Дик Фрэнсис

ТВЕРДАЯ РУКА

Whip Hand © Dick Francis, 1979

© Перевод на русский язык Татьяны Поповой и Юлии Тарасовой под редакцией Дмитрия Касперовича, 2020

Переводчики выражают горячую благодарность жж-юзеру elizabeth_perm, жж-юзеру mxb, жж-юзеру tan_y, Ю. Гайдуковой, А. Евтюшкину, В. Егоровой, В. Захарову, М. Левину, И. Любечанскому, С. Мартынову, Л. Ракитиной и всем, кто оказывал помощь и поддержку в работе над проектом!

Эта книга посвящается

Майку Гвилиму

актеру

и

Джеки Столлер

продюсеру

с благодарностью и признательностью

Пролог

Мне снилось, что я участвую в скачке.

Ничего удивительного. Я участвовал в тысячах скачек. Мне снились барьеры. Мне снились лошади, жокеи в камзолах всех цветов радуги и мили и мили зеленой травы. Толпы зрителей на трибунах, чьи лица я, упираясь в стремена и пролетая мимо на бешеной скорости полного галопа, видел только как размытые бледные пятна.

Их рты были открыты, и хотя я не мог их слышать, я знал, что они кричат. Кричат мое имя, чтобы я победил.

Победа — это все. Мое призвание. Моя цель. Моя мечта. Мое предназначение.

Во сне я победил. Поднимаясь над трибунами, радостный рев толпы вознес меня на своих крыльях, как на гребне волны. Но значение имела только победа, а не почести. Я проснулся в темноте, в четыре утра, как случалось нередко. Тишина. Ни криков, ни поздравлений. Ни звука.

Я все еще чувствовал, как двигаюсь в такт движению лошади, как работают мышцы обоих тел, сливаясь в единое целое. Я чувствовал ноги в стременах, я сжимал икрами бока лошади, удерживая равновесие, пригнув голову к гнедой, рвущейся вперед шее, грива хлестала меня по губам, а руки крепко держали поводья.

И тогда я проснулся снова. По-настоящему. В тот миг, когда я шевельнулся, открыл глаза и вспомнил, что мне больше не суждено участвовать в скачках, никогда. Боль утраты накрыла меня как в первый раз. Этот сон годился для здоровых, целых людей. Я часто видел его. Мог бы чем и поумнее заняться.

В настоящей жизни, конечно, все не так. Отмахнулся от снов, оделся и живешь себе дальше как можешь.

Глава первая

Я вынул аккумулятор из руки, сунул его в зарядник и осознал это только секунд через десять, когда пальцы отказались сгибаться.

Как странно, подумалось мне. Постановка аккумулятора на зарядку и все сопутствующие этому движения дошли до такого же автоматизма, как привычка чистить зубы. И тут я впервые понял, что наконец-то подсознательно (по крайней мере, в бодрствующем состоянии) примирился с тем, что на месте левой руки у меня отныне не плоть и кровь, а металл и пластик.

Я стянул галстук, кинул его поверх пиджака, брошенного на кожаный подлокотник дивана, потянулся и выдохнул, наконец-то достигнув знакомой гавани. Вслушался в привычную тишину квартиры и, как обычно, ощутил как внешний мир ослабляет свою хватку.

Полагаю, моя квартира служила мне пристанищем, а не домом. Удобство я себе обеспечил, но души в обстановку не вкладывал. Просто зашел в один безликий день в магазин, «я возьму вот это, это, это и вон то, и доставьте все побыстрее.» Со временем вещей стало больше, но среди них не было ничего, что мне было бы жаль потерять. И если это была защитная стратегия, то, по крайней мере, я это осознавал.

Умиротворенно бродя по квартире без пиджака и обуви, я залил комнату мягким светом настольных ламп, привычным шлепком взбодрил телевизор, налил расслабляющего скотча и грязную со вчерашнего вечера посуду мыть не стал. В холодильнике лежало мясо, а в банке — деньги, и кому, в самом деле, нужна какая-то там цель в жизни?

Чтобы не терять времени, я все чаще обходился одной рукой. Мой хитроумный протез работал от электрических импульсов, посылаемых обрубком предплечья, и его пальцы держали не хуже тисков, но открывались и закрывались они весьма неспешно. Однако на вид рука была почти как настоящая, и окружающие нередко ничего не замечали. На пальцах были ногти, под поверхностью проступали сухожилия и просвечивали синие линии вен. Наедине с собой я пользовался ей все реже и реже, но все же предпочитал не снимать.

Я собирался провести этот вечер так же, как и многие другие: лежа на диване, попивая виски и расслабленно следя за чужими жизнями на голубом экране. Поэтому когда на середине неплохой комедии раздался дверной звонок, это вызвало у меня легкое раздражение.

Я поднялся больше с неохотой, чем с интересом, поставил стакан, нащупал в кармане пиджака запасной аккумулятор и вставил его в гнездо протеза.

Затем застегнул поверх пластикового запястья манжету рубашки, вышел в крохотную прихожую и посмотрел в дверной глазок.

За дверью не было ничего, чего следовало бы опасаться. Нельзя же опасаться женщину средних лет в синей косынке. Я открыл дверь и вежливо осведомился:

— Добрый вечер, что вам угодно?

— Сид! — выпалила она. — Впусти меня.

Я уставился на нее, не узнавая. Но масса незнакомых людей обращалась ко мне по имени, и я всегда воспринимал это как комплимент.

Крупные темные кудри выбивались из-под косынки, темные очки скрывали глаза, а кричащая ярко-красная помада отвлекала взгляд на себя. В манерах женщины сквозила неловкость, а ее просторный желтый плащ не скрывал дрожи. Казалось, она не сомневалась в том, что я ее узнал, но только когда она с беспокойством оглянулась через плечо и свет упал на ее профиль, я понял, кто она такая.

Даже догадавшись, я с недоверием уточнил:

— Розмари?

— Послушай, — сказала она, протиснувшись мимо меня как только я открыл пошире дверь. — Мне просто необходимо с тобой поговорить.

— Конечно... проходите.

Пока я закрывал дверь, она остановилась перед зеркалом в прихожей и принялась развязывать косынку.

— Господи, на кого я похожа!

Ее руки тряслись так сильно, что она никак не могла развязать узел, и наконец, раздраженно вскрикнув, она схватилась за платок и с силой стянула его с головы. Вместе с ним слетели и черные кудри, и она тряхнула знакомой русой гривой, принадлежавшей Розмари Каспар, которая уже пятнадцать лет как звала меня Сидом.

— Господи, — повторила она, убирая темные очки в сумочку и доставая салфетку, чтобы стереть излишек блестящей помады. — Я должна... должна была прийти!

Я смотрел, как дрожат ее руки, слушал сбивчивую речь и размышлял, что с тех пор, как я занялся работой по улаживанию чужих несчастий и неприятностей, мне довелось повидать немало людей в подобном состоянии.

— Проходите и выпейте чего-нибудь, — предложил я, зная, что это было именно то, что ей было нужно и что она надеялась услышать, и мысленно попрощавшись с неудавшимся спокойным вечером. — Виски или джин?

— Джин... тоник... неважно.

Так и не сняв плащ, она прошла за мной в гостиную и рухнула на диван, словно у нее отказали ноги. Я оценил ее пустой взгляд, выключил смех из телевизора и налил успокоительную дозу джина.

— Держите, — протянул я стакан. — Что случилось?

— Случилось! — автоматически возмутилась она. — Не просто случилось!

Я взял свой недопитый скотч и устроился в кресле напротив.

— Я видел вас сегодня на скачках, издали. Вы не могли обратиться ко мне тогда?

Она отпила большой глоток.

— Нет, черт побери, не могла! Как ты думаешь, зачем мне красться впотьмах в этом дурацком парике, разыскивая твою проклятую квартиру, если б я могла спокойно поговорить с тобой на скачках?

— Так в чем дело?

— В том, что ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы нас увидели вместе!

В прошлом я много раз скакал на лошадях ее мужа. Когда я был жокеем и мой вес еще не вышел за пределы допустимого для участия в гладких скачках, до моего перехода в стипль-чез. В те времена, еще до успехов, славы, падений, раздробленных рук и прочего, ничто не мешало ей сколько угодно прилюдно разговаривать со мной. А вот к новоявленному сыщику по имени Сид Холли она пришла тайно, боясь разоблачения.

Ей должно быть сейчас около сорока пяти, подумал я, осознавая, что хотя мы были знакомы уже много лет, никогда раньше я не приглядывался к ней внимательно, не обращал внимания на черты ее лица, ограничиваясь обобщенным впечатлением элегантной, стройной женщины.

Оплывающие очертания бровей и век, небольшой шрам и заметные волоски на подбородке - всего этого я раньше не замечал.

Внезапно она подняла глаза, приглядываясь столь же внимательно, словно никогда раньше не видела меня по-настоящему, и я понял, что в ее случае переоценка происходит более глубокая. Я был уже не тот парнишка, которого она бесцеремонно поучала как вести скачку, а серьезный человек, к кому она обратилась за помощью. Я уже не раз видел, как это новое суждение обо мне меняло прежние поверхностные знакомства, и хотя нередко жалел об утраченной легкости, пути назад не было.

— Все говорят... — неуверенно начала она, — Я имею в виду… За прошлый год я несколько раз слышала… — Она откашлялась. — Говорят, что ты неплохо… очень хорошо распутываешь такие дела. Но я не уверена… я пришла и… Не знаю… ты ведь всего лишь жокей.

— Бывший жокей, — уточнил я.

Она рассеянно взглянула на мою левую руку, но вслух ничего не сказала. Об этом в мире скачек уже устали судачить.

— Попробуйте объяснить, что именно требуется, и если я не смогу помочь, то так и скажу. Мысль о том, что я не смогу помочь, вновь ввергла ее в панику, и ее широкий плащ, как и прежде, не смог скрыть дрожь.

— Никто, никто больше мне не поможет! — выпалила она. — Мне больше некого просить, я вынуждена верить… вынуждена… что ты способен на то… что все говорят.

— Я не сверхчеловек, — возразил я. — Просто научился разбирать всякие запутанные дела.

— Хорошо… господи, я так надеюсь… — стуча зубами по стеклу, она допила стакан. — Так надеюсь…

— Снимите плащ и выпейте еще джину, — велел я. — Садитесь поудобней и рассказывайте все по порядку. — Словно в забытьи она встала, расстегнула и сбросила плащ и снова села.

— Не знаю, с чего начать.

Я заново наполнил стакан, и она прижала его к груди. Под плащом оказался кашемировый свитер темно-рыжего цвета, надетый поверх кремовой шелковой блузки. Массивная золотая цепочка и черная юбка элегантного покроя довершали картину финансового благополучия.

— Джордж на званом обеде, — пояснила она. — Мы ночуем в Лондоне. Он думает, что я пошла в кино.

Ее муж Джордж входил в тройку лучших скаковых тренеров Британии и, вероятно, в десятку лучших в мире. На ипподромах от Гонконга до Кентукки его принимали с заслуженными почетом и уважением. Он жил и, можно сказать, царствовал, в Ньюмаркете. Никто и не думал удивляться, когда его лошади выигрывали Дерби, Арк-де-Триумф, Вашингтон Интернэшнл. Год за годом его конюшни пополнялись лошадьми с лучшими родословными в мире, и достаточно было поставить лошадь в его конюшню, чтобы получить признание общества. Ведь Джордж Каспар мог позволить себе отказаться от любой лошади и отказать любому владельцу. А вот женщинам, по слухам, он отказывал редко, и если трудности Розмари заключались в этом, то помочь ей я никак не мог.

— Он не должен ничего узнать, — нервно проговорила она. — Обещай мне, что не расскажешь ему, что я приходила!

— На первых порах обещаю, — откликнулся я.

— Этого мало.

— Ничего не поделаешь.

— Ты увидишь… ты поймешь, почему… — она отпила глоток джина. — Он не хочет в этом признаваться, но боится до смерти.

— Кто, Джордж?

— Конечно, Джордж, кто же еще? Не будь таким идиотом, ради кого еще я бы рискнула явиться сюда в этом дурацком маскараде? Услышав в своем голосе надрывные нотки, она осеклась, сделала несколько глубоких вдохов и начала снова.

— Какое впечатление на тебя произвел Глинер?

— Ну… он не оправдал надежд.

— Полный провал. Полный и очевидный!

— Иногда, и такое случается, — возразил я.

— Нет. Не случается. Лучший двухлетка, который только был у Джорджа. Три блистательные победы в скачках для двухлеток! Всю прошлую зиму он был фаворитом на Гинеи и Дерби. Никто не сомневался, что он будет чемпионом, будет лучшим.

— Я помню, — подтвердил я.

— И что же? Прошлой весной на скачке на приз в Тысячу гиней? Все пошло прахом! А уж о Дерби даже мечтать нечего было.

— Бывает, — сказал я. Она нетерпеливо поджала губы.

— А Зингалу? Тоже, скажешь, бывает? Два лучших жеребца страны, оба в отличной форме в два года, оба из нашей конюшни. И в прошлом году на скачках для трехлеток они вообще ничего не выиграли! Стояли себе в денниках, на вид здоровые, аппетит отменный, а пользы ни на грош!

— Непонятно, да, — согласился я, но больше для виду. Подобные разочарования в мире скачек случались не реже, чем дождь по выходным.

— А как насчет Бетезды, в позапрошлом году? — она прожгла меня яростным взглядом. — Отличная кобыла-двухлетка была! В Тысяче Гиней и в Оукс стала фаворитом еще за несколько месяцев! Вышла на старт в Гинеях и выглядела на миллион, а пришла десятой. Десятой!

— Но ведь Джордж, конечно же, проверял их, — мягко заметил я.

— Еще бы! Чертовы ветеринары паслись у нас неделями. Тесты на допинг, на всё. Ничего не нашли! Три отличные лошади, и все коту под хвост. И черт его знает, почему!

Я тихонько вздохнул. Все это звучало знакомо, случалось почти с каждым тренером, и вовсе не давало поводов для таинственной мелодрамы в париках.

— А теперь, — и не меняя тона, она выложила бомбу, — Теперь то же самое повторяется с Три-Нитро.

Я не смог сдержать возглас удивления. Колонки скаковых разделов всех газет только и писали, что о Три-Нитро, провозглашая его лучшим жеребцом десятилетия. Прошлой осенью его блистательные результаты затмили всех соперников, и практически никто не сомневался в его превосходстве наступающим летом. Я видел как в сентябре он победил в скачке Миддл-парк в Ньюмаркете, побив все рекорды, и живо запомнил его мощный галоп, пожирающий дистанцию с невероятной быстротой.

— Гинеи состоятся всего через две недели, — продолжала Розмари. — Четырнадцать дней, считая от сегодняшнего. Вдруг что-то случится… такое же… вдруг, он превратится в пустышку, как и остальные?

Она опять задрожала, но когда я открыл рот для ответа, торопливо повысила голос: — Сегодня у меня единственный шанс… я могла прийти только сегодня. Если бы Джордж знал, он бы вышел из себя. Он говорит, что с лошадью ничего не будет, что Три-Нитро никто не тронет, что у него прекрасная охрана. Но он боится, я знаю, что боится. Он напряжен и взвинчен до предела. Я предложила ему пригласить для охраны тебя, и он прямо взорвался от ярости. Не знаю, почему. Я никогда не видела его в таком бешенстве.

— Розмари, — начал было я, качая головой.

— Нет, послушай, — перебила она. — Я хочу, чтобы ты сделал так, чтобы Три-Нитро попал на Гинеи и с ним ничего не случилось. Вот и все.

— Ничего себе, «все».

— Я не хотела жалеть… потом… если кто-то доберется до лошади, что я не обратилась к тебе. Я бы этого не вынесла. Я должна была прийти, должна! Скажи, что ты займешься этим. Скажи, сколько, и я заплачу.

— Дело не в деньгах, — возразил я. — Послушайте… я никак не смогу охранять Три-Нитро без ведома и согласия Джорджа. Это невозможно.

— Ты сможешь. Уж ты-то сможешь. Говорят, ты и раньше делал невозможное. Я должна была прийти. Я не вынесу… Джордж не вынесет… Третий год подряд… Три-Нитро должен победить! А ты должен сделать так, чтобы ничего не случилось! Ты должен!

Она задрожала пуще прежнего. Казалось, она была на грани истерики.

— Хорошо, Розмари, — сказал я, больше из желания ее успокоить, чем и вправду рассчитывая выполнить ее просьбу. — Хорошо, я попробую что-нибудь сделать.

— Он должен победить! — повторила она.

— Конечно же, он победит, — успокаивающе проговорил я.

Она мгновенно уловила неосознанно прозвучавшие в моих словах нотки недоверия, снисходительного желания отмахнуться от ее тревог, списать их на выдумки взбалмошной женщины. Я словно услышал себя со стороны. Мне стало неловко.

— Господи, зачем я здесь время с тобой теряю? — зло выпалила она, вскочив на ноги. — Ты такой же, как все мужчины, тоже думаешь, что тронулась от климакса!

— Это не так. Я помогу.

— Да уж! — бросила она с презрением, не пытаясь более сдерживать ищущую выхода ярость, и буквально швырнула, а не передала пустой стакан. Я не успел отреагировать, и он разбился об угол кофейного столика.

Розмари взглянула на сверкающие осколки и с усилием обуздала острый гнев.

— Извини, — буркнула она.

— Ничего страшного.

— Уж очень все навалилось.

— Конечно.

— Мне надо успеть в кино. Джордж спросит…

Она набросила плащ и порывисто двинулась к выходу, продолжая дрожать всем телом.

— Не стоило мне приходить. Но я думала…

— Розмари, я обещал попытаться и попытаюсь, — сказал я без нажима.

— Никто не понимает, насколько это невыносимо!

Я прошел за ней в прихожую, почти физически ощущая разлитое в воздухе звенящее напряжение. Она схватила со столика черный парик и снова нахлобучила его на голову, раздраженно запихнув под него свои русые пряди. Она злилась на себя, на меня, на свой маскарад. Злилась на свое решение прийти сюда, на вранье Джорджу, на то, что все это приходилось делать украдкой. Она с ненужной ожесточенностью подкрасила губы яркой помадой, словно наказывая себя саму, с остервенением затянула под горлом узел платка и вытащила из сумочки темные очки.

— Я переоделась в туалете на станции метро, — пояснила она. — Все это отвратительно, но еще не хватало, чтобы меня кто-нибудь узнал. Это все не просто так, я уверена! И Джордж явно напуган…

Она встала перед дверью, ожидая, когда я ее открою. Стройная изящная женщина, намеренно вырядившаяся чучелом. Я подумал, что ни одна женщина не пойдет на такое без крайней нужды, такой, что возобладает над самолюбием. Мне не удалось успокоить ее, и хотя я понимал, что это оттого, что она привыкла видеть меня в другом амплуа, легче от этого знания не становилось. Она бессознательно привыкла верховодить, а я с шестнадцати лет подчинялся ее приказам. Я подумал, что если бы я смог заключить ее, плачущую, в дружеские объятия и осушить ее слезы поцелуем, это принесло бы куда больше пользы. Но незримая преграда между нами была прочной.

— Зря я пришла, — сказала она. — Теперь я вижу.

— Так вы хотите, чтобы я что-нибудь предпринял?

Ее лицо скривилось.

— О боже! Да, конечно. Но как это все глупо с моей стороны. Я просто себя обманывала.

В конце концов ты просто жокей.

— Ах, если бы это было так! — ответствовал я беспечным тоном, открывая дверь. Она окинула меня невидящим взглядом. Мысли ее уже переключились на дорогу домой, кино, и как она будет рассказывать про него Джорджу.

— И я не выжила из ума! — бросила она напоследок, резко повернулась и, не оглядываясь, направилась к лестнице. Я смотрел ей вслед, пока она не исчезла из виду. Чувствуя себя шарлатаном, я закрыл дверь и вернулся в гостиную, еще хранившую следы накаленной атмосферы.

Наклонившись, я подобрал большие куски стекла, но хватало и мелких, так что пришлось не полениться и принести из кухни совок и щетку. Левая рука вполне годилась на то, чтобы держать совок. При попытке отогнуть несуществующую кисть назад пальцы протеза разгибались, а команда согнуть кисть сжимала их. Сложнее всего было привыкнуть к неизбежной двухсекундной задержке реакции электродов на мысленную команду.

Разумеется, искусственные пальцы не могли самостоятельно регулировать силу хватки. По словам протезистов, успехом считалось умение взять яйцо, и в первое время, тренируясь, я раздавил десятка два. С тех пор я по забывчивости раздавил лампочку, смял несколько пачек сигарет и в итоге стал пользоваться чудом науки и техники заметно реже, чем мог бы.

Я ссыпал осколки из совка в урну и снова включил телевизор, но комедия уже кончилась, а мысли о визите Розмари мешали мне уделить должное внимание полицейскому боевику. Вздохнув, я выключил телевизор и зажарил и съел бифштекс. Покончив с ужином, я набрал номер корреспондента «Дейли Планет» Бобби Анвина.

— Даром сведениями не разбрасываюсь! — заявил он, как только понял, с кем разговаривает.

— И во сколько мне это обойдется?

— Отплатишь услугой за услугу.

— Договорились, — согласился я.

— И что же тебя интересует?

— Э-э… пару месяцев назад ты написал большую статью про Джорджа Каспара для вашего субботнего приложения, длинную такую, на несколько страниц.

— Да, было дело. Развернутый очерк. Секрет успеха. «Планет» затеяла целую серию, каждый месяц выходит объемный репортаж, пишем про знаменитостей, магнатов, поп-звезд, ну как обычно. Помещаем их под микроскоп и кропаем всякую разоблачающую скукотищу.

— Лежишь, в потолок глядишь? — осведомился я.

Наступившее было молчание нарушил сдавленный девичий смешок.

— Шел бы ты в Сибирь со своей интуицией! — усмехнулся Бобби. — Как ты догадался?

— Так завидно ж! — На самом деле я просто хотел исподволь выяснить, не находится ли кто-то с ним рядом. — Ты будешь завтра в Кемптоне?

— Надеюсь, что да.

— Привези с собой экземпляр журнала с этой статьей, а с меня бутылка на твой выбор.

— Ух ты, заметано!

Не тратя больше слов, он повесил трубку, и я провел остаток вечера за изучением отчетов о скачках предыдущих сезонов, прослеживая спортивные карьеры Бетезды, Глинера, Зингалу и Три-Нитро. Безрезультатно.

Глава вторая

С некоторых пор у меня вошло в привычку встречаться по четвергам за ланчем с моим тестем. Бывшим тестем, если быть точным. Адмиралом (в отставке) Чарльзом Роландом, отцом моего самого горького поражения. Я был предан Дженни со всей доступной мне силой чувства, и не уступил ей только в одном, затмившем все остальное, желании: она хотела, чтобы я прекратил участвовать в скачках.

Мы были женаты пять лет: два провели в радости, два — в разногласиях, а последний год прошел в горькой ругани. От всего этого остались только полузажившие раны. Раны, да дружба ее отца, которой я добился с таким трудом и ценил теперь еще больше, ибо она была единственным, что уцелело после крушения брака.

Обычно мы встречались в полдень в верхнем баре отеля «Кавендиш», и вот сейчас на аккуратных подставках перед ним стоял розовый джин, передо мной — виски с водой и тарелочка с арахисом между нами.

— На выходные в Эйнсфорд приезжает Дженни, — сообщил он.

Эйнсфорд был его дом в Оксфордшире. По четвергам он приезжал в Лондон по делам. Разделявшее эти города расстояние он покрывал на роллс-ройсе.

— Буду рад, если ты сможешь приехать, — сказал он.

Я вгляделся в благородные черты его лица и вслушался в уклончивые интонации его голоса. Утонченный и обаятельный, при необходимости он мог прошить собеседника не хуже лазера. В его чести не могло быть сомнений, и я пошел бы за ним хоть в ад. В его безжалостности сомнений тоже не было.

— Я не намерен подставляться под удар.

— Она согласилась с тем, что стоит тебя пригласить.

— Что-то не верится.

С подчеркнутой сосредоточенностью он принялся разглядывать свой стакан. По долгому опыту мне было хорошо известно, что когда Чарльз пытался добиться от меня чего-либо, что, как он заранее знал, будет мне не по душе, он избегал смотреть мне в глаза и, собираясь с духом, тянул время. Нынешняя долгая пауза не сулила ничего хорошего. Наконец, он проговорил:

— Боюсь, что Дженни попала в неприятную ситуацию.

Я уставился на него, но он продолжал смотреть в сторону.

— Чарльз, — с отчаянием произнес я. — Нельзя же так… Вы же знаете, как она со мной обращается!

— Как я погляжу, ты сам ей ни на шаг не уступаешь.

— Никто в здравом уме не полезет в клетку к тигру!

Он бросил на меня быстрый взгляд и поджал губы. Наверное, не следовало так говорить отцу о его красавице-дочери.

— На моей памяти ты, Сид, не раз входил в клетку к тиграм, — заметил он.

— Значит, к тигрице, — попытался отшутиться я. Он тут же подхватил:

— Так ты приедешь?

— Нет… Всему есть предел.

Он вздохнул и сел поудобнее, глядя на меня поверх стакана с джином. Его отсутствующий взгляд означал, что он продолжал обдумывать следующий ход, и я внутренне напрягся.

— Будешь камбалу? — предложил он как ни в чем не бывало. — Пожалуй, пора делать заказ.

Он заказал камбалу нам обоим, по привычке распорядившись подать ее уже разделанной. Я уже научился управляться с ножом и вилкой, но этому предшествовал долгий и мучительный период, когда моя изуродованная рука ни на что не годилась, и мне приходилось держать ее в кармане. И когда я, наконец, смирился с увечьем, то потерял руку полностью. Полагаю, в этом и заключается жизнь. Что-то находишь, что-то теряешь, и если удалось спасти из развалин хоть что-то, хотя бы жалкие остатки самоуважения, то и этого хватает, чтобы пережить очередную катастрофу.

Официант объявил, что столик накроют через десять минут и неслышно отошел, прижимая стопку меню и блокнот для заказов к своей униформе — фраку и серому галстуку. Чарльз взглянул на часы и широким взглядом окинул большой светлый зал, в котором люди в креслах бежевого цвета вели негромкие разговоры о судьбах мира.

— Ты будешь сегодня в Кемптоне? — спросил он. Я кивнул:

— Первая скачка в два-тридцать.

— Работаешь на клиента? — допрос выходил довольно топорным.

— Если Дженни будет в Эйнсфорде, то я туда не поеду, — сказал я.

Он помолчал.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты приехал, Сид.

Я лишь молча посмотрел на него. Избегая моего взгляда, он следил за барменом, разносящим напитки по дальним углам, и что-то уж очень долго обдумывал следующую реплику.

Он прокашлялся и сказал словно беседуя сам с собой:

— Дженни пожертвовала некоторую сумму и, боюсь, свое доброе имя на затею, оказавшуюся, по всей видимости, мошеннической.

— Как это? — изумился я.

Он немедленно перевел взгляд на меня и хотел было ответить, но я перебил его:

— Нет уж, — заявил я. — Если дело в этом, то я вполне уверен, что вы можете решить эту проблему сами.

— Она, разумеется, использовала твое имя, — уточнил Чарльз. — Дженнифер Холли.

Ловушка захлопнулась. Чарльз всмотрелся в мое застывшее лицо и с едва заметным вздохом облегчения отбросил снедавшую его душевную тревогу. А он отлично выучил, на чем меня можно поймать, с горечью подумал я.

— Она увлеклась неким молодым человеком, — бесстрастно начал он. — Мне он не понравился, но в свое время ты мне тоже не понравился, и эта ошибка подорвала мою веру в собственное чутье.

Я взял орешек. Чарльз невзлюбил меня за то, что я был жокеем, совсем неподходящей партией для девушки благородных кровей. Мне же он показался снобом, кичащимся своим интеллектуальным и социальным превосходством, и я невзлюбил его в ответ. Удивительно, что нынче я уважал его, пожалуй, больше, чем кого бы то ни было.

Чарльз снова заговорил:

— Он убедил ее сотрудничать с ним в бизнесе по доставке заказов почтой. Богатые клиенты, все очень респектабельно, по крайней мере, на первый взгляд. Достойный способ сбора денег на благотворительные нужды, обычное дело. Наподобие рассылки рождественских открыток, только в этом случае, как я понял, речь шла о полировке из воска, предназначенной для антикварной мебели. Получателю предлагается купить дорогую полировку с тем условием, что прибыль пойдет в основном на благотворительность.

Он невесело посмотрел на меня. Я обреченно ждал развязки.

— Начали поступать заказы, — продолжил он рассказ. — И деньги, разумеется. Дженни с подругой работали, не покладая рук, рассылая полировку.

— Запасы которой Дженни купила заранее? — уточнил я.

— Ты уже все понял, да? — вздохнул Чарльз.

— И именно Дженни оплачивала расходы на упаковку и пересылку и заказывала рекламные письма и брошюры?

Он кивнул.

— Все чеки она клала на отдельный банковский счет, открытый на имя благотворительного фонда. Счет опустошен, молодой человек исчез, а фонд никогда не существовал.

Я в ужасе уставился на него.

— И в каком положении в итоге осталась Дженни?

— Боюсь, все очень плохо. Существует немалая вероятность, что дело попадет в суд. Все документы подписаны только ею, а его и след простыл.

Для выражения моих чувств не годились даже самые изощренные ругательства. Оценив мое изумленное молчание, Чарльз сочувственно кивнул.

— Она поступила в высшей степени неблагоразумно, — подтвердил он.

— Неужели вы не могли остановить ее, предупредить?

Он с сожалением покачал головой.

— Я ничего не знал до вчерашнего дня, когда она в панике приехала в Эйнсфорд. Всем этим она занималась из своей квартиры в Оксфорде.

Мы переместились за столик, и впоследствии я не мог вспомнить вкус той камбалы.

— Зовут этого человека Николас Эш, — добавил Чарльз, когда мы пили кофе. — По крайней мере, он так назвался. — Он запнулся. — Мой поверенный считает, что было бы хорошо, если бы ты смог его найти.

Я вел машину в Кемптон механически, на автопилоте. Думы мои были полны Дженни.

Развод ничего не решил. Стерильное подведение итогов в безликом суде, на который мы оба не явились (детей нет, имущественных претензий нет, примирение невозможно, просьба удовлетворена, следующие!), оказалось не способно завершить эту главу нашей жизни и стало не точкой, а всего лишь рахитичной запятой. Смена семейного статуса не распахнула нам двери к подлинной свободе. Выздоровление после душевной катастрофы проходило долго и медленно, и справка о разводе помогла не больше, чем таблетка аспирина.

Когда-то мы заключали друг друга в страстные объятья. Нынче, при встрече, мы выпускали когти и терзали друг друга. Восемь лет прошли под знаком Дженни. Я любил ее, потерял и скорбел о потере. Несмотря ни на что, мои чувства к ней не остыли. До равнодушия было далеко.

Если я выручу ее, она отплатит мне лишь злобой. А если оставлю ее в беде, то сам себя поедом съем. И надо же было чертовой стерве так по-глупому вляпаться! — в бессильной ярости думал я.

Для буднего апрельского дня в Кемптоне собралось немало народу, хотя как обычно я мысленно посетовал, что чем ближе к Лондону расположен ипподром, тем хуже он посещается. Ставки-то горожане делать любят, а свежий воздух и лошадей — не очень.

Бирмингемский и манчестерский ипподромы давно уже пали жертвой этого равнодушия, а ливерпульский держался на плаву лишь благодаря знаменитым скачкам Грэнд-Нэшнл. Нынче лишь провинциальные ипподромы сохраняли способность трещать по швам, не в силах обеспечить программками всех желающих. Старые корни проросли глубоко и все еще исправно питали цветущую поросль.

Рядом с весовой стояли все те же знакомые люди, обсуждая все те же извечные темы. Кто скачет на какой лошади, кто победит, надо бы изменить правила, и что сказал такой-то, когда его лошадь проиграла, и что будущее не сулит ничего хорошего, и что такой-то ушел от жены. Пошлые слухи, преувеличения и прямое вранье.

Все та же смесь чести и бесчестия, твердых принципов и хитрых уловок. Желающие подкупить и готовые принять взятку. Нервные мелкие сошки и высокомерные большие шишки. Храбрящиеся неудачники и скрывающие тревогу везунчики. Все как было, есть и будет, пока существуют скачки.

У меня больше не было прав находиться рядом с весовой, хотя меня никогда не прогоняли. Бывшим жокеям, одним из которых я теперь являлся, снисходительно дозволялось слоняться повсюду, кроме собственно весовой. Вход в сей алтарь был мне заказан с тех пор, как копыто, и полтонны лошадиной плоти за ним, размололо мне пястные кости. С тех пор я был рад и тому, что все еще принадлежу к жокейскому братству. Один бывший чемпион признался мне как-то, что острое желание участвовать в скачках не покидало его еще лет двадцать, и я кисло поблагодарил его за откровение.

Джордж Каспар тоже стоял у весовой, беседуя со своим жокеем. Сегодня у него было заявлено три скакуна. Рядом стояла Розмари. Увидев меня шагов за десять, она вздрогнула и резко отвернулась. Я почти видел, как бурлит в ней тревога, хотя внешне она выглядела как обычно, изящно и ухоженно: норковая шубка от холодного ветра, лакированные сапожки, шляпка из бархата. Она боялась, что я проговорюсь о ее визите, и совершенно зря.

Кто-то легонько взял меня за локоть, и приятный голос произнес:

— Сид, можно тебя на пару слов?

Я с улыбкой повернулся к лорду Фраэрли — землевладельцу с графским титулом и на редкость достойному человеку. В прошлом я много раз выступал в скачках на его лошадях. Это был аристократ старого образца, лет за шестьдесят, с превосходными манерами, отзывчивый, слегка чудаковатый и гораздо более умный, чем могло показаться на первый взгляд. Говорил он слегка запинаясь, и это было не дефектом речи, а нежеланием выглядеть, словно он козыряет своим происхождением среди окружающего его равноправия.

В течение многих лет я не раз гостил в его поместье в Шропшире, как правило, по пути на ипподромы севера, и проехал с ним бесчисленное количество миль в череде стареньких машин. Желание поменьше выделяться тут было ни при чем, просто он предпочитал тратить деньги только на самое необходимое. А необходимым в его понимании являлось поддержание родового гнезда и владение как можно большим количеством скаковых лошадей.

— Рад вас видеть, сэр! — произнес я.

— Я же просил, называй меня просто Филипп.

— Да, конечно, прошу прощения.

— Послушай, — начал он. — Не мог бы ты кое-что для меня сделать? Говорят, у тебя чертовски здорово получается выяснять разные вещи. Меня это, конечно, не удивляет, ты же знаешь, я всегда ценил твое мнение.

— Конечно, помогу, если сумею, — отозвался я.

— У меня возникло неприятное чувство, что меня используют втемную, — сказал он. — Ты же знаешь, я обожаю смотреть, как скачут мои лошади, и чем больше, тем лучше и все такое. Ну и в прошлом году я согласился возглавить несколько синдикатов. Знаешь, когда лошадь скачет под моим именем и в моих цветах, а стоимость содержания поделена на восемь-десять человек.

— Да, я заметил, — кивнул я.

— Ну… других пайщиков я лично не знаю. Синдикаты были сформированы человеком, который этим и занимается: собирает группу людей и продает им лошадь, знаешь?

Я снова кивнул. Бывали случаи, когда организаторы покупали лошадей задешево и распродавали паи на сумму чуть ли не вчетверо дороже. Спекуляция на ровном месте, пока еще законная.

— Сид, эти лошади скачут не по форме, — заявил он без обиняков. — У меня гадкое чувство, что ими манипулируют, и в этом замешан кто-то из пайщиков. Выясни, в чем тут дело, пожалуйста. Аккуратно и без огласки.

— Непременно постараюсь, — пообещал я.

— Отлично, — удовлетворенно вздохнул он. — Я так и думал, что ты согласишься, и приготовил тебе список членов синдикатов. — Он достал из внутреннего кармана сложенный листок бумаги.

— Вот они, — развернул он листок. — Четыре лошади. Все синдикаты зарегистрированы в Жокей-клубе, все как полагается, счета проходят аудиторскую проверку и все такое. На бумаге все в абсолютном порядке, но прямо скажу, Сид, что-то тут нечисто.

— Я займусь этим, — подтвердил я. Он рассыпался в искренних благодарностях и через пару минут отошел поприветствовать Джорджа и Розмари.

Неподалеку вооруженный блокнотом и авторучкой Бобби Анвин с пристрастием допрашивал одного из тренеров средней руки. До меня донесся его резкий голос с напористым северным акцентом и инквизиторскими нотками, подхваченными от тележурналистов.

— Так вы хотите сказать, что полностью удовлетворены тем, как ваши лошади показывают себя в скачках?

Тренер переминался с ноги на ногу и затравленно озирался по сторонам. Удивительно, подумал я, что он терпит все это, даже учитывая то обстоятельство, что репортажи Бобби о жертвах, над которыми он не сумел от души поиздеваться лично, выходили куда злее. Писал он хорошо, у читателей был популярен, но в мире скачек его дружно ненавидели. Много лет между нами было нечто вроде боевого перемирия, заключавшегося на деле в том, что в репортажах о скачках, которые я проиграл, слова «слепой» и «дебил» употреблялись в мой адрес не более чем дважды в каждом абзаце. С тех пор, как моя спортивная карьера оборвалась, я перестал быть для него мишенью, и со временем мы начали получать даже нечто вроде извращенного удовольствия от общения друг с другом, словно трогая языком больной зуб.

Углядев меня, Бобби отпустил несчастного тренера и направил крючковатый нос в мою сторону. Высокого роста, лет сорока, он был родом из промышленных трущоб Брэдфорда, и нередко упоминал об этом в своих статьях. Боец по натуре, он прошел трудный путь и очень этим гордился. Я и сам вышел из низов, так что, казалось бы, у нас должно было быть немало общего. Однако внешние обстоятельства не влияют на темперамент. Он проклинал свои невзгоды, а я сносил их в молчании. Поэтому обычно он говорил, а я слушал.

— Журнал со статьей у меня в портфеле в комнате для прессы, — заговорил он. — Зачем она тебе?

— Просто интересуюсь.

— Хорош запираться, выкладывай, над чем работаешь?

— А если я тебя спрошу, над чем ты сейчас работаешь, ты мне расскажешь?

— Ладно, убедил, — хмыкнул он. — Обойдусь бутылочкой лучшего игристого в баре для членов Клуба. После первой скачки, лады?

— А за сандвичи с семгой вдобавок, поделишься тем, что не вошло в статью?

Плотоядно ухмыльнувшись, он изъявил согласие и, верный своему слову, явился в бар после первой скачки.

— Что ж, Сид, старина, ты можешь себе это позволить, — заметил он, принимаясь за сандвичи с красной рыбой и бережно придвинув к себе бутылку с золотой фольгой на горлышке. — Так что тебя интересует?

— Ты ведь ездил к Джорджу Каспару в Ньюмаркет, когда готовил материалы к статье? — я указал на свернутый иллюстрированный журнал, лежащий рядом с бутылкой.

— Конечно.

— Вот и расскажи обо всем, что в статью не вошло.

Он перестал жевать.

— Что конкретно?

— Какое впечатление у тебя сложилось о Джордже?

Бобби доел кусок ржаного хлеба.

— Да почти все я и написал, — он взглянул на журнал. — В том, какая лошадь на что годится и на какие скачки ее выставлять, он разбирается лучше всех на свете. А вот в людях ни черта не смыслит. У него сто двадцать лошадей в конюшне, а то и больше, и он каждую знает по имени, и помнит всех ее предков от начала времен. Покажи ему любую из них, хоть сзади, хоть под проливным дождем, когда их никто не разберет, а он в момент скажет, кто это. А конюхи для него все на одно лицо. У него их четыре десятка, и он всех Томми кличет.

— Конюхи постоянно меняются, — спокойно заметил я.

— Так и лошади тоже. Дело в приоритетах. Людей он и в грош не ставит.

— А женщин? — поинтересовался я.

— Он с ними просто развлекается. Да он небось и на бабе о скачках думает!

— А Розмари… что она обо всем этом думает?

Я долил ему бокал и отхлебнул из своего. Бобби заглотил остаток сандвича и слизнул крошки с пальцев.

— Розмари? Да она, похоже, умом тронулась.

— Вчера на скачках она выглядела нормально, — возразил я. — Да и сегодня она здесь.

— Да на людях-то она держится прямо как дама из высшего света, но я у них дома считай три дня провел, и прямо тебе говорю, ни за что не поверил бы, если бы сам не видел, что у них творится.

— Например?

— Ну, например, она как-то вопила на весь дом, что у них мало охраны, а Джордж кричал, чтобы она заткнулась. Она вбила себе в голову, что до некоторых лошадей в их конюшне добрались и испортили. Так-то подумать, она правильно мыслит, конюшня большая, успешная. Всегда найдется какой-нибудь гад, что попробует повысить свои шансы на выигрыш. — Он отпил большой глоток и немедленно пополнил бокал до краев.

— Короче, как-то раз она меня в прихожей за рукав схватила — а у них в прихожей иной дом поместится! — схватила за рукав да и талдычит, что я должен написать про Глинера и Зингалу, как их испортили. Помнишь, те классные жеребчики-двухлетки, из которых в итоге толку не вышло? И тут из кабинета выходит Джордж и объясняет, мол, это у нее нервы, от возрастных изменений, и они прямо передо мной устраивают настоящий скандал.

Он выдохнул и сделал еще глоток.

— И тем не менее, я бы сказал, что они друг к другу очень привязаны. Ну, насколько он вообще на это способен.

Я провел языком по зубам и изобразил почти полное отсутствие интереса, как если бы мои мысли были заняты чем-то другим.

— Как думаешь, Джордж прислушивается к ее мнению насчет Глинера и Зингалу?

— Да он и не думал, что я приму это всерьез. Сказал только, она сама не своя от беспокойства за Три-Нитро, ну а у страха глаза велики, вот и преувеличивает. Он списывает это на возраст, говорит, мол, женщины в этом возрасте все такие. По его словам, охрана вокруг Три-Нитро уже вдвое больше, чем нужно, настолько его жена достала, а с началом нового сезона по ночам будут дежурить патрули с собаками. То есть уже сейчас. Он считает, что Розмари, конечно, все выдумывает, насчет Глинера и Зингалу, но решил потрафить ей немножко, чтобы уж совсем крышей не двинулась. У обоих тех жеребцов обнаружились шумы в сердце, а проявились они только когда оба они повзрослели и набрали вес. Вот и все, никаких сенсаций.

Он осушил бокал и снова наполнил его.

— Ну, Сид, и что ты на самом деле хочешь узнать о Джордже Каспаре?

— Э-э.. — протянул я. — Так ты думаешь, он ничего не опасается?

— Джордж-то? Чего ж ему опасаться?

— Чего-нибудь.

— Уж чего-чего, а испуга я за ним не заметил.

— И он не выглядел озабоченным?

— Да нисколечко.

— Нервным?

— Только из-за жены.

— А когда ты там был?

— Ну… — он задумался. — Сразу после Рождества… Да, точно, на второй неделе января. Статьи для цветных приложений приходится сдавать задолго до выпуска.

— Так ты считаешь, — протянул я, изображая разочарование, — так ты считаешь, что в дополнительной охране для Три-Нитро он не заинтересован?

— Ах, вот, на что ты нацелился! — знающе ухмыльнулся он. — Без шансов, старина, без шансов. Попытай в местах попроще. У него там и мышь не проскочит. Начать с того, что там, как встарь, все постройки огорожены высоченной стеной, ни дать, ни взять — крепость. И трехметровые двойные ворота с шипами поверху.

— Да… я видел.

— Вот именно, — пожал он плечами, словно это решало вопрос.

Дабы держать даже самых упорных пьяниц в курсе о происходящем на скачках снаружи, во всех барах кемптонского ипподрома были установлены ведущие прямую трансляцию телевизоры. На одном из них мы с Бобби и посмотрели вторую скачку. Победитель, из конюшни Джорджа Каспара, пришел к финишу с отрывом в шесть корпусов, и пока Бобби задумчиво разглядывал бутылку с остатками шампанского, в бар вошел сам Джордж. За ним следовал мужчина значительного вида, в пальто верблюжьего цвета. Самодовольная усмешка, широкие жесты, «я плачу!» — все выдавало в нем счастливого владельца победившей лошади.

— Допивай, Бобби, — сказал я.

— А ты?

— Всё тебе.

Без лишних возражений он вылил остатки в бокал, выпил и довольно рыгнул.

— Пойду, пожалуй, — сказал он. — Надо накатать что-нибудь про этих уродов в третьей скачке. Не проговорись редактору, что я вторую по телику смотрел, а то уволит еще! — Бобби шутил. Он провел в баре немало скачек.

— Пока, Сид. Спасибо за угощение.

Он кивнул и уверенно пошел к выходу. По виду никак нельзя было сказать, что он осушил почти целую бутылку шампанского всего за полчаса. Причем в его случае это была лишь легкая разминка: останавливаться на достигнутом он не собирался. Что-что, а пить Бобби умел.

Я сунул журнал во внутренний карман пиджака и медленно пошел следом, размышляя над услышанным. Поравнявшись с Джорджем Каспаром, я в двух словах поздравил его с победой, удостоился кивка и называния по имени и направился было к выходу.

— Сид! — окликнул он.

Я оглянулся. Джордж призывно махнул рукой, и я подошел снова.

— Познакомься, это Тревор Динсгейт, — сказал он.

Я пожал протянутую руку, обратив внимание на белоснежные манжеты, золотые запонки, гладкую бледную, чуть влажную кожу, ухоженные ногти и золотой перстень-печатку с ониксом на мизинце.

— Это ваша лошадь выиграла? — уточнил я. — Поздравляю.

— Вы знаете, кто я такой?

— Тревор Динсгейт?

— Помимо этого.

Вблизи я видел его впервые. Он окинул меня высокомерным взглядом из-под полуприкрытых век, характерным для людей, привыкших повелевать. Темно-серые глаза, тщательно уложенные черные волосы и решительно сжатые губы довершали этот образ.

— Давай Сид, не стесняйся, — подбодрил меня Джордж. — Если знаешь, то выкладывай. Я говорил Тревору, что тебе все известно.

Обветренное лицо выражало лишь лукавое любопытство. Я нередко сталкивался с тем, что мое теперешнее занятие многие воспринимали как игру. В данном случае я не видел ничего опасного в том, чтобы показать им парочку трюков.

— Владелец букмекерской конторы? — начал я, обращаясь к Джорджу. — «Билли Бонс» — это уточнение я адресовал уже Тревору Динсгейту.

— Я же говорил! — довольно воскликнул Джордж.

Тревор Динсгейт воспринял мой ответ с философским спокойствием. Я не стал проверять его возможную реакцию на прочие мои сведения: она могла быть не столь дружелюбной. Настоящая его фамилия была Шуммак. Обладатель острого как бритва ума Тревор Шуммак родился в трущобах Манчестера, и выбираясь оттуда успешно сменил имя, акцент и круг знакомств. Как сказал бы Бобби Анвин, и правильно сделал, все мы стремимся забраться повыше.

Тревор Динсгейт увенчал свой путь наверх покупкой пришедшей в упадок старинной букмекерской конторы «Билли Бонс». Никакого Билли Бонса там и в помине не было: владели конторой некие братья Рубинштейны и их дядя Солли. За последние несколько лет «Билли Бонс» превратился в крупный бизнес. Рекламные лозунги про лучшего в мире Бонса били в глаза со страниц всех спортивных газет, с транспарантов на ипподромах, и даже в воскресные дни от них не было спасения. Если дела в конторе шли столь же бойко, как и рекламная кампания, Тревору Динсгейту не на что было жаловаться.

Мы учтиво обсудили победу его лошади, и когда настало время, вышли посмотреть скачку жеребцов-двухлеток.

— Как поживает Три-Нитро? — спросил я Джорджа в дверях.

— Отлично, он в превосходной форме.

— Никаких проблем?

— Ни малейших!

Снаружи мы распрощались, и я провел остаток дня рассеянно следя за скачками, беседуя с теми, кто мне встречался, и ни о чем существенном не думая. Розмари я больше не видел, и сделал вывод, что она меня избегает. После пятой скачки я собрался уходить.

На выходе меня остановил заждавшийся, судя по виду, служащий. Он протянул мне невзрачный конверт.

— Вам записка, мистер Холли.

— Да? Спасибо.

Я сунул конверт в карман и пошел дальше, к машине. Сел в нее. Вскрыл конверт и прочел записку.

«Сид, у меня целый день не было времени, но нам надо поговорить. Встретимся в чайной комнате после последней скачки, хорошо? Лукас Уэйнрайт»

Беззлобно ругнувшись, я снова пересек парковку, вошел в ворота и направился к ресторану, где уже закончился ланч и настало время сандвичей и пирожных. Последняя скачка только что завершилась, и туда потянулись по двое, по трое, жаждущие чаю. Однако главы службы безопасности Жокей-клуба, в прошлом флотского офицера Лукаса Уэйнрайта среди них не было.

Я подождал, и в конце концов он появился, извиняясь на ходу. Вид у него был обеспокоенный и задерганный.

— Хочешь чаю? — спросил он, запыхавшись.

— Не очень.

— Неважно. Давай закажем. Здесь мы сможем спокойно посидеть, никто нас не прервет. В баре слишком много народу.

Он провел меня к столику и жестом пригласил присесть.

— Послушай Сид, не хочешь ли поработать на нас? — Коммандер Уэйнрайт не любил терять время.

— «На вас» — это на Службу безопасности?

— Да.

— Официально? — я был удивлен. В общих чертах Службе безопасности было известно, чем я теперь занимался, и возражений с их стороны не было, но я не думал, что им это по нраву. В некотором смысле я вторгся на их территорию и мешался под ногами.

Лукас побарабанил пальцами по столу.

— Неофициально, — проговорил он. — Строго на меня лично.

Поскольку Лукас Уэйнрайт занимал главную должность в Службе безопасности, отделе Жокей-клуба, отвечающего за расследование нарушений и поддержание порядка, то даже его личные просьбы следовало считать обоснованными, во всяком случае, пока не доказано обратное.

— Что за работа? — осведомился я.

Впервые за время встречи он взял паузу. Похмыкал, снова побарабанил пальцами по столу, и наконец решился поверить мне проблему, оказавшуюся исключительно непростой.

— Слушай, Сид, это должно остаться между нами.

— Хорошо.

— У меня нет права обращаться к тебе с этим.

— Ясно. Продолжайте.

— А раз нет права, то и оплату гарантировать тоже не могу.

Я вздохнул.

— Все, что я могу предложить, это… сотрудничество, когда оно тебе понадобится. Если, конечно, это будет в моих силах.

— Это может оказаться куда дороже денег, — согласился я.

Он облегченно вздохнул.

— Отлично. В общем… это очень неприятное дело. Очень деликатное. — Он продолжал колебаться, но в итоге, с тяжелым вздохом, почти стоном, решился:

— Я бы хотел, чтобы ты выяснил… кое-что… про одного из наших людей.

Повисло тяжелое молчание. Затем я произнес:

— Вы хотите сказать, одного из вас? Работников Службы безопасности?

— Боюсь, что так.

— Что именно вас интересует? — спросил я.

— Подкуп, взятки, такого рода вещи, — расстроенно сказал он.

— Э-э… — протянул я. — Я правильно понял? Вы полагаете, что один из ваших служащих берет деньги у всяких мошенников, и вы хотите, чтобы я выяснил, так ли это?

— Да, абсолютно верно, — подтвердил он.

Я задумался.

— А почему вы не хотите расследовать это сами? Поручите это другому служащему.

— Так-то оно так, но… — он прокашлялся. — Все не так просто. В случае, если я окажусь неправ, нельзя, чтобы о моих подозрениях вообще стало известно. Это приведет к огромным неприятностям. А если я окажусь прав… а я боюсь, что так и будет, то мы… то есть Жокей-клуб, предпочтем иметь возможность обойтись без лишней огласки. Громкий скандал с участием Службы безопасности ничего, кроме вреда, не принесет.

Я подумал, что он чересчур преувеличивает, но, как оказалось, он рассудил верно.

— Человек, о котором идет речь, — сказал он с жалким видом, — это Эдди Киф.

Снова воцарилось молчание. В тогдашней иерархии службы Безопасности, начальнику — Лукасу — полагалось двое равноправных помощников. Оба были полицейскими чинами в отставке. Один из них и был суперинтендант Эддисон Киф.

Образ Эдди, с которым я нередко общался, встал у меня перед мысленным взором. Высокий, грузный и с виду добродушный, он громогласно рубил правду-матку с суффолкским акцентом и с силой хлопал собеседника по плечу. Густые желтые усы, редеющие светло-русые волосы, через которые уже виднелась лысина, и приветливо искрящийся взгляд из-под тяжелых век, который на самом деле часто ничего хорошего не сулил. Порой я ловил в его глазах стальной блеск, холодный и безжалостный словно трещина в леднике, обманчиво сверкающая под зимним солнцем. Эдди Киф был одним из тех, кто с улыбкой защелкнет на тебе наручники. Но подкуп и взятки? Никогда бы не подумал.

— Что именно навело вас на эти мысли? — нарушил я молчание. Лукас Уэйнрайт пожевал губу.

— В прошлом году четыре его расследования дали ложные результаты.

Я моргнул.

— Это ничего не доказывает.

— Нет. Именно. Если б я был уверен, я бы не сидел тут с тобой.

— Да уж, наверное. — Я подумал. — Что он расследовал?

— Синдикаты. Он должен был выяснить, все ли пайщики заявленных новых синдикатов могут быть допущены к владению лошадью. Убедиться, что среди них не затесались нежелательные элементы, пытающиеся пролезть на скачки через черный ход. Эдди утвердил все четыре синдиката, а на деле среди их членов оказалась парочка тех, кого и близко нельзя подпускать к скачкам.

— И как же вы это узнали? — спросил я — Как именно это стало вам известно?

Он скорчил гримасу.

— На прошлой неделе я допрашивал кое-кого в связи с обвинением в применении допинга. Этот человек сказал, что некие жулики его подставили, и чтобы отомстить им, он открыл мне, что все они владеют лошадьми под ложными именами. Он назвал мне имена, и я проверил. Все четыре синдиката с их участием были утверждены Эдди.

— А это, случаем, не синдикаты, возглавляемые лордом Фраэрли? — медленно проговорил я.

— Боюсь, что так, — с подавленным видом признался он. — Лорд Фраэрли сказал мне сегодня, что он попросил тебя все разузнать. Счел нужным предупредить меня. Я и сам думал обратиться к тебе, и это послужило окончательным толчком. Но я не хочу никакой огласки.

— И он тоже, — успокоительно сказал я. — Вы предоставите мне доклады Эдди или хотя бы копии? Вместе с настоящими и вымышленными именами нежелательных лиц?

Он кивнул.

— Я прослежу, чтобы ты их получил. — Он бросил взгляд на часы и встал, возвращаясь в свое привычное состояние решительности. — Мне не нужно тебе объяснять… но, прошу тебя, никому ни слова.

Я встал и поспешил за ним к выходу. Он прощально взмахнул рукой, ускорил шаг и скрылся в дверях весовой. Я снова пошел к машине, раздумывая о том, что если предложения о работе и дальше будут сыпаться с той же скоростью, мне придется нанимать помощников.

Глава третья

Я набрал номер муниципальной средней школы, расположенной в рабочем районе на севере Лондона, и попросил к телефону Чико Барнса.

— Он ведет занятие по дзюдо, — ответил недружелюбный голос.

— Обычно в это время он уже заканчивает.

— Подождите минуточку.

Я ждал, продвигаясь по направлению к Лондону. Правая рука — на руле, в левой — трубка радиотелефона, капли дождя на лобовом стекле. Автомобиль был адаптирован под вождение одной рукой путем добавления на руль ручки-держателя: просто, удобно и одобрено дорожной полицией.

— Але? — донесся до меня веселый голос Чико, полный беспечности и задора.

— Хочешь подработать?

— Давай! — в ответе явственно слышалась ухмылка. — А то всю неделю тихо как в могиле.

— Сможешь подъехать ко мне домой? Встретимся там.

— У меня еще один урок, припахали провести чужой вечерний класс для каких-то толстых теток. Парень, который его ведет, сказался больным, и, в общем, я его не осуждаю. Ты откуда звонишь?

— Из машины, по дороге из Кемптона в Лондон. По пути заеду в Рохамптон, в Центр протезирования, и часа через полтора смогу подъехать к школе и подхватить тебя.

— Лады, — согласился он. — А зачем тебе понадобилось в Центр?

— Поговорить с Аланом Стивенсоном.

— Он, небось, уже домой ушел.

— Нет, он сказал, что будет работать допоздна.

— Что, опять рука разболелась?

— Да нет, кое-что разболталось, надо подтянуть.

— Ясненько. Лады, до встречи!

Я повесил трубку с чувством удовлетворения, которое обычно испытывал от общения с Чико. Чико был отличным помощником: веселый, находчивый, упорный и куда сильнее, чем на вид. Немало негодяев с изумлением обнаруживали, что худенький юный Чико с его мальчишеской улыбкой без малейшего труда способен перебросить через плечо стотридцатикилограммового громилу.

Когда я с ним познакомился, он, как и я, работал в сыскном агентстве Рэднора, где я изучал основы моей новой профессии. В определенный момент мне предоставилась возможность стать совладельцем, а через некоторый срок и единоличным владельцем агентства, но хотя мы с Рэднором успели заключить соглашение и даже поменяли название фирмы на «Рэднор-Холли», жизнь разрушила наши замыслы и распорядилась по-другому. За день до окончательного подписания соглашения о партнерстве, когда финансовая сторона дела была решена и шампанское уложили на лед, Рэднор спокойно задремал в кресле у себя дома и больше не проснулся.

Размахивая завещанием в свою пользу и заявляя о своих правах, из Канады словно пущенный из рогатки прилетел племянник, о существовании которого никто и не подозревал. Он не церемонясь заявил, что не намерен продавать половину наследства однорукому бывшему жокею, особенно по оговоренной цене. Он самолично возглавит контору и вдохнет в нее новую жизнь. Он самолично перевезет ее из старой, поврежденной бомбежкой конуры на Кромвель-роуд в современное офисное здание, а все, кому новые порядки не по нраву, могут проголосовать ногами. Большинство служащих признали новую власть, но Чико громко разругался с племянником и отправился на биржу труда. Без особых усилий он нашел себе подработку тренером дзюдо и с энтузиазмом откликнулся на просьбу помочь мне в одном деле. С тех пор я стал наиболее востребованным сыщиком в мире скачек, и если племянничку это пришлось не по нраву (а, по слухам, он был вне себя от ярости), то что ж теперь.

Чико выскочил из стеклянных распашных дверей школы. Свет из холла окружил его кудрявую голову словно нимб, но всякое сходство со святыми на этом и заканчивалось, ибо обладатель кудрей не отличался ни смирением, ни благочестием, ни целомудрием.

Он скользнул на пассажирское сиденье, широко ухмыльнулся и заявил:

— Тут за углом паб, и буфера у барменши что надо!

Я покорно припарковался у указанного паба и последовал за ним внутрь. Девушка за стойкой и впрямь обладала внушительной грудью, и более того, приветствовала Чико весьма тепло и ласково. Пока я оплачивал напитки, они успели поболтать. Мы уселись на скамейку у стены и Чико приступил к первой пинте с жаждой, вызванной избытком физической активности.

— Уф, — вздохнул он, ненадолго отставив кружку. — Так-то лучше. — Он оглядел мой стакан.

— А у тебя что, только апельсиновый сок?

— Я сегодня то и дело выпивал, то с одним, то с другим, — кивнул я.

— Не устал еще от красивой жизни?

— Ни капельки.

— Ага. — Он допил свою пинту и отошел за следующей, снова принимаясь за флирт с барменшей. Наконец, он вернулся. — Ну что, Сид, куда мне предстоит поехать и что там требуется сделать?

— В Ньюмаркет. Пошатаешься по тамошним пабам.

— Не возражаю!

— Тебе нужен парень по имени Пэдди Янг. Он старший конюх у Джорджа Каспара. Выясни, куда он обычно ходит пропустить стаканчик и заведи разговор.

— Так, понятно.

— Нам нужно выяснить, где сейчас находятся три лошади, которые раньше были в его конюшне.

— А с чего бы это?

— У него нет причин это скрывать, по крайней мере, я так не думаю.

Чико взглянул мне в глаза.

— А чего ты прямо у Джорджа Каспара не спросишь? Куда проще будет.

— На данный момент не стоит Джорджу Каспару знать, что мы интересуемся его лошадьми.

— Ах, вот оно как!

— Да я еще сам толком не разобрался, — вздохнул я. — Так или иначе, зовут этих лошадей Бетезда, Глинер и Зингалу.

— Лады, завтра и поеду. Дело вроде несложное. Тебе отзвониться?

— Да, сразу доложись.

Он искоса посмотрел на меня.

— А что протезист сказал?

— «Привет, Сид, рад тебя видеть».

Он досадливо хмыкнул.

— С тобой прямо как со стенкой разговаривать.

— Он сказал, что на судне нет течи, можно плыть дальше.

— Ну хоть так.

— Именно так.

Как Чарльз и рассчитывал, в субботу днем я поехал в Эйнсфорд, и с каждой милей на душе все сильнее сгущались тучи. Чтобы хоть немного отвлечься, я раздумывал над сведениями которые сообщил Чико, позвонив в первой половине дня.

— Я его нашел, — доложил он. — Вообще-то он примерный подкаблучник и каждую пятницу несет зарплату домой как и положено послушному мальчику, но в этот раз он сумел улизнуть выпить пинту-другую. Паб-то рядом с конюшней, очень удобно! Акцент у этого ирландца такой, что я едва понял, что он мне рассказывал, как с иностранцем говорить, ей-богу! В двух словах, всех трех лошадей отдали в разведение.

— А куда именно, ему известно?

— Конечно. Бетезду отправили на конный завод к какому-то Гарви, в Глостершире, а другие две находятся неподалеку от Ньюмаркета, у Фрайса, как говорит Пэдди. По крайней мере, мне так послышалось, я тебе говорю, у него половины слов не разобрать.

— У Трейса, — догадался я. — Генри Трейса.

— Да? Ну тогда может ты и остальное поймешь, типа у Глинера фрит, а у Зингалу был вирус, и Бруферсмиф их обоих завернул со скоростью звука.

— Что у Глинера?

— Фрит.

Я покатал «У Глинера фрит» на языке и попытался представить как это звучало с ирландским акцентом. Похоже, что у Глинера был артрит, что я и ответил Чико, добавив:

— ...и Бразерсмит обоих забраковал.

— Точно! — согласился Чико.

— Откуда ты звонишь?

— Из автомата на улице.

— Пабы еще открыты. Разузнай, если можно, кто этот Бразерсмит, не ветеринар ли он Джорджа Каспара, и если это он, то выпиши его адрес и номер из телефонной книги.

— Лады. Это все?

— Пожалуй, все. Послушай, Чико, — сказал я, подумав, — как по-твоему, Пэдди Янгу не показалось странным, что с этими тремя лошадьми так вышло?

— Да нет, похоже ему абсолютно все равно. Я спросил его так, походя, куда они делись, он все сам и выложил. Спокойно так, по-философски.

— Ясно, спасибо.

Я повесил трубку, и через час он перезвонил, чтобы сообщить мне адрес ветеринара Бразерсмита и подтвердить, что Джордж Каспар его клиент.

— И если это все, Сид, старина, то через полчаса поезд, я поеду. В Уэмбли меня ждет клевая девчонка, и если я не приеду, то испорчу ей весь выходной!

Чем больше я размышлял над докладом Чико и рассказами Бобби Анвина, тем менее обоснованными казались мне подозрения Розмари. Но раз уж я обещал ей попробовать разобраться, я решил еще немного покопаться в этом деле. Справиться о том, как себя чувствуют Бетезда, Зингалу и Глинер, и поговорить с Бразерсмитом.

Как обычно, каменные стены Эйнсфорда выглядели весьма приветливо. Но утопающее в нарциссах спокойствие присутствовало лишь снаружи. Я аккуратно остановил машину перед домом и продолжил сидеть за рулем, отнюдь не горя желанием идти внутрь.

Словно догадавшись, что с меня станется развернуться и уехать, Чарльз вышел из дому и решительным шагом прошел ко мне по гравийной дорожке. Он высматривал меня в окно, подумал я. Ждал меня. Надеялся, что приеду.

— Сид, — приветствовал он меня с улыбкой, открывая водительскую дверцу. — Я так и знал, что ты приедешь.

— Надеялся, — поправил я, вылезая из машины.

— Ну хорошо, надеялся, — улыбка продолжала играть в его глазах. — Но я же тебя знаю.

Я посмотрел на дом, но увидел лишь отражение серого неба в окнах.

— Она здесь? — спросил я.

Он кивнул. Я открыл багажник и вытащил чемодан.

— Ну что ж, — вздохнул я. — Не будем затягивать.

— Она расстроена, — произнес он, шагая рядом. — Отнесись к ней с пониманием.

Я бросил на него быстрый взгляд и неопределенно хмыкнул. Мы молча подошли к двери и вошли в дом.

Дженни стояла в прихожей.

С тех пор, как она ушла от меня, мы виделись редко, и я так и не привык смотреть на нее без внутренней боли. Я видел ее как раньше, когда влюбился. Не классическая красавица, но очень хорошенькая, с вьющимися русыми волосами, тонкой фигуркой и манерой высоко держать голову, словно встревоженная птица.

С безнадежной ностальгией я все мечтал вновь увидеть ее былую улыбку и теплый взгляд.

— Явился, значит, — сказала она. — А я говорила, что не приедешь.

Я поставил чемодан и, как обычно, сделал глубокий вдох.

— Меня попросил приехать Чарльз. — Я подошел и, как обычно, мы обменялись быстрым поцелуем в щеку. Этот жест показной вежливости призван был доказать окружающим, что мы разошлись по-светски, но про себя я нередко думал, что он походил на ритуальный обмен приветствиями перед дуэлью.

Видя нашу холодность, Чарльз только головой покачал и первым прошел в гостиную. В свое время он предпринимал попытки склеить наш брак, но желание быть вместе должно идти изнутри. Наш клей высох в пыль.

— Сид, я не желаю выслушивать твои нотации по поводу этой дикой истории!

— Хорошо.

— Ты сам далеко не безупречен, что бы ты там себе ни думал.

— Хватит, Дженни, — отозвался я.

Она резко повернулась и направилась в гостиную, и я побрел за ней. Она воспользуется мной, думал я, и снова бросит, и я стерплю это ради Чарльза. Как ни странно, я не ощутил большого желания ее утешить. Похоже, раздражение продолжало преобладать над состраданием.

Помимо Дженни и Чарльза, в гостиной были и другие. Когда я вошел, Дженни уже встала на другом конце комнаты рядом с высоким блондином, которого я видел раньше, а рядом с Чарльзом стоял плотный незнакомец средних лет с неистребимо мальчишеской повадкой и жестким взглядом, составлявшим странное сочетание с румяной провинциальной физиономией.

— Вы с Тоби знакомы, не так ли, Сид? — спросил Чарльз с безупречно вежливыми интонациями. Я обменялся с защитой и опорой Дженни кивком и короткой улыбкой, подтверждающей знакомство, без которого мы оба прекрасно бы обошлись.

— Сид, это мой поверенный, Оливер Квейл. Пожертвовал партией в гольф, чтобы здесь присутствовать, очень ему благодарен.

— Так вы и есть Сид Холли, — сказал моложавый незнакомец, пожимая мне руку. Голосом он себя никак не выдал, но его взгляд скользнул вниз и вбок, ища вторую, полускрытую руку, чего не случилось бы, не знай он о ней заранее. Я нередко сталкивался с подобным поведением. Он поднял глаза и увидел, что я все понял. Его веки едва заметно дрогнули, но этим дело и ограничилось. По-видимому, мы оба решили подождать с вынесением другому окончательной оценки.

Губы Чарльза дернулись, и он шутливо заметил:

— Я предупреждал тебя, Оливер. Если ты не хочешь, чтобы он прочел твои мысли, не отводи взгляд.

— Вы не отводите, — заметил я.

— Я уже давно выучил этот урок.

Вежливым жестом он пригласил нас присесть, и все пятеро погрузились в удобство светло-золотой парчовой обивки.

— Я уже говорил Оливеру, — пояснил Чарльз, — что если кто и способен разыскать Николаса Эша, так это ты.

— Очень удобно иметь в семье собственного сантехника на случай если трубы лопнут, — лениво протянул Тоби.

Это все же не дотягивало до прямого оскорбления и я решил проявить великодушие, хотя не питал насчет Тоби никаких иллюзий.

— Не кажется ли вам, что полиция в этом деле разберется быстрее? — спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Основная трудность в том, — сказал Квейл, — что технически в мошенничестве виновна только Дженни. Полиция, разумеется, выслушала ее объяснения, и старший следователь отнесся к ней весьма сочувственно, но,.. — он медленно пожал плечами, умело сочетая в этом жесте сочувствие и капитуляцию, — возможно, им удобнее ограничиться тем, что у них уже есть.

— Но позвольте, — запротестовал Тоби, — это же Эш все придумал, целиком и полностью!

— А как вы это докажете? — возразил Квейл.

— Дженни же все объяснила, — заявил Тоби, словно этого было достаточно.

Квейл покачал головой.

— Как я уже объяснял Чарльзу, из документов следует, что она ставила свою подпись полностью осознавая, что проворачивает мошенническую схему. Использовать в качестве защиты неведение, пусть даже подлинное, в суде бесполезно.

— Если против Эша нет никаких доказательств, то какой вам в нем прок, даже если мне удастся его разыскать? — спросил я.

Оливер переключил свое внимание на меня.

— Я надеюсь, что разыскав его, вы разыщете и доказательства его вины.

Дженни села неестественно прямо и заговорила резким голосом, в котором смешались тревога и злоба:

— Не болтай чепуху, Сид. Скажи прямо, что это тебе не по плечу?

— Я еще не знаю, так ли это.

— Смотреть противно, как этот калека пыжится, пытаясь теперь доказать, что кое-что соображает! — заявила она Квейлу.

Злая насмешка Дженни явно смутила и Квейла, и Чарльза, и я удрученно подумал, что теперь я пробуждал в ней лишь безотчетное желание причинить боль. Мне было тяжело не только от ее слов, а еще и оттого, что в моем присутствии Квейлу не суждено было увидеть и тени ее светлого, ясного темперамента.

— Если я найду Эша, то напущу на него Дженни, тут-то ему и конец, — мрачно сказал я.

Никому из мужчин это не понравилось. Квейл разочарованно вздохнул, Тоби смерил меня презрительным взглядом, а Чарльз печально покачал головой. И только Дженни, несмотря на весь свой гнев, казалась втайне довольной. В последнее время ей нечасто удавалось добиться от меня реакции на ее оскорбления, и то, что я, наконец, поддался ей и заслужил столь единодушное осуждение остальных, было для нее победой. Ну что ж, сам виноват. Чтобы не дать ей увидеть, что ее стрелы попали в цель, оставалось только улыбаться, хотя смешного во всей этой истории было мало.

Я сдержанно сказал:

— Можно будет попробовать... если мне удастся найти его. Во всяком случае, я приложу все усилия.

Никто не проронил ни слова. Дженни сохраняла непримиримый вид. Я внутренне вздохнул.

— Как он выглядит? — спросил я.

Помолчав, Чарльз ответил:

— Я беседовал с ним всего один раз, в течение примерно получаса, четыре месяца назад. У меня осталось только общее впечатление. Молодой, приятный на вид, темноволос, чисто выбрит. Держал себя несколько заискивающе. На корабле я бы такого подчиненного не потерпел.

Дженни поджала губы и отвернулась, но прямо оспаривать его суждение не посмела. Я почувствовал первые признаки жалости к ней и постарался придушить эти чувства в зародыше, они могли сделать меня более уязвимым, а мне это было ни к чему.

— А вы встречали его? — спросил я Тоби.

— Нет, — надменно процедил он. — Не довелось.

— Тоби уезжал в Австралию, — пояснил Чарльз. В молчании, все ожидали следующего, неизбежного вопроса. Ровным голосом я обратился к ней:

— Дженни?

— С ним было весело! — с неожиданной горячностью заявила она. — Господи, так весело. И после тебя... — она осеклась и устремила на меня горький взгляд. — Он был полон жизни, все время шутил, было так здорово и замечательно, с ним все казалось лучше! Как будто... как будто... Она запнулась и замолчала, и я знал, что она имеет в виду, как будто со мной, когда мы только начали встречаться. Дженни, в отчаянии подумал я, не говори этого вслух, пожалуйста, не говори!

Но на такое даже она не была способна. И я в который раз тщился понять, как люди, которые любили друг друга так сильно, оказались у разбитого корыта. Мы изменились необратимо, и ни один из нас не стал бы и пытаться вернуть время вспять. Огонь погас навсегда, и лишь несколько угольков поблескивали в золе, обжигая при каждом неосторожном касании.

Я сглотнул.

— Какого он роста?

— Выше тебя.

— Возраст?

— Двадцать девять.

Ровесник Дженни и на два года младше меня. Если, конечно, он сказал правду. Профессиональный жулик может наврать обо всем, что его касается, из чистой предусмотрительности.

— Где он жил, пока это все... происходило?

Поскольку Дженни явно не собиралась мне помогать, за нее ответил Чарльз.

— Он сказал Дженни, что живет у тетки, но после того, как он исчез, мы с Оливером проверили это утверждение. К сожалению, теткой оказалась квартирная хозяйка в северном Оксфорде, которая сдает комнаты студентам. Да и в любом случае... — он прокашлялся. — Он почти сразу переехал оттуда к Дженни в квартиру, где она живет с подружкой.

— Он жил у тебя? — повернулся я к Дженни.

— И что с того? — В ее голосе звучал вызов и что-то еще...

— И когда он исчез, после него остались какие-либо вещи?

— Нет.

— Совсем ничего?

— Ничего.

— Ты на самом деле хочешь, чтобы его нашли? — спросил я.

Для Чарльза, Квейла и Тоби положительный ответ был очевиден, но Дженни промолчала, и ее щеки покрылись ярким румянцем.

— Он причинил тебе большое зло, — сказал я.

Упрямо набычившись, она произнесла:

— Оливер сказал, что тюрьма мне не грозит.

— Дженни, — с досадой воскликнул я, — приговор за мошенничество отравит тебе всю жизнь! Я понимаю, что он тебе нравился. Может, ты даже в него влюбилась. Но это не милый озорник, который стащил банку варенья. Он хладнокровно устроил так, чтобы за его преступление ответила ты! Вот за это, черт побери, я его и поймаю, если смогу, даже если ты этого не хочешь!

— Что ты Сид, — запротестовал Чарльз, — разумеется, она хочет, чтобы он ответил за свои деяния. Она же согласилась, чтобы ты начал поиски, разумеется, она хочет его разыскать!

Я вздохнул и пожал плечами.

— Она согласилась, чтобы не спорить с вами, и потому что не верит, что у меня получится, и очень может быть, что тут она права. Но одна мысль о том, что у меня что-то выйдет, приводит ее в смятение и ярость. Женщины, продолжающие любить сломавших им жизнь подлецов, — явление известное.

Дженни вскочила, посмотрела на меня невидящим взглядом и вышла из комнаты. Чарльз тоже поднялся на ноги, а Тоби устремился было за ней, но я с напором произнес:

— Мистер Квейл, пожалуйста, идите за ней и объясните все последствия обвинительного приговора. Говорите жестко, грубо, чтобы она, наконец, испугалась и все поняла!

Он вышел за ней еще до того, как я закончил говорить, моментально решившись.

— Это жестоко, — сказал Чарльз. — Мы старались щадить ее чувства.

— От Холли вряд ли можно ожидать к ней сочувствия, — ядовито произнес Тоби.

Я взглянул на него. Умом он не отличался. Дженни выбрала его за его непритязательность, он был для нее словно штиль после бури. Несколько месяцев назад она всерьез подумывала выйти за него замуж, но после Эша эти планы казались мне сомнительными. Тоби смерил меня своим обычным пустым надменным взглядом и решил, что он срочно нужен Дженни.

Чарльз поглядел ему вслед.

— Я никак ее не пойму! — его голос звучал устало. — А ты за десять минут угадал то, чего я бы никогда и не предположил. — Он уныло посмотрел на меня. — Выходит, бесполезно было ее утешать?

— Ох, Чарльз, что за отвратительная ситуация! Да нет, ей это не повредило. Просто утешения давали ей возможность продолжать оправдывать его... Эша, в своих глазах, и оттягивать момент, когда ей придется взглянуть правде в лицо и признаться себе, что она совершила ужасную... позорную... ошибку.

На его расстроенном лице проступили резкие морщины.

— Все гораздо, гораздо хуже, чем я думал.

— Печальнее, но не хуже, — возразил я.

— Ты думаешь, что сможешь его разыскать? — спросил он. — С чего же ты начнешь?

Глава четвертая

Я начал с утра на следующий день. Дженни я больше не видел: вечером они укатили с Тоби в Оксфорд, оставив меня ужинать вдвоем с Чарльзом, что стало большим облегчением для нас обоих. Они вернулись поздно, и утром я уехал до того, как они вышли к завтраку.

Расспросив предварительно дорогу у Чарльза, я добрался до оксфордской квартиры Дженни и позвонил в дверь. Поглядев на замок, я решил, что если никого не окажется дома, то вскрыть его труда не составит, но после второго звонка дверь приоткрылась, оставаясь на цепочке.

— Луиза Макиннес? — осведомился я при виде сонного глаза под светлыми нечесаными волосами, босой ноги и края темно-синего халата.

— Да, это я.

— Могу я с вами побеседовать? Я... бывший муж Дженни. Ее отец попросил меня помочь ей.

— Так вы Сид? — удивилась она? — Сид Холли?

— Да.

— Хорошо... одну минуту.

Дверь захлопнулась и оставалась закрытой довольно долго. Наконец, она открылась снова, на этот раз широко, и я увидел девушку целиком. Теперь она была в джинсах, клетчатой рубашке, мешковатом голубом свитере и тапочках. Волосы были причесаны, и несмотря на ранний час я заметил на ее губах нежную, светло-розовую помаду.

— Проходите.

Я зашел и закрыл за собой дверь. Как я и думал, Дженни проживала не в современной коробке с картонными стенами. Ее квартира располагалась в усадьбе викторианской поры на тихой престижной улице, с полукруглой подъездной дорожкой и парковкой позади. В распоряжении Дженни был весь второй этаж с отдельным пристроенным входом. Как рассказал Чарльз, она купила жилье на средства, полученные при разводе, и мне было приятно видеть, что в целом она потратила их с умом.

Девушка зажгла свет и провела меня в большую гостиную с эркером, где все еще были задернуты шторы, а на столах и стульях валялись не убранные с вечера вещи. Газеты, пальто, сапожки, кофейные чашки, стаканчик из-под йогурта с торчащей из него ложкой во фруктовой вазе, увядающие нарциссы и скомканная бумага, пролетевшая мимо мусорной корзины.

Луиза Макиннес отдернула шторы, и серое утро разбавило резкий электрический свет.

— Я еще спала, — сообщила она, подтверждая очевидное.

— Извините.

Беспорядок был делом ее рук. Аккуратистка Дженни неизменно убиралась перед тем, как лечь спать. Но сама комната, несомненно, принадлежала Дженни. Кое-какую мебель она привезла из Эйнсфорда, и в общих чертах эта гостиная напомнила мне нашу, в доме, где мы жили. Любовь проходит, а вкусы остаются неизменными. Я почувствовал себя гостем в собственном доме.

— Хотите кофе? — предложила она.

— Только если...

— Конечно, я тоже выпью.

— Помочь?

— Если хотите.

Она провела меня через прихожую в скучноватую кухню. В ее манере держаться не было ничего враждебного, но тем не менее явственно тянуло холодком. И неудивительно. Наверняка Дженни не скрывала, как она относилась ко мне и вряд ли мне здесь пели дифирамбы.

— Хотите тостов? — Она уже достала пакет с нарезанным белым хлебом и банку с растворимым кофе.

— Да, спасибо.

— Тогда суньте парочку в тостер, вон там.

Я выполнил ее просьбу, пока она наливала воду в электрический чайник и доставала из буфета сливочное масло и мармелад. Наполовину использованный брикет масла с выковырянной серединой так и оставался в мятой и рваной упаковке, совсем как масло у меня дома. Дженни машинально перекладывала масло в масленку. Интересно, делает ли она это, когда живет одна?

— Молоко, сахар?

— Без сахара.

Когда ломтики хлеба выпрыгнули из тостера, она намазала их маслом и мармеладом и положила на две тарелки. Кипяток был разлит по кружкам с кофе и долит молоком прямо из бутылки.

— Вы несите кофе, а я тосты, — сказала она, берясь за тарелки. Краем глаза она увидела, как я берусь за кружку левой рукой.

— Осторожно, горячее! — воскликнула она.

Я аккуратно сжал кружку нечувствительными пальцами. Она удивленно моргнула.

— Одно из преимуществ, — сказал я и осторожно взял вторую кружку за ручку.

Она взглянула мне в лицо, ни слова не говоря повернулась и пошла назад в гостиную.

— Я и забыла, — призналась она, когда я поставил кружки на расчищенное ей место на журнальном столике перед диваном.

— Вставные челюсти встречаются почаще, — вежливо согласился я.

Она с трудом удержалась от смеха, и почти сразу же неуверенно нахмурилась, но на мгновение я увидел ее истинную натуру, скрытую за показной резкостью. Она задумчиво откусила от тоста, прожевала, проглотила и, наконец, спросила:

— Чем вы можете помочь Дженни?

— Постараюсь разыскать Николаса Эша.

— О... — опять мелькнула быстрая улыбка, которую тут же вытеснила иная мысль.

— Он вам нравился? — спросил я.

Она с сожалением кивнула.

— Боюсь, что да. Он такой... был такой... зажигательный. С ним было так здорово. До сих пор не могу поверить, что он сбежал и оставил Дженни все это расхлебывать. Я имею в виду... он ведь здесь жил... в этой квартире... мы столько шутили и смеялись... То, что он сделал... это немыслимо!

— А не могли бы вы рассказать мне все с самого начала?

— А разве Дженни?..

— Нет.

— Да, полагаю, что ей не хотелось признаваться вам в том, как он нас одурачил, — медленно сказала она.

— Она сильно его любила? — спросил я.

— Любила? Что такое любовь? Не могу вам сказать, любила ли, но влюблена была. — Она облизала пальцы. — Просто искрилась вся, светилась как солнышко, явно парила в облаках.

— А вам случалось бывать в облаках?

Она взглянула мне в глаза.

— Вы хотите сказать, знаю ли я, каково это? Да, знаю. Но если вы имеете в виду, была ли я влюблена в Ника, то нет, не была. С ним было весело и интересно, но у меня не было к нему такого влечения, как у Дженни. Так или иначе, он проявил интерес к ней, а не ко мне. По крайней мере... так это выглядело, — с сомнением закончила она, помахав влажными пальцами.

— Передайте, пожалуйста, салфетки, они как раз за вами.

Я передал ей коробку салфеток. Пока она протирала пальцы, я разглядывал ее. У нее были светлые ресницы и типично английская свежая кожа. Лицо ее не сохранило детской застенчивости, но вехи времени еще не оставили на нем явных отметин. В его естественном выражении не сквозило цинизма и предвзятости. Практичная, неглупая девушка.

— Я толком не знаю, как они познакомились, — продолжила она. — Знаю только, что здесь, в Оксфорде. Как-то раз я пришла домой, а он здесь... понимаете? Они уже были очень... заинтересованы друг другом.

— М-м. А вы живете здесь с Дженни с самого начала?

— Почти. Мы учились вместе в школе, вы не знали? Ну и как-то раз мы повстречались, и я рассказала ей, что собираюсь переехать на пару лет в Оксфорд, пока пишу свою научную работу, и она спросила, нашла ли я уже себе жилье, потому что она присмотрела эту вот квартиру, но одной ей будет скучно. Я моментально согласилась, и, в общем, мы неплохо уживаемся.

Я взглянул на пишущую машинку и следы усилий.

— Вы обычно работаете дома?

— Дома или в Шелдоне... то есть, в Шелдонской библиотеке, ну или еще куда-то выбираюсь за материалами. Комнату я у Дженни снимаю... и никак не пойму, зачем я вам все это рассказываю!

— Все это очень полезно знать.

Она поднялась.

— Думаю, вам стоит посмотреть на воск, конверты и прочее. Я убрала все в его комнату... в комнату Ника... с глаз долой. Досадно было натыкаться на это всякий раз.

Она снова провела меня через прихожую и на этот раз дальше по широкому проходу, в котором угадывалась бывшая лестничная площадка.

— Это комната Дженни, — показала она. — Там ванная. Это моя комната. А вон в той, в конце коридора, жил Ник.

— Когда именно он съехал? — спросил я, следуя за ней.

— Когда именно? По часам точно не знаю, нас не было, но это было в среду, две недели назад.

Она открыла выкрашенную в белый цвет дверь в дальнюю комнату и вошла.

— Мы позавтракали вместе, как обычно. Потом я пошла в библиотеку, а Дженни поехала на поезде в Лондон, за покупками, и когда мы с ней вернулись, его уже не было. Ничего не было, ни его, ни вещей. Дженни поверить не могла. Как она рыдала! Но тогда мы еще не знали, что он не просто ее бросил, а еще и все деньги забрал!

— Как вы об этом узнали?

— В пятницу Дженни пошла в банк, положить на счет чеки и снять немного наличности на почтовые расходы, а ей сказали, что счет закрыт.

Я огляделся. Толстый палас на полу, георгианский комод, большая, удобная с виду, кровать, кресло в чехле, шторы симпатичной расцветки, явно выбранной Дженни, свежевыкрашенные стены. На самом просторном месте в два штабеля стояли шесть больших картонных коробок. Совсем непохоже было, что в комнате недавно кто-то жил.

Я подошел к комоду и выдвинул ящик. Он был совершенно пуст. Я провел пальцами по внутренним поверхностям, и убедился, что там и пылинки не было.

— Он везде протер, — кивнула Луиза. — И пропылесосил, на паласе еще виднелись следы. Он и ванную вымыл, так, что все блестело. Дженни сочла, что это очень порядочно с его стороны... пока не обнаружилось, почему он не хотел оставлять следов.

— Думаю, это было символическое действие, — сказал я рассеянно.

— Что вы имеете в виду?

— Ну... он не столько боялся, что его разыщут по волосу или отпечатку пальца, сколько хотел удостовериться, что полностью удалил себя отсюда. Что не оставил здесь ненароком частичку себя. Я имею в виду... если вы хотите куда-то вернуться, вы неосознанно оставляете там вещи, «забываете» их. Известное явление. Поэтому если кто-то подсознательно или осознанно не желает куда-либо возвращаться, то он постарается не оставить там ничего своего, даже пыли. — Я запнулся. — Извините, не хотел вам докучать.

— Мне интересно.

— Где они спали? — по-деловому спросил я.

— Здесь. — Она пристально взглянула на меня и рассудила, что можно продолжить без опаски.

— Она приходила к нему сюда. Конечно, я знала. Почти каждую ночь.

— А он к ней не приходил?

— Интересное дело, я никогда и не видела, чтобы он входил в ее комнату, даже днем. Если он хотел с ней поговорить, то звал снаружи.

— Неудивительно.

— Опять символизм? — Она подошла к коробкам и открыла верхнюю. — Тут вы все поймете и без меня. Вы читайте, а я пойду. Видеть это все не могу. Да и вообще, надо бы прибраться, а то Дженни может прийти.

— Она собиралась сегодня вернуться?

— Вы так ее боитесь? — спросила она в свою очередь, уловив в моем голосе тревожные нотки.

— А вы скажете, зря?

— Она говорит, что вы ничтожество, — улыбка смягчила ее слова.

— Да, это в ее духе, — отозвался я. — Нет, я не боюсь ее, просто... Она мешает мне думать.

— Дженни замечательный человек! — ответила она с внезапной горячностью. Настоящая подруга, подумал я. Декларирует верность и готова ее отстаивать. Но я и не спорил. Я ведь был женат на этой замечательной Дженни.

— Разумеется, — ответил я ровным голосом, и помолчав, она вышла из комнаты.

Со вздохом, я принялся разбирать коробки, неуклюже двигая их и радуясь, что Луиза и Дженни меня не сейчас не видят. Коробки были большие, и хотя некоторые весили меньше остальных, обхватывать их протезом было неудобно.

В самой верхней оказались две стопки писем, на первый взгляд напечатанных на машинке, на белой качественной бумаге стандартного размера. В центре пышной шапки письма красовалась тисненая эмблема золотого цвета. Я вытащил одно из писем и начал понимать, почему Дженни повелась на обман.

«Исследования в области излечения ишемической болезни сердца», гласил выгравированный над эмблемой заголовок, и ниже: «Благотворительный фонд». Слева от эмблемы располагался список спонсоров, по большей части титулованных, а справа перечислялись служащие, среди которых была и «Дженнифер Холли, исполнительный секретарь». Под ее именем мелким шрифтом был набран адрес оксфордской квартиры.

Дата и обращение в письме отсутствовали, и текст начинался примерно с трети страницы:

Слишком много семей в наши дни посещает трагедия ишемической болезни сердца, болезни, которая если и не убивает сразу, то оставляет человека неспособным полноценно жить и работать.

Большой прогресс достигнут в области излечения и предотвращения этого бича современности, но до полной победы над болезнью еще далеко. Современная экономическая ситуация не позволяет правительству полноценно финансировать исследования, поэтому чрезвычайно важно создать возможность прямой поддержки обществом важнейших программ, ведущихся в частных научно-исследовательских центрах.

Известно, что многие люди не любят получать прямые просьбы о пожертвованиях, какой бы достойной ни была цель, поэтому, чтобы помочь исследованиям в области излечения ишемической болезни сердца, мы предлагаем вам совершить у нас покупку, по тому же принципу, по которому происходит продажа благотворительных рождественских открыток, доходы от которой обеспечивают плодотворную работу в самых разных сферах. После долгих обсуждений, покровители нашего фонда приняли решение предложить к продаже восковую полировку высочайшего качества, предназначенную специально для ухода за антикварной мебелью.

Полировка расфасована в жестяные банки по 250 граммов и ничем не уступает тем, которые используют реставраторы и музейные работники.

Если вы пожелаете купить у нас полировку, мы предлагаем ее по пять фунтов за упаковку, и вы можете быть уверены, что как минимум три четверти полученных средств будут направлены на финансирование исследований. Полировка прекрасно подойдет вашей мебели, ваш вклад окажет существенную поддержку в продвижении исследований, и с вашей помощью, в скором времени можно будет ожидать значительных результатов в постижении причин и развитии передовых методик лечения этой страшной болезни. Если вы пожелаете, просим вас выслать ваше пожертвование по адресу, указанному выше. (Чеки следует выписывать на имя фонда «Исследования в области излечения ишемической болезни сердца».) Вы незамедлительно получите оплаченную полировку, и обретете благодарность будущих пациентов по всей стране.

Искренне ваша,

Исполнительный секретарь

Мысленно присвистнув, я сунул сложенное письмо в карман пиджака.

Разжалобим, предложим что-нибудь взамен денег, и намекнем, что если не раскошелишься сейчас, то в один прекрасный день можешь и сам оказаться на больничной койке. Если верить Чарльзу, формула сработала на отлично.

Во второй коробке лежало несколько тысяч ненадписанных белых конвертов. Третья была наполовину заполнена разнообразными письмами, в основном написанными от руки. Все содержали заказы на полировку и слова «чек прилагается».

В четвертой были короткие отпечатанные уведомления от «Исследований в области излечения ишемической болезни сердца»: благодарность за полученное пожертвование и подтверждение высылки полировки.

Пятая коробка была наполовину пуста, а шестая запечатана. В обеих лежали плоские белые квадратные шестидюймовые коробочки толщиной в два дюйма. Я вытащил одну и вскрыл ее. Внутри находилась круглая жестянка с плотно завинченной крышкой. Крышка отвинчивалась с трудом, но все же я сумел ее открыть и обнаружил под ней мягкую коричневую субстанцию с несомненным запахом полировки. Я завинтил крышку, вложил жестянку в упаковку и оставил, чтобы потом забрать с собой.

Больше в коробках ничего не было. Я осмотрел комнату целиком и заглянул в каждую щелку, но даже булавки не нашел.

Взяв белую коробочку, я осторожно пошел назад по направлению к гостиной, открывая и заглядывая в каждую закрытую дверь. Про две из них Луиза ничего не сказала. За одной оказался бельевой шкаф, а другая вела в комнатку без какой-либо мебели, где хранились чемоданы и всякое барахло.

Комната Дженни была убрана очень женственно, вся в розовом и белом, в пышных кружевах и оборках. В воздухе улавливался ее любимый фиалковый аромат «Милль». И какой смысл теперь вспоминать первый флакончик, который я подарил ей в Париже? То время давно ушло. Я закрыл дверь, оставив за ней воспоминания, и направился в ванную.

Белая ванная. Огромные пушистые полотенца. Зеленый коврик, зеленые растения. Зеркала на стенах, светло и ярко. Даже зубных щеток нет на виду: все убрано в шкафчики. Очень чисто. Как всегда у Дженни. Дорогое французское мыло.

Привычка шпионить давно победила мою природную щепетильность. Почти не колеблясь, я открыл дверь в комнату Луизы и заглянул внутрь, надеясь, что мне повезет и она не выйдет в эту самую минуту в прихожую и не увидит, чем я занимаюсь.

В ее комнате царил организованный беспорядок. Повсюду стопки книг и бумаг, одежда на стульях. Кровать не убрана: и неудивительно, ведь когда я позвонил, Луиза еще спала.

Тюбик зубной пасты без колпачка на умывальнике в углу, на веревке сохнут колготки. Открытая коробка конфет. Комод, заваленный всякой всячиной. Высокая ваза с распускающейся свечой каштана. Никаких ароматов. Грязи нет, только захламленность. Синий халатик на полу.

Мебель была такая же, что и в комнате Эша, и было сразу видно, где заканчивалась Дженни и начиналась Луиза.

Я закрыл дверь, никем не замеченный. Луиза сидела в гостиной на полу и сосредоточенно читала книгу, совсем забыв об уборке.

— О, привет, — рассеянно сказала она подняв взгляд, словно уже успела забыть и про меня. — Вы закончили?

— Должны быть и другие документы. Письма, счета, бухгалтерские книги, такого рода вещи.

— Их забрала полиция.

Я сел на диван лицом к ней.

— Кто же сообщил в полицию? Дженни?

Луиза наморщила лоб.

— Нет. Кто-то пожаловался, что фонд не зарегистрирован.

— Кто?

— Не знаю. Кто-то из тех, кто получил письмо и не поленился проверить. Половины указанных спонсоров не существует, а остальные и знать не знали, что их имена так используют.

Я подумал и спросил:

— Почему Эш сбежал именно в тот день?

— Мы не знаем. Может быть, кто-то позвонил с жалобой прямо сюда. Вот он и сбежал, пока еще мог. Полиция пришла только через неделю.

Я положил белую коробочку на столик.

— А откуда взялась полировка?

— Дженни откуда-то заказала. Ник знал, куда обратиться.

— А где счета?

— Их забрала полиция.

— Эти письма с просьбами о пожертвовании... кто заказал тираж бланков?

Она вздохнула.

— Конечно, Дженни. У Ника были и другие, точно такие же, только там стояли его имя и адрес, а не Дженни. Он объяснил, что раз он переехал жить к ней, прежний адрес уже не годится. Видите ли, он так горел желанием продолжать трудиться на благое дело...

— Еще бы, — хмыкнул я.

— Вам легко смеяться над нами, но вы его не видели. Он бы и вас обвел вокруг пальца.

Я не стал спорить. Возможно, она была права.

— Эти письма... Кому вы их рассылали?

— У Ника были списки имен с адресами. Тысячи адресов.

— Они у вас остались, эти списки?

Она устало вздохнула.

— Он забрал их с собой.

— А что за люди были в этих списках?

— Те, у кого в домах вполне может стоять антикварная мебель, и для кого пятерка — не деньги.

— Он не говорил, откуда у него эти списки?

— Говорил, — подтвердила она. — Из штаб-квартиры фонда.

— А кто надписывал и отправлял конверты?

— Ник печатал адреса. Да, конечно, на моей машинке. Он очень быстро печатал, по нескольку сотен в день. Дженни ставила свою подпись внизу, а я клала письма в конверты. Их было так много, что у нее сводило руку, и тогда Ник ей помогал.

— Помогал подписывать ее имя?

— Да, он сотни раз это проделывал. Отличить невозможно.

Я в молчании смотрел на нее.

— Да, знаю, — вздохнула она. — Дженни прямо напрашивалась на неприятности. Но поймите, он сумел представить всю эту работу веселой игрой. У него что ни слово, обхохочешься... А потом повалили чеки, и стало видно, что наши усилия себя оправдывают.

— Кто отсылал полировку? — мрачно спросил я.

— Ник печатал адреса на этикетках. Я помогала Дженни наклеивать их на коробки, запечатывать их клейкой лентой и относить на почту.

— А Эш с вами не ходил?

— Он был слишком занят печатанием адресов. Мы отвозили коробки на почту в сумках на колесиках.

— А чеки... Я полагаю, на счет в банке их тоже клала Дженни?

— Да, верно.

— И сколько же времени это все продолжалось? — спросил я.

— Месяца два, начиная с того, как были напечатаны письма и доставили полировку.

— Сколько было полировки?

— Ох, много, вся квартира была заставлена этими картонными коробками, по шестьдесят жестянок в каждой, уже в упаковке. Под конец наши запасы почти истощились и Дженни хотела заказать еще, но Ник сказал, что пока не надо, мы закончим с этой партией и немного передохнем.

— Он уже тогда рассчитывал свернуть дело, — заметил я.

— Вы правы, — неохотно согласилась она.

— Сколько всего денег Дженни положила на счет?

Она сумрачно взглянула на меня.

— В районе десяти тысяч фунтов. Может, чуть больше. Многие слали гораздо больше, чем пять фунтов. Один или два человека выслали сотню и отказались от полировки.

— Невероятно.

— Деньги текли рекой, они и сейчас приходят, но теперь почтовое отделение доставляет письма прямиком в полицию. Им придется немало попотеть, чтобы отправить все это обратно.

— А та коробка с письмами в комнате Эша, в которых написано «чек приложен», это что?

— Это от тех, чьи чеки были положены на счет и кому была выслана полировка.

— А разве полиции они не нужны?

Она пожала плечами.

— Они их не взяли.

— Можно, я их заберу?

— Да пожалуйста.

Я перетащил коробку к входной двери и вернулся в гостиную, чтобы задать ей еще пару вопросов. Она снова была за книжкой и оторвалась от нее весьма неохотно:

— Как Эш забрал деньги из банка?

— Он предъявил им чек на всю сумму, и машинописное письмо, подписанное Дженни, где говорилось, что она хочет снять все деньги, чтобы торжественно вручить их на ежегодном благотворительном балу.

— Но она же не...

— Нет, конечно. Он подписался ее именем. Я видела и письмо, и чек. Банк передал и то, и другое полиции. Подпись выглядит совсем как настоящая, даже Дженни не может отличить подделку от своей подписи.

Луиза ловко поднялась на ноги, бросив книгу на полу.

— Вы уже уходите? — с надеждой спросила она. — У меня столько дел. Из-за Ника я совсем забросила свою работу.

Она пошла со мной в прихожую и по дороге обронила еще одно удручающее известие.

— Клерки в банке не помнят Ника. Они ежедневно выдают тысячи фунтов наличными для выплаты жалований: в Оксфорде немало промышленных предприятий. Они привыкли, что этим счетом занимается Дженни, а полиция пришла к ним с расспросами только через десять дней. Никто из них не помнит Ника.

— Он профессионал, — согласился я.

— Да, боюсь, что сомнений нет. — Она открыла дверь и наблюдала за тем, как я старался половчее поднять большую коробку, не уронив коробочку с полировкой сверху.

— Спасибо за вашу помощь, — сказал я.

— Давайте, я донесу все это до машины.

— Я справлюсь, — возразил я. Она пронзила меня взглядом.

— Да уж точно. Гордый какой! — она выхватила коробку у меня из рук и начала спускаться по лестнице. Я пошел следом, чувствуя себя крайне глупо. Мы вышли на улицу.

— Где машина? — спросила она.

— Позади дома, но... — она не дослушала. Мы завернули за дом и я махнул рукой, указывая на «Скимитар», и открыл багажник. Она свалила туда коробки, и я захлопнул крышку.

— Спасибо, — повторил я. — За все.

В ее глазах снова мелькнула улыбка.

— Если вы вспомните что-либо еще, что может помочь Дженни, пожалуйста, дайте мне знать.

— Тогда мне нужен адрес.

Я вынул из кармана визитную карточку и подал ей.

— Все здесь.

— Хорошо. — На ее лице мелькнуло загадочное выражение.

— Одно могу точно сказать, — поделилась она. — По рассказам Дженни, я вас совершенно по-другому представляла.

Глава пятая

Из Оксфорда я направился в Глостершир и приехал на конный завод Гарви в половине двенадцатого. Воскресное утро — вполне приемлемое время для посещений.

Том Гарви стоял во дворе и беседовал с конюхом. Я затормозил, и он широким шагом подошел к машине.

— Сид Холли, какие люди! Что тебе нужно?

Я криво усмехнулся, глядя на него в открытое окно.

— Почему все сразу решают, что мне что-то нужно?

— А как же? Других послушать, так ты лучший сыщик теперь. Вот я — деревня-деревней, и то слышал кое-что.

С улыбкой я вылез из машины и обменялся с ним рукопожатием. Этот прожженный пройдоха шестидесяти лет был так же далек от «деревни», как мыс Горн от Аляски.

Крепкий и кряжистый, с непрошибаемой уверенностью в себе и властным голосом, шотландскими корнями и лукавой цыганской натурой. Его рукопожатие было жестким, ладонь — сухой. Так же жестко и грубовато он вел дела. С людьми он не церемонился, а вот с лошадьми обращался с любовью. Год за годом его дело процветало, и хотя лично я не поверил бы в родословную ни одного из его жеребят без тщательных анализов крови, я был в явном меньшинстве.

— Хотел посмотреть на одну кобылу, которая у тебя стоит. Просто интересуюсь.

— Да? И которую?

— Бетезду.

Хорошее расположение духа мгновенно улетучилось с его лица. Он прищурился и резко спросил:

— Что тебя интересует?

— Ну... она ожеребилась?

— Она пала.

— Пала?

— Говорю тебе, парень. Пала. Давай зайдем в дом.

Он повернулся и зашагал по гравию, и я следом. В старом доме было темно и душно. Жизнь бурлила снаружи, в полях, в случном манеже, в денниках для выжеребки. Лишь массивные часы громко тикали в тишине, и несмотря на обеденный час в воскресный день, никаким обедом и не пахло.

— Сюда.

Рабочий кабинет у него был совмещен со столовой. В одном конце комнаты стоял массивный старый стол со стульями и в другом — шкафы с документами и продавленные кресла. Никаких попыток как-то украсить интерьер, чтобы угодить клиентам. Сделки заключались не здесь, а в конюшне.

Том присел на край стола, а я примостился на ручке кресла: разговор предстоял не из тех, что ведут в расслабленных позах.

— Итак, — начал он, — что ты хотел выяснить про Бетезду?

— Мне просто было интересно, что с ней стало.

— Не увиливай, парень. Ради простого интереса ты бы сюда не поехал. Для чего тебе это понадобилось?

— Клиент желает узнать.

— Какой клиент?

— Если бы я работал на тебя, и ты бы велел мне помалкивать, ты бы не думал, что я проболтаюсь?

Он мрачно оглядел меня.

— Нет, парень, не думал бы. Да и секрета-то никакого нет. Померла в родах, и жеребчик с ней, хиленький такой.

— Жаль, — посочувствовал я. Он пожал плечами.

— Случается. Нечасто, правда. У нее сердце не выдержало.

— Сердце?

— Ну да. Жеребенок лежал неправильно, и она слишком долго тужилась. Как только мы это обнаружили, то повернули его, а она раз, и померла. Ничего нельзя было сделать. Посреди ночи, конечно, как оно обычно и бывает.

— А ветеринара к ней вызывали?

— Конечно, он здесь был, как же без него. Я позвонил ему, как только она начала жеребиться, сразу было ясно, что без проблем не обойдется. Первые роды, шумы в сердце и все такое.

Я поднял брови.

— У нее были шумы в сердце, когда она к вам попала?

— А то! Поэтому ее и прекратили выставлять на скачки. Ты что, не знал?

— Нет, — соврал я. — Расскажи подробней.

Он пожал плечами.

— Она раньше была у Джорджа Каспара. Владелец хотел получить от нее потомство по результатам ее карьеры в двухлетнем возрасте, так мы случили ее с Тимберли. Получился бы спринтер, но человек предполагает и все такое.

— Когда она умерла?

— Да где-то месяц назад.

— Ясно. Спасибо, Том, — я поднялся на ноги. — Спасибо, что уделил мне время.

Он оттолкнулся от столешницы.

— Надо же, как жизнь иной раз поворачивается, вот ты брал барьеры, а теперь раз — и сыщиком заделался. Никогда бы не поверил. Тебе самому-то как, наверное, тоже чудно теперь — приехал, поспрашивал, и поехал себе? Не то, что раньше во весь дух через барьеры нестись.

— Времена меняются, Том.

— Конечно, еще бы. Скучаешь, небось, как вспомнишь — трибуны ревут, последний барьер, ты подлетаешь и лошадь прямо перетаскиваешь через него. — Воспоминания оживили его лицо. — Эх, вот это было зрелище, доложу я тебе! Уж не знаю, как у тебя все это получалось, прямо железные нервы были!

Я видел, что он искренне мне сочувствует, но лучше бы не продолжал.

— Чертовски не повезло тебе, с этой рукой. Ничего не поделаешь, конечно, стипль-чез — дело рисковое. Бывает, и позвоночник ломают.

Мы пошли к выходу.

— Уж коли взялся за скачки с препятствиями, то знаешь, на что идешь.

— Это правда, — согласился я. Мы вышли из дома и направились через двор к машине.

— Но, я смотрю, ты неплохо управляешься с этой штуковиной, парень. Машину водишь, и всякое такое.

— Да, неплохо.

— Ну и хорошо.

Он понимал, что ничего тут нет хорошего, и, как умел, пытался выразить мне свое сочувствие. Я улыбнулся, сел в машину, махнул рукой на прощанье и укатил.

Вернувшись в Эйнсфорд, я застал Чарльза, Тоби и Дженни в гостиной с рюмками шерри в ожидании ланча.

Чарльз налил мне сухого шерри, Тоби смерил надменным взглядом, словно я вернулся прямиком из свинарника, а Дженни сообщила, что разговаривала с Луизой по телефону.

— Мы уж думали, ты сбежал. Ты оттуда два часа назад уехал.

— Сид не сбегает, — заметил Чарльз, словно объясняя очевидные вещи.

— Ну, уковылял, значит, — фыркнула Дженни. Тоби глумливо смотрел на меня поверх рюмки, торжествуя над неудачливым соперником. Мне стало любопытно, не понимал он, насколько сильно Дженни влюбилась в Эша, или все же понимал, но не придавал этому значения.

Я отпил глоток шерри. Кислый вкус вполне соответствовал обстановке, хотя уксус подошел бы еще лучше.

— Где ты заказывала всю эту полировку? — спросил я.

— Я не помню! — отчеканила она по слогам с вызывающим упрямством.

— Дженни! — попытался одернуть ее Чарльз. Я вздохнул.

— Чарльз, полиция забрала все счета, на которых могли быть указаны название и адрес фирмы-производителя. Попроси, пожалуйста, чтобы твой знакомый Оливер Квейл справился в полиции и сообщил мне .

— Разумеется, — согласился он.

— Не понимаю, — продолжила Дженни тем же тоном, — как информация о поставщике полировки хоть чему-то поможет!

По-видимому, Чарльз был внутренне с ней согласен. Объяснять я не стал. В конце концов, они могли оказаться правы.

— Луиза пожаловалась, что ты измучил ее расспросами.

— Приятная девушка, — мягко заметил я.

Дженни сморщила нос, выдавая свое недовольство услышанным.

— Не чета тебе, дорогуша!

— Чем же это?

— Слишком умна для тебя.

— Налить еще шерри? — вмешался Чарльз и, с графином в руках принялся обходить присутствующих.

— Если я не ошибаюсь, Луиза с отличием окончила Кембридж по математической специальности, — обратился он ко мне. — Я играл с ней в шахматы. Ты бы с легкостью у нее выиграл.

— Можно быть гроссмейстером и одновременно одержимым психом с манией преследования в придачу, — не унималась Дженни.

В таком же духе прошел и ланч, и когда я поднялся наверх собрать чемодан, Дженни пришла ко мне в спальню и принялась смотреть, как я складываю вещи.

— Ты не очень-то используешь свой протез, — заметила она. Я ничего не ответил.

— Не знаю, зачем ты вообще его носишь.

— Дженни, прекрати.

— Если бы ты выполнил мою просьбу и перестал выступать в скачках, ты бы не потерял руку.

— Скорее всего, нет.

— У тебя были бы пальцы, полноценная рука, а не этот... обрубок.

Я с силой швырнул туалетный набор в чемодан.

— Скачки, вечные скачки. Целеустремленность, победа, слава. Только для меня не находилось места. Так тебе и надо! Мы бы не расстались... ты бы не потерял руку... если бы только ты отказался от своих драгоценных скачек, когда я тебя просила! Но тебе важнее было оставаться чемпионом, чем со мной!

— Мы уже много раз об этом говорили, — отозвался я.

— И вот ты остался ни с чем. Вообще. Надеюсь, ты доволен!

Зарядник с двумя аккумуляторами стоял на комоде. Она выдернула вилку из розетки и швырнула устройство на кровать. Аккумуляторы выпали и разлетелись по покрывалу.

— Гадость какая, — сказала она, взглянув на результат. — Глаза б мои не глядели.

— Я привык.

В некотором роде.

— Да тебе, похоже, все равно.

Я промолчал. Мне было совсем не все равно.

— Сид, тебе что, нравится быть калекой?

Нравится. Господи.

Она пошла к двери, оставив меня смотреть на зарядник. Я почувствовал, как она остановилась на пороге, и обреченно ждал следующей реплики.

Ее голос ясно донесся до меня с другого конца комнаты.

— Ник носит в носке нож.

Я тут же повернул голову. Она вызывающе и с ожиданием смотрела на меня.

— Это правда?

— Иногда.

— Мальчишка.

Это ее рассердило.

— А взрослый человек у нас несется на лошади, прекрасно зная... зная, что упадет и разобьется?

— Об этом никогда не думаешь.

— И это всегда случается.

— Я больше не участвую в скачках.

— Но ведь участвовал бы, если б мог!

На это мне нечего было ответить. Мы оба знали, что она права.

— Посмотри на себя, — продолжала Дженни. — Теперь, когда тебе, наконец, пришлось оставить скачки, чем ты занялся? Ты мог без труда найти непыльную работу, на бирже, например, ведь ты умеешь играть на бирже, мог начать вести нормальную жизнь. Но нет, ты тут же ныряешь с головой в профессию, в которой в порядке вещей драки, избиения, какие-то немыслимые стычки! Ты не можешь спокойно жить, риск для тебя как наркотик. Ты думаешь, что это не так, но это именно так. Попробуй представить как ты ездишь каждое утро на работу в контору, с девяти до пяти, как все нормальные люди, и сразу увидишь, что я имею в виду.

Я молча обдумал ее слова.

— Вот именно, — кивнула она. — В конторе ты загнешься.

— А что такого нормального в спрятанном в носке лезвии? — спросил я в свою очередь. — Тебе стало известно о том, что я жокей, в первые дни нашего знакомства. Ты знала, что за этим стоит.

— Нет, не знала, не изнутри! Я не знала, что за этим стоят жуткие синяки, голодание, запрет на алкоголь и, что, черт побери, то и дело придется обходиться без секса!

— Он сам показал тебе нож, или ты его увидела?

— Какая разница?

— Пытаюсь понять, он просто незрелый мальчишка или по-настоящему опасен?

— Вот опять, — заметила она. — Тебе бы хотелось, чтобы он был опасен!

— Не хотелось бы, ради тебя.

— Ну... я сама увидела. В маленьких ножнах на ноге. Он еще пошутил на эту тему.

— Но ты сочла нужным мне сказать. Предупредить?

Внезапно на ее лице проступила растерянность, и через пару секунд она нахмурилась и ушла.

Что ж, если ее влюбленность в драгоценного Ника дала первую трещину, тем лучше.

Во вторник утром я подхватил Чико и мы поехали на север, в Ньюмаркет. День выдался ясный, но холодный и ветреный, нередко срывался дождь.

— Ну что, как с женой пообщался? — Чико видел ее лишь однажды, и описал потом свои впечатления емким словом «незабываемая».

— У нее серьезные неприятности, — сообщил я.

— Залетела?

— Бывают, знаешь ли, и другие неприятности.

— Да неужели?

Я рассказал ему о мошеннической схеме Эша и его ноже.

— И надо же ей было так вляпаться! — посочувствовал Чико.

— Да, по полной программе.

— А плату за наши труды по ее спасению мы получим?

Я искоса поглядел на него.

— Ясно. Так я и думал. Опять будем работать за так. Хорошо, что мое-то жалованье ты всегда можешь себе позволить. Ты уже нажился на чем-нибудь с рождества? Что это было на этот раз?

— В основном, серебро. И какао. Купил и продал.

— Какао? — недоверчиво переспросил он.

— Какао-бобы, для производства шоколада.

— Шоколадки с орехами?

— Нет, орехи я не трогаю, слишком рискованно.

— Как ты только все успеваешь?

— Это занимает не больше времени, чем флирт с официантками.

— И куда тебе столько денег?

— Это вошло в привычку. Ем, сплю, зарабатываю.

Дружески болтая, мы доехали до Ньюмаркета, сверились по карте, расспросили одного-двух местных жителей и наконец добрались до невероятно чистого и ухоженного конного завода Генри Трейса.

— Сходи, поболтай с конюхами, — велел я Чико. Он не возражал, и мы вышли из машины на гравий без единой сорной травинки. Оставив Чико во дворе, я отправился на поиски Генри Трейса. Уборщица, которую я встретил у дверей дома, доложила, что он «у себя в кабинете, по коридору направо», и действительно, он сидел там в кресле и крепко спал.

Мой приход разбудил его, и он моментально пришел в себя, как это бывает с людьми, привычными к ночным побудкам. Моложавый, с безукоризненными манерами, короче, полная противоположность грубоватому, жесткому и лукавому Тому Гарви. Считалось, что Трейс занимается исключительно финансовой стороной дела, предоставляя возню с лошадьми простым смертным, однако, с его первых слов стало ясно, что это не так.

— Извините, полночи на ногах. Простите, кто вы такой, у нас назначена встреча?

— Нет, — качнул я головой. — Я просто понадеялся вас застать. Меня зовут Сид Холли.

— Да? Вы, часом, не родственник... О, господи, вы он самый и есть.

— Да, это я.

— Чем могу быть полезен? Хотите кофе? — Он протер глаза. — Миссис Эванс приготовит.

— Не беспокойтесь, только если вы сами будете...

— Нет, не буду. Выкладывайте, что у вас. — Он взглянул на часы. — Десяти минут вам хватит? У меня назначена деловая встреча в Ньюмаркете.

— В общем-то, ничего конкретного, — начал я. — Я хотел бы узнать об общем состоянии — здоровья и всего прочего — двух жеребцов у вас на ферме.

— Которые два?

— Глинер и Зингалу.

Мы протанцевали неизбежные па на тему, почему меня это интересует и с чего бы он должен мне это рассказывать, но в итоге он пожал плечами и согласился, как и Том Гарви, что, мол, почему бы и нет.

— Наверное, мне не следует так говорить, но я бы не советовал вашему клиенту вступать в долевое владение этими жеребцами, — признался он, по умолчанию решив, что именно это меня и интересовало. — У них могут возникнуть трудности с покрытием запланированного количества кобыл, хотя им всего по четыре года.

— Почему так?

— У них обоих проблемы с сердцем, серьезные нагрузки их изнуряют.

— У обоих?

— Да, именно по этой причине их перестали выставлять на скачки в трехлетнем возрасте. С тех пор их состояние только ухудшилось.

— Говорят, что Глинер захромал, — заметил я.

Генри Трейс устало вздохнул.

— С недавних пор он страдает артритом. В этом городе ничего не скроешь!

На письменном столе затрезвонил будильник. Он протянул руку и выключил его.

— Боюсь, мне пора. — Он зевнул. — В это время года даже сплю не раздеваясь. — Он вынул из ящика стола электрическую бритву на батарейках и пошел в атаку на щетину.

— У вас все, Сид?

— Да, спасибо.

Чико захлопнул дверцу и мы покатили по направлению к городу.

— У обоих проблемы с сердцем, — доложил он.

— У обоих проблемы с сердцем, — подтвердил я.

— Настоящая эпидемия, как ты считаешь?

— Давай зададим этот вопрос ветеринару Бразерсмиту.

Чико зачитал адрес. Дом Бразерсмита находился на Миддлтон-роуд.

— Да, я знаю это место. Раньше там жил старый ветеринар по фамилии Фоллет. Когда я только начинал, он был еще жив.

Чико хмыкнул.

— Прямо не верится, что когда-то и ты был сопливым мальчишкой-учеником на побегушках у старшего конюха.

— С руками в цыпках.

— Прямо как обычный человек.

Я провел в Ньюмаркете пять лет, с шестнадцати до двадцати одного. Научился ездить верхом, научился побеждать в скачках, научился жизни. Мой первый наставник был неплохим тренером, и ежедневно наблюдая его жизненный уклад, отношения с женой, манеру вести дела, я потихоньку превратился из уличного мальчишки в приличного человека. Когда я начал зарабатывать большие деньги, он научил меня, как грамотно ими распоряжаться и как удержаться от соблазнов, а когда он отпустил меня в большое плавание, оказалось, что опыт работы на его конюшню придавал мне вес в глазах других нанимателей. Везение, которое привело меня к нему, не покидало меня и потом, годами позволяя мне быть первым в любимом деле, и хотя в итоге оно изменило мне, то что ж теперь. Бывает.

— Вспоминаешь былые времена? — усмехнулся Чико.

— Угу.

Мы проехали обширную Пустошь и миновали ипподром по дороге к городу. Лошадей вокруг почти не было: лишь вереница вдалеке возвращалась в конюшню с утренней проездки. Я проехал по знакомым улочкам и припарковался у нужного дома.

Мистера Бразерсмита на месте не было. При неотложной необходимости его можно было застать в конюшне на Бьюри-роуд. В противном случае примерно через полчаса он должен был подъехать на ланч. Поблагодарив за информацию, мы уселись ждать в машине.

— У нас есть еще работа, — сообщил я. — Проверить несколько синдикатов.

— Я думал, это дело Жокей-клуба.

— Это правда. Но нам поручено проверить одного из служащих Жокей-клуба, который завизировал эти синдикаты.

Чико переварил информацию.

— Непростое дело, — наконец произнес он.

— Так, чтобы он ничего не заподозрил.

— Да ну?

Я кивнул.

— Речь о суперинтенданте Эдди Кифе.

Чико разинул рот от удивления.

— Ты шутишь!

— И не думаю.

— Но он же сам ищейка, одна из главных ищеек Жокей-клуба!

Я рассказал ему о подозрениях Лукаса Уэйнрайта, и Чико заявил, что Лукас Уэйнрайт, должно быть, ошибается. Вот нам и поручено, указал я, выяснить, прав он или ошибается.

— И как же мы это устроим?

— Еще не знаю. У тебя есть какие-нибудь мысли?

— В нашей команде мыслитель — ты.

На Миддлтон-роуд показался грязный рейнджровер и, подъехав, свернул к дому Бразерсмита. Мы с Чико одновременно выскочили из «Скимитара» и направились к человеку в твидовом пиджаке, вылезавшему из остановившегося внедорожника.

— Мистер Бразерсмит?

— Да, в чем дело? — Это был молодой человек с загнанным взглядом. Он то и дело оглядывался, словно чего-то опасался. Нехватки времени, по всей видимости.

— Вы не уделите нам пару минут? — начал я. — Это Чико Барнс, а меня зовут Сид Холли. Мы хотим вас кое о чем расспросить...

Стоило ему услышать мое имя, как он тут же устремил взгляд на мои руки, остановив его на левой.

— Это у вас миоэлектрический протез?

— Э-э... да, — подтвердил я.

— Пойдем в дом. Вы разрешите взглянуть?

Он целеустремленно направился к дверям. Я застыл на месте, не испытывая ни малейшего желания идти следом.

— Давай, Сид, пойдем, — усмехнулся Чико, следуя за ним. Он прошел вперед и оглянулся. — Пусть сначала он поспрашивает, а там уж мы.

Оплата натурой, подумал я. Платить не хотелось. Неохотно я пошел следом за Чико в приемную.

Бразерсмит принялся по-деловому задавать вопросы. Я отвечал на них нейтральным тоном, как если бы я находился в Центре протезирования.

— Вы можете поворачивать кисть? — спросил он наконец.

— Да, немного, — я продемонстрировал. — Внутри протеза нечто вроде чаши, которая плотно надевается на культю, и один из электродов внутри принимает сигнал на поворот.

Я видел, что он хочет, чтобы я снял протез и показал ему все полностью, но делать этого не собирался, и, по-видимому, он понял, что просить об этом нет смысла.

— Он очень плотно надет, — произнес он, ощупывая края.

— Чтобы не слетел.

Он сосредоточенно кивнул.

— Как вы его снимаете и надеваете?

— С помощью талька, — коротко сказал я. Чико открыл было рот, но поймал мой предостерегающий взгляд и не не стал говорить о том, что снимать протез было нередко нелегко.

— Хотите приладить подобный протез на лошадь? — спросил он.

Бразерсмит переключил свой все тот же загнанный взгляд на него и ответил без тени улыбки:

— Технически это вполне возможно, но вряд ли получится научить лошадь посылать мозговые сигналы на электроды. К тому же, это будет неоправданно дорого.

— Я просто пошутил, — слабо возразил Чико.

— Что? А, понимаю. Вообще-то протезы для лошадей иногда делают. Недавно я читал про ценную кобылу, находящуюся в разведении. Ей успешно установили протез на культю передней ноги. Жеребец ее покрыл, и в итоге от нее успешно получили потомство.

— Ясно, — кивнул Чико. — Собственно, мы за этим и приехали. Насчет кобылы в разведении. Только эта подохла.

Бразерсмит с неохотой переключил свое внимание с протезов на кобыл с сердечными заболеваниями.

— Ее звали Бетезда, — уточнил я, застегивая манжет рукава.

— Бетезда? — он наморщил лоб и тревога в его взгляде усилилась. — Простите, не припоминаю...

— Из конюшни Джорджа Каспара, — объяснил я. — Череда побед в два года, и конец карьеры в три из-за шумов в сердце. Ее отправили в разведение и, когда она жеребилась, сердце не выдержало.

— Ох ты, господи, — вздохнул он. К тревоге в его взгляде добавилось сочувствие. — Какая жалость. Но простите, через мои руки проходит столько лошадей, что мне даже не всегда сообщают их клички. Это страховая компания чем-то недовольна, или же речь о подозрении в ненадлежащем обращении с животным? Потому что уверяю вас...

— Нет-нет, ничего подобного, — успокоил я его. — А помните ли вы, как лечили Глинера и Зингалу?

— Да, разумеется. Эти два. Ужасно обидно за Джорджа Каспара. Такое невезение.

— Расскажите подробней.

— Да и рассказывать-то особо нечего. Ничего необычного, кроме того, что в двухлетнем возрасте оба подавали такие большие надежды. По правде сказать, возможно, что именно это их и погубило.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Ну... я не стал бы утверждать с уверенностью, — начал он, нервно подергивая головой, — особенно в отношении такого знаменитого тренера, как Каспар, но вообще-то чрезмерные нагрузки могут губительно сказаться на сердце двухлетки. Чем лучше двухлетка, тем более сильные у него соперники, и значение имеет только победа, слишком много денег вкладывается в содержание и прочее. В результате жокей — строго следуя указаниям, прошу заметить! — рискует настолько перетрудить незрелого скакуна, что эта победа станет для него последней.

— Глинер выиграл Донкастер Футурити по колено в грязи, — произнес я задумчиво. — Я помню, что скачка была исключительно тяжелой.

— Так и было, — подтвердил Бразерсмит. — Разумеется, по ее окончании я тщательно его осмотрел. Сперва все было нормально, никаких проблем вплоть до самых Гиней. Оттуда он вернулся полностью измотанный. Сначала мы списали это на легкий вирус, но через несколько дней проявилась серьезная сердечная аритмия, и стало ясно, что дело в этом.

— Какой вирус?

— Сейчас, погодите... В тот вечер, после Гиней, у него была немного повышена температура, как будто он заболевал лошадиным гриппом. Но это был не грипп, так что все дело было в сердце. Но в тот момент это не было очевидно.

— У какого процента лошадей развиваются проблемы с сердцем? — поинтересовался я.

Почувствовав себя на своем поле, он заговорил увереннее:

— Аритмия случается примерно у десяти процентов. Само по себе это ничего не означает. Такие лошади плохо продаются, но посмотрите на Найт-Нёрс. У нее тоже были шумы в сердце, но это не помешало ей выиграть Чемпионскую барьерную скачку.

— А скольких лошадей в итоге снимают с участия в скачках из-за проблем с сердцем?

— Две-три на сотню, — пожал он плечами.

У Джорджа Каспара в конюшнях год от года стояло не меньше ста тридцати лошадей, подумал я.

— А у лошадей Джорджа Каспара проблемы с сердцем встречаются чаще, чем у других тренеров?

Тревога охватила его с новой силой.

— Не думаю, что мне следует отвечать на этот вопрос.

— Если ответ отрицательный, то почему бы не ответить?

— Какова причина ваших вопросов?

— Клиент желает знать, стоит ли ему посылать в конюшню Каспара многообещающего годовалого жеребенка, — соврал я с легкостью, удивившей меня самого. — Он попросил меня разузнать все насчет Глинера и Зингалу.

— А-а, понимаю. Нет, я не думаю, что подобные проблемы у него встречаются чаще, чем у других. Все как у всех, и, разумеется, Каспар — отличный тренер. Если по достижении лошадью двухлетнего возраста ваш клиент не станет слишком жадничать, то риска быть никакого не должно.

— Спасибо большое, — я встал и мы обменялись рукопожатием. — Надо думать, у Три-Нитро проблем с сердцем никаких нет?

— Ни малейших. С ним все в порядке, сердце словно гонг: бьется чисто и ровно.

Глава шестая

— Ну вот и все, — подытожил Чико, отхлебнув пива и принимаясь за мясной пирог. Мы сидели в ресторанчике гостиницы Уайт-Харт. — Миссис Каспар попросту тронулась, и никто не портит жеребцов Каспара помимо него самого.

— Подобные выводы ее не удовлетворят, — заметил я.

— Ты ей объяснишь?

— Прямо сейчас. Может, она и успокоится, если удастся ее убедить.

Я позвонил на домашний телефон Джорджа Каспара, представился мистером Барнсом и попросил к телефону Розмари.

Вскоре в трубке раздалось ее вопросительное «алло», с которым обращаются к незнакомцам.

— Мистер... Барнс?

— Это Сид Холли.

— Я не могу с вами говорить! — тут же встревожилась она.

— В таком случае, вы не могли бы со мной встретиться?

— Конечно, нет. У меня нет ни малейшей причины для поездки в Лондон.

— Я сейчас рядом, в Ньюмаркете, — пояснил я. — Мне надо вам кое-что сообщить. И мне кажется, что нет смысла как-то скрываться, маскироваться и тому подобное.

— Я не позволю, чтобы нас увидели в Ньюмаркете!

Однако она все же согласилась подъехать на машине, забрать Чико и следовать его указаниям. Мы с Чико изучили карту и выбрали место, способное успокоить даже самого отъявленного параноика: кладбище при церкви в деревушке Бартон-Миллз, в восьми милях по направлению к Норвичу.

Мы поставили машины рядом у ворот и Розмари пошла со мной по дорожке вдоль могил.

Она снова надела желтый плащ и повязала платок, но на этот раз обошлась без парика. Выбившиеся от ветра русые пряди то и дело падали ей на глаза, и она нетерпеливо отбрасывала их в сторону. Не так ожесточенно, как тогда у меня дома, но все-таки чересчур резко.

Я рассказал ей о своих поездках на конные заводы Тома Гарви и Генри Трейса, и о своих беседах с ними. Я рассказал ей, как переговорил с Бразерсмитом. Она слушала и упрямо мотала головой.

— Этих лошадей испортили, — упорствовала она. — Я не сомневаюсь в этом.

— Но как именно?

— Не знаю я, как именно! — она повысила голос. Губы ее непроизвольно скривились, выдавая сильнейшее возбуждение. — Я же сказала тебе, они доберутся и до Три-Нитро! Гинеи уже через неделю! Ты должен сделать так, чтобы за эту неделю с ним ничего не случилось.

Мы шли меж побитых дождем и ветром серых надгробий и безымянных могильных холмиков. Трава подстрижена, но ни цветов, ни скорбящих. Здешние обитатели были давно позабыты. Нынче слезы лились на муниципальном кладбище за городом, среди свежих земляных куч и пышных венков, выложенных аккуратными горестными рядами.

— Джордж удвоил охрану Три-Нитро, — сказал я.

— Я знаю. Не говори глупостей.

— Если все пойдет по плану, — с неохотой начал я, — то за несколько дней до скачек Джордж хорошенько поработает Три-Нитро. Скорее всего, в субботу утром.

— Да, наверное. Что ты имеешь в виду, при чем здесь это?

— Ну... — я помолчал, размышляя, имеет ли смысл делиться с Розмари сомнительной теорией, которую все равно невозможно было проверить.

— Продолжай! — отрывисто велела она. — Что ты хотел сказать?

— Вы могли бы... убедиться, что во время этой проездки Джордж предпримет все возможные меры предосторожности.

Я выждал паузу и продолжил:

— Следует тщательно осмотреть седло... и тому подобное.

— Что ты имеешь в виду? — резко спросила Розмари. — Господи боже, не рассусоливай, объясни как следует!

— Немало скачек было проиграно из-за того, что лошадь перегрузили на резвом галопе всего за несколько дней до соревнований.

— Это все знают, — нетерпеливо перебила она. — На такую ошибку Джордж не способен.

— А что, если в седло подложили свинец? Что если на последней проездке трехлетка нес на себе пятьдесят фунтов лишнего веса? И потом выложился по полной на скачке? И эти непомерные нагрузки загубили ему сердце?

— Господи боже мой! — пролепетала она.

— Я не утверждаю, что именно это или что-то подобное случилось с Зингалу и Глинером. Только то, что это возможно. Но если я прав, то в этом непременно замешан кто-то из работников конюшни.

Она снова задрожала.

— Продолжай! Пожалуйста, продолжай пытаться все узнать! Я привезла тебе деньги...

Из глубокого кармана плаща она достала небольшой коричневый конверт.

— Тут наличные. Я не могу выписать чек.

— Я их не заработал, — запротестовал я.

— Заработал, возьми!

Она продолжала настаивать, и я сдался и положил конверт в карман не открывая.

— Позволь мне поговорить с Джорджем.

— Нет! Он страшно разозлится! Я сама с ним поговорю... Я предупрежу его насчет последнего галопа перед скачкой. Он думает, что я сошла с ума, но если я продолжу настаивать, то он прислушается.

Она взглянула на часы и заволновалась еще сильнее.

— Мне пора домой. Я сказала, что поеду гулять по Пустоши. Я никогда так не делаю. Мне надо домой, иначе это будет выглядеть подозрительно.

— Кто вас заподозрит?

— Джордж, конечно!

— Он что, в любую минуту должен знать, где ты находишься?

Мы быстро шли назад к воротам. Казалось, что Розмари вот-вот бросится бежать.

— Мы все друг другу рассказываем. Он спрашивает, где я была. Он не подозрителен... просто мы так привыкли. Мы всегда вместе. Ты же знаешь, как это бывает в нашем деле, владельцы могут приехать в любое время без предупреждения. Джордж любит, чтобы я была на месте.

Мы дошли до машин. Розмари торопливо попрощалась и поспешно уехала домой.

— Здесь так тихо и пусто, что и призрак заскучает, — заметил Чико из «Скимитара».

Я забрался в машину и бросил полученный от Розмари конверт ему на колени.

— Посчитай, — попросил я, заводя мотор. — Посмотрим, сколько мы заработали.

Он надорвал конверт, вытащил аккуратную пачку крупных банкнот и послюнявил пальцы.

— Уф, — выдохнул он, закончив подсчет. — Точно умом тронулась!

— Она хочет, чтобы мы продолжали.

— Ну тогда ты понимаешь, что это крючок, чтобы ты не соскочил. Если ты и захочешь бросить, тебе не позволит собственная совесть.

— Ну что ж, вполне действенный способ.

Часть денег мы потратили на ночевку в Ньюмаркете и поход по местным пабам. Чико отправился по излюбленным местам конюхов, а я — туда, где проводили время тренеры. Дело было во вторник вечером, и народу в заведениях было не много. Я не узнал ничего интересного и выпил виски больше, чем следовало, да и Чико в итоге не заполучил ничего, кроме пьяной икоты.

— Т-ты слыхал такое, «Инки Пул»?

— Это что, название песни?

— Не, это ездок. А кто такой ездок? «Чико, сынок, ездок это такой парень, который работает лошадей на проездках.»

— Ты пьян, — заметил я.

— Вот уж нет! Кто такой ездок?

— Ты сам только что сказал. Он не годится для выступлений на скачках, но незаменим на проездках.

— Инки Пул — ездок у Джорджа Каспара, — пояснил Чико. — Инки Пул работает Три-Нитро на резвых галопах. Ты же просил меня узнать, кто работает Три-Нитро?

— Просил, — согласился я. — А ты напился.

— Инки Пул, Инки Пул, — не унимался Чико.

— Ты с ним беседовал?

— В глаза не видел! Болтал с компанией конюхов, они мне и сказали. Ездок у Джорджа Каспара, Инки Пул.

На следующее утро, в семь тридцать я уже шел, вооружившись биноклем, вдоль Уоррен-хилл, чтобы понаблюдать за утренними проездками. Казалось, прошло уже много времени с тех пор, как я был одним из этих ребят в свитере и шапочке , с тремя лошадьми на моем попечении и кроватью в общежитии с кучей вечно сохнущих на кухне бриджей. Окоченевшие пальцы, редкая возможность помыться, мат в ушах и никакой возможности побыть одному. Мне было шестнадцать, и я не роптал, ведь у меня был доступ к лошадям! Чудесные, изумительные создания. Их инстинкты и рефлексы отличались от человеческих так же, как масло и вода, которые никогда не смешиваются, оставаясь чужеродными даже при постоянном взаимодействии. Для меня словно приоткрылась дверь в неведомый доселе мир их сознания и чувств, я оценил их язык и даже научился кое-что разбирать на нем, но человеческие слух и обоняние оказались слишком слабы для полноценного понимания, да и телепатии недоставало.

Когда в пылу скачки я чувствовал единение с лошадью, это было ее даром мне, несовершенному созданию, и, возможно, моя страсть к победе была моим даром ей. Стремление быть впереди заложено в лошадях, все, что им требуется — показать, как и когда следует вырваться вперед. Можно сказать, что я, подобно многим другим жокеям, пособлял и потакал лошадям более, чем того требовал здравый смысл. Их вид и запах сейчас, на Пустоши, подействовал на меня так же, как морской бриз на моряка. Я охватил взглядом пологий холм, наполнил легкие и почувствовал себя счастливым.

Группы лошадей появлялись одна за другой, каждая в сопровождении тренера. Некоторые тренеры подъезжали на машинах, некоторые верхом, кто-то явился на своих двоих. Многие пожелали мне доброго утра, несколько человек улыбались и, казалось, искренне были рады меня видеть, а немногие, кто мог уделить минутку, останавливались поговорить.

— Сид! — позвал меня тренер, на чьих лошадях я участвовал в гладких скачках, пока мой вес не пришел в соответствие с моим ростом. — Давно ты здесь не появлялся.

— Моя вина, — улыбнулся я.

— Не хочешь как-нибудь приехать, поработать галопы? Как соберешься опять в наши края, позвони мне, и я все устрою.

— Вы это серьезно?

— Конечно! Если ты хочешь, конечно.

— Я бы с удовольствием!

— Вот и договорились. Смотри, не забудь! — он махнул рукой на прощание и развернулся, чтобы завопить на конюха, заслужившего его гнев тем, что подобно медузе разболтанно трясся в седле:

— Не отвлекайся, черт побери, тогда и лошадь отвлекаться не будет!

Парень выпрямился и целых двадцать секунд сидел как следует. Далеко пойдет, подумал я. На все четыре стороны.

Сегодня была среда, день резвых работ, так что заинтересованного народу собралось немало: владельцы, журналисты, букмекерские жучки. Казалось, что бинокли приросли у них к глазам, а заметки в блокнот делались чуть ли не шифром. Утро выдалось холодным, но горячий энтузиазм объединил причастных к началу нового сезона. Сегодня на Пустоши разминалась целая индустрия. Инвестиции, прибыль, отчисления в государственную казну шли по кругу под небом Суффолка. И я все еще был частью этого мира, хотя и в другой роли.

Дженни была права. Я бы не выжил в конторе.

— Здорово, Сид!

Я обернулся. Джордж Каспар был верхом и не отрывал взгляда от вереницы лошадей, идущей вдалеке из его конюшни на Бьюри-роуд.

— Здорово, Джордж.

— Надолго здесь?

— На пару деньков.

— Сказал бы нам, у нас всегда место найдется. Позвони Розмари.

Его взгляд был прикован к лошадям. Приглашение было лишь данью вежливости, и не ожидалось, что я его приму. Розмари бы в обморок грохнулась, если б услышала.

— Три-Нитро тоже там? — кивнул я в сторону вереницы.

— Да, шестой с головы. — Он оглядел заинтересованных зрителей. — Ты не видел Тревора Динсгейта? Он собирался с утра приехать из Лондона.

— Нет, не видел, — покачал я головой.

— У него здесь две лошади. Он хотел посмотреть на их разминку. — Он пожал плечами. — Если сейчас не появится, то все пропустит.

Я улыбнулся. Может, кое-кто и был способен задержать проездку до приезда владельца, но только не Джордж. Владельцы выстраивались в очередь за его одобрительным словом и высоко ценили его суждения. Несмотря на все свое влияние, Тревор Динсгейт был лишь одним из многих. Я поднял бинокль к глазам и стал следить за сорока скакунами Каспара, которые кружили, дожидаясь своей очереди на галоп вверх по холму. Лошади перед ними уже почти закончили работу.

Парень, ехавший на Три-Нитро, был в куртке оливкового цвета с выбивающимся из воротника ярко-алым шарфом. Я опустил бинокль и с тем же интересом, что и окружающие, следил, как конь ходил по кругу. Красивый гнедой жеребец, рослый, широкогрудый, с развитыми плечами. Однако, по его виду нельзя было сказать, что перед вами несомненный победитель следующих Гиней и Дерби. Как говорится, кто не знает, тот и не узнает.

— Можно, я немного пофотографирую, Джордж? — спросил я.

— Разумеется.

— Спасибо.

В последнее время я почти не расставался с карманным фотоаппаратом. Он снимал на шестнадцатимиллиметровую пленку, имел встроенный экспонометр и единственной дорогой деталью был объектив. Я достал его и показал Джорджу, и он кивнул:

— Снимай, что хочешь.

Он тронул свой терпеливый четвероногий транспорт и поехал напрямик к своим скакунам, готовясь начать проездку. Те, кто выводил лошадей из конюшни, далеко не всегда принимали участие в собственно галопе, и, как обычно, лучшие ездоки принялись пересаживаться на лучших лошадей. Парень в красном шарфе спешился и держал Три-Нитро под уздцы, и вот уже в седло запрыгнул другой ездок, гораздо старше.

Я приблизился к лошадям и сделал несколько общих снимков чудо-жеребца и парочку крупным планом его ездока.

— Инки Пул? — осведомился я, когда он проехал в паре метров от меня.

— Он самый. Уйди с дороги!

Экий грубиян. Если б он не видел, как я говорил с Джорджем, то и вовсе попытался бы меня прогнать. Я задумался, являлась ли его обида на весь мир причиной того, что он не смог стать жокеем, или же следствием, и испытал к нему некоторое сочувствие.

Джордж принялся делить лошадей на небольшие группы, которые поскачут вместе, и я отошел в сторонку и продолжил наблюдение.

Подъехавшая на высокой скорости машина остановилась так резко, что испугала случившихся поблизости лошадей. Они бросились в разные стороны, и ездоки протестующе закричали. Тревор Динсгейт выбрался из ягуара и напоследок с силой хлопнул дверцей. В отличие от остальных собравшихся, он был в костюме и галстуке, хоть сейчас на собрание директоров.

Тщательно причесанные темные волосы, чисто выбритое лицо, зеркально начищенные туфли. Не имея склонности сидеть у ног власть имущих, с нервным смешком подбирая крохи их благосклонности, я не искал дружбы с подобными людьми. Однако, в мире скачек приходилось считаться с их влиянием. Крупные букмекеры имели возможность и нередко и впрямь делали немало хорошего, но, подумал я внутренне усмехаясь, не по доброй воле, а чтобы не дать себя уничтожить. Сторонники реформы системы ставок знали, что достаточно установить монополию тотализатора и ослабить налоги, чтобы вернуть в индустрию скачек средства, которые сейчас выкачивали из нее букмекеры.

Тревор Динсгейт был представителем нового поколения букмекеров: элегантный космополит, ищущий друзей среди представителей элиты, жаждущий признания, угодник при благородном сословии.

Завидев меня, он поздоровался.

— Мы разговаривали в Кемптоне... Которые из тех лошадей — Джорджа?

— Вон те, — показал я. — Вы как раз вовремя.

— Чертовы пробки.

Он направился по траве к Джорджу, размахивая биноклем на ремешке. Джордж коротко поприветствовал его и, судя по всему, предложил ему наблюдать за галопом вместе со мной, потому что Динсгейт сразу вернулся, и тяжелым уверенным шагом подошел ко мне.

— Джордж сказал, обе моих лошади побегут в первой группе. Говорит, вы мне все объясните. Вот нахал, у меня что, своих глаз нет? А он сам собирается смотреть с холма.

Я кивнул. Тренеры нередко вставали на полпути, наблюдая за проносящимися мимо лошадьми с близкого расстояния.

Первая четверка готовилась стартовать, и Тревор Динсгейт поднял бинокль к глазам, наводя его на фокус. Темно-синий костюм в едва заметную красную полоску. Ухоженные руки, золотые запонки, перстень с ониксом — все как и в прошлый раз.

— Которые из них ваши? — спросил я.

— Двое рыжих. Тот, что в белых чулках — Пинафор, второй — ничего особенного.

У «ничего особенного» были задатки стиплера: короткие пясти и мощный зад. Он приглянулся мне больше, чем узкий в кости Пинафор. По сигналу Джорджа они дружно пустились вверх по скаковой дорожке по склону холма. Пинафор с легкостью опередил остальных, а «ничего особенного» подтвердил оценку своего владельца. Тревор Динсгейт со вздохом опустил бинокль.

— На сегодня все. Вы будете завтракать у Джорджа?

— Нет. Не в этот раз.

Он снова поднял бинокль к глазам и стал рассматривать группу, ходившую по кругу недалеко от нас. Судя по направлению взгляда, его интересовали ездоки, а не лошади. Наконец его взгляд задержался на Инки Пуле: он опустил бинокль и стал следить за Три-Нитро невооруженным глазом.

— Осталась одна неделя, — сказал я.

— Он отлично выглядит.

Я полагал, что как и все букмекеры, он будет счастлив, если признанный фаворит проиграет Гинеи, но в его голосе звучало лишь восхищение великолепным скакуном. Три-Нитро вышел на старт и вместе с двумя другими лошадьми по сигналу Джорджа пошел обманчиво быстрым кентером. Я с интересом отметил, что Инки Пул управлял лошадью с огромным терпением и мастерством. Несомненно, его искусство стоило в десять раз больше, чем ему, должно быть, платили. Хороших ездоков редко ценили по заслугам. Неумелый ездок мог загубить лошади рот, характер и карьеру целиком. Неудивительно, что Джордж отбирал лучших ездоков для своих скакунов. Сегодняшняя проездка отличалась от того галопа на максимальной скорости по ровным рабочим дорожкам Лаймкилнз, который предстоял им в субботу. Вверх по склону Уоррен-хилл достаточно было и быстрого кентера. Три-Нитро преодолел дистанцию без малейшего труда и взлетел на вершину холма словно мог с легкостью сделать это еще пять-шесть раз.

Впечатляюще, подумал я. Газетчики явно были того же мнения и усердно строчили в своих блокнотах. Тревор Динсгейт выглядел задумчивым, как ему и подобало, а Джордж Каспар спустился к нам с холма самодовольно сияя. Похоже, Гинеи были в шляпе.

После галопа лошади сошли с холма и присоединились к остальным, все еще ходившим по кругу в ожидании своей очереди. Ездоки пересели на следующих лошадей и снова помчались вверх по склону. В седло Три-Нитро снова сел парень в красном шарфе и зеленой куртке. Наконец, галоп завершился, и вся вереница отправилась домой.

—Ну вот и все, — подытожил Джордж. — Тревор, ты как, готов? Поехали завтракать?

Они кивнули мне на прощание и отправились своей дорогой — один в седле, другой за рулем. Я продолжал наблюдать за Инки Пулом. Он поднялся на холм четыре раза и теперь с угрюмым видом шел к одной из припаркованных машин.

— Инки, — позвал я, догоняя его. — Ты замечательно проехал на Три-Нитро.

— Без комментариев, — кисло ответил он.

— Я не газетчик.

— Да знаю я, кто ты. Видел на скачках. Кто ж тебя не знает, — его голос звучал враждебно, на грани злой насмешки. — Чего тебе надо?

— Насколько Три-Нитро напоминает тебе Глинера год назад?

Он вытащил ключ от машины из кармана куртки и вставил его в замок. В его лице, которое я не мог видеть целиком, читалось раздражение и упрямство.

— Глинер за неделю до Гиней был в такой же форме?

— Я не собираюсь с тобой разговаривать.

— А как насчет Зингалу или Бетезды? — не отставал я.

Он открыл дверцу машины и сел за руль, смерив меня враждебным взглядом.

— Шел бы ты, — буркнул он, хлопнул дверцей, воткнул ключ зажигания в щиток, газанул и быстро уехал.

Чико спустился к завтраку и сидел в зале, обхватив руками голову.

— А ты-то свеженький, как огурчик, — простонал он, когда я сел рядом.

— Закажу-ка я бекон с яйцами, — усмехнулся я. — Или копченой рыбки. И клубничного варенья!

Он снова простонал.

— Я возвращаюсь в Лондон, а тебе придется задержаться здесь, — я вытащил из кармана фотоаппарат. — Вынь пленку и закажи снимки. К завтрашнему дню, если получится. Там несколько фотографий Три-Нитро и Инки Пула. Они нам могут пригодиться, как точно еще не знаю.

— Конечно, — согласился Чико. — Но тебе придется позвонить в школу и объяснить, что мой черный пояс в химчистке.

Я рассмеялся.

— Среди ездоков Джорджа я заметил несколько девушек, — утешил его я. — Попробуй разговорить их.

— А вот это в мои обязанности не входит, — возразил он, но его глаза заблестели. — А что именно надо разузнать?

— Разные мелочи. Например, кто седлает Три-Нитро на галопы, чем занимаются в конюшне с сегодняшнего дня до следующей среды и нет ли каких опасностей в здешних джунглях.

— А ты чем займешься?

— Я вернусь сюда в пятницу и посмотрю на субботние галопы. Три-Нитро обязательно дадут в субботу силовую нагрузку, чтобы к соревнованиям он достиг пика физической формы.

— Ты всерьез считаешь, что происходит что-то неладное? — усомнился Чико.

— Сам не знаю. Думаю, мне стоит позвонить Розмари.

Я снова представился мистером Барнсом. Когда Розмари взяла трубку, ее голос звучал так же взвинченно, как и в прошлый раз.

— Я не могу сейчас говорить. У нас гости.

— Тогда слушайте, — начал я. Попробуйте убедить Джорджа изменить кое-какие детали во время галопов Три-Нитро в субботу. К примеру, пусть он заменит Инки Пула на другого жокея.

— Ты думаешь... — она повысила голос и осеклась.

— Я ничего не знаю, — уточнил я. — Но если Джордж все поменяет, это затруднит любой возможный саботаж. Распорядок — лучший друг грабителя.

— Что? Да, конечно. Я попробую. А как же ты?

— Я буду наблюдать за галопами и продолжу находиться поблизости вплоть до окончания Гиней. Но было бы лучше, если бы вы позволили мне поговорить с Джорджем.

— Нет, он страшно рассердится! Я должна идти к гостям! — она почти уронила трубку на аппарат, и я понял, что у нее снова трясутся руки. Возможно, Джордж был прав, называя ее истеричкой.

На следующий день, как обычно, мы встретились с Чарльзом в отеле «Кавендиш» и устроились в креслах в баре на втором этаже.

— Давно я не видел тебя в таком хорошем настроении, — заметил он. — Пожалуй, с тех пор, как... — рукой, держащей бокал, он указал на протез. — Ты прямо воспрял духом, сбросил тяжкий груз с плеч.

— Вчера я все утро провел в Ньюмаркете, смотрел галопы.

— Я думал, что... — он осекся.

— Что я умру от зависти? Я тоже так думал. Но на самом деле получил большое удовольствие.

— Вот и хорошо.

— Завтра вечером я снова туда поеду и останусь там до среды, до окончания Гиней.

— А как же наш ланч в четверг?

Я улыбнулся и заказал ему двойную порцию розового джина.

— К четвергу вернусь.

Когда пришло время, мы расправились с гребешками в винно-сырном соусе — для них не нужен был нож — и он рассказал мне последние новости о деле Дженни.

— Оливер Квейл прислал адрес производителей полировки, как ты просил. — Он вытащил из нагрудного кармана бумагу и передал ее мне. — Оливер серьезно обеспокоен. Он говорит, что полиция активно расследует дело, и что Дженни почти наверняка предъявят обвинения.

— Когда?

— Не знаю. И Оливер не знает. Бывает, что подобные дела тянутся неделями, но рассчитывать на это нельзя. А когда обвинения будут предъявлены, то, по словам Оливера, ей придется предстать перед судом магистрата, а поскольку речь идет о больших деньгах, они направят дело в уголовный суд. Разумеется, они не станут держать ее под арестом и отпустят под залог.

— Залог!

— Оливер говорит, что, к сожалению, ее почти наверняка осудят, но если удастся доказать, что она действовала под влиянием Николаса Эша, то судья может пожалеть ее и ограничиться условным сроком.

— Даже если Эша не найдут?

— Даже так. Но, разумеется, если его найдут, обвинят и осудят, то при некоторой доле везения Дженни могут признать невиновной.

Я испустил невольный вздох.

— Что ж, придется его найти.

— Как?

— Ну... почти весь понедельник и все сегодняшнее утро я провел, разбирая письма от тех, кто прислал деньги и заказал полировку. Их оказалось около восемнадцати сотен.

— И как это нам поможет?

— Я начал сортировать их, выписывая имена по алфавиту.

Он с сомнением нахмурил брови, но я продолжил:

— Оказалось, что все фамилии начинаются на буквы Л, М, Н и О. Ни на одну другую.

— Я не вижу, как...

— Похоже, это часть списка получателей. Какого-нибудь каталога, или даже рассылки благотворительного фонда... Таких списков должны быть тысячи, но раз этот оказался таким эффективным, то вряд ли по нему рассылают извещения о налоге на собак.

— Логично, — cухо отозвался он.

— Я подумал, что стоит выписать все имена по порядку и выяснить, что это за список. Скажем, навести справки у аукционных домов Сотбис и Кристис, раз уж дело завязано на полировке. Шансы на успех небольшие, но попробовать стоит.

— Я могу помочь.

— Это скучная работа.

— Это моя дочь.

— Не откажусь, договорились.

Я доел гребешки и откинулся на спинку кресла, потягивая прекрасное охлажденное белое вино, которое заказал Чарльз.

Он сказал, что переночует у себя в клубе и с утра придет ко мне домой помогать с сортировкой писем. Я дал ему запасной ключ, на случай если выйду за газетой или сигаретами. Он закурил сигару и смотрел на меня сквозь окутавший его дым.

— Что сказала тебе Дженни наверху после ланча в воскресенье?

— Ничего особенного.

— Она весь день была в дурном настроении. И даже сорвалась на Тоби. — Он улыбнулся. — Тоби это пришлось не по вкусу, а Дженни заявила, что, дескать, Сид, по крайней мере, не ноет. — Он помолчал. — Я решил, что она наговорила тебе грубостей, и ее замучила совесть.

— Это не совесть. Хочется надеяться, она начинает понимать, кто такой Эш на самом деле.

— Давно пора.

Из «Кавендиша» я отправился в штаб-квартиру Жокей-клуба на Портман-сквер, чтобы встретиться с Лукасом Уэйнрайтом, который позвонил мне утром. Пусть я работал на него неофициально, все же он предпочел побеседовать в своем служебном кабинете. Как выяснилось, суперинтендант в отставке Эдди Киф уехал в Йоркшир разбираться с возможным положительным тестом на допинг, а у остальных служащих не было причин обращать на меня внимание.

— Я достал все нужные тебе документы, — сказал Лукас. — Доклады Эдди о синдикатах и кое-какие заметки о нежелательных личностях, которых он одобрил.

— Тогда я начну, — сказал я. — Мне можно взять их с собой, или вы хотите, чтобы я изучил их здесь?

— Здесь, пожалуйста, — подтвердил он. — Я не хочу, чтобы моя секретарша знала, что я их отдал или сделал фотокопии. Она работает и на Эдди и мне известно, что она его просто обожает. Она все ему расскажет. Так что лучше перепиши сам, что тебе нужно.

— Хорошо, — согласился я.

Он усадил меня на удобный стул за стол у стены кабинета, под яркий свет настольной лампы, и в течение следующего часа я изучал документы и делал выписки. За своим столом Лукас шелестел бумагами и что-то писал. Через некоторое время мне стало ясно, что он только притворяется занятым и не просто дожидается, пока я закончу, а явно чем-то обеспокоен. Я поднял голову от бумаг:

— Что-то не так?

— Что не так?

— Вас что-то тревожит.

Он помялся.

— Ты уже выписал, что хотел? — он кивнул на бумаги.

— Примерно половину. Мне бы хотелось поработать еще часок.

— Хорошо, только... Послушай, я хочу быть с тобой откровенным. Есть нечто, что тебе следует знать.

— Что именно?

Даже когда он спешил, Лукас обычно держался корректно, и его характерный для морских офицеров стиль рассуждений был хорошо знаком мне по многочисленным беседам с адмиралом, приходившимся мне тестем. Сейчас в его тоне чувствовалась некоторая доля стыда.

Стыд у офицеров военно-морского флота неизменно вызывали столкновения военных кораблей с причалом, посещение кают-компании женщинами в присутствии экипажа, ведущего себя вольно, и несоблюдение джентльменами кодекса чести. Ни о первом, ни о втором не могло быть и речи, значит, все дело было в третьей причине.

— Вероятно, я не все тебе рассказал.

— Тогда рассказывайте.

— Я и раньше посылал кое-кого проверить два из этих синдикатов. Довольно давно. Полгода назад.

Не глядя на меня, он вертел в руках пару скрепок для бумаг.

— Еще до того, как их завизировал Эдди Киф.

— И чем дело кончилось?

— Видишь ли... Да. — Он прокашлялся. — Тот кого я послал... по фамилии Мейсон... мы так и не получили его доклад, потому что он не успел его написать. На него напали на улице.

Напали на улице!..

— В каком смысле напали? — спросил я. — Кто?

Он покачал головой.

— Неизвестно. Какой-то прохожий нашел его лежащим на тротуаре и вызвал полицию.

— Так... а сам Мейсон что говорит? — Но я уже догадывался, каким будет ответ.

— Дело в том, что он... так и не пришел в себя, — удрученно признался Лукас. — Судя по всему, его били ногами, в том числе в голову. Он получил тяжелейшую мозговую травму и на всю жизнь останется в больнице. Он ничего не видит и не понимает.

Я прикусил карандаш, которым делал заметки.

— Его ограбили?

— Бумажника при нем не нашли, но часы остались на руке. — Лукас выглядел озабоченно.

— Так что, возможно, это было обычное ограбление?

— Возможно... но полиция сочла это покушением на убийство, из-за многочисленных ударов, нанесенных ногами, а также характера травм.

Он откинулся в кресле, словно сбросил с себя непосильный груз. Джентльмены соблюдают кодекс чести. Кодекс соблюден.

— Так, — заговорил я снова — Какие именно синдикаты он проверял?

— Первые два из тех, чьи дела у тебя на столе.

— И вы считаете, что те нежелательные личности, которые ими заправляют, способны пойти на такое?

— Не исключено, — со вздохом признал он.

— Так что же я расследую, — спросил я, тщательно подбирая слова, — возможный подкуп Эдди Кифа или покушение на Мейсона?

Он ответил не сразу:

— Возможно, и то, и другое.

Повисло тяжелое молчание. Наконец, я произнес:

— Вы же понимаете, что посылая мне на записки на ипподроме, приглашая меня в чайную, вызывая меня сюда, вы не оставляете сомнений в том, что я работаю на вас?

— Но никто же не знает, чем именно ты занимаешься.

— Это станет ясно, как только я подберусь к синдикатам вплотную, — мрачно заметил я.

— Если, в свете всего сказанного, ты захочешь... э-э... то я вполне понимаю.

Да и я понимаю, подумал я. Еще как понимаю, кому ж захочется, чтоб его били по голове ногами. Но, как я сказал тогда Дженни, никто не думает, что это случится именно с ним. И всегда случается, ответила она.

Я вздохнул.

— Расскажите мне о Мейсоне. Куда он ездил, с кем разговаривал. Все, что вам известно.

— Толком ничего не известно. Он уехал, как обычно, а потом его нашли на дороге. Полиция не смогла выяснить, где он был, и все члены синдикатов клялись, что никогда его не видели. Дело, конечно, не закрыто, но прошло уже полгода, никто им особо не занимается.

Мы поговорили еще немного, и я провел в кабинете Лукаса за бумагами еще час. Без четверти шесть я вышел из Жокей-клуба и отправился домой.

До дома я не добрался.

Глава седьмая

Я доехал до дома на такси и расплатился у подъезда. Если быть точным, не совсем у подъезда, потому что там, прямо на запрещающей парковку двойной желтой линии, стояла темная машина. Я лишь мельком взглянул на нее, и это оказалось ошибкой, потому что как только я поравнялся с ней и свернул к входу, дверцы машины открылись, и в ту же секунду мое положение стало крайне незавидным.

Двое громил в темном схватили меня. Один ударил по голове чем-то тяжелым, а другой быстро накинул толстую веревочную петлю и туго затянул, прижав руки к телу. Затем они затолкали меня на заднее сиденье машины. От удара перед глазами у меня и так все плыло, но их все же завязали темной тряпкой.

— Ключи, быстро! — услышал я. — Нас никто не видел!

Я почувствовал, как они шарят у меня в карманах. Что-то звякнуло, и я понял, что они нашли, что искали. Я немного пришел в себя и рефлекторно задергался. Это тоже было ошибкой. К тряпке на глазах добавилась другая, скомканная и вонючая, которую прижали к лицу.

Пары эфира отключили сознание, и последней мыслью было, что если мне уготована судьба Мейсона, то времени они не теряли.

Когда сознание вернулось, я понял, что лежу на соломе. На соломе, словно в конюшне. Я шевельнулся и послышался шелест. Как всегда, первым вернулся слух.

За свою жизнь, при падениях во время скачек, я несколько раз ударялся головой и терял сознание. Наверное, я упал с лошади. Только не помню, где и когда.

Надо же.

Память внезапно вернулась. Я не упал на скачке. Я был однорук. Меня похитили на лондонской улице среди бела дня. Я лежал на соломе с завязанными глазами, обмотанный веревкой, туго прижимающей руки к телу. Узел давил мне на спину. Я не знал, почему оказался в таком положении, но оно не сулило ничего хорошего.

Черт, черт, черт! Ноги были привязаны к чему-то неподвижному. Вокруг была абсолютная темнота. Даже из-под краев повязки ничего не было видно. Я сел и попытался ослабить веревку, но все усилия оказались напрасны.

Казалось, прошла уже целая вечность, прежде чем снаружи раздался хруст гравия под ногами. Скрипнула дверь, и в щель под повязкой просочился свет.

— Не пытайтесь освободиться, мистер Холли, — раздался голос. — Одной рукой вы эти узлы не развяжете.

Продолжать не имело смысла, и я оставил свои попытки.

— Это уже перебор, — удовлетворенно продолжал он. — И веревка, и эфир, и дубинка, и даже глаза завязали. Я, конечно, предупредил их, чтобы были поосторожнее и не подставились под удар. Один знакомый негодяй крепко ругался, когда вспоминал, как ты его вдруг приложил своей жестянкой.

Я знал, чей это голос. Едва уловимый манчестерский акцент, который годы крутого подъема по социальной лестнице так и не смогли истребить окончательно. Уверенность в своем могуществе.

Тревор Динсгейт.

В последний раз замечен на галопах в Ньюмаркете. Он высматривал Три-Нитро среди прочих и опознал его по ездоку, который был неизвестен большинству остальных зрителей. Каспар пригласил Динсгейта к завтраку. Тревор Динсгейт был неизвестной величиной, темной лошадкой, к нему стоило присмотреться. Я собирался заняться им вплотную, но только собирался.

— Снимите повязку, — приказал он. — Я хочу, чтобы он меня видел.

Чьи-то пальцы принялись неуклюже развязывать тугой узел. Повязка упала с глаз, и свет временно ослепил меня. Первое, что я увидел, была направленная на меня двустволка.

— Еще и ружье, — кисло произнес я. Мы находились не в конюшне, а в сарае. Слева от меня высились бесчисленные тюки соломы, а справа в нескольких метрах стоял трактор. Ноги у меня были привязаны к прицепному брусу фермерского катка. Деревянные балки держали высокую крышу, и сверху свисала одинокая лампочка, свет от которой падал на Тревора Динсгейта.

— Думаешь, ты самый умный? — сказал он. — Знаешь, что про тебя рассказывают? Коли на твой след напал Холли, то пиши пропало. Пока ты уверен, что он и знать о тебе не знает, он подкрадется, откуда не ждешь, и бац! Оглянуться не успеешь, как окажешься за решеткой.

Я ничего не ответил. Что тут можно было ответить? Да еще в связанном виде и с направленным на тебя ружьем.

— Так вот, я не собираюсь сидеть и ждать пока ты меня поймаешь, — продолжил он. — Я знаю, как близко ты подобрался. Расставил свои силки да и ждешь, пока попадусь тебе в руки. В руку и крюк этот твой хитроумный!

Он обращался ко мне как бывший гопник к бывшему гопнику, на равных, без фальшивой вежливости. Он говорил открытым текстом, прямо и доходчиво.

Как и в прошлый раз, он был одет по-деловому. Темно-синий костюм, на этот раз в тонкую меловую полоску. Галстук от Гуччи. Руки с ухоженными ногтями держали ружье привычной хваткой джентльмена, не первый год проводящего выходные на охотничьих угодьях.

Какая разница, размышлял я, что ноготь пальца на спусковом крючке чист и аккуратно подстрижен. Какая разница, что его туфли начищены до блеска. Я подмечал эти глупые мелочи, стараясь отвлечься от мыслей о смерти.

Он помолчал, наблюдая. Я изо всех сил старался сидеть неподвижно и думал о тихой спокойной работе в финансовой конторе.

— У тебя что, нервы железные?

Я не ответил. Остальные двое оставались справа и позади, мне их было не видно. Время от времени я слышал, как хрустела солома, когда они переминались с ноги на ногу. Они стояли слишком далеко, дотянуться не вышло бы.

Я в тот день оделся для ланча с Чарльзом: носки в тон к серым брюкам, темно-коричневые туфли. Веревка в нагрузку. Поверх рубашки с галстуком — недавно купленный, довольно дорогой пиджак. Какая разница. Если он меня пристрелит, все, что останется, унаследует Дженни. Завещание я не менял.

Тревор Динсгейт обратился к тем двоим, которые стояли позади меня.

— Так, слушайте и делайте точно, как скажу. Возьмите две веревки и привяжите одну к левой руке, а другую — к правой. И следите, чтобы он чего не выкинул.

Он слегка поднял ружье так, что стволы смотрели прямо на меня. Если он выстрелит из такого положения, то обязательно заденет своих помощничков, понял я. Похоже, планировалось не просто убийство. Подельники тем временем усердно обвязывали мои запястья веревками.

— Да не левую руку, урод! — рассердился Динсгейт. — Она же съемная, шевели мозгами-то! Выше локтя вяжи.

Подельник слева послушно передвинул веревку в указанное место и туго затянул узлы. Затем он лениво поднял тяжелый железный лом и перехватил его как дубинку, словно ожидая, что я, как супермен, сброшу с себя путы и вступлю с ними в бой.

Лом... Меня охватили дурные предчувствия. В свое время один мерзавец догадался, как нанести мне максимальный урон и размозжил мою уже травмированную и бесполезную левую кисть кочергой, окончательно лишив меня руки. С тех пор, наедине с собой, я нередко тосковал по утраченному, но только сейчас я, наконец, осознал, как высоко я ценил то, что осталось. Сохраненные мышцы посылали импульсы электродам, и в итоге у меня было хотя бы подобие работающей конечности. Если нанести им новую травму, то у меня не будет и этого. Что же касается локтя — чтобы надолго вывести меня из строя, хватит и одного удара этим ломом.

— Вам это не по нраву, мистер Холли? — осведомился Тревор Динсгейт.

Я повернул к нему голову. Его голос и лицо выражали победоносное самодовольство, смешанное с облегчением. Я промолчал.

— Пот прошиб, как я погляжу, — добавил он.

— Теперь развяжите веревку на груди, — велел он своим подчиненным. Осторожно. Не выпускайте руки.

Они развязали и сняли веревку. Мои шансы на спасение остались прежними. Они чересчур переоценивали мои бойцовские качества.

— Ложись, — приказал он. Видя, что я не откинулся назад сразу, он велел своим подельникам прижать меня к земле.

— Я мог бы бросить твой труп где-нибудь, но не хочу рисковать. Слишком много будет вопросов. Убивать я тебя не буду, но заткнуть — заткну. Раз и навсегда.

Как же он собирается это сделать, не убивая меня, подумал я. Как я был глуп.

— Разведите ему руки в стороны, — приказал он.

Бандит слева был заметно сильнее меня. Он потянул веревку, и я повернул голову в его направлении, стараясь не сорваться в рыдания и мольбы о пощаде.

— Да не эту, дурак! — рявкнул Тревор Динсгейт. — Другую, правую! Оттяни ее в сторону.

Бандит справа с усилием оттянул мою руку под прямым углом к телу, ладонью вверх.

Тревор Динсгейт шагнул ко мне и направил ружье на кисть моей правой руки. Затем он аккуратно опустил двустволку вниз дулами на кожу запястья, вжав руку в солому. Я чувствовал кольца металла, давящие на кости, нервы и сухожилия. На мостик к здоровой ладони.

Я услышал, как он взводит курки. Для того, чтобы отстрелить руку, одного выстрела из ружья двенадцатого калибра достаточно.

Я облился холодным потом. Чтобы там ни говорили, страх был мне хорошо известен. Нет, я не боялся лошадей, я не боялся скачек, падений, ударов и боли. А вот унижений, отверженности, беспомощности и провала... всего этого я очень боялся. Но я никогда ранее не испытывал ничего похожего на уничтожающий, расщепляющий страх, охвативший меня в ту ужасную минуту. Я сломался. Погружаясь в трясину отчаяния, я беззвучно скулил в душе. Инстинктивно, безнадежно я старался не выдать своих чувств.

Секунды тянулись бесконечно, напряжение нарастало. Он стоял не двигаясь, заставляя меня ждать развязки. Ожидание было пыткой.

Наконец он глубоко вздохнул.

— Как видите, я мог бы без труда отстрелить вам руку. Но, скорее всего, я этого не сделаю. Не сегодня. — Он помолчал. — Ты меня слушаешь?

Я чуть заметно кивнул, не видя ничего, кроме ружья.

Его голос звучал негромко, серьезно и убедительно.

— Ты дашь мне слово, что перестанешь совать нос в мои дела и никогда более не станешь делать ничего, что может хоть как-то мне повредить. Завтра утром ты вылетишь во Францию и останешься там до окончания Гиней. После этого делай, что хочешь. Но если ты нарушишь слово, то... тебя найти несложно. Я найду тебя и отстрелю тебе правую руку. Не сомневайся, рано или поздно, но я это сделаю. Никуда ты от меня не скроешься. Ясно?

Я снова кивнул. Стволы ружья будто прожигали мне кожу. Господи, думал я, господи, только бы он не выстрелил!

— Дай мне слово. Немедленно.

Я сглотнул. Мой голос зазвучал хрипло и надсадно.

— Я даю слово.

— Ты перестанешь совать нос в мои дела.

— Да.

— И никогда больше не будешь мне вредить.

— Не буду.

— Ты полетишь во Францию и останешься там до конца Гиней.

— Да.

Последовавшее за этим молчание растянулось на целую вечность. Правая кисть оставалась целой, но сразу за ней, казалось, начиналась черная пустота.

В итоге, он все-таки убрал ружье. Переломил стволы. Вынул патроны. Я с трудом сдерживал тошноту.

Он опустился рядом со мной на колени, в своих брюках в тонкую полоску, и внимательно оглядел мои попытки противостоять ему тем немногим, чем я располагал — застывшим выражением лица и пустыми глазами. Я чувствовал, как по щеке бежит предательская капля пота. С мрачным удовлетворением он кивнул.

— Я знал, что ты не выдержишь. Чтобы еще и вторую руку потерять. Никто бы не выдержал. Убивать тебя не требуется.

Он встал и с облегчением потянулся. Затем он принялся доставать из карманов разные вещи.

— Вот твои ключи. Паспорт. Чековая книжка. Кредитные карточки. — Он положил их на тюк соломы.

— Развяжите его и отвезите в аэропорт. В Хитроу.

Глава восьмая

Я улетел в Париж и остановился в гостинице аэропорта. Искать что-то еще не было ни сил, ни смысла. Не выходя из номера, я провел там шесть дней, по большей части сидя у окна с видом на садящиеся и взлетающие самолеты. Я был оглушен, ослеплен, разбит, ввергнут в пучину отчаяния, и наибольшие страдания мне причиняло знание того, что на этот раз я по-настоящему струсил.

Нетрудно было убедить себя, что принять ультиматум Динсгейта правильно и логично. Иначе он бы меня прикончил. Можно было сказать, как я и твердил себе, что, выполняя его инструкции, я всего лишь следовал здравому смыслу. Однако факт оставался фактом: бандиты высадили меня в Хитроу и тут же уехали, и я купил билет, сидел в зале ожидания и прошел на посадку уже по своей воле, не под прицелом. Тревор Динсгейт был прав, я не мог представить себе жизнь без обеих рук. Я не мог пойти на такой риск. От одной мысли об этом меня неизбежно бросало в пот.

Шли дни, но легче не становилось. Ощущение расщепления не уходило, а делалось все сильнее. Некая часть меня продолжала механически совершать привычные действия: ходить, говорить, заказывать кофе и посещать туалет. Но в другой, значимой части, господствовали боль и смятение. Казалось, те роковые минуты на соломе и впрямь раздробили меня на куски. То обстоятельство, что я хорошо знал собственные слабости, только усугубляло дело. Знал, что если бы не моя непомерная гордость, я бы легче пережил унижение.

Я был вынужден признать, что оказался совсем не тем, кем считал себя. Земля разверзлась у меня под ногами, и казалось, я сам вслед за нею распадался на части.

Я не был уверен, что переживу это и безуспешно пытался забыться сном.

Пришла среда, а с ней и мысли о Ньюмаркете и надеждах на успех в Гинеях.

О Джордже Каспаре, ведущем Три-Нитро на осмотр, с гордостью выводящим его на старт на пике физической формы и убеждающим себя, что на этот раз все будет хорошо. О Розмари, на нервах, так надеющейся, что Три-Нитро победит, и знающей, что поражение неизбежно.

О Треворе Динсгейте, втершемся в доверие и собиравшемся погубить лучшую лошадь в королевстве.

Я мог бы помешать ему, если б попытался. Среду я пережил тяжелее всего. В этот день я познал отчаяние, опустошенность и тяжкий груз вины.

На шестой день, в четверг утром, я спустился в холл и купил английскую газету.

Скачка на приз в Две тысячи гиней прошла по расписанию. Три-Нитро вышел на старт фаворитом, за него предлагали один к одному. Финишировал он последним.

Я оплатил счет и отправился в аэропорт. Билеты продавали в любой конец света, скрывайся где хочешь. А скрыться очень хотелось. Но куда бы я ни направился, один попутчик был мне обеспечен. От себя не убежишь. Рано или поздно я все равно бы вернулся.

Если я вернусь сейчас, в нынешнем расколотом надвое состоянии, мне придется жить двойной жизнью. Вести себя по-старому, как от меня ожидают окружающие. Думать, ездить, говорить и просто жить. Возвращение обязывало к этому. Оно также подразумевало, что я докажу себе, что способен на это и тогда, когда внутри я совсем не тот, что прежде.

Я пришел к выводу, что я лишился гораздо большего, чем руки. Для руки можно найти замену, способную брать, держать и прилично выглядеть. Сломанный внутренний стержень так не починить.

Но если я вернусь, мне придется попытаться. Если я не смогу попытаться, зачем возвращаться?

Долго, очень долго я не мог решиться купить билет в Хитроу.

Я приземлился в полдень, позвонил в «Кавендиш», попросил передать мои извинения адмиралу за то, что не могу с ним сегодня встретиться и взял такси до дома. Подъезд, лестница и порог казались такими же, как всегда, но в то же время совершенно другими. Это я был другим. Я вставил ключ в замок, открыл дверь и вошел в квартиру.

Я не ждал, что дома кто-то будет, но не успел я закрыть дверь, как из гостиной послышался шорох и раздался голос Чико:

— Это вы, адмирал?

Я не стал отвечать. Вскоре в прихожую высунулась голова, а затем Чико показался целиком.

— Ну, наконец-то! — с облегчением выдохнул он.

— Я же послал телеграмму.

— Ага, конечно. Вон она, на полке стоит. «Уезжай из Ньюмаркета и возвращайся домой тчк уехал несколько дней позвоню.» Кто ж так пишет-то? Послано из Хитроу, в пятницу утром. Развлекаться ездил?

— Ага.

Я прошел мимо него в гостиную. А вот она и впрямь выглядела необычно. Повсюду лежали папки и стопки бумаг, прижатые чашками и блюдцами со следами кофе.

— Ты не взял с собой зарядник, — заметил Чико. — Ты никогда раньше не уезжал без него. Все запасные аккумуляторы лежат здесь. Твоя рука шесть дней была без движения.

— Давай кофе выпьем.

— Ты ничего не взял, ни вещи, ни даже бритву.

— Я жил в гостинице. У них есть одноразовые. Что это за бардак кругом?

— Письма насчет полировки.

— Какие еще письма?

— Ну насчет полировки же. В которую твоя жена вляпалась.

— А-а.

Я равнодушно оглядел стопки.

— Так что, тосты с сыром будешь? — спросил Чико. — Я страшно проголодался.

— Да, было бы неплохо.

Я не мог поверить, что все это происходит в действительности. Чико принялся возиться на кухне. Я вынул разряженную батарейку из протеза и вставил свежую. Пальцы открылись и закрылись, как встарь. Мне недоставало этого куда больше, чем я мог бы подумать.

Чико принес бутерброды и начал есть. Я поглядел на свой. Подумал, что надо бы поесть, но даже на это не было сил.

Послышался звук ключа в замке, дверь открылась и из прихожей донесся голос тестя:

— В «Кавендише» он не объявился, но по крайней мере оставил для меня сообщение.

Он вошел в гостиную. Я сидел к нему спиной, и Чико кивнул в мою сторону.

— А вот и он сам, собственной персоной.

— Привет, Чарльз, — проговорил я.

Он обвел меня неспешным долгим взглядом, демонстрируя учтивость пополам с железной выдержкой.

— Мы, знаешь ли, волновались.

Это был упрек.

— Извини.

— Где ты был?

Я понял, что не смогу ответить на этот вопрос. Если я скажу где, то мне придется рассказать почему, а это было свыше моих сил. Так что я просто промолчал.

Чико задорно усмехнулся.

— У Сида очередной приступ «бетонной стенки», — он взглянул на часы. — Ну что, адмирал, раз вы тут, то я пойду учить мелюзгу как перебрасывать бабушек через плечо. Сид, пока я не ушел, в блокноте у телефона полсотни сообщений. Два страховых расследования и работа по охране. Лукас Уэйнрайт очень хочет с тобой поговорить, звонил четыре раза. А Розмари Каспар так визжала, что я чуть не оглох. Там все записано. До встречи! Я к вечеру приеду.

Я едва не попросил его не приезжать, но он быстро ушел.

— Ты похудел, — заметил Чарльз.

Неудивительно. Я опять посмотрел на бутерброды и решил, что раз уж я вернулся, то есть тоже следует.

— Будете? — предложил я.

Он взглянул за остывший сыр.

— Нет, спасибо.

Мне тоже не хотелось. Я отодвинул тарелку и уставился в пустоту.

— Что с тобой случилось? — спросил он.

— Ничего.

— На прошлой неделе в «Кавендише» ты был полон жизни и энергии, глаза горели. Совсем по-другому выглядел.

— Так не глядите. Не надо на меня глядеть. Как продвигается дело с письмами?

— Сид...

— Адмирал! — Я беспокойно встал, избегая его пронизывающий взгляд. — Оставьте меня в покое.

Он задумчиво помолчал.

— В последнее время ты играл на купле-продаже товаров. Ты разорился, в этом проблема?

— Нет, — ответил я в изумлении. Это было так неожиданно, почти смешно.

— Я тебя уже видел в таком состоянии, это было, когда ты потерял свою карьеру и мою дочь. Что ты потерял на этот раз, если не деньги? Что может быть сравнимой утратой... или хуже?

Я знал ответ. Я выучил его в Париже в муках стыда. Мой мозг сформировал слово «мужество» так сильно и ярко, что я испугался, что он немедленно догадается. Однако, на его лице не проявилось признаков понимания. Он все еще ждал моего ответа.

— Шесть дней, — сглотнув, ответил я ровным голосом. — Я потерял шесть дней. Не будем отвлекаться и продолжим поиски Николаса Эша.

Чарльз с досадой и неодобрением покачал головой, но начал объяснять, что он успел сделать за это время.

— Эта толстая стопка — письма от людей, чьи фамилии начинаются на «М». Я отсортировал их строго по алфавиту и напечатал список. Мне подумалось, что одной буквы будет достаточно. Ты слушаешь?

— Да.

— По твоему совету я показал этот список администраторам Кристис и Сотбис и убедил их помочь. Но списки их клиентов на букву «М» с этим не совпали. И я обнаружил, что не везде такое сравнение провести легко: рассылка писем в наши дни нередко осуществляется с помощью компьютеров.

— Вы проделали большую работу, — заметил я.

— Чико и я сидели здесь посменно, отвечая на звонки и пытаясь выяснить, куда ты делся. Машина на месте в гараже, и Чико клянется, что ты никогда не уехал бы по собственной воле без зарядника для протезного аккумулятора.

— И тем не менее, так и было.

— Сид!..

— Нет, — перебил я. — Что нам нужно, так это список каталогов и специализированных журналов, посвященных антикварной мебели. Начнем сравнивать списки их клиентов на букву «М» с нашим.

— Это потребует много работы, — с сомнением протянул Чарльз. — И даже если мы обнаружим нужный список, что с того? Я имею в виду, как и заметил администратор Кристис, даже если мы узнаем, чей список использовался, как нам это поможет? В фирме или редакции журнала нам не смогут сказать, кто именно из тех, кто имел допуск к списку клиентов, был Николас Эш, ведь когда он с ними общался, он наверняка использовал другое имя.

— Да, но есть вероятность, что он продолжает свое дело где-нибудь еще и использует тот же список. Когда он скрылся, то забрал его с собой. Если мы узнаем, чей это список, то мы можем нанести визит людям с фамилиями, начинающимися на еще неиспользованные буквы, и выяснить, не получали ли они подобных писем. И если такие письма обнаружатся, то на них будет указан обратный адрес, куда посылать деньги. По этому адресу мы Эша и найдем.

Чарльз чуть не присвистнул, но ограничился чем-то больше похожим на вздох.

— Где бы ты ни пропадал эти дни, мозги у тебя работают как прежде, — сказал он.

Господи, мелькнуло у меня в голове, я заставляю себя думать, чтобы отвлечься от разверзшейся передо мной пропасти. Я сломан и это навсегда. Логическая, разумная часть моего существа работает как и прежде, а та, что называют душой, больна и умирает.

— И не забываем о полировке. — Адрес, который он мне дал неделю назад, так и лежал у меня в кармане. Я достал его и положил на стол. — Если полировка и список клиентов связаны, то для достижения наилучших результатов без полировки не обойтись. Вряд ли найдется много частных лиц, заказывающих ее в таком количестве в жестянках без надписей, упакованных в белые коробочки. Мы можем попросить фирму-производителя дать нам знать, если они получат еще один такой заказ. Вероятность того, что Эш станет заказывать у одной и той же фирмы, мала, но он может совершить эту глупость.

Я устало отвернулся. Вспомнил, что у меня есть виски, достал бутылку и налил себе щедрую порцию.

— Не многовато ли? — осведомился Чарльз из-за плеча своим самым издевательским тоном.

— Нет, — ответил я сквозь стиснутые зубы. Все эти дни я не пил ничего, кроме кофе и воды.

— Видимо, впервые ушел в запой и пропал на несколько дней?

Я оставил стакан на подносе рядом с бутылкой и повернулся. В его глазах читалось то же ледяное осуждение, что и в нашу первую встречу.

— Не несите чушь! — бросил я.

Он слегка приподнял подбородок.

— Прямо вспыхнул весь, — язвительно отозвался он. — Гордость, я смотрю, на месте.

Я сжал челюсти, отвернулся и осушил стакан. Затем я сознательно постарался расслабить напряженные мышцы и проговорил:

— Так вы ничего не добьетесь. Я вас слишком хорошо знаю. Вы используете оскорбления, чтобы спровоцировать людей раскрыться. Раньше вы меня на этом ловили. Но в этот раз у вас ничего не выйдет.

— Если я найду подходящий ключ, я им воспользуюсь.

— Выпьете? — предложил я.

— Не откажусь.

Мы расположились в креслах друг напротив друга, как и подобало старым приятелям. В голову мне лезли невнятные мысли. О том, что действительно меня пугало, я старался не думать.

— Знаете, — осенило меня, — а ведь мы можем узнать, чей это список, не от фирм и журналов, а от самих подписчиков. Вот этих, — кивнул я на стопку на букву «М». — Мы спросим их, на что еще они подписаны. И спрашивать придется всего несколько человек, общий знаменатель тут же проявится.

Когда Чарльз уехал домой в Эйнсфорд, я снял пиджак и галстук и принялся бесцельно бродить по комнатам, пытаясь рассуждать разумно. Я говорил себе, что ничего особенного не произошло, просто Тревор Динсгейт применил жуткие угрозы для того, чтобы я прекратил расследование, которое я толком и не начал. Но оправдать себя не получалось. Как только он открылся и как только я понял, что он что-то замышляет, я мог разрушить его планы. Я этого не сделал.

Если бы он не устранил меня из игры в тот момент, вполне возможно, что я бы продолжал свои попытки, не понимая толком, в чем дело, пока Три-Нитро не проиграл с треском Гинеи. Но сейчас я непременно был бы в Ньюмаркете, наводил бы справки с уверенностью в том, что дело нечисто. А из-за его угроз меня там не было.

Я мог объяснить свое бездействие осторожностью, здравым смыслом, тем, что в сложившихся обстоятельствах у меня не было иного выхода. Я мог бы сказать, что не сумел бы сделать больше, чем Жокей-клуб. Но всякий раз я возвращался к тому, что на самом деле мое бездействие объяснялось ничем иным как трусостью.

Чико вернулся с уроков дзюдо и снова принялся допытываться, где я был. И по тем же причинам, что и раньше, я не отвечал, хотя и знал, что он не стал бы презирать меня так, как презирал себя я сам.

— Ну ладно, — сдался он. — Не хочешь говорить, не надо, но нельзя же вечно держать все в себе. Не знаю, что с тобой стряслось в эти дни, но тебе тяжело, я же вижу. Нельзя так запираться от людей.

Однако, я с ранних лет привык держать все в себе. Защищаясь от враждебного мира, я отгородился от него прочной стеной, и теперь уже не мог изменить себя.

Я криво улыбнулся.

— С каких это пор ты психологом заделался?

— Так-то лучше, — усмехнулся он в ответ. — Ты ведь весь цирк пропустил. Три-Нитро все-таки не дали победить в Гинеях, кто-то до него добрался, и теперь конюшни Джорджа Каспара переворачивают вверх дном. Здесь где-то «Спортивная жизнь» валяется, там все написано. Адмирал принес. Ты читал?

Я покачал головой.

— Так у Розмари-то нашей, выходит, кукушка-то на месте была? Как же они до него добрались-то, как ты думаешь?

— Они?

— Ну, кто это провернул.

— Не знаю.

— Я был на субботних галопах, — признался он. — Да-да, знаю, ты телеграфировал, чтоб я уезжал, но я там такую милашку склеил в пятницу вечером, что грех было не остаться на лишнюю ночку. Да к тому же она была у Каспара секретарь-машинистка.

— Была...

— Была и есть. Письма печатает, верхом ездит при случае. Короче, очень деятельная, да еще и разговорчивая.

Новый, запуганный Сид Холли и слышать об этом не хотел.

— В общем, всю среду в доме Каспаров бушевали страсти, — продолжал Чико. — Сперва за завтраком приходит Инки Пул и говорит, мол, Сид Холли задавал ему разные вопросы, которые ему, Инки Пулу, не по нраву пришлись. — Он сделал драматическую паузу. Я тупо смотрел сквозь него.

— Ты слушаешь?

— Да.

— Ты опять окаменел весь.

— Извини.

— Потом приехал ветеринар, Бразерсмит. Услышал, как Инки Пул разоряется, да и говорит, как странно, мол, Сид Холли и его расспрашивал. Насчет проблем с сердцем у лошадей, тех же самых, что и Инки Пула. Про Бетезду, Глинера да Зингалу, а напоследок и про Три-Нитро осведомился, тоже про сердце. Моя машинисточка говорит, что Каспар так орал, что из Кембриджа слышно было. Уж очень он насчет этих лошадей переживает.

Тревор Динсгейт, подумал я отстраненно, был у Джорджа Каспара за завтраком и слышал каждое слово.

— Ну и конечно, — продолжил Чико, — потом позвонили коннозаводчикам, Гарви и Трейсу, и убедились, что ты и к ним приезжал. Машинисточка моя говорит, что тебе там лучше не показываться.

Я потер руками лицо.

— Твоя машинисточка знает, что ты на меня работаешь?

— Обижаешь! Конечно, нет!

— А что она еще рассказала? — За каким чертом я это спрашиваю, подумал я.

— Ну, она рассказала, что Розмари насела на Джорджа Каспара, чтобы для субботних галопов он все поменял, и пилила его весь четверг и всю пятницу, так, что он на стенку лез. А охраны у них было столько, что сигнализация на самих охранников срабатывала, — он перевел дух. — Ну а потом она уже мало что говорила, все-таки в ней уже три мартини плескались, и настало время для забав.

Я сел на подлокотник дивана и уставился на ковер.

— А наутро я поехал посмотреть на галопы, — продолжал Чико. — Твои фотографии очень пригодились, там ведь лошадей до черта! Мне показали которые были Каспара, и Инки Пул там был, кривился прямо как на фото, так что я на него навелся и далеко не отходил. Вокруг Три-Нитро много суеты было, тренировочное седло поменяли на призовое, и Инки Пул скакал уже на новом седле.

— Так это Инки Пул работал Три-Нитро на галопах, как обычно?

— Он выглядел так же, как на твоих фотографиях, — отозвался Чико. — Вернее сказать не могу.

Я продолжал смотреть на ковер.

— Так что нам делать теперь? — спросил Чико.

— Ничего. Вернем Розмари деньги и конец.

— Да ты что! — запротестовал Чико. — Кто-то испортил Три-Нитро, ты же понимаешь, что испортил!

— Теперь это не наше дело.

Я надеялся, что и он перестанет глядеть на меня. Мне очень хотелось куда-нибудь забраться и спрятаться.

Раздался дверной звонок. Он не умолк: звонящий упорно давил на кнопку.

— Нас нет дома, — начал было я, но Чико уже пошел открывать.

Розмари Каспар ворвалась в дверь и пронеслась мимо Чико в гостиную. Разъяренная, в знакомом желтом плаще, но на этот раз без платка и парика. И явно не с намерением обнять и утешить.

— Так ты здесь! — агрессивно начала она. — Я так и знала, что ты здесь прячешься. Твой дружок по телефону врал мне, что тебя здесь нет, но я-то знала!

— Меня здесь не было, — отозвался я. — С таким же успехом можно было пытаться заткнуть прорвавшуюся плотину пальцем.

— Я тебе заплатила, чтобы ты был в Ньюмаркете, а тебя там не было! И я тебе сразу сказала, что нельзя допустить, чтобы Джордж узнал о твоих расспросах, а он узнал, и мы так страшно ругаемся, а теперь Три-Нитро нас так невыносимо опозорил, и это все по твоей вине!

Чико сардонически приподнял брови.

— Сид на нем не скакал... и не работал его.

Она перевела на него ненавидящий взгляд.

— Он его не уберег!

— Ну... да, верно, — не стал спорить Чико.

— А ты, — она опять повернулась ко мне, — ты просто жалкий обманщик, притворяешься сыщиком, а на деле никуда не годишься! Постеснялся бы в игры играть в своем возрасте, делом займись! Одни неприятности от тебя, верни мне мои деньги!

— Чек подойдет? —- спросил я.

— Так я права?

— Да, — ответил я.

— Что, признаешь, что провалил дело?

— Да, — ответил я почти сразу.

— Надо же! — в ее тоне звучало разочарование, словно я неожиданно лишил ее возможности высказать все, что накопилось у нее на душе, но пока я выписывал чек, она продолжала выражать свое негодование:

— Все твои идеи по поводу изменения рутины, все было бесполезно. Я не отставала от Джорджа насчет мер предосторожности и усиления охраны, и он говорит, что сделал все, что мог, что больше ничего нельзя было сделать, и он в полном отчаянии, и я надеялась, так надеялась, вот дурочка-то, что чудесным образом ты все выяснишь, и Три-Нитро победит, потому что я была уверена... уверена... и я оказалась права!

Я закончил писать.

— Почему вы были так уверены? — спросил я.

— Не знаю. Но я точно знала. Я жила в страхе неделю за неделей... я обратилась к тебе больше от отчаяния. Зря старалась, ты только хуже сделал, это невыносимо. Невыносимо! Вчера был ужасный день. Он должен был победить... А я знала, что этого не случится... меня тошнило. До сих пор тошнит.

Она задрожала как прежде. Ее лицо было искажено страданием. Столько сил и надежд было вложено в Три-Нитро, столько тревог и заботы. Скачки для тренера все равно, что фильм для режиссера. Зрители аплодируют успеху и освистывают неудачу, но при любом исходе ты уже вложил в дело всю душу, умение, идеи и недели волнений. Я понимал, что значит для Джорджа этот проигрыш, да и для Розмари не в меньшей степени.

— Розмари... — с бессмысленным сочувствием начал было я.

— Бразерсмит все твердит, что Три-Нитро простудился, — продолжала она. — Он всегда так говорит. Видеть его не могу, вечно озирается, всего боится. Это было его дело, убедиться, что с Три-Нитро все в порядке, и он проверял, снова и снова, и все было в порядке! На старте отлично выглядел, и в паддоке тоже, все было в порядке! А потом он стал отставать, все сильнее и сильнее, и к финишу совсем... обессилел...

На мгновение в ее глазах блеснули слезы, и она с видимым усилием удержалась от рыданий.

— На допинг-то его проверили, надо понимать, — усомнился Чико.

Его слова вызвали новую вспышку гнева.

— Допинг! Конечно, проверили, а ты как думаешь! Пробы крови, пробы мочи, пробы слюны, кучу чертовых проб взяли! Джорджу выдали дубликаты, поэтому мы и приехали в Лондон, он хочет заказать анализы в частной лаборатории... но они ничего не найдут, как и в прошлые разы... Все повторяется...

Я вырвал чек из книжки и отдал ей. Она скользнула по нему невидящим взглядом.

— Зачем я только к тебе пришла, господи, ну зачем?! Ты всего лишь жокей, как я сразу не поняла. Видеть тебя больше не хочу. Не подходи ко мне на скачках, понятно?

Я кивнул. Мне и в самом деле было понятно.

Она резко повернулась к выходу.

— И ради Бога, с Джорджем тоже не заговаривай!

Она быстро вышла из комнаты и с силой хлопнула входной дверью.

Чико цокнул языком.

— Всем не угодишь, — пожал он плечами. — Что ты мог поделать, когда у ее собственного мужа ничего не вышло, не говоря уже о частной охране с собаками?

Я промолчал. Он оправдывал меня, и мы оба это понимали.

— Сид?

— Не знаю, хочу ли я и дальше этим заниматься, — проговорил я. — Подобной работой.

— Да не обращай ты на нее внимания! — запротестовал он. — Не вздумай прекращать, у тебя все отлично получается. Погляди, сколько ты тяжелых дел распутал! Один раз не получилось, так что ж теперь...

Кошмары, которые стояли у меня перед глазами, не видны были больше никому.

— Ты, конечно, большой мальчик, но, может, поплачешься мне в жилетку?

Чико был на семь лет меня моложе, не столь уж большая разница.

— Сид, дружище, возьми себя в руки. — снова заговорил он. — Что бы с тобой не стряслось, хуже, чем тогда, когда тебе копытом руку пропахало, ничего быть не может. У нас нет времени на страдания, нас работа ждет! Расследования для страховых компаний, охрана, синдикаты Лукаса Уэйнрайта..

Я чувствовал себя обессиленным и ни на что не годным.

— Нет, Чико, не сейчас, честно.

Я встал и прошел в спальню. Закрыл дверь. Бесцельно подошел к окну и уставился на усыпанные трубами крыши, блестевшие от начавшегося дождя. Трубы оставались, хотя дымоходы давно уже были замурованы, и последнее пламя давным-давно погасло. Вот и я как эти трубы, подумал я. Мой огонь потух, и я замерзал.

Дверь открылась.

— Сид, — позвал Чико.

— Мне что, замок сюда врезать? — устало спросил я.

— К тебе пришли.

— Скажи, чтоб уходили.

— Это девушка. Луиза какая-то.

Я потер рукой лицо и лоб, растер шею. Расслабил мышцы. Повернулся.

— Луиза Макиннес?

— Точно.

— Она живет в одной квартире с Дженни.

— А-а, эта. Ладно, Сид, если на сегодня все, то я пойду. И, это... не пропади завтра, а?

— Ага.

Он кивнул. Остальное осталось невысказанным. Симпатия, насмешка, дружеское участие и тревога — все это было написано на его лице и слышалось в голосе. Возможно, то же самое было написано и у меня на лице, и он это увидел. Так или иначе, напоследок он одарил меня широкой ухмылкой и удалился, а я вернулся в гостиную, размышляя о том, что иные долги неоплатны.

Луиза стояла посреди комнаты, оглядывая обстановку так же, как я в квартире Дженни. Я словно заново увидел комнату ее глазами: стены не под прямым углом, высокий старомодный потолок, кожаный диван рыжего цвета, столик с напитками в углу, полки с книгами, репродукции в рамках и прислоненная к стене огромная картина со скачущими лошадьми, которую я так и не удосужился повесить. Повсюду стаканы и чашки из-под кофе, невытряхнутые пепельницы и стопки писем: на полу, на журнальном столике и вокруг.

Сама Луиза выглядела совсем не так, как разбуженная в то воскресное утро. Она явилась при полном параде. Коричневый бархатный жакет, ослепительно-белый свитер, коричневая в крапинку юбка из мягкой ткани и свободный широкий кожаный пояс на талии. Чистые блестящие волосы и светлый макияж на светлом лице английской розы. Однако по ее взгляду было ясно, что весь этот мед предназначался не только пчелам.

— Мистер Холли?

— Может, просто «Сид»? — предложил я. — Вы уже достаточно знаете обо мне, пусть и не напрямую.

Она улыбнулась.

— Сид.

— Луиза.

— Дженни говорит, что Сидами только сантехников зовут.

— Достойная профессия, сантехник.

— А ты знаешь, что по-арабски «сид» означает «господин»? — спросила она, снова принимаясь за осмотр комнаты.

— Нет, не знал.

— Это правда.

— Может, расскажешь об этом Дженни?

Она немедленно перевела взгляд на меня.

— Она все еще действует тебе на нервы, как я погляжу.

Я улыбнулся.

— Хочешь кофе или выпить чего-нибудь?

— Можно чаю?

— Конечно.

Она прошла со мной в кухню и стала смотреть как я завариваю чай. В отличие от большинства новых знакомых, не стеснявшихся громко выражать свое восхищение успехами современного протезирования, она не стала острить на эту тему. Вместо этого она с безобидным любопытством принялась разглядывать кухню и в итоге заинтересовалась календарем, висевшем на ручке деревянной дверцы шкафчика. Это был рождественский сувенир от какой-то букмекерской конторы, с фотографиями на конноспортивную тематику. Она пролистала страницы до конца и остановилась на декабрьской, с фотографией лошади и жокея, берущего знаменитое препятствие «Кресло» на ипподроме Эйнтри. Силуэты эффектно вырисовывались на фоне неба.

— Вот это хорошо, — сказала она. И, прочтя подпись, удивленно добавила, — Это же ты!

— Это хороший фотограф.

— Ты победил в той скачке?

— Да, — спокойно подтвердил я. — Сахар?

— Нет, спасибо. — Она отпустила страницы. — Как странно должно быть видеть себя на календарной фотографии.

Однако для меня в этом не было ничего странного. Как странно, подумал я, что я так привык видеть свое изображение в печати, что почти не обращаю на это внимания.

Я принес поднос в гостиную и поставил на стопку писем на журнальном столике.

— Присаживайся, — пригласил я, и мы сели.

— Все это, — указал я на бумаги, — письма, присланные вместе с чеками за полировку.

— Разве от них есть какая-то польза? — с сомнением спросила она.

— Думаю, что да.

Я объяснил ей свои догадки по поводу списка клиентов.

— Надо же. — Она заколебалась. — В таком случае, может тебе и не понадобится то, что я принесла. — Она взяла свою коричневую кожаную сумочку и открыла ее.

— Я приехала сюда не только за этим, — сказала она. — Неподалеку живет моя тетушка, и иногда я ее навещаю. Так или иначе, я подумала, что тебе это было бы интересно, а ты живешь как раз по дороге.

Она достала из сумочки книгу в мягкой обложке, которую вполне могла отослать по почте. Мне стало приятно, что она привезла ее сама.

— Я пыталась навести порядок в своей комнате, — объяснила она. — У меня столько книг, они постоянно занимают все свободное пространство.

— С книгами всегда так, — согласился я, не признаваясь, что видел эти стопки.

— Ну и нашла среди них эту. Она принадлежит Нику.

Она протянула мне книгу. Я прочел заголовок и отложил ее в сторону, чтобы разлить чай по чашкам. «Навигация для начинающих». Я подал ей чашку на блюдце.

— Он интересовался навигацией?

— Понятия не имею. Но мне было интересно, и я взяла ее. Скорее всего он вообще не знал, что она у меня. У него была коробка с вещами, по типу той, что мальчики берут в школу, и как-то раз я зашла к нему в комнату, и все его вещи были разложены на комоде, как будто он убирался. Его в тот момент не было, и я взяла книжку... Он бы не отказал, он весьма легко к этому относился... Ну и я принесла ее к себе, куда-то положила и забыла.

— Прочла в итоге?

— Нет, так и не прочла. Это уже давно было, несколько недель назад.

Я раскрыл книгу. Первая страница была подписана крупным разборчивым почерком черным фломастером: «Джон Викинг».

— Я не могу определить, — сказала Луиза, предвосхищая мой вопрос, — Ника это почерк или нет.

— А Дженни?

— Я ей не показывала. Она сейчас с Тоби в Йоркшире.

Дженни с Тоби. Дженни с Эшем. Черт возьми, чего ты хочешь, подумал я. Она ушла от тебя, она не твоя, вы развелись. И нельзя сказать, что все это время я хранил ей верность.

— Ты выглядишь очень усталым, — неуверенно заметила Луиза. Я смутился.

— Нет, со мной все в порядке.

Я быстро пролистал книгу, выпуская страницы веером из-под большого пальца. Как и следовало ожидать, это оказался учебник по навигации, морской и воздушной, с чертежами и диаграммами. Навигационное счисление, секстант, компас и скорость дрейфа. Ничего примечательного, кроме записанной на внутренней стороне задней обложки тем же черным фломастером формулы:

Подъемная сила = 22.024 x V x P x (1/T1 — 1/T2)

Я передал раскрытую книжку Луизе:

— Это о чем-нибудь тебе говорит? Чарльз сказал, что у тебя диплом по математике.

Она слегка нахмурилась.

— Ник два к двум не мог прибавить без калькулятора.

У него неплохо получилось прибавить к двум десять тысяч, подумал я.

— Хм-м, — протянула она. — Подъемная сила равна 22.024 помноженным на объем, помноженным на давление... и на разницу температур, полагаю. Не мой предмет, это физика.

— Это может быть как-то связано с навигацией?

Она сосредоточилась. Я увидел, как ее лицо заострилось, отражая внутреннюю работу, и пришел к выводу, что за симпатичной внешностью скрывается острый ум.

— Странное дело, — наконец проговорила она, но мне кажется, что это о том, сколько можно поднять на дирижабле.

— Дирижабле? — задумчиво переспросил я.

— Все зависит от того, что такое 22.024, — пояснила она. — Это константа, то есть формула относится к чему-то конкретному, что она и выражает.

— Я куда лучше разбираюсь в том, кто выиграет сегодняшнюю скачку в 3:30.

Она взглянула на свои часики.

— На три часа опоздал.

— Тогда завтрашнюю.

Она откинулась на спинку кресла и вернула мне книгу.

— Вряд ли это принесет какую-то пользу, но я подумала, что ты собираешь о Нике любые сведения.

— Вполне вероятно, что польза будет, и немалая. Никогда нельзя знать заранее.

— Но как именно?

— Книга принадлежит Джону Викингу. А Джон Викинг может быть знаком с Ником Эшем.

— Но ты же не знаешь, где искать Джона Викинга.

— Нет. Но он явно разбирается в дирижаблях. А у меня есть знакомый специалист по дирижаблям. И наверняка дирижабли — такой же мирок, как и скачки, где все друг друга знают.

Она взглянула на стопки писем, затем перевела взгляд на книжку, и медленно сказала:

— Похоже, так или иначе, но ты его найдешь.

Я отвел взгляд и промолчал.

— Дженни говорит, ты никогда не сдаешься.

— Дословно? — слабо улыбнулся я.

Кажется, мое замечание ее развеселило.

— Нет. «Упрямый, эгоистичный и всегда поступает по-своему.»

— Примерно так и есть. — Я постучал по книжке. — Можно я оставлю ее у себя?

— Конечно.

— Спасибо.

Мы поглядели друг на друга как глядят молодые мужчина и женщина, оставшиеся апрельским вечером вдвоем в пустой квартире. Она уловила мое выражение и угадала ход моих мыслей.

— Как-нибудь в другой раз, — прозвучал ее суховатый ответ.

— Как долго ты планируешь жить у Дженни?

— Для тебя это имеет значение?

— В общем, да.

— Она говорит, что ты кремень, что скорее сталь переломится, чем ты.

Я подумал о своих страхах, страданиях и презрении к себе и покачал головой.

— А я вижу, — медленно продолжила она, — уставшего человека, из последних сил старающегося быть вежливым по отношению к незваной гостье.

— Я рад тебя видеть, — возразил я. — И со мной все в порядке.

Однако, она поднялась и я встал вслед за ней.

— Надеюсь, ты привязана к своей тетушке? — осведомился я.

— Чрезвычайно!

В ее ироничной улыбке угадывалось удивление.

— До свидания... Сид.

— До свидания, Луиза.

После ее ухода я отгородился от надвигающихся сумерек парой настольных ламп, налил себе виски, глянул на упаковку бледных сосисок и оставил их в холодильнике. Больше никто не придет, подумал я. Каждый посетитель в некоторой мере отсрочил наступление тьмы, особенно Луиза. Но живые люди ушли, а призрак остался со мной, как в Париже. Призрак Тревора Динсгейта. Он так и будет теперь со мной, неизбежным напоминанием о том, что мне так хотелось бы забыть.

Немного погодя я сбросил брюки и рубашку, надел короткий синий халат и снял протез. Это был один из тех случаев, когда снимать его было очень больно, но после всего, что случилось, мне было все равно.

Я вернулся в гостиную, намереваясь немного прибраться, но там было столько всего, что я не знал, с чего и начать, поэтому в итоге я просто стоял посреди комнаты, баюкал слабый обрубок сильной и здоровой рукой и пытался понять, что хуже: потерять конечность или же потерять себя. Унижение, отверженность, беспомощность, поражение... После всего пережитого, подумал я с отчаянием, я не позволю, не позволю, черт побери, страху взять надо мной верх.

Глава девятая

Лукас Уэйнрайт позвонил мне на следующее утро, когда я ставил чашки в посудомойку.

— Есть результаты? — командным тоном осведомился он.

— К сожалению, я потерял свои заметки и выписки, — извинился я. — Придется сделать их заново.

— Ну нельзя же так! — недовольно заметил он. Я не стал объяснять, что уронил конверт с заметками в ливневый сток, получив удар по голове.

— Приезжай прямо сейчас. Эдди не будет до полудня.

Медленно, механически я закончил прибираться, не переставая думать о Лукасе и о том, что он может для меня сделать, если захочет. Затем я сел за стол и записал, что хотел бы от него получить.

Поглядел на написанное, на пальцы, сжимающие ручку и подавил невольную дрожь. Затем сложил и сунул записку в карман и отправился на Портман-сквер, решив все-таки не показывать ее Лукасу.

Лукас заранее принес все нужные документы к себе в кабинет. Я сел за тот же стол, что и в прошлый раз, и снова выписал то, что мне было нужно.

— Не затягивай, Сид.

— С завтрашнего дня займусь всем этим вплотную, — пообещал я. — И во второй половине дня съезжу в Кент.

— Вот и хорошо.

Пока я складывал свои записи в свежий конверт, он поднялся в ожидании моего ухода. Это не было желанием поскорее от меня избавиться, просто он не любил задерживаться на чем-то дольше необходимого. Сделал дело — переключился на другое, не рассусоливай. Я трусливо поколебался и внезапно заговорил еще до того, как принял окончательное решение:

— Коммандер, помните вы говорили, что могли бы отплатить мне не деньгами, а помощью, если она мне понадобится?

Уэйнрайт улыбнулся, откладывая прощание.

— Конечно, помню. Но работа еще не сделана. Какого рода нужна помощь?

— Э-э... ничего особенного. Очень небольшая. — Я вынул из кармана записку и протянул ему. Подождал, пока он прочтет то немногое, что было там написано. Мне казалось, что я загоняю себя в ловушку.

— Почему бы и нет, — отозвался он. — Ничего сложного. Но если ты что-то проведал, возможно, мы тоже должны об этом знать?

— Я махнул рукой в сторону записки.

Если вы сделаете, как там написано, то узнаете одновременно со мной.

Это трудно было назвать ответом на его вопрос, но он не стал настаивать.

— Я прошу только об одном, не упоминайте в связи с этим делом меня. Пожалуйста, никому не говорите, что это была моя инициатива. Меня... меня могут убить, коммандер, и я не шучу.

Он перевел взгляд с меня на записку, потом снова посмотрел на меня и нахмурился:

— Разве за такое убивают?

— Я бы не хотел проверить это на себе.

Он улыбнулся.

— Договорились. Я напишу письмо от имени Жокей-клуба и я верю тебе, что дело смертельно опасное. Годится?

— Да, все верно.

Мы обменялись рукопожатием, и я вышел из его кабинета с коричневым конвертом в руке. В дверях Портман-сквер я столкнулся с Эдди, который как раз входил и мы оба остановились. Я надеялся, что он не заметит у меня на лице растерянность, вызванную его неожиданным появлением и не догадается, что в руках у меня компромат на него самого.

— Эдди, — я улыбнулся, чувствуя себя предателем.

— Здорово, Сид! — воскликнул он. Его глаза весело блестели над пухлыми щеками. — Что ты здесь делаешь?

Безобидный дружеский вопрос. Ни страхов, ни подозрений.

— Да вот, подбираю за вами крохи, — отозвался я.

Он хохотнул.

— Как я погляжу, скорее мы их за тобой подбираем. Этак ты скоро совсем нас без работы оставишь.

— Это уж вряд ли.

— Ты, Сид, только в наши дела не лезь! — продолжал он с той же улыбкой и тем же дружеским тоном. Редкие волосы, пышные усы, широкое круглое лицо — казалось, он был само дружелюбие. Однако в его глазах мелькнул ледяной холод и я не сомневался, что получил серьезное предупреждение.

— Ни в коем случае, Эдди, — неискренне согласился я.

— Ну, бывай, — кивнул он, и с широкой улыбкой от души хлопнул меня по плечу. — Береги себя.

— И ты тоже, Эдди, — ответил я его удаляющейся спине. И тихонько с грустью повторил, — И ты тоже.

Я без приключений довез записи до дома, пораздумывал немного и позвонил своему знакомому специалисту по дирижаблям.

Он сказал привет, рад тебя слышать, надо бы встретиться, выпить вместе, но вот про Джона Викинга он никогда не слышал. Я прочел ему формулу и спросил, говорит ли она ему о чем-нибудь, и он со смехом сказал, что это похоже на расчет полета на воздушном шаре на луну.

— Вот спасибо, — язвительно отозвался я.

— Нет, Сид, серьезно. Это расчет максимальной высоты. Поспрашивай среди тех, кто увлекается воздушными шарами. Они вечно стараются побить рекорды: выше всех, дальше всех, такого рода.

Я спросил, не знает ли он кого из таких энтузиастов, но нет, к сожалению он никого не знает, он только по дирижаблям, и мы распрощались обменявшись невнятными обещаниями как-нибудь встретиться.

Лениво и ни на что особо не надеясь, я стал листать телефонную книгу и вдруг сам себе не веря наткнулся на компанию «Воздушные шары» с лондонским адресом и номером телефона.

Я позвонил. Приятный мужской голос на том конце провода ответил, что конечно он знает, кто такой Джон Викинг, все, кто как-то связан с воздухоплаванием, знают Джона Викинга, это же псих первостатейный!

Псих?

Джон Викинг, объяснил голос, идет на такие риски, на которые никто в здравом уме не пойдет. Если я хочу с ним встретиться, то без сомнения отыщу его в понедельник на гонках на воздушных шарах. Где будут проходить гонки?

Конное шоу, воздушные шары, аттракционы и все такое прочее — все это в программе первомайского фестиваля в Хайланском парке в Уилтшире, и Джон Викинг там непременно будет.

Я поблагодарил голос за помощь и повесил трубку, размышляя о том, что совсем позабыл о приближающихся майских праздниках. Для меня, как и для всех остальных в мире скачек, праздничные дни всегда были рабочими, мы развлекали отдыхающих. Я и не замечал, когда они наступали.

Чико явился со стандартным перекусом на вынос: жареной рыбой с картошкой-фри которая успела размокнуть в плотной, не пропускающей ни масло, ни влагу упаковке.

— Ты помнишь, что понедельник — выходной из-за майских праздников?

— А то! Я ж турнир по дзюдо для мелюзги провожу. — Он вывалил еду на тарелки и мы принялись есть, пользуясь, в основном, руками.

— Я вижу, ты вернулся к жизни, — заметил он.

— Это ненадолго.

— Тогда скорей за работу, пока ты все еще с нами.

— Синдикаты, — согласился я и рассказал ему о несчастном Мэйсоне, который выполнял это же поручение и которого избили ногами и превратили в овощ. Чико посолил картошку.

— Будем аккуратны тогда, и на рожон не полезем.

— Сегодня и начнем?

— Без проблем. — Он задумчиво слизнул с пальцев соль. — Говоришь, нам за это не заплатят?

— Не напрямую.

— Тогда почему бы не расследовать те дела по страховкам? Работа непыльная, оплата гарантирована.

— Я пообещал Лукасу Уэйнрайту, что сперва разберусь с синдикатами.

Он пожал плечами.

— Ты начальник, тебе и решать. Но это будет уже третья работа, которую мы выполняем забесплатно, считая твою жену и Розмари, которой ты вернул деньги.

— Потом наверстаем.

— Так значит, ты решил продолжать?

Я не ответил сразу. Помимо того, что я и сам не знал, хочу ли я продолжать, я не был уверен, что смогу.

За последние месяцы Чико и мне не раз доставалось от разных крепких парней, которым мы перешли дорогу. За нами не стояла ни служба безопасности ипподромов, ни полиция, и в случае нападения рассчитывать приходилось только на себя. Мы воспринимали синяки как часть работы, так же, как раньше я воспринимал падения с лошади, а Чико — неудачные падения в дзюдо. Что если вмешательство Тревора Динсгейта все меняло? Не на одну кошмарную неделю, а гораздо дольше, навсегда?

— Сид, очнись! — резко сказал Чико. Я сглотнул.

— Что ж... мы займемся синдикатами. А там посмотрим. — А там я пойму, подумал я. Так или иначе, но я пойму. Если отныне я не посмею войти в клетку с тигром, нашему сотрудничеству придет конец. Или оба, или никто. Если я не посмею... Тогда незачем жить.

Первый синдикат из списка Лукаса был сформирован из восьми человек, из которых трое во главе с Филиппом Фраэрли были лица, числившиеся в реестре владельцев. Такие люди прошли проверку на благонадежность, платили членские взносы, соблюдали правила, никому не мешали и держали на себе всю конноспортивную индустрию.

Синдикаты были способом расширения круга вовлеченных в скачки людей. Это и шло на пользу спорту, и снижало индивидуальные расходы владельцев. Синдикаты формировались из миллионеров, шахтеров, рок-музыкантов и посетителей пабов. В синдикат мог вступить кто угодно, и тетушка Фло, и гробовщик, и все, что требовалось от Эдди Кифа, это убедиться, что все пайщики — именно те, за кого себя выдают.

— На данный момент нас интересуют не зарегистрированные владельцы, а все остальные, — объяснил я.

Мы ехали по графству Кент по направлению к Танбридж-Уэллс. В высшей степени респектабельный городок, Танбридж-Уэллс. Место обитания полковников в отставке и леди, играющих в бридж, с традиционно низким уровнем преступности. Однако именно здесь жил некто Питер Раммилиз, который, по словам информатора Лукаса Уэйнрайта, заправлял всеми четырьмя сомнительными синдикатами, хотя его имя нигде не фигурировало.

— Мэйсона избили на улицах Танбридж-Уэллс, — разговорным тоном сообщил я.

— А раньше сказать не мог?

— Чико... Может, повернем назад?

— У тебя что, дурное предчувствие?

— Нет, — ответил я после паузы и слишком быстро вошел в крутой поворот.

— Послушай, Сид, зачем мы туда вообще поехали, в этот Танбридж-Уэллс? Нечего нам там делать.

— Что предложишь?

Он промолчал.

— Значит, придется ехать, — подытожил я.

— Ага.

— И значит, придется умудриться не задавать тех же вопросов, что и Мэйсон.

— А этот Раммилиз, что он за человек? — поинтересовался Чико.

— Я лично с ним не знаком, но наслышан. Это фермер, разбогатевший на махинациях с лошадьми. Жокей-клуб отказывается регистрировать его как владельца, и на большинство ипподромов ему вход заказан. Он способен попытаться подкупить хоть Главного распорядителя, хоть уборщицу, а когда подкуп не работает, то прибегает к угрозам.

— Мило.

— Недавно двух жокеев и тренера лишили лицензии, после того, как выяснилось, что они брали у него взятки. Одного жокея выгнали с работы, и ему совсем жить не на что, околачивается у входов на ипподромы и попрошайничает.

— Это, случайно, я не с ним тебя видел недавно?

— С ним.

— И сколько ты ему дал?

— Это уж мое дело.

— Экий ты мягкотелый, Сид!

— Все мы под богом ходим. Как говорится, от сумы да от тюрьмы...

— Уж конечно, я прямо вижу как ты берешь взятку! Вот уж чего никогда бы не случилось!

— Так или иначе, — продолжал я, — нам необходимо разузнать, не то, заправляет ли Питер Раммилиз четырьмя синдикатными лошадьми, потому что это мы и так знаем, а то, не покрывает ли его Эдди Киф.

— Ясно.

Мы продолжали углубляться в деревенский Кент, и, немного погодя, он снова заговорил:

— Знаешь, почему у нас с тобой в целом все удачно складывается в этих делах?

— Почему?

— Да потому что жулики тебя знают. Я имею в виду, большинство из них знает тебя в лицо. Поэтому когда они видят, что ты где-то рядом крутишься, они начинают нервничать и натравливают на нас своих громил, и тут-то нам становится ясно кто именно тут замешан и почему. А сиди они тихо, мы бы так ничего и не узнали.

— Полагаю, ты прав, — со вздохом согласился я и в который раз безуспешно постарался не думать о Треворе Динсгейте.

Без рук нельзя водить машину... Выбрось это из головы, приказал я себе. Просто выбрось, а то совсем расклеишься.

Я снова слишком резко повернул, и Чико взглянул на меня искоса, но промолчал.

— Сверься по карте, — сказал я. — Займись делом.

Мы без труда отыскали дом Питера Раммилиза и въехали во двор небольшой фермы, казавшейся неуместным островком в обтекающих ее волнах городских предместий. Там стоял большой белый фермерский дом в три этажа, деревянная конюшня в современном стиле и огромный продолговатый сарай. Никаких особенных признаков преуспевания, но и запущенной ферма тоже не казалась.

Никого вокруг. Я остановился, поставил машину на ручной тормоз и мы вышли.

— Куда идем, к парадному входу? — осведомился Чико.

— На ферме идут к черному.

Но не успели мы сделать и несколько шагов, как из дверей сарая выбежал маленький мальчик и, задыхаясь, подбежал к нам.

— Вы на «Скорой помощи» приехали?

Его взгляд скользнул за наши спины. Увидев нашу машину, он сморщился от возбуждения и досады. На вид не старше семи лет, одет он был в скаковые бриджи и футболку. Лицо его было заплакано.

— Что случилось? — спросил я.

— Я звонил в «Скорую помощь»... уже давно...

— Мы можем помочь.

— Мама... — всхлипнул он. — Она лежит и не просыпается.

— Пойдем, покажи нам!

Крепко сбитый кареглазый и русоголовый мальчишка был очень испуган. Он бросился назад к сараю и мы, не теряя времени, последовали за ним. Внутри нам стало ясно, что это не сарай, а крытый манеж, примерно двадцать на тридцать пять метров. Свет проникал в помещение через окна в крыше. Пол был покрыт толстым слоем светлой древесной стружки, пружинящей и гасящей стук копыт. По манежу носились пони и лошадь, и в опасной близости от их копыт в неудобной позе лежала женщина.

Чико и я подбежали к ней. Молодая женщина лежала на боку без сознания. Однако, я увидел, что обморок не слишком глубокий. Она часто дышала и лицо под слоем косметики сильно побледнело, но пульс оставался сильным и ровным. Шлем, не сумевший ее предохранить, валялся рядом.

— Беги позвони снова, — велел я Чико.

— Может, перенести ее отсюда?

— Нет, она могла себе что-нибудь сломать. Людей без сознания лучше не двигать, можно сильно навредить.

— Тебе виднее. — Он бросился к дому.

— Что с ней? — с беспокойством спросил мальчик. — Бинго стал брыкаться, она упала, и мне показалось, что он лягнул ее в голову.

— Бинго это лошадь?

— У него седло сползло, — пояснил он. Бинго, с седлом под брюхом, продолжал брыкаться и лягаться словно на ковбойском родео.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Марк.

— Ну что ж, Марк, насколько я могу судить, ничего страшного с твоей мамой не случилось, и ты храбрый мальчик.

— Мне шесть лет! — заявил он, как будто это был зрелый возраст. Теперь, в присутствии взрослых, в его глазах почти не осталось страха. Я опустился на колени рядом с его матерью и отвел русую прядь с ее лица. Она чуть застонала и ее веки дрогнули. За эти несколько минут она уже почти пришла в себя.

— Я думал, она умирает, — признался мальчик. — У нас недавно был кролик... он начал тяжело дышать, закрыл глаза, и никак не просыпался, и умер.

— Твоя мама проснется.

— А вы уверены?

— Да, Марк, я уверен.

Он заметно успокоился и с готовностью начал рассказывать, что пони зовут Сути, и он его собственный, что папа уехал и вернется завтра утром, и здесь только они с мамой, и что она работала Бинго, чтобы потом продать его клиентке для конкура.

Чико вернулся и доложил, что «Скорая помощь» выехала. Мальчик оживился и сказал, что нам следует поймать лошадей, потому что они носятся вокруг, а поводья за ними волочатся, и если седла и уздечки повредятся, то папа будет злиться, как черт.

Услышав эти взрослые речи, высказанные самым серьезным тоном, мы с Чико расхохотались. Пока Чико и Марк охраняли больную, я по очереди приманил лошадей горстью гранул, которые Марк достал из кармана, поймал их и привязал поводья к кольцам, вделанным в стену. Как только я расстегнул подпруги и Бинго избавился от мешающего ему седла, он сразу успокоился, и Марк ненадолго подбежал к своему пони, ободряюще похлопал его и дал еще гранул.

Чико подтвердил, что пятнадцать минут назад диспетчерская «Скорой помощи» действительно приняла звонок от ребенка, но он повесил трубку прежде чем они успели спросить, где он живет.

— Не говори ему, — посоветовал я.

— Экий ты добряк.

— Храбрый мальчик.

— Неплохо для сопляка. Пока ты ловил этого бешеного мустанга, он рассказал, что папаша у него то и дело злится. — Он посмотрел на женщину, все еще лежавшую без сознания. — Ты и впрямь думаешь, что с ней ничего страшного не произошло?

— Да, она придет в себя, надо только подождать.

Через некоторое время подъехала «Скорая помощь», и когда мать уложили на носилки и погрузили в машину, Марк снова заволновался. Он хотел поехать с ней, но его не взяли. Она стонала и что-то бормотала, и он совсем разволновался.

Я посмотрел на Чико.

— Отвези его в больницу, поезжай за «Скорой помощью». Ему надо увидеть маму в сознании, поговорить с ней. А я осмотрю дом. Его отец до завтра не вернется.

— Везет же нам! — язвительно заметил он, усадил Марка в «Скимитар» и уехал. Через окно машины я успел увидеть как они оживленно разговаривают.

Я вошел в дом с черного хода с таким видом, словно меня пригласили. Когда тигр отсутствует, входить к нему в клетку совсем несложно. Старый дом был обставлен с давящей роскошью. Яркие ковры, огромный музыкальный центр, напольный светильник в виде золотой нимфы и глубокие кресла обитые черным материалом с зигзагами цвета хаки. Гостиная и столовая сверкали чистотой. Не было ни малейшего признака того, что здесь живет ребенок. Кухня содержалась в идеальном порядке, с чистыми рабочими поверхностями. Кабинет...

Нарочитый порядок в кабинете заставил меня остановиться и задуматься. Ни один из известных мне торговцев лошадьми не складывал приходно-расходные книги и документы в такие аккуратные стопки. Я просмотрел книги: Они велись чрезвычайно аккуратно и содержали самую свежую информацию.

Я заглянул в ящики стола и шкафы для документов, не забывая оставлять за собой все как было, но нашел только выставленную напоказ имитацию честного бизнеса. Ни шкафы, ни ящики не были заперты. Напрашивался циничный вывод, что все это было лишь декорацией, призванной отразить вторжение налоговых инспекторов. Настоящие записи, если они вообще имелись, наверняка были закопаны в саду в жестянке из-под печенья.

Я поднялся наверх. Комнату Марка я обнаружил без труда, но и в ней все игрушки были сложены в коробки, а одежда — в комод. Три спальни оставались незанятыми, и под покрывалами виднелись очертания сложенных одеял. Спальня хозяев дома отличалась тем же пышным убранством и невероятным порядком, что и комнаты внизу.

Овальная ванна вишневого цвета с позолоченными кранами в виде дельфинов. Огромная кровать с покрывалом из сверкающей парчи, диковато смотревшемся в сочетании с ковром кричащей расцветки во всю комнату, абсолютно пустая поверхность бело-золотого туалетного столика вычурной формы, а в гардеробной даже щетки для волос не валялось.

Гардероб матери Марка изобиловал мехами, блестками и костюмами для верховой езды. Одежда его отца — пальто из шерсти ламы, прочные твидовые пиджаки и дюжина костюмов — была не пошита на заказ, а вся без исключения куплена в магазинах готового платья и, судя по всему, просто выбирали, что подороже.

Уйма неправедно нажитых денег, а девать их толком и некуда. Похоже, Питер Раммилиз был мошенником по натуре, а не по нужде.

Такой же невероятный порядок царил на каждой полке и в каждом ящике в спальне, и даже в корзине с грязным бельем пижама оказалась аккуратно сложенной. Я проверил карманы пиджаков, но и там он ничего не забыл. В гардеробной не валялось ни единого клочка бумаги. Раздосадованный, я поднялся на третий этаж. В одной из шести комнат стояли пустые чемоданы, а в остальных и того не было.

Те, кому нечего скрывать, думал я спускаясь по лестнице, не живут так аккуратно и осторожно, но это были лишь мои догадки, а догадки в суде не предъявишь. Семья Раммилизов жила в дорогостоящей пустоте, без какого-либо намека на прошлое. Ни сувениров, ни старых книг, ни даже фотографий, если не считать недавнего снимка Марка верхом на пони во дворе.

Когда вернулся Чико, я осматривался снаружи. В конюшне стояли семь лошадей, и две были привязаны в крытом манеже, других животных не было. Никаких следов фермерской деятельности. В амуничнике не висело ни одной призовой розетки, только все тот же неестественный порядок и запах седельного мыла. Я вышел к Чико и спросил, как он поступил с Марком.

— Медсестры кормят его булочками с джемом и пытаются дозвониться папаше. Мама пришла в себя и разговаривает. А какие у тебя результаты? Ты поведешь машину?

— Нет, оставайся за рулем. — Я сел на пассажирское сиденье. — Никогда не видал настолько подозрительного дома, безо всяких следов прежней жизни.

— Вот оно как.

— Именно. И здесь мы никогда не отыщем ничего, что приведет нас к связи Раммилиза и Эдди Кифа.

— Даром только съездили.

— Марку повезло.

— Да уж. Ничего так сопляк, шустрый. Говорит, что хочет стать грузчиком мебели, когда вырастет. На его памяти они три раза переезжали.

Глава десятая

Субботу Чико и я провели за обходом каждый своей части адресатов на букву М из списка оплативших полировку и в шесть часов встретились в хорошо известном нам пабе в Фулхэме. У обоих были сбиты ноги, обоих мучила жажда.

— Не стоило нам браться за это в субботу, да еще и на майские праздники! — вздохнул Чико.

— Ты прав, — согласился я. Чико наблюдал как струя живительной влаги наполняет пивную кружку.

— Больше половины из них не было дома.

— Я тоже почти никого не застал.

— А кто оставался дома, те смотрели по телевизору скачки или там борьбу, ну или девиц своих щупали и не желали отвлекаться.

Мы отнесли его пиво и мое виски на маленький столик, сделали по большому глотку и перешли к делу.

Чико смог расспросить четырех, а я только двух, но результат был налицо. Помимо прочей периодики, все шестеро прилежно выписывали журнал «Антиквариат в каждый дом».

— Ну вот и выяснили, — подытожил Чико. — Он прислонился к стене и с явным удовольствием расслабился. — Теперь до вторника нам делать нечего, все закрыто.

— Ты завтра занят?

— Имей совесть, меня девушка в Уэмбли ждет. — Он взглянул на часы и проглотил оставшееся пиво. — Ну до встречи, Сид, а то опоздаю, а она не любит, когда я потный.

Он ухмыльнулся и убежал, а я не спеша допил виски и отправился домой. Послонялся по комнатам. Заменил аккумулятор. Поел хлопьев. Достал отчеты о скачках предыдущих сезонов и поизучал карьеры лошадей синдикатов. Очень подозрительные карьеры: все они проигрывали, будучи фаворитами и выигрывали, будучи аутсайдерами.

Налицо были все признаки постоянного и умелого мошенничества. Я зевнул. Обычное дело. Я немного повозился по хозяйству, безуспешно пытаясь обрести умиротворенность, обычно снисходившую на меня, когда я был один дома. Разделся, надел халат, снял руку. Попробовал посмотреть телевизор, но не смог сосредоточиться на передаче. Выключил. Обычно я снимал протез уже надев халат, чтобы не видеть лишний раз то, что у меня осталось чуть ниже локтя. Я примирился с существованием этого обрубка, но не с его внешним видом, пусть он и выглядел куда более опрятно, чем изуродованная кисть. Сам не знаю, почему я испытывал к нему некоторое отвращение. Мне было неприятно, когда кто-либо, за исключением протезиста, его видел, даже Чико. Совершенно неоправданно я его стыдился. Здоровым людям неведом подобный стыд. Впервые я познал его вскорости после первоначальной травмы, когда пришлось попросить кого-то порезать мне мясо. Не раз и не два после этого случая я предпочитал оставаться голодным, чем просить. Протез дал мне возможность никогда больше не обращаться за помощью и это освобождение спасло меня. Новая рука вернула меня в ряды полноценных людей и никто больше не держал меня за идиота, не обращался ко мне с унизительной жалостью, не делал поблажек и не запинался в смущении, стараясь избежать бестактного высказывания. Дни уродства и инвалидности вспоминались как невыносимый кошмар. Я нередко был благодарен злодею, освободившему меня.

С одной рукой я ни от кого не зависел. Без обеих рук...

О, господи, подумал я. Выбрось эти мысли из головы. «Ибо нет ничего ни хорошего, ни плохого, это размышление делает все таковым». Однако такой проблемы перед Гамлетом не стояло.

Я пережил ночь, утро и почти весь следующий день, но к шести вечера сдался, сел в машину и поехал в Эйнсфорд.

Если Дженни там, решил я, притормозив у дома и паркуясь перед окном кухни, я просто-напросто развернусь и вернусь в Лондон. По крайней мере, езда убивает время. Но похоже, гостей не было, и я зашел в дом через боковую дверь, от которой в жилые помещения вел длинный коридор.

Я застал Чарльза в маленькой гостиной, которую он называл кают-компанией. Он сидел в одиночестве и перебирал свою любимую коллекцию рыболовных мушек.

Чарльз поднял голову. Не удивился. Не стал бурно радоваться. Не выразил беспокойства. Однако, я никогда раньше не приезжал без приглашения.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

Я стоял, а он смотрел на меня в ожидании.

— Скучно одному, — сказал я.

Он прищурился, разглядывая сухую мушку.

— Вещи на пару дней привез?

Я кивнул.

Он указал на поднос с напитками:

— Угощайся. И налей мне розового джину, пожалуйста. Лед на кухне.

Я принес ему джин и сел в кресло со своим бокалом.

— Расскажешь, что с тобой было?

— Нет.

Он улыбнулся.

— Тогда поужинаем и в шахматы?

Мы поели и сыграли две партии. Первую он выиграл без труда и велел мне сосредоточиться. Вторая продолжилась полтора часа и закончилась ничьей.

— Так-то лучше, — заметил он.

Умиротворенность, которую я не мог обрести в одиночестве, медленно возвращалась ко мне в присутствии Чарльза, хотя я и понимал, что мне просто было легко в его обществе и в этом большом старом доме, где течение времени не было заметно, а на деле моя душа по-прежнему лежала в развалинах. Так или иначе, впервые за десять дней я выспался.

За завтраком мы обсудили предстоящий день. Чарльз должен был присутствовать на стипль-чезе в Тоустере, в сорока пяти минутах езды на север. Он выступал там распорядителем, и эта почетная должность была ему весьма по душе. Я рассказал ему о Джоне Викинге, гонках на воздушных шарах, посещении клиентов на букву «М» и об «Антиквариате в каждый дом». Он улыбнулся, выказывая знакомую смесь веселья и довольства, как если бы я был его воспитанником и начинал оправдывать надежды. Это он в свое время подтолкнул меня к работе сыщика, и каждую мою удачу считал и своей заслугой.

— Миссис Кросс сказала, что тебя спрашивали по телефону? — спросил он, намазывая масло на тост. Миссис Кросс была его экономка, спокойная, умелая и добрая.

— Кто спрашивал?

— Кто-то позвонил в семь утра. Миссис Кросс сказала, что ты еще спишь и предложила передать сообщение, но на том конце ответили, что перезвонят.

— Может, это был Чико? Если он не застал меня дома, то мог догадаться, что я мог поехать сюда.

— Миссис Кросс сказала, что он не представился.

Я пожал плечами и потянулся к кофейнику.

— Вряд ли что-то срочное, иначе он попросил бы меня разбудить.

Чарльз улыбнулся.

— Миссис Кросс спит в бигуди и с кремом на лице. Она ни за что не позволит себе показаться тебе на глаза в семь утра, разве что случится землетрясение. Она считает, что ты очень симпатичный молодой человек, причем повторяет это каждый раз, когда ты приезжаешь.

— О, господи.

— Ты вернешься сюда вечером?

— Еще не знаю.

Он сложил салфетку, не отрывая от нее взгляда.

— Я рад, что ты приехал.

Я посмотрел на него.

— Ну что ж. Если вам хочется это услышать, то я так и скажу. И это правда. — Я помедлил, подыскивая самые простые слова, способные выразить то, как я его ценил. — Здесь и есть мой дом.

Он быстро поднял взгляд, и я криво усмехнулся, поднимая на смех его, себя, весь чертов мир.

Хайлан оказался величавой усадьбой, с трудом мирившейся с нашим пластиковым веком. Сам дом открывался для посетителей лишь несколько раз в году, ни дать ни взять старая дева, принимающая гостей, но парк постоянно сдавался в аренду под цирки, ярмарки и народные гуляния.

Организаторы не особенно старались привлечь посетителей: на подъездах к парку не было ни флагов, ни суеты, ни афиш, которые можно было бы прочесть с десяти шагов. Вход выглядел скромно и пристыженно. Несмотря на это, к воротам стремилась впечатляющая толпа. Я встал в очередь, заплатил на въезде и съехал на траву, чтобы припарковать машину в ряду прочих в отгороженной веревками зоне. За мной продолжили парковаться все новые машины.

Я заметил несколько всадников, которые с деловым видом следовали в разных направлениях, но карусели в парке еще не крутились и воздушных шаров нигде не было видно.

Я вылез из машины, запер двери. На часах было полвторого, и я решил, что для развлечений еще слишком рано. Как же я ошибался.

Позади раздался голос:

— Это он?

Я повернулся и увидел, как в узкий проход между машинами ко мне подошли двое: незнакомый мужчина и знакомый мне мальчик.

— Да, — с довольным видом подтвердил мальчик. — Привет!

— Привет, Марк, — ответил я. — Как там твоя мама?

— Я рассказал папе, как вы приезжали, — он взглянул на своего спутника.

— Понятно. — Я решил, что наша встреча в Хайлане просто невероятное совпадение, но это было не так.

— Он тебя подробно описал, — заявил его отец. — И руку эту, и что ты с лошадьми обращаться умеешь... я сразу понял, кто это был.

Его лицо, как и голос, излучало одновременно настороженность, злобу и еще кое-что, давно мне знакомое: так выглядят люди с нечистой совестью, чувствующие приближение возмездия.

— Я тебе покажу как совать нос в чужие дела!

— Вас не было дома, — примиряюще сказал я.

— Не было, правда. А этот сопляк оставил тебя одного.

Этот жилистый мужчина лет сорока выглядел откровенно угрожающе.

— Я и машину вашу запомнил, — гордо добавил Марк. — Папа говорит, что я умный!

— Дети так наблюдательны, — с противной ухмылкой заметил папаша.

— Мы ждали, пока вы выйдете из большого дома, — продолжал Марк, — а потом ехали за вами прямо до парка. — Он сиял от удовольствия, приглашая меня присоединиться к игре.

— А вот наша машина, рядом с вашей. — Он похлопал по «Даймлеру» бордового цвета.

Это звонил не Чико, рассеянно подумал я. Это звонил Питер Раммилиз, желая уточнить, где именно я нахожусь.

— Папа сказал, что мы пойдем на карусели, — весело болтал Марк, — а наши друзья покатают вас на машине.

Его отец раздраженно взглянул на сына, явно не ожидая, что ребенок повторит все услышанное им ранее, но Марк ничего не заметил и продолжал глядеть мне за спину.

Я оглянулся. Между «Скимитаром» и даймлером стояло двое угрюмых громил. Кастеты и тяжелые ботинки с металлическими вставками в носках.

— Садись! — приказал Раммилиз, кивая на свою машину. — Сюда, назад.

Ну уж нет, подумал я, он что, за дурака меня принимает? Я с послушным видом начал наклоняться, но вместо того, чтобы открыть дверцу, обхватил Марка правой рукой и бросился бежать.

Раммилиз вскрикнул и бросился за мной. Лицо Марка было обращено ко мне, он удивленно смеялся. Я пробежал с ним шагов двадцать, поставил его на пути у разъяренного папаши и помчался прочь от стоянки, надеясь затеряться в толпе в глубине территории.

Черт побери, Чико был прав, думал я. Стоит только посмотреть на кого-то повнимательней, как из-за угла появляются громилы. Что-то слишком часто. Если бы не Марк, их засада могла сработать: один удар по почкам, и я бы оказался в машине, не успев и слова сказать. Но они не могли обойтись без Марка, потому что он был единственным из них, кто знал меня в лицо. На открытой местности им меня не поймать, а к машине я вернусь в окружении толпы защитников. Может быть, с надеждой подумал я, они увидят, что дело безнадежно и уберутся сами.

Я добежал до конкурного поля и посмотрел назад через голову девочки, поедающей рожок с мороженым. Громил никто не отозвал. Они упрямо шли по следу. Я решил не проверять, что будет, если я останусь на месте и призову окружающие семьи спасти меня от поездки в один конец, чтобы потом очнуться с пробитой головой на улицах Танбридж-Уэллс. Семьи гуляющих, с их собаками, бабушками, колясками и корзинками с провизией скорее всего просто застыли бы с разинутыми ртами и так бы и не поняли, что это было.

Я уходил все дальше, огибая поле, оглядываясь через плечо и то и дело натыкаясь на детей. Двое преследователей не отставали.

По левую руку, на конкурном поле, окруженном машинами уже началось соревнование. За машинами оставалась широкая травяная дорожка, по которой я и шагал, а справа выстроились обычные на подобных мероприятиях ларьки. Под крытыми навесами продавались седла и упряжь, костюмы для верховой езды, картины, игрушки, хот-доги, фрукты, еще седла, рабочая обувь, твидовые костюмы, тапочки из овечьей шкуры и прочие изделия кустарного производства.

Среди навесов стояли разнообразные фургончики и фургоны — с мороженым, ассоциации верховой езды, с выставкой поделок, фургон гадалки, с благотворительной распродажей, передвижной кинотеатр, где крутили фильмы об овчарках и здоровенный грузовик с откинутым бортом, заполненный разноцветными кухонными товарами из пластмассы. Вокруг толпились покупатели, но скрыться среди них не представлялось возможным.

— Вы не знаете, где воздушные шары? — спросил я одного из гуляющих. Он махнул рукой на ларек, торгующий детскими воздушными шариками ярких цветов. Дети покупали их и привязывали к рукам. Не то, подумал я, совсем не то, но не стал тратить время на объяснения и спросил кого-то еще.

— Гонки на воздушных шарах? На следующем поле, если я не ошибаюсь, но еще рано.

— Спасибо, — поблагодарил я. На плакатах было указано, что старт в три часа, но мне необходимо было успеть переговорить с Джоном Викингом, пока у него еще оставалось время на разговоры.

Как можно соревноваться на воздушных шарах, размышлял я. Ведь они все летят с одной и той же скоростью, скоростью ветра.

Мои преследователи не отступали. Как и я, они перешли на шаг и шли за мной словно ведомые радиосигналом, буквально выполняя приказ идти за мной по пятам. Надо бы оторваться от них до тех пор, пока не встречусь с Викингом, а уж потом можно попробовать обратиться за помощью к распорядителям, обученным навыкам первой помощи волонтеркам и одинокому регулировщику при входе.

Я уже почти миновал поле, пересекая разминочный плац, где словно пчелки, роились дети верхом на пони. Те, кто только готовился к прыжку, были напряжены и сосредоточены, а те, кто уже выступил, плакали или торжествовали.

Мимо них, мимо кабинки комментатора: «Джейн Смит прошла маршрут чисто, следующим выступает Робин Дэли на Трэдлсе», мимо мини-трибуны для организаторов и важных шишек — рядов пустых складных стульев — мимо палатки с освежающими напитками и снова к ларькам.

Я покрутился вокруг ларьков, проныривая под веревочные ограждения и пробираясь между груд картонных коробок. В глубине одного ларька висел ряд курток для верховой езды, и спрятавшись за ним, я позволил своим ищейкам пройти мимо. Они спешили и озирались вокруг в неприкрытой тревоге.

Эти двое не похожи на тех, что послал Тревор Динсгейт, подумал я. Его парни показались мне ниже ростом, не столь ловкими и не слишком-то натасканными в своем деле. Эти же выглядели так, словно подобная работа их и кормила. Несмотря на то, что в парке я был в относительной безопасности и на худой конец всегда мог выбежать на плац и позвать на помощь, мои преследователи внушали страх. Нанять громилу на час стоит недорого, но эта парочка была похоже что на окладе, а то и в доле.

Я выбрался из-за курток и сразу же нырнул в передвижной кинотеатр. Фильм о пасущих скот овчарках был крайне занимателен, но те, кто пас меня снаружи, интересовали меня куда сильнее.

Я взглянул на часы. Уже третий час. Я теряю время. Надо успеть оторваться от преследования и разыскать воздушные шары.

Шаров нигде не было видно. Я лавировал в толпе и спрашивал, как к ним пройти.

— Пройди в дальний конец, приятель, — сказал мне кто-то уверенным тоном. — За хот-догами поверни направо, там в заборе ворота, не пропустишь.

Я благодарно кивнул и устремился было в нужном направлении, но тут же увидел, как навстречу идет один из двух моих преследователей, озабоченно вглядываясь вглубь ларьков. Сейчас он меня увидит... Оглядевшись, я обнаружил, что я нахожусь у входа в фургон гадалки. Дверной проем прикрывало нечто вроде завесы из пластиковых черно-белых лент, и за ними виднелся смутный силуэт. Я сделал четыре торопливых шага, откинул занавес и нырнул в фургон.

Внутри было тихо и довольно темно, солнечный свет с трудом пробивался сквозь кружевные занавески на окнах. Убранство в викторианском стиле, имитации керосиновых ламп и ворсистые скатерти. Снаружи мой преследователь прошел мимо, удостоив фургон гадалки лишь мимолетным взглядом. Я остался незамеченным.

Но не для гадалки, ведь для нее я был клиентом.

— Что ж, милый, ты хочешь узнать про всю свою жизнь, о прошлом и будущем, или только о будущем?

— Э-э... Не знаю, — неуверенно сказал я. — Сколько времени это займет?

— Если полностью, то с четверть часа.

— Тогда только будущее. — Я посмотрел в окно. Люди из будущего искали меня среди припаркованных у плаца машин, задавая вопросы и получая отрицательные ответы.

— Сядь на диван рядом со мной, милый, и протяни мне левую руку.

— Не выйдет, придется правую, — рассеянно возразил я.

— Нет, милый, — ее голос прозвучал довольно резко. — Гадают всегда по левой.

Внутренне усмехнувшись, я сел и протянул ей левую руку. Она взяла ее в свою, присмотрелась и посмотрела мне в глаза. Ничем не примечательная низенькая полная темноволосая женщина средних лет.

— Что ж, милый, — сказала она, помолчав, — давай правую, но обычно я по ней не гадаю, поэтому может получиться плохо.

— Я рискну. — С этими словами мы поменялись местами на диване, и она взяла мою правую руку в свои теплые ладони. За окном мой преследователь продвигался вдоль машин.

— Ты много страдал, — начала она. — Поскольку она знала о протезе, подобное начало меня не впечатлило, и, казалось, она почувствовала это и смущенно кашлянула.

— Можно мне применить хрустальный шар?

— Разумеется.

Я полагал, что она начнет вглядываться в большой шар на столе, но она взяла шарик размером не больше теннисного мяча и вложила его мне в ладонь.

— Ты добрый. У тебя мягкий характер. Куда бы ты ни пришел,тебя встречают с улыбкой.

Не далее чем в двадцати ярдах от фургончика совещались двое громил. Улыбок на их лицах не наблюдалось.

— Ты пользуешься всеобщим уважением.

Стандартные речи, призванные польстить клиентам. Услышал бы Чико, подумал я. Мягкий, добрый, уважаемый. Со смеху бы помер.

Гадалка неуверенно продолжала:

— Я вижу большую толпу, они кричат и аплодируют, подбадривают тебя... Это тебе о чем-нибудь говорит, милый?

Я медленно повернул голову. Ее черные глаза спокойно смотрели на меня.

— Это прошлое, — сказал я.

— Очень недавнее, — возразила она. — Оно никуда не делось.

Я не поверил ей. Я не верил гадалкам. Я подумал, что она могла видеть меня прежде, на скачках или по телевизору. Скорее всего, так оно и было.

Она снова склонила голову над шариком и принялась легко водить им по ладони.

— Ты здоров, крепок и очень вынослив. А вынести придется немало...

Гадалка осеклась и приподняла голову, недоуменно нахмурившись. У меня сложилось твердое впечатление, что она удивилась собственным словам.

Помолчав, она заключила:

— Больше ничего не могу сказать.

— Почему так?

— Я не привыкла гадать по правой руке.

— Скажи, что ты увидела? — настаивал я. Она покачала головой и снова посмотрела на меня спокойными черными глазами.

— Ты будешь жить долго.

Я посмотрел сквозь пластиковую занавеску. Преследователей не было видно.

— Сколько я тебе должен? — спросил я. Она ответила, я заплатил и тихонько направился к выходу.

— Берегись, милый! — сказала она вслед. — Будь осторожен.

Я оглянулся. Ее лицо сохраняло спокойствие, но в голосе слышалась тревога. Мне не хотелось доверять ее убежденному взгляду. Она могла почувствовать мои сиюминутные проблемы с громилами, но не больше. Я осторожно откинул занавеску и вышел из сумрачного мира таинственных ужасов на яркий свет майского солнца, под которым они вполне могли меня подстерегать.

Глава одиннадцатая

Больше не было нужды спрашивать, где воздушные шары. Не заметить их было невозможно. Словно чудовищные аляповатые грибы, они заполонили собой все поле рядом с ареной. Я думал, что их будет два-три, и уж никак не больше шести, но на деле их оказалось два десятка. Вместе с устремившейся к шарам толпой зрителей, я прошел через ворота на дальнее поле и понял, что найти Джона Викинга будет не так-то просто.

Прежде всего, часть поля, занятая шарами, была отгорожена веревками, и распорядители призывали зрителей оставаться снаружи. Это препятствие я преодолел благополучно, но в результате оказался среди множества полунадутых шаров, перекрывающих обзор.

Я подошел к ближайшей группе людей. Они возились с лилово-розовым монстром, вдувая ему в пасть воздух посредством мощного вентилятора. К шару на четырех тонких нейлоновых тросах крепилась лежавшая на боку корзина. В нее озабоченно заглядывал парень в красном шлеме.

— Простите, где я могу найти Джона Викинга? — обратился я к девушке с краю группы.

— Извините, не знаю.

Красный шлем повернулся в мою сторону, явив миру ярко-голубые глаза хозяина.

— Он где-то здесь, — вежливо сказал тот. — Полетит на «Грозовой туче». Уйдите к черту, пожалуйста, нам некогда.

Я пошел вдоль края поля, стараясь не мешаться. Похоже, гонки на воздушных шарах были серьезным делом, а не просто поводом весело провести время. Повсюду я видел сосредоточенные лица, участники тщательно осматривали тросы и оборудование, что-то проверяли, взволнованно хмурясь. Ни один шар не был похож на грозовую тучу. Я рискнул спросить снова.

— Джон Викинг? Этот чертов кретин! Да, он здесь. Летит на «Грозовой Туче», — торопливо и раздраженно ответили мне.

— Какого цвета его шар? — спросил я вдогонку.

— Желто-зеленый. Идите отсюда!

Вокруг были шары с рекламой виски, мармелада, городов и даже страховых компаний. Шары ярких, сочных цветов и мягких пастельных розово-белых тонов сияли в солнечных лучах и возвышались над зеленой травой в многоцветном великолепии. В другое время я бы залюбовался этим замечательным зрелищем, но сейчас плутал в шелковом лабиринте, переходя от одной корзины к другой и теряя время.

Я обогнул колышащееся черно-белое чудище и направился к центру поля. Как по сигналу, со всех сторон хором взревели большие горелки, закрепленные на рамах над корзинами, и в отверстые зевы полунадутых шаров с шумным ревом ринулось пламя, нагревая и расширяя уже набравшийся внутрь воздух и создавая тягу для притока нового. Блестящие оболочки расправлялись и вздымались, оживая, раздувались словно растущие грибы-дождевики, неторопливо и величественно устремляя верхушки в дымку голубого неба.

— Джон Викинг? Он где-то там, — девушка неопределенно махнула рукой. — Но у него сейчас тоже дел полно.

По мере того, как оболочки наполнялись воздухом, они отрывались от земли, натыкаясь друг на друга, и раздуваясь все шире. Однако, они еще не были готовы уподобиться птицам. Под каждым шаром ревело мощное пламя, и группки помощников держались за корзины, не позволяя им улететь раньше времени.

Как только шары поднялись в воздух, я без труда разглядел среди них желто-зеленый: он был раскрашен дольками, наподобие апельсина, с широкой зеленой полосой понизу. Его корзину удерживало трое, и в ней уже находился один человек, который, в отличие от всех остальных, был не в шлеме, а синей джинсовой кепке.

Я бросился к нему, но тут раздался выстрел стартового пистолета. Шары поволокли отпущенные корзины по земле, и толпа весело загудела.

Я добежал до нужной корзины и положил руку на борт.

— Джон Викинг?

Никто не обратил на меня внимания: они ругались. Двое расстроенных и смущенных помощников и девушка в шлеме, лыжной куртке, джинсах и сапогах стояли на земле.

— Я не полечу! Ты псих одержимый!

— Залезай, залезай, черт побери, гонка началась!

Он был высок, худ и очень обеспокоен.

— Не полечу я!

— Как это не полетишь! — Он крепко схватил ее за руку, как будто собирался затащить ее в корзину силой. Девушка так и подумала и стала кричать и вырываться.

— Отпусти, Джон, отпусти, я не полечу!

— Это вы Джон Викинг? — громко спросил я. Он резко повернул ко мне голову, продолжая удерживать девушку.

— Да, я, чего вам надо? Я лечу как только пассажирка заберется в корзину.

— Я не полечу! — заорала она.

Я огляделся. Почти все корзины уже оторвались от земли почти на метр и набирали высоту грациозной, слаженной стаей. В каждой корзине стояло двое.

— Если вам нужен пассажир, я готов, — предложил я.

Он отпустил девушку и смерил меня взглядом.

— Сколько вы весите? — спросил он, и увидев, что другие шары уже взлетели, нетерпеливо добавил. — Ладно, давайте, лезьте скорее.

Я ухватился за борт, подпрыгнул, извернулся и оказался в маленькой плетенке под огромным облаком шара.

— Отдать концы! — скомандовал капитан, и помощники растерянно повиновались.

Несколько секунд корзина оставалась на месте. Затем Джон Викинг потянулся вверх, щелкнул рычажком, который включал горелку, и прямо над нашими головами взревело пламя.

Лицо девушки было еще не намного ниже моего.

— Он псих! — прокричала она. — А ты сумасшедший!

Корзина вильнула в сторону, ударилась о землю и внезапно поднялась на высоту в два метра. Девушка побежала за ней, крича вдогонку ободряющее напутствие:

— У тебя даже шлема нет!

Зато я чудесным образом скрылся от преследовавших меня бандитов. Шлем казался ненужным. К тому же, у Викинга его тоже не было.

В глазах Джона Викинга все еще горел гнев. Он что-то бормотал себе под нос и почти не выключал горелку. Его шар поднялся в воздух последним. Я посмотрел вниз на толпу, аплодирующую всеобщему старту. Внезапно под веревку проскочил маленький мальчик. Он выбежал на опустевшее поле, крича и показывая пальцем. Показывая на шар Джона Викинга, возбужденно показывая на меня.

Мой дружок Марк, правдивый и наблюдательный. Мой дружок Марк, которого я сейчас придушить был готов.

Джон Викинг начал ругаться. Я переключил внимание с земли на воздух и увидел, что причиной бурного потока изощренных проклятий стала преграждающая путь рощица. Один шар уже лежал на земле, а другой, красно-фиолетовый, летел прямо на деревья.

— Держитесь крепче обеими руками! — прокричал мне Джон Викинг, перекрывая голосом нескончаемый рев горелки. — Если мы ударимся о верхушки деревьев, нельзя, чтобы нас выкинуло из корзины.

На вид деревья были не ниже шестидесяти футов и казались серьезным препятствием. Однако большинство шаров преодолели его без труда и улетали все дальше, покачиваясь на ветру яркими фантастически большими грушами.

Наша корзина летела прямо на верхушки деревьев. Горелка над нашими головами изрыгала пламя словно обезумевший дракон, но мы никак не могли подняться выше.

— Турбулентность! — завопил Джон Викинг. — Чертова турбулентность! Держитесь! До земли далеко!

Ужасно весело будет выпасть из корзины с высоты шестидесяти футов без шлема, подумал я и широко улыбнулся, чем изрядно удивил своего спутника.

Корзина задела верхушки деревьев, накренилась набок и немедленно перевела меня из вертикального положения в горизонтальное. Стараясь не выпасть, я хватался за все, что попадалось мне под правую руку, а величаво раздувающийся шар несмотря ни на что продолжал свой полет и тянул за собой бьющуюся о ветки корзину. Меня швыряло по ней как тряпичную куклу, и порой почти целиком выбрасывало наружу. Но хозяин шара был слеплен из иного теста. Одной рукой он железной хваткой держался за раму, на которой была установлена горелка, а на другую намотал черную резиновую петлю. Он упирался ногами в стенку корзины, ставшую полом и при надобности менял их положение, один раз без колебаний наступив мне на живот.

С головокружительным рывком корзина высвободилась и мы закачались под шаром словно маятник. В результате этого маневра меня швырнуло на дно, но Джон Викинг остался твердо стоять на ногах.

Вставая, я обнаружил, что даже вдвоем нам было достаточно тесно. Корзинка все еще сильно качалась. Квадратное дно четыре фута шириной и борта по пояс. У двух противоположных плетеных стенок резиновыми петлями были закреплено по четыре газовых баллона. В оставшемся прямоугольнике, примерно два фута шириной и четыре фута длиной, было не очень-то просторно.

Наконец Джон Викинг выключил горелку и с негодованием обратился ко мне.

— Какого черта вы не держались, как я вам кричал? Вы черт знает каким чудом не вывалились, а мне бы за вас попало!

— Извините, — весело отозвался я. — А разве обычно, налетев на дерево, продолжают жечь газ?

— Так мы же отцепились в конце концов?

— И то верно.

— Вот и не жалуйтесь. Я вас не звал.

Он был примерно моего возраста, может на пару лет моложе. Под джинсовой капитанской кепкой виднелось обветренное лицо, которому время обещало придать благородства. Синие глаза горели фанатичным огнем. Одержимый Джон Викинг, подумал я и проникся к нему симпатией.

— Проверьте, все ли на месте снаружи, — приказал он. Судя по тому, что сам он перегнулся через борт, он имел в виду снаружи корзины. Посмотрев вниз, я увидел, что на бортах корзины были закреплены сумки, некоторые — жестко, а некоторые болтались на веревках. На конце одной веревки ничего не было. Я вытащил ее и показал ему.

— Проклятье! — с жаром выругался он. — На дереве осталась, скорее всего. Там была фляга с водой. Надеюсь, вас не мучает жажда.

Он потянулся и снова надолго включил горелку. Я мысленно прислушался к эху его речи, в которой ощущался вельможный тон выпускника Итона, и мне все стало ясно.

— Как победить в этих гонках, прилететь первым? — спросил я.

— Не в этот раз, — удивленно ответил он. — Это полет на заданное время. Побеждает тот, кто за два с половиной часа сумеет преодолеть наибольшее расстояние.

Он нахмурился.

— Вы что, никогда раньше не летали на воздушных шарах?

— Никогда.

— Господи, у меня почти никаких шансов!

— Если б я не прыгнул в корзину, то никаких бы не было, — спокойно заметил я.

— Вы правы. — Он оглядел меня с высоты своего почти двухметрового роста. — Как вас зовут?

— Сид.

Он мужественно принял этот факт, хотя у него на лице было написано, что в его кругу Сидов не водится.

— Почему ваша девушка не хотела лететь? — спросил я.

— Кто? А-а, Пупсик! Она не моя девушка, просто знакомая. Она должна была лететь вместо моего постоянного пассажира. На прошлой неделе у нас случилась жесткая посадка и этот неуклюжий болван умудрился сломать ногу. Пупсик хотела взять свою дурацкую сумку и никак не желала с ней расставаться. Где тут место для сумки, я вас спрашиваю, да еще и такой тяжелой. На таких гонках каждый фунт на счету. Возьмешь на фунт меньше — пролетишь на милю дальше.

— Где вы рассчитываете приземлиться? — продолжал я расспросы.

— Все зависит от ветра. — Он поглядел на небо. — Сейчас мы летим примерно в северо-восточном направлении, но я буду подниматься выше. С запада надвигается фронт, и на высоте ожидаются сильные ветра, это нам на руку. Может, получится достичь Брайтона.

— Брайтона! — я полагал, мы пролетим миль двадцать, а никак не сто. Он ошибается, подумал я, разве воздушный шар способен преодолеть дистанцию в сто миль за два с половиной часа?

— Если ветер задует с северо-запада, то доберемся до острова Уайт. Или до Франции. Все зависит от того, насколько хватит газа. Мы же не хотим упасть вместе с шаром в море. Вы умеете плавать?

Я кивнул. Скорее всего, я сохранил эту способность и после потери руки, хотя с тех пор ни разу не пробовал.

— Но лучше не надо.

Он засмеялся.

— Не беспокойтесь! Этот шар чертовски дорого стоит, и я вовсе не хочу его топить.

Отцепившись от веток, мы пошли на подъем и теперь плыли над полями на высоте, с которой машины на дорогах казались игрушечными, хотя их цвет и размеры все еще можно было различить. Звуки доносились отчетливо: гул моторов, лай собак и, порой, людские крики. Люди смотрели в небо и махали нам руками. Я подумал, что выпал из реальности и очутился в мире детства, безмятежно летя по ветру, сбросив с души тяжелые жернова земных забот, свободно и счастливо поднимаясь в небеса.

Джон Викинг повернул выключатель и пламя с ревом устремилось в желто-зеленую пещеру, словно красно-золотой огненный язык дракона. Горение продолжалось двадцать секунд, и во внезапно наступившем молчании мы продолжали ощутимо набирать высоту.

— Какой газ вы используете? — спросил я.

— Пропан.

Он перегнулся через край корзины и поглядел вниз, словно пытаясь определить, где мы находимся.

— Достаньте-ка карту. Она в сумке с вашей стороны. И ради бога, не выпустите ее из рук!

Я выглянул за борт и увидел, что он имел в виду. К корзине был прикреплен жесткий чехол, застегнутый на пряжку. Я расстегнул пряжку, заглянул внутрь, крепко ухватил большую сложенную карту и передал ее капитану в целости и сохранности.

Он уставился на мою левую руку, послужившую мне в процессе доставания карты чем-то вроде противовеса на краю корзины. Я опустил ее и он взглянул мне в лицо.

— У вас нет руки! — изумленно выпалил он.

— Верно.

В отчаянии он всплеснул своими.

— Черт побери, я же так проиграю!

Я расхохотался.

— Не смешно! — метнул он в меня раздраженный взгляд.

— Еще как смешно! Я люблю выигрывать. И не буду вам обузой.

— Полагаю, что вы вряд ли окажетесь хуже Пупсика, — сказал он, в отвращении сдвинув брови. — Но по крайней мере считается, что она умеет читать карту. — С этими словами он развернул карту, которую я для него достал. Она явно предназначалась для воздушной навигации и была залита в пленку, на которой можно было делать пометки.

— Смотрите, — указал он. — Мы стартовали отсюда и перемещаемся примерно в северо-восточном направлении. Берите карту и определите, где мы находимся. Вы хоть что-нибудь знаете о том, как определять стороны света по наручным часам или о навигационном счислении?

Непрочитанная книга о навигационном счислении лежала у меня во внутреннем кармане легкой ветровки. А в другом кармашке на молнии лежал, слава богу, полностью заряженный запасной аккумулятор.

— Давайте карту, — сказал я. — Посмотрим.

Он недоверчиво протянул мне карту и снова включил горелку. Я прикинул, где мы должны находиться, поглядел на землю и сразу обнаружил, что на самом деле все выглядит совсем не так, как на карте. Четко обозначенные на бумаге городки и дороги сложно было различить среди коричневых и зеленых узоров ковра, расстилавшегося под нами. Тени резко контрастировали с залитыми солнцем участками и сбивали с толку. В однообразных видах я не мог различить никаких ориентиров. Я явно проигрывал Пупсику.

Черт возьми, подумал я. Начнем сначала.

Мы стартовали в три часа, может, минутой-двумя позднее. Мы провели в воздухе двенадцать минут. На земле ветер был слабый и дул с юга, но сейчас мы летели быстрее и на северо-восток. Скажем... пятнадцать узлов. Двенадцать минут на скорости в пятнадцать узлов... выходит около трех морских миль. Я смотрел гораздо дальше, чем нужно. Скоро мы минуем реку... и хотя я пристально вглядывался, я почти пропустил ее. На карте она была обозначена четкой синей линией, а на деле серебристая-зеркальная ниточка петляла и то и дело скрывалась между лесом и лугом. По правую сторону от реки, наполовину скрытая холмом, лежала деревушка, а за ней виднелась железная дорога.

— Мы здесь, — показал я место на карте. Он прищурился, разбирая мелкий шрифт и посмотрел на землю под нами.

— Неплохо, — подтвердил он. — Так и есть. Ладно, доверяю вам карту. Нам стоит знать, где мы находимся.

Он повернул выключатель и надолго включил горелку. Шары впереди были заметно ниже, нам было видно их верхушки. В очередной период тишины он посмотрел на показания двух закрепленных снаружи приборов и хмыкнул.

— Что это за приборы? — спросил я, кивая на них.

— Высотомер и измеритель скороподъемности. Мы на высоте пяти тысяч футов и поднимаемся со скоростью восемьсот футов в минуту.

— Поднимаемся?

— Ага. — На его лице мелькнула хищная улыбка, в которой отразилась беспощадная радость малолетнего хулигана. — Поэтому Пупсик и не хотела лететь, кто-то сказал ей, что я пойду на высоту, и она испугалась.

— На какую высоту?

— Я дурака не валяю. Когда я участвую в гонках, то иду на победу. Они все знают, что я выиграю. Им это не по нраву. Они считают, что рисковать не следует. В наши дни все только и заботятся, что о безопасности. Ха! — Он был полон презрения. — Было время, в начале века, в гонках на приз Гордона Беннета воздухоплаватели проводили в небе по двое суток и преодолевали дистанцию больше, чем в тысячу миль. А сегодня… чертова безопасность у них превыше всего.

Он бросил на меня сердитый взгляд.

— По правилам положено брать пассажира, а то бы я и не брал их никогда! Пассажиры только и делают, что ноют да пререкаются!

Он вытащил из кармана пачку сигарет и прикурил от зажигалки. Вокруг нас были баллоны с горючим газом. Я вспомнил, что разводить открытый огонь рядом с топливом категорически запрещается и промолчал. Казалось, что стая воздушных шаров внизу отлетает налево, но присмотревшись, я понял, что это мы уходим вправо. Джон Викинг отметил перемену направления с явным удовлетворением и снова надолго включил горелку. Скорость набора высоты ощутимо повысилась и солнце, до того светившее нам в спины, теперь засияло с правого борта.

Несмотря на яркое солнце, становилось все холоднее. Я взглянул вниз и увидел, что земля сильно отдалилась, и во всех направлениях было видно очень далеко. Я сверился по карте и продолжил следить за нашими перемещениями.

— Во что вы одеты? — спросил он.

— В общем-то, в то, что вы и видите.

— Хм.

Во время работы горелки пламя над головой почти обжигало, и из-под шара постоянно шел горячий воздух. Летели мы по ветру и с ветром, так что его движение не ощущалось. Холодно стало из-за высоты.

— На какой высоте мы сейчас находимся? — спросил я. Он посмотрел на инструменты.

— Одиннадцать тысяч футов.

— И продолжаем подниматься?

Он кивнул. Остальные шары, далеко внизу по левому, борту выглядели далекими цветными пятнами на фоне зеленой земли.

— Все они так и останутся на пяти тысячах футов, чтобы не пересекать воздушные трассы. — Он искоса посмотрел на меня. — Вы можете посмотреть на карте. На ней обозначены коммерческие воздушные трассы и высоты, на которых их запрещено пересекать.

— И пересекать воздушную трассу на воздушном шаре на высоте одиннадцать тысяч футов запрещено?

— Сид, а ты неплохой парень! — ухмыльнулся он.

Джон Викинг щелкнул выключателем и рев горелки прервал нашу болтовню. Я сверился по карте и с трудом определил наше местонахождение. Теперь мы летели заметно быстрее и, без сомнения, к юго-востоку. Остальные шары пропали из виду.

В очередной период тишины Джон Викинг объяснил, что за шарами в автомобилях следуют помощники, чтобы встретить их, когда они приземлятся.

— А за нами тоже кто-то следует?

В самом деле, следовал ли за нами Питер Раммилиз вместе со своими громилами, чтобы наброситься на меня сразу после приземления? Мы ему еще и одолжение делаем, летя по направлению к его дому в Кенте.

Джон Викинг снова по-волчьи оскалился:

— Сегодня за нами ни одна машина не угонится!

— Ты серьезно? — воскликнул я.

Он снова взглянул на высотомер.

— Пятнадцать тысяч футов. Останемся на этой высоте. Знакомый из авиационной метеослужбы снабдил меня прогнозом: ветер пятьдесят узлов с 290 градусов на пятнадцати тысячах. Держись, Сид, до Брайтона долетим!

Я подумал, что мы летим, не чувствуя этого, на скорости в пятьдесят семь миль в час, покачиваясь в пятнадцати тысячах футов над землей в едва достающей до пояса плетеной корзинке, поддерживаемой лишь горячим воздухом в лавсановой тряпочке. Совершенное безумие.

С земли мы кажемся черной точкой. По земле, ни одна машина за нами не угонится. Я ухмыльнулся с не меньшим удовлетворением,чем Джон Викинг, и он расхохотался в ответ.

— Неужели я наконец-то нашел пассажира, которого не тошнит с перепугу?

Он снова закурил и переключил топливный шланг горелки с пустого баллона на новый. Для этого ему пришлось перекрыть пустой баллон, отвинтить коннектор шланга, завинтить его на следующий баллон и пустить газ. Горелка была двойной. К каждому ряду из четырех баллонов шел свой шланг. Все это время он не выпускал изо рта горящую сигарету и щурился сквозь дым.

По карте выходило, что мы летели прямо к воздушной трассе, ведущей в Гатвик и из него. Там постоянно взлетали и садились большие лайнеры, совсем не ожидая встретить на своем пути воздушные шары.

Риски, на которые шел Джон Викинг, далеко превосходили те, на какие обычно шел я. В сравнении с его поступками, взятие барьеров верхом на лошади казалось детской игрой. Вот только, напомнил я себе, я больше не беру барьеры. Вместо этого, я играю в кошки-мышки с бандитами, с их угрозами отстрелить мне руку. И я был в большей безопасности на высоте с одержимым психом Джоном Викингом, газом, горящими сигаретами и возможностью столкновения в воздухе.

— Ну что ж, — подытожил он. — Ближайшие полтора часа мы будем держаться этой высоты и посмотрим, куда принесет нас ветер. Если почувствуешь себя странно, то это от недостатка кислорода.

Он вынул из кармана шерстяные перчатки и натянул их.

— Замерз?

— Немного.

Он усмехнулся.

— У меня под джинсами кальсоны и два свитера под курткой. А вот тебе придется померзнуть.

— Премного благодарен.

Я встал на карту и засунул живую руку глубоко в карман ветровки, на что он заметил, что по крайней мере протезу обморожение не грозит.

В очередной раз включив горелку, он посмотрел на часы, на землю, на альтиметр и, похоже, остался вполне удовлетворен увиденным. Затем он в некотором недоумении посмотрел на меня и я понял, что теперь, когда у него появилось время, он пытается понять, как я вообще здесь оказался.

— Я приехал в Хайланский парк специально, чтобы разыскать тебя, — объяснил я.

— Ты что, мысли читаешь? — изумился он.

— Сплошь и рядом.

Я вытащил руку из одного кармана, сунул в другой и достал учебник по навигации.

— Я хотел расспросить тебя об этой книжке. На форзаце подписано твое имя.

Он открыл ее и сдвинул брови.

— Господи боже, а я-то ее искал. Как она у тебя оказалась?

— Ты давал ее кому-нибудь почитать?

— Да вроде бы нет.

— Э-э... Если я опишу тебе одного человека и ты его узнаешь, ты скажешь мне, кто это?

— Давай.

— Ему примерно двадцать восемь лет, — начал я. — Темные волосы, приятная внешность, веселый нрав, легко сходится с людьми, особенно с женщинами, имеет привычку прятать в носке нож и, по всей видимости, мошенник.

— Да, конечно, — кивнул он. — Это мой кузен.

Глава двенадцатая

Его кузен, по имени Норрис Эббот. Что он натворил на этот раз, требовательно осведомился Джон. А что он натворил раньше, задал я встречный вопрос.

— Понавыписывал кучу необеспеченных чеков, которые пришлось оплачивать его матери.

Где он живет, спросил я. Джон Викинг не знал. Он видел Норриса только когда тот появлялся у него на пороге, голодный и без гроша в кармане.

— День-другой нескончаемые шутки и смех, а потом опять исчезает.

— А где живет его мать?

— Она умерла, Эббот остался один — ни братьев, ни сестер, да и вообще никаких родственников, кроме меня. — Он с подозрением прищурился:

— А зачем тебе он понадобился?

— Да мне-то он не нужен. Его разыскивает одна моя знакомая, — пожал я плечами.

Он тут же потерял интерес и снова включил горелку.

— На такой высоте топлива расходуется вдвое больше, чем у земли, — объяснил он потом. — Поэтому я и взял так много. А какой-то любитель совать нос в чужие дела это заметил, и наябедничал Пупсику, что я собираюсь идти высоко, через воздушные трассы.

По моим расчетам, трасса была совсем рядом.

— А у тебя не будет неприятностей?

Волчий оскал снова мелькнул на его лице.

— Сперва пусть заметят! На радаре нас не видно, мы слишком маленькие, их оборудование на такие размеры не рассчитано. Если повезет, то проскользнем тихонько, никто и не узнает.

Я стал изучать карту. Влетев на высоте в пятнадцать тысяч футов в запретную зону, мы останемся в ней почти до самого приземления, за исключением последних двухсот футов. Воздушная трасса над Брайтоном начиналась в тысяче футов над уровнем моря, а холмы к северу от него достигали восьмисот футов. Известно ли это Джону Викингу? Да, известно.

Когда с момента старта прошел час и пятьдесят минут, он переключил горелку на новый баллон. Из места присоединения шланга брызнула тонкая струйка топлива и, протянувшись через угол, начала заливать соседний борт в шести дюймах от верха. Джон Викинг в это время курил очередную сигарету. Жидкий пропан потек по борту корзины. Джон Викинг выругался, наклонился над шлангом, пытаясь прикрутить его потуже, и от его сигареты загорелось топливо.

Взрыва не было. Струйка вспыхнула словно реактивная струя, и пламя ударило в борт корзины. Джон Викинг выкинул сигарету за борт, сорвал с головы джинсовую кепку и принялся сбивать ей пламя, яростно работая рукой, в то время как я перекрыл подачу топлива, повернув вентиль баллона.

Когда огонь, дым и проклятия развеялись по ветру, в борту корзины зияла дыра дюймов шесть в диаметре, но других повреждений не было.

— Корзины плохо горят, — спокойно заметил он, как будто ничего не произошло. — Не видел, чтобы прогорало больше, чем сейчас.

Он осмотрел обгоревшую до дыр кепку и пронзил меня одержимым взглядом своих ярко-синих глаз.

— Шлемом пламя не собьешь.

Я рассмеялся и долго не мог остановиться. Причиной столь неуемного веселья была высота, мелькнула у меня догадка.

— Хочешь шоколада? — предложил он.

В небе не было знаков, чтобы подсказать нам, когда именно мы пересекли границу воздушной трассы. Пару раз мы видели вдали самолет, но небо вблизи оставалось пустым. Никто не подлетел к нам с приказом немедленно садиться на землю. Подгоняемые ветром, мы летели все дальше, рассекая небо со скоростью поезда.

В десять минут шестого он объявил, что пора садиться, потому что если мы не коснемся земли ровно в пять тридцать, результат не будет засчитан, а ему этого вовсе не хочется, он рассчитывает победить. Значение имеет только победа.

— А как можно доказать, когда именно ты приземлился? — спросил я.

Он с жалостью посмотрел на меня и указал носком ботинка на коробочку, которая была закреплена в углу корзины рядом с газовыми баллонами.

— Внутри барограф, весь облепленный внушительными красными печатями. Его опечатывают судьи, перед стартом. Отмечает перепады атмосферного давления, очень чувствительный. Наше путешествие отражено в нем ломаной линией, похожей на череду пиков. Когда ты на земле, линия прямая и ровная. Она показывает судьям, когда ты взлетел и когда приземлился, понятно?

— Понятно.

— Отлично. Тогда снижаемся!

Он дотянулся до рамы горелки, отвязал от нее конец красного шнура и потянул.

— Он открывает секцию наверху, выпускает горячий воздух, — объяснил он.

Снижение происходило вполне в его духе. Высотомер раскручивался словно сломанные часы, а второй прибор фиксировал снижение в тысячу футов в минуту. Воздухоплавателю это было нипочем, а у меня заложило уши и к горлу подступила тошнота. Сглатывать почти не помогало. Чтобы отвлечься, я сосредоточился на карте, определяя наше местонахождение.

Справа широким серым ковром расстилался Пролив, но как я ни прикидывал, выходило, что нас несет прямо на Бичи-Хед.

— Так и есть, — беспечно подтвердил Джон Викинг. — Постараемся, чтобы нас не сдуло со скал. Лучше бы дотянуть до дальнего пляжа... — он взглянул на часы. — Осталось десять минут. Мы пока еще на высоте шесть тысяч футов... это не страшно... может, на берег моря...

— Только не в море, — твердо возразил я.

— Почему? Может, придется и в море.

— Видишь ли... — я поднял левую руку. — Это не просто пластиковая рука, тут масса техники. Внутри большого, указательного и среднего пальцев скрыт сильный зажим, и там еще куча высокоточных передач, транзисторов, электрических плат... Топить все это в море все равно, что топить радио — ремонту подлежать не будет. А новая рука обойдется мне в две тысячи фунтов.

— Ты шутишь! — изумленно проговорил он.

— Вовсе нет.

— Значит, в море тебя мочить нельзя. Да и в любом случае, теперь, когда мы спустились ниже, мне кажется, что мы так далеко на юг не долетим. Скорее всего, сядем где-то восточнее. — Он замолчал и с сомнением поглядел на протез.

— Посадка будет жесткой. Топливо на высоте охладилось, а на холодном топливе горелка работает плохо. Нагрев воздуха для более мягкой посадки займет время...

Мягкая посадка займет время... слишком много времени...

— Побеждай! — сказал я.

Его лицо засияло от неудержимой радости.

— Ладно, — решительно произнес он. — Что там за город впереди?

Я сверился по карте.

— Истбурн.

Он взглянул на часы.

— Пять минут.

Он посмотрел на высотомер, затем на стремительно приближающийся Истбурн.

— Две тысячи футов. Рисково, можем на крыши налететь, ветра почти нет... Но если зажечь горелку, то можем не успеть приземлиться вовремя. Нет, не буду зажигать.

Тысяча футов в минуту, прикинул я, это одиннадцать-двенадцать миль в час. За годы скачек я привык падать на вдвое большей скорости... правда не в корзинке и не на кирпичные стены.

Мы летели над городом, и под нами проносились дома. Снижение было стремительным.

— Три минуты, — объявил он.

Перед нами снова возникло море, окаймляющее окраину города, и на мгновение мне показалось, что нам все-таки суждено приводнение. Но Джону Викингу было виднее.

— Держись, — предупредил он. — Садимся!

Он сильно потянул за красный шнур, другой конец которого уходил ввысь. Где-то наверху отверстие для выхода горячего воздуха резко увеличилось, шар потерял подъемную силу, и мы рухнули в жесткие объятья Истбурна.

Мы задели карнизы серых шиферных крыш, пересекли дорогу и лужайку и впечатались в широкую бетонную дорожку в двадцати ярдах от волн.

— Не вылезай, не вылезай! — закричал он. Корзинка упала на бок, и полунадутая груда шелка поволокла ее по бетону. — Без нашего веса шар еще может взлететь снова!

Поскольку меня зажало между баллонами, это указание было излишним. Корзину бросало и вертело вместе со мной, Джон Викинг с проклятиями тянул за шнур и наконец шар почти сдулся и остановился.

Воздухоплаватель взглянул на часы и его синие глаза загорелись победным огнем.

— Мы успели! Пять часов двадцать девять минут. Отличная гонка, черт побери. Самая лучшая. Ты не занят в следующую субботу?

Я вернулся в Эйнсфорд поездом, потратив на это оставшийся день. Близилась полночь, когда Чарльз подобрал меня на вокзале в Оксфорде.

— Ты участвовал в гонках на воздушных шарах? — недоверчиво переспросил он. — Понравилось?

— Еще как!

— А твоя машина так и осталась стоять на парковке в Хайланском парке?

— До утра с ней ничего не случится. — Я зевнул. — Между прочим, Николас Эш обрел имя. Его зовут Норрис Эббот. Дурачок, использует те же инициалы.

— Ты сообщишь об этом в полицию?

— Сперва попробуем его разыскать.

Он искоса взглянул на меня.

— Вечером, после того как ты позвонил, приехала Дженни.

— Ох, только не это.

— Я не знал, что она собирается приехать.

Пожалуй, я поверил ему. Я надеялся, что она ляжет спать до нашего приезда, но этого не случилось. Она сидела на обитом золотой парчой диване, и вид у нее был весьма воинственный.

— Мне не нравится, что ты так часто тут бываешь, — Не теряя времени, моя хорошенькая жена вонзила нож в самое сердце.

— Я всегда рад видеть Сида, — мягко заметил Чарльз.

— Позор какой, бывший муж совсем потерял гордость и подлизывается к тестю, который терпит его из жалости.

— Ты ревнуешь! — изумился я. Она вскочила. Я никогда не видел ее в такой ярости.

— Да как ты смеешь! — воскликнула она. — Он всегда тебя защищает! Думает, что ты весь из себя замечательный, но на деле-то он тебя и не знает. Он не терпел, как я, все твое мелочное упрямство, твои подлые штучки, и вечное сознание собственной правоты.

— Я иду спать, — сказал я.

— Еще и трус вдобавок, — зло продолжала она. — Не выносишь, когда тебе правду в лицо говорят.

— Спокойной ночи, Чарльз, — сказал я. — Спокойной ночи, Дженни. Приятных сновидений, любовь моя.

— Ты... ты... Как я тебя ненавижу! — с дрожью в голосе проговорила она.

Без дальнейших разговоров я вышел из гостиной и поднялся в спальню, которую считал своей, ту, в которой я всегда теперь спал в Эйнсфорде.

Тебе нет нужды ненавидеть меня, Дженни, с отчаянием подумал я. Я сам себя ненавижу.

Утром Чарльз отвез меня в Уилтшир, чтобы забрать машину, которая спокойно стояла там, где я ее оставил, одна на пустом лугу. Никто не поджидал меня в засаде, ни Питер Раммилиз, ни его наемники. Путь в Лондон был свободен.

— Сид, — заговорил Чарльз, когда я уже открывал дверцу машины. — Не обращай внимания на Дженни.

— Я не обращаю.

— Приезжай в Эйнсфорд когда захочешь.

Я кивнул.

— Я действительно рад тебя видеть.

— Угу.

— Черт бы ее побрал! — взорвался он.

— Нет, что вы. Она несчастна. Ей... ей нужно поплакаться кому-нибудь в жилетку, и все такое.

— Я не люблю слез, — сухо возразил он.

— Это правда, — со вздохом согласился я, сел в машину, махнул рукой и поехал через травянистые ухабы к воротам. От меня Дженни помощь не примет, а ее отец не способен ей помочь. Вот так всегда в жизни, во всей этой смехотворной неразберихе.

Я доехал до города и, немного покружив, добрался до редакции «Антиквариата в каждый дом», который оказался одним из многочисленных специализированных приложений к газете. Я объяснил редактору журнала, серьезного вида белобрысому молодому человеку в очках с массивной оправой, сложившуюся ситуацию и причины, которые меня к нему привели.

— Адреса наших подписчиков? — с сомнением повторил он. — Мы не раскрываем подобную информацию, знаете ли.

Я снова подробно все объяснил, налегая на сострадание. Мол, если не найду жулика, то жену посадят за решетку и все такое.

— Ну так и быть, — согласился он. — Но данные хранятся в компьютере. Вам придется подождать, пока я все распечатаю.

Я терпеливо подождал и в результате получил стопку бумаг с именами и адресами пятидесяти трех тысяч подписчиков, плюс-минус некоторое количество умерших.

— Вы должны все вернуть! — строго предупредил редактор. — Без пометок и в целости.

— Как этот список попал в руки Норрису Эбботу? — спросил я.

Редактор не знал. Имя и описание Эббота-Эша ничего ему не говорили.

— Не поделитесь ли заодно экземпляром журнала?

Я получил и журнал и скрылся, прежде чем он успел пожалеть о своей щедрости. Сел в машину, позвонил Чико и попросил его встретить меня у подъезда. Мол, отработай жалованье и поднеси мне сумку.

Когда я припарковался на свободном месте, он уже ждал меня. В квартире было пусто, тихо и безопасно.

— Придется поработать ногами, — объявил я, вынимая список адресов из пакета и выкладывая ее на стол. — Тебе, старина, только тебе.

Чико оглядел стопку без видимого энтузиазма.

— А что будешь делать ты?

— Поеду на скачки в Честере. Завтра там бежит одна из лошадей синдикатов. Встретимся здесь в четверг, в десять утра, договорились?

— Да. — Он подумал. — А что если Ник еще не успел начать по новой и возьмется за рассылку писем по этим адресам через неделю после того, как мы их проверим?

— Хм. Возьми с собой наклейки с моим домашним адресом и проси всех пересылать его письма нам.

— Вряд ли нам так повезет.

— Шансы есть. Людям не нравится, когда их пытаются обмануть.

— Тогда прямо сейчас и начну. — Он взял папку с журналом и адресами и собрался было уходить.

— Чико... Подожди, пока я соберу вещи в дорогу. Я собираюсь выехать на север прямо сегодня, проводи меня.

Он недоуменно посмотрел на меня.

— Конечно, если хочешь, но с чего бы вдруг?

— Э-э...

— Давай, Сид, выкладывай.

— Питер Раммилиз и еще двое гонялись вчера за мной по всему Хайланскому парку. Так что побудь со мной, пока я здесь.

— Что за двое? — подозрительно спросил он.

Я кивнул.

— Именно такие вот. Крепкие кулаки и тяжелые ботинки.

— Из тех, что в Танбридж-Уэллс забивают людей ногами до полусмерти?

— Очень может быть.

— Я смотрю, ты от них удрал.

— На воздушном шаре.

Продолжая паковаться, я рассказал ему о гонках на воздушных шарах. История его развеселила, но под конец он снова посерьезнел.

— По твоим словам, эти ребятки не похожи на обычных уличных гопников. Дай-ка, я сложу пиджак как следует, а то явишься в Честер весь измятый. — Он взял у меня из рук вещи и сложил их быстро и аккуратно. — Запасные аккумуляторы не забыл? Один в ванной лежит. — Я сходил за ним.

— Послушай, Сид, не нравятся мне эти синдикаты. — Он защелкнул замки и вынес чемодан в прихожую. — Давай скажем Лукасу Уэйнрайту, что мы не будем ими заниматься.

— А кто скажет это Питеру Раммилизу?

— Мы и скажем. Позвоним да и скажем.

— Вот ты и звони, — предложил я. — Прямо сейчас.

Мы постояли, глядя друг на друга. Наконец он пожал плечами и поднял чемодан.

— Ничего не забыл? Плащ взял? — Мы спустились по лестнице и погрузили чемодан в багажник. — Послушай Сид, будь осторожней, ладно? Терпеть не могу навещать друзей в больницах, знаешь ли.

— Адреса подписчиков не потеряй, — напомнил я ему. — А то редактор «Антиквариата» рассердится.

Я беспрепятственно снял номер в мотеле и провел вечер перед телевизором, а на следующий день без приключений доехал до Честера.

Те же лица, те же разговоры. Со времени кошмарной недели в Париже я впервые посетил ипподром, и мне казалось, что перемена, которая произошла во мне, будет всем очевидна. Однако, никто не заметил обжигающий стыд, охвативший меня при виде Джорджа Каспара, стоявшего у весовой. Все было как прежде. Я один знал, что не заслуживал радушных улыбок, чувствовал себя мошенником, и весь сжимался внутри. Я и не думал, что будет так тяжело.

Тренер, предлагавший прокатиться с его лошадьми в Ньюмаркете, увидел меня и повторил приглашение.

— Сид, приезжай! Подъедешь в пятницу, переночуешь у нас, а в субботу утром на проездку.

На свете не было предложения, которое я бы принял с большей радостью. К тому же Питеру Раммилизу с его веселыми подручными будет непросто меня там разыскать.

— Мартин... с удовольствием приеду!

— Вот и отлично! — обрадовался он. — Приезжай к вечернему обходу, в пятницу.

Он вошел в весовую. Позвал бы он меня, если бы знал как я провел день Гинейских скачек, мелькнула у меня мысль.

Бобби Анвин пригвоздил меня к месту своим острым взглядом.

— Где ты пропадал? — спросил он. — Я не видел тебя на Гинеях.

— Меня там не было.

— Я думал, ты непременно явишься, после всех твоих расспросов о Три-Нитро.

— Я не поехал.

— Я так понял, Сид, ты что-то разнюхал о том, что там происходит. Уж больно ты сильно интересовался Каспарами и Глинером с Зингалу. Выкладывай начистоту, что тебе известно?

— Ничего, Бобби.

— Все ты врешь. — Он смерил меня тяжелым враждебным взглядом и направил свой хищный крючковатый нос на более податливую жертву в лице одного из лучших тренеров, которому в последнее время сильно не везло.В следующий раз он не поможет мне столь охотно, подумал я.

Я не заметил Розмари Каспар вовремя и она едва не налетела на меня, увлеченная болтовней с подругой. В ее глазах было столько злобы, что взгляд Бобби Анвина по сравнению с этим можно было считать образцом дружелюбия.

— Убирайся! — гневно приказала она. — Нечего тебе здесь делать! — Подруга никак не ожидала подобной вспышки. Я молча отступил в сторону, что удивило ее еще сильнее. Розмари нетерпеливо потянула ее вперед, и я услышал ее громкий недоумевающий голос: «Розмари, но ведь это же Сид Холли!»

Мое лицо застыло. Это уже слишком, черт побери, подумал я. Явись я на скачки, я никак не мог предотвратить поражение их лошади. Но... может быть, и смог бы. Теперь я никогда не узнаю точно. Может и смог бы, если б не струсил.

— Привет, Сид, — послышался рядом голос. — Чудесный день, не правда ли?

— Да, чудесный.

Филипп Фраэрли улыбнулся и поглядел вслед удалявшейся Розмари.

— После катастрофы на прошлой неделе, она на всех кидается. Бедная Розмари. Принимает все слишком близко к сердцу.

— Что ж ей остается делать, — возразил я. — Она предсказывала, что так будет, и никто ей не верил.

— Она и с тобой это обсуждала? — с любопытством спросил он.

Я кивнул.

— А-а, — понимающе протянул он. — И на тебя злится.

Я сделал глубокий вдох и постарался сосредоточиться на чем-то еще.

— Сегодня скачет одна из ваших лошадей. Вы записали ее на гладкую скачку просто для работы?

— Да, — ответил он. — И если ты хочешь знать, как она пробежит, я отвечу, что это зависит от того, кто и кому отдает приказы.

— Довольно цинично.

— Ты что-нибудь узнал для меня?

— Довольно мало. Поэтому я и приехал. — Я помолчал. — Вы знаете человека, который сформировал синдикаты, и где он живет?

— В общем, нет. Видишь ли, я не имел с ним дела напрямую. Когда меня пригласили возглавить синдикаты, они уже были сформированы: лошадей уже купили, и большую часть паев продали.

— Вами воспользовались, — сказал я. — Прикрылись вашим именем и репутацией.

— Боюсь, что так, — печально кивнул он.

— Вы знаете Питера Раммилиза?

— Кого? — Он покачал головой. — Нет, никогда о нем не слышал.

— Он продает и покупает лошадей, — объяснил я. — Лукас Уэйнрайт считает, что это он сформировал ваши синдикаты и он же ими и заправляет. Жокей-клуб считает его мошенником и ему воспрещен вход на большинство ипподромов.

— Надо же! — расстроенно проговорил он. — Если уж Лукас ими занялся... Что же мне делать, Сид?

— На вашем месте я бы продал ваши паи или же распустил эти синдикаты окончательно, как можно быстрее перестав в них числиться.

— Хорошо, так я и сделаю. И, Сид, когда в следующий раз я поддамся подобному искушению, то сперва попрошу тебя проверить всех остальных членов. Служба безопасности за это отвечает, и вот что у них вышло.

— Кто сегодня поскачет на вашей лошади?

— Ларри Сервер.

Он ждал, что я выскажусь, но я промолчал. Ларри Сервер был посредственным жокеем, и его нанимали не так уж часто. Обычно он выступал на гладких скачках, и лишь изредка в стипль-чезе. Я считал, что он не откажется проиграть за деньги.

— Кто отбирает жокеев? — спросил я. — Ларри Сервер не так уж часто скачет для тренера, у кого стоит эта лошадь.

— Не знаю, — с сомнением сказал он. — Это все тренер и решает.

Я скорчил легкую гримасу.

— Не одобряешь?

— Если хотите, я составлю вам список жокеев для ваших стиплеров, которые, вы можете быть уверены, по крайней мере, будут честно стараться победить. Не могу гарантировать, что им это всякий раз будет удаваться, но такова жизнь.

— И кто же из нас циник? — улыбнулся он, и с очевидным и острым сожалением произнес: — Вот если бы ты на них и ездил, Сид!

— Если бы, — улыбнулся я в ответ, но он уловил в моих глазах тоску, которую я не сумел скрыть.

— Мне очень жаль, — вздохнул он с сочувствием, которого я вовсе не хотел.

— То были прекрасные времена, — беспечно произнес я. — И это главное.

Он покачал головой, в досаде на свою бестактность.

— Послушайте, мне было бы куда как хуже знать, что вы радуетесь тому, что я больше не в седле.

— Нам есть, что вспомнить, не правда ли? Некоторые дни бывают просто исключительные.

— Несомненно.

Владелец лошади и жокей порой становились очень близки, подумал я. В той малости, где их жизни соприкасались, где лишь скорость и победа имели значение, они делили тайный восторг, скреплявший их отношения не хуже цемента. Я испытывал подобное лишь изредка и лишь с немногими владельцами, но с Филиппом Фраэрли я почти каждый раз чувствовал эту связь.

От ближайшей группы отделился человек и улыбаясь подошел к нам.

— Филипп, Сид, рад вас видеть! — Наши ответные приветствия были вполне искренними. Сэр Томас Улластон, нынешний главный распорядитель, глава Жокей-клуба, глава, можно сказать, всей конноспортивной индустрии, был человеком разумным и практичным, а также обладал необходимой для эффективного администратора широтой взглядов. Порой его называли чересчур суровым, но на этом посту уступчивым было не место. За недолгое время, которое прошло с его назначения, правила были улучшены, а многие несправедливости устранены. По сравнению со своим безвольным предшественником сэр Улластон отличался решительностью.

— Как поживаешь, Сид? Сколько жуликов поймал за последнюю неделю?

— На этой нисколько, — печально ответствовал я.

— Наш Сид скоро Службу безопасности затмит, — с улыбкой обратился он к Филиппу Фраэрли. — В понедельник ко мне приходил Эдди Киф, жаловался, что мы Сиду слишком много воли даем. Просил, чтобы мы запретили ему работать на ипподромах.

— Эдди Киф? — переспросил я.

— А что это ты удивляешься? — весело спросил сэр Томас. — Я ему сказал, что мир скачек перед тобой в долгу и за спасение ипподрома Сибьюри от закрытия, и много еще за что, так что Жокей-клуб тебе под руку лезть не будет, разве что ты нечто совсем непотребное выкинешь, но это вряд ли, уж мы-то тебя хорошо знаем.

— Спасибо, — чуть слышно проговорил я.

— И будь уверен, что это не только мое мнение, но и официальная позиция Жокей-клуба.

— А по какой причине, — медленно начал я, — Эдди хочет запретить мне работать?

Он пожал плечами.

— Что-то насчет доступа к документам Жокей-клуба. Ты получил доступ к каким-то документам, а ему это не понравилось. Я сказал, что придется ему привыкать, потому что я не собираюсь препятствовать твоим расследованиям. Они идут на пользу всей конноспортивной индустрии.

Незаслуженная похвала тяжким грузом легла мне на плечи, но он продолжал, не давая мне возразить:

— Поднимайтесь оба наверх, выпьем, побеседуем. Пойдем, Сид, Филипп...

Он повернулся и жестом пригласил нас следовать за ним, указывая дорогу.

Мы поднялись по лестнице с надписью «служебный вход». Подобные лестницы вели на трибунах ипподромов в оформленные со сдержанной роскошью ложи распорядителей, и оттуда — в застеленное ковром помещение со стеклянной стеной, открывающей вид на скаковую дорожку. Там уже находились другие гости, разбившиеся на группы. Официант обходил их с напитками на подносе.

— Полагаю, что вы знакомы с большинством присутствующих, — радушно произнес сэр Улластон. — Мадлен, дорогая, — обратился он к жене. — Ты ведь знаешь лорда Фраэрли и Сида Холли? — Мы обменялись рукопожатиями.

— Ах, да, Сид, — продолжал он, тронув меня за рукав. Я повернулся и оказался лицом к лицу с одним из гостей.

— Вы знакомы с Тревором Динсгейтом?

Глава тринадцатая

Мы ошеломленно уставились друг на друга.

В прошлый раз я лежал перед ним на соломе, трясясь от страха. Он и сейчас прочтет у меня на лице страх, подумал я. Он знает, что он из меня сделал. Нельзя же просто стоять с бесстрастным выражение лица... но надо. Меня охватил невероятный ужас, казалось, будто голова отделилась от тела.

— Вы знакомы? — уточнил сэр Томас в легком недоумении.

— Да, — ответил Тревор Динсгейт. — Мы встречались.

По крайней мере в его глазах и голосе не было насмешки. Это было невероятно, но у меня создалось впечатление, что на его лице мелькнуло опасение.

— Выпьешь, Сид? — предложил сэр Томас, и у моего локтя возник официант с подносом. Я взял стакан с напитком цвета виски, стараясь унять дрожь в пальцах.

Сэр Томас продолжил разговор:

— Я только что говорил Сиду, насколько Жокей-клуб ценит его успехи, и, похоже, он потерял дар речи.

Мы оба — и Тревор Динсгейт, и я — промолчали. Сэр Томас удивленно приподнял брови и начал снова.

— Ну что же, Сид, поведай нам, кто победит в главной скачке.

Я постарался собраться с духом, чтобы поддержать иллюзию того, что жизнь идет своим чередом.

— Э-э... Уайнтестер, полагаю.

Мой голос прозвучал сдавленно, но сэр Томас ничего не заметил. Тревор Динсгейт разглядывал содержимое стакана в своей холеной руке и покручивал кубики льда в золотистой жидкости. Кто-то из гостей обратился к сэру Томасу, тот отвернулся, и Тревор Динсгейт немедленно вновь пронзил меня взглядом, полным неприкрытой угрозы и заговорил быстро, с силой, примитивным и безжалостным языком насилия и мести.

— Если ты нарушишь слово, то я тебя найду.

Он не отрывал от меня глаз, пока не убедился, что я все понял, и затем тоже отвернулся, угрожающе двинув широкими плечами под пиджаком.

— Сид, — Филипп Фраэрли снова оказался рядом со мной. — Леди Улластон интересуется... Послушай, с тобой все в порядке?

Я неуверенно кивнул.

— Дружище, ты так побледнел...

— Я... э-э... — Я постарался взять себя в руки. — Что вы сказали?

— Леди Улластон интересуется... — Он говорил и говорил, а я слушал и отвечал ему с чувством полной нереальности происходящего. Раздираемый изнутри ужасом моего положения, я тем не менее продолжал стоять себе со стаканом в руке и вести светский разговор с супругой Главного распорядителя. Через пять минут после этой беседы я не смог бы вспомнить ни единого слова. Я не чуял под собой ног. Совсем расклеился.

Скачки шли своим чередом. Уайнтестер проиграл главную скачку лоснящейся черной кобыле по кличке Миссис Хиллман, а Ларри Сервер на лошади синдиката Филиппа Фраэрли всю дистанцию держался среди замыкающих. Внутри меня царил все тот же хаос, и после пятой скачки я решил, что смысла оставаться дольше нет, ибо я все равно почти ничего не соображаю.

Как обычно, за воротами, опираясь на свои машины, стояли шоферы, ожидающие хозяев. Там же был один из жокеев, потерявших лицензию за взятки, полученные от Раммилиза.

Проходя мимо, я кивнул:

— Джекси.

— Сид.

Я прошел к машине, открыл дверцу, швырнул спортивный бинокль на заднее сиденье. Сел.

Завел мотор. Немного помедлил и вернулся к воротам на задней передаче.

— Джекси, садись в машину. Я плачу.

— За что? — Он подошел, открыл дверцу и уселся рядом.

Я вытащил из заднего кармана брюк бумажник и бросил ему на колени.

— Забирай все деньги, — велел я, пересек парковку и выехал на дорогу.

— Ты же мне совсем недавно довольно много отвалил, — возразил он.

Я только усмехнулся в ответ.

— Знаю... Пусть это будет в счет будущих услуг.

Он пересчитал банкноты.

— Все забирать? — с сомнением переспросил он.

— Мне нужна информация о Питере Раммилизе.

— О, нет! — Он хотел было открыть дверцу, но к тому времени машина уже набрала скорость.

— Джекси, — снова заговорил я. — Никто нас не слышит, и дальше меня это не пойдет. Просто расскажи, сколько он тебе платил и за что, ну и все, что сможешь вспомнить.

Помолчав, он буркнул:

— Сид, да меня за меньшее пристукнут. Ходят слухи, что он привез из Глазго двух профи, для особого дела, и если ему сейчас дорогу пересечь, то прихлопнут как муху.

— А ты видел этих профи? — спросил я, догадываясь, что я-то видел.

— Нет. Просто сорока на хвосте принесла

— А твоя сорока в курсе, что за дело такое особое?

Он потряс головой.

— Что-нибудь, связанное с синдикатами?

— Не будь ребенком, Сид. Все, что имеет отношение к Раммилизу, так или иначе связано с синдикатами. Он парой десятков заправляет, а может и больше.

Ничего себе, подумал я, тут дело еще серьезней.

— Какая у него обычная такса за то, что сделал сегодня Ларри Сервер?

— Сид! — протестующе воскликнул он.

— Как он устраивает, что жокеи типа Ларри Сервера вообще получают работу, которую в обычной ситуации не получили бы?

— Обращается с вежливой просьбой к тренеру, как говорится, «за пригоршню долларов».

— Он подкупает тренеров?

— Порой, это не так уж дорого. — Некоторое время Джекси задумчиво глядел перед собой. — Я тебе этого не говорил, конечно, но прошлой осенью были скачки, где Раммилиз стоял за каждой лошадью, и результаты получал какие сам хотел.

— Это невозможно, — возразил я.

— Да что ты. Помнишь ту долгую засуху? Земля была такой твердой, что набиралось всего четыре-пять, может шесть участников? Мне точно известно о трех скачках, где все лошади были его. Букмекеры и знать не знали, с чего им так не везет, бедолаги.

Джекси снова пересчитал деньги.

— Ты знаешь, сколько у тебя здесь?

— Приблизительно.

Я взглянул на него. Двадцать пять лет, бывший ученик, который никак не мог смириться с тем, что стал слишком тяжелым для гладких скачек. Заработки в стипль-чезе были меньше, чем в гладких скачках, синяков и шишек от падений гораздо больше, и далеко не все разделяли мое убеждение, что стипль-чез гораздо интересней. Джекси не очень любил стипль-чез. Однако жокей он был умелый. Я много раз участвовал в скачках вместе с ним и знал, что он не перебросит тебя через канаты без причины. Если надо будет, то перебросит, но без причины — нет.

Деньги не давали ему покоя. За десять или двадцать фунтов он соврал бы мне без труда, но в нашей памяти были одни и те же раздевалки, лошади, дождливые дни, грязь, падения, и месиво под ногами в тонких, словно бумага, сапогах для верховой езды. Лишь последний негодяй крадет у старого товарища.

— Забавно, что ты сыщиком заделался.

— Да уж, обсмеешься.

— Да нет, я серьезно. Я ведь что имею в виду, ты не цепляешься к ребятам по мелочи.

— Не цепляюсь, — согласился я. По мелочи, как например получение денег за проигрыш. Я охотился за теми, кто эти деньги давал.

— Я сохранил все газеты с заметками о том суде.

Я устало покачал головой. Слишком много людей в мире скачек хранили эти газеты. Тот суд оказался для меня тяжелым испытанием. Защитник с наслаждением издевался над потерпевшим, а преступник, обвиненный в причинении тяжких телесных повреждений вопреки Положению 18 о «Преступлениях против личности» от 1861 года, (иными словами в том, что он размозжил бывшему жокею левую руку кочергой) был вознагражден четырьмя годами за решеткой. Трудно сказать, кому было тяжелее вынести суд — тому, кто сидел на месте свидетеля или тому, кто находился на скамье подсудимых.

Джекси продолжал несколько бессвязную болтовню, и я понял, что он тянет время, пытаясь принять решение.

— В следующем сезоне я опять смогу участвовать в скачках, — сообщил он.

— Замечательно.

— Сибьюри — отличный ипподром. Я буду скакать там в августе. Все ребята очень рады, что ипподром теперь не закроют и не снесут, даже если... — Он бросил взгляд на мой протез. — Ну... ты все равно бы не смог там выступать с той травмой?

— Джекси! — не выдержал я. — Ты будешь рассказывать или нет?

Он снова пролистнул банкноты, сложил их и убрал в карман.

— Ладно, буду. Вот твой бумажник.

— Кинь его в бардачок.

Он выполнил эту просьбу и посмотрел в окно.

— Куда мы едем?

— Куда захочешь.

— Я договаривался, чтобы меня подбросили до Честера, но тот парень, конечно, уже уехал. Вези пока на юг, а под конец доберусь автостопом.

И я поехал по направлению к Лондону, слушая рассказ Джекси.

— Раммилиз выплачивал мне в десять раз больше за проигрыш, чем я обычно получал за работу. Сид, ты клянешься, что он не узнает, что я это рассказал?

— Не от меня.

— Ладно. Ну, то есть, я тебе верю.

— Тогда выкладывай дальше.

— Он покупает хороших лошадей, способных победить. Затем организовывает синдикаты и распродает паи. Я так понимаю, он только на этом, порой, зашибает пятьсот процентов прибыли. Я слышал, он однажды купил лошадь за шесть тысяч и продал десять паев на долевое владение по три тысячи. У него есть двое дружков с регистрацией в Жокей-клубе, и кто-нибудь из них участвует в каждом из его синдикатов, а еще они привлекают какого-нибудь уважаемого человека, так что в итоге все выглядит респектабельно.

— Как зовут этих двух дружков?

Джекси пожевал губами, не решаясь, но в итоге сдался и назвал имена, одно из которых мне ничего не говорило, а другое значилось в списках пайщиков всех синдикатов, возглавляемых Филиппом Фраэрли.

— Ясно, — вздохнул я. — Рассказывай дальше.

— Лошади поступают к любому, кто за двойную плату способен привести их в хорошую форму и не задавать лишних вопросов. Затем Раммилиз решает, на какие скачки их заявлять, и они выступают на них гораздо ниже своих возможностей, так что когда он дает команду идти на победу, то ты обгоняешь всех остальных как на крыльях.

Он ухмыльнулся.

— За победителя гонорар двадцатикратный.

Речь шла о куда меньших деньгах, чем можно было подумать.

— И часто ты для него ездил?

— Обычно раз или два в неделю.

— И снова будешь, когда вернешь лицензию?

Он развернулся спиной к дверце машины и долго изучал мой профиль. Его молчание само по себе было ответом, но когда мы проехали добрых три мили, он глубоко вздохнул и, наконец, произнес:

— Да.

Невероятное доверие.

— Расскажи о лошадях, — попросил я, и он пустился в долгий рассказ. Некоторые из названных им имен я никак не ожидал услышать, но карьеры их всех были столь же темны и извилисты, как и жизненный путь Николаса Эша.

— Расскажи, как ты лишился лицензии.

Выяснилось, что у одного из покладистых тренеров, на чьих лошадях он скакал, оказалась не слишком-то покладистая жена.

— Они поругались, так она его Жокей-клубу и заложила. Представляешь, написала письмо прямо самому Томасу Улластону! Конечно, все эти чертовы распорядители ей поверили и отобрали лицензии у нас скопом, и у меня, и у него, и еще у одного жокея, который на него работал, хотя он-то от Раммилиза ничего не получал. Ему и предлагать-то бесполезно, не поймет, о чем речь.

— Как так вышло, что никому в Жокей-клубе ничего не известно про все эти синдикаты, и что никто еще не занялся Раммилизом всерьез? — спросил я словно бы невзначай.

— Хороший вопрос.

В его голосе звучало сомнение. Я бросил на него быстрый взгляд и успел увидеть сдвинутые брови.

— Выкладывай.

— Ну... поговаривают... это даже не слух, я просто услышал как-то раз... — Он запнулся и потом добавил. — Не думаю, чтобы это было правдой.

— Что именно?

— Один жучок-букмекер... Понимаешь, я ошивался у ворот в Кемптоне и вижу, идут двое жучков, а один и говорит, мол, человек из Службы Безопасности все устроит, если в цене сойдемся. — Он снова запнулся. — Кое-кто из ребят еще сказал, что у меня бы и лицензию не отняли, если бы эта сучка, жена тренера, написала бы в Службу Безопасности, а не прямо главному боссу.

— И кто же это сказал?

— А вот не помню. И не смотри на меня так, Сид, я и вправду не помню. Несколько месяцев назад разговор был. Я и в голову не брал, пока тех жучков в Кемптоне не услышал. Разве может быть, чтобы в Службе Безопасности продажные ребята водились? Чтобы в самом Жокей-клубе?

Такая трогательная вера в высшую справедливость плохо сочеталась с его нынешними неприятностями. Раньше я согласился бы с ним. Но стоило зародиться сомнению, и становилось очевидно, что в обмен на конверт с деньгами Эдди Киф имел возможность закрыть глаза на массу грязных дел. Он завизировал четыре синдиката, возглавляемые лордом Фраэрли. С таким же успехом он мог завизировать все двадцать или больше. Он мог даже включить двух дружков Раммилиза в список зарегистрированных владельцев, зная, что они этого не заслуживают. И каким-то образом мне предстояло окончательно во всем разобраться.

— Ты только меня им не закладывай, Сид, — опомнился Джекси. — Распорядителям я ни слова не скажу.

— Про тебя никто не узнает, — успокоил его я. — Ты знаешь, кто были эти жучки из Кемптона?

— Понятия не имею. Я даже не знаю точно, жучки они или нет. Увидел и подумал, жучки, мол, идут.

Настолько сильное впечатление, скорее всего, было верным. Пользы от него, впрочем, не было. Да и Джекси рассказал все, что знал. Я высадил его там, где он указал, в предместьях Уотфорда, и напоследок он повторил, чтобы я, как и обещал, не вздумал впутывать его, Джекси, в свои дела с Раммилизом.

В Лондоне я не поехал домой, а остановился в отеле. Мне казалось, что я чересчур осторожничаю, но Чико, которому я позвонил, одобрил это решение. «Приезжай к завтраку», сказал я, и он обещал быть.

Чико подъехал к завтраку, но новостей у него было немного. Целый день он ездил по адресам подписчиков журнала, но за последний месяц никто из них писем от Эша не получал.

— Вот что я тебе скажу, — заявил он. — Люди с фамилиями от А до К уже получали полировку, так что на очереди фамилии на П и Р, это сужает круг поисков.

— Отлично! — я был действительно рад.

— Везде, где я был, я оставил наклейки с твоим адресом, и некоторые из опрошенных обещали, что если им придет такое письмо, то они дадут нам знать. Вот только почешутся ли...

— Хватит и одного, — заметил я.

— И то правда.

— Не желаешь ли поучаствовать в проникновении со взломом?

— Почему бы и нет? — Он принялся за огромную порцию яичницы с сосисками. — Где и зачем?

— Э-э... Этим утром ты разведаешь обстановку. И по окончании рабочего дня до наступления сумерек, мы прогуляемся до Портман-сквер.

Чико прекратил жевать, аккуратно проглотил то, что уже было во рту и уточнил:

— Под «Портман-сквер» ты имеешь в виду Жокей-клуб?

— Именно его.

— Надеюсь, ты заметил, что тебя туда впускают с парадного входа?

— Мне надо кое-что тихонько посмотреть, так, чтобы никто не узнал.

Он пожал плечами.

— Ладно. Разведаю и встретимся здесь?

Я кивнул.

— К ланчу сюда подъедет адмирал. Вчера он ездил на фабрику по производству полировки.

— Блестящий у него выдался денек!

— Очень смешно.

Пока он расправлялся с яичницей и тостами, я кратко пересказал ему слова Джекси о синдикатах и слухах о нечистых на руку высокопоставленных служащих.

— Так мы за этим туда направляемся? Чтобы перевернуть вверх дном кабинет Эдди Кифа в поисках доказательств его причастности к темным делам?

— Именно за этим. Сэр Томас Улластон — главный распорядитель — сказал, что Эдди приходил к нему с жалобой на то, что я получил доступ к служебным документам. Лукас Уэйнрайт не может их мне предоставлять без того, чтобы об этом не прознала верная секретарша Эдди. Так что если я хочу их посмотреть, придется делать это скрытно.

И, если меня поймают, сочтут ли это деяние «совсем непотребным»?

— Ладно, — согласился он. — У меня сегодня урок дзюдо, не забудь.

— Давай, иди учить мелюзгу.

К полудню явился Чарльз, поводя носом в незнакомой обстановке как беспокойный пес.

— Миссис Кросс передала мне твое сообщение. Но почему здесь, а не как обычно, в «Кавендише»?

— Я избегаю нежелательной встречи, — пояснил я. — Здесь меня не станут разыскивать. Розовый джин?

— Двойную порцию.

Я заказал напитки.

— Так значит, в те шесть дней, что ты пропадал, ты тоже проводил подобный маневр уклонения?

Я не ответил. Он смерил меня испытующим взглядом.

— Да, похоже, эта рана еще не затянулась.

— Прекратите, Чарльз.

Он вздохнул и раскурил сигару, с силой втянув дым и глядя на меня сквозь пламя зажженной спички.

— Так кого же ты избегаешь?

— Человека по имени Питер Раммилиз. Если кто-нибудь спросит, вам неизвестно, где я нахожусь.

— Мне это почти никогда не известно. — Он с удовольствием наполнял легкие сигарным дымом и разглядывал пепел словно величайшую драгоценность. — Тебе ничего не стоит улететь на воздушном шаре...

— Мне даже предложили место штурмана у сумасшедшего воздухоплавателя, — улыбнулся я.

— Меня это не удивляет, — сухо парировал он.

— Как продвигаются дела с полировкой?

Но сперва он дожидался напитков, а потом долго допытывался, почему я пью минеральную воду, а не виски.

— Чтобы держать голову ясной для кражи со взломом, — честно ответил я, и он так и не понял, следует ли мне верить.

— Полировка — продукт кустарного производства, процветающего по соседству с фабрикой, на которой перерабатывают мед.

— Пчелиный воск? — переспросил я недоверчиво. Он кивнул.

— Пчелиный воск, парафин и скипидар — вот состав этой полировки. — Чарльз неспешно, с наслаждением курил. — Я побеседовал с весьма приятной женщиной, она очень помогла. Мы потратили немало времени, проверяя книги заказов. Люди редко заказывают так много, как Дженни, и почти никто не просит упаковать жестянки в белые коробочки, пригодные для рассылки. — Его глаза поблескивали над сигарой. — Если быть точным, таких заказов оказалось всего три, и все — в прошлом году.

— Три... Думаете, все три раза это было дело рук Николаса Эша?

— Все три раза заказывали примерно одно и то же количество, — довольным тоном подтвердил он. — На разные имена и адреса, разумеется.

— И вы их себе выписали.

— Выписал. — Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. — Держи.

— Вот он и попался, дурачок! — удовлетворенно произнес я.

— Там был полицейский, с тем же поручением, — добавил Чарльз. — Он приехал как только я закончил выписывать имена. Похоже, они и впрямь разыскивают Эша.

— Вот и хорошо. А... вы рассказали им про адреса подписчиков журнала?

— Нет, не стал. — Он прищурился, разглядывая стакан на свет, как будто розовый джин в нем был уникального оттенка, который стоило запомнить. — Я бы предпочел, чтобы ты нашел Эша первым.

— Хм. — Я задумался. — Если вы рассчитываете, что Дженни будет мне благодарна, то зря.

— Но ты же избавишь ее от серьезных неприятностей!

— Она предпочла бы, чтобы это сделала полиция.

Я подумал, что если я потерплю неудачу, то возможно, Дженни даже станет относиться ко мне добрее, но в таких подачках от нее я не нуждался.

В середине дня позвонил Чико.

— Что это ты в номере забыл в это время суток? — требовательно спросил он.

— Смотрю по телевизору скачки в Честере.

— Логично... — вздохнул он. — В общем, слушай. Я все разведал, и мы проберемся без труда, но к четырем часам ты уже должен будешь пройти с главного входа. Дзюдо с мелюзгой я отменил. Короче, вот что ты делаешь. Заходишь с парадного входа, весь из себя деловой. В холле два лифта. Один везет в конторы на втором и третьем этажах и довозит до четвертого, который, как тебе известно, целиком занят Жокей-клубом.

— Да, — подтвердил я.

— Когда все начальники, подчиненные и прочие уходят домой, то лифт с открытыми дверьми оставляют на третьем этаже, и вызывать его никто не может. Имеется ночной портье, но после того, как он отгоняет лифт на третий этаж, то сидит себе внизу и обходов не делает. И да, еще, когда он оставляет лифт, то спускается по лестнице и на каждом этаже запирает с нее выходы, на всех трех этажах. Понятно?

— Да.

— Отлично. Так вот, есть и другой лифт, который везет на верхние четыре этажа здания. Там находится восемь квартир, по две на этаж, обычные жилые квартиры. И от Жокей-клуба эти этажи отделяет одна-единственная запертая дверь с лестницы.

— Понятно, — отозвался я.

— Отлично. Я прикинул, что портье или как там его, на входе может знать тебя в лицо и ему покажется странным, что ты пришел, когда контора уже закрыта. Так что приходи раньше и поднимайся на лифте до квартир, на верхний этаж, там и встретимся. Там терпимо, у окна можно сидеть. Можешь книжку почитать.

— Тогда до встречи, — попрощался я.

Я взял такси. На случай, если кто-то увидит меня в холле, правдоподобное объяснение было у меня наготове, но я так никого и не встретил и без приключений поднялся на лифте на верхний этаж. Как и обещал Чико, у окна стояла скамейка, на которой я и потратил впустую больше часа. Никто не входил и не выходил из квартир, никто не поднимался на лифте. Когда двери лифта открылись в первый раз, из них показался Чико, в белом рабочем комбинезоне и с сумкой инструментов. Я смерил его насмешливым взглядом.

— Приходится выглядеть соответствующе, — стал оправдываться Чико. — Я пришел сюда в таком виде раньше, и сказал портье, что отойду за нужными деталями. Когда я сейчас вошел, он кивнул, да и все. Когда будем уходить, я его отвлеку разговорами, а ты тихонько прошмыгнешь мимо.

— Если это все еще будет тот же самый портье.

— Он работает до восьми. Придется уложиться до этого времени.

— Лифт Жокей-клуба еще работает?

— Ага.

— А дверь на лестницу, ведущую от Жокей-клуба наверх, заперта?

— Ага.

— Тогда давай спустимся, чтобы слышать, как портье пригонит и оставит лифт.

Он кивнул. Через дверь рядом с лифтом мы вышли на лестничную клетку, чисто утилитарную, без ковров и освещенную электрическими лампочками.

Позвякивавшую сумку с инструментами мы оставили прямо там. Спустившись на четыре этажа, мы подошли к закрытой двери и остановились в ожидании.

Дверь была плоская, сделанная из какого-то наполнителя. С нашей стороны она была обита серебристого цвета листовым металлом, в котором виднелась скважина врезного замка. Такого рода препятствия Чико брал минуты за три.

Как обычно, идя на подобные дела, мы взяли с собой перчатки. Я припомнил замечание Чико, высказанное, когда мы только начинали работать вместе: «Хоть одна польза с твоего протеза есть: отпечатков не оставляет». Я все равно натягивал поверх перчатку, чтобы не привлекать к себе внимания там, где нам не положено было находиться.

Я так и не привык взламывать двери, сердце билось сильнее, дыхание учащалось. Опыт Чико был куда богаче моего, но и он не мог скрыть волнения. Он прекращал насмешливо щуриться, и на его лице резко проступали очертания скул. Понимая опасность, мы напряженно ждали.

Лифт поднялся и остановился. Мы затаили дыхание, чтобы услышать, поедет ли он снова вниз, но вместо этого нас словно током пронзил скрежет ключа в замке двери, за которой мы стояли. В глазах Чико мелькнул страх, он отпрыгнул от замка и прижался к стене со стороны дверных петель, рядом со мной.

Дверь распахнулась и коснулась моей груди. По другую сторону портье кашлянул и шумно втянул носом воздух. Я понял, что он оглядывает лестницу, проверяя, все ли в порядке.

Дверь захлопнулась и ключ повернулся в замке. Я сжал губы в беззвучном свисте и медленно выдохнул, а Чико скривился в тревожной улыбке.

Когда портье захлопнул и запер дверь этажом ниже, по лестничной клетке донесся глухой стук. Чико вопросительно поднял брови. Я кивнул, и он принялся орудовать набором инструментов для взлома. Осторожное поскребывание, небольшое усилие, и язычок замка убрался в дверь, а лицо Чико довольно разгладилось.

Мы вошли, забрав отмычки, но оставив дверь открытой, и очутились в знакомой обстановке штаб-квартиры британских скачек. Бесконечные ковры, удобные кресла, мебель из полированного дерева и стойкий запах сигар. В отдел службы Безопасности вел отдельный коридор, и мы без труда прошли по нему в кабинет Эдди Кифа.

Все внутренние двери были не заперты. По-видимому, за исключением пишущих машинок и канцелярских товаров красть здесь, действительно, было нечего. Шкафы с документами и ящики стола в кабинете Эдди Кифа тоже не были заперты. В ярком свете заходящего солнца мы сидели и читали отчеты по синдикатам, о которых мне рассказал Джекси. Когда я высадил его, то записал имена одиннадцати названных им лошадей, чтобы не забыть. Одиннадцать синдикатов, которые Эдди Киф якобы проверил и завизировал. Имена двух зарегистрированных владельцев — дружков Раммилиза — значились в списках пайщиков всех одиннадцати синдикатов, как и в списках четырех, возглавляемых Филиппом Фраэрли. В бумагах не было ничего, что могло бы послужить доказательством нечестности или же, наоборот, невиновности Эдди. Документация была в полном порядке и явно подготовлена для инспекции.

Неожиданным оказалось только то обстоятельство, что отсутствовали все четыре папки с документами на синдикаты Фраэрли.

Мы обыскали стол Эдди. Личных вещей оказалось немного: бритва на батарейках, таблетки от несварения желудка, расческа и шестнадцать пачек спичек, все с эмблемами игорных заведений. Помимо этого, на столе и в ящиках лежала писчая бумага, ручки, карманный калькулятор и перекидной календарь. В календаре были обозначены только скачки, которые он должен был посещать, никаких других встреч в нем записано не было.

Я взглянул на часы. Семь сорок-пять. Чико кивнул и начал расставлять папки по местам. Досадно. Никаких результатов.

Перед самым уходом я быстро заглянул в шкаф с документами, помеченный «Личные дела», где лежали тонкие папки с анкетными данными всех служащих и пенсионеров Жокей-клуба. Я искал папку Мейсона, но кто-то забрал и ее.

— Идешь? — позвал меня Чико.

Я с сожалением кивнул. Мы оставили кабинет Эдди в том же виде, в каком его нашли, и вернулись на лестничную клетку. Ни шороха, ни звука. Пробраться в штаб-квартиру британских скачек не составило особого труда, но взломщики ушли с пустыми руками.

Глава четырнадцатая

В пятницу днем, придавленный грузом неудач, я поехал в Ньюмаркет и машину не гнал.

День выдался жаркий. По прогнозам, температура должна была нарастать, как это нередко случается в мае, обещая замечательное лето, которое, впрочем, почти никогда не наступает. Я снял пиджак и опустил стекло, приняв решение отправиться на Гавайи и залечь на пляж лет на тысячу.

Когда я приехал, Мартин Инглэнд стоял во дворе конюшни, без пиджака, как и я, вытирая платком пот со лба.

— Сид! — с искренней радостью воскликнул он. — Отлично, я иду на вечерний обход, ты как раз вовремя.

Мы обошли денники, соблюдая обычный ритуал: тренер заглядывает к каждой лошади и проверяет ее состояние, а гость выражает свое восхищение, делает комплименты и обходит молчанием недостатки.

Лошади у Мартина были в основном крепкие середнячки, как и он сам, как и большинство тренеров. Именно на них держались скачки, именно они обеспечивали доход жокеям.

— Давненько ты для меня не скакал, Сид, — произнес он, уловив ход моих мыслей.

— Десять лет, а то и больше.

— Какой твой нынешний вес?

— Примерно десять стоунов, без одежды. — Сейчас я весил даже меньше, чем когда прекратил выступать.

— Смотри-ка, ты в хорошей форме?

— Да в общем, как обычно.

Он кивнул и мы пересекли двор от денников кобыл к жеребцам. На мой взгляд, среди них было немало хороших двухлеток, и он с удовольствием выслушивал мои похвалы.

— Это Флотилла, — сообщил он у очередного денника. — Трехлетка. В ближайшую среду он заявлен в скачке на приз Данте, и если все пройдет нормально, то поедет на Дерби.

— Он хорошо выглядит, — отметил я.

Мартин угостил свою надежду на славную победу морковкой. На его немолодом доброжелательном лице отразилась гордость, не за себя, а за великолепного скакуна, его лоснящийся круп, спокойный взгляд и мускулы, ждущие своего часа. Я погладил блестящую шею, похлопал по гнедому плечу и провел рукой по стройным крепким ногам.

— Он в отличной форме, — проговорил я. — Должен оправдать твои надежды.

Мартин кивнул, но помимо гордости на его лице виднелась вполне объяснимая тревога. Мы прошли до конца ряда денников, с чувством удовлетворения похлопывая шеи и обсуждая лошадей. Может быть, это как раз то, что мне нужно, подумал я: четыре десятка лошадей, работы по горло, рутина. Планирование, административная работа, отчетность. Радость при победе взращенного тобой скакуна, огорчение при поражении. Затягивающий, захватывающий труд на воздухе. Бизнесмен в седле.

Я подумал о том, чем мы с Чико занимались в последние месяцы. Ловили преступников, крупных и мелких. Копались в грязном белье индустрии скачек. Нередко получали на орехи. Хитрили, стараясь обойти опасность, и пересекали дорогу людям с двустволками.

Никто не упрекнет меня, если я брошу все это и стану тренером. Гораздо более приемлемое занятие для бывшего жокея, по общему мнению. Разумное, практичное решение взрослого человека, с прицелом на обеспеченную старость. Лишь я... и Тревор Динсгейт будем знать настоящую причину. Меня ждала долгая жизнь, под грузом этого знания.

Она меня не привлекала.

На следующее утро, в семь тридцать я вышел во двор в скаковых бриджах, ботинках и плотной футболке. Несмотря на ранний час, воздух был теплый и шум, суета и запахи, доносящиеся из конюшни, встряхнули меня, слегка приподняв настроение.

Мартин, со списком в руках, прокричал мне приветствие, и я подошел посмотреть, что за лошадь мне уготовлена. Стоявшая рядом с ним пятилетка годилась под мой вес, так что, скорее всего, ее он мне и выбрал.

Конюх Флотиллы вывел жеребца из денника, я проводил его восхищенным взглядом и повернулся к Мартину.

— Ну, давай, — сказал он, лукаво прищурившись.

— Что?

— Бери Флотиллу.

В изумлении я развернулся к жеребцу. Его лучший скакун, надежда на Дерби, и я — однорукий и не в форме.

— Не откажешься ведь? Десять лет назад он достался бы тебе по праву. Мой жокей сейчас в Ирландии, уехал на скачки в Каррах, так что либо ты, либо один из конюхов, так по правде сказать, лучше уж ты.

Я не стал спорить. Дары небес не отвергают. У меня мелькнула мысль, что он слегка рехнулся, но если он этого хотел, то я тем более. Он подсадил меня в седло, я подтянул стремена под свой рост и ощутил себя изгнанником, вернувшимся на родину.

— Шлем хочешь? — спросил он, рассеянно оглядываясь вокруг, словно ожидая увидеть его лежащим наготове на асфальтовой дорожке.

— Обойдусь.

Он кивнул.

— Ты его и не брал никогда.

Мартин сам был в неизменной клетчатой кепке, несмотря на жару. За исключением скачек, я предпочитал обходиться без шлема, мне нравилось чувство легкости, ветер в волосах и всякое такое.

— Как насчет хлыста? — спросил Мартин. Он знал, что я не ездил без хлыста. Хлыст помогает жокею удерживать лошадь в равновесии и скакать прямо, достаточно коснуться им плеча. По необходимости, хлыст перебрасывается из руки в руку. Я взглянул себе на руки и подумал, что вполне вероятно уроню его, а сейчас это было недопустимо.

— Нет, пожалуй, — качнул я головой.

— Ну и ладно. Тогда поехали.

Со мной в середине, вереница вышла со двора, направляясь вдоль тихих улиц через центр Ньюмаркета на север, к широко раскинувшимся рабочим дорожкам Лаймкилнз. Мартин на своей пятилетке подъехал ко мне.

— Разогрей его на бодром кентере три фарлонга, а потом пройди милю по полю рядом с Гулливером. Это последняя резвая работа Флотиллы перед Данте, так ты уж постарайся, ладно?

— Постараюсь, — кивнул я.

— Подожди, пока я подъеду вон туда, чтобы смотреть, — показал он.

— Угу.

С довольным видом он направился к месту хорошего обзора в полумиле от старта.

Я намотал левый повод на пластиковые пальцы. Мне очень не хватало обратной связи от лошадиного рта. Если неверно оценить натяжение поводьев, то легко неуклюже перекосить трензель и нарушить равновесие лошади. Правый же повод ожил в моей руке, я разговаривал по нему с Флотиллой о том, куда мы направляемся, как именно и с какой скоростью, и Флотилла отвечал мне. Тайный язык, понятный нам обоим.

Только бы не наломать дров, думал я, только бы мне удалось проделать то, что я тысячи раз проделывал раньше, вспомнить старые навыки, пусть и без руки. Если я не справлюсь, это может стоить Флотилле победы что в Данте, что в Дерби, что в остальных скачках.

Парень верхом на Гулливере кружил рядом в ожидании сигнала, отвечая на мои реплики лишь хмыканьем да кивками. Я спросил, не ему ли достался бы Флотилла в мое отсутствие, и он ворчливо подтвердил мою догадку. Ничего, подумал я, настанет и твой черед.

Вдали Мартин махнул рукой. Парень на Гулливере тут же его выслал и набрал скорость не дожидаясь, пока я поравняюсь с ним. Ах ты засранец, подумал я. Делай что хочешь, но я проведу Флотиллу на резвости, соразмерной с дистанцией и обстановкой, и к черту твои истерики.

Скакать было абсолютное удовольствие. Внезапно все стало как прежде, словно я и не прекращал никогда, и не терял руки. Я пропустил левый повод через протез в правую ладонь и чувствовал вибрации с обеих сторон трензеля, и если это был и не лучший стиль, когда-либо виденный на Пустоши, то, по крайней мере, я ничего не запорол.

Флотилла прошел по травяному полю сбалансированным рабочим галопом и легко поравнялся с Гулливером. Почти всю оставшуюся дистанцию я оставался вровень с другим жеребцом, но поскольку Флотилла был явно сильнее, за шесть фарлонгов до финиша я ускорился и завершил милю в быстром, но не утомительном темпе. Он в прекрасной форме, подумал я, замедляя его в кентер. В Данте он себя хорошо покажет. Флотилла произвел на меня отличное впечатление.

Подъехав назад к Мартину, я так и сказал. Он довольно рассмеялся.

— А ты все еще можешь скакать! Ты выглядел совсем как прежде!

Я подавил вздох. На мгновение мне удалось вернуться в давно закрытый для меня мир, но сам я уже не был прежним. Может, я и мог провести один приличный рабочий галоп, но это не шло ни в какое сравнение с Золотым Кубком в Челтенхэме.

— Спасибо, — поблагодарил я, — за чудесное утро.

Мы вернулись через город к конюшне и позавтракали, а потом я проехал с Мартином в его лендровере посмотреть работу второй партии лошадей, уже на ипподроме. По возвращении мы посидели в кабинете за кофе и разговорами, и наконец я с сожалением заметил, что мне пора.

Зазвонил телефон. Мартин ответил и передал мне трубку.

— Это тебя, Сид.

Я подумал было, что это Чико, но ошибся. К моему удивлению, голос в трубке принадлежал Генри Трейсу, который звонил со своего конного завода в пригороде.

— Моя ассистентка говорит, что видела как вы скачете на Пустоши, — начал он. — Я ей не поверил, но она настаивает, мол, не могла ошибиться, увидев вас без шлема. Она узнала лошадей Мартина Инглэнда, так что я и позвонил наудачу.

— Чем могу служить? — осведомился я.

— Да, в общем-то, наоборот, как я понимаю. Пару дней назад я получил от Жокей-клуба письмо, все такое официальное, с просьбой, что если Глинер или Зингалу падут, то немедленно дать им знать и не избавляться от трупов. Ну, когда я это прочел, то позвонил Лукасу Уэйнрайту, чья подпись там стояла, чтобы узнать, какого черта, и он сказал, что на самом деле информация об их смерти нужна Сиду Холли, и, мол, пусть это останется между нами.

У меня пересохло во рту.

— Вы меня слушаете?

— Да.

— Тогда я должен сказать, что Глинер и вправду только что пал.

— Когда? — переспросил я, чувствуя себя последним дураком. — Э-э... как именно?

У меня отчаянно забилось сердце. Переволновался? Еще бы! Страх пронзил меня как нож.

— Он должен был покрыть одну кобылу. Она вошла в охоту, и мы его к ней с утра и привели. Может, час назад. Он сильно вспотел, по этой жаре. А в случном манеже от солнца еще и духота стояла. В общем, он ее покрыл, спустился, а потом вдруг закачался, упал и почти сразу и издох.

Я отлепил язык от неба.

— Где он сейчас?

— Там же. Случный манеж мы сегодня больше использовать не собираемся, так что Глинера я там и оставил. Я позвонил было в Жокей-клуб, но сегодня суббота, и Лукаса Уэйнрайта там нет, да и в любом случае, моя ассистентка сказала, что вы сами как раз в Ньюмаркете...

— Да, — подтвердил я, глотнув воздуха. — Вскрытие. Вы согласны?

— Еще бы, это необходимо, для страховой компании и прочего.

— Я постараюсь договориться с Кеном Армадейлом, — сказал я. — Из Исследовательского центра коневодства. Я с ним знаком. Он вас устроит?

— Как нельзя лучше.

— Я вам перезвоню.

— Хорошо, — согласился он и отключился. Я стоял с зажатой в руке телефонной трубкой и смотрел в пустоту. Как быстро, как невыносимо быстро...

— В чем дело? — спросил Мартин?

— Я собирал сведения о некоем жеребце, а он пал.

Господи помилуй.

— Можно, я от тебя позвоню?

— Да, конечно.

Кен Армадейл сообщил, что копается в саду, но предпочтет покопаться в дохлой лошади.

Я предложил заехать за ним и он ответил, что будет ждать. Я отрешенно отметил, что здоровая рука в буквальном смысле дрожит.

Я перезвонил Генри Трейсу и подтвердил, что мы к нему приедем. Поблагодарил Мартина за душевный прием. Бросил чемодан в машину и забрал по дороге Кена Армадейла от его большого современного дома на южной окраине Ньюмаркета.

— На что мне следует обратить особое внимание?

— Полагаю, на сердце.

Он кивнул. Крепкого вида брюнет за тридцать, он занимался ветеринарной наукой. Я не раз сотрудничал с ним в подобных делах. Работать с ним было легко, я ему доверял, и, судя по всему, он так же относился и ко мне. Деловой приятель, с которым запросто можно посидеть за кружкой пива, а рождественскими открытками обмениваться нет нужды. Подобные отношения неизменны и при необходимости возобновляются без труда.

— Что-нибудь необычное? — осведомился он.

— Да... но я не знаю, что именно.

— Звучит загадочно.

— Посмотрим, что ты обнаружишь.

Глинер. Если и были на свете три лошади, от которых я должен был держаться подальше, то это были Глинер, Зингалу и Три-Нитро. Я горько пожалел, что попросил Лукаса Уэйнрайта написать Генри Трейсу и Джорджу Каспару. «Если какая-то из этих лошадей падет, дайте мне знать...» Но не сразу же, не с такой пугающей скоростью!

Я въехал во двор конного завода Генри Трейса и резко затормозил. Он вышел из дома нам навстречу, и мы все вместе прошли в случный манеж. Как у большинства подобных построек, туда вели двойные двери, оконца были прорезаны не ниже десяти футов, а венчала сооружение крыша без потолка. Очень похоже на крытый манеж Питера Раммилиза, подумал я, только поменьше.

Снаружи были жаркий день, а внутри было еще жарче. Мертвый жеребец лежал там же, где упал, на полу, покрытом опилками, жалкий темный труп с мутными белками закатившихся глаз.

— Я позвонил живодерам, — сказал Кен. — Они скоро приедут.

Генри Трейс кивнул. На месте вскрытие проводить было нельзя: запах крови продержится несколько дней и взбудоражит любую лошадь. Довольно быстро подъехал грузовик с лебедкой, и когда лошадь погрузили, мы последовали за ним на двор живодерни, где павших ньюмаркетских лошадей рубили на куски на корм собакам. Небольшое специально оборудованное место, очень чистое.

Кен Армадейл открыл сумку, которую привез с собой, протянул мне легко моющийся нейлоновый защитный комбинезон, который следовало надеть поверх одежды, и достал себе такой же. Лошадь лежала на бетонном полу в квадратном помещении со сверкающими белизной стенами. В полу был устроен сток и дренаж. Кен пустил воду так, что она вытекала из шланга вдоль туши, и натянул пару резиновых перчаток по локоть.

— Готов? — спросил он. Я кивнул, и он сделал первый длинный надрез. Как и в других подобных случаях, следующие десять минут были мне неприятны в основном из-за запаха, но Кен, по всей видимости, его не замечал. Он методично проверял внутренности, вскрыл грудную клетку, извлек оттуда сердце вместе с легкими и перенес его на стол, расположенный у единственного окна.

— Странно, — немного погодя заметил он.

— Что?

— Взгляни.

Я подошел, но не обладая его знаниями, увидел лишь кровавый комок плоти с выступающими краями толстых жил.

— Это его сердце? — спросил я.

— Именно. Видишь эти клапаны? — Он перевел на меня недоумевающий взгляд. — Он умер от болезни, которой лошади не болеют. — Он задумался. — Как жаль, что у нас не было возможности взять у него кровь, пока он был жив.

— У Генри Трейса стоит еще один жеребец с тем же самым, — сказал я. — Можешь взять кровь у него.

Он выпрямился и уставился на меня.

— Сид, — наконец заговорил он. — Ты бы объяснил, что происходит. И давай выйдем на свежий воздух.

Мы вышли. Снаружи дышалось гораздо легче. Кен слушал, стоя передо мной в окровавленных перчатках и комбинезоне, а я старался побороть кошмары в глубине моего сознания и сохранял внешнее спокойствие, рассказывая ровным голосом.

— Их таких четыре... было четыре... По крайней мере, мне известно о четырех. Все из лучших, фавориты в течение всей зимы на Гинеи и Дерби. Высший класс, самый высший. Все они стояли в одной конюшне. Все отправились выступать в Гинеях в отличной форме. Все стартовали фаворитами и все показали отвратительный результат. Примерно в это время у них всех отмечали слабую вирусную инфекцию, которая легко и быстро проходила. Впоследствии у всех обнаружили шумы в сердце.

Кен заметно помрачнел.

— Продолжай.

— Первой была Бетезда. Она выступала в Тысяче Гиней два года назад. Затем ее отдали в разведение. Этой весной она начала жеребиться, и умерла от сердечного приступа.

Кен глубоко вдохнул.

— Затем этот, — махнул я рукой. — Глинер. Прошлогодний фаворит в Гинеях. У него начались серьезные проблемы с сердцем и развился артрит. У Генри Трейса стоит третья лошадь, Зингалу. Он стартовал в прекрасной форме, а на финише едва держался на ногах от усталости.

Кен кивнул.

— А четвертая?

Я взглянул в небо. Синее и ясное. Мне конец, подумал я. Перевел взгляд на Кена и ответил:

— Три-Нитро.

— Сид! — изумленно воскликнул он. — Всего десять дней назад?

— Так в чем же дело, что с ними произошло?

— Чтобы быть полностью уверенным, мне нужно провести несколько анализов. Но симптомы, которые ты описал, типичны, и состояние сердечных клапанов не оставляет места сомнениям. Эта лошадь умерла от свиной рожи, и болеют ей только свиньи, — объяснил Кен. — Нам следует сохранить это сердце как вещественное доказательство.

— Конечно, — согласился я.

Господи боже...

— Возьми один из этих пакетов, — попросил он. — Раскрой и держи. — Он положил сердце внутрь. — Потом заедем в Исследовательский центр. Я тут подумал... у меня там где-то были справочные материалы о случаях свиной рожи у лошадей. Если хочешь, посмотрим вместе.

— Хорошо.

Он стянул с себя выпачканный кровью комбинезон.

— Духота и напряжение, вот что его убило, — вздохнул он. — Смертельное сочетание, когда сердце в таком состоянии. Иначе он бы мог жить еще долго.

Насмешка судьбы, горько подумал я.

Кен сложил вещи и мы вернулись к Генри Трейсу. Взять кровь у Зингалу? Конечно можно, разрешил он.

На мой взгляд, Кен взял столько крови, что по ней можно было пустить военный корабль, но у лошадей крови галлоны, и один литр ничего не значит. Мы с благодарностью приняли приглашение Генри подкрепить свои силы стаканчиком шотландского виски и увезли добычу в здание Исследовательского центра на Бьюри-роуд.

Кабинет Кена располагался в небольшой пристройке к огромной лаборатории, куда он и понес пакет с сердцем Глинера. Он положил его в раковину и пояснил, что хочет смыть оставшуюся кровь.

— Иди посмотри, — позвал он. На этот раз я без труда увидел, что он имел в виду. По краям клапанов виднелись небольшие белесые бородавчатые наросты, напоминающие кочешки цветной капусты.

— Эти наросты не дают клапанам закрываться. И сердце работает не лучше прохудившегося насоса.

— Я вижу, что ты имеешь в виду.

— Сейчас я уберу его в холодильник и поищем в подшивках ветеринарных журналов нужные публикации.

Пока он искал, я сидел на жестком стуле в его безыскусно обставленном кабинете. Смотрел на свои пальцы. Сгибал и разгибал их. Не может быть, чтобы это происходило на самом деле, думал я. С тех пор, как я столкнулся с Тревором Динсгейтом в Честере, прошло всего три дня. «Если ты нарушишь слово, то я тебя найду.»

— Нашел! — воскликнул Кен, разглаживая страницы. — Давай я прочту тебе то, что относится к делу.

Я кивнул.

— Свиная рожа... в 1938 году... зафиксирована у лошади с бородавчатым эндокардитом: болезнью свиней в хронической форме. — Он поднял взгляд. — Речь об этих разрастаниях, которые похожи на цветную капусту. Все понятно?

— Да.

Он вернулся к статье.

— В 1944 году появление мутантной линии эризипелотрикса было зафиксировано в лаборатории, специализирующейся на производстве иммунной сыворотки. Болезнь проявилась в виде острого эндокардита у лошадей, которых использовали для производства сыворотки.

— Переведи, — попросил я. Он улыбнулся.

— Для получения вакцины использовали лошадей. Делаешь лошади инъекцию свиной рожи, ждешь, пока ее организм начинает вырабатывать антитела, берешь кровь и выделяешь сыворотку.

Инъекции сыворотки свиньям предотвращают заболевание. По тому же принципу производятся вакцины для людей, и оспа, и другие. Стандартная процедура.

— Ясно, — сказал я. — Продолжай.

— Случилось так, что вместо того, чтобы, как обычно, начать выработку антител, лошади заболели.

— Как это могло произойти?

— Здесь не сказано. Тебе надо спросить в фармацевтической фирме, о которой идет речь, я смотрю, это лаборатория «Тирсон», специализирующаяся на производстве вакцин. Думаю, они не откажутся ответить на твои вопросы. Я там кое-кого знаю и могу замолвить за тебя словечко.

— Это было так давно, — усомнился я.

— Дорогой мой, микробы не умирают. Они живут себе словно мины замедленного действия, в ожидании какого-нибудь неосторожного дурака. Ты не поверишь, но вирулентные линии хранятся в некоторых лабораториях многие годы.

Он снова перевел взгляд на строчки и добавил:

— Прочти этот отрывок сам, тут все понятно.

Он подвинул ко мне журнал и я прочел нужную страницу.

(1) В течение 24-48 часов после внутримышечной инъекции чистой культуры начинается воспаление одного или нескольких сердечных клапанов. Никаких иных симптомов помимо легкого повышения температуры и учащенного сердцебиения в это время не наблюдается, за исключением случая, когда лошадь подвергается сильной физической нагрузке, при которой происходит фибрилляция предсердий или нарушение кровообращения в легких; в обоих случаях наблюдается острое нарушение кровообращения, который проходит только после 2-3 часов покоя.

(2) Между вторым и шестым днем лихорадка усиливается, содержание лейкоцитов в крови увеличивается, лошадь становится вялой и теряет аппетит, что может легко быть списано на «легкий вирус». Однако, обследование с помощью стетоскопа выявляет прогрессирующие сердечные шумы. Спустя десять дней температура спадает и становится нормальной и если не допускать нагрузки серьезнее, чем шаг или рысь, лошадь кажется выздоровевшей. Шумы все еще прослушиваются и впоследствии лошадь приходится снимать с работ, в которых требуется скорость, поскольку такие нагрузки приводят к респираторным расстройствам.

(3) В течение следующих нескольких месяцев на сердечных клапанах появляются разрастания, и в некоторых случаях развивается артрит, чаще всего конечностей. Данное состояние необратимо и прогрессирует. Смерть может наступить внезапно вследствие сильной нагрузки или во время жаркой погоды, через несколько лет после первичной инфекции.

Я поднял взгляд.

— Это же оно и есть, так?

— Тютелька в тютельку.

Я медленно проговорил:

— Внутримышечные инъекции чистой культуры никак не могут произойти случайно.

— Ни в коем случае, — согласился он.

— У Джорджа Каспара охрана в этом году была такая, с сигнализацией, сторожами и собаками, что никто бы и близко к Три-Нитро не подобрался со шприцем, полным микробов, — засомневался я. Кен улыбнулся.

— А шприц и не нужен. Пойдем в лабораторию, я тебе покажу.

Я последовал за ним. Мы остановились у ряда шкафов с раздвижными дверцами, занимавшего всю стену, и Кен достал коробку, доверху заполненную пластиковыми пакетиками. Он вскрыл один из них и вытряхнул его содержимое на ладонь. Это оказалась подкожная игла, прикрепленная к пластиковой капсуле размером не больше горошины. Конструкция выглядела словно малюсенькая стрелка с шариком на конце, не больше мизинца в длину. Он сдавил капсулу пальцами.

— Сюда войдет пол-чайной ложки жидкости. Чтобы вызвать болезнь с помощью чистой культуры, хватит и куда меньшего количества.

— Такую штуку ничего не стоит спрятать в ладони, — догадался я. Кен кивнул.

— Шлепнул по лошади, раз — и готово. Я иногда использую этот способ на лошадях, которые пугаются вида шприца. — Он показал мне как взять капсулу большим и указательным пальцем так, чтобы острие иглы чуть выступало за внешний край ладони.

— Втыкаешь иглу и сжимаешь капсулу.

— Можно мне одну?

— Конечно, забирай.

Он протянул мне пакетик. Я сунул его в карман. Господи боже мой!

— Знаешь, а ведь для Три-Нитро еще не все потеряно, — медленно произнес Кен.

— Что ты имеешь в виду?

Кен задумчиво посмотрел на бутыль с кровью Зингалу, которая стояла на сушилке рядом с раковиной.

— Можно попробовать поискать антибиотик, который его излечит.

— Разве еще не поздно? — удивился я.

— Для Зингалу поздно. Но мне кажется, эти наросты появляются не сразу. Если Три-Нитро заразили, скажем...

— Скажем, 14 дней назад, по окончании последнего рабочего галопа.

Он с интересом взглянул на меня.

— Хорошо, скажем, 14 дней назад. Проблемы с сердцем у него уже имеются, но разрастания еще не появились. Если он получит нужный антибиотик вовремя, то может полностью выздороветь.

— Чего же ты ждешь? — воскликнул я.

Глава пятнадцатая

Из Ньюмаркета я направился на северо-восток, к пустынному берегу Норфолка и почти все воскресенье провел у моря. Просто чтобы куда-то поехать и как-то убить время.

Светило яркое солнце, но из-за холодного северного ветра на пляже почти не было отдыхающих. Лишь там и сям небольшие группы ютились под защитой непрочных холщовых ширм, да немногие бесстрашные дети строили крепости из песка.

Я сидел на солнечной стороне песчаного склона, покрытого пучками жесткой травы, и смотрел на набегающие волны. Я ходил вдоль берега, пиная кучки песка, оставленные червями. Я стоял и глядел на море, поддерживая левое плечо, ощущая вес механизма ниже локтя. Протез весил не так много, но присутствовал всегда.

Подобные уединенные места обычно приносили облегчение и восстанавливали душевные силы, но не в тот день. На сей раз демоны не оставили меня. Гордость могла стоить мне жизни. Я мог поступиться гордостью, но стоило ли сохранять жизнь такой ценой? Чарльз как-то заметил, что если б я не ждал от себя так много, то меньше винил бы себя в неудачах. Я не нашел в его словах смысла. Себя не изменишь. По крайней мере так было до тех пор, пока не нашелся человек, который смог меня сломать.

В Ньюмаркете есть присловье, что с ипподрома за две мили слышно каждый чих в Лаймкилнз. В течение суток Джорджу Каспару сообщат, что я присутствовал на вскрытии Глинера, и об этом непременно станет известно Тревору Динсгейту.

Я еще могу уехать, думал я. Еще не поздно. Отправиться в путешествие, плыть по дальним морям под чужим небом. Еще не поздно отступить, затаиться. Я еще могу спастись от того ужаса, который я чувствовал при мысли о нем. Я еще могу... сбежать.

Я покинул берег и в каком-то оцепенении доехал до Кембриджа. Переночевал в гостинице «Юниверсити Армз» и на следующее утро отправился в лабораторию «Тирсон», производящую вакцины, где спросил мистера Ливингстона, который ко мне и вышел. Он оказался болезненно-худым, на седьмом десятке и при разговоре жевал губами. На вид старый зануда, а на деле соображает с быстротой молнии, предупредил меня Кен Армадейл.

— Мистер Холли, если не ошибаюсь? — уточнил Ливингстон, пожимая мне руку. — Я говорил с мистером Армадейлом по телефону, и он объяснил мне, что вы хотите узнать. Думаю, я смогу вам помочь, да, смогу. Идемте-идемте, сюда, пожалуйста.

Он засеменил передо мной, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что я все еще следую за ним. По-видимому, данная мера предосторожности была вызвана тем, что посетители нередко терялись в этом лабиринте коридоров с прозрачными стенами, случайным образом перемежающихся с лабораториями и двориками.

— Фирма сильно разрослась, — пояснил он в ответ на мое замечание на эту тему. — Ну вот мы и на месте. — Он провел меня в большую лабораторию. Вдоль одной из ее стеклянных стен тянулся коридор, другая выходила на внутренний дворик, и сразу за третьей начиналась еще одна лаборатория.

— Это экспериментальный отдел, — объяснил он, широким жестом охватив оба помещения. Большинство лабораторий лишь производят вакцины на продажу, а мы здесь возимся с изобретением новых.

— И воскрешением старых? — осведомился я. Он пронзил меня гневным взглядом.

— Разумеется, нет, — резко ответил он. — Я надеюсь, вы пришли сюда получить нужные сведения, а не обвинять нас в халатности.

— Извините, — примирительно сказал я.

— То-то же. Итак, что же вы хотите узнать?

— Э-э... Вот. Как случилось, что лошади, которых вы использовали в сороковых годах для получения сыворотки от свиной рожи, сами заболели этой болезнью?

— Хм. Четко, кратко и по делу. Помнится, мы опубликовали об этом статью. До того, как я начал здесь работать, конечно, но я слышал об этом случае. Что же, такое возможно, вполне возможно. Это случилось. Но не должно было случиться. Элементарная небрежность. Терпеть не могу небрежность, просто терпеть не могу.

Я мысленно согласился с ним. В его деле небрежность смертельно опасна.

— Что вы знаете о получении сыворотки от свиной рожи?

— Практически ничего.

— Хм. Тогда я буду объяснять как ребенку, хорошо?

— Как нельзя лучше!

Он снова пронзил меня строгим взглядом, в котором скользнула усмешка.

— Лошади делают инъекцию живой культуры свиной рожи. Вы меня слушаете? Я говорю о том, как это делалось в прошлом, когда для этого использовали лошадей. Мы отказались от лошадей еще в пятидесятых годах, как и Бэрроуз Уэллком, и немецкий Байер. Так что речь о прошлом, понимаете?

— Да, — подтвердил я.

— Кровь лошади вырабатывает антитела для борьбы с микробами, но сама лошадь не заболевает, потому что это болезнь не лошадей, а свиней.

— Ребенок это поймет, — заверил я его.

— Прекрасно. Так вот, иногда стандартная линия свиной рожи ослабевает, и, чтобы восстановить вирулентность, ее пропускают через голубей.

— Голубей? — максимально вежливо переспросил я. Он удивленно поднял брови.

— Обычная практика. Чтобы восстановить вирулентность, ослабленную линию пропускают через голубей.

— Ах да, конечно, — отозвался я. Он уловил иронию и тут же рассердился.

— Мистер Холли, — вопросил он сурово. — Так вам нужны эти сведения или нет?

— Да, извините, — виновато ответил я.

— Так вот. Вирулентную линию выделяют из голубей и высеивают на среду с кровяным агаром.

На моем лице отразилось полнейшее непонимание, и он прервал свое объяснение.

— Иными словами, живые вирулентные микробы переносят из голубей в чашки с кровью, где они размножаются в достаточном количестве, чтобы ввести их лошадям, используемым для получения сыворотки.

— Спасибо, теперь понятно, — подтвердил я.

— Прекрасно. — Он кивнул. — В чашках находится бычья кровь. Коровья.

— Ясно.

— Но из-за чьей-то тупой небрежности однажды среда с кровяным агаром оказалась приготовлена из лошадиной крови. Это привело к появлению мутантной линии болезни. — Он снова прервался.

— Мутации это изменения, которые случаются в природе внезапно и без видимых причин.

— Ясно, — повторил я.

— Никто ничего не заметил, пока мутантную линию не ввели лошадям и они не заболели свиной рожей. Линия оказалась поразительно стабильной. Инкубационный период неизменно продолжался от 24 до 48 часов после инъекции и всегда проявлялся эндокардитом, то есть воспалением сердечных клапанов.

В соседнее помещение вошел молодой мужчина в белом халате нараспашку. Я лениво следил за его действиями.

— Что произошло дальше с этой мутантной линией? — спросил я. Ливингстон долго жевал губами и наконец признался:

— Полагаю, мы вполне могли сохранить образец, из чистого любопытства. Но за столько лет он, конечно же, уже потерял вирулентность, и, чтобы восстановить ее, потребуется...

— Да понял, понял, пропустить через голубей.

— Именно так, — без улыбки ответствовал он.

— И все это пропускание через голубей и посевы на агар, насколько это сложно?

Он моргнул.

— Разумеется, мне это вполне по силам.

Мне не по силам. Для инъекций, которые мне когда-либо приходилось делать, я брал из упаковки готовые ампулы.

Человек в соседнем помещении открывал один шкаф за другим. Он что-то искал.

— Возможно ли, что образец этой линии хранится где-нибудь еще, помимо вашей лаборатории? Я имею в виду, вы не могли переслать его кому-либо?

Он поджал губы и вздернул брови.

— Не имею понятия, — прозвучал ответ. Он взглянул сквозь стекло и указал на человека в соседнем помещении.

— Вы могли бы спросить Барри Шуммака. Он должен знать. Он специализируется на мутантных линиях.

Я знаю похожую фамилию, подумал я. Я... Боже мой! У меня перехватило дыхание, словно от удара током. Я слишком хорошо знал человека, чья настоящая фамилия была Шуммак.

Я судорожно сглотнул. Меня бросило в озноб.

— Расскажите мне побольше об этом мистере Шуммаке.

Разговорчивый по натуре Ливингстон решил, что вреда не будет. Он пожал плечами.

— Он выбился из низов, по его речи это до сих пор очевидно. Довольно долго был обижен на весь мир. Дескать, все ему обязаны и тому подобное. О чем там студенты протестуют. Но в последнее время остепенился. Работник он хороший.

— Вам он не нравится, — заметил я.

Ливингстон вздрогнул от неожиданности.

— Я этого не сказал.

Тем не менее, это ясно читалось у него на лице и в голосе. Я не стал возражать и только спросил:

— С каким акцентом он говорит?

— Вроде бы с северным, я не разбираюсь, разве это имеет значение?

Барри Шуммак никого мне не напоминал. Я задал еще один вопрос, медленно и неуверенно:

— Вы не знаете... у него есть брат?

На лице Ливингстона отразилось удивление.

— Да есть. Букмекер, представляете? — Он задумался. — Кажется, его зовут Терри. Нет, не Терри... Тревор, вот как. Иногда он сюда заходит. Они очень дружны.

Барри Шуммак прекратил свои поиски и направился к выходу.

— Хотите с ним познакомиться? — спросил мистер Ливингстон.

Безмолвно я покачал головой. Мне вовсе не улыбалось знакомиться с братом Тревора Динсгейта в здании, полном опасных микробов, с которыми он, в отличие от меня, умел обращаться.

Шуммак вышел в коридор со стеклянными стенами и повернул в нашем направлении. Что же делать, мелькнула мысль.

Решительным шагом он направился к нашей лаборатории и заглянул в дверь.

— С добрым утром, мистер Ливингстон, вы не видели мою коробку с «прозрачками»?

Голос был почти такой же, уверенный и грубоватый, с гораздо более заметным манчестерским акцентом. Я спрятал левую руку за спину и всей душой желал, чтобы тот ушел.

— Нет, — с едва заметным удовлетворением ответил мистер Ливингстон. — Послушай, Барри, у тебя найдется...

Мы с Ливингстоном стояли у лабораторного стола, заставленного разнообразными стеклянными сосудами и рядом штативов. Продолжая прятать руку, я повернулся влево и правой рукой неуклюже смахнул штатив и две колбы.

Посуда не разбилась, но грохот вышел изрядный. Ливингстон раздраженно поджал губы и поймал покатившиеся по столу колбы. Я схватил тяжелый металлический штатив. Подойдет, за неимением лучшего.

Я повернулся к двери.

Она закрывалась. В развевающемся халате Барри Шуммак удалялся по коридору.

Я с дрожью выдохнул и осторожно поставил штатив на место в конце ряда.

— Ушел, — вздохнул мистер Ливингстон. — Экая жалость.

Я снова отправился в Ньюмаркет, к Кену Армадейлу в Исследовательский центр коневодства. По дороге я размышлял, как быстро болтливый мистер Ливингстон расскажет Барри Шуммаку о визите человека по имени Холли, который расспрашивал о лошадях, заболевших свиной болезнью. Чувство легкой тошноты не проходило.

— Болезнь сделали резистентной ко всем стандартным антибиотикам, — сообщил Кен. — Чистая работа.

— Что ты хочешь сказать?

— При первом же повышении температуры лошади вполне могли вколоть антибиотик, и она бы сразу и выздоровела.

Я вздохнул.

— Как именно достигается резистентность антибиотикам?

— Вводят в культуру микроскопические дозы антибиотика, пока она не потеряет к нему восприимчивость.

— Это ведь достаточно сложный процесс?

— Да, весьма.

— Ты когда-нибудь слышал имя Барри Шуммак?

Кен нахмурился и ответил:

— Вроде нет.

Трусливый внутренний голос молил меня заткнуться, спасаться, улететь как можно дальше... в Австралию... в пустыню.

— У тебя есть магнитофон? — спросил я.

— Есть. Я использую его, чтобы делать заметки по ходу операций.

Он принес и поставил на стол магнитофон, включил его и зарядил новую кассету.

— Просто говори. Тут встроенный микрофон.

— Останься и слушай, — попросил я. — Мне нужен... свидетель.

Он окинул меня внимательным взглядом.

— У тебя очень напряженный вид. Опасная у тебя профессия, похоже.

— Порой, да.

Я включил запись и для начала назвал свое имя, место и время. Затем я снова выключил магнитофон и сидел, глядя на пальцы, которыми так удобно было жать на кнопки.

— В чем дело, Сид? — спросил Кен. Я кинул на него быстрый взгляд.

— Ни в чем.

Мне необходимо это сделать. Просто необходимо. Потому что если я этого не сделаю, то никогда уже не буду цельной личностью. Если уж выбирать, а я стоял перед выбором, то придется мне удовлетвориться этой цельностью и заплатить требуемую цену. Быть может, я сумею справиться со страхом. Сумею справиться с любым увечьем и даже с беспомощностью. Но чего я не вынесу — и наконец я осознал это ясно и четко — так это презрения к себе самому.

Я нажал одновременно кнопки «воспроизведение» и «запись» и бесповоротно нарушил обещание, которое дал Тревору Динсгейту.

Глава шестнадцатая

В обед я позвонил Чико и рассказал ему все, что выяснил о лошадях Розмари.

— В двух словах, у всех четырех лошадей были проблемы с сердцем, потому что их заразили свиной болезнью. Я раздобыл еще кучу заумной информации о том, как это было проделано, но с этим пусть теперь распорядители разбираются.

— Свиная болезнь? — недоверчиво переспросил Чико.

— Ну да. У одного крупного букмекера, Тревора Динсгейта, есть брат, который работает в фирме, производящей вакцины от оспы там, дифтерита и прочего в том же духе, и эти двое придумали, как вкалывать фаворитам свиные микробы.

— Фавориты, значит, проигрывают, а букмекер в деньгах купается, — подытожил Чико.

— Вот именно, — подтвердил я.

Я чувствовал себя очень странно, излагая махинации Тревора Динсгейта простыми словами и обсуждая его, словно он был всего лишь нашим очередным делом.

— Как тебе удалось это раскопать? — поинтересовался Чико.

— На конном заводе Генри Трейса пал Глинер, и свиная болезнь обнаружилась на вскрытии. Когда я был в лаборатории, то увидел там человека по имени Шуммак, который занимается необычными микробами, и вспомнил, что настоящая фамилия Тревора Динсгейта тоже Шуммак. В свою очередь, Тревор Динсгейт на короткой ноге с Джорджем Каспаром... а все порченые лошади, о которых нам известно, в конюшне Каспара и стояли.

— Это все косвенные улики, — заметил Чико.

— В общем, да. Но дальше пусть этим занимается Служба Безопасности.

— Эдди Киф? — засомневался он.

— Не волнуйся, такое и ему не под силу замять.

— Ты уже рассказал Розмари?

— Еще нет.

— Вот это да!

— Угу.

— Ну что ж, Сид, старина, сегодня кругом сплошные результаты. Мы взяли след Ника Эша.

Ник Эш, с ножом в носке... выглядел довольно жалко, по сравнению с... по сравнению с...

— Эй! — донесся до меня обиженный голос Чико. — Ты что, не рад?

— Конечно, рад. Что за след?

— А он опять принялся рассылать свои дурацкие письма. Сегодня с утра я заехал к тебе домой, проверить наудачу, и в ящике лежали два конверта с наклеенными ярлыками с твоим адресом.

— Отлично! — сказал я.

— Я их вскрыл. Оба были посланы людьми, чьи фамилии начинаются на букву «П». Не зря я ноги сбивал.

— Так у нас теперь есть новые письма?

— Именно так. Они точно такие же, как и те, что рассылала твоя жена, только адрес для высылки денег другой. У тебя есть под рукой карандаш?

— Ага.

Он продиктовал обратный адрес одного из писем, отправленного из Клифтона, в Бристоле. Я задумался. Можно отдать его полиции, а можно проверить самому. В некотором роде, второй вариант выглядел весьма привлекательно.

— Чико, позвони Дженни в Оксфорд и попроси к телефону Луизу Макиннес. Передай ей, чтобы она позвонила мне сюда, в гостиницу Рутланд в Ньюмаркете.

— Боишься своей женушки, а?

— Так позвонишь?

— Конечно! — И он со смехом положил трубку.

Однако, когда телефон зазвонил снова, на другом конце оказалась не Луиза, а снова Чико.

— Она там больше не живет, — сообщил он. — Твоя жена дала мне ее новый номер. — Он продиктовал мне его. — Все на сегодня?

— Можешь завтра принести свой магнитофон в Жокей-клуб на Портман-сквер, скажем, к четырем часам?

— Как в прошлый раз?

— Нет, — ответил я. — Не таясь, с парадного входа.

К моему облегчению, Луиза взяла трубку. Когда я объяснил ей зачем звоню, она пришла в изумление:

— Ты что, действительно его разыскал?

— Ну... возможно. Так ты приедешь, чтобы опознать его?

— Да. — Ни малейших колебаний в голосе. — Куда и когда?

— Адрес в Бристоле... — Я запнулся и несмело продолжил. — Я сейчас в Ньюмаркете. Я мог бы подхватить тебя в Оксфорде ближе к вечеру, и мы бы поехали туда вместе. Может, мы застанем его на месте сегодня же вечером... или же завтра утром.

На том конце воцарилось молчание. Затем она произнесла:

— Я съехала от Дженни.

— Слышал.

Снова молчание. Затем до меня донесся ее спокойный уверенный голос.

— Хорошо.

Она ждала меня в Оксфорде. С ней был чемоданчик.

— Привет, — сказал я, выходя из машины.

— Привет.

Мы посмотрели друг на друга и я поцеловал ее в щеку. Она довольно — по крайней мере я так надеялся — улыбнулась и положила свой чемоданчик в багажник рядом с моим.

— Ты можешь передумать в любой момент, — уточнил я.

— Как и ты.

Однако, мы оба сели в машину и я поехал в Бристоль, чувствуя себя весело и беззаботно. Тревор Динсгейт еще не начал меня искать, Питер Раммилиз с его ребятами уже неделю не появлялись на горизонте, и никто, кроме Чико, не знал, куда я направляюсь. Я решил, что не позволю темному будущему омрачить вполне приятное настоящее и что не буду даже думать о том, что меня ждет, и мне это почти удалось.

Сперва мы доехали до загородного отеля, о котором мне кто-то рассказывал, расположенного высоко на скалах с видом на ущелье Эйвон и рассчитанного на богатых американских туристов.

— Вряд ли нам удастся сюда попасть, — засомневалась Луиза, оглядывая всю эту роскошь.

— Я сделал заказ по телефону.

— До чего предусмотрительно! Один номер или два?

— Один.

Она улыбнулась, явно удовлетворенная ответом, и нас провели в большую комнату с деревянными панелями на стенах, выстланную коврами и обставленную старинной полированной мебелью. В центре стояла огромная пышно убранная кровать с балдахином, увенчанным белыми муслиновыми оборками.

— Боже мой, — восхитилась Луиза. — Я-то рассчитывала на обычную гостиницу.

— Я не знал насчет балдахина, — растерянно отозвался я.

— Так еще веселее! — засмеялась она.

Мы разложили чемоданы, освежились в современного вида ванной, спрятанной за панелями и вернулись к машине. Всю дорогу до нового места жительства Эша Луиза задумчиво улыбалась.

Это оказался богатого вида дом на респектабельной улице: солидная постройка на пять или шесть спален, выкрашенная в белый цвет, который приятно смотрелся в закатных лучах солнца. По ее виду сложно было судить о владельце.

Я остановил машину на той же стороне улицы там, откуда мы могли видеть и входную дверь, и выход к подъездной дорожке. По словам Луизы, около семи часов вечера, после усердной работы за пишущей машинкой, Ник нередко выходил на прогулку. Быть может, он выйдет и сейчас, если он здесь. А может, и не выйдет. Было тепло, и мы открыли окна. Я закурил, и в отсутствие ветра колечки дыма тихо поплыли вверх. До чего же спокойное ожидание, подумалось мне.

— Расскажи о себе, — попросила Луиза.

Я пустил очередное колечко дыма.

— Я посмертный незаконный сын двадцатилетнего мойщика окон, который свалился со стремянки прямо перед свадьбой.

— Очень изящно сказано, — рассмеялась она.

— А ты?

— Законная дочь менеджера на стекольной фабрике и судьи, оба живы и проживают в Эссексе.

Мы поговорили о братьях и сестрах, которых у меня не было, а у нее было двое, и тот, и другая. Об образовании, которое у нее было гораздо лучше. О жизни в целом, в которой я повидал гораздо больше.

Так на тихой улице прошел час. Пели птицы. Проезжали редкие машины. Люди возвращались с работы и заезжали на парковки перед домами. Хлопали двери вдалеке. В доме, за которым мы наблюдали, ничего не происходило.

— Ты терпелив, — заметила Луиза.

— Иной раз я так подолгу сижу.

— Довольно скучное занятие.

Я заглянул в ее ясные умные глаза.

— Сегодня вечером мне не скучно.

Миновало семь вечера, но Ник не появился.

— Сколько мы будем ждать?

— Пока не стемнеет.

— Я проголодалась.

Прошло еще полчаса. Я узнал, что она любит карри и паэлью и терпеть не может ревень. Я узнал, что ее научная работа продвигается с трудом.

— Я совсем выбилась из графика, — жаловалась она. — И... О, господи, вон он идет!

Ее глаза широко распахнулись. Я проследил за ее взглядом и увидел Николаса Эша. Он вышел не из парадной двери, а из выхода на парковку. Мой ровесник или чуть моложе. Выше меня, но такого же худощавого сложения. Того же оттенка кожа. Темные, слегка вьющиеся волосы. Темные глаза. Острый подбородок.

Все то же самое.

Он был во многом пугающе похож на меня, но выглядел при этом совсем по-другому. Я вытащил из кармана брюк свой мини-фотоаппарат, как обычно, снял зубами крышку и сделал снимок.

Он задержался у калитки и оглянулся на выбежавшую вслед за ним женщину, кричавшую:

— Нед, Нед, подожди меня.

— Нед! — воскликнула Луиза, сползая с сиденья. — Если он повернет сюда, то заметит меня!

— Если я буду тебя целовать, то не заметит.

— Тогда целуй! — приказала она. Но я рискнул сделать еще одну фотографию.

Женщина выглядела старше, ей было в районе сорока. Стройная, миловидная, радостно взволнованная. Она взяла его под руку и заглянула ему в лицо. Даже с расстояния в двадцать футов было видно, как ее глаза светятся обожанием. Он взглянул на нее сверху вниз, весело рассмеялся, поцеловал и, словно в танце, круговым движением вынес на тротуар. Затем он обнял ее за талию и легкой, пружинящей походкой повел по направлению к нам.

Под прикрытием машины я рискнул сфотографировать его еще раз, а затем перегнулся и с энтузиазмом поцеловал Луизу. Мимо прозвучали шаги. Эш и женщина явно заметили нас, во всяком случае, мою спину, потому что они вдруг рассмеялись, весело и беззаботно, влюбленные при виде другой парочки. Они приостановились было, но потом пошли дальше, и звуки их шагов постепенно затихли.

Я с неохотой прервался.

— Ух! — выдохнула Луиза, но относилось ли это к поцелую или к внезапной близости Эша, я так и не понял.

— Он совсем не изменился, — заметила она.

— Настоящий Казанова, — сухо ответил я.

Она окинула меня быстрым взглядом и я догадался, что она пытается понять, говорит ли это во мне ревность к Дженни, но на самом деле я пытался понять, привлек ли он Дженни тем, что был похож на меня или же мы оба заинтересовали ее своим соответствием ее внутреннему образу сексуально привлекательного мужчины. Облик Николаса Эша смутил меня больше, чем я был готов себе признаться.

— Ну, что ж, дело сделано, — подытожил я. — Поедем ужинать.

Мы вернулись в гостиницу и перед тем, как пойти есть, поднялись в номер, чтобы Луиза сменила блузку и юбку, в которых провела весь день.

Я вытащил из чемодана зарядник и воткнул его в розетку. Вынул из кармана севший аккумулятор, закатал рукав, вытащил другой аккумулятор из протеза и поставил оба заряжаться. Достал из чемодана свежий и вставил его в пустое гнездо. Луиза наблюдала за мной.

— Тебе противно?

— Конечно, нет.

Я опустил рукав и застегнул манжету.

— На сколько хватает аккумулятора? — поинтересовалась она.

— Если постоянно использовать, то часов на шесть. Обычно на восемь.

Она только кивнула, словно электрические руки были не более примечательны, чем голубые глаза.

Мы спустились в ресторан, поужинали камбалой и выбрали на десерт клубнику. Даже если бы клубника отдавала рыбой, мне было бы все равно. Не только из-за присутствия Луизы, но и потому, что этим утром я, наконец-то, перестал терзать себя. Я чувствовал, как начинаю заново обретать мир в отношениях с самим собой, и это было прекрасно.

Мы сидели рядом на диване в одной из гостиных отеля, попивая кофе из маленьких чашек.

— Теперь, когда мы нашли Ника, нам нет нужды оставаться здесь до утра, — заметила она.

— А ты хочешь уехать?

— Не больше, чем ты.

— Кто тут кого соблазняет? — поинтересовался я.

— Ну... — протянула Луиза с улыбкой. — Все это так неожиданно...

Она задумчиво взглянула на мою левую руку, покоившуюся рядом с ней на диване. Я не мог угадать ее мысли, и внезапно выпалил:

— Потрогай ее.

Она вскинула на меня взгляд.

— Что?

— Потрогай ее. Пощупай.

Она неуверенно протянула ладонь и коснулась пальцами жесткой безжизненной оболочки. В ее движениях и на лице не было и намека на брезгливость и отвращение.

— Там внутри полно металла. Шестеренки, передачи, провода. Нажми посильнее и сама почувствуешь.

Она так и сделала. Я заметил ее удивление, когда она нащупала то, что скрывалось внутри.

— Есть еще выключатель, — добавил я. — Его не видно, но если нажать под большим пальцем, то при желании, можно отключить кисть.

— А зачем это надо?

— Так гораздо удобней носить всякие вещи, например, чемодан. Берешься за ручку, выключаешь, и пальцы остаются сомкнуты сами по себе, без дополнительных усилий.

И в доказательство своих слов я выключил и включил левую кисть другой рукой.

— Там тугая кнопка, как у настольной лампы. Нащупай и жми.

У нее получилось не сразу: если не знать заранее, то найти выключатель не так-то просто, но в итоге ей удалось и выключить, и включить кисть. Все это время на ее лице не отражалось ничего, кроме сосредоточенности.

Я расслабился и, уловив эту перемену, она обличающе посмотрела мне в глаза.

— Ты меня испытывал!

Я улыбнулся.

— В общем, да.

— Свинья ты, вот ты кто!

Я с удивлением понял, что мне хочется раздразнить ее еще сильнее.

— Между прочим, — начал я, взяв левую руку в правую, — если пару раз с силой провернуть кисть вокруг своей оси, то ее можно совсем оторвать.

— Не надо! — в ужасе воскликнула она.

Я с упоением рассмеялся. Никогда бы не подумал, что мне будет так легко разговаривать о протезе.

— А для чего нужно ее полностью снимать?

— Ну... для ремонта и прочего в том же духе.

— Ты выглядишь совсем по-другому, — заметила Луиза.

Я кивнул. Так оно и было.

— Пойдем наверх?

— Ну надо же! — выдохнула она гораздо позднее. — Вот уж не ожидала, что ты окажешься таким нежным любовником.

— Слишком нежным?

— Нет, мне понравилось.

Мы сонно лежали в темноте. Она оказалась отзывчивой к моим ласкам, не скупилась на собственные, и в итоге я испытал ослепительно яркое удовольствие. Как жаль, лениво размышлял я, что суть секса почти скрылась под нагромождением запретов, приемов, консультантов, разврата, соглядатаев и коммерческой суеты. Исполнение телесного предназначения касается только двоих участников, и если не завышать ожиданий, то проще достичь успеха. Себя не изменишь. Даже если девушка хотела этого, я не мог притворяться грубым и агрессивным мужланом, потому что, усмехнулся я про себя, у меня бы не вышло сохранять серьезный вид в процессе. Все и так хорошо получилось.

— Луиза... — позвал я. Ответа не последовало.

Я устроился поуютнее и по ее примеру погрузился в сон.

Проснувшись по обыкновению рано, я принялся наблюдать, как дневной свет все ярче освещает лицо спящей Луизы. Светлые волосы спутались точно так же, как при нашей первой встрече, и ее лицо смотрелось свежо и мило. Когда она проснулась, то улыбнулась еще не открывая глаз.

— С добрым утром, — сказал я.

— С добрым.

Она завозилась на широкой постели, придвигаясь поближе ко мне. Оборки белого муслина казались окружали нас.

— Словно в облаках лежим, — произнесла она.

Наткнувшись на твердый протез, она моргнула.

— Ты же снимаешь его на ночь, когда спишь один?

— Да.

— Тогда сними.

— Нет, — отказал я с улыбкой.

Она окинула меня долгим изучающим взглядом.

— Дженни была права, когда говорила, что ты твердый как кремень.

— Это не так.

— Она говорила, что в тот момент, пока тебе калечили руку, ты спокойно обдумывал план ответных действий.

Я скривился.

— Это правда?

— В некотором смысле.

— Дженни говорила...

— Честно признаться, я бы лучше поговорил о тебе.

— Да что там обо мне разговаривать...

— Вот уже и заигрываешь.

— Так чего же ты ждешь?

— Любуюсь твоим стыдливым девичьим румянцем.

Я легко коснулся ее груди, и ее реакция была под стать моей: мгновенное возбуждение, обоюдное удовольствие.

— Облака! — довольно выдохнула она. — А ты о чем-нибудь думаешь в это время?

— Во время секса?

Она кивнула.

— Я не думаю, я чувствую.

— А я иногда вижу розы... они вьются по решеткам... алые, розовые, желтые. Иногда остроконечные звезды. А сейчас я увижу муслиновые облака с оборками.

Я спросил, после.

— Нет, не видела. Только солнечный свет. Ослепительный.

Солнечный свет и впрямь заливал комнату, и балдахин сверкал в его лучах.

— Почему ты не хотел задергивать шторы на ночь? — спросила она. — Ты не любишь темноту?

— Когда вокруг рыщут враги, мне не до сна.

Я ответил машинально. А когда понял, что это и вправду так — словно угодил под ледяной душ.

— Как дикий зверь, — заметила она и добавила после паузы:

— Что-то не так?

Запомни меня таким, как я сейчас, подумал я. А вслух сказал:

— Хочешь завтракать?

Мы вернулись в Оксфорд. Я отвез пленку в проявку и мы пообедали в ресторане «Времена года». Изумительный паштет из тюрбо и воздушные кнели из щуки еще какое-то время не давали тучам сгуститься окончательно. Тем не менее, когда подали кофе, настала и неизбежная минута.

— К четырем часам мне надо быть в Лондоне, — вздохнул я.

— Когда ты сообщишь в полицию насчет Ника? — поинтересовалась Луиза.

Я задумался.

— Приеду в четверг, заберу фотографии, тогда и схожу. Пусть эта дама из Бристоля еще два дня поживет счастливой.

— Бедняжка.

— Мы сможем повидаться в четверг?

— Не ослепнем, так увидимся.

Чико с тоскливым видом подпирал здание Жокей-клуба как будто ждал уже сто лет. При виде меня он оттолкнулся от стены и пожаловался:

— Уж больно ты долго.

— Не было мест на парковке.

Чико нес за ручку черный кассетный магнитофон, которым мы время от времени пользовались. Он явился в джинсах, летней рубашке и без пиджака. Жара и не думала спадать, обосновавшись почти неподвижным антициклоном, и я тоже был в одной рубашке, хотя галстук не снял, а пиджак перекинул через руку. Все окна на третьем этаже были открыты, и в помещение врывался уличный шум, а сэр Томас Улластон за своим большим столом переживал жару в легкой хлопковой голубой рубашке в белую полоску.

— Заходи, Сид! — пригласил он, увидев меня на пороге. — Я ждал тебя.

— Извините за опоздание, — сказал я, обмениваясь с ним рукопожатием. — Это Чико Барнс, он работает вместе со мной. — Сэр Томас Улластон пожал руку и ему.

— Итак, — сказал он, — теперь, когда вы на месте, надо позвать Лукаса Уэйнрайта и остальных. — Он нажал на кнопку селекторной связи, попросил об этом секретаря и добавил: — И принесите еще несколько стульев, пожалуйста.

Кабинет постепенно заполнялся большим количеством народа, чем я ожидал, но все приходящие были мне знакомы. Высшее начальство в полном составе, человек шесть. Они держались уверенно, обладали огромным опытом и управляли скачками не на словах, а на деле. Оказавшись не в своей тарелке, Чико кидал на них тревожные взгляды. Ему предоставили столик для магнитофона, он сел, словно отгородившись им от остальных, и немного успокоился. Я выудил из кармана кассету и передал ему.

Пришел и Лукас Уэйнрайт. Эдди Киф следовал за ним по пятам. Добродушное лицо, стальной взгляд. В его отношении ко мне не было прежней теплоты.

— Ну что ж, Сид, — начал сэр Томас. — Вот мы и в сборе. Итак, вчера по телефону ты сообщил, что обнаружил, как именно Три-Нитро помешали выиграть Гинеи. Как видишь... ты нас очень заинтересовал. — Он улыбнулся. — Давай, выкладывай.

Я постарался держаться так же спокойно и бесстрастно, как мои слушатели, словно мне не было ни малейшего дела до угроз Тревора Динсгейта, словно его слова не пронзали ежесекундно мой мозг острым клинком.

— Я... записал все на пленку, — начал я. — Вы услышите два голоса. Второй принадлежит Кену Армадейлу из Исследовательского центра коневодства. Я попросил его разъяснить ветеринарную часть, поскольку он специалист, а я нет.

Начальственные головы закивали. Эдди Киф не сводил с меня глаз. Я взглянул на Чико, он нажал кнопку и в тишине громко зазвучал мой голос, отделенный от тела.

— Говорит Сид Холли. Эту запись я делаю в Исследовательском центре коневодства, 14 мая...

Я слушал бесстрастные объяснения, обнажающие суть дела. Одинаковые симптомы у четырех лошадей, проигранные скачки, проблемы с сердцем. Моя просьба, переданная через Лукаса Уэйнрайта, сообщить мне о смерти любой из трех еще живых лошадей. Вскрытие Глинера, и Кен Армадейл, объясняющий рассказанное мной более подробно. Объясняющий, следом за мной, как именно лошади смогли заразиться свиной болезнью. Он сообщил: «Я обнаружил активных возбудителей заболевания в язвах на клапанах сердца Глинера и в крови, взятой у Зингалу...» и я продолжил: «Мутантная линия болезни была получена в лаборатории вакцин Тирсона в Кембридже следующим образом...»

Понять, что произошло, было непросто, но я следил за лицами и увидел, что они понимали, особенно когда Кен повторил разъяснение от начала до конца, подтверждая мой рассказ.

— Переходя к вопросу о мотивах и возможностях, обратим наше внимание на человека по имени Тревор Динсгейт.

При этих словах сэр Томас, до этого сидевший подавшись вперед в позе внимательного слушателя, резко выпрямился и устремил на меня мрачный взгляд. Без сомнения, он не забыл как принимал Динсгейта в ложе распорядителей в Честере. Не забыл он, возможно, и то как свел там меня и Динсгейта лицом к лицу. На остальных услышанная фамилия произвела не меньшее впечатление. Его имя было известно всем, многие знали его лично. Крупный букмекер, набирающий влияние в индустрии. Сильный, властный, пробившийся наверх и принятый ими как равный. Они знали, кто такой Тревор Динсгейт и на их лицах отразился шок.

— Настоящее имя Тревора Динсгейта — Тревор Шуммак, — продолжал мой голос. — В лаборатории по производству вакцин работает научный сотрудник по имени Барри Шуммак, который является его братом. Братья дружат и их не раз видели вместе в лаборатории...

Господи, думал я. Голос продолжал рассказ. До моего сознания долетали обрывки. Дело сделано, и сказанного не вернуть.

— Мутантная линия зародилась в этой лаборатории... прошло слишком много времени, вряд ли она сохранилась где-либо еще... У Тревора Динсгейта есть лошадь, которая стоит в конюшне Джорджа Каспара. Тревор Динсгейт на короткой ноге с Джорджем Каспаром: приезжает смотреть утренние выездки и остается к завтраку. Тревор Динсгейт имел возможность крупно нажиться заведомо зная, что фавориты, которым всю зиму предсказывали победу в Гинеях и Дерби, не смогут выиграть.

У Тревора Динсгейта было орудие — болезнь, мотив — деньги, и возможность — доступ в хорошо охраняемую конюшню Каспара. Исходя из всего этого, следует вывод, что его деятельность подлежит более тщательному расследованию.

Мой голос оборвался и через минуту-другую Чико выключил магнитофон. Он вынул кассету и с потрясенным видом осторожно положил ее на стол.

— Невероятно! — произнес сэр Томас, но в его голосе не слышалось недоверия. — Что скажешь, Лукас?

Лукас Уэйнрайт прокашлялся.

— Полагаю, нам следует поздравить Сида с великолепно проведенным расследованием.

За исключением Эдди Кифа, все согласились с ним и, к моему смущению, так и сделали. Спасибо и на этом, подумал я, ведь это Служба безопасности удовлетворилась отрицательными тестами на допинг и больше ничего не стала предпринимать. Однако, в службу безопасности не являлась Розмари Каспар в растрепанном парике и столь же растрепанных чувствах. Тревор Динсгейт не выдавал себя службе безопасности еще тогда, когда никто и не думал его подозревать, и не угрожал им расправой, если они не оставят его в покое.

Как сказал Чико, наши успехи напугали преступников до такой степени, что они стали пытаться вывести нас из игры еще до того, как мы в нее вступали.

Эдди Киф не двигался и глядел на меня. Я ответил ему столь же невыразительным взглядом. Я не знал, о чем он думает в эту минуту. Сам я вспоминал как проник в его кабинет. Только ясновидящий мог бы прочесть мои мысли.

Сэр Томас и остальные администраторы совещались между собой. Лукас Уэйнрайт обратился ко мне с вопросом и они подняли головы.

— Неужели ты считаешь, что Динсгейт сам заражал лошадей? — в его голосе слышалось недоверие. — Он и к одной-то лошади не смог бы подкрасться со шприцем в руке, не говоря уже о четырех.

— Сперва я тоже думал, что это мог быть кто-то еще, — согласился я. — скажем, ездок или даже ветеринар... — Инки Пул и Бразерсмит засудили бы меня за клевету, услышь они такое. — Но на самом деле это может сделать кто угодно.

Я снова полез в карман пиджака, достал пакетик с иглой с пластмассовым шариком на конце и передал его сэру Томасу. Тот вскрыл его и вытряхнул содержимое на стол. Все уставились на иглу. Поняли. Убедились.

— Раз у него была эта возможность, то скорее всего, он делал это сам. Он не стал бы посвящать в это дело кого-либо еще и подвергаться риску шантажа.

— Сид, это потрясающе! — искренне восхитился сэр Томас. — Как у тебя это получается?

— Но я...

— Да-да, — перебил он меня с улыбкой. — Мы все знаем, что ты хочешь сказать. В душе ты так и остался жокеем.

Наступила долгая пауза. Затем я проговорил:

— Вы ошибаетесь, сэр. Вот чем я занимаюсь отныне. — Я указал на кассету. — И вот кем отныне являюсь.

Он посерьезнел, и его нахмуренный взгляд показал, что он, подобно многим другим с некоторых пор, пересматривает свое отношение ко мне. Это он, как и Розмари, продолжал считать меня жокеем, я же так уже не считал. Когда он снова заговорил, его голос звучал низко и задумчиво.

— Мы не воспринимали тебя всерьез. — Он помолчал. — Мой комплимент тебе в Честере по поводу пользы, которую ты приносишь конноспортивной индустрии, был искренним, но теперь я вижу, что сам я считал твои успехи чем-то вроде удачного экспромта. — Он медленно покачал головой. — Извини.

Лукас Уэйнрайт нетерпеливо заметил:

— Уже давно понятно, кем теперь является Сид. — Как обычно, ему надоело обсуждать одно и то же, и он спешил переменить тему. — Сид, что ты думаешь делать дальше?

— Поговорить с Каспарами, — отозвался я. — Я собирался съездить к ним завтра.

— Отличная мысль, — согласился Лукас. — Не возражаешь, если я тоже поеду? Ведь теперь этим делом займется и Служба безопасности.

— А потом и полиция, — заметил сэр Томас несколько унылым тоном. Он считал, что судебное разбирательство любого преступления, так или иначе связанного со скачками, позорит всю конноспортивную индустрию и на многое был готов закрыть глаза, если следствие грозило публичным скандалом. В общем и целом я был с ним согласен и иногда поступал подобным образом, если мог по-тихому устроить так, чтобы преступления не повторялись.

— Если вы поедете, коммандер, — предложил я Лукасу Уэйнрайту, — то, быть может, вы договоритесь с ними заранее? Я-то планировал просто поехать в Ньюмаркет пораньше в надежде их застать, но вам, наверное, это не подойдет.

— Разумеется, нет, — быстро ответил он. — Я сейчас же им позвоню.

Он прошел к себе в кабинет. Я убрал кассету в чехол и отдал ее сэру Томасу.

— Я записал объяснения на пленку, потому что они сложные и вы наверняка захотите прослушать их снова.

— И не говори, Сид, — расстроенно вздохнул один из администраторов. — Голуби какие-то...

Лукас Уэйнрайт вернулся.

— Каспары в Йорке. Они прилетели на аэротакси и вечером вернутся, чтобы Джордж мог понаблюдать за завтрашним утренним галопом, а потом они снова отправятся в Йорк. Я объяснил секретарю, что мне необходимо их видеть по делу чрезвычайной важности, так что в одиннадцать часов мы должны там быть. Тебе подходит, Сид?

— Да, вполне.

— Заезжай за мной завтра сюда, в девять.

— Хорошо, — кивнул я.

— Я буду в кабинете, разбирать корреспонденцию.

В последний раз окинув меня пустым взглядом, Эдди Киф покинул помещение.

Сэр Томас и остальные администраторы пожали мне и Чико руки, и когда мы спускались в лифте, Чико заметил:

— Так скоро и до поцелуев дойдет.

— Долго это не продлится.

Мы пошли к тому месту, где я бросил «Скимитар». Ставить машину там было нельзя, и естественно из-под дворника торчала штрафная квитанция.

— Поедешь домой? — спросил Чико, устраиваясь на пассажирском сиденье.

— Нет.

— Неужели ты думаешь, что эти типы в тяжелых ботинках до сих пор...

— Тревор Динсгейт.

Чико понимающе ухмыльнулся.

— Боишься, он тебя отлупцует?

— Он уже знает небось... от брата. — Я содрогнулся от пронзившего меня в очередной раз чувства ужаса.

— Да наверняка. — Это его не обеспокоило. — Слушай, я тут привез тебе это письмо с просьбой о пожертвовании... — Он засунул руку в карман брюк и вытащил несколько затасканный сложенный вчетверо листок. Я с отвращением прочел письмо, точно такое же как те, которые рассылала Дженни, за тем исключением, что оно было подписано с элегантным росчерком «Элизабет Мор» и в заголовке указывался адрес в Клифтоне.

— Ты понимаешь, что эту грязную бумажку скорее всего придется предъявлять в суде?

— Подумаешь, в кармане у меня полежала! — обиженно возразил он.

— Да что там у тебя в кармане, земля под рассаду, что ли?

Он забрал у меня письмо, сунул его в бардачок и открыл окно.

— Жарища-то какая!

— Угу.

Я открыл окно со своей стороны, завел машину и подвез его домой на Финчли-роуд.

— Я буду в той же гостинице, — сказал я. — Знаешь... поезжай со мной завтра в Ньюмаркет.

— Конечно, если надо. А зачем?

Я пожал плечами, стараясь выдержать беспечный тон.

— Телохранителем будешь.

Это его удивило.

— Ты что, и вправду этого Динсгейта боишься, что ли? — недоверчиво переспросил он.

Я слегка переменил позу и вздохнул.

— Да, пожалуй.

Глава семнадцатая

Ближе к вечеру я позвонил Кену Армадейлу. Он поинтересовался, как прошло заседание в Жокей-клубе, но при этом в его голосе слышалась неприкрытая гордость, как оказалось, заслуженная.

— Этой линии обеспечили резистентность практически ко всем известным антибиотикам, — сообщил он. — Чистая работа! Но я вспомнил про одну полузабытую группу, с которой вряд ли стали бы возиться: они настолько дорогие и редкие, что никто бы и не подумал давать их лошадям. По всему похоже, что они должны подействовать. В общем, я их достал.

— Отлично! — обрадовался я. — Где?

— В Лондоне, в одной из университетских больниц. Тамошний фармацевт обещал упаковать их в коробку и оставить тебе на входе. Она будет подписана «для Холли».

— Кен, это замечательно!

— Учти, я за них душу заложил.

Наутро я заехал за лекарством и отправился на Портман-сквер. Чико снова ждал меня у входа. Лукас Уэйнрайт спустился из кабинета и предложил отвезти нас в своей машине. Я с благодарностью согласился, ибо в последние пару недель только и делал, что разъезжал туда-сюда. Мы оставили «Скимитар» на опустевшей со вчерашнего дня стоянке, временно устроенной на месте снесенного здания, и двинулись в Ньюмаркет в просторном мерседесе, оборудованном кондиционером.

— Чертова жарища, — проворчал Лукас, включая охлаждение. — Совсем не по сезону.

На нем был строгий костюм, в отличие от нас с Чико, явившихся в джинсах, летних рубашках и, разумеется, без пиджаков.

— Классная машина, — восхищенно заметил Чико.

— Ты, Сид, тоже раньше на мерсе ездил? — спросил Лукас.

Я ответил утвердительно, и пол-дороги до Суффолка мы говорили об автомобилях. Лукас вел машину умело, но с той же порывистостью, которая отличала его в целом.

Перец с солью, вот что это за человек, подумал я, сидя рядом. В темных волосах пробивалась седина, в радужке серых глаз виднелись карие крапинки, на рубашку в коричневую и серую клетку был повязан невзрачный галстук. Перец с солью в облике, манерах, во всем поведении.

В конце концов он задал неизбежный вопрос:

— Как у вас продвигается расследование синдикатов?

С заднего сиденья донеслось невнятное хмыканье Чико.

— Э-э... — начал я. — По правде сказать, не очень.

— Никакого прогресса? — нахмурился Лукас.

— Ну... Вне всякого сомнения ими кто-то манипулирует, но дальше догадок и слухов мы не продвинулись. — Я помолчал. — Мы можем рассчитывать, что нам возместят расходы?

Он угрюмо усмехнулся.

— Полагаю, я смогу пропихнуть это под предлогом содействия Жокей-клубу. Не думаю, что начальство станет возражать, после вчерашнего.

За его спиной Чико показал мне большой палец, и я подумал, что воспользуюсь моментом и включу в счет побольше, чтобы компенсировать деньги, которые я дал Джекси.

— Вы хотите, чтобы мы продолжали? — спросил я.

— Непременно! — решительно кивнул он. — Обязательно.

Мы добрались до Ньюмаркета без опозданий и припарковались на ухоженной подъездной дорожке перед домом Джорджа Каспара. Других машин у дома не было видно, и уж точно отсутствовал ягуар Тревора Динсгейта. Обычно в это время он вел дела в Йорке. Я вовсе не был уверен в том, что он и сейчас там находится.

Джордж ожидал только Лукаса и не обрадовался при виде меня. Розмари спустилась вниз и увидев меня в прихожей ринулась по коврам и паркету с протестующим криком:

— Убирайся! Как ты смеешь сюда являться!

Ее щеки полыхнули румянцем. Казалось, она готова была собственноручно вышвырнуть меня из дома.

— Нет-нет, что вы, — с неловкостью начал Лукас. Женская несдержанность всегда выбивала бывшего военного моряка из колеи. — Джордж, пусть твоя жена выслушает, зачем мы приехали.

Розмари поддалась уговорам и неестественно прямо присела на краешек стула в элегантной гостиной. Мы с Чико развалились в креслах и в этот раз Лукас Уэйнрайт, а не я, пустился в объяснения о болезнях свиней и проблемах с сердцем. Каспары слушали с возрастающим беспокойством и недоумением, и когда Лукас упомянул Тревора Динсгейта, Джордж вскочил и в волнении принялся ходить по комнате.

— Это невозможно. Только не Тревор. Мы же друзья!

— Вы подпускали его к Три-Нитро после того последнего рабочего галопа? — спросил я и прочел ответ на его лице.

— В воскресенье утром, — ледяным тоном заговорила Розмари. — Он приехал в воскресенье. Он часто так приезжает. Обошел конюшню вместе с Джорджем. — Она помолчала. — Тревору нравится шлепать по крупам. Так многие делают. Кто-то треплет лошадей по шее. Кто-то тянет за уши. Тревор шлепает по крупам.

Лукас сказал:

— Через некоторое время, Джордж, тебе придется дать показания в суде.

— Каким же я буду выглядеть дураком, — кисло произнес Джордж. — Понабирал охраны, а Динсгейта сам пустил.

Розмари смерила меня холодным, непримиримым взглядом.

— Я ведь говорила тебе, что этих лошадей испортили. Говорила, а ты мне не верил!

Лукас пришел в удивление.

— Я думал, вы поняли, миссис Каспар. Сид именно что поверил вам. Это Сид провел расследование, а не Жокей-клуб.

Розмари потеряла дар речи и застыла с открытым ртом.

— Послушайте, — неловко начал я. — У меня для вас сюрприз. Кен Армадейл из Исследовательского центра проделал огромную работу и считает, что Три-Нитро можно вылечить курсом довольно редких антибиотиков. Я привез их с собой из Лондона.

Я подошел к Розмари, передал ей коробочку и поцеловал в щеку.

— Розмари, душенька, прости, пожалуйста, что с Гинеями не вышло. Может, к Дерби успеем... В любом случае, к Айриш-Дерби, Даймонд-Стейкс и Арк-де-Триумф Три-Нитро снова будет в форме!

И стойкая леди Розмари Каспар разрыдалась.

В Лондон мы вернулись только к пяти вечера, потому что Лукас настоял на личной встрече и с Кеном Армадейлом, и с Генри Трейсом. Директор Службы безопасности Жокей-клуба спешил дать делу формальный ход. Он заметно успокоился, когда Кен отмел возможные обвинения в небрежности работников, делавших анализы крови зараженных лошадей после проигранных вчистую скачек.

— Микробы сразу устремляются в сердце и в острой стадии в крови их обнаружить нельзя даже если подозревать именно болезнь, а не допинг. Позднее, иногда они снова появляются в крови, как это произошло у Зингалу к тому времени, как мы взяли у него кровь на анализ.

— Вы хотите сказать, что если прямо сейчас взять кровь у Три-Нитро, то доказать, что у него эта болезнь, нельзя? — требовательно спросил Лукас.

— Вы обнаружите только антитела, — подтвердил Кен.

Лукас расстроился.

— Тогда как же нам доказывать в суде, что его заразили?

— Можно посчитать количество антител на свиную рожу сегодня и через неделю. Число увеличится, и это покажет, что лошадь больна, потому что организм борется с болезнью.

Лукас огорченно покачал головой.

— Присяжным такое не подойдет.

— Ограничьтесь показаниями про Глинера, — предложил я. Кен согласно кивнул.

В какой-то момент Лукас забежал в филиал Жокей-клуба на Хай-стрит, а мы с Чико, спасаясь от жары, ждали его в пабе Уайт-Харт.

Я поменял аккумулятор. Как обычно. День тянулся бесконечно.

— Поехали в Испанию, — брякнул я.

— В Испанию?

— Куда угодно.

— А что, сеньориточки бывают очень милые...

— Пошляк.

— А сам-то ты!..

Мы повторили заказ, но нам все так же было жарко.

— Как ты думаешь, сколько нам с этого обломится? — спросил Чико.

— Да, в общем-то, сколько назначим. — Джордж Каспар заверил нас, что если Три-Нитро выздоровеет, то владелец нас озолотит. На что я сухо ответил, что разумной платы за труды будет достаточно.

— И сколько же ты назначишь? — не унимался Чико.

— Не знаю еще. Может, пять процентов от будущих призов.

— Это по совести.

Наконец, мы двинулись назад в прохладном автомобиле. По радио передавали трансляцию скачки на приз Данте в Йорке. К моему огромному удовольствию, победил Флотилла.

На заднем сиденье Чико сморило в сон. Лукас вел машину порывисто и нетерпеливо, как и утром. Я сидел и размышлял о Розмари и Треворе Динсгейте, о Николасе Эше и Треворе Динсгейте, о Луизе и Треворе Динсгейте. Его слова продолжали стучать у меня в голове. «Я тебя найду.»

Лукас высадил нас у парковки, где стоял «Скимитар». Машина целый день простояла на солнцепеке, внутри будет как в печке. Чико и я побрели к ней по пустырю.

Чико зевнул.

Я мечтал о ванне. Выпивке. Ужине. Но не дома, а снова в какой-нибудь гостинице.

Рядом с моей машиной стоял лендровер с широким прицепным фургоном на две лошади. Что это его занесло в центр Лондона, лениво подумалось мне. Чико, все еще зевая, пробрался между фургоном и машиной и стал ждать, пока я открою двери.

— Мы тут запаримся, — сказал я, вглядываясь в салон и шаря в кармане в поисках ключей. Чико издал какой-то булькающий звук. Я поднял голову и растерянно подумал как быстро, как невероятно быстро тягучий жаркий день может смениться ледяным холодом катастрофы.

Между машиной и прицепом стоял здоровенный детина. Левой рукой он крепко держал Чико, голова которого бесчувственно свесилась вперед. В правой руке у громилы была короткая черная дубинка с утолщением на конце.

Его напарник опускал трап. Оба были хорошо мне знакомы. В последний раз я видел их из окна фургона гадалки, той, что низко оценила мои шансы.

— Лезь в прицеп, парень, — приказал тот, кто держал Чико. — В правый отсек. Шевелись, а то я ему еще пару раз по башке врежу. По глазам да по мозгам.

Чико что-то невнятно пробормотал и качнул головой. Громила занес дубинку.

— Лезь в прицеп, — повторил он с тяжелым шотландским акцентом. — В дальний конец.

Кипя от ярости я обошел машину и поднялся в фургон. В правый отсек, как и было сказано. В дальний конец. Его напарник предусмотрительно держался на безопасном расстоянии, а больше на парковке никого не было. В моей руке до сих пор были зажаты ключи. Я механически положил их обратно в карман. Ключи, носовой платок, деньги... и севший аккумулятор в левом кармане. Ничего из этого не могло бы послужить оружием. Надо было брать пример с Николаса Эша и носить в носке нож.

Первый бандит подтащил Чико к фургону и заволок его в левый отсек.

— Будешь шуметь, парень, — заговорил он, выглянув из-за разделявшей нас перегородки, — так твой дружок еще получит. По глазам да по зубам. Начнешь звать на помощь, я из его лица котлету сделаю. Понял?

Я вспомнил Мейсона в Танбридж-Уэллс. Мейсона, который остался слепым овощем. И ничего не ответил.

— Я буду тут, с твоим дружком, всю дорогу, — добавил он. — Не забывай об этом, парень.

Его напарник поднял трап, и солнечный свет сменился внезапной тьмой. В лошадиных фургонах сзади часто бывает зазор, но в этом зазора не было.

Я оцепенело стоял.

Послышался шум мотора, прицеп дернулся и начал выезжать задом с парковочного места. Меня швырнуло о стену прицепа и стало ясно, что стоя ехать не получится.

Глаза медленно привыкали к темноте. Трап прилегал к бортам неплотно, в щели пробивался кое-какой свет и я смог разглядеть, что отличало эту передвижную тюрьму от обычных лошадиных фургонов, вот только пользы мне это не принесло. И трап, и центральная перегородка в таких перевозках не доставали до крыши, чтобы обеспечивать приток и движение свежего воздуха. Здесь же оба просвета были заколочены. В остальном это был обычный фургон, рассчитанный на перевозку лошадиного веса и удары лошадиных копыт.

Я сидел на голом грязном полу. Я был готов себя убить.

После всех усилий уйти от погони, я согласился поехать с Лукасом и как последний кретин оставил машину на виду на целый день. Они взяли мой след в Жокей-клубе, думал я. Вчера или сегодня утром.

Вчера, думал я, на парковке не было мест, поэтому я бросил машину на улице и получил штраф.

Я не показывался у себя дома. Я не показывался в Эйнсфорде. Я не показывался в «Кавендише» и прочих привычных местах. Но я объявился в Жокей-клубе.

Я сидел, проклинал все на свете и не мог отделаться от мыслей о Треворе Динсгейте.

Ехать пришлось часа полтора. В тряске, духоте и унынии я усердно старался не загадывать, чем это кончится. Через некоторое время я услышал за перегородкой голос Чико, хотя слов разобрать не смог. Ему коротко отвечал равнодушный бас шотландца. Джекси упоминал двоих профи из Глазго. Тот, кто сидел с Чико, был несомненным профи. Не заурядный гопник из подворотни, а жестокий и неглупый бандит, что гораздо хуже.

Наконец, тряска прекратилась и послышался лязг. Фургон отцепили. Лендровер отъехал и во внезапно наступившей тишине я ясно услышал голос Чико.

— Что случилось? — проговорил он все еще заплетающимся языком.

— Скоро увидишь.

— Где Сид?

— Молчи давай, парень.

Звука удара не было, но Чико замолчал. Человек, поднявший трап на парковке, теперь опустил его, и прицеп залило светом половины седьмого вечера среды.

— Выходи, — приказал он и отступил назад. Я встал, и он тут же направил в мою сторону вилы.

Даже из глубины я мог видеть, где мы находимся. Прицеп стоял внутри строения, и этим строением оказался крытый манеж на ферме Питера Раммилиза.

Обитые досками стены, окна в крыше, открытые из-за жары. Надежное укрытие от посторонних взглядов.

— Выходи, — повторил он, махнув вилами.

— Делай, что он сказал, парень, — послышался угрожающий голос охранника Чико. — Не тяни.

Я подчинился. Вышел по трапу на покрытый опилками пол манежа.

— Туда, — махнул он вилами. — К стене. — Он говорил грубее, с более сильным акцентом и выглядел не менее грозно, чем его напарник.

На негнущихся ногах я пошел куда было сказано.

— Теперь повернись. Спиной к стене.

Я повернулся, слегка касаясь спиной деревянной обшивки стены.

За бандитом с вилами, в стороне, там, где я не мог видеть его из прицепа, стоял Питер Раммилиз. В отличие от напряженной сосредоточенности шотландцев, на его лице отражалось мерзкое сочетание издевательской радости и предвкушения расправы.

Он вел лендровер, догадался я, поэтому я его и не видел.

Громила с Чико подвел его к трапу. Чико почти висел у него на руках. По его лицу бродила растерянная непонимающая улыбка.

— Привет, Сид, — пробормотал он.

Державший его бандит занес дубинку и обратился ко мне:

— Слушай, парень. Стой смирно, не дергайся. Только попробуй шевельнуться, я твоего дружка вмиг прикончу, ты и пикнуть не успеешь. Понял?

Я не отреагировал, и он кивнул тому, кто держал вилы. Тот медленно, с опаской двинулся ко мне.

Я посмотрел на Чико. На дубинку. У меня не было права рисковать. Я стоял... смирно, не дергаясь.

Он перевел вилы мне на грудь. Осторожно приближаясь, с каждым шагом он поднимал их все выше, пока один из зубьев не задел мне горло.

— Не дергайся! — повторил тот, кто держал Чико.

Я стоял недвижим. Зубья вил скользнули под подбородком по обеим сторонам шеи и уперлись в стену, придавив к ней голову. Хорошо еще, что не сквозь кожу, мелькнула у меня мысль, но положение все равно было дурацким.

Приведя вилы в нужное положение, он сильно и резко вогнал острые зубья в деревянную обшивку стены, после чего продолжил давить своим весом на рукоять, так, чтобы я не смог высвободиться. Никогда в жизни я не чувствовал себя более беспомощно и глупо.

Бандит, державший Чико, пришел в движение. Он снес его по трапу и сильно толкнул его в спину. Словно тряпичная кукла, Чико растянулся на опилках, а бандит подошел ко мне, убедился, что я надежно пришпилен к стене и кивнул.

— Держи и не отвлекайся, а я займусь вторым, — приказал он.

Я всматривался в их лица, стараясь запомнить их на всю жизнь.

Грубые черты, тяжелые скулы. Холодный бесчувственный взгляд внимательных глаз. Бледные лица в обрамлении темных волос. Небольшие головы, прижатые уши, толстые шеи. Синяя щетина на тяжелых подбородках. На вид лет сорок. Они были похожи друг на друга и оба производили сильное впечатление опытных наемников, исполнительных и жестоких.

Питер Раммилиз подошел поближе. В сравнении с ними он казался мягкотелым. Невзирая на неодобрительные взгляды своих дружков, он попытался покачать вилами и, к своему удивлению, обнаружил, что у него ничего не вышло.

— Я тебя научу не совать свой сопливый нос в чужие дела, — пообещал он. Я не удостоил его ответом. За его спиной Чико поднялся на ноги и на мгновение я воспрял духом, решив, что он только притворялся оглушенным и сейчас применит к ним парочку эффектных приемов дзюдо.

Моя радость длилась недолго. Его пинок не развалил бы и карточный домик. В бессильной разрушительной ярости я увидел как дубинка вновь опустилась на голову Чико, и он упал на колени, теряя остатки соображения.

Бандит с вилами не отвлекался и не отпускал рукоять. Я давил и тянул, но безуспешно.

Громила с дубинкой расстегнул пояс. В изумлении я увидел, что он вытягивает не кожаный ремень, а тонкую гибкую цепь, вроде тех, на которых висят гири напольных часов. Он взялся за нечто вроде рукояти на одном конце и взмахнул рукой так, что свободный конец цепи со свистом рассек воздух и обмотался вокруг Чико.

Чико вздернул голову, его глаза широко распахнулись а рот раскрылся в беззвучном крике боли, огнем разогнавшей туман в его голове. Бандит снова взмахнул рукой, цепь ударила Чико и я услышал собственный крик: «Сволочи, чертовы сволочи!», который ровным счетом ничего не изменил.

Чико пошатнулся, с трудом встал на ноги и спотыкаясь, стал отступать, а бандит пошел за ним, продолжая хлестать его по всему телу с неумолимой жестокостью, гордо делая свое дело.

Я что-то нечленораздельно кричал, бессвязные слова, орал ему прекратить, задыхаясь от гнева, жалости и чувства вины. Если бы я не взял с собой Чико в Ньюмаркет... если бы я не боялся так Тревора Динсгейта... это из-за моих страхов Чико оказался в этом месте в это время... Господи, сволочи, перестаньте, перестаньте... Я рвался из-под вил и ничего не мог поделать.

Чико дергался, спотыкался, потом он упал и пополз на четвереньках по манежу неровной дугой, и в итоге свалился ничком недалеко от меня. Легкая хлопковая ткань рубашки дергалась под каждым ударом цепи, и на ней тут и там проступали тонким пунктиром кровавые полосы.

Чико... господи. Только когда он перестал шевелиться, избиение прекратилось. Его мучитель опустил цепь и встал над ним, оглядывая дело своих рук.

Казалось, Питер Раммилиз сам испугался того, что произошло, несмотря на то, что это он привез нас сюда, он все устроил.

Бандит, державший вилы, впервые отвлекся от меня и посмотрел на Чико. Вилы перекосились самую малость, но и этого хватило, чтобы они перестали давить мне на шею. Я рванул рукоять с силой, которой он никак не ожидал, и наконец-то освободился. В кровожадной ярости я бросился не на того, кто избил Чико, а на самого Питера Раммилиза, который оказался ближе.

Я со всей силы ударил его в лицо, ударил твердой левой рукой, дубинкой, начиненной электроникой на две тысячи фунтов. Он завизжал и закрыл лицо руками.

— Сволочь, — прорычал я и снова ударил его, на этот раз по ребрам.

Бандит с цепью переключил свое внимание на меня, и следом за Чико я обнаружил, что сперва наступает изумление. Цепь жалила невероятно сильно, режущая боль от удара продолжала жечь и потом.

Я бросился на него с яростью, которая удивила меня самого, и он отшатнулся. Я поймал летящую цепь на протез, ее конец обмотался вокруг предплечья, и я с силой выдернул ее у него из руки. Кожаная петля мотнулась ко мне, и если бы мы дрались один на один, я отомстил бы за Чико и вырвался на свободу, потому что ринулся на него окончательно потеряв голову.

Я ухватился за кожаную петлю, и как только цепь соскользнула с протеза, взмахнул рукой, очертил над головой круг и сильно хлестнул бандита по плечам. По его широко распахнувшимся глазам и нечленораздельному шотландскому реву стало ясно, что он впервые пробует свое угощение.

В это время подоспел бандит с вилами, и если с одним я, может, и справился бы, то против двоих шансов не было. Он ткнул в меня острыми зубьями, и хотя я увернулся словно тореадор, первый бандит успел вцепиться в мою правую руку и принялся отбирать цепь.

Я в прыжке развернулся к нему и ударил металлической кистью по уху так сильно, что отдача передалась мне по протезу до плеча.

На мгновение я увидел его глаза совсем близко и понял, что этот закаленный боец не будет скулить сидя на трапе, подобно Питеру Раммилизу. Тем не менее удар по голове заставил его ослабить хватку, я вырвался и, продолжая сжимать цепь, переключился на бандита с вилами. Тот успел отбросить вилы и тоже расстегивал пояс. Пока у него были заняты обе руки, я прыгнул к нему и познакомил с их собственным оружием.

Не давая им времени оправиться от шока, я бросился к двери, за которой были люди, спасение, помощь. Ноги вязли в мягких опилках словно в густом сиропе. Наружу я выбраться не успел: массивную раздвижную дверь держал упирающийся в землю болт.

Бандит с вилами настиг меня прежде, чем мне удалось вытащить болт. Его пояс тоже оказался цепью, но не от напольных часов, а больше похожей на ту, на которую сажают собак. Не столько хлестать, сколько бить.

Цепь-жгучка все еще была у меня в руках. Не разгибаясь, я махнул ей понизу, стараясь опутать ему ноги. Он крякнул от боли и бросился на меня одновременно с подоспевшим сзади напарником. Они схватили меня и к сожалению, несмотря на все старания, мне больше ничего не удалось сделать. Пока его дружок держал меня, второй бандит отнял свою цепочку: он был сильнее и ему удалось ударить мою руку о стену, чтобы ослабить хватку. Ну что ж, решил я, так легко вы со мной не справитесь, я вас заставлю поработать. Я побежал вдоль стены, вынуждая их гнаться за мной, и, описав круг, вернулся к двери.

Я схватил вилы и некоторое время у меня получалось держать бандитов на расстоянии. Потом я метнул вилы и промахнулся. Чтобы ослабить боль, можно превратить ее во что-то еще, и я не ощущал почти ничего, кроме бешеной ярости и злобы, прикрываясь ими словно щитом.

Я кончил точно так же как и Чико: спотыкаясь, ползая и наконец рухнув без движения на мягкие опилки. До двери было рукой подать, но помощь оставалась недоступной.

Теперь, когда я не двигаюсь, они прекратят, думал я. Сейчас уже прекратят.

Они прекратили.

Глава восемнадцатая

Я лежал, уткнувшись лицом в древесную стружку, и слушал, как стоявшие надо мной бандиты пытались отдышаться после своих трудов. По-видимому, Питер Раммилиз тоже подошел к ним, потому что его злобный голос прозвучал довольно близко. Говорил он гнусаво и невнятно.

— Добейте. Чего вы стоите, добейте его!

— Убить? — переспросил тот, кто бил Чико. — Ты что, сдурел? — Он закашлялся, с шумом вбирая в себя воздух. — Этот парень...

— Он мне челюсть сломал!

— Вот сам и добей, а нам это ни к чему.

— Почему? Он тебе пол-уха снес.

— Чего ты, как ребенок. — Бандит снова закашлялся. — Нас враз заметут! Мы слишком долго тут ошивались, нас куча народу срисовала. А этот парень, на нем на скачках все игроки наживались. Да нас сдадут в три дня!

— Я требую, чтобы вы его убили! — настаивал Питер Раммилиз.

— Платишь не ты! — отрезал шотландец, продолжая тяжело сопеть. — Что нам сказали, то мы и сделали, и на этом все. Сейчас мы посидим и выпьем у тебя пару пива, а как стемнеет, отвезем и выкинем этих двоих, как договорено, и делу конец. А ночью двинем на север, мы здесь и так задержались.

Они откатили дверь и вышли. До меня донесся удаляющийся скрип шагов по гравию, скрежет закрывающейся двери и лязг опускающегося наружнего болта. Он был нужен, чтобы запирать внутри лошадей, но запер людей с тем же успехом.

Я чуть повернул голову, чтобы опилки не лезли в нос. Они были прямо перед глазами и некоторое время я тупо разглядывал их оттенки, ощущая себя бесформенной, тупой, раздавленной массой.

Студень. Еле живая медуза. Красная. Горящая в огне. В раскаленной печке.

О том, как от боли теряют сознание, понаписаны тонны романтической чепухи, думал я. На деле этого не происходит, потому что не предусмотрено природой. Механизм отсутствует.

В нервной системе нет предохранителей, способных прервать цепь, и потому они передают информацию до тех пор, пока сами ее получают. Ни в чем другом за тысячелетия эволюции надобности не возникло. Среди животных только у человека хватает жестокости причинять своим сородичам боль ради боли.

Когда-то в прошлом мне удалось забыться, на короткое время и после долгих мучений. На этот раз все было не так плохо, поэтому сейчас я останусь в сознании, а значит следует занять свои мысли чем-то еще. Если нельзя прервать процесс передачи информации, то можно хотя бы отвлечь рецепторы, по принципу акупунктуры. За многие годы у меня накопился немалый опыт.

Я вспомнил, как однажды провел ночь, вглядываясь в больничные часы. Чтобы отвлечься от невыносимого состояния, я убивал время счетом. Закрыть глаза, отсчитать пять минут, и пять минут пройдут. Но всякий раз, когда я открывал глаза, чтобы проверить, проходило только четыре минуты. Теперь мой выбор был богаче.

Я думал о Джоне Викинге на воздушном шаре высоко в небе, с бесовской радостью в голубых глазах пренебрегающем надуманными правилами безопасности. Я думал о Флотилле на утреннем галопе в Ньюмаркете и о его победе на скачке в Йорке. Я вспоминал свои победы и поражения, а потом мои мысли заполнились Луизой. Я долго думал о Луизе и вспоминал кровать под балдахином.

Впоследствии я прикинул, что мы с Чико пролежали так без движения больше часа, но тогда течение времени почти не ощущалось. Первым резким напоминанием о неприглядной действительности стал лязг болта и скрежет приоткрываемой двери. Они собирались вывезти нас с наступлением темноты, однако было еще светло.

Опилки гасили звук шагов, поэтому я услышал голос уже рядом:

— Вы спите?

— Нет, — отозвался я.

Слегка подняв голову, я увидел маленького Марка. Он был в пижаме, сидел рядом на корточках и разглядывал меня с детской озабоченностью. За ним была дверь, открытая ровно настолько, чтобы он смог протиснуться в щель. По другую сторону двери во дворе виднелся лендровер.

— Сходи посмотри, проснулся ли мой друг, — попросил я.

— Окей.

Он выпрямился и пошел к Чико, и к его возвращению я сумел подняться на колени.

— Он спит, — сообщил Марк, с тревогой заглядывая мне в лицо. — У вас все лицо мокрое, вам жарко?

— А папа знает, куда ты пошел? — поинтересовался я.

— Нет, не знает. Меня сегодня уложили рано, но внизу так кричали... Я, наверное, испугался.

— А где сейчас твой папа?

— Он в гостиной с теми друзьями. Он лицо повредил и злой как черт.

Я подавил улыбку.

— А что еще?

— Мама сказала «а ты как думал» и они взялись за выпивку. А один из его друзей сказал, что у него барабанная перепонка лопнула.

— На твоем месте я бы вернулся в постель, чтобы тебя здесь не увидели, — посоветовал я. — Иначе папа и на тебя будет злой как черт, а это тебе не игрушки.

Он помотал головой.

— Спокойной ночи, — пожелал я.

— Спокойной ночи.

— Не закрывай дверь, я потом сам закрою.

— Ладно. — Он улыбнулся мне доверчивой и слегка заговорщицкой улыбкой и проскользнул в дверь, чтобы тихонько вернуться в постель.

Я поднялся на ноги и, спотыкаясь, доковылял до двери.

Лендровер стоял в трех метрах. Если ключи оставили в зажигании, то к чему ждать, чтобы нас увезли? Десять шагов. Оперся о серо-зеленый корпус. Заглянул в салон.

Ключи. В зажигании.

Я вернулся в манеж к Чико и опустился рядом ним на колени, потому что это оказалось сделать гораздо легче, чем согнуться.

— Вставай, пора убираться отсюда.

Он застонал.

— Чико, тебе придется встать, я тебя не донесу.

Он открыл глаза. Все еще как в тумане, подумал я, но гораздо лучше, чем раньше.

— Вставай, — заторопил его я. — Соберись немного, и мы сумеем убежать.

— Сид...

— Да тут я. Идем.

— Отстань. Не могу.

— Еще как можешь! Шли их всех к черту, и все получится.

Задача оказалась тяжелее, чем я рассчитывал. Я с трудом поднял его на ноги, обхватил за талию и мы шатаясь побрели к двери словно пьяная парочка.

Добрались до лендровера. Возмущенных воплей из дома не последовало: окна гостиной выходили на другую сторону, и если повезет, заведенный мотор они тоже не услышат.

Я запихнул Чико на переднее сиденье, тихонько прикрыл дверцу и пошел на водительское место. Лендроверы созданы для левшей, с отвращением осознал я. За исключением поворотников, все управление располагалось слева, а пальцы на той руке почти не двигались. Может, потому что я был очень слаб, может, сел аккумулятор, или же я что-то повредил в драке, когда я пользовался протезом словно дубинкой.

Я выругался и начал делать все необходимое правой рукой. Для этого приходилось изворачиваться, и не будь я в такой спешке, это причинило бы мне немало страданий.

Завел мотор. Снял с ручника. Переключил на первую передачу. С облегчением отработал ногами и тронулся с места. Получилось не очень-то плавно, но мы поехали. Лендровер выкатился из ворот, и я повернул в противоположную от Лондона сторону, инстинктивно решив, что когда наше исчезновение будет обнаружено, то погоня направится в направлении столицы.

Пару-тройку миль я с успехом «слал их всех к черту» и едва успевал рулить и той же рукой менять передачи. Однако, бросив взгляд на приборную доску, я испытал жестокое разочарование: бензобак был почти пуст. Вопрос, куда ехать, требовал немедленного ответа, но не успел я задуматься, как из-за поворота показалась большая автомастерская. Она была еще открыта, и на заправке дежурили работники. Я неловко свернул и рывком остановился у колонки с дешевым бензином.

Деньги, вместе с ключами и носовым платком, лежали в правом кармане. Я вытащил все содержимое разом и отделил смятые банкноты. Открыл окно. Дал работнику деньги и попросил бензина на эту сумму.

Работник, парнишка школьного возраста, оглядел меня с удивлением.

— С вами все в порядке?

— Жарко, — ответил я, утираясь платком. Из волос выпала стружка. Похоже, я и впрямь выглядел странно. Однако, парнишка только кивнул и вставил пистолет в отверстие бензобака, с водительской стороны. Он перевел взгляд с меня на Чико, который с открытыми глазами полулежал на сиденье.

— Что это с ним?

— Перебрал, — сказал я.

По-видимому, он счел, что перебрали мы оба, но без дальнейших расспросов заправил бак, закрутил крышку и повернулся к следующей машине. Я снова с трудом завел мотор одной рукой и выехал на дорогу. Проехав милю, я свернул с шоссе, немного покружил и остановился.

— Что случилось? — спросил Чико. Я вгляделся в его все еще затуманенные глаза. Решай, куда ехать, сказал себе я.

Решай за Чико. За себя я уже решил. Когда понял, что могу сносно вести машину, когда так удачно подвернулась заправка, когда у меня оказалось достаточно денег на бензин, и я не стал просить мальчика вызвать нам на подмогу полицию и скорую помощь.

Больницы, бюрократия, расспросы, дознания, как я все это ненавидел. Я пошел бы на это только ради Чико.

— Куда мы сегодня ездили? — спросил я.

— В Ньюмаркет, — немного помолчав ответил он.

— Сколько будет дважды восемь?

Пауза.

— Шестнадцать.

Я сидел, тихо радуясь тому, что он приходит в себя и собирал остатки сил. Их прошлый прилив был истрачен на укрощение лендровера, и я снова начал расплываться в болезненный студень. Надо только подождать, думал я. Энергия и выносливость набегают волнами, и если сейчас нет сил, то через минуту они появятся.

— Жжет, — пожаловался Чико.

— Угу.

— Это уж слишком, в этот раз.

Я не ответил. Он попытался сесть прямо и по его лицу пробежала судорога боли. Он крепко зажмурился, пробормотал: «Боже ж ты мой» и взглянул на меня, все еще жмурясь от боли:

— Тебя тоже?

— Угу.

Долгий жаркий день сменялся сумерками. Пора ехать, мелькнула неясная мысль. Пора ехать, а то мы так и останемся здесь.

Основная проблема заключалась в том, что вести лендровер одной рукой было непросто и даже опасно, потому что всякий раз, когда требовалось переключить скорость, мне приходилось бросать руль и перегибаться влево. Решение заключалось в том, чтобы сжать пальцами левой руки рычаг передач и выключить кисть, чтобы рука была на месте, когда понадобится переключать скорость.

Так я и сделал. Затем включил ближний свет и габариты. Затем завел мотор. Все бы отдал за глоток спиртного, подумал я и начал долгую дорогу домой.

— Куда мы едем? — спросил Чико.

— К адмиралу.

Изначально я выбрал южное направление, и теперь, чтобы добраться до Эйнсфорда, мне следовало обогнуть Севеноукс, Кингстон и Кольнбрук, проехать по шоссе №4 до Мейденхеда, затем, к северу от Марлоу, съехать на шоссе №40 и объехать Оксфорд по северному участку кольцевой.

Лендроверы не отличаются комфортом. Тряска в них ощутима и при нормальном вождении. Чико время от времени стонал, ругался и зарекался ввязываться в подобные дела. Пару раз я ненадолго останавливался, когда слабость брала верх. Но дороги были почти пустые, и через три с половиной часа мы въехали к Чарльзу во двор, что, учитывая все обстоятельства, было не так уж плохо.

Я выключил зажигание и включил протез, но пальцы отказались повиноваться. Только этого мне не хватало, в отчаянии подумал я. Мало мне было сегодня унижений, так еще придется отвинчивать себя от кисти и бросать всю эту электронику на рычаге. Почему, ну почему у меня не две руки, как у всех нормальных людей?

— Расслабься, — прошептал Чико, — и все получится.

Я издал нечто среднее между смехом и всхлипом, пальцы слегка разжались, и рука соскользнула с рычага.

— Вот видишь, — выдохнул он.

Я положил правую руку на руль и опустил на нее голову, полностью разбитый и физически, и морально. А ведь нужно было еще собраться с силами и пойти доложиться Чарльзу.

Чарльз избавил меня от этого, он вышел к нам сам, в халате. Свет струился из открытой двери за его спиной. Я заметил адмирала, только когда он заглянул в окно.

— Сид? — недоверчиво произнес он. — Это ты?

Я с трудом оторвал голову от руля и открыл глаза:

— Ага.

— Уже первый час ночи, — заметил он.

По крайней мере я смог ответить шутливым тоном:

— А кто говорил, приезжай, мол, в любое время?

Через час Чико уже лежал в постели наверху, а я, как обычно, полулежал на обитом золотой парчой диване, вытянув разутые ноги.

Чарльз спустился в гостиную и сказал, что доктор уже закончил с Чико и готов осмотреть меня, на что я ответил, мол, большое спасибо и пусть идет домой.

— Он даст тебе действенное обезболивающее, как Чико.

— Вот именно этого-то мне и не надо, и я надеюсь, что он принял во внимание, что у Чико сотрясение мозга, и был осторожен с дозировкой.

— Ты ему пять-шесть раз это повторил, когда он только пришел. — Чарльз помолчал. — Он тебя ждет.

— Я серьезно, Чарльз. Мне надо все как следует обдумать, и этим я сейчас и займусь, так что проводите доктора и ложитесь спать.

— Разве так можно! — возразил он.

— Можно. Можно и нужно. Именно сейчас, пока я еще чувствую... — Я запнулся. Пока я еще чувствую будто с меня кожу содрали заживо, подумал я, не собираясь говорить это вслух.

— Нелепое решение.

— Да в том-то и дело, что тут полно нелепостей, и я хочу в них разобраться. А вы идите спать.

Я и прежде замечал, что при болезненных травмах ум резко проясняется и некоторое время работает с обостренной восприимчивостью. Это время следовало использовать, а не тратить попусту.

— Ты видел спину у Чико? — спросил он.

— Неоднократно, — дурашливым тоном ответствовал я.

— И у тебя спина в таком же виде?

— Не смотрел.

— Ты невыносим.

— Ага. Идите спать.

Оставшись один, я припомнил весь обрушившийся на меня кошмар, с тем же старанием, с которым до этого старался о нем не думать. Это было слишком, как выразился Чико. Слишком. Почему?

В шесть утра в гостиную спустился Чарльз в халате. Его лицо хранило непроницаемое выражение.

— Все думаешь? — осведомился он.

— Ага.

— Кофе?

— Чаю.

Он заварил чай и подал его на флотский манер, в двух больших кружках, от которых поднимался пар. Поставил мою на стол за спинкой дивана, сел в кресло со своей и устремил на меня ничего не выражающий взгляд.

— Итак?

Я потер лоб.

— Когда вы смотрите на меня, — неуверенно начал я, — я имею в виду вообще, а не сейчас. Что вы видите?

— Ты и сам это знаешь.

— Вам видны мои страхи, сомнения, чувства стыда, ненужности и бессилия?

— Конечно, нет. — Он усмехнулся, потом отхлебнул чай и посерьезнел. — Ты не выказываешь подобных чувств.

— Никто не выказывает, — согласился я. — У каждого из нас есть внешняя оболочка и внутреннее содержание, и между внешним и внутренним может быть большая разница.

— Это общее наблюдение?

— Нет. — Я взял кружку и подул на кипяток. — В своих глазах я ни в чем не уверен, мало в чем разбираюсь и много чего боюсь. А в чужих... Видите ли, нам с Чико вчера попало потому, что в чужих глазах мы выглядим совсем не так.

Я осторожно отхлебнул чай. Как обычно, Чарльз заварил его так крепко, что язык защипало от горечи. Порой мне это очень нравилось. Я продолжил:

— Сперва, когда мы только занялись сыщицким делом, нам везло. Иными словами, нам подвернулось несколько несложных дел, о нас заговорили и в итоге наша репутация оказалась весьма раздута.

— А на самом-то деле, надо понимать, вы просто тупые лентяи? — сухо осведомился Чарльз.

— Вы понимаете, что я хочу сказать.

— Конечно, понимаю. Вчера утром мне позвонил Том Улластон, по его словам, для того, чтобы обсудить вопрос с распорядителями в Эпсоме, но на самом деле, как я понял, чтобы поделиться со мной своими выводами о тебе. В двух словах, он считает, что было бы досадно, останься ты жокеем.

— Было бы замечательно, — вздохнул я.

— То есть ты хочешь сказать, что вчера вас с Чико избили, чтобы не дать вам добиться очередного успеха?

— Не совсем так.

Я рассказал ему то, над чем думал всю ночь, и его чай остыл. Когда я закончил, он долгое время сидел молча, продолжая сверлить меня своим ничего не выражающим взглядом. Затем он произнес:

— Похоже, вчерашний вечер был… ужасен.

— Да, именно так.

Снова молчание. Затем:

— И что теперь?

— А можно ли мне вас попросить, — неуверенно начал я, — сделать для меня пару вещей, а то я, э-э...

— Конечно, — согласился он. — Что именно?

— Сегодня четверг, и вы все равно собирались в Лондон. Вас не затруднит взять вместо роллса лендровер и обменять его на мою машину?

— Если это необходимо, — ответил он без особого восторга.

— Там в чемодане лежит зарядник для аккумуляторов, — добавил я.

— Конечно, я все сделаю.

— Перед тем, заберите, пожалуйста, в Оксфорде фотографии Николаса Эша.

— Сид!

Я кивнул.

— Мы нашли его. У меня в машине лежит письмо с новым адресом и той же самой просьбой о пожертвовании.

Он покачал головой, дивясь глупости Эша.

— Что-нибудь еще?

— К сожалению, еще два поручения. Первое несложное, в Лондоне. А насчет второго... вы не могли бы съездить в Танбридж-Уэллс?

Я объяснил зачем и он пообещал съездить, несмотря на то, что ради этого пришлось бы отменить совещание совета директоров, в котором он заседал.

— И будьте добры, одолжите мне фотоаппарат, а то мой остался в машине... и свежую рубашку.

— В таком порядке?

— Да, пожалуйста.

Будь моя воля, я бы тысячу лет не двинулся с места, но через некоторое время я с трудом оторвался от дивана и поднялся к Чико, взяв с собой фотоаппарат Чарльза.

Чико лежал на боку и под ослабевающим действием лекарств тупо смотрел в никуда. Я объяснил ему, зачем принес фотоаппарат, и у него хватило сил, чтобы вяло запротестовать.

— Да пошел ты...

— Сосредоточься на официанточках...

Я откинул одеяло и простыню и зафиксировал телесные повреждения с обеих сторон на пленку. Душевные травмы фиксации не поддавались. Закончив, я снова накрыл его.

— Извини.

Он не ответил, и я так и не понял, прошу ли я простить меня за то, что потревожил его в такое время, или за то, что вообще втянул его в это дело, которое так плохо кончилось. Он говорил, что нам там нечего было делать, и оказался прав.

Я вышел из спальни и отдал фотоаппарат Чарльзу.

— Сдайте в фотоателье и закажите увеличенные отпечатки к завтрашнему дню. Скажите, что это для полиции.

— Но ты велел не сообщать в полицию, — удивился Чарльз.

— Да, но если им сказать заранее, что это для полиции, то они туда не побегут, когда увидят, что печатают.

— Я полагаю, тебе никогда не приходило в голову, что Томас Улластон прав, и что это ты оцениваешь себя неверно? — заметил Чарльз и протянул мне свежую рубашку.

Я позвонил Луизе, чтобы предупредить, что не смогу с ней встретиться в назначенный день, отговорившись стандартным объяснением про неожиданные обстоятельства, которое она восприняла с ожидаемым разочарованием.

— Ладно, неважно.

— Нет, мне правда очень жаль, — возразил я. — Может быть, встретимся через неделю? Чем ты собиралась заниматься в те дни?

— Дни?

— И ночи.

Ее голос заметно повеселел.

— Научным исследованием.

— На какую тему?

— Облака, розы, звезды, их вариации и частота в жизни среднестатистической независимой женщины.

— Послушай, Луиза, — встрепенулся я, — так я, э-э, помогу чем смогу!

Она рассмеялась и повесила трубку, а я прошел в свою спальню и снял грязную рубашку, всю в пятнах пота и крови. Взглянул в зеркало. Зрелище меня не порадовало. Надел дорогую рубашку Чарльза из мягкого карибского хлопка и лег на кровать. Я лежал на боку, как Чико и ощущал то же, что и Чико, и в конце концов заснул.

Вечером я спустился в гостиную, снова устроился на диване и стал ждать Чарльза. Однако первой появилась Дженни. Она вошла в комнату, увидела меня и тут же рассердилась. Затем пригляделась.

— О нет, неужели снова?

— Привет, — только и ответил я.

— Что на этот раз? Опять ребра?

— Ничего.

— Я тебя слишком хорошо знаю!

Она села на другой конец дивана.

— Что ты здесь делаешь?

— Жду твоего отца.

Дженни ответила мне мрачным взглядом.

— Я собираюсь продать квартиру в Оксфорде, — объявила она.

— Почему?

— Мне там больше не нравится. Луиза Макиннес съехала, и все напоминает мне о Нике.

Помолчав, я спросил:

— А я напоминаю тебе о Нике?

— Конечно, нет! — тут же возразила она. И, более медленно, — Но он... — Она запнулась.

— Я видел его, — сообщил я. — Три дня назад, в Бристоле. Он немного похож на меня.

От изумления она лишилась дара речи.

— Разве ты не замечала?

Дженни покачала головой.

— Ты хотела вернуться в прошлое.

— Неправда.

Но по голосу было ясно, что она и сама это поняла. Еще в тот вечер, когда я приехал в Эйнсфорд, чтобы взяться за поиски Эша, она почти так и сказала.

— Где ты планируешь жить? — спросил я.

— Тебе не все ли равно?

Нет, пожалуй мне никогда не будет все равно, подумал я, но это уже была моя проблема.

— Как ты его нашел? — поинтересовалась она.

— Он глуп.

Это ее рассердило. Враждебный взгляд ясно показал, что ее симпатии по-прежнему принадлежали ему.

— Он нашел себе другую, — добавил я.

Дженни в ярости вскочила, и я с запозданием осознал, что она могла бы причинить мне боль даже небрежным прикосновением.

— Ты что, нарочно это говоришь, чтобы меня позлить? — гневно спросила она.

— Я говорю это, чтобы ты выбросила его из головы до того, как он пойдет под суд и в тюрьму. Иначе тебе придется очень несладко.

— Как я тебя ненавижу!

— Это не ненависть, а уязвленная гордость.

— Как ты смеешь!

— Дженни, — вздохнул я. — Скажу тебе прямо, для тебя я готов на многое. Я долго любил тебя и мне совсем не все равно, что с тобой будет. Эш найден и это он пойдет под суд за мошенничество, а не ты, но какой в этом смысл, если ты так и не поняла, что он за человек на самом деле. Я хочу, чтобы ты на него разозлилась. Поверь, не ради себя стараюсь.

— Ничего у тебя не выйдет! — гневно бросила Дженни.

— Оставь меня в покое.

— Что?

— Оставь меня в покое. Я устал.

Она застыла посреди комнаты в возмущенном недоумении, и в это мгновение вошел Чарльз.

— Привет, — сказал он, недовольно оглядев обстановку. — Привет, Дженни. — Она подошла и привычно чмокнула его в щеку. — Сид сказал тебе, что он разыскал твоего дружка Эша? — осведомился он.

— Утерпеть не мог!

В руках у Чарльза был большой коричневый конверт. Он открыл его, вытащил содержимое и передал мне: три неплохие фотографии Эша и письмо с просьбой о пожертвовании.

Два резких шага – и Дженни уже глядела на верхнюю фотографию.

— Ее имя Элизабет Мор, — медленно проговорил я. — Его настоящее имя Норрис Эббот. Она зовет его Нед.

На фотографии, которую я снял последней, они шли в обнимку, глядели друг на друга и смеялись. Их лица светились счастьем. Молча я передал Дженни письмо. Она развернула его, взглянула на подпись внизу и сильно побледнела. Мне стало очень жаль ее, но ей не пришлось бы по нраву, скажи я это вслух.

Дженни сглотнула и протянула письмо отцу.

— Хорошо, — помолчав, сказала она. — Хорошо. Отдайте это полиции.

Она снова села на диван, устало сгорбившись и бессильно уронив руки. Ее глаза снова встретились с моими.

— Ждешь, что скажу спасибо?

Я покачал головой.

— Может, и скажу когда-нибудь.

— Это необязательно.

— Ты опять за свое, — вспыхнула она.

— Что?

— Теперь я чувствую себя виноватой. Я знаю, что иногда безобразно себя веду с тобой. Потому что из-за тебя я чувствую себя виноватой, вот и мщу за это.

— Виноватой в чем?

— В том, что ушла от тебя. В том, что наш брак развалился.

— Но это не твоя вина! — запротестовал я.

— Да, не моя, а твоя! Твой эгоизм, твое упрямство, твоя проклятая жажда победы. Ты на все готов ради победы. Ты жесток. Жесток и беспощаден к самому себе. Я не могла так жить. Никто не смог бы. Женщины хотят, чтобы мужчины в трудные минуты обращались к ним за утешением и поддержкой. Чтобы они говорили: «Ты нужна мне, помоги мне, утешь, поцелуй и скажи, что все пройдет.» А ты... А ты никогда так не скажешь. Ты отгораживаешься стеной и решаешь свои проблемы молча, вот как сейчас. И не говори мне, что у тебя ничего не болит, сколько раз я это видела. Ты сейчас даже голову нормально повернуть не можешь. Я вижу, что тебе очень больно. Но ты же не скажешь: «Дженни, обними меня, помоги мне, я сейчас заплачу?»

Она замолчала и в наступившей тишине печально махнула рукой.

— Вот видишь? Ты не можешь так сказать.

После долгой паузы я произнес:

— Не могу.

— Ну вот. А мне нужен муж, который не будет постоянно держать себя в узде. Мне нужен человек, который не боится выражать свои чувства, раскованный, более мягкий. Я не могу жить в бесконечном испытании, из которого состоит твоя жизнь. Я хочу быть с тем, кто способен потерпеть неудачу. Мне нужен... обычный человек.

Она поднялась с дивана, наклонилась и поцеловала меня в лоб.

— Как много времени мне понадобилось, чтобы это понять, — заметила она. — И высказать. Но я рада, что сделала это. — Она повернулась к отцу. — Скажи мистеру Квэйлу, что Ник меня больше не интересует и я больше не буду препятствовать расследованию. А теперь мне пора домой. Я себя гораздо лучше чувствую.

Они пошли к выходу. В дверях Дженни остановилась и обернулась.

— До свидания, Сид.

— До свидания, — отозвался я и хотел сказать: «Дженни, обними меня, помоги мне, я сейчас расплачусь». Но не мог.

Глава девятнадцатая

На следующий день Чарльз отвез меня в Лондон в своем роллс-ройсе. Я еще не полностью пришел в себя, но не согласился с его предложением отложить задуманное до понедельника.

— Нет, — возразил я.

— Но это будет тяжело... даже для тебя. И ты сам страшишься этого.

Страшусь я не этого, а Тревора Динсгейта, думал я. Ему нет дела до того, что у меня другие проблемы. Страх был слишком сильным словом для того, что мне предстояло, а нежелание слишком слабым. Отвращение, наверное.

— Лучше сегодня, — настаивал я. Чарльз не стал спорить. Он знал, что я прав. Иначе мне не удалось бы убедить его отвезти меня.

Чарльз высадил меня у входа в Жокей-клуб на Портман-сквер, припарковал машину и встретил меня в лобби. Вместе мы поднялись на лифте. Он был в деловом костюме, а я в брюках и чистой рубашке, но без пиджака и галстука. Жара продолжалась. Она стояла уже целую неделю, и казалось, что все, кроме меня, имели загорелый и цветущий вид.

В лифте было зеркало. Из него на меня глядело собственное лицо, землистое-серое, с запавшими глазами, красной заживающей царапиной на лбу у линии волос и чернеющим синяком на подбородке. В остальном я выглядел куда более невозмутимо и нормально, не так пришибленно, как на самом деле, и от этой мысли стало немного легче. Стоит только постараться и дальше производить такое впечатление.

Мы сразу направились в кабинет сэра Томаса Улластона. Он ждал нас. Обменялись рукопожатиями и прочее.

— Вчера твой тесть сказал мне по телефону, что у тебя есть для меня плохие новости, но не сказал, какие именно.

— Да, это не телефонный разговор, — подтвердил я.

— Тогда присаживайтесь. Чарльз, Сид... — Сэр Томас предложил нам стулья, а сам устроился на краешке большого стола. — Чарльз сказал, что это очень важно. Выкладывай, я весь внимание.

— Это по поводу синдикатов, — начал я и принялся было рассказывать ему то же, что и раньше Чарльзу, но уже через несколько минут он прервал меня.

— Нет, Сид, погоди. Такой разговор не должен остаться между нами. Следует пригласить еще кое-кого.

Я бы предпочел, чтобы он этого не делал, но он созвал всю верхушку: начальника секретариата, главу администрации, секретаря Распорядителей, заведующего отделом выдачи лицензий владельцам, и начальника дисциплинарного отдела. Они расселись и во второй раз за четыре дня повернули ко мне серьезные внимательные лица, готовясь выслушать результаты моего расследования.

Они готовы выслушать меня сейчас из-за того, что я рассказал им во вторник, подумал я. Не будь Тревора Динсгейта, я бы сейчас не пользовался у этой публики таким авторитетом. Я начал:

— Лорд Фраэрли, для кого я раньше работал жокеем, попросил меня проверить четыре синдиката, которые он возглавляет. Лошади скачут в его цветах, но их результаты его не удовлетворяли. И неудивительно, ибо их начальные ставки прыгали то вверх, то вниз, а результаты часто не соответствовали ожиданиям. Лорд Фраэрли решил, что его используют втемную.

Я помолчал, понимая, что хотя постарался не слишком сгущать краски, дальнейшие объяснения произведут фурор.

— В тот же день, в Кемптоне, коммандер Лукас Уэйнрайт попросил меня проверить эти же четыре синдиката. Надо сказать, что ими манипулировали столь основательно, что было сложно понять, как это до сих пор не стало публичным скандалом.

На гладко выбритых лицах отразилось недоумение. То, что Лукас Уэйнрайт обратился с просьбой расследовать синдикаты к Сиду Холли, выглядело по меньшей мере странным, ведь подобные дела находились в прямом ведении Службы безопасности.

— Лукас Уэйнрайт сообщил мне, что все четыре синдиката были проверены и завизированы Эдди Кифом, и попросил меня выяснить, нет ли здесь нежелательной связи.

Я как мог постарался смягчить слова, но услышанное все равно их шокировало. Скачки всегда притягивали разного рода мошенников, но коррупция среди руководства? Неслыханно. Я продолжил:

— Я побывал здесь, на Портман-сквер, и без ведома Эдди Кифа выписал различную информацию из его бумаг. Свои заметки я делал в кабинете Лукаса, и тогда же он рассказал мне о человеке, которому полгода назад поручил то же, что и мне. Этого человека, Мейсона, нашли на улицах Танбридж-Уэллс с жуткими травмами головы, вызванными ударами ног. С тех пор он слепой овощ. Лукас объяснил, что человек, стоящий за синдикатами, зовется Питер Раммилиз и живет в Танбридж-Уэллс.

Напряженное внимание на всех лицах.

— После этого я... отсутствовал неделю, а так же потерял заметки, так что мне пришлось придти и выписать нужную информацию заново, и Эдди Киф обнаружил, что я копался в его документах и пожаловался вам, сэр Томас, помните?

— Верно. Я сказал ему, чтобы не нервничал по мелочам.

Остальные присутствующие заулыбались и немного расслабились. Я чувствовал нарастающую слабость.

— Продолжай, Сид, — подбодрил меня сэр Томас.

Как тут продолжать, подумал я, когда все болит, сил почти нет и я уже дрожу от усталости. Но раз начал, то придется. Давай, продолжай.

— Так вот, — продолжил я. — Мы с Чико, который был здесь со мной во вторник... — Они закивали. — Мы поехали в Танбридж-Уэллс к Питеру Раммилизу. В тот день его не было дома и мы застали только его жену и сынишку, но жена упала с лошади. Чико поехал с ней в больницу и взял с собой ребенка, так что я остался один. Дом был незаперт и я... поглядел, что и как.

Их лица выразили приличествующее неодобрение, оставшееся, впрочем, невысказанным.

— Я искал доказательства связей Раммилиза с Эдди, но обнаружил всюду идеальный порядок, словно хозяева в любую минуту ожидали визит из налоговой полиции.

Кое-кто слегка улыбнулся.

— С самого начала Лукас предупредил, что поскольку я работаю неофициально, то заплатить он не сможет, но при надобности окажет помощь. Поэтому я попросил его помочь мне с расследованием дела Тревора Динсгейта, и он согласился.

— Каким образом, Сид?

— Я попросил его написать Генри Трейсу, чтобы в случае смерти Зингалу или Глинера тот немедленно уведомил Жокей-клуб, чтобы я мог организовать тщательное вскрытие.

Все закивали, вспоминая.

— А затем, — продолжил я, — я обнаружил, что за мной по пятам идут Питер Раммилиз с двумя здоровенными бандитами, из числа тех, кому ничего не стоит запинать кого-нибудь ногами до потери зрения и бросить на улицах Танбридж-Уэллс.

Улыбки исчезли с лиц.

— В тот раз мне удалось скрыться и следующую неделю я колесил по всей Англии так, что никто не знал, где я нахожусь, и в это время, пока я разбирался с Глинером, сердечными клапанами и прочим, мне рассказали, что Питер Раммилиз выписал из Шотландии двух громил для конкретной работы, связанной с его синдикатами. Ходили слухи и о том, что один из больших начальников Службы безопасности решает проблемы за хорошие деньги.

Снова шок на лицах.

— Кто тебе это сказал, Сид? — потребовал сэр Томас.

— Надежный человек, — ответил я, думая, что вряд ли они отнесутся к отстраненному от работы жокею Джекси с таким же доверием, как я.

— Продолжай.

— Мне не удалось продвинуться далеко в расследовании синдикатов, но, похоже, Питер Раммилиз так не считал, потому что позавчера он со своими двумя дружками устроил нам с Чико засаду.

— Я думал, что позавчера ты собирался поехать с Лукасом к Каспарам, на следующий день после того, как ты рассказал нам о Треворе Динсгейте? — уточнил сэр Томас.

— Да, мы съездили в Ньюмаркет. И я совершил ошибку, на целый день оставив машину на виду. Когда мы вернулись, рядом с ней дежурили двое громил. И, э-э... нас с Чико похитили и привезли к Питеру Раммилизу в Танбридж-Уэллс.

Сэр Томас нахмурился. Остальные выслушали нейтральный рассказ о несомненно буйной драке со спокойным пониманием того, что и не такое в жизни случается. Редко когда мне приходилось иметь дело со столь внимательными слушателями.

— Мне и Чико пришлось несладко, но когда сын Раммилиза случайно открыл дверь, нам удалось сбежать, так что в итоге нас не выкинули на улицы Танбридж-Уэллс, и мы смогли добраться до дома адмирала в Оксфорде.

Все посмотрели на Чарльза, и он кивнул. Я сделал глубокий вдох.

— Где-то в это время ситуация... предстала передо мной в новом свете.

— Что ты хочешь сказать, Сид?

— До этого я думал, что паре шотландцев было приказано не допустить, чтобы нам удалось обнаружить что-либо насчет синдикатов.

Все закивали. Разумеется.

— Но допустим, что все было наоборот... Допустим, что мне указали на синдикаты, чтобы я попал в засаду. Допустим, что дело было именно в засаде.

Молчание. Я подошел к самому трудному месту в рассказе, но сил и воли на него не осталось. Чарльз сидел рядом со мной, плечом к плечу, стараясь сохранить строй.

Меня била дрожь. Усилием воли я продолжал говорить спокойно и ровно, заставляя себя произносить то, что было необходимо произнести.

— Мне показали врага: Питера Раммилиза. Мне объяснили причину избиения: синдикаты. Меня предупредили: рассказом о Мейсоне. Мне заранее нарисовали причину произошедшего так, чтобы я поверил в ее правдивость.

Полное молчание и недоумение на лицах.

— Если кто-то нападет на меня без причины, я не успокоюсь, пока не разберусь кто и за что. Но допустим, подумал я, допустим, что у кого-то есть желание расправиться со мной, но он не может себе позволить, чтобы я узнал, кто и за что. Если мне показать ложного врага и ложную причину, то я поверю и не буду копать дальше.

Пара неуверенных кивков.

— Некоторое время я верил и во врага, и в причину, — продолжал я. — Но когда на нас напали, степень случившегося не вписывалась ни в какие рамки... и из слов одного из наемников стало ясно, что их услуги оплачивал не Питер Раммилиз, а кто-то еще.

Молчание.

— Так что когда мы приехали к адмиралу, я начал размышлять. Если целью было нападение, но оплатил его не Питер Раммилиз, то кто тогда? Если посмотреть на ситуацию под этим углом, то ответ может быть только один. Тот, кто навел нас на ложный след.

Лица слушателей потемнели.

— Нас подставил сам Лукас.

Все разом принялись громко возражать, ерзая в креслах в смущении, избегая моего взгляда, избегая смотреть на человека, который так ошибается, так неверно все понимает, так жалок и нелеп.

— Ну что ты, Сид, — с укором сказал сэр Томас. — Мы тебя высоко ценим... — По взглядам остальных было ясно, что высокие оценки остались в прошлом, — но ты не должен делать такие заявления.

— Сказать по правде, — медленно начал я. — Я предпочел бы остаться в стороне и вообще ничего не говорить. Если вы не желаете слушать, то я больше ничего не скажу.

Я обессиленно потер лоб, и Чарльз потянулся было поддержать меня, но тут же снова сел прямо.

Сэр Томас перевел взгляд с него на меня и того, что он увидел, оказалось достаточно, чтобы неверие на его лице сменилось недоумением.

— Хорошо, — веско произнес он. — Мы выслушаем тебя.

По лицам остальных было ясно, что им этого не хочется, но согласия Главного распорядителя было достаточно.

Усталость не отступала и я заговорил без малейшего признака торжества:

— Чтобы понять причину, обратимся к событиям последних месяцев, когда мы с Чико занимались тем... чем мы занимаемся. Как вы сами заметили, сэр Томас, нам сопутствовал успех. Нам везло, и проблемы попадались несложные. В основном, требовалось просто как следует во всем разобраться. В результате мошенники стали пытаться остановить нас, как только мы появлялись на их горизонте.

Недоверие все еще ясно читалось на их лицах, но они хотя бы понимали, как успех одних может стать костью в горле другим. Ерзание в креслах постепенно прекратилось.

— В некоторой степени, мы были к этому готовы, — продолжил я. — Иногда это даже шло нам на пользу, показывая, что мы приближаемся к сути дела. Но обычно все ограничивалось парой заурядных гопников в масках или без оных, выдававших нам несколько оплеух с пожеланием не совать свой нос в чужие дела. Каковой совет мы неизменно игнорировали, — сухо добавил я.

Я заметил, что один за другим все они вновь начали поглядывать в мою сторону.

— Так что окружающие постепенно перестали воспринимать меня как простого жокея, а то, чем мы занимались с Чико – как шуточную затею. И вот уже мы получаем официальное одобрение от Жокей-клуба, и внезапно становимся для крупных воротил постоянной серьезной угрозой.

— У тебя есть какие-нибудь доказательства всего этого, Сид? — спросил сэр Томас.

Доказательства... Помимо того, чтобы убедить Тревора Динсгейта повторить свои угрозы перед свидетелями, доказательств у меня не было.

— До этого... были угрозы... и только.

Пауза. Все молчали.

— Из надежных источников мне стало известно, — продолжил я с легкой усмешкой, — что идея решить проблему путем моего убийства не вызывает большого энтузиазма, поскольку все, кто делал на меня выигрышные ставки в прошлом, восстанут в гневе и немедленно изобличат убийц.

Кое-кто неуверенно улыбнулся, но большинству мелодраматический накал пришелся не по вкусу.

— Так или иначе, такое убийство неизбежно повлечет за собой еще более пристальное расследование.

С этим они были готовы согласиться.

— Остается устрашение. Так запугать нас с Чико, чтобы мы о сыщицком деле и думать забыли.

Мне показалось, что наконец-то они поняли, что я пытался донести. На лица вернулось первоначальное сосредоточенное выражение. Я решил, что можно еще раз упомянуть Лукаса, и на этот раз бурных протестов не последовало.

— Допустим на минутку, что в Службе Безопасности работает взяточник, и этот взяточник – ее начальник. На месте Лукаса вам бы не очень-то пришелся по душе тот факт, что на территории, которая раньше была под вашим единоличным контролем, работает независимый сыщик. Как вы считаете, понравилось бы вам, что Сид появляется в Жокей-клубе и получает от Главного распорядителя похвалы и карт-бланш на проведение любых расследований, связанных со скаковой индустрией?

Они молча смотрели на меня.

— Не испугаетесь ли вы, что когда-нибудь Сид наткнется на что-нибудь, чему вы никак не можете позволить выплыть на свет? Не покажется ли вам в этом случае разумным решить проблему раз и навсегда, пресечь угрозу на корню?

Чарльз откашлялся.

— Упреждающий удар – действие вполне в духе отставного офицера, — мягко заметил он.

Замечание отставного адмирала привело слушателей в задумчивость.

— Лукас всего лишь человек, — продолжил я. — «Начальник службы безопасности» звучит впечатляюще, но отдел невелик, не так ли? Человек тридцать на полной ставке, и это на всю страну?

Слушатели закивали.

— И платят, полагаю, не так уж много. Истории о полицейских, берущих у мошенников взятки, не так уж редки. Что ж... Лукас постоянно общается с людьми, которые вполне могут сказать: «Как насчет тысчонки наличными, коммандер, чтобы замять мое дельце?»

Шок на лицах.

— Обычное дело, знаете ли, — спокойно заметил я. — Взяточничество в наши дни процветает. Согласен, скверно, когда глава службы безопасности покрывает чьи-то грязные делишки, но это злоупотребление доверием, и на злодейство не тянет.

То, что он сделал со мной и Чико было несомненным злодейством, но сейчас я имел в виду не это.

— Я хочу сказать, что по сравнению с тем, что творится в нашем мире, в нечестности Лукаса нет ничего особенного.

Во взглядах все еще читалось сомнение, но головами уже никто отрицательно не качал. Если мне удастся убедить их отнестись к Лукасу как к мелкому мошеннику, то им легче будет поверить в то, что он совершил и остальное.

— Если оттолкнуться от идеи превентивного устрашения, то ситуация предстанет перед нами с другой стороны.

Я остановился. Усталость одолевала меня. Поспать бы недельку, мелькнула мысль.

— Продолжай, Сид.

— Видите ли... — я вздохнул. — Лукасу пришлось пойти на риск и поручить мне нечто, в чем он был замешан, потому что ему было необходимо контролировать происходящее. Для него стало немалым потрясением узнать, что лорд Фраэрли попросил меня проверить его синдикаты, но если он уже обдумывал как от меня избавиться, то, похоже, в этот момент он понял, как это можно сделать.

Один или двое быстро кивнули, тут же поняв остальное.

— Лукас был уверен, что я и близко не подберусь к правде и не выйду на него, но он решил максимально обезопасить себя и обратил мое внимание на Эдди Кифа. Тут он ничем не рисковал: я мог сколько угодно искать доказательства того, что Эдди Киф вовлечен в махинации с синдикатами, ведь Эдди Киф вовсе не был в них вовлечен. — Я перевел дыхание. — Мне кажется, что он не планировал предоставлять мне столько времени, они хотели отловить нас сразу, но у них долго ничего не получалось.

Отловить нас... меня. Они похитили бы и меня одного, но мы оказались вдвоем. Тем лучше для них и гораздо, гораздо хуже для меня.

— Долго не получалось? Как же это? — спросил сэр Томас.

Сосредоточься, приказал я себе. Не останавливайся.

— С точки зрения Лукаса, я действовал очень медленно. В то время я разбирался с Глинером и всю следующую неделю после его просьбы так ничего по синдикатам и не сделал. Затем, когда я получил недвусмысленные сведения о Питере Раммилизе и Мейсоне, и можно было ожидать, что я отправлюсь в Танбридж-Уэллс, я уехал в совсем другое место и провел там еще неделю, в течение которой Лукас звонил Чико четыре раза, пытаясь выяснить, где я.

Меня продолжали молча и внимательно слушать.

— Я потерял свои записи, и когда вернулся, то снова выписал нужное, сидя в кабинете Лукаса. Я сообщил ему, что на следующий день, в субботу, мы с Чико собираемся посмотреть, где живет Питер Раммилиз. Мне кажется, что... устрашение... тогда бы и случилось, но на самом деле мы поехали в пятницу, в тот же день, и Питера Раммилиза не оказалось дома.

Неужели их не мучает жажда? — мелькнула у меня мысль. Где кофе? У меня пересохло во рту и ныло все тело.

— Как раз в ту пятницу я и попросил Лукаса написать Генри Трейсу. Я также просил его и даже умолял ни в коем случае не упоминать моего имени в связи с Глинером, потому что я могу поплатиться за это жизнью.

Нахмурившись, они ждали разъяснения.

— Э-э... Тревор Динсгейт велел мне прекратить заниматься этими лошадьми именно в таких выражениях.

Сэр Томас удивленно и неодобрительно поднял брови.

— Когда ты упоминал угрозы, ты его имел в виду?

— Да. И он повторил их, когда вы... познакомили нас в вашей ложе в Честере.

— Боже правый.

— Я хотел, чтобы следствие по делу Глинера было начато Жокей-клубом, так, чтобы Тревор Динсгейт не узнал, что я имею к этому прямое отношение.

— Ты воспринял его угрозы всерьез, — задумчиво произнес сэр Томас.

— Они и были высказаны... всерьез.

— Понятно, — отозвался сэр Томас, хотя, конечно, понятно ему не было. — Продолжай.

— Лукасу я об угрозах не рассказывал. Я только просил не связывать с Глинером мое имя. И уже через несколько дней он признался Генри Трейсу, что на самом деле это мне, а не Жокей-клубу, надо знать, не умер ли Глинер. Тогда я списал случившееся на его небрежность или рассеянность, но теперь я считаю, что он сделал это осознанно. Любые угрозы моей жизни играли ему на руку, пусть он и не знал, какая тут связь.

Их вид выражал сомнение. Да, здесь оставалось место сомнениям.

— Затем Питер Раммилиз – или Лукас – обнаружили, что я гощу у тестя, и в понедельник Питер Раммилиз с двумя шотландцами проследовали за мной до конного шоу и попробовали похитить там, но у них ничего не вышло. Следующие восемь дней я успешно от них скрывался, что наверняка привело их в бешенство.

Внимание и ожидание на лицах.

— В это время мне стало известно, что Питер Раммилиз заправляет не четырьмя синдикатами, а двумя десятками, и подкупает тренеров и жокеев чуть ли не оптом. Тогда же я узнал, что один из начальников Службы Безопасности покрывает нарушения за взятки, и, к своему сожалению, должен признаться, что заподозрил Эдди Кифа.

— Ну что ж, — вздохнул сэр Томас, — это было естественно.

— Как бы то ни было, во вторник мы с Чико явились сюда, и Лукас наконец-то узнал, где я нахожусь. Он пригласил нас поехать с ним в Ньюмаркет и довез нас туда на собственном мерседесе представительского класса, с кондиционером и двигателем на четыре литра. И хотя Лукас постоянно рвется от одного дела к другому, в Ньюмаркете он потратил зря несколько часов. Думаю, именно тогда он организовывал засаду и ждал подтверждения, что все устроено, чтобы на этот раз все прошло как надо. Затем он привез нас туда, где уже ждали шотландцы и мы попались. Шотландцы сделали то, для чего их наняли, а именно – обработали нас с Чико, и я слышал, как один из них сказал Питеру Раммилизу, что теперь, когда задание выполнено, они немедленно вернутся на север, дескать, они и так задержались на юге.

Сэр Томас слегка подобрался.

— У тебя все, Сид?

— Нет. Помните, я упоминал Мейсона?

Чарльз задвигался в кресле, не в силах усидеть спокойно.

— Вчера я попросил тестя съездить в Танбридж-Уэллс и расспросить о Мейсоне.

Чарльз заговорил, медленно и веско.

— Сид попросил меня выяснить, существует ли Мейсон на самом деле. Я пообщался с местной полицией, очень дружелюбные ребята. Никакого Мейсона, да и вообще никого избитого до полусмерти и потери зрения на улицах Танбридж-Уэллс никогда не находили.

— Лукас расписал мне нападение на Мейсона во всех подробностях, — добавил я. — Его рассказ звучал очень убедительно, разумеется, я ему поверил. Но слышал ли кто-либо из вас о некоем Мейсоне, который работал в службе Безопасности и получил такие тяжелые увечья?

Молча и печально слушатели качали головами. Я не стал говорить, что начал сомневаться в существовании Мейсона, не обнаружив среди документов его личного дела. Им не пришлось бы по душе наше проникновение со взломом даже при наличии уважительной причины. Лица слушателей помрачнели, но у них еще оставались сомнения, которые сэр Томас выразил вслух:

— Видишь ли, Сид, в твоих рассуждениях от результата к причине есть очевидное слабое место. Их устрашение тебя... не устрашило.

Я ответил не сразу.

— Я так не сказал бы. Ни я, ни Чико не смогли бы продолжать, не будучи уверены, что подобное не повторится.

— Что именно?

Я не ответил. Я почувствовал на себе ненавязчиво вежливый взгляд Чарльза. В конечном итоге он, а не я, встал, пересек комнату и передал сэру Томасу конверт с фотографиями Чико.

— Они применили цепь, — объяснил я ровным голосом.

В молчании фотографии шли по кругу. Я не пытался отследить по лицам ход мыслей, я лишь надеялся, что неизбежной просьбы не последует. Сэр Томас прямо спросил:

— С тобой поступили так же?

Я неохотно кивнул.

— Ты не откажешься снять рубашку, Сид?

— Послушайте, какая разница? — запротестовал я. — Я не собираюсь никого обвинять в причинении тяжких телесных повреждений или чего-то в этом роде. Не будет ни полиции, ни суда, ничего. Один раз я через это прошел, как вы знаете, и второго раза не будет ни при каких условиях. Никакой огласки. Все, что требуется, это сообщить Лукасу, что я знаю, в чем дело и, если вы сочтете это целесообразным, то вынудить его подать в отставку. Большего и не надо. Публичный скандал вам невыгоден, скаковой индустрии он только повредит.

— Да, но...

— Что касается Питера Раммилиза, то теперь-то Эдди Кифу ничего не помешает как следует разобраться в этих синдикатах. Раммилизу невыгодно признавать, что Лукас брал у него взятки, так что не думаю, что он начнет хвастаться. И обо мне с Чико он тоже будет помалкивать.

Разве что начнет ныть, как я ему вмазал, подумал я с горькой иронией.

— А как насчет двоих наемников из Глазго, — спросил сэр Томас. — Им это тоже сойдет с рук?

— Пусть так, но в суд в качестве потерпевшего я не пойду, — отрезал я и криво улыбнулся. — Можно сказать, что суд по делу о том, как я лишился руки, послужил мне успешным устрашением от жалоб на всю оставшуюся жизнь.

На лицах отразилось вежливое облегчение, и общая атмосфера несколько разрядилась.

— Тем не менее, — гнул свое сэр Томас, — отставка начальника Службы безопасности невозможна без серьезных на то причин. Нам необходимо воочию убедиться, что твои выводы имеют под собой основания. Фотографий мистера Барнса недостаточно. Так что, пожалуйста... сними рубашку.

Эх, вас бы так. Мне совсем не хотелось это делать, а судя по тому, как сморщились их лица, им не хотелось смотреть. Вся эта дурацкая ситуация, то, что с нами произошло, всё это было невыносимо мерзко. Я пожалел, что пришел на Портман-сквер.

— Сид, — серьезно произнес сэр Томас. — Это необходимо.

Я расстегнул пуговицы, поднялся с места и снял рубашку. Телесного цвета оставался только протез, прочее видимое глазу было покрыто черными и темно-красными перекрестными полосами. За прошедшее время успели проступить синяки, и все выглядело гораздо хуже, чем ощущалось. В целом вид был ужасен. И как раз сегодня ужаснее всего. Именно поэтому я настоял на сегодняшней встрече. Демонстрировать повреждения я не хотел, но понимал, что будут настаивать и придется согласиться. А раз так, то сегодня достигался максимальный эффект. Ради победы над врагом человеческий ум примиряется и с куда большими противоречиями.

Уже через неделю большинство ран заживет, и вряд ли останется хоть один шрам. Целью избиения было достичь максимальной реакции нервных окончаний и в конечном итоге не оставить следов. Шотландцы понимали, что при полном отсутствии длительных видимых повреждений в суде им почти ничего не грозит. За размозженную руку, которую было не скрыть, преступник получил четыре года. Цена же нескольких дней поверхностного дискомфорта вряд ли превышала три месяца. Срок за грабеж с насилием увеличивается за счет грабежа, а не насилия.

— Повернись, — велел сэр Томас. Я последовал его указанию и через некоторое время повернулся обратно. Все молчали. Чарльз выглядел на редкость невозмутимо. Сэр Томас поднялся, подошел и рассмотрел следы побоев поближе. Затем взял со стула рубашку и подержал ее, пока я продевал руки в рукава.

— Спасибо. — Я застегнулся. Кое-как заправил рубашку в брюки. Сел.

Казалось прошло немало времени. Наконец, сэр Томас поднял трубку внутреннего телефона и обратился к секретарше:

— Попросите, пожалуйста, коммандера Уэйнрайта зайти ко мне в кабинет.

Если у кого и оставались какие-то сомнения, то реакция Лукаса их рассеяла. Ничего не подозревая, он быстрым шагом вошел в комнату, полную тяжелого молчания, и увидев меня замер на месте, словно мозг вдруг потерял управление телом. Лишь серые глаза с карими крапинками оставались живыми на мертвенно-бледном лице.

Наверное, таким я предстал перед Тревором Динсгейтом в ложе распорядителей в Честере. Вполне вероятно, Лукас тоже сейчас не чуял под собой ног.

— Садись, Лукас, — указал ему на кресло сэр Томас.

Не сводя с меня глаз, Лукас пробрался к креслу. Он как будто не верил в мое присутствие, словно надеялся, что я исчезну под его взглядом.

Сэр Томас прочистил горло.

— Лукас, Сид Холли кое-что рассказал нам, и это требует разъяснения.

Лукас не обратил на него внимания.

— Тебя не должно здесь быть! — выпалил он.

— С чего бы? — отозвался я.

Все ждали его ответа, но его не последовало. Наконец, сэр Томас снова заговорил:

— Сид предъявил серьезные обвинения. Я перескажу их, а затем у тебя будет возможность ответить. — Он повторил практически все, что я им сообщил, не волнуясь и без ошибок. Он рассуждает как судья, подумал я, отделяя эмоции от фактов и взвешивая различные варианты. Казалось, Лукас его слушал, но все это время он сверлил меня взглядом.

— Итак, — завершил свою речь сэр Томас, — мы рассчитываем, что ты опровергнешь – или же подтвердишь – версию Сида.

Лукас отвернулся от меня и невидящим взглядом окинул комнату.

— Все это, конечно, бредни, — начал он.

— Продолжай, — подбодрил его сэр Томас.

— Он все выдумывает. — Ум Лукаса заработал с прежней скоростью. Он снова обрел свой решительный вид. — Я и не думал просить его расследовать никакие синдикаты. Я никогда не говорил ему, что сомневаюсь в Эдди. Я не рассказывал ему о каком-то вымышленном Мейсоне. Он все выдумывает.

— С какой целью? — осведомился я.

— Откуда мне знать?

— Я не выдумал, что приходил сюда дважды, чтобы сделать выписки из документов синдикатов, — возразил я. — Я не выдумал жалобы Эдди на то, что я видел эти документы. Я не выдумал ваши четыре звонка мне домой и разговоры с Чико. Я не выдумал то, что вы высадили нас на пустой парковке. Я не выдумал Питера Раммилиза, которого можно... разговорить. А если придется, то разыщу и шотландцев.

— Как?

Спрошу Марка, подумал я. За это время смышленый мальчик с острым слухом накопил немало сведений об отцовских дружках.

— Разве вы не хотели сказать, что их я тоже выдумал?

Он пронзил меня яростным взглядом.

— А еще я могу начать разбираться в том, что на самом деле кроется за всем этим, — медленно заговорил я. — И выяснить, по чьей милости, кроме как Питера Раммилиза, вы смогли позволить себе мерседес.

Лукас молчал. Я не был уверен, что мне удастся совершить все обещанное, но он не мог рисковать. Если бы он не опасался всерьез моей компетентности, то не стал бы стараться от меня избавиться. Я рассчитывал на его собственную оценку моих способностей.

— Ты готов к этому, Лукас? — спросил сэр Томас.

Лукас продолжал сверлить меня взглядом и не отвечал.

— С другой стороны, полагаю, если вы уйдете в отставку, на этом все кончится.

Лукас повернулся и уставился на Главного распорядителя. Сэр Томас кивнул.

— Это все, что требуется, Лукас. Немедленное заявление об отставке, в письменном виде. Не вижу оснований для дальнейших разбирательств.

Это был наилучший выход в его положении, но в тот момент он стал для Лукаса тяжелым ударом. Его лицо побледнело и осунулось, подбородок подрагивал.

Сэр Томас взял со стола лист бумаги, вынул из кармана золотую шариковую ручку и встал.

— Садись сюда, Лукас, — указал он.

На негнущихся ногах коммандер Уэйнрайт подошел к столу, неуверенно сел, куда было указано, и написал несколько слов, которые я потом прочел.

Я подаю в отставку с поста начальника Службы безопасности Жокей-клуба. Лукас Уэйнрайт.

Он оглядел суровые лица людей, которые хорошо его знали, доверяли ему и работали с ним. С того момента, как он вошел в кабинет, Лукас Уэйнрайт не произнес ни слова в свою защиту или оправдание. Полагаю, всем присутствующим нелегко было видеть, как часть привычного мира рушится на глазах.

Человек, состоящий из перца с солью, встал и направился к дверям. Проходя мимо, он остановился и непонимающе поглядел на меня.

— Что же нужно сделать, чтобы тебя остановить?

Я не ответил.

Разгадка покоилась у меня на колене. Пять крепких пальцев и независимость.

Глава двадцатая

Чарльз повез нас обратно в Эйнсфорд.

— Тебя и так ждут сплошные суды, — заметил он. — То над Николасом Эшем, то над Тревором Динсгейтом.

— Если просто свидетелем, то не так уж и страшно.

— К тому же, тебе не впервой.

— Угу.

— Интересно, чем теперь займется Лукас Уэйнрайт?.

— Бог его знает.

Чарльз бросил на меня быстрый взгляд.

— Неужели тебе совсем не хочется позлорадствовать?

— Позлорадствовать? — изумился я.

— Над поверженным врагом.

— А вы что делали, когда в морском бою враг тонул, злорадствовали или топили его?

— Брали в плен.

Помолчав, я заметил:

— Его жизнь отныне немногим лучше плена.

Чарльз усмехнулся своей загадочной усмешкой и продолжил разговор минут через десять:

— И ты прощаешь ему?

— Не задавайте таких трудных вопросов.

Возлюби врага своего. Прости. Забудь. Не выйдет из меня христианина. Я смогу перестать его ненавидеть, но простить не смогу, а забыть и подавно.

В Эйнсфорде нас встретила миссис Кросс, поднимающаяся с подносом в свою отдельную гостиную. Она сообщила нам, что Чико встал, ему лучше и он на кухне. Я обнаружил его там сидящим в одиночестве за столом перед кружкой с чаем.

— Привет, — сказал я.

— Привет.

С ним не было нужды в притворстве. Я налил себе чаю и сел напротив.

— Хреново-то как вышло, а?

— Да уж, — вздохнул я.

— Я еще и не соображал ни черта.

— Ну да.

— А тебя по голове бить не стали. Так еще хуже.

Какое-то время мы сидели молча. Его потухший взгляд уже нельзя было объяснить сотрясением.

— Думаешь, они специально тебе голову не тронули? — спросил он.

— Не знаю.

— Вполне могли.

Я кивнул.

Мы потихоньку прихлебывали чай.

— Что там в результате решили, начальство-то?

— Начальство выслушало. Лукас ушел в отставку. Делу конец.

— А нам еще расхлебывать.

— Да уж, — я неуклюже подвинулся.

— Что делать-то будем? — спросил он.

— Посмотрим.

— Я б не смог... — Чико осекся. Он выглядел обессиленным, вялым и подавленным.

— Я тоже.

— Знаешь, Сид... я решил... с меня хватит.

— И чем займешься?

— Буду преподавать дзюдо.

А я мог торговать на бирже акциями и сырьем, заняться страховым делом или управлением капиталом. Прожить можно... но разве это жизнь?

В приступе жалости к себе, измученные и усталые, мы уныло допили чай. Без него я не справлюсь, думал я. Без него дело того не стоило. Я нуждался в его добродушии, легком характере, задоре. Я привык к нему, и вряд ли смог бы обойтись без него. Без него я бы и стараться не стал.

Помолчав, я заметил:

— Тебе это быстро надоест.

— Что надоест, Уэмбли, не получать на орехи и заниматься с мелюзгой?

Я потер заживающую царапину на лбу.

— Так или иначе, — возразил он, — это ты на прошлой неделе хотел завязать.

— Да, не люблю, когда меня...

— Побивают, — закончил он.

Я убрал руку от лица и взглянул ему в лицо. В его глазах отражалось то же, что прозвучало у него в голосе. Игра слов. Искра иронии. Жизнь продолжалась.

— Ага, — криво усмехнулся я. — Когда побивают. Терпеть не могу, когда это случается.

— Ну и черт с ними.

Я кивнул.

— Черт с ними.

— Вот и славно.

Мы продолжали сидеть, но после этих слов настрой явно переменился в лучшую сторону.

Три дня спустя, в понедельник вечером, мы вернулись в Лондон, и Чико, потакая моим страхам, которые он не принимал всерьез, поехал ко мне домой. На смену жаре вернулась нормальная погода, другими словами моросил теплый дождик. Масляные рисунки горячих сухих покрышек размазались по скользким дорогам и палисадники западного Лондона набухли розами. Две недели до Дерби, и если Три-Нитро успеет выздороветь, то будет в нем участвовать. Помимо инфекции, он был в форме.

В квартире было пусто и тихо.

— Говорил же я, — сказал Чико, бросив чемодан в спальне. — Шкафы проверить?

— Раз уж ты здесь.

Его брови удивленно взлетели вверх и он тщательно обыскал все углы.

— Одни пауки, — доложил он. — Всех мух переловили.

Мы спустились к машине и я отвез его домой.

— В пятницу я отлучусь на несколько дней, — сообщил я.

— Блудни на выходных? Ну-ну.

— Вполне возможно. Когда вернусь, позвоню.

— Отныне ловим только тихих, безобидных жуликов, лады?

— А крупных будем снимать с крючка и бросать обратно в воду, — добавил я.

Он ухмыльнулся, помахал рукой и ушел в дом, а я поехал назад. Темнело, и вокруг зажигались огни.

Подъехав к дому, я завернул к гаражам, один из которых арендовал, чтобы не оставлять машину на виду.

Открыл и толкнул вверх ворота гаража. Включил свет. Загнал машину внутрь. Вылез. Запер машину и положил ключи в карман.

— Сид Холли, — раздался голос.

Его голос. Голос Тревора Динсгейта.

Я окаменело смотрел на дверцу машины, которую только что запер.

— Сид Холли.

Полагаю, я знал, что это случится. Как-нибудь, когда-нибудь, как он и обещал. Он угрожал всерьез и не сомневался, что я поверю. Я поверил. Господи, думал я. Как быстро. Как всегда, слишком быстро. Лишь бы он не увидел, как я боюсь. Господи, дай мне сил.

Я медленно повернулся к нему лицом. Он стоял у выхода, на свету, и за ним тонкой темно-серой завесой моросил дождь.

В руках он держал двустволку, направленную на меня.

Слева и за мной были кирпичные стены, а справа стояла машина. У гаражей за домом обычно было безлюдно. Если кто-то и пройдет мимо, то не станет задерживаться под дождем.

— Я ждал тебя, — сказал он.

Как и прежде, он был в деловом костюме в тонкую полоску. Как обычно, он излучал грубую силу.

Не сводя с меня глаз и не отводя ружья, левой рукой он дотянулся до нижнего края гаражных ворот и резко дернул. Ворота поползли вниз и остановились почти у земли, закрыв нас внутри. Теперь он снова держал ружье обеими руками – чистыми, ухоженными, в белых манжетах.

— Я жду тебя не первый день. С четверга. Почти не отлучаюсь.

Я ничего не ответил.

— В четверг ко мне пришли двое полицейских. Позвонил Джордж Каспар. Жокей-клуб объявил о начале расследования. Адвокат сказал, что у меня отберут букмекерскую лицензию. Я лишусь права посещения скачек и могу угодить в тюрьму. Я жду тебя здесь с четверга.

Как и в прошлый раз, в самом его голосе слышалась угроза, рык хищника городских джунглей.

— Полиция побывала в лаборатории. Брата увольняют. С его карьерой покончено. Ему нелегко было пробиться в жизни.

— Давайте поплачем, — отозвался я. — Вы оба рискнули и проиграли. Не повезло.

В ответ его глаза сузились, и ружье сместилось на дюйм-другой.

— Я пришел сделать то, что обещал.

Я тоже рискнул... и проиграл. Как и он.

— Я ждал в машине рядом с домом, — продолжал он. — Я знал, что рано или поздно ты сюда вернешься. Надо было только дождаться. Почти все это время с прошлого четверга я провел здесь, в ожидании. И вечером ты приехал... с другом. Но я хотел застать тебя одного... и продолжил ждать. И ты вернулся. Я знал, что в конечном итоге ты вернешься.

Я молчал.

— Я пришел исполнить свое обещание. Отстрелить тебе руку. — Он помолчал. — Почему ты не просишь пощады? Почему, черт побери, ты не падаешь на колени и не молишь, чтобы я не стрелял?

Я не ответил. Я стоял как вкопанный.

Он горько усмехнулся.

— Моя угроза не сработала, ведь так? А я-то думал, что сработает. Кто же рискнет остаться без обеих рук только ради того, чтобы разоблачить меня? Ради такой мелочи. Какой же ты дурак.

В целом, я был согласен с ним. Внутри я весь дрожал и старался, чтобы он этого не заметил.

— А ты и бровью не ведешь.

Он играет со мной, думал я. Он не может не видеть мой страх. В таких обстоятельствах любой испугается до смерти. Он хочет, чтобы я выдал себя... хочет, чтобы я его просил... а я... этого... не... сделаю.

— Я пришел сюда исполнить задуманное, — говорил он. — День за днем я сидел и мечтал. Мечтал увидеть тебя без рук... только две культи... и пластиковые крюки на них.

Тебя бы так, подумал я.

— Сегодня, — продолжал он, — я начал думать о себе. Вот отстрелю я Сиду Холли руку, и что потом? — Его взгляд потяжелел. — Я добьюсь своего, искалечу тебя окончательно, а не как сейчас, ни рыба, ни мясо. Это будет славная месть. А что потом? А потом я сяду лет на десять. За тяжкие телесные можно получить немалый срок, если они и вправду серьезные. Оставить без обеих рук... это серьезно. Вот о чем я сегодня думал. А еще я думал, что за решеткой мне не поздоровится из-за того, что без рук остался не кто-нибудь, а именно ты. Лучше тебя убить. Вот о чем я думал.

Я отстраненно подумал, что, наверное, так и впрямь будет лучше.

— Этим вечером, когда ты вернулся на десять минут и снова уехал, я представил, как год за годом буду гнить в тюрьме и жалеть, что не удержался и не оставил тебя в покое. И я решил, что оно того не стоит, садиться в тюрьму ради того, чтобы знать, что сумел отомстить. Искалечить или убить, неважно. И перед тем, как ты вернулся, я решил просто заставить тебя валяться у меня в ногах и молить о пощаде. Вот так я тебе отомщу. Всю жизнь тебе напоминать буду, и другим расскажу, как ты передо мной ползал. Пусть смеются.

Господи, подумал я.

— Но я забыл какой ты на деле. Ты бесчувственный. Я все равно не буду стрелять. Как я сказал, оно того не стоит.

Он резко наклонился, подсунул руку под ворота и пихнул их вверх. Открываясь, они поехали под потолок.

Теплый дождик в темноте снаружи падал, мерцая в свете из гаража, словно стаи серебристых рыбок. Влажный вечерний воздух заполнил гараж.

Сжимая ружье, Динсгейт постоял на пороге с мрачным видом, а затем неожиданно вернул мне то, что отобрал тогда в сарае.

— Ты что, совсем ничего не боишься? — с горечью спросил он.

КОНЕЦ

Content

Дик Фрэнсис
ТВЕРДАЯ РУКА

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая