Вера Колочкова

Как убежать от любви

© Колочкова В., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Сентябрь стоял сухой, солнечный и холодный. Глянешь в окно с утра и зажмуришься – красота… Осенняя, праздничная… Небо сияет лазурью, золотом горит листва. И кажется, градусник за окном врет, показывая низкую температуру. Но выйдешь на улицу и вздрогнешь – мама дорогая, холодно как! Хотя тут же и смиряешься с этой острой звонкой прохладой, потому что так правильно, наверное… Потому что в холоде умирать легче. Холод бодрит, холод не утомляет. И больше сил остается, чтобы лихо сплясать тот самый прощальный осенний танец на ковре из желтых листьев.

Да, так умирать легче. В отчаянном всплеске веселых ярких красок, в стремительном танце…

Зойка глядела в окно, щурилась на солнце. Странно, что именно эта мысль пришла ей сейчас в голову. Глупая по своей аналогии мысль. Потому что – разве можно проводить какие-то параллели… И аналогии… Или это просто инстинкт самосохранения так работает? Чтобы в нужной форме держалась. И не пугала маму отчаянием. Потому что мама… Потому что…

Да, Зойкина мама тоже умирала. Как осень. Весело и отчаянно. Иногда Зойке казалось, что мама даже выглядеть стала моложе. Кожа на лице натянулась, тело избавилось от лишних килограммов, и обозначились вдруг тонкая талия и длинные стройные ноги… А еще мама все время весело улыбалась, иногда чересчур весело. И выплескивалась через этот «чересчур» вся правда о том, как тяжело ей дается улыбка. И в глазах промелькивала тоскливая паника, и наплевала эта паника на мамину веселую улыбку, потому что знала, что она – настоящая, а улыбка – нет. Потому что умирать все равно страшно. Хоть с улыбкой, хоть в панике, хоть в солнечном свете, хоть под проливным дождем. Какая разница, какой у смерти антураж…

Но если маме так хочется – пусть. Это она для них старается. Для нее, для Зойки, и для Саши своего. Для дочери, для мужа. Чтобы им не было так страшно жить на одной территории со смертью.

А что им, Зойке и Саше, оставалось? Они тоже старались улыбаться маме в ответ… И скалились все втроем, как будто делали бесконечное селфи…

Нет, в самом деле, а что делать прикажете? Как иначе? Не впадать же в слезную истерику при маме, правда? Это когда наедине с собой и со своим горем остаешься – это пожалуйста, трясись от рыданий, сжимай кулаки, грызи подушку, волком вой, захлебывайся отчаянием… А при маме – нет. Нельзя, и точка. Если ей хочется умирать с улыбкой, будь добра, доченька дорогая, улыбайся в ответ. Вон и Саша, мамин любимый муж, тоже улыбается. Хотя лучше бы он этого не делал, потому что улыбка получается совсем жалкая. Да и у нее, у Зойки, она лучше, что ли? Они же с Сашей не артисты, чтобы уметь играть веселье в подобных предлагаемых обстоятельствах…

А «предлагаемые обстоятельства» свалились на них, как снег на голову. Когда они строили планы на лето, когда были беззаботны и счастливы. Хотя поначалу все не показалось таким страшным… Просто мама упала в обморок. В офисе фирмы, где работала. Сидела за рабочим столом, вглядывалась в экран компьютера, выполняла какое-то срочное задание шефа – и вдруг откинулась назад на крутящемся кресле, и оно начало крутиться вместе с мамой будто само по себе… Сначала никто из сотрудников не понял, что произошло. Решили, что мама устала и таким образом отключилась на полминутки, чтобы провернуться в кресле парочку оборотов. А потом поняли – что-то не так… Начали разводить суету – кто-то по имени ее звал – Таня, Таня! – кто-то за плечи тряс, кто-то по щекам принялся похлопывать – все без толку. Наконец догадались «Скорую» вызвать…

Благо «Скорая» приехала очень быстро, и медики так же быстро привели маму в сознание. Как выяснилось, у нее давление упало до самого нижнего предела. Вкололи лекарство, хотели с собой забрать, но мама воспротивилась. Она вообще панически боялась больниц, даже в поликлинику, когда гриппом болела, старалась не ходить. Было у нее такое предубеждение против медицины и медиков, да… Как она объясняла – потому что в детстве много болела и «наелась» этой больничной спецификой по самое не хочу. Помнится, как бабушка сокрушалась маминым своеволием, но даже бабушка не могла заставить маму пойти на прием в поликлинику. А характер у бабушки был – о-го-го…

В тот день ее просто отпустили с работы, чтобы дома полежала, в себя пришла. А потом обморок повторился – через пару дней. Потом еще раз… Тогда уж Саша не выдержал, чуть не силой уволок ее в поликлинику, чтобы обследование назначили. Наверное, мама ни за что не позволила бы себя «уволочь», но Саша очень сердился. И стыдил ее – как можно так плохо к себе относиться! Неужели трудно пойти и провести обследование, банальные анализы сдать?

Его и провели, это обследование… А потом еще одно, более доскональное, уже в онкологическом центре, где мама лежала почти месяц. И объявили им с Сашей неутешительный результат… Мол, ничего уже сделать нельзя, поздно уже. Надо было раньше обращаться за помощью. Да только кто ж знал-то про это «раньше»? Если б знать, где упадешь…

В общем, первый день лета мама встретила у себя дома. Того самого долгожданного лета, последнего в ее жизни. Сначала плакала, потом плакать перестала и будто замкнулась в себе, сосредоточилась на своих внутренних переживаниях (или как там они называются, эти ощущения, когда знаешь, что скоро умрешь?), а потом вдруг преобразилась – открылась им без остатка. Будто хотела свою душу с ними оставить, отдать до конца всю любовь…

Между прочим, это ведь то еще испытание, если вдуматься, – забирать в себя умирающую любовь. Очень осторожно забирать, потому что нельзя потерять ни капли. Потому что знаешь, что они последние, эти капли… И нельзя их обесценить собственным отчаянием. И надо вывернуть себя наизнанку, чтобы твоя ответная любовь была легкой искрящейся радостью, а не черным горем прощания. Да, то еще испытание… Кто хоть немного в такой «любви» жил, тот знает.

А они с Сашей жили. Наверное, у них даже неплохо это получалось. Потому что научились понимать друг друга с полуслова, с одного короткого взгляда. Потому что бывали дни, когда надо было моментально решать, кому остаться с мамой. Одну они ее не оставляли. Ни на минуту. Хотя и не обговаривали это заранее… Все будто самотеком шло, в коротких утренних диалогах…

– Заяц, я ненадолго выскочу, ага? Сможешь первую пару в институте пропустить?

– Да без вопросов, Саш…

– Ага… Тогда я еще в супермаркет заскочу. А потом ты такси возьмешь и успеешь на вторую пару… Жаль, у тебя прав нет! Как-то мы упустили этот момент, давно надо было заняться…

– Так это мама нам не позволила, Саш… Ты что, забыл? Я ж хотела на водительские курсы пойти, а мама вдруг испугалась – мол, рано еще… Будто я маленькая…

– Да, Заяц, я помню. Мама всегда за тебя так боится, что часто перестраховывается. Я тогда с ней спорить не стал. А зря… Сейчас бы тебе очень даже водительские права пригодились…

– Ничего, я и на такси в институт успею. Не страшно.

– Хорошо… А когда вернешься из института, я еще ненадолго выскочу…

– Так я могу и последнюю пару пропустить, если надо!

– Нет, не надо. Таня беспокоится, когда ты много пропускаешь. Ты же знаешь…

– Хорошо, я приду после последней пары. А тебя с работы не уволят, Саш? Ты ж там появляешься эпизодически! То приехал, то снова уехал…

– Нет, не уволят. А если уволят – другую работу найду. Да это не важно, Заяц… Ничего, проживем как-нибудь. В случае чего я машину продам…

– Да ну…

– Тсс… Тихо, мама идет… Убери горечь с лица, Заяц! И окно закрой, холодом несет…

Мама вошла на кухню с улыбкой, произнесла сломанным болью голоском:

– Доброе утро, мои любимые…

– Доброе утро, мамочка!

– Доброе утро, Танюш…

Они отвечали ей одновременно, будто немного контролируя друг друга – как звучат голоса. Надо, чтобы звучали хорошо. Так звучали, будто ничего ужасного в их жизни не происходит. Обыкновенное утро. Обыкновенный завтрак. Кофе, гренки, овсянка. Бутерброды с колбасой и сыром. Утро счастливых людей, любящих и уважающих друг друга. Любимая жена, любимый муж. Взрослая дочка.

Кому дочка, кому – падчерица…

Но это уже не важно. Да и вообще… Само слово «падчерица» ужасно противное. Стоит за ним что-то злое, как в детской сказке. Но ведь не было в Зойкиной жизни ничего злого в последние два года, когда в их с мамой жизни появился Саша… Любимый мамин Саша. А ее, Зойкин, стало быть, отчим…

Да, последние два года мама была счастлива. Два года любви для сорокапятилетней женщины – не так уж и мало, согласитесь. Настоящей любви, взаимной. Два года – как последний подарок…

* * *

Как позже выяснилось, мама и Саша давно встречались. Были тайными любовниками. Такими тайными, что даже она, родная дочь, ничего не знала! Нет, замечала, конечно, в маме кое-какие изменения, не без этого… И глаза стали блестеть по-другому, и в голосе появилось несвойственное маме капризное кокетство, и прическу она сменила, и одеваться стала не так, как раньше… Да что там, полностью сменился весь ее женский рисунок, но никак Зойка это не связывала с появлением в жизни мамы тайного любовника, хоть убей! Да еще и женатого! Хотя… Разве можно нынче отыскать приличного мужчину в районе пятидесяти – и не женатого? Пока однажды он не появился на пороге их квартиры:

– Познакомься, Зайчик, это Саша… Он будет у нас жить. Вернее, мы вместе с ним будем жить… Ты не возражаешь, надеюсь?

Зойка так опешила, что даже и не подумала рассердиться на маму за этого Зайчика. Ведь договаривались же, что Зайчик – только в домашних стенах, а в присутствии чужих – ни-ни, никаких Зайчиков! Хотя – что ж теперь… Выходит, этот Саша тоже ей не чужой… Но мама могла и предупредить заранее, подготовить ее как-то к подобным переменам! А не вот так в лоб объявить – это Саша, он будет у нас жить…

На первый взгляд он ей не понравился. Неказистый совсем мужичонка. Ростом не вышел, особой статью тоже. Еще и нахальным каким-то показался… Глядит на нее и улыбается. Так улыбается, будто ждет, что она от радости начнет гопака плясать. Ага, щас! Не дождетесь от меня гопака! Свалился, как снег на голову, как тот Васисуалий Лоханкин из «Золотого теленка», еще и улыбается… «Я к вам пришел навеки поселиться, надеюсь я найти у вас приют…»

Повернулась, ушла к себе в комнату. Но дверь до конца не закрыла, слышала, как мама весело успокаивает на кухне своего «Васисуалия»:

– Не обращай внимания, Саш… Это у нее просто первая реакция такая. Погоди, вы еще друзьями станете не разлей вода… Что я, своего Зайчика не знаю? Она ж взрослая уже девица, скоро сама разберется, что к чему…

Ага, взрослая! Тогда ей только-только девятнадцать исполнилось! Второй курс юридического института! Можно сказать, вчерашняя школьница! И вообще… Если мама считает, что она взрослая, почему и впрямь раньше про своего «Васисуалия» не рассказала? Не поделилась женским секретом? За маленькую и несмышленую в этих делах сочла? А тут сразу и нате вам – взрослая… Обидно, однако!

Вскоре она услышала, как хлопнула входная дверь. Вышла из комнаты, осторожно заглянула на кухню. Мама стояла у плиты, жарила котлеты, весело напевая что-то себе под нос. Обернулась к ней, улыбнулась вдруг так лучезарно, будто и не заметила следов обиды на лице дочери.

– Зайчик, ты что на гарнир будешь, макароны или гречу? Или картошки сварить?

– Да мне все равно, мам… И вообще, что ты у меня спрашиваешь? Ты теперь у этого спрашивай… Как его…

Хотела сказать – у Васисуалия Лоханкина, но остановилась в последний момент. Слишком уж улыбка была у мамы счастливая. Не захотелось ее своей обидой портить.

– Теперь у этого Саши спрашивай, что ему на ужин готовить… Кстати, а где он? Куда сбежал?

– Он не сбежал, Зайчик. Он в магазин пошел. Говорит, вина надо купить, отметить это событие. Ну, и к чаю тортик какой-нибудь…

– Ах, он еще и алкоголик к тому же! Понятно!

– А что, хорошее вино по хорошему случаю пьют одни алкоголики? Например, красное сухое, французское?

– Ну, так уж и французское… Я думаю, для французского у него кишка тонка.

– Представь себе, с кишкой у него все в порядке… – Мама хохотнула коротко, сама удивившись несуразности ответа, и уже более серьезно добавила: – Зачем ты обижаешь хорошего человека, Зайчик? Ты ж его не знаешь пока… И уже так настроила себя на отрицание…

– А узнаю – и что? – с вызовом спросила она, чувствуя, что и впрямь перебарщивает с наездом. – Когда узнаю, прям-таки полюблю, что ли?

– Да… Когда узнаешь – полюбишь…

– Мам! Ты рассуждаешь, как влюбленная и оттого впавшая в неадекват женщина! Тебе кажется, что всем должен нравиться предмет твоей любви! Не узнаю тебя, мам!

– Да я и сама себя не узнаю, Зайчик… Последние двадцать лет уж точно со мной такого не было…

– А двадцать лет назад было?

– Да. Было. Я очень любила твоего отца. Но это уже другая история, и я не хочу сейчас об этом… Так что все-таки на гарнир сотворить, Зайчик? Давай гречку?

– Давай… И все-таки, мам… Откуда он взялся, этот Саша? Давно ты его знаешь?

– Давно… Очень давно. Двадцать лет уже знаю.

– Погоди, погоди… Не хочешь ли ты сказать… Что этот Саша… Что он…

– Ты хочешь спросить, не он ли тот самый мужчина, которого я любила? То есть твой отец?

– Ну да…

– Нет, Зайчик. Саша не твой отец. Не волнуйся.

– Ни фига себе – не волнуйся… Такие перемены в нашей жизни происходят – и не волнуйся! И что, ты все двадцать лет тайно с ним встречалась, что ли?

– Нет. Встречаемся мы только последние два года. Вернее сказать, прячемся. На углях танцуем. Мы и сами не знали, что все это так далеко зайдет…

– Надо же! Два года! И мне ничего не рассказывала! Скрытная ты, однако!

– Я не могла, Зайчик. Поверь мне.

– Он был женат, да? Хотя чего я спрашиваю… И без того понятно, что был женат…

– Он и сейчас женат. Не успел еще развестись. Просто ушел вчера из семьи. Ко мне ушел, понимаешь?

– Понятно… И большая у него семья? Семеро по лавкам, да?

– Нет. Только жена и дочка. Твоя ровесница, между прочим.

– Понятно, что ж… Значит, ты чужого мужа из семьи увела…

– Да. Так получается.

– Но ведь это нехорошо, мам?

– Я знаю, Зайчик… Знаю…

– Вот сколько раз я тебя просила – не называй меня Зайчиком, а? Я тебе о серьезных вещах говорю, а ты – Зайчик! Сразу этой дурацкой детской погонялкой все обесцениваешь! И вообще… Зачем ты меня Зоей назвала, а? Для того только, чтобы я всю жизнь в Зайчиках проскакала? Чтобы навсегда была обречена на этого Зайца? И как тебе только в голову пришло, не понимаю…

– Ну что ты сердишься, Зайчик? Не надо… Тем более ты сама знаешь, почему я тебя так назвала… Сто раз уже рассказывала…

– Да знаю, знаю… Ладно, проехали. Прости, мам…

Да, что-то она и впрямь не в меру раскипятилась. Восстание зайчиков устроила. Мама ведь и впрямь рассказывала ей, почему Зоей назвала…

Зоей звали ее драгоценную мачеху, которая и полюбила, и воспитала, и память о себе в сердце оставила. Мамин отец овдовел, когда она только родилась, и женился, стало быть, на этой мачехе по имени Зоя. А потом отец влюбился в другую женщину, более молодую и видную. И эта «молодая и видная» замуж за мужчину с ребенком не захотела, условие поставила, чтоб ребенка никакого не было. Вот и кинулся отец к этой Зое в ноги – оставь себе дочку, куда ж мне ее теперь… В детдом, что ли, отдавать при живом отце? А Зою и уговаривать не надо было – успела прикипеть сердцем к маленькой маме. Так и стали жить вдвоем… Отец и не помогал никак, ему «молодая и видная» помогать не разрешала. Мачеха Зоя маму вырастила, в институте выучила, а потом со спокойной душой померла, и мама всегда вспоминала ее с любовью и теплотой. И дочку свою в честь нее Зоей назвала. А родной отец так никогда о ней и не вспомнил… И даже встречаться не захотел, когда мама его потом разыскала. Сказал по телефону – стыдно, мол, в глаза тебе смотреть… Мама только недавно узнала, что его в живых нет. Так со стыдом, видать, и умер…

– Слушай, Зайчик… Я тебя попросить кое о чем хотела… – вывел ее из задумчивости тихий мамин голос.

– Что, мам?

– Ты будь с Сашей как-то повежливее, что ли… И прости меня, что не рассказала обо всем заранее. Мне почему-то казалось, что он тебе понравится… Что ты за меня рада будешь… Ну, как это сказать… Априори, что ли…

– Да это ты меня прости, мам. Это я веду себя как маленькая, ей-богу. И этот твой Саша… Он и впрямь ничего такой…

– Да он тебе понравится, я тебя уверяю! Вот начнете общаться, и понравится! Ты мне веришь, Зайчик?

– Да, верю. Я постараюсь, мам. Честное слово. Я постараюсь найти с ним общий язык.

– Правда, Зайчик? Ты сейчас искренне это говоришь?

Мама глядела с надеждой, ждала ответа. И что, что она могла ей сказать? Уверить, что Саша уже ей нравится? А если не нравится, то со временем – непременно?

Да если б мама знала тогда, во что выльется все это «постараюсь», все это «нравится – не нравится»! Но она не знала. Да и сама Зойка тоже не знала до поры до времени. Потому что когда тебе всего девятнадцать – поди еще разберись во всех коварных глубинных оттенках этого невинного на первый взгляд «нравится». И если даже со временем разберешься, это уже ничего не меняет… Придется с этим жить и прятать, прятать эти оттенки в себе глубоко, в самые дальние темницы, запирать двери темниц на амбарные замки… А главное – самой себе не признаваться, что ты в этих глубинах под амбарными замками прячешь…

Впрочем, никто об этих самых глубинах и знать не знал и не догадывался. Да что там – она и сама о них знать не желала! Потому что Ромку своего любила. Вернее, ей так казалось, что любила…

С Ромкой они дружили с пятого класса. Он был тихим спокойным мальчиком, уютным и покладистым. Никогда с ней не спорил, принимал ее мнение как единственно верное и правильное, о чем бы это мнение ни было. А еще Ромка был высоким, спортивным и симпатичным, и все девчонки ей завидовали, и даже лучшая подружка Ирка перестала с ней дружить из-за Ромки. Нравился он ей. А третьей лишней Ирка быть не захотела. Да и кому понравится тащить на себе роль третьего лишнего? Все же первыми быть хотят… Первыми и единственными.

А потом она стала смотреть на Ромку другими глазами. Как-то вдруг надоел он ей своей преданностью, неинтересен стал. А однажды подумалось вдруг – Ромка никогда не станет таким, как Саша… И тут же поймала себя на возмущении – господи, да каким таким?! Вот что в нем особенного, в этом Саше? Лицо обыкновенное, возрастное мужицкое. Такое увидишь в толпе и не запомнишь. Ну, маме такой нравится, и хорошо, и слава богу… Она за маму очень рада. Нет, правда, рада…

Но если честно, она и сама понимала, что радость эта не совсем искренняя. Было в ней что-то чуждое, неуютное что-то… Лишний какой-то компонент. И она долго не могла понять, что это за ложка дегтя в бочке меда. А потом поняла… И ужаснулась самой себе. Так ужаснулась, что чуть ли не в депрессию впала, сидела у себя в комнате, переживала ужасно. И чувствовала себя преступницей. Все-таки чувство вины – ужасное гадкое чувство, особенно когда ощущаешь себя виноватой перед самым близким на свете человеком – перед мамой…

Мама же поняла ее состояние по-своему. Однажды пришла к ней в комнату, села рядом на диван, помолчала, потом вздохнула:

– Прости меня, Зайчик… Я ж не предполагала, что ты все это так сложно воспримешь… Я думала, ты у меня совсем взрослая…

– Я взрослая, мам. И я абсолютно нормально все воспринимаю, поверь.

– Но я же вижу, Зайчик… Вижу, как ты сама с собой борешься. Нет, я понимаю, как тебе трудно, конечно… Мы всегда были с тобой вдвоем, ты привыкла меня ни с кем не делить, а тут… Наверное, это нормальный здоровый эгоизм, и ничего тут из ряда вон выходящего нет… Но мне все равно как-то тревожно, Зайчик. И если ты скажешь, что… Чтобы Саша и я… То есть я смогу ему все объяснить… И все будет по-прежнему…

– Ты хочешь сказать, что можешь ради меня отказаться от личной жизни, мам?

– Ну да… В общем…

– Да что ты! Как ты могла такое подумать, мам! Мне ведь и впрямь не пять лет, чтобы капризничать и ставить условия! Ну, ты вообще… Даже обидно как-то…

– Прости, Зайчик. Не обижайся на меня. Просто ты очень замкнулась, и я подумала…

– Да не замкнулась я! Просто… Просто с Ромкой поссорилась.

– И в этом все дело?

– Ну да…

– Уфф… А я уже всего себе надумала… Выходит, зря…

– Зря, мам. Все у нас хорошо, правда. Я очень рада за тебя. Ты такая счастливая стала, никогда такой не была! Просто женщина-праздник, честное слово!

– Да ну тебя, скажешь тоже… – смущенно опустила глаза мама и даже покраснела слегка. – Какая там женщина-праздник, если возраст к полтиннику подступает…

– А празднику все возрасты покорны, что ты! – смеясь, обняла она маму. – Как и у самого праздника нет возраста! Я так за тебя рада, мам!

– Спасибо… Спасибо, Зайчик. Прямо от души отлегло. Я ведь понимаю, что тебе и впрямь трудно принять меня новую… Но я не перестала любить тебя меньше, поверь!

– Ну вот… Опять объясняешь мне очевидные вещи, как маленькой…

– Не обижайся, Зайчик! Ты ж для меня всегда будешь маленькой, потому что я очень, очень тебя люблю!

– Я знаю, мам. И я тебя тоже люблю.

– И ты разрешишь мне быть счастливой, правда? И попытаешься принять Сашу? Он ведь хороший, очень хороший… Он умный и добрый… Он очень интересный человек… Конечно, у нас с тобой такого опыта нет, в нашем доме никогда не жил мужчина… Но мы ведь вместе постараемся, правда?

Чтобы всем было хорошо…

Впрочем, особо стараться никому не пришлось, все как-то наладилось само собой. Все ненужные оттенки были так надежно спрятаны, что она и сама о них не вспоминала. Просто плыла по волне чудесного и каждодневного домашнего праздника, и не чувствовала себя третьей лишней, и даже охотно ходила с мамой и Сашей в походы, до которых он оказался большой охотник и их с мамой заразил этим нехитрым делом. Нет, правда, это было прекрасно – взять и махнуть дикарями на природу! С палаткой, с котелком, с гитарой… Сидеть вечером у реки, смотреть на огонь костра, на звезды и слышать, как плещется в заводи рыба… И думать про себя – пусть, пусть так будет всегда. Пусть мама будет счастливой, пусть они с Сашей тихо поют свои песни… Те самые, которые все пели во времена их молодости. Сначала они казались ей немного допотопными, а потом прислушалась – и ничего… Очень даже душевненько…

Ей нравилось. Даже иногда подпеть хотелось, да слов не знала. А мама знала. Но пели они с Сашей не для нее – для самих себя пели. И лица у них были такие молодые… Такие грустные и счастливые…

А однажды она спросила:

– Что это за песни ты поешь, Саш? Вроде знакомые, и вроде я не знаю таких…

– Да все просто, Заяц… – задумчиво проговорил Саша, откладывая гитару. – Песню можно и не знать, но так получается, что душа ее знает… У каждого поколения есть своя потребность в песенном движении души. Мы вот Визбора без ума любили и пели, вы что-то другое поете, но родом из той же душевной потребности…

И Саша пропел куплет из «Сплина».

– …Это ты знаешь, Заяц?

– Да, знаю…

– Нравится?

– Нравится. Это же «Сплин». Хотя они сейчас не такие популярные… Мы с Ромкой недавно ходили на их концерт, и мне уже не так понравилось. Первый альбом у них лучше был. Но это дело вкуса…

– Да, вот именно. Дело вкуса. Лишь бы душа музыки требовала. Хоть какой, не важно, главное, чтобы она с тобой совпадала. Даже и такая, к примеру… Погоди, сейчас вспомню, как это звучит…

И он запел немного насмешливо, немного гнусаво, но вовсе не обидно, а как-то даже и с уважением к знакомому до боли речитативу: «Я помню белые обои…»

– И это я знаю! Тоже известная группа! – откликнулась Зоя, пропев вместе с ним последние строчки.

– Ну вот, я ж говорю… У вас теперь свое, а у нас тоже было свое. Содержание примерное то же самое, только формат подачи другой. И души одинаково откликаются. Кто слышит, тот знает. Кто не слышит, тот злится на тех, кто слышит.

– Так все слышат, по-моему!

– Не скажи, Заяц, не скажи… У одних душа много этого ультразвука требует, у других поменьше, а третьим вообще слышать не дано…

Мама молчала, слушала их диалог. Потом подняла глаза, улыбнулась, пояснила тихо:

– Саша всегда хорошо пел под гитару, всегда был душой компании… И мы в те времена все любили Визбора. И от Высоцкого были без ума.

– Ну, ты-то, допустим, больше «Пинк Флойд» слушать любила, помнишь? – немного ревниво спросил Саша, с улыбкой глянув на маму. Потом перевел взгляд на нее, спросил быстро: – А ты, Заяц, слышала когда-нибудь музыку «Пинк Флойд»?

– Не-а… – непринужденно улыбнулась она. – Я даже не знаю, кто они такие…

– Боже мой, Таня! Она не знает про «Пинк Флойд»! – нарочито трагически проговорил Саша, обращаясь к маме. – Как ты плохо воспитала свою дочь, Таня!

– Да вот… Что получилось, то получилось… – тоже нарочито виновато развела руки в стороны мама. – Уж извините за ради бога…

– Ничего, извиняем. И за то спасибо, что получилось. Будем перевоспитывать, что ж…

– Не надо меня перевоспитывать, Саш! – смеясь, замахала она руками. – Лучше спой еще что-нибудь… Что там еще у Визбора было?

– О, так это в один поход не управиться, что ты… Песен у него много…

– И ты все их знаешь?

– Ну, все не все… Но знаю и помню много…

Так они и жили, будто втроем одну общую песню пели. Немного насмешливую песню. С легким припевом. И очень душевную. Через какое-то короткое время ей казалось, что Саша жил с ними всегда… Он вел себя абсолютно непринужденно, и она отзывалась легко и весело на эту его непринужденность… И ей даже нравилось, что он не особо с ней церемонится и не старается быть хорошим. И даже ворчит иногда.

– Заяц, не будь поросенком, а? Поела – убери за собой. Прислугу в доме не держим.

– Хм… – поднимала она на него глаза, послушно вставая к мойке, чтобы вымыть тарелку. – Представляю себе зайца, ставшего поросенком… То еще зрелище, ага?

– Ну, так и я о том же, Заяц…

А однажды, когда она окрасила пряди волос в разные цвета – малиновый, сиреневый и фуксию, – Саша, глянув на нее, чуть поморщился и проговорил насмешливо:

– Ты ведь рыжая… Это совсем не твое. Не будь обезьяной, Заяц… Будь собой…

– Собой – это просто зайцем, да?

– Лучше быть зайцем, чем гибридом зайца и обезьяны. То еще зрелище, согласись.

– Кем хочу, тем и буду!

– Не злись, Заяц. Не будь змеей…

– Бедный, бедный заяц! Ни в поросята ему нельзя, ни в обезьяны, ни в змеи… Куда ж можно-то?

Они глянули друг на друга, рассмеялись. Чувство единения, выросшее из глупого, в общем, диалога было таким сильным, что у нее почему-то перехватило горло. Ни с кем никогда не было у нее такого душевного единения… Даже с мамой… Просто необъяснимое какое-то чувство. Будто крылья за спиной выросли. Будто один только Саша видит эти крылья, больше никто. Наверное, так и живут счастливые полные семьи, как в облаках летают…

И у них тоже была семья. Да, все было бы замечательно, если бы не одно «но»… Забыть бы о нем, уничтожить к чертовой матери! Проснуться однажды утром и почувствовать – нет ничего! Мама любит Сашу, Саша любит маму, и она этому ужасно рада. И ни о чем запретном не думает. Потому что даже думать нельзя. Стыдно. Да, если бы так…

Но не получалось. Иногда то, что было внутри, вырывалось наружу и становилось неуправляемым. И трудно было находиться с Сашей рядом… Сидеть с ним рядом на диване, когда он смотрел футбол по телевизору, ловить его эмоции яростного болельщика, вдыхать запах его парфюма… И опять сильно сжимал горло страх обнаружить себя, и внутри начиналось что-то бесстыдно невообразимое…

Тут был один только выход – встать и уйти к себе в комнату. Что она и делала. И чувствовала, что он смотрит ей вслед. И самое страшное, что понимает… Или догадывается…

А может, и не понимает. И не догадывается. Скорее всего, ей кажется, что он понимает. Или хуже того – ей очень хочется, чтобы понимал. И в то же время не хочется, чтобы понимал!

А сны… Черт бы побрал эти сны! Она иногда такое в них видела, что просыпаться было стыдно! Так и лежала, не шевелясь и натянув на голову одеяло, пока из кухни не слышалось мамино удивленное:

– Зайчик! Ты что, сегодня решила в институт не ходить? Вставай, вставай, Зайчик! Глянь в окно, какое утро чудесное! Хватит валяться, вставай…

Веселый и ласковый мамин голос еще больше погружал в чувство вины, и потом она ходила весь день в дурном настроении, и прятала глаза ото всех, будто в них можно было эту виноватую досаду разглядеть… Или обрушивала эту досаду на бедного Ромку, если он попадался ей под руку. А он таки попадался, потому что все время норовил встретить ее после занятий. Даже ребята из группы давно привыкли к тому, что Ромка ходит за ней тенью, и приходится приглашать его вместе с ней на стихийные студенческие посиделки – или в кафе, или у кого-нибудь дома…

Ромка после школы даже в политехнический поступил потому только, что он находится недалеко от юридического, в десяти минутах ходьбы. Поступить-то поступил, да только учебы не осилил. Отчислили на втором курсе за неуспеваемость. Аккурат перед весенним призывом… Ромка тогда очень испугался. Не того, что в армию пойдет, а того, что она его не дождется. Заглядывал ей в глаза, повторял по десять раз одну и ту же фразу:

– Это ведь всего один год, Заяц… Всего какой-то год… Это ведь совсем ничего по сути, правда?

Она отвечала сердито:

– Правда, правда… Только не называй меня Зайцем, ради бога! Мы ж договаривались, что хоть ты не будешь…

– Но ведь мамин муж называет тебя Зайцем, и ничего! Тебе даже нравится! По крайней мере, ты ему этого не запрещаешь!

– А вот это уже не твое дело, понял? Ему не запрещаю, а тебе запрещаю!

– Хорошо, я не буду… Как хочешь… Только скажи – ты ведь подождешь меня, правда? Это всего один год…

– Господи, да куда я денусь, Ромка! О чем ты говоришь!

– А к маме моей заходить будешь? Заходи, пожалуйста, хоть ненадолго… Она так тебя любит, Зой…

– Хорошо. Я буду заходить к Анне Константиновне.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Он снова ловил ее взгляд, а она сердилась. Вот же зануда, а? Скорей бы уж проваливал в свою армию… Нет, за любовь и преданность спасибо Ромке, конечно. Она ж все понимает, в чем вопрос… Любовью оскорбить нельзя, это и дураку ясно. Но иногда пристанет с ножом к горлу, и поневоле хочется переступить через это нельзя, ей-богу…

Ромкина мама Анна Константиновна звала ее доченькой. Часто звонила, зазывала в гости. Была она дамой сентиментальной, говорила с придыханием, умильно заглядывала в глаза. Поила зеленым чаем с домашним печеньем, расспрашивала про учебу, делилась тревогами о сыне. И так же, как Ромка, глядела на нее преданно. Почти заискивающе. Иногда Зое казалось, что был бы у нее хвостик, то и хвостиком бы помахивала от радости. Даже неловко как-то становилось и хотелось быстрее уйти…

Дома тоже эта версия прижилась, что она ждет Ромку из армии. Мама и Саша все время шутили по этому поводу, и это ее ужасно раздражало. Но чем больше она сердилась, тем больше, кажется, они веселились… Например, когда приходило очередное письмо от Ромки (а он ей письма писал, как дурак, хотя была возможность просто кликнуть на мобильнике ее номер и просто поговорить!), Саша как бы невзначай начинал напевать себе под нос песню про солдата, и мама так же задумчиво подхватывала.

Она уходила в свою комнату, хлопнув дверью. Наверное, со стороны ее поведение и впрямь смешно выглядело, и можно было найти к нему любое подходящее объяснение – стесняется, мол… Скромничает… От того и сердится. Не будешь ведь кричать на весь свет, что никакой Ромка ей вовсе не нужен! Да и вообще – никто не нужен! Кроме… Да, вот именно. Кроме! А что за этим «кроме» стоит, никто и не догадывается. И никогда не догадается. Мало ли, какие ужасные тайны может прятать в себе человек! Это его личное дело, между прочим! Тем более когда эта ужасная тайна касается самого близкого на свете человека – мамы!

А мама была счастлива. Расцвела, похорошела, похудела, истончилась в талии, как девчонка. Никому ж не пришло в голову связать эту внезапную худобу с болезнью… И маме тоже не пришло в голову. Когда человек любит и счастлив, его всякие дурные мысли и опасения не посещают, все сжигается в костре новых эмоций.

А новых эмоций было много. И всяких событий тоже. Например, однажды к ним в дом пришла в гости Сашина дочь Вика – Зойкина одногодка. Позвонила с вечера, напросилась на воскресный обед. Мама почти всю ночь не спала, волновалась… А с утра на рынок поехала, чтобы купить к обеду все самое свежее и лучшее. Расстаралась, как умела…

А эта Вика повела себя так, будто ее в гости силой затащили. Как только ступила на порог, сразу обдала презрением и маму, и Зойку, и Саше тоже досталось. Молча прошла в гостиную, села на диван, огляделась. Потом произнесла насмешливо:

– Да уж, не Версаль…

Саша молчал, глядел на нее со спокойной улыбкой. Не заводился, не хамил в ответ. А Вика снова проговорила с вызовом:

– И что? Тебе здесь лучше живется, да?

– Вопрос не корректен, дочь. Давай сменим формат разговора. Обедать будешь? У нас на обед твоя любимая солянка…

– У вас? У вас на обед?

– Ну да…

– Ну, если у вас, тогда сами и обедайте. Я тут при чем?

– Но ты же в гости пришла… Или я что-то неправильно понял?

– Да, папа. Ты в последнее время все неправильно понимаешь. Абсолютно. И все неправильно делаешь. И вообще, я не собираюсь выяснять с тобой отношения при посторонних…

Она косо взглянула на Зойку, которая сидела в кресле и вежливо улыбалась. Так вежливо, словно сию секунду готовилась к переходу от простой вежливости к искренней дружбе с этой Викой. Хотя и без того уже понятно было, что никакой дружбы не получится.

Из кухни выглянула мама, проговорила с улыбкой:

– Пойдемте обедать, у меня все готово… Заяц, покажи Вике, где руки можно помыть…

– Не надо мне ничего показывать, спасибо! – звонко и с вызовом проговорила Вика, подскакивая пружиной из кресла.

– Ну, не надо так не надо… Можно и так… – растерянно проговорила мама и указала приглашающим жестом на кухню.

Но Вика ничего не ответила, лишь скользнула по маме презрительным взглядом. Потом вышла в прихожую, открыла дверь и, не прощаясь, быстро начала спускаться вниз по лестнице.

– Вика, вернись! – позвал Саша, выходя следом за дверь. – Ну как ты себя ведешь, ей-богу… Ты же взрослый человек…

Зойка вдруг явственно услышала растерянность в его голосе. И, не отдавая себе отчета, быстро сунула ноги в кроссовки, тоже выскочила за дверь и понеслась следом за этой Викой, хотя совсем не представляла себе, что скажет ей, когда догонит… И догонит ли вообще…

И все же она ее догнала – уже на автобусной остановке. Встала рядом, пытаясь отдышаться. Вика стояла, смотрела прямо перед собой, к ней не повернулась даже. Отдышавшись, Зоя произнесла:

– Ну зачем ты так, Вика… Зачем ты маму мою обидела? В чем она перед тобой провинилась? Она с утра над этим обедом колдовала…

Вика, не поворачивая головы, бросила жестко и холодно:

– Ты это серьезно сейчас?

– Что – серьезно? – моргнула растерянно Зоя.

– Ты серьезно считаешь, что твоя мать ни в чем не виновата?

– А в чем она виновата?

Вика наконец развернулась к ней, глянула прямо в глаза. Зое даже пришлось отступить на полшага – показалось, что накрыло вдруг с головой исходящей от Вики злостью. Но глаз не отвела – с чего это ради? В конце концов, пусть и в самом деле объяснит, в чем провинилась перед ней мама.

– В чем виновата, говоришь? А сама не понимаешь, да?

– Нет. Не понимаю. Ты можешь обижаться на своего отца, что он от твоей мамы ушел, это да. Но ведь это его решение, Вика. Только его. Моя мама тут ни при чем.

– Да? Значит, моя мама должна за все отвечать? Отец будет жить счастливо, твоя мать с ним будет жить счастливо, а все несчастье и унижение одной моей маме достаться должно? Да за что? За какие такие грехи? Ты хоть понимаешь, каково моей маме сейчас? Какие чувства она испытывает? И что с ней происходит, ты знаешь?

– Нет… Нет, конечно. А что, она очень сильно переживает, да?

Вика усмехнулась злобно и снова от нее отвернулась, будто не собиралась отвечать на ее вопрос. Наверное, он и в самом деле был очень глупым… И зря она за Викой побежала, наверное. И, чтобы хоть как-то замять неловкую ситуацию, Зоя произнесла с настороженным сожалением:

– А я надеялась почему-то, что мы с тобой найдем общий язык… И даже подружимся… И телефонами обменяемся…

– Ну и зря надеялась.

– Ну почему же, Вика…

– Потому! Потому что мы можем быть только врагами, поняла? Потому что мне очень жалко свою мать! Потому что она страдает и переживает не самое лучшее время в своей жизни! Потому что это очень больно, когда тебя бросают… А ты стоишь тут и лепечешь всякие несусветные глупости – телефонами обменяемся, дружить будем… Ага, щас! Разбежалась! Да я видеть тебя не хочу, слышать тебя не хочу, поняла? И разговаривать с тобой больше не хочу, понятно?

– Понятно. Только если это все так… Зачем тогда ты в гости к нам захотела прийти?

– Ой, да просто посмотреть хотела, на кого отец мою маму променял… Просто ужасно интересно стало… И на тебя тоже посмотреть захотелось! Потому что не я теперь с папой рядом, а ты! Рыжая, конопатая! Хотя на тебя мне плевать по большому счету, не ты же папу из семьи увела. Да, я просто посмотреть на нее хотела…

– Ну что, посмотрела?

– Конечно. Между прочим, моя мама в сто раз лучше выглядит. И моложе. И красивее. Да если их поставить рядом – твою мать и мою… Да их и сравнить нельзя даже… И неправда, что мой отец всегда твою мать любил, это он все придумал! Он не мог ее любить, поняла? Он только мою маму любил… И квартира у нас в сто раз лучше, между прочим! У мамы моей вкус есть ко всему! А у твоей… Никакой фантазии, господи… Никакого стиля… И я не понимаю отца, хоть убей! Как он мог променять маму на все это безобразие?

– Слушай, хватит хамить, а? Сама ты безобразие, поняла?

– Да на себя посмотри, господи… Да если б я была такой ужасно рыжей, я бы хоть что-нибудь да сделала с собой, а ты… Да у тебя ж свободного места на лице нет от веснушек! Не лицо, а кукушачье яйцо! Неужели ты в зеркало никогда не смотришь, а?

От такого напора неприязни Зоя совсем растерялась. Сама того не осознавая, Вика ударила по самому больному месту – по внешности. Кукушачьим яйцом ее еще никто никогда не обзывал…

Может, она бы и отошла от растерянности и ответила Вике достойно, но как раз в это время подошел автобус, и Вика легко заскочила в него, даже не попрощавшись. Двери захлопнулись, автобус тронулся с места. Мимо в окне проплыло непроницаемое лицо Вики…

Придя домой, она сразу прошла в свою комнату, долго рассматривала свое лицо в зеркале. Неужели эти рыжие крапинки и впрямь так ужасно его безобразят? Мама ведь ей с детства внушала, что все наоборот… Что это отличительная ее особенность, что даже на картинах рисуют девушку с веснушками, когда хотят изобразить весеннее настроение… А оказывается, оно вовсе другие ассоциации вызывает! Никакая не весна, а кукушачье яйцо! И даже яркие рыжие волосы ситуацию не спасают, хоть и модно подстриженные озорными вихорками! Наверное, мама ее просто обманывала… Самооценку пыталась повысить, чтобы лишних комплексов не было, вот и все!

Она вздрогнула от стука в дверь, проговорила хрипло:

– Да… Открыто…

Заглянул Саша, проговорил как ни в чем не бывало:

– Заяц, пойдем обедать! О, господи… Ну что у тебя за лицо, Заяц? Может, ты тоже плакать собралась, а? Я маму только что успокоил, теперь ты…

– Нет, я не буду плакать, Саш. И вообще… Я думаю, твоя Вика со временем успокоится и все поймет. В конце концов, она ж не ребенок, чтобы застревать в обиженности. Она поймет, Саш…

– Я тоже на это надеюсь, Заяц. Она ведь неглупая девчонка, знаешь… Я думаю, со временем все наладится. А что ты как-то слишком внимательно себя в зеркале рассматриваешь, а?

– Да нет… Это я просто так…

– Заяц! А ну, колись! Тебе Вика сказала что-то обидное, да?

– Она сказала, что у меня не лицо, а кукушачье яйцо…

– Да ладно…

– Так и сказала, Саш…

– А ты и уши развесила, да? Сидишь и каждую веснушку под микроскопом разглядываешь? Делать тебе нечего, да?

– Нет, я не рассматриваю… Просто… Зачем она так, Саш? Обидно же…

– А ты прости ей, Заяц. Возьми и прости, махни рукой. Пойми, ей сейчас очень трудно… А ты сама под руку попалась, что ж… Но обида у Вики пройдет, поверь. Ничего, подружитесь еще со временем… Вы ж обе отличные девчонки, и красивые, каждая по-своему. А веснушки тебе очень идут, правда. Я даже представить тебя не могу без веснушек… Без этих рыжих вихорков… Мне, например, очень даже нравится… Это я как мужчина тебе говорю…

Она обернулась, посмотрела на него очень внимательно. Больше, чем простая внимательность это позволяла. Не хотела, но так само получилось… И, чтобы сгладить неловкий момент, произнесла насмешливо:

– И поэтому ты меня называешь рыжим Зайцем, да?

– А что, тебе разве не нравится? По-моему, очень забавно звучит – рыжий Заяц… Не серый, не белый, а рыжий! Ты представляешь, как тебе повезло, а? Единственный экземпляр среди всех зайцев, вместе взятых!

– Ну, не знаю насчет везения… И в кого только я такой уродилась, не знаю…

– Твой отец тоже рыжий, между прочим. Тебе его гены достались.

Она глянула на него удивленно, хотела еще спросить об отце, но не успела – мама из кухни настоятельно звала их обедать. Подумала только – потом у Саши об отце спрошу… Мама все равно никогда о нем не рассказывает.

Глаза у мамы были слегка заплаканные. Видимо, чувствовала себя виноватой в том, что не удался визит Сашиной дочери. Пришлось отвлечь ее посторонними разговорами, и Саша активно ее поддержал, хотя и чувствовалось, что ему тоже не по себе. А у нее все не выходило из головы – надо будет потом выспросить у Саши про отца… Вытянуть информацию, хоть какую-то… Интересно же, что он за человек! И не просто человек, родной отец все-таки…

И спросила. Следующим же вечером и спросила. Мама аккурат на работе задерживалась, они с Сашей были дома вдвоем, пили чай на кухне.

Начала издалека, чтобы не спугнуть его прямым вопросом.

– Саш… А ты маму давно знаешь?

– Давно, Заяц. Ей было столько же лет, как тебе сейчас, когда мы познакомились. Хотя вру… Она тогда только-только институт окончила… Стало быть, на пару лет старше была тебя, нынешней.

– А как вы познакомились, Саш?

– Мы работали вместе. Я уже давно в том конструкторском бюро работал, а она по распределению после института пришла. Молодым специалистом была. Да, Заяц, в те времена еще были конструкторские бюро… И было обязательное распределение после окончания института…

– И что? У вас был роман, да?

– Нет. Не было никакого романа. Я ее любил, а она меня нет. Она другого любила.

– Кого? Моего отца?

– Да, твоего отца.

– А… Какой он, расскажи?.. Кто он вообще?

– А ты не знаешь? Тебе мама о нем не рассказывала?

– Нет… Уж я не знаю почему, но эта тема у нас – табу… Я много раз пыталась спросить, а мама так и не захотела ничего рассказать. Почему? Ты не знаешь?

– Значит, не сочла нужным рассказывать. Ей виднее, Заяц. А это значит, и я тоже не буду, прости. Наверное, всему свое время… Ты только не обижайся, ладно? Вон у тебя от досады даже веснушки на лице побледнели.

– Вот и хорошо, что побледнели! Хоть несколько минут человеческое лицо будет, а не кукушачье яйцо!

– Господи, ну какая ж ты еще глупая, Заяц! Сколько раз можно тебе объяснять, что твоя рыжина – это твоя природная удача, отличительная особенность! Гордиться надо, а ты вбила себе в голову ерунду какую-то…

– Я не хочу гордиться. Я хочу быть как все. А из-за этой отличительной особенности… Я чувствую себя не в своей тарелке, мне неуютно…

– Ну вот, здрасьте! Опять комплекс неполноценности к тебе постучался! Тук-тук, кто в избушке живет? Я, рыжий зайчик-попрыгайчик… А я нехороший комплекс, открой дверь, я к тебе поселюсь! Будем жить вместе! Я тебе жизнь испорчу, хочешь? Сначала испорчу, потом из твоей же избушки и выгоню…

Он так смешно изображал диалог рыжего зайчика-попрыгайчика с нехорошим комплексом, что Зоя не удержалась, рассмеялась от души. А Саша будто того и ждал, продолжил ее наставлять:

– И не смей больше комплексовать, слышишь? Не пристало тебе! Потому что права не имеешь! Потому что ты девушка-весна, ты девушка-солнце… Когда ты улыбаешься, то будто загораешься изнутри рыжим светом… И это очень… Очень красиво, просто глаз нельзя оторвать…

Он вдруг оборвал себя на полуслове, глянул на нее очень странно. Будто с настороженной опаской. Будто сам на себя немного досадовал…

А у нее резко перехватило дыхание. Потому что она увидела вдруг, почувствовала эту досаду, эту опасливость! Будто что-то приоткрылось на миг, сверкнуло и снова закрылось… Уже навсегда закрылось. По крайней мере, по Сашиному выражению лица она поняла – да, навсегда. Мол, сболтнул лишнего, взял неправильную тональность… И ей надо принять это «навсегда». И можно только иногда воспроизводить в памяти эту короткую яркую вспышку, и рассматривать через лупу, смаковать… И додумывать в своих фантазиях…

И впрямь, что это было, а? Или не было? Или ей показалось? А вдруг?! Да нет же, нет… Этого быть не могло. Она сама себе все придумала. Дорисовала, нафантазировала. И вообще, надо быть умной и понимать, что так нельзя. Даже в мыслях нельзя. Даже там нельзя, где на замки закрыто. В конце концов, она взрослая рассудительная девица, а не какая-нибудь там Лолита малолетняя и бесстыжая, и примерять на Сашу дурацкую роль Гумберта-Гумберта просто не имеет права… И маму на такое свинство не имеет права подписывать…

Да и вообще – фу! Даже думать об этом противно! Остынь, рыжая дурная башка! Сама справляйся с подлыми мыслями! Потому что не место им в доме, где живут мама и Саша. Потому что мама любит Сашу. А Саша любит маму. А она… Она ждет Ромку из армии. Да, вот так… И можно даже похвалить себя за это… Молодец, рыжий Заяц, хороший рыжий Заяц, он умеет собой управлять. А если вдруг и понесло на секунду – надо простить рыжего Зайца, не судить строго. Он же не виноват, что его угораздило полюбить того, кого любить ну совсем нельзя, ни при каких обстоятельствах…

И все, и хватит об этом. И никаких подобных мыслей больше. Все, хватит, занавес! Живем дальше…

Через год Ромка пришел из армии. Она была ему рада. И даже охотно приняла его любовь и постоянное присутствие рядом, и нежность его приняла, и сдерживаемое хорошим воспитанием вожделение. Потом они все же переспали после вечеринки у одного Ромкиного приятеля. Вечеринка была на даче, она тогда упилась шампанским и толком не поняла, как это все произошло. Да и не жалко было, в общем… Чего уж там… Наверное, давно пора было расстаться с девственностью. Чего зря Ромку мучить?

А Ромка был счастлив. Она еще в себя прийти не успела, то есть глаза свои хмельные открыть, а Ромка уже сбегал в лес и принес ей охапку майских полевых цветов. Плюхнулся возле кровати на колени и предложил руку и сердце, и чтобы немедленно все, и чтобы завтра же заявление в загс… Она еле-еле отговорилась от такой скоропалительности. Объяснила, что торопиться им некуда, что ей надо хотя бы третий курс окончить. Ромка огорчился, но возражать не стал. Он вообще ей ни в чем никогда не возражал…

Мама наблюдала за их отношениями с некоторой опаской. И в то же время ничего против Ромки не имела. А однажды спросила в лоб:

– Зайчик, скажи… Уж не замуж ли ты собралась, а?

– Нет пока. Успею еще… – отмахнулась она легкомысленно.

– Но ты хоть любишь его, Зайчик?

– Ой, мам… Ну я тебя умоляю… Если надо будет – полюблю!

– Ты думаешь, это все так просто, да? Захочу и полюблю?

– Но ведь ты же полюбила Сашу? А раньше не любила… Ведь так?

Мама посмотрела на нее странно и больше ни о чем не спросила. Пришлось успокоить ее, обняв за плечи и ласково заглянув в глаза:

– Да все будет хорошо, мам… Всему свое время, правда? Не переживай за меня, пожалуйста, я разберусь…

А потом мама заболела. И стало не до разговоров. И вся жизнь покатилась не туда…

* * *

То утро было самым обычным. Зоя проснулась от аппетитного запаха гренок, доносящегося из кухни – ага, Саша уже встал, завтрак готовит… Еще не проснувшееся сознание настроилось было на привычную утреннюю радость, но в следующую секунду она спохватилась – ты что, дурочка, какие могут радости… У тебя ж мама умирает… Неизвестно, сколько еще ей осталось – может, месяц, а может, неделю… В любой момент может самое страшное совершиться…

Захотелось плакать, сунув голову под подушку и прижав ее сверху ладонями. И задохнуться от слез, и вообще не вылезать из постели… И не начинать этот очередной мучительный день, сотканный из страшного ожидания. Да, именно так – ожидания. Потому что знаешь, что рано или поздно это произойдет… Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Не через неделю, так через месяц…

Но плакать нельзя. Ни в коем случае. Потому что мама не хочет, чтобы она плакала. Мама хочет, чтобы все дни выглядели обыденно, без акцента на то непоправимое и ужасное, что давно поселилось в их квартире, на их бывшем островке счастливого бытия. И потому мама встречает каждое утро с улыбкой… Через боль, через невыносимое страдание, через это ужасное понимание своего скорого ухода – все равно с улыбкой! Зоя и не знала раньше, и предположить не могла такого присутствия духа в своей хрупкой маме…

Застонав, она откинула подушку с лица, с силой провела по нему ладонями. Вверх-вниз, вверх-вниз. Потом вытолкнула себя из постели, подошла к окну, отдернула штору…

Да, ничего за эту ночь не изменилось. По-прежнему за окном осень, прозрачно-солнечная и холодная. Вон, даже не успевшие опасть листья на деревьях скукожились неуклюже, так и не дождавшись праздничного прощального полета по ветру. Уж лучше бы дождь шел, ей-богу. Настроению бы соответствовал…

Еще раз проведя по лицу ладонями, словно пытаясь стереть с него отчаяние, Зоя отправилась в ванную. Долго стояла под душем, не в силах выйти из парного тепла. В квартире было холодно, отопления все еще не давали. Да и не надо, в общем. Вдруг маме от согретого воздуха станет хуже? Отопление же кислород забирает…

Перед тем как зайти на кухню, она изобразила радость. Ту радость, которая раньше всегда царила по утрам на кухне и которую начинаешь по-настоящему ценить и осознавать потом, когда приходится насильно себя на нее настраивать… Но надо настраивать, иначе нельзя.

Мама сидела за кухонным столом, пила чай. Вернее, просто держала чайную чашку в пальцах, будто цеплялась за нее, как за необходимую опору. Увидев ее, улыбнулась…

– Доброе утро, Зайчик. Как спала? Что-то выглядишь плоховато… Не заболела?

– Нет, мамочка, я здорова. Все хорошо, мамочка.

Саша перевернул гренку на сковороде, обернулся к ней на секунду. Наверное, его тоже покоробило это ее оптимистическое «я здорова», так нелепо прозвучавшее в напряженном пространстве.

– Заяц, ты что будешь, чай или кофе? – спросил нарочито громко.

– Кофе хочу…

– Тогда наливай сама, еще горячий в кофейнике… У меня гренки сгорят.

– Угу…

Встала, налила себе кофе. Саша тут же подсунул ей тарелку с аппетитными гренками, снял фартук, тоже сел за стол. По его напряженному виду, по тому, как он сердито глянул на дисплей телефона в руке, Зоя поняла, что у Саши какой-то очередной аврал на работе. И что надо немедленно прийти ему на помощь. Потому что без помощи он не сможет уйти… Хотя с вечера договаривались, что в это утро она уйдет на занятия, а Саша останется с мамой. А к обеду она вернется и отпустит его на работу… Но, видимо, что-то у Саши пошло не так. Надо срочно менять дислокацию.

– Саш, мне сейчас Ленка позвонила, девчонка из нашей группы… Оказывается, я все перепутала, и первой пары не будет. И на вторую я могу не ходить, потому что у меня зачет автоматом будет, я точно знаю…

Саша посмотрел на нее быстро. Все понял. И про вранье спасительное понял. И принял с благодарностью. Так ей и сказал одними глазами… Сделал большой глоток кофе, перегнулся через стол, поцеловал маму в щеку и произнес весело:

– Ну все, девочки, я побежал… Танечка, я одной ногой здесь, другой уже дома, с тобой… К обеду прибегу! Купить что-нибудь нужно? Может, арбуз? Поешь арбуза, Танечка?

– Давай арбуз… – ласково улыбнулась мама, по-прежнему цепляясь пальцами за чайную чашку. – Да, Саш, я хочу арбуз…

– Заяц, ты мне звони… Каждые полчаса звони…

– Ага. Поняла. Буду звонить обязательно.

В дверях он обернулся, будто еще думал, уходить или нет. Зоя нетерпеливо махнула рукой – уходи, мол… Я же здесь. К обеду вернешься…

Когда за Сашей захлопнулась дверь, мама оторвала слабую ладошку от чайной чашки, провела тыльной ее стороной по щеке. Ладошка дрожала, пальцы были бледными, почти прозрачными. Глянув на Зою, произнесла еле слышно:

– Я сегодня уйду наверное, Зайчик… Я так чувствую… Ты не пугайся, ладно?

– Ма-а-ам… Ну что ты такое говоришь…

– Ты же все понимаешь, Зайчик. Ты крепись, ты у меня сильная. И взрослая. Ты сможешь… Помоги мне, пожалуйста, до кровати добраться, что-то голова кружится…

Зоя подскочила со стула, помогла маме подняться, довела ее до кровати, уложила, заботливо накрыла пледом. И все время что-то приговаривала при этом, будто боялась, что снова услышит от мамы то самое… Самое страшное… Но мама вдруг перебила ее решительно:

– Зайчик, послушай меня… Нам надо с тобой поговорить, Зайчик. Вернее, я хочу у тебя спросить…Только ты не сердись и не удивляйся моему вопросу, ладно?

– Конечно, мам. Спрашивай…

– Ты ведь любишь его, правда?

– Кого?!. – испуганно отстранилась Зоя, глядя на маму с ужасом.

Хотя ей понятно было, кого мама имеет в виду, о ком спрашивает. Просто хотелось уйти от ее вопроса…

– Да ты не пугайся, Зайчик, что ты. Я же не… Я же все понимаю… Сейчас такой момент наступил, когда нельзя нам друг другу лгать…

Зоя не удержалась, заплакала. Мама смотрела на нее с грустной понимающей улыбкой, молчала. Давала выплакаться. Ждала, когда она сможет заговорить…

– Как ты… Как ты догадалась, мам… Ведь я не… Я же никак… Это же было только мое, и я бы никогда никому… – наконец пробормотала Зоя, все еще всхлипывая.

– Ну ты же моя дочь, я же всю тебя вижу, всю чувствую… Особенно в последнее время стала все очень остро воспринимать. Когда человек уходит, он видит все по-другому, не так, как раньше. Многие вещи ему открываются… И тебя я тоже увидела… Поняла, что ты его любишь…

– Мам… Прошу тебя, не надо…

– Да отчего же, Зайчик мой милый? Наоборот… Я ведь очень сильно тебя люблю, я хочу, чтобы ты была счастлива. И не мне судить любовь… Ее вообще никто не имеет права судить. И как же я могла не догадаться, что ты! Знаешь, я ведь даже хотела с Сашей расстаться… Когда увидела, когда поняла… Все собиралась ему как-то объяснить, но нужных слов не придумалось. А потом… Потом уже не до того стало, просто последние силы иссякли…

– Мам, ну зачем… Не надо было никаких слов придумывать и расставаться не надо. Он же любит тебя, мам… Очень сильно любит… И он бы все равно не ушел…

– Я знаю, Зайчик. Только ведь он любит меня ту, которая в молодости… Он любит память о той любви, понимаешь? А память – она штука такая, она бывает сильнее самой любви…

– Но мам…

– Погоди, не перебивай. Я еще не все сказала. Дело в том, Зайчик… Дело в том, что он и тебя тоже любит… И вовсе не как приемную дочь… Только сам себе этого не разрешает, понимаешь? Даже думать себе об этом не разрешает. Он очень честный… Очень порядочный… Глупая ситуация, правда? Ты не переживай, что так случилось. Ты не виновата. Но ты знай, что я вовсе не…

– Мам, это неправда. Этого просто не может быть, что ты.

– Может, Зайчик. Я вижу. Да, я в последнее время стала очень зрячей. Только ты не думай, что мне больно от этого… Вовсе нет… И вот о чем я хочу тебя попросить…

Мама приподнялась на подушке и потянула к ней руки, будто собираясь обнять. И тут же задохнулась, и зашлась долгим надсадным кашлем, и все пыталась выбраться из него, превозмогая боль, и глядела отчаянно…

Зоя испугалась, подскочила со стула, засуетилась бестолково:

– Мам, я сейчас… Я тебе воды принесу… Или лучше давай тетю Лиду со второго этажа позову, она укол сделает…

– Не надо… – с болезненной хрипотцой проговорила мама, снова опуская голову на подушку. – Не надо никого звать, Зайчик… Тем более мне уже давно никакие уколы не помогают… Давай лучше договорим, я еще не все сказала…

– Мам, не надо! Прошу тебя, пожалуйста!

– Да я понимаю, Зайчик, я все понимаю… Ну хорошо, давай потом договорим… Ты придешь в себя, и договорим… Обещаешь меня позже дослушать?

– Да, мам. Обещаю…

– Вот и хорошо. А сейчас у меня будет к тебе еще одна просьба… Это касается твоего отца, Зайчик. Ты прости меня, я тебе о нем никогда ничего не рассказывала… Поверь, я не могла. Все обиду на него хранила, глупая… Годами хранила… А теперь понимаю, что нет уже никакой обиды… Ты вот что потом сделай, Зайчик. Ты найди его, ладно? Скажи ему, что я простила. Он поймет…

– Ты очень любила его, да?

– Я его и сейчас люблю…

– А Сашу?

– И Сашу тоже люблю. Но это другое… И не обо мне сейчас речь. И не о Саше… А о том, что тебе надо найти своего отца. И это не так уж и трудно, если ты решишься… В моим бумагах блокнот есть, там телефон найдешь… Домашний…

– А он что, не переезжал никуда?

– Нет, он там не живет, скорее всего. Но мама его живет. Моя несостоявшаяся свекровь. Да, она по тому адресу живет, я знаю… Вот у нее и спросишь про отца… Только осторожнее ей объясняй, кто ты такая, ладно? Она ведь и не знает о твоем существовании… И отец твой не знает, что ты есть… Ты найди их, Зайчик, обязательно найди. Скажи, что я простила…

Мама хотела еще что-то сказать, но в прихожей хлопнула дверь, и она замерла испуганно и прошептала немного виновато:

– Ну вот, Саша уже пришел… Не успели мы договорить. Но мы обязательно вернемся к этому разговору, Зайчик. Вернемся к моей просьбе… Обещаешь меня выслушать до конца?

– Да, мам… Обещаю…

Саша зашел в комнату запыхавшись, проговорил быстро:

– Все, Заяц, я освободился… Иди в институт, не надо занятия пропускать…

И тут же будто вытеснил ее из пространства, сел к маме на кровать, взял ее за руку, проговорил озабоченно:

– Тебе надо поспать, Танечка… Ты же всю ночь не спала…

– Да, надо бы. А ты арбуз купил, Саш? – с тихой улыбкой спросила мама.

– Конечно, купил. Большой, звонкий. Очень сладкий, я думаю. Хочешь, принесу?

– Хочу…

Через десять минут он требовательно постучал в ее комнату:

– Можно?

– Да, входи… – ответила она очень тихо. Будто стыдилась отвечать по-другому.

– Да я на минуту… Я тебя ругать пришел… Ну чего ты сидишь, а? Давай-ка дуй в институт, нечего занятия пропускать! Я ж понимаю, что ты про лекции наврала и про зачет автоматом тоже… Спасибо тебе, конечно, очень выручила… А теперь давай, выметайся отсюда! Быстро, Заяц, быстро! Чтобы через пять минут тебя в квартире не было, ну?

Когда она вернулась из института, мама спала. Саша ходил по квартире на цыпочках, боясь потревожить ее хрупкий сон. И она тоже пошла в свою комнату на цыпочках…

Они еще не знали, что мама больше не проснется. Что умрет ночью, во сне. Что душа ее улетит, так и не успев совершить еще одно важное дело. То есть не успев озвучить какую-то важную просьбу…

Зое оставалось только догадываться, в чем состояла мамина просьба. Но думать об этом было невыносимо. Будто она украла чего или хотела украсть. И у кого?! У мамы…

* * *

Эта мысль не давала ей покоя, пока они с Сашей хоронили маму. Когда шло отпевание в церкви, все время смотрела на ее лицо – такое спокойное, такое безмятежно гладкое… Словно мама своим спокойствием хотела ей сказать: ты ни в чем не виновата передо мной, Зайчик. Не переживай. Живи дальше. И если даже случится так, что ты… Ты и Саша… Помни, что ты не виновата передо мной, Зайчик…

А может, мама вовсе и не хотела ей это сказать. Может, она сама себе все выдумала, чтобы не пребывать в мучительном чувстве стыда, в недосказанности…

Саша стоял рядом с ней, и пламя церковной свечи ложилось робким светом на его задумчиво горестное лицо. Когда стали прощаться, он наклонился к маме, коснулся губами ее лба и прошептал что-то, и вдруг показалось, что она расслышала в его шепоте слово «обещаю»… Что он мог обещать маме? Что никогда не забудет ее? Но ведь это и без того понятно, что не забудет…

А она так и не смогла воспринять все происходящее до конца, все время казалось, что это ей снится и что они с Сашей придут после похорон домой, а там – мама… Любимая мама. Самый близкий на свете человек. Мама, которая всегда ее понимала. Никогда не была ею недовольна, никогда не сердилась. Мама, которая любила ее без условий. Просто любила, и все. И она так привыкла к этой безусловной любви, что не представляла себе, как без нее жить дальше. Может, поэтому и не воспринималась мамина смерть как что-то фатальное. Душа отторгала эту фатальность, не хотела в себя впускать.

Это потом у нее началась жуткая депрессия. Когда осознала неизбежность и непоправимость произошедшего. Сидела на диване, смотрела в одну точку, ни спать, ни есть не могла. Саша утром уходил на работу, а она вставала с постели и садилась, и смотрела пустыми глазами в стену. И ждала – неизвестно чего. Вся сосредоточилась в этом напряжении ожидания. Как будто мама должна была ей какой-то знак подать – как жить дальше…

Саша приходил с работы, готовил что-то на кухне, пытался заставить ее поесть. Говорил ей что-то – она не понимала, лишь смотрела на него в горестном недоумении.

Однажды он сел рядом с ней на диван, обнял за плечи, встряхнул сильно, да так, что голова ее больно мотнулась назад. И заговорил сердито, почти со злостью:

– Заяц, хватит сидеть и смотреть в одну точку! Не могу больше видеть тебя такой! Ты что думаешь, маме сейчас было бы приятно на тебя глядеть, на такую раскисшую? Ты думаешь, она бы обрадовалась, да?

– Не надо, Саш, так про маму… Это удар ниже пояса… – вяло возразила она, ткнувшись ему в плечо. – Не надо, пожалуйста… Так нельзя… Прояви сочувствие…

– А как можно, по-твоему? Может, мне рядом с тобой усесться и тоже смотреть в одну точку целыми днями? Так ты понимаешь сочувствие? Нет уж, моя дорогая, сочувствие для тебя сейчас – это хорошего пинка под зад получить… Чтобы завтра же в институт пошла, поняла? Утром встала, умылась, оделась и пошла! Ты вообще сессию сдавать собираешься или нет?

– Так далеко еще до сессии… Еще и октябрь не кончился… Кстати, какое сегодня число?

– Тридцатое.

– Ну вот… Я ж говорю, октябрь еще не закончился… Осень еще…

– Ну, если время года определять умеешь, значит, не все так плохо. Давай, Заяц, приходи в себя, не пугай меня. Надо как-то начинать жить… Скоро сорок дней будет по маме, надо поминальный стол накрывать, людей звать… Давай, приходи в себя, я один не справлюсь. Слышишь меня, Заяц?

– Слышу.

Она и впрямь его слышала. Чувствовала заботливые нотки в его голосе. А еще чувствовала на плече его руку – тяжелую и теплую. И запах его парфюма чувствовала – такой знакомый, такой привычный… И всхлипнула, сглотнула первую слезную горечь, ткнулась носом в его плечо. Он еще крепче обнял ее, снова встряхнул:

– Ну все, Заяц, все… Надо как-то начинать жить, Заяц… Ты сейчас поплачь хорошенько, а потом давай, в себя приходи. Обещай мне, что завтра в институт пойдешь, а? Иначе я тебя просто возьму за шкирку и сам туда отвезу, и приведу за руку в аудиторию, как маленькую. Не стыдно будет, а?

– Нет, не стыдно…

– Что, так и сделать предлагаешь?

– Нет, я сама…

– Молодец! Уже хлеб! Кстати, о хлебе… Пойдем на кухню, заточим по бутерброду с колбасой, а? А еще в холодильнике рассольник есть, я третьего дня варил, ты даже не притронулась. А я ж для тебя старался, знаю ведь, что ты рассольник любишь.

– Спасибо. Я не хочу.

– А ты через не хочу! Ну, хотя бы несколько ложек! Давай, Заяц, давай… Поднимайся, пошли на кухню… А к чаю я печенье миндальное купил… Я даже разрешу тебе весь миндаль выковырять, как ты всегда делаешь…

– Да… А мама на меня всегда за это сердилась… Помнишь?

– Помню, Заяц. Я все помню. Так и порешим, стало быть. Тебе весь миндаль, а я печенье съем. Идем…

На следующий день она и впрямь отправилась в институт. И даже общалась с девчонками из группы, и все проявляли сочувствие, и говорили ободряющие слова… А преподаватель по зарубежному праву поймал ее в коридоре и предложил виноватым голосом, будто прощения попросил:

– Леонидова, у нас на той неделе коллоквиум был… Вы бы зашли ко мне, ответили на пару вопросов по теме… Когда вам удобно зайти?

– Я… Я не знаю еще… – растерялась она от такого проявления деликатности, – я подготовлюсь и вам скажу…

– Да, конечно. Я бы и так вам зачет поставил, но тема серьезная, на экзамене по ней будут вопросы.

– Да, конечно. Спасибо вам большое.

– Да что уж… Я понимаю… Тоже недавно маму похоронил… Да, надо подготовиться, Леонидова, обязательно надо. Вам ведь теперь нельзя меньше четверки на экзамене получить, стипендии лишить могут. А без стипендии, сами понимаете…

– Да, без стипендии плохо, конечно.

– Простите, что я об этом спрашиваю… А вообще, по большому счету… То есть в материальном плане… Есть кому о вас позаботиться?

– Да. Есть. Спасибо, мне на лекцию уже пора…

– А… Ну идите, идите, конечно!

Уходя от него по коридору, она вдруг подумала: а что, если бы он дальше начал спрашивать? Что, мол, за человек, который может взять на себя заботу о вас в том самом пресловутом материальном плане? Что бы она ему ответила? Это мамин мужчина, который жил с ними последние два года? И даже жениться на маме не успел, потому что развестись с прежней женой не успел тоже? И кем же таким образом этот мужчина ей приходится? Отчимом, что ли? Или… Кем?

О, господи… Какие дурацкие вопросы лезут в голову. Да кому какое дело, кем ей приходится мамин мужчина! Пусть только попробуют спросить! Нет никому никакого дела, и все тут! Потому что она и сама теперь не понимает, кем он ей приходится… Да никем, господи… И вообще… Мама умерла, а она о каких-то глупостях думает! Да как ей не стыдно вообще…

На сороковой день они собрали дома гостей. С приготовлением поминального обеда помогла Ромкина мама Анна Константиновна, сама вызвалась, никто не просил. Но при этом руководила процессом с командирскими нотками в голосе, а они с Сашей были у нее вроде как на подхвате. И маминых подруг и бывших сослуживцев Анна Константиновна встречала слезливым приветствием и вздыхала так, будто не было для нее горше горя, будто самый для нее близкий человек из жизни ушел… Хотя видела маму живой пару раз, может…

Но все равно Зоя была ей благодарна. Потому что собственный организм не способен был на такую суету, все еще пребывал в заторможенном состоянии. А еще все время хотелось лечь лицом к стене и не видеть никого, не слышать… Если бы не строгий взгляд Саши, так бы и сделала, наверное, и не стала бы никаких поминальных обедов устраивать. Мама бы простила, наверное…

Анна Константиновна по собственной инициативе пригласила всех соседей, и тех, кто с мамой хорошо общался, и тех, кто просто кивал равнодушно при встрече. В общем, народу пришло много. Даже Тамара Семеновна пришла, соседка с третьего этажа, которую мама терпеть не могла, потому что эта Тамара Семеновна только и делала целыми днями, что на скамье у подъезда сидела да про всех соседей сплетничала. И вот сидела теперь эта Тамара Семеновна за столом, цеплялась за всех внимательными глазками, впитывала в себя новую интересную информацию, как губка. Ну вот зачем ее Анна Константиновна позвала, а? Конечно, как лучше хотела… Но ведь посоветоваться могла, ей-богу, прежде чем настойчивую инициативу проявлять! Вот и получилось теперь, как в той пословице, когда заставили дурака богу молиться…

А через пару дней встретила ее эта самая Тамара Семеновна на улице и проговорила почти елейно:

– Здравствуй, Зоенька, здравствуй, детонька… Остановись-ка на пару минут, чего спросить у тебя хочу…

Зоя сразу почувствовала неладное – и впрямь, чего хорошего можно ждать от Тамары Семеновны? Но остановилась ради приличия, сделала вежливое лицо.

– Спрашивайте, Тамара Семеновна. Слушаю.

– А скажи мне, детонька… Что-то я не поняла… А мамин-то муж… Ну, то есть бывший муж… Он что, так и собирается дальше в твоей квартире проживать? Съезжать не собирается разве?

– Хм… Странный вопрос, Тамара Семеновна. А где ему надо жить, по-вашему? То есть… Зачем ему куда-то съезжать?

– Ну, я не знаю… Нет, оно конечно… Только странно как-то, детонька… Мама умерла, а он в квартире живет… Вместе с тобой…

– И что? – начала потихоньку закипать Зоя. – Вас это обстоятельство как-то обеспокоило? Вам лично это как-то мешает жить?

– Нет, ну что ты… Зачем сердишься-то, глупенькая, я ж вроде как о тебе беспокоюсь… А вдруг чего не так пойдет…

– А что может пойти не так, по-вашему?

– А ты сама разве не понимаешь?

– Нет, я не понимаю.

– Да ладно… Вроде ты должна понимать… Он ведь мужчина… Он тебе сейчас чужой человек… Тем более намного тебя старше… Не маленькая, должна понимать, чем все это попахивает!

– Вот именно – не маленькая! И потому не суйте свой нос в чужую взрослую жизнь, Тамара Семеновна! Занимайтесь своими делами, а я буду своими делами заниматься, договорились?

– Фу, какой ты грубиянкой выросла, надо же… Я думала, ты вежливая девушка, понимающая… А ты… И мама у тебя такой вежливой женщиной была… Мне казалось, она тебя хорошо воспитала!

– Да, я не вежливая и не понимающая. Как хотите, так и думайте. И маму мою не трогайте, мне не нравится, что вы так о ней говорите! И вообще, мне некогда, я на лекции опаздываю… Извините…

Развернулась, быстро пошла прочь, чувствуя, как цепкие соседские глазенки сверлят дырку у нее на спине. Видимо, глубоко просверлили, потому что на душе потом целый день кошки скребли…

А самое противное было то, что и Ромка тоже про Сашу спросил. Примерно в той же тональности, что и соседка.

– Зой… А чего этот… Который мамин бывший… Он разве с тобой жить остается?

– А что? Почему ты спросил?

– Да так… Просто мама моя говорит – странно это как-то…

– А ты всегда слушаешь то, что говорит твоя мама? Ее мнение для тебя эталон?

– Ну чего ты заводишься, Заяц… Не выслушала до конца, а заводишься…

– Не смей называть меня Зайцем, слышишь? Не смей! И вообще… Отстань от меня, понял? Надоел ты мне…

– Что, вообще отстать?

– Да! Вообще! Не приходи ко мне! Из института не встречай! Не звони мне больше! Надоел! Видеть тебя не хочу!

– Зой… Ну ты же знаешь, что я не могу так… Я люблю тебя, Зой… Больше жизни люблю…

– Да люби сколько влезет, мне-то что! Но на расстоянии, понял? Я тебе вообще ничего не должна!

– Зой…

– Все, Ромка, все! Оставь меня в покое! Сиди рядом с мамой и слушай, что она тебе говорит!

– Да при чем тут моя мама! Что она тебе плохого сделала! Она так за тебя переживает, а ты… Я даже не думал, что ты можешь так… Что ты такая…

– Какая? Ну? Договаривай!

– Такая злая и неблагодарная… Моя мама тебя любит, волнуется за тебя, а ты… Ну вот что я такого обидного у тебя спросил, а? Чего ты завелась?

– Да, я неблагодарная! Я злая! Все? А теперь сделай так, чтобы я тебя больше не видела! Никогда, слышишь?

Ромка ушел оскорбленным до глубины души. Раненным в самое сердце. Наверное, маме будет жаловаться. Мама поймет. Мама пожалеет…

Через три дня Саша спросил как бы между прочим:

– Что-то твоего Ромки не видно, Заяц… Вы поссорились, что ли?

– Нет. Мы расстались, – резко ответила Зоя и, чтобы упредить следующие вопросы, проговорила быстро: – Не хочу о нем говорить, Саш…

– Ну, не хочешь, не говори, – покладисто согласился Саша, пожав плечами.

Час был уже поздний, они сидели на диване в гостиной. Саша смотрел футбол, она листала журнал, уютно устроившись с ногами в самом углу. Изредка она поднимала от журнала глаза, взглядывала на Сашин профиль и снова принималась перелистывать страницы, больше автоматически, без всякого интереса. Потом в голове образовалась вдруг пустота, а потом через пустоту прошла ясная и простая мысль – как же ей хорошо сейчас… Просто сидеть на диване с Сашей – хорошо… И молчать хорошо. И ничего больше не надо… И это и есть, наверное, то самое счастье, о котором так много говорят, но толком никто этого ощущения объяснить не умеет. А может, это и не само счастье, а всего лишь предвкушение…

Она вдохнула глубоко и долго не выдыхала, пытаясь удержать в себе новое ощущение. Оно и впрямь было новым и чистым, без примеси чувства вины и прежней запретной неправильности. И без чужого зловредного любопытства. Просто – счастливое ощущение…

Выпростав из-под себя ноги, она чуть придвинулась к Саше, уткнулась носом в его плечо. От свитера его пахло знакомым парфюмом и еще чем-то… Жареными котлетами, которые он готовил на ужин и ждал ее с этим ужином из института…

Саша обнял ее, слегка охлопав по плечу ладонью, произнес тихо:

– Ну что ты, Заяц… Все будет хорошо, вы с Ромкой обязательно помиритесь…

Она мотнула головой, что могло означать все, что угодно. И продолжала сидеть, уткнувшись носом в его плечо. И вдруг почувствовала, что Саша перестал смотреть свой футбол, что напрягся слегка и повернул к ней голову…

Она тоже подняла к нему лицо. Глаза их встретились на миг. Наверное, они были одинаково испуганными, только испуг был разного рода. И губы их были очень близко. И сердце у нее зашлось так, будто захлебнулось притоком горячей крови… И даже вдохнуть воздуха не получалось, будто он стал застывшим и твердым. Вот сейчас… Сейчас все решится, и можно будет дышать и жить…

Но ничего не решилось. Саша убрал руку с ее плеча, сел прямо, снова внимательно уставился в экран телевизора. Так преувеличенно внимательно, будто там, на футбольном поле, должно совершиться что-то важное в его жизни. Не с ней, не здесь и сейчас, а там…

Она тоже села прямо, чувствуя неловкость. И никак не могла сообразить, как себя дальше вести. Как ни в чем не бывало, что ли? Но ведь то, что сейчас произошло, нельзя обмануть этим дурацким «ни в чем не бывало»… Нельзя, и все тут!

Наконец Саша прервал тяжелую паузу, проговорил хрипло:

– Нам надо серьезно поговорить, Заяц…

И снова у нее в бешеном ритме заплясало сердце – вот оно! Вот сейчас… Да, сейчас он ей все скажет… Сам скажет… Господи, мамочка, что же теперь будет… Прости меня, мамочка…

– Да, нам надо поговорить… – снова произнес Саша и решительно нажал на кнопку пульта, выключая телевизор.

В наступившей тишине слова его прозвучали как гром среди ясного неба. Потому что это были совсем не те слова, которые она ждала.

– Понимаешь, Заяц… Я хотел с тобой вот о чем поговорить… Сегодня соседка приходила, жаловалась на тебя… Говорит, ты сильно ей нагрубила…

– Да какая еще соседка, Саш… – произнесла она с отчаянием, чуть не заплакав. – Какая еще соседка…

– Ну, шустренькая такая. Глазки острые. Она еще к нам на поминальный обед приходила. Я не запомнил, как ее зовут.

– Это Тамара Семеновна с третьего этажа…

– Да. Наверное. Чего ты ей вдруг нагрубила-то, Заяц?

– А ты что, меня сейчас вроде как воспитываешь, да? Нехорошо грубить старшим? Ай-яй-яй? В угол поставлю, сладкого на обед не получишь?

– Ну, вообще-то да… Старшим грубить нехорошо вообще-то. Хотя знаешь… Дело ведь вовсе не в этом…

– А в чем тогда?

– Дело в том, Заяц, что эта соседка по большому счету права…

– И в чем это она права, интересно? – запальчиво спросила она, разворачиваясь к нему корпусом. – Ну в чем, скажи? Можешь мне доходчиво объяснить, я не понимаю?

– Зато я все понимаю, Заяц. Понимаю то, что мне пора уходить.

– Уходить?! Куда? И почему уходить?

– Потому! Сама должна понимать почему!

– Но я не понимаю! Может, я глупая, но я и правда не понимаю! Объясни!

– Да что тут объяснять… Знаешь, у англичан есть великолепная поговорка: если надо объяснять, то не надо объяснять…

– Нет, надо! Объясни!

– Ну что ты злишься, Заяц… Пойми, мы больше не можем жить вместе, в одной квартире… Потому положение и впрямь складывается несколько… двусмысленное.

– И ты вот так, запросто… Вот так… Оставишь меня одну? Так запросто бросишь, да? Потому что соседка сказала?

– Нет. Я тебя не брошу. Я всегда буду на связи. Всегда приду тебе на помощь в любом вопросе. Ты в любое время можешь рассчитывать на меня. Но сейчас я должен уйти, Заяц…

– Да ты… Ты же меня просто бросаешь, и все! Как предатель! Бросаешь в самую тяжелую минуту! Ты… Да ты…

Дальше она не смогла говорить. Ее трясло от горького разочарования, от его неожиданного и, как ей показалось, жестокого заявления… Даже слез не было, только болезненная лихорадка сотрясала тело. Саша глянул на нее с жалостью, и эта жалость показалась ей еще более оскорбительной, чем жестокость.

– Не реви, Заяц… Ты же сама все понимаешь…

– Я не реву. Еще чего. И понимать я ничего не собираюсь. Нет, одно я действительно поняла, да… Ты просто трус и предатель, вот ты кто… Ты бросаешь меня… Одну…

– Успокойся, Заяц. Возьми себя в руки. Ты сейчас ведешь себя, как маленькая девочка, которая боится, что придет тетка из опеки и уведет ее в детдом. Но ты ведь не маленькая, правда? Ты уже взрослый самостоятельный человек… Да, ты не жила одна, но надо начинать… Начинать жить самой, Заяц. Будет трудно, но ты справишься, я знаю. И я всегда буду рядом… Не буквально рядом, но – рядом… И приду на помощь по первому зову…

– Но… Зачем по первому зову… Если…

– Так надо, Заяц.

– Кому надо? Соседке? Ты так боишься общественного мнения, да? Боишься, что о тебе подумают, что скажут?

Саша помолчал, потом вздохнул и произнес очень тихо, глядя в сторону:

– Нет, не общественного мнения я боюсь… Вовсе нет…

– А чего ты боишься? Самого себя?

– Заяц, я не буду отвечать на этот вопрос…

– Конечно, не будешь! Потому что это правда! Ты самого себя боишься! Ты убегаешь не от меня, а от себя! Это ты заяц, а не я, понятно? Просто трусливый заяц!

– Ну все, хватит… – решительно поднялся с дивана Саша. – Я пошел вещи собирать…

– Давай, давай… И не забудь все вещи забрать, а то вдруг возвращаться придется! Вдруг я плакать начну и просить, чтобы ты остался! Давай, давай!

– Заяц, не хами. Лучше помоги мне собраться. Знаешь, я никогда не умел собираться, обязательно что-нибудь да забуду…

– Нет уж, это без меня! Сам собирайся, без моей помощи! – поднялась она с дивана вслед за ним и пошла вон из комнаты. На пороге обернулась и добавила зло: – Давай уже, выметайся быстрее…

Выскочила в коридор, потом в ванную, захлопнула за собой дверь. Еще и заперлась, будто он преследовал ее по пятам. Отдышалась, глянула на себя в зеркало… Глаза блестели сухим и злобным отчаянием, на щеках и на лбу выступили красные пятна. Но тело почему-то колотилось в холодном ознобе, и хотелось сделать над собой что-то, чтобы его унять… Наверное, это и есть состояние аффекта, в котором человек совершает всякие необъяснимые глупости. Да, в институте как раз лекция на эту тему вчера была…

Почему-то мысль об институтской лекции привела ее в чувство, и немедленно захотелось согреться, унять эту мерзкую дрожь. Протянула руку, открыла кран с горячей водой, села на край ванны, стала смотреть, как привычно-уютно льется вода, как легкий теплый пар заволакивает пространство.

Потом долго лежала в горячей воде, согревалась. И в то же время прислушивалась к шорохам в квартире. Значит, сейчас он соберет свои вещи и уйдет… И даже не попрощается, наверное… Да, ему нет до нее никакого дела… Все обман, обман. Все ложь. Все, что она себе придумала. Он уйдет и не узнает, что она…

А что она? Да ничего. Просто в ванной лежит. А может и не просто лежать, а может утонуть, например… А что, бывают же случаи… Вот она сейчас нырнет с головой и не вынырнет… И задохнется… Он уйдет, а потом будет звонить, а она не отвечает! И на второй день не отвечает, и на третий! Он примчится от страха, от плохого предчувствия, сломает дверь в ванную и увидит… Да, и пусть ему будет больно. И стыдно. И поймет тогда…

От стука в дверь она вздрогнула так, что и впрямь чуть не нырнула под воду с головой. И вслед за стуком услышала встревоженный Сашин голос:

– Заяц, с тобой все в порядке? Ты чего там застряла? Ответь, Заяц…

– Да все со мной хорошо… Я ванную принимаю, только и всего.

– Давай выходи. Я кофе сварил. Мы с тобой еще не договорили…

– Да, сейчас выйду. Одну минуту!

Вылезла из ванной, растерлась полотенцем, снова глянула на себя в зеркало. Лицо порозовело, стало гладким, и даже выражение на нем появилось равнодушное, слегка насмешливое. Да, вот так-то лучше будет, конечно… Пусть не думает, что она так уж расстроилась да впала в отчаяние… А еще можно улыбнуться слегка. И глаза прищурить. Что, мол, все вещи собрал? Уходишь? Ну что же, давай… Вали отсюда… Никто не заплачет, да…

Накинула халат, затянула талию поясом. Даже с удовольствием затянула – благо есть что затягивать. Еще раз глянула на себя в зеркало, еще улыбнулась – а хороша ведь, чертовка… Даже без косметики хороша… И правильно, и надо саму себя хвалить, чтобы повысить самооценку! Чтобы не расплакаться, не просить его остаться… Нет, не будет ни о чем просить, пусть уходит! Если она ему не нужна, как оказалось…

На кухне вкусно пахло кофе. Саша вообще очень вкусно варил кофе, ни у кого так не получалось. Села за стол, он поставил перед ней чашку, подвинул сахар и молоко. Она любила такой кофе – чтобы крепкий, сладкий и с молоком. А Саша всегда говорил, что это издевательство над благородным напитком…

– Ну что, все вещи собрал? – спросила, как ей показалось, очень легко, и глянула ему прямо в глаза.

– Да, все. Наверное. Не знаю… – отмахнулся от ее вопроса Саша, садясь напротив за стол. – Не сбивай меня с мысли, Заяц. Я вот еще что хочу тебе сказать… Вернее, донести до тебя… Хочу, чтобы ты меня поняла все-таки…

– Да? И что же я должна понять? Вроде и так все ясно.

– Я еще раз хочу тебе повторить, что я вовсе не исчезаю из твоей жизни. Я рядом. Ты можешь звонить мне в любое время. И даже ночью. И я тебе буду звонить. И приезжать… Да я еще надоем тебе своим присутствием, Заяц… Мы не потеряемся. Ты не одна. Я с тобой. Ты мне не чужая, поверь. Надеюсь, что и я…

– А кто мы друг другу, ты можешь объяснить? Ну кто, правда? Чтобы звонить даже ночью, надоедать присутствием…

– Не начинай, Заяц… Пожалуйста…

– Я начинаю? – насмешливо распахнула она глаза. – Да ничего я не начинаю! Все ведь закончилось, не начавшись… Ты ведь решил уйти, бросить меня здесь одну… А кстати, куда ты уходишь, можно спросить?

– Да какая разница, в общем… – тихо ответил Саша, отводя от ее лица взгляд.

– Большая разница! И все-таки – куда?

– Я к жене возвращаюсь. Она позвала, и я решил вернуться.

– Ах, вот оно что… Ну да, ну да… Отчего ж не вернуться, если зовут, верно? Что ж, молодец… И по совместительству двойной предатель… И меня предал, и маму…

– Заяц, перестань! Сама-то слышишь, что говоришь?

– А ты не ори на меня! Я тебе теперь никто, если так!

– Да я не ору… Я спрашиваю – слышишь ли ты сама себя…

– Прекрасно слышу! И еще раз могу повторить – ты и меня предал, и маму! Ну, чего на меня так смотришь? Давай, вали отсюда, предатель! Вещички все собрал, ничего не забыл? Вот и вали! Видеть тебя больше не могу!

– Заяц, послушай…

– И не смей называть меня Зайцем, хватит! Я тебе не Заяц! Уходи, слышишь? Уходи к своей жене! Все, все, ничего не надо больше говорить! Уходи!

– Да, я сейчас уйду. Когда успокоишься – позвони. Еще раз повторю – я для тебя всегда на связи, в любое время.

– Да что ты? В любое время, значит? А что скажет твоя жена? Вдруг она рядом будет? Вдруг я и впрямь ночью позвоню?

– Она ничего не скажет. Звони.

– Да не буду я тебе звонить, можешь не переживать! Иди, будь счастлив! Начинай новую жизнь! Вернее, в старую жизнь успешно вписывайся! Успехов тебе на этом поприще! Да иди уже, сколько можно…

Она резко встала из-за стола, быстро вышла из кухни. Пронеслась фурией по коридору, закрылась в своей комнате. Легла на кровать вниз лицом, положила на голову подушку, прижала к ушам… Но и через подушку услышала, как вскоре хлопнула дверь.

Ушел… Как сильно звенит в ушах. Как больно звенит в ушах. Как ноет сердце…

Ей показалось, что уже долго плавает в этой боли, и очень захотелось вдохнуть воздуха. Скинула с головы подушку, села на постели, обхватила голову руками. И услышала, как позвонили в дверь…

Вернулся! Он вернулся, он передумал уходить!

Птицей пролетела к двери, открыла…

За дверью стоял Ромка. Держал в руках торт и бутылку вина. А под мышкой – букет цветов, три белые розы в хрустком целлофане. Улыбаясь, протянул ей почему-то вино, а не розы:

– Вот, французское купил… Самое дорогое, какое было… Ты же любишь французское, я знаю. Я мириться пришел, Зой…

* * *

Пробуждение было тяжелым. Бывает так, что человек еще не проснулся окончательно, а настроение у него – хуже некуда. И глаза открывать не хочется, и в новый день заползать не хочется… Особенно если вспомнишь, что было вчера…

Хотя ничего особенного вчера и не было. Если не думать о том, что Саша ушел… Да, об этом лучше вообще не думать, просто забыть, и все. Не было никакого Саши. Горе после маминой смерти осталось, и от него никуда не денешься. Это ее личное горе, и ничье больше, и переживать она его будет одна. А Саши не было, не было…

Зато Ромка есть. Слышно, как он копошится на кухне. Видимо, с завтраком старается. Наверное, хочет в постель подать. Как это романтично – кофе и завтрак в постель… Романтично и глупо. Но пусть будет, если… Если все так получилось. Если Саша оказался предателем. А Ромка, он не предаст…

Она вчера практически одна выпила все вино, которое принес Ромка. Даже не поняла, что оно дорогое, французское. Даже вкуса не почувствовала. Исчезли вдруг все вкусовые ощущения. И другие ощущения тоже исчезли, и было все равно, как Ромка обнимает ее, как целует… Она отвечала ему из чувства благодарности. А что? Он же такой молодец… Он спас ее. Появился, можно сказать, в самую трудную минуту, как в сказке. Сивка-бурка, встань передо мной, как лист перед травой…

А теперь вот еще завтрак готовит. Боже, как голова болит… И никакого завтрака в постели не хочется. Может, сегодня вообще в институт не ходить?

Хотя нет, надо идти. И без того на нее уже косо смотрят за пропуски. А потом возьмут и отчислят без предупреждения, и останется она без высшего образования, пойдет дальше по жизни – дура дурой…

Да, надо заставить себя встать и за шкирку притащить в ванную, пока Ромка с завтраком возится. Встать под холодный душ, взбодриться. Надо выкарабкаться из состояния отчаяния, выползти из него, как змея из шкурки. И начать надо с запрета самой себе – о Саше больше не думать… Кто такой этот Саша вообще, что за Саша? Ну, был у мамы такой мужчина, да… И что? А ничего. Был и сплыл. К жене своей вернулся. Она позвала, он вернулся. Что ему теперь делать здесь? Мама же умерла…

После холодного душа легче не стало. Наоборот, еще противнее на душе стало. И не хотелось выходить из ванной, разговаривать с Ромкой… Но выходить надо. Ромка же ни в чем не виноват. Он молодец. Он ее спас…

Замотала мокрые волосы полотенцем, надела халат, вывалилась на кухню, устроив на лице приветливую улыбку. Ромка аккурат расставил все на подносе, чтобы нести его к ней в постель…

Увидел ее, заморгал светлыми ресницами. Протянул обиженно:

– Ну вот, не успел…

– Да ладно, Ромка! Будем считать, что я твой романтический порыв заценила! Давай сюда, что там у тебя… Ага, вижу… Кофе, гренки с сыром, яичница…

Плюхнулась на стул, подтянула по столу поднос к себе, вцепилась холодными пальцами в чашку с кофе. Отхлебнула первый глоток, блаженно закрыла глаза:

– Хорошо… Горячий… А то я замерзла немного…

– Почему замерзла? – удивленно переспросил Ромка, присаживаясь за стол напротив.

– Я под холодным душем стояла, потому и замерзла.

– А почему под холодным? Вроде горячая вода есть…

– Ну, так мне захотелось. Ромк!

– Ты что, мазохистка?

– Ага! А ты не знал? Я та еще опасная штучка, зря ты со мной связался!

– А я тебя любую люблю, Зой. И всегда буду любить. Ты же знаешь.

– Знаю, Ромка, знаю… И спасибо тебе за это. Ценю.

– Да, я тебя люблю. И хочу, чтобы ты стала моей женой.

– О-о-о, это что-то новенькое… Ты что, предложение мне делаешь, Ромка?

– Да, делаю. А чего ты так удивляешься? Я ведь не в первый раз тебе предлагаю руку и сердце… Ну что ты смеешься, Зой? Что я опять не так сказал?

– Да все так, Ромка… Все как в кино – особенно про руку и сердце…

– Не смейся, пожалуйста. Я вполне серьезно предлагаю тебе… Да, руку и сердце предлагаю! Пусть как в кино, это ведь смысла не меняет, правда?

– Правда, Ромка, правда. Но…

– Погоди… Погоди, не говори ничего… То есть… Не отказывай мне, пожалуйста. Очень тебя прошу.

– Но, Ромка… Зачем же торопиться, сам подумай… Зачем тебе такая ответственность… И вообще…

– Ну, вот… Я так и думал, что ты мне откажешь! И мама тоже говорила, чтобы я…

– Мама? А при чем тут Анна Константиновна? Или ты у нее предварительно благословения на предложение руки и сердца просил?

– Нет, я не просил, что ты… Она сама… Просто так получилось само собой… Я ведь дома не ночевал, и она меня потеряла, всю ночь не спала… А я ей позвонить забыл, предупредить, что у тебя останусь. Не до звонков было, сама понимаешь… А сегодня утром я ей позвонил, и…

– И она тебя наказала, да? Сказала – раз так, немедленно делай предложение!

– Ну что ты все время издеваешься надо мной, Зой? Я тебя люблю, а ты издеваешься…

– Все, прости. Больше не буду. Но ведь примерно так дело было, правда?

– Нет, не так. Мама даже сердиться не стала, что я не позвонил… Когда узнала, что я у тебя ночевал… И действительно сама мне посоветовала сделать тебе предложение.

– А без мамы не сделал бы, да?

– Почему? Сделал бы. Но позже. Чтобы все по-настоящему, чтобы с цветами, с кольцом… А сейчас так спонтанно все выходит, вроде как время неподходящее и тебе надо в институт уходить… А мама сказала, что я не прав. Именно сейчас надо. Чтобы ты больше ни одного дня не чувствовала себя одинокой. Она ведь очень за тебя переживает, Зой, ты не думай…

– А я и не думаю, Ромка. Твоя мама очень добрая женщина, я знаю. И мне действительно вчера было очень одиноко… Да и сегодня не лучше, в общем… И знаешь что, Ромка? А я согласна выйти за тебя замуж! Да, я принимаю твое предложение, Ромка! С большим удовольствием принимаю!

Она сама слышала, какие мстительные нотки звучат в ее голосе, но ничего не могла с этим поделать. Глупо, конечно, но хоть так… Пусть так, да… Будто Саша сидел с ней рядом на кухне и мог распознать эти мстительные нотки. Она даже представила, как будет ему звонить… Замуж, мол, выхожу… А ты как хотел? Чтобы я мучилась от твоего предательства, что ли? Да не дождешься… Теперь есть кому обо мне позаботиться, и без твоего трогательного участия обойдусь…

Она так увлеклась этим предполагаемым телефонным разговором, что совсем забыла про Ромку. А он сидел напротив и смотрел на нее, как обалдуй. И не верил своему счастью. Ей даже на миг жалко его стало – это ж надо как угораздило парня влюбиться… Совсем себя потерял… Такой большой, такой сильный, с бицепсами-трицепсами, с «кубиками» на животе, а смотрит на нее и сказать от счастья ничего не может…

Улыбнулась, сделала бровки домиком, даже глазками поморгала будто бы от страшного удивления, спросила тоненьким голоском:

– Ты что молчишь? Не рад?

– Да ты что, Зой… Как же я не рад, ты что… Просто я не думал… Не ожидал… И мама страшно обрадуется… Я ей позвоню, ладно?

– Звони. От меня привет передавай. А мне надо идти одеваться, а то в институт опоздаю.

– Так я тебя провожу… У меня сегодня выходной, на работу не надо…

– Нет, Ромка. Ты здесь оставайся. Теперь это и твой дом тоже. Мы ведь с нынешнего дня практически муж и жена, правда?

– Да, конечно… Только мы сегодня же в загс пойдем, заявление подадим. У тебя в котором часу занятия заканчиваются?

– Сегодня понедельник, Ромка. Загсы наверняка не работают. И вообще, не гони коней… Куда нам спешить-то? Если уже все решили…

– А я боюсь, Зой…

– Чего ты боишься?

– Ну… Вдруг ты передумаешь…

– Я не передумаю, Ромка. Ну все, мне надо идти, иначе действительно опоздаю… А ты оставайся, хозяйничай тут, как умеешь! Можешь ужин приготовить к моему приходу! Или нет, не ужин… Сегодня же три пары всего… Лучше обед приготовь, Ромка. Я к обеду приду. Успеешь?

– Конечно, успею! Да я теперь… Я теперь все могу, Зой… Да если б ты знала, что я для тебя могу…

– Все, все, Ромка! Все знаю, все понимаю! Все, мне бежать пора…

В ее отсутствие Ромка и впрямь развил бурную деятельность. Когда вернулась из института, стол к обеду был накрыт. Ромка приготовил картошку с курицей, и довольно вкусно получилось. А еще она заметила, что он пропылесосил в квартире и полил цветы, которые они с Сашей все время поливать забывали…

Да, все было хорошо. Великолепно просто. Молодец, Ромка. И чтец, и жнец, и на дуде игрец. А только ей вдруг ужасно тоскливо стало от запаха запеченной с чесноком курицы, от чистоты, от Ромкиного счастливого лица… Накатило, накрыло стыдом – что же она делает, бессовестная? И Ромку зачем-то во все это втянула… А он поверил, он радуется. Собрал со стола грязную посуду после обеда, деловито повязал фартук, встал к мойке.

Она испугалась, что сейчас разрыдается. Вдохнула в себя побольше воздуху, произнесла на одной ноте, чтобы не выдать своего состояния:

– Ром, спасибо тебе… Ты иди пока домой, ладно? Мне одной надо побыть… Как-то это все… Скоропостижно получилось… Мне привыкнуть надо, Ром…

– Да, конечно… Я понимаю… Да, я сейчас уйду, Зой…

Он торопливо развязал узелок на фартуке, быстро вышел из кухни, на ходу вытирая руки полотенцем. Вскоре она услышала, как тихо щелкнул дверной замок в прихожей. Ромка ушел. Ни одной недовольной или обиженной эмоции себе не позволил. Вежливый Ромка, понимающий Ромка, хороший Ромка… А она – чудовище. Иначе и не скажешь.

Встала к мойке, домыла посуду. Послонялась по квартире, включила телевизор, плюхнулась на диван, бездумно начала переключать каналы. На душе было муторно, да и смотреть было нечего – на каждом канале показывали бесконечные ток-шоу про чужую жизнь. Тут со своей бы как-то разобраться, зачем еще на чужую смотреть… Нет, неинтересно…

Встала, подошла к окну. И за окном тоже неприглядная картинка, соответствующая настроению, – жалко смотреть, как ветер срывает последние листья с деревьев. Еще и дождь пошел, застучал по стеклу барабанной дробью. Под дождем и деревья стали совсем жалкими – голыми и почти черными.

Одна, совсем одна… И никакая она не взрослая, никакая не самостоятельная… Была бы самостоятельная – не тосковала бы так глупо, так тяжко… Зачем тосковать, если тебя предали? Не стоит того… И Ромку зря прогнала, наверное…

Впрочем, о Ромке она зря беспокоилась. В восемь часов, когда за окнами было совсем темно, раздался звонок в дверь. Открыла и не удивилась даже – Ромка за дверью стоит… А из-за плеча его Анна Константиновна выглядывает.

– Добрый вечер, Зоенька… А мы вот решили зайти… Не прогонишь?

– Ну что вы, Анна Константиновна… Я рада. Проходите, пожалуйста, – отступила она в прихожую.

Ромка зашел, глянул на нее осторожно, словно хотел сказать – не виноватый я, мама сама так решила… Но Анна Константиновна упредила эту его неловкость, заговорила быстро:

– Ой, Зоенька! Я так рада, что вы с Ромой решили пожениться, так рада! Ты же знаешь, моя девочка, как я к тебе отношусь… И как я за тебя переживаю… Тебе нельзя сейчас оставаться одной… А Рома так любит тебя, так любит! И я тоже тебя люблю… Я так ему и сказала – зачем ты ушел, Зоеньку одну бросил? Мало ли что она тебя сама попросила… Не надо было уходить, надо было остаться! Еле-еле его уговорила, чтобы вернулся… И сама вот за ним увязалась… Ты не возражаешь, если я с вами немного посижу, Зоенька?

– Ну что вы, Анна Константиновна, конечно, не возражаю. Проходите на кухню, сейчас будем чай пить.

– Да, да… Я даже пирог с собой прихватила, вот, в пакетике… Черничный… Только что испекла. Ты ведь любишь черничный, я знаю!

– Да, люблю… Спасибо…

За чаем Анна Константиновна заговорила о свадьбе, изо всех сил приглашая и ее участвовать в этом разговоре. Ведь предсвадебные хлопоты – это же так замечательно, так увлекательно… Можно и список гостей обсудить, и платье невесты, и костюм жениха…

– Ты не переживай, Зоенька, я всю организационную сторону могу взять на себя! – радостно щебетала Анна Константиновна. – У меня куча знакомых, у меня приятельница администратором в хорошем кафе работает… Она может договориться, и с нас немного за аренду возьмут… А может, и вообще ничего не возьмут! Она все устроит! Да все сделаем в лучшем виде, не переживай! Я ведь готовилась, и денег на этот случай подкопила! И платье тебе самое красивое купим… Ты какое платье хочешь, Зоенька?

– Не знаю еще… Не думала как-то…

– Ну что же ты! Все девушки мечтают о свадебном платье! Я думаю, тебе не белое подойдет, а бежевое… Или серо-жемчужного цвета… К твоим волосам, к твоим глазам… Ну да ладно, с платьем потом решим, правда? Можно заказать пошить, а можно готовое купить… А еще было бы замечательно, если бы вы с Ромочкой в свадебное путешествие отправились! Хотя нет, свадебное путешествие я, пожалуй, не потяну…

– Да и не надо, Анна Константиновна. Скоро зима – какое свадебное путешествие? Холодно же везде!

– Но можно было бы в теплые страны поехать… В Италию, например… Ты была в Италии, Зоенька?

– Нет, не была…

– О, там так красиво, так романтично… Рим, Верона, Венеция… Очень хотелось бы, да… Но это мы как-нибудь решим, Зоенька. Как-нибудь… Общими усилиями… У тебя ведь паспорт заграничный есть?

– Есть. Мы с мамой и Сашей в Болгарию прошлым летом летали. Собирались этим летом в Испанию, но… Не случилось, как сами понимаете…

– Понимаю, моя девочка, понимаю… Да, мамочку твою очень жалко… Такая молодая женщина, жить да жить… Значит, паспорт у тебя есть, это уже хорошо. И у Ромочки тоже есть. Ничего, ничего… Выкрутимся как-нибудь… Я думаю, за месяц мы со всеми подготовительными хлопотами справимся…

– За месяц? Почему за месяц? Насколько я знаю, так быстро в загсе не регистрируют?

– А вас зарегистрируют! У меня приятельница в нашем районном загсе работает! А чего ждать, Зоенька? Если решили…

* * *

– …Ты хорошо подумала, Заяц? Ты это серьезно решила?

Сашин голос звучал в трубке очень осторожно, будто он боялся обидеть ее своими вопросами. Именно эта аккуратная осторожность и злила ее, потому что, если уж быть честной, совсем другой реакции от него ожидала…

– Да я вообще не думала, ни одной минуты не думала! Приняла Ромкино предложение, и все дела! А почему нет, скажи? Если он меня любит… Ты ведь предал меня, бросил одну, живи, мол, как хочешь… А Ромка вот он, всегда рядом! Ромка не предатель, слава богу!

– Заяц, Заяц… Ну что ты говоришь… Ты все сейчас смешала в одну кучу…

– Ну что, что я смешала? Разве я не права?

– Не права. Что это значит – Ромка всегда рядом? Разве это критерий для принятия такого важного решения? Он же не собака, правда? Это собака – друг человека, это про собаку можно сказать – «рядом»…

– А ты что, учить меня собрался, да? Что критерий, а что не критерий? А кем ты мне, собственно, приходишься, чтобы иметь право меня учить? Ну вот кто, объясни? Бывший отчим? Седьмая вода на киселе?

– Заяц, прекрати. Не злись и не пори горячку.

– Да вовсе я не злюсь! Я нормально отвечаю на твои вопросы. Ты позвонил – я отвечаю. А могла и вообще трубку не брать! И ты бы ничего так и не узнал! И я бы преспокойно вышла замуж за Ромку без твоих ценных советов!

– А я и не даю тебе никаких советов. Я просто прошу тебя – подумай… И не спеши… Сто раз подумай, прежде чем…

– Да не буду я думать! Тем более поздно уже думать, мы вчера уже заявление в загс подали!

– Думать никогда не поздно, Заяц. По крайней мере, до свадьбы еще есть время.

– Свадьба через месяц уже…

– А чего так рано?

– Ну, так получилось… У Анны Константиновны какая-то приятельница в загсе работает…

– А, понятно. По блату замуж выходишь, значит.

– Ага, по блату. А тебе смешно, да?

– Нет. Не смешно. Но если ты так решила… Я не вправе…

– Вот именно – не вправе! А ты на свадьбу придешь или нет?

– Приду, конечно. Если позовешь.

– Вот, зову…

– Спасибо. Я обязательно приду. И вот еще что… Ты мне телефончик этой Анны Константиновны скинь, пожалуйста.

– Зачем тебе?

– Да так… Очень хотелось бы с ней пообщаться.

– А в качестве кого ты будешь с ней общаться? Ты даже не родственник! Ты вообще к этой ситуации… То есть к моей свадьбе… Вообще не имеешь никакого отношения!

– Не вредничай, Заяц. Скинь телефон. Жалко тебе, что ли?

– Да нет, не жалко. Скину сейчас. Но мне интересно, о чем ты с ней можешь говорить…

– Ну, всегда найдутся темы для разговора в таких особенных случаях…

– А, поняла! Ты хочешь поучаствовать в организации торжества, да? Внести свою лепту, так сказать? Как бывший порядочный отчим? Чтобы совесть твоя была чиста, да?

– Она и так у меня чиста, Заяц. Просто я не хочу…

– Не хочешь оставить бывшую падчерицу без своего трогательного участия в счастливой минуте ее жизни?

– Да, не хочу.

– Ты такой добрый, да? Сам своей добротой упиваешься?

– Я не понимаю твоей иронии, Заяц. Не надо со мной в таком тоне разговаривать, прошу тебя. Такое чувство, что тебя несет куда-то на всех парах, не можешь остановиться…

– Да нет никакой иронии. Действительно, чего это я к тебе привязалась… Делай, как знаешь… Сейчас телефон Анны Константиновны тебе скину. Общайся на здоровье.

– Спасибо. Я рад.

– Чему ты рад?

– Что ты ответила на мой звонок. Что пригласила на свадьбу. Что телефон обещаешь скинуть. Много поводов для радости, разве нет?

– Да пошел ты… Знаешь куда?

– Не злись, Заяц. Я завтра тебе еще позвоню, можно?

– Нет, нельзя!

– И все-таки я позвоню… Может, у тебя настроение будет другое, и ты нормально со мной поговоришь…

– Нормально – это как?

– Как мы всегда разговаривали. Без этой звенящей нотки обиды в твоем голосе. Как раньше…

– Вот именно – раньше… А как раньше уже никогда не будет… Ты сам так решил, разве нет?

– Ну все, Заяц, пока. До завтра. Я позвоню…

* * *

Месяц пролетел незаметно, предсвадебные хлопоты отнимали все свободное время. В последний перед свадьбой вечер Зоя вдруг испугалась – господи, да что же она делает? Какая свадьба? Ну, пройдет торжество… А дальше что? Надо начинать семейную жизнь с Ромкой? Жить с ним каждый день бок о бок? Но ведь они и так живут вместе, в ее квартире… Вместе хлопочут, вместе обсуждают предстоящее событие, вместе ходят по магазинам… Вчера, например, купили Ромке костюм… Очень красивый. Немецкий. Темно-синий. И галстук тоже. И рубашку… Анна Константиновна очень уж хочет, чтобы Ромка выглядел презентабельно. И платье свадебное они вместе выбирали, Ромка при этом не присутствовал. Плохая примета, когда жених видит невесту в платье накануне свадьбы.

Хм… Примета, надо же. А если, стало быть, жених невесту в платье не увидит, то это нормально. Заживут потом душа в душу, вместе в бедности или богатстве, пока смерть не разлучит… Так, что ли? Смешно…

Сама не отдавая себе отчета, схватила телефон, быстро оделась в прихожей, открыла дверь, чтобы выскочить из дома…

– Зой, ты куда? – услышала за спиной испуганный Ромкин вопрос. – Ночь почти на дворе…

– Я воздухом подышать хочу, Ром… Что-то мне воздуха не хватает.

– Погоди, я с тобой… Сейчас, оденусь только… И плиту выключу…

– Нет! Я одна хочу. Да я никуда далеко не пойду, я на лавочке во дворе посижу…

Сказала – и быстро захлопнула дверь. И быстро спустилась вниз по лестнице, на ходу застегивая куртку.

На улице было холодно. Пахло снегом. Наверное, ночью выпадет… Вон ветер какой! Точно принесет снежные облака…

Села на скамью около детской площадки, подняла голову, глянула на окна квартиры. Ромки не видно. А может, из-за шторы за ней наблюдает…

Да пусть наблюдает, если хочет. В конце концов, он завтра ей мужем будет, имеет право. Но и у нее тоже есть право позвонить тому, кому так хочется позвонить…

Быстро кликнула номер, стала слушать длинные гудки. Вскоре они оборвались, и вот он, тот самый голос…

– Привет, Заяц. Что-то случилось? Почему так поздно звонишь?

– Ну почему сразу случилось… Просто – звоню… Ты же сказал – в любое время… Или я твоему семейному счастью своим звонком помешала?

– Нет, не помешала. Просто время уже двенадцатый час, я думал, ты спишь. У тебя же свадьба завтра.

– Вот именно – свадьба… Какой тут сон… И вообще… Как-то оно все не так, Саш…

Произнесла последнюю фразу и чуть не расплакалась. Будто слезы только и ждали этой фразы – все не так, не так…

– Эй, Заяц, ты чего там сопишь, плакать собралась? И что значит «все не так», можешь объяснить?

– Можно подумать, ты сам не понимаешь, да? – со злостью переспросила она и даже хотела нажать на кнопку отбоя, но в последний момент передумала – еще чего! Пусть не думает, что это она из-за него… Будто выпрашивает у него чего-то…

Но Саша и не дал ей ничего ответить, сам заговорил быстро и решительно, будто сразу понял, что с ней происходит.

– Если все так, то не бойся, Заяц, все отменить. Не бойся, слышишь? Ну хочешь, я сам с Ромкой поговорю… Объясню ему, что ты не готова, что зря так поторопились… И маме его все объясню… Хочешь?

– Да ну, не говори ерунды… Ну вот что, что ты Ромке объяснишь? Он и слушать тебя не станет!

– Станет. Не бойся. Ну, так я поговорю с ним, Заяц? Сейчас ему перезвоню и все объясню…

– Нет! Жене своей объясняй все, что хочешь! А нам не надо! Без твоего трогательного участия обойдемся!

– Заяц, прекрати буйствовать… Не время сейчас… Будь благоразумна, прошу тебя.

– Благоразумна?! То есть ты хочешь сказать… Отменить собственную свадьбу накануне вечером – это называется благоразумием?

– Ну да… В каком-то смысле так и есть. Ты имеешь право на любое решение, ведь это твоя свадьба, а не чужая. И если ты считаешь, что поторопилась…

– Да ничего я такого не считаю! И вообще… Как это – все отменить? А что я Анне Константиновне объясню? Она же так старалась… Она гостей позвала, кафе арендовала… Она деньги на все это хозяйство потратила, наконец… Нет, нет, я так не смогу… И вообще, давай закроем эту тему, Саш. Считай, что я тебе ничего такого не говорила, ты мне ничего не советовал… И завтра мы тебя ждем… Ты ведь придешь, правда?

– Конечно, я приду. Обязательно приду. Как иначе?

– Анна Константиновна хотела, чтобы ты был посаженым отцом на свадьбе… А я сказала – не надо…

– Почему?

– Потому что… Потому. Потому что не хочу. Потому что это звучит некоторым издевательством – посаженый отец…

– Не придумывай, Заяц. А впрочем, как скажешь… Не хочешь – не надо. Ладно, иди лучше спать, тебе выспаться надо. Чтоб завтра была самой красивой невестой из всех невест, поняла?

– Да легко! Я же девушка-весна, мне очень идет свадебный наряд! Этакая рыжая фея во всем белом, представляешь? Хотя нет, не в белом… У меня платье цвета топленого молока… Анна Константиновна говорит, мне очень идет этот цвет. Что я в нем просто сногсшибательная невеста.

– Вполне себе представляю, что ж. И скромностью ты не страдаешь, однако.

– Так зачем красоте скромность? Такие качества в одном флаконе не совмещаются.

– Не правда, Заяц. Бывает, что и совмещаются. А впрочем, хватит философствовать, иди спать! Ночь на дворе… Давай, до завтра!

– До завтра, что ж…

Сунула телефон в карман, поежилась. Холодно, однако. И завтра тоже будет холодно… И на душе как-то холодно. Но ведь так не должно быть, все-таки свадьба завтра… Хотя бы волнительно должно быть…

Подняла голову, увидела силуэт Ромки в окне. Он тут же распахнул раму, заорал на весь двор:

– Иди домой, простудишься! Иди, я к матери уйду ночевать, если хочешь!

Во дурак… Будто ей от этого лучше будет, если он к матери уйдет.

Или все-таки лучше? И вообще, зачем об этом на весь двор кричать?

Ой, все, хватит… Надоело мучиться неопределенностью! Да и нет никакой неопределенности, все до прозрачности ясно – она завтра выйдет замуж за Ромку! Завтра начнет разыгрываться действо под названием свадьба, завтра с утра девчонки из группы придут… И еще несколько одноклассниц, с которыми не растеряла дружеских отношений… Будут организовывать выкуп невесты со всеми причиндалами, как полагается по обычаю. Пусть развлекаются, что ж…

А Ромке вовсе незачем к маме уходить, пусть остается. Рано утром уйдет… А потом приедет ее выкупать с друзьями… Веселуха будет, ага!

Поднялась со скамьи, махнула Ромке – иду уже, иду…

Он встретил ее в прихожей, глядел немного испуганно. Будто боялся, что она сейчас произнесет что-нибудь для него ужасное. Она сняла кроссовки, прошлепала мимо него, бросила на ходу:

– Пойдем спать, жених… Завтра вставать рано…

Показалось, что Ромка выдохнул радостно – уфф, пронесло… Во дурак, а? Будто самое главное счастье в жизни в том только и состоит, чтобы жениться скорее. Ну не дурак ли?

Вместо того чтобы мирно уснуть, полночи занимались любовью. Именно занимались, да. Терзали друг друга до изнеможения. Все-таки есть что-то отвратительное в этом словосочетании – «заниматься любовью»… Разве ей можно заниматься, если она есть – одна на двоих? Ею живут, ею дышат, ее слышат, ее тихонько носят в себе, чтобы не расплескать… Но уж никак ею не занимаются, как на спортивном снаряде! Будто за результаты сражаются! Хорошо сражаешься – получишь любовь! Плохо сражаешься – без любви останешься! Ну что за ерунда, в самом деле?

Утром Ромка проспал. Не слышал ни телефонных звонков, ни заведенного с вечера будильника. Разбудила их Ритка, школьная подружка, приглашенная на свадьбу. Она как раз хотела рано прийти, чтобы подготовить все причиндалы для выкупа невесты. Увидев в прихожей заспанного испуганного Ромку, заверещала возмущенно:

– Это что еще такое, а? Почему жених в день свадьбы находится на запретной территории? Ты где должен быть, а? Ты должен быть вдали от невесты, должен предвкушать и мечтать! Мечтать и предвкушать! Ждать и волноваться! Волноваться и ждать! А ты, бессовестный, что творишь? А ну, давай отсюда, быстро, на счет «три»! Ишь, пострел, везде поспел!

– Да не ори, Ритка, дай хоть одеться-то… Уйду я сейчас, умоюсь только… – ворчливо отмахивался Ромка, напяливая на себя джинсы и рубашку.

– Ничего, дома умоешься! Вали отсюда быстрее, и так времени нет! Сейчас девчонки уже придут…

Ромка ушел, и свадебное действо пошло по своему веселому кругу. Вскоре квартира наполнилась шумом девчачьих голосов, все чего-то суетились, всем нашлась работа… Надо ведь столько важных дел переделать! Подготовку плацдарма произвести! Выкуп невесты – это ж такое ответственное дело! Зоя смотрела на всю суету и удивлялась про себя тихо – чего ж они с таким трепетом к шутовскому действу относятся? Можно подумать, если невесту не выкупят, то и свадьба не состоится, и вся жизнь наперекосяк пойдет…

Ритка увела Зою в комнату одеваться, плотно закрыла за собой дверь. Непонятно было, почему именно она присвоила себе эту прерогативу, но все с этим согласились, никто спорить не стал. Ритка всегда любила командовать, этого у нее не отнимешь. А впрочем, если ей так хочется… Пусть командует. Не все ли равно, кто станет застегивать молнию на спине…

Расправляя складки на платье, Ритка бормотала завистливо, слегка цокая языком:

– Красиво как, жуть… И цвет подобрали такой хороший… Не белый, а топленого молока… Так твою рыжину оттеняет! Ой, Зойка… Ну просто умереть, не встать… Ты сегодня в загсе самая красивая невеста будешь! А почему парикмахера на дом не пригласила? Что, так с вихрами и пойдешь?

– Да, так и пойду. Терпеть не могу, когда волосы волосок к волоску причесаны.

– Но это ж свадьба, Зойка… Могла бы и потерпеть…

– А зачем? По-моему, и так хорошо. Прикольно смотрится.

– Да, согласна, смотрится очень прикольно… А с фатой будет уже не то…

– Да не надо мне никакой фаты! Еще чего не хватало!

– Как?! Как это – без фаты? С ума сошла, что ли?

– Да, я сошла с ума, Ритка. Наверное, я и в самом деле сошла с ума… Сама не понимаю, что сейчас делаю…

– Это ты о чем, а?

– Да так… Не обращай внимания. Просто мысли вслух…

– Надеюсь, не сбежишь, пока жених не приехал? А то ведь ты девушка своевольная, можешь и выкинуть что-то в этом роде!

– Не бойся. Не выкину. Все будет путем.

– Ладно… Но мы тебя Ромке так просто не отдадим, учти… Там девчонки такой сценарий придумали – он фиг прорвется через все преграды! Распотрошим, как куренка, всю душу вынем!

– Да ладно… Он и так не в себе от всего этого… Переживает, волнуется…

– Ничего-ничего! Ему и положено быть не в себе! Да за такую красоту можно и душу продать, и не жалко будет! Эх, видела бы сейчас тебя тетя Таня…

– Мама и так меня видит, Рит. Я знаю. Я чувствую.

– А что ты чувствуешь? Она рада за тебя, да?

– Вот насчет радости – не знаю… Но что видит – это точно. Мне даже поплакать захотелось, да нельзя, глаза потекут.

– А зачем плакать? Не надо плакать… Тебе сейчас хорошо, и ей тоже, значит… Ведь тебе хорошо сейчас, правда? Ты счастлива?

Девчачий визг позволил Зое не отвечать на этот вопрос – в комнату ворвалась однокурсница Настя и заорала, как та дворовая девка Фимка из кинофильма «Формула любви»:

– Едут! Едут! Они уже во двор въехали, Зойка! Прячься скорее куда-нибудь!

– Да куда она спрячется, с ума сошла, что ли? – тоже почему-то заорала Ритка. – Она и не должна прятаться, платье помнется! Даже по сценарию не положено! Не наводи тень на плетень, Насть! Иди лучше девчонкам помогай!

– А… Ага… Иду! Бегу! Мне ж у двери стоять надо… Плакат держать! Где, где плакат?! А, он же в прихожей должен быть…

В общем, началась суматоха. Всем было весело, все выложились, как могли. Наконец раскрасневшийся и немного помятый Ромка ворвался к ней в комнату и тут же остановился и замер, как изваяние. Глядел, не узнавал. Потом проговорил хрипло:

– Зоя, какая ты… Какая красивая… Ну, то есть… Вообще… Слов нет…

– Так, жених! – насмешливо обратилась к нему Ритка. – Я понимаю твои чувства, конечно, но жениться-то мы будем или нет?

– Да… Будем… – вполне серьезно кивнул головой Ромка, продолжая неотрывно глядеть на свою невесту.

– Тогда пошли! Иначе на регистрацию опоздаем, времени всего ничего осталось!

У загса их уже ждали остальные участники действа. В том числе и Саша. Зоя моментально выделила его из толпы, отметив про себя, как идет Саше строгий костюм… Она никогда раньше не видела его в строгом костюме. А когда он подошел ближе, расслышала запах парфюма – тот самый… И сразу захотелось плакать, и загорелась внутри непонятная злость… Да, на всех она была зла – на Ромку, на Анну Константиновну с ее сентиментально слезливым лицом, на Ритку с ее восторженной серьезностью, на всю эту радостную вакханалию… Еще и Ромка наступил ей на подол платья вдобавок! Впрочем, это пришлось как нельзя кстати – ее злость нашла самый удобный выход. Зоя повернулась к Ромке с искаженным лицом, прошипела почти с ненавистью:

– Нет, обязательно мне на платье наступать, да? Ты как-то по-другому можешь? Или ты хочешь, чтобы я села сейчас в машину и домой уехала? Этого ты добиваешься, да?

Слишком уж злобно получилось, конечно. Как отчаянный крик какой-то. Или зов на помощь… Но неоткуда ждать помощи. Неоткуда. Сама эту кашу заварила, теперь надо расхлебывать… И в то же время Ромку ужасно жалко, вон как он лицом побагровел от отчаяния. Будто не на подол ее платья наступил, а уголовное преступление совершил.

Как на притчу, Анна Константиновна в этот момент оказалась совсем рядом, смотрела на нее в полном недоумении.

Но Ромка пришел на помощь, пробурчал тихо и успокаивающе, оглаживая Анну Константиновну по плечу:

– Это она от волнения, мам… Не обращай внимания… Все невесты страшно нервничают в такой момент…

– Да я понимаю, понимаю! – примирительно залопотала Анна Константиновна, возвращая лицо в состояние прежнего умиления. – Что ты, сынок, я очень даже хорошо понимаю… Однако нам спешить надо, времени уже не осталось! Пойдемте быстрее, ребятки, сейчас нас на регистрацию пригласят!

Дальше все пошло, как по писаному. Марш Мендельсона. Распахнутые двери. Глупое торжественное лицо возрастной тетки с лаковыми кудрями. Общая торжественная обстановка. И опять же слезы умиления в глазах Анны Константиновны плюс еле сдерживаемое волнительное рыдание…

Господи, скорей бы это все закончилось. Хотя до конца еще долго… Еще тетка должна произнести свою дежурно пафосную речь, потом пригласить к столу расписаться в бумагах, потом процедура торжественного окольцевания предстоит… А потом еще и машина в шариках повезет их по всяким местам, где надо фотографироваться и делать при этом счастливое лицо… Или какие там лица бывают у невест? Довольные? Радостные? Безмятежные? А впрочем – один черт… Все равно ведь претензии предъявлять некому, сама позволила сотворить с собой это свадебное действо по полной программе. Пошла на поводу у Анны Константиновны. Только вот интересно – ей-то это было зачем? Или это реализация чего-то своего, в молодости недополученного? Мол, у меня не было, так пусть у сыночка будет?

Господи, ну сколько можно злиться, надоело уже… И все время почему-то Анна Константиновна виноватой выходит. Она так старалась, чтобы красиво было, она все свои сбережения потратила на это действо… И волнуется вполне искренне, и слезу платочком промокает… Надо спасибо сказать, а не ёрничать попусту, хоть и в мыслях! И вообще… Успокоиться надо, расслабиться. Тем более и процедура бракосочетания уже закончена, и документы рукой невесты и жениха подписаны, и колечки обручальные на пальцах блестят…

Обручились, стало быть. Теперь надо на воздух выйти. И шампанского выпить. Шампанское – это хорошо… Это очень даже кстати. А можно невесте второй бокал? И третий наливайте, чего уж… Невеста перенервничала, невесте в себя прийти надо. Пусть голова закружится, пусть уйдет эта пустая злость… Радоваться будем, свадьба у нас, ребята! Мы с Ромкой поженились, создали семью, ячейку общества! Ура…

Застолье запомнилось уже смутно – перестаралась-таки с шампанским. Зато было легко, весело даже… Легко подскакивала со стула, целовалась с Ромкой под крики «горько». Даже на первый танец с женихом сил хватило. И на второй тоже… Это был вальс из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь». Тревожная музыка, красивая. Мама ее очень любила… Ромка танцевал с Анной Константиновной, а она – с Сашей. С посаженым отцом то есть… Он крепко держал ее за талию, уверенно вальсировал, и она чувствовала, как плачет внутри собственное обиженное счастье… Обманутое счастье… А может, она была просто пьяна. Никогда еще не пила столько шампанского…

Еще запомнилось, как Саша говорил тост. Желал счастья молодым. Чтобы всегда любили и поддерживали друг друга. В горе и в радости. Чтобы берегли свою любовь… И очень хотелось, чтобы он заткнулся поскорее, чтобы не продолжал больше… Слушать же невыносимо, ей-богу!

А еще Саша сделал им щедрый подарок – оплатил путевки в Италию. Свадебное двухнедельное путешествие по всем романтическим местам. Верона, Рим, Флоренция, Венеция… Она видела, с каким восторгом обсуждают этот подарок подруги. С восторгом и чуточку с завистью. Глупые, глупые… Что они вообще понимают…

Потом она еще выпила шампанского и почти отключилась, почти ничего не помнила. Утром поднялась с головной болью, с разводами туши под глазами, с ужасным настроением. Ромка приготовил завтрак, но она от еды отказалась, даже содрогнулась слегка:

– Убери это, убери… Меня мутит от запаха сырников, фу…

– Ну кофе хоть выпьешь, а? Взбодришься немного…

– Кофе давай. Кофе буду. И это, Ромк… Я что, вчера себя вела неприлично, да? Напилась… Тебе стыдно было за меня, наверное?

– Да брось! Почему мне должно быть стыдно? А может, мне нравится, когда моя жена чутка под хмельком? Может, я кайфую от этого?

– Да, Ромка… Добрый ты. Понятливый. Повезло мне с мужем, похоже.

– А то!

– Хороший ты человек, Ромка…

– Да ладно! Сейчас вот кофе попьешь, потом умоешься и тоже на человека будешь похожа… Ты, кстати, в институт завтра идешь?

– Да… А что?

– Как это – что? Надо же договориться, чтобы тебя отпустили…

– Куда?

– Ну, ты даешь! Нам же свадебное путешествие подарили, забыла? В Италию!

– Почему же, я помню… Я думаю, меня отпустят. Не часто ведь случаются в жизни у человека свадебные путешествия… Да отпустят, конечно, куда денутся! А потом я все долги по пропускам наверстаю, я способная… Летим в Италию, Ромка! Ура!

* * *

Почти все время путешествия их преследовал дождь. И Верона, и Флоренция, и Рим глядели хмуро из дождевой завесы, будто спрашивали – чего вы сюда приперлись, а? Видите, нам не до вас… Как-нибудь сами создавайте себе романтическое настроение, старайтесь, как можете. Хотя чего его создавать? Оно либо есть, либо его просто нет и быть не может. Это от вас самих зависит – насколько вы влюблены…

У Ромки этого романтического настроения было хоть отбавляй. Несмотря на дождь. Ходил по узким улочкам Вероны, смотрел по сторонам восторженно. И конечно же, все пути вели к дому Джульетты, к тому самому балкону – куда ж без него? Хотя ведь ясно, что этот балкон сами жители Вероны и выдумали, чтобы туристов привлечь. Откуда им было знать, какой балкон имел в виду Шекспир, когда писал свою знаменитую пьесу? Взяли первый попавшийся, да и присобачили к действу… А туристы теперь и собираются около него толпами. И медитируют – каждый о своем. Смешно…

Вот и Ромка тоже медитировал. Когда подошли к этому чудо-балкону, взял ее за руку, блаженно закрыл глаза и замолчал… И она тоже молчала. Представила вдруг, что стоит под этим балконом с Сашей… И он держит ее за руку… И в следующую секунду встрепенулась, быстро отогнала от себя видение – поди прочь, не трави душу! Все видения в прошлом остались! Она теперь не просто Заяц, она Ромкина жена… И будет век ему верна, ага. Другого пути уже нет. А любовь… Да ну ее к лешему, эту любовь… Если ее не приняли, если отвергли… Даже если руководствуясь благородными побуждениями – все равно отвергли… Подаренным романтическим путешествием откупились…

– Зоенька, улыбнись! Я тебя на фоне балкона фотографирую! – вывел ее из задумчивости радостный Ромкин голос. – Ты где, Зоенька? На меня смотри… Вот так… Ну улыбнись же, прошу тебя! О чем задумалась, что даже улыбнуться не можешь?

Она ничего Ромке не ответила, только послушно растянула губы в улыбке. А внутри себя чертыхнулась – ну что за манера такая, а? Чтобы на каждом шагу фотографироваться или бесконечные селфи делать? Ходить с этой дурацкой палкой в руках и отслеживать свои лица во всех ипостасях… Ведь давно уже ясно, что мода на селфи – это продукт всеобщего оглупления! Когда люди не видят настоящей красоты вокруг, а видят свои глупые рожи на фоне красоты… И что первично, а что вторично – уже не отслеживают… А красоту, ее ж надо сердцем видеть. И сердцем фотографировать. Так однажды Саша сказал, когда они все вместе рассвет на берегу Оки встречали. А они с мамой переглянулись, помнится, и головами согласно кивнули… И так было хорошо… И никакой Вероны не надо. Только рассвет, хрустальный утренний воздух и туман над рекой…

Зато Венеция встретила их отличной погодой. То есть без дождя. Но с туманом. И это было так оглушительно завораживающе… Город, покрытый туманом, почти утонувший в зеленой зыби воды, и вечерние фонари сквозь туман светят зазывно и печально… Просто фантастика какая-то! Дух захватывает!

А Ромке Венеция не понравилась. Сказал – слишком тоскливо тут. И по Малому каналу тоскливо на пароходике плыть, и на гондоле меж мокрых стен домов пробираться. А главное, селфи не очень хорошо получается… Нет, ну чего с Ромки возьмешь, а? Даже доказывать что-то не хочется. Все равно не поймет. Потому что не слышит. А Саша бы услышал Венецию, да… И услышал, и увидел…

Наверное, он даже на расстоянии услышал, о чем она думает. И позвонил. И голос у него был такой, будто он очень хотел ее услышать…

– Привет, Заяц! Как ты? Все хорошо?

– Хм… А почему ты спрашиваешь, как я? Надо теперь спрашивать, как вы… Я ж не одна теперь, я с мужем…

– А, ну да… Прости, Заяц. Ну, и как вы там?

– Да прекрасно! Благодарим тебя за подарок! Мы очень счастливы! Медовый месяц, можно сказать, удался!

– Ну и хорошо. Только… Почему у тебя голос такой, Заяц?

– А какой у меня голос?

– Злой. Отчаянный. Я бы даже сказал, чуточку истеричный. Когда все бывает хорошо, то и голос другим бывает.

– Да нормальный у меня голос! И вообще… Какая тебе разница, какой у меня голос? Тебя это теперь вообще не должно волновать! Пусть мой муж волнуется, а тебе незачем! Да я и раньше не нуждалась в твоей опеке, между прочим! А сейчас – тем более…

И она и сама понимала, что говорит не то, что думает. Что на самом деле ужасно рада его звонку… Но злые слова будто сами рвались наружу, будто она вкладывала в них всю обиду, будто Саша был виноват, что она вышла замуж за Ромку…

– И вообще, мы сейчас на экскурсии, я не могу долго говорить! А еще лучше будет, если ты перестанешь мне звонить… Вообще никогда больше не звони, понял? Потому что… Потому что… Я не хочу…

Она отключилась, чтобы не разреветься прямо в трубку. Разревелась уже позже, от души, как давно хотелось. Благо Ромки рядом не было, он душ принимал. А она на балконе стояла, смотрела на залитую туманными сумерками узкую улицу…

Поплакала – и легче стало. Будто большой груз свалился с плеч. Да, так и надо, наверное… Разрубить все одним махом… И чтобы никаких звонков больше, чтоб Сашиного голоса в трубке не слышать… Все, все! Нет больше никакого Саши! И не было никогда! Пусть живет со своей драгоценной женой и радуется жизни! И она тоже будет радоваться! Потому что она теперь не одна, у нее теперь муж есть… И слава богу, что все расставлено по своим местам, и не надо мыслями суетиться и печалями хлопотать! Все! Все!

Ромка вышел из душа свежий, с каплями воды на волосах. Обнял ее, глянул в лицо очень внимательно:

– Ты что, плакала, Зой?

– Нет, тебе показалось… Чего мне плакать, сам подумай? Посмотри, на улице красота какая, опять туман поднимается… Сейчас на площадь Сан-Марко пойдем, в кафешке посидим… Помнишь, какой там кофе вкусный?

– Помню…

– А потом просто прогуляемся по набережной…

– Ага. Знаешь, я иногда боюсь, что умру от счастья, Зой… Я так люблю тебя, так люблю… Просто поверить не могу, что все это наяву со мной происходит…

– И я тебя люблю, Ромка.

– Правда? Это правда, Зой?

– Конечно… А почему ты так удивляешься?

– Просто ты мне никогда не говорила, что любишь… Я все время твержу, что люблю тебя, а ты…

– Ну вот, говорю.

– Зоя… Зоенька моя… Любимая… Я так ждал этого… Так долго ждал… Неужели ты правда меня любишь? Ты даже представить не можешь, как я счастлив сейчас…

– Ну все, Ромка, все! Мы же гулять собрались! Иди давай, одевайся! Даю пять минут на сборы! А целоваться потом уже будем… Потом, Ромка, потом!

* * *

Анна Константиновна встречала их с Ромкой в зале прилета. Различила их в толпе, и будто засветилась вся изнутри, и кинулась обнимать и целовать, будто век не видела. Зое даже неловко стало от такого энтузиазма, но пришлось сделать вид, что и она ужасно рада этой встрече. Хотя Анна Константиновна вполне могла бы и не тащиться в аэропорт ночью, они спокойно добрались бы до дома на такси. И впрямь, к чему такие жертвы? Бессонница у нее, что ли?

Нет, она вполне миролюбиво относилась к своей свекрови, но ведь и миролюбию бывают пределы! Тем более на следующее утро после возвращения Анна Константиновна была уже у них… Даже выспаться не дала толком. Ромка открыл ей дверь, зевнул, тоже проговорил недовольно:

– Мам, ну ты чего… Мы еще спим… Ночью же только приехали…

– Ой, да спите, ради бога, разве я вам мешаю? Я тут, на кухне, просто подсуечусь немного… Вы проснетесь, а завтрак уже готов… Я вам блинчики сделаю на завтрак, ладно? Иди-иди, Ромочка, спи…

Конечно, они уже не заснули. Как спать, когда в доме кто-то на кухне хозяйничает… Получается, гости трудятся, а хозяева дрыхнут?

Но Анна Константиновна, судя по всему, гостьей себя не считала. И вообще, проводила у них столько времени, сколько считала нужным. И весь вечер могла просидеть. Допоздна. Ромке потом приходилось ее домой провожать… И все бы ничего, но у Зои стало расти раздражение внутри. И она злилась на саму себя за это. Ведь Анна Константиновна была такой улыбчивой, такой доброй, и так трогательно называла ее «доченькой»! И при этом еще норовила извиниться торопливо:

– Ты меня прости, Зоенька, что я тебя доченькой называю… Хотя понимаю, что права не имею, наверное… У тебя ж мама недавно умерла, а я… Не сердись на меня, девочка. Я так тебя люблю… И впрямь, как родную дочь… Всем сердцем люблю!

Зое приходилось уверять, что она вовсе не обижается и не сердится. Но раздражение внутри все росло и росло, и ничего с ним сделать было нельзя. И чувство вины росло. Ну что же она такая сволочь неблагодарная, в самом деле? Человек ее любит, во всем старается угодить, в глазки с улыбкой заглядывает… И приходится тоже улыбаться в ответ, изображать ответную симпатию. Посмотришь со стороны – прям идиллия, картина маслом, ага… Остается только обняться и пуститься приплясывать от полноты чувств…

Особенно Зою раздражала вмиг вспыхивающая по каждому незначительному поводу озабоченность свекрови:

– Зоенька, а ты не беременная? Вон даже не съела ничего… Все на тарелке осталось…

– Нет, Анна Константиновна. Просто я не голодная, я по дороге домой в кафетерии перекусила.

– Ну зачем… Я же предупреждала, что ужин приготовлю… Тем более в кафетерии вообще есть нельзя, можно отравиться некачественными продуктами!

– Да нормальные там продукты… Я всегда там перекусываю, и ничего…

– А почему ты бледненькая такая, а? Плохо себя чувствуешь, да?

– Да нормально я себя чувствую. Устала просто. Сегодня трудный день был. Я же долги в институте сдаю, накопились за время нашего свадебного путешествия.

– А тебя не тошнит, нет?

– Нет! Меня не тошнит! И солененького огурчика не хочется! Со мной все в полном порядке, Анна Константиновна!

– Да лучше было бы не в порядке, если в этом смысле… Я бы с радостью все новости приняла…

– …А новостей на сегодняшний день больше нет! – подражая голосу известного телеведущего, насмешливо проговорила Зоя.

Анна Константиновна приняла шутку, рассмеялась. В этот момент на кухню зашел Ромка, глянул на обеих с умилением. Он вообще был очень счастлив, когда мама осеняла их территорию своим присутствием. И всегда глядел вот так – с умилением. И ласково называл – мои девочки…

– Как же хорошо, что вы с мамой нашли общий язык, Зой! – высказывал он ей свою благодарность. – А то пацаны, которые женатые, такие страсти рассказывают о войнах между женами и свекровками! А у нас так не будет, правда? Моя мама тебя очень, очень любит…

– Да нет, Ромка. Это она тебя любит. И даже слишком. Ради этого она любую невестку полюбит, даже самую невоспитанную и скандальную. Все стерпит ради любви к тебе.

– Не знаю… Наверное… И что в этом плохого? Как-то ты странно все это сказала… Будто с издевкой, что ли…

– Да перестань! Чего ты к словам цепляешься? И вообще, я не хочу ни о чем спорить сейчас… У меня голова болит…

– А ты не беременная, Зой?

– О-о-о… Как же вы меня достали с этой беременностью… Нет! Не беременная я! Просто устала! Просто голова болит, только и всего!

– Ну, тогда иди полежи… А я тебе чаю с лимоном принесу, хочешь?

– Да… И в самом деле, пойду я, прилягу… Ты извини, Ромка, что я…

– Да ладно, что ты! Я ж не умею на тебя обижаться!

– Спасибо, Ромка…

Вообще, лежать не хотелось. Если честно, хотелось побыть одной. Вообще одной. Незамужней. Чтобы не приходилось извиняться за резкие слова, чтобы не напрягаться необходимостью быть хорошей женой и хорошей невесткой… Но зачем тогда надо было замуж за Ромку выходить? Что она и кому этим обстоятельством доказала? Ведь хотела что-то доказать, это правда, и в этом хотя бы самой себе надо признаться, ничего не поделаешь!

А главное – как теперь со всем этим быть… С замужеством этим… Люди к ней со всей душой отнеслись, поверили, а она… Ведет себя, словно капризный ребенок…

Перевернулась на другой бок, свернулась клубком, закрыла глаза. Наверное, не надо мучиться всякими такими мыслями. Надо просто жить… Жить изо дня в день и радоваться… Ведь все у нее хорошо, если по большому счету! Ее так любят! И Ромка, и Анна Константиновна! И надо быть хотя бы благодарной за эту любовь…

Вскоре услышала, как робко позвонили в дверь. Это Анна Константиновна так звонит, будто стоит за дверью и переминается с ноги на ногу от стеснения. Вот Ромка поскакал к двери вприпрыжку, как молодой олень… Ура, ура, мама пришла! Какое счастье! Давно не виделись! Ура…

Вот уже голосок Анны Константиновны слышится в прихожей – ласковый, воркующий. Но довольно громкий.

– Добрый вечер, сынок… А где Зоенька?

– У нее голова болит… Спит, наверное.

– Ой, надо же… Ты бы предупредил, чтобы я громко не разговаривала… Пойдем на кухню и дверь прикроем, чтобы Зоеньку не разбудить… Я тут кое-что вам принесла покушать… Котлетки твои любимые, салатик… Тихо, Ромочка, тихо… Не разбуди Зоеньку…

Зоя полежала еще немного, чувствуя, как давешнее необъяснимое раздражение шевелится в груди. Еще и в туалет хочется, как назло. И вставать не хочется. Но не терпеть же… Как говорит один парень из институтской группы – пусть лучше терпение лопнет, чем мочевой пузырь!

Проходя мимо кухни, заглянула в приоткрытую дверь… Мать и сын сидели за столом, ужинали, тихо говорили о чем-то. Полная идиллия, ясен перец. Вот и жили бы себе вдвоем, и не надо никакой свадьбы-женитьбы, и ворковали бы долгими вечерами… Зачем им жена и невестка в ее лице? Чтобы третьей лишней была в этой гармонии?

Потом, когда Анна Константиновна ушла, она так и спросила Ромку:

– Для чего надо было жениться и от мамы переезжать, если ты без нее ни дня прожить не можешь?

Он посмотрел на нее обалдело и улыбнулся на всякий случай, думая, что она пошутила. Что вот-вот рассмеется собственной шутке. Но она и не думала смеяться, ждала ответа. Но что Ромка мог на это ответить? Только руки в стороны развел и спросил с тихой обидой:

– Ну зачем ты так, Зой… Зачем ты так говоришь…

– Как, Ром? Как? Разве я что-то неправильное сказала? Ведь все так и есть… Ты привык жить с мамой, ты без мамы не можешь… Ну так и жил бы с ней, зачем надо было жениться?

– Ну почему… Почему тебе все надо испортить… Мама так любит тебя… И я люблю тебя… Что тебя в этом не устраивает, что? Было бы лучше, если бы мама к тебе плохо относилась, да?

– Но я же сейчас не об отношении ко мне Анны Константиновны говорю! Я же совсем о другом!

– Да о чем! Не понимаю тебя, хоть убей! Что в этом такого ужасного – жить в мире и взаимной любви? Чтобы все было хорошо? Мама ведь так старается тебе понравиться, так хочет, чтобы ты ее тоже любила… Да она вообще надеется, что мы все вместе будем жить, одной дружной семьей! Она мне сама говорила об этом!

– Не поняла… Это как?

– Ну… Две наши квартиры можно обменять на одну большую… Чтобы всем места хватало, чтобы маме не бегать туда-сюда… И я тоже не вижу в этом ничего страшного, между прочим! А почему нет? Вот объясни мне – почему нет, а? Чтобы я понял наконец?

– Ну, знаешь… Это уж вообще беспредел какой-то…

– Но почему?! Объясни!

– Да не собираюсь я тебе ничего объяснять! Сам должен понимать, не маленький! Потому что давно пора от маминой юбки оторваться, а ты, наоборот, только и пытаешься под эту юбку залезть! Ты маменькин сынок, Ромка, вот ты кто! Да неужели ты сам этого не понимаешь, не наблюдаешь за своим поведением?

– Нет, не понимаю! Да, я люблю свою маму и не вижу в этом ничего предосудительного! Да, мне с ней хорошо! Да, мне с ней интересно! И нам всегда есть о чем поговорить! Это для тебя ужасно звучит, да? Было бы лучше, чтобы мы ссорились все время?

– Нет. Не надо ссориться. Да я вообще не об этом… То есть это прекрасно, что у тебя с мамой полная гармония, и я ничего против этого не имею, и даже рада за тебя… Но только ответь мне на один вопрос, Ромка! Что ты тогда здесь делаешь, а? В моей квартире? Если не можешь без мамы ни дня прожить, так давай иди к своей маме! Прямо сейчас уходи! Давай, флаг тебе в руки!

– Зой… Ну что ты говоришь, а? Неужели нам нельзя всем вместе… Жить мирно, любить друг друга… Что в этом плохого, когда все в семье любят друг друга и находят общий язык? Мама ведь думала, что может стать для тебя близким человеком… Она так этого хотела… Ну почему надо на нее злиться за это? Почему не принять ее любовь? Она что тебе, жить мешает? Ведь не бывает лишней любви, правда? Недостаток бывает, да, но чтобы лишняя была… Прямо нонсенс какой-то, честное слово… И вообще, я не понимаю причину для ссоры…

– Я вовсе с тобой не ссорюсь, Ром! Я хочу, чтобы ты ушел! Немедленно! Иди к своей маме, поплачь, пожалуйся на плохую жену, она пожалеет! Ну, что стоишь? Уходи давай!

– Да пожалуйста! Если ты этого так хочешь!

– Да, очень хочу! И чем быстрее, тем лучше!

Ромка ушел оскорбленным. В лучших чувствах. До глубины души. И еще со всеми оттенками оскорбления, которые можно обозначить словами.

Ромка ушел, а ей стало еще хуже. Будто беззащитного ребенка обидела, сорвала на нем свою злость…

Впрочем, пребывать в одиночестве долго не пришлось. Через полчаса явилась Анна Константиновна, захлопотала неуемной наседкой:

– Да как же так, Зоенька… Почему ты так рассердилась, не понимаю… Разве Рома сказал тебе что-то обидное? Ведь нет? И не ему эта идея принадлежит, чтобы съехаться, а мне… Я, я все это придумала, Зоенька! Меня ругай! Не сердись на него, пожалуйста!

– Да я не сержусь, что вы…

– Правда? Ты ведь пойми, Зоенька, я как лучше хочу… Чтобы ваша жизнь с Ромой полностью обустроена была… Ну сама посуди, Зоенька! Вот ты скоро институт окончишь и захочется тебе делать карьеру… А как ее делать, если домашние дела да заботы отвлекают? А так… Если мы все вместе… Ведь все домашние хлопоты я на себя возьму… И уверяю, ты даже не будешь замечать моего присутствия! Ведь квартира у нас будет большая, если твою и нашу обменять… Представь, как это будет хорошо и всем удобно! А потом не забывай, как детям будет хорошо…

– Каким детям? – удивленно спросила Зоя, с отчаянием глядя на Анну Константиновну.

– Ой, ну как это каким! Вашим с Ромой детям, конечно! Я же вас освобожу от всех хлопот! Ты сможешь даже декретного отпуска не брать, потому что какая карьера с декретным отпуском? Ну представь себе, Зоенька… Приходишь ты с работы вся уставшая, замученная… А дома полный порядок, все чисто, все прибрано… И обед, и ужин с пылу с жару! И детки ухожены и счастливы… Я всегда и в школу отведу, и в кружки, и в секции… А ты свободна будешь! Ведь красота, правда? И деткам хорошо…

– Да какие детки, Анна Константиновна… Еще и речи нет о детках…

– Ну, не обольщайся на этот счет, Зоенька! Детки, они ж не спрашивают, когда им на свет появиться… И вообще, я твою нервозность могу связать только с твоим интересным положением… Может, ты все-таки проверишься, а? И мои догадки подтвердятся?

Зоя хотела было возразить на этот счет, но Анна Константиновна не дала ей и слова сказать. Упреждающе выставив ладонь вперед, снова заговорила вкрадчиво:

– Или ты боишься, что я буду каким-то образом вмешиваться в вашу личную жизнь? Да я уверяю тебя, Зоенька… Да ни словом, ни взглядом… Да ты и не заметишь моего присутствия в доме! Мне ведь ничего не нужно от вас… Никакой благодарности я не потребую… Мне только нужно, чтобы вы с Ромочкой были счастливы и жили хорошо… Да, взамен я ничего не хочу, уверяю тебя! Потому что люблю вас обоих… По-матерински, всем сердцем… Да я буду жить только ради вас… Я всю себя готова отдать, поверь… Все самое неприятное и бытовое я возьму на себя, Зоенька…

– То есть вы хотите прожить за нас нашу жизнь, так по большому счету получается, Анна Константиновна? Присвоить себе наши трудности?

– Да о чем ты говоришь, Зоенька? Как это – прожить вашу жизнь? Разве это возможно? Я вовсе не собираюсь отнимать у вас что-то, тем более жизнь… Наоборот, я готова своей пожертвовать…

– А если я не хочу никакой жертвы? Если я сама хочу жить свою жизнь? А вы… Знаете, что вы на самом деле хотите, Анна Константиновна?

– Ну, и что же?

– Вы просто хотите самоотдачей решить какие-то свои проблемы, вот и все. Вам надо себя куда-то пристроить для самореализации. Но что делать, если я этого не хочу? Если я сама хочу переживать свои трудности? А точнее – хочу жить своей собственной жизнью? Со своим мужем? Со своими детьми? Если я не хочу делать никакой карьеры, а? Почему вы за меня все решаете, Анна Константиновна?

– Но, Зоенька… Зачем же ты так… Так грубо…

– Почему же грубо? Я просто говорю, что думаю, вот и все.

– Да, да… Совершенно верно… Надо всегда говорить то, что думаешь… Но при этом не забывать – надо думать, что говоришь! – сделала Анна Константиновна отчаянный акцент на слове «что».

И тут же заплакала тоненько, запричитала жалостно:

– Не понимаю, чем же я так обидела тебя, Зоенька, что ты мне такие злые слова говоришь… Ты меня совсем, совсем не поняла… Ведь я же от всей души предложила… Чтобы вам лучше жилось… А ты… Ты подозреваешь меня бог знает в чем! Да разве мне могло такое в голову прийти, что ты? Да чтобы я… Чтобы захотела отнять чью-то жизнь…

– Вы меня не поняли, Анна Константиновна! Я же…

– Да все я прекрасно поняла! – махнув ладонью, сердито перебила ее свекровь. – И не надо мне объяснять ничего больше… Не надо… Не зря говорят – не делай добра, не получишь зла…

Зоя хотела еще что-то объяснить, но Анна Константиновна уже развернулась и пошла в прихожую, всхлипывая и смахивая слезы со щек. Быстро оделась и ушла, хлопнув дверью. Правда, не очень сильно хлопнула. Осторожненько так. Но с намеком. Подумай, мол, зачем хорошего человека обидела. Человек к тебе со всей душой, а ты…

Через полчаса после ухода Анны Константиновны в дверь позвонил Ромка, чего и следовало ожидать. За маму заступаться пришел. Святое дело для хорошего сына. И настроен был Ромка очень решительно.

– А без хамства как-то можно было обойтись, а? – спросил напористо, агрессивно даже. – Ну что ты за человек такой, Зоя? Знаешь, как она тяжело все это будет переживать? У нее же теперь давление поднимется! Иди теперь, сама ее успокаивай!

– Да почему я? Это ж твоя мама! Вот и успокаивай сам! Можешь вообще от нее ни на шаг не отходить! Я вовсе не против!

– Ты что вообще хочешь, я не пойму, Зой? Ты хочешь, чтобы я выбирал между тобой и мамой?

– Да, Ромка, хочу! Все когда-нибудь выбирают, Ромка. Так жизнь устроена. А так, как ты хочешь, чтобы всем вместе в одном флаконе перемешаться… Нет, так не бывает. А если и бывает, то только по большой нужде. И никаких компромиссов тут искать не стоит…

– Хм! Ты сейчас говоришь, будто умудренная опытом женщина. Будто у тебя три брака за плечами.

– Я говорю, что думаю. Как чувствую. И еще я точно знаю, что хочу прожить свою жизнь сама. И трудности хочу иметь свои собственные. И преодолевать их сама хочу.

– Одна хочешь? Или все же со мной?

– Но ведь речь у нас сейчас о семейных трудностях… И о семейных бытовых проблемах… Которые мы вместе должны решать… Если мы с тобой семья, конечно.

Ромка вздохнул, ничего не ответил. Потом подошел к окну, смотрел в него долго, будто пытался найти в темных сумерках какое-то решение проблемы. Наконец произнес тихо:

– Я понял тебя, Зоя… Да, понял… Наверное, ты права… Я поговорю с мамой на эту тему. Надеюсь, она тоже поймет…

– Вот и поговори!

– Да, я поговорю. Обещаю.

В общем, помирились. Даже обсудили аккуратно, в каком ключе Ромке говорить с мамой. Чтобы не обидеть. И как сказать, чтобы она вернула ключи от квартиры, которые они отдали ей перед тем, как улететь в свадебное путешествие. Действительно, зачем Анне Константиновне ключи от их квартиры? В ней даже цветов нет, которые поливать надо. Все цветы после маминой смерти погибли. Да и вообще, само наличие у Анны Константиновны ключей – это ведь уже невольное посягательство на их территорию, так получается? Если даже не прямое посягательство, то покушение на посягательство? Обязательно ключи забрать надо…

Хотя Ромке идея с ключами не понравилась. Махнул рукой, проговорил довольно уверенно:

– Да она и так больше сюда не придет, что ты… Она очень сильно обиделась… По крайней мере, ближайший месяц точно не придет.

Зоя посмотрела на него скептически, но спорить не стала. Поздно уже было. Пора спать ложиться…

А ранним утром раздался звонок в дверь. Зоя проснулась, глянула на взъерошенного Ромку, приподнявшего голову от подушки:

– Кто это, Ром? В такую рань?

– Не знаю… Может, квартирой ошиблись… Не будем открывать, да и все… Дома нас нет… Спи!

Но звонок раздался снова. А через минуту закопошились ключи в замочной скважине. Зоя села на постели, произнесла страдальчески:

– О, господи… За что мне все это…

Ромка глянул на нее виновато и в то же время неодобрительно. И непонятно было, чего все-таки больше в его взгляде – виноватости или неодобрительности.

Вместе они вышли в прихожую, уставились на Анну Константиновну, деловито стягивающую с себя куртку.

– Ой, я вас разбудила, да? Прошу прощения… Я думала, вы давно встали… А я вот с рынка иду! Купила свежей телятины! А еще теста пельменного купила! Сейчас мясо перекрутим, пельмени будем лепить… У тебя есть мясорубка, Зоенька?

– Нет. У меня нет мясорубки! – с нескрываемым раздражением проговорила Зоя.

Но Анна Константиновна, казалось, никакого раздражения в ее голосе не расслышала. Легко махнула рукой, улыбнулась:

– Ничего, Ромочка сейчас ко мне домой сбегает и принесет… А я утром проснулась и думаю – выходной же! Надо что-то вкусненькое приготовить… Сейчас все дружно сядем за один стол, станем пельмени лепить… Я еще и бутылочку красного вина прихватила… Выпьем по рюмочке – и лепить будем! Еще выпьем – и дальше будем лепить… И разговаривать… Я такой рецепт пельменного фарша знаю – пельмени просто изумительные получаются! Я и тебя, Зоенька, научу… Ну, что вы стоите, как изваяния? Умывайтесь, одевайтесь… А я пока кофе сварю и завтрак приготовлю на скорую руку…

Зоя развернулась, ушла в спальню, плотно закрыла за собой дверь. Нырнула под одеяло, спрятала голову под подушку. Затихла. Слушала, как внутри растет большой протест. До этого был маленький, а сейчас такой большой растет…

Вслед за ней притащился и Ромка. Сел на кровать, вздохнул. Она выскочила из-под одеяла, спросила таким же яростным шепотом:

– Это когда-нибудь кончится или нет? Она что, совсем ничего не понимает? Что это за насилие над личностью, а?

– Зой… Ну что ты, в самом деле… Не надо так уж преувеличивать…

– Кто преувеличивает? Я преувеличиваю? Ты забыл, наверное, о чем мы вечером говорили?

– Да не забыл я… Ну что мне теперь делать, не знаю… Выгнать мне ее, что ли? Это ты предлагаешь, да?

– Нет, что ты! Мы сейчас будем сидеть и пельмени лепить! И беседы беседовать!

– А выгнать человека – это правильно, ты считаешь?

– А ворваться утром к молодоженам с предложением пельмени лепить – это правильно?

– Да перетерпи, Зой… Ее ведь тоже можно понять… Она ведь искренне не понимает, что делает…

– А я искренне не понимаю, как можно искренне не понимать! Вроде мы вчера обо всем поговорили, а сегодня – опять! Ну что это, а?

– Да я не знаю, как тебе объяснить… Просто мама – человек такой… Она ж не со зла! И не из вредности! Говорю же – она совершенно искренне все делает… От сердца… И она просто показать хочет, что не обиделась за вчерашнее, понимаешь? Что перешагнула через обиду…

– А я тут при чем, скажи? Почему я должна жить по установленным твоей мамой правилам? Я должна жить, отталкиваясь от ее искренней непосредственности? Я заказывала эти пельмени? Я просила? Может, у меня были другие планы на утро?

– У меня, у меня… – тоскливо повторил за ней Ромка. – Между прочим, пора бы уже говорить не у меня, а у нас…

– Ромка… Ты слышишь меня вообще?

– Вот опять – меня… Только я должен тебя слышать, а ты меня – нет…

– Да пошел ты… Знаешь куда?

– Куда?

– Все туда же! И маму свою прихватить не забудь! Надоели…

Быстро подскочила с постели, принялась натягивать на себя джинсы и свитер, одновременно пытаясь справиться с непослушными рыжими вихрами, торчащими во все стороны. Одевшись, выскочила в прихожую, натянула на себя куртку, быстро сунула ноги в ботинки. Открыла дверь…

– Зоенька, ты куда? – услышала за спиной испуганный голос Анны Константиновны.

Отвечать не стала. Рывком захлопнула дверь, бросилась вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступени. Вдруг опомнилась – шапку забыла надеть… А впрочем, не страшно. Можно капюшон на голову натянуть. Не возвращаться же…

* * *

На улице было холодно. Ветер норовил сорвать капюшон с головы, и приходилось все время придерживать его рукой. Еще и обнаружилось, что надела ботинки на босу ногу… Теперь и снизу поддувает весьма неприятно.

Выбежала со двора, перешла на медленный шаг. Куда идти-то? Время такое, когда никто гостей вроде не ждет. Потому что выходной. Все только с постелей встали, ходят по дому лохматые, глаза протирают. Даже на улице нет прохожих. Вон и автобус почти пустой мимо проехал.

Может, к Ритке поехать? Она вроде рано встает… А с другой стороны – объяснять придется, чего это вдруг она к ней в такую рань завалилась, да еще и босая. И непричесанная. Даже, пардон, неумытая. Нет, объяснять ничего не хочется…

Черт! Даже телефон с собой не взяла! Теперь и не позвонить никому, и в гости уже точно не напроситься… А ведь можно было Саше позвонить. Он же говорил, что всегда будет рядом, если вдруг что не так… Ну, вот оно и есть теперь, это самое «не так». Попросить, что ли, телефон у какого-нибудь доброго человека? Ей же только на одну минуту… Сказать Саше, что с ней все «не так»…

Главное, она его телефон наизусть помнила. Сама бы себе не смогла объяснить, зачем этот цифровой ряд выучила. А может, и не учила, может, он сам ей в голову нагло влез…

Ага. Вон парень на автобусной остановке стоит, телефон около уха держит. Вроде приличный с виду парень. Скромный. С рюкзаком за спиной. Студент, наверное. Вот его и можно слегка поднапрячь…

Парень оказался и впрямь вполне себе коммуникабельным, с готовностью протянул ей телефон. Быстро кликнула номер Саши, произнесла торопливо, когда он ответил:

– Саш… Мы можем сейчас увидеться? Очень нужно…

– Да, Заяц. У тебя что-то случилось?

– Да… То есть нет… Да я сама не знаю, Саш… В двух словах и не объяснишь!

– Ты где сейчас?

– Да недалеко от дома, около входа в парк. Там еще на углу кафе есть, мы там обедали… Помнишь?

– Помню. Жди меня, я сейчас приеду. А лучше зайди в кафе и займи столик. Я быстро, Заяц. Жди…

В кафе об эту пору никого не было. Для завтрака поздновато, для обеда еще рано. Да и кто пойдет в кафе утром в выходной? Все дома спокойно завтракают… Только она одна, неприютная, не может себе места найти. Если отбросить тот факт, что из собственного дома сбежала…

Пока Саши не было, успела выпить кофе. А еще зайти в туалет и мало-мальски привести себя в порядок. То есть умыться и расчесать волосы пятерней. Так даже лучше – довольно интересная вольность на голове получилась. Порой и захочешь сотворить что-то подобное, а не выходит! А тут как по заказу…

В окно увидела, как Саша быстро взбегает на крыльцо кафе. И сразу ёкнуло сердце… Зачем она его позвала? Ведь ничего такого ужасного не случилось… Подумаешь, психанула. Не захотела пельмени со свекровью лепить. Обидели ее, надо же!

А с другой стороны… И впрямь обидели. Нагло вторглись на ее территорию. Попытались морально изнасиловать, навязать свою волю. Нет, все правильно… Правильно она выразила свой протест. Может, по форме неправильно, но по содержанию…

– Привет, Заяц! Хорошо выглядишь! Я всегда говорил, что косметика твое лицо портит! А так – любо-дорого посмотреть…

– Да ну! Чего уж там любо-дорого? Я без косметики, как рыжая моль…

– Нет уж, позволь с тобой не согласиться. Я мужчина, и я имею право оценивать. Уверяю тебя, что… Хотя не стоит отклоняться от главного, наверное… Так что у тебя случилось, Заяц? Давай выкладывай. Слушаю тебя внимательно.

– Да я даже не знаю, как сказать… Вроде ничего страшного со мной не случилось… Просто… Просто…

Вот тут как раз нервы у нее и не выдержали. Подкатил ком к горлу, слезы брызнули из глаз, лицо исказилось судорогой. И сама испугалась – этого еще не хватало! И улыбнулась виновато, и отчаянно затрясла ладонями, пытаясь справиться с собой.

Саша смотрел на нее, ничего не говорил. И она была ему за это благодарна. Потому что если бы сейчас он начал выдавать жалобно-сочувствующую эмоцию, было бы только хуже. Тем более что подошла официантка, и Саша отвлекся на нее, чтобы сделать заказ. Долго смотрел в меню, давая ей время прийти в себя. Потом глянул, спросил деловито, будто и не корчилась она в слезном спазме:

– Ты как насчет сытного завтрака, Заяц? Я, например, не успел позавтракать… Набьем пузо с утра всякими вкусностями? Не возражаешь?

– Нет… Не… возражаю… – икнула она, уже улыбаясь. – И сладкого чего-нибудь закажи… Тортик или пирожное…

– Тирамису свежее есть… – отстраненно подсказала официантка, при этом разглядывая ее с любопытством. – Очень рекомендую…

– Отлично! – обрадовался Саша. – Тирамису – это просто прекрасно! А еще нам принесите отбивные с жареной картошкой… И салат… И что там еще у вас есть… Сырную нарезку, пожалуй. А, и еще коньяку двести граммов… Нет, лучше триста… И кофе, конечно же! Две большие кружки! Мне с лимоном, даме – с молоком…

Официантка приняла заказ и удалилась, бросив напоследок еще один любопытный взгляд в ее сторону. Интересно, что она о них подумала? Наверное, что они любовники… Он ее обидел, она плачет. Сейчас коньяком будет успокаивать…

– Выпьешь немного коньяку, Заяц? – спросил Саша, будто прочитал ее мысли. – Говорят, хорошо нервы успокаивает…

– Да. Выпью. Согреюсь хоть. Замерзла… Без шапки из дома выскочила…

– А чего так?

– Да сама не знаю! Психанула сгоряча.

– С Ромкой поссорились, что ли?

– Да как тебе сказать… Вроде и не поссорились… А только плохо мне почему-то, Саш… Так плохо, что объяснить не могу…

– А ты постарайся, Заяц. Любому настроению всегда есть какое-то объяснение.

– Да, я постараюсь… Только не знаю, с чего начать…

– Да хоть с чего. Я пойму, Заяц.

– Ну, тогда… Тогда я скажу тебе, что чувствую себя неблагодарной сволочью и меня это угнетает… Меня любят, мне добра хотят, а я… А мне не надо никакого добра… Понимаешь?

– Понимаю. Давай выкладывай теперь все в подробностях…

Она долго «выкладывала», одновременно с аппетитом уминая отбивную с картошкой, будто организм требовал подпитки на это «выкладывание». Саша слушал очень внимательно, смотрел на нее серьезно, без намека на усмешку. Если бы она увидела хоть тень усмешки на его лице, ничего бы рассказывать не стала, конечно. А так… Говорила и говорила, будто прорвало…

– Понимаешь, это ведь какой-то террор своим добром получается, будто ты тварь дрожащая и только и ждешь, когда это добро получишь! И у тебя никаких собственных желаний нет, эмоций нет, выбора нет! Я хочу тебе делать добро, и точка! Мне нравится делать добро, потому что я хороший человек! Мне нравится быть хорошим человеком, я кайфую от этого! И не мешайте мне кайфовать! И не смейте сопротивляться, разве можно сопротивляться добру? А если сопротивляетесь, то это крайняя неблагодарность и жестокость по отношению ко мне… Что, глупо звучит, да, Саш? Ты-то хоть понимаешь, о чем я говорю?

– Нет, не глупо это звучит, Заяц… Вовсе не глупо… И ты права в том, что сопротивляешься этому насилию. А только знаешь… Мне кажется, тут дело совсем в другом… Не в самом насилии тут дело…

– А в чем тогда?

– А в том, дорогая моя, что ты своего Ромку совсем не любишь. Ни капельки. Потому что если б любила, то и мамино добро принимала бы с радостью. Да и не только добро… Все бы принимала, понимаешь? И пельмени бы лепила с удовольствием, и не убегала бы никуда. Не любишь ты Ромку, вот в чем все дело…

– Да, я его не люблю… Я этого и не скрывала, между прочим. Да и тебе ли это объяснять… Ты же сам знаешь, что… Что я… И за Ромку я вышла, чтобы тебе…

– Погоди, Заяц. Не надо. Давай лучше будем искать выход из создавшегося положения.

– Да какой тут выход, Саш…

– Выход всегда есть. Развестись, например.

– Но Ромка так меня любит… И вообще, это будет жестоко и нечестно…

– Да, жестоко. Но честно. Поговори с ним честно, Заяц. Скажи, что ошиблась. Он вранья не заслуживает, он хороший парень и действительно тебя любит. Ну хочешь, я с ним поговорю, если ты трусишь?

– Нет, я сама… Мне самой надо… Да, ты прав, надо уже закончить эту историю. Иначе она каким-нибудь ужасом закончится… И знаешь, мне легче стало, да! Приняла решение, и легче… И перед Анной Константиновной я извинюсь… Она и впрямь хотела стать мне заботливой матерью… Искренне хотела… А за искренность нельзя наказывать, правда? Хоть и заблуждается человек в своих благих порывах – все равно нельзя…

– Все верно говоришь. Молодец, Заяц. Горжусь тобой.

– Да чем гордиться-то… Разводом, что ли? Что хорошего в том, что я опять одна останусь…

– Ты не одна. Я всегда рядом. Я это уже говорил тебе, еще повторюсь.

– Не со мной рядом. Ты со своей женой рядом. Кстати, как ты ей объяснил срочный побег из дома? Она сердиться будет, наверное?

– Не будет. Не переживай.

– А я и не переживаю.

– И ты будешь счастливой, Заяц. Обязательно будешь. Обещаю тебе.

– Да как ты можешь мне обещать… Именно ты…

– Потому что я очень хочу этого. Чтобы ты была счастливой. И не смей унывать, слышишь? Ты же девушка-весна! Девушка-солнце! Ну же, улыбнись, Заяц… Все у тебя будет хорошо, вот увидишь…

Когда она вернулась домой, Анны Константиновны уже не было. Ромка встретил ее настороженным взглядом, будто догадывался, что она сейчас ему скажет…

Хотя и впрямь догадывался, он же не глупый. Выслушал ее молча, ни разу не перебил. Только вздохнул горько:

– А я все-таки надеялся, что ты меня полюбишь… Думал, я все сделаю, чтобы это произошло. Не судьба, значит. Видать, любовь стараниями не дается, и если нет ее, то и не выпросишь, и не выслужишь… А на маму ты зла не держи, Зой. Она и впрямь как лучше хотела. Она ведь тоже понимала, как сильно я тебя люблю… А ты меня – нет… Вот и хотела мне как-то помочь, чтобы ты увидела… Поняла, как мы тебя любим…

– Ой, Ромка, ну не надо, прошу тебя! Я без того себя дрянью распоследней чувствую!

– Ладно, не расстраивайся. Понял я все, не дурак. Уйду сейчас. Вещи вот только соберу… Или ты сама собери, я потом зайду…

– Хорошо. Я сама соберу, Ром.

– Хочешь, чтобы я ушел побыстрее, да?

– Ну не надо, Ром… Ну прости ты меня, ради бога…

– Да за что мне тебя прощать? Ты не виновата. Нельзя заставить себя полюбить, как ни старайся. Я ж понимаю. Но все же, Зой… Давай пока не будем с тобой разводиться, ладно? Будем пока мужем и женой, хотя бы формально?

– Зачем, Ром?

– Ну, не знаю… Вдруг ты передумаешь… Вдруг решишь, что моей любви на двоих хватит…

– Не передумаю, Ром.

– Понятно. Ну, тогда я пошел…

– Иди. Анне Константиновне как-нибудь аккуратно все объясни, ладно? Только так объясни, чтобы она поняла… Извинись за меня перед ней…

– Не переживай, найду, что сказать. И не бойся, она не придет и звонить больше тебе не станет. Ничего, переживем как-нибудь.

– Конечно, переживете. Ты лучше себе жену найдешь… Которая тебя любить будет…

– А вот этого не надо говорить, Зой. Не надо мне душу рвать окончательно. Ты же знаешь, что я никого и никогда больше не полюблю.

– Это неправда, Ром. Полюбишь. И не раз. И не два. Жизнь – она долгая. И ты обязательно будешь счастлив, поверь мне. И все, и хватит уже… Уходи наконец… Что мы тут стоим, в прихожей, и мучаем друг друга… Все, уходи!

Закрыла за Ромкой дверь, села тут же в прихожей на низкую скамеечку. На душе кошки скребли. Чтобы как-то отвлечься, встала, побрела в комнату, принялась собирать Ромкины вещи…

Странно все-таки, почему нет ощущения счастливой свободы. Ведь она свободна теперь… Свободна и одинока. Одна, совсем одна… Или одиночество и свобода – это совсем разные ощущения, друг с другом никак не связанные? А может, чувство счастливой свободы потом придет, со временем? Ох, если бы так…

* * *

Время шло медленно, и один день был похож на другой. Как под копирку. С утра шла в институт, не пропускала ни одной лекции. Сдала все «хвосты», какие были. К зимней сессии выходила «на ура», вот только настроение никакого «ура» не кричало, а было упадочным и тусклым, как наступивший бесснежный декабрь. Кругом все такое серое и стылое, и вместо праздничного снега была противная ледяная морось.

Да и дома не лучше… Что дома, дома? Четыре стены, да одиночество, да равнодушное бурчание телевизора. Можно, конечно, в гости кого-нибудь позвать… Ту же Ритку… Сразу прибежит, только кликни. Но звать никого не хотелось. Как ни разбавляй одиночество, оно все равно одиночеством останется. И в те места, куда ее Ритка отчаянно приглашает, тоже нет никакой охоты тащиться. Там ведь надо веселой быть, в тех местах. Выпивать надо, тащиться под музыку, расслабляться. А если настроения нет, то никакая выпивка его не добавит. Стало быть, и расслабления не получится. Вот и придется сидеть в веселой Риткиной компании белой вороной… Оно ей надо вообще?

Однажды она принялась рассматривать старые фотографии. Их было довольно много, и мама аккуратно распределяла их по пластиковым альбомчикам и складывала эти альбомчики целыми стопками в шкафу. Вообще, она большая аккуратистка в этом смысле была… Не лень ей было ходить распечатывать эти фотографии на бумаге да потом систематизировать по отдельным темам.

Вот, например, альбомчик из отпуска в Турции. Это они с мамой туда ездили, когда Саши еще не было в их жизни. А вот отпуск на Кипре… А вот в Алуште, в санатории… А эти альбомы уже с Сашей связаны… Вот они все вместе, в походе, в реке купаются. Саша тащит маму за руку в воду, а она на берегу стоит, хохочет…

Да, были тогда счастливые времена. И мама была такая счастливая и помолодевшая, будто заново жить начала. Так мало ей выпало этого полноценного счастья – два года всего. Два года на любовь…

Закрыв альбом, Зоя заплакала, тихо подвывая в прижатые к губам кулаки. Мама, мамочка, прости меня, что я… Что я ненароком отбирала у тебя это счастье… Ведь ты догадывалась обо всем, что со мной происходит, сама перед смертью призналась, что догадывалась… Каково же тебе было носить в себе это знание, любимая моя мамочка… Прости, прости…

Ей снова вспомнился последний их с мамой разговор, во всех подробностях вспомнился. А ведь она забыла совсем, да… Ведь мама ее просила найти того мужчину… Который… Который ей отцом приходится… И что-то говорила про телефон… Найдешь, мол, в записной книжке. Телефон его матери, кажется?

Долго искала старую записную книжку в ящике стола, где хранились все документы. Весь мамин архив. Нашла. Осторожно взяла в руки, принялась перелистывать рассыпающиеся от старости листочки. Ну и что тут можно найти? Она ведь даже фамилию не знает… По всем номерам подряд, что ли, звонить? И если даже по ним кто-то ответит, что она будет объяснять? Как спрашивать?

Да уж, проблема. Придется Саше звонить. Может, он что-то подскажет, он ведь в курсе того маминого прошлого… Хотя время для звонка не совсем подходящее – половина одиннадцатого. В порядочных семьях в это время уже ко сну готовятся. Но ведь Саша сам говорил, что она может звонить в любое время! Вот и пусть отвечает за свои слова…

Он ответил сразу, будто ждал ее звонка. И в голосе его не слышалось ни одной недовольной нотки, наоборот, чувствовалась готовность ее выслушать. Но не удержалась-таки, позволила себе пококетничать с извинениями:

– Я, наверное, поздно звоню, да? Тебе неудобно разговаривать? Может, я лучше в другое время?

– Да перестань, Заяц. Сколько можно повторять, что я в любое время для тебя доступен. Ну, в том смысле, что ты в любое время можешь звонить…

– Да поняла я, в каком смысле, можешь не объяснять. У меня вот какой вопрос, Саш… Помоги мне отца найти, а? Мама так просила… Она сказала, чтобы я обязательно его нашла… Ты вообще что-нибудь о нем знаешь?

– Знаю, конечно. Но… Ты действительно этого хочешь, Заяц?

– Да, хочу. А почему нет? Тем более мама просила… А ты откуда моего отца знаешь, а?

– Да с юности еще знаю. Я тебе рассказывал эту историю, по-моему. Тогда у нас был классический треугольник – я любил твою маму, а мама очень любила его… И мне пришлось уйти, как третьему лишнему. Уступить.

– А почему ты бороться за маму не стал, если любил?

– Потому что борьбой тут ничего нельзя решить, Заяц. Любовь никакой борьбы не признает, она сама все решает. Вот и за нас она все решила… Но мы отвлеклись от основной темы… Значит, ты твердо решила, что хочешь найти этого человека?

– Чего уж сразу так – этого человека… Он мой отец, между прочим…

– Ну да. Прости.

– А ты что, до сих пор обижаешься на него, да?

– Нет. Не обижаюсь. Я ж тебе объясняю, что с любовью спорить нельзя. Тем более обижаться.

– Так с обидами тоже ведь не поспоришь… А впрочем, ты прав, не будем тратить время на философию. Так поможешь мне его найти или нет?

– Помогу. Вернее, я сам его найду и все объясню. Я знаю, как его найти.

– Тебе тяжело будет с ним разговаривать, да?

– Нет, почему… Теперь уже не тяжело. Да чего откладывать – я прямо сейчас ему позвоню…

– Так поздно уже!

– Ну, знаешь… Услышать информацию о том, что у тебя где-то дочь есть, никогда не поздно. Все, я пока отключаюсь… Жди, я тебе скоро перезвоню…

– Да, жду.

Положила телефон перед собой, стала глядеть на него неотрывно. Вдруг напало страшное волнение, и даже представила себе в лицах, как Саша объявляет сейчас какому-то неизвестному мужчине: у вас есть дочь и она вас разыскивает… Интересно, как от отреагирует? Обрадуется? А может, возмутится? Пошлет Сашу к черту со словами – знать никакой дочери не хочу?

Господи, во что же она ввязалась… Может, не надо было ничего такого… Жила же столько лет без отца и думать не думала, есть он на свете или нет. Как-то маминой любви вполне ей хватало. Да и мама не хотела об отце говорить…

Страшно вздрогнула, когда телефон вновь зазвонил. Саша доложил ей вполне деловито:

– Заяц, я поговорил! Он сказал, что сам тебя найдет! Причем в ближайшее время!

– А… Что он сказал, Саш? Ну, то есть… Как прореагировал? Обрадовался?

– Да ему как-то не до проявления высокой чувственности в этот момент было, Заяц… Он ведь не знал, что ты есть. Честно не знал, не подозревал даже. А сейчас ему просто время нужно – осознать… Я думаю, что скоро он у тебя объявится. Я адресок дал. Так что жди гостей и ни о чем не волнуйся.

– Ни фига себе, не волнуйся…

– Ну, можешь поволноваться немного. Но без фанатизма. Пусть лучше он волнуется, поняла?

– Поняла…

– Ну все, спокойной ночи, Заяц. Я спать пошел, у меня завтра трудный день.

– Спокойной ночи, Саш…

Потом она долго сидела на диване, глядя прямо перед собой и нервно зажав телефон в пальцах. В голове все еще звучали Сашины слова: «Он тебя скоро найдет… В ближайшее время… Просто ему нужно – осознать…»

Интересно, какой он, ее отец? И как пройдет их встреча? Да, надо бы в квартире завтра прибрать… Саша ведь сказал, что он сюда придет, к ней! Что он ему адрес дал…

* * *

Отец пришел на третий день. Вечером. Она уже и ждать перестала, потому что в ожидании время тянулось мучительно медленно и тревожно, и в тот самый момент, когда сделала попытку заставить себя прекратить ожидание, раздался звонок в дверь.

Почему-то она сразу поняла, что это он. Шла к двери на ватных ногах, судорожно проглатывая нервную оторопь.

Открыла… Да, это он. Сомнений быть не может. Потому что… Потому что он рыжий! Правда, рыжина его пряталась за легкой сединой, но все равно было понятно… Он рыжий! То есть сейчас он пегий, но раньше точно был рыжим! И еще что-то было в его лице… Ужасно знакомое. И глаза такие же, как у нее… И цвет радужки размытый, застывший на переходе от зеленого к желтому.

А само лицо – как кукушачье яйцо, все покрыто крупными коричневыми веснушками. Не очень симпатичное, да. Надо это признать. И этого мужчину так самозабвенно любила мама?!

– Здравствуй… – осторожно улыбнулся он.

– Здравствуйте. Проходите, пожалуйста. Вы что будете, чай или кофе?

– Чай, пожалуй… Мне кофе нельзя, врачи запретили… – проговорил рыжий мужчина с деревянной улыбкой, переступая порог. Было видно, что и он скрывает свое волнение за словами.

– Тогда проходите на кухню, я сейчас все организую!

Произнесла торопливо и так же торопливо ринулась из прихожей на кухню. Хотя бы секунду из этого страшного напряжения! Воздуху глотнуть! Паузу взять!

Когда доставала из шкафчика чайные чашки, пальцы дрогнули, и одна из чашек со звоном упала на пол, разлетелась на осколки. В этот момент на кухню вошел он, предполагаемый отец, и даже собрался присесть на корточки, чтобы помочь ей убрать осколки.

– Не надо, что вы… Я сама… – запротестовала она, чувствуя, как дрожит голос.

Но он все-таки сел на корточки. С трудом. Одна коленка внизу, другая торчит вверх и в сторону, и видно, как ему неудобно находиться в этой позе.

Молча собрали в руки осколки, потом неожиданно встретились глазами… И так и застыли, и кажется, дышать оба перестали. Наконец он произнес тихо и улыбнулся очень осторожно:

– Вот ты какая… Дочка моя… Зоя…

– Какая? – улыбнулась она ему в ответ и тут же обругала себя – не могла ничего лучшего придумать! Повторила за ним, как попугай! И поправилась быстро: – А вы какой меня себе представляли? Беленькой и пушистой, с розовым бантом в белокурых волосах?

– Да я как-то и не успел даже представить… Ходил три дня, как в бреду. Не каждый ведь день узнаешь, что у тебя дочь есть… Скажи, куда это выбросить, а то я палец сильно поранил…

На линолеуме и впрямь расплывалось несколько кровавых капель, падающих с его руки, держащей осколки. Она вскочила на ноги, произнесла растерянно:

– Сейчас, сейчас… Где-то йод в аптечке был и пластырь… А осколки в ведро выбросьте скорее, чего вы их в руках держите!

Он встал с трудом, выбросил осколки, оглядел ранку, произнес так, будто пытался извиниться за доставленные неудобства:

– Да не надо ничего, само пройдет… Подумаешь, порезался…

Но она настояла-таки на своем, обработала ранку йодом, заклеила пластырем. Пока хлопотала, даже успокоилась как-то, спросила более уверенно:

– Вам чаю покрепче? Или как?

– Можно покрепче, да. Если уж кофе нельзя, то пусть хоть чай будет крепким.

– А вот еще печенье у меня есть… И конфеты… А может, вы есть хотите? Могу жаркое разогреть…

– Нет. Я ничего не хочу. Да ты садись, пожалуйста, не хлопочи так… Садись, я еще на тебя посмотрю…

Она села напротив, глянула ему в лицо. Оно показалось ей вдруг таким… Таким виноватым и потрясенным, что ворохнулось непонятно в груди, прошло искрой от солнечного сплетения к горлу… И в этот же момент окончательно поверила, что перед ней сидит отец. И даже лицо его показалось родным. Может, потому и подумалось вначале, что она его где-то видела? Потому что оно все-таки родное? А что, есть ведь, наверное, у каждого человека какая-то своя внутренняя родовая память… И лица запоминаются те, которые судьбой предназначены – волей-неволей… И почему вдруг это лицо показалось ей поначалу несимпатичным? Лицо как лицо… И необязательно к нему добавлять эту обидную погонялку – кукушачье яйцо…

– Так вот ты какая… – снова повторил он, жадно ее разглядывая. – Моя дочь, стало быть… Никак привыкнуть к этому знанию не могу, все кажется, что это я сплю и скоро проснусь… Надо же, как обухом по голове…

– Значит, вы и впрямь обо мне ничего не знали, да?

– Не знал! Клянусь! Сашка мне позвонил, сказал… Я не поверил… Знал и молчал столько лет… Зачем?.. Не понимаю… Хотя мы с ним с тех пор и не общались… С тех пор как… Наверное, мне все по порядку следует тебе рассказать, да?

– Да. Хотелось бы, конечно. Вы ведь никуда не торопитесь?

– Нет, что ты… Какое там… Некуда мне торопиться, Зоенька. Никто меня нигде не ждет. Разве что мама…

– Как-то вы это слишком грустно сказали – никто нигде не ждет…

– А так и есть. У меня никого нет, кроме мамы. С женой я давно развелся, а детей у меня нет… То есть других, кроме тебя… Ты для меня – как настоящее чудо, Зоенька. Как подарок судьбы… Теперь я знаю, зачем мне жить, для чего работать… Я ведь очень много работаю, знаешь ли. У меня фирма, довольно успешная. А еще три розничных магазина… Но это все не важно, да. Главное, теперь ты у меня есть… Я все, все тебе отдам, Зоенька, я отработаю, отслужу… Все, что не додал с детства… Я ж не знал…

Глаза его вдруг начали заполняться слезами, и она отвернулась испуганно, не зная, как на эти слезы реагировать. Вскочила, засуетилась по кухне, снова включила чайник, зачем-то открыла холодильник и начала пристально вглядываться в его содержимое…

Видимо, ему тоже неловко стало за свои слезы, хотя они так и не пролились, застыли в глазах желтым стеклом. И потому произнес ровным и почти веселым голосом:

– Да ты сядь, Зоенька, сядь, не суетись… Ты только представь, как бабушка твоя обрадуется, а? Правда, я пока ей не сказал… Надо ж ее подготовить как-то… Я и сам чуть с ума не сошел от такой новости… А она так мечтала о внуках, так мечтала! А тут на тебе, как по заказу! Внученька родная!

– Ага… Практически ниоткуда возникла, как Снегурочка…

– Да нет, ты на Снегурочку не похожа! Ты не такая, что ты… Ты ж огонь, ты солнце… Ты такая красавица, глаз не оторвешь! И эти рыжие вихры, и глаза… Такая яркая индивидуальность…

– Ну уж, нашли красавицу… – довольно рассмеялась Зоя. – Не смущайте меня…

– А почему ты на «вы» ко мне обращаешься? Я ж отец… Или тебе трудно пока… Понимаю…

– Да, мне трудно. Привыкнуть надо.

– Ничего, привыкнешь!

– Может быть… Но пока не получается, извините. А кстати, как вас зовут? Я ведь даже не знаю…

– Петр Аркадьевич Куприянов, очень приятно. И как же странно представляться собственной дочери… Да, очень странно… А у тебя какая фамилия? Мамина?

– Да. Я Леонидова.

– Ну, понятно… А по отчеству как записана?

– Алексеевна. Так моего дедушку звали…

– Что ж, понятно. Значит, Таня все концы обрубила… Даже отчества моего не дала…

– Но ее можно понять, правда?

– Конечно. Я же не спорю. Да, все правильно, так и должно быть… Более того – я боюсь, что ты со мной больше общаться не захочешь, когда я тебе все до конца расскажу… Как все на самом деле было…

– Рассказывайте, не бойтесь. По-моему, вам это даже больше необходимо, чем мне.

– Да, ты права… Какая ты умная девочка, надо же. Хотя в кого тебе другой быть… Мама ведь очень умная у тебя была. И я всегда жалел, что… Что так с ней поступил… Да, сейчас я тебе все, все расскажу…

– Рассказывайте, Петр Аркадьевич. Я слушаю.

– Ну что ж… На самом деле это очень грустная история, Зоя. История, выросшая из подлости и предательства. Да, это я подлец и предатель… Я тогда очень жестоко с мамой поступил… И я знаю, что нет мне прощения. Вот как-то так… Можешь меня теперь судить, имеешь право…

Он развел руки в стороны, и во взгляде его появилась такая отчаянная беспомощность, что стало его ужасно жалко. И Зоя произнесла торопливо:

– Да не собираюсь я вас судить, что вы… Я просто знать хочу, как все было… Но если не хотите рассказывать, то…

– Нет, отчего же? Я расскажу… Я все расскажу! Сейчас, только с духом соберусь…

Помолчав немного, он вздохнул и заговорил тихо, глядя куда-то поверх ее головы:

– Знаешь, мы ведь с Сашкой друзьями когда-то были, вместе в политехническом учились, вместе в один год окончили… И вместе устроились на работу в НИИ, и даже в одну проектную группу… А через пять лет к нам по распределению из того же политехнического пришла твоя мама. Она была такая красивая, сразу волну мужского интереса к себе вызвала… И Сашка в нее сразу влюбился, да. Они даже встречаться начали… Ну, и я с ними везде ходил на правах дружбы… И вот однажды мне показалось, что… Что Таня ко мне больше расположена, чем к Сашке. В общем, классический такой треугольник образовался, из которого должен был один из нас уйти. И Таня тогда выбрала меня… Сама поговорила с Сашкой, извинилась. Для него это был удар, конечно. Даже из НИИ уволился, другую работу нашел. А он ведь был на хорошем счету, его хотели руководителем проекта назначить! Таня мне тогда предложила – давай лучше мы с тобой уйдем. Зачем он будет карьеру себе ломать. А я не согласился… И знаешь почему? Потому что я Сашке завидовал… Потому что он умнее меня был. Может, я и маму твою у него отбил, потому что подсознательно больно хотел сделать… Да, теперь уж можно это признать. Столько времени прошло. Теперь все видится так, как оно и было на самом деле… Презираешь меня, да, Зоенька?

– Не знаю. Я просто слушаю вас, и все… А что дальше было?

– Ну, что было, что было… Сашка ушел, с тех пор мы с ним не общались. А на меня вдруг девчонка одна обратила внимание… И не просто девчонка, а дочка генерального директора. Мариной ее звали. Ну, у меня голова и закружилась… И не просто закружилась, а лихорадочно соображать начала, трепыхаться от потенциальных жизненных перспектив. Тут надо еще добавить, что с перспективами в принципе было плохо, потому что везде пошел этот всеобщий раздрай… НИИ стали закрываться один за другим, всех на улицу выкидывали без выходного пособия – живи, как хочешь. А Маринкин отец быстро наизнанку вывернулся и на базе разваливающегося НИИ коммерческую фирму организовал. И мне там тоже местечко светило – не самое последнее… То есть Маринка мне на это обстоятельство намекнула и обещала с отцом сама поговорить. А если, мол, у нас с ней и в дальнейшем все срастется, то любящий папа и гораздо большие перспективы для зятя откроет… А кому ж тогда перспектив не хотелось? Всем хотелось… На фоне всеобщего-то депрессняка? Тут, знаешь, или пан, или пропал… Своя рубашка к телу ближе… То есть я тогда так подумал, что она ближе…

– Значит, вы эту Марину все-таки выбрали, да? А маму…

– А с мамой мне надо было поговорить, да… Хотел как-то по-доброму разойтись, чтобы без обид… Но не успел я с ней поговорить. То есть не получилось по-доброму… Она меня опередила, понимаешь? То есть обрадовать хотела…

– Она вам сказала, что беременна?

– Да, сказала. А я испугался ужасно. Повел себя, как сволочь последняя. Даже накричал на нее… И ведь не признался в том, что у меня с Маринкой отношения завязались, а по-своему всю ситуацию перевернул… Мол, рано нам сейчас ребенка заводить, и все такое… Что НИИ разваливается, что скоро без работы останемся, что кругом бардак и беспредел творится… И визжал, как испуганный поросенок: какой ребенок, ты что, с ума сошла? Чем мы его кормить будем? Как растить? И в конце концов потребовал, чтобы она сделала аборт… Помню, она так отчаянно плакала, просила меня… Говорила, что очень любит, что вместе мы справимся… А я был холоден и жесток. И даже ультиматум поставил – или я, или ребенок. И она согласилась на аборт, сломал я ее тогда… Вернее, думал, что сломал. И даже сам в больницу с вечера отвез… И видел, как она из больничного окна мне рукой помахала… И ушел. Утром ей аборт должны были сделать…

Зоя вдруг представила себя на месте мамы, поежилась. Какую ночь она тогда провела в больнице? О чем думала? И как пришла к решению оставить ребенка? То есть ее, Зою, оставить жить…

– Прости, Зоенька. Наверное, тебе это все очень тяжело слушать… Но я честен перед тобой, рассказываю все, как было. Или не надо больше?

– Почему же? Надо. А потом… Что было потом?

– А потом мама исчезла. Я ведь даже в больницу за ней не пришел. То есть не знал, что она сбежала оттуда… И не приходил… И не звонил… Решил, что она и сама не хочет меня видеть после всего. Подумал – пусть… Так даже лучше. Без объяснений обошлось. А потом до меня дошли слухи, что она вообще из города уехала… С тех пор я ничего о ней не слышал…

– Да, мама тогда уехала на Север, в Надым. Там ее двоюродный брат жил, дядя Женя. И я там родилась, и даже в школу там пошла… А потом бабушка заболела, и мы с мамой вернулись, стали вместе с ней жить, в этой квартире. Потом бабушка умерла…

– Трудно жили, да?

– Не знаю. Трудно, наверное, но я на себе этого не ощущала. Мама как-то не жаловалась, всегда такой веселой была… Я однажды спросила у нее, где мой папа, а она посмотрела так удивленно-весело и говорит: а разве нам с тобой вдвоем плохо? Ведь нет? И ничего так и не объяснила… Да я больше и не спрашивала. Нет папы и нет, подумаешь. Да у нас в школе, помню, у половины класса отцов в семье не было… Нет, я никогда не страдала этим вопросом, правда. Мне как-то мамы хватало. Так что…

– Да, я понимаю тебя, Зоенька. Так мне и надо, что я еще могу сказать… И правильно, что ты меня презираешь, да…

– Но я вовсе не…

– Презираешь. Так и должно быть. Хотя бы за то презираешь, что я вел себя по отношению к твоей маме как подлец и предатель. Что я не хотел ребенка. То есть тебя не хотел… Вернее, хотел, чтобы тебя не было… Да если бы я знал, что ты… Что ты все-таки есть… Фу, глупость сейчас говорю, да? Просто волнуюсь очень. И еще… Я очень счастлив сейчас, Зоенька… Ты не понимаешь даже, как я счастлив… Ведь у меня нет своих детей… Марина сначала не хотела, а потом не могла… И вообще, не сложилось у нас ничего хорошего, не стали мы близкими друг другу. Разбежались в разные стороны.

– А сейчас она где? Снова замуж вышла?

– Нет. Она умерла четыре года назад. Я с мамой сейчас живу, она совсем старенькая. Работаю много… Работой и спасаюсь…

– А отчего снова не женились?

– Не получается как-то. Наверное, я не создан для счастливого брака. И знаешь, я ведь часто твою маму вспоминал… Вот ты говоришь – она веселая была, улыбчивая. И я это помню… И во сне она часто ко мне приходит… Наверное, это была та самая женщина, которая судьбой мне была предназначена… Вторая половинка… А я не понял, не разглядел… Нет, не так, я сам себе сейчас вру! Все я понял, все разглядел, да только совсем другой путь выбрал. Молодой был, амбициозный…

– Ну, зато карьера в гору пошла, ведь так? Это был ваш выбор. Всегда ведь что-то выбирать приходится. А мама и без вас счастливо жила, она по природе такая – просто счастливая. Знаете, как говорят? Если хочешь быть счастливым – будь им… Вот и мама такой была…

– Да. Ты права, наверное. А скажи… Сашку она любила? Ведь они вместе были последние годы, как мне Сашка сказал?

– Конечно, любила. И он ее любил. Им хорошо было вместе.

– Надо же… Что ж, лучше поздно, чем никогда… И еще… Спасибо тебе, Зоенька, что ты решила меня найти. Мне Сашка сказал, что ты сама так решила… Спасибо.

– Мама, когда умирала, просила вас найти. Может, я сама бы и не решилась.

– Жалеешь теперь, да?

– Честно? Не знаю… Не поняла пока. Ничего внутри не ощущаю. Никаких волнительно горячих дочерних чувств. Ничего, кроме неловкости и неудобства. Но, наверное, это первое время… Потом все само собой придет… Не обижайтесь, что я все это говорю, ладно?

Она и сама понимала, что слишком жестока сейчас. Что ему очень тяжело слышать про отсутствие «горячих дочерних чувств». Но ничего другого сказать не могла. Почему так обидно стало за маму, так больно…

Он отвел глаза в сторону, вздохнул тяжело. Показалось, черная тень пробежала по его лицу, но он заставил себя улыбнуться, заговорил тихо и виновато:

– Да, я понимаю, все понимаю… Да и не претендую, в общем… Права не имею… Одно тебе могу сказать – я счастлив! И все сделаю для того, чтобы… Чтобы стать тебе настоящим отцом… Компенсировать, так сказать…

– Компенсировать? Чем компенсировать? Странно как звучит, не находите?

– Не знаю. Может, и странно. Но я не бедный человек, Зоенька… И хотя бы материально я могу в твоей жизни поучаствовать? А иначе – для кого это все… Выходит, я для тебя старался… Ты по специальности кем будешь, скажи? Ведь ты учишься еще, да? В каком институте?

– В юридическом. Летом уже диплом получу.

– О, так это отлично, Зоенька! Придешь на мою фирму, я тебя всему научу… А потом тебе все дела передам… И вообще – все… Все на тебя перепишу… А сам на покой уйду, у меня ведь сердце больное.

– Хм… А если б я в вашей жизни не объявилась… Неужели больше бы передать некому было? Так не бывает…

– Да, ты права… Есть у меня племянники, дети моей двоюродной сестры. Они уже давно навострились на правопреемство, я знаю. Ребята, в общем, неглупые, тоже у меня работают, на хлебных должностях… И про здоровье мое все знают. У меня ведь кардиостимулятор стоит, пять лет уже. Так что в любое время могу на тот свет отправиться. Да я и готов был в принципе… А теперь уже не хочу… Теперь у меня ты есть! Так что давай, успешно окончи свой институт, и за работу! А завещание надо будет в ближайшее время переписать, я этим займусь… Правда, племянники не обрадуются, но ничего не попишешь, не судьба им, значит! Свои хлебные места на фирме они все равно не потеряют! Но это уж ты сама решишь потом, как захочешь. Все, все тебе отдам… Все будет твоим…

– Так и не надо, наверное? Пусть они… Если уже навострились, как вы сказали?

– Ну уж нет! Я хочу уйти с осознанием того, что все родной дочери оставил! А племянников не бойся, они вообще-то ребята хорошие, понимающие. Тем более родственники… Кстати, завтра ты с ними и познакомишься! Завтра у моей мамы день рождения, все за одним столом соберутся! А мама как рада тебе будет, ты не представляешь! Я уже тебе это говорил, но повторюсь… Она всегда внучку хотела… Зря, наверное, я ей сразу не сказал… Побоялся. Надо ведь как-то подготовить ее к такому… потрясению. Придешь завтра, надеюсь?

– Не знаю… Для меня ведь все это тоже как потрясение… Может, пока мне не надо со всеми знакомиться, а? Может, потом как-нибудь?

– Нет-нет! Даже не думай отказываться! Непременно приходи завтра! И чтобы ты не передумала, я сам завтра за тобой заеду… Часам к пяти будешь готова?

– Наверное…

– Ну, вот и договорились. Хотя погоди! А раньше можешь освободиться?

– Могу… А что?

– Тогда мы вот что с тобой сделаем! Мы к твоей маме съездим. Вернее, я тебя прошу съездить со мной… Я ж не знаю, где она похоронена.

– Хорошо. Я вам покажу.

– Тогда я за тобой заеду к двум часам. Съездим на кладбище, а потом поедем маму поздравлять с днем рождения. Бабушку твою… Договорились?

– Да, конечно.

– Спасибо… Спасибо тебе, Зоенька!

– Да за что?

– Ну как это – за что… Что не прогнала с порога, что разговаривать со мной стала… Что к маме со мной съездить согласилась… Да, я очень тебе благодарен… А сейчас я пойду, пожалуй. Что-то мне не очень хорошо… Переволновался слишком…

– А как же вы поедете, если…

– Меня шофер довезет. Я уж давно сам за рулем не езжу… Значит, завтра к двум…

Он тяжело поднялся со стула, вздохнул коротко. Зоя видела, как вдруг побледнело его лицо, как ярко выступили на нем рыжие крапины. Хотела что-то сказать, но он улыбнулся упреждающе:

– Ничего-ничего… Так бывает со мной. Сейчас отпустит… Ничего…

– Но давайте я вас хоть до машины провожу!

– Нет, я сам… Ничего…

В окно она видела, как он медленно идет к машине, как осторожно садится на заднее сиденье. Машина уехала, а она еще долго стояла у окна… Прислушивалась к себе – что там? Что чувствует сейчас?

Ничего она особенного не чувствовала. О маме думала. Так было жалко маму… И почему эта проклятая любовь так неправильно человеком распоряжается? Почему мы любим не тех, кого надо любить? Почему мама не Сашу тогда любила, а этого рыжего… Который ее отец… И почему бы ей самой Ромку не любить, например… И не думать о том, кто ее любит… Почему так, почему?!

* * *

На следующий день отцовский «Ламборджини» подъехал к подъезду ровно в два. Отец вышел, увидел ее в окне, махнул ей рукой – выходи… Она успела отметить про себя, что выглядит он сегодня гораздо лучше. Как-то презентабельнее, что ли. В дорогом костюме, в стильном длинном пальто нараспашку. Даже бабушки, сидящие у подъезда, застыли в немом удивлении, жадно разглядывая по очереди то машину, то неизвестного в этих краях мужика. Не вписывался этот мужик в окружающее пространство, хоть убей не вписывался.

Она вышла, отец помог ей сесть в машину. Бабушки чуть не упали со скамьи от перенапряжения любопытством. А та самая поборница морали Тамара Семеновна, что беседовала с ней по поводу проживания Саши в квартире после маминой смерти, чуть дырку на ней не просверлила любопытными глазами. Решила, наверное, что она по кривой «эскортной» дорожке пошла, если такие мужчины за ней приезжают… Потом, наверное, мозги промывать ей начнет, стыдить и увещевать. Да, очень забавно будет увидеть ее реакцию, когда она объяснит, кто есть этот мужчина…

Сев рядом с ней на заднее сиденье, отец проговорил деловито:

– Ну, командуй, куда ехать… И познакомься, кстати… Водителя Славой зовут.

– Очень приятно… – улыбнулась она развернувшемуся к ней для знакомства Славе. – Меня зовут Зоя…

– Моя дочь – Зоя! – очень торжественно уточнил отец. Даже гордость послышалась в его голосе, будто он представлял водителю Славе королеву английскую.

Вообще, она и сама не заметила, как про себя стала называть его отцом. Потому, наверное, что по большому счету никакой обиды внутри не было. Какая обида, если она и думать не думала о нем никогда? Ну, объявился теперь, и хорошо, что ж… Пусть будет отец… Может, это и неправильно – такое отсутствие гневно-сентиментальных эмоций с ее стороны, но уж как есть, так есть… Да, за маму обидно, конечно. Но ведь мама сама просила отца найти! Вот она и нашла… А может, они позже проснутся, эти эмоции. А может, она этого человека даже полюбит со временем… Отец все-таки. Не зря говорят, что кровь – не вода. Ничего, время само расставит все по своим местам…

На кладбище было тихо и торжественно-грустно. По дороге отец купил большой букет алых роз, и теперь нес их перед собой с виноватым покаянным лицом. Когда подошли к маминой могиле, поклонился низко, произнес почти шепотом:

– Прости меня, Танечка… Прости… Я ж не знал… Хотя нет мне оправдания, знаю…

– Я думаю, мама вас давно простила, – проговорила она, глядя на улыбающуюся мамину фотографию. – Если бы не простила, то все время бы вспоминала с обидой… А так она вообще никогда ничего про вас не говорила…

– Да. Я понимаю. Спасибо, Зоенька. Я так счастлив, что ты у меня есть… И сейчас, при маме… Я клянусь тебе… И тебе, Танечка, клянусь… Я все сделаю для того, чтобы наша дочь была счастлива и никогда ни в чем не нуждалась…

Зоя слегка поморщилась – слишком много пафоса было в его словах. А может, ей показалось и он вполне искренне давал свои клятвы. И все равно как-то не верилось в такую перемену своей судьбы… Да и перемена ли это в принципе? Она и раньше особо ни в чем не нуждалась и не страдала покушениями на исключительную дольче виту…

– Как она умирала? Очень тяжело, да? – вдруг спросил отец, повернув к ней голову.

– Нет. Она как-то вообще не делала акцента на это… Это обстоятельство. И нам с Сашей не разрешала делать акцента. Смотрела на мир такими… такими светлыми спокойными глазами… Хотя ей было очень больно, я думаю. Но она могла – через боль… Моя мамочка была очень сильной женщиной, да. Внешне слабой и хрупкой, а внутри – очень сильной…

– Да… Да, я помню… Такой она была, да… Я ведь все время ее потом вспоминал. И я больше так сильно никогда и никого не любил… Можешь мне не поверить, Зоенька, но это правда. Просто мы очень часто не ценим любовь как таковую, не принимаем ее всерьез. Кажется, что хорошо скроенная жизнь важнее любви. А потом понимаешь, что все это не так… Что на самом деле нет ничего важнее любви…

Она ничего не ответила – что она могла ему ответить? Да и что вообще значили его запоздалые признания здесь, на могиле у мамы… Ничего и не значили. Ветер подхватил и унес. Потому всему и всегда свое время, наверное. Даже для таких признаний…

Постояли еще немного в молчании. Зоя поежилась, просунула руки в рукава куртки – холодно… Отец глянул на нее, попросил тихо:

– Ты иди в машину, Зоенька… Грейся… А я еще тут постою немного. Мне тут надо еще… Кое-что сделать… Иди, Зоенька, иди…

Зоя кивнула и медленно пошла по дорожке к выходу. Через несколько шагов обернулась…

Отец стоял у могилы на коленях, низко склонив голову. Ветер трепал его пегие, рыжие с сединой волосы, ступни ног в дорогих ботинках сложились неприкаянным утюжком. Почему-то именно эти ступни пробили ее в самое сердце, и так вдруг жалко его стало, и захотелось вернуться, подбежать, обнять…

Но не вернулась. Не подбежала. Не обняла. Дошла до машины, нырнула в ее спасительное тепло, зачем-то доложила обернувшемуся к ней Славе:

– Петр Аркадьевич скоро придет… Он задержится немного… А я замерзла, греться пришла. В машине так тепло…

Слава ничего не ответил, лишь слегка поднял брови. И в самом деле – какое ему дело, скоро шеф придет или не скоро. Его дело водительское, сиди в машине да жди смиренно. Улыбнувшись, спросил вежливо:

– Кофе хотите, Зоя? У меня термос с собой… Хороший кофе, я сам утром варил.

– Да, кофе хочу… Если можно…

Она успела и согреться, и кофе попить, и со Славой побеседовать на тему холодной погоды, когда вернулся отец. Сел рядом с ней, аккуратно подобрав полы пальто, произнес деловито:

– Надо памятник хороший поставить… Я распоряжусь, чтобы все сделали… Надеюсь, ты не против, Зоенька, если я сам памятник закажу?

– Нет… Отчего же я буду против?

– Ну вот и хорошо. Поехали, Слава, поехали! Мама там уже заждалась, наверное!

Когда «Ламборджини» остановился у подъезда красивого дома в центре города, Зоя вдруг струсила. Чтобы как-то завуалировать свою трусость, спросила деловито:

– А как мне к вашей маме обращаться? То есть… Как ее зовут?

– Нина Захаровна ее зовут, Зоенька. Но может, все-таки… Назовешь ее бабушкой? Я ей все о тебе рассказал, и она… Она надеется, наверное… Она так рада, поверь…

– Ой, я не знаю, смогу ли… Мне не по себе как-то… А вдруг у меня сразу не получится?

– Ладно, на месте разберемся! И не бойся ничего, пожалуйста! Тебя там ждут и любят… И никто не обидит – ни словом, ни взглядом… Идем!

Поднялись в лифте на пятый этаж, вышли на лестничную площадку. Дверь в квартиру была уже открыта. В дверях стояла высокая сухопарая женщина в длинном платье, седые короткие волосы уложены очень стильно, легкой волной назад. Но опять же – не совсем седые, а пегие, как у отца! И лицо у женщины в рыжих крапинах! Значит, и эта Нина Захаровна… То есть ее бабушка… Она тоже была рыжей в молодости, и лицо у нее было как кукушачье яйцо! Надо же как бывает… Породу не спрячешь, видимо!

Словно расслышав ее мысли, Нина Захаровна произнесла громко и радостно:

– Ну вот и моя внученька пожаловала наконец! Здравствуй, родная! Давай будем знакомиться-обниматься! И сразу видно, что наша порода, один в один… Копия моего Петруши, ни дать ни взять… Как похожа! И на меня похожа! Я такой же была огненно-рыжей в молодости! Да, фотографии потом покажу, сама убедишься… Господи, счастье-то какое привалило на старости лет…

Такая шла от Нины Захаровны, то есть бабушки, волна искренней радости, что Зоя с удовольствием шагнула в ее объятия и сама обхватила ее сухую спину руками. Даже услышала, как часто бьется бабушкино сердце. И свое тоже услышала, как в унисон…

– Ну, мам… Отпусти… Ты ж ее задушишь! – счастливо рассмеялся у нее за спиной отец. – Успеешь еще с объятиями…

– А может, не успею? Может, помру завтра? В моем возрасте надо всякой радости полностью отдаваться! А это даже не радость, это прямо счастье какое-то, нежданное, негаданное… Внученька вдруг нашлась! Наша порода! Один в один! Милость божья!

– Ну, мам, ты совсем Зою смутила… Какая ж она тебе милость божья? Она моя дочь, а твоя внучка!

– А для меня все равно – милость божья… И не спорь со мной, Петруша… Не спорь…

Потом Зоя знакомилась и с остальными новоявленными родственниками. С приятной дамой Ириной Сергеевной, двоюродной сестрой отца. С ее детьми – Мишей и Машей. С весьма суровой Эммой Викторовной, сестрой умершей жены отца. Даже заробела немного, когда та на нее взглянула оценивающе – что, мол, за дочь еще выискалась откуда ни возьмись… А впрочем, эта суровая Эмма Викторовна ей и родственницей даже не приходится, так что пусть оценивает как хочет. Да и с какого перепугу она должна в положительном ключе ее оценивать? Наверное, ей обидно ужасно. У отца с ее сестрой детей не было, а тут откуда ни возьмись… Дитя не совсем уж от адюльтера, но из очень далекого прошлого.

А может, эта Эмма Викторовна уже произвела некие расчеты, сопоставила кое-что и сделала свои выводы, когда Зоя могла на свет появиться… А впрочем, это были ее проблемы. Пусть что хочет, то и думает.

Еще в гостях был какой-то не очень симпатичный пожилой дядька, она не запомнила даже, родственник или просто друг семьи. А еще был молодой мужчина по имени Кирилл, наоборот, очень симпатичный. Отец представил его как исполнительного директора на фирме, как надежного помощника, как «правую руку». И улыбался этот Кирилл очень многозначительно, очень многообещающе. Вроде того – мы с тобой обязательно подружимся, мы найдем общий язык… Если ты дочь моего шефа и благодетеля, то я весь твой, можешь намазывать меня на бутерброд вместо масла. Даже хотел было за столом сесть рядом с ней, но отец его подвинул, сам рядом сел. А по другую сторону – бабушка Нина Захаровна. И оба они наперебой уговаривали ее не смущаться, а вести себя раскованно и непринужденно, как ведут себя любимые дочки и любимые внучки.

Но ведь это посоветовать легко – относительно «раскованно и непринужденно»! А попробуй сбрось с себя эту скованность! Избавься от внутреннего принуждения! Когда чувствуешь себя лишней на этом чужом празднике… Когда он еще своим станет, это ж сколько времени пройдет, неизвестно! Может, год, может, пять лет, может, десять…

Стол был накрыт шикарно. Льняная жесткая скатерть, столовое серебро. Осторожно взяла в руки вилку – тяжелая… Никогда такой в руках не держала. Да ей и пользоваться неудобно, наверное…

Бабушка заметила, как она скептически разглядывает вилку, пояснила ей на ухо немного виновато:

– Да… Это у меня в последние годы вдруг появилась страсть к таким вещам… Не понимаю даже, откуда что взялось, честное слово! Я ведь бедное детство прожила, бедную юность, почти нищенскую. Да и потом было не лучше… Но я помню, как Петя, еще подростком был, вдруг сказал мне в один прекрасный момент – мамочка, дорогая… Ты обязательно будешь жить в достатке… Я все для этого сделаю, что могу и даже что не могу, обещаю тебе! И ведь сделал-таки, да… Такой у меня сын, и я очень им горжусь…

Нина Захаровна помолчала торжественно, но Зоя видела, как она перехватила взгляд сидящей напротив Эммы Викторовны, как стушевалась слегка и принялась объяснять торопливо:

– Нет, я не могу утверждать, конечно, что мой сын всего сам достиг… Конечно, ему тесть очень помог… Отец Марины и Эммочки… Мариночку мы похоронили четыре года назад, ты ведь знаешь?

– Да, знаю. Петр Аркадьевич мне говорил.

И Нина Захаровна, и Эмма Викторовна глянули на нее удивленно после «Петра Аркадьевича», но ничего не сказали.

Нет, а чего они от нее хотят, интересно? Чтобы сразу – и папочка? Странные какие, ей-богу… Особенно эта Эмма Викторовна… Ей-то какое дело, как она назовет мужа своей сестры?

Нина Захаровна вдруг встрепенулась, звонко постучала вилкой по своему бокалу, проговорила громко:

– Друзья, у меня есть тост! Почему до сих пор шампанское не открыто? Петруша, в чем дело? Кирилл, возьми на себя свою часть стола… Прошу наполнить бокалы, друзья!

Все повернули к ней головы, на лицах – слегка озадаченные улыбки. Ну да, все неправильно как-то… Вроде как не принято, чтобы именинник первый тост говорил. Обычно его первыми тостами начинают поздравлять, желать всякую расхожую всячину.

– Я хочу сказать, друзья! – снова настойчиво повторила Нина Захаровна, пока сын Петруша наполнял ей бокал шампанским. – Я имею право сказать первый тост, я так хочу! Это ведь мой день рождения, верно? Так вот что я хочу вам сказать, мои дорогие…

Она задумалась на секунду, потом ласково обняла Зою за плечи, слегка притянула к себе, продолжила тихо:

– Так вот… Получается, что это мой самый счастливый день рождения… Да, за всю мою долгую жизнь – самый счастливый… Потому что такого подарка я от судьбы уже не ждала! Да, такой новости, такого подарка в лице моей родной внученьки… И я хочу сказать… Вернее, хочу поблагодарить судьбу… В общем, за тебя, Зоенька, за тебя, внученька! Спасибо тебе, что ты есть… Давайте, гости дорогие, выпьем вместе со мной за этот дорогой подарок! Я счастлива, да! Теперь и умереть можно спокойно!

Все зашумели неодобрительно на это «умереть», потянулись чокнуться бокалами с именинницей. В разнобое голосов громче всех звучал голос Маши, отцовой племянницы:

– Живите долго, бабушка, дорогая… Мы так рады за вас…

И голос Миши, отцова племянника, тоже выделялся особым фальцетом:

– Мы вас очень любим, бабушка… Живите долго… Поздравляем…

– Спасибо, мои дорогие, спасибо! Я вас тоже очень люблю! – немного снисходительно, немного растроганно отвечала им Нина Захаровна.

А когда гул поздравлений затих, снова наклонилась к уху Зои, прошептала тихо:

– Вообще-то они неплохие ребята, Маша и Миша… Петруша их на фирму к себе взял… Как не порадеть родному человечку, правда? Хоть и далекая родня, но все же.

– Почему же далекая? – удивленно спросила Зоя, подцепляя вилкой кусочек авокадо из салата. – Они же племянниками приходятся Петру Аркадьевичу, насколько я поняла…

– Да, но ведь Ирина, их мать, всего лишь двоюродная сестра Петечке! Да и то – какая уж там сестра! Мы с матерью Ирины, хоть и сестры по отцу, никогда близки не были, годами не общались. Она меня знать не хотела. Это уж потом, когда Петечка на ноги встал, она в мою сторону свои взоры обратила… Вспомнила, что у нее сводная сестра есть! И Ирину настропалила, чтобы та не упускала такую удачу… А Петечка, он же очень добрый. Он и с Ириной стал родниться, и детей ее принял как родных… Но они и впрямь хорошие ребята, ничего плохого сказать не могу. Я думаю, ты с ними легко найдешь общий язык… Да тебе даже искать ничего не надо, они сами свою дружбу тебе преподнесут с радостью! На тарелочке с голубой каемочкой! Уж не знаю, насколько искренней будет радость, но будем надеяться…

Потом еще звучали тосты в честь именинницы. Все с заискивающей ноткой, с приятной напряженной улыбочкой. Как Зое показалось, ни один тост не прозвучал с искренностью. Тарелочка с голубой каемочкой присутствовала незримо, и радость на ней присутствовала в избытке, а вот с искренностью была явная напряженка, да…

А может, ей показалось. Может, они всегда так живут – без особой открытости. Может, у них так принято. Во всех же семьях бывает по-разному…

– Ты почему ничего не ешь? Стесняешься, что ли? – спросил отец, повернувшись к ней с улыбкой.

– Нет, я не стесняюсь. Все хорошо… – пожала она плечами.

– Ты на диете, наверное? – снова наклонилась к ней Нина Захаровна. – Я знаю, что вы все сейчас помешаны на болезненной худобе… Но тебе худеть не надо, поверь. И без того худа, как тростиночка. Это у тебя природа такая, в нашем роду все были худыми, длинными и рыжими. И при этом никто отсутствием аппетита не страдал. Да, быстрый обмен веществ – это настоящий подарок природы… Вот я, например, всю жизнь ем все, что не приколочено. И деликатесы люблю, и простую еду уважаю. Мне что хлеб с салом, что с фуагрой – один черт… Кстати, ты фуагру когда-нибудь пробовала?

– Нет… Слышала только…

– Так попробуй! Вот блюдо стоит, справа от тебя! А рядом с ним блюдо с жареными лисичками… В сочетании очень даже ничего получается, есть можно. Хотя по мне, так лучше черного хлебца с салом или с обыкновенной селедочкой ничего нет… Но ты меня не слушай, ты давай привыкай к деликатесам! Наверстывай упущенное! Теперь тебе жизнь по-другому откроется, с более приятной стороны…

– Так я и раньше не имела претензий к своей жизни… Все меня в ней устраивало, и без фуагры с лисичками…

Нина Захаровна ничего не ответила, но глянула на нее с осторожностью. Зоя и сама услышала, что голос ее прозвучал неким вызовом – вроде того, плевать я хотела на все ваши жизненные приятности, вместе взятые! Но после неловкой паузы Нина Захаровна заговорила снова:

– Я вижу, ты девочка не простая, с характером… Ну что ж, это хорошо, это правильно… Не в отца, значит. У Пети ведь не очень сильный характер, он слишком мягкий, слишком уступчивый. Марина из него веревки вила, а он все терпел… Она была такая… Вот глянь на ее сестру Эмму, и сразу сама все поймешь… Видишь, как она гостями командует? Никто не просит, а она командует… В любом разговоре на себя одеяло тянет…

Эмма Викторовна и впрямь затеяла какой-то спор с Кириллом, что-то доказывала ему, жестикулируя холеными пальцами в кольцах. Тот слушал со смиренной, но довольно хитрой улыбочкой, словно хотел ею показать – я вас выслушаю, конечно, из вежливости, но уж позвольте мне при своем мнении остаться…

– Видишь, видишь, как злится? – продолжала шепотом комментировать поведение Эммы Викторовны Нина Захаровна. – Всегда надо свою правду доказать… Любыми путями… И Марина, Петечкина жена, такая же была… А теперь представь, как жилось Петечке с ними! Врагу не пожелаешь… А твою маму я ведь помню, между прочим. Петя меня с Танечкой знакомил. И она мне сразу понравилась, да… Скромная, выдержанная, достойная такая девушка… И видно было, что Петю без ума любит. А потом она вдруг исчезла куда-то… Я спрашивала у Петечки, он молчал… Да если б я тогда знала, что она ребенка ждет! Я б никогда не допустила… И на Марине бы не позволила жениться… Но что делать, я не знала! Клянусь тебе, девочка, не знала!

– Я вам верю, Нина Захаровна. Верю.

– Спасибо… Да, Петя тогда по-своему все решил. Жестоко поступил с твоей мамой. Ты очень на него обижаешься, да?

– Нет. Не обижаюсь. Дело прошлое, зачем об этом говорить. Да и не мне судить…

– Ну как же – не тебе… Только тебе и судить. Ты дочь. А мама на Петю обижалась, скажи?

– Нет. Она вообще ничего мне про отца не рассказывала. Никогда. Да я и не приставала к ней с расспросами… Как-то мы и без этого всего счастливо жили…

Наверное, они говорили достаточно громко, и за столом возникло вдруг напряжение – казалось, все прислушиваются к их разговору. И на лицах была написана общая неловкость, хотя и любопытствующая слегка. И потому вопрос, который задала Маша, прозвучал неким выходом из сложившейся ситуации:

– Зой, а ты ведь в юридическом учишься, да?

– Да… Летом уже госэкзамены сдаю! – с удовольствием откликнулась Зоя.

– Слушай, а препод по криминологии… Как его… Смешной такой…

– Родион Исаевич Годлевский?

– Да, точно… Родион Исаевич… Он защитил свою докторскую, наконец?

– Да, вроде как защитил…

– О, не может быть! Он нам рассказывал, что уже десять лет пишет диссертацию по теории Ломброзо. И всех нас просто с ума сводил этой теорией! А от вас, выходит, отстал уже…

– А что за теория, Машенька? – спросила с интересом Нина Захаровна.

– Согласно теории Ломброзо, бабушка, есть люди – врожденные уголовники. Их якобы можно определить по форме черепа или форме челюсти… Представляете?

– Ну, это было бы слишком просто, по-моему… Просто и довольно страшно… То есть если допустить эту теорию в практику…

– Ну да! Вот мы на лекции, помню, наслушаемся этого Родиона Исаевича по самое не хочу, а потом начинаем друг у друга форму черепа рассматривать… Стигматы по Ломброзо искать… И ведь находили, правда! И прикалывались, как могли… Занятный препод, вот и Зоя не даст соврать! И вообще, я с удовольствием вспоминаю, как училась… А тебе нравится учиться, Зой?

– Да нормально… – улыбнулась Зоя, пожав плечами.

Надо было бы поддержать этот разговор про учебу, но ничего интересного в голову не приходило. Не станешь же рассказывать, что она недавно только с третьего раза спихнула зачет по зарубежному праву! Хорошо, что Эмма Викторовна подхватила это знамя, произнесла в несколько насмешливой тональности:

– Да вам ли сейчас рассуждать об учебе, милые вы мои! У вас ведь сейчас не учеба, а так, сплошное удовольствие! Даже есть время, чтобы над преподавателем прикалываться, как ты, Машенька, изволишь выражаться! А вот если бы заставить вас, к примеру, историю партии сдавать, да что там было на всех съездах да пленумах, да в каком году… Или труды Маркса-Энгельса-Ленина тоннами конспектировать… В наше время ведь не было интернетов, надо было сидеть в библиотеке и корпеть над этими трудами почти сутками, до умопомрачения, до зубовного скрежета! Уж поверьте, не до теории Ломброзо нам было! Историю партии не сдашь, и до Ломброзо дело уже не дойдет, вылетишь из института, как пробка!

– Ну так ведь и хорошо, что им, нынешним, не надо этой ерундой голову забивать! – вступил в разговор Петр Аркадьевич, подмигнув Маше. – Уж чему научились, тому научились! Да и вообще, по-моему, вся эта юриспруденция только настоящей практикой дается… А теория – это так, ничтожные формальности…

– Да, согласна с тобой, – кивнула головой Эмма Викторовна и, повернувшись к Зое, спросила с интересом: – А ты, милая, где собираешься набираться практических знаний? Какие поприща тебя интересуют, к примеру?

– Да какие еще поприща, Эмма, что ты… – не дав ей сказать, замахал руками Петр Аркадьевич. – Никаких посторонних поприщ я и знать не хочу, только ко мне на фирму, это даже не обсуждается!

– Но как же к тебе… – насмешливо пожала плечами Эмма Викторовна. – Если у тебя уже Маша работает… Она ведь у тебя юрисконсульт, я правильно понимаю?

– Значит, Зоя и Маша будут вместе работать… Поначалу Зоя тоже юрисконсультом будет, а там посмотрим, что и как… Не подеретесь, девчонки? – глянул он на них и подмигнул заговорщицки.

– Нет, не подеремся, – быстро ответила Маша, будто боялась, что Зоя может ответить по-другому. – Наоборот, подружимся. Со своей стороны, например, я точно обещаю дружбу.

– И я обещаю… – откликнулся сидящий рядом с Машей брат Миша и распрямил спину, и улыбнулся так широко, будто Маша только что пнула его под столом ногой. Но на самом деле так и было, наверное. Пнула-таки. Мол, не молчи, поддержи меня, дорогой братец!

– А меня в свою дружбу примете? Хотя бы на птичьих правах? – с веселым смешком спросил Кирилл и тут же поднял свой бокал со словами: – Вот и хороший тост в тему созрел, давайте выпьем за дружбу! Я никогда не признавал эту нынешнюю присказку про то, что на работе, мол, ничего личного! Как раз наоборот, я считаю! Крепкая дружба любому делу не помеха!

– Хм… А вот тут бы я поспорила с тобой, уважаемый… – задумчиво произнесла Эмма Викторовна. – Вопрос о дружбе на работе очень даже спорный…

– Ну что ж, давайте поспорим! – миролюбиво согласился Кирилл и подмигнул Зое, будто пытался показать, что не стоит всерьез принимать возражения критически настроенной Эммы Викторовны.

Они и впрямь поспорили немного. Но спор получился каким-то декоративным и вялым, как необходимая составляющая вежливой застольной беседы. Когда Наташа, незаметная помощница по хозяйству, принесла блюдо с томленой бараниной в брусничном соусе, спор сам собой утих. После баранины пили чай с тортом… А потом Нина Захаровна первой поднялась из-за стола:

– Извините, дорогие гости, но я что-то устала… Не по возрасту мне уже долгие посиделки. Вы еще посидите, потусуйтесь тут меж собой, а я пойду отдыхать… Петечка, помоги мне, пожалуйста…

Петр Аркадьевич послушно вскочил с места, подхватил маму под локотки, увел отдыхать. Эмма Викторовна тоже поднялась из-за стола, позвала за собой Ирину Сергеевну, и обе дамы удалились на кухню. Маша тут же пересела на место Нины Захаровны, положила руку на плечо Зои, шепнула доверительно в ухо:

– По-моему, нам пора сматываться… Может, в клубешник закатимся, а? Как думаешь?

– Я не знаю… – пожала плечами Зоя. – Но в принципе я не против…

– Вот и отлично! Тогда в клубешник! – деловито решила Маша и отдала команду брату: – Мишка, уходим по-английски! Ни с кем не прощаемся! Иначе мама обязательно забубнит – неудобно, неудобно! Давай, давай, поднимайся… Вызывай такси…

– А можно мне с вами? – просительно проговорил Кирилл, и Маша уставилась на него озадаченно. Потом проговорила немного насмешливо:

– Да отчего ж нельзя… Можно, конечно… Просто странно как-то… Ты – и в клубешник… Ты ж у нас парень вроде не тусовочный?

– Ну, ты меня в старики не записывай, я еще ничего себе… Если меня в тихом месте прислонить к теплой стенке… – насмешливо блестя глазами, проговорил Кирилл. – Может, я тебе по частоте посещения клубешников еще и фору дам… Все дело в том, что мы, скорее всего, разные места посещаем!

– Ага! А ты, наверное, более презентабельные места посещаешь! Это ты хотел сказать, да?

– Маша, не лезь в бутылку. Я твой начальник все же, не забывай.

– Так мы ж вроде не работу работать едем… Хотя ладно, чего я к тебе пристаю, в самом деле. Врага наживаю. Оно мне надо?

– Ну, так уж и врага… И вообще… Мы едем или нет?

– Да едем, едем!

Когда одевались в прихожей, Маша доверительно шепнула Зое на ухо:

– Это Кирилл перед тобой так выпендривается, ага… По-моему, он на тебя запал! Иначе ни за что бы за нами не увязался…

Зоя хотела возразить, но Маша уже не слушала ее, отдавала команды брату:

– Значит, я Сереге звоню, а ты давай Дашке своей звони! И скажи ей, чтобы не копалась! А то опять будем ждать целый час…

– Можно подумать, ты за пять минут можешь собраться, ага! – недовольно проворчал Миша, застегивая молнию на куртке. – В прошлый раз Серега сколько тебя ждал, забыла?

– Серега – это мой парень… – торопливо пояснила Маша, коротко глянув на Зою. И тут же парировала брату, махнув рукой: – И все равно я быстрее собираюсь, чем твоя Дашка! Давай звони ей! А ты такси уже вызвал?

– Да вызвал, вызвал…

– Одну машину или две?

– Одну…

– Мишка, ты совсем ничего не соображаешь, что ли? Почему одну? Нас же шестеро! Я с Серегой, ты с Дашкой, Зоя с Кириллом…

– Так пусть Кирилл на своей тачке едет!

– Как он поедет? Пьяный за рулем?

– Да какой он пьяный… Он почти и не пил…

– А это ты будешь полицейскому доказывать, если остановит! Давай заказывай вторую машину, ну?

– А куда вы собрались, интересно? – услышали они за спиной слегка обиженный голос Петра Аркадьевича. – Еще и Зою за собой повели…

– А мы в клубешник… Вот по-английски решили… – развела руки в стороны Маша. Потом ухватила за плечо Зою, притянула к себе: – Будем дружбу дружить… Надо ведь с чего-то начинать, верно? Отпускаете ее с нами, Петр Аркадьевич? Не бойтесь, не обидим… Вон и Кирилл с нами едет, видите?

– Что ж, давайте… Только и впрямь, не обижайте там Зою… И домой потом отвезите! Слышишь, Миша? Ты головой отвечаешь!

– Так есть уже кому отвечать-то… – насмешливо проговорил Миша, мотнув головой в сторону Кирилла. – Вон ваш заместитель сам напросился…

Кирилл ничего не ответил, только вздохнул и улыбнулся, глянув на Петра Аркадьевича весело и многозначительно. Мол, и впрямь все так и есть. Сам напросился. Ага.

– Ну, если так… То что ж… Веселитесь, конечно… Зоенька, я тебе завра утром позвоню, хорошо? Или сама позвони, как проснешься…

Просьба позвонить прозвучала уже совсем по-свойски. Так просят отцы дочерей – обязательно позвонить… Зое даже неловко стало – слишком уж быстро пытается перешагнуть эту пропасть уважаемый Петр Аркадьевич.

А потом неловкость ушла. Не до нее уже было. Вечер покатился так лихо и весело, будто кто-то невидимый крутил у нее перед глазами кинопленку и вдруг останавливал кадр в самый важный момент… И этих моментальных кадров было много, и сама себя на них не узнавала. Вот музыка грохочет в бешеном ритме, и она вместе со всеми танцует. И так ей хорошо, и тело слушается, и она знает, что Кирилл не сводит с нее глаз…

А вот они сидят на мягких диванах. Вдвоем. Ребята снова умчались на танцпол. Она держит в руках стакан с коктейлем, пытается ухватить губами соломинку. Соломинка ускользает, ей смешно… И Кирилл тоже смеется, и обнимает ее за плечи.

А потом шепчет на ухо:

– Какая же ты классная, просто дух захватывает… Рыжик… Штучный человеческий экземпляр…

– Не смей называть меня экземпляром! – смеется она, скидывая его руку с плеча. – Мне не нравится!

– А как тебя называть? Можно, я буду называть тебя Рыжим Зайцем?

– Нет! Зайцем – нельзя… Хоть кем, только не Зайцем…

– А просто Рыжиком можно?

– Валяй…

– Хочешь еще коктейль, Рыжик?

– Хочу! Только я уже пьяная, по-моему…

– Тебе идет быть слегка пьяной, Рыжик. Да тебе все идет…

Она глянула на него задумчиво, хотя хмельное настроение и не предполагало этой задумчивости. Подумала весело – а он ничего, этот Кирилл… Приятный такой. Харизматичный. Уверенный в себе. И улыбка у него хорошая. И глаза… И песня с танцпола тоже плывет про глаза…

Но с «притяженьем» надо притормозить все же. Глупостей не наделать на хмельную голову. И вообще, ночь уже скоро кончится, домой пора…

Когда подъехали на такси к ее дому, Кирилл произнес тихо:

– Конечно, на кофе я не смею напрашиваться, но может…

– Не может! – быстро ответила она. – И правильно делаешь, что не напрашиваешься. Скромность украшает мужчину.

– Что ж, придется быть красивым и скромным, ничего не поделаешь! – грустно рассмеялся Кирилл. – Но телефон свой хотя бы оставишь? По-моему, эта просьба скромности не противоречит…

– Ладно, телефон оставлю. Записывай…

Продиктовала телефон, и тут же в ее сумочке затрезвонил мобильный. Зоя усмехнулась, достала телефон, ответила нарочито манерно:

– Внимательно слушаю вас, Кирилл…

– Завтра пойдем куда-нибудь? Я очень хочу тебя завтра увидеть…

– Завтра я до вечера в институте!

– Тогда я возле института тебя встречу? Можно?

– Можно. Так и быть. Ну все, я пошла…

Вывалилась из машины, поплелась к подъезду, стараясь идти прямо. А что делать? В клубешнике выпила основательно, уж и забыла, когда так веселилась…

Дома, не умываясь, упала в кровать, свернулась клубочком, улыбнулась сама себе. Засыпая, подумала не без удовольствия – вот она, новая жизнь… Хорошо началась… Весело, по крайней мере…

* * *

А утром она поднялась с постели с головной болью и ломотой в суставах. Еще и горло болело. Ну вот, простудилась.

Болела она всегда тяжело. Лежала в лежку, голову от подушки оторвать не могла. Кому-то эта простуда – фу! – встал да пошел по своим делам, слегка хлюпая носом, а на нее всегда с остервенением набрасывалась, выключала из жизни полностью. Несправедливо, конечно, но ничего не поделаешь. Надо ложиться, и болеть, и смириться с отсутствием привычной деятельности.

Хотя надо бы в аптеку выйти, конечно… И в магазин – холодильник совсем пустой… Можно, конечно, Ритку попросить, но она наверняка в институт умчалась. А больше никого просить не хочется. Вот не хочется, и все! Пусть даже из непонятной вредности…

Перевернулась на другой бок, полежала еще немного. Вредность потихоньку утихла, и пришла здравая мысль – вчера обещала отцу позвонить… Он просил, а она обещала. Но только тут одна закавыка имеется. Позвонить можно, конечно, но как к нему обратиться? Если сама звонишь, то и обращаться ведь как-то надо! А как? Доброе утро, папа? Здравствуйте, Петр Аркадьевич?

Можно бы и папой назвать, но язык не поворачивается. Никого никогда папой не называла. А Петр Аркадьевич звучит слишком официально…

Пока раздумывала, телефон сам зазвонил. Так и выскочило на дисплее – «отец». Интересно, когда это она записала его так? Вчера, что ли? Теперь и не вспомнить…

– Доброе утро, дочка! Ты, наверное, в институт сейчас едешь, да? Если еще нет, то я могу за тобой заехать, подбросить…

– Да, доброе утро… Я не пошла сегодня в институт, разболелась чего-то. Простудилась вчера, наверное. В клубе так жарко было, мы все время на улицу выскакивали… Я вообще простужаюсь на раз-два, у меня горло слабое…

– Господи, боже мой! – очень натурально испугался отец. – Да как же так, доченька? Погоди, надо ж врача вызвать, наверное… Я сейчас к тебе приеду и вызову…

– Да не надо врача! Все симптомчики мне знакомые, я уже знаю, как лечиться. Три дня поваляюсь с температурой, потом само пройдет. И все дела.

– Ну как это – само пройдет? И есть ли у тебя чем лечиться?

– Да я в аптеку схожу, подумаешь, делов-то…

– Нет! Никуда из дома не выходи, слышишь? Еще чего не хватало – с температурой! Я сейчас приеду к тебе! Говори, что купить, я все привезу!

Не сказать, что его напор был ей неприятен. Приятен, конечно. Кому ж не приятно, когда о тебе так искренне заботятся?

Потом звонки пошли чередой. Маша поинтересовалась, как она себя чувствует после вчерашнего. Бабушка Нина Захаровна охала в трубку по поводу ее простуды и тоже предлагала свою помощь. И Кирилл позвонил… Тоже хотел приехать, но пришлось остановить его порыв, сказав, что к ней едет Петр Аркадьевич.

– Но он же не целый день будет около тебя сидеть, правда? – не сдавался Кирилл. – Я знаю, у него сегодня после обеда совещание в муниципалитете! Вопрос очень важный рассматривается, как раз по нашему профилю, нельзя не присутствовать! Он уедет, потом я приеду…

– Зачем? Я ж объясняю тебе – болею! Лежу в кровати косматая и в пижаме! Кашляю, носом хлюпаю! То еще прекрасное зрелище, я тебе скажу!

– А мне понравится это зрелище, я уверен… Так я приеду?

– Кирилл, не гони лошадей, пожалуйста. Мы с тобой всего сутки знакомы, но ты со мной так разговариваешь, будто…

– Ну? Что «будто»? Договаривай!

– Будто у нас есть некие отношения… Которые дают право…

– А, понял. Ты хочешь, чтобы был конфетно-букетный период, чтобы я долго ухаживал, да? В театр приглашал, в филармонию… Кстати, как ты насчет филармонии? Я вот захаживаю иногда… Намедни наслаждался Вагнером, очень и очень впечатлило…

– Я не люблю Вагнера. Я Брамса люблю. А еще Вивальди. А еще Гайдна…

– О! Приятно слышать! Оказывается, ты у нас девушка разносторонне образованная! Может, и на музыкальном инструменте играешь?

– Да нет… Я недавно только к филармонической музыке пристрастилась. Это мамин муж… Ну, то есть теперь бывший муж… Это он…

– Отчим, что ли?

– Ну да… Получается, так. Он большой ценитель классической музыки. И не только классической… Он еще и бардов любит… И на гитаре играет…

– А сейчас ты не поддерживаешь с ним отношения, да? После маминой смерти?

– Нет… Он ушел… К бывшей жене вернулся.

– Да это понятно, что ушел. Не с тобой же ему оставаться! Это бы знаешь… Как-то двусмысленно выглядело. А вот добрые отношения многие бывшие падчерицы с бывшими отчимами поддерживают, я знаю. Да я и сам… Моя мама с отчимом развелась, но мы долго еще с ним дружбу водили… Классный был мужик, да… Ну да ладно, заговорил я тебя, а про главное так и не спросил! Когда я могу тебя увидеть, Рыжик? Если не хочешь, чтобы я приехал, скажи тогда – когда и где…

– Не знаю. Может, я три дня буду с простудой валяться, может, неделю.

– Ну что ж… Тогда я буду тебе звонить! Каждый день и не по разу! Надеюсь, ты не занесешь меня в черный список?

– Посмотрим… Если будешь слишком часто звонить, то, может, и занесу.

– Ах ты какая… Скажи, все рыжие такие вредные или только ты одна?

Не успела ответить – в прихожей затрезвонил дверной звонок. Вставая с постели, быстро проговорила в трубку:

– Все, Кирилл, пока… В дверь звонят… Отец приехал, наверное…

Он ввалился в прихожую, нагруженный пакетами, захлопотал, засуетился вокруг нее с большой прытью. Видно было, что эта самая прыть ему по душе, что вовсе не наиграна эта роль заботливого папочки, а, наоборот, выстрадана и желанна…

– Ну что ты стоишь босыми ногами на холодном полу? Иди, ложись, я тебе все в постель принесу! Лекарства я все купил, которые ты сказала… Еще и в аптеке кое-чего присоветовали… Вон глянь-ка в том пакете! Говорят, что-то из новомодного…

– Да вижу… Это же все ужасно дорогое, зачем…

– А затем, что надо лечиться хорошенько, вставать на ноги и занятия не пропускать! А еще я тебе бульон куриный сварю… Я умею… А тут вот еще фрукты, соки, сыры, йогурты… И еще всякие вкусности… Я все подряд брал, я ведь не знаю, что ты любишь… И иди уже, ради бога, в постель! Не стой на полу босыми ногами, сколько можно повторять! Иди, я тебе все принесу…

Болела она всю неделю. Надо сказать, неплохо провела время. Отец приезжал каждый день, привозил вкусности, смешил ее своей суетливой заботой. Кирилл тоже звонил каждый день. Разговаривали подолгу, и всегда находились какие-то общие темы для разговора. А однажды как бы невзначай очень осторожно предостерег:

– Рыжик, ты не старайся очень уж плотно сближаться с Машей, это ведь та еще шкатулка с сюрпризом… И брат ее… Да, они приятные ребята, общительные, и все же – ставь границы… Всегда помни, кто ты есть и какое у тебя место на этом празднике…

– А кто я есть? И какое у меня место?

– А ты сама не понимаешь разве? Ты ведь дочь шефа. Значит, он со временем все акции и активы фирмы передаст тебе. Ты прямая наследница, понимаешь?

– И что из этого?

– Господи, да как это что! Ты пойми, что пока тебя в жизни шефа не было, на все претендовали его племянники, Маша с Мишей! А тут вдруг – ты… О какой вообще дружбе может идти речь?

– Но они же сами… Я не навязываюсь…

– А что им делать остается, по-твоему? Лицо тебе от досады расцарапать? Так они и расцарапали бы, если б можно было… Но нельзя, вот в чем все дело. Им надо с тобой дружить, чтобы продемонстрировать шефу свою лояльность. А иначе – с глаз долой, из сердца вон… Петр Аркадьич церемониться не станет, выкинет на улицу, несмотря на родство. Я его знаю, он может… Это он с виду такой доброжелательный…

– Да ну! Они ж племянники! Как это – с глаз долой? Ты что?

– Они племянники, а ты дочь! И он тебе отец! И не просто отец, а с комплексом вины отец… А комплекс вины – вещь серьезная, ее годами отрабатывать надо. Вот погоди, сама убедишься, когда к нам на фирму работать придешь… Я думаю, он тебя сразу продвигать начнет, чтобы со временем в свое кресло посадить… Да он уже к себе нотариуса вызывал, между прочим! Отменил старое завещание, в котором все было отписано племянникам! А если отменил, то скоро будет и новое завещание… А может, уже есть… Так что будь умной девочкой, Рыжик. Заранее расставляй все пограничные столбики, выбирай, с кем дружить, а с кем нет.

– Это ты на себя намекаешь, что ли? С тобой надо дружить в обязательном порядке?

– Ну, я так не сказал, допустим…

– Да так, так! Я же слышу по интонации! А только знаешь… Я обязательной дружбы не признаю. Не вижу в ней смысла. Я как-то спонтанно дружу… С тем, с кем хочу… И не надо мне наставлений читать, я сама в своей жизни разберусь, понятно?

– Ох, какой сердитый Рыжик… Да сама, конечно, сама, кто ж спорит… Не злись, тебе не идет!

– Да я не злюсь! Просто… Не хочу больше с тобой разговаривать. Надоело.

– Ну ладно… Не будем сегодня больше говорить. Я завтра позвоню…

– И завтра не надо.

– О как! Все-таки рассердилась! Что, и в филармонию со мной не пойдешь? На Брамса?

– Нет. Не пойду.

– Ладно. Но учти, я парень навязчивый. Просто так не отстану. У меня уже припасен для тебя миллион алых роз и угнанный грузовик конфет с кондитерской фабрики. Так что…

Он и впрямь оказался навязчивым – просто проходу не давал. Встречал потом около института, на виду у всех, стоял около машины с букетом роз. И да, розы всегда были алые, как в той песне. Девчонки из группы заходились восторгами – ах, какой мужчина… Смотрели завистливо, как она подходит к нему, как небрежно берет розы. Причем без особого восторга в лице, а будто нехотя. Ладно, мол, если приволок свои розы, я возьму, не выбрасывать же… И в машину сяду, можешь меня домой отвезти. Но не более того, не надейся. Приглашения на чашечку кофе не будет, потому что… А не знаю почему. Потому что я так хочу. Потому что хватит с меня ошибок, чувство вины за Ромку до сих пор в печенках сидит. И не пройдет никогда, наверное… Так зачем же совершать еще одну глупость? Ведь ясно, что ей нечем ответить Кириллу… Ясно, что все ответы-приветы стремятся только к одному человеку, но они ему не нужны… И вообще, незачем о нем думать. Лучше слушать комплименты Кирилла, самооценку себе повышать. Хоть таким образом, чтобы совсем не упала…

– Послушай меня, Рыжик… Мне очень нужно, чтобы ты меня выслушала. Хотя за рулем такие разговоры не ведутся, конечно… Может, в кафе зайдем? Ты ж не ужинала еще, наверное? Посидим, поговорим…

– Я не могу, Кирилл. Мне к зачету готовиться надо. Всего один вечер и одна ночь впереди.

– Ну хорошо… Тогда в машине поговорим, если нет другой возможности. Вернее, потому что ты не даешь мне другой возможности… Тогда я самое главное тебе сразу скажу, можно?

– Говори, что ж…

– А я скажу. Дело в том, что… Я люблю тебя, Рыжик. Да, не смотри на меня так испуганно, я и сам за себя в последнее время боюсь… Никогда не думал, что я способен так любить… Зацепила ты меня чем-то, теперь мучаюсь, места себе не нахожу. Я понимаю, что все это банально звучит, да… Я и сам раньше смеялся над такими банальностями… Выходит, зря смеялся. Теперь сам на это попал. И сам должен искать выход… Или не нужно искать выход, а, Рыжик? Что ты мне на это ответишь?

Он смотрел на нее так просительно, что ей даже неловко стало. Получалось, если она сейчас ответит отказом, то оскорбит его прекрасное чувство. Ну почему, почему надо ставить в такое дурацкое положение человека? Почему надо заставлять его испытывать неловкость? Или за прекрасные чувства должен отвечать тот, в чью сторону они направлены?

Вздохнула, отвела взгляд в сторону. Помолчала еще немного, чувствуя, что молчание не спасает, а только приумножает неловкость… И проговорила тихо, будто и в самом деле извиняясь:

– Я не знаю, что тебе ответить, Кирилл. Правда, не знаю. Кроме «спасибо» и «извини», больше ничего в голову не приходит.

– А спасибо за что? За любовь?

– Ну… Наверное…

– А извини за что? Ты не можешь на мою любовь ответить?

– Да… Наверное, так…

– Но ведь ты и сама сомневаешься в этом, правда? По крайней мере, голос у тебя звучит неуверенно. И давай пока остановимся на этом, хорошо?

– На чем остановимся, не поняла?

– На твоей неуверенности. Подождем немного. Посмотрим, в какую она сторону повернет. Я готов ждать столько, сколько нужно. И я даже готов не говорить больше на эту тему. Будем просто друзьями, хорошо? А жизнь покажет, кем мы станем друг другу со временем – или останемся друзьями, или… Согласна, Рыжик?

– Отчего ж нет? Согласна, конечно. Давай будем просто друзьями.

– Тогда я завтра приглашаю тебя в филармонию! Правда, пока не знаю, что там дают…

– Завтра я не могу. У меня в институте аврал. Я ж болела целую неделю, долги накопились. У нас правило такое жесткое – если есть хотя бы один пропуск, надо всю тему преподавателю отдельным зачетом сдавать.

– Да, жесткое правило… Но это и правильно, наверное. Надо же в будущих юристах дисциплину воспитывать. И ответственность. А выходные у тебя свободны, надеюсь?

– В субботу я к Петру Аркадьевичу в гости иду, уже обещала… И мама его обижается… То есть Нина Захаровна… То есть…

– Ты так и не можешь назвать ее бабушкой? А отца – отцом?

– Не могу пока. Мне трудно. Может, потом… Позже…

– Конечно, ты сможешь. Просто еще мало времени прошло.

– Да, мало…

– Но я бы посоветовал тебе не усложнять… Потому что чем дальше, тем будет труднее, поверь мне. Надо просто перешагнуть через себя… Через свое «трудно». И разве это плохо – сделать близких людей счастливыми? Всего лишь одно слово сказать… Представляешь, как твой отец обрадуется? Он и без того в последнее время как на крыльях летает, я же вижу! Так что давай, работай над собой в этом направлении. Делай благое дело. И не считай, пожалуйста, что я давлю на тебя, ладно? Просто я очень хорошо к Петру Аркадьевичу отношусь… Он ведь поверил в меня в свое время… Практически с улицы на работу взял и помог подняться… Мне даже иногда казалось, что он в какой-то степени на мне свое нереализованное отцовство отрабатывает. Несмотря на то что другие объекты для этих чувств есть – Маша с Мишей… Поэтому я за него перед тобой… Как бы это сказать… Адвокатствую.

– Да, я тебя услышала. Спасибо, Кирилл. Правда, спасибо…

– Да не за что. Всегда рад помочь. А как насчет воскресенья? Сходим куда-нибудь в воскресенье?

– Давай…

– Вот и отлично. А завтра я тебя снова после института встречу. И даже разрешения спрашивать не буду. Ты не забыла, что у меня в запасе миллион алых роз?

– Нет, не забыла. А где грузовик с конфетами, угнанный с кондитерской фабрики? Ты же еще грузовик обещал!

– Есть грузовик. Припрятал пока. Разоблачения боюсь. Но он весь твой, учти… Так что сообщниками будем считаться, если что.

– Как Бонни и Клайд?

– Да куда им до нас, что ты… Они свою песенку уже спели, а у нас все впереди… По крайней мере, я очень на это надеюсь.

Он опять глянул так многозначительно, что ей захотелось засмеяться – что у нас впереди-то? Совместные криминальные приключения, что ли? Хотя понятно, что, конечно же, не Бонни и Клайда Кирилл имел в виду…

Не засмеялась, конечно. Обидится еще. Благо что подал голос мобильник в сумке и можно было отвлечься на звонок.

Но и отвлечься не получилось. Потому что… Потому что звонил Саша. Очень давно не звонил, и вот…

– Привет, Заяц! Ну как ты? У тебя все в порядке, надеюсь? Ау… Ты где там, Заяц? Чего молчишь?

Его хрипловатый голос будто обволок ее всю, и не хотелось ничего отвечать, а только слушать его до бесконечности… Как же она соскучилась, оказывается! Как же он давно не звонил! Нет, можно было самой позвонить, конечно… Но это было бы уже не то, совсем не то. Одна мысль о том, что он сам о ней вспомнил, сам кликнул ее номер, будоражила так, что телефон слегка трясся в ладони и приветственные слова застряли на полпути. Господи, как хорошо-то… Просто слышать голос…

– Ты слышишь меня, Заяц?

– Да, слышу… Почему у тебя голос такой странный? Хриплый немного.

– Да я простудился, теперь сиплю и хриплю, иногда даже рычу, как собака. Я ж в командировку ездил на край света… Там даже связи нет, представляешь? Ну, думаю, Заяц меня потеряла, разобиделась…

– Нет, я тебя не потеряла. Я ведь тоже болела, целую неделю с температурой провалялась.

– Значит, мы болели на брудершафт! А как у тебя вообще дела? Петя приходил к тебе? Ну… То есть твой отец?

– Да, приходил…

– Ну и?.. Давай рассказывай! Он ничем тебя не обидел?

– Нет, что ты… Наоборот… Я уже и в гостях у него побывала, и с мамой его познакомилась… И вообще, он меня такой заботой окружил, когда я болела. Так что все хорошо… Да, еще он меня к себе на фирму пригласил после института… И про будущее мое говорил…

– Что-то не слышу я дочернего энтузиазма в твоем голосе, Заяц. У тебя точно все в порядке?

– Да, у меня все в полнейшем порядке. Даже слишком.

– А ты где сейчас?

– В машине еду.

– С кем?

– Да какая разница, Саш…

– Ну да, извини… Это ж твоя личная жизнь, чего я к тебе с расспросами пристаю. Но я вовсе не хочу контролировать тебя, Заяц. Я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо.

– А у меня и так все хорошо. Просто зашибись как хорошо. И все по дням расписано. Всю неделю буду «хвосты» сдавать, а в субботу в гости к отцу иду. А в воскресенье… Может, в филармонию пойду в воскресенье…

– Одна?

– Нет, не одна.

– А… Ну, понятно. Не буду даже спрашивать с кем. И вообще, я очень рад, что у тебя все хорошо… Тогда пока, Заяц?

– Пока…

После разговора с Сашей у нее почему-то испортилось настроение, будто и не было куража того самого мгновения, когда увидела на дисплее его имя. Кирилл тоже не приставал с расспросами, лишь взглядывал на нее изредка. Будто понимал, что с ней происходит. Или постороннему глазу и впрямь видно, что с ней что-то не так? А впрочем, какое ей дело… Пусть и видно, не жалко. Что ей с этим Кириллом, детей крестить? Или замуж за него выходить надо, потому что в любви признался? Нет уж, спасибо. Сходила уже замуж, хватит. Поняла из личного опыта, что когда тебя любят – это не спасение. Не соломинка, за которую можно ухватиться. Что нужно самой в ответ любить… А любить не получается. Вернее, очень даже хорошо получается, но не того… И как там поется в той песенке, которую часто напевала мама, когда ей было очень грустно? «Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает… Я за тобою следую тенью, я привыкаю к несовпаденью…»

Кирилл довез ее до самого подъезда, развернулся всем корпусом, хотел что-то сказать, но она лишь улыбнулась виновато и быстро выскочила из машины, и даже не попрощалась по-человечески. Поднялась в квартиру, прошла на кухню, села за стол и заплакала. И сама себя начала уговаривать – чего плакать-то, чего? Нет никакой причины для слез! И в самом деле у нее все хорошо, все просто замечательно… В субботу она пойдет в гости к отцу и бабушке, а в воскресенье Кирилл поведет ее в филармонию… Все будут обращать на него внимание – какой приятный молодой человек, какой воспитанный! – а он будет смотреть только на нее и опять будет говорить о любви… Ведь так приятно, когда тебе говорят о любви! Потому, наверное, что в этот момент твоя собственная любовь не ощущает себя такой уж неприкаянной…

В субботу она, как и обещала, пришла в гости к отцу и бабушке. Долго сидели за столом, обедали. Нина Захаровна все время поглаживала ее руку своей сухой горячей ладошкой, заглядывала в глаза с улыбкой. Отец спрашивал про учебу, она отвечала охотно. Потом проговорил как бы невзначай:

– Да, все время забываю спросить… Мне твой паспорт нужен, Зоя.

– Зачем? – настороженно подняла она голову от тарелки.

– Ну как это зачем… Надо же счет на твое имя открыть… Чтобы у тебя кредитка была, чтобы ты могла пойти в магазин и купить себе все, что захочешь…

– Да не надо, что вы! У меня же все есть… Правда, не надо!

– Зоя, не спорь! Зима на дворе, а ты ходишь в курточке! Надо обязательно приличную шубу купить!

– Да ну… Зачем мне шуба? У нас в институте почти все девчонки ходят в пуховиках… Куртка, джинсы, ботинки – нормальная одежда! Я так привыкла уже. Мне удобно.

– Ну, мало ли что удобно… В шубе тоже удобно. Вот увидишь, тебе понравится!

– Деточка, не спорь… – снова ласково дотронулась до нее сухой ладошкой Нина Захаровна. – Папа действительно правильные вещи говорит… Поверь мне, дорогая, что когда пару дней походишь в хорошей дорогой шубе, обратно в пуховик впрыгивать уже не захочется… Это как истина в последней инстанции, к этой истине каждая уважающая себя женщина подсознательно стремится.

– А я не стремлюсь! – дернула плечом Зоя. – И что с того?

– Да ты просто вредная девчонка, вот и все! – примирительно рассмеялась Нина Захаровна. – Рыжая, вредная, ух! Я в молодости такой же была! Огонь, а не девчонка!

– Да я вовсе не вредная, что вы… Я действительно не хочу никакую шубу, правда…

– Вредная, вредная! – поддержал Нину Захаровну отец. – Вот и Кирилл говорит, что ты ужасно вредная!

– Он что, жаловался на меня, да?

– Ну, не то чтобы жаловался… Просто огорчался немного. И если ты позволишь, я хотел у тебя спросить… Почему ты его так категорически отторгаешь, а?

– Ну, уж и категорически… Вовсе нет… Просто не хочу ничего обещать, и все. Просто он слишком напорист и сам ставит меня в такое положение… И вообще, я не готова! Я не понимаю, зачем торопить события! Мы едва знакомы, а он чуть ли не о свадьбе уже говорит!

– Но разве у вас нынче все по-другому? Это мы в свое время долго ухаживали, а у вас нынче… Все гораздо проще, по-моему…

– Ну, это у кого как.

– Он что, совсем тебе не нравится, да?

– Ну, не то чтобы совсем… Просто я не поняла еще. Да и не стараюсь особо понимать… Пусть все идет, как идет. Мы просто дружим, и все. Не более того.

– Жаль. Правда, жаль. Ведь он очень хороший, Зоенька. Очень надежный. И умный. И рассудительный.

– И воспитанный, и начитанный, и аккуратный всегда… – вставила свою реплику в разговор Нина Захаровна. – И музыку любит… Сейчас таких вообще не делают, штучный экземпляр…

– Да, именно так, штучный экземпляр… – задумчиво повторил за матерью Петр Аркадьевич. – И жалко будет, если… В общем, не скрою от тебя, Зоенька: мне бы очень хотелось тебя с ним видеть. Вы были бы прекрасной парой, занимались бы одним делом… Семейный бизнес – что может быть в этом плохого? Сейчас многие так выстраивают свою жизнь… Никому страсти-мордасти не нужны, главное, чтобы достаток был и уверенность друг в друге. Это дает тот самый душевный покой, которого так не хватает… А страсти-мордасти этот покой окончательно уничтожают, делают из человека жалкого неврастеника. Нет, правда ведь, в этом что-то есть, согласись? Какое-то рациональное зерно? Когда идешь по жизни с надежным и преданным человеком… Когда занимаешься с ним общим делом… Так что подумай хорошо, Зоенька… Подумай…

Серебряная вилка выскользнула из ее рук и со звоном упала на дубовый паркет. Нина Захаровна вздрогнула, а отец посмотрел на нее очень внимательно. И вдруг спросил тихо:

– Ты сердишься, да? Сердишься, что мы с мамой пытаемся устроить твою личную жизнь? Считаешь, что у нас нет такого права, да?

– Нет, я не сержусь. Не сержусь, но… Как-то очень быстро меняется моя жизнь, и я не привыкла… Вернее, не могу пока привыкнуть, извините…

– Да, я понимаю, – покачал головой отец. – Я и впрямь тороплю события, наверное. Это оттого, что мне очень хочется наверстать свое непрожитое отцовство, и не суди меня за это очень строго, пожалуйста. Я ведь будто заново жить начал… И мне так хочется, чтобы ты поскорее ко мне привыкла, меня приняла! И бабушку тоже приняла… А может, ты сюда жить переедешь, а, Зоенька? Когда все вместе, все рядом… Когда по утрам совместный завтрак, а вечером ужин… А почему нет, сама подумай? Это хорошая мысль…

– Да, это теперь и твой дом, деточка, – сложила свои сухие лапки в горсточку Нина Захаровна, так что жест получился немного умоляющий, почти оперный. – Так действительно было бы лучше, поверь… Не дичись, подумай, прими правильное решение!

Зоя смотрела на них, чувствуя, как растет давешняя неловкость, та самая, которая не давала покоя в разговоре с Кириллом. Ну что они так торопят события, честное слово? Почему ставят ее все время в дурацкое, почти безвыходное положение? Направо пойдешь – хорошей будешь, налево пойдешь – плохой будешь? В конце концов, это ведь ей решать, куда пойти, направо или налево… Или посередке застрять, как сейчас, когда, кроме «извините-простите», и ответить нечего…

– Спасибо… Спасибо, конечно. Да, может быть, я перееду к вам… Но только не сейчас, не в ближайшее время… – залопотала она испуганно, отводя глаза в сторону.

– Да кто ж говорит, что непременно сейчас? Что ты! Сейчас мы с тобой другим делом займемся, дорогая… – загадочно произнесла Нина Захаровна, поднимаясь из-за стола. – Погоди-ка, я удалюсь на минуточку…

Она медленно ушла в свою комнату, а отец, глядя на нее просительно, проговорил быстрым шепотком:

– Мама так счастлива в последнее время… Прямо не узнаю ее… Ты уж не обижай ее, Зоенька, ладно? Я думаю, она хочет тебе подарок сделать, не отказывайся, пожалуйста… Зачем ее обижать, правда?

Нина Захаровна и впрямь вернулась с очень красивой шкатулкой, торжественно поставила ее перед собой, так же торжественно открыла, извлекла синюю бархатную коробку, протянула ее Зое:

– Вот, глянь-ка… Это аметисты. Кольцо, серьги, колье. Ну-ка, приложи к себе…

Зоя осторожно взяла колье, неуклюже приложила к груди. Нина Захаровна глянула оценивающе, сделала губы скобкой, помотала головой из стороны в сторону:

– Нет, не твое… Аметисты чудесные, но цвет не твой… Да, тебе лучше изумруды подойдут – зелень к рыжине… Как я сразу не догадалась! Вот, примерь…

И она выудила из шкатулки другую коробочку, протянула ее Зое. Та открыла… И даже зажмурилась от увиденного великолепия. Такие изумруды она только на картинках в журналах видела… Длинные серьги, кольцо, тоненькая россыпь камешков в ожерелье. Жуть как красиво…

– Надень! – потребовала Нина Захаровна, с улыбкой наблюдая за ее реакцией. – Тебе ведь нравится, правда?

– Конечно, нравится… Кому ж не понравится? Но…

– Надень, Зоенька… – тихо попросил отец. – Пожалуйста…

Зоя дрожащими пальцами вдела в уши серьги, застегнула на шее замок ожерелья. И кольцо сразу село на безымянный палец, размер в размер, будто всегда там и было… Поправила ладонью вихорки на голове, смущенно глянула на отца и бабушку.

Нина Захаровна хлопнула ладошками, потом развела их в разные стороны, показывая, что у нее нет слов… А отец прошептал тихо и восторженно:

– Красавица… Какая же ты у меня красавица, доченька… Только, по-моему, тебе волосы отрастить надо. У тебя же такие красивые волосы, пусть длинными будут! И эти камни по-другому в них заиграют, еще лучше!

– Да, Петечка, ты прав, прав… – задумчиво подтвердила Нина Захаровна и даже отстранилась слегка, будто приценилась к ее облику с длинными волосами. – Да, так было бы лучше…

– А мне моя стрижка нравится, она очень удобная! – улыбнулась в ответ Зоя и подняла руки, чтобы вытащить из ушей серьги.

– Не снимай, не надо! Теперь это твои изумруды! – решительно проговорила Нина Захаровна. Вытянула ладошку вперед и с неменьшей решительностью добавила: – Не спорь! Обидишь! Не вздумай даже! Начинай привыкать… Только платье к ним другое надо, конечно… Но что платье, правда? Это вопрос времени! Вот Петечка оформит тебе карту, и купим отменное платье! Кирилл тогда вообще голову потеряет, боже мой… Бедный, бедный мальчик…

– Да, Зоенька… – снова заговорил отец, стараясь, видимо, увести маму от опасной темы. – Ты бы все же подумала над моим предложением – к нам насовсем перебраться. Обещаешь подумать?

– Да… Да, обещаю… Я же сказала…

– Ну и отлично! А теперь давайте пить чай… Я сейчас музыку поставлю! Ты любишь Вивальди, Зоенька?

– Люблю…

– Правда? Ну, это же замечательно! Значит, у нас с тобой одни вкусы… Как и должно быть, впрочем… Ты же моя дочь, а я твой отец!

Поздним вечером, уже у себя дома, она долго смотрела на изумруды в коробочке, прежде чем лечь спать. Отчего-то было грустно. И немного страшно… Будто эта красота несла в себе что-то такое, отчего сжималось сердце предчувствием…

Но ведь все хорошо на самом деле! Она теперь не одна. У нее отец есть. У нее бабушка есть. И мама сама просила, чтобы она отца нашла…

Что же тогда не так? Откуда это дурное предчувствие?

А может, надо просто спать лечь. Устала. Завтра будет новый день, будут новые чувства…

* * *

Прошел месяц, а Зоя так и не собралась переехать к отцу. Хотя он все время настаивал. И приходилось искать какие-то причины, чтобы не обидеть его резким отказом. Ну не хотелось ей там жить, и все тут! Она ж не ребенок, в конце концов, чтобы брать ее за руку и приводить в новый дом – теперь здесь будет твое место! Она взрослый самостоятельный человек… Ну, не совсем самостоятельный, но скоро будет… То есть скоро работать начнет…

Но будущая работа опять-таки получалась зависимой от отца. И не откажешься, не заявишь, что я, мол, сама себе работу найду. Отец считал этот вопрос решенным, и другого пути у нее вроде как не было. Только к нему на фирму. И никуда больше.

Вообще, все так складывалось, будто жизнь сама собой разворачивалась впереди, без ее участия и даже желания. И к постоянному присутствию в своей жизни Кирилла она тоже привыкла. Нет, он не был слишком навязчив и в любви больше не признавался, но получалось так, что они проводили вместе очень много времени. А когда проводишь с человеком очень много времени, начинаешь к нему привыкать… Тем более если он хорош собой, улыбчив и приятен в общении и знает, когда руку подать, когда промолчать, а когда и рассмешить, если вдруг загрустила. И все чаще ей в голову приходила мысль: а может, отец прав, и главное в жизни – это душевный покой? Когда знаешь, что тебя ценят, любят, что не бросят, не предадут… Тем более когда заняты общим делом… Да, сейчас многие так выстраивают свою жизнь…

А с другой стороны – что ж она по течению-то все время плывет, как легкая щепка? Где она сама-то, где собственные покушения и стремления? А главное, как быть с этим проклятым наваждением по имени Саша, о котором все время думаешь, думаешь… Что это за жизнь такая вообще? Когда думаешь об одном и в то же время привыкаешь к присутствию в твоей жизни другого? Так ведь не бывает, наверное? Надо ведь, чтобы что-то одно победило, в конце концов… Или несчастная любовь, с которой надо смириться, или привычка…

А «несчастная любовь» вдруг тут же ожила в ее телефоне, будто поторопилась о себе напомнить.

– Привет, Заяц… Ну как ты? Все в порядке? Здорова? Занятия в институте не пропускаешь?

– А почему я должна отчитываться перед тобой, интересно? Ты мне кто вообще, можешь сказать? Какого черта звонишь и задаешь эти дурацкие вопросы?

– Так, понятно. Заяц не в настроении. Надеюсь, у тебя ничего не случилось?

– Нет, что ты! У меня как раз все в полном порядке! Более чем! Даже можно сказать, все в шоколаде! Так сладко, что уже тошнить начинает!

– Да ладно… А по твоему виду не скажешь, что тебя тошнит.

– Что значит – по моему виду? Откуда ты можешь знать…

– А я вчера тебя в филармонии видел, между прочим. Хорошо выглядишь, молодец. И твой кавалер тоже… Очень даже респектабельный, да…

– Ты был в филармонии? А почему не подошел?

– Да мешать не хотел. Ты с этим респектабельным так мило беседовала. Тем более вы были в третьем ряду, а я на галерке. Эк я тебя к музыке-то хорошо в свое время приспособил – вишь, пригодилось! Надеюсь, этот респектабельный оценил твою тягу к прекрасному?

– Да, оценил. А ты что, ревнуешь?

– Так… Не понял… Вопрос абсолютно некорректный, по-моему. Прошу его снять и не задавать обвиняемому, ваша честь. Так вроде в судебном заседании к судье обращаются?

– Это я, что ли, судья? А ты обвиняемый?

– Ну, по твоей интонации выходит, что так…

– Да я только спросила, ревнуешь ты или нет!

– Главное, не что спросить, а как спросить… Ладно, не будем дальше развивать тему. Лучше скажи – у тебя что-то серьезное с этим… Как его хоть зовут-то?

– Его зовут Кирилл. Но самое смешное то, что я не могу ответить на твой вопрос. Потому что сама не знаю.

– Да? А он кто вообще?

– Он исполнительный директор на отцовской фирме, его правая рука, доверенное лицо… А еще отец хочет, чтобы я… Чтобы мы…

– Чтобы он на тебе женился, да? Чтобы по совместительству был твоим ангелом-хранителем?

– Ну да… Что-то в этом роде…

– А ты, стало быть, этому упорно сопротивляешься?

– Ага, угадал. Упорно сопротивляюсь.

– Почему? Что в этом плохого, не понимаю? Нормальное родительское желание – видеть своего ребенка прекрасно в этой жизни устроенным… Молодец, Петруша, хорошим отцом оказался, кто бы мог подумать! Рад за тебя, Заяц. Искренне рад.

– А я? А меня спросить не надо? Рада я всему этому или нет?

– А почему не рада?

– А вот и не знаю! Понимаешь, что-то гложет меня все время… Да, все красиво получилось, все чудесно, как в сказке про Золушку… Бац – и ты на балу! Бац – и принц появился! Теперь осталось только свадьбу сыграть да жить себе во дворце припеваючи… А я почему-то никакого счастья внутри не чувствую… Почему, Саш, а?

– Да потому что ты просто глупая и вредная девчонка, Заяц. Вот почему. Зачем ты судьбу такими сомнениями гневишь, а? Она ведь дама обидчивая, судьба-то, учти на будущее! Она сейчас изо всех сил к тебе поворачивается, а ты ее ногой лягаешь – уйди, мол, не надо мне ничего… Я бы на твоем месте подумал сто раз, прежде чем…

– Да хватит меня воспитывать, ты, педагог липовый! Как будто ты не понимаешь почему… Почему мне все так… Прекрасно ведь понимаешь… И вообще, не звони мне больше, понял? Никогда не звони! Без твоих мудрых советов разберусь, понял? Все, хватит, надоело! Ты как тот хозяин собаки, который решил, что собаке без хвоста будет лучше! Звонишь и будто отрезаешь каждый раз от хвоста по кусочку… И не важно тебе, что собака от боли с ума сходит… Все, не звони больше никогда, не надо! Я уж как-нибудь сама дальше… С хвостом или без хвоста… Уже не твое дело…

Она не дала ему ответить – быстро нажала на кнопку отбоя. Потом еще и телефон отключила, чтобы больше не звонил… И разревелась так отчаянно, будто совершилось только что какое-то большое горе и никак его не пережить… Отчаяние надувалось и лопалось внутри пузырями, и было так больно, что не хотелось жить… Ну за что, за что ей все это? Зачем ей так нужен этот Саша… Да кто он такой вообще, если смотреть на него холодным сердцем? Никто, никто… И старше ее на тридцать лет… Это ведь даже подумать страшно – целых тридцать! Да он же… Старик вообще! А она молода и красива, и все у нее впереди… Полный комплект счастья, одним словом…

Но отчего же на душе так скверно и так больно? И как жаль, что нельзя договориться с судьбой, кого надо любить…

* * *

Утром она проспала. Проснувшись, сообразила, что забыла установить в телефоне будильник. Да и вообще включить его забыла…

Подскочила, принялась носиться по квартире, спешно собираясь. На вторую пару можно еще успеть!

Телефон включила только в автобусе, когда плюхнулась на свободное сиденье у окна. И удивилась количеству непринятых вызовов… А вот новое сообщение, пришло всего минуту назад. От Маши. Открыла… И долго не могла понять сути написанного, сознание отказывалось верить. Очень короткое сообщение, всего несколько слов. Даже без запятых, одной фразой: «Петр Аркадьевич умер ты где не могу дозвониться». Все. Ничего больше. Осознавай…

Впрочем, времени на осознание не было. Маша тут же позвонила снова, и Зоя ответила, слыша, как тягучим недоумением звучит голос:

– Да-а-а-а?.. Маш, это что… Правда?

– Господи, ну наконец-то! Наконец-то ответила! Я тебе все утро звоню, звоню… Да, это правда, Зоя, наш дядя умер. Сегодня ночью. Мне поручили сообщить тебе, что наш дядя умер…

Через горестное недоумение Зоя почему-то отчетливо услышала, как Маша старательно ставит акцент на словах – наш дядя. Будто хочет вбить ей в голову что-то. Мол, не твой отец, а наш дядя. И только так. И никак по-другому.

Впрочем, это было сейчас не важно – пусть как хочет, так и ставит акценты. Ее дело. Главное было заставить себя поверить… Принять как-то горестную информацию…

– Ты слышишь меня, Зоя? Почему молчишь?

– Я слышу, Маша, слышу… Но как же так… Я же вчера с ним виделась, в гости ходила… На ужин…

– Да. Он тебя проводил и спать лег. И больше не проснулся. Сердце во сне остановилось. У него ведь было очень больное сердце, ты в курсе?

– Да, он говорил… Про кардиостимулятор…

– В общем, прими мои соболезнования, Зоя. И прости, долго разговаривать не могу, хлопот много… Сама понимаешь, похороны – это всегда большие хлопоты…

– Мне, наверное, приехать надо, да? Ты скажи, куда мне приехать…

– Не надо никуда приезжать. Мы с Мишкой сами все сделаем. Кирилл нам поможет.

– Но тогда я к бабушке… К Нине Захаровне…

– К ней тоже ехать не надо. Ей сейчас не нужна лишняя суета. Тем более она сейчас уснула, ей успокоительный укол сделали. И мама моя там… И Эмма Викторовна… Нет, не надо тебе туда ехать. Но ты на похороны можешь прийти, если хочешь…

– Что значит, если хочешь, Маша? Он же мой отец… Я не понимаю, почему ты так со мной, Маша…

– Ладно, ладно, потом на эту тему поговорим… Сейчас не время. Похороны будут завтра. Я еще не знаю, где будет прощание, но я потом тебе перезвоню и скажу… Хорошо? Ну все, Зоя, отключаюсь. Времени совсем нет, сама понимаешь…

Зоя не помнила, как прошел тот день. Кажется, она автоматически доехала до своей остановки, вышла из автобуса, приплелась в институт. Даже просидела первую лекцию, как истукан, не услышав ни слова из того, что говорил преподаватель. Со второй лекции ушла… Побрела домой пешком, не замечая морозного хмурого дня. Внутри было пусто и тоже морозно, и еще почему-то ужасно стыдно. Стыдно перед отцом. Он свое отцовство принял с такой радостью и готовностью ее любить… А она даже папой его ни разу не назвала… Не успела… Ну почему все так, почему? Ведь она бы обязательно… Чуть позже… Почему, почему?!

Не было ответов на ее вопросы. Кто может знать – почему? Надо самой на все вопросы отвечать…

А еще почему-то она все время думала о маме. Думала о том, что мама когда-то очень любила отца. Он ее предал, а она его простила. Да, она его простила! Она никогда не говорила о нем именно потому, что простила! Не сочиняла историй про погибшего летчика или капитана дальнего плавания, не проклинала за то, что выбрал другую женщину… Да, она просто не поминала его имени всуе. Теперь они встретятся, наверное, там… И поговорят… И объяснят все друг другу…

А она, их дочь, опять осталась одна. Совсем одна. И надо как-то набраться сил, чтобы завтра пойти на похороны…

Так получилось, что в зале прощания она тоже стояла совсем одна. Маша, Миша и Кирилл держались общей кучкой, и она тоже подошла было к ним, но… Остановилась вдруг. Помешало что-то. Наверное, почувствовала вдруг, что они ее отторгают. У отторжения ведь тоже есть энергия, и довольно ощутимая, между прочим. Будто встает меж людьми некая стена, через которую невозможно пройти. И это так неожиданно бывает, и так больно… И даже сразу не понимаешь – почему тебе так обидно и больно? Вчера еще были свои ребята, родные, а сегодня… И вроде горе должно быть общим, а нет… Вроде как и горе уже отдельное. У нас свое, у тебя – свое…

Правда, Кирилл потом все-таки подошел к ней. Вздохнул, проговорил довольно холодно:

– Прости, Зоя. Прости, но обстоятельства переменились, как сама понимаешь. Никто ведь не мог предполагать, что… Так все получится… Прости, Зоя, прости.

Она даже не успела ничего ответить – так быстро он отошел, снова встал рядом с Машей и Мишей.

Бабушку Нину Захаровну все время стерегли с двух сторон Ирина Сергеевна и Эмма Викторовна. Как на страже стояли. Казалось, подойди она к бабушке поближе – зашипят и палками прогонят. Да она уже и боялась подходить… Стояла, как соляной столб, одна в сторонке. И не понимала ничего, что с ними со всеми происходит…

Впрочем, позже Маша ей все объяснила. Когда приехали с кладбища к поминальному столу в квартиру отца и Нины Захаровны. Все поднялись в квартиру, а Маша остановила ее на лестничной клетке, тронув за локоть:

– Давай постоим немного, перекурим…

– Да я же не курю, Маш. Ты знаешь.

– Ну, не кури… Просто так постой… Послушай, что я тебе скажу… Куда же я сигареты засунула, не помню! А, вот, в кармане…

Маша прикурила, сделала пару нервных затяжек, потом посмотрела ей прямо в глаза, заговорила довольно жестко:

– Я буду честной с тобой, Зоя… Чего ходить вокруг да около, лживые реверансы делать? Ты не против, надеюсь?

– Нет…

– Вот и хорошо. Значит, так… Давай примем за основу то обстоятельство, что каждый в этой жизни любит только себя и в первую очередь беспокоится о себе, любимом. И переживает исключительно за себя. За то, чтобы жить как можно лучше. То есть ничего ни с кем не делить. Потому что, когда начинаешь делить, целого уже не получается, а значит, и хорошо никому не получается. Ни вашим, ни нашим… Понимаешь, о чем я толкую, Зой?

– Нет… Как-то не очень…

– Да не ври! Все ты прекрасно понимаешь! Ты ж не глупая вроде, вон диплом юридического скоро получишь!

– При чем тут…

– Да ни при чем! Это я так, к слову… В общем, ты не маленькая, и не глупая, и должна понимать… Ну почему, почему должна с тобой что-то делить, а? С какого перепугу? Ведь де-юре так и не установлено было, что ты его дочь… И фамилии у вас с дядей разные, и отчество у тебя другое… И никакого акта генетической экспертизы об установлении вашего родства в природе не существует… Это же все миф, Зоя, все блеф! Нет ни одного доказательства! Да, дядя отменил старое завещание, где мы с Мишкой значились наследниками, но ведь новое завещание он не успел оформить! Собирался, но не успел! Так что… Извини, но ты нам никто и звать никак, посторонний человек получаешься. И прости за честность, если можешь. В этой жизни каждый пробивается сам, таков закон выживания, что ж поделаешь… Ты классная девчонка, конечно, и при других обстоятельствах мы и в самом деле могли стать близкими и родными, но… Извини, не срослось. И на Кирилла тоже не обижайся – его можно понять. Потому что ему теперь возле нас выгоднее держаться, все по тому же пресловутому правилу, что каждый переживает и борется за себя, как умеет… И за волосы из болота тянет сам себя, как может…

Зоя слушала ее молча. Ни возражать, ни что-то отвечать не хотелось. Да и чем тут можно возразить? И надо ли?

– Ну что ты молчишь, скажи хоть что-нибудь… – тихо проговорила Маша, прикуривая уже третью сигарету подряд.

– А что сказать? Я не знаю, что тебе сказать, Маш.

– Ну, обзови меня как-нибудь… Можешь даже матерным словом… Любым, самым крепким…

– Не хочу. Ладно, пойду я. Прощай.

Зоя повернулась, начала медленно спускаться вниз по лестнице. Услышала за спиной Машино удивленное:

– Постой… А как же поминки? Надо же помянуть, что ты…

– Дома помяну… Сама с собой… – ответила так тихо, что Маша, наверное, и не расслышала.

Вышла на улицу, подставила горячие щеки холодному ветру. И правда, такое было чувство, что ей только что надавали пощечин…

Зашла в супермаркет, купила бутылку виски. Расплатилась отцовой карточкой. Когда платеж прошел, удивилась немного запоздало – надо же, счет еще не успели закрыть… Или они не могут его закрыть, пока в права наследства не вступили? Да и не все ли равно, в общем… И более того, она вообще этой картой больше ни разу не воспользуется. Пусть радуются, пусть пляшут вокруг своих денег, пусть чахнут над ними, как хотят. Да разве в деньгах можно измерить то, что с ними случилось? С ней, с отцом… Да разве они поймут? Только-только начали меж ними ниточки кровные завязываться и тут же оборвались… Так больно оборвались, что душа пребывает в недоумении и неверии – как же так?

Нет, не поймут… И не надо.

Пришла домой, налила почти полный стакан, выпила одним махом. Еле выдохнула потом. Никогда виски не пила, как-то не сложилось. Больше шампанское любила, полусладкое. Или белое виноградное вино. Да и какой виски может быть на студенческих посиделках? Не по карману… А сейчас почему-то захотелось именно виски – уважение к отцу проявить.

Села на диван, стала ждать, когда наступит опьянение. Очень хотелось опьянеть, раскваситься, поплакать от души. Но не получалось почему-то. В желудке горело огнем, дышать было трудно, а желанного опьянения не было. И тело стало как деревянное, хоть палками по нему бей – ничего не почувствует. Потом вдруг потянуло в сон… Упала головой на диванную подушку, провалилась в мучительный то ли сон, то ли бред… Все-таки сразу и целый стакан – это много, наверное. Организм по-своему отреагировал, взял и отключился тихо, без хмельных слез и лишних телодвижений.

Разбудил ее телефонный звонок. Подняла голову от подушки, открыла глаза. В глазах было темно. Испугалась вдруг – зрение пропало, что ли? Потом дошло – это же просто в комнате темно… Поздний вечер уже, наверное. Или вообще ночь… И телефон все звонит, не перестает! И нет сил, чтобы протянуть руку и взять его с другого конца журнального столика…

Увидев, что звонит Нина Захаровна, быстро пришла в себя, встрепенулась, даже села на диване прямо, напряженно вытянув шею. Но голос получился все равно хриплым, плывущим каким-то:

– Да, Нина Захаровна… Слушаю…

– Я тебя не разбудила, деточка? Время-то уже позднее…

– Нет, что вы! Нет… Я и сама хотела вам позвонить, но не решалась…

– А почему? Тебя Маша, наверное, обидела, да? Она мне рассказывала, как вы поговорили… Но я думала, ты все же придешь на поминки…

– Я отца дома помянула, Нина Захаровна.

– Да, Зоенька, да… Ушел мой сынок, оставил меня совсем одну… Даже не знаю, как мне теперь дальше жить… Тоже скоро за ним уйду, наверное…

– Ну что вы, Нина Захаровна, не говорите так! Я понимаю, как вам плохо сейчас, но вы крепитесь как-то…

– Ты ведь знаешь, что у Петечки кардиостимулятор стоял… И он был готов к уходу каждую минуту… И я всегда ужасно боялась и гнала от себя эти мысли… Так страшно жить, когда знаешь, что можешь в любой момент потерять сына! И все равно… Когда этот момент наступает, до конца не веришь… Я все время плачу и плачу, никак остановиться не могу. После поминок мне успокоительное опять вкололи… Я уснула… А сейчас вдруг проснулась, за окном темно… Думала, уже ночь, но всего лишь половина двенадцатого. Вот решила тебе позвонить… Почему-то решила, что ты не спишь. Но если разбудила, то прости меня, конечно.

– А хотите, я к вам сейчас приеду, Нина Захаровна? Вдвоем уже не так страшно…

– Нет, деточка, сейчас не надо приезжать. Тем более у меня Эмма ночует, ты ее разбудишь. Ты вот что сделай, деточка… Ты завтра ко мне приезжай. Прямо с утра. Сможешь?

– Конечно, смогу, Нина Захаровна. О чем речь. Я могу целый день с вами побыть…

– Нет-нет, ты меня не поняла, деточка… Вернее, не дослушала… Я вовсе не хочу, чтобы ты со мной проводила время. Я хочу, чтобы ты мне просто привезла изумруды, которые я давеча тебе подарила, помнишь?

– Да… – опешила от такого поворота в разговоре Зоя, но не подала виду, быстро пришла в себя. – Да, конечно, я вам все привезу… Все отдам, не переживайте…

– Спасибо, деточка. Только не осуждай меня, пожалуйста, что я свой подарок обратно прошу. Постарайся понять… Я ведь старый человек, и неизвестно, сколько моя старость будет еще тянуться… Да, вроде бы есть кому за мной присмотреть… И Эмма, и Ирина, и Маша с Мишей… Они клянутся, что не оставят меня ни при каком раскладе, конечно… И я им верю… А что мне еще остается, больше ничего и не остается, да… От своей доли в наследстве я в пользу Маши с Мишей откажусь… Они меня убедили… Они обещали… Но лишние деньги ведь никогда не помешают, правда? Я ж могу драгоценности продать, если что… Да что я тебе все это объясняю, Зоенька, будто виновата перед тобой в чем? Ведь ни в чем не виновата, правда?

– Нет, конечно. Вы ни в чем передо мной не виноваты, Нина Захаровна.

– Ну, вот… И я тоже так думаю… И прости меня, старуху, если что не так… Значит, завтра утром я тебя жду?

– А зачем ждать до завтра? Я вам прямо сейчас привезу… Вызову такси и привезу.

– Ну что ж… Давай так. И впрямь, чего ждать до завтра? Только в дверной звонок не звони, пожалуйста, я боюсь, ты Эмму разбудишь. Я увижу из окна, когда такси подъедет, и открою тебе…

– Хорошо. Договорились. Я скоро…

Собралась быстро, лихорадочно, будто опаздывала куда. В лихорадке уже не думалось о том, каково это, когда у тебя подарок назад требуют… И не в подарке дело было, не в изумрудах этих дорогущих, а в самом факте того, что обратно потребовали. Будто в душу плюют.

Такси тоже подъехало быстро, и через пятнадцать минут она уже стояла под дверью отцовской квартиры с бархатной коробкой в руке. Даже ладонь вытянула в ожидании, когда дверь откроется.

Тихо лязгнул замок, дверь открылась, и Нина Захаровна вышла к ней, кутаясь в шаль. Глаза у нее были красными от слез, рука дрожала, когда она забирала коробочку. Спрятав ее под шалью, проговорила виновато:

– Прости, прости меня, деточка… Я понимаю, как тебе неприятно и обидно, но что же делать… Ты молодая, ты не понимаешь еще, что значит бояться своей немощи…

– Да все нормально, Нина Захаровна. Я все понимаю. Держитесь… Я всегда рада буду помочь вам… Только скажите, что нужно… В любое время… Я пойду, меня там такси ждет…

– Погоди, деточка, не спеши. Еще пару минут… Я хотела еще тебя кое о чем попросить… Ты не обижайся на Машу, пожалуйста, ладно? Не обижайся, что она так жестоко говорила с тобой… Ведь как бы то ни было, но по большому счету Маша во всем права, детка… Ведь нет никаких доказательств, что ты Петрушина дочь… И мы никогда уже не узнаем правду, ни ты, ни я… Так что не будем себя обманывать… Я понимаю, что ты из благих намерений хочешь мне в чем-то помочь, хочешь приходить ко мне… Не надо, не приходи сюда больше, детка. Мне слишком больно будет смотреть на тебя… И думать… А вдруг и в самом деле ты Петина дочь…

– Хорошо, Нина Захаровна. Я поняла. Я не приду больше. Все? Я могу идти?

– Погоди… Погоди еще минутку. Прости, что я больше поверила Маше, а не тебе. Я ведь с рождения ее знаю… И знаю, что уж она-то мне точно родная… Значит, и надежды на помощь от нее больше, выходит… Прости, детка, прости! Если б ты знала, как мне тяжело сейчас… Но Маша просила, чтобы я именно так с тобой поговорила… Именно в этом ключе…

– Все, Нина Захаровна, я больше ждать не могу, такси уйдет. Я побегу… Прощайте…

Зоя так быстро понеслась вниз по лестнице, будто боялась, что Нина Захаровна может за ней погнаться, чтобы продолжить свою экзекуцию. Так же с разбегу влетела в такси, скомандовала водителю, запыхавшись:

– Быстрее… Быстрее отсюда поехали…

Он покосился на нее подозрительно, но с места рванул резво, помчался по ночным пустым улицам. Выйдя из машины около своего подъезда, Зоя дотронулась ладонями до щек – они горели огнем, будто ей снова надавали пощечин. В прежний раз Маша, а нынче Нина Захаровна от души расстаралась. А главное, все так отчаянно просят прощения, так отчаянно просят их понять… Отхватывают от живого кусками и плачут при этом, плачут, будто лук режут, ага…

Вдруг подумалось – хорошо, хоть Кирилл не стал плясать на этой адской сковородке. Просто подошел, просто объяснил свою позицию. Глянул холодно один раз, и достаточно, чтобы она все поняла. Мол, зачем ты мне теперь в качестве бесприданницы?

Да, холодный взгляд и холодные слова Кирилла были почему-то не обидными. Понятными были, предсказуемыми даже. Да что – Кирилл? Она завтра же о нем забудет… А вот Нина Захаровна, бабушка… Она-то почему с ней так поступила? Ведь получается, этим самым поступком она сына своего предала? Любимого Петрушу? Да как же она могла…

И как же теперь пережить все это… Длинную ночь пережить…

Дома она сразу достала початую бутылку виски, наполнила стакан до половины. Выпила, прислушалась к себе. Наверное, ее отчаяние даже алкоголь пробить не может. Надо еще выпить… И еще… А вот и голова поехала куда-то, и комната закружилась, заходил ходуном пол под ногами…

Села на диван, подтянула под себя ноги, засмеялась. Потом вдруг сообразила – чего ж она смеется-то, ведь плакать надо… И на выдохе заплакала, да так отчаянно, что чуть не захлебнулась слезами. И сразу лучше стало. Понятнее как-то. Это же хорошо, что можно сидеть на диване, плакать в голос и чувствовать, как тело исходит рыданиями до дрожи. Да, этого ей как раз не хватало. Была в этой слезной истерике какая-то сладость, и даже напавшая вдруг икота эту сладость не портила, а наоборот, была вроде как необходимой компонентой…

А может, еще выпить? В бутылке вроде осталось немного… И продлить это состояние хрупкого равновесия горя и сладости…

Встала с дивана, пошатнулась, но удержала равновесие. Вылила остатки виски в стакан, хотела отнести бутылку на кухню, но в этот момент ее повело в сторону, взмахнула руками, и бутылка ударилась о дверной косяк, разбилась со звоном. И моментально ожгло запястье летящим осколком. Наверное, хорошо порезало, потому что кровь брызнула веером по стене, и надо было что-то с этим делать…

Но она вовсе не испугалась. Что делать, что делать! Подумаешь, кровь! Надо завязать чем-нибудь рану, вот и все… Вот хотя бы льняной салфеткой… Или жалко салфетку? Мама так эти салфетки любила, говорила, что это память о бабушке… Надо что-нибудь другое поискать… Вот кухонное полотенце, например…

Кое-как обмотала запястье, пошла было в комнату, но сообразила, что надо бы на ноги что-то надеть. Там же осколки, можно босой ногой наступить…

Завернула в прихожую, надела старенькие мамины шлепанцы. Подумалось вдруг – видела бы ее сейчас мама… Чтобы она ей сказала, интересно?

Да ничего бы не сказала. Просто бы обняла и прижала к себе. И шептала бы на ухо что-нибудь успокаивающе-шипящее, без слов…

Но мамы нет. Никого больше нет. Опять она одна, совсем одна. Несчастный рыжий Заяц. Даже стишок вдруг вспомнился про зайца, детский, смешной… «Зайку бросила хозяйка, под дождем остался зайка… Со скамейки слезть не мог, весь до ниточки промок…»

И снова ее скрутило рыданием. На этот раз было уже не так сладко плакать. Скорее горько. Наверное, спасительный хмель вышел с первыми слезами, и теперь ее уже ничего не спасет… И никто не спасет… Наверное, к утру она истечет кровью из глубокого пореза и умрет тихо. И этого даже не заметит никто. Потому что она одна на этом свете, одна… Господи, как же плохо-то! Как плохо, как отчаянно горько и безнадежно все…

Сквозь рыдание прошел рефреном какой-то посторонний звук, и поневоле прислушалась – что это? Потом сообразила – телефон звонит… Кто это вдруг о ней вспомнил? Ночью? Да где этот телефон, никак его не найдешь, зараза! Совсем рядом звонит… Ага, в кармане рюкзака… Она ж рюкзак за собой в комнату притащила, на кресло бросила…

Звонил Саша. Она даже плакать перестала, увидев на дисплее его имя, только очень сильно икнула от удивления. И протянула в трубку высоким гундосым голосом, будто снова заплакала:

– Да-а-а-а?!.

– Заяц, что с тобой? У тебя что-то случилось, да? Ну же, говори, не молчи! Я знаю, у тебя что-то случилось!

– А… Откуда ты знаешь…

– Да не важно! Вдруг проснулся среди ночи… Ты где сейчас? Дома?

– Да, дома… Я бутылку виски выпила, Саш… А еще я порезалась, кровь бежит… А еще я стишки смешные про зайца вспомнила, хочешь, расскажу? Значит, так… Зайку бросила хозяйка, под дождем остался зайка…

– Потом расскажешь! Я сейчас приеду, Заяц! Сможешь мне дверь открыть?

– Смогу, наверное… Ой, тут осколки кругом…

– Жди! Уже еду! И не ложись, а то уснешь! Подойди к двери и жди меня, поняла?

– Да… Подойду к двери и буду тебя ждать…

Она послушно прошла в прихожую, нежно прижимая телефон к груди. Телефон, из которого только что был слышен Сашин голос. Такой уверенный. Такой испуганный. Такой… Любимый… И как же хорошо стоять у двери, опершись о нее лбом, и ждать, ждать… Сашу ждать… И ни о чем не думать больше…

Он приехал и впрямь быстро. Она с трудом справилась с замком – мешала правая рука, обмотанная набухшим кровью кухонным полотенцем. Саша только всплеснул руками, увидев ее:

– Господи, Заяц… Ну как же так…

– А я не знаю, Саш… Просто мой отец умер, и…

– Что ты говоришь? Петя умер? Когда?

– Вчера похоронили… А они… Они от меня все отказались… Сказали, что нет доказательств… Ой, да ну их вообще! Я же не из-за них… Мне просто отца жалко, и себя жалко… Понимаешь, Саш? Он так хотел, чтобы я… Чтобы мы…

– Ладно, потом поговорим. Пойдем на кухню, я посмотрю, что с рукой.

– Это бутылка разбилась. Осколок прилетел. Крови много… И мне так больно, Саш…

– Тихо, Заяц, тихо… Сейчас все сделаем… Крови не будет… И больно не будет…

Он подхватил ее за плечи, повел на кухню, усадил за стол. Нашел в аптечке упаковку бинта, пузырек с перекисью водорода. Проговорил тихо:

– Потерпи, Заяц… Сейчас пощиплет немного… А голова у тебя не кружится, нет?

– Кружится… И еще мне почему-то холодно стало, трясет всю…

– А ты как думала – после бутылки виски тебе хорошо будет, что ли?

– Ой, меня тошнит…

– Сейчас, сейчас, потерпи… Вот я уже бинт почти наложил… Сейчас мы с тобой и до унитаза прогуляемся, и умоемся… А потом я тебе ванную горячую сделаю, с пеной… А руку ты на бортик ванны положишь и мочить не будешь, договорились?

Она кивнула, едва сдерживая приступ тошноты. Он увидел ее страдания, подхватил за талию, помог подняться со стула:

– Ну все, все… Пошли очистим желудок… Бедненький наш с Зайцем желудок, он же не знал, что виски зайцам не полагается… Что зайцы маленькие еще…

Потом она отмокала, согревалась в ванне. Слышала, как Саша в комнате сметает в совок звенящие осколки. Потом он пришел за ней с большой банной махровой простыней, поднял ее высоко над головой, проговорил насмешливо:

– Давай, Заяц, вылезай, я на тебя не смотрю… Сейчас обмотаю тебя простыней и в постель унесу, как маленькую…

– Да можешь и посмотреть, я вовсе не против! – проговорила ехидно, поднимаясь из ванны.

– Хм… Я так понимаю, ты ожила? Что ж, уже хорошо…

Он укутал ее простыней, подхватил на руки, отнес в комнату. Посадил на постель, рядом положил ее пижаму.

– Давай, ложись и спи… Завтра утром обо всем поговорим ладно?

– А ты что, домой сейчас уедешь?

– Нет. До утра останусь. Буду твой сон стеречь.

– Ну, если не уедешь, то… Полежи со мной рядом… Пожалуйста…

– Нет. Я на диване себе постелил. Все, Заяц, все! Ложись, спи… Вон у тебя уже глаза слипаются… Спокойной ночи, Заяц…

Она уснула сразу, будто в пустоту провалилась. За окном уже занимался рассвет. Редкие снежинки гладили оконное стекло. День обещал быть тихим и безветренным. А утро – счастливым. Потому что в нем будет присутствовать Саша. Он же сказал – утром поговорим…

* * *

– …Да, Заяц, я тебя понимаю… Но ты их все равно должна простить. Невозможно с такой обидой жить, сама себе плохо делаешь. И вообще… Учись быть сильной. Учись прощать. Эта наука тебе очень пригодится в жизни.

Она сидела за столом напротив Саши, вцепившись пальцами в теплую еще кружку, сердито хмурила брови. Когда он замолчал, пробурчала тихо:

– Да как, как простить-то? Я ж к ним в родственники не навязывалась… Они сами… Сначала дверь открыли и в дом впустили, объятия широко раскрыли, а потом… Пинком под зад… Ну разве так можно поступать с человеком, скажи?

– Ну, ты же не бездомный щенок, чтобы тебя из жалости в дом впускать, правда?

– Так и я о том же! А получается…

– Да брось. Ничего такого не получается. Понимаешь, Заяц, тут ведь в чем собака зарыта… Тут ведь наследство замешано… Деньги… А это обстоятельство всегда и всех на грех соблазняет. Ну, или почти всех… Устоять очень трудно, понимаешь? Только самые сильные устоять могут. И потому надо простить…

– Но ведь я не соблазнилась, правда? Я ж не побежала генетическую экспертизу заказывать? Не стала хлопотать, чтобы добыть биоматериал для установления степени родства?

– Не стала. И молодец, что не стала. Значит, ты сильная. Значит, у тебя степень внутреннего чистоплюйства довольно высокая.

– Чего? – коротко хохотнула она, глянув на Сашу. – Какого еще чистоплюйства? Объясни…

– Да что тут объяснять, Заяц. Все просто. Каждый свою жизнь живет, как умеет. И поступки в жизни совершает по степени своего собственного чистоплюйства. Кто-то не может и не хочет по головам идти, а кому-то вообще непонятно – как можно по ним не идти, если что-то для себя ухватить можно. Вот и Маша твоя… Ну, соблазнилась она на то обстоятельство, что через тебя можно перешагнуть, тебя отодвинуть… И она очень довольна собой, наверное. Удалось-таки. А ты по-своему живешь, ты так не можешь. Внутреннее чистоплюйство не позволяет. И ты тоже собой довольна. Ты так живешь, да… Каждому свое в этой жизни, всем сестрам по серьгам. Кому чистоплюйство, кому нечестная добыча. Если эмоции убрать да все это взвесить на чашах, то абсолютная составляющая одинаковой получится. Понимаешь?

– Понимаю. И все равно обидно как-то. Нет, не из-за наследства… Просто обидно, и все.

– Это пройдет, Заяц.

– Да, наверное… А еще мне обидно, что я своего отца так и не успела узнать… Он ведь такой, знаешь… Сильный и в то же время слабый. Ты бы видел, как он перед могилой мамы на коленях стоял, когда мы на кладбище ездили… Он еще сказал, что маму всегда любил…

– Да, любил. Я знаю. Но он выбрал другой путь… Решил, что материальная жизненная составляющая важнее любви. Не осуждай его за это, Заяц. Опять же – каждому свое. Кому чистоплюйство, кому добыча. Твой отец предпочел второе…

– Я его не осуждаю, что ты. Спасибо и на том, что увиделись. Просто все это… Очень пережить тяжело. Такое чувство, будто у меня из-под ног опору выбили. Что делать, не знаю… Как дальше жить…

– Как все, Заяц. Как все. Окончишь институт, пойдешь работать. Я помогу тебе. Кстати, деньги у тебя есть? Подкинуть, может?

– Нет, не надо. Денег пока хватает.

– Но я все равно оставлю… Так, на всякий случай. Вдруг понадобятся.

– Ты что, до конца жизни меня собираешься содержать материально?

– Нет, не собираюсь. После института сразу работать пойдешь. Ты в какой области юриспруденции хочешь работать?

– Не знаю… Наверное, в гражданско-правовой…

– Хорошо. Понял. Я переговорю кое с кем насчет тебя. И соберись, Заяц, соберись как-то! У тебя скоро диплом, потом госэкзамены! Ну чего ты расквасилась, честное слово?

– Да, я соберусь… Но не сегодня. Сегодня у меня голова раскалывается…

– А… Это похмельный синдром называется. Это ж надо было целую бутылку виски за один присест уговорить! Этак и у здорового мужика с утреца похмельный синдром будет… Как ты еще с постели поднялась, удивляюсь! Живая и здоровая! Надеюсь, не будешь повторять подобных подвигов?

– Ой, нет…

– И не надо. В другой раз меня может и рядом не оказаться, учти. Я часто в командировки уезжаю.

– Учту… А кофе еще можно?

– Можно. Но лучше бы съела чего-нибудь.

– Ой, не хочу…

– Понятно. А может, пойдем, прогуляемся немного? На свежем воздухе быстрее отойдешь, и аппетит появится.

– Нет… Что-то голова кружится… Мне кажется, я со стула встану и упаду…

– Бедный, бедный Заяц. Ладно, отлеживайся сегодня. А я тебе что-нибудь на обед приготовлю… Хочешь, щец с кислой капустой сварю? Самое то для похмельного синдрома…

– Так ничего ж нет в холодильнике… Надо в магазин идти.

– Что ж, схожу, если надо. А чего это у тебя холодильник пустой, кстати?

– Да я не люблю покупать продукты… Нехозяйственная я. К тому же на диете сижу. Скоро лето, а у меня за зиму пара лишних килограммов образовалась.

– У тебя? Пара лишних килограммов? Да не смеши меня, Заяц! По-моему, через тебя можно на улицу смотреть, как через оконное стекло!

– Да ты не понимаешь ничего потому что! Есть у меня лишние килограммы, я же чувствую!

– Ну что ж… Жить будешь, если о килограммах думаешь. И то хлеб на сегодняшний грустный день. Ладно, иди, ложись, а я пойду большие продуктовые закупки делать…

Она снова уснула, и довольно крепко. Проснулась от вкусного сытно-мясного и слегка кисловатого духа, прилетающего волнами в комнату. И горло сжалось голодным спазмом – так вдруг есть захотелось! И сколько же она проспала, интересно? Значит, Саша успел и в магазин сходить, и щи свои «похмельные» сварить…

Потом они долго и со вкусом обедали. После щей была жареная картошка с грибами, и она подмела все дочиста, и откинулась на спинку стула, блаженно прикрыв глаза.

– Наелась или добавки дать? – смеясь, спросил Саша, глядя на нее.

– Нет, какой добавки… Уже некуда… Я и не помню, когда с таким аппетитом ела…

– Ну, тогда будем чай пить! Я к чаю пирожные вкусные купил. С курагой и орехами.

– О-о-о… После ужина – грибочки, после грибочков – блинчики… Жуткое селение! Теряю былую легкость…

– Не хочешь, как хочешь. Я сам съем.

– Ну ладно, одно пирожное я осилю. Так и быть…

– А как же потеря легкости, Маргадон?

– Ничего, Жакоб. Не волнуйся за меня, дружище. После бутылки виски мне уже ничего не страшно…

Рассмеялись оба, и Зоя вдруг ощутила, как же ей хорошо… Хорошо сидеть с Сашей за одним столом, хорошо разговаривать… Да просто ощущать рядом его присутствие – уже счастье. Вот оно, в воздухе висит, можно взять и руками потрогать… И ничего не надо больше. Вообще ничего.

Видимо, она как-то не так на него посмотрела… Наверное, плеснула своей любовью из сердца, из глаз, из души. Раскрылась. Обозначилась откровением.

Да, он почувствовал… И сразу подобрался будто. Испугался, озабоченно на часы глянул.

– Знаешь, Заяц… А ведь мне пора. Ты пей чай без меня, ладно? Пирожные там, в холодильнике, на верхней полке, сама достанешь…

Он снова глянул на часы, встал из-за стола. Зоя не удержалась, спросила едко:

– Что, от жены попадет, да? Дома не ночевал? Скандал будет?

– Не волнуйся, не попадет. Все в порядке. Никакого скандала не будет.

– А… Ты ее предупредил, наверное, да? Что вынужден по делам задержаться? Ты ведь хороший муж, правда? Заботливый? Не можешь допустить, чтобы твоя жена попусту волновалась?

– Заяц, прекрати. Мне не нравится твой тон, слышишь?

– Слышу, слышу… – проговорила Зоя, чувствуя, что не может остановиться. Ее уже несло на волне обидной досады, и едкие вопросы вырывались сами собой, и ничего с собой поделать было нельзя…

– А как твоя дочка Вика поживает, Саш? Почему ты о ней никогда не рассказываешь? Ты ведь о ней так же заботишься, как о своей любимой жене, правда?

– Вика вышла замуж за лейтенанта и уехала с ним в Уссурийск. Теперь мы только созваниваемся, если тебя это интересует.

– Вышла замуж? А ты мне не говорил…

– А ты и не спрашивала. Ты ведь так зациклена на себе, Заяц. На своих собственных переживаниях.

– Хочешь сказать, что я эгоистка?

– Нет, не хочу. И вообще, к чему этот разговор…

– Да, ты прав, ни к чему… Стало быть, вы теперь вдвоем с женой остались…

– Да, вдвоем. Все, Заяц, мне надо идти. Посуду помой, пожалуйста. Я позвоню тебе вечером, хорошо? Ну все, давай… Не провожай меня, я сам дверь захлопну… Пока, Заяц, пока…

Вскоре она услышала, как в прихожей хлопнула дверь. Ушел. Но такое осталось чувство, что не ушел, а сбежал… Сбежал, как заяц. Его спугнули, и он сбежал…

Ну и ладно. Беги, что ж. К жене, с которой у тебя все хорошо. Можешь даже не звонить мне вечером. И вообще можешь не звонить… Когда-то ведь нужно прекратить это мучение, эту тягучую канитель… Оборвать все ниточки… Так будет легче, наверное. Да, так я тебе и объясню в следующий раз… Оборвать, прекратить…

Да, обязательно надо. Но почему же не получается никак?

* * *

Не получается, не получается… Не оборвала, не прекратила, конечно же. Наоборот, обрадовалась его вечернему звонку. Тем более, Саша говорил очень уверенно:

– Заяц! Я знаю, чем тебе сейчас нужно заняться! Тебе надо пойти на водительские курсы! Давно пора научиться водить машину! И времени как раз не останется на то, чтобы в депрессию впадать!

– Саш, ты что, какая машина, какие курсы! У меня же диплом!

– Ничего, найдешь время! Надо, чтобы оно у тебя чем-то продуктивным было занято, чтобы ни одной минутки на грустные мысли не оставалось. Все, завтра я тебя записываю на курсы…

– Я не поняла, а смысл какой? Ну, допустим, получу я права… Машины-то у меня все равно нет!

– Машина – дело наживное. У меня приятель как раз продает машину совсем недорого… Ему срочно нужно, он за границу работать уезжает. Вот эту машину я для тебя и куплю. Подержанный «Ниссан» в очень хорошем состоянии, а главное, он почти даром отдает! Если разобьешь, не жалко будет!

– Да когда, когда я буду учиться вождению? Тут же практика нужна… Чтобы кто-то со мной ездил… И на чем-то ездил…

– Так я и буду с тобой ездить. На моей машине будешь практиковаться. Ох, и оторвусь я на тебе, Заяц, учти… За все тебе отомщу, все припомню…

– Да что я тебе плохого сделала? Наоборот…

– Вот и договорились! Значит, встречаемся завтра. Я тебе позвоню, куда завтра подъехать… И курсы тоже оплачу, не переживай…

– Да я не переживаю… Просто все это странно как-то… Вместо того чтобы деньги на свою семью тратить, ты…

– Заяц, не начинай, а?

– Но Саш…

– Все, до завтра, Заяц! Я позвоню…

Со следующего дня ее жизнь завертелась, как стеклышки в разноцветном калейдоскопе. С утра занятия в институте, потом водительские курсы, потом бегом домой, весь вечер над дипломом сидеть… А по выходным Саша учил ее водить машину. И она теперь с нетерпением ждала, когда же они наступят наконец… Потому что сидеть рядом с ним в машине и пребывать в общей на двоих эмоции было то еще удовольствие. Хоть и сомнительное, если по большому счету. Потому что Саша действительно «отрывался» на ней, как хотел. Обзывал последними словами. Возмущался ее неуклюжестью и плохой реакцией. Зато в конце экзекуции, когда самооценка ее падала ниц и даже отжаться не хотела, он вдруг хвалил ее тихо:

– А вообще, ты молодец… Хорошо потом водить будешь, сразу видно… Я всегда знал, что ты очень толковый заяц. Давай подруливай к дому, поздно уже…

– Зайдешь, чаю выпьешь?

– Нет. Домой поеду. Мне завтра рано вставать.

– Так и мне рано вставать… Теперь только в следующее воскресенье будем учиться, да?

– Ага. В следующее воскресенье. Или в субботу… Не знаю еще. Но учиться будем обязательно, я обещаю! В пятницу вечером позвоню и договоримся, хорошо?

– Хорошо… Я буду ждать.

Он не позвонил ни в пятницу, ни в субботу. И в воскресенье Зоя ни на минуту не выпустила из рук телефона. Звонка не было. И Сашин телефон тоже не отвечал, хотя ее звонки вроде бы проходили…

А в понедельник утром дождалась наконец, когда на дисплее высветится заветное имя «Саша». И заговорила в трубку быстро:

– Саш, ну ты чего? Я все выходные звонка ждала… Мог бы заранее предупредить, что не сможешь…

– Погодите, девушка… – услышала она вдруг вместо Сашиного другой голос. Приятный мужской баритон. И насторожилась в испуге – кто это может быть? И так стало вдруг страшно…

– Кто вы? Почему вы… Это же Сашин телефон… Что с ним, скажите? Что-то случилось, да?

– Я вам сейчас все объясню, девушка. Как вас зовут? Ведь не Зайцем же в самом деле вас зовут, правда?

– Меня… Меня Зоей зовут…

– Ну, вот это уже другое дело. А то как-то неловко к вам обращаться по прозвищу, хоть оно и весьма милое.

– Да в чем дело, объясните уже!

– Сейчас объясню. Дело в том, что владелец этого телефона, Александр Снегирев, как мы установили по документам, попал в аварию, и сейчас он находится в нашей больнице. И мы разыскиваем близких ему людей, чтобы сообщить… Ведь вы близкий ему человек, правда? Я вот увидел в телефоне имя «Заяц» и решил, что так можно записать в память только очень близкого человека…

– Да… Да, я близкий человек… А он… Саша… Он сильно разбился?

– Сильно. Я не буду вам раскрывать всех медицинских подробностей, но собирали его на хирургическом столе долго, почти шесть часов. И до сих пор пока ничего не ясно…

– А вы кто? Вы хирург?

– Нет, я тут пока в интернах бегаю, на подхвате. Меня Олегом зовут. Вот поручили мне родственников по телефону разыскать… Странно, да? Машина почти всмятку, водитель с переломами и разрывами мягких тканей, а телефон целехонек… Бывает же…

– А… Можно мне к нему? Я прямо сейчас приеду…

– Не советую. Ну что вы здесь станете делать? В коридоре сидеть? В реанимацию вас все равно не пустят.

– Ну… Я хотя бы телефон заберу… Надо ведь жене его сообщить… И дочери…

– А вы не знаете их телефонов, стало быть?

– Нет. Не знаю.

– А… Ну да, как я сразу не догадался… Вы же Заяц! Человек близкий, конечно, но к семье не имеющий отношения!

– Вы хотите сказать, что я любовница? Нет, я не любовница. Я… Да это не важно, в общем, кто я… Так вы отдадите мне телефон или нет?

– Отдам, конечно. Надеюсь, сами с его семьей разберетесь. Видать, такая семья, что не спохватываются уже второй день… И даже входящих вызовов почти нет, только ваших штук тридцать, не меньше. Потому я вам первой и позвонил…

– А можно прямо сейчас за телефоном приехать?

– Да можно, отчего ж нельзя.

– А как я вас найду? В какой больнице он лежит?

– Да я сейчас вам все объясню… Запоминайте…

Зоя очень старалась сосредоточиться и слушать внимательно, но в голове будто молоток от страха стучал, и приходилось все время этого Олега переспрашивать. Благо он оказался терпеливым и все ей втолковал – и как добраться, и в какой корпус идти, и где его там искать…

И наружность у него оказалось вполне симпатичной. Улыбчивый такой крепыш с добрыми насмешливыми глазами. Отдавая ей телефон, он взял ее ладонь в свои руки, проговорил тихо и мягко:

– Да не волнуйтесь вы так, Зоя… Вон на вас даже лица нет. Все страшное уже позади, поверьте. Справится ваш… Ваш близкий человек. Все будет хорошо, не волнуйтесь.

– Спасибо, Олег. А может, все-таки… Можно к нему, а? Может, вы проведете меня тихонечко, пока никто не видит? Я только одним глазком… Я только за руку его подержу… Ну, пожалуйста, мне очень, очень нужно…

– Любите его, да?

– Да… Очень люблю… Пожалуйста…

– Нет, Зоя. Нельзя. Ну правда, нельзя… Давайте я лучше вам номер своего телефона оставлю и ваш номер тоже запишу. Как только можно будет, я вам позвоню… Договорились?

– Да… Спасибо…

– Но вы все-таки жену его разыщите, ладно? А то как-то нехорошо получается, согласитесь.

– Да, я поняла. Я все сделаю, слово даю. Спасибо вам, Олег.

– Да не за что. Эх, меня бы кто так любил… Даже завидно, ей-богу…

Зоя хотела ему ответить, но не успела – Олега сердито окликнула проходящая мимо суровая женщина в медицинском синем костюме:

– Завьялов! Здесь не место для свиданий, что вы здесь устроили! Вам что, заняться нечем, да? Идите за мной, Завьялов!

Олег быстро пожал Зоину руку и затрусил вслед за суровой женщиной, вобрав голову в плечи. Она еще что-то выговаривала ему на ходу…

А Зоя осталась стоять одна. Почти автоматически глянула на дисплей Сашиного телефона – зарядка почти на нуле… Но кажется, ее зарядное устройство подходит к его модели… Надо срочно ехать домой, надо действовать. То есть вычислять в памяти телефона номер его жены… Странно, что она даже имени ее не знает. Как-то не интересовалась никогда, как зовут эту женщину… Но ладно, разберется как-нибудь. И позвонит ей. И скажет…

* * *

Всю дорогу домой она думала, что ей скажет. Вернее, как скажет. Наверное, так сразу нельзя – чтобы в лоб… А с другой стороны – почему же нельзя? Она ведь жена, она в первую очередь волноваться должна, куда муж пропал и что с ним.

Наверное, жена спросит, кто она такая… И почему именно ей позвонили из больницы… Не станешь же объяснять логику интерна Олега относительно того, что «зайцами» записывают в телефон только очень близких людей! И потому он решил позвонить именно ей, тому самому Зайцу! А может, и не придется ничего объяснять, до того ли ей будет… Все-таки с мужем беда…

И вообще, о чем она думает! Какие-то мысли странные в голову приходят, будто с кем-то посторонним беда произошла! Саша там в реанимации лежит, один… Ему плохо и больно… А она думает, под каким соусом все произошедшее его жене подать! Наверное, зря она все-таки из больницы уехала. Надо было все-таки прорваться в реанимацию, хоть одним глазком на него глянуть…

Так задумалась, что проехала свою остановку. Вышла из автобуса, поплелась до дома пешком. Именно поплелась, потому что ноги не хотели идти, подгибались в коленках. И во всем теле была такая слабость, будто она заболела.

Около подъезда ей встретилась соседка, та самая Тамара Семеновна, которая так пеклась о двусмысленности Сашиного проживания в квартире, когда умерла мама. Тамара Семеновна, проходя мимо, глянула на нее мельком и вдруг остановилась, спросила испуганно:

– Что это с тобой, Зоенька? Может, случилось чего? На тебе прям лица нет…

– Да ничего со мной не случилось, отстаньте! – ответила почти злобно.

– Да я ведь вижу… Ты бы мне не грубила, дорогая моя, а лучше бы поделилась да рассказала, какая у тебя беда… Я ведь тебе не чужая, правда? Я ж от души спрашиваю, беспокоюсь… Одна девчонка осталась, без пригляду… Всякое может быть…

– Я не девчонка, я взрослый человек, Тамара Семеновна. И вообще… Один раз вы уже за мной приглядели, хотя вас об этом никто не просил… Больше не надо, успокойтесь.

– А… Ты, наверное, имеешь в виду маминого мужчину, который вроде как с тобой жить остался… Нет, а в чем я тогда была не права? Он маму похоронил и остался, главное дело, в квартире рядом с молодой девчонкой проживать, ага! Да ты мне спасибо должна сказать, что я его пристыдила да восвояси отправила! Будто сама не понимаешь, что с тобой могло произойти!

– А что со мной могло произойти, Тамара Семеновна?

– Что, что… Сама должна понимать…

– А я не понимаю! Объясните!

Зоя и сама не отдавала себе отчета, чего так взъярилась. Видимо, сошлось на бедной Тамаре Семеновне все пережитое отчаяние после ухода Саши, вся боль ее неприкаянной и неразделенной любви… Даже стало жалко ее немного – она ведь и впрямь из лучших побуждений действовала. Из благих намерений. Не станешь же объяснять, куда обычно ведут благие намерения.

– Ладно, Тамара Семеновна, простите, что нагрубила. Пойду я, некогда мне… – уже почти равнодушно проговорила Зоя, отворачиваясь.

– Да погоди, куда ты… Скажи хоть, что у тебя случилось-то… Может, я помочь как-то смогу…

– Нет. Не можете. Все, что могли, вы уже сделали. Всего доброго, Тамара Семеновна. До свидания.

Повернулась, быстро заскочила в подъезд, поднялась в квартиру. Первым делом нашла зарядное устройство, подключила к питанию Сашин телефон. Потом села на кухне перед ним, сложив на столе руки. Ну все, теперь можно искать номер его жены…

Не смогла. Отчего-то вдруг страх накатил. Такой сильный, что чуть не задохнулась: а вдруг он умрет там, в реанимации? Пока она вычисляет номер телефона его жены… Да ну его к черту, этот номер! Жена ведь его не ищет! Если бы захотела, нашла бы! Не так уж трудно обзвонить все больницы, если приспичит! Значит, не приспичило? А вдруг он там действительно умирает?

Подхватилась со стула, заметалась по комнатам. Страх был таким сильным, что заболело в груди, трудно было дышать. Рванула на себя створку окна, вдохнула холодного воздуха, то ли проговорила, то ли вскрикнула отчаянно, глядя в небо:

– Господи… Господи, если ты есть… Пожалуйста, пусть он будет жив… Пожалуйста, Господи… Сделай так, чтобы он был жив…

Крик получился слабым и писклявым каким-то, зато от холодного воздуха немного пришла в чувство. И вдруг увидела себя со стороны – жалкую испуганную просительницу. Даже если сам Господь ее слышит, то он ею сейчас недоволен, наверное. Вместо того чтобы дело делать, она по квартире мечется да в открытое окно скулит, бедолага. Вот что ей в больнице сказали? Забыла? А ведь сказали, что операция успешно прошла, что Сашу всего после аварии обратно собрали, хоть и трудно было, и невозможно практически… Значит, и дальше все будет в порядке. С чего она взяла, что он может умереть? Вот идиотка! Сама же беду своей истерикой накликает… Все, все, соберись, несчастная истеричка! Закрывай окно, дело делай…

Вернулась на кухню, взяла руки в телефон. Попробовала вычислить, кто есть Сашина жена по женским именам, записанным в памяти. Даже наугад позвонила куда-то… Было или занято, или «номер абонента сейчас недоступен, перезвоните позже».

О! А вот и знакомое имя – Вика! Это же Сашина дочь! Вот и хорошо, вот и отлично… Все не пальцем в небо…

Вика ответила быстро, голос был возбужденно радостным:

– Да, пап! Привет! Как я рада, что ты позвонил! Але, пап! Ты где? Почему я тебя не слышу?

– Это не папа, Вика… Это я… Зоя…

– Не поняла… Какая Зоя?

– Ну, Зоя… Мы с тобой виделись один раз, ты к нам домой приходила… Вернее, к отцу приходила… Помнишь, я тебя потом догнала, когда ты быстро ушла…

– Ах да… Помню, конечно. Ты дочь той женщины… Хотя это не важно, в общем… А папа где? Почему ты мне с его телефона звонишь? С ним что-то случилось, да? Ну же, говори, не молчи!

– Твой папа в больнице, Вика. Он попал в аварию два дня назад. Ему операцию делали, сейчас он в реанимации лежит… Слышишь меня, Вика?

– Слышу… То есть как, в реанимации… Господи боже мой, что же это такое… Папочка, милый…

– Вика, возьми себя в руки. Надо Сашиной жене сообщить, слышишь? То есть… Маме твоей сообщить.

– Но мама сейчас в отпуске, на Бали… Она там еще неделю будет… Она не сможет прилететь… Я лучше сама прилечу… Да, я сама, конечно… Я сейчас же поеду в аэропорт и первым же рейсом…

– Ох, я ж забыла… Ты же в Уссурийске живешь, Саша мне говорил! Так далеко…

– Ну и что? Я все равно прилечу. Хотя… О, черт… У меня же ключей от маминой квартиры нет! Как же я домой попаду…

– Да это не проблема, Вик. Можешь у меня дома остановиться. Я одна живу, места хватит. И еще… Я встречу тебя в аэропорту, потом в больницу сразу отвезу, если хочешь. Ты ведь не знаешь, где эта больница…

– Да, так было бы лучше, конечно. А то я сейчас такая неповоротливая… Я ж на восьмом месяце беременности… И мужа как раз дома нет, он на учениях…

– Ой… Так, может, тебе не надо лететь? Я тут сама как-нибудь… Может, Сашу завтра уже в обычную палату переведут…

– Нет, нет! Я прилечу, что ты! Это же мой папа… А за помощь спасибо, конечно. И что встретишь – тоже хорошо…

– Я обязательно тебя встречу, Вика. Как определишься с рейсом, сразу звони. Договорились? Я тебе сейчас скину и свой телефон тоже…

– Да, договорились. Я позвоню. Ну все, пока…

– Пока, Вика…

Зоя нажала на кнопку отбоя, вздохнула с некоторым облегчением. Ну вот, и Сашиной жене звонить не пришлось. На Бали, стало быть, отдыхает. Вот пусть Вика и звонит ей туда – на Бали… Кстати, этим все и объясняется, почему она его не искала!

Она вдруг огляделась вокруг себя – боже, какое запустение в квартире… И не замечала как-то, уйдя в свои переживания. Еще и Вику к себе пригласила, и она тоже увидит это запустение! Неловко будет…

Да, надо срочно порядок навести, пока Вика не позвонила. Интересно, а сколько времени летит самолет из Уссурийска? Или из Уссурийска самолеты не летают и Вике надо ехать до аэропорта Владивостока? Тогда эта дорога еще какое-то время займет… В общем, время у нее есть и на приборку, и на приготовление какой-никакой еды.

Хотя с едой тоже проблема – в холодильнике пусто, давно в магазин не ходила. Последний раз продукты Саша приносил, когда она напилась, как свинья… Теперь даже вспомнить стыдно. А он с ней возился, в чувство приводил, обедом кормил. А теперь… Теперь она даже помочь ему ничем не может… Ну почему, почему?! Кто придумал это дурацкое правило, чтобы близких в реанимацию не пускать? Ведь существует же между людьми связь на особом энергетическом уровне, когда можно одним только присутствием больному помочь…

Ладно, что ж. Нельзя так нельзя. Ничего не поделаешь. И действительно, надо уборкой заняться, чистоту навести. Начнем с кухни, пожалуй…

Она с невесть откуда взявшимся энтузиазмом принялась за уборку. Можно сказать, с остервенением. Так отдраила плиту, что она засияла белизной, как новенькая. И всю кухню отдраила. Как бабушка когда-то говорила – отчихвостила.

Так, теперь ванну надо так же отчихвостить… Вика ведь наверняка захочет принять ванну. Да и все остальные места общего необходимого пользования просят, чтобы их отчихвостили…

Через два часа она прошлась по квартире, с удовольствием отмечая произошедшие в ней приятные изменения. И похвалила сама себя – молодец, Заяц… И Саша бы ее похвалил, наверное…

Но расслабляться нельзя ни в коем случае! Быстрее в магазин за продуктами бежать надо, потому что время идет… Оно понятно, что перелет из Уссурийска много времени займет, но ведь и дел впереди еще много! Обед надо приготовить, и потом, в аэропорт надо выехать заранее, чтобы запас времени был…

Телефон заверещал в кармане куртки, когда она была уже в прихожей, и на дисплее высветилось имя «Вика». Зоя ответила быстро:

– Да, Вика, я здесь… Я слушаю…

– Зоя, я уже в самолете… Очень удачно в аэропорт приехала, как раз к рейсу успела. Лететь придется восемь часов…

– Сколько?! Восемь? – ужаснулась этой невероятной цифре Зоя.

– Ну да… Это же Владивосток, это очень далеко… Восемь часов лететь, да если учесть разницу во времени… Получается, что я утром прилечу, в семь часов. Сможешь меня встретить?

– Конечно! Договорились же! Обязательно встречу! Только как ты такой долгий полет перенесешь… В твоем положении…

– Ничего, перенесу. Я хорошо себя чувствую. А о папе какие-нибудь новости есть?

– Нет… Я недавно звонила, говорят, состояние тяжелое. Пока все без изменений, Вик…

– Да, я поняла. Ну все, Зоя, я отключаюсь… Тут уже стюардессы ходят, смотрят… Уже нельзя по телефону разговаривать…

– Пока, Вик! Я встречу тебя обязательно, не волнуйся! Ой, ты же мне номер рейса не назвала! Говори быстро, я записываю!

Вика торопливо продиктовала ей номер рейса и отключилась. Зоя застегнула молнию на куртке, подняла воротник – на улице холодно, наверное. Глянула на часы – ого, а времени-то уже много! Одиннадцать почти! Придется в круглосуточный супермаркет идти, два квартала пешком… Ничего, обратно она такси возьмет… Не тащиться же с полными сумками…

На улице и впрямь было холодно и ветрено. Сразу пришлось прибавить шагу, чтобы не замерзнуть. Ничего-ничего, можно даже и бегом пробежаться… Времени-то и впрямь в обрез… Пока из магазина придет, пока еду приготовит, а там уже пора и в аэропорт ехать…

В супермаркете она вдруг озадачилась, проходя мимо полок с продуктами: а что надо покупать-то? Какую еду едят беременные, им же не все подряд можно есть? Ну, творог, это понятно… Вот еще молоко… И йогурт… А если поосновательнее что? Мясо они едят или нет? Или лучше рыбу? К примеру, свежего судака? Ну, полуфабрикаты всякие точно нельзя… А вот овощи можно, наверное. И даже нужно. И фрукты… Фруктов надо больше брать, всяких-разных!

В конце концов набралось полных два пакета, почти под завязку. Кое-как выволокла их из супермаркета, заказала такси. Через полчаса уже была дома, затащила пакеты в квартиру, устало опустилась на низкую скамейку в прихожей, вытянула вперед ноги. Но тут же приказала себе – вставай, чего расселась! Тащи пакеты на кухню, займись готовкой! Овощи надо потушить в сковородке, а судака можно целиком в духовку засунуть… Запеченная рыба – это ж самое то для беременных, вкусная и полезная еда. Если еще и специями того судака приправить, и дольками лимона обложить… Как мама делала… Слегка надрезать хребет, а в надрезы дольки лимона засунуть…

Вообще, надо признать, кулинарка из нее была никакая. Как-то не вдохновляла ее готовка, занималась этим «через не хочу». То есть вовсе не занималась, если честно. А тут вдруг вдохновение какое-то нашло, и даже вспомнилось, как мама готовила рыбу…

И овощи тоже получились вкусными, и тоже с перепугу, наверное. Но поесть сама не успела – пора было в аэропорт ехать. Лучше с запасом времени, мало ли что… Вдруг самолет раньше времени приземлится?

Когда ехала в такси, осмелилась позвонить Олегу: а вдруг у него сегодня ночное дежурство и он ответит? Ведь интерны тоже дежурят ночами? Может, конечно, и нет дежурства, и Олег дома спит, и сейчас покроет ее трехэтажным недовольством, что разбудила среди ночи…

Олег ответил. И голос был довольно бодрый, и даже недовольства в нем никакого не слышалось. Только не узнал ее сразу, конечно.

– Зоя? Какая Зоя? Ах да, конечно… Зоя, которая Заяц, стало быть… Рыжая с конопушками… Помню, помню, конечно. Я же сам свой номер телефона вам дал!

– Олег… А что с Сашей… Вернее, с больным Александром Снегиревым? Его состояние изменилось?

– Да пока нет, к сожалению. Состояние пока тяжелое. По крайней мере, утром его из реанимации точно не переведут. А почему вы ночью звоните, Зоя? Волнуетесь и спать не можете? Так примите хорошую порцию валерьянки или пустырника…

– Да я сейчас в аэропорт еду, Сашину дочку встречать. Она из Владивостока летит.

– Ух ты, ничего себе… Хорошая дочь, значит… А жену Снегирева нашли?

– Она сейчас на Бали отдыхает. Сами понимаете, оттуда просто так не прилетишь, надо обратного чартера ждать.

– Ну да, ну да, понимаю… Ну, если дочь приедет, это уже хорошо. Лечащий врач ведь не станет с вами разговаривать, вы к больному родственного отношения не имеете. Вы всего лишь Заяц, близкий человек, как говорится, де-факто. А де-юре, уж позвольте, вы никто и звать никак… Не обижаетесь, что я такие вещи вам говорю?

– Нет… Почему я должна обижаться? Это же правда…

– Да, иногда от правды никуда не денешься. Тем более в данном случае, когда разрешение на повторную операцию надо получать именно от близких родственников. Когда первую операцию делали, больной в относительно ясном сознании был, а вот на вторую… Еще неизвестно, в каком он будет сознании, когда очнется…

– Вторая операция? А зачем вторая операция? Что, все так плохо, да? Но вы же говорили, что…

– Да не пугайтесь, Зоя, это я так… Это я прогнозирую на всякий случай… Вдруг что-то не так пойдет… Хотя я зря, наверное, с вами все это обсуждаю. Не надо, наверное. Вы меня простите, я ведь только учусь… Я пока интерн, а не настоящий врач… И прогнозы мои не имеют под собой никакой почвы. Так что не пугайтесь, пожалуйста!

– Ничего себе, не пугайтесь…

– Скажите, Зоя… А когда дочь Снегирева может приехать в больницу? Мне надо знать, вдруг меня спросят… Мне ведь поручили найти родственников…

– Она сегодня утром прилетает. Я ж говорю, в аэропорт еду ее встречать…

– А, ну да… Понял, понял… Тогда вы сразу из аэропорта ее в больницу везите, хорошо?

– Да, мы так и хотели… Сразу в больницу…

– Ну, тогда до скорой встречи, Зоя?

– До встречи, Олег. Спасибо вам…

– Да не за что. И вот что еще, Зоя… Я ведь и впрямь очень завидую больному Снегиреву, как бы кощунственно это ни звучало. Понимаете меня, да? Хотел бы я оказаться на его месте… Чтобы меня… Чтобы обо мне так… То есть такая, как вы…

– Не надо, Олег. Не надо так говорить, пожалуйста.

– Да что вы, я же все понимаю. Мне не светит. А жаль… Ну, всего вам доброго, Зоя! Будьте счастливы!

– И вы, Олег… И вы…

Она первой нажала на кнопку отбоя, глянула в окно машины. За горизонтом поднимался бледный розоватый рассвет, а вдали уже виднелись огни аэропорта…

* * *

Она сразу узнала в направляющейся к ней молодой женщине Вику, Сашину дочь. Да, ее с полным правом можно было назвать женщиной, и не только из-за выпирающего через пальто живота. В лице у Вики тоже ничего «девчачьего» не осталось – глаза смотрели серьезно и вдумчиво, и конечно же, испуганно, и вопросы Вики тоже были испуганными, хотя голос был очень усталым:

– Ну что, Зоя? Ты звонила в больницу? Новости есть? Что тебе сказали?

– Да все то же самое, Вик… Состояние тяжелое. Ты как долетела? Сильно устала, да?

– Устала, конечно. Но это не важно. Главное, долетела и смогу поехать к папе. Мы ведь прямо сейчас поедем в больницу, правда?

– Можем и сейчас. Но… Я думаю, тебе отдохнуть надо… Ты очень бледная, и круги под глазами… А Сашу сегодня вряд ли переведут из реанимации в обычную палату. Мне Олег так сказал.

– Кто такой Олег?

– Это интерн в той самой больнице… Ему поручили родственников найти, и он до меня первым дозвонился.

– А почему именно до тебя?

– Да долго объяснять… Да и не важно, в общем. Ну что, куда едем? В больницу или ко мне домой?

– В больницу.

– Ну хорошо… Пойдем такси искать…

– Ты не переживай, я заплачу за такси. У меня деньги есть.

– Да у меня тоже есть…

– Я заплачу, Зоя. Потому что я его дочь, а не ты. Я к отцу приехала, чтобы быть с ним рядом. Нет, спасибо тебе, конечно, что встретила, что предложила у тебя остановиться… Но…

– Я понимаю, Вика. Пусть будет так, как ты хочешь. Идем…

В больницу они приехали только к десяти часам утра. Зоя позвонила Олегу, и он встретил их в больничном вестибюле, проводил к лечащему врачу.

Врачом оказалась суровая молодая женщина с холодными глазами, деловитая, собранная. Даже не представилась по имени, сразу приступила к делу. Впрочем, имя можно было прочитать на бейджике, но ситуация была такой напряженной, что это уже и не важно было. Хоть как назовись, только надежду дай…

– Значит, вы дочь Снегирева… Понятно… Очень хорошо, что вы приехали. Состояние у него после операции тяжелое, но дело в том, что ему срочно требуется еще одна операция, ждать нельзя. Нам нужно согласие родственников на операцию… Вот тут надо расписаться, в этой строке…

Она протянула Вике бумагу, и та застыла испуганно, нервно прокручивая авторучку в пальцах.

– Но… Это ведь опасно, наверное… Сразу две операции… Как же так…

– К сожалению, другого выхода нет. Если вы хотите, конечно, чтобы ваш отец не прожил всю оставшуюся жизнь в состоянии овоща… Да, и вот еще что! Нам нужен его страховой полис. Вы сможете его привезти?

– Да, конечно… Я поеду к нему домой и найду… Сегодня же привезу, да…

– Вот и отлично. А теперь подпишите согласие на операцию, пожалуйста. Извините, но у меня времени на ожидание вашей решительности больше нет, меня другие больные ждут…

Вика вздохнула, подписала бумагу. Зоя видела, как ей тяжело, как она с трудом держится. Даже сунулась помочь ей встать со стула, но Вика отвела ее руку, не принимая помощь. А выйдя на больничное крыльцо, проговорила вдруг жалобно:

– Давай сначала к тебе поедем, ладно? Иначе я скоро свалюсь… Я в самолете не смогла и минутки поспать…

– Да конечно, поедем! Тебе обязательно отдохнуть надо, Вика! Ты же не только за себя отвечаешь, но и за ребенка, правда? Вон уже и такси наше подъехало… Потерпи еще немного, до моего дома недолго ехать…

Пока Вика принимала душ, Зоя накрыла стол к обеду. Вика вышла из ванной в халате, заглянула на кухню, и Зоя пригласила радушно:

– Давай обедать, Вик…

– Ой, я не могу… – поправляя волосы, замотала головой Вика. – Нет, я бы съела чего-нибудь, конечно, но сил нет, с ног валюсь… Можно я лучше посплю? Куда мне лечь, покажи?

– Ложись на мою кровать, я белье только что перестелила…

– Хорошо. Только ты разбуди меня через три часа, ладно? Мне три часа хватит, чтобы немного в себя прийти. А потом поедем к отцу, надо ж страховой полис найти… Я обещала в больнице… Разбудишь?

– Разбужу. А только…

– Что, Зоя?

– Да так, ничего. Иди ложись, а то и впрямь упадешь от усталости.

– Но ты что-то спросить хотела?

– Да. Но это можно потом…

– Ну, потом так потом. Ладно…

Вика ушла, а Зоя села на кухне за стол, подперла щеку рукой в задумчивости. Странно как-то получается, очень странно… Как это Вика собралась искать полис, если у нее ключей от квартиры нет? Сама же сказала, никто за язык не тянул… Наверняка ей было бы удобнее в родительской квартире остановиться, правда? Но она почему-то у нее решила… Ладно, вот проснется, и надо узнать почему…

Сидеть без дела было не совсем уютно, хотелось как-то действовать или хотя бы информацию какую добыть. Да, Саша там один, в реанимации, она тут сидит, щеку подперла… Можно тоже, конечно, спать завалиться, тоже всю ночь не спала… Но все равно ведь не уснет, будет ворочаться с боку на бок и гонять в голове тревожные мысли. Тем более она ж не беременная, чтобы позволить себе уснуть…

Надо Олегу позвонить, вот что. Может, Саше уже операцию сделали. Хотя вряд ли за такой короткий срок успели… А может, сегодня вообще ничего делать не будут. Может, завтра… Все равно надо узнать…

Она встала, прошла на цыпочках по коридору, закрыла дверь в комнату, где спала Вика. Вернулась на кухню с телефоном. Теперь можно звонить…

Олег долго не отвечал, и она уже хотела отключиться, но вдруг он пробурчал в трубку сонным голосом:

– Да, слушаю… Кто это?

– Олег, это я, Зоя… Я просто спросить хотела, на какое время назначена операция…

– Я не знаю, Зоя. Я уже не на дежурстве, я дома отсыпаюсь.

– Ой, я тебя разбудила, прости…

– Ничего. Ты ж не знала. И не переживай ты так, все будет хорошо с твоим… С твоим мужчиной. Операцию будет делать классный хирург. Поскачешь еще вокруг своего любимого рыжим зайчиком… Кстати, хотел у тебя спросить, если можно… Не сочти меня слишком любопытным, но все же… Ты что, хорошо общаешься с его дочерью? У вас такие высокие отношения, да?

– Ну да… Пришлось общаться… А почему нет, не понимаю? Что тебя так смущает?

– Ну как же… Ведь ты же вроде как любовница… Вы не должны общаться априори…

– Я не любовница, Олег. Ты ошибся. Я сразу тебе говорила, но ты забыл, наверное.

– А кто ты ему тогда? Ты ведь любишь его, правильно? Это же видно, что любишь… Это сыграть невозможно, это по твоему поведению видно, по глазам, по искреннему отчаянию… Ведь любишь, скажи?

– Да. Люблю. Но мы не любовники, Олег. Мы просто… То есть просто он очень хорошо ко мне относится… Когда-то он был мужем моей мамы, вот и все. Мама умерла, он к первой жене вернулся. И с тех пор мы… Вернее, я… А он нет, он бежит от меня… Хорошо относится, помогает, но все равно – бежит… Понимаешь?

– Не любит, значит?

– Не знаю, Олег… Сложно все это.

– Да. Сложно. Я ж говорю – высокие отношения… А он хоть догадывается, что ты его любишь?

– Он знает. Прекрасно знает. Но…

– Но все равно бежит от тебя, да? А может, не стоит его в таком случае догонять, а? Пусть себе бежит… У него вон жена есть, дочь есть, пусть они переживают о нем, о состоянии его беспокоятся… Получается, что тебе больше всех надо, что ли?

– Да нет, они тоже… Просто Вика беременная, ты же сам видел… А жена далеко, она в отпуск на Бали улетела. Вот прилетит и тоже будет беспокоиться… Наверное…

– Ну ладно, понятно… Чего я к тебе пристал, в самом деле? Если любишь, то что ж… Как говорится, бог в помощь. А за любимого своего не волнуйся, поставят его на ноги, зуб даю. В нашей больнице врачи хорошие. Все у тебя будет хорошо, рыжий Заяц…

– Спасибо, Олег. Прости, что разбудила.

– Да ничего… Сам виноват, телефон не отключил. Сейчас досыпать буду… А на дежурство я завтра выйду, можешь снова звонить… Хорошо?

– Хорошо. Спасибо. До завтра тогда?

– До завтра…

Нажала на кнопку отбоя, улыбнулась грустно. Все-таки хороший парень этот Олег. Наверное, вполне могло бы у них что-то романтическое получиться, если бы… Если бы! Что же теперь, всю жизнь придется жить с этим «если бы»? И даже влюбиться ни в кого нельзя? Да за что ж ей наказание такое выпало, господи?

А может, не наказание… Может, счастье… Только бы все было хорошо, только бы операция успешно прошла…

Через три часа она постучала в дверь, чтобы разбудить Вику, как и обещала. Но та сама уже проснулась, сидела на постели, ворковала в телефонную трубку:

– Да все со мной нормально, Костя… Нормально я себя чувствую, прекрати! Ну сам посуди, не могла же я дома остаться, если с папой беда случилась! И перелет я перенесла нормально, ну что ты волнуешься! Да, меня встретили… Зоя встретила… Нет, ты ее не знаешь… Нет, она не родственница, она… В общем, долго объяснять, Костя! Ладно, пока, я тебе потом перезвоню…

Вика поднялась в постели, проговорила тихо, прижав к груди телефон:

– Это Костя звонил, мой муж… Волнуется за меня, ругает, что одна в дорогу отправилась… А что было делать? Он же на учениях был, да и все равно его бы не отпустили…

– Любишь его, да? – вздохнув, спросила Зоя.

– Люблю. Очень люблю. Знаешь, никогда не думала, что выйду замуж за курсанта… Мне мой будущий муж совсем другим виделся. Уж точно, не военным. Но встретила Костю и влюбилась… И в Уссурийск по распределению за ним поехала, и в другие места поеду, куда пошлют… Хоть на край света. Да хоть на войну…

– Счастливая ты, Вик.

– Да, счастливая. Такое вот у меня трудное счастье. Но я его ни на какое другое не променяю, веришь?

– Верю… Отчего ж нет? Говорю же – счастливая… Ну что, обедать будем? А то меня твой Костя убьет, если узнает, что я тебя голодом заморила.

– Да, давай обедать. Есть хочу – умираю!

Когда Вика утолила первый голод, нахваливая запеченного судака, Зоя спросила осторожно:

– А как же насчет полиса, Вик? Ты ж обещала привезти полис в больницу… Как ты его добудешь?

– Как, как… Поеду сейчас к папе домой и добуду. И в больницу отвезу.

– Так ты говорила, у тебя ключей от квартиры нет…

– Так это от маминой квартиры ключей нет, а папа от своей квартиры всегда запасные ключи у хозяйки оставляет, я знаю… Она сама этого требует, чтобы вторые ключи у нее были…

– У какой хозяйки? Не поняла…

– А что тут непонятного? Папа же квартиру снимает… А хозяйка в соседнем подъезде живет! Я могла бы там остановиться, конечно, да боюсь, хозяйка не разрешит… Она дама щепетильная, и так рассуждает – кому квартиру сдала, тот и жить должен… Может, она и права, кто знает. Не мне ж она квартиру сдавала, а папе…

– Погоди, Вика! Погоди… – растерянно остановила ее Зоя, с силой проведя ладонями по щекам. – Они что же, с твоей мамой в разных квартирах живут?

– Ну да… А ты не знала разве?

– Нет… Он говорил, что… А впрочем, не важно…

– Да, папа к маме не вернулся после того как… Как твоя мама умерла… Хотя мама очень хотела, чтобы он вернулся. Она простила бы, все простила. Она ведь очень его любит… Даже просила его, чтобы вернулся… И плакала… А он не захотел, квартиру себе снял, один жил… Нет, ты правда об этом не знала, что ли?

– Нет…

– Вообще-то я должна тебе признаться, Зой… Я так злилась на твою маму, когда папа от нас ушел! Так злилась! И потом тоже… Когда она умерла… Это ужасно, но я все равно ничего с собой поделать не могла! Думала – вот же, даже мертвая его не отпускает… И мама теперь одна, и папа один… Мне обидно было ужасно! А потом Костя убедил меня, что я не права. Что дети не вправе распоряжаться судьбами своих родителей. Дети должны их просто любить и все, независимо от того, вместе они живут или нет. Он ведь у меня очень умный, Костя… Да ты слушаешь меня или нет, Зоя? У тебя такое выражение лица отрешенное, будто услышала от меня невесть что.

– Я слышу, Вик, слышу… Да, Костя твой молодец, все правильно говорит. И прости, я просто задумалась…

Новая информация и впрямь была для нее большим откровением. Значит, Саша все время ей врал… Врал, что вернулся к жене, что все у них замечательно… Зачем, зачем он ей врал? Чтобы не приставала к нему со своей любовью, что ли? Чтобы ни на что не надеялась? Но зачем тогда опекал ее так усердно, возился с ней, звонил среди ночи, спасал, появлялся неожиданно в самый критический момент… Зачем?! Как все это объяснить самой себе?

– Спасибо за обед, Зоя, все было очень вкусно! – деловито проговорила Вика, вставая из-за стола. – Теперь можно и к папе на квартиру ехать, полис искать… Может, вместе поедем, а? У тебя есть время?

– Да о чем ты говоришь, Вика! Конечно, вместе! Я тебя одну и не отпущу даже… Мало ли что…

– Боишься, что я начну рожать невзначай? – улыбнулась Вика, огладив свой круглый живот. – Не бойся, еще долго… Мне еще месяц ходить… Да мне еще и обратно улететь нужно, потому что мы с Костей вместе решили рожать. Вернее, он хочет при родах присутствовать…

– Да, молодец твой Костя. Рада за тебя, Вика. Счастливая ты.

– Да, счастливая… Вот только бы с папой все хорошо было… Ну что? Едем?

– Да, едем. Я готова. Посуду грязной оставим, я потом вымою…

– Нет, посуда за мной! Вернемся, я помою! Должна же и от меня какая-то польза быть! А то приехала, расположилась у тебя, как дома…

– Ладно, потом разберемся, кто будет посуду мыть. Поехали…

* * *

Квартирная хозяйка встретила их довольно холодно, даже на порог не пустила. И к просьбе дать ключи от квартиры тоже отнеслась подозрительно, как Вика ей ни пыталась объяснить, зачем они им понадобились.

– Я его дочь, Вика… Неужели вы меня не помните? Вы же видели меня у папы…

– Ну ладно, ты дочь. Допустим. А это кто? – мотнула хозяйка головой в сторону Зои.

– А это… Это подруга моя… Ее Зоей зовут…

– Да, да… Лицо вроде у подруги знакомое, будто видела ее где-то… Нет, не могу вспомнить… Показалось, наверное. А чего ты вдруг с подругой явилась? Без нее, что ль, не сумеешь полис найти?

– Вы видите, я в положении? Она меня сопровождает… Боится, как бы не случилось чего…

– А что, разве мужика у тебя нет? Саша вроде говорил, ты замужем…

– Есть мужик, есть… Но он в Уссурийске остался…

– О как! В какую даль его занесло! Ну, так и ехала бы за ним, если ребеночка ждешь… Не след мужиков одних оставлять, не след! Молодая еще, не понимаешь…

– Нет, я понимаю, что не след… – невольно подстраивалась к простонародному говорку хозяйки Вика. – Но папа в больнице, и срочно пришлось приехать… Из Уссурийска! А вы нам ключи не даете… Простите, забыла, как вас зовут…

– Зинаида Петровна меня зовут! А ключи я дам, что же… Только вернуть не забудьте, когда уходить станете. Вы долго собираетесь там пробыть-то?

– Нет, что вы. Папин полис найдем и сразу уйдем.

– Ну хорошо… Поверю вам, что же. Я ведь женщина добрая, все пользуются моей добротой… И за квартиру я немного беру, по-божески… А Сашу-то мне шибко жалко, да. Хороший он мужчина, уважительный. И жилец из него такой приличный, пьянок да гулянок не устраивает, женщин не водит… Сколь уж тут живет, а ни разу я его ни с одной барышней не видела… Нынче таких жильцов днем с огнем поискать… Чего хоть там в больнице-то говорят? Поправится или как?

– Поправится. Папа обязательно поправится, Зинаида Петровна. Даже не сомневайтесь.

– Ну, дай бог, дай бог… Возьмите ключи, идите с богом. Смотрите, не забудьте вернуть!

– Не забудем, Зинаида Петровна. Спасибо вам…

Вика сама открыла дверь в квартиру, первой вошла в прихожую, включила свет. И вдруг заплакала, закрыв лицо руками. Зоя кинулась к ней заполошно, начала кудахтать, как испуганная курица:

– Что, Вика, что? Почему ты плачешь? Тебе плохо, да? Болит что-нибудь? Давай в комнату пройдем, ты присядешь…

– Да ничего у меня не болит! – сквозь слезы ответила Вика. – Просто… Просто мне так папу жалко… Он же там один, совсем один… Квартира такая пустая… Вон, куртка его висит, вон расческа у зеркала… Надо хоть самое необходимое в больницу собрать… Зубную щетку, пижаму… Что еще можно ему отнести, а?

– Да все сейчас соберем, что ты! Только не плачь, пожалуйста, а то я пугаюсь…

– Ладно, не буду плакать. Сама не понимаю, что на меня вдруг нашло… Как почувствовала запах папиного парфюма, так будто горло перехватило… Идем в комнату, чего мы тут, в прихожей, стоим… Иди, я сейчас приду…

Зоя вошла в комнату, огляделась… Обстановка была самой обычной. Допотопная стенка, диван, письменный стол с лампой, телевизор в углу. А на стене… Она даже и не поняла поначалу, что это. Причем ужасно знакомое… Боже, да неужели?!

На стене красовался ее портрет в рамке. Да, она сразу узнала его… И сразу вспомнился тот день, когда они гуляли с мамой, с Сашей по набережной… И услышали, как уличный художник громко крикнул им вслед:

– Эй, рыжая! Красавица! Остановись на минутку, пожалуйста!

Они обернулись все втроем – и она, и мама, и Саша. Художник встал с низкого стульчика, подошел к ним, умоляюще сложил руки на груди:

– Можно мне портрет вашей дочки написать, пожалуйста… Это много времени не займет, минут двадцать, не больше!

– Какой же портрет за двадцать минут, что вы? – удивленно спросила мама.

– Ну не портрет, просто рисунок… Я знаю, я вижу как… Я увидел вашу дочь, и у меня в голове вспыхнуло… Да, я знаю как! Уверяю, вам понравится!

Мама глянула на нее вопросительно, ожидая согласия или отказа, а Саша вдруг проговорил решительно:

– Заяц, соглашайся! Почему-то я этому парню верю… Он знает, как тебя рисовать…

Она согласно кивнула головой – не потому, что так уж хотела портрет, а потому, что не могла отказать Саше. Прошла вслед за художником, и он усадил ее на свой низкий стул, принялся вертеть ее голову так и сяк, перекладывать рыжие пряди со спины на плечи – у нее тогда длинные волосы были. Еще и челку на лбу взлохматил, и она покорно терпела все это, улыбалась. Саша стоял рядом, и ей ужасно нравилось, что он заинтересованно наблюдает за всем действом…

Художник сел на другой стульчик, живенько принялся водить карандашом по листу белой бумаги. Было видно, как он увлекся, как ушел в себя… Только взгляд оставался цепким, сосредоточенным. Саша и мама отошли в сторону, переговаривались меж собой тихо. А ей почему-то ужасно обидно стало, что они отошли…

Может, из-за этой обиды и портрет ей не понравился. Непривычный он какой-то получился, неправильный. Сама себя с трудом узнала. Даже черты лица толком не прописаны, а будто угадываются среди штрихов… А волосы! Это ж надо было до такого додуматься! Вместо волос на голове художник изобразил… огонь! Будто ветер старательно раздул пламя, и оно трепещет живыми огоньками… Кажется, если поднести к нему ладонь – обожжет… Прямо сюрреализм какой-то, честное слово!

– Ну что? Вам понравилось? – нетерпеливо спросил художник, обводя взглядом их лица.

Мама улыбнулась, пожала плечами, произнесла тихо:

– В общем и целом, да… Очень неожиданное решение… Волосы, как живой огонь…

– А мне не понравилось! – упрямо проговорила она, глянув на художника с вызовом. – У меня на вашем портрете даже лица не видно! Надо сильно вглядываться, чтобы хоть что-то увидеть! И волосы… Огонь этот… Таким выглядит ваше озарение, что ли?

– Так в этом же вся фишка и есть, что вы… – принялся оправдываться художник. – Просто я хотел акцент именно на волосах сделать… По-моему, очень даже ничего получилось! И лицо вполне узнаваемо, по-моему… Вон даже конопушки такие выразительные получились… Но если вам не понравилось, я себе этот портрет оставлю. И даже с удовольствием…

– Нет, нет, мы берем! – быстро проговорил Саша, скатывая портрет в трубочку. – Берем, конечно! Не слушайте ее! – И, обратившись к ней, проговорил чуть насмешливо: – Ты ничего не понимаешь в искусстве, Заяц… Не увидела того, что художник самую суть ухватил…

А потом она и не помнила, куда подевался этот портрет. И не вспомнила бы никогда, если бы сейчас не увидела его в рамке, на стене в Сашиной квартире… Выходит, он, когда уходил, его с собой взял. Как трофей…

– А хорошо придумано, Зой? Прикольно, правда? – услышала она за спиной голос Вики. – Вместо волос – огоньки пламени… Тебе самой-то нравится?

– Да, нравится… Хотя поначалу совсем не понравилось, помню… А скажи, Вик… Давно это портрет у Саши на стене висит?

– Да как он здесь поселился, так сразу… Я тоже удивлялась сначала – почему именно ты… Ведь по логике вещей хотя бы портрет мамы твоей должен быть… Спрашивала его, а он мне так грубо ответил – не твое дело, мол. Он иногда может очень грубо ответить…

– Да, я знаю. Может.

– А теперь я поняла, Зой, почему все так… Почему он к маме не вернулся, почему твой портрет на стене висит…

– Что ты поняла, Вика?

– Он тебя любит, Зоя. Вот в чем все дело. И ты его любишь. У тебя даже цвет глаз меняется, когда ты о нем говоришь. И знаешь, раньше бы я ужасно психовала по этому поводу… А теперь нет, теперь я все понимаю. Я ведь раньше не знала, что это такое – любить… Теперь я на многие вещи в жизни по-другому смотрю, да…

Зоя ничего ей не ответила. Не могла. Даже не пыталась понять, что сейчас происходит. Пока не вмещалось внутри столько откровения сразу – и эта съемная Сашина квартира, и портрет на стене…

– Ну что мы стоим, Зой? – деловито проговорила вдруг Вика. – Надо же полис искать! Где он может быть? Кажется, все документы папа в ящике письменного стола хранит… Сейчас я гляну…

Полис нашелся быстро, там, где и предполагала Вика. Еще и паспорт Сашин они с собой взяли – вдруг пригодится, мало ли что. Уходя, Зоя еще раз глянула на портрет, будто примерилась к нему Сашиными глазами… Значит, он ее такой видит… Вернее, ему нравится видеть ее такой…

– Идем, идем! – торопила ее из прихожей Вика. – Мы ж обещали хозяйке быстро ключи вернуть! Тем более в больницу еще ехать, надо же полис отдать… Заодно и узнаем, как операция у папы прошла… По телефону ведь все равно ничего не ответят!

В больнице они никакой подробной информации так и не получили. Лечащего врача, той самой строгой дамы, на месте не оказалось. Узнали только, что операцию Саше сделали, что он снова в реанимации и делать какие-то прогнозы пока рано… И что надо подождать до следующего утра…

Вика расстроилась, сникла, и Зое пришлось приложить немало сил, чтобы успокоить ее как-то.

– Ну что ты, в самом деле? Все будет хорошо, вот увидишь! Не переживай так, тебе нельзя! Вот доживем до утра и все узнаем… Утром я Олегу позвоню, он завтра дежурит…

– Да… Да, конечно… – отирая нервную испарину со лба, тихо отвечала Вика.

– Сейчас домой приедем, ты ляжешь, я тебе горячего чаю сделаю. Ты бледная такая… Тебе совсем плохо, да, Вик?

– Да… Будто ноги подкашиваются, и слабость сильная…

– Потерпи, потерпи, мы уже почти дома… А может, тебе «Скорую» вызвать, а?

– Нет, не надо «Скорую». Я сейчас полежу, и все пройдет. У меня ведь уже было так, да… Врачи говорят, сердце слабое… Это потому что Кости рядом нет… Знаешь, я когда была последний раз в консультации там, в Уссурийске, меня хотели на сохранение положить… А Костя приехал, и все со мной стало нормально. А потом он опять уехал… А тут как раз с папой беда… Но ты не бойся, я все выдержу, честное слово. Сейчас приедем домой, и я сразу лягу в постель. Придется тебе самой посуду мыть, зря я обещала…

– Да какая посуда, о чем ты! – испуганно замахала руками Зоя. – Нашла о чем говорить! О посуде! Я так за тебя испугалась, что ты…

– Не бойся. Я высплюсь нормально и завтра встану как огурец. Обещаю. Будем надеяться, что и с папой будет все хорошо.

– Да, будем надеяться…

Утро началось с хороших новостей – Олег сам позвонил ей на мобильный. Слушала с замиранием сердца, как он говорит торопливо:

– Зоя, у меня вообще-то времени нет, так что слушай и вопросов не задавай! У твоего Снегирева вчерашняя операция прошла удачно, он очнулся от наркоза, показатели хорошие, сегодня же его в обычную палату переведут! Так что можешь подъехать после обеда, поняла? Позвони мне, как подъедешь, я тебя к нему провожу…

– Да… Да, спасибо тебе, Олег… Мы с Викой приедем… Да, поняла, после обеда…

– Все, договорились! Я ж тебе говорил, что попрыгаешь еще вокруг него зайчиком… Давай, пока! До встречи!

Зоя подскочила с дивана, помчалась в комнату, где спала Вика. Растормошила ее, радостно вопя:

– Вика, Вика, все хорошо! Олег сейчас звонил, Сашу в обычную палату переводят! После обеда можно будет к нему приехать! Я ж говорила тебе, что все будет хорошо!

– Да это я тебе говорила, а ты боялась! Я сразу знала, что папа сильный, папа справится… Слушай, а что ему можно привезти, ты не спросила? Ну, кефир или бульон…

– Ой, а я не спросила… Но все равно мы бульон сварим, а кефир по дороге купим! И фрукты еще… Ты, кстати, как себя чувствуешь, Вик?

– Ой, не знаю… Ночью опять плохо было, сердце так сильно стучало… Хотела даже тебя будить, но потом передумала. Полежала, подышала, обошлось как-то…

– Ну, ты даешь! Надо было разбудить, «Скорую» бы вызвали! А вдруг с ребенком что?

– Да нет, с ним все в порядке… Вот прилечу в Уссурийск и сразу пойду в консультацию сдаваться – пусть на сохранение отправляют… Конечно, мне бы с папой рядом побыть хотелось, помочь ему, поддержать… За ним ведь первое время уход нужен, наверное…

– Вика, а я на что? Я ж с ним рядом буду и днем, и ночью, если разрешат, конечно… И помогу, и поддержу… Если понадобится – академку возьму, в следующем году свой диплом получу, подумаешь… Так что давай, спокойно возвращайся в свой Уссурийск, поняла?

– Ой, да неловко как-то, Зой… Все на тебя одну сваливать… И вообще, он же папа мой, сама понимаешь…

– Понимаю. Но и я тоже не посторонняя самаритянка, согласись? Да я… Ты же сама знаешь, что я…

– Знаю. Ты его очень любишь. И нечего глаза опускать, смотри-ка, скромница какая нашлась! Ладно, ладно, не обижайся… Уеду я, оставлю вас вдвоем… Думаю, вам будет о чем поговорить, правда? Сегодня с отцом увижусь, а там видно будет, когда я смогу в Уссурийск улететь…

– Да что значит – видно будет? Сегодня же вечером купим тебе билет! Пойдем из больницы и купим! Хотя как-то страшно тебя одну отправлять, если честно… А может, ты здесь останешься, а? Родишь через месяц спокойно и улетишь с ребеночком…

– Через месяц? С ума сошла? Да я одного лишнего дня не смогу без своего Кости прожить! И ничего со мной не случится, еще чего! Я вообще нормально переношу перелет, вестибулярный аппарат ни разу еще не подвел! Так что я и впрямь улечу, пожалуй… Если ты так самоотверженно хочешь быть рядом с отцом… Я только рада, что ж… Ой, кстати! Давай тебе денег оставлю… В больницу всегда деньги нужны…

– Нет, не надо. У меня есть.

– Да, еще ведь надо подарок этому Олегу купить… Надо его отблагодарить как-то…

– Купим и подарок, не беспокойся. Только боюсь, не возьмет…

– Возьмет! Куда он денется! Не посмеет огорчить беременную женщину!

– Ладно, разберемся… Вставай, беременная женщина, завтракать будем! Что тебе приготовить, скажи? Сырники со сметаной будешь?

– Буду…

– Ну, вот и отлично! Сейчас все будет, я только умоюсь…

* * *

Перед тем как войти в палату к Саше, Зоя дрожащей рукой пригладила волосы, заставила себя улыбнуться. Отчего-то было очень волнительно на душе – как его увидит, что скажет… И еще было неловко как-то, ведь она теперь знала Сашину тайну…

Вика вошла в палату первой. Зоя видела, что она тоже волнуется. Но, как оказалось, зря. Саша встретил их такой легкой улыбкой, будто и не в больничной палате находился, а у себя дома на диване лежал. Даже показалось на миг, вот-вот встанет с постели и будет извиняться за неглиже…

– О-о-о, доченька ко мне приехала, надо же! Заяц, привет! И ты здесь! Что ж, мне приятно, не скрою…

– Да, пап… Мы вместе с Зоей…

– Как себя чувствуешь, нормально полет перенесла?

– Да все хорошо, пап… Ты-то как? Я так за тебя переволновалась…

– А не надо волноваться, дочка, вредно тебе волноваться. А вы, я смотрю, подружились, девчонки?

– Да… Мы подружились… Зоя сама мне позвонила, потом в аэропорту встретила, пригласила у нее остановиться… У меня ведь от маминой квартиры ключей нет, она в отпуске…

– Что ж, спасибо тебе, Заяц… Молодец…

Зоя улыбнулась и кивнула. Не могла говорить – в горле стоял ком. Да и нужно ли было вообще говорить? Достаточно было того, что она его видит и слышит…

– Пап, мне ведь обратно в Уссурийск надо… Я, наверное, улечу скоро… А Зоя сказала, что будет с тобой рядом, пап… Ты не обидишься, если я улечу?

– Да господь с тобой, доченька. Давай отправляйся к мужу, а мы тут с Зайцем уж разберемся как-нибудь. Да и зачем около меня сидеть, вовсе не надо! Поваляюсь немного и совсем скоро на ноги встану!

– Я буду с тобой, Саш… – наконец смогла с трудом проговорить Зоя, держась ладонью за горло. – Не смей меня прогонять, слышишь? Что это значит – не надо около меня сидеть? Хочу и буду сидеть… И не запретишь… Вот только провожу Вику в аэропорт и вернусь… Слышишь меня, Саш?

– Слышу, Заяц. Слышу… Только устал я что-то, девчонки… Можно я немного посплю?

– Спи, пап, спи… Я тебе обещаю, что обязательно скоро прилечу… У Кости ведь скоро отпуск будет… Внука тебе привезу… Слышишь, пап?

– Слышу… Спасибо, дочь. Счастливо тебе долететь… Все, девчонки, идите… Идите…

Когда в аэропорту объявили начало регистрации на Викин рейс, они глянули друг на друга заполошно и вдруг обнялись и всхлипнули в унисон, проглатывая набежавшие слезы. Зоя чувствовала около своей щеки горячую щеку Вики, слышала, как она быстро проговаривает ей в ухо:

– Прости меня, Зоя, прости… Видишь, как жизнь повернулась… Думала, что мы врагами с тобой будем до конца жизни, а теперь ты мне близкий человек… Ближе некуда… Прости меня, Зоя, прости!

– Да за что я должна тебя прощать, Вика! Это ты меня прости… Ну все, пора идти, а то опоздаешь…

– Да не опоздаю! Еще только регистрацию объявили, время есть. Я что еще хочу тебе сказать, Зой… Ты будь с отцом понастырнее, ладно? Я ж поняла, почему он от тебя бежит… Просто у него характер такой… И сам он… Слишком порядочный… Не может через преграду перешагнуть, ты ведь его падчерицей была, понимаешь? А для него это преграда… Конечно, где-то надуманная, но преграда. Ее просто переломить надо, понимаешь? Я не знаю, как ты это сделаешь, но думаю, у тебя все получится. Ты ведь любишь его!

– Люблю. Очень люблю…

– Ну, вот… И он тебя любит… Значит, нужно бороться за свое счастье. Женщина ведь много может, она в этом смысле сильнее мужчины… И запомни – отныне я на твоей стороне. Хоть мне и нелегко эти слова говорить, будто я маму свою предаю… Но если у вас с папой любовь, то как по-другому? Только так…

– Да, я поняла… Спасибо тебе, Вика… Ну не плачь, чего ты плачешь-то? Давай уже будем прощаться, что ли, а то обе реветь начнем…

– Ладно, тогда я пошла… Но мы надолго не прощаемся, скоро в отпуск с Костей прилетим, будем папу с внуком знакомить! И тебя тоже… Ты ведь ему бабушкой будешь, получается? Не страшно быть бабушкой, Зой?

– Не-а. Не страшно. Да хоть прабабушкой…

– Ладно. Будем на связи. Ты меня держи в курсе, как и что. Договорились?

– Конечно, Вик… Я тебе буду звонить… Ну все, иди, иди! Там у стойки уже очередь небольшая осталась…

Они обнялись еще раз, Вика вздохнула, утерла слезы, пошла к стойке регистрации, все время оглядываясь. Зоя улыбалась бодренько, махала рукой, а сама изо всех сил старалась проглотить слезный комок… Ну чего они обе ревут, как дуры? Ведь все же хорошо… Сейчас она Вику проводит и сразу из аэропорта поедет в больницу к Саше… А если ее не будут пускать, она Олегу позвонит, и тот ее проведет в палату… Все же хорошо, все замечательно просто!

А еще она будет очень настырной. Правильно Вика сказала – нужно преграду переломить… Женщина она или кто? А влюбленная женщина все может, все в ее власти…

* * *

– …Заяц, тебе не надоело каждый день в больницу таскаться? Целыми днями около меня сидишь…

– Нет, ничуть не надоело, Саш. Мне даже нравится.

– Нравится ей, надо же… А как твой диплом? Когда защита?

– Через неделю уже. Но у меня все готово, не переживай. Я способная, ты же знаешь.

– И все равно надо больше времени готовиться! Давай-ка не приходи ко мне до защиты диплома… Договорились?

– Нет. Не договорились. Тебя же через три дня выписывают! Ты хочешь без меня из больницы сбежать, да? Не получится, и не мечтай даже!

– Не понял…

– А сейчас поймешь, Саш… В общем, так… Я ведь говорила с лечащим врачом по поводу твоей выписки… И знаешь, на каких условиях тебя выписывают?

– Так… И на каких же?

– А на таких! Я обещала, что обеспечу тебе постоянный домашний уход! И я тебе его обеспечу, хочешь ты этого или нет, понял?

– Нет, Заяц, не понял… Чего это ты на меня вдруг наехала, а?

– Да я не наехала. Просто мне все это до чертиков надоело, честное слово.

– Что тебе надоело?

– Да вранье твое надоело! Я ведь была у тебя дома вместе с Викой, и сам бы мог догадаться! Зачем ты мне врал, что вернулся к жене? И еще, Саш… Я же видела тот портрет на стене… Я все поняла, Саш… Ты ведь тоже меня любишь, любишь! Зачем надо было столько времени мучить меня, скажи? Ты же видел, как я… Как мне плохо без тебя… Зачем, зачем?

– Я не хотел портить тебе жизнь, Заяц. Я думаю, не надо сейчас говорить про разницу в возрасте, это и так понятно… Да у тебя вся жизнь впереди, ты лучшего достойна, поверь! Ты умница, ты красавица, ты… Ты лучшего достойна, да… Я не хотел все испортить…

– Ну да, ты не хотел… А получилось наоборот… Заставил меня мучиться и страдать… Ты же видел, как мне без тебя плохо, какие глупые поступки я совершаю! Неужели тебе не было меня жалко, а?

– Да, было жалко. Но я не мог… Я должен был бежать от тебя, Заяц… Что не сделаешь ради любви – и бежать научишься…

– А зачем? Зачем бежать, объясни? Ведь любовь так редко бывает взаимной, такое счастье не каждому выпадает… А ты… Да ты просто струсил, Саша, вот и все. Испугался. Это не я заяц, а ты…

– Нет, я не струсил. Наоборот, я хотел быть сильным. И я думал в первую очередь о тебе…

– А ты не додумался до того, что от любви нельзя убежать в принципе? Что она все равно тебя догонит рано или поздно и все решит по-своему? Так вот, если ты сам не додумался, то я все додумаю за тебя… Через три дня тебя выписывают, и мы едем ко мне, понял? И не говори больше ничего, не надо! Сейчас я буду решать, что нам делать! Понял меня или нет?

– Ух ты… Какой обнаглевший Заяц… Это уже что-то новенькое, да…

– Да, это что-то новенькое! И не надо со мной разговаривать таким тоном! Я все теперь про тебя знаю! И не обманешь меня прежней насмешливостью в голосе! Едем ко мне, и точка! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит! И все, и молчи… И ничего не говори больше… Вон медсестра идет, сейчас укол тебе будет ставить… А я к врачу пойду, поговорю насчет выписки… Может, завтра уже разрешат?

Видимо, серьезная женщина-врач тоже разглядела в ней эту решительность, обещала выписать больного Снегирева раньше положенного срока. Утром следующего дня Зоя была уже в больнице…

* * *

Такси остановилось у самого подъезда, и Зоя помогла Саше выбраться из машины. И даже не заметила, что на скамье у подъезда сидит та самая сердобольная соседка Тамара Семеновна, блюстительница чужой нравственности… И вздрогнула, когда та возмущенно проговорила за ее спиной:

– Это что же такое, Зоенька, а? Опять тебе этот… Этот хлыщ поганый голову морочит? Ведь говорила я тебе…

Зоя застыла на секунду, придерживая Сашу за локоть, потом очень медленно повернулась к соседке. И так же медленно проговорила, едва сдерживая гнев:

– Если вы, уважаемая Тамара Семеновна… Если вы еще хоть раз назовете моего мужа поганым хлыщом… То я на вас в суд подам за оскорбление! И поверьте, я это обязательно сделаю, не сомневайтесь! Мне как раз практика гражданского иска нужна, я на третьем курсе ее пропустила! А тут как раз вы… Так что благодарю заранее, и до встречи в суде! И не вздумайте отрицать факт оскорбления, вон даже свидетели есть, видите?

Невдалеке и впрямь стояли мамаши с колясками, внимательно прислушивались к их диалогу. Одна из мамаш была Зое хорошо знакома – одноклассница Танька Григорьева из третьего подъезда. Зоя слегка прищурила глаза, и Танька быстро закивала головой – да, да, мол, подтвердим факт…

Теперь уже Тамара Семеновна чувствовала себя оскорбленной. По крайней мере, весь ее надутый вид говорил об этом. Когда они с Сашей проходили мимо нее, не проронила ни слова, лишь вздохнула нарочито горестно – вот же, делай людям добро, заботься о них, а потом тебе же судом грозят…

– Ну, Заяц, ты даешь! – тихо рассмеялся Саша, когда они поднялись в квартиру. – Не ожидал от тебя, честное слово… Подменили моего Зайца, пока болел…

– Да ладно, не ворчи… Давай я тебе помогу куртку снять… Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится?

– Кружится немного с непривычки.

– Да? Тогда иди, ложись на диван… Обопрись на меня, вдруг упадешь…

– Не упаду. Теперь уже точно не упаду. От счастья не падают, от счастья летают.

– А ты счастлив, да?

– А ты как думаешь, а?

Они дошли до дивана, и Саша сел, увлекая ее за собой. И обнял сильно. И поцеловал…

Теперь голова кружилась у Зои. От счастья. Она даже не думала, что это будет так… Так сильно и нежно. Что заберет ее всю без остатка. И будет страшно, что Саша может отпустить ее. Даже показалось вдруг, что мама на них со стороны смотрит и улыбается – дурочка ты моя маленькая… Сколько еще таких поцелуев у вас впереди… Да сколько всего еще впереди, сколько взаимного счастья…

Наконец Саша выпустил ее из объятий, проговорил тихо:

– Кофе хочу… Свари мне кофе, Заяц. Сто лет кофе не пил…

– Тебе ж нельзя, врач сказал…

– Заяц, не вредничай! Рассержусь! А ну быстро скачи на кухню! Кому говорю!

– Хорошо, я сварю…

Поднялась с дивана, ушла на кухню. И только там поняла, что вовсе не в кофе дело… Наверное, просто ему передышка нужна. Для него ведь тоже трудно сделать решительный шаг вперед… Собственную преграду переломить…

Насыпала кофе в турку, залила водой, поставила на огонь. Стояла, смотрела, как медленно образуется кофейная пенка, как она собирается подняться вверх… И сама не заметила, как две ее слезы упали в турку. Прикоснулась ладоням к щекам – что она, плачет разве? И проговорила, тихо смеясь:

– Пусть, пусть… Пусть кофе будет соленый… Так тебе и надо, дурак! Заставил меня так долго мучиться… Зачем, спрашивается? Дурак, дурак…

Content

Вера Колочкова
Как убежать от любви