Чернышева Ната

Огонь его ладоней

Чернышева Ната

Огонь его ладоней

ГЛАВА 1

Череп был красивый, вытянутый, благородного зеленоватого оттенка, с затылочным гребнем правильной, шестизубцовой формы. Кисточки «пипы» ловко обмахнули с него последние крошки пыли, и мы с профессором Сатувом увидели аккуратное крохотное отверстие в виске.

— Несомненно, наш друг умер от того, что провертело в нем эту изящнейшую дырочку, — задумчиво выговорил профессор. — Но вот что именно это было, доктор Элинипи?

Я привычно пожала плечами. Вопросы профессора практически всегда риторические, к тому же, дырчатых черепов мы здесь обнаружили достаточно, считай, каждый первый. При этом, судя по развалинам, никаких военных действий здесь не велось, поселение долго стояло заброшенным. После массовой гибели жителей, дома ветшали и осыпались сами по себе, без посторонней помощи.

А, да. Меня зовут Элина Разина, я — экзоархеолог и эксперт-лингвист в нивикийском языке, том самом, на котором разговаривали когда-то эти милые ребята с зелеными котелками. Мой непосредственный руководитель, профессор Сатув, — о его полное имя можно язык сломать, потому что он гентбарец-кисмирув по расе, — презрев свой почтенный возраст и солидный научный статус, лично мотается вместе со мной по раскопам. Что-то его тут цепляет, а что — сам пока понять не может. И не успокоится, пока не поймет.

— Кстати, доктор Элинипи, давно хочу спросить. Почему «пипидастр» — слово мужского рода, а производное от него «пипа» — женского?

Пожимаю плечами. Как еще назвать роботизированную платформу с богатым набором манипуляторов? Без него в раскопе делать нечего, особенно в разреженной атмосфере.

— Это все из-за окончаний, профессор, — говорю. — В слове «пипидастр» окончание мужского рода, а в производном от него слове «пипа» — женского.

— Но сам предмет ведь не меняет своих свойств! Если он — изначально мужчина, тогда и говорить следует «пип» вместо «пипа», не так ли?

— А «пип» не звучит, — авторитетно поясняю я. — Ну, что, пойдемте на следующий цикл?

— Люди, — вздыхает профессор. — «Пипидастр» — мужчина, «пипа» — женщина, потому что мужчина, видите ли, не звучит, а предмет один и тот же. Где логика? Нет ее! Ни в языке, ни в самой сути вашей. Люди! — качает он головой в непритворной скорби. — Да, давайте следующий цикл, доктор Элинипи… Начинайте.

Пока я настраивала «пипу» на следующий цикл, — руки по давней привычке сами делали, — задумалась о грядущих на мою голову бедах. Они уже сидели на орбитальной и готовились к стандартному завтрашнему утру спуститься в наш гравитационный колодец. Имя им было — Тасиой Кудрявцева, моя лучшая — единственная! — подруга. Нет, я была рада, очень рада ее прилету. Но…

Эта маленькая гиперактивная зараза спустит нашу размеренную тихую жизнь в черную дыру, как нечего делать. Все теплокровные мужики в нее влюбятся, все теплокровные бабы ее возненавидят, все прочие будут шугаться по углам при первых же признаках ее появления, а виновата во всем останусь я.

Мы с ней сошлись не пойми каким боком. Изначально — на волне взаимного раздражения, жили на одной площадке в университетском общежитии. Додумался кто-то нас, таких разных, в один блок подселить. Мне не нравился ее образ жизни, она критиковала мой. Каким-то чудом мы не убили друг друга в первые же дни совместного бытия, а потом как-то втянулись в дружбу, которая длилась уже не один год. Правда, сейчас наши отношения ощутимо потрескивали по швам.

Поймите меня правильно, Таська всерьез вознамерилась устроить мою личную жизнь, а зная Таську, я отчетливо понимала, что сунуть голову в песок и переждать бурю у меня не выйдет. Отчасти поэтому, когда меня позвали в дальнюю длительную экспедицию, я согласилась не раздумывая.

Но я даже представить себе не могла, что Таська может подхватиться и прилететь ко мне лично! Сюда, на край обитаемой Галактики, бросив все свои дела. Легко.

Да, а с другой стороны, кто, предварительно загрузившись этанолом, ныл Кудрявцевой в тридэписьмах, что все мужики сволочи, а жизнь после двадцати семи заканчивается бесповоротно, потому что бесповоротно заканчивается. Вызвала демона на свою голову! Сама, собственным своим поганым языком болтливым.

— Кри сбири, доктор Элинипи! — вскричал профессор. — Что вы делаете?!

— Ой!

Я остановила «пипу», возомнившую себя экскаватором, в миллиметре от очередной черепной коробки очередного нивикийского неудачника.

— Повнимательнее, пожалуйста. Повнимательнее!

— Виновата, профессор, — я преданно ела начальство глазами. — Простите, профессор.

— Что с вами творится в последнее время… Переутомление?

Молчу. Не переутомление, а тоска. Но дорогому профессору Сатуву не объяснишь, не поймет.

Мы аккуратно выкопали череп, и в полном молчании уставились на него. Дырки не было. Вообще. Никакой. Зато был круглый след, как будто неведомое нечто уже взялось буравить путь к вкусному мозгу, но что-то его спугнуло или оторвало, а нанесенный ущерб молодой и полный сил организм устранил сам, нарастив на кости кальцинированную заплатку. И выздоровление явно случилось до преждевременного массового вымирания.

— Занятненько, — выговорил профессор, внимательно осматривая находку. — Интересненько! Пакуйте в контейнер, доктор Элинипи. Ценный экземпляр, ценнейший… вряд ли ошибусь, если скажу, что второй такой найдем очень не скоро.

Он не ошибся, но все это было у нас еще впереди.

— Эй, на выселках, — раздался в наушниках голос нашего лантарга (воинское звание, наиболее близкий аналог — полковник, прим. автора). — Сворачивайтесь, буря идет!

Буря — это плохо. Буря — это очень плохо. Очень и очень плохо! Местные пылевые бури, набрав разгон, могут засыпать песком вездеход по самую макушку за считанные мгновения. Не самый приятный климат у планетки, что тут скажешь. Не самый. Но вездеход выкопаться из-под песка может, в крайнем случае, спасатели подсобят, а вот двенадцатидневный труд по расчистке завалов сгинет безвозвратно. Когда буря уймется, мы начнем копать сначала. Ме-е-е-дленно, потому что сама суть нашей работы не приемлет суеты и ударных темпов. А потом, на самом интересном месте, придет очередная буря…

— Доктор Элинипи… — с отчаянием начал было гентбарец.

— Да, — кивнула я, отключая связь, чтобы уши кое-кто не грел. — Давайте еще копнем! Минут пятнадцать у нас точно есть.

Небо Нивикии — темное, тусклое, солнце ее — остывающий красный гигант, у которого второй компаньон бессовестно тырит вещество, потому что черные дыры — хабалки, и не могут иначе. Жизнь в нашем локальном пространстве кипит, в основном, на Родео-Драйв, гигантском развлекательном комплексе, построенном специально для поклонников космического экстрима, то есть, всяческих гонок на выживание в условиях искривляемого черной дырой пространства. Любителей пощекотать нервы себе и зрителям, а так же сгинуть со всеми полагающимися случаю спецэффектами достаточно. Именно они окупают и научную станцию возле дыры, и наше копание в развалинах давно исчезнувшей с лика Галактики расы.

Так что наш губернатор хоть и кричит в голос, как ему тут все обрыдло, осточертело и гребись оно все асфальтоукладчиком, никуда со своего насиженного места дергаться не спешит. Конечно! Кто же станет добровольно лишать себя, драгоценного, стабильного источника приличного дохода? А доход это ушлое насекомое способно извлечь — и извлекает! — из чего угодно, даже из вакуума. С женой только ему не повезло капитально, но это уж закон равновесия в действии. Не может быть такого, чтобы вот прямо по всем плоскостям было хорошо! Обязательно должна быть хоть какая-то, но гадость, отравляющая жизнь.

Но наоборот этот закон не действует совсем. Если в твоей жизни полно токсичной гадости, то никакого просвета не будет, даже не сомневайся. Но это я отвлеклась.

Мы с профессором врылись в раскоп основательно, но целых черепов больше не попадалось, все как назло оказывались продырявленными. Азарт, впрочем, орал нам в мозг, что еще немного, еще чуть-чуть, еще один цикл, и — точно найдем, точно-точно, непременно, вон торчит, вот это, наверное, он! Что мы непременно нашли бы, так это четверо суток в засыпанном бурей вездеходе, пока спасатели не раскопали бы. Или те же четверо суток, но уже без вездехода, в костюмах индивидуальной защиты, рассчитанных на десятидневную автономную работу, опять же, пока нас не раскопали бы спасатели. Но добрый ангел в лице лантарга Поункеваля не позволил нам это сделать.

Он тут у нас начальник планетарной службы безопасности, но, как я подозреваю, ему на своей должности скучно, ведь транзитников-туристов у нас на планете мало, с черных гробокопателей наш деляга-губернатор дерет мзду, закрывая глаза на их деятельность, а они за это не буянят и сильно не наглеют. Прочий же народ законопослушен до одури. Поэтому лантарг не гнушается лично помогать службе спасения и климат-контролю. В последнее время взялся вот опекать нас. Не скажу, что это плохо. Сегодня, к примеру, вышло хорошо.

Но я бы предпочла этого мужика вообще не видеть. Ни сейчас, ни завтра, никогда в жизни. Он неплохой, он очень даже хороший, но… черт… глаза бы мои его не видели! Есть причина, потом расскажу.

Как он орал, затолкав нас в свою «буруху»*! Как орал! Песня. Сколько слов чудесных. Я хотела тихонько записать бесплатное выступление, чтобы насладиться на досуге, заодно провести лингвистический анализ словесных конструкций, но, охлопав себя по всем карманам, покрылась ледяным потом. Терминал-то — тю-тю. В контейнер с целым черепом вцепилась мертвой хваткой, а терминал посеяла. А там же и электронный ключ от коттеджа, и идентификатор личности, и вход в облако личных счетов и медицинская страховка… Да черт, меня даже под городской купол без айди не пустят!

_________________

* «буруха» — бронированный военный вездеход-летатель класса «земля-атмосфера», название образовано от поэтического «буроусаваль» ака «демон, пожирающий пустыню». Слово, равно как и машина, принадлежат расе лантарга Поункеваля.

На космодром, встречать Таську, нечего и мечтать, пока терминал не восстановишь… а ведь Таськин рейс приземлится часов через шесть-семь!

Эля, ты попала.

Пес с ним, с лантаргом, пусть орет, сколько хочет, хоть пополам пусть порвется от злости, но что я опоздаю встретить Кудрявцеву… Похороны заказать заранее — не вариант, без документов-то.

«Буруха» вырвалась из пылевого бедлама на чистый простор и прибавила скорости. Я оглянулась и поежилась — сзади катилась темная, клубящаяся, волна, щетинясь сухими молниями. Четыре дня там торчать… да-а…

Лантарг перевел управление на автопилот и, обернувшись, спросил ласково:

— А что вы здесь делаете, доктор Разина? — с его акцентом получилось Разинав, но я не стала придираться.

— Не знаю, — ответила я, похлопав глазами. — Кто-то вот взял за ворот своими клещами и грубо затащил.

Доложили ему уже по связи, ясное дело. Про сигнал моего терминала, который отчаянно вопил спасателям из самого центра бури.

— То есть, я еще виноват остался! — восхитился Поункеваль и добавил очередное черное слово.

— Доктор Элинипи, — укоризненно сказал профессор Сатув. — Вы опять!

— Я — вот, — я гордо показала начальству контейнер, сквозь прозрачные стенки которого светился нежной зеленью бездырчатый череп нивикийца.

— О! — впечатлился гентбарец. — О-о! Мои вам благодарности, доктор Элинипи! Несомненно, наука перед вами в необъятном долгу!

— Тьфу, дарговы падальщики! — плюнул лантарг в сердцах, отвернулся и до самого города не произнес ни слова.

Обиделся. Падальщиками он нас называет лишь в крайней степени раздражения. И вообще говоря, не нас, официальную науку, а черных копателей. Но тут, видно, душа не вынесла. Я еще раз оглянулась на бурю, потерявшую нас уже окончательно, снова поежилась. Как-то поблагодарить лантарга все же надо было. Я не сделала этого сразу, а теперь нехорошо получится. Не по-человечески.

Профессор Сатув вышел на въезде в город, прихватив с собой драгоценный контейнер, а я поехала в кровавые застенки Службы Планетарной Безопасности. Я там, по правде говоря, ни разу еще не была, и мне было немного страшненько. Ну, Служба Безопасности же! Там сидят нехорошие личности без моральных принципов и зверски пытают всех несчастных, угодивших в их стальные лапы (жвалы, когти, зубы, хвосты — нужное подчеркнуть!)

Но в застенках оказалось неожиданно уютно. Несколько двухэтажных мирных домиков, потрясающей красоты клумбы во дворах, фитолампы, некоторые клумбы накрывали их собственные, отдельные купола. Под куполом заботливо поддерживался микроклимат, максимально подходящий растениям. И все же это была служебная территория: на входе вместе с боевым роботом дежурил заросший дурными мускулами парень. Вооруженный до зубов и до мозга зубов, как выразился бы профессор Сатув.

А вы не знали, что у гентбарцев в зубах есть мозги? Хих. Мозг там, конечно же, — костный, то есть, не в привычном нам понимании костный… гентбарский зубовный… От чего идиоматическое выражение «вместе с зубами выпали мозги» в значении «поразила старческая деменция» имеет под собой вполне себе жизненные реалии. Тьфу, о чем я думаю!

Лантарг подчиненных подобрал из своих же, гентбарцев и людей я не увидела, ну, или они были заняты и на глаза мне не попались. Вообще, ребята примечательные. Рост — два метра с копейками, черная униформа и волосы розовые. Стягивают на затылке ленточкой эти свои хвосты длиной почти до задницы, а волосы у них — в мелкую кудряшку всех оттенков розового. Есть такие, что розовый у них почти черный, но встречаются и, так сказать, блондины, где розового — будто в стакан с водой немного краски капнули… Выглядит смешно, розовый и черный, только смеяться не хочется. Народ суровый, шуток не понимает, а кулаки у них что надо.

— Со мной, — бросил лантарг охране, и меня пропустили без звука, без идентификатора и даже без скана сетчатки.

В кабинете у Поункеваля — неожиданно мило. Деревянная, словно бы воздушная, мебель — огромный стол со встроенным многофункциональным терминалом, кресла, диванчик на трогательно изогнутых, низких ножках. С подушками. Вдоль одной из стен — большой, да нет, громадный, аквариум, а в нем…

Я дернулась поневоле: в воде неподвижно стояли и наблюдали за мной крохотными бусинками глаз самые натуральные пиявки со Старой Терры. То есть, пиявками их зовут в разговоре, на деле это совершенная машина по утилизации всего, угодившего в поле зрения стаи. Реально жрет все! Кости, черепа, пластик… пискнуть не успеешь, как от тебя даже атома не останется: растерзают, сожрут, переварят и удалят из организма.

Ну, а чего ты ждала, Эличка? Чтобы такой тип, как лантарг, в своем кабинете хомячков разводил? Хомячками задержанного не особо испугаешь, а вот плотоядными пиявками при полном зубовном наборе — вполне!

Лантарг велел мне сесть, где мне понравится, и я осторожно примостилась на краешек самого дальнего от пиявок кресла. С тихим шорохом развернулся над столом голографический экран с алой и золотой заставкой Службы Безопасности Нивикии.

— Беда, — сказал Поункеваль через пару минут. — Вы уже теряли свой терминал дважды. На третий раз восстановление без визира губернатора невозможно. И еще двадцать суток общественного труда на благо города.

— Двадцать суток! — возмутилась я. — Я не могу двадцать суток! Ко мне подруга завтра прилетает! Как это, она прилетит, а я — двадцать суток!

— Беда! — язвительно повторил лантарг, внимательно меня разглядывая.

От его взгляда захотелось провалиться сквозь пол, землю, кору — прямо в раскаленную мантию планеты и там издохнуть без славы и вести.

— Третий раз уже за сезон, — начали среди меня воспитательную беседу. — Третий! Нельзя же быть такой беспросветной безответственной растяпой, доктор Элинав!

Нельзя. Понимаю. Но двадцать суток, — это слишком жестоко! Отчаяние переполняло меня. Есть ситуации, где ничего поделать нельзя, остается только смириться. Я не буду падать в ноги и умолять, это некрасиво и глупо. Тем более, что лантарг-то сделает, тут губернатор нужен. А губернатора я увижу только в тридэвидосе, записью, после отработки своих двадцати суток. Черт! Черт! Черт!!

Хозяин кабинета покачал головой, хотел что-то съязвить еще, передумал. Ругнулся сквозь зубы и послал кому-то вызов.

— Молчите, — зашипели на меня. — Что бы ни услышали, — молчите.

Во мне ожила яростная надежда, и я истово закивала. Буду молчать! Конечно, буду!

Экран мигнул, потемнел и отобразил темное помещение со слабо светящимися стенами. В помещении, под самым потолком, кто-то висел вниз головой, укутавшись в мерцающие таинственной зеленью крылышки. Услышав вызов, этот кто-то снялся со своего насеста и перелетел к экрану поближе. Завораживающее зрелище, если видели хотя бы раз.

Гентбарцы антропоморфны и невыносимо, невероятно, нечеловечески красивы все поголовно, но их крылатые разновидности — в особенности. По всем законам физики они вроде бы не должны летать, но летают, и как летают! Один раз увидеть и умереть. А я еще как-то на их воздушный балет попала, где выступали профессионалы. Убийственная красота, после которой долго учишься дышать заново…

— А, это ты, — прощебетало сказочное существо, изящно прикрыв зевок ладошкой. — Ну, чего там еще… Я спал, твою мать!

Я вцепилась пальцами в край сиденья. Это кого это лантарг вот так запанибратски вызвал?! Самого губернатора, что ли? А еще Поункеваль знает гентбарский чинтсах, и какое же счастье, что я этот язык тоже знаю. В высшей степени любопытный разговор.

— Слушай, Скив, давно спросить хочу, — задушевно начал лантарг. — Ты мужик или ты подъюбочник?

— Это ты мужик, По, — сварливо заявил губернатор. — А я — сничивэ!

— То есть, подъюбочник, — безжалостно отрезал лантарг. — Знаешь, сколько уже анекдотов и картиночек среди народа бродит? Вот, послушай последний…

— Ты что, разбудил меня только за тем, чтобы анекдот рассказать?! — рассвирепел гентбарец. — По, ты охренел!

И ввернул еще ряд определений, которые я, обратившись в слух, постаралась запомнить.

— Нет, конечно. Тебе должно было придти заявление на идентификатор личности. С полным восстановлением, взамен утерянного. Завизируй, пожалуйста.

— Чтоб ты сдох, — ласково пожелали лантаргу. — До полуночи подождать не мог?!

— Мог бы, ждал бы. Визируй.

— Уже, — заявил губернатор, бегло просмотрев пришедшее. — Сейчас. Разлетелся. Третье восстановление в отчетном периоде… пусть платит и пашет, нечего потому что. Закон есть закон.

— Закон — это ты, Скив. Будь человеком.

— Ты как меня обозвал?!

И снова нецензурщина, по этажам и каруселям. Вот тебе и крылатый. Который в гентбарском обществе — элита, высшая раса, интеллектуальное и культурное совершенство. А выражается, как армейский сержант. Где хоть набрался-то, ведь гентабрцы-сничивэ действительную не служат!

— Ты что там делаешь, дорогой? — донесся из-за поля видимости капризный, но изумительно мелодичный голос. — Ты опять произносишь все эти плохие слова?! Но я же говорила тебе! Я же просила тебя!

— Э… по службе, дорогая, — поспешил объясниться губернатор. — Исключительно по службе!

В экран вплыло совсем уже запредельное существо. Гентбарские дамы — высшая ступень эволюции красоты, ни у одной расы больше таких не встретишь. Особенно дамы, не знающие недостатка в средствах. Даже передать не берусь впечатление, которое они производят. Это такая утонченность, такой потрясающий шик, такое воздушное сказочное явление… короче, это Абсолют, а ты — человек.

— По службе?! — чудесный голосок взвился до небес от праведного гнева. — Малипусичек, ты связался по службе с человеческой женщиной?! Как же низко ты пал! Это же кошмар, это ужас, это… это… — и она, раненая гордость, задохнулась негодованием, воздевая изящные ручки к потолку.

— Bonan vesperon, румасвипи*, - сказала я, поняв, что меня видят, и вовремя сообразив, что вроде как языка не знаю.

— Дорогая, все не так, как ты думаешь! Это действительно по службе и это — археолог доктор Ра…

_____________

* Элина смешивает два языка, эсперанто, официальный язык Земной Федерации, «bonan vesperon» — «добрый вечер». И вежливое обращение к крылатой женщине на чинтсахе — «румасвипи» — прим. автора.

— Это моя женщина, — с улыбочкой сообщил лантарг, и тут уже у меня пропал дар речи.

Что?! Он серьезно?! Он совсем уже, что ли?!

— А, По, — почтенная госпожа губернаторша сделала небрежный, но чертовский изящный жест кистью. — Наконец-то ты нашел себе пару. А я давно тебе говорила, что пора. Она — хорошая девочка?

«Хорошая девочка» в моем лице едва не лопнула от бешенства.

— Мне нравится, — небрежно ответил лантарг. — Но вот ей нужно идентификатор восстановить… потеряла она свой терминал. Такая буря сегодня…

— Да, погода дрянь, — согласилась дама. — Летать совершенно невозможно! А что с этим вашим… идентификатором?

— Надо визировать, — вздохнул лантарг, всем своим шкафообразным видом выказывая виноватое смирение. — Так получилось.

— Что сидишь, бестолочь? — достопочтенная губернаторша пихнула супруга кулачком в плечо. — Визируй! И давай заканчивай быстрее, я тебя у бассейна жду.

И она величественно удалилась. Губернатор вздохнул и приложил ладонь к терминалу, давая добро на восстановление моего документа.

— Малипусичек, — донеслось издали, — роднусечик, я жду-у-у!

— Все-таки подъюбочник, — констатировал лантарг с удовлетворением, получая извещение. — Ничего толкового без жены сделать не можешь.

Гентбарец скривился:

— Пошел ты, По!

И отрубил связь.

Я медленно, осторожно свела вместе кончики пальцев. Досчитать до ста… нет, хотя бы уж до десяти!

— Что с вами, доктор Элинав? — этот подлец еще спрашивает, что! — У вас изменился цвет лица.

Еще бы у меня не изменился цвет лица!

— С каких это пор я стала вашей женщиной? — ядовито поинтересовалась я на чинтсахе!

— Ого! Вы знаете чинтсах! — восхитился он.

— Я эксперт-лингвист не только в нивикийском, — отрезала я. — Так с каких это лысых пор…

— Давайте-ка для начала перейдем с этого чирик-пипика на нормальный язык, — предложил лантарг.

— Нет, — мстительно заявила я, — теперь я буду разговаривать с вами исключительно по-гентбарски!

И тут у меня сдали нервы, и я некрасиво завопила:

— Да как вам в голову взбрело! Она же — трепло, дырявое решето, она сейчас разнесет эту сплетню по всей локали!!

— Ну, я бы на вашем месте особо не переживал, — мирно заметил лантарг, рассматривая свои ногти.

— Что?!

— Сплетня, — он изобразил ладонями весы. — Штраф размером в два ваших годовых заработка и двадцать суток. Штраф и двадцать суток. Сплетня. Разве не очевидно?

Все-таки я лопнула от злости. Стояла, хлопая губами, как выброшенная на берег рыба, и слова сказать не могла.

— Думать надо головой, за что при экстренной эвакуации хвататься — за дохлые кости в упаковке или собственный терминал, — сердито высказался лантарг. — А лучше, приклеить этот терминал себе на лоб суперклеем. Чтоб всегда был при вас. А еще лучше — не создавать проблем и под экстренную эвакуацию не вписываться!

— Видеть вас не могу! — сообщила я, приходя в себя.

Вылетела из кабинета, остро сожалея, что дверь здесь автоматическая, хлопнуть ею так, чтобы из стен песок посыпался, не выйдет. А потом долго бродила по территории Службы — заблудилась! Немудрено — одинаковые домики, кусты-деревья-дорожки-клумбы, и кажется, что вот-вот выйдешь к воротам, но выходишь к забору с силовой защитой или к пруду или к очередному перекрестку. Тяжко жить без терминала. Там бы давно карту посмотрела, в интерактиве, а так…

Я устала, я была зла, мне хотелось есть и хотелось спать, а еще хотелось найти камень потяжелее и огреть лантарга по затылку, потому что достал! Я подошла к ближайшей лавочке, села, вытянула уставшие ноги. Подняла голову к небу — даже сквозь рыжую пылевую муть ненастья можно было угадать очертания огромной туши нивикийского светила с вытянутым в сторону черной дыры хвостиком-хоботом.

Когда-то это была двойная звезда, потом одна из них сбросила оболочку и сколлапсировала в дыру, а вторая уверенно шла тем же путем. Все же зря эту планету считают родиной нивикийцев. Не могли они зародиться здесь, под таким космическим фейерверком. Они здесь пришлые, очевидно. Как мы. Может, спустя десять тысяч лет наш Нижний город тоже будут раскапывать ученые и тоже будут удивляться, откуда такие странные кости с черепами здесь взялись. Они же не будут знать ни о гентбарцах, ни о людях, ни о расе лантарга Поункеваля…

Я зябко поежилась. В моей работе случаются мгновения, когда, по словам профессора Сатува, Вечность дышит в душу. Вот примерно как сейчас. Тогда становится очень неуютно. Ведь кто мы перед теми же звездами? Пылинки…

Мы их исследуем, мы к ним путешествуем, мы копошимся на их планетах, но звезде вся наша суета не видна от слова совсем. У нее своя жизнь и свои проблемы, несоизмеримые по масштабу с нашими.

На этой философской мысли меня сморило, и я задремала. Даже увидела сон.

Море, может быть, океан. Хрустальные, прозрачные горы. Заполошное небо, полное переливов мягкого света. Бурные волны — до самого горизонта. И алый парус, ветер треплет его, гнет, ломает, но руки держат, держат, держат, направляют туда, куда надо человеку, — против стихии, против самой судьбы.

Я вздрогнула и очнулась. Потерла глаза. Дурное это дело, спать на скамейке на улице.

— Кофе? — предложил мне лантарг Поункеваль.

В его лапе исходила умопомрачительными ароматными запахами горячего терранского кофе кружка-непроливайка-самоподогрейка. Но я вспомнила, что на лантарга обиделась и даже вспомнила, за что именно обиделась, и резко дернулась от него назад и в сторону. Лавочка мгновенно закончилась, и я свалилась. Весело! Просто замечательно!

Я вскочила, быстрее, чем он успел подать мне руку. Стала отряхиваться.

— Ваш новый терминал, доктор Элинав, — лантарг протянул мне коробочку с устройством. — Можете не благодарить.

Я взяла у него терминал, но все же буркнула:

— Спасибо.

Активировала терминал, и на меня тут же вывалило кучу грозных предупреждений-напоминалок. Конфигурации личных айди-устройств хранится в информе, при потере носителя — восстанавливается последняя сохраненная копия. Так что у меня из личных данных ничего не пропало, а органайзер просто разрывался, яростно предупреждая меня, что до прибытия Таськиного рейса оставалось всего ничего.

— Черт, я же опоздала! — взвыла я.

— Куда вы опоздали?

— В космопорт! Подругу встречать.

Я же добираться буду полдня! Мне же сначала до своего глайдера добраться надо, а он в гараже на крыше, а мой дом… где мой дом? А-а-а! Карта показала, какой я крюк должна сделать к своему дому за своим глайдером! И заодно уж высветила точки-коробочки общественного транспорта, где сейчас какой, и как быстрее доехать к дому. С двумя пересадками! И одна капсула уже ушла, а вторую придется ждать! А сколько времени я из дома буду пилить в космопорт! А-а-а-а!

Все пропало!

Я опаздываю!

Опаздываю!

Поункеваль осторожно придержал меня за локоть. Я сердито вырвалась, и тогда он сказал покаянным голосом:

— Простите меня великодушно, Элинав. Я не подумал, что вы можете знать чинтсах. Гентбарские языки… сложные.

— Отстаньте от меня! — с досадой сказала я. — Мне бежать надо, я опаздываю!

— Я могу подбросить вас в космопорт, — тем же смиренным тоном продолжил он.

Рррр! На машине лантарга с лантарговым допуском я никуда не опоздаю, но — рррр! И этот негодяй тут же воспользовался моей секундной слабостью: сунул в руки кружку с кофе и просиял сороказубой улыбкой:

— Вы пока угощайтесь, а я — за машиной!

Делать нечего, присела обратно на лавочку и потерпела сокрушительное поражение в попытках от кофе все-таки отказаться и его не пить. Гад наш лантарг, как есть, гад! Подколодный. Знал, чем меня пронять!

По дороге в космопорт у нас произошла светская беседа.

— Откуда язык знаете, Элинав? — невинно, как бы между прочим, спросил мой незваный водитель.

— Я с гентбарцем работаю, — угрюмо ответила я, имея в виду профессора Сатува.

Не объяснять же, что на моей исторической родине, гори она огнем, в нашем округе, за речкой, как раз обосновалась пара гентабрских домов-ульев. И с тамошними детьми мы то дрались в мясо, то, наоборот, дружили неразлейвода. Тут хочешь не хочешь, но азы постигнешь. А дальше — дело техники. Они интересные, гентбарцы. Давний союзник Человечества, первая галактическая раса, с которой получился полноценный контакт вместо эпизодических столкновений и прочего недоразумения. Вот с сородичами лантарга такой любви с первого взгляда не вышло: последняя война закончилась лет тридцать тому назад.

— А вы? — спросила я, чтобы разбавить тягомотное молчание.

— Я с гентбарцем дружу, — хмыкнул лантарг.

— С губернатором? — уточнила я, испытав укол любопытства.

— Мы познакомились, когда он еще не был губернатором. И даже взрослым еще не был, так, личинка третьего цикла развития. Гаденыш контрабандой промышлял, а мы его банду ловили, — и лантарг улыбнулся счастливым воспоминаниям и похвастался: — Это я первым понял, кто у них за главного!

А, ну понятно теперь все. И богатый запас обсценной лексики, и деятельная страсть к наживе и формат панибратского разговора с посыланием собеседника во всех богов, в душу и в пень.

Космопорт вынырнул из-за холмов стремительно и неотвратимо. Мы шли на низкой, резервной высоте, и я все поджимала пальцы ног, мне казалось, машина цепляет брюхом поверхность. Глупости, конечно, но все же.

Лихой разворот на служебную стоянку… И мы вошли в зал ожидания аккурат к тому моменту, как из гейта потекли прибывшие на недавно севшем челноке пассажиры.

Надо было благодарить, но у меня язык присох. Как его благодарить, после… после… Так, Эля, мужик решил твою проблему, вот за это и благодари. Ну, и вообще…

— Спасибо, — тихо сказала я лантаргу. — И это… вот… извините. Не надо было мне так орать, все-таки. Больше не повторится.

— Не за что, — улыбнулся он, снова касаясь моей руки, я тут же отодвинулась, рефлекторно, потом подумала, что ему это, наверное, обидно, а потом разозлилась на себя — какого черта мне не все равно, обидно ему или не обидно!

— Но вы не слишком уж сдерживайте себя, Элинав, — все с той же усмешкой продолжил он, а когда я подняла на него глаза, добил:- Вы хорошеете, когда злитесь. Вам идет.

Да чтоб его! Он мне еще издали, с десяти шагов, ручкой помахал. И ввинтился в толпу, я быстро потеряла его из виду. Зараза! Оставил за собой последнее слово. Разве можно такое пережить?!

Кудрявцева превзошла саму себя. Выглядела — шикарно. Что-то воздушное и белое вокруг головы и шеи, белый костюм, алый лак на ногтях, алые туфли и алая же сумочка маленькая, для всякой полезной мелочевки. Белые, с алыми корнями, волосы, взбитые и уложенные с тем небрежным шиком, который получается только после того, как полдня убьешь на укладку.

Я смотрела на подругу и очень остро чувствовала свой старый затрепанный комбинезон, неухоженные волосы, мятое после бессонной ночи лицо, и печальные пальцы в заусеницах. Пугало — рядом с королевой.

— Эля, — встревожено сказала Таська после всех, положенных случаю, приветствий, — с тобой все в порядке? Выглядишь ты…

— Как чучело выгляжу, — кивнула я. — Знаю.

— А раз знаешь, то почему позволяешь себе показываться в таком непотребном виде на людях?! — возмутилась Кудрявцева. — Учишь ее, учишь!

— Была причина, — неохотно ответила я. — Поехали, потом расскажу.

— Ты заболела? — ахнула Таська.

Для нее выйти в свет, как она выражалась, непричесанной равносильно тяжелой болезни.

— Не выдумывай, — сказала я. — Кто бы меня, заболевшую, тогда здесь держал бы. Нет, проблемы просто были. Поехали!

Дом встретил тишиной и молчанием. Ну, да… Я здесь сколько дней уже не была, все по раскопам да по раскопам. Спешили мы, ведь синоптики прогнозами не радовали… Чувствовалась в доме некая заброшенность, чувствовалась. Стылый неуют, он всегда заводится, когда в дом не спешишь врастать душой.

— Располагайся, — широким жестом пригласила я Таську. — Наверху левая спальня — моя, остальные три можешь забирать хоть все.

— Отлично, я привезла с собой море багажа, — деловито заявила Кудрявцева.

Ну, это да, без вагона чемоданов она не путешествует. Всегда удивлялась, зачем ей столько. А она как-то взялась перечислять — и это надо, и то надо, и без вон того не обойтись. А по итогу — чемодан, чемодан, чемодан, и еще сумки, сумки, и — коробки…

— Та-ак, а где у тебя пищеблок?

— Вон там… по коридору…

В голове внезапно зашумело, ноги подкосились. Я упала на диванчик, в ушах сладко зашумело, глаза закрылись сами. Я поняла, что если вот прямо сейчас не засну, то умру. Не станет меня. Вообще

— Кудрявцева, — сказала я заплетающимся языком, — я ночь не спала… устала как… я тут посплю, а ты устраивайся, ага?

Ответа Таськи я уже не услышала. Провалилась в сон как в колодец, а очнулась от сочных, восхитительных запахов. Пахло жареным тестом. Как в детстве в праздники, когда наша этажная мама старалась баловать нас чем-то вкусненьким собственноручного приготовления. Я — государственный ребенок, росла в интернате, но пожаловаться на горькую сиротскую долю не могу. Нас любили! Впрочем, на Старой Терре, где я выросла, по-другому просто не бывает. В других мирах — встречается всякое, а у нас никогда не позволят человеку работать с детьми, если тот равнодушен или, хуже того, жесток.

Я села, подперев голову кулаками. Некая разбитость в теле все еще ощущалась, но, судя по включенному освещению, снаружи стоял уже поздний вечер. Либо буря пошла на полный разгон, засыпав песком городской купол до полной непрозрачности.

— Проснулась? — раздался над ухом жизнерадостный голос Таськи.

— Не совсем, — пробурчала я, — но почти.

— Так, — деловито сказала она. — Сейчас — в душевую, отмываться. После наденешь вот это, — в руках у меня оказался пакет с бельем и пакет с одеждой.

— Погоди, погоди, я есть хочу! — возмутилась я. — Чем это таким вкусненьким пахнет?

— Мыться! — отрезала Таська и глаза ее превратились в дула. — Грязнулям ужин не положен.

Ужин. Все-таки, ужин. То есть, сейчас вечер. Я весь день проспала, что ли…

— Давай, давай, быстрей, быстрей, — Таська звонко похлопала в ладони. — Я тоже есть хочу!

— А это что такое?

Таськин рабочий терминал — здоровенная дура размером в две ладони, — лежал на соседнем диванчике, демонстрируя обширный обзор платьев из каталога «Солнечные Рассветы»*

— Это — проект «Новая Элина», — заявила Таська. — Иди мойся, потом поедим, а затем я тобой займусь!

Прозвучало угрожающе. Но Кудрявцева уже включила режим «вижу цель, не вижу препятствий», а в таком настроении ее термоядерной боеголовкой не остановишь. Я вздохнула и побрела в душевую…

_________

* «Солнечные Рассветы» — очень известный в Земной Федерации бренд женской одежды для гуманоидных рас.

Вот как так получается? Продукты одни и те же — из автономного пищевого синтезатора, встроенного в систему «умный дом». Но у меня получается ерунда, а у Таськи… Господи, она соорудила самый настоящий шедевр, какой не в каждом ресторане встретишь! Тарелочки, вилочки, красиво все разложено, а пахнет-то, пахнет! А на вкус! Даже выпечка — круглые румяные булочки с тем самым умопомрачительным запахом детства. И не лень же было возиться.

— Тася, — сказала я влюблено, — ты — сокровище.

— Именно, — самодовольно подтвердила она.

— А может, останешься здесь? — в порыве вдохновения предложила я. — Я буду ездить на раскопы, ты будешь мне готовить. А?

— Оставь безумные надежды, — посоветовала Кудрявцева. — Лучше сама поучись готовить, пока я здесь.

— Ты надолго?

— На пару дней.

— На пару дней! — ахнула я, не донеся вилку до рта. — Кудрявцева!

— Не переживай, улетим из этой дыры вместе.

— С ума сошла, куда?! И кто меня отпустит.

— Твой начальник тебя отпустит. А куда, это я еще не решила, подумаем вместе.

— Таська, ты сумасшедшая, — убежденно сказала я. — Вот так свалиться мне на голову и заявлять, что улетим вместе…Предупреждать надо!

— Тебя предупреди! — с сарказмом воскликнула она. — Ты тут же побежишь с воплями — прятаться в самую глубокую щель, какую только сумеешь найти по дороге.

— Да с чего ты взяла, что меня отпустят! — возмутилась я.

— С того, что ты в этой дыре третий год торчишь безвылазно. Отпуск последний когда был? Молчишь. Правильно, молчи. Элька, тебе двадцать семь, а через год будет двадцать восемь, а еще через сколько-то лет — сорок. А ты посмотри на себя. Ты же не живешь, ты существуешь! Так нельзя.

Ну, все, понесло ее в рай на досвете.

— Мужчина хоть есть?

— Есть! — из духа противоречия выпалила я.

Но Таську обмануть невозможно:

— Врешь.

— Ну, вру, — сдалась я. — Ну, и черт с ними, с мужчинами. Не надо мне.

— Не надо ей! — всплеснула Таська ладонями. — Молодой интересной женщине. Не надо. Беда!

— Нет тут никого нормального, — отрезала я, разговор перестал мне нравиться, но Таську так просто не подвинешь, если уже вцепилась.

— Да? А кто это такой интересный был с тобой в космопорте? Я все видела!

— А… это… Это лантарг Поункеваль, — сказала я неохотно, примерно уже зная, что последует дальше.

— Поункева-аль, — в Таськиных глазах загорелся хищный интерес. — Он уже разрешил тебе звать его по имени? А тебя по имени зовет?

Вопросы с подвохом. Кудрявцева — экзокультуролог, занимается в числе прочего изучением и сравнительным анализом бытовой культуры различных рас. Она сама выросла в смешанной семье… в огромной смешанной семье, где каждой твари по паре, в смысле, дополна межрасовых браков, и все дружны между собой. Таська знает двадцать два галактических языка, причем знает на очень приличном уровне, без нейросети «Komuna lingvo» в ухе, и, насколько мне известно, изучает двадцать третий. Но у нее просто не было шансов — первые четырнадцать языков она ухватила в детстве, как я поймала гентбарский чинтсах. А дальше — способности, любопытство, термоядерное шило в заднице. Правда, у нее ни одного эксперта по языку нет, но ей и не надо.

— А что? — осторожно спросила я. — Это имеет какое-то значение, если по имени?

— Еще какое! — фыркнула Таська. — Эти ребята носятся со своими именами, как скряга с алмазом, и получить право называть кого-то из них по личному имени не проще, чем научиться летать в вакууме без скафандра. Тебе сокровище в руки отдали, гордись.

— Чем тут гордиться, — буркнула я, ковыряя вилкой в тарелке, есть расхотелось сразу.

Я поняла, куда Таська загнула разговор, и мне заранее стало тоскливо.

— А ты не гордись, ты его хватай, пока горит.

— С ума сошла, — скривилась я. — У него волосы розовые!

— А зато какие плечи!

— У него глаза вот такие! — я растянула пальцами веки, показывая, какие глаза у лантарга Поункеваля

— Ой, можно подумать, в мужчине глаза самое важное! — отмахнулась Кудрявцева.

— Он не человек!

— Так ты расистка! — обвинила меня Таська.

— В постели — да! — отрезала я.

— А что же ты тогда полезла в экспедицию на долгосрочный контракт, где людей практически нет? Девственницей до пятидесяти дожить хочешь?

— Работа интересная, — защищалась я. — И я не девственница, у меня был мужчина!

— Не смеши, — покривилась Таська. — Этот Мравик… Славик… Вавик… короче, тот олень с круглыми глазами, десятилетней давности… не мужчина, а так. Мальчик. Прыщ на тонких ножках.

— Тася, — сердито сказала я. — Не трогай Славика!

— Ах, ну да, он тебя бросил, и ты до сих пор по нему Страдаешь! А сколько еще лет ты будешь по нему плакать? Десять? Двадцать? Тридцать? Всю жизнь? Эля, — она пощелкала пальцами перед моим носом, — вернись в реальность. У тебя унылая депрессия на носу висит из-за полного отсутствия секса в твоей унылой жизни, просто удивительно, как еще этот Поункеваль умудрился в тебя врезаться. Вот и бери его, что носом крутишь?

— Не хочу, — отрезала я, вставая.

Настроение испортилось окончательно. Я живо вспомнила, почему схватила первую попавшуюся дальнюю экспедицию — Таськин драйв и натиск невозможно выдержать, не сойдя с ума. И ведь она же не со зла, она реально помочь хочет. Любит меня, как я ее. У меня кроме Кудрявцевой и друзей-то особо нет, а у нее… У нее-то приятелей толпы, она везде сверкает и искрится, люди к ней тянутся. Но мне хочется надеяться, что близкая, до сросшихся позвонков, подруга и у нее всего одна, и это я. Иначе что бы она со мной столько возилась? Я бы не возилась на ее месте. Наверное.

Дом мой стоял на холме, и с верхней террасы открывался великолепный вид на Нижний город, утопающий в зелени садов. Сейчас — позднее лето, но все равно полно цветущих растений, и тонкие цветочные запахи смешиваются в неподвижном воздухе, попробуй угадай, что их выпустило в жизнь. Терранский шиповник, золотая пуховка с Карреса, какие-то гентбарские травы…

Тася подошла до ко мне со спины, обняла, для чего ей пришлось приподняться на цыпочки, — она ниже меня ростом на целую голову.

— Не сердись, — сказала она.

— Не сержусь, — дернула я плечом. — Просто ты давишь.

— Я давлю, — согласилась она со вздохом, и поскребла ноготками мое плечо, как маленький котенок:- Эля!

— Ну.

— Мир?

Мир. Конечно же, мир. Разве можно слишком долго злиться на Таську?

— Давай так решим. Оформляешь отпуск, и поедем с тобой вместе развлечемся. На какой-нибудь курорт, мало ли их, курортных планет, в Федерации. Подальше отсюда. Под нормальное солнце на нормальное море. Сколько ты нормального неба не видела, Эля?

— Года три, наверное, — признала я. — А если практику еще посчитать, на астероидах Ивиниса… то, наверное, все пять.

— Вот! Пошли каталог смотреть!

— Что, прямо сейчас?

— А когда еще? — изумилась Кудрявцева и потянула меня за руку. — Конечно, сейчас. Пошли!

И мы пошли смотреть каталог.

Позже, вспоминая этот вечер, я поняла, что вогнала себя в поток судьбы именно тогда, своим согласием на просмотр курортных каталогов. Подписала себе приговор. Но, с другой стороны, даже если бы я отказалась, то Кудрявцева нашла бы еще какой-нибудь способ вытащить меня с планеты…

Порой от тебя совершенно ничего не зависит.

Хоть ты умри, доказывая обратное.

ГЛАВА 2

Думаете, просто выбрать место путешествия, если вас двое и у вас совершенно разные представления об отдыхе? Таська активировала экран и широким жестом предложила выбирать мне. А я первым делом, даже не задумываясь, ляпнула:

— Старая Терра!

Я там выросла, мне там все знакомо и известно, древняя колыбель Человечества, опять же. Старые города, древние раскопы, Танаис, например… Есть, куда съездить, есть, на что посмотреть.

— Это не курорт! — отрезала Таська. — Это — адова морозилка.

Ну… да… Старая Терра сорвалась в ледниковый период полтысячелетия назад и просыпаться не собиралась. Местные приспособились, а вот инопланетникам вроде Таськи там действительно не слишком комфортно. Даже любителям ледяного экстрима.

— Тогда ты предлагай, — сказала я, подпирая голову ладонями. — Мне ничего другого на ум не приходит.

Пара часов яростных споров, и мы выбрали пространственную локаль и планету. Между прочим, я поняла, отчего Кудрявцева собиралась улететь с Нивикии через пару дней. Просто потому, что следующий транзитный рейс в наш околоток ожидался аж через полгода. Тот транспортник, что привез сюда мою подругу, даже в нашу планетарную систему не заходил, так и торчал на дальней пересадочной, собирая пассажиров и грузы. Он отбывал через десять дней, но к нему еще надо было добраться, поэтому уже послезавтра нам с Таськой следовало быть в космопорту.

— Сдохнуть, — с чувством выразилась я. — Два дня! Думаешь, я успею собраться за эти два дня?

— Успеешь, — самоуверенно заявила Кудрявцева. — Если будешь шевелиться!

Я сомневалась, но вслух свои сомнения озвучивать не стала. Таська отмахнется от любых слов, особенно от слов со здравым смыслом внутри. Куда проще отступить в сторонку и дать ей повеситься самой. Нет, саботировать сборы я не собираюсь, вот еще! Энтузиазм Кудрявцевой передался и мне. До дрожи в коленках захотелось окунуться в теплое море, поваляться на горячем песочке… Тем более, подруга с таким жаром расписывала достоинства этих самых теплых пляжей с песочком.

Но реальность есть реальность. Хочешь ее насмешить, спланируй длинный отпуск через два дня и сборы в дальнюю, кроме шуток, дорогу — три пересадки, четыре внешние станции! — за те же самые два дня.

А из-за проекта «Новая Элина» мы с Таськой переругались так, что от взаимного крика крышу едва с дома не унесло, у меня в холле она как раз прозрачная, очень удобно в ясные ночи небо рассматривать, лежа на диванчике.

Нет, а что она мне предлагала?! Какие-то откровенные платья, с вырезами и ультрафиолетовыми оконцами, какие-то несусветные топы, а купальник, боги Галактики!

— Это не плавательная униформа, — наотрез отказалась я от предлагаемой вещи. — Это — три плетеных треугольника на биоклее. Я в таком виде на пляж не пойду!

— Почему? — возмущалась Таська.

— Потому что!

— Отличный аргумент! Может быть, найдешь еще?

— Я не собираюсь ходить голой у всех на глазах! — выпалила я.

— Элька, не дури, это пляж, там все так ходят!

— То все. А это я!

— А, ну да, ты у нас особенная! У тебя живот до колен, грудь до пупа и паразитические ишланские моллюски не скажу в каком месте!

В Таську летит диванная подушка, подруга уворачивается и продолжает меня высмеивать:

— Ты еще скафандр высшей защиты закажи. На пляж!

Ну, и вот все в таком же духе. Мы, наверное, к утру благополучно убили бы друг друга, если бы не давление внешних обстоятельств в лице лантарга Поункеваля.

Когда я его увидела, я второй раз лопнула от злости. Он меня выслушал с каменным спокойствием, которое бесило еще больше, чем если бы на меня в ответ огрызались. Потом помахал перед моим носом моим же собственным терминалом, тем самым, новеньким, полученным сегодняшним утром:

— Что это такое, Элинав? — вопрос был задан ласково, можно сказать, почти нежно.

Но я сразу заткнулась. Смотрела, собрав глаза в кучку, а потом сумела выдавить лишь жалкое:

— Н-не зна…

Опять! Снова. Аж слезы проступили от досады. Но как?! Наверное, я озвучила вопрос вслух.

— Понятия не имею, как, — желчно сказал лантарг. — В дом попали потому, что успели дать гостевой допуск вашей подруге, иначе никак.

— А как…

— Как узнал я? Если бы не он, не узнал бы.

Тут я заметила рядом с лантаргом профессора Сатува с объемистой коробкой на гравиподвеске.

— Вы не отвечали на вызов, доктор Элинипи, — укоризненно сказал гентбарец.

Понятно. Я не ответила на вызов, профессор решил, что я все еще сижу у лантарга в каталажке, лантарг изумился такому предположению, считал сигнал моего айди и изумился снова, потому что — с его слов! — выходило так, что я неподвижно сижу в канализационном коллекторе космопорта, жду своей очереди на утилизацию. При этом сигнал айди моей подруги обнаружился в моем доме, что позволило предположить, где именно я нахожусь на самом деле. Но, в общем-то, до начала утилизации той порции мусора, в которую угодил мой терминал, оставалось стандартных минут двадцать. Может быть, тридцать.

Это уже не просто невезение.

Это я даже не знаю что уже!

— Bonan tagon*,- встряла Таська, устав изображать героя второго плана. — Я — Тасиой Кудрявцева, культуролог, подруга этого недоразумения, — кивает на меня, зараза этакая! — Пройдемте в дом, нехорошо беседовать на пороге!

— Я при исполнении, — сразу отказался лантарг.

Отдал мне терминал и ушел, четко, как на параде, печатая шаг. Пока профессор Сатув знакомился с Таськой, я смотрела Поункевалю вслед и черное отчаяние овладевало мной. Чем дальше, тем больше я становлюсь ему должна. За последние неполные сутки он спас меня три раза. Целых три раза! Плюс на своей машине в космопорт прокатил. Если так пойдет дальше, то что же будет через пять лет, к концу моего контракта?!

___________

*bonan tagon — добрый день, эсперанто. В Земной Федерации единым государственным языком является эсперанто.

В коробке профессора оказались артефакты нивикийской письменности. Фрагмент чьей-то личной библиотеки, ясное дело. И отсортировать все — справочники к справочникам, развлекательную литературу к развлекательной, письма к письмам и так далее, без моей помощи не способен никто. Во всяком случае, здесь.

Да, работа эксперт-лингвиста не предполагает личного присутствия в зоне раскопок. Большинство моих коллег не вылезают из уютных теплых кабинетов, получая информацию в сканированном виде. Мне их немного жаль. Потому что экранный скан неспособен вызвать тот заряд эмоций, который получаешь, беря в руки артефакт давно исчезнувшего народа. Эта тонкая, но прочная, даже и до сих пор годная для письма, бумага, эта замысловатая вязь символов и образов, запах, шероховатость при прикосновении…

Давным-давно эту бумаги держал в руках автор написанных строк. О чем он думал тогда? Почему написал именно это, а не вон то? Была ли у него семья? Дети? Любимая? Нивикийцы, судя по останкам и сохранившимся изображениям, двуполые млекопитающие, цикл их развития сходен с нашим. Но их язык, в измененном, конечно, виде, сохранился в одной из локалей Гентбариса, не странно ли? Причем там эту расу вообще не помнят, ни в мифах, ни в сказаниях нет ничего такого, что можно было бы охарактеризовать как след палеоконтакта. А язык сохранился…

Загадка!

— И часто вы такое находите? — спрашивала Кудрявцева, включив опцию "я у мамы дурочка, объясните-расскажите-научите".

— Личные библиотеки? — уточнил профессор. — Да, в последнее время довольно часто.

Я только головой покачала, глядя на подругу. Большие глазки, бровки домиком, заострившийся носик, внимательный-внимательный взгляд, а блузочка с плеча немножечко сползла, случайно, конечно же… Она что, серьезно?! Гентбарцев никогда не видела, что ли?

Может, и не видела, а уроки экзоанатомии в школе легко заменяла свиданиями с мальчиками. Федерация большая, расы в ней распределены неравномерно. То есть, хочу сказать, если живешь и работаешь в секторах, полностью подконтрольных теплокровным млекопитающим, шанс встретить там живого гентбарца крайне низок. И наоборот. Все-таки комфортно жить вдали от собственного (или схожего с ним!) биологического вида способен только полный отморозок, принципиально не поделивший со своими что-то очень важное, а таких во все времена у любой расы найдется не так уж и много.

Я попробовала посмотреть на начальство Таськиными глазами.

Ой…

Невыносимо, бессовестно красив, как все гентбарцы. Антропоморфен — никаких жвал, антенн, усиков. Две руки, две ноги, голова. Необыкновенные большие глаза дымчато-фиолетового оттенка в загнутых пушистых ресницах, серебряные, с отливом в благородную черноту волосы. Изящный нос, чудесная полуулыбка, матово-белая кожа…

Надо Таське срочный ликбез провести, по гентбарской репродуктивной системе. А то ведь сдуру влюбится, она такая.

Сколько я подругу помнила, она всегда жила на разрыв. Влюблялась, бегала со счастливыми глазами, а потом разочаровывалась, страдала, переживала, зализывала раны. Потом снова влюблялась, и весь цикл повторялся снова. От безумных глаз до глаз, наполненных слезами, порой проходило не больше сорока-пятидесяти дней. И ведь все ее чувства были настоящими! Она действительно любила на подъеме. И действительно страдала на спаде. Ни единой фальшивой нотки, она так жила. Вспыхивала в чьей-то жизни как сверхновая, а потом сворачивалась в черную дыру. И ударенный Таськиными чувствами мужик долго спрашивал у себя потом: а что это такое сейчас было? И куда делось? И как теперь догнать?

Я бы сдохла, так жить. А Кудрявцева бы умерла от моей жизни.

— Доктор Элинипи, что вы делаете!

Я задумалась и, вместо гнезда магнитной ячейки специального хранения, попыталась сунуть бесценный артефакт в щель между спинкой дивана и колонной. Книжку у меня отобрали, водворили на место. Провалиться бы от стыда, так пол слишком крепкий, держит.

— Простите меня, пожалуйста, профессор, — покаялась я, опуская голову.

— С вами в последнее время творится что-то ненормальное, — сердито выговорил гентбарец. — Рассеянность, головотяптство…

— Гормоны, — подсказала Таська, не очень-то пытаясь скрыть резвящихся в глазах чертей. — Влюбилась.

Я свирепо показала ей кулак, не помогло.

Профессор внимательно посмотрел на Кудрявцеву, потом на меня, и сказал понимающе:

— Ах, вот оно что. Вот вы почему так несправедливы к лантаргу! Просто какое-то запредельное хамство, и я собирался всерьез рекомендовать вам посетить моего друга-психолога, по знакомству, так сказать, он очень хороший специалист… а оно вот дело в чем! Правда, никогда не понимал этих игр…

— И я, — добавила Таська, — не понимаю. Он привлекателен, ты чертовски привлекательна, так почему вы теряете время, Эля?

— Я сейчас кого-то убью, — сообщила я серьезно, искренне надеясь, что валящий из моих ноздрей и ушей пар беспредельного бешенства они оба примут к сведению и сделают правильные выводы.

— Неадекват, — подытожила Таська. — Полный. Профессор Сатув, дайте ей отпуск. Все равно в нынешнем своем состоянии она ни что не способна.

— Тася, — начала было я.

— Молчать!

— Отпуск? Но у нас столько работы… без эксперта не разобраться… несколько частных библиотек, одна общегородская…

— Сорок дней, профессор, — Таська обворожительно улыбнулась. — Через сорок дней Эля вернется отдохнувшей, обновленной и с пришедшим в норму уровнем гормонов, вот увидите.

— Хм, — задумался гентбарец.

— Тася…

— Молчать. Профессор Сатув, Эля работает у вас уже четвертый год без отпусков, на планете с пониженным уровнем комфорта, я проверяла, и если я еще в "Арбитраж" обращусь, с жалобой на невыполнение норм трудового законодательства…

Гнусный шантаж. Нейросеть "Арбитраж" подобные дела рассматривает без участия живого юриста; вердикт выносится за считанные минуты, все попытки оправдаться типа "она сама отказывалась покидать рабочее место в положенный час", даже если она — то есть я! — лично, с приложением своего айди, подтвердит, что действительно сама, — все это сработает только в минус. Как отягчающее. И чревато подобное разбирательство может быть чем угодно, вплоть до отстранения с должности, не говоря уже о штрафах.

— Кудрявцева, — некрасиво взвизгнула я, оценив незавидное положение профессора Сатува, — ты этого не сделаешь! Не смей! Не лезь в нашу работу!

— Бери отпуск, пока дают, — отрезала Таська.

Я проводила профессора Сатува по дорожке к входной арке. Буря начала уже выдыхаться, и сквозь рыжую пелену взбаламученного песка вновь проступили контуры местного солнца с вытянутым в сторону наглой компаньонки хоботком. Чем это безобразие окончится, известно — коллапсом и второй черной дырой. У Нивикии при таком раскладе нет шансов. Сгорит…

— Все-таки они здесь чужие, румасвиринув*,- озвучила я давно терзавшую меня мысль. — Скажем, колонисты. Прибыли сюда и здесь остались.

___________

*румасвиринув — вежливое обращение к гентбарцу-кисмирув.

— Не верю, что им не хватило ума спрогнозировать жизненный цикл звезды, у которой они собирались жить, — возразил гентбарец.

Он тоже поднял голову к небу. Да. Зрелище феерическое. Даже сквозь купол и даже сквозь бурю.

— Может, двигатели отказали, — предположила я. — Или просто истощился ресурс транспортника… а здесь можно было остаться, все-таки кислородная атмосфера… они и остались.

— В таком случае, где звездолет? Или хотя бы его останки.

— Найдем, — заверила я.

— Было бы неплохо…

— Профессор, — я осторожно тронула его за руку, — простите, пожалуйста…

Он поднял бровь, удивляясь.

— Ну, за Таську, — сбивчиво пояснила я. — Она вообще-то не такая свинья на самом деле, она хорошая.

— Это я хорош, — качнул он головой. — Не подумал.

Настала моя очередь удивляться. Что?

— У вас, у людей, ведь как у наших крылатых — вся жизнь на войне любви. Мне это недоступно, но понять я могу, и жалею, что не догадался раньше. Конечно, летите в отпуск. И возвращайтесь. Будем искать звездолет нивикийцев.

Я кивнула.

— Спасибо, профессор.

Мы расстались. Он вызвал капсулу, а я понуро побрела к дому. В любом языке у любой, размножающейся половым способом, расы существуют слова, имеющие двойной смысл. Тот самый подтекст, который способен самое невинное предложение превратить в… Ну, в общем, превратить.

У нас, к примеру, слово «трахнуть» частенько используется вовсе не в изначальном своем смысле «стукнуть, ударить». А многие нечеловеки (нелюди не скажешь, ибо, опять же, нюансы. Если вы — русскоговорящий, вы понимаете, не так ли?) ведь путают, да. И получается когда смешно, а когда и не очень.

Брачные игры гентбарцев проходят в воздухе и слово «летать» в устах гентбарца… Ну, вы поняли. Мне пожелали не просто отдохнуть и развеяться, а… вот то самое. Для приведения в норму гормонального фона. Причем гентбарцы настолько прямые и честные ребята, что выдают такие вот вещи как нечего делать. Есть строгое разграничение между официальным, разговорным и обсценным языками; профессор использовал второй, придраться не к чему. Придраться не к чему, а на душе все равно пакостно.

Надо бы разозлиться, как следует, и что-нибудь поджечь или разбить, чтобы успокоиться. Но всю мою злость унес с собой лантарг Поункеваль. Обидно. Вот так хочешь что-нибудь разбить или поджечь, а не можешь, потому что запал пропал и тебе элементарно лень.

Таськин энтузиазм сбивал с ног:

— Ка-кой! — восхищенно заявила она, имея в виду профессора Сатува.

Я мигом разглядела нездоровый хищнический блеск ее глаз. Черт, неужели влюбилась?!

— Остынь, — посоветовала я сходу. — Сатув — гентбарец!

— А я не расистка, — отмахнулась Таська, — в отличие от некоторых!

Дура ты. Набитая. В информе бы хоть посмотрела, кто такие гентбарцы и что они такое! Но сейчас затевать спор — пустое дело, меня не услышат.

— Ему сто два года, — зашла я с другого угла. — Ты ему во внучки годишься!

— Сто два года — аргумент, — печально вздохнула подруга. — Эх… Предупреждать надо!

— Ну, извини, — развела я руками, и все же, не удержавшись, сказала: — Почитай про гентбарцев, полезно будет.

Но Кудрявцева лишь отмахнулась от меня и с новым азартом взялась за каталог женской одежды. Я поняла, что от меня не отстанут, и обреченно присела рядом.

Через два дня мы с Таськой торчали в космопорту, ожидая челнока на Нивикию-Орбитальную. Я немного трусила, потому что последний раз выбиралась за пределы атмосферы четыре года назад, когда сюда летела. На мне был дорожный костюм из проекта «Новая Элина», тот, который меньше всего вызвал раздражения, серо-лиловый, в мелкую белую полосочку. Вообще, я хотела ехать в стандартной одежде: брюки, блузка и куртка, на ногах — всепогодные любимые кроссовки, через плечо — сумка. Но это все Таська посоветовала швырнуть в мусоросжигатель, потому что а) столетней давности (еще бы, именно в этом я на Нивикию и прилетела…), б) четыре года не прошли даром и я растолстела, отчего все эти вещи сидят на мне, как на жвачном животном (гнусное вранье!) и — последний, но убойный аргумент — в) приличные люди на девушку в таком тряпье даже не посмотрят.

Приличные люди! Как же. Да людям в большинстве своем наплевать. Но Таську не переспоришь, проще рукой махнуть.

По правилам, явиться следовало за три часа до посадки. Явились, ждем.

Сидим в креслах, вспоминаем юность свою дурную в Федеральной Академии Галактической Истории, — все-таки весело там было, есть что рассказать, есть о чем вспомнить. Ждем, когда объявят посадку на наш рейс.

Все-таки засиделась я в своих раскопах. Четыре года никуда с планеты. Романтика дальней дороги стучалась в мое сердце, и было мне странно и страшно, одновременно тревожно и радостно. Перемены! Приятные, что немаловажно, перемены.

Лантарг Поункеваль подошел к нам примерно через час. Вообще говоря, он часто лично дежурит в космопорту. Присматривает, так сказать. Беседует с нехорошими личностями, буде такие появятся. На планету кто только не летит, из сомнительного народа, имею в виду. Губернатор их не особо зажимает, только плати ему, почти официально. И не доставляй проблем. Вот они и летят. С некоторыми, по сумме их заслуг и славы, лантарг проводит инструктаж по безопасности лично. Даже думать не хочу, в какой форме. Но, полагаю, негодяю достаточно посмотреть на нашего лантарга, чтобы все усвоить с полуслова. И не создавать проблем.

— Элинав, — сказал он мне донельзя, — уделите мне пару минут личного времени.

Я оглянулась на Таську, та показала мне большой палец, зараза! Но не убегать же с воплями! Тем более, человек при исполнении. Черная униформа, оружие, хвост свой розовый, перетянутый в нескольких местах шнурком с деревянными висюльками, через плечо перекинул. Смотрится убойно. Розовый и черный.

— Я что-то снова потеряла? — покаянно спросила я, заодно проверив, на месте ли мой терминал.

Он был на месте, в сумочке, сумочку я держала крепко.

— Нет, — скупо улыбнулся лантарг.

И тут к нам с самым бессовестным и наглым образом влетело сказочное создание в лице жены губернатора.

Она на экране связи, в растрепанном ночном виде, была — чудо. А сейчас, при полном параде, с этими белоснежными крылышками, поднятыми над головой, — вообще нечто запредельное. Большая белая бабочка, слетевшая в наш бренный мир прямо из сказки. Правда, манеры у нее оказались вовсе не бабочковые, а средних размеров танка:

— Доброго дня, девушка нашего По.

И взгляд — прицельный, любопытствующий, здорово напоминающий дула танковых пушек. Имя мое она, конечно, не вспомнила. А вот правило этикета, по которому разговаривать надо на эсперанто, если кто-либо из собеседников не знает чинтсаха или не известно достоверно, что он знает, — это гентбарочка помнила прекрасно. Таську она легко посчитала за участника беседы, еще улыбочку ей подарила, а та в ответ кивнула. Две! Две светских заразы на один квадратный метр, и неизвестно, какая хуже!

Пойти утопиться, что ли?

Я ответила вежливо, лантарг тоже.

— Вы куда-то собрались? — это она мне. — А ты ее так легко отпускаешь? — это она лантаргу. — А вы — ее сестра или тетя? — это она Таське.

— Подруга, — пояснила Кудрявцева, хищно улыбаясь. — Летим отдыхать.

— Подруга! — восхитилась губернаторша. — Это лучше, чем сестра или тетя! А куда отдыхать?

Жадное любопытство этой дамы не знало предела. Еще бы! Ядерная топка сплетней срочно требовала свеженького урана. Ради этого можно презреть все сословные рамки и стены. Перелететь из вип-зала в наш общий, например.

— По, — сказала гентбарка, внимательно выслушав Таську, — я бы на твоем месте летела бы следом. Ты ее там потеряешь!

Р-р-р!

— Девушка Поункеваля? — восторженно шепнула Таська мне в ухо.

— Потом расскажу, — сквозь зубы процедила я, остро жалея, что у меня нет с собой карманного бластера, пристрелить одну крылатую дуру на месте.

Ну, да, потом — суд, высылка на промышленную планету и ограничение прав лет этак на восемьдесят, за умышленное убийство, но ей-богу, оно того стоит!

— Прошу прощения, — сказал лантарг, — срочный вызов.

Отошел и что-то в наручный комбрас начал говорить. Позорно сбежал! Оставил нас на эту… эту…

Достопочтенная госпожа губернаторша щебетала и щебетала. В подробностях рассказала свою версию потери мной моего айди. Таська слушала с прилежным вниманием, а во мне росло острое желание срочно найти какой-нибудь тяжелый предмет, раз уж бластера под рукой нету.

А потом появился губернатор, в сопровождении амбалов-охранников. Точнее, охранниц, потому что гентбарцы-чабис визуально воспринимаются — и переводятся на человеческие языки! — как женщины. Сердитые, свирепые женщины-бойцы. Не попадайся под кулак — хребет переломит на раз-два вместо здрастье.

Второе явление сказки народу. Вот только угрюмое выражение на физиономии сказочного принца не располагало ни к какой сказке.

— Дорогая, — сказал он супруге, — ты снова ведешь себя, как ребенок. Почему летаешь невесть где без охраны? А если какие-нибудь гады решат тебя убить, чтобы мне стало больно и плохо?

— Малипусичек, — капризно надула она губки, — я хотела поговорить с девушкой нашего По, что в этом такого? И чем тебе По не нравится, он лучше всех, кого я знаю, сможет меня защитить!

— Мы пропустим регистрацию, дорогая. Пойдем, — взял ее под руку, — пойдем обратно.

— Регистрация, какие глупости! — отмахнулась она. — Не донимай меня ерундой, роднусик!

— Пойдем, пойдем, я тебе кое-что приготовил.

— Кое-что! — вскричала она, по детски хлопая в ладошки. — Подарок! Сюрприз! Люблю подарки и сюрпризы.

Она позволила себя увести, но я заметила свирепый взгляд, которым губернатор наградил лантарга, и поняла, что там был за срочный вызов. Поункеваль связался со своим приятелем и потребовал забрать свое стихийное бедствие от греха подальше. Я со вздохом облегчения свела вместе кончики пальцев. Но, если подумать, радовалась рано. Губернаторская чета, похоже, отравит нам всю дорогу до большой пересадочной. А если и они тоже собрались лететь за пределы системы… Ой.

Поменять билеты, что ли…

Как их поменяешь.

Торчать тогда полгода здесь придется, именно тогда сюда заглянет следующий дальний рейсовый.

— Гм, — сказал лантарг в пространство. — Прошу прощения за… инцидент. Элинав, пойдемте, на два слова.

— Иди, — сказала мне Таська, и подтолкнула в спину, когда я замялась. — Иди, иди. Девушка!

Зараза!

— Надолго я вас не задержу, — сказал лантарг. — Просто хочу пожелать вам доброй дороги…

— Спасибо, — сказала я, не очень понимая, что ему нужно.

Доброй дороги, — это прекрасно, но у него явно с собой что-то еще. Что?

— Возьмите, — Поункеваль раскрыл ладонь. — Это вам.

Тонкая, искусно вырезанная из дерева завитушка-кудряшка. В общем, очень похожая на те, что лантарг на своем шнурке для волос носит. Похожая, и в то же время не такая… И, по-моему, он ее сам из деревянной заготовки вырезал. Ножом своим, тем самым, с которым принципиально не расстается, потому что мужчина без ножа не мужчина. С него станется.

— Что это? — спросила я, не торопясь брать подарок.

— На-тоулем, — ответил он серьезно. — Оберег. На удачу в пути.

— Вот уж не думала, что вы склонны к суевериям, Поункеваль, — растерянно сказала я.

— Не я такой, жизнь такая, — пожал он плечами, явно цитируя кого-то. — Возьмите…

— Послушайте, — решительно сказала я, — это уже переходит все границы, и я не могу больше молчать! Я вам не давала ровно никаких поводов вот так ко мне относиться, и…

Он поднял ладонь, и я замолчала. Молчала, смотрела на него и думала, за что мне эта мука, где я успела так нагрешить, чем заработала себе такую кару. Меня любят, а я не люблю и полюблю навряд ли.

— Просто возьмите, — повторил лантарг. — На удачу.

Вложил вещицу мне в ладонь, я не успела отдернуться, и так и стояла, дура дурой.

— Я в отпуск лечу, на курорт, — сказала я сердито. — Если найду себе там мужчину!

— Значит, найдете, — улыбнулся он.

— А если назад не вернусь? — спросила я в запале. — Замуж выйду и там останусь!

— Значит, не вернетесь.

— Тогда зачем…

— Я буду знать, что где-то там, — он жестом указал на потолок, подразумевая звезды и космос, — вас хранит мой на-тоулем.

— Вы невозможный! — заявила я.

— Да, — не стал он спорить.

Закрыл подарок моими же пальцами и сказал:

— Никому не рассказывайте. И никому не показывайте. Совсем никому.

— Ладно, — сдалась я, пряча вещицу. — Но все равно…

— Без обязательств, — повторил он. — На удачу.

— Все равно, — сказала я твердо. — Не надо ни на что рассчитывать! Я вам благодарна, вы меня спасали много раз, все так, но…

— Элинав, — мягко сказал он, — не надо сейчас.

Я снова замолчала, растеряв все свои, наспех заготовленные слова. Как с ним разговаривать? Ну, как?!

— Когда вернетесь, — продолжил лантарг, — мы вместе подумаем, что дальше делать. Договорились?

— А если я не вернусь? — я почувствовала, что снова съезжаю в какое-то болото, и разозлилась.

На себя разозлилась, на него, на губернаторшу нашу малахольную, чтоб на нее икота напала! За что мне это?!

Тут объявили посадку на наш челнок, и я пошла, с очень нехорошим чувством на сердце. У арки гейта обернулась: лантарг смотрел мне вслед. Ручкой помахал. Зараза…

— О чем секретничали? — с любопытством спросила Таська, устраиваясь в противоперегрузочном кресле напротив.

— Ни о чем, — решила я отмолчаться.

— Ага, я видела. Он так на тебя смотрел…

Все-таки она вынула из меня почти весь разговор. Это же Таська! Встала в боевую стойку, считай, все. Мозг выест маленькой палочкой, но своего добьется. Вот только про подарок лантаргов я все-таки не рассказала. Хватило ума подхватить язык магнитом-липучкой и промолчать.

— Дура ты, Элька, — качая головой, вынесла вердикт Таська. — Ох, и дура! Зачем? Зачем, спрашивается, ты вывалила на бедного мужика свои глупые чувства? Ему и так невесело.

— Да с чего я обязана заботиться о его веселье?! — не выдержала я.

— Он тебя серьезно выручил, восстановив тебе айди, — указала Таська. — Немного благодарности могла бы высказать!

— Благодарности! Еще скажи, переспать с ним. В благодарность! Вот ты бы точно переспала на моем месте, да?

— Я, — с достоинством сказала Кудрявцева, — сплю только с теми, кого люблю.

— Ну и влюбилась бы в него, что тебе, долго, что ли? — не унималась я.

— Я бы, может, и влюбилась, — серьезно отвечала подруга, — но у меня железное правило: в мужчин моих подруг не влюбляться в принципе.

— Да не мой он! — взвыла я в голос. — Не мой! Что вы все пристали ко мне! Губернаторша наша малахольная, и ты впридачу. Отстаньте!

— Видела бы ты свою физиономию, — фыркнула Таська. — Ладно, Эля, проехали, не сердись! Прости, невозможно было удержаться.

— Невозможно ей, — буркнула я, остывая.

На Кудрявцеву долго злиться у меня не получалось никогда. Даже тогда, когда она заслуживала. Почему, сама удивлялась. Любила ее, поэтому, наверное. Как сестру, которой у меня никогда не было.

Дальше был старт и перегрузки, и пролет над теневой стороной планеты: сразу большой экран в потолке показал виды — крупные, яркие пятна семи городов и множество разбрызганных по континенту пятен поменьше: небольшие поселения — агрохолдинги, фабрики, аэропорты планетарного назначения, прямые стрелы наземных дорог… Запись, конечно. Сейчас в атмосфере нашего полушария еще стояла пыль, поднятая последней бурей. Захочешь что-либо рассмотреть, не получится.

А вот на Нивикии-Орбитальной были панорамные площадки с прозрачными стенами, и уж там-то наш пыльный шарик можно было разглядеть таким, какой он на данный момент времени есть. Ждать рейса на GVS — granda vermotrua stacio — большую пересадочную станцию нашей локали, которая находится за пределами планетарной системы и обслуживает только транзитные рейсы, — надо было семь стандартных часов.

Семь часов в космических путешествиях, — это ничтожно мало. Можно сказать, ни о чем, выспаться не успеешь. Обычно все стыковки и пересадки занимают много времени, от шестнадцати часов до бесконечности. Сам переход через червоточину в пространстве мгновенен, но маневры в космосе около пересадочных станций ведутся на скоростях максимум в одну треть от световой. Регламент!

Так что львиная доля всего времени космического путешествия — это ожидание.

Нам с Кудрявцевой повезло, что всего лишь семь часов, а не семьдесят (бывает, и такое!).

Но Таська категорически отказывалась сидеть в зоне ожидания все семь часов, какбудто не ее мутило при стыковке! Она жаждала развлечений, и бесполезно было объяснять, что все развлечения — на Родео-Драйв, а это крюк дней на пятнадцать, сразу о рейсовом транспортнике можно забыть.

— Ни в жись не поверю, что на орбитальной станции не может быть никаких развлечений вообще! — заявила Кудрявцева, открывая официальный портал Нивикии-Орбитальной. — Сейчас что-нибудь подберем…

Я возражала. Мы еще не добрались до места, а уже начинали транжирить деньги.

— Сколько у тебя? — поинтересовалась Таська.

Я не знала толком, сколько. Как-то не задумывалась вообще. Когда училась, жила в общем городке, а в экспедиции все минимальные блага цивилизации входили в стоимость контракта, равно как и медицинская страховка. Я знала, что дальние экспедиции оплачиваются хорошо, но как-то не придавала значения. Все необходимое у меня было, а каких-то дорогостоящих увлечений типа коллекционирования древних почтовых марок — не было.

— Даешь! — восхитилась Кудрявцева. — Ну-ка, открывай и смотри. Спланировать надо, чтобы в минус не ушла!

При всей своей взбалмошной жизни финансы подруга контролировала жестко. У нее никогда не было полных нулей, при этом всегда хватало и на привычные сердцу радости и на внезапные форс-мажоры. Так что я могла с чистой совестью ей довериться.

— Фью, — присвистнула Таська, глядя на экран с моим счетом. — Да ты у нас богатенькая.

— Это много, да? — спросила я.

— Ну, на шик-ужас не хватит, конечно, — покровительственно заметила подруга. — А вот на хороший комфорт — вполне. Значит так. Берешь треть и переводишь на отдельный счет. Делай, — я послушно сделала. — Это у тебя резерв. Так и назови, резерв на черный день. Неприкосновенный запас, если что оттуда схватила, при первой же возможности возвращай. Оставшуюся сумму снова делишь на три части. Одну часть — непредвиденные расходы. Грубо говоря, обратный билет, с питанием и проживанием на пересадочных при стыковках рейсов. Так и называй: обратный билет. Теперь что осталось снова дели на три. Первая часть: трачу до. Вторая: трачу там. Третья: трачу после.

— Все равно много как-то для растрачивания, — сказала я неуверенно, созерцая вместо одного единого счета табличку из пяти разных.

— А ты их солить собралась? — язвительно спросила Кудрявцева. — Заработаешь еще. Ведь снова потом четыре года кверху попой в раскопах торчать, не так ли? Без выходных и отпусков.

— Пять, — поправила я. — Пять лет. Контракт заканчивается через пять…

— Вот! Теперь привязывай платежную к счету “Трачу до”. Ставь лимит на одну десятую. Чтоб оповещение пришло, не тогда, когда выгребешь все и пойдешь в минус, а чуть раньше. И давай смотреть развлекательную программу местной Орбитальной. Что у нас тут веселого в семь часов уложить можно…

Веселое в понимании Таськи — это гроб в моем понимании. После бассейна, гравигорок на поверхности станции и бара с дикой музыкой оставалось только лечь и умереть.

— Нормально! — радовалась подруга. — Отчалим отсюда и сразу заснем. Не придется скучать по дороге.

Ну, да… Два дня пути к GVS, большой пересадочной. В далеко не просторной каюте на двоих. Это — космос, челночные перевозки, тут на пространстве экономят.

После бара мы возвращались по длинной галерее с прозрачной стеной. Не экран, настоящая прозрачная стена, за которой реальный космос, без улучшающих фильтров дополненной реальности. Фильтр был всего один: антирадиационный.

Нивикия плыла внизу и чуть слева, разделенная пополам линией терминатора. На ночной стороне горели редкие электрические пятна цивилизации, на дневной тянулся широкой извилистой полосой от полюса до полюса единственный океан планеты. Солнце оставалось сзади, но зато хорошо просматривался вытянутый в сторону черной дыры багровый “хоботок”. Отсюда, из космоса, без запыленной атмосферы, все выглядело внушительнее и страшнее.

Да, пройдет не меньше миллиона лет прежде, чем красный гигант, последнее живое солнце Нивикии, умрет окончательно. Нам не увидеть его пышных похорон: не доживем. Но как-то неуютно видеть смерть, пусть медленную, растянутую на века, но все равно смерть. Неудивительно, что нивикийцы пытались выбраться из своего умирающего дома. Их артефакты мы находим порой в самых неожиданных местах Галактики.

— О-о! — в полном восхищении протянула Таська, пихая меня в плечо. — Гляди! Да не туда, а вон… вон!

Я послушно посмотрела. По галереи шли навстречу нам военные в форме Военгно-Космических Сил Федерации. Человек пять, что ли… Что они тут делают, вопрос? Разве нашей, собственной, локальной полиции недостаточно? Но и на принуждение к миру не похоже. Во-первых, нет у нас никаких волнений и бунтов, губернатор не дурак, живет сам и дает жить другим, а во-вторых, было бы их тут тогда не пятеро, а гораздо, гораздо больше…

Позже я узнала, что в локальное пространство Нивикии зашел для ремонта и оказания помощи раненым патрульный крейсер “Звезда Оталоры”. Тут до буферной зоны с Врамеулом всего ничего, пара десятков парсек, а с врамельвами у Федерации общий уровень злобности стремится к критическому. Полноценной войны пока нет, и, может быть, и не будет, в ближайшее время — так уж наверняка, а вот всяческие инциденты, они случаются…

— Какие мальчики! — Таська пихнула меня локтем. — Цепляй!

— Иди ты, — огрызнулась я.

Таська немного подпила в том баре, а я не стала, и теперь расплачивалась за это. Когда вас двое и одному из вас пьяно, весело и хорошо, и этот кто-то не ты, то ничего хорошего, как правило, не выходит.

— Чего иди? — обиделась Кудрявцева. — Чего сразу — иди? Эля, ты за-ну-да! К тебе сами вон… бегут… а ты — иди… Мальчики! — она помахала военным и послала им воздушный поцелуй: — Приветики!

Кажется, она набралась серьезнее, чем я думала. Вот же зараза!

— Кудрявцева, — зашипела я, крепко беря подругу под локоть, — не позорься! Пошли отсюда!

— Не хочу! — уперлась она. — Не пойду!

— Пойдешь, еще как пойдешь! — я была сильнее и выше подруги, чем бессовестно воспользовалась.

Потащила за собой, не слушая больше ничего. Слава богу, она не вопила и не брыкалась, просто шипела оскорбления, проезжаясь по моему белому пальто и монастырским привычкам. Ничего, проспится и забудет. Мне вот как забыть?

Насколько я успела рассмотреть знаки различия на военной форме, эти ребята были с Альфа-Геспина. Спецназ, элита армии. А по расе — пирокинетики со Старой Терры. Я там выросла, насмотрелась на таких. Серьезные люди. Таська же перед ними цирк устроила. Культуролог, мать ее. Ладно, гентбарцев не знает, но уж людей-то — позор.

И я ей это обязательно припомню. По-дружески. Когда проспится.

До начала регистрации на рейс к большой пересадочной оставалось три часа. Я посидела немного у Таськиной тушки, смотрящей очередной счастливый сон, думая, что и мне неплохо бы поспать. Но сон не шел, работа — просмотр сканов с раскопа, сортировка их и описание, — тоже не спорилась. И я пошла в обзорную галерею, благо она от нашего гостевого блока была недалеко.

Космос, ночная сторона планеты… Даже не верится, что именно там, на темной поверхности, я прожила целых четыре года. Что там — города, живые и мертвые, наши и нивикийские. Космос, звезды — всегда впечатляют. Можно смотреть на них, как на текучую воду, бесконечно.

Немногие любители космических панорам неспешно бродили вдоль прозрачного окна. Вокруг них вился скользкий тип, гентбарец невнятного гендера, всего и видать, что точно не крылатый и, пожалуй, не носвири, у носвири руки характерной длины, ни с кем другим не спутаешь. Ясное дело, товарищ предлагал залетным транзитникам настоящие нивикийские артефакты… собственного производства.

С подделками, надо признать, мы изрядно мучились. Уж больно высокого качества они пошли. Если на теневой рынок можно было наплевать, купил какой-нибудь дуралей себе в коллекцию новодел по цене подлинника, значит, так ему и надо, не будет другой раз ушами хлопать, то участившиеся наглые попытки завизировать такое у нас, с официальным подтверждением, лично меня здорово бесили. Тратишь свое время на экспертизу, смотришь, вникаешь, иной раз даже начинаешь думать, что вот оно, открытие века, а там… Тьфу!

Губернатор как-то попытался надавить на профессора Сатува. Чтобы тот, так сказать, пошел навстречу уважаемым личностям. Не всем, некоторым. На кого ему укажут. В обмен на улучшение собственного благосостояния или, скажем, дополнительное финансирование научных изысканий… Милейший профессор рассердился так, что наорал на вышестоящего, презрев все гендерные и сословные различия. Я при этом историческом разговоре не присутствовала, мне передали. Очень трудно было себе представить и очень жаль, что пропустила. В пересказе ведь совсем не то, чем когда своими глазами и ушами…

Самое интересное, что губернатор наш боль души профессора понял, осознал и больше с подобными предложениями не подходил. Я потом немного дергалась, все ждала, что придут и ко мне с тем же самым. Не пришли. Разумеется, я бы тоже послала за горизонт событий, но… Я — интраверт и не люблю общаться с посторонними. Особенно когда посторонние наделены харизмой и властью.

Я решила немного последить за черным торговцем. Дела у него вроде как шли успешно. Вот растекся перед военным, одним из тех пяти, кого мы с Таськой встретили. Мимолетный укол стыда за Таськин позор. Мужик нас, наверное, запомнил, у этих друзей память натренирована запоминать даже длинные унылые таблицы. Интересный типаж, необычный для пирокинетика. Те светловолосые и светлоглазые, а этот смуглый. Волосы кудрявые, черные, аккуратная бородка… Спецназу бороды не положены, но этот тип, судя по знакам различия на форме — капитан, ему можно…

Нивикийский каллиграфический шрифт — очень красивый, сам по себе произведение искусства. Нивикийцы любили вывести какой-нибудь афоризм или цитату на дощечках или вышить на ткани или мозаикой выложить, вставить в рамочку и повесить на стену, поголовное увлечение. Но, как я уже говорила, одно дело, когда смешную, сердитую или глупую фразу нарисовали тысячи лет назад и совсем другое, когда вот такой рукопоп, как этот ушлый гентбарец, на тридэпринтере с опцией искусственного старения. Причем рукопоп, вообще не соображающий, что именно он пишет на своих поделках.

Я подошла поближе, с интересом вслушиваясь, как негодяй расписывает достоинства своего, так сказать, овеянного благородной пылью веков товара. Я-то видела, что там вместо связной фразы белиберда полная. Буквы просто состыковали друг с другом, не понимая ни смысла, ни подлинной красоты.

Но когда торговец выдал, что на его поделки существует сертификат, а на том сертификате подпись самой Элины Разиной, доктора археологических наук с известным решительно всей Галактике именем… Я осатанела!

— Простите, что вмешиваюсь, — скалясь, сказала я. — Но вы сказали — Элина Разина?

Гентбарец не уловил выражение моего лица и потому попался. Они вообще человеческие эмоции не очень хорошо считывают, особенно одиночки низших гендеров. Этого я так и не распознала толком: вроде чабис, но для чабис слишком тощий и недокормленный. А впрочем, кто его знает, в какой помойке он рос и что перед последним метаморфозом жрал.

Мне предъявили сертификат. Действительно, с подписью. Моей. На эсперанто. Вот только чуть-чуть не довели последнюю завитушку, я обычно пишу не так.

— Ах, ты подонок, — задумчиво сказала я на чинтсахе-матерном. — Ах, ты, сволота такая, твою маму… и папу… и всю родню твою в свежий потрох! Да Элина Разина никогда такую хрень не завизирует, чтобы ты знал! Ты бы хоть у «Komuna lingvo» перевод спрашивал прежде, чем галиматью этакую печатать и за подлинный артефакт выдавать!

Ругаться с гентбарцами надо на их собственном языке, во-первых, до них так быстрее дойдет, во-вторых, не придется обеднять языковые конструкции. Когда у твоей расы изначально двенадцать гендеров, матерные возможности не поддаются измерению.

— Все сказала? — угрюмо осведомился черный торговец. — Ну, и вали. Что ты мне сделаешь?

— Я — ничего, — ласково кивнула я. — А вот лантарг Поункеваль — много чего. Я с ним лично знакома, дружок. Хочешь, сведу?

— Ага, щас, уже разлетелся, — что-то в этом духе, на деле, перевести эту реплику с чинтсаха-матерного на человеческий без потери смысла невозможно.

Мне предъявили в качестве последнего аргумента бластер:

— Вали отсюда, умная. Пока жива.

Ну, и зря. Потому что военный, о котором я в запале давно забыла, отобрал оружие как нечего делать, а выстрел погасил ладонью. Красиво. Очень красиво и очень эффектно. Паранорма пирокинеза вообще сплошное очарование, если не задумываться о том, что пирокинетики живут раза в два меньше всех прочих. Расплата за их не поддающуюся осмыслению мощь: укороченный срок жизни…

— Возвращай мои деньги обратно, поганец, — сказал военный на чинтсахе, тоже знал все, полагающиеся случаю, конструкции, оказывается.

Пройдоха свел глаза в кучку — кулак, объятый багровым пламенем, не то обстоятельство, с которым хочется спорить. Вернул деньги без звука, а потом дернулся драпать. И угодил аккурат в лапы станционной полиции. Туда гаденышу и дорога! Я мстительно скормила «Арбитражу» исковое заявление о подделке подписи, реальной и цифровой. Цифровую, правда, не видела, но наверняка и ее подделали тоже. Смысл был затеваться только с одной реальной?

— Попалась на горячем, — с удовлетворением сказал старший из полицейских, радостно скалясь на пойманного. — Давно пора! Отдохнешь теперь от трудов неправедных как следует.

— Все-таки чабис! — не удержалась я.

— Удивитесь, доктор Разина, нет, — сказал полицейский.

Порядок на Нивикии-Орбитальной хранили сородичи лантарга Поункеваля. Розовые волосы в хвостах по пояс, черная униформа, килограммы оружия, вот это все. Гентбарец рядом с ними казался маленьким хрупким ребенком, которого обижают взрослые инопланетные сволочи.

— А кто же?

— Номо.

— Да быть того не может! — я уставилась на пленника.

Теперь я видела все, положенные номо, признаки. Надо же, как ошиблась! Но и то сказать, что гентбарцы-номо — самая консервативная часть их общества. Они генетически заточены на то, чтобы растить детей первого цикла развития, именно этим и занимаются, крайне редко покидают родной дом, и чтобы номо решилась на такую жизнь, как эта прохиндейка — событие из ряда вон.

— Согласен, случай редкостный, — покивал мне полицейский. — Но в Галактике чего только не встретишь…

Это точно. В Галактике, особенно на дальних выселках, вроде нашей локали, можно встретить что угодно.

— Да что бы вы понимали! — взорвался вдруг пойманный, его, точнее, ее, аж затрясло от эмоций. — Родилась нянькой, так что, всю жизнь теперь за вертихвостами мелкими следить?! Я, может, космос посмотреть хотела! Как все! Чем я хуже других?!

— Другие подписи чужие не подделывают, — непримиримо заявила я. — И ерунду туристам под видом подлинника не втюхивают.

Гентбарка скривилась и выдала фразу, за что тут же схлопотала увесистой ладонью в черной перчатке по затылку.

— Молчать!

Пленницу быстро запихали в «будку», откуда она могла любоваться видами через клетчатое узкое окошко. У нас, меня и спасенного от чужой алчности туриста, считали айди, выразили благодарность за поимку рецидивиста и пожелали нам приятного вечера. Причем я обратила внимание на улыбочки, какими полиция и мой новый знакомый обменялись. Злобненькие такие улыбочки, больше похожие на оскалы. И воздух ощутимо прогрелся на добрый десяток градусов.

Вот где, между прочим, самый настоящий расизм, у военных обоих народов. И изживать его придется долго. Слишком много соли наши расы насыпали друг другу на хвосты за почти пятисотлетнюю историю знакомства.

— Терпеть этих тварей не могу, — пробормотал военный вслед, дергая ворот своего кителя.

— Гентбарцев? — уточнила на всякий случай я.

— Нет… этих, шароглазых!

Это он про станционную полицию. Зря. Порядок они держали железно. Рядом с нами нарисовались буквально за две-три минуты, чтобы пресечь безобразие с бластером у одной и огнем у другого. Опасное это явление, огонь, на орбитальной-то станции.

— Это вы, как я понимаю, доктор археологических наук с галактическим именем, Элина Разина, — сказал военный, я кивнула:

— Насчет галактического имени мне безбожно польстили, конечно же. Пока еще нет.

— Пока? — хмыкнул он.

— Ну, я работаю над вопросом… Лет через десять-пятнадцать — вполне реально добиться определенного успеха.

— Вы как-то скептически оцениваете свой карьерный рост. Почему не завтра?

Смеется он, что ли? Да, судя по искоркам в глазах — смеется. Но без зла, что немаловажно.

— Почему скептически, — пожала я плечами. — Реалистически.

— Январь Горячев, — назвался военный.

На Старой Терре любят называть детей так называемыми «морозными» именами. Январь, Февралин/а, Мартин/а, Северин/а, Ноябрин/а, Мороз, Старолед, Зимовея… В сочетании с «горячими» фамилиями, однозначно относящими своего владельца к носителям паранормы пирокинеза, звучит особенно убойно. Январь Горячев — чудесная шутка, если доподлинно знать, что на Старой Терре, давным-давно сорвавшейся в ледниковый период, в январе температура не поднимается выше минус пятидесяти градусов по Цельсию. Почему Цельсий? Долго рассказывать, вкратце — Старая Терра упрямо цепляется за древние традиции, и это далеко не всегда игра для привлечения туристов. Народ, кто местный, реально там живет именно так.

Но вслух я свои мысли не озвучила. Вслух я сказала вежливое:

— Рада знакомству, Январь.

А он взял меня за руку и коснулся тыльной стороны кисти губами, легкое, невесомое прикосновение, горячее, как его дыхание, и я знала, знала, знала, что для выходца со Старой Терры, да еще пирокинетика, это просто дань вежливости, проявление учтивости к женщине вообще, а не конкретно ко мне, такой красивой и замечательной, тем более, что знакомы мы всего лишь без года три минуты. Но все равно будто электричеством прошило, от руки до самого затылка.

Я очень остро поняла, что сейчас мы расстанемся, вот прямо сейчас, и никогда больше не встретимся, но я буду знать, что есть во Вселенной такой Январь Горячев… темные кудри, мягкая улыбка, зеленые шальные глаза… и к черту! Мы никогда больше не увидимся. Потому что — ему на планету, мне на дальнюю пересадочную. Все!

Орать хотелось от отчаяния.

— Вы на планету? — спросил у меня Январь, ни о чем не подозревая.

— Нет, — качнула я головой и вытянула из его ладони свою руку, которую он почему-то не спешил отпускать.

Надо было объяснить, куда я лечу, где буду, дать адрес своего визита, в конце-то концов, но я почему-то не могла. Стояла, молчала, не знала, куда деваться, язык к гортани прилип.

— В другой раз не подставляйтесь под выстрел, Элина, — посоветовал мне Январь. — Убить же могли.

Я кивнула. А что еще ты хотела услышать, Эля? Пойдем со мной, милая, я отведу тебя на край Вселенной и подарю тебе эту звезду? Как же мне противно стало от себя самой, слов нет. Таська, та бы знала, что делать, и как разговор повернуть в выгодную для себя сторону. А я… тьфу.

Я выдавила из себя жалкое:

— Ну, я пойду… а то опоздаю на рейс.

Надеялась, что он меня остановит или спросит хотя бы какой рейс. Не спросил и не остановил. Не остановил, но смотрел вслед, я чувствовала горячий прицел его взгляда на спине между лопатками, и что мне стоило не обернуться, знала только я сама.

Хотелось реветь и биться головой о стену, а пуще всего — послать в черную дыру на досвете Таську с ее идиотской идеей насчет курортной планеты. Какой курорт, когда здесь, прямо вот тут, на нашей орбитальной, — Январь!

Но я не успела натворить глупостей, гневный сигнал терминала отрезвил. Кто еще мог вызывать меня, если не Таська?..

— Где ты бродишь?! — напустилась она на меня с экрана. — Ну, где тебя носит, горе ты мое? Опаздываем!

Мы не то чтобы опоздали. Но явились за минуту до окончания регистрации. И успели проскочить в самые последние секунды.

Таська мучилась отменным похмельем, отчего стекала со своей постели бесформенной медузой. Я поила ее болеутоляющим, а сама думала: ну, вот, стоили те пару часов веселья нынешней муки? Лучше вовсе не пить и не принимать ничего в том же духе, чем потом вот так.

Впрочем, подругу мне было не очень-то и жаль. Взрослая девочка, не в первый раз. А вот если бы она была трезвая, конечно, она бы вцепилась в Января мертвой хваткой. Мне бы там от него ничего не досталось.

Я поднесла к лицу ладонь. Она все еще хранила пригоршню жара… прикосновение его руки.

ГЛАВА 3

Лучшее средство от тоски — работа, проверено. Я врылась в сканы, которые следовало разобрать еще позавчера. Нивикийцы оставили по себе слишком много памятников письменной речи. Словно электронный способ хранения и передачи информации ими не был хорошо освоен. Записи на магнитных носителях они, впрочем, уже делали. При этом их следы находят в других планетарных системах, вот же загадка.

Впрочем, чем дальше в туманность, тем больше я утверждалась во мнении, что на планете, которая официально считалась их прародиной, нивикийцы были пришлыми. Отколовшаяся от материнской культуры группа. Это могли быть колонисты, могли быть беженцы, но в любом случае, спустившись на планету и начав на ней обустраиваться, они обречены были на падение уровня технологий. Любая, утратившая связь с метрополией, колония проходит в своем развитии так называемый натуральный век: когда жизнь и быт упрощаются с тем, чтобы просто выжить в непривычных, а то и враждебных условиях. Битва за урожай, животноводство, практическая медицина, заточенная под простые случаи — вывихи, переломы, роды, чисто бытовые проблемы, например, где взять энергию, если корабельный реактор уже не справляется с нуждами возросшей численности населения. При этом оживают давно, казалось бы, забытые и похороненные обряды, культы, суеверия.

Отсюда страсть нивикийцев не просто к печатному слову, но к слову, написанному от руки на материальном носителе. Каллиграфический шрифт, емкие, хлесткие фразы. Они верили, что благословение дарящего живет в его руке, выводящей символы.

Еще мы с профессором Сатувом отрыли великолепнейший справочник сравнительной анатомии. С картинками. Теперь я переписывалась с врачами Номон-Центра, потому что перевести подобное без консультаций медиков просто нереально. А переводить было надо.

Таська злилась.

— Я тебя зачем на свободу вырвала? — возмущалась она. — Чтобы ты глаза ломала в экране с работой?!

— Мы еще не прилетели, — отмахивалась я. — Не лезь.

— Трудоголизм лечится от обратного! — сердито заявляла Таська и смахивала мой экран со стола.

Я восстанавливала голографическую картинку и терпеливо повторяла:

— Отстань! Чем больше я сделаю сейчас, тем меньше мне надо будет сделать потом. — На лайнере дальнего следования полно развлечений! — Таська снова лезла к моему экрану с тем, чтобы от него избавиться. — А ты сидишь в апартаментах своих как сыч, вся жизнь мимо тебя проходит! Элька! Ты в отпуске!

— Отвянь, тебе говорю! — начала я сердиться. — Ты мешаешь. У меня, может, вдохновение! Творческий зуд! Мне из Номон-Центра наконец-то материалы пришли! Отстань! Отдай, зараза!

Таська выхватила у меня мой терминал и победно воздела его над головой:

— И заточено все зло мира в камень непотребный, и отправится сий камень в геенну огненную!

Это она сказку про Владетеля Узорчатой Башни цитирует. Мрачненькая история, уходит корнями в еще более мрачные реальные события. В расшифровку и установление исторической истины Таська как культуролог, внесла немалый вклад — это она первой заметила повторяемость мотива в определенных мифологических циклах нескольких рас.

— Отдай! — крикнула я, свирепея.

— Щас, — Таська сунула мой терминал в пустую ячейку сейфохранилища и приложила ладонь.

Все. Теперь я добуду машинку только после того, как убью эту подругу и приложу к сканеру ее остывающую ладонь.

— Не смешно, — сказала я с раздражением и обидой.

— Пошли гулять и развлекаться, — Таська была непреклонна. — Одевайся. Десять тебе минут.

Я вдруг испытала острое желание швырнуть в нее чем-то ну очень уж тяжелым. Нет, мы ссорились и раньше, но такое темное выплеснулось во мне только сейчас. Самое грустное было в том, что я понимала причину: я не хотела развлекаться, стрелять глазками и флиртовать с парнями, как того добивалась от меня Таська.

Я не могла забыть взгляд Января. Такие глаза у него… сине-зеленые… темные, как омуты в реках на кислородных планетах. Вот летим сейчас на Таммееш, там как раз будут такие реки и такие омуты. Января Горячева только не будет.

Но не рассказывать же о нем Таське?!

— Тася, — сказала я душевно, — я не поддамся на этот гнусный шантаж! Никуда с тобой не пойду.

— И что же будешь делать без своей игрушки? — ехидно спросила она.

— Спать буду, — я демонстративно повалилась на ближайший диван, закрыла глаза и издевательски захрапела.

— Ну, и спи! — вышла из себя Кудрявцева.

Она улетела за дверь, только пятки засверкали. Я тут же села. Отдаст подруга мне мой терминал, куда она денется. Я ее знаю. А пока надо заняться делом.

В каюте — шикарном номере на двоих — был свой собственный стационарный теринал и доступ к облачному хранилищу данных корабля. Захочешь умереть от скуки, ведь не получится.

Отлично.

Прекрасная возможность надиктовать статью, которую я откладывала в долгий ящик добрую половину года.

Таська вернулась, когда я не просто завершила статью, но отредактировала и перевела ее в читаемый формат, а потом начала следующую и добралась примерно до ее половины.

— Эля, ты манипулируешь! — с порога обвинила она меня.

— Я? — изумилась я, мизинцем отключая на голографическом экране запись, — Да ни в жись. Я не умею.

— Эля, прекрати!

— Ты начала первая.

— Я первая?! — Таська аж задохнулась от возмущения. — Да ты сама!

— Отдай терминал, — потребовала я без улыбки.

— А то что? — задиристо спросила Курявцева, усаживаясь — нога на ногу! — в кресло.

Я обернулась к рабочей плоскости корабельной инфосистемы и невозмутимо продолжила статью самым занудным, скучным образом, какой только сумела воспроизвести:

— Таким образом, разница в устроении Северной и Южной Башен поселения Пламя Заревое говорит о…

— Все! — поспешно сказала Таська, поднимая руки. — Сдаюсь! Ты победила. Твоя взяла.

— Терминал! — прошипела я, не дождавшись, когда подруга поднимет свою ленивую заднюшку с мягкой поверхности.

— Да на! — Таська выхватила из сейфа мою машинку. — Подавись! Хоть весь отпуск проработай, я тебя не…

Из кожаного чехла выпала маленькая деревянная штучка. Я сначала даже не поняла, что это, а потом покрылась ледяным потом от макушки до пяток, наблюдая, как Таська наклоняется, подбирает, а потом рассматривает на просвет добычу.

— Оп-па, — сказала она растерянно. — Эля! Что это?!

— Подарок, — угрюмо сообщила я.

Подарок, что же еще. От Поункеваля. И, между прочим, лантарг просил никому не показывать, а я обещала ему не показывать никому, слово дала. И вот.

— Эля! — Таська встревожилась не на шутку. — А ну-ка, рассказывай!

Я замялась, и тогда подруга сказала тихо, но так, что сразу стало ясно: хиханьки и хаханьки закончились, пошла серьезная лента:

— Эля, это — на-тоулем. И получить можно его только в одном случае. Рассказывай!

— Да нечего там рассказывать, — с досадой сказала я. — Он мне его в руки сам сунул. Сказал: без обязательств..

— Еще и без обязательств, — Таська сокрушенно покачала головой. — Эля, ты дура?

Я обдумала ее вопрос. Кудрявцева культуролог и расу Поункеваля хорошо знает, судя по реакции. Причем, опять же, судя по Таськиному испугу, я действительно вляпалась во что-то, не очень хорошее.

— Да, — вздохнула я, признавая очевидное. — Я — дура.

— Теперь скажи, только честно, это очень важно. Ты с ним…

— Нет! — я вскочила, нервно прошлась вдоль дивана. — Я с ним — нет! Ничего не было. И не будет. Вот только не надо мне этих твоих, какой мужик пропадает, хватай его, дура! Тася! — упредила я ее возражение, — ты мне сама сколько раз говорила, что спишь только с теми, в кого влюблена! Так почему мне запрещаешь поступать так же?! Я тоже хочу лечь с мужчиной, в которого влюблюсь, понимаешь? Сама влюблюсь! А не потому, что все вокруг говорят, какой он хороший, и какая из нас будет славная пара. Не люблю я Поункеваля, пойми ты уже наконец! Он хороший. Очень хороший! Спасал меня сколько раз от всяких неприятностей. Но я бы другом его назвала. Братом. Но уж никак не своим мужчиной!

— А это, — Таська повертела в руках Поункевалев подарок, — зачем тогда взяла? Могла ведь не брать.

— Он просил, — объяснила я.

— Просил он, — Таська покачала головой и выдала очень знакомое, практически с теми же самыми интонациями: — Беда…

— Подожди! — начала я. — Погоди! Кудрявцева! Ты с ним разговаривала, что ли?!

— Это он со мной разговаривал, — хмуро объяснила она. — Просил присмотреть за тобой. Говорил, что ты рассеянная и вечно влипаешь в неприятности, а там, куда ты собралась, присмотреть за тобой некому.

Я с размаху упала на диван, поставила локти на колени, обхватила голову руками, простонала:.

— Кошмар какой… А ты?

Таська пожала плечами:

— Что я могла ответить? Что присмотрю… Да с чего хоть все началось?

— Из-за тебя все началось, — с досадой высказалась я.

— А, ну да! — с сарказмом воскликнула Кудрявцева. — За окошком ливень града — во всем Тася виновата!

— Нет, вот здесь конкретно — именно ты виновата! — не согласилась я. — Кто мне советовал, как проводить вечера?! И как одеваться.

— И?

— Я оделась и пошла! — сердито ответила я. — А там ко мне привязались.

— Это ты в посланиях своих слезливых рассказывала сто тысяч раз вперемешку с обидными выражениями в мой адрес, я помню. Ты почему про Поункеваля не рассказала? Он тебя спас, не так ли?

— Спас, — кивнула я. — Но они его… ранили.

— То есть, не просто поцарапали ножиком, а… Рассказывай.

— Дней семь он в реанимации пролежал…

— Ага, ага, — покивала Кудрявцева, — а ты ходила, навещала, держала за руку. А теперь удивляешься, с чего он влюбился. Элька, ты дура, — вынесла она безжалостный вердикт.

— А что, по-твоему, мне не надо было навещать мужика, который из-за меня попал? — разозлилась я. — Он же едва не умер!

— Ой, дура-а… — Таська сморщилась так, словно только что съела под дулом пистолетов упаковку терранских лимонов.

— Хватит обзываться, — я разозлилась еще больше. — Ну, дура. Ты будто умная. Лучше скажи, что с этим делать?

— Он тебе сказал никому не показывать? — Таська перекинула мне на-тоулем, я поймала. — Вот и не показывай никому. И упаси тебя боги всея Галактики потерять! Будет беда.

— Какая беда, хватит нервы мне дергать!

Кудрявцева почесала затылок.

— Как бы тебе покороче да попонятней… У меня младшая сестра такого в семью притащила. Года так два тому назад. Парень — просто кладезь занятной и полезной инфы. И разговорчивый, в отличие от многих своих собратьев. Ну, как разговорчивый… тянешь из него не сантехническими робоклещами, а всего лишь дамскими щипчиками. Но он — планетарный дизайнер, ему простительно. Пошли, организуем скромный тихий ужин. И я тебе расскажу, в чем проблема… А на ночь послушаешь еще сказку.

— Какую еще сказку?

— О Доблестном Воине и Шипоголовой Красавице. Сказка — архетипичная, уверена, что твой Поункеваль в детстве ее слышал, в числе прочих.

— Да не мой он! — взбесилась я.

— Твой, твой, даже не сомневайся. Пошли!

… — На-тоулем, — объясняла Таська, — это символ и ключ к мистической защите, которую предоставляет принявшей его девушке первопредки парня. Не больше, но и не меньше. Полно историй, где девушка теряет, ломает или сжигает этот подарок — по глупости, из-за внешних неодолимых обстоятельств или как-то еще. С ней потом происходят разные неприятности, ведь защиты больше нет. Кроме того, что нет защиты, еще и хранители затаивают обиду, а это куда серьезнее, чем можно подумать вначале. У этого народа нет ярко выраженных паранорм, как у Человечества, но во всем, что касается семейных связей, космической мистики дополна. Документально подтвержденной, имей в виду. Одним словом, берешь эту штучку, надежно защелкиваешь в кулон и не снимаешь даже в душевой. Потому что ты приняла ее.

— Он же сказал — без обязательств… — возразила я.

— Он, наверное, сам не понимает толком, что сказал, — серьезно объяснила Таська. — Оно-то без обязательств, но обязательства у девушки все равно есть. Вот если бы ты отказалась сразу, ничего бы не было. Но ты, дура такая, набитая опилками, взяла.

— Я же не знала!

— Не знала она, — Таська покачала головой. — Не знаешь — не бери. Первое правило культуролога.

— Я — археолог…

— Тем более! Мало вы, друзья, всякой гадости домой натащили, когда регламента еще не было? Дело о Бешеном Солнце помнишь? Вот.

Я помнила. Попытки протащить в метрополию артефакты, не прошедшие контроль и карантин, не прекращались никогда. Но то, что кажется совершенно безобидным, может внезапно превратиться в очень даже обидное. Один из моих коллег привез домой изображение солнца на серебряной пластине…

Надписи только не удосужился прочитать повнимательнее. Или лингвиста пригласить, если уж у самого ума не хватило. А написано там было, красивым витиеватым шрифтом, на который несчастный и польстился: «Не влезай — убьет». Не дословно, но смысл тот же. Пока пластинка стояла на столе у профессора, ничего не происходило. Но когда ее схватил пятилетний внук и попытался пристроить на свой экспериментальный ровер-бурильщик из серии: «Почувствуй себя исследователем неведомых планет», получилось ой. Пацан выжил, — там все почти выжили, эвакуацию организовали быстро и грамотно. Планета не выжила. «Бешеное Солнце» запустило в пробуренной детским роботом скважинке кварковый распад, а кварковый распад, как известно, остановить невозможно. Его можно лишь стабилизировать… относительно. Чтобы дальше не расползался. Но — только после того, как в зоне распада полностью перестанут существовать твердые тела, связанные гравитацией.

Желающие могут слетать посмотреть, кстати. Экскурсия не такая уж и запредельная по времени и финансам. А нас туда на первом курсе бесплатно возили. Чтобы легче потом воспринимали дальнейший материал по дисциплине: «Безопасность работы с неизвестными артефактами в дальнем космосе».

— И что теперь делать? — спросила я.

— Спрятать и всегда носить с собой, — повторила рекомендацию Таська. — А к Поункевалю, если не собираешься за него замуж, проявлять как можно больше уважения. Так орать, как ты на него орешь, теперь нельзя.

— Еще скажи, целоваться с ним, — угрюмо выговорила я.

— Балда, — фыркнула Таська. — Кто же целуется из уважения?!

— Ладно, я поняла, — сказала я, пряча на-тоулем, который вертела в пальцах, во внутренний магнитный кармашек блузки. — Будет ему кулон… а пока там пускай полежит. А сказка?

— О, сказка тебе понравится! — довольно оскалилась Кудрявцева. — Однажды Доблестный Воин увидел у озера (реки, ручья, берега моря — неважно) Красавицу. И так она ему понравилась, так запала в душу и прочие части тела, что пошел он к ее Старшей Матери и попросил дозволения жениться. Старшая Мать велела ему совершить подвиги — ну, это вообще стандарт для всех таких сказок, хочешь жениться, совершай подвиги.

Отправился Доблестный Воин на подвиги. Совершил первый, и Старшая Мать надела на Красавицу венец из благородного золота и вставила в него острый шип. Совершил Долестный Воин еще один подвиг — у Красавицы в венце появился еще один шип. Тридцать девять подвигов было содеяно во славу любимой, тридцать девять шипов выросло на венце Красавицы…

— Старшая Мать — стерва, — задумчиво сообщила я.

— Не стерва, — архетип! — возразила Таська значительно. — Слушай дальше. Вернулся Доблестный Воин, а ему Старшая Мать говорит так: бери Красавицу в жены, но поцеловать ее сможешь только тогда, когда вынешь все шипы из венца ее. Снимать их нужно по одному в один день. Если поторопишься, не миновать беде.

— Он, конечно же, поторопился, — хмыкнула я.

— Разные вариации, — Таська пошевелила пальцами. — Но мне больше нравится та, где мелкие бесы испортили часы, отбивающие полночь, и Доблестный воин, думая, что настал тридцать девятый день, вынул последний шип раньше положенного.

— И что с ним было?

— Умер, что же еще, — пожала плечами Таська и пояснила: — Ужасной смертью.

— А девушка?

— Про девушку ничего не сказано. В ранних, древних версиях, конечно же. Более поздние интерпретации обросли разными вариантами концовок. Ну, это как у нас — спасти принцессу от дракона, спасти дракона от принцессы… На что фантазии хватит.

Я зябко обхватила себя ладонями за плечи. Дурное это дело, детские сказки. Пока маленький, слушаешь, рот раскрыв и фанатея от волшебства, до которого юные умы всегда охочи. А вот во взрослом состоянии сказки способны вызвать оторопь. Сразу видно, что никакие они не детские и даже не добрые, а наоборот.

Шипоголовая Красавица, надо же!

Правильный народ. С фантазией.

— Слушай, Эля! — загорелась Кудрявцева, — а твои нивикийцы ведь тоже рассказывали детям сказки! Не может быть, чтобы не рассказывали! Ты хоть одну пересказать можешь?

— Да я как-то… — растерялась я. — Не попадалось мне как-то. Вот медицинский справочник великолепный попался. Я сейчас с ним вожусь.

— К черным дырам занудные учебники! — вскричала Таська. — Даешь сказки! Ну, или, на худой конец, любовные романы! Не может быть, чтобы они не писали любовных романов! Размножались-то они как все теплокровные, а значит, были у них и принцы и драконы и красавицы с шипами и свадьбы!

Это Таська. Она не отстанет. Тем более, мне самой любопытно стало. В информ выйти получится только на пересадочной станции, а в корабельном облаке навряд ли будет что-то про любовные романы нивикийцев, слишком специфичный материал.

— Да ты глянь, — не унималась Кудрявцева. — Просто посмотри, что тебе стоит! Я бы и сама, но ты быстрее найдешь!

— Ладно, — согласилась я, активируя свой терминал. — Давай посмотрим…

Но в библиотеке корабля не нашлось ничего стоящего. А над любовной развлекалкой, повествующей о бодрых контактах с исчезнувшей расой — в стиле “и вот нашли доблестные первопроходцы планету с застывшим во времени древним городом” — я жестоко насмеялась.

— Отличное начало! — не согласилась со мной Таська, влипая в сцену обнаружения города. — Что тебе не так?! Пилот Красин — отважен и смел, планетарный картограф — умница и красавица..

— Ну да, — я даже не пытались скрыть лютый яд, капавший с клыков, — а на городской арке написано БРДЩПЫШКХГЖ.

— Так красиво же написано! — не унималась Таська.

— Отвратно написано, — возмущалась я. — Сценарист — халтурщик, режиссер — отстой.

— А, ты про смысл, — поняла Таська.

— Конечно, про смысл, про что же еще!

— Ну, им явно не до смысла, — заявила Кудрявцева, глядя, как отважный Красин эротично целует умницу и красавицу планетарного картографа. — Эля, фильм про пори-оки, а не про этот твой смысл!

Руки Красина уже расправились с блузкой дамы и теперь радостно гуляли по пышной голой груди.

— Выключи, — сердито сказала я. — Идиоты.

— Кто?

— Все!

— Ты слишком категорична, мать, — заявила Кудрявцева, отключая экран. — Нельзя предъявлять к легкому жанру в стиле он ее, она его тяжелые требования профессиональной лингвистики. Кстати, как по-нивикийски будет пори-оки?

— Мис-хвис, — угрюмо ответила я. — Но при дамах этого не произносят, учти.

— А что произносят? — с любопытством поинтересовалась Таська.

— Хвисипп. Дословно — сладкое утро. У них традиция была… по утрам… Когда на небе всходит хвостик черной дыры. Мистическая связь с женским началом, то-се… Благоприятно для зачатия.

— Занятники, — хмыкнула Таська и потянулась, резко сменив тему: — Пошли в бассейн. Развлечемся. Может, на хвисипп кого разведем…

— Сама разводи! — огрызнулась я. — Без меня!

— А что, а вот и разведу! А ты сиди, сиди в своих заплесневелых артефактах, гипнотизируй их упорным взглядом. Может, лет через тыщу материализуется из них кто-нибудь статный, голый и с большим пе… Эй! Зачем подушка? Не надо подушку! Диванные, они же тяже… Элька, зараза! Убью!

Есть что-то упоительное в детской войне подушками. Особенно когда ты метка, а подружка твоя — не очень. Я хочу сказать, что взрослые почему-то рады ругать детей за то, чем не прочь бы развлечься и сами. Так что если и когда будут у меня дети, я в них сама кину подушкой! А пока детей нет, сгодится и Таська.

Лайнеры дальнего следования всегда обустраивают с максимальным комфортом для пассажиров. На самом деле, перевозить на межзвездные расстояния выгодно только грузы. Пассажиры — довесок, причем небольшой. Потому что все, кто может позволить себе личные яхты, давно обзавелись личными яхтами, самого разного размера и уровня комфортности. Приобрести яхту — вполне доступно для человека даже с невысоким доходом, я, к примеру, могу, но мне просто не надо. От нее головная боль одна: содержать, парковать, проходить техобслуживание каждый год, учить навигацию с пилотированием самой — и опять же, каждый год квалификационный экзамен, или нанимать лицензированного пилота-навигатора со стороны на каждый чих, какой потребуется…

У Таськи примерно те же соображения. Впрочем, в ее огромной семье полно пилотов, стоит ей заикнуться — очередь выстроится отвезти, увезти, привезти. Это их принцип, Таська и сама никогда не отказывается, если просят помочь уже ее. Просто они все как-то стараются справляться сами и не грузят родню по мелочам, но это уже дело десятое.

Так что место на транспортнике покупают те немногие, у кого личных яхт нет. Или же есть, но блажь в голову стукнула, захотелось романтики общего рейса. А может, яхта куда-нибудь врезалась или как-то еще пропала, а лететь надо.

Это я на нашу губернаторшу смотрю и пытаюсь понять, что она тут потеряла. Вот уж у кого нет недостатка ни в яхтах, ни в пилотах, ни в средствах! Так что причина одна — блажь.

Сама не знаю, зачем я к ней подошла. Мне всегда неловко и не по себе рядом с флиртующей со всем, что шевелится, Таськой. Я так не умею… ладно, ладно, будем честны, да, завидую! Завидую подруге, что сама так не умею, что есть, то есть. Поэтому постаралась тихонько отойти в сторону, никто и не заметил. А кто меня замечать будет, когда рядом Таська в своих трех треугольничках на биоклее вместо нормального купальника? Да, да, проявим честность дальше, и тут я тоже завидую! Моя фигура вовсе не эталон красоты. Уродств никаких нет, но и Таськиного "ух" и "ах" тоже нет. Просто у кого-то натуральная генетика, а у кого-то эмбрион просто приспособили к холодному климату Старой Терры, попутно лишив наследственных заболеваний, а дальше не парились.

У кого-то мама с папой, а кто-то рос в интернате.

Стоп, Элька. Зависть — это нехорошо, все это знают, ты сама это знаешь, и поэтому заткнись!

Но в жизни счастья действительно никакого нет.

Даже Январь остался там, откуда я благополучно улетела.

Тоска.

— А, девушка По, — сказала мне гентбарка невесело. — Рада видеть…

— С вами все в порядке? — спросила я, что-то мне лицо ее не понравилось.

— В порядке, — машинально повторила она, сунула свою лапку в пакет и, отвернувшись, захрустела вкусненьким.

Ну как вкусненьким. Пахло оно… н-да. Гентбарцы, как порядочные насекомые, вечно жрут всякую гадость, желательно, хорошенько перегнившую и, в данном конкретном случае, высушенную. Идиоматическое словосочетание "свежий потрох" — тягчайшее оскорбление, между прочим.

Но дрянь в пакете, если мне не изменяла память и не подводил нюх, была натуральным наркотиком. Вроде алкоголя для людей и с примерно таким же воздействием на нежный организм гентбарской девочки. Обычно крылатые дамы следят за своей красотой и такое не употребляют, это считается дурным тоном, удовольствием низших гендеров вроде тех же чабис. Но губернаторше, видно, было уже все равно. Ишь, глазки как косят… надралась красавица порядочно. Еще не в самый хлам, но близко к тому. И куда благоверный ее смотрит?

— Я боюсь за него, — вдруг сказала она, и взгляд у нее собрался в сплошную боль, перестав быть пьяным. — Боюсь за моего Скива… Он же… Он летает над жерлом вулкана! Что со мной будет, если лава сожжет его? Как мне быть — без него? Я не смогу.

Неожиданно. Я поняла это так, что наш красавец ввязался в очередную смертельную авантюру. Он может, с него станется. Не завидую тем, кто с ним связался. У них нет шансов.

— Все будет хорошо, — тихо сказала я, осторожно касаясь пальцами руки гентбарки.

С пьяными главное не спорить. А то разойдутся, и будет веселье всем.

— Правда? — с детской надеждой спросила она.

— Правда, — кивнула я. — Но вам бы к себе уйти… И отдохнуть.

— Не хочу, — отказалась она, и снова сунулась в пакет.

И уйти бы. Решил человек… то есть, гентбарка… накушаться до синего пульса, не мое дело. Но я обратила внимание на ее потемневшие ладошки, на скрутившиеся спиральками белоснежные волосы и все поняла.

— Ну-ка, дайте сюда эту гадость, — выдернула у нее из рук пакет и кинула в мусорник, тот радостно чавкнул, принимая порцию материи для дезинтеграции с помощью старой доброй формлуы е равно эмце квадрат. — Не ешьте больше эту дрянь!

— С чего это вдруг! — возмутилась губернаторша. — Элинипи, вы с ума сошли!

И выдала фразочку, у меня аж уши свернулись в трубочки. От муженька набралась? Или сама как-то еще до свадьбы прониклась? Отличная элитная парочка, прямо замечательная, два сапога!

А потом ей резко поплохело — надо думать! И она красиво сползла на пол, накрывшись своими чудными крылышками, а меня тут же скрутила ее охрана, решив, что это я их драгоценную хозяйку окормила, отравила и теперь неизвестно что собираюсь над нею творить.

Две чабис с кулаками размером с мою голову, что я против них сделаю, я же не спецназ… как Январь… Пришлось обложить их по всей родословной и пригрозить карой со стороны лантарга Поункеваля.

— Да отпустите вы меня наконец! Хозяйкой своей лучше займитесь! Она беременна.

— Э, — озадаченно выдала одна из них.

— М, — глубокомысленно продолжила другая.

Называть разумом то, чем гентбарцы-чабис в обиходе пользуются, слишком громко. По части сообразительности у них большие проблемы. Но эти две, похоже, немного думать умели. Они отпустили меня, одна сразу вызвала через свой терминал врача и счастливого папашку, вторая попыталась помочь своей госпоже, за что была ею же, пришедшей в себя, и обругана ушескручивающими конструкциями на чинтсахе-матерном. Я как лингвист оценила стиль: безукоризненный.

После чего поспешила смыться с этого праздника жизни как можно быстрее, остро жалея, что вообще связалась.

Надо было оставаться с Таськой!

И не искать себе приключений.

Я вернулась к себе в унылейшей тоске, захотелось напиться, до синих соплей вот прямо, но я мужественно удерживала себя от этакого неразумного порыва. В прошлый раз, поддавшись сплину, я напилась. И чем окончилось? Попыткой исполнить Таськины советы, танцами в питейном заведении, мордобоем и Поункевалем, от которого мне теперь по гроб жизни не отпихнуться. Жаль мужика, но… черт… Может, ему надоест, и он сам отстанет. Но я понимала, что надежда — слабенькая.

Скорее он меня достанет, и я сдамся.

Я как представила себе все это. Всю эту… свадьбу. Поцелуй. И то, что потом. Весь этот хвисипп Сразу захотелось пойти повеситься. Ну, что за жизнь, ну, что я за дура-то такая, ну почему я не могу влюбиться в мужчину, который любит меня?! Подавай мне того, до кого не дотянуться при всем желании.

Январь.

Да, я думала о нем — не сказать, чтобы непрерывно, но постоянно. Как же жалела, что не осталась тогда! Но это только в развлекалках любовных так: увидела, влюбилась, все бросила. Разворачивают яхты, отменяют все встречи, у них пропадают дорогущие билеты, срываются сделки века, даже планеты взрываются без них, а им плевать. Они любимого не отпускают так, как отпустила сглупу я.

Не знаю, сколько времени я ела себя. Долго, наверное. А потом вернулась Таська.

По задумчивому виду, влажно блестящим глазам и блуждающей рассеянной улыбке я поняла, что подружка влюбилась. Опять. И, как всегда у нее, до смерти. До чего же еще-то.

— Пили сюда, — я похлопала по дивану рядом с собой. — Рассказывай.

Таська плюхнулась рядом, сгребла в охапку сразу две диванных подушки и с мечтательным видом начала:

— Он прекрасен!

— Логично, — кивнула я, — когда у тебя другие были.

— Ты не понимаешь, Эля! Он невозможно, невыносимо прекрасен! Второго такого нет на свете.

— Свежо предание, — если Таську в такие моменты не окорачивать и не спускать немного с облака на землю, то унести ее может очень далеко.

— Мы плавали вместе в бассейне. Потом прыгали с вышек. Потом снова плавали. Как он плавает, ты бы видела! Он плавает, как бог.

— Амфибия, что ли? — недоверчиво спросила я.

Амфибии у нас в Федерации были, целых две расы. Но, положа руку на сердце, влюбиться в рыбу, пусть даже разумную и млекопитающую — это чересчур даже для Таськи…

— Да ну тебя, — отмахнулась она. — Никакая не амфибия, вполне сухопутный. Но ве-ли-ко-леп-ный! Веселый. Славный. Замечательный. Знает столько разных смешных историй.

— И? — спросила я. — Вы уже того? Пори-оки?

— Фу, что за пошлость! — обиделась Таська. — Вот так сразу, на первом свидании?!

— Да ты и на половине свидания можешь, — не осталась я в долгу.

Крыть ей было нечем, подобное за ней в паре случаев числилось. Великая любовь, все дела. Которая закономерно окончилась великим крахом. Таська-Таська… Снова ты влипла. Ну, что с тобой делать?

А ее несло дальше:

— У него такие руки! Тонкие, красивые, произведение искусства, а не руки. У него та-акие ресницы! У него такой взгляд. Волосы… — она изобразила руками нечто волнообразное, кудри, должно быть. — И он такой… такой… такой… Ве-ли-ко-леп-ный!

— А имя у него ты спросить не забыла? — осведомилась я.

С Таськи станется забыть поинтересоваться именем. Когда ее накрывает, то мозги улетают напрочь.

— Митя, — мечтательно выдохнула она.

Митя — это от терранского Димитрий. Что, в общем, о месте рождения и расовой принадлежности не говорит ни разу. Выходцы со Старой Терры расселились по всему космосу, это раз. Принятые на Старой Терре имена разошлись по всей Федерации — это два. Разве точно не амфибия, а так-то — кто угодно по расе может быть. А если не делить Таськины излияния на десять, то кто у нас в природе великолепный просто по факту своего существования? У меня нехорошо засосало под ложечкой. Кажется, Таська попала.

— Митирув, — подтвердила она мои подозрения, назвав имя любимого. — На самом деле, длиннее раза в три, но он сказал, что я могу называть его так.

— Сдурела?! — выдохнула я. — Это же гентбарское имя.

— Ну да, и что? Я, в отличие от некоторых, не расистка.

— Да то, что он — насекомое!

— Ну, и что?

— Кисмирув, судя по имени. Бескрылый.

— А, ну да, крылышек нету, ну и что?!

— Таська, не дури! Развлюбливайся срочно!

— Да с чего вдруг!

— С того, что кисмирув — не мужчина!

— А кто, женщина, что ли? Что-то женских признаков у него не заметила! А вот мужские — вполне.

Боже мой! Я схватилась за голову, вскочила, пробежалась по комнате. Таська не понимает! Не понимает, какой обломище ее ждет. Ох, и плохо же ей будет. Ох, и плохо.

— Ты хоть в информе про гентбарцев почитай, — посоветовала я. — В подробностях. Задержи внимание на особенностях их репродуктивной системы. Полезно будет.

— Не хочу, — уперлась Таська. — Пусть врачи про все это читают, и эти… как их там… экзобиологи… я — не хочу. Я хочу, чтобы как в детстве! Прогулки под звездами, рука в руке, поцелуй в щечку… романтика! Он, кстати, тоже с нами к морю, в тот же самый отель, представляешь?!

Я представляла!

— Кстати, завтра я тебя познакомлю с ним. Увидишь, какой он! Только не вздумай влюбиться сама, заревную!

— С ума я, что ли, сошла, влюбляться в гентбарца! — сердито высказалась я. — И ты бы тоже прекращала. Ничего у вас не выйдет.

— Как это не выйдет? — возмутилась Таська. — Когда это у меня что не выходило!

Все. У нее включился этот ее, очень хорошо мне знакомый, режим под девизом "вижу цель — не вижу препятствий". Бесполезно взывать к здравому смыслу. Проще отпустить, а потом уже подставлять плечо, спину и тазик для сбора соплей.

А с другой стороны, этот кисмирув сам подставился. Будет знать другой раз, что такое влюбчивые млекопитающие девчонки. Те, у кого есть мозги, знают это и так. Но некоторым приходится постигать на собственной шкуре. И пусть. И не жалко. Он мне не Таська, чтобы я за него переживала!

ГЛАВА 4

Сколько я помнила, я всегда злилась на Таськины порывы спасти меня от одиночества и раскрасить мою жизнь интересными — с ее точки зрения! — мужчинами. Иной раз доходило прямо до бешенства, с открытым посыланием в коллапсар на досвете. Таська же относилась к моим вспышкам гнева снисходительно-ласково, как старшая сестра. В некотором роде, это была уже многолетняя, давно сложившаяся игра, и мы отыгрывали свои роли сознательно, добровольно и с удовольствием.

Но я никогда не думала, что мы вдруг поменяемся местами!

Что я внезапно окажусь в Таськиной шкуре.

Поймите меня правильно, она мне мозг вынесла своим гентбарцем. Выкатила его физию на общий экран и млела, как девочка. Да, он действительно был красив даже по меркам своей расы. Эти пышные волосы-пружинки нежнейшего фиолетового оттенка, такие же фиалковые глаза в сиреневых загнутых ресницах, тонкие изящные кисти и пальчики, общая манера держаться — разворот плеч, наклон головы, взгляд… А если он еще и умный — а среди кисмирув, прямо скажем, тупых не бывает, — девчонкам вроде Таськи — терранский пушной зверек с севера.

Разумеется, все попытки воззвать к здравому смыслу, провалились. Еще бы им не провалиться!

И тогда я решилась на подлость.

Таська сама дала повод, между прочим! Она спросила у меня, как сказать по-гентбарски “привет!”, “как дела”, ну и вообще весь этот malgranda parolado, который есть практически в любом языке. Короткая вежливая речь, назначенная доставить приятное собеседнику.

Меня совесть сожрала до костей, когда Таська не удосужилась даже проверить через нейросеть “komuna lingvo”, что я ей насоветовала. Но если этот, чтоб его, Митирув, получит культурный шок и сольется за горизонт событий, то будет просто прекрасно. Что я, Таську не знаю? Поревет, и пойдет искать себе новый объект романтических воздыханий и плотского интереса.

Кисмирув бесполы в нашем понимании, как все бескрылые. Влюбиться-то можно. А вот жить долго и счастливо, чтобы потом помереть в один день, — это уже никак. Разве только платонически.

К чести нового Таськиного знакомца, он, услышав непотребство, глазом не моргнул. Разве что улыбка стала чуть острее, и на меня взгляд бросил, как ножом цепанул: понял, откуда ветер дует. Я не стала тушеваться, за мной была правда и тревога за лучшую подругу. Наши взгляды, наверное, можно было нащупать пальцами и — порезаться. Но Таська ничего не заметила.

Она все щебетала и щебетала, не останавливаясь. Потом утянула своего ненаглядного прыгать с вышки в волны. А тот снова посмотрел на меня через плечо, нехорошо так посмотрел, мне не понравилось. Что у него самого к Таське-то? Уважение и интерес к ее неординарной личности? Или — хуже?

Определение бескрылого гентбарца как бесполого не совсем верное. То есть, хочу сказать, в данном случае, "бесполый" — не значит, "не способный к любви". Любить они могут, и любят, и вообще вся иерархия правильного гентбарского Дома строится в идеале именно на любви. У них по этому поводу немало серьезных произведений искусства и еще больше развлекалок в разных жанрах. Вот только не та это любовь, к какой мы привыкли. Физическая составляющая в ней отсутствует за полной ее ненадобностью.

Таська и платоническая любовь. Вы же меня понимаете, да?

— Доктор Разина, один вопрос.

Я обернулась, выдержала жесткий взгляд прекрасных фиалковых глаз, — отступать некуда, позади последний бастион. Кивнула, спрашивайте, мол.

— Зачем?

— Затем, что она — моя лучшая подруга, — честно ответила я.

— И какое это дает вам право?

— А это уже второй вопрос, — бледно усмехнулась я.

Митирув кивнул, признавая мою подколку, и повторил изначальный вопрос:

— Зачем?

После воды его пышные волосы совсем завились в тончайшую стружку. Красив, зараза. Ничего не скажешь, красив.

— Затем, что Тася — женщина. И ей нужен мужчина. А вы, простите, не мужчина, Митирув. Вы — кисмирув.

— Вас это не касается! — отрезал он, глаза сузились в щелки.

Ой, как все плохо-то. Как плохо! Он не понимает!

— Простите, сколько вам лет?

— Двадцать один, — резко ответил гентбарец. — Но у меня с пятнадцати персональный код коллективной ответственности!

Серьезное заявление. У меня, к примеру, ответственность только индивидуальная. Профессиональная состоятельность может не коррелировать с возрастом, особенно если личность талантливая и ранняя, но от физиологии не уйдешь.

— У вас нет Дома, — понимающе сказала я.

— Вас не касается, доктор Разина, — с нажимом повторил он, взяв себя в руки. — Сделайте одолжение, не лезьте не в свое дело. И будет вам счастье.

Еще и вырос с людьми, скорее всего. Беда. Тут мне вспомнился некстати лантарг Поункеваль, любящий ввернуть именно это словечко в разговор, и я покривилась. Что-то я слишком часто его вспоминаю. Плохо.

— О чем щебечете? — радостно вклинилась в наш непростой разговор Таська.

Она не знала гентбарского, но, судя по блеску в глазах, ее незнание скоро закончится. В том, что Таська сумеет в кратчайшие сроки освоить язык с четырнадцатью родами для каждого корня, я даже не сомневалась. Талант плюс упорство, сумму умножить на влюбленность — черную дыру испарить можно, не то, что выучить самый сложный язык Галактики.

— Не бери в голову, дорогая, — ласково сказал ей Митирув.

Я не нашла в себе сил сказать что-то вежливое и нейтральное, и потому промолчала.

Врага надо знать в лицо. Через корабельный информ я вывалила себе на экран все, что было в открытом доступе на нашего насекомого друга.

Общая информация загружается в корабельное облако сразу во время регистрации. На животрепещущий вопрос «свобода или безопасность?» ответ найден давным-давно. Транспортники, подобные нашему, перевозят до двух тысяч пассажиров единомоментно, полет занимает не один день и, иногда, даже не десяток. Смотря по тому, куда человека (или не человека!) несут жизненные обстоятельства. Хочешь скрывать что-либо общественно-значимое из своей биографии — ради бога. Только летай тогда на собственной яхте.

Таськин гентбарец не скрывался.

Митиенаривитанув Скитивтиларасме. Я могу это выговорить, с правильными интонациями, но вы без подготовки даже не пытайтесь! Просто — Митирув. Митя, черти бы его забрали и зажарили прямо сейчас!

В восемь лет остался без семьи. Опять же, все банально, Дом Скитивтиларельв в полном составе отправился на новое место жительства, покорять одну из разведанных и допущенных к колонизации планет голубого ряда, а там — как же гладко и ладно сформулировано, бездушным канцелярским языком: форс-мажор климатического характера. Извержение вулкана, цунами, был большой, райского дизайна остров — и не стало острова, огрызки скал из волн торчат. Маленький кисмирув как-то выжил, подобрали спасатели. Дальше рос в локальном пространстве Новой России, в интернате на Новом Китеже. Рано проявил организаторские таланты — перечень заслуг впечатлял. С шестнадцати лет — логистик на большой пересадочной локали Нового Китежа.

Тут у меня немножечко глаза на лоб полезли. На Митируве висело аж четырнадцать гейтов большой пересадочной, знаете, это даже для кисмирув с их врожденной страстью к порядку и управлению перебор. Улетел в отпуск — наверняка, троих подрядили замещать. А то и четверых.

Дальше, в разделе «Особые заслуги» мои глаза переместились со лба на затылок, а оттуда уже скатились по спине на самый пол.

Два Солнечных Креста — высшей награды Федерации. Первую получил еще ребенком, за спасение сверстников с погибающего острова. Второе «солнышко» — за грамотное управление в ручном режиме гейтами большой пересадочной, после катастрофы с военным крейсером, вывалившимся внепланово в околостанционное пространство. Ни единой жертвы, включая сам крейсер-нарушитель. Положим, об этом случае я кое-что слышала от лантарга Поункеваля. Там реально возник локальный ад, окончившийся на поразительно оптимистичной ноте. Благодаря Таськиному знакомцу, да.

Подвинуть его будет очень непросто.

Я понимала, что в прямом столкновении проиграю этому уникуму по всем статьям. Он умнее. И он кисмирув, вот же засада. Пока наш записной интриган, скрипя мозгом, придумает сколько-нибудь значимую многоходовку, любой кисмирув его сделает в два счета, а уж этот конкретный — и подавно. Мне оставалось только одно: прямое влияние на Таськину, замусоренную вредными гормонами, голову.

Правда, я не учла, насколько ее голова уже оказалась замусорена.

Лекцию про гентбарцев подружка пропустила мимо ушей. И тут же сразила наповал кивком в сторону драгоценного, который как раз торчал на бортике бассейна, болтая ногами:

— Не мужчина, говоришь? А что это такое тогда у него в плавках?

В плавках, судя по выпуклости, много чего было, вот только…

— Это орган выделения, — прошипела я, бесясь на Таськину тупость. — А не то, о чем ты думаешь! На пятый год от последнего метаморфоза они его удаляют из эстетических соображений, что на выделительной системе самым положительным образом сказывается. Так что ты еще и с малолеткой связалась, дурища!

— Это называется З, — уведомила меня Кудрявцева и тут же расшифровала: — зависть! Эля, возьми себя в руки! Что ты как маленькая, у которой старшая сестра увела мальчика!

— Может, я не хочу, чтобы старшая сестра расшибала себе лоб на очевидных граблях? — угрюмо предположила я.

— А как насчет своих собственных граблей? — осведомилась Таська.

— То есть? — не поняла я.

— То есть, найди уже себе мужика и отвяжись от меня! Это от недосекса у тебя столько злости. После первого же свидания пройдет!

Нет, шпилька вполне была в Таськином репертуаре, сколько раз слышала и сколько раз пропускала мимо ушей и мимо сердца. Но тут вдруг задело. Хорошо так пробороздило через самое нежное. Неожиданно.

Но пока я хлопала губами, придумывая достойный ответ, Таська уже потеряла ко мне всякий интерес, снова улетев в поле внимания проклятого Митирува. Я смотрела, как они за ручку и вприпрыжку несутся к гравивышкам, и меня распирало обидой и злостью. Найди себе мужика! А сама-то кого нашла, боже мой! Кудрявцева, очнись!

Но я по опыту знала — не очнется. Так что пора заготавливать тазик для соплей. В любой момент может начаться, надо быть наготове. Ведь в том и самая суть дружбы: не мешать счастью, помогать в беде…

Во влюбленной Таське есть одно, немаловажное, преимущество. Она вся в порыве, и ей ни до чего. Можно расслабиться и заняться работой. Оставшиеся десять дней до пункта назначения, то есть собственно курортной планеты, я сидела в терминале. Как только корабль, вывалившись из внепространственного туннеля, включился во всеобщую информсеть, приняла и разобрала все послания, отослала приготовленные к отправке материалы, на что успела, ответила. На что не успела, то начала разбирать в автономном режиме.

За Таськой поглядывала, конечно, краем глаза. Градус восторженности пока не снижался, значит, игра в романтику продолжалась. У Кудрявцевой каждый раз свой, оригинальный, сценарий в любви. Ей от этого очень нескучно жить. Ну, и мне «весело». Когда из депрессухи ее вытаскиваю. Там-то сценарий всегда один и тот же: вселенная потухла, звезды умерли, жизнь окончена, яду мне, яду…

Таська подошла ко мне уже на орбите Таммееша. Мы ждали челнок на поверхность, ждать надо было часа четыре, я, естественно, работала, Таська где-то млела со своим ненаглядным. А тут вот подошла.

— Эля, — позвала она тихонько.

Я мстительно промолчала.

— Э-ля, — она поскребла ноготками мое плечо. — Ты занята?

— Очень, — серьезно ответила я.

— А чем занята?

Спустилась с небес, про подругу вспомнила. Язык мой ядовитый дернулся жалить:

— Ты мне сказала найти мужчину, я нашла.

— Да ты что, — обрадовалась Таська. — И кого? Какой он?

— А вот, — я развернула к ней экран, ткнула пальцем в аватару, увеличив ее. — Профессор, доктор паранормальной медицины Огнев… Хорош?

— Тьфу, — плюнула Таська. — Он же древний, как твои руины. Или ты…

— Или я — нет! — отрезала я, сворачивая экран. — Просто спонтанные всплески паранормальной активности так или иначе встречаются у всех рас Галактики, профессор предположил, что нивикийцы не исключение, и просил меня собирать все косвенные данные, указывающие на нечто подобное. Я собрала, готовлю отчет.

— Маньячка, — вздохнула Таська. — Ты же в отпуске!

Я дернула плечом и промолчала.

— Эля.

— Ну.

— Прости.

— Не знаю.

— Эля! Э-ля! — и согнутый мизинец, извечное детское предложение дружбы на век. — Мир?

— А что мне за это будет? — сварливо спросила я.

— Пирожное с ягодкой, — в руках Таськи тут же появилась коробочка с этими самыми пироженками. — М?

Ну, как вот устоять? Никак.

— Мир, — вздохнула я, мы сцепились мизинцами и хором высказали: — А кто старое помянет…

За прозрачной обзорной стеной плыла ночная сторона планеты, где меня ждало целых тридцать дней тепла, солнца и ласкового моря. И что-то еще ждало, тревожное, щемящее, я его чувствовала, но не умела выразить словами. Как будто я стояла на пороге распахнутой порывом ветра двери, и позади оставалась уютная мирная комната, а впереди волны шагали за горизонт и яростный шторм лохматил им горбатые спины. Можно захлопнуть дверь, и всю жизнь сожалеть о том, не шагнула в бурю. А можно шагнуть и никогда не пожалеть о том, от чего так легко отказалась.

Тридцать дней.

Тридцать дней безделья я как-нибудь уже переживу.

Небо Таммееша — многоцветная непостоянная радуга, солнце — красный гигант, но в атмосфере планеты его свет скорее охристо-желтый, чем красный, и даже сквозь солнечный свет на небе проступают крупные звезды. Потому что планетарная локаль Таммееша располагается в физическом звездном скоплении Коронет, а здесь очень много крупных звезд, голубых и красных гигантов. По ночам на планете не бывает мрака. Я просматривала видео, еще когда мы с Таськой решали, куда нам отправиться веселиться, и меня покорили таммеотские ночи. Сейчас солнце валилось на закат, и небо полыхало алым заревом, бросая на волны багровые блики.

С нашей террасы открывался великолепный вид, и я стояла, забыв дышать, настолько все вокруг было бессовестно красиво. Закат, море, паруса… Тоже хочу себе такую же лодку-доску с парусом! Или нет, хочу морской скейт. Чтобы так же нестись по волнам навстречу солнечному свету, чтобы ветер в лицо, чтобы…

— Эля, — Таська тронула меня за руку, — поехали с нами!

С нами, это, значит, с нею и с ее гентбарцем, на которого у меня изжога. Он, кстати, тут же рядом стоял, Митирув. Стоял и улыбался, и за одну эту его улыбочку мне захотелось снять тапок и стукнуть его, как таракана, по башке!

— Не хочу, — отказалась я.

— Каменное море, Эля, — коварным голосом завела Таська. — То самое, из легенды про Узорчатую Башню. И к Митируву друзья приехали, они тоже с нами.

— Друзья? Тоже гентбарцы? — хмыкнула я.

— Нет, люди. Со Старой Терры. Тебе понравятся.

— Сводничаете, да? — обратилась я напрямую к поганцу.

Тот пожал плечами, сказал холодно на чинтсахе, чтобы Кудрявцева не поняла:

— Не хотите, не езжайте, доктор Разина. Я бы вас не звал, но Тася уговорила.

Ах, ты пакость насекомая! Теперь я непременно поеду! Раз моя физиономия тебе настолько неприятна, поеду обязательно! Чтоб смотрел, кривился и жалел об испорченном вечере. Я тебе за Таську еще и не то сделаю!

— Ладно, — сказала я. — Сейчас соберусь.

Каменное море — громадный участок суши между планетарной столицей и океаном. По легенде, здесь произошло генеральное сражение между правящей фамилией и бунтовщиками, страшно даже сказать, сколько столетий тому назад. Сказание о великой битве вошло в так называемый Узорчатый цикл — если отбросить все, свойственные подобным легендам, преувеличения, исторические факты бросали в оторопь всех, кто понимал суть. А суть была в том, что именно здесь, в Каменном море, впервые в истории Таммееша и, возможно, впервые в Галактике вообще был применен в качестве поражающей силы пространственно-временной коллапс. Образовалась каверна, в которую ухнуло войско бунтарей и близлежащие поселения, где их могло выбросить и выбросило ли вообще — до сих пор ищут.

Зияющая рана на теле планеты давно зачищена и усмирена. Теперь сюда туристы ездят, смотреть, впечатляться и пополнять финансовый баланс тапельде, к которому достопримечательность приписана. Побывать на Таммеше и не побывать в Каменном море — глупость, за которую глупца осудит каждый вменяемый носитель разума, вне зависимости от расы.

Выглядело Каменное море так, будто гранитное основание плоскогорья расплавило, затем по горячей жидкости пошел страшный шторм, а уже потом, внезапно, в одно мгновение, расплав застыл в самый разгар непогоды. Гигантские волны уходили за горизонт, и под каждой волной, под застывшим навечно пенным гребнем, блестело, отражая звездный свет, маленькое озеро. В озерах постепенно завелись местные кораллы, яркие рыбки и прочая живность, на поверхности раскладывали широкие листья гигантские, светящиеся в ночных сумерках, цветы, но вода оставалась прозрачной и холодной. Купаться в ней — по зубам далеко не каждому.

Друзья Митирува оказались пирокинетиками со Старой Терры, двое парней и девушка (сестра одного и подруга второго). Из разговоров вскользь я поняла, что был в их компании еще четвертый, какой-то Дракон, которого постигла сейчас хандра, и он затворился от мира где-то на горной вершине, среди льда, камней и тоски. Как будто дома это все ему не надоело. Стоило, мол, тащиться через половину Галактики ради того же самого, чего на родной планете навалом.

Когда я осторожно спросила, в чем причина тоски их друга, мне выдали три разных версии: "дурь", "глупость" и "влюбился безответно". Поревет — пройдет. Я не смогла представить себе слезы неразделнной любви в исполнении парня-пирокинетика, да еще из славного космодесанта, но его друзьям виднее было, конечно же.

Крис и Татьяна так же, как и неведомый Дракон, служили в спецназе, Антон — в планетарной полиции Нового Китежа. С Митирувом знакомы были очень давно, судя по взаимному зубоскальству над расами и гендерами друг друга. Я помалкивала, слушала. И смотрела на подругу.

Таську как подменили. Она совершенно не цепляла парней, что, в общем-то, раньше происходило у нее автоматически, без контроля разума. Держалась рядом со своим ненаглядным, смотрела только на него, и он, зараза, ничуть не возражал, когда его брали за руку или приобнимали за плечо. Вырос с людьми, что с него взять, привык. Но если на Митирува мне было плевать с большой скалы, то Таська серьезно тревожила. Мозгоправа ей найти, что ли. Специалиста по отношениям с гентбарцами. Но ведь силком же не потащишь…

Небо Таммеша заткано покрывалом звезд полностью. Навигационными здесь являются не звезды, а — туманности и провалы, более темные на фоне звездного великолепия. Небесного света вполне достаточно, чтобы отбрасывать тени. И еще где-то за каменными волнами продолжала тлеть бурая полоса зари… Лето, южное приполярье, белые ночи. Насколько применимо такое определение к Таммеешу, где ночи белые, считай, всегда.

Таська и Митирув убрели куда-то с глаз, не видно и не слышно. Крис с Татьяной плескались в озере, что им, носителям паранормы пирокинеза, холодная вода. Такие люди в лютый мороз способны мороженое есть на улице, сама сколько раз видела. Я подумывала насчет окунуться, но решила не мешать, третий при чужой паре всегда лишний.

Ужин мы азартно ловили на старинный манер удочками, здесь это разрешалось, правда, только в том объеме, какой можешь съесть тут же. Так что мы со вкусом поиграли в первобытную жизнь — наловили, выпотрошили, пожарили на костре и съели. Оставшееся предполагалось доесть потихоньку к утру. Увозить с собой же нельзя, попадешь на штраф.

Рыбу приготовил Митирув, с гентбарскими специями — теми, от которых не тошнит. Получилось на удивление здорово. Ела бы и ела, если бы объем желудка позволил. Теперь меня, как и любую жертву обжорства, закономерно клонило в сон. И я разрывалась между двумя желаниями: встать и убрести в палатку, чтобы заснуть в относительном комфорте, или же плюнуть и заснуть прямо тут, чтобы вымерзнуть к утру как терранский мамонт.

Антон принес мне из глайдера покрывало, набросил на плечи. Сел рядом.

— Спасибо, — поблагодарила я, закутываясь плотнее.

— В первый раз? — спросил он.

Заметил, как я на небо смотрю.

— Да, — кивнула я. — Красиво, правда?

— Красиво, — кивнул он. — Дома такого нет.

Старая Терра в стороне от скоплений и звездных рукавов. Небо там темное, но по-своему прекрасное: звезды есть, и Млечный Путь виден. Нивикия же находится в пылевом облаке, там, кроме смертельного танца обоих светил, догорающего и мертвого, ничего толком не разглядишь. У нивикийцев именно поэтому вполне логичные представления о космосе, согласно которым, кроме них, во Вселенной нет ничего и быть не может. А вся Вселенная — это их несчастная планетарная система только. Просто удивительно, как они при этом умудрились оставить столько артефактов за пределами своего маленького околотка…

— Будешь?

В руках у него появилась прозрачная колба с янтарной жидкостью. Коньяк, что ли? Ну, ни за что… И где-то даже обидно. Подпоить решил, чтобы?..

— Чай, — не дожидаясь окончания моих гнусных размышлений пояснил Антон. — Настоящий терранский "горячий" чай. Семья плантацию держит.

Мне стало стыдно. Думаю о человеке всякую гадость, а он обо мне же заботится.

— Да, — сказала я, — спасибо.

"Горячий" чай, в отличие от холодного, — генномодифицированное растение, приспособленного к вегетации в холодном климате Старой Терры. Растения не генерируют плазму так, как люди и животные, наделенные пирокинетической паранормой, но отдают тепло в ледяной воздух с непринужденной легкостью, не превращаясь в хрупкие ледышке в зимние лютые холода. На Старой Терре культивируют много "горячих" растений. Планета не просто на полном самообеспечении, что удивительно для такого ледяного мира, но и поставляет на федеральные рынки ягоды, фрукты, зерно, кофе, чай… Плюс туризм, да. Верфи на орбите Юпитера. Старейшая научная база на Меркурии. Сеть развлекательных комплексов у Сатурна. Терраформированный до полного комфорта Марс. Что еще я забыла… А, Селеналэнд на Луне. Не бывали? Найдите время, слетайте. Древнейший в Федерации город-миллиардник на планетарном спутнике.

— Остыло? — спросил Антон, и, не дожидаясь ответа, накрыл кружку своими ладонями — прямо поверх моих рук.

Я сразу почувствовала тепло, разливающееся от его пальцев. Ласковый солнечный жар, который в любой момент может стать смертоносным. Паранорма пирокинеза — самая мощная из всех известных по разрушительному своему потенциалу. Ею можно спалить все вокруг радиусом до ста километров, если очень постараться… а можно подогреть кружку с чаем. До той самой неуловимой грани, за которой жидкость станет обжигающей.

— Спасибо, — поблагодарила я, поднося кружку к губам.

— Не за что.

Горячая ладонь по волосам, прикосновение нежное, почти невесомое, будто солнечный лучик гладит… я прикрыла глаза, пытаясь полнее воспринять новые чувства. И меня тут же сдернуло в тяжелый сон!

Орбитальный перелет, устройство в отеле, поездка к черту на рога аж в Каменное море, зря думаете, что это близко, ничего не близко, а очень даже далеко. Ну да, глайдер вела не я, а Митирув, но два часа на дорогу. Затем удочки, костер, вкусная рыба. И нет меня, на самом интересном месте.

Проснулась от холода. Покрывало не спасло, я замерзла так, как не мерзла уже очень давно. Потаращилась какое-то время н0000а прозрачные стены палатки, соображая, кто я и где я. Из приоткрытого клапана тянуло ледяным сквозняком и холодными запахами близкой воды. На какой-то миг мне показалось, будто я вернулась на Старую Терру. Но в воздухе не витал характерный привкус вездесущего снега, значит, не Терра.

Я сделала над собой чудовищное усилие и села. Потом встала. Выползла на солнечный свет, отчаянно надеясь, что утренние лучи согреют хоть как-то.

Каменные волны летели за горизонт, и охряно-оранжевый рассвет вспыхивал на их макушках ослепительным огнем. Подножия волн подсвечивали блики от озер и ночных мерцающих цветов, еще не собравших свои лепестки для дневного сна. И сквозь сияние нового дня продолжали течь звездные реки, побледневшие в сравнении с ночным великолепием, но никуда не исчезнувшие. Таммееш. Здесь звезды видны на небе даже днем.

Наша компания уже растеплила костер, подогревая оставшийся с вечера улов. Главное правило: не увозить с собой, съедать на месте. Ах, больше внутрь не лезет? Значит, поймал больше положенного, лови штраф.

Митирув, свеженький, как огурчик, потчевал Таську завтраком, и что-то ей рассказывал, судя по блестевшим глазам Кудрявцевой — что-то смешное. Тьфу, видеть их не могу! Таська — дура, и гентбарец идиот. О чем они думают?!

Таня с Крисом снова проехались по Дракону. Ухо мое уловило подробность: мужик увидел девушку, которая ему очень понравилась, даже перекинулся с нею парой фраз, а вот визит спросить — не спросил. И теперь Страдает. Смешной. Как можно страдать из-за такой ерунды…

— Очень даже можно, — встряла я, за Дракона что-то вдруг обидно стало. — Упускаешь возможность, потом жалеешь, что упустила, когда могла бы не упустить. Разве у вас такого никогда не бывало?

Таня засмеялась, и сказала, что никогда. Любая возможность хватается сразу. А если не схватила, то туда ей и дорога, не та это, значит, была возможность. Я не стала спорить, остро пожалев, что вообще влезла в разговор.

Антон отдал мне свою куртку, и у меня не хватило силы воли отказаться. А надо было, потому что повторялась история с лантаргом Поункевалем. Хороший человек, но не могу я его поцеловать, не могу и все, треснуть мне, что ли?! Вчерашним вечером померещилось что-то, сейчас все встало обратно на свои места: не могу! Таська — может, у нее все настолько легко и красиво получается, а я… Как это, взять незнакомого по сути человека за руку и поцеловать его? Увольте, я не могу. И он что-то такое тоже чувствует, потому что никаких лишних прикосновений, никаких особенных взглядов, просто формальная вежливость: девушка замерзла, дадим девушке теплую куртку. Дернуло же так глупо заснуть вчера! Если бы я не уснула…

Мужчины — это не твое, Эля. Смирись.

На обратном пути Митирув специально повел машину кружным путем, чтобы показать нам вид на Каменное море сверху. У Моря был эпицентр — огромная чаша, заполненная зеркальной массой. Я сначала подумала, — озеро. Но нет, это было не озеро…

Ведь именно сюда пришелся основной удар пространственно-временного коллапсара. Зона, запретная для посещений даже до сих пор. Говорят, там время течет в разные стороны и завихряется самым причудливым образом: кто-то стареет стремительно, три внешних секунды равняются целой жизни внутри опасной каверны, кто-то уходит во младенчество, но большинство, конечно же, пропадает без вести. И все равно легенда о том, что можно вынести оттуда что-то ценное, живет до сих пор. Если будешь умным, если проявишь смелость, хитрость и ловкость, если… Планетарная полиция таких ловит и карает безжалостно: депортацией из локального пространства Ратеене без права вовзращения. Второго «Бешеного Солнца» нам только еще не хватало.

— Похоже на Русалку, — заметил Крис, обозревая открывшийся вид.

— Хм, — засомневалась Таня.

— Ты там не была, любимая. А я был. Очень похоже…

— Русалка? — с любопытством спросила я, активируя терминал.

Недалеко от Нивикии — всего-то навсего парсек семнадцать. Правда, в буферной зоне между Федерацией и Врамеулом… Врамельвы — это неприятно. С ними у нас вооруженный до зубов нейтралитет. Серьезной войны пока нет, и, надеюсь, не будет, а вот конфликты, они случаются.

Очень интересно! Локаль Русалки помечена как запретная для посещения всеми видами и классами гражданских частных транспортных средств. Причем метка не сказать, чтобы старая. Текущий стандартный год.

— Крис, — сказала я, — вы обнаружили структуру, подобную Каменному морю, на планете или в пространстве?

— Обнаружили! — фыркнул Крис, оборачиваясь ко мне. — Это она нас обнаружила!

— Это как? — я жадно подалась вперед. — Расскажи!

— Да что рассказывать, — нетерпеливо выговорила Таня. — Была у нас сторожевая база в локали Русалки, за лупоглазыми следить. Теперь ее нет.

Лупоглазые — это на сленге спецназа врамельвы и есть. Ну, что сказать, десант убийственно точен в характеристиках. Глаза у этих наших недружелюбных братьев по разуму действительно большие и выразительные, потому что фасетчатые.

Врамельвы — раса, родственная гентбарцам, тоже насекомые, но далеко не такие красивые. И общественное устройство у них попроще, всего три гендера, и договариваться с ними сложнее намного. Силу они понимают хорошо, а вот слова — не всегда.

— Это врамельвы вас раскатали? — спросила я.

— Если бы они, то было бы кому сейчас чистить жвалы, — сердито отозвался Крис. — Нет, не они. И вообще, это засекречено!

— У меня есть допуск! — быстро сказала я. — Я — доктор археологических наук, с дипломом первой степени. Древние смертоносные артефакты — одна из моих специализаций.

— Допустим, — усмехнулся Крис, — но у других-то такого допуска нет.

— Тогда вернемся, и ты мне расскажешь все, — потребовала я. — В приват-режиме! Если уж это так секретно.

Я отметила косой взгляд Тани, но не придала ему значения, а зря, как выяснилось позже. Но тогда мне гравитационный шторм был по колено. Эля сделала стойку!

Вот передо мной живой свидетель необычного, разве можно от него отстать по своей воле? Да ни за что!

— Эля, — укоризненно выговорила молчавшая до сих пор Таська, — опять ты о своей работе!

— А если работа сама ко мне пришла? — вопросила я, чувствуя знакомый адский жар исследовательского азарта.

— Отложи в сторонку, — посоветовала Кудрявцева. — Что ты как маленькая. Успеешь еще наработаться до смерти.

Язык мой змеиный шевельнулся съязвить, но я внезапно заметила косой взгляд Митирува, и тут же подобралась. Когда гентбарец-кисмирув смотрит на тебя вот так, то это повод забеспокоиться. Эти ребята, помимо того, что чертовски умны, еще и чертовски злопамятны. Вряд ли Таськин драгоценный простил и забыл мне выходку с «добрым утром» на гентбарском матерном. Теперь ход за ним, и я сломаю мозг, пытаясь догадаться, что он может выкинуть в самое ближайшее время, но так ни о чем и не догадаюсь, пока не станет слишком поздно. Проклятье! Зря я с ним связалась, ох, и зря. Мне его не переиграть.

Но я тут же затолкала поглубже в чулан мысль о позорном бегстве. Таська — моя подруга, считай, сестра, и мой долг заботиться о ней, в том числе, и против негодящего избранника! Чем раньше Кудрявцева осознает его нечеловеческую, немужскую сущность, тем для нее же и лучше.

Мы вернулись к полудню. Я клещами вытащила из Криса обещание непременно рассказать о происшествии в локальном пространстве Русалки. Клещи я достала размером с дом, мужик в полной мере осознал, что ему не отвертеться, и согласился поведать мне интересующую меня историю сегодня же вечером. В приват-режиме, ибо секретность. Красота!

Я тут же подготовила терминал для шифрованной записи, режим секретности не оставлял другого выхода. Просмотреть запись смогу только я, Крис, и наше с ним непосредственное начальство. Ну, Поункеваль еще, если сочтет нужным. Что же там такого было любопытного, я же сойду с ума от нетерпения раньше, чем наступит оговоренный час!

После короткого отдыха мне захотелось прогуляться по городу.

— Тась, ты со мной? — спросила у Кудрявцевой.

Она на удивление была одна в своих апартаментах, ее ненаглядный куда-то провалился. Вот бы сквозь планетарную кору прямо в расплавленное ядро! Я бы порадовалась.

— А пошли, — легко согласилась подруга.

И мы пошли.

Тапельде Дамевтунпори — самая древняя область Таммеша, адаптированная для туристов. Как всегда, значительной долей аутентичности пожертвовали ради удобства гостей. Неизбежная участь всех курортных городов. Я думала, что, конечно же, надо взять в аренду глайдер и покататься по планете, заглядывая во всякие глухие уголки, где о туристах никто не слышал. Проблемой был местный язык, я его не знала, кроме самых общих фраз. Нейросеть "Komuna lingvo" — штука хорошая, но синхронный перевод в исполнении искусственного интеллекта не дает всей полноты понимания, какая достигается лишь за счет самостоятельного изучения языка.

Но если я попрошу Таську составить мне компанию, с ней в поездку непременно набьется Митирув, а вот уж кого мне совершенно точно не хотелось видеть, ни сейчас, ни завтра, никогда в жизни!

Узкая, под старину, улочка уходила вниз, вниз, к розовому пляжу и разноцветному, отражающему разноцветное же небо, морю. На Старой Терре моря — где они еще сохранились — свинцово-серые, под стать ледяному негреющему небу, и купаться там даже адаптированному к холоду организму я не советую. В холодной воде водится немало желающих подзакусить чем-нибудь существенным, а то все водоросли, планктон да рыбная мелочь… Озера Нивикии темны, прозрачны и печальны. А на Таммеше жизнь бьет фонтаном ярких красок. Небо, море, цветы, сады, сине-буро-зеленые кроны цветущих деревьев, ярко окрашенные стены домов, люди и нелюди в легкой, свободной, летней одежде…

Торговцы разрешенными к продаже артефактами, куда без них. Подавляющее большинство наверняка из-под полы спекулирует чем-нибудь не очень разрешенным. Я, давно уже наученная продавцами "всамделишных нивикийских изделий", на призывы приобрести настоящие таммеотские с тысячелетней историей, да еще и прям из центра Каменного моря, не велась. Прохиндеи, они в любой точке Галактики прохиндеи, что с них возьмешь. И переловить всех — не переловишь. Уверена, местная полиция давно смирилась с этим неизбежным злом. Лишь бы не воровали по-крупному, не убивали, не дрались, а остальное не так уж и принципиально.

После короткого отдыха мне захотелось прогуляться по городу.

— Тась, ты со мной? — спросила у Кудрявцевой.

Она на удивление была одна в своих апартаментах, ее ненаглядный куда-то провалился. Вот бы сквозь планетарную кору прямо в расплавленное ядро! Я бы порадовалась.

— А пошли, — легко согласилась подруга.

И мы пошли.

Тапельде Дамевтунпори — самая древняя область Таммеша, адаптированная для туристов. Как всегда, значительной долей аутентичности пожертвовали ради удобства гостей. Неизбежная участь всех курортных городов.

Я думала, что, конечно же, надо взять в аренду глайдер и покататься по планете, заглядывая во всякие глухие уголки, где о туристах никто не слышал. Проблемой был местный язык, я его не знала, кроме самых общих фраз. Нейросеть "Komuna lingvo" — штука хорошая, но синхронный перевод в исполнении искусственного интеллекта не дает всей полноты понимания, какая достигается лишь за счет самостоятельного изучения языка.

Но если я попрошу Таську составить мне компанию, с ней в поездку непременно набьется Митирув, а вот уж кого мне совершенно точно не хотелось видеть, ни сейчас, ни завтра, никогда в жизни!

Узкая, под старину, улочка уходила вниз, вниз, к розовому пляжу и разноцветному, отражающему разноцветное же небо, морю. На Старой Терре моря — где они еще сохранились — свинцово-серые, под стать ледяному негреющему небу, и купаться там даже адаптированному к холоду организму я не советую. В холодной воде водится немало желающих подзакусить чем-нибудь существенным, а то все водоросли, планктон да рыбная мелочь… Озера Нивикии темны, прозрачны и печальны. А на Таммеше жизнь бьет фонтаном ярких красок. Небо, море, цветы, сады, сине-буро-зеленые кроны цветущих деревьев, ярко окрашенные стены домов, люди и нелюди в легкой, свободной, летней одежде…

Торговцы разрешенными к продаже артефактами, куда без них. Подавляющее большинство наверняка из-под полы спекулирует чем-нибудь не очень разрешенным. Я, давно уже наученная продавцами "всамделишных нивикийских изделий", на призывы приобрести настоящие таммеотские с тысячелетней историей, да еще и прям из центра Каменного моря, не велась. Прохиндеи, они в любой точке Галактики прохиндеи, что с них возьмешь. И переловить всех — не переловишь. Уверена, местная полиция давно смирилась с неизбежным злом. Лишь бы не воровали по-крупному, не убивали, не дрались и не создавали иных серьезных проблем, а остальное не так уж и принципиально.

Мы спускались по улочке, вымощенный традиционным для Таммееша сиреневым камнем: на вид стекло, по прочности — тверже алмаза, секрет изготовления долгие тысячелетия передавался в узкой группе профессионалов от родителей к детям. Сейчас работают заводы, поставляют материал всем желающим приобрести… Но только материал, не технологии! На этой улочке камни отливали благородной бронзой, какая возникает лишь с течением времени. Я оценила закос под старину в полной мере: город — новодел, реплика, созданная и заточенная именно под туристов; откуда здесь древние камни. Искусственное старение применили, само собой.

— Тася, — сказала я мечтательно, разворачивая фруктовую трубочку с «холодной» начинкой — неесамтан, национальное таммеотское кушанье, аналог мороженого, оно продавалось здесь на каждому углу, — хочу настоящий древний таммеотский город! Не по туристическому маршруту! Хочу взять машину и — вперед, в неизвестность! Хочу…

— Работать, — хмыкнула Таська. — Эля, Эля… Стоило лететь на теплую, сытую, обустроенную планету за тем, чтобы зарываться с головой в свои пыльные камни!

— Тут совсем другие пыльные камни, — возразила я.

— Камни есть камни, — не согласилась Таська. — Они везде одинаковые.

— Ничего себе одинаковые, — возмутилась я. — Нивикия и Таммееш — совершенно разные цивилизации! Абсолютно! Даже на уровне языка, а ты говоришь — одинаковые!

— Развалины одинаковые, — терпеливо, как маленькой, объяснила Кудрявцева. — Потому что это развалины.

— Ага, — обиженно кивнула я. — Значит, не поедешь.

Я видела, что у нее нет настроения, я, и, в общем, понимала, что отказ — закономерен. Но мне все равно было обидно. Как будто наша дружба дала реальную трещину. Не призрачную, как во всех наших ссорах до этого дня, а настоящую, причем без крупного крика. Так приходит осень на Старой Терре. Еще вчера пригревало, и цветы тянули свои пестрые головки к нему, а сегодня будто ушло нечто неуловимое, но важное. И Солнце уже так светит, и цветы поникли, и лужи хоть еще и не схватило тонким ледком, но стылый запах будущего мороза уже поселился в воздухе, ничем не вытравить.

Я даже знала имя этой трещины!

Митирув, чтоб ему треснуть вдоль, поперек и крест-накрест.

— Тася, ты что, всерьез влюбилась? — спросила я напрямик. — Вот прямо — по самые уши?! В гентбарца?

— Только не начинай, пожалуйста, — сказала она, хмуро вгрызаясь в свой неесамтан.

Я уже посмотрела в информе, как это готовят. Сначала пересыпают сахаром очищенные фрукты, потом ждут, когда те дадут сок. Затем долго-долго вываривают так, чтобы испарилась вся лишняя вода, а полученную густую массу раскатывают тонким слоем, она застывает, но не теряет при этом эластичности и упругости. Потом полученный лист режут, формируют трубочки, сушат их в специальной печи. Добавляют начинку из взбитых и охлажденных сливок, а потом все это покупаем мы. И едим. Безумно вкусно!

— Что-то у тебя явно не клеится, — заметила я. — На кого ты похожа стала… Волосы в хвост собрала, а сама ведь сколько меня за эти хвосты ругала… возраст, мол, увеличивают, обабивают и прочее в том же духе. Кто на тебя посмотрит, с хвостом этим унылым…

Я нарочно кусала подругу, чтобы та окрысилась и встряхнулась, но она восприняла мою критику на удивление кротко:

— Может, я не хочу, чтобы на меня смотрели.

Тут выпала кислотным дождем уже я:

— Кто ты, женщина, и куда ты дела Тасю Кудрявцеву?

Таська остановилась. Мне не понравилось выражение ее лица, неприятное какое-то, горгулье. Это вот в старых, давно заброшенных городах Терры, на храмах древних религий встречаются каменные горгульи — чудовища с уродливыми головами. По легенде, эта тварь пакостничала, извергая огонь и воду. Ее, как водится, победили, сожгли, а голову прибили над воротами храма — как символ победы. Дальше практичный народ совместил легенду и пользу: горгульи головы стали выполнять функцию водостоков. Да-да, в северных высоких широтах Старой Терры когда-то вместо снега лили дожди…

— Митирув — необыкновенный, — завела прежнюю песню Таська. — Умный, интересный, смешной… — минут на пять восторженных излияний, даже глаза вспыхнули прежним задором. А вот вывод ударил плетью: — Но если ему не нужен секс в силу его анатомических особенностей, то, значит, и мне не нужно.

— Что-о? — я едва не села там, где стояла.

Таська — добровольно отказывается от секса?! Та самая Таська, что регулярно выносила мне мозги насчет того, что молодой, здоровой и красивой женщине не просто нужен, но прямо положен здоровый разнообразный секс? Где-то я нечто подобное уже видела.

Все кисмирув рождаются с базовым набором юного манипулятора. Страсть к интригам и способности вертеть всеми, оказавшимися в зоне поражения, по своему усмотрению пропечатана у них в генах, плазменным топором не вырубишь. Наши девчонки попадают вот в это все, как терранские снежные мухи в липучку, влет. И это ничуть не зависит от наличия либо отсутствия половых желез или половых же гормонов; любовь сама по себе — нечто большее, чем простой инстинкт продолжения рода. Ну, а где любовь — там ревность, где ревность — там желание обладать.

И если гентбарец-кисмирув решает, что тебе не нужен секс, просто потому, что нет рядом подходящего мужчины или женщины — а с точки зрения ревнивца, не подходящими окажутся все! — то самым изумительным образом ты принимаешь такое решение сама. И на любой вопрос, прямой или наводящий, будешь твердить, что сама, все сама, только сама, да отстаньте же от меня, я взрослый человек со всеми правами, в здравом уме и твердой памяти!

— Таська, — убежденно сказала я, — тебе к мозгоправу пора! Любишь его — люби, но, черт возьми, про мужчин не забывай.

Никогда не думала, что верну подруге ее же собственные слова. Только она выражалась так про мою одержимость работой.

— А ты не лезь не в свое дело, — отрезала она. — Сама разберусь.

— Не разберешься ты ни в чем сама, — заявила я. — Я с гентабрцами выросла! Я это все — видела! Сколько раз. Самые опасные для любовной болезни — именно кисмирув, потому что интриганы они, манипуляторы, и умные, сволочи; не справишься ты сама!

— Эля, — сердито выговорила Кудрявцева, — я уже тебе говорила: найди себе мужчину и успокойся наконец!

— Молодец! — мы уже ни на что не обращали внимания, стояли посередине улицы и орали друг на друга в голос:- Ты мне предлагаешь развлекаться с мужиками в то время, когда моя лучшая подруга загибается от собственной эмо-зависимости от гентбарского поганца?

— Не смей обзывать Митирува поганцем! — некрасиво взвизгнула Таська.

— А кем еще мне его называть! Он же тебе мозг мехом внутрь вывернул, а ты и не заметила!

— Мой мозг, хочу носить его мехом внутрь, вот и буду носить! Не лезь!

— Таська, тебе психолог нужен! Срочно!

— Ах, теперь ты меня сумасшедшей считаешь! Психичкой! Больной!

— Что считать, ты такая и есть! Совсем со звезды рухнула из-за своего гентбарца, чтоб он сдох, сволочь!

Поток ледяной воды заставил нас завизжать и кинуться в сторону.

— Разорались тут всякие! — бешено неслось нам вслед из распахнутого окна на одном из верхних этажей. — Нате, умойтесь! И еще! — и по этажам, родственникам и коленам, эсперанто язык простой, но с очень мощной системой словообразования, захочешь кого-нибудь обматерить от души — обматеришь по полной.

Мы с визгом неслись вниз по улице, а за нами летел дрон, поливая нас ледяной водой со страшной силой.

Судя по оригинальному техническому решению — платформа на гравиподвеске с сиреневым блочком управления сверху, портал-пара гиперпрокола, база дома, приемник под брюхом платформы, то есть, сердито, но не очень-то дешево, — хозяина подобные вопли на улице давно не удивляли, только бесили до невменяемости.

Квартала два нас гнало, потом мы выскочили за пределы действия портальной пары, и смогли наконец-то остановиться и перевести дух. Мокрые с ног до головы, сердитые и злые. Я открыла было рот, посмеяться и примириться, я надеялась, даже ждала, что Таська сейчас расхохочется первой, но все случилось совсем не так. Впрочем, я все же успела сказать первой:

— Пойдем на пляж, все равно уже вымокли. А там на солнышке отогреемся…

— Иди сама, — угрюмо ответила Таська. — Я возвращаюсь.

Она пошла обратно. Обратно, по той же самой, вымокшей до последнего камешка улице, а я осталась стоять и смотреть ей вслед, дура дурой.

ГЛАВА 5

Настроение — поганое, ощущения — мокрая курица, в душе — унылый серый дождь. Я сняла туфли, вылила воду, полюбовалась на взявшиеся волной ремешки. Туфлям — смерть, однозначно. На коробке от службы доставки, я помнила четко, было же написано — избегать контакта с водой. Я поискала ближайший мусоросборник, подошла, сунула обувь в жадно раскрывшийся зев. Щелк, крыша захлопнулась. Все, старая добрая универсальная технология переработки мусора — е равно эмце квадрат. Вечером мои несчастные туфли осветят местные фонари.

В приступе злости я решила накатать жалобу в местную нейросеть «Арбитраж», потому что нечего обливать людей на улице, которую не покупал, но на вопрос системы «Отправить?», внезапно ответила: «Нет». Запал прошел так же, как появился, — внезапно.

Я пошла по выложенной цветным камнем мостовой, камень приятно холодил босые ноги. На пляже ударил в лицо холодный ветер, и сразу стало понятно, отчего здесь так безлюдно. Остались только самые стойкие, все прочие сбежали в уют своих номеров и комнат. Шторм уймется через пару дней, придет тепло и безветренная погода установится надолго, а пока метеослужба советовала проявить благоразумие и занять себя чем-нибудь менее опасным, нежели водные процедуры.

Ветер в лицо. Это даже хорошо…

Зато на волнах плясали паруса. Хорошо знакомый мне вид спорта: в детстве, на Старой Терре, мы ловили ветер на бескрайних ледяных полях. Если есть солнце и воздух, то всегда будет ветер. А на любой ветер обязательно найдется свой парус…

Информ услужливо выдал мне ближайший пункт проката.

Я спустилась к самой кромке берега, пошла по мокрому песку. Волны накатывали на ноги, поначалу показалось, что вода чересчур холодная, потом я привыкла. За мной оставались следы, после второй волны уже исчезавшие. Над головой с криками вились морские птицы. Крупные, пестрые, с темными головами, будто кто-то надел на них непроницаемый чулок, вырезав отверстия для глаз и клюва уже по факту. Одна пролетела мимо так низко, что удалось рассмотреть целиком, от коричневой головы до сине-серого, в алую крапинку, хвоста. И тут же стала понятна причина такой попугайной окраски — море отражало разноцветное, полыхающее всеми цветами радуги, небо, и на фоне пестрых волн яркая маскарадная окраска добавляла птице эволюционных бонусов в борьбе за выживание. И хищник не сразу увидит, и рыбе невдомек.

Я шла и думала о том, как здорово будет подставить лицо под ветер, снова, как в детстве, ощутить скорость и движение, может быть, даже перевернуться с отвычки. На Старой Терре легко было отнаждачить лицо о лед, не справившись с потоком, а здесь — волны, море, гидрокостюм, в любом случае, не утонешь, а всего лишь искупаешься. Я шла и ни о чем не думала, кроме предстоящей пляски на волнах, потому что когда на душе погано настолько, лучше не думать вовсе. Сначала надо выплеснуть эмоции в физическую работу, такую, чтобы мышцы потом ныли и жаловались не меньше недели, а уже после, на ясную голову, подумать, как жить и что делать дальше.

Если Митирув думает, что я совсем ничего не буду делать, он ошибается. Проклятый поганец, откуда он только взялся на Таськину и мою головы!

Я старательно придавила всколыхнувшуюся заново злость. Злость — плохой советчик, не надо нам злости. Сейчас… возьмем доску с парусом… и вперед, по волнам…

Но до лодочной станции я не дошла.

— Девушка, сувенир на память не желаете ли? — раздался над ухом вкрадчивый голос.

Я обернулась. Торговца сувенирами, вне зависимости от пола и расы, опознать очень легко. У них у всех одинаковые рожи честных добропорядочных граждан, которых великая нужда заставила тяжким трудом зарабатывать себе на пропитание. В скобках: на таких зажиточных планетах, как Таммееш, даже самый распоследний тунеядец в состоянии найти себе что пожрать, причем абсолютно бесплатно.

Я набрала в грудь воздуха побольше, чтобы на одном дыхании послать все его «всамделишные, подлинные, самые настоящие» сувенирчики в коллапсар на досвете вместе с хозяином. Но парень меня опередил:

— Есть лицензия, все честно, взгляните. Есть визир эксперта-лингвиста с галактическим именем Элины Ра…

— Чего-о?!

Повторялась история с пройдохой на Нивикии-Орбитальной. Я осатанела до кровавой пелены перед глазами, сходу выложив все, что думаю о личности торговца, и о его лицензии, из какой помойки он достал ее, и о визире за моей, как оказывается, подписью, вот не помню только, когда и где давала ее! Схватилась за свой терминал:

— Сейчас же отправлю иск, собака ты женского пола! Сейчас тебе поли…

В голове вспыхнули звезды.

И наступила темнота.

… Очнулась в полумраке. Голова болела так, что захотелось немедленно засунуть ее под плазменную пилу. Нет головы — нет проблемы. Я медленно села, обхватив несчастный затылок ладонями. Пальцы нащупали повязку. Где я, в больнице, что ли? Не похоже, чтобы ко мне спешили добрые доктора, облегчать мои страдания.

Глаза сфокусировались на чем-то полосатом. Я долго таращилась на эти странные, вертикальные прутики, между которыми что-то слабо мерцало, что-то, похожее на силовой экран вроде бы. Что за ерунда? Где я?!

— Туристическая полиция, — недружелюбно просветили меня насчет моего местоположения.

— За что? — ошарашено пискнула я.

— Драка на пляже, — уведомил меня полицейский. — Незаконная торговля.

Стоял по ту сторону прутьев, смотрел на меня сверху вниз, и на его смуглом лице, покрытом белой сеточкой пигментного рисунка, характерного для всех тамме-отов, читалось отвращение.

— Драка на пляже?! — вскричала я, голова взорвалась болью, и я на миг ослепла и оглохла, потом проморгалась и продолжила уже тише: — Какая драка, на меня напали! Меня ударили! Торговля?! Мать вашу! Где мой терминал?!

— Вот, — полицейский показал мне терминал в ядовито-желтом корпусе. — Весьма интересная штучка.

— Это не мое! — нервно заявила я.

— Да? С вашими отпечатками пальцев?

— Не мое! — крикнула я, и снова охнула, проклятая головная боль убивала. — Меня обокрали! И оболгали!

— Одно и то же, — полицейский тоскливо выругался, — каждый раз, одно и то же. Ни ума, ни фантазии придумать что-нибудь пооригинальнее… Разберемся.

И ушел, гад, оставив меня в полной растерянности, если не сказать, в полном ужасе.

Картина произошедшего высветилась передо мной как легкие курильщика на рентгене. Поганый торговец контрафактом, сообразив, что запахло жареным, дал мне по башке, сунул в руки свой терминал, а мой, наверное, в море выкинул или, что вернее, с собой прихватил. Еще и полицию вызвал от моего имени, мол, пляжная драка, спасите, помогите, убивают. И смылся, сволочь! Бросив свой товар рядом, ага.

Все равно не сходится. Полицейские прибыли на место, увидели, что драки нет, но лежит бесчувственное тело явно из расы туристов с чужим терминалом в пальцах, — и? Почему они отправляют это тело себе в каталажку, а не в приемную скорой помощи?! Ыыыыыы, как больно-то! У-у-у-у-у! Нет в жизни счастья!

Внезапно взгляд зацепился за собственные руки. Точнее, за кожу на них. Это были не мои руки! Мои — с остатками бронзового загара "тысячи звезд", какой приобретаешь, работая на планетах без серьезной магнитосферы вроде Нивикии. Защита не спасает полностью, ходишь потом с такой вот рожей… ну, можно в спа-салоне отбелиться, конечно, не полностью, но хоть как-то. До следующего выхода в раскоп. Практика показала, что можно отбеливаться десять дней подряд, и все равно на курорт прибудешь зеленоватым зайчиком. Так вот, сейчас вместо моей, выстраданной в косметических процедурах, светлой кожи на мне была черт-те какая, смуглая, в белую клеточку, таммеотского дизайна.

Я недолго соображала, что это значит: паника захлестнула меня с головой. Сволочной бандит не просто подменил терминалы, он вынул меня из моего тела, сунул в свое, а сам занял мое. Прямо как в развлекалке "Судный день Галактики", начиная с пятьсот шестой серии, один в один.

Эля, а откуда сюжеты для развлекалок черпают? Из жизни же! Чтоб цепляли! Потому что нарочно придумать что-либо — сложно, любой развлекалочий сценарист подтвердит.

АААААААААА! Верните мне мое тело! Я не хочу! Паникапаникапаникапаника! АААААА!

Чьи-то пальцы крепко обхватили мои запястья.

— Спокойно, девочка, спокойно. Дыши глубже…

Ровный, уверенный, глубокий голос пробился сквозь волны ужаса, и я уцепилась за него, как утопающий цепляется за все, что попадается под руку. Я однажды тонула, по глупости, в раннем детстве, запомнила на всю жизнь тот ужас и ту беспомощность и свое собственное, на грани безумия, отчаянное желание жить…

— Вдох. Выдох. Спокойнее, спокойнее. Умница. Все хорошо. Все замечательно. Дыши, дыши…

Панический ужас отступил. Мне помогли сесть, подсунули под спину подушку.

— Открой глаза. Не бойся.

Я замотала головой, отказываясь смотреть. Жить в чужом теле, да еще в мужском, — кажется, гад был мужчиной, — не-ет, пойду и… и… и… и утоплюсь сразу же!

— Посмотри же. Ну! — с мягкой настойчивостью велел голос. — Не бойся. Все хорошо.

Я осторожно открыла один глаз. Мои руки! Мои! Настоящие! Мои!

— А я вам говорил, что на ней скириснарка, — угрюмо сообщил над моим ухом знакомый голос. — Так нет же, надо было довести человека до ментального коллапса!

— Крис! — всхлипнула я, вцепилась в него, меня затрясло.

Единственный знакомый человек в этом жутком месте! Огромным усилием воли я заставила себя не срываться в рыдания, бессмысленные и беспощадные. Потом, не сейчас. Сейчас нельзя… нельзя… Но предательские слезы жгли веки не хуже серной кислоты. Я вцепилась зубами в костяшку собственного пальца: помогло слабо.

— Вы отказались подтвердить свои слова под телепатическим надзором, — невозмутимо объяснил тот самый голос, который говорил мне спокойно, девочка.

Я вывернула шею, чтобы посмотреть на него. Гентбарец-сивисноре, в белой форме врача, с золотым значком первого телепатического ранга на воротничке. Высший! Я даже про слезы забыла. Перворанговых телепатов очень мало, можно всю жизнь прожить и ни одного не увидеть. А тут вот, сидит собственной персоной!

— Конечно, отказался, — заявил Крис. — Мне запрещено под угрозой трибунала! Даже глушилка стоит.

Глушилка — специальный имплант, подавляющий любые попытки телепатического проникновения в разум. Военная разработка, гражданским не положен, да гражданские и не достанут, разве что битый и нелегально, и операция по вживлению опять же нелегальная, с далеко не нулевыми шансами на летальный исход.

— К-крис, — заикаясь, спросила я у своего спасителя, — как ты здесь оказался?

— Подумал, зачем до вечера тянуть, — пожал он плечами. — Тася сказала, ты пошла к морю. Я пошел следом, и видел… финал…

— Драка на пляже, — кисло подсказал полицейский. — Заведомо опасным для окружающим способом.

Заведомо опасным — это, значит, с применением боевой паранормы. В голове начало немного яснеть на тему почему полицейский участок, а не больница.

— Я ничего не помню! — воскликнула я, хватаясь за виски.

Последнее внятное воспоминание: беззвучный удар и звезды в башке, дальше чернота и милое пробуждение за решеткой.

— Воздействие гипнолигатора, — пояснил телепат со вздохом. — В твоих владениях, друг мой, похоже, завелся крупный паук…

Полицейский скривился и буркнул на чинтсахе-матерном пару гадостей. Между делом, себе под нос, но доктор его услышал. У них, похоже, та же фишка, что у Криса с приятелями и Митирувом. Только у наших — дружба, вполне себе добровольная, а у этих — служебный долг, с приличным багажом совместного опыта в анамнезе.

— Может быть, вы не будете выражаться при девушке? — возмутилась я, обращаясь к полицейскому на чинтсахе.

То, что я сама все эти конструкции прекрасно знаю, и могу употреблять, когда вздумается, без серьезного напряга — спасибо диплому эксперта-лингвиста и нашей интернатскому физкультинструктору-чабис, я оставила за скобками.

— Может быть, не буду, — кивнул мне полицейский на том же языке, во взгляде его мелькнуло уважение. — Мои извинения.

— Принято, — величественно кивнула я, и тут же зашипела от вспышки боли, грохнувшей в голову от такого простого движения.

— Все еще больно? — участливо поинтересовался врач.

Я кивнула, смахивая предательские слезы, все-таки проступившие сквозь ресницы.

— Придется потерпеть.

— Дайте что-нибудь, — не выдержала я. — Больно же!

— Пока нельзя, — сочувственно сказал он.

— Почему это?!

— Потому что уважаемому Кристиану Свенсену трибунал не велит соглашаться на ментальный скан. А вам, доктор Разина, пройти через него придется.

— Зачем это? — не поняла я.

Телепат вздохнул, свел вместе кончики пальцев и пояснил:

— Вы хотите наказать преступника? Вернуть обратно свой терминал? Восстановить попранную справедливость?

— Хочу! — выпалила я без раздумий на все три вопроса.

— Тогда, — передо мной высветился голографический экран с бланком, — оформляйте согласие.

Если он думал, что я подпишу не глядя, то ошибался. Я очень внимательно пролистнула строчки и возмутилась:

— А почему третьей-то степени сразу?! Это много!

— В самый раз, — невозмутимо парировал телепат. — Приступ неконтролируемой паники потребовал вмешательства второй степени, и что-то не припомню, чтобы вы возражали, доктор Разина.

— Скан — это ведь совсем другое, — неуверенно возразила я.

— Другое, — кивнул он и любезно предложил: — Можете отказаться.

— Чинкре! — воскликнул полицейский укоризненно. — Зачем?

Гентбарец развел ладошками:

— Любой, не пораженный в правах, гражданин может отказаться. Таков закон, Ланкунпор. Ты ведь вроде как обязан его бдить, не так ли?

Полицейский буркнул нечто нелицеприятное в адрес матушки врача. Тоже мне, друзья заклятые. А кто мне терминал вернет? Кто ту скотину поймает?!

— Я согласна, — объявила я, подписывая бланк.

— Чудесно, — сказал гентбарец, сворачивая экран. — Тогда приступим, если вы не возражаете.

А что уже возражать, согласие подписано. По спине пополз липкий холодок. Все-таки, о телепатах ходят самые разные байки, и, хотя понимаешь, что девяносто из ста всех рассказанных историй — вранье полностью, а десять оставшихся, — вранье частично, все же страшно, когда рядом, прямо напротив, перворанговый, который собирается сейчас влезть тебе в мозги. Вот прямо сейчас!

Интересно, а у нивикийцев были телепаты? Паранорма, в общем-то, не такая уж редкая, плюс всегда есть возможность воткнуть себе в черепушку соответствующий имплант, если уж природа и родители нужным генокомплексом обделили. Пройти обучение, добиться первого ранга… Все возможно, стоит только захотеть!

— Доктор Разина, не отвлекайтесь, — с досадой попросил гентбарец.

— А что, уже? — нервно переспросила я.

— Не совсем, на синхронизацию требуется время. Лучше прилягте. Вот так. Закройте глаза. Вспомните, что произошло перед вашей встречей с преступником. Желательно, что-нибудь, эмоционально окрашенное. Может быть, вы повздорили с кем-то…

Сухая ладошка телепата коснулась моего запястья. Я хотела сказать, что нечего меня трогать, и тут же словно в колодец провалилась.

… Я снова шла по улочке с цветной мостовой, и ссорилась с Таськой по поводу ее ненаглядного. И снова на нас обрушилась вода, — ледяная, черт возьми! И снова я шла берегом, поджимая пальцы от сухих веточек и камешков, попадавшихся в песке, море накатывало волны, одну за другой, и поначалу было холодно, а потом холод ушел. Следы на песке растворялись под очередной волной, вскипала вокруг лодыжек морская пена, пестрая, как таммеотское небо. Синий, фиолетовый, розовый, багровый, пурпурный… и такие же пестрые птицы выдергивались из воды, крепко сжимая в клюве трепыхавшуюся рыбешку…

— Девушка, сувенир на память не желаете ли?

Лицо негодяя высветилось так ярко, будто его подсветили специальной лампой. Белая сеточка пигментного рисунка на смуглом лице, морщинки в уголках глаз, свежая ссадина возле уха, коричневые, стянутые в хвост на затылке, кудри, подкрашенные на концах алым. Лицензия, которую он мне предъявил — один в один та же самая подделка, что на Нивикии-Орбитальной! И параллельно память выцепила еще и тот эпизод, где меня едва не пристрелили из бластера.

Я знала, что высшие телепаты умеют распараллеливать сознание на несколько потоков, не просто умеют, а именно так и живут, решая сразу несколько десятков задач, я понимала так же, что сейчас потоков получилось всего два, да и то, не мной сгенерированных. Но как вам полноценно прожить два эпизода одновременно? Здесь, на Таммееше. И там, на Нивикии-Орбитальной. Ах да, еще и третий был поток — осознание того, что сижу сейчас в полицейском участке и в моем мозгу копается телепат!

А потом все закончилось. Резко и внезапно, будто упала глухая стена. И как же мне стало плохо! Не столько больно, сколько просто плохо. Даже не возьмусь описать словами, насколько.

— Ну-ка, выпейте. Пейте, пейте…

Я взяла стакан и стала послушно глотать чуть сладковатую жидкость. Что туда намешали, хотелось бы знать…

— Успокоительное и болеутоляющее. Сейчас вы уснете, это нормально.

В сон уже начало клонить, действительно.

— Вы неплохо держались, доктор Разина. Подумайте об импланте и обучении. У вас может неплохо выйти.

"Никогда в жизни!", — мрачно подумала я. И провалилась в сон окончательно.

Закат заглядывал в высокие окна, ложась на стены багровым отсветом. Я влезла в кресло с ногами, включила режим качение и завернулась в тонкий плед, предаваясь унынию и мрачным мыслям. Таська принесла мне настоящего терранского чаю, где добыла только. И таммеотские шарики цветного сахара. Чай полагалось пить из блюдечек, на старинный манер, шарики употреблять вприкуску. Предполагалось, что это поднимет настроение. Как же. Уже.

— Элька, Элька, — качала головой Кудрявцева, — ну как вот так-то? Ни на минуту нельзя оставить без присмотра, сразу же находишь себе на заднюю точку приключения!

— Не виновата я, — защищалась я. — Он сам ко мне подошел! И мою подпись украденную показал! Бедлам вообще! Должны были еще на Нивикии прихлопнуть, так нет же! Аж сюда добралось. Бедное мое профессиональное имя! Сделали из него дрона-уборщика с опцией канализация онлайн!

— А что из тебя едва жаркое не сделали, ничего? — язвительно спрашивала Таська. — Ты зачем в контры с преступником полезла?! Надо было покивать, что-нибудь купить, и только потом составить иск!

— Надо было, надо было, — ныла я. — Не смогла я, как надо! Он мне мой собственный визир показал, на какой-то дряни! Вот ты бы смогла?

— Я? — прищурилась Таська. — Легко!

— И как же?

— Для начала я бы не совала голову в коллапсар, а позвала бы крепких мощных ребят, кому по должности положено совать туда голову. Ох, Элька, учить тебя жизни и учить!

Я всхлипнула, торопливо поднесла к губам чашечку. Хотелось рыдать, но рыдания застряли в глотке отвратительным комом, и ком этот проглотить я почему-то никак не могла, чай не помогал.

Проснулась я все в том же полицейском участке, под присмотром врача-телепата. Полчаса я спала, может быть, час. Хватило, чтобы прийти в себя. За эти полчаса в, прямо скажем, небольшом помещении собралась толпа. Антон, Таня, Таська. Митирув. И, помимо уже знакомых мне полицейского Ланкунпора и телепата Чинкре, еще одна личность, того же дизайна, что и Митирув, только в возрасте, с изумительно круглой плешью в прекрасных платиновых кудрях.

Губернатор тапельде Дамевтунпори, как мило. Тамме-оты по всей Галактики слывут раздолбаями и пофигистами, учитывая, какую державу они в свое время профукали из-за своего чересчур поверхностного отношения к жизни, нечего удивляться, что прибыльную, богатую на туристов, область планеты прибрал к своим лапкам гентбарец-кисмирув. Кисмирув — прекрасные организаторы, эффективные менеджеры, уверена на все сто, останься тут за главу тамме-от, о здешнем курорте никто бы не слыхал.

Передо мной расшаркались, мне принесли извинения, передали терминал — новенький, взамен утраченного. Когда я заикнулась, что там личные данные, меня заверили, что ищут и обязательно, непременно найдут. А списанные с моих счетов средства уже возвращены в полном объеме. Тут я моргнула, запоздало испугавшись, что осталась без денег. Но меня заверили, что все хорошо, просто замечательно, и не стоит беспокоиться, все мои визиры начиная от минуты утраты контроля за личным терминалом и по сей час аннулированы, а компенсация за нанесенный урон моему здоровью и профессиональной репутации уже перечислена. Я краем глаза проверила состояние счетов и обалдела:

— Вы что! Зачем столько…

— Мало? — забеспокоился губернатор, и мне тут же звякнуло сообщение об очередном переводе.

— Хватит, хватит! — замахала я руками, — куда мне столько!

И снова прочувственная проникновенная речь, в конце которой — искренняя надежда на то, что я не буду обсуждать случившееся ни публично, ни как-то еще. Ну, все понятно, губернатор очень сильно тревожится за репутацию своего курорта. Да, при желании я вполне могу попить у него его желтого насекомого ликвора от души. Тут его страх вполне объясним. Еще с должности уйдут, и что тогда делать бедному старому пройдохе, привыкшему к хлебному месту. Понимаю, можно сказать, сочувствую.

Прояви человечность, Эля, не будь гадиной.

Я проявила человечность, и поспешила убраться из полицейского околотка, пока еще что-нибудь не стряслось.

— Крис, — спросила я, уже на улице, — а что такое скириснарка?

— Генератор маскирующей сети, — охотно объяснил Крис. — Придает иллюзорный облик в зависимости от настроек — любой расы.

— Ничего себе иллюзорный! — я вспомнила таммеотскую кожу на своих руках.

— Иллюзорный, иллюзорный, не сомневайся, — хмыкнул Крис. — Просто достоверность генерируемого образа очень высокая. Есть скириснарки, подделывающие даже генетический тест. Там хранится капсула с биоматериалом нужного образца, в нужный момент она подставляется под пробу…

— Ты пользовался? — подозрительно спросила я.

Крис пожал плечами и не ответил. Понятно. Спецназ, служебные тайны, трибунал за разглашение деталей…

Ментальный скан вытянул из моей памяти драку, о которой я сама бы никогда не вспомнила. А тут очень четко снова увидела. Как Крис въехал пылающим кулаком в рожу ублюдку, и рожа поплыла, рассыпаясь искрами пробитой защиты… Я встряхнула головой, выкидывая весь этот сумбур на свалку памяти. Чинкре-телепат в этом разобрался, а мне — не надо, хватит уже, наелась по самые ушки.

Таська, как всегда, под ручку с Митирувом, меня злом разобрало — настолько они несуразная пара, что и словами-то не передать. Кудрявцева — высокая, а гентбарец маленький, Кудрявцева — женщина, а этот — на ребенка похож, и, между прочим, скорее на девочку, чем на мальчика. Эти его кудри и большие глаза, маленькие ладошки, тоненькая фигурка… тьфу.

И тут меня словно по затылку стукнуло, причем догадка оказалась настолько невероятной, что я не успела прикусить язык:

— Так это вы все устроили?!

— Что? — не понял Митирув.

Но это он на публику не понял. Все он понял! Я на него наорала от души, выплескивая все, что у меня накопилось по поводу отдыха в полицейском участке и ментального скана, от которого до сих пор в голове свистело.

— Эля, уймись, — Крис придержал меня за локоть, но я сердито выдралась.

Митирув выслушал меня со стоическим спокойствием. Потом спросил, тихо и вежливо:

— С чего такие изумительные выводы, доктор Разина?

— А кому выгодно? — яростно спросила я.

— Эля, берега-то не роняй, — сердито зашипела на меня Таська. — Презумпция невиновности, слышала что-нибудь?

— Кому выгодно? — повторила я вопрос, меня несло, остановиться я не могла, да и не пыталась, если честно.

— Докажите, — невозмутимо предложил Митирув.

Ах, ты рожа гентбарская наглая! Какие тебе доказательства еще нужны!

— Да, Эля, докажи, — поддержала своего дружочка Таська. — Интересно послушать.

— Он — кисмирув, этого достаточно! — выпалила я главное доказательство.

— Харасминипа, — вмешался врач-перворанговый, я не услышала, как подошел.

Но мне хватило, я заткнулась. Харасминипа — это сексизм, только в гентбарском понимании. Дискриминация по гендеру. Если чабис — значит, тупая солдафонша, понимающая исключительно матерные речи, если кисмирув — то интриган, и так далее. Стереотипы, вроде нашего "девушка должна быть красивой, и хватит с нее", "блондинка умной быть не может" и коронного "баба-пилот хуже новокитежской вродеобезьяны с плазмоганом". Кто эту вродеобезьяну видел, тот понимает. Кто не видел, в информе воспримите, после чего ваш мир уже не будет прежним.

За такое можно схлопотать что угодно, в том числе — реальные общественные работы по чистке канализационных фильтров, например. Нормально! Прилететь на курорт через полгалактики, чтобы тут фильтры канализационные чистить.

Пришлось наступить на горло собственной песне и извиняться. Митирув покивал с важным видом и сообщил, что извинения приняты. Как же я ненавидела эту самодовольную рожу! Своими бы руками разорвала. Может, полегчало бы тогда.

— Вам, мои хорошие, неплохо бы к семейному психологу обратиться, — сказал перворанговый. — Вот, визит моего друга… как раз специализируется по межрасовым парам… настоятельно рекомендую…

— Принуждаете, — с обманчивой ласковостью спросила Кудрявцева.

За таким шелковым тоном обычно скрывается ураган, я Таську знала хорошо. На месте врача я бы уже надела скафандр высшей защиты. Спорить с Кудрявцевой, когда она в таком бешенстве, себе дороже.

— Рекомендую, — сказал врач и продолжил мирно:- А то вы, не ровен час, вдруг внезапно умрете от любовной тоски, с вами, людьми, случается, а мне потом ваш труп анатомировать. Никаких смертей, не портите мне сезон. Доктор Разина, вас тоже касается.

— Меня-то с чего? — угрюмо спросила я. — Я умирать не собираюсь.

— А вы лопнете, — предсказал добрый доктор. — От злости. А мне потом…

— Анатомировать мой труп, — подхватила я. — Я поняла. Не дождетесь!

— Хотелось бы верить, — скептически отозвался он.

Вот зараза. Язва. Гентбарец, одним словом. Ненавижу!

Позже, уже в отеле, меня заела совесть. Я отыскала Таську, она сидела в холле и что-то просматривала на своем терминале. Митирува рядом не было, куда делся… И надолго ли. Но я старательно задавила в себе злость в его адрес, и села рядом с подругой.

— Прости, — сказала я.

Таська вздохнула и не ответила.

— Та-ась.

Снова вздох.

— Прости. Ну, не люблю я твоего. Не люблю. И не полюблю. Но я больше не буду, честное слово. Ну, Та-а-ась!

— Ох, Элька, — не выдержала она. — Мужика тебе надо. Вот.

— Опять ты за свое…

— За вечное, подруга, за вечное!

Все это было днем, а сейчас закат раскладывал над морем красочный пасьянс, и сквозь феерически яркое небо проступали крупные звезды. Еще немного, и придут цветные сумерки, заменявшее Таммеешу ночь. Отсюда, с террасы, открывался великолепны вид на море и на трепещущие под ветром треугольные паруса.

— Хочу завтра пойти под парусом, — сообщила я Таське. — Я сегодня не дошла, а вот завтра дойду обязательно!

— А ты сумеешь? — усомнилась Таська.

— Смогу!

Я рассказала о ледовых полях моего детства, на удивление четко и полно вспомнив давно, казалось бы, забытое.

— Пойдешь со мной? — спросила я у подруги.

— Нет, — качнула она головой. — Я не умею ходить под парусом.

— Я научу! — самоуверенно заявила я.

— Научишь, — не стала спорить она. — Но как-нибудь в другой раз. Завтра мы с Митирувом…

Ну, вот опять! Я уже не слушала, что она там завтра собиралась с Митирувом. Прямо плакать хочется, была подруга как подруга, а теперь нет ее, теперь вместо Таськи Кудрявцевой — "мы с Митирувом". Что ты с ними делать будешь…

Ветер в лицо — запах свободы. В каждом месте, на каждой планете он свой. На Старой Терре ветер суров и холоден, как поединок, в котором ты можешь легко проиграть. Твоя воля, принимать вызов или не принимать его. На Нивикии ветер поднимает пыль до самого неба, хочешь, дыши ею, не хочешь, не дыши. А на Таммееше ветер полон крепких соленых запахов моря, пронизан охряным светом старого солнца, прозрачен и чист. Вдыхая его, ты вдыхаешь разлитое в воздухе счастье.

Я не забыла свое желание покататься по планете вне туристических маршрутов. Закинула на новенький терминал обучающее приложение нейросети «Komuna lingvo» — все-таки, язык, по возможности, надо учить самой, не полагаясь на переводчики. Тем более, таммеотский язык оказался не таким уж и сложным. На самом деле, после гентбарского чинтсаха тебе все языки будут казаться несложными; я не хвастаюсь, мне повезло вырасти в интернате, который курировали гентбарцы, и у нас были прекрасные учителя. До сих пор вспоминаю с благодарностью, диплом эксперта в чинтсахе я получила благодаря им, что уже тут говорить.

Можно, как Таська, разменять уже третий десяток выученных языков, можно, как я, выучить только два, но досконально, а можно вообще всю жизнь обходиться одним эсперанто — свобода, как она есть. Каждый выбирает по себе.

Но мне очень хотелось постичь через язык таммеотскую культуру. Древний мир, один из самых древних в Галактике, где сохранилась изначальная раса, пусть изменившаяся, пусть утратившая очень многое, но сохранилась же. Живые тамме-оты — это вам не черепа с дырками в раскопах на Нивикии!

Сегодня весь день катались под парусом. Тело на удивление быстро вспомнило подзабытые было навыки; я не свалилась с доски, хотя несколько опасных моментов пережила. Все-таки, живое море сильно отличается от ледяного снега, здесь сложнее выйти на глиссирование, надо чувствовать волну, а она на воде совсем другая, чем в снежных провалах. Но я справилась.

Солнце, и ветер в лицо. Крики морских птиц, крылатые рыбки… вот засмотрелась на одну такую и не перевернулась только чудом! Я ее потом в информе нашла: ламееванеш, сахарная рыба. Сахарной ее назвали вовсе не из-за повышенного содержания сахара в тканях, ничего там не повышено на самом деле, по вкусовым ощущениям рыба оставалась рыбой. А вот рисунок на чешуе очень напоминал крупинки темного калееского сахара, который добывают на юго-востоке планеты из полуводных растений. Я попутно сделала пометку себе в органайзер: посетить сахарные чеки Калеесана…

После паруса приятно ломило все тело, зверски хотелось есть, даже не есть — жрать! И мы все заказали ужин на миетаане — местная экзотика, столики стоят прямо в море, и теплые волны лижут ноги, и солнечная закатная дорожка бежит прямо к тебе…

Митирув весело рассказывал, как ходил под парусом на Алых Пустошах Старой Терры, забавные и комичные случаи из своей практики, а я слушала, понимала, что он, любитель экстрима, реально там бывал, и не раз, и даже если прихвастнул сейчас, то не слишком сильно. Алые Пустоши — полигон, пройти который дано не каждому. Не каждому еще позволят пересечь его границу, нужен допуск к холодным переходам не ниже второго разряда, мне, с моим четвертым, нечего мечтать.

Как он успевает, люди, как?! Двенадцать гейтов большой пересадочной в управлении, причем не на каких-то галактических задворках, а в локали Нового Китежа. Новый Китеж — проходной двор, через его GVS кто только не летает. В этих условиях кому-то и двух гейтов хватает с головой, а у этого их двенадцать! При этом успевает и первый разряд по холодным переходам получить, и с парусом управиться так, словно из моря не вылезал никогда, и обаяния личного где-то добыть контейнера четыре, не меньше.

И еще красив, зараза. Той самой уточненной гентбарской красотой, от которой с ума сойти можно влет как нечего делать. Таська вон как раз и сошла…

Позже, когда закат почти угас, оставив лишь багровую полосу у горизонта, и небо захватили звезды, я тихонько оставила компанию и пошла погулять по пляжу. Несмотря на разгар календарного лета, ночи здесь оставались прохладными. С моря дул теплый бриз, машеетан на местном языке, но теплоты его было недостаточно, чтобы плескаться в волнах с той же азартной радостью, что и днем. Так что на пляже остались лишь самые стойкие, в основном, целующиеся парочки. Да на волнах плясало несколько парусов…

Дальше по берегу к морю выходила каменная коса с громадными валунами, живописно разбросанными тут и там (подозреваю, эти валуны притащили сюда на гравитационной подвеске! Во всяком случае, большую их часть), ноги начала колоть гранитная крошка, а там и вовсе песчаный пляж сошел на нет, сплошная галька. И как тут быть без обуви?

Я вздохнула: возвращаться обратно не очень хотелось. Море, звездное небо, тишина… хотелось пробросить этот миг в бесконечность и там его зафиксировать навсегда. Но без обуви дальше идти смысла не было никакого. Я повернулась, и вдруг заметила багровые вспышки, влажно бликующие на боках валунов. Сразу стало интересно, что там такое. А вдруг — драка на лазерных резаках, как в развлекалке «Дороги Галактики»?!

Я осторожно прокралась вперед, азартно затаивая дыхание, — совсем как в детстве, когда мы играли в войну! — и заглянула за камень.

Таня, подруга Криса, стояла перед гранитным монолитом, и ожесточенно долбила его огнем своей паранормы. По-военному четкое движение, наверное, какой-то боевой прием — и с кистей срывалось неудержимое пламя, выбивало в камне неровную ямку. И еще одну. И еще. Трудновато было разглядеть что-либо в темноте, к которой из-за частых огненных вспышек, не успевали привыкнуть глаза, но мне показалось, будто Таня плачет. А камень бьет потому, что источник своих проблем избить не может. Камню не больно. В отличие от.

Я замечала, конечно же, что у них с Крисом вроде как не особо жизнь ладится. Думала, как-нибудь уж они договорятся. Не зря же прилетели на курорт вместе, а не поврозь. Но, судя по Таниному состоянию, ничего не получалось. Беда.

Бывает так. Вы встречаетесь, потом живете вместе, друг без друга не можете, срослись, что называется, позвонками. А потом в какой-то момент все начинает катиться в яму. Любимый человек начинает раздражать. Все, что раньше в нем восхищало до восторженной дрожи теперь до дрожи же начинает бесить. И чем дальше в лес, тем толще растения. Бывает, расстаются врагами — на всю жизнь.

Почему?

Если любишь, то почему уступаешь место любви ненависти?

Ну, или не ненависти. Можно еще просто молча уйти с одновременным блоком по всем аккаунтам в информе, как это сделал Славик. Я до сих пор не поняла, что ему было не так, почему он ушел именно так. Вот буквально. Вчера еще цветы принес, ночь прошла на ура, а утром — нет его, и на визиты не отвечает.

С ума сошла, пока разыскивала его по больницам, трампунктам и полицейским участкам, вдруг случилось что-то, вдруг он в беде. На следующий день увидела.

С девушкой. Судя по хищническому движению, каким девица закинула ему на шею свою нежную ручку, отношения там были уже очень давно. Параллельно со мной, ага.

Мне вдруг стало так обидно, и детскую свою любовь стало так жаль, что слезы проступили из-под век сами. Крис вроде не такой, если уйдет от Тани, то обязательно ей об этом скажет. Но лучше, конечно же, чтобы он не уходил.

Вариант, что Таня сама может оставить Криса, мне в голову не пришел.

Входящий вызов, "Перевал семи ветров" в исполнении Ритмы Свенсен. Музыку я еще не успела поставить свою на все служебные сообщения, вообще еще этим не занималась, лень напала. Так что сами понимаете, начальные аккорды "Перевала" и почти ночная уже тишина, среди камней с их диким эхом! Мой терминал, наверное, услышали все, кому надо, и, в особенности, кому не надо.

Кто там ко мне решил прицепиться, Таська?

Оказалось, не Таська. Оказалось, перворанговый Чинкре.

— Прошу прощения за беспокойство, доктор Разина, — сказал он серьезно. — Но нам нужна консультация археолога…

— На такой древней планете своего собственного института археологии нет? — не удержалась я от язвы.

Чинкре лишь терпеливо улыбнулся:

— Нам нужны именно вы. Во время скана я отметил, что вы обратили внимание на набор продаваемых преступником артефактов. Что-то вас там задело, но вы не смогли сформулировать даже для себя и потому забыли.

— Только не уговаривайте меня на повторный скан! — в ужасе вскричала я. — Второго ментоскана я не переживу!

— Нет, — мягко сказал гентбарец, — второй скан не нужен. Но мы, кажется, нашли… кхм… логово этого парня. Вы не могли посмотреть на обнаруженные вещи?

Очень интересно! Приключеньице! Эля, хватай его всеми манипуляторами! Я, правда, не помнила, что меня там так задело, возможно, телепат лукавит, а ему просто нужен мой взгляд со стороны. Например, чтобы отличить именно нивикийские артефакты, точнее, их подделки, от подделок местных, таммеотских.

— Могу, — сказала я. — Когда?

— Вообще-то, сейчас…

— Давайте. Только мне до отеля еще дойти надо, я на пляже… гуляю.

— Надеюсь, я не отрываю вас от чего-то важного? — с сомнением спросил Чинкре.

— Нет, что вы!

— Тогда я сам прилечу к вам, по сигналу вашего терминала. Оставайтесь на месте.

Чудесно. Теперь Таське скинуть инфу, где я буду и почему не приду, и… Почуяв неладное, я подняла голову.

Татьяна стояла передо мной, уперев руки в бока, и смотрела сверху вниз с таким выражением на лице, будто скользкого слизня увидела. Сейчас ка-ак поджарит! И будет слизень в капустном листе, по-новокитежски.

— Все слышала? — угрюмо спросила она.

Я замотала головой: нет.

— Давно следишь?

— Я здесь случайно! — твердо заявила я, собирая в кулак все свое мужество.

Пирокинетики — народ очень спокойный, медленный на эмоции. Но если кому-то из них вдруг срывает крышу, то, как правило, ее срывает вместе с гвоздями и стеной. Добавьте сюда самую грозную боевую паранорму из всех паранорм психокинетического спектра, ночь, камни, глаза в глаза, и получите вполне реальный липкий ужас, способный обрушить сердце в самые пятки.

— Что, вот так — шла, шла и пришла? — недоверчиво поинтересовалась Татьяна, потирая кулак.

Одно из боевых движений. Ладонь по сомкнутым пальцам, резкий выпад и плазменное лезвие срезает, в данном случае, мою башку, надо думать. Камни свое уже получили.

— Да, — с достоинством подтвердила я. — Шла, шла и пришла. А тут ты. А мне Чинкре визитировал. Сейчас вот прилетит за мной.

— Не дрожи, — внезапно сказала Таня, отворачиваясь. — Ничего я тебе не сделаю.

— Я не дрожу! — возмутилась я.

— Ага, вижу. Кости друг о друга чечетку отстукивают…

— Ну… — сказала я, — ты же вон. Страшная! А у меня даже бластера нет.

— Чем тебе тот бластер поможет, — фыркнула Таня. — Ты же, поди, и не дралась ни разу.

— Что сразу не дралась, — обиделась я. — В детстве одну чабис стулом двинула. Достала она нас всех, а я ее стулом… Мы ее потом задразнили, мол, тебя человеческая девчонка стулом по хребту, — я со вкусом вспомнила счастливые мгновения.

— А она? — с интересом спросила Таня.

— А у нее оказался младший братик-кисмирув, который за свою чабис очень сильно на нас обиделся, — мрачно ответила я. — И ну… когда мы осмыслили все происходящее… в общем. Но даже если бы я заранее знала, чем все окончится, — упрямо продолжила я, — я все равно двинула бы эту дуру стулом! Заслужила.

— Ты поэтому так Митирува не любишь? — хмыкнула Таня. — Детская травма?

— Он такой же, — заявила я. — Ты сама за ним понаблюдай, отвлеченно. И увидишь, какой он. Из всех гентбарцев кисмирув — самые умные, самые невыносимые и самые…

— Противные, — подсказала Таня.

— Что, сталкивалась уже? — недоверчиво спросила я.

— У нас в особом отделе таких полно. Мерзкие, подозрительные хорьки, наделенные властью и далекие от какой-либо морали, кроме той, какая им при вступлении в должность выдается. Но Митирув другой. Он — оператор большой пересадочной станции и, в сущности, еще ребенок. На мир смотрит, как ребенок. Столько заразительной любви к жизни… Ты же сама видишь, не слепая ведь.

Да, я видела. Понимала, отчего к Митируву все так тянутся. Да, даже меня тянуло, несмотря на изначальный заряд неприязни, старательно и тщательно лелеемый злостью на то, что любимой подруге так качественно морочат голову. Обаятельный, зараза. Обаятельная гентбарская зараза! Не все умеют, кстати.

Обсуждать Митирува не очень хотелось, но не обсуждать же вспышку Таниных бессильных слез, и пострадавшие от ее ярости камни! Ход был за мной, говорить сейчас надо было мне, как-то отвечать, но я не могла придумать, что отвечать и как, и молчала, и молчание наше угрожающе затягивалось, а я все равно не могла никак найти слова. А потом над морем появились навигационные огни гентбарского глайдера, и слова стали не нужны.

— Расскажешь потом, что этот Чинкре хотел от тебя, — попросила Таня.

— Расскажу, — пообещала я.

ГЛАВА 6

В полицейском участке я с огромным изумлением встретила Криса. Что, он тоже специалист по археологии? Вопрос вылетел прежде, чем я успела прихлопнуть рот.

— В некотором роде, — да, - хмыкнул Крис. — Специалист…

— ?!

Он улыбнулся, видя мое изумление, и пояснил:

— Эля, не мы первые в Галактике изобрели войну, и даже не Оллирейн*. В Просторе чего только не встретишь. Вот, к примеру, ты просила об Улитке рассказать; расскажу. Еле ноги унесли оттуда. А тоже ведь… археологический артефакт!

Тут он был прав, не поспоришь.

Чинкре объяснил, что они почти поймали ублюдка, напавшего на меня.

— Почти, — с прискорбием говорил гентбарец, — потому что у парня явно игрушки армейского образца, например, подавители ментального поля — неприятная штука, — он болезненно поморщился.

Я поняла, что он недавно получил, как выражаются его собратья по телепатической паранорме, по мозгам в буквальном смысле слова.

С тех пор, как телепаты вместо чуда инженеров-генетиков стали обыденной реальностью, прошло порядочно лет. И как быть тем, кого природа обделила паранормальными качествами? Правильно, искать инженерные решения проблемы. Всевозможные глушилки, ментальные шокеры, эмпат-вирусы, — народная фантазия не знала предела. Вот только в Федерации исключительным правом на такие штуки обладали лишь военные, полиция и особый отдел. Все прочие рисковали получить черную полосу в айди и право проживания в местах, удаленных от метрополии на парсеки и килопарсеки. Тем не менее, желающих наплевать на закон не становилось меньше. Регулярно кто-нибудь попадался.

— Не надо сочувствия, — отмахнулся Чинкре. — Это — моя работа…

— И вы удивляетесь, почему мы вашего брата не любим, — сказала я.

Неприятно, когда рядом телепат, да еще перворанговый. Такой все ваши извилины наизнанку вывернет и вывесит сушиться на солнышке, а вы не заметите ничего. Ну, там голова, может, поболит пару дней.

— Не говорите глупостей, доктор Разина, — резко отозвался он. — Я не читал вас, без санкции нашей инфосферы и вашего согласия это прямо запрещено. Просто на вашем лице все ваши мысли пишутся сами, крупным шрифтом, еще и с музыкальными сопровождением.

ГЛАВА 6

В полицейском участке я с огромным изумлением встретила Криса. Что, он тоже специалист по археологии? Вопрос вылетел прежде, чем я успела прихлопнуть рот.

— В некотором роде, — да, - хмыкнул Крис. — Специалист…

— ?!

Он улыбнулся, видя мое изумление, и пояснил:

— Эля, не мы первые в Галактике изобрели войну, и даже не Оллирейн*. В Просторе чего только не встретишь. Вот, к примеру, ты просила об Улитке рассказать; расскажу. Еле ноги унесли оттуда. А тоже ведь… археологический артефакт!

Тут он был прав, не поспоришь.

*___________

Самая воинственная раса из ныне действующих на галактической арене.

Чинкре объяснил, что они почти поймали ублюдка, напавшего на меня.

— Почти, — с прискорбием говорил гентбарец, — потому что у парня явно игрушки армейского образца, например, подавители ментального поля — неприятная штука, — он болезненно поморщился.

Я поняла, что он недавно получил, как выражаются его собратья по телепатической паранорме, по мозгам в буквальном смысле слова.

С тех пор, как телепаты вместо чуда инженеров-генетиков стали обыденной реальностью, прошло порядочно лет. И как быть тем, кого природа обделила паранормальными качествами? Правильно, искать инженерные решения проблемы. Всевозможные глушилки, ментальные шокеры, эмпат-вирусы, — народная фантазия не знала предела. Вот только в Федерации исключительным правом на такие штуки обладали лишь военные, полиция и особый отдел. Все прочие рисковали получить черную полосу в айди и право проживания в местах, удаленных от метрополии на парсеки и килопарсеки. Тем не менее, желающих наплевать на закон не становилось меньше. Регулярно кто-нибудь попадался.

— Не надо сочувствия, — отмахнулся Чинкре. — Это — моя работа…

— И вы удивляетесь, почему мы вашего брата не любим, — сказала я неприязненно.

Страшно, когда рядом телепат, да еще перворанговый. Такой все твои извилины наизнанку вывернет и вывесит сушиться на солнышке, а ты ничего не заметишь. Ну, там голова, может, поболит пару дней…

— Не говорите глупостей, доктор Разина, — резко отозвался гентбарец.

— Я не читал вас, без санкции нашей инфосферы и вашего согласия это прямо запрещено. Просто на вашем лице все мысли пишутся сами, крупным шрифтом, еще и с музыкальными сопровождением.

— Может быть, к делу? — предложил Крис.

— Да, — кивнул Чинкре. — Пойдемте.

Артефакты прохиндея, аккуратно разложенные на столике, никаких ассоциаций у меня не вызвали. Даже намека никакого на что-либо нивикийское, о чем я и сказала.

— Зачем он трепал мое имя? — выразила я свое недоумение. — Я — специалист по Нивикии, а здесь Таммееш. Я даже языка не знаю, вот, только знакомиться начала! Какой смысл был моем визире, пусть даже и поддельном?

— Разберемся, — хмуро пообещал полицейский Ланкунпор.

— Да, это, пожалуй, самое странное, — признался гентбарец-телепат. — Посмотрите еще раз, доктор Разина. Тогда, на пляже, ваш взгляд отметил нечто. Я это уловил при скане, но… без деталей.

— Вы предлагаете мне снова? — испугалась я. — Ни за что, хватит первого скана! Я сюда на курорт приехала, на ку-ро-рт!!! Отдыхать! В море купаться, фрукты кушать! А не вот это вот!

Крис взял меня за руку, слегка пожал, шепнул в ухо:

— Эля, не истери.

Его дыхание прошлось по коже горячим, каждый волосок на шее тут же встал дыбом. Я осторожно вытянула руку из его горячих пальцев. Не по себе стало, и крепко не по себе. Это не мой мужчина, и вообще… Кто ему разрешал?!

— Посмотрите еще раз, пожалуйста.

Я посмотрела. Керамические маленькие блюдечки в мелкую синюю звездочку, тамме-оты наливают в них ароматическое масло, и поджигают фитилек. Давняя очень традиция, раньше, в космическую эпоху, таким образом давали понять Владыке Моря, что дом — под защитой Владыки Света, и давай, могучий и грозный, кати-ка свои цунами мимо. От настоящих цунами, конечно же, не помогало, хотя в легендах пара историй о том, как герои/пророки остановили с помощью божественного огня море присутствует.

Впереди, кстати, праздник середины лета, так что легенду мы, если верить навигационному гиду, сто раз и увидим и услышим и даже в ней поучаствуем сами. Одна из завлекалок даже обещала самое настоящее рукотворное цунами на острове Поющих Цветов…

Серебряные ложечки времен правления Узорчатой Башни, новодел, само собой, даже без глубоких познаний в археологии Таммееша понятно. Браслеты на запястье, тоненькие, створчатые, с вязью древнетаммеотского алфавита… Та же ерунда, что и у нас с нивикийским шрифтом, сканер и “Komuna Lingvo” подтверждают.

А вот трубочка из тонкой ткани. Карта, что ли?

Я с согласия полиции, аккуратненько ее развернула.

Обтрепанные края, рисунок — схематично-приблизительный. Похоже, автор карты небрежно нацарапал себе для памяти, не особо заботясь об эстетике и тех, кто через десять тысяч лет попытается разобрать его каракули.

Новодел, наверное. Как все остальное.

Но на краешке, том, что оказывался сверху, когда карту сворачивали в трубочку, небрежные линии рукописного текста складывались в отчетливое слово “нимивита” — простор, пространство, предел, место-в-котором-существуют-живые-разумные.

— А как будет по таммеотски “море”? — спросила я, меня вдруг посетила догадка, настолько дикая, что я даже затаила дыхание: а вдруг угадала?.

— Фатеемави, — сказал Ланкунпор.

— А суша, в смысле, континент?

— Заретан. Не то?

— Не то, — вздохнула я. — Вот это наш друг с собой привез, скорее всего. Вы говорили, он профессиональный ходок по всяким опасным местам. Но такие места есть не только на Таммееше. Если ткань древняя, то есть, это не подделка, то приехала она сюда от нас.

— Зачем? — спросил Крис. — Зачем тащить артефакт из такой дали туда, где на него не будет спроса?

— Может, на удачу, — предположила я. — У черных копателей мозги чем только не поражены, я суеверия всякие имею в виду.

— Это верно, — кивнул Ланкунпор — Ловишь, интересуешься, — такую чушь порой несут… Здравого смысла там камень наплакал…

— Все равно не вяжется, — сказала я беспомощно. — К нам — да, частенько бегут от всяких проблем, наш губернатор кого только ни привечает, лишь бы платили и не особо буянили. Но чтобы к вам сюда от нас…

Со мной согласились, что смысла и впрямь мало. Но опять же, мозги у парня вывернуты, иначе бы закон не нарушал. А ненормальные на то и ненормальные, что с обычной меркой к ним не подступиться.

— Что ж, благодарим за помощь, доктор Разина, — сказал Ланкунпор. — Рекомендую вам пока не покидать планету…

— Это арест? — тут же взбеленилась я.

— Нет, — мягко сказал полицейский. — Даже не ограничение в передвижениях. Просто, пожалуйста, пока оставайтесь на планете. У вас же путевка на тридцать дней? Вот.

— Думаете, за тридцать дней поймаете? — скептически спросила я.

— Почему бы и нет.

Да, в самом деле. Отчего бы и нет.

— А можно карту скопировать? — попросила я. — Любопытно, что там нацарапано. Почитаю на досуге.

— Прежде, чем отправлять ее в репликатор… — Крис повел кистью, и на его ладони вспыхнуло бледное алое пламя.

— Не надо! — воскликнула я. — Это повредит ткань!

— Повредит, — согласился Крис, — немного. Но, поскольку вещь отобрана у человека, мягко говоря, не очень высоких моральных качеств, там что угодно может быть. Например, пропитано особым составом… не вдаваясь в детали, начало первого же цикла репликации вполне может подарить нам великолепный бум. Я думаю, — он кивнул Чинкре и Ланкунпору, — нам этого не надо.

— Знакомы уже с нивикийцами, капитан? — понимающе хмыкнул гентбарец.

— Они в Просторе намусорили порядочно, — отозвался Крис. — Одно Бешеное Солнце чего стоит.

— Одно мне только не понятно никак, — сказала я, наблюдая, как пламя очищающее приводит в порядок карту. — Мы же до сих пор ни одного нивикийского звездолета не нашли! Ни целого, ни разбитого, ни полусобранного. Ни заводов по их изготовлению, ни космодромов, — ничего! Как они по космосу шастали, без звездолетов-то? И у всех дырки эти в черепушках… И все умерли практически в один день. Вот прямо сразу все, во всех мирах, где их кости находят. Как?!

— Это мы у вас должны спрашивать, как, — сварливо пробурчал Чинкре. — Ищите, думайте. Это ваша работа, доктор Разина.

Я кисло посмотрела на него. Уел, молодец. Действительно, работа моя.

— А вы, случаем, не из локали Лиснарива, доктор Чинкре? — спросила я внезапно. — Акцент у вас… похож.

— Допустим, — ответил он, и спросил с подозрением:- В чем подвох?

— На милари говорите? — я задала вопрос именно на милари, том самом диалекте нивикийского, который сохранился у наших насекомых братьев по разуму.

Выучить его было проще, чем чинтсах, гентбарцы, конечно, приспособили язык под свои нужды, но такого четкого и строгого разделения по всем двенадцати гендерам в милари нет, и это явный признак того, что язык занесен извне.

— Нет, — с запинкой ответил Чинкре, даже глаза прикрыл, синхронизируя свое сознание с инфосферой телепатов, — но если надо…

— Не надо, — вздохнула я, переходя на эсперанто. — Ваши телепатические штучки ничем не лучше работы алгоритмов "Komuna lingvo". Вот если бы вы были носителем милари…

— Увы, ничем не могу помочь, — развел ладошками гентбарец.

— А жаль, — вздохнула я, но развивать тему дальше не стала.

Через десять минут мы с Крисом покинули это милое полицейское место. Я уносила в клювике вожделенную копию карты и остро жалела, что невозможно телепортироваться отсюда прямо ко мне в номер, надо идти пешком, прием пешком — аж полчаса целых. И аэротакси не вызовешь — пока закажешь, пока дождешься, пока машина будет согласовывать допуски с полицейскими и с внутренним пространством отеля… Те же самые полчаса, только в профиль. Нет, лучше пешком.

Крис дурачился. Надувал маленькие огненные пузырики — с мини-костра на своей ладони — и пускал их плыть по воздуху, натыкаясь на стены, они забавно лопались, осыпаясь яркими искорками. Повредить такой шарик никому не мог, но Крис все же предусмотрительно задавал им высоту выше человеческих голов. Все, встреченные нами по пути к отелю, дети были в полном восторге.

Это меня всегда удивляло в пирокинетиках. Взрослые мужики, как правило, военные, — они все служат, не в армии Федерации, так хотя бы в планетарной полиции, — а внутри у них сидит проказливый мальчонка, гораздый на безобидные мелкие шалости, да вот хотя бы — на огненные пузыри. Кому бы в голову пришло! Мне бы ни за что не пришло, умей я управляться с огнем так, как Крис.

Но они и живут не больше семидесяти… Расплата за мощь их паранормы. Мне — двадцать семь, и у меня не меньше сотни лет впереди, а Крису… сколько? Двадцать девять — тридцать, и половина активной жизни уже пройдена, и надо не думать о неизбежным, надо просто жить — сколько успеешь.

Генетики Старой Терры хотели создать суперсолдата. Они его создали. А потом пришел Ледяной Век, и планета оказалась в изоляции от галактической жизни. Терру заново открыли лет двести тому назад, не больше. И оказалось, что в ледяном аду смогли выжить лишь носители боевой паранормы…

Со своей собственной, сложившейся за века автономного существования, культурой. Укладом жизни. Философией бытия. Многих очаровывает своей кажущейся простотой, кстати. Надо прожить на Старой Терре не один год, чтобы начать понимать, какой ценой им эта простота дается…

Я думаю, если бы они могли выбирать, то выбрали бы для себя какую-то иную судьбу все же. Хотя ни один из них никогда не скажет подобного.

— Поужинаем? — предложил Крис. — Или, учитывая время, позавтракаем. Заодно расскажу тебе об Улитке.

Я мысленно застонала: карта ждала. Но и Улитка интересовала не меньше! Пришлось согласиться.

Столики самообслуживания на нижней террасе в этот час пустовали. Мы провели полночи в полицейском участке, за это время даже самые стойкие уже упились, объелись и отправились спать. Так что никого почти не было. Пусто, тихо, сумеречные сполохи на небе, фонари на дорожках, тишина, только слабый ветерок шелестит листьями, тихо вздыхает близкое море и где-то далеко, у кого-то на балконе со снятой шумозащитой, кто-то играет на терранской гитаре…

А между пустых столиков важно бродят на толстеньких лапках ушастые зверьки с коротким хвостиком и нежно-сиреневым мехом. Не сказать, чтобы они были очень уж пугливые. Но нас сторонились, не забывая при этом громко и со вкусом шипеть, чтобы мы видели острые, как иголочки, клыки.

— Таавурой, — с усмешкой пояснил Крис. — Безобидные. Животное-компаньон, вроде наших кошек или саламандр.

— Ага, — сказала я, стряхивая с сиденья наглый комок меха: — Ну-ка, животное, брысь давай. Сиреневая толстенькая заднюшка недовольно взбрыкнула лапками, укатываясь в сторону кустов, и уже оттуда, из-под ветвей, донеслось возмущенное шипение.

— Ты как, голодна? Или — просто кофе?

— Ну… к кофе можно что-нибудь посолиднее…

Выскочившее голографическое меню пестрело незнакомыми названиями местных блюд. Вообще, заказывать наобум то, что в глаза никогда не видела, чревато испорченным аппетитом. Кто их знает, тамме-отов, что они едят. Может, личинок толщиной в палец. Живых. Как гентбарская малышня. Нет, видом извивающихся в тарелке опарышей меня не удивишь и не напугаешь, если ты с детства живешь вместе с гентбарцами, то живые червяки, поверьте, далеко не самый страшный удар по аппетиту. Но зачем есть червей, когда их можно не есть?

Я перелистнула меню на стандартные блюда. Крис меня остановил:

— Стоило лететь через пол галактики, чтобы есть стандартное. Я подскажу: смотри — асавеентан, это рыба в растительном соусе, очень вкусно, тебе понравится. Карисой в качестве гарнира — это грибы такие, растут на деревьях, еще сатаам, равешой… и на десерт, римаан.

— И кофе, — быстро сказала я.

Умру без кофе. Вчера не пила, сегодня тоже, так получилось. Безобразие!

Заказанные блюда и впрямь оказались очень вкусными. Пальчики проглотишь, языком закусишь. Я перекинула на терминал страницу меню, чтобы не теряться другой раз.

Крис скомандовал включить приват, и вокруг нашего столика мгновенно развернулся шатер тишины, камуфляж-поле, отсекающее нас от внешнего мира.

Но, прежде чем формирование защитного кокона завершилось, мне показалось, будто на террасе уровнем выше я увидела Татьяну. Она сидела за дальним столиком и смотрела на нас. Хотя не исключено, что это была просто похожая на нее женщина. Таня — не единственный пирокинетик женского пола на Таммееше, я уверена.

Не просить же снимать защиту! Крис еще расспрашивать начнет, что ему сказать, правду? Так мол и так, твоя подруга в нервном раздрае, беги утешать, а про Улитку мне когда-нибудь потом расскажешь…

Локальное пространство Улитка не входит в перечень пригодных для колонизации мест. Звезда — тусклый красный карлик, планет — четыре, холодный газовый гигант и три безатмосферных каменных шарика. Военным кораблям в таких забытых всеми космических углах не нужна полноценная пересадочная станция, достаточно автоматического маяка на периферии планетарной системы. Крейсер, на котором служил Крис, собирался откорректировать курс в соответствии с данными маяка и раствориться в космосе, даже не заходя в систему.

Сигнал бедствия поступил внезапно, от одной из внутренних планет, той, что побольше.

Рутинный патрульный рейс, никакой боевой тревоги, директив явиться в указанное место в срочном порядке и прочего, что заставило бы сбросить координаты поисковикам и пройти мимо. Так что пошли смотреть, кто там сигналит.

Живых не нашли. Не нашли и мертвых. Ничего, кроме источника сигнала — небольшого передатчика на поверхности, автоматического, как и маяк. Но маяк ясно кто ставил и для чего, а кому понадобилась автоматическая станция на мертвой планете, сигналящая на общей волне "Спасите, помогите, умираю?"

— Бешеное Солнце я первым заметил, — рассказывал Крис. — И я же принял решение валить оттуда. Еще немного промедлили бы, и не сидел бы здесь сейчас.

Бешеное Солнце — не совсем точный перевод с нивикийского. Я бы сказала, Безжалостное Солнце. Так наши зеленочерепушечные друзья с дырками в левой височной доле отмечали все свои военные и потенциально опасные объекты. Это их древний сакральный знак, означающий смерть. Кому-то в Галактике Солнце — Матушка, Дарующая Жизнь, у гентбарцев, к примеру, а у нивикийцев издавна это — божество смерти. Причем не сказать, чтобы они вели подземный образ жизни, тогда было бы понятнее, почему. Может, все-таки помнили фейерверк второго компонента своей родной солнечной системы? Когда одна из двух звезд сколлапсировала в черную дыру.

А как они вообще тогда выжили, загадка. Впрочем, следов разумной деятельности старше возраста черной дыры на родной планете нивикийцев мы пока еще не нашли. Я говорю "пока", но это "пока" из разряда "и уже не найдем", а не "дайте нам больше времени, отыщем хоть черта".

Археологические работы на Нивикии ведутся уже вторую сотню лет, давно бы нашли.

Нестандартные возмущения пространства заметили еще на подлете к крейсеру. А потом врубили форсаж и мчались к маяку на всех парах, а вслед за кораблем катились страшные волны искажений континуума. Отработавший артефакт остался в эпицентре, соваться к нему с исследовательской миссией — дураков нет. Теперь там работают санитары пространства — галактические экологи. Заказали работу у лучших, не поскупились. Но возни там, по предварительной оценке, лет на пятьсот…

Крис показывал схему распространения "волн" — действительно, очень похоже на Каменное море, только масштаб в разы больше. Эпицентр, смятое, искореженное пространство на гребнях волн, спокойные области в их основании. На атмосферной планете под волнами образовались озера, в локали Улитки — черттечто, купаться запрещено.

Самое любопытное заключалось в том, что звезда не пострадала. Поле искажений прогнулось, вытянувшись вдоль светила с пяти сторон. Через шестую координату остался коридор свободного пространства, можно спокойно пройти и посмотреть на возникшее безобразие, так сказать, с изнанки.

— Да уж, — сказала я. — Но говорить о контакте таммеотов и нивикийцев на этом основании нельзя. Физические законы одинаковы для всех, если на одном краю Вселенной кто-то придумал дубинку и отоварил ею собрата по башке, то это не значит, что кто-то на другом краю Вселенной, сделавший то же самое, поддерживал тесную связь с первым идиотом.

— Тоже так думаю, — кивнул Крис. — Вот, собственно, и все… Снимаю приват?

— Подожди! А почему засекречено?

— Не знаю, — пожал плечами Крис.

— То есть, ты мне рассказал не все, — поняла я.

Он только улыбнулся, но ничего не сказал. И не скажет. Просить — бесполезно, а приказать… такому прикажешь!

Мы вернулись в отель, когда над морем уже полыхала вовсю заря нового дня. Крис сообщил, что пойдет отсыпаться, а у меня имелся допинг в виде карты и спать я не собиралась, о чем и сообщила. Крис назвал меня трудоголиком, и тут же сотворил из огня вполне себе реалистичную, хоть и полупрозрачную, цепь — намек на рабский труд, я засмеялась. На цепь дунул и она рассыпалась мелкими искрами, и тут я увидела Татьяну.

Она стояла на противоположной от нас стороне фонтана, здесь на каждой террасе был фонтан — камни, чаша, в центре чаши — скульптура, у нас, к примеру, девушка выливала воду из огромного кувшина с традиционным таммеотским узором пятилистника по узкому горлышку. Татьяна нам ничего не сказала, просто стояла и смотрела, сложив могучие руки на груди.

— Я пошла, — сказала я, оценив ситуацию.

Но Крис меня, кажется, уже не услышал.

Очень нехорошо получилось.

Служба Изысканий, она же Звездная Разведка, не располагает к романтике. Молодежь с блажью в башке выгорает быстро, остаются только фанатики, беззаветно преданные делу. Ну, или те, кому возвращаться некуда, сроднились со службой, другой жизни не знают. Вот от вторых-то иной раз беспокойства больше, чем пользы, особенно когда они берутся составлять звездные карты. Благодаря им и появляются в лоциях названия типа Гнилой Желудок, Рыгаловка, Хвост жука-навозника, Пятка Неудачника, Мозоль Укушенного, Язык Повешенного. Юмор такой у народа. Специфический. Улитка в этом перечне — еще очень благопристойно звучит. Гентбарцы, правда, ржут как ненормальные, ведь по странному капризу судьбы человеческое русское слово "улитка" созвучно гентбарскому сленговому названию детородного органа крылатого мужчины. Межъязыковой омоним, что тут сделаешь. И чтобы показать эту часть карты детям, приходится переводить по смыслу: Слизень-с-Ракушкой-на-Спине.

Все навигаторы в курсе проблемы.

Но не все проявляют должное внимание.

А если карту составлял контрабандист, шифруя официальные названия наиболее близкими по духу матерными?

Как соотнести добытую в полицейском участке карту, составленную явно для домашнего пользования, с реальным космосом, вот вопрос. Задачка сама по себе не из легких, а уж учитывая вышесказанное…

Я провозилась с картой до обеда, ничего толкового из нее не выцепила и заснула там, где сидела, башкой в голографический экран собственного терминала.

Я раскрыла глаза, какое-то время таращилась на темное пятно перед носом, затем пятно обрело четкость — морда терранского подледного ползаря. Как я орала, мамочки, как орала, — стены рухнули! Мало того, что морда страшная, как все грехи Галактики, склизкая, с длинными вибриссами и во-от таким клычищами. Так она еще и шевелилась, активно принюхиваясь к моей шее!

Я одурело хватанула первое, что подвернулось под руку — стул-тумбу, швырнула прямо в налитые кровью зенки. Тумба проехалась по столику, снесла с него мой новенький терминал и смачно грохнулась на пол. Голографический экран погас, унося в небытие отвратительную морду зимнего хищника.

— Разина, ты жива? — рядом нарисовалась обеспокоенная Таська.

— Нет, — выдавила я из себя правду, стараясь при том не заикаться. — Чья это была замечательная идея? Тася!

— Ну извини, — сказала подруга, поднимая и ставя стул на место. — Я решила послать тебе что-нибудь для бодрости, ну и вот. Откуда я знала, что ты так отреагируешь… Элька, ты что, спала?!

— Догадалась, — злобно буркнула я, поднимая терминал. — Не прошло и года.

— Работала! — возмутилась Таська. — На курорте! Нет, вы поглядите на нее! Она — работала! В одном из лучших отелей Таммееша! Рядом с морем и тысяча одним удовольствием. Она работала, работала и заснула в процессе работы, молодец! — Таська похлопала в ладоши и шутовски поклонилась. — Умница,

— Кудрявцева, — зашипела я, — убью! У меня из-за тебя инфаркт едва не случился!

— А не спи носом в экране! На курорте!

— Хочу и буду спать носом! — заявила я. — А ты…

Таська кинула в меня тряпичным мячиком, должно быть взяла его в детском уголе в холле:

— Ты водишь!

— Убью! — взбеленилась я и бросилась вперед, растопыривая скрюченные пальцы.

— Ой, боюсь, ой, убивают, — дурашливо заверещала Таська, убегая в двери.

Я кинулась следом. Злости во мне вскипело достаточно, чтобы схватить дорогую подругу за шкирку и… Что "и" я еще не придумала. Придумаю, когда схвачу!

Но коварство Таськи не знало предела: маршрут отступления она продумала заранее. Когда она с визгом влетела в наш бассейн — на каждой террасе здесь располагался свой бассейн, наш был оформлен в виде естественного морского залива, с гранитными камнями-трамплинами, вода стояла вровень с дальним бортиком, за которым был обрыв в уже настоящее море. Меня этот вид, ну, скажем, не пугал, пугал — это громко сказано, но беспокоил. Купаться там, где ты можешь перелиться за край… Ладно, ладно, не можешь, там, внизу, ловушки из силовых полей стоят, администрация отеля не дураки, зачем им разбившиеся постояльцы. Но эффект такой, будто можешь. Легко.

— Тьфу, — плюнула я с досадой.

Месть уплыла в неопределенность. Придумать что-нибудь равнозначное, конечно, было надо. Но если я сразу не дала по ушам, то потом легко могу забыть. Нехорошо, но как уж есть. Вообще, все эти тупые розыгрыши меня бесили, я их в упор не понимала и не любила. Как Таська меня доставала в первый год нашей совместной жизни, кто бы знал!

Я ушла в блок самообслуживания, там организовала себе стандартное: кофе, просто кофе, и булочку, просто булочку. Таммеотские названия по-прежнему вгоняли меня в трепет, экспериментировать не хотелось нисколько. А то, чем меня ночью Крис накормил, надо есть после тяжелых и долгих пеших переходов: слишком сытно.

В гостевой рекреации никого не было, я выбрала столик у края террасы — отличный обзор. Активировала стул, поставила чашку и тарелочку, щелчком пальцем отправила в небытие голографическое меню, высветившееся по центру столешницы. Не надо мне ничего, уже с собой принесла. Цветные волны, цветное небо, белые паруса на волнах, цветные же птицы… Ветерок в лицо и — крепкие соленые запахи моря, аромат цветов местного плюща, обвившего каменную стену, тихое журчание ручейка, сбегающего вниз, в гранитную чашу, а уже из чаши по искусно выложенной камнями дорожки — в узкую речку, далеко внизу. По речке бегали дети, прыгали по камням, плескались в быстрой воде, эхо разбивало их звонкие, счастливые голоса на серебряные колокольчики.

— Элина? На два слова.

Татьяна подняла себе стул и села, не дожидаясь разрешения. Нервным движением убрала выскочившее перед нею меню.

— Прости меня, пожалуйста, — начала Татьяна неприветливо, — но с чего ты решила, будто попытка увести мужчину из отношений — хорошая идея?

Я поперхнулась кофе, вытаращила глаза — она серьезно?! Судя по серьезному лицу без улыбки — да.

— Я ничего не решила, — сказала я, продышавшись. — Глупости какие.

— А что вы делали вместе всю прошлую ночь?

— Это что, допрос?

Нет, спроси она нормальным голосом и в нормальной форме, я бы ответила нормально. Но кому понравится щеткой по металлу против шерсти?

— Понимай, как знаешь, — Татьяна была непреклонна, как гранитная скала.

А ведь бежать мне некуда. Позади обрыв, впереди — она. Космодесантница. С кулаками и паранормой. Нет, не убьет. Но поджарить может. Я, конечно, подам заявление в нейросеть "Арбитраж", ее, конечно, арестуют, обяжут выплатить мне штраф, а городу — компенсацию… не знаю, может даже, со службы выгонят за нападение на гражданское лицо. Но все это будет после. Не сейчас.

— С ума сошла? — спросила я. — Ты что, всерьез считаешь, что я могу увести у кого-то мужчину?

— Ты красивая, — угрюмо сообщила она. — И безмозглая. Мужики таких любят.

Новости! В плане красоты я — обычная, та же Таська куда эффектнее меня, да и сама Татьяна тоже, с ее типичным для пирокинетиков лицом дизайна "северная красота" — белая кожа, густые русые волосы, светло-зеленые глаза, четко очерченные губы, и все это натуральное, благодаря генетике. Что мужики меня любят — вообще какая-то фантастика, так любят, что за десять последних лет ни один сознаться не удосужился. А вот за безмозглую обидно стало! Я — археолог с именем, пусть пока небольшим, но все же, я — доктор наук с официально подтвержденным дипломом, у меня — два лингвистических эксперта, один, между прочим, по самому сложному языку Галактики — гентбарскому чинтсаху, и вдруг — безмозглая?!

— Бред не неси в массы, — предложила я, подумала и добавила:- Пожалуйста.

— А ты к Крису в штаны не лезь, — потребовала она, вставая. — Он — мой. Поняла?

Я пыталась придумать достойный ответ, и, как назло, не могла, вот всегда так, прыгать надо, а я сижу, ушами хлопаю.

— Ты меня поняла, — кивнула Татьяна.

Ушла, а я осталась сидеть. Я лезу к Крису в штаны, ну надо же! Что у нее в голове, жидкий стул?! Настроение пропало окончательно. Сначала Таська со своим придурочным розыгрышем, теперь Татьяна. Пропал вечер. Твою же тухлую печенку!

Но если я думала, что на сегодня все, то глубоко ошибалась.

По пути к нашей террасе я услышала ненавистный голосок Таськиного гентбарца. Встречаться с ними не хотелось вообще, и я юркнула в нишу, оплетенному каким-то лианоподобным растением с огромными зелеными блюдцами цветов. К несчастью, перед нишей, левее от меня, стояла лавочка на трогательно изогнутых ножках. На эту-то лавочку Таська со своим ненаглядным и пристроились, а мне пришлось разучиться дышать. Они же не поверят, что я здесь не нарочно!

— Куда после Таммееша, малинисвипи? — спросил Митирув.

Мне было очень хорошо его видно, в отличие от Таськи. Совершенство профиля, пышное облако сиреневых кудрей, — красив, зараза, как все они. Эти изогнутые ресницы, аккуратный носик, тонкие губы, небрежный шик в движениях и жестах. Гентбарцы любых гендеров — девчоночья погибель, но кисмирув — в особенности. Они ближе всех к человеческому типу внешности, в них легче всего увидеть мужчину. И жестоко попасть на свои же собственные иллюзии. Потому что кисмирув — не мужчины. Потому что они — чертовы антропоиды, которые лишь притворяются людьми, тогда как на деле — бесполые в нашем понимании насекомые. Как рабочие особи в пчелином улье.

Малинисвипи. Так он назвал мою подругу. То есть, попал и сам. Не жалко, но… Будь у него Дом, старшая женщина — Матушка — прочистила бы ему мозги и пристроила бы куда-нибудь вместе с одной из своих сестер, дочерей либо племянниц, на должное место. Малинисвипи — это по-гентбарски любимая. Причем это слово — одно из тех исключений, что не меняются в зависимости от гендера того, кто его произносит, малинисвипи — любимая крылатая женщина, если она не мать, не сестра, не тетка и не хозяйка Дома, в котором приходится по какой-либо причине жить. Ведь в правильном гентбарском Доме все отношения между гендерами строятся исключительно на любви. На деле, как и у людей, здесь немало нюансов, но в данном конкретном случае оно и неважно.

Митирув, паразит такой, влюбился в Таську по уши. На свой манер, разумеется.

— Я вернусь домой ненадолго, — рассказывала Таська о своих планах, — ты можешь полететь со мной? Ненадолго? На семь-восемь дней. Когда твой отпуск заканчивается?

— Я планировал еще посетить Старую Терру, но эти планы можно подвинуть, — отвечал Митирув. — А ты уверена?

— Конечно!

— Думаешь, твои родные не станут возражать?

— Мои родные не станут возражать даже против слизня с сизыми рожками, — решительно заявила Таська, — а ты-то ведь не слизень, Мит!

Он засмеялася, Таська засмеялась тоже. Кажется, в ее семье гентбарцев еще не было, но вряд ли Митируву укажут на дверь, там такая семья, что, действительно, даже слизня с рожками расцелуют, если кто из девчонок его притащит в качестве жениха. Поразительная ксенотерпимость. Мне, к стыду своему, до такого далеко.

— Вот Эля меня беспокоит, — внезапно сказала Таська, и я мгновенно поставила ушки торчком. — Ничего, кроме своей работы, не видит… плохо.

— Ей нужно найти мужчину, — сказал Митирув, и то, как он это сказал, меня взбесило мгновенно.

Как вот люди иной раз говорят: мне надо купить яхту… обновить гардероб… поехать куда-нибудь учиться. Найти мужчину!

— Я пыталась! — воскликнула Таська. — Но ничего не вышло. Она сидит в своей ракушке и нос оттуда не высовывает, разве можно кого-либо заинтересовать таким образом?

— Ты не учитывала особенности ее психопрофиля, малинисвипи, — спокойно сказал Митирув. — Что простительно, ты ведь не психолог.

— А ты — психолог, Мит?

— Я рос с людьми, — объяснил он. — Были… проблемы. Наш школьный психолог посоветовала мне пройти обучающие курсы, чтобы лучше понимать сверстников. Ну… в общем… — он скромно потупил глазки в пол, — у меня — диплом второй степени. Если хочешь, я попробую помочь Элине.

— Как ты ей поможешь, она тебя терпеть ненавидит…

— Да, похоже, детская травма… она ведь росла с детьми моей расы… Что-то такое там было наверняка. Маленькие кисмирув склонны к пакостям…

Детская травма! Он меня еще анатомировать взялся! Я почувствовала себя на раскаленном вулкане, еще немного, и базальтовую пробку сорвет вместе с гвоздями.

— Склонны к пакостям, — повторила Тася задумчиво. — И ты?..

— Нет, — с достоинством возразил Митирув. — Я — нет. Я вырос с людьми…

— Люди, они разные бывают.

— У меня замечательная семья, — я услышала его улыбку прежде, чем увидела. — Ты их тоже полюбишь, вот увидишь. Что до Элины… ей нравятся пирокинетики, можно попробовать с ними…

— Почему так думаешь?

— Я видел ее с Крисом.

— У Криса есть Татьяна.

— Да, но у их союза нет будущего. Они скоро расстанутся.

— Жаль. А точно расстанутся?

— Я уже видел такое несколько раз. Когда из любви уходит доверие — а ревность, это, прежде всего, утрата доверия, — то рано или поздно уходит и любовь. Они расстанутся и тогда можно…

Вот на этом вулкан моего терпения взорвался с оглушающим треском.

— Что тогда можно? — крикнула я, выдираясь из растения, оказавшегося с противными колючками, когда пряталась не обратила внимания, а когда понадобилось срочно выскочить…

— Что можно?! Рассорить их еще больше? Вы, как правильный кисмирув, ведь справитесь, не так ли?

— Эля! — попыталась было урезонить меня Таська, да толку, я впала в такую ярость, что аж в глазах побагровело, свет померк, ничего не видела, кроме ненавистной гентбарской рожи перед собой.

— Харасминипа, — пожал плечами Митирув, обхватывая ладонью левой руки локоть правой. — Дискриминация по гендеру.

— Да называйте как хотите! Вы пытались рассорить Татьяну и Криса? Пытались или нет?

Он совершенно по-человечески пожал плечами:

— А вам нужен мой ответ, Элина?

— Нужен!

— Неправда. Вы меня уже приговорили, расстреляли, выкинули труп в вакуум и отпраздновали казнь. И я не понимаю, почему до сих пор еще не отправил иск в нейросеть "Арбитраж" с многозначной суммой морального ущерба.

— Мит… — Таська осторожно взяла его за локоток. — Ты же этого не сделаешь?

— Не сделаю, если Элина извинится.

— Извиниться? — кажется, взбеситься еще больше, чем раньше, было нельзя, но у меня получилось. — Это вы извиняйтесь! За то, что обсуждали меня как вещь на торгах! Как мне найти мужчину по особенностям моего психопрофиля! С ума сойти, как будто я сама не могу найти себе мужчину!

— Не можете, — спокойно возразил Митирув.

— Могу!

— Без помощи со стороны — не сможете.

Я ему высказала, на чинтсахе-матерном, в двадцать этажей размером, куда ему засунуть свою помощь, что ему потом с ней там делать и, самое главное дело, как.

— Не лезьте в мою жизнь, оба! И Криса с Татьяной в покое оставьте: сами разберутся как-нибудь, без кисмирувьей подмоги! Тьфу, видеть вас не могу, обоих!

Я плюнула и пошла прочь, тянуло побежать, чтобы побыстрей избавиться от мерзкого ощущения взглядов в спину. Но бежать мне только еще не хватало!

Без посторонней помощи не смогу, это надо же.

Но на общей террасе нашего этажа я увидела Антона с какой-то девицей, судя по смуглой, в белую клеточку, таммеотской коже — из местных. Они смеялись, девушка брала с тарелочки какие-то оранжевые ягоды, предлагала Антону, тот аккуратно снимал их с узкой ладошки губами, а потом они целовались.

Нет, он мне ничего не обещал. Миг возможной близости ночью в Каменном море был безвозвратно упущен. Но в сочетании с только что услышанным от Митирува: "Без помощи со стороны найти мужчину не сможешь", получился эффект разорвавшейся бомбы.

Я поспешила убраться в свой номер, там упала на постель и постыдно разрыдалась как маленькая.

ГЛАВА 7

Отрыдавшись, я умылась, пришла в ужас от собственной распухшей физиономии и привычно спасла себя в работу. Разобрала личку, вгрызлась в справочник, который давным-давно обещала профессору Огневу из Номон-Центра, но работа сама по себе двигалась медленно, а уж после потери моего родного терминала вообще встала намертво.

Я отправила скан карты профессору Сатуву, со своими пометками и коротким пояснением, как эта карта ко мне попала. Начала более детально разбирать таммеотский. Учебная программа была построена на изучении легенд об Узорчатой Башне, таким образом изучающий проникался еще и древней культурой Таммееша. Ну, это было еще и интересно, динамичный очень сюжет: заговоры, правители, внебрачные дети, контакты с чужими расами. Большая часть событий — подтверждена официально из разных источников. А последняя правящая фамилия, Этонкори, правят до сих пор — губернатор планеты, губернатор локали, их помощники — можно сказать, здесь сохранилась теневая монархия: на более низких должностях могут попадаться не принадлежащие Семье личности, их могут даже занимать инопланетники, те же гентбарцы-кисмирув, но с определенной ступени пробиться выше — нереально. Хочешь строить серьезную карьеру в чиновничьем аппарате Земной Федерации — улетай с Таммееша. Здесь ты выше губернатора округа не прыгнешь.

Невозможно торчать в своем номере безвылазно. После короткого сна я решила пойти поплавать, только не в нашем бассейне, а в море, и чтобы парус и снова ветер лицо, а потом чтобы все тело болело от внеплановой нагрузки. Я надеялась, что на террасе нет никого, все собрались куда-нибудь на очередную экскурсию — сообщения от Таськи я гордо игнорировала, а в них наверняка ведь были среди прочего какие-нибудь призывы поехать туда и посмотреть то, — так вот, моя надежда сдохла в корчах: все были на месте.

Антон со своей девушкой. Крис с Татьяной. И Таська со своим красавцем. Глаза бы мои их не видели. Но пришлось отвечать на приветствия: доброе утро. Какое же оно доброе! Убила бы.

— Эля, мы собираемся в Облачный Город, — жизнерадостно защебетала Таська, как будто не было вчерашнего скандала. — Ты с нами?

Вот это она умеет, глазки невинные делать дизайна «ачотакова». Поссорились — ерунда. Ее партнер — язык не поворачивался назвать кисмирува парнем, — пытался рассорить одну пару и собрать вторую, как будто мы не живые люди, а деревянные фигурки — ерунда. Все прошли, все забыли, сегодня едем развлекаться.

— Нет, — хмуро ответила я.

— В Небесном Дворце Облачного Города есть старая звездная карта Аркатамеевтана, — выговорила вдруг Татьяна, при этом она на меня не смотрела, и я растерялась, этой-то зачем меня на поездку выманивать…

— У меня… — я хотела сказать, что у меня другие дела, но Крис заметил мимоходом:

— Если путеводитель не врет, этой карте почти пятнадцать тысяч лет. Тебе будет интересно, Эля.

— На обратной дороге Дракона проведаем, — сообщил о дальнейшем плане Антон. — Он где-то там рядом киснет, надо разбавить его тоску зарядом бодрости.

А Митирув скромненько рассматривал собственные ноготочки, но я успела уловить его коротенькую улыбочку. Вот откуда ветер дует! Вот он чего хочет, сводник, — подсунуть мне этого их Дракона, раз уж с Антоном и Крисом ничего не выходит. Чтоб его порвало пополам!

— Какого черта ты со мной любезничаешь, Крис? — резко спросила я.

Как хотите, но в эти гентбарские игры я не играю!

— Я любезничаю? — искренне изумился он.

— Ты любезничаешь? — мгновенно сделала стойку Татьяна.

— Эля, ты свинья, — сообщила мне Таська.

— Кто бы говорил, — вспыхнула я. — Знаете что, езжайте к этой карте сами, я ее в информе посмотрю.

Я ушла, долго бродила по пляжу, добралась до камней, откуда меня забрал в полицейский участок Чинкре, сидела там, смотрела на море и жалела себя. Курорт, называется. Развеялась, называется. Улететь отсюда, что ли. Что там с обратными билетами?

С обратными билетами был полный порядок, челнок на Таммееш-Орбитальную-7 уходил завтра утром. Оттуда — бросок к дальней пересадочной, а уже оттуда к Нивикии кружным путем, на перекладных, как-нибудь.

— Подтвердить бронь? — ласковым голосом осведомилась система.

Я замерла в нерешительности. Все-таки, поступок не из простых. Таська очень сильно обидится, я на ее месте обиделась бы совершенно точно. А может, Митирув и хотел, чтобы мы поссорились. Чтобы никто ему не мешал быть с Таськой, а я же мешаю, это очевидно. Много хочет, мало получит!

— Отменить, — отдала я команду системе бронирования и выкатила на экран сведения по старой карте Облачного Города.

Побывать на Таммееше и не посмотреть на знаменитую карту, которой почти пятнадцать тысяч лет — верх глупости. Не будем совершать глупости, решила я, и записалась на ближайший транспорт к Облачному Городу.

При переводе с одного языка на другой всегда происходят потери и искажения. Именно поэтому мы, археологи, учим языки тех рас, с чьими артефактами работаем. Легко ошибиться. Внести путаницу, которую потом не разгребут и за века. Дамеевтан переводят как Nuba Urbo, Облачный Город, отчасти и потому, что он полукольцом обнимает вершину горы — три тысячи километров над уровнем моря, но перевод, как водится, неточный. Город-в-облаках, Город Поднебесья, Небесный Город — тоже не до конца верно.

Столица огромной галактической державы Аркатамеевтана, включавшей в себя несколько сотен освоенных планетарных систем, не могла носить такое название. Слишком просто. Слишком приземленно. И в названии, если вслушаться, действительно собраны и Небо, как нечто высшее, довлеющее над всей Вселенной, и Благодатное Облако, как средоточие жизни, и Гора, как символ безграничной власти.

Знаменитая Узорчатая Башня — дворец правителей и по совместительству административный центр — комплекс построек на собственно вершине. Издалека — громадный черный шпиль, пронзающий небеса. Судя по снимкам интерьеров, узорчатый он только внутри — знаменитая таммеотская стеклянная мозаика покрывает каждый сантиментр поверхности. Но снаружи — всего один цвет, черный. Очень эффектно смотрится на фоне цветного неба, полыхающего звездным великолепием даже в дневное время…

Пятнадцать тысяч лет тому назад. На Старой Терре носители разума все еще бегают в шкурах с дубинками. А здесь, на Таммееше, уже стоит Узорчатая Башня, и космические корабли бороздят Простор. Но это уже вторая волна процветания. Первая пришлась на докосмическую эпоху, то есть, еще пятью тысячами лет раньше. Тогда была создана система Врат, интересная очень структура, объединяющая несколько миров — сначала двенадцать, потом семнадцать, в их числе оказалась и материнская планета оллирейнской расы. Да, и Каменное море возникло тогда же.

Многое утрачено безвозвратно. От Аркатамеевтана, кроме артефактов и обширного пласта героических легенд, осталось всего четыре планетарных системы, причем последние три — новодел, их колонизация переселенцами с Таммееша началась лишь после вхождения в Земную Федерацию. Технология создания Врат — утрачена, да и была ли вообще, споры не утихают до сих пор.

Пробросить гиперканал с планеты на планету — любой инженер скажет вам, что это невозможно. Большие пересадочные потому и строят за пределами планетарных систем, что для точной настройки пары отправитель-получатель любая естественная гравитация выше двух же — смерть. А древние, если верить легендам, ходили как через раскрытые двери — одна нога в одном мире, вторая в другом, мгновенно.

Что-то, конечно, было, никто не спорит. Так давно, что сама память превратилась в смутные обрывки.

Но Узорчатая Башня — стоит, и стоит Город-в-Облаках, Сердце Вселенной, и живут потомки тех, кто их строил когда-то.

Разглядывая древние стены, выточенные из черного гранита, я снова чувствовала знакомый холодок в затылке, как тогда, на Нивикии. Дыхание Вечности, перед которым все мы — ничего не значащие песчинки. Ведь когда-нибудь и от Земной Федерации останется легенда да пара пыльных планет с артефактами…

С Таськой я встретилась в отеле. Пересеклись в центральном холле. Мир тесен: что мне стоило выбрать другое место? Что стоило выбрать другое место ей и всей ее компании? А вот. Свет клином сошелся именно здесь.

Таська была одна на удивление. Я не выдержала ее взгляда, подошла, села рядом. Какое-то время мы молчали, смотрели каждая в свою сторону и молчали. Какие-то ссоры у нас в последнее время пошли нехорошие, тяжелые. Совсем не такие, как раньше. Если продолжим в том же духе, то в самом скором времени от нашей дружбы останутся радиоактивные руины.

Нерадостная перспектива, что ни говори.

— Прости, — сказала я, с трудом заставляя себя смотреть подруге в глаза.

— Прости, — одновременно со мной выдохнула она.

Мы обнялись и разревелись, и словно камень с души свалился, потом пошли на кружку мира — кофе с местным бальзамом, совсем хорошо стало.

Несколько дней пролетело как один миг, а потом мы все вместе решили подняться на Зубчатый вал.

Зубчатый вал проходит высоко над городом, в очень древние времена он выполнял оборонительную функцию: сдерживал всех желающих влезть на вершину горы с тем, чтобы захватить Башню. Во времена просто древние — служил скорее символом, чем реальным заслоном от супостата. Ну, а сейчас, конечно, главное его назначение — развлекать туристов-экстремалов. Древние таммеотские воины бегали по этим крутым ступенькам с легкостью горных копытных, современные туристы ползают как придавленные мухи, — со стонами и матюгами. Три тысячи метров над уровнем моря, получите и распишитесь.

А внизу расстилается бескрайнее облачное море. Таммееш — мир "дикого" климата, от полного контроля над погодой местные жители решительно отказались. Не то, чтобы система климат-контроля была для планеты неподъемной по стоимости, хотя, конечно, затраты на возведение и настройку погодных модулей проели бы изрядную плешь в бюджете. Просто приведение климата к единому стандарту убило бы все туристические кластеры на корню.

"Дикий" климат предоставляет прекрасную возможность организовать развлечения на любой вкус и размер в пределах одной планеты, кроме вакуума разве что, за вакуумом в космос, пожалуйста. С контролируемым такого фокуса уже не получится.

Тур на Зубчатый Вал можно было купить общий, и, между нами, не очень интересный: гид проведет по вылизанным для туристов местам, расскажет легенду, покажет то, что показывают всем, все это можно и в информе в виртуалке увидеть, вся и разница, что своими глазами посмотришь, а не через голографический экран. А вот индивидуальные путевки уже интереснее. Ты просто покупаешь время и один из маршрутов, можно, кстати, выбрать категорию сложности. На себя или на небольшую компанию. Все. Дальше можно делать, что угодно. Хочешь, отойди от входа за ближайший поворот, ставь палатку на террасе и любуйся закатами, а хочешь — заглядывай во все щели. Самые интересные артефакты давно уже собрали и вынесли до тебя, но если что-то вдруг найдешь — предъявишь на выходе, найденное оценят, если оно не представляет из себя чего-то значительного, то разрешат забрать с собой на память, обычно разрешают. Подозреваю, что администрация потихоньку подбрасывает артефакты-новоделы, чтобы туристы не слишком уж скучали и активно поддерживали байки типа "а вот знакомый знакомого племянника бабушки моей двоюродной сестры нашел клочок листка из окаменевшей записной книжки, где от руки написан рецепт счастья". Но это уже, как говорится, издержки тур-индустрии.

Мы-то шли не за артефактами, а за впечатлениями.

Узкая лестница в небо, из облаков в облака, внизу облака — плотные, подвижные, живые. На подножие Города сыплется сейчас затяжной дождик, холодный и мелкий. А в вышине — перистые облака, состоящие из кристалликов льда. Солнце поджигает их золотым огнем, зрелище невероятной, дух захватывающей красоты — огненный облачный узор на фоне пылающего звездами дневного неба. Звонкий говор ручейков, бегущих из-под лестниц вниз, в рукотворные чаши озер, холодный терпкий вкус прозрачного горного воздуха, горьковатый запах цветущих трав, и, внезапно, терранская "горячая" ель, неведомо каким путем занесенная аж сюда. Семечко закатилось в трещину, где и проросло. Теперь по скале тянулось вверх тоненькое деревце, с седыми иголками вместо листьев и алыми шишками, для него, видно, настала весна, пора цветения. Шишки елей, разумеется, не цветы, этим растениям не нужны насекомые-опылители, но на стадии генерации пыльцы они смотрятся великолепно.

Может быть, поэтому елку еще не выдернули, чтобы не засоряла местный генофонд, ведь "горячие" ели очень живучи и способны жить там, где ни одно дерево не выдержит. А может быть, до нее пока еще не дошли руки у городской эко-службы… И вернее всего второе.

Мы остановились передохнуть на круглой площадке, нависающей над обрывом. Крис с Татьяной отошли в сторону, судя по напряженным позам, опять ссорились. Потом поднялись на лестницу выше, видно, не хотели, чтобы их беспокоили. Антон со своей подругой азартно целовались, не замечая ничего вокруг, потом вовсе скрылись в какой-то нише. Вряд ли ниша изначально создавалась именно для любви, но это ничуть не смутило ни парочку, ни саму нишу. Таська же увлеченно слушала Митирува, который что-то ей рассказывал, он здесь уже бывал. А я присела на каменный, поросший древним сизым мхом парапет и открыла обе карты, скан старой карты Аркатамеевтана и скан утащенной мною из полицейского участка копии. Мне не давала покоя мысль, что эти карты чем-то друг с другом связаны, и где-то на таммеотской карте есть фрагмент, полностью соответствующий моему огрызку. Нивикийцы вымерли примерно девять тысяч лет тому назад, судя по останкам, внезапно и сразу все, на всех мирах… Аркатамеевтан тогда уже существовал. Да, очень далеко от Нивикии и в начальной точке своей сборки, пока еще в пределах одной планеты, но…

Эта их система Врат.

Каменное море.

Артефакт, давший продышаться патрульному крейсеру Федерации в пространстве Улитка.

И чертов гентбарский малари, содержащий все тот же межъязыковой омоним, но без неприличного, как в чинтсахе, значения. И с удвоением гласных в срединном слоге, характерных для таммеотского, но в целом редко встречающимся и в чинтсахе и в малари и в нивикийском.

— Митирув, — окликнула я неожиданно даже для самой себя, — а вы малари знаете?

— Допустим, — отозвался он и настороженно спросил: — А что?

— Улиитка. Что означает?

— Вы опять за свое? — он стиснул кулаки так, что в суставах хрустнуло. — Ну, знаете ли, доктор Разина!

Ему вспомнилось, как я Таську подучила говорить "доброе утро" на чинтсахе. Мне тоже это вспомнилось, задним числом даже стало стыдно, но сейчас речь шла не о том. Я подняла палец, перебив его:

— В нивикийском "улииткара" — это "честь и гордость", формула вызова на личный поединок. В чинтсахе — неприличное ругательство. А в малари, Митирув?

— Улииткаис разве что, — сказал он неохотно. — Но это больше к свитимь и чабис… свод правил воина… как-то так. Устаревшее, сейчас так не говорят, только в детских сказках. А что?

— Спасибо, — поблагодарила я и снова уткнулась в терминал.

Похоже, омоним — это только с русским языком, потому что слизень-с-ракушкой-на-спине очень уж сильно выбивается из ряда: неприличное название мужского органа, свод правил, вызов на смертельный поединок.

Это у гентбарцев крылатые мужчины — не бойцы, а только производители. Для войн существует целых три узкоспециализированных гендера: свитимь, тальпе и чабис. А у всех без исключения млекопитающих рас Воин, Отец, Защитник, Мужчина — синонимы. Нивикийцы — млекопитающие. Вложившие свой язык в один из гентабрских народов. А трансформация слова одного языка в ругательство на другом языке — обычное дело, когда носители этих языков не желают жить друг с другом мирно. Малари — компактно проживающая общность, с чудесной славой забияк и головорезов.

— Тася, — сказала я, чувствуя знакомый азарт, — ты таммеотский лучше меня знаешь, можешь привести какое-нибудь слово из линейки "честь", "гордость", "война", "кодекс чести", "свод правил". Может, какие-нибудь устаревшие слова из списка.

— Я поняла, — Кудрявцева почесала в затылке. — Но, Эля, не слишком ли смело?

Я от избытка чувств начала прохаживаться вдоль каменного парапета. Во-первых, лучше думается, когда двигаешься. Во-вторых, предположение и впрямь было слишком смелым, а главное, не подтвержденным ничем. Просто догадка. Которая может оказаться — и, скорее всего, окажется, — обычным рабочим шлаком.

В археологии так сплошь и рядом. Тебе показалось, что наткнулась на сенсацию, и ты тут же подхватываешься бегать кругами и кричать, а потом выясняется, что никакой там сенсации, обычный профессиональный самообман, подгонка фактов под вспыхнувшую в мозговой яме теорию, нежелание расставаться с удобной версией…

— Вы о чем? — потребовал объяснений Митирув.

— Возможно, нивикийцы контактировали с таммеотами, — озвучила я свою гениальную мысль. — Но эта версия требует подтверждения… и если мы… ой! Блин!

Я споткнулась о камень, сунулась головой вперед, судорожно вцепилась в парапет пальцами и не улетела вниз только чудом. А вот мой терминал полетел! И улегся на край камня нижнего ряда. На самый край! Еще чуть-чуть, и сорвался бы вниз, а там его ищи свищи, заказывай поиск стоимостью в три солнца. Голографический экран издевательски развернулся, показывая карту Аркатамеевтана во всей ее первозданной красе.

— Твою мать! — расстроилась Таська. — Элька, ну, тебе везет!

— Сама вижу, — уныло сказала я.

Я унижалась, объяснялась, просила не держать на меня зла и не включать штрафы за сорванные сроки переводов, недоделанную статью, незавершенную классификацию. Скорбно клянчила копии последних, разосланных по адресатам не из локали Таммееша, документов и сканов. Качала из облака нужные приложения, настраивала их под свои параметры. Сегодня утром получила последнее письмо со вложениями. И вот. Опять! А самое главное, зло сорвать не на ком, сама виновата!

— Я его достану, — решительно заявила я.

— Не глупите, доктор Разина, — попытался было остановить меня Митирув, но где там!

Элька загорелась вернуть себе свою драгоценную машинку. Элька полезла ее доставать.

Для начала я перегнулась через парапет, насколько хватило роста. И не достала! Обидно.

— Не дури, — сказала Таська. — Пошли, позовем Антона или Криса, им роста хватит.

— Да чего людей отвлекать, — сказала я, заодно припомнив Танину ревность — достанет Крис мне терминал, а потом достанется — и Крису, и мне.

Ну, а у Антона совершенно точно есть сейчас занятие куда интереснее чужих терминалов за бортом!

Каменная стена Зубчатого Вала уходила вниз не строго вертикально, а под довольно пологим углом. За тьму веков в трещинах и межстыковых швах проросли семена низких, но крепких на вид кустарников, и даже деревьев. Если осторожненько, если аккуратненько…

Я перелезла через парапет, легла на живот и потянулась к терминалу. Еще чуть-чуть. Еще!

— Элька, не дури, — сердито выговорила Таська, придерживая меня за ноги. — Вылезай!

— Мне чуть-чуть! — крикнула я, и потянулась дальше.

Палец коснулся корпуса, еще немного, и я бы схватила злополучный прибор, но он проскользнул мимо ладони и полетел вниз, сверкая экраном. Я на рефлексах дернулась следом, и в ужасе почувствовала, что камни подо мной едут, ускоряясь с каждым мигом.

С диким криком, цепляясь за все, что попадало под руки, я полетела вниз, где и приложилась башкой о что-то твердое. Мир померк, и только в ушах стоял дикий Таськин крик:

— Элька-а-а!

Я очнулась с дикой болью в затылке и бешеным изумлением от того факта, что жива. Повезло. Я со стоном села, обхватила пострадавший затылок ладонями, поскулила от жалости к себе. Подняла голову. Старая, обомшелая, поросшая кустарником стена возвышалась надо мной неприступной махиной. Жуть брала при одной мысли, что я сверзилась с такой высоты. И даже ничего себе не сломала. Голова вот только… ууууууу, как бооольно… О вон тот пенек, наверное. Спасибо, что не о камень.

Склон ощутимо уходил вниз, и где-то там внизу звонко бормотал ручей. А в залежах опавшей листвы следа не было от моего терминала. Я поняла, что буду искать его тут до самой смерти, и впала в жесточайшую тоску.

— Чиуик, чирик, — сказала надо мной тоненькая серенькая, с алым просверком на крыльях, птичка.

А мне послышалось "чисвирикипи". Дословно: "глупая женщина, пролюбившая все свои достоинства". Я мрачно кивнула сама себе. Против фактов не поспоришь. Меня царапало что-то еще, но что…

Потом вломилось в ошалевшее от боли сознание: Таська и Митирув должны были орать со стены в оба голоса, пытаясь понять, жива я еще или уже нет.

Никто не орал.

Вообще.

Сразу вспомнились таммеотские детские ужастики о блуждающих Вратах — упала, провалилась, выкатилась в другом мире. В мире, где вообще, может быть, цивилизацией и разумом даже не пахло. Мама!

— Тася, — неуверенно позвала я. — Таська!

Следующие полчаса я металась под стеной и звала подругу. Никто не откликнулся. Потом я стала звать Криса, Антона, Татьяну, кого-нибудь вообще, — никакого отклика. Голос глох, теряясь среди жидкого туманчика, обнимавшего деревья.

А ведь рано или поздно день закончится, станет темнее. И холоднее. Холод я чувствовала уже сейчас. Здесь, у Зубчатого Вала, природа дышала глубокой осенью, даже запахи были осенними — сырыми, прелыми, грибными.

Внезапно я увидела что-то белое. Подошла ближе — Таськин летний сапожок! Точно ее, она обожает белую обувь.

— Тася! — закричала я в панике. — Та-ся!

Если сорвалась и она тоже… Но Кудрявцеву я нигде не видела. Пошла кругами от места своего приземления, наткнулась на Митирува.

— Сломал, — угрюмо сообщил он мне, рассматривая выгнутую под неестественным углом ногу.

Я выругалась.

— Дайте гляну. Я умею.

Он вдруг вцепился в меня с такой силой, что я вскрикнула: боль от его пальцев отдалась в голову. Здорово меня приложило, все-таки.

— Потом, — быстро сказал Митирув. — Потом посмотрите. Найдите Тасю!

— Вы вместе упали, вы видели, куда?

— Не знаю, — он приложил узкую ладошку к затылку и вдруг расплакался, лицо у него от слез стало совсем детским, кукольным:- Найдите Тасю, Элина! Найдите ее!

— Сейчас, — торопливо сказала я, — сейчас!

Слезы для гентбарца-кисмирув в таком молодом возрасте — это нормально. Он не мужчина, ему не нужно держать покерфэйс, кроме того, слезы у них являются реакцией практически на любое сильное душевное потрясение; старшие — имею в виду, совсем уже в возрасте, — еще могут держать себя в руках, а Митирув… господи, сколько ему, двадцать один, ни о чем.

Я озиралась, пытаясь найти Таську, и вдруг увидела ее. Она лежала в кустах без движения, я с воплем кинулась к ней, увидела закрытые глаза, кровь в уголке рта и был миг, когда я не жила: показалось, будто подруга умерла.

Но нет, она дышала, тяжело, с присвистом, но дышала, и вроде как шея, позвоночник были в порядке, потому что будь они не в порядке, я бы увидела. Но без сознания. И кожа мертвенная, и никакой реакции на голос, и лежит нехорошо.

— Что с ней? — крикнул Митирув, и я отозвалась:

— Жива.

Музыка разорвала тишину леса внезапно — мрачные, тяжелые аккорды, "Перевал семи ветров", чтоб его. С тех пор ненавижу эту музыку, вздрагиваю каждый раз, когда слышу, да, классика, да, золотое наследие Федерации, но в гробу только слышать, в синих тапочках и белой повязке на мертвых глазах!

Мой терминал нашелся в ворохе прошлогодней палой листвы, целый и невредимый.

— Эля, вы где? — спрашивал Антон. — Куда пропали? На площадке вас нет!

Я потрясенно поняла, что с момента нашего сумасшедшего полета на троих прошло очень мало времени. Минут пять-семь. Не больше.

— Мы свалились, — угрюмо сообщила я.

— Как свалились? Где? Я вас не вижу! Все целы?

— Все целы. Почти… Извини, вызываю спасателей. Потом расскажу.

Служба спасения сообщила, дистанционный скан средствами личного терминала не показал угрожающих жизни повреждений, соответственно, приоритет не экстренный, расчетное время прибытия медицинского болида — двадцать-двадцать пять минут, рекомендации по оказанию первой помощи — такие и такие, а так же к вам направлен волонтер-спасатель, расчетное время прибытия — семь минут, ожидайте.

Я вздохнула, пряча терминал в кармашек. Дурища. Полезла за этой ерундой… А если б Таська погибла?!

— Если она умрет, то и я жить не буду, — сообщил Митирув, не оборачиваясь на мои шаги.

Он сидел рядом, держал Таську за руку, и лицо у него было такое… Я вдруг очень остро осознала, что это — любовь. Самая настоящая. Такая, когда без второго невозможно дышать. Митирув влюбился, может быть, впервые в жизни. Не его вина, что в человеческую девчонку влюбился. Если подумать, у него просто не было шансов. Он же вырос в человеческой семье. Там, в локали Новой России, на планете под сказочным названием Новый Китеж…

— Она не умрет, — мягко сказала я, присаживаясь рядом. — Врачи прибудут через двадцать минут, и еще волонтера направили, этот рядом совсем.

Голова нещадно болела, говорить не хотелось, больше всего хотелось убиться о камни — насмерть. Я нещадно ела себя поедом: Таська свалилась из-за меня, Митирув ногу сломал — из-за меня. Если бы не я…

— Вы так ее любите…

Митирув кивнул с несчастным видом. Потом упрямо вскинул голову: ругай, я же вижу. Ну! Давай.

— Я дура, — сообщила я со вздохом. — И что я полезла… Ну, восстановила бы. Не в первый раз… Я виновата.

— Что я слышу, — иронично сказал гентбарец. — Элина Разина кается перед каким-то кисмирувом.

— Ну… — сказала я неловко, отводя взгляд. — Ну да… я это… была с вами невежлива.

— Невыносима! — подсказал он сварливо.

— Невыносима, — смиренно признала я, и с языка сорвалось совсем уже детское:- Я больше не буду!

Митирув только головой покачал.

Из-за кустов раздался хруст — кто-то шел снизу вверх, наверное, обещанный волонтер.

— Эй, — окликнули нас. — Где вы там?

— Мы здесь! — крикнул Митирув.

Если вы владеете навыками оказания первой помощи, диплом спасателя начиная от четвертой степени, то, по желанию, можете регистрироваться в системе планетарной службы спасения. Они включат вас в список тех, к кому можно обращаться за помощью, если что-то случилось в радиусе ста километров от вашего местонахождения. Многие так поступают, даже на курортах, это серьезный плюс в социальный рейтинг; чаще всего их услуги остаются невостребованными, но бывает всякое, вот как с нами. Мы свалились со стены в не очень удачной зоне, от любой станции скорой помощи машине лететь не меньше двадцати минут, а за двадцать минут все, что угодно случиться может. Здесь, рядом, ниже по склону, располагались лесные домики для любителей уединения, домик мог снять любой турист, по желанию. Наш спаситель поступил именно так, полностью оградив себя от цивилизации в любых ее проявлениях. Но в службе спасения все же зарегистрировался, и терминал держал при себе, на всякий случай.

Пригодилось.

Профессионал, судя по тому, как осматривал Таську, составляя протокол первичного наблюдения. И ногу Митируву посмотрел, обругал мою перевязку, перетянул по-своему. А я слушала его голос, и понять не могла, отчего мне он кажется знакомым. Я не могла сказать, где встречалась с этим мужчиной, скорее всего, нигде, и тем не менее, у меня было, было это странное узнавание.

Волосы. Короткая бородка. Взгляд…

— Январь? — выдохнула я в полнейшем изумлении.

Да, это был он! Тот самый пирокинетик, с которым я пересеклась на Нивикии-Орбитальной. Который не дал торговцу поддельными артефактами меня поджарить из бластера. Он! И он тоже узнал меня, я поняла по взгляду. Узнал!

Таська застонала, приходя в себя. Распахнула глаза, огромные, слепые от пережитого ужаса. И сердце мое упало, разбившись на множество мелких осколков. Конечно же, Таська в моего Января влюбится. Еще бы не влюбиться! Сценарий типичнейший: дева в беде, деву спасает сильный красивый молодой мужчина, искры, чувства, любовь.

Уймись, Эля.

Тебе здесь ничего не светит.

Я опустила взгляд.

И всю дорогу до госпиталя молчала, смотрела себе под ноги, боялась голову поднять. Чувствовала взгляд, горячей волной по коже, но, наверное, сама себя обманывала. Он, конечно же, влюбился в Таську. Что не влюбиться? Красивая, несчастная, спасал ее, первую помощь оказывал…

Эля, уймись…

Сильнее всех пострадала Таська. Ушиб головного мозга, постельный режим под присмотром добрых докторов дней на семь. Ногу Митируву обещали зарастить быстро, мне вообще разрешили покинуть больницу уже завтра. Рекомендовали воздержаться от активного времяпрепровождения. Канцелярский язык документов забавен в своей серьезности.

Таську я бросать не собиралась, а потому сразу же просмотрела варианты насчет пожить с больницей рядом. Пока смотрела, пришло сообщение от Митирува. Он все организовал уже, когда только успел. Впрочем, сломанная нога — не ушибленный мозг, особенно после того, как обезболили.

Уведомил отель, где мы, когда вернемся, и чтобы наши номера не считали свободными, воспользовался опцией «в отъезде по форс-мажорным обстоятельствам». Разобрался со страховыми выплатами, там попытались было вменить нам в вину собственную халатность, но не с тем связались. Так что вместо того, чтобы потерять сумму, сумму мы приобрели, причем по максимуму. Все это Митирув подробнейшим образом расписал мне на три экрана длиной. Вовсе не для того, чтобы похвастаться или произвести впечатление, кисмирув все такие — педантичные зануды во всем, касающемся дела.

Он мне еще подобрал варианты, где остановиться на все те семь дней, пока будут лечить Таську!

Что я могла ответить на это?

Благодарила.

А в коридоре увидела Января. Разговаривал о чем-то с дежурным врачом. Про Таську, наверное, спрашивал. Я поспешила сбежать в сторону и по спуску вниз, в небольшой круглый холл с панорамным окном во всю стену.

На мир неумолимо накатывался вечер, и цветное небо заволокло оранжево-алой заревой пеленой. Больничный комплекс располагался на крутом склоне, представляя собой множество взаимосвязанных террас. Если посмотреть панораму вид сверху, то получалась прихотливые звездчатая структура, идеально вписанная в рельеф. Из окна же видна была лишь западная часть, уходившая вниз, в море саангмаковых деревьев, ближе к горизонту переходившее в настоящее море. Стрелы узких рек, рассекавших зеленые волны, сияли закатным огнем. По одной из них тянулась череда темных лодок. То ли соревнования, то ли просто компания решила прогуляться…

Я села прямо на пол, обхватила коленки руками. Совесть казнила памятью: вот я выпускаю из рук свой терминал, вот он лежит на краю, вот я, дурища, за ним лезу… Короткий жуткий полет вниз, страшные мгновения, когда мне показалось, будто Тася умерла. Как я испугалась за нее!

Слезы Митирува. Он тоже испугался, что Таська умерла, я же видела. Что я взъелась на него, спрашивается. Нормальный он, хоть и гентбарец. Как-то у них теперь все утрясется. Теперь, когда есть Январь.

Тут меня пробрало злыми слезами, но от рыданий я все же воздержалась. Серьезным усилием воли воздержалась, зареветь так и тянуло. Какое-то постоянное, дремучее, махровое невезение, даже слов не подберу, чтобы его охарактеризовать точнее. Стылое одиночество в дальних экспедициях, вот твое ближайшее и дальнее будущее, Эля. Смирись.

Я отправила вопрос лечащему врачу: можно мне уйти прямо сейчас, не дожидаясь утра? На удивление, разрешили. Но с обязательным появлением на утреннем обходе. Да пожалуйста!

С собой у меня ничего не было, так что я даже в палату заглядывать не стала. Митируву отправила сообщение, о Таське справилась у больничной нейросети, к подруге все равно сейчас не пустят, а спать она будет почти все время, пока не поправится. Больше ничего меня здесь не держало.

— Элина! — окликнул меня знакомый до дрожи голос.

Не успела. Не бежать же теперь. Я остановилась, обернулась:

— Да?

Январь не успел переодеться, был все в той же полевой форме, универсальной для пеших походов по лесам. И пахло от него лесом, корой саангмака, лесными травами, и немного озоном унявшейся грозы. Темные кудри, взгляд, в котором можно сгореть без остатка…

— Уже уходишь?

А, тоже больничную нейросеть спрашивал? Зачем бы… Или ему автоматически пришли сообщения, такое тоже могло быть.

— Да, — кивнула я, забыв про все остальные слова.

Мир отдалился, вращаясь где-то там, в миллиардах световых лет от меня. Вот он передо мной, мужчина, от которого безумие разливается по жилам жидкой лавой, и надо что-то говорить, что-то делать, но я не могу, стою столбом, и не могу ничего, ни сказать, ни сделать, и сейчас получится, как с Антоном, — миг возможностей окажется безвозвратно упущен. Я уйду, а он останется здесь. Я потом — в экспедицию, он — к себе на Альфа-Геспин. И всю свою жизнь я буду знать, что есть во Вселенной такой Январь Горячев, и что я сама была дура, упустила, как тогда, на Нивикии-Орбитальной, второй раз упустила, и…

И он вдруг шагнул ко мне, положил ладони на плечи — от прикосновения тряхнуло огнем, коленки подогнулись, — коснулся губами, я ответила… и весь мир ухнул за горизонт событий безвозвратно. Поцелуй в вакууме, черная дыра наоборот, снаружи все застыло как в сиропе, а между нами полетело с сумасшедшей скоростью время, и физически стало больно, когда все завершилось, и мы, оторвавшись, жадно смотрели друг на друга, вбирая в себя взгляд, отдавая взгляд и не умея остановиться.

ГЛАВА 7

— Разина! — сердитый окрик врача сдернул со счастливых небес на грустную планетарную твердь. — В палату.

— Почему это? — возмутилась я. — Зачем это? Вы же сами меня отпусти…

— Это я сразу не понял, куда вам так срочно понадобилось, Разина, — решительно сказал доктор. — И зачем! Ну, что ж, теперь исправляюсь, — он назидательно поднял указательный палец, поводил им перед моим носом. — Никаких. Активных. Физических. Нагрузок. Вам понятно?

Мне было не очень понятно, но сознаваться в собственной глупости не хотелось. Тем более, что Январь не спешил отпускать мою руку. Его ладонь, сухая и горячая, удивительным образом казалась родной, знакомой до каждой трещинки, как будто мы были вместе всегда, мы были вместе вечно, а потом потерялись ненадолго, а вот теперь снова нашлись.

— В палату, — приказным тоном велели мне. — Выпишу завтра вечером.

— Вечером! — взвыла я. — Вечером! Несправедливо!

— Никаких нагрузок, — повторил врач неумолимо. — Молодой человек, отпустите ее наконец, она за неполные сутки у нас не растает, поверьте мне.

Тут до меня дошло, о каких-таких активных физических нагрузок говорил старый доктор, и меня тут же охватило мучительным жаром. Мы же только что всего второй раз в жизни встретились! Мы же еще не…

Пользуясь моей растерянностью, врач увел меня из коридора, заставил лечь, а перед тем выпить снотворной гадости с приторным сладковатым привкусом.

— Знаю я вас, — ворчал он, водя ручным сканером над моей головой. — Молодежь. Потом привозят вас ко мне в реанимацию: спасай, эскулап, от инсульта, инфаркта и геморроя сразу…

— А геморрой-то при чем?! — слабо возмутилась я, лекарство начало действовать и в сон клонило со страшной силой. — У меня же травма мозга… вроде как… по вашему же диагнозу.

— Какого еще мозга, — заворчал доктор, — нет там никакого мозга… половые гормоны его растворили полностью. Лежите уже! Лечитесь.

Я хотела сказать, что не хочу лечиться, зачем мне лечиться, когда там, в коридоре, за дверью, — Январь. Но ничего не успела сказать: уснула.

Проснулась глубокой ночью, какое-то время соображала, кто я и где я, почему не в своей постели. В раскрытое, затянутое лишь тонкой пленочкой силового поля метеозащиты, окно вливались цветные звездные сумерки: ночью на небе Таммееша не бывает темноты. Звезды, звезды, звезды, синие, красные, белые, желтые, сиреневые и алые туманности, коричневые и синие провалы, далекие спирали далеких галактик. Голова не болела, в теле вскипала упругими пузырьками радость.

Январь.

Я вспоминала его в деталях и частностях: как впервые увидела в лесу, как смотрела уже здесь, а потом как мы целовались… и снова жаром прошлось по телу, от макушки до пяток.

Элька, ты влюбилась.

Причем, похоже, что влюбилась взаимно.

Чудо.

И вслед за осознанием свершившегося чуда пришел страх.

Страх потерять его, моего Января. Потерять безвозвратно.

Кажется, я начала понимать Татьяну, и ее ревность.

Какими глупыми кажутся нам чувства других людей, потому что смотрим мы на них со стороны, и даже не примеряем на себя, уверенные в том, что уж нас-то подобная беда не коснется, уж мы-то никогда в жизни и ни за что. А когда попадает в водоворот эмоций сами, куда все девается.

Я вот знала совершенно точно, что сделаю, если Январь вдруг заведет себе другую девушку.

Волосы ей выдеру, вот что.

Я прижала к пылающим щекам холодные влажные ладони. Господи, о чем я думаю! Мы ведь даже еще пока не встречаемся, тот поцелуй — всего лишь аванс, а я уже собралась всерьез драть волосы каким-то гипотетическим девушкам.

Эля, ты обезумела!

Да.

Обезумела.

Не зря любовь в древние времена считали болезнью и даже проклятием.

Я накинула на плечи халат и вышла в коридор. Тишина, приглушенный свет, старинные напольные часы показывают середину ночи… Забавная вещь, кстати, таммеотские напольные маятниковые часы. Хитрый механизм перемещает не стрелки, а шарики — большой, средний, маленький. Вверх, по делениям, затем обратным движением — вниз. Вместо цифр — фигурки, символизирующие людей разных социальных ступеней. Пахарь, Жнец, Воин, Монах, Ходок, Правитель. Швея, Прядильщица, Ведающая, Законоговорительница, Безупречная, Хранительница, Повелевающая. Сутки делятся на семь равных интервалов, каждый интервал — еще на семь малых интервалов, а каждый малый — на тринадцать.

Интересная система, из тех древних времен, когда Аркатамеевтан еще что-то значил. Часы, наверное, все же новодел, а вот сам отсчет времени — любопытен. На Старой Терре в ходу двенадцатичасовые циферблаты, построенные по принципу круга, а здесь — Горы Времени, три изогнутых подковой столбика, по которым ходят шарики, вверх-вниз, вверх-вниз…

Непривычно и странно, но, надо полагать, правильному таммеоту будут казаться непривычными и странными терранские часы.

Горы Времени.

В голове что-то крутилось, какая-то догадка, уже осознанная, но не вышедшая на поверхность. Но я никак не могла уцепить ее за хвост! Обидно. От досады я даже пристукнула себя кулаком по бедру. Но усилить скорость соображения я не могла, хоть плачь. Со мной всегда так, когда приходится решать какую-нибудь нетривиальную задачу. Мучаюсь, мучаюсь, день, два, полгода, а потом хлоп — озарение, зачастую в самый неподходящий момент, лови его. Но до момента прояснения сознания — мучайся, Эля, сходи с ума, бегай по потолку, судьба у тебя такая.

Мне на глаза легли ладони, я сначала испугалась, а потом мгновенно узнала знакомый — до дрожи, до собственной смерти знакомый! — жар.

— Я знаю, кто ты! — объявила я.

— И кто же? — прошептали мне в ухо.

Близко — губы у самой шеи, горячее дыхание, и каждый волосок поднимается дыбом от возникшего электричества.

— Злое инопланетное существо, восставшее из гроба, — сообщила я, оборачиваясь. — Оно пришло похитить мою душу и … эээ…

— Честь, — сурово подсказал Январь. — Злые инопланетные существа похищают у невинных дев именно это.

Он поджал губы, изображая свирепость, но глаза его смеялись, и я поплыла снова, переставая соображать, кто я и что я, и зачем стою здесь, и почему мои губы сами растягиваются аж до ушей — в глупой, дурацкой, огромной улыбке.

Мы снова целовались — до упопомрачения, потом держались за руки, и смотрели, смотрели, смотрели друг на друга, насмотреться не могли.

— У тебя в информе закрытый профиль, — сообщил Январь, отрываясь от моих губ. — Я не мог тебе написать в личное поле…

Меня ожгло стыдом: Январь искал меня, оказывается, искал и — нашел мой профиль, который, к слову говоря, я совсем забросила. Все пишут туда всякую ерунду из серии я проснулся, поел, покатался с горки, снова поел, затем опять заснул. Январь искал меня, и нашел. Вот так, один раз мельком увидев на Нивикии-Орбитальной. А я сдалась сразу. Решила, что ничего не выйдет. И выкинула из головы.

Если бы я хотя бы профиль свой настроила!

Встретились бы гораздо раньше.

— Кхм, — раздался над нами чей-то сердитый голос.

То есть, даже не чей-то, а вполне конкретный. Мой добрый доктор. Конечно, настроил больничную нейросеть следить за мной, вот она ему и прислала аларм: непорядок, Разина целуется!

— Молодой человек, — сказал врач, — почему вы желаете любимой девушке смерти?

— Почему сразу смерти-то? — возмутилась я.

Январь сжал мою руку: молчи, мол. Должно быть, его суровая служба приучила не спорить с врачами.

— Кыш, — велели мне. — В постель. А к вам, Ромео, сейчас применю административный ресурс, если не покинете отделение добровольно. Да, и под окном никаких безобразий, окно зашторю до полной непрозрачности!

Как же трудно оказалось разомкнуть пальцы. Они приклеились к ладони Января намертво. Как же не хотелось расставаться, пусть даже на сутки. Сутки, казалось бы, срок маленький, с момента встречи на Нивикии-Орбитальной прошло куда больше. Но нет, это же целые сутки, вечность, если подумать! Можно умереть и заново родиться, а можно просто умереть.

— Чувствую себя последней сволочью, — без намека на раскаяние сообщил доктор, цепко беря меня под локоть. — Но ведь для вашего же блага, бестолковые!

— Завтра встретимся, — пообещал Январь.

— Вечером, — ехидно ввернул вредный доктор. — Все, Разина, пойдем лечиться.

Невыносимо!

Думала, не усну, но провалилась в сон, едва коснувшись головой подушки, хотя снотворного мне в этот раз не предлагали. Очнулась поздно, почти в полдень. Все-таки, затылком меня тогда приложило серьезно, просто чудо, что обошлось.

Свернуть шею — легко. Умереть, не дождавшись спасения, — тоже. Я вспоминала саангмаковый лес, толстые стволы древних деревьев, старые, в сизой, покрытой трещиной коре, кроны, застилавшие небо, старую замшелую стену Зубчатого Вала, грибные запахи прелой листвы, ужас, ударивший в голову при виде неподвижного Таськиного тела, — и ежилась от запоздалого испуга.

Действительно, по краю прогулялись! Из-за меня…

Я заглянула к Таське, она спала. Меня выгнали оттуда мгновенно: не мешай лечению. Прогноз? Благоприятный. Вылечим. До свидания.

В конце коридора я обнаружила «каффиой» — перекочевавшее в таммеотский язык “kafejo”, кафе, место, где можно добыть себе еды и эту еду приговорить под кружечку горячего кофе.

Видно, я пришла в неурочный час, в кафе никого не было, кроме Митирува, который радостно помахал мне ручкой.

Раз он не включил приват, в числе прочего отсекающий и запахи, значит, ел стандартное либо то, от чего человека не тошнит. И точно. Кофе, какой-то салатик, печеные рулетики с рыбой.

— Удивлены? — с ехидцей спросил этот недомерок, заметив мою реакцию.

— А как же мативичис? — вернула я ему ехидину. — Хотя бы.

Мативичис — основное блюдо традиционной гентбарской кухни, короткие, толстые, в два пальца диаметром, личинки, тошнотворного цвета детской неожиданности. Есть их полагалось после основательной ферментной обработки. Красиво звучит, ферментная обработка, да? На самом деле, это старое доброе примитивное гниение: личинок погружают в соус из полуразложившихся листьев особого растения, квасят несколько дней на открытом воздухе, потом добавляют по вкусу разное всякое вроде кристалликов аммиака, он у гентбарцев вместо нашей соли, и кушают. Ароматы божественные. Обоняние отбивают на год вперед.

— Ненавижу, — коротко сообщил Митирув. — Моя бедная приемная мама готовила это много лет, а я ел, чтобы ее не обижать. Мы только недавно выяснили, что можно прекрасно обойтись и без мативичис в нашей жизни. Присядете? — он кивнул на свободное место у своего столика.

Я не стала отказываться. В конце концов, у кого тут нога сломана и покоится в полезной, но жутко неудобной медицинской капсуле. И по чьей вине она сломана…

Взяла себе кофе, без сахара, как люблю.

— Как вам наш Дракон? — невинно поинтересовался Митирув, с улыбочкой меня рассматривая.

Я поперхнулась кофе.

— Дракон? Это он, что ли, ваш Дракон? А откуда вы знаете?!

— Я вас увидел.

— А я вас — нет!

— Неудивительно, вы даже бивнерога тогда не увидели бы.

Бивнерог — одно из самых крупных животных в пространстве Федерации. Гора мяса весом под десять тонн, при относительно маленьком мозге. Очень опасная гора мяса — при такой массе зверь слишком проворен, зрение у него отличное, раздавить ногой-колонной — легко, нанизать на острые бивни — да пожалуйста. Сафари на него открывают только охотникам с белой лицензией.

— У вас изменился цвет лица, — уведомил меня Митирув, внимательно за мной наблюдая.

Так. Я выпрямилась, выдохнула и мило улыбнулась:

— А вы говорили, что я не смогу найти мужчину. Нашла, как видите. Съели?

Гентбарец человеческим жестом сложил свои лапки на груди, откинулся на спинку стула, снова улыбнулся:

— Я догадался о причине его тоски почти сразу.

— Что?

— Дракон сказал, что завернет на Нивикию по дороге сюда, и чтобы мы не ждали, он задержится. Сюда он прибыл в тоске зеленой и сразу спрятался в своих любимых горах. Клещами из него удалось вытянуть только мимолетное знакомство на орбитальной станции, которое отравило ему жизнь полной невозможностью отыскать ту девушку. А кто у нас тут прилетел с Нивикии? Вы, Элина.

— Но если вы все знали, то почему молчали? — растерянно спросила я.

— Люди как-то лучше знакомятся, когда все происходит случайно, — невозмутимо сказал Митирув. — Согласитесь, если бы я привел вас к нему за ручку, эффект был бы совсем другим.

— Так вы все подстроили! — возмутилась я.

— А еще я нарочно ногу себе сломал, — поддакнул гентбарец. — Для убедительности.

— Кто вас знает! — в запальчивости воскликнула я.

— Перелом — это очень больно, если что, — мирно сказал он. — Попробуйте как-нибудь сами, на досуге.

— Вы невыносимы!

— А вы предсказуемы.

— Зачем вы мне это все рассказываете?

— Затем, чтобы вы, Элина, ни в чем меня не обвиняли. Вы же любите обвинять. По-вашему, раз я кисмирув, то этакий всесильный бес с неограниченным полем влияния, даром, что телепатической паранормой я не владею. Я устал от такого предвзятого отношения к себе. Если бы моя малинисвипи не просила за вас, я бы вас не терпел, поверьте.

— Теперь мне надо встать на колени, плакать и молить о прощении, — зло сказала я. — Так?

— Было бы неплохо, — кивнул он, — но не надо. Ответьте лучше мне на вопрос: как же вы работаете столько лет под началом профессора Сатува, он ведь тоже кисмирув?

— Он не считает меня врагом, — объяснила я. — Но я несколько раз видела, как те, кто доставлял ему неприятности, внезапно меняли место работы. Добровольно, разумеется. Он бы и губернатора нашего выжил, если б задался такой целью, но профессору неинтересны околовластные дрязги, он занимается наукой. А вы, Митирув?

— Я — оператор гейтов большой пересадочной, — честно сказал он. — Мне нравится моя работа. Идти по головам к креслу Президента Земной Федерации не собираюсь. Элина, — добавил он, качая головой, — хотел бы я обладать десятой долей того могущества, которое вы мне приписываете! Сразу жить веселее стало бы.

На это я не нашлась, что сказать. Сидела над чашечкой с остывшим кофе, и не знала, что сказать. Признавать правоту поганца — неприятно, что ни говори. Но он был прав. Кисмирув это умеют — видеть насквозь. Рождаются с этим. Биология, ничего не поделаешь.

К Таське разрешили заглянуть ненадолго. Она не спала, но взгляд расплывался, и говорить подруга старалась короткими фразами.

— Мерзкое состояние, — жаловалась Кудрявцева, — как под наркозом. Еще восемь дней осталось. Восемь! Я сойду с ума.

— Прости, — я осторожно взяла ее за руку. — Из-за меня…

— Глупости… Ты держала бы меня тоже.

Да. Держала бы. Разумеется. С души гора свалилась: Таська зла на меня не держит! Она снова начала засыпать, и дежурная медсестра, заглянувшая проконтролировать, меня выгнала.

Вредный врач слово сдержал: отпустил меня только поздним вечером. Я снова заглянула к Таське, она все еще спала. Будет спать еще долго, я знала, знала, но не могла уйти, не посмотрев на нее. Митируву разрешили побыть с ней, ненадолго, и как раз я его увидела, когда подошла перед выпиской. Гентбарец меня не заметил, по-моему. Сидел в своем передвижном кресле, которое ему выдали из-за ноги, рядом с Таськиной кроватью, держал подругу за руку. Не обернулся на звук уходящей в стену двери. Может, не слышал…

И лицо у него было такое… такое… Любовь.

Гентбарцы способны любить вне зависимости от гендера. Умение любить — отличительная черта любого живого существа, разумного или нет. Но у гентбарцев все устроено навыворот, то есть, сложнее, чем у нас.

Любовь в нашем понимании доступна лишь крылатым особям, мужчинам и женщинам, ответственным за деторождение. Остальные не способны к размножению, и секс как таковой им не нужен, но они любят — каждый по-своему.

Чабис — оторвет голову любому, кто не так на тебя посмотрит.

Номо — с радостью будет возиться с твоими детьми.

Носвири — построит дом, сивисноре — займется твоим здоровьем.

А кисмирув — будет служить. Тебе, твоим детям, твоей семье. Смысл его любви именно в этом. В служении.

Кажется, хаосу изначальному, в котором перманентно пребывала Таськина многонациональная семья, наступает конец. Скоро там все расставится по полочкам, уляжется по углам, расстелится коврами, расцветет розами, и — все как бы само собой, без видимых усилий. Неплохо, если подумать. Наверное.

Но я бы не смогла.

Избавьте меня от гентбарской любви во всех ее проявлениях!

Они встречали меня все: Крис с Татьяной, хмурые, наверное, снова прямо перед встречей друг с другом поцапались. И Антон со своей девушкой, у нее было какое-то совсем уже сложное таммеотское имя, я никак не могла запомнить его. Мне было неловко и стыдно за такой провал, в самом деле стыдно — лингвист, эксперт, имя запомнить не может, и я решила потом как-нибудь тихонько спросить у Антона, чтобы записать где-нибудь в документ терминала на память. Чтобы подсказка была…

И Январь, конечно же. Сегодня он был во всем белом. Мой белый ангел. Я смотрела в его глаза и никого не видела и с досадой ждала, когда же и Крис с Татьяной и Антон со своей девушкой нас оставят одних. Но они хотели говорить с Январем, с Драконом, как они его называли, когда я спросила, почему Дракон, он шепнул мне на ухо «потом расскажу», а остальные засмеялись, и Таня хмыкнула: «да уж, он расскажет очень скоро, точнее покажет», но я снова почти не слышала ничего.

Его голос.

Его прикосновение.

Его жар, обнимающий от макушки до пяток на расстоянии.

Но его друзья никак не отпускали его. Им хотелось с ним разговаривать. О каких-то событиях из прошлого, о которых лично я ничего не знала вообще. О каких-то общих знакомых, друзьях знакомых, родственниках. Я делала вид, что внимательно слушаю, а сама жарилась на медленном огне: когда, ну, когда, когда уже они все уйдут!

Мне казалось, никогда.

Эгоистично, знаю. Плохо, — знаю, знаю. Но я ничего не могла с собой поделать. Меня качало из жара в холод и обратно, впервые в жизни мне остро хотелось остаться одной — с мужчиной. Не с абстрактным каким-то мужчиной в целом, а конкретно вот с этим. С Январем Горячевым. Удивляло, как я так легко и просто ушла от него на Нивикии-Орбитальной.

Безумие, как оно есть.

Наконец, компания наша разошлась по парам, кто куда. Мы пошли по узкой дорожке, сразу свернувшей куда-то за угол, к каменной стене, стена шла вдоль длинной постройки, такая же высокая и длинная, а потом она внезапно закончилась. Мы вышли на небольшую террасу, полукругом нависшую над говорливой речкой, речка уходила вниз, раздвигая лесной океан.

А на дне океана — тянулись прихотливым лабиринтом улицы. Крыши с обязательной башенкой, символизирующей силу. Маленькая копия легендарной Узорчатой Башни, обязательная для правильного таммеотского дома. Хозяева не скупились на подсветку — традиционно в одном тоне, и перед нами раскинулось пространство синих, зеленых, сиреневых, белых, розовых полей. Небо полыхало над ними сотнями крупных звезд. Речка ныряла куда-то в закат, там, если припомнить карту, разливалось одно из выгнутых полукругом озер, охватывающих гору по периметру.

— Равеенгларан, — сказал Январь, не выпуская моей руки. — Город Тысячи Огней.

Я кивнула: город получил свое название не зря.

Мы снова целовались, на ветру, целовались неистово, как подростки, холодный вечерний воздух пьянил как вино многолетней выдержки, и, как хорошее же вино, источал терпкий тонкий аромат влаги, будущего дождя, цветов, вступающего в ночь города…

Пришла я в свой, снятый на время лечения Таськи, дом уже на рассвете. Хозяева домовладения спали, калитку открыл электронный ключ, переданный в личном сообщении. На дорожке мягко высветились стрелочки-указатели, куда идти, где сворачивать…

Равеенгларан не относился к туристическому поясу, основной поток приезжих обтекал его с востока. Поэтому найти здесь полностью удовлетворяющее галактического странника жилье было сложно. Все хорошие квартиры давно разобрали, лето, разгар сезона все-таки. Мне, а точнее, Митируву, удалось найти домовладение, сдающее небольшие коттеджики на один этаж всем желающим; там было свободно одно место — угловой корпус, с окнами на лесной склон, а не на улицу. Я взяла, рядом же совсем с больницей, через два квартала. Но оценила расположение входа только теперь, когда пробиралась внутрь на рассвете, совсем как в детстве, когда мы украдкой ходили в ночь кататься с заснеженных склонов прямо в горячее озеро.

Никаких строгих воспитателей, никаких вопросов, пришла поздно, ну и пришла поздно, подумаешь. Оплата внесена вперед, с ума, предварительно загрузившись этанолом, не схожу. Ну и пускай.

В доме я, не раздеваясь, повалилась на постель, закрыла глаза и со вкусом припомнила все до самого слабого прикосновения. Его дыхание на шее. Щекотно, радостно, тревожно, дрожь по всему телу, а затем его пальцы — от подбородка по ключицам к груди, — и я первая, сдавшись, запускаю пальцы ему в волосы, мы снова целуемся, — до умопомрачения.

Все из головы вылетело, все! И что прохладно не по-летнему, и что могут увидеть, и что вообще-то на первом свидании — не надо бы…

Безумие.

Эля, ты влюбилась.

Пропала, наверняка. Пропала…

Шел дождь.

Спокойный, неторопливый, он скатывался с крыши, звонко ударяя в водосточный желоб, затем узким ручейком стекал по дренажной канавке в цветник. Цветы — местные лилии пронзительного малинового оттенка, по-таммеотски — сакаанарой, поджали лепестки, дождь им не нравился.

С утра Январь принес полный короб оранжевых грибов, и мы их сейчас вдвоем чистили. Нанижем на прутики вместе с особым образом замаринованным еще с вечера мясом, запечем на открытом огне, получится объедение — язык проглотишь, пальцами закусишь.

Январь любил Равеенгларан, Город Тысячи Огней, именно за его лесной кластер, позволяющий туристу жить в гармонии с природой. Хочешь завтракать — готовь сам. Хочешь собрать что-нибудь в лесу — ягоды на варенье, грибы для жарки — собирай, вари, жарь. Охота, правда, запрещена, сафари-парки располагались в других местах планеты. Но можно было кормить специальным кормом копытных, которые до того обнаглели, что по утрам просовывали свои рогатые мордочки прямо в окно, жизнерадостно мекая — мол, хватит дрыхнуть, двуногий безрогий, жрать давай. Из птиц присутствовали мелкие птеродактили с зубастыми клювами, один раз залетел горный абай — здоровая серая в алую крапинку дура с размахом крыльев метра на три.

Январь рассказал местную байку о том, как такой вот абай поднял в воздух подростка и через десяток метров угодил в силовой капкан, организованный обозлившимся на тупую птицу папой парня. Информ, правда, случай этот не подтвердил, отнеся его к разряду выдуманных страшилок. Но если верить таммеотским легендам, то раньше, в древние славные времена абаи были крупнее, а горы — выше…

Костер прогорел, и мы положили над рдеющими углями нанизанные на железные прутья грибы и мясо. Через время по воздуху поплыли ароматы настолько аппетитные, что оставалось только сглатывать слюну в нетерпении, когда же все приготовится.

Я смотрела, как Январь старательно поворачивает мясо, чтобы оно равномерно пропекалось. Он был без рубашки, в одних, подвернутых до колен, лесных, серых с зеленым, маскировочным узором, штанах. По рукам вились зеленые драконьи кольца татуировки, набитой древним способом — костяной иглой и специальной краской. За этих драконов он, собственно, и получил свое прозвище. Был мальчишкой, объяснил. Хотел испытать себя. За время процедуры не пикнул, а вот потом наревелся, специально забиваясь в укромные места, чтобы никто не увидел. Пока не зажило…

Сейчас рассказывал о пережитом с усмешкой, вот мол, дуралей какой был.

— Но ведь тогда для тебя это было важно, — возразила я.

— Еще как, — усмехнулся он.

Мы разговаривали, узнавая друг друга. Семья Января перебралась на Новый Китеж, когда он был еще совсем маленьким. Пирокинетики предпочитают селиться в приполярных областях, где климатические условия сходны с условиями Старой Терры, и Горячевы не стали исключением. Январь рассказывал о Веселограде, затерянном в снегах городке, где он вырос, о соседских ребятишках и совместных проказах, я слушала. Скупые короткие фразы, но за ними стояла целая жизнь моего мужчины, и приятно было видеть, как он доверчиво приоткрывает дверь, впуская в свое прошлое меня.

Потом мы ели мясо с грибами, и пили терранское вино из «горячего» винограда. На Старой Терре носителями пирокинетической паранормы являются даже деревья, иначе там просто не выжить. Но деревья не могут генерировать плазму так, как это делают животные и люди. Они просто растут и отдают в воздух тепло, этакие естественные теплогенераторы. Вино из ягод «горячего» винограда, вызревающего к середине морозной осени, хранит в себе неповторимый вкус огня и холода, ни в каком другом напитке ничего подобного не встретишь. Оттого и ценятся в Галактике терранские вина, — суммы иной раз поистине астрономические, за маленькую бутылку. А уж подделок сколько!

Январь привез с собой настоящее.

Мы пили вино, и целовались, медленно, неторопливо, угар первых дней схлынул, и нужда в спешке пропала. Дождь капал с крыши, с навеса над верандой, шуршал в кронах могучих деревьев, барабанил по железным листам, на которых в ясную погоду сушились половинки фруктов, а теперь ничего не было. Счастье, это, оказывается, так просто!

Стоять, вбирая тепло друг друга, слушать дождь, слизывать капельки вина с губ другого, и знать, что впереди — вечность, еще целых двадцать дней отпуска, двадцать дней как двадцать тысяч лет.

Я не спрашивала, что Январь будет делать дальше, когда вечность закончится.

Не думала об этом сама.

Мне впервые в жизни не хотелось думать наперед, а что оно там будет и как оно будет, зачем, почему, отчего и когда.

Будет день, будет и пища, как часто говаривала нам старенькая номо, бессменная мама всего нашего этажа.

Потом.

Не сейчас.

Сейчас мы словно плыли внутри радужного мыльного пузыря, и защитная пленка его была крепче силового камуфляж-поля: ни одна беда не могла проколоть и ужалить.

Счастье — это ведь действительно очень просто…

Пылающие ночные сумерки пахли цветущими лесными травами, орехами, остывшим пеплом и промытой дождем саангмаковой листвой. Характерный тонкий запах, чем-то схожий с запахом цветов «горячего» терранского шиповника, ни с каким другим его не спутаешь. За окном монотонно шебуршал дождь, наполняя мир уютными шорохами.

Январь спал, по детски подложил ладони под щеку. Во сне его лицо разгладилось, стало совсем мальчишеским. Интересно, что ему снилось… Может быть, детство. Малиновое варенье, мамины руки, весенний снег, по которому весело бежать босиком… Помнится, я в детстве завидовала сверстникам-носителям паранормы страшно, и тоже порывалась бегать босиком. По снегу. Закаливание помогло, но, прямо скажем, ненамного: как только приходили устойчивые холода, от минус десяти по Цельсию и ниже, приходилось влезать в обувь и пуховик.

Наш интернат стоял возле теплового оазиса. Там били термальные источники, и круглый год температура стояла одинаковая — около двадцати градусов все по тому же Цельсию. Старая Терра хранит традиции, не спеша в обиходе переходить на общий федеральный стандарт единиц измерения. Мучаются, каждый раз пересчитывая, когда нужно сделать перевод каких-либо исследований, связанных с измерениями, но держатся за привычное крепко. Таська говорила что-то про то, как климат определяет культуру, бытие влияет на сознание, но я слушала вполуха, надо будет снова спросить.

А с другой стороны нашего оазиса располагался городок Отрадное, и там жила большая семья Горячевых, у пирокинетиков всегда очень большие семьи. Январь вместе со своими старшими приезжал к родне, конечно же. Может быть, мы даже встречались. Я уверена, что даже не «может быть», а совершенно точно встречались, и кто, спрашивается, запустил в озеро, где мы купались, длинного довакийского ужа? Змея безобидная, неядовитая, любопытная, доброжелательная к людям, а эта конкретно была еще и прирученная, но какая же у нее морда страшная! С выпуклостями, выростами, четырьмя двухзрачковыми глазами и длинным раздвоенным языком! Когда такое внезапно вынырнуло вдруг рядом с нами, заряд бодрости мы получили приличный.

Январь отнекивался, но в глазах у него плясали чертики, и я объявила, что знаю теперь виноватого, пусть не отпирается, а он предложил его побить, закончилось все понятно чем. Теперь Январь спал с ладонями под щекой, а мне не спалось почему-то. Я сидела рядом, завернувшись в покрывало, смотрела, как спит мой мужчина, и счастье накатывало волнами. Казалось, еще немного, и утону совсем.

Как я раньше жила без него?

Не знаю.

— Эля, ты влюбилась, — заявила Таська, когда я пришла ее проведать.

Ей уже разрешили вставать, дело бодро бежало к выписке, еще три дня и вот она, вожделенная свобода от больничных стен.

— Да? — спросила я. — Так заметно?

— Еще бы оно было незаметно! — ответила Таська. — Глаза горят, на лице — печать сумасшедшей. Ты влюбилась!

— Допустим, — сказала я нарочно спокойно, но не удержалась, расплылась в счастливой улыбке.

За простым утверждением «ты влюбилась» стоял реальный мужчина. Январь Горячев. Его руки, его голос, его дыхание… Все мои мысли возвращались к нему, так или иначе. Это не могло не отразиться на моей физиономии.

— Как я рада за тебя, Эля! — серьезно сказала Кудрявцева. — Не поверишь просто, как.

— Спасибо.

— Ты только не растворяйся в нем до костей, — предупредила она. — Ни ему, ни тебе этого не надо. Любят — равных и тех, кто выше. Жидкий раствор никому не нужен.

— Ты о чем? — не поняла я.

— А, глупости, не обращай внимания, — отмахнулась она.

А мне показалось, будто она хотела сказать что-то еще, но передумала. Позже, вспоминая наш разговор, я поняла, что Таська, влюблявшаяся много раз, хотела меня предостеречь, исходя из собственного опыта, но пожалела глупую. Наверное, опять же, вспомнила себя в таком состоянии. Когда все непрошеное летит мимо ушей и мимо сердца…

Но, с другой стороны, как можно было усомниться в моем Январе?

Мы снова слетали в Каменное море, теперь уже только вдвоем. Подобрались к самому эпицентру, внутрь нас не пустили, конечно же, но с гребня застывшей гранитной волны прекрасно была видна ровная, чуть выпуклая, каменная поверхность, воздух над которой слабо дрожал, как бывает над поверхностями озер в жаркий день.

Эпицентр до сих пор проявлял какую-то активность. Не зря же его так охраняли!

— Десять тысяч лет назад, — сказал Январь, качая головой. — И до сих пор…

— На самом деле, даже больше, — ответила я. — Установлено, что весь этот бунт происходил примерно двенадцать-тринадцать тысяч лет назад, в докосмическую эпоху Таммееша. Между мирами они путешествовали при помощи Врат, ключ к которым утерян безвозвратно. Но что Врата существовали, тоже подтверждено. Служба исторической памяти Оллирейна любезно предоставила нам данные…

— Оллирейн, — с неудовольствием выговорил Январь. — Не упоминай при мне этих!

— А что? — я все еще не понимала.

— Ненавижу! — он непроизвольно сомкнул кулаки и над ними вспыхнуло горячее пламя. — Ненавижу гадов!

— Война с ними ведь окончилась, — неуверенно сказала я, и не угадала.

Оказывается, не окончилась. Оказывается, стычки продолжались. Полноценной войной эти конфликты назвать было нельзя, но они были, и в них погибали не только военные, гражданским доставалось тоже. Слишком свежи были наши обиды, немало оставалось тех, кто не желал успокаиваться. А что до противника, то у этого народа генетическая память, передаваемая от родителей к детям. Избавиться от такого наследия за пару поколений точно не удастся.

Если уж Январь безо всякой генетической подпитки не мог успокоиться.

Да, он ненавидел. Тяжело и глубоко. Таська меня в расизме когда-то упрекала, так вот, она Января не слышала. И причины ведь были. Пирокинетики почти все служат. Не в армии Федерации, так в планетарной полиции. Но у Горячевых практически все прошли школу космодесанта, Альфа-Геспин. Я сама видела круглые голографические отметины на предплечьях Января — каждая знаменовала собой прохождение очередного курса. Чему там учат, Январь особо не рассказывал, но я догадывалась, что курсанты там не шапочки вязали.

Мы поставили палатку под гребнем каменной волны, у озера. Здесь, у волн возле эпицентра, тоже были озера, но более глубокие и узкие, чем на краях. Вода была настолько прозрачна, что отражала пылающее небо Таммееша со скрупулезной точностью фотоаппарата. Казалось, что под сверкающей пленкой глубины — всего ничего, настолько хорошо просматривалось дно, в мельчайших деталях и частностях. Но я знала, что впечатление — обманчиво. Не просто глубина, — выверты самого пространства, шагнешь сглупу, провалишься, обратно не вынырнешь.

— Ты правда страдал по мне? — спросила я, когда мы лежали в обнимку внутри палатки.

Вместе с ночью на Каменное Море опустился холод, здесь всегда было так, к утру даже мог выпасть — и часто выпадал! — снег. Но внутри палатки стояло комфортное сухое тепло, можно было не волноваться о простуде.

— Правда, страдал, — с улыбкой ответил он.

Приподнялся на локте, смотрел на меня, мне улыбался. Приглушенный свет от гибкой трубочки ночника бросал на лицо Января оранжевые блики.

— А может, твои друзья преувеличили? — продолжала я допытываться.

— Может, и преувеличили, — усмехнулся он.

Невозможный. Захотелось стукнуть его подушкой и поцеловать. То есть, сначала поцеловать, потом стукнуть.

— Я собирался вернуться, — продолжил он. — Узнал у профессора Сатува, когда ты прилетишь обратно. И собирался в этот день тебя встретить.

— А если бы не встретил?

— Значит, не встретил бы.

— И умер бы от тоски, — продолжила я.

— И умер бы от тоски, — подтвердил он, сгребая меня в объятия.

Счастье невозможно найти в одиночку. Счастье можно лишь создать — вдвоем.

Вызов пришел ближе к утру, когда мы оба спали. Январь бросил короткий взгляд на экран, и начал собираться.

Он объяснил, что всегда регистрировался в системе добровольного волонтерства. Потому что ему нетрудно, а кому-то жизнь спасет. Спасательные службы стараются волонтеров не дергать без серьезного повода. Но иногда, как с нами тогда, как сейчас, — направляют того, кто рядом, чтобы оперативно оказать попавшему в беду первую помощь. В волонтеры берут не всякого, кстати говоря. Надо пройти курсы, надо получить лицензию, иметь профессию, смежную с подобной работой, регулярно подтверждать свой статус в центрах сертификации.

Январь мог бы не связываться, в конце концов, он прилетел сюда в отпуск, отдыхать от суровых военных будней. Многие так поступают, и никто в упрек им это не ставит. Но Январь никогда не отказывался.

— Моя работа, — объяснил он. — Спасать…

Он и Митирува точно так же когда-то спас. Успел первым. С тех пор они дружили…

Несколько часов ожидания в администрации. Вернулся.

— Подростки с управлением не справились, — объяснил Январь. — Переломы, вывихнутые конечности… Все хорошо.

Не справились с управлением. Если учесть, что тут за место такое, не потому ли не справились, что пространство исказилось? Если эпицентр еще дышит — спустя тысячи лет…

— Может быть, — сказал на это Январь. — Разберутся…

После Каменного Моря мы поехали в горы, Январь хотел показать мне Озеро Забвения. По древней легенде, человек, искупавшийся в озере, терял память и личность свою, полностью терял себя. Сейчас достоверно известно, что здесь когда-то стояли Врата, ведущие в другой мир, и память теряли непосвященные, те, кто несмотря ни как какие запреты, все же пробирались посмотреть на тайну и, может быть, эту тайну разгадать.

Теперь от тех Врат почти ничего не осталось. Каменные арки, шагающие к центру озера, остатки моста, когда-то соединявшего эти арки. И полностью выхолощенное, спокойное пространство, не несущее в себе никаких искажений. Если в Каменном Море периодически фиксировали так называемые пространствотрясения из-за угасающей, но пока еще не угаснувшей окончательно, активности эпицентра, то здесь давным-давно все застыло и умерло.

… Лодочка медленно плыла мимо каменных арок, огромных, уходящих в небо, и я поневоле прижималась к Январю, настолько величественной и пугающей оставалась атмосфера этого места, даже десять тысяч лет спустя. Врата ведь могли оказаться где угодно, ну и что, что сейчас все спокойно и тихо. Ключевое слово — сейчас. Вот как затянет нас в арку, как выкинет где-нибудь. Станем новыми Адамом и Евой, только без клейма сотворения. А хотя, Января же создали генетики, это я натуральнорожденная…

В легендах и мифах иной раз скрывается истина, настолько горькая, что осознавать ее порой приходится с болью.

Между каменными колоннами стелился прозрачный фиолетовый туман, обнимал старые, поросшие мхом и цветами на длинных ножках, камни, закручивался спиралями, пытался и не мог подняться выше.

Я попыталась себе представить, как это было, когда Врата еще действовали. Туман поднимался, затягивал тонкой дымчатой пленкой пространство под аркой и лодки, корабли, баржи вплывали в него, чтобы выплыть уже в другом мире… Очень удобно и функционально. Жаль, что сейчас эта технология утрачена. Строим громоздкие пересадочные станции на периферии планетарных систем.

Империи приходят, расцветают, потом заболевают и умирают, оставляя после себя загадку на загадке. Каким огромным был Аркатамеевтан, и что от него теперь осталось. Но таммеотская раса не исчезла вовсе, как нивикийцы. С приходом Земной Федерации у них появился шанс возродиться. А от нивикийцев остались лишь зеленые черепа с дырками в левой височной доле.

Они тоже использовали Врата, теперь я была в этом уверена. Не совсем таммеотские, но вроде того. Поэтому мы и не нашли ни одного космодрома и ни одного звездолета на планетах, где они проживали. Они нивикийцам были попросту не нужны. А еще во мне крепло убеждение, что мир, считавшийся их родиной, на самом деле такая же колония, как и все остальные. Материнская планета исчезнувшей расы находится где-то еще, вне зоны известного нам пространства расселения этого народа. Может быть, там до сих пор живут их потомки, как знать!

Свои соображения я изложила в послании профессору Сатуву, теперь ждала ответа.

А пока смотрела, задрав голову, на арки Озера Слез, и что-то беспокоило меня, но что… В камне вырезаны были те же фигурки, что и на часах из больницы, на одной стороне арки — мужские, на другой — женские. Тринадцатая, Хранительница, замыкала арку, доминируя над остальными. В нивикийской мифологии число тринадцать не несло никакой смысловой нагрузки, несчастливой считалась девятка, счастливой — семерка, Мать и шестеро божественных Близнецов, устроивших мир. Так называемая Блудная Пара, добивающая семерку до поганой девятки, представляла собой антиподов, старших сына и дочь, брата и сестру Близнецов, которые, как водится, на почве зависти, ревности и прочем таком же, младших гнобили, унижали и пытались всячески извести.

У таммеотов похожей легенды вроде бы не было. Надо будет у Таськи спросить.

Мне показалось, или туман поднялся выше? Я не могла вспомнить. Но стало как-то совсем уже неуютно, кто их знает, эти Врата. Да, считаются разрушенными, да, пространственные экологи не нашли здесь никаких возмущений, да, современная физика считает подобное явление невозможным, следы явных перемещений между мирами — следствием космических перелетов, а не работы мифических мгновенных переходов с планеты на планету.

— Январь, — тихо сказала я, — давай поедем отсюда обратно на берег?

— Боишься? — мгновенно понял он, и усмехнулся, мол, глупышка, я же рядом.

— Ты паранормал, — сказала я. — Ты ничего такого не чувствуешь?

Он нахмурился, замолчал, вслушиваясь в свои ощущения. Миг прошел, другой, третий…

— Не знаю, — сказал наконец. — Ничего особенного.

Ничего особенного. Я, наверное, нагнетаю. Наверное, общая атмосфера этого мрачного места действует на мою тонкую натуру таким депрессивным образом. Но мне очень хотелось оказаться отсюда как можно дальше. Так бывает, когда выскакиваешь из раскопа за секунды до обвала. Я попадала в обвалы несколько раз, больше не хочу.

— Давай вернемся, если тебе тревожно, — предложил Январь. — А то у тебя лицо белое…

— Да, — признала я, — давай вернемся…

На берегу наваждение исчезло. Арки стали тем, чем и были — каменными руинами давно умершего прошлого.

Мы вернулись в Город Тысячи Огней, в домик Января у быстрого ручья, и обнаружили на крыльце Татьяну. Она сидела на деревянных ступеньках, с основательно початой бутылью в глазах, и во всей ее позе читалось отчаяние.

— Ого, — сказал Январь, отбирая у нее бутылку. — И в чем причина тоски?

— Мы расстались, — сообщила Татьяна, и икнула. — Вообще.

Все-таки расстались. Но как они друг с другом в последнее время ругались, расставание превратилось в неизбежность. Я вспомнила Криса, с каким стоическим терпением тот выслушивал Татьянины монологи, и вот вы меня хоть убейте, но сочувствие возникло именно к Крису, не к Тане. Неприятная она какая-то, я это заметила с самого начала нашего знакомства.

— Бывает, — Январь сел с нею рядом на ступеньки. — Но нагружаться-то по самые брови зачем?

Таня провела ладонью по своим жестким коротким волосам, под пальцами вспыхнуло на миг бледное пламя. Подумала немного, и ответила:

— Ты прав, Дракон. Низачем.

— Ну-ка пойдем, приляжешь. Пойдем, пойдем.

И, несмотря на вялые возражения Татьяны, крепко взял ее под руку, заставил подняться, провел на веранду и уложил на тахту. Таня заснула почти сразу, Январь укрыл ее пледом.

Я молчала. Происходящее мне не очень-то нравилось, и неприятно было видеть, как мой мужчина заботится о другой женщине, но я понимала, что они знакомы много лет, их связывает многолетняя совместная служба в десанте, что она — девушка его друга, теперь уже бывшая…

Я не расспрашивала. Январь рассказал сам, коротко и скупо:

— Мы выросли вместе, их семья тоже живет на Новом Китеже. Вместе учились, вместе служим. С Крисом она уже почти семь лет. Но в последнее время ее как будто подменили. Ревность эта беспричинная, лицо кирпичом.

Мы сидели за деревянным столиком во внутреннем дворе, под крышей из цветущей синим лианы. Январь сварил нам кофе, он вообще любил готовить, и получалось у него отлично. Как все, что делаешь своими руками для любимого человека. Даже если делаешь не идеально.

— Словом, жаль, — закончил разговор Январь, бесцельно возя ложечкой по остывшему кофе.

— Может, еще помирятся, — предположила я.

Он качнул головой и не ответил. Я не стала развивать тему. Не хочет говорить, так и не скажет. И потом, Таня и Крис — его давние друзья, а я их впервые в жизни на Таммееше увидела в этот цикл.

Но как-то присутствие третьего лишнего в нашем домике напрягало. Татьяна старалась не мешать, однако мешала — самим своим наличием. Я знала, что она где-то рядом, хоть и не показывается на глаза.

И вот ведь как, я все понимала. Я сама, к примеру, совершенно точно не выставила бы Таську, если бы она в трудный период попросилась бы пожить у меня. Я понимала, что давние друзья Января имеют право на часть его территории и внимания точно так же, как Таська — на мое. Но Татьяна мешала.

Мы не ссорились. Общались сдержанно. Если бы Татьяна куда-нибудь внезапно делась, я бы порадовалась. Но специально творить пакости, выживать с общей территории и вообще открывать войну на поражение я не хотела. Она же не собиралась уводить у меня мужчину. Если бы собиралась, я бы увидела… Наверное.

Пирокинетики — народ, не склонный к истерикам. Я много раз наблюдала Таську в депрессии после очередной смерти очередной любви: она пила и рыдала, рыдала и пила, потом спала, потом ее все бесило, причем бесило как раз то, на что она повлиять никак не могла. То солнце слишком яркое, то ночь слишком темная, то фонари уличные не того цвета вечером… А потом снова слезы.

Таня не плакала.

Она отжималась. На заднем дворе, где стояли нарочно сколоченные из дерева турники. Как я поняла, турники здесь организовали хозяева кластера. Добавочный штрих к натуральной жизни. Хочешь пресс качать — пользуйся тренажерами из природных материалов. Чистая, отполированная тысячами прикосновений, древесина — самое то. Современная комната для тренировок с сотней режимов для различных видов спорта заявленному сертификату о гармоничном проживании на лоне природы не соответствует. Хочешь, мотайся в город в спортивный клуб со всеми наворотами. Но тогда, может, и жить будешь тоже в городе?

Я смотрела, как Татьяна занимается — упорно, не жалея себя, и понимала, что ее способ — лучше Таськиного. Устаешь сильнее, засыпаешь быстрее — усталость не дает ворошить в мозгу ненужные мысли, тело наливается мышцами, а боль выходит вместе с потом.

В Татьяне странным образом сочетались женственность и сила. Крепкое, тренированное тело, голографические татуировки на предплечьях — знаменитые альфы, каждая знаменовала успешное окончание очередного курса. Полный комплект — девять штук. Они вспыхивали на солнце, посылая во все стороны колкие разноцветные искры — красиво. Толстый багровый шрам на бедре, не хочется даже думать, от чего. Наверное, служба подарила ей немало шрамов, но не видно было ни одного, кроме этого. Просто время для пластики еще не подошло, подумала я.

— Присоединишься? — спросила у меня Татьяна, кивая на турники.

После интенсивной тренировки у нее даже не сбилось дыхание.

— Я не выдержу твоего темпа, — честно призналась я.

— Я когда-то тоже не выдерживала, — призналась она.

Говорить нам было не о чем, но неловкое молчание следовало разбавить, и я не придумала ничего лучше, кроме как спросить:

— Почему ты в десант пошла? Женщины-пирокинитеки ведь не служат…

— Обычно да, — пожала плечами она, — но никому не запрещают. Хочешь — иди. Не сдохнешь на отборочных — ну, значит, пришла по адресу…

— И все-таки. Почему?

— Хотела Галактику посмотреть, — сказала она серьезно.

— Но есть же и другие профессии, — возразила я.

— Есть, — кивнула она, вытирая шею коротким полотенцем. — Но мне слишком уж нравилось бить морды нехорошим личностям…

— И как? — полюбопытствовала я. — Жизнь удалась?

— Еще бы! — оскалилась она. — А ты почему в арехологию пошла?

Вопрос на вопрос. Логично…

— Меня всегда интересовали исчезнувшие цивилизации, — объяснила я. — Их тайны и загадки. Про нивикийцев услышала в детстве: к нам каждый год приходили представители той или иной профессии, объясняли, каким интересным делом занимаются, приглашали на учебу по своей специальности… О космической археологии нам рассказал профессор Сатув. Как-то его на Старую Терру занесло, попросили выступить перед детьми нашего интерната. Не отказался.

— Он теперь твой начальник?

— Да, — кивнула я. — Я и диплом у него защищала, и диссертации, обе-две, кандидатскую и докторскую. Мы работали на Шараинне, может, слышала?

— Это где город в горах нашли? — неуверенно спросила Татьяна.

— Да. Высеченный прямо в скалах город.

Полный продырявленных черепов, кстати говоря. Удивительный они народ, нивикийцы. Умудрились вымереть, судя по останкам, практически мгновенно и сразу на всех мирах, где на тот момент проживали. Мы так и не нашли причину их гибели. Даже намеков на эту самую причину! Как будто удар был нанесен внезапно и сразу. И кто его нанес или что, — загадка. Неплохо бы разгадать, а то вот так нарвемся и тоже вымрем. Мгновенно. А не хотелось бы.

— Я б не смогла, — сообщила Татьяна. — Торчать сутками напролет задом кверху в раскопе, ковыряться в прахе…

— А я убить не смогу, — ответила я. — Ты ведь убивала?

— Случалось, — скупо кивнула она.

Она подняла ладонь, и в воздухе вспыхнуло алое пламя. Дохнуло озоном и жаром, смертельное сочетание.

— С этим просто рождаешься, — пояснила Татьяна. — И все. Твоя судьба решена. Либо в няньки с перспективой когда-нибудь стать хозяйкой дома. Либо в десант. К шестидесяти годам — развалина, к семидесяти — гроб и Прощальное Сожжение. Все профессии, где полагается длительное обучение — мимо. Не успеешь не то, что состояться как профессионал, а и просто выучиться.

— Ты жалеешь? — спросила я.

— Я бы хотела вызвать reboot и родиться нормальной, — она сжала кулак, и пламя брызнуло между пальцев, рассыпалось в воздухе колкими искрами. — Но увы. Поэтому не хочу тратить время на глупые переживания. Мне некогда. Понимаешь?

— Ты что, читаешь мысли? — поразилась я. — Но телепатия не совместима с пирокинезом!

— Не совместима. Но твои мысли у тебя на лице написаны. Дай еще раз прочту их: ты привыкла к другому. Привыкла, что расставание с мужчиной — это обязательно сопли, слезы, депрессия, лежка носом в стену и жалость к себе. Но я не могу позволить себе даже минуту лишнюю спустить на этакую чушь. Я — живу дальше. Просто живу дальше.

Я промолчала. Я видела, что она на самом деле хочет убедить себя. Я же сильная, я же десант, я справлюсь. А справляется на самом деле не очень, раз озвучивает такие слова постороннему — а я для них для всех посторонняя, девушка Января, может быть, даже и временная. Но не спорить же.

Тем более, не лезть с утешениями. Такую утешишь! Больше всего на свете пирокинетики презирают жалость. Да, они живут мало, такова плата за их паранормальную мощь, но жалеть себя никого не просят. Других — пожалеют, себя — никогда.

Ночью снова шуршал по крыше дождь, посылая в открытое окно влажные запахи лесных трав и мокрой саангмаковой коры.

— Январь, — выговорила я, ведя пальцем по его плечу, — мы ведь с тобой расстанемся?

Выговорила страшное, и замерла, ожидая ответа. А что будет, если он вдруг ответит: «Да»?!

Он перевернулся на бок, сгреб меня крепкими горячими руками, прижал к себе. Дунул в макушку:

— Что за глупости, Эля?

— Не глупости, — пробормотала я, с удовольствием возя носом по его груди. — А страх. Банальный, вечный женский страх. Что лето окончится, и мы расстанемся.

— Как мы расстанемся?

— Ну, как люди расстаются… В конце отпуска, каждый едет к себе, — я отодвинулась, но исключительно потому, что он мне это позволил.

Из таких рук не вырвешься. Железное кольцо. Надежное кольцо… И зачем из него вырываться, спрашивается.

— Сначала мы бегаем на станцию дальней связи, чтобы услышать голос друг друга, затем обмениваемся видеопосланиями, потом пишем лишь строчки в мессенджере… все реже и реже… а потом ты вставляешь на стену своего профиля фото с какой-нибудь девушкой в… — я вспомнила купальный наряд Таськи, — в плетеных веревочках вместо одежды!

— А ты с парнем…

— Не-ет, а я гордом одиночестве… беру бутылку, горько выпиваю ее всю и на дне вижу надпись: все мужчины — ко… Ай, щекотно же! Перестань!

Разговор ожидаемо прервался. Но потом, когда мы лежали рядом, разгоряченные, рсслабленные, переживая и никак не умея пережить до конца случившееся — с нами всегда было так, каждый раз, как в первый, каждый миг, как последний, Январь сообщил мне:

— Глупая Эля. Я никогда тебя не брошу…

Никогда не брошу.

Не этого ли ждет от своего мужчины каждая женщина? Твердого и категоричного «не брошу никогда»…

ГЛАВА 8

Я осторожно расстелила карту на деревянном столе. Долго рассматривала, вчитываясь в слова давно умершего языка. Нет, это был не малари. Именно нивикийский классический, с характерными хвостиками в базовых слогах — такой рукописный стиль дизайна «разговорный-народный» был принят повсеместно. Ну, и ошибки, конечно же, куда без них. Орфография языка формировалась на базе «якающего» диалекта, который благополучно исчез из обихода задолго до начала экспансии нивикийцев в космос. Когда разговорная речь и грамматическая ее основа разнятся, ошибки при письме неизбежны. И тем их больше, чем необразованнее пишущий.

Вот этот парень или девушка явно к культурной элите не принадлежал. Но и славным представителем безграмотного дна не был тоже. Кое-где даже уверено писал правильно, через «я». Такие спорные слова, я встречала их, написанные с ошибкой, даже в серьезных научных трудах. Редко, но встречала. А этот фрукт на карту для личного пользования нанес без проблем. Зато в других, где даже дети не ошибаются, налажал. Детские упражнения по родному языку мы с профессором Сатувом находили не раз — умилительно, разворачиваешь свиток, а там «пя-бя-ля» равиля том «я» — равилоль — писать, том — через; зеленые пометки учителя там, где написано правильно и грустные оранжевые рожицы там, где ошибки…

В малари, к слову говоря, звук «йа» в любых его проявлениях вообще отсутствует полностью, а в письменной речи — существует. В других гентбарских языках сам звук есть, в письменной речи тоже есть, а в малари — только в письменной речи. И те же самые проблемы с правилом «пя-бя-ля».

В таммеотском «йа» тоже вроде отсутствует. Везде, и в разговоре и на письме. Как в современном языке, так и в древних его вариантах. А если спросить? Информ задумался, но подтвердил — да, отсутствует. И если принять в качестве рабочего безумия реальность древнего контакта между Таммеешем и Нивикией, причем контакта полноценного, с обменом товарами, боеголовками и невестами, то какие открывались перспективы, с ума сойти. Например, какая же из этих двух рас старше? Где копать?

Голова вспухла от масштаба возникшей проблемы. Наша любимая космическая археология постоянно посылает нас туда, не знаю куда, за тем, не знаю за чем. Вот и ищи. Строй версии, выдвигай гипотезы, трать полжизни… Чтобы в один прекрасный миг вдруг понять: выеденного яйца не стоит вся, проделанная тобой, титаническая работа, потому что в основе ее — ложная предпосылка. Перечеркиваешь, отращиваешь дзен и начинаешь весь цикл с нуля: гипотеза, версия, сумасшедшая работа, и жирный черный крест финала — снова ошиблась, приняв за верное направление какую-то чушь…

Я составила послание профессору Сатуву — а что мне одной мучиться! Пусть светлый ум моего наставника тоже примет посильное участие.

— Проблемы?

Я подняла голову. Татьяна возвышалась надо мной штурмовой башней — первое, что приходит в голову, когда видишь пирокинетика. Они все рослые и крепкие, а еще слава у них соответствующая. Ну, и объективно: Татьяна на две головы выше меня и в полтора раза больше, причем не счет жира. Один кулак у нее размером с мое бедро, не меньше. Зубы супостатам пересчитывать — милое дело.

Правда, у врагов Федерации кулаки не хуже. Но это уже проблемы врагов.

У них на кулаках не возникает пламя.

Причем не какой-то там обыкновенный огонь, а управляемый волей пирокинетика термоядерный синтез; как генетики этого добились — не знаю, одно время пыталась понять, отступилась, там такие дебри, без десяти лет учебы в специализированных биоинженерных центрах не поймешь ничего. А я не биоинженер, я археолог, и у меня лапки!

Татьяна между тем присела напротив:

— Можно посмотреть?

— Да, конечно…

— Похоже на карту планетарной поверхности, — задумчиво выговорила Татьяна.

— Не может быть, — я ткнула пальцем в верхний уголок. — Смотри, здесь нацарапано “нимивита”, то есть Простор, пространство, космос, вселенная… океан… В докосмическую эпоху они так называли морские пространства… Потом стали этим словом называть космос. Так что это — карта какого-то космического пространства.

— И ты не можешь привязать ее к конкретному какому-то ориентиру, — кивнула Татьяна. — Ну да. Задача не из простых… Ты ведь не навигатор?

— Нет…

— Есть своя яхта?

— Нет.

— Понятно.

Татьяна покрутила карту по столу, рассматривая ее и так и этак.

— Нас учат навигации, — сообщила она. — Всех. Учат так же водить все, что движется, и, хотя пилотов-атмосферников готовят отдельно, попробуй экзамен по пилотированию в плотных средах не сдай.

— Отчислят?

— Хуже, — Татьяна подняла на меня насмешливый взгляд. — Сама гробанешься на А-дорожке во время экзамена. После чего долго еще на свидания ходить будешь только к хирургам. Даже не ходить — ездить на каталке…

Я вообразила себе этакую беду и поежилась.

— И ты…

— Я — нет. А вот на нашем курсе четверо — да. Естественная убыль, так это называется. Подписывая контракт на обучение, ты с этим соглашаешься.

— С чем, господи… — пробормотала я.

— С тем, что в процессе учебы можешь склеить ласты или получить инвалидность, не совместимую с дальнейшей службой, — усмехнулась Татьяна. — Без претензий к наставникам и руководству Полигона Альфа.

— Сурово у вас.

— Как есть.

— Так почему ты решила, что карта — планетарной поверхности? — спросила я после паузы.

— Смотри, — палец Татьяны уперся в левый верхний угол. — Эти линии. Похожи на фрагмент внутреннего кольца волн перед эпицентром Каменного моря. Вызови карту Каменного моря, наложи на эту.

— Это же нивикиец писал! Откуда нивикийцу знать про Каменное море?

— А вариант, что писал твой коллега-археолог, ударившийся в черное копательство, в голову не приходил?

— Ой…

Такое мне правда не пришло в голову. Но если вдуматься, логика тут была железная. С чего бы таммеотским правоохранителям знать нивикийский? А имя мое здесь трепали — так откуда обывателю, далекому от нашей профессии, знать, в какой именно области я эксперт. Он бегло глянет в информ: да, есть в реальности такая Элина Разина, доктор археологических наук, вот ее список достижений в свернутом виде, номера с датами дипломов и работ. Все! Достаточно, чтобы попасться и купить подделку!

Между прочим, объясняет, почему в простых словах ошибок дополна, а в сложных их нет! Прекрасная попытка прикинуться в записях недалеким контрабандистом без признаков интеллекта на лице. Вот только не выпендриться через правильное написание сложных слов оказалось невозможно.

— Блин, — с чувством сказала я, берясь за виски. — А я уже такую шикарную теорию сгенерировала! И уже профессору Сатуву ее отослала. А тут… Тьфу!

— Бывает, — хмыкнула Татьяна, подпирая щеку ладонью.

— Надо в полицию, — решительно заявила я. — Знающих нивикийский не так уж и много. Пусть ищут!

— Пиши в полицию, — кивнула Татьяна. — А карту посмотришь?

— Что? — не поняла я, отрываясь от экрана.

— Ну, карту Каменного моря. Задай поиск соответствия. Любопытно же, нет?

— Любопытно, — я свернула форму обратной связи с планетарной полицией, и вызвала карту Каменного моря.

После долгой обработки наша карта встала на свое место. Встала идеально!

— Блин! — еще раз выдохнула я.

Теория о раннем контакте таммеотов и нивикийцев окончательно ухнула в черную дыру на досветовой скорости.

— Что же получается, — сказала я, — вот эти все пометки… к чему они… он, гад, там что, схроны какие-то сделал или как? Вонючие Штаны — это что? В космосе — может быть какая-нибудь аномалия пространственная, а здесь — что?

— Тоже пространственная аномалия, — сказала Татьяна. — Место-то какое непростое.

«Эпицентр дышит до сих пор», — вспомнились мне слова Января. И язык мой довертел вслед за мыслями:

— Те подростки… ну, гонщики-неудачники, что там разбились, и Января как волонтера, дернули участвовать в их спасении… Мы были вот здесь, — я приставила палец к голографической карте Каменного Моря. — А Январь летал вот сюда… — мой палец оказался как раз над нашей картой. — И это место тут помечено как Гребаный Песочек… примерно так переводится… ну, если в точности, то без первых двух букв… Песочек! Таня, ты — десант, да еще паранормал, какой такой «песочек» может быть в пространстве?! Да хоть бы и на планетарной поверхности.

— Понятия не имею, — пожала она плечами. — Но можно съездить, посмотреть на месте…

— Нет, сначала надо в полицию..

— Так полиция тебя туда и пустила, — заметила Татьяна. — Но можно отправить в полицию и, пока они там раскочегарятся, слетать самим. Они как раз подоспеют спасти, если вдруг что.

Мы замерли, сверля друг друга взглядами.

— Авантюра, — сказала я наконец, поджав губы.

— Ага, она, — кивнула Татьяна. — Мне любопытно. А тебе?

— Что вы тут так азартно обсуждаете? — спросил Январь, появляясь у меня из-за плеча.

— Карту, — честно сказала я.

— А, твоя археология, — добродушно посмеялся он, и вдруг выдернул из-за стола, прокружил вокруг себя и поцеловал, взвизгнуть не успела.

От его поцелуев, как всегда, все во мне расплавилось в жидкую лаву. Я любила его, любила, любила, я даже представить себе не могла, что женщина может вот так любить мужчину. Нет, я читала, смотрела любовные развлекалки, я как-то даже у нивикийцев наткнулась на самый настоящий любовный роман со всеми страстями. Поистине, все носители разума Галактики, древние, настоящие и будущие, едины в одном: в любви. Нет ни одной расы, которая так или иначе не переживала бы это могучее чувство, способное одновременно и на созидание и на разрушение.

Никакого письма я в полицию, конечно же, не отправила. Отложила на потом. Какая полиция, когда в цветных вечених сумерках тебя обнимает любимый мужчина, и вы целуется до умопомрачения, а потом уходите в комнату, закрываете дверь и снова целуетесь и снова до умопомрачения, и в себя приходите лишь под самое утро…

Иногда так бывает в жизни. Ты — дышишь, ходишь, любишь, живешь. Но следующий твой шаг — в пропасть, и нога уже повисла в воздухе, падение неизбежно. Впереди — жестокий, не оставляющий ни единого шанса на спасение полет в пропасть. Предотвратить его можно было. Вчера. Не сегодня. Сегодня — неотвратимо поздно, время, когда можно было направить поток в другое русло, ушло безвозвратно. Русло осталось теперь всего лишь одно, прямое, отвесное и короткое, как спуск в ад. Но ты ничего еще не знаешь, ни о чем даже не догадываешься. Любишь, дышишь, живешь… А уже умерла.

Так бывает иногда в жизни.

Таммеотские ночи не знают мрака. Даже в лесу просачивается сквозь кроны пылающий звездный свет, рождает тени, зажигает блики на воде. В горах у подножия Зубчатого Вала летом прохладно, особенно ночью. Воздух дышит запахами цветов, влажной коры, близкой воды. В тишине перекрикиваются ночные пересмешники, звенит, прыгая по камушкам, ручей.

Вот в такую предутреннюю идиллию, когда хочется выпить прохладного сока или просто родниковой воды, ледяной, но безумно вкусной, а потом снова нырнуть под покрывало и пригреться под горячим боком любимого, Январь обнаружил на-тоулем лантарга Поункеваля.

Клянусь, я его сама не доставала! Сунула в серебряный кулон, защелкнула, надела цепочку на шею и забыла напрочь, что именно на той цепочке ношу. Как цепочка оказалась на столе… ну, допустим, одно звено поломалось или замочек расстегнулся… ладно. Но как раскрылся кулон? Мистика какая-то, бесовщина, проделки мелких лесных чертенят! А может быть, проявление той силы, что заточена была в этом маленьком кусочке дерева. Я, помнится, не дочитала подборку до конца — волосы зашевелились, порываясь встать дыбом: случайности — не случайности, совпадения на грани безумия, события на таком тонком лезвии между реальностью и навьим сном, что умом не веришь и не поверишь ни за что, но сердце чувствует.

Помню, как сердце рухнуло сквозь пятки прямо под землю: Январь молчал, смотрел на подарок и молчал, и его молчание не обещало ничего хорошего. Он ненавидел расу лантарга Поункеваля, ненавидел от души, было за что. Его семья поколениями служила в космодесанте Земной Федерации, война с Оллирейном закончилась официально почти тридцать лет назад, это так, но конфликты по пограничным локалям все равно продолжались. С обеих сторон забора всегда найдутся недовоевавшие, жаждущие реванша, считающие, что противнику вломили недостаточно… Как и те, кто захочет погреть на чужой беде руки, продавая оружие, наркотики, медицинские услуги и корабли всем, желающим их купить.

— Это что? — тихо спросил у меня Январь.

— Подарок друга, — честно ответила я.

— Друга, — голос его упал до почти шепота, и прозвучало это очень страшно.

— Да, — я выдержала его взгляд.

Я не считала себя виноватой, хотя, наверное, было надо посчитать себя в этой ситуации виноватой, но… но… но… Дернула ворот: воздуха не хватало.

— То есть, вы не были любовниками? — новый уточняющий вопрос с тем же льдом в интонациях.

Дурак ты, Январь. Дурак, идиот, болван, я же сказала тебе — подарок друга, ты не услышал? Почему ты не услышал?!

— Допрашиваешь? — тихо спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, но со стороны себя не слышала, а самой показалось, что мямлю самым жалким образом.

— Если так, тогда… — его руку охватило багровое пламя, но с криком: «Нет!» я успела накрыть на-тоулем ладонями, и страшный жар лишь дохнул на кожу, не опалив ни волоска.

Январь слегка развел ладонями, сбросил пламя с пальцев, вокруг сразу стало темнее. Смотрел на меня, и я не могла прочесть его слепой взгляд, понять, чего же там больше было, злости или обиды или разочарования с брезгливостью даже, или всего вместе сразу.

— Не тебе подарено, — сказала я наконец, — не тебе и жечь.

— Значит, были любовниками.

— Нет!

— Я даже его знаю, — тем же спокойным льдом прошипел Январь. — Поункеваль Шокквалем, других из этой же семейки там, на вашей Нивикии, просто нет. Значит, ты решила отдохнуть от него? Слетать на курорт, развеяться? Найти себе мальчика для развлечений? А потом вернуться, как ни в чем не бывало, и снова целовать его?

Я онемела. Стояла, хлопала губами, не знала, что ответить, а больше всего ранила тяжелая ненависть, прорвавшаяся в чудовищных словах любимого. Он был со мной… сколько … почти четырнадцать дней, и за это время ничего обо мне не понял… Иначе бы не говорил такое… и так…

Для меня он стал жизнью. Центром Вселенной. Вот почему Таську настигало очередным разочарованием, поняла я. Она искала себя в глазах любимых, обманывала сама себя, что нашла, а потом, вот как сейчас для меня, наступал момент истины. Для меня Январь был всем. Опорой, на которой вращался мой мир. А я для него, наверное, так и осталась чем-то меньшим. Иначе он бы говорил сейчас со мной не так.

Иначе он бы меня услышал.

— Элина, — повысил он голос. — Я задал тебе вопрос.

— Вот ты как обо мне думаешь, — выговорила я наконец, и поразилась снизошедшему на меня спокойствию. — Жаль.

— Я тебе верил, — тяжело сказал он. — Я тебя любил!

Любил. В прошедшем времени. Вот так.

Январь меня приговорил, поняла я. Приговорил, расстрелял, закопал, нагреб сверху земли, сплясал и поставил надгробный камень, а теперь занялся надписью: Здесь лежит Элина Разина, подлая девка расового врага, в низменных целях охмурившая доблестного десантника Земной Федерации. Что тут скажешь? Что против этого еще можно сказать или сделать?

Внезапно мне захотелось оказаться как можно дальше отсюда. Чисто физически — как можно дальше. В другом городе, на другой планете, в самой дальней пространственной локали, какая только сейчас доступна для перелета! Я повернулась и ушла.

Думала, — да, думала, надеялась, ждала! — меня остановят. Как же. Уже. Сейчас. Побежали, догнали, в ножки кинулись. Хорошо, терминал при мне. Не пропаду!

Да даже если и пропаду! Наплевать.

Я бездумно шла вдоль ручья, и странным образом, выбрала правильное направление, к дороге, а не в горе. Задыхаясь, сдернула с руки дорогущий браслет из таммеотского цветного стекла — Январь купил его в поселочке вблизи Озера Слез, местные жители строго блюли традиции. Стеклянные украшения создавались почти вручную, ровно так же, как в древности, по той же самой технологии, практически не изменившейся за века. Нам провели самую настоящую экскурсию по мастерской, даже дали подержать в руках инструмент…

И вот теперь это чудо таммеотского ювелирного дела полетело куда-то под кусты, в темноту. Легче не стало.

Как же мне было плохо! Плохо, больно, будто вырвали из души громадную часть и швырнули ее, кровоточащую, голодным псам. Обида душила слезами: как он мог? Как? Ну, как так, а? За что?!

Вызов. Таська Кудрявцева. Надо же, а я успела забыть о ее существовании!

— Привет, — радостно защебетала она с экране, — Эля, а ты где? Что делаешь?

Что я делаю! Что делаю! Я задавила истеричный смех и ответила ровно:

— Я еду в космопорт.

В космопорт. Куда же еще. Ближайший челнок уходит к Таммеш-Орбитальной-3 через два часа; успею. А не успею на этот, так они стартуют с получасовым интервалом. На каком-нибудь да улечу.

— Новости, — присвистнула Кудрявцева. — А куда?

— К бесу под хвост, — сообщила я все тем же ровным голосом.

— А Январь?

Я промолчала.

— Вы расстались, что ли? — поразилась Таська. — Эля!

— Да, — отрезала я, не собираясь выдавать подробности.

К чему дергать открытую рану? Без того больно. Как он мне… с таким лицом и так…

— Эля, ты плачешь, что ли? — встревожилась Таська. — Ты где, что у тебя там за темень такая… Утопиться решила? Или разбиться? Эля!

— Не переживай, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не надо переживать за меня, Тася. У меня все хорошо. Я вот уже на дорогу вышла… Сейчас вызову машину и отправлюсь в космопорт. А оттуда к себе. На Нивикию.

— Какой космопорт, Ратеенарой?

— Какой тут ближе всего…

— Ратеенарой. От нас — два часа… Дождись! Мы с Митирувом приедем.

— Не надо, Тася, — я не сумела сдержать раздражение. — Нечего тебе там делать.

— Эля!

— А я другой космопорт выберу, — мстительно заявила я. — И не скажу тебе, какой. Отстань! Я сама!

— Сама! — задохнулась Таська от возмущения. — Не дури, Эля!

— Отстань!

В припадке злости я отключила связь и выставила терминалу режим «не принимать вызовы, кроме экстренных».

Дорога здесь стоила себя! Сертификат на гармонию с природой позволял проложить только грунтовку, это утрамбованные в землю камни, если что. Не всякая машина проедет, не всякий глайдер приземлится.

В вызове надо было указать тип посадочного места, я зависла, пока не сообразила переключить язык экрана на эсперанто. Читать сервисные точки на тамешти оказалось для меня еще рано.

Небо над горами начало наливаться золотом нового дня. Звезды тускнели, уступая солнечному свету. Но к полудню исчезнут далеко не все из них. Самые крупные и яркие останутся.

Как всегда на рассвете, ощутимо похолодало, и над руслом ручейка, убегающего вниз, начал подниматься седой туман. Залетное облако прошуршало быстрым дождем, оставив на щеках соленую влагу. Угар обиды начал утихать, и под одежду потек промозглый стылый холод, какой бывает по утрам летом в горах. Может, вернуться?..

Миг слабости. Я встряхнулась, решительно прокручивая пальцем экран

Мимо прошла машина, остановилась, развернулась… В открытую дверцу высунулось лицо Татьяны:

— Куда собралась?

— В космопорт, — буркнула я.

— Подвезти?

— Да? — не поверила я в ее доброту. — Ты меня сейчас назад подвезешь. Запрешь в деревянный домик с… с… с… этим… этим… и не выпустишь до скончания вселенной, потому что мы не помиримся никогда. Короче, — НЕТ!

— Плевать мне, — сообщила Татьяна. — Взрослые люди, сами разберетесь. С чего хоть, расскажешь?

— Не расскажу!

— Ну, и не надо. В космопорт, говоришь? Ну, садись…

Я подумала немного. И села в Татьянину машину. А то вызов пока оформишь… да пока дождешься…

А в машине — тепло, и вкусно пахнет свежезаваренным кофе, и Татьяна радушна, несмотря на свою суровость:

— Сзади кофемашина стоит… сделай чашечку. Да и мне уж сделай… Дорога неблизкая.

Я поблагодарила, занялась кофе. Пока разливала, немного согрелась. Потом подала чашечку Татьяне, сама занялась своей — совсем хорошо стало. Кофе был великолепный. Настоящий терранский «горячий» кофе, я уже и забыла, когда в последний раз пила такой. Январь к кофе был равнодушен, пил, какой придется… и снова я о нем!

На глазах вскипели злые слезы, и я задышала ровнее, стараясь сдержать их. Разреветься, еще не хватало.

— Поплачь, — с усмешкой разрешила Татьяна. — Полегчает…

— Глаза на затылке? — угрюмо осведомилась я.

— Вроде того.

— Откуда бы…

— Забываешь, кто я, — она полуобернулась ко мне, смотрела с улыбкой.

С понимающей такой, мудрой, сочувствующей улыбкой, как… Как мать. Или как старшая сестра. У меня, наверное, появлялся точно такой же взгляд, когда я утешала Таську в периоды ее депрессий.

Дорога свернула в ущелье, несколько минут окрашенного желтыми световыми панелями полумрака и мы вырвались на простор — отличную трассу, идущую вдоль горы. С одной стороны — гигантская, почти отвесная, гранитная скала, обомшелая, в подтеках ржавчины на голых участках, с громадными гнездами абаев на головокружительной высоте. С другой стороны — гигантский же обрыв в долину. Кроны могучих саангмаков плывут где-то далеко-далеко внизу, под легким флером облаков, а затем могучее лесное море разбивается о белую звезду далекого города, и уже за городом — сверкает под вынырнувшим из-под горизонта солнцем море.

То самое море, где началась моя курортная жизнь на этой планете.

И чем все закончилось…

Захотелось вдруг услышать Таськин голос, стыдно стало за свой псих там, внизу, на дороге у ручья. Терминал выдал список пропущенных вызовов — сто двадцать семь от Таськи, сорок два от Митирува, по тридцать семь от Антона и Криса… ни одного от Января… Я проглотила вставший поперек горла ком.

Правильно я поступила! Правильно. Зачем он со мной… так…

Вызов не прошел.

Я удивилась. Посмотрела на экран, снова вызвала Таську. И снова — даже не сбой связи, а просто — нет связи! Покиньте зону отсутствия сигнала.

— Связи нет, — растерянно сказала я.

— Бывает, — отозвалась Татьяна, не оборачиваясь.

Отсюда к космопорту дорога без сюрпризов, нет нужды лично присматривать за транспортом. Скормил автопилоту пункт назначения, он сам везет. Кроме того, на междугородних трассах общего пользования ручное управление прямо запрещено, если нет никаких нештатных ситуаций, требующих контроля человеком. Но Татьяна явно услугами автопилота сейчас не пользовалась.

Меня бросило в жар.

Потом в холод.

— Таня… — начала я.

Она обернулась. Снова улыбнулась. Ничего общего с материнской или сестринской ее улыбка не имела, ни сейчас, ни в прошлый, как я поняла задним умом, раз.

— Мне нужны твоя одежда, твой айди и твой гравискутер, — усмехаясь одним уголком рта сообщила Татьяна.

— Что? — растерялась я.

Что угодно готова была услышать, только не этакую чушь!

— «Судный день Галактики», — объяснила Татьяна с легкой жалостью в голосе. — Не смотрела?

Я качнула головой:

— Нет…

— Зря. Ну, впрочем, какие твои годы, еще посмотришь. Если доживешь.

— Так это ты! — внезапно озарило меня. — Это ты… мой кулон…

— Сделай гадость — на сердце радость, — оскалилась она, не сводя с меня внимательного взгляда.

— Что ты наговорила Январю?! Что именно ты ему говорила?

Конечно, он не мог сам по себе вот так напасть на меня! Если бы не чувствовал себя правым отсюда и до края мира!

— Правду, — пожала плечами Татьяна. — Правду говорить легко и приятно…

— Какую еще правду?! — взвыла я, дергаясь вперед.

— Сиди где сидишь… девушка По, — короткий приказ хлестнул плетью.

Я вжалась в спинку сиденья, лихорадочно думала. Девушкой По меня впервые назвала жена нашего губернатора, чтоб его в свежие потроха с головой окунули, а дальше сплетня зажила своей собственной жизнью, но оперативно добраться от Нивикии к Таммеешу сама по себе она не могла. Сплетню привезли с собой. Или передали почтовым посланием. Те или та, кто отирался на Нивикии как раз перед моим отлетом оттуда.

— Ты не Татьяна, — выдохнула я открывшуюся передо мной горькую истину.

И сразу же вспомнились слова Января: «я не видел их — Криса с Татьяной! — полгода, ее с тех пор как подменили…» Не как, любимый мой человек, а реально подменили!

— Ну, почему же, — лениво выговорила моя похитительница. — Я — Татьяна… Так меня назвала мать при рождении.

— Значит, ты не та Татьяна!

— А вот это чистая правда. Не та.

— Зачем?! Кулон… зачем…

— Все просто, — деловито объяснила она. — Дракон получил солидный заряд душевного дисбаланса и не станет тебя искать в ближайшие дня три. Мужчины… что поделаешь… В полицию ты не обращалась. Ведь не обращалась же? Вот. А я ведь давала тебе шанс! Я же говорила тебе — пиши в полицию. Ты не написала. Какие обиды?

— Зачем я тебе сдалась?

— Зачем мне эксперт-лингвист по мертвому языку? — широко улыбнулась Татьяна. — Попробуй догадаться.

— Карта?

— Не только карта. Не только она, Элина.

— А что взамен?

Люди часто говорят, что наглость — второе счастье, и я попыталась уцепиться за эту аксиому, как утопающий хватается за соломинку.

— Я хорошо тебе заплачу.

О, как меня выбесил ее холодный тон, предложение оплаты — через губу, как подачку голодному животному, ее уверенность в себе, осознание превосходства надо мной в частности и над ситуацией в целом! Но, прежде, чем я успела выразиться на отборном чинтсахе-матерном, Татьяна разъяснила, какого рода монета мне предлагается:

— Заплачу тебе твоей же собственной жизнью. Как по мне, цена щедрая. Даже с переплатой.

— А какие гарантии? — я еще храбрилась, хотя с каждой минутой понимала все больше и больше, в какую яму угодила.

— Никаких, — мило улыбнулась Татьяна. — Договор на доверии. Ты же понимаешь, что я могу просто заставить?

— Пытать будешь? — кивнула я.

Она может. С ее-то паранормой. Я сама видела, с какой легкостью рождался огонь на ее пальцах.

— Ну, зачем сразу пытать-то, — с жалостью вздохнула Татьяна. — Что за гнилое воображение!

— Я не буду помогать тебе, — заявила я, откидываясь на спинку сиденья и скрещивая на груди руки.

— Куда ж ты денешься-то…

— Поясни, — я все еще не понимала.

— Например, у меня с собой гипнолигатор. Армейского образца, то есть не просто работающий, а — работающий качественно. Как тебе? Попробуешь на вкус? Или все-таки останешься хорошей девочкой?

Гипнолигатор. Меня ощутимо тряхнуло. Носителей телепатической паранормы контролирует их же собственная инфосфера, общее поле разума, объединяющее всех телепатов. Натуральнорожденного или парнормала-нетелепата с гипнолигатором в кармане не проконтролирует никто. Достать эту дрянь непросто, согласна. Наказание за нелицензионное ношение, не говоря уже о применении, безжалостно и неотвратимо. Но кому надо — достают. И не всех из них вовремя ловят.

— Страшно? — весело спросила Татьяна. — Бойся. И думай. Ты у нас девочка умненькая, думать будешь в правильном направлении.

— Почему? — спросила я.

— Я уже говорила. Я хочу жить…

— Разве ты не живешь?

Она совсем оставила управление, передав его автопилоту. Развернула ко мне ложемент водителя. Села, выпрямив спину. Дернула себя за волосы у виска и сказала:

— Это — краска, Разина. Под ней седина. Седина у нас — первый признак гормонального срыва, начало конца. Да, многие из нас живут до семидесяти сейчас. Даже до восьмидесяти. Но некоторым не везет, и они загибаются раньше. Я — из последних, мне сорок два, врачи дают мне еще четыре года. Может быть, пять. Или даже шесть, как повезет. Меня это не устраивает, знаешь ли. Как-то обидно. Тебе двадцать семь и впереди у тебя сто лет активной жизни, не меньше, а мне в гроб ложиться, не прожив и полвека. Не хочу.

— А как то, что ты делаешь, продлит тебе жизнь? — полюбопытствовала я, мне действительно стало любопытно.

На что она купилась? Это — реально или и ее обманывают, используя в своих каких-то целях?

— Долго рассказывать… И ты мало что поймешь.

— Расскажи, — попросила я. — Вдруг пойму. Сама сказала, что я умненькая.

— Хорошо держишься, — одобрила меня Татьяна. — Грешным делом, ждала воплей, соплей и истерики, а ты — молодец. Редкость среди гражданских…

Она замолчала, обдумывая, стоит ли мне говорить, и, если все-таки стоит, то что именно.

— Ну, хорошо. Слушай. Давно, лет восемьдесят тому назад… я тогда еще не родилась… жил на свете такой поганец по имени Шаттирем Шокквалем. Верно, жил он в пространстве Оллирейна. И очень его интересовали наши паранормы. Он хотел привить их на геном собственной расы. А для этого изучал пленных носителей паранорм… ведь тогда шла война, можно было хватать без оглядки и тащить к нему в лаборатории кого угодно. И творить там с ними, что угодно. На что фантазии хватит. Больше всего его интересовали дети. Растущие организмы… — Татьяна непроизвольно сжала кулаки, и на них проступило багровое пламя. — Я читала протоколы допросов, Разина, я читала материалы исследований, которые там велись, и это не твоя плюгавая археология, это — страшно, по-настоящему страшно!

Это логово отыскали и зачистили до лысого места, детей — кто был еще жив — вывезли… Больше половины из них умерло в первый же год, потому что наши врачи не знали, как им помочь… Но те, кто выжил… Разина, их паранорма уже не зависела от биологического генома, понимаешь? Шаттирем добился невозможного: он работал напрямую с личностной матрицей, минуя биологический геном, понимаешь?

— Ну а тебе с этого — что? Ты не ребенок. Ты — взрослая женщина. С признаками раннего старения, — не удержалась я от мелкой мелочной шпильки.

— Мы нашли выход, — она не смогла сдержать хищного удовлетворения. — Правда, пока только для женщин. Но я не сдохну, Разина, — она подалась ко мне, взяла меня за руки, я еле сдержалась, чтобы не отдернуться с диким воплем. — Я буду жить! Я не умру через шесть лет, я буду, буду жить! И сто лет, и сто двадцать. Даже сто тридцать не предел!

Безумия в ее взгляде было больше, чем во Вселенной темной материи. Эля, ты приехала. Сидишь в одной машине с сумасшедшей, которая везет тебя невесть куда и невесть что с тобой там сделает. Отлично. Просто замечательно. Блеск, шик и красота, как выражается Таська.

— Звучит замечательно, — осторожно сказала я. — А как выглядит?

— Выглядит еще лучше, — заверила меня Татьяна, отпуская мои руки.

Я потерла запястья: кожа хранила жар Татьяниых пальцев, словно ожог. Я даже посмотрела, нет ли там настоящего ожога, — нет, не было. Но неприятное ощущение проходить не спешило.

— Нам удалось совместить методику Шаттирема с процедурой метаморфоза, которой подвергают женщин других рас врамельвы. Тебе ведь известно, что Врамеул — раса паразитов?

Я кивнула. Все знают, пусть не до подробностей, кто такие врамельвы. И каково живется народам, угодившим под их протекторат. Раса насекомых с очень сложным циклом воспроизводства: напрямую, в паре мужчина-женщина своего вида, у них не рождаются девочки. Для этого они берут пленную женщину, протаскивают ее через болезненный метаморфоз, после которого она принимает пригодный для воспроизведения юных врамельвов облик. И рожает, пока может, весь остаток своей коротенькой новой жизни. Короткой прежде всего потому, что роды отнимают много сил, а за родившей особенно не ухаживают, умерла — значит, умерла, сделаем новую. Вон их сколько подрастает у подневольных рас, выбирай любую.

Мерзкое общественное устройство, что ни говори. Врамеул не любят все. Но задавить их массой в одиночку — сложно, а задружиться в должном количестве против — попробуй задружись с тем же Оллирейном, мало не покажется.

— И что? — спросила я у Татьяны, а в животе провернулся тяжелый склизкий камень очень нехорошего предчувствия.

— Сохраняешь паранорму, приобретаешь крылья и живешь, вот что, — заявила Татьяна.

— Но это же эксперимент, да? — неуверенно спросила я. — Не подтвержденный практикой? Или?

— Или, Разина, или, — Татьяна торжествующе воздела палец. — Мы опробовали метод на добровольцах. Он работает!

— Где же вы взяли добровольцев-то? — язвительно спросила я. — Кто в здравом уме решился бы на такое?!

— Пациенты хосписов Старой Терры, — отрезала Татьяна. — Сорокалетние женщины, которым тоже хотелось жить. Дети с прогерией Эммы Вильсон, с любой прогерией. Все, кому досталось умирать послезавтра. У нас не было недостатка в добровольцах, поверь мне!

— У нас, — повторила я. — Вас — много?

— Достаточно, можешь поверить.

Я всего лишь археолог. Я всего лишь прилетела на курорт отдохнуть. Мужчину себе найти, черт возьми, давайте смотреть правде в глаза! А с этой нелегальной группировкой… с этой дикой верой… с этим их фанатизмом… и преступлениями против Человечества… пусть разбираются профессионалы!

Хочу обратно в раскоп! К профессору Сатуву, к любимой, проверенной на всех погодах «пипе»! К темному нивикийскому небу, пыльной атмосфере и такой родной тоске по вечерам.

Заберите меня отсюда!

Пожалуйста…

ГЛАВА 9

— Без обид, пожалуйста, — предупредила Татьяна, ловко накидывая силовой поводок мне на шею, я и пискнуть не успела.

Показала мне браслет-генератор:

— Не дотянешься, даже не пытайся. Сиди тихо. Не мешай вести. Отпущу, когда прибудем на место…

Да. Дотянуться я теперь не могла никуда. Ни до генератора, ни до Татьяны. Проклятая невидимая веревка держала крепко. А если я начинала шевелиться слишком уж активно, еще и сжималась на горле, перекрывая доступ к кислороду.

Вот так не справится моя похитительница с управлением, машину сбросит с дороги в пропасть, и я задохнусь, безуспешно пытаясь освободиться.

Как же мне было страшно, кто бы знал! До судорог, до темноты перед глазами. Если бы я могла порвать проклятый поводок! Если бы я могла драться как Татьяна — пошла бы в учебку Альфа-Геспина вместо археологического! Если бы да кабы.

Машина шла теперь по пустынной местности. Впереди поднимались холмы, сначала небольшие, затем средние, за ними — в сизой туманной дымке — поднимались уже маленькие горы.

Татьяна, не отвлекаясь от управления, протянула руку, панель слева откинулась, открывая соты на шесть цилиндров, две соты пустовали, из третьей Татьяна достала небольшой желтоватый предмет. По форме — цилиндр, маленький, не толще пальца и в высоту тоже небольшой. И на торце — хорошо знакомое мне Бешеное Солнце! С чем она связалась, идиотка?!

— Поводырь, — пояснила Татьяна, истолковав мой испуг по-своему. — Сейчас немного потрясет. Потерпишь.

Она отвела волосы с левого виска, и я увидела отверстие шунта, бросившего колкую металлическую искру на боковое стекло машины. Цилиндр вошел в него полностью.

Наверное, какая-то десантная хрень. Какой-то имплант, повышающий боевые и прочие возможности. А может быть… Мелькнувшая догадка была настолько безумной, что я отбросила ее, не дав даже проскользнуть в сознание.

Машина свернула с дороги прямо в степь, и резво прибавила скорость, перейдя в режим глиссирования, а я вдруг поняла, куда Татьяна направляется.

В Каменное море!

Застывшие гранитные волны шагали к нам из-за горизонта, и на их макушках ослепительно сверкали на солнце лужицы застывшего белого кварца. У Татьяны где-то там схрон? Тайная база? Если карту вспомнить, то…

И тут тряхнуло. Тряхнуло так сильно, что мне едва не оторвало голову проклятым поводком, вдобавок я очень больно прикусила язык и не удержалась от постыдного скулежа. А еще пытки огнем собиралась стойко выдерживать!

— Жива? — не оборачиваясь, спросила Татьяна.

— Не дождешься, — угрюмо буркнула я, хотя лучшим решением было бы все-таки ей не отвечать.

Кто она такая, чтобы я с нею разговаривала.

— Почти приехали.

Я немо вытаращилась в прозрачную панель двери. Не было снаружи никакого Каменного Моря, и степи не было, и бескрайного простора — тоже. Поднимались ввысь и смыкались над головой стены из белого гранита, для туннеля — широковато, для подземной пещеры — мелко… Откуда оно здесь взялось?!

Скалы увалились назад и в бок, и машина выскочила в небольшую долину, перечеркнутую ручейками… я не поверила глазам своим, ручьи текли во все стороны сразу, вверх тоже, и берега закручивались вместе с ними, и выглядело все вовсе не как законченный дизайнерский образ. Выглядело оно так, будто здесь случился взрыв, после которого никто ничего убирать не стал, даже не пытался.

Татьяна опустила машину, дернула поводок, открепляя меня от спинки сиденья:

— Выходи.

— Что это? — просипела я, растирая натертое проклятой силовой удавкой горло.

Небо над головой пылало страшным стальным светом, будто сквозь тонкую металлическую крышку светило бешеное солнце. Трава пробивалась сквозь камни, седовато-белая и с отчетливым запахом хвои. На конце каждого стебелька висел тоненький прозрачный цветочек-шишечка с алой каемкой по резным лепесткам.

— Пространственно-временная каверна, спрятанная в структуре Каменного Моря, — объяснила Татьяна. — То, что на карте обозначено как «Гнилой песочек». Без поводыря, — постучала себя по левому виску, — не доберешься. И назад не выберешься. Так что, доктор археологических наук Элина Разина, настоятельно рекомендую меня не злить. Иначе не выведу отсюда никогда.

— Удавку сними, — потребовала я, касаясь ладонями горла. — Если мне самой отсюда не выбраться, она не нужна.

— А в воспитательных целях? — с любопытством спросила Татьяна.

Сволочь! Чтоб тебя разорвало вдоль, поперек и крест-накрест!

— Шучу, — расхохоталась она, снимая поводок. — Видела бы ты свою рожу! Пошли.

Под перекрученными ручьями мы прошли в дальний конец долины, к небольшому приземистому зданию — здание явно было новоделом, не имеющим ничего общего с этим странным и жутким местом.

— Кстати, ты там сама по себе тоже не ходи, — ткнула Татьяна за спину. — Без поводыря пропадешь.

Я оглянулась. Под изломанной аркой, образованной скрученным и смятым пространством, дрожал слабый белесый туман.

— Это что такое? — потрясенно спросила я. — Это что… Врата?

— Они, — довольно хмыкнула Татьяна.

— Куда?

— Да на твою любимую Нивикию.

— Что?! — я остановилась. — Так что же получается, контакт между нивикийцами и таммеотами все-таки был?!

— Азартно узнать истину? Понимаю. Пойдем. Зароешься в свои любимые артефакты письменной речи. Но до того перепишешь мне карту. Каждое слово переведешь, и переведешь правильно.

— А как проверишь? — меня забрало злом, я уже не помнила про поводок и огня снова не боялась.

— Есть… способы, — туманно ответила Татьяна. — Как только решу, что ты врешь… — перед моим носом возник объятый пламенем кулак: — Во. Видишь?

Я невольно отдернулась. Огонь под самым носом, от которого кожа ссыхается в одно мгновение, серьезный аргумент.

— Убить не убью. Но личико попорчу. Поняла?

Что тут было не понять. В животе тяжело провернулся ледяной ком муторного ужаса. Не в красоте дело, при современных технологиях убрать шрамы не проблема. Дело в боли.

Только в боли!

Каждый вменяемый носитель разума боится огня. Это древний иррациональный страх, идущий еще из тех времен, когда предки наши бегали по поверхности своих материнских планет в шкурах с дубинками, а стихийные бедствия вроде лесных пожаров выжигали их в ноль. Не знаю, чего боятся плазмоиды, живущие в фотосферах звезд, может, воды, но любая органическая жизнь с огнем несовместима в принципе. Кроме пирокинетиков. Но и те горят, как свечки, если их паранормальную защиту пробить чем-нибудь мощным.

Чем пробить защиту Татьяны?

Она Альфа-Геспин прошла. Потом служила действительную — сколько? Лет десять-пятнадцать. Сорок два. Она сказала, ей сорок два года. Значит, все двадцать лет воевала. Параллельно совмещая с преступной деятельностью.

А я пятнадцать лет по раскопам кверху задом лазила.

На кого ставки сделаете?

Я не обижаюсь. Я понимаю. Я понимаю все. Сама со своей ставкой так же поступила бы.

Значит, брать надо умом.

Врата. Врата на Нивикию. Вон там, под перевернутыми ручьями. Вариантов всего два: прыгнуть самой, столкнуть Татьяну. А куда Врата ведут? Если за пределы городского купола — а в пределах такое лантарг Поункеваль без внимания не оставил бы, — то без скафандра будет весело. Первые несколько минут. Потом станет грустно, а потом — уже и без разницы. В атмосфере Нивикии всего девять процентов кислорода и десять — меркаптана, остальное азот и прочие газы. Откуда там меркаптан в таких диких количествах? Спросите у планетологов, они расскажут.

Когда там жили нивикийцы, состав атмосферы был намного приятнее, чем сейчас.

Думай, голова, думай. Косичку заплету…

Здание оказалось обманкой. Защитным корпусом, возведенным вокруг древней постройки. Это Татьяна объяснила. Вообще, она болтала много. Или слишком уверена, что ей ничего не будет, или не собирается оставлять меня в живых. И потому уверена в том, что ей ничего не будет. Эля, тебе задница. Понимаешь? Большой такой афедрон космических масштабов.

— Командный пункт повстанцев, — вела экскурсию Татьяна. — Один из. Когда тут все перемешалось и перекрутилось, они выжили, какое-то время делали вылазки, теребя врага, а потом они между собой перессорились и покинули это место. Кто-то — обратно во внешний мир ушел, в лапы властям и на виселицу. А кто-то наладил Врата, криво, косо, как получилось. И ушел через них. Почему их не преследовали? Откуда нам знать. Может быть, преследовали. А может быть, Врата закрылись. На них наткнулся один неудачливый искатель приключений. Активировал их. И благополучно умер.

— А потом их нашли вы.

— А потом их нашли мы, — кивнула Татьяна. — Сюда.

Длинный коридор привел в огромную круглую комнату, посередине которой мягко светилась трехмерная галактическая карта…

Карта была очень похожа на размещенную в Облачном Городе, и в то же время это была совсем другая карта. Начать с того, что все пометки и надписи выполнены были нивикийским шрифтом! Лопни мои глаза, я на эти хвостики и верхние, похожие на крылья, росчерки над гласными, смотрела всю свою сознательную жизнь!

— Это — Аркатамеевтан в границах пятнадцатитысячелетней давности, — сказала Татьяна. — Вот эти светящиеся узлы — действующие Врата. Они действуют до сих пор!

— Их меньше, — сказала я, подбирая выпавшую челюсть.

— Меньше. Но — больше десятка, Разина! Больше десятка! Куда они ведут? Где они находятся?

— Я — не инженер по пятимерным пространствам, Татьяна, — сказала я. — Как, по-твоему, я это сделаю?

— Шаниой утверждала, что смогла. И если смогла она…

— Шаниой?

— Та еще зараза, — сердито отмахнулась Татьяна. — Беспринципная, напрочь лишенная любой морали тварь… ее интересовала нажива, только нажива, ничего больше. Но она знала нивикийский, легко читала всю эту заумь…

— Шаниой, — попробовала я имя на язык. — Это таммеотское имя!

— Да.

— Это она пристала ко мне на пляже?

— Дура, — в сердцах выговорила Татьяна. — Я ее предупреждала, я ей говорила — не надо! И что в итоге? Пролюбила карту! Возбудила подозрения у этого проклятого телепатишки Чинкре!

— Где она сейчас? — спросила я. — Она бы очень мне помогла…

— Сгорела, — угрюмо сообщила Татьяна и пояснила: — Сгорела в огне собственных амбиций. Мной хотела вертеть через шантаж, дрянь. Не вышло.

Я ее почти не слышала. Смотрела на карту, забыв дышать. Карта поражала воображение! Древние таммеоты владели большим количеством миров, чем это принято было считать! Здесь их было не меньше двух сотен, и, по словам Татьяны, карта отражала не физическое пространство, как наши современные лоции на межзвездных кораблях и пересадочных станциях, а именно логическое, то есть, связи между Вратами. Командный пункт повстанцев, говорите?

Что там записано в анналах истории, бережно сохраняемых Узорчатой Башней? Горстка ублюдков, негодяев, нехороших личностей, покусившихся на правящую семью? Ну-ну. Любимое занятие победителей — переписывать историю на свой лад. Судя по карте, горсткой тут были не люди, горсткой, причем приличной такой горсткой, были целые миры. Заселенные людьми.

Нивикийцы приняли не ту сторону в грандиозном конфликте. Поддержали проигравших. И умерли в один миг. Причем сразу все.

— Да, — кивнула Татьяна удовлетворенно. — Я знала, что тебе понравится. В общем, вот тебе поле деятельности, Разина. Работай. Вернусь, — посмотрела на свой браслет-органайзер, — через пару часов, спрошу результаты. И если их не будет…

Ее кулак вновь окутался пламенем. Я кивнула. Хорошо, когда человек сам себе ходячий огнетушитель. Плохо, когда в голове у него недобрый сосед с ручной газонокосилкой.

Внезапно сверху, откуда-то из-под потолка сорвалась стремительная молния, на лету превращаясь в сокрушительный огненный смерч! Смерч ударил в Татьяну, а я мгновенно пала на четыре кости и рванулась в сторону, чудом избежав участи птицы-гриль с пряностями и специями.

Драка завязалась жесточайшая: Татьяна даже не думала сдаваться. Кто напал на нее, я не поняла. Но, судя по виртуозному владению огнем — такой же пирокинетик. Вроде как. И что они творили с картой, люди добрые! Каждый раз, когда очередная секция драгоценного артефакта лопалась, обрывалась и стекала на пол расплавленными слезами, мое сердце получало полноценный микроинфаркт.

Чуть чуть бы влево сместились, со своим мордобоем! На несколько метров! Но нет, их будто магнитом тянуло в самый центр, чтобы нанести как можно больше непоправимых разрушений!

Татьяне удалось отбросить от себя нападавшего. Тот перекувыркнулся через голову и распластался на полу. Я в немом изумлении увидела совершенно нечеловеческую фигуру, тонкую, с длинными руками и ногами, с алыми крыльями, одно из которых неловко загнулось и, кажется, даже надломилось на сгибе. Татьяна бросилась добивать… и тогда я выкатилась ей под ноги.

Не спрашивайте, о чем я думала.

Ни о чем.

В такие моменты думать некогда.

Но — враг моего врага мой друг, и кем бы ни оказалось в итоге это существо по расе, оно било по морде Татьяну. Мне хватило.

Татьяне удалось извернуться и через меня перепрыгнуть. Боже, такого мата я не встречала даже в чинтсахе, традиционно богатом на обсценные конструкции. Тут бы мне и конец, но крылатое существо ожило и в стремительном рывке обрушило на Татьяну всю мощь своей паранормы.

Две минуты спустя мы вдвоем смотрели на бездыханное тело.

— Умерла, — сипло сказала я и поразилась тому, как жалко, как слабо прозвучал в огромном помещении мой голос.

Проверять, жива ли Татьяна, я не стала. Вдруг еще очнется. И — ногой в лицо, потом ребром ладони по шее — прощай, лицо, прощай, шея. А вот крылатое существо сомнениями не мучилось. Оно склонилось над поверженной, быстро прошлось по телу ладошками, с торжествующим вскриком извлекло тяжелый предмет с дулом, наверное, плазмоган. Второй предмет — небольшая черная коробочка с одной зеркальной стороной — вызвал еще больше восторга. Коробочку тут же прижали к виску проигравшей, к тому, где не было поводыря, и тут же отдернули, наверное, легкого касания было достаточно.

Гипнолигатор, поняла я. Надо же. Татьяна не врала, когда угрожала мне воздействием гипнолигатора, если я не соглашусь выполнять ее приказы…

— Держи, — мне сунули в руки оружие. — Дулом от себя!

На эсперанто мой нежданный спаситель говорил птичьим гентбарским голоском, но с акцентом, характерным для жителей Старой Терры. Северного полушария Старой Терры, я б сказала. Это легко узнаваемое мягкое «ль»…

— Встать, — тело неласково пнули под ребра.

Татьяна встала, неловко, глядя перед собой остановившимся взглядом. Вот, значит, как это выглядит со стороны… Чем больше смотрела, тем большим был запоздалый ужас, льющийся по спине холодным потом. Вот такое со мной сделали бы против моей воли…

По щеке Татьяны скользнула слеза, задержалась слева на подбородке, сорвалась. Проклятье! Да она же все осознает! Она все понимает!

Так, Эля, заткнись. Эта женщина наговорила твоему мужчине про тебя гадостей, причем так убедительно, что он ей поверил, похитила тебя, собиралась тебя пытать, легко рассказала о том, как сожгла живого человека — пусть преступника, пусть подельницу свою! — все равно. И вот теперь к ней пришло возмездие. Не смей жалеть ее!

— Вперед, — приказали Татьяне.

Та пошла, глядя перед собой в одну точку.

— Иди следом, — велели мне. — Увидишь что, — стреляй.

Я кивнула:

— Хорошо.

Стрелять. Знать бы еще как. Плазмоган был прямо как из развлекалки про шпионов — компактный, удобный, убийственно красивый. Но тяжеленный, все из-за батареи, надо думать. Спецназу, может быть, легко держать такой одной левой и при этом еще бегать, кувыркаться через голову, спасаясь от вражеских залпов, поливать смертоносным огнем в ответ, а у меня пальцы начали дрожать почти сразу. Не выронить бы…

Под гипнолигатором человек двигается как во сне. Медленно, неуклюже. Прибор полностью сковывает волю, хотя не отключает сознание. Но это единственный способ заставить пирокинетика вести себя тихо.

Ведь ничем же не свяжешь — все сожжет. Плеваться плазмой — запросто, тем более, в спецназе их наверняка учат плеваться метров на десять, если не больше. Блокировать паранорму психокинетического спектра способно только ментальное подавление. Телепата у нас под рукой не было. А гинолигатор был.

Мы почти дошли до выхода. Почти, потому что в зале начали появляться Татьянины приятели. С той стороны карты, да. Я не знаю, в кого я там попала и попала ли. Убила или только ранила. Но в карту я попала совершенно точно. Несколько раз. Не промахнулась.

— Быстрее!

Мы выскочили в коридор, оставив позади бушующее море огня. Оно не могло возникнуть исключительно из-за моих выстрелов, пламя явно раздули паранормальным способом, и теперь все внутри плавилось и распадалось на атомы. Негодяи. Моя карта. И все остальное, чего я не успела рассмотреть. Ну, что за невезуха!

Снаружи мне не понравилось. Небо будто стало ниже, тусклее. Ручьи переменили свое положение в пространстве. Они располагались иначе, я хорошо помнила, как было раньше! Сейчас искореженное пространство, по которому текла вода, искорежилось еще больше. Перекрутилось, смялось, подвинулось с места.

— Это нормально? — нервно спросила я. — Так и должно быть?

Может быть, здесь все движется и меняется само собой? Как в калейдоскопе.

— Пошли.

Но в искривленной арке, образованной ручьями, снова клубился туман, плотный, слепяще-белый, страшный.

— Она сказала, что без поводыря там не пройти, — вспомнила я.

— Поводырь есть. У нее в башке. Пошли!

— А гипнолигатор не помешает? — усомнилась я.

— А как вы думаете, она прошла здесь в самый первый раз?

Логично. Мне тоже казалось, что в этой милой организации, взявшейся благодетельствовать умирающим от гормонального срыва пирокинетикам, Татьяна поначалу была пустым местом, боевиком низшего ранга. Преступники крупно просчитались, принимая ее в свои стройные ряды.

Туман потянулся из арки к нам. Зазмеился вокруг щиколоток, скрадывая землю под ногами. Мне показалось, будто дохнуло родной нивикийской пустошью — с запахом пыли, мутировавшего шалфея и алой пуховки, завезенных на планету первыми исследователями, с неистребимым запахом меркаптана, который все равно просачивается, как ты его ни фильтруй.

Не надо бы нам туда! Без фильтрующих масок, без защитных костюмов…

— Простите, — сказала я, обращаясь к своему спасителю. — А вы кто? Как ваше имя?

— Татьяна Снежина, — последовал ответ.

— Что?! — я аж остановилась. — Не может быть! То есть… хочу сказать… она, — я ткнула пальцем в пленную, — не врала?! Можно подвергнуть врамельскому метамофрозу пирокинетика так, чтобы сохранить паранорму?!

— Можно, как видите. А вы кто?

— Элина Разина…

— Доктор археологии, — подхватила она, хотя увидеть женщину в этом насекомообразном создании с жесткими алыми крыльями было непросто.

Врамельвы — родичи гентбарцев, у обеих рас есть в древности общий предок. Но развивались они отдельно, и, как водится, каждая пошла своим путем. Степень антроморфности врамельва заметно ниже, чем у гентбарца. Да и красота тут уже не такая, чтобы можно было сходу влюбиться. Чужая, опасная, тревожная красота, при виде которой хочется не поцеловать, а схватиться за бластер. Так, на всякий случай. Мало ли.

— Все-таки они до вас добрались.

— Добрались до меня?

— Имя Элины Разиной я в последнее время слышала часто. Им не хватало ваших знаний, они обсуждали, как вас привлечь. И как заставить, если привлечь не удастся. Вы…

— Можно просто Элина, — торопливо подсказала я.

— Элина, — кивнула она. — Вы их очень интересовали. Твою мать!

Меня схватили за плечо и отшвырнули в сторону, я больно ударилась копчиком о каменистую землю, которая все-таки была под этим проклятым туманом, была! И я успела увидеть, как пленница опускает руку с бледным огнем на ладони: она сумела исхитриться самостоятельно прервать воздействие гипнолигатора. Теперь она улыбалась, хищной, страшной улыбкой, а на кулаках ее грозно гудело чудовищное пламя.

— Поводырь, — сказала Татьяна, — помог справиться. Что без него делала бы, даже не знаю.

И снова драка, безжалостная и стремительная. И Татти упала, перекатившись через голову, и не сумела сразу встать, Татьяна с победным воплем прыгнула добивать, и тут ей на голову сверху обрушился здоровенный камень, мелькнули в воздухе алые крылья. Еще один модифицированный? Если так, то с добровольностью явно были большие проблемы, иначе благодарности у второго нападавшего было бы куда больше. Всяко не камнем по башке! Татьяна извернулась и успела, успела сжечь сброшенный на голову камень!

Какой бы сволочью она ни была как личность, но как военный профессионал, вызывала неподдельное уважение. Так драться! Так быстро реагировать — на все!

Чем я думала, ввязываясь?

Точно не мозгами!

Я бросилась вперед и толкнула Татьяну в спину. Руками, корпусом, головой, — изо всех сил. Точно в тот момент, когда она дожигала камень, едва не размозживший ей голову. Горячая оплеуха отправила меня в короткий полет к земле, совсем не мягкой, я схватилась за щеку и взвыла от боли, кажется, ожог проник до самой кости. Татьяна развернулась на носке, как в танце. Чтобы закончить движение, красиво, элегантно и смертельно для начавшей шевелиться только сейчас Татти, требовалось сделать два шага. Всего два шага… но первый же из них пришелся на туман, полностью заполнивший арку Врат.

То ли Татьяна не оценила угрозы, то ли решила, что с поводырем ей ничего страшно, то ли что-то еще пришло ей в голову. Но из арки выплеснулся вперед молочно-белый протуберанец, окутал Татьяну с головы до ног и стремительно втянулся обратно. Вместе с нею. И пропал.

Ни звука. Никакого тумана. Земля, камни, вросшие в глинистую почву, редкие кустики трав, я даже узнала их, эти травы — алая пуховка, серебристый шалфей, карликовая таммеотская шаной. Порыв ветра прошелся над ними, дохнул в лицо знакомым букетом ароматов нивикийской атмосферы. Если по ту сторону Врат нет никакой укрепленной базы, да хотя бы небольшой бытовки со всем, необходимым для жизни на планете, скарбом, то Татьяне конец. Бесславный и полный.

Меня подхватили под руки, вздернули на ноги, а затем и в воздух:

— Быстрее!

Они что-то видели, чего не видела я. Понимали больше, чем понимала я. Я лишь успела испугаться того, что Татьяна сейчас отработает переход обратно, с нее станется. Но мои ожидания не оправдались.

Короткий безумный полет через коридор из белых скал окончился жестким приземлением: меня ожидаемо выронили. Но уже — по ту сторону пространственно-временной каверны. Под ласковым солнцем Таммееша, в живой, наполненной живыми запахами, бескрайней степи Каменного моря.

Я подобрала под себя руки, ноги, свернулась калачиком. И наконец-то заплакала.

Под каждой гранитной волной Каменного Моря лежало глубокое холодное озеро. За прошедшие сто пятьдесят веков в этих озерах развелась своя собственная жизнь. Мхи, лишайники, водоросли, водяные цветы. Мелкие насекомые, черви всякие. И рыба.

— Почему вы не ушли, когда была возможность, доктор Рамиспа? — спросила Татти. — Вас будут судить!

— Пусть судят, — угрюмо отозвался второй крылатый, камень на голову Татьяне скинул именно он. — Что мне делать в пространстве Врамеула? Я же вырос в Земной Федерации!

На эсперанто он говорил отлично. Никакого акцента, закрой глаза, не поверишь, что говорит насекомый с фасетчатыми глазами, сидящий на камне коленками назад.

Да, он вырос в Федерации, в семье посла, учился в Номон-Центре, увлекся возможностями паранормальной медицины и паранормальной же физики. Работал в научной группе профессора Малькунпора, занимался очень интересными делами, а потом его попутало связаться с организацией, предложившей неограниченные возможности в исследованиях. Во всяком случае, так говорилось в контракте.

Поначалу все шло хорошо, работа спорилась, теория выстраивалась. Но первый же практический эксперимент пошел через одно место, на втором предложили не ерепениться и перевезли сюда, а третьим экспериментом, совсем не добровольным, оказалась сослуживица Татьяны, случайно оказавшаяся не в том месте не в то время. Будь она обычным человеком, не владеющим пирокинезом, ее бы просто убили.

— Лучше бы убили, — угрюмо прокомментировала рассказ врамельва Татти.

— Почему? — удивилась я. — Смерть — это же плохо…

— А червей жрать — хорошо? — вопросом на вопрос ответила она. — Гнилье всякое, полуразложившиеся рыбьи мозги и прочую гадость?! Полжизни отдала бы за свежее, жаренное на мангале по всем правилам, мясо!

— Кормить червей — вот что плохо, — философски заметил доктор Рависпа. — Остальное — мелочи жизни…

Я молча согласилась с ним. Щека уже не болела так сильно. Не было там никакого ожога, все-таки даже в пылу драки Татьяна помнила о моей полезности. Может быть, она и устроила бы мне «сладкую жизнь» вроде того же поводка на шею, как для животного-компаньона или опасного рецидивиста, но убивать не собиралась. Поэтому просто хлестнула, чтоб укатилась в сторону и не мешала разбираться с врагами. Получилось отлично: судя по ощущениям, щека порядочно вспухла, и, кажется, даже шатался зуб.

Татти пострадала сильнее. Но не жаловалась, терпела молча. А доктор Рависпа заявил, что раны у него — исключительно моральные, и залечить их сможет только киверес, национальное врамеульское блюдо, слабый наркотик навроде этанола для людей. Я не стала уточнять, что там в составе. Метаболизм у врамельвов схож с гентбарским, так что вывод однозначный: в составе кивереса — отменное гнилье и прочая, отбивающая у нормального человека аппетит и нюх, гадость.

Надо было выбираться отсюда.

Мой терминал сгинул в пространственной каверне, как и сама каверна. Может быть, она не схлопнулась и все еще существовала. Но попасть в нее отсюда без поводыря или соответствующего оборудования не получится. Да и что там делать, Татьяну из Врат поджидать?

Проблема сидела в том, что выкинуло нас вне туристических маршрутов. На самой окраине Каменного моря, где волны ниже и не такие красивые, а озера холоднее и мельче. Сюда даже любители нелегального экстрима не забредают, им тут просто скучно — не те высоты, не те препятствия. Насколько я помнила карту, нам надо было как-то преодолеть километров двадцать на север… Там, у самой кромки Каменного Моря, где волны были уже совсем маленькими, не выше колена, и сплошь заросшими травой, стоял небольшой городок. Или даже вовсе поселок. Не помнила название. Если честно, то и направление помнила не очень. Но, может, по дороге на точку связи наткнемся…

Таммееш — высокотехнологичный развитый мир, меня ищут, уверена, Таська так просто мое исчезновение не оставила. Ну, да, я сама рявкнула на нее и потребовала отцепиться, но что она, просто так мне названивала и еще друзей припрягла?

— Что-то мне не очень, — призналась Татти, прислоняясь спиной к скале и прикрывая глаза.

Явных травм было не видно. Но она дралась на пределе сил… я же видела…

— Я не пройду двадцать километров, — сказала я. — Тут сплошные скалы, то вверх, то вниз, и дорожек никаких. А вот пролететь — можно.

— Я — пас, — слабым голосом объявила Татти.

— Да понял я, что лететь мне… — вздохнул доктор. — Я… постараюсь.

— Что-то не так? — забеспокоилась я.

— Как вам сказать… Боюсь, в последнее время я физическими нагрузками пренебрегал…

— Но камень-то вы скинули очень точно, — заметила я.

— Мотивация была хорошей.

— Вы ее не любили? — поняла я.

— А вы любили бы солдафона, который стоял бы у вас над душой в вашем раскопе и указывал бы вам, как и что именно выкапывать из тьмы веков? В ущерб остальному.

Я кивнула. Совершенно точно не любила бы!

— О чем и речь, — вздохнул ученый, поднимаясь.

Он взлетел, я долго провожала его взглядом. Потом села рядом с Татти. Мне не нравилось, как она дышала. Кажется, ей требовалась больничная палата…

— Он не сбежит? — спросила я.

— Ему некуда бежать, — отозвалась я. — Рависпа вообще-то хороший. Только погорел на своем любопытстве как маленький…

— Татьяна говорила, что эту процедуру… которой подвергли вас… они уже отработали хорошо.

— Дура она. Дурой была, дурой и помрет, если уже не умерла…

—?

— В комплекте к метаморфозу идет ментальная обработка, — пояснила Татти. — Неплохой способ получить бойцов с паранормальными возможностями, правда? Чисто врамеульская фишка: не можем сделать сами, сядем на шею тому, кто может. Я считаю, что лучше прожить, сколько отмерено, как человек и умереть как человек, чем… вот так…

— Как же вы пережили обработку? — спросила я. — Рависпа помог?

— Да. Его давно уже тошнило от его работы. Искал возможность сбежать. Нашел.

— Там были еще одни Врата, да? — спросила.

— Были, — неохотно подтвердила Татти.

— Вы их сожгли?

Она скупо улыбнулась:

— Да. Только я думала, что Рависпа уже ушел. А он остался… идиот…

— Может, и к лучшему, что остался, — рассудила я. — Без него нас бы сожгли.

— Вас — вряд ли…

Она снова прикрыла глаза. Мне не нравилось ее лицо. Я ничего не понимала в экзомедицине; первую помощь оказать человеку или гентбарцу могла бы, но не более того. Врамельвы — другое дело. Да еще созданные из человеческой расы. Что у нее болит, как, где? Видимых травм нет, крыло разве что одно потрепано, но, судя по отсутствию выделений из надлома, не смертельно. В смысле, может быть, и болит жутко, но жизни не угрожает. Как моя распухшая щека.

Где-то я слышала, что раненым нельзя позволять терять сознание. Нужно их тормошить, добиваться ответа. Иначе впадет в кому, а там и смерть рядом.

— Как вы угодили в эту яму? — спросила я, и повысила голос: — Татти!

— Случайно, — сонно ответила она. — Случайно, Элина…

Полгода назад, когда патрульный крейсер подошел к необитаемой планете в локальном пространстве Улитка. Крейсер пришел на сигнал бедствия, сигнал подавала древняя автоматическая станция, все так.

Черные биоинженеры наткнулись на действующую систему Врат случайно. Командный центр на Таммееше. Похожий центр на Нивикии. Еще один, выводящий в пространство Врамеула. И четвертый — в планетарной системе Улитки. Татьяна активировала его случайно. После ее прохода через Врата, центр умер. Вернуться обратно не удалось. Система жизнеобеспечения не дала бы долгой жизни. И вообще, сама перспектива сидеть до конца дней своих на безатмосферном камне безо всякой связи с цивилизацией не радовала. Потому что надежда на то, что Врата откроются, была слабой.

Поэтому — сигнал бедствия. Поэтому — лютое вранье патрульным насчет того, кто Татьяна такая и что здесь делает, а главное — как попала сюда. Презумпция невиновности прямо запрещает подвергать гражданского телепатическому допросу, если нет железобетонных доказательств полезности подобного вторжения в личность. Доказательств не было, но могли появиться в любой момент. Поэтому — активация автономной системы самоуничтожения командного пункта. Пока крейсер спасался форсаже от волны пространственной деформации, вопросов Татьяне никто не задавал.

У нее было время подумать, продумать и постараться не допустить ошибки. Она и не допустила.

Сбежала уже на базе. А Татти просто подвернулась некстати ей под руку.

Существуют способы переключения айди жертвы на себя.

Главное, чтобы хозяин идентификационного импланта оставался жив, иначе система зарегистрирует смерть со всеми вытекающими: обнулением допусков и ключей, переводом профиля в мертвые и тому подобное.

Все искали странную женщину, подобранную патрулем в планетарной системе Улитки. Нечему было удивляться, что не нашли.

— Как же она сымитировала вас? — спросила я. — Это же сложно даже для высшего телепата, а она…

У Татьяны был гипнолигатор. Камуфляж-сеть. Навыки бойца спецназа. И собственные личные таланты.

— Но как же Крис? Как же он ничего не понял?

Как можно не понять, что спишь с чужой женщиной? А хотя… их бесконечные ссоры… Татьяна нарочно с ним ссорилась, чтобы все можно было списать на озлобление, обиды, ревность! Вот же тварь. Какая тварь!

— Она угрожала мне, — бессильно рассказывала Татти. — Что если я не буду хорошей… Привезла видео, где гостила у Криса в доме. На Новом Китеже, в Снегодаре. У Криса в доме очень много детей до десяти лет — племянники, двоюродные и родные братья и сестры, его собственные сыновья, зачатые по государственной программе в репродукционном центре… Она… Она говорила, что заберет девочек… чтобы проверить теорию доктора Рависпы. Они бы с ней поехали! Легко! Они же думали, что она — девушка Криса! И вот, если я не хочу, чтобы в лаборатории появились они, то должна сама. Вы бы отказались, Элина?

Я покачала головой. У меня не было семьи, я выросла в интернате, но это не значит, что близких у меня не было! Мои сверстники, младшая шелупонь с нижних этажей, мои гентбарские приятели-одногодки из Дома Типельв. Если бы преступники взялись угрожать любому из них…

— А зачем им нужно было ваше добровольное согласие? — уцепилась я за спорный вопрос. — Если вы были в плену и так. Сунули в… куда там суют в таких случаях… и запустили бы процесс.

— Тут есть один очень интересный момент, — усмехнулась Татти. — Без согласия во время метаморфоза жертва погибает. Что-то идет не так. Что именно, врамеульские так называемые врачи особенно не разбирались, не было нужды. Ведь добиться согласия очень просто. Те расы, что живут под сапогом Врамеула очень давно, исповедуют религию, которую им привили и тщательно культивируют: о том, что девушки попадают в райский эдем, что отдать дочь — великое счастье и гордость для семьи, что много всяких, а избранных мало и так далее…Там и уровень разумности, кстати, занижается искусственно. И идут эти дурехи на заклание как миленькие. Обрести крылья. Родить. И сдохнуть. Вырваться из дурмана можно на самом начальном этапе контакта, но когда ассимиляция зашла слишком далеко — уже ничто не поможет. Разве только сжечь с орбиты…

Нет тюрьмы прочнее собственных убеждений. Нет оков сильнее иллюзии собственной свободы.

И знаешь что? Давай-ка без этих высокопарных «вы»…

— Летят! — я вскочила на ноги. — Татти, летят!

Разглядеть пока было невозможно. Но эти черные, быстро приближающиеся, объекты совершенно точно не были птицами. И летели они — к нам!

Татти села ровнее, прижала к груди руки, на кулаках проступило бледное пламя:

— Оружие где?

— Что?

— Где бластер, тебя спрашиваю!

А где бластер? Я охлопала себя по всем карманам, заозиралась по сторонам…

— Потеряла. Молодец.

— Но это же планетарная полиция, спасатели! — возмутилась я. — Зачем против них бластер.

— Гражданские, что же вы все такие бестолочи-то… — с тоской выдохнула Татти.

— Нет, — испугалась я, и голос мой прозвучал жалко, цыплячий писк да и только. — Не надо!

— Я пыталась убежать… раньше…

Не надо. Элька, что ты за дура, как ты могла потерять оружие?! В другой-то раз будь умнее, пожалуйста.

Но полчаса дикого ужаса оказались напрасными. За нами прилетели не подельники Татьяны, а именно полиция и именно спасатели…

Дальнейшие часы слились в серую пелену усталого безумия. Телепатический допрос? Пожалуйста! Чем быстрее, тем лучше. И, хотя мастерство Чинкре не подлежало сомнению, после глубокого ментального скана я ползала по палате раздавленной лягушкой. Лежать не могла, сидеть не могла, стоять тоже не могла!

Но самому Чинкре, наверное, было еще хуже. Пропустить через себя весь этот кошмар кромешный. По-другому чужую память наизнанку не вывернешь. Надо прожить все, что тебя интересует, вместе с хозяином. И только так.

Как телепаты живут с этим?!

Никогда не смогу воткнуть себе имплант (я натуральнорожденная, так что без импланта в мозгах никак) и вступить в дружные ряды телепатов.

Меня никто не задерживал, ограничений в правах не прописывали, я могла покинуть больничку при полицейском участке в любой момент. Но я снова осталась без терминала! Новый придется ждать, и какая уже разница, где его ждать…

Но хоть просить всех моих респондентов снова прислать мне высланные им за последние двадцать дней материалы, было не надо. Отправленные письма хранились в планетарном информационном облаке, добыть их оттуда — дело несколько минут. Это тебе не с пересадочных станций сообщения отправлять!

Потом голове стало полегче. Я накинула на плечи больничный плед — отчего-то стало холодно, хотя температура в палате не менялась, вышла в круглый холл…

Пациентов у полицейских, как видно, было маловато даже в разгар туристического сезона. Медблок выглядел компактным, даже где-то игрушечным. Семь дверей полукругом в холл, — палаты. Панорамное окно напротив, в окне — вид на океан и ползущее к горизонту море. Вход в галерею, идущую, наверное, к операционной. Короткая лестница вниз, стены лестницы — прозрачные, и от того впечатление такое, будто к зданию приварили стеклянную круглую колбу. Много света, мягкое покрытие на полу, цветы, поднявшееся из пола при моем приближении кресло…

Я оперлась о спинку, но садиться не спешила. Вот так сядешь, а потом — вставать. Я не была уверена, что встану. Во всяком случае, сразу…

Внизу, к лестнице, кто-то подошел, двое, может быть, трое… Остановились, завели разговор. Я настороженно подняла ушки: упомянули мое имя.

— … не надо бы, — хвостик фразы, начало которой осталось за пределами входа в медблок, говорил Чинкре, я узнала его усталый птичий голосок. — Элина пережила полный ментальный скан, это серьезно. Приходите завтра.

Короткий ответ, я не разобрала слов, слишком тихо, а может, отвечающий стоял ближе к наружной двери, как знать! Но отчего-то глухо бухнуло сердце, и в висках зародилась тупая боль.

— Это для вас прошло шесть дней, — терпеливо отвечал гентбарец. — Для нее — часа два, не больше. Насколько вы осознаете разницу?

Шесть дней? Он о чем? Какие шесть дней?!

— При разрушении пространственно-временной каверны время пошло иначе, — с усталым вздохом пояснил Чинкре и тут же добавил, никак не меняя тона: — Подслушивать — нехорошо… Ну, пойдемте, раз нас услышали.

Я почувствовала, как загораются от стыда уши. Чинкре же перворанговый! Глупо было надеяться на то, что он не почует моего пристального внимания к разговору.

Но тот, кто пришел вместе с ним…

Не ожидала настолько, что примерзла к тому месту, на котором стояла.

Глаза в глаза, мучительный раздрай в голове и на сердце.

Январь.

Он осунулся, как-то потемнел, что ли. Лицо заострилось, глаза запали. Шесть дней, говорите? Если все шесть дней не находить себе места, то довести себя до состояния собственной тени вполне реально…

Я первой отвела взгляд. Я не знала, что я ему скажу! Паника охватила меня, паника, от которой задрожали пальцы и зазвенело в ушах. Что я скажу… как я скажу… зачем…Для меня-то этих шести дней не было. Для меня мы расстались вот-вот, совсем недавно, и по его вине!. В сердце вновь ворохнулась обида, приправленная свежими воспоминаниями, особенно сильная от того, что Январь, похоже, решил, что я все забыла, и можно отмахнуться… или что он там вообще решил, я не телепат, мне откуда знать!

— Чинкре, — сказала я охрипшим вдруг голосом, — а можно попросить вас посмотреть еще раз… в моих воспоминаниях… ту карту? Вы сейчас смотрели то, что полиции касалось, а для археологии… пожалуйста!

— Вы в себя только-только пришли, доктор Разина, — мягко выговорил Чинкре. — Второго ментального скана подряд вы не выдержите…

— Я карту забуду, — упрямо сказала я. — А она важна очень, поверьте!

Что мне сделать, как его убедить? Потому что лучше второй скан, чем стоять вот так, напротив Января, чувствовать на себе его горячий взгляд…

Если пирокинетическая паранорма способна сжигать взглядом, то сейчас, кажется, именно взглядом меня и жгли.

Насквозь.

До обугленных в черноту костей.

— Чем важна карта? — спросил Чинкре.

— Там часть названий была подсвечена красным, — объяснила я, теребя пальцами край пледа. — Красный — стандартный цвет опасности для млекопитающих рас… в цвет крови… "Улииткара" была в их числе, а это — локальное пространство Улитка, и там недавно произошел взрыв пространства, оставивший след, схожий с Каменным Морем здесь, на Таммееше. Что, если на всех остальных мирах из красного списка тоже есть боевые артефакты, закопанные где-нибудь в тайном месте до поры? Их могут активировать преступники, сама Татьяна может — чисто из злости, из желания напакостить напоследок, раз уж собственные планы сорвались. Артефакты могут активироваться сами. Надо вытащить из моей памяти эту проклятую карту, совместить ее с физическим пространством и устранить… устранить угрозу…

Я уже не слышала толком, что несу. Я с ума сходила от его близости, воздуха не хватало, хотелось… да сама толком не понимала, чего мне хотелось больше всего: наброситься на него с оплеухами или сбежать… а может, поцеловать?

Поднявшееся откуда-то из темной глубины желание дышало полным безумием. Я в принципе не представляла себе, что можно вот так, до смерти, хотеть именно того мужчину, которого хотеть было просто нельзя, потому что он… потому что он… потому что…

— Логика в ваших словах есть, доктор Разина, — признал Чинкре, трогая трехпалой лапкой свой подбородок. — Пойдемте.

— Прямо сейчас?

— Вам нужно немного времени? — спросил он.

Он же перворанговый! Проклятье, стоишь перед ним, словно голая… и вряд ли ему самому приятно видеть такую бурю глупых эмоций.

— Нет, — решительно сказала я. — Пойдемте.

Я не обернулась. Но горячий взгляд Января тянулся за мной следом, как силовой поводок. Захочешь сбежать — ведь не сможешь…

ГЛАВА 10

Я проспала полностью целые сутки. Проснулась нисколько не посвежевшей, а наоборот, разбитой вдребезги. Бывает так: ничего нигде не болит, а чувствуешь себя разобранной развалиной, которой пора в мусоросжигатель.

Долго сидела на постели, держась за виски. Мысли неохотно раскладывались по полочкам. Все, пережитое вчера, казалось теперь дурным сном, отрывком из шпионской развлекалки, произошедшим не со мной, а с какой-то другой Элиной. Правда, медицинский биогель на пострадавшей щеке, слишком скользкий для того, чтобы обмануться, посчитав его за собственную кожу, напоминал о том, что все-таки именно со мной произошло вчерашнее нехорошее, ни с кем другим. Порезы, ссадины, синяки, — все это тоже никуда не делось.

Ментальные сканы, один за другим…

Не будем о грустном.

Карта горела у меня в памяти как подсвеченная. Хорошо бы из Татьяны ее вытянуть, когда поймают. И тщательно разобрать различные воспоминания на предмет расхождений.

Январь…

Не знала я, что теперь делать. Запуталась окончательно. Пришел вчера… мог бы ведь не приходить. Не сказал ни слова. А мог бы сказать. И что делать?

С Таськой поговорить, вот что. У нее опыт. И вообще…

Полицейский участок — не то место, где хорошо восстанавливаются силы. Я боялась, что меня могут не отпустить, но в той работе, что закрутилась после нашего побега из тайной пространственно-временной каверны на территории Каменного моря я уже была не нужна. Сканы от меня они получили, остальное меня уже не касалось нисколько. Ну, стандартная просьба не покидать планету, пока ведутся следственные мероприятия… Я все равно не собиралась покидать, у меня до конца туристической визы оставалось еще целых тринадцать дней. Я спросила, продлят ли, если что, мне ответили «да». И все. Я получила вожделенную свободу.

Таська примчалась за мной лично, стоило только заикнуться, что меня отпустили. С Митирувом подмышкой, разумеется. Поразительная пара, крепкая яркая Таська и мелкий эльф-гентбарец. Издали легко принять за маму с дочкой, но вблизи рвется в клочья все, что успеешь нафантазировать: Митирув нисколько не похож на маленькую девочку, а Таська — на заботливую мамочку.

Странно, но прежнего раздражения на Митирува во мне уже не возникало.

Наверное, после Татьяны, существа одного со мной биологического вида, но совершенно чуждого по духу, нормальный гентбарец воспринимался хорошим парнем. Кисмирува звать парнем, конечно, слишком громко, но нет у нас в языке нужного слова для такого гендера. Не говорить же «оно», это и неправильно, и оскорбительно, потому что в нашем языке относится к неодушевленным предметам…

— Эля, ты даешь! — заявила Кудрявцева, устав обниматься. — Ввязаться в такое!

— Оно само, — буркнула я. — Поехали отсюда, а? Побыстрее.

Мой номер в отеле оставался за мной, я же его на весь срок оплатила, и отказываться не спешила, даже когда поселилась у Января. Пусть будет, раз уже оплачено. Митирув как-то предлагал решить вопрос, забрать стоимость оставшихся дней, там довольно много получалось, но я несерьезно отнеслась, все откладывала решение вопроса на завтра. И как сейчас пригодилось!

Бегала бы, искала, куда приткнуться, конечно, нашла бы, но уже совсем не того класса и не там, и, вероятнее всего, даже в другом городе, поменьше и подальше от моря.

— Давай съездим сегодня на Мравеентанеш? — предложила Таська, пока мы поднимались по широкой лестнице на нашу террасу. — Это остров из вулканического стекла, поднявшийся со дна пятнадцать тысяч лет назад. И легенда есть о его происхождении!

— Романтичная и глупая, как все легенды? — уточнила я.

Никуда ехать мне не хотелось, но и Таську обижать не хотелось, а вообще, я вся была еще в сомнениях. Ведь ехать прямо сейчас было необязательно, что уж там.

— А вот и нет!

— Ну, тогда мрачная, с тоской и депрессией в финале, — предположила я. — Например, девица кинулась в море от того, что паруса на своем судне ее растяпа-возлюбленный забыл сменить с черных на клетчатые. А ее любимый, узнав про это, тоже кинулся в море. Да?

— И ушли они в туманные пустоши, рука в руке, к новому солнцу и новому морю, под темное небо ушли они. Вместе ушли, — на память процитировала Кудрявцева, сходу переводя с таммеотского.

Все свои два десятка языков она знала на очень приличном уровне. Без диплома эксперта-лингвиста, разумеется. Но я уверена, если бы Таська захотела, то получила бы эти дипломы почти по всем, ну, может быть, не легко и не просто, но получила бы. Она не хотела. Само словосочетание «квалификационная сертификация» вызывало у нее тоску и дрожь.

— Прости, голова не соображает ничего, — честно призналась я. — Давай-ка я сейчас к себе, приму душ, а там потом… придумаем, что поесть. И поговорим. Хорошо?

— Хорошо, — не стала возражать Таська.

Но она вошла следом за мной в мой номер, за что я ей до сих пор благодарна.

На столике у входа стояла коробочка линии доставки. Я немедленно сунула в нее нос: что же там такое могло бы быть.

Там лежала, свернутая в колечко, моя серебряная цепочка с кулоном. Та самая, которую паршивка Татьяна пристроила на веранде, на самом видном месте, чтобы Январь не промахнулся взглядом. Еще и кулон раскрыла, чтобы уж наверняка.

Я открывать не стала. Я и так знала, что подарок лантарга Поункеваля — внутри. Потому что если бы его хотели сжечь, сожгли бы еще тогда. И — никакой записки, ничего. Просто моя цепочка. Как причина всех, свалившихся на мою голову бед.

Меня прорвало слезами, я рыдала безостановочно, а Таська сидела рядом и держала за руку, и я снова была ей благодарна за то, что она — живая и теплая — рядом. Может, я справилась бы без нее, но — не скоро и не просто и еще вопрос, справилась бы вообще.

Когда на тебя внезапно падает небо, очень важно, чтобы кто-то держал бы тебя за руку. Кто-то родной и близкий, кто поможет тебе выползти из-под острых осколков.

Потом, чуть успокоившись, я рассказала Таське, икая и всхлипывая, из-за чего мы поссорились, и почему я ушла в ночь, где меня подобрала Татьяна. И про Татьяну рассказала. И вообще.

Наболтала лишнего.

Но при этом мне странным образом стало легче, хотя слезы продолжали отнимать кислород с прежней ненавистью.

— Я поговорю с Драконом, — тихо сказал Митирув. — Нельзя же быть такой задницей!

Слезы у меня тут же подсохли:

— Не надо!

— Почему?

— Я не хочу с ним мириться!

— А я не собираюсь вас мирить, — заявил Митирув. — Я собираюсь сказать Дракону, что он — задница.

— Не надо, — твердо сказала я, подумала и попросила: — Пожалуйста.

Он пожал плечами и не ответил. Я поняла, что сделает по-своему. Злость снова всколыхнулась темной волной. А пусть! Пусть скажет! Хуже уже не будет. Куда уже хуже!

И кто бы мне сказал всего двадцать дней назад, что я посмотрю на Таськиного гентбарца с признательностью!

Человек — это нечто большее, чем расовая принадлежность. Вот Татьяна — человек, биологически. А по сути — чудовище. Митирув же — наоборот. Насекомый, но человек.

Неважно, кем и где ты родился. Важно только то, кто ты есть.

— Эля, — сердито сказала Таська, гладя меня по руке, — твой Январь — какашка. Вот честно. Самая настоящая червивая какашка! И ты, пожалуйста, возьми себя в руки, потому что он твоих нервов не стоит.

— Что мне делать, Тася? — спросила я беспомощно. — А? Скажи.

— Видишь ли, ты сама накосячила, конечно, — сказала она. — Вот зачем ты это на себе таскала?

— Я забыла! — всхлипнула я.

— Забыла она.

— Ну, забыла же! И ты сама знаешь, что у меня с лантаргом ничего не было! И быть не могло!

— Да, да, знаю, ты — расистка, — хмыкнула Кудрявцева, а я невольно вспомнила наш с нею спор, еще на Нивикии, господи, как давно это было! — Но это ты знаешь. И я. А у мужика сейчас боль от лютой ревности. И не так уж он неправ, честно говоря.

— Что? Тася, ты кого сейчас защищаешь?!

— Тебя, глупая. Тебя!

— Хороша защита!

— Ты его любишь? — серьезно спросила Кудрявцева.

Спросила. Откуда я знаю? Вчера любила, сегодня…

— Ты реши, что ты для себя хочешь. Хочешь его вернуть? Хочешь его забыть?

— Ты не понимаешь…

— Эля, — Тася гладила меня по руке, и от ее мягоньких пальчиков словно бы разливалось золотое тепло, как от рук целителя в рабочем трансе, — поверь мне, я понимаю. В такие моменты мне всегда хотелось умереть, лишь бы не отвечать на эти вопросы самой себе. Но отвечать придется, причем без лукавства. Рано или поздно. Так или иначе. Вот когда будешь готова ответить, тогда давай поговорим еще раз. А пока — плачь. Столько, сколько нужно. Слезы вымоют лишнее. Плачь, Эля… Мы — рядом. Мы тебя не оставим. Мы поможем тебе все это пережить…

— Но я ему все равно скажу, что он засранец, — упрямо повторил Митирув.

Вечером, когда закат разложил над морем свой красочный пасьянс, мы с Таськой гуляли по пляжу вдоль кромки прибоя. Мне стало полегче, учитывая лошадиную дозу успокоительного, и Кудрявцева потащила меня на прогулку, мол, чего сидеть в четырех стенах и киснуть. Я вспоминала, как точно так же теребила и тормошила подругу в период ее депрессий после очередных расставаний. И странно же было чувствовать на ее обычном месте себя.

Еще страннее было думать о том, что все пройдет. А оно пройдет непременно, у Таськи же проходило. Как-то же она выбиралась из наполненной болью ямы. А тоже ведь, наверное, казалось, что это уже навечно, это — навсегда: боль потери и все, с нею связанное, вплоть до отчаянного нежелания жить.

Прыгать со скалы в море я не стану, конечно же. Не маленькая уже.

Но как же больно, кто бы знал! Слепая ревность Января давила тяжестью, к земле гнула, — на пустом же месте ревность, если бы не на пустом, было бы, наверное, легче. И за Поункеваля было обидно. Что к нему за глаза вот так относятся только из-за его расовой принадлежности. А я же от него ничего плохого никогда не видела, наоборот!

Когда я озвучила свои мысли Таське, та подлила урана в реактор:

— Все-таки ты к вашему доблестному лантаргу неровно дышишь, Эля.

— И ты туда же, — горько сказала я, останавливаясь.

Волны лизали мои следы, накатывались на ступни и уходили обратно в море, кипя цветной пеной. Сквозь заревой огонь проступали звезды, и с каждой минутой звезд становилось все больше. Вскоре их огонь сомкнется в сплошной пылающий ковер размером во все небо.

— Забыть не можешь. И тебе за него обидно.

— Но это же не…

— Со стороны выглядит не как «не», — сказала Таська. — Попробуй перевернуть ситуацию. Представь себе, что Январь носит у себя на шее подарок девушки, а когда ты случайно его видишь, объясняет, что это подарок. Не от сестры, не от матери. А?

Я честно попыталась представить. Получилось… ну-у…

— Вот. Поэтому если хочешь вернуть Января, ничего ему про Поункеваля не говори, и подарок его спрячь, Татьяны нет, больше никто его вытаскивать на поверхность не будет.

— А если не хочу возвращать?

— Тогда говори почаще и побольше, еще и с восторгом, — дала совет Таська. — Так он очень быстро от тебя отстанет. Ты же хочешь, чтобы отстал? Хотя он вроде бы не пристает особо. Где он тут есть? Не вижу что-то.

— Я хочу, чтобы он от моих мыслей отстал, — призналась я. — Совсем.

— То есть, все-таки любишь и хочешь вернуть, — подытожила Таська.

Я молчала. Мне не хватало решимости сказать хотя бы «не знаю». Сказать хотя бы себе. Может быть, потому, что я — знала! И мне не нравилось то, что я о себе знала.

Я не стану бегать за ним, вот уж это точно. Объяснять ему что-либо — тоже не стану. Не будет он допрашивать меня и от меня что-то требовать. Либо он со мной на равных, либо без меня. Но как же это все будет непросто!

Его улыбка, и то, как он сидит, как ходит. Старые, превратившиеся в тоненькие ниточки шрамы. Черный дракон на груди, круглые «альфы» на предплечьях. И вот это его «Эля!», с хрипотцей, и легкий поцелуй в шею, огонь его ладоней…

И снова слезы, и жесточайшее усилие воли на то, чтобы их затолкать обратно под веки, и чтобы Кудрявцева ничего не заметила.

Она не заметила.

Вот счастье-то, правда?

На обратном пути мы увидели Криса и Татти. Они сидели рядом на гранитном валуне, эти валуны встречались то тут, то там, по всему песчаному пляжу. В информе по отелю говорилось, что их сюда принес когда-то ледник в незапамятные времена, но, скорее всего, притащили рабочие, обустраивающие пляж. Какая, впрочем, разница. Камни хорошо прогревались за день на солнце, и на них приятно было сидеть по вечерам, когда уходил дневной зной.

Солнце уже почти совсем утонуло в море. Начались сумерки, сиреневые, синие, алые, раскрашенные полыхающим небом в темные цвета радуги. Разглядеть сидящих на камне так ясно, как днем, не получалось. Темные силуэты… Один — коленками назад, как полагается правильному врамельву.

Вот кому сейчас куда хуже, чем мне.

Ведь это даже не Таська со своим гентбарцем. Кисмирув лишены либидо, когда Кудрявцева найдет себе мужчину, а она найдет, рано или поздно, Митирув не станет лопаться от ревности. С точки зрения кисмирува в семье на троих нет ничего страшного, можно и нужно жить дружно. А вот у женщин-врамельвов такого спасения нет. Любишь человека — люби, но жить с ним семьей не сможешь никогда. Методик обратного метаморфоза, равно как и метаморфоза для мужчин, не существует в природе. Родить от донора тоже не вариант, умрешь после родов с гарантией. Можно, конечно, обратиться в репродуктивный центр, можно взять на воспитание приемных ребятишек, но всю жизнь прожить с любимым рядом — рядом, не вместе! — изощренная пытка, которую мало кому удается перенести без потерь.

И Крис и Татти все понимали, не маленькие. Поэтому просто сидели рядом. Не разговаривая, не пытаясь прикоснуться друг другу. Просто сидели.

Таська дернула меня за одежду, прошипела в ухо:

— Пойдем! Не будем мешать.

И мы тихонько ушли. Крис и Татти, по-моему, не заметили, что мы вообще здесь были.

Мы вернулись в отель. И я взялась разгребать работу.

Переводила потихоньку справочник. Переписывалась с профессором Сатувом, который получил видеокопию карты по моему ментальному скану. Все наши теории полетели в черную дыру, пришлось изобретать новые, и наставник не мог дождаться, когда же я вернусь. Невыносимо общаться с задержкой почти на сутки!

Татьяну так и не нашли.

На Нивикии она не появлялась.

Возможно, те Врата вели в какое-то другое место. Или, разрушаясь, скрутили и искорежили преступницу, несмотря на поводырь в ее голове.

Кстати, поводыри нас заинтересовали очень сильно. Пусть на тех, которыми пользовалась Татьяна, была маркировка Бешеного Солнца, то есть, эти изделия имели военное назначение. Но, кажется, в гражданском варианте они тоже выпускались. Очень уж хорошо отверстия в левом виске у всех найденных нами до сих пор нивикийских черепов ложились в версию повсеместно принятого использования этих самых поводырей. Если система сообщений между мирами включала в себя только Врата — ни одного звездолете не обнаружено до сих пор! — то естественно, что каждый нивикиец стремился получить возможность ходить через них, когда вздумается. Ну, или не когда вздумается, а после, скажем, внесения некоей платы…

Как у нас — хочешь летать в космосе на личной яхте, учись на пилота, не хочешь или не можешь — плати тем, кто может… Только у нас пилотское имеет далеко не каждый, а у нивикийцев поводыри в башке были практически у всех, включая детей.

Может, останки тех, кто счастливо жил без имплантов в голове, нам еще не попадались?

Может, и так…

Но это еще и объясняет почти мгновенную смерть сразу для всех. Если у всех в голове — импланты, то доставить билет к Харону через поводыри, посредством, так сказать, массовой рассылки, — проще простого.

Мы с Таськой тщательно разобрали легенду острова Мравеентанеш, пришли к выводу, что скорее всего, речь шла именно о еще одних Вратах, возможно, на Нивикию — не раз упоминавшиеся чужое солнце и темное небо могли указывать на иной мир, почему бы не на нивикийский? Мы даже съездили туда, посмотрели на кратер навсегда уснувшего вулкана, в котором образовалось почти идеально круглое синее озеро.

Древние таммеоты ставили Врата на воде почему-то. Чтобы сквозь арку проходили большие корабли и баржи. Это имело смысл: корабль давал защиту людям, мог перевезти много грузов, а еще на корабль можно было установить пушки — исключительно ради мира, да.

По тем временам, да и по нашим, если на то пошло, если у тебя нет пушки, способной защитить твою свободу воли, жизнь твоя ценилась не дороже половинки дохлой мухи…

Какие войны вел в свое время Аркатамеевтан первой сборки, закачаешься. Дух захватывало от масштаба. И ведь все коммуникации между мирами поддерживались исключительно через систему Врат! Сейчас такое просто невозможно. Технологии утеряны, восстановлению не подлежат. Впрочем, у нас есть пересадочные станции и звездолеты, они лучше. Надежнее…

Мравеентанеш в переводе означает Алмазная Гора. Базальтовые стены кратера переродились в полупрозрачную стеклянистую массу, невероятно прочную, действительно внешне похожую на алмаз — все из-за сил, поддерживающих Врата в рабочем состоянии. А от самих Врат остались лишь каменные островки-опоры в центре озера. Не сохранилось ни одной арки, ни одной фигурки из тех тринадцати, что встречаются в других местах, где когда-то стояли Врата. Только озеро, цепочка островков, врезанный в прозрачный каменный массив круглый замок владетелей острова…

В замке до сих пор жили их потомки. Сохранить фамилию через сто пятьдесят веков! Таммеоты очень консервативны, что есть, то есть. При этом они страшнейшие пофигисты и раздолбаи, мягче не скажешь. Отношение к жизни чрезмерно легкое, легкомысленное, я б даже сказала. Два в одном, привязанность к традициям и наплевательство на них же.

Смотритель замка, пожилой таммеот с пышной копной сиреневых от возраста кудрей, пояснил, что традиции испокон веков хранит элита, в этом цель и смысл жизни аристократов: в ответственности. Все прочие могут не напрягаться, ведь за них решают те, кто взял на себя труд не просто решать, но и исполнять собственное решение. Поэтому общество разделено на две мало соприкасающиеся неравные части. Тех, кто правит, и тех, кто живет своей жизнью. Отсюда гиперответственность на биологическом уровне у элиты и полная безответственность у всех остальных.

Мне показалось, что дед озвучивает нечто отменно расистское: разве у таммеотов генетическая память? Разве не с чистого листа начинает свою жизнь любой таммеотский ребенок? Но некая извращенная логика в услышанном все же была. Если рожденный в городе не способен к ответственности, то, как его ни тяни наверх за уши, толку не будет — ни способностей, ни амбиций, на выходе — пшик. Если рожденный в замке попадет в деревню или город, он пробьется наверх в любом случае — и мозги и амбиции при нем, они не дадут ему сидеть под деревом и точить фигурки из мягкого песчаного камня…

Вернулись поздно. Я отказалась от ужина, ушла к себе. Вгрызлась в перевод справочника, раз остальная работа не шла. Но тоска прорвалась и сквозь медицинские термины.

Глухая волчья тоска, от которой хоть вой на луну, вот только луны здесь не было, у Таммееша нет естественных спутников, только искусственные. Но выть на орбитальную станцию — это как-то… Еще найди ее там, в полуночном звездном зареве.

Я завернулась в плед и вышла на террасу. В таких отелях как наш всегда кто-то спит и кто-то не спит, но нашего блока это не касалось: гостевая терраса выходила к морю, за ней ни сверху ни справа слева других террас не было, только снизу. А нижние не могли побеспокоить ничем: слишком глубоко, слишком далеко.

Звездный полумрак и сверкающее море, терпкие запахи ночных цветов, прохладный, напоенный морской солью ветерок, трогающий щеки ласковыми пальчиками… Я полюбила этот древний прекрасный мир, мне будет нелегко с ним расставаться. Может быть, через год-полтора я вернусь… Здесь нам всем хватит работы! И мне, и профессору Сатуву.

… Он перемахнул парапет террасы с поистине звериной легкостью. Высокая темная фигура, вогнавшая меня в ужас, — я испугалась, что это Татьяна вернулась, добить, раз использовать не вышло. А потом ужас переплавился в злость, когда я узнала Января.

— С ума сошел! — выдохнула я. — Напугал!

Как он снизу поднялся-то, там гранитная скала, почти отвесная. Но откуда мне знать, чему его на полигонах Альфа-Геспина учили…

— Эля, — трудно сказал он, подходя ближе и останавливаясь в двух шагах. — Элечка!

Так он называл меня в моменты особенной близости, когда мы лежали вместе в полумраке, а бегущий за деревьями ручей звонко пел о любви…

— Не можешь без меня, — машинально повторила я фразу из бесконечных любовных развлекалок, их я одно время смотрела без перерыва, долгими нивикийскими вечерами, когда возвращалась с раскопов к своим законным выходным, работать не тянуло и не хотелось спать…

— Не могу, — ответил он. — Не могу, Эля.

И ткнулся лбом мне в плечо:

— Прости дурака….

Я подняла руку, помедлила… и все-таки провела ладонью по его влажным кудрям… под дождь попал, что ли… или поливомоечный сервок окатил… и на рубашке влага…

Все, что случилось дальше, можно охарактеризовать всего одним коротким словом: безумие.

Мы любили друг друга неистово и яростно, так, словно завтра надо было идти на казнь. Разлука в несколько дней казалась разлукой размером в вечность. И мы любили друг друга так, словно назавтра нас уже не станет.

Жар угас лишь к утру, когда солнце подожгло небо над востоком окоема и в деревцах, высаженных вдоль нашей террасы, проснулись и загомонили птицы.

— А я знала, что вы помиритесь, — заявила Таська за завтраком.

— Откуда? — спросила я.

— Потому что вы любите друг друга. У вас на лбах это написано. Крупным шрифтом. Ты его, а он твой. И не портите идиллию, пожалуйста. Хочу погулять на вашей свадьбе. Поймать букет. Слопать сладкую монетку счастья. Придумать имя вашему первенцу…

— Какой еще свадьбе, — фыркнула я. — Одна ночь — это, по-твоему, уже свадьба?

— А почему бы и нет?

— Тогда почему ты сама до сих пор не замужем?

Здесь Таське возразить оказалось нечего. Она еще ни разу не выходила замуж, несмотря на все свои бесконечные и, разумеется, великие, какие же еще-то, любови. Объяснение было у нее одно, зато железное: а вдруг разлюблю? И что тогда?

На что я всегда возражала одинаково: зачем влюбляться, если заранее знаешь, что скоро разлюбишь. И Таська каждый раз делала скорбное лицо и называла меня серой и глупой, ничего не понимающей в жизни домашней девочкой. Я не спорила, с чем тут поспоришь.

— Знаешь, — сказала Кудрявцева наконец, — мы тут с Митирувом подумали… и решили оформить наши отношения по гентбарскому законодательству… На Новом Китеже есть гентбарский сектор, и… Ты придешь?

— Приплыли, — покачала я головой. — Таська, ты двинулась мозгом по фазе? Зачем?!

Она возила ложечкой по тарелке, если бы я не знала ее много лет, решила бы, что она смутилась. Но смущения там не было ни капли, только твердая решимость.

— Он мой, — сказала Таська наконец, поднимая на меня свой взгляд. — А я — его. Вот так получилось, Эля.

— Но ты же понимаешь… — начала было я, и умолкла.

— Я все понимаю, — ответила Таська. — Сама удивляюсь. Но когда хочешь видеть человека постоянно, держать его за руку, видеть его не только на свиданиях, а постоянно, разделять вместе с ним и горе и радость, — разве это не любовь?

— А секс? — прямо спросила я.

— А секс, Эля, это часть любви, но еще не вся любовь.

— Удивительно, — медленно выговорила я. — Эти слова всегда говорила тебе я. А теперь я их слышу от тебя.

— Как страшно жить, — в тон мне подхватила Таська.

— Очень страшно, — кивнула я.

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись, как прежде, легко и весело.

Но я понимала, что уже ничего не будет как прежде. Что-то изменилось, ушло навсегда, и уже не вернется. Таська нашла себе спутника жизни, потом, может быть, найдет и мужчину — вопрос времени. А я…

А у меня — Январь.

Ночь с ним оставила по себе послевкусие полного сумасшествия. Странную отстраненность, как будто опять я раздвоилась на две Элины. Одна сгорала в огне любимого мужчины, а вторая словно бы наблюдала этот огонь со стороны. Наблюдала, хмурила скептически брови, держала руки на груди и, кажется, готова была произнести ехидное слово. Я даже знала, какое.

Дура.

Она самая.

Влюбленная дура.

Без вариантов.

ГЛАВА 11

Январь дурачился, совсем как Крис когда-то. Только у Криса были огненные мыльные пузыри, а у Января — алые бабочки. Он сдувал их с ладони, и они порхали, таща за собой искрометный хвост, яркие, красивые, теплые. Серьезно обжечь они не могли, но отдавали горячее солнечное тепло.

Все-таки я вернулась на Мравеентанеш снова, уже с Январем. Хотелось еще раз увидеть алмазные стены кратера, синее озеро и древний замок. Есть что-то неуловимо огромное в архитектурных артефактах древнего прошлого. Полупрозрачные ступени — вниз, вниз, в чистую, подсвеченную изнутри синим воду. Лодочный причал все из того же бывшего гранита, переродившегося в алмазнообразный материал. Информ заботливо подсказывал мне химический состав, но я не смотрела. При чем здесь эти бренные атомы со своими кристаллическими решетками! Не в них ведь дело.

Теперь здесь бродят туристы, а раньше высаживались гости, прибывающие с официальным визитом из иных миров. В арках Врат клубился туман междумирья, то впуская, то выпуская из себя корабли. Большие величественные клипера, фрегаты, линкоры, шхуны. Военные и торговые. Роскошные яхты и баржи с грузами.

Я почти видела картинку, настолько ярко и зримо ощущалось здесь дыхание Времени. Пятнадцать тысяч лет назад над озером и замком все так же светило солнце и дул все тот же ветер. Люди только были другие. Совсем другие.

— Bonan tagon*, — обратилась к нам пожилая, очень элегантная дама с сиреневыми прядями в каштановых косах. — Простите мне мою назойливость, но вы такая красивая пара…

___________

* добрый день, — (эсперанто)

Я вежливо поблагодарила, Январь настороженно кивнул. Суть его профессии — подозрительность и недоверие, что тут скажешь.

— Откуда вы, если это не глубокая тайна? — продолжала расспросы старая женщина.

«Если это не глубокая тайна», — типичный таммеотский оборот разговорной речи, женщина с легкостью перенесла его в эсперанто, почти не исказив смысла. Она интересная, пожалуй. Как говорит, как держится, с каким небрежным шиком одета — все это выдавало в ней принадлежность к высокому обществу.

— Старая Терра, — сказала я, отвечая на вопрос.

— Новый Китеж, — ответил Январь.

— Русские, люди, — задумчиво выговорила женщина, и вдруг протянула нам обе руки по таммеотском обычаю: — Карниой Этонкорой, самевной этого места.

Самевной. Древний титул, потерявший свое былое значение. Информ переводит как «хранительница», и на сохранившихся арках врат эта фигурка стоит над остальными двенадцатью. Но я бы, пожалуй, перевела как «стражница», «стерегущая». Еще не полностью освоила таммеотские легенды и мифы, но Таська, хорошо знакомая с ними с детства, как-то объяснила, что тринадцать смотрителей считались вполне себе грозными личностями. Личный поединок с любым из них засчитавали поверженному воину как самоубийство.

Вряд ли Карниой владела боевыми искусствами прошлого. Но зато она владела замком, перешедшим к ней по наследству от родителей…

Она пришла в восторг, узнав, что я археолог. И провела нам потрясающую экскурсию по родовому гнезду — там, куда никогда не допустят простого туриста.

Портретная галерея уходила в прозрачную скалу, из тьмы времен смотрели на нас хранители Алмазной Горы, — мужчины, женщины, дети… Не все из них были таммеотами по расе, встретилось несколько оллирейнских лиц с типичными для их расы ярко-розовыми косами. Я, грешным делом, надеялась увидеть в галерее нивикийца, но увы, надеждам не суждено было сбыться. Слишком просто было бы, честно говоря. Слишком легко.

Все портреты были выложены мозаикой из традиционного для Таммееша цветного полудрагоценного стекла, и можно было проследить, как изменялась, совершенствуясь, техника создания подобных полотен. От скупых, почти примитивных линий, передающих только общие черты, до буйства полутонов и скрупулезной, почти фотографической точности.

Последний портрет принадлежал матери нынешней хозяйки, — ручная работа, заказанная у лучших мастеров планеты…

Перерыв почти в семь тысяч лет, если не больше. Весь этот регион Таммееша пришел в запустение. Цивилизация вернулась сюда не так уж давно, всего лет двести назад, когда на Таммеш пришла Земная Федерация.

Найти потомков исчезнувшей фамилии оказалось не так сложно: в одной из малых семей большого клана Этонкори вместе с наследственными делами передавался свиток-таан, право неотчуждаемого владения, дарованный в эпоху расцвета первого Аркатамеевтана. Он сохранился потому, что такие свитки изначально составлялись на особой, так называемой «каменной» бумаге, способной пережить тысячелетия, как оказалось. Карниой показала нам этот свиток. В конце галереи, в специальной нише под защитным прозрачным кожухом. Оригинальный документ, не копия.

Аккуратные столбики древнетаммеотского с продолговатой печатью, с личной росписью самого Первого Советника Рмитан-нееша Этонкора — практически во всех таммеотских легендах о том времени его имя если не в центре событий, то рядом с ними непременно! — вогнали мое сердце в профессиональный трепет. Жаль, руками потрогать нельзя… Но руками у нас вообще ничего трогать нельзя, во-первых, артефакту навредить можно, во-вторых, инфекцию какую-нибудь подцепить — только в путь, в третьих — нечего руками лезть, куда не просят!

В Большом Зале, где когда-то устраивались приемы и балы, во всю стену выложено было мозаикой большое полотно, отражавшее грандиозное событие — свадьбу одного из владетелей Алмазной Горы с внебрачной дочерью Первого Советника. Картина, кстати, внесена в реестр золотого наследия Земной Федерации, ее можно посмотреть там, и Таська мне как-то даже показывала. А теперь я смотрела на оригинал.

Любой скан ни один артефакт никогда не передаст точно, а уж такое эпическое полотно — подавно. Надо видеть своими глазами! А уж заложенный давно почившим мастером эмоциональный заряд — и подавно через равнодушный голографический экран не уловить.

Счастливая невеста на носу свадебного корабля. Нарядные гости, украшенный замок… А за парусами — арки Врат. Я встала на цыпочки, чтобы разглядеть получше.

Да. Знакомые по Озеру Плача арки, только в полном рабочем порядке, даже туманный флер, разделяющий миры, мастера передали через мозаику настолько живо, что, казалось, протяни руку, и пальцы пройдут насквозь — за пределы Большого Зала, в реальность иного мира…

Потом мы пили восхитительный кофе на смотровой площадке, и сквозь полупрозрачные «алмазные» колонны проходил, преломляясь, солнечный свет, многоцветной радугой падая на пол с мозаичным древесным орнаментом.

— Жаль, что от Врат остались только развалины, — посетовала я. — Подумать только, когда-то здесь кипела жизнь, а теперь…

— Теперь кипят туристы, — тонко улыбнулась Карниой. — Я не в обиде. Некоторые из нас закрывают доступ в свои владения; моя покойная матушка, к примеру, не выносила чужих. Мне же наоборот, не хочется запирать свой дом на все замки. Эти стены, они подавляют…

— Вы постоянно проживаете здесь? — спросил Январь.

— Да. Хотя могла бы уехать. Но здесь прошло мое детство… — Карниой совсем по-человечески пожала плечами. — И что-то здесь есть еще.

— Вы о чем? — напряженно спросила я.

— Врата, — пояснила старая женщина. — Мне кажется, они иногда выходят на рабочую мощность… Переход между мирами — это ведь не только камень, но что-то еще. Что-то, что мы потеряли, о чем забыли, а я — самевной, все-таки. И пусть этот титул сейчас мало что значит в юридическом поле, на деле некая сила в нем все-таки есть…

— Вы боитесь, что однажды Врата самопроизвольно раскроются и случится беда?

— Возможно, — ответила Карниой. — Ведь однажды это уже случилось. Много тысяч лет назад, но ведь случилось же.

— Вы про легенду о дочери Облака, да? — спросила я заинтересованно.

— Разумеется. Гора, осажденная врагом, внезапно опустела семь тысяч лет назад. Когда захватчики вошли в город, они не обнаружили в нем ни живых, ни мертвых. Защитники ушли… вместе со своими семьями… и я полагаю, что через Врата.

— И ушли они в туманные пустоши, рука в руке, к новому солнцу и новому морю, под темное небо ушли они — процитировала я на память. — Вы знаете, я работаю сейчас на Нивикии… Эта раса существовала во времена первого Аркатамеетвана, и на их материнской планете как раз темное небо и чужое солнце. А Алмазная Гора поддержала мятежников, не так ли? Тех самых, что устроили планете Каменное Море.

— Возможно. В легенде об этом ни слова, но — возможно…

Солнце зашло за полупрозрачную стену кратера, и теперь светило с внешней стороны. Свет дробился, заливая озеро багряной радугой, и над островками старых камней на озере поднимался белесый вечерний туман, очень похожий на рабочее поле Врат. Я бы не рискнула плыть там сейчас на прогулочной лодочке. Да даже на вооруженном до зубов корабле морского патруля!

— Мы сейчас очень мало знаем о природе Врат, — неспешно продолжила Карниой. — О том, что приводило их в действие. О фундаментальном принципе, на котором они работали. Как они взаимодействовали с личностями своих хранителей. Возможно, что-то было тут паранормальное даже… Мои сыновья покинули Таммееш. Мои внуки не желают возвращаться. Поэтому я обратилась в репродуктивный центр; скоро у меня появится дочь с паранормой целителя. Ей я смогу передать свой титул и, может быть, она сумеет излечить то, что до сих пор не излечено.

— Вы о чем? — спросил Январь, косясь на озеро и окрасившиеся в цвета заката бывшие опоры Врат.

— Вы — паранормал, мой мальчик, — понимающе выговорила старая хранительница замка. — Вы ведь чувствуете тоже, не так ли?

— Я бы не сказал…

— Не обманывайте себя, — она подняла палец. — Вы — чувствуете. На грани восприятия, на пределе сознания. Наш мир слишком сильно искалечен прошлыми войнами. Прошлое продолжает прорываться к нам — до сих пор. Кто-то до сих пор там, — Карниой ткнула пальцем себе за спину, на озеро. — Летит между мирами. Для него время сжалось в одну секунду, а для нас бегут года и тысячелетия. И у Врат есть свой горизонт событий, как у черной дыры, только нам он неведом, мы не можем его определить, потому что утратили слишком многое. Может быть, он где-то здесь. Рядом с нами. Параллельно нам. Или перепендикулярно. Или даже наискосок. Неважно. Важно, что он — есть. И кто-то летит между мирами до сих пор.

Мне показалось, или воздух стал заметно холоднее? Я невольно подвинулась к ближе к Январю: он — мужчина, пирокинетик, солдат, он защитит. Древняя, как сама Вселенная, надежда на сильного…

— Старая карга напугала тебя, — с неудовольствием сказал Январь, когда рейсовый аэробус обогнул Алмазную Гору по широкой дуге, чтобы пассажиры могли полюбоваться на прощание великолепными видами, и взял курс обратно на побережье.

— А ты ничего не почувствовал? — спросила я.

— Нет.

— Ты правда ничего не почувствовал, или говоришь так, чтобы меня успокоить? — уточнила я.

— Тебя успокоить, — тут же сказал Январь, запуская пальцы мне в волосы. — И правда ничего не почувствовал… Серьезно, Эля! Не было там никакого горизонта событий! Вот в локали Улитки — да, был. И есть. А там…

— Угу, — сказала я, рассматривая карту, добытую из моего ментального скана. — Знать бы еще, как привязать это к реальному космосу. Здесь не вся карта, только ее часть. И, к сожалению, именно не известная нам часть! Не известная даже таммеотским археологам: все карты Аркатамеевтана у них эту область не включают. Никакого же намека. Эх. Хоть немного бы мне вперед пройти бы! Я бы больше увидела.

— Эля, у тебя профдеформация, — сообщил Январь. — Голову в коллапсар сунешь ради своих артефактов, да?

— Конечно, — заверила я. — Но знаешь, что самое обидное?

— Что? — он обнял меня, притянул к себе, коснулся губами шеи около уха — щекотно, приятно, но не к месту же совершенно!

— Я сама, понимаешь? Сама, своими руками, стреляла в карту! Это я ее сожгла. Нет мне прощения! На ком теперь сорвать зло? Не на себе же.

— Можешь на мне, — предложил Январь, и в глазах у него заплясало дурашливое пламя.

— Ты же не Татьяна. Обидно! — я свернула экран, признав свое поражение полностью.

И карту мне не прочитать, и с Январем под локтем не поработать нормально. Что за жизнь! Сплошное невезение.

— Может быть, уедем отсюда? — спросил Январь вечером. — Ко мне, в лес… Знаешь, я купил этот дом… он давно уже мой. Каждый год возвращаюсь…

Значит, твои друзья шутили про затворничество из-за случайно встреченной девушки, у которой забыл спросить визит для контакта. Я что-то такое подозревала с самого начала, но хотелось же верить…

— Я бы хотела остаться здесь пока, — ответила я, отрываясь от отчета, который собиралась отослать профессору Сатуву.

В отчете я подробно изложила услышанное от хозяйки алмазного замка, и про Врата в том числе. Добавила несколько своих предположений. Приписала, что очень уж не хочется отказываться от идеи контакта между древними нивикийцами и древними таммеотами. Что-то мне здесь чуется правильное и важное. Конечно, чувства к списку артефактов не добавишь, но полностью от них отказываться нельзя. Может быть, где-нибудь на Таммееше в таких вот приВратных замках, а их наверняка полно по всей планете, если копнуть как следует, есть еще галереи, а в тех галереях — возможно, может быть, вероятно! — найдутся в числе прочих и нивикийские лица…

— Ты не здесь, — заметил Январь. — Ты — в своей работе. Разве тебе не все равно, где диктовать послания коллегам.

— Меня что-то беспокоит, — я встала, прошлась по спальне, потом прошлась еще аз и еще. — Что-то я сегодня услышала очень важное. И никак не выцарапаю на поверхность.

— Эля, ты меня не слышишь, — Январь пощелкал пальцами, и с них сорвались шипящие искры.

Сорвались, упали на пол, растаяли, не оставив следа. Не оставив следа… а что говорила старая Карниой про горизонт событий у Врат? Проклятье, я доктор археологии, а не физики пятимерных пространств!

— Я говорю: давай уедем…

— Нет, — сказала я. — Нет, что-то здесь не то… не то… Январь, ты говорил, меня не было шесть дней…

— Да, шесть дней, — нетерпеливо ответил он, — но ты меня не слышишь, Эля!

— Два часа, — я снова прошлась туда-сюда. — Два часа и шесть дней, наверное, это и можно назвать горизонтом событий Врат…

— Ты не физик.

— Не-а, — я плюхнулась рядом, потерлась щекой о его теплое плечо.

Уедем, он говорит. Обратно. В домик у ручья, под шелестящие на ветру кроны саангмаков. Вот только в прошлое счастье уже не уедешь. Оно ушло. Надо или новое создавать заново, или я не знаю что, а только повернуть время вспять уже не получится, и привычные глазу стены здесь только помеха.

Он же вспомнит, снова.

Я же не смогу забыть, опять.

— Я завтра хотела взять парус, развеяться. Ты умеешь ходить под парусом?

— А дальше, Эля? — спросил Январь, обнимая меня за плечи.

— Дальше?

— Да. Ты уже сейчас меня не слышишь. А что будет потом?

— Мы станем старые и страшные и будем не разговаривать друг с другом годами, — предположила я.

— Приятная перспектива, — хмыкнул он, притягивая меня к себе. — Может быть, ты поедешь со мной на Новый Китеж?

— Я должна вернуться на Нивикию, — сказала я. — Меня ждут. Вообще сейчас начинается большая работа: столько данных мы получили новых! Все старые теории рухнули, надо создавать новые.

— Можеть быть, надо создать семью? — предположил Январь. — М?

— Ты так зовешь меня замуж? — спросила я через время.

— Официальная часть еще впереди, — сказал Январь. — С правильным предложением, правильной помолвкой и обязательным полетом на воздушном шаре.

— Почему на воздушном шаре? — удивилась я.

— Ты не хочешь воздушного шара? — скорбно спросил он.

— Наверное.

— Наверное хочешь или наверное не хочешь?

— А ты?

— Я первый спросил!

Я молчала. Как-то все преждевременно. Я думала, мы еще побудем вместе, сколько-то дней у нас осталось до окончания туристической визы, а уже потом начнем решать эту головную боль. Где и как встретиться снова. Где и как встречаться вообще. У него — служба, у меня — Нивикия… довольно большой разброс в пространстве.

«Любую проблему можно решить», — частенько приговаривала наша физкульт-инструктор, чабис Маисвирис. — «Любую… особенно если взять лопату побольше». На вопрос, почему именно лопату и почему побольше, разве решить проблему означает именно ее закопать, последовал ответ: «Разумеется, маленькие мои, проблемы закапывают! И большой лопатой действовать здесь сподручнее, чем маленькой…» У чабис в жизни действительно все проще: берешь лопату и закапываешь… Но что любую проблему можно решить, причем вовсе не обязательно только лопатой, — правда.

Взрослые люди, как-нибудь разберемся…

Но Январь уже говорил о Новом Китеже. О доме, которым владела его семья — на побережье Серого Моря. Какие волны вырастают там в зимний сезон: размером с дом. И как они рушатся со скал обратно и уходят, оставляя за собой каменистое дно, чтобы вернуться снова. На Белых Скалах цветут по весне сады из првиезенных со Старой Терры «горячих» яблонь, и берегов с высоты птичьего полета бывает не видно из-за густого облака розовато-белых цветов.

Новый Китеж — молодой мир. Его начали заселять всего-то лет двести тому назад, причем это уже была вторичная волна колонизации, в отличие от первой волны, когда корабли с переселенцами стартовали непосредственно со Старой Терры.

Был у наших древних предков такой проект, «Галактический ковчег». В рамках этого проекта в космос ушло двадцать девять больших кораблей. Судьба почти половины из них до сих пор неизвестна. Но, к примеру, локальное пространство Новой России ведет свое существование как раз от одного из таких транспортников. И вторичной колонизацию той или иной планеты называют тогда, когда межзвездный транспорт с переселенцами посылает дочерняя цивилизация, сама когда-то развившаяся из точно такой же колонии.

— Ты меня снова не слышишь, Эля, — Январь дунул мне в макушку, его горячее дыхание прошлось по волосам, ссыпалось искрами мне на руки.

Дракон. Огнедышащий дракон, похитивший принцессу. Мне стало грустно, и почему-то я не смогла понять природу своей тоски.

— А давай так, — я перевернулась в его руках, чтобы посмотреть ему в глаза, — ты переведешься служить к нам на Нивикию? Мы с профессором Сатувом закончим миссию, а потом, скорее всего, организуем экспедицию по поиску потомков нивикийцев. Появились кое-какие зацепки… есть предположения, где их искать. Экспедиции пригодятся эксперт-лингвист, то есть я, и добрые кулаки, то есть ты.

— Ты же понимаешь, что это невозможно, — помолчав, сказал Январь.

— Не-а, — ответила я. — Не понимаю.

— Что мне делать на твоей Нивикии?

— А что мне делать на Новом Китеже?

— М-да, — сказал Январь. — Проблема.

— Проблема, — признала я.

— Где твое стремление к домашнему очагу, женщина? — патетически вопросил он.

— А где твоя тяга к авантюризму, мужчина? — парировала я.

И мы смеялись, толкали друг друга и щипали, и окончилось все понятно чем.

Но проблема так и осталась нерешенной. Повисла шипастым шаром над нашими головами, готовая обрушиться в любой момент, а лучше всего, в такой, когда ее бы не ждали…

Утром вызов пришел от полицейских, срочно явиться. Январь одну меня не отпустил, пошутил:

— Вдруг ты снова исчезнешь, — и штука мне не очень понравилась.

Как будто исчезла я исключительно по собственной воле тогда. Без посторонней помощи. И без помощи самого Января. Призрак прежней ссоры дышал в затылок арктическим холодом. Если Январь забыл, то помнила я. После драки кулаками не машут, возвращаться к разговору не собиралась, но и забывать не спешила тоже. Как-то оно само собой так помнилось, и ворошило обиду почти без контроля сознания…

Я решила поговорить с Кудрявцевой, когда вернемся из полиции. Таська как-то говорила, что обиды бывают разные, одни можно и нужно забывать, а вторые лучше помнить, чтобы не колоться раз за разом об одни и те же кактусы. «Но обижаться», — говорила она, — «надо уметь правильно, иначе тебе же выйдет боком». Я не помнила, что еще она говорила, пропустила мимо ушей как пропускала все, ведь все Таськины страшные многоэтажные дроби со степенями и корнями (с детства ненавижу математику!) сводились в конечном счете к одной-единственной единице: «мужика тебе надо, Эля!» А на это, набившее жуткую оскомину за столько-то лет, поучение, у меня всегда поднималась на загривке шерсть, и переставали работать на вход уши.

В полицейском участке нас встречал гентбарец Чинкре:

— Остальные на выезде, — объяснил он. — Но нам необходима ваша помощь, доктор Разина. Именно как эксперта-лингвиста. Простите, что потревожил вас снова. Но без вас, к сожалению, не обойтись, экспертов в нивикийском языке на Таммееше сейчас нет ни одного. Я мог бы получить нужные знания через инфосферу, но сам я не знаком с языком вообще… это создало бы… определенные сложности.

— Конечно, — сказала я. — Обязательно помогу. Что нужно делать?

— Пойдемте в кабинет…

В кабинете большой настольный терминал транслировал прямой эфир с места, где произошел, по словам Чинкре, выброс из пространственно-временной каверны, где побывала я.

— А точно из нее? — усомнилась я. — Может быть, в Каменном море есть и другие?

— Может быть, и есть, но я, простите мне подробности, в последнем вашем ментальном скане обнаружил четкие мыслеобразы, касающиеся неких предметов, которые вы наблюдали в здании. То, что обнаружили патрульные… покажите ближе, — обратился он уже к оперативникам, контролирующим процесс съемки.

Камера наплыла на разбросанные под «волной» предметы, часть из них лежала на дне озера, обманчиво близко. Я помнила, насколько прозрачна вода в этих маленьких озерах, лежащих под гребнями волн застывшего гранита. Только кажется, что до дна рукой достать можно. Ни рукой не достанешь, ни нырком с большой высоты. Батискаф разве только опустить…

Бешеное Солнце! Какой до ужаса знакомый знак!

— Вот с этим осторожнее! — нервно воскликнула я. — Это — метка военных… и никто не скажет, что там за пакость упакована! Может, гранаты с кварковым распадом или генераторы нового Каменного моря!

Помимо Бешеного Солнца нашлись информационные стрелочки с короткими указаниями, где выход. Абсолютно неактуальная информация, хоть плачь. Немного развлек обломок стены с красивой надписью на нивикийском матерном. Надпись содержала заковыристое выражение собственной абстрактной боли, все посмеялись, Чинкре заявил, что знает, кому подарить кепку с такой вышивкой.

— Даже глаз не дернулся, — с уважением отметил Январь.

— Такая работа, — самодовольно ответила я. — Ты бы знал, сколько подобных художеств мы встречаем в раскопах! И сколько народу не желает шевелить мозгами при покупке на память, скажем, кепки с красивой надписью на древнем языке.

Чинкре хмыкнул, ему эта проблема была хорошо знакома. Старый язык Аркатамеевтана тоже ведь не всякий местный хорошо знал, а дураков, желающих покрасоваться перед приятелями, всегда хватало.

Работы хватило на несколько часов. Наконец, исчерпывающая характеристика дана была последнему осколку. Все, не представляющее из себя угрозы, было упаковано, спрятано и увезено. Все, что, вероятно, содержало в себе что-нибудь опасное, осталось на месте, им займутся специалисты.

Январь принес мне кофе, я взяла из его рук горячую чашечку, поблагодарила. Пила, обжигаясь, мелкими глотками, и внезапно мне вспомнился точно такой же кофе на веранде старого замка в обществе пожилой женщины-таммеотки, по совместительству Хранительницы врат — самевной, так, кажется, звучал ее титул… без характерного для Таммееша удвоения гласных в первом либо втором слоге.

Самевной

Самевенкара

Стерегущая.

А мы вообще-то переводили это слово с нивикийского как «ходок», и относили его к божественному пантеону ранней нивикийской религии, где «самевенкарата» означало ход времени. Дословно — «неумолимый ход времени», и если покопаться в аналогиях с терранской историей, то жил тогда, в докосмическую эпоху, древний народ, который поклонялся Времени, как божеству, называя его Хроносом Неизбежным. А у гентбарцев-носителей малари в общем пантеоне тоже место было для бога времени, и назывался он самивискирэск”, буквально — Стерегущий Жизнь.

Я поняла, что если вот прямо сейчас не запишу сообщение профессору Сатуву, то прямо сейчас лопну от информационного перегруза.

У Врат есть свой горизонт событий, и кто-то летит между мирами до сих пор, — эхом отдались в памяти слова наследницы хранителей Алмазной Горы.

Я вскочила, опрокинув на себя чашечку с кофе, и не почувствовав ожога:

— Проклятье!

— Что с тобой, любимая? — заботливо поддержал меня под руку Январь.

— Чинкре! — я в волнении забыла добавить вежливую словоформу перед его именем. — Я знаю, почему до сих пор не поймали Татьяну! Она еще там! Она внутри!

— В каверне? — уточнил он, внимательно считывая все мои эмоции.

— Да нет же! Во Вратах! У нее был с собо поводырь, и она как-то умеет управлять Вратами, может не так, как их хозяева, но умеет, совершенно точно умеет! Она могла нарочно сдвинуть во времени точку выхода! Или не сама сдвинула, а случайно получилось! Неважно, появиться она может в любой момент! На Нивикии. Сама говорила, что те Врата ведут на Нивикию! Может, у нее — у них! — там база! Надо предупредить лантарга Поункеваля! Она очень, очень опасна!

— Успокойтесь, доктор Разина, — Чинкре взял меня за руки. — Связь через инфосферу мгновенна, предупреждение уже ушло.

— Спасибо, — кивнула я, но успокоиться не сумела.

Руки дрожали. Как вспомню этот взгляд… эту уверенность в собственной правоте… издевательски-насмешливый тон и ничем не прикрытую ненависть во взгляде.

Татьяна ненавидела меня.

Наверное, она вообще ненавидела всех гражданских. Всех, в отличие от нее, наделенных долгой жизнью. И вела себя со мной как с пленником, не как с той, кого присягала защищать, поступая на службу. А еще самонадеянно полагала, что никто ей не указ. Ни закон Федерации, ни новые приятели-врамельвы.

Чинкре куда-то ушел. Мы остались одни в пустом помещении общего зала, с погашенными терминалами за рабочими местами сотрудников, с закатным солнцем, бьющим в окна, с неприятной тишиной, давящей на нервы.

— Он настолько для тебя важен, — задумчиво выговорил Январь, вкладывая мне в руки новую чашечку с кофе вместо разлитой. — Пей… станет легче…

— Кто, — не поняла я, послушно прикасаясь губами к горячему.

— Лантарг твой. Ты же за него испугалась, не так ли? Я видел.

— Хочешь поссориться? — тихо спросила я, поднимая на него взгляд.

А внутри все так и кричало: возьми этот поганый кофе и плесни ему в его бессовестные глаза. Опять у него какие-то фантазии идиотские, а я виновата. Сам придумал, сам поверил, сам теперь бесится. А я виновата. Цепочку с подарком Поункеваля я хорошо спрятала, никаким Татьянам не найти, но нет, эта цепочка у Января в мозгах, и оттуда ее так просто не выдернешь.

— Боюсь тебя потерять, — трудно признался он.

— Ты теряешь, — тихо сказала я. — Сейчас.

— Вот такой я дурак, — тоскливо сказал, разводя ладонями. — Прости, — и тут же, без перехода, тем же самым покаянным тоном: — Люблю.

Когда любишь, доверяешь. Надо верить своему партнеру, иначе что же это за любовь — в подозрениях, в обвинениях, в черт знает чем, кроме той изначальной истины, какой и должна быть настоящая любовь на самом деле.

— Я узнавал, — выговорил Январь. — Почему ты росла в интернате, Эля. Кто сжег лайнер, на котором возвращались на Старую Терру твои родители. Почему у тебя вообще не было никакой кровной родни, кроме отца с матерью. Знала бы ты, как я их ненавижу, — он сжал кулак и сквозь пальцы проступило алое пламя. — Всех! Мы, Горячевы, били их всегда. И будем бить. Потому что нечего. Потому что есть за что!

Я молчала.

Я знала, знала. Глупо думать, будто не знала. Но ведь не лантарг Поункеваль сжег тот лайнер. Навряд ли он намного старше меня, а значит, ему в тот год было… лет пять, наверное. Может, восемь. Совсем мальчишка, таких не берут на службу.

Я намеренно не воспринимала подробностей. Знала, что буду работать в космосе, ведь изначально вообще-то хотела идти в поисковики, а не в археологи. Это уже потом, позже, лет в пятнадцать, очаровалась лекциями профессора Сатува и отправилась в Селеналэнд, на археологический. А до того я хотела работать в поисковых службах. Спасать потерявшихся в космосе. Или хотя бы разыскивать их следы…

Я знала, что буду работать в космосе и встречать представителей этой расы, по работе и просто так, и ведь война окончилась, давно уже у нас с ними мир. Зачем копить в себе ненависть? Разве ненависть поможет вернуть мне моих родителей? Отмотать назад время. Прожить заново детство, но уже не в интернате, а в семье?

Нет.

Но как объяснить все это воину, который продолжает свою незримую битву? Реальных боев сейчас у Федерации с Оллирейном нет, так Январь придумал себе свой собственный вечный баттл. И даже думать не собирается о перемирии!

— Январь, — сказала я те слова, какие смогла наконец-то найти… — Я люблю тебя. Только тебя. Понимаешь?

Он взял мои руки в свои, согрел дыханием, а я только сейчас осознала, как замерзли мои пальцы, до боли просто. И другая боль воткулась под лопатку, как нож, стало трудно дышать.

Я люблю тебя, мой дорогой мужчина. Тебя, не его, зачем-то придуманного тобой для себя соперника. Почему тебе моего чувства мало? Почему кого угодно готов слушать, только не меня?

Но мои вопросы остались без ответа. Потому что я их так и не задала.

— Доктор Разина, — сказал Чинкре, появляясь рядом. — Уделите мне еще пару минут, и я вас отпущу.

— Да, конечно, — кивнула я, вставая.

Устала. Навалилась смертельная усталость, как камень, от которого не избавиться, и он лежит на груди всем своим весом, и давит, давит…

Чинкре увел меня в свой кабинет. Наверх, в медблок. Усадил в кресло, сам пристроился на краешке стола. Столы в таммеотском полицейском участке не рассчитаны на низеньких гентбарцев, удивительно, почему Чинкре его не заменил на другой… Или ему нравилось сидеть на краешке и болтать ногами. Многим гентбарцам это, кстати, нравилось, я замечала не раз. Наверное, как нам расхаживать в раздумье или нервном раздрае: успокаивает и помогает сосредоточиться.

— Мне не нравится ваш эмоциональный фон, Элина, — серьезно сказал Чинкре, внимательно меня рассматривая.

— Боитесь, придется меня анатомировать? — усмехнулась я, поднимая взгляд.

На самом деле, поверье, будто если не смотреть телепатам в глаза, то они тебя не прочтут ни за что, обыкновенная глупость. Телепатической паранорме зрительный контакт не нужен, она работает не через взгляды. Захотят — прочтут и так. Вот только без санкции инфосферы это невозможно в принципе, и неплохо бы тем, кто распускает про телепатов всякие дурные байки, помнить…

Гентбарец развел ладошками, честно сказал:

— Боюсь.

— Нет, — заверила я. — Не придется.

— Что вас мучает?

— Вы же видели во время ментоскана, — сказала я.

— Видел, — вздохнул он. — Простите мне личный вопрос. Вы помирились? Вы пришли вместе.

— Понимаете, — я свела кончики пальцев, подумала, потом сказала, переходя на чинтсах: — Давайте уж так… Не возражаете?

Он не возражал:

— Я внимательно вас слушаю. Вам нужен совет?

Я кивнула.

— Январь — солдат, офицер спецназа. А я археолог. Отпуск заканчивается, ему на службу, мне в экспедицию. Он хочет привезти меня домой на Новый Китеж. Знакомство с родителями, свадьба, дети…

— А вы?

— А у меня столько работы, — вздохнула я. — Тут из-за этой каверны пространственной в Каменном море столько теорий загнулось! И я не могу подвести профессора Сатува. И я сама хочу поучаствовать! Разобрать по нитям полотно древней тайны. Заглянуть за горизонт и — найти там живых потомков исчезнувшей расы! Которые, возможно, еще говорят на старом языке. На том самом, в котором я эксперт. Понимаете?

— Вполне, — кивнул Чинкре. — Непростой выбор. Вы любите своего мужчину?

— Да…

— Тогда оставайтесь с ним. Это будет правильно и хорошо.

— Свадьба, дети, Новый Китеж, — вздохнула я. — Никакой Нивикии…

— Тоже верно. Тогда отправляйтесь на Нивикию, а свадьба и дети подождут. Хорошая проверка чувств — расстояние и время. Если вы оба любите друг друга, вы выдержите. Ваша пара станет крепче. И это будет правильно и хорошо.

— Две стороны одной стены, и обе правильные? — хмыкнула я. — Что-то здесь не то, Чинкре…

— На самом деле, что бы вы ни выбрали, Элина, вы ошибетесь. И будете горько сожалеть об упущенной возможности. Но ваше решение за вас никто не примет. Вы должны решить сами. Только сами. Так себе совет, правда? Но другого у меня для вас нет.

— Сгодится и этот, — я встала, посмотрела на гентбарца с признательностью: — Спасибо вам.

— Не стоит благодарности, — отозвался он, переходя на эсперанто. — Удачи вам.

Удачи. Она мне понадобится…

Ночь пришла незаметно, прокралась на мягких лапках, заполнила цветными сумерками спальню, легла в углах синеватыми тенями. Январь спал, по-детски подложил под щеку ладони. А я смотрела на него, вбирая в себя его лицо, его темные кудри, старые шрамы, огонь, согревавший нас совсем недавно, вот только что. Смотрела и понимала, что…

На Новом Китеже я с ума сойду. Там нет работы для археолога. Совсем никакой. Вся история разумной жизни умещается в коротенькие двести лет от начала колонизации. Корпус межзвездного транспортника песком времен ни на микрон не покрыт: каждый год начищают до блеска. Из уважения к первопоселенцам.

Но если я отправлюсь на Нивикию, ревность Января никуда не денется, лишь возрастет еще больше. Очень скоро наши отношения превратятся в пытку, в петлю, которая удавит обоих. Я же хотела сохранить в памяти любовь, а не отрыжку ревнивого безумия

Курортный роман.

То, что всегда заканчивается вместе с туристической визой.

— Прости, — прошептала я спящему одними губами.

Он не шевельнулся, спал крепко. Доверял мне, раз сумел отпустить себя и уснуть настолько глубоко. Доверял…

Я тихонько сползла с постели. Подхватила приготовленную заранее сумку. И выскользнула за дверь.

Внутренняя терраса встретила приглушенным светом, тишиной и сонным покоем. Даже фонтан опал и журчал тихо-тихо.

Что бы я ни сделала, я ошибусь. Уже ошиблась. Наверное.

Но в том, что так будет лучше для обоих, не сомневалась.

Ни ревности, ни войны на поражение с применением коллапсаров и вон, этих… генераторов каменных морей.

Так иногда бывает: еще вчера влюбленные друг в друга до дрожи, сегодня ненавидят и тем сильнее ненависть, чем раньше сильнее была любовь.

Не хочу.

Записку я подложила под подушку. Небольшую полоску белого картона, на таких обычно пишут всякие глупости, какие в голову взбедут: поздравления, с добрым утром и прочее. Каллиграфическим шрифтом. И отсылают «пчелкой»-доставщиком. В последнее время увлечение повальное. Потом мода схлынет, но пока спада не наблюдалось.

Таське я написала уже с орбиты.

Она прислала мне гневное видео с воплями и обещанием лично выдрать мне все волосы, как только до меня доберется. Она доберется, я не сомневалась. Но не сейчас.

Сейчас успеть было проблематично, следующий челнок стартует не раньше полудня, а пока прибудет, я буду уже на большой пересадочной. А там уже — на Нивикию прямого рейса нет, кружи и блуждай, и не факт, что прибудешь на место сразу после меня.

Я потом еще на большой пересадочной сообщение запишу. Чтобы Таська не творила глупостей. Через год увидимся снова. Может быть.

Слез не было.

Самое странное, пожалуй, удивлялась себе бесконечно.

Думала, будет ломать меня, выкручивать воспоминаниями, грызть совестью.

А вот.

Ничего такого.

Только тоскливая пустота в голове и на сердце. И удаляющийся бело-зелено-голубой шарик Таммееша на голографической панели, изображающей смотровое окно в салоне челнока…

ГЛАВА 12

На Нивикии все осталось прежним, ровно таким же, каким и было, когда я покидала планету.

Все то же темное небо, и те же пыльные бури.

И лантарг Поункеваль.

Встретил меня в космопорту. Спокойный и собранный, как песчаный танк. Вежливый-вежливый, до тошноты. Я от него постаралась сбежать при первой же возможности. Спросила только, поймал ли он Татьяну. Не поймал. И настоятельно рекомендовал мне пока не вылезать в раскопы. Мало ли…

Я не собиралась. Мне без раскопов хватило дела.

Мы с профессором Сатувом днями сидели в нашем институте, разбирали данные, строили теории, советовались с коллегами-спецами по Нивикии из других миров, где велись археологические работы по этой расе. Привлекли навигаторов к анализу обрывков карты. Загрузили работой экспертов по таммеотскому языку. Поскольку контакт с нивикийцами оказался делом доказанным, шла титаническая работа по поиску следов этого самого контакта в легендах и исторических сведениях обоих народов.

У меня не хватало времени лишний раз выдохнуть, не то, чтобы биться в рыданиях. Биться в рыданиях мне полагалось по всем канонам любовных развлекалок, в той их части, где невеста сбегает от жениха в туманную даль без многословного финального объяснения на камеру всем желающимт слушать, почему она это делает. А потом она жалеет, а потом жалеет еще больше, а потом рыдает и бьется головой о стену.

Нет. На такие глупости у меня просто не оставалось времени.

Но иногда накатывало по ночам бессонницей, и я смотрела в прозрачный потолок — спала в холле своего дома, в том самом, где стеклянная крыша, — смотрела в пыльную темноту нивикийского неба, иногда темень разбавлял горизонт событий черной дыры, в которую схлопнулось когда-то давно второе солнце Нивикии, смотрела, в общем, во мрак кромешный — после цветного неба Таммееша, — и чувствовала — пустоту.

Больше мне уже ни в кого не влюбиться.

Всех буду сравнивать с Январем.

Потому что они — все, а Январь — такой один-единственный на свете.

Но не лететь же к нему на Новый Китеж…

Утром я поднимала себя в одно и то же, раз навсегда установленное время, перетаскивала Таськины послания из Входящих в Настенный Ящик, не просматривая. Что их смотреть, Кудрявцева предсказуема, как песчаный вихрь. Я ей отправила как-то послание, что у меня все хорошо, так она из короткого сообщения устроила бурю. Что я, мол, на зомби стала похожа. И что я дура.

Зомби.

Новое ругательство какое-то.

Можно было бы посмотреть в информе, но лень одолела.

Как-то я наткнулась на нашего губернатора в рекреационной зоне — там у нас огромный парк из терранских «горячих» сосен. И кислород дают, и воздух греют. Я туда на пробежку ходила каждое утро. Форму следовало поддерживать, а то вот так — в раскоп, а я охилела, защитный костюм к земле пригибает, даром, что гравитация на Нивикии — всего-то навсего на одну сотую долю выше от стандарта…

Там-то, в парке, я нашего драгоценного и увидела, шкуру крылатую, тваь продажную, что за выгоду мать родную сдаст и продаст кому угодно! А с кем увидела? Да с той гадостью, что пыталась мне в самом начале отпуска продать ерунду под моим же собственным визиром. Ошибиться я не могла. Это для обычного человека все гентбарцы на одно лицо, а я с ними выросла, меня не проведешь!

Вот они закончили разговор, и прохиндейка исчезла, скрывшись за деревьями. Ушла по боковой тропинке. А губернатор поднял голову, раздумывая, взлететь ему под купол или же так дойти…

Я прибавила шагу: улетит же, сволочь. Вон, уже крылья расправляет…

Крылья у гентбарцев в свернутом виде похожи на плащи в складочку, от плеч до коленок. Но когда он их разворачивает в рабочее полотно, они вскидываются выше головы и расправляются в упругий парус с резными краями. Как у бабочек, только еще сложнее, еще красивее. А уж как воздушный балет красив, где совсем молоденькие девочки выступают. У них крылышки совсем воздушные, и словно бы изнутри светятся. У губернатора Нивикии давно уже ничего не осталось от свечения молодости, и точно никакой воздушности, пропала давно вместе с совестью. Зато брал размером. Такие громадные летательные конечности еще не у каждого встретишь.

Тут я совершила наглость: окликнула нашего сиятельного на чинсахе. Мне не полагалось по статусу, да и вежливого обращения не вышло, боюсь, я упустила пару-другую официальных оборотов. Но пусть спасибо скажет, что не воткнула другие обороты, повыразительнее! А то самому материться можно, но от других в свой адрес слушать — не особо приятно, даже от близкого друга.

— Доктор Разина? — изобразил он лицом изумление, дав знак своим чабис меня не трогать.

И фамилию мою выговорил правильно, без гентбарского склонения. Ну, точно, рыло его насекомье в отменном пуху!

— Это вы ей мой визир слили! — сходу обвинила я. — И продолжаете покровительствовать!

— Гнусные наветы, — с достоинством возразил гентбарец, но глазки забегали.

— А если потребую ментального скана? — ласково поинтересовалась я. — Я в свое праве, как сторона пострадавшая. Мне нейросеть «Арбитраж» не откажет.

— И вы согласитесь на ментальный скан? — поднял бровки губернатор. — Доктор Разина, поражаюсь вашей безрассудной храбрости.

Да, на подобные иски — слово против слова — «Арбитраж» всегда требует ментальные сканы обеих сторон. От того и беспокоят систему действительно лишь по очень серьезным делам: на полное ментальное сканирование решится не каждый. Да только мне после Таммееша уже никакой скан не был страшен.

— Переживу, — яростно заявила я.

Он пошевелил холеными пальчиками, раздумывая.

— Может быть, уладим дело без сканов?

Нашему губернатору было, что скрывать. Даже если не он спалил мой визир негодяям (во что не верю, у кого возможности

и абсолютная власть), наверняка у него найдется десятка три темных делишек на тот период времени, за любое из которых его возьмут за… одно место и отправят складские погрузчики пилотировать, пожизненно. Прощай, теплое губернаторское кресло, прощай, прибыль и ферментированная правильным образом жизнь.

Вот на это мой расчет и был. Что побоится он связываться.

— Проверьте ваш счет, доктор Разина. Надеюсь, этого хватит, чтобы компенсировать вам моральные страдания?

— Взятка? — осведомилась я.

— Какая взятка, — небрежно отмахнулся губернатор. — Малинисвипи моя носит семнадцать здоровеньких ребятишек, и среди них одного мальчика и четырех девочек. Мы об этом только сегодня узнали. Я рад. И хочу, чтобы вы радовались тоже.

Выкрутился, зараза крылатая. Четыре дочки. Это просто какой-то бессовестный совершенно подарок от Вселенной, за что, спрашивается. Некоторые гентбарские дамы за всю свои роды не могут дать жизнь даже одной девочке, а тут на тебе, в парном браке, без свадебного роя, — аж четыре. Обидно! Впрочем, как раз такие ублюдки всегда и выкручиваются. Еще и подарки от мироздания гребут обеими руками. За что, спрашивается?

Меня внезапно озарило, и я оскалилась в улыбочке, даже не собираясь отправлять озарение на полочку для подумать:

— Мои поздравления. Но маловато будет.

— Не наглей, девушка По, — зло сказал губернатор и вперил в меня свои насекомьи зенки.

Я подалась вперед и потребовала самым змеиным голосом, на какой была способна:

— Область, которую вы отдали на откуп Татьяне Бурагозевой. Координаты, название. И я от вас отстану.

— Какой еще Татьяне? — брезгливо спросил он.

— Которую в федеральный розыск объявили полмесяца назад как! Не стройте из себя наивное дитя. А впрочем, мне без разница. Хотите, сейчас я иск «Арбитражу» отправлю, — я взялась за свой терминал.

Меня наградили бешеным взглядом. Но не соглашаться же на ментальный скан! Я не владела телепатической паранормой, но почти увидела, как в мозгах губернатора шевелятся извилины, принимая непростое решение. Я решила ему помочь:

— Татьяна Бурагозева обвиняется в преступлениях против Человечества и в государственной измене. А без вашего ведома на Нивикии ничего не происходит. Так что вы пособник. Со всеми вытекающими.

— Может, мне вас закопать? — с тихой ненавистью спросил гентбарец, и на кодовое слово «закопать» его охранники-чабис угрюмо подались вперед, исполнять.

— Лантарг Поункеваль вас свежим потрохом удавит, — уведомила я. — Закапывайте.

На самом деле, меня немного тряхнуло испугом и не за себя, а вдруг вправду прикажет закопать, прямо вот тут. Меня закопают, а Татьяну не поймают. Чабис что. Им прикажут, они и не то еще с живым человеком сделают, им главное не думать. То, чем чабис в обиходе пользуются, назвать мозгом очень сложно. Но губернатор сделал им знак ко мне не лезть…

Они и не полезли.

Я тут же передала лантаргу сведения. Никто не знал, на какое время Татьяна настроила своего поводыря. Или не настраивала, а Врата в нестабильном режиме выкинули ее сами. Но что сюда, на Нивикию, я даже не сомневалась.

Я помнила ветер, выметнувшийся из тумана после того, как в нем сгинула Татьяна.

Он пах нивикийскими травами и нивикийской же пылью…

— Она очень опасна, — сказала я лантаргу. — Пожалуйста, будьте осторожны… — и тут же виновато спохватилась: — Я учу вас вашей работе?

Он кивнул:

— Учите. Но вам можно, — и отключился.

Я успела увидеть скупую улыбку, разрезавшую его каменное лицо. Будто я ему вкусный пряник дала. Но я же всего лишь предупредила по делу…

Ой, да ну это все в… Просто в!

Лишь бы Татьяну поймали.

Весь день мы с профессором Сатувом разбирали нивикийские свитки из городской библиотеки. Нудная, однообразная работа, но никто ее за нас не сделает, а библиотека просто обязана была преподнести сюрпризы. Среди учебников, детских познавательных энциклопедий и любовных романов должно же было лежать что-то еще! Что-то, что подтвердило бы или опровергло наши с профессором версии.

Мы уставали. Работы навалилось много, всей и радости, что в раскоп вылезать лантарг запретил, то есть, не надо было упаковываться в защиту и пилить в пыльную пустыню. Я сама не заметила, как посунулась головой в голографический экран и мгновенно уснула.

Очнулась от аромата горячего кофе под рукой. Профессор знал, что нужно человеку в состоянии хронического недосыпа.

— Я думаю, вам лучше сейчас пойти домой, Элинипи, — серьезно сказал он мне. — Уставшая голова думает плохо.

— А вы? — только и сказала я, принимая чашечку.

— Я, пожалуй, пойду тоже.

— Ну, разве только и вы тоже…

Мы закрыли хранилище, поднялись наверх. Пошли через небольшой, приинститутский парк, были здесь, в основном, клумбы с разнообразными цветами и совсем никаких деревьев. А за последней дорожкой начиналась уже зона неприкосновени защитного купола, укрывавшего наш город от нежизнепригодной атмосферы Нивикии. До самого купола еще километра два, но в зону уже не войдешь, силовое поле мягко отбросит. А нейросеть службы городской технической безопасности впаяет штраф, от размера которого запищишь. И в другой раз близко не подойдешь к ограничительной черте.

Солнце уже зашло, остался лишь хвостик-ручка, с черной дырой на конце. Могло ли второе солнце Нивикии умереть из-за воздействия Врат? Раньше считалось, что подобное невозможно, но сейчас я не была бы так уверена. Впрочем, я не физик.

В парке нам встретился лантарг Поункеваль. И профессор мило слился, заявив, что у него есть дела, и вообще, нам не по дороге. Кисмирув, одним словом. Всегда точно знает, нужны ему чужие проблемы или не очень.

— Вы теперь за мной следите? — спросила я.

— Присматриваю, — сказал лантарг. — Исходя из того, что мне передали о Татьяне Бурагозевой, вероятности мести с ее стороны лично вам очень высока.

— Что она мне сделает, — неуверенно отмахнулась я.

Хотела добавить, когда рядом вы, но проглотила. Если бы я еще не поумнела немного в последнее время, может, даже и ляпнула!

— Я не всесилен, — признал лантарг. — А жаль.

— Не поймали?

— Нет. Может быть, она уже ушла…

— Надеюсь, что нет.

— Тоже, — сказал он, — надеюсь, что нет. Вы позволите проводить вас, доктор Разинав?

Какие мы вежливые. По фамилии и по научному званию. В общем-то, да, раз я не давала разрешения называть себя, любимую, по имени. У этих ребят с именами все сложно, Таська рассказывала.

— Можно личный вопрос? — спросила я, стараясь заполнить обнявшее нас неловкое молчание.

— Разумеется.

— Вы ведь из очень древней семьи, не так ли? И я слышала, у вашего народа генетическая память… Может быть, вы сами что-то помните. Про Таммееш.

Он пожал плечами:

— Сложно будет объяснить…

— Вы попробуйте.

— Это же ведь не свитки, которые вы раскапываете, — сказал лантарг наконец. — Наша память — прежде всего, чувства… То, что было когда-то. Кто предок. Какой ветви семейного Древа принадлежишь… Вы не найдете там того, что ищете, доктор Разинав.

— Но вы ведь помните Аркатамеевтан? — спросила я любопытно. — Хотя бы что-то!

— Чтобы получить ответ, нужно задать правильный вопрос, — сказал он через несколько шагов. — Спрашивайте.

— На Таммееше я побывала на острове Мравеентанеш, Алмазная Гора в переводе… Там, в кратере потухшего вулкана, лежит озеро, а в озере — остатки Врат. Я беседовала с хозяйкой замка — милейшая дама, кстати говоря… Она показывала портретную галерею своих предков… среди них были люди вашего народа, лантарг! Я не уверена, что запомнила точно, но в течение нескольких столетий они появлялись там регулярно, получали титул. Судя по легенде, последний проход через тамошние Врата был именно сюда, на Нивикию… описание сходится — темное небо, чужое солнце… но это достоверно не подтверждено.

— Вы ищете достоверности, — задумчиво сказал лантарг. — Я мог бы сделать запрос в Службу Исторической Памяти, но вы должны дать ориентир. Хотя бы примерный… Пару имен из той галереи, например.

Я назвала имена, я даже скинула сравнительный анализ, проведенный Таськой.

— Была… есть одно сказание, может быть, оно вас заинтересует, — сказал Поункеваль задумчиво, помолчал, потом продолжил, у него даже голос изменился: — Высоко в горах лежит под крышей мира озеро названием Зеркало душ, и хранит то озеро отважный народ Древа семи стволов, а у народа Матерью хранящей — дочь ушедших за окоем Родителей, и владеет дева Белым Клинком…

— Как-как-как-как вы сказали?! Мать хранящая. Это же — звание, правда? Титул старшего?

— Не совсем… передается строго по наследству… были случаи, когда принимал на себя ребенок-нумрой без…

— А на своем языке сказать можете?

— Бэйль-алум, титул до сих пор носят женщины-Главы великих кланов, входящих в Совет Семидесяти.

— Это мы ушли в сторону официальной речи, — вздохнула я. — А на языке сказки? В сказках часто используют устаревшие слова… и традиция и сложившиеся речевые обороты, которые только в детских сказках и используются…

— Самевенкарлаемь.

— Стерегущая жизнь, — прошептала я. — Вот это — да! Я сейчас… сообщу профессору Сатуву…

Лантарг аккуратно, но крепко взял меня за локоть:

— Вы сейчас пойдете к себе и будете спать, доктор Элинав. Тем более, мы уже пришли, вот ваш дом. Работа никуда не убежит от вас. За семь часов вашего сна — так уж точно.

— А вы…

— Я помню сказку до последнего слова, — мягко сказал он. — Ее любила рассказывать нам моя… мама, — так и сказал, мама, и еще запнулся, словно…

Мне стало холодно до озноба. Я ношусь тут с тайнами прошлого, но вот перед мной тайна настоящего, которая вовсе даже и не тайна. Предположить, что случилось с мамой лантарга — легче легкого.

Война закончилась тридцать лет назад.

Но до сих пор живы те, кого она сожгла в прах.

— Простите, — тихо сказала я.

Он крутнул кистью, вздохнул, кивнул. Все это молча.

Я не знала своих родителей. А он успел запомнить сказку, которую ему, маленькому, по вечерам рассказывала мама.

— Вы, наверное, ненавидите нас? — тихо спросила я. — Земную Федерацию, в смысле…

— В юности — было дело, — сознался лантарг, рассматривая что-то за моей спиной.

Удивительно. Человек-скала, прямой, как выстрел из плазмогана, и вдруг — живые эмоции, кто бы мог подумать. И как же больно вбирать в себя чужое горе, особенно зная, что в той войне правда была на нашей стороне, и мы победили. А его народ — проиграл.

— А сейчас.

— Поумнел, — пожал он плечами. — С возрастом случается, говорят.

Все. Снова нырнул в свою броню, не достанешь. Но какая же разница между тяжелой ненавистью моего Январа и нервной откровенностью лантарга!

Я подумала, что…

И тут же запретила себе думать.

Думать вредно, Эля.

Очень вредно.

Татьяну поймали через девять дней. Меня позвали на опознание. Я пришла.

Она сильно изменилась с тех пор, как я ее видела в последний раз. Да, перед попаданием во Врата Татьяна провела два жесточайших боя на пределе паранормальных сил, а при выходе уже здесь, на Нивикии, ей досталось от лантарга Поункеваля лично. Но дело было не в кровоподтеках и синяках… Точнее, не только в них.

В Татьяне проступила основная черта ее личности, проступила четко и жестко, не оставив никакого манерва для оправдания.

Ненависть.

Татьяна ненавидела все живое, и больше не собиралась это скрывать.

— Ты, — бросила она мне, как плюнула.

— Я, — кивнула я, завороженно рассматривая ее лицо.

— Не сдохла.

— Живу.

— Жаль.

И больше не произнесла ни слова. Браслеты на руках, ошейник из того же материала, браслеты на ногах, — как еще держать в повиновении пирокинетика, да еще такой запредельной мощи. Только специально одобренными для них кандалами. Куда делись прежняя самоуверенность, прежнее превосходство? Татьяна проиграла, проиграла все, и понимала это.

— Что с ней будет? — спросила я у лантарга.

Он пожал плечами:

— Будут судить по законам Земной Федерации. Скорее всего, даже не здесь. Отправят в метрополию.

— Я бы ей впаяла пожизненное, — мстительно сказала я. — Чтобы она умерла именно той смертью, какую боится больше всего. От старости.

Татьяна презрительно фыркнула, но промолчала. Когда человек не желает оправдываться и не умоляет ни о чем, оказавшись в глубокой яме, это всегда впечатляет.

— Я приложу ваше пожелание к служебному отчету, доктор Элинав, — пообещал лантарг.

И вот здесь Татьяну проняло. Дело в том, что пожелания жертв приговором почти всегда учитываются. Если они, разумеется, не противоречат выносимому наказанию. За государственную измену, например, положена смертная казнь или пожизненное заключение. И здесь уже голос жертвы имеет значение. Тем более, что в случае Татьяны одно другому никак не помешает. Сколько ей той жизни осталось, учитывая начало гормонального срыва? Вот пусть и живет. Сидит в одиночке, с зеркалом во всю стену, и покрывается морщинами, усыхает, стареет.

Татьяна, видно, слишком живо представила себе свой будущий итог. Она-то полагала, ее расстреляют — военные не бывают бывшими, милосердные две трубки в вену не для них, — и все закончится быстро. Но надежда на быструю смерть испарилась, как лужа на солнце, стремительно и неотвратимо.

Нейросеть правосудия не милосердна. Она справедлива.

— Ненавижу! — выкрикнула она, бросаясь на бронированную перегородку. — Уроды! Сволочи! Ненавижу-у!

Она пыталась в безумии своем раскачать свою паранорму, но огонь рождался в метре от нее — браслеты смещали точку сборки плазмы, — и бессильно гас, не успевая переродиться в яростное, сметающее все на своем пути пламя.

— Ненавижу!!

Лантарг прищелкнул пальцами, и звук отрубило. Без звука искаженное яростью лицо, в котором не осталось ничего человеческого, вызывало лишь брезгливую жалость.

— Можно мне уйти? — спросила я.

— Да, — кивнул лантарг.

Он меня проводил.

Кровавые застенки службы безопасности. Я вспомнила принятое в обиходе ироничное название, и поежилась. Что ж, эти самые застенки сегодня похоронили одну виновную душу. Настолько виновную, что клейма ставить некуда. Но я искренне надеялась никогда больше эту самую душу не увидеть. Сбежать она не сбежит уже. И черт бы с нею…

— А у вас принципиально только свои служат? — спросила я у лантарга, провожая взглядом группу вооруженных до зубов парней в черном и с ярко-розовыми волосами.

— Нет, почему… хорошим бойцам я никогда не отказываю… но людям сложнее. Хотя плохого сказать не могу ничего. Они стараются. Так стараются, что больно смотреть, особенно новички.

— Вы добрый, — вздохнула я.

— Я? — удивился он. — Нет. На моей должности не положено страдать добротой.

И что ты телишься, Эля? Да, ты его не любишь. Но почему бы и нет? Ты умрешь, если сейчас скажешь ему те слова, которых он давно ждет?

Он ведь никогда не будет ревновать меня к кому бы то ни было. И не станет требовать выбора между домом и профессией. Не упрекнет в том, что у меня была личная жизнь до него. И много, много других «не». А дети… репродуктивные центры на что. Как в Таськиной огромной семье: мальчик и девочка по образу папы, мальчик и девочка по образу мамы. Четыре маленьких орущих свертка… и можно по очереди, когда первые подрастут… Это тебе не сразу семнадцать, как у милого нашего губернатора!

Неважно, какого цвета у кого волосы, когда двое лежат.

— Вы хотите что-то сказать, доктор Элинав? — вежливо спросил Поункеваль.

— Да, — решительно кивнула я. — Я… — и выдохнула в изумлении, увидев за его спиной… — Январь?!

Да, он. В черной броне Службы Безопасности Нивикии. Уже без шлема, и его короткие темные кудри я не узнала бы разве что в полной темноте. Январь. Мой Январь.

Я сильно ущипнула себя за руку, — слезы брызнули. Наваждение не рассеялось.

Так вот о ком лантарг говорил «старается так, что больно смотреть…»

Январь.

Мир рухнул за горизонт событий и сгинул в черном ядре гравитационного коллапса безвозвратно.

Глаза в глаза, и его улыбка, и голос, хорошо знакомый голос с шершавой хрипотцей:

— Эля…

.

Content

Чернышева Ната Огонь его ладоней

Чернышева Ната  Огонь его ладоней

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12