Чернышева Ната

Ночь заканчивается рассветом ( Бонус к первой книге "Дочь княжеская" )

Бонус к первой книге "Дочь княжеская". Мир магии и зелёного солнца глазами юного Эрмарша Тахмира.

* * *

Ната Чернышева. Ночь заканчивается рассветом

ГЛАВА 1. ПЛЕН

Народ превыше всего. Ты — ничто, а Народ — всё. Народу принадлежат конгломераты миров всех вселенных. Просто по факту существования Народа…

В других мирах живут недолюди и твари. Тварей уничтожают, недолюдей — призывают на службу Опорам Народа. Так было, есть и будет всегда.

Это вбивалось на подкорку с младенчества, превращаясь в условный рефлекс. Разбуди ночью, услышишь чёткий ясный ответ: Народ превыше всего, Народ — надо всем. Даже сейчас не удавалось думать иначе. Даже сейчас…

Город был красив. Чужая красота, болезненное сочетание хрупкости и силы: открытые улицы, очень много пространства, зелень, фонтаны, цветы. Фонтаны, впрочем, стояли отключенными, сказывалось военное положение, но цветы доверчиво подставляли солнцу свои кудрявые головки, словно зная, что их не тронут. Не сорвут, не растопчут, не сожгут, не…

Неизвестно, что сейчас будет, но обманывать себя смысла нет. Казнят, что же ещё. Расстреляют, повесят, сбросят со скалы. Позорная смерть, с какой стороны ни глянь. Лучше всего было бы погибнуть в бою, но боя никто не даст, и в этом тоже себя не обманешь. Местные считают людьми себя, а пришлых держат за плесень. А что с плесенью делают? Правильно, уничтожают.

Попытки к бегству проваливались, одна за другой. Бежать было некуда и не к кому, но хотелось погибнуть в бою. Как подобает воину и мужчине. Погибнуть, сражаясь. Лучшая смерть в таком положении. Да. Мечтать не вредно, вредно не мечтать. Зачем-то берегли, хотя убил шестерых за всё время. Берегли. Потом, к вечеру, стало ясно, зачем.

Вечером, на закате, когда зеленовато-синие сумерки заполнили город, к пленному подошла тварь. Внешне — второй подвид местных недолюдей, амфибия с оранжевой кожей. Но внутренне… Серая мертвящая аура давила тяжёлым излучением неживого. Ходящий-в-Ночи, оживший кошмар детских сказок. Раньше, до того, как попал в этот мир, даже не думал, что такие бывают. На всех подконтрольных Народу территориях их не существует: давным-давно уничтожены. А здесь — есть, и местные недолюди не шарахаются от них, наоборот, уважают. Мир победивших тварей? Так ведь нет. Твари здесь не правят, правят живые.

Вот значит, какая участь ждёт впереди. Корм для существа из мрака. Оказывается, можно. Можно сорвать неподдающиеся оковы и голыми руками раскидать вооружённую охрану.

— Давай, ты! Дерись, тварь!

Прямой взгляд-угроза: не боюсь. Порву, убью, тварей уничтожают всегда. Но смотреть в глаза оказалось ошибкой. Одно из особенных свойств Ходящих-в-Ночи — умение подчинять своей воле всех, кого им заблагорассудится; защиты нет, и невозможна такая защита в принципе. По ощущениям, будто тяжёлая плита упала на голову, и сразу мир поплыл, закачался, размываясь в тошнотворной нереальности, а ноги сами послушно двинулись следом за тварью. По воле твари. Туда, куда захотелось твари.

И был пустой сухой подвал, клетка десять метров на десять, связанные руки и ноги, скрученные за спиной так, что невозможно пошевелиться, и смертная тоска, и бешеная бессильная злоба и сводящее с ума ожидание. Уж лучше бы сразу…

Ходящий-в-Ночи вернулся не скоро. Но он вернулся, и не один, привёл с собой девочку с синими волосами, из тех, кого местные зовут береговыми. В её ауре ещё цвело небесной лазурью живое, но было оно уже изрядно попятнано серыми мертвящими зонами стихии смерти. Душа взвыла, сжимаясь в мерзкий комок отвратительного ужаса. Твари не рождаются как нормальные люди, твари создают себе подобных из живых — через смерть и муки. И чтобы эта несчастная завершила перерождение, старший её добыл для неё обед, потому что она была ещё слаба и не могла кормиться сама.

Кровь предков, что за бесславный конец!

Девочка медлила. Смотрела, только смотрела. Не подходила. Не нападала. Не… Только смотрела. В её глазах было всё. Потом она отвернулась и сказала хриплым от напряжения голосом:

— Я не буду. Я не могу!

Пленный сам не знал, зачем в своё время взялся учить язык местных. Из любопытства, из желания понять то, что обречено исчезнуть и остаться только как память: вот, мол, стояли на пути у Народа ещё и такие. Но практики было мало до недавнего времени. И сейчас он с удивлением осознавал, что понимает чужую речь, и понимает её хорошо.

— Не очень умное решение, — отозвался старший. — Тебе станет плохо уже на закате, и я не шучу. Не забывай, ты не одна. Замену найти будет непросто.

Девочка прикусила губу и обернулась, даже шагнула, но тут же замерла снова. Взгляд её, отчаянный и беспомощный, прожигал душу насквозь. Тварь, это — тварь, твердил разум. Порождение твари. Создание твари. Но живое в ней ещё не ушло до конца, ещё лилось сквозь умирающую ауру лазурной волной солнечного неба, мощным потоком света, синими цветами на закатном ветру, терпким вкусом разнотравья и мёда…

Она отступила и вдруг пала перед старшим своим на колени, заговорила со слезами:

— Не могу! Не могу я, не буду. Пощадите его, пожалуйста. Пусть он живёт!

Старший снова обозвал её глупой. Но исполнил просьбу: путы спали. И толку с того поначалу было мало: затекшие конечности рвануло болью, хоть вой. Выть в присутствии тварей — ни за что… И снова этот синий пронзительный взгляд в самую душу, тихая улыбка, счастье от того, что он, назначенный в пищу, остаётся жить. Несчастная. Благом будет избавить её от грядущей участи; кто по доброй воле сам захочет стать тварью, ясно же — её похитили, её принудили, с ней поступали жестоко и страшно…

Но старший угадал движение в самом его зародыше, и пленный опомниться не успел, как оказался на улице. На плече наливались болью синяки от стальной хватки твари, чудо, что не убил…

И он поспешил убраться от страшного подвала. Может быть, удастся убежать, нарваться на патрульных и получить своё в честной драке… Но мечтам не суждено было сбыться.

Место оказалось зачарованным. Небольшой отрезок пляжа и полоса моря при нём, и всё, не выбраться, не вырваться, даже назад к подвалу с тварями, не вернуться. Бесконечный бег по кругу, вдоль невидимой стены, не дававшей к себе приближаться. Там, за странной преградой, продолжались пляж и море, уходил ввысь крутой склон подступившей к берегу скалы. Но они оставались недосягаемыми. Зло брало при мысли о том, сколько Силы истратили на это страшное колдовство!

Очередной неровный круг вдоль непреодолимой границы. С тем же результатом.

Солнце клонилось к закату, окрашивая мир в зеленоватый пурпур. Свет здесь был неправильный, и солнце неправильное, и всё вокруг тоже было неправильное. Два круга уже прошло, но привыкнуть так и не смог. Чужой мир. Чужое солнце. Провались оно всё.

Нашёл и подобрал металлический штырь. Штырь когда-то давно вывалился из обветшавшей ограды, идущей вдоль кустов по склону, до которых так и не смог добраться: невидимая магическая стена не сдавалась. Хоть какое-то оружие. Не нож, но страшное оружие в руках того, кто умеет…

За огромным обомшелым валуном кто-то плакал. Скулил, как потерянный детёныш животного, если точнее. Может, вправду детёныш. Люди такие звуки не издают. Но за камнем обнаружилась вдруг та девочка из подвала. Она стояла на коленях, и, держа в руках большую рыбу, со всхлипами терзала её, а рядом лежало ещё две или три окровавленные рыбины.

Она услышала шаги, у всех тварей чуткий слух. Вскинула голову, оскалилась. Тёмная рыбья кровь капала с клыков, стекала по подбородку. Сейчас бросится! Вот прямо сейчас. Пленник перехватил штырь поудобнее. Но маленькая тварь не набросилась.

Она обхватила себя руками за плечи, закрыла глаза и выдавила с мукой в голосе:

— Уйди, желтоголовый. Уйди, пока живой!

Тогда он вспомнил, что говорил тогда её старший. Что ей станет плохо на закате. Закат ещё не начался толком, но ей вправду было очень плохо. Исходящие от неё муки голода были настолько сильны, что у самого подвело желудок, а мысли поневоле свернули на свежепрожаренное мясо, которое так хорошо идёт под бутылку солнечного. У костра с друзьями. Или дома на званом ужине. Или…

— Уйди, — всхлипнула тварь снова. — Уйди или уж убей! Не стой там, не стой над душой.

Как будто у тварей есть душа. Впрочем, у этой пока есть. И убить её в самом деле станет благом. Для неё же. Что за радость жить кровососущей тварью? Он уже шагнул, занося штырь для удара, но на горле будто сомкнулись вдруг ледяные пальцы и жестоко стиснули, перекрывая ход кислороду. Руки разжались сами, и штырь громко брякнул по камням.

Старшая тварь возникла словно из воздуха. Мгновение назад его не было, а сейчас есть. От его взгляда тело звенело, отказываясь подчиняться, и оставалась только бессильная бешеная ярость от того, что невозможно вломить скотине между глаз так, чтобы тут же и кончился. Что он сделает сейчас? Убьёт? Сожрёт заживо? Заставит жрать несчастную девочку?

Но девочку заставлять никто не стал. Её подняли на ноги, обняли, утешая. Трогательно. Если не чувствовать, не видеть, не воспринимать ауры. Мёртвый тусклый кокон у старшего, наполовину живой у младшей.

— Пойдём, — сказал старший девочке. — Пойдём, я нашёл тебе замену…

На пленного он вообще не смотрел, но тот почувствовал отношение, неприязненное, брезгливое даже. Отчего-то это сильно задело, хотя, казалось бы, какого лысого беса искать доброго отношения у твари?

Девочка уткнулась лицом в плечо старшего, и так стояла какое-то время. Потом они ушли. Растворились в воздухе. Их сила поражала воображение: раскрыть магический портал с такой непринуждённой лёгкостью могли только твари, вобравшие в себя силу и муки сожранных ими живых.

Пленный подобрал своё нехитрое оружие. Потом подумал и собрал рыбу. В самом деле, рыба не тухлая, свежая. А что поймана и растерзана тварью, ну что ж, не у себя дома на званом обеде. Голод не тётка, пирожка не подаст. Нельзя быть голодным, голод — это слабость, слабым быть нельзя. Надо драться, даже если заперт в угол, и выхода нет. Если итогом всё равно смерть, то лучше смерть в бою, чем пассивная беспомощность с трусливой надеждой выжить любой ценой.

Закат выбросил в небо зеленовато-алые стрелы, синеватым золотом подсветившие перистые облака. Неспокойное море горбилось скобками волн, шипел прибой, обдавая камни густой пеной. Вспомнилась сестрёнка, как она смеялась в руках старшего брата и как любила прыгать волны с его крепкой шеи… Маленькая, вёрткая, с густой шапкой соломенных кудрей, она отлично плавала.

И накатило. Злобой, отчаянием, болью. Нет больше сестры, и душе её уже не подняться для нового рождения. Нет больше матери, нет отца и братьев, нет никого! Оболганы, преданы, замучены. Гадина Хедарм, наместник Народа в этой части покоряемого мира, гадина, гадина, гадина! Лгал, всё лгал, с самого начала лгал, и в ответ на прямой вопрос в глаза — тоже лгал. Два года рвать жилы на этой войне и получить в качестве награды, что напрасно было всё, семью не спасти, семья погибла, и даже хуже, чем погибла. И ведь знал же, что такое Опора, любая Опора любого значения! Знал, и всё равно надеялся, глупый, самовлюблённый, лишённый мозга баран!

Присутствие ощутилось всей кожей, каждым нервом. Рядом был кто-то, кто-то опасный и страшный. Пленный вскинулся и увидел всё ту же девочку. Она чуть смутилась, отвела взгляд. Что-то подсказывало, что сидела она здесь, рядом, уже очень давно.

Голод больше не мучил её, а мёртвого серого света в её ауре стало больше. Скоро он распространится на всё, и последние остатки живого исчезнут под тусклой коркой страшного посмертия. Ей-право, взрослые, сформировавшиеся, твари не вызывали такого ужаса, как эта несчастная, ещё не успевшая завершить трансформ.

— Я родилась в Светозарном, — тихо заговорила девочка. — Это такой город был… там, — она махнула рукой на закат, показывая направление. — Нас была большая семья, но младшая сестрёнка долго болела, и из-за неё мы не смогли уйти сразу после того, как город пал, а потом уже было поздно. Пришли ваши, маму убили, а Жданку нашу выдернули из постельки, за ножки вот так ухватили, — она показала рукой как, — дёрнули и понесли, вниз головой. Я потом видела, они собирали малышей в такую… такой короб. Кидали, как вещи или камни. И заклеивали им рты магией, чтобы не слышно было крика. Я хотела отобрать у них Жданку, и они меня убили. Они были такие же, как ты. Точно такие же. Может, ты тоже там был. Я не запомнила.

Пленный молча слушал. Да, они собирали детей недолюдей по всем взятым городам. Опоры требовали Силы, а Сила берётся из чужой боли и страданий, это общеизвестно. Наибольший выплеск силы можно получить только от детей. Кто-то теряет Силу, кто-то её использует. На том мир стоял.

— Я потом очнулась, — продолжила девочка. — Так как-то получилось, что не убили меня… Я потеряла себя за миг до выстрела, ваши решили, что убили, они не стали проверять. Нас собралось сколько-то человек, и мы уходили из Светозарного, а за нами шли ваши. И даже поймали один раз, чтобы заразить какой-то гадостью. Заразили и отпустили. Мы сюда пришли уже больными. И всех нас ждало то, что хуже смерти: очень скоро мы перестали бы ходить. Ты можешь представить себе такое, желтоголовый? Жить калекой, когда идёт война. Канч сТруви лечил нас. Он неумерший, ему зараза не страшна. И мы потребовали от него дать нам такое же посмертие. Чтобы встать в строй и драться, — она сжала кулачок, заговорила вдохновлённо и яростно. — Чтобы убивать ваших, гнать вас с нашей земли, не давать вам покоя, ужасом стать для вас и хотя бы так помочь нашим бойцам в битвах с вами, если по-другому не получилось. Доктор сТруви не хотел брать нас к себе в младшие. Называл дурными сопляками, говорил, что не ведаем о чём просим. Но мы уговорили его, и княгиня светлая заступилась за нас…

Пленный слушал, чувствуя, как разгорается в сердце ужас от услышанного. Добровольно пойти в твари, отказаться от жизни, принять иную сущность, чтобы сражаться против врага, захватившего их земли… Он судил по себе: он бы не смог. И тут же укорил себя: не сам ли недавно предпочитал смерть в бою трусливой покорности перед неизбежным?

— Только я действительно не понимала, — тихо продолжила девочка. — Не понимала, что такое метаморфоз и каково мне придётся. Вы ведь такие же, как мы. И кровь у вас такая же красная. Я выпила троих… А сегодня один из наших раненых призвал нас со старшим моим. Сказал, что умирает и хочет, чтобы мы проводили его. Это наш долг, мы — проводники и податели смерти, если кто-то просит помочь встать на Путь, мы не вправе отказывать ему. И это ещё хуже ваших пленных, желтоголовый. Потому что вы враги, а Зарян был нашим воином и он умирал из-за вас. Ему никак уже нельзя было помочь, совсем. И он сказал мне, чтобы я мстила вам ещё и от его имени. За его семью. За его город.

Солнце коснулось краем изумрудного моря и начало тонуть, поджигая небо прощальным пурпуром. Волны притихли, стали ниже, уже не так бросался на камни прибой. С берега потянулись лилово-синие прядки вечернего тумана. Холодало, становилось ощутимо зябко.

— Лучше ты меня убей, желтоголовый, — тихо сказала девочка. — Я не потяну путь, который избрала сама. И теперь хочу умереть честно. Я бы подняла свою Тень сама, но не в моей власти идти против слова старшего.

— Как… твоё имя? — спросил он, складывая слова чужого языка в связную фразу.

— Фиалка, — тихо отозвалась девочка. — Фиалка из рода Ветровых, дочь Желана и Здеборы Ветровых…

Фиалка. Синие цветы на утреннем ветру. Некстати вспомнилось, как на марше шли по горным склонам, усеянным именно такими цветами, и нежные бутоны безмолвно умирали под сапогом. Тогда было не до них. Тогда на землях чужого мира победно утверждалась правда Истинного Народа. Народ превыше всего… Каким глупцом он был тогда!

— Меня родители звали… Эрмарш. Такой… ветер. Буря. Ураган. Как ещё сказать? Сильный ветер со снегом.

— Буран, — подсказала девочка, несмело улыбаясь.

— Да… наверное…

— Ты ведь убьёшь меня быстро? — доверчиво спросила она, помолчала и призналась тихонько. — Я… я боюсь боли…

Убить быстро? Её? Он покачал головой: нет. И заговорил. Рассказал о своей Фамилии, а фамильном замке на холмах близ Сиреневой Реки. О сестре, о младших братишках. И о матери. О том, как их оболгали, предали и уничтожили. И как он, дурак, верил, что ещё не всё потеряно, что если отличится в бою, то спасёт… хоть кого-то. Хотя бы сестру… А потом увидел у наместника Хедарма, чтоб у него лопнула печень, артефакт с осколками души одного из братьев. Мощный артефакт, артефакт Силы, такие получаются тогда, когда теряющий Силу отдаёт её долго, очень долго, в очень страшных муках. Боль истощаемой души трансформируется в магический запас, который можно потом использовать как угодно. Для защиты, для нападения, для наведения порталов между мирами, — для чего угодно.

— Он обещал, что пощадит, — чужие слова чужого языка резали горло. — Обещал, что… и я верил, верил, верил… Народ превыше всего. Народ надо всем. Будь он проклят, Народ! Всё, всё, во что я верил с пелёнок, оказалось полным дерьмом!

И замолчал, давясь слезами, недостойными мужчины и воина.

— Бедный, — тихонько сказала Фиалка.

Протянула руку, робко коснулась влажных кудрей. И сквозь холодное прикосновение почти умершей, нежное, как угасающий ветерок, влилась громадная ледяная сила, смешалась с клокотавшей внутри яростной болью и умерила её до терпимого предела…

— Хватит, — сказал за их спинами недовольный голос.

Они оба отодвинулись друг от друга, испытывая одно на двоих чувство неловкости и стыдливого смущения. Фиалкин старший пришёл за своей подопечной. Сейчас, в сумерках, на пике Силы, его аура выглядела особенно грозно. Больших трудов стоило не попятиться перед тварью…

— Тебе должно спать сейчас, — сказал сТруви девочке. — Хватит камни греть, терять Силу попусту.

Фиалка быстро встала на колено и попросила с отчаянной мольбой в голосе:

— Не убивайте его, Канч!

— Встань. Я тебя слышал. А что скажешь ты?

Эрмарш растерялся, не сразу осознав, что спрашивают его. Ему нечего было сказать, он не знал, какие найти слова, чтобы отразить поднявшуюся в его сердце бурю.

— Между вами возникла крепкая магическая связь, — пояснил сТруви. — Поэтому моя младшая не убила тебя. Поэтому ты не убил её. Связь эта ещё себя проявит и в самый неподходящий момент. Очень грозное явление, мне не с руки вмешиваться, хотя очень хотел бы. Но что ты будешь делать дальше?

— Пощадите его! — снова взмолилась Фиалка. — Пожалуйста.

— Молчи, — сурово велели ей. — Ты сказала своё слово, хватит. Теперь пусть решает он. Что ты будешь делать дальше? Пойдёшь ко мне в больницу санитаром? Или убить тебя?

Санитаром в больницу. Прекрасная карьера. Но если вспомнить страшный подвал…

— Пойду, — сказал пленник угрюмо.

И услышал, как тихонько вздохнула девочка Фиалка, маленькая тварь с живым сердцем

ГЛАВА 2. МЛАДШИЙ

Работа в больнице оказалась ожидаемо нелёгкой. Раненых было много, и они всё прибывали. На юге и юго-западе полыхали бои, фронт приближался: защитники Третьего мира (так они звали свои земли) отступали под натиском сыновей Истинного Народа. Другого и быть не могло. Но местные упрямо не желали признавать очевидное, и их мужество, помноженное на ответную ярость к захватчикам, вызывало уважение.

Эрм, — так сократили здесь его имя, до трёх коротких звуков, — напряжённо ждал, когда же тварь начнёт пить больных. Даже следил пристально. Чтобы знать. Чтобы понимать ещё лучше, с кем имеет дело, у кого в подчинённых ходит. Но, похоже, доктор сТруви был неправильной тварью. Ни у кого ничего не пил, никого не жрал, вёл себя так, будто он — такой же, как все, и право имеет. Не боялся ни солнца, ни особых трав, ни серебра, ни зеркал. И если бы не мёртвая аура, при одном взгляде на которую поневоле корёжило, ни за что не поверишь, что видит перед собой именно тварь.

Он следил пристально, пытаясь увидеть хотя бы что-то. Но сТруви не таился ничуть. Жизнь его была прозрачна, как на ладони, а так не бывает. Если твари нужна кровь для того, чтобы банально выжить, то как эта самая тварь без крови обходится? Загадка. Воображение рисовало картины одна ужаснее другой.

— Спрашивай, — кивнул как-то доктор после смены. — Не стесняйся. Что тревожит тебя?

Все метания подопечного он видел насквозь без всякой магии: они проступали на лице у того крупным шрифтом.

— Вы что же, совсем кровь не пьете? — спросил Эрм.

— Отчего же? — пожал плечами сТруви. — Пью.

— Я не видел, — с вызовом сказал Эрм.

— Так не здесь же… На Грани.

— Почему там? — удивился Эрм. — То есть, хочу казать, какая разница?

— Там интереснее, — объяснил сТруви. — И пользы миру больше… Видишь ли, тех, кто совершил высшее деяние зла, то есть, сознательно убил или обрек на муки заведомо слабого, можно уводить из мира вне рамок навьей правды. Никаких ограничений. Никаких вообще, — он улыбнулся, показав на мгновение кончики клыков.

Эрм обдумал сказанное. Под такое определение совершивших зло подпадал практически весь Истинный Народ! Самое устройство жизни Народа не предполагало иного. А это значило, что у тварей настала очень сытая жизнь.

— Тогда зачем вы воюете? — спросил он. — Вот вы все… неумершие, как вы себя называете… Зачем? Война для вас дом родной! А вы хотите сбросить нас за край мира…

— Сколько можно жрать? — вопросом на вопрос ответил доктор. — Мы устали…

— Вы можете сделать… других… таких же, — не сдавался он. — Вы же можете. Я видел. Вас будет много, вы не будете уставать.

— Видишь ли, — терпеливо, как ребёнку, ответил доктор, — стихия смерти не терпит лишнего груза. Баланс нарушить легко, восстановить его — сложно, а в иных случаях попросту невозможно. Проще говоря, не каждая наша проблема решается простым увеличением количества. Будь это так, живых в нашем мире довольно скоро просто не стало бы. Ни одного.

Эрм обдумал сказанное. Всё равно ему казался здесь какой-то подвох, но вот какой…

— И всё же вы взяли этих детей, — сказал он. — Сразу девятерых! Как это соотносится с вашими же собственными словами о бережном отношении к стихии смерти?

— Я бы ни одного из них не взял ни за что, — честно признался сТруви. — Ситуация была несмертельная. Они бы жили, пусть — искалеченными, но жили бы, как все живут после тех же тяжёлых ранений, кто без ноги, кто без руки… У них у самих в головах полный бред был насчёт неумерших, вся эта романтика детская, про магию смерти и прочее, иначе не лезли бы ко мне в младшие с такой отчаянной глупостью. Но за них просила княгиня светлая Сирень-Каменногорская, а я был ей должен. В своё время она поймала меня за язык, живые это могут, если не уследить. Я — не уследил. Мы не свободны так, как свободен любой из живых, даже самый бесправный по статусу. Всё же мы больше «что», чем «кто». Мне пришлось платить… Никому, будь оно всё проклято, не пожелаю тащить через метаморфоз ребёнка! Мучения детей — не то, чем можно наслаждаться бесконечно…

Странно было слушать такое от твари. От существа, живущего взаймы, за чужой счёт, убийствами. Пусть убийствами нехороших и недостойных, пусть за счёт врагов, в данном случае было не это важно. Тварь есть тварь, разве не так? Откуда эта противоестественная жалость к тем, кто, в сущности, представлял собой кормовую базу и не более того?

* * *

В ученицах у доктора сТруви ходила живая девочка по имени Сихар. Того же вида, что и он, оранжевокожая амфибия. Превращать её в себе подобную доктор не собирался. Он воспитывал из неё врача-целителя и говорил, что со временем из неё выйдет толк. Эта девочка невзлюбила новенького сразу же и всячески неприязнь свою показывала. Эрм молчал. Не хватало связываться с ребёнком, во-первых, а во-вторых, был он здесь пленником и, по сути, рабом, хотя в глаза рабом не называли.

Как-то доктор спросил у него:

— Ауры хорошо различаешь?

— Да, — ответил он, а девочка Сихар фыркнула уничижительно, но высказываться при старшем не посмела.

— Крови боишься?

С чего бы солдату бояться крови? Он мотнул головой: нет.

— Пошли.

— Но как же! — не выдержала Сихар. — Но он же! Это же такой…

— А ты — молчи, — негромко, но сурово было ей велено, и Сихар замолчала.

В операционной царила сверкающая стерильная чистота с неистребимыми запахами лекарств и кварцевой лампы. На столе лежал подросток, забывшийся в тяжёлом наркотическом сне…

— Мальчишки, — сказал сТруви со странной гордостью, как будто лежавший был его сыном. — Отважны, не знают страха. И потому попадают ко мне в совершенно непотребном виде. Смотри его ауру, Эрмарш. Что ты видишь?

сТруви единственный произносил полностью имя своего подопечного, не усекая его никак. Эрм был благодарен ему за это, хотя, собственно, какая разница, как его называют на своей земле недолюди? Сын Истинного Народа не мог отделаться от привычных с детства названий и терминов, хотя уже начал понимать потихоньку, кто тут на самом деле «недо».

В тёплой живой ауре пациента стояли тусклые серые пятна, очень похожие на ауру тварей, только слабее. Эрм изумлённо уставился на доктора, сравнивая. Да, ровно такие же. Он что же, мальчишку тоже, как ту несчастную девочку?..

— Видишь, — с удовлетворением произнёс сТруви. — Хорошо. Тебе ещё доведётся иметь дело с тяжёлыми ранами; учись. Вот эти пятна, это некроз души. Их надо убрать, иначе толку от врачевания не будет никакого. Рану — любую! — можно исцелить только тогда, когда здорова душа. Смотри, показываю. Потом, на очередной операции, повторишь сам.

Эрм смотрел, как страшные пятна отсекались от живого, как сращивалась потревоженная ткань тонкого поля и как исчезало отрезанное в мёртвой ауре неумершего доктора.

— Разница только в том, что тебе поглощать некротические поля не нужно и даже опасно. Тебе их надо будет рассеивать. Позже я покажу, как.

— А вы что… — начал было Эрм, и замолчал.

— Я? — уточнил доктор. — Мне не вредит. Некротическая энергия — тоже энергия, а энергия лишней не бывает никогда. Собственно, это единственный вид магической силы, которым можем воспользоваться без вреда для себя только мы, и больше никто.

На следующий же день спасённый мальчик пришёл в себя, через два дня встал, никак не ощущая на себе последствий перенесённой травмы. Аура его упруго переливалась живыми тонами, а в месте недавних очагов некроза не осталось даже следа.

— Я учу всех, кто хоть как-то способен различать и разбираться в оттенках ауры, — объяснял сТруви. — Врачами вам не стать, кроме разве что Сихар, она одарена от рождения, и по-настоящему сложные случаи вам будут по-прежнему не по зубам. Но всевозможные раны, травмы, простейшие манипуляции над ними, — всё это должно знать как можно больше людей. Это — залог выживания на войне и военном положении. Безопасность. Личная безопасность и безопасность тех, кто окажется рядом. Вы должны выжить, и вы выживете. Кто умрёт, будет иметь дело со мной.

Угроза нешуточная. Если вспомнить, что именно неумершие провожали уходящие души на Грань, к новым рождениям…

… Сихар сидела на ступеньках, привалившись боком к нагретому за день камню парапета, и тихо, беззвучно плакала. Осенний ветер, совсем не тёплый, трепал её бесцветные волосы, теребил одежду, слишком лёгкую для такого прохладного вечера. Эрм вынес шерстяное одеяло, осторожно укрыл девочку. Сел рядом, молчал. Что тут скажешь. А главное, зачем?

— Ненавижу вас, — глухо, сквозь зубы, выговорила Сихар. — Ненавижу! Знал бы ты как!

А уж я-то как ненавижу, подумал Эрм. Но снова промолчал. У Сихар кто-то погиб, это же очевидно. И, если по совести, маленькая она ещё совсем для работы в госпитале, с ранеными. Но у неё Дар. И она не считает возможным отсиживаться в тёплом углу за работой попроще.

В груди вспыхнул и начал медленно разгораться уголёк злобы. Злобы на всё вокруг, и прежде всего на себя самого, на свой Истинный, мать его за ногу, Народ, на слёзы Сихар, на жуткую ауру доктора сТруви, на бесконечный поток раненых и умирающих, не дающих вспомнить про нормальный, здоровый, качественный сон, на весь этот мир с его неправильным солнцем и неправильным морем, одним словом, на всё. Жар выгнул тело в дугу, ошпарив болью, от которой зашлось сердце и отказало зрение, а в ушах немедленно возник грохочущий звонкий шум. Сознание вернулось не скоро.

Пахло гарью. Тело болело, словно по нему недавно прокатилось что-то тяжёлое. На висках лежало что-то прохладное и невыносимо приятное, но едва Эрм открыл глаа, прохлада исчезла. Он увидел над собой Сихар и понял, что самое интересное пропустил.

— Придурок, — сказала ему Сихар грубо, но голос её дрожал. — Посмотри, что ты натворил!

Он сел, изумлённо оглядываясь. Двор выглядел так, будто мгновение назад здесь бушевало страшное пламя. Деревья стояли обугленные, запущенные клумбы выжгло в ноль, каменные перила лестницы потрескивали, остывая. Прокалённый воздух пах кислым железом и недавним огнём.

— Я не… — и осёкся.

А кто? Солёный привкус железа во рту, жаркая боль по нервам, багровые пятна в глазах. Если не ты, то кто?..

— Что… Что это было?

— Выброс Силы, — отозвалась Сихар, вставая и отряхиваясь. — Соображай, что делаешь, пень!

Она ушла, а он ещё долго сидел на лестнице, испытывая странную слабость и страшную пустоту в душе.

* * *

Странно они жили, местные. В открытых всем ветрам и всем волнам городах, несмотря на военное положение. И такими же открытыми были их души.

И ещё Эрм не видел ни одной Опоры. Не видел и не чувствовал. Между тем, магию местные использовали нередко очень высокого порядка. Они все поголовно носили особый артефакт, называемый раслин — распределяющая линза. В этом пресловутом раслине содержался резерв магической Силы, иногда очень значительный. Разумеется, это значило, что здешние Опоры выглядели иначе, только и всего. Откуда ещё черпать Силу, кроме как из чужих душ, отдаваемых на муки?..

Однажды в больницу привезли юношу Истинного Народа. Совсем молодого, почти мальчика. Раненого очень тяжело. сТруви вытаскивал его с Грани между жизнью и смертью несколько дней. А Эрм испытывал дикий безотчётный ужас. Вот! Вот оно. Зачем лечат раны врагу? Не для того ли, чтобы вытянуть потом как можно больше Силы из поверившей в выздоровление души? Надо было избавить бедного парня от подобной участи. Эрм слишком хорошо знал, что это такое, извлечение запаса магических сил из несчастного, угодившего в жернова…

Но он никак не мог улучить мгновения. Всё время рядом был кто-то. Или Сихар или сам сТруви или другие, а одного к раненым его не пускали никогда.

Мальчик пришёл в себя на четвёртые сутки. Открыл глаза, увидел, где находится, и всё осознал. В его взгляде возникло такое отчаяние, такой непередаваемый ужас, что больно было смотреть. Но он увидел человека одной с собой крови и даже не сказал, выдохнул одними губами:

— Помоги…

Помоги. Помоги уйти из жизни до того, как начнётся кошмар. Небеса всех миров бесконечной Лестницы, наиболее искусные мастера могли длить вечность мук у одного донора до года! Ходили слухи о выдающихся умельцев, умеющих растянуть страшное до двух. Чем дольше живёт истязаемое тело, тем больше Силы уходит из души, и под конец разрушается уже сама душа, отдавая неприкосновенный запас в накопители Опоры…

Эрм положил руку на нож. Нож он подобрал из трофейных, очень похожий на тот, который был у него когда-то, только без лика рода, простой, принадлежавший, очевидно, простому, не родовитому воину. Никто не думал отбирать у него оружие; с ножами ходили тут все, даже девочка Сихар, даже дети, за исключением тех, кто был совсем мал и по малости своей ещё не очень твёрдо держался на собственных ногах. Пленный отследил движение и облегчённо закрыл глаза. Для него всё окончится быстро и скоро; лёгкая смерть — награда герою. И оставалось только выждать миг, когда Сихар отвернётся. Девчонка не сможет помешать удару. Даже не удару, точному броску в горло.

Эрм стремительно выдернул нож, и нож полетел… Должен был полететь. Но оружие выдернули буквально из воздуха и в тот же миг проявился в палате доктор сТруви. Чудовищным чутьём мёртвой твари он воспринял свершавшуюся смерть и — предотвратил её. Тяжёлой рукой схватил своего подопечного за плечо, выволок в коридор и уже там гневно спросил:

— Что творишь, недоумок?!

— Спасаю! — огрызнулся тот.

— От чего, дурья башка?

Он дёрнулся из-под руки твари, плечо пропахало болью, но освободиться удалось. И рассказал, от чего. В мелких частностях.

— Так, — сказал сТруви. — И ты?..

— Да, — не было смысла отрицать очевидное. — Я — да.

— С детьми? — взгляд твари стал пристальным, неистовым и страшным; по спине хлынуло липкой дрожью.

— Нет… Он… Он был моим ровесником, и оскорбил мою маму. Я вызвал его на поединок, всё было честно. Он был выше и крупнее меня. Его клан не посмел возражать. Он… умирал в Опоре нашего родового имения половину года.

— Тебя самого не тошнило? — спросил сТруви.

— Он оскорбил мою маму! — выкрикнул Эрм, сам понимая, что в глазах этого человека… нет, этой твари! — оправдание выглядит слабым и жалким.

— Пойдём, — плечо вновь сжало в клещах, которые добрый доктор по ошибке называл пальцами, — пойдём со мной

Эрм не успел спросить, куда. сТруви открыл магический портал. Мгновение леденящего холода, и портал выкинул обоих в большую залу какого-то старого замка… Именно замка, это чувствовалось по узким стрельчатым окнам, по богатой отделке потолка и стен, по вычурному орнаменту, бегущему по краю тяжёлой столешницы из цельного хрусталя, по хрустальным же кожухам ламп, стоявших на тонких, искусно выточенных из розового мрамора ножках, по общей атмосфере, пропитанной древней, как сам мир, родовой магией…

За столом и рядом с ним находились несколько человек. Эрм с изумлением узнавал их одного за другим. Принцесса Чтагар, бастард одного из бывших Императоров… Карионч тБови, правитель Островов. Князь Бранислав Сирень-Каменногорский и его старшие дочери-воительницы, Орхидея и Роза. Наследный принц Небесного Края Ясень… Все они подлежали безоговорочному уничтожению без права на служение, потому что каждый представлял из себя немалую опасность.

— Канч, — недовольно сказала старшая Браниславна, — этот нам здесь ещё зачем?

Презрения, вложенного в определение «этот», хватило бы, чтобы наполнить средних размеров море… сТруви жестом показал, что знает зачем. Вперился ледяным взглядом в глаза Эрма, и у того зашлось сердце, как тогда на площади, когда впервый раз увидел тварь.

— Вспоминай, — велел доктор.

Ледяным ветром прошлась по сознанию чужая сила, выдирая воспоминания. Каждый день, каждый миг, относившийся к Опорам Истинного Народа. И та история с парнем из соседнего рода. И ранние, полудетские ещё, попытки защитить друга-ровесника из низин, и то, как стыдила мама, вопрошая небеса, за что ей послан был сын, уронивший честь рода дружбой с недочеловеком. И старший брат, струсивший, предавший в бою соратников… Наместник Хедарм, давший клятву и нарушивший её… Всё промелькнуло перед внутренним взором единой вспышкой боли. И упёрлось в тишину, как в гранитный тупик.

Эрм с шумом втянул носом воздух, ощущая всё тот же кислый привкус на губах. Сквозь проступившие слёзы он видел вытянувшиеся лица врагов. И как гром с ясного неба раздался над ухом голос доктора сТруви:

— Вы ещё сомневаетесь, с кем мы имеем дело? Вы всё ещё считаете достойным просить перемирия? Какого перемирия и с кем?!

Эрм понял, что все видели то же самое, что и он. Его память, его личность, его разум — всё раскрылось как на ладони перед магическим взором собравшихся, и они восприняли увиденное так полно и ясно, как будто сами прожили ту же жизнь, что и выставленный на их обозрение сын Истинного Народа… Пережитое унижение ни с чем сравнить было нельзя. Он думал, он умрёт на месте от стыда и ярости.

— Выкинуть за Грань ублюдков! — резко высказалась принцесса, сжимая кулаки.

Её слова вызвали гул одобрительных голосов.

— Уведи своего подопечного, Канч, — коротко распорядился Бранислав.

И снова ледяное дыхание портала, выбросившего обоих в пропахшем неистребимыми больничными запахами коридоре. Эрм без сил опустился на ближайшую кушетку, прислонился к стене. Произошедшее опустошило его, из носа пошла кровь. Он понимал, что подвергся сильнейшему магическому давлению, и не понимал, как выжил, что удержало его.

сТруви присел рядом. Его мертвящая серая аура давила привычной уже болью.

— Мы живём иначе, — сказал доктор. — Нам нет нужды высасывать энергию из других. Опор, подобных вашим, у нас не строят.

— А вы-то сами, — огрызнулся Эрм, зажимая нос, чтобы унять бегущую из него юшку. — Что, скажете, вы кровь не пьёте?

— Пью, — невозмутимо подтвердил сТруви. — Но это иное…

— То же самое! — яростно выразился Эрм. — Ровно то же самое!

— Нет.

Короткое слово. Но за ним стояла несокрушимая правда. Твари этого мира пили кровь иначе, чем маги любой Опоры Истинного Народа…

— Мы живём иначе, — повторил доктор. — Законы тонкого, — магического, если хочешь, — мира отличаются от законов мира физического. На физическом плане необходимо что-то поглотить, чтобы выжить. Съесть загнанное на охоте животное, например. Ты берёшь, и у тебя прибывает. Но в магии всё наоборот! Чем больше отдаёшь, тем больше получаешь. Это закон.

— А если нечего отдать? — перебил Эрм. — Если ничего не прибыло?

— Значит, копи.

— А если не получается накопить?

— Не можешь сам накопить, не хочешь, — нечего лезть! — сердито высказался сТруви. — Тогда сиди! Потому, что если начинаешь жрать без меры на тонком плане, то загоняешь себя в энергетическую в яму, откуда нет возврата. В яме приходиться жрать всё больше и больше, чтобы не сгнить окончательно без притока свежего воздуха извне. Чем вы все и занимаетесь, как я посмотрю. Я, кстати, сразу оценил угрозу вашего появления. С первых же дней. Но мне не верили. Надеюсь, поверили хотя бы сейчас. Я принудил тебя раскрыться, так было надо, прости. Может быть, нам ещё удастся спасти наш мир, несмотря на то, что время потеряно!

Эрм молча уставился на сТруви. Прости, он сказал. Он сказал, прости. За что? За то, что поступил так, как и должно поступать с пленным, лишённым статуса бесправным рабом?

— Я не понимаю, — сказал он.

— Вижу, — отозвался сТруви.

— Так объясните же!

— Дети — священны, — сказал доктор. — Самое ценное, что только может быть у человека, самое дорогое… Но даже не поэтому. Вернее, не столько поэтому. Мучения детей увеличивают энтропию…

— Увеличивают… что?

Доктор покачал головой. На переносице у него появилась вертикальная складка, и как-то сразу стало видно, что он немолод, видел многое и порядком устал…

— Помнишь некротические пятна в аурах раненых, которые мы с тобой удаляли и рассеивали. Ладно, ты рассеивал.

Эрм кивнул. Он помнил. Трудно было забыть!

— Когда кто-то умирает в муках и в особенности же, умирает долго, не получая избавления, такое пятно появляется на тонкой ткани мира. Когда в муках умирает ребёнок, пятно проявляется особенно жёстко. Чем дольше муки, тем глубже некроз магического тела мира. Если коллективное страдание переходит черту, мир покрывается некротическими полями полностью, задыхается под коркой смертельного панциря и погибает. Я видел такие миры, убитые в ноль, подозреваю теперь, что убитые именно вашими Опорами. Когда я был молод и ещё жив, Империя послала меня на рубежи; выпускники Имперской Медицинской Академии необходимы везде, и везде их не хватает. Мы встретили скитавшийся в междумирье народ адалорвь. Поначалу не поняли друг друга и случилась стычка, но впоследствии ситуация разрешилась. Адалорви отвели место в Пятом мире Империи. Это было давно. Видел одного из младших моих, Ненаша? Он — адаль. Какое-то количество семей адаль живёт сейчас в каждом мире Империи… Так вот, тогда мы прошли в их родной мир, чтобы спасти оставшихся. Тех, кто уцелел. И это был очень тяжёлый опыт. Тогда я видел финал. Теперь наблюдаю начало, и мне страшно. Можешь в это поверить, парень? Мне, — он сам в себя ткнул пальцем, — проводнику стихии смерти, страшно!

— Я… слышал об Адалорви, — нехотя выговорил Эрм. — Они… им повезло. Повезло, что встретили ваших. Их бы настигли всё равно. Так делается… части обречённых дают уйти в верой в надежду, с тем, чтобы они вышли в новый мир, там освоились и приготовили бы почву для… Опор Истинного Народа…

Он не смог сказать «для нас», и сам почувствовал это, почти услышав треск, с каким оторвалась последняя нить, связывавшая его с материнской культурой. Истинный Народ, давший ему жизнь, уже не входил в «мы». Не с этого момента, раньше. Отторжение началось гораздо раньше. Когда? Когда узнал о гибели семьи? Когда встретил ту девочку, Фиалку? Или уже здесь, когда изо дня в день помогал твари лечить раненых? Как бы там ни было, он уже не мог больше говорить «мы», вспоминая о сородичах. Они. Отныне и навсегда — только они. Враги.

На вечернем обходе заглянули к тому мальчику. Он не спал. Увидел вошедших, и в светлых глазах вновь родился ужас. Ужас перед предстоящими муками. Мальчик не знал, что никаких мук не будет. То есть, будут, конечно же, но уже совсем другого рода…

— Не бойся, — сразу сказал раненому доктор на языке Истинного Народа. — Мы не истязаем детей и не держим Опор, подобных вашим. Придёшь в себя, отправишься чистить выгребные ямы. Парень ты крепкий, полагаю, справишься. Нам не нужна Сила, вытащенная из чужих душ, хватает своей с избытком. А вот сортиры содержать в чистоте надо и свободных рук на это как раз не хватает.

Глаза у парня стали огромными. Эрм почти видел его мысли. Чистить сортиры?! Ему, воину из благородного рода?! Да он лучше сдохнет! Самая поганая смерть лучше унизительной чистки отхожих мест во стократ. сТруви тоже прочитал эти мысли:

— Переживёшь, — бросил коротко и вышел из палаты, жестом велев подопечному выйти следом.

И снова перед глазами коридор. Тусклые лампы под потолком. Влажный запах из соседнего помещения, где находился пруд-бассейн, вход в подводную часть больницы…

— Что? — обернулся к нему сТруви.

Проклятый доктор не стеснялся показывать, что воспринимает чувства и мысли напрямую! Эрм покачал головой. Он не мог выразить охвативший его сумбур словами, не находил для него слов. сТруви пожал плечами, пошёл дальше.

Ночью не спалось, вышел на верхнюю террасу, долго стоял там, смотрел в тёмное, плачущее мелким осенним дождиком небо. Снизу наплывали запахи мокрой земли, прелой листвы, грибов, смешиваясь с терпкими ароматами позднецветущих трав. Слабый ветерок дополнял коктейль солёным привкусом близкого моря…

Эрм долго стоял, вцепившись руками в перила, не чувствуя ветра и промозглого сырого холода. Вся его жизнь, вся эта долбанная, проклятая жизнь перевёрнулась с ног на голову и катилась куда-то под откос, в жадно раскрытую пасть подземных пещер с червями-мясоедами. Оказывается, можно. Можно жить, не убивая того, кто слабей. Можно черпать безграничную Силу не из чужих измученных душ. Можно… да всё можно, наверное. Всё!

Из темноты соткалась фигура. Мёртвая аура воспринялась отчётливо, но без прежнего ужаса перед нею. Канч сТруви, врач-вампир, какая ирония, какая утончённая насмешка судьбы.

— Иди спать, — коротко приказал он. — Завтра будет тяжёлый день: к нам везут раненых с южного фронта, а мне в операционной варёные сопли не нужны.

Сопли, он сказал. Хорошо, что идёт дождь и слёз не видно. А впрочем, Ходящему-в-Ночи видно всё. И слышно. Не спрячешься, не скроешься, не утаишь ничего. Но Эрму впервые было всё равно, настолько всё равно, что он уже ни о чём не думал.

— Я не понимаю, — выдохнул он. — Не понимаю ничего! Вот вы — тварь. Кровь пьёте, по-другому вам не выжить. Но почему тварью чувствую себя я? Я, человек, сын Истинного Народа! Почему?

— Хороший вопрос, — ответил доктор сТруви серьёзно. Помолчал и предположил — Может быть, потому, что рассвет близок?

— Рассвет? — он растерялся от такого ответа. — Какой рассвет?

— У нас говорят, — медленно произнёс сТруви, — говорят, что всё на свете имеет закат, но только ночь завершается рассветом. Твоя ночь близится к концу, Эрмарш Тахмир, сын Истинного Народа…

— Хотел бы я в это верить, — сказал он, утирая ладонью щёки.

— Верь, — посоветовал ему сТруви и добавил ворчливо — Иди уже… хватит.

— А вы?..

— Мне сон понадобится ещё не скоро.

Эрм ушёл. А старый неумерший остался. Он смотрел на восток, где наливалось утренней зеленью небо, и думал, что повидал на своем веку немало войн. Сколько раз он сам смотрел в облака, пряча слёзы под дождём! Правда, это было давно. Очень давно. Так давно, что память размылась в неяркие полосы света, и уже сложно было сказать, когда и по какому поводу это было…

Смешно плакать, когда столько всего уже позади, и потери, и возраст, и сама жизнь во всех её ярких красках. Делай, что должен, и будь что будет. Но кроме Долга в душе отзывалось привычной уже болью что-то ещё.

За детей… За Сихар, за собственных младших, за этого желтоволосого мальчика… Во имя их будущего, которое непременно наступит… Он, Канч сТруви, выпускник Имперской Академии медицинских наук, проводник стихии смерти Третьего мира, пойдёт до конца. Даже если ценой окажется та не-жизнь, которую он вёл долгие годы после собственного метаморфоза.

И пусть удавятся те, кому это не нравится.

ГЛАВА 3. ПОЛЕВАЯ ЖИЗНЬ

Ветер шёл над деревьями, выбивая из густых крон посиневшие осенние листья. Насколько всё-таки неуютен мир вне крепких стен, тёплого камина и горячего напитка на столе! Особенно в непогоду. Пятый день лил косой дождь, периодически срываясь на снег. По словам Сихар, такие холода не были характерны для начала осени, и случились они вовсе не к добру. Не к добру… А какого ещё добра можно было ожидать, скитаясь по чужому, не известному и от того страшному лесу?

Эрм не знал ничего об этом лесе, но Сихар знала ещё меньше. Она выросла на побережье. А в городе, куда забросила её фронтовая судьба, девочка практически не выходила из госпиталя. Всё, что она могла сказать, только что надо уходить в горы, за горами — Дармица, новый рубеж обороны. А здесь они обречены.

Горы. К горам надо было идти на восток. Или на север. Или на северо-восток. Любые попытки вытащить из Сихар более точное расположение дармицкого княжества оканчивались истерикой. Она не знала ничего об окружающем мире! Куда идти, как спасаться, что можно есть из лесных даров, а от чего лучше воздерживаться, какие опасные животные тут могут обитать… Книжная девочка. Врач…

Она даже костра развести не умела!

Город, — Эрм так и не узнал его названия, — несколько дней назад раскатали в тонкий блин штурмовики Истинного Народа. Внезапное нападение, страшное, как сход лавины; никто толком ничего не понял. Кроме Эрма, пожалуй. Но и Эрм понял слишком поздно. Он участвовал в таких атаках как солдат, а не как командир, и потому имел слабое представление о том, как именно готовятся прорывы через магические порталы в тылы обороняющихся, что должно насторожить в общем магическом поле и как именно давить такие порталы в зародыше.

Всё смешалось как в дурном калейдоскопе. Он куда-то бежал, в кого-то стрелял, с кем-то дрался, а потом его накрыло новым выбросом Силы, ещё более страшным и мощным, чем тогда, на лестнице. Очнулся в лесу. Рядом тихо плакала Сихар, которая тоже толком ничего рассказать не сумела. Держалась за ним, потому что он убил ублюдков, едва не убивших её. Думала, он знает, что делает. А он не знал ничего.

И леса этого не знал тоже.

Решили пробираться в Дармицу. Как?.. Идти к горам, вот так, а там уже как-нибудь. Отличный план, ничего не скажешь. Но от поверженного города надо было уйти как можно дальше. Пока не схватили отряды, охотящиеся на уцелевших.

— Мне нужна вода, — угрюмо сообщила Сихар.

Эрм кивнул. Он понимал, какая именно вода нужна ей: что-нибудь поглубже того ручейка, что звенел под корнями соседнего дерева. Сихар была амфибией и ещё ребёнком по сути, ей должно было соблюдать водный режим. Но где в незнакомом лесу найти озеро? Где найти безопасное озеро? Бездны подземные, как скверно не иметь даже самого слабого представления об окружающей местности! Не говоря уже о карте…

— Пошли, — сказал он.

Где искать проклятое озеро, он не знал. Но не видел смысла сидеть дальше. Того и гляди высидишь на свою голову охотников. От города недалеко ведь ушли: ветер порывами доносил запах гари и смерти, магический фон рябил мертвящими серыми волнами. Не скоро успокоится!

Озеро нашлось к вечеру. Долго шли, стараясь держать за спиной сожжённый город. Идти приходилось вверх и вверх, начинались предгорья, всё чаще стали попадаться огромные валуны, которые приходилось огибать. Их волок за собой отступавший ледник и оставлял где попало. За одним из таких камней открылась отвесная скала, тёмно-серая, с отливом в синеву, с ржавыми подтеками и пятнами. Со скалы сбегал широкий, но тонкий водопад, наполняя неровную чашу. Одна проблема: вода была чертовски холодной. Сихар даже тихонько зашипела сквозь зубы, зябко поджимая пальцы.

— Подогреть? — спросил Эрм.

Он заговорил впервые после того, как они покинули гибнущий город, и Сихар вначале не поняла, что он сказал. Что он вообще заговорил. Потом спросила:

— А ты умеешь?

Он кивнул. Их учили обходиться в полевых условиях минимумом магии, не подкреплённым артефактами Опоры. Мало ли куда могло забросить военное счастье, умению выживать учили всех. Кто учился плохо, тот погибал. Погибать никому не хотелось на самом деле, во всяком случае, вот так, по собственной глупости. Учились все хорошо…

Поставить щиты, согреть воду до приемлемой температуры. Изящное решение: прогонять через тепловую ловушку бегущий в чашу водопадик, поддерживая тем самым приток тёплой воды. Сихар нырнула и сразу ушла вниз, чаша оказалась очень глубокой. Эрм смотрел на тёмное тело, неподвижно лежавшее у самого дна, и ни о чём не думал. В голове было пусто, как в могиле.

* * *

Дорога, ныне заброшенная, шла через ущелье. Узкая полоса тёмно-сиреневого плотного покрытия уже успела посереть от пыли. Сихар дороге обрадовалась, говорила, что по ней легко будет перебраться через горы. И что наконец-то можно будет идти по-человечески, не по камням и буеракам, а по ровной поверхности. Эрм умерил восторги девочки, заставив её сойти с дороги сейчас же. Оставленный в пыли след тщательно замёл. И дальше повёл её за обочиной, стараясь оставлять между собой и дорогой как можно больше препятствий. Деревья, валуны, кустарник — всё, что угодно.

Сихар возмутилась было, но тут же получила жёсткую оплеуху и короткий приказ заткнуться. В полевых условиях хуже детей и женщин ничего нет, а юная целительница содержала в себе оба зла в полной мере. И ребёнок, и женщина. Объяснять ей было слишком долго. И шуму много. Поэтому, распознав начало новой истерики, снова занёс руку. Она увернулась, смотрела огромными глазами.

— Молчи, — повторил он ещё раз. — Молчи! Накличешь охотников.

— Охотников? — одними губами прошептала Сихар, из оранжевой становясь буровато-серой.

— Именно их. Пошли.

И они пошли. Не по дороге.

Ущелье сужалось. Отвесные скалы нависали над головой, заставляя ощутимо нервничать. Вскоре прятаться стало просто негде. Эрм держал ладонь на рукояти ножа и угрюмо думал, что они попались, оба. Девчонка-целитель и лишённый магической поддержки солдат. Вот был бы у него полностью заряженный артефакт Опоры, ещё лучше — два, спокойнее бы себя чувствовал. А так… без «резерва»… любому охотнику он на один чих. Что тогда ждёт девочку? Да и его самого, если подумать.

Но они миновали опасный участок без приключений. Дорога вышла на пологий, поросший лесом склон и пошла дальше вдоль него. Лес стелился синевато-жёлтым осенним ковром, уходил холмами вниз и поднимался вверх снова, по противоположным склонам, за которыми вздымались к небу ледяные шапки близких вершин. Протяни руку и возьмёшь на ладонь… Над плечом одного из пиков поднималось бесформенное сизое облако.

Эрм прислушался, разглядывая подозрительное облако в магическом спектре. Нет… не боевая магия и не пепел сожжённого города… просто погодное явление… Оно, конечно, попортит изрядно крови через пару суток, но — переживём. Лучше буря, чем…

Сихар не успела ничего понять. Тяжёлая рука спутника швырнула её на землю. Девочка упала, больно ободрав коленки и локти, но возмущаться не посмела. Потому что тоже услышала… И не просто услышала, восприняла всеми чувствами по всему магическому спектру.

По дороге медленно двигались большегрузы. Одна, две, нет, три… Нет, четыре! Открытые платформы с решётчатыми стенами, усиленными стихией огня и воздуха. Эрм знал, что увидит, и потому пристально разглядывал сопровождающих. Маловато бойцов, однако. Потрепали их, наверное. Вот только… для одиночки с ножом их всё равно больше, чем надо. Как раз на два десятка ровно.

— Это что… — задушено пискнула под боком Сихар. — Это что такое?! Сволочи! Гады!

Он зажал ей рот ладонью. Потом пояснил всё же:

— Это значит, что пал не только город. Что захвачены все малые поселения вокруг. Молчи!

Сихар закивала. Он отпустил её. Сам распластался на траве, стараясь даже дышать мелко-мелко, через раз. Прятаться от магического сканирования нужно уметь. Здесь недостаточно поставить блок, запрещающий проникновение в ауру. Необходимо размыть себя в окружающем мире так, чтобы собственное излучение перемешалось с фоном. Не просто перемешалось, а стало полноценной частью фона. Частью неба над головой и травы под ногами, частью деревьев, животных, стылого чада сгоревших домов, наползающего откуда-то снизу, птицей, чертящей свой путь над горами, самими горами… И сделать всё быстро, очень быстро. Чтобы сканирующий маг не заподозрил ни-че-го!

И он не заподозрил. Прошёл мимо. Эрм ясно увидел родовой узор на его ботинке и с громадным трудом удержал уголёк бешеной ярости, с готовностью вспыхнувший в душе. Ботинки остановились. Прямо перед самым носом, за жиденькой защитой полуоблетевших осенних кустов. Эрм остановил дыхание, ощущая, как едва дышит под боком Сихар, и как по грибному насыщенно пахнет земля…

Минуло.

Ушёл маг, двинулись следом остановившиеся было платформы, прошагали бойцы замыкающей пятёрки. Они ушли в ущелье, и оттуда спустятся, надо думать, вниз, к поверженному городу. А уже от города…

— Что это было? — вскрикнула Сихар шёпотом. — Что это? Зачем?! Эрм!

— Опоре нужен материал, — нехотя пояснил Эрм.

— Небо, — Сихар прижала ладони к щекам.

Она всё поняла. Она много слышала, от раненых в том числе, и теперь осознала, что всё услышанное — не страшная сказка, рассказываемая на ночь для пущего визгу, а суровая реальность. Реальность, в которой не хочется жить. Которую хочется немедленно развидеть и забыть как страшный сон.

— Эрм. Их надо спасти. Их надо…

— Там около трёхсот детей младшего возраста, — тихо пояснил он, — и у каждого — «стрела» в сердце. Мы ничего не…

— Гнилая отмазка! — гневно выкрикнула Сихар, и он тут же захлопнул ей рот:

— Тише. Видала ботинки? Это Даррегаш Рахсим.

Он полагал, имени достаточно, но Сихар то ли не слышала вообще такого имени, то ли предпочла пропустить мимо ушей сейчас. Она злобно зашипела в ответ:

— Нельзя их оставить. Эрм, ты что?! Их спасти надо!

Сумасшедшая дурочка. Ну, спасёшь их, что невероятно, но ладно. Допустим. А дальше что? Триста маленьких детей, лес, двое взрослых, охотники вокруг и такие вот рахсимы. И «стрела». «Стрела» будет посерьёзнее головорезов из охраны. Один из наиболее мерзких артефактов Опоры, загнать в сердце легко, вытащить — почти невозможно. У Сихар половина Силы уйдёт, чтобы выдрать и уничтожить хотя бы одну.

Но она уронила разум окончательно. Вывернулась, отскочила и закричала:

— Ты — проклятый урод, как все ваши! Я знала, знала, что ты только притворяешься нормальным, а сам такой же. Ты…

Докричать, впрочем, она не успела. Замолчала, и её лицо мгновенно залило ужасом. Эрм плюнул с досады. На войне хуже женщин и детей нет ничего. Медленно обернулся.

Рахсим довольно улыбался. Ещё бы!

— Я уж думал, померещилось, — с усмешкой сказал Рахсим. — А оказывается, нет. Надо же, живой. Да ещё и с подружкой…

Маги Опоры — особенная статья. Не каждый пойдёт на такую должность, тут особый характер нужен. Но те, кто соглашался и кого не сворачивало с ума к третьему году службы, превращались в чудовища. Даррегашу Рахсиму, насколько Эрм помнил, было уже под сотню, был он сволочь и был он подлец, а ещё он был очень силён даже среди себе подобных. Любой маг Опоры по определению сильнее простого бойца, но и у них существовали свои ранги. Ранг Рахсима был очень высок.

— Ну, иди, что стоишь… — кивнул Рахсим на дорогу. — Не здесь же с тобой… беседовать.

Сихар открыла было рот, высказаться, но Эрм крепко стиснул её руку и прошипел в ухо:

— Молчи. Хотя бы раз послушай доброго совета, дурная башка! Голос создаёт мост для злой магии; молчи!

Что они попались благодаря ей, было понятно и так.

— Отчего же, пусть поговорит, — лениво предложил Рахсим. — «Стрел» вот только при себе нет, жаль, закончились. Но это ничего, дойдём до места, вскрою запас.

— Чтоб ты сдох! — с искренней ненавистью выдохнула Сихар, обращаясь к магу.

Когда целитель такого уровня желает кому-то погибели… Рахсим отвлёкся, отводя неумелое, но очень мощное проклятие. И Эрм одним движением кисти, без замаха, как учили, отправил нож в короткий полёт. Лезвие вошло в переносицу с влажным хрустом. Рахсим закатил глаза и умер, не успев даже вскрикнуть. Сталь в мозгу не способствует здоровью и долголетию даже у магов самого что ни на есть высокого ранга.

Эрм выдернул нож, обтёр лезвие об одежду убитого. Забрал с куртки Рахсима чёрные цилиндрики «резерва», их было аж пять. Сихар жестоко тошнило, но в промежутке между спазмами она ухитрилась выдавить из себя:

— Эрм… Дети…

Дети. Платформы стояли впереди на дороге, и по поведению охраны Эрм увидел, что они там пока не поняли ничего. Им велели ждать, вот они и ждали.

Платформы окружал тонкий, но весьма прочный щит. Он отсекал звуки и не позволял Силе утекать в пространство. Смотреть на смертельно перепуганных малышей было выше человеческих сил. Когда-то в такой же клетке кричала его маленькая сестра. Звала маму, отчаянно веря, что мама придёт и спасёт; не дозвалась… Он себе всё это очень хорошо представлял.

В звенящей тишине расплывалось по магическому фону пятно ужаса, страха и смертельной муки. Наглядная картинка к словам того неумершего, доктора сТруви. Эрм видел на краях этого пятна тускловатые проблески, некротические изменения ткани мира. Странно, что Рахсим их не видел. А может, видел? Может, тоже питался этой дрянью, как местные Ходящие-в-Ночи? Только Канч сТруви, используя свои особенности, спасал, а этот жрал без меры и без совести. Потому и потащился лично в поход, хотя мог бы отправить помощников рангом помладше.

Простите, мысленно сказал Эрм несчастным малышам. Вам уже не помочь. По-другому уже не помочь никак. Он сжал в руках снятые с убитого Рахсима артефакты «резерва». Сила выхлестнулась громадным потоком. И вслед за нею пошла волна собственных боли и ярости, как тогда, в городе, только во стократ сильнее. Тело выгнуло в судороге, боль ошпарила кипятком оголённые нервы. И это всё продолжалось, продолжалось, продолжалось…

Он пришёл в себя на спёкшейся в стеклянистую корку земле. Пахло как после отгремевшей только что грозы. Вокруг не было ничего. Ни платформ с пленными детьми, ни солдат, ни трупа проклятого Рахсима. И заодно уже изрядного участка леса. Скалы по левую сторону дороги почернели и покрылись зловещего вида трещинами. Солнце равнодушно заливало мир потоками зелёного жара.

— Проклятый ублюдок, — горько сказала ему Сихар. — Урод, — и вдруг завизжала на предельной ноте — Скотина!

Она толкала и била его кулачками, с тем же успехом могла бы бить скалу. Он ничего не чувствовал. После неконтролируемого выброса, как всегда, пришла пустота.

— Я просила тебя спасти их. Спасти! А ты!..

Огонь и есть спасение. Единственно возможное в данном случае. Но ей этого не объяснить. Во всяком случае, не сейчас. Эрм поднёс к лицу руки. Пальцы противно дрожали. Выжил. Снова. Предки-хранители, не доведите вновь испытать подобное!

— Пошли, — сказал он, вставая.

Надо убираться отсюда. Магический выброс наверняка засекли. Рахсим наверняка успел передать, кого обнаружил. Будут искать. Землю носом будут рыть, лишь бы достать из-под той земли последнего Тахмира.

— Сам иди! — закричала Сихар, срывая голос. — Иди ты в…!

Женщины и дети. Эрм крепко схватил Сихар за руку, дёрнул, отправил вперёд с такой силой, что она пробежала несколько шагов по инерции:

— Иди.

— Сволок, — выдохнула Сихар и заплакала — Ненавижу!

А он подумал вдруг о Фиалке Ветровой. Вот уж кто знал о неизбежной необходимости до той самой горькой точки на дне души, за которой начинается сострадание.

Она бы всё поняла.

* * *

Со встречи у дороги прошло двое суток. Всё это время они не разговаривали. Сихар бесилась, а Эрму было всё равно. Он нашёл девчонке ещё одно озеро, теплее предыдущего: дорога вывела в небольшую долинку самого что ни на есть карманного вида с несколькими термальными источниками. Раньше сюда часто приходили люди из окрестных поселений, приводили малышей. Сейчас здесь не было никого. Остались только вещи, видно, команда Рахсима застигла отдыхающих врасплох.

Сихар ушла в воду, а Эрм поворошил вещи в надежде обнаружить какой-нибудь магический артефакт. Пустое занятие. Если тут и было что-то, то Рахсим не упустил. Приятно было вспомнить его закатившиеся буркалы. Одним гадом на Лестнице Миров стало меньше. Аж дышать легче стало.

Тупой удар по голове лишил сознания. Эрм ещё успел подумать, как невовремя. И удивиться, кому это удалось подкрасться настолько неслышно, что…

Он очнулся добротно связанным. Локти за спиной, к ступням. Зверски болела голова, ломило тело. Если пролежать в такой позе ещё немного, то можно уже потом не встать никогда… Сквозь боль донёсся злобный голос Сихар:

— Убейте его. Он детей сжёг там, на дороге. Убейте!

— Я услышал, — ответил ей мужской голос.

Знакомый вроде бы голос. Кажется, из тех, кто лечился в больнице у доктора сТруви… Но Эрм не был уверено точно, такой или не такой. Сейчас его убьют, и на этом всё закончится. Скорее бы. Что они тянут?

— Я его знаю, — сказал тот же голос. — Это Тахмир.

Ему возразили, что какая разница, и что собаке собачья смерть. И Сихар горячо поддержала идею насчёт смерти именно собачьей.

— Освободите его, — коротко распорядился всё тот же знакомый. Кажется, он был здесь за командира.

— сПай, ты идиот! — закричала Сихар. — Не смей!

— Тебя спросить забыл, — коротко бросил командир. — Не лезь.

Сихар задохнулась от возмущения. Но продолжать не стала.

Эрм неловко сел, растирая следы от оков на запястьях. Ноги кололо мурашками: отлежал.

— Ну-ка, рассказывай, — велел ему бритоголовый мужчина-моревич, бывший здесь за главного. — Какие дети, когда?

Эрм замешкался с ответом. И тогда старший просто вытянул из него память, как сТруви когда-то. По ощущениям будто наизнанку вывернули, расстелили на дорожке и — грязными сапогами, сапогами… На редкость гадостное чувство. сТруви делал всё намного деликатнее и тоньше, сейчас можно было оценить искусство старого неумершего сполна. Всё познаётся в сравнении, так сказать. В сравнении…

* * *

Горы оказались испещрены пустотами как хороший сыр дырками. В пещерах стояла чёрная вода. Обыкновенная вода, только чёрная из-за перенасыщения магией Тьмы. Когда-то здесь жил народ, практиковавший инициацию Тьмой, потом народ сгинул в веках, а созданная им система пещер осталась. И теперь служила убежищем бойцам Пальша Црная, — так звали молодого командира, — и перевалочным пунктом для гражданских, в основном, детей и женщин, которых переправляли на ту сторону гор, в Дармицу.

Какая насмешка. Охотники Истинного Народа разыскивали и увозили детей с женщинами, и ровно всё то же самое делали люди Црная. Только одни уничтожали, а другие спасали. Одними и теми же методами на начальном этапе.

Эрм сидел на камне у кромки чёрного озера. Длинные бороды каменного мха слабо светились фиолетовым и синим, из-за чего всё вокруг выглядело мертвенно-бледным. Но главное крылось не в том, что можно было увидеть глазом, главное, как всегда, представлял собой магический фон. Волны живой Тьмы размеренно дышали в такт неведомому сердцу, спрятанному где-то совсем уже в глубине, под толщей воды. В такой среде практически нереально было выцепить и определить ментальный след кого бы то ни было. Идеально для тайного убежища партизанского отряда!

Но в пещерах комфортно было только амфибиям. Они могли жить в воде, более того, вода им была жизненно необходима. Сухопутным же людям, береговым или сухарям, как здесь говорили, в зависимости от контекста, так вот, береговым здесь было не очень счастливо. Повышенная влажность, низкие потолки, мало пространства…

Эрм постоянно возвращался в мыслях к той девочке, для которой едва не стал обедом. Думал о ней не всегда, только урывками, когда находилось время: те несколько минут перед коротким свирепым сном, побратимом зверской усталости. Девочка с аурой твари и ясными живыми глазами незримо присутствовала рядом, словно оберегая его, непутёвого, от сорока бед и несчастий, поджидавших полевой жизни загоняемого зверя…

И ещё Эрм думал о Поющем Острове, где обосновался наместник Хедарм. С ними — островом и наместником, — надо было что-то делать, но что конкретно, Эрм пока не знал…

Из воды выбрался командир, Пальш Црнай. Подошёл, сел рядом. Сказал:

—Не знаешь, кто-нибудь ещё из госпиталя выбрался?

— Нет, — Эрм качнул головой. — Не знаю.

— Жаль…

Помолчали. Эрм сказал:

— Опора Поющего Острова пока ещё слаба. Слабее остальных. И замену Рахсиму найдут не скоро.

— Предлагаешь атаковать? — серьёзно спросил Црнай.

— Да, — решительно отозвался Эрм. — Пока у них нет старшего мага, пока Опора не вышла на полный функционал.

— Идея хорошая, — согласился Црнай. — Но как ты это себе представляешь? Горстка моих бойцов против укреплённого форпоста ваших… Это же примерно как ты тогда на дороге рассуждал, в одиночку с ножом против сильного мага и трёх десятков солдат. Безнадёжное дело! Надеюсь, ты не возненавидишь меня так, как Сихар?

— Издеваешься? — ровно спросил Эрм.

— Есть немного, — отозвался Црнай. — Ты на Сихар зла не держи. Маленькая она ещё. Глупая.

Эрм пожал плечами. Не поспоришь, всё так и есть.

— Там, на дороге и в тех условиях, ты принял единственно верное решение. Я поступил бы так же. Я расскажу ей. Объясню…

— Не надо, — сказал Эрм.

— Почему? — удивился Црнай. — Неужели тебе настолько всё равно, что о тебе думают?

Эрм молчал, подыскивая слова. Как объяснить привычными словами непривычные чувства?

— Она — врач, — сказал он наконец. — Целитель. Очень хороший. Целитель в полевых условиях… сам понимаешь.

Пальш огладил ладонью бритый затылок, сказал:

— Оно-то так. Но тебе к чему ее ненависть? Объясни!

— Насколько я понял, — медленно выговорил Эрм, — силы на магию без артефакта Опоры берутся из любви и ненависти. Любить ей пока особо некого, а вот ненавидеть…

На воде шлёпнула хвостом большая рыба, пошло эхо, гулко отражаясь от стен. Мхи зарябили световыми волнами, реагируя на волну акустическую…

— Страшный ты человек, парень, — сообщил Црнай. — Себя не щадишь; могу представить, каков ты с врагами.

— Я не человек, — с кривой усмешкой ответил Эрм. — Я — Сын Истинного Народа.

— Понял, — отозвался Црнай. — А драться-то ты умеешь, Сын?

Эрм поднял на него глаза. Ответил:

— Умею.

Впрочем, быстро выяснилось, что он, проведший в непрерывных боях почти три круга, драться как раз и не умеет. Мастерство Црная, помноженное на поучительные, но отменно ехидные комментарии вновь зажгло в груди уже знакомый яростный уголёк. Эрм подставился под страшный удар, обрушивший его в воду, и уже в воде его накрыло. Весь расчёт был на то, что вода, пропитанная древней магией, если не погасит выброс, то хотя бы его уменьшит…

Он очнулся на мокрых камнях. Какой-то из тех камней упёрся острым краем в поясницу, другой неласково держал на себе затылок. Эрм шевельнулся, едва сдержав стон: каждое движение казнило болью. Црнай обругал его идиотом.

— Часто с тобой происходит такое?

— Бывает, — нехотя ответил он.

Црнай протянул ему руку, Эрм подумал и отказываться от помощи не стал.

— Раслин тебе нужен, вот что, — сказал он. — Ну, придумаем что-нибудь… Пошли.

Нет, он не стал в отряде своим. На него продолжали коситься. Но это было в порядке вещей. Перебежчик, враг, какого ещё отношения он мог ожидать? Сихар пришлось смирить свои чувства: периодически приходилось делать сложные операции в полевых условиях, сама она не справлялась, а помочь ей кроме Эрма оказалось некому. Удивительно, как много он запомнил и усвоил из уроков доктора сТруви! Хотя, казалось бы, старый доктор ничему специально не учил, домашних заданий не спрашивал и свирепых экзаменов не устраивал…

Но его очень беспокоил очередной неконтролируемый выброс Силы. Эрм понимал, что спровоцировать такой выброс может что угодно, не понимал только, когда именно это случится и как. В том, что выброс обязательно будет, он не сомневался. Вопрос опять же был — когда…

И не получится ли так, что чёрные озёра не смогут поглотить его и рассеять?

ГЛАВА 4. ПОЮЩИЙ ОСТРОВ

Положение у защитников Третьего мира складывалось далеко не радужное. Эрм горько думал, что иного и быть не могло. Но он не собирался сдаваться!

Очередной выброс Силы он сумел подгадать к атаке на захваченный бывшими сородичами посёлок. Выжгло всё добротно, в ноль, на половину местной версты диаметром. Но и свалился потом на несколько дней, лежал трупом, даже хоронить хотели, Сихар не дала. Здесь практиковали огненное погребение; Сихар сказала, что лучше повесить, чем заживо жечь, и бойцы отложили похороны до лучших времён.

Сихар не ушла в Дармицу, когда была такая возможность, осталась. Сказала, что здесь она нужнее, чем в тыловых госпиталях, и была права, в общем-то. Но теперь уйти стало невозможно, по обе стороны хребта полыхала война. Эрм думал, что и дармицкое княжество тоже скоро падёт. И они останутся в горах между двух огней. Но драться будут до последнего. Уйдут в бою, как ему и хотелось с самого начала. Не о чем жалеть, но если бы знать. Если бы знать, что всё не напрасно, что Истинный Народ будет отброшен и Третий Мир устоит. Ради этого не жалко было умереть.

Если бы добраться до тощей шеи наместника Хедарма. Самому умереть, но знать, что эта подлая тварь гарантированно сдохнет тоже. И где-то, на самом донышке души, лежал облик неумершей девочки с аурой цвета местных фиалок. Знать бы ещё, как у неё дела, всё ли в порядке. Насколько, конечно, что-либо может быть в порядке у того, кто добровольно отказался от жизни ради сражений и мести… Эрм был бы счастлив тогда.

В чёрных пещерах времена года не ощущались. Здесь всегда стояла ровная, одинаковая и зимой и летом прохлада. Поэтому любая вылазка на свет, как здесь говорили, хоть какой сложности воспринималась как подарок. А снаружи падал снег, густой и пушистый, пахло хвоей, созревшими зимними фруктами, волнами накатывало солёными запахами недалёкого моря.

Магический фон рябил смертью. Растущая Опора Поющего Острова задавала тон. Мало кто мог ощутить её в той же мере, что и Эрм; счастливые. Он же воспринимал обострённо, голым нервом, и каждый раз при одной только мысли о ней душу поджигало бешеным огнём ледяной злобы. И сдерживаться становилось с каждым днём всё трудней.

Снег шёл который уже день подряд. Под прикрытием метели ходили в разведку, маскируя ауры под снежную круговерть. Однажды наткнулись на раненого берегового мальчика-подростка. Он лежал у толстого ствола древнего дерева, сжимая в руке нож, и странным образом не было вокруг него следов, будто он свалился с неба. Тёмная густая кровь запеклась в уголках губ, но помимо странного оттенка крови было что-то ещё, не дававшее покоя.

Тёмные волосы, бледная кожа, характерный изгиб губ… «Он — адаль. Какое-то количество семей адаль живёт сейчас в каждом мире Империи…»— подсказала память.

— Это же Ненаш, — сказал Эрм удивлённо.

— Да ну, — не поверил Црнай. — Ненаш — неумерший, а этот паренёк…

Но аура живого уже начала сползать пятнами, открывая мёртвящую серость проводника стихии смерти. Маскировка… И было ещё кое-что. Эрм даже присвистнул, подсчитав.

— У него под сердцем тринадцать «стрел»! И где только нахватал их?

Все уже знали, что такое «стрела». Знали, насколько сложно извлечь её. И насколько уязвимы те, кто пытаются спасти поражённого этой дрянью ребёнка. Но перед ними был сейчас не совсем ребёнок в привычном понимании. Магическое существо запредельной силы, проводник стихии смерти, неумерший. Правда, сил у него оставалось сейчас всего ничего….

Ненаш приоткрыл глаза, тёмные, как у всех адаль. Прохрипел сквозь зубы:

— Я был… в Опоре Поющего Острова… Смотрите…

Одним коротким всплеском пришла от него память об увиденном, услышанном и пережитом. Это надо было увидеть! Увидеть, запомнить и не прощать, никогда, ни за что, во все времена.

— Передайте… Совету…

Он имел в виду Верховный Совет Третьего Мира. Эрм данный Совет уже видел почти в полном составе, когда доктор сТруви притащил своего подопечного им под нос, чтобы доказать свою правоту. Кто сейчас входил в Совет, а кого уже не стало, Эрм затруднился бы сейчас сказать. Впрочем, здесь и сейчас это было неважно.

Ненаш обессилено закрыл глаза. Его мёртвая аура размывалась под ливневым снегом, таяла, как кусок сахара в кипятке. Он умирал. Если, конечно, можно было так сказать о том, кто уже умер перед началом метаморфоза. Эрм первым понял, что надо делать. Он опустился рядом с Ненашем на одно колено, протянул неумершему руку и приказал:

— Пей!

Когда впервые увидел такую тварь, едва не разорвало его напополам от ужаса, омерзения и ненависти. Но сейчас не было ни того, ни другого, ни третьего. И страха не было.

— Уйди… — не открывая глаз прошептал тот. — Уйди, не хочу… я своих не пью…

— Заткнись, — коротко велел Эрм. — И пей. Всё только не выхлебай с дури…

Ненаш не смог удержаться. Прокусил руку, стал пить… и по собственной крови Эрм отправил заряд, чтобы выжечь проклятые «стрелы», засевшие у сердца. Результат не заставил себя ждать: бедолагу неумершего жестоко стошнило чёрной желчью, вместе с которой вышли остатки враждебных артефактов. Все тринадцать. Зловонная кипящая жижа прожгла снег, траву под снегом и саму почву до самого базальтового основания склона. Скала, пропитанная древней магией, испарила её…

— Пей, — снова приказал Эрм.

Ненаш с трудом сделал несколько глотков и дальше отказался наотрез.

— Не будь ду… — начал было Эрм.

— Слушай, умный… — свистящим шёпотом перебил Ненаш. — Попробуй… после десятидневной голодовки… сожрать большой кусок… жареного… мяса. Отстань! Мне… хватит.

Чувствовал он себя паршиво, это верно. Они вернулись в пещеры, и Ненаш сразу забился в первую попавшуюся нишу, просил не тревожить его.

— Ради вашей же безопасности, — сказал он.

Логично. В его состоянии, наверное, ощущать рядом живых очень тяжело. Наверное, чувство было сродни тому, что сжигало самого Эрма и провоцировало магические выбросы разрушительной силы. Только Ненаш контролировал себя намного лучше…

— Я уйду на Грань, как проснусь, — обещал Ненаш. — А до того не подходите. Вообще, — и пояснил — После сна особенно жрать хочется; берегите шеи.

— Какая Грань? Сиди! — велел ему Эрм. — В себя сначала вернись.

Он почти не ощущал ни укуса, ни изрядной кровопотери. Так, саднило немного руку, и всё. Ледяной холод неумершего умерил клокотавшую ярость, отсрочив следующий магический выброс. Но сама проблема не ушла, продолжая тлеть под спудом.

— Надо притащить сюда какую-нибудь сволочь живьём, — решил Эрм и спросил у неумершего — Одной тебе хватит?

Ненаш бледно улыбнулся и кивнул. В синеватом свете, льющемся с настенных мхов, его улыбка вышла жутенькой. Ну, спасибо, хоть клыки не показал…

Сволочь нашлась довольно быстро. Сам мир стоял на стороне обороняющихся, и потому подсовывал захватчикам разные досадные неприятности. Иначе как объяснить, что маг Опоры потерялся в тумане и выбрел как раз на злых партизан из Чернозёрных гор? Разглядев пленника получше, Эрм понял, что провидение решило его за что-то вознаградить вдвойне.

Среди магов Опоры женщины встречались очень редко. Мерзотнейшая должность, в некоторых родах существовал прямой запрет: женщин не брали. Но если какая-нибудь добивалась успеха, то из неё получалось нечто совсем уже запредельное. Свои же коллеги-мужчины побаивались в открытую связываться. И тихо, искренне ненавидели. Ненавидеть громко опять же, опасались. Было чревато. Проигравший на магическом поединке отправлялся понятно куда. И, в отличие от ребёнка, мог умирать там годами, ведь резерв сил у взрослого, да ещё мага, неизмеримо выше детского.

Эта не успела ещё переродиться окончательно. Молодая была. И красивая. Сразу начала играть на жалость: распахнутые глаза, детское личико, милый испуг. То-то у парней глаза разъехались, хорошо, что сам с ними пошёл.

«Резерв» у неё был всего один, это тебе не Рахсим, который перестраховывался по полной. Но сложный. Составной. Эрм с такими дела ещё не имел. Однако палочку артефакта припрятал на всякий случай. Пользоваться собирался только в таком уже крайнем случае, когда иначе никак. И что-то ещё прокололо душу при взгляде на чёрную поверхность вещицы. Какое-то смутное чувство, которому не нашлось слова. Эрм решил подумать над ним позже.

В пещерах пленница занервничала.

— Куда вы меня ведёте? Зачем?

Она чувствовала разлитую вокруг древнюю магию, и общее недоброжелательное настроение чувствовала тоже. И решила дальше играть в девочку; безотказное средство!

— Вы же понимаете, я не сама, меня заставили! Вы же не будете мучить девушку?

Эрм без предупреждения выдал ей хлёсткую пощёчину:

— Молчать.

Заставили её. Девушку не мучить, как же. Это до службы Опоре она была девушка, а сейчас она тварь. Он вспомнил Ненаша, Канча сТруви, вспомнил Фиалку и покривился. Незачем тварей обижать сравнением с этой вот…

Слёзы закапали. Зря бил. Получился злобный мужик, а она — невинная деточка. Эрм бы всё это прекрасно пережил, но у сопровождающих в голове поплыло, это же видно.

— Слушай, — сказал один из них, — нельзя же с ней так…

Эрм остановился. Посмотрел на бойца:

— А как можно?

— Ну… девчонка ведь…

«Девчонка» победно улыбнулась. На что надеялась, интересно? На то, что передерутся между собой, а она тем временем сбежит?

— Это сейчас она девчонка, — пояснил Эрм зло. — А когда «стрелы» детям вгоняла, кто она была тогда?

Боец не нашёлся, чем возразить, и пойманная сволочь решила закрепить успех.

— Но меня же заставили! — с капризной сердитостью воскликнула она. — Я же не… не сама… ведь ты же сам знаешь, как это бывает, брат…

— Рот закрыла, — угрюмо велел ей Эрм, потирая кулак и ощущая, как разгорается пожаром тлеющий у сердца уголёк злобной ярости.

Отданное вчера Ненашу возвращалось обратно с изрядным довеском. Если вырвется сейчас, мало не будет никому. И оставалось только держать, держать ревущий внутри пожар, насколько хватит сил, держать до тех пор, пока разрушительная сила не понадобится для дела.

Пойманная неожиданно вывернулась, всадила локоть в солнечное одному из конвоиров, второго хлестнула наотмашь по лицу — мелькнула в магическом фоне стремительная чёрная лента, и парень без звука сполз по стене. И в узком коридоре пещеры осталось их только двое: она и Эрм. А уж когда пленница успела освободить от пут руки, про то знала только она сама.

Она скалила зубы, нехорошо хохотала, знала за собой силу, знала. От её уверенности стало нехорошо: Эрм чувствовал, что нарвался на равного себе противника. По меньшей мере, равного! События могли зайти очень далеко, но тут из своей ниши вылез Ненаш, злой, как тысяча бешеных псов, и по пещере сразу потянуло мертвенным холодом. Холод принёс облегчение, понизив уровень готовой к выбросу ярости, и Эрм тихонько вздохнул, радуясь передышке. Девчонка же прижалась лопатками к стене, даже не пытаясь скрыть охватившего её ужаса.

— Я же просил тишины! Что это здесь за раскардаш?

— Обед твой буянит, — угрюмо пояснил Эрм тоном «какие ко мне претензии?»

— Обед? — Ненаш перевёл взгляд на пленницу.

— Ты! — взвизгнула она, и синий свет от стенных лишайников отразился в крупных бисеринках пота, проступивших на её лбу. — Ты!

— Я, — невозмутимо подтвердил Ненаш. — Здрава будь, Тавола. Впрочем, здравствовать тебе осталось недолго, сама понимаешь.

— Ах ты, засранец! Скотина! Тва-арь!

— А как ты хотела? — ласково спросил у неё Ненаш. — Чтобы у тебя всё было, а тебе бы за это ничего не было?

По глазам Таволы было видно, что именно так она и хотела. Но увы. Не срослось. Ненаш улыбнулся ей очень нехорошей улыбкой. Эрм оценил клыки. И как этот парень руку ему тогда не оттяпал по самое не балуйся? Надо будет спросить при случае.

Тавола в ужасе завизжала и бросилась бежать, не разбирая дороги. Ненаш стремительно скользнул следом. Они исчезли в одном из тупиковых ответвлений пещеры; Тавола не смогла сориентироваться и выбрать то направление, которое вывело бы её в начало гигантского лабиринта. В том случае она могла бы бегать долго или взять заложника и, в конечном счёте, отсрочить неминуемую гибель, а может быть, при изрядной доле везения, даже спастись. В этом… Пронзительный визг, как у свиньи во время убоя, оборвался внезапно, будто его кто-то выключил.

И наступила тишина.

* * *

К вечеру похолодало, разошёлся плотный ковёр нагруженных снегом туч и в прореху на западе заглянул негреющий краешек зелёного солнца. Изумрудные сумерки плыли над миром, вспыхивая колкими искрами на редких, всё ещё летящих сверху снежинках, на заснеженных, ветвях, в хрустальном льду по краям нерукотворной чаши незамерзающего источника. Ненаш, полный сил и бодрости, прощался с Эрмом, собираясь уходить на Грань.

— Я тебе должен, — сказал он. — Не люблю таких долгов; может быть, сразу спросишь?

— Спрошу, — сказал Эрм, доставая из кармана «резерв», снятый с убитой Таволы. — Посмотри. Что это?

Ненаш, не прикасаясь, внимательно рассмотрел тонкую чёрную палочку, лежавшую на ладонях Эрма. Поднял взгляд, сказал тихо:

— Там души, друг. Истощённые, разорванные… Я видел, как это делается. Я был в Опоре, видел за работой Таволу. У меня не хватило на неё милосердия. Она умерла не быстро.

Эрм кивнул. Сказал:

— Нашёл за кого извиняться… Души, говоришь?

Ненаш кивнул.

— Сможешь отпустить их?

Неумерший замялся с ответом, и Эрм торопливо продолжил:

— Если сам не можешь, если чувствуешь, что не справляешься, не надрывайся, я не хочу, чтобы ты исчез из мира. Покажи старшему своему, доктору сТруви. Ещё кому-нибудь из своих покажи. Может, вместе вы что-то придумаете? И так ты закроешь свой долг передо мной, Ненаш Нагурн, неумерший Третьего мира Двуединой Империи.

Ненаш кивнул, осторожно пряча «резерв» в рукав. Сказал:

— Прощай. Удачи тебе. Всем вам.

— И тебе, — ответил Эрм, — удачи. Передай привет своей сестре по инициации, Фиалке.

— Передам, — кивнул он, и исчез.

Ушёл на Грань, его вела своя дорога. Эрм натянул на голову капюшон. Холодало, поднимался ветер.

А у Опоры Поющего Острова снова не стало верховного мага. Отчаянная невезуха, бывает же, кто бы мог подумать. Бедная Опора. Вначале Рахсим, теперь Тавола. Замену Таволе найдут не скоро…

Над этим следовало хорошо подумать.

* * *

Равнины со стороны моря контролировались врагом полностью. Защитники Третьего мира уходили выше в горы, жались к Дармице, теряли долину за долиной уже и по ту сторону хребта Чернозёрных гор. Капкан захлопывался. По всему выходило, что партизанам Црная надо было уходить тоже, но уйти они не могли. Ещё оставались на захваченных территориях те, кого надо было спасти. Уже перекрыты были почти все пути отступления. Прорываться с боями? Что ж, может быть, придётся и прорываться. Ну, а пока втыкали врагу в задницу иголку за иголкой, чтобы вертелся и не знал покоя.

На третий день после ухода Ненаша участились стычки с отрядами карателей, поднимавшихся в горы. Они прибывали как головы у сказочной каменной гидры: отрубаешь одну, на её месте возникает три новых. При большой, хорошо укреплённой базе на Поющем Острове удивляться этому не приходилось.

Слишком мало бойцов осталось у Црная, слишком сильные отряды им противостояли. Вся тактика свелась к ударам исподтишка, стремительному бегству и долгим, изнуряющим ползанием по горам вокруг входа в пещеры, если удрать удавалось не настолько стремительно, как планировалось, и всё затем, чтобы не навести врага на собственную базу. Чёрные озера укрывали, но они же могли стать смертельной ловушкой, каждый это понимал, никто не жаловался.

Эрм держал себя все эти три дня. Держал неимоверным напряжением воли, любой ценой надо было не допустить срыва. Магический выброс большой силы демаскирует и подставит всех! Но прижимать крышку к бурлящему котлу становилось всё труднее и труднее…

… Отряд просачивался сквозь облаву как мука сквозь сито. Пробирались по одному, по двое, ко входам в пещеры, где под прикрытием древней магии был шанс относительно спокойно пережить очередную ночь. Ползли по склону, замирая при каждом шорохе, и обострёнными, — как всегда перед близящимся выбросом! — чувствами Эрм воспринимал сомкнувшиеся клещи ловушки. Впереди — восьмёрка опытных, закалённых в боях, солдат, позади тоже, справа — такая же компания, а слева — заснеженный каменный склон. Среди камней прятался вход в пещеры, узкая щель, о которой, если не знаешь, не догадаешься ни за что.

Снег под ладонью внезапно оплавился, с шипением полез вверх горячий пар. До выброса оставались считанные мгновения, и ничего не оставалось, кроме как выйти к врагу: если погибать, то лучше в компании. И от лаза в пещеры подальше. Там, внутри, стоит магический щит, но проверять его на прочность не хотелось.

Что у Сихар вместо мозгов — горелая каша комками, он убеждался уже не раз. И надо же было так оказаться, что предпоследней оказалась именно она! Ей бы не оглядываться, лезть дальше, прятаться под защиту скал и щита. Но она оглянулась…

Она заметила, что он отстал, вернулась, стала спрашивать, что случилось. Он попытался было отвязаться, какое! Отвяжешься от неё. Особенно если контроль плывёт.

Дура!

Набитая!

Чтоб её!

Эрм схватил её за руку и потащил прочь от лаза, уже не особенно скрываясь. Всё равно их уже услышали все, кому не лень.

— Что ты делаешь, придурок?! — испугалась она, и замолчала.

Ужас, полыхнувший в её ауре, можно было нащупать пальцами. Эрм свирепо молчал. У него внезапно появилась цель, и ради этой цели он держал себя не понятным ему самому чудом. А всё потому, что узнал командира охотников. Узнал, несмотря на сумерки, метель и прошедшие годы.

Рослый крепкий воин с алыми прядями в жёлтых прямых волосах. Очень знакомая физиономия, очень. «А чего ты ждал?»— Спросил Эрм у себя самого. — «Что о тебе забудут и тебя оставят в покое? После Рахсима, после Таволы? Наивный»…

— Эрмарш Тахмир, — сказал командир удовлетворенно.

— Плойз Двахмир, — назвал его в очередь Эрм.

Между ними натянулась и зазвенела струна застарелой ненависти. Многое они сказали друг другу прямым взглядом, без слов. Слова не нужны тем, кто провёл между собой кипящую черту кровной мести…

— Что, надоело по горам задницу морозить? — неспешно спросил Двахмир, упирая кулаки в бока. — В тепло захотелось?

А взгляд его ясно добавил: «ну, будет тебе тепло… у подножья Опоры!» А на воротнике его куртку Эрм увидел палочку «резерва» и очень остро ощутил заключённую в нём душу.

— Представь себе, да, — невозмутимо выговорил Эрм, складывая руки на груди. — Хочу наместника Хедарма увидеть, слово повинное ему принести. Поспособствуешь?

— Предатель! — с бешеной ненавистью бросила Сихар, даже отступила от него на шаг. — Сволочь! Я знала! А я знала, что ты — предатель! Дружка своего встретил, вот и…

— Уберите от меня эту дуру, — через губу бросил Эрм.

Двахмир приказал жестом, и Сихар оттащили, грубо завернув руки. А Эрму сказал с дружелюбной усмешкой:

— Руки, приятель. Не хочу лишних сюрпризов.

Эрм послушно протянул руки. Запястья оплела «лоза», ещё один из артефактов Опоры. Полуживая тварь, сковывавшая не столько физические конечности, сколько собственно ауру на предмет магических всплесков. Очень хорошо. Поможет придержать клокотавшую на грани бешеного взрыва ярость…. Главное, чтобы старый враг доставил во дворец к Хедарму вместо того, чтобы прикончить прямо на месте.

— Иди. И без глупостей!

Нет, не будет Двахмир убивать на месте! Ему же необходимо восстановить справедливость, а сделать это можно только в ближайшей Опоре, а ближайшая — на Поющем Острове. Ослабленная отсутствием верховного мага, между прочим. Новый если и прибыл уже на замену бесславно сгинувшей Таволе, то всяко в должность за трое суток вступить не успел. Инициация Опоры длится не один день, не два, и даже не десяток, и всё это время она уязвима…

— Зря ты отпустил меня тогда, — сказал за спиной Двахмир.

Спина непроизвольно ёжилась под взглядом бывшего друга. Вот как всунет нож под лопатку, медленно так, не до смерти, а чтобы помучился… Справедливость справедливостью, но отчего бы не посмотреть на кровь?

— Зря отпустил, говорю. Надо было довести дело до конца.

— Ты-то довёл бы, — усмехнулся Эрм, тянуло обернуться, но он сдерживался, не желая доставлять врагу удовольствие.

— Конечно, — заверил его Двахмир. — Проигравший плачет! Так было всегда. А ты дрогнул. Отпраздновал слабака и труса. Себе на беду, Эрмарелленеш, себе на беду. Мог бы жить. А теперь умрёшь. Угадай, на что именно потрачу «резерв», сотворённый из твоей жалкой душонки?

— Не дождёшься, — угрюмо пообещал Эрм.

И больше не сказал ни слова.

Двахмир провёл пленников и своих людей через широкую арку магического портала, которую организовал на первом же попавшемся ровном месте. Эрм хорошо знал теперь цену таким порталам. Сколько детей сгинуло в Опорах, чтобы наполнить Силой один — единственный проход для двадцати семи человек?.. Он шагнул в арку, ощутил слабый ветерок на коже, отдавшийся где-то вдалеке эхом детского смеха, и вновь едва удержал плавящий душу пожар, взмолившись всем небесам сразу: не сейчас! Ещё не время!

И его молитва была услышана.

Выброс не случился.

* * *

Комнатка была маленькой, тошнотворного цвета разбавленной наполовину водой крови, с узкой решёткой-входом от пола до потолка. Сколько их было здесь, таких клетушек, сколько прошло через них жертв, в последней тщетной надежде веряивших, что сейчас ворвутся и спасут… Вот прямо сейчас!

Спасать Эрма была некому, он прекрасно это понимал. Отдавал себе полный отчёт, где находится. И грызло душу сомнение: а ну как наместник не придёт? Кто знает, что могло стукнуть в его голову. Мог ведь отмахнуться. Бросить через плечо: «Кончайте с ним». И забыть.

Эрм вспомнил худое вытянутое лицо Хедарма, его вкрадчивый тихий голос, мерзкие рыбьи глаза. Придёт! Обязательно придёт. Не упустит безродный выскочка случая поглумиться над аристократом крови, последним из своего дома!

Ожидание смерти хуже самой смерти. Особенно когда рвётся из ненадёжных уз громадная Сила… Нельзя! Ещё не время!

Шаги. Эрм поднял голову: наконец-то. Но увидел всего лишь Двахмира… Одного. Он остановился напротив решётки, стоял, смотрел.

— Народ превыше всего? — спросил у него Эрм, чуть усмехаясь.

— Народ надо всем, — привычной фразой отозвался тот.

На воротнике его куртки висела палочка «резерва», и Эрм вдруг очень остро ощутил заключённую в нём душу. Пошло взаимное узнавание, — ласковое море другого мира, детский смех, родовое поместье на побережье… В груди ворохнулся ком тяжёлой злобы: Двахмир, чтоб его живьём черви сожрали, раздобыл где-то «резерв», созданный в смертный час маленькой сестры Эрма!

Он правильно понял взгляд пленника, погладил артефакт, усмехнулся. Спросил:

— Ты убил Рахсима?

— Я, — не стал отпираться Эрм.

— А Таволу?

— А Таволу не я. Но я, так сказать, поспособствовал. Что, херовато без них, верно?

— Справимся, не переживай.

Эрм чуть усмехнулся. Сказал:

— Кто бы сомневался.

Помолчали. Тишина давила. Обострёнными до предела чувствами Эрм воспринимал магический фон, исковерканный и искажённый Опорой, и с потрясением думал, как же он жил раньше. Жил, не замечая разлитого вокруг ужаса. Жил, считая этот ужас привычным распорядком вещей…

— Подставить братца твоего было не просто, — сообщил вдруг Двахмир. — Но я справился. Год почти ухлопал на это, веришь?

Эрм стиснул зубы. И почему не удивлён? Давно следовало догадаться, чьих рук дело.

— Мне даже награду дали, — хохотнул Двахмир. — Представляешь? За отвагу!

Упивается. Да уж. Вспомнился Канч сТруви, спасавший живых, вспомнилась младшая его, Фиалка, ставшая тварью ради будущего своего народа. И кто же здесь тварь, если так разобраться?

— Лива брата в тебе видела, доверяла тебе, — горько сказал Эрм, чувствуя, как ворочается в груди обжигающая лава. — И когда ты пришёл к ней… Ты же ей кукол из дерева вытачивал, на руках носил. И всё затем, чтобы пытать доверием в подножии своей Опоры. «Резервы» ведь никто не идентифицирует; в такие случайности я не верю. Значит, ты сам, — он снова вспомнил Канча сТруви и спросил его словами — Не тошнило?

— Ты ведь первый нарушил нашу клятву! — огрызнулся Двахмир. — Забыл?

… Морской берег и двое детей, торжественно обменявшихся кровью по древнему обычаю. Короткая клятва на два голоса, звенящих от осознания важности происходящего. Побратимство — на века…

Эрм качнул головой, прогоняя призрак былого.

— Я тебя отпустил, — сказал он. — Вопреки всем обычаям и законам, рискуя собственной шеей. И я не разорял Двахмиродолу. Не убивал твоего деда, не брал силой твою мать и не истязал твоих младших в Опоре. И не говори мне сейчас о клятве, брат. Первым похерил её именно ты.

— Отпустил он, — Двахмир едва сдержался, чтобы не плюнуть. — А ведь всего этого могло бы и не быть. Всего-то навсего надо было твоей поганой мамочке…

— Не смей про маму, — глухо выговорил Эрм.

— А то что? — зло прищурился Двахмир. — Снова вызовешь? Да как бы тебе теперь не с руки! А про маму твою, — предпоследнее слово он выплюнул с ненавистью, — могу повторить всё то же самое, что сказал тогда! Грязная, мерзкая, сволочная…

— Заткнись, — тихо бросил Эрм. — Закрой рот.

Двахмир не видел, какой вулкан грохочет в душе пойманного. Как все дети Истинного Народа, он жил взаймы, черпая силу в артефактах Опоры, не знал иного, и потому многое было сокрыто от него. Но тихий голос бывшего друга словно сдвинул с места даже не стены, а сам фундамент башни, на котором держалась Опора Поющего Острова, и ощущение возникло неприятнейшее. Ощущение собственной жалкой беспомощности перед свирепой стихией, готовой разразиться страшным, сметающим всё на своём пути ураганом, против которого не было и не могло быть защиты…

Он присел на корточки, чтобы смотреть в лицо пленнику. Повторил тихо:

— А ведь всего-то навсего надо было вам отдать мне Рамову. Что, трудно было? Ведь я же просил!

— Как просил… Привёл ей на замену десятерых. Их матери наверняка ведь тоже просили тебя, не так ли? Оставь, не трогай, пощади. Ты их послушал? Нет. И ещё ждал после этого, что услышат тебя…

Мать Плойза пришла тогда в Тахмиродолу, разговаривала с хозяйкой. Её беспокоила связь сына с низинной девушкой соседей, ставшая чересчур глубокой на её взгляд. Судьба несчастной была решена в два счёта задолго до собственно просьбы младшего Двахмира…

— Это другое…

— Что — другое? Что? — Эрм по-прежнему говорил тихо, но каждое его слово било в уши со страшной силой. — Пнуть слабого. Отобрать у слабого. Обречь на муки того, кто слабее. Вот она, вся наша сила, и вот оно, всё наше благородство. А местные живут иначе, знаешь ли. У них нет Опор, подобных нашим. Они берегут и спасают тех, кого жрём мы. Даже ценой собственной жизни. Знаешь, если они все погибнут в боях или в наших Опорах, смерть не умалит их величия. А ты что оставишь после себя, какую память? Что, скажешь, не плодил бастардов с низинными? Плодил, по глазам вижу. Полукровки дают в Опоре больше Силы, это всем известно. Но они — твои дети, и пусть твоя гнилая совесть не шепчет тебе жалкие оправдания про низкую кровь. Низкой крови в них половина, а вторая половина — твоя. Сколько сыновей ты отправил в утиль за последний год? Дочерей? Ты вообще их считал?

— Да пошёл ты, — Двахмир резко поднялся. — Будешь ещё лечить… тоже мне, «друг». Сам-то святее Небес Обетованных, как я погляжу. Предатель и перебежчик. Аж светишься.

— Неприятно? — усмехнулся Эрм и добавил злобно — Жрать, чтобы жить и жить, чтобы жрать, — вот она, сущность Истинного мать его за ногу Народа, провалиться бы вам всем в хаос без возврата!

Основание башни вновь поколебала подземная судорога, сильнее предыдущей. Устоять на ногах оказалось непросто. Сгустилось и затвердело в воздухе стойкое предвестие надвигающейся беды…Двахмир выругался, ему стало очень не по себе.

— Хочешь, отпущу ещё раз? — предложил Эрм.

Двахмир сунул пальцы больших рук за ремень, сказал скептически:

— Ну?

— Собери всех, кого хочешь и кого сможешь, — сказал Эрм, подаваясь к решётке. — И валите с острова.

— Однако! — тот поднял бровь в изумлении. — Не много ли на себя берёшь?

— В самый раз, — усмехнулся Эрм. — Можешь прочесть меня. Я не стану закрываться, читай. Так будет быстрее любых словесных объяснений.

Он прикрыл глаза, позволяя чужой воле заглянуть в его память и чувства. Далёким эхом отозвался счастливый смех на берегу тёплого моря: для магического проникновения в сознание пленника Двахмир снял часть энергии с «резерва»…

— Как? — спросил он наконец с удивлением и растерянностью. — Ты так уверен… Эта уверенность у тебя не пустом месте, я знаю, чувствую, вижу! Но как?! При тебе нет артефакта, сам ты с «лозой». Ты откроешь портал своим дружкам? Я прикажу готовиться к обороне!

— Не теряй времени, — посоветовал Эрм. — Вали отсюда как можно дальше и как можно быстрее. Не будь дураком хотя бы сейчас.

Тот не верил, по глазам было видно. Прикидывал, как отвести беду, и не верил, не верил, не верил, что беда реальна, что она уже здесь!

— Я тебе когда-нибудь врал, Плойсереллениз? — спросил Эрм.

Двахмир покачал головой. Как бы ни шептала в уши ненависть, с памятью справиться не смогла даже она.

— Ладно, был ты тогда дурной сопляк с ветром в голове. Отпустил. Себе на беду. А сейчас что у тебя взыграло?

— Сам не знаю, — сказал Эрм и предположил — Праздную слабака и труса? Желаю злобно поглумиться? Ветер вымел из головы последние мозги? Или, может, глупая детская клятва мешает. Сам уж там реши, что именно я сейчас делаю.

Двахмир молча смотрел на него. Трудно было сказать, о чём он думает, лицо у него было не выразительнее каменной стены за спиной.

— Ладно, — повторил он. — Допустим, уйду я с острова и буду тебе снова должен, если ты своего добьёшься. А что попросишь взамен? Надо думать, вот это? — он коснулся ладонью в перчатке артефакта.

Эрм отвёл взгляд от тюрьмы своей сестры не сразу. Она мертва, сказал он себе. Мертва давно и безнадёжно. Спасать надо живых, пока они ещё живы…

— Нет, — выговорил Эрм, опуская голову, сил сдерживаться уже не оставалось нисколько. — Со мной была девочка. Девушка по имени Сихар. Возьми её с собой.

— Твоя подружка? — глаза Двахмира зло сузились.

— Нет, — устало сказал Эрм. — Но ты её возьми. Пожалуйста. И не вздумай вывозить Хедарма!

— Облезет, — коротко сказал Двахмир про Хедарма.

И ушёл.

* * *

Хедарм явился нескоро. Но пришёл. Эрм узнал его по шагам, а потом и увидел. Высокий худой мужчина с рыбьим взглядом размашисто шагал по коридору, звонко, по-военному, впечатывая каблуки в каменный пол. Эрм счастливо вздохнул. И почти услышал, как с переполненного паром высокого давления котла со свистом сбрасывает крышку…

Всё смешалось в чудовищном калейдоскопе. Высвобожденная в подножии Опоры мощь обрушила и перемолола в щебень саму Опору и всё вокруг. Изрядный запас артефактов, хранящихся в башне, сдетонировал практически одновременно. Магический выплеск оказался настолько мощен, что пробил Грань и хаос изначальный хлынул в прореху из междумирья, пожирая всё на своём пути. Поющий Остров вместе со своей Опорой, с военным флотом и гарнизоном, с семьями военных и прислугой, с мастерскими, ремонтными доками, складами и дворцами перестал быть.

Последнее, что запомнил Эрм — громадную волну, занявшую собой полнеба. Волна неслась со страшной скоростью, синевато-зелёная, вся в яростной пене, и сквозь её толщу просвечивал бледный пятак закатного солнца. Это было невероятно, смертельно красиво: гигантская волна и солнце за нею… А потом был удар.

И всё.

* * *

Он очнулся на камнях, искренне не понимая, почему ещё жив. Его долго выворачивало в спазмах: наружу выходила горькая, с металлическим привкусом, морская вода. Отпустило не сразу, прежде прошла целая вечность, не меньше, и он без сил повалился обратно на камни, желая одного: умереть честной смертью. Где, прах их забери, эти окаянные твари, неумершие? Не дозовёшься, когда нужны!

Никто из неумерших не появлялся. В голове постепенно прояснялось. С огромным трудом он перевернулся на живот, приподнялся на четвереньки. Каждое движение казнило болью.

То, что он принял за камни, вдруг шевельнулось. Эрм тупо смотрел, потом осознал, что видит ботинки. Армейские ботинки с высокой шнуровкой и гербом Двахмиродола на боках.

— Живой, — сказал над ним чуть удивлённый голос.

Потом, вспоминая, Эрм понял, что удивление было очень уж старательным. Жизнь за жизнь… Бывший побратим не разменивался по мелочам. Без него выжить не удалось бы. А уж как Двахмир нашёл среди беснующего хаоса одного-единственного человека, как вытащил его и не погиб тоже, мог рассказать только он сам…

Эрм перекатился назад, сел на пятки. Разбитая губа лопнула, когда заговорил, и во рту вновь возник всё тот же железный кровяной привкус:

— Добьёшь?

— Ещё пачкаться, — фыркнул Двахмир, и толкнул к нему заплаканную Сихар. — Держи свою красотку…

Сихар обхватила его искалеченными руками, ткнулась лбом в плечо и замерла, тяжело дыша. Она молчала и даже не плакала, но по дрожи, сотрясавшей хрупкое тело, Эрм понял, что девочка в шоке и придёт в себя ещё очень не скоро. Её пытали, это же ясно. А может быть, готовили к службе в Опоре… Но «стрелы» рядом с её сердцем не чувствовалось. То ли Двахмир вынул, то ли не успели ещё воткнуть…

— Как же ты это сделал? — спросил Двахмир. — Можешь объяснить? Теперь-то.

— Всё просто, — просипел Эрм, заново привыкая к собственному голосу. — Вырасти Опору в своей душе, друг. Из собственных ненависти, любви и боли. И тогда для тебя перестанет существовать невозможное. И тогда, — Эрм понизил голос, перейдя на почти шёпот, — тебе не придётся зависеть от осколков души моей несчастной сестры.

Мгновение Двахмир смотрел на него сверху вниз. Затем выхватил с воротничка чёрную палочку «резерва», кинул Эрму — тот едва успел поймать артефакт в воздухе, — и ушёл порталом небо его знает куда.

— Пошли, — сказал Эрм Сихар, с трудом поднимаясь на ноги. — Пошли, надо уйти с открытого места…

Сихар в кои-то веки не стала спорить.

ГЛАВА 5. РАССВЕТ

Шёл снег, мягкий, мокрый, периодически срывавшийся на дождь. Гибель Поющего Острова расквасила побережье не нормальной в это время года оттепелью. Найти сухое место в редком лесу оказалось непросто. Но двое нашли его, под корнями гигантской сосны. Оползень выбил из-под дерева опору, но оно не сдавалось, цепляясь изо всех сил за ненадёжный песчаный склон. Корни, оказавшиеся на воздухе, одеревенели, образовав причудливый шатёр. Внутри, под крышей гигантского ствола, было сухо и относительно тепло.

Эрм развёл небольшой костерок, позаботившись о том, чтобы ни одна случайная искра не обидела приютившее дерево. Еды не было и не предвиделось, но согреть воду, набрав рыхлого влажного снега снаружи, удалось. Эрм промыл раны Сихар и теперь лечил её, сращивая сломанные и грубо вправленные обратно косточки на кистях и пальцах, убирал некротические пятна из ауры. Как умел, как запомнил из уроков доктора сТруви.

— Сейчас намного больнее, чем тогда, — сообщила Сихар, бледно улыбаясь.

Магическое исцеление всегда идёт через кризис и боль. Чтобы избавиться от множественных переломов в краткие сроки необходимо было перетерпеть изрядные муки, вполне сопоставимые с теми, какие преподносили маги Опоры, добывая Силу из попавших к ним в лапы несчастных. Но с искалеченными руками в лесу делать нечего. Сихар терпела, стиснув зубы.

Эрм пользовался магией легко, без тех судорожных усилий, какие требуются при работе с «резервом». Потому что тратил — своё. Не украденное, не отнятое у другого, — своё. Канч сТруви говорил, что по законам тонкого мира чем больше ты отдал магии, тем больше получишь силы в обмен. Эрм отдал невероятно много на Поющем Острове. И теперь Сила прибывала снова.

Страшно было думать о том, каким по мощи станет следующий выброс! С этим надо было что-то делать, но проблемы следовало решать по мере их возникновения. Сейчас в полный рост вставала проблема выживания. Как выбраться с побережья к горам, не нарвавшись на охотников? Как не окочуриться зимой без нормальной одежды, продовольствия и воды? Та ещё задача…

— Расскажи что-нибудь, — попросила Сихар, чтобы отвлечься от боли. — Расскажи про этого Двахмира. Кто он?

— Побратим и бывший друг, — нехотя объяснил Эрм. — Мы выросли вместе…

— Странно сказал, — заметила Сихар, не дождавшись продолжения. — Друг — бывший, а вот побратим…

— Побратимство, проведённое по древнему обряду, разбить невозможно. Не уверен, что я правильно подобрал слово на вашем языке… Но оно наиболее близко к нашему «радмаарев». Те, над кем был проведён «радмааревашасн», связаны друг с другом узами крови до конца времён. Они могут рассориться, могут враждовать, могут ненавидеть друг друга впоследствии. Но привязка остаётся, она навсегда.

— Поэтому он тебя не убил? — допытывалась Сихар.

— Наверное, да… — скупо ответил Эрм, ему не нравился разговор.

— Поэтому и ты его не убил? Ты же рассказывал, он замучил твою сестру в Опоре… Это её душу он вернул тебе вместе с артефактом «резерва»?

— Да, — ответил Эрм на оба вопроса, подумал немного и добавил — Плойз Двахмир такая же жертва нашей жизни, как и моя бедная Лива. Но он из тех, кто способен осознать… Он мне нужен, Сихар. Нам нужны союзники.

— Ты хорошо ему сказал про Опору в душе, — задумчиво сказала Сихар. — Он прислушался…

— Хотелось бы верить, — отозвался Эрм, осматривая восстановленные пальцы Сихар. — Ну, вот и всё. С выздоровлением.

Сихар шевелила пальцами, заново привыкая к ним. Пальцы целителя, хирурга. Юной девушки, почти ребёнка. И параллельно вспомнилась другая девочка, с аурой цвета вечерних фиалок и с цветочным именем, ставшая тварью по собственной воле, Фиалка Ветрова. Ещё одна жертва войны. В груди вспыхнул хорошо знакомый уголёк яростной злости…

— Спасибо, — поблагодарила девушка. — Я уже думала… не переживу.

Внезапное исчезновение ставшей уже привычной боли воспринимается как счастье, Эрм знал это по себе. Поэтому кивнул на слова Сихар, мол, услышал и понимаю.

— Прости, — тихо выговорила она. — Прости, пожалуйста. Я… очень плохо о тебе думала.

— Ничего, — отозвался он. — Теперь же ты думаешь иначе.

— Да, — согласилась Сихар виновато. — Теперь иначе.

Он кивнул. Говорить не хотелось. Хотелось уменьшиться до размеров маленькой горошинки, закатиться в щель и там лежать тихо-тихо. Но одновременно с мыслями о горошине хотелось стать огнём, всепожирающей раскалённой лавиной, обрушиться на Оплот Истинного Народа и выжечь все его Опоры сразу, одновременно по всем мирам, сколько их существует в природе. Эрм понимал, что замахнулся на совершенно не преодолимый силами одного-единственного человека масштаб. Но это была мечта, питавшая подожжённую неугасимым пламенем душу.

Когда-нибудь так и будет.

Когда-нибудь.

* * *

День занялся ветреным и холодным. Тусклое негреющее солнце неспешно ползло вдоль горизонта над морем, поджигая нижние края рваных облаков зеленоватым золотом. Вчерашний снегодождь подмёрз, почву схватило ледяной коркой. Поскользнуться и с гарантией свернуть себе шею? Да на раз-два!

От Поющего Острова не осталось ничего. Только ровная морская гладь со взломанным, ещё не успевшим схватиться заново льдом. Магический фон разгладился, прореха в Грани затянулась сама собой. Прорвавшийся сквозь неё хаос изначальный, отсечённый от междумирья, сожрал всё, до чего смог дотянуться, и благополучно помер, бесследно развеявшись в живом пространстве мира. Даже шрама не осталось!

Вспомнилось, как бежали осенью куда глаза глядят, не зная местности, совершенно не представляя себе, куда идут и зачем. Очень похоже, только добавились мороз и ветер, а в голове всё-таки худо-бедно, но карта окрестностей проявилась.

— Надо портал провесить, — стуча зубами, сообщила Сихар. — Околеем же!

— Я не умею создавать порталы, — отозвался Эрм.

«Резерв» с душой сестры он держал на груди под одеждой. Эрм слышал, что опытные маги по «резерву», использованному для мгновенного перехода, способны снять координаты обеих точек, входа и выхода. Выход сгинул вместе с Поющим Островом, а вот вход… Но Эрм знал, что скорее замёрзнет насмерть прежде, чем нагрузит заточенную в чёрную палочку артефакта душу. «Резерв» был опустошён практически полностью, подлежал замене. Силы в нём оставалось ещё на два-три воздействия, не больше. А иначе с чего бы проклятый Двахмир так легко с ним расстался?! Отдавать полный «резерв» кому бы то ни было — на это дураков не существовало в природе.

— Я… попробую сама, — сказала Сихар. — Меня сПай научил. Говорил, пригодится. Как раз на такой случай… Поделись со мной Силой, сама я поток не удержу.

— Да, конечно. Как?

— Дай руку…

Он вложил пальцы в узкую ледяную ладошку Сихар. И перед ними тотчас же соткалась хрустальная арка портала. От неё веяло упругой мощью стихии жизни и ледяным дождём, идущим в душе Сихар с той самой поры, когда она потеряла семью, а по краям клокотал огонь, отданный Эрмом. Два шага, короткий миг жаркого безвременья, и новая реальность, ударившая в лицо пронзительным ветром с сухим, режущим, словно осколки стекла, снегом. Сихар осела на снег: переход отнял у неё слишком много сил. Эрм едва успел подхватить её. Опустил бережно… и в тот же миг в ухо ему прилетело.

Очнулся с вывернутыми руками и дикой болью в голове. Увидел перед собой злющего Црная… Традиция новая родилась: каждая новая встреча с бойцами Пальша Црная оканчивается мордобоем.

— Попался, ублюдок, — сообщил моревич, нехорошо улыбаясь. — Вот и славно.

Насколько Эрм смог понять, место было не то, откуда их с Сихар забрали люди Двахмира. И оценил дальновидность Црная: тот учил девчонку открывать порталы с точкой выхода, привязанной к нему самому. Логично. Не сказать, чтобы правильно, ведь сам Црнай не сидел на месте и мог ввязаться в какую-нибудь драку, где ему не повезёт. Но…

Но у него в руках оказался «резерв»! Црнай, видно, почуял его и вытащил. Это первое дело, обезвредить врага, лишив того источников с магической Силой… Холодный ужас выстудил тело: Эрм забыл рассказать о словах Ненаша, забыл! Пальш Црнай не знал, что держит в руках не ядовитую гадину, а сокровище.

— Отдай! — с хриплой ненавистью крикнул Эрм, почти увидев, как ломается «резерв» в пальцах воина, как истекает из него душа, слишком слабая для нового рождения, и как теряется она уже безвозвратно, размываясь в снежной круговерти роем невесомых снежинок.

— Отдай ему, сПай, — гневно приказала Сихар. — Сейчас же!

— С ума сошла? — Црнай не обернулся на её голос.

И тогда Сихар протолкалась вперёд, встала перед ним, уперев кулачки в бока и потребовала снова:

— Отдай сейчас же. И отпустите вы его! — приказала она бойцам, державшим Эрма. — Немедленно!

Его отпустили. Сихар передала ему «резерв», и Эрм бережно спрятал его под одежду, на прежнее место: напротив сердца.

— Объяснись, — потребовал Црнай.

— Сколько ты ещё будешь морозить меня на собачьем ветру? — гневно спросила Сихар. — Я замёрзла! И есть хочу!

Црнай посмотрел на Эрма, а тот лишь ухмыльнулся в ответ: узнаёшь свою подружку? Забирай себе обратно, с меня довольно…

В пещерах ничего не изменилось за прошедшие пару дней. Всё так же стояла неподвижно чёрная, насыщенная древней магией вода. Так же мерцали, переливаясь, висячие мхи по стенам. Разве что прибавилось людей: пала ещё одна малая долина, укрытая среди скал…

Новости о Поющем Острове встретили ликующе. Это была первая серьёзная победа за последние полгода. До сих пор защитники Третьего мира только теряли. К Эрму подходили выразить восхищение его героизмом и смелостью, извиниться за дурные мысли в его адрес, когда он так внезапно подставился врагу. Эрм молчал и смотрел угрюмо. Длинные речи усыхали, не успевая сойти с губ в холодноватый пещерный воздух: «Ну ты это… я не это… ну, в общем… герой… молодец… извини».

В конце концов, его оставили в покое, чему он был только рад. Сидел, грел в руках «резерв», не зная, как наполнить его. Вот так, Силы в избытке, а отдать её тому, кто нуждается в ней больше всего на свете, — никакой возможности. «Резервы» срабатывали только в одном направлении. Принять в себя энергию извне они не могли. Когда какой-либо истощался, его просто переламывали и выбрасывали… Впрочем, практически все артефакты Опоры во всём своём многообразии, работали только на отдачу. Другого, если вдуматься, и быть не могло.

Пришёл Црнай, присел рядом.

— Если скажешь сейчас, что я — молодец и хороший парень, а тебе стыдно за дурные мысли в мой адрес, дам в рыло, — честно предупредил его Эрм.

Црнай усмехнулся. Он по-прежнему валял желтоголового как хотел в учебных поединках, и этого грозного предупреждения насчёт рыла не забоялся ничуть.

— На какого лысого демона ты играешься с этой дрянью? — спросил Црнай, кивая на «резерв». — Или я не учил тебя обходиться своими силами?

— Здесь моя сестра, — просто ответил Эрм.

И пересказал слова Ненаша. Потом подумал, и немного рассказал о сестре.

— Примерно как-то вот так, друг, — завершил он рассказ, впервые назвав местного недочеловека другом…

— Я не устаю ужасаться деяниям вашего народа, — медленно выговорил Црнай. — Каждый раз, когда мне кажется, что всё, вот это — край, вы удивляете меня новой пропастью. Ты говорил, Нагурн обещал придумать, как научиться отпускать эти несчастные души? Впредь мы будем собирать эту пакость, хранить и при первой же возможности передавать неумершим. А может, неумершие научат нас справляться самостоятельно, как знать!

— Смотри, чтобы не отследили вас по ним, — предупредил Эрм. — С Опоры такие штуки видно далеко. Они что костры в тёмную степную ночь для стоящего на высокой башне.

— Понял, — кивнул Црнай. — Что-нибудь придумаем…

— Хорошо бы, — выразил надежду Эрм, пряча «резерв» под одежду. — Хорошо бы…

Практически все в отряде были моревичами, и сейчас ушли под воду, на воздухе остались только двое, сам Эрм и Црнай. Тишина стояла вокруг них полная, со звонким эхом далёкой капели.

— Слушай, приятель, — сказал вдруг Црнай немного смущённо, — а вот скажи мне… Что у тебя с Сихар?

— То есть? — не понял Эрм.

— Ну… Вы вместе?

— Нет.

— Это хорошо, — удовлетворённо выговорил Црнай.

— Она тебе нравится? — серьёзно спросил Эрм.

— Я, скажем так, имею в виду, — сообщил тот. — И всякому, кто нехорошо на неё посмотрит, — во, — он свирепо сжал огромный кулак. — Потому и тебя едва в землю не врыл. Схватили-то вас обоих, а потом ты велел убрать «эту дуру». Я уж не знал, что думать…

Причина «тёплой» встречи стала понятна. Црнай всё слышал тогда. Как при том сам не попался, другой вопрос…

— Что же ты не ринулся спасать её? — с усмешкой спросил Эрм.

— Не успел, — пояснил Црнай. — Вы первыми в портал ушли. Хорошо, что всё окончилось хорошо, но… твою-то мать, я б тебя из-под земли достал, желтоголовый.

— Верю, — кивнул Эрм. — А она знает?

— Узнает, — пообещал Црнай.

Они ещё поговорили немного. Обсудили планы на дальнейшую жизнь, прикинули возможности, проблемы, запасы. Потом Црнай нырнул в воду, и тёмная поверхность сомкнулась за ним.

Через несколько дней выдалась передышка. Отряд задержался в небольшой долинке с термальными источниками. Горячие озера прогревали воздух до температур поздней весны, по их берегам цвели вечнозелёные травы, источая горьковатый терпкий аромат. Небольшой, шагов на сто в поперечнике, тёплый оазис в сердцевине лютой зимы. Солнца не было, в это время года оно не поднималось не то, что из-за скал, даже над горизонтом. День отличался от ночи только тем, что далеко-далеко, за окоёмом, наливался светлой солнечной зеленью краешек небосвода, держался пару-тройку часов и угасал, не в силах возродиться полноценной утренней зарёй.

Пришла Сихар, села рядом. Протянула мясо со специями, завёрнутое в лепёшку. Сказала:

— Ешь…

Он поблагодарил кивком. Есть не хотелось, но не обижать же девчонку. Съел, не ощущая вкуса, отряхнул руки. Звёздное небо равнодушно смотрело на них глазами двух лун, маленькой красной и большой белой…

Сегодня утром Сихар попыталась смирить выброс, накрывший Эрма в самый неподходящий момент. Получилось у неё скверно. Она думала забрать излишки в специальные артефакты, остальное рассеять, но Силы выплеснулось едва ли не больше, чем на проклятом Поющем острове. Значительная часть всё же была поглощена, но и остатков хватило устроить в чёрных озёрах кипящий котёл. Црнай бешено ругался, предлагая впредь проводить такие эксперименты на базах Истинного Народа, желательно, военных. Эрм молчал. Не мог держать себя совсем, и после каждого выброса дурных сил только прибывало.

— Ищи неумершего, — подал кто-то из бойцов дельный совет. — Помочь тебе сможет только кто-то из них. Будет забирать излишки, им-то с их вечным голодом всегда мало, а потом потоки стабилизируются. Может быть.

Все понимали, что долго так продолжаться не может. Или Эрм усмирит свой огонь — как угодно, хоть бы и повесившись на первом попавшемся суку! Или выжжет всё живое в окрестностях вместе с самими окрестностями.

Его не гнали. Он решил уйти сам…

И теперь сидел на тёплом камне возле горячего воздуха, отчётливо понимая, что эта ночь с отрядом — последняя. Встретит ли он когда-нибудь ещё этих людей, он не знал. Не знал никто. Шла война, а на войне, как известно, убивают. Любого могут убить. Любого…

— Уходишь, — Сихар не спрашивала, и потому Эрм промолчал.

Она вздохнула, подняла к нему лицо. Сказала отчаянно:

— Может, поцелуешь на прощание?

Вот это новости. И что с ними теперь делать? Он не думал о Сихар как о женщине не потому, что та была недочеловеком и амфибией, в конце-концов, война стёрла все границы, а они уже столько раз выручали друг друга и штопали друг на друге раны, как магически, так и суровой медицинской нитью. Эрм просто в принципе не рассматривал подобные отношения, раз и навсегда для себя решив, что женился на войне, а война измен не любит.

— Подожди, — заторопилась Сихар, расценив его молчание по своему, — я всё понимаю, война и прочее, так ведь именно поэтому! Ты уйдёшь… и я никогда тебя больше не увижу… а потом тебя убьют, и я… я хочу, чтобы у меня остался от тебя хотя бы что-то. Сын или дочь, неважно.

Он знал, как здесь рождались дети в межвидовых браках. В дело вступал особый подвид магии, и ребёнок формировался по образу матери, но считался сыном своего отца и частенько наследовал какие-то внешние, второстепенные для биологического вида, черты или характер.

— Что же ты молчишь? — горько спросила Сихар. — Я тебя обидела? Задела? Извини! Я… я пойду тогда.

— Сядь, — тихо сказал ей Эрм. — И слушай…

Она села обратно, сложила руки на коленях. Смотрела на него с надеждой, отчаянием и страхом.

— Дети — это прекрасно, — сказал он. — Но они делают нас уязвимыми. Ты же видишь, против чего мы сражаемся. И если ребёнок, мой и твой, угодит в жернова Опоры… Понимаешь?

— Отказываешь, — кивнула Сихар, подняла голову к небу, вмаргивая слёзы и надеясь, что он не заметит.

Он не замечал.

— Не прими в обиду, — сказал Эрм, — ты красива и желанна. При других обстоятельствах, в мирной жизни, я бы не отказывался…

В мирной жизни он никогда не увидел бы ни Сихар, ни Третьего мира, но дело было не в том. Фиалка Ветрова грустно кивнула его собственным мыслям. Вот если бы к нему пришла она…

— Я пойду до конца, — сказал Эрм. — И не могу позволить себе такой слабости. Ни одной слабости и ни одной уязвимости я позволить себе не могу. Рядом со мной ты не будешь в безопасности. Ни ты, ни ребёнок, которого у меня просишь. Я не смогу защитить даже себя!

— Так не ходи! — воскликнула Сихар. — И без тебя у нас немало славных воинов…

— Да, немало, я знаю, — согласился он и добавил — Но без меня им не справиться. Я знаю, что делаю и знаю, что говорю; ты видела, что сталось с Поющим Островом; я не хвастаюсь почём зря. Просто надо спасать не одну жизнь и не один мир. Все миры, угодившие под пяту Истинного Народа надо спасать! И сам Народ — тоже.

— Сгинул бы этот твой Народ в бездне, — в сердцах сказала Сихар. — Я бы не заплакала!

Эрм несогласно промолчал. Не спорить же с девчонкой, натерпевшейся от его соплеменников?

— Найди того, кто сможет тебя защитить, — сказал он наконец. — Я — не смогу.

— сПая сватаешь? — усмехнулась она, поднимая на него глаза.

Он пожал плечами: решай, мол, сама. Сихар встала.

— Сиди тихо, — свирепо велела она.

Подошла, обняла за шею и яростно поцеловала. Отстранилась, уже не пряча слёз, бегущих по щекам. Отёрла лицо ладонями. И ушла, неестественно прямо держа спину.

* * *

Фронт упёрся в Чернозёрные горы. Отчаянные попытки обеих сторон переломить ситуацию не приводили к сколько-нибудь значимому успеху. Дармицкое княжество держало оборону и принимало у себя беженцев, в основном, это были женщины с малышми и дети постарше, и раненых.

Эрм нашёл Канча сТруви в одном из тыловых госпиталей. Старый неумерший со свойственным ему невозмутимым спокойствием врачевал раненых и воспитывал молодое поколение будущих светил полевой медицины. Эрм невольно улыбнулся, разглядев среди воспитанников желтоволосые головы. сТруви в своём репертуаре: заносчивых юнцов нужно брать за шиворот и возить носом по половице, чтобы начинали уже соображать быстрее.

— Рад видеть тебя, Эрмарш, — сказал доктор совершенно искренне. — По какому делу пришёл?

Снова он видел всё насквозь, не стесняясь показывать своё превосходство. Вспомнилось, как раздражала эта особенность, как хотелось вскипеть и высказаться, хотя бы раз, и как приходилось сдерживаться, потому что вряд ли бы его поняли, а если бы поняли, то посмеялись бы. Старый доктор был скор на насмешливое слово… Сейчас раздражения не было и в помине.

Эрм бережно вынул из-за пазухи «резерв», осторожно показал неумершему на вытянутых ладонях. Спросил с отчаянной надеждой в голосе:

— Сможете отпустить её?

сТруви долго разглядывал вещицу. На лбу у него вновь появилась вертикальная складка, как тогда, когда он разъяснял одному глупцу элементарный порядок вещей.

— Мне уже приносили подобное, — сказал доктор наконец.

— Ненаш? — спросил Эрм.

— И Ненаш тоже. Там души были истощены настолько, что я не взялся их трогать, оставил задачу для мирного времени. Но здесь всего одна душа и она… не выбрана до последнего предела. Какой-никакой запас у неё есть. Пусть слабенький и маленький, но есть.

— Вы можете отпустить её?

сТруви ещё раз хорошо подумал. Потом сказал неспешно:

— Пожалуй, да…

— Отпустите её. Пожалуйста! — попросил Эрм, волнуясь. — Это… это моя сестра…

Доктор слегка развёл руками:

— Обычно в подобных случаях душу пытаются вернуть в Род с тем, чтобы они снова пришли в мир среди родных и близких. Как правило, это удаётся, кровные узы просто так не разрубить. Ты думал о ребёнке?

— Нет, — сразу ответил Эрм. — Не могу себе позволить себе подобной роскоши…

сТруви поднял ладонь, прекращая его речи. Сказал:

— В данном случае подобное невозможно. Слишком сильно истощена душа. Поэтому мы просто отпустим её. Просто отпустим, Эрмарш. Она уйдёт и родится где-то ещё снова. Не факт, что в Третьем мире. Не факт, что в родном. Не знаю, где. Вообще не знаю, как пойдёт уход на Грани. Я ещё не вскрывал «резервы». Никто из нас их не вскрывал.

— Хорошо, — решительно сказал Эрм. — Сделайте это.

— Плати, — неожиданно жёстко потребовал доктор. — Авансом. Мне одному не справиться.

— Чем? — спросил в ответ Эрм.

— Тем, чего всегда в избытке у любого живого. Кровью. И Силой…

Эрм без колебаний протянул руку, ещё помнившую клыки Ненаша. Мельком подумалось, что у ненашевского старшего зубовный набор посерьёзнее будет, но мысль прошла стороной, обтекая главное: измученная душа сестры получит свободу. Всё остальное не имело значения. Даже собственная жизнь.

На Грани Третьего мира дули жаркие ветры и терпко пахла полынью сухая, выжженная чужим огнём степь. Эрм взглянул на свои руки и увидел неистовый огонь, охватывающих кисти подобно плотным перчаткам. Из прокушенного запястья сочился вместо крови всё тот же огонь. Канч сТруви ощущался где-то за правым плечом. Эрм не видел его, но чувствовал очень хорошо смертельный лёд, морозящий спину.

— Переломи его, — велел старый неумерший, и Эрм подчинился.

Он взял двумя пальцами тонкую палочку «резерва» и легко переломил её. В яви мира это было бы непросто сделать, а здесь артефакт Опоры сломался, как щепка. Лёд протёк из-под правого предплечья, смешался с огнём и к бездонному небу гудящим невыносимым пламенем выплеснулся столб Силы. Опал, оформился в маленькую девочку с чистым взглядом желтовато-янтарных глаз…

— Лива! — выдохнул Эрм, падая перед ним на одно колено.

— Ты пришёл, Эрмарелленеш, — счастливо засмеялась она. — Я знала, что ты придёшь!

И она закружилась в радостном танце. Кружилась и кружилась, Эрм узнавал полубалетные па светских танцев, которым когда-то учила дочку мама.

Канч сТруви шагнул из-за спины, грузный, тёмный. Пахнуло чистым холодом и промороженным насквозь горным ледником. Протянул девочке узкую ладонь:

— Пойдём.

Она настороженно остановилась, склонив голову набок, в глазах колыхнулся ужас. У Эрма перехватило дыхание. Если Лива сейчас испугается, отпрыгнет с криком, он схватит её и защитит от страшного проводника стихии смерти, ценой собственной жизни защитит, и ему плевать, если…

Но Лива не отпрыгнула. Она доверчиво вложила тонкие пальчики в руку неумершего. Обернулась к брату и помахала ему рукой. И они пошли прочь, стремительно отдаляясь, и расстояние уменьшало и уменьшало их фигуры, пока окончательно не превратило их в еле видимые глазом точки. Потом исчезли и они.

Горячий ветер поднял пылевую бурю. Степь размылась в песчаном тумане. Эрм всхлипнул и раскрыл глаза.

Он вернулся в явь. Больше не было степи, и не было свирепого ветра, и не было Ливы. Палочка «резерва» лежала на ладони, но едва он тронул её пальцем, как она рассыпалась в мелкий прах.

Прах к праху… Ритуальная фраза, с которой хоронят покойных.

Прах к праху.

Дрогнули внезапно колени. Прострелило резкой болью раненую клыками старого доктора руку. Эрм сполз на пол прямо там, где стоял, уткнулся головой в колени и зарыдал, по-детски, в голос, не чувствуя и не стесняясь стыда…

* * *

Небольшой городок стоял у моря уютным полукругом. Сюда ещё не докатилась война. Здесь было теплее, чем за Чернозёрными горами. Город грели термальные источники и собственный, укрощённый магами в незапамятные времена, вулкан. Зима пришла к повороту, и солнце начало понемногу выныривать из моря, смотреть ласковым зелёным оком на спящую землю. Вот, мол и я, пора вставать, пора…

Но сейчас чернело бархатной ночью предрассветное утро и луны заглядывали в него по очереди то алым глазом, то синим, то белым, высматривали что-то на дне воздушного океана, где стояли города и бесконечно шла бессмысленная возня, именуемая войнами.

Каменная набережная окончилась простым спуском к дикому пляжу. Хаотично разбросанные камни, крупная галька, шипящий среди щелей прибой. Эрм упруго прыгал с камня на камень. сТруви сказал ему, что младшая его любит сидеть у моря и смотреть на солнце.

— Дети, — пожаловался старый неумерший на свою тяжкую долю. — Всегда с вами непросто. Ей бы спать, как положено, а она…

А она пользовалась любой возможностью увидеть солнце, посидеть часок на рассвете или закате у моря…

Эрм спешил увидеть её.

Она нашлась скоро. Сидела на камне, обхватив коленки, смотрела на море. Свет обеих лун поджигал яркими линиями её маленькую фигурку — с одной стороны, алым, с другой — фиолетовым. Холод не был ей страшен так, как живым, могла позволить себе не обращать внимания на снег и намёрзшие на бока валуна пластинки льда, оставленные ушедшим отливом.

Внешне она не изменилась нисколько. Неумершие взрослеют очень медленно, время не властно над ними так, как над живыми. Но аура её завершила трансформ полностью. Больше не было трогательных синих цветов, и не было детского искромётного солнца. Ровный, тускло-серый, мёртвый кокон, магический фон завихрялся вокруг него водоворотами, обтекая стороной. Засомневался на мгновение: она ли это…

Но она обернулась.

То же самое лицо.

Тот же взгляд.

— Ты всё ещё пьёшь кровь? — спросил он, и ужаснулся своим словам: ой, дура-ак, нашёл, что спрашивать!

Она улыбнулась, одними губами, не выставляя напоказ клыки, за что он остался ей потом благодарен до самого конца, и ответила.

— Нет.

— Это хорошо.

Он шагнул к ней, взял за плечи и поцеловал. Неистовый его огонь смешался с её ледяной вьюгой и до самого неба выплеснулся столб магической силы.

— Что ты творишь, желтоволосый! — вскрикнула она, отшатываясь. — Ты ищешь смерти?

— Нет, — сказал он, и поцеловал её снова.

Потом, придя в себя, они долго сидели, обнявшись, и говорили, говорили, говорили… Каждому было о чём рассказать, чем поделиться.

Над морем вставал изумрудный рассвет.

КОНЕЦ

К ЧИТАТЕЛЯМ:

Благодарю за прочтение!

По возможности, оставляйте отзывы к прочитанному, мне очень важна обратная связь и хочется знать, что цепляет, а что, наоборот, не очень, любому замечанию и пожеланию буду рада. Ведь я не писатель, я только учусь…

Искренне ваша

Ната Чернышева.

Content

Чернышева Ната Ночь заканчивается рассветом ( Бонус к первой книге "Дочь княжеская" )