буфет смотрел на Акима.

Через двадцать минут об отмене премьеры уже знали все. Плюсовые этажи, минусовые этажи.

Новость распространилась по театру быстрее, чем чума по средневековой Европе.

16

– Вот видишь, как вышло. Никому не надо знать, что ты думаешь на самом деле, – с досадой убеждал Славик.

Дождь опять – даже не шел – а словно сочился из воздуха. Оседал, как конденсат. На асфальте, на стенах домов. На ветровом стекле. Даша смотрела, как «дворники» со стуком ездят, возят по стеклу туда-сюда. Славик смотрел на нее. Ждал.

– Еще ничего не известно, – сказала движущимся дворникам она.

– Кое-что. Декорации «Сапфиров» уже демонтируют.

Она хмыкнула дождю.

– Даш, – опять заговорил Славик мягко, – теперь же ты увидела, чем это кончается.

– А как надо было? – повернулась к нему она.

Он вздохнул.

– Почаще улыбаться?

– Ну…

Даша посмотрела на свои колени. На стекло, усеянное каплями. Стук! – и капли смахнуло резиновой щеткой.

– Я не говорю, что… – начал Славик. Но она перебила:

– Нет-нет. Знаешь, сначала я правда сначала подумала, что это неглупая мысль. Хотя сказал мне ее не только ты. Это была… человек, который мне не нравится, но я поняла: возможно, она права. Многого можно добиться, когда тебя любят.

Славик кивнул:

– Да, это правда.

– Нет, – тихо, но резко перебила Даша. Он снова посмотрел на нее. Она была серьезна. – Любви мало. Любовь ничего не стоит. Любовь – это так… зыбко. Так непостоянно. Как можно строить что-то на любви?

– Ну, у кого-то, может, не зыбко, – проворчал Славик. – Я…

Но Даше не хотелось сейчас говорить о его чувствах. Слышать о его чувствах.

– Я всегда думала, что уйду со сцены в сорок, – продолжала она. – В тридцать шесть. Всеми любимая. Как Тальони. И когда закончится балет, мне будет все равно: кошки или не кошки. Но потом я поняла, что была не права. Я этого не хочу. Нет.

– Да уж, кошек не надо. Правильно!

– Я не хочу, чтобы балет кончился, – поправила Даша.

– Будешь танцевать до семидесяти? Как Плисецкая? – попробовал пошутить Славик. Даша покачала головой:

– Нет-нет. Уйду в тридцать шесть, это правильно. А потом…

– Пойдешь учить детей?

Даша задумалась:

– Не знаю. Может. Посмотрим. Возможно, и детей учить тоже. Сначала я буду танцевать. До тридцати шести. Я стану лучшим, что у них есть. Я стану тем, без чего они не смогут. Я стану всем. А когда мне будет пора, никто и представить себе не сможет другого директора балета, кроме меня.

Славик хотел хмыкнуть, но осекся. Лицо ее было твердым. Даша продолжала:

– Видишь ли… Сначала я правда старалась им понравиться. Думала, если буду стараться получше, то у меня все получится. Однажды меня здесь полюбят. А потом поняла: мне не нужна их любовь. Когда Аким сказал мне, что я никто, я поняла, что он прав. Я никто.

– Ни фига! – пылко возразил Славик. – Аким ссыкун. Боится, на пенсию вышибут. Ты… ты…

Говорить «я тебя люблю» сейчас явно не стоило: только не сегодня.

– …Очень хорошая.

Она повернула на Славика посветлевшее лицо:

– Я знаю.

Подняла руку. Погладила его по щеке, проникновенно глядя в глаза.

– Они думают, что они боялись Маликову. Они ошибаются.

Рука ее остановилась на его лице, он накрыл ее своей. Даша все глядела ему в глаза, выражение их смягчилось, она добавила ласково и уверенно, как будто обещала ребенку конфету:

– Меня – они будут бояться еще больше.

И Славик ей поверил.

– Хорошо. Просто дай знать, когда буду нужен.

Даша кивнула ветровому стеклу.

– Ты мне нужен.

Славик посмотрел на нее в отражение стекла и улыбнулся.

17

Футбольное поле во дворе, обведенном высотками, Петр нашел быстро – теперь, при свете дня и без адреналиновой помпы, расстояния казались короче, дома – потасканней, пейзаж московских новостроек – унылее. Тротуары у домов были пустыми. Поле было пустым. Пустыми казались и окна. А если даже они таковыми не были, то плевать. Петр присел над дождевым стоком.

– Дядя, а что ты делаешь? – тут же, будто ниоткуда, раздалось тоненькое над головой.

Петр поднял голову.

– Кораблики пускаю.

Женский голос тут же вмешался:

– Лека, не приставай к чужим.

Мать увела ребенка.

Петр подождал. Ребенок еще оглядывался, но женские сапоги решительно удалялись прочь. Большой город и его главное правило: не встречаться взглядом с посторонними. На детей оно не распространялось. Но дети без взрослых по московским улицам не ходят.

Петр дернул и вынул из водостока решетку. Вынул плоский пластиковый сверток, из складок полилась вода. Он ее стряхнул. Под пластиком серебрился телефон. Борис отдал его Петру в театральной ложе: «найти ее». Этим телефоном Борис пользовался только для связи с Ириной.

Петр вжал кнопку, на темном экране зажглось надкусанное яблоко.

Петр подождал, когда система настроится. Набрал смс: «Вспоминаю наши дни в Грузии». Подумал. Поставил три красных сердечка. Выделил единственный номер в памяти телефона. И нажал на зеленую стрелку: отправить.

Глава 10

1

Марина Морозова стояла, задумавшись, у большой двуспальной – и по большей части, чего уж там, пустовавшей – кровати. Но сейчас кровать Марины не пустовала. На той половине, где обычно спала хозяйка, раскинул челюсти чемодан, с которым Марина обычно ездила на гастроли, если тур длился не больше недели. На той половине, что обычно пустовала, сидела, сложив длинные ноги, как столярную линейку, Белова и смотрела на Марину. На чемодан. На аккуратные стопки вещей.

В шкафу-гардеробе у Марины царил такой же фанатичный порядок, с каким она проделывала па в балетном классе. Все было выстирано, все, что стирать нельзя, вычищено в химчистке, все, что можно складывать, сложено идеально ровными прямоугольниками, а все, что складывать нельзя, вывешено на плечиках или свернуто валиком, чтобы не образовывались заломы. На шелковых ленточках висели льняные мешочки со средством от моли.

Марина вытянула перед собой трикотажные шаровары в мелких катышках.

Взгляд ее глубиной и сосредоточенностью напоминал взгляд гроссмейстера, обдумывающего развитие дебюта в матче на звание чемпиона мира по версии ФИДЕ.

– Все сложно, – наконец, сказала она. – Есть тетки, которые терпеть не могут красивых, тут все понятно. Есть тетки, которым нравятся только красивые, – типа признают вокруг себя только хороший дизайн.

– С мужиками-то проще, – осторожно предположила Белова.

– С мужиками тоже сложно, – встряхнула шаровары Марина. Стала складывать, выравнивая края: – Один разговаривает только с красивыми, в смысле – броскими, яркими, чтоб ресницы вот такие трещали и сиськи торчали из выреза. Другого, наоборот, этим только до усрачки напугаешь. Он от сисек и ресниц сразу голову в песок. К такому надо подлезать серой мышкой, – заключив это, Марина уложила уродливые старые штаны в чемодан. – Каждый раз надо знать конкретно.

– Вероника в этом, похоже, здорово сечет.

Марина закатила глаза и изобразила, что блюет.

– Ни фига она не сечет. С чего ей сечь? Ей все даром досталось. На блюдечке ей все подносят. Она только изображает, что глазками хлопает: ой, спасибо, ой, так неожиданно. Сука.

– Нет, иногда это тоже надо: глазками похлопать. Я вот так не смогу. А ты?

– Я ей сразу ебало разобью, если увижу.

– Она может нам пригодиться.

Марина отмахнулась. Она уже завелась:

– Чем пригодиться? Глазками? Вероника ничего больше не умеет. Ни напрягаться, ни работать по-настоящему. Она вообще никогда в жизни…

– Я бы не хотела быть ей. А ты?

Марина подумала. Немного удивилась своему выводу:

– Нет. – Передернула плечами при мысли о такой перспективе. – Да ну. Жуть. Нет.

– Маринка, я хочу, чтобы ты услышала это от меня, – перебила Белова. – Ты лучшая. – Она умолкла, а потом добавила: – Мне просто повезло. Больше, чем я стою. Если бы не я, ты была бы здесь первой.

Марина фыркнула – вынула из шкафа свитер:

– Ага. Как же. Мне можешь не свистеть.

Но покраснела.

– Нет-нет, – продолжала Белова, глядя в чемодан, но не видя его. – Если бы у меня была твоя сила, прыжок, как у тебя, твой темперамент… У меня ведь ничего этого нет, я просто сообразительная: придумала, как создать видимость, что у меня все это есть. Зрителям кажется. Многим кажется. Но тебе-то мозги не запудришь.

Она опустила голову как бы под бременем непреодолимого собственного несовершенства.

Марина, как король коленопреклоненному вассалу, положила ей руку на плечо. Лицо Беловой было опущено долу, и Марина не могла видеть едва промелькнувший уголок улыбки охотника, в силок которого попала дичь. Марина упивалась моментом. В великодушном порыве произнесла:

– У тебя есть много хорошего. Чего у меня нет.

Но на то, чтобы привести пример, великодушного порыва уже не хватило.

– Эх, – поспешила заткнуть паузу Даша, – если бы соединить тебя и меня, вот была бы супер-балерина. Звезда всех времен и народов! Все бы рухнули.

Марина ухмыльнулась:

– Ноу проблем. Давай поженимся.

Обе весело понеслись:

– Родим вместе ребенка.

– Девочку.

Белова изобразила ужас:

– Блин. Погоди. А вдруг она унаследует хреновый прыжок от меня?

Марина подхватила:

– И толстые ляхи – от меня!

Белова вытаращила глаза:

– Звездец.

– Не, – взмахнула свитером Марина, задыхаясь от радости догадки, – не звездец! Получится очередная Вероника! Жирная и без прыжка!

Обе заржали.

– Вместе мы сила!

– Мы пиздец какая вместе сила!

Помолчали, подумав об одном и том же.

– Если облажаемся, нам сильно прилетит, – пробормотала Марина, берясь за крышку чемодана.

– Поэтому я и говорю: давай Веронику подтянем. Втроем…

Рука Марины замерла на пластиковом ребре, которое производитель рекомендовал как сверхпрочное и сверхлегкое.

– Нет. Никакой Вероники. Не после того, что она мне на репетиции сделала.

Марина покачивала крышкой, как бы предлагая выбирать Даше: оставит она чемодан раскрытым здесь – или закроет и поедет, согласно их плану.

Даша поняла жест:

– Если ты против, значит нет.

– Я против. Мягко говоря.

– Никакой Вероники, – подвела черту Даша.

Марина захлопнула чемодан, выставила код и, словно чемодан не весил ничего, сдернула его с кровати.

2

Вера Марковна заглянула в режиссерское управление.

– А что это репетиции с Беловой все поотменялись? Мадам опять в бреду?

Ольга отозвалась, не поднимая лицо от телефона – в фейсбуке с мощью и скоростью, как говно из прорвавшейся канализации, лились комментарии по поводу «Сапфиров», у Ольги алели уши:

– Белова трешку взяла.

Трешкой в театре назывался ежемесячный трехдневный больничный. Он был положен каждой танцовщице согласно менструальному циклу: дамы приятные во всех отношениях обычно называют это «женские дни».

Но Вера Марковна не убралась.

– Морозова трешку тоже взяла, – снова забросила удочку.

И хотя ученые давно отметили, что у женщин, работающих в одном коллективе, нередко наступает синхронизация цикла, в такт циклу доминирующей альфа-самки, Ольга клюнула. Тотчас вскинула от фейсбука глаза – в них промелькнуло дурное предчувствие:

– Блядь.

– Эти жопы что-то затеяли, – мрачно предрекла Вера Марковна.

3

Петр повернул телефон экраном к Свете.

– Ира, – сказала она.

– А это кто? – показал пальцем на Бориса.

– Мужик какой-то. Не знаю.

– Кавалер ее, – подсказал Петр.

– Иркин? Ни разу его не видела.

– Ездили вместе в Грузию.

– Ира не говорила мне, что с кем-то ездила.

– Девушки не все друг другу говорят.

– Она никогда не врет!

– А я и не сказал: врет. Я сказал: не все тебе про себя говорила.

Он обмер. Прошедшее время. Но Света склонилась над экраном, повесив пряди волос. Не заметила оговорки, – с облегчением понял Петр. Для Светы Ира все еще была жива. Путь такой для нее пока и остается.

– Нет. Я точно никогда его раньше не видела, – подтвердила Света. – Фу. Он же старый.

Петр пропустил последний комментарий мимо ушей.

– Хорошо. Смотри остальные фотки – я тебе все сбросил. Все люди, которые были там, в Гореловке, одновременно с Ирой и этим мужиком. Скажи, если кого-нибудь узнаешь.

Света вынула свой телефон. Уткнулась. Ее дыхание обдавало Петру лицо. С концепцией личного пространства Света знакома не была.

– На голову мне садиться не обязательно, – не выдержал Петр.

– Ничего я не сажусь.

Но сдала назад.

Петр смотрел на фотографию Иры с Борисом. Может, Ира и не наврала подруге. Может, это момент их с Борисом знакомства?

Теперь Света сопела в ухо.

– Ну отойди немного! – вскинулся Петр.

– Ты ж сам попросил тебе помочь!

– Ну помогай – на расстоянии. Трудно?

Света показала во взгляде: «мудак». Сказала:

– Ну сорян.

«Сорян!» – Петра пронзила как бы зубная боль, захотелось хлопнуть Свету телефоном по голове.

– Не трудно, – буркнула Света.

– Спасибо.

Петр опустил глаза на снимок. Что здесь такое, чего он не видит?

Смотрит – и не видит.

Что лежит на виду – и скрыто.

Петр всмотрелся, стараясь понять нюансы мимики, взглядов. Ирину он не знал – не мог прочесть ее лицо с безошибочной уверенностью. Улыбка. Вот и все. Но Бориса он знал хорошо. На лице Бориса был счастливый покой.

Отношения?

От него Борис факта отношений с Ирой не скрывал. Попросил же сам: «Найди ее». Сам же сказал: «Проблема».

В бок Петру ткнулся Светин локоть. Петр молча, но демонстративно отодвинулся.

Поздняя любовь? Хитрый пиздюк Борис не стал бы удалять селфи в аккаунте Ирины просто так. Когда она стала «проблемой». Борис заметал следы. Он не хотел, чтобы селфи Ирины вывело на Грузию, на поездку, на то, что Борис тоже там был.

В Грузии произошло что-то. И оно стоило того, чтобы ради этого убивать.

Ухо его опять обдало теплым дыханием.

– Ну блин, ну тебе что, комнаты не хватает? – оторвался от телефона Петр.

– Прикинь, что они там делают…

– Что все туристы делают в Грузии.

– Ты ща рухнешь.

– Не думаю.

– Гы-гы. Подумай над своим ответом.

– Для твоего сведения: я все эти картинки посмотрел. Потом еще раз посмотрел – с увеличением. Проверил каждой фотографии средний и дальний планы. Каждый уголок. Так что еще раз: нет, не думаю.

– Ты меня не услышал.

– Это ты меня не услышала! Ты что, уже закончила просматривать фотографии?

– Да не смотрела я их. Я в гугле пошарила. Гореловка. Какого хера Ире там делать? Про Гореловку она мне не говорила. Странно?

– Ну, – признал Петр. Набрать «Гореловка» в гугле было идеей такой простой и тупой, что она не пришла ему в голову.

Локоть врезался ему в ребра – торжествующе:

– Зырь!

Петр прочел название открытого сайта:

– Википедия? Колоссальная находка. Обосраться, Шерлок.

– Обосраться – что они там делают!

Света постучала пальцем внизу экрана:

– Зырь сюда!

Петр смахнул ее палец. Прочел:

В Гореловке остаются «святые могилки» проповедников, на поклон к которым приезжают духоборы со всего мира. Также особо почитается пещера, недалеко от которой 29 июня 1895 года духоборы сожгли оружие в знак протеста против зла и насилия.

Петр посмотрел на Свету. Она демонстративно вытаращила глаза:

– Они там – молятся!

Петр взял из ее руки телефон и принялся внимательно читать открытую статью с самого начала.

А потом так и остался пялиться в экран, не видя отдельных слов.

– Ну? – не терпелось ей. – Рухнул?

– Рухнул, – признал Петр. – Что за херь?

Света топталась, почти наступая ему на носки, заглядывала тревожно в лицо, обдавая дыханием. Петр отодвинул ее:

– Про Ирину не знаю. Но он – не такой.

– Много ты про него знаешь.

– Ну а что тут такого? – не поняла Света. Она сказала: ну а чо.

– Да все нормально. Кучу таких придурков видел на улицах. Подкатывают к прохожим: «Верите ли вы в господа нашего Иисуса Христа?»

Представить в этой роли Бориса было невозможно.

Света внимательно смотрела на его лицо.

– Если честно, то я уже не уверен, что действительно его знаю.

Света опустила глаза, обдумывая.

– О’кей, я знаю, как его зовут, сколько ему лет, на ком женат, кто его дети…

При упоминании жены и детей Света вскинула глаза:

– Ира не такая. Чтобы с женатиком крутить.

Петр пожал плечами.

– Непохоже, чтобы и ты ее действительно знала.

– Нет, – спокойно согласилась Света. – Теперь сказать уже не могу… Люди едут с катух незаметно. Особенно если видишь друга каждый день, то заметить трудно. А потом вдруг – хуякс! – и он тебя по голове молотком: веришь ли ты в господа нашего Иисуса Христа.

– Он мне не друг. Он мой начальник.

– Прикол.

– Что тут смешного?

– Я не сказала: смешно. Я сказала: прикол.

– Да.

– А сколько ему лет?

– Шестьдесят. Почти.

Петр посмотрел ей в глаза. Взгляд Светы плавал в пространстве. Теперь он показался Петру ясным и проницательным. Как у ребенка, который провел детство на улице – и оттуда же почерпнул правила жизни. Такую не задуришь.

– Выкладывай, – пригласил он.

– Чего?

– Ты ведь надумала чего-то. Или вспомнила.

– Обстебешь ведь опять, если скажу.

– Обстебу, конечно. Если опять хрень какую-нибудь скажешь.

Света закатила глаза, но начала рассуждать:

– О’кей. Мысль моя такая. Если ты считаешь, что босс твой – нормальный…

– Я такого не говорил.

– Ну о’кей: в смысле – не ебнутый по жизни, не в маразме.

– Да, это соответствует действительности.

Света метнула на него уничижительный взгляд.

– Я и говорю! Значит, он такой по жизни.

– Ебнутый?.. Ты меня вообще слушаешь?

– Это ты меня не слушаешь… – огрызнулась Света. – По жизни – духобор. Он таким тупо родился. Теперь стеби.

– Стебать тут нечего. Есть факт. Он сам из Питера. В церковь ходит – на Пасху, на Рождество, вот это все, что для галочки сейчас полагается…

И осекся. Вспомнил торжественные службы в храме Христа Спасителя или Исаакиевском, толпу бизнесменов и чиновников: серые костюмы в ряд, тусклые рожи, все стоят и смотрят не на алтарь, а на президента. Повторил:

– Для галочки. Ну допустим. Только вот он сам из Питера. А ты сама читала, где эти общины селятся.

– Читала: в разных жопах.

– Сорян, факты не вяжутся.

– Сорян, мы, люди из разных жоп, любим переезжать в большие красивые города типа Петербурга и Москвы.

Петр не ответил.

– Если ему шестьдесят, его папа или мама, может, еще живы…

Петр уже открывал файл Бориса в картотеке. Сведения о семье. Семья Бориса была идеальной: она никогда не создавала проблем с безопасностью. Именно поэтому он об нее никогда раньше не спотыкался: родители Бориса были для Петра просто строчкой ежемесячного денежного перевода, которым к тому же занималась ассистентка Бориса.

– Ну и что там? – сунулась поверх руки Света (она сказала: ну и чо).

Родители Бориса, если верить документам, жили в Белгороде.

– Что? – не поняла его выражение лица Света. – Умерли уже?

– Просто странно. Никогда об этом не думал, – признался Петр. – Питерский и питерский. А родители, оказывается, из Белгорода.

– Позвоним им, и все спросим.

– Ты что, охуела?

– А чо тут такого? Номер трудно найти?

Петр махнул рукой.

– И что ты им скажешь? Верите ли вы в господа нашего Иисуса Христа?

– Номер-то их есть?

– Номер, допустим, есть.

Она тут же выхватила его телефон.

– Стой.

Но Света уже набирала на своем цифры. Петр еще прыгал, пытаясь выхватить у нее телефон. Она сделала жест: тихо! Заговорила в трубку:

– Здравствуйте. Звонит служба соцопроса.

Петр отступил. Голос ее звучал спокойно и правдоподобно.

Света засмеялась:

– Извините, представляю, как мы вам надоедаем. Но если вы со мной чуть-чуть поговорите, спасете меня от нахлобучки начальства. Мне эти деньги дико нужны, стипендия сами знаете какая.

В трубке, видимо, приветливо ответили.

«А она нравится людям», подумал Петр.

– Спасибо! Это совсем короткий опрос. Как часто вы стираете?

Петр хмыкнул.

– А каким порошком обычно пользуетесь?.. А давно у вас уже эта стиральная машина?.. Да, когда дети помогают, это здорово! Хорошие дети… Сын, да… Ну, спасибо. Теперь просто общие сведения… Возраст… Ага. Пол пишу: женский… Вероисповедание… Ну да, никакого отношения к стирке, – засмеялась она. – Просто правила такие. Социология… Как-как? Ду-хо-бо-ры. Хм. Такой графы у меня нет. Это христиане типа? Можно написать, христиане? – ломала дурочку она.

«Здорово притворяется», – неприятно поразился Петр.

– Хорошо. Большое вам спасибо за помощь!

Света нажала отбой. Взгляд был торжествующий: а я что говорила!

– Не знал, что ты такие слова знаешь: спасибо, пожалуйста, извините. Можно в общение со мной их тоже включить?

– Очень симпатичная мама, кстати, – сообщила она. – Стирает «Тайдом». Машине три года.

Следующий вопрос воткнулся в Петра, как холодная спица:

– Только я не врубаюсь – как это помогает найти Иру?

Петр знал, что лжец всегда отводит глаза – хоть на долю секунды. Даже если глаза его устремлены прямо в ваши: взгляд как бы проваливается вглубь, уходит с поверхности. Лжеца всегда выдают глаза. Он знал. И все-таки отвел взгляд.

– Посмотрим, – сказал он. – Пока я и сам не все понимаю.

– Думаешь, у них была любовь? – странным тоном спросила она.

– Ты что? Вообще уже? Он знаешь какими бабами объелся?

Он побоялся, что она пристанет с расспросами. Но Света просто умолкла и отвернулась.

Когда перепробовал всё, когда всё уже повторяет то, что было когда-то, когда уже можно не смотреть на красивую женщину, потому что куда более красивую ты давно устал ебать, тогда единственное, что может проточить дыру в обороне, это твое собственное прошлое. Изнутри. Нет-нет, не в том наивном смысле, что явится вся в морщинах былая любовь, и… Нет. Однажды ты просто захочешь стать тем, кто ты есть.

«У них была… – панически обдумывал Петр, – …у него все-таки случилась любовь».

4

Если бы кто-то из коллег сейчас увидел Марину и Дашу, то мог бы подумать, что они вписались в гастрольный чес по Москве.

Марина парковала свой «Ниссан-Кашкай», главными достоинствами которого было то, что он недорогой и просторный (какая разница, что убивать в говно? после первой же зимы в Москве, обильно посыпанной химикатами, днище все равно станет как решето, – рассудила практичная Марина).

Марина четко перечисляла все детали костюма.

Белова на заднем сиденье раскрывала чемодан. Передавала шмотки: то узкое черное платье, то джинсы и отвисший свитер, то штаны в катышках, то еще что-нибудь. Переодевалась сама, стукаясь локтями о дверцу и взбрыкивая ногами чуть ли не до потолка. Потом обе, сопя и полуоткрыв рты, наклеивали ресницы – или наоборот, отрывали колючие полоски с век. Флакон с лосьоном для лица стоял там, где у обычных автомобилистов стоит картонный стаканчик с кофе. Пол был усеян влажными салфетками для снятия макияжа.

Тяжелее всего пришлось в сауне – жена министра путей сообщения раньше была знакома с Волочковой и от нее наблошилась вздора, будто все балерины обожают торчать в сауне. Белова сидела, потела, чувствовала, как выходит из тела драгоценная влага, которой там и так немного, и смотрела на черные и красные точечки, плясавшие перед глазами. Марина время от времени толкала ее в бок – чтобы не сомлела совсем. Но и это прошло.

– Ладно, зато подтопили жир, – старалась не унывать Марина.

Очередная остановка была на Покровке.

– Джинсы и свитер, – скомандовала Марина. – Сюда надо в стиле «я у мамы дурочка».

Белова кивнула. Обе смысли с лиц всю косметику. Собрали волосы в хвост резинками.

Затем стукнулись костяшками кулаков: все для фронта, все для победы. И хлопнув дверцами, выскочили из машины – Марина справа, Даша слева – в московскую слякоть и зашагали к ограде, за которой тротуар был по-европейски сухим. Большинство жильцов дома было депутатами или членами каких-нибудь государственных советов.

– Она нормальная, – на ходу рассказывала Марина. – Любит «Лебединое озеро», Аллу Пугачеву и пожрать без выкрутасов.

– А у нее кто муж? – спросила Даша.

Марина пожала плечами:

– Шишка.

Систему государственных органов Российской Федерации Марина Морозова представляла смутно – как систему внутренних органов какого-нибудь динозавра.

Консьерж проводил их подозрительным взглядом.

В просторной квартире не пахло котлетами.

Только в кухне их запах стоял густо.

– Деточки, вы ешьте, ешьте, – приговаривала, подперев доброе пухлое лицо, жена вице-спикера Президентского совета. – Пока я позвоню.

Сидели на просторной кухне.

– Ох, спасибо, – работала вилкой и ножом Марина. – Где еще домашнего поедим.

Жена вице-спикера вышла с телефоном.

– …Жри все, – прошипела Марина на Белову. – Чтобы чисто было.

Даша принялась быстро запихивать в себя котлеты и пюре, подтирать соус.

Хозяйка вернулась к чистым тарелкам.

– Ой, спасибо, – пела Марина, поглаживая под свитером тощий живот.

– Очень вкусно, – подтвердила Белова. – Я бы могла и добавку.

– Ах, бедненькие деточки, – умилилась женщина. – Такие голодненькие. Мамы далеко, работа тяжелая, кто ж вас еще домашним накормит…

Марина и Даша благоразумно умолчали про домработниц.

Женщина подняла телефон:

– Я не гоню, просто время поджимает. Вы же сами сказали, вам надо срочно.

– Очень срочно, – подтвердила Марина.

– Так он вас ждет! – радостно сообщила женщина.

– Вы ангел! – просияла в ответ Марина.

– Только не опаздывайте. Потом у него заседание… Вы только приоденьтесь, – по-матерински намекнула она. – Ему девочки нравятся веселые, нарядные. Он может помочь. Но надо, чтобы он захотел помочь.

Марина смачно поцеловала ее.

– Вы наш добрый гений! – жестом балетной пантомимы («добрые гении» обычно значились в апофеозе) прижала скрещенные руки к сердцу Даша.

– Ох, ну какой я гений? Ну скажете тоже… – растаяла и смутилась та. – Я самый обычный человек. Просто люблю красоту во всех проявлениях.

Белова протянула ей конверт с билетами на «Лебединое озеро».

– На мосту удачи! – пожелала вслед хозяйка и постучала костяшкой пухлого пальца по дверному косяку.

Не помогло. На мосту встали в пробку. Переодеваться пришлось прямо в машине. Мужик в потертой «тойоте» на левой полосе увидел, как в притертом справа внедорожнике замелькали голые руки и ноги. Уставился. Девка его заметила, но и ухом не повела: выгнулась почти мостом, натянула от частых ребер вниз узкое платье, плюхнулась обратно на сиденье. Потом мрачно показала ему средний палец. Другая с водительского кресла послала улыбку. Сзади загудели: шевели жопой. Пробка сдвинулась еще на полметра.

Марина передвинула машину вперед в потоке. Перевела на себя ветровое зеркальце. Принялась густо красить ресницы, вытягивая шею из глубокого выреза.

– Все. Либо он нас протащит на личную встречу. Либо… Нет никакого либо.

Зашипел с заднего сиденья лак. Белова обеими ладонями пригладила виски.

– Блин, кудри бы навить, – нервничала она.

– Клипсы хоть прицепи, – поглядела в зеркало Марина. – В боковом кармане лежат.

Опоздали они не больше, чем привык опаздывать президент.

Пресс-секретарь президента оглядел обеих, как будто прикидывал – покупать не покупать. Скосил глаза на свое запястье с хронометром, стоившим больше, чем Маринин «ниссан». Марина двинула подругу ногой под столом. Условный знак. Клипсы не спасли, поняла Даша. Она привыкла, что не нравится людям, поэтому, установив этот факт, больше про это не думала. Она сидела, уставившись круглыми глазами перед собой, губы в нитку. В голове вертелись винтики, перенастраивая новый план.

– Балетом я интересуюсь, – галантно заверял пресс-секретарь. – Балет – гордость нашей страны.

«Ебала больно страшные», – читала в его глазах разочарование Марина. Сценичное лицо это совсем не то же самое, что красивое лицо. Но в данный момент это не утешало.

– Классический балет России славится…

– Наша подруга, Вероника, не смогла прийти, – вдруг перебила Даша. – Она очень хотела с вами познакомиться.

Марина метнула на нее гневный взгляд. Даша не стала его ловить. Продолжала:

– К сожалению, не успела сегодня с нами.

– Вероника Вийт? – подался вперед пресс-секретарь.

Вероника часто давала интервью глянцевым журналам и телеканалам. Участвовала в телешоу типа «Готовим со звездами», «Коньки со звездами», «Песни со звездами» и даже один раз показалась в бикини – в шоу «Звезды на необитаемом острове». Как она выглядит, пресс-секретарь президента Петрова знал. Он выпрямился в кресле, оправил пиджак, почесал губу под несуществующими усами.

– …Ну. Вероника… Вероника… хм… Да, дайте ей мой телефон… Я посмотрю, может, что-то и смогу сделать.

Марина и Даша вышли.

Марина тотчас принялась стаскивать клипсы с покрасневших мочек.

– Мудак, – сказала она.

– Нужный нам мудак, – поправила Даша.

Обе помолчали.

– Эта сука с ним бы справилась, – неохотно признала Марина.

– А мы с тобой всегда справимся с ней, – обняла ее за талию Даша.

Марина помотала головой: нет, не уговаривай. Отцепила Дашину руку.

– Ради Эванса.

Белова замолчала. Марина была хороша в темпах аллегро, требовавших быстроты и взрывчатой силы мышц, но думала не так, как танцевала, а медленно и основательно. Белова дала ей время подумать – о «Сапфирах», об Эвансе, к которому Марина привязалась как человек, которого долго недооценивали, к тому, кто впервые оценил по достоинству. Столько времени, сколько той требовалось.

– Ладно, – сказала Марина. – Только разговаривай с этой сукой сама. А то я – сразу же дам ей в ебало.

– Ебало ей сейчас портить нельзя, – серьезным тоном предупредила Белова.

Марина кивнула, но многообещающе ухмыльнулась.

5

– Чего-нибудь хотите? – и Виктор расплющил между языком и нёбом очередной зевок.

– Сам чего хочешь? – вернул вопрос Петр. Подразумевая: мне того же.

– Хочу, чтобы мне отрубили голову и сунули ее в холодильник.

Ответ от всегда занудного Виктора был несколько неожиданным.

– Тогда мне просто пива.

Виктор открыл шкафчик в кабинете. Тускло блестели бутылки. Взгляд ползал, как осенняя муха. Виктор наконец сумел справиться с проблемой выбора, за горлышко вытянул бутылку:

– Пива нет.

Виктор критически осматривал коричневую жидкость. Плескалось на треть.

– Чего так?

– Господина Скворцова спросите. Его бутылки, – сухо ответил Виктор.

– Нет, я про голову. Что с ней?

– Джетлег, – опять съел зевок Виктор. – Сперва перестраивался под Токио, теперь перестраиваюсь обратно.

Виктор поставил бокалы. Плеснул коньяк. Но свой бокал не взял.

– Ты никогда не называешь его папой.

– Что? Токио? Или джетлег? – с неудовольствием уточнил Виктор: он понял, куда клонит Петр, и тема ему не нравилась.

– Бориса, – проигнорировал его нежелание разговаривать Петр. Ему самому поговорить хотелось как никогда – о Борисе.

Которого он, как оказывается, вовсе не знал. А Виктор – знает?

– Потому что он мне не папа. Он отчим. Это факт. Предпочитаю факты.

– Он всегда говорит о тебе – «мой сын». – Петр добавил: – С гордостью.

– Как он сам трактует события и факты и почему, пусть разбирается его психоаналитик.

– А ты строгий.

Виктор снова раздавил зевок:

– Извините.

– Нет-нет, зевай на здоровье. Понимаю прекрасно…

Он не успел сказать: …джетлег.

– Я тоже понимаю. Он вам спас жизнь. Я в курсе всех этих сантиментов.

– Это не сантименты. Это факты. Как раз как ты любишь.

– Считаете, он хороший человек? – вдруг спросил Виктор.

Петр поразился.

– Я сам себя об этом спрашиваю.

Месяц назад твердо бы ответил: да. Еще вчера твердо бы ответил: нет. А сейчас?

– Не знаю, – признался Петр. Опрокинул коньяк, чтобы не говорить.

Но Виктор все смотрел, все ждал ответа.

– Тебе факты нужны?

– Разумеется, – Виктор напрягся. Маленькие глазки блестели, лицо без подбородка заострилось, как мордочка ласки.

– Не знаю… Возможно, хороший… Да. Думаю, хороший.

Виктор зевнул так, что из глаза соскользнула слеза.

– Это – не факт.

– Сантименты, да. Ладно. Проехали.

Виктор пожал плечами.

– Ладно.

Петр встретился с его стеклянными глазами, челюсти опять были сведены зевком. Сжалился:

– Слушай, не надо меня развлекать. Иди лучше поспи.

Виктор сложил ладони, макнул лицом к коленям.

– Аригато. Поспать вряд ли выйдет. Но хотя бы приму горизонтальное положение. Пожалуйста, чувствуйте себя свободно, как дома. Где здесь все нужное – знаете.

Петр кивнул. Бокал Виктора так и стоял на столе нетронутый.

– А в Токио-то ты что делал? – вслед крикнул Петр.

– Конференция, – раздалось из коридора.

– Емко.

Петр постоял. От скуки сунулся в новости. Полистал. Остановился.

– Блядь.

Тотчас набрал Бориса. Нет ответа. Голосовая почта.

Петр убрал телефон. Вышел из кабинета. Прошел мимо кривули на постаменте – оглядел ее, усмехнувшись: видимо, очередная покупка Веры. Остановился перед дверью в комнату, где жил, навещая родителей, Виктор. Поднял руку, чтобы постучать. Уснул тот уже? Петр осторожно постучал. Раздалось:

– Секундочку! Только обуюсь.

Петр не удержался от улыбки. Виктор не мог допустить того, чтобы его ноги – о ужас! – в носках увидел посторонний. Вот ведь педант.

Виктор открыл дверь.

– Простите. Пожалуйста, – впустил Петра. Тот невольно обвел глазами комнату: гостевая спальня. Но присутствие жильца неуловимо изменило ее. Стоял на столе лэптоп. Были разложены мелочи. Виктор взял со стола сложенную вдвое брошюру, протянул Петру:

– Извините. Просто медленно вникаю из-за джетлега. Вы могли ошибочно подумать, что я грубил.

– Что это?

– Вы же спросили – про конференцию в Токио. Программа.

– А. Очень интересно. Изучу, – лицемерно пообещал Петр, педантизм Виктора его иногда доставал; сунул брошюру в карман. – Я, собственно, что хотел сказать: ты не можешь попробовать позвонить папе? Борису, – поправился он. – Или маме.

– Прямо сейчас?

– Да, это важно.

Взгляд Петра нетерпеливо плавал по комнате, цепляясь за мелочи. Виктор даже поставил на прикроватный столик фотографию в рамке. «А еще говорит, что презирает сантименты», про себя усмехнулся Петр: мальчишеская поза, больше ничего.

– Что сказать?

– Что мне надо поговорить с ним во что бы то ни стало. Это срочно.

Виктор кивнул, деликатно отошел, стал набирать.

Петру невольно стало любопытно – кто на фотографии: сестра? Мать? Возлюбленная?.. Неужели возлюбленный? Ну а что?

Петр взял рамку и почувствовал, как кровь отливает от щек: они немели, как после укола у стоматолога. Он не услышал, что сказал сначала в телефон, а потом ему Виктор. Да это было уже и не важно.

– Вить, а кто это? Никогда не видел, мне кажется.

Петру казалось, что он едва слышит свой голос за гулкими и тяжелыми «бум… бум… бум…» собственного сердца.

Фотография была черно-белая. Мутноватая. Восьмидесятые? Девяностые? Лицо – с тяжелой челюстью, нависающими надбровными дугами, уши были сплюснуты давно, выдавая бывшего боксера. Петр не забыл бы его никогда. Забыть его было невозможно. Потому что тогда, в порту, на мокром темном асфальте, лежа в луже, Петр был точно и совершенно спокойно уверен, что это конец и вот так выглядит его смерть: экая уродина. А потом подошел Борис. Поднял пистолет, приставил к уху-пельменю, выстрелил… Бам!

Петр сглотнул.

– Не кажется, – любезно пояснил Виктор. – Вы не могли его видеть. Он умер вскоре после того, как мама ушла к Борису. Задолго до того, как вы с нами познакомились. Это мой отец.

«Серебряная рамка, а», – поразился Петр. Сумел сказать:

– Сочувствую.

– Бросьте, – отмахнулся Виктор. – Не требуется. Он был мерзавцем. Только и делал, что тиранил. Меня, маму. И умер, как жил, – никто не знает, где и как.

«Отчего же никто. Я знаю», – так и вертелось на языке.

– Зачем же ты держишь его фотографию, если считаешь мерзавцем?

– Чтобы помнить, как далеко от него я должен уйти.

Петр глядел на тяжелое лицо в раме.

Глядел и глядел.

…Все элементы головоломки разом перестроились. Образовали другую картину. В ней остался порт, остались ночь, лужа и пуля. Но не было уже благородного духобора Бориса, противника зла, который увидел раненного якобы папашу с фоткой младенца в бумажнике, пожалел – и не дал свершиться злу.

Теперь в ней был Борис, который застрелил соперника. Плохого человека. Бандюка, который бил Веру головой о батарею. Но прежде всего: своего соперника. Борис решил свою проблему.

Нет, не так просто. Изящнее. Острым взглядом увидел шанс. Молниеносно его ухватил. Находчиво решил свою проблему. А потом вложил пистолет в чужую руку. «В мою руку. Да так, что я еще и остался при мысли: какой хороший человек». Ай да Борис! Ну сукин сын.

Если вы думаете, что я им восхищаюсь, то вы правы. Можно, оказывается, ненавидеть и восхищаться одновременно.

Но я в Борисе все же разобрался. Снял чары.

Ира бы тоже его просекла. Просто не успела.

Теперь, когда я лапшу с ушей снял, находчивость его мне уже не так опасна. Крутить-вертеть можно только тем, кто в тебя верит. Я в Бориса уже не верю. И как справедливо говорит русский народ, на каждую хитрую жопу найдется хуй с винтом. Сколько веревочке не виться, а конец будет. В общем, народ прав.

Найдется конец и на Бориса. Зло, может, и нельзя остановить. Но человека остановить можно.

Кстати, про ту дверь. В избушку путевого обходчика. Она все равно вернется ко мне в снах, но хотя бы в рассказе к ней можно будет уже не возвращаться.

Значит, дверь: когда я вошел, я сразу увидел на полу. Платье на ней было, изодранное и задранное до самой шеи. А головы не было. Голова лежала на столе. Точнее, стояла на тарелке. Из которой они съели яблоки, перед тем как уйти дальше. Кроватка ребенка была пуста.

Они разрезали матери живот. И вставили туда младенца.

Вот тогда я и понял, что вижу ад. Абсолютное зло. Бесконечное, бездонное, хохочущее, дьявольское, совершенно человеческое – потому что животные так не делают. Так делают только люди. Люди зла.

Пол под моими ногами ухал и проваливался, казалось мне, как во сне. Я подошел. Автомат я выронил, по-моему, сразу. Еще в дверях. Руки мои мотались пустые. Сознание металось и билось в черепе, как ночная бабочка, попавшая в абажур. Я сел на корточки. Я видел маленькую щеку, круглую, как яблоко. Испачканную кровью. Сильно и резко пахло железом и так, как пахнут человеческие внутренности. Маленькая рука была похожа на пухлую пятиконечную звездочку. Я протянул к ней палец. Вдруг она сжалась, маленькие пальцы сомкнулись вокруг моего.

Тут, стуча сапогами, ввалились ребята и прапор, а мохнатая толстая бабочка, наконец, вырвалась из моей головы, и я брякнулся на пол. Восемнадцать лет, что вы хотите.

Хорошо, когда есть возможность заглянуть в конец книжки или перескочить на последние минуты фильма – сразу к концу, в котором всегда есть что-то если не счастливое, то утешительное. Я так считаю. Перескочим – раз уж есть такая возможность. Это и был Ваня. Младенец был жив. Они живучие и сильные, эти младенцы. И к счастью, ни хрена не помнят. Я стал ментом и, как человек системы, пользовался доступом к системе, чтобы не упустить Ваню из виду. Теперь Ваня – здоровенный нескладный лоб с острым кадыком. Выглядит счастливым. Он, конечно, с виду задрот. Но в восемнадцать лет почти все с виду такие. У него есть девушка. У него есть друзья, с которыми он бьется в какие-то компьютерные стрелялки, когда не работает. Однажды он придумает миру новый фейсбук или гугл и станет знаменит и богат, потратит деньги на что-нибудь хорошее – сделает мир лучше. Башка у Вани варит.

Вот это я тогда и понял в избушке обходчика. Зло нельзя остановить. Но можно остановить злых людей.

И я не хочу заводить детей. Вот и все об этом.

А Борис… Борис, если разобраться, никогда мне не врал. Тогда в порту он сказал мне чистую правду. Он – плохой человек.

…Я с трудом отлепил во рту язык:

– Ну, Вить… Родителей не выбирают.

– Точно, – Виктор развернул фотографию к стене.

– Ладно, пожалуй, ждать не буду. Пойду… Вот, хотел телефон ему отдать. Отдашь?

– Вы ему в кабинете на стол положите. Никуда не денется.

Я развернулся, как избушка на курьих ножках, к Виктору задом, к двери передом.

Виктор подавил очередной зевок:

– Дверь сами потом захлопнете?

Я кивнул. Вышел. Снова прошел мимо кривули на постаменте. Вернулся в кабинет Бориса. Положил телефон ему на стол. Вышел в коридор.

А уж потом как следует – чтобы Виктор слышал – хлопнул входной дверью.

6

Борис посмотрел на телефон. Ничего нового. Число неотвеченных вызовов: Даша (14). Равнодушно смахнул телефон в сторону.

Перед Борисом светился экран лэптопа. Рука Бориса на «мышке» была тяжелой и неживой, как из цемента. Язык с трудом отклеился от нёба.

– Офигеть, – сказал безмолвному экрану Борис: – Офигеть.

Сбросил сайт. Нашел, что пишет об этом независимый новостной портал. Но и там повторялось уже всем известное.

Генерал Соколов, так много обещавший рассказать ФБР о делах критической важности, был найден мертвым на конспиративной квартире. Фэбээровцам удалось выяснить довольно много.

Во-первых, это было отравление.

Во-вторых, яд был нанесен на дверную ручку изнутри.

В-третьих, сделали это «пока что неустановленные русские».

Как там сказал Антонов? Соколов – старый кагэбэшник, у которого нет ничего интересного. «Проблема в том, что он предатель».

Борис тогда поразился этой совершенно советской черно-белой риторике в устах довольно молодого Антонова.

Борис пролистнул статью до конца.

Американцы требовали от российской стороны официального комментария.

Местоположение квартиры по-прежнему не разглашалось. «Наверное, ее уже моют, пылесосят», – тупо думал Борис: вселяют следующего. Мертвецу квартира не нужна. Борис захлопнул лэптоп.

Телефон зажужжал. Борис глянул на его экран: опять Белова. Он дал телефону просраться. На экране появилась надпись «Неотвеченный вызов». Пятнадцатый по счету. Борис открыл меню. Оно предложило выбор: позвонить? Борис отметил: заблокировать номер. А потом удалил имя Беловой из телефонной книжки.

Открыл то единственное сообщение, которым Ирина дала о себе знать. Борис на него так и не ответил.

Он не знал, что отвечать.

Вспоминаю наши дни в Грузии. Три сердечка.

Что за хрень?

Ира никогда не ляпала вместо слов какие-то наскальные картинки. Да еще сердечки! Какие, блядь, сердечки?

Это не имело никакого смысла.

Тут же затрещал телефон на столе – тот, с которым соединяла помощница. Борис снял трубку.

– Да.

Но голоса помощницы не услышал.

– Здравствуйте, как ваши дела? – дружелюбно поинтересовался полковник Антонов.

– Спасибо. У меня все хорошо.

Борис почувствовал себя персонажем школьного учебника по английскому языку.

Но полковник Антонов учился, видимо, уже по другим учебникам.

– Все? Рад слышать. А то мне после разговора с вашей подругой показалось, что у нее проблемы.

– У какой подруги?

– У вас много подруг? – полковник Антонов умел хамить таким тоном, чтобы у собеседника еще оставалась возможность принять это за шутку. – Однако. Я думал, женатые люди вашего положения более консервативны.

– Не вижу связи с положением.

– В самом деле? А я думал, это бросается в глаза. Президент всегда очень открыто выражает свое уважение семейных ценностей. Это наши так сказать государственные ценности. Верен семье – верен и в остальном, не так ли? Если человек неверен жене, разве можно на такого положиться в большем? Доверять? Может, он так же неверен и в остальном?

«Президент?» – что Антонов не просто треплется, Борис не сомневался. Сумел сказать равнодушно:

– Моя личная жизнь не вашего ума дело. Но просто чтобы прекратить этот пустой разговор: у меня нет подруги.

– Да?

– Да.

– Как странно. Я только что с ней разговаривал. Она мне показалась испуганной и расстроенной. Похоже, у нее проблемы, и она от вас ждет, что вы…

– Всего хорошего.

Борис стукнул трубку. Вытер вспотевшую ладонь о пиджак.

Вынул мобильный телефон. Открыл сообщение от Ирины.

Вспоминаю наши дни в Грузии? Три жирных сердечка, казалось, пульсировали, как пиявки, раздувшиеся от чужой крови.

Ирина никогда не писала ему подобные сообщения. Не могла писать. С чего?

Ирина так себя вести не могла.

А Ирина, которая «испугана» и «расстроена» – могла? Ирина, у которой «проблемы»? Ирина, которая сейчас сидит перед полковником Антоновым.

И он ей говорит: пишите, Ира, пишите…

Ее пальцы зависают над кнопками. Антонов заглядывает на экран: что она там пишет. Предать его, Бориса, она не может. Только не Ира. Нет. Она молниеносно придумывает единственный способ дать ему знать, что за ней сейчас наблюдают враждебные глаза, нависает враждебная воля… Враждебная воля, которая метит в него. Ира его предупредила! Сердечки. Целых три. Красный уровень тревоги.

Ее взяли. Спасай, что можешь.

Борис жестом Самсона, раздирающего пасть льву, раскрыл лэптоп.

Нашел в телефоне контакт, который игриво назывался «колибри». Крылья по документам принадлежали компании, зарегистрированной на теплых Каймановых островах. Может, там и нет никаких колибри. А может, есть.

Федя взял трубку немедленно.

– Привет, Федя, – старался говорить Борис ровно. Но сам слышал, что звучал его голос не ровно, а сдавленно. И молчание Феди стало из исполнительного – выжидающим. – Как быстро борт приготовить можешь?

– Как надо, – молодцевато ответил Федя. Что бы он там на самом деле ни думал.

– Надо – час назад.

– Понял.

Жил Федя в Шереметьеве. Поближе к аэропорту. В коридоре у него всегда стояла собранная сумка.

– В Лондон летим. С «Де Бирс» непонятки разруливать, – интимно добавил Борис, исключительно чтобы дать Феде почувствовать собственную значимость. Это, как он убедился, мотивировало сотрудников куда лучше, чем совместные пикники, медицинская страховка и даже зарплата.

Таков уж он. Слуга царю – отец солдатам:

– Если девочки не могут, то не гоноши никого. Чисто мужской компанией с тобой прошвырнемся.

– Понял, – хохотнул Федя. Борис не сомневался, что тот уже в пути: начал вдевать ноги в ботинки еще на середине разговора.

Зазвонил мобильный – номер определился: помощница. Привлекать ее внимание раньше времени не стоило: пусть подольше пребывает в убеждении, что все идет как обычно.

– Да? – буднично ответил Борис. Одним щелчком закрыл новостной сайт: харю покойного Соколова на экране.

– Журналисты звонят. Хотят у вас комментариев.

– У меня? – все-таки екнул желудок. Борис подавил панику.

Помощница послушно ждала ответ. Борис тем временем открывал сайт Аэрофлота.

– У меня нет комментариев.

Борис повесил трубку. Заказал на свое имя, аккуратно, чтобы не сделать ошибку, которая затруднит Антонову поиск, перепечатав данные паспорта, билет бизнес-классом до Минска. Рейс – ближайший, из Шереметьево.

Данные первого паспорта. Минск – популярное место, чтобы из России рвануть за границу.

Апорт, товарищ Антонов! Лови косточку.

Витя далеко, в Токио – самостоятельный и благополучный, волноваться не о чем. Вера и Аня, правда, в Москве. Но за них Борис тоже не опасался. Вера, официально и по бумагам, была практически нищей женщиной.

Гола как сокол. Как называется женщина-сокол? Соколова.

Гол как сокол. Мертв как Соколов.

Вот что бывает с предателями.

То же самое, что и с героями.

Борис хохотнул. Смех его был больше похож на всхрап: и-х!

7

– Бо-о-о-орь? Ты пришел?.. А-а-а-а-ань? Ты ушла?.. Ви-и-ить, ты спишь?

Квартира ответила тишиной.

На кухне было пусто. В спальне никого. В гостевой комнате спал Виктор, Вера улыбнулась, тихо прикрыла дверь.

Прошла в кабинет мужа. Пусто. Два бокала. Пустой и полный. Лэптоп закрыт. Темным прямоугольником лежал на краю стола забытый телефон. Вера протянула руку. И убрала. «Не хочу ничего знать», – подумала устало. Потом ощутила знакомый зуд. Она повернулась, уже была у двери и вернулась.

«Я только посмотрю, и все», – убедила себя.

Одно непрочитанное сообщение. Вера открыла его.

Текст сформировала система и звучал он безлично, как повестка в суд. Ирина Капустина приглашает вас посмотреть ее альбом «Снова дома». И ссылка. Вера кликнула.

Чашка кофе с пенкой. Цветочки. Птички.

Вера улыбнулась.

– Вить? – крикнула Вера.

Пошла с телефоном. Скульптура «Рождение Венеры» мельком показала Вере ее отражение, искаженное в выпуклой поверхности. Вера осторожно стукнула в дверь:

– Витя?

– Да! Входи!

Он всем телом перевернулся на кровати, откинул плед:

– Мам?

Лицо было сонным.

Вера постаралась улыбнуться, протягивая телефон:

– Прости. Подумала, вдруг срочно. Тебе кто-то звонил.

Виктор поглядел ей в глаза.

– Это не мой телефон.

– Анин, наверное, – ухватилась за соломинку Вера.

– Не, – зевнул Виктор. – Его Петр принес. Он приходил, чтобы отдать, но Бориса не дождался, оставил ему в кабинете.

– А, ну вот все и разъяснилось, – улыбнулась Вера. – Ладно. Отнесу ему обратно в кабинет.

– Мам, ты в порядке?

– Конечно, – подняла брови Вера, насколько позволял недавно уколотый в лоб ботокс. – Извини, я тебя разбудила. Ты спи.

– Ничего, – Виктор упал обратно, натянул на плечи плед.

Вера вышла, притворила дверь.

Чуть не подпрыгнула, когда экран засветился и телефон в ее руках низко загудел.

В первые полсекунды она отметила, что имя короче, чем она ожидала: Ира. Так было записано в памяти телефона. Диафрагма ухнула вниз, как ледяная плита. Заморозила все по пути. Сердце подскочило к самому горлу. Выше. Вера сглотнула.

Вибрировал телефон, вибрировало в голове, вибрировало в грудной клетке.

Вера чиркнула по экрану.

Где-то там грохотала улица.

– Привет. Это я. Ира, – глухо сказал женский голос.

Вера сбросила звонок. Стиснула телефон. Ладонь взмокла. Ноздри с шумом всасывали воздух.

Вера быстро пошла в сторону «Рождения Венеры», теперь оно казалось угрожающим, как занесенная над головой кувалда. Свернула – но не в кабинет, а к себе в гардеробную. Встала на скамейку, убедилась, что звук у телефона отключен. Потом засунула телефон в туфлю с красной подошвой. Туфлю поставила обратно в коробку. Задвинула коробку поглубже.

Спрыгнула с табуретки. Физических усилий это не потребовало, но Вера тяжело дышала.

8

– Жопа, – сказала Света. Протянула обратно телефон.

– Попонятнее можно? – попросил Петр.

– Жена взяла трубку.

Он забрал телефон.

– О’кей. Позвонишь еще. Надо поговорить с ним самим. Пусть услышит голос, раз на сообщения не отвечает. Голос его точно проймет.

– Зачем мы это делаем? – тихо спросила Света, она переминалась, руки в карманах: ветер продувал тощую курточку.

– Я это делаю, – отрезал Петр. – А ты делаешь, как я скажу. Садись в машину. – Смягчился: – Извини.

Она плюхнулась на сиденье, отмахнулась:

– Ладно. Не принцесса.

– Нет. Ты не принцесса. Ты молодец.

Света посмотрела ему в глаза прямо:

– Это она? Она была с Иркой в кафе?

– Не знаю, – признался он. Но в голосе его уже снова был металл: – Просто делай, как говорю.

Он не сказал: это опасно. Ни к чему. Он не допустит, чтобы это стало опасно – по крайней мере, для кого-либо, кроме него самого.

– Ясно?

Света кивнула, утопив нос в воротнике из «мексиканского тушкана». Петр думал. Вырисовывались новые возможности.

– Может, так даже лучше, что телефон перехватила жена. Я ее знаю. Тут же забегает ногами по потолку, начнет следить за ним, начнет прессовать его со своей стороны. В войне на два фронта Борис скорее допустит ошибку.

– Ты не думаешь, что Ирка позвонит ему сама первой и все раскроется, – вдруг сказала Света. Это был не вопрос. – …Ира больше не позвонит.

– Нет, – честно сказал Петр.

– Ира больше не вернется, – и это не было вопросом.

– Нет, – глухо признал Петр.

– Она… Он… – но выговорить это Света не смогла.

– Да, – сказал Петр, барабаня пальцами по рулю.

Света не шевельнулась.

– У него есть много возможностей сделать так, чтобы ему это сошло с рук, – сказал Петр. – А я хочу, чтобы не сошло.

Света все молчала.

– Да, – наконец выпустила из-за воротника она. – Я тоже хочу.

А потом утопила лицо в капюшоне, вся съежилась и больше не издала ни звука.

9

Всю дорогу Борис думал только одно: «Если встанем в пробец, если встанем в пробец, если встанем в ебанец, мне пробец». Колено прыгало. Пробок пока не было. По радио протрубили позывные новостей. Слушать опять про отравление Соколова сил не было.

– Леш, выруби! – попросил Борис спину водителя.

Стало тихо. Только шум дорожного движения.

«Ну, ну, ну». Борис одновременно хотел и поторопить Лешу, и попросить, чтобы ехал осторожнее: не дай бог остановит инспектор. Беспокойно поглядывал в окна, как американский фермер, высматривающий в прерии первые признаки торнадо.

Но доехали гладко. Бориса захлестнула паническая радость: чудо! Здание аэропорта казалось дворцом развлекательного парка. Огни его отдавали у Бориса восторженной щекоткой в грудной клетке. Получилось.

Леша, видимо, чувствовал нечто похожее, потому что:

– Вот жить стали! – поделился, открывая дверь. – Докатились в Шарик – как яичко по скатерти.

Борис послал энергетический луч благодарности невидимому московскому мэру – а заодно президенту, который никуда сегодня не отправился, перегородив для своего кортежа половину московских улиц.

Багажа у Бориса не было. Он натянул перчатки. Зашагал к входу, педантично и неторопливо показав себя камерам наблюдения: апорт, товарищ Антонов! Ловите меня в Минске.

Честному человеку нечего скрывать.

Кроме частного самолета, зарегистрированного на компанию на Каймановых островах.

Борис зафыркал, но уже без «и-а!». Он успокоился.

Все шло по плану.

Из автоматических дверей дунуло сухим теплым воздухом. Борис видел за ними фойе, темные гроздья стоявших спиной пассажиров.

Борис ступил внутрь, ощупывая в кармане распечатку билета, книжечку паспорта. Как вдруг – будто в дурном сне, когда все одетые, а ты один голый, – толпа дружно обернулась на него.

– Вот он… Вот он…

Первые ряды понеслись рысцой. «Лавинная атака конницы», – идиотски вспыхнуло в голове. Потом Борис понял, что в руках у них не казацкие пики, а микрофоны. Не чемоданы, а камеры.

Микрофоны немедленно ткнулись к самому его носу. Перед лицом повисла какая-то мохнатая хрень, похожая на шмеля-мутанта, из задницы которого торчала рукоять. В глаза ударили вспышки. От ламп камер моментально заломило виски. Борис заморгал. Неловко поднял козырьком руку в перчатке.

– Вы летите на Северотаежную? Вы приехали в аэропорт, как только узнали?

– Что говорит президент?

– Каков статус катастрофы на текущий момент?

– Сколько погибших? Сколько раненых?

– Вы собираетесь встретиться с семьями шахтеров?

Глаза его, несмотря на световую боль, округлились, как у волка между двумя ослепляющими трубами охотничьих прожекторов. Раскалившийся от паники мозг молниеносно выбрал крохи информации из сошедшей лавины. Разнес, расставил в логическом порядке. Северотаежная была одной из самых больших и самых старых золотодобывающих шахт его компании. Не одна из, нет: самая большая, самая старая. Во всей России. Осознав это, все прочие слова, включая «погибшие», «раненые», «спасатели», «МЧС», «семьи», его пылающий мозг, экономя время, объединил в одно: пиздец.

Борис отнял руку от лба. Постарался глядеть перед собой прямо – перед глазами проплыли фиолетовые и оранжевые пятна, оставленные на сетчатке глаз фотовспышками. Теперь Борис видел стойки авиакомпаний, отдаленные, как тосканские холмы. Еще дальше – уже в другом жизненном измерении – протрусил мимо с озабоченным лицом Федя, через руку его был перекинут одежный чехол (переодеться пилот собирался в туалете), рядом цокала каблуками, на ходу поправляя волосы, сдернутая Федей по тревоге стюардесса в бежевом деловом костюме.

Борис кашлянул в лохматый микрофон:

– Билета у меня нет. Еще. Разумеется. Но да, я приехал сюда, в аэропорт, чтобы вылететь на Северотаежную. Конечно. При первой же возможности.

Первой такой возможностью стал самолет МЧС.

На борту Борис закрыл глаза и подумал: хуже уже не будет.

Мозг больше не пылал. Мысли не скакали, как белка в колесе. Между ушей была приятная немая пустота.

Покой его был глубок, как промерзшее до дна озеро. Ничто не могло его потревожить. Экологическая катастрофа? Исламский терроризм? Стремительное перенаселение Земли? Падение биткоина? Собственная запутанная жизнь? Все глобальные вопросы сняты. Мелкие тоже. Волноваться незачем. Хуже – уже просто некуда. И Борис заснул.

Глава 11

1

Проснулся Борис уже зимой. Зима стелилась внизу под крылом ровным белым полотном. Осень осталась в Москве.

Пронзительный мороз-ломонос тут же принялся отрывать Борису мелкие органические подробности вроде носа и ушей. Снег был похож на взбитый белок. Борис сошел по трапу. Дошел до автобуса. В автобусе почувствовал, что ботинки набиты ледяными камешками, от которых больно ступне. Это были его собственные пальцы.

Он подумал, что путешествие длилось не столько в пространстве, сколько во времени: перескочили в следующий сезон.

Потом понял, что все еще серьезнее: из двадцать первого века он попал в двадцатый. Потянулись мимо советские на вид улицы.

Потом за окном наступил девятнадцатый век. Плыли назад деревянные дома со ставенками. Если бы Борису предложили пересесть в век восемнадцатый, в сани с лохматым коньком, он бы не удивился.

Но никто его не гнал из теплого салона. В салоне губернаторского «мерседеса» стоял двадцать первый век, надежно огороженный бронированными стенками и пуленепробиваемыми стеклами. Сам губернатор Степнов сидел рядом, по-хозяйски развалив колени.

– Вы московский человек. Столичный, – неторопливо и слегка покровительственно объяснял он Борису. В его голосе чувствовалось презрение, но ровно настолько, чтобы не взбесить. И еще досада: гость привалил некстати. Степнов похлопал его по коленке, на запястье на миг показался часовой браслет:

– Не гоношитесь.

Борис бросил на колено злой взгляд. Степнов убрал руку.

В окно уже видно было сжатую нетерпеливую толпу.

– Я думаю, что скажу людям.

Степнов ответил олимпийским спокойствием.

– А зачем?

– Они хотят что-то услышать. От меня. Они собрались.

Собрались и не расходились.

– Как собрались, так и разойдутся. Все уже им сказали. Оборудование было в исправности. Техническая проверка была по плану. Страховые выплаты будут произведены, – казалось, что раскачивался маятник. От него наливалась тяжестью голова.

– А если не разойдутся?

– Замерзнут, захотят пи-пи – разойдутся. На морозе не поссышь.

Бориса передернуло.

– Будут журналисты…

– В газетах и по телеку этого не будет.

– Будут фотографии в сетях. Напишут люди. Другие подхватят…

– Ну и что? – удивился Степнов. – А потом случится что-нибудь еще. Все кинутся туда. Фото, посты, трали-вали. И о вас – о нас, – ухмыльнулся, поправив, – …все снова забудут.

В голосе его была искренность.

Снаружи сделалось как-то сумеречно, плетущийся автомобиль уже обступали, пару раз водитель пустил мигалку, сирену: синий вопль. В окна уже заглядывали лица. Борис боялся поднять на них взгляд.

Степнов же держался так непринужденно, будто все происходило не за стеклом, а на экране: он их видел, а они его нет.

Он ничего с собой поделать не мог – опять плюхнул ладонь Борису на коленку, похлопал:

– Все забывают всё. И очень быстро. Такова наша жизнь. Век больших скоростей, век цифровых технологий, – поэтически добавил он.

На этот раз Борис успел заметить, что у него за часы. Сам Степнов предпочитал технологии традиционные. Это был классический Breguet в золотом корпусе.

Борис крикнул водителю:

– Стой!

Дернул на себя мягко подавшуюся ручку, выкатился из машины. Как был в своем московском пальто и без шапки (зачем в Москве шапка, если есть машина и шофер?). Наверное, в глубине души он представлял себе это идиллически. Они спросят. Он начнет рассказывать. Про возраст шахты. Очень большой, очень: ее начали в восемнадцатом веке. Расскажет про глубину. Есть такое понятие – «усталость металла». Но можно сказать, что есть и усталость земли. Однажды случается.

Он все это готов был объяснить.

Он видел перед собой первое кольцо. Полукольцо: с тыла его подпирал ледяной бок губернаторского «мерина». Лица женщин в обрамлении капюшонов. Тела-горы под толстыми куртками. Ему сперва показалось, что он никогда еще не видел столько некрасивых женщин сразу. Плоть, как будто раздутую и перекошенную возрастом, заботами, нездоровой едой, тяжелым климатом.

А потом одна надула щеки. И не успел Борис удивиться, понять, что она такое делает, как в лоб ему ударил плевок. Рука инстинктивно дернулась вверх (поздно). По харкающим звукам со всех сторон, по выкрикам, Борис понимал, что происходит. Плевки медленно замерзали на его пальто, в волосах.

Борис отнял руку от лба, вытер глаза.

Крики не сразу, но стихли. Теперь он стоял в кольце их ничем не прикрытого горя. Всхлипнула одна. Другая. Борис закрыл плачущее лицо обеими руками.

Этот снимок и оказался вирусным. Превзошел по популярности даже тот, где женщина еще только надувала красные от мороза щеки для первого плевка.

Его подхватили сначала «В Контакте». Потом новостные платформы. Потом он веерами стал разлетаться по «Фейсбуку». Видео начало накручивать счетчик на YouTube.

В гостинце Борис оказался только вечером – московским утром.

Он наконец содрал с себя омерзительное пальто. Ощутил, что на нем несвежие трусы, что он давно не менял носки и давно не чистил зубы. Опорожнил мочевой пузырь. В животе напомнил о себе старый, еще питерский гастрит. Борис посмотрел в зеркало. И понял, что совершил еще одно путешествие.

Он увидел того, кем он, по-видимому, и был на самом деле. Но в Москве как-то умел забыть.

В зеркале был человек, которому шестьдесят. Борис кое-как разделся и заполз под одеяло.

Заснуть Борис не успел. В дверь постучали.

Борис подумал, что сейчас он Степнова убьет. И даже знал, чем и как: ударит по виску тяжелым стеклянным тюльпаном с лампочкой внутри, который сейчас стоял на прикроватном столике.

Прошлепал к двери. Приоткрыл.

На пороге стояла Вера. Парка с рыжим мехом, крепкие ботинки. Из кармана, как язык, вываливалась шапка. Вера любила кататься на горных лыжах – перескакивать в зиму откуда угодно, поэтому и на сей раз сборы были молниеносными. Она подняла пухлую сумку и сказала:

– Привезла теплое.

В Москве был белый день. К этому времени уже все в Москве (конечно, не все «все», а кто надо «все») поняли, что Борис Скворцов – человек конченный.

Все, включая самого Бориса.

Потому что это известно было всем уже давно: президент Петров ненавидел слабых.

Вера уронила сумку на пол, обняла мужа в ответ.

– Зайдем, давай зайдем… Босой… Пол холодный, – шептала Вера. А он все не мог разжать руки.

2

Слабость это для женщин.

Мужчина должен быть сильным.

Сильным и немногословным.

Когда губернатора Степнова соединили, Петров повернулся к столу спиной. Отошел к окну. Как будто опасался, что Степнов может его увидеть. Что кто-то может его увидеть. На лице Петрова было смятение. О том, чтобы показать свое смятение кому бы то ни было, не могло быть и речи.

– Викт Викторыч… – испуганно токовал по громкой связи Степнов. – Викт Викторыч.

Он боялся отставки. Боялся молчания. Не понимал, какую реакцию вызвал его доклад. То есть слишком плохо знал президента – и конечно, в силу этого заслуживал отставки. Потому что знать бы пора: Петров ненавидел слабость. Свою в том числе.

Мужчина должен знать свое дело. Быть прямым. Прямота говорит о силе. Обманывать – можно: хитрость это не то же самое, что хитрожопость! Хитрожопость – признак слабости.

Девяносто девять процентов так называемых европейских политиков Петров считал хитрожопыми слабаками. Осуждать – его? Какое у них-то право? Да очутись они на его месте, ни один не продержался бы и дня.

Мужчина не треплется. Он действует.

Треплются – слабаки.

Но как действовать сейчас, что делать, Петров не знал. И поэтому молчал.

В дни национальных катастроф – а таких Петрову пришлось пережить немало, потому что у власти он был уже давно – президент исполнял свой коронный номер, которым давно навлек насмешки и ненависть многих, но иначе не мог: обморок жука.

– Викт Викторыч?.. Викт Викторыч? – напрасно тыкал жука палочкой бестелесный губернатор.

Петров быстро подошел и нажал кнопку: конец связи.

Чего они все от него хотят? Чтобы он повернул вспять время? Воскресил мертвых? Насытил толпы пятью хлебами и двумя рыбинами? Петров ненавидел всех, кто в такие дни лез напомнить ему о невозможном: просил помощи, ждал приказов и распоряжений. Он не мог обратить время вспять, воскресить мертвых, а обвал в шахте заставить подняться. Они это хотят от него услышать? Слабость?

Петров стоял у окна, спиной к столу, когда вошел пресс-секретарь.

– Что дадим по шахте? – спросил пресс-секретарь.

– Что там дальше? – нетерпеливо перебил Петров.

Пресс-секретарь понял. Вопрос «Что дадим по отравлению Соколова? Американцы наседают» проглотил сам. Тем более что официальной реакции требовали уже и британцы. Сказал:

– Балерины.

– Балерины? – обернулся Петров.

– Обсудить ряд творческих вопросов, – пробормотал пресс-секретарь.

– Балерины, – повторил Петров. На его тонких губах появилась улыбка. Наконец кто-то, чьи проблемы – решаемы… Ну какие проблемы – господи прости – могут быть у балерин? От самого слова веяло чем-то легким, невесомым, праздничным. Как от пирожного «зефир».

– Я передам, чтобы их перенесли. На следующую неделю? Через?.. – предложил пресс-секретарь.

Петров перебил:

– Нет-нет. В области балета мы впереди планеты всей. Это не может ждать. Пригласи. Все обсудим немедленно.

3

Марина тихо прислушивалась к тому, как потеет под мышками. «Выдержит дезик или нет?» Но эта паническая мысль не проступала сквозь черепную кость, лоб Марины оставался гладким, безмятежным.

Такими они все три и выглядели со стороны.

…Три женщины были такими молодыми, стройными, сидели за столом – слишком большим и громоздким для них – прямо и легко держали плечи, шеи, спину. Все три гладко причесаны. Все три в черных платьях. Юноши, стоявшие навытяжку у дверей – в мундирах, в фуражках, ремешки которых схватывали подбородок, – невольно косились. На их ноги прежде всего: длинные, красивые, у всех трех одинаково скрещенные под стулом. А один подумал: прямо три ведьмы в какой-нибудь современной постановке «Макбета». Но тут же испуганно отогнал эту мысль, не положенную по уставу Кремлевской гвардии, и еще выше задрал подбородок, подхваченный ремнем фуражки.

Женщины ждали президента Петрова.

Он, как всегда, опаздывал.

Но ни одна не притронулась к минеральной воде на столе.

– Погоди, – шепотом сказала Вероника, чуть склонив голову к Дашиному уху. Та повернулась. Повернулась и Марина.

– Костюм поправить надо, – Вероника торопливо подняла локти. Расстегнула бриллиантовое ожерелье на своей шее.

Шикарная штучка от Тиффани, подарок засранца Геннадия, – куда он смылся? Смылся! – и оставил ее одну выгребаться из дерьма! А знаете что? Скатертью дорожка. Она – выгребет!

– Надень лучше ты. Каждый мужчина разговаривает иначе с женщиной, на которой большие камни, – и обняв платиновыми звеньями шею Даши, русалочьим шепотом добавила: – Президент – тоже мужчина.

Геннадий сбежал. Но в этом был и плюс: ей больше не нужно ломать голову, куда пропали утопленные в канифоли алмазы.

И еще плюс: она найдет себе другого. Лучше!

Вероника улыбнулась.

Даша испуганно поправила рукой бриллианты, нагретые теплом Вероники. Платье на ней тоже было из гардероба Вероники. «Не в облипон, но и не мешок», – стратегически предложила та, остальные две согласились, что ей видней, – к тому моменту, впрочем, Марина уже не соображала ничего под гнетом волнения и страха, просто делала, как говорят. Даже ее ненависть к Веронике опала, будто костер под сырым песком.

Гвардейцы у дверей очевидно, что-то расслышали там, за дверями. Неуловимо вытянулись еще на несколько сантиметров – казалось, готовые перейти в состояние левитации: сначала приподнялись пятки, потом оторвутся от пола носки.

Все три женщины заметили эту перемену профессиональным взглядом. Поняли, что она значит. Где-то там распахивались створки, вытягивались другие гвардейцы – сквозь анфиладу шел президент.

Марина прижала локти к бокам: не дай бог под мышками растекся пот.

– Улыбайся, – шепотом напомнила Даше Вероника. У нее самой клацнули зубы.

Осталось три секунды? Пять? Даша рывком наклонилась к своей сумке, задвинутой под стул. Так что и Вероника и Марина вздрогнули от резкости ее движения. Разодрала застежку. Вытянула нужное. Взметнула, проталкивая в рукава руки. Рванула молнию вверх – до самого подбородка.

Вот что увидел вошедший. Три молодые женщины. Две в черных платьях, открывающих шею, грудь, руки и ноги – эталон скучного хорошего вкуса. И одна в спортивной толстовке. Наверное, прямо с тренировки. Или как там у них это называется?..

Президент сощурился…

Ему нравились спортсмены. Честные, трудолюбивые ребята. Без вот этой всей хитрожопости.

Хитрожопость не поможет, когда выходишь на трассу, на ковер, на ринг.

…Показал скулы, поднял углы губ тренированным движением, сразу сделавшись похожим на свои официальные портреты.

– Здравствуйте, – президент протянул руку первой с краю. Ощутил ее пальцы, одновременно вялые и костлявые. «Никакая, – отметил, – герой труда». Потом другой – пальцы-сосульки с острыми красными ногтями. Она заманчиво улыбнулась. «Блядь блядью», – Петров не любил вот таких соблазнительниц: «Думают, что самые хитрожопые». Но улыбнулся в ответ. Третья, «спортсменка», пожала так, как пожимают все спортсмены: сильной и быстрой пятерней. Простая нормальная девочка. Вот это дело. Как разговаривать со спортсменами, он знал.

Президент откинул полы пиджака, садясь, – поглядел этой девочке в глаза:

– Ну? Как поживает наш балет?

4

Петр набрал в телефоне номер Кириллова.

Кириллов ответил, словно на бегу, – его обычная манера: как будто куда-то спешит. Сам он при этом мог просто сидеть на унитазе:

– Да! Ну?

– Кирюха, приветик. Вопрос. Слушай, а Степан Бобров объявлен в розыск? Ну помнишь, гондон, на которого женщины подавали и забирали заявления?

– Так ведь все заявления забирали…

– Он в розыске? Ты можешь мне сказать?

– А шнурки тебе не погладить?

Но Петр услышал стрекотание клавиш.

– Нет, не в розыске, – ответил Кириллов. – Но здесь стоит, что он хозяин квартиры, в которой обнаружен труп неизвестной женщины, предположительно занимавшейся проституцией. Никогда не было, и вот опять. Ты что – знал?

– Подозреваемый?

– Пока просто свидетель. Местонахождение неизвестно.

– А какое предполагается?

– Учитывая историю вопроса? Думаю, Таиланд. Камбоджа. Вьетнам. В мире много хороших мест с дешевыми проститутками, чтобы залечь, даже если ты не миллионер.

– Спасибо.

Петр ввел в навигатор новый адрес. Металлический голос повторил название улицы. Света узнала его:

– Опять в то кафе? Зачем?

– Мне там пицца понравилась.

– Она же мне все уже сказала, – буркнула Света.

– Она должна вспомнить что-то еще. Хоть что-нибудь. Про эту женщину, с которой встречалась Ира. Это важно. Человека, который тоже ее видел, подставили, очень хорошо подставили. Значит, это было очень важно.

Света пожала плечами:

– Если официантка оттуда не уволилась уже.

– Почему она должна уволиться?

– Никто не работает официанткой долго… Ну если у тебя куча времени болтаться по кафе, то поедем в кафе. Я ж не спорю.

– Правильно. Не спорь.

Слушая навигатор, Петр вел машину.

С экрана ее телефона бормотал голос диктора:

– До сих пор не известно точное число шахтеров, оставшихся под завалом в шахте «Северотаежная». Работы по разбору завала ведутся. Вот что рассказали нашему корреспонденту сотрудники МЧС, самолет которого немедленно вылетел на место трагедии.

– Бедный… – сказала экрану Света. – Мне его уже даже жалко.

Нос ее висел над телефоном. На скулах лежали голубоватые блики. В машине она слушала и смотрела новости. Вернее, разговаривала с новостями, – скрипнул зубами Петр: что за идиотская манера.

– …Бедные, – ответила Света на очередную смену картинки. – Куча людей в шахте осталась. Живы? Нет? Никто не знает.

Петр покосился на ее телефон. Фотография Бориса. Руки в перчатках закрывают лицо. Жемчужные плевки на плечах, в волосах.

– Видно же, он сам дико переживает.

– Он – находчивый пиздюк, – прервал ее сантименты Петр. – Жалеть его нечего.

– Думаешь, он тут притворяется? – с сомнением раздвинула фотку на экране Света, стала присматриваться: есть на оплеванном лице слезы – или только плевки.

– А по-моему, правда плачет, – пришла к выводу она.

– Я просто говорю, что он очень хитрый и дико быстро соображает. Вот и все.

– Хитрый тоже может горевать.

– Ты таких еще не видела. Удивилась бы.

– Я видела разных других. Ты тоже удивился бы.

– Речь сейчас не о нем.

– А о ком? О тетке в кафе?

– Об Ире. Кто она? Мы ничего о ней не знали.

– Ты не знаешь, – подчеркнула Света.

– Ты, как выяснилось, тоже.

– Главное я знаю. Ира – хороший человек.

– Для хорошего человека у нее больно много секретов.

– Например?

Оба умолкли. Стало слышно, как в Светином телефоне перешли к другому блоку:

– К требованиям официальной реакции от президента Петрова на отравление генерала Соколова присоединились Франция, Германия и Швеция. Вместе с США и Великобританией они настаивают на том, чтобы Россия выступила с объяснениями инцидента. «Нам непонятно молчание господина Петрова», – заявил премьер-министр Великобритании.

– Да, – сказал Петр. – Ты права. Например.

Петр вынул телефон. Стал искать в списке сотрудников «Алмаза». Он помнил – сам делал ее бэкграунд-чек: Полина Иванова-Босьон.

Из Светиного телефона донеслось:

– По мнению экспертов, дальнейшее промедление российских властей может вылиться в очередной раунд санкций со стороны западных держав, направленных прежде всего против российской военной промышленности, для которой международный экспорт является ключевым.

– Притуши немного! – взмолился Петр, прижимая трубку к уху.

Света вырубила звук.

– Да? – ответил женский голос.

Света стала смотреть в окно. Видимо, такой поворот головы позволял лучше слышать то немногое, что долетало из трубки.

– Полина, привет. Как поживаешь?

– А что тебе надо? – засмеялась та.

– Я правда интересуюсь! – заверил Петр.

– Ну тогда – спасибо, хорошо.

– Через триста метров поверните вправо, – сказал механический голос навигатора.

– Кто там у тебя? – напряглась Полина.

– Я Света, – громко сказала Света.

– Кто?!

Петр прикрыл трубку, зашипел:

– Сиди тихо.

Та в ответ сделала угрюмую морду. Но умолкла.

– Полина, ты с Жаном-Франсуа еще не разбежалась?

– Ты звонишь, чтобы предложить мне выйти замуж за тебя? Очень жаль. Нет, у нас с ним все прекрасно.

– Ура. Потому что мне в данный момент не нужны твои рука и сердце.

– А что – в данный момент?

– Его индивидуальный номер гражданина.

Все граждане этой маленькой симпатичной страны были пронумерованы с рождения, как овцы.

– Зачем? – напряглась Полина.

– В интересах компании. На самом деле, мне его номер не нужен. Мне просто надо войти в налоговый регистр и посмотреть, что там есть на индивидуальный номер совсем другого гражданина. Гражданки.

Петр почувствовал, что и Полина, и Света навострили локаторы. Поспешил объяснить:

– Стандартный бэкграунд-чек – берем нового сотрудника. С двойным гражданством.

– О’кей. Перезвоню.

– Срочно.

– Срочно.

Петр быстро поменял ряд. Встал. Замигала аварийка.

Петр сидел, смотрел на руль, на телефон.

– Чего? – подала голос Света. Чо? – Кто это был?

– Послушай, тебе обязательно все время разговаривать? – взорвался Петр. – Посиди хоть минуту тихо. Пожалуйста. Почитай что-нибудь.

– Хамить не обязательно. У тебя, можно подумать, тут книжки есть, – Света открыла бардачок. На колени ей выпала какая-то наполовину скрученная брошюра.

Света взяла. Развернула, расправила, стала изучать с деланным интересом.

– Читаю. Доволен?

– Извини, – сказал Петр. – Просто… Просто очень много всего. У меня башка кипит.

– Ты меня отвлекаешь, – холодно сделала замечание Света. – Книжка обосраться интересная. Хувер Брин, Инжениринг андерграунд Лтд, Ян ван Гульфик… господи, гульфик! Как с такой фамилией жить? Гидро Андерграунд компани.

– Слушай, Света… Я…

– О, одна русская жопа втиснулась. Виктор Скворцов… Молодец наш, – с уважением выпятила губы Света. – Пролез. Ну и название, блядь. – Прочитала, запинаясь: – Ундерхрунсе реумте бэвэ. Е-мое.

В памяти Петра вдруг блеснуло – как малек в мутной воде. Экскурсия в театре.

– Дай поглядеть.

– Я читаю, не видишь?

Петр перегнулся, схватил брошюру со Светиных колен. Конференция в Токио. «Не подумайте, что я нахамил».

Петр нашел строку. Доклад Виктора Скворцова был посвящен установке генераторов и вентиляционных систем на большой глубине в городской среде с исторической застройкой. По материалам реконструкции театра оперы и балета в Москве.

Человек, который знает все про минус седьмой этаж. Который может туда пройти. Который на минус седьмом этаже ориентируется, как дома. Который знает, где там можно что-то прятать так, чтобы никто не нашел. Что-то большое. Пятьдесят килограммов.

В памяти Петра вспыхнула ярко освещенная ложа, ярко блестевший зал. На дебют Беловой собралась вся Москва. Вся семья Скворцовых. Вера, Виктор, Аня, Борис. Аня что-то странное тогда сказала Виктору. А он еще подумал: ну Аня, она вообще малость прибабахнутая… Что? В рокоте публики подвывали скрипки. Что сказала Аня?

Петр разлепил губы:

– Охуеть.

Света тотчас отозвалась:

– Я тоже так подумала. Ну и название: язык сломаешь. Неужели не могли просто сделать аббревиатуру? А еще лезут работать в России.

Телефон зазвонил: Полина Иванова-Бусьон.

– Да, Полина!

– Ты что, выпил уже?

– Ты что. Я же за рулем.

– Голос какой-то стукнутый.

– По жизни такой. Ну как?

– Я в системе. Какой номер?

Петр открыл в телефоне фото паспорта Ирины. Продиктовал цифры.

– …Так, посмотрим. – Полина фыркнула. – Она значится как владелица компании. Подали налоговую в срок. Сейчас я пальцем посчитаю нули. Подожди… Да уж, с такими деньгами я бы точно не работала.

Она назвала цифру.

Потом спросила:

– Ты еще здесь?

– Просто охуел, – признался Петр. – Продиктуй мне, пожалуйста, название компании по буквам.

Полина продиктовала.

Петр набирал его прямо в гугл.

– Спасибо, очень помогла.

Нажал отбой звонка. А потом – значок с лупой. Выпрыгнули результаты поиска. Петр кликнул на пер- вый же.

– Охуеть, – повторил. Если это и была любовь, она не мешала деловым интересам.

– Что там? – сунулась Света.

Петр бросил брошюру Свете обратно на колени.

– Ой! Что делаешь! Ебанулся совсем! – завизжала Света, вжимаясь в кресло.

Машина рванула с места почти по диагонали.

Петр смахнул навигатор: где искать Бориса, подсказки не требовались. Взвыли вслед клаксоны. Водители, которым пришлось бить по тормозам, несомненно, добавили к вою много неласковых слов. До Петра они не долетели.

5

Борис лежал на узкой кровати. Их в номере было две, и они с Верой сдвинули их вместе. Борис смотрел на окно, в которое бил снег. Если лежать так день, два, три – а снег будет идти, идти, идти – то залепит, занесет окно. И слава богу.

– Ничего себе, – приблизился голос Веры за спиной. – В новостях пишут, премьера сняли. В связи с этим отравлением эфэсбэшного генерала в Америке. По слухам. Ты ведь его знал?

Спина Бориса не ответила ей. Вера забралась коленями на кровать, протянула мужу телефон, открытый на ленте новостей.

– Не важно, – ответил Борис, не повернувшись. Вера бросила телефон на тумбочку у кровати. Погладила мужа по спине. Он перевернулся на спину. Глядел в потолок.

Вера восприняла это как проявление интереса.

– Ну, премьер все-таки. Пишут, то ли правда доигрался, то ли его просто бросили, как кость, всем этим западным странам, которые грозили санкциями, если президент не выступит с реакцией…

Борис закрыл лицо ладонями, провел, как бы смывая. Вера молча легла рядом. Она чувствовала теплый бок мужа.

– Ты выспишься, отдохнешь… Вернемся в Москву. К обычным делам. Компания…

– Сомневаюсь.

– Почему?

– Когда вернемся в Москву, мне скорее всего предложат национализацию компании.

– Отдать государству?

Борис кивнул.

– Но это же твоя компания!

– Брось. Ни у кого нет ничего своего. Особенно компаний.

– Но ты же ее…

– Мне просто дали ее подержать. А теперь заберут. …Не важно. Вер, помнишь, когда Аня, – Борис запнулся, подбирая выражение, – сломала ногу.

Жена молчала. Потом подтянула к себе подушку, положила на живот, обняла. Как будто хотела защитить свой мягкий живот от того резкого, что собирался сказать Борис. От того колючего, чем били воспоминания: запах дезинфектора, мятного цвета простыни, железные спицы.

– Тогда я понял: все не важно.

– Тебя тогда чуть не убили, – прошелестела рядом Вера.

– Не важно… – он вспомнил ту свою ложь, ощутил легкий укол стыда, но только легкий – ложь-то во спасение. Заговорил: – Тогда я ехал и думал только об одном. О вас. О тебе, Ане, Вите. Только вы – это то, что важно. Единственное, про что я могу сказать «мое». Мои. Моя жена, мои дети, моя семья… Вер, я до того был не очень хорошим мужем.

Она повернулась, но он уже продолжал:

– До того дня. До того, что с Аней… Я… Я ведь все понимаю, она меня до сих пор не простила.

– Ну что ты… – попыталась возразить Вера, но сама слышала, как неубедительно, фальшиво звучит ее голос.

– Да. Как она смотрит. Как говорит. Вернее, не разговаривает со мной. Она с Витей ближе, чем со мной.

– Они ближе друг другу по возрасту, чем мы – им.

– Нет, с тобой у нее иначе.

– Ну, мы женщины.

Борис положил свою руку на ее, как бы останавливая ненужные, никчемные оправдания:

– Я все сам понимаю. Но после того дня… Ты понимаешь… Я понял: вы – единственное, про что я могу сказать «мое». Моя семья… После того дня я никогда… Никогда… Как отрезал. Ни разу… Все. Никаких. Ни одной…

Он никак не мог выговорить это слово. Интрижки? Романа? Увлечения? Женщины?

Он попробовал улыбнуться:

– Я захотел стать идеальным мужем и отцом. Еще до того, как это стало модным.

– Ты всегда им был, – Вера перевернулась на бок. Положила свою вторую руку поверх его. – В моих глазах. Несмотря ни на что.

– Для меня только одно важно. Ты. Дети. Вы.

Вера прижалась покрепче.

– Все, что я делал, это только ради вас.

Они лежали, чувствуя тепло друг друга. А Борис – еще и прислушиваясь к телу жены: напряглось оно или ему только показалось?

– Давай вставать. Пора, – сказала Вера.

– Ты мне веришь?

– Конечно… конечно, верю… Вставай, – она поднялась, села.

Борис вздохнул.

– Ну что?

– Я немного ссу.

– Из-за того, что президент молчит?

– А, – махнул рукой Борис. – Нет. Там все как раз ясно и понятно. Я уже знаю, что будет.

– Что?

– Сперва национализация компании, потом…

– Но можно ведь поставить на уши юристов. Подать в суд за границей. Можно… Надо сражаться!

Она умолкла.

Борис опять провел руками по лицу, словно снимая паутину.

– …Блин, если б только можно было сдать кровь как-нибудь без иголок, трубок, всей этой хрени. У меня просто яйца втягиваются от одной мысли, как мне иголку воткнут в вену.

– Ты боишься иголок?

– А ты нет?

– Никогда раньше не сдавал кровь?

– А ты что, сдавала?

– О, ну я была идейная. В молодости. Да. Кровь сдавать – первая. На субботник – первая. Шефскую помощь пионерам – первая.

– Может, не надо это вообще делать?

– Ты хочешь или нет.

– Хочу. Но люди…

– Люди оценили. Когда ты сказал, что тоже придешь и сдашь. Я видела. Они оценили. Они видят, что ты искренне.

– Сомневаюсь. Теперь я и сам вижу, что в этом есть что-то фальшивое…

– Не ной. Просто не смотри на иголку. Иди.

Борис, кряхтя, встал с кровати, поплелся в ванную.

– Футболку смени! – крикнула вслед Вера. – Тебе там будут закатывать рукав, но, может, заставят снять рубашку!

Вера прислушалась. В ванной зашумела вода. Вера торопливо вынула телефон. Одно новое сообщение. Вера фыркнула. Эта тупая Ирина до сих пор уверена, что переписывается с Борисом.

6

Стены в больнице были кафельными. Белыми. Пол был кафельным. Охристым. От этого все здесь особенно звонко било по слуху. Каждый лязг ее инструментов отдавал у Бориса поджелудочной щекоткой.

Он полулежал-полусидел в неудобном кресле. Скрипучем. От скрипа сводило зубы. Женщина в белом халате («Представляю, как на него брызнет», – подумал Борис и зажмурился) сказала:

– Руку вытягиваем.

Он вытянул. Она больно клюнула его ватным тампоном, от которого холодило кожу, пошел спиртовой запах.

– Не напрягаемся.

Борис слышал в голосе нетерпеливую злость тюремной надзирательницы. «Ошибка, – подумал. – Не надо было вообще лезть». Помогать, суетиться. Они его ненавидели. Чем больше его здесь было – в больнице с раненными, в фойе с родственниками, у шахты вместе с местными волонтерами, – тем больше ненавидели. Но встать и уйти было поздно. Она затянула ему руку резиновым жгутом. В пальцах сразу начало неметь.

Защипнула кожу. Потом отвесила руке несколько звонких оплеух.

Борис от неожиданности брыкнул ногами.

– Больно? …Извините, – сказала медсестра. – Просто вену не видно.

Борис вдруг понял, что голос у нее не злой, а усталый, а на лице – не ненависть, а тоже усталость. Несмотря на прибывших из Москвы медиков, местная больница переживала тяжелые дни и ночи. Особенно тяжелые, потому что для многих под обвалом оказались родственники, друзья, приятели, родственники друзей и так далее, – маленький город!

– Да, – сказал он. Попробовал улыбнуться. – Ничего.

Ее лицо немного обмякло:

– Мы просто сперва думали: приехал еще один мудак из Москвы. Потом разобрались. Женщины хотели сказать, что извиняются, – отрывисто и сухо процедила медсестра. – Мы там все с ума сходили. У всех…

– Я сам из маленького города, – сказал Борис. Он не стал ничего добавлять: понятно. В маленьком городе большая трагедия встряхивает до дна и каждого.

Медсестра кивнула, дала его руке еще одну оплеуху, а затем всадила иглу. От бумажного треска собственной кожи Бориса чуть не вывернуло. По трубке стала подниматься темная кровь. Он отвлек себя мыслью: а эта медсестра, она там тоже была? Она в него – там тоже плевала?

Медсестра похлопала его по плечу:

– Сомлел? – А потом: – Молодец, – сказала. – Все правильно. Люди не дураки. Люди всегда разберутся, что к чему.

Вера сидела на клеенчатой скамье в коридоре. Убедилась, что Борису вставили иглу и он не сбежит, вынула телефон. Борис его так и не хватился. «Да уж. Не до блядок», – усмехнулась Вера.

Новое смс от девчонки. Мягкое выражение с лица ушло, стало ожесточенным. Открыла.

Прочла, покачала головой.

– Засранец… – сказала тихо. Выделила только что отправленное сообщение.

Нажала: удалить.

7

На железном мостке минус седьмого этажа «мартенсы» загремели так, что техник Володя сбавил шаг. Остановился. Щекотка в копчике. И чувство, что на тебя кто-то смотрит. Он огляделся. Металл, тихое гудение ламп дневного света. Глубокий трюм. Где-то высоко – сцена. Но про это думать не хотелось.

Рация пискнула, затрещала – голос Петровича:

– Володька, ты где?

Он поднес ее ко рту:

– На минус седьмом. Где ж еще. Иду готовить к демонтажу пресс.

Сам послал, теперь кудахчет.

– Че?

Рука с рацией невольно опустилась. Волосы на затылке поднялись. Древняя часть мозга, доставшаяся технику Володе от пресмыкающихся, опознала белковый запах и тут же перевела его в ощущение ужаса. Но эволюционно более новые участки мозга не могли взять в толк, откуда оно: это чувство, что на тебя кто-то смотрит.

Потом Володя сообразил: конечно же. Из фильма «Властелин колец», вот откуда. Когда отважный хоббит спустился в нутро горы, и вдруг среди черепков открылся живой глаз. Глаз дракона.

Но здесь драконов быть не могло. Максимум, крысы. Крысы и кошки. Рация опять пискнула, треснула:

– Ты там ничего еще не отвинтил – не отсоединил?

– Нет.

– Не трогай ничего!

– А что?

– Отбой. «Сапфиры» монтируем обратно.

То им все завинчивай. То все развинчивай. То опять завинчивай. Задолбали. Но сказал Володя вслух только:

– О’кей, – но зато самым красноречивым тоном.

Петрович и сам понял невысказанное. Думал так же.

– «Сапфиры» только что поставили обратно на афишу.

– Директор же…

– Директора барракуда слопала. Езжай сюда. Приказ повесили.

Володя убрал рацию.

Все-таки чем-то пахнет. Он всмотрелся в пресс – гигантское неподвижное насекомое. Повел ноздрями. Оттуда пахнет? Не оттуда?

Задували мощные вытяжки, двигая, перемешивая воздух. Несовершенный нос пасовал.

Володя повернулся. Генераторы. Ему показалось, что дверь одного железного шкафа открыта. Пошел к нему.

Рация пискнула, затрещала:

– Ну ты где? Тащи уже задницу наверх! Тут все с высунутыми языками бегают, а он там прохлаждается!

Володя бухнул ладонями по железной двери, та щелкнула, задраившись. И он исполнительной рысцой помчался к лифту.

У лифта Володя понял, чем пахло. Дохлятиной.

Его передернуло, во рту появился кислый вкус.

Но тут же подумал: «Кошка».

Залезла туда и подохла.

Кошек в театре было много. Их не гоняли, потому что кошки гоняли крыс. Кошки чувствовали себя привольно. Иногда выходили на сцену среди спектакля – из кулисы в кулису рассекал неторопливый силуэт с поднятым хвостом. Кошки всегда уходят подальше, когда чуют, что пора помирать, припомнил факт Володя.

Вернуться?

Но кнопка уже зажглась. Двери бесшумно разъехались в стороны.

Ну и ладно. Там такие вытяжки. Ее скоро высушит. И пахнуть не будет.

Володя шагнул в лифт, нажал кнопку. Он уже не думал про кошек. Лифт нес его навстречу более актуальному вопросу: что еще за барракуда?

8

Снова видеть в окно машины Москву было странно. Теперь Борису не хватало в пейзаже белого. Москва была слишком серой.

Вера смотрела в окно. Лицо ее было грустным. Думала, наверное, о том же.

Борис звонил. Набирал, слушал гудки, сбрасывал. Ему не отвечали. Вера делала вид, что не слушает. Смотрела на пролетающие мимо здания, на вывески, на машины – новые и старые, грязные и недавно вымытые. Но краем глаза следила за мужем.

– Привет, – произнес Борис.

Кто-то все-таки ответил. Но она не могла разобрать ни звука. Ее опять снедал зуд: запустить бы сейчас руку в сумку, проверить украденный телефон.

– Поздравляю с возвращением, – только и сказал Борису Авилов. Он хотел на этом и окончить разговор. Но инерция обиды потянула его дальше, он не удержался: – Если бы ты тогда меня послушал, сейчас у тебя осталось бы еще что-то существенное. На хлеб с икрой.

– Ну что ж делать, – ответил Борис. – Нагими, как говорится, приходим в этот мир, нагими покидаем.

Услышал в ответ:

– Предпочитаю в промежутке прикрывать наготу.

Борис опустил на колено руку с зажатым в ней телефоном. Усмехнулся в поджатые у щеки пальцы (локоть его упирался в подлокотник).

Вера повернулась.

На лице ее был вопрос. Борис покачал головой. Набрал полковника Антонова.

– Я в Москве.

Вера опять напрягла слух. Машина остановилась на светофоре. В окне сверкал гигантский экран: мерцали фигуры, потом надпись – «Сапфиры», премьера. Плавающий взгляд Бориса невольно метнулся к движущемуся изображению в окне. Вера нервно отвернулась: хватит уже балета. И перехватила взгляд мужа – он тоже смотрел на экран.

– Поздравляю, – сказал Антонов тоном человека, которому не терпится закончить разговор. И тут же в самом деле его закончил.

Белова на экране воздела ногу – и тут же рассыпалась множеством черных точек, которые затем опять собрались – уже в надпись: «Сапфиры», премьера. Борис заметил странный Верин взгляд: она тоже увидела табло.

Взял жену за руку. Она повернулась.

– Может, это неплохая идея, если ты сейчас уедешь. У нас все-таки остается квартира в Лондоне. Есть шале. Нью-йоркскую квартиру можно продать. Есть еще…

Вера услышала только «сейчас уедешь». «Сейчас, – зло подумала она. – Бегу и падаю».

– Нет, – сказала Вера. – Я никуда не поеду.

«Не дождешься, сучонок», – подумала. Борис пожал ее руку.

Белова на экране опять взорвалась черными точками. Светофор переключился на зеленый, машина рванула вперед. «Сапфиры», премьера, – мерцало ей вслед.

Машина остановилась на въезде в ворота с мощной крепостной башней. Опустила все стекла. В окно ворвались сырой осенний ветерок, звуки. Ахая и бранясь, в золотых маковках отразились черные галки, потом расселись на крестах. Борис смотрел на толстую крепостную стену. Если в центре Москвы был более или менее двадцать первый век, то здесь – в центре центра – ощущался шестнадцатый.

Борис вынул телефон. Посмотрел на экран. Неотвеченные звонки – Петр. «Своему дружку Авилову позвони, он тебе все расскажет», – усмехнулся и отключил телефон.

Вера заметила это. Поспешно вынула свой. Тоже отключила.

Солдат вернул проверенные документы. Другой подсунул под брюхо машины зеркало на длинной ручке. Обошел машину по периметру. Стандартные процедуры безопасности на въезде в Кремль.

– …Думаю, освобожусь я ну очень скоро. Долгой встреча не будет, – саркастически пообещал Борис. – Потом сходим поужинаем.

Вера обернулась к мужу всем телом. На лице ее было смятение.

Только сейчас до нее дошло: все по-настоящему, Борис не собирался ставить на уши юристов, подавать дело в европейский суд, короче, говоря словами Веры, бороться. Задавать вопросы было поздно. А поскольку Борис уже увидел смятение на ее лице, то сказать что-то было необходимо – и она сказала:

– Куда?

– А чего тебе сегодня хочется? Суши? К японцам?

Машина медленно перевалилась через «лежачего полицейского», так что супруги одновременно качнулись на манер китайских фарфоровых собачек, и въехала в Кремль.

9

– Прошу, – раскрыл перед ним дверь приемной молодой человек с неуловимой внешностью: административный эквивалент театральному амплуа «кушать подано».

Борис прошел. Кушать подано не было – огромный ведомственный стол был пуст. Высокие окна были обрамлены зелеными тяжелыми портьерами, но даже и по силуэту человека, стоявшего против света, Борис уже понял: не президент. Человек был маленьким.

Скос на подошвах, приподнимавший пятки за счет встроенного в ботинок, хитро спрятанного каблука, был заметен на расстоянии невооруженным глазом. Еще Свечин попышнее поднимал волосы над головой – они были зачесаны со лба, зрительно добавляя к росту несколько сантиметров сверху. Кто бы ни дал главе Президентского комитета такой имиджевый совет, это был плохой совет. При взгляде на Свечина вспоминалось выражение «муравьиный лев».

Борис безжалостно подошел ближе, чем требовалось для рукопожатия, и заставил Свечина посмотреть на себя снизу вверх. Маленькие мужчины этого терпеть не могут! Несколько секунд Борис наслаждался эффектом. Затем Свечин сумел протянуть руку в сторону стола:

– Прошу, присаживайтесь.

Борис узнал этот кабинет. Раньше его занимал премьер-министр. Свечин, судя по всему, осваивался в нем, как будущий хозяин.

Что президент его не примет, Борис знал заранее: это очередной знак опалы, катастрофы, немилости с последующей национализацией компании, в котором Борис, впрочем, уже не нуждался. Зачем знаки, если все и так ясно?

– В Москве многое успело измениться, пока меня не было, – заметил Борис.

Свечин запахнул полы пиджака. Грохнул слишком большим стулом. «Табуреточку для ног забыли поставить», – сочувственно подумал Борис. Насмешка наверняка светилась в его взгляде. Борису лень было ее прятать. Капитализация его компании на Московской бирже (до обвала на «Северотаежной», разумеется, который опустил стоимость акций – но ненадолго) приближалась к семистам миллиардам рублей. Борис счел, что это хорошие деньги за то, чтобы он мог напоследок вести себя, как захочет.

Он вытянул ноги, откинулся на спинку стула. И сказал:

– Как там кошки?

Слабость мадам Свечиной была известна всем.

В шаге от национализации своей компании Борис мог все, в том числе и глумиться над чужими слабостями.

Свечин на миг завис. И Борис нанес следующий укол:

– Уже причислены указом премьера к важной отрасли российского животноводства?

– В каком смысле? – проскрипел Свечин. Вальяжность хорошо давалась ему только в разговоре с малыми мира сего, вроде директора балета. К тому же Борис был высоким. Выше Свечина.

– Ну, – положил руки на стол Борис, – как же. Защищают честь родины на международных выставках. Славят Россию.

Свечин фыркнул. Шлепнул на стол бумаги. Борис отвернул полу пиджака, вынул ручку. Интересно, какая сумма в договоре? За сколько государство согласилось, так и быть, выкупить его компанию? За символический один рубль? Или напоследок решили расщедриться? На случай, если Борис полезет на рожон – то есть в какой-нибудь арбитражный суд торгово-промышленной палаты Стокгольма? – дорожка-то протоптана… «Два миллиона долларов», – сам с собой поспорил Борис, мне заплатят за компанию два миллиона.

– Вам нравится Стокгольм? – дружелюбно, как будто речь шла о туристической поездке, но с хорошо отмеренным в голос ядом, так что было понятно, что речь не о туризме, спросил Борис, снимая с ручки колпачок.

Но Свечин уже взял себя в руки и просто ответил:

– Мне нравится Москва. Москва – лучший город на земле.

Оба подняли головы: в двери показался «кушать подано». «Однажды их тоже заменят роботами», – подумал Борис. Лицо молодого мужчины не выражало ничего:

– Прошу прощения. Вас просят подойти. На минуту.

Оба поняли: во множественном числе мог просить только главный обитатель кремлевской цитадели. Только про Петрова здесь говорили «они».

Оба подняли задницы.

– Вас, – уточнил взглядом молодой робот.

Борис остался один. Простор кабинета нервировал. Потолок был слишком высоким и слишком белым.

Как установили британские ученые на подопытных людях, подопытный человек готов вытерпеть разряд тока (в какую часть тела – не уточнялось), но только не время наедине с самим с собой – в лабораторной палате, с мыслью, что за тобой сейчас наверняка наблюдают, словом, совсем, как сидел сейчас Борис.

Он надел очки. Вынул, включил телефон. Тут же упало оповещение о новых звонках: все от Петра. Борис их проигнорировал. Других звонков или сообщений не было. Он открыл новости. Зудела злоба дня. Борис листал пальцем. Кликал на то, что его интересовало.

Очень заинтересовало.

Телефон вдруг затренькал. От внезапного громкого звука Борис дернулся. Так кукарекают в Вегасе «однорукие бандиты», когда все три окошка показали одну и ту же картинку. А потом затрещал звук низвергающихся монет.

Если бы сейчас кто-нибудь сказал Борису, что его судьбу решили кошки, он бы очень, очень удивился.

Он не мог слышать, что происходило в другом кабинете: том, куда «они» вызвали Свечина. Во-первых, в Кремле толстые стены и хорошая изоляция. Во-вторых, как все люди высокого роста, президент Петров не умел орать.

Он шипел и цедил:

– Я бы понял – на хоккей… Я бы понял – на футбол… Я бы даже понял, если деньги просраны на балет. Это хотя бы красиво. Но – блядь! – кошки?

Высокий президент нависал, маленький Свечин отступал, подняв подбородок, – как будто примеривался клюнуть президента в грудь.

Но ни к чему такому он не примеривался.

На слове «хоккей» кровеносные сосуды на лице у Свечина сузились до размера капилляров. На слове «футбол» капилляры сомкнулись, и Свечин стал белым. Таким же белым, как бумага на столе – приказ о его отставке.

Президент набрал воздуха во всю грудную клетку и пальнул люстре в потолок:

– …Кошки?!

Хрустальные висюльки ответили вниз нежным треньканьем, которое Свечин не услышал, потому что все звуки для него заглушал пакостный, но совершенно неуправляемый стук зубов, заполнявший череп.

Свечин страшно изумился бы, если бы узнал, что его собственную судьбу – теперь, конечно же, плачевную – решили вовсе не кошки. Кошек бы президент простил.

Ее решил балет «Сапфиры».

10

Борис не отвечал на его звонки.

Потом ответил телефон: вне доступа.

Сидеть и ждать Петру было не впервой. Чтобы убить время, Петр открыл новости. «Премьер Свечин отрицает выдвинутые обвинения». Обвинения выдвинул сайт «Антикоррупция». Петр нажал ссылку. Мультяшный кот прочопал через экран. Вернулся задом в центр, поднял хвост трубой. Раздался звук, как из выигравшего автомата в Вегасе. Из задницы кота посыпались монетки. «Кошки предполагаемого нового премьер-министра летают собственным джетом». Петр хмыкнул. Убожество, зло и устало подумал он.

Кошки?!

Он немедленно сбросил сайт. Открыл в меню телефона номер Бориса. Нажал «вызов». Гудки.

Петр написал смс: «Это срочно. Надо поговорить».

11

Вера крепко держала Бориса под руку, прижимаясь всем боком, насколько позволял в машине ремень безопасности. В окна лилась Москва. Она уже не казалась Вере серой. Она никогда еще не была такой прекрасной. Огни казались Вере ярче. Проспекты – шире. Здания – наряднее. Лучший город на земле!

«Бедненький», – лучисто поглядывала она на мужа: мужчины так плохо владеют своими чувствами – не умеют проявлять ни-че-го. От любви ли, от радости – просто коченеют, и все. Она легонько ткнула его в бок, подмигнула, шепнула, снова прижимаясь щекой к его пальто:

– Я буду женой премьер-министра.

Холодный взгляд скользнул по ней, снова уплыл в окно. Потом Борис выдавил:

– Еще ничего не решено.

«Важный, уже надул щеки», – Вере все виделось в радужном свете собственного счастья.

– Ну ты же не ответил «я подумаю», – засмеялась Вера. Оба понимали, что ни этому человеку, ни на такие предложения не отвечают «я подумаю».

– Еще многое нужно уладить.

Во взгляде ее скользнула тревога. Борис погладил жену по руке:

– Я буду мужем весьма богатой женщины.

– А, – кивнула Вера. – Ну да. А я – женой бедняка. Бедного и честного.

– Это займет какое-то время. Юристы будут работать расширенной командой. Все всё понимают.

Кто имелся в виду под множественным числом, поняла и Вера. Теперь она тоже говорила только во множественном числе, словно этот административный вирус поразил супругов с первым вдохом кремлевского воздуха.

– Главное, что понимают.

Борис сумел растянуть губы в улыбке:

– Надеюсь, ты со мной не разведешься на следующий же день.

Вера захохотала. Немного слишком громко и весело.

– Я, – опять радостно заговорила она. – Я сразу все поняла, пока еще там тебя ждала и тупила в телефон. Как только этого кота увидела, я все-все начала предчувствовать.

Борис молча смотрел в окно.

– Ты что – сам ролик не видел? – догадалась Вера. – Погоди!

Она выпростала руку. Вырыла из сумочки телефон. Стала оживленно искать ссылку. Борис смотрел на нее, точно не очень понимая, кто к нему подсел в машину. Она тормошила его, ерзала, чего-то хотела.

Она не понимала, что все – рухнуло.

Теперь из лодки не выскочить. Теперь он к ней прикован железной цепью.

– Глянь! – протянула руку перед ним Вера.

Кот вернулся задом на середину экрана. Поднял хвост. Полились монеты.

И Борис захохотал. Он хохотал, с вкраплением ослиного всхрапа через правильные промежутки: и-х! и-х!

– Здорово, да? – радовалась Вера, поглядывая на экран, снова и снова пуская кота.

…Борис хохотал. Хохотал. До слез. Даже водитель обернулся и осторожно показал улыбку.

12

Теперь телефон Бориса гудел. Петр чувствовал, как потеет ладонь, сжимающая телефон. Что он ему скажет? Как начнет?

– Здравствуйте, – голос ответил чужой, корректный, невозмутимый.

– Я хочу поговорить с Борисом. По личному вопросу.

– Все личные вопросы к премьер-министру, пожалуйста, направляйте в приемную.

– Но я…

– Я знаю, кто вы. Ваша фамилия в списке контактов этого телефона. Номер секретаря…

Он стал диктовать.

Петр повесил трубку, не дослушав.

Первые три минуты он решил не бороться с изумлением. Дал ему набрать силу, остыть. Перед ним была ледяная плита. А сам Борис сделался таким же далеким, невозмутимым, недосягаемым, как вмерзшая на зимовку в лед лягушка.

Глава 12

1

Вера и Борис сидели за одним столом, внушительным и длинным. Сначала каждую бумагу подписывал Борис, передавал жене. Она подписывала. Адвокат подкладывал ему следующую порцию. Другой забирал у Веры – клал в папку.

Борис вспомнил мизансцену: Горбачев и Рейган подписывают первый договор о разоружении. Он хотел сказать эту шутку жене. Но Вера выглядела такой собранной и серьезной, темное платье настолько глухо доходило до горла, что Борису стало слегка не по себе. На миг он поверил, что они и правда разводятся.

Особенно оттого, что все происходило в их собственной столовой – сразу как-то подобравшейся, отчужденной: вещи глядели бедными родственниками, которых скоро погонят.

Адвокаты проделали еще один тур своей кадрили, когда откуда-то из-под стула зазвонил телефон. Вера изящно наклонила стан. Подняла сумочку. Достала телефон. Лицо ее стало еще строже. Ответила, поднимаясь, отодвигая бумаги:

– Алло.

Вслед ей подняли головы адвокаты, Борис – на лицах у них было недоумение: прямо сейчас?

Вера через несколько секунд отняла трубку. Бока ее вздымались. Она шумно дышала.

– Извините нас. На минутку, – поспешил на помощь Борис. Адвокаты с кивком вышли. Борис поднялся ей навстречу, протягивая руки.

– Боже мой… Что такое?..

Первая его мысль была: дети.

Вера сделала усилие, как будто глотала желудочный зонд. Посмотрела Борису в глаза. Отвела. И сказала бесцветным голосом:

– Один человек… Он был серьезно болен…

– Какой человек? – Борис пытался заглянуть в ее застывающее, как гипс, лицо.

Вера отворачивалась:

– Не знаю… Просто пациент… Ему собирали деньги на лечение… Я помогала оплатить операцию… Он шел на поправку. А теперь позвонили – умер.

Борис прижал ее к себе, и Вера – с облегчением, оттого что не нужно на него смотреть, не нужно врать на ходу, придумывать новые подробности, – заплакала. Борис погладил ее по спине:

– Давай продолжим эту всю возню позже?

Вера помотала головой:

– Нет-нет. Я в порядке. Я только на минутку в ванную, – в нос сказала она, шмыгнула. Попробовала улыбнуться. Промокнула уголки глаз.

– Конечно. Конечно.

Но шмыгнуть в ванную Вера не успела. Ни в хозяйскую, ни в гостевую.

– Мама? – немедленно выглянул и окликнул ее сын. – Мама, что случилось?

Вера вытерла щеки ладонями. Улыбнулась, опуская голову:

– Ужас, я опухла вся моментально, да? Бывают же такие везучие женщины, которые плачут красиво.

Но тревога Виктора не убавилась.

– Что случилось, мама?

– Понимаешь… Не знаю, почему я так вообще остро реагирую… Там собирали деньги одному человеку… Обычно я в таком не участвую…

Во втором прогоне история шла глаже. Виктор слушал с серьезным лицом, не сводя глаз.

– Но тут как-то вовлеклась. Следила, как там. Оплатила операцию. Он очень хорошо шел на поправку! Понимаешь? И вдруг умер. Только что позвонили.

– Впервые слышу, чтобы людям вот так звонили, – нахмурился Виктор.

Вера пожала плечами.

– Вот меня это и огорчило.

– Поэтому ты мне врешь?

Пальцы Веры превратились в ледышки в его руках.

– Почему ты мне врешь, мама? Что опять случилось? Опять – он?

– Нет, нет. Что ты. У нас все чудесно. Сейчас. Это правда.

– Правда?

– Конечно… Конечно! Ладно, я должна побыть немного в ванной. Смотри, я какая, – у Веры получилась еще одна улыбка.

И наконец он отвел свой пронзительный взгляд, наконец, разжал руки.

Вера влетела в ванную, споткнулась о коврик, выправила крен. И быстро свернула латунную голову замку.

Но Виктор за ней в ванную не потащился. С чего она вообще взяла, что он так может? Он – не похож на своего папашу. Совершенно. Нет.

Вера выкрутила кран – попробовала пальцами: вода была ледяной. Теперь Веру трясло от ярости. Борис – в его теперешнем положении – теперь, когда так важно быть образцом. Быть осторожным. Хотя бы на время! Как он может?

Начала осторожно промокать лицо, озабоченно поглядывая на себя в зеркало. Остановилась. Посмотрела с ненавистью.

И красная распухшая рожа с воспаленными глазами и размазанной тушью, такая жалкая, такая старая в безжалостном электрическом свете, ей ответила в зеркале: «Борис? – очень даже может – и ничего не прекратил, даже на время, даже сейчас, ну а что?»

Вера удержалась от искушения заехать по этой жалкой роже чем-нибудь тяжелым. Осторожно промокнула лицо полотенцем и начала подкрашивать ресницы.

2

Они летели по Садовому кольцу.

– Я успела сказать только, что нам надо поговорить, – недовольно буркнула Света. – Она сразу трубку хуяк! Больно дерганная жена у него какая-то.

Петр хмыкнул.

– Ее понять можно. Она защищает свою семью, свой брак.

– Ей бы в защите у «Спартака» играть. Через такую не прорвешься.

– Боюсь, согласен. Ну ничего. Увеличим давление в котле. Где телефон, который ты купила?

Света передала.

– За рулем, между прочим, разговаривать запрещается.

Петр даже не повернулся к ней. Но при первой же возможности поменял полосу, привалил машину к обочине, включил аварийку. Света ухмыльнулась, но от комментария воздержалась.

Петр открыл меню сообщений. Набрал. Отправил.

Потом они вместе послушали, как цокает аварийка. Как шумят шины и моторы за окнами. Ответ от Бориса на сей раз прилетел мгновенно:

«Где ты?»

Петр задумался на миг. Набрал:

«На кобальтовых шахтах работают семилетние дети».

Палец его остановился. Переключил с алфавита на эмоджи, стал листать варианты. Какой рисунок мог вообще быть здесь уместен?

– Чего завис?

– Что сюда поставить лучше?

Она заглянула, прочла сообщение.

– Поставь глаз.

– Глаз? А что это означает?

– Ничего. Просто стремно. Сразу думаешь: нахуя глаз?

Петр фыркнул.

– Ты спросил, я ответила.

– Не буду я ставить никакой дебильный глаз.

Но над стрелкой «отправить» палец завис. Петр вернулся в меню. Выбрал из картинок глаз. Вставил. Отправил. И не выпуская телефона из рук, стал выкручивать руль.

3

Когда Вера вернулась, сияя заново наложенным макияжем, совершенно успокоившаяся, Борис уже убирал телефон в карман.

Колено его прыгало под столом.

Вера посмотрела на колено. На лицо Бориса. Муж ответил улыбкой.

– Извините, – сказала всем сразу Вера.

Всем сразу улыбнулась, оправляя узкую юбку.

Села.

– Да. Что там у нас дальше?

Кадриль возобновилась.

Борис подписывался, куда показывал палец адвоката. Видел на пальце черные волоски. Ровно обстриженный ноготь. Передавал бумагу, не глядя. Опять смотрел на волоски, на ноготь. А думал только об одном: Ире сорвало башню. Иру несло.

Раньше африканские детки на кобальтовых шахтах ее почему-то не волновали. И так, на минуточку: в его компании никакие дети в шахты не спускаются! Что за сектантская херь? То есть мы уже вот куда пришли? Начинаем подставлять левую щеку? – заводился он.

Почему ей сорвало башню, Борис не гадал: бесполезно. Она намного моложе, она выросла в другой стране, она религиозна, – непроницаемый занавес. Он не стал и пытаться туда заглянуть. Простые выводы обычно оказываются правильными. А простой вывод был очевиден: Ира стала опасной.

Голос жены рядом что-то сказал.

– Все хорошо, – кивнул ей, кивнул порхающим рукам адвокатов Борис. – Все в порядке.

Жена странно посмотрела, уткнулась в бумаги. Адвокаты не запнулись ни на миг.

4

На этот раз – услышав звякнувший сигнал, что пришло сообщение, – Петр не стал ни перестраиваться, ни останавливаться. Не выпуская руль, дал экрану щелчок. Скосил глаза на экран.

«На Патриках. В два. Скамейка Берлиоза».

Ишь ты. Борис даже смайлик поставил, хоть и старомодный: двоеточие со скобкой.

– Ай, ну на дорогу же смотри! – Света инстинктивно выпрямила ногу, совершенно забыв, что за рулем не она.

Петр выровнял вильнувший ход. Борис написал место, Борис написал время. Петр подумал: похоже, тут все чисто. На Патриарших всегда полно народу, люди сидят на скамейках, гуляют, глазеют на пруд. Скамейка стоит напротив Малой Бронной – там тоже люди. Да еще днем. Он правда хочет встретиться. Подвоха нет. Слова ни к чему. Петр чиркнул пальцем. Ударил по большому красному сердцу. Отправил.

5

Кабинет премьер-министра уже не казался Борису слишком большим. Слишком большим он был только для низкорослого Свечина. А ему в самый раз. Борису в этом кресле было удобно. Может, просто стоит себе в этом признаться?

Он посмотрел на часы: два десять.

Нажал кнопку связи с секретарем:

– Авилов явился?

– Десять минут назад.

Телефон на столе ожил: уведомление о новом сообщении. Борис подвинул телефон. Но открывать не понадобилось, в сообщении было всего две буквы: ОК.

Борис удалил его. Отложил телефон.

…Почему бы не признаться себе: он может многое сделать из этого кресла. Не только ощущать его тяжесть.

– Пригласить Авилова войти? – нарушил паузу секретарь.

– Нет-нет, – улыбнулся сам себе Борис. – Через двадцать… Нет. Через двадцать три минуты – впускай.

Борис поразился самонадеянности Авилова. Есть такая русская поговорка: хоть ссы в глаза – все божья роса. В глаза Авилову можно было отвести дренажные трубы городской канализации – он все равно бы держался, как сейчас. Вещая. Важно перекладывая бумаги из кожаной папки.

– Позволю себе зачитать точные цифры по ЧВК «Орел».

– Простите, – перебил Борис с доброжелательной улыбкой. – Возможно, я – не позволю.

Авилов чуть вскинул бровь. Чуть откинулся на спинку. Чуть больше растопырил пальцы поверх своих бумаг. Но держался все так же вальяжно.

– Мы уже обсуждали эту тему, – Борис дал понять, что она закрыта. – В присутствии ЧВК «Орел» в Конго необходимости не было и нет. Оно слишком затратно. И неоправданно затратно. Все это я говорил.

– И вы сказали, что подумаете.

– Уже нет. В Конго у меня больше нет никаких бизнес-интересов.

– Уже нет? – переспросил Авилов.

Улыбка Бориса обозначилась резче.

– Но государственные интересы стоят того, чтобы о них думали.

– Прошу прощения? – улыбка Бориса стала холодной.

– У ЧВК «Викинг» нет столь мощных потребностей, чтобы покрыть по-настоящему крупные поставки вооружения. В таком количестве.

– В ваших собственных бизнес-интересах?

– Вооружение – серьезная статья российского экспорта. Разумеется, сейчас поднялась вся эта белиберда: санкции. Чистый шантаж нашей экономики. Как премьер-министр, вы понимаете последствия: сокращение сектора, сокращение рабочих мест, депрессия регионов, где сосредоточено производство вооружения. Вы же у нас… народный премьер. Чувствуете чужую беду.

Борис молчал.

– Разве мы собираемся поддаться на экономический шантаж со стороны Запада?

– Я пока не вижу связи, – замкнул лицо Борис. Но боялся, что связь уже видит.

– Что вы предлагаете?

– Присутствие мощной частной военной компании – исключительно… я повторю: исключительно! – для охраны золото- и алмазодобывающего бизнеса, который частично, по слухам. Повторю: по слухам! Принадлежит российской компании, которой владеет, опять-таки по слухам, некая госпожа Скворцова. Да, для охраны шахт не нужна такая армия. Но присутствие такой мощной ЧВК, как например, «Орел», поможет нам провозить в Конго военную технику, в покупке которой крайне заинтересованы наши давние иностранные партнеры. Они огорчены санкциями. Они по-прежнему ценят качество российской военной продукции. Не все в нашей собственной стране, к сожалению, понимают важность государственных интересов, – Авилов сцепил пальцы. – Считают, что это интересы бизнеса… Стараются взбаламутить ситуацию. Разнюхать своими продажными рылами. Привлечь враждебное внимание западной…

«Журналисты, – понял Борис. – Он говорит о погибших в Конго журналистах». На миг он потерял нить авиловского монолога. А когда вернулся, Авилов уже развел руками:

– Увы. Жаль журналистов. Мне, как и всем, по-человечески жаль. Но а ля гер, как говорится, есть а ля гер. Потери на войне – неизбежны.

– Вы меня – что, предупреждаете? – резко спросил Борис.

Ожил, замигал красный глазок на селекторе. Привлек взгляды обоих. Авилов откинулся в кресле:

– Боже упаси! Я никто, бизнесмен, частное лицо. А вы – лицо государственное.

Авилов показал на мигающий огонек:

– Президент?.. О, надеюсь, не атомная война началась?

Борис сделал учтивую гримасу:

– Я подумаю о нашем разговоре… Вы меня извините?

– Конечно! Конечно, – собрал бумаги тот. – Думать – это прекрасно. Я мыслю – следовательно, я существую.

Они обменялись рукопожатием. Когда Авилов вышел, Борис снял трубку:

– Слушаю.

– Прошу прощения…

Это был не президент.

– Входите, – любезно пригласил Антонова Борис.

Теперь тот глядел иначе. Слуга царю.

Борис ухмыльнулся. Этот кабинет уже нравился ему, да, определенно.

На лице Антонова не проступило ни испуга, ни паники, ни волнения. Слуга царю. Только что каблуками не прищелкнет.

– Садитесь, – пригласил Борис, – господин полковник.

– Господин генерал.

Борис вскинул брови. Антонов тут же добавил:

– Прошу прощения. Повышен совсем недавно.

– А, – сказал Борис. – Полагаю, за отличную работу.

– Не могу судить, – четко ответил Антонов. Слуга царю.

– Я могу, – Борис вынул телефон. Толкнул его через стол к Антонову: – Прошу.

Тот взял. Открыл. Сообщения. Красное сердце. Место встречи. Склонил коротко и плохо остриженную голову – во всей позе прилежность служебной собаки:

– На что я смотрю?

– На проблему.

– Вас понял.

Антонов убрал телефон.

– Я, – снова заговорил Борис, когда Антонов взялся за ручку двери.

Тот тотчас обернулся. Только что не щелкнул каблуками.

– Я только хочу, чтобы это было быстро, безболезненно. Никаких вот этих штук, вы же не Соколов.

– Вас понял.

Антонов и глазом не моргнул.

6

Вера лежала, глядела в потолок. После того звонка сообщений не было. Ни звонков, ни смс, ни прощального ку-ку.

Маленькая сучка слилась.

Так не бывает.

Если маленькая сучка слилась внезапно, значит, дотрехала своей тупой головой, что все это время писала и звонила вовсе не Борису. Вот блядь!

Вера перевернулась на другой бок.

Темно и тихо. Будто и не центр Москвы. Будто ты за городом. Борис все хотел купить дом в Жуковке. Зачем – она поняла тогда сразу: чтобы почаще был предлог «переночевать в городе». Тогда Вера сумела настоять. Сказала: за городом я вообще не буду понимать, где я.

А сейчас? понимает?

Вера перекатилась на спину. По потолку прошли два прямоугольника света. Где-то внизу проехала машина с включенными фарами. Но шум был надежно отсечен плотными окнами.

Тихо вытянула из-под матраса украденный телефон. Блядофон. Прикрыла краем одеяла, чтобы свет экрана не разбудил спящего мужа. Проверила. По-прежнему ничего. Ни звонков, ни сообщений.

Плохой знак. Вера знала, какой хороший: когда девка начинает истерически наяривать на телефоне. Рвется «все рассказать» жене. Потому что Бориса ее истории уже не интересуют. Это значит, она, Вера опять победила.

Но не сейчас. Сейчас телефон был пуст.

Недоразумение выяснилось. Маленькая сучка, конечно же, не слилась – все так же строчит и названивает. Просто по новому номеру. Который ей выдал Борис. Может, даже сделал пальчиком маленькое «но-но»: мол, поаккуратнее. Пиздюк.

Теперь ничего не известно.

Посасывающая пустота начала глодать Верин желудок, грудь, горло.

Был только один способ унять это чувство, похожее на голод.

Вера невесомо подняла одеяло. Осторожно, чтобы даже изменение давления на матрас не разбудило спящего мужа, выскользнула из кровати. Ноги по ковру ступали неслышно. Она легко нашла путь в знакомой комнате. Телефон Бориса выделялся на белом ночном столике. Вера обхватила его пальцами. Пин-кода к этому телефону она не знала. Руки Бориса лежали под одеялом. Плохо. Но прежде чем Вера положила телефон обратно, Борис заворочался, выпростал руки, перевернулся на бок. Вера задержала вдох, поднесла телефон к неподвижной руке. Стараясь не сжимать сильно, отделила указательный палец и приложила к круглой кнопке. Высветились иконки общего меню.

Сообщения Борис не стер. Вера открыла последнее. Красное сердце. Ее собственное тут же забилось где-то в горле. Вера открыла предыдущее. Легко запомнила место и время встречи. Два часа дня, на скамейке Берлиоза. Смайлик. Двоеточие со скобкой хохотало над ней. Вера тихо вернула телефон на ночной столик, пока руки не затряслись сильнее.

7

Вера выкрутила душ. Обрушились водяные иглы. Повис «белый шум». Под его покровом Вера тихо вышла в прихожую. Пальто и сапоги были скомканы в большой сумке через плечо. Дверь не скрипнула. Запирать ее за собой Вера не стала – побоялась щелчка. Побоялась Виктора, его слуха, всегда настроенного на нее.

И точно. Едва входная дверь сомкнулась со своей рамой, голова Виктора высунулась в коридор. Он опять был похож на ласку, которая почуяла мышь. Но ничего странного не заметил. Послушал. Из ванной мирно шумел душ.

Виктор посмотрел на часы: дело к половине второго. Времени еще навалом. Чтобы все обсудить и разметить действия.

– Ань! – крикнул.

Сестра что-то ответила недовольным голосом. Виктор вышел. Так как отпуск его еще не истек, Виктор позволил себе вместо пиджака надеть поверх рубашки свитер. Легонько стукнул в ее дверь.

– Да, заходи, – пригласила сестра.

Но комната была пуста.

– А ты где?

– В шкафу.

Виктор прошел через всю комнату, отодвинул занавеску и вошел в другую, поменьше. В самые давние, еще дореволюционные времена, в ней, вероятно, жила няня – няня тех детей, которым предназначалась большая, Анина комната. В комнате няньки Аня устроила гардеробную.

Аня сидела на коленях перед полками.

– Думаю, что делать с этой уродской сумкой.

Виктор не считал себя компетентным в вопросе. Сумка напоминала портфель, вот все, что он мог сказать. Еще припомнился мультик, который он видел в детстве: вроде бы похожая сумка была у вредной старухи Шапокляк. Во всяком случае, такие сумка навевала ассоциации: что-то сухое, угловатое, старушечье.

Но ассоциациям Виктор предпочитал цифры. А раз их не было, то перевел разговор на то, что думала сама Аня:

– Она тебе больше не нравится?

– Она мне никогда не нравилась.

– Зачем же ты ее купила?

– Папа купил. Сюрприз типа. Лучше бы отдал деньги в фонд защиты животных, честное слово. Если все равно на что выкинуть.

– Верни ее в магазин.

– Я звонила. Они говорят, у них совсем недавно был возврат ровно по такой же точно модели. Какая-то женщина вернула свою. Точно такую же.

– Видишь. Ну значит и…

– О, ты что. За это западный менеджер тут же уволил русского. Так что пойти навстречу они больше не могут… А где мама?

– Я как раз тебя хотел спросить: а сейчас что с мамой?

Аня подняла свой портфель, оглядывая:

– Сейчас все хорошо. Она немного поплакала из-за балерины. Но там серьезного ничего и не было… На ебэй ее теперь, что ли, выложить?

Спиной Аня почувствовала, что ее никто больше не слушает.

– Вить? – обернулась она.

Но успела уловить только взмах закрывшейся двери.

8

Петр смотрел в окно. Справа белели стены дома, выгибалась мощная арка над стеклянным подъездом.

В окно справа – за дорогой, за оградой, за стволами уже оголившихся деревьев была хорошо видна скамейка.

Она была пуста. До двух еще оставалось десять минут.

Но и в два Борис не явился.

Вскоре подошла и села тетка в вязанной шапочке. В шапочке и в темных очках – видимо, хорошо поддала вчера, раз нацепила очки даже от неяркого осеннего света. Она села. Потом пополз сизый дымок. Она курила.

Мимо скамейки катила высокую коляску женщина в куртке, стеганная блестящая поверхность которой напоминала поперечные сегменты на брюшке насекомого. На голову был натянут капюшон. Верх коляски был поднят, защищая лежавшего внутри пассажира. Но видимо, нервная мамашка все равно сделала курившей замечание.

В два пятнадцать вязаная шапочка так и торчала над скамейкой. Дымка уже не было. Но и Бориса не было. Ни на скамейке, ни на дорожках. Ни на тротуаре Бронной.

– К черту, – сделал вид, что ему не досадно, Петр, пообещал в воздух Борису: – Я тебя все равно выманю.

Он не знал как.

Проверил в зеркала: движение по одной полосе, по другой. Чисто. Вывел машину на полосу движения и рванул с Малой Бронной на максимально разрешенной здесь скорости.

9

Мамаша в насекомовидной куртке докатила коляску до угла. Сунула себе между щекой и капюшоном телефон:

– Объект женского пола появился в указанное время на указанном месте. Выполнено по плану.

Потом сменила тон:

– Еще не хватало. С ножом по центру Москвы разгуливать… Я же мать! – саркастически пояснила она, наклонилась под купол коляски, поправила одеяльце на пластмассовом пупсе:

– Погуляю. Присяду на скамейку. Посижу, повяжу. Если спицу где-нибудь не обронила. Потом снова гуляю.

«Проверь результат», – велел ей Антонов.

– Разумеется, – с легкой обидой закончила разговор она: ее – проверять? Свою работу она делала идеально. Но с приказами не спорила.

Убрала телефон. Покатила коляску дальше – мимо сидящих на лавочке пенсионеров, мимо других мамаш с колясками. Сделав полный круг, она еще раз прошла мимо сидевшей на скамейке женщины в вязаной шапочке и темных очках.

Спицу, торчавшую в груди, было почти не видно, если не знать, что она там.

Женщина сунула руку в коляску, пощекотала пупса.

Коляска покатила дальше – на этот раз к выходу из сквера.

10

Если бы я был циником (мне правда жаль: цинизм иногда не помешал бы), то сказал бы, что время для моих откровений выпало очень неудачное.

Бориса я еще никогда не видел таким молчаливым, таким замедленным, прямо скажем тормозным. Полагаю, потому что не видел его под действием сильного успокоительного. Глаза у него были тусклыми и от собеседника к собеседнику передвигались с запаздыванием.

Но другого выбора не было: все шли с соболезнованиями. Президент прислал венок и даже лично приобнял Бориса. Остальные старались не отставать.

Не знаю, что бы сделал Борис без этих таблеток. Забился в угол? Гонял на машине по Садовому кольцу, нарезая круги, пока его не приняли бы дорожные менты? Напился? Загудел у телок с кокаином на титьках? Ушел в отставку? В монастырь? Я уже ничего о нем не знаю.

А раньше казалось, что знал.

– Привет.

Он не ответил мне из кресла. Дети стояли у спинки позади.

– Печальный повод свидеться, – сказал я. Опять в пустоту. Как будто говорил не перед людьми, а перед семейным портретом в раме.

Все трое смотрели на меня. Все трое, все в черном: Борис, Виктор, Аня. С некоторыми портретами такое бывает: кажется, изображенные люди смотрят на тебя, водят за тобой глазами.

Я поразился, как они похожи. Борис, Виктор, Аня. Борис и Аня – понятно. Но и Виктор! Как будто сходство пришло просто от многих лет, прожитых вместе. Я читал, так бывает у супругов.

А телефон в чьем-то кармане все свиристел, свиристел, свиристел. Кажется, этот рингтон называется «маримба».

В чьем?

Потом наконец Виктор сунул руку в свой проклятый карман. Вынул и отключил этот проклятый телефон. Телефон, который давно, в прошлой жизни Борис отдал мне в театральной ложе и сказал: «Найди ее». Телефон Иры.

– Ну вот, – сказал я. – Мои соболезнования.

Мне Вера искренне нравилась.

– Ну раз вы молчите, тогда буду говорить я.

Ответом мне было опять молчание. И я заговорил.

– Жила-была девочка. Хорошая, но глупая. Ее звали Ира.

Закончить хотел моралью, но ее не было. И я сказал:

– Вот так.

Борис долго собирал оттопырившиеся под действием успокоительного губы. И наконец сказал:

– Ну и что?

– Я защищал маму от этой маленькой дряни! – выпалил Виктор.

Аня тут же положила руку ему на плечо.

– Доказательств у тебя никаких. Аня сказала? Витя работает в той же фирме, что рыла под театром?

– А я и не доказываю. Хочешь – доказывай и проверяй сам. Не хочешь – просто живи с этим знанием.

Мне жаль было Бориса, честное слово, жаль. Мне жаль было и Веру. Но убийство есть убийство. И жалости к Виктору я не испытывал. И к Ане, в общем, тоже.

Борис поднял ладонь.

– Хватит.

– Я почти закончил.

– …оставь мне хотя бы моих детей.

И тотчас оба они – они, которые все эти годы ненавидели Бориса! – положили ему свои руки на плечо. Он справа. Она слева. Борис проскрипел:

– Плохие дети лучше, чем мертвые дети.

Тут я с ним согласился.

Что я мог сказать? Он прав.

– Желаю счастья в семейной жизни, – сказал я.

– Постой, – пошевелил вялым, размягченным от таблеток языком Борис. – Постой немного… Андрей.

– Андрей здесь ни при чем.

– Нет. Ни при чем. Его, его друзей, водителя, убили не из-за алмазов, не из-за тантала. Они увидели оружие.

– Какое оружие?

– Которое провозили в Конго.

– Я должен тебе верить?

Борис как-то ревматически согнулся набок. На миг и я, и, пожалуй, даже эти адские детки подумали, что у него инсульт. Но Борис просто никак не мог залезть себе в карман. Аня ему помогла. Борис поправил крен – чуть не завалившись уже в другую сторону, Виктору пришлось подставить себя в качестве опоры.

Борис протянул трясущуюся руку.

Черт, Веру он все-таки любил по-настоящему. Ее смерть его разбила. Передо мной был старик.

В протянутой руке он держал телефон. Борис приоткрыл щель рта:

– Здесь только один звуковой файл. Фамилия второго человека Авилов. Ты этого никогда не докажешь. Но ты это будешь знать. – Борис заклекотал – засмеялся: – Живи с этим знанием, – повторил он мои слова.

И я вышел.

Я знал, что потом таблетки его отпустят. Еще позже и горе уляжется. А потом Борис может захотеть мне ну не то чтобы отомстить, мстительности в нем я как раз не замечал. Хотя повторю: теперь я уже не уверен, что вообще о нем что-то знаю. Но скажем: захочет подстраховаться. Я же не его ребенок, даже приемный. Мертвый я, сочтет Борис, лучше, чем я плохой.

Вот поэтому у меня будет вся эта история.

А Борис, а Аня, а Виктор… Да бог с ними, в самом деле.

11

Петр вышел. Включил телефон. Пин-кода не было. Память была пуста. Лишь один звуковой файл. Он нажал на стрелку в круге. Голос был густой, влажноватый, неторопливый. Вальяжный.

– Позволю себе зачитать точные цифры по ЧВК «Орел».

– Простите, – сказал голос Бориса, пытавшегося быть доброжелательным. – Возможно, я – не по- зволю.

Но что взбесило Петра больше всего, это выражение «а ля гер, как говорится, есть а ля гер». Голосом, который как бы говорил: еще коньяка.

– Ах ты сука, – сказал он в сумеречный уют московского вечера (оранжевые окна, темно-синий бархат неба). – Ах ты сука. А ля гер я тебе покажу.

Он сел в машину. Хлопнул дверцей. Света смотрела и ждала.

– Я же в тебя никогда не влюблюсь, – сказал он ей.

– Круто, – ответила она, вытянув губы трубочкой. – То есть ты рассмотрел возможность.

Ему захотелось хлопнуть ее по башке.

– Да расслабься, – поудобнее села она. – Все нормуль. Зато у меня будет работа!

– Какая работа? У меня самого ее нет.

Еще у него больше не было жены и, можно сказать уже уверенно, квартиры, потому что он ее, конечно же, отдаст Лиде, не вопрос.

– Мы справимся.

– Мы? – ядовито спросил Петр.

Но Света смотрела в ветровое окно с таким оптимизмом и готовностью, как будто за стеклом лежало светлое будущее.

Петр сделал гримасу, «Осспади», – процедил. Повернул ключ зажигания. Машина ответила урчанием. Бензобак был полон. И внезапно Петр ощутил легкость.

12

Театр гремел. И на шумный плеск, поверх которого летели «браво», Даша отвечала улыбкой лучистого восторга. Хлопали в кулисах. Хлопали за кулисами, подняв глаза к мониторам, по которым шла прямая трансляция. В оркестре музыканты стучали смычками. Орджоникидзе дулся, как индюк, но тоже постукивал по своему пульту.

Даша бегом вернулась к толпе, першей из кулис, как каша из волшебного горшка. Выдернула за руку Эванса, он плохо изобразил смущение. Демонстративно захлопал труппе. Даша заплескала ладонями сама. Заметила, что ушла слишком вперед к авансцене – тут же исправилась, отступила назад: нельзя заслонять Марину. Та не простит. А она еще нужна.

Марина сияла. Она была счастлива. Но когда бдительно зыркнула, проверила, где Белова, та уже стояла позади. И Марина опять засияла: это был ее вечер, ее спектакль, ее триумф.

Движение Беловой заметила из кулис только Вера Марковна. «Сука, – крякнула она. – Поздравляю. Новая Маликова». Вере Марковне было так много лет, что она помнила Маликову не махровой лауреаткой всех возможных государственных наград, а девочкой из Ленинграда, только что перебравшейся в столицу: скромницей с потупленными глазками. «Ну сука, – покачала старуха головой. – Мы с ней еще наплачемся».

Президент все еще стоял в ложе и хлопал.

– Вот, – сказал он соседу, тоже бившему в ладоши, – Россия открыта для новых идей. Наши таланты подхватывают передовые открытия ваших. Взаимно обогащают культуру двух стран. И мы готовы инвестировать в это взаимное обогащение.

Соседом его был Уильям Хэккет-Джонс, британский вице-премьер. В Москве он был с неофициальным визитом. Но все знали, о чем пойдет речь: о санкциях британской стороны.

«Сапфиры» были первой московской достопримечательностью, на которую Хэккет-Джонса привели. Опустив, разумеется, что, собственно, к его визиту ее и воздвигли.

Эффект удался.

Президент опустил руки, обернулся к сцене спиной – перед ним тут же стали отодвигать стулья. Движение его немедленно подхватили сначала в ложах, выкупленных на сезон большими компаниями и корпорациями. Оттуда отток перекинулся в партер. Последними сдались дешевые ярусы с гнездами балетоманов. Они еще поорали «браво». Некоторые, впрочем, поорали «позор». Исключительно, как давно все понял про театр наш великий поэт Пушкин, «для того, чтоб только слышали его».

Президент пожал Борису плечо, улыбнулся: «Прекрасная премьера», – и прошел вперед.

13

– Шевелимся! Шевелимся! – орала на костюмерш Риточка.

Ей не нужно было метаться с охапками пропотевшего тряпья. Прошли те времена, с удовольствием подумала она. Она стояла, уперев руки в боки, как капитан – на суету на палубе.

– Ноги в руки! Шевелимся!

Любовь к театру переполняла ее.

14

Даша шла по коридору. На теле быстро высыхал пот. Она прошла сквозь облако девочек из балетной школы, как сквозь облако мошкары. Ненадолго задержалась, принимая и возвращая протягиваемые ей карандаши, ручки, программки, туфли. Но только ненадолго. Она спешила.

А учеников поджидали родители.

– Барракуда! У меня автограф Барракуды! – побежали к ним, радостно вереща, дети.

Даша, услышав это, замедлила шаг. Задумалась на миг, пытаясь понять, огорчило ее это или обрадовало.

Чуть улыбнулась. И пошла дальше, к гримерным.

15

Славик послушал, как внутреннее театральное радио сказало свое отчетливое:

– Спектакль окончен… Спектакль окончен… Всем большое спасибо.

Еще слышалось постукивание, голоса, шорохи, голоса. Приводили в порядок сцену.

Славик завинтил пластмассовый рычажок, точно перекрыв голосу кислород. И скинул халат, показав крепкие ягодицы.

Конец

Content

Юлия Юрьевна Яковлева
Каннибалы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12