Чернышева Ната

Голоса прошлого

Ната Чернышева. Мемуары Энн Ламберт 1. Голоса прошлого

ПРОЛОГ

Океания, локальное пространство Алмаз, Земная Федерация, наше время

Гладкие стены, мягкое ночное освещение. И – призрак в изножье постели. Фантом. Кошмар, с завидной регулярностью отравляющий мне сны. Опять. Снова. Здесь и сейчас. Кривая ухмылка прошлого...

– Каждая встреча с вами, Энн, была как урок и подарок: два в одном, – слова вспарывают тишину знакомым до ужаса голосом. – Но понять это я сумела далеко не сразу. Я многому научилась, с тех пор, верите? Теперь я могу быть благодарной. Вам благодарной, цените.

– Засуньте вашу благодарность... – губы не слушаются, голос звучит хрипло, с предательской дрожью в интонациях.

Привычное хамство в ответ на привычный ужас перед этой личностью. И та же слабость, как проклятие, как приговор.

– Забавно получается, не правда ли? Здесь и сейчас разговаривают друг с другом гражданин Оллирейна и гражданин Земной Федерации. Формально не изменилось ничего...

– Что вам надо от меня... Спавьме?

Спавьме. Так её называли близкие друзья и родственники. У меня не то, что не было права, мне это было – как нож в открытой ране провернуть, в режиме вибрации. Но пока истинное имя не произнесено...

Призрак шевельнулся. Свет зажёг многоцветную радугу в длинных, уложенных хитрым узлом, волосах.

– Вы спасли моего сына, Энн. Почему?

– Я не убиваю детей. Вы об этом знаете. Это стало причиной... нашей предпоследней встречи.

– И всё же.

Нет, перед ней я до смерти буду чувствовать себя как на допросе. Губы выдохнули сами, вперёд разума:

– Он очень похож на...

– Значит, эксперимент удался, – перебила она, не дослушав.

И улыбнулась прежней, страшной улыбкой. Той самой, которую я до сих пор не могла вытравить из памяти и забыть, как жуткий сон.

– Да провалиться вам в коллапсар на досвете! – не выдержала я. – Да! Да, удался! Довольны?!

ЧАСТЬ 1. Океания

ГЛАВА 1

Хрустальный Пик, Леда, локальное пространство Лебедь– 7, Земная Федерация, четверть стандартного года назад

Смотрю на неё, глазам не верю. Ишь, дама светская, мать её так– то. Челочка, кудряшечки, костюмчик этот... винтажный. Юбка– карандаш, блузка и жакет в стиле докосмической эпохи. Ткань – натуральная, созданная едва ли не вручную, по древним технологиям. Проще яхту с гипердрайвом достать, чем такой вот костюмчик...

Не верю. Чтоб Ванесса Великова, командир легендарной "Синей Стрелы" мутировала вдруг в это гламурное кисо...

Ведь даже бурый загар "тысячи звезд", который зарабатываешь, мотаясь по Галактике в десантных ботах, куда– то подевался! Личико чистенькое, светленькое... и шрама у виска нет... может, не она? Может, мне померещилось?

– Здравствуйте, – официально говорит она, голосок ангельский, под стать физиономии. – Чем обязана?

Ошиблась я. Да. Память ни к чёрту. Надо же так. Но похожа!

– Извините, – говорю неловко, – я, наверное, ошиблась...

В ответ – светская улыбочка:

– Если вас интересует активный отдых, то Вы не ошиблись, – именно так, с заглавной буквы, 'Вы'. – Мы можем предложить Вам самые разнообразные варианты отдыха – от экстремального до классического...

Речь гладкая, по накатанной рекламой дорожке, закрой глаза, – будто поисковику сетевого информа внимаешь.

Смотрю на неё. Не верю. Глазам своим не верю. Не могла я ошибиться. Она это, не может быть, чтоб не она. Но раз она, так почему не узнает? Да, я тоже изменилась, но уж не настолько!

Невольно касаюсь щеки. Та– горм неприятно холодит пальцы. Да. Этого Великова, капитан ВКС в отставке, никогда не поймет, нечего было надеяться.

– Знаете, – говорю, – я передумала. Пойду. С вашего позволения...

Действительно. Что я, сама себе курорт не найду? Обязательно туристического агента нанимать?

Поднимаюсь, и – к двери. А что мне задерживаться?

– Стоять!

Оборачиваюсь. Медленно, аккуратно так оборачиваюсь, всем телом, как учили. Она же сама и учила. И вижу отличную картинку. Зубы оскалены, морда каменная, кудряшки едва ли не дыбом, в глазах – дула. Узнаю родного командира. Вот теперь – узнаю!

– Все– таки ты, – говорю с облегчением. – А хорошо устроилась, – демонстративно обвожу взглядом помещение. – Мягко!

– Зачем пришла? – вопрос как плевок, и ого, какие эмоции в голосе. А уж взглядом жжет... еще чуть и дыра во мне появится.

– Сама не знаю, – честно признаюсь я. – Думала... может, посоветуешь что.

– Посоветую, – встает, упирается кулаками в столешницу терминала. – Проваливай! Убирайся к своим приятелям в задницу. Там тебе самое место. Ах, да, ты по– нашему теперь не понимаешь. Арума на– пьоркхаш сатай ларинз!

Внезапно на меня обрушивается понимание. Оно страшно. Нечем дышать, давит тяжестью как при экстренной десятикратной перегрузке. Хочется потерять сознание и не приходить в него больше. Никогда.

– Ты... ты... Ты смотрела эту даргову передачу! Ты ее смотрела! Эштай сатах! Ты поверила...

Конечно, поверила. По глазам вижу. А что бы ей не поверить? Когда на всю Федерацию в прайм– режиме транслировали...

– А что, не надо было? – язвительно интересуется она.

Со мной уже было однажды такое, и вот опять накатило – обрезало напрочь все чувства, упаковало в скафандр высшей защиты и держит, держит, давит... не вырвешься.

– Надо было, Ван, – говорю спокойно. – Надо верить. Информвидео не лжет. Информвидео честно и объективно вещает на пол– Галактики только правду и ничего, кроме правды. Бывай, Ван. Рада была встретиться.

Выхожу в коридор. Дверью бы ахнуть, она здесь тоже под старину, деревянная, сама не закрывается, надо вручную. Но именно этого от меня и ждут. Нервов. Ответной реакции. Чтоб убедиться – достали по полной программе. И потому дверь я закрываю аккуратненько, хотя воздуха не хватает, руки дрожат и психокинез давит знакомой тяжестью. Не сорваться бы, в самом деле.

На что я надеялась, глупая? Понимание... а какое еще может быть понимание? Это ж они меня предали, Ванесса и Геля, предали и подыхать бросили, не их молитвами я выжила... а теперь морды воротят. Сволочи.

Но только отклеиваюсь от стены, дверь открывается.

– Заходи. Поговорим...

– Пошла ты... – говорю, и сама себе удивляюсь: никаких эмоций, пустота одна, на душе, на сердце, в голосе. Пустота...

И тут Ванесса совершает ошибку, удивительную для бывшего военного. Берет меня за плечо... пытается взять, скажем так.

... На Планете Забвения мы обустроили свой дом в пещере. Хороший дом получился, сухой и тёплый. Но воду приходилось добывать из родника внизу, а в зимнюю стужу по обледенелой тропе не набегаешься. По ней вообще с полным ведром не поднимешься, если что. Даже в сухую, теплую и безветренную погоду. Пришлось соорудить ворот, подающий воду наверх. Ура техническому прогрессу, но сил управляться с этим воротом требовалось много. Когда мой товарищ по несчастью заболел и слёг, а потом и вовсе помер, мне, оставшейся с двумя малышами на руках, пришлось качать воду самой. Без всяких скидок на женский пол и критические дни. Изо дня в день. Двенадцать лет подряд. Тут уж руки либо вовсе отвалятся, либо превратятся в железные клешни, схожие с человеческими конечностями лишь внешним видом...

Ванессе, подзасидевшейся в директорском кабинете, трогать меня определенно не стоило.

– Иди, – советую ей напоследок, – включи свое драное видео. Может, еще что про меня правдивое услышишь...

***

Весь день бродила по городу. Без цели, просто так. Ничего не хотелось, ничто не радовало. Так бывает, когда долго лезешь в гору, упираешься из последних сил, рычишь от боли и злости, выжимаешь из уставшего тела все пределы и вот, наконец, она, вожделённая вершина. Экстаз испытан в полном объёме: безумные прыжки счастья вокруг водружённого флага, радостные вопли в равнодушное небо, – всё это уже позади. Пошёл отсчёт новой жизни. Минута, две, три... полчаса. И вдруг внезапно подламываются колени. Душа как под наркозом. Хочется одного: лечь и умереть. Цель достигнута. Дальше...

Никакого смысла уже нет в этом 'дальше'.

Долгий, трудный, изматывающий путь вниз, к родному атмосферному дну, счастливым уже не назовёшь при всём желании...

Хрустальный Пик был для меня такой вершиной много лет. Как же я мечтала побывать здесь! Хоть на один денёк. Хотя бы на полденька! И всё не получалось, всё время что– то мешало, разворачивало в другом направлении, нередко отвешивая сокрушительного пинка под зад, для максимального ускорения.

Что ж, я здесь, в городе своей мечты. Но мне он безразличен. Сказал бы мне это кто– нибудь тогда, вечность назад...

Мечта должна сбываться сразу или не сбываться уже никогда. Иначе не знаешь потом, куда от неё деваться. Получается, как в той старой истории из седой древности: нести тяжело, а бросить жалко.

'Davidoff'. Занятная вывеска. Под старину, – докосмическая эпоха Старой Терры нынче в моде. Стилизованная фигурка робота, перечёркнутая косой красной чертой: кафе не использует автоматику, кафе обслуживают живые люди. Запах кофе, слабый, еле уловимый, на грани восприятия... И полицейский патруль не оштрафует за превышение норм аромагенерации в наружной рекламе и прохожим толстый знак, не проходите, мол, мимо.

Зря... хороший кофе могут подать и в гостевых пространствах... Эни, ты опять нарываешься!

За аркой было мило. Правда, мило, понравилось. Посетителей было мало, почти все столики стояли пустыми. Прошла к панорамному окну – настоящему, не экрану. Отличный вид на город, сбегающий вниз террасами, куполами и прозрачными трубами скоростных магистралей.

Я присела за столик, взяла папку с меню – стиль 'под старину' выдерживался до последней запятой, папка была бумажной. Я знала, что такое бумага, благодаря старшей дочери. Когда ребёнок всерьёз увлекается древней историей, поневоле становишься если не экспертом, то знатоком уж точно.

Официант возник бесшумно и словно бы ниоткуда. Молодой, голубоглазый, весь порыв. Информвидео, может, и не смотрит, а вот в социальных сетях наверняка торчит всё свободное время... ну– ну, даже любопытно, что оригинального скажет.

Оригинальностью блеснуть вьюнош не пожелал. Начал разговаривать через губу, на ментасикхре, которого толком не знал. Позорище. Хотя сам себе он наверняка казался мужественным и отчаянно правильным. Можно было бы, конечно, высмеять, под настроение. Но я пожалела собственные уши. Произношение у парня было только повеситься.

– Ĉu vi parolas Esperanton? – спросила я.

Он завис. Смотрел на меня, хлопал губами и не знал, что сказать. Да... и с чувством юмора у ребёнка плохо...

– Простите, – вежливо сказала я на эсперанто Земной Федерации, – ваш ментасикхр неканоничен. Давайте общаться в приемлемом для нас обоих языковом поле. Ради вашего же удобства Значит, так, – кофе. Чёрный терранский кофе, и учтите, подделку распознаю. К кофе – вишнёвый бальзам и два маффина с изюмом, пожалуйста. Ине беспокоить!

– Первый час шатра тишины бесплатно, – пришёл в себя юноша. – Последующие часы оплачиваются в соответствии с...

Я отмахнулась:

– Неважно.

Ушёл не сразу. Явно хотел что– нибудь съязвить, но не смог сходу придумать, что. Пришлось поторопить:

– Ты ещё здесь, дитя? Вызвать жалобную книгу?

Жалобная книга – это серьёзно. Жалоба от галактического туриста – это серьёзнее вдвойне. Кафе небольшое, такая жалоба поставит на нём жирную точку. Мозгов у мальчика, конечно, маловато, но уж не настолько. Исчез. В заказ ничего лишнего не добавит, уверена. По той же самой причине.

Огромное солнце ползло к горизонту. На него можно было смотреть, не щурясь. Алые краски рождающегося заката дробились в гладком боку горы, давшей городу имя. Хрустальный пик, одинокая вершина в центре единственного континента, на самом деле хрустальным не был. Обычный базальт, покрытый белой кристаллической коркой. Экзогеологи могут рассказать немало занятного о происхождении, атомарном составе и причинах появления; в принципе, ничего сверхвыдающегося. В Галактике встречаются творения природы удивительнее.

На склонах горы ничего не растёт. На планете нет воды, нет и жизни. На всем Срединном материке, занимающем полпланеты, нет жизни. Атмосфера Леды ядовита, содержит радиоактивные пары. Вне защитных куполов человеку здесь не выжить.

Хрустальный Пик – единственный в этом секторе город– искусственник с триллионным населением, столица Земной Федерации, символ ее гордости и мощи.

Кофе оказался, как я и ожидала, великолепным. Да... как я жила все эти годы без хорошего кофе? Сама удивляюсь. Как мало всё– таки надо человеку для счастья! Кофе, закат над городом и тишина...

Вынула терминал информа, активировала его. Сейчас поищем тихое место... турагенство 'Милена' сразу в чёрный список, ничего от него не предлагать...

Турагентства предлагали домики в самых разных уголках планет Федерации; меня вполне устраивали острова. Маленький морской остров в моём личном пользовании, что может быть лучше? Играть в первобытность мы не будем, в это пускай другие играют, с меня лично экстрима на выживание хватит. Остров должен предоставлять все удобства. Узел межгалактической связи обязателен, это уже не только моё условие. И чтобы солнце над тем островом светило не большое и не красное. Какое угодно, хоть серое в синюю точечку, только не красное!

М– да, список не так длинен, как хотелось бы...

От кого я бегу?

Я отложила терминал и стала смотреть на город. Устала. Как же устала от этой самой цивилизации, сил нет. Не надо было мне возвращаться, не надо было. Уж как– нибудь дожила бы век...

Всё идёт не так, всё неправильно. А как правильно, не знаю. И никто не подскажет.

Краем глаза зацепила что– то в пространстве кафе. Края глаз мне в своё время натренировали изрядно! Боковое зрение для десантника жизненно важно. И если сознание что– то выцепляет в общей благостной картине мироздания, не ленись, отсмотри. Вдруг там твоя смерть?

Смерти там, у стойки, конечно не было. Всего лишь Ванесса мать её Валерьевна. С рукой на перевязке, ага.

Злость поджала горло. Да что она, следила за мной, что ли?! Ишь, улыбается, рукой машет. Улыбается. В офисе глаз чуть не выбила, а здесь улыбается. У нашего командира никогда просто так ничего не бывает. Пришла, улыбается, значит, есть причина.

Я сняла шатёр тишины. Махнула рукой, мол, что с тобой сделаешь...

– Хорошее место, – объяснила Ванесса своё появление. – Часто прихожу сюда. Позволишь присесть?

Я молча кивнула. Разговаривать с ней ещё...

Она ловко устроилась напротив меня. Мазнула ладонью по сенсору, включая шатёр. Поставила локоть на стол, подпёрла рукой подбородок...

– Что тебе нужно? – не выдержала я. – Поговорили уже. Не поняли друг друга. Бывает. Ну, забрела я случайно в твоё любимое кафе. Извини. Сейчас уйду...

– Оставь эту глупую позу, – поморщилась Ванесса. – Тебе она не идёт.

Я выразилась очень грубо. И встала:

– Оставь меня в покое, понятно? Просто – оставь – в покое. Это же тебе не трудно?

– Сядь, – стальным голосом приказала Ванесса.

Вбитый в тело рефлекс – её же кулаком вбитый, между прочим!– посадил тело обратно прежде, чем успел вмешаться дух противоречия.

– Я пришла извиниться, – продолжила Ванесса с усмешкой. – Была неправа.

Удивила. Так удивила, что даже злость пропала.

– Нечего сказать? – понимающе усмехнулась она. – Бывает... Энн, где ты была? Столько лет...

– В раю отдыхала, – буркнула я. – Плясала и пела! Наслаждалась жизнью. Тебе бы так...

Улыбнулась. Бровь приподняла, и внезапно стала похожа, очень похожа на себя прежнюю. Я, наверное, перед ней всегда стоять буду навытяжку, как новобранец. Как же она с нами, салагами, тогда... и ведь как хотите, а потерь у нас было намного меньше, чем в других отрядах.

– Хорошо, что ты жива, Ламберт. – сказала она. – Я проверяла тебя. Ты – всё та же. Почти.

– Сказать, куда тебе следует сунуть свою проверку? – я не думала её прощать, много чести.

– Где ты была всё это время? Двадцать лет!

– Смотри, – я вывела на экран терминала карту. – Вот сюда меня вынесло... Формально – Оллирейн, по факту – буферная зона с Федерацией. На карте полоска вроде узкая, подумаешь, тысяча– другая парсек. А на деле... – я приблизила карту. – Это очень много. Для поисковых служб, хочу сказать. Тут на столетия работы! А теперь скажи, Федерация ведёт поиски? А? Федерации оно надо? Списали всех и забыли. Пропал без вести, точка. Ты– то сама хоть один корабль послала в поиск? Молчишь, сказать нечего... А в Оллирейне есть Служба Изысканий. Этой Службе чёрт знает сколько лет уже, как и Оллирейну, впрочем. Она хранит записи каждого боя. Специалисты их дотошно изучают, вычисляют все, – повторяю, все!– возможные траектории. И посылают спасателей. Удивись, даже с веганцами как– то договариваются! Чаще всего, конечно, спасать некого. Но хотя бы останки... И поиски не прекращаются никогда. Их ведут постоянно. Из поколения в поколение. Вот так они и меня нашли. Год назад по метрике Федерации...

– Год назад, говоришь? А до этого...

– Пещера, – объяснила я. – Чудесная пещера, с источником чистой воды, нормальным воздухом, которым можно было дышать без скафандра... Свежее мясо, которое надо было загонять, ошкуривать и складывать на зиму, а зима – просто чудо. Снежная, ледяная до омерзения... В общем, ледяная. Наряды строго из натуральных материалов. Романтика! Адепты движухи «Назад к природе» оценили бы.

– Ну, а это… тавро… у тебя откуда? – кивает на мой та– горм. – Уж объясни!

Я пожала плечами. Долго рассказывать, но если вкратце…

– Жизнь надо было спасти одной хорошей женщине. Сама знаешь, как у них это бывает. Приговорённого к смертной казни можно отстоять на райлпаге. В общем, поймали меня, Ван. Я не могла не вступиться…

Ванесса вдруг положила ладонь мне на запястье. Сочувствует. Я еле сдержалась, чтобы не отдёрнуться резко. Но руку всё– таки убрала. Ненавижу жалость.

– Ольры, конечно, гады и сволочи, – продолжила я. – Только с маленьким таким недостатком в общем наборе негодяйских качеств. Они врать не могут. Враньё для любого из них хуже петли. Лишь некоторые отдельные экземпляры, которым совсем уже нечего терять, могут позволить себе лгать. Извиниться ты пришла, как же. И хватило же совести... Инфосфера приказала, разве нет? Ранг есть, изволь отдуваться. Верно?

Ванесса смотрела на меня без улыбки. Изучала, как... как какое– нибудь насекомое на кассете сканера.

– Энн, ты – отменная задница, – сказала она наконец. – Тебе об этом еще никто не говорил? У меня нет ранга. Не видишь, что ли?

Как это нет? Вот это да! У нее на воротничке знака паранормы действительно не было, а ведь всех обязывают носить эти знаки по закону, попробуй только спрячь.

– Даёшь, – у меня не нашлось слов. – У тебя же второй был!

– Был, Энн. Именно что был. В том– то и дело.

– Как же ты выжила?..

Высшие телепаты без поддержки инфосферы погибают. Сходят с ума и погибают, это всем известно. Второй ранг – еще не самая вершина, но и его достаточно. Что натворила Ванесса? Второранговыми просто так не разбрасываются!

– Как, как, – криво усмехнулась Ванесса. – Жить хотела, вот и выжила.

Она бесцеремонно взяла мой терминал, вывела на экран своё агентство, через форму заказа вывела информацию:

– Вот, рекомендую. Океания, эксклюзив. Ни у кого больше не найдёшь. Тебе понравится. Скидку дам... по старой дружбе. Ну, бывай.

Она встала. Я прикусила губу.

– Погоди...

Ванесса посмотрела на меня сверху вниз. Я решилась:

– Не боишься надраться в хлам в компании с предательницей? – спросила я.

– А тебе общество изгоя поперёк горла не встанет? – осведомилась она.

– Нет. Не встанет. Только водку у того красавчика сама заказывай. Он не в моём вкусе...

Мы посмотрели друг на друга и расхохотались. Обе. До слёз.

Через час сидели в обнимку и орали пьяными голосами похабные песни из репертуара доблестных вояк Альфа– Геспина. Шатёр тишины исправно глушил децибелы. Тоска отступила на время. Завтра она вернётся вместе с похмельем, но сегодняшний вечер ей уже не испортить.

ГЛАВА 2.

Океания, локальное пространство Алмаз, Земная Федерация, четверть стандартного года назад

Океания в первом приближении мне понравилась. Планета почти полностью покрыта водой, из суши – всего два островных архипелага, один поменьше, другой побольше. Так они и назывались без особых затей: Большой и Малый. Множество небольших островков к югу от Малого архипелага, там, видно, было когда– то или собиралось быть в будущем ещё одно скопление суши. Не понравилось, что прилететь туда можно только по туристической путёвке. Для свободного расселения Океания оставалась закрытой. Из– за небольшой площади суши? Но можно ведь строить плавучие города, например. Океан – это же огромный источник ресурсов, прежде всего, энергии! С другой стороны, я ведь сама хотела, чтобы поменьше людей...

Одним словом, сомневалась я. С одной стороны, Океания мне подходила. С другой, душа не лежала.

Но я видела себя именно там! Из всех возможных курсов реальным оставался только один, и пролегал он к Океании. В животе скручивался узлом неприятный холодок. Я хорошо знала подобные предвидения. Они возникали спонтанно и сбывались всегда. Эхо прежней моей профессии, которую пришлось оставить ради Альфа– Геспина...

Вот они, голографические кругляши характерных знаков, все девять. На каждой руке, от запястья до локтя. Девять штук, девять кругов ада. Так называли программу подготовки космодесанта, она делилась на девять этапов сложности. Ванесса тогда сказала мне, салаге, – в своей излюбленной манере злого сержанта!– что толку из меня не никакого не выйдет, что шла бы я лучше домой, к мамочке, что я протяну ноги на первом же круге. Она редко ошибалась в новичках; я пополнила собой статистику её нечастых ошибок. Выжила. Выдержала. И – восемь лет под началом капитана Великовой, да.

Плюс девятнадцать – на Планете Забвения.

Большая часть сознательной жизни.

Яхта вышла в субсвет на теневой стороне планеты. Такая тут схема подхода. Большие лайнеры швартуются у Океании– Орбитальной, а прочая туристическая мелочь, с допуском к атмосферным манёврам, отправляется на поверхность сама.

Я подумала немного и отдала посадку диспетчеру. Нас учили азам атмосферных полётов, и гоняли, будь здоров, да ещё в условиях, максимально приближенных к боевым, но... когда это было? Впрочем, даже тогда отцы– командиры полагали, что сражаться с циклонами и антициклонами должны специально обученные пилоты– атмосферники, доверять же заход на планету простому солдату... не дай Бог. Что, конечно, не отменяло свирепой практики и высокого проходного балла. (Не сдашь практику – вали из десанта на все шесть сторон...) Эта, вколоченная крепко, практика спасла мне жизнь на Планете Забвения, но сейчас– то какой был смысл вспоминать прежние навыки? С риском для собственной шеи вспомнить, заметьте.

Нет над душой злых командиров и свирепых инструкторов. Обстановка не боевая. И вообще, я турист. А они, планетарники то есть, обслуживающий персонал. Вот пусть и обслуживают.

Захотят грохнуть на посадке, флаг им в руки. Отличное решение всех моих нынешних проблем.

Но они не захотят.

Не то время.

Я им живая нужна...

***

Первое, с чем я столкнулась по прибытии в Земную Федерацию, – это устойчивое внимание инфосферы. Очень уж хотелось телепатам всласть покопаться в моей памяти. Ну, нечто подобное я предвидела и меры приняла. Но провокации не прекращались и порядком надоели своей назойливостью. Вот почему я хотела остаться в тишине и одиночестве на острове посреди океана! Из– за резко возросшей нелюбви к общению.

Лётное поле встретило такой немыслимой жарой, что я грешным делом подумала о боеголовках планетарного поражения. Наверняка, распаковали пару штучек, аккурат к моему прибытию! Но воздух, густой, настоянный на океанической соли и медовых запахах цветущих трав, не содержал угрозы.

Лёгкие шаги за спиной застали врасплох. Я развернулась на пятке, единым движением, и отправила сумочку в короткий полёт. Смертельное оружие, дамская сумочка. Если взяться умеючи. Несчастный встречающий беззвучно лёг на прожаренный солнцем перрон.

Симпатичный молодой мужчина, в белых шортах и белой рубахе– распашонке, в белой же бандане. Обут в лёгкие светлые сандалии. Оптимальная одежда для местной погоды.

Я вдруг поймала себя на том, что высматриваю возможное оружие.

Сволочной Геспин, проклятая война, чёртов Оллирейн! Долбанные рефлексы, вбитые в подкорку родными командирами и дорогими врагами! Будь оно всё тысячу раз проклято!

Парень открыл глаза и обругал меня сумасшедшей дурой:

– Вы же меня убить могли!

– Могла, – согласилась я и протянула руку. – Вы меня испугали.

Он посмотрел на мою руку, на меня, снова на руку. Вставать ему явно не хотелось, но и помощь от меня принимать не хотелось тоже. Я усмехнулась и поступила проще: присела на корточки, чтобы не смотреть на нового знакомца сверху вниз.

– Как я мог вас испугать, ненормальная вы женщина?! Я что, похож на вооружённого до зубов ольра?!

– Вы подошли ко мне сзади, – объяснила я. – Шаги я услышала слишком поздно. Слишком близко к себе, понимаете? Испугалась, – я развела руками и добавила:– Извините меня, пожалуйста.

Он буркнул себе под нос нецензурное слово. Потёр голову, очень бережно огладил затылок. Шишка уже наливалась. Тугой такой валик, под банданой хорошо заметный. И затылок, которым приложило о земную твердь, наверняка тоже трещал.

В пальцах родилось знакомое покалывание. Эхом отдалось в памяти давно забытое: ' ... ради пользы больного '

– Позвольте– ка, – я протянула руку. – Не шевелитесь. Сейчас вам станет легче...

– Да что вы себе... – осёкся почти сразу же.

... Ветерок жарко лизнул щёки, волной накатили запахи близкого океана. Я почти увидела пенные волны, бьющие в основание острова. Там, должно быть, свежо и прохладно. Не то, что здесь...

– Вы – целитель? – спросил мужчина, недоверчиво трогая голову.

– Нет, солдат, – я показала отметины Альфа– Геспина. – А до призыва действительно училась на врача...

Самое смешное, что лицензия на медицинскую деятельность до сих пор действительна. И даже с третьей категорией, присвоенной мне уже на военной службе. Можно пройти квалификационные курсы и приступить к практике под мудрым руководством опытного доктора. Каковое руководство долго не продлится, потому что на Планете Забвения практики у меня было вдосталь. Но объяснять это всё не хотелось. Вставать, впрочем, тоже. Я обхватила коленки руками, прикрыла глаза. Обычное недомогание после вмешательства, сейчас пройдёт. Жара поможет. На Планете Забвения всё– таки было слишком холодно...

– Простите, – недоверчиво выговорил пациент, – но я... хм. Я смотрел в информе... Вы – натуральнорождённая, госпожа Ламберт! А целительская паранорма есть результат генетической инженерии. Вмешательства в геном проводятся открыто, открыто же документируются, в пакет охраны тайны личности они не входят, и скрывать их – преступление...

– Кто вы? – спросила я. – Наверное, гид? Как это правильно сказать... Сотрудник информационной службы Океании?

Он самодовольно хмыкнул. Протянул мне визитку. Я взяла, включила. Над ладонью развернулась симпатичная голограммка в благородных бежевых тонах, с логотипом Океании. Ответственный секретарь– референт планетарной администрации Генрих Либавин. По памяти пошли слабые круги. Нет, не вспоминается толком. Сектор Коронет... А что там было– то? Никак не вспомнить. Ладно, неважно.

– Как необычно, – сказала я, возвращая визитку. – Часто туристов встречаете, господин ответственный референт?

– Никогда, – фыркнул он. – Но вы ведь не обычный турист, верно?

Я пожала плечами. Наверное, мы очень глупо выглядели со стороны. Две взрослые половозрелые особи сидят на эланке лётного поля и мило беседуют. Как на пляже. Пива с сушёными пятиножками только не хватает...

– Давайте так, господин Либавин, – сказала я. – Вы произнесли все положенные по протоколу речи, а я их выслушала. Маршрутница по Океании у меня с собой, не потеряюсь. Спасибо за внимание.

Он покачал головой и тихо рассмеялся.

– Не так быстро... госпожа Ламберт.

– Да? – я встала, подняла и зачем– то, пыли и грязи ведь не было, отряхнула сумочку.

– С вами желает встретиться наш губернатор, – официальным тоном пояснил Либавин. – Так что соблаговолите пройти со мной...

– Приказываете? – уточнила я, глядя на него сверху вниз.

Он покачал головой:

– Увы. Всего лишь прошу. Велено не настаивать, если вы решите отказаться.

Я задумалась, вспоминая сведения по планете. О губернаторе Океании ничего не могла сказать сверх усвоенного из информа. Ли Этонкорой, первый ранг. Фамилия тамме'отская. В юности я жила на Таммееше, в рыбацком посёлке, попала туда по программе реабилитации, потом училась в медицинском колледже при Федеральном Госпитале номер восемь, но из Тонкори не встречала никого. В любом случае, путь от небольшого городка на захолустной древней планете до губернаторского кресла курортной жемчужины Земной Федерации заслуживал уважения.

– Хорошо, – решила я. – Соглашаюсь на встречу. Но без обязательств со своей стороны! И с полным правом прервать эту встречу, когда захочу.

– Замечательно, – сказал Либавин, поднимаясь. – Иного от вас не требуется. Пойдёмте...

***

Здание космопорта – скорее, дань традиции, чем необходимость – пустовало. Регулярных рейсов к планете не было, курортники добирались на транспорте турфирмы или, как я, на своем собственном. Зал ожидания при таком раскладе абсолютно не нужен. Но он был здесь, стандартный, пустой и гулкий. Мы прошли сквозь него на другую сторону здания.

Там находилась небольшая глайдерная площадка. Белые матовые машины стояли в два ряда, и у каждой приглашающе горел зелёный огонёк. А за площадкой распахивался необъятный океан. Маленькое бело– фиолетовое солнце выжигало на горбах волн слепящие блики. Метались с криками птицы... да нет, не птицы! Вовсе не те симпатичные пернатые, населявшие большинство планет Федерации. Одна как раз пролетела слишком близко, я успела разглядеть зубастую пасть, растроенный язык и крупную алую чешую на громадных крыльях!

– Испугались? – с ехидцей осведомился Либавин.

– Есть немного, – ответила я. – Что это такое?

– Любите охоту? Можете обратиться в сафари– парк. У нас на планете водится немало агрессивных зубастых хищников. Схватиться с любым из них один на один – подлинное испытание мужества...

Красиво сказано. Вот только я ваше 'испытание мужества'... видела. Как и охоту. С приплатой не надобно.

– Извините, нет. Без меня, пожалуйста...

– Как скажете.

Мост начинался за глайдерной стоянкой. Ослепительно– белое ажурное сооружение, стрелой уходящее к соседнему острову, окутанному дымкой испарений. Главная достопримечательность Океании, знаменитый Кольцевой мост, связывающий все островные группы юга. Мост создавался с помощью технологий управляемой гравитации в рамках программы 'Военные технологии – мирные цели'. Глайдер шёл нему ровно, как по каменному, отшлифованному дорожными укладчиками полотну.

Мы звезды взрывали, пространство схлопывали. А здесь, пожалуйста вам, мост. Почему– то тревожила предстоящая встреча с губернатором Этонкорой.

Первый ранг. У перворанговых телепатов не может быть никакой личной инициативы в принципе. Разговор с любым из них – это разговор с ними со всеми сразу. Инфосфера перестала прятаться? Решила обозначить свои интересы? Предложить что– нибудь вкусное в обмен на мою память? Ну– ну.

Ничего у вас не выйдет, ребята.

Когда вы уже это поймёте...

***

Губернаторский остров являл собою шедевр ландшафтного искусства. Небольшой, округлый, на удивление уютный на вид. Мост выбрасывал язык пандуса к маленькой гранитной набережной и уходил влево, к соседнему острову, а оттуда – к следующему, и так до самого горизонта; величественный изгиб моста хорошо просматривался в обе стороны. Ночью, под звёздами, наверное, великолепно выглядит. В дневном свете собственное сияние полотна разглядеть трудновато. Но оно было, слабое фиолетово– розовое сияние, хорошо памятное мне по коллапсар– генераторам на вражеских кораблях. Увидел вспышку – считай, заново родился. В ближнем бою гравитация распространяется быстрее света: луч срезает дорогу через малые червоточины, генерируемые коллапсаром. Оллирейнские технологии, у нас их повторить удалось не сразу. Но уж когда повторили...

Странные мы существа, носители разума. Ведь никому же поначалу в голову не пришло строить мосты. Ни нам, ни ольрам. Сразу за коллапсары взялись.

Дорожка из жёлтого камня вилась по холмам. Воздух дышал океаном, прохладой и – самую чуточку – свирепым полуденным солнцем. Красивые виды, красивый парк. Домик с черепичной крышей, трёхэтажный, с балкончиками, весело сиял синеватой белизной. За домиком, прикидываясь частью рельефа, круглился купол установки климат– контроля.

Но дорожка свернула в сторону и вниз, к огромному дереву. Дуб, эндемик Старой Терры. Символично...

Под деревом стояла подвесная лавочка– качалка, с балдахином. Губернатор Этонкорой сидела на этой лавочке в вольной позе. Белое платье стекало до земли красиво мерцающими складками. Красивая женщина. Вот только на большом сроке беременности... Понятно теперь, почему принимает не в административном здании, а в личном пространстве.

Госпожа губернатор одарила меня лучезарной улыбкой, отмахнула ручкой Либавину, и тот поспешно сгинул, молчаливо кивнув на прощание. Второе мановение подняло кресло прямо из травы. Я осторожно присела на краешек. Не люблю общаться с высокими чинами, всегда не любила. Неловко мне в их присутствии, уж не знаю почему. Одно дело охранять, совершенно другое – разговаривать.

– Здравствуй, Энн, – сказала губернатор на тамешти. – Рада видеть тебя.

Замечательно. Мы знакомы, оказывается. Только я не помню, вот в чём проблема. А второй проблемой стал язык, на котором она ко мне обратилась. Тамешти мне не родной, и потому основательно подзабылся, ведь я не слышала его много лет. Я ещё понимала язык, но вот ответить на нём уже не могла.

– Простите, – осторожно сказала я на эсперанто. – Я уехала из локали Ратеене очень давно. Язык забылся...

Грустная улыбка. Глаза как звёзды. Красивая женщина, что ни говори. Несмотря на беременность и возраст.

– Понимаю, – она перешла на эсперанто. – Энн, ты действительно забыла очень многое!

– Да, – согласилась я, что толку спорить, факт, забыла. – Так ведь и времени прошло...

Она улыбнулась. И вдруг напела, нежным, таким знакомым голосом:

– Где– то далеко в памяти моей, сейчас, как в детстве тепло...

Старая Терра. Город, где я впервые встретила Гелю Гартман. Древний, как мир, особняк профессора исторических наук, специалиста по докосмической эпохе человечества, и сама профессор, пожилая дама с толстой седой косой. Тонкий пряный аромат кофе, красных комнатных петуний, стылого ветреного полудня поздней весны.

Каждое положенное по контракту увольнение я проводила на Старой Терре, с приёмной дочерью. Девочка рьяно увлеклась докосмической эпохой древней колыбели человечества, обратила на себя внимание госпожи профессора исторических наук Маргарет Гартман, ну а племянницей госпожи Гартман как раз и была нынешняя губернатор Океании. Мир тесен, как любили говаривать сами терране. Тесен. Нашему взаимному удивлению при встрече в историческом салоне профессора Гартман не было предела…

– Хоть память укрыта такими большими снегами, – беззвучно подхватила я, ощущая предательскую влагу на щеках. – Лида! Лида Тропинина! Что ты... что с тобой сделали?..

Она посмотрела на небо. Потом на меня, и взгляд был сухой, несмотря на чувства. Первый ранг... надо об этом помнить...

– Ничего, – ответила она. – Ничего со мной не сделали... я сама...

– Зачем? – не было слов. – И тебя поразило безумие придурков из «Назад к природе»? Не ожидала!

Лида Тропинина, дочь дипломата Кая Тропинина, журналист, поэт, Голос Века. Горячая пламенная девочка, кем ты стала… Глазам не верю.

– Энн, ты пропала в сражении при Девбатуме. Война окончилась в тот же день.

– Знаю, – хмуро буркнула я. – Приняла в информе.

– Мы вернулись в довоенные сны. Сразу – все. Те, кто устал от войны, и те, кто ещё не навоевался, и те, кому война ещё только предстояла. Песни стихи, репортажи – замечательное дело, но без этого, – она коснулась значков первого ранга, – высоко не прыгнешь. И сделаешь мало. Я не хотела служить смерти, Энн. Я никогда этого не хотела.

Я молчала. Как будто я хотела! Но каждой из нас достался свой фронт. Острое слово в дипломатии иной раз страшнее плазмогана. Стодневный мир стоит только вспомнить. И Лида, наша Лида, – первая в числе тех, по чьей вине сто первый день перестал быть мирным. Наверное, она осознала в полной мере, но, как всегда, слишком поздно.

– Первый ранг, Энн, это не только успешная карьера, – сказала Лида. – Это ещё и защита. Нас мало. Но именно мы обеспечиваем непрерывное поле инфосферы от планетарных локалей до общего пространства Земной Федерации. Сам по себе перворанговый телепат ничего не стоит. Как ничего не стоит отдельно взятая клетка мозга.

– У вас, в отличие от клетки, есть разум... – возразила я.

– У нас есть Долг, – грустно улыбнулась она, помолчала немного и продолжила: – И нашему веку нужны не Голоса, Энн. Нашему веку необходимо Служение.

– Вот ты и служишь, – не удержалась я.

– Да, – не стала спорить Лида. – Служу. Как умею. Чем могу.

Всё понятно. Других извинений от инфосферы мне не дождаться. Утрись, Энн. Чего ты ещё хотела? Раскаяния? Так можно прождать всю жизнь, и не дождаться никогда.

– Лида, – решилась я. – Главным условием моего туристического путешествия был полный запрет на контакт с инфосферой Земной Федерации. Даже если я сама захочу раскрыть перед вами всю свою память, я не смогу. Мне вживили имплант, блокирующий все попытки телепатического сканирования, не говоря уже о вмешательстве. Но это не только блок, это ещё и оружие. Если будешь упорствовать, сожжёшь себе мозг без всякого толка. Извини.

– Почему я не удивлена? – тонко улыбнулась Лида. – Оллирейнские инженеры традиционно сильны... Но, скажем, ты могла бы надиктовать мемуары, Эни.

– В обмен на что? – резко спросила я.

Она смотрела на меня и улыбалась. А я... я помнила, что разговариваю лишь с малой частью Лидиной личности, каковая личность в данный момент размазана по всему информационному пространству Земной Федерации. Уму непостижимо, как они это выдерживают. Впрочем, говорят же, и при том говорят открыто, что высшие телепаты уже не люди в привычном для нас понимании... Ад и пламя, даже ольры более человечны, чем любой из перворанговых!

– Я не дура, – сказала я, – и не маленькая девочка. Прекрасно поняла, зачем вы организовали травлю в информвидео. Чтобы вынудить меня оправдываться и, так или иначе, раскрыться. Так вот, это надо прекратить. Как хотите, так и прекращайте. А потом я ещё подумаю, связываться с вами или нет.

– Энн, мы можем предложить больше, – серьёзно сказала Лида.

Я непонимающе посмотрела на неё. Что ещё, какой подвох?

– Это ведь не просто туристический круиз, Энн, – уверенно сказала она. – Это побег. Ты не хочешь возвращаться...

– Глупости, – начала было я, но Лида жестом остановила меня:

– Не спорь с нами, это действительно так. Иного смысла в твоей поездке нет, и не было. И когда ты откажешься возвращаться, тебе понадобится защита. Так вот, мы готовы такую защиту обеспечить.

'С нами... мы...' Через неё на самом деле говорит это их коллективное сознательное!

Я прикусила губу. Подумала. Уточнила:

– В обмен на мои мемуары?

– В обмен на твои мемуары. На то, что ты сама сочтёшь нужным нам сообщить.

– Да что в них такого может быть ценного....

– Знания. Оценка пережитого. Опыт, который необходимо сохранить для потомков. Ты знала Гелю Гартман и Лаутари Ми– Скайона, одного этого было бы достаточно. Но ты была свидетелем событий, о которых у нас слишком отрывочные или вообще искажённые сведения. Хотелось бы восполнить эти досадные пробелы...

– Какие события, Лида? – не поняла я.

– Мы не хотим давить на тебя, – уклончиво ответила она. – Надо, чтобы ты вспоминала сама...

Темнят они, вот что. Не так всё просто. Что– то тут зарыто, очень серьёзное. Но что? Я никогда не догадаюсь, если не начну сама перебирать свою память по атомам!

– Я ничего не обещаю, – сказала я. – Я сама ничего не решила ещё! Я не знаю, вернусь я обратно или не вернусь! Я...

Лида потянулась ко мне, положила ладошку на моё запястье. Рука у неё оказалась сухой и холодной, я вздрогнула от прикосновения...

– Никто не торопит тебя, Энн. Решай сама.

Я кивнула. Конечно, сама. Некому больше. Знала бы Лида, в какой капкан я угодила! Хоть в петлю головой...

– Да, совсем забыла, – Лида вынула откуда– то из складок своего платья огромную толстую – бог ты мой, печатную!– книгу. – Это тебе. Подарок от Гели Гартман...

Я вздрогнула. Нехорошо, конечно, о покойниках дурно отзываться, но Геля была престранной личностью и подарки от неё были из разряда 'возьми из ремонтной мастерской штурмовой бластер, сунь в рот дуло и проверь, забыли техники из него батарею вынуть или не забыли'.

– Ты ведь знаешь, мы с Гелей росли вместе. Наша команда увлекалась репринтингом, и учитель однажды посоветовал нам издать свою собственную книгу. Вот она, – Лида постучала по обложке. – Каждый написал какую– нибудь историю, настоящую или выдуманную, эссе, очерк о путешествии, кто хотел – сделал рисунки. Геля написала 'Сказку о забытом времени', например.

– А ты – стихи, – сказала я понимающе.

– Нет, – Лида улыбнулась, отчего на её щеках появились ямочки, – совсем как когда– то. – Удивись, я тогда не писала стихов. Я неплохо рисовала, знаешь ли. Хотела стать дизайнером по графике... Не сложилось. Эта книга – единственная, остальные экземпляры утрачены. Геля оставила её тебе. Вот здесь, смотри, – её подпись.

– Странно, – сказала я. – Почему не тебе?

– Не знаю... В последний раз, когда мы виделись, она сказала, – передаю дословно, – что 'хочу отдать эту вещь Энн Ламберт. Если не успею или не сумею, передай ей ты, пожалуйста'.

– Откуда она могла знать, что я вернусь? – напряжённо спросила я. – Вы же все меня похоронили! Это вообще случайность, что я вернулась!

Лида пожала плечами. Протянула мне книгу:

– Возьми. Твоё.

Книга оказалась неожиданно лёгкой. Репринт, конечно же, не настоящая бумага. Стройные строчки оглавления... Орнамент сбоку, на полях. Дети Ясной Поляны писали свою книгу на русском языке, конечно же. Я не знала русского и не могла сказать, где в оглавлении указана Гелина сказка, с какой страницы она начинается.

Забавно. Ангелина Гартман, глава Сопротивления Ясной Поляны, впоследствии – адмирал Третьего флота Земной Федерации, личность, еще при жизни ставшая легендой, в юности сочиняла сказки.

А я в юности лечила людей. Тоже забавно, если вдуматься.

Маленький жёлтенький птеродактиль сел на траву, раскрыл зубастый клюв и тоненько выговорил: 'Пинь– пинь'.

– Кыш!– смешно махнула рукой Лида. – Кыш отсюда!

Рукокрылое легко снялось с травы и метнулось длинным зигзагом в сторону набережной. Я проследила тварюшку взглядом.

– Возьми, – Лида протянула мне плисс визита. – Прямой доступ. Если возникнут вопросы или проблемы – всегда обращайся.

Я взяла, поблагодарила. Мы простились. Откуда– то из– за дерева бесшумно возник господин Либавин (портал там, что ли? Или весь разговор стоял, слушал и, может быть, даже записывал?) Ответственный секретарь проводил меня к набережной, вежливо попрощался. Глайдер стоял там же, никто его не занял. Или это была уже другая машина?

Я положила книгу на соседнее сиденье. Почему– то не хотелось прятать её в багажный карман. Закрыла колпак и назвала автопилоту глайдера координаты 'моего' острова. Машина запустилась, вырулила на мост и понеслась над океаном.

Я вдруг почувствовала себя выжатой досуха. Будто пропустили через сушильный агрегат. Высвистело все силы, до последней капли. Приеду на место, первым делом упаду и буду спать, спать, спать. Обдумаю разговор, когда высплюсь как следует.

Завещанная мёртвой легендой книга бросала на спинку сиденья светлые блики.

ГЛАВА 3

Я проснулась на закате. Лиловые сумерки вплывали сквозь раскрытые оконные панели, ложились синей тенью на стены. В затылке свербило и ныло. Дурное дело, спать на закате! Всегда потом голова болит.

Дневная жара ушла. Слабый ветерок нежно касался кожи, неся крепкие запахи йода и морской соли. За деревьями не было видно океана, но его близость ощущалась очень хорошо. Как в детстве...

Я потёрла затылок. Картинка, похороненная глубоко под событиями последних десятков лет, встала в памяти необычайно ярко и ясно. Море, солнце на закате, рыбацкие катера у причала, нежный голосок тростниковой флейты... Флейты делала ребятня из стеблей мутировавшего терранского бамбука. Бамбук этот изрядно досаждал посельчанам: в период вегетации он рос как сумасшедший и заполонял собою все околоводные пространства. Недогляди, сразу получишь дремучие заросли вместо озёр и пляжей.

Как давно это было! Раньше я как– то не задумывалась о прошлом. Жила настоящим и в настоящем, сумасшедший ритм моей повседневности не оставлял времени на праздные размышления. А вот сейчас накатило. Потому, что бежать некуда, суетиться незачем, бороться за выживание не нужно, прямых угроз для жизни на горизонте не видно. Великое дело, цивилизация! Освобождает от громадного объёма тяжёлой работы.

И память поднимает голову. Разворачивает перед глазами прожитое. Макает с головой в хищное пламя вины...

По узкой, лесенками, дорожке, я спустилась к набережной. Полюбовалась на глайдеры, приписанные к моему острову. Маленький двухместный и большой, на двенадцать персон, с солидным багажником. В небольшом ангаре под пандусом стоял прогулочный катер. Набережная спускалась к пляжу широким пологим пандусом. Дальше начиналась крупная галька, округлая, серая с розоватыми вкраплениями. Я скинула бутсы и пошла дальше босиком. Отвыкла

Соседний остров терялся в сиреневом мареве вечернего тумана. Два косых треугольника трепетали ярким золотом. Парусные лодки. Их конструкция проста и функциональна; время, расстояние, местный уклад, свой на каждой планете, – ничто не властно над ними. Пока есть солнце, ветер и океан, по волнам ходят парусные лодки. Без гравигенных движков и навигационного оборудования. Так интереснее...

Пляж шёл вдоль небольшой, но отменно крутой скалы. И здесь уже, помимо гальки, начал попадаться разный мусор, выбрасываемый во время шторма. Мотки высохших на солнце синих водорослей, гладкие палки, подозрительно напоминавшие пресловутый бамбук (неужели это кошмарное растение умудрились завезти и сюда?!), вылизанная волнами гладкая коряга причудливой формы... Сухой бамбук, помнится, замечательно горел.

Огонь охотно взял 'бамбуковые' стебли. Рыжее пламя весело трещало, давая особенное, ни с чем не сравнимое, домашнее тепло. Старая механическая зажигалка с геспиновской 'альфой' на боку. Однажды я упустила её в разлом, на дне которого грохотала река. Пришлось лезть вниз и искать, несколько дней развлекалась. Нашла. Вещица упала не в воду, а застряла в корнях чахлого куста, распластавшегося по скале. Не знаю, что бы я делала без неё на Планете Забвения! Как– то приспособилась бы, конечно, добывать огонь... не трением, конечно же. Психокинетическая паранорма выручила бы, как выручала всегда. Но зажигалка была памятью. Кусочком прежней жизни…

Лиловая заря догорала за соседним островом. На небе проступали звёзды. Крупные, яркие. Солнце Старой Терры, впрочем, я найти не смогла. Может быть, его отсюда не видно. Зато видно Каньши. Локальное пространство Каньши содержало в себе четыре освоенные, населённые планеты. Валем, Сташ, Адалар и Соппат. Вот именно что 'содержала', в прошедшем времени. Даже и до сих пор, вспоминая о Соппате, не могу удержаться от свирепой радости. Есть во Вселенной высшая справедливость, есть. А сражение за локаль Каньши сейчас преподают в Академии Бета– Геспина как классику пространственного боя.

Волны тихо шипели, набегая на берег. Потрескивал огонь, поедая сушняк, ветерок холодными пальцами трогал щёки и волосы. Надо было возвращаться. Надо было надиктовать послания дочерям. Но если младшей я примерно знала, что говорить, то для старшей никак не могла найти нужных слов.

Да, я не связалась с нею сразу же после возвращения. Я тогда просто не знала, что сказать. И сейчас не знаю. Я помнила её ребёнком; сейчас ей тридцать три по метрике Федерации. Нохораи Ламберт– Балина, доктор исторических наук, специалист по древней истории Старой Терры. Седьмая ступень второго телепатического ранга. Это, конечно, не настолько жутко, как у Лиды, седьмая ступень второго. Но...

Но сыну я вообще никакого послания отправить не смогу. Он его просто не воспримет. Трое детей, все очень разные и у каждого свои судьбы, и никогда нам не собраться вместе.

Я тщательно потушила костёр и пошла к набережной.

***

Дни шли солнечной чередой, один за другим. По вечерам я зажигала на пляже костёр – ради парусников, они всегда в это время ходили перед моим островом. Отчего– то мне казалось, что им был важен огонь на берегу, и ещё я была уверена, что эти ребята не имеют никакого отношения к инфосфере. Что это просто встретились две неприкаянности, их и моя. Интуиция не подводила меня никогда. Целительская паранорма... Мне её не блокировали, просто сняли ограничительные психокоды. Целитель не вправе убивать пациентов, солдат не вправе жалеть врага. Но в боевом применении моя паранорма всё равно намного слабее пирокинеза, поэтому шаровыми молниями швыряться не получалось. Не особо и надо было, честно скажу. Лучше плазмогана тут всё равно ничего не придумали. Что бы там ни хвастали пирокинетики насчёт могущества своей паранормы, но ещё ни один из них на моей памяти от плазмогана не отказывался.

Хотя на какие подвиги способен пирокинетик, если его как следует разозлить, я не раз видела.

Ночью зачем– то вышла в информсеть, на локаль игрового гейта 'Покори Вселенную'. Когда– то игралась взахлёб, да. Все мы играли... Старая добрая игрушка изрядно изменилась. Улучшились графика, тактильные ощущения, ментальный фон. Добавилось опций, прохождений, множество различнейших сценарных вариантов. Но суть игры осталась прежней: начни с нуля и выиграй Вселенную. Неважно, освоишь ли ты её мирным путем, рассылая исследовательские корабли и устанавливая мир– дружбу с иными цивилизациями, или отвоюешь у Чужих, устраивая межзвёздные баталии.

Мирный путь скучнее военного, но и у него немало поклонников...

– Вход в систему, – вкрадчиво выговорил голос игрового интерфейса . – Начальные данные?..

Я медлила.

Альфа– Геспин.

Планета Забвения.

Служба Изысканий.

Соппат.

Может, в нас тоже играют, а мы не знаем? И все эти звёзды, и весь этот смысл, и эти войны... 'вход в систему, начальные данные'...

Я резко оборвала контакт с информом. Потёрла лицо, приходя в себя. Встала, подошла к окнам, раскрыла панель. Ледяной ветер с воем ворвался в комнату, сыпанул в лицо мелким дождём. За деревьями глухо рокотал сошедший с ума океан.

На Планете Забвения в непогоду мы прижимались друг к другу, отдавая тепло и уверенность в том, что всё будет хорошо. Я прикрыла глаза и почти сразу же ощутила живое присутствие детей; мы были семьёй, настоящей семьёй в самом изначальном смысле этого древнего слова...

Я – десантник. А это значит – убийца. Без вариантов. Девять кругов на Альфа– Геспине меня учили убивать. Девять кругов ада за неполных три года. Я прошла их все до единого. А потом я служила Федерации. Как могла, как умела, как учили. И – убивала. Людей, как на мятежных Ласточке и Сиреневом Шаре, ольров – везде, где мы с ними сталкивались. Мои руки в крови не то, что по локоть, по самую шею. Я перестала считать 'свои' трупы где– то на четвёртом десятке. Со смертью свыклась еще раньше.

Железная Гарпия, так меня звали. На Ласточке прозвищем наградили. Не ольры доконали, свои. Если двуногих без перьев с Ласточки ещё можно было называть своими…

Расклеилась я на Планете Забвения, совсем расклеилась, да. Не сразу. Только после того, как потеряла безвозвратно то, что не очень– то поначалу ценила. Любовь и заботу единственного во всей Вселенной человека, который разглядел во мне то, что я с таким усердием топтала в себе столько лет.

Не надо было мне возвращаться! Уж как– нибудь дожила бы век…

***

Утро занялось холодным, ветреным, на удивление неуютным. Штормовые облака рвались неровными лохмами, неслись куда– то за горизонт, на закат. Деревья трепало, цветы лежали без сил на клумбах. Вставать не хотелось. Сон коварно подкрадывался и брал на абордаж. Так, Эни, ты космодесант или кто... Встать. Потянуться. Открыть оконную панель.

В комнату потёк свежий воздух, наполненный сырыми запахами непогоды. В голове сразу же прояснилось. Ничто так не бодрит, как насыщенный холодным кислородом воздух...

Я спустилась к набережной. Забросало мусором, ясное дело. Роботы– уборщики уже пыхтели, расправляясь с завалами. Ветер гнал ободранные с деревьев листья, швырял их в волны. Волны тяжко бились в гранит, вспухая белой пеной. Громко орали жёлтые птеродактили, поднятые бурей из своих гнёзд. А где– то высоко– высоко неспешно парили местные 'орлы', с весьма солидным размахом крыльев. Как я их понимала! Грудью на поток, и бешеный ветер подхватит, поддержит, подарит хмельной восторг настоящего полёта.

Я сунула озябшие кисти рук подмышки. Жара ещё вернётся, лето в этой части Океании в самом разгаре. Потом будет тёплая осень... а зиму, я, пожалуй, уже не встречу...

Что толкнуло меня сойти с набережной? Не знаю. Какое– то тревожное странное ощущение, что надо спуститься и пройти за скалу, туда, где я всегда разводила огонь. При том, что пляж то и дело захлёстывали волны.

Я обогнула скалу. И увидела лодку, выброшенную штормом на берег. Рваное полотнище паруса сверкало яркой зеленью, вспыхивая на солнце крупными золотыми искрами...

Ветер сбил дыхание, ноги предательски поехали. Подхватила себя на автомате, по давней привычке, без участия сознания. Не по такому бегала с полной выкладкой, не напугаешь.

Тело лежало чуть в стороне, лицом вниз, раскинув руки. Волны тянули длинные волосы, перемешивали тяжёлые пряди с взбаламученными штормом мусором: песком, водорослями, илом, мелкими камушками...

В следующее мгновение включилась паранорма целителя. Холодком по спине, лёгким тремором в пальцах, обострившимся зрением... Мир отдалился, звуки стихли, исчезли запахи и собственная слабая головная боль.

Девушка, расовая принадлежность – Единый Народ Радуарского Альянса, четырнадцать полных лет по метрике Федерации. Перелом плечевой кости, оскольчатый перелом локтевого сустава, сотрясение мозга, отёк лёгких.

Я прикрыла глаза, чтобы избыточная зрительная информация не отвлекала от дела. Психокинетическое поле паранормы разворачивалось быстро, без искажений. Самодиагностика: норма. Начало вмешательства: последовательная коррекция. Лёгкие...

Постороннее присутствие. За спиной. Нейтрализовать. Не отклоняться от вектора начальной коррекции.

Девочка всхлипнула, из носа и рта потекла белая пена. Дыши, дыши, маленькая. Сейчас вычистим всё. Сердечко молодое, крепкое, выдержит. С переломами жить можно, переломы в последнюю очередь. Сейчас – дыхание, сердце, голова...

Прогноз: благоприятный

Умение провидеть последствия вмешательства – ценный навык, тренируется не один год. Психокинетическая энергия, проникая в будущее за ответом, на будущее же и влияет. Не всегда так, как того хочется, потому что проконтролировать проникновение невозможно. Но это уже издержки процесса. Неустранимые. Результаты паранормального исцеления их перевешивают с лихвой.

Беспокоящее чувство, зудящее на периферии осознания, внезапно хлестнуло по нервам единым пакетом эмоционального выплеска.

Мальчик, расовая принадлежность – мареса– палькифаль, полных пятнадцать лет по метрике Федерации. 'Чёрное безмолвие', мозаичная трисомия по 32– й хромосоме, фибрилляция сердца, вывих лодыжки.

Мальчишка совершил ту же ошибку, что и губернаторский секретарь: подошёл ко мне со спины. Но если Либавину прилетела в голову просто сумка, то пацана хлестнуло психокинетическим полем в активной фазе.

ГЛАВА 4

Волна обрушилась на пляж с яростным грохотом. Пенные брызги обожгли словно кислотой. В коленку впилось острым углом что– то твёрдое. Я поднесла ладони к лицу: пальцы дрожали. Ледяной ветер рвал волосы, сбивал дыхание, рождал перед глазами хоровод чёрных и красных точек. Язык не смог выговорить ругательство, оно застряло в глотке.

Мальчик очнулся, приподнялся на локтях, и смотрел на меня отчаянно синими глазами. Лицо интересное, с очень живой мимикой. Волосы чёрные, с отливом в радужную синеву. Такая специфичная радуга, исключительно синих тонов, от индиго до густого фиолета. Сюда же плюсуем 'чёрное безмолвие', то есть, полное отсутствие голосовых связок. Лишняя хромосома в кариотипе, без всяких сомнений. Если мне не изменяет память, оллирейнская Служба Генетического Контроля смотрит на рождение подобных детей крайне косо. Вплоть до евгенических мер. Впрочем, трисомия мозаичная, тут в принципе ещё могли проявить снисхождение.

– Вызови федеральный госпиталь, – сказала я, язык едва слушался. – Нет, с твоей подружкой всё в порядке. Пока в порядке. Иди в дом, вызывай неотложную.

Он посмотрел на свою ногу, потом на меня.

– Везунчик ты, – сообщила я, обхватывая колени руками. – Иди...

Как холодно! До боли. Расплата за исцеление сразу двоих глупышей, решивших поиграть с бурей и с ней не совладавших. Это пройдёт, силы восстановятся, но каждый раз кажется, будто тепло исчезло навсегда, и больше не вернётся.

Мареса– палькифаль, это надо же было такого встретить. Палькифийских кланов очень мало, всего одиннадцать, включая Коннор– Тойвальшенов со Старой Терры, давным– давно отмежевавшихся от материнской цивилизации. Четыре клана из этих одиннадцати – кламьфи, пять – шафьема, Тойвальшены, кстати, это шафьема... так что остаётся всего два клановых имени. А если хорошенько припомнить физиономию мальчишки, то и вовсе одно.

То– то диагностика определила его как ребёнка. Палькифийские дети взрослеют поздно...

С неба начала сыпаться мелкая дождливая муть. Холод уже не пробирал, он пеленал тугими бинтами смертельного отупения.

***

В любом лечебном учреждении, каким бы замечательным оно ни было, всегда висит специфичный, присущий только больницам, дух. Сложная смесь лекарственных запахов, работающего медицинского оборудования и ментального фона. Раньше я его не замечала, в последнее же время мой организм выдавал на него стойкую аллергию и острое желание убраться как можно дальше немедленно.

Доктор, пожилой целитель с третьим телепатическим рангом, сдержанно поинтересовался, есть ли у меня лицензия на паранормальную деятельность.

– Есть, – ответила я. – По третьей категории.

Он говорил со мной на ментасикхре. Он знал этот язык намного лучше столичного мальчика– официанта. Уверена, легко перешёл бы на эсперанто, если бы я попросила. Но я просить не стала. Почувствовала, что не надо просить. По факту ведь он прав: у меня та– горм другого государства...

– Третья, – задумчиво повторил доктор. – Вы не думали вернуться в профессию, госпожа Ламберт?

– Я? После такого длительного перерыва?

Он сдержанно улыбнулся, болезненно напомнив своей улыбкой моего научного руководителя...

– Перерыв не помешал вам в полевых условиях спасти жизнь. Вы провели вмешательство идеально. Парня, думаю, мы отпустим уже сегодня. А девочке придётся подождать до утра...

Идеально, как же. Пока спасала одну жизнь, едва не убила другую. Подарила мальчишке клиническую смерть с такой лёгкостью, что у самой до сих пор от ужаса волосы шевелятся. Какой из меня врач? После Альфа– Геспина, после Планеты Забвения?..

Я так и сказала.

– Честно и откровенно, – оценил старый доктор. – Но вы всё же подумайте. У вас может неплохо получиться...

– Я могу идти? – спросила я.

– Вы уверены, что вам не нужна помощь? – спросил врач.

Он уже спрашивал, перед тем, как осмотреть девочку. Я тогда отказалась. Отказалась и сейчас. Наотрез.

– Прямой угрозы жизни нет. А с остальным справлюсь сама.

Он кивнул, никак не обозначая своё недовольство. Я вспомнила, как сама когда– то пыталась вложить хоть немного здравого смысла в головы приверженцев маразматического движения 'Назад к природе' и чем те мои наивные попытки оканчивались. 'Разве можно переубедить человека с убеждениями?'– говорил мой научный руководитель. – 'Оставь их, они сделали свой выбор. Ни один врач и ни один целитель не в силах помочь тому, кто не хочет, чтобы ему помогали...'

– Ну, что же... В таком случае, подтвердите отказ официально.

В его руках соткался голографический бланк документа. Я коснулась щеки, и на ладони остался радужный отпечаток та– горма. Личная моя подпись, индивидуальный код, который невозможно подделать... Приложила его к отказу. Документ признал подпись подлинной и свернулся.

– Постарайтесь избежать в ближайшие день– два активных физических нагрузок, – посоветовал доктор. – Проще говоря, выспитесь, как следует. Впрочем, что я вам объясняю...

Я кивнула. Знала сама, как важен период восстановления после паранормального вмешательства. Лучшее лекарство здесь именно сон. Но заснуть я смогу только там, где буду чувствовать себя в безопасности. Госпиталь в список безопасных мест не входил.

Коридор вывел в круглый холл с панорамным окном. Госпитальный парк террасами, дорожками и лесенками уходил вниз, к узкой полосе песчаного пляжа. Там можно было подняться на Кольцевой Мост; пешеходные дорожки шли высоко над проезжей частью, чтобы снующие туда– сюда глайдеры не мешали гуляющим.

От госпиталя, насколько я помнила карту, примерно километра три до соседнего острова, даже чуть меньше. По мосту. А там можно будет взять глайдер на парковке у набережной и отправиться к себе. Пеший трёхкилометровый поход активной физической нагрузкой считать нельзя. Смех активный, а не нагрузка...

На расстоянии мост вызывал удивление и восхищение. Вблизи подавлял. Я стояла у гигантской лестницы, ведущей наверх, на полотно, и никак не могла набраться духу поставить ногу на полупрозрачную, подсвеченную холодным фиолетом ступень. Природа гравитации неизменна. Все зависит от рук, в которые попадет контроль над нею. Можно свернуть в черную дыру целую звездную систему, а можно – построить мост...

Наверху действие госпитальной установки климат– контроля заканчивалось. Будто провели невидимую черту: шаг назад – комфортная прохлада, шаг вперёд – несусветная жара...

Какой простор! Острова, прячась друг за друга, шагали за горизонт и там терялись в фиолетовой дымке. Бешеный ветер рвал облака, и в разрывы яростно вливались косые лучи солнца, зажигая на волнах ослепительные блики. Тушки крупных летающих хищников с пронзительными криками носились далеко внизу. То и дело какой– нибудь из них складывал крылья, стремительно вонзался в воду и через мгновение вырывался обратно, с увесистой добычей в пасти. Добыча отчаянно извивалась, до последнего отстаивая своё право на жизнь. Обжигающим огнём вспыхивала на солнце зеркальная чешуя. Естественный отбор. Но даже если тебя уже сожрали, любила говаривать Ванесса, то это ещё не повод унывать и складывать лапки. Ведь остаётся ещё два выхода, на выбор.

Рыбы не знают о выборе. Зато рядовым Альфа– Геспина иной раз деваться некуда. Либо вперёд, либо назад, третьего не дано!

Ветер жарко бил в лицо солёными запахами штормящего океана, озоном недавно отгремевшей грозы, пряной остротой поджидавшей в конце пути опасности.

Прохлада обрушилась внезапно, ливнем холодного воздуха. Я вступила в зону климат– контроля соседнего острова. Хорошо– то как! Лестница уходила вниз, к набережной. Немного кружилась голова: спускаться с такой высоты по полупрозрачным ступенькам всё же было страшновато. Но там, внизу, у самого основания лестницы, стояли двое. Почему– то я знала, что они ждут именно меня. Спросите, откуда возникло знание, я навряд ли отвечу. Но я всегда как бы ощущала наперёд своё ближайшее будущее. Сказывалось влияние паранормы, безусловно. Оно не раз меня выручало. Не подведёт и сейчас.

Двое парней, при виде которых на меня напала тоска. Мускулистые, крепкие. Наверняка, бывшие вояки... но не с Геспина. Альфовцев сразу видно; эти к ним не относились ни разу. И на что надеются, хотела бы я знать?

Я ускорила шаг. Может быть, удастся пройти мимо...

– Девушка, давай познакомимся? – предложил один из них.

Я остановилась. Спиной к парапету. Там – море и отвесный гранит набережной, оттуда не особенно подберёшься.

– Прости, – вежливо сказала я. – В другой раз.

Он ухмыльнулся. Но за ворот меня взять захотелось второму. Я, не двигаясь с места, отклонилась в сторону, рука свистнула мимо. Парень сунулся вперёд по инерции, и я от души хлестнула ему по ушам. Второй прянул мстить. Получил снизу вверх в солнечное. Сказала же, в другой раз!

Хвала армейским бутсам сорок второго размера! Била безжалостно. Как на Геспине учили. За Соппат, Девбатум, за Планету Забвения, за то даргово интервью, за Ванессу, лишившуюся доступа в инфосферу, за книжку с Гелиной сказкой и Ясную Поляну, на которой до сих пор невозможно жить, за Лиду Тропинину, за её первый ранг и очередного ребёнка... За Лиду почему– то била вдвое злее.

Если бы не полицейский глайдер, с воем свалившийся с неба, убила бы нагад!

Сирена отрезвила. Боевой угар бешеной ярости схлынул, как и не было его. Те в руках полицейских двое хрипели и плевались тёмным. Ко мне тоже применили миротворческий набор: мир вдруг взорвался стеклянными брызгами боли и погас. Когда возник снова, я обнаружила, что сижу у парапета. Очень удивилась, не заметив на руках браслеты. Обычно полиция в таких случаях ни с кем не церемонится, что сейчас– то случилось? Боль не спешила уходить, но теперь её можно было, сцепив зубы, вытерпеть.

Самодиагностика.

Полицейский электрошок, недавнее перенапряжение, 'активная физическая нагрузка', то есть, драка, спровоцировали кратковременную потерю сознания. Полицейские испугались, ещё бы им было не испугаться! Вот бы я умерла у них тут, какой громадный, свинский, безобразнейший, межрасовый скандал возник бы.

– Как ты? – участливо спросили у меня.

Я подняла голову. Лида Этонкорой, наш славный губернатор. Кто бы сомневался.

– Спасибо, – разлепила я губы, – хорошо...

– Этим двоим, – кивок в сторону пленников, – я только что аннулировала путевые карты. Они покинут Океанию сразу после того, как отбудут арест на административных работах.

Я вдруг заметила давешнего доктора. Конечно, они вызвали целителя, кого же ещё. В голове словно щёлкнуло. Мозаика сложилась!

– Не подходите ко мне!– крикнула я.

– Эни, тебе нужна помощь...

– Плевать! Вы двое, не подходите!

С тихим шелестом развернулся кокон психокинетической защиты. Я сожгу себя, если продержу его слишком долго, но выхода не оставалось. Перворанговый телепат и целитель высшей категории слишком страшная связка, чтобы отнестись к ней без должного почтения. Любое паранормальное вмешательство есть угроза для импланта, защищавшего меня от телепатического сканирования! Диагностика определит его как инородное тело, а целитель, имея приказ, не станет себя сдерживать. Я помнила, слишком хорошо помнила, как сама, пользуясь своей паранормой, вытаскивала подобные импланты у тех, кому назначали полное ментальное сканирование...

– Эни, – мягко начала Лида.

– Вызови мне глайдер, – сказала я с медленным бешенством в голосе. – Вызови глайдер, я отправлюсь на свой остров. Или нет, лучше в космопорт! К чёрту ваш проклятый курорт, даргу под хвост ваше гостеприимство! Ноги моей здесь больше не будет!

– Энн, – жёстко сказала Лида. – Прекрати истерику.

Я злобно посмотрела на неё. Ненавижу!

– В таком состоянии я тебя с планеты не отпущу, – заявила Лида. – Отправляйся к себе, глайдер тебе сейчас организуют. Отоспись, приди в себя. Тогда и поговорим.

– Никаких 'поговорим'!– взбесилась я окончательно. – Вы – меня – не – трогаете! Всё. Или я улетаю!

– Хорошо, не ори, – Лида поморщилась. – Остынешь, попробуй немного подумать. Не повредит!

Она отошла. Я смотрела, как она разговаривает с полицейскими. Доктор лишь головой покачал. Хотел что– то сказать, но передумал. Третий ранг. Кто он такой перед Лидой? Что она велит, то и будет делать, выбора у него никакого. В инфосфере ранжировка безжалостная. Третий ранг перед первым стоит на цыпочках и не смеет пискнуть даже в мыслях.

Я дождалась, когда они все сгинут. Потом ещё посидела какое– то время. После чего свернула защиту. Накатила под горло слабость, голову задёрнуло темнотой. Встать удалось не сразу.

Я долго смотрела на воду. Не осталось ни мыслей, ни эмоций, ничего. В инфосфере каждый знает о всех, и все знают о каждом. Лида, как лидер местной локали, не могла не знать! Что эти двое появились не случайно. Что полицейские вытянули меня электрошоком повышенной мощности специально. Что... Она знала, не могла не знать. Поддерживала ли она лично этот хитроумный план? Или не поддерживала? Или всё это действительно случайности, никем не подстроенные, а Лида вместе с инфосферой ни при чём? Да кто же скажет.

Я вынула из внутреннего кармана Лидин визит. Она дала его мне после того разговора в её личном пространстве. Тоненькая пластинка, личный код. Активируй и разговаривай. Даже если Лида возьмется вдруг рожать (хотя ещё рано), она все равно ответит, вызов пойдет через инфосферу.

Я вытянула руку и разжала пальцы. Плисс визита, медленно кружась, полетел вниз, в ненасытную бездну.

Эх, Лида...

Сожрала тебя инфосфера.

Следовало ожидать.

ГЛАВА 5

Спасёныши мои нарисовались через пару дней. Информ у меня в режиме latenta telekomunikado, то есть, вызвать нельзя, даже если знаешь код. Съезд с моста, возможность швартовки мимо проходящих кораблей, катеров и лодок – в тех же настройках. Я долго думала, но потом всё же, кроме дочерей, прописала в доступе Ванессу. Пусть будет. Лида же, раз она губернатор, имеет право отмены и так. Всё. Больше в гости ко мне из постороннего пространства никто забредёт.

Океан беспокоился, гнал на берег громадные, в белой пене, водяные горбы. Солнце валилось за горизонт, в сиреневую хмарь раннего вечера. Трепал волосы ветер, дышал в лицо озоном близящейся грозы. Огонь удалось развести не сразу. Выложила из камней покрупнее небольшой очажок, руки сами помнили. Рыжее пламя с весёлым треском побежало по сухим стеблям. Дым рвался, припадал к берегу, растекался по камням.

Парусные лодки лихо плясали на волнах, и, чтоб мне сгореть, паршивцы шли против ветра! Сложная наука, требует сноровки. Ребятишки управлялись отменно. Недавнее крушение явно возымело обратный эффект. Это же как надо любить море...

Saĝa hejmo, он же интеллектуальный домохозяин или, как ещё говорят, бытовая электронная система, управляющая островом, вклинился в сознание:

– Посторонние объекты рядом с зоной ответственности. Начать противодействие?

– Я те начну, – огрызнулась я. – Гостевой статус.

– Принято.

Противодействие. На самом деле всего лишь защитное поле, этакий невидимый забор, не подпускающий к острову ближе, чем на десяток нейтральных метров. Настроить систему надо, вот что. А то бубнит как полицейский информ. Нехорошо.

Ребята ловко использовали волну. Она подняла их посудины, аккуратно вынесла на берег и откатилась. Заскрипели по камням днища. И тут же, не дожидаясь второй волны, юные яхтсмены выпрыгнули, вцепились, оттащили. Я залюбовалась до чего слаженно и красиво у них получалось.

Девочка подошла первой, мальчишка держался позади и чуть в стороне. Сразу видно, кто в их паре главный. А если вдуматься, ничего удивительного. Кто она и кто он...

– Будьте достойны деяний своих предков, уважаемая госпожа... – начала девочка на ментасикхре.

Я подняла ладонь, девочка с готовностью умолкла, умница:

– Без формальностей, хорошо? Давай считать, что ты уже сказала всё, что полагается, а я всё, как полагается, выслушала...

Она тихонько вздохнула с явным облегчением.

Радуарский Альянс – невозможная на первый взгляд смесь двух абсолютно разных культур. Собственно, Единый народ Альянса за пол– мегахрона своего существования ушёл от материнских цивилизаций настолько далеко, насколько смог. Однако любовь к вежливой красноречивости, – наследие Оллирейна!– не только осталась, но была старательно выпестована в нечто, на мой взгляд, совсем уже запредельное. Как начнут расшаркиваться... дипломаты... до угасания Вселенной не остановишь.

– Погрейте руки у моего огня, – предложила я, усаживаясь возле костерка.

Фраза прыгнула на язык сама. В памяти внезапно распахнулось окно в пространство Планеты Забвения: сине– зелёные волны Вечного леса, мраморные скалы Убежища, сигнальные огни на Сторожевых скалах, чадящий факел в руке у сына...

Девочка с готовностью устроилась возле очажка. Мальчик по– прежнему держался в её тени. Он чувствовал моё любопытство, несколько раз бросал на меня настороженные взгляды, но ничем своего недовольства не проявлял. Похож, ничего не скажешь. Очень похож!

– Энн, – назвалась я первой на правах хозяйки. – Буду здесь жить какое– то время. Не возражаете?

Мальчик ответил жестом отрицания, – знакомым до боли жестом! Девочка изумлённо округлила глаза и сказала, запинаясь:

– Н– нет...

– Вот и чудно. Можете наведываться ко мне, когда захотите. Но с одним условием, – я подняла палец, и они с готовностью на мой палец уставились:– Никаких, мать вашу, парусов в непогоду!

Они переглянулись друг с другом. Потом девочка кивнула согласно, и мальчик повторил за нею. Память болезненно дёргало от каждого его жеста. Как похож!

– Договорились, – сказала я. – Тогда надо пристроить ваши лодки в ангар...

У них вытянулись лица. Ага, сводку погоды опять не смотрели. Зачем её смотреть? Информ для неженок! Настоящие герои на штормовые предупреждения плюют.

– Детишечки, – ласково сказала я, – оглянитесь, пожалуйста.

Костёр давал иллюзию замкнутого пространства. Когда смотришь в пламя, кажется, что в мире больше нет ничего, кроме огня и очерченного его теплом защитного круга. Но это так только кажется. Стоит только шевельнуться, бросить взгляд за предел, и сразу понимаешь, насколько хрупок маленький мирок, собравшийся вокруг живого пламени.

Над океаном вставала стена громадного мрака. Лиловые сполохи угасающей зари подсвечивали её снизу. Молнии бесшумно чертили замысловатые зигзаги. А ветер стих до еле уловимого колыхания. Плохо...

– В ангар, – коротко приказала я мальчишке. – Берёшь катер, и живо сюда. Доступ разрешаю...

– Принято, – отозвался в сознании невыразительный голос островного домохозяина.

Мальчик сорвался с места. Я затушила костёр. Девочка смотрела на близящуюся бурю и боялась. Правильно боялась, в общем– то.

– Какого лысого зада, – начала я среди неё воспитательную беседу, – ты потащила с собой ребёнка перед непогодой? Что тогда, что сейчас. Чем ты думала?

– Он сказал... он хотел...

– А у тебя где мозги были? – свирепо спросила я. – Кто из вас старше?

– Он, конечно, ему же шестнадцатый пошёл!– возмутилась девочка.

Я выругалась. Или девчонка такая дура. Или не понимает ничего.

– У кого из вас та– горм персональной ответственности? У тебя? Или у пацана? Он останется ребёнком до тех пор, пока к нему не придёт второй каскад родовой памяти. Шестнадцать, двадцать, сорок, да хоть сто, – неважно! Ты – его 'взрослый', он тебе верит, как отцу с матерью. А ты ждёшь от него... Что ты от него ждёшь?

Ну, вот, готово. Расплакалась, нюня. Что с неё возьмёшь...

Мы отвели обе лодки в ангар и заперли их. В дом торопились со всех ног. И уже у порога порыв ветра окатил зарядом ледяного ливня, а в небе с грохотом разорвалась первая brulbombo.

***

Хорошо смотреть на непогоду из окна тёплого, крепкого дома! А всего лучше вовсе не смотреть, затемнить стекло, пустить по нему какой– нибудь забавный рисунок или выставить умиротворяющий пейзаж. Гроза совершенно не ощущалась за прочными, отсекающими любой шум стенами.

Я привезла с собой кофе. Купила в одной из кофеен Хрустального Пика. На упаковке написано было, что настоящий терранский. Враньё, конечно. На Терре давным– давно не растут кофейные деревья. Там вообще мало что растёт. Кофе возделывают в пространстве Новой России; содержимое этого пакетика, скорее всего, попало ко мне в руки с плантаций Зеленрога. Я никогда не бывала на Зеленроге. Слышала о нём от Ванессы, она там родилась. Хвалила родной мир, естественно. Кто же родное болото не похвалит? А Зеленрог действительно весь сплошное болото. Но люди живут там, и не сказать, чтобы живут плохо...

– Спасибо вам, – сказала девочка, согревая ладошки о горячую чашечку. – Спасли нас... снова... и вот, ещё кофе угощаете...

Она сердито хлюпнула носом, стараясь унять вновь подступившие к горлу слёзы. Я этого вежливо не заметила. Что хорошего в слезах?

– Как вас хоть звать? – спросила я.

– Шихралиа Балясирэн, – назвалась она, и кивнула на своего друга:– А он – Шо...

– Молчи!– крикнула я, руки дернулись, кофе плеснуло на колени, прожгло сквозь ткань как раскалённая плазма. – Молчи, ни слова!

– Почему это? – изумилась девчонка.

Шихралиа Балясирэн. Только в Радуарском Альянсе человек с терранской внешностью может носить такое имя...

– Валарбиангай саштах– до, – объяснила я. – Насколько я знаю, в Альянсе принцип коллективной ответственности тоже соблюдается, не так трепетно, как в Оллирейне, но всё же...

Балясирэн прикусила губу, оглянулась на своего друга. Одно дело, внимать о чём– то подобном в информе, совсем другое – столкнуться лицом к лицу. Страшно, я понимаю. Очень страшно...

– Выход есть, – мягко сказала я. – Пока имя не произнесено, можно сказать, что принимаешь у себя незнакомца. Мало ли кто мало ли на кого может быть похож, верно? Я надеюсь на ваше благоразумие, друзья.

– Его зовут Кит, – решительно сказала девочка. – Мы его все так зовём. О его полное имя язык сломать можно...

Мальчик улыбнулся. Замечательная у него вышла улыбка, очень добрая. Нет уж. Если мстить, то только вполне конкретному гаду, персонально. Плевать, что там по этому поводу говорится в Статуте Справедливости. Сыну гада довольно того, что он – сын гада. Но я ничего не могу сделать, ни– че– го! Убью подонка – подставлю мальчишку.

Проклятье!

– Ладно, – сказала я, отставляя кофе. – Вы тут располагайтесь. Первым этажом можете свободно пользоваться, на своё усмотрение. Ко мне на второй ни шагу. Всё.

– Спасибо, – сказала девочка, кажется, она снова готова была расплакаться. – Спасибо вам, Энн.

Я раздражённо отмахнулась. И ушла.

Веранду подсвечивали лишь сполохи молний, беззвучно бивших в сошедший с ума океан. Хохот разгулявшейся на славу стихии не проникал сквозь прозрачные стены. Я приоткрыла одну панель, – уши вмиг заложило от грохнувшего вслед за очередной вспышкой акустического заряда, – выскользнула на террасу. Ветер сыпанул в лицо холодной влагой...

Планета Забвения не оставляла времени ни на прошлое, ни на будущее. Там надо было выживать – здесь и сейчас, все силы шли только на это. А здесь, в цивилизации , где всё, можно сказать, давалось даром, – по сравнению с пещерной жизнью в необитаемом мире, – у меня неожиданно оказалось колоссальнейшее количество свободного времени.

И память встрепенулась, начала свербить мозги; я знала – этой ночью во сне я снова буду убивать и будут убивать меня, в сознании вновь взвоют два зверя: один от ужаса за собственную шкуру, другой – от бешеного боевого угара, никто и ничто не поддержит, не спасёт, не заставит забыться... Я вскинусь в холодном поту, хватая рукой отсутствующий плазмоган, потом долго буду сидеть, укачивая расколотую болью голову, и корчиться в собственном бессилии что– либо изменить, повернуть вспять или отменить вовсе.

Сколько раз я стояла вот так, глотая дождь вперемешку с болью? Сквозь всю мою жизнь тянулась длинная цепочка ненастных дней, и память нанизывалась на них яркими бусинами. Ведь не одной же болью я жила! Были счастливые, несуетные дни, пусть не так много, как того хотелось бы, но они были, я могла их вспомнить, пережить заново, ощутить сердцем их тёплый свет, бережно хранимый в душе...

Но все они концентрировались вокруг мёртвых ледяных шариков, смыкались с ними в одно целое: убери черноту, – не станет и света.

Ад с нею, с инфосферой. Мемуары я надиктую не для неё.

***

Сытный дразнящий запах вполз в комнату, настойчиво защекотал ноздри. Сразу опознать его не получилось. Но он пришёл из далёкого детства, из тех времён, когда я могла позволить себе нежиться в постели до позднего утра. Запах жареного, сладкого... невероятно вкусного...

Я села. Потёрла ладонями виски. Увидела себя в затенённой до зеркальности оконной панели напротив: ну, и рожа. Волосы во все стороны. Причесалась пятернёй. Вид лучше не стал. Полезла за расчёской...

Балясирэн хлопотала на кухне как заправская повариха. Я залюбовалась. Девчонка каким– то образом организовала в блоке жарочную панель и готовила на ней что– то восхитительное, если судить по запаху. У меня всё руки не доходили открыть пособие пользователя и принять содержавшиеся в нём сведения по управлению кухней. Надо думать, возможностей мой saĝa hejmo предоставлял немало. Правда, смысл был изучать их? К деликатесам и разносолам не тянуло совсем...

Мальчик устроился за столом и следил за подругой. Доброжелательно так следил, с этаким снисходительным превосходством. Мол, девчонка, что с неё возьмёшь... Увидел меня, сложил руки жестом приветствия. Я ответила тем же. У него тут же загорелись глаза.

У оллирейнского языка жестов долгая и славная история, он возник ещё в докосмической эпохе этого государства и был прямым следствием 'чёрного безмолвия' – генетически обусловленного отсутствия голосовых связок. В древние времена подобное отклонение от нормы встречалось достаточно часто. Сейчас бдит Служба Генетического Контроля, но полностью искоренить проблему не удаётся: каждый миллионный младенец рождается с наследственной травмой. В галактических масштабах это очень приличный процент. И язык жестов по– прежнему актуален.

'Вы можете говорить, Энн?'

'Могу и говорю'.

'Вы знаете моего отца?'

Вот даже так. В лоб. Надо думать, он всю ночь провертелся ужом на постели в моём доме.

'Знаю. Но пока имя не произнесено...'

Мальчик не дал мне произнести дипломатическую формулу до конца:

'Вы не дадите ему поединка?'

Райлпаг, бой без правил. Симпатичная традиция в военном сословии, позволяющая разрешить претензии друг другу без вмешательства родни. Проще говоря, двое, не поделившие между собой мир, дерутся до победного конца. До смерти одного из врагов. И родственникам погибшего под страхом коллективной ответственности запрещается за своего родича мстить. Им остаётся только принять гибель дорогого кровного с философским достоинством. Проще говоря, утереться и жить дальше...

Но в саштах– до есть свои оговорки и нюансы; поскольку враждуют именно кланы как субьекты межзвёздного права, хороши все средства. Можно, конечно, сыграть в слюнявый идеализм пополам с идиотизмом, то есть, дать врагу лишний шанс на победу в райлпаге. А можно в такие глупые, опасные и бессмысленные игры не играть вовсе...

Мальчик напряжённо ждал ответа, и я над тем ответом не задумалась, сказала честно:

'Не дам. Уничтожу как больное неконтролируемой агрессией животное в стадии обострения!'

Мальчишка дёрнулся от возмущения:

'Это подло!'

'Не подлее его поступков по отношению ко мне'.

Мы схлестнулись взглядами. Упрямый щенок, уважаю. Гордый, смелый до безрассудства, упрямый. Не знаю, сколько бы мы играли в гляделки, может, и до утра. Но в нос ударил вдруг запах горелого. Это Балясирэн засмотрелась на наш безмолвный диалог и упустила свою сковородку. Конечно, у неё там подгорело!

А придумала она на завтрак оладьи. Я наконец– то вынула из памяти название для этих поджаренных овальчиков с аппетитным запахом. Оладьи, надо же.

– Извините, – говорила девочка, отскребая от сковороды сгоревшую порцию оладьев, – я на вас с Китом глядела. Ловко вы, Энн! Я так не умею...

– Практика была, – объяснила я. – Присаживайся, хватит уже там возиться. И нет, не выбрасывай! Отдай мне. Люблю с угольком...

Любила. В детстве. Очень давно и очень далеко отсюда... Мама Толла готовила оладьи из кусочков рыбы. Балясирэн сделала их из сладкой муки. К ним полагался белый соус и нечто полужидкое, тёмного цвета, источавшее сложный аромат.

– Это мёд, – объяснила Балясирэн. – Вы ещё не ели мёда, Энн? Попробуйте, это вкусно.

Она показала, как следовало пробовать: взяла один из оладьев, обмакнула в мёд, ловко покрутила в пальцах, наматывая на оладушек тягучую массу... Я сделала так же. Девчонка оказалась права, действительно вкусно!

– У вас, – сказала она, осмелев, – кухонный блок вообще не настроен. Питаетесь всякой стандартной дрянью. А на планете, между прочим, есть Линия Доставки и собственное производство! Океания обладает полной продовольственной автономией...

Продовольственная автономия. Эта заумь из экономических дисциплин, из области социальной инженерии, то есть, применительно ко мне – совершенно из другой галактики. Девочка явно собиралась стать снабженцем, её слова выдавали специальную подготовку, помноженную на личный азарт. Хорошо, когда человек чем– то страстно увлечён. Из таких получаются отличные профессионалы...

– А мёд? – поинтересовалась я. – Мёд тоже на месте производится?

– Конечно!– и давай рассказывать про каких– то коллективных насекомых, которые, собственно, мёд и производят.

Дитя восторженное, даром, что персональную ответственность имеет. То есть, формально – человек взрослый, с правом голоса и обязанностями гражданина младшей ступени. А по факту, дитя и есть. Наивная детская непосредственность фонтаном хлещет. Проболталась, что родители Кита содержат большую ферму и сотрудничают с планетарной Линией Доставки. Кит ёрзал, как на радиоактивном пепле, да только что он мог сделать? Подружка языка жестов не понимала вовсе, а треснуть её, чтобы заткнулась, он не мог, воспитание не позволяло.

Интересные дела со слов девочки получались: вражья семейка, значит, фермерством занимается. С планетарной Линией доставки сотрудничает. То есть, у них либо полное гражданство, либо расширенный вид на жительство. Вариант бегства от межклановой распри? Возможно. Но тогда чем они инфосфере заплатили за тихую, мирную жизнь на курортной планете? Чем– то же они заплатили. Чем– то очень существенным и значимым. Коллективное сознательное Земной Федерации благотворительностью не страдает. От слова 'совсем'.

***

К полудню ветер переменился. Тяжёлое одеяло серых туч вскрылось прорехами, и сквозь эти прорехи падали накосо яркие солнечные лучи. Гости мои засобирались обратно, на лодочную станцию. Мол, ветер – самое то, надо ловить.

Надо, так надо. Я вышла за ними, проводить. Прихватила зачем– то с собой старенькую армейскую 'точку'. Бездумный был поступок, без участия сознания. Просто взяла, перед тем, как выйти за порог, пристегнула кобуру к предплечью, прикрыла рукавом. Не от мальчишки ли защищаться собралась... 'Точка' против пацана, вот смешно.

Теперь руку ощутимо оттягивало вниз, ещё бы – почти два дурных килограмма в довесок. Живо вспомнился Геспин: как нас с полной выкладкой гоняли на третьем круге на выживание по пересечённой местности. Незабываемый опыт! Память тут же раскрыла галерею картинок на тему, что случается с нытиками, пожелавшими облегчить себе жизнь за счёт лишней, с их точки зрения, экипировки. И всё в режиме психодинамической тренировки. То есть, как в бою. То есть, с необратимыми потерями, да. Потому что иначе гражданскую бестолковщину ничему не научишь. Только через пот, злость, боль, дерьмо и слёзы...

Кит дотронулся пальцами до моего локтя. Тут же отдёрнул руку. Будь у него другая возможность привлечь моё внимание, он бы ею воспользовался. А так пришлось прикасаться. Ну, малыш, извини... ничем помочь не могу.

'Маму вы уничтожите тоже'? – спросил он, напряжённо заглядывая мне в лицо.

'Встанет у меня на пути, получит своё. И ты тоже. Если будешь дурить...'

'Я – сильный!'

Верю. Может, и правда сильный. Но опыт важнее любой силы. Опыт, и взведённая тем опытом готовность убивать не рассуждая, на рефлексах.

'Ты охотник?'– спросила я, уже зная, каким будет ответ.

Глупый вопрос. Конечно, какой из него охотник! Второй каскад наследственной памяти, если ещё состоится, принесёт мальчишке вовсе не воинский психотип. Плохо...

'Отец уже давно не плачет от стыда за то, как я стреляю!'

Сразу и похвальба и дерзкий вызов. Я оценила. Нравился мне этот паренёк. Вот несмотря ни на что, нравился!

Над океаном носились с воплями местные рукокрылые. Крупные зубастые твари. Ныряли в волны, выдирались на воздух с отчаянно бьющейся рыбой в пастях. На моём острове, с обратной стороны от фасада, гнездилась целая колония этой живности. Не сказать, чтобы они мне досаждали. Но вид у них был, что ни говори, мерзкий.

'На, – я сунула пацану 'точку'. – Покажи, какой ты стрелок. Может, и я от твоей меткости не заплачу'

'Я не люблю убивать!– мгновенно взъерошился он. – Не люблю!'

'Удивись, я не люблю тоже. Во– он на той скале выступ. Срежь его. На раз– два– три, по хлопку. Сумеешь?'

– Кит!– долетело от лодок. – Что ты там застрял?! Помоги!

Балясирэн. Она, видно, внезапно осознала, что работает одна, за себя и за напарника. Я встала так, чтобы девчонка, если вздумает подняться наверх, не угодила под выстрел. А то с глупышки станется. Расхлёбывай потом.

Кит взял оружие, проверил заряд, примерил к руке. Ну, этот тип мини– плазмоганов ему явно знаком. Уверенные, чёткие движения. Папашина наука. Я хлопнула. Мальчик вскинул руку, почти не целясь, 'точка' фыркнула плазмой. Намеченный скальный выступ испарился, как его и не было. Неплохо. Для ребёнка, не вступившего в возраст деяний, – неплохо!

– Здорово!– восхитилась Балясирэн, поднимаясь к нам. – Молодец, Кит!

А он не торопился возвращать оружие. Смотрел на меня нехорошим взглядом и пальцы с активатора не торопился убирать.

'Не глупи', – жестом показала я.

Он медлил. Отец его давно бы выстрелил. А этот... салажонок. Ну, что с ним делать? Правильно, проучить. Я выбросила руку быстрым движением, которого пацан даже не заметил. Аккуратно – чтобы не сломать кости!– взяла за запястье, слегка сжала известным образом. Мальчишка резко выдохнул сквозь зубы. Если бы не 'чёрное безмолвие', сейчас орал бы в голос, наплевав на гордость. Больно, понимаю. Сочувствую. Но ты, дуралей, на науку напросился сам!

Я не глядя вогнала 'точку' в кобуру, одёрнула рукав. На редкость мерзкое ощущение. Зачем я мучаю этого ребёнка? Что он мне сделал? Вся его вина лишь в том, что выбрал себе неправильных родителей.

– Научите меня так разговаривать!– попросила Балясирэн. – Я тоже так хочу.

Она, конечно, ничего из наших разговоров не поняла и не могла понять.

– Научим, – пообещала я. – Верно, Кит?

Он хмуро смотрел на меня. Очень живая мимика, мысли можно читать по лицу, безо всякой телепатии.

– Пошли, – Балясирэн взяла его за руку. – Пошли, нам давно пора. Мы правда задержалась, – это она уже мне, – извините нас, нам пора.

– Приходите в гости, – сказала я. – Когда пожелаете. Буду рада.

Ветер наполнил движением золотые паруса. Моих гостей поневоле ждал долгий, трудный и интересный переход к лодочной станции на соседнем острове. Долгий напряжённый радостный труд. Полёт над волнами, океан и ветреное безмолвие. Я поймала себя на том, что завидую. Вот так бы тоже взять лодку и плыть, до самого горизонта. Как в детстве, когда не понимала, что радуга – всего лишь оптическое явление, а не волшебный мост в удивительный, полный приключений, мир. Мост, к которому обязательно доплывёшь, если будешь стараться...

Ветер рвал капюшон, трепал волосы. Холод уходил, уступая прежней изматывающей жаре. Надо будет отрегулировать блок климат– контроля, сбросить настройки в прежние параметры...

К дому возвращалась в дурном настроении. Как– то вдруг и 'точка' оказалась на своём месте, перестала мешать и раздражать. Взяла её на изготовку, совсем хорошо стало. Так. Тот самый, легко узнаваемый, холодок вокруг сердца. Интуиции надо доверять: у меня гости. Причём не давешние детишки, а вполне себе серьёзные люди.

Без толку стоять перед дверью и гадать. Я приложила ладонь, дверь отъехала в сторону и...

... и лазер прицела впечатался точно в центр белоснежного лобика госпожи губернатора.

– Ненормальная!– Лида возмущённо всплеснула руками. – Эни, ты – ненормальная!

– Твою мать!– злобно выразилась я, опуская 'точку'. – А ты – нормальная? Вламываешься без приглашения. Пристрелить же могла!

– Я пыталась связаться с тобой, – заметила Лида. – Ты была недоступна.

Я невольно коснулась ворота. Опять забыла клипсу связи! Да вон она, лежит на столике...

Лида ещё не родила. Живот у неё был просто... Двойню ждёт, что ли? Причём, ну очень крупную двойню! А впрочем, я сама, наверное, выглядела не лучше, когда вынашивала своих детей. Естественные роды, пфе. У меня никакого выбора не было, пещерная жизнь, знаете ли. А Лиде– то что помешало воспользоваться достижениями высокотехнологичной медицины? Аппараты искусственной утробы, в просторечии искуты, всем хорошо известны вот уже какую сотню лет.

Госпожа губернатор устроилась в моём кресле, с комфортом. А попала в дом через струнник, ясное дело. Иначе бы я увидела её машину ещё с причала...

– Ты ведь не одна, – сказала я, не спеша прятать в кобуру 'точку'. – Кто бы тебя одну отпустил в гости к психованной дуре с чужим гражданством...

– Эни, у тебя паранойя... – качая головой, начала Лида.

– И галлюцинации, – подхватила я. – Эй, в углу. Вижу.

'Вижу', – немного не то определение. Камуфляж– поля способны скрыть что угодно и кого угодно очень качественно. Тепловое излучение, колебания воздуха, производимые дыханием, чёрт, даже мини– реакторы тяжёлых плазмоганов серой линейки они вполне успешно скрывают от самых дотошных сканеров! Но психокинетические паранормы – странная, малоизученная, не поддающаяся полному осмыслению область запредельного. Вещь в себе, я бы сказала. Ими пользуются, некоторые их конфигурации научились передавать по наследству, методики по их освоению и управлению исправно приносят результаты. Но до конца понять, что это такое... Или воспроизвести в технических устройствах. Или – защититься посредством той же техники.

Я чувствовала живое сердце там, под слоями камуфлирующих полей. Защищённое невидимой броней сердце. Сердце вошедшего в боевой трансформ солдата. Готового на убийство солдата. Я ощущала тиски ледяной воли возле своего собственного сердца. В уши болезненно било пульсом. Такие схватки лучше не начинать, но иногда не остаётся выбора.

Лида тихонько вздохнула. Наверное, она отдала приказ через инфосферу. Охрана не проявляет лишнюю инициативу сверх входящего в программу защиты набора услуг. Такая инициатива наказуема и хорошо, если только нарядом вне очереди на очистку канализационных фильтров. История помнит последствия неприятнее.

Воздух подёрнулся рябью, разошёлся и выпустил доблестного охранителя Лидиного тела. Серьёзный малый, в силовой броне. Вооружённый. У сомкнутых кулаков – прозрачное багровое пламя. Пирокинетик, кто бы сомневался. Психокинетическая паранорма блокируется точно таким же психокинезом...

Сколько их явилось охранять губернатора? Тройка, семёрка или девятка? Против девятки в одиночку ничего не сделаешь, лишь по– дурацки погибнешь. Против семёрки – тоже. А вот с тремя можно было бы и сыграть. В салочки. Они – водят, я – прыгаю. Воображение живо нарисовало последствия. Клан Иларийонов в бешенстве, дипломаты Земной Федерации в ужасе, независимо от финала игры – война. Плюс Лида и её ребёнок. Плюс тот гад и его ребёнок, жена и другие дети, если есть. Плюс Балясирэн, которая вроде как влюблена в сына того гада... Да уж. Счёт к оплате астрономический.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, положила 'точку' на пол, ногой отправила её к охраннику. Он не шевельнулся. Пришлось отстегнуть и нож тоже. Неприятное ощущение. Словно осталась не то, что без одежды, но и без кожи. Этот тип подобрал оружие, кивнул Лиде и неспешно прошёл мимо меня к двери. Шагнул за порог и камуфляж– поле накинуло на его фигуру цвета окружающего мира.

Ледяное внимание осталось. Я его воспринимала во всей полноте. Как электрошок по оголённым нервам...

– Что тебе надо? – спросила я у Лиды. – Ну, что тебе ещё от меня надо? Говори и проваливай!

– Всего несколько слов Энн, – серьёзно сказала госпожа губернатор. – На самом деле мы думаем над аннулированием твоей путёвки. Мнения разделились, единства нет. Что скажешь, Энн?

– Аннулировать мою путёвку? – не поверила я. – Из– за этой сволочи?

Удивила. Так удивила, что нет слов!

– А вам известно, что они со мной сделали? Должно быть известно! Чтоб вас всех разорвало!

– Нам доступны протоколы допроса Шаттирема Шокквальми...

– К чёрту Шаттирема. Он помер давным– давно. Я о живых говорю! О тех, кого вы тут укрываете, мать вашу всех!

– Энн, успокойся...

– Не хочу! Не хочу успокаиваться! Ты мне можешь внятно объяснить, в чём дело?

– Они попросили убежища, – пожала Лида плечами. – Официально. Мы рассмотрели их просьбу и решили удовлетворить её.

– В обмен на что?

Она чуть развела руками:

– Энн, это дело под грифом 'перед прочтением сжечь'. Со всеми деталями не знакома даже я. Но мы обеспечиваем защиту всем, кто к нам обращается за помощью. Твоё решение, Энн. Аннулировать тебе путёвку или не аннулировать?

Я потёрла ноющие виски. С ума сойти, они серьёзно. Плюнуть, уехать отсюда? Сейчас. С какой радости? Интересно, Ванесса знала? Наверное, нет. Иначе бы не отправила сюда. А там кто её знает.

– Я хочу остаться, – сказала я.

– И ты не будешь мстить? – уточнила Лида.

– Ты знаешь, что они со мной сделали? – тихо спросила я снова.

– Неполные сведения, – помолчав, ответила губернатор. – Одна из тех лакун, которые ты можешь заполнить в своих мемуарах...

Я присела на кресло у окна. Оно заколебалась, подстраиваясь под меня. Совершенные формы, комфорт, удобство. Не голый холодный камень, а этот самый современный материал.

Самым удивительным казалось озерко пустоты там, где должна была бы пылать ненависть. Она исправно пылала там много лет. А теперь её вдруг не стало. Мне ещё предстояло понять, почему. Пока имя не произнесено...

– Лида, – сказала я. – Я не буду специально разыскивать гада и злобно убивать его. Если встречу случайно, лицом к лицу, тут гарантий не жди. Но специально его разыскивать не буду. А впрочем, если не доверяешь, могу покинуть Океанию. Мне не трудно.

Но едва я это сказала, как поняла, что в ближайшее время я никуда с планеты не улечу. Понимание несло на себе чёткую печать паранормального гиперзнания. Я останусь здесь, и всё покатится так, как покатится.

– Этого мало, – грустно сказала она. – Ты должна дать слово.

– Слово?

– Слово, Энн, – непреклонно потребовала она. – Слово человека, носящего на своём лице та– горм оллирейнского клана. Или уезжай с планеты.

– Да что вы за этих сукиных детей так трясётесь?!– выкрикнула я. – Что они вам? Почему?!

Она свела вместе кончики пальцев. Посмотрела на меня, решая, говорить или не говорить. Я почти слышала гвалт, поднявшийся вокруг её сознания: вырабатывалось коллективное решение, что стоит мне говорить, а что нет. Как они выдерживают? В который уже раз пытаюсь и никак не могу понять. Если грань между личным и общим стёрта, то от человека не остаётся ровным счётом ничего. Я бы с ума сошла. А впрочем, психотренинги на первый ранг тоже ведь не каждый выдерживает.

– Океания – не просто курорт, – сказала Лида. – Это – реабилитационный центр, один из крупнейших в Федерации. Именно поэтому туристические путёвки сюда продаются в очень ограниченном количестве. Большинство наших гостей... попадают к нам совсем по другим путёвкам.

– И что? – не вытерпела я.

– Институт паранормальной медицины, – объяснила Лида, внимательно за мной наблюдая. – Подготовка и обучение... В этом году уже одиннадцатый выпуск в полном составе.

Подростковый возраст для целителя – минное поле. Возможностей угробиться миллионы. Паранорма проснулась недавно, упоение от собственной мощи захлёстывает разум плюс гормональная буря. Первые пациенты. Родственники. Родственники– пациенты. 'Ты же не допустишь, чтобы твоя мама умерла от рака, девочка?' 'Ты же поможешь маленькой сестричке, мальчик?' В своде медправил признаки случаев, запрещённых к паранормальной коррекции, оговорены особо. Беда в том, что запрещённый для одного целителя случай, не обязательно является таковым для другого. Общих рекомендаций нет и быть не может, по определению.

И ты стоишь в операционной, прекрасно осознавая, что вот именно этого человека именно тебе не спасти, а счёт идёт на секунды. В коридоре – близкие умирающего, ждут, волнуются, в отчаянной надежде ловят каждое твоё слово. Ты выходишь и говоришь: 'Извините...'

Как им объяснить, что вытаскивать безнадёжного ценой собственной жизни не имеешь права? Как рассказать, что твоя подготовка – несколько лет упорного труда, напряжённой учёбы и возвышающих операций – дороже чьей– то жизни; как спросишь, сколько ещё людей погибнет, если здесь и сейчас не выживешь ты?

'Гори в аду, проклятая ведьма!'

При нейрохимическом срыве происходит стремительное истощение организма. Паранорма, вышедшая за пределы, выжигает тебя изнутри. Несколько дней мучений, финал известен. Запрещённый к паранормальной коррекции случай. Для девятьсот девяноста девяти целителей из ста – запрещённый. А каков шанс встретить того самого тысячного, если целителей мало, а медицинских центров в Земной Федерации больше, чем безумно много?

К концу интернатуры от начального состава остаётся треть. И это ещё считается удачным выпуском. История хранит примеры, когда не оставалось никого...

– Значит, им удалось усовершенствовать эту методику, – сказала я. – Я рада. Ничего, что они впервые её на мне опробовали? Без моего, естественно, согласия!

Лида поставила бровки домиком, очень долго меня рассматривала. Как вирус алой лихорадки, подлежащий фильтрации. Коротко спросила:

– Ты недовольна?

– Я?!

Хороший вопрос. Если я сейчас начну на него отвечать, не делая пауз в потоке слов, то выдохнусь, пожалуй, года лишь через два.

– Даю слово, – выдохнула я. – Слово Энн Ламберт– Иларьшен. Я не буду подвергать опасности жизнь... того типа... но оставляю за собой право на самооборону. Довольна?

Она молчала. Лицо у неё стало такое... такое... такое жалостливое...

– Ты довольна? – яростно переспросила я. – Если да, то проваливай!

Я отвернулась к окну, рванула ворот. Дыхание застревало в горле...

Лида ушла. Ушёл и капитан– охранник, предварительно оставив на столике мои игрушки, нож и 'точку'. Я не шевелилась. Снялось давление недоброго взгляда в спину, разжались клещи, готовые впиться в моё сердце. От незваных гостей остались только воспоминания.

Что такое одна жизнь против жизней десятков и сотен юных целителей? Которые не сорвутся на безнадёжных случаях в самом начале своей врачебной карьеры, а если и сорвутся, то им помогут это пережить? Даже если помогут именно те, кто изначально разрабатывал способы дистанционного подавления психокинетических паранорм.

Стекло покрылось сетью зловещего вида трещин. Миг, и осколки хлынули вниз с тонким звоном.

***

После сезона штормов началась череда прозрачных солнечных дней. Океан заштилел, лениво накатывая на пляж слабенькие волны. Невыносимая жара ушла, уступив приятной осенней прохладе. Башня климат– контроля перешла в щадящий режим. Умное сооружение старалось использовать выпавшую передышку для контроля, обслуживания и мелкого ремонта по полной программе.

Да, над нашими островами неспешно разворачивалась ранняя осень. Но пока в будущие холода – судя по информации о планете, зимние холода здесь значительны, – пока в них не верилось нисколько. Тепло, спокойно, благодушно. Бархатный сезон.

Знакомые паруса куда– то пропали. Я их долго не видела. Они появились лишь тогда, когда я привыкла к пустому пространству океана, когда совсем уже перестала ждать.

Два золотых треугольничка между волнами и небом вызвали странное чувство. Я вслушивалась в себя и понимала, что привязалась к этим детям почти как к своим. Наверное, нехорошо сделала... Пока раздумывала над таким удивительным фактом, лодки взяли курс к моему острову. Делать нечего, пошла встречать.

Девочка радостно приветствовала меня на раударский манер, то есть, длинно, цветисто и многословно. Любят у них велеречивость, любят, не отнимешь. Но я внимательно смотрела на Кита. Лицо у того очень живо показывало, в каком– таком гробу он видит меня и поездку ко мне в гости. В руке парнишка нёс большую рыбу.

Рыбу, как сказать. Пучеглазое кистепёрое чудовище с во– от такими зубищами.

– Что это? – спросила я.

– Гостинец, – охотно объяснила Балясирэн. – Можно приготовить на ужин... – и тут же, с энтузиазмом:– Я и приготовлю! Кит выпотрошит, а я приготовлю. Я умею. Вкусно будет, не пожалеете!

Кит мрачно рассматривал носки своих ботинок. Перспектива потрошить рыбу его явно не вдохновляла.

– Где же вы взяли эту рыбу? – полюбопытствовала я.

– Поймали!– гордо ответила девочка. – Вы не думайте, у нас лицензия есть, могу показать...

– Не надо, – засмеялась я, – не надо показывать, верю. Ну, пойдём в дом...

Балясирэн очень скоро превратилась просто в Ляську. Сорвалось с языка, посмеялись. И так оставили. Потому что Ляська и есть, по– другому не скажешь.

В ней кипело столько живой детской непосредственности, столько неуёмного энтузиазма, что хватило бы, пожалуй, зажечь с нуля звезду– гипергигант. Дружок её, наоборот, оставался сердитым и хмурым. Впрочем, проблемы мальчика я вполне понимала, где– то даже сочувствовала ему. Не повезло парню с родителями, бывает. Но понимала я так же и то, что за мальчишкой лучше приглядывать повнимательнее. От греха, так сказать. Всё– таки сын своего отца. А того я хорошо знала...

Рыбу Кит потрошил умело, но без души. Как будто мысли его витали где– то отдельно и очень далеко от работавших по давней привычке рук. Негативом от парня несло на добрый килопарсек. Этакая мобильная чёрная дыра, заглянувшая между делом в гости. Я удивлялась, как Ляська ничего не чувствует, щебечет всё да щебечет. Но потом подумала, что именно из– за Кита она, скорее всего, и щебечет. Пытается взбодрить, отвлечь и развлечь внезапно захандрившего друга, не понимая истинной причины его тоски.

– Ребята, – сказала я, – вы ведь с ночёвкой, верно?

– Если можно, – осторожно уточнила Ляська. – Если вы не заняты, Энн.

– Нет, не занята, – ответила я. – Вот что предлагаю: рыбу можно запечь на костре. Взаперти сидеть совсем не хочется...

Ляська немедленно загорелась желанием показать мне 'наш' водопад:

– Пойдёмте. Это далековато, но там просто здорово!

Кит скривился. Я за ним наблюдала: все мысли на лице, под протокол. Дивное дитя. Сказать бы пару ласковых слов его мамочке...

– Каждый планетарный год Океания проводит парусную регату, – рассказывала Ляська, ловко перепрыгивая с камня на камень. – Десять дней лодки идут каждая по своему маршруту, и каждый этап либо повышает рейтинг, либо понижает его. Можно участвовать командой, но не более трёх человек. В прошлом году мы с Китом вошли в двадцатку лучших! И заслужили право отобраться на следующий тур. А он проходит уже в масштабе всего сектора, то есть, участники соберутся с разных планет, и раз в три года... Начнётся через семнадцать дней. Энн, вы обязательно должны придти на открытие! Приходите, там будет на что посмотреть!

– Поглядим, – сказала я, ступая за ней следом.

Я несла пластиковый контейнер с нарезанной, натёртой специями рыбой. А Ляська сбегала к лодкам и принесла гитару в чёрном чехле. Гитару девочка пристроила себе на спину и старалась ступать осторожно, чтобы не поскользнуться и не разбить инструмент. Да. Пока существуют на свете солнце, воздух и ветер, романтические юнцы и юницы будут таскать с собой гитары.

Кит уныло плёлся сзади. Тащил дрова в бумажной упаковке. Не надо бы, конечно, к нему спиной поворачиваться, вводить, так сказать, в искушение. А впрочем, если совсем дурак, пускай его. Позвонки мальчишке считать очень не хотелось, но если попросит, отчего бы не посчитать. Только осторожно, вон какие валуны кругом... чтобы же не свернуть нечаянно балбесу шею...

– Как же ты в парусный спорт пришла? – спросила я. – На Радуаре ведь нет ни океанов, ни морей. А поселения вы предпочитаете строить в космосе...

– А я здесь уже пятый год живу, – объяснила Ляська. – У меня папа – хирург... его пригласили в здешний Реабилитационный Центр работать. Вот мы и переехали... Алан Шихрайон, вы должны знать его, Энн!

– Нет, – ответила я, – извини, не знаю. Целитель?

– Нет, натуральнорождённый... О, мы пришли. Осторожно, здесь надо спрыгнуть...

За скальным выступом оказалась небольшая уютная бухточка с песчаным пляжем. Волны неспешно набегали на берег, окрашивая песок в яркие оранжевые цвета. Недоступная океану суша сверкала на солнце желтоватой, с кварцевым отблеском, белизной. Скрипели под ногами водоросли, выброшенные штормами и ссохшиеся на солнце в большие неряшливые клубки. В глубине бухточки, по гладкой, серой с ржавыми подтёками, скале, стекала широкая лента воды, и над нею дрожали разноцветные радуги. Вода уходила в естественную чашу небольшого озерца, имевшего, как видно, подземный сток – речки, бегущей от водопада к океану, я не увидела. Бросила камешек в прозрачную толщу озерца, подсчитала время. Близость дна оказалась обманом. С поправкой на силу тяжести на Океании глубина получалась метра четыре, не меньше.

Мы развели костёр Как Надо. Ляська не уставала рассказывать детали и тонкости регаты; в испытания входили ночёвки на берегу, добывание пропитания и прочие прелести первобытной жизни. Систему оценивания успеха выдумали очень сложную: полно тонкостей и нюансов. Как костёр развести, например. Ляська показывала как, я с интересом смотрела.

Игры в первобытность всегда смешны тем, что это именно игры. Ты знаешь, что после церемонии закрытия вернёшься в тёплый уютный дом, примешь душ или ванну, переоденешься в чистое, включишь информ и будешь взахлёб делиться с приятелями и родственниками деталями своих похождений. Тебе невдомёк, каково это, ложиться спать голодным, точно зная, что и завтра кинуть в брюхо ничего существенного не получится. Слушать свист метели за пологом из шкур, закрывающим вход в пещеру. Разводить костёр как получается и там, где приходится, а не по правилам, соблюдая каждую запятую тех правил, иначе с общего зачёта баллы снимут. Прижигать рану головнёй, за неимением поблизости медицинского центра с хирургами высокой квалификации. Держать за руку температурящего ребёнка и гадать, доживёт ли он до утра... И так не день, не год и не два, безо всякой надежды на спасение.

Кит ловко нанизывал на шампура белое рыбье мясо. Я смотрела, как он двигается, и в памяти плавало смутное, но очень нехорошее узнавание. Лицом мальчишка весь на отца, здесь сомнений не было. Но в языке его тела сквозило нечто другое, принадлежащее кому– то другому. Кому?

Ляська взяла гитару. Играла она неплохо, но пела на радуарском русском, я этого языка не знала. Красивая мелодия, грустная, но совершенно непонятная...

Кит почувствовал моё внимание. Вскинул голову характерным движением... Я вспомнила! Образ пришёл из такого глубокого прошлого, я удивилась, что вообще хоть что– то помню оттуда. А потом поняла, что ничего другого из тех времён помнить не могла в принципе. Только это. Синее озеро под корнями гигантского дерева, ярко– розовые цветы на гладкой водной поверхности. Враг у тонких, резных перил, обернувшийся на звук моих шагов...

'А ведь ты – прямой потомок Шаттирема ак– лидана', – сказала я смотревшему на меня мальчику. – 'Забавно. Я думала, у него была всего одна дочь. А оказывается, есть ещё и вторая...'

У него дёрнулись руки, глаза стали бешеными:

'Ненавижу...'

– Энн, – вклинилась Ляська, – научите меня вот так разговаривать!

– Тебе лучше суггестофильм заказать, – посоветовала я. – Курс на семнадцать дней... В языке жестов около трёх тысяч устоявшихся фраз и до пятисот оттеночных элементов. У этих друзей, – кивнула я на Кита, – на жестовую речь генетическая память первого порядка, им проще. А ты без гипноза не разберёшься.

– Хорошо, так и сделаю, – пообещала Ляська. – А вы всё равно покажите, хоть немного! Самое простое!

Над рдеющими углями вился терпко пахнущий дымок. Рыба истекала соком, разнося по ветру дразнящий аромат. В холодной воде озера, спущенные на прочной верёвке, дожидались кувшины с квасом и слабым вином. Славный выйдет ужин...

– Смотри, – начала я объяснять. – Вот – приветствие... и будь внимательна, небрежная поспешность вполне способна превратить его в оскорбление...

– Ух, – выдохнула Ляська, когда я поправила ей пальцы как должно. – Ух!

Кит закатился беззвучным смехом. Неуклюжесть подруги, не знавшей специальных, нарочно для жестовой речи созданных упражнений для рук, и впрямь выглядела смешно. Но Ляська училась быстро. Очень быстро. Довольно скоро она сумела сложить простую фразу, и понять ответ Кита.

– Тренируйся, будет получаться лучше, – сказала я. – Ты молодец...

У меня не было времени на семнадцатидневный курс. Капитан Великова открыла мне канал через инфосферу, науку я восприняла за несколько спрессованных информационным потоком минут. Но обеспечить должной гибкостью пальцы полученное взаймы знание не помогло. Изначально задача ставилась на понимание, а возможность научиться вести разговор на равных оставлялась на моё усмотрение. Что ж, многолетние свирепые тренировки себя оправдали: знание жестовой речи спасло мне жизнь в конечном итоге. Хотя, принимая решение не останавливаться на полпути, я не могла предвидеть последствий. Просто интуитивно почувствовала: надо. Нравится или не нравится, надо. И всё.

Я объясняла Ляське тонкости великосветского разговора. И упустила ухмылочку Кита. Он давно уже нехорошо ухмылялся, но я умудрилась упустить. Увлеклась обучающим моментом. Прохлопала ушами, как сказала бы Ванесса.

– А вот этот жест ты, Ляся, никому и никогда не показывай, – сказала я медленно, с трудом усмиряя внезапно выхлестнувшее бешенство.

Мальчишка снова ухмыльнулся. Гадёныш. Я выбросила руку, ухватила его за ухо и сжала пальцы:

– Болван. Кого и чему ты учишь? Подумай о матери, неполноценный. Каково ей пришлось, чтобы сохранить жизнь тебе, идиоту! И ради чего? Чтобы ты, недоумок, здесь выделывался как говно на лопате?

– Энн, отпустите его!– испуганно вскрикнула Ляська.

Я выпустила ухо. Кит сразу прижал его обеими ладонями. Смотрел на меня бешено, ну– ну.

– Ты, кажется, считаешь себя мужчиной, способным поднять семейный Долг, – добила я. – Вот и будь мужчиной, а не избалованным дерьмецом!

Он вскочил. Пнул мангал, рыба опрокинулась в костёр, угли гневно зашипели, выбрасывая в вечерний воздух чад от горящей органики.

– Кит!– крикнула Ляська. – Ты чего? Ты куда?!

– Сиди, – коротко приказала я, и девочка не посмела ослушаться.

Я стала невозмутимо спасать рыбу. Брала шампур за шампуром, втыкала острым концом в песок. Металлические рукоятки жглись, пришлось обернуть руки слоем психокинетической защиты. Защита всегда удавалась мне лучше всего. Ну, что сделаешь, моя паранорма изначально затачивалась не под войну.

Ляська встала.

– Пойду... извините, Энн.

– Сиди!– велела я снова.

Она села. Сказала чуть не плача:

– Ну что вы, в самом деле! А если он на камнях споткнётся?! А если лодку возьмёт и...

– Пусть спотыкается. Пусть берёт лодку. Вы ведь уже ходили в ночь под парусами, что он, по– твоему, не справится?

– В одиночку?!– изумилась Ляська. – Энн, вы что? Вы с ума сошли!

Служба Спасения Океании не вмешивается в опасные выходки любителей экстрима без серьёзного повода. Особенно если эти выходки не угрожают посторонним людям. С собой человек имеет право творить всё, что ему вздумается... до определённого предела. Если Кит возьмёт лодку, флаг, как говорится, ему в руки. Проследят, но вмешаются только тогда, когда мальчишка начнёт тонуть или ошибётся с курсом и проскочит мимо обитаемых островов в открытый океан.

– Ты ему кто? – поинтересовалась я. – Мать, сестра, любовница?

– Ну, знаете ли!– возмутилась девочка, вскакивая. – Какое вам...

– Знаешь, что именно он тебе показал? – негромко спросила я, и тут же сама ответила:– Этот жест означает пожелание совокупиться с грязным, больным расстройством кишечника животным, поедателем падали. Тяжкое оскорбление, из тех, за которые отрубают руки по локоть. А теперь представь себе, что ты, по незнанию, показываешь это его матери. Или ещё кому– нибудь где– нибудь... Так как теперь?

Ляська с изменившимся лицом села обратно.

– Я... я... я... – и вдруг расплакалась.

Уткнулась лицом в колени и расплакалась.

Я положила руку ей на плечо. Молчала. Что тут скажешь... На неё сейчас упало небо, что уж тут не понять. Граждане Радуарского Альянса помешаны на этикете и церемониях; Ляська слишком живо представила себе последствия выходки приятеля.

– Он в последнее время сам не свой сделался, – хлюпая носом, выговорила девочка. – Не узнать просто. Злой стал, дёрганый... и вот сегодня ещё... За что он со мной так, почему? Что я ему сделала?!

Я тихо вздохнула. Когда– то, давно, я говорила о том же самом с другой девушкой. Салешнармай, голос прошлого, властно перекрывающий настоящее. В Федерации сказали бы – 'де жа вю'...

– Ничего ты не сделала, Ляська, – сказала я. – Просто ты уже не ребёнок, а половозрелая девушка, биологически готовая к материнству. И ты видишь в своём приятеле мужчину и поневоле ждёшь от него мужских поступков... На которые он пока не способен, потому что попросту ещё не дорос. Ни физически, ни психологически.

– Но Кит же старше меня на целый год!– возмутилась Ляська.

– На год, на два, на десять лет, – неважно. Он – нумрой. Уже не мальчик, но ещё не юноша. Он видит в тебе не свою девушку, понимаешь? А просто старшего друга. И ты должна вести себя с ним не как влюблённая дурочка, а именно как старший в паре. То есть, держать младшего железной рукой. Нумрой должен знать своё место. Ты же его распустила совершенно. Никакой дисциплины.

– Но...

Я развела руками:

– Пока к нему не придёт второй каскад наследственной памяти, он – нумрой и твой младший. Второй каскад запустит механизм взросления, даст толчок к гормональной перестройке организма. Только после завершения этого процесса ты сможешь попытаться выстроить отношения на равных. А до тех пор, раз уж ты допустила, чтобы нумрой к тебе привязался, ты за него в ответе. Как старший за младшего. Странно, что ты таких элементарных вещей не знаешь. Ты же сама – Шихралиа!

– Я... – Ляська шмыгнула носом, – Мы олегопетровские, северный геном не сохранили совсем. Олегопетровский округ – это самый центр русскоговорящего Юга. У нас даже второй планетарный не все учат, незачем...

В бухте медленно сгущались сиреневые сумерки. Солнце зависло на горизонтом, кутаясь в лиловую вуаль перистых облаков. На такой высоте облака состоят из кристалликов льда. Может быть, именно поэтому они выглядят как хрупкие стеклянные нити. Тронь рукой, если сможешь, – и зазвенит...

– А когда у Кита начнётся второй каскад? – спросила Ляська.

Хороший вопрос...

– Не знаю, – честно ответила я. – Обычно он приходит в интервале от четырнадцати до двадцати лет по метрике Федерации... Но твой друг – мареса– палькифаль, а у них сложно всё очень. Вдобавок он явно родился вопреки запрету Службы Генетического Контроля. Память может не проснуться никогда...

– Никогда? И что тогда?

– Так и останется беспамятным. С ограниченными правами. Нумрои не могут вступать в брак, служить в армии, распоряжаться имуществом, занимать административные должности... Это справедливо, ведь они просто не в состоянии принять на себя права и обязанности взрослого гражданина.

Ляська молча смотрела на меня. Не верила, отказывалась верить... эх, угораздило же её, бедолагу...

– Лучше бы тебе полюбить кого– нибудь другого, – искренне сказала я.

Она отвернулась. И сказала с неожиданно взрослой горечью:

– Вы так говорите, Энн... Вы– то сами любили когда– нибудь?

– Да, – помолчав, сказала я. – Да, любила...

Девочка развернулась ко мне всем телом, внимательно посмотрела в глаза. Спросила с вызовом:

– И как?

– Больно, – честно призналась я, отводя взгляд. – Ладно... пошли обратно... Давай, соберём это всё, и пойдём. Пока не стемнело. В потёмках ноги себе переломаем как пить дать.

Обратный путь тянулся в невесёлом молчании. Шипел океан, налегая на каменистый берег. Лёгкий бриз ласково трогал щёки, волосы. Гнал на камни небольшую волну. 'Свирр, свирр, свирр', – пели на разные лады какие– то насекомые, прятавшиеся в камнях.

Кит всё же остерёгся уходить с острова в одиночку. Он сидел на причале возле лодок, спиной к набережной. Он не обернулся на звук наших шагов.

– Иди к нему, – сказала я, подталкивая Ляську в спину. – Иди... я буду в доме, на втором этаже. Надумаете до утра остаться, приходите.

Я поднялась на террасу. Долго стояла, положив руки на перила, смотрела в небо, на звёзды, проступающие сквозь сиренево– лиловые краски заката.

Да, я любила. Память заботливо отряхнула обёртку с имени и лица. Артём Севин, оперативник Альфа– Геспина. Моё недолгое счастье... Я не могла понять логики этого человека. Все его дальнейшие поступки вызывали оторопь, каждая наша случайная – случайная ли? – встреча останавливала сердце. Моё. У него самого никакого сердца не было и в помине. Так, биологический насос, гоняющий кровь по телу...

Но мы были счастливы, по– настоящему счастливы вместе какое– то время.

И я не всё ещё успела забыть....

***

Утро привело с собой серый туман, съевший пространство. Исчез океан, исчезла набережная, пропало небо. Поблекли краски, размывшись в неяркую пастель. Неподвижными островами высились среди серого безвременья кроны деревьев нижнего парка.

Кит тешил своё упрямство: демонстративно остался ночевать на набережной, прямо в лодке. Упрямый, упёртый до края, как сказала бы Ванесса. Вольному воля, я ему не мать. Не брать же засранца за ухо, в самом– то деле.

Ляська устала от него ещё ночью. Утром я нашла её на софе, в холле. Она спала, свернувшись в клубок, как зверёк. Я осторожно укрыла её пледом и пошла в кухонный блок, приготовить себе кофе.

Кофе я любила, жаль только, не всегда удавалось найти именно такой, какого просила душа; Океания не была исключением. Лучший кофе остался на GVS* локали Ратеене. Я там проходила интернатуру. Замечательное было время. И так вот выйдешь после напряжённого операционного дня, возьмёшь чашечку кофе в автомате, – жизнь хороша! Гурман, конечно, наморщит нос: всей обитаемой Вселенной известно, что лучший кофе выращивают в пространстве Новой России. И не в больничных автоматах его искать. Но мне тогда было всего семнадцать...

Можно, конечно, вернуться в локаль Ратеене, можно придти в Клинику– Девять. Уверена, там мало что изменилось. И кофейные автоматы стоят там же, где стояли. В холле с выходом в зелёную зону. Там, наверное, до сих пор растут те же розы цвета фуксии... Через половину Галактики пролететь специально за чашечкой кофе, да. Причуда или сумасшествие, кому какое определение больше понравится.

Но как вернуться в те мои потерянные семнадцать? После станции Кратас, после Альфа– Геспина и Планеты Забвения?..

– Доброго утра, Энн...

Ляська.

– Доброе. Пили сюда. Кофе?

– Лучше молока... Нет, не вставайте, я сама!

Она вернулась от терминала линии доставки, поставила белый стакан на столик, присела напротив меня. Нахохлилась, кутаясь в плед, и сразу стала похожа на маленькую взъерошенную птичку, продрогшую под дождём.

– Я ему визит послала, чтоб прекратил, – несчастным голосом сказала Ляська. – Чтобы в дом шёл. А он...

– Упрямый осёл, – вспомнила я очередное Ванессино изречение. Что– то часто родной командир вспоминается, к чему бы это...

– Угу, – кивнула Ляська, грея озябшие руки о тёплые бока стакана. – Я знаю, осёл – это такое животное, эндемик Старой Терры… – и тут же спросила без паузы:– Ваши кланы враждуют. Почему?

– В двух словах не объяснишь, – вздохнула я. – Давай– ка я тебе Кранадаин для начала покажу? Это один из головных миров клана Иларийонов...

Ляська кивнула, соглашаясь. Я вынула плисс планшета, активировала его. С тихим шорохом развернулся над столом серый шар экрана. Потемнел, показывая космос. Звёзды, звёзды, звёзды... И одна из них растёт, увеличиваясь в объёме. Голубой шар планеты всё ближе и ближе.

– Что это?!– изумлённо восклицает Ляська

– Ты смотри, смотри...

По планете вился гигантский вьюнок. Резные листья, тонкие изгибы стеблей, тугие бочоночки бутонов. Два громадных растения тянутся с полюсов друг к другу, сплетаясь на экваторе в единое целое. На ночной стороне листья сверкают сиреневой синью, пурпуром, багрянцем, расплавленным золотом, на дневной – темны и фиолетовы. Белые полосы облаков плывут над ними, закручиваясь в спирали...

– Видела когда– нибудь, как цветёт вся планета? – тихо спрашиваю я. – К началу большого праздника разворачиваются различные комплексы, призванные тот праздник обеспечить. Вся подготовка уже проведена, остаётся только раскрыть бутоны. Их раскрывают ночью, сразу после заката. Планета вращается и по ней, вслед за линией терминатора, неспешно плывёт волна распускающихся цветов. Смотри...

– Какая красота!– выдохнула Ляська.

Я понимала её. Она ведь смотрела всего лишь запись, а мне довелось увидеть вживую, собственными глазами, причём не на экране... И уже не забыть. Величие затканного звёздами космоса. Цветущую планету в изящном ажуре орбитальной инфраструктуры...

– Вот – лан– кайшен, второй после главного, лан– лейрана, город Кранадаина... – шар планеты послушно повернулся под моими пальцами, показывая крупный, сияющий золотом и бирюзой 'цветок'.

Плавное приближение, увеличение...

– Но это же просто лес!– воскликнула Ляська.

– Не просто и не лес, – усмехнулась я. – Смотри...

На экране сменялись виды того, что в Федерации с известной натяжкой назвали бы городскими улицами. Толстые ветви, уходящие в полумрак зелёных крон, ажурные мосты, вырастающие прямо из стволов, цветущие площади, мерцающие собственным холодным огнём тропинки и улочки...

– В Оллирейне не строят города, их выращивают. Давняя традиция, идёт ещё с докосмической эпохи. Собственно, мы говорим об их родовых сообществах 'клан', но перевод не совсем точный. Слово 'шаульгров' содержит в своей основе корень 'шаулёг', то есть, 'дерево'. Изначальное значение этого понятия – 'растить сообща одно дерево'. Вот они и растят. Поколениями, столетиями. Искусство планетарного ландшафта ценится высоко... Старые, давно обжитые миры выглядят ещё фантастичнее.

– Какая красота!– восхитилась Ляська.

– Красота, – согласилась я. – Но я показала тебе не столицу, а именно лан– кайшен, не случайно. Сорок лет тому назад по метрике Федерации в одном из исследовательских центров этого города оллирейские вирусологи создали кранадаинскую алую лихорадку. Схема лечения до сих пор держится в секрете. Попытки с нею справиться пока не дают должного результата: болезнь высокозаразна, смертельна и характеризуется высокой устойчивостью к паранормальной коррекции. Попросту говоря, целители Земной Федерации в лучшем случае просто не способны помочь больному, в худшем – погибают сами, от срыва при попытке вылечить неизлечимое... Паранорма начинает сжигать своего носителя изнутри, два– три дня, и смерть, такие дела. Случаи алой лихорадки, насколько мне известно, запрещены к паранормальной коррекции до сих пор. А Иларийоны не торопятся делиться секретом излечения от своей же продукции. То есть, к ним приехать на процедуры можешь, если успеешь. Найти же спасение где– нибудь в других медицинских центрах Галактики невозможно.

– Я думала... – начала Ляська, затем тряхнула головой и продолжила уже увереннее, я бы даже сказала – злее:– я думала, народ, создающий красоту, неспособен нести зло! Как же у них получается?!

– Война – это их стиль жизни, – объяснила я. – Стиль жизни всего народа. У них любой гражданин, вне зависимости от родословной, прекрасно знает, с какой стороны у ножа рукоять. А неприятности себе они либо активно ищут, либо выращивают сами. Терпеливо и заботливо, как цветы– города на своих планетах. Военное искусство – такая же почтенная традиция, как и планетарный ландшафт. Войну мало красиво развязать, её необходимо красиво провести. И красиво же завершить. Красота и совершенство – главные критерии. И вот был... ак– атгормайош ситоур... – я пощёлкала пальцами, одбирая сравнение, – Э... фестиваль... Праздник Цветов на планете Кранадаин. Клан Иларийонов объявил начало колонизации нескольких планет, открытых их Службой Изысканий. На Кранадаин съехались все, кто хотел поучаствовать в этом деле. Дизайнеры. Инженеры. Каждый со своим проектом. Этакая ярмарка будущих образов новых планет. От внешнего вида до социального устройства вновь создаваемой колонии... Там было на что посмотреть, из чего выбрать.

Помимо прочего, в этот праздник Иларийоны и клан твоего приятеля подвели итоги многолетнего противостояния. Не просто перемирие, – мир. К нему долго и трудно шли несколько поколений. В Оллирейне это очень сложно из– за генетической памяти. Даже в десятом колене может родиться ребёнок, который при втором каскаде получит из озёр памяти наследие предка, замученного бывшим недругом. А тут всё ещё слишком свежо, ещё болит, трепещет и кровоточит, так сказать...

Ну, в общем... Юные дурни. Слово за слово, поножовщина, ребёнок погиб... Как ребёнок... детей и нумроев на такие мероприятия не допускают... молоденькая девочка, едва начавшая выходить в свет. Бросилась разнимать придурков, один из которых доводился ей полнородным братом. И получила...

Нож в бок по самую рукоять. По спине потянуло зябким холодком. На редкость неприятное воспоминание! Я помнила всех, кого не сумели исцелить мой дар и мои руки. Их было мало, очень мало за всю мою практику. Но они были...

– Не спасли? – тихо спросила Ляська, забывшая про своё молоко.

Я покачала головой. Сказала:

– Саштах– до, принцип коллективной ответственности. Виновный наказывается в составе всей генетической линии. Поэтому Кит не должен называть своё полное имя. Наказующего права у меня нет, но я обязана буду сообщить... На Радуаре разве не так?

– Я с Юга, – тихо напомнила Ляська.

– Да, но должна же была ты усвоить хоть что– то! Какие– то общие сведения по истории, культуре, биологии...

Она пожала плечами. Понятно. Должна была, но не усвоила. Бывает с юными умниками, сама когда– то такой же была...

– На самом деле, – сказала я, – это фактор сдерживающий. Прежде, чем хвататься за нож, сначала подумай, чем заплатишь сам, и как рассчитается за твою выходку родня. В большинстве случаев, молодёжь об этом всё– таки помнит. Но не всегда. Вот теперь смотри: для нового витка войны между двумя кланами повод вполне себе приемлемый. Но Старшие кланов приняли решение хранить едва приобретённый мир...

Залогом мира стал весь малый шадум убийцы, а это, на минуточку, пара сотен ближайшей родни, не меньше. Их казнили почти всех...

– Я понимаю, – кивнула Ляська. – Остались только Кит и его... семья? Так? И им угрожает...

– Не совсем, – сказала я, – не совсем так. – Видишь ли, приговорённого к смерти можно выкупить на райлпаге. Это бой без правил, без претензий со стороны кланов, один на один, до смерти одного из поединщиков. Насколько мне известно, нескольким ближайшим родичам твоего приятеля сохранили жизнь именно так.

Я замолчала. Ляське подробности ни к чему, а мне... А мне при всём желании вытравить собственную память не получится. Ну, впредь наука. Не вмешивайся в чужую жизнь, не заработаешь седины...

Он возник у двери совершенно бесшумно. Словно воспользовался струной гиперпрокола, хотя откуда у пацана струна? Это армейская разработка, гражданским она не положена, что в Федерации, что в Оллирейне.

– Кит!– обрадовалась Ляська, вскакивая. Едва стакан не опрокинула. Пустой, но всё же. – Ну что ж ты, проходи, я тебе сейчас... Ой!– и на меня смотрит, поняла, что взялась распоряжаться в чужом доме.

– Ладно уж, – усмехнулась я. – Чего уж там... Присядь, парень. Не стой там, как приклеенный.

Мальчишка не шевельнулся. Стоял, смотрел, руки на груди – этакий памятник Независимости и Праведной Гордости. Смешной. Маленький, глупый, гордый и смешной. Пацан, одним словом. Сопля зелёная...

– Сядь!, – приказала я, используя паранорму. – Не валяй дурака.

Он сел, положил руки на стол. Сырость завила ему волосы мелкими колечками, от прежней строгой причёски ничего не осталось. В лице ещё сильнее проявилось неприятное сходство с дедом по матери. Фрукт, однако. И что с ним делать?

Шаттирем ак– лидан был гением. Без дураков, настоящим гением, такие приходят лишь раз в пятьсот лет... Злой гений, да. Хотя определение 'злой' не описывает этого субъекта даже на треть. Деяния ак– лидана лежали далеко за пределами привычных нам добра и зла. Ну что ж, сценарий похорон гениальному мерзавцу выписал гениальный интриган. В той хитрожопой схеме нашлось место всему и всем: фееричным, на публику, спецэффектам, драмам, трагедиям и трагикомедиям отдельно взятых исполнителей, глубинной подковёрной возне, прямым и непрямым родственничкам покойного, Третьему Флоту Земной Федерации, даже нам, лабораторному материалу.

Дух захватывает от протяжённости плана во времени. Последние аккорды прозвучали совсем недавно: вся генетическая линия Шаттирема ак– лидана уничтожена почти полностью. Не осталось никого, кто мог бы подхватить его память и передать её дальше. Корень– в– прах, как выразились бы в Оллирейне.

Вот передо мной мальчишка, последняя надежда уничтоженной малой ветви, но... какие у него шансы пережить второй каскад пробуждения наследственной памяти? Никаких. На что надеялась его мать? Чем думала? Не мозгами так уж точно.

Я до сих пор не могла сложить мозаику. Если месть, то исполнена она не до конца: мальчишка и его мать, – прямые потомки!– живы, хоть и в изгнании. Если из любви к искусству, то отдаёт изрядным безумием. Конечно, второе вовсе не исключает первого, но способен ли безумец на тщательный и продуманный до мелочей расчёт подобного плана? Если же ничего личного, просто бизнес – выгодополучателей получилось слишком много. Кому досталась Главная Вишенка с торта?

Наверное, я об этом никогда не узнаю.

Кит взял у Ляськи горячую кружку. Кивнул ей, благодаря. Но мне не сказал ни жеста. Я и не ждала. Похоже, жить мальчишке осталось не так уж и много. Я попыталась было 'взять прогноз' , дело привычное, вколоченное ещё в медицинском колледже, но картинка плыла , не давая чётких образов. Так иногда бывает. Самые сложные пациенты – те, чьё будущее невозможно ощутить. Выживет? Не выживет? Гадай, как врачи традиционной медицины...

Как бы мать пацана предупредить... Если она не дура и не из тех, кому в Оллирейне рожать категорически запрещено, должна понять.

Но...

Поверит ли мне дочь Шаттирема ак– лидана?

ГЛАВА 6

Геспин, полигон Альфа, локальное пространство Геспин, Земная Федерация, 28 лет назад

'Ич! Ни! Сан! Си! Го! Року!'

До седьмого пота, до дрожи в коленях, до темноты в глазах. Голос Ванессы, отсчитывающий ритм, долбит в голову, отражаясь гулким эхом от стен тренировочного зала.

Капитан Великова как на параде. Безупречна. Показывает и работает вместе с нами, но только все мы – загнанные животные, языки на плечо, с языков слюна... А Ванесса – бодренькая и веселая, словно после ионного душа. Еще у капитана Великовой в холёной ухоженной (когда успевает только?) ручке хлыст электрошокера. Тот самый инструмент имени академика Павлова. Получишь по хребту разок, больше не захочешь.

– Ламберт! Что вихляешься, как варёная сопля в сливе унитаза? Жёстче руку! Резче движение...

Свист, удар, успеваю увернуться, но в обратном движении хлыст протягивает по руке... рука немеет, стиснуть зубы и молчать, молчать, молчать... и не просто молчать, а продолжать тренировку, иначе хуже будет... знаем, плавали уже...

– Сэйдза, – отмашка рукой.

Садимся на пятки, упирая кулаки в бёдра.

– Ламберт, – командует Ванесса. – Иди сюда, бестолочь. Всем смотреть! А ты давай... мае– гери в голову. Да не бойся, не убью!

По залу прокатываются сдержанные смешки. Ванесса зыркает глазом, смешки затихают. На моё место никому не охота.

Прямой удар в голову. Я колебалась меньше секунды: этот приём уже был отработан, сомнений не вызывал.

– Ич– ни– сан!

Пол выдернуло из– под ног. С огромным изумлением я поняла, что лечу наземь и ничего с этим сделать не могу. Так и грянулась затылком, звёзды в глазах, звёзды в ресницах от брызнувших слёз... боль. И – Ванесса Великова смотрит сверху вниз, всего в шаге от меня. В одном шаге от меня стоит смерть, и на том заканчивается Вселенная. На кончике электрохлыста, хищно подрагивающем у моего горла.

Мне отчаянно, до дрожи в пальцах, хочется стать когда– нибудь такой же, как она. Хотя бы вполовину такой!

– Всё, Ламберт, – ласково объясняет Ванесса. – Тебя нет. А у твоей тушки страстное свидание с патологоанатом. Вот чему я вас учу! Чтобы движение вошло в подкорку, повисло на рефлексе, чтобы в настоящем бою о нём даже не задумываться. Да тьфу, в бою! Чтобы на первой же психодинамической тренировке вы в руках– ногах не запутались! Чтобы не испортили мне процент невосполнимых потерь после первого круга, он в моих группах самый низкий, чтобы вы знали. Работать надо. Пахать! Ламберт, к тебе в первую голову относится. Ты у нас пока главный кандидат в покойники. Встать! Упасть на кулачки, отжаться. Сто раз. Продолжаем. Ич! Ни!

Упасть– отжаться... Проще сдохнуть. Раз... Два, три... десять...

Капитан Великова продолжает дрючить группу.

– Хмельнёва, ногу смени! Разина, резче руку, резче. Шевелитесь, черепахи, живей, – свист, удар, тихий (громко только посмей!) вздох. – Патока, что ты делаешь, тыква пустоголовая? Сколько раз объяснять... Упала– отжалась...

Пятьдесят девять... Не могу больше! Сейчас лягу носом в пол... шестьдесят... вот прямо сейчас! Рядом сопит Ирина Патока, она отжимания любит не больше, чем я. Шестьдесят три... не могу... больше...

Зрение обостряется вдруг до контрастной чёткости. Неконтролируемый приход паранормальной энергии... я ещё не научилась с ним справляться. Диагностика гонит перед внутренним взором прогноз на будущее для всех в зале.

Труп... труп... труп... труп... Алеся Хмельнёва – запрокинутое к небу лицо, рукоять ножа из глазницы. Славяна Разина – застывший, чуть удивлённый взгляд, тело смято в кровавый ком. Ещё двое, из совсем новеньких, даже имён их ещё толком не знаю... А Ирина Патока...

– Очнулась?

Я вскидываюсь в холодном поту. Голова болит... Ванесса сидит рядом со мной на корточках, а больше в зале никого нет, ещё успеваю удивиться – почему...

– Что с тобой, Ламберт? Ты больна?

– Нет... нет... я просто...

Ванеса ждёт ответа. От неё не отлепечешься невразумительным мычанием. Но я не знала, как объяснить!

– Странная ты какая– то, Ламберт. Ты вообще кто? Психокинетик? Но у тебя значок паранормы почему– то не красный, а сиреневый...

– Целитель, – отвечаю нехотя, встаю, – ноги предательски подрагивают в коленках.

– Целите– ель! Ёж твою клёш!– ругается Великова. – Ты спятила, Ламберт?!

– Угу, – киваю, потирая больной затылок.

Перед моим носом внезапно возникает ванессин кулак, еле успеваю отдёрнуть голову. Ещё немного, и расквасила бы мне нос!

– Как отвечаешь старшему по званию?!

– Так точно!– я вытягиваюсь по стойке 'смирно'. – Я спятила, госпожа капитан!

– Вольно, – бросает Ванесса. – Подробнее. Как спятила, когда, почему.

– Проходила интернатуру в Клинике– Девять на пересадочной станции у верфей Менлиссари, это локаль Ратеене. Потом туда Ми– Скайон лантарг пришёл со своей синтагмой... У него и спятила. Без наркоза душу вынули, госпожа капитан! Я должна... на фронт...

– Медцентр – это тоже фронт, Ламберт, – сказала Ванесса. – Об этом не думала?

– Не мой это фронт, госпожа капитан. Теперь – не мой!

– Да ё...!– она ругается какими– то специфичными терранскими словечками. – Какой с тебя солдат, Ламберт? Целитель, мать твою! Целителей мне ещё не доставало!

– Я натуральнорождённая, – упрямо гну своё. – Мне эту паранорму не родители выбирали. Мне её навязали! Полностью вопреки своей воле. Вы же читали моё личное дело, вы же знаете! Я ещё и за это... Ещё и за это хочу бить гадов!

Молчит. Думает. Может быть, и не выгонит? А может, всё– таки выгонит. Так бездарно потерять сознание во время тренировки... Как есть выгонит, на что ей такой новобранец... И куда мне идти тогда?

– Вы меня научите драться, госпожа капитан, мне назад уже никак. Или научите или уж убейте... а только в медицину я не вернусь... Ни за что не вернусь!

– Пойдём, – решила она наконец. – Пойдём к Игорю Огневу, к пирокинетикам. Твоя паранорма из той же линейки, может быть, капитан Огнев что посоветует. Но лучше бы ты ушла на гражданку, Ламберт! Хреновый из тебя будет солдат. Полкруга не продержишься...

Она ошибалась. Я продержалась эту половину круга. И вторую его половину. И следующие круги. Я не была лучшей из лучших, но краснеть за меня моему командиру пришлось всего однажды.

И то лишь потому, что я никак не объяснила мотив своего поступка – слишком много объяснять пришлось бы, ситуация совершенно не располагала к беседам на тему 'ты меня понимаешь'.

А разобраться в деле самостоятельно Ванесса Великова, доблестный командир роты 'Синяя стрела' не смогла ни тогда, ни сейчас.

Может быть, зря я не рассказала ей сразу?

Может быть...

***

Океания, локальное пространство Алмаз, Земная Федерация, наше время

Туман ушёл к вечеру. Ушли и мои детишечки. Ляська звала на открытие регаты, убедительно расписывая зрелищность и красоту данного мероприятия. Кит молчал. Поглядывал на меня и молчал. Паршивец.

У нас с ним состоялся неприятный разговор на набережной в самый последний момент. Закат выбросил к берегу пламенеющую стрелу дорожки. Ляська возилась со своей яхтой; всё уже было готово к отплытию. Кит задержался.

'Вы – солдат, госпожа Ламберт'.

Что на это скажешь?

'Да'.

'Вы убивали людей'.

Сказал. Людей... В оллирейнском языке свыше двух тысяч слов, обозначающих ту или иную степень родства. Неправильно переводить несколько десятков понятий, сжатых в единый образ, всего одним словом 'люди'. Всегда надо добавлять пояснение, о каких именно людях идёт речь. Так вот, Кит спросил о Своих. О тех, кто наиболее близок ему по крови. О родственниках одной с ним генетической линии. От каковой линии, к слову говоря, на сегодняшний день остались лишь слёзы, его мать и он сам... Что я ему могла ответить?

'Да'.

'Вы служили в Третьем флоте Земной Федерации, в десантном отряде 'Синяя стрела'. У вас есть Солнечный Крест, высшая награда вашей державы. У вас...

'Я на допросе?'– осведомилась я. – 'Извини, малыш, но на ак– лидана сфаллерема* ты не тянешь!'

Кит упрямо вздёрнул подбородок, – Боже, какой знакомый жест! Закатное солнце поджигало его полосатые волосы неистовым лиловым огнём.

'Что ты от меня хочешь?'

'Как умер мой дед'?

Я много чего могла бы рассказать о Шаттиреме ак– лидане этому мальчику, но... Мои слова могли повлиять на рисунок прихода наследственной памяти. Нарушить его. Толкнуть не в ту сторону. Здесь и сейчас решался вопрос, кем этот паренёк станет: нормальным обывателем или гениальной сволочью похлеще деда. Не мне лезть в чужую жизнь, не мне!

Внезапно я обозлилась. Мне в их жизнь лезть нельзя, получается, а им в мою – можно! Кто меня пощадил?!

'Твой дед', – сказала я, – 'допустил несколько промахов, которые помешали ему спастись. Он ещё мог уйти через струну гиперпортала даже после того, как пространственный бой за Соппат был проигран. Манёвры вблизи планет всегда требуют времени. Но ему захотелось забрать с собой в живом виде наиболее значимые разработки, чтобы не начинать с нуля на новом месте. Он вернулся в центр – глупый, в общем– то, поступок, – вернулся и обнаружил, что весь биологический материал разбежался кто куда. Твой дед, малыш, поддался неконтролируемым эмоциям. Проще говоря, осатанел от злости. И потерял на этом слишком много драгоценного времени. А командующий Третьим флотом Земной Федерации, адмирал Грайгери Гартман, он хорошо знал, куда ему идти, что жечь и кого брать тёпленькими. Шаттирем ак– лидан умер в плену, на телепатическом допросе. Сошёл с ума и умер. Можешь обратиться к инфосфере. Гриф 'совершенно секретно', разумеется, на месте, но телепаты тебе, прямому потомку, в сведениях не откажут. А ещё лучше, расспроси свою мать. Безжалостный к чужим, ак– лидан и со своими не был ласков: все его дочери обитали в Фиолетовом** корпусе, и, насколько мне известно, из всех... сколько их там было, два десятка? Три? Из них всех выжило всего две девочки и один мальчик. Мальчику удалось вырваться и в конечном счёте осесть на старой Терре, где он живёт по сей день, а из дочерей одна сделала военную карьеру и, в конечном итоге, погибла. На войне. А вторая произвела на свет тебя. Хочешь мстить за деда? Сначала разберись, кто он такой и что он такое. Вылови в Озёрах Памяти его тень. Тогда и поговорим!'

Ляська смотрела на нас круглыми глазами. У неё, как выяснилось позже, оказалась феноменальная зрительная память. И, как всякий ребёнок, выросший в метрополии, она прекрасно владела техникой мнемографии: искусством переносить зрительные образы в электронный формат. У девочки не было доступа к инфосфере, но информационные сети нетелепатов уступали разве что в скорости и степени интегрированности пользователя в общее пространство...

___________________________________

*ак– лидан сфаллерем – специалист по контактам с чужими, должность в оллирейнском флоте, примерно соответствующая военному ксенопсихологу Земной Федерации в чине капитана.

____________________________________

**Фиолетовый в Оллирейне – цвет звезды материнской планеты, и традиционно – цвет траура и смерти, символ возврата упокоенной души в колыбель Большой Вселенной; согласно древним верованиями докосмической эпохи души приходят в мир через центр родного для всей расы солнца и, сбрасывая бремя бытия, возвращаются обратно в лоно Великой Матери – через него же.

***

Я всё– таки почти решила пойти на открытие регаты. Посмотреть на парусники, и вообще. Почти, потому что сомнения ещё оставались: зачем бы это было мне нужно...

Пересмотрела свои вещи, поняла, что в них за килопарсек будет видно, кто я такая. Задачка.

Неожиданно вспомнилось. Пришло ярким чувством из далёкого детства...

Лиловый вечер и песчаный пляж. Усеянное яркими звёздами небо, звёзд много, так много, что они сливаются в сплошной ковёр света. Костры на берегу и танцы под свирель. Девчонки– плясуньи в белых юбках. Пропахший морской солью и рыбой воздух, плясовая мелодия свирели, горьковатый вкус дыма...

Это было. Пусть давно, так давно, что даже самой сейчас не верится, но это было. Это было со мной.

Я была ребёнком когда– то. Девочкой, девушкой. Не самостоятельной боевой единицей, машиной смерти, а живым человеком. Почему бы не вспомнить об этом подробнее?

Дома образа на Океании имелись в изобилии. Странно было бы, будь инчае. Курортная планета, бесконечный карнавал... Информ выдал длинный список табличкой. Кричащие названия, от некоторых хотелось смеяться в голос. Как вам 'Алмазный образ'? 'Шёлковая жизнь'? Или вот, 'Модный трибунал'. Тоже мне, нашли как называться. На планете, где половина отдыхающих – военные, проходящие реабилитацию.

Ткнула в 'Старую Ворчунью', можно сказать, наугад. Представила себе их виртуальную приёмную: что– нибудь древнее, докосмической эпохи, винтаж этот, популярный нынче. Старые деревянные стены, старый деревянный стол, старые скрипучие половицы...

Не угадала. Такая это прозрачная комната оказалась, сталь и хрусталь, и вид на закат: уходящие вниз, к узкому ущелью– озеру, округлые холмы, а на озере – островок, и на том островке ажурный замок белого камня, подсвеченный алым огнём умирающего вечера. Непохоже на рисунок, скорее фотография. Красиво. Цепляюще, я бы сказала. Чем– то мне знаком тот островок, но вот чем? Память не улавливает сходу, но царапающее чувство остаётся.

Но картинка не из военного прошлого, это совершенно точно.

– Чем могу быть полезна?

Хозяйка. Другое слово ей не подходило. И ещё просилось определение: 'величественная'. Женщина в возрасте, вся в сиренево– синей гамме – юбка, ажурная длинная кофта, убранные в высокую причёску светлые волосы... В информе каждый волен создать себе какой угодно виртуальный образ, но есть люди, предпочитающие полное тождество между виртуалом и реальностью. Их всегда видно. От их обликов возникает стойкое чувство настоящести. По– другому и не объяснить. Так вот, эта женщина настоящей была.

– Мне бы хотелось белую юбку, – сказала я. – И к ней – всё остальное на ваш вкус...

Она взялась с энтузиазмом. Но первый же образ вышел комом: я смотрела на себя в виртуальных зеркалах и понимала, что... Что это безумно красиво и всё такое. Но не моё. Слишком узко. Юбка, жакет. Туфли эти, несуразные. Понимаю – мода, но... Ногой зубы не выбьешь, если вдруг что. Хотя каблук тонкий и длинный, если вогнать в глаз, то достанет до мозга не хуже стилета.

Госпожа 'Ворчунья' на это только головой покачала:

Зачем же самолично выбивать зубы нехорошим типам? Оставьте это неприятное занятие поклонникам.

Поклонникам! Сказала. Но я внезапно поймала её взгляд. Такой проницательный взгляд, почти телепатический. В информе нет телепатов, здесь иной принцип передачи данных и человек с паранормой не получает никаких преимуществ перед натуральнорождёнными... Откуда тогда такое ощущение, будто тебя видят насквозь?

– Самый невыносимый тип – ваша сестра, военные, – неспешно пояснила хозяйка, выдержав паузу. – Головы отрывать вас хорошо научили, а вот кружить... Позвольте небольшой совет... Не возражаете?

Я кивнула. Интересно, что она скажет?

– Не надо демонстрировать всем и каждому свою силу, свою несокрушимость, стальные мускулы и железные ладони. Это отпугнёт кого угодно.

– Слабость – это смерть, – сказала я. – На войне слабаки дохнут первыми.

Она подняла ладонь в отталкивающем жесте:

– Что уместно в боевых условиях, то неприемлемо в жизни мирной. Никто не просит вас быть слабой, и не надо вам становиться слабой! Достаточно взять слабость на вооружение. Позвольте мне такое сравнение: женская слабость что боевой нож, спрятанный в рукаве. Его не видно, но разит он без промаха. Позвольте, я покажу вам другие образы – любой из них легко приравнять к средству тактического наступления...

Уговорила...

В итоге я взяла белую юбку с жакетом, и серое, с жемчужным отливом платье, и несколько костюмов различных фасонов и расцветки. Ещё мне понравился образ на основе полевой формы: серо– белые плотные брюки с множеством карманов на липучках и магнитных застёжках, майка, куртка, платок– бандана на голову и обувь, нечто среднее между кроссовками и бутсами. Всё это через пару дней и привезли в лучше виде на дом, в коробках с голографическими логотипами 'Старой ворчуньи'.

С собой я взяла не так много вещей, только самое необходимое. Шкафы пустовали. Пришло время их заполнить. Я вешала одежду, расставляла обувь, раскладывала украшения для волос... Всё новенькое, чистенькое, свеженькое, пахнет чем– то приятно– тонким. На ум всё время лезла пещера на Планете Забвения. Там пахло иначе. Там вообще всё было иначе. И одежду я шила себе сама. Кроила десантным ножом шкуры, орудовала костяной иголкой. Пока приспособилась, исколола острым концом самодельной иглы всё, что только можно было исколоть. Пальцы, вспомнив ту боль, поневоле сжались сами. Каким же трудом давалась нам не мода, – защита от холода, ветра, непогоды.

О тонкой, льнущей к телу, невесомой ткани из паучьего шёлка тогда и там даже не мечталось.

Девятнадцать лет во что– то складываются, что ни говори. Их не выкинешь из памяти, и ничем не заглушишь. Самодельный костяной гребень для волос с несколькими выломанными зубчиками дороже новых, лёгких, инкрустированных драгоценными камнями. Не потеряешь и не забудешь его никогда. Слишком много живого чувства в него вложено. Памяти. Боли. Любви...

Вторая реликвия, приехавшая на Океанию вместе со мной, – китель старой полевой формы. Он стал мне мал в первый же год на Планете Забвения. Натуральные роды всегда меняют фигуру... Я тщательно вычистила китель, спрятала, бережно хранила, а потом забрала с собой. Не могла расстаться. Не могу до сих пор. Эта память старше той, что связана с гребнём. И г о рше.

Перед последним вылетом я нацепила весь свой 'иконостас'. Полудетская бравада, этакий вызов всем окружающим, нате, мол, съели? Стыдитесь! И он сработал: мальчишка, которого навязали мне в напарники, подавился всеми теми словами, которые приготовил для Презренной Отступницы, Которой дали Шанс героически Искупить Вину в бою. Что бы он там понимал, сосунок!

Вот Геля Гартман – другое дело. Выдержала мой взгляд, не поперхнувшись. Железной воли человек. Я ей ни слова не сказала. Ни одного слова. Что нам было говорить, о чём? Так я тогда рассуждала.

Но сейчас я думаю себе: если бы заговорила? Если бы спросила прямо, в лоб, не твоя ли это была замечательная идея, Ангелина Грайгеревна? Она сказала бы мне правду, не стала бы лгать, я её хорошо знала. Раздавила бы меня эта правда или не раздавила бы? Что бы я сделала, ответь она мне 'Да'? Тайна, которую уже не разгадать.

Может и к лучшему.

Я расправила китель, провела ладонью по наградам. Они тихонько зазвенели в ответ. Нашивки невезения: каждая означала ранение на службе. Медали За Отвагу. Три ордена Мужества. Орден Славы.

Солнечный Крест.

Крест я получила за Соппат, в том числе за то, что не позволила уничтожить Фиолетовый корпус вместе со всеми запертыми там детьми. Во мне уже проснулась психокинетическая паранорма, но никто не знал, и я сама не знала, что обретённая мощь способна пробить защиту хвалёного саодваройка, оллирейнской индивидуальной брони, выдерживающей прямое попадание гравитонной бомбы или слаженную атаку пятёрки бойцов– пирокинетиков.

Каково было десятилетней девочке противостоять здоровенным, вооружённым до зубов мужикам? Я читала отчёты и протоколы, любезно предоставленные инфосферой. Занимательное чтение с картинками, само по себе способное вывести из равновесия кого угодно. Но собственных, личных, воспоминаний о Соппате у меня почти не осталось. Детская память не удержала страшных событий. Не жалею, но Солнечный Крест из– за этого всегда воспринимала отстранённо. Он принадлежал девочке, ушедшей в прошлое без следа и без возврата. Её награда перешла ко мне по наследству, и я хранила её, как хранят награды своих старших внуки и правнуки боевых ветеранов.

Зато всё остальное – моё и только моё. Моя гордость, мои кровь, боль и слёзы. Истории, длиною в чью– то жизнь...

Орден Славы.

Врана.

Память оживала, вынимая из потаённых углов души полузабытые тени.

ЧАСТЬ 2. Врана

ГЛАВА 1

Врана, локальное пространство Ворон, Земная Федерация, 26 лет назад

Сине– зелёно– белый, разводами, шар планеты на экране капитанского флеш– куба. Планеты голубого ряда, то есть, пригодные для жизни без тяжёлой защиты и растянутых во времени программ терраформирования, встречаются не так уж и редко, как многие думают. Но ценность их от этого не уменьшается нисколько.

Врана.

Название получила из– за своеобразной формы континентов. Из космоса в соответствующем ракурсе складывались в фигурку ворона, расправившего крылья в полёте. Эта птица – эндемик Старой Терры; на других планетах, насколько мне известно, распространения не получила. На Вране не водилась тоже. Ну да это неважно...

Привилегия капитанского звания: помимо обособленного личного пространства вдобавок отдельный рабочий кабинет. Крохотный, как и всё на наших линкорах; главное ведь системы вооружения, жизнедеятельности и ангары с техникой.

В десантных трюмах кораблей военно– космического флота не живут. Живут в боях или на базах. Поэтому комфорт отдельно взятой личности – по остаточному принципу.

– Поздравляю с повышением, – сказала Ванесса серьёзно, без привычной ехидинки в голосе.

Сюрприз был на утреннем построении тот ещё. Не у одной меня морда вытянулась.

На Ласточке, во время предыдущей миссии, погибла комадар нашего взвода, Лариса Левашина. Девчонки гадали, кого повысят в звании и поставят на её место, каждая примеряла на себя. Мне было всё равно. Я пришла в десант не за званиями...

Терминал, выгнутый полукругом, занимал добрую половину капитанского кабинета. Экраны были отключены, и мёртвая поверхность тускло отсвечивала в тон потолку. На стене неярко светилась эмблема отряда, синяя стрела, натянутая на лук из звёзд. У меня на рукаве красовалась такая же...

Цветок в горшке, неизменный атрибут всеобщего зубоскальства, выбросил толстую стрелку, на которой набухали алые бутоны длиной в ладонь. Ванесса таскала его с собой повсюду, невозмутимо снося насмешки старших по званию. Младшие в открытую смеяться не осмеливались: берегли зубы. Внеплановый поход к стоматологу не та премия, чтобы связываться. Я относилась к этому спокойно Ну, носится наш капитан с растением, имеет право. И кому оно мешает...

– Разрешите спросить... – Ванесса кивнула. – Почему именно я?

– А кто?

– Хмельнёва, – с вызовом сказала я. – Чисвиропи. Хотя бы.

– Но третьего имени ты уже не назовёшь, – отметила Ванесса.

– Двух достаточно.

– Достаточно одной, – отрезала капитан. – Тебя.

Командовать двумя десятками бойцов, которые ещё неизвестно как отнесутся к моему назначению... Поистине, я об этом не просила!

– Я не справлюсь, – сказала я. – Я...

– Не справишься, расстреляем, – любезно пообещала Великова. – Приказ проведен и озвучен. Исполняй.

– Есть, госпожа капитан.

– Планетарные зачистки – неблагодарное дело, – задумчиво сказала Ванесса, трогая пальцем изображение планеты. Врана тут же начала вращаться, демонстрируя последовательную смену дня и ночи; качественная запись орбитальных спутников– контролёров.

– Локальное пространство – за нами, но поверхность планеты считать своей станем только тогда, когда последний вражеский военный будет уничтожен, а последний гражданский – отправлен на Базу– Семь, в лагерь для интернированных лиц. Именно это вам предстоит, Ламберт. Интернировать гражданских и уничтожать военных.

Я гадала, почему она говорит это мне одной. Сказала бы сразу всем, на построении. Нет, озвучила моё новое назначение и тут же распустила всех, а мне приказала пройти с ней. На совещание. Сердце тронуло эхом будущих неприятностей. Что капитану от меня надо?

– Биосфера Враны поражена вирусом, избирательно уничтожающим телепатов, – пояснила Ванесса, внимательно за мной наблюдая. – Разработка небезызвестного Соппатского центра, как понимаешь. Поэтому телепатической поддержки у вас не будет. Вирус будет купирован; работа ведётся. Но это займёт год, может быть, – два. Ждать столько времени мы не можем. Закрепиться на поверхности надо сейчас. Задача ясна?

– Так точно, – ответила я.

Телепаты и нетелепаты всегда дублируют друг друга, это – закон. Но иногда приходится работать без поддержки инфосферы. Не то, чтобы это поощрялось; считается, что наибольшей слаженности можно добиться лишь от полностью укомплектованного подразделения: треть личного состава – телепаты, треть – пирокинетики, треть – натуральнорождённые. Но война не спрашивает, что там по правилам считается, а что нет.

– У тебя нестандартные спецификации, Ламберт, – продолжила Ванесса. – Ты ведь начинала телепатическое обучение, верно?

А то она личное мое дело не смотрела. Но тема Как– Надо– Отвечать– Старшему– по– Званию пройдена и закреплена ещё на первом круге обучения. 'Так точно, нестандартные... Так точно, начинала... Так точно, успешно'. Вытянуться во фрунт, есть своего капитана глазами, это само собой.

– Ты – результат эксперимента, Ламберт, – прямо сказала Ванесса. – Оставим за скобками его моральный аспект и прочие детали; сейчас важен лишь результат. Твой организм физически функционирует в обычном для натуральнорождённых режиме даже при всплесках паранормальной активности...

Я почтительно внимала. По стойке 'смирно'. Мне ещё в юности доходчиво объяснили, кем я стала и как с этим жить; жить – научили, не жалуюсь. Но родному– то командиру что от меня надо?..

– Вирус реагирует только на определённый ряд специфичных для телепатов маркеров, – продолжила Ванесса. – Которые у тебя отсутствуют как класс. Поэтому мы предлагаем организовать канал связи...

'Мы'. Вот даже так...

– Вы... вернёте мне доступ к инфосфере?..

Какая– то часть души ликующе вскинулась; инфосфера даёт сильнейшую зависимость с первых минут слияния. Я ещё помнила, слишком живо помнила те, спрессованные эйфорическим восторгом мгновения общего со– чувствования. И какой дырой в душе обернулся полный запрет на вхождение в инфополе. И как мучительно долго шло привыкание к неторопливой обыденности нететелепатического мира...

– Нет, – отрезала Ванесса. – Узкий канал связи, через меня. Только на время планетарной миссии. Ротация через полгода; следовательно – на полгода. Добровольное согласие...

– Я согласна, – выпалила я, не раздумывая. – Согласна!

Пусть на полгода, пусть ограниченно, пусть. Ещё раз, ещё один раз ощутить эту громадную со– причастность, тёплое единство, мягкое родное чувство собственной значимости, нужности, огромного солнца, греющего насквозь ...

– Не нравится мне эта затея, – призналась Ванесса и повторила с нажимом:– Не нравится!

Ого! Разлад между личностью и коллективным сознательным телепатического сообщества. Большая редкость, такое не выставляется напоказ...

– Ты вправе отказаться, Ламберт.

– Нет.

– Хорошо, – и, практически без паузы:– Свободна.

Ничего.

Я не ощутила ничего.

Кроме разочарования: очевидно, установить связь не удалось. Бывает. Оптимальный возраст вхождения в инфосферу с четырнадцати до двадцати лет. Считается, что после двадцати сознание утрачивает гибкость и вхождение в инфополе может привести к сумасшествию.

Я удивилась своим эмоциям. Как глубоко укоренилась обида, кто бы мог подумать. Столько лет...

Встретили меня молчанием. Только что оживлённо что– то обсуждали, и смолкли. Смотрят. Девочки– гентбарки, Чисвиропи, Фливорпи и Камельпи, схожие друг с другом как близнецы. Я отметила вскользь, что наконец– то сумела отличить одну от другой без обычного мысленного напряга. Алеська Хмельнёва с неразлучной гитарой в руках... Что– то наигрывала как раз перед моим приходом. И Ирина Патока с красной, пятнами, рожей.

Про Патоку надо сказать отдельно. Горластая, наглая, мерзкая сволочь. В прошлой миссии словила в зубы: права вздумала качать в боевой обстановке. Взялась объяснять, кто ей может приказывать, а кто не может. Нашла когда.

Злобу, кстати, затаила отменную, я к ней старалась спиной лишний раз не поворачиваться. Плохо, когда в отряде такой человек. Когда уже её выпнут ко всем чертям без претензий*?

Надежда на это была, но слабая. Если и пнут, то только не сейчас, когда каждый боец на счету.

Они смотрели на меня, ждали, что скажу, а я... Ком нервный в желудке, ладони вспотели. Я не знала, что сказать!

Замешательство длилось полсекунды.

– Вольно, – сказала я.

Подошла к столу, выложила флеш– куб

– Информация по Вране. Всем ознакомиться. Спрошу.

_______________________

* Уволен без претензий – формула 'уходи или сядешь', обычная судьба армейских дебоширов и смутьянов.

– Почему ты? – не выдержала Патока. – Почему, к херам поросячьим, – ты?!

Я посмотрела на неё. Отвечать ей... только в морду. На упреждение. Драться Патока любила и умела как никто другой. Тоска.

Она уже шла на меня. Очень ей хотелось подбить мне глаз, а того лучше, оба.

Первый удар я пропустила. Промедлила с атакой, думала, Патока сначала ещё что– нибудь ругательное скажет, а она не сказала. Лоу– кик**, пинок – вот пинок уже мимо, это она уже зря. Подкат, подсечка, бросок, Патоку впечатало в стену, по которой она и сползла на пол в лучшем виде.

Я потёрла затылок. Крепко грохнулась, ничего не скажешь.

– Ты как, Энн? В порядке?

Чисвиропи. Несколько секунд я смотрела в её тонкое, полудетское лицо, удивляясь – она сочувствовала мне!

– Нормально, – ответила я, отмечая удовлетворение почти у всех, кто наблюдал за нашей стычкой. – Спасибо, Чис.

Патока зашевелилась, раскрыла глаза. Я подошла. Четыре неспешных шага. В её глазах внезапно увидела то, что чувствовала сама, когда тренировочное несчастье сводило меня в спарринге с Ванессой. В глубине сознания мне почудился явственный ехидный смешок родного командира. Как будто она стояла рядом со мной лично и наблюдала...

– Ещё вопросы есть? – поинтересовалась я у Патоки, потирая кулак. – Так ты не стесняйся, задавай. Там, – ткнула пальцем в пол, обозначая планету, – отвечать будет некогда. А не то хочешь, официально, рапортом, откажусь тобой командовать. И топай отсюда: в другой взвод, в резерв, на гражданку – выбор богатый...

– Ссс... – начала было Патока.

– Ирэн, уймись, – подала голос Хмельнёва, добавив к пожеланию длинную фразу на русском.

Я протянула ей руку, но Патока встала сама. Сожрала бы меня живьём, по глазам видно. Но Алеся Хмельнёва вовремя сказала слово, а Хмельнёву она уважала, чуть ли не единственную из всех.

На том и закончилось. Временно. Я не сомневалась, что Патока ещё найдёт время и возможности мне насолить. Сволочь. Чтоб её...

______________________

** лоу– кик – удар голенью в бедро. Удержаться от падения, получив лоу– кик, очень сложно.

Врана была одной из старых колоний, основанных в самом начале космической эпохи.

Первые колонисты прибыли сюда задолго до образования Земной Федерации, почти семьсот лет назад. В те времена у Человечества была только одна звёздная система, Солнечная. Всего одна, материнская, планета, сорвавшаяся во внезапный ледниковый период. Межзвёздный транспорт уходил со Старой Терры наугад, в никуда. Так цветок разбрасывает семена, надеясь, что из всех прорастёт хотя бы одно...

Впоследствии, расширяясь в пространстве, Человечество встречало потомков переселенцев, создавших свои культуры и цивилизации, иногда в союзе с колонистами других галактических рас.

Радуарский Альянс, Гентбарес, Тайрум, Ратеене...

Врана, пережившая свой натуральный век***, только начинала вновь осваиваться в космосе. Попытка восстановления связи с утраченной родиной – с Террой! – оставалась пока что мечтой, хотя данные по начальным годам освоения планеты уже были тщательно изучены и транспорт строился. Была у колонии и своя инфосфера, развивавшаяся самостоятельно...

Вране не повезло.

Слишком далеко от пространства современной Земной Федерации, слишком близко к Оллирейну.

Конкретно – к генеральной локали клана Шокквальми.

Что такое Шокквальми и кто они такие объяснять дважды не надо. Бешеный народ, самый неприятный из всех, с кем Федерации по сей день доводилось сталкиваться.

Не повезло.

– Энн?

Алеся Хмельнёва. Я села, давая ей место. Она устроилась, поджав ноги.

– Как дальше думаешь? – спросила она.

– Про подругу твою? – уточнила я. – Пусть уймётся. Любить меня необязательно. А вот приказы исполнять – да.

– Она на сестру мою похожа, – вдруг сказала Алеська. – На старшую...

_____________

*** Натуральный век – один из этапов развития колоний, остающихся без связи с метрополией. Характеризуется упадком научно– технических знаний и расцветом сельского хозяйства.Занимает обычно от сотни до шести сотен лет, в зависимости от изначальных условий.

– Сестру тоже Ирэной звали, – задумчиво сказала Алеська. – Она была пилотом– атмосферником. В гражданской авиации...

Я молча ждала. 'Была' – значит, теперь Ирэны Хмельнёвой нет. Собственно, легко догадаться, из– за кого...

Алеська вдруг кивнула на невыключенный флеш– куб в моей руке и сказала просто:

– Я здесь родилась.

Она родилась в степном городе Обручи, в большой и дружной семье, ведущей начало ещё со Старой Терры. Хмельнёвы принадлежали к так называемой технократической элите Враны, они сумели сохранить и передать через поколения натурального века немало технических знаний. Преуспела семья и в развитии телепатических искусств. У самой Алеси оказались очень высокие показатели, в тринадцать лет она начала обучение, в четырнадцать – уже вошла в инфосферу на равных с сестрой и матерью... Это редкость, чтобы с четырнадцати. Обычно ждут до шестнадцати– восемнадцати. Таланты, впрочем, стараются не сдерживать, иначе можно упустить перспективного – он 'перегорит', то есть, утратит интерес, и вместе с интересом способности.

Врана подошла к насущному вопросу расширения в пространстве; на планете проживало четыре миллиарда человек, треть миллиарда жило и работало в космосе, на естественных спутниках Враны, в ледяных пустынях второй планеты – в городах под защитными куполами. Строился межзвёздный транспорт для освоения соседних звёздных систем. И, между прочим, планировалось нанести визит к бывшей колыбели, Земле Изначальной, чьи координаты в пространстве бережно хранились в древних библиотеках старинных семей...

К началу Вторжения был построен один транспортник, второй проходил испытания, и ещё один был построен трети этак на две.

В локальное пространство Терры вырваться сумел всего лишь один из них.

Два с половиной миллиона человек. На транспорте, рассчитанном на девятьсот тысяч. Как они сумели, вопрос отдельный. Это же русские! Вранийцы – потомки русских переселенцев, и себя относят именно к русским, и, забегая вперёд, имея выбор, где осесть – их звали к себе все крупные локальные пространства Федерации!– предпочли уйти к Новой России...

Пороговым значением считается четыре миллиона. Если численность перворанговых телепатов снижается за этот предел, инфополе рвётся, падает. Обрыв инфосферы – катастрофа, не сравнимая ни с чем. Шок, сумасшествие, гибель даже и для младших рангов – весь этот список. На самой планете к тому времени не осталось ни одного телепата. Распылённый в атмосфере вирус убил всех носителей паранормы в считанные дни.

Уникальная инфосфера Враны, насчитывающая почти семьсот лет самостоятельного развития, была потеряна.

– Я умирала вместе с ними, – рассказывала Алеська, глядя сквозь меня в своё прошлое. – С каждым из тех, кто остался там, дома...

Она не сошла с ума, не наложила на себя руки. Но когда ей предложили повторную интеграцию уже в инфосферу Земной Федерации– после соответствующего лечения, разумеется– отказалась.

– Я хотела вернуться, – объясняла Алеся, сжимая кулак. – Я очень хотела вернуться! С оружием в руках. Вернуться и вломить сволочам, отнявшим у нас дом.

– Погоди, – сказала я, – погоди... Но на планете же тебя вирус ждёт! Ему без разницы, действующий ты телепат или нет.

Она тихо, хищно улыбнулась:

– Я прошла серию понижающих операций. Вплоть до ретрогенной обработки. Нет у меня больше телепатического домена в геноме. Вирус обломится.

– С ума сойти, – только и сказала я. – Это же долго, больно, и дорого, а уж результат... Результат получается всякий. И процентов так семьдесят – за летальный исход.

– Мне пошли навстречу. Нашли нетрадиционника... Целителя.

– Манипуляции с геномом при помощи целительской паранормы не проводятся! Генетические нарушения к паранормальной коррекции запрещены!– воскликнула я.

– Ему разрешили.

– Алеська, не темни, – потребовала я. – Это кому это разрешили такое?! Имя!

Она пожала плечами.

– Доктор Марвин Таркнесс. Эй, ты чего?

Я, услыхав имя, резко подалась назад, естественно, стукнулась многострадальным затылком о стенку, больно, чёрт... Как будто мало я от Патоки получила!

– Марвин Таркнесс, доктор Марвин, профессор Марвин – это же мой учитель!– сказала я. – Я у него интернатуру проходила, и вообще. Он на мой выпуск не приехал, я так обиделась тогда... Но по времени сходится: получается, не приехал потому, что занимался тобой.

– Вселенная широка, да гиперканал в ней один, – усмехнулась Алеська. – Надо же...

– Он погиб...

– Да, – кивнула она. – Знаю. Зря они наш транспортник упустили. Зря. Мы вернулись. Я не одна такая, Энн. Нас много.

Много, пришла уверенность. Алеся говорила правду. Конкретно в нашем отряде она была одна, но в целом на флоте служило немало вранийцев, и не только в десанте. Бывшие телепаты в том числе.

С начала Вторжения прошло девять лет. Планету собирались отбивать всерьёз и навсегда, поэтому военные Земной Федерации подошли к вопросу тщательно и методично. К локали Враны подбирались со всех шести сторон. Выбивали врага из сопредельных пространств. Разворачивали и укрепляли собственные базы. На это ушло девять долгих, наполненных надеждой и болью лет.

Но вранийцы были не в претензии. Они ждали. Готовились и ждали, ждали...

– Надеюсь, эти гады там, на планете,каждую ночь видят кошмары, от которых делают себе в штаны, – свирепо выговорила Хмельнёва, сжимая кулак. – Потому что мы здесь. И мы не уйдём!

– Не уйдём, – кивнула я. – Вот уж это наверняка.

– А Ирэну Патоку я утихомирю, – пообещала Алеська. – Можешь на меня положиться.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я.

Она товарищески пихнула меня кулаком в плечо.

– Давай... комадар. Где наша не пропадала!

Перед отбоем свободное время, каждый занимался чем хотел. Алеська взяла гитару. Играть она умела, знала очень много стихов, каковые ловко перекладывала с русского на эсперанто... по уму, ей бы не в десанте служить, а где– нибудь... в мирной профессии. Она обмолвилась как– то, что любила с малышами возиться. Легко вообразить себе картину: берег моря... или озера... или вообще просто лес... костёр, блестящие глазёнки детей и Алеськина гитара...

Только украли у неё этот лес и этих детей. Осталась одна гитара.

Алеська, Алеська... Навсегда в памяти: чуть вздёрнутый нос, рыжеватые волосы, пальцы на струнах, мрачная песня, дотянувшаяся сквозь века из тьмы докосмической эпохи Терры:

Из России выводят Бога,

Официально, по договору,

Бог сидит на броне прищурясь,

Что ж, домой, так домой,

Шестикрылые серафимы

Прогревают в бэхах моторы,

И на солнце триплекс бликует,

Словно радуясь, что живой

Скоро – скоро пойдет колонна,

Все закончится скоро – скоро,

И не то чтобы нет патронов,

Просто гниль – это просто гниль...

А какой– то усталый ангел,

На прощание по забору,

Вывел суриком: 'Ницше умер',

И задумчиво сплюнул в пыль.

.

Он проверил все сводки и смыслы,

Расписал маршрут и дозоры,

Вы не верьте в смерть и потери,

У Всевышнего каждый – живой...

Возвращается Бог в Россию,

В нарушение всех договоров..

В нарушение всех приказов,

Бог идет в Россию, домой...

.

Ах как весело прет колонна.

Как слоненок по помидорам.

Ну нестрашная же страшилка,

Намалеванный чертом черт...

И тот самый забытый ангел,

Снова суриком, по забору вывел:

'Мы все равно вернулись,

А ваш Ницше все так же мёртв'.

.

Бог пришел, принеся с собою,

Ароматную пороха примесь

Он выписывает партбилеты,

Принимая в небесную рать.

Значит встанем плечом друг к другу,

Автоматами ощетинясь.

А на то, что там думал Ницше,

Скоро будет всем наплевать.

(Автор текста – Казак, http://www.stihi.ru/2014/04/22/6742)

ГЛАВА 2

Нас отправили патрулировать периметр базы. Не то, чтобы опасались нападения, но порядок есть порядок. Подобные базы стараются уничтожать в самом начале развёртывания. С воздуха. Такие попытки со стороны врага были, но ни одна из них не увенчалась успехом. У них не было поддержки из космоса. А у нас была.

Хмельнёва шла в паре с Патокой, неразлучная парочка. Начала проверку, получается, с них. Отсюда, с внешнего периметра, открывался великолепный вид. Ландшафты кислородных планет бывают иногда невероятно прекрасны. В какой– то миг замираешь на полувздохе: такая это перед тобой картина невозможная, впечатывается в сетчатку единой вспышкой надолго, если не навсегда.

Закат остывал, расплескиваясь сиренево– алой рекой над холмами предгорий. Хрустальными друзами сияли далёкие горы. Алеська уверенно называла каждую вершину: Хозяйка, Сидящая Кошка, Горбатая, Пик Вероники, Старик, Два Брата... Там, за Перевалом Семи Ветров, начиналась дорога на Большой Лог, Летяшево, Хмельнёвку и Обручи.

– Наверняка кто– то выжил, – убеждённо сказала Патока, продолжая разговор. – Кто– то спасся и...

– Думаешь, хоть кто– то из наших спасся? – горько спрашивала Алеська. – Девять лет!

– И всё же...

– Лучше вникни в запах. Слышишь? Это серебристый шалфей. Или, как ещё говорили, сальвия. Мы сажали их под окнами, у сальвии красивые серебристо– синие цветы колокольчиками...

За периметром базы цвело полновесное лето. Запахи трав проникали сквозь фильтры; Алеська могла назвать каждое растение, отдающее в общий букет свой вкусовой оттенок. Она вернулась домой, и дышала полной грудью, а для меня...

Для меня в тех медовых ароматах отчётливо звенели настойчивые нотки тревоги и глухой угрозы.

– Хмельнёва! Экраны активировать.

– Но...

Взгляд удава. Такой, чтобы сквозь броню проняло, в лучших традициях капитана Великовой. Кажется, получилось.

– Есть!

Мне не нужно сканера, чтобы ощутить силовой экран, возникающий над Алеськиной головой. Убить тяжёлого пехотинца в активированной броне очень не просто. Хотя таскать это всё на себе, дышать фильтрованным воздухом, смотреть и слушать сквозь экраны, притом летом, на кислородной планете голубого ряда, нелегко тоже...

– Я понимаю, ты вернулась домой, – сказала я, смягчившись. – Но и ты пойми: твой дом загажен, его надо долго и нудно чистить. Обидно же будет сгинуть в двух минутах от победы, не находишь?

– Так точно!

Обиделась. Я начинала понемногу понимать Ванессу. Командирство – это сложнее, чем только 'эй, ты и ты – побежали туда, ты и вон ты – побежали сюда'.

Это ответственность прежде всего.

Я в ответе за то, чтобы Алеська не поймала заряд или нож в незащищённое лицо из– за нежного чувства к родному воздуху домашней планеты. Вполне объяснимое и понятное чувство, но без него обойтись можно, я так считаю. Особенно на войне. И пусть Хмельнёва обижается, сколько ей угодно. Положено в дозоре быть при полной выкладке, изволь быть.

Следующая пара – гентбарки. Безупречные, как всегда. Дежурить полагалось парами; они между собой установили очередность и строго её придерживались. Две вместе, третья – с кем– то другим. Похожие между собой как сёстры– близнецы, невозмутимые, спокойные, невероятно выносливые. Если бы я сама не видела, как они тренируются, и каково с ними в спарринге...

Парнями они не интересовались в принципе. В неуставных отношениях друг с другом не состояли. Похоже, им хватало войны и дружбы, остальное отметалось как несущественное.

Впоследствии мне довелось наблюдать интеллектуальную и политическую элиту Гентбариса. Великолепных женщин, утончённо– красивых мужчин. Наши три сестры против тех королев выглядели недокормленными подростками. Впрочем, гентбарская 'королева' служить в десант не пойдёт. Не потому, что избалованная цаца, а потому, что просто не потянет нашу жизнь чисто физически. Да и... Не всем же бегать с плазмоганами по пересечённой местности. На гражданке тоже дел немало.

После, уже в спальном блоке, на меня снизошло чувство. Не объяснить, но словно бы мир сдвинулся, покачался немного, и замер, под другим углом.

Я очень остро ощутила эмоциональный фон отряда. Целиком и в частностях.

Затем прихлынуло знакомое давнишнее ощущение тепла, жаркого солнца, со– причастия... и сложный образ эмоций и образов, принадлежащий капитану Великовой.

Канал связи с инфосферой работал, я ошибалась в первоначальной оценке возможности его возникновения. Пришла пора его использовать.

Поступить в распоряжение капитана Огнева.

И тут же тренькнул комм– планшет: сообщение от самого Огнева.

– Ты куда? – спросила Чисвиропи.

Чертяка глазастая.

– Вызывают, – кратко объяснила я, пряча планшет.

Капитан Огнев – пирокинетик, командует ротой таких же повелителей огня, как их полушутливо называли. Мы, нетелепаты Ванессы Великовой, временно находились под его командованием. Закончится миссия, вернёмся на корабль, там снова всё будет по– прежнему.

Пока я шла, – несколько метров коридора, холл, за огромным, во всю стену окном холла – ангар с техникой, – в голове разворачивался план действий по возникшей проблеме.

Пока серьёзных боёв у нас не было. Пилоты– атмосферники отбили несколько атак с воздуха; им удалось взять одного пленного. Как – не спрашивайте. В воздушных боях в плен попасть – это надо умудриться. Тебя обычно просто уничтожают, если не повезло. Со всеми потрохами. Пых, и всё. Был истребитель, и нет его. Серая аннигиляция, экология не страдает.

Телепатический допрос. Звучало нехорошо, выглядело ещё хуже, я этим никогда не занималась, зато богатый опыт был у Ванессы. И она обещала мне, что я забуду потом почти всё. Надо только продержаться несколько секунд.

Но это будут очень неприятные секунды.

А как ты хотела, пришёл эмоциональный ответ. Война – не увеселительная прогулка. Честный бой только тот, который выиграла ты. Остальное неважно.

Как я думала... Я не думала, я чувствовала. Нутром восставала против этой осознанной необходимости, все мои чувства бунтовали. Нечестно, несправедливо, неправильно! Так нельзя. Нельзя так, пусть даже с врагом, всё равно...

А как можно? Такой же яркий, насыщенный эмоциональными образами, ответ. Положить половину личного состава в горах, – можно?..

Наверное, нет.

Ты всё забудешь потом.

Если я захочу помнить?

Ты будешь всё помнить.

Я понимала, Ванесса права. Любой ценой, любыми средствами, но обеспечить преимущество, это важно. Но отчего– то мне казалось, что важно не только это.

Что– то ещё. Неуловимое, но составляющее саму сущность Человека. Стоит утратить его, и...

И я обнаружила вдруг, что уже дошла, и капитан Огнев смотрит на меня с усмешкой, ждёт, когда опомнюсь.

– Комадар Ламберт прибыла в ваше распоряжение, господин капитан.

– Вольно, – бросил Огнев. – Пойдём, посмотришь на этого... фрукта.

'Фрукт' держался очень прямо, напоказ: вот он я, весь из себя гордый, вас презираю, погибну смертью достойных. При мысли о том, что я сейчас с ним сделаю, меня затошнило. Достойная смерть там и близко не стояла.

Он встретился со мной взглядом, и сильно вздрогнул. Испугался. Кто осудит? Телепатическая паранорма – зло.

Дальше пошло стремительно. Пленник рванулся, мгновенная драка, один из конвоиров лежит, второй хватает ртом воздух... А уж как парень смог освободить из магнитных наручников руки, знал только он сам. Оружия у него не было, подобрать не успел и не стремился; ему хотелось удушить меня. И удушил бы. Голыми руками. Такая в нём клокотала ненависть, такая почти первобытная ярость, страшно было смотреть.

Капитан Огнев вскинул руки, и на его сомкнутых кулаках с тяжким гулом родилось багровое пламя. Все знают, на что способны оллирейнские солдаты даже и без оружия. Пусть этот был пилотом, неважно. Потомственный воин, в зрелом возрасте и на пике формы, такому только подставься – сожрёт, и не подавится.

Я подняла ладонь: не вмешиваться. Краем сознания прошёл испуг. Кому это я приказываю, капитану! Но чувство минуло, растворилось в чётком осознании последовательности действий.

Мне всего– то навсего надо было прикоснуться к врагу. Неважно, где, неважно как. Касание, хотя бы даже вскользь. Всего одно.

Прямой блок. Ощущение – будто ахнуло стальной балкой. Показалось или мне вправду послышался хруст ломающейся кости?.. Не до боли, есть касание!

Разорвать сосуды, питающие спинной мозг...

Клиническая картина... ещё та. Полный паралич. Расстройство функций органов малого таза. Запахи... Точнее, вонь. Затруднённое судорожное дыхание и слеза по щеке, слеза отчаяния и бессильной ярости.

В пальцах возникло знакомое покалывание. Психокинетическое поле, загадка и чудо природы, способное вытащить пациента из совершенно безнадёжной ситуации. Да, я могла спасти вражеского пилота. Даже сейчас могла. Транс исцеления, почти уже начавшийся...

Но мне поставили совсем другую задачу. И цепко держали сознание и волю, не давая сорваться в спасительное безумие истерики.

Привычным жестом я 'прогрела' ладони, проверяя стабильность психокинетического поля, обнимавшего кисти тугими полусферами.

И наклонилась над неподвижным телом.

***

Я говорила почти час. Язык опух рассказывать то, что при телепатическом обмене было бы передано за пару секунд.

Потом я долго сидела на мягком диванчике в холле. Как дошла до него, не помнила. Сидела, съёжившись, и ни о чём не думала. Симптоматика нарастала стремительно. Острая эмоциональная недостаточность. Некроз сознания. Инфаркт души...

Пустота.

– Держи.

В руках оказалась горячая чашечка кофе. Кофе со стимуляторами, ядрёный коктейль из всякой химической гадости; самое то при упадке сил после психокинетического выплеска. Я бездумно грела ладони, не торопясь пить. Кипяток не пьют, им обжигаются.

– Ты как, Ламберт? Врача вызвать?

Капитан Огнев. Кофе мне принёс, заботливый наш.

– Никак, – ответила я устало. – Не надо врача. Сама...

– Е**ть вашу мать!– с чувством выразился Огнев. – Бабы в десанте. Всех бы вас собрать, и – в транспортник, в тыл! Рожать, детей растить, цветы сажать... – он пристукнул кулачищем себя по бедру и добавил свирепо: – Крестиком вышивать!

Вышивать, крестиком. Эк его проняло.

Я бы, может, и вышивала сейчас в своё удовольствие. Крестиком. Если бы только мне позволили вырасти у отца и матери в доме.

Я поставила чашечку с невыпитым кофе на пол, взялась ладонями за виски.

– 'Уходи в доктора, Ламберт, тебе не место в десанте', – озвучила капитанские мысли. Их легко было прочесть и без обострённой телепатической восприимчивости: Огнев высказывался по теме неоднократно и порядком мне уже надоел. – Игорь Валентинович, если вы снова скажете это вслух, то я дам вам в глаз.

– Ты? – изумился он. – В глаз! Капитану?!

– Его звали Никнаульфэрп Шокквалем, – тяжело сказала я. – Всё, что осталось от него, во мне. Его боль, его отчаяние и ярость... Я смотрю сейчас его глазами, ненавижу его ненавистью. Это пройдёт, но пока не прошло, вам лучше уйти, Игорь Валентинович. Пожалуйста, уйдите. Просто уйдите. Это же ведь нетрудно?

– Дура ты, Ламберт, – искренне сказал Огнев, поднимаясь, – набитая. Точно уверена, насчёт доктора?

– Точно уверена.

– Смотри...

Я пожала плечами. На том и сошлись.

Никнаульфэрп Лейран– литтарем Шокквалем катарг.

Приблизительно двадцать четыре года по метрике Земной Федерации.

Из детства: ласковые руки матери, нежный голос и наполненные тёплым светом безмятежные дни.

Первые шаги по мягкому шёлку трав детской поляны. Первый взгляд сквозь по– дневному прозрачную стену на волнующееся зелёное море лесов родного мира.

Горький смысл слова 'война': эвакуация под огнём, хаос, море огня – слева, солдаты Чужих – справа, а впереди... спасение... если успеешь добежать.

Они не успели.

На всю жизнь в памяти и в памяти будущих потомков: взгляд матери, прижимавшей к себе младшую дочку, ещё не выучившуюся как следует ходить. Отразившееся в её глазах пламя. И тихий, спокойный, безмятежный шаг влево...

Не успел.

Замешкался.

Не спас.

Хотя что мог сделать тогда для неё мальчишка, едва открывший глаза? У него не было при себе даже ножа.

Фильтрационный лагерь, новые слова: 'Земная Федерация', 'Третий флот' и 'Адмирал Гартман'.

Адмирала Гартмана видел в записи, собрал о нём почти всё, что мог, радовался, когда тот нашёл свою смерть, вместе с планетой, которую защищал, но защитить не сумел*. И плакал от бессильной ярости, от того, что слишком мал и не может служить во флоте наравне с теми, кто бил проклятых Чужих по всему обитаемому космосу.

Любил летать. Небо вошло в кровь навсегда после первого же полёта в атмосферной спарке с отцом. Инструктора отмечали талант и дар, а он... В его крови кипело Небо.

__________________________

* Ясная Поляна, локальное пространство сектор Новой России. Была атакована Объединённом флотом под командованием Лаутари Ми– Скайона лантарга и уничтожена боеголовками планетарного поражения; на данный момент локальв возвращена в пространство Земной Федерации; Ясная Поляна включена в программу вторичного терраформирования. Цена восстановления по оценкам экспертов – от ста пятидесяти до двухсот пятидесяти стандартных лет по метрике Федерации...

Это называлось охотой...

Здесь Чужие отказались принимать протекторат. Они сражались за свой мир до последнего, но – вполне закономерно!– проиграли. Изначально приняли неверное решение сопротивляться. Что ж, формула на такие случаи одна: побеждённый плачет.

Города Чужих, оставленные хозяевами, ветшали и разрушались. Их заливало наводнениями весной, заносило снегом зимой, их захватывал лес или разрушали пустыни. Кто выжил, те ещё прятались в горах, под землёй, там, где их было очень трудно обнаружить и уничтожить. Называли себя 'партизанами' и 'Сопротивлением', но из года в год их становилось всё меньше, а урон, который они могли нанести, слабее.

Это называлось охотой.

Если бы кто– то определил мальчишек мерзавцами, он с братьями и друзьями удивились бы и очень оскорбились. Мерзавец сознает, что поступает плохо, и наслаждается этим. Они с их точки зрения – не совершали ничего плохого и недостойного.

Древо их мира стояло на прочной, как гранит, Основе.

Есть Родные. Те, с кем делил пространство детской поляны – братья и сёстры, по отцу и по матери, сыновья и дочери братьев и сестёр отца и матери. Это – лист малой ветви большого дерева. Сама малая ветвь и Родовое Древо – тоже Родные, но уже дальше. Есть другие Родовые Деревья – это не– Родные, но Свои. Безродные, лишённые корня, не нашедшие себя в Озёрах Памяти – это тоже Свои, хотя уже совсем не близкие.

Все вместе – Оль Лейран Луараветаларем Неше, Старшие Дети Мирового Древа.

И есть Чужие.

Чужих много, они разные. Но все они – это либо мёртвые враги, либо полностью принявшие волю Старших приспешники. Только так. И никак иначе.

Желания, мечты, обычаи, законы, память Чужих могли быть смешны, любопытны, забавны, отвратительны или же нейтральны, но лежали под каблуками обуви Старших. С Чужими можно было до некоторой степени считаться, пока они в силе, но только пока. Время не щадило их; как штормовая волна, бьющая в гранитный утёс, теряет после бури свою силу и уходит обратно в океан, так и цивилизации Чужих отступали в забвение перед натиском Старших. А хорошие бури всегда идут на пользу лесу: выживают сильнейшие, расширяясь в пространстве и времени...

Так или не так он думал, когда впервые вышел на охоту, он не помнил. Но узкая тропа над обрывом запомнилась. Девчонка– Чужая с малышом на руках – запомнилась. Малыш скулил на одной протяжной ноте, а она пятилась по тропе молча. Ей советовали остановиться, не быть дурой. Для неё нашлось бы место в садах лиданареома, а её сына можно было бы воспитать приспешником. Но в её глазах вспыхнуло вдруг давнее пламя, горевшее когда– то во взгляде его матери. Увидел, но не успел развернуть ловчее поле; несколько мгновений на прогрев и регенерацию и именно их не хватило. Девчонка шагнула вниз, и свирепая горная река, с грохотом ворочающая громадными валунами, приняла её.

Несколько лет спустя. Те же горы и та же тропа. Место считалось безопасным, уже много лет здесь не встречалось ни одного Чужого. Ни с оружием, ни без.

Стрела прилетела из– за деревьев. Самодельная стрела из самодельного лука. Она не смогла бы пробить походную одежду из прочной ткани. Вот только воткнулась не в защищённое одеждой место.

В глаз.

Навылет.

И та, в чьём имени жил солнечный свет, перестала быть в одно мгновение.

Мальчишка– оборвыш, непонятно откуда здесь взявшийся. Наверное, он мог бы привести к своим, но гнев и ярость – плохие советчики. Свернул ублюдку тощую шею, но смерть обратить вспять не сумел.

Лилово– фиолетовое пламя обряда Прощания.

Та, чьё имя горело солнечным светом, ушла тропою снов к давно почившем в корнях родового Древа предкам.

Согласно обычаю, он взял за себя её сестру. Имя сестры серебрилось звёздной пылью на ночной росе. За короткое время она родила сыновей и дочь и он приходил к малышам на детскую поляну, а сам думал о предстоящем вылете, о боевом патрулировании, о том, что снова и снова будет искать проклятых недобитков, выжигать огнём их вонючие норы до тех пор, пока не останется ни одной.

А потом на планету пришла армия.

Ненадолго. К местной локали уже спешили объединённые флоты нескольких родовых деревьев. Пространственные бои принесут победу. Армия Чужих окажется в ловушке, и будет уничтожена; иного ожидать не следовало.

Жаль, самому увидеть не придётся. Попал в плен, так глупо, так нелепо... Случайность, не давшая погибнуть в воздухе вместе с ведомым. Случайность...

Но что Чужие сделают с ним? Среди них нет, и не могло быть телепатов, а обычных пыток он не боялся. Пусть пытают до скончания мира.

Но они откуда– то привели её.

Безжалостный тёмно– серый взгляд. Сталь и хрусталь. Острый скальпель, без наркоза разделывающий душу.

Но сквозь броню и страх внезапно прорвалась боль.

Боль потерь, соизмеримых с его собственными потерями. Ненависть, ставшая его собственной ненавистью. Общие на двоих чувства. И ужас осознания: это конец. Бесславный, – не удалось сохранить в тайне от врага ничего, что д о лжно было сохранить, – и от того особенно страшный.

О последнем милосердии для себя не думалось; бой проигран, это – война. Будущие муки не радовали, но избавления не предвиделось, как не осталось и надежды. Принять смерть с достоинством, как полагается мужчине и воину. Несмотря ни на что и вопреки всему.

Но память с отчаянием цеплялась за картинку: жена и дети, спящие в цветах детской поляны. Никогда не обратился бы с подобной просьбой к мужчине, но женщина...

Женщина есть женщина, даже такая изломанная войной, как она.

Дети в домашних цветах.

Если встретишь их, пощади...

Она не дала ответа. Стальная броня во взгляде всё– таки дрогнула. Не обещание, не клятва, не надежда.

Просто сердцу внезапно стало легче.

Его сердцу больше не надо было перекачивать по изломанному телу кровь.

Благодарность.

Прощание.

Пустота.

Холод.

В модулях давно уже все спали. Я старалась идти бесшумно и тихо. Зачем тревожить солдатский сон; выспаться на войне – самое трудное дело. Даже тёплый душ не настолько важен, как крепкий, согласно регламента, сон.

Я тихонько скользнула в наш блок. Постояла на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку.

– Явилась, – недовольным шёпотом, вроде бы себе под нос, но так, чтобы я непременно услышала. Каждый слог услышала во фразе– предположении, где была, чем занималась и в какой позе. Патока, по голосу опознала. Кто бы сомневался...

Шевеление, глухой звук кулака, воткнувшегося в тело, возня...

– Ат– ставить драку, – скомандовала я, возня тут же утихла. – Спать.

Села на свою неразобранную постель. Не было сил. Ладони снова замёрзли, до боли в пальцах. Но пойти приготовить себе кофе значило, что придётся вставать. Вставать не хотелось сильнее. Не было сил.

– Что с тобой, Энн? – Хмельнёва. И тут же догадывается, что:– Телепатический допрос? С пленными возилась?

Села рядом. Белое пятно лица в полумраке, тёмные провалы глаз, заострившиеся скулы. Нож в глазнице, капля тёмно– вишнёвой крови по щеке, как слеза... Я помотала головой, с усилием сворачивая паранорму.

– Алеська, – выговорила с трудом, – скажи что– нибудь. Мне не хватает злости. Скажи... Только тихо, не перебуди всех...

Заговорила, негромко, как я просила, но о чём! И как. Её надо было видеть. И слышать.

Так убей врага, чтоб он,

А не ты на земле лежал,

Не в твоём дому чтобы стон,

А в его по мёртвым стоял.

Так хотел он, его вина, –

Пусть горит его дом, а не твой,

И пускай не твоя жена,

А его пусть будет вдовой.

Пусть исплачется не твоя,

А его родившая мать,

Не твоя, а его семья

Понапрасну пусть будет ждать.

Так убей же хоть одного!

Так убей же его скорей!

Сколько раз увидишь его,

Столько раз его и убей!

Автор стиха – Константин Симонов, 'Убей его...'

– Сколько раз увидишь его, столько раз его и убей, – повторила я последнюю фразу. – Спасибо, Алеся. Спасибо тебе.

Она коснулась моей руки. Какая горячая, какая живая у неё ладонь...

Алеська, Алеська... Подарок судьбы. Что бы я без неё делала?

Заснуть не смогла. Лежала тихо, закрыв глаза, думала... ни о чём. Пустота давила, мешая дышать.

Через какое– то время встала, прошла в санузел. Медленно, давая привыкнуть глазам, включился мягкий свет. Зеркала...

Зеркала отразили страшную, как сама смерть, тётку с мешками под глазами, с очень нездоровым цветом лица и припорошенными какой– то белёсой пылью встрёпанными патлами. Я криво усмехнулась, отражение скривило ухмылку в ответ. Хороша– а, ничего не скажешь... Хороша.

Я смочила ладони, провела по волосам, чтобы смахнуть пыль, недоумевая, где это я умудрилась так сильно вымазаться. Ничего не получилось.

Это оказалась не пыль.

Седина. Довольно сильная.

Не знаю, сколько я так простояла, таращась на своё отражение. Немало, надо думать.

А потом пустота взорвалась дикой болью. Перехватило сердце, и воздуха не хватало. Коленки подогнулись сами собой. Слёзы прорвали барьер и хлынули потоком. Ненавижу слёзы, ненавижу плакать, но тут решительно ничего не получалось сделать. Не получалось взять себя в руки.

Рыдания уносили с собой жизнь Шокквалема катарга, всю его чёртову жизнь вместе с его чувствами, памятью, долгом, военными секретами, и осколки пустоты, уходили вместе с ним тоже, а где– то совсем рядом, в глубине сознания, грело ласковым теплом далёкое солнце инфосферы и сочувственное присутствие Ванессы.

По– прежнему не хочешь забыть?

По– прежнему хочу помнить.

Ты интуитивно выбрала самый действенный способ – через эмпатоформы потерь, стыда и боли. Но такой способ опасен для самого допрашивающего. Слишком велик риск сорваться, свести с ума душу и остаться такой навсегда. Запомни эту первую боль, береги её, пригодится в дальнейшем. Пока тебе больно, ты живёшь...

Осознание, что я не одна, пришло резким рывком. После того, как поток иссяк вместе с последними силами. Поначалу мне было наплевать. Потом...

Реальность вошла в сознание вместе с ментальным обликом Ирэны Патоки. Вот досада... принесло же именно её, не кого– нибудь другого.

– Я это... хм, – заговорила она в ответ на мой взгляд. – А ты тут... и не уходишь... ну и... вот...

Понятно. Не ушла сразу, потом – не смогла. Внезапное косноязычие признанной острословки немного удивляло. Я не чувствовала обычной холодноватой враждебности, вот в чём дело. Какое в принципе может быть отношение к ревущей белугой дуре? Кроме презрения, – никакого. А вот здесь поди ж ты.

Так. Взять себя в руки. Встать. Умыться...

– Слышь, – неуверенно сказала Патока мне в спину. – У меня краска есть, с мультинастройками. Подобрать под твой цвет легко можно... И держится долго. Вернёмся на базу, расскажу, где брать.

Я изумлённо обернулась к ней

– Как, ты тоже?..

– Нет, – мотнула она головой. – Просто мне свой натуральный цвет не нравится. Вот и...

Её натуральный цвет – рыжий, пришло понимание. Причём не просто рыжий, а огненно– красный, почти алый. Таких среди ольров дополна. В клане Иларийонов. Наверняка Ирэну жестоко дразнили в детстве. Ну, а в армии... В армии тоже зубоскалов хватает.

– Давай краску, – вздохнула я.

– Угу, – она повернулась, чтобы уйти.

– Ирэн, – я осторожно придержала её за рукав. – Спасибо.

Она кивнула. И ушла.

За краской.

ГЛАВА 3

– Без брони как без кожи, – угрюмо выразила Алеська общие впечатления.

Сказала. Но ощущеньице и впрямь.... Будто стоишь голяком под прицелом, и прикрыться нечем.

Но всё, что способно засветиться на сканерах, осталось на базе. Мы шли по вражеской территории. То есть, под нею.

Никогда не любила пещер.

В конце нашей миссии меня ожидал свет. Определялся он чётко: стена огня, отсекающая будущее. Благодаря психокинетической паранорме я всегда жила с ощущением того, что я есть. Я есть завтра, я есть послезавтра, через полгода, через год... А здесь – как стена, как тупик. Море огня, и не понять, что за нею: я есть или меня больше нет.

Впервые в жизни я не знала, во что ввязываюсь и чем оно для меня закончится. Идущие со мной имели точно такой же прогноз. Скверно...

Похожее чувство я испытывала не раз в клинике, во время медицинской практики. И не всегда оно означало непременную смерть пациента, к слову говоря. Ясновидение, побочный бонус любой психокинетической паранормы, самое сложное, самое неизученное и непонятное явление. К нему привыкаешь. Привыкаешь к заданной определённости существования. Привычка быстро становится слабостью: поневоле начинаешь подстраивать свои решения под угаданную вероятность. И ошибаешься. Раз за разом – ошибаешься. Каждая такая ошибка ложится на душу тяжким грузом. Ведь её могло бы не быть, если бы... Знакомые, бесконечные 'если бы'! В чём схожи врач и военный командир? У каждого из них есть своё личное кладбище.

Им не хвастаются. Его не выставляют напоказ. С ним просто живут, насколько хватает сил...

Пещеры уходили вглубь и вниз. Торжественная анфилада огромных 'комнат' сменилась узкими извилистыми коридорами, невероятной протяжённости по вертикали. Потолка не чувствовалось совсем, а он был, иначе сюда проникал бы дневной свет с поверхности. Где– то за коридорами, за чередой чёрных озёр, начинался 'Фиолетовый Полигон Шестнадцать'. Так обозначали это место враги. Чем– то оно было для них важно. Настолько важно, что срок этому 'полигону' оставался – два раза не гадать, ровно до тех пор, пока к нему не соберутся отборные части их пехоты и авиации. Чтобы уничтожить. Чтобы не досталось нам.

Бешеный они народ, эти Шокквальми. С ними только свяжись...

Из допросов пленных и настороженного внимания инфосферы я поняла дело так, что локальное пространство Враны уязвимо. Всё ещё уязвимо! Несмотря на Третий флот Федерации и часть Второго. Несмотря на бешеные темпы возведения военно– космических баз по типовому образцу 'Аметистовый щит'. 'Аметистовый щит' – это очень серьёзно, тридцать две космические базы, шестнадцать MVS, то есть, малых пересадочных станций, корабли: линкоры, крейсера, скауты... Подавляется 'Аметистовый Щит' двенадцатью сдвоенными синтагмами оллирейнского флота, примерно. Это если сойтись лоб в лоб, как туканские бараны, чего в космических боях практически никогда не случается.

Обычно локали с 'Аметистовым щитом' стараются вообще не трогать. Бывают исключения, конечно, Ясная Поляна, например, но они лишь подтверждают общее правило. Себе дороже, ввязываться в такую драку. Утешительный приз не в той весовой категории.

Вот только его, 'Щит' этот, надо ещё возвести. Отладить. Запустить. И надеяться на то, что враг этого не понимает, глупо.

Всё ещё может измениться.

Всё ещё может измениться так, что мы здесь, на планете, окажемся в ловушке. И выручать нас станет некому. В ближайшее время. А большего и не надо.

Приятная перспектива, ничего не скажешь.

И на её фоне – 'Фиолетовый Полигон Шестнадцать'.

Фиолетовый – предупреждающий цвет, цвет смертельной опасности, точно так, как у нас красный. А шестнадцать... Шестнадцать означает, что где– то на планете есть ещё номера. С нулевого по пятнадцатый как минимум. Какие из них уничтожаются прямо сейчас, для каких казнь временно отложена? Пока не выметем всех паразитов с планеты подчистую, не узнаем.

Узкая щель завернулась винтом, постоянно приходилось поворачивать влево, всё время влево. И вниз, вниз по гигантской, проточенной водой спирали. Вот как жахнут сверху, через какую– нибудь дырку, термобарической... Будет весело. Правда, веселье продлится недолго. Но это уже, как говорится, твоё военное счастье, лови его, ешь его и радуйся. Пока можешь...

Первая победа: горная база врага. Ну как сказать, победа. Территорию заняли, персонал уничтожили. Они дрались как черти, даже техники, даже обслуга. Но это ещё полбеды: они успели уничтожить информацию. Почти всю.

Не забуду улыбочку того ак– лидана. Ехидную такую. Полную превосходства. Откуда мне было знать? По накатанной же схеме, синхронизация с его сознанием...

Психокод в его сознании назывался 'шат– ап', как объяснила потом Ванесса. Но не привычный, давно изученный и применяемый вовсю спецслужбами и нехорошими парнями, а нечто интереснее. Он убивал не только своего носителя, но и генерировал в ответ эмпат– вирус, назначенный уничтожить допрашивающего телепата.

Раньше враг такой технологией не владел.

Спасла меня моя паранорма и поддержка Ванессы. Но до обидного мало удалось выцепить из сознания гадёныша. Название, 'фиолетовый полигон шестнадцать'. И лицо... вроде бы детское... смазанное, как на плохой графии, но с удивительными волосами – пушистыми, ярко– жёлтыми, с тонкой оранжевой искоркой в каждой пряди.

Грешном делом, думала, что это ребёнок поганца. Но не сходилось, не похож. И волос такого цвета ни у кого из Шокквальми не бывает в принципе. Не та у них генетика. И краски для волос у них не в ходу. Значит... Значит, это кто– то из наших. Из вранийцев!

Если на том проклятом Полигоне– Шестнадцать что– то типа Соппатского центра...

Я не знала, что я сделаю. Правда, не знала.

Знала только, что устроители этого Полигона на свет появились зря.

Что лучше бы им не ждать меня, а заранее повеситься всем составом.

***

Решение принималось трудно. Некого было послать, кроме меня! Я – носитель уникальной психокинетической паранормы, то есть, могу послужить маяком для наведения струны гиперпрокола. Но я же – наблюдатель от инфосферы. Единственный. Погибну, и вместе со мной погибнет быстрая связь с флотом через инфосферу. Незаменимых нет; надо будет – справятся без телепатической связи. Но это не повод для бездумного риска.

Любой из пирокинетиков мог бы отработать маяком; обычная практика. Но пирокинез и телепатия несовместимы. Совсем. Даже имплант телепатический не вошьёшь, не приживётся он. Поэтому маяк всегда делают в тесной связке двое: пирокинетик и телепат. Ну, а у нас сейчас не было на базе телепатов, кроме меня. Не было выбора.

Конечно же, шла со мной вранийка Алеся Хмельнёва. Русский язык, несмотря на стабильный стержень в виде так называемого литературного, единый для всех, всё же различался от планеты к планете, иной раз весьма существенно. На литературном не говорят, это язык поэзии, прозы и памяти, доступный в должной мере не всем. Говорят на диалектах. Вранийский диалект имел свои специфичные особенности. Без Алеськи пришлось бы трудно.

Огнев отправлял с нами одного из своих ребят. По глазам видела: он очень сожалел, что не может сопровождать нас лично. Но не дело капитану лазить по пещерам; он или на базе сидит, ждёт приказа. Или выдвигается в поле вместе со всей ротой...

Перед отправкой он подошёл к нам, Огнев. Окликнул меня:

– Ламберт

Оглянулась: что ещё?

– Вернись, – очень серьёзно попросил он

Пирокинез – частный случай психокинеза. Ясновидение пирокинетикам доступно тоже. Пусть не в такой яркой форме, как целителям, но всё же. Капитан Огнев провидел то же самое, что и я. И беспокоился.

– Не вернёшься – убью, – угрюмо пообещал он.

Он не мог пойти вместо меня. Ни 'вместо', ни 'вместе'. Что ещё он мог сказать, отправляя троих бойцов, из которых старшей была я, на заведомую смерть? Только это.

– Вернусь, – кивнула я.

Если подойти к операции с чисто целительской точки зрения... Почему бы и нет, ведь даже названия похожи! Медицинская операция. Операция военная. Прогноз неутешительный. Что ещё, исходя из этого факта, я могла обещать командиру? Только это.

Он понимал, я понимала, он не мог меня не отпустить, я не могла не пойти. Сдвинуть в позитив вектор будущего не могли мы оба.

'Вернись, Ламберт'.

'Вернусь'.

В сухом остатке – чувства. Внезапно возникшая ниточка взаимного понимания, сожаления, грусти, досады и боли.

Термоядерная смесь, если вдуматься.

Но лучше не думать.

Не здесь.

Не сейчас.

Как– нибудь после, потом...

И кто– то скептический, кривя губы, выдал в глубине сознания: если у вас ещё оно будет, это потом...

К чёрту!

***

Узкий коридор разошёлся широким пандусом, спускаясь в огромный пузырь с каменной оболочкой. Откуда– то сверху струился волнами мерцающий серебристый свет. Так и тянуло назвать его 'призрачным'. Он не равнялся солнечному, конечно же. Но различать, что вокруг творится, позволял.

Чёрное озеро лежало внизу, неподвижное, гладкое, как стекло. Оно не отражало свет, и потому казалось твёрдой застывшей смолой. Но я чувствовала жизнь, кипящую там, на дне. Что там водилось? Мелкие червяки, кальмары, рыбы? Крупные хищники?

– Бывала здесь? – спросила я у Алеськи.

Голос прозвучал неожиданно глухо. Обычно в пещерах, по– над водой, голоса летят далеко. Но здешний воздух словно пропитало плотной ватой, в охотку пожиравшей звуки.

– Нет, – ответила она. – Никогда... Я выросла в Обручах, а это за перевалами, далеко отсюда... Но про Хрустальные горы и хребет Дятлова разные слухи ходили. Кто уверял, что правда, кто смеялся. Однако люди пропадали здесь без вести не раз...

Она зябко повела плечами. Я насторожённо вслушивалась. Будто ветерок коснулся щеки неприятным холодом. Нет, показалось, откуда здесь ветер.

Мы пошли вдоль воды, непроницаемо чёрной. Серебряный свет, струившийся по стенам, пропадал в линзе озера бесследно. Так могло бы выглядеть вещество чёрной дыры, из которой, как известно, не может выбраться даже свет.

Мы молчали. Обстановка не располагала к задушевной беседе. Антон Рядов, сам по себе молчаливый, угрюмо топал следом. Было в нём что– то, неуловимо напоминавшее самого Огнева. Такая же невозмутимая основательность, спокойная мощь и готовность к любому повороту дел. Моё старшинство воспринял ровно. Что думал по поводу операции, держал при себе. Я подозревала, что Огнев обрисовал ему боевую задачу несколько иначе, чем мне бы хотелось. Чей приказ окажется для Антона приоритетнее в случае конфликта поставленных целей? На что я могу рассчитывать, если вдруг станет чересчур жарко? Не на сто процентов, к сожалению. Не на сто. Надо учесть...

Запах стоялой воды, пропитанного испарениями воздуха, нездорового, грибного какого– то тепла. Грибов, правда, видно не было. Впрочем, что это светится такое наверху? Свет определённо имел органическое происхождение. Но он не нёс никакой опасности, им можно было пренебречь.

Мы обогнули озеро, по тонкому мосту перешли в небольшой широкий коридорчик, который окончился очередным пузырём с очередным озером. Наверное, озёра сообщались между собой...

Стало светлее. В мерцающем серебре появились синевато– лиловые оттенки.

Тонко, на грани восприятия, прошло ощущение. Я замерла, вслушиваясь. Алеська и Антон за моей спиной замерли тоже. В озере произошло шевеление. Что– то двигалось, большое и агрессивно– голодное. Сквозь чернильную тьму сиреневой строчкой проступали очертания могучего тела.

– Каменный ползарь!– ахнула Алеська, хватая рукой отсутствующий плазмоган.

Насколько въелся в неё инстинкт: видишь ползаря – стреляй. Что и говорить, рефлекс полезный, вот только плазмоганы остались на базе. Чтобы враг на сканерах не засёк. Любой источник энергии на тех сканерах светится, что твоя Сверхновая...

– Насколько опасен? – невозмутимо поинтересовался Антон.

– Вылезет, узнаешь, – огрызнулась Алеська, Рядова она не очень жаловала.

– Отставить грызню, – не оборачиваясь, бросила я. – Хмельнёва!

– Есть!– подтянулась она.

– Тебе задали вопрос.

– Каменный ползарь живёт в пещерах, в воде. Амфибия. Плотоядная. Крупная, отдельные экземпляры достинали длины в шесть метров. Жрёт всё, что шевелится. Прочная шкура, передние лапы с когтями, средние и задние – с перепонками... Слепой, но с чутким слухом, реагирует на движение...

– Ядовитый?

– Нет...

Ползарь всё тянулся и тянулся себе мимо, его интересовали не мы.

Снова ощущение. Всплеск усталого отчаяния. И сразу за ним, вспышкой, картинка – тоненькая фигурка на том берегу и тёмная туша зверя, подбиравшегося к добыче.

– Эй!– заорала Алеська, увидевшая то же, что и я. – Эй, береги– и– ись!– и то же самое, но по– русски.

Фигурка не отреагировала никак.

Я не раздумывая прыгнула в озеро, ничуть не удивилась, обнаружив рядом с собой Антона Рядова. Подозрение превратилось в уверенность, отметим как факт, на время забудем.

Чёрная вода встретила теплом, невесомостью,

Как прикончить голыми руками мощную тварь, способную сожрать тебя целиком, со всеми костями и потрохами? На самом деле, легко. В одно касание.

Остановить ей сердце.

Если, конечно, когда– то, давным– давно, ты училась на факультете паранормальной медицины...

Ладонью по скользкой горячей коже. Выхлест психокинетической силы. Уходящая из могучего тела жизнь...

Антон выбрался первым. Подал мне руку... После тёплой, почти горячей воды затхлый пещерный воздух показался холодным.

Алеська прижимала к себе перепуганного до полусмерти ребёнка. Бедное дитя смотрело на нас огромными глазами. Почему– то она – всё– таки, пожалуй, именно девочка, – не кричала и не хныкала. Полные ужаса глаза и никаких воплей. Немая?

Я убрала с глаз мокрую чёлку, пригладила волосы ладонью, сбросила с пальцев тёплые капли. Одежда неприятно липла к телу.

– Чудо, ты кто? – спросила Алеська у девочки. – Откуда ты здесь?

– Она не наша, – угрюмо буркнул Антон. – Из этих...

Это он верно подметил. Девочка принадлежала к оллирейнской расе, вот только...

Вспышка – образ из памяти. Детское лицо в обрамлении жёлтых волос, единственный образ, всплывший в сознании погибшего на той базе ак– лидана. Девочка выглядела старше, волосы не вились лихими кудряшками, а были сплетены в толстую косу, и жёлтый цвет они тоже утратили, отсвечивая в мертвенном пещерном свете тусклым зеркалом.

Я осторожно погладила ребёнка по голове. Тактильный контакт запустил паранормальную диагностику: необходимо было понять, что не так с этой девочкой, почему мне так остро хочется убить за неё кого– нибудь из Шокквальми, будь они неладны, сволочи проклятые.

У девочки не оказалось ушей.

Тонкие розовые шрамы на голове на месте ушей. Не травма, плановая операция. Ребёнка лишили слуха намерено. Удалили ушные раковины и внутренний слуховой аппарат. После чего отвели в пещеру и бросили. Ублюдки.

Начать паранормальную коррекцию...

Запрет. Ледяной ливень, подавляющий волю. Эмоциональный отклик Ванессы: отставить соплежуйство, солдат. Ты в разведке, не в лазарете. Не твоё дело – спасать! Твоё дело выполнить задание. И, по возможности, вернуться на базу не в мешке для перевозки трупов.

Схлынуло, оставив противную дрожь в пальцах.

Но контроль ощущался плотным поводком, охватившем шею. Мне стало стыдно: надо же, едва не сорвалась. Спасибо Ванессе, удержала. Но...

Рванула ворот. Душно. Злоба душила. Тот, кто приказал изувечить девчонку, подох на моих глазах. Но где– то ещё жило и сыто радовалось жизни существо, называвшее себя врачом. Хирургом.

Если бы подобную операцию приказали провести мне...

Найти гада... разрезать на мелкие ленточки... живьём...

Пусть потом говорят обо мне кто что хочет, в том числе капитан Огнев.

Он не зря без устали выражается насчёт баб в десанте. Женщина, осатаневшая от злобы, страшная тварь.

***

Голос Ванессы в глубине сознания бесстрастно– холоден, как у информ– лектора на занятиях по общей теории прописных истин.

– 'Эмпат– вирус внедряется во врождённые нейрогенные программы, определяющие базовые эмоции. При прямом телепатическом раппорте вирус переходит в личностную матрицу незаражённого человека совершенно свободно. Учитывая скорости общения в инфосфере, ты понимаешь, насколько подобный вирус опасен. Способы защиты существуют, но это классический спор брони и снаряда.

Оцени свои поведенческие реакции. Как быстро тебе захотелось помогать этой несчастной девочке, защищать её и даже, – в нарушение всех приказов и правил!– сорваться в транс исцеления, лишь бы помочь. Твой эмоциональный разбаланс заслуга именно эмпат– вируса. В скобках. Зря уничтожили бедолагу– ползаря. Он девчонку не тронул бы. По той же самой причине. Высшие животные владеют тем же набором эмо– программ, одинаковым для всех белковых существ...

Раньше враг подобными технологиями ментального кодирования не владел.

Качественный скачок произошёл, скорее всего, именно здесь, на Вране. На пресловутых Фиолетовых Полигонах. Возможно, ты была права. Выживших вранийцев– телепатов содержат именно в этих милых местах'.

'Телепатов? Разве все они не погибли от вируса?..

– 'Кто создал вирус, тот легко может создать и вакцину...'

– Что?!

Алеська и Антон очень странно на меня посмотрели. Я поняла, что задала вопрос голосом; правда, глупо вышло.

– 'Ламберт, включи мозги. Поведение девочки прямо кричит о чём? Она не пугается, не удивляется. Она просто привыкла к разумным нашего с тобой вида! Для неё твоя внешность в порядке вещей. Поскольку полноценный телепатический раппорт с нею крайне не желателен – мало ли, что ещё в её личностной матрице заложено извне – попробуем вот что. Генетическая память этой расы имеет несколько уровней; начальный, базовый, пробуждается в 3– 5 лет по метрике Федерации и включает в себя языковую речь и речь жестовую. Последняя возникла очень давно, это настолько древний пласт, что передаётся практически каждому ребёнку не зависимо от принадлежности к тому или иному клану...'

Знание обрушилось ледяной лавиной. Не просто образ каждого жеста и его смысл, а – кусочки памяти тех, кто проводил допросы пленных, расшифровывал язык, общался через посольские и дипломатические службы, кто побывал в плену, кто жил долго бок о бок с носителями жестовой речи... Спрессованные в краткие секунды века множества прожитых жизней.

Несколько мгновений персонального ада.

Отвлечённо, краем сознания, я начала понимать, почему не все выдерживают включения в инфосферу. Задаваемый телепатическим общением темп сложно выдержать. Проще сойти с ума...

Ладони домиком, жест приветствия.

Девочка встрепенулась. Надо было видеть её глаза! Впервые за много дней она получила возможность поговорить с тем, кто мог её понять.

Есть такое выражение 'захлёбываться словами'. Когда человек в нервном возбуждении говорит очень быстро, стремясь выплеснуть всё, что узнал, что его тревожит и что по его разумению надо донести до слушателей. Здесь подошло бы 'захлебнулась жестами'.

Я осторожно придержала девочку за запястья. Попросила 'говорить' медленнее. Мол, не успеваю...

Она мало что смогла рассказать.

Второй каскад наследственной памяти смыл детскую личность полностью. Первые её воспоминания начинались с пещер. Да, рядом с нею с самого начала были люди. Добрые Люди, как она для себя их определяла. Свои? Нет, не Свои. И не Родные. Просто – Добрые.

Софрау Лейран– хетташен Иларилиа.

Как я и предполагала, из другого клана. Но Ванессу обрадовало её самоидентификация в клане. Лейран– хетта – правящая ветвь клана, вот такие дела. То есть, у нас на руках самое меньшее – принцесса. Чёрная дыра их всех разберёт, может быть, даже наследственная. У них всё это сложно очень. Есть родство по крови, а есть – по памяти, приходящей из зашифрованных в генах знаний рода. Второе иногда ставится превыше кровного.

'Ты отведёшь нас к Добрым людям, Софрау?'

'А вы не обидите их?'

Спросила. Смотрит исподлобья, с сомнением, упрямо.

'Нет. Мы пришли, чтобы им помочь'.

Поток свирепых эмоций от Ванессы. Кто тебя, неумную девушку (очень яркий и очень обидный образ), за язык, – то есть, за руки!– тянет.

Я вкратце объяснила Хмельнёвой и Рядову положение дел. Девочка отведёт нас к людям, идём за девочкой. И там, на месте, поглядим. Что за люди, что за место, как быть дальше.

– Там наши, – убеждённо заявила Алеська. – Уверена! Наши.

Я помнила слова Ванессы о вакцине. И о прорыве в ментальной психотехнике. И вообще.

– Наши– то наши, – сказала я угрюмо. – Но ты осторожнее, пожалуйста, Хмельнёва. Спиной лишний раз не поворачивайся. Так... на всякий случай.

Алеська вытянулась очень прямо. Глаза сузились, кулаки сжались.

– Да как ты можешь предполагать...

– Отставить эмоции, солдат, – я добавила в голос металла. – Мы ведь вместе смотрели документал, что Оллирейн делает с подпавшими под их протекторат расами. А здесь, в твоём родном мире, даже не протекторат, здесь полная хозяйственная деятельность, так сказать. На неё посмотри, – кивнула на девочку, безмятежно ждавшую наших действий. – Если они со Своими вот так поступают, то что говорить о местных. Фиолетовый полигон! Фиолетовый, Хмельнёва. Цвет опасности, смерти. Как у нас красный. Понимаешь?

– Так точно, – ответила она, отводя взгляд. – Понимаю...

***

Без девчонки мы бы дорогу не нашли. Во всяком случае, быстро. Она шла уверенно, видно, знала здесь каждый поворот, каждое ответвление. Знала, как срезать путь, пройти быстрее. Сиренево– синий потусторонний свет, заливавший пещеры, посветлел, в него добавились оранжевые проблески. Голова девочки тускло зеркалила, бросая неяркие солнечные зайчики. Зеркало в волосах у ольров – аналог нашей седины...

Я ощутила чьё– то недоброе присутствие за поворотом, и сразу же мне в лицо ринулось что– то чёрное. Не дротик, не плазменный пирокинетический шар, не камень и не стрела. Оно сгорело перед самым моим носом. Не оглядываясь, ощутила самодовольную улыбку Антона Рядова. Почти увидела пламя, гуляющее на его пальцах. Прикрыл... молодец... спасибо ему.

Девчонка Софрау кинулась вперёд ,встала перед нами, раскинув руки. Алеська сориентировалась и закричала что– то по– русски.

Недоброжелательное внимание окрасилось в тона изумления и недоверия.

Двое парней, молодые. Одежда далеко не новая, но чистая и опрятная. Не замурзанные лохмотья, как следовало бы ожидать. Из оружия: ножи в жёлтых чехлах, пристёгнутые к поясу, длинные трубки. Трубки очень интересные. На плазмоган не похоже, нет блока питания, но то, что едва не влепилось мне в лицо, явно вылетело из такой вот трубочки. Я даже могла сказать из какой: от неё отчётливо тянуло холодом.

В ответ на Алеськино 'Хмельнёва из Обручей' они назвали себя: Игорь Танин и Ким Вереснев.

Алеська обернулась на меня, я кивнула. Пусть объясняет всё. Незачем скрываться. Рядов, может, ещё сошёл бы за вранийца, но не я. Не тот фенотип. Да, таймер затикал. Среди обитателей пещер есть информаторы, неприятный факт примем как данность. Кто не надо о нас узнает очень быстро.

Перед мысленным взором легла тактическая карта. Концентрация сил с обеих сторон, примерный паритет в вооружении и численности. Схватка за наземный участок Полигона будет жаркой; нам здесь, внизу, надо будет только продержаться. В итоге я не сомневалась: мы победим. Обязательно мы. Потому что иначе незачем было ввязываться...

'Смотри. Наблюдай. Слушай', – тихим эхом отозвался в сознании голос Ванессы.

'Я не знаю языка!'

'Второго обучающего цикла ты не выдержишь. Хватит с тебя жестовой речи! Мы обеспечим синхронный перевод'.

Новость катилась по пещерам как пожар. Прибыли посланцы той самой Земной Федерации, в которую к концу девятого года Сопротивления уже мало кто верил. Сложно прятаться под землёй столько лет и ждать. Ждать всегда сложно. В боевых условиях особенно.

Девочка жалась ко мне потерянной птичкой. Что– то пугало её. Возвращаться не хотела и убежать не могла. Я чувствовала её страх как свой собственный.

'Не бойся'.

'Я не боюсь'.

Узкий коридор окончился круглой комнаткой. Пещерой язык не повернулся назвать: ровные стены, лавки в нишах, и даже – чудо!– небольшой грот с водопадиком. Природный ручеёк, сбегавший с потолка и уходивший вниз, в заботливо выложенную белым камнем чашу. Вода переливалась сиреневым и синим, бросая на стены дрожащие блики.

Нас встречали. Высокий мужчина с удивительно знакомым лицом, и женщина в возрасте, с толстой седой косой, уложенной вокруг головы.

Алеська споткнулась на ровном месте.

– Папа? – выдохнула она, глазам своим не веря, а потом закричала радостно:– Папа!

Всё забыла, бросилась на шею к дорогому человеку, о котором все девять лет скорбела, думая, что он умер. А он обнял её, бережно, словно боялся, что она сейчас растает на его глазах...

– Папа! Ты живой... отец... ты живой! Живой!

Готово дело. Как боевая единица Хмельнёва вышла из строя. Рассчитывать на неё сейчас нельзя...

– Алесинька... девочка...

Острый взгляд поверх Алеськиного плеча – в меня. Этот человек не позволил чувствам взять верх над разумом. Он оставался настороже и принимал к сведению всё, что вокруг происходило.

Ощущение...

В прошлой миссии на Ласточке меня как– то раз задело гравитационным вихрем. Вскользь задело, иначе, сами понимаете, не рассказывала бы сейчас об этом. Вдавило в скалу, как в масло, броня выдержала, но аккумуляторы сдохли почти сразу же после прохождения вихря.

Полный боевой комплект весит свыше ста килограмм. Лишённый энергии, он превращается в отменную тюрьму для самонадеянной человеческой тушки. Пальцем не шевельнуть, не то, что выбраться. Развлекалась несколько часов, пока не пришли на аварийный сигнал техники и не выколупали на свет божий. Хорошо, хоть сражение мы выиграли, и техники наши пришли. Вражьи что с застрявшим в камне чужим солдатом сделали бы? То– то и оно.

Взгляд Алеськиного отца вызвал у меня примерно такое же ощущение. Внезапный удар, каменные тиски и полная беспомощность. На редкость неприятное чувство.

Смотри внимательно. Наблюдай.

Мысленный голос Ванессы прозвучал не как обычно. С тревогой. Я насторожилась.

– В чём дело?

– Борис Викторович Хмельнёв, первый ранг, ведущий инженер– технолог Энергетического Пояса Враны. Так называлась сеть станций холодного синтеза, расположенная в приполярных областях планеты. Считался погибшим. Выжил, как видишь... Редчайший случай; пережить обрыв инфосферы будучи на первом ранге практически невозможно. Тех, кто умудрялся, по пальцам пересчитать можно за всю историю развития телепатической паранормы. И каждый раз это были выдающиеся люди. Оставившие по себе яркую и не всегда приятную память...

– У него был Долг, – предположила я. – Хотел спасти сопланетников... Или вы думаете, что он и есть информатор врага?..

– Думаем... Думаем, здесь хуже.

– Куда уж хуже! Может, вы ошибаетесь? Почему вы так уверены...

– Он тебе нравится?

Спросила. Я посмотрела на Бориса Хмельнёва ещё раз. Снова наткнулась на его взгляд. Мурашки по коже...

– Нет. Совсем не нравится...

– Первое впечатление обычно самое верное. Прими к сведению. Они здесь могут звать себя как угодно гордо: Сопротивление Враны, Союз Непокорённых и так далее тому подобное. Но нам с тобой достаточно того, как называют эту территорию враги.

– Фиолетовый полигон шестнадцать...

– Именно. Наблюдай. С ним никакого контакта. Даже руку пожать... первый ранг тебе не шутки.

– Но вы же со мной... Или...

– В ментальном поединке счёт идёт на фемтосекунды, – мне показалось, или голос Ванессы звучал виновато? – Связь с тобой исчисляется микросекундами, это много. Очень много! Сама же ты не знаешь и не умеешь практически ничего, Ламберт.

Паранормы психокинетического спектра на Вране не известны; межзвёздный траспортник первопроходцев Враны покинул Терру задолго до научного прорыва в этой области. Это, пожалуй, твоё единственное преимущество. На самом деле, преимущество очень крохотное, не обольщайся. Не провоцируй, наблюдай. Если почувствуешь, что не контролируешь ситуацию, убей. Твоя жизнь дороже...

Всё– таки я уловила эмоциональное уточнение в последней фразе – 'на данный момент'. На данный момент моя жизнь дороже потому, что через меня налажена связь с инфосферой Земной Федерации. И если контроль над каналом связи окажется утраченным, хорошего не жди.

Весь мысленный разговор с капитаном Великовой занял несколько секунд.

Спутница Бориса Хмельнёва, женщина с седой косой, – Лариса Михайловна Широкина, натуральнорождённая, врач– хирург общей практики пришла на неё информация от Ванессы.

– Найдёнка, ну что же ты, глупая... – обратилась она к девочке.

С глухим разговаривать без толку, здесь не разговор важен, а – выражение лица. И эмоциональный фон, который девочка могла воспринять даже несмотря на отсутствие телепатической паранормы.

Софрау виновато опустила голову, но держалась упрямо и независимо. И от меня отлипать не спешила.

– 'В чём дело, малышка?'– требовательно спросила я. – 'Рассказывай'.

Полный сумбур, не смогла вникнуть.

– Вы можете с ней общаться?..

– Ламберт, – подсказала я Широкиной как ко мне обращаться. – Комадар Энн Ламберт.

– Лариса Михайловна, – назвалась она в ответ. – Местный эскулап.

Умирающие телепаты Враны сумели передать на физические носители немало знаний из инфосферы Земной Федерации. В том числе и обучающие программы по эсперанто. Лариса Михайловна говорила с характерным для всех русских мягким 'л', но вполне свободно. Я понимала её, а она понимала меня.

– У этих друзей, – объяснила я, кивая на девочку, – генетическая память. Жестовая речь входит в базовый набор передаваемых по наследству знаний. Ею владеет каждый, независимо от наличия голоса... У девочки, кстати, 'чёрное безмолвие' – генетическое нарушение, выражается в полном отсутствии голосовых связок...

– Найдёна относится к другому виду, – заявила Лариса Михайловна. – Её геном изрядно отличается от стандарта...

– Простите, какого стандарта? – не поняла я.

– Я работала с биоматериалом пленных, – невозмутимо сообщила Широкина. – Девочка попала к нам четыре года назад. Шрамы на голове были очень свежими. Седьмой или восьмой день после операции, я бы сказала. И общее состояние оценивалось как нестабильно плохое.

Понятно. Рука пристрелить не поднялась. Чесалось задать этот вопрос, но я сдержалась. На самом деле далеко не каждый солдат способен хладнокровно пристрелить страдающего ребёнка, пусть и ребёнка врага. Что уже говорить о гражданских. Ловкий и точный расчёт, игра на эмоциях. А для гарантии – эмпат– вирус, усиливающий заботу.

– Девочка той же самой расы и того же самого вида, – объяснила я. – Только из другого клана. Те, что на планете – Шокквальми, а она – из Иларийонов. Иларийоны младше, поэтому у них меньше хромосом, ответственных за наследственную память. Я не помню точно, насколько...

– На девять пар, – любезно подсказала Широкина.

– На девять так на девять. Неважно.

– Согласна. Что с Найдёной будет дальше?

– Передадим в родной клан... Кстати, её зовут Софрау.

– Эти... Иларийоны... Союзники?

– Какие там союзники... – с досадой ответила я. – Такие же враги, Лариса Михайловна. Просто здесь появляется некоторый манёвр для торга. Наши дипломаты постараются получить наибольшую выгоду.

– Стравить оба клана? – догадалась доктор.

Я кивнула:

– И пусть грызутся между собой. Всё нам легче будет на внешних рубежах... Кстати, девочка часто вот так уходит из– под вашей опеки? Бродит за периметром, возвращается не сама?

Первое, что приходит на ум, постоянная связь с врагом. Через психокоды, через ментальное программирование. Человек сам себе не принадлежит. Делает, что в него заложено, и зачастую даже не помнит об этом. Как– то же устроители Полигона Шестнадцать должны контролировать подопечных?

– Нет, – ответила Лариса Михайловна. – Никогда она никуда не уходила. Она занимается гидропоникой, знаете ли. Талант! Мы покажем вам её работу – произведение искусства же... Полезное с приятным. Никогда не думала, что грядки с кормовыми культурами можно оформить красиво...

Ничего удивительного, если вдуматься. У девчонки в предках ландшафтные дизайнеры, только и всего. А то, что доктор Широкина называет 'красиво', по оллирейнским меркам, скорее всего, 'средне'. Если не ниже плинтуса. Широкина просто не видела снимки настоящих шедевров, где исходным материалом служит вся планета, а результат работы дизайнера виден из космоса. У девочки ведь нет ни навыков, ни образования, ни практики. Да и материал из серии 'что под руку попалось', а не самое лучшее, отборное, выведенное (растения) или созданное (изделия из камня), специально для. Но я не стала ничего объяснять. Не до того.

– Если раньше она не уходила, то что изменилось сейчас?

Широкина нервным жестом потёрла виски. Спросила:

– Почему интересуетесь, комадар Ламберт?

– Она испугана, – объяснила я. – Настолько, что толком объяснить, в чём дело, не может. Что испугало её? Или кто.

– Видите ли... Я с самого начала думала, как вернуть ей слух. Вырастить имплант... и чтобы он прижился... Задача сложная, я отдавала себе отчёт. Но постепенно, день за днём... В итоге я решила её. Кохлеарные импланты готовы, я планировала провести операцию сегодня.

– 'Ты испугалась операции?'– спросила я у девочки.

– 'Да'.

– 'Напрасно. Тебе хотели вернуть слух. Разве не об этом ты мечтала столько лет?'

Резкий жест. Полное отрицание. Никаких операций. Обойдусь. Нет слуха, и не надо. Я привыкла! Я не хочу!

– Она очень испугалась операции, – перевела я жестовую речь Софрау.

– Трудно её винить, – согласилась Широкина. – Учитывая прошлое... Но скажите ей, комадар Ламберт, что она поступает глупо.

– 'Никакой операции сегодня не будет, не бойся'.

Какое лицо, как вспыхнули глаза!

– 'Правда?'

– 'Правда. Но ты поступаешь глупо. Я на твоём месте не отказалась бы вернуть себе слух'.

– 'Я... подумаю'.

– 'Подумай. Это полезно, думать...'

Взгляд в спину, как острие ножа между лопатками. Обернулась. Борис Хмельнёв, кто же ещё. Координатор, так называла его Широкина. Интересное звание. Не Президент, не правитель, не командир, не вождь и не глава. Координатор.

– 'Нехороший человек', – охарактеризовала его Софрау.

– 'Обижал тебя'?

– 'Нет. Запах...'

Запах. Что остаётся разумному, лишённому слуха и голоса? Оставшиеся органы чувств, нос в том числе. Девочка наверняка различала на порядок больше запахов, чем любой из нас.

– Что скажете, комадар Ламберт? – обратился ко мне Хмельнёв.

Показалось, или в его исполнении моё звание прозвучало издевательски– насмешливо?

Алеська держала отца за руку и не собиралась отпускать. Как похожа, даже оторопь берёт. Одинаковые же лица. Если отбросить возраст и пещерную жизнь, высветлившую кожу до белизны...

– Готовьтесь к эвакуации, – сказала я.

***

К хорошему привыкаешь быстро. Я привыкла, что мои распоряжения выполняются безоговорочно. Забыла, какими раздолбаями бывают иной раз гражданские. Прыгать надо, каждая секундочка на счету, а они...

– Как вы себе представляете эвакуацию, комадар Ламберт?– презрительно оттопырив нижнюю губу поинтересовался Хмельнёв. – У меня здесь двести тысяч человек!

– Сколько? – уточнила я

– Двести семь тесяч триста сорок семь, – отчеканил Хмельнёв. – Куда вы собираетесь их эвакуировать?

– На нашу базу, – объяснила я. – Куда же ещё...

– Ваша база готова принять такое количество человек? – язвительно поинтересовался Хмельнёв.

– Другие варианты есть? – осведомилась я. – Вы готовы походя угробить такое количество человек?

– Он тебя сознательно провоцирует, Ламберт, – прозвучал в сознании телепатический шепоток Ванессы. – Человек в раздражении или гневе сам не замечает, насколько уязвимым для телепатической атаки становится его сознание. Не подставляйся. Настаивай на своём невозмутимо и выдержанно.

– Угробить? Не так– то просто нас угробить, как вы изящно выражаетесь, комадар. Не верит или делает вид? Как понять? Он – информатор врага или просто мне не верит? За девять лет отчаяния можно довести себя до какой угодно паранойи.

– Вы полагаете, враг не знает, что мы, служащие ВКС Земной Федерации, наведались к вам в гости? Я вас огорчу: знает. Вы же – Координатор, господин Хмельнёв. Вот и координируйте миссию спасения!

– Мы продержались здесь девять лет без какой бы то ни было помощи, – быстро и зло сказал Хмельнёв. – Нас просто так не взять. Мы...

– Вы продержались здесь девять лет только потому, что вам позволили продержаться. Сейчас вы утратили для врага всякую ценность. Поверьте мне, счёт идёт на часы, если не на минуты!

– Па, – сказала Алеська. – Мы здесь в ловушке...

Вовремя сказала. Умничка.

– Девушки правы, Борис, – поддержала нас доктор Широкина. – Эвакуация – наш единственный шанс. Зачем мы боролись столько лет? Чтобы коллективно погибнуть?

Хмельнёв испепелил её взглядом. От ругани сдержался. Коротко бросил:

– Убедили. Подробнее, если можно, комадар Ламберт. Как именно планируете исход? По пещерам, единым порывом, с боем к вашей базе?

Нет, этот человек никогда не перестанет меня подкусывать! Характер такой. Плюс возраст: считает меня соплячкой и – тут же вспомнился капитан Огнев, – вообще бабой...

– Откроем напрямую гиперструну портала, – объяснила я. – Это потребует немалых мощностей, но энергетические затраты согласованы. Переход будет мгновенным. Необходимо организовать как сам уход, так и его прикрытие...

***

Найдёнкин грот.

Самая большая пещера комплекса. Гидропонные сады, выпестованные гением искалеченной девочки– Оль– Лейран. Её любили, это чувствовалось. Да, эмпат– вирус, помним о нём, но... неприятного типа никакой эмпат– императив любить не заставит. Подчиняться – да. Но не любить.

Найдёнкин грот ко всему прочему использовался и как один из командных центров; были здесь укромные уголки, отгороженные нарочно устроенными перемычками из многуровневых, пирамидальной формы, грядок и вьющихся растений. На вьюнах, кстати, созревали тяжёлые гроздья зеленоватых плодов. Софрау объяснила, что их можно уже есть, прямо с куста. Алеська потянулась было к ним, видно, хорошо знала, что это такое и насколько оно вкусно. Я нехорошо посмотрела на неё: не вздумай. Она подчинилась с большой неохотой. Чтоб её, соплячку... Никакой бдительности!

Софрау показала мне клинок. Длинный и узкий нож– тоугем, с та– гормом клана Иларийонов, хорошо памятным мне ещё с юности. Довелось 'гостить', на базе Объединённого флота... грустная история и в другой раз о ней, но там– то, в локальном пространстве Кратас, я на Иларийонов насмотрелась; такие же сволочи, как и Шокквальми.

– 'Откуда это у тебя, Софрау?'

– 'Отдали', – совершенно счастливая мордочка.

Могу понять. Может быть, этот нож принадлежал её родителям. Или просто – Родным. Тем, кто погиб в плену, здесь, на Вране.

– 'Кто отдал, Софрау?'

Нечто невразумительное. Девчонка выдвинула лезвие – пещерный свет заиграл на стали сиренево– оранжевыми бликами. Коснулась клинка губами, спрятала обратно в ножны. Прижала к себе, как дорогую игрушку. Потом прицепила на пояс...

– Как бы эта игрушка тебе под лопатку не вошла, Ламберт, – угрюмо высказалась в глубине моего сознания Ванесса.

Меня терзали схожие опасения. На кой ляд девчонке отдали этот нож только сейчас?! Кто отдал?

– Не накаркайте, пожалуйста, госпожа капитан...

С огромным трудом добилась внятности от девочки.

– 'Она отдала', – и показала на Ларису Михайловну, о чём– то разговаривающую с Антоном Рядовым.

– 'Она?'

– 'Она!'– радостно кивнула Софрау.

– 'И что сказала?'

– 'Сказала: владей и береги... Она хорошая, добрая... Я люблю её'.

'Люблю', – это не совсем верный перевод. Любить в понимании ольров можно только Родных. Или Своих. К Чужим относится совсем другое понятие, которое довольно трудно перевести одним словом. Испытываю приязнь, симпатизирую, мне нравится, я довольна... С непременным оттенком снисходительности: я дозволяю приблизиться...

Любой оллирейнский ребёнок чётко осознаёт, кто он такой и каково его место в мире. Они начинают жизнь не с чистого листа, не надо этого забывать.

Доктор Широкина – натуральнорождённая. Человек с телепатической паранормой подчинит её сознание себе с лёгкостью, так, что она ничего не заподозрит, ничего не заметит. Инфосферы у Враны нет. Наказания за нарушение прав нетелепатов не будет.

Вернула клинок девчонке, надо же.

Именно сейчас.

Что– то закручивалось вокруг нехорошей спиралью. Мне не нравился... запах. Запах, витающий в атмосфере Найдёнкиного грота, толчками гнал по жилам адреналин. Я ждала беды.

Алеська ещё делась куда– то из поля зрения... И Рядова не видно.

Я прикрыла глаза, вслушиваясь в пространство посредством своей паранормы. Диагностика на расстоянии, так это называлось в медицине. Армейские телепаты говорили 'раппорт с напарником'. Телепатам нужен визуальный контакт для подобного, то есть, взгляд в сторону интересующего объекта. Я могла обойтись и без.

Алеська. Она есть. Прямая угроза жизни – отсутствует.

Борис Хмельнёв. Он есть. Прямая угроза жизни – отсутствует.

Антон Рядов. Он... пока ещё... есть....

Меня подбросило. Антон умирал! В одном из этих чёртовых зелёных уединённых зон.

Я рванулась, не разбирая дороги. Влетела внутрь, во влажный полумрак, и едва не споткнулась о тело своего подчинённого.

Убить десантника не так– то просто. Но Антон доверял тому, кто нанёс роковой удар! Доверял настолько, что подпустил слишком близко. Проникающее ранение в область сердца... прогноз неблагоприятный... безнадёжный случай... паранормальной коррекции не подлежит.

Безнадёжный случай!

Я вцепилась обеими руками в его плечи.

– Антон, кто?! Кто?

Пакет эмоциональных образом, ну не был Рядов телепатом, не был, не умел... сплошной сумбур, несмотря на попытки самоконтроля... и вскрик– предупреждение – берегись!

Алая звезда маяка, и пространство вокруг неё мнётся, течёт, меняет форму, выпуская давний ужас детских кошмаров. Вражеские солдаты в полной броне, один, второй...

Кто– то впустил их сюда! Кто– то активировал маяк для струны гиперпрокола! У кого– то был маяк! И этому кому– то доверял Антон Рядов!

Выхлест психокинетический силы погасил 'звезду' маяка, наводчика смачно вшлёпнуло в стену... тихий вскрик боли, знакомый голос, – чей голос, чей? Не разобрать. А эти двое, неторопливо, уверенно, страшно – ко мне. Наверняка они довольно ухмылялись в своих шлемах, я не видела. Полная броня, говорю же.

А у меня безэнергетический костюм, холодное оружие... паранорма...

Очень смешно против оллирейнской брони– саодваройка. Это Шокквальми, они учли ошибки Соппата, достать их я не могу никак, не получается! С другими прошло бы, с этими – не получается!

Они даже не стреляли. Зачем? Несколько шагов и – совершенно спокойно свернут в колечко и унесут с собой. Очнётся наводчик и вновь откроет им портал.

Унесут с собой...

Ужас осознания: враг чётко представлял себе, что делать и как. Были названы наши имена. Хмельнёву в расчёт не взяли, она не представляла собой никакой ценности. Уничтожить пирокинетика Рядова. Захватить наблюдателя от инфосферы Ламберт.

Мамочки... только не это... только не плен... снова...

– Беги, – голос Ванессы плывёт, продираясь сквозь охвативший сознание панический ужас. – Не медли, беги!

Но и убежать я уже не успевала.

Выручил Антон. Понимая, что ему уже всё равно не жить, он сжигал себя, высвобождая мощь своей паранормы настолько полно, насколько это было возможно. Мне оставалось лишь отправить рождённый волей Рядова жар по назначению. Страшные они люди, пирокинетики. Даже смертельно раненые, умирающие...

Огня хватило всем. И этим двоим, по самое не балуйся. Вспыхнули за милую душу, следа не осталось. И горловине вновь открывшегося гиперпрохода. Те, кто поспешил в него сунуться с той стороны, навечно застыли в искривлённом пространстве изломанными, еле угадываемыми на грани зрения, тенями...

Пламя угасло, рассыпалось ворохом безобидных искр. Со стороны смотрелось эффектно, надо думать... Антон лежал неподвижно; живые так не лежат. Прикрыла ему глаза: спи спокойно, солдат! Ты умер в бою, зная, что погибаешь не напрасно; лучшей смерти трудно себе представить.

Но я по– прежнему не могла понять, что убило его. На ткани костюма не осталось разреза или отверстия. Но инородное тело в области сердца определялось чётко!

– Ламберт, соберись, – строго сказала Ванесса. – На полноценную паранормальную диагностику нет времени!

Она права. Времени нет. Секунды утекали сквозь пальцы безвозвратно.

Ещё несколько мгновений на разбор переданного Антоном эмоцонального видеоряда, время пошло

Первая секунда. Разговоры с парнями– сторожевыми. Краткий эмоциональный образ каждого из них; они вызывали уважение.

Женщина– вранийка.

– 'Вы не уделите мне немного времени, господин солдат'?

На учтивость следовало отвечать учтивостью, так учили с детства. Почему бы и нет.

– 'Я вас внимательно слушаю'.

– 'Вы старший в группе?'

– 'Старшая она. Комадар Ламберт'.

В скобках: взгляд со стороны – безжалостное зеркало... Вы прежде всего боевые единицы, и только потом уже женщины, внушали нам инструктора на первом круге учёбы. По– разному внушали. Где лаской, где электрошоком по хребту. Не женщины. Боевые единицы. Вот именно такую единицу я и увидела в себе глазами Антона. Укол неприятных эмоций. Отставить. Не это сейчас главное...

– 'Она недавно в должности, не так ли?'

– 'Какое это имеет значение?'

– 'Большое. Позвольте предупредить вас. Именно вас, как старшего группы. Не спорьте со мной, я знаю, что говорю! Среди нас есть предатели. Печально, но факт: они есть среди нас. Пока их не вычислили. Я не могу назвать вам их имена. Но вы, все трое, в опасности. Ваша миссия в наших пещерах – в опасности...'

Вторая секунда. Руки. Холёные тонкие руки и перстни на пальцах, зелёный камень с кровавым отблеском внутри, синий камень с золотым просверком. Белый неограненный кристалл. Алмаз? Алмазы прозрачные. Синтетический стрин– камень? Просто кусочек белого хрусталя?

Почему– то для Антона очень важны были эти камни, знать бы ещё почему... Но раз он, умирая, вложил в них столько чувства, значит, принимаем к сведению.

Третья секунда. Метнувшееся нечто, узкое, звенящее. Привычная реакция: сжечь. Уничтожить коротеньким импульсом. Но это для вранийцев психокинетические паранормы экзотика. Для ольров – данность, с которой трудно смириться. И вот смертоносное жало не просто не сгорает, оно получает дополнительный импульс и... оказывается у сердца. Точечный гиперпространственный прокол?! За счёт пирокинетической паранормы! Вот отчего на костюме ни разреза, ни отверстия, ничего, что могло бы насторожить. Наверняка, смертоносная штучка нефиксированная: очень скоро саморазложится на атомы, ищи следы потом, свищи.

Не время для анализа.

Четвёртая секунда.

Алеська Хмельнёва... Хмельнёва – это Хмельнёва. Сумасбродная, прямая, ядовитая на язык. Иногда смешная: с гитарой и непристойными песнями. Иногда беззащитная до боли: дождь с неба по лицу, по слезам, по мокрым рыжим кудряшкам. Яростная в бою, домашняя в постели, всегда красивая... Последнее признание – для неё. Последнее прости – ей...

Начало пятой секунды. Временной лимит исчерпан.

Наводчик приходил в себя. Вот тяжело приподнялся, сел. Контузило? Зацепило? Главное, живой.

То есть, живая. С ума сойти. Я настолько ожидала, что непременно увижу Бориса Хмельнёва – ну ведь всё, всё же прямо кричало именно о нём!– что увидеть женщину оказалось тем ещё сюрпризом.

Но какая же тварь! На словах предупреждала об опасности, на деле – выбирала удобный момент для атаки. Потрясающее самообладание. Актёрский талант. Острый ум, сумевший просчитать и продумать последствия. Гиперпространственный маяк формируется либо прибором струны– портала либо совместным объединением паранорм, пирокинетической и телепатической. Всегда работают двое, это закон! Точный, продуманный удар. Нет пары, не будет маяка, не смогут пробросить струну от базы сюда.

– Не подходи близко и не допускай контакта, – сухая рекомендация от Ванессы.

Голоса. В и без того небольшом 'зелёном кабинете' стало тесно. Девчонка Софрау, оказывается, не теряла времени даром. Пока я разбиралась с проблемами, она выскочила, нашла, кого надо, и притащила сюда.

– Твою ж мать!– яростно выразилась Алеська, оценив ситуацию.

– Так, – резко, отрывисто выдохнул Координатор Хмельнёв, сжимая кулаки.

Остальные возмущённо заговорили; кто– то выругался, кто– то не поверил, кому– то захотелось 'повесить гадину немедленно... нет... удавить собственными кишками'...

Лариса Михайловна Широкина невозмутимо выпрямилась, складывая руки на груди. Когда человек не желает оправдываться, это всегда впечатляет. Колкой алой искрой сверкнул один из перстней. Я приняла к сведению. Непростые колечки, ох, непростые! Я чувствовала спрессованную в них враждебную мощь. Но помнила предупреждение Ванессы: никакого контакта. В том числе, – и особенно!– посредством паранормы.

– Может быть, она под психокодом? – с надеждой спросила Алеська.

Взгляд у неё был умоляющий. Скажи, ну скажи же, это – психокод?! Единственное, что может извинить, что ещё способно спасти от расстрела, но не от поражения в правах...

Я покачала головой:

– Нет. Тут у нас, похоже, строго добровольное сотрудничество. Договорчик с дьяволом.

– Ирисовая Поляна, – внезапно сказал Хмельнёв, лицо у него неприятно заострилось. – Да, Лара?

– Проклятые солдафоны, – быстро, нервно заговорила Широкина. – Только и знаете, что бегать, бряцать оружием и подыхать героически. Я спасала детей! Этими вот руками, этими пальцами! Малыши не виноваты ни в чём, и они хотят жить! Вы хоть представляете себе, комадар, что это такое – умирающий на твоих руках ребёнок? Хотя, что я, откуда вам представлять такое. Ни шагу назад... погибнем непокорёнными... смертию храбрых смерть поправ... и прочее в том же зубодробительном духе.

Наотмашь. Что, рассказать ей о Соппате? Немногое помню оттуда, но помню. И детей. И целителя– интерна, тринадцатилетнего пацана, разделившего с нами нашу долю. А тоже мог бы, наверное. Спасать...

– Скольких вы спасли? – спросила я. – Сотню, две?

– Десятки тысяч, – отчеканила Широкина. – Мне предоставили условия... аппаратура, научная база. Мы создали вакцину, мы...

– За банку варенья и ящик печенья, – с глубоким презрением бросила Алеська. – Эх, вы...

– Я спасала детей!– выкрикнула она.

Крик говорил сам за себя. Хромая совесть, требовавшая утешения...

– Ради чего спасали? – спросила я. – Знаете, как они называли это место? Полигон Шестнадцать! Полигон, доктор Широкина. Один из многих. Шестнадцатый. Сколько их всего? Где находятся остальные? Что ещё разрабатывали, помимо вакцины против поражающего телепатов вируса?

– Не знаю!– почти истерический всхлип.

Почти. Я чувствовала фальшь. Истерикой тут не пахло. Пахло лихорадочными поисками способа сбежать.

– Лжёте, – я положила ладонь на рукоять ножа. – Знаете.

... Игла возникла перед лицом внезапно. Чёрное, бешено вращающееся, тоненькое веретено. Любой пирокинетик отреагировал бы так же, как бедолага Антон, и, как Антон, получил бы эту пакость прямо в сердце. Я успела отдёрнуться, игла, пролетев ещё немного по инерции, шлёпнулась на пол, прямо под ноги девчонке Софрау. А она...

Она яростно, с ненавистью и хрустом втоптала иглу в пол. Видно, прекрасно сознавала, что это такое и как с ним следует обходиться.

– 'Сгинь отсюда', – велела я девчонке.

Широкина перебила мой приказ своим:

– 'Убей'!

И нож полетел. Священный для любого ольра нож– тоугем с та– гормом родного клана. Психокод, заложенный в сознании несчастной девочки, отработал своё.

Мир замедлился, как всегда в минуты опасности. Сиренево– синими бликами мерцало на узком лезвие пещерное сияние. Мелькнул в сознании порядком уже измучивший меня образ: Алеська с точно таким же ножом в глазнице. Спонтанные всплески предвидения, наследие целительской паранормы, поддавались контролю по– прежнему плохо. Я перехватила брошенный девочкой нож, нас учили, как это делается, никто, кроме меня, просто не успел бы.

И вторая чёрная игла, впитав в себя психокинетический выброс, возникла рядом с моим сердцем.

Целительская паранорма слабее пирокинетической. Расход энергии даже за восьмичасовой операционный день не сравнится с той мощью, что в считанные минуты высвобождается пирокинетиком в боевом режиме. Поэтому игла собственно до сердца не достала. Решение нашлось мгновенно, из врачебной же практики. Некоторые опухоли при попытке паранормальной коррекции ведут себя очень агрессивно: пускаются в бурный рост, счёт для пациента иногда может пойти даже на секунды. Для таких случаев выработаны особые конфигурации психокинетических полей; классика профессии, изучается на первых кругах медицинского колледжа. Новообразование капсулируется и извлекается потом методами традиционной хирургии. Правда, на себе я операций ещё не проводила...

Но не было сомнений, страха и боли не было тоже. Оставался лишь долг; я исполню его. Даже если ценой окажется жизнь.

Борис Хмельнёв.

Краткий разговор с Ванессой. Сошлись на том, что двое предателей в командовании вранийского Сопротивления – это перебор. Одной Широкиной более чем достаточно... а, кстати, где она? Сбежала? Девчонка Софрау – где она? Сидит на коленях, держится за голову – острый невротический шок. Надо думать.

Алеська заглядывала мне в лицо, поддерживала под локоть. В реальном времени прошло не больше минуты.

– Отвечаешь... за неё, – сказала я. – Девочку в первую очередь доставить на базу. И чтобы волос с головы... не упал. Помоги мне сесть... вот так...

Прямо на пол. Неважно, всё неважно. Время утекало сквозь пальцы как вода. Зримый образ: сухой шелест времени, уходящего в песок безвозвратно.

Борис Хмельнёв.

Глаза в глаза. Струна телепатического раппорта через взгляды.

– Мы не знаем, сможете ли вы это выдержать и не сойти с ума. Но нам нужна ваша помощь...

– Всё, что смогу...

– Маяк гиперпортала наводится парой телепат– психокинетик. Антон Рядов умер, теперь за него отработаю я. Я – психокинетик, вы – телепат.

Тепло, любовь поддержка инфосферы текли ко мне через Ванессу. Держись, Энн, ты справишься.

– Готовы, Координатор?

Образ подковы и трилистника от капитана Великовой, на удачу.

– К чёрту!– энергичное пожелание от самого Хмельнёва

Прорвёмся. Поехали.

Но я сильно переоценила себя и свои возможности.

Целительская паранорма по суммарной мощности слабее пирокинетической. И у меня не получалось, не получалось, не получалось! Струна не могла дотянуться, её горловина плыла, никак не оформляясь в реальном мире.

– Держись, Ламберт. Держись, Энн.

В отчаянии я бросила в топку всё, весь резерв. Сжигала себя, как недавно Антон, лишь бы получить хотя бы минуту стабильности! Чтобы прошёл кто– нибудь с базы, пронёс с собой струнный генератор. Тогда всё завертится и без нашего с Борисом Хмельнёвым участия.

Чёрная игла у сердца нехорошо задёргалась, оживая. Паранорма действует лишь при контроле сознания. Потеряешь сознание, потеряешь и контроль. Сила, ставшая бесхозной, рассеется в пространстве за считанные мгновения. Сколько мозг продержится без кислорода?

Мне хватит минуты.

Даже если ценой окажется жизнь...

У меня получилось.

Портал с базой наладили, вокруг мгновенно вскипела суета. Держись, Энн. Как заклинание, мысленная речь Ванессы. Держись, тебе помогут!

ГЛАВА 4

... Когда– то, безумно давно, меня выкинули в космос в скафандре. Изуверская пытка, что и говорить. Осталась один на один с безмолвной чернотой космоса, усеянной равнодушными огнями звёзд. Почему– то это воспринималось как падение. Бок вражеской станции, уходящий вдаль, был причалом, с которого сорвалась в бездну и в той бездне теперь тонула.

Вот и теперь возникло то, давнее, уже основательно подзабытое, чувство бесконечного падения в глубокую, заполненную чернильной жаркой тьмой пропасть.

'Держись, Энн!'– капитан Великова. Каскад заботы, тёплых чувств, любви и ярких пожеланий: контроль инфосферы Земной Федерации. Канал связи казался солнцем, ласковым, тёплым, дарующим жизнь солнцем. Оно медленно уплывало от меня, уменьшаясь в размерах. Не в его силах было остановить или хотя бы замедлить падение.

'Паранормальное выгорание, комплексная нейродегенерация', – врач– хирург озвучивает приговор. Сухие медицинские термины, усталое признание: 'надейтесь на чудо, на меня – не надо, сделал всё, что мог и как мог... '

И голоса. Голоса, звучавшие всё тише и тише...

'Ламберт, не вздумай сдохнуть'!– голос Ирэны Патоки. – 'Сдохнешь, убью'!

'Энн, вернись', – голос Алеськи.

'Вы помогли вытащить из той дыры почти двести тысяч человек. Вы – герой, комадар Ламберт. Герои не умирают...'– Борис Хмельнёв

'Живи. Ты просто живи...' – Чисвиропи.

Слабый оклик без слов. Знакомый, но уже на грани, невесомый, неразличимый.

Звёзды водили хоровод, вычёркивая из тёмного космоса солнце.

Я падала и падала – бесконечно.

И где– то в этом свободном падении, в низшей его отметке, укором прозвучало вдруг внезапное и ясное:

'Ламберт, вернись. Ты обещала'.

Всё завертелось и исчезло. Я со всхлипом раскрыла глаза, и ослепла от слёз: после космического мрака палата казалась безумно яркой.

– Давно бы так, – сердито проворчал капитан Огнев, и отвернулся:– Врача позову...

Он сидел рядом с моей постелью, держал за руку. Едва я раскрыла глаза, отпустил. На запястье остался сухой горячий жар: – прикосновение его ладони...

Тёплые чувства (поздравления) от Ванессы. Они не надеялись на положительный исход. Но держали, и собирались держать до последнего. То, что я воспринимала как солнце, являлось на самом деле сложным комплексом поддерживающих процедур. Впрочем, продолжаться они могли лишь до определённого предела. Момент смерти очень остро переживается партнёрами по телепатическому раппорту, вплоть до совместного летального исхода; выработаны правила и психокоды, прерывающие связь с сознанием умирающего.

– И вы готовы были уйти, – я не спрашивала, вопрос здесь был неуместен.

– Почти, – отозвалась Ванесса. – Я приняла решение остаться, под свою ответственность... Была уверена, что ты выберешься.

– Спасибо...

Я забылась, и сказала благодарность вслух. Со стороны, наверное, выглядело странно. Отклик Ванессы: тёплый смех колокольчиками на закатном ветру...

***

Не выношу больниц! Неприятен специфичный запах стерильности, лекарств и боли. Системы очистки воздуха, какими бы совершенными ни были, не могут убрать его до конца. Запах проникает повсюду, въедается в одежду и волосы, пропитывает сами мысли. И какое– то время преследует после выписки; так просто его с себя не отскоблишь, требуется на это несколько суток, не меньше.

Доктор – сама любезность:

– Постельный режим на четверо суток. Не вставать. Лежать, лечиться и спать.

– На ско– олько?!

– На четверо, – улыбка в сорок зубов. Задумчивый взгляд в потолок и уточнение:– А то, может, сразу на орбиту комиссовать?..

На орбиту! Он издевается!

Стена напротив внезапно вздрогнула и завибрировала, пошла сеткой зловещего вида трещин. Что это ещё... Проклятье! Неконтролируемый выплеск силы в момент сильного душевного волнения. Так это называлось в сухих справочниках по паранормам псиокинетического спектра.

– Ой, – только и сказала я. – Извините...

Доктор посмотрел на стену, вздохнул, потом посмотрел на меня. А я вдруг заметила, что его отделяет от меня тонкая плёночка защитного экрана. Совсем незаметная и неощутимая. Раньше я бы её сразу определила, сейчас...

Врач сказал мягко:

– Вот это самое 'ой' – нешуточная проблема, комадар Ламберт. Процесс отмирания нервной ткани остановлен, начинается регенерация повреждённых клеток. Прогноз хороший. Но вы не можете контролировать свою собственную паранорму. Попробуйте провести самодиагностику. Получается?

Я честно попробовала. Не получилось ничего! Отклика не было.

– Попробуйте провести диагностику мне, – предложил доктор. – Ориентация на себя иногда даёт сбои; это нормально. Получается?

– Нет, – честно сказала я. – Не получается...

Знакомое неприятное ощущение. К больничному запаху примешался острый запах беды. Плеснуло из памяти полузабытым ужасом; определить его я не пыталась, просто однажды уже было со мной такое. Потеря контроля. И выплеск накопленной бессистемно энергии... Ничего хорошего. Вот абсолютно ничего. Тогда досталось врагам. Сейчас...

– При паранормальном срыве такое случается, – сочувственно продолжал доктор. – Учитывая разрушительные свойства психокинеза, при невозможности восстановления контроля мы проводим психокоррекцию на подавление паранормы.

Я вдруг поняла, что не слышу Ванессу. Значит, и телепатическая составляющая приказала долго жить.

– Вам нужно моё согласие? – уточнила я, чувствуя, как зарождается в груди неприятный холодок.

– Нет, – ответил доктор. – В таких случаях согласие пациента не требуется... Психокоррекция проводится непосредственно на личностной матрице. Точечно выжигаются определённые участки, ответственные за связь между сознанием и источником паранормальных потоков. Это не больно...

Ещё бы оно было больно. Просто стану как все натуральнорождённые. Наполовину глухой, наполовину слепой и полностью уязвимой.

– Я уведомил капитана Огнева о процедуре. Скорее всего, проведёт её он... Понимаете, иногда такое случается с солдатами– пирокинетиками. Старший по званию принимает решение...

– Почему Огнев? – нервно спросила я. – Я не даю своего согласия! Пусть кто– нибудь другой...

– Он вытащил вас из комы без вашего согласия, – заметил врач. – Вы не довольны? Не думаю. Пирокинез относится к тому же спектру психокинетических паранорм, что и целительство. Пирокинетикам, конечно, намного сложнее спасти чью– то жизнь... но иногда у них это удаётся. Как удалось с вами, комадар Ламберт. Загадка, чудо, редкий случай, – он развёл руками. – В моей практике подобного ещё не случалось.

Я потёрла лицо ладонями. Ситуация. Я привыкла к мощи, безотказно подчинявшейся мне столько лет. Без неё... прожить будет трудно. Хотя, живут же как– то натуральнорождённые! И живут не хуже прочих, и сражаются не хуже, и...

– Я смогу продолжить службу?

– После соответствующей переподготовки, – ответил доктор. – Впрочем, решать не мне. Решать будет специальная комиссия...

– То есть, – медленно выговорила я, – сейчас я запросто могу вылететь на гражданку? Вдогон к психокоррекции?

– Можете, – вздохнул врач. – Не буду врать. Можете. Я дам, конечно, своё заключение, и ваше желание продолжить службу будет учитываться, но...

Кулаки сжались сами собой. Как несправедливо! Я же только начала... это же всего лишь вторая моя миссия... и на тебе, получи, распишись и радуйся! Комиссуют по ранению. Жирный крест на любой профессии, относящейся к армии. Куда я пойду? Обратно в госпиталь? Или в ассенизаторы?..

– Не хочу вас обнадёживать, – сочувственно сказал доктор, внимательно за мной наблюдая. – Но, возможно, контроль над паранормой восстановится. Пирокинетики в таких случаях действуют на интуиции. У них нет, и не может быть опыта и знаний целителей, но иногда им удаются совершенно невероятные вещи. С медицинской точки зрения я имею в виду.

– Спасибо, доктор, – сказала я. – Я... я поняла...

Я поняла, что не хочу на гражданку. Что любой ценой буду цепляться за службу. Нечего мне ловить в гражданской профессии, нечего! Лишусь паранормы? Да ну и пусть. Хмельнёва, к примеру, добровольно прошла серию понижающих операций, чтобы избавиться от телепатического генокомплекса и вернуться в свой заражённый дом. Чтобы выгнать оттуда врага. Чтобы жить. Она смогла, смогу и я.

А как натуральнорождённые живут и служат. Та же Патока, та же Чисвиропи с подругами. И все остальные.

... Но стоило только представить себе солдата– пирокинетика, утратившего все плюсы своей паранормы, но сохранившего все её минусы... недолгую жизнь, например.

... лишившегося смысла всего своего существования: Службы...

Мороз по коже.

Стенка 'заросла' сама собой. Случаи утраты контроля над разрушительной паранормой психокинеза не так редки, как хотелось бы. Поэтому в лазаретах всё продумано. И когда я во сне вскинулась с криком от кошмара, тут же забытого, стены приняли на себя удар и выдержали его. Я не помнила, что мне снилось, только руки дрожали. Смотрела, как интерьер палаты сам себя зализывает, и даже слёз не было. Конечно, доктор прав. Паранорму нельзя оставлять без контроля. Выжечь, и чтоб следа от неё не осталось, раз уж нельзя подчинить себе снова.

Скорее бы уже пришёл капитан Огнев, и всё закончилось бы. Пройду переподготовку, и снова вернусь в строй. На гражданку меня не отправят, в это я верила.

Но первым в гости ко мне пришёл не Огнев, а Борис Хмельнёв.

Вот уж удивил. Справился о здоровье. Видно, не знал, как разговор начать, и повод показался удачным. Я ответила, что, мол, всё в порядке, скоро выпишут.

– Я рад, что вам удалось выжить, комадар, – сказал Хмельнёв. – Моя дочь говорит о вас только в превосходных степенях, и я ей верю.

– Алеся – хороший солдат, – ответила я. – С ней надёжно. Спине тепло, когда она рядом. А вы... вы восстановились в инфосфере Федерации, Борис Игнатьевич?

Подтекст вопроса: я хотела поговорить с капитаном Великовой. Пусть даже через Координатора Хмельнёва...

– Нет, – он качнул головой. – Тяжело было пережить обрыв планетарной инфосферы, но у меня был Долг, и в первое, самое трудное, время это помогло сильно. Потом я привык. За девять лет привык к одиночеству, к тишине, к автономному режиму принятия решений. Поддержка маяка для струны гиперпрокола чётко показала мне, что за утраченным лучше не гнаться. Всё это было очень сложно выдержать, вы же это понимаете. Я слышал, что вы можете больше не вернуться на службу...

Я села прямее. Откровенный разговор, что ни говори. Но... Хмельнёв заслужил.

– Пока рано ещё об этом говорить, – сказала я. – Но, возможно, и вправду медкомиссия спишет меня по ранению.

– Вот и хорошо, – энергично сказал он.

Я почти увидела, как он, довольный, мысленно потирает руки, и не удержалась от сарказма:

– Добрый вы человек, Координатор!

– Прагматичный, – поправил меня Хмельнёв. – Вы ведь тогда можете остаться здесь, на Вране. Нам нужны надёжные люди. Я ещё нескоро отвыкну вздрагивать при звуке шагов за спиной. Лара была..., – он осёкся.

– Что с ней? – выждав паузу, спросила я.

Он пожал плечами:

– Поймали, допросили, расстреляли. Что ещё– то с нею могло статься... Она всерьёз верила, что спасает! Представляете? У неё близкие погибли при штурме Обручей, и она почему– то решила, что если бы город был бы сдан без боя, то её дети и внуки выжили бы. Носила в себе это убеждение. Считала, что с врагом можно и нужно договариваться, и на его условиях. Лишь бы не умирали дети...

– Вы говорили, что подозреваете её, – припомнила я. – Что произошло на Ирисной поляне?

– Ирисная поляна – это открытое место перед входом в наши пещеры. Мы устанавливали там пальчиковые мины... Кстати, сами их производили, прибор нехитрый. На днях, перед вашим приходом, попался нам один... Очень уж я с ним поговорить хотел по душам, он мне все нервы вымотал, достал. Попался наконец– то. И – сбежал! Именно через Ирисное поле; вывод – знал, как пройти. Вообще, много странного в том побеге было. И, если вдуматься, в самом появлении этого парня в наших пещерах – тоже. Потом ко мне подошла эта девочка, Найдёна...

– Софрау Иларилиа, – уточнила я.

– Да. С книжкой. Эсперанто– русский словарь, мы таких много отпечатали перед тем, как... Откуда она эсперанто знала?

– У них генетическая память, – объяснила я. – Кто– то из её прямых предков, может быть, даже не один, а несколько поколений, имели отношение к Земной Федерации... Знание языка всплыло при втором каскаде пробуждения наследственной памяти. Это всё довольно сложно объяснить... В общем, у них ребёнок становится взрослым только после того, как воспримет наследственную линию кого– то из старших. Необязательно родителей, к слову говоря. Память может придти из неимоверной глубины поколений, за сотни лет до нашего времени. Вот этой девочке досталось в числе прочего знание эсперанто...

– Удивительный народ, – сказал на это Хмельнёв. – Жаль, что они пришли к нам врагами...

– Жаль, что они пришли раньше нас, – ответила я. – Жаль, что вообще пришли! На них на всех лучше всего смотреть издали и через прорезь прицела. Целее будешь.

– Это верно...

Софрау пыталась что– то рассказать Хмельнёву, предупредить о какой– то опасности, и Широкина их застала. Софрау, по словам Хмельнёва, сбежала в страшном испуге. И пропала. Несколько дней её не было, никто не видел, куда она делась. А Лариса Михайловна заговорила об операции. Что вырастила кохлеарные импланты, и что неплохо бы попробовать, хуже– то девчонке всё равно уже не будет. Нфо совпадение царапало своей странностью: попытка девочки рассказать о какой– то опасности, появление Широкиной, побег...

– Словом, мы бы, наверное, сами её вычислили. Но тут появились вы...

– Мы предполагали, что среди вас есть информатор врага, – сказала я. – Но не знали, кто именно... Я подозревала вас, если честно.

– Меня? – искренне изумился он.

– Вас, – кивнула я. – Вы уж мне простите, Координатор. Но вы мне сразу не понравились.

– Откровенность на откровенность, – усмехнулся он. – Вы мне не понравились тоже, комадар.

– Вот видите... Настолько я была уверена, что это вы. Даже пропустила мимо ушей зацепку, которая при инофм раскладе непременно сыграла бы.

– Какую зафцепку?

– Когда Широкина отдала девочке нож– тоугем с идеограммой её родного клана, она сказала ей: 'Владей и береги'. Ритуальная фраза, уже по ней можно было бы догадаться. Но и ещё, как можно сказать что– либо глухому, не владея жестовой речью?..

– Да уж...

– Моя ошибка. Из– за меня погиб Антон Рядов. Из– за меня...

Несчастная стена палаты снова покрылась вмятинами и трещинами. Судьба у неё такая, что теперь сделаешь. Хмельнёв не заметил. Спасибо экрану, я не знаю, что с ним сталось бы. Может быть, ничего, а может быть, пара пятен на полу...

– Мы вытащили из этой дыры почти двести тысяч человек, – сказал Хмельнёв. – По информации, выуженной из Лары, ваши ребята нашли и освободили ещё несколько таких же резерваций. Теперь нас на планете почти миллион. Работы хватит всем. Если надумаете остаться, комадар Ламберт, добро пожаловать.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я.

***

Жизнь моя среди людей Сопротивления Враны не была тяжёлой. Мне сочувствовали, обо мне заботились. Если бы не Голоса, звучавшие в голове и требовавшие иногда неприемлемого, то я вообще не знала бы никакого горя.

Разговаривать я могла только с Широкиной Ларисой Михайловной, она единственная из всех понимала жестовую речь. Скоро я поняла, что она никак не поможет мне справиться с Голосами, наоборот, она – проводник их воли и их прислужник. Может быть, Голоса звучали одинаково и для неё тоже, не знаю.

Меня тянуло к ней и отталкивало, я любила её и ненавидела одновременно; со временем накал эмоций стал слишком силён, и я всерьёз задумалась о преступлении перед Вечностью: добровольном уходе из жизни.

Комадар Ламберт встретила меня именно тогда, когда я почти решилась на это. Она говорила со мной с уважением, и без унизительной жалости, как с равной себе. Мне хотелось слушать её бесконечно. И когда Голоса приказали убить её, впервые в жизни я не подчинилась им...

Софрау Найдёна Лейран– хетташен Иларилиа, ландшафтный дизайнер, архив Службы Исторической Памяти, Кранадаин, Оллирейн

***

Капитан Огнев пришёл на четвёртые сутки моего заточения. Я его ждала, и всё равно застал врасплох. Противно ёкнуло сердце: ну, вот и всё... Отвоевалась. Но я ничего не сказала.

Огнев принёс мне цветы.

Скромный букет из некрупных, с множеством белых узких лепестков и жёлтой серединкой, смотрелся в могучей капитанской лапе дико.

– Это тебе, – объяснил Огнев.

Я кивнула.

– Спасибо...

Цветы нашли пристанище в узком стакане. Я наполнила стакан водой на треть, так дольше простоят. Живые цветы. Надо же. Где только взял...

– Это местные ромашки, – объяснил Огнев. – Их завезли сюда с Терры, и они прижились. Крепкое растение. У нас дома тоже встречается, только уже адаптировавшееся к холодному климату.

Для него домом была Старая Терра, древняя колыбель Человечества, сорвавшаяся в затяжной ледниковый период. Я бывала на Терре и основное, что вынесла оттуда, – холод. Холод, заснеженные ледяные пустыни, города под низким, задёрнутым серыми тучами небом, жизнь на грани, суровая, скупая на яркие краски, неторопливая, но при том насыщенная и значимая. Старая Терра, несмотря ни на что и вопреки всему, находилась на полной самоокупаемости и по– прежнему держала первенство в области биоинженерии и вооружений...

Я внезапно очень живо увидела, почти картинкой, как именно капитан собрал эти ромашки. Проверял периметр и подчинённых– караульных, как положено командиру. И увидел среди цветущих вранийских трав привет из детства.

Очень дорогой букет получится, несмотря на всю его неказистость.

Я уже чувствовала, что запомню его надолго.

Огнев неторопливо и обстоятельно пересказал мне положение на фронтах. Полностью хребет Дятлова взять под контроль пока не удалось, но дело движется. Мои обязанности исполняет Чисвиропи, держится неплохо, но народ ворчит: ко мне привыкли, оказывается, и Чис в роли командира не очень– то вдохновляет. Слишком осторожна там, где не надо бы. Хмельнёва отстранена от полевых, чистит канализационные фильтры и будет их чистить ещё семеро суток. Что так?

А у Хмельнёвой другая болезнь. Башню сорвало напрочь, рвётся вражеские боевые платформы голыми руками плющить. И это без психокинетической паранормы за душой!

– Понять– то её могу, – говорил Огнёв. – Но не простить! На меня она волком смотрит...

Ещё бы! Я бы тоже так смотрела, после канализации– то.

– ... так что поговори с ней ты, пожалуйста.

Я обещала.

Напрямую не сказали о главном ни я, ни он. Сами не заметили как. Потом он ушёл. Сказал: 'Выздоравливай'. И ушёл.

Я прислушалась к себе. Изменений не было. Глухота и темнота остались прежними. Следовало ожидать...

Мне показалось, будто я ненадолго вздремнула. На самом деле, как мне потом сказали, я проспала двадцать восемь стандартных часов...

Ромашки слегка подвяли, пока спала. Белые головки поникли, листья опустились. Невесть с чего мне вдруг стало их очень жаль. Плеснуло знакомым чувством: реакция паранормы на неосознанное желание. Цветы расправились на глазах.

И в тот же миг я ощутила в глубине сознание теплое доброжелательное присутствие.

Ванесса Великова!

– 'С возвращением в строй, Ламберт!'– знакомый ехидный смешок.

Да. Я больше не чувствовала никакого разлада; наверняка меня отпустят уже сегодня.

– 'Редкий случай', – прокомментировала Ванесса. – 'Процедура называется 'паранормальной эвтаназией'. Термин не совсем верен с медицинской точки зрения, но он прижился именно в таком виде. Прежде всего, вмешательство проводится на подавление ставшей неуправляемой паранормы. Так задумывалось изначально, так происходит почти всегда. Капитан Огнев провёл сорок четыре подобных операции. И всего лишь одна окончилась полным восстановлением'.

– 'Значит, мне повезло... '– подумала я.

– 'А ты ещё не поняла почему?'– поинтересовалась Ванесса.

– 'Нет'.

– 'Скоро поймёшь'.

– 'Что пойму'? – удивилась я.

Но Великова не пожелала объяснить.

Мне показалось, будто я уловила что– то. Какую– то мысль, какую– то эмоцию... Тень неудовольствия. Но оно осталось на грани осознания. Ванесса не захотела со мной поделиться. Ну, что ж, её право...

ГЛАВА 5

Помещение перед входом в жилой бокс называлось 'предбанником'. Никто толком не мог объяснить почему, и какое отношение к настоящей бане оно имеет. Два ряда шкафчиков вдоль стен, в них хранится броня индивидуальной защиты, за которой каждый обязан следить строго самостоятельно. Я тщательно осмотрела параметры. Заряд, комплект, краткое резюме техосмотра. У всех норма, кроме одного. Я не удивилась знакомому личному коду. Эта д е вица красная сейчас у меня отгребёт, мало не покажется.

Лучше ей вломлю я, чем враг в поле

Встретили меня тепло. Радовались, спрашивали, что и как дальше, когда в бой. Я отвечала. Завтра у нас динамическая тренировка по классу гамма, а через пару дней наряд, я уже получила флеш– куб с заданием; прошу ознакомиться...

Хмельнёвой не было. Она вернётся позже. Ну что ж, даже к лучшему. Можно будет поговорить один на один, насколько это возможно в общем на всех помещении...

Н– да. А теперь неприятная часть... Ссориться очень не хотелось, но было надо. Дисциплина и диктатура, и только так.

– Патока, – сказала я. – У тебя броня не в порядке. Займись.

– Отбой уже скоро, – лениво отозвалась она. – Завтра сделаю...

Вот чтоб её, упрямую тварь! Завтра она ничего не сделает, не до того ей будет, а послезавтра – уже поздно. А кто в ответе? Конечно же, я! Особенно если ей в бою прилетит... насмерть...

– У тебя и нож, поди, не доведён до ума, – предположила я с умыслом. – Наверняка тупой, как подошва.

Она скинула ноги с табурета, положила ладонь на рукоять и нехорошо прищурилась:

– А ты проверь.

Когда имеешь дело с Патокой, двигаться надо быстро. Очень быстро. Используя главный её недостаток: природную лень на умение думать. Я махнула к ней прямо через стол; короткая комбинация тычков нога– рука– нога, и табуреткой ещё по хребту сверху.

Пока она возилась по полу, приходя в себя, я выдернула у неё нож из ножен. И опробовала на воротничке её же куртки. Холодное лезвие у самой глотки её немного отрезвило. Плюс ледяное дыхание моей паранормы, сгустившей воздух над телом.

– Насчёт клинка была неправа, извини, – сказала я, поднимаясь и бросая нож на пол. – Лезвие острое. А вот готовность твоей брони – куёвая. Идёшь и делаешь. Поняла? Поняла, тебя спрашиваю?!

– Поняла, – с ненавистью буркнула она.

– Вот и славненько, – я вернулась к столу. – Смотри, проверю.

Она встала, недобро зыркнула на меня, пошла к двери.

– Патока!– окликнула я.

Она обернулась, высверливая во мне дырки злобным взглядом.

– Ты мне надоела, – сообщила я любезно. – Ещё одна такая выходка, и я позабочусь, чтобы тебя выкинули отсюда в жопу Вселенной, пасти склады с использованными средствами наружной контрацепции. Я достаточно ясно выразилась?

– Да.

– Не слышу!– повысила я голос.

Она с ненавистью вытянулась по стойке смирно:

– Так точно, госпожа комадар...

– То– то же. Вольно... Распустила ты её, Чис. Как есть, распустила.

Чисвиропи пожала плечами:

– Я не умею так, как ты.

– Думаешь, мне самой нравится? – вздохнула я. – Но что делать, если человек по– другому не понимает... Ладно, рассказывай. Что у вас тут было без меня и как...

***

После тренировки отозвала в сторону Алеську Хмельнёву:

– Поговорим?

Она хмуро кивнула. Ждала нотации и заранее подняла шерсть на загривке дыбом, это же видно.

Я смотрела на неё и видела, – не могла не видеть!– что жить ей осталось всего ничего. Знакомое по прежней профессии чувство слепящего света, отсекавшего от будущего личностную матрицу пациента: безнадёжный случай.

Нотация не поможет. Лишь ещё сильнее навредит.

Поэтому начала я с другого...

– Ты ведь встречалась с Антоном Рядовым, – не вопрос, утверждение. Знание. Отпираться бессмысленно, Алеська и не стала.

– Да, – кивнула она неохотно, и сразу же настороженно спросила:– А что?

– Я... была с ним, – объяснила я, – в телепатической связке... Так было надо. Надо было узнать, кто.

Холодком по спине воспоминания. Что говорить, тот ещё опыт. И попробуй отыщи слова, чтобы передать последние мысли умирающего той, о которой он думал до самого финала.

– Он думал о тебе, – сказала я. – Сожалел. Не до деталей, просто чувства. Вот... как– то так.

Хмельнёва кивнула.

– Ты любила его? – бестактный вопрос, но ответ "да" чётко покажет причину Алеськиного неразумия.

– Нет, – мотнула она головой. – Я просто была его женщиной. Недолго, но... Я понимаю, это обязывает...

– Геройствовать не по делу? – ввернула я.

– Да что он там понимает, Огнев твой!– взвилась Алеська, мгновенно сообразив, кто сподвиг меня на разговор. – Он же сам с Терры! А Терра давно забыла, что это за сволочи и кто они такие! Окраинный мир, планета– заповедник, сытое болото!

– Ты бывала на Терре, нет? – осведомилась я. – А не бывала если, так молчи. Хорошее там болото... ледниковый период, со всеми прелестями. И ведь не уходят оттуда, хотя могли бы... живут.

Алеська прикусила губу. Задумалась, мучительно решая что– то для себя. Я почти видела, как перекатываются в её сознании тяжёлые шарики мыслей за и против: довериться, не довериться?

– Мы на днях прошли Землеройкино... – сказала она наконец.

Землеройкино – бывший областной центр, такой же, как и Обручи. Город не пострадал во время военных действий, но враг накрыл его семенами ползучей лианы– мравенеша. Это растение – биоинженерный конструкт одного из оллирейнских гениев. Оно бурно растёт, пожирая всё вокруг – пластик, металл, камень, а потом погибает, превращаясь в органический перегной. В самом деле, зачем сжигать захваченные города, ровнять их с землёй, тратить на них технику, время и средства, если их можно переработать на удобрения? А потом на получившемся жирном чернозёме вырастить что– нибудь своё.

За девять лет лиана превратила Землеройкино в зелёные холмы, в которых, впрочем, ещё можно было узнать контуры погибшего города.

– Вот... в ручье нашла... – Алеська сунула руку в карман, вынула оттуда линялый жёлто– зелёный мячик.

Мравенеш не любит открытую воду. Мячику повезло...

Вдоль и поперёк – голографические буквы, разноразмерные, кривые, их, как видно, писали от руки и очень торопились. "Ирка + Жорка = любовь", – подсказал мне голос Ванессы из инфосферы.

– За два года до, – Хмельнёва помолчала, потом продолжила. – Турнир по теннису... Обручи против Землеройкино, событие значимое. Полпланеты собралось... ну а моя старшая сестра, Ирэна, взяла и втрюхалась по уши в землеройкинского чемпиона. В соперника наших, ага. Я этого перенести не могла, и всё думала, как бы им отомстить. Сама ещё с мальчиками не гуляла и вообще считала этих задавак, выпендрюжников да бузотёров бесполезным народом. Вот перед игрой– то... взяла мячи испакостила... абсолютно все, чтобы заменить их невозможно было, во всяком случае сразу. Андрей с Танькой потом долго гнались за мной, чтобы убить и прикопать...

Я хорошо понимала, что Хмельнёва чувствовала. Она попала в места, где прошло её детство, где жили близкие и дорогие её сердцу люди, и что увидела? Запустение,заплывшую землёй тишину, густо заросшие лесной зеленью останки площадей и улиц. Кого угодно это вывело бы из себя. Кого угодно...

– Я их ненавижу, Энн!– Алеська сжала кулак с такой силой, что побелели пальцы. – Знала бы ты как. Аж тошнит, вот я их как ненавижу! Давить гадов...

– И много ты задавишь, если получишь заряд промеж глаз? – сочувственно спросила я. – Алеська, не глупи. Ладно, на себя тебе плевать. На сослуживцев, которых подставляешь своими выходками, тоже. Молчи! Я говорю, молчи и молча слушай, что говорю! Если тебе на себя и на девчат плевать, ты хот бы об отце подумала. Каково ему будет тебя потерять?

– Он не старый ещё, – безразлично сказала она. – Женится, новых дочерей заведёт. С сыновьями.

Всегда поражало, с какой лёгкостью иные люди бросаются тем, дороже чего во Вселенной нет: родством кровным. Повздорила она с отцом, могу понять. Может, он потребовал от единственной выжившей дочери, чтобы та перестала собой рисковать, уволилась из армии и осталась на Вране; вполне мог потребовать, и был бы в своём праве. Алеська могла с ним не согласиться, под её характер – с воплями и бешенством. Случился скандал, понятное дело. Но чтобы до такой степени...

Врезать бы ей в лоб, дуре. Но я сдержала проснувшуюся было ярость. И тихо сказала:

– А у меня нет отца. И матери. Надежд на кровных братишек с сестричками даже в теории, сама понимаешь, никаких...

Что я полжизни отдала бы вместе с паранормой впридачу, лишь бы они со мной сейчас были, отец и мать, подразумевалось само собой и объяснений не требовало.

У Алеськи дрогнуло лицо. А я увидела, как плывёт, подаётся в стороны слепящий туман, застилавший её будущее. Может быть, всё ещё обойдётся, и Хмельнёва не погибнет в бою? Хорошо бы, если так. Хорошо бы.

На мой браском пришёл – от Огнева. Прибыть к седьмому ангару...

– Я пошла, вызывают, – сказала я Алеське. – А ты ещё раз обо всём подумай. Надеюсь на правильные выводы в итоге...

Она обещала.

***

Капитан Огнев дожидался меня в распределительном накопителе перед седьмым ангаром. При нём – вот это новость!– оказалась девчонка Софрау. Очень мне обрадовалась, прямо засветилась вся. Ну что ж, война для неё окончилась...

– Забирают? – спросила я у капитана.

– Да, – кивнул он. – Сейчас вызовут. Она, – кивнул на Софрау, – очень просила встречи с тобой.

– Спасибо...

– Говори, – сказал Огнев девочке на языке жестов. – Я не буду мешать.

Она сложила руки домиком: благодарность, пожелание добра. Огнев кивнул, отошёл в сторону и повернулся к нам спиной. Вот уж удивил так удивил!

– Игорь Валентинович, откуда вы знаете...

– Я из верхоянских, – пояснил капитан, не оборачиваясь. – Там у нас Коннор– Тойвальшены живут, по побережью. Они такие же ольры, только наши...

– Наши? – изумилась я ещё больше.

– Историю Старой Терры восприми на досуге, – посоветовал Огнев. – Кто была первая жена Манфреда Коннора?

– Кого, простите?

– Темнота ты беззвёздная, Ламберт, – с великой жалостью бросил через плечо капитан, – позорище. Манфред Деннис Коннор. Второй президент Земной Федерации же!

– Ну, извините...

Что я могла сказать? Что общую историю проходят на начальных кругах обучения, а я в это милое время работала в Соппатском исследовательском центре биоматериалом для экспериментов Шаттирема Шокквалема? А потом мне было не до истории: я училась трудной и увлекательной профессии, которую считала самым главным в мире делом. И не моя вина, что я сейчас вкалываю не по специальности!

– Не транжирь время даром, Ламберт, – посоветовал Огнев. – Поговори с девчонкой, времени мало.

– Боишься? – спросила я у девочки; ничего другого в голову не пришло, а что она вправду боится, я хорошо видела.

– Боюсь, – призналась она. – А можно мне...

– Остаться со мной? – уточнила я.

Жест согласия. Быстрый испуганный взгляд в пол. Если бы она могла слышать, голову бы уже не подняла...

– Военная база – не место для гражданских, – сказала я. – А дома у меня нет. Да если бы даже был... Что тебе делать в пространстве Земной Федерации, сама подумай.

Хотя, наверное, можно было отправить её к этим... Коннор– Тойвальшенам... на Старую Терру. Наверное, приняли бы.

– "Даже не думай", – сухо прокомментировала Ванесса, отвлекаясь от роли стороннего наблюдателя.

– "?"

– "Достигнута договорённость с Иларийонами. Мы им девочку, они нам некоторые (тебе знать не положено какие)уступки. Так что, будь добра, не глупи".

Я вздохнула. Куда уж тут глупить... можно было и не предупреждать.

– Ты же возвращаешься домой, к Родным, Софрау, – сказала я девочке. – Всё у тебя будет хорошо. Тебя подлечат, слух вернут... потом ты себе дело по душе найдёшь. Только в лиданареом не иди, хорошо? Самое отвратное, что только можно встретить в Оллирейне, это – типы из лиданареома.

Софрау вдруг подалась ко мне, обхватила обеими руками.Я неловко погладила её по голове, отвыкла уже общаться с детьми.

– "Следствие внесённых в сознание искажений", – прокомментировала Ванесса. – "Повышенная потребность в эмоциональной зависимости..."

Иными словами, ласковый добрый характер всего лишь следствие ментального программирования. Трудно сказать, какой бы стала эта девочка без искалечившего её психику воздействия. Может быть, тоже доброй и ласковой. Но та доброта была бы иной. Более сдержанной. Без необоснованной любви к первому, кто проявит снисхождение.

Гениальное решение! На самом деле мало кто способен причинить вред или хотя бы остаться равнодушным к искренне и глубоко любящему его.

"Я люблю её", – сказала тогда Софрау о Ларисе Широкиной. И это не помешало ей кинуть в Широкину нож, предназначавшийся мне. Приоритет поменялся. Психокодирование непреодолимо без посторонней помощи специалиста, желательно, высшего телепатического ранга, так что эмпат– максима "Убей" сработала без задержки. Просто приоритет поменялся. Просто поменялся приоритет...

Интересно, понимала ли это сама Широкина? Понимала ли она, что отдаёт приказ на собственную ликвидацию? Навряд ли, иначе придержала бы язык.

Любовь в недобрых руках – страшное оружие.

Надо будет внести перед командованием рацпредложение расстреливать ак– лиданов. Просто по факту принадлежности к профессии. А то за них одни военные отдуваются; это несправедливо, я считаю.

– Время, – сказал Огнев. – Пойдём...

Я не догадалась спросить, кого прислали за девочкой. Ни у Огнева не спросила, ни у Ванессы. А надо было. Причём заранее. Тогда не стояла бы, хлопая глазами, как...

И проклятое умение предвидеть неприятности, наследие целительской паранормы, промолчало!

На фоне аккуратных рядов замерших в полной боевой готовности истребителей курносый пассажирский кораблик класса "атмосфера– пространство" смотрелся вызывающе весело.Светленький, чистенький, с видом до невозможности мирным. Мирным, как же.. трансформер класса "сильфида", однако. С вихревым коллапсаром на борту. Что, сами понимаете, страшнее любой эскадры. Обнаружить и выловить маленькую "сильфиду" в локальном пространстве планетной системы крайне нелегко, а вот получить от неё подлянку в виде удара по звезде – запросто.

Впрочем, таких кораблей у Земной Федерации немного. Штук, насколько я помнила, одиннадцать всего. Или даже меньше... Несерийная сборка, что поделаешь.

Женщина отрекомендовалась полковником от Корпуса ксенопсихологии. Заговорила с девочкой:

– Моё имя – Теона Тэйт, можешь называть меня просто Теона. Я за тебя отвечаю; все вопросы решаешь со мной.

Софрау сложила руки жестом согласия. Оглянулась на меня.

– Нет, извини, – сказала я. – Моё место здесь...

Я не смотрела на девочку. Я смотрела на спутника Теоны Тэйт. Наверное, мне не удалось надеть на лицо какую следует каменную маску; плевать.

Майор Оперативной Службы Альфа– Геспина, Артём Севин.

Столько лет... а на самом деле шесть... да, почти шесть.

Скользнул по мне равнодушным взглядом, заговорил о чём– то с Огневым. Не узнал? Как же. Не та память, не так учили...

Он меня подставил, он меня использовал, он расчётливо и хладнокровно послал меня на смерть, я угодила в плен, там мне душу без наркоза вынули и на части разорвали; не его молитвами я выжила. Словами не описать те боль, растерянность, обиду, ненависть даже, что захлестнули меня после. Но... но... но...

Но я любила его, любила!

Любила.

Несмотря ни на что и вопреки всему.

Постарел за эти шесть лет. Паутинки морщин возле глаз, заострившееся лицо, на висках – седина...

Я слишком хорошо знала, что это такое, седина для пирокинетика.

Дыхание Вечности. Начало конца. Пять– шесть лет, затем метаболический срыв, стремительное угасание и смерть. Пирокинетики долго не живут.

Вокруг меня сама собой возникла и начала раскручиваться громадная мощь. Я знала, что делать. Самое горькое, что именно я – знала!

Тёплое сочувствие инфосферы. Они понимали, хотя не одобряли, но неодобрение от Ванессы Великовой мало что могло изменить, а прямого запрета всё– таки не было. Или телепатический запрет не помог бы ничем?

Ничем не помог бы.

Живи, любимый. Пусть без меня. Пусть я тебя больше никогда не встречу, пусть. Только живи!

Я много приобрела на Старой Терре. Судьба свела меня с хорошим наставником, с замечательным коллективом молодых энтузиастов, мы пытались решить проблему короткой жизни пирокинетиков… всё заглохло на долгие годы, а я так и вовсе ушла из проекта, не дожидаясь окончательной неудачи. Но чему мы научились, тому научились.

Я знала, что должна сделать.

Они уходили. Уже у самого трапа Софрау оглянулась. Я жестом пожелала ей удачи, она несмело улыбнулась в ответ. Севин не обернулся.

Если бы он обернулся, я бросила бы всё! Бросила, пошла бы за ним, на край Вселенной, да хоть в коллапсар без защиты... куда угодно... если бы только он обернулся, посмотрел бы на меня, как раньше, если бы...

Но он не обернулся.

"Сильфида" включила двигатели и заскользила на выход, к мерцающей плёнке силового поля, закрывавшего выход.

***

В релакс– зоне народу было немного: то ли разошлись все, то ли ещё не пришли... обычно здесь шумно, но сейчас стояла давящая тишина. Я взяла у автомата кофе, специальный, с кучей добавочных стимуляторов; такой кофе можно получить только по значку психокинетической паранормы, натуральнорождённым и телепатам употреблять настоятельно не рекомендуется. Мерзкое пойло, ничего общего с настоящим терранским кофе. Но без него никак.

– "Будь ты в клинике, тебя лишили бы лицензии пожизненно", – сухо прокомментировала Ванесса.

У меня не нашлось слов, только спутанные в безобразный клубок эмоции, общий вектор которых, впрочем, сводился к коротенькому "плевать". Я не в клинике, плевать!

– "Это даже хорошо, что так вышло", – задумчиво сообщила Ванесса. – "Тебе легче будет понять очевидное и признать, что..."

На моё плечо по– хозяйски опустилась чья– то лапа и весёлый голос проорал прямо в ухо:

– Подари поцелуй, крошка!

Захват, бросок, не рассуждая, на вбитых рефлексах. Весельчак описал дугу и влепился в пол. Вскочил на удивление прытко. Драка. Чудесно! Самое то для успокоения нервов.

Я пнула в сторону мягкий пуфик и угрюмо пошла навстречу засранцу.

Толпа, как оно и бывает в таких случаях, мгновенно возникла из– под земли. Обычные в таких случаях крики, ор, вопли... Двое решили почесать кулаки друг о друга, почему бы не развлечься, наблюдая за ними?

– Сер– гей, Сер– гей, давай! Энн! Энн!

Сергей перед тем, как на меня нарваться, очевидно, сожрал что– то веселящее. Или выпил. А это требовало от него решительной и быстрой победы. Которой внезапно не получилось, какая печаль. Ударивший в голову хмель выплеснулся огнём, с гулким гулом взметнувшимся над кулаками.

Толпа разом выдохнула. Если бы я сама не была носителем психокинетической паранормы, парню влетело бы от своих; ну, а так я получила полное прощение на всё, что мне захочется сотворить с этим поганцем.

У меня никогда не получалось генерировать огонь так, как это умели парни– пирокинетики. Поэтому я ответила "прессом", он у меня всегда выходил неплохо.

"Пресс" – один из боевых приёмов, рассчитанных на нашу паранорму. На дурня попросту упала незримая гранитная стена, пригвоздила к полу. Вызванный им огонь растёкся по нижней плоскости "пресса", и, не находя себе выхода, начал поджаривать корчившееся на полу тело.

Теоретически из– под пресса выбраться можно, и даже есть наработки как. Но практически лучше под него не попадать вовсе. Уворачиваться, отпрыгивать, убегать, что угодно на свой вкус, кроме контратаки, она не поможет, лишь навредит. Такая это дрянь неодолимая, "пресс"; кто хоть раз на себе испытал, поймёт.

Сквозь толпу протолкался капитан Огнев.

– Отпусти дурака, Ламберт, – негромко потребовал он.

Я отпустила. Парень завозился, шипя сквозь зубы от боли. Лицо его и открытые участки кожи наливались краснотой. Шкурка слезет, мстительно подумала я.

– А теперь вы оба, – так же негромко, но внушительно выговорил Огнев, – пожмите друг другу клешни и дайте слово, что не станете продолжать.

– Чтоб... я... сдох, – искренне выдохнул Сергей, поднимаясь на ноги. – Извините... госпожа комадар.

Я хмуро буркнула:

– Без претензий.

Огнев кивнул. И ушёл; перед ним почтительно расступились.

Я вернулась к своему кофе. Конечно же, он остыл. Гадость. А выпить придётся, следующую кружку получить можно будет только через трое суток.

Скула горела. Вынула из кармана "таблетку" голографического зеркальца, активировала его. Н– да... видок. Синячище, ссадина, бровь пополам. В медпункт пойти, что ли. Или так зарастёт?

Ехидный образ от Ванессы: калека на костылях заботится о складках вечернего платья, не так, мол, лежат. И краткий, жгучий разбор полётов, где я словила мух. Я тебя как учила, Ламберт, тупица?! Когда до тебя дойдёт?..

– Хороша, – сказал капитан Огнев, рассматривая меня с высоты своего роста. – Поговорим?

Не дожидаясь приглашения, поднял опрокинутый пуфик, ловко устроился на нём, поджав ноги.

Я пожала плечами. Отчитывать будет, что ли? Не похоже.

Он включил режим тишины.

– Не возражаешь?

Воздух вокруг нас на мгновение замерцал, генерируя тоненькую плёночку защитного поля по периметру вокруг.

– Я хочу, чтобы ты меня выслушала, – серьёзно начал Огнев. – От первого слова до последнего. Постараюсь быть кратким, но ты будешь слушать? Хотя бы из уважения ко мне; надеюсь, я его всё– таки заработал, твоё уважение.

– Так точно, господин капитан.

Он поморщился:

– Без званий, пожалуйста.

– Хорошо... Игорь Валентинович, – сказала я, удивляясь всё больше и больше. – Я вас слушаю.

– Я давно за тобой наблюдаю, – сказал Огнев. – С первого дня отметил, насколько ты необычна по сравнению с остальными курсантами.

Я хотела возразить, но он поднял палец и покачал головой: не перебивай, слушай, ты обещала.

– Ждал, когда сорвёшься, не выдержишь, уйдёшь. Целителю в армии одно только место – медпункт и операционная, всё. Тебя же в десант понесло... И ты справилась, что странно. И продолжаешь справляться. Вопреки всему.

Я молча, – как он просил!– слушала. Что это с ним случилось такое? Наш капитан похвалу в адрес подчинённого из себя обычно клещами тащит и вовсе не потому, что считает младших по званию недотёпами. Недотёпы, – реальные недотёпы, имею в виду, – отгребают себе "похвалу" совсем иного рода. После чего либо растут над собой, либо уходят на гражданку.

Он потёр ладонью короткий ёжик волос на затылке. Сказал:

– В общем... Я едва не потерял тебя в очередной раз, и с меня хватит. Будь со мной, Энн...

Что неожиданность, мягко сказано. У меня не нашлось слов. Что?!

Он положил ладонь на мою кисть, и я невольно вздрогнула от этого прикосновения.

– Не спеши с ответом. Кого ты любишь, я видел...

– Сейчас скажете что– нибудь, – с тоской предположила я, не найдя более умного ответа.

Детский лепет. Мне стало отвратительно себя слушать, и я замолчала. Хотелось заплакать, но слёз не было, и не буду я плакать, даже если появятся...

– Ничего не скажу, – серьёзно ответил Огнев. – Это – только твой камень. Тебе и нести его.

Камень. Это он точно выразился. Камень, да ещё какой...

– На его место не претендую. Просто будь со мной, насколько сможешь. Год... полгода... Чтобы у нас помимо войны, будь она проклята, осталось ещё хотя бы что– то. Не спеши отвечать, Энн. Подумай. Надумаешь, приходи. Буду ждать.

Он встал, попрощался коротким кивком и ушёл. Плёнка силового поля вспыхнула на миг ярко– сиреневым, впечатывая в сетчатку очертания капитанской фигуры, и погасла.

Я с отвращением заглянула в кружку с остывшим пойлом. Зажмуриться и выпить залпом или тянуть сомнительное удовольствие по глоточку, отплёвываясь после каждого? Задача.

Тёплое солнце, сочувствие инфосферы. Не прямое общение, ставшее уже привычным, а просто знание, словно бы само собой всплывающие сквозь слои памяти.

Паранорма пирокинеза ограничена и неполна. Но относится к тому же спектру, что и целительская. С оговорками.

Чтобы пирокинетик смог исцелить кого бы то ни было, он должен испытывать к этому человеку глубокое и яркое родственное чувство. Тогда невозможное становится возможным, и происходят настоящие чудеса.

Продлить жизнь тому, кто уже встал одной ногой на край могилы, например. Или исцелить неизлечимо раненого...

Капитан Огнев провёл сорок четыре 'паранормальных эвтаназии', и всего лишь одна из них окончилась успехом. Успеха могло и не быть. Поехала бы я в центр переподготовки или на гражданку; капитану стало бы грустно от потери хорошего бойца, но он это как– нибудь бы пережил. Без особых внутренних терзаний. Это – война. Кто– то получает ранение и отправляется на заслуженную пенсию, кто– то умирает навсегда. На их места приходят другие. На том мир стоит.

'Я едва не потерял тебя в очередной раз'...

Я уткнула в ладони пылающее лицо. Что мне теперь делать с этим, что? Как дальше быть?!

– Ты просишь совета? – спросила в глубине сознания Ванесса.

– Да... да!

Облегчение от того, что не одна, что со мной рядом есть кто– то, кто поймёт и поможет, оказалось огромным.

– Не руководство к действию, сама понимаешь. Решать тебе. Лишь совет. Я старше и видела больше... но и только.

– Я... буду благодарна...

– Для начала неприятный вопрос, – по– деловому начала Ванесса. – Сколько времени ты собираешься потратить на плач по засранцу, которому на тебя наплевать?

Ожгло внезапным гневом. Как она смеет?!

– Тёма не засра...

– Выключи эмоции, Ламберт, включи рацио, – резко оборвала она меня. – Сколько? Год, два, десять? Всю жизнь?

Всю жизнь. Всю жизнь! Жизни не хватит, наверное...

– Я не... я не знаю.

– Уже лучше. Хотя бы 'не знаю' вместо пожелания пойти по известному адресу...

Я молчала, медленно поджариваясь на адском огне. Сама напросилась, сама допустила слишком близко другого человека, телепата, ну вот, получай неприятные вопросы. И не жалуйся. Не жалуйся...

– Он у тебя первый и единственный, верно? – сочувственно спросила Ванесса. – Да, тебе придётся нелегко...Но скажи, Огнев тебе отвратителен?

Память услужливо выдала лицо капитана, его голос: 'я давно за тобой наблюдаю...' И я с удивлением поняла, что отвечать утвердительно не очень– то хочется. Отвратительным Игоря Огнева называть было ну никак.

– Нет.

– Хорошо...

– Я не могу!– возмутилась я. – Я... я... я его не люблю!

– А вот это, прости, подростковый эгоизм, – безжалостно сказала она. – Все эти 'бабочки в животе', 'бабочки в животах у бабочек в животе' и прочая дурь. Надо уметь не только брать у жизни всё, но и отдавать взамен, причём тоже всё. Ты молода, Ламберт. Живи, а не существуй. Лови момент. Я давно и хорошо знаю Игоря. Он не из тех, кто подведёт или предаст. Тебе повезло... – молчание, потом сожалеющая досада:– Жаль, он позвал не меня...

– Вы любите его? – вскинулась я.

– Нет. Но я подарила бы ему радость. А это немало, поверь.

Легко ей говорить. Она, наверное, никогда не любила, вот и...

– Любила, – тихим вздохом пришёл ответ на мои мысли. – Любила, Энн. Это было давно...

Но она не пожелала рассказать мне свою историю. Её камень оказался не легче моего...

Я взяла в руки холодную кружку, выдохнула и влила в себя её содержимое. Во рту мгновенно стало мерзко. Это пить надо в горячем виде, тогда с ним ещё можно как– то примириться.

***

В предбаннике занялась броней. Проверить ещё раз, привести в порядок то, что требует внимания... Из– за полуоткрытых дверей доносился гитарный перебор, голоса. Алеська перекинулась парой фраз с кем– то, затем тихо, негромко запела.

Ах, война, что ты сделала подлая

Стали тихими наши дворы

Наши мальчики головы подняли

Повзрослели они до поры...

Решение пришло внезапно и принесло с собой покой. Конечно же, нет. Как я объясню это Огневу, я пока не знала. Но обманывать его не хотела. Разве можно 'дарить радость', притворяясь, что тебе тоже хорошо? Я внезапно поняла Артёма. Он не хотел был довеском к моему чувству. А ответного у него не родилось. Как у меня к Огневу. Какая я была дура, какая дура! Жгучее мучительное чувство выбивало радугу на ресницах. Как я думала, что моей любви хватит на двоих... стоит только доказать Артёму, что я нужна ему, что мне без него никак, что...

Для двоих надо, чтобы любили двое.

До свидания мальчики...

Мальчики!

Постарайтесь вернуться домой!

Я вошла в двери, жестом велела Алеське не прекращать. Села к себе. На полочке в изголовье стояла, заряжаясь, моя 'точка'. Зелёный огонёк горел ровно, не мерцая. Я вынула оружие из аккумуляторного гнезда. Знакомая тяжесть привычно нагрузила ладонь...

Ах война, что ты подлая, сделала,

Вместо свадеб – разлуки и дым

Наши девочки платьица белые

Раздарили сестрёнкам своим

Сапоги... Ну, куда от них денешься?

И зелёные крылья погон...

У Алеськи был неплохой голос. Не глубокий, шикарный, хорошо поставленный, но приятный. Лучше, чем у большинства из нас.

Говорят, будто верить вам не во что

Что идёте войной наугад

До свидания девочки...

Девочки!

Возвращайтесь скорее назад!

Патока задумчиво проверяла остроту своего ножа на старом ремне, привязанном за спинку кровати и натянутом на кулак. А я слушала Алеську и понимала: она не вернётся. Она останется здесь, на Вране, и добро бы не пеплом.

Как же сохранить ей жизнь?..

***

ГЛАВА 6

Мы продвигались навстречу осени. Вранийская осень на этой широте – безветренна, солнечна и красива той самой классической красотой, какую можно увидеть на старых записях из архивов, созданных ещё до наступления льдов на материнской планете Человечества. Первопроходцы Враны привезли с собой семена. Здесь росли деревья, исчезнувшие со Старой Терры навсегда. Берёза, орех, сахарный клён, акация...

Золотой и алый фон портили синевато– жемчужные плети мравенеша, дожиравшего остатки вранийских городов. Проклятую лиану по возможности жгли все, кому не лень; я только следила, чтобы чересчур не увлекались, а то непорядок тогда получился бы.

– Вот сволочи, – злобно высказалась Алеська. – Испоганили место!

Мы подошли к её родному городу, к Обручам. К тому, что от него осталось...

А осталось очень немногое: название. И то – всего лишь в памяти у вранийцев.

На месте Обручей вздымался к небу громадный Лес. Неровная стена гигантских деревьев шла вдоль полноводной реки, бросая через бликующую на солнце поверхность толстые, даже на взгляд шершавые, тёмные корни мостов.

Хмельнёва ругалась на всех языках, какие знала, со злыми слезами в голосе. Её можно было понять. Проклятый Лес сожрал её родной город. Город, в котором она родилась и выросла, где ей знакомы были каждая улица, каждый дом и каждый цветок в клумбе.

Одно дело смотреть на такое в записи. Совсем другое видеть своими глазами, находясь в непосредственной близости от. Впечатляет не то слово как. Особенно когда понимаешь, что совсем скоро это будет сожжено. В хлам, в пепел. Ему не место на человеческой планете. Вообще.

Надо отдать врагу должное, он защищался отчаянно. И его тоже можно было понять. Растить свой Лес столько лет затем, чтобы мы сожгли его? Как же.

Но у нас была поддержка из космоса.

У них – нет.

Предупреждение, под запись. Кто хочет жить, пусть выходит. Отправим с планеты, потом обменяем на наших. Кто не хочет, пусть горит. Сутки на сборы, время пошло.

Большинству гореть не захотелось...

Лес опустел. И ждал казни. Огненной смерти, которая обратит его в пепел. И вместе с родными деревьями обратятся в пепел те, кто захотел остаться...

– 'Обычно проводим предварительную ментальную атаку', – чувствуя моё настроение, сказала Ванесса. – 'Всё живое, включая тараканов, выметается из Леса, роняя тапки, за считанные часы. Но на планете сейчас нет телепатов...'

– 'Я есть', – угрюмо отвечала я. – 'И Борис Игнатьевич же!'

– 'Координатор Хмельнёв за девять лет автономной жизни утратил навык объединения сознаний, а ты этим навыком не владела никогда. Вы не справитесь'.

– 'Но...'

– 'Слишком большая площадь. Оценочно необходимо не меньше пятнадцати перворанговых и около сотни вторых– третьих, желательно, уже с опытом проведения подобных акций. Двоих неумёх недостаточно, Ламберт. Вы не справитесь'.

Я молчала. В бою убивать проще. Бой есть бой. Тебя убивают, ты убиваешь. Всё просто, всё правильно. Но чтобы вот так... гражданских...

– 'Ламберт, твою мать!'– начала злиться Ванесса. – 'Ты солдат или девица с вязанием в беленьких пальчиках?! Вранийцев расспроси, каково им приходилось тут, с этими друзьями по разуму. Как о них заботились, как спасали и всё такое прочее. Что ты предлагаешь? Положить там половину роты, спасая ублюдков, которым не захотелось жить? Ты просто понятия не имеешь, что это такое, этот Лес. Там каждый кустик, каждая травинка и листик тебя ненавидят, а те, кто остался, с радостью организуют из твоей тушки отменный труп. Пойдёшь ради них на смерть? А девчат поведёшь?'

Она права. Права во всём. Я не спорила. Не о чём тут спорить. Не о чём. И война не увеселительная прогулка. И переработанные в питательный гумус города. И загнанные в пещеры люди, на которых охотились, как на диких зверей. Простить и понять? Никогда. Но...

– 'Жаль, что они все там не остались', – добавила Ванесса.

– 'Что?'

– 'У них на такие ситуации всего два стереотипа. 'Сгорим, но не сдадимся' и 'Сбережём себя, чтобы отомстить позднее'. С первыми всё понятно, а вот вторые... Народец злой и очень памятливый. Месть могут холить и лелеять несколько поколений подряд. Посмотри внимательно на детей. Вглядись в их лица. Это лица дедов и прадедов твоих будущих палачей...'

– 'Я не доживу', – мрачно ответила я.

– 'Ты – натуральнорождённая. Восемьдесят лет всяко проживёшь, если не больше. Если не убьют на службе, то – вполне доживёшь. Но они признают только коллективную ответственность. Обидчик наказывается вместе со всем своим родом целиком и полностью. В твоём случае, поскольку рода в их понимании у тебя нет, в составе всей расы'.

– 'Но... тогда получается, что война никогда не закончится. Никогда. С их генетической памятью...'

– 'Пока у них во главе эта старая собака Юплетхари – да. Но у него нет наследницы... сама знаешь, насколько у них с наследственным правом сложно... конкретно этому уроду может наследовать только женщина, а женщины, отвечающей всем условиям, у него в семье сейчас нет и не предвидится: смена правящей ветви в клане – редкостная удача и упускать её не собираются. Среди претендентов намечается изрядное веселье. Может быть, тогда Шокквальми оставят на некоторое время нас в покое. Но это случится очень не скоро, к сожалению. У старика изрядное здоровье в его роду полно долгожителей... Я поэтому и говорю, что лучше бы они все сгорели. Иларийоны, к примеру, те проще на жизнь смотрят: с ними иногда удаётся договориться. С этими же разговор невозможен в принципе. Лучше бы они вправду все сгорели, поверь...'

Всё равно. Что– то мешало мне полностью с ней согласиться. Умом я понимала правоту капитана Великовой, но чувства бунтовали. Впрочем, эмоции не должны мешать службе. И не помешают. Не так учили...

Но когда мы дежурили на периметре зоны, отведённой для пленных гражданских, я, следуя совету Ванессы, внимательно рассматривала их лица. Гордые, непримиримые, сумрачно– собранные. Прицельные, запоминающие взгляды. Общее злое настроение при практически полном отсутствии истерик даже у малышей. Они не считали себя побеждёнными!

Временно испытывающими неудобства – да. Смирившимися на время – да. Побеждёнными – нет.

Может быть, и вправду им всем лучше было сгореть...

Не знаю, почему тот тип подошёл именно ко мне. Почему не выбрал кого– нибудь другого, ту же Алеську, например. От Алеськи дождался бы посыла в коллапсар на карачках, однозначно. А я...

Я его выслушала.

Судьба.

– Госпожа солдат, прошу вас, уделите мне немного времени.

Пожилой, с тусклым зеркалом седины в волосах. На потомственного военного не похож. Не та выправка, не тот взгляд. Но дело у него ко мне, видно, было очень важное: волновался, это было заметно.

– Что вам нужно? – спросила я.

– 'Повнимательнее', – тихим шелестом прозвучал в сознании голос Ванессы.

– Я – а– дмори абанош этого города. И я бы хотел просить позволить мне забрать оттуда семена...

– Что, простите? – не поняла я.

– Семена. Ягоды, – он запнулся, пытаясь подобрать точное слово на эсперанто. – Плоды, – показал руками размер, получилось около метра. – Нужна платформа. Их всего семь... может быть, восемь. Их надо забрать, понимаете...

– 'Спроси его, где это', – велела Ванесса. – 'Если в глубине, если не в пределах прямой видимости с нашей стороны берега, то – отказать безоговорочно!'

Я передала вопрос.

– Это недалеко, это рядом, – он ожил надеждой.

Показал мне голографическую фото– карту. Семена созревали в корнях, возле воды, на открытом пространстве. Совсем недалеко отсюда, если верить карте. Буквально в километре– двух.

– Неумно, – прокомментировала я. – Слишком уязвимо...

А– дмори абанош слегка развёл ладонями:

– Им нужен свет и свежий ветер...

– Только здесь? Или где– нибудь ещё по периметру?

– В этом цикле – только здесь. Пожалуйста, прошу вас, – он умоляюще прижал кулаки к груди. – Позвольте мне забрать их...

– Доложу капитану, – ответила я. – Он решит...

Пока вызывала Огнева, пока объясняла ему суть проблемы, думала. Семь или восемь семян. Из каждого потом прорастёт ровно такой же Лес. А где он прорастёт, во владениях клана Шокквальми или на очередной захваченной, умытой человеческой кровью, планете, – большой вопрос.

Но инфосфера – через Ванессу!– заинтересовалась возможностью посмотреть на это чудо вражеской биоинженерии, а значит, пойду с а– мдори абаношем я.

По привычке попыталась провидеть результат. Будущее оставалось аморфно– неопределённым, без характерных черточек смертельной опасности на горизонте. Предстоящее дело не выглядело сложным. Придти, забрать, вернуться...

Паранорма спала.

***

Вблизи Лес поражал размахом и величием. Макушки деревьев плыли почти под самыми облаками. До пятисот метров, пришло знание из инфосферы. Они могли достигать размеров до пятисот метров в высоту. Этот Лес был ещё юн, и подобные стати ему пока только снились. Но впечатлял всё равно.

В памяти шевельнулось неприятное ощущение, будто я уже видела вживую, своими глазами, нечто подобное. Видела, – и?.. А что именно 'и', ускользало от понимания.

Гигантские корни нависали над рекой безупречными арками мостов. По любому из них можно было свободно пройти и даже проехать. За мостом корни выгибались причудливо переплетённой аркой, а за одной из таких арок сиял алым жемчужным светом гигантский, в рост человека, цветок сложной формы.

Странное узнавание усилилось. Но где и когда я видела такие цветы? В пространстве Земной Федерации подобного не встретишь. Во всяком случае, не там, где довелось бывать мне.

Цветок пылал, впечатывая в сетчатку глубокий след. Закрой глаза, и образ пропадёт не сразу.

– 'Наблюдай', – сухо велела Ванесса.

Жадное любопытство инфосферы фиксировало каждый штрих этого странного места. Я чувствовала, что забуду происходящее очень не скоро. Чувство дышало повелительной ясностью паранормального знания.

– Аленький цветочек, – нервно хихикнула Алеська, как бывший телепат, она тоже ощущала густую ментальную атмосферу этого места.

– Что? – недоумённо переспросила Чисвиропи.

– Сказка такая, – пояснила Патока.

А Хмельнёва добавила:

– Детская. Вернёмся, сыграю в лицах. Я помню все партии, у нас на зимний праздник всегда...

Вот чтоб её. Вернёмся! Нашла время языком шлёпать.

– Разговорчики на задании, – прошипела я. – Отставить!

– Есть.

Семена лежали в небольших корзинках, хитро сплетённых из отростков всё тех же корней, твёрдые продолговатые, в твёрдой морщинистой скорлупе, каждое размером в половину человеческого роста. А– дмори абанош брал их и очень аккуратно укладывал в рядок на платформу. Восемь штук.

Цветок сиял. А– дмори абанош какое– то время смотрел на него, как... Обычно у ольров лица не выразительнее пня, но то у военных. Гражданские проще, что ли. Человечнее.

А– дмори абанош смотрел на сияющий цветок как на беременную женщину, ждущую петли.

Он не мог его спасти. Никак.

– Зачем вы пришли к нам? – резко спросила Алеська. – Мы вас трогали? Мы о вас вообще ничего не знали! Я здесь выросла, здесь мой город был, мой. Наш. Зачем вы пришли сюда, в космосе места не хватало, что ли? Зачем?!

Нашла у кого спрашивать, подумалось мне. Мелкий административный чин, что он знать может? Это надо 'друзей' из лиданареома препарировать, вот уж у кого совести ни на грош, атрофировалась за полной ненадобностью... А какие сказки сочиняют на тему, почему они правы отсюда и до угасания Вселенной, а все прочие – липкая грязь под их сапогами!

Цветок ронял алый свет на тёмную поверхность воды, стоявшей под корнями. Я подняла голову. Громадные стволы уходили вверх, вверх, к узкой полоске синего неба, и где– то там, на неимоверной высоте, распускались гигантскими зонтиками крон.

Лан– кайшен, так называли свой Лес его обитатели. Лан– кайшен...

От слов 'ланелейрош', буквально – малый мир, и 'а– коушенеремау', так называлось одно из направлений в искусстве планетарного ландшафтного дизайна. Города, оформленные в таком стиле, назывались 'лан– кайшен'...

Нахлынуло. Снизошло, как лавина, прокатило и похоронило под собою сложной смесью эмоций и чувств. Удивление, узнавание, признание, вопрос. Кто ты?

Вспышкой образ из памяти, похороненной глубоко, в далёком, давно утраченном детстве: почти такое же убежище под корнями другого Дерева и почти такой же цветок, только жёлтый, и – огонь, громадное пламя со всех сторон, и оно не может сожрать нас. Не может, хотя изо всех сил старается пробить тоненькую плёночку защиты, под которой давно уже нет разума, только безумный первобытный ужас...

Ты – видишь, слышишь, узнаёшь?..

– Вашу ж мать!– выдохнула я потрясённо. – Они разумны!

Тёплое солнце инфосферы изумлённо пульсировало в глубине сознания. И для телепатов Федерации осознание очевидного оказалось страшным сюрпризом.

Спину внезапно ожгло внезапным режущим холодом: опасность! Опасность! Я мгновенно выкинула из головы услышанное и принятое, развернулась, оценивая пространство, выискивая угрозу. Алеська! Ох, и ду– ура– а...

– Хмельнёва, шлем!– заорала я, прыгая к ней.

И опоздала.

Нож– тоугем со стилизованной фигуркой застывшего в прыжке гибкого зверя – идеограмма клана Шокквальми!– на рукояти вырос в алеськиной глазнице, Хмельнёва вскинула руки к лицу и начала падать. Медленно, как при покадровом просмотре. Я ощутила, как тает, растворяясь в стылом воздухе тёплый свет её живой ауры, как уходит её персональное будущее в громадный слепящий свет; безнадёжный случай, паранормальная коррекция исключена.

Из– за необъятного ствола прилетел заряд и влепился в Патоку, у той сразу же просела защита; второй заряд – в неё же, и всё, осталась только минималка жизнеобеспечения. Время сорвалось с цепи и полетело в бездну, бешено наращивая скорость. Я прикрыла Ирэну психокинетическим полем, и третий заряд протёк мимо, выжег в корнях приличную дыру. В два прыжка – расстояние до проклятого стрелка, успевшего сделать ещё один залп, и снова в Патоку... что у него там при себе, сканер?... И аннигилятор, среднего класса как минимум.

Пацан, мальчишка, не сказать, чтобы солидного возраста, лет четырнадцати по метрике Федерации, может, меньше. Встрёпанный, глаза бешеные. Я пинком выбила у него из рук оружие, сгребла за шкирку. Он орал и брыкался, но ничего со мной поделать не мог. Голыми руками против полной защиты много не навоюешь.

Некстати вспомнилось пещеры Шестнадцатого Полигона и то, как я там сама недавно едва вот так же не попала. На душе стало ещё гаже.

Алеська лежала неподвижно. Я слишком хорошо знала эту неподвижность, живые так не лежат. Безнадёжный случай...

Патока увидела мальчишку, схватилась за оружие:

– Сучий потрох!

– Стоять, – приказала я.

Патока не слышала, не могла услышать, страшный ветер, поднявшийся в кронах Леса, при её словах. Я толкнула мальчишку к платформе. Не слишком нежно, он крепко шлёпнулся. И выдал на эмоциях длинную характеристику нам всем вместе и каждой по отдельности: кто мы такие есть, почему, от каких животных, в результате чего именно произошли, и какими делами нам друг с другом следует заняться прямо сейчас. Затейник, однако.

А– дмори абанош обхватил пацана, зашипел ему в ухо:

– Молчи! Молчи!

Мальчишка сердито выдрался из рук сородича.

– Немелхари– хиплонклеш Шокквалем, и ты запомни это имя, гнилой корень! Запомни хорошенько! Ненавижу вас всех, ненавижу. Вы все сдохнете, скоро вы сдохнете все!

А– дмори абанош захлопнул ему рот. Посмотрел на нас в ужасе: что сотворят злые терране? Пристрелят, зарежут, живьём расчленят?..

– Патока, – сказала я железным голосом. – Плазмоган убрала. Живо!

– Ламберт, ты совсем сдурела? Он же Алеську!.. Он же! Да я его, гада...

– Заткнись, – я взяла её на прицел.

– Энн, – нерешительно выговорила Чисвиропи.

– Неподчинение командиру в боевой обстановке – расстрел на месте. Будете спорить?

Патока мерзко выругалась, пнула корень, отвернулась к Алеське. К тому, что от неё осталось... Я вбирала её горе и боль, и мне было безумно жаль Хмельнёву, и дорого бы я дала за то, чтобы прожить этот день иначе; мальчишку с радостью разорвала бы на кусочки безо всякой жалости. Но... но... но... Но без пацана Лес нас никуда не отпустит. Я улавливала волны гнева и ярости, бешеным ураганом гнувшие кроны. Если честно, я задала бы отсюда стрекача во все пятки прямо сейчас. Если бы не видела паранормальным зрением на горизонте будущего больших проблем как последствий такого решения.

Несовместимых с жизнью проблем.

– Бешеная, – сказала Чисвиропи с чувством.

Я отвела ствол. Ничего не сказала. Что тут скажешь?

Пацан снова вырвался. Смотрел свирепо и непримиримо. В его встрёпанных лохмах отражался алый цветочный свет...

– Комадар Военно– Космических Сил Земной Федерации Энн Ламберт, – назвалась я мальчишке. – И я тебя ещё встречу, гадёныш. При других обстоятельствах.

Приливной волной пришла благодарность от Леса. Вопрос– пожелание– надежда. Ответный отклик инфосферы...

Лес не различал нас. Что я, что Ванесса, что всё сообщество телепатов Федерации сливалось для него в одно общее поле разума. С общим он и говорил, если только можно было назвать разговором этот безумный обмен эмоциями.

Он отпускал нас. В обмен. Жизнь на жизнь, в обмен тех, кто решил умереть, но должен жить. Тех, кто пожелал сгореть, но огонь не для них, они должны жить.

Обещание.

Прощание.

Тишина.

***

Мы вернулись на базу, уставшие и вымотанные, подавленные. Чисвиропи угрюмо молчала, Патока молчала свирепо. Алеська лежала 'на щите'. Мальчишка молчал, видно, старший вправил ему немного ума, но мне на них было... Всё равно, в общем, было.

И держалась я только благодаря поддержке инфосферы.

Хотелось упасть и не шевелиться больше никогда.

Нас встречали. Капитан Огнев, само собой. И Борис Хмельнёв. Он уже знал. Между сообщением и нашим прибытием на базу прошло достаточно времени. Но смотрел Хмельнёв сейчас не на тело дочери, а на пленных. Вот говорят ещё 'лицо озарило улыбкой'. Сравнение такое поэтическое. Я наконец– то увидела, как именно это происходит.

Вот только улыбочка была не солнечная, а свирепая. От такой кому угодно хочется провалиться сквозь землю…

– А, Немель!– воскликнул Хмельнёв с нездоровой радостью в голосе. – Какая чудесная встреча.

Мальчишка широко раскрыл глаза. Похоже, он считал иначе.

– Вы знакомы? – удивилась я.

– Не то слово, – ответил Хмельнёв. – Мы – давние приятели, правда, Немель? Сколько ты мне уже нервы мотаешь, два года, третий пошёл, да?

Хмельнёв подошёл ближе. Пацан невольно подался назад, достоинство юного воина, раненого в самую гордость, слетело с него, как осенний лист под ветром. Он боялся, панически боялся Бориса Хмельнёва, и ненавидел себя за свой страх, но ничего не мог с собой поделать. А– дмори абанош дёрнулся было защитить своего подопечного, только помогло это мало.

Хмельнёв положил руки на плечи мальчика, поймал его взгляд.

– Ты мне очень много должен, парень, – тихим, но страшным по оттенку голосом сказал он. – Плати!

– 'Что он делает'? – спросила я у Ванессы.

– 'Полное копирование личностной памяти', – ответила она. – 'Процедура не из приятных'...

Мальчик закрыл глаза, потеряв сознание. А– дмори абанош подхватил его, не дал упасть.

– 'Зачем?'

– 'Сейчас узнаем...'

Хмельнёв посмотрел на меня. Я деактивировала шлем. Встретила его взгляд.

Между нами натянулась и зазвенела тоненькая леска ментального контакта.

Образ коробки в подарочной обёртке и с бантиком наверху.

– 'Передайте дальше, комадар Ламберт. Мне уже ни к чему, а вам будет крайне полезно'.

– 'Сделано', – отозвалась я, передавая – мысленно!– подарок Ванессе.

– 'Благодарю'

Он не оборвал связь сразу, и я решилась:

– 'Простите... не уберегла...'

Память о пережитом в Лесу всколыхнулась острой болью.

Тёплое ответное чувство. Благодарность. Сопереживание. Образ судьбы в виде чёрного солнца.

Связь исчезла. Хмельнёв отошёл к медикам, стоявшим у платформы с телом его мёртвой дочери. А что здесь сделаешь? Теперь– то. Судьба.

Вспомнилось, как я мучилась, провидя этот итог. Как пыталась найти выход, как голову себе сломала, чтобы предотвратить. А пришло время, и всё свершилось без моего участия. Зачем? Зачем знать наперёд всё, если не можешь изменить ничего? Как бы ни дёргалась, что бы ни придумывала, – всё, всё бесполезно!

Больше всего на свете сейчас я ненавидела свою собственную паранорму.

– Ты как, Энн? – спросил Огнев.

Я посмотрела ему в лицо. Покачала головой:

– Никак... Ничего, пройдёт.

– Помощь нужна?

Я покачала головой. Справлюсь. Бывало, и хуже.

Но он меня не отпустил. Лично проследил, чтобы я, избавившись от брони, поела и выпила кофе. То самое мерзкое пойло со стимуляторами, двойную дозу. Мы сидели в рекреационной зоне, под шатром тишины. И пили этот кофе с какими– то хрустящими палочками с ореховой крошкой внутри. Молчали. Говорить было не о чём и незачем.

Он не спросил, что я решила.

А у меня не хватило духу сказать.

ГЛАВА 7

Я тщательно, со скрупулёзной педантичностью, проверяла броню. Свою. Что у Патоки опять красный горит, я отметила. По уму, надо было, наверное, снова выдать ей целебных стульев, но я с усталым раздражением подумала, что проще составить рапорт. Если до утра ничего не изменится, так и сделаю. Здесь не парк аттракционов, и если Патока не понимает элементарного, то пусть катится ко всем чёрным дырам вместе взятым на гражданку. Как она вообще девять кругов учёбы прошла, с таким– то отношением к индивидуальной защите? По ошибке, не иначе.

Шкафчик Алеськи оставался пустым и тёмным. До сих пор не верилось... Казалось, что сейчас, вот прямо сейчас, ещё немного, и – она перешагнёт через порог. С обычной своей нахальной улыбочкой, с одной из своих шуточек... сложит броню в свой шкафчик; я помнила каждое её движение. А потом, позже, при закрытых дверях зазвучит гитара.

Время шло, Хмельнёва не появлялась (глупая детская надежда, глупая...). Тонко вспискнуло, я развернула с браслета экран: отчёт технической службы. Так быстро, молодцы...

Параметры Алеськиной брони. Норма, норма, норма, норма... Силовая поддержка шлема отключена принудительно... Внешнее воздействие – следов не обнаружено. Неисправности – отсутствуют. Двойное подтверждение отмены пользователем – да.

Хмельнёва спросила тогда у а– дмори абаноша: 'Зачем вы пришли к нам?'

Ей очень хотелось услышать ответ своими собственными ушами. Когда ты в полной экипировке, звуки получаются немного неживыми. Потому, что система их фильтрует тотально. Принимает звуковую волну на внешней границе силовой защиты, обрабатывает на предмет наличия вредоносных колебаний, убирает эти колебания, буде таковые обнаруживаются, и только потом транслирует в наушник. А Хмельнёвой очень важно было услышать ответ пожилого ольра вживую, без защитного барьера.

Что он ей ответил? Кажется, ничего. Ничего не успел сказать...

А я... Я отвлеклась на 'разговор' с Лесом. Не проследила. Не догадалась. Не предотвратила.

Хотя видела наперёд сто раз.

Просто именно в тот день паранорма не включилась. Просто я прохлопала ушами!

Рванула ворот: воздуха не хватало. Пустой шкафчик Хмельнёвой укоризненно таращился на меня слепыми окошечками дверок. Кулак сжался сам собой, автоматически, на рефлексе, раскручивая плеть психокинеза. Вот только хлестать ею было некого. Разве что себя...

– 'Не дури', – строго сказал в сознании голос Ванессы.

Я враждебно промолчала. Но кулак разжался, рассеялась и скрученная вокруг него сила...

– 'Займись– ка делом', – предложила Ванесса. – 'Тебе надо побеседовать с мальчиком...'

– 'Зачем?'

Наблюдать во второй раз физиономию гадёныша, убившего Алеську, мне не улыбалось нисколько.

– 'Паренёк очень непрост', – пояснила Ванесса, – ' и не зря Борис Хмельнёв его отметил. Во– первых, выглядит младше своих лет. На самом деле ему семнадцать по метрике Федерации. Во– вторых, он – прямой правнук по мужской линии Немелхари диплонкфа Шокквалема лантарга, и, как видишь, даже взял его имя при втором каскаде пробуждения наследственной памяти. Это большая редкость. Обычно к потомкам приходят психосхемы от давно почивших предков... Прадед мальчика – лантарг защитных станций данной локали. И примечателен тем, что является троюродным внучатым племянником действующего главы клана, Юплетхари Шокквалема, а это не просто близкое родство, это ОЧЕНЬ близкое родство... И у поганца вполне ещё могут быть дочери, страдать старческой немощью он начнёт ещё очень не скоро. Регент при новорождённой наследнице – это самое нежелательное сочетание для нас'.

– 'Почему'? – удивилась я.

– 'Он очень зол на нас за Соппат', – объяснила Ванесса. – 'А теперь ещё и за Врану'.

– 'То есть, выпал шанс его убрать?'– уточнила я.

– 'Да. По данным разведки в локали Враны находилось тридцать две защитные станции. Так называемый 'Пояс Верности'. Двадцать восемь из них уничтожены, а четыре – пропали...'

– 'Как пропали?'– не поняла я.

Космическая станция, да ещё военная, просто так пропасть не может. Не тот объём, не та масса, не такой спектр. Что– нибудь обязательно остаётся. Хотя бы остаточное излучение на том месте, где она была...

– 'Закапсулировались в пространственных кавернах', – объяснила Ванесса. – 'Скрылись. Затаились. У какой– то из них наверняка есть GVS– передатчик куда– нибудь в пространство клана Шокквальми или даже, чем космос не шутит, в локаль Кратас, где базируется Объединённый флот четырёх кланов. Мы думаем, передатчик всего один. Это всё же большие затраты и на обслуживание станции и на маскировку, а энергоресурсы не беспредельны даже у них...'

– 'Сильфида'!– осознала я причину появления Артёма Севина в наших краях на таком интересном кораблике.

– 'Да', – подтвердила Ванесса. – 'Детекторы 'сильфиды' зафиксировали шесть зон с пространственно– временными нарушениями. Но у нас нет права на ошибку. Ударить надо именно по главной каверне, по той, что держит связь с внешними пространствами Оллирейна. Иначе...'

– 'Так', – сказала я. – 'А мальчишка – ключ к разгадке?'

– 'Именно. Мальчика Немелхари лантарг выделял среди прочих своих потомков не без оснований. Талантливый паренёк... и значительная фигура в организации наземного сопротивления. Он разговаривал с прадедом по дальней связи не раз, пока эта связь ещё была. И, среди прочих разговоров, одна беседа отмечена сильным удивлением. На первый взгляд ничего необычного, стандартные для этих двоих рабочие обсуждения... Но именно поэтому необходимо просмотреть детали. Пойдёшь и допросишь'.

Про пространственные каверны я слышала впервые. Тут же вползло холодное знание из инфосферы, каких типов эти штуки бывают; Земная Федерация уже сталкивалась с подобными пакостями, и каждое такое столкновение приносило феерические неудачи. Обычно низшим чинам такое не рассказывают. С чего бы это я сподобилась?

– 'Потому что мне без тебя не справиться', – ответила на мои мысли Ванесса. – 'Если ты не будешь знать, на что обратить внимание и что отслеживать в первую очередь, то толку не будет. Меня... нас... Нас тревожит... Одним словом, мы опасаемся, что времени до начала генеральной атаки из всех шести каверн у нас мало. Что его почти уже нет. Иди, не медли'.

– 'Есть!'

Я открыла глаза. Весь разговор с Ванессой занял какие– то секунды, но именно в эти секунды Ирэна Патока надумала высунуться из дверей. Полный неприязни взгляд, свирепая морда... Назвать это личиком не повернулся бы язык. Красивая ведь девчонка, без модификаций и биопластики, гены от природы хорошие. Но слишком уж злобная. Эта злобность и накладывает заметный отпечаток на почти скульптурную красоту. Один раз увидеть, и больше не смотреть...

Я молча ткнула пальцем в красный огонёк у её шкафчика. Видишь? Вот тебе дело, не вздумай отлынивать. И ушла. До последнего ждала какой– нибудь выходки, чтобы сорвать накопившееся зло. Но зло сорвать не удалось...

***

Мальчишка держался гордо и прямо. Герой. Настоящий герой, кроме шуток, со Стальной Ветвью – высшей военной наградой клана. На его совести, в том числе, затяжные бои на перевалах, отнявшие у нас столько времени...

Он провёл детство на планете, которую считал своей и за которую дрался неистово, как только могут драться мальчишки в этом возрасте. А что на самом деле именно он тут незваный чужак, его волновало мало. Он был прав, только он один и прав, отсюда прав и до скончания мира. Кому не нравится, можете застрелиться. И смешно, и грустно, и вполне понятно, и хочется шею свернуть, чтобы только стереть с лица нахалёныша его ухмылочку Повелителя Жизни...

Перед встречей с мальчиком я зашла в морг. Усталый замотанный патанатом, судя по речам насчёт баб в десанте – двоюродный собрат Огнева ('молодые красивые девчонки... что мы из вас только не вытаскиваем... Сидели бы на гражданке, ходили бы на танцы... лялек розовых рожали бы! Что вам, окаянным, неймётся, за каким лядом прётесь в самое пекло?! Как будто без вас управиться нельзя...')– выдал мне клинок, извлечённый из глазницы бедной Алеськи. 'С возвратом или на своё усмотрение?' 'Второе', – ответила я, оставляя на голограмме отчётной ведомости свой биометрический автограф.

И вот теперь мальчишка смотрел на этот нож яростными глазами, тиская ладонью пустые ножны на поясе. Я не ошиблась, клинок много значил для него. Впрочем, они все помешаны на родовом оружии, даже гражданские. Тоже, в общем– то, можно понять.

– 'Раскачай его на эмоции', – сказала Ванесса. – 'Остальное сделаю я сама...'

– Отдай!– не выдержал он наконец.

– Чтобы ты им при мне зарезался? – уточнила я. – Не пойдёт.

– Не зарежусь, – буркнул он, злобно сверля меня взглядом.

– И клятву дашь? – осведомилась я.

– Клянусь!– выдохнул он, подаваясь вперёд, глаза засверкали.

– Язык без костей, вперёд ума шлёпает, – сказала я неодобрительно. – Так я тебе и поверила. Нет уж, родом своим клянись. Предками и потомками. Кровью, что в твоих жилах течёт. Не можешь?

Он прикусил губу. Сильно, до крови. Смотрел на меня, удавить готов был на месте. Как я его понимала. Привык к лёгким победам, привык быть первым, командовать и повелевать привык. А тут его хрясь мордой да о землю. Один раз, второй раз... Как терпеть такое прикажете?

– Клянусь, – тихо, почти шёпотом, выдавил он из себя. – Памятью Старших, солнцем Младших, кровью своей...

– Что бы ни случилось, – подсказала я.

Он закрыл глаза и повторил, бледнея:

– Что бы ни случилось...

– ... сохранять себе жизнь.

– Сохранять. Себе. Жизнь...

– Держи.

Протянула ему клинок рукоятью вперёд. Он взял. Бережно, как величайшую драгоценность. Впрочем, почему как? Для него нож именно такой драгоценностью и был...

– Что вам нужно от меня? – спросил резко. – Ничего не скажу! Ничего не добьётесь! Хоть пытайте, как хотите. Чтоб вам сдохнуть всем... и тебе в первую очередь, гнилое семя!

– Спасибо за пожелание, – усмехнулась я. – Странно, правда? Я вот хочу, чтобы ты жил... Как думаешь, почему?

Он почти по– человечески пожал плечами. Мол, что тут думать? Ещё я в твои хотения не вникал!

Ненависть, помноженная на ледяную ярость, расходилась от него упругими волнами.

– 'Хорошо', – прокомментировала Ванесса. – 'Ещё немного...'

Я терпеливо ждала. И дождалась: мальчишка не выдержал. Клинок был у него в руках, страшное оружие, если уметь им пользоваться. Младший Немелхари умел. Он бросился на меня, единым движением, с места... Но я это предвидела, и ничего у него не вышло. Огрёб по полной – в грудь, в пах, по шее. Нож снова оказался у меня. А сам незадачливый мститель скорчился на полу, задыхаясь от слёз и унижения.

– Честный трофей, – сказала я, выдёргивая у него ножны и пряча в них добычу. – Дочери передам. Подрастёт, будет куколки из дерева выстругивать.

В точку. Женские руки и женское рукоделие. Худшей судьбы для боевого клинка не выдумать.

– В пещерах бывал? – спросила я. – Бывал, по глазам вижу. И что думал? Ты, весь из себя такой вооружённый и могучий против безоружных детей с женщинами, и так будет всегда? Нарвался на сильных и сразу же скис. Ни гордости, ни достоинства. Да и какое ещё достоинство может быть у труса? Да– да, у Немелхари диплонкфа Шокквалема лантарга правнук – трус. Горазд только с младенцами воевать.

– Я не трус, слышишь, ты!– заорал он, поднимаясь.

Снова кинулся и снова получил. Дуралей.

– Привык к лёгким победам, – насмехалась я, – привык над слабыми куражиться. Ну, каково теперь иметь дело с сильными? Радостно? Весело? Нравится?

Он оскалился. Того и гляди, снова прыгнет. Упрямец, однако. Где– то в глубине души холодной гадюкой шевельнулась жалость. Я вспомнила Алеську, вспомнила подсмотренную в его же памяти охоту на выживших людей Враны, и тщательно, беспощадно размазала эту жалость в ноль.

– 'Есть раппорт!', – отозвалась в моём сознании Ванесса. – 'Поехали...'

– А скажи– ка, друг, – доброжелательно произнесла я, ловя его взгляд. – когда ты в последний раз со своим знаменитым прадедом разговаривал?..

Ключик оказался простым, но ёмким. Три года назад, когда возмездием от Федерации ещё не пахло, мальчик Немелхари проходил стажировку на одной из защитных станций под командованием своего прадеда, которого он, кстати, обожал и перед которым преклонялся. Цепкая память подростка сохранила рисунок созвездий в локальном космосе станции. Разговор, отмеченный удивлением, показал совсем другой рисунок. Именно этому мальчишка и удивился, хотя прадеду не сказал ни слова. Почему звёзды в обзорном окне расположены иначе, чем раньше. Куда и зачем уплыла из своей зоны контроля станция? Разве ей не положено оставаться стационарным узлом в защитной сети вокруг планеты?!

Вот так и был вычислен главный пространственно– временной схрон – по звёздам. Оставалось только нанести упреждающий удар.

***

Я велела отвести мальчишку обратно, в зону для интернированных. Сама пошла следом, хотелось проследить, чтобы «герой» не выкинул по дороге какого– нибудь номера. Не то, чтобы он смог бы причинить серьёзный вред вооружённому конвоиру в полуброне… Просто мне показалось, что так будет правильно.

На самом деле возвращаться в казармы не очень хотелось. Там я непременно встречу Патоку, а Патока непременно нарвётся на драку, и получится у нас с нею мерзкий, свинский безобразный мордобой с переходом на личности. Мордобоя не избежать всё равно, но хоть на немного оттянуть неприятный момент…

Где– то на полдороге мы повстречали Бориса Хмельнёва. Тепло инфосферы, сопровождавшее меня повсюду, мгновенно собралось в настороженное внимание. У Хмельнёва было такое лицо… Мёртвый бы испугался. Я поняла, что поступила правильно, решив проводить пленного лично. Защитить от телепата может только другой телепат, аксиома. А на всей базе телепатическая паранорма на данный момент была только у меня.

Как Хмельнёв пережил обрыв планетарной инфосферы, будучи на первом ранге, я не знаю и даже не берусь гадать. Но что у него именно из– за этого не все дома в голове можно смело брать за стопроцентный факт. И что он опасен как никто другой, тоже.

– Радуйся, поганец, – сказал Хмельнёв мальчишке. – Ты убил мою дочь…

– И тебя убью, можешь не сомневаться!– злобно окрысился Немелхари Шокквалем.

Ярость и отчаянная храбрость… искренние благородные чувства, но они разрушают естественный ментальный барьер с гарантией. Особенно после недавней эмоциональной раскачки на допросе.

– Он не будет радоваться, Борис Игнатьевич, – мирно сказала я. – Он сейчас будет плакать. Только что корабль класса «сильфида» ударил по пространственно– временному схрону, где находилась пересадочная станция, поддерживавшая гипертуннели между нашей локалью и пространством клана Шокквальми. И не стало возле Враны ни схрона, ни станции… Остальные каверны сколько– нибудь серьёзной угрозы не представляют. Так что надежды врага вернуть контроль над вашей планетой умерли.

– Хотите сказать, комадар Ламберт, что можно начинать восстанавливать Обручи? – недоверчиво переспросил Хмельнёв.

– Да. Вы можете начинать восстанавливать. И Обручи, и другие города…

– Это неправда!– закричал Немелхари, – Неправда. Это невозможно. Невозможно!

– Ты что, дружок? – ласково спросила я. – Это же «сильфида»! Не слыхал? Сочувствую. А координаты схрона ты мне сам недавно помог из своей памяти вытащить. Когда с ножом бросался. Мы узнали главное, где точно искать. Спасибо тебе за это. Остальное дело техники…

– Ненавижу, – горько сказал мальчишка. – Ненавижу! И я вас ещё встречу, обоих. Я…

– Да лучше бы не встречал, – искренне сказала я, кивая конвоиру. – А там как сложится…

– Ненавижу вас!– крикнул он ещё раз и получил тычок стволом между лопаток:

– Давай топай. Не задерживай…

Я обернула руку полем психокинетической защиты: к высшему телепату, находящемуся в сильном раздрае чувств, можно прикоснуться только щипцами. И крепко взяла Бориса Игнатьевича под локоть:

– Пойдёмте. Прогуляемся…

Прогуляться мы пошли в противоположную сторону, ясное дело. Чтобы Хмельнёв перестал видеть мальчишку, слышать его и ощущать. Всё ему легче будет… И ему и нам с Ванессой.

– Нам понятны ваши чувства, – сказала я через несколько шагов. – Но, пожалуйста, держите себя в руках, Борис Игнатьевич. Война – для вас!– окончилась. А в мирное время права нетелепатов требуется соблюдать неукоснительно…

Он пожал плечами. Не вполне был со мной согласен, но возражать не стал. Повёл рукой, освобождаясь от моего контроля. Я отпустила. Ему не жёсткий прессинг сейчас нужен был. Ему нужна была помощь целителя…

Тихое одобрение со стороны Ванессы. Основную работу приходилось делать ей, поскольку я в телепатических делах ни ухом, ни рылом. Но возможности обеих моих паранорм она могла использовать – и использовала, – по своему усмотрению.

– Вы, как я понимаю, не хотите интегрироваться в инфосферу Федерации, – продолжала я. – Тогда у вас всего два варианта. Вам надо либо пройти психотренинг и получить сертификат на дальнейшее пользование своей паранормой либо пройти серию понижающих операций…

– Я не в восторге от ваших вариантов, комадар Ламберт, – уведомил он меня.

– Они не мои личные, – ответила я. – Это рекомендации инфосферы Земной Федерации. Боюсь, особого выбора у вас нет. Как нет и лишнего времени. Определиться желательно в ближайшие дни.

– Я… подумаю.

Я кивнула. Трудновато привыкать к миру, где ты не царь и бог, а такой же, как и все, один из многих.

– Я с ней поссорился, – угрюмо признался он вдруг. – Она хотела разорвать контракт, чтобы остаться на Вране. Со мной. Я ей сказал, что так поступать – непорядочно, и надо отдать долг тем, кто пришёл освобождать нас… И мы поссорились.

Я молча слушала. Наговорили друг другу лишнего, как оно всегда бывает в таких случаях. И уже не извиниться, не взять назад напрасно сказанного, не обернуть вспять время. Война. Она отучает от резких движений раз и навсегда. Через потери и боль… По– другому не получается.

– Я могла бы спасти её, – сказала я. – В моей довоенной практике был похожий случай… Проникающее ранение в голову. Но паранормальная коррекция такой сложности требует времени и сил. Их у меня не оказалось.

– Я не виню вас, комадар, – мягко сказал Хмельнёв. – Немель – это серьёзно. У поганца тактический талант, даже, не побоюсь такого слова, гений, штырь в башке и какое– то громадное, нечеловеческое везение. Он с завидным постоянством ускользал из наших ловушек, успевая при этом на ходу придумать какую– нибудь особенно неприятную пакость. Конечно, Лара…– он стиснул зубы, вспоминая Ларису Широкину, добровольно согласившуюся сотрудничать с врагом. – Но если не можешь воспользоваться выпавшим тебе шансом, то не спасёшься. Немель умел превратить поражение в победу даже там, где казалось, что уже всё, отбегался. Сколько хороших парней погибло из– за него… Как он вас всех там не положил, загадка.

Я замерла на полушаге. Как Немелхари Шокквалем нас всех не положил? Да если бы не мой внезапный телепатический раппорт с Лесом, положил бы всех запросто. Я почти увидела как. Лес есть Лес, лан– кайшен, тьма ему в… корни… у него в приоритете защита своих обитателей, пусть даже ценой собственного существования. Насколько эффективной была бы против разумного Леса наша броня?..

– Ужас осознания? – точно определил мои эмоции Хмельнёв. – Знакомое чувство.

– Ну, – сказала я, беря себя в руки, – можно сказать, мальчишке наконец– то не повезло.

– Я счастлив, – серьёзно сказал Борис Игнатьевич. – Я уж думал, не доживу и не увижу. Вы правду сказали, комадар Ламберт? Космос вокруг моей планеты свободен?

– Ещё не совсем, бой с остатками их флота затянется на несколько суток... Но вернуть под свой контроль эту пространственную локаль они уже не смогут, как бы ни старались.

– Я счастлив, – повторил Хмельнёв.

Он остановился, посмотрел на меня. Мне стало немного неуютно от его взгляда, сама не знаю почему.

– Вы останетесь? – спросил он напрямую.

– Какая– то часть наземных войск, наверное, останется, – пожала я плечами. – На время, пока у вас не будет восстановлена система государственного управления. Это обычная практика после очистки планеты от вторжения...

– А вы лично?

– Я? Нет… После ротации будет небольшой отпуск, потом – куда пошлют. Внешние рубежи Федерации велики. И не везде порядок, сами понимаете.

– Понятно.

Он отвернулся, стал смотреть, как возвращаются из дневных рейдов «птички» атмосферников. Один за другим они заходили на посадку, чёрные на золотисто– алом вечернем небе. Красиво… Со стороны посадочных полос доносился ровный гул.

– Я слышал, вы целитель, комадар Ламберт, – не оборачиваясь, сказал Хмельнёв. – Как же так вышло, что вы стали солдатом?

– Так же примерно, как и вы из обычного инженера превратились в главу планетарного Сопротивления, – ответила я. – Исключительно от большой любви к братьям нашим по разуму…

– Понятно… Но всё же врач и космодесантник – два разных полюса; вряд ли вам комфортно, вы ведь не на своём месте. Вы не задумывались о том, чтобы вернуться в профессию, Энн? Вы могли бы тогда остаться здесь, – он помолчал и добавил, решительно и жёстко:– Со мной.

Я растерялась. Он что, серьёзно? Похоже, что да.

– «Ты ему нравишься, Ламберт», – подтвердила Ванесса. – «Можно сказать, он на тебя запал».

– У меня контракт, – сказала я, справившись с эмоциями. – Я отслужила только два года, осталось ещё десять. Десять лет это очень много. Меня могут убить, искалечить, я могу пропасть без вести…

– Или пройти с честью через тот огонь, что встанет на вашем пути. Десять лет пролетят быстро.

– Простите, – тихо сказала я. – Вы – сильный и храбрый человек, Борис Игнатьевич, но простите меня… Нет.

Он кивнул, по– прежнему не оборачиваясь.

– Но мы можем остаться друзьями…

Ещё произнося эту фразу, я почувствовала, как глупо она звучит. Какие друзья? Я пойду дальше… Мой удел – война, а он останется восстанавливать планету. Мы даже не сможем по связи разговаривать, со мной и связи– то никакой не будет, особенно в планетарных миссиях вроде этой.

Он, конечно, тоже всё понимал.

– Что ж, простите меня, госпожа комадар, – сказал Хмельнёв. – Но я должен был спросить, понимаете?

Я кивнула:

– Понимаю.

– Спасибо вам. И удачи. Где бы вы ни были, удачи вам.

Он ушёл.

Я сунула кулаки в карманы, долго смотрела в небо Враны. С заката порывами доносило гарью: чужой Лес перестал быть. Память о нём рассыпалась сухими углями, она больше не жила в сознании так ярко и зримо, как это было совсем недавно, ещё днём. Заря поджигала редкие перьевые облака кровавым багрянцем, и вставала из небесного огня полноводная звёздная река, упираясь в зенит… Рукав нашей Галактики, Млечный Путь, он же – Долерангаралман, Дорога Предков.

Я обхватила себя за плечи. Поздняя осень не баловала теплом, стылый воздух превращал дыхание в зыбкий парок.

Но зябко мне стало не только от холода…

****

На войне как на войне,

Жизнь чужая не в цене,

Белый саван вниз брошен нам с вершин.

Выбил нас огонь на треть,

Эхо множит слово «смерть»!

Но сомнений нет для того, кто жив!

(Кипелов, Ария – Призрачный взвод)

Ирэна Патока. Взяла Алеськину гитару, ну что ж, имела право… Получалось у неё хуже. Но не настолько, чтобы тошнило. Другое дело, что от Патоки тошнило просто по факту её существования, безо всякой гитары. Я– то думала, посижу в рекреационной зоне, кофе выпью, согреюсь немного, подумаю, и вообще, отдохну в тишине и покое. Какое там. Получи на свою шею эту… девицу красную… и ешь её с булочкой.

Ирэн увидела меня, оскалилась, отставила гитару. Я мысленно пожелала ей удачи. Давай, скажи что– нибудь… подсласти мне день. С лёгкой совестью зло сорву.

Она бросилась молча.

Я едва не пропустила прямой в голову. Всё– таки ждала, что сначала расскажут про моих прямых предков и ту сакральную мусорную кучу, на которой они меня делали. Но, видно, Патока уже себя накрутила достаточно, допинг в виде словесных оскорблений ей не потребовался.

Мы сцепились. Наверное, впервые с начала обучения я полностью осознала на практике, как это, когда ярость сводит скулы и застилает красной пеленой зрение. Все прежние драки в счёт не шли. Даже в бою с врагом меня так ещё не скручивало. Но Ирэну Патоку я сейчас ненавидела от души. Размазать в тонкий блин, стереть в субатомную пыль…

Между нами вклинился внезапно адский жар, и нас отбросило в стороны. Вскочили мы одновременно, и тут же услышали знакомый голос:

– Так– так. Неуставные отношения?

Огнев.

Блин.

Капитан Огнев!

– Так точно, – отозвалась я, утирая бегущую из носа юшку.

– Хороша– а, – оценил мой внешний вид капитан.

Мне тут же захотелось провалиться сквозь землю. Что я, не знаю, насколько «хорошо» выглядит морда после въехавшего в неё кулака? Губа, судя по ощущениям, стремительно надувалась. Скоро станет больше носа. Сволочь Патока, как есть сволочь, чтоб её.

– Дисциплинарное взыскание обеим.

Просто блеск. Трое суток чистить канализационные фильтры по всей базе. Но не спорить же с начальством? Только вытянуться смирно и преданно есть это самое начальство глазами...

Патока, тихонько шипя сквозь зубы, осторожно трогала кончиками пальцев щеку. Там наливался отменными цветами дивный бланш. Иллюминатор– то закроется, мстительно подумала я.

– Ламберт, с тобой хотят побеседовать, – Огнев кивнул на своего спутника.

Только теперь я заметила рядом с ним старого знакомца, а– дмори абаноша. Удивил, ничего не скажешь. Ему– то что от меня надо?

– И ты тоже послушай, Патока, – посоветовал Огнев. – Полезно тебе будет.

А– дмори абанош разглядывал нас с тщательным вниманием. Он же нас без брони не видал, поняла я, и теперь мучительно соображает, кто из нас кто. И получается у него плохо.

Кровь не унималась. Я пошарила по карманам. Ну, что за невезуха, влажные платочки закончились, лишь одна пустая упаковка… Огнев дал свою. Мне захотелось провалиться под землю ещё раз.

Самодиагностика. Вмешательство. Прогноз благоприятный….

– Простите, – буркнула я, утираясь. – Я вас слушаю.

И тут а– дмори абанош меня удивил. Он вдруг опустился передо мной на одно колено и глухо сказал, волнуясь и подбирая слова:

– Благодарю вас, госпожа комадар, за жизни моих детей и родственников. Вы просили лан– кайшен изгнать их из– под своей тени, и он услышал вас и просьбу вашу выполнил…

– Встаньте сейчас же!– нервно сказала я. – Не к чему это. Встаньте.

Он неохотно поднялся. Похоже, у него не возникало вопросов, почему Лес – <i>его</i>, чёрт возьми, Лес!– мне подчинился.

– Самому в голову не пришло? – спросила я.

– Пришло, – ответил он. – Но мне не вняли. А– дмори леанкрум обладает правом отмены, а она пожелала остаться. Они всегда остаются, знаете ли.

А– дмори леанкрум – это что– то вроде Главного Садовника в таких городах. Могу понять, почему она готова была сгореть вместе со своими подопечными. Классический случай эмпат– зависимости, в данном случае, зависимости от разумных деревьев, составлявших лан– кайшен.

Укор, прозвучавший в словах старого ольра, мне не понравился. Застрелиться теперь от стыда, так? Всей базе коллективно. За убийство разумных деревьев, заведомо находящихся в беспомощном состоянии. Или как там оно формулируется. Этого он от нас ждёт, что ли? Однако.

– А как вы хотели? – спросила я. – Вы пришли в чужой мир с оружием, половину его жителей убили нарочно для того выведенной заразой, остальных загнали в пещеры, – тут мне недобро вспомнился мальчишка Немелхари, – ваши юноши охотились на них, как на диких зверей, оттачивая воинское мастерство… И вы думали, вам за это ничего не будет?

А– дмори абанош слегка пожал плечами. То– то и оно. Сказать нечего.

– Мне жаль ваши деревья, – сказала я. – Вас – не жаль. Ни вас, ни вашу а– нкмори леанкрум. Ведь это вы подвели свой Лес под огонь. Вы перед ним виноваты, не мы.

– Вы умеете слышать, госпожа комадар, – сказал он. – Это большая редкость даже среди нас…

Я потёрла ладонью затылок, вспоминая то странное чувство, возникшее при общении с Лесом. Разговор, не– разговор. Мощный обмен эмоциями, надеждами, переживаниями и единым на двоих сожалением. Да уж. Умею слышать…

– Вы не на своём месте, Ламберт комадар, – продолжал между тем а– дмори абанош. – Война – не ваш психопрофиль. Лучше бы вам вернуться домой…

– Дом мой сгорел, а– дмори абанош, – сказала я медленно, ощущая, как давит в груди. – Мне не к кому и некуда возвращаться. Моё место – здесь. И пока я здесь, кто– то другой строит дом и спит спокойно, зная, что его дом не спалят враги. Что над головой у него мирное небо. Что ближний космос свободен. А дальние рубежи охраняем мы. Я, она, – я ткнула пальцем через плечо в сторону Ирэны, – наш капитан.

Огнев хмыкнул, но от комментариев воздержался. Я развела руками:

– Сожалею, но воспользоваться вашим добрым советом не могу.

– И всё же я желаю вам когда– нибудь обрести дом, – искренне сказал старый Шокквалем. – Или вырастить свой. Когда это случится, посадите у порога вот эти зёрна, – он протянул ко мне руку.

На его ладони лежали разноцветные семена. Небольшие, неправильной формы, светящиеся шарики.

– Это кайшеннерем, хранитель домашней поляны. Будет куст, вот такой, – а– мдори абанош показал ладонью размер, где– то на уровне колена. – Цветёт круглый год, в уходе неприхотлив. Возьмите… Мне больше нечем вас отблагодарить.

Я осторожно подставила ладонь. Семена оказались лёгкими, как пушинки, и очень тёплыми, теплее, чем обычные семена. Я очень остро восприняла упругий ток жизни, дремлющей под сияющей кожурой.

– Это ведь никогда не закончится, – тихо сказала я. – Верно? Вчера мой дом, сегодня ваш, завтра и послезавтра – чей– то ещё. Ваши ак– лиданы считают войну великим благом для Оллирейна, они…

– Кто именно? – спросил а– дмори абанош. – Назовите имя. Без имени это всего лишь слова, назначенные очернить мой народ…

Я восхитилась. Каков друг, а?

– Кемтари Лилайон ак– лидан сфагран леутирем дамэль, – назвала я имя и должность. – Я задала ему тот же самый вопрос: зачем? Он любезно разъяснил, что война – это двигатель прогресса. Что именно разработка средств нападения и средств защиты даёт развитие и движение вперёд. Что отсутствие соперничества, соперничества реального и настоящего, такого, чтобы жилы рвало, приводит к застою и вырождению, это непреложный факт, доказанный собственной докосмической историей Оллирейна и многовековыми социальными экспериментами на других цивилизациях. Что погибают только слабые. Что победитель владеет Вселенной, а побеждённый плачет. И что так было и так будет во все времена.

– Возможно, он неправ…– медленно выговорил а– дмори абанош.

– А кому от этого легче? – спросила я.

Он помолчал. Потом сказал:

– Я, наверное, увижу Лилайона ак– лидана. Может быть, желаете что– нибудь ему передать? На словах.

– Чтоб он сдох, – подала голос Патока.

А– дмори абанош кивнул, принимая её пожелание, но смотрел на меня и ждал ответа от меня. Тёмно– синие нечеловеческие глаза с чёрным ромбиком– звёздочкой зрачка, внимательный взгляд...

– Ничего, – сказала я. – Мне нечего сказать Кемтари Лилайону…

Внезапно я поняла, что это действительно так. Это ещё год назад я бы что– нибудь придумала. Сейчас…

Вспомнился вдруг тот мой полудетский истерический писк, что так поступать нехорошо, что так поступать просто подло, и всё такое. Какая же я была глупенькая дурочка… Ак– лидан сфагран леутирем дамэль таких, как я, пачками на завтрак ел, не морщась, со всеми аргументами насчёт гуманизма, справедливости, милосердия и прочего. Потому и улыбался тогда, этак понимающе– снисходительно. Как умудрённый жизнью взрослый маленькому ребёнку, возмущённому тем, что огонь обжигается. Кого ж это я убедить пыталась, с ума сойти. Таких убеждают только контрольным в голову… Без лишних разговоров!

Огнев ушёл, увёл с собой а– дмори абаноша. Патока осталась. Смотрела на меня как– то странно. Не как всегда, со злобой и неприязнью, а… Даже не берусь определить.

– Ты где этого Кемтари Лилайона видела, Ламберт? – спросила она. – Высокий чин и на «доске почёта» к нему на шесть экранов претензий...

«Доска почёта», она же «расстрельный список» – перечень лиц, подлежащих безоговорочной ликвидации, с подробным разъяснением, за что. «Заслуг» у Кемтари Лилайона достаточно, чтобы убить его тридцать три раза подряд. Я, помню, в своё время была впечатлена перечнем. Весьма познавательное чтение.

– В локальном пространстве Кратас*, – ответила я на Ирэнин вопрос. – Мне было шестнадцать…

Надо бы организовать себе кофе и чего– нибудь пожевать. Но сначала отделаться от Патоки. Причём раз и навсегда.

– Знаешь, Ирэн, – сказала я, – только без обид… Найди себе другого командира, пожалуйста. Или вообще на гражданку чеши.

– Что?!– немедленно взъярилась она.

Я поставила локти на столик, взъерошила себе волосы. Что, снова ей по шее накостылять? Ну, а она мне накостыляет, вполне может, и что тогда? Я сказала:

– Сама рапорт составишь или помочь тебе?

– Может, объяснишь подробнее? – угрюмо осведомилась она, приподнимаясь.

– А слушать будешь? – устало спросила я. – Или тебе второй глаз закрыть?

Она злобно зашипела сквозь зубы. Я внимательно следила, чтобы встретить, если у неё снова не скажу в каком месте загорится.

– Развела ясли, – с досадой заговорила я. – Назло мамке куплю проход через GVS и полечу на досвете… Назло этой сучке Ламберт не восприму информацию по Вране и клану Шокквальми… не проверю броню перед боем. Детсад, штаны на лямках. А у того гадёныша оказался армейский сканер. И шоуфролк.

Шоуфролк – тяжёлый аннигилятор среднего класса. Гражданским не просто не положен, а прямо запрещён. Где Немелхари Шокквалем его взял, большой вопрос. Видно, доступ к оружейным был. Технари в отчёте про эту машинку много интересного написали. Хорошая вещь, мощная.

– Потомственный военный, даже сопливый, это тебе не паршивый администратор, – продолжала я ликбез. – Он увидел, что одна… альтернативно одарённая… женщина… шлем деактивировала, от великого ума, не иначе… А у второй заряд брони на дельта хрен, полвыстрела хватит, чтобы погасить. Затем ещё два залпа – номер третий в счёте. И если подсуетиться, то и четвёртого как– то зацепить удастся. Он очень старался умножить на ноль нас всех, и не его вина, что не вышло.

______________________

* Кратас – база Объединённого флота Оллирейна. Находится в совместном ведении четырёх великих кланов: Иларийонов, Ми– Скайонов, Хорошенов и Шокквальми.

– Но… – медленно проговорила Патока, – но… Но было же четыре выстрела! Четыре, Энн!

Коп– п– пать носом. Она опять не отчекапила свою броню. Иначе не задавала бы тупых вопросов: протокол внешних воздействий показал бы ей всю картинку, от и до. Во мне всколыхнулось что– то чёрное, удушливое и донельзя бешеное. Я сжала кулаки, неторопливо выдохнула и, сдерживая эмоции, сказала:

– Думать ты не любишь, Ирэн. Подраться – да, тут тебе равных мало. А вот подумать…

Она долго смотрела на меня, и я почти слышала, как скрипят и щёлкают у неё извилины, осмысливая услышанное.

– Психокинетическая паранорма… защищает от аннигиляции?

Додумалась, ишь ты. А я полагала, до утра ответа не получу…

– Как тебе сказать, Ирэн… До определённого предела. Пятого залпа мы б с тобой не пережили. А Чис в одиночку не справилась бы. Лежали бы сейчас наши тушки, – то, что от них осталось бы!– в Зале Прощания рядышком с Хмельнёвой. В закрытых саркофагах. Чтобы палёным на всю базу не воняло…

Патока вдруг покраснела. Густо и плотно, даже уши заалели. Встала:

– Поняла. Разрешите удалиться, комадар Ламберт…

– Куда?

– Составлять рапорт об увольнении…

– «Дай ей шанс», – прошелестел в сознании голос Ванессы.

– «С какой радости?»

– «Дай».

– Сядь, – велела я. – Вольно… Капитан считает, что тебе надо дать шанс. Я считаю, что зря. Но у старшего по званию приоритет.

– Огнев? – изумилась Ирэн и даже оглянулась, отыскивая взглядом Игоря Валентиновича.

– Великова, – пояснила я.

– Что с тобой? – прямо спросила я. – Почему за защитой своей не следишь?

Картинка пришла внезапно, кусочек памяти и боли. Получилось спонтанно и само собой, закрыться я не успела.

***

… Тёмная степь и летящие по ветру горькие запахи цветущих трав. Рыжая полоска остывшей зари у горизонта. Деревянное крыльцо с искусно вырезанными перилами; ручная работа. Столбики, фонарики в ажурной деревянной вязи, мягкий рассеянный золотистый свет.

Высокая женщина в полуброне, шлем в руке, длинные волосы шевелятся на ветру чёрными змеями. Она уходит, её ждёт узкая машина с мерцающим маячком. Маленький мальчик бежит к ней с криком: «Мама, мама!» Спотыкается, падает, считает лицом ступеньки. Кажется, расквасил нос – физиономия залита кровью, чёрной в сумрачном вечернем свете.

Женщина она не оборачивается, просто бросает досадливое раздражение через плечо:

– Ирэн, я же сказала тебе: присмотри за малышом!

Чёрная машина увозит её. И остаются степь, закат и слёзы…

***

Я вздрогнула, заново осознавая себя: я – Энн Ламберт, и здесь не степь.

– «Александр Патока погиб на Ласточке», – пришла сухая информация от Ванессы. – «Под Золотым Ключом. Ценой собственной жизни спас сорок семь человек, из них тридцать шесть детей ясельного возраста. Награждён Солнечным Крестом посмертно. Ему было 17 лет».

– «Так она из– за этого…»– ошарашено подумала я.

Никогда не устану удивляться вывертам человеческой психики. Лезть на рожон в дохлой броне нисколько не страшно. А пообщаться с родной матерью, – легче умереть…

– «Ты же восприняла отрывок, связанный с её матерью, Ламберт. Что у них могло произойти, гадать не будем. Судя по последствиям, мало хорошего. Но это забота специалистов. А мы с тобой сделаем вот что…»

Ванесса спокойно и в деталях разъяснила мне, что делать. Менткоррекция не содержала в себе ничего сложного. Просто заплатка на область чувств, с целью приглушить их на время. На два– три дня, остающихся до ротации. При этом я восприняла весь психопрофиль пациента целиком и полностью, и памятью Ванессы углядела синие крючки навязанного извне психокода.

– «А это ещё что»?

– «А это, – образ черепа и красной молнии, с надписью «не влезай– убьёт!», – тебя не касается».

– «Ваше, что ли?»– с отвращением спросила я, имея в виду не конкретно Ванессу, а собственно инфосферу.

– «Наше».

– «А она знает?»

– «А она на это контракт подписывала. Соберись, не отвлекайся. Вызови у неё эмоцию, она нам поможет…»

Я посмотрела на Ирэну. И вдруг осознала, что прошло всего– навсего пара секунд, и что Патока на мой вопрос про «жить надоело» не то, что не успела ответить, но даже ещё и мысленно ответа пока не придумала. И тогда я бросила в продолжение фразы ехидно холодными тоном:

– А если взаправду надоело, не впутывай в свои проблемы других. Зайди в туалет и тихо застрелись из табельной «точки». Всем сразу легче станет.

– Тихо не получится, – серьёзно сказала Патока после долгой паузы. – Это ж «точка»!

Секунду я смотрела на неё настороженно. Потом поняла, что она шутит. Хорошо. Юмор – это всегда хорошо. Даже чёрный. И, если вдуматься, в особенности чёрный. Значит, нам с Ванессой удалось…

– «Удалось», – капитан Великова не скрывала самоуверенности.

Ну что с неё взять. Второй телепатический ранг.

– Рада, что ты это понимаешь, – сказала я Ирэне. – Значит, так. Если остаёшься, то без этих твоих фокусов. Понятно?

Патока кивнула.

– И всё, что я говорю тебе, исполняешь, – поспешила я закрепить успех. – Без целебных люлей!

Снова кивнула. Что– то она, безусловно, осознала и помимо наведённой вмешательством благодати. Эмоциональный эго– образ изменился изрядно, с предыдущим не сравнить. Ну, хорошо, если так…

Патока вынула таблетку зеркальца, активировала голографический экранчик. Полюбовалась на свою расквашенную физиономию. Глаз закрылся, как я и предполагала. А вот не будет лезть!

– Сволочь ты, Ламберт, – сказала Ирэн тоскливо. – Послезавтра парад…

Это да. Это за два дня не заживёт, как ни старайся.

Я вздохнула. Вынула свой персонкод, положила на столик:

– Кофе мне принесёшь.

– Что?.. А, да. Да, принесу!

– И булочку с зёрнышками. Сиди, не дёргайся…

Собственно, вот всё, что у меня осталось. Синяки, подбитые глаза, вывихи, поверхностные ожоги… Это я ещё могу, и могу неплохо. Потому что ценное умение. Потому что полезно на войне уметь срастить сломанную кость, и – выполнить задание. Несмотря ни на что и вопреки всему. Да. А когда– то мечтала пойти в нейрохирурги. Ассистировала доктору Марвину Таркнессу при вмешательствах четвёртого уровня сложности, и тот хвалил меня, говорил, что получается у меня неплохо.

Да провались оно всё в коллапсар на досвете!

Мосты сожжены, дороги назад нет. Пусть кто– то другой проводит паранормальные вмешательства высшего уровня сложности. А я буду его защищать. Как смогу.

***

Надеяться на то, что Огнев забудет своё же собственное распоряжение по поводу дисциплинарного взыскания, было глупо. Игорь Валентинович не забывал ничего. И никого. И отправились мы с Ирэн чистить канализационные фильтры как миленькие. Что мы обе по поводу думали, никого не интересовало. Я лично набралась терпения; в конце концов, это всего лишь на два дня, до парада, а там мы уйдём с этой проклятой, планеты и, может быть, к ней уже не вернёмся никогда.

Ирэн против обыкновения держалась тихо, говорила только по делу, в основном, молчала. Меня это устраивало. Я за полгода отболтала весь язык, часами рассказывая командованию всё то, что в обычном режиме передавалось телепатически в течение двух– трёх минут за сеанс.

Замена фильтров в фан– системах – дело несложное. Берёшь машинку, терминал и последовательно, методично проверяешь систему. Старые фильтры в контейнер для отходов, новые на место… Они не обязательно забиты по самое не хочу, фильтры– то. У них срок эксплуатации – двадцать дней, дальше замена. Следят за этим санитарные техники, но им редко приходится лазить по коллекторам самолично, на то у них есть получившие взыскание идиоты вроде нас с Ирэной.

Вот идёшь со сканером, а он от общего терминала тобой командует, техническая служба, сопля на ножках, задохлик с рыхлым бицепсом, пальцем его толкни, от пальца тут же и свалится. Невыносимо!

В одной из распределительных комнаток меня толкнуло предзнанием. Эхо чьих– то мыслей… будто бы. Я прислушалась. Нет, вроде бы ничего. И в то же время... Да. А посторонним вход сюда, между прочим, запрещён.

Линии паранормальной диагностики сошлись на одном из шкафчиков; там кто– то прятался. Логика: нормальный сантехник прятаться не будет, значит, прячется там ненормальный. С целью взорвать систему водоотведения, чтобы мы все утонули в собственных фекалиях. Оригинальный способ разделаться с вражеской базой, кстати говоря. И эмоциональный эго– образ спрятавшегося кого– то мне напоминал. Кого– то очень даже знакомого.

Я сделала знак Патоке, повнимательней, мол. Потом резко распахнула шкафчик и выкинула оттуда вон постороннее лицо.

Оно шлёпнулось на задницу и злобно уставилось на нас яростным синим глазом. Второй глаз закрывал дивный бланш интересных оттенков. И почему я не удивлена?

– Привет, – сказала я, рассматривая Немелхари Шокквалема с высоты своего роста. – Неплохо выглядишь. В подарок получил или сам упал?

Мальчишка встал, отряхнулся. Закутался в гордое достоинство как в силовой щит. Оружия у него при себе не было. Не было даже ножа…

Я активировала терминал. Сообщила в Службу фильтрационного лагеря:

– Бардак, за пленными не следите. Нашёлся ваш потеряшка… Коллектор технической службы А12 блок А12– 41.

Когда я сегодня собиралась на эту, так сказать, работу, то взяла по привычке пояс с ножами. Один нож был мой, второй я тогда отобрала у Немелхари Шокквалема и пока не придумала, куда его деть, так и носила с собой. Зубоскалы обрадовались: мол, идёт храбро поражать мишени из какашек, Ламберт Непобедимая. Особо рьяным я предложила пойти со мной, мол, боюсь не попасть в яблочко, может, поможешь? Так, поржать и расслабиться. Возвращаться обратно было лениво.

А вот теперь, глядя на мальчишку Шокквалема, я понимала, что толкнуло меня тогда. Внутренний голос, интуиция, целительское предзнание… у этого чувства было немало названий. Но суть его оставалась неизменной: ты делаешь что– то, зачастую не представляя себе даже, зачем, а потом оказывается, что именно так и именно это сделано правильно.

Паттерны личностных матриц Шокквальми я с закрытыми глазами воспроизвести могла. Насмотрелась! Так что паранормальное вмешательство не должно принести сюрпризы. Судьба у меня такая, подбитые иллюминаторы чинить…

Мальчишка резко дёрнулся назад и в сторону от моей пятерни, внезапно возникшей у него под носом. Хорошие рефлексы…

Я вынула таблетку зеркальца, активировала блестящую голограмму:

– На, смотри. Так ведь лучше, верно?

Опухоль спала, оставив жёлтые пятна следов. Глаз открылся и смотрел на меня с такой же здоровой злостью, что и второй.

– Можешь сказать «спасибо», – любезно предложила я. – А можешь, и не говорить … Вон, это за тобой.

Четверо солдат– пирокинетиков в полуброне. Да. От таких не убежишь. Впрочем, и от нас с Ирэн юному Шокквалему было не убежать, и он это понимал прекрасно, отчего даже не думал дёргаться. Но побеждённым себя не считал, нет. Многие думают, что если пленный оллирейнский воин демонстрирует покорность, то он сломлен и ни на что больше не годен. Самая глупая ошибка из всех, какие только можно сделать, оценивая ситуацию. Эти ребята в принципе не знают, что такое покорность. Он может не поднимать головы, и при этом хладнокровно прикидывать, как ловчее воткнуть тебе в глазницу сложенные копьём пальцы. Не думаю, что у Немелхари Шокквалема это была последняя попытка к бегству…

– На, держи, – я сунула ему его же собственный клинок. – Бери, бери, пока я добрая. Да научись им владеть, как следует, не то опять кому– нибудь просвистишь.

Вот тут уже изумление он скрыть не сумел, как ни старался. Взял нож, а сам смотрел на меня в оба глаза. Поверить не мог. Понимаю…

– Благодарю, Ламберт комадар, – сказал он хрипло, я видела, чего ему стоили эти слова. И имя запомнил, надо же…

– Иди уже…– отмахнулась я. – Не за что.

Его увели, но он всё время оглядывался, будто хотел сказать что– то ещё, но не находил слов.

– Даёшь, – недовольно сказала Патока.

Я пожала плечами. Чувствовала, так было надо. Вряд ли я сумела бы объяснить свои чувства словами…

– Я бы ему этот нож в горло затолкала, – свирепо продолжала Ирэн. – Рукоятью вперёд. Чтобы помучился. А ты добренькая, шлак в вентиляции! Так нельзя.

– А как можно? – спросила я, доставая из кармана сладкие палочки.

При моей паранорме сладкое всегда лучше держать при себе, печенье там или вот эти палочки, потому что никогда не знаешь, где и каким образом придётся вписаться. Я предложила одну штучку Ирэне:

– Будешь?

Она взяла. Но смотрела прямо и ждала ответа. Я вздохнула.

– Мальчишка родовит и талантлив. Далеко пойдёт. И я думаю, это будет вовсе не карьера детского воспитателя или планетарного картографа.

– Скажешь тоже, – буркнула она.

– Он станет военной шишкой приличного размера. И при этом, возможно, будет помнить всё, что сейчас произошло.

– Или не будет, – ввернула Патока.

– Или не будет, – легко согласилась я.

Она помолчала, потом сказала:

– Он же Алеську убил, падла! Глотку ему надо было распороть и сказать, что нашли уже такого. А ты ему морду подправила и нож вернула, прости, можешь снова кулаком мне в рожу сунуть, но ты, Ламберт, просто ду– ура!

– Ирэн, а ты в плену бывала когда? – спросила я, надкусывая сахарную палочку.

– Нет, – мотнула она головой.

– А я была, – я подняла два пальца для наглядности, – два раза. И оба раза находился кто– то, кто относился ко мне по– человечески. Конечно, с этим, – я оттянула рукав и показала «альфы», впечатанные в кожу, – надеяться на снисхождение нечего. Но, может быть, кому– то из гражданских, кто завтра попадётся в лапы к Немелхари Шокквалему, окажется не так хреново, как могло бы быть без моей сопливой слабости сегодня? Подумай об этом на досуге. Я подумала.

– Брось ты, – скривилась Патока. – Мы же вместе смотрели материалы по Соппатскому исследовательскому центру. Хочешь сказать, что и там тоже…

– А у руководителя Соппатского центра, – сказала я, – была сестра, Хайту. Хайтемьюла Шокквальскирп. Она работала пилотом на рейсах «пространство– атмосфера– пространство». Любила летать, не любила заглядывать в грузовые отсеки. Но однажды наткнулась на труп мальчика– терранина. Тот пытался бежать, каким– то образом выбрался во внешнее коридорное кольцо и там умер. От обезвоживания. Среда обитания их кораблей довольно агрессивна для нас… Тогда Хайту заинтересовалась, что она возит, кого и куда. Результаты расследования настолько сильно потрясли её моральные принципы, что она внезапно решила нанести гениальному братцу тёплый сестринский визит. Ну как сказать, внезапно. Внезапность для расы, славящейся сверхрациональным подходом к любой проблеме, выглядит так: примерно с год Хайту обдумывала теорию, прежде чем приступить к практике. В конечном счёте, она вывезла с Соппата почти тысячу ребятишек. И отправилась с ними прямиком в пространство Земной Федерации, но не к Геспину, справедливо полагая, что там её сначала приветят ракетами, и только потом спросят, кто такая и что здесь забыла, а в локаль Новой России. К Ясной Поляне. В пространство Третьего флота, которым командовал тогда адмирал Грайгери Гартман.

Гартман явился в локаль Соппата, дальше ты знаешь. Остальных детей вывезли, сам исследовательский центр зачистили до лысого места. А теперь скажи, кто бы из нас знал о Соппате, если бы не Хайту?

– Сумасшедшая, – сказала на это Патока. – Она сошла с ума…

– Возможно. Но скольким она жизнь спасла… Как ты думаешь, где сейчас соппатские дети? Они ведь давным– давно уже выросли, даже самым маленьким сейчас около семнадцати лет…

– Тайна личности, – сразу сказала Патока. – А вообще, конечно, они могут быть где угодно. Их же не ограничивали в правах?

– Нет, – ответила я, распечатывая последнюю сахарную палочку. – Не ограничивали…

Я почти физически чувствовала скрип, с каким у Ирэны в голове крутились извилины. Думать она впрямь не любила. А то, чем не пользуешься, со временем ржавеет и атрофируется.

– Твою мать!– выдохнула Патока. – Ты. Ты же натуральнорождённая! А у самой аж две паранормы, не совместимые между собой при генетическом конструировании.

Я пожала плечами. Долго же до неё доходило.

– Всё равно не понимаю, Ламберт, – она беспомощно смотрела на меня. – Ты же… Ты же их ненавидеть должна! За всё! Я в записи смотрела, мне хватило, а ты… Не понимаю!

– Вот и я не понимаю, – вздохнула я, берясь за сканер. – Как их можно ненавидеть больше, чем ненавижу я?

ГЛАВА 8

Зал Памяти и Славы.

«Синяя Стрела» приписана к линкору «Неустрашимый», и у нас здесь постоянные апартаменты, как их называет капитан Великова.

В Зале одна стена превращена в экран полностью. Сейчас там Врана, вид из космоса, в точности такой, каким бы мы наблюдали его отсюда, если бы стена была внешней и полностью прозрачной.

Справа в ряд шли голографические объёмные портреты. Капитаны «Синей Стрелы» с самого первого дня существования подразделения. Изначально оно создавалось как чисто женское, поэтому в галерее не было ни одного мужчины. Терранки, гентбарки, шаори, тамме’отки… тут были представлены все основные расы Земной Федерации. Имя, даты. Причина ухода: на повышение, в отставку, смерть при исполнении. Третья причина мелькала чаще всего.

Двадцать семь портретов, двадцать семь женщин. Севина Марина Андреевна. Стальной, – такой знакомый!– взгляд из– под полуопущенных тяжёлых век, короткие светлые волосы ёжиком, на парадном кителе нет свободного от наград места… Она пробыла командиром «Стрелы» дольше всех, почти шестнадцать лет; Ванесса Великова и ещё несколько старожилов её помнили. Девушки– пирокинетики обычно не служат в действительной, но Марина Андреевна обычной не была. Я не застала её. Но мне довольно о ней рассказывали, чтобы я могла составить впечатление. Её любили, ею восхищались, о её уходе искренне сожалели, о ней вспоминали до сих пор.

… И сына она воспитала себе под стать…

… Даже лица одинаковые, с небольшой поправкой на гендер.

Дженнифер Кристин Ламберт. Моя несостоявшаяся мама. Она погибла на Соппате и не успела оформить опекунство. Но я взяла себе её фамилию, как дань памяти человеку, спасшему мне жизнь. У капитана Ламберт не осталось родни, которая могла бы возразить против этого… или взять меня к себе с тем, чтобы обо мне позаботиться. Так что поехала я на Таммееш, по распределению, именно уже как Энн Ламберт, а не просто Энн– со– сгенерированной– случайным– образом– фамилией.

Великова Ванесса Валерьевна, действующий капитан. Знакомая физиономия с ехидной полуулыбкой. Дополна орденов, правда, без Солнечного Креста, как у Севиной.

Я вдруг дерзко подумала насчёт двадцать восьмого места: капитан Энн Ламберт? Но картинка плыла, не фиксируясь в чёткое предзнание– ответ «Да!». Паранорма ясно давала мне понять, что капитаном я не стану. Не капитаном вообще, а именно конкретно «Синей Стрелы». Ванессино место займёт кто– то другой, кто бы он ни был, точнее, она. Но ею буду не я. Вот так.

Размечталась, называется. Вот тебе рыльцем да об ступеньку, съела? Стыдясь своих эмоций, я перешла к другой стене.

Здесь всё было проще и торжественнее. Списки погибших при исполнении. Я со стыдом и болью нашла в них нашу Алеську…

Чёрные буквы на алом фоне: рядовая Хмельнёва Алеся Борисовна, 26 лет, Врана, Новая Россия, Земная Федерация.

А вообще потери были значительны. Девяносто семь имён. Почти четверть личного состава нетелепатического корпуса «Синей Стрелы».

– Наземные операции, – сказала Ванесса из– за спины. – Дрянь…

Я не услышала, как она подошла. Позор мне, срам и стыд. Космодесант ты недоделанный, Ламберт. Я почти услышала хлёсткие слова по поводу. Но выговора не последовало.

– Наземные операции без телепатической поддержки – полная дрянь, – объяснила список Ванесса. – Но это наша работа. Убивать. И иногда умирать…

Странновато было одновременно воспринимать капитана Великову телепатически и визуально. Не получалось без определённого напряга соотнести эту высокую крепкую женщину с капитанскими знаками различия на форме с бесплотным эго– образом, незримо присутствующим где– то рядом с душой.

Ванесса протянула мне визит– терминал:

– Глава отдела паранормальной медицины «Неустрашимого» Мерседес Марина Эстер Лавиния Исабель Паола Хименес, – капитан выговорила чудовищное многосложное имя не поморщившись, – желает с тобой побеседовать, Ламберт. Возьми и спланируй визит в ближайшие часы. Не откладывая на послезавтра. Это приказ.

– Будет исполнено, – отозвалась я, принимая терминал.

Что ей от меня понадобилось, этой Мерседес– и– всё– остальное Хименес? Я её видела как– то мельком: маленькая, худенькая, с тонким прозрачным личиком и весёлыми золотыми кудряшками. Ещё удивилась, какой это дурак пустил ребёнка на боевой корабль. Потом заметила полный знак целительской паранормы у неё на воротничке, и вопрос отпал. Первая категория, это вам не морды всяким засранцам бить. Это десять лет напряжённой учёбы плюс десять интернатуры и ещё как минимум пять самостоятельной работы, совмещённой с научной деятельностью.

– Доклад по Вране, комадар, – потребовала Ванесса. – И я закрываю канал связи.

– Навсегда? – уточнила я.

– Навсегда.

Глупый вопрос, на что надеялась. Она же с самого начала чётко дала понять, что всё это только на период наземной миссии на Вране…

Я заново, в сжатые секунды, пережила всё, случившееся со мной на планете. До мельчайших подробностей. От цвета чашек в столовой до ножа, вошедшего несчастной Алеське в глазницу. От бесконечных ссор с Патокой до разговора с Игорем Валентиновичем. Допросы пленных, боевые выходы, пещеры Полигона, цветы лан– кайшена, последний разговор с Немелхари Шокквалемом, перелёт с наземной базы на орбитальную. Зал Памяти и Славы «Синей Стрелы» и скорбные списки с Алеськиной фамилией в середине…

Всё это ушло в инфосферу единым, сжатым в несколько минут пакетом, а я осталась.

– Ты справилась со своими задачами на Вране достойно, Ламберт, – сказала капитан Великова.

– Достойно? – с горечью перебила я, да, не по Уставу, но мне вдруг стало удивительно полностью наплевать на всё. – Я не смогла спасти Хмельнёву! Я видела, знала, и ничего не смогла сделать. Я…

– Отставить соплежуйство, солдат, – жёстко приказала Ванесса.

– Есть.

– Ты единственная, у кого в отряде всего одна потеря. Больше никто не может похвастаться тем же. И ты справилась с дополнительной миссией наблюдателя более, чем хорошо. Мы представим тебя к награде.

«Мы». Не только сама Ванесса лично, а военная локаль инфосферы, отвечающая за миссию на Вране. Вот так.

– Служу Человечеству, – отдала я честь.

Что ещё мне оставалось делать?

Капитан ушла. А я осталась в Зале Памяти, одна. В пустом зале с пустотой внутри. Инфосфера даёт сильнейшую зависимость. Даже в таком урезанном виде, как один– единственный канал связи с одним– единственным телепатом. Я привыкла к незримому присутствию Ванессы, к тёплому солнцу инфосферы, через неё согревавшему мне душу, я привыкла к тому, что никогда, ни на один миг, не оставалась одна.

А теперь меня словно засунули в тёмную комнату, предварительно ослепив и лишив слуха.

Как я выдерживала это сумасшедшее одиночество раньше? Как его вообще можно выдержать?!

Ладонь замерла на рукояти «точки». Следят? Не успеют. Пара секунд, и внутренняя пустота соединится с внешней в одной ослепительной вспышке…

Внезапно я поняла, что имела в виду капитан Великова, настаивая на безотлагательном визите в корабельный лазарет.

Это вовсе не я лично нужна была госпоже Хименес.

Это мне самой требовалась помощь целителя…

***

В кабинете доктора Хименес уютно. Самое главное, нет чудовищных мягких кресел, которые так любят врачи всех категорий. Рабочий стол со встроенным в столешницу терминалом, пара крупных растений в кадках, несколько скамей с маленькими пёстрыми подушками.

– Можете не садиться, Энн, – доктор Хименес улавливает моё настроение. – Можете стоять, ходить, даже прыгать. Умеренно, правда.

Дурацкое какое– то положение. Я не чувствовала себя больной. Я чувствовала себя глубоко не в своей тарелке. Не знала, куда деваться от обаятельной улыбки доктора Хименес и от её цепкого, внимательного, изучающего взгляда.

Одно из растений цвело длинными кисточками. Я насчитала в одной из них двенадцать цветков, каждый на разной стадии развития. Верхние были сиреневыми, средние белыми, крайние нижние высовывали из плотно сомкнутых белых лепестков маленькие алые язычки дополнительного, внутреннего цветка.

– Клеродендрум Томпсона, – пояснила доктор. – Привезла черенок из теплиц Старой Терры, и он прижился.

Мысли мои она читает, что ли? Без разрешения. Я обернулась. И удивилась ещё больше: у Мерседес– как– её– там Хименес не было значка телепатической паранормы. Вообще не было. Совсем. Не было ранга, даже самой захудалой седьмой ступени третьего.

Это было настолько необычно, что я не удержалась и спросила. Доктор любезно объяснила мне, в чём было дело.

– Психокинетическая и телепатическая паранормы несовместимы, это общеизвестный факт, – охотно заговорила она. – У нас, целителей, баланс достигается за счёт того, что обе эти способности развиты одинаково. Одинаково слабо. Давно замечено, что если продвигаться в телепатическом ранге, часть психокинетической составляющей неизбежно будет теряться. Атрофироваться. К первому рангу пихокинетические способности, такие как провидение результативности лечения, во многом гаснут. Их заменяет опыт и практически мгновенный доступ к громадному архиву данных, накопленных Человечествофм в телепатическом инфополе. Практикующие хирурги, к примеру, даже ставят себе в пальцы импланты, потому что утрачивают контроль над собственным психокинетическим полем. Инфосфера даёт сильнейшую зависимость, как вы прекрасно знаете, Энн. Мне захотелось проследить за обратным процессом. Что будет происходить при угнетении телепатической способности? Как именно будет изменяться и усиливаться психокинетическая?

– Ставите эксперименты на себе, док? – спросила я.

Она чуть пожала плечами:

– Добровольцев не нашлось. Вы, Энн, второй случай…

– Я в ваших проектах участвовать не буду, – окрысилась я.

– И не надо, – мирно улыбнулась она. – Но поделиться информацией вы ведь можете? В обмен на ответную информацию, разумеется.

– Какой информацией? – настороженно спросила я.

– О ваших предчувствиях будущего, – серьёзно сказала она. – Они всегда сбываются?

– Всегда, – кивнула я. – Если яркие и повторяющиеся, то всегда.

– Ошибок, неточностей не возникало?

Я подумала. Сказала:

– Нет, никогда… Это имеет значение?

– Вам когда– нибудь удавалось изменить увиденное?

Я подошла к одной из скамей, аккуратно присела на краешек. Подумала, перебирая в памяти все такие случаи. Сказала:

– Нет. Никогда…

– Здесь есть какая– то закономерность, которой мы пока не понимаем, – грустно сказала доктор Хименес. – Слишком мало данных накоплено… Похоже, будущее отдельной личности формируется с некоторым запасом, что ли. Существует этакий джентльменский набор прописанных загодя событий, у каждого из нас он строго свой. Так называемое заданное значение судьбы. У одних оно подвижно и вариативно, его даже можно корректировать при должном умении. У других прописано жёстко, как у вашей несчастной подчинённой. Вы не смогли бы спасти Алесю Хмельнёву, Энн. Рисунок её личностной матрицы, насколько я могу составить его по вашему описанию и отчётам, любезно представленным мне инфосферой через капитана Великову, совпадал со схемой как раз именно такого безнадёжного случая. Как вам известно, безнадёжные случаи запрещены к паранормальной коррекции прежде всего потому, что они убивают целителя в момент вмешательства. Вы ничего не смогли бы сделать, Энн. Разве только погибнуть вместе с нею…

– Я… отвлеклась на эти проклятые деревья! Если бы я не отвлеклась…

– … то Хмельнёва Алеся Борисовна умерла бы по дороге или сразу по возвращению на базу, – подхватила доктор. – Максимум, ночью во сне, как вариант.

Она замолчала, словно раздумывая, говорить дальше или нет. Я ждала.

– У одного подобного пациента нами была зафиксировано внезапное исчезновение электрической активности мозга. То есть, при абсолютно здоровом теле наступила скоропостижная смерть.

Заданное значение судьбы. От суховатого научного термина несло какой– то совсем уже запредельной жутью. По спине потянуло зябким холодом.

– Такое впечатление, – продолжала доктор Хименес, – будто человеку внезапно выключили жизнь. Никто ничего не понял. И не понимаем до сих пор.

– Кто выключил? – не выдержала я.

– Это метафора, – слабо улыбнулась доктор Хименес, – сами понимаете… Метафора.

Может быть, желаете кофе, Энн? Или чай, сок?

«Да она же сейчас лечит меня!»– внезапно осознала я. Отвлекая разговором от той процедуры, что сейчас надо мной учиняет. А я ничего не чувствую потому, что… потому что… Да чёрная дыра знает почему!

– Со мной всё в порядке, – заверила я. – Всё правда в порядке, док, спасибо. Я больше не собираюсь стреляться. Буду жить.

– Будете, – кивнула она, рассеянно улыбаясь, – конечно, будете, Энн. Позвольте совет?

– Я вас слушаю, доктор Хименес.

– Найдите себе что– нибудь… или кого– нибудь… что отвлекло бы вас от суровых солдатских будней. Не фиксируйте свою жизнь только на уничтожении. Во Вселенной помимо врагов есть что– то ещё, не менее значимое…

***

Из клиники я вышла едва ли не в большем раздрае, чем приходила. В чём бы ни заключалось лечение, его последствий я не ощутила. Мысли спутались в клубок и торчали из него острыми, больно ранящими иголками. Бедная Алеська. Заданное значение судьбы, надо же было ему случиться именно с ней…

Тоска и пустота там, где я привыкла слышать, знать и ощущать присутствие инфосферы, не уменьшались. Стреляться из– за этого было глупо, момент слабости пришёл и ушёл, навряд ли он ещё раз со мною повториться. Но жить вот так… навсегда… одной… без права возврата… невыносимо!

Внезапное решение ожгло как близкий взрыв гранаты. Мне разом стало и страшно и радостно. Я даже остановилась, примеряя на себя последствия. Глупо, безответственно, зачем, не сходи с ума, Ламберт, не сходи с ума...

Внезапно я до безумия испугалась, что опоздаю, хотя паранормальное предзнание говорило об обратном. Заспешила.

Привилегия капитанского звания – отдельные помещения. Каюты, как их называли на корабле. Квартиры – так говорили на наземных базах. Зелёный огонёк у информатора двери: значит, хозяин там, внутри. Не занят, не спит, иначе огонёк был бы красным, формата «не беспокоить».

Я решительно приложила ладонь. Вызов пошёл. Всё, спрыгнула с обрыва, назад дороги нет…

… Клянусь, если бы дверь промедлила с открытием ещё на секунду, я бы сбежала. Но она открылась вовремя. Поздно. Уже не убежать.

Игорь Огнев не удивился моему визиту. В принципе, наши с ним паранормы были из одинакового спектра; капитан Огнев, наверное, просто знал, что я всё равно приду… Пусть не сразу, пусть через время, но приду всё равно, и у этого чувства была всё та же повелительная ясность паранормального предзнания, одинаково свойственная и целителям и пирокинетикам.

Я перешагнула порог, и дверь закрылась за спиной. Все слова, которые я заготовила для вступительного объяснения, куда– то пропали. Я не могла открыть рта, пошевелить языком. К счастью, Игорь Валентинович сам всё понял, без слов.

А потом нам обоим стало не до слов.

Позже, много позже, я сидела, обхватив коленки, на краю постели, смотрела, как спит Игорь… у него во сне лицо стало совсем молодым и добрым, разгладились все складочки, ушли заботы… осталась только чистая безмятежность глубокого сна. Мой мужчина. У меня теперь есть мужчина. Немного странно было думать так о живом человеке. Мой. У меня...

Я сознательно не хотела смотреть в будущее. Я сознательно не хотела подглядывать, сколько там нам обоим отмерено. Заданное значение судьбы, док Хименес? В реактор его.

Здесь и сейчас мы вместе. Дальше…

Оно не имело никакого значения, это самое «дальше».

Здесь и сейчас – никакого.

***

– Брось её.

Голос звучит непреложным приказом. Белые волосы треплет ветер, в светлых глазах – злая сталь. Спину так и тянет согнуться покорно.

– Не брошу, – упрямство звенит натянутой струной. – Она же слепая. Пропадёт одна.

– Гнилое семя гнилого корня. Брось!

– Нет!

Предмет спора, слепая девочка по имени Листик, внезапно находит в себе гордость:

– Сама уйду!

Вскакивает, бежит наугад, цепляется за корни, падает, встаёт, бежит снова…

– Ли– истииик! Сто– ой!

Беловолосая женщина хватает за плечо, пальцы у неё железные, на плече обязательно вскочит синяк. Не глядя отмахнуться тем невидимым, что приходило само в моменты сильного чувства…

– Листик! Листик, вернись!

Листик убежала недалеко. Небольшое озеро под корнями дерева остановило её: Листик боялась воды. Откуда возник страх, сама не помнила или не умела рассказать. Но воды она боялась. И теперь сидела, привалившись к толстому корню, и разноцветные волосы из рассыпавшейся косы укрывали её диковинным одеялом. Листик не плакала, плакать ей было нечем: под плотно сомкнутыми веками не угадывалось даже намёка на глазные яблоки. Листик родилась слепой…

– И я убежала тоже. Не брошу тебя!

– Сама слышала: гнилое семя. Это я. Уходи.

– Не уйду. Не брошу! Ветер не найдёт нас. Она здесь чужая. Мы – нет.

– Уходи!

– Нет.

Присесть рядом, обнять. Листик ткнулась лицом в ладони. Ей страшно оставаться одной, и она рада, что не осталась одна. Всё– таки рада.

Лес шумит над головой. Роняют мерцающие капли мягкого жёлтого света цветы, растущие из корней. Поверхность воды рябит меленькими скобками золотых бликов. Скоро Листик сможет увидеть всё своими глазами. И цветы, и воду, и собственные руки. Если веришь и если любишь, сбывается всё.

Ветер вернулась. Вернулась смертью: попробуй, найди двух маленьких девчонок в родном для них лесу. Но если выжечь лес дотла… Единственное уцелевшее дерево выдаст их прямо в ладони.

Выжженная, спёкшаяся в чёрную стеклянистую массу земля. Узконосые машины врага. Сам враг – быстрые, низкорослые солдаты в броне. Страшно смотреть, как они двигаются.

– Ненавижу тебя, Ветер! Ненавижу!

За спиной – жёлтые цветы родного дерева. И Листик.

Ненависть – сильное чувство. Женщина по имени Ветер крепка и не знает жалости, но где ей устоять против невидимого? Им всем не устоять. Не устоять…

***

Я вскинулась в холодном поту, не вполне соображая, где я и кто я. Вывернутая реальность сна не желала отпускать. Меня обняли за плечи, дунули в ухо, сразу стало щекотно и смешно … С языка едва не сорвалось родное имя. Вовремя прикусила, и тут же удивилась, что за осторожности, зачем? Разве может быть со мной кто– то ещё кроме Артёма?..

– Дурной сон?

– Да.

То же удивление, только в профиль: почему со мной кто– то другой?.. И только потом пришло понимание, почему. И что этот кто– то – не другой. И что…

– Расскажи. Тогда не сбудется.

Я подалась назад, положила голову Игорю на плечо. С ним можно было позволить себе быть беззащитной. Давнее, давно забытое ощущение. Как в детстве, в том далёком рыбацком посёлке, у приёмной семьи, ставшей родной на короткие четыре года…

– Там нечему сбываться, это из прошлого, – объяснила я. Подумала немного, и добавила: – Соппат. Я… почти ничего не помню. Но иногда… снится всякое.

– Ментокоррекция, – сочувственно выговорил Игорь. – Понимаю.

Я кивнула, не вдаваясь в подробности. Подробности ему известны. Они в моём личном деле, Игорь Огнев его, конечно же, читал. Что со мной сотворили и как это лечили, чем пришлось пожертвовать. Детской памятью о первых десяти годах жизни в том числе. Я попала на Соппат в годовалом возрасте и к моменту освобождения ничего уже не помнила о своих родителях или о другой родне, если была. А нести в себе всё то дерьмо, что пришлось там пережить… Увольте.

Не стало у меня этой памяти, и хорошо.

– Я был на Соппате, – задумчиво выговорил Игорь. – Мерзкая планета. Там был дикий, агрессивный, совершенно невменяемый Лес...

– И? – спросила я. – Что вы с ним сделали?..

– Сожгли, что же ещё… Но мне запомнилось одно дерево. Оно спаслось благодаря прятавшимся под ним детям– психокинетикам… Как эти дети там оказались, не знаю… сбежали, наверное, когда началась заваруха… И это дерево, единственное уцелевшее, торчало посреди выжженной в хлам равнины.

Перед глазами как вживую встало гигантское дерево с опалённой кроной, выжженная, спёкшаяся в стеклянистую чёрную массу земля… зеленовато– серое небо… страшный ветер, бьющий в лицо… и кислый привкус радиации на губах. Кожа подёрнулась гусиными пупырышами озноба.

Смех и весёлая возня умерли, едва начавшись.

– Что с тобой, Энн? – встревожено спросил Игорь?

Он, пирокинетик, так тонко чувствовал мои эмоции… Как телепат.

– Знаешь… – сказала я. – Кажется, именно это дерево мне снилось недавно.

– Покажи.

– Как? Ты же не телепат, Игорь.

– Линза, Энн. Линза, – он нетерпеливо прищёлкнул пальцами, подсказывая мне жест.

Линза. Этим приёмом мы пользовались, когда хотели показать картинку нетелепатам. Просто плёнка психокинетического поля, на которую наводится проекция мыслеобраза. Умение несложное, всех психокинетиков учат этому ещё в нежном возрасте.

Не знаю, что я ожидала. Всяко не того, что получилось.

Линза обычно получается небольшой, размером в экран переносного терминала; удобный во всех случаях универсальный формат. Можно сделать запись, сохранить на облаке в нетелепатической информсети. Обычно так и делается.

Но тут линза вышла огромной, во всю стену. То ли я перестаралась, то ли что… И картинка вышла ощутимо неприятной. От неё бросало в дрожь, леденило конечности, сжимало тисками тоскливого ужаса сердце.

Вид от корней, жёлтые мерцающие цветы, сине– серое озерцо, за ним – чёрная земля и страшные, хищного вида машины врагов…

В которых я– нынешняя с лёгкостью опознала штурмовые бронемехи терранского космодесанта. Они мало изменились за столько лет; все усовершенствования как всегда внутри, а снаружи – стандартный для атмосферных планет обтекаемый корпус…

– Впечатляет, – тихо произнёс Игорь.

Его тоже проняло.

Я не смогла погасить линзу сама, убрал её он. Обнял меня, бережно, как будто я была стеклянная, и мне скоро предстояло разбиться на тысячи острых брызг.

– Бедная, – тихо выговорил Игорь. – Каково же тебе пришлось…

В его голосе не было жалости, только сочувствие. И бешеная ярость. Я замерла, дышала тихо– тихо. И думала только о том, чтобы этот миг никогда не закончился. Чтобы вот так было всегда. Тёплое кольцо надёжных сильных рук. Через них ничто не прорвётся. Никогда больше.

Никогда.

***

Док Хименес подкараулила меня во время завтрака. Взяла на раздаче кофе с булочкой и ко мне:

– Не возражаете, Энн?

А что мне возражать, когда я одна сижу? Везде народу битком, только рядом со мной никого. Скорость слуха превышает скорость света, точно вам говорю. О моей связи с Огневым весь корабль узнал точно в тот момент, когда я постучалась к нему в дверь. Война приучает к деликатности; если кто– то занят, клеиться к нему, надоедать или ещё как– то отравлять жизнь не принято. Пусть двое останутся наедине, насколько это возможно. В перерывах между боями, урывая кусочек времени то здесь, то там, до тех пор, пока смерть не разлучит. Судьба наша… Все там будем.

Госпоже Хименес я не обрадовалась. Но и отшить корабельного главврача не посмела.

– Тяжёлый вы народ, космодесант, – пожаловалась целительница, устраивая свой тощий зад в кресле напротив. – Лечиться не любите. Под дулом плазмогана ко мне не затащить. Приходится самой за каждым таким несознательным бегать, плакать и умолять…

Она отхлебнула кофе. Я учуяла знакомый запах: то самое пойло со стимуляторами. Встревожилась. Я– то хорошо помнила, по какому случаю целители глотают эту гадость вёдрами.

– Что случилось? – напрямик спросила я.

Она ответила мне прямым пронзительным взглядом. Потянулась к терминалу, вмонтированному в середину столика, и включила шатёр тишины. В ушах завибрировал и тут же стих привычный стеклянистый звук, свидетельствовавший о том, что защита заработала. Никто снаружи не мог услышать, о чём мы говорим.

– А это вы мне скажите, Энн, что случилось, – серьёзно сказала Хименес. – Почему вся моя работа провалилась в чёрную дыру безвозвратно?

Я потёрла лицо ладонями. Совершенно не ощущала себя больной, но не я здесь сейчас врач и не мне судить.

– Не знаю, – честно сказала я. – Разве что… я была с мужчиной…

– Это не считается, – решительно отмахнулась доктор. – Что ещё?

… Одинокое дерево посреди выжженной пустыни…

Понимание пришло резкой болезненной вспышкой.

– Сон, – выдохнула я.

– Так, – кивнула целительница. – Рассказывайте…

– Там, на Вране, у меня случился телепатический раппорт с деревьями лан– кайшена, – торопливо заговорила я, – и я теперь знаю почему! Потому что тогда, на Соппате… то дерево… оно не умерло, оно осталось жить и дало плоды. Семена. Какое– то из этих семян впоследствии проросло и дало начало… было прямым предком этого грёбаного лан– кайшена, вот он почему признал меня, у этих проклятых деревьев тоже генетическая память!

Хименес положила руку мне на запястье. Пальчики у неё были тоненькие, белые, почти прозрачные.

– Мне страшно, – призналась я.

Мне вправду было очень страшно. До липкой спины. Этак, того гляди, со службы выпрут за полной профнепригодностью! Солдат с фобией, смешно до грусти.

– Я не хочу, чтобы оно ещё раз мне приснилось!

– Не приснится, – сочувственно выговорила целительница. – Я вам сейчас покажу одну схемку паранормального воздействия… Вы, как коллега, поймёте. Каждый вечер, перед сном… И, надеюсь, в бою примените только в самом крайнем случае, когда уже выхода совсем никакого не останется. Это призвано спасать жизнь, не убивать.

Я кивнула. Надо сказать, обещание своё я выполнила. Из уважения к маленькой женщине, служившей Жизни там и так, как требовала от неё её совесть. Впрочем, это разговор отдельный. Тогда я просто дала слово, ещё не зная, как оно обяжет меня и свяжет, чем обернётся.

– Спасибо вам, док, – искренне поблагодарила я.

Она улыбнулась, сняла шатёр тишины, пожелала мне удачного отдыха и ушла.

ГЛАВА 9

Никогда не думала, что у меня, оказывается, реально много обязанностей! Небольшой чин комадар вроде бы, а вертишься полные сутки... Выкроить себе лишний час? Проще застрелиться.

Великова вконец озверела. С ней драться, прямо скажу, немногие радовались, и я в их число не входила. Потому что в спаррингах по– прежнему считала ворон, ослов, морковь, протухшие коричневые звёзды и прочее в том же духе. Ну да, она телепат, и ловит каждое твоё ответное движение ещё на уровне мыслей. Не очень честно, знаете ли. Только её это никогда не смущало, а уж сейчас и подавно. А ты дерись, ты не думай, в драке думать вредно и не к добру. Угу. Сама бы попробовала так… Впрочем, кто– то, а уж наша– то Ванесса могла.

Грешным делом я думала, что это она мне просто мстит. Из мелкой мелочной бабьей ревности. Я не забыла её эмоциональный ряд в словах по поводу Огнева «жаль, что он позвал не меня». Телепатической связки между нами давно не было, но я хорошо чувствовала сварливое настроение родного командира. Злилась, не без того. Но начистить рыло Великовой… нет, друзья, на это особый талант нужен. Пожалуйста, без меня.

Я вернулась поздно. Проскользнула тихонько в двери, старательно изображая невидимку. Народ сделал вид, что невидимость мне удалась. Хотя, конечно, давным– давно все знали, куда это я пропадаю в личное время. Того времени не сказать, чтобы у нас было много. Жалкие крохи. Но нет у меня никакого права бессовестно пропадать на всю ночь. Перед девчонками стыдно. Они– то поймут, у самих почти у каждой есть кто– то, но… именно поэтому стыдно. Я командир, я должна подавать пример. Служба превыше личных желаний, а иначе служить тебе незачем, дуй на гражданку, там проще.

Сигнал тревоги упал внезапно. Ещё один аргумент в пользу дисциплины и соблюдения уставных правил: случиться может что угодно когда угодно и быть готовым к любым «что» и «когда» изволь в кратчайший срок. Учебная тревога или настоящая – узнаешь потом.

В этот раз учебные условия стремительно мутировали в боевые: бывает и такое.

Повезло.

Мы шли на базу по опорным маякам с двумя пересадками. Сам прыжок через GVS мгновенен, но манёвры в пространстве вокруг станции требуют времени. Поэтому переход занимал несколько суток. К первому маяку мы вышли значительно раньше расчётного времени, такое иногда случается. Пилоты обычно остаются недовольными, им нравится решать задачу с допуском «ноль», притирая время прохождения GV– тоннеля к миллисекундам. Но здесь жаловаться оказалось не на что.

Мы вышли на досвет на час раньше расчёта. И обнаружили, что в локальном пространстве нашего маяка болтается одиночный оллирейнский рейдер. Что он тут потерял, большой вопрос. Как он здесь оказался, тоже вопрос. Случайно выбросило? Намеренно явился, чтобы напакостить? Опорной GVS много не надо, ведь она работает в автономном режиме…

Естественно, мы потребовали досмотра, естественно, были посланы в грубой форме, естественно, короткая драчка завершилась в нашу пользу. Не против нас им было клювом щёлкать, совершенно разные весовые категории. Ну, Шокквальми, что с них возьмёшь. Бешеные.

Рейдер мы выпотрошили. Конечно, с расстояния уничтожить проще. Но нужна была информация. Даже не столько доступ к корабельным искинтам, сколько живые пленники. Память искинта легко уничтожить, но уничтожить себя с тем, чтобы не достаться врагу, сложнее. Особенно с установкой, что смерть в бою почётнее самоубийственного заряда в голову.

Система самоуничтожения корабля блокируется ещё во время боя. Есть методы и средства. Главное, поймать момент, когда оборона противника уже дрогнет, но оценка общего прогноза боя ещё остаётся положительной; контроль над управляющей системой перехватывается, и всё. Дальше остаётся только пристыковаться, уничтожить вояк, успевших влезть в автономные боевые комплекты, и собрать тушки не успевших или не имевших такую защиту. Конечно, кое– кто успевает застрелиться или зарезаться прежде, чем телепатическая атака отправит всех в короткую нирвану, но тут уже ничего не сделаешь. Допустимые потери…

… Мы шли коридорами корабельного медцентра, методично вскрывая запечатанные комнаты для гостей. Так их называли на профессиональном жаргоне, под «гостями» понимая пленников. Мерзкие помещеньица. Не в плане комфорта, (климат– контроль в них легко настроить под разумного любой расы), а в плане неприятных воспоминаний.

В одной из комнат обнаружилась маленькая хрупкая женщина, закутанная в лиловый, с алыми просверками плащ. Она была очень красивая, нет, «очень красивая» – совершенно не те слова… Потрясающе красива. Антропоморф, но я затруднилась определить, из какого именно уголка Вселенной. Такой типаж я ещё не встречала ни вживую, ни в записи.

– Разрешите? – по– уставному обратилась ко мне Чисвиропи.

– Разрешаю.

Чис внезапно опустилась перед пленницей на одно колено и заговорила с нею на своём птичьем языке. Я узнала гентбарский, невозможно жить локоть к локтю в одном боксе и не слышать родного языка соседа… Женщина встрепенулась, начала отвечать.

– Каме, – обратилась я по внутренней связи ко второй нашей гентбарке, Камельпи.

– Есть.

– Кто это? Из ваших?

– Сничиев– гентбарэ, – объяснила Камэльпи. – Из наших…

Поразительный просто контраст. Чис и Каме – одного биологического вида с этой хрупкой куколкой, кто бы мог подумать…

– Проводи, – кивнула я Чисвиропи. – Флив, Каме, Вэнди, Оля, – контроль.

– Есть!

Чис легко подхватила на руки маленькую пленницу, одновременно активируя «полог» внешней защиты. «Полог» защитит женщину от агрессивной среды вражеского корабля на какое– то время, впрочем, добраться до ближайшего нашего шаттла должны успеть прежде, чем <i> сничиев– гентбарэ</i> пострадает слишком сильно. А девчата поджарят любого, кто высунется с пушкой из– за угла. Особенно Флив с Каме. Я чувствовала, насколько сильно наши гентбарки обиделись за соотечественницу. Порвут!

Больше пленников мы не нашли. То ли не было их, то ли их успели куда– то отправить. Или усыпить.

Мы прошли через технический отдел, в нём стояли аккуратным рядком передвижные медицинские модули, и на выходе система контроля зафиксировала движение. С алым уровнем опасности: у поганцев оказалось при себе оружие класса шоуфролк. Ирэна мгновенно снесла выстрелом двери, вторым залпом прицельно отправила в Вечность парня с тем самым шоуфролком в руках, третий заряд достался женщине. Я успела поставить психокинетический блок, но полностью погасить залп плазмогана не сумела. Обожгло. Не до смерти, но серьёзно. Вполне можем получить вместо ценного пленника не имеющий ровно никакой ценности труп.

– Ирэн, контроль, – приказала я.

– Есть, – отозвалась Патока.

Она держала под прицелом девчонку, молоденькую совсем. Наверное, стажёр. Интерн. Или как это на их языке – лидуарнум коуро. Не повезло тебе, девочка. Понимаю. Можно сказать, даже сочувствую. Но как ты хотела? Здесь тебе не мамин сад, тут – война. А мы в ответе за дела своих старших. Все вместе, и каждый в отдельности.

Я вернулась к передвижным медблокам, вытянула из гнезда один. Эти модули очень просты в управлении, именно затем, чтобы не париться в экстренной ситуации, когда каждая секунда на счету. Мы изучали спасательную технику нескольких рас ещё на первом круге. Умеешь воевать, умей и спасать.

Я устроила раненую, активировала диагностику. Проследила за началом цикла регенерации. Девчонка злобно выкрикнула что– то. Я, не вслушиваясь, отсекла акустический спектр шума психокинетическим экраном. Великая вещь, паранорма неограниченного психокинеза! Да, мне придётся после сегодняшнего жрать кофе со стимуляторами, но это будет потом, а сейчас команда на самоуничтожение капсулы попросту не прошла. Вот так.

Я обернулась к девочке. Она не могла видеть моего лица: шлем брони в режиме полной защиты безлик, бел и равнодушен.

– Упаковать тебя? – спросила я. – Или не будет проблем?

– Ненавижу!– выкрикнула она, давясь слезами.

Я потянула из гнезда второй медблок.

– Нет!– тут же передумала она. – Не надо…

– Иди вперёд, – приказала я.

Так мы и пошли на выход. Ирэн с девчонкой впереди, я с капсулой следом.

Ситуация зацепила меня сильнее, чем надо бы. Внезапно в этой девочке я увидела себя. Ну, точно так же было тогда! Ровно так же. В терапевтическом отделении Клиники– Девять на Менлисссари, локаль Ратеене! Только моего наставника не ранили, убили. Убили на моих глазах, а меня забрали с собой. И ничего я не смогла сделать, хотя тоже пыталась пристрелить гадов. Ровно с тем же результатом. Как давно это было!

Я шла, смотрела в спину оллирейнской девчонке– интерну и думала. Что же вы лезете к нам, сволочи? Что вам по жизни не хватает? Космос огромен, в нём места хватит всем, и ещё останется. Так и сидите в своём пространстве, зачем вам наше?!

***

По возвращению на корабль я сразу отметила тревожную нервозность, заполонившую собой эмоциональный фон до предела. Что– то случилось. Что? Скоро узнаем…

Короткий доклад, приказ соблюдать шестичасовую готовность… Понятно. Скорее всего, объявились приятели злополучного рейдера. Следовало ожидать.

Шокквальми готовили нам «тёплый» приём в качестве ответки за Врану, но не успели спрятаться. Выход из GV– туннеля на час раньше расчётного времени невозможно предвидеть, это случайность и случайность редкая. Хочется верить, что чёткий план «тёплого» приёма смялся в нечёткую гармошку, и его пришлось перестраивать на ходу, совершая при этом одну ошибку за другой, а наш Командующий со своим штабом не ушами хлопает, а эти самые ошибки использует. Ну, поглядим, кто кого. Надеюсь, мы их, а не наоборот. Наоборот – это будет слишком кисло, наоборот нам не надо.

Шестичасовая готовность: чек– ап брони, душ, еда и четырёхчасовой сон. И поговорить с Игорем…

При мысле об Игоре кольнуло тревогой. Что– то не так. Что– то…

Разговора не будет.

Почему?

Знакомо оплывающий силуэт на месте образа Игоря, это включилась паранормальная дистанционная диагностика: Игорь Огнев – ранен, Игорь Огнев – при смерти, Игорь Огнев – умирает.

Вот прямо сейчас.

– Энн, что с тобой? – встревожено спрашивает Чисвиропи. – Эй! Командир.

Наверное, глаза у меня были безумные. Девчонки начали оборачиваться, подходить…

Я выдралась наконец из брони, рассовала всё в шкаф по местам, – на автомате, а сама была уже не здесь. Бросила:

– Ухожу, Чис – остаёшься за меня.

– Есть, – растерянно отозвалась та.

– А что случилось? – спросила Ирэн.

– Капитан Огнев тяжело ранен, – крикнула я уже на пороге. – Я к нему.

Разбираться было некогда и незачем. Война. Все под гравибомбой ходим. Потом, всё потом. Отчего– то не покидало жуткое ощущение, что счёт идёт на секунды.

Доктор Хименес мне не обрадовалась.

– Незачем так орать, комадар Ламберт, – морщась, выговорила она мне. – Здесь ме– ди– цин– ский пункт, тут не казарма.

Выглядела она отвратно. Круги под глазами, складка на переносице, серое, резко постаревшее лицо. Да что у них у всех к чёрным дырам здесь творилось?! Нет, это потом, потом. Потом…

– Состояние тяжёлое, – устало пояснила Хименес. И припечатала безжалостно:– безнадёжный случай…

Я посмотрела на потолок, вморгнула непрошенную влагу. Безнадёжный случай – это приговор. Последний край при травме, когда даже паранормальная хирургия бессильна.

… что, и вот это – всё? Отчего– то вспомнилось, как Игорь принёс мне букетик цветов… там, на Вране… Сами эти цветы, белые с жёлтым донышком. Цветы в его руке. Как давно это было. Всё?

– Случай, безнадёжный для одного целителя, не обязательно будет таковым для другого!– воскликнула я. – Позвольте мне! Я справлюсь, я…

– Вы не целитель, – отрезала Хименес.

– По должности – нет, по факту – да, – быстро заговорила я, зацепившись за внезапную отчаянную надежду. – Док, по настоянию капитана Великовой я сдавала квалификационный тест по травматологии в полевых условиях! Моя медицинская лицензия не закрыта! Можете сами глянуть, персонкод при мне!

Она потёрла кончиками пальцев виски. Я захлопнула рот. Просили же не кричать! Но выдержать не хватило сил.

– Хуже ему всё равно уже не будет, – тихо заговорила я. – Ну что вам стоит… дать… человеку шанс? Я… я его женщина. Это в традиционной хирургии родственникам и партнёрам нельзя… а у нас – наоборот. Пожалуйста!

– Напомните, кто был ваш руководитель в период интернатуры.

– Доктор Марвин Таркнесс, – сразу же сказала я.

Она подняла бровки домиком: удивилась. Доктор Таркнесс, целитель первой категории, телепат первого ранга, погиб при исполнении в Клинике– Девять во время штурма оллирейнской эскадрой пересадочной станции при верфях Менлиссари, локаль Ратеене. Он был известным учёным, учеников брал редко и неохотно, все о том знали. Своеобразный знак качества в среде целителей: статус ученика профессора Таркнесса…

Время уходило. Ещё чуть– чуть и будет поздно. Паранормальным гиперзнанием я видела, ощущала, осознавала край, придвигающийся всё ближе и ближе. Он был – как стена. Слепящая белая стена, за которой случай станет безнадёжным окончательно. Будь оно проклято!

Я опустилась перед маленькой женщиной на колено:

– Пожалуйста, я вас прошу…

– Встаньте, – устало сказала она, глядя на меня сверху вниз. – Сейчас же встаньте… Энн. Шестой бокс. У вас будет семь часов. Если не справитесь…

Она не договорила. Всё было понятно и так. Боевая тревога, держать в реанимационных боксах умирающих, тратить на них ресурс, отбирая его у тех, кому ещё можно помочь, – недопустимо… Милосердие – величина переменная.

Я заторопилась.

– Спасибо! Спасибо вам, док!

– Сороковой уже год «док», – ворчливо отозвалась Хименес, и, спохватившись, крикнула мне в спину:– Удачи!

Позже госпожа Хименес признается мне, что успела я в самый последний момент. Решение об отключении от среды жизнеобеспечения уже было принято, оставалось только исполнить его. Переложить ответственность на ассистентов маленькая целительница не могла, да и не имела права. Ей полагалось лично составить протокол по всей форме. Процедура неприятная, но для военного врача в боевой обстановке привычная.

Но появилась я.

У Игоря появился шанс.

Под серым гелем практически не было видно лица. Так, общие контуры. Параметры – давление, пульс, электрическая активность мозга… Тяжёлый ожоговый шок, (под залп шоуфролка угодил, что ли? Откуда, когда… неважно, всё неважно, всё потом), гиповолемия, парез желудочно– кишечного тракта, острое расширение желудка…

Вовремя я пришла.

Паранормальное вмешательство значительно отличается от традиционных методов. Мы можем исправить всё, если не отошла душа. Что такое душа и есть ли она на самом деле, до сих пор спорят до хрипоты учёные. Мы, целители, точно знаем – она есть. Чувствуем её, эту тёплую искру, основу и двигатель жизни. И если дотянуться… придержать у края… затронуть точки роста… возможно всё.

Всё можно восстановить, исправить, исцелить, если не ушла душа.

Док Хименес не видела Игоря таким, каким его помнила я. И я правду сказала: родственные, близкие связи при паранормальном воздействии выступают катализатором процесса. Они не помеха, они – спасение.

Я оставалась в трансе до тех пор, пока состояние пациента не сменилось с агонизирующего на стабильно– тяжёлое.

Тогда я позволила себе вернуться в обычный режим.

Сразу навалилась усталость. Задрожали руки. Надо было выйти в холл, раздобыть себе пойло со стимуляторами и что– нибудь сожрать, существенное. А потом вернуться.

Прогноз оставался неблагоприятным, но слепящая белая стена финала, за которой жизнь Игоря растворялась в Вечности навсегда, отодвинулась в будущее на несколько дней. Маленькая победа. Маленькая…

Ничего. Вот так, потихоньку, полегоньку и вытащим. Вытащим обязательно! Все похожие случаи из Клиники– Девять прошли в моей памяти. Никто не умер. Да, но тогда у меня был мой наставник, доктор Марвин… В ад такие мысли. Я справлюсь. Ради вашей памяти, Учитель!

В глубине сознания родился отклик: одобрение, уважение, пожелание удачи. Фантомная телепатическая связь сродни фантомным болям: возникает непрошеной, исчезает не сразу, приносит страдание. Избавиться от неё навсегда невозможно, разве только свести к минимуму частоту и глубину проявления…

Я справлюсь и с нею.

Вышла из бокса, растирая затёкшую шею. И к автомату линии доставки. Кофе, потом еду, потом снова кофе и снова еду, а там посмотрим. Краем глаза уловила движение. Усталость мгновенно слизнуло, я стремительно обернулась.

И обнаружила ту девчонку– интерна, с вражеского рейдера. Она вжалась в угол, злобно смотрела. Выглядела отвратно. Её трясло, причёска распалась и волосы взялись тугими полукольцами, верный признак скверного состояния.

Я медленно соображала. Что она здесь делает? Её старшую привезли упакованной, я сама и привезла. Где– то она здесь же, в лазарете. Если пережила телепатический допрос. А о самой девчонке просто… забыли. Не до неё. Оставили тут. Куда она отсюда денется? Без ключа дверь во внешние коридоры клиники не открыть.

Но она не солдат, её никто не учил терпеть некомфортные для жизни условия, никаких тебе тренингов на выживание. Вот она и замёрзла в хлам. Надо думать.

– Кофе будешь? – спросила я, не придумав ничего умного.

Шипение загнанного в угол зверька. Ага, Ламберт. Получила? Только не говори, что ждала восторженное: «спасибо, дайте мне большую кружку».

– Климат– контроль, – сказала я в пространство. – Температурный режим, влажность,

Я подумала и принфесла из соседней комнаты– кладовки два комплекта термоплёнки, в которую при транспортировке, перед помещением в спецбокс, обычно заворачивают раненых. Кинула их девчонке:

– Укройся.

В благодарность меня снова наградили злобным взглядом.

– Одно из двух, – ласково сказала я. – Либо ты укрываешься сама. Либо спеленаю тебя я. Вот так… умница. Так будешь кофе или нет?

Шипение. А вообще, это она уже сутки ничего не ела, получается. Скорее всего, совсем ничего. Забыли о ней напрочь, н– да. Скверно. Значит, дела наши совсем хреновые, как сказала бы Ванесса. О ценных пленниках забывают обычно в очень нездоровой суматохе.

Я вернуфлась к раздаточному терминалу, поколдовала с заказом. На самом деле выбор был небогат: не предназначен этот агрегат для удовлетворения вкусов чужих рас. Большая кружка бульона со специями и стимуляторами… наверное, пленница сочтёт его отвратным на вкус, но это её проблемы. Меня её сородичи тоже разносолами не баловали.

– На. Бери, бери. И чтофбы до дна…

Легко было догадаться, куда отправится эта кружка со всем своим содержимым. Я перехватила её в самом начале броска. Девчонка смотрела большими глазами, как бульон, выплеснувшаяся было через край, вначале застывает в воздухе, а потом собирается обратно в кружку.

– Опять одно из двух, – сказала я скучным голосом. – Или пьёшь сама. Или я вливаю это тебе в глотку силой. В любом случае, жидкость оказывается в твоём желудке, без вариантов. Весь вопрос в методах и средствах, так сказать. Ну?

Девочка протянула руку, взяла. Я отвернулась. Смотреть, как она давится бульоном и тихо плачет, было выше моих сил.

Я стала медленно пить обжигающий кофе. Мне не хватало злости. Мне отчаянно не хватало злости! Рванула ворот: горло сдавило душным спазмом. Впрочем, эффект можно было списать на перенастроенный под оллирейнскую девчонку температурный режим. Скоро тут вообще начнётся терранская баня. Я как– то изведала все прелести этой бани из любопытства, как же, побывать на Старой Терре и не сходить в одну из их знаменитых бань… То ещё развлеченьице. Даст фору любому тренингу на выживание из перечня обязательных программ Альфа– Геспина!

Тинькнул браслет терминала. Голос Ванессы:

– Ламберт, свободна?

– Почти, – отозвалась я.

– Можешь зайти ко мне в кабинет?

Командир. Просит меня. Зайти к ней. А если я не могу, то можно и не заходить, так, что ли, получается? Нет, определённо происходило нечто из ряда вон! Что хочешь, то и думай.

Я прислушалась к собственным чувствам. Прогноз состояния Игоря: условно– неблагоприятный. Общее состояние: стабильно– тяжёлое. Прогноз на ближайшие часы: без динамики. Собственное состояние: удовлетворительное.

– Да, Ванесса Валерьевна, – сказала я. – Я приду.

Встала, сунула пустую кружку в мусорник. Стимуляторы делали своё дело: усталость отошла, расправились плечи, телу вернулась упругая собранность и готовность к любой пакости из– за угла.

Пленная девчонка злобно следила за мной. В её глазах рождалась ненависть. Чистая как слеза, ничем не замутнённая, ненависть к врагу. Девушки у ольров не служат в десанте. Но из них получаются отличные пилоты истребителей– охотников. Эти их дамские эскадрильи, прямо скажу, зубная боль ещё та для наших ребят– пространственников.

Мне хотелось крикнуть ей: «Остановись! Не надо!» Но я видела, что это бесполезно. Мне Лилайон ак– лидан тоже говорил: «не надо». Я его услышала? Нет. И эта девчонка меня сейчас не услышит.

Выхода нет, как нет и надежды. Круговорот беды и боли бесконечен. Разорвать его невозможно. Всё это будет происходить снова и снова, как ни бейся. Но Лилайон ак– лидан всё таки попытался сделать хоть что– то… Попробую и я.

– Хочешь совет? – спросила я, чувствуя себя донельзя глупо.

Молчание, настороженный взгляд. Но я всё же продолжила:

– Не бросай профессию. Операционная – это тоже война. Хороших бойцов вокруг много, а вот хороших врачей…

Она долго молчала, потом выдавила через силу:

– Ненавижу!

Следовало ожидать. Я кивнула:

– Имеешь право.

Что ещё я могла ей сказать? Только это.

***

– После битвы в локали Девбатума нас вынесло в буферную зону, в пространство неизвестной планетарной системы. Там было две кислородных планеты, мы приняли решение двигаться к ближайшей, насколько это было возможно. При первом же облёте мы поймали сигнал о помощи: на планете находился межзвёздный транспортник Радуарского Альянса, потерпевший бедствие за несколько суток до нашего появления. Военные действия всегда вносят нестабильность в работу пересадочных станций; пассажирский транспорт иногда пропадает в GV– туннеле без вести. Такие корабли считают условно– погибшими: всегда остаётся надежда обнаружить выживших или их потомков где– нибудь в неизвестных, не изученных ранее, мирах.

Нам удалось стабилизировать полёт и сесть рядом с огромным кораблём. Дальняя связь в виду отсутфствия маяков и пересадочных станций в этой локали не действовала. Состояние транспорта оставляло желать лучшего. Было много погибших, раненых. Много было детей. Нам ничего не оставалось кроме как закрепиться на планете и попытаться выжить. Если не мы сами, то хотя бы наши дети и внуки должны были дождаться разведывательного корабля Службы Изысканий. Нас нашли, через семнадцать лет по стандартному отсчёту, но эти семнадцать лет надо было ещё пережить. Мне пришлось вернуться к прежней профессии; в полевых условиях навыки и умения врача пригодились как нельзя кстати. Это было нелегко. Не хватало знаний, препаратов, мудрого слова старшего…

В самый первый, особенно трудный, год от позорного срыва меня удерживали не только злость, упрямство и гордость, но и услышанные в плену от одного из вражеских докторов слова, а именно: лазарет – это тоже война.

Война против обстоятельств, смерти, забвения, жестоких будней дикого неисследованного мира. Война за жизнь.

И в этой войне мы победили.

____________

Кармэлав– грувинк Шокквальскирп, лиданум пакфеш, Синкалькирп, локаль Раес, Радуарский Альянс.

***

Капитан Великова выглядела как всегда безупречно. Живой образчик того, Как Надо Правильно Носить Форму, не забывая о том, что ты Женщина. Вот только лицо заметно осунулось, под глазами залегли тени. Плохи наши дела, однако.

Я доложилась по форме, на что получила небрежную отмашку «вольно».

– Присаживайся, Ламберт. И слушай…

Наконец– то я получила чёткую, короткую и полную сводку о случившимся с нами со всеми веселье и о нынешнем (хреновом) положении дел.

Пока мы занимались рейдером, из пространственно– временных схронов как черти из табакерки (Ванессино выражение!) выскочили ещё два товарища такого же класса, и нанесли слаженный удар: по маяку, по нашему транспортнику, по двум другим кораблям, вышедшим из GV– туннеля вслед за нами. Атаку отбили, но с потерями. Когда я предположила, что Игорь Огнев угодил под залп аннигилятора, то была недалека от истины. Неудачный манёвр подставил под вражеские ракеты один из жилых модулей. К счастью, всего один. К несчастью, именно тот, который занимали ребята капитана Огнева… Вот откуда док Хименес получила на руки столько ожоговых раненых. Исключая тех, кто погиб на месте.

Расклад не в нашу пользу. Маяк уничтожен. Пространство вокруг наших кораблей блокировано для GV– проникновения, и самое обидное, блокаду пришлось генерировать и поддерживать именно нам! Почему?

Перехватили сигналы множественных проникновений; перед тем, как открыться, в досветовом пространстве возникает изначальная информация о будущем жерле GV– туннеля. Её можно отмониторить и скорректировать; уничтожить, если уже проявилась, – нельзя. С коррекцией плохо вышло: перебросили слишком близко. Спасибо удаче, что хоть так.

А то вывалилась бы полновесная оллирейнская синтагма на дистанции прямого залпа.

Ванесса включила терминал, вывела карту местной локали и показала эту красоту, обложившую нас со всех шести сторон по всем правилам тактики пространственной атаки.

Теперь они маневрировали, сближаясь. На рубеж атаки выходили, согласно расчётам, через триддцать восемь часов. Сними GV– блокаду, тут же перепрыгнут к нам в доли секунды, и вцепятся. А не снимешь, подкрепление с базы вывалится за пределами осадной сферы, и толку с того подкрепления…

Наше единственное преимущество, телепатическая паранорма… Я тут же ухватилась за эту мысль.

– Они продумали всё до мелочей, – качая головой, сказала Великова. – Разумеется, вокруг нас установлены отсекатели… Сейчас мы существуем в автономном режиме. Связи с метрополией нет.

Я немо вытаращилась на неё. Пороговое значение для телепатического инфополя – четыре миллиона. Хотя бы на одного телепата меньше, и локальная инфосфера рухнет. А у нас на наших транспортниках едва ли наберётся такое количество! Максимум – тысяч семьсот…

– Ламберт, – поморщилась капитан, – есть способы...

Понятно. Но тогда почему не обучают этим способам гражданских?! Это же немыслимо, каждый раз при внешней атаке такие страшные потери; все мы помнили трагедию Ясной Поляны и других планет, пострадавших в этой проклятой войне.

– Почти все гражданские ведут активный образ жизни и хорошо знакомы с ножом, огнестрелом и плазмой. Но если прогнать их через программу психодинамического тренинга по профилю «альфа», дееспособное население Земной Федерации сократится на три четверти, – объяснила Ванесса. – С военной телепатической подготовкой всё ровно то же самое, Ламберт. Разве что процент допустимых потерь во время обучения в два раза выше. А ведь берём не каждого, только лучших из лучших…

Она права, конечно же. Права... Я посмотрела на карту местной локали, мирно стоявшую над терминалом. Сказала тоскливо, имея в виду вражеские корабли:

– Гады проклятые.

– Знаешь, кто у них лантаргом? – спросила Ванесса тоном «спроси– у– меня– кто».

Я пожала плечами. Что мне за дело до того, как звать ту сволочь, которая командует этим, с позволения сказать, парадом? Всё равно я в морду ей дать не смогу, не позволят мне. Ванесса ехидно улыбнулась, хотя в глазах стояла тоска:

– Наш с тобой давний приятель. Лоутари Ми– Скайон.

– Да ё!– не сдержалась я. Вскочила, прошлась по кабинету:– А он здесь что потерял?! Он же из Объединённого флота, а не из локальной армады.

Память живо подсунула образ Ми– Скайона лантарга, каким я его запомнила тогда, почти десять лет назад. Узкая холёная морда, розовые патлы, стянутые на затылке в пышный хвост, чёрная униформа. Розовый и чёрный – то ещё цветовое сочетаньице. При сопутствующем эмоциональном ряде запоминается влёт и надолго.

– Видно, Шокквальми с ним персонально договорились, – сказала Великова. – Это бывает. А пообещали они ему сладкий пряник. Тебя, Ламберт.

– Что?!

«Вы слишком безрассудны для своего возраста. Ведь запомню», – эхом отдались в памяти слова Ми– Скайона. И слово своё сдержал, запомнил. Гад.

– Видишь ли, он выкатил нам требование. Список из двадцати семи фамилий: мол, подайте– ка мне их на блюдечке с золотой каёмочкой, и я вас отпущу.

– А я…

– А ты первая, Ламберт. Такие дела.

Ну, понятно. Хамство оллирейнское обыкновенное, одна штука. Тех, кто выдаёт своих, ольры за разумных не считали. Толстое такое оскорбление. Мол, вы, Федерация, животные.

Конечно, если двадцать семь упомянутых пойдут на добровольную жертву, Ми– Скайон остальных отпустит. Но возникнет прецедент. Как с Тарианкнармом. Был Тарианкнаремский Хаддарур, и не стало его. Смяли. То, что сейчас осталось от древней цивилизации, можно кратко охарактеризовать одним ёмким словом «слёзы». А всё потому, что однажды дрогнули и уступили наглому требованию, думали, наверное, что отделаются малой кровью, что небольшая жертва «сейчас» поможет спасти большое «завтра».

Нет уж. Пока огрызаемся, особенно при заведомо неравном раскладе, нас уважают. Пока уважают, мы живём. Потому что, по сути, что такое Земная Федерация против семидесяти великих кланов Оллирейна? Так, пыль. Хаддарур был сильнее нас в своё время…

– Губоскатывающую машинку ему в зубы из главного калибра вместо списка, – озвучила мои мысли Ванесса. – Облезет.

Да уж, скорее это облезет у нас. Ми– Скайон лантарг – гений войны, личность, широко в Галактике известная, с ним на равных тягаться мог только Грайгери Гартман. Но адмирал Гартман получил своё в боях за Ясную Поляну. Я даже представить себе не могла, кто бы мог заменить его. Не наш Тропинин, это точно.

– Ты психокинетик, Ламберт, – угрюмо сказала Ванесса. – Попробуй… Попробуй посмотреть… есть ли шансы…

– Шансы? – изумилась я. – У четырёх транспортников с конвоем против сдвоенной оллирейнской синтагмы под командованием Ми– Скайона лантарга?!

– Шансы на то, что наши всё– таки прорвутся на помощь. И надерут им задницу.

– А… что говорит док Хименес? – осторожно спросила я. – Она сильнее меня…

– Мэрси? – скептически переспросила Великова. – Она тысячу лет из операционной не вылезала. У неё профдеформация. Принципиально не желает смотреть дальше собственного медцентра.

– Мы все умрём, – расшифровала я вслух слова капитана. – Ну… я попробую…

Прикрыла глаза, разворачивая паранормальное зрение. Прогноз негативный… Стена, тупик, громадный огонь, уже спаливший Игоря Огнева с его ребятами, и подбиравшийся к нам. Дистанция до рубежа прямой атаки тридцать восемь часов, говорите?

– Чёрт, – Великова устало потёрла ладонями лицо. – Как же хочется жить…

Я открыла глаза. Посмотрела на неё. Режим локальной телепатической автономии давался ей, второранговой, нелегко. Диагноз «нервное истощение» проступал у неё на лбу влажной испариной. Хотя в капитанском кабинете было тепло и сухо.

– Госпожа капитан, – сказала я. – Ванесса Валерьевна! В пекло вероятности. Готовимся к драке, и будь что будет.

– Так и знала, что ты это скажешь, – отозвалась она, и невесело рассмеялась.

– Ну… не сдаваться же нам, верно?

– Сдаваться, – усмехнулась она саркастически. – Только этогоф ещё не хватало…

– А я вот думаю, – сказала я. – Эти отсекатели… Если их уничтожить…

– Сначала их надо обнаружить.

– Обнаружить, предположим, можно. Ну как в игре… «Иди– и– Найди», помните? Играли когда– нибудь? Это когда паранорму подключаешь к борт– партнёру яхты в качестве дополнительного сканирующего устройства… мы так развлекались, заказывали участок пространства в «лягушатнике», в игровой зоне пояса астероидов… вот. Побеждает тот, кто находит больше всех игроков, и кого дольше всех не могут обнаружить.

Клиника– Девять против федеральных пирокинетиков… чистой воды дурошлёпство, но мы умудрялись олимпиады выигрывать; у меня где– то завалялась награда, третье место в индивидуальном зачёте в локальном первенстве сектора Коронет. Эта зараза, я имею в виду, игра, не знала границ, даже третьеранговые телепаты участвовали. Со второго– то ранга, понятно, оно уже скучно становится, а третьячкам было в самый раз.

– Так, – сказала Великова. – Продолжай…

– Мне нужен скаут типа «Щука». Желательно, М3 «Лаборатория», у него сенсоров больше. И оторваться в пространство, послушать… Может, получится. Они же не могут быть где– то далеко, эти отсекатели, – я кивнула на карту, – смотрите, наверняка где– то по внутреннему периметру… И располагают их всегда по какой– то схеме: пентагон, звезда, цилиндр. Хотя бы четыре– пять зафиксировать, остальное просчитать можно.

– Отключить на доли секунды GV– блокаду, нырнуть, нанести удар…– подхватила Ванесса. – Знаешь, Ламберт, ты молодец. Умница. Пошли к Командующему!

Она заметно оживилась. Момент слабости миновал, теперь я видела перед собой Ванессу прежнюю: собранную и отточенную, как клинок.

Стена финала по– прежнему нависала над нами, – «негативный прогноз, безнадёжный случай», – но я ощущала на уровне отчаянной надежды обречённого просветы, плясавшие в жарком огне, катящемся из недалёкого будущего в наше настоящее.

***

Командующий наш, выслушал меня спокойно и вежливо. Ванесса ему, конечно, доложила телепатически, но он предпочёл, чтобы я рассказала сама, голосом. Внимание к нетелепатам – отличительная черта любого перворангового. Если обстоятельства позволяют. В противном случае сами понимаете.

– Ваша оценка, лейтенант Гартман.

Он обратился к неприметной личности, скромно стоявшей в уголке. И я поняла, что ещё, помимо вежливости, повлияло на форму нашего разговора.

Мы начинали учиться вместе, только я пошла в десант, а она – в Академию Бета– Геспина. Прошло шесть с лишним лет. Конечно, уже лейтенант. И проходит, так сказать, практику в боевых условиях. Где призом не оценка в зачётном документе, а собственная жизнь и жизни подчинённых…

Я не знала деталей подготовки командного состава, но логично было предположить, что им давали задачки не легче наших. Только у нас игра шла на банальное выживание. А у них – на вынос мозга. Впрочем, Геле Гартман это было как раз самое то.

Прошедшие шесть лет не добавили ей женственности. Плоская фигура, коротко, по– мужски, стриженые волосы, резкие черты худого лица. Я точно знала, что ей – 21 год, но выглядела она старше лет на пятнадцать. Может быть, всё дело в вертикальной складке на переносице, жёстком взгляде и общем виде, исключавшем малейший намёк на девичью привлекательность? Не зная, не поймёшь, кто перед тобой: молодая несформировавшаяся девочка– подросток или взрослый андрогин. Мне кажется, она сознательно поддерживала именно такой образ. Хотя, скорее всего, ей просто было полностью на собственную внешность наплевать…

... И у кого ещё спрашивать совета нашему Командующему, как не у человека, красиво сделавшего Ми– Скайона в локали Ясной Поляны? Талант отца, адмирала Грайгери Гартмана, в полной мере передался дочери. Об этом все говорили ещё тогда, шесть лет назад. Сейчас, после должного обучения, этот талант наверняка проявил себя сильнее. Отлично. Если Геля Гартман с нами, то шансы есть. И очень неплохие шансы. Она что– нибудь придумает, выкрутимся.

– На какое удаление от транспорта при поиске вы рассчитываете, комадар Ламберт? – невозмутимо спросила она.

Я подумала и сказала:

– В треть астрономической единицы, примерно. Чтобы исключить влияние инфополя транспортника. Мне нужен скаут– лаборатория. У этой модификации сканеров больше.

– Считаю нецелесообразным использовать скаут, – сразу сказала она. – Из– за невозможности приемлемой связи между скаутом и штабом. Любая телепатическая активность будет отслежена, а нетелепатические методы дадут задержку по времени, три– четыре минуты – это неприемлемо много. Исхожу из предположения, что отсекатели находятся вне сферы блокирования GV– проникновений, и могут осуществлять прыжки сквозь кратковременно наведённые туннели. Таким образом, информация об их расположении устареет до того, как попадёт к нам. Предлагаю воспользоваться сканерами транспортника. Это же не будет для вас сложно, комадар Ламберт?

– Так точно, нет, – ответила я, удивляясь, как мне самой в голову не пришла эта идея.

– Второе, – продолжила она. – Насколько мне известно, ваши спецификации отличаются от стандартных со знаком гиперплюс. Вы способны к эффективному паранормальному воздействию на значительном расстоянии, комадар Ламберт. В вашем портфолио перечислены все подобные случаи, начиная с Соппата. Они впечатляют.

Мне хватило ума не принимать за похвалу слова по поводу моей паранормальной активности. Они что угодно, только не похвала. Если бы я не знала, кто такая Геля Гартман и что она такое...

– Вы проведёте воздействие на операторов отсекателей и их сопровождение в момент...

Она сошла с ума?! Сказанное было настолько чудовищным, что не влезало в осознание, пришлось осмысливать по кусочкам.

То есть, я должна посредством паранормы укотрупить толпу врагов числом в пятьсот с лишним рыл. На расстоянии. На очень большом расстоянии. По желанию больной во всю голову девчонки– лейтенанта. Класс!

– Это невозможно!– воскликнула я, наплевав на устав. – Я не могу!

– Не можете или не хотите? – холодный вопрос.

– Не могу, – твёрдо ответила я.

– Поясните.

– Психокинетическое воздействие распространяется от источника, – источник в данном случае я – расширяющейся сферой. В пределах прямой видимости я могу его контролировать, за пределами – нет. Первым под удар попадёт наш собственный транспортник. При этом не известно, насколько эффективным окажется воздействие на персонал отсекателей. Во– первых, далеко. С такими расстояниями я ещё не работала. Во– вторых, не факт, что у врага не окажется защиты…

– В оперативном отчёте по вранийскому Полигону– 17, за номером 1209FD, – негромко сказала Ванесса, – комадар Ламберт упоминала о том, что пехотинцы врага владели индивидуальной защитой от доступных паранормальных воздействий. Синтагма Ми– СКайона находится здесь по приглашению клана Шокквальми. Полагаю, принцип данной защиты не просто известен, но и взят на вооружение во всём Объединённом флоте.

Лейтенант Гартман перевела на неё дула своего взгляда. Смотрела изучающе. Так крупный рептилоид иной раз на жертву смотрит перед тем, как проглотить её живьём. Но кровавого зрелища не получилось.

– Принято, – сухо сказала она. – Психокинетическая атака не рассматривается.

Продолжила, для наглядности выведя карту локального пространства на терминал:

– Предлагаю атаковать отсекатели силами ближайшей группы быстрого реагирования. При условии получения точных координат, разумеется, – это она в меня камешек, ясное дело. Хотя в мою сторону принципиально не смотрела. – Это даст выигрыш во времени, небольшой, но нам сейчас каждая лишняя секунда не лишняя. Дальше у нас два варианта. Уходить на базу или пытаться сделать 'щипцы'...

Она спокойно, по– деловому, объясняла, какие преимущества есть у нас в нашей ситуации, и как можно весьма чувствительно достать врага, элегантно, красиво и просто. Хотелось чесать затылок и вопрошать 'а где мои– то глаза были?!'. Те же 'щипцы', к примеру. Мы снимаем блокировку GV– проникновений сразу после восстановления связи с инфосферой. Телепатическая связь мгновенна, предложенный Гелей Гартман план обрабатывается за доли секунды. Группа быстрого реагирования – это одна из локальных эскадр сектора, в нашем случае это локаль Новой России. Мы можем хлестнуть и уйти, а можем организовать атаку ЗА пределами пространства синтагмы Ми– Скайона, и он будет вынужден огрызаться на две сферы сразу: внутреннюю, с нашими транспортниками, и внешнюю, организованную прибывшей на наши позывные подмогой.

Растереть в пыль не получится, оллирейнский лантарг не вчера в космос вышел. Но нервы и ресурсы потрепать да выпнуть из нашего пространства вон с позором – вполне. А чтоб знал другой раз! Ми– Скайон – тип с амбициями, вешаться от неудачи он, конечно, не станет, но беситься будет с гарантией. Что не может не радовать. Умница, Геля. Уважаю! А что она как была задницей шесть лет назад, так ею по сей день и осталась...

Если человек реально гений, ему можно многое простить. Не всё, но очень многое.

Командующий вызвал прайм– пилота, объяснил ему задачу. Отпустил нас с Великовой.

– Вы знакомы? – спросила у меня капитан в коридоре.

– Немного, – ответила я. – Шесть лет назад встретились на Старой Терре. Я дежурила по скорым вызовам; а у неё бабушка стояла в очереди на плановую пересадку сердца. Сердце ещё не было готово, когда ей внезапно стало плохо. Вызвали нас. Так мы и встретились, у Гели дома.

– Хороша штучка, – с удовлетворением сказала Ванесса. – Надеюсь, Ми– Скайон жалеет, что связался.

Я кивнула. У меня были те же надежды.

***

Прайм– пилот капитан Диконкору оказался тамме– отом. Это достаточно экзотичная раса, некотофрым с непривычки тяжело с ними общаться. Самое главное их отличие: смуглая кожа в мелкую клеточку. Пигмент распределён таким вот интересным образом. При долгом нахождении на солнце линии и точки бледнеют; крутой загар по– тамме– отски – это потемневшая под солнечными лучами кожа с почти белым узором. Клеточка наоборот получается. Девчонки часами валяются на пляже, добиваясь эффекта.

Я провела юность на Таммееше, на берегу моря, в приёмной семье поселковой учительницы Толлуой Санпорой. Даже и до сих пор клетчатые лица тамме– отов, привычные с детства, остаются для меня родными, настоящими, в отличие от гладких физиономий терран или гентбарцев.

Поэтому заговорила с капитаном на тамешти; он оценил. Пилоты не любят посторонних вторжений в их пространство, особенно вторжений, организованных вышестоящим начальством. Но приветствие на родном языке сказало своё слово.

– Вы хорошо говорите на тамешти, – вежливо отметил капитан.

– Я долго жила на Таммеше, – объяснила я.

Без подробностей, просто факт. А больше ничего и не надо.

– Какой у вас опыт пилотирования, комадар Ламберт?

– Учебная «дельта– 7». И своя собственная яхта, малый тоннаж. Допуск «пространство», пятый класс.

Яхта стояла в ангарном доке на орбите Старой Терры, на ней мне уже не летать. Надо бы продать, пока совсем не устарела… В отпуске займусь. Если уйду со службы не вперёд ногами, то присмотрю себе тогда что– нибудь. На тот момент наверняка выпустят в свет более совершенные модели. А пока на кой шут мне собственная яхта, где на ней летать, когда…

– Пятый класс, неплохо. Что ж, пойдёмте…

Я вытянулась на ложементе. Знакомый холодок в затылке, как всегда, при включении в информ корабля. Прайм– пилот сказал, что мне придётся оставаться на месте до завершения динамических манёвров. У него не будет на меня времени, не будет лишней секунды на завершение включения, проще оставить как есть. Вмешаться в пилотирование я не смогу даже случайно, доступ к управлению будет ограничен. Так что моё дело слушать, и слушать, и слушать. И лежать тихо.

Лежать тихо во время драки не самое приятное занятие. Я повздыхала, но согласилась. Не моё здесь пространство, не мне мастера под локоть толкать.

Включение в информ пилотажной рубки. Подзабытое ощущение со– причастности, контакта с сознаниями остальных участников. Общее единение, общие чувства. Эмоциональный подъём. Короткий тест на ощущения. Ожил мой прежний эго– образ, созданный когда– то забавы ради, для нашей весёлой компании по пространственным играм. Не было времени лепить другой, тем более, что этот вполне годился.

Белая водяная лилия на трогательно тонкой ножке. Ветер в лицо, солёный вкус штормящего океана, сиреневое солнце в зените, запахи и приглушённые звуки уходящей грозы… Тест сенсорики всегда сопровождается забавными побочными эффектами, в первый раз они даже пугают, но потом закрепляются, становятся привычными, нередко остаются набором типичных реакций навсегда.

Схлынуло, ушло на второй план. Я осталась один на один с огромным космосом.

Полное слияние…

… я– корабль, я– человек…

… сердце Вселенной, заполнившее наше пространство собой.

Кто сказал, что в космосе нет жизни? Есть. Сам космос и есть жизнь.

Излучения, звёздный ветер, эхо чужих мыслей и чувств. Искорки чужого разума, несущие смерть. Они были где– то здесь, в струях солнечных ветров и межзвёздного газа. Я услышу их. Я их найду непременно…

Сфера отрицания строится в пространстве так, чтобы полностью замкнуть границы. Это позволяет сгенерировать отсекающий щит в телепатическом инфополе. Уязвимость подобных конструкций в их статичности. Если составляющие щита начинают движение, удержать поле отрицания невозможно, оно рассыпается. Если выбить из сферы несколько парных элементов, она рассыплется ещё быстрее. Блокада будет прорвана, связь с инфосферой восстановится.

Второй недостаток отсекателей – живой оператор. Без его участия машина не работала. Вообще. Исправная, тысячу раз проверенная и протестированная, без оператора в командной рубке она оставалась пустой неработающей железкой. То есть, маневрировать, собирать данные, обмениваться информацией могла, а зацепить, задеть телепатическое инфополе – нет. Может быть, оллирейнские инженеры смогут когда– нибудь найти причину и усовершенствовать своё детище нам на погибель, но пока им эта загадка была не по зубам. К счастью.

Я вслушивалась до звона в мыслях. По субъективным ощущениям прошла целая вечность, но на самом деле – не больше минуты, или, может быть, двух. На моё паранормальное воздействие пошло упругое отражение: искры вспыхивали одна за другой, рождая сферическую сеть. Мы словно бы зависли внутри огромного шара с ажурной границей, и узор этой границы складывался в совершенно не знакомое до сих пор сочетание.

Не двести пятьдесят шесть узлов (оллирейнская сотня). И не пятьсот двенадцать. Даже не тысяча, больше. Сложный, цветочный какой– то узор. Похоже на стилизованную ромашку – центр, вершины лепестков, дуги связей. Дух захватывало от грозной красоты увиденного.

Ничего. Сейчас мы вас вылечим, сволочи.

Вылечим от жизни.

Моя паранорма – следствие эксперимента. Она отличается от обычных психокинетических паранорм, полученных путём генетического конструирования. Я сама не знаю собственных пределов, никто их не знает. Если невозможное всё же возможно? Что если за источник принять не собственное личное пространство, а пространство нашего транспортника? Ко мне через корабельные средства слежения стекались данные о координатах наших четырёх кораблей; я очень хорошо представляла себе наше положение в пространстве.

Нет, пытаться «обнять» все четыре – глупость и неоправданный риск. Но один, наш, можно. И снова уходим от шаблонов: кто сказал, что паранормальное воздействие может быть только сферическим?

…Потом, вспоминая и анализируя случившееся, я никак не могла понять, что же именно произошло. Это никак не могло быть воздействием извне, оно либо его следы непременно сохранились бы в памяти бортового искинта. После чего меня ожидали бы все тридцать три удовольствия телепатического допроса высшей степени обнажения личности. Но допроса не было, следовательно, постороннего воздействия не было тоже. Привет из собственного подсознания я получила, скорее всего. Довольно странный привет, если вдуматься.

Время застыло переливающимся тёплыми красками янтарём, и я висела в его центре, мушка, пойманная в доисторическую смолу. И одновременно же я чувствовала себя лежащей на пилотском ложементе в рубке управления нашего транспортника, двойное зрение раздражало, не давало сосредоточиться на главном.

– Не делай этого, Энн.

Почему я не удивилась? Игорь Огнев лежал в медцентре, покрытый слоем противоожогового геля, и одновременно он же стоял рядом со мной, смотрел на меня сверху вниз, со своей обычной улыбочкой… Бред, галлюцинация, морок? Я чувствовала живой огонь его паранормы как свое собственное сердце.

– Я не могу иначе, – ответила я как во сне.

– Можешь, – не согласился он. – Я люблю тебя.

– И я. Наверное… Прости.

– Не делай этого, любовь моя, – повторил он снова.

Он никогда не называл меня своей любовью. Ни до, ни после. Но тогда этот странный высокий пафос не казался неуместным. И непролившиеся слёзы, и единая на двоих боль.

– А что тогда? – спросила я. – Что мне делать тогда?

– Но ты же сама знаешь, что, – возразил он.

– Нет, – ответила я. – Не знаю! Расскажи.

Но он уже отшагнул назад, растворился, исчез, оставив после себя родное тепло своей паранормы.

Шар– ловушка с поверхностью, сотканной из чудовищных «ромашек», дышал угрозой. Ни с чем подобным мы ещё не сталкивались. Враг экспериментировал с методами и средствами воздействия на паранормальные инфополя, и у него это получалось отменно. Их слишком много, слишком много, было бы со мной рядом ещё десяток таких же ненормальных жертв эксперимента, как я сама… Рассеять, чтобы не смогли собраться снова, во всяком случае, сразу. Нарушить связь. Разорвать энергоинформационные нити, соединяющие сегменты ловушки в единое целое…

Решение поставило точку в янтарном безмолвии. Оно растаяло в один миг.

Время сорвалось с привязи и помчалось вперёд по ухабам и ямам.

Отмена блокады GV– проникновений мгновенно была врагом отслежена. Их охотники скакнули через разделявшее нас расстояние и вынырнули совсем рядом. Я чувствовала их искры: рядом, совсем рядом. Пространство вокруг корабля вскипело яростными потоками энергии. Одновременно наши истребители атаковали отсекатели; успешно. Ромашкообразные сегменты сферы отрицания стремительно гасли одна за другой. Я промедлила с атакой половину секунды, сработала память о странном предостережении – «Не делай этого!»– и с запоздалым ужасом поняла, почему нельзя было мне вмешиваться! Небо, да я просто провалила бы весь Гелин план на корню, задев только своих…

На грани осознания вспыхнуло вдруг знакомое тёплое солнце: связь с инфосферой восстановилась.

И почти сразу же я ощутила сегмент сети отсекателей, эту проклятую «ромашку», близко, слишком близко к нашему транспортнику! А потом ещё один. И ещё... И это снова не укладывалось во все известные нам схемы: отсекатели телепатических полей двигались, они могли маневрировать автономно, они не просто пассивно работали на отсечение паранормального инфополя, они атаковали сами! И их почему– то пропускали наши защитники. То ли не видели, то ли не могли задеть.

Я убедилась, насколько они опасны, почти сразу же. Первую «ромашку» я погасила. На удивление легко получилось, даже возник вопрос, была ли она на самом деле или мне примерещилось. Но они сделали вывод, перестроились в клин, и почти сразу же рассыпались, разбежались в стороны, а я паранормальным гиперзнанием целителя ощутила смерть, вздохнувшую совсем рядом… и почти сразу же пошла информация, психокоды на процедуру манёвра с целью выхода на жерло GV– туннеля к Опорной Базе: прайм– пилот Диконкору получил приказ уходить из– под атаки и ему понадобилась моя помощь.

Системы телепатического управления дублируются такими же системами нетелепатов как раз на подобные случаи. Проклятые вражеские «ромашки» узким направленным лучом воздействовали на пилотскую кабину; телепаты, внезапно лишившиеся связи с локальной инфосферой корабля, умерли, а мы с капитаном Диконкору остались.

Сам прыжок занимает меньше секунды. Времени требуют манёвры в пространстве…

Я по– прежнему ощущала космос через сенсоры корабля. Наш, полностью лишённый всякой угрозы, космос. Отозвалась диспетчерская служба, беря наши дальнейшие эволюции в пространстве под свой контроль.

Я торопливо вышла из системы управления, села на ложементе. Голова раскалывалась от боли. Проклятые отсекатели проехались и по мне, по второй части моей паранормы, которая хоть и находилась в угнетённом состоянии, но всё– таки была. И ещё я чувствовала смерть. Кисловато– пряный запах смерти состоявшейся, и полынную горечь начинавшейся.

Прайм– пилот капитан Диконкору умирал. Второй телепатический ранг у человека, что вы хотите. Он увёл корабль в прыжок, получил в награду геморрагический инсульт и умирал в тихом подвиге, при исполнении. В строку Памяти войдёт, стелу на родине отдельную поставят, по их обычаям, дети будут приходить, салют отдавать... Ад и пламя, о чём это я?!

Но удержать его оказалось намного сложнее, чем сбить оллирейнский перехватчик– отсекатель. Психокинетическая сила хлестала в никуда безо всякого эффекта; ещё немного, свалюсь сама: паранормальное выгорание, и привет, гражданка. Доктор, мать вашу, Хименес, где вы бродите?! Я не справляюсь одна!

Но я напрасно ругала маленькую целительницу. Она примчалась в центр управления так быстро, как только смогла. Никогда не думала, что человеческий голос может звучать как песня.

В медцентр я пришла сама. С удовольствием отправилась бы к себе, но доктор Хименес не отпустила. Провела диагностику, уложила в койку, велела спать. Ей откажешь… Я заснула.

Снился мне ромашковый луг. И мы бежали по нему вдвоём Игорем Огневым, как малые дети, держась за руки, и нам было весело, и мы смеялись. Радость вскипала весенним ветром, и так хотелось, чтобы наступило лето и чтобы оно не заканчивалось никогда. Никогда, никогда…

Но луг под ногами внезапно треснул узкой, но громадной в глубину пропастью, и мы разжали руки, испугавшись, и оказались каждый на своей стороне. В пропасти мерцали звёзды глубокого космоса, часть Млечного пути, и потоки жизни сложились в друг в страшный ромакшковый узор, несущий смерть. Громадный огонь взметнулся из пропасти, жадное страшное пламя.

– Игорь!– крикнула я. – Игорь!

Он улыбался, и пятился назад, а пламя размывало его лицо. И я прыгнула в огонь не раздумывая, я же психокинетик, я никогда не боялась огня по– настоящему, с самого детства. Но пламя сомкнулось вокруг тесным коконом и давило и жгло, превращая каждый вздох в муку, а я упрямо шла, нагнувшись, как против очень сильного ветра, и в моих следах, остывающих серым пеплом позади, прорастала зелёная трава, и распускались ромашки.

И уже почти у противоположного края, почти добравшись до прохладного спасения я ощутила, как огонь пробил и смёл мою защиту, и начал беспощадно плавить сознание. И тогда, в самый последний миг, мою руку обхватила другая рука. Игорь пробился ко мне, схватил за запястье, но не удержался на крутом обрыве и мы полетели вниз, вниз, прямо в жерло беснующегося пламени, в центр рождающейся Сверхновой…

Я вздрогнула и открыла глаза.

Ну, сон. Или бред, или что это было. Сердце колотится. Серия вдохов– выдохов, короткая мантра «куда ночь туда и сон» на успокоение. Эти слова всегда говорила мама Толла в далёком моём детстве, когда я вскрикивала по ночам от очередного кошмара. Они приносили покой всегда почему– то.

Я села. И увидела доктора Хименес, она устроилась на соседней, пустой, кровати, с терминалом в руках. Что– то записывала. Подняла голову:

– С возвращением, комадар Ламберт.

Я буркнула в ответ «и вам доброго здоровья». Потёрла шею. Сон уже уходил, растворялся, оседал пеплом на дно памяти.

– Игорь? – спросила я.

– Жив, всё в порядке. И прайм– пилот Диконкору тоже… А это вам, комадар Ламберт.

Она встала, вытянула из терминала полупрозрачный бланк– документ.

– Что это? – подозрительно спросила я, не спеша принимать подарок.

– Квалификационная категория. Я вам присвоила третью.

– Третья? – поперхнулась я от изумления. – У меня же девятая была!

– Вы самостоятельно вытащили ожогового больного, Ламберт, – объяснила свою щедрость маленькая целительница. – И продержали пациента с инсультом до моего прихода. Это третья категория. Ваш законный психокинетический уровень. И знаете что? – она встала в театральную паузу.

– Что? – не выдержала я.

– Бросайте вы этих головорезов, комадар!– искренне посоветовала она. – Идите ко мне, в мою исследовательскую группу. Вместе горы свернём, вот увидите.

– Спасибо, но…

Она подняла ладонь:

– Не надо решать сгоряча. Шеи ломать каждый может, а вот эти же шеи качественно лечить… Мне нужен толковый помощник, Ламберт. Я смотрела ваше портфолио. Вы начинали блестяще! Ваши поправки к известным паранормальным коррекциям, участие в проекте Итана Малькунпора… Какое будущее ждало вас! Какие открытия вы могли бы сделать. А вы пустили, простите, себя на мясо. И на том успокоились.

– Док, – угрюмо сказала я. – Не ваше дело.

– Нет, моё!– возмутилась она. – Моё! Когда погибает талант такого масштаба, мой долг, как целителя, его спасти!

– Док, – терпеливо повторила я, – Плевала я на этот так называемый хвалёный талант. Он не помог мне спасти наставника или уберечься от знакомства с Кемтари Лилайоном. Правильно вздрагиваете. Довелось познакомиться?

– Нет, – нехотя ответила она. – Только в записи…

– И вас проняло. А я его лично видела, вот как вас сейчас.

Хименес помолчала. Потом сказала:

– Когда– нибудь вы устанете от бесконечных битв, Энн. Рано или поздно. Если выживете. И вот тогда приходите. Я помогу вам вернуться в профессию, восстановить в научных кругах своё имя.

Я промычала нечто неопределённое типа «как только так сразу». А про себя подумала: вначале застрелюсь.

***

Капитан Диконкору лежал в искусственной коме, его ждал курс реабилитации в планетарном стационаре. Я надеялась, что наш прайм– пилот сможет вернуться к службе. Прогноз оставался благоприятным, это радовало.

Игорь Огнев пришёл в себя. Бравый капитан бодро уплетал больничную кашу. Эта невкусная дрянь в подобные моменты кажется пищей богов, проверено опытом.

Живой. В носу защипало, я сердито тряхнула головой. Не хватало ещё соплей как у какой– нибудь молоденькой дурочки. Я «альфа» или кто… Сейчас, пережду, войду позже. А пока смотрела на него, придирчиво отмечая детали. Новую, скользкую от защитного геля, кожу. Начавшую проступать щетину – на лице и лысом черепе… Мы встречались всего ничего, по пальцам можно пересчитать все наши совместные дни. Когда этот мужчина успел проникнуть мне в душу? Нет, не так. Когда он успел проникнуть мне в душу настолько глубоко? Дохнуло в затылок нехорошим жаром: вспомнилось страшное ромашковое поле, едва не разделившее нас навсегда. Там, во сне, мы сгорели вместе.

А что станет с нами наяву?

– Bonan tagon, – знакомый голос за спиной.

Геля Гартман.

– Рада видеть тебя, Энн, – сказала она. – Ты мне пригодишься.

Я кивнула. Геля Гартман не изменилась с момента нашей первой встречи ни на грамм. Острая душевная недостаточность, безнадёжный случай, паранормальной коррекции не подлежит

– У тебя получилось, как ты планировала? – спросила я. – «Щипцы».

Она чуть пожала плечами:

– Не совсем.

– Понятно, – кивнула я.

Бой есть бой. Если что– то может пойти не по плану, оно обязательно пойдёт не по плану. Тем более, с таким битым волком, как лантарг Ми– Скайон.

– Перед уходом мы ударили по звезде коллапсатором, – пояснила Геля. – Там теперь жарко.

– Не доставайся же ты никому, – отозвалась я, имея в виду несчастную звёздную систему, пригревшую себе на беду наш маяк.

Там, в зоне обитаемости, была подходящая планета, на ней со временем могла зародиться жизнь. Ну, теперь не зародится. Негде потому что. И GV– маяк в ближайшие лет дцать не поставишь. Пока всё успокоится…

– Всегда была против автоматических маяков, – с отвращением сказала Геля. – Это же полный доступ к внутренней GV– сети по всей Федерации! Его надо тщательно охранять. А теперь кто скажет, что они успели перебросить через этот вход?

– Все входящие объекты можно отследить, – сказала я.

– Можно, – отозвалась она скептически.

Геля была права. По уму, на всех трассах действительно надо ставить базы. Раз пошла такая пьянка с несоблюдением внутреннего пространства Федерации, то одним маяком дело не ограничится.

– Геля, – решилась я, – а ты не думала немного расшевелить свою жизнь?

– Расшевелить? – подняла она тонкие брови.

– Да. Найти себе… кого– нибудь…

– Найти – имеешь в виду мужчину? – серьёзно спросила она. – Как это сделала ты?

Я кивнула.

– Неприемлемо.

– Почему? Я же смогла. Игорь, он…– я беспомощно умолкла, не зная, как донести смысл до этой девочки, не желающей взрослеть из– за своих диких принципов. – Я не одна теперь, понимаешь? Мы вместе, а это намного больше, чем каждый из нас по отдельности.

– Ты, – она усмехнулась уголком рта. – Тебя прокатило, когда тебе было почти восемнадцать. И уже был опыт физической близости. Не говоря уже о прочих сопутствующих… чувствах, – она слегка пошевелила пальцами, показывая, как относится к этим «сопутствующим». – А моему Арнису, Энн, было двенадцать лет, мне – тринадцать. Я понятия не имею, что у нас получилось бы со временем. Может, ничего, а может быть, всё. Нам не дали вырасти и узнать об этом. Так оно и осталось, Энн. А ты говоришь, мужчину. Не надо мне. Незачем.

– Ну… а потом что?

– Когда потом?

– Когда всё закончится. Когда ты наконец разделаешься с Ми– Скайоном.

– В Оллирейне таких ми– скайонов много, Энн. На мою жизнь хватит.

Так рассуждать… На всех ми– скайонов жизни не хватит. Но я ничего не сказала. Смысл? Человек упёрся рогом, как сказала бы капитан Великова. Не надо мешать.

– Иди к своему мужчине, Энн. Не трать на меня время…

***

Игорь улыбался. Смотрел на меня, и улыбался, и эта улыбка была как бальзам на рану. Живой. Не совсем здоровый, конечно же, (впрочем, это поправимо), но живой.

– Аня…

Так он меня называл на свой лад. Энн – Анна – Аня.

– Тебе нельзя резких движений сейчас, – сказала я. – Не надо, потерпи.

Он отдал мне честь. Мол, так точно, будет исполнено. Капитан. Младшему по званию. Смотрел на меня, и улыбался так, что поневоле тянуло губы улыбнуться в ответ.

– Скучала без меня?

– Ещё как. Основное веселье– то ты пропустил…

И я рассказала ему. Про рейдер, про Ми– Скайона и Гелю Гартман, про драчку и подлянку в виде удара по звезде и про то, что сейчас мы возвращаемся на Опорную Базу и светит нам парад, ротация, двадцать пять дней увольнительной на гражданку. А высокие умы в лице Командующего, Гели Гартман и прочих таких же семи пядей во лбу умников запрутся в штабе и будут думать. Строить новые планы и перебирать планы старые. Раскладывать в безумных пасьянсах звёздные карты. Решать, в какую дыру забросить нас в следующий раз.

Умникам умниково.

Игорь быстро утомился. Всё же получил слишком серьёзную травму, и просто так она уйти не могла. Прогноз по– прежнему оставался не самым хорошим из возможных.

– Всё, хватит, – мягко сказала я. – Давай– ка ляг и расслабься. Буду тебя лечить, мне док Хименес позволила.

– Поцелуями? – ввернул он.

Неугомонный. Я поймала себя на том, что всё– таки улыбаюсь. Внезапно.

– Поцелуями ещё рано, – сообщила я, привычным жестом встряхивая ладони.

Вокруг кистей начала нарастать спираль психокинетического вихря.

– А жаль!– успел он сказать прежде, чем уснуть.

Во сне его лицо разгладилось, стало совсем молодым. Ему тридцать два… не такая уж большая разница у нас в возрасте. Просто четвёртый десяток для пирокинетика – пик жизни. После сорока начнётся спад. И грустно было думать об этом, и страшно.

Какая заноза у меня появилась в сердце, кто бы мог подумать. Когда я согласилась на отношения с Игорем Огневым, я думала, это будет так, проходящим эпизодом. Как у любой из моих девчонок. Они встречались, расставались, встречались снова, и как– то легко у них всё шло, во всяком случае, при взгляде со стороны. Я не знаю, какие слёзы могли кипеть у них внутри, но со стороны ещё ни одной слезинки не видела. Драки – да, были. Но у нас вообще без драки жить не получается, куда– то надо стравливать пар; бывает, что друг на друга. Потом ничего, улыбаются во все сорок зубов и друг другу спины прикрывают в бою. А если совсем уже допекло, терпеть кого– то конкретного не можешь, тошнит, всегда можно перевестись в другой взвод, подальше от объекта своей пламенной нелюбви…

Я смотрела на спящего Игоря, и запрещала себе прозревать наше с ним совместное будущее. Оно разворачивалось паранормальным гиперзнанием против моей воли, но я запрещала себе смотреть его. Здесь и сейчас мы вместе. А что будет потом, то будет потом. Четыре года – огромный срок…

На заре развития биоинженерных технологий пытались создать универсального солдата не раз. Чтобы жил без эмоций, чтобы имел холодный, лишённый человеческих страстей, разум, чтобы безоговорочно подчинялся приказам и был силён, вынослив, неприхотлив, короче, весь этот список.

Все эти проекты провалились. Если гасить эмоции как основной источник нестабильности рядового состава, то не включится паранорма. Пирокинез неподвластен голому разуму созданного или искусственно выведенного биоробота, телепатия вообще в основе своей строится на эмпатии, которая есть чистое эмоциональное чувство. И если пирокинетика с грехом пополам можно заменить роботом с огнемётом, хотя и спорно в плане эффективности, то телепата не заменит ничто. Технологическая машинерия не в состоянии воспроизвести инфополе. Нет таких машин и приборов. Невозможно создать их. Необходимо биологическое тело, встроенный в ДНК того тела генетический комплекс телепатической паранормы, соответствующее воспитание в телепатическом сообществе.

Но главная проблема всех модификаций с затрагиванием интеллекта на уровне генов – неумение творчески мыслить, принимать нестандартные решения.

Каждый солдат должен уметь работать не только в составе группы, но и как самостоятельная боевая единица.

Секрет успеха любой наземной операции: армия, командование, технологии.

Нет ничего несокрушимее мотивированной пехоты при грамотной работе штаба и хорошем вооружении.

Да, бывают издержки. Ольга Мороз, например. О ней мало говорят, не принято. Но по факту: из внезапного чувства к пленному врагу Ольга устроила тому побег, и ушла вместе с ним. Капитан Мороз, да. Надеюсь, у неё хватило ума убедить любимого улететь за тысячу парсеков от нашей проклятой войны. Но если ей, носителю паранормы пирокинеза, в пространстве Оллирейна живётся сейчас очень некомфортно, то жалеть не о чём: выбирала сама.

Хочу сказать, что не считаю подобное поведение примером. Оно сродни поведению Ларисы Широкиной, врача с Враны, которая спасала детей, убивая других детей. Но могу понять, почему наши командиры отказываются от любых проектов по созданию суперсолдата с отключенными эмоциями. Эти проекты постоянно всплывают, в том или ином виде, любопытству учёных нет предела.

Главной мотивацией должна быть всё же не ненависть. Любовь. Ты бьёшься за тех, кого любишь. Всё.

А люди, подобные Ольге Мороз, встречаются на серьёзных должностях редко. Один раз на миллион. Большинство отсеивается ещё на этапе отбора…

***

Ванесса в тренажёрном зале озверела. Как пошла всем люлей выдавать в спаррингах… Одной, второй, третьей. С Патокой возилась дольше, но и ей выкатила незачёт. В подробностях расписав, от каких таких клешеруких гамадрилов мы произошли и на какой именно мусорной куче нас зачали.

Гентбарки наши синхронно улыбнулись в ответ, показывая остренькие зубки. Гражданский упал бы в обморок от таких улыбочек. Капитан вызвала девчонок, и, не долго думая, накостыляла всем троим одновременно. После чего вдохновённо объяснила, куда конкретно нам надо валить из десанта и чем там заняться, пока враг не прознал, какие ленивые неповоротливые клуши здесь кислород попусту переводят.

Тренировочная палка сама прыгнула мне в руки.

Клуши, значит.

... а собственно, на что я надеялась? После нескольких дней безделья под крылышком доктора Хименес? Палка упиралась концом мне в кадык, под спиной был пол, о который я грянулась, совсем не мягкий. Ванесса из такого положения казалась штурмовой башней. То есть, подхватывай руки– ноги и беги с воплями. А всего лучше унижено моли о спасении. Может, пощадит.

– Поздравляю, Ламберт, – ласково сообщила она мне. – Ты гробанулась.

А то я сама не вижу. Но это обычная натуральнорождённая гробанулась бы. А я не обычная.

Палку отнесло в сторону, я вскочила, точнее, попыталась вскочить. И застыла в нелепой позе. Сознание словно подвесили на верёвочке как детский воздушный шарик. Тело отказывалось подчиняться, и паранорму свою я не чувствовала. Получи и распишись. Внешний ментальный контроль в действии.

– Жульничаешь, Ламберт, – язвительно заметила Великова.

– Так точно, госпожа капитан, – ответила я.

Отвечать я могла. Но и только.

– Причина?

– Если возможно использовать психокинез, то почему бы его не использовать, – дипломатично объяснила я.

Недипломатичный ответ она сама прочитала. Моё сознание болталось сейчас перед нею как раскрытый планшет– терминал со снятым дешифратором.

– Если возможно спрятать свои пустые мысли, почему бы их не спрятать, – свирепо высказалась Великова. – Учишь вас, учишь, на выходе – ноль.

Она отпустила меня. Я встала, потирая затылок.

– Вы ничего не сможете противопоставить телепатической атаке, – размеренно говорила Ванесса, обращаясь ко всем. – Даже не пытайтесь делать то, чему не обучены в силу своей натуральнорождённой природы. Но вы можете пропустить такую атаку сквозь себя, как вода расступается перед ударом по поверхности. Расступается, чтобы сомкнуться вновь, и даже следа не остаётся. Для этого необходимо гасить свой внутренний диалог. До минимума, в идеале – до нуля! В схватке с телепатом вы должны не думать, вы должны действовать! Не слишком отличаясь по мыслефону от окружающей мебели. Сейчас мы с вами повторим основное упражнение по переводу сознания в неактивный режим…

Одну из стен тренажёрного зала полностью занимал экран. Он показывал космос и бело– коричнево– голубую, разводами, планету. Полигон Альфа. С орбиты было не разглядеть, какой ад там творится, на суше, на море и в воздухе.

Дом родной на долгие годы.

Прежняя гражданская жизнь казалась сном, которого никогда не было.

***

Зал ожидания GVS Опорной Базы наполовину пуст, наполовину полон. Здесь всегда так, полного потока не бывает. Не туристическая зона, однако.

Игорь в форму всё ещё не вернулся, но доктор Хименес разрешила ему перелёт к Старой Терре. Домой. При условии, что он будет наблюдаться в терранском центре восстановительной терапии (и дала контакт, к кому именно там обратиться). А вторым условием оказалась я. «С вами отпускаю, Ламберт», – подчеркнула доктор. – «Без Ламберт не позволила бы».

На Терре ждала меня приёмная дочь, я всегда прилетала к ней, когда выдавалась возможность. А семья Огневых жила на этой ледяной планете всегда, ещё с доледникового периода. Игорь рассказывал, в библиотеке семейного дома хранились печатные книги той, ушедшей навсегда, эпохи... Он пригласил меня в гости, я согласилась, почему бы нет. Долгий перелёт с двумя пересадками легче разделить на двоих, чем мучиться в одиночку.

Я заметила в зале наших гентбарок, и вместе с ними ту самую женщину– куколку, которая отведала оллирейнского гостеприимства. Сничиев– гентбарэ, как сказала тогда Чисвиропи. Хрупкое миниатюрное создание изумительной красоты. Я не сразу поняла, что не так с нею, но когда поняла…

Она больше не куталась в свой огромный балахонистый плащ. Был на ней обтягивающий беленький костюмчик, миниатюрная сумочка, сапожки с загнутыми носами, алая нитка на запястье. Плащ поднимался за спиной, как…

Как гигантские крылья.

Тьфу, пекло, это и были крылья! Чтоб мне провалиться в коллапсар на досвете, крылья!

– Энн, что с тобой?

Я подобрала отпавшую челюсть и перевела фокус зрения на Игоря. Он сообщил с улыбкой:

– У тебя забавное лицо.

Я кивком показала на гентбарок:

– Видел?

– А, их сничиев? Да. Интересные создания… Только не говори, что ты в первый раз их видишь!

– В первый раз, – подтвердила я.

– Ты же училась на врача!– не поверил он.

– Недоучилась, ты же знаешь, – объяснила я.

Я окончила медколледж на Таммееше, а там с видовым разнообразием не густо, потому что локаль Ратеене, честно скажем, задница обитаемой Вселенной, и проживают там тамме– оты (девяносто девять процентов) да терране (оставшийся один процент). Так что допуск у меня только на эти две расы, Р2 допуск. Я изучала алаурахо, потому что наставник собирался дать мне рекомендации для прохождения практики в исследовательском центре Номон, что на Тауроне. А уже собственно после присвоения Р3, я, наверное, занялась бы Гентбарисом. Не срослось. Поэтому общие сведения по анатомии есть, – как кровь остановить, если руку оторвёт!– но не более того…

– У них интересно общество устроено, выбери из информа на досуге, поймёшь. Я– то на них насмотрелся, во время Чинлиройского конфликта*. В армии или в планетарной полиции, к примеру, могут служить только свитимь и тальпе, ещё иногда чабис...

Я кивнула, это было отражено в личных делах девчонок. Чисвиропи была свитимь, Каме и Фриве – тальпе…

– Сничаренч, – продолжал Игорь, – высшая каста, они отвечают в том числе за деторождение; вот у этой девочки как раз были дети и их у неё отобрали… Она не знает, где они сейчас. Никто не знает. Живы или уже нет.

– Сволочи, – сказала я, имея в виду ольров.

– Сволочи, – согласился Игорь. – У гентбарцев с детьми сложно всё очень. Отобрать детей у матери ни один из них не сможет, это в их код зашито намертво.

______________

Чинлиройский конфликт – мятеж в одной из локалей пространства Гентбариса, Чинлиропимь, произошел за 7 лет до событий на Вране; правящая партия выступала за выход из состава Земной Федерации. Мятеж ширился, захватывая соседние пространства, не обошлось без стороннего вмешательства: Радуарский Альянс решил загрести мятежные локали под свой протекторат. По просьбе Объединённого Совета Гентбариса в подавлении мятежа участвовали федеральные войска. Радуарский Альянс перспектива прямого конфликта с Федерацией не вдохновила, и от участия в боевых действиях на стороне Чинлиропима Радуарский Альянс устранился. Брошенные на произвол судьбы мятежники продержались недолго…

***

Я сидела на краю постели, укутав покрывалом ноги, и принимала со своего терминала информацию о Гентбарисе. Игорь спал, я периодически поднимала голову от экрана и тревожно прислушивалась к его дыханию.

Он опасался, что его спишут и привяжут к гравитационному колодцу, – к планете!– без права выхода в космос навсегда. Что– то дёрнуло меня за язык, и я сказала: «не в этот раз». Он всё понял. Удивительно, понимал с полуслова безо всякой телепатии, если б я точно не знала, что он пирокинетик, так и подумала бы: скрытый телепат. Но эти две паранормы между собой фатально несовместимы, эмбрион с этими двумя доменами в генном комплексе погибает на стадии зачатия. Между прочим, эксперименты на человеческом материале в этом направлении запрещены полностью…

Игорь не сказал вслух ни слова, но я восприняла его мысли единым блоком.

Он видел себя, на террасе собственного дома, капитана в отставке, и безжалостные звёзды над головой и где– то там, в черноте бездушного космоса, оставалась его женщина; она возвращалась к нему всегда, но с каждым разом отпускать её было сложнее и сложнее. Потому что будет день, когда она не вернётся. Не потому, что найдёт другого или вернётся к старой любови, это– то пережить было бы можно. А просто не вернётся. Не вернётся из боя.

Чёрный космос проглотит её без остатка.

И я обняла его, – единственно верное решение, – и тоже ничего не сказала. В пекло будущее, в чёрную дыру паранормальное гиперзнание, здесь и сейчас мы вместе, а дальше – это будет дальше. Что– нибудь придумаем, когда доживём.

Впереди ждала Старая Терра.

***

– Впервые спонтанный эмпат– раппорт с Деревьями– симбионтами ольров

был получен на Вране. После тщательного анализа полученного эго– образа и психопрофиля реципиента нами – мной в том числе, – был разработан эмпат– императив на подавление информационного поля городов типа кайшенару. Это позволило значительно снизить потери личного состава в дальнейшем завершении миссии на Вране.

Сейчас я расскажу, как это было…

Ванесса Великова, капитан ВКС Земной Федерации в отставке

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА 1

Океания, локальное пространство Алмаз, Земная Федерация, наше время

Закат раскрасил небо фиолетовой, розовой и пурпурной пастелью. Сквозь раскрытое окно струился жемчужный вечерний свет. Я собрала вещи, так и не решив, что именно надену на открытие регаты. Ещё несколько дней в запасе, успею выбрать…

Врана. Та ещё память.

Под Обручами стоит ныне посёлок Новохмельнёвка, там находится памятная стела с именами погибших за свободу родной планеты вранийцев, есть среди них и имя Алеси Хмельнёвой. Борис Хмельнёв, бессменный губернатор Враны, давно женат, у него семеро детей, пять сыновей и две дочери, Алеся и Аня. А Немелхари Шокквалема я потом встречала не раз. И каждый раз обстоятельства вынуждали оставлять в стороне старые счёты. То он меня на горбу вытаскивал, то я его, то вместе спина к спине дрались, а в последний раз… Вот в последний– то раз я бдительность и потеряла. Как говорится, была– жила одна дура, – сама виновата. Враг есть враг, нельзя это забывать, сколько бы ни было между вами взаимных долгов.

Короче, встречу поганца ещё раз – убью.

А я его встречу.

***

Игорь Огнев…

Если бывают ангелы двухметрового роста и вот с такими кулаками, то можно сказать, что я встретила на своём пути именно его. Ангела– хранителя. Мы были вместе четыре с половиной года. А потом случилось то, что случилось. Девбатум, будь он проклят.

Я не хотела сейчас вспоминать о локали Девбатума. Это только зацепи… Там такие боль, вина, отчаяние, что я с ними не справлюсь сейчас.

Парусная регата.

На открытие парусной регаты сходить можно.

Не повредит.

***

Открытие парусной регаты собрало немало народу. Море пестрело парусами; совсем скоро они рванут в простор, состязаясь друг с другом за право придти к финишу первым. Участников ждала весёлая трасса: несколько дней сумасшедшей гонки, через непогоду, штиль и боковой ветер. Зона непогоды, кстати, располагалась как раз на прямой видимости с моего острова. Занимательное будет зрелище, надо обязательно подняться на мост и посмотреть…

В гражданской одежде я чувствовала себя как корова под седлом (ещё одно Ванессино изречение!). Корова – терранский эндемик, широко распространившийся по аграрным мирам Федерации. Животное, совершенно не приспособленное к верховой езде. Словосочетание «оседлать корову» относится к разряду язвительных, при должном контексте даже оскорбительных. Собственно, картинка в информе по этой теме достаточно впечатляюща.

Меня напрягало отсутствие ножа. С такой одеждой нож не пристегнёшь никуда, будет выпирать, торчать, бросаться в глаза, и хороша же я буду, с ножом среди гражданских. Да, я сама по себе была оружием, так учили, плюс психокинетическая паранорма, и на самом деле никто из отдыхающих не станет покушаться на мою жизнь, зачем им это, но… Но с ножом было бы спокойнее. В другой раз надо моделировать одежду, учитывающую скрытые ножны.

Ещё мне всё время казалось, что за мной следят. Глупое чувство, выбравшееся из какой– то параноидальной ямы в мозгу. Людям вы безразличны по большому счёту. Это привычка к многолетнему одиночеству работала так против меня. Наверное, надо было почаще посещать многолюдные мероприятия. Или не высовываться вообще ни какие мероприятия. Не знаю, что хуже.

В армии было проще. Даже на Планете Забвения было проще! Смешно вспоминать те сложности, от которых я выла тогда.

Вот в таком, примерно никаком, настроении я стояла на верхней террасе, облокотившись о перила, и смотрела на пёстрые паруса под яростным дневным солнцем. Толпа кипела внизу огромным морем, этакая наглядная иллюстрация к броуновскому движению из курса начальной физики.

– Доброго дня.

Я смерила взглядом подошедшего. Крепкий, высокий, на вороте – алая молния паранормы пирокинеза, знакомый, очень знакомый ментальный след: я его уже видела… И тут же щёлкнуло в памяти: визит Лиды Тропининой и человек в броне, забравший у меня оружие. Ха, Ламберт, кажется, ты решила, что за тобой не следят и тебя не контролируют?

– Капитан Жаров, – назвался он, и уточнил:– Я не при исполнении. Поэтому, если пожелаете, можете называть меня по имени: Андрей.

– Чем же я сподобилась? – спросила я с подозрением. – Если вы не при исполнении… Андрей.

Он слегка развёл ладонями:

– Красивая женщина, одна, скучает. Почему бы не подойти?

– А, – сказала я. – Ну– ну.

Отвернулась, стала смотреть на паруса. А он встал рядом, положил руки на парапет… Старый шрам у запястья, армейская наколка в виде алой звезды у мизинца, на второй руке – стальной браслет с гравировкой: волк в прыжке. Пирокинетики любят металл, умудряясь выглядеть при том вполне себе стильно. Даже если цепляют на себя железа без меры. Но у капитана Жарова мера как раз была… Браслет и цепочка в вороте, пара сложной формы вензелей над карманом рубашки, всё.

Он заговорил о парусах, рассказывая, где какой, кто в команде, какие шансы. Он основательно так был в теме, обмолвился, что сам когда– то занимался парусным спортом. На Терре, естественно. На Терре есть океаны, ледяные, разумеется, воображаю, насколько экстремален парусный спорт там...

Я спросила про своих ребятишечек. Жаров нашёл и показал мне их парус, и сказал:

– Это одни из претендентов на тройку лидеров. В прошлом году пришли четвёртыми, им не хватило чуть– чуть везения до третьего призового места. В этом, я думаю, они серьёзно рассчитывают на победу. Вы с ними знакомы, Энн?

Спросил. Сам же знает, что знакомы. Именно из– за пацана Лида едва не выперла меня с планеты!

– Да… рядом живут, заворачивали в гости несколько раз, – объяснила я. – Интересные молодые люди, особенно мальчик.

О мальчике я сказала с двойным умыслом. Интересно было услышать мнение Жарова, и ещё интереснее посмотреть на его реакцию. Реакцию он выдал правильную:

– Да, парень интересный. Но девочка ещё интереснее, она из очень известной и очень влиятельной в Радуарском Альянсе семьи, здесь находится на восстановлении…

– На восстановлении? – удивилась я. – Что с ней случилось?

– Как же, – сказал он, – Шаренойсский инцидент, четыре года назад. Разве вы не слышали, Энн?

– Четыре года назад я сидела на необитаемой планете без связи и надежды оттуда выбраться, – сказала я со вздохом. – Не слышала, конечно же.

– Шаренойса – локаль в буферной зоне между Альянсом и Врамеулом, – пояснил Жаров. – Врамены в последнее время обнаглели… Активно просят плазменного кирпича, и, я думаю, вскоре допросятся. Лет пять тому назад начали пропадать транспортники на трассе Радуара – Филетагари – Шаренойса – Серебрянка. Пропажи сначала не связали друг с другом; это Пространство, в Пространстве бывает всё, тем более, трасса не очень симпатичная, по краю Чёрной Прорвы. Корабли пропадали там и раньше. Но четвёртой жертве удалось выбраться и принести убедительные доказательства вины врамеульских патрульных.

– Девочка была в числе пассажиров, верно? – спросила я.

– Да. Она, и её старшие сёстры. Сёстры погибли. Там вообще выживших мало было… Но кто остался, те пронесли собранные сведения в своей памяти, – для инфосферы Альянса. Корабль маневрировал в пространстве Врамеула, самоубийственный рейд для пассажирского транспортника, но вы же знаете, Энн, весь гражданский транспорт Альянса имеет двойное назначение. Мирные зонды, например. И прочее в таком же духе. Балясирэн Шихралиа была слишком юна для телепатических нагрузок подобного рода. Но на счету был каждый разумный; ею и другими детьми рискнули и не прогадали. Сведения дошли по адресу. Случилась маленькая локальная драчка, по итогу которой Врамеул долго перед Альянсом извинялся… сквозь зубы. Нападения временно прекратились.

– Временно, – вздохнула я. – Нет ничего более постоянного, чем временное, только это не про мирную жизнь. А мы…– я прикусила язык: Земная Федерация для меня теперь не мы, а – они…– А Федерация впишется?

– Скорее всего, – кивнул Жаров. – Шаренойса – это слишком близко к локали Солнца… Нельзя не вписаться.

– Ничего, пропади оно пропадом, не меняется, – сказала я с тоской. – Те же войны, только в профиль. Не с Оллирейном, так с Врамеулом, не с Врамеулом – так с кем– нибудь ещё. Мир во Вселенной – бросовая штука.

– Да, – сказал капитан, рассеянно всматриваясь в пестроту замерших на старте парусов. – И вы забыли о внутренних мятежах, Энн.

– Я забыла, – кивнула я. – Ещё и это.

– Ваша первая миссия выпала на Ласточку, не так ли? – спросил он.

Спрашиваешь ещё, мрачно подумала я. Читал же. Ласточка, конечно, что же ещё. Но вслух я сказала только, что да. Первая, а потом была ещё одна, уже точно не помню, седьмая или восьмая… После Враны точно, после сектора Коронет. Но до Девбатума, естественно.

– Никогда не понимала, какое насекомое кусает гражданских, – честно призналась я. – Свободу им подавай… ещё что– то такое же, сферическое в вакууме. Как будто они несвободны до того были. Живут себе припеваючи, на кислородной планете, кругом цветы и порядок, а потом р– раз – и устраивают себе хаос, разруху и говнище. Которое приходится потом разгребать нам. Самое интересное, промышленные миры не бунтуют. Они вкалывают, им некогда. А такие вот пасторали как Ласточка…

Жаров пожал плечами:

– Избыток ресурсов, за которые не надо бороться. Слишком лёгкие условия жизни, отсутствие общей цели… Как следствие, служба безопасности ни к чёрту, а враги не дремлют. Причин много, в общем. Но, смотрите, скоро старт! У вас есть плисс– планшет?

– Да, – я вытянула трубочку из кармана, раскатала её на парапете.

– Смотрите внимательнее. По старту вполне можно определить процентов так на семьдесят, кому светит остаться за бортом вообще, а кто теряет те ничтожные крохи, которые сыграют против них при определении десятки лидеров…

В регате участвовали оба сына Жарова. Пирокинетики рано женятся и рано заводят детей; специфика их паранормы, обусловленная коротким жизненным сроком. Младшим Жаровым было по тринадцать лет, не близнецы, но двойня. И это тоже очень распространено в семьях пирокинетиков: двойни и тройни. Они спешат жить, и кто их осудит?

Своих ребят бравый капитан сурово ругал, сравнивая с моими. Балясирэн и Кит легко стали моими, мы оба даже не заметили как. Совершенно не отследили, когда и от кого в азарте обсуждения проскочило первое «ты». На мой взгляд, Андрей сыновей ругал зря. Первую линию они прошли почти вровень с моими, отстав в баллах ненамного. Но впереди, конечно, была вся трасса, с пятью различными погодными секторами, мастерства могло не хватить, как могло не хватить и везения.

Солнце валилось за горизонт, поливая мир жемчужным перламутром лиловой зари. Набережная опустела: за регатой удобно следить по плисс– планшетам. Вдобавок, самое интересное начнётся только через четыре дня, к пятому сектору, вот где будут нервы, угар и азарт: слабейшие отсеются на предыдущих этапах, а среди лидеров борьба пойдёт за каждый метр, за каждую сотую балла.

Я скатала планшет в трубочку, спрятала его в карман. Поблагодарила Жарова за компанию. Чётко помню, что именно в тот момент думала: домой, на вечернюю пробежку, потом составить послание для дочери. Элен собиралась ко мне в гости, но точной даты пока что не знала сама. В мыслях я уже была на своём острове, когда почувствовала вдруг на локте руку Жарова. Сухое горячее тепло, характерное для пирокинетика. Он не спросил о моих планах на вечер. Просто решительно притянул к себе и через мгновение мы уже яростно целовались. Кто– то, проходя мимо, одобрительно засвистел.

– В самом деле, что мы, как маленькие…– сказал Андрей мне в ухо. – Пойдём!

Желание поднялось снизу жидким огнём и растопило разум; паранорма спала, не отмечая опасности, и я доверилась чувству целиком и полностью. В первом же, попавшемся по пути, гостиничном комплексе мы сняли номер до утра.

В конце концов, у меня не было мужчины вот уже двенадцатый год, а те, кому я могла бы хранить верность, давно умерли…

***

Я сидела на краю постели, поджав по привычке ноги, и расчёсывала волосы. За годы пещерной жизни они сильно отросли. Пальцы скручивали пряди привычными движениями. Пришлось научиться. Вначале в дань памяти об ушедшем за край, затем – из– за статуса. Короткие волосы мне не полагались, а жаль. Обриться бы налысо, как когда– то… Мечтай, Ламберт, мечтай.

– Останься, – сказал Андрей, обнимая меня со спины.

Я подалась назад, положила голову ему на плечо. Его тепло, его горячие руки, дыхание, щекотавшее шею…

– Нет, – сказала я коротко.

– Тебе не понравилось? – нарочито скорбно спросил он, и подул мне в ухо.

– Отчего же…– ответила я, тепло улыбаясь. – Но я не готова к серьёзным отношениям.

– Но ты покидаешь Океанию не завтра, – сказал он на это.

– Не завтра, – согласилась я.

Какое– то время нам снова стало не до слов, а потом мы лежали, обнявшись, а за длинным окном догорал закат, наполняя комнату жемчужным сиянием. Мелодично и сладко пели арахноптериксы, забавные мелкие тварюшки, помесь паука и птеродактиля. Их мерцающие паутины обвивали кусты на веранде, светясь в полумраке зелёным и синим.

Андрей провел ладонью по моей спине, отмечая теплом старые шрамы.

– Бедная Энн, – сказал он. – Вся полосатая…

– И в крапинку, – отозвалась я. – Полосатая в крапинку.

– Женщине на войне не место, – заявил он.

– Где– то я это уже слышала, – отозвалась я. – Бабы в десанте, всех оптом на гражданский транспортник и в тыл, крестиком вышивать.

– Конечно! Мы – добываем мамонта, вы – его жарите.

– Что есть мамонт? – поинтересовалась я.

– Гора мяса!

– А. Гора мяса – это хорошо…

Женщины– пирокинетики не служат. За редким исключением. В космодесанте девчат хватает, но пирокинетиков среди них мало. Одна– две на тысячу, если не на десять тысяч. Не потому, что их дар слабее, а потому, что такой у них уклад жизни. Воспитать пирокинетика может только такой же пирокинетик, одного генокомплекса в ДНК здесь мало. Причём нераскрывшийся дар короткого срока жизни не отменяет, такие дела. Вот женщины и воспитывают. Им хватает забот без военной службы…

– Ну, а всё– таки. Почему же ты пошла на войну? Не хочешь, не отвечай, – быстро поправился он, заметив мою реакцию.

– Враги сожгли родную хату, – бледно улыбаясь, объяснила я.

– Что?

– Это нас, салажат, родной командир на первом круге поделила так на три категории: «враги сожгли родную хату», «дурная наследственность» и «пришла за парнями». Мстители, дети военных и… хм.

– Я понял. Сожгли…

– Да!– я резко села, отбросила назад волосы. – Два раза. Соппат и Менлиссари, ты же читал моё дело, там всё сказано. Ладно, дело прошлое, я уже столько их убила за это… Но двоих гадов вы здесь укрываете! Допустим, дочери Шаттирема ак– лидана я прощаю. За центр реабилитации и воспитания целителей, за сотрудничество с нашими учёными и врачами. Вот ей – прощаю, заслужила. А муж её… – я сжала кулак.

По комнате прошёлся ветер, жалобно дрогнуло и зазвенело в окнах. Андрей обнял меня, как ребёнка, и его сила мягко обволокла мою, сглаживая, сводя на нет выплески возмущений. Я уткнулась ему в грудь и процедила сквозь зубы:

– Убью гада. Встречу – убью!

Андрей не стал спорить, разубеждать, давить на совесть. Он просто обнимал меня, крепко, а я поплыла в его руках: плеснуло в душу детством, тем особым чувством безопасности, какое возникало у меня в руках приёмной матери, таммеотки Толлуой Санпорой. Хочу сказать, когда вот так тебя держат, кажется, никакое зло не коснётся, ему не позволят коснуться, и паранорма спит, не предвидя опасности. Забытое чувство. Я– то думала, что больше никогда в жизни не стану прикасаться сама и не вспомню, каково это, принадлежать мужчине. Тому, кого выбрала сама.

Глупая была. Глупая…

***

Нет ничего трогательнее, чем спящий мужчина. Особенно если этот мужчина – солдат– пирокинетик, и он доверился тебе настолько, что уснул в твоём присутствии.

Я осторожно, чтобы не потревожить, села. Провела ладонями над расслабленным телом…. Врач– целитель не вправе рисковать собой, ввязываясь в затратные по силе коррекции. Но я не работала в госпитале. Меня никто не контролировал. Некому было выписать живительных люлей за превышение должностных обязанностей.

Живи, Андрей Жаров! Тебе сорок три сейчас, ты – на пике формы, а через десять– пятнадцать лет шагнёшь в старость, и стремительное угасание подведёт тебя к могиле за считанные дни, как всех пирокинетиков. Но ты, ты – живи. Двадцать лет, и ещё двадцать лет, и ещё… Сколько сможешь. Насколько хватит моих сил. Ты был нежен со мной и добр, я отплачу тебе тем же. Живи!

Он не проснулся. Я тихонько смотала волосы, оделась и выскользнула за дверь. Постояла в коридоре, прислонившись к стене. Слегка потряхивало, как всегда после паранормального воздействия. Кофе бы сейчас. Того самого мерзкого пойла со стимулятором. Только кто его мне, гражданину другого галактического государства, здесь даст...

Ночь встретила холодом, задувающим с моря ветром, терпкими запахами осенних цветов, настоянными на крепкой морской соли. Судя по погодной сводке, спустя каких– то десять дней после награждения победителей регаты упадут холода, и пойдёт снег… В это не верилось совершенно, но вряд ли метеослужба врала, зачем ей врать.

Я прошлась по набережной. Глубокая ночь, никого вокруг. Тишина… Фонари роняли синий и оранжевый свет на волнующееся море. Где– то там, за линией горизонта, мерцающей в свете близких звёзд, ночевали добравшиеся до первой остановки в пути парусники регаты. Время и место утреннего старта зависело от результата, с каким яхты прошли первую дистанцию…

Холодало. Изо рта начал вырываться парок. Стало смешно: вспомнилось детство, как мы воображали себя огнедышащими драконами… и как я учила тому собственного сына, там, на Планете Забвения, а он не понимал, о чём я толкую. Он многого не понимал, мой первенец, а я мало чем могла помочь ему, потому что, будь оно всё проклято, не было на той проклятой планете детских врачей… Вообще врачей не было, кроме меня, а я сама не справлялась. Надо было не в десант идти, а продолжать учёбу. Но тогда я не оказалась бы на Планете Забвения и не родила бы этого ребёнка и не… цепочка этих «не» была бесконечна.

Вот так один– единственный импульсивный поступок, одно– единственное горячее решение намертво цементируют будущее. А не вернёшься теперь назад, не отменишь. Сиди и вкушай плоды, так сказать.

Холод пронял наконец до самых костей. Я выругалась и побрела к глайдерной стоянке. Найдётся же там хотя бы один свободный?

Свободный нашёлся, и не один.

По дороге меня накрыло первой волной слабости и головной боли; я провалилась в сон, как в колодец.

***

День прошёл скучно. Я валялась, не в силах поднять свою тушку хотя бы на кухню, согреть себе кофе. Ложный приступ кранадинской алой лихорадки, как он есть. Мне предлагали вакцину, но я агрессивно отказалась: не поверила, что мне желают добра. А кто бы на моём месте поверил бы? Устойчивая аллергия на оллирейнских медиков у меня не на пустом месте возникла. Ну, и получила болезнь в диком виде.

Местные на Кранадаине с детства привиты плюс имеют выработанный поколениями иммунитет. А мне теперь всю жизнь кушать последствия и пить препараты. Стоит только перенапрячься, перед этим предварительно пропустив приём очередной «витаминки»… Но я не жалела. Я бы всё равно прожила тот день и эту ночь именно так, как прожила.

Обидно, что пирокинетики живут так мало. Да, за всё приходится платить: за владение одной из самых грозных паранорм расплачиваешься коротким сроком жизни. Но за столько лет учёные могли бы уже хоть что– нибудь придумать! Придумали же в своё время как стабилизировать целительскую паранорму, сочетающую в себе телепатию и психокинез.

***

После Клиники– Девять я проходила квалификацию в сертификационном центре на Кларенсе. Я пробыла у Ми– Скайона лантарга на блинах в общей сложности примерно полгода. Полгода без активной практики. Минус в карму, как говорится. Кармой на общем сленге назывался квалификационный лист, приложение к лицензии. Вместе со мной училась Ане Ламель, женщина из Новой России, конкретно – из локали Синей Птицы, с пресловутой Ласточки; Ане не объяснила причин, по которым она покинула родной мир. В подавлении этих причин я участвовала потом аж два раза – в первую свою миссию и в предпоследнюю. А тогда я ещё не думала уходить из профессии, несмотря на лишение доступа к инфосфере. У меня ничего, кроме профессии, не осталось: любимый предал, семьи не было, и ещё я взяла опеку над трёхлетней дочерью моей подруги. Ликесса Балина погибла при штурме Менлиссари. Единственный человек в окаянной моей жизни, которого я называла сестрой. Если бы она осталась жива, у меня была бы сейчас сестра. Если бы да кабы.

Мысли скачут, как их записывать... Кемтари Лилайон – отдельный разговор, и я даже не знаю, как начать рассказ о нашем знакомстве. Где– то живёт он сейчас, этот Лилайон, между прочим. Где– то на Кранадаине. Вот уж воистину Вселенная широка, да гиперканал в ней один. Не уверена, что хотела бы встретить ак– лидана снова. Да, сейчас он навряд ли станет препарировать мне душу, он уже не на службе, насколько я поняла, но такая встреча окунет меня в не самые лучшие воспоминания моей жизни. Не хочу вспоминать. Пока – не хочу!

Ане Ламель, да. Хороший хирург. Без паранормы, натуральнорождённая, на Ласточке вовсю цвёл махровым цветом культ естественной жизни, да– да, вот это вот движение «Назад к природе», как раз оттуда. Естественные роды, генные инженеры – преступники перед Человечеством, и всё такое. Дети с прогерией. Двое таких через мои руки прошло, надо ли говорить, что психокинетическая паранорма не помогла? Генетические болезни запрещены к паранормальной коррекции, но даже если бы запрета не было, с детской прогерией сделать ничего нельзя. Вообще. Совсем. Полностью.

То есть, генные инженеры – злые твари, а вот мамаша, которой религия запретила на генсканирование пойти, она – добрый ангел. Нецензурно. Сколько лет прошло, сколько разных событий случилось, а до сих пор трясёт, стоит только вспомнить.

Да, Ламель. Она была интересная. Старше меня лет на двенадцать и мудрее, что я тогда не оценила. Мы жили вместе, в одном блоке, через небольшую обзорную площадку: Кларенс – космическая станция, обслуживает федеральную трассу между пространством сектора Коронет и локальным пространством Новой России. Ане с большим неодобрением относилась к моим походам в тир на психодинамические тренировки. Считала, что оружие несовместимо с профессией врача. А я не знала, как объяснить ей, что это не блажь, что владеть огнестрелом надо, что бывают случаи, когда спасать себя и окружающих некому, кроме тебя самой. Не знала, и потому молчала. Я вообще тогда почти всё время молчала. Не хотелось ни с кем разговаривать, кроме как по делу.

Я никому и Ане в том числе не рассказывала о том, что побывала в плену, твёрдо решив забыть случившееся, как страшный сон. Вот только страшный сон напомнил о себе сам, снова, и довольно скоро.

В самом деле, Ми– Скайон лантарг сказал же мне тогда, что будет планомерно и методично уничтожать все объекты проекта Чёрной Стрелы*, а я, от великого ума, не иначе, сбежала из локали Ратеене как раз на Кларенс, чья очередь наступила довольно скоро. Надо было мне оставаться на Менлиссари, всё– таки. В одну и ту же звезду коллапсар второй раз не бьёт. Ну, да что уже… Теперь– то.

А про Ане Ламель я вспомнила потому, что именно она в конечном счёте разработала методику продления жизни при прогерии Эммы Вильсон, нередко встречающейся у пирокинетиков. Издержки паранормы: часть детей рождается вроде бы с нормальным, на первый взгляд, геномом, но гормональный всплеск в период полового созревания внезапно провоцирует стремительное развитие прогерии. Старая развалина к пятнадцатому году жизни, летальный исход в семнадцать– восемнадцать… Один ребёнок из каждой тысячи заканчивает свою несчастную жизнь именно так. Ане Ламель много лет работала над проблемой, для неё это стало делом принципа.

Я читала её труды, все, какие смогла найти в открытом доступе, и зависть ела: ведь могла быть вместе с ней все эти годы вместо того, чтобы бегать с плазмоганом наперевес… А, в коллапсар всё на досвете! Я бегала с плазмоганом именно затем, чтобы Ане могла спокойно работать, не вздрагивая от ужаса перед оллирейнским десантом. Каждому своё в этом мире. Кому– то – белый халат и стерильные лаборатории, а кому– то – силовая броня и септические враги.

______________________

Чёрная Стрела – военный мегапроект Земной Федерации, включавший в себя до полусотни специализированных станций, построенных и строящихся в определённой последовательности. Целью проекта было объявлено создание гигантской гравитационной линзы, способной сфокусировать узконаправленный луч гравитационных возмущений, которые, по расчёту, должны были нанести серьёзный урон сопредельным пространствам Оллирейна, в частности, локальным пространствам клана Шокквальми, Ми– Скайонов и Иларийонов. Проект провалился из– за того, что на завершающей стадии данные по Чёрной Стреле оказались у ольров: действия разведки врага, предательство, трагичные случайности, – всё сыграло против, Чёрная Стрела не взлетела, Вселенная не содрогнулась. В урезанном виде проект всплыл в локали Новой России, конкретно, в пространстве Ласточки, одного из ведущих миров в так называемом Восстании Десяти, и был похоронен федеральными войсками в самом зародыше; учёные до сих пор спорят, насколько осуществим сам принцип создания гравитационных линз подобного масштаба.

ГЛАВА 2

Пересадочная станция Кларенс, локальное пространство Коронет– 2, Новая Россия, Земная Федерация, тридцать лет назад

Я шла к себе, попутно сделав крюк в ясли – за малышкой Нохораи. Девочка сосредоточенно шла рядом, сунув руки в карманы. Маленькая старушка. Нет, она не задавала бесконечных вопросов на тему, когда придёт мама. И не ныла «хочу к маме». Она просто замкнулась в себе, и я уже отчаялась когда– нибудь снова услышать её смех, увидеть её улыбку. Мне говорили, что детская психика пластична, что горевать слишком долго в таком возрасте невозможно, что любовь и ласка непременно вытянут маленькую душу из тёмного подвала беды. Но на это нужно время. И понимание. Тонны понимания и терпения. Меня серьёзно спрашивали, готова ли я на это, потяну ли, справлюсь ли. Я уверенно отвечала, что справлюсь, потяну, готова.

Хотя, думаю, они приняли во внимание мою паранорму; опекунство в девятнадцать лет – исключительная ситуация, отказали бы, как пить дать, отказали.

Но я сама росла без семьи, и что такое интернат, ещё не успела забыть. У маленькой Нохораи должен быть кто– то, кому она небезразлична. Точка. Кому не нравится, тот может застрелиться.

Хотя, конечно, маленький ребёнок с такой травмой – не самое лёгкое дело из всех возможных.

Ане встретила нас с пакетом булочек из дэлловской пекарни, а с меня полагался терранский чай сорта «Ахмадени». Сейчас пойдём или к ней или ко мне, поужинаем, уложим девочку спать, и останется ещё немного личного времени.

Такой вечер был, как сейчас помню, тихий, умиротворённый. Ане постаралась насытить стандартное жилище домашним уютом, несмотря на то, что приехала всего на полгода. У неё было очень тепло, пушисто и мило: всякие вязаные вещицы, плед, коврики из пёстрых полосок плотной ткани, вышитые вручную, крестиком, голографические миниатюрки по стенам, цветы. Я тихонько завидовала, я так не умела. У меня было голо и пусто, хотя я, параллельно с учёбой, устроилась в постоянный штат. Целителей мало, свободных целителей ещё меньше, с нашей паранормой берут не глядя, даже если лицензия ещё ученическая. Лицензия – дело наживное, сегодня студент, завтра специалист, хватаем и держим, пока есть возможность.

Ане любила детей, знала к ним подход. Нохораи быстро перестала её дичиться. Ане учила её русскому, я прислушивалась к незнакомому языку. Забегая вперёд: русский я не освоила даже на бытовом уровне, не пришлось. Но какие– то слова запали, конечно же, в памяти. Особенно эта потешка с ладушками: мишка косолапый по лесу идёт… Ане перевела мне, как могла, смысл, но рифма оригинала завораживала и врезалась в память на всю жизнь.

Потому что я увидела, как Нохораи улыбается. Впервые. На её круглой рожице возникла улыбка, самая настоящая, тёплая улыбка, а потом девочка рассмеялась. И тут же испуганно замолчала, а я обняла её, спросила: ну что же ты, маленькая? И она несмело улыбнулась снова.

За эту улыбку можно было отдать жизнь.

Нохораи уснула, и Ане попросила не тревожить её:

– Пусть спит…

Я кивнула: спасибо.

– Энн, а ты откуда? – вдруг спросила Ане. – Будешь ещё чай?

Я кивнула, она стала разливать по чашечкам прозрачный напиток.

– Так ты откуда?

– Из локали Ратеене. Таммееш.

– Ты не похожа на тамме’отку!

– Я не тамме’отка.

Объяснять не хотелось. Я сидела, грела ладони о горячие бока чашечки, и в голове было пусто до звона.

– А девочка? – не унималась Ане. – У неё геном Пацифиды, это же видно!

– Мать её вправду была из локали Пацифиды, – подтвердила я.

– Я думала, девочка – твоя дочь, – вырвалось у Ане.

Я качнула головой: нет.

– Мы с её матерью выросли вместе, – объяснила я. – Жили в одной комнате… в интернате на Таммееше. Потом она погибла вместе с мужем. И я взяла девочку. Мне разрешили.

Ане, сочувствуя, положила ладонь мне на запястье. Я улыбнулась ей благодарно. Она умела понимать без слов, понимала, когда надо было остановиться с вопросами, с ней хорошо было молчать обо всём на свете.

Короткая мелодия– напоминание. Я встала:

– Мне на тренировку.

– Зачем ты загоняешь себя, Энн? – тихо спросила Ане. – Ты – врач, зачем ты учишься убивать?

– Надо, – коротко ответила я.

– Кому надо?

– Мне.

Ещё немного, и я бы рассказала ей всё, может быть, даже со слезами, я была очень близка к истерике в тот момент. Но внезапно раздался сигнал общей тревоги – он шёл из общего коридора и из динамиков в личных комнатах, и устройства связи транслировали его же. Бьющий по нервам звук, кто раз услышал, уже не забудет. А для телепатов он транслируется ещё и через инфосферу..

Сердце бухнуло в рёбра и провалилось в пятки: каждой клеточкой собственной шкуры я ощутила, что это не учебный сбор. Учебные сборы на станции я уже проходила несколько раз. Объективная необходимость на космическом объекте такой протяжённости и сложности.

Нохораи резко села, я ожидала, что она захнычет, но она только смотрела на нас большими глазами. Только смотрела. И если в прежние тревожные учения она ревела слоном, то в этот раз молчала, и на лице её отчётливо читался ужас. Она тоже почувствовала! Дети, особенно маленькие, обладают высокой восприимчивостью…

– Чёрт, – высказалась Ане, – как не вовремя!

Она ничего ещё не понимала!

Согласно тревожного расписания мы должны были отвести Нохораи в ясли, и явиться в клинику незамедлительно. Но я немного задержалась перед уходом. Ане зашла поторопить меня, и испуганно выдохнула:

– Энн! Это у тебя что? <i>Оружие</i>?!

– У меня есть разрешение, – сразу сказала я.

– Зачем?!

– Это не простая тревога, – объяснила я. – Я чувствую.

– Чувствуешь!– всплеснула Ане руками. – Одно и то же, рутина, вот увидишь…– и замолчала.

Я не отвела взгляда.

– Чувствуешь? – переспросила она севшим голосом. – Ты ведь…

Я кивнула. Да, я психокинетик. Конкретно: целитель. Предчувствия для нас не блажь и роскошь, а один из рабочих инструментов. Нас учили отличать ложные чувства от диагностических паттернов. Не было нужды объяснять это Ане, ведь она же сама врач, сама много лет работала бок о бок с коллегами из отдела паранормальной медицины.

Так мы и пришли в медцентр, Ане с испугом, а я с оружием.

– Вы уже знаете? – с порога спросил у нас старший смены.

– Что? – нервно спросила Ане.

– Ламберт, что у тебя? – обратился старший ко мне, имея в виду неуставный инструмент.

– «Шорох– М», – объяснила я, – плазмоган гражданского образца, дистанция поражения – десять метров. Есть разрешение; показать?

– Я про второе!

– «Точка»– 5, – спокойно ответила я. – Армейская модификация, из списанных резервов. Разрешения нет, но вы же не станете возражать, господин Сормов?

– Мне объяснят, наконец, что происходит!– потребовала Ане.

– Вторжение, – коротко ответил старший смены.

Ане испуганно зажала рот ладонью. А я почувствовала ползущий по спине едкий ужас. Всё же я надеялась, – до последнего надеялась!– что мои предчувствия лишь эхо пережитого. Напрасные надежды. Паранормальная интуиция ещё ни разу не подводила меня.

Самое страшное в космических боях – это ожидание, те самые часы, а иногда и сутки, лютого напряжения при полном бездействии. За локальное пространство твоей станции схлестнулись в яростном сражении военно– космические силы локального пространства Кларенс и корабли оллирейнской синтагмы под командованием Ми– Скайона лантарга, а ты ничего не можешь сделать. Сидишь и ждёшь. Сидишь в полной готовности и – ждёшь, ждёшь, ждёшь. Ане счастливая, в какой– то момент она даже сумела уснуть. Я заснуть даже не пыталась.

Мне было страшно, очень страшно, так страшно, как никогда ещё в жизни. Казалось, ещё миг, и от ужаса, выедавшего мозг, я сойду с ума.

– Энн, – тихо сказала Ане, внезапно проснувшись. – Перестань…

Я вдруг обнаружила, что без конца проверяю заряд то на «точке», то на «шорохе». Нервное движение, щёлкающий звук.

– Я боюсь, – сказала я, глядя перед собой. – Я боюсь, боюсь!

Я правда боялась. До усирачки, если можно так выразиться.

Ане мгновенно оказалась рядом, приобняла меня за плечи:

– Ну что ты… Наши отобьются, вот увидишь.

– Ты в это веришь? – горько спросила я.

– Конечно!

– А я нет.

– Почему? – она отстранилась.

– Потому что, в отличие от тебя, смотрела военные сводки!

Ане качнула головой. Ей тоже вспомнился наш спор, когда я включила экран в режим общей трансляции, чтобы посмотреть новости вместе. Ане через десять минут попросила настроить другой канал с формулировкой: зачем бесконечно слушать эти ужасы, без того жизнь не сахар. Ужасы, да. Положение по границам сферы нашего пространства складывалось отчаянное и, несмотря на то, что новостным каналам предложили не нагнетать истерию, истерия при их просмотрах нагнеталась у непривычного человека как– то сама собой.

– У нас в сфере радиусом до двадцати парсек нет никого, кто смог бы поспорить с Ми– Скайоном на равных, – объяснила я. – Кай Тропинин сейчас на базе, в локали Геспина, Фридрих фон Виттельсбах – в локали Ханау, а Грайгери Гартман получил своё в локали Ясной Поляны год назад ещё. Нету никого, Ане! Нету! Дура я, дура, – я взялась ладонями за виски. – Надо было валить вон из космоса на какую– нибудь захолустную планету, подальше от этой войны! Ми– Скайон же говорил, что не остановится. Он же говорил…

– Погоди, – перебила Ане, – погоди, как это – говорил? Тебе лично, что ли, говорил? Ты его видела?!

– Да вот как тебя сейчас, – с нервным смешком отвечала я. – Но лантарг ещё ничего… честный военный. А вот при нём есть Кемтари Лилайон и Спавьюла Шокквальскирп… Лилайон – ксенописхолог, а эта Шокквальскирп – <i>дочь самого Шаттирема Шокквалема</i>! Ане, я… я… я им не дамся снова! Я буду драться! Я застрелюсь!

– Успокойся, – велела Ане, – возьми себя в руки. Ну же, Энн!

Я засмеялась безрадостно. Возьми себя в руки! Возьмёшь тут. Опять! Снова! Ну что за невезуха…

– Ты не говорила, что побывала в плену, – сказала Ане.

Я покачала головой. Что там было рассказывать… сплошные позор и боль…

Я сходила с ума: мне казалось, будто произошёл быстрый, болезненный, пространственно– временной сдвиг, пославший меня нынешнюю на год назад, обратно в Клинику– Девять, на верфи Менлиссари… Вот только Артёма рядом не было почему– то. В какой– то момент я даже начала искать его, схватилась за коммуникатор, листала список контактов и не находила нужного имени, а потом резко, рывком, вспомнила и осознала: это не Менлиссари, это Кларенс, и Артёма здесь нет, его вообще нет. То есть, где– то в Федерации он есть, но без меня. Не придёт и не спасёт, нечего даже надеяться…

Начали поступать первые раненые. Обморожения и ожоги, в основном. И означало это, что враг уже на станции. В космических сражениях раненых не бывает. Там ты или выживаешь и бьёшься дальше или сразу дохнешь, получив в корму ракету, плазменный залп или гравитационный вихрь.

Телепаты Кларенса, кстати, инфополе держали крепко, не позволяя врагу его обрушить. Это вам не Менлиссари, это пространственный узел, пересадочная станция, семнадцать миллионов человек единомоментно: обслуживающий персонал, местные жители, станционеры, как они сами себя называли, приглашённые специалисты, студенты, транзитные пассажиры…

– Что– то я пропустила, – сказала я в перерыве. – Нам предлагали сдаться? Или в этот раз забыли?

– Предлагали, – отозвалась Ане, как– то странно поглядывая на меня.

В дежурке пошли разговоры:

– Потребовали выдать администрацию Кларенса и по индивидуальному списку… тогда, мол, штурма не будет.

– Какие прыткие!

– Хер им. Облезут.

– Энн, – сказала Ане напряжённо, – в том списке твоя фамилия…

– Ага, – и почему я не удивилась? Следовало ожидать.

– С чего бы?

– Влюбился он в меня, – мрачно сказала я. – Прямо с первого взгляда. Явился… руку и сердце просить.

Все грохнули, посыпались непристойные предположения. Нечеловеческое напряжение искало выход в грубых шутках и смехе; страх немного отступил, хотя коленки противно подрагивали.

– Да нет, друзья, лантаргу на самом деле до звезды, – объяснила я. – Это всё Шокквальскирп лиданум. Она…

И вот здесь меня накрыло психом. Я орала, что убью гадов, а потом кричала, что застрелюсь сама, и что вообще… Стыдно вспомнить, в общем. Еле успокоили. И тогда я рассказала о Соппате. Об исследовательском центре Шаттирема ак– лидана, о том, как он пытался постичь наши паранормы посредством экспериментов над пленными детьми, и что у него из этого вышло, и как он получил своё на допросе у телепатов адмирала Гартмана. И что теперь эстафету подхватила его дочурка, очаровательная барышня с полным набором сволочных качеств, которой обрыдло таскаться по передовой с военным флотом и захотелось возродить папашин центр с собой, любимой, во главе, где– нибудь на приличной планете голубого ряда.

Рассказ произвёл впечатление. Святая невинность, коллеги ничего не знали о Соппате! Может быть, я выболтала секретную информацию, не знаю. Но наверняка же в свободном доступе лежало хоть что– то. Хотя бы краткая справка! Иначе телепаты бы мне язык узлом завязали: ничего не удалось бы шлёпнуть вслух по этой теме никогда.

Смех смехом, но плакать пришлось уже очень скоро.

… Я упрямо таскала с собой оба плазмогана, ничего, есть не просят. И в этот раз шла по коридору к операционным с ними. Внутрь, конечно, их не возьмёшь, но хоть у двери положить. Не мне, кому другому пригодятся, если вдруг что. Ане торопилась следом. И тут… то ли свет моргнул, то ли в воздухе что– то дрогнуло, но, скорее, снова сработало паранормальное гиперзнание: я дёрнула Ане, заставив её надеть маску– респиратор, и сама сделала то же. Стандартная процедура перед штурмом отсека космической станции или корабля, – газовая атака. Так хрен же вам, дорогие друзья по разуму! Не на тех напали.

Я начала стрелять сразу же, из «точки», она намного мощнее «шороха», но в ней было всего двадцать зарядов, устаревшая модификация, что вы хотите. Безумие захлёстывало волнами. Как в тире, на психодинамической тренировке… Страшные фигуры из моих кошмарных снов начали падать: одна, вторая… Есть!

Но их было слишком много. Пёрли напролом, перешагивая через павших товарищей. У них кассета с моим эго– образом, поняла я. Им приказано взять меня живой. А Ане они просто пристрелят, она им не нужна. Гады! Гады, гады, гады!

На меня внезапно упала страшная тяжесть. По ощущениям это было именно так: словно гигантская железная плита придавила. Я ещё успела увидеть, как прыгнул к лицу пол. Вспышкой темноты пришло беспамятство.

Очнулась я от тихих всхлипываний. Это плакала Ане, я узнала её. Я полежала немного, пытаясь осознать, почему она плачет. Потом вспомнила, и резко села, в голове сразу же зазвенело болью, рот наполнился омерзительным металлическим вкусом. Я отёрла губы ладонью. Кровь…

– Энн, – сказала Ане торопливо, – Энн, ты только не…

Она хотела сказать «не пугайся». Или «не истери». Или ещё что– нибудь в том же роде. Неважно. В сознание вломилась картинка: мы находились на одном из причалов станции (когда это мы успели сюда попасть?), и в шлюзе стоял хорошо знакомый мне белый транспортник, возле которого шла неторопливая суета… как на конвейере…

Очень удобный способ транспортировки собранных трофеев, надо отдать им должное. Упаковывают в капсулу, предварительно накачивая анестезией, и ты там лежишь бревно бревном, до самого пункта назначения.

– Нет!– закричала я. – Нет, нет, нет, нет! Не– ет! НЕЕЕТ!!!

Психокинетическая мощь взметнулась громадной волной, аж воздух зазвенел. И она всё прибывала: разум отключился, за него работал дикий, панический, животный ужас. За считанные секунды невидимый энергетический вихрь достиг предела и лопнул, уничтожая всё на своём пути. Всё живое. Я закричала от чудовищной боли, выламывающей тело, но остановиться не могла, да и не хотела. Надолго меня не хватит, но те, кто попал под раздачу, уже не встанут никогда, за это стоило умереть.

От платформы, со стороны внутреннего вокзала, вышли в ряд десяток парней в броне, дружно вскинули руки, и вперёд рванулось слепящее пламя. Наши! Наши пришли! Я вскочила. Уцелевшие враги оказались между двух огней: с одной стороны на них наступали солдаты– пирокинетики, а с другой была я, и они решили, что одну меня как– нибудь раскатают и спасутся; за мной стоял их проклятый транспортник с захваченными пленниками.

Но я вообще уже ничего не соображала от ужаса. Я видела перед собой солдат в оллирейнской броне– саодваройке, бесконечный кошмар всей моей жизни, и хотела только одного: чтобы они исчезли, чтобы сгорели, чтобы сдохли уже наконец и оставили меня в покое. Мощь хлестала сквозь меня нескончаемым потоком, а в голове билась истерическая мысль: кто же знал, что он провод, пока не дали ток?..

Пирокинез хорош тем, что носитель паранормы способен устроить локальный контролируемый ад термоядерного синтеза, где заблагорассудится. На космических станциях и кораблях применить высокоэнергетическое оружие невозможно. Такое оружие эффективно только на дистанции, на планетарных орбитах, при бомбардировке поверхностей планет, лун и астероидов, оно требует больших затрат энергии. В бою в коридорах и ангарах станций нет ничего страшнее пирокинетика. Сожжёт и не поморщится. Откат, разумеется, наступит: слабость, головная боль и прочие прелести паранормального перенапряжения в течение нескольких последующих дней. Но это всё будет после. После атаки. Сгоревшему в хлам врагу это ничем не поможет.

Фиолетовое пламя сожрало мой кошмар за считанные секунды и опало, растворилось в воздухе в нескольких метрах от нас с Ане.

Наши пришли, вломилось в сознание. Наши! Спасена! Раскрученная паникой мощь схлынула, оставив после себя страшную слабость. Коленки разъехались, и я снова поцеловала пол, выключившись на какое– то время.

Очнулась рывком, села. И увидела прямо над собой солдата в броне, с алым с золотым крестом в правом верхнем углу флагом Федерации на рукаве, капитанские значки, планку с фамилией и группой крови на груди: Жаров И.В, RH II– . Он присел на корточки, спросил:

– Живы, девчонки?

Я кивнула.

– Всё уже, не бойтесь. Всё закончилось. Сейчас выкинем эту падаль в вакуум, и всё.

Я снова кивнула, сказала:

– Я с вами!

– Целитель? – уточнил он, поднимаясь.

– Да!

Я решила, что ему это важно, моя паранорма. Она ведь очень близка к пирокинетической, и разве не я только что уничтожила столько врагов?! Но капитан бросил непререкаемым тоном:

– Сиди!

Потом смягчился и добавил:

– Займись подругой: ранена.

Я торопливо склонилась над Ане. Вот уж не знаю как, но её зацепило сильно: обожгло руку от плеча до запястья. Когда, как?! Потом я узнала, когда: ещё в коридоре, после того, как обездвижили меня. Ане закрыла меня собой, выстрел сошёлся вскользь – они остереглись задеть и меня тоже. Потом плюнули, решили забрать обеих. На лбу у Ане не было написано, натуральнорождённая она или нет; психокинетические паранормы представляли для ольров серьёзную ценность. Я не знаю, как Ане терпела такую рану. Ещё меня утешать пыталась…

Локальное пространство Кларенс стало приманкой для оллиренского лантарга. Он пришёл сюда за очередным объектом Чёрной Стрелы, и даже нашёл его здесь, но в пространственно– временных кавернах прятался флот федеральных сил под командованием Кая Тропинина. Тот самый флот, который официально находился сейчас на базе Геспина. Что– то там, безусловно, находилось, специально для дальнедействующих оллирейнских сканеров. С такого огромного расстояния невозможно определить, военный корабль ошивается возле интересной планеты или гражданский. Военные сводки, данные сканеров, официальное выступление адмирала Тропинина, – всё в таком духе. И – персональная адмиральская струна гиперпрокола от Геспина к Кларенсу. Получите, и распишитесь.

Я злорадствовала: Ми– Скайон лантарг получил по морде там, где меньше всего ожидал. Он потерял треть своей синтагмы в локали Кларенса, позор в чистом виде. Свои за такое однозначно не похвалят. Но и нам этот бой обошёлся недёшево. Сухие цифры потерь не утешали. Три к одному не в нашу пользу, примерно так.

После боя я проспала, не приходя в себя, несколько суток подряд.

***

Меня отпустили из больницы накануне парада. За мной пришла Ане, привела малышку Нохораи, и девочка бросилась ко мне, едва с ног не сбила. Вцепилась, судорожно сжимая в кулачках мою одежду, и разрыдалась.

– Ну вот, здрасьте, – заворчала я. – Такая большая и так ревёшь. Куда это годится?

– Не ругай её, – негромко попросила Ане.

Да что же я, зверь? Ребёнок в истерике, а мне ругать. Я прижимала к себе тёплое детское тельце, гладила по непослушным кудряшкам– пружинкам, и как же мне хотелось убить за эти слёзы, кто бы знал. Убить тех, кто виновен…

– Не смей больше умирать!– буркнула Нохораи мне в шею. – Не смей… мама!

Я поначалу подумала, что ослышалась. Потом подумала, что девочку надо поправить. Но как поправить– то?! Я судорожно искала слова, и не находила их. Проблему решила сама Нохораи:

– Одна мама здесь, – она прижала кулачок к груди, – а вторая ты, Энн. Не умирай больше никогда! Слышишь?

– Слышу, – заверила я маленькую. – Слышу, солнышко моё...

– Никогда не смей! – выкрикнула она, и я испугалась, что она снова сорвётся в истерику, пообещала поспешно:

– Никогда не буду.

Наивная, я сама верила собственным словам.

– Правда? – насупилась девочка, размазывая кулачками остатки слёз по своей чёрненькой рожице.

– Правда! Честное слово.

– Самое Честное Слово?

– Самое Честное!

– Хорошо, – кивнула она важно, и постаралась принять серьёзный вид, хотя и шмыгала носом совершенно несерьёзным образом.

– Ну… пошли? – предложила я, и, отдельно к подруге:– Ане, спасибо.

– Не за что, – отозвалась Ане. – Пойдём…

Вечером Нохораи уснула почти мгновенно. Вцепилась в мягкую игрушку – пятнистого весёлого пса, порядком вылинявшего и затрёпанного, но его когда– то купила мать девочки, Ликесса Балина, и мы берегли его. У нас слишком мало её вещей осталось, мы не могли позволить себе ими разбрасываться. Кубик, называли мы собаку. Убейте меня, не помню, как и почему возникла эта кличка! Наверное, неправильно давать клички игрушечным животным, не знаю. Нам не мешало.

Потом мы с Ане пили чай. Именно Ане приохотила меня к чаю марки «Ахмадени», говорила, его выращивают на её родной планете, на Ласточке. Ане скучала по родному миру, это же видно. Но вернуться обратно она не могла, и это было видно тоже. Я не расспрашивала её, зачем лезть человеку в душу. Захочет – расскажет, не захочет, значит, так тому и быть. Чай мне не слишком нравился, кофе лучше. Но я не хотела обижать Ане.

Звякнул личный терминал. Я удивилась ко мне мало приходило сообщений,, в основном по работе, но я всё ещё была на больничном, так что…

– Что думаешь, – добродушно сказала Ане, – открывай.

Она улыбалась, видно что– то знала. Я пожала плечами, раскрыла голографический экран, и… изумилась до обалдения. Сообщение пришло, на минуточку, от самого адмирала Тропинина, и требовало приказным тоном явиться завтра на парад для награждения…

– Чего? – не сдержалась я вслух.

Ане улыбнулась снова.

– Ты!– возмутилась я. – Ты что– то знаешь!

– Ну да, меня о тебе расспрашивали, – сказала подруга.

– И что ты им рассказала?

– Правду. Ты спасла меня, и не только меня. Если бы не ты, нас бы затащили в тот транспортник, и где бы мы сейчас были. Станцию отбили, но отбить маленький транспортник намного тяжелее. Может быть, его остановили бы. Может быть, нет. Я не знаю. Проверять практикой, сама понимаешь, не хочется.

– Лучше бы ты промолчала, Ане, – с досадой сказала я. – Зачем мне ещё и это…

– Не скромничай, – ответила она. – Ты заслужила.

Заслужила. Я плоховато помнила события того дня. Ужас свой запомнила прекрасно, а вот всё остальное вспоминалось словно бы через дымку. Через ослабленный фильтр сквозь толстое, изрядно запылённое окно.

***

Утром мы собрались на парад. На комической станции утро и вечер – условны, дань привычному суточному режиму сна и отдыха. Половина народу на станции живёт по ночному распорядку, половина по дневному, ночь и день неотличимы друг от друга. Но весь жизненный график привязан к стандартному времени, которое отсчитывается по суточным циклам Старой Терры, и потому в разговоре сохраняется: ночная смена, дневная прогулка, вечерний рейс, утренняя пробежка.

Стандартное время принято основным для всех космических объектов. Очень удобно. Ночь на пересадочной станции в локали Ратеене совпадает с ночью на станции Кларенс, синхронизирована вся сеть межзвёздных GVS и локальных MVS Федерации, и можно представить себе, какой дикий хаос начнётся, если каждая станция станет жить по времени главной планеты своей локали или по своему собственному времени.

В торжественные дни прямо полагалось открыто носить все свои награды; у Ане были значки медицинской службы Ласточки: Орден Доблести и Знак Почёта, федерального, правда, значения. А мне пришлось достать свой Солнечный Крест. Я получила его за Соппат, в возрасте, который мало кто назовёт зрелым; позже, читая материалы по Соппату, я наткнулась на подробные описания, за что… и запоздалым ужасом поползли по спине мурашки. Не хотелось верить в то, что это было когда– то со мной. Я почти не помнила ничего. Но принимать отстранённо изложенное в обезличенном файле военной библиотеки Альфа– Геспина не получалось.

– Ого, – сказала Ане с уважением.

– Да… – неловко ответила я. – Так вот вышло… Соппат, Ане.

Она подняла брови в удивлении.

– Так вот почему ты так яростно говорила тогда! Но, погоди, сколько же тебе было лет? Двенадцать?

– Десять, – бледно усмехнулась я. – Но видишь, какая штука… У меня обнаружилась опухоль в мозгу… и флотские целители отказали мне в паранормальной коррекции: для них это оказался безнадёжный случай. Лечили паллиативно, нейрохирургией. И я, понимаешь… я попросила врачей, чтобы заодно убрали память. Не телепатически, любой телепатический блок можно вскрыть или ослабить. А чисто физически чтобы убрали те части мозга, ответственные за память о Соппатском исследовательском центре. Я не хотела помнить всё то дерьмо. Мне пошли навстречу. А это…– я коснулась ладонью Креста, – это теперь со мной. Адмирал Гартман лично вручил, тогда тоже был парад. Парад помню. Всё, что было до – нет.

– Ох, Энн, – сочувственно выговорила Ане, приобнимая меня за плечи. – Досталось же тебе…

Не люблю жалость. Не люблю, когда кто– то жалеет. Всегда хочется стиснуть зубы и заорать. Но у Ане получалось настолько добро, настолько <i>исцеляюще</i>, что хотелось пить её щедро льющиеся чувства, как живую воду прозрачного родничка.

– Пойдём, – сказала я, с треском захлопывая пустую коробочку из– под Креста. – Опоздаем…

И мы пошли.

Военные, отбившие станцию у врага, уходили на свои базы, оставляя на лечение тяжелораненых; раненых настолько тяжело, правда, было немного. В локальном пространстве Кларенс отныне будет находиться постоянная опора Военно– Космических Сил Федерации. Кларенс получил живительную дозу для своей экономики: военные заказы, военное строительство, медицинское обслуживание и прочее в том же духе. Ну, а по традиции, обязательно проводился парад. Всё по той же традиции парад принимал и проводил тот, кто руководил боевой операцией по спасению. В нашем случае, – Кай Тропинин. Личность незаурядная, что уже там.

Нохораи прыгала от счастья: она очень хотела увидеть настоящих военных и настоящего адмирала. И по такому случаю мы нарядили её в белый костюмчик и вплели в пружинки волос белые ленточки, Ане принесла ей связку разноцветных воздушных шариков, наполненных гелием, всего штук девять, и конечно же, один девочка упустила, и он улетел под потолок, а потом его снесло в шахту лифта. Чётное количество шариков никуда не годилось, и один мы оставили дома, осторожно вытеребив из связки его верёвочку.

Нохораи смеялась. Снова. Я слушала её смех, и поневоле улыбалась сама. Разительная перемена, если учесть вторую половину ночи, которую девочка провела у меня под боком, вздрагивая от ночных кошмаров. Психологи говорили, это пройдёт. Они говорили, возраст такой, в котором скорректировать возможно всё, сколько– нибудь значимого следа не останется. Прогресс был, но слабенький. А моя паранорма не умела исцелять боль души. Только время. Такое лечит только время…

Парад впечатлял, как всегда впечатляет дисциплинированная монолитная мощь любой армии.

Космодесант. Бравые парни и смелые девушки. В броне, но с открытыми шлемами. Они не умирали от ужаса при одном взгляде на свои кошмары, они эти кошмары убивали. Ножом, плазмой, пирокинезом. На краткий миг мне вдруг остро захотелось быть с ними, быть как они. Чтобы никогда больше…

Адмирал Тропинин. Седой мужчина в серьёзном возрасте. Не старик, стариком его назовут ещё очень нескоро. Но уж не мальчик! Говорили, будто ему уже сто лет и будто первый свой, с блеском выигранный бой, он провёл в четырнадцать, хотя в информе об этом было ни слова. Краткий биографический очерк описывал юность адмирала стандартно: родился в семье потомственных военных, вырос на планете Ясная Поляна в локальном пространстве Новой России, поступил в Академию Бета– Геспина, окончил её с блеском… и дослужился до адмирала. Через победы и поражения, приобретя бесценный полевой опыт и превратившись в настоящую головную боль для врага.

Помимо меня награды получили несколько гражданских станционеров и двое транзитников: за проявленное мужество при обороне станции от врага. И когда очередь дошла до меня, я вышла, обмирая от волнения – как же так, человек– легенда, а я его вот вижу, на расстоянии вытянутой руки, и, конечно, в полном обалдении от происходящего я выдала под запись:

– За что? Я перетрусила страшно, я едва не умерла от ужаса, я не достойна!

А он улыбнулся и спокойно объяснил за что:

– Вы уничтожили восемь боевых единиц врага, госпожа Ламберт, ваши действия спасли жизнь и свободу двадцати семи гражданским специалистам. Побольше бы нам таких «трусов»!

И передал мне медаль «За отвагу». А я вдруг отчётливо разглядела знаки паранорм у него на воротничке: первый телепатический ранг и серберяную молнию неограниченного психокинеза. Кай Тропинин был когда– то целителем, как я. Даже не так, как я, я – натурал, а он со своей паранормой родился. Что произошло в его жизни такое, что смогло перебить генетическое программирование, что толкнуло на полный отказ от заложенного ещё до зачатия предназначения?!

Адмирал пожал мне руку, как полагается. Ладонь у него была сухая и горячая, я потом долго ещё чувствовала это прикосновение.

Наверное, именно тогда отравленной иглой скользнула в сознание дерзкая мысль: он смог, смогу и я. Первый шаг в сторону от профессии.

Во вполне определённую сторону.

На дорогу к Альфа– Геспину.

***

– Меня приглашают по обмену опытом в Научно– Исследовательский Центр Номон, – сообщила Ане.

Она счастливо улыбалась. Могу понять. Номон – это серьёзно. Я сама когда– то мечтала попасть туда на практику; если бы был жив мой учитель и наставник профессор Таркнесс, по его рекомендации меня бы, возможно, взяли. После череды зверских, по слухам, экзаменов. Ходили легенды, будто экзаменаторы Номона завернули однажды лаурета Нобелевской премии –престижной, наивысшей премии Земной Федерации, с богатой историей, уходящей корнями в докосмическую эпоху Старой Терры…

– Это хорошо, – сказала я.

Она протянула мне вышитую подушечку, с бахромой по краям:

– Вот… Тебе, на память.

– Спасибо, – я взяла вещицу.

Подушечка была мягкой и шелковистой на ощупь, а вышитый рисунок – заснеженный одинокий дом посреди ледяной пустыни под тёмным, с редкими точками звёзд, небом, – необъяснимым образом имел объём, хотя и не был голограммой.

– А это для Норы, – Ане не могла выговорить имя девочки правильно, отчего сократила его до Норы, и так оно и осталось.

Хороший неё подарок вышел. Тряпичная куколка. Филигранно вышитое личико, вязаная одежда, на ручках– ножках – ноготочки, опять же вышитые, разбитая, залепленная прозрачным пластырем коленка, хулиганский взгляд и косички в разные стороны… Даже немного жаль стало, что я сама уже не маленькая и мне в такие куколки играть уже не положено.

– Какое чудо, – искренне сказала я. – Пойдем, положим рядом с кроваткой. Проснётся, вот будет сюрприз.

Мы пошли в детскую, положили подарок рядом на маленькую тумбочку. Нохораи сладко спала на боку, обняв подушку и тихонько сопя. Умаялась за день. Вообще, она стала крепче спать, это радовало. Мы тихонько вернулись в гостиную. Ане углядела раскрытый на расписании рейсовых транзитников терминал и спросила:

– Ты уезжаешь тоже?

– Да, – подтвердила я.

– Куда?

– Подальше отсюда. На Старую Терру…

– Ого, – не сдержалась она. – Но там же… ледниковый период. И они принимают не всех! Там очень сложно получить вид на жительство. Или ты собираешься работать по временному разрешению?!

Временное разрешение – дрянь, низкий статус практически везде, даже в нечеловеческих секторах Федерации.

– Целителей мало, Ане, – объяснила я. – Учеников профессора Таркнесса ещё меньше, и в перспективе их количество будет только уменьшаться: Марвин Таркнесс погиб при штурме Менлиссари. Я вообще подозреваю, что с моей паранормой оторвут с руками везде, куда бы я ни нацелилась.

– А почему тогда ты не нацелилась в Номон? – удивилась Ане. – Это же намного лучше промёрзшей планеты на задворках Вселенной!

– Потому что Терра – задворки Вселенной, – криво усмехнулась я. – Верно ты сказала. Задворки. Я ухожу из космоса насовсем, Ане! Я не хочу больше, никогда больше не хочу видеть ольров. Вообще. Любых. Ты не представляешь даже, как я перепугалась тогда! Я думала, я с ума сойду.

Наивная, я ещё барахталась, не желая уходить из профессии. Я ещё надеялась найти для себя и для Нохораи такой уголок в мире, где никто не тронет. Всё, что я хотела, это мирно жить, лечить людей, воспитывать дочь. Разве я много хотела?

– Отчего же, – тихо сказала Ане. – Представляю. Я тебя видела…

Я покачала головой, обхватывая себя руками. Ане не телепат, как ей объяснишь? Чувство словами не опишешь, как ни старайся. Только картинкой, только переживанием и совместной эмоциональной связью можно объяснить такое, чему не вдруг и не всегда подберёшь слова.

– Ты ещё не купила билет? – спросила Ане.

Я покачала головой: нет.

– А я уже… Если ты не против, может, подгадаешь время, и пойдём к отправному терминалу вместе?

Я была не против. Подвинула к себе терминал, прошлась по расписанию. Рейс в локальное пространство Солнца, близкий к рейсу в локаль Таурона, где находился центр Номон, нашёлся быстро. Расставаться с Ане было жаль, но мы условились связываться друг с другом и, возможно, встретиться… разумеется, не сразу после перелёта, а, скажем, через половину стандартного года. Я принципиально не желала покидать планету, но Ане веско заявила, что через полгода я передумаю, потому что взвою на поверхности, и что сейчас договариваться бессмысленно. Поживём – увидим. Решим, куда поехать и чем там заняться. Да и Нохораи подрастёт, сумеет оценить поездку.

На том и условились.

Ане ушла, а я начала собирать вещи. Их было немного, но я любила собираться заранее, не оставляя себе шанса что– либо забыть и хватиться забытого только через двадцать килопарсек дороги.

Впереди ждала древняя колыбель Человечества, застывшая в холодах ледникового периода Старая Терра.

ГЛАВА 3

Санкт– Петербург, Старая Терра, локальное пространство Солнца, Земная Федерация, двадцать девять лет назад

Тусклое Солнце светило сквозь розоватую дымку. Прояснение, при прояснении всегда холодает. Настолько, что атмосферная влага начинает выпадать сухим мелким снежком, искрящимся в солнечных лучах всеми цветами радуги. Только пожив на Терре, я осознала в полной мере, что минус двадцать – после минус шестидесяти!– это ПОТЕПЛЕНИЕ! Я ещё нигде так не мёрзла, как здесь. Хорошо, что госпиталь ифмеет автономную систему жизнеобеспечения, как на космической станции, и в гостевой сектор, где мне отвели квартиру, тоже. Местные же выработали естественную мутацию, позволяющую им на холод поплёвывать… ну как, поплёвывать, относительно. Весной и летом, а зимой на улицу лишний раз не выбирались даже они.

А эта постоянная прохлада внутри помещений, что зимой, что летом! У себя я отрегулировала температуру, как считала нужным, но на работе никто не собирался учитывать мои предпочтения; приходилось утепляться. Коллеги незлобиво подсмеивались над моей закалкой, точнее, её полным отсутствием, и грозились прихватить с собой в пеший поход с палаточной ночёвкой. Чтобы всё как положено: спальный мешок, еда на костре, звёзды, головоломный спуск на лыжах по горному треку. Я неизменно отказывалась. Из этого похода меня принесут вперёд ногами и – прямо в крематорий. Вот где я наконец– то согреюсь!

Сегодня у меня был дежурный день: моталась по скорым вызовам на пару с моим научным руководителем, Сергеем Семёновичем Девлятовым. Он напоминал мне моего первого учителя, профессора Таркнесса: такой же степенный, неторопливый и в то же время успевающий везде, где надо успеть. Он охотно делился со мной секретами паранормальных коррекций, показывал в операционных на практике; мне снова повезло с наставником, я оценила.

Сам Девлятов родился на Терре, на Терре родились и все его предки до чёрт знает какого колена, он называл, я не запомнила. Предками здесь гордились и не упускали случая о них поговорить почти так же, как в Оллирейне, только врождённой генетической памяти недоставало. Ну, не самая неприятная черта человеческого тщеславия. К тому же, слушать семейные истории было интересно: они в целом отражали историю Старой Терры, историю возникновения и развития Земной Федерации. В конце концов, всё когда– то пошло именно отсюда. Именно здесь вид homo получил к своему названию приставку sapiens в те далёкие времена, когда планета была тёплым ласковым раем со среднегодовой температурой выше пятнадцати градусов по Цельсию. (температурная шкала Цельсия входит в федеральную систему стандартных единиц измерения, – прим. автора).

Дежурный день удался. Сначала мальчишки– пирокинетики: паранорма уже проснулась, мозги ещё нет. Устроили поединок огненными струями; молодцы. Ожоги, травма глаза, реанимация, в перспективе – длительная терапия, в план которой не помешало бы включить порку в качестве закрепляющего компонента, непосредственно перед выпиской. Потеря сознания на улице, классика жанра: поскользнулся, упал, стукнулся затылком о немягкое, – сотрясение мозга. Снова мальчишки: залезли на стрелу древнего, взорванного в бог знает какие лысые времена моста в Старом городе, свалились, поломались, одного коллеги будут по кусочкам собирать, нам с наставником тоже достанется своя доля работы, второй ухарь всего лишь копчик ушиб, хорошо, что не голову. Или жаль, что не голову, может быть, в трещины в черепе вошло бы немного ума.

Как они при таком морозе умудряются ещё на такую высоту лазить?!

Последний вызов, на дом. Инфаркт у женщины в возрасте восьмидесяти лет. Рановато что– то. Но что только не бывает, это я уяснила в первый год медколледжа ещё на Таммееше…

Надо сказать, паранормальные коррекции вне стационара не проводятся. Наша задача облегчить боль и удержать жизнь во время доставки больного по месту назначения, передать в реаниматологам. Они разберутся. И обычные врачи, и наши собратья по паранорме.

Чем мне именно этот вызов запомнился: юными родственницами старшей женщины. Очень колоритные девочки лет четырнадцати. Приглядевшись к одной, я растерялась: может, это уже не девочка? Детское сложение, нежное лицо, но при этом – коротко стриженные седые волосы, глаза как дула, резкая в разговоре и движениях, жёсткая. А вторая – воздушное белокурое создание, ушедшее в себя чуть больше, чем полностью. Диагностика выдала чёрт знает что. По первой – реально четырнадцать и здорова, как лошадь, по второй – тринадцать, но, однако, общая картина острого прединсультного состояния. Очень знакомая картина, насмотрелась на такое в своё время, даже ладони вспотели от нехороших воспоминаний. Паранормальный скан частенько показывает то, что ещё не свершилось, но уже, так сказать, на подходе, вопрос двух– трёх суток. Поэтому эти трое суток никто не ждёт, пациента госпитализируют, несмотря на внешний бодрый вид, и лечат. Иногда даже паллиативно, нейрохирургией, если паранормальная коррекция по ряду причин невозможна.

Иногда сам факт паранормальной диагностики разгоняет процесс до сверхсветовых скоростей. Мы называем это психодинамическим срывом. Он очень похож по своим проявлениям на завершающую стадию жизни пирокинетиков. Психофизическая матрица разваливается буквально на глазах; почти сразу же наступает биологический кризис: из возможного с высокой степенью вероятности тот же инсульт становится реальным, свершившимся фактом, причём в подавляющем большинстве случаев переходит в категорию безнадёжных, к паранормальной коррекции запрещённых. Счёт даже не на секунды, на миллисекунды. Перехватить такое в самом зародыше – подлинное испытание на мастерство врача отделения паранормальной медицины!

Сергей Семёнович ничем помочь не мог. Он занимался старшей женщиной, у той тоже состояние было критическое, риск не довезти даже с нашими возможностями мы оценили высоко. Вторая бригада, – Девлятов отправил вызов через инфосферу, – появится здесь только через семь минут, то есть, непоправимо поздно. А у меня не было должного опыта в паранормальной нейрохирургии! Ещё одна засада. Как же я ненавидела такие вот смерти! Когда человек, которому можно, можно, можно помочь, умирает, не получив этой самой помощи из– за каких– нибудь идиотских, дурацких, нелепых стечений обстоятельств. Если бы у старшей женщины инфаркт случился вчера или не случился вовсе, если бы с Девлятовым поехала на вызов не я…

– Отставить панику, – пришёл от старшего холодный приказ. – Работай, Ламберт.

После того, как я вернулась обратно из плена, – не буду сейчас о череде допросов, телепатических и простых, не знаю, почему я после них не спятила, – мне полностью перекрыли доступ в инфосферу. Потому что моё сознание оказалось поражено эмпат– вирусом, зловредность которого была признана очень высокой. Я не спорила, как поспоришь с очевидным, а главное, спорить бесполезно, ведь решение сформировано и вынесено не одним каким– то чиновником, невзлюбившим вырвавшуюся из плена девчонку, а общим решением коллективного сознательного всех телепатов локали, принимавшей участие в моей судьбе.

Эмпат– вирус прекрасно объяснил странную симпатию, возникшую у меня к Лилайону ак– лидану; ну да, он меня фактически спас и даже вернул в нейтральное пространство, заботливый наш. Помню, как всю дорогу пыталась и не могла понять, с чего он проявил такую доброту, а сам он на прямой вопрос только улыбался, не давая прямого ответа. Мол, позже сама узнаешь. Я узнала. Следовало ожидать. Сволочь оллирейнская. Не зря его имя держали в расстрельном списке космодесанта Федерации чуть ли не в первой десятке, там к нему претензий у наших было на несколько экранов; моё имя не упоминалось, потому что тайна личности же, но общими фразами мой случай был описан. Незабываемое чувство при прочтении. Но это я отвлеклась.

***

Мне не погасили телепатический компонент паранормы, в моём случае это было просто невозможно, поскольку я натуральнорождённая и получила сверхспособности благодаря чудовищным экспериментам в проклятом Соппатском Центре. Мне всего лишь ограничили доступ к инфосфере. Прописали соответствующий блок– психокод, с тем, чтобы я не могла сама выйти в инфополе, даже спонтанно, без приглашения. И чтобы другие телепаты видели: с этой – не связываться, никогда, ни при каких обстоятельствах, за ослушание – кара.

Сергей Семёнович сейчас нарушил запрет. Наплевав на всё, в том числе и на возможные санкции. Он был на втором ранге, он рисковал очень сильно, он терял очень много в случае завершения разбирательств не в свою пользу. Но только так мы могли успеть спасти обеих: в телепатической связке друг с другом.

Целительская паранорма неустойчива. Если развиваешь телепатический компонент, то психокинетический начинает слабеть. Это начинает сказываться уже с младших ступеней второго ранга, но компенсируется накопленным опытом и доступом к инфосфере, хранящей в себе базу паранормальных паттернов практически на все случаи жизни. Именно поэтому целители почти всегда работают в паре, старший и младший. Идеальное сочетание – безграничный опыт одного и безграничная сила другого.

Ситуация менялась стремительно. Ни одна схема не работала, а время уходило, я очень остро чувствовала, как летят в песок драгоценные миллисекунды, и самое жуткое было в том, что для меня случай безнадёжным не был, я видела это чётка, я могла спасти, и не получалось у меня ничего, и уже от отчаяния попросила старшего отключиться, здесь не годились проверенные шаги, они не работали ни один.

– Бросай, Ламберт, – встревожено сказал Девлятов. – Бросай, не справляешься!

Я отгородилась от него ментальным зеркалом, это я потом узнала, что применила именно зеркало, причём нестрандартной конфигурации и непробиваемое, во всяком случае, сходу. Умение пришло из потерянного детства, не всю память о Соппате из меня вытравили, какие– то навыки, умения, обрывки просачивались всё равно, особенно в стрессовых ситуациях. Вот как сейчас.

Дальше как– то сразу стало ясно, что делать, заработала паранормальная интуиция и за оставшееся куцее время я провела коррекцию за половину вдоха.

Вся ситуация заняла две– три секунды, не больше. Но вбухала я силы столько, что накрыло мощнейшим откатом, и самое интересное я пропустила. Очнулась в кресле, с большой кружкой правильного кофе в руках. Кофе приехал со второй бригадой; Девлятов увёз старшую из пациенток. За мной и младшей приехали другие.

Я сначала отпила живительный глоток, потом включился слух. Спасённая билась в истерике, весь набор вопросов: где я, кто вы, выпустите меня отсюда, пошли все нах… И тогда седая быстро подошла – два стремительных шага, никто не успел остановить, – и отвесила голосящей целебную пощёчину. Вопли мгновенно прекратились, стало тихо, и в тишине прозвучало робкое, неверящее:

– Геля?

Седая стремительно обернулась, одарив меня странным пронзительным взглядом, затем взяла свою… сестру? – за руки, заговорила с ней тихо, я не сумела опознать язык.

Я допила кофе. Пальцы отвратительно дрожали. Закончилась моя смена, сегодня мне уже не дежурить. Как бы домой добраться… а ещё забрать Нохораи. Про Нохораи следовало помнить всегда. Она очень не любила ночёвки в семейных яслях. Не возражала ничем, не закатывала истерик, просто – не любила. Невозможно было вынести её взгляд, полный немой укоризны: за что ты со мной так?

– Жива, Энн? – спросила у меня старшая бригады.

Я узнала Эльвиру Званцеву, наши дежурства совпадали, виделись часто на станциях и перед операционными.

– Нормально, – сказала я. – Холодно. Жесть. Что за планета…

– Сейчас поедем.

– Я с вами, – угрюмо сказала седая.

Званцева кивнула. Единственный родственник двоих пострадавших, как не взять. Тем более, что спасённая цеплялась за неё, как утопающий за надувной плот. Я видела проблемы на горизонте, не всё с ней будет гладко, долгая реабилитация ей обеспечена, с не очень славным результатом в итоге. Но смерти уже не было. Инсульта не было, он не свершился, и уже не вернётся. Надо бы радоваться. Но радости не было.

Была пустота. Не привычное опустошение после серьёзной паранормальной коррекции, которое довольно быстро проходит, сменяясь лёгким душевным подъёмом, характерным для отработанной ситуации, а – ледяная пустота, как в вакууме.

Корка замёрзшая.

Некроз души.

***

Сергей Семёнович устроил мне выволочку. Как я поняла, выволочку в свой адрес от коллег по инфосфере он уже получил, и теперь, так сказать, передавал эстафету дальше. Впрочем, он был немногословен. Всего лишь назвал неумной женщиной и объяснил, что таких импульсивных дурочек гонят из паранормальной медицины поганой метлой; ещё один подобный случай и означенную метлу он, Девлятов Сергей Семёнович, целитель первой категории, лично раздобудет, персонально для меня. Подпишет моим именем ручку. И под задницу щёткой, чтобы летела из профессии впереди собственного визга.

Я молча выслушала, а потом спросила:

– Я могу идти домой? Или мне остаться и додежурить?

– Сгинь с глаз моих, Ламберт!– злобно выразился он, обретя дар речи. – И не появляйся трое суток!

Трое суток отдыха стандартно полагались после операционного дня. Но за такой день через мои руки проходило до десятка пациентов, так что вот именно сейчас третьедневочного отгула я не заработала совершенно. Но я не стала спорить и восстанавливать справедливость. Раньше стала бы, сейчас на удивление всё равно было, и потому спокойно сгинула, как мне и было велено.

А в холле, уже на выходе, поганый день устроил мне ещё один щедрый сюрприз.

От дверей рекреационной зоны для посетителей двигалась мне навстречу небольшая группа, трое или четверо… синие волосы, синие глаза, характерный матовый цвет кожи, общий внешний вид и тёмные костюмы… господи, откуда ОНИ здесь?! Здесь, на Старой Терре, и – ОНИ?! Затянувшийся кошмар, ужас без конца, закончится он когда– нибудь для меня или нет?

Меня поддержали под локоть крепкой хваткой, довели до ближайшей мягкой лавочки и усадили. В голове не сразу прояснилось, но я выдавила всё– таки полузадушенное спасибо. Потом я раскрыла глаза: со мной рядом оказалась та самая седая девочка, которую я встретила на последнем своём вызове. Я метнулась взглядом по холлу: кошмара нигде видно не было, ушли…

– Это наши ольры, – пояснила седая, криво усмехаясь. – Тойвальшены из Катуорнери. Они тут живут уже какое поколение… Да, – кивнула она в ответ на мой дикий взгляд. – Со всеми правами. Граждане Федерации, с постоянным видом на жительство Старой Терры.

– Наши ольры, – выговорила я несусветное, с силой потёрла ладонями виски. – Боже…

– Жаль, огнестрел здесь гражданским не положен, – ровно выговорила девочка. – Я бы не промахнулась…– и добавила назидательно:– Врага надо уничтожать, а не падать перед ним в обморок.

– Так вы тоже!– поняла я.

Она повела плечами, и вдруг сунула мне ладонь:

– Геля.

– Энн, – назвалась я, осторожно отвечая на пожатие.

И ещё один сюрприз! Я вспомнила наконец, где я её видела, я осознала наконец фамилии из карточек последнего вызова – Гартман, Ангелина, пекло всё побери, Гартман, дочь погибшего в локали Ясной Поляны адмирала Грайгери Гартмана… а та пожилая женщина, наверное, мать адмирала… или мать его жены… хотя нет, тоже Гартман, Марграрет Гартман… Гартман – не самая редкая фамилия среди выходцев с Терры; кто бы мог подумать.

– Это слишком много для меня, – пожаловалась я. – В один день!

– Тяжелое дежурство, доктор Ламберт? – спросила она.

Безэмоционально спросила. Отмечая факт, а не реально интересуясь моим состоянием.

– Да. А что с вашей… подругой? Откуда такой диагноз?

– Всё просто. Она была на втором ранге, когда была обрушена локальная инфосфера Ясной Поляны. Затем зaдержала на себе локаль Сопротивления. Не она одна, но всё же. Второго краха инфополя не пережила. Ни один врач не давал нормального прогноза. Она умирала, доктор.

Я поняла подтекст: вы совершили чудо и спасли ей жизнь.

– Я полагаю, что сподобилась увидеть транс исцеления, не так ли? – уточнила Геля.

– Дa, – бледно улыбнулась я. – Именно его.

– Впечатлена. А убить вы тоже можете, доктор? Или вам мешает генетическое програaммирование?

– Я натуральнорождённая, – сказала я, не очень понимая, почему отчитываюсь перед нею.

Ну да, легенда и дочь легенды, но это что, повод смотреть на неё снизу вверх? Она возглавила Сопротивление Ясной Поляны, а мне Лилайон без наркоза душу вынул, из– за чего я тогда, в пространстве Кларенса, сорвалась со страшной силой. Она убивала, но и я убивала тоже.

А ещё я спасала людей.

– Скажите, доктор, как Лида? – серьёзно спросила Геля.

– Стабильно, – ответила я.

– А почему вы не с ней?

Спросила. В требовательном таком тоне, как будто я – робот и мне не нужно восстанавливаться после интенсива.

– Смена закончилась, – коротко объяснила я.

Это раньше я бы сорвалась. Бич всех юных целителей: чувство вины перед родственниками пациентов и острое желание спасти всех, даже ценой собственной жизни. Всех спасти невозможно, это первое, что вдалбливают в наши головы на начальном обучении. А наша собственная жизнь на период обучения и интернатуры – уже не наша собственная, и распоряжаться ею – читай, самоубиваться!– мы не имеем права…

– У нас хорошие врачи, – сказала я, смягчившись. – Не переживайте, Геля. Всё будет хорошо…

Хорошо? Интуиция подсказывала мне, что хорошо– то хорошо, да не совсем. Но ужасов на горизонте бытия четырнадцатилетней Лиды Тропининой не предвиделось, поэтому я позволила себе расслабиться. Но Геля внезапно взяла меня за плечо, а хватка у неё оказалась железная:

– Хорошие? – нервно выдохнула она. – Да они все отказались когда ещё! Сказали, случай безнадёжный, паранормальной коррекции не подлежит. А с вами Лида пришла в себя! Для вас – не безнадёжный случай. Вы – единственный шанс, доктор Ламберт.

Я посмотрела на её руку, потом на неё, потом снова на руку. Двинуть ей, что ли? Она – с боевым опытом, несмотря на юный возраст, значит, сильнее меня наверняка. Всё так, но я – психокинетик, а она – нет… Впрочем, она поняла меня правильно и разжала свои клещи. Но сдаваться не собиралась:

– Без вас они её угробят!

Так. Держи себя в руках, Ламберт. Не хватало ещё вспышки неконтролируемого психокинеза, как тогда, в локали Кларенса…

– Угрозы жизни нет, – сказала я настолько мягко, насколько смогла. – Я ничем больше не могу помочь, извините. Обратитесь к заведующему отделением.

Я пошла на выход, не оглядываясь. Мне показалось, будто за моей спиной заплакали, тихо и яростно, от злого бессилия. Но я не обернулась.

Сколько слёз видишь за годы работы! Сколько боли, трагедий и слёз. Если каждый раз пропускать всё это по оголённым нервам, сгоришь быстро, после чего никому и никогда не поможешь. И те, кто мог бы жить благодаря тебе, умрут. Потому, что их случай, доступный к паранормальной коррекции твоими силами, окажется безнадёжным для другого целителя. Поэтому пусть. Пусть считают меня чёрствой, бездушной, циничной. Мне не критично, я научилась спокойствию, пусть говорят, что угодно, в глаза и за глаза. Только пусть живут.

Живут.

Что может быть ценнее спасённой жизни?

***

Я вышла в ангар, машины здесь ставили в крытые павильоны, не доверяя ледяному холоду ранней весны. Весна на Терре очень красива: большинство растений (не без помощи генных инженеров!) приспособились к холодам и начинают цвести ещё до начала плюсовых температур. Стабильные минус двадцать после минус шестидесяти воспринимается ими как тепло, пригодное для начала вегетации. Но лишённые пирокинетической паранормы люди похвастаться подобной морозостойкостью не могут…

Дорога к яслям, где ждала меня Нохораи, занимала прилично времени, минут двадцать, если не больше. Сразу по прибытию на Терру я выучилась водить местные снегоходы, чтобы не зависеть от расписания общественного транспорта; машина прямо мне полагалась согласно контракту, поэтому я воспользовалась своим правом. Не пожалела. Хотя линии подземного сообщения на Терре заслуживают отдельного разговора. Историческое наследие Человечества, предмет поклонения гала– туристов со всей Федерации… Как– то даже кощунственно пользоваться ими по прямому назначению, просто для того, чтобы просто добраться от станции А к станции Б. Впрочем, местные голову подобной ерундой себе не забивали. А меня вполне устроил свой собственный персональный снегоход.

Пока ехала, поставила на аудиорежим книгу, которую взяла в библиотеке госпиталя. Библиотека была большой, содержала немало литературы по паранормальной медицине, и я брала одну книгу за другой, чтобы вникнуть в тонкости профессии. Так или иначе, но мне предстояло в скором времени отправляться в свободное плавание, уже с полной лицензией специалиста, и надо было готовиться, пока предоставлялась возможность…

На днях я наткнулась на книгу моего учителя и наставника, профессора Марвина Таркнесса «Инсульт: подводные камни паранормальной коррекции». Солнечный привет из детства. Книга создавалась на моих глазах, в ней описывались реальные случаи из практики доктора Таркнесса. В частности, туда вошёл, как классика жанра, случай с несовершеннолетним пациентом. Аневризма сосудов головного мозга. Привет анацефалам из движения «Назад к природе», которым религия не велит общаться с врачами вообще и генными инженерами в частности…

Ассистировали я и Итан Малькунпори. Коррекция прошла удовлетворительно, но встал вопрос о дальнейшем лечении. Восстановительная терапия предполагала несколько курсов, растянутых на год– полтора, но курица– мать, пожелавшая забрать чадо домой на следующий же день после операции, устроила нашей клинике локальный армагеддон. Мальчик решил проблему сам. Он ушёл из жизни на третий день, не приходя в сознание. И ничего мы не смогли сделать. Ничего. Вообще. От слова совсем.

Профессор Таркнесс подробно проанализировал ситуацию в свое книге. Я слушала голос учителя, пропуская сквозь себя печальные воспоминания. Помню, мы все тщательно разбирали каждый свои действия, искали причину неудачи. Неутешительный вывод касался общепринятых схем паранормальных коррекций при подобных случаях, их несостоятельность подтверждалась и предыдущей практикой. Книга объясняла, легко и просто, буквально на пальцах, что следовало принять в дальнейшую работу, а от чего отказаться.

Я забрала Нохораи. Девочка щебетала, рассказывая события дня. Они ходили на экскурсию, в Старый Город, на взорванный мост, и им прочитали лекцию о докосмических войнах, бушевавших когда– то на поверхности Терры. В доступном для маленьких детей формате, конечно же. Я слушала рассеянно, повторяя иногда последнее слово сказанной девочкой фразы. Так называемое активное слушание. Когда ребёнок замолкает, делая паузу в разговоре, надо подтолкнуть его рассказывать дальше просто повторив последнее сказанное им слово.

Пришёл вызов по коммуникатору, я удивилась. Кто бы мне звонил в нерабочее время, у меня не было никого на Терре, да и вообще по жизни, если на то пошло, кто мог бы позвонить мне просто так, ни с того, ни с сего. Нерабочие часы принадлежали дочери.

– Помолчи, солнышко, – попросила я девочку, и ответила на вызов.

Голографический экранчик развернулся, и я с удивлением увидела взъерошенную физиономию доктора Девлятова.

– Ламберт, – резко, отрывисто сказал он. – Нужна твоя помощь. Срочно.

Я проглотила рвущееся с языка: вы же сами выпнули меня на три дня в астрал, то есть, в отпуск! Зовёт обратно, значит, ситуация серьёзная.

– Чёрт, – сказала я. – Вам бы на десять минут раньше… я с ребёнком! Кто?

– Тропинина. Уронила давление, сейчас на ИВЛ, и… Энн…. Поторопись.

Я выругалась. Как же так, она же стабильная была! Получается, эта мымра, Геля, была права, когда не хотела отпускать меня. Паранормальная интуиция? А кто её знает.

– Девочку вези с собой, найдём, кому поручить.

Это да. Обратно в ясли ехать, – время терять. В пустой квартире ребёнка оставлять нельзя. Только в госпиталь, никак иначе. Без присмотра Нохораи там не останется, а я…

Я попробую спасти человека.

Снова.

***

Я спешила. Мысленно я была уже там, в реанимационной палате. Но физически меня ожидало несколько лифтов, коридоры и холлы. И на руках – Нохораи. Она не задавала вопросов, словно прониклась моей спешкой. Мне некогда было подумать над этим, но я всё же отметила, как Нохораи молчит: сосредоточенно, серьёзно, словно всё понимает. И саму спешку, и её причины…

Стало не по себе. Телепатическая паранорма, как и любые сверхспособности, включается в период полового созревания, в интервале с 11 до 16 лет. Но ребёнок с генным комплексом телепата обладает повышенной чувствительностью к настроениям близких людей, и с этим необходимо считаться.

Когда я передавала девочку на руке Эльвире Званцевой (именно ей поручено было присмотреть за Нохораи), малышка вдруг очень серьёзно спросила у меня:

– Ты снова идёшь умирать, Энн?

От её взгляда тряхнуло морозом. Я постаралась улыбнуться как можно непринужденнее:

– Нет, что ты. Почему сразу умирать?

– А что тогда?

– Работать я иду, маленькая. Работать…

Но она мне, кажется, не поверила. А я сознавала риски: все целители, сколько их было в сфере доступа, отказались, для них случай был запредельно безнадёжным. Оставалась только я и, уже как последнее отчаяние, классические нейрохирурги. Нейрохирургия не справится, потому что…

… Потому что паранормальным зрением я увидела именно то, что, о чём подумала сразу после сообщения доктора Девлятова, то, что очень боялась увидеть. Митохондриальная дисфункция, множественные очаги поражения, ускоренный нейроапоптоз, и всё это на фоне стремительно развивающихся искажений, читай – распада!– личностной матрицы.

Не знаю, как девчонка прожила полтора года после спасения с Ясной Поляны. По сути это всё должно было случиться с ней сразу, если не в первый обрыв связи с инфосферой, то после второго так уж точно. Но что– то держало её, не давало сорваться в дорогу без возврата. Не в старшей ли женщине дело? Как– то очень уж подозрительно, у той инфаркт, у этой следом инсульт. Скрытая паранорма, спонтанный дар? Бывает. Держала девчонку, держала, а потом устала. Инфаркт. Без обучения, без навыка обычно именно так и бывает.

– Сергей Семёнович, – сказала я. – Я проведу паранормальную коррекцию, но при одном условии: не вмешивайтесь!

– Ламберт…– начал было он.

– Не надо было вызывать, если сомневались!– огрызнулась я. – Время!

Окно допустимых воздействий сужалось с каждой секундой. Ещё немного, и не смогу ничего сделать вообще, девочка умрёт с гарантией. Пока шанс у неё ещё оставался.

… а книгу профессора Таркнесса доктор Девлятов не читал, мелькнула фоном мысль. Иначе он бы знал, что сейчас надо делать. Хотя бы в общих чертах!

Я привычным движением прогрела ладони, ощущая упругий ток психокинетической силы, свернувшейся вокруг меня напряжённым коконом. Чтобы исключить всякое вмешательство инфосферы, снова рефлекторно укрылась за зеркальным ментальным щитом. Телепатам это не понравится, доктору Девлятову не понравится, но я решила, что они это как– нибудь переживут.

Да, я рисковала. Собой. Мне может не хватить опыта, мне может не хватить знаний, и силы тоже может не хватить, а грань, за которой начинается паранормальный срыв, в трансе определить крайне сложно. Но все мы всегда ходим по грани. Мы все. Всегда.

Я положила ладони девочке на виски. Что же ты творишь, дурёшка?! Тебе всего четырнадцать, живи! Без инфосферы жить можно, без телепатии тоже можно жить, привыкнуть и жить, я вот, к примеру, живу, привыкла, и ничего, и ты живи!

Паранормальная коррекция началась.

***

Я открыла глаза, ощущая себя очень неправильно. Должна была стоять, а – лежу. Что за?..

– День добрый, – хмуро сказал мне доктор Девлятов.

Я обнаружила, что да, лежу. На компенсационной постели, в реанимационной палате. А мой старший смотрит на меня очень неодобрительно. С таким характерным прищуром. Сердце заранее ушло в пятки: сейчас начнётся разнос.

– Я что– то пропустила? – виновато спросила я

– Пропустила, – агрессивно подтвердил он. – Четверо суток глубокой комы, двое суток поверхностной, консилиум профессоров паранормальной медицины со всего локального сектора Солнца, и чтоб меня разорвало!– не выдержал он под конец фразы. – Ламберт! У тебя голова на плечах или гнилая кочерыжка?!

– Что

с девочкой? – быстро спросила я.

– В коме. Поверхностной… Не заговаривай мне зубы!

– Не кричите на меня, – сказала я, морщась. – На победителей не кричат…

– Твою– то мать, – отозвался он на это сердито. – Ещё одна такая победа, и мы поставим вопрос о твоей профнепригодности.

Угроза была нешуточной. Целитель не вправе брать на себя безнадёжные случаи, не вправе распоряжаться своей жизнью так. Потому что подобное самопожертвование – пример для юных. Которые сгорают в первый же год интенсивной практики именно на синдроме всемогущего спасителя. Я видела несколько раз у сокурсников паранормальный срыв после коррекции по безнадёжному случаю. Страшная, неотвратимая и неизбежная смерть! Такое не лечится. Ничем. А начинается всё с неадекватной оценки собственных сил. И я, получается, прошла сейчас по той же самой грани…

– Скажи мне ещё, что больше не будешь, – сердито выговорил Девлятов, остывая.

– Не скажу, – вздохнула я. – Но я… я поняла… Я могу пойти домой? К дочери.

– Куда?! Лежи. С девочкой твоей всё хорошо. Есть кому присмотреть…

Вечером Эльвира Званцева привела ко мне Нохораи. Девочка крепко обняла меня и долго не отпускала. А потом сказала, напряжённо и зло:

– Ты же говорила! Ты же обещала, что больше умирать не будешь!

Я погладила её по кудряшками:

– Но я не умирала, солнышко.

– А что? Что ты делала?!– возмутилась она.

Я поймала взгляд Эльвиры. Она только головой покачала. Позже она расскажет мне, в какую истерику сорвалась бедная Нохораи, когда я потеряла сознание прямо в палате интенсивной терапии. Как долго её не могли успокоить. И как страшно она спала потом, практически сутками, просыпаясь лишь на пару– тройку часов. Классический случай телепатической зависимости, скажет мне детский врач. Когда ребёнок сливает своё сознание с сознанием взрослого. Взрослый не чувствует или чувствует слабо, а для малыша такая связь означает полную потерю индивидуальности. Чем младше ребёнок, тем сильнее искажения, возникающие в его личностной матрице. И если не провести ментокоррекцию по разделению сознаний вовремя, то хорошего не жди.

Ещё и это. Подобные процедуры болезненны. Нохораи, правда, маленькая ещё, она благополучно забудет, но несколько дней ада нам обеспечены. Всё– таки, детей– телепатов должны воспитывать телепаты, и если бы мать девочки была жива… Но у Ликессы Балиной не было шансов. Второй ранг и внутренняя Служба Безопасности Менлиссари…

Я в очередной раз помянула злобным словом проклятых ольров в целом и Ми– Скайона лантарга в частности. Принесло их на наши верфи… не могли мимо пройти.

Куда ни кинь, что ни зацепи, везде натыкаешься на гадов. На последствия поступков этих гадов. На само их существование. Убила бы всех! Удалила бы из организма Вселенной как инородное тело, будь у меня такая возможность. Ненавижу!

Если не произошло необратимого паранормального срыва, восстанавливаешься быстро. На седьмой день мне разрешили вернуться домой, на одиннадцатый – выйти на работу. Сначала, разумеется, меня посмотрели независимые эксперты, тоже свои, целители, в смысле. Первой гориории. Федерального уровня. И, несмотря на сердитое мнение доктора Девлятова, к работе допустили…

С Сергеем Семёновичем я не то, чтобы поссорилась, но холодок не таял. И пусть. Мне было как– то уже всё равно. Я бы дёргалась год назад, даже полгода, но сейчас будто перегорело что– то и лопнуло. Мне было на удивление всё равно…

Свободные дни я использовала, чтобы помочь Нохораи. Горького веселья хлебнули обе полной ложкой. Но это надо было пережить, как сильную боль при вправлении вывиха. Немного боли перед полным и окончательным выздоровлением – не такая уж тяжёлая плата. Я видела взрослых, страдавших телепатической зависимостью от партнёра либо родственника или даже собственного животного– компаньона: печальное зрелище. Подобной судьбы для маленькой Нохораи я не хотела. Пришлось терпеть.

Но у неё снова погас взгляд, а я снова не могла удушить за это того, кто был виновен.

Девочка наша из комы так и не вышла. Состояние стабилизировалось, но паранормальной коррекции не подлежало. Наши коррекции всегда проводятся через кризис, то есть, перед окончательным выздоровлением происходит кратковременное ухудшение состояния. Как в общем, так и в частности, то есть грубо говоря, там, где проблема. Тропинина такую встряску не переживёт, очевидно. Оставался паллиатив: поддерживающая терапия и надежда вывести пациентку на тот порог, за которым смерть от интенсивного воздействия ей не грозит.

Геля Гартман навещала её каждый день. Сидела рядом, держала за руку. Выглядела пугалом: исхудала, короткие волосы торчали ёжиком, я всерьёз опасалась, что в самом скором времени помощь целителя понадобится уже ей. На меня она не смотрела и всем своим видом показывала, что я – пустое место. Мне, опять же, было без разницы. Пока она не выдала признаки готовящегося обморока. Тогда я мстительно организовала ей поддерживающую терапию, попутно выяснив, что эта, с позволения сказать, коза не помнит, когда в последний раз нормально ела. Наверное, очень хотела голодной смертью поддержать своих близких, из которых одна готовилась к пересадке сердца, а вторая загрузилась в себя на неопределённый срок. Насмешками и злым словом я заставила её пообещать питаться нормально. На некоторых действует безотказно; Геля была из таких.

Но из терранского периода моей жизни мне запомнилось не знакомство с Гелей Гартман, нас сталкивало лбами потом ещё не раз, даже и после того, как я покинула Старую Терру, а совсем другая встреча…

Я сидела в кабинете паранормальной диагностики, на первичном приёме. Как известно, болезнь легче предупредить, чем лечить. Вот и шли ко мне люди. Те, кто мог позволить себе страховку отдела паранормальной медицины и те, кому она была прямо положена.

Мужчина, сорок четыре года. Пирокинетик, военный, космодеант Альфа– Геспина. В чине комадара – полевой командир. Серые глаза, светлые волосы, в общем, типичный для пирокинетиков фенотип. Рассказал, что был ранен, сейчас находится на восстановлении. Интересуется, когда сможет вернуться к действительной службе… и вообще.

У меня едва не вырвалось в ответ на его вопрос: «Никогда!» Успела прикусить язык. Сказалась наука профессора Таркнесса, да и доктора Девлятова тоже, будем честными.

Я видела. Первую, пока ещё слабую, буквально два– три волоса, седину на висках, признак надвигающегося гормонального срыва. Угнетение активности пиронейронной сети, уже выраженное. Вектор будущего, упёршийся в слепящую белую стену итога. Наверное, я не сумела удержать лица. Он всё понял. Очень спокойно воспринял, пирокинетики вообще очень спокойные люди. Не подверженные спонтанным эмоциям…

– Сколько, доктор? – прямо спросил он.

Я отвела взгляд и как раз на окно терминала, на выведенную в плоскость экрана личную карточку. Жаров Игорь Владимирович, значилось там, в верхнем поле. Фамилия показалась знакомой.

– Три– четыре года, – тихо ответила я на вопрос. – Может быть, пять. Простите…

– Не извиняйтесь, доктор, – мягко сказал он. – Не надо. Вы не виноваты…

Он ещё меня утешал! Я стиснула пальцы, до хруста. Вспышкой пришла память: ангар на станции Кларенс, разлитая в воздухе смерть и солдат федеральных сил с вопросом: «Живы, девчонки?» С информационной строчкой на броне: Жаров И.И, RH II– . Он! Точно – он…

– Не говорите моей невесте, доктор, – попросил он. – Скажу ей сам.

Я кивнула. Невеста. Поздновато, с его– то паранормой, с его профессией и в его возрасте. Но что я… Его личное дело, имеет полное право.

– Простите, – беспомощно сказала я ещё раз.

Он кивнул, по– военному чётко. Сказал:

– Не переживайте, доктор. Я – жил. На острие атаки, – тут он скупо улыбнулся, – защищая тех, кого должен был защитить. Не так плохо, если подумать. Всё хорошо, доктор.

Он снова меня утешал! Невыносимо.

Ушёл. Он был последним в очереди, на сегодня приём окончен. И я заметалась по кабинету, тоске и бессильной ярости. Как же это несправедливо, несправедливо, несправедливо! Сорок восемь лет, это же ни о чём! Не жизнь, а оборванная фраза. За что? В то время, как другие, половинки ногтя комадара Жарова не стоившие, будут жить и радоваться жизни…

Большое панорамное стекло, за которым вымерзал в светлый весенний вечер город, внезапно покрылось сетью зловещих трещин и лопнуло. С печальным звоном хлынули вниз сверкающие осколки. А в кабинет ворвался ледяной ветер.

– Что, Ламберт, слетела с нарезки? – осведомился доктор Девлятов, узнав о случившемся.

Я виновато промолчала. Надо держать себя в руках. Мы оперируем громадными силами, на станции Кларенс я лично убедилась, насколько громадными; надо держать контроль и не позволять себе глупостей. Такие глупости легко оборачиваются большой бедой. Хорошо, что стекло никого не поранило, потому что эта часть здания выходит на безлюдный парк рекреационной зоны. Но ведь могло быть и наоборот.

– А дальше будет только хуже, – сказал Сергей Семёнович. – С чего хоть? Что случилось?

– Ничего, – буркнула я, объяснять не хотелось.

– Ну– ка, посмотри мне в глаза, – потребовал он. – Ламберт!

– Не буду, – окрысилась я, опуская голову и разглядывая носки собственной обуви. – У вас второй ранг… не буду!

– Смотри, – сказал доктор Девлятов неодобрительно. – Что– то мне кажется, что ты у нас не задержишься. С таким– то настроем.

Я промолчала. Я что– то чувствовала… как и он. Что– то. Мне тоже казалось, что летом меня здесь уже не будет. Пугающая перспектива. Я даже не представляла себе, куда я могу отсюда деться. И что случится такого, что я уйду из госпиталя и вообще с Терры. Не ольров же снова принесёт? Это было бы уже слишком.

После окончания смены я зашла в рекреационную зону, посидеть немного за чашкой кофе. Кофе полагался тот самый, по значку психокинетической паранормы. Гадость. Выпить одним глотком, не морщась. После чего взять себе нормальный кофе и уже с ним почувствовать себя живой.

– Энн!

Я подскочила, оборачиваясь на не возможный здесь знакомый голос. Конечно, пролила и обожглась! Но я не ошиблась, это была Ане Ламель, моя подруга со станции Кларенс.

– А я думаю, ты или не ты, – радостно сообщила она, усаживаясь напротив. – Ты позволишь?.. – я закивала. – И решила, что ты. Вот.

– Ты откуда здесь? – спросила я.

– В отпуске, – беспечно отозвалась она. – А ты? А Нора как? Соскучилась я по твоему угольку, веришь? Славная девчонка.

– Нохораи в яслях, – объяснила я. – Сейчас поеду за ней… А я здесь работаю. Нет, ну а ты – как? Ты же собиралась в Номон устраиваться?

– И устроилась. Год уже прошёл, Энн.

– Да… год…

Прошёл уже год после того, как мы расстались. Время, надо же. Ане мало изменилась, всё та же жизнерадостная, улыбчивая девушка. Разве что увереннее стала. Ну, работает в Номоне. Номон – это серьёзно…

– Что– то ты скучная какая– то, Энн, – насторожилась Ане.

Я качнула головой: ерунда. И вдруг заметила у неё значок третьего телепатического ранга на воротничке. Она отследила мой взгляд, сказала:

– Поставила себе имплант, пришлось. Сама понимаешь, нейрохирургу без телепатии никак.

Я кивнула. Это верно, никак. И целителю тоже. Это я на себе очень остро ощущала сейчас.

– Давай завтра встретимся? – предложила я. – Завтра выходной у меня. Хочешь, ко мне приезжай, сейчас скину адрес…– я потянулась за плиссом планшета. – А то сегодня я немного что– то… и девочку забирать скоро… Как же ты сюда приехала? Почему именно сюда?

– Давно хотела Старую Терру посмотреть, – беспечно отвечала она. – Легендарная колыбель Человечества всё– таки.

– В госпитале самое то смотреть туристические красоты, – сказала я, включив соображение. – Что случилось, Ане? Почему ты в больнице? Не для обмена же опытом, раз ты в отпуске!

Она поставила локти на столик, сцепила пальцы и положила на них подбородок. Сказала:

– Крепко на стуле сидишь?

– Ну? – поторопила я её.

– Я выхожу замуж.

– Да ты что! Поздравляю! И кто попался? Кто– то из местных?

– Да почти, – сказала она, улыбаясь. – И я тебя приглашаю. Придёшь, Энн? И Норку с собой захвати обязательно!

Я улыбнулась в ответ. Ане всегда говорила, что хочет семью и детей, что ж, она получила то, что хотела. Но только я собралась произнести восторженную речь с поздравлениями, как увидела её жениха…

Он подошёл, пожелал доброго вечера. Ане назвала моё имя: «это моя подруга со станции Кларенс, я рассказывала, Игорёша, помнишь…» Я сидела как на раскалённом металле. Игорь Жаров. Жених Ане Ламель. Игорь Жаров… Он смотрел на меня предупреждающе. С какой– то почти детской беспомощностью во взгляде. «Не говорите моей невесте, доктор. Я расскажу ей сам…» Я чуть кивнула на его взгляд. Я не расскажу. Не расскажу. Но что делать, если она сама спросит? Что? Я упредила вопрос:

– Ане, слушай… У тебя ведь открытая лицензия, не так ли?

– Да, – сказала она чуть удивлённо. – А что?

Открытая лицензия – это хорошо. Открытая лицензия, в отличие от специальной, позволяет своему владельцу вести профессиональную деятельность не только в выдавшем эту самую лицензию учреждении. Стандартная практика.

– Понимаешь… извини, что прошу… Но ты не могла бы проконсультировать одну нашу девочку? Неординарный случай.

Она, прежде чем ответить, посмотрела на своего мужчину. Взгляд, полный обожания. Взгляд влюблённой до потери пульса женщины. Мне захотелось заорать, еле сдержалась. Хороша была бы, если б заорала… Не моё дело, не моя жизнь, не мой выбор. Три– четыре года! Может быть, пять…

– Расскажи, – попросила Ане.

– Девочка яснополянская, – объяснила я. – В анамнезе – два травматических обрыва связи с инфосферой…

Ане покачала головой:

– Однако. На каком она ранге была?

– Второй, – сказала я. – Высшие ступени второго… В коме сейчас. После двух паранормальных коррекций.

– Энн…– она коснулась моей руки пальцами.

– Да знаю я!– вспылила я. – Все наши отказались! А я не могу так, я знаю, я чувствую, что можно спасти! Если бы я ещё понимала как…

– Хорошо, Энн, – сказала она. – Хорошо, я посмотрю. Завтра у тебя выходной, послезавтра я не могу… Сегодня сможешь? Игорь, не возражаешь?

Игорь не возражал. Спросил только, надолго ли. Если надолго, то можно занять время полезным делом, например, съездить… назвал куда, я мимо ушей пропустила. Их жизнь. Я договаривалась с яслями, что задержусь. Там меня знали, не удивились. Дали поговорить с Нохораи. Девочка отвечала серьёзно, по– взрослому. Послушала немного Ане. И устала. После перенесённых процедур по коррекции телепатической зависимости она очень быстро уставала от общения. Врачи сказали, это пройдёт. Но пока ещё не прошло.

Мы отправились к доктору Девлятову: надо было согласовать допуск постороннего специалиста в реанимационную палату.

– Сергей Семёнович, это Ане Ламель, нейрохирург второй категории, открытая лицензия Научно– Исследовательского Центра Номон, – представила я подругу. – Ане, это мой руководитель, Сергей Семёнович Девлятов.

– Приятно познакомиться, – отозвался он.

– И мне, – сказала Ане.

– Сергей Семёнович, – сказала я. – Я попросила доктора Ламель посмотреть Тропинину. Свежий взгляд со стороны и всё такое…

– Ты всё не угомонишься, Ламберт, – сказал он одобрительно. – Хорошо. Сейчас согласуем…

Тропинина не показала нам никаких изменений. Ни в худшую сторону, ни в лучшую. Застряла между жизнью и смертью, пафосные слова, но по другому не скажешь. Гелю Гартман мы из палаты выставили. Я велела ей пойти поужинать, плотно. Иначе покараю соседней койкой с принудительным внутривенным питанием. Геля злобно зыркнула на меня глазом, но подчинилась.

Ане внимательно считала показания приборов, потом попросила нас провести диагностику с выводом на экран терминала. То есть, с ментальным терминалом мучилась я, а Сергей Семёнович связался с Ане телепатически. Не то, чтобы я завидовала. Но без телепатии в медицине действительно мало что сделаешь. Останешься вторым номером. Навсегда.

– Интересная картина, – объявила Ане спустя время. – Совершенно разные показания у вас. Как будто разных пациентов смотрим.

– Типично для безнадёжных случаев, – пожал плечами доктор Девлятов. – Каждый видит своё, и каждый видит одинаковый стоп– сигнал: запрещено к коррекции…

– Коррекцию она и вправду не переживёт, здесь всё правильно, – сказала Ане. – Но вот Энн считает, что шансы есть. Верно, Энн?

– Да, – коротко сказала я.

Я не собиралась спорить со своим руководителем. Пусть он сам разговаривает со специалистом из Номона. Номон – это не просто серьёзно, это очень серьёзно, даже если ты работаешь там всего год. Авторитет Ане не подлежал никакому сомнению.

– Доктор Ламберт проявляет признаки нестабильности, – сухо заявил Сергей Семёнович. – Я не хочу давать ей допуск на коррекцию. Эта коррекция может стать последней в её жизни. Вкратце всё.

– Энн? – обратилась ко мне Ане.

Я пожала плечами.

– Для меня случай небезнадёжный, – сказала я. – Но Сергей Семёнович прав, нестабильность имеется. Одна я не справлюсь.

– Хорошо. Тогда я обращусь к кому– нибудь с первой категорией в нашем Центре, – сказала Ане. – Не возражаете?

Девлятов кивнул. Он не возражал, ему не меньше меня хотелось помочь девочке.

– Перелёт от сектора Таурон в локаль Солнца занимает дней двадцать, за это время мы проведём подготовку к вмешательству, – сказала Ане. – Ещё согласие от родственников, если они есть.

– Есть, – сказала я. – Я организую.

– Тогда всё на сегодня, – Ане чуть развела руками.

Мы вышли из палаты и наткнулись на Гелю. Никуда она не ушла, торчала под дверями, ждала. Мне стало её очень жаль. Она разрывалась между двумя дорогими ей людьми, но если у старшей шансы были прекрасными, плановая операция рутинного хараткера, и дежурить у её постели было незачем, то с младшей – никакой определённости, и страх придти однажды, даже не придти, просто уснуть на минуточку на лавочке под стенкой, и – упустить. Упустить, услышать от нас страшную фразу: мы сделали всё, что могли, но…

Я кивнула Ане, мол, родственница. Подруга поговорила с ней. Обстоятельно всё рассказала, по полочкам разложила, у меня бы так не вышло, наверное. Геля выслушала. Сказала:

– Я могу восполнить затраты на переход по струне гиперпрокола от Номона сюда.

Привилегии у неё были. Имя семьи плюс личные заслуги.

– Это избыточно, – сказала Ане. – К паранормальной коррекции вашу родственницу необходимо подготовить, подготовка займёт не меньше двадцати дней. Раньше не получится.

– Хорошо, – кивнула Геля. – Но у меня условие!

– Какое?

– Доктор Ламберт принимает участие в коррекции, – резко отрезала она. – Не в качестве наблюдателя!

– Позвольте!– начал было Сергей Семёнович, но Ане жестом остановила его.

– Почему?

– Я так хочу.

– Неубедительно, – пожала плечами Ане. – Ещё аргумент?

Геля прикусила губу. Затем вскинула голову, сказала с нажимом:

– Я знаю, что без неё у вас ничего не выйдет.

– Паранормальная интуиция? – заинтересовалась Ане.

Геля покачала головой:

– Я – натуральнорождённая. Но я просто знаю. И всё. Если вы откажетесь, я не подпишу согласия!

– Хорошо, принято, – невозмутимо согласилась Ане.

Она обратилась к доктору Девлятову с вопросом по деталям курса лечения, тот ответил, а я сказала:

– Я позже подойду.

Ане кивнула. Они ушли.

– Пусти, – глухо потребовала она.

– Нет, – отказала я. – Сейчас пойдём вместе, и я прослежу, как ты ешь. Мясо.

Она скривилась. С размаху села на ближайшую лавочку, сцепила руки, опустила голову. Я подумала немного, осторожно присела рядом.

– Что, не справляешься, доктор? – зло спросила она, глядя в пол. – А вот если бы ты осталась тогда, когда просили….

Мы сами не заметили, как перешли на ты и когда именно это случилось. Нас это не волновало нисколько. В конечном счёте, мы делали одно дело: не давали девочке, уставшей от жизни в четырнадцать лет, уйти за грань.

– Если бы я осталась, я бы с тобой сейчас не разговаривала, – ответила я. – Нас не просто так гонят на отдых. Отправили домой, значит, выложилась. И что бы я, по– твоему, смогла бы сделать? На нуле силы?

– Может, и силы никакой не понадобилось бы, – упрямо заявила Геля. – Просто факта твоего присутствия хватило бы.

– Это уже никак не проверить, – сказала я.

– Нечего проверять, – отрезала она. – Я – знаю.

– Знает она, – фыркнула я. – У тебя что, спонтанный дар? В роду были неучтённые психокинетики?

Она устало потёрла ладонями виски, затем выпрямилась, опершись спиной о стену.

– Не знаю, – сказала наконец. – Но я никогда не ошибаюсь.

Я тогда подумала, что самоуверенности в ней хоть ложкой ешь. Не ошибаться совсем невозможно. Хоть где– нибудь, хоть как– нибудь, но накосячишь непременно. Потом, когда я узнала Гелю Гартман получше, я поняла, что это не самоуверенность и не хвастовство. Она действительно не ошибалась. Каким– то чутьём, почти паранормальным, находила верное решение даже тогда, когда казалось, что верных решений нет и быть не может. У натуральнорождённых бывают иногда спонтанные всплески самого разного свойства. Явление неизученное. Хотя когда– то именно наблюдения за подобными проявлениями сверхвозможностей позволили создать и развить все существующие ныне паранормы…

– На, – я сунула ей терминал. – Подписывай.

– Что это? – подозрительно спросила она.

– Согласие на процедуры по предложенному доктором Ламель плану. Или отказ. Ты – опекун, как оказалось. Тебе и решать.

Она молча приложила к сканирующему участку экрана ладонь и полоску своего персонкода. Полыхнуло зелёным: согласие. Правильно. На её месте сложно было бы выбрать что– то иное. Перманентное вегетативное состояние – не та жизнь, за которую надо цепляться. Из него лучше выходить, несмотря на риски.

Потом я отвела её вниз и проследила, чтобы она поела. Ещё рацион для неё составила, и заставила всё съесть. Она ела с тихой ненавистью, но не прекословила. Потом я позволила ей войти в палату, сидеть с Тропининой. Сказала ей, что не больше часа, и что приду проверю, увижу – выгоню с треском. Или нет, на соседнюю койку уложу и включу режим предоперационного сна. Не наркоз, но ей хватит, чтобы восстановиться. Неясно, подействовала угроза или нет. Приду через час, проверю…

***

Игорь Жаров хорошо знал историю Старой Терры и рассказывал, немногословно, но очень интересно, вплетая в рассказы личные впечатления из детства, когда он с приятелями искал подвигов, как все мальчишки. Мы втроём бродили по Старому Городу в мои выходные дни, иногда я брала с собой Нохораи. Весна наступала на северное полушарие Терры вместе с белыми ночами, снег из колючего и острого, словно осколки стекла, превратился в мягкий, выпадающий крупными хлопьями. Детвора скатывала его в огромные шары, стоявшие в каждом дворе в угрожающих количествах. В середине лета будет примерно дней сорок плюсовой температуры, когда снег растает полностью. Я, правда, слабо представляла себе, как такое количество замёрзшей воды будет таять. Улицы наверняка превратятся в реки, а снегоходы – в лодки…

Взорванный мост через Неву, например, никто не собирался реставрировать. Построили другой, чуть дальше, а этот оставили как есть.

– Памятник, – объяснил Жаров. – В назидание.

Войн эта маленькая планетка пережила за всю свою историю немало. Санкт– Петербург переживал блокаду дважды. В первый раз осадили враги, во второй раз – катастрофически резко изменившийся климат. В обоих случаях город выстоял. И сейчас жил, несмотря ни на что и вопреки всему. На побережье, кстати, стояли климатические станции того периода, неплохо сохранившиеся. Они строились с тем расчётом, чтобы возместить отвернувший от материка тёплый океанический поток, учёные того времени предвидели надвигающуюся катастрофу и постарались упредить её. У них ничего не вышло, планета сорвалась в ледниковый период на много столетий, но станции позволили выжить городу и поселениям– саттелитам в первую, самую трудную, сотню лет, что уже было немало.

Они до сих пор в рабочем состоянии! Девять из двенадцати. В рабочем состоянии, и до сих пор в строю.

Наверное, мне не следовало соглашаться на прогулки с Ане и Жаровым. Смотреть на них было тяжело. Такое искреннее взаимное чувство и такое короткое будущее. Нет ничего хорошего в ясновидении, в пресловутой нашей паранормальной диагностике, её не отключишь просто так, нажав кнопку или изменив настройку, она всегда с тобой. Видеть наперёд, зная, что ничего не можешь изменить, очень тяжело. Я молчала, соблюдая данное Игорю слово. Ане сказала сама…

Игорь как раз отошёл, чтобы взять нам горячий кофе из уличного автомата, раскрашенного отчего– то весёлыми зверушками в нарочито детском стиле.

– Он сказал мне.

Я подняла взгляд. Ане грустно улыбнулась:

– Это ничего не изменило, как видишь. Я люблю его. И он меня тоже. У нас всё серьёзно и взаимно, у нас будут дети. Пять лет? Пусть. Это будут наши пять лет…

Я коснулась ладонью её плеча:

– Мне жаль, Ане…

– Энн, не винись, – строго сказала она. – Работа ведётся. Современная генная инженерия уже совсем на другом уровне, чем раньше. Раньше пирокинетики не доживали даже до тридцати…

– Как будто от этого легче…– тихо сказала я.

– Не легче, – серьёзно сказала Ане. – Но надежда есть. Надежда есть всегда, Энн! Надо только научиться её не терять.

Игорь вернулся с горячими стаканчиками в руках. Мы с Ане кутались в капюшоны– торбы своих пуховиков, под пуховиками на нас было слоя четыре одежды. А Жаров прекрасно чувствовал себя на морозе с непокрытой головой, без перчаток, в лёгкой куртейке. Пирокинез стал неплохим ответом вынужденной изоляции и ледяному веку. Когда Старую Терру открыли во второй раз, подавляющее большинство населения являлись носителями пирокинетической паранормы. Им не страшен холод, им не страшен огонь, они сильны и выносливы, прекрасно чувствуют себя там, где обычный человек загибается через несколько минут. Например, в неадаптированной атмосфере оллирейнских кораблей безо всякой защиты… Но пирокинетики живут мало. Непростительно мало! Средний возраст – пятьдесят четыре года у мужчин, пятьдесят восемь у женщин. Минимальный порог – шестнадцать, максимальный зафиксированный официально – шестьдесят один. И прогерия Эммы Вильсон, возникающая у одного подростка из ста тысяч, как реакция на взросление, гормональную перестройку и выход паранормы на активный режим. При общей численности пирокинетиков в Федерации – цифра страшная, до четырёхсот тысяч в год. Четыреста тысяч детей– пирокинетиков погибают в возрасте шестнадцати– восемнадцати лет. А мы, целители, не боги, мы сами переживаем порог созревания немногим лучше.

За всё приходится платить. Простая истина, от которой иной раз лезешь на стены. И от которой никуда не деться. Никому. Никогда.

ГЛАВА 4

Посёлок Отрадное, Старая Терра, локальное пространство Солнца, Земная Федерация, двадцать девять лет назад

Дорога улетала назад с приличной скоростью. Я любила скорость, но до таких значений сама ещё не разгонялась. Подежуришь в травматологии, посмотришь на любителей погонять и подумаешь: а, ладно… тише едешь, дольше проживёшь. Впрочем, в городе регламент жёсткий, не разгонишься, даже если захочешь. А за городом я, прожив на Терре почти год, ещё не бывала. Не приходилось к случаю.

За городом на скоростных трассах порог ограничений был иным. Здесь, наоборот, ограничивалась чересчур тихая езда, и оно понятно. Тихоходники могли создать нешуточную угрозу.

Игорь Жаров вёл машину, Нохораи укачалась и задремала на заднем сиденье, а мы с Ане потихоньку болтали о всякой всячине. Обеим было что рассказать. Наконец мы свернули с трассы на дорогу к Отрадному, встречных машин сразу стало намного меньше. В Отрадном жило порядка полутора тысяч семей, как здесь считали. Каждая семья насчитывала несколько поколений, и в общей сложности средняя численность проживающих в одном домовладении колебалась от пятидесяти человек до ста пятидесяти. Традиции…

По правую руку, за заснеженными холмами, разливалось странноватое серебряное свечение, отчётливо видимое в неярком вечернем сумраке белой ночи.

– Что это? – любопытно спросила я.

В тёплом салоне словно повеяло холодом. Ане напряглась, но ответил Игорь:

– Долина Памяти.

– Кладбище, – неохотно пояснила Ане в ответ на мой непонимающий взгляд.

Очень неловко получилось.

Нас встречали. Орава детишек, сумрачный мальчишка лет четырнадцати и девушка с тросточкой. Я сначала не поняла, зачем ей трость, решила, что травма, но, уже в доме, разглядела полностью седые волосы, сухое лицо, по– птичьи тонкие, прозрачные пальцы со старческими пятнами на коже, и мне захотелось бежать отсюда с воплями. Не я ли вчера поминала прогерию Эммы Вильсон? Получи, так сказать, наглядное пособие. Семнадцатилетнюю старушку звали Настей и обращались с ней, как со всеми, то есть, не выделяли особенно и не демонстрировали по отношению к ней какую– то отдельную жалость. Правильно. Жалость убивает даже здорового, а тут…

Младшие Жаровы тут же утянули куда– то в глубину огромного дома Нохораи. Они сразу же назвали её Угольком и спросили, за что её мама поджарила, неужели настолько плохо себя вела, и девочка несмело улыбнулась в ответ грубоватой шутке. Давно пора. А то я уже боялась не дождаться этой улыбки.

И вдруг в конце коридора я увидела ужас. Свой вечный кошмар. Ужас держал на руках ребёнка, совсем маленького, не больше года, и вспышкой врезалось в сознание воспоминание – другая планета и совсем другой мужчина и тоже с ребёнком на руках, то же самое лицо, один в один такое же самое, вот только… только…

Меня шатнуло на стену, в ушах зазвенело и не хватило воздуха для полноценного вдоха. Нет, нет, нет, опять, снова, опять! Вокруг взвилась чудовищная спираль психокинетической силы: я не позволю… не позволю снова… к себе прикоснуться…

– Энн!– встревожено вскрикнула Ане, хватая меня за руки. – Энн, ты что?

Она проследила мой взгляд, сразу всё поняла, крикнула:

– Мэтт, уйдите немедленно! Потом объясню!

Но куда ей было с её третьим рангом обуздать слетевшую с катушек мощь! Меня трясло, я не могла соображать связно, и исчезновение кошмара из поля зрения ни на что уже повлиять не могло. Внезапно кто– то положил мне на виски горячие ладони. И бешеный ураган сгорел в пламени, так и не сумев вырваться на свободу. Я со всхлипом втянула в себя воздух, задышала мелко и часто.

– Энн, – голос Ане доносился словно бы сквозь толстую стену. – Открой глаза.

Я замотала головой: нет. Опять увижу, и опять будет… нет!

– Не увидишь. Открой.

Я с трудом разлепила веки. Обнаружила прямо перед собой мальчика, в перчатках из вишнёвого пламени и Ане. Ане дрожащей рукой отёрла с лица испарину. Она– то прекрасно понимала, чего именно избежал сейчас дом Жаровых. Видела на станции Кларенс.

– Ане, – жалобно сказала я. – Прости…

– Это ты прости. Я забыла предупредить… Это Мэтт, Мэтуольнеш Шоквенерем, он – алаурахо. Ты не разглядела просто… ошиблась, ну, бывает.

Алаурахо – родственная ольрам раса. У них общие корни. Когда– то, очень давно, так давно, что даже в Оллирейне с их Службой Исторической Памяти толком не знают когда именно и по какому поводу, предки современных алаурахо покинули материнскую планету и ушли в космос. С тех прошло полтора десятка тысяч лет по метрике Федерации или даже два. Алаурахо не пожелали возвращаться в лоно материнской культуры. Выбор у них был невелик: либо Оллирейн, либо Врамеул, либо Федерация, о Радуарском Альянсе тогда, четыреста лет назад, ещё не слышали. Они выбрали Федерацию, потому что врамены ещё хуже ольров, те хоть теплокровные млекопитающие, а титульная нация Врамеула – инсектоиды. И что они делают с попавшими под их протекторат малыми цивилизациями к ночи лучше не вспоминать.

Но это не снимало главной проблемы!

Почему лицо Мэтта Шоквенерема один в один повторяло физиономию Шаттирема Шокквалема?!

– Что у вас здесь? – спросил Игорь, перешагивая через порог.

Он отводил машину в гараж, в дом вернулся через сад и основное веселье пропустил.

***

Тишина стояла оглушающая, только из коридора доносилось размеренное так– так громадных механических напольных часов с маятником. Часы были очень старые, они помнили еще самых первых Жаровых. Неплохо сохранились, за ними тщательно и бережно ухаживали. Вообще в доме было немало старых, может быть, уже не очень нужных, вещей, однако ощущения захламленности не возникало. Каждая вещь находилась на своём месте и использовалась по прямому назначению. Например, круглые сундуки– кадушки из тёмного от времени дерева, в них хранили бельё и одежду. Здесь вообще всё было сделано из огнеупорного дерева. Росло на Старой Терре и такое, оказывается. Огневая лиственница, огневая сосна и ещё ряд пород, с непременной характеристикой «огневая». Дерево– пирокинетик, как вам? Оно, конечно, неразумное, и направленно плюнуть огнём не может, но ощутимо прогревает воздух и землю в месте произрастания. Доски из такого дерева обладают огнеупорным свойством и ещё рядом интересных качеств, например, очень хорошо сохраняют тепло. Все дома в Отрадном построены из такого дерева…

Мне с дочкой отвели комнату на втором этаже, с большим окном, в которое заглядывали макушки молоденьких голубых елей, посаженных несколько лет назад взамен старых, сломанных зимней бурей. Мокрый снег вперемешку с дождём шлёпал в стекло. Весна в середине вечной зимы…

Я лежала на широкой кровати, без сна, слушала, как сопит под боком уставшая за вечер Нохораи, и перебирала в уме разговор с Мэттом. Говорил он мало, скупыми короткими фразами, но того, что рассказал, хватило с головой. Мы сидели на небольшой тёплой веранде, пили травяной чай, приготовленный Ане, и старший Жаров был с нами тоже. Ане, видно, слышала уже историю Мэтта, а Игорь знал с юности, просто они решили не оставлять меня одну. Кто их осудит? Оба ведь видели, что я с перепугу сотворила на станции Кларенс, и такой судьбы своему дому не желали.

– Мать моя была алаурахо из семьи Шоквенаурон, – говорил Мэтт. – Семья погибла в конфликте за колонию на Янаурамоне. Это было сорок стандартных лет назад, по метрике Федерации. Янаурамон отбить мы так и не сумели…

Я смотрела на него внимательно, отмечая расовые отличия. Тёмно– розовые, с оттенком в пурпур, прямые волосы, такие же розовые точки– веснушки на лице и руках, общее строение лица, – всё это отличалось от оллирейнского канона. Но издалека спутать всё же было можно.

А ещё я подумала, что дальнейшую судьбу своей матери он может уже не рассказывать. Вывезли, отправили в один из оллирейнских исследовательских центров клана Шокквальми. Соппатский центр был у них не один, а у Шаттирема ак– лидана имелись и соратники и ученики. Мэтт – он такой же, как и я. Только ему повезло чуть больше, он рос при матери.

– Они сумели поднять корабль и уйти с планеты в пространство, – рассказывал Мэтт. – Пятеро юношей– пирокинетиков, две девушки, одна гентабрка, настоящая девушка, как это у них… сничирим.

– Сничаев, – подсказал старший Жаров.

– Да, – кивнул Мэтт. – И моя мама…

Мама. Он так и сказал. Не мать, а – мама.

– Погодите, – сказала я, – погодите… Я плохо помню Соппат, но у нас… у нас была… сказка, легенда. О Семерых, Ушедших в Небо. За эту сказку, кажется, карали, если слышали, но мы рассказывали её всё равно…

Мэтт кивнул.

– Это были они. Моя мама и остальные. Они ушли в гиперпрыжок в атмосфере планеты, это был их единственный шанс. Их отследили, пытались уничтожить, но прыжок завершился в кольце защитных станций одной из звёздных систем Новой России с централью на планете Ясная Поляна. Повезло, можно сказать. Военные заинтересовались кораблём, который истребители клана Шокквальми стремились уничтожить, невзирая ни на что. Вот вся история, вкратце. Мама пыталась найти родных, но у неё не получилось. Все погибли. Тогда она приехала сюда, на Старую Терру, ей предложили, до плена она училась на энерготехника. Ей предоставили место на факультете атомной физики в Тойвальшен– Центре. Я родился уже здесь. В Отрадном.

– Простите меня, Мэтт, – тихо сказала я, касаясь пальцами его руки.

– За что? – удивился он. – Я – сын своего отца, я всё понимаю.

– Нет, – сказала я. – Вы – человек. А он…

– До меня доходили… сведения, – сказал Мэтт. – Я знаю, что Шаттирем Шокквалем умер. Не тревожьте мёртвых, Энн. Они умерли. А вам надо жить дальше. Как живу я. Мы с мамой недавно нашли троюродную сестру её отца. Скоро она прилетит к нам в гости. Может быть, и вам удастся найти кого– то из своих. Не может ведь быть такого, чтобы не осталось совсем никого…

– А с роднёй из клана Шокквальми вы не пытались связаться? – прямо спросила я.

– Нет, – качнул он головой совсем как человек, и свет потолочных светильников зажёг розовую радугу в его глянцевых гладких волосах. – Не вижу смысла. Я для них – полукровка, жертва эксперимента, изгой. А они для меня – враги. Чужие.

– И вы пойдёте против них с оружием в руках? – недоверчиво спросила я. – Если понадобится.

– Надо будет – пойду, – спокойно ответил Мэтт.

Убедил. Я перестала считать его кошмаром. Клокотавшая вокруг психокинетическая сила улеглась, признавая Мэтуольнеша Шоквенерема своим.

Я лежала без сна, обнимая Нохораи, смотрела в потолок и думала, сколько же разорванных судеб оставил после себя так называемый гений, светило биоинженерных наук, Шаттирем мать его Шокквалем. А сколько детей сгинуло вообще без вести в его лабораториях и фиолетовых корпусах! И ведь он– то умер, а его ученики живы. Жива его дочь, мечтающая о возрождении папиных исследований. Может быть, как раз сейчас, в эту вот минуту, она готовится открыть новый Центр по типу Соппатского!

С этим надо было что– то делать.

С этим срочно надо было что– то делать!

Но что именно, я пока толком не представляла ещё себе.

Так– так, стучало за дверью время. Так– так…

***

День выдался морозным и солнечным. Начавшаяся было оттепель подмёрзла скользким ледком, лужи затянуло снежурой: кашицей из стылой воды и выпавшего за ночь мокрого снега, температура упала и продолжала падать, как всегда на атмосферных планетах при прояснениях. Но цветы на заметённых клумбах доверчиво тянулись к слабому Солнцу белыми, голубыми и жёлтыми, тёплыми даже на вид, лепестками. И сад. Сад цвёл! Нежные, розовато– белые цветы полностью скрывали чёрные ветви. Деревья стояли в нарядной пене, и воздух над ними отчётливо дрожал, испаряя в синюю пронзительную вышину неба тепло.

Детвора барахталась на многоэтажных горках, со знанием дела сотворённых изо льда. Нохораи визжала от счастья, но когда она прибежала ко мне с просьбой развязать шапку и снять капюшон, чтобы стать, как все, я запретила ей это.

– Почему? – возмутилась она. – А они же!

Младшие Жаровы бегали без шапок и без перчаток. Для них шла весна, тёплая весна ледникового периода.

– У них паранорма, – веско сказала я.

– И у меня паранорма!– Нохораи сердито топнула ножкой.

– У тебя другая паранорма, малыш. А знаешь что? Давай в дом пойдём? С такими– то настроениями. Пневмонии мне не хватало только. Двусторонней.

– Ну, ты же вылечишь, – сказала на это Нохораи уверенно.

– Нет, – мстительно заявила я. – Я тебя сдам в терапию, пусть тебя там традиционно лечат. Уколами, капельницами, прогреваниями и клизмой.

– Клизмой? – личико Нохораи вытянулось.

С данным медицинским инструментом она уже познакомилась, когда отравилась какой– то местной пакостью, и пришлось промывать. А вот нечего в рот тянуть всякие ягодки с кустиков! Тем более, прямо предупреждали, что нельзя.

– Да, – сурово сказала я. – Клизмой. Во– от такого размера, – я показала ладонями, какого именно.

– Не– ет, я лучше в шапке останусь, – рассудила вредная девчонка, и унеслась на горку к приятелям.

За детьми присматривал Мэтт Шоквенерем. И у него настолько ловко получалось, даже немного завидно было. Я с одной– то девчонкой не всегда без шлепков справлялась, а у него под началом было голов пятнадцать разновозрастных ухарей.

Я успела узнать, что из старших Жаровых, кроме Игоря, двоих юношей семнадцати и шестнадцати лет, учившихся в Новогородском Лицее, и младшего брата– подростка, которого звали Андреем, никого уже не осталось. Старшие братья и братья по отцу и по матери – погибли, мать ушла несколько дней назад по старости. Осталась только мелюзга, умирающая Настя и Мэтт.

За спиной скрипнул снег. Я обернулась и увидела Андрея. Он кивнул мне, я кивнула в ответ. И тогда он сказал, явно имея в виду Мэтта:

– Я его поначалу ненавидел. Не понимал, что мать в нём нашла. Бесился. Считал, что она память отца топчет.

Я тихо слушала. Выговориться парню хотелось, ясное дело.

– А он ничего себе так. Вон с ними возится… любят они его. У нас скоро девчонка его появится.

– Как это? – не поняла я.

Андрей посмотрел на меня. Глаза у него оказались светлые, серые, как у брата.

– Ну, право на посмертного ребёнка, – объяснил он. – Каждый вправе оставить после смерти одного ребёнка. Мать захотела, чтобы девочка и чтобы на Мэтта похожа была. Волосы, глаза, конопушки и всё такое. Так– то она будет наша. Биологически наша, то есть. На алаурахо наши паранормы не адаптированы. Она в Тойвальшен– Центре, в аппарате искусственной утробы, сейчас. Осенью родится. Мы ей уже имя дали, по матери – Ольгой будет.

Я тщательно переварила в себе услышанное. Так вот почему в семье столько маленьких детей! Посмертные дети ушедших, ведь все мужчины Жаровых, и некоторые женщины, служили в федеральных войсках, а там риск получить своё достаточно высок. Плюс короткий срок жизни. Наверное, правильный обычай. Наверное, местным иначе нельзя…

– А Настя? – спросила я. – И она тоже имеет право на ребёнка?

– Нет, – качнул головой Андрей. – Ей нельзя.

Правильно. Жестоко, но правильно. Прогерия Эммы Вильсон передаётся по наследству, до сих пор не известны все сочетания генов, причастных к возникновению этой дряни. Какие– то известны и их стараются исключить при подготовке к зачатию, но не все, иначе такая прогерия не возникала бы у детей же очень давно. Зачем портить генофонд, когда его можно не портить?

– Слушай, Андрей, – сказала я. – Покажешь мне окрестности? Мне любопытно.

Он пожал плечами, кивнул. Я повернулась, собираясь позвать на прогулку Нохораи, но мальчик сказал строго:

– Малую не бери.

– Почему? – удивилась я.

– Малышей до семи лет вывозить за пределы домовладение без двух взрослых на одного – нельзя.

– А мы что, не взрослые? – спросила я.

Он хмуро посмотрел на меня.

– Ты инопланетница, – объяснил, спокойно объяснил, без презрения к моей мягкотелости, просто озвучил по факту. – А я… поток пока не очень стабильно держу. Оставь девчонку, с ней не пойду.

Я возмутилась было на такой непререкаемый тон, и от кого! От мальчишки, на пять лет меня младше! Но потом поняла, что он прав. И согласилась.

– Пошли, – коротко кивнул он мне.

И мы пошли к гаражам. Я объяснила Нохораи, что ухожу на пару– тройку часов, она не огорчилась. Игры на горках занимали её больше моего отсутствия. Она ведь знала, что я вернусь, как возвращалась всегда.

Гаражи, собственно, содержали в себе не только машины и запчасти к ним, и, по сути, назывались гаражами просто по инерции, с тех времён, когда в них действительно стояли только машины. Сегодня, наряду с помещениями для снегоходов и летних машин, здесь находились так же мини– склад продовольствия, тёплой одежды, необходимых для работы в саду инструментов. И оружейная. Приличное и очень серьёзное помещение. Чего здесь только не было! Я узнала несколько моделей. В том числе памятный мне по станции Кларенс «Шорох», только в планетарной модификации, а так же «точки» гражданского образца.

– Зачем это всё? – спросила я удивлённо. – У вас же у всех паранорма.

– На паранорму надейся…– хмуро возразил Андрей.

Расхожая фраза, адаптированная под местные реалии. На паранорму надейся, а сам не плошай. В оригинале было На бога надейся.

Мальчик взял «Шорох», привычным движением проверил заряд.

– А можно мне тоже? – спросила я, кивая на «точки».

Он очень удивился:

– А ты умеешь?

– Конечно, – самодовольно сказала я.

– Хорошо. Будем идти мимо стрельбища, покажешь.

Не верит, ишь ты. Ладно, покажу! Посмотрим, так ли будет улыбаться потом.

На лыжах я ходила неплохо. Конечно же, не так ловко, как местные, привычные к лыжам с детства. Но неплохо. Я тренировалась, водила на занятия и Нохораи. А что делать, лыжи здесь не блажь повёрнутого на спорте фанатика, а средство передвижения. И всё же выдержать темп, заданный мальчишкой, оказалось непросто. Попросить его притормозить не позволяла гордость. Вот и получилось так, что я, пройдя весь посёлок насквозь, посёлка не увидела. Занята была вопросом, как не опозориться.

Так называемое стрельбище являлось общественным полигоном, большим полем за пределами посёлка, с защитными силовыми стенами по периметру. От входа веером разбегались дорожки. Ходить дозволялось строго только по ним. Дорожки вели к точкам входа, небольшим сине– зелёным ярким будкам, над каждой из которых горел огонёк, красный, если место было занято, и зелёный, если свободно. В одну такую мы с Андреем и вошли.

Собственно, привычное место. Обыкновенный психодинамический тренажёр расширенной модификации. В стрельбе по неподвижным мишеням, кстати, я парня уела: из десяти выстрелов он промахнулся два раза, а я только один. По подвижным вперёд вырвался он. Отомстил, так сказать. Ишь, мордень довольная, так и светится. Оно и понятно, уступить девушке, да ещё инопланетнице, – это ж позор для будущего воина!

В азарте мы переключились на второй динамический уровень, где требовалось поражать солдат условного противника. Ну, как условного. Я увидела знакомую броню из собственных кошмаров, и меня вновь скрутило нерассуждающим ужасом.

– Выключи!– крикнула я. – Немедленно выключи!

Голографический морок погас. Перед нами вновь возникла сверкающая под беспощадным солнцем заснеженная равнина.

Я сползла по стенке на пол, обхватила колени руками, спрятала голову. Меня трясло, и вокруг вновь сжималось кольцо психокинетического выброса. Я еле держала его. Но хотя бы держала…

– Боишься, – понимающе сказал мальчик, присаживаясь рядом на корточки.

– Боюсь, – беспомощно сказала я. – Боюсь, и… и всё.

– Бывает, – кивнул Андрей. – Я вот тоже… боялся.

Я терпеливо ждала, пока немногословный мальчишка расскажет. И дождалась:

– Братья Чёрной Саламандрой напугали. Ну, страшилка такая. Детская. Понимаешь?

Я кивнула. Я понимала. У нас тоже были детские страшилки. Про Синего Моллюска и Чудо– Рыбу– Осьминога, про Красные Зубы, Коричневое Окно и Плазму– на– Колёсиках. Специально, чтобы повизжать и побояться в компании. Потому что без компании, в одиночку, в тёмной комнате… брр. Чёрная Саламандра, видно, была из такого же ряда.

– Я боялся, а они смеялись, – угрюмо сказал Андрей и уточнил:– Ржали. Олег и Радим. Идиоты.

Он назвал братьев идиотами с затаённой гордостью в голосе. Всё же он их любил и действительно ими гордился.

– Чёрная Саламандра жила у нас под шкафом и собиралась выйти оттуда, чтобы меня сожрать. Долго её боялся. Год почти.

– И… что? – спросила я, потому что мальчик замолчал.

– Сжёг, что же ещё, – коротко объяснил он. – Теперь не боюсь.

Я обдумала его слова. Затем рассказала про станцию Кларенс и добавила:

– Я тоже сожгла. Не помогло.

– Значит, не так сожгла, – безжалостно отрезал он.

– А так – это как? – задело меня за живое.

Убить столько врагов и получить, что убила их не так… Это было уже слишком!

Андрей внимательно посмотрел на меня.

– Так – это когда бояться перестаёшь, – объяснил он. – Вообще. А если продолжаешь бояться, то, значит, не так.

– То есть, по– твоему, я не дожгла? – уточнила я.

– Да, – коротко кивнул он. – Боишься, значит, не дожгла.

А ведь он прав, подумалось мне. Страха быть не должно. Страх не должен оставаться. Со страхом жизнь превращается в неконтролируемый кошмар. Вот, Мэтта едва не прикончила, а ведь он, хоть и биологический сын Шаттирема Шокквалема, такая же жертва его чудовищныъ экспериментов, как и я...

– Пошли, – сказал Андрей, поднимаясь. – Покажу тебе Тёплое Поле.

– Тёплое?

– Да. Пошли.

***

Тёплое Поле представляло собой небольшую долину, зажатую между заснеженными сопками. В долине били геотермальные источники, и из– за них температура там круглый год держалась в зоне комфорта – примерно четырнадцать– пятнадцать градусов по стандартной шкале Цельсия. Мы вышли к нему по пологой гряде и какое– то время двигались по гребню, потому что спуститься по отвесным ледяным стенам было невозможно. Андрей знал, где находится спуск, и уверенно вёл именно туда.

Отсюда, с высоты, Поле было видно, как на ладони. Зелёная растительность, синие, жёлтые, алые пятна и полосы цветов, небольшие деревца, цепь маленьких круглых озёр, исходящих паром. Ветер донёс влажные тёплые запахи цветущих трав и горького мёда. Мы спустились вниз, и я тут же стянула тёплую, рассчитанную на ледяной век, куртку, потому что в ней стало невыносимо жарко. Подумала и стянула свитер тоже, оставшись в тонкой блузке.

– Свитер надень, – коротко посоветовал Андрей.

– Почему это?

– Надень. На космических станциях держат обычно температуру двадцать– двадцать пять, а здесь всего пятнадцать, для тебя это мало. И на космических станциях не бывает ветра. Надень, простынешь.

Я натянула свитер обратно, сама себе удивляясь, с какой радости покорно сношу командирский тон. Может потому, что мальчишка прав?

– Сюда привозят детей, – сказал мальчик. – Раз в четыре дня, примерно. В любое время. Им полезно. И они ценят.

Да– а. Я бы тоже ценила! Отсек вечного лета в царстве вечной зимы. Чёрные скалы, в белых солевых пятнах и подтёках ржавчины поднимались к небу. По ним стекали струйками горячие водопадики, собирались в неровную чашу естественного происхождения. Между крупной галькой торчали стебли сочной зелёной травы. Трава цвела. Мелкими синими и белыми цветками, кудрявыми алыми гребешками, сизыми метёлками, жёлтыми солнышками и серебряными колокольчиками. Гордо стояли на высоких тонких цветоносах жёлтые лилии и оранжевые, с загнутыми к стеблю пятнистыми лепестками, саранки. Андрей называл мне цветы, я старалась запоминать. Саранки, да. И сон– трава, вон те синие пушистые крупные колокольчики.

– Пойдём, – мальчик потянул меня за руку. – Пойдём, что покажу! Ты такого не видела ещё.

Мы обогнули скалу, и я снова замерла в изумлённом восхищении.

На высоте примерно моего роста очередная чёрная пористая каменюка оканчивалась чашей провала, в которой кипело, пузырилось, бурлило огненное месиво. В одном месте оно лениво перетекало через край, тягучей струёй падало вниз, вниз, в узкую, но очень глубокую расщелину, куда– то в бездонные недра планеты. Да это же лава! Лопни мои глаза, миниатюрный вулкан!

Андрей довольно улыбался, глядя на мою обалдевшую физиономию.

Нет, только пирокинетики могли додуматься до такого. Обратить неприятное соседство с тектоническим разломом себе на пользу. И ведь не было здесь никаких экранов! Лавовый фонтан укротили настолько ловко, что ему не требовалось какое– то дополнительное сдерживание.

– Теперь понимаешь, почему наш посёлок называется Отрадное?

Он перевёл название на эсперанто, и я сказала, что да, теперь понимаю.

– А что, такие вулканы есть не везде?

– Не везде, – с законной гордостью ответил мальчик. – В нашей области – только здесь.

Андрей шагнул к жерлу и окунул вспыхнувшие алым пламенем руки прямо в бурлящий котёл. Зачерпнул багровой магмы и начал мять её, придавая ей форму. Огненные капли срывались с его ладоней, с шипением прожигая мягкую землю. Мгновение, и в руках мальчика расцвёл сверкающий цветок, маленький колокольчик из тех, что я видела по пути сюда. Я поняла, что будет дальше. Поделка остынет, и можно будет носить с собой на цепочке, как украшение. Я хотела поблагодарить младшего Жарова, но что– то обеспокоило меня, какое– то очень неприятное чувство чужого постороннего, крайне недоброго взгляда. Я обернулась, и крик замер в глотке, вырвавшись лишь слабым перепуганным хрипом.

Прямо передо мною стояло чудовище. Огромный зверь в косматой, свалявшейся, когда– то снежно– белой, а сейчас желтовато– грязной шубе, с маленькими злобными глазками и чёрным носом. Толстые лапы оканчивались впечатляющими кинжалами когтей. Зверь скрадывал нас по всем правилам тайной охоты и сейчас, когда его внезапно обнаружили, очень обиделся. Поднялся столбиком, заслонив собой небо, и гневно заревел.

Я полетела в сторону и вниз, торчавшие из земли камни неласково приняли меня. Андрей встал перед чудовищем, вскинув руки, и перед ним вспыхнул беспощадно– яркий пирокинетический щит. Животное взбесилось мгновенно, взревело ещё громче прежнего и от него пошло гигантской волной громадное, изжелта– белое пламя. Боже! Чокнутая планета, здесь даже хищники пирокинетики!

В ужасе я увидела, как алый щит Андрея погас. «Я пока ещё нестабильно держу поток», – пронеслись в сознании его слова. Не рассуждая, я прыгнула вперёд, прикрыла мальчишку, и удар чудовищного жара едва не вмял меня в землю. Долго мне не продержаться. И тогда, не иначе как со страху, я заставила себя ощутить сердце зверя, как делала на диагностике пациентов, имевших проблемы с этим органом. В госпитале я поддерживала засбоивший насос, давала человеку шанс пережить приступ и дождаться реаниматолгов. А здесь я встроилась в ритм звериного пульса за тем, чтобы остановить его…

Хищник захрипел, выкатывая налитые кровью глаза. И умер. Гигантская туша рухнула на землю, содрогаясь в конвульсиях. Растянувшееся в длинную пёструю ленту время сжалось и прыгнуло вперёд. Я бросилась к упавшему Андрею, схватила его и поволокла прочь, подальше от чудовища. Мальчишке попало когтистой лапой, кровь выплёскивалась толчками. Дерьмо, шлак в вентиляции, скальпель в заднице, бедренная артерия!

Я очнулась рывком. Лежала на земле, под головой чувствовалось что– то мягкое, в теле, как всегда после экстремальной паранормальной коррекции, разливалась мерзкая слабость. В пронзительной синеве неба плыли пушистые облака, подсвеченные дневным Солнцем. Я попыталась сесть, и голова тут же взорвалась болью. Медведь… вулкан… каменный цветок…

– Лежи, – хмуро сказал Андрей. – Я вызвал машину из посёлка. Скоро приедут.

– Не хочу, – я всё– таки села, обхватывая больную голову. – Не буду! Нога как?

– Штаны в кровище, – с неудовольствием ответил он. – А так ничего…

От раны не осталось даже шрамов, я перестраховалась. А штаны действительно испорчены. Отмыть застывшую кровь будет очень непросто. Равно как и залатать прореху.

– Это что такое было? – с отвращением спросила я.

– Медведь, – пояснил мальчик. – Белый…

Тут я увидела тушу, и меня замутило. Еле успела отвернуться. Пропал сегодняшний завтрак…

Андрей принёс воды из ближайшего озерка. У него был с собой термосок с горячим кофе, кофе он безжалостно выплеснул и принёс воды. Вода была тёплой, с отчётливым солёным привкусом. Но я смогла умыться и немного попить. На дохлого медведя старалась не смотреть.

– У вас что, животные тоже с паранормой? – спросила я.

– Да, – кивнул Андрей.

– Все?

– Почти.

Я вдруг заметила у него в руках оружие.

– Ты что? Ты… думаешь, могут ещё придти?

– Могут. Весна, они сейчас голодные.

– Почему вы их не уничтожите? – вырвалось у меня.

– Нельзя, – серьёзно ответил мальчик. – Уничтожишь медведя, и копытные весь ягель сожрут, сами дохнуть начнут потом. Плохо.

– Ну а так вон, чуть не сожрал нас. Хорошо, что ли.

– Я виноват, – хмуро сказал он. – Расслабился. Не подумал…

В небе появились авиетки службы спасения. Они спешили на вызов. За нами…

***

Весна в северном полушарии Терры прозрачна, холодна и безветренна. В светлом небе, у горизонта, – полная Луна, огромная из– за атмосферной рефракции. И – нежный аромат цветущего сада в чистом неподвижном воздухе…

Я стояла на дорожке, ведущей к дому, и чувствовала, что не забуду красоту этого вечера уже никогда. Я не знала и не как– то не предчувствовала скорые события, которые уже точно не дадут забыть этот вечер. Просто красота уходящего дня вдруг пронзила, достав до самого сердца.

Лёгкий морозец, светлые, даже на взгляд тёплые окна дома, глухое уханье какой– то ночной птицы, звонкий собачий лай, несущийся от соседнего домовладения, у самих Жаровых собаки были небрехливые, спокойные серые волкодавы, а мелких собачек они не держали. Зато много было саламандр. Верткие юркие ящерки сновали везде, где только было можно, и где нельзя. У самой Ане была старая дама по имени Грин, почтенный матриарх саламандрового племени, досталась ей от старшей Жаровой. Да, саламандры тоже несли в себе пирокинетическую паранорму. Но не ярко выраженную, огнём не плевались, а просто были очень горячие. Одна такая прошлась по моим коленям, когда мы все сидели за ужином в большой столовой. Я согнала, поскольку она, судя по всему, собралась улечься и немного подремать. Пусть другое место греет, мне ожог был ни к чему…

По дорожке я вышла из сада, пошла ко входу. Низкие фонарики по краям накатанной тропинки лили тёплый жёлтый свет. У крыльца стояли двое, и я, услышав их разговор, остановилась, не решаясь вмешаться. Над крыльцом горел свет, а я стояла в темноте, меня было не видно. Да и тем двоим было не до подозрительных взглядов в темноту.

Старший Жаров воспитывал младшего.

– Почему ты бросил оружие и ушёл от него дальше двух шагов? Почему не следил и не вслушивался? Учишь его, учишь. А он того и гляди так и помрёт остолопом.

Андрей стоял, опустив голову, признавая вину.

– Тебе повезло, что она – целитель. А если бы у неё была другая паранорма? Или вообще никакой паранормы.. Или с тобой Марина пошла бы, у которой навык врачевания ниже нуля. Да ты истёк бы кровью в два счёта!

– Не надо про Марину, – угрюмо буркнул Андрей.

– Что так? – осведомился старший. – Прошла любовь, завяли помидоры?

– Это не твоё дело!– Андрей сжал кулаки, и на мгновение на руках его мелькнуло вишнёвое пламя.

– Моего младшего брата едва не задрал какой– то обоссанный медведь, и ты говоришь, что мне нет до этого дела? – обозлился старший Жаров.

– Тебе нет дела до моих девушек, – сумрачно ответил Андрей. – А про медведя ты говоришь верно. Виноват...

– Виноват он!

Я поняла, что надо как– то обозначить себя. Они же не поверят, что я не нарочно подслушала. Я кашлянула и пошла к крыльцу. Жаровы сразу же замолчали. Игорь кивнул мне, пожелал доброго вечера. Сказал:

– Ладно, пойду… Потом договорим.

И ушёл в дом.

– Влетело тебе? – сочувственно сказала я Андрею.

Тот только плечами пожал. Подумаешь, влетело. Глупости, с кем не бывает…

Я порылась в кармане и нашла его цветок. Подобрала, когда ждали машину, уже остывший, он недалеко упал:

– Вот, нашла…

Он слегка улыбнулся: чуть дрогнули уголки губ, в глазах появились чёртики. Сказал:

– Возьми себе. На удачу.

– Спасибо, – поблагодарила я, спрятав каменный цветок в нагрудный карман.

В свете фонарей появились первые робкие снежинки. Они падали тихо, медленно кружась, потому что не было ветра. Холодало, пришлось затянуть потуже капюшон. Повисшее между нами неловкое молчание оказалось неожиданно острым, как осколок льда. Мы оба не могли придумать, что сказать и что сделать, чтобы нарушить его. Не знаю, сколько ещё простояли бы как дураки. Но в жёлтый свет фонарей вдруг добавились призрачные серебристые сполохи.

– Что это? – спросила я, поднимая голову.

Свет шёл из окна на третьем этаже. Странный, серебристо– жемчужный, он катился по стенам упругой волной. У Андрея переменилось лицо. Я испугалась даже.

– Что случилось?

Я ещё не понимала ничего.

– Настя, – одними губами выдохнул он и кинулся в дверь.

Я бросилась за ним.

Анастасия Владимировна Жарова умерла во сне. Прилегла на кровать и уснула с улыбкой на губах. А рядом с нею, на прикроватной тумбочке, пылал тем самым странным серебряным светом огромный цветок на тонкой длинной ножке. Прощальный дар уходящего, серебряная роза. Последний, самый последний выброс угасающей паранормы.

То есть, всё они знают, в ужасе поняла я. Всё знают, точно знают, предчувствуют срок. Неудивительно, пирокинез – паранорма из психокинетического спектра, паранорма составная, помимо собственно управления огнём, включает в себя так же способности к ясновидению, к провидению будущего. Слабее намного, чем у целителей, но…

Но им хватало.

Похороны состоялись в тот же вечер. Здесь не принято было держать в доме покойника три дня, как почти у всех, даже нечелевоческих, народов Федерации. Считается, что на третий день человек ещё может восстать из мёртвых, поверье пришло из давних времён, когда не умели точно определять наступление смерти и боялись похоронить ещё живого родича, пусть и впавшего в бессознательное состояние. Но посмертная серебряная роза убеждала сильнее любых медицинских приборов, любой диагностики, в том числе и паранормальной целительской.

Настя Жарова умерла и больше не встанет.

Прогерия Эммы Вильсон, будь она проклята!

В полном молчании собралась похоронная процессия, пришли из соседних домовладений. Как быстро разносятся печальные вести…

В свете Луны, пробивавшемся сквозь драные тучи, кладбище нагоняло тоску и потусторонний ужас. Рядами стояли плоские чёрные камни, на которых выжжены были только имена и даты. Ни портретов, ни перечня заслуг, ни каких– либо ещё узоров– оберегов, назначенных сопровождать душу умершего в иной мир. Просто чёрный камень, фамилия и даты.

Настю положили на один из таких камней. Все молчали, говорить было не принято. Что здесь скажешь? Ничего. Единственным критерием истины оставалось молчание. Тишина и тихий снег надвигающегося бурана.

Потом все пришедшие разом вскинули кулаки, и над могильным камнем взметнулось громадное, страшное пламя. Оно мгновенно скрыло маленькую фигурку, завёрнутую в серебристую ткань, а когда опало, на чёрном камне не осталось даже пепла. И медленно, как на старинной фотоплёнке, проявились даты. И имя. Анастасия Жарова, семнадцатьс половиной лет…

Сотворённая ею в последний миг жизни серебряная пламенная роза нашла себе место в центре плиты. Она простоит здесь сорок дней, а на сорок первый угаснет. И если оглянуться, то можно увидеть не одну такую розу, и даже не десять. Все те, кто ушёл в последние тридцать девять дней… Все они отдавали в небо последний свет шагнувшей за порог души. Сегодня к ним присоединилась и Настя Жарова.

Остаток вечера прошёл в угрюмом молчании. Притихли даже самые маленькие, по малости разума не осознававшие ещё, что происходит. Я тихо бесилась от собственного бессилия. Сколько мы, целители, уже имели дел с прогериями, а решение до сих пор не найдено! Доктор Таркнесс работал над этим, и мы вместе с ним, но он умер, и вместе с ним умерли знания и накопленный опыт, который он не успел ещё систематизировать и отразить в своей новой книге, а я поднять выпавший из его рук флаг не могла по причине собственного невежества: я банально недоучилась. Я пришла к нему зелёным стажёром, я только начинала карьеру врача. И всё пошло в коллапсар на досвете из– за каких– то поганых оллирейнских сволочей, ни одна из которых ногтя на пальце Марвина Таркнесса не стоила!

В нервном раздрае я совершила постыдную глупость. Взяла бутыль из жаровского бара, тайком и без спросу, конечно, ушла на улицу в сад и выела её в одно рыло. Не помню, что там было за пойло. Что– то мерзкое, взрывающееся в желудке атомным огнём. Вообще, память об этом достославном событии сохранилась только мелкими отрывками. Помню, как обнимала тёплый ствол яблоньки, и тихонько выла. Как дошла до дерева, не помню. Потеряла перчатки, где –не помню. Помню, как Андрей Жаров требовал от меня что– то выпить, принёс в какой– то плошке, пахло это мерзко, он уверял, что мне от того станет лучше, а я отбрыкивалась и орала, что не хочу, чтобы мне стало лучше... Как он дотащил меня до дома, не помню. Но тащил именно он, кто же ещё. Другие точно потом появились. И ещё помню взгляд Ане. Такой… понимающий… такой жалостливый…

Ненавижу жалость!

Злость помогла мне дойти до ближайшего лежачего места, но и только. Там я рухнула, а очнулась уже утром, в отведённой мне комнате. Нохораи рядом не было, – ещё бы. Ночь она провела с младшими Жаровами, ясное дело. В окно било безжалостное утреннее солнце, разгоняя по бедной моей несчастной голове злую и очень качественную мигрень.

Провалиться сквозь землю! Я вдруг вспомнила – урывками! – вчерашнее представление с собой в главной роли. Поискала взглядом оружие, чтобы застрелиться и так убить одним залпом двух медведей сразу: можно будет не объясняться с Ане и остальными, и наконец– то перестанет болеть голова. Увы, оружия в комнате не оказалось. Что за невезуха…

Дальше был ожидаемый позор. Мне сочувствовали, ко мне относились со вниманием. Андрей, к которому я обратилась с жалким оправдательным лепетом вперемежку с благодарностями, пожал плечами и сказал хмуро:

– Ладно, проехали… Бывает.

Но это он проследил за мной и сообразил, что что– то не так. Без него меня бы нашли, конечно, всё равно, но – с изрядными обморожениями. Весна весной, но температура по ночам всё ещё падала ниже минус десяти…

Свадьбу не отменили, хотя я ждала этого. Всё просто. Жизненный срок пирокинетика настолько мал, а смерти в семьях настолько часты, что невозможно позволить себе тратить год на соблюдение траура. Не было ни у кого из них лишних лет в запасе. Даже сорока дней не было… И потому свадьбы игрались без особенной оглядки на похороны. Конечно, на следующий день не стали бы, но на третий– четвёртый…

Они предпочитали жить здесь и сейчас. Все они. Смерть была всего лишь одним из прочих атрибутов жизни, привычным и знакомым с детства.

Ане попросила помочь с подготовкой, и я согласилась. Надо было чем– то занять ум и руки, чтобы отвлечься. Мы готовили посуду, старинный сервиз, служивший уже не одному поколению Жаровых. Тяжёлые бокалы, настоящий хрусталь. Стол готовили с вечера, чтобы приступить к торжеству утром. Предсвадебный день был наполнен суматохой, бедламом и шныряющими под ногами детьми. Детей, к стыду своему, я никак не могла пересчитать точно. Что– то от пятнадцати до двадцати пяти. Юркие, как вездесущие саламандры, они носились по всему дому, сломя голову. Дождались праздника, можно понять. Их не ругали, разве что замахивались иногда полотенцем да ворчали вслед что– нибудь типа – уймись, не то добегаешься, дурная голова, но и только.

Как– то в этой бесконечной суматохе старший Жаров нашёл время для меня. Я снова залилась краской стыда и стала бормотать, что заплачу за напиток, он ведь наверняка коллекционный. Но Игорь жестом заставил меня замолчать. Сказал:

– Не пейте, когда вам плохо, доктор. Вообще не принимайте никаких веселящих в таком состоянии.

Я горячо обещала. Он смотрел на меня спокойно, и глаза у него были такие… серые, понимающие… если бы ещё не эта проклятая седина, пробившаяся на висках. Мне показалось, или седых волос стало больше?

– В душе должна быть радость, – сказал он. – Тогда можно расслабиться, и не будет плохого. А когда тоска и мрак, тут уж лучше оставаться трезвым. Поверьте мне. Горе горем не перебить.

– Спасибо вам, – тихо сказала я.

Он кивнул мне. Как равной. Несмотря на разницу в возрасте, в опыте, несмотря ни на что.

– Игорёк, – донёсся из коридора голос Ане. – Игорё– ок! Ты где? А, вот ты где, – она возникла на пороге. – Пойдём! Ты мне нужен, пойдём!

Они скрылись за дверью. А я вздохнула и продолжила натирать белой салфеткой свадебные тарелки.

***

Регистрировать свои отношения молодожёны отправились в ближайший территориальный храм бракосочетаний. Я когда узнала, что это – в Катуорнери, то есть, на территории клана Тойвальшенов, ехать со всеми отказалась наотрез. Ане меня поняла, Игорь тоже. Они же видели меня на станции Кларенс. А вот младший Жаров попытался уговорить…

– Я же буду рядом, – сказал он в своей обычной манере, то есть, серьёзно и тоном, не предполагающим возражений.

В тёмном костюме при белой рубашке и галстуке он выглядит совсем взрослым. Архаичный стиль одежды, свадебная мода Старой Терры. Старину здесь бережно сохраняли и передавали из поколение в поколение почти в неизменном виде.

– Нет, Андрей, – ответила я. – Ты же сам помнишь, что со мной стало, когда я Мэтта увидела!

– Я ведь справился, – упрямо заявил он.

Я вздохнула. Ну что ему скажешь? Упрямый. Вбил себе в голову, что сможет через пятое измерение без гипердвигателя прыгнуть.

– Ты брата расспроси, – предложила я. – И Ане. Вот они видели, а то, что видел ты – это, считай, ты ничего не видел, парень.

Андрей промолчал. Похоже, на парня он обиделся. Я боялась, начнёт настаивать или, хуже того, канючить. Есть такие среди мужского пола. Хочется им девушку под себя прогнуть, они и начинают. Вместо того, чтобы отвалить и не навязываться. Нет, Андрей не стал так поступать. Гордый. Они, наверное, все такие. Все пирокинетики, имею в виду. Паранорма обязывает…

Нохораи я отпустила вместе с остальными детьми, за ней найдётся кому присмотреть. И она сама очень хотела поехать. Так что с утра я осталась одна в огромном доме, все уехали. Я забралась с ногами на диван, укрылась клетчатым тёплым пледом и взяла книгу наставника. Дослушала до конца. Потом вернулась к началу, прослушала и просмотрела ещё раз всё. Книга создавалась специально для целителей, схемы коррекций можно было воспринять паранормальным спектром чувств.

Собственно, создать с нуля ту или иную коррекцию очень сложно. Обычно она создаётся много лет, методом проб и ошибок, потому, что транс исцеления – жутко индивидуальная штука. Один врач сделает так, другой – так, третий вообще откажется потому, что для него случай будет безнадёжным. Но общие схемы воздействия, одинаково пригодные для всех нас – есть, их список – результат кропотливой работы учёных– целителей первой категории за несколько сотен лет, от самого начала возникновения нашей паранормы. Вот и доктор Таркнесс опирался на уже существующие наработки и описывал в книге свой поиск наилучшего при прочих равных метода.

Были в книге и заметки по лечению прогерий разной степени выраженности, несколько случаев – с моим участием, я их помнила очень живо. Трудно забыть десятилетних стариков и старушек, которым не повезло с генами и – родителями! Но касательно именно пирокинетиков, именно распространённой среди них прогерии Эммы Вильсон, связанной с половым созреванием и выходом паранормы на активный режим, в книге ничего не было. Неудивительно, мы работали в локальном пространстве Ратеене, где пирокинетики не проживали.

Пирокинетики охотно осваивают ледяные миры, похожие на Терру, им там комфортно. На такие миры никто больше не подаёт заявки, у всех остальных народов Федерации, в том числе и нечеловеческих, порог комфорта выше. Таммееш, централь локального пространства Ратеене, – жаркий мир с преобладанием пустынь и полупустынь, с одним океаном и множеством мелких озёр– морей. Вторая планета локали, Юрнакееш, непригодна для открытого проживания, и народ прячется под поверхность, в гигантские подземные города. Такая жизнь отличается от жизни на космической станции всего лишь тем, что полезные ископаемые не надо подвозить специальным транспортом. Да, с точки зрения систем, обеспечивающих города энергией, это намного выгоднее, но с точки зрения быта разницы нет никакой. Та же искусственная атмосфера, то же трепетное отношение к вентиляции, откуда, кстати, и пошло ругательство, «мусор в вентиляции», мало понятное жителям комфортных планет голубого ряда. Для станционера, для любого обитателя закрытых поселений смысл этого устойчивого выражения предельно страшен. Из серии «не пожелаю даже врагу».

Свадьба вернулась в середине дня. Дом мгновенно наполнился карнавальным весельем; праздник продолжался. Ане была очень хороша в алом свадебном платье и алой шубке из пушистого меха. Игорь смотрел на неё тем самым глупым взглядом, какой присущ всем влюблённом. Вот же ведь, за сорок лет мужику, а он… Некстати вспомнился Артём Севин. Любила я его, любила! Несмотря на разницу в возрасте. А он меня? Вот сейчас я уже не была уверена. Что такое влюблённый мужчина, я видела на примере старшего Жарова. Вспоминая дни с Артёмом, я начала понимать, но понимание скручивало болью, даже сейчас, спустя почти два года, и я постаралась отогнать лишнюю память, засунуть в ящик и захлопнуть крышку. А всего бы лучше выбросить в вакуум. Или решиться на ментокоррекцию. Физическую. Чтобы уже точно ничего не всплыло никогда.

Вечером начались танцы. В саду, как раз потеплело. Небо затянуло тучами, но снег срывался слабенький, редкий и абсолютно не мешал, наоборот, придавал свадьбе дополнительный шарм. Местным что, они могли позволить себе не кутаться в двадцать слоёв. Ане выручала шуба и, как подозреваю, полный комплект термоодежды под свадебным платьем, то– то она смотрелась круглее обычного. Аутсайдеры, то есть, я, Мэтт и Нохораи, смотрели на танцы со стороны, потом и вовсе в дом уйти пришлось.

Но празднество удалось очень красивым, ничего не скажешь. Танцы с огнём во всех вариациях, фейерверки собственного генеза в темноватом – из– за туч!– небе, редкий снег, всеобщее счастье, изливавшееся волнами, такое громадное и плотное, что его, кажется, можно нащупать пальцами… Я чувствовала, что забуду сегодняшний вечер очень нескоро.

Дальше по традиции всех ждало застолье и свадебные речи. И снова танцы, но уже в доме, в огромной зале, которую так и называли «бальная». Ане переоделась, снова в красное, но на этот раз воздушное и лёгкое. По всё той же традиции с невестой должны были потанцевать хотя бы один раз все приглашённые совершеннолетние мужчины, а с женихом, соответственно, все совершеннолетние девицы и дамы. Ане сделала исключение для четырёхлетного карапуза, который разобиделся от того, что его не пускают танцевать с невестой; умилительнейшая сцена, все хихикали. Ане хотела взять мальчишку на руки, но он сурово отказался: «Я – мущина!». После танца «мущина» надулся от гордости и смотрел на сверстников снисходительно и важно. Те, впрочем, в долгу не остались, осыпая зазнайку всяческими дразнилками. Окончилось ожидаемо – дракой и дружным рёвом всех участников конфликта, схлопотавших пониже спины от старших.

Я пошла искать Нохораи, и нашла её в тупичке общего коридора. Андрей подкидывал её к потолку, а она азартно и со вкусом визжала. Потом младший Жаров усадил её на мягкий пуф возле стенки и стал показывать фантастических огненных зверей, бросающих алые блики на глянцево– чёрную мордашку девочки. Андрей почувствовал моё присутствие, пихнул девочку ладонью. Та обернулась и заулыбалась мне. Сердце падает всегда от её улыбки, такой это в последнее время редкий праздник…

Я подошла, взяла Нохораи на руки.

– Устала, да?

– Да, – буркнула она мне в шею.

– Ну, пошли спать…

– Дядя Андрей, покажи ещё раз огненную кошку!– потребовала девочка.

– Дядя? – подняла я бровь.

– От мелких переняла, – кратко пояснил он.

– Кошку, кошку!

– Будет тебе кошка. Когда ляжешь.

Мы уложили девочку, Андрей показал ей огненную кошку с огненными котятами, а я, пока она отвлеклась, дунула ей в макушку. Есть что– то в словосочетании «навевать сон»: именно через перемещение воздуха передаётся минимальное воздействие, несущее в себе целебный сон…

– Пошли, – тихонько сказала я, укрывая Нохораи одеялом.

И мы ушли. В коридоре было пусто и светло. Музыка и смех доносились из бальной залы, там продолжалось веселье, а здесь стояла чуткая тишина.

– Потанцуем? – предложил Андрей.

– Я не очень– то умею, – смутилась я.

То, что они тут танцевали под медленные мелодии, называлось вальсом. Быстрые же композиции требовали от танцоров акробатической подготовки: все эти подлетайки, переворотки, подержи звезду… Местные учились с самого детства; Ане, видно, в ударном темпе готовилась к свадебным танцам, но получалось у неё… Прямо скажем, получалось плохо. Ладно, подруге статус отказываться не позволял, но мне– то вполне можно было не позориться!

– Я научу, – деловито предложил Андрей.

– Только не подлетайку!– сразу отказалась я.

Он скупо улыбнулся, качнул головой: нет, не подлетайку. Из дверей как раз потекла красивая музыка. Играли на скрипке, вживую, какую– то старую, чувственную, пришедшую из глубины веков мелодию.

– Смотри, – стал показывать Андрей. – Руку вот так… Вторую положи сюда… И на счёт – раз– два– три, раз– два– три…

Получилось у меня не сразу. Но получилось, и обдало каким– то совершенно детским восторгом от того, что я – могу. И всё бы ничего, но в двери вдруг вывалилась компания, пожелавшая проветриться, проветриться можно было только пройдя по коридору на выход, а в коридоре как раз были мы. Сразу посыпались шуточки насчёт второй свадьбы в доме Жаровых, давайте, ребята, не стесняйтесь, а продолжим банкет послезавтра, уже с вами. Андрей покачался на носках, поднял глаза к потолку и сообщил задумчиво:

– У кого– то зубы лишние…

Новый взрыв хохота, и компания хлопнула дверью, впустив в коридор облако мёрзлого воздуха: снаружи ощутимо похоладало.

– Идиоты, – сквозь зубы выговорил Андрей.

– Да ну их, – сказала я. – Пойдём в зал.

В зале ко мне сразу подошёл счастливый жених:

– Кажется, я не танцевал только с вами, доктор. Пойдёмте… на удачу.

Делать нечего, пошла. Уроки Андрея пришлись ко двору. Я танцевала со старшим Жаровым и видела, что не ошиблась вчера, седины действительно стало больше. И что с первоначальной диагностикой я пролетела. Не было у них с Ане пяти лет, даже трёх уже не было. Признаки близящегося срыва проявились уже достаточно чётко.

Что же повлияло, думала я мучительно, почти не слыша музыку, и наступаю Игорю на ноги. Я вспоминала свой же собственный диагноз там, в госпитале, и сравнивала ту картину общего состояния с сегодняшней. Нет, я не ошиблась тогда. Как не ошибалась и сегодня. Но что же произошло, что настолько катастрофически ускорило процесс? Не регистрация же в информе о гражданском состоянии пары!

Много лет спустя я узнала, что Катуорнери Ане с Игорем выбрали не зря. В городе находился Детский Центр, и, помимо официальной регистрации брака, можно было зачать дитя: сдать клетки, присутствовать при зачатии, лично инициировать развитие зародыша в репликаторной колбе… На третьей неделе развития в колбе зародыш переносили в аппарат искусственной утробы или подсаживали матери, если та решалась на естественные роды.

Появление потомства почти всегда инициировало паранормальный срыв, если к такому срыву уже имелись предпосылки. Грозное явление, известное почти с самого начала возникновения психокинетичесих паранорм, но очень слабо изученное. Связь между сверхспособностями и зародышем, едва начавшим деление, до сих пор не могли объяснить учёные. Но она была. И приводила иногда к печальным последствиям. Как в данном случае.

***

Гости разошлись ближе к утру. Дом угомонился и спал. Не спалось только мне. Я извертелась в постели, ни в одном глазу сна нет, хоть плачь. Тогда потихоньку встала, стараясь не потревожить мирно сопящую рядом Нохораи, и вышла в коридор, а оттуда – на крытую веранду за бальной залой. Здесь было прохладно, но не до полного некомфорта, и лежали на мягких пуфиках клетчатые шерстяные пледы. Я взяла два, завернулась в них, подтянула пуф поближе к широким, во всю стену, окнам, забралась на него с ногами и стала смотреть в ночь. Свет на веранде включать я не стала, достаточно было света от уличных фонарей и по– весеннему светлого неба. Ветра не было, деревья стояли как часовые, воздевая вверх усыпанные цветами ветви. Падал снег, сухие ледяные искорки танцевали вокруг фонарей, опускаясь на землю. Сплошной снежный покров там и сям разрывали проплешины, в проплешинах спали первоцветы, согревшие землю токами своей жизни. Весна ледяного века…

Я скорее почувствовала, чем услышала, за спиной чьи– то шаги. Обернулась. Андрей.

– Что ты так рано? – спросила я.

– Не спится, – коротко объяснил он. – Пришёл посидеть. А здесь ты…

– Давай посидим вместе, – предложила я.

Он кивнул, ногой подвинул второй пуф, сел. Свет из окна прочертил его профиль яркой линией. Я вдруг подумала, что знает он всё про своего старшего брата. И что два дня назад не стало Насти, а в конце зимы – матери. Многовато смертей для одной семьи. Но они же все так живут, разве нет?

– Как вы живёте? – вырвалось у меня. – Как можно жить, зная… и не сойти с ума?

Он пожал плечами. Сказал:

– Мы живём.

– Разве это жизнь?

– Жизнь, – кивнул он и добавил:– Её могло ведь и не быть, даже такой. Жизнь лучше, чем не– жизнь.

– Лучше, чем не– жизнь, – повторила я потерянно.

Он вдруг коснулся пальцами моей щеки, невесомо и вместе с тем нежно. Стёр влагу, сразу же убрал руку, словно испугавшись, а я плакала, оказывается, сама не замечая собственных слёз.

– Не жалей нас, Энн, – серьёзно сказал младший Жаров. – Мы – живём. Могли бы не жить.

– А кому от этого легче? – горько спросила я.

Он снова пожал плечами. Никому. Но жизнь лучше не– жизни.

Нет, надо было что– то делать. Надо было что– то срочно делать, работать, искать решение, даже если всю жизнь придётся искать и работать, потому что иначе нельзя, потому что иначе нельзя совсем.

– Ане сказала, что останется, – сообщил Андрей, будто мысли мои прочитав. – Сказала, пойдёт в Тойвальшен– Центр учиться. На генетика.

– Но она же очень хороший нейрохирург…– начала было я.

И замолчала. Сколько хороших хирургов в Федерации? Не миллион и даже не десять, если брать общую численность составляющих Федерацию народов. А хороших генетиков? Хороших генетиков меньше…

Андрей молчал тоже. Так мы сидели и молчали, не касаясь друг друга, пока утреннее Солнце не зажгло в обледеневших за ночь ветвях оранжево– розовую радугу.

ГЛАВА 5

Санкт– Петербург, Старая Терра, локальное пространство Солнца, Земная Федерация, двадцать девять лет назад

В клинике меня ждал сюрприз! Ане, сама того не зная, преподнесла мне подарок, обратившись за поддержкой в Номон– Центр именно к тому, кого я прекрасно знала, с кем вместе работала под началом профессора Таркнесса. Итан– нееш Малькунпор, собственной персоной! Его смуглая, в мелкую светлую клеточку как у всех тамме– отов, физиономия, сияла как надраенный сапог. Он тоже очень рад был меня видеть.

Геля Гартман отреагировала на экзотичную внешность доктора Малькунпора ожидаемо агрессивно.

– Это ещё что за чучело? – злобно осведомилась она, адресуясь ко мне.

Я ощутила укол вины. Все те дни, что я прохлаждалась в Отрадном, Геля провела под дверью реанимационной, что не добавило ей мягкости и доброты. Я в растерянности оглянулась на Итана, не зная, как реагировать. А он был великолепен.

– Профессор Малькунпор, ведущий целитель Номон– Центра, – представился он, – приятно познакомиться.

– Ближайший родственник пациентки, – пояснила я.

Итан кивнул мне, а Геле сказал примерно следующее:

– В ближайшее время мы сообщим вам о состоянии вашей сестры. Пока нам необходимо провести осмотр…

– Дело не безнадёжное, – сказал он мне после осмотра. – В общем, вы с доктором Ламель сделали всё верно, осталось теперь собственно провести коррекцию. Держи, – он протянул мне терминал карманной книги. – Мои последние разработки, вникни, пригодятся. Два дня тебе на изучение. Бездна, Энн, как я рад тебя видеть!

Я тоже радовалась. Удивлялась теперь, как это раньше я Итана терпеть не могла, до зуда в ладонях. Теперь я радовалась, что вижу его, живого и невредимого. Он тогда уехал на стажировку, и должен был вернуться в день штурма Менлиссари, но опоздал на рейсовый, метался в поисках подходящего корабля, и как назло, все, идущие в локаль Ратеене, либо опаздывали, либо ставили дату отбытия слишком далеко от желаемой. Повезло. Повезло, Итан был уже на высших ступенях второго телепатического ранга, локальный обрыв инфосферы Менлиссари он бы не пережил. Как не пережил его учитель, профессор Таркнесс.

Потом мы сидели в рекреационной зоне, пили кофе и Итан делился своими планами:

– Разрабатываю сейчас новую коррекцию, касающуюся как раз лечения разных видов прогерий. Мне удалось восстановить последние наши данные… помнишь, по девочке у матери из движения «Назад к природе»? Как её… Элизабет Уоррен. Всё это в теоретической части уже готово, а вот на практике… Ну, в моей книге, что я тебе дал, это есть, прочтёшь, повторяться не стану.

– Итан, – тихо сказала я, – где же ты раньше был?

Я рассказала о Насте Жаровой, о том, что можно было попробовать начать с неё…

– Терминальная стадия? – спросил он.

– Да.

– Не совсем годный пример. Всё– таки эту дрянь желательно захватывать в самом начале. Но здесь полная планета пирокинетиков, я думаю, мы легко соберём первую тысячу для испытаний.

В его словах я вдруг отчётливо услышала акцент Шаттирема ак– лидана, и мне стало очень не по себе. Но мы же действуем открыто, подумала я. Мы же всегда информируем. Мы никого не принуждаем силой. Мы не препятствуем, если человек пишет отказ! Хотя иной раз может быть и надо воспрепятствовать, особенно когда дело касается детей…

– В общем, я задержусь здесь на год, – говорил Итан. – Может быть, на два. Если у нас получится завершить разработки новой паранормальной коррекции, необходимо будет организовать мастер– класс, и я думаю, пригласим специалистов из Тойвальшен– Центра…

– Не надо Тойвальшенов!– быстро перебила его я.

– Почему? – удивился он.

– У меня… фобия. Ты перворанговый, восприми информацию по станции Кларенс.

– А, – понял он, с интересом меня разглядывая.

Уже воспринял. Я и забыла, насколько быстр обмен с инфосферой. Доли секунды, спрессованные в яркие образы…

– Но ты делаешь с собой что– нибудь? Фобия – это плохо.

Я вспомнила некстати Андрея Жарова и его слова: «Не дожгла!». И сказала:

– Да. Делаю… Но пока результат не очень.

– Понятно. Тогда попросим, чтобы присылали людей с терранской внешностью. Такое тебя устроит?

– Устроит, – вздохнула я, бесцельно вертя в руках пустую кружку.

– Давай, принесу ещё…

– Давай, – вздохнула я.

Кофе бодрил, несмотря на то, что в этот раз я пила обычный, а не прописанное нам для восстановления сил пойло со стимуляторами.

– Ты одна сейчас? – спросил Итан.

– Да, – я не стала юлить.

– Хорошо, – обрадовался он.

Зараза.

– То есть, у меня теперь приёмная дочь четырёх лет. Ты её знаешь, это Нохораи Балина.

– Всё– таки взяла опеку над этой маленькой чернопопой мартышкой, – с неудовольствием высказался Итан.

Он не любил людей Пацифиды. Чисто по личным причинам: когда– то получил в глаз прилюдно от одного из них и никак не мог этого позабыть. Но, во– первых, Итан– нееш нарвался сам, а во– вторых… Во– вторых мне снова вспомнился младший Жаров и как он играл с моей девочкой, ласково называя её Угольком и Нориком. На контрасте Итан показался мне противным до омерзения. Если профессор наш Малькунпор, светило паранормальной медицины и прочая, прочая, на что– то надеялся, а судя по его хитрым глазкам, всё– таки надеялся, то глубоко зря.

– В общем, я на тебя рассчитываю, Энн, – сказал он, меняя тему. – Сначала мы поднимем эту девочку, Тропинину. А потом приступим к интересному!

***

В назначенный день я пришла первой. Сразу наткнулась на Гелю Гартман. Было бы странно, если бы не наткнулась.

– Зачем ты его привела? – в упор спросила она меня, имея в виду Итана. – Даму– нейрохирурга я понимаю, а этого? Он мне не нравится!

– Геля, ты своей сестре кого выберешь, врача или патологоанатома? – осведомилась я.

Она сунула кулаки в карманы, зыркнула исподлобья.

– Вот я тоже думаю, что лучше врача, – сказала я. – Итан– нееш Малькунпор – врач. Профессор Малькунпор, ведущий целитель Номон– Центра, ученик самого Марвина Таркнесса. Не слышу радости.

Она угрюмо промолчала. Мне очень хотелось сказать какую– нибудь пакость. Сорвать зло. Она меня достала, спора нет, но с родственниками пациентов надо держаться в границах вежливости. Они имеют право беситься, а ты – нет. Ты на службе, целитель Ламберт. Изволь соответствовать высокому званию врача.

– Он – тамме– от, – объяснила я всё– таки. – Не видела никогда?

Геля покачала головой. Сказала:

– Разве целительская паранорма адпатирована для них? Я слышала, нечеловеческие расы не могут быть носителями любых психокинетических паранорм!

– Не адаптирована, – согласилась я. – Но у него спонтанный дар. И он уже очень хорошо известен в нашей области. Чёрт возьми, Номон – это серьёзно, а он там не стажёр, ведущий специалист! Я бы, – серьёзно добавила я, – на твоём месте бежала бы за ним, пища и подпрыгивая. Чтобы извиниться за первоначальное хамство.

– Вылечит Лиду, тогда, может быть, и побегу, – угрюмо сказала она.

Я только покачала головой. Вот же упрямая башка!

***

Коррекция прошла успешно, и даже более чем, успешно: по итогу Тропинина пришла в сознание! Итан как перворанговый вытянул её из шока, связанного с обрывом инфосферы Сопротивления Ясной Поляны. Он убрал ненужные осколки воспоминаний и повреждённых личностных структур, сложное очень вышло дело, ментокоррекция в разгар психокинетического воздействия, но доктор Малькунпор мог собой гордиться. Тропинина очнулась. Последнее, что она помнила, – какая– то пещера на планете, на Ясной Поляне, надо думать. И фрагментом – приезд скорой в их дом уже здесь, на Терре. Она узнала меня, правда, не по имени. Мы допустили к ней Гелю Гартман, Гелю она узнала тоже. После чего Гелю мы оперативно вытолкали вон, чтобы не утомляла пациентку, а сами ещё раз провели полную диагностику, каждый свою, сравнили результаты.

Параметры радовали, прогноз оказался благоприятным. Можно было вздохнуть спокойно.

– На сегодня никаких операций больше, – приказал мне Сергей Семёнович.

Я бы сама попросила, потому что чувствовала себя выжатой тряпкой, но он меня опередил, и я была ему благодарна.

Я забрала Нохораи из яслей и весь день мы гуляли по Старому Городу. Погода радовала солнечным теплом. Нохораи очень интересовалась старинными зданиями, памятниками и прочими историческими штуками, приходилось без конца лазить в информ, чтобы ответить на её бесконечные почему и как. Хороший удался день.

***

Потом мы впряглись в работу. В нашей команде собралось пятеро: доктор Девлятов, Эльвира Званцева, собственно я с Итаном и от Тойвальшен– Центра приехала женщина по имени Сихранав тауфик Тойвальскирп, целитель первой категории и телепат второго ранга. Невысокая, симпатичная, ничем не отличавшаяся от стандартного облика среднего терранина. Разве что короткие волосы своей радужной окраской неприятно напомнили мне о Шокквальскирп лиданум со станции Кратас. У той такой цвет был следствием генетических нарушений, а Сихранав, скорее всего, просто окрасилась в комфортный для себя колер. Но одних волос для запуска фобии оказалось недостаточно, и хвала небесам. Но госпожа Тойвальскирп уловила моё настроение и на следующий же день пришла с однотонно тёмными волосами. Когда я, жутко смущаясь, спросила зачем, и не много ли мне чести, она только отмахнулась. При этом смотрела на меня внимательно– сочувственно, так, что я не знала, куда деваться от её взгляда. Терпеть ненавижу, когда меня жалеют!

Первые результаты мы получили сравнительно быстро. Созданная нами коррекция работала! Конечно, необходим куда больший промежуток времени, чем полгода, чтобы выводы паранормальной диагностики подтвердились экспериментально. Спасённые нами ребятишки должны были полностью прожить удлинённый срок. Но уже сейчас к ним возвращались бодрость и контроль над пирокинезом, и мне уже не забыть лица их матерей… Да, в семьях пирокинетиков всегда рождалось много детей, казалось бы, одним больше, одним меньше. Собственно, именно из этого исходили генные инженеры прошлого; им важно было получить суперсолдата, побочные эффекты в виде какого– то процента отбраковки в детстве их волновали мало.

Вообще, когда изучаешь докосмическую эпоху Старой Терры, особенно в контексте развития генной инженерии и возникновения существующих ныне паранорм, шевелятся волосы от ужаса. Сопоставимо с масштабом научных изысканий Шаттирема Шокквалема. Наивная, я тогда верила, что те методы и средства сейчас, у нас, невозможны в принципе. Мы – другие, мы – лучше, разумнее, гуманнее, цивилизованнее…

Мне здорово мешало отсутствие допуска в инфосферу. Коллеги общались между собой телепатически, а мне всё приходилось разжёвывать, мучиться с терминалом и линзами, шлёпать языком, рассказывая и объясняя, так, что на языке в самом скором времени должны были проявиться и лопнуть самые настоящие мозоли. В конце концов, Итан не выдержал и прямо спросил, собираюсь ли я восстанавливать доступ.

– Это ты перворанговый, – огрызнулась я, устала ведь, как не знаю кто. – Это у тебя я должна спрашивать, похоронили вы меня пожизненно или надежда есть.

Мы как раз сидели в рекреационной зоне за обедом; работа шла напряжённая, и потому даже во время еды обсуждали нюансы, не желая терять время. Итан задумался, можно сказать, даже завис. Большая редкость, обычно общение с инфосферой протекает стремительно, а здесь, видно, спор возник нешуточный, и я даже немного воспряла надеждой: а вдруг?!

– Нет, – с огромным сожалением сказал он. – Надежды нет. Увы…

Я сникла. А чего ещё ты ждала, Ламберт? Мне предоставили аргументы, я сама сочла их убедительными. Ладонь Итана как– то сама собой оказалась вдруг на моём плече:

– Бедная… через что тебе пройти пришлось… Почему же ты не рассказала? Мы уже столько времени работаем вместе…

Я отодвинулась. Сказала зло:

– Я забыть это хочу как страшный сон. И почти забыла уже, если бы ты не напомнил. И не бедная я!

– Ладно, не ершись, – мирно сказал Малькунпор. – Может быть, сходим вечером куда– нибудь развеяться? Покажешь мне Старый Город. Я там ещё не был, никак не получается. Да и одному бродить неинтересно.

– Вечером я с дочерью, – ответила я, предложение мне не понравилось, и Старый Город я уже видела, и вообще.

– Ты можешь оставить её на ночь, ясли ведь круглосуточные.

– Не могу, – отрезала я. – Не начинай, Итан!

– Но почему? – спросил он прямо. – Ты молода и одинока, я тоже. Почему нет?

– Потому что нет.

– Всё ещё любишь этого Севина? – обозлился он. – После того, что он с тобой сделал! Никогда не понимал этой вашей высокой женской жертвенности! Грудь, так сказать, на алтарь ради какого– нибудь мерзавца, который…

– А вот Артёма Севина я ещё с тобой не обсуждала!– я резко встала. – Иди ты в пень, доктор Малькунпор. Не лезь.

– Ладно, не бесись, ну, куда же ты? Я глупо сказал, прости. Сядь хоть доешь, голодная же…

– Плевать.

Я ушла. День был испорчен основательно. Итан, светило ты наше паранормальной медицины, великолепный учёный, целитель из Номон– Центра, какая же ты отменная задница. Всегда был задницей, ещё на Мендиссари, и задницей остался. Герой– любовник, твою– то клетчатую мать! Я подумала, что пора уходить из проекта, я уже сделала, что могла, связала в единое целое наработки наставника, изыскания Итана и свои собственные интуитивные догадки, а работать с Итаном дальше невозможно, он свои штучки не оставит. И, в конечном счете, либо мы переспим, либо я его убью. Ставлю на второе! Вообразить его в своей постели… бррр. Не потому, что тамме– от, а потому что – задница.

Мне не нравилось, как он рассуждал, манера его разговора бесила.

– Мы, – говорил, – войдём в историю! О нас напишут в учебниках. Мы…

И так далее и тому подобное. Сихранав скептически улыбалась, но помалкивала. Она вообще озвучивала своё мнение строго по запросу, то есть, только тогда, когда её прямо спрашивали. Если не спрашивали, молча слушала. И принимала к сведению. А вот Эльвира Званцева смотрела Итану в рот с восхищением. Эти двое очень быстро расширили своё общение за пределы госпиталя. И если её я понять могла, всё– таки тамме– от в здешних краях – горячая экзотика, причём, – будем справедливы!– такой умный и такой блестящий, как Итан. А вот его – хоть убей. Вроде бы он ко мне клинья подбивал. Комплименты, случайные прикосновения, взгляды, шуточки и подначки, весь список. Но как можно охмурять одну девушку, укладывая в свою постель другую и ничуть того не скрывая? На что он надеялся?

***

Несколько дней спустя Сергей Семёнович устроил мне головомойку. Он требовал соблюдать канон, возникший по первым результатам работы. То есть, проводишь коррекцию строго по схеме, шаг вправо, шаг влево, прыжок на месте, бурение под землю – расстрел. Я возражала.

– Сергей Семёнович, – возмущалась я, – я могу больше! Вот именно эта конфиграция слишком слаба для меня. Смотрите, я уже пробовала и мне так намного комфортнее, а главное, лучше результат, лучше прогноз...

Я горячилась, показывала свои варианты, стремясь доказать свою правоту. И ведь я на самом деле была права, он знал это! Не мог не знать, не мог не видеть. И тем не менее, требовал стоять на месте!

– Ламберт, – говорил он, – не меряй по себе! Ты – уникум с нестандартными спецификациями. Тебе легко делать, как ты говоришь, но это – только тебе. Смотри, вот это, – и показывал, что именно, – забирает слишком много энергии...

– Не критично же забирает!– возмутилась я.

– Не перебивай старших, – сурово приказал он. – Слушай молча. Тебе некритично, другим – критично. Наша задача – подогнать схему под общие правила. Чтобы воспользоваться ею мог любой, а не только гипер, как ты. Любой, понимаешь? Любой ординар!

– Вы говорите так потому, что у вас самого не получается, – дерзко высказалась я. – Вы под себя подогнать хотите!

Он покачал головой, посмотрел в потолок, сдерживаясь. Выдохнул. Затем продолжил среди меня воспитание:

– Я хочу распространить способ и метод лечения прогерии Эмм Вильсон по возможности широко. Чтобы эту вашу с Малькунпором коррекцию мог включить в свой арсенал любой целитель, хоть даже и самой последней, седьмой, категории. Сколько пациентов можешь спасти ты? В одиночку. Тысячу, две тысячи, семь? А если вас будет сто тысяч? Считай порядок, Ламберт. С арифметикой дружишь? Считай!

Он был прав, умом я понимала это. Но мне так хотелось пойти дальше, раздвинуть пределы, встать на грань и посмотреть, что можно выжать из граничных условий! Проблема захватила меня целиком. Впервые после гибели наставника я чувствовала настоящий азарт исследователя, ощущала, что могу сдвинуть и непременно сдвину любые горы...

Сихранав выслушала мою жалобу, пожала плечами. И сказала:

– Доктор Девлятов прав, Энн. Прав именно он. Подумай немного сама, и ты поймёшь, почему.

И она туда же!

Легче получить прощение, чем разрешение. Я всё чаще стала пользоваться этой волшебной формулой, чтобы получить необходимые экспериментальные наработки. Сергей Семёнович выходил из себя каждый раз при любой попытке отклониться от заданного им курса. Кричал, топал ногами, обзывал упёртой дурой. Я молча слушала, кивала, смотрела в пол. На том и оканчивалось.

До следующего нетривиального случая, который не укладывался в общую схему и который я снова решала так, как считала нужным. И эти бесконечные выволочки и споры, оканчивающиеся тем, что каждый упрямо настаивал на своём, выматывали донельзя. Ещё Итан никак определиться не мог. То он считал, что Девлятов прав и я начинала отбиваться от них обоих, то высказывался в мою защиту, и тогда Сергей Семёнович начинал яростно препарировать уже его. Крыша поднималась от аргументов и контраргументов, высказанных в очень экспрессивном ключе. К тому же, они всё чаще и чаще уходили в дебри телепатического общения, где мне вообще не было места. Однажды я просто встала и ушла, и никто из них не заметил. Ни в тот миг, ни в последующие дни.

Так оно и повелось дальше. Они азартно спорили или азартно ругались, я их не слышала из– за отсутствия допуска в ментальное поле, уходила, они моего отсутствия не замечали...

Я начала уставать от такой жизни.

***

С Эльвирой я всё же поговорила, улучив минуту, когда мы остались одни.

– Ты на глазах превращаешься в коврик, – прямо сказала я. – А ведь ты – целитель второй категории и хороший врач.

– Ревнуешь? – усмехнулась она.

– Нисколько, – заверила я. – Тебя просто жалко.

– А ты не жалей, – посоветовала она.

Продуктивный разговор, ничего не скажешь. Дура как она есть, в собственном соку.

Я впервые подумала, что мне надо, наверное, уходить из проекта. И скоро. Может быть, даже через несколько дней. Что мне было делать дальше? С пятой категорией, безо всякой надежды на ранг? Куда уходить? Да куда угодно, хоть к Тойвальшенам, Сихранав намекала, кстати. Она собиралась по возвращении набирать свою группу, я бы ей не помешала.

Эльвира почувствовала неладное. Спросила:

– Что с тобой? Злишься, что он не с тобой?

Все её мысли вертелись вокруг Итана, принадлежали Итану, отражали Итана. Иного вопроса она задать не могла.

– Я ухожу из проекта, – прямо сказала я. – Через несколько дней.

Сказала, и почувствовала тяжелую предопределённость своих собственных слов. Я действительно уйду. И всё.

– С ума сошла?– не поверила Эльвира. – Куда?!

– Да куда угодно, Эля. Хоть к Тойвальшенам.

– У тебя же фобия!

– Вылечу, – угрюмо сообщила я.

***

Тем же вечером Итан попросил разговор. Он был очень серьёзен, а я про себя ещё раз назвала Эльвиру дурой. Промолчать не могла…

– Я слышал, что ты собираешься уходить, – недовольно выговорил он. – Тебя не устраивает категория? Её можно поднять!

– В обход испытаний? Не дури, Итан. Следующая квалификация у меня через три года, на четвёртую.

– Ты мне нужна, – с нажимом сказал он. – Ты нужна мне для дела! Без тебя…

– Прекрасно справляетесь уже сейчас. Итан– нееш, не отмахивайся от очевидного.

Я обошла его стороной и пошла на выход из отделения.

– Энн!– он догнал меня, схватил за руку.

Я посмотрела на его пальцы, потом на него. Он руку убрал, но загородил мне выход. Хоть разворачивайся и иди обратно. Через весь коридор. А Итан, конечно же, стоять на месте не будет.

– Ты мне нужна, Энн, – повторил он, на два тона тише. – Мне. Именно ты!

Я поняла, что это надо прекращать резко и сразу. Как с больным зубом в полевых условиях: если надо рвать, значит, надо рвать. Не дожидаясь, пока раздует флюсом щёку до объёма маленького барабана.

– Итан, – тихо сказала я, глядя ему в глаза. – У тебя первый ранг. Загляни ко мне, я разрешаю. Загляни. И если увидишь там хотя каплю интереса к тебе...

– С тобой запрещено вступать в прямую ментальную связь, – так же тихо сказал он.

– Не надо в прямую ментальную, – ответила я. – Прочти эмоции. Они честнее разума, потому что древнее и сильнее.

Я прикрыла глаза, почувствовав робкое прикосновение его сознания. Осторожное и нежное. Итан очень бережно относился ко мне. Всегда. Несмотря на все свои подколки, шуточки и мерзотный характер. Прямого зла я от него никогда не видела. И если бы он не назвал Нохораи мартышкой...

– Энн, – сказал он наконец. – Ты что... ты из– за пары неудачных слов? Всего– то…

– Всего– то, Итан, – горько ответила я. – Понимаешь? Для тебя моя приёмная дочь – это «всего– то». А для меня она – всё. Ты ещё смотришь? Смотри. Сколько я отдала за то, чтобы она пришла в норму. Всего– то!

– Но так же нельзя, Энн, – он в волнении пригладил рукой волосы. – Ты посмотри, до чего ты себя доводишь! Ты же была весёлой смешливой девочкой когда– то. Ты…

– Была, Итан. Была. И хватит уже, бессмысленный какой– то разговор. Оставь меня в покое, хорошо? Просто – оставь.

– Как скажешь, хорошо, – быстро согласился он. – Просто может быть потом, когда– нибудь...

– Нет, – твёрдо заявила я. – Ни потом, ни когда– нибудь. Ты же сам видел. Не трать зря время, своё и моё. Извини.

На том и расстались. Кажется, он не поверил до конца. Но на какое– то время угомонится, что уже плюс…

А на следующий день случилась трагедия. Я много раз вспоминала потом и пыталась понять, как можно было избежать её, и в конечном счёте поняла, что никак. Никак такое предвидеть невозможно. Вообще.

Все новые коррекции несут риски для целителя, это общеизвестно. Но я упустила из виду, я как– то вообще даже не задумывалась. У нас же всё получалось! У всей нашей команды, как вместе, так и по отдельности. Распространённая проблема в среде целителей: в какой– то момент начинаешь верить, что ты бог и что тебе всё позволено. Неудивительно, при той мощи, которой мы владеем, при тех, не побоюсь этого слова, чудесах, которые мы сотворяем. Профдеформация. Забываешься иной раз. Забываешь, что за всё надо платить. В том числе и за чудо.

Ведь чудес, как всем известно, не бывает.

Ничто не предвещало беды. Стандартный осмотр нового пациента, девочки четырнадцати лет. Стандартный случай: прогерия Эммы Вильсон. Уже проступившая седина, признак надвигающегося обвального срыва…

Почему я не подумала о Сихранав? Почему не вызвала Итана? Не дождалась доктора Девлятова?

До сих пор не знаю.

Есть правда такая теория, теория энергии души. Наставник, помню, относился к ней скептически. Но если действительно у каждого из нас существует определённый запас этой энергии, конечный запас, который формируется в момент зачатия за счёт запасов родителей или, при клонировании, основы, то все происходящие с нами случайности, фатумы, судьбы легко объясняются истощением данного запаса. В течение жизни человек держит баланс. Черпает запас энергии, с тем, чтобы потом отдать его. Но когда баланс нарушен, то может произойти всё, что угодно. Гром зимой с ясного неба и молния не куда– нибудь, а именно в тебя. Поскользнёшься на ровном месте. Решишь поберечься при переходе дороги и именно на тебя вылетит потерявший управление снегоход. Возьмёшься за паранормальную коррекцию, которая проводилась тобой уже сотни раз…

При этом как сам человек, так и окружающие совершают необъяснимые с точки зрения глупости, каждая из которых сама по себе ничего не стоит, но все вместе они приводят к летальному исходу.

Вот и в тот день. Мы с Эльвирой занялись девочкой, и всё, шло как обычно, по накатанной уже дорожке. Я сосредоточилась на ребёнке и совершенно упустила из виду Эльвиру, а когда вышла в нормальный режим, обнаружила, что напарница медленно, как в дурном кино, сползает по стене и диагностика выдает такое дерьмо, что впору самой терять сознание. Стремительный распад личностной матрицы, полная остановка электрической активности мозга, – при ещё работающем сердце и лёгких…

Потом мне объяснили, что произошло, в тонких частностях. Эльвира очень хотела доказать, что ничем не хуже меня. Но она была ординаром. Хорошим доктором, но ординатором, как раз из тех, о ком не уставал говорить мне Сергей Семёнович. И вот она потянулась за мной, желая не отстать, а всего лучше – превзойти, а я вела коррекцию как считала нужным. В обход требований доктора Девлятова. На пределе возможного. Возможного – для меня...

Я держала её, держала, пыталась вытянуть, я не верила и не хотела верить, но как вернуть ушедшую за порог душу? До сих пор никому не удавалось. И оставалось только смотреть в бессильной ярости, как тает, растворяясь в общем эмо– фоне тёплый цвет её живой ауры, как уходит жизнь из оставленного душой тела…

Не верьте досужим разговорам. Душа – есть. Мы, целители, хорошо это знаем. Эта тёплая волна, последний привет от уходящего… Всё, смерть.

Я не сорвалась в истерику. Меня ударило оцепенением. Ударило, замуровало в набитый колючей ватой короб, поставило в тёмный погреб, подальше от живых. Вокруг вскипела суета, но я отнеслась к ней безразлично. Пустота… И гневные лица собратьев по паранорме.

– Ламберт, с тобой невозможно работать!– гневно высказался Сергей Семёнович. – Ты постоянно передёргиваешь на себя, подставляешь свою голову под неоправданный риск, и это не могло не окончиться тем, чем окончилось! Работать в паре с данной коррекцией прямо запрещено; ты об этом знала, но, видно, самодовольно решила, что умнее всех, и отлично справишься без контроля со стороны. Со своей пятой категорией! С отсутствием ранга! Без допуска в инфосферу. Вот что, дорогая, с такими настроениями нечего тебе в профессии делать! Иди самовыражопываться куда– нибудь в другое место, а здесь тебе не цирк, тут госпиталь и ответственность за человеческие жизни. В том числе и за жизни коллег!

– Энн, в самом деле, – поддержал Девлятова Итан. – Что на тебя нашло?

Пустота отошла, и меня затрясло. Я не знала, чем им возразить, потому что они были правы. И в смерти Эльвиры виновата, конечно же, я. Она верила меня, доверяла, она была ведомой, и – погибла; я должна была предвидеть!

– Оставьте ребёнка в покое, – резко сказала Сихранав, и, видно, добавила что– то телепатически, потому что они больше ничего не сказали вслух, но мне довольно было их лиц и взглядов.

Сихранав же присела рядом, обняла меня за плечи. Истекающий от неё упругий ток целебной силы принёс облегчение телу, но не душе. Я ткнулась ей в плечо и разрыдалась. Она гладила меня по голове, как маленькую, и говорила мне:

– Бросайте их, перебирайтесь к нам в Тойвальшен– Центр. У нас не кидают в пекло детей. Вам ведь двадцати ещё нет… у нас активная практика разрешена только с двадцати трёх… А фобию вашу мы вылечим. Забудете о ней насовсем, вот увидите…

Я не могла ей ответить, да она и не ждала ответа.

– Пойдёмте, вам надо прилечь…

Дальше было никак. Похороны. Расследование. Оправдали, кстати, и зря. Я не утаивала свою роль в случившемся. На телепатическом допросе утаишь! Но меня оправдали. Взыскание получили Девлятов и Итан с формулировкой «преступная халатность». Не уследили. Что– то им ещё было. Но учитывая паранорму, полностью от работы в госпитале не отстранили, заморозили только наш проект. Целителей мало. Чтобы лишить целителя лицензии и провести над ним коррекцию на подавление паранормы, этому целителю, прямо скажем, надо очень и очень постараться…

***

Через несколько дней я пришла в кабинет к доктору Девлятову. Мне было страшновато от того, что я собиралась сказать. Но отступать уже было нельзя.

– Сергей Семёнович, – сказала я. – Надо поговорить.

– Хорошо, – он отложил книгу, сложил руки домиком. – Я тебя слушаю.

Признаться ему оказалось невероятно трудно. Вообще– то, уходить я собралась решительно, только думала, что отправлюсь всё– таки в Тойвальшен– Центр, по рекомендации Сихранав. И собиралась в самое ближайшее время поговорить с ней об этом. Но вмешалось непредвиденное.

Случай. Судьба. Подарок от фатума. Не знаю, как ещё обозначить случившееся.

Пока я была отстранена от работы, я ходила в тир, на психодинамические стрельбище и на прочие такие же побегайки и стрелялки, чтобы хоть как– то выплеснуть накопившуюся усталую злость. Я часто поступала так и раньше, но сейчас меня скрутило особенно крепко. Там– то ко мне и подошёл один человек…

Он назвался эмиссаром от Альфа–Геспина. Сказал, что наблюдает за мной несколько дней, и то, что видит, ему нравится. Предложил попробовать себя на совершенно ином уровне.

– Вы ничего не теряете, Энн, – убеждал он меня. – Вас никто не убьёт, если не справитесь.

– А если справлюсь?– спросила я у него.

– А если справитесь, тогда поговорим предметно…

Я справилась. И было ещё несколько подобных тестов, тоже справилась. И… о Тойвальшен– Центре я забыла напрочь. Да, я поступила импульсивно, плюнув на всё и решившись на отборочные испытания. Не надеялась, что пройду, если честно. Но – прошла... К собственному изумлению прошла.

Я свела кончики пальцев, выдохнула. И только потом решилась:

– Сергей Семёнович, я… ухожу.

– Так, – сказал он недовольно. – Всё– таки сманили тебя в Тойвальшен– Центр?

– Нет, – твёрдо сказала я. – Я вообще ухожу. Из профессии.

– Как из профессии? – не поверил он, теряя всё своё самообладание. – Совсем? Ты что? Энн, ты в своём уме? Ты с ума сошла?

– Нет, – ответила я на предпоследний вопрос, а на последний ответила:– Да.

И расшифровала:

– Я сошла с ума.

– Энн, – он вскочил и принялся мерить шагами кабинет, – не глупи! Чёрт, неужели ты из– за моих слов…

– Вы правильно сказали, – ровно выговорила я, – Мне не место в госпитале.

– Глупая девчонка, – рассердился он. – Ты понимаешь хоть что– нибудь? Ты – прекрасный целитель, у тебя блестящее будущее, ты можешь стать великолепным учёным! И ты вот так всё это херишь просто потому, что тебя из зависти обругал старый дурак?!

– Вы не дурак, – устало сказала я, – и не старый. Но я ухожу.

– Куда, позволь спросить?

– В космодесант.

Он в изумлении сел обратно, едва мимо кресла не промахнулся:

– КУДА?!!

– Я подала заявление и прошла отборочные испытания, – пояснила я. – Меня приняли на первый круг. Завтра я улетаю на Альфа– Геспин.

– Ты сошла с ума!– поражённо выдохнул он. – Целитель в космодесанте… Немыслимо! Кому сказать…

–Сергей Семёнович, моя паранорма не является генетически заданной. Мне её не родители выбрали, мне её навязали через серию чудовищных экспериментов, вы же знаете. Я – натуральнорождённая. Я справлюсь.

– Я тебя не отпущу!

– Вы не сможете. Простите.

– Ты погибнешь там! В первом же бою погибнешь, если не в процессе учёбы. Я слышал, как там учат… сами же десантники зовут испытания на полигоне альфа девятью кругами ада!

– И пусть, – равнодушно ответила я, сама удивляясь себе, насколько это сейчас неважно. – Я не могу иначе. И… я не погибну.

Паранормальным чувстувом я видела, что не погибну. Что это единственный путь, который мне оставался.

– Я не дам пока ход твоему заявлению, – сказал он. – Уверен, ты одумаешься и через пару дней вернёшься.

– Вы верите, что я вернусь? – спросила я.

Он молча смотрел на меня. Не верил, конечно же. Он же тоже был целителем и умел предвидеть ситуации не хуже меня.

– Может быть, ты всё– таки вернёшься, Энн. Возвращайся. Пожалуйста.

Чего ему стоило это «пожалуйста»… Мне вдруг стало очень жаль доктора Девлятова. Но я не вернусь. Напрасно он будет ждать, я не вернусь.

Я ушла из госпиталя, больше ни с кем не прощаясь. Мне было страшно. Страшно, что Сихранав и Итан уговорят меня остаться. Разговор с доктором Девлятовым вымотал сильно, и поколебал уверенность, поколебал. Какая– то часть меня ужаснулась сделанному выбору и настойчиво стучалась в черепок: опомнись, одумайся, вернись, пока не поздно! Но решение принято, путь пройден, мосты – сожжены. Я не хочу возвращаться. Я не вернусь.

***

Ане и Игорь пришли проводить меня. Ане держала на руках Нохораи, взять опеку над девочкой предложила она сама. Я не смогла отказаться. В доме Жаровых её не назовут мартышкой, тем более, чернопопой…

– Почему я не удивлена, – сказала она, узнав, куда я улетаю. – Ты долго шла именно к такому решению, удивительно, что столько– то ещё медлила. Я же помню, какой ты была на станции Кларенс.

Игорь не был с нею согласен, но молчал. Он не любил спорить, держал своё мнение при себе, но я видела, что ему моя затея не нравилась.

– А что думаете вы?– спросила я прямо.

– Я?– покачал головой. – Женщине не место в десанте.

– Но девушки ведь служат, и немало, – возразила я.

– Зря, – коротко обронил он, и замолчал, не собираясь спорить дальше.

Мы сидели за столиком, в зале ожидания, скоро должна была начаться посадка на шаттл Пулково– Орбитальная. Текли последние минуты нашего общения. Я знала, что ещё очень долго не увижу их, особенно Игоря. Игоря Жарова не увижу вообще.

И тогда я решилась.

Я уже не врач, мне плевать на лицензию, лицензия мне в ближайшие годы не понадобится. Пусть делают со мной, что хотят, если дознаются. Я провела коррекцию. Сама, без надзора старших телепатов и без ведома инфосферы. Так, как посчитала нужным сама. Эльвире не следовало тогда становится со мной в пару, внезапно поняла я. Я должна была работать одна! Тогда беды не случилось бы…

Мы ещё не пробовали работать с взрослыми пирокинетиками, только с детьми, только с прогерией Эммы Вильсон именно. Но угнетение пиронейронной сети в обоих случаях шло одинаково. И я продлила жизнь Игорю Жарову, насколько смогла. Насколько у меня получилось. Я не знала, каким будет эффект, сколько конкретно лет у него появится в запасе, но что эффект будет, даже не сомневалась. У детей мы увеличивали срок жизни втрое от спрогнозированно, то есть, прибавлялось ещё шестнадцать– двадцать лет. Это было несравнимо меньше, чем средняя продолжительность жизни по Федерации, но результат обнадёживал, на первых же шагах получить такие превосходные параметры!

Я ещё не знала, что без меня проект развалится полностью: любые попытки развивать созданную нами схему будут проваливаться одна за другой, и в конечном счете, наша коррекция будет принята к исполнению в том виде, в каком я оставила её. Как инструмент, недоступный для ординара больше, чем полностью. Мечта доктора Девлятова о ста двадцати тысячах врачей, умеющих работать с прогериями, останется мечтой. Итан вернётся в Номон, Сихранав – в Тойвальшен– Центр.

Но это будет потом. А пока я смотрела на Игоря и понимала, что добавочные полтора десятка лет он получил. И хорошо. Он и Ане заслужили.

И всё, что мне оставалось, это держать себя по– прежнему ровно, ничем не показывая общую слабость и полный упадок сил. Кофе можно будет взять непосредственно перед посадкой, во внутренней зоне. А до тех пор просто продержаться, непринуждённо болтая. Продержаться, прощаясь. Обнять Нохораи, вытереть ей слёзы, пообещать вернуться через год.

Взять сумку и пойти на регистрацию рейса.

Они не поняли ничего. Ни Игорь, ни Ане, ни даже Нохораи...

***

В салоне шатлла было тесно и шумно. Я приткнулась там, где было свободно, у прохода. Взяла по знаку своей паранормы кофе. Меня сильно толкнули в спину, я едва успела прикрыть кружку психокинетическим полем, и всё равно облилась. Немного, но кофейные пятна на белой рубашке вряд ли удастся выдать за оригинальный принт. Толкнувшая почувствовала мой взгляд, обернулась, оскалилась. Красивая девчонка, но злобная, я чувствовала её настроение очень хорошо. С ужасом подумала, что ведь придётся с ней драться сейчас. А мне, в моём состоянии, только драться и оставалось...

Я опустила взгляд. Одно дело стрелять в голографические изображения, совсем другое въехать кулаком живому человеку в лицо. Драки в тот раз не случилось. Но конфликт между нами определился.

Ирэна Патока была родом откуда– то из пространства Новой России, но почему– то призывалась именно со Старой Терры. Я так и не узнала, почему, а сама она не рассказывала...

***

Я смотрела в экран, где транслировался вид на белый шарик Старой Терры, проваливающийся в гравитационный колодец. Я оставляла там изрядный кусок своей жизни.

Профессию, азарт работы над сложнейшим проектом, боль и друзей.

Впереди ждал Альфа– Геспин.

__________________

*Коррекция Ламберт– Малькунпора – паранормальное воздействие, позволяющее купировать проявления прогерий различного генеза, в том числе прогерии Эммы Вильсон, характерной для носителей пирокинетической паранормы. Продлевает жизнь больным прогерией втрое от диагностированного срока, используется при коррекции паранормальных срывов у носителей психокинетических паранорм. Является условно– негативной: врач, проводящий данную коррекцию, обязан иметь квалификационную категорию не ниже второй (исключение – Ламберт Э.Д, имевшая пятую категорию), тщательно оценивать риски и своё собственное состояние. Летальные случаи при применении: Званцева Э.П., Федеральный госпиталь Санкт– Петербурга, Старая Терра, локальное пространство Солнца, Радим Неверов и Джордж Редман, Номон– Центр, локальное пространство Таурон, Седа Верде, Синегорск, Ласточка, локальное пространство Янтарный Шар.

В том числе не допускается проведение данной коррекции в конце рабочей смены или после иных энергоёмких коррекций (список прилагается).

На сегодняшний день данной коррекцией активно владеют всего двенадцать врачей:

1. Ламберт Энн Дженнифер (комадар ВКС земной Федерации, активной практики не ведёт);

2. Малькунпор Итан– нееш (профессор, ведущий целитель первой категории, Номон– Центр);

3. Сазарини Джейкоб (целитель первой категории. Номон– Центр);

4. Антон Верде (целитель первой категории, Номон– Центр);

5 Девлятов Сергей Семёнович (доктор медицинских наук, заведующий отделением паранормальной медицины, Федеральный Госпиталь, Старая Терра);

6 Браун Ирен Хелена (целитель первой категории, Федеральный Госпиталь, Старая Терра);

7 Сихранав тауфик Тойвальскирп (целитель первой категории, Тойвальшен– Центр, Старая Терра);

8 Каронхари ритан Тойвальнош (целитель первой категории, Тойвальшен– Центр, Старая Терра);

9. Жарова Анна Игоревна (целитель первой категории, Тойвальшен– Центр, Старая Терра);

10. Смартс Стэйзи (целитель первой категории, Тойвальшен– Центр, Старая Терра);

11. Хименес Мерседес Марина Эстер Лавиния Исабель Паола (капитан медицинской службы, Альфа– Геспин).

12. Огнев Аркадий Игоревич (целитель первой категории, Тойвальшен– Центр, Старая Терра)

(Большая Медицинская Энциклопедия, издание третье, дополненное.)

ЧАСТЬ 4

ГЛАВА 1

Океания, локальное пространство Алмаз, Земная Федерация, наше время

Каменный цветок, созданный из пламени ручного вулкана Тёплого Поля на Старой Терре обжигал ладони. Я сохранила его, сберегла, пронесла с собой сквозь все бури. Не так уж много вещей сохранилось у меня к концу пещерной жизни на Планете Забвения. Цветок был из их числа.

Андрей Жаров, паршивец!

Он же знал! Знал с самого начала. Узнал меня сразу, уверена. И не сказал.

Меня качало эмоциями от желания нарезать поганца мелкими ленточками до просто желания. Но как найти его? Как вызвать на разговор? Найти через информ? Он – капитан Службы Безопасности Океании. Найдёшь его в информе, как же.

В полном раздрае я взялась прибираться в спальне. Как бросила вчера одежду, так она и валяется, нехорошо. Когда я взяла за плечики платье, встряхнула его, чтобы повесить на вешалку и убрать с глаз долой, из складок выпал плисс визита. Мне показалось, визит ударился о пол с громовым звуком. Это то, о чём я думаю?

Я бросила платье, подобрала пластинку. Слов не было. Не было слов вообще.

Мгновенно вспомнился тот суровый мальчик с Терры, который один знал, что для меня будет лучше, когда именно и как, а я, сама себе удивляясь, принимала его знание как должное. Андрей знал, что я захочу с ним связаться! А спал ли он вообще, когда я уходила? Я не помнила.

Подсунуть карточку связи мне в карман так, что я даже не заметила, как он это сделал!

А я ему тогда сказала: "Эй, в углу! Я тебя вижу!" Когда Лида ко мне в гости явилась без предупреждения. Да лучше бы я откусила себе язык!

Я решительно вызвала хозяина визита.

Он отозвался сразу. Смотрел на меня из маленького голографического экранчика и улыбался. От избытка чувство я показала ему каменный цветок.

– Сохранила, – с удивлением сказал он. – Ведь тридцать лет прошло...

– Ты почему мне не сказал?– свирепо начала я. – Почему не сказал?

– Сейчас буду у тебя, – ответил он. – По связи много не объяснишь.

И отключился.

Он появился не сказать, чтобы прямо "сейчас". От пятнадцати минут до получаса, в таком интервале. И не дал мне даже рта раскрыть. Если бы он просто обнял меня, мог бы получить в глаз и никому не известно, что произошло бы дальше. Но прямо от порога на меня посыпался поток огненных цветов, приятно щекочущих кожу, а как, спрашивается, дать в глаз мужчине, который так к тебе относится? Вся злость разлетелась по углам быстро тающими искрами. Я сама шагнула к нему, и мир утонул в поцелуях и нежности.

– Так почему же ты не сказал мне сразу?– спросила я, когда всё закончилось, и мы лежали рядом, обнимая друг друга.

Он чуть отстранился, повернулся на бок, приподнялся на локте. Улыбнулся. Сказал:

– Ты бы сразу вспомнила мальчика. И так и смотрела бы на меня дальше. Как на того мальчишку, которого знала когда– то. А я хотел начать на равных.

– И ты меня помнил... Столько лет!

– Трудно было забыть, – он снова улыбнулся. И добавил:– Когда я тебя впервые увидел, я сразу решил, что ты будешь моей...

– Решил он, – фыркнула я. – Ты же совсем ещё мальчишка был. Сопляк зелёный. Салага. Тринадцать лет!

– Но ты моя, – самодовльно заявил он. – Я добился своего. Будешь спорить?

– Нет…

Я коснулась ладонью его руки, повела по предплечью, по ряду точно таких же, как у меня, голографических «альф». Все девять кругов. Не удивлена.

– Странно, что мы не пересеклись ни разу, – задумчиво сказала я. – Хотя, конечно, Десантный Корпус Альфа– Геспина – это транспортник с первопоселенцами…

Андрей смотрел на меня и улыбался. В его улыбке было что– то… Не берусь сказать, но понимание пришло как ледяной дождь.

– Ты!– воскликнула я. – Ты меня видел! Встречал! Почему?! Почему не подошёл?

– Зачем?– спросил он. – Ты была с капитаном…

– Ты что? Ты у Огнева служил? Андрей!

Он кивнул.

– И я тебя не видела!

Снова кивнул. А как бы я его увидела? Я не смотрела. Я не знала всех ребят Игоря по именам и в лицо, особенно новых. Знала только тех, с кем дружили мои девчонки, и то... прямо скажем, не всех.

– Неважно, Энн, – тихо сказал Андрей. – Ты выбрала лучшего. Я уважал твой выбор.

– Погоди, – я резко села, – подожди. Ты что сейчас сказать хочешь? Что если бы ты – ты!– вдруг не одобрил бы мой выбор…

– … то поджарил бы несчастному ублюдку яйца, – улыбаясь, сообщил Андрей. – Невзирая на звания. Чтобы не морочил честной девушке голову.

– Я тебя сейчас стукну, – сообщила я гневно.

– И убьёшь, – совершенно серьёзно сказал он.

– Почему это?

– Я же не смогу сопротивляться, – с улыбкой сообщил Андрей. – А бить тебя учили хорошо...

Я его всё– таки ударила. Подушкой. Он смеялся, и окончилось всё понятно чем.

Было мне с ним хорошо и радостно. Все проблемы и горести отошли куда– то на задний план, как и не было их. Я не знала, к чему приведёт нас эта связь. Не к хорошему уж точно. Но развязка ждала далеко в будущем, а жили мы здесь и сейчас.

Здесь и сейчас мы любили друг друга.

Всё остальное не имело значения.

***

Андрей ушёл вечером, в поздних сумерках. Его ждала служба, очередное дежурство. После смены он собирался вернуться ко мне, я сказала, что буду ждать…

Проводила его к машине. Ветер рвал капюшон, бросал в лицо мелкие брызги дождя. На редкость неприятная погода. Через несколько дней пойдёт снег…

– Береги себя, – сказал Андрей на прощание. – Что– то мне за тебя тревожно…

– Что мне будет, – отмахнулась я. – Ты сам– то…

Мы обнялись. В его руках было тепло и спокойно, и хотелось длить этот миг бесконечно…

– Знаешь, – осторожно сказал он, – я бы хотел привести к тебе гостя…

– Зачем это?– я отстранилась, посмотрела недовольно. – Гостей мне только не хватало!

– Ты хорошо знала его отца, – сказал Андрей. – Тебе… полезно будет с ним пообщаться.

– А кто он? Как звать?

– Сюрприз, – улыбнулся Жаров, и тут же добавил:– Тебе понравится.

– Не уверена, – в сомнениях сказала я.

– Поверь мне. Просто – поверь.

– Ладно… Завтра с утра.

– Как скажешь.

Что ещё за гость… Чьего предполагаемого отца я хорошо знала? Память оставалась пустой, как сундучок из– под орехов. Орехи, как известно, слишком вкусны, чтобы оставлять их про запас. Они если есть, то их сразу же нет.

Машина Андрея поднялась, заскользила по дороге прочь. Я провожала взглядом до тех пор, пока габаритные огни не слились с сиянием моста. Пошла в дом, сама себе улыбаясь.

***

Погас свет.

Погас внезапно и сразу. В доме, на дорожках, в ангаре. На всём острове. Мрак упал стеной, только далёкая стрела моста светила по– прежнему ровно, белым призрачным светом. Я ещё успела удивиться, ведь так не бывает, здесь же, мать её так– то, цивилизация. Сильный толчок едва не сбил меня с ног, второй толчок…

– Придурок ты, Кит, – раздельно и чётко выговорила в темноту Ляська. – Джен и Энн – разные имена! Капитан и комадар – разные звания!

И обмякла в моих руках, потеряв сознания. Из– под лопатки у неё торчал тяжёлый нож с идеограммой клана Шокквальми.

Я осторожно опустила девочку на дорожку, подобралась для драки. Паранорма плыла, не фокусируясь ни на чём, крайне неприятное, и очень знакомое, ощущение. Темнота враждебно молчала, секла лицо ледяным дождём.

– Ты, мститель хренов, – зло сказала я в пространство. – Доволен?– и заорала, уже не сдерживая себя:– Доволен?‼

Ляська умирала, и я ничем не могла помочь ей, потому что поганый мальчишка протащил на мой остров и где– то спрятал генератор помех, подавляющий психокинетические поля. Как машинка попала к нему, откуда, оставалось только гадать. Раньше такие штуки устанавливались стационарно, на больших кораблях и планетоидного типа станциях. За тридцать лет военный инженерный гений Оллирейна довёл габариты прибора от неподъёмных до переносных.

А может, мальчишка его собрал, скажем, в подвале дома, он же постоянно болтался по острову, я сама приглашала его в гости, не ограничивая свободу передвижения. Или в гараже собрал, во втором. Или в скалах. Подключившись к энергосистеме дома. Судя по тому, что с неба не падали полицейские болиды, Кит, чтоб его плешь проела, подключился к планетарной сети и подменил поток данных. Уверена, на мониторах Службы Безопасности всё в порядке, никаких нареканий.

Кит возник бесшумно, и совсем не там, где я ждала его. Просто соткался из мрака высокий нескладный силуэт. С какой– то дрянью в руках. Не ножом. В его глазах вспыхнул свет далёкого моста, разбавленный безумием.

Я не рассуждала о правах несовершеннолетних. Не до рассуждений, прыгать надо. Проклятый прибор заблокировал психокинетическую составляющую моей паранормы, но не задел телепатическую. Да, она была у меня выражена слабее, чем у активных участников инфосферы. Но от того, что у меня много лет не было доступа. Доступа не было, а паранорма была. Служба в десанте и годы пещерной жизни на Планете Забвения отшлифовали и развили её до вполне приличного уровня. Не настолько, чтобы успешно противостоять второранговому телепату, конечно же. Но ведь у Кита не было второго ранга. Не было даже третьего. И мальчишка попался.

На классической схеме простой синхронизации попался. Я не стала лезть в дебри, не по чину мне лезть в дебри, доискиваясь отправной точки психотического слома, уронившего парню разум. Я сняла только самый верхний слой. Да, генератор помех действительно есть, что его собирали, медленно и методично, много дней, приурочив нападение к началу регаты, а именно: к прохождению второго сектора пути, откуда легко было уклониться в сторону моего острова. Путаница со званиями и именами – сумбурно, я сразу же отдёрнулась: не по мне врачевать этот клубок из родовой памяти и собственных эмоций мальчишки. Пусть специалисты займутся. А мне надо спасти Ляську.

Генератор создавал сферу отрицания, в области которой не действовала психокинетическая паранорма и все источники энергии утратили свой заряд. Все – это, значит, все. От собственной энергостанции острова до маленькой батарейки в «вечном фонарике». Сфера простиралась на полкилометра примерно во все стороны, включая глубину и высоту. Чтобы спасти девочку, достаточно было выйти за её пределы, туда, где я смогу воспользоваться своей паранормой как целитель. Но на лодке ночью не выгрести, потому что гребной лодки нет, а гоночная яхта не подходит. Брести по пляжу с раненой на руках в такой темноте означало гарантировано свернуть шею для всех троих, я же помнила, какие там камни и валуны. Оставался один путь.

Наверх.

По тропе в скалы, оттуда к озеру. На какой высоте находится озеро? Я не помнила. Но, кажется, выше, чем пятьсот– шестьсот метров.

Сознание мальчишки тлело алым огнём ненависти и страха. Он находился под полным моим контролем, но всё осознавал, и это не добавляло ему дружелюбия. Объяснять же с ним не хотелось нисколько.

Да Только вверх. В гору. По относительно ровной, устроенной нарочно для неопытных любителей, тропинке. К озеру. Выдержит ли раненая такой переход? Доживёт ли? Я не знала.

Ляська лежала неподвижно. Сырой воздух истекал железным привкусом свежепролитой крови.

***

Тонкий свист ветра, монотонная капель по стенам. Какой знакомый антураж… Кроме флуоресцентного мха, свисавшего гроздьями откуда– то сверху. Мха на Планете Забвения не было. Здесь был, и хорошо: хоть какое– то подобие света…

Как мы поднялись сюда, не спрашивайте. На увеселительную прогулку дорога не тянула. Но здесь, на высоте, генератор подавления психокинетических полей не действовал, и я смогла провести паранормальную коррекцию Ляське. Очень вовремя. Ещё немного, и не спасла бы.

Но я спешила. Я так спешила, что не подумали об элементарном: о средствах связи. Вот отсюда, может быть, связаться со спасателями было бы можно… Но у меня не было с собой терминала, а клипсу связи с домохозяином можно было смело бросать в пропасть: вся система управления приказала долго жить. Цивилизация! Что она стоит без электричества?

И Кит…

Кит был проблемой.

Всё– таки не было у меня навыка работы в многозадачном режиме, характерного для всех ранжированных телепатов инфосферы. Даже самый зелёный салага на начальных ступенях третьего ранга способен разделять своё сознание на несколько автономно функционирующих потоков, периодически сливающихся на доли секунды для верификации. Я провела паранормальную коррекцию Ляське: извлекла нож, закрыла рану, но прогноз оставался так себе. И я истратила слишком много сил. В висках поселилась знакомая нехорошая тяжесть, предвестник мигренозной боли, спутницы будущего полноценного приступа. Зачем я отказалась тогда от вакцины против алой лихорадки? Я пожалела уже не раз о своём упрямстве, и, по всей видимости, буду жалеть всю оставшуюся мне жизнь.

Я уловила движение за спиной. Кит. С ножом, когда только успел подхватить его. Я потеряла ментальный контроль, и безумие вырвалось на свободу. Скоро я потеряю жизнь, потому что во время приступа не смогу защитить себя вообще. Выхода не было, кроме как держать, держать их обоих. Девчонку, закрывшую меня собой, и мальчишку, беззащитного перед собственной гормональной бурей.

Откуда, из каких глубин родовой памяти вырвались у него претензии к одной из капитанов Синей Стрелы, к женщине, так и не ставшей мне приёмной матерью но успевшей дать имя и свою фамилию?

Я отпустила мальчика, подобрала нож. Он сел, зло всхлипывая, поневоле прижимая к себе помятую руку. Встать не пытался, хотя под скалой было сыровато, и по камню тянуло стылым сквозняком. Я села рядом, он дёрнулся, но остался на месте. Странным образом его тянуло ко мне и одновременно отталкивало.

Какой знакомый взгляд. И в то же время совсем чужой.

– Мы все полны обид друг на друга, – сказала я. – Любого возьми, у каждого кто– то погиб. Но надо же как– то выходить из гипера в обычное пространство, согласен?

Как в глухую стену. Его матери не следовало рожать. Если генетические нарушения затронули область родовой памяти у женщины, а при синдроме Тойвальми это случается очень часто, то тут лучше не рожать вовсе. Такая женщина не способна определить, когда у её ребёнка приходит срок пробуждения наследственной памяти, не способна понять и не способна помочь, а помощь именно матери – критична даже при неполоманной генетике.

И Ляська. Ещё один тяжелораненый ребёнок на руках. И прогноз скверный, вот беда.

– Мне нужно её посмотреть, – сказала я. – Ты сдержишь себя? Ты не наделаешь глупостей?

Он молча смотрел на меня. Как он мог что– то обещать? Никак. Но оставить Ляську я не могла тоже. Придётся рисковать…

С Ляськой всё было скверно. По уму, хорошего бы ей доктора, целителя, и не с протухшей третьей категорией, как у меня…

Я почувствовала спиной присутствие мальчишки. Хорошо тренировали в своё время. Я поднялась единым движением, как учили когда– то, вот только в виски грохнуло болью и на мгновение перед глазами вспыхнули звёзды. Не та у меня нынче форма. Не та!

Кит не нападал. Просто стоял, смотрел, кусая губу. Искусал в кровь уже, кстати. И вдруг он шевельнул руками. Простой жест, но как же тяжело он ему дался! Просьба о помощи. Отчаяние. Надежда. Боль… Он видел умирающую Ляську, и ко мне у него было что– то ещё, помимо кровной ненависти Он же всё понимал!

А я не знала, как и что здесь корректировать. Проведённая мной в схожих условиях паранормальная коррекция, единственная в своём роде, не принесла должного результата. Второй каскад наследственной памяти способен выжечь прежнюю личность дотла. Ум, интеллект, талант, способности и память, – всё исчезнет, как исчезает песочный замок перед штормовой волной. В особо скверных случаях происходит переход в вегетативное состояние либо начинается распад тканей мозга.

Я уже видела, как это бывает. Стремительно, буквально на глазах. Счёт действительно шёл сейчас на считанные минуты.

Как могла выжить и распространиться по космосу раса, проходящая из юности в зрелость по такому тонкому и ненадёжному мосту?..

Озёра Памяти.

Чёрные озёра, на которых стоят оллирейнские города. Именно там проходит обряд инициации… А если это не просто обряд? Не красивая церемония напоказ, не просто формальный перевод во взрослый статус?

Решение упало как камень в стоячую воду. Я чувствовала, что нащупала правильный путь.

– Пойдём, – сказала я.

Потянула мальчика за собой:

– Пойдём!

Ветер сыпанул в лицо дождём, пробрал холодом до самых печёнок. Но на востоке уже наливалась светом утренняя заря, бросая из– под туч опаловые блики на неспокойную поверхность маленького озера, стоявшего между мрачными глыбами скал.

– Ты должен войти в воду, – сказала я внимательно слушавшему меня мальчику. – Переплыть озеро и вернуться обратно. Не только физически, я имею в виду. Тебе нужно войти в воду прошлого своего рода, переплыть озеро своей памяти и вернуться с именем того предка, чья личность станет тебе в этом рискованном путешествии опорой. Другого выхода нет, нумрой.

Он молчал, не решаясь на шаг. Откуда– то я знала, что некоторые так и оставались на берегу, во всех смыслах. И погибали. Так или иначе. Нет другого выхода…

Но Кит всё же решился. Нырнул, без всплеска, сразу с головой. Он был хорошим пловцом. В парусном спорте других не держат.

А я без сил опустилась на камни, даже не пытаясь унять терзавшую мою бедную голову свирепую боль.

***

Меня трясли и звали по имени. Кому понадобилось? Отстаньте! Дайте сдохнуть. Но отставать никто не спешил, наоборот. Я нехотя разлепила глаза, и снова зажмурилась: утренний свет оказался слишком ярок. Но я успела разглядеть спасителя, а теперь ещё его и расчувствовала.

– Андрей?!

– Давно бы так, – угрюмо буркнул Жаров. – Жива?

– Почти… Там девочка. Девочку нашёл?

– Нашли.

– А Кит?

– Кто?– не понял Жаров.

Я разлепила глаза.

– Он что… Он ещё не вернулся?!

– Кто не вернулся?

Второй. Наверное, тот самый гость, о котором говорил Андрей. Очень знакомое лицо, очень знакомое, похоже, я действительно хорошо знала его отца. Судя по паранормальному отклику на знакомство, мой коллега, целитель. Целитель – это хорошо. Но… сколько прошло времени?!

– Жить будет, – сказал тот, второй, наверное, про Ляську. – Вызвали спасателей?

– Да, – отозвался Андрей. – Энн, не дёргайся. Тебе вредны резкие движения.

– В пекло, – я вывернулась из его рук. – Там, в озере…

… Вода давно уже перестала быть невесомой, а тело лёгким. Каждое движение давалось всё труднее и труднее. Но руки упрямо толкали непослушное тело вперёд, а голова поднималась над поверхностью за глотком живительного воздуха. Там, на берегу, ослепительно сверкали на утреннем солнце серые глянцевые скалы с вкраплениями хрусталя. Там ждала жизнь и звенела симфония мира, грандиозная, как звёздное небо над головой, и простая, как песок под ногами. Надо было всего лишь доплыть…

– Пусти, Андрей!– завизжала я. – Отпусти сейчас же!

– Куда, сумасшедшая?!

Держал он крепко. Он был сильнее меня.

– Какое озеро? С ума сошла?! Дождёмся спасателей… уже вызвали!

Бесполезно. Все мои навыки ничего не стоили перед мастерством и силой Андрея Жарова, бывшего альфовца, а ныне сотрудника Службы Безопасности Океании. Конечно, он не сидел девятнадцать лет в пещере на Планете Забвения, он тренировался регулярно и не болел кранадаинской алой лихорадкой и вообще был мужчиной, что при прочих равных – огромный плюс не в мою пользу.

– Не смей… командовать… Жаров! Отпусти сейчас же!

– Отпустите её, – негромко сказал тот, второй.

И случилось чудо, Андрей разжал свои клещи. Я сразу же отскочила. И, не раздумывая, бухнулась в воду, успев услышать рык Жарова:

– Арррркадий. Твою мать!

Позже я узнала, что Андрей немедленно бросился следом. И выволок на берег нас обоих. Потому что холодная вода вовсе не улучшает самочувствие после ложного приступа алой лихорадки. Я бы утонула там вместе с мальчишкой, если бы не Андрей Жаров…

Но пойму я это только потом. И только потом найду слова благодарности для своего мужчины, и попрошу у него прощения.

А сейчас мы лежали на камнях как две выброшенные морем медузы, и никакой благодарности не было в помине. Я собрала в себе силы, чтобы привстать и высказаться:

– Жаров! Это что сейчас было?! Как ты посмел… кто тебя просил!

– Не кричи, Энн, – тихо сказал он, придерживая меня за плечи. – Не надо кричать.

– Буду кричать. Не смей… мной… командовать, Жаров!

– Буду командовать, – серьёзно заявил он. – Я старше по званию.

– А я не у тебя на службе. Я… я… я…

– Живи, Энн, – сказал он тихо. – Просто – живи. Дождись врачей, пожалуйста. Живи!

Я чуствовала исходящее от его рук живительное тепло, но уже не могла смотреть на него и с ним разговаривать. Мир плыл, не желая вставать на место. То ли проклятый генератор помех, сделанный кустарно, буквально на коленке, сорвал мне контроль над паранормой, то ли я схлопотала полноценный срыв, пытаясь вытянуть сразу двоих тяжёлых пациентов одновременно. Не знаю.

Но по ощущениям получался какой– то непрерывный кошмар. И стена слепящего пламени, как тупик, как последняя черта, плывущая ко мне из моего будущего. Похоже, я умирала…

Знала бы я, что весь кошмар ещё впереди!

ГЛАВА 2

Она стояла у окна, спиной ко мне. Мягкий уличный свет обливал её фигуру неярким свечением. Фантом…

На удивление живой фантом.

– Я не хочу вас больше видеть, – сказала я. – Ни сейчас, ни потом. Никогда в жизни.

– Но вам придётся увидеть меня по меньшей мере ещё четыре раза, – сообщила она. – Не могу пустить процесс на самотёк.

– Да как– нибудь уже сама разберусь, – неприязненно заявила я.

– Как– нибудь!– фыркнула она возмущённо. – Я не привыкла работать «как– нибудь», – и добавила жёстко:– Потерпите.

– Оставит ваша семейка меня когда– нибудь в покое?– зло спросила я. – Неужели это так трудно, просто взять и оставить меня в покое?

– Вы же видите, с каким упорством провидение сталкивает нас снова и снова, – отвечала она. – Какие есть догадки по поводу?

– Никаких, – злобно ответила я.

Она обернулась. Я снова вздрогнула поневоле: время мало что добавило к её облику. Какой была, такой и осталась. Такой, какой запомнилась мне в нашу первую встречу на оллирейнской станции Кратас, куда меня пригласили против моей собственной воли три десятка лет тому назад…

– Корни в прошлом, – объяснила она. – В том прошлом, от которого вы с такой лёгкостью отказались когда– то. Я могу вам помочь с этим, если хотите. Рассказать…

– Ничего мне от вас не надо, – сказала я. – Ничего я от вас не хочу. Кроме одного: оставьте меня в покое!

– Вы не спешите, подумайте, – предложила она, направляясь к двери. – Надумаете, приходите. Поговорим.

Поговорим. Говорили уже! Я ничего не забыла, каждое слово горит в памяти как свежевыжженное тавро. О чём ещё можно разговаривать? С ней?

Но именно разработанная ею методика позволяла мне сейчас жить и надеяться на возвращение контроля над сорванной в ту адскую ночь паранормой. Жутенькая закольцовка вышла у его величества времени. Началось всё с меня и на мне теперь обратно сходится.

Я села, переждав коротенькое головокружение. Постельный режим, да, но вставать не запрещалось. Так что я вышла за дверь, подышать разнообразием. И сразу же за дверью услышала скандал: мой Жаров отчитывал того самого загадочного Аркадия, чьего отца я, по словам Андрея, хорошо знала:

– Я думал, у тебя всё под контролем. Как ты мог? Она едва не погибла из– за тебя!

– Из– за вас она погибла бы точно, – невозмутимо возразил Аркадий. – Она же была в полной эмпат– связке с тонущим; если бы он утонул, утонула бы и она.

– Ты мне зубы…– грозно начал Жаров.

Нехорошо подслушивать. Я кашлянула. Они обернулись, оба. И я внезапно увидела Игоря Огнева, каким он был в самую первую нашу встречу. Поразительнейшее сходство, одно и то же лицо, вот только глаза немного другие. Такие же серые, но…

– Здравствуй, мама, – сказал Аркадий.

Аркадий Огнев, мой посмертный ребёнок. Немыслимо! Но ведь вправду меня считали погибшей, и Игорь поступил согласно традиции, принятой в семьях пирокинетиков. Тем более, мы с ним обсуждали саму возможность общих детей и даже ходили к генетикам на предварительное обследование, и собирались, конечно же, когда– нибудь позже… Но я не думала, даже не надеялась, что у меня на Старой Терре может появиться сын. После трибунала, после разжалования, после вселенского позора, который я огребла за Девбатум, я была уверена, что Игорь Огнев, боевой ветеран с тремя Солнечными Крестами и множеством орденов, не захочет больше знать меня, вычеркнет из памяти моё имя и забудет как страшный сон. А он не забыл.

Не забыл…

– Аркаша, – тихо сказала я, язык не слушался. – Сынок…

Очень сопливо вышло. Но это не те слёзы, которых надо стыдиться, я считаю.

Потом мы говорили. Говорили, говорили и говорили. Сначала он, потом я, потом снова он. Он родился на второй год моего заточения на Планете Забвения. Вырос в доме Огневых, где же ещё…

– Отец никогда не верил в то, что о тебе говорили, – рассказывал Аркадий. – Он говорил, что если ты поступила так, как поступила, – значит, так было надо.

– Я расскажу тебе о Девбатуме, – пообещала я. – Но позже, пожалуйста, хорошо? Сейчас я не готова…

Полной совместимости, разумеется, у нас с Игорем не было, а поскольку я отсутствовала, ребёнок был зачат по образу отца, с некоторыми вариациями в мою сторону во внешности. Но в тринадцать лет у него проснулась не пирокинетическая паранорма, как следовало бы ожидать, а – целительская. Очень странный факт, ведь в моих генах нет и намёка на домены, ответственные за психокинез, я – натуральнорождённая, мои спецификации – навязаны экспериментально. И тем не менее, при изначально заложенном в эмбрион генокомплексе пирокинеза мой сын стал целителем. Он обучался в Тойвальшен– Центре, у самой Сихранав, а когда узнал, что я вернулась и теперь на Океании (большой вопрос, откуда! Кажется, я догадалась, кто именно протрепался!) то стал добиваться для себя стажировки на Океанию. Ему нашли такую возможность. Реабилитационный Центр Океании давно уже в научных кругах встал вровень с Номон– Центром, а кое в чём даже превзошёл.

– Буду работать здесь какое– то время, – говорил Аркадий о своих планах.

И рассказал, к кому именно ему посчастливилось попасть на практику. Хорошо, что я сидела. Потому что теперь я встала, и от избытка эмоций не находила слов. Но что я могла сказать взрослому сыну? Я запрещаю тебе связываться с Чёрной Саламандрой? Можно подумать, он послушает меня.

Мою старую знакомую, оказывается, очень уважали в научных кругах Земной Федерации. Конкретно, в области паранормальной медицины. Да, сама она паранормой похвастаться не могла. Но давно и охотно сотрудничала с целителями, в том числе и с врачами Тойвальшен– Центра. Спаменау Шувальмена, вот под каким именем известна она была в Федерации. Не придерёшься. Во– первых, созвучно настоящему, во– вторых, явно взято из пространства алаурахо. Алаурахо – дальняя родня ольрам, следовательно, и с экзотической внешностью тоже нет проблем.

Пожалуй, придётся сказать ей между нами пару ласковых. Что прослежу лично и чтобы даже мысли не возникло, а не то…

Выйдя в отставку, Игорь Огнев поступил в планетарную Службу Спасения. Обычная практика для вышедших в тираж ветеранов. Подготовка Альфа– Геспина ценится высоко. На гражданке, особенно в таких суровых мирах, как Старая Терра, тоже ведь не мёд и не сахар. Снежные бураны, в несколько часов засыпающие маленькие посёлки так, что под снегом не видно крыш. Лавины. Вулканы, так называемое Огненное Кольцо, – неровный овал горячих точек, тревожным пунктиром обозначавших на карте разломы в планетарной коре. Наводнения. Землетрясения. Изобретательные детишки– номинанты на премию Дарвина. Галактические туристы. Одним словом, полный список.

Капитан ВКС Земной Федерации в отставке, майор планетарной Службы Спасения Старой Терры Огнев Игорь Валентинович погиб восемь лет назад при исполнении, спасая детей, застрявших на горном леднике. Он получил свой четвёртый Солнечный Крест и вечную память на Аллее Славы – посмертно.

А на семейном снимке, где он с сыном в домашнем саду, видно всё– таки, что Аркаша больше похож на меня, чем на отца. Такой же взгляд, и общее выражение лица и слегка кудрявые волосы…

***

– Мы взрослеем не тогда, когда теряем родных и близких. Для нас в смерти нет ничего непривычного, она всегда рядом. Миг взросления наступает тогда, когда боевой командир… Что? Нет, не в ошибках дело. Ошибаются так или иначе все, непогрешимых нет. Но когда твой боевой командир, за которым ты шёл, подчиняясь не столько приказу, сколько собственным убеждениям в том, что он – лучший…

В общем, когда твой командир становится тебе просто соседом. Растит сына. Работает в саду. Ходит по улице с палочкой, седеет на глазах… Только тогда понимаешь как следует, что держать мир на плечах приходится теперь тебе. Без права на ошибку. Быть всегда лучшим теперь – тебе. Без права на слабость. Твоя юность заканчивается именно в этот миг...

Андрей Жаров, капитан ВКС Земной Федерации, Океания

***

Утро занялось холодным и ветреным. Шёл снег, первый снег в этом году на этой планете. Последние облетевшие листья азартно хрупали под ногами, рассыпаясь в сверкающую зеркальную труху, и точно так же потрескивал лёд на мелких, подмёрзших за ночь, лужицах.

– Так что же случилось на Соппате?– спросила я у своей спутницы.

– А что случилось с вами?– вопросом на вопрос ответила она. – Меня, помню, сильно удивило расхождение в данных сканирования. Вы перенесли по меньшей мере два вмешательства: классическое нейрохирургическое и паранормальное, причём второе явно было составным, то есть, содержало в себе серию коррекций.

– Не надо меня допрашивать, – резко сказала я, останавливаясь. – Не на базе у себя. Не на Кратасе!

Она тонко улыбнулась. Она была ниже меня на голову и в два раза уже в плечах. Длинное осеннее пальто светлых тонов почти касалось подолом дорожки.

– Я не допрашиваю, – мирно ответила она. – Мне любопытно. Просто любопытно. Можете не отвечать. Но ведь вам любопытно тоже, не так ли? Давайте обменяем любопытство на любопытство, Ламберт комадар.

– Давайте, – согласилась я. – Начинайте первой.

Она снова улыбнулась. Сказала:

– На Соппате случилось следующее. Из– за недопонимания природы телепатической паранормы отец допустил контакт испытуемых с местным Лесом. Это случилось очень давно, едва ли не в самые первые годы, и прошло незамеченным. Вот только убежавшая в Лес девушка перенесла, как бы это выразиться помягче… операцию по зачатию экспериментального зародыша. Мой отец не страдал моральными нормами. Он хотел получить ваши паранормы для нашего клана и в качестве основы взял свой собственный геном. Фактически сбежавшая носила его ребёнка. Одного из, так сказать. В Лесу она благополучно родила, благополучно скончавшись в родах. Ребёнка взял к себе на воспитание Хранитель Леса; впоследствии он сам не смог объяснить, почему это сделал. Есть версия, будто бы он испытал ментальный удар, но это сейчас уже не проверишь. Однако старому пню хватило ума дать девочке имя отмены, чтобы блокировать пробуждение наследственной памяти. Мало ли от каких родителей могла она родиться, верно?

– Логично, – кивнула я. – А дальше?

Она чуть усмехнулась:

– Теперь ваша очередь.

Тоже… логично. Обмениваться любопытствами по кусочкам, чтобы получить информацию наверняка.

– У меня обнаружилась глиосаркома, – сказала я. – Армейские целители не взялись. Поэтому оставалась только старая добрая нейрохихургия, и я попросила врачей, раз уж всё равно будут вскрывать мне череп, убрать заодно и память о Соппате. Я не хотела помнить всё это дерьмо. Хотела начать с чистого листа. А перед операцией сама себе надиктовала послание. Пара минут, призыв к бодрости и всё прочее. Я думаю, той девочке было очень страшно понимать, что на следующий день её уже не станет.

– Вполне в её духе, – кивнула моя спутница. – Та девочка, как вы говорите, отличалась большой личной храбростью. Как, впрочем, и вы.

– Не отвлекайтесь, – попросила я, подумала и добавила:– Пожалуйста.

– Пожалуйста, – не возражала она. – Давайте выйдем из тени… холодно. Так вот, у приёмной дочери а– дмори леанкрема Соппатского Леса к двенадцати годам проснулась телепатическая паранорма. Девочка стала контактировать с детьми из Центра. Вначале спонтанно, затем осознанно, а ещё позже вокруг неё сконцентрировалось ядро информационного поля, затронувшего всех носителей телепатии в округе. С каждым годом эта своеобразная инфосфера крепла и ширилась. Кстати, эту девочку звали Спаурклаемь. Я думаю, в инфосфере Земной Федерации она легко смогла бы добиться первого ранга. Но ей не хватало ресурсов. И тогда она поступила учиться на биолога. Я не знаю всех деталей, как ей это удалось, но она добилась стажировки в Центре отца, а попав в Центр, склонила его к сожительству. При этом времени даром она не теряла. Среди испытуемых были её протеже, скажем там. Гринлав, например. Хелен, – она остро взглянула на меня, – и Анинав.

– Вашу мать, – высказалась я.

– Вы же сами не захотели помнить, – сказала она с усмешкой. – Совершенно зря. Солнечный Крест вам дали… как это у вас говорится?– за красивые глаза.

– Не за красивые глаза, – поправила я. – За одни только красивые глаза ничего не дают.

– Ваша очередь, – сказала она.

– В двенадцать лет, – нехотя сказала я, – во мне проснулась паранорма. Как проснулась… я убила человека. Спонтанно. Он, правда, долго и упорно действовал мне на нервы, но меняэто не оправдывает, конечно же. Случаем этим заинтересовался профессор Марвин Таркнесс, целитель первой категории и телепат первого ранга. И он обнаружил при обследовании, что у меня снова образовалась глиосаркома. Пока ещё маленькая, но с ней надо было что– то делать. И он предложил завершить эксперимент. У него был доступ ко всем материалам по Соппату. Он взял на себя все риски и объяснил мне, что каждые два года удалять глиосаркому – не вариант. И не вариант оставлять без контроля паранорму, которую невозможно блокировать химическим путём и понижающими операциями, ведь она не прошита в геноме. Таким образом, эксперимент был доведен до логического конца. Единственный в своём роде. Инфосфера приняла решение не проводить таких процедур впредь. Слишком затратно и непредсказуемо по сравнению с классическими способами получения психокинетических паранорм.

– Понятно, – кивнула Спавьме, отряхивая с рукава слетевший с веток снег. – Вот теперь мне понятно! Марвин Таркнесс был выдающимся учёным; его заслуги в разивитии паранормальной медицины неоценимы.

– Дальше!– нетерпеливо поторопила я.

– Дальше Гринлав вызвала подозрение. Отец забрал её в лабораторию и, в общем. В общем, она умерла. Но до того к ней проникла Анинав и исцелила подругу посредством своей паранормы, которая проснулась в ней очень рано, раньше принятых в Федерации сроков. Обе девочки попытались сбежать в Лес. Гринлав умерла, Анинав схватили, но Спаурклаемь вывела Анинав в Лес, а Фиолетовый корпус взлетел на воздух. Страшная катастрофа, замаскировавшая давно готовившийся массовый побег испытуемых.

Отец свёл воедино полученную информацию. Он был гений, он всё понял. И испугался.

– Надо думать!– не удержалась я. – Обнаружить у себя под носом телепатическое сообщество, агрессивно настроенное к тому же!

– Верно. Отец начал готовить Центр к срочной эвакуации, а Лес предполагалось сжечь с орбиты вместе с половиной планеты. И тут очень вовремя появилась Хайтемьюла Шокквальскирп. Очень вовремя. Мы убили сразу двоих хищников: погибли все, кто знал о нас. Все, кто знал о нас, погибли от действий ВКС Земной Федерации. Тех, кто выжил, фильтровали, конечно же, но не так и не по тем параметрам, по каким следовало бы. Наше ядро уцелело. В целом.

– Мы, нас, – медленно выговорила я. – Так вы…

– Я, – она горько усмехнулась, – дочь Спаурклаемь. А так же дочь и внучка собственного отца. Такая вот картина, Энн.

Одинокое дерево посреди выжженной пустыни. Жёлтые цветы. Отлик гигантского Леса, сожженного нами на Вране.

– Я встречала потомков Соппатского Леса!– вскричала я. – На Вране!

– Очень своевременная находка, – усмехнулась Спавьме. – Планета с носителями телепатической паранормы, не включённая в пространство Земной Федерации. Эта планета дала нам очень много. Но первые контакты всегда проваливаются, это аксиома.

Я вдруг поняла, почему её прячут здесь, отчего позволили родить сына, с какой радости предоставили возможность легально заниматься наукой. Не в разработках научных дело, в Федерации хватает своих спецов! Просто инфосфера возжелала склонить к сотрудничеству телепатическое сообщество, образовавшееся в Оллирейне, как побочный эффект чудовищных экспериментов Шаттирема ак– лидана. И, судя по всему, склонила.

– Что же вы хотите?– спросила я.

– Мы?– она подняла на меня глаза. – Сначала мы хотели просто выжить. Теперь хотим просто жить. Нас скоро обнаружат. По нашим оценкам, в ближайшие лет двадцать– тридцать нас обнаружат. И мы хотим успеть подготовиться к этому моменту как можно тщательнее.

Я поёжилась. В душе шёл ледяной обжигающий дождь: мне стала ясна Лидина беременность и натуральные роды, вовсе это не зараза от недобитков из«Назад к природе», нет. Инфосфера Земной Федерации выстраивала связи с новым союзником; для этого требовались люди с особым генокомплексом; учитывая особенности оллирейской расы – натуральные роды и зачатие, максимально приближенное к естественному, могли быть одним из основных условий. Посредник должен удовлетворять запросам обеих сторон. Этакий биологический компромисс, новый подвид носителя разума.

– А почему вы не обратились к Радуарскому Альянсу?– спросила я.

– Инфосфера Альянса слабее, – пожала она плечами. – Но… переговоры ведутся.

Кит и Ляська. Очередной ушат смертельного холода.

– Вы говорите чудовищные вещи…– начала я.

Она подняла ладонь:

– Разве? Чем наша жизнь чудовищнее вашей? И у вас перворанговые телепаты не принадлежат себе. И вы сами, Ламберт комадар, много лет жили по приказу.

Я резко выдохнула. Нечего мне было возразить ей, как есть нечего.

– Я не собиралась отдавать вас этому упырю Лилайону, – сказала она вдруг. – Забавно было, кстати, смотреть, как он мечется, получив по собственной неосторожности эмпат– раппорт с вами. Но он интуитивно принял верное решение, воспользовавшись услугами телепатов Радуарского Альянса. Я уж думала, не выберется, и собиралась растить ему поминальный листок. Но я так же не знала о физической ментокоррекции и не догадывалась о том, насколько, по сравнению с прежней, искажена ваша личность. Считала, что мы сможем справиться. Вы бы вернулись домой, Анинав.

– Не смейте звать меня этим именем!– яростно сказала я. – Ваша Анинав умерла!

– Да, – согласилась Спавьме, отворачиваясь. – Моя сестра и подруга – умерла. Вы – другое, Ламберт комадар. Нам с вами не по пути.

– Вот и славно. А не боитесь, что я расскажу о вас в клане Иларийонов?

Она пожала плечами.

– Лучшие ландшафтные дизайнеры в данном секторе пространства Оллирейна – наши, Энн.

Я переварила сказанное. Да– а. Далеко пустил корни Соппатский Лес! Но неужели глава Иларийонов, Шойенн Бэйль– алум, поражена тоже?.. Небо, я не хотела ей такой судьбы!

– Мы хотим жить, – сказала Спавьме. – И мы будем жить. Может быть, наша жизнь – ошибка, может быть, нет. Не мне судить. И не вам. Мы не просили о такой жизни. И тем не менее, получили её, а потому – будем жить. Несмотря ни на что и вопреки всему.

– Достойно уважения, – сказала я.

– Я рада, что мы друг друга поняли.

Она отвернулась, стала смотреть на далёкое море. Я стояла рядом, не зная, что сказать, чем завершить наш страшный разговор.

Впервые в жизни я пожалела женщину из своих кошмаров.

Ей досталось от жизни во сто крат сильнее, чем мне.

***

Я сидела на широком подоконнике, обхватив колени руками. За окном жил ночной жизнью больничный парк, за парком – светилась строчка моста, уходящая к соседнему острову. Аркадий Огнев ушёл, пообещав заглянуть ко мне завтра. Я уже знала, что Ляська плоха, но в принципе жить будет, а Кит теперь уже не Кит, а молодой мужчина с именем. Генетическая память выкинула финт: все ждали, что мальчишка получит психотип знаменитого деда, после чего начнёт работать в паре с матерью на благо Федерации. Сложите конструкцию из трёх пальцев: вот вам.

К нему пришла память из отцовского наследия, память воина и довольно известного в своё время военного чина; была бы жива капитан Дженнифер Ламберт, она бы много о нём рассказала интересного и полезного. И куда теперь податься пареньку с бойцовским духом и слишком хилым для военной подготовки телом? На Альфа– то Геспин его точно не возьмут! А от маминых лабораторий его наизнанку вывернет, по определению.

Впрочем, это уже его проблемы.

Я не могла забыть разговор со Спавьме лиданум. Услышанное крутилось и крутилось в голове, не давая покоя. Фактически, на моих глазах зарождалось новое галактическое государство, в будущем способное стать союзником Федерации. Если Федерация сумеет защитить его в период становления и не разругаться с ним позже, когда надобность в защите отпадёт.

А это означало одно.

Война.

С Оллирейном.

Опять и снова – с Оллирейном.

Андрей постучался и вошёл, не дожидаясь разрешения. Как всегда. Наглым танком без спроса. Он не изменился ничуть. Каким был тогда, ещё на Терре, таким и остался.

Подошёл, приобнял за плечи. У меня не хватило духу отстраниться сразу. Может, ну, её в пекло, ту обиду? Он приказал мне: «Живи!», и я подчинилась. Вот если бы он приказал другое или не приказал бы вовсе…

Я вздохнула, подалась назад и положила голову ему на плечо.

Мой мужчина.

У меня теперь снова был мужчина.

***

Пока я была в больнице, мой остров привели в порядок. Разыскали и демонтировали Китову игрушку. Заново отладили системы энергоснабжения и управления. Лида, правда, предлагала мне занять любой другой свободный остров, по выбору, но я отказалась. Меня устраивал этот.

С Лидой разговора не получилось. Вообще, от слова совсем. Едва я намекнула о словах Спавьме, как она сразу подобралась и замкнулась. Сказала, что лучше бы мне не лезть, а ещё лучше – выкинуть из головы. Голова целее будет. Я приняла к сведению.

Значит, телепаты правда мутят историю.

Значит, в скором времени правда начнётся новая война.

Двигатель прогресса, тренировка для ума, большая игра, как ни назови, суть одна – каждый из участников желал расширять своё влияние в бесконечность, не считаясь с теми, кто не желал расширяться по чужому вектору.

Никогда, пропади оно всё пропадом, ничего в нашей Вселенной не изменится.

Андрей остался со мной на ночь, а утром я проводила его на службу. Я не знала, к чему в итоге приведёт нас обоих эта связь, и не хотела знать. Не хотела предвидеть будущее, не хотела анализировать, не хотела ничего.

Я была счастлива, я думаю. Один из главных компонентов счастья – беспечность.

Я вернулась в дом, приготовила себе завтрак.

В почтовом лотке тихо звякнуло: что– то пришло ко мне. От Андрея, конечно же. Он любил развлекаться, посылая мне настоящие бумажные письма, написанные серьёзным каллиграфическим почерком о всякой несерьёзной ерунде. Я хихикнула, вспомнив предыдущее письмо с очень неприличной историей, которую мы потом под утро и повторили.

На Старой Терре, согласно традиции, детей учат писать чернильными стержнями. Это полезно во всех смыслах: развивает мелкую моторику рук, учит терпению, даёт на всю жизнь ровный красивый почерк, который уже ничем не вытравить и не испортить. Культура письменных сообщений имеет своих поклонников в пространстве Федерации; многие постигают науку письменной речи уже в зрелом возрасте, внезапно увлёкшись докосмической историей.

Я осторожно вытянула послание. Но не спешила открывать: кольнуло нехорошим предчувствием, а своей паранормальной интуиции я доверяла.

На оборотной стороне бумажного прямоугольника вместо размашистого вензеля Андрея и дурной рожицы– смайлика, непременно сопровождавшей каждый его опус, чётким ровным почерком выведен был адрес отправителя. Его фамилия. И закорючка личной подписи, знакомая до боли.

Санкт– Петербург, Старая Терра, локальное пространство Солнца, Земная Федерация.

Артем Севин

Content

Чернышева Ната Голоса прошлого

Ната Чернышева. Мемуары Энн Ламберт 1. Голоса прошлого

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ 1. Океания

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2.

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ЧАСТЬ 2. Врана

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ЧАСТЬ 4

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2