Первый Император. Миттельшпиль

Пролог

Поскольку я писал не историческое исследование, а художественную книгу, наряду с реальными персонажами в повествовании имеются вымышленные. При этом везде, где возможно, я старался использовать только реальных людей на реальных для того времени должностях. Но часть событий и должностей в жизни реальных персонажей сдвинута по времени, в основном из-за трудностей нахождения послужных списков и последствий изменения истории в первой книге.

Миттельшпиль — следующая за дебютом стадия шахматной партии, в которой, как правило, развиваются основные события в шахматной борьбе — атака и защита, позиционное маневрирование, комбинации и жертвы.

«Центральным фактором переживаемого нами периода мировой истории является соперничество Англии и Германии[1]. Это соперничество неминуемо должно привести к вооруженной борьбе между ними, исход которой, по всей вероятности, будет смертельным для побежденной стороны. Слишком уж несовместимы интересы этих двух государств, и одновременное великодержавное их существование, рано или поздно, окажется невозможным.

Действительно, с одной стороны, островное государство, мировое значение которого зиждется на владычестве над морями, мировой торговле и бесчисленных колониях. С другой стороны — мощная континентальная держава, ограниченная территория которой недостаточна для возросшего населения.

Поэтому она прямо и открыто заявила, что будущее ее на морях, со сказочной быстротой развила огромную мировую торговлю, построила, для ее охраны, грозный военный флот и знаменитой маркой «Made in Germany»[2] создала смертельную опасность промышленно-экономическому благосостоянию соперницы.

Естественно, что Англия не может сдаться без боя, и между нею и Германией неизбежна борьба не на жизнь, а на смерть. Предстоящее в результате отмеченного соперничества вооруженное столкновение ни в коем случае не может свестись к единоборству Англии и Германии. Слишком уж не равны их силы и, вместе с тем, недостаточно уязвимы они друг для друга. Германия может вызвать восстание в Индии, в Южной Африке, и в особенности опасное восстание в Ирландии, парализовать путем каперства, а может быть, и подводной войны, английскую морскую торговлю и тем создать для Великобритании продовольственные затруднения, но, при всей смелости германских военачальников, едва ли они рискнут на высадку в Англии, разве счастливый случай поможет им уничтожить или заметно ослабить английский военный флот. Что же касается Англии, то для нее Германия совершенно неуязвима. Все, что для нее доступно — это захватить германские колонии, прекратить германскую морскую торговлю, в самом благоприятном случае, разгромить германский военный флот, но и только, а этим вынудить противника к миру нельзя. Несомненно, поэтому, что Англия постарается прибегнуть к не раз с успехом испытанному ею средству и решиться на вооруженное выступление не иначе, как обеспечив участие в войне на своей стороне стратегически более сильных держав. А так как Германия, в свою очередь, несомненно, не окажется изолированной, то будущая англо-германская война превратится в вооруженное между двумя группами держав столкновение, придерживающимися одна германской, другая английской ориентации», — прочитав эти строки, Николай отложил бумагу сторону, чтобы закурить трубку и неторопливо обдумать прочитанное. Да, мирная передышка, на которую он рассчитывал, кажется, заканчивается. Как только англичане окончательно договорятся с французами и, скорее всего, австрийцами, а еще спустят на воду свои «сверхброненосцы», так через пару лет следует ожидать новую войну.

Вспомнив недавно прочитанную статью, он подумал, что скорее всего она действительно будет мировой, из-за участия ведущих держав. Так что предстоит реальная возможность узнать, чего стоят предсказания Блиоха и этого… немецкого теоретика бунтовщиков[3].

[1] Использован текст «Записки Дурново» от февраля 1914 г.

[2] Марка, которую по настоянию Британии ставили на товары немецкого производства

[3] Подразумевается Энгельс, написавший 15 декабря 1887 г.: «Для Пруссии-Германии невозможна уже теперь никакая иная война, кроме всемирной войны…»

Para bellum (Пара беллюм — Готовься к войне, лат.)

И новый примется кумир

Бороться армией за мир.

А армии до мира дела нет…

Алькор

Дневник императора Николая II

5-го мая 1904 г. Понедельник. Утро было дивное; гуляли вдвоем. Имел три доклада. Завтракали: д. Сергей и Элла, прибывшие из Москвы проездом в Дармштадт. После чая долго говорил с д. Сергеем. Сделал с ним большую прогулку и затем покатался на пруде. К вечеру пошел дождь.[2]

Французская республика, Париж. Март 1904 г.

Белов ловко обогнул еще одну группу парижан. Стараясь никого сильно не толкать, он буквально ввинтился в толпу, пытаясь продвинуться в первые ряды. И ему это удалось, толпа еще не загустела до того состояния, когда невозможно пробиться ни взад, ни вперед. Наконец он пробился к оцеплению, устроившись прямо за спиной невысокого ажана (полицейского). И тут же появился президентский экипаж, встреченный радостными криками горожан. Белов отметил, что сегодня настроение французов явно изменилось. И вспомнил, как вчера сидевшие в экипаже Его Величество Эдуард и президент Лубе выглядели явно нервничающими, а из толпы неслись не только приветственные возгласы, но и крики: «Да здравствуют буры!», «Да здравствует Фашода!». Александр мог даже поклясться, что своими ушами слышал, казалось бы, давно забытое «Да здравствует Жанна д’Арк!». Но в целом, как отметил Александр, французы были настроены довольно благодушно. А зная ветреную галльскую породу, он ничуть не удивился сегодняшнему поведению парижских обывателей.

Тем более, как сообщала «Ле Фигаро», вчера британский монарх делал все для подобного изменения отношений. В пять часов вечера король нанес очень короткий визит президенту в Елисейском дворце и спустя полчаса уже был в британском посольстве по соседству, где принимал членов Британской торговой палаты. Там он произнес речь об англо-французской дружбе, в которой говорил о своем желании, чтобы Британия и Франция покончили со всякой враждой и работали вместе как «чемпионы и пионеры цивилизации и мирного прогресса». После ужина в посольстве Эдуард VII отправился в «Театр Франсэ» посмотреть пьесу с «Другая опасность» драматурга Мориса Доннэ, автора остроумных фарсов из парижской жизни. Главный герой пьесы встречается со своей старой любовью через много лет после ее замужества и заводит с ней роман только для того, чтобы влюбиться в ее дочь — идеальный репертуар для английского короля, известного своим донжуанством. Перед началом спектакля в зале были слышны лишь редкие смешки. Даже «Ле Фигаро», стоящая на однозначно пробританской позиции, отметила лишь несколько любопытных взглядов в сторону короля и перешептывания. Это отсутствие энтузиазма, судя по всему, монарха не обескуражило. Он от души смеялся на протяжении всего первого акта, а в антракте прогулялся по фойе в сопровождении полицейских, которые заметно нервничали в таком столпотворении. Неудивительно, что часто бывавший раньше в Париже Эдуард встретил кого-то из своих знакомых. Как писал корреспондент «Фигаро», среди них оказалась и бывшая звезда парижской сцены, с которой «Его Величество был хорошо знаком ранее», Жанна Гранье, ныне дама чуть за пятьдесят. Эдуард подошел и поцеловал ей руку. Как было отмечено в статье, он обратился к ней по-французски и произнес довольно громко, так что слышно было всем, кто оказался поблизости: «Ах, мадемуазель, я помню, как аплодировал вам в Лондоне, где вы демонстрировали все изящество и остроумие Франции». Столь галантное, истинно галльское поведение, не могло не понравиться французам, которые даже сейчас обсуждали этот королевский поступок со своими знакомыми. А еще напечатанная газетами речь…

Король, в красном мундире и шляпе с плюмажем, выбрался из экипажа под радостные крики толпы, встреченный на пороге мэром и почти полусотней чиновников. После обмена приветствиями, все скрылись в дверях мэрии и большинство зевак стало расходиться. Пошел вместе со всеми и Белов, размышляя о только что увиденном. Не похоже, что это просто протокольный визит, думал он. Скорее намечается союз наших ветреных якобы союзников с «коварным Альбионом» (прозвище Британии). Однако между Францией и Англией столько сложных, еще не решенных вопросов, что многие в Европе, да и в России не верят в возможность их союза. Как было известно Александру, посол Урусов, сообщая о серьезной подготовке французов к встрече Эдуарда VII, все же писал: «Навряд ли следует приписывать посещению королем Парижа особливое политическое значение». Однако Государь явно что-то подозревал. Не зря же лейтенант флота российского Белов, он же тайный сотрудник Третьего Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, получил срочный отпуск с крейсера «Баян» и прибыл в Париж. А сейчас шел на встречу с одним из «доброжелателей» России, служившем в канцелярии президента Франции, осторожно осматриваясь в поисках возможной слежки. Конечно, полиция и охранка французов задействована на охране визита, но лучше перебдеть, чем провалить задание. Таких в Третьей Канцелярии не жаловали и после проваленного поручения вполне можно было оказаться главным начальником пограничного поста где-нибудь на Чукотке. Где всех милых дам заменяют белые медведицы, а единственный человек, с которым можно культурно поговорить сидит против тебя в зеркале.

— Добрый день, мсье, — подойдя к столику в бистро, Белов поздоровался с невысоким человеком с бледным лицом мало бывающего на свежем воздухе канцеляриста. — Вы разрешите присесть за ваш столик?

— Конечно, мсье, если вас не смущает общество простого писца, — ответил правильным паролем француз.

— Ну что вы, мсье, — ответил Белов. — Вы выглядите не простым писцом, а как минимум начальником канцелярии. Да и газету читаете интересующую меня. Не позволите мне взять ее на минуту? Хочется просмотреть отчет о вчерашнем приеме в Елисейском дворце.

— Возьмите, но ненадолго — я еще не все прочитал, — ответил собеседник и закрыв газету, положил ее на стол рядом с Беловым. Тренированным взглядом Александр успел заметить легкое утолщение там, где лежал конверт. Попросив у подскочившего гарсона бокал пива, он быстро открыл газету, быстрым движением поменял конверт. Делая вид, что читает, дождался появления официанта, вернул газету и, быстро выпив пиво, попрощался с соседом.

Конверт приятно похрустывал в кармане, когда Белов покидал бистро.

Содержимое конверта в виде листа отличной веленевой бумаги, исписанного бисерным почерком, оказалось очень важным. Едва с ним ознакомился военный агент (атташе), как дипкурьер посольства уехал в Петербург этим же вечером.

Впрочем, Белов уже об этом не думал, поскольку сразу после встречи с агентом отправился на вокзал, чтобы вернуться в Тулон, на борт крейсера «Баян», готовящегося к переходу в Кронштадт.

Российская империя, Санкт-Петербург, Адмиралтейство. Апрель 1904 г.

Генерал-адмирал, великий князь Александр Михайлович посмотрел в поданную ему записку, кивнул и подал знак ведущему заседание Адмиралтейского Совета адмиралу Дубасову.

— Господа Совет! По завершению обсуждения первого вопроса предлагается следующее. Тихоокеанский флот сохраняет в своем составе броненосцы «Ретвизан», «Ростислав», «Двенадцать апостолов» и «Наварин». Броненосцы «Петропавловск» и «Полтава» возвращаются на Балтику для ремонта и возможного перевооружения. Вместе с ними возвращаются для сих же целей крейсера первого ранга «Россия», «Громобой», «Аскольд», «Варяг» и «Дмитрий Донской»… Для замены сих кораблей отправляются броненосцы «Цесаревич», «Император Александр III», «Ослябя» и «Победа». А также крейсера «Баян» и «Богатырь» — по готовности… Броненосец «Пересвет», как не подлежащий ремонту, разоружить. Орудия направить на береговую оборону баз в Дальнем и на островах Эллиот… Есть возражения? Нет? Принято единогласно. Ваше Императорское Высочество, у вас есть замечания?

— Нет, господин адмирал. Решение Совета утверждаю.

— В таком случае разрешите перейти ко второму вопросу обсуждения. Прошу вас, Антон Францевич.

— Ваше Императорское Высочество, господин генерал-адмирал, господа Совет! Подведя итоги войны с Японией, комиссия генерального инспектора артиллерии пришла к выводу, что основным принципом конструирования новых орудий для флота российского должно быть сочетание сравнительно умеренной начальной скорости с тяжелым снарядом. При этом скорость тяжелого снаряда должна быть не менее двух тысяч восьмисот футов в секунду. Что требует удлинения стволов артиллерийских орудий до пятидесяти калибров, а весьма вероятно — и более. Это обусловлено возросшими дальностями прицельной стрельбы…, - генерал-майор Бринк, один из самых подготовленных артиллерийских конструкторов своего времени, в докладе был лаконичен, как истинный спартанец. Поэтому объяснение причин изменения концепции конструирования исходя из новых условий боя, заняло у него менее четверти часа. — … Противоминной артиллерией в настоящее время могут считаться орудия калибром не ниже 4 дюймов… Исходя из требований уменьшения разнокалиберности орудий таковыми следует признать имеющиеся на вооружении сорокасемилинейные (120 мм) скорострельные пушки системы Канэ с длиной ствола в пятьдесят калибров… Шести и восьмидюймовые орудия показали себя в боях хуже ожидаемого и посему есть мнение, что для крейсеров нового типа следует спроектировать орудия калибра среднего между этими, то есть семь дюймов. Таковой калибр, по опыту флота Северо-Американских Соединенных Штатов является максимальным для обеспечения ручного заряжания. Имеющиеся сведения, подтвержденные представителями фирмы Крупп, о конструировании ими орудия калибром шестьдесят восемь линий (172,6 мм) с сорокакалиберным стволом позволяют предложить его за основу проектируемого орудия с увеличением длины ствола до пятидесяти калибров… Выделка сих орудий может быть произведена на тех же станках, на коих выпускались ранее восьмидюймовые пушки существующего образца… Третьим орудием нового образца должно стать двенадцатидюймовая скорострельная пушка с новым затвором и длиной ствола в пятьдесят калибров. Пушка сия … имеет возможность использовать и старые, и новые, тяжелые, снаряды. Также возможно использование новых снарядов в существующих орудиях такого калибра.

— Антон Францевич, извините, а десятидюймовые? Никаких перспектив? — прервал докладчика вопросом генерал-адмирал.

— Ваше Императорское Высочество, если не будет признано необходимым сооружение больших крейсеров — охотников за английскими крейсерами первого ранга с главным калибром в девять и две десятых дюйма (234 мм), и новых броненосцев береговой обороны, этот калибр почитаю излишним, — ответил Бринк. — И таковое мнение поддерживает большинство опрошенных артиллеристов. Для обычных крейсеров он излишен, а для броненосцев линии — слишком слаб. Кроме того, наилучшим выбором для крейсеров — охотников полагаю такие же двенадцатидюймовые орудия, как и на броненосцах.

— Хорошо, продолжайте, — записав что-то в блокнот, разрешил Александр.

— … Таким образом, основные калибры на кораблях флота будут три дюйма — на малых, четыре и семь десятых — как противоминный, семь — крейсерский и двенадцать[3] — для броненосцев линии и больших крейсеров первого ранга, — закончил свой доклад Бринк.

— Разрешите? — попросил слова адмирал Гильтебранд. — Конечно, крейсера с двенадцатидюймовым главным калибром будут иметь непревзойденную мощь и чисто с артиллерийской точки зрения выглядят наилучшим образом. Но ежели ставить на них всего четыре таких пушки и средний калибр, чем они будут лучше «Пересвета»? При большем же числе крупнокалиберных орудий они будут больше обычного броненосца по водоизмещению и получить высокую скорость будет очень сложно и дорого. А по имеющимся данным скорость заложенных британцами крейсеров с пушками в девять и две десятых дюйма будет не менее двадцати трех узлов. И наш крейсер, способный бороться с таковыми должен иметь скорость не меньшую!

— Как показывает опыт чемульпинского боя необходимо иметь не менее шести стволов главного калибра, способных стрелять на один борт. Для крейсеров также жизненно важно иметь не менее трех орудий, стреляющих строго по курсу. Схема, примененная на «Адмирале Нахимове» таковым требованиям, отвечает не в полной мере. Посему ромбическое размещение башен, не говоря уже про казематы, полагаю неприемлемым, а схема, принятая для нового большого броненосца-линкора, приведет к увеличению водоизмещения, — поддержал Якова Апполоновича адмирал Макаров.

— А мы для таковых крейсеров разработали проект трехорудийной башни. Для них, в отличие от кораблей линии, выход из строя одной башни не столь опасен. Поэтому имея две башни главного калибра, мы получаем точное совпадение по всем требованиям, — ответил Бринк.

Разгорелся спор, в котором ни одна сторона не хотела уступать другой ни на пол — аргумента. Неизвестно, сколько бы он продолжался, но едва генерал-адмирал начал говорить, все затихло. Нового главу моряки уважали — за участие в боях и проявленное при этом хладнокровие, за то, что не ставил свои интересы выше флотских…

— Наличие на больших крейсерах орудий двенадцатидюймового калибра я лично считаю излишним. Ставить их в одну линию с линкорами, как показал опыт Шантунга, чревато большими потерями ввиду их большей уязвимости. Отсюда полагаю достаточным для больших крейсеров… Почему бы нам и не назвать их линейными, господа? — неожиданное предложение Сергея Михайловича вызвало недоуменные взгляды присутствующих. — Понимаете, определение «большой» — напоминает мне что-то детское. Большой, маленький… А орудия калибров, сравнимых с калибрами броненосцев, заставляет подумать об аналогии.

— Господа, а мне кажется, хорошее предложение, — поддержал князя Дубасов.

— Поддерживаю. — усмехнулся Макаров. — Заодно-с и супостатов обманем. Пусть думают, что сии корабли для боя в одной линии с линкорами предназначены, как броненосные крейсера у японцев. Может и поставят при случае под наш огонь свои большие крейсера.

— Предложение принимается, господа Совет? — предложил Дубасов. — Тогда рассмотрим третий вопрос, как тесно связанный со вторым. Как и что делать с шестидюймовыми орудиями? На броненосцах они могут быть заменены на противоминный калибр. Но на крейсерах, где они являются главным калибром, не всегда есть возможность замены на семидюймовые, из-за уменьшения количества орудий и меньшей скорострельности при ручной перезарядке.

И вновь разгорелся спор и предлагались разные решения, одно из которых и требовалось принять до окончательного утверждения «Законопроекта о военно-морском флоте».

Российская империя. Санкт-Петербург, Зимний дворец. Май 1904 г.

Войдя в кабинет, оба немедленно закурили, причем Сергей Александрович с большим интересом наблюдал за раскуривающим трубку Николаем. Дождавшись, пока племянник затянется и выпустит первый клуб дыма, Сергей сказал.

— Элла очень переживает.

— Напрасно, — грубовато ответил нахмурившийся император. — Сие не прихоть. Ты про ее «викторианскую болезнь»[4] забыл? А я помню, и рисковать более не желаю. Мне нужен здоровый наследник.

— Но, Ники, ты сам ранее уверял, что ничего точно не известно, и тебя не страшит любой исход, — удивленно возразил великий князь.

— Tempora mutantur et nos mutantur in illis (времена меняются, и мы меняемся с ними)[5], — ответил Николай, укрывшись за густым табачным дымом. — Хватит об этом, дядя. Думаешь, мне легко было решиться? Но я уже не тот…

— Это да. Я тебя понял, Ники, — ответил на последние слова царя Сергей, подумав очередной раз. — «Здорово же ты изменился, шалопай. Неужели пребывание на пороге смерти так подействовало? Или ты просто притворялся?» — затушив дотлевающую папиросу в пепельнице, великий князь обратил внимание на лежащую на столе карту Дальнего Востока и перевел разговор. — Как я вижу, ты не оставляешь свой манджурский проект? Говорят, Тихоокеанский флот усиливать собрался за счет Балтики? Зачем? L'oncle Sam[6] нам с того берега океана не угрожает, а япошек ты разбил основательно. Англичане? После бурской долго не оправятся… Так зачем?

— Эх, дядюшка, ты бы знал, каких трудов эта виктория стоила. Крепко нам повезло, что японцы подготовиться не успели.

— Эти макаки? Ты серьезно, Ники? — Сергей Александрович смотрел на племянника с таким удивлением, что Николаю захотелось дать ему в рожу пару раз.

— Эти, как ты, дядюшка, говоришь, макаки, разбили бы нас, если бы не лучшая подготовка нашего флота и не наша инициатива в войне. Жди мы, как хотели Витте с Куропаткиным, пятого года — и пришлось бы нам кровью умываться. Японцы противник, как оказалось, серьезный, солидней турок намного будут. А ведь и турок мы в семьдесят седьмом с большим трудом разбили. Сие даже в большей степени к японцам относится. Повезло нам, что они только готовиться начали, и их доброжелатели из Англии да Северо-Американских Соединенных Штатов им денег на продолжение войны подкинуть не успели. Флот у них и маневрировал и стрелял хуже нашего. Зато теперь, как пишут, северо-американцы им кредиты подкинули. Хорошо, что нам от сих кредитов немалая доля в виде репараций приходит. Но и на оставшееся они себе строят что-то на своих верфях. А представь, что мы бы до четвертого-пятого года дотянули? Да с придумками Виттевскими, вроде вооруженного резерва и постройки коммерческого порта в Дальнем, вместо крепости в Порт-Артуре? У нас и в запас большая часть подготовленных матросиков бы ушла, и флот подготовку потерял. А у них флот готовился бы, как пишут, усиленно. Они с прибытием последних своих закупок от англичан планировали почти все корабли в постоянно плавающую эскадру свести. Армию он и его сторонники из Манджурии тоже вывести собирались. И все… начали бы азиаты первыми, флот наш не справился или справился, но с такими потерями, что мы без флота остались. А потом — высаживай войска где хочешь, бери неготовый Порт-Артур со слабым гарнизоном с суши или блокируй его так, чтоб флоту деваться некуда. И проиграли б мы этим макакам на радость коварным альбионцам.

— Не верю, Ники, — отрицательно покачал головой Сергей. И даже руками оттолкнул нечто невидимое. — У нас к тому времени и новые броненосцы подоспели бы, и армию мы могли усилить или просто оставить на месте…

— Не могли, дядюшка, не могли. Великий Сибирский путь не готов, а Манджурию эти наши умники хотели вернуть китайцам. И куда бы ты войска повез или где бы оставил? Броненосцы же только бы в готовность входить начали. И оказались мы в том положении, что сейчас у японцев случилось — с новыми кораблями, но с неготовыми экипажами против обученных и готовых к бою… Так что Божье чудо нас спасло, дядюшка. Его соизволением выиграли. Быть бы нам от азиатцев диких битыми, и кто бы тогда с Россией считаться стал? На уровень балканцев или даже диких эфиопцев могли упасть, а не Великой Державой числиться. Вот так, дядюшка.

— И все же не убедил ты меня, Ники. Такого просто не может быть, — упорствовал великий князь. — Какая-то Япония — не страна, а недоразумение и наша великая Россия… Да мы их… шапками закидали бы. Да ежели каждый солдатик из тех, что там был одного бы япошку убил — у них и армии не останется.

— Как хочешь, дядя. Можешь верить или нет, дело твое. Только армия у них поболее того, что наши умники из Главного Штаба насчитали, оказалась. Сие и германские, и французские данные подтвердили. А флот им англичане ставили. Что бритты первейшие на свете моряки, ты отрицать не будешь. И японцы не китайцы. И даже не турки.

— Не убедил ты меня, Ники, но я еще над этим подумаю. Благо, времени у меня теперь свободного много.

— А вернуться не хочешь, дядюшка?

— Нет, Ники, и не проси. Ты мое отношение и к жидам, и к парламентам, и к говорунам политическим знаешь. Не хочу видеть, как ты своим руками основы самодержавия… убираешь, — Сергей слегка смутился, отметив, что Николай великолепно понял, почему он сделал паузу.

— Нет, дядя. Не рушу Я самодержавие МОЕ, а укрепляю. Ты газеты почитай — сей час все политиканы друг другу в глотки вцепились, за места в Государственном Совете бьются. МЫ им теперь не столь интересны.

— А ежели они, как в Британии, самовластно править захотят?

— Пусть попробуют, дядюшка. Им сначала сговориться надо будет. Да законы изменить попробовать, иначе сии их речи преступлениями будут. А большинству из них главное — на трибуне повитийствовать. Вот увидишь, дядюшка, так и будет, — высказавшись, Николай глубоко затянулся. Затем, выдохнув, окутался клубами табачного дыма, словно парусный линкор, выдавший полный бортовой залп.

Австро-Венгрия. Вена, дворец Шенбрунн. Июнь 1904 г.

В «Биллиардной комнате» Шенбруннского дворца министр иностранных дел Агенор Мария Адам, граф Голуховский, поляк по национальности и, в тоже время, верный подданный Его Апостолического Величества[7] неторопливо прохаживался около входной двери, не обращая внимания на бильярдный стол. Стол, специально поставленный в прихожей, чтобы ожидающие аудиенции у императора могли провести время, играя в бильярд. Но сейчас министр не только ждал в одиночестве, но и задумался настолько, что отказался бы и от предложения сыграть партию-другую. Сейчас он решал важнейшую для себя, а возможно для страны и мира задачу — как преподнести Его Величеству полученные предложения. Заманчивые, но весьма опасные, на взгляд министра. И как донести это до Его Величества?

— Пшеклентны москали, — неожиданно вслух, пусть и негромко выругался граф на родном языке. И торопливо оглянулся, проверяя не видел ли кто, как он выдал свои чувства. Но в комнате по-прежнему никого, кроме него, не было.

Как подданный австрийского монарха, он не любил русских, как поляк — почти ненавидел за разгром родной его сердцу Ржечи Посполитой[8]. Но, как здравомыслящий человек и министр, старался строить отношения с ними, объективно оценивая возможности двух стран. И как было хорошо, когда семь лет назад ему удалось организовать соглашение по Балканам. Которое, признался сам себе Агенор, разрушили эти дикие сербы своим переворотом. Теперь русские наконец занялись тем, чем им и следовало бы заниматься всегда, по мнению многих знакомых Голуховского, а именно — экспансией в очень далекой Азии, вместо Европы. Но и тут эти москали ухитрились нагадить всем Великим Державам, отхватив солидный кусок Китая, избив английского вассала и возобновив дружбу с Германской Империей. Пруссаки же, к негодованию честных австрийских немцев, пошли навстречу этим азиатам, пренебрегая политическими интересами Австрии. Коварные, как положено византийцам, русские тотчас воспользовались этим и возобновили вмешательство в балканские дела. Чем опять вызвали недовольство, и не только австрийцев. Поэтому теперь англичане и французы вышли с очень интересными, но и весьма опасными предложениями. Опасными, потому что Австрии придется фактически нарушить союз с Германией и начать конфронтацию с Россией. При поддержке Англии и Франции, конечно. Но стоит ли рисковать и насколько весомой будет эта поддержка, Агенор не мог просчитать. А также никак не мог предугадать отношение к этим предложениям императора. Отчего злился на русских еще больше.

Дверь открылась и вошедший лакей пригласил министра в рабочий кабинет монарха. Франц-Иосиф, как всегда, стоял у своего аудиенц-пюпитра, на котором, как известно, крепился листок с распорядком дня, рассчитанным строго по минутам. В том числе и с расписанием аудиенций. По которому на сегодняшний прием отводилось ровно пятнадцать минут. Пятнадцать непростых минут, в которые необходимо было уложиться, чтобы объяснить свою точку зрения на рассматриваемый вопрос.

Агенор бросил взгляд на письменный стол. Там, рядом с кожаными папками из других министерств и Генерального штаба, рядом с аккуратно сложенными в стопку подписанными сегодня документами, отдельно, чтобы подчеркнуть рассматриваемый вопрос, лежала и папка из его министерства.

— Приветствую Вас, Ваше Величество, — произнес по-немецки граф, склоняясь в поклоне.

— Добрый день, граф, — суховатым тоном ответил Франц-Иосиф. — Докладывайте.

На то, чтобы описать поступившие предложения, Агенору хватило нескольких минут. Еще примерно минут пять-семь он пытался, используя все свое красноречие, описать выгоды и недостатки принятия этих предложений. При этом он смотрел в лицо своего повелителя, стараясь определить, как тот относится к его речи. И по слегка сдвинутым бровям, а также промелькнувшей в глазах императора тени удовлетворения, когда он описывал возможные последствия для России, понял, что хочет услышать император. Поэтому закончил он доклад импровизированным заключением.

— Посему вопрос подписания секретных приложений к подписываемым официально соглашениям о покупке Рио-де-Оро и участии в решении албанского вопроса полагаю наиважнейшим. Эти соглашения с двумя Великими Державами сулят нам немалую выгоду, при том, подписывая их, мы не нарушаем наших конвенций с Берлином и Римом, — о том, что отсутствие нарушения соглашений Тройственного Союза лишь формальное, а фактически Австро-Венгрия заключает соглашения с врагами этого союза, граф благоразумно умолчал.

— А как к сим соглашениям отнесутся парламенты австрийский и венгерский? — спросил император, напомнив, что венгры уже один раз отказали своему королю в праве покупки Рио-де-Оро.

— Полагаю, Ваше Величество, вопрос удастся решить, ибо к соглашению прилагаются немалые торговые льготы для венгерских землевладельцев выгодные, — ответил Агенор, еще раз поклонившись.

— Хорошо, граф. Я доволен вашими пояснениями по этому вопросу, — ровно в положенную минуту закончил аудиенцию Франц-Иосиф.

Граф, еще раз поклонившись вышел. Судьба договоренностей была решена. И решена положительно, судя по последним словам императора. А что будут вопить эти крикуны в парламентах, никого, кроме самих крикунов, журналистов, да читающих их статьи в газетах простаков, не интересовало.

Российская империя, Петергоф. Июнь 1904 г.

Сегодня государь принимал генерал-адмирала и его спутников в новом, так называемом «Морском» кабинете. Несколько иллюминаторов и окно, искусно имитирующее световой люк, давали достаточно свет для комфортной работы и позволяли гостям оценить убранство кабинета. Без лишней роскоши, простое и рабочее, на взгляд присутствующих. Большой письменный стол, на котором в рабочем беспорядке лежали документы, у одной стены. Дубовые застекленные шкафы вдоль двух стен, в которых стояли книги самой разнообразной, связанной с морем тематики, от солидных томов в кожаных переплетах до тонких журналов. Кроме книг, на полках располагались модели кораблей флота Российского, от парусного «Орла» времен Тишайшего царя[9], до броненосцев, в том числе — героического «Сисоя Великого». Посередине же кабинета стоял необычный круглый стол, всей своей формой символизирующий, что здесь будет разговор равного среди равных. Поздоровавшись, Его Величество сейчас же предложил всем рассаживаться за круглым столом.

— Прочел я программу развития флота и кораблестроения, принятую вами, господа. Имею несколько замечаний, которые и предлагаю обсудить ныне без китайских церемоний и совершенно откровенно, — без предисловий, по-деловому начал царь. Посмотрел на явно огорченного Макарова, невозмутимого внешне, но недовольного Александра Михайловича и продолжил. — Мне сей документ понравился, но одобрять его в таком виде я не стану. Первое — сроки. Нельзя откладывать постройку новых больших кораблей надолго. Иначе опять можем оказаться, как в начале прошлой войны, с новейшими кораблями на стапеле и у достроечной стенки. По донесениям же разведки, первый корабль нового типа у англичан будет достроен не позднее шестого года. При высокой выучке английских матросов и специалистов, ввод его в строй не затянется позднее седьмого года. Посему первый наш корабль такого же класса должен быть готов не позднее этого срока. Отчего при его строительстве полагаю необходимым использовать паровые машины от заказов на прекращенные строительством броненосцы и их артиллерию с минимальными изменениями. Тем более, что паровых турбин Парсонса мы у англичан купить сей момент не сможем. По моему мнению, условиям сим удовлетворяет ныне не принятый к постройке проект Скворцова, посему необходимо срочно доработать его и принять. Начать заказы на выделку необходимых механизмов и вспомогательной артиллерии, закончить выделку башен главного калибра.

— Но, Государь, по всем расчетам штабных работников, англичане не начнут войну ранее ввода в строй шести, а вероятнее — восьми сих гигантов, для получения достаточного превосходства над нашим и германским флотом, — осмелился возразить великий князь Александр.

— Напомню, что японцы тоже хотели начать войну в четвертом году, Александр, — ответил царь. — Хотели, как лучше, а получилось совсем иначе. Посему лучше подстраховаться и иметь запас в кармане. Коий, как известно, сей карман не тянет. Но сие только начало. К сожалению, господа адмиралы, быть полностью уверенными в союзе с Германией мы не можем. Может статься так, что они будут лишь держать благожелательный нейтралитет. Из сего исходя, необходимо нам придумать необычные и дешевые метОды борьбы с флотом английским. В программе я сих предложений не увидел.

— Самодвижущиеся мины нового образца, кои уже испытываются, Государь, — не выдержал первым Макаров. — Для их применения построить новые большие миноносцы или истребители, с возможностью действовать вместе с эскадрой в отдаленных от баз районах и подводные миноносцы (подводные лодки) американского образца или подобные им.

— Поддержу Степана Осиповича, Государь, — вступил в разговор Дубасов. — Есть у меня одно предложение, кое хотел вынести на Адмиралтейств-совет, но посчитал несвоевременным. Вы же уже имели возможность с новым типом двигателей на судне «Вандал» ознакомиться? — спросил он и, дождавшись утвердительного кивка императора, продолжил. — При использовании сего типа механизмов можно добиться на определенной скорости почти бездымного сгорания мазута. Представляете, как можно использовать сие для неожиданных атак на вражеские корабли?

— Я с судном этим также ознакомился и поддержу мнение Федора Васильевича, — заметил адмирал Чухнин. — В плане постройки мы корабль такого типа на девятый год запланировали. Но можно сроки сдвинуть и начать проектирование прямо сей час.

— Быть по сему, — согласился Николай. — С подводными же лодками, Степан Осипович, на ваше мнение полагаюсь и прошу заняться сим вопросом. Благо, опыт у вас уже есть.

— Про обычные мины тоже не стоит забывать, — заметил Гильтебранд. — Несколько минных транспортов на каждый флот, даже из обычных судов переделанных. Заблокировать минами тот же Босфор — и любой флот с трудом в Черное Море проникнет. Опыт Эллиотов и Порт-Артура мощь этого оружия показал наглядно. Только мощнее заряд необходим и защиту от траления придумать.

— Тогда, новые мины надо в срочном порядке проектировать и к выделке приступить, — заметил царь, — если в программе сии корабли в необходимом количестве предусмотрены.

— Есть еще одно интересное, на мой взгляд, изобретение, пока никем не оцененное, — вступил в разговор Александр Михайлович[10]. — Управляемый моторный аэростат, также дирижаблем называемый. По моим сведениям, сим проектом усиленно занимается в Германии граф Цеппелин. Предложить ему переехать в Россию, выделить деньги. Разведка с воздуха, а возможно — и метание бронебойных снарядов по кораблям…

— Ваше Императорское Высочество, а Гаагская конвенция при сем не нарушится? — удивился Гильтебранд.

— Никоим образом, — усмехнулся, отвечая, Александр Михайлович. — В ней запрещено метание бомб или иных взрывчатых снарядов с воздушных шаров и прочих летающих махин по населенным местам, а не с дирижаблей или иных летательных аппаратов по кораблям. К тому же, на следующий год она становится недействительна, ибо заключалась лишь на пять лет

— Отличная идея, — поддержал своего родственника император. — Неожиданная для англичан метОда. Быть по сему. Займись этим сам, Александр. И не теряйте времени, господа. Жду через две недели новый проект по развитию флота нашего.

Австро-Венгрия, Транслейтания. Июнь 1904 г.

Генерал Ян Стэндиш Гамильтон, придержал недовольно фыркнувшего коня и повернул голову, прислушиваясь к пению приближающейся пехотной колонны.

— На каком языке они поют, капитан? Какой-то славянский?

— Да, сэр, — капитан Фицморис, готовившийся со временем занять должность военного агента (атташе) в Дунайской империи[11], в языках этой страны разбирался. — Если не ошибаюсь — чешский.

Задержавшийся перед этим сопровождающий, элегантный венгр в форме гусарского полка и чине ротмистра, подъехавший как раз в этот момент, подтвердил по-немецки, что это движется батальон девяносто первого полка, укомплектованного преимущественно чехами. А солдаты продолжали петь старую солдатскую песню.

— Жупайдия, жупайдас,

Нам любая девка даст!

Даст, даст, как не дать,

Да почему бы ей не дать?…[12]

Песня привольно разливалась над дорогой, пехотинцы шли легко, словно не чувствуя тяжести снаряжения, жары и поднятой сапогами пыли. Вид колонны так понравился Яну Стэндишу, что он, одобрительно кивнув, достал блокнот и сделал в нем какую-то запись.

— Хорошо идут, — прокомментировал увиденное, а косвенно — и действия Гамильтона Фицморис, обращаясь к ротмистру. — Словно недавно из казарм.

— Девяносто первый — один из лучших богемских полков, — подтвердил ротмистр барон Ласло Сегеди. И добавил, обращаясь к Гамильтону. — Осмелюсь напомнить, господин генерал, что нас ждет генерал граф фон Хуйн[13].

— Вы совершенно правы, господин барон, — согласился Гамильтон. — Я с удовольствием задал бы несколько вопросов командиру этого батальона, но нас ждут. Поехали…

Большие маневры имперской армии, проходящие на венгерских равнинах, вполне объяснимо привлекли внимание военных специалистов большинства стран Европы и даже мира. Но только Британия, Япония и САСШ прислали на них специальных наблюдателей. Одним из которых и стал генерал Гамильтон, отправленный в Австро-Венгрию, а не как планировалось первоначально — в Японию.

Посетив штаб семнадцатой кавалерийской бригады и переговорив с ее командиром, генералом Карлом Хуйном, Гамильтон отправился в город Рааб. Там, в самой роскошной по меркам этого городка гостинице, располагалось большинство наблюдателей, следивших за давно невиданным зрелищем грандиозных маневров.

Вечером в номере, при свете электрической лампочки, Ян Стэндиш записывал в блокнот свои наблюдения: «Войска, участвующие в маневрах были разведены на большие расстояния и реально маршировали, проходя в день, по моим оценкам, до 25 миль.[14] Дисциплина марша хорошая, я бы даже сказал — отличная, учитывая, что роты были пополнены резервистами почти до штатов военного времени. Пехота маршировала в тяжелом походном снаряжении, очень тяжелом с британской точки зрения. Кроме обыкновенной шинели синего сукна каждый солдат нес на себе ранец, мешок, водяную баклагу, шанцевый инструмент, полотнище палатки, запасные башмаки, котелок и, конечно, ружье, пояс с патронными сумками и штык. Британский солдат жалуется, что он похож на рождественскую елку, когда на него надета только половина этого снаряжения. Самый превосходный обоз не может избавить от применения для переноски тяжестей силы людей, которые не всегда могут сражаться, имея позади себя обозные повозки. С другой стороны, можно впасть в крайность, и вопрос, не перегружен ли, австрийский солдат всем его носимым имуществом, остается открытым…

Сегодня посетили части семнадцатой кавалерийской бригады… Я имел длительный разговор с ее командиром, графом Карлом фон Хуйном… Великолепный кавалерист, удивительно хорошо разбирается в опросах современной тактики кавалерии. Полагаю, его ждет хорошая карьера…».

Закончив свои заметки, генерал переоделся и вышел из номера, чтобы поужинать. Спустившись в ресторан на первом этаже, Ян заметил за одним из столиков русского военного агента полковника Марченко, беседующего с германским майором Муциусом. Подошел к их столику и попросил разрешения сесть вместе с ними.

— С превеликим удовольствием разделим с вами трапезу, господин генерал, — с византийской велеречивостью ответил полковник, приглашая его за столик.

— О чем беседуем, господа офицеры, — сделав заказ подскочившему официанту, спросил Гамильтон, предварительно попросив сотрапезников беседовать «без чинов».

— Об австрийской артиллерии, господин Гамильтон — ответил прямолинейный пруссак Муциус.

— А что не так с артиллерией? — деланно удивился англичанин.

— Если бы могли также легко различить позиции японских батарей при Тюренчене, — усмехнулся Марченко, — мы высадили бы десанты не на Курилы, а сразу на Иезо (Хоккайдо).

— К тому же, артиллерия вооружена только орудиями старых образцов, — добавил Муциус, — в основном девятисантиметровыми пушками прошлого века. С бронзовым стволом, что не позволяет усилить заряд и увеличить дальнобойность.

— Ну, господа, по-моему, вы слегка преувеличиваете, — ответил Гамильтон. — Это орудие аналогично вашей русской системе тысяча восемьсот девяносто пятого года, которая, насколько мне известно, до сих пор представляет основное вооружение артиллерийских бригад пехотных дивизий, — Ян слегка поклонился Марченко, — и почти не уступает по скорострельности вашей новейшей семидесятисемимиллиметровке[15], - теперь он поклонился Муциусу. — Касательно маскировки и дальности стрельбы — все известные мне в этой области авторитеты, даже русские, доказывают, что дальности стрельбы полевой артиллерии в нынешних условиях не может быть более четырех миль. Что делает вопрос маскировки орудий весьма спорным, поскольку на таком расстоянии они будут обнаружены после первого же выстрела.

— Возможно, вы правы, господин Гамильтон, ибо я в артиллерии не специалист, — приступая к ужину, ответил Марченко, явно не желающий продолжать спор. — Приятного аппетита, господа.

Атлантический океан, борт лайнера «Кельтик». Июнь 1904 г.

Полковник Хаус, худощавый, подтянутый джентльмен с военной выправкой (ни дня не служивший в армии, а звание полковника получивший, как почетный титул, от губернатора Техаса за помощь в выборах) курил сигару, стоя на палубе и смотрел на удаляющийся берег. Не так давно спущенный на воду, самый большой в мире лайнер «Кельтик» неторопливо набирал скорость, готовясь пересечь Атлантику. На его шести палубах почти две с половиной тысячи человек собирались с комфортом пересечь океан, чтобы навестить Старый Свет. И среди них была небольшая группа американцев, возглавляемая сравнительно молодым техасцем.

Вот уже стали неразличимы высокие дома и только знакомый силуэт с поднятым к небу факелом еще смутно темнел на горизонте, а Эдуард все еще стоял на палубе, задумчиво глядя в сторону уходящего берега. А подумать было о чем. Будучи довольно известным в политических кругах США[16], Хаус не спешил выйти на федеральный уровень. Ему, умело просчитывавшему шансы и всегда стремившемуся находиться в тени, это казалось преждевременным. Не занимавший никаких официальных постов, скромный и неприметный для публики, он предпочитал управлять политиками из-за кулис. «Серый кардинал» техасской политики, приведший к власти подряд четырех губернаторов Техаса от демократической партии, он вообще не планировал иметь никаких дел с нынешней республиканской администрацией президента Рузвельта. Пусть ему и нравились многие из ее действий, направленные на укрепление позиций страны на Американском континенте и в Азии. Но когда тебя просят такие люди, как, например, Морган и его деловой партнер Ламонт, пусть даже не лично, да еще при полной поддержке губернатора и сенатора Мортона — приходится соглашаться. А эти люди понесли большие потери от изменений в политике одной державы, в результате одержавшей победу в небольшой колониальной войне. Теперь они просто жаждали реванша, для чего им требовался человек, способный объективно оценить сложившуюся ситуацию и дать рекомендации. Причем реванш должен еще и принести дивиденды на каждый вложенный в его осуществление доллар.

«…остальной мир будет жить спокойнее, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная европейская часть страны,» — подвел он промежуточный итог своих размышлений. Впрочем, особо «полковник» не расстраивался. Съездить, посмотреть мир, да еще не на свои деньги, всегда заманчиво. Собирать же данные, как и анализировать их ему не привыкать, как и находить выход из безвыходных, с виду, ситуаций. На что уж тяжелое положение было у Джеймса Хогга, которому все дружно предсказывали проигрыш в выборной гонке за губернаторское место. А ему удалось организовать образцовую кампанию, причем чужими руками. За спинами деятелей и управляющих кампании, которые выступали на публике, высказывались в прессе, сидел он, дергая за ниточки, выстраивая стратегию действий, направляя и даже предлагал нужные лозунги и слова. И Хогг стал губернатором Техаса.

Так будет и теперь — он найдет нужные слова и факты, подберет нужных союзников, выберет лучшую сторону и приведет к победе своих партнеров по Большой Игре. При этом уговорив свою команду не спешить и не выбрасывать все козыри сразу, словно подвыпивший ковбой. Надо тщательно подготовиться и вступить в игру в самый благоприятный момент. А до того умело держать дистанцию и делая невозмутимое «покерное» лицо, обнадеживать и союзников, и противников. Может даже случиться так, что когда будут выигрывать союзники, надо будет помочь и слегка поддержать их противников. И наоборот. И пусть они как можно больше убивают и разоряют друг друга к вящей славе и обогащению Соединенных Штатов…

Раздавшийся гудок, которым «Кельтик» приветствовал встречное судно, сбил Эдуарда с мысли. Выругавшись про себя и бросив окурок в специальный ящик, он поспешил спуститься в каюту. Пора было переодеваться к обеду…

Германская империя, Берлин. Здание Генерального Штаба. Июль 1904 г.

Граф Альфред фон Шлиффен[17] сегодня чувствовал себя очень плохо. Хотя внешне это отражалось лишь в некоторой замедленности движений и, если внимательно приглядеться — в выражении глаз. Впрочем, разглядывать начальника Большого Генерального Штаба в его кабинете было некому. Адъютант и письмоводители, оставив папки с планами на столе, давно удалились, тихонько прикрыв за собой дверь.

Оставшись один, генерал долго сидел в кресле, рассматривая лежавшие аккуратными стопками на столе папки. И страдал.

Именно, страдал, так как при всей внешней сухости и педантизме, в душе он был самым настоящим романтиком, преклонявшимся перед содержанием этих папок. И жаждавшим однажды претворить это содержание в жизнь, в высокую романтику окутанных пороховым дымом полей сражений. Ведь только настоящий романтик может признать произошедшие в силу сочетания нескольких одновременно совпавших условий битвы при Канне и Седане образцом для всех предстоящих боевых действий германской армии, независимо от обстановки. И лишь настоящий романтик, не обращающий внимания на реальность, будет создавать планы исходя не из наличия своих сил, а из требований быстрейшей победы по его канонам[18]. И только такой человек будет всецело отдаваться своей работы, уходя в нее с головой. Увлекаясь насколько, что, когда его адъютант на рассвете, после продолжавшейся всю ночь штабной рекогносцировки по Восточной Пруссии, обратил его внимание на красоту реки Прегель в лучах восходящего солнца, он всего лишь бросил оценивающий взгляд и ответил: «Незначительное препятствие».

Но если бы кто-нибудь сказал Альфреду о скрытом в нем романтике, он удостоил бы такового лишь коротким холодно-безразличным взглядом из-за стекол пенсне и не менее коротким ответом: «Ерунда». Граф, истинное воплощение духа прусско-германского офицера, ни за что не признался бы в своем романтизме даже на Страшном Суде.

Но сегодня, после аудиенции у кайзера и полученного на ней ошеломляющего и тяжелого удара внутренняя броня дала трещину. Именно поэтому фон Шлиффен никак не мог приступить к предстоящей ему простой процедуре. А ведь ему всего-навсего надо было открыть каждую папку, в которой хранились аккуратно подшитые, прошитые и опечатанные секретные планы войны с Россией и начертать недлинную резолюцию: «В архив. Подпись». И все. Но эти простейшие действия в глубине души казались ему аналогом убийства собственных детей.

Но сидеть бесконечно долго, упершись взглядом в стол, он не мог. А потому, тяжело вздохнув, взялся за первую папку. Как назло, в ней оказался самый авантюристичный, но самый любимый им план. Предусматривающий неожиданную атаку Петербурга флотом и высадку десанта прямо в столице вражеской империи. И одновременно — стратегическое наступление германских и австрийских войск в Польских губерниях. В результате лишенные руководства, не успевшие полностью отмобилизоваться, русские войска оказывались в полном окружении и должны были сдаться на тридцатый — сороковой день войны. После чего следовала переброска победоносных армий на запад и разгром французской армии, которая тщетно стояла в обороне, дожидаясь немедленного наступления Германии. А теперь этот гениальный план приходилось списывать в архив. Как и все планы наступательной войны против России. Так приказал Кайзер. А приказы Его Величества Императора Германии и короля Пруссии должен неукоснительно выполнять любой офицер германской армии.

Неожиданно генералу стало весело. Он вспомнил, что про наступательную войну против Франции император не сказал ни слова. Как и про контрнаступление против атакующих русских. А значит надо просто дорабатывать план войны на два фронта. Оставить против России минимум войск, не более двух корпусов. Они, опираясь на укрепления Восточной Пруссии, будут сдерживать возможное наступление русских.

«В этой ситуации на западном фронте войск будет больше, следовательно, можно будет вывести из войны Францию до начала серьезного русского наступления. Которое, если подумать над намеками Его Величества, может и не начаться. Одно препятствие — развертывание такого количества войск на прежнем фронте наступления возможно лишь в несколько эшелонов. Но такое развертывание ослабит первый удар…, — размышляя, начальник Генштаба машинально ставил резолюции на обложках одного дела за другим, — ослаблять его нельзя, значит придется пойти на более серьезное нарушение нейтралитета Бельгии. Но это незначительное препятствие. Куда сложнее будет взять бельгийские крепости. Надо проверить, но по сведениям разведки, эти крепости не модернизировались лет десять. Следовательно, будут уязвимы для осадной артиллерии калибром более двадцати сантиметров, — теперь Альфред был даже счастлив. Он решил трудную задачу, поставленную командованием, причем очень просто и ловко, как ему казалось. — Значит осталось поставить задачу Круппу. Пусть создаст короткую пушку, гаубицу или мортиру наибольшего калибра, который можно применить на суше. А пока крупповские инженеры колдуют над пушкой, следует озадачить штабных бездельников[19], пусть поработают над планированием».

Так появился замысел того, что впоследствии назовут «гениальным планом Шлиффена» — план очередного разгрома европейского соперника Германии.

Британская империя. Лондон, клуб «White’s». Июль 1904 г.

Старейший лондонский клуб «Уайтс», расположенный в собственном здании на Сент-Джеймской улице, принимал в своих стенах избранных джентльменов уже больше двухсот лет. Задние клуба, не отмеченное ничем, даже банальной вывеской над подъездом, тем не менее известно всей Англии и даже за границей. Темные деревянные панели, портреты известных членов в тяжелых рамах, обеденный зал, сигарная комната, библиотека с пыльными старинными томами, привратник во фраке, преисполненный такого достоинства, что в иной стране сошел бы за члена королевской семьи, создавали особую атмосферу. Как и возможность встретить самого короля или премьер-министра, которые ничем не выделялись из остальных членов клуба.

На первом этаже, довольно низкие потолки, что вызывало камерное ощущение скорее квартиры или небольшого отеля, нежели роскошного заведения. Красивый обеденный зал расположен на втором этаже и украшен большими портретами королей на стенах, выкрашенных в бордо в тон с бордово-серым узорчатым ковром. Того же цвета портьеры тяжелого бархата и свечи на белых скатертях дополняли цветовую атмосферу обеденного зала. Говорили, между прочим, что сомневаться в аппетитах джентльменов, посещающих этот клуб, не приходится — ежедневно подается несколько десятков блюд из рябчиков и другой птицы. Да, джентльмены предпочитают то, что летает, приземленная пища не вызывает у них гастрономического энтузиазма, разве что кролик на закуску и рыба.

Впрочем, в клубе можно не только отобедать, поужинать или позавтракать, но и отдохнуть, пообщаться или заключить сделку, а то и обменяться конфиденциальной информацией. Желающие уединения могли занять один из кабинетов на том же втором этаже.

В одном из таких кабинетов собрались трое старых джентльменов, по внешнему виду — помнящих еще начало правления королевы Виктории, но вполне бодрых и даже не растерявших свое влияние на нынешних политиков. Разговор, начавшийся сразу после завершения обеда, тек неторопливо, словно струящийся к потолку дым сигар.

— Полагаю, что это очень опасная идея, джентльмены. Кузены ничуть не лучше русских варваров, а их нынешний «президент», — говоривший словно выплюнул последнее слово с легко различимым презрением, — очень любит размахивать своей «большой дубиной». Причем довольно ловко. Смотрите, как он провернул дело с Панамой. Раз — и договор о строительстве канала подписывает уже не Колумбия, а бывшая колумбийская провинция, ставшая независимым государством. Признаю, сейчас они нам уступают и в силе, и в способностях ведения Большой Игры. Но! Учитывая, что у них даже сейчас верфей не меньше, чем у нас. И стоит им бросить деньги на строительство флота… Что касается способностей, они быстро учатся. И это может стать опасно для Империи!

— Бросьте тревожиться, мой друг, — усмехнулся самый старший из собеседников. — Они слишком привыкли полагаться на грубую силу и слишком не любят учиться. Поэтому они нам не страшны… по крайне мере, в ближайшее время. А потом все может измениться, и найдется способ поставить их в стойло. Я, к вашему сведению, разговаривал с этим молодым человеком оттуда. Вполне здравомыслящий и понимающий свое место молодой… «полковник», — снова усмехнулся старик. — Поэтому привлекать кузенов все равно придется, ибо одних наших сил против альянса Германии и России будет очень мало. А ваши узкоглазые друзья одни против русских не продержаться и месяца. Нам же необходимо создать им угрозу со всех направлений. К слову, мой юный друг, — он неожиданно повернулся к третьему, — что у нас с «нетрадиционным методом» решения этих вопросов?

— Увы, милорд, — отложив сигару ответил третий собеседник, самый молодой из тройки. — В Германии слишком мало способных выступить против действующей власти.

— Да уж. Любой переворот в Германии могут остановить пара полицейских, заявляющих, что данное действие незаконно, — пошутил первый джентльмен и все трое негромко засмеялись.

— К нашему глубокому сожалению, джентльмены, это во многом соответствует действительности, — подтвердил, отсмеявшись, молодой. — Но надо отметить. Что от союза с русскими выигрывают слишком многие круги, от промышленников до военных. Разве что юнкера, которым русские продукты сельского хозяйства составляют конкуренцию, не слишком довольны. Но и они не рискнут… А в России недовольных очень сильно проредили жандармы и эта их новая — старая организация, Третье Отделение. Но именно в России еще не все потеряно. Есть наши доброжелатели, есть агенты и есть планы на их тсе… цесаревича, — он с трудом произнес это слово по-русски. — Но… санкции на силовое решение?

— Его Величество таковой официально не даст. Более того, — опять вступил в разговор «Первый», — официально он вообще не в курсе «нетрадиционного метода». А неофициально — могу напомнить историю Павла Первого.

Все промолчали, дружно затянувшись вкусным сигарным дымом.

— Так что решаем с кузенами? — поинтересовался молодой после небольшого перекура.

— Работаем, — предложил старший. И все, молча покивав в знак согласия, опять дружно потянулись к сигарам.

Вот так, и только так, по мнению англичан и могла твориться история…

Из газет:

«Беспрерывная струя пуль, как вода из брандспойта, если направлена на мишень, перерезает ее как пилою, если по людям — то косит жизни в одну минуту, как целая рота стрелков. А между тем пулеметом управляет только один человек, и еще один придается ему в помощь.…»

«Петербургскiя вѣдомости» 04.04.1904 г.

«В меблированных комнатах «Англия», на Тверской, полиции показался подозрительным один господин, прибывший из Тульской губернии. Когда к нему явились агенты полиции будто бы с телеграммой на его имя, г-н Б. выхватил револьвер и хотел стрелять, но был обезоружен. У него при обыске найдено две бомбы, револьвер и простое платье, припасенное для переодевания. …»

«Московскiя вѣдомости» 1.05.1904 г.

«СЕВАСТОПОЛЬ. Вчера в полночь вспыхнул огромный пожар в складах «Российского пароходного общества». Горела пароходная пристань, склады, большое количество товаров, в том числе много бочек спирта. …»

Убытки громадны. Подозревают поджог, произведенный уволенными рабочими».

«Московскiя вѣдомости» 18.05.1904 г.

«Вашингтонская газета «Роst» в своей передовой статье открыто заявляет, что роль, которую играет Англия в японо-американских отношениях, остается неизведанной тайной. Американские дипломаты убеждены, что Англия стоит позади Японии. Секретное, вредное ее влияние сделало тщетным все их попытки наладить с Японией уже два года ведущиеся переговоры, которые пока не привели ни к чему. В виду огромного выигрыша для Англии от столкновения Америки с Японией, навязывается подозрение, что Англия в данном случае играет старую, привычную ей, игру — поссорить своих доверчивых друзей».

«Петербургскiя вѣдомости» 31.06.1904 г.

[1] Si vis picem — para bellum (Хочешь мира — готовься к войне) — латинск. пословица

[2] Незначительно измененная запись за 5 мая 1903 г. из дневника Николая II

[3] В нашей реальности после русско-японской планировалась линейка калибров:

3 дм — 76 или 75 мм, 4 дм — 102 мм, 5,1 дм — 130 мм, 7,1 дм — 180 мм, 8 дм — 203 мм, 10 дм — 254 мм,

12 дм -305 мм, 14 дм — 356 мм

[4] Императрица Александра Федоровка (Алиса Гессен-Дармштадская) была носительницей гена гемофилии (несвертываемости крови, именуемой также викторианской болезнью из-за распространенности ее в потомстве королевы Виктории). Не смотря на отсутствие в то время знаний по генетике, об этом можно было догадаться, т. к. бабушка Алисы — Виктория родила страдавшего от гемофилии Леопольда, а ее мать — Фридриха, брата Алисы и Эллы (жены Великого Князя Сергея), который умер от этой болезни.

[5] Римская пословица, латынь

[6] «Дядя Сэм» — прозвище США, в данном случае произнесенное на французском

[7] Из титула императора Австрии и короля Венгрии

[8] Ржечь/Речь Посполитая — государство — федерация королевства Польского и Великого Княжества Литовского, разделенная в 18 веке между Россией, Пруссией и Австро-Венгрией. Погибло из-за внутренних неурядиц, но поляки почему-то считают виновными в разделе именно русских

[9] Алексей Михайлович, по прозвищу Тишайший (1629–1676) — второй царь из династии Романовых. «Орел» — первый российский боевой корабль (фрегат), построенный в его царствование.

[10] В нашей реальности Великий Князь Александр был в Первую Мировую войну шефом военной авиации

[11] Одно из названий Австро-Венгрии

[12] Я. Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка»

[13] Хуйн (Huyn) Карл Георг фон (18.11.1857, Вена -22.2.1938, Роттенбух), имперский граф, австро-венгерский генерал-полковник (1.5.1917). В нашей реальности в 1912 г. назначен генерал-инспектором кавалерии. Руководил подготовкой австро-венгерской кавалерии к войне (эта кавалерия считалась одной из лучших в Европе).

[14] Примерно 40 км, в данном случае применена сухопутная английская миля — 1609 м.

[15] Имеются ввиду 87 мм (3,42 дм) пушка обр. 1877 г. на лафете обр. 1895 г. и немецкая пушка 7,7 cm Feldkanone 96 n.A. Первая имела скорострельность 7–8 выстр./мин, вторая — 10 выстр./мин. против 6 выстр./мин. у австрийской пушки 9 cm Feldkanone M.75/96, составлявшей основу полевой артиллерии австрийской армии до принятия на вооружение скорострельной пушки 8 cm Feldkanone M.5 образца 1905 года.

[16] Название USA — США уже использовалось в то время, но в России продолжали говорить САСШ

[17] Начальник германского Генерального штаба с 1891 по 1905 год. Получил широкую известность благодаря разработанному им к 1905 году плану по разгрому Французской республики и Российской империи. Суть плана заключалась в том, чтобы одной стратегической наступательной операцией (генеральным сражением) решить исход всей войны. Армию Франции, планировали охватить с правого фланга, зажать в «мешок» и уничтожить. До 1905 года разрабатывались и планы первоочередного разгрома России.

[18] Знаменитый план Шлиффена требовал для выполнения такого количества войск, которого немцы не имели не только в год его составления (1905), но и позднее.

[19] В германском Большом Генеральном штабе офицеры работали по 12 часов в сутки. Часто- без обеденного перерыва, принося обед с собой и перекусывая прямо на рабочих местах. И все это — для тщательного расчета планов войны со всех мыслимых точек зрения… Учитывая, что все вычисления проводились вручную — огромный объем работ

Пути, которые нас выбирают

Дело не в дороге, которую мы выбираем;

то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу.

О.Генри

Дневник императора Николая II

5-гоавгуста 1904 г. Пятница. Стоял отличный солнечный день. Утром были доклады. В час был завтрак в Большом дворце в честь императора Австрийского. Вернулся около 3 ч. и принял гр. А. П. Игнатьева. … В 6 час. поехали в манеж Уланского полка ко всенощной, отслуженной перед всем Преображенским полком. После службы обедали там же с офицерами под шатром — как бы на биваке. Уехали в 9. Читал.[1]

Британская империя. Лондон, контора фирмы «Экспорт-Импорт». Август 1904 г.

Небольшая квартира на Бейкер-стрит, приспособленная под контору столь же маленькой и незнаменитой фирмы, выглядела непритязательно. Несколько конторских столов, за которыми сидели типичные клерки с незапоминающимися лицами. Камин с каминной полкой, явно доставшиеся конторе от прежней, жилой, комнаты. Стены до половины обшиты деревянными панелями, а выше оклеены темными, немаркими обоями. Впрочем, обои уже изрядно не новы и потерты в некоторых местах. Небольшая, всего на пятнадцать ступенек лестница, обрамленная резными балясинами, ведет на балюстраду. По ней можно пройти к кабинетам начальника и его заместителя, которые, судя по всему, ранее были спальнями жильцов квартиры.

В общем, ничем не примечательная и даже умиротворяющая обстановка. Для тех, кто не знает, что здесь находится штаб-квартира Секретного Разведывательного Бюро[1] Правительственного Комитета Обороны. Но посетителю, только что вошедшему в квартиру, это было хорошо известно, так как он работал на начальника этой службы с 1896 года. Поэтому он лишь кивнул клерку, выполнявшему роль секретаря, без задержки поднялся на второй этаж и, постучав, вошел в кабинет начальника.

— Сидней! Ну, наконец-то, — особой радости в тоне Уильяма Мелвилла не чувствовалось, скорее раздражение. — Я ждал тебя вчера. Садись.

— Виноват, сэр. Но «Магдалина», наш… корабль, а точнее — то корыто, на котором мне удалось найти свободную каюту, опоздало на двое суток. Я даже не успел нигде поселиться, сразу с дороги к вам.

— И это классно, парень, — сейчас Мелвилл говорил на грубом диалекте кокни, как когда-то в Скотланд-Ярде, в те времена, когда он завербовал бывшего одесского обывателя Соломона Розенблюма, — что ты так рвешься поработать, — он скривил губы в некоем подобии усмешки и продолжил уже более светским тоном. — Как там Бразилия? Как дела у «тети Розы»? Стада диких обезьян не уменьшились в числе?

— Бразилия, сэр, живет без забот и беззаботно танцует, как всегда. Ничуть не изменилась. Как не изменились и ее дела, и леса, полные диких обезьян и не менее диких индейцев. «Тетя Роза» в полном порядке, шлет вам привет, — под кодовым названием «тетя Роза» в Бюро проходила сеть агентов в Бразилии, а заодно Аргентине и Уругвае. Был даже один агент в Парагвае, пусть в целом Парагвай никого особо не беспокоил. Как и ряд мелких государств типа Гондураса, Никарагуа и прочих недавно появившихся Панам. Впрочем, Панама как раз наоборот — очень даже волновала, в свете постройки американцами канала между Атлантическим и Тихим океанами. Который Англии никак не удалось взять под свой контроль, при всем желании.

— Хорошо, — опять сухо констатировал Мелвилл. — Но у нас тут наступили некие изменения…

— Изменения, сэр? — не дожидаясь конца паузы, задал вопрос Сидней. — В связи с… — он замолчал, заметив недовольное выражение, проскочившее по лицу начальника.

— Скажем так, — отчего-то сегодня Уильям не хотел говорить прямо, а излагал свои мысли извилисто и витиевато, словно выпускник Кембриджа, — после победы медведя над стадом узкоглазых мартышек есть весьма обоснованное мнение, что твои бывшие соотечественники начнут претендовать на слишком большой кусок не только китайского, но и азиатского пирога. Есть также мнение, что нынешний император слишком возгордился своей победой и слишком заигрывает с одной из держав, соперничающих с Британией, — Сидней мысленно усмехнулся, вспомнив знаменитую карикатуру с аллегорическими изображениями великих держав, резавших пирог — Китай на части. И тут же припомнил, как во время пребывания в Артуре не раз слышал о германской помощи в переходе русской эскадры с Балтики на Тихий океан. «Неужели придется ехать в Германию?» — мелькнула мысль, и Сидней невольно дернул плечом, вспомнив, что немцы разоблаченных шпионов предпочитают сажать в одиночные камеры. — Поэтому решено, что тебе придется забыть о диких бразильских обезьянах и вспомнить о диких русских медведях. Поедешь под своим именем, паспорт на Педро Рамиреза, как стало известно, засвечен в русской жандармерии. Твоя задача — следить за ситуацией и подкармливать всех недовольных. Последнее — осторожно, не в ущерб главной задаче. Но связь с названными тебе лицами держи постоянно, потому что все может измениться, и тогда тебе понадобится их содействие, — Рейли молча кивнул, подтверждая, что понял невысказанное приказание Мелвилла.

— Сейчас зайдешь к мистеру Гринвуду и вместе получите все необходимое. Отдохните пару дней, и отправляйтесь. Дал бы вам с женой больше времени, но меня, увы, торопят.

— Ничего страшного, сэр, — Рейли неторопливо поднялся, прощаясь, — я неплохо отдохнул за время рейса. Суденышко было не слишком старое, а каюта достаточно комфортна. Жена к моим частым отлучкам привыкла настолько, что и два дня будут нам в радость.

— Тем лучше, — встав и пожав на прощание руку, ответил Уильям, — тебе будет легче приступить к новому заданию…

Российская империя, Желтороссия. Ловчие выселки. Август 1904 г.

— Взиу! Банг! — противный визг летящей пули заставил Егора наклонить голову. Пуля, отбив кусок глинобитной стенки и подняв облачко пыли, очередной раз прошла мимо. Пока Панкратову везло, в отличие от соседа слева, чья винтовка замолчала уже давно. Разбойники китайские стреляли не очень метко, но их было много и вооружены они были не хуже поселенцев.

Выглянув в окно, Егор заметил хунхуза, бегущего к соседскому заборчику, быстро прицелился и выстрелил. И тут же спрятался за стенкой, не дожидаясь, пока разбойники начнут стрелять в ответ. В спешке начал доставать следующий патрон, напряженно прислушиваясь к звукам из-за окна. Руки слегка дрожали и сразу достать из подсумка патрон не удалось. А когда достал — сразу уронил. Патрон, позванивая о стрелянные гильзы во внезапно наступившей тишине, покатился куда-то в сторону печки. Из-за которой неожиданно донеслись всхлипывания и неразборчивые причитания. Раздосадованный Егорка прикрикнул на жену и дочек.

— Цыть, сороки! Слухать мешаете!

За печкой притихли, но ничего, кроме шума ветра Панкратов не расслышал. Осторожно достал следующий патрон, вложил в «берданку» и закрыл неожиданно громко лязгнувший затвор. Слегка приподнялся, стараясь держаться сбоку от окна и осмотрелся. Справа ударил еще один знакомый выстрел — берданка. Значит, Антип пока держится и прикрывает подходы к его избе справа. А вот слева… Егорка печально вздохнул. Похоже отпелся и отплясался Петруха, Иванов сын.

Егорку всегда считали в деревне невезучим. Отец, властный и авторитетный мужик, в доме не терпел ни малейшего несогласия и, самое главное, не желал выпускать из-под своей власти ни старшего сына Фому, ни Егора. Фому, спокойного и незлобивого, такое положение вполне устраивало, в отличие от Егора. Тем более, что и женил он сыновей по своему желанию, избавив застенчивого в отношениях с девками Фому от мук выбора. Егору же от батиной заботы плеваться хотелось, ибо не ту девку он мечтал вести под венец. Но и с этим пришлось смириться. Тогда попробовал Егор в армию уйти, чтобы от тяжелого батиного надзора избавиться, но и тут ему не повезло — жребий, по которому выбирали «рекрутов», выпал соседскому парню. А уж когда у Серафимы, его жены, родились одна за другой две дочки, то невезучести младшего Панферова в деревне не говорили лишь коровы да лошади. И те молчали об этой новости лишь по неумению говорить. Хотя Егору иногда казалось, что даже их кобылица Машка временами смотрит на него каким-то хитро-насмешливым взглядом.

И тут царь, жалея о своих подданных, издал собственноручный указ о возможности выхода из общины и переселения в новые земли. Клятые япошки пытались этой его затее помешать, но доблестные русские солдаты и матросы показали им кузькину мать и на радостях Его Царское Величество дал послабления своим крестьянам. Даже облегчил выход из семьи, чем Егор немедленно и воспользовался. По дороге набралось почти две дюжины земляков, вместе с которыми он и поселился здесь. Далековато от прочих поселений, зато давали не пятьдесят, а сто десятин, и в лесу добывать зверя и птицу безвозбранно можно было. Охотиться же Егорка любил. Только у себя в деревне, с тем прадедовским «карамультуком», что времена царицы Катьки помнил, особо не поохотишься. А здесь и берданку от государя бесплатно дали и лесников нет. Ляпота! А на выделенные казной деньги лошадь с коровой прикупили, и семья пополнения ждет — живи и радуйся.

Только видно не про него, Егорку, радость. С утра налетели бандиты местные, хунгузы и пришлось в руки ружье брать. Повезло, что с самого ранешнего утра пришли, все еще дома были и сразу отпор дать смогли. Но банда большая и смогут ли крестьяне своим силами ее отбить — неясно. А про помощь и гадать нечего — далековато ближайшие поселки, разве что разъезд казачий дым с караульной вышки увидит. На что надежды у Егора и совсем нет.

В зарослях мелькнуло какое-то пятно, Егор выстрелил из берданки навскидку, не целясь, как по дичи на охоте. И попал! Раздался дикий вопль и вой. Похоже, разбойника он лишь основательно подранил. Теперь в том месте, куда китаец упал, шевелились кусты и слышался вой, словно кто-то не мог удержать в себе невыносимую боль, пронизывающую все тело.

— Што там? Китаезы Акуниных спымали? — пока он перезаряжал винтовку, любопытная Серафима решилась высунуться из запечья. Про то, как китайцы безжалостно пытают попавших в их руки христиан, им всем рассказывали не один раз.

— Опять вылезла? Цыть — и за печь! — беззлобно шуганул Егор жену. Но все же снизошел до объяснения. — То я хунгуза стрелил. Теперя подранок и воет, слухать мешает, ирод. Хучь ты не мешай…

Он опять осторожно выглянул в окно и заметил, что к раненому кто-то подбирается на четвереньках. Похоже, вопли раненого надоели не только Егору, но и самим разбойникам. Егор решил посланцу не мешать и посмотреть, что он будет делать. Только когда разбойник наконец добрался до раненого и, приподнявшись, ударил ножом, Панферов выстрелил. Убийца, дернувшись, упал на свою жертву. Обозленные хунхузы снова обстреляли окно, но на этот раз, похоже всей своей шайкой и совсем не жалея патронов. Пули летели кучно, словно град по весне, и с противным звуков вжикали над головой Егора. Вскоре стена вокруг оконного проема и стенка печи напротив нее напоминали изъеденные мелкими дырочками соты.

Отчего-то эта картинка напомнила Панкратову о скором начале страды. И тотчас он подумал, что после хунгузов и убирать нечего будет — потопчут, пожгут поля, просто из вредности.

«Счас они подползут, — вдруг понял он, — пока я стрелить никуда не могу. И ворвутся в хату, — по спине неожиданно потек холодный пот. — Господи, Боже мой!» — он принялся безмолвно молиться. Но молитва не успокаивала, так как Егор понимал, что уже ничего, кроме чуда, придумать невозможно. Еще немного и придется брать на душу грех убийства родных и самоубийства, чтобы не попасть в лапы безбожных разбойников живыми…

Внезапно в уже привычную для слуха канонаду китайских винтовок ворвался смутно знакомый звук, напоминающий удары валька по белью. И бандиты сразу прекратили стрелять.

— Наши? — опять высунулась из-за печи неугомонная Серафима.

— Сиди, дура! — окончательно разозлился Егор. — Получишь у меня транды! Ниче ишшо непонятно!

Однако доносившиеся с улицы звуки трудно было понять иначе — крики и стрельба явно удалялись. Похоже, хунхузы, увлеченные перестрелкой, попали под внезапный удар отряда казаков.

Перестрелка вдруг полностью закончилась. Егор, не выглядывая в окно, пытался расслышать, что происходит на улице. Но ничего не было слышно, слонов вдруг все куда-то провалились.

В дверь неожиданно постучали.

— Есть хто в хате? — спросил незнакомец, похоже, опасаясь получить при входе выстрел от напуганного крестьянина. — Чо молчите? Или бонбу бросить?

— Я те брошу, ирод! — взвилась Серафима.

— Свои, хрестьяне, — показав разошедшейся бабе кулак, ответил Панкратов.

— А коль свои, так и выходь зараз, с вами наш хорунжий погутарить хочет, — казак, по говору судить, был из недавно приехавших сюда кубанцев.

— Выходим, — согласился Егор, подумав, что хунгузы так по-русски говорить не смогут…

Российская империя, Санкт-Петербург, Зимний дворец. Август 1904 г.

Как всегда, входя в рабочий кабинет Государя, князь Долгоруков испытывал сложную гамму чувств от почтения и смиренного понимания, что ему далеко до величия работающего здесь хозяина земли Русской, до обожания и готовности исполнить все его повеления. Именно это состояние заставило его согласиться на неожиданное предложение Императора, хотя он никогда не думал заниматься такого рода делами. Но согласился и даже, надо признать, довольно легко, не задумываясь обо всех сложностях новой должности и испытаниях, которые его ждут. Хорошо, что помощник, также предложенный царем, оказался хорошим, знающим и умным работником. Иначе бы князю никоим образом не удалось оправдать высокое доверие государя.

Впрочем, князь мог признаться себе, что жить стало намного интереснее, причем насколько, что иногда он чувствовал себя подлинным героем книг Дюма или Конан-Дойля. А порой вообще — копеечных брошюрок про Ната Пинкертона.

— Здрав будь, княже, — на старомодный манер поздоровался Николай. Это хорошо, раз он шутит, значит настроение у императора отличное, подумал Долгоруков. И тут же огорчился, что придется докладывать о неудаче в, казалось бы, очень простом деле.

— Здравствуйте, Государь, — официальным тоном поздоровался Долгоруков.

— Плохие новости, — Николай сразу посмурнел лицом.

— Откуда… Понял, — лицо князя приняло виноватое выражение. — Никак не привыкну… паясничать, — попытался оправдаться он.

— А ты привыкай, — жестко ответил император, — привыкай, а то дело испортишь своим открытым характером. Может тебя в обучение актеришкам отдать? В каком-нибудь провинциальном театре фигляры лучше своим лицом владеют и роли наизусть помнят… Тебя Евстратий и Саша[3] обучают, обучают, а ты все никак не учишься.

— Не получается, Николай Александрович, — потупился князь. — Никак не привыкну.

— Получится, Василий, — царь встал, подошел к князю. И попытался хлопнуть его правой рукой по плечу, — чай не боги горшки обжигают, — одновременно левой пытаясь взять из рук Долгорукова папку с докладом. Тот неожиданно ловко увернулся, руки императора лишь скользнули по вицмундиру и кожаной обложке папки.

— Ах ты… — поразился Николай и засмеялся во весь голос. — Ускользнул-таки! А говоришь — не выходит. Кое-чему тебя уже научили, защищаешься уверенно. А еще немного погодя — и самого Станиславского убедить сможешь… Ладно, докладывай, что произошло.

— Не удалось ни определить, под каким прикрытием работает шпионская служба англичан в столице, ни поставить своего человека на освободившуюся должность истопника в посольстве. Бьюкенен предпочел использовать своего личного лакея как истопника, а не брать нового. Что касается английского шпиона, то известия о его прибытии получены сразу от двух осведомителей, кои в рядах революционеров перебывают. Кроме того, схожие сведения имеет и Главный Штаб Отдельного Корпуса жандармов, — Василий мысленно улыбнулся, опередить шефа жандармов с таким известием совсем неплохо, — коий, надо признать, им не совсем доверяет и проводит дополнительную проверку.

— Пусть проводит, Василий. А ты на контроле сие дело держи. И со своей стороны и через жандармов. Ежели такую птицу поймать получится, многое про разведку островитян узнать сможем.

— Понимаю, Государь, — вздохнул князь. После разгрома «заговора великих князей» поползли слухи о Третьем Отделении Личной Его Императорского Величества Канцелярии. В этих, непонятно как и непонятно кем создаваемых сказках Третье Отделение выглядело вездесущей, всемогущей и всезнающей таинственной силой, а ее сотрудники — незаметными чудо-богатырями, со знаниями и умениями английского Шерлока Холмса, американского Ната Пинкертона, русских Путилина и, почему-то, князь-кесаря Ромодановского. Как подчиненные Долгорукова не старались, но найти источники слухов не удалось. А заткнуть его очень хотелось, потому что сии выдумки вызывали зависть и интриги жандармского начальства и мешали работать. Теперь любые заговорщики и бунтовщики усиленно конспирировались и не доверяли ничего серьезного ни одному новичку. Вот и поработай в таких условиях… К тому же у Василия время от времени появлялось ощущение, что Император сим слухам не то чтобы верит, но в чем-то доверяет и преувеличивает возможности его сотрудников.

— Не печалься, Василий. Не все сразу получается, чай не боги горшки обжигают, — начало доклада настроения Николаю не испортило и теперь можно было подать и вторую неприятную новость.

— Горшки обжигать мы пока не умеем, Государь. Но уже кое-чему научились, — Василий, слегка замявшись, все же открыл папку и подал лист царю. Тот взял, быстро пробежал глазами, потом бросил взгляд на князя, словно не веря известию и снова, теперь уже неторопливо прочитал.

— Вот оно как, — произнес он с непонятной интонацией. — Ай да генерал-адмирал, ай да сукин сын. А меня уверял, что американцы опыты провели и все точно известно. А они, оказывается, тоже авантюристы… Сведения проверены? — взгляд Николая, казалось, готов был пронзить собеседника насквозь.

— Так точно, — князь ответил, словно нижний чин, и даже вытянулся во фрунт, что выглядело несколько комично.

— Ладно, — неожиданно успокоился император. — Но ежели первый корабль покажет, что сия схема — ошибка, — он зло улыбнулся, — Сандро все за свой счет перестраивать будет. А потом — в Охотск! — Николай глубоко вздохнул, успокаиваясь. Все-таки этот новый броненосец, вооруженный восемью двенадцатидюймовками в возвышающихся одна над другой башнях в носу и корме, ему понравился своей соразмерностью и хищной красотой. Не зря он выбрал для него название своего любимого линкора. — Чем еще… порадуешь?

— Более ничего столь серьезного нет. Впрочем, вот… Есть новости о «Партии прогресса в рамках законности». После их очередного собрания в Москве, партия раскололась. Недовольные умеренной позицией князя Львова создали новую партию, «конституционных демократов». Желают сии господа «иметь парламент, как в Англии, и конституцию».

— А что у англичан конституции нет, они не вспоминают? Или хотят гильотину, как во Франции, — опять разозлился Николай. — За ними следить наистрожайше. Всех записать, учесть и быть готовым передать дело жандармам для арестов и суда. Я им покажу конституцию! Они у меня времена Николая Павловича, как благословенные, вспоминать будут. Ромодановского и Малюты на них нет… Остальные партии что?

— Среди социаль-демократов раскол. Часть хочет легализоваться и пойти на выборы. Остальные — за конспиративную работу и бунт против властей. Следим. Жандармы, по нашим сведениям, тоже. Есть сведения, что даже в центральный орган непримиримых сумели своего осведомителя ввести.

— Сумели — молодцы. Не мешайте, но и сами следить не забывайте. Продолжай…

Российская империя, Санкт-Петербург, Академия Генштаба. Август 1904 г.

Коридоры скромного двухэтажного домика на Английской набережной заполняли офицеры всех родов войск в парадных мундирах. Они по очереди входили в кабинет начальника учебной части, полковника генерального штаба Чистякова. Невысокого роста, с пренебрежительно-насмешливой миной на лице, разговаривающий с офицерами словно с назойливыми просителями, он с первой минуты внушал к себе всеобщую неприязнь. Чистяков давал каждому из поступающих для ознакомления приказ о допущении к экзамену.

На следующий день все поступающие вновь собрались в Академии, для представления ее начальнику генералу Михневичу. В соответствии установленным еще предыдущим начальником офицеров построили в спортзале в шеренги по алфавиту, а не по полкам. Стоявший в первой шеренге Гаврилов спокойно ответил на вопрос генерала о наградах. Впрочем, он заметил, что все держали себя непринужденно и спокойно. Ну да, как провал на экзаменах не означал для них особой катастрофы. Между тем для большинства армейцев результат экзаменов означал возможность дальнейшей карьеры, либо продолжения службы в глухих гарнизонах.

По установленному с давних пор порядку первым был экзамен по русскому языку. Требовалось получить не менее девяти баллов по двенадцатибалльной системе. Оценка складывалась из баллов, полученных за диктант и сочинение. Экзамена по русскому языку особенно боялись, так как было известно, что на нем срезаются не менее пятой части поступающих. Когда всем была роздана бумага, вышел, как он представился, профессор Цветковский и начал внятно диктовать отрывок из недавно изданной книги «Царский гнев» Чарской. Причем каждую фразу он повторял по два — три раза из-за чего Михаилу казалось, что в самом обыкновенном слове таится какой-нибудь подвох. Как в итоге оказалось — не зря. Пропущенный в окончании одного слова мягкий знаки неправильно выставленная запятая уменьшили полученную оценку сразу на два балла, резко снизив шансы. Поэтому, когда после перерыва поступающие снова собрались в той же аудитории, Гаврилов постарался выбрать самую интересную тему для сочинения. А темы были на любой вкус. От «Романтического течения в русской литературе» или вступления «Вступление Наполеона в Москву» до абстрактно-богословской «Помни День Субботний». Подумав, Михаил выбрал тему «Крымская война и ее отражение в литературе и воспоминаниях». Тема была неудобная, поскольку из литературных источников всем были известны только «Севастопольские рассказы» фрондирующего графа Толстого, да вышедшие лет двадцать назад в Петербурге «Закавказские воспоминания» Бороздина. Однако в библиотеке Гаврилова имелась пара довольно редких книг о той войне, изданных в провинциях. И среди них очень интересные «Походныя записки в войну 1853–1856 годов» одного из инициаторов создания музея Севастопольской обороны Алабина, изданные в Вятке. Книгу эту Гаврилов неоднократно перечитывал, начиная с детских лет. Соответственно, мог описать выбранную тему в неожиданном для экзаменаторов ракурсе. И действительно, сочинение его было признано одним из лучших и заслужило наивысшую оценку.

После отсева проваливших экзамены по русскому языку, оставшихся абитуриентов разбили на группы по алфавиту. Теперь поступающие группами сдавали экзамен по математике. Впрочем, Гаврилов прошел его легко, словно на одном дыхании.

На следующий день группа, слегка поредевшая после математики, показывала занание уставов. Целый день абитуриенты переходили от одной черной доски к другой, рисуя мелом на ее поверхности и объясняя описанные в уставе строи и боевые порядки различных родов войск. Михаил легко сдал вопросы по кавалерии и артиллерии, а вот на пехотных вопросах слегка поплыл, неправильно нарисовав ротную цепь. Эта ошибка, впрочем, не сильно снизила его общий балл.

Еще через два дня группа Гаврилова, потерявшая на уставах одного гвардейского поручика, сдавала экзамены по тактике. По элементарной тактике экзамен принимал полковник Орлов, а по общей — полковник Колюбакин. Первый дотошно выспрашивал у Михаила подробности, стараясь подловить на неправильных уставных дистанциях или тактических положениях. При этом он избегал спрашивать по новым наставлениям, описывающим тактические положения, появившиеся в ходе последней войны. Из-за чего Гаврилову пришлось с ним поспорить, доказывая необходимость пулеметных передвижных точек в строю кавалерии. Спор разрешил присутствующий на экзамене начальник Академии, заметивший, что таковые указаны в новом наставлении по тактике кавалерии. После чего Орлов, с чрезмерно восхищенном и слащавом видом, поставил Михаилу высший балл.

У Колюбакина Гаврилов вообще задержался ненадолго. Ему достался вопрос о оборонительном бое. Полковник, очевидно услышавший предыдущий спор, спросил только, какую роль должны играть пулеметы в оборонительном бою. Выслушав краткий ответ Михаила, основанный на опыте боевых действий под Дагушанем, он просто поставил поручику двенадцать.

Два экзамена по иностранным языкам, экзамены по общей истории и географии Михаил прошел, почти и не заметив. Правда, на географии ему пришлось нелегко, поскольку вопросы, на которые требовал ответы автор трудов по военной геграфии генерал Золотарев, нигде не освещались.

Однако в конечном итоге этот изматывающий нервы марафон закончился и поручик Гаврилов был зачислен в слушатели Академии Генерального Штаба.

Российская империя, Охотск. Сентябрь 1904 г.

Снег скрипел под подошвами новых зимних сапог пары гуляющих, один из которых был очень высокого роста. А второй, отставший на пару шагов, в шинели и при шашке, очень походил на конвоира. Лицо щипали порывы дующего с моря ветра. Но идущий впереди ничего не замечал, погрузившись в размышления. А посмотреть было на что. Вдалеке на горизонте вырастали величественные серо-голубые горы. В сравнении с темными одно- и двухэтажными домами «города» они казались еще больше. Прозрачный северный воздух добавлял картине нереальную четкость. Казалось, стоит сделать еще несколько шагов и попадешь прямо в горы. Но быстро дойти до них не получилось бы никому, на самом деле горы начинались за десяток верст от поселка. Зато идущая пара оказалась на берегу Охотского моря. Из нежно-зеленой воды выступали каменные глыбы, линия прилива четко выделялась на берегу, в воду заступала небольшая скала, поросшая стлаником. И над всем этим царила благодатная тишина…

Впрочем, задумчивость гуляющего на берегу Охотского моря была вполне объяснима. И занимался он этим трудным и непривычным делом уже давно.

«А чем еще прикажете заниматься поставившему на кон все и проигравшему роскошную жизнь человеку в этой немыслимой и непредставимой глуши? Где местные аборигены даже чай пьют с рыбой, а свежие новости и газеты приходят раз в месяц вместе с небольшим пароходом Доброфлота или, немногим чаще, с маленьким корабликом пограничной стражи, гордо именуемым пограничным крейсером. Пить? Даже привычный к гвардейским «проворотам» организм требует передышки. Жрать? Он же не Владимир, который только и живет воспоминаниями о том, что и когда съел. Да и не разъешься на том скудном пособии, которое им положено в ссылке. Двадцать четыре тысячи в год… Нищета и поношение для столь высокопоставленных прежде лиц. Не зря высланный в Среднюю Азию тезка (Николай Константинович, бывший великий князь) купеческими делами занялся. На такие деньги даже ссыльному прожить невозможно. Но Николаше в Ташкенте легче было. А здесь, в этой глуши, чем заняться? С аборигенами водкой торговать на меха? Так запрещено. Да и не умеет он. Это же не кавалерийскую дивизию в атаку послать и не конницей Империи командовать… Отомстил племянник, от всей души отомстил за все хорошее, что он и Владимир для него сделали. Помогали же притворявшемуся глупым и нерешительным царем и советами, и делами. А он в ответ… И не только их. Алексис и Серж еще легко отделались, успели сами уйти. Даже мать не пожалел, Гневная, говорят, так гневалась, что слуги под кровати прятались. И теперь живет у родных, в Дании, как приживалка. А сын и в ус не дует, словно и не родной… Может быть действительно не родной? Есть ведь доказательства, и довольно серьезные, что вместо Ники на престоле сидит его двойник. И множество… Вот только почему он и с Аликс рассорился, уж она-то ни за что не дала бы волю какому-то… Эх, сбежать бы и опубликовать все, что он знает в газетах. Парижских…, — он мечтательно зажмурился, представляя себя на улицах французской столицы. И тут же вспомнил прочитанное недавно в одном из старых описаний сухопутного пути до Охотска. — «Труднее проежжей дороги представить нельзя», — резюмировал путешественник, указывая, что «тракт» всё время шёл по берегам рек или лесистым горам, пересекая каменные россыпи и болота. — «Берега обломками камней так усыпаны, — что тамошним лошадям надивиться нельзя, как они с камня на камень лепятся. Впрочем, ни одна с целыми копытами не приходит до места. Горы чем выше, тем грязнее; на самых верхах ужасные болота и зыбуны, в которые ежели вьючная лошадь провалится, то освободить её нет никакой надежды. С превеликим страхом смотреть должно, коим образом земля впереди сажен за десятью валами колеблется…», — он даже приостановился, представив себе, во что превратился этот заброшенный путь сейчас. — И ведь и морем не уйдешь — не на чем. Те лодки, что у местных имеются все на учете у жандармов, охраняющих ссыльных. Стоит хотя бы одной уйти без разрешения — пошлют весточку беспроволочным телеграфом на курсирующий где-то неподалеку крейсер пограничной охраны… и все, в лучшем случае назад вернут, а в худшем — пропадут беглецы без вести. Да и без учета стражей границы, по такому морю на этих лодочках даже Кирилл отказывается плыть…»

Вот тут-то Север напомнил о себе. Невесть откуда налетел сильнейший порыв ветра, принеся с собой невероятно крупный снег. Небо сразу посуровело, по только что сине-зеленой воде кто-то разлил серую краску. Стало так холодно, что даже глубоко задумавшийся пешеход очнулся и приподняв воротник своей шубы, быстрым шагом устремился к поселку. Точнее, к недавно отстроенному району из дюжины домов, получившему в народе название «Княжгородок». За ним, стараясь на ходу накинуть башлык почти бежал его сопровождающий. Сил придавали мечты о горячей ванне и кружке свежезаваренного чая. Причем о ванне мог мечтать только бегущий первым — бывший великий князь, а ныне пожизненно — ссыльный первого разряда Николай Николаевич Кобылин, бывший Романов.

Адриатическое море. Его Величества Корабль «Габсбург». Сентябрь 1904 г.

Эскадренный броненосец «Габсбург» вместе с сопровождающими его несколькими миноносцами неторопливо бежал по волнам, возвращаясь в Полу после учебных стрельб. В небольшой и, надо признать, довольно тесной каюте на нижней палубе два лейтенанта, стремясь занять чем-то время между вахтами, лениво спорили о политике.

— За последние пятьдесят лет ничего серьезного не произошло, — плетеное кресло заскрипело, от того, что линиеншиффс-лейтенант Отто Лукаш вытянул ноги и зевнул. — И я полагаю, что, нет никаких, даже малейших оснований думать, будто что-нибудь серьезное произойдет в следующие пятьдесят лет. Просто нет никаких предпосылок…

— Нет предпосылок? Последние события в Китае, русско-японская война, англо-германское и англо-русское морское соперничество. Не говоря уже о развитии военной техники, на которое все правительства в мире тратят огромные деньги, — возразил второй. Разговор, надо заметить, шел на немецком языке, поскольку один из лейтенантов был чехом, а второй — венгром. — Даже торпеды уже сменили несколько моделей, не говоря уже об артиллерии, кораблях и даже револьверах. А вспомни о недавней статье в «Винер цайтунг» про полеты американцев на аппарате тяжелее воздуха. И вообще, если мы не собираемся воевать, зачем так раздувать военные бюджеты? Для чего такие груды оружия если их не собираются использовать?

— Ах, Миклош, ты рассуждаешь, как настоящий мадьяр. Точь-в-точь, как ваши депутаты, которые в имперском парламенте считают каждый геллер из военного бюджета. Ну, получат промышленники прибыль от продажи военных игрушек правительству. Оно же купленное соберет и положит на склады… и все! Ты не замечаешь главного — сам век развитых финансовых связей, образования, здравоохранения, летательных аппаратов и трамваев отменил возможность всеобщей войны. Да, мы еще можем выйти и пристрелить несколько негров в джунглях Африки или пару узкоглазых в Азии, но сейчас мы слишком высокоразвитая цивилизация, чтобы воевать у себя дома. Потому что все экономическая жизнь промышленно развитых стран — слишком тонкий механизм, чтобы устоять во время войны, и чтобы она могла состояться… Кстати, о неграх — он сменил тему, заметив, что Миклошу она становится неинтересна, — поговаривают, что наш новейший «Санкт Георг» сразу после ввода в строй отправится в нашу колонию Золотой берег. Представляешь — пальмы, негры, Атлантический океан, приключения… А экипаж, как я слышал еще не совсем укомплектован. Хочешь туда?

— Нет, Отто, ты совершенно несносен. Какие еще приключения? Та же служба, только вместо цивилизованной Полы, на берегу тебя будут ждать дикие негры, жара, пальмы, бананы и, — Миклош улыбнулся, — муха цеце…

— Что это еще за муха такая? — удивился Лукаш.

— Вот, — наставительно поднял палец Миклош, — настоящий офицер императорского и королевского флота, прежде чем мечтать, изучит все относящееся к предмету мечты. А не какие-то, — он сморщился, словно проглотил нечто отвратительное на вкус, — политические брошюры с пацифистским уклоном. Муха эта, как пишут, широко распространена в Африке и передает, кусая, так называемую сонную болезнь. Ее, как установили британские врачи, вызывают мельчайшие черви, которые после укуса мухи, попадают в кровь человека и там размножаются…

— Ну тебя, Миклош. Замолчи немедленно, — притворно испугался Лукащ. — Вечно вы, мадьяры, что-нибудь откопаете. Вот как я теперь спать буду? Муха на меня сядет, а я со сна и испугаюсь, что это твоя, как там ее? Цаца?

— Цеце, чешский ты дурень, — не остался в долгу Миклош и рассмеялся. — Зато теперь у нас в каюте не одной мухи не будет — всех перебьешь.

Отто вскочил с кресла, словно пытаясь напасть на собеседника. И замер, потому что в дверь каюты негромко постучали.

— Войдите, — приказал Лукаш.

— Господина линиеншиффс-лейтенанта Хорти[4] вызывает командир, — четко доложил, не повышая голоса, рассыльный матрос.

— Хорошо, свободен, — отпустив матроса, удивленный Миклош быстро осмотрел форму и, кивнув не менее удивленному Отто, вышел из каюты.

Через несколько минут Хорти вошел в каюту командира корабля линиеншиффс-капитана Антона Гауса.

Надо заметить, что Гаус, словен по национальности, происходил из знатной, но к началу века обедневшей семьи из какого-то захолустного городка на итальянской границе. Что заставило юношу из исконно сухопутного рода, не имеющего никаких знакомств или покровителей на флоте, стать кадетом военно-морской академии — Миклош не знал. Но подозревал, что просто бедность семьи и возможность учится на казенный кошт. При этом он уважал Гауса, как профессионала, сумевшего отличиться и сделать карьеру и в этих условиях. К тому же, командовавшему кораблем в реальных боевых действиях. Пусть против китайцев, но все же… Не зря ходили слухи, что в ближайшее время командир получит адмиральский чин и уйдет служить в Морской департамент.

— Присаживайтесь, Миклош, — поздоровавшись и предложив разговор «без чинов», Гаус заставил лейтенанта напрячься. Такое необычное предложение сулило очень многое — от неприятностей до предложений, которые предопределят будущую карьеру. Стараясь не выдать свое волнение, Хорти присел и несколько минут несколько рассеяно отвечал на вопросы командира о службе и семье.

— … Буду откровенен. Через несколько месяцев будет приказ о моем производстве и переводе в Вену, — после небольшого предисловия заявил Антон. — Хотел взять вас, как перспективного офицера с собой, но наверху решили иначе. К моему сожалению… Получена радиограмма — по прибытии корабля вас вызывают в Департамент. По моим сведениям, вас планируют назначить старшим артиллерийским офицером на крейсер «Санкт Георг», — улыбнувшись, Гаус слегка подмигнул своему ошеломленному вестью собеседнику. — Как не жаль мне будет расставаться со столь компетентным и умным офицером, поздравляю вас с повышением. А там и чин новый получите, по должности. Надеюсь, в будущем мы еще не раз встретимся в Вене, — намекнул Гаус на карьерные перспективы.

— Рад стараться, — привстал Миклош с кресла, вытянувшись по стойке смирно.

— Сидите, сидите, — предложил командир, вызывая вестового нажатием звонка.

Появившийся матрос внес в каюту поднос с графинчиком, парой рюмок м несколькими бутербродами.

«Определенно, быть нашему Старику главнокомандующим флотом, а то и морским министром. Если конечно министерство флота восстановят, — мелькнула в голове Хорти мысль, тут же сменившись насмешливым воспоминанием о разговоре с товарищем по каюте. — Вот ведь — мечты сбываются… но не у того, кто мечтает.»

Российская Империя. Московско-Казанская железная дорога. Октябрь 1904 г.

Проводник, о чем-то переговорив с сопровождающим, вышел из купе. Джон, так и не освоивший пока русский, из всего разговора уловил только одно знакомое слово, звучащее почти по-английски, если бы не странный звук вначале.

— Будем пить чай? — решил уточнить он.

— Конечно, Ivan Moiseevich, — улыбаясь, ответил Сергей. — Увы, кофе, как вы уже поняли, у нас почти не пьют. Но рекомендую не отказываться — ехать до Коврова еще долго. Да и чай у проводника отличный, лучший сорт от Попова, с Чаквинских плантаций. А уж какие на этой дороге подают закуски к чаю… Готов поспорить, что вы таких во всей Америке вместе с Европой не найдете.

— И спорить не буду, — усмехнулся в ответ Джон. — Поверю.

Чай и действительно оказался совсем неплох, намного лучше того, что довелось пить Джону Джозефу в Ижевске. Хотя там он, пользуясь привилегиями гостя, предпочитал угощаться кофе. А вот закуски оказались действительно выше всяких похвал.

После чая Сергей, извинившись, разделся и быстро устроился на застеленной проводником полке. И мгновенно заснул, не обращая внимания на освещение. Джон только вздохнул, глядя на него. Ему лично не спалось.

«Молодость, — мысль мелькнула и растворилась в ночи, сменившись воспоминаниями о прошлом. — Может быть, стоило остаться в Льеже? Один из лучших оружейных заводов мира, европейская цивилизация… Но столько, сколько предложили мне русские, бельгийцы платить не могут и не смогут никогда. Да и свой завод, который будет выпускать только мою продукцию, они не построят. Свой… ну пусть не совсем свой. Казенный, но с предоставлением мне полной свободы в управлении им и таких перспектив в бизнесе, что дух захватывает. Перевооружение миллионной армии мирного времени, с созданием запасов на случай войны для армии в пять-шесть миллионов… ни одна страна мира себе такого позволить не может, даже Британия. Америка… о, в «Винчестер» еще пожалеют, что отказались от моих предложений, — посмотрев на безмятежно спящего Сергея, Джон неожиданно вспомнил разговор с военным министром и его просьбу-приказ — заняться пулеметом. — Пулеметы, пулеметы… два образца, один из которых станковый и один — ружье-пулемет для кавалерии. Очень интересная задача, с учетом русского патрона… Для ружья-пулемета простой магазин, по типу «Мадсена»? Но по отзывам участников войны, патроны подаются не слишком надежно. Значит необходимо искать иное решение. «Жесткая лента», как у Гочкиса? Надо посмотреть, можно ли сделать ее больше, чем на две дюжины патронов, — словно сам собой на столике материализовался блокнот и карандаш. Приноравливаясь к раскачиванию вагона, Джон сделал несколько набросков, — Если сделать на три десятка? Пожалуй, получится слишком длинная полоса металла. Придется ее утолщать… Станет тяжелее. Надо считать, но идея не из лучших. Чтобы такое придумать? Так… на «Мадсене» подача патрона сверху позволяет упростить механизм. А что, если…, — в блокноте появился новый набросок, — по кругу, по кругу, как на карусели, и… поворотный механизм. Сложнее… но зато сорок-пятьдесят патронов можно разместить. И цеплять друг друга закраинами не будут. И подача сверху… и торчать по сторонам нечему, что кавалеристов будет лучше. Так… вот именно этот вариант надо обдумать и обсчитать сразу по прибытию. Пожалуй, в этой идее что-то есть. По крайней мере, должно работать не хуже мадсеновского магазина. Эх, если бы вместо русского использовать наш американский патрон, насколько проще было. Но русские не хотят менять все свое патронное производство… И я их понимаю. Дорого, да и тогда все оружейное под него перестраивать придется. А потому будем работать с тем, что есть. Значит для ружья-пулемета в первом приближении идея есть. Причем делаем только с отводом газов. Никаких коротких ходов ствола или надульников. Просто и элегантно. Надо только привод сделать, чтобы одновременно с перезаряжанием вращал дисковый магазин… Для станкового пулемета, кажется, можно будет модель девяносто пятого года слегка модернизировать и улучшить. Хотя она здешним военным не слишком понравилась. Или что-то иное попробовать, по типу Максима? Думай, Джонни, думай…, — спать по-прежнему не хотелось, поэтому в блокноте один за другим появлялись новые наброски, слегка косые и неуклюжие. Рисовать во время движения поезда не очень удобно, но Джона выручали наработанные за время путешествия навыки. Наброски, конечно, получались весьма кривыми, но для Джона главное было — сохранить пришедшие в голову мысли на бумаге. Дольше всего он обдумывал конструкцию станкового пулемета. С отводом газов из ствола и… водяным охлаждением, по требованию военных, для поддержания высокого темпа стрельбы длительное время. Рисовал и перечеркивал наброски. В итоге пришел к выводу. — Ничего не получится. Эти два принципа совместить в одной конструкции очень сложно, почти невозможно. Поэтому, пожалуй, вернемся к задумке девятьсот первого года. Тем более, что с моделью Максима, известной здешним военным есть общие моменты. Итак … короткий отход ствола, запирание вертикально перемещающимся клином и водяное охлаждение. Интересно, а стоило столько мучиться, сидя в ночи и придумывая монстров? Нет, пожалуй, пора ложиться пора, иначе голова вообще перестанет работать».

И бывший американский, а ныне российский оружейник с простой российской фамилией Браунинг лег и уснул, чтобы утром проснуться уже в Коврове. Где по воле императора Николая Второго строился новый завод, который должен был выделывать только пулеметы, одни пулеметы и ничего, кроме пулеметов.

Опыт русско-японской и бурской войн тщательно изучался во всех армиях. И в русской императорской — тоже…

Российская Империя. Москва. Ноябрь 1904 г.

Зима в этом году никак не могла устояться, и Москва выглядела довольно непрезентабельно. Подтаявший снег, булыгами лежащий по улицам, плохо почищенные, обледенелые тротуары… Редкие прохожие, поругивая нового московского градоначальника и вспоминая благословенные времена Великого Князя Сергея, когда дворники имели опаску начальства, неторопливо брели по своим важным делам. И никто из них не обращал внимания на проносившийся мимо колибер, запряженный косматой каурой лошаденкой. Странный, похожий на ползущую по проезжей части гитару экипаж вез хорошо одетого человека непонятной наружности — то ли купца, то ли профессора.

Колибер остановился у ничем не примечательного доходного дома, пассажир расплатился и, войдя в парадное, поднялся на второй этаж. Подойдя к двери с удивлением посмотрел на новомодный электрический звонок и, покачав укоризненно головой, нажал кнопку.

— Входите, входите, — поторопил открывший дверь хозяин квартиры и жестом пригласил изумленного гостя внутрь. И тут же, поздоровавшись, предложил самому снять калоши, раздеться и повесить шубу на вешалку, многословно поясняя.

— Сегодня мы по-простому, без прислуги. Помните древнеримскую поговорку? Имеющий раба — имеет в доме врага. Вот, вернулись те варварские времена. Нет никакой гарантии, что твоя прислуга не работает на Третье отделение или на жандармов. Поэтому — все сами…

В небольшой комнате, скудно обставленной мебелью, гостя уже ждали. Быстро, без излишних церемоний, поздоровавшись со всеми, гость сел в приготовленное ему кресло. Хозяин съемной квартиры, он же — организатор этой встречи, предложил всем — угощаться, чем бог послал и без затяжки времени приступил к делу.

— Господа! Мы собрались здесь чтобы решить важнейший вопрос современной российской жизни, — пафосно начал он, вызвав у сидящих невольную усмешку и невольно вырвавшуюся у самого молодого из присутствующих реплику: «Что делать». Однако оратор ничуть не обиделся и продолжил с тем же энтузиазмом. — Совершенно верно! Абсолютно! Что делать? Ибо приближаются выборы, а прогрессивные силы разобщены и продолжают делиться между собой по совершенно надуманным поводам. Нам же необходимо полное единение! Власть полагает, что, сделав небольшую уступку общественности и превратив Государственный Совет в законосовещательный орган, она предотвратит борьбу за настоящий парламент. Но сия уступка настолько незначительна, что о ней даже и говорить бы не стоило. Если бы, — выступающий патетически воздел руку, привлекая внимание к следующим словам, — если бы власть сим поступком сама не вручила нам легальную возможность борьбы за права общественности. Да, закон о выборах составлен так, что на выборы пойдут в первую очередь угодные власти кандидаты. Отслужившие в армии, — он покосился на сидящего справа, чье лицо при этих словах исказила невольная гримаса, — словно фрунт является лучшим условием для развития умственных способностей. Выборы по куриям и по партийным спискам, выборы среди безграмотных крестьян… все для того, чтобы в конечном итоге среди депутатов оказалось агрессивно-управляемое провластное большинство. Прогрессивные же силы, будучи разобщены, никак не смогут с этим бороться. Поэтому нам необходимо объединить наши усилия независимо от партийной принадлежности. Чтобы получить большинство и превратить наконец Мариинский дворец в «Зал для игры в мяч»[5].

— Только не революция, — проворчал сидящий справа.

— Но как вы планируете получить желаемого результата, в…? — спросил прибывший последним, слегка запнувшись. Он хотел назвать собеседника по титулу, но вспомнил, что хозяин просил полной анонимности в общении.

— Заставить… царя, — сидящий справа, в котором неожиданно оказавшийся в комнате свидетель узнал бы известного общественного деятеля, князя Львова, ответил на вопрос гостя, — передать власть цесаревичу Михаилу. А тот подпишет настоящую конституцию. И учредить конституционную монархию, как в Англии. С такими же правами общественности. Великий князь Михаил… более вменяемый человек, чем нынешний император.

— Не получится, — сидящий правее князя, подтянутый, похожий на англичанина господин, вступил в спор. — Армия и флот, получившая немалые выгоды от прошедшей войны, за него, крестьяне, избавленные от выкупных платежей — тоже. Даже рабочая чернь, с которой заигрывают и которую теперь усиленно защищают фабричные инспектора будет за него. За прогресс в настоящее время только интеллигенция, промышленники и купцы, ущемленные германской конкуренцией. Но засилье германских капиталов не ущемляет интересов всех названных мною сил.

— Нам помогут наши друзья — французы, — сказал четвертый из присутствующих. — Привлечем их капиталы, их предпринимателей… А наша деятельность в Государственном Совете придаст нашей борьбе гласность и законность. Договорившись, мы сможем блокировать выдвижение невыгодных нам законопроектов и проталкивать наверх выгодные. Чернь… чернь легко купить подачками. Что касается армии — не все довольны реформами господина Редигера, лишившими многих офицеров дополнительных источников дохода. А воздействовать на царя можно давлением в Совете и… — он многозначительно промолчал, оглядывая комнату, — удалением от него его самых преданных сторонников. В том числе… — он сделал вид, что прицеливается.

— Я полагаю, сии темы мы обсуждать не будем, — поспешно прервал говорившего князь. Остальные собеседники переглянулись с понимающими улыбками.

— Господа, господа, — всполошился хозяин квартиры. — Разрешите напомнить вам, что мы собрались здесь для решения стратегического вопроса, говоря языком военных. Тактические же каждая из партий, входящих в наш… предлагаю название — Прогрессивный блок, будет решать сама. Давайте вернемся к основному вопросу.

— Господа, я думаю, что вопроса, как такого и нет. Мы все признаем необходимость объединения. Остается лишь обговорить методы координации, — подвел итог князь.

— Предлагаю создать непубличный комитет, который и будет этим заниматься. — вступил в разговор опоздавший.

Никаких споров его предложение не вызвало. Так появился Прогрессивный блок общественности, борющийся за «конституцию, демократию и гражданские права россиян».

Российская Империя. Тверь. Декабрь 1904 г.

Сегодня провинциальная и тихая Тверь пребывала в чрезвычайной ажитации. Кроме первых в Российской Империи выборов депутатов в Государственный Совет, в город для участия в голосовании по дворянской курии прибыл лично канцлер Империи. Алексей Павлович Игнатьев, как помещик Тверской губернии, должен был голосовать именно в губернском городе.

Из-за прибытия высокой персоны городские улицы впервые с начала зимы полностью очистили от снега. Особенно блистали чистотой центральные улицы, ведущие к зданию тверского дворянского собрания. Дома и присутственные учреждения украсились флагами, как бело-сине-красными национальными, так черно-бело-желтыми имперскими. На вокзале высокого гостя встретили губернатор, дворянского собрания и градоначальник Твери, каждый в сопровождении своей свиты. Однако канцлер, дружески поздоровавшись и переговори по несколько минут с каждым из высокопоставленных встречающих, попросил не делать из «обычной поездки простого избирателя венецианский фестиваль» и попросил всех заняться своими делами. В результате с ним остались только его личный секретарь, бывший управляющий имением, Григорий Дмитриевич и небольшая охрана. Еще раз тепло распрощавшись с встречающими, канцлер сел в поджидающий его экипаж, стоявший на привокзальной площади.

Когда кортеж канцлера тронулся от вокзала к собранию, Григорий Дмитриевич обратил внимание на странного рыжего мужчину с перевязанной щекой, срочно севшего на извозчика, поехавшего вслед за конвойной группой жандармов.

Охранники в помещение собрания входить не стали, установив посты снаружи, в том числе и у черного хода в здание.

Проголосовав, Алексей Павлович поговорил с гласными выборной комиссии и, приглашенный ими на перерыв, прошел в небольшой буфет. Там, за чаем, он собирался обсудить ход голосования и настроения избирателей.

В это время к стоящим у черного хода охранникам подошел жандармский офицер и, предъявив предписание градоначальника, согласованное с начальником охраны, беспрепятственно прошел внутрь. Поднявшись по черной лестнице, на которой никакой больше охраны не было, мнимый жандарм зашел за прилавок буфета.

— Смерть тиранам! — неожиданный выкрик незнакомого жандарма заставил всех обернуться к прилавку. Один за другим прозвучали семь выстрелов, первым из которых террорист убил пытавшегося остановить его буфетчика, следующими тремя попал в канцлера. Еще две прошли мимо. Одной был ранен гласный, пытавшийся прикрыть Игнатьева, а вторая разбила чайник на столе. Седьмой пулей убийца еще раз попал в упавшего поверх раненого гласного канцлера. Отстреляв из своего нагана полный барабан и не имея время на перезарядку, террорист выбежал через дверь в соседнюю с буфетом бильярдную. Но там его встретили и схватили Григорий Дмитриевич и личных охранник канцлера Павлюковец.

Вызвали врача, но было уже поздно. Граф Игнатьев скончался.

Схваченного убийцу передали прибывшим жандармам и буквально через час допроса он сознался в своей принадлежности к Боевой организации эсеров.

Гроб с телом канцлера привезли в Санкт-Петербург. Хоронили графа Игнатьева с воинскими почестями в родном ему кавалергардском полку, в высочайшем присутствии. За гробом, кроме почетного караула и офицеров полка, шли практически все высшие сановники Империи. Из родственников на похоронах присутствовали жена и трое сыновей, в том числе и командир эскадрона капитан Генерального Штаба Алексей Игнатьев. Подошедший к ним Николай поговорил с графиней, а потом, коротко переговорив с капитаном Игнатьевым, предложил ему перевестись в Третье Отделение. Но Алексей отказался, признавшись, что хотел бы продолжить службу в армии. Император согласился, добавив.

— Я знаю, что на вас, Игнатьев, я всегда смогу положиться. Как и на ваших братьев…

— Игнатьевы всегда верно служили России, Ваше Императорское Величество! — ответил капитан…

Следствие по делу велось целый год и привело к аресту нескольких высокопоставленных жандармов и сотрудников дворцовой охраны. Несмотря на убийство канцлера и попытки бойкота избирательных участков «революционно настроенными рабочими и крестьянами», выборы законосовещательный Государственный Совет были признаны состоявшимися.

Российская Империя. Санкт-Петербург, Тверская улица. Декабрь 1904 г.

Гостиная выглядела празднично, украшенная поставленной к предстоящему Рождеству елкой, на которой успели даже развесить игрушки. Впрочем, ни елка, ни стоявшее в углу пианино никого из гостей не интересовали. Все слушали господина Извекова, выбранного в депутаты Совета Народов.

— Это, конечно, неполная победа, дамы и господа, — Сергей Маркович выглядел словно Цицерон, выступающий в римском Сенате. Казалось, ему не хватает только тоги, чтобы красиво в нее запахнуться. — Народ доверил нам возможность высказать власти все, что мы думаем и мы, члены партии конституционных демократов, будем работать над тем, чтобы оправдать его доверие! Мы должны принять такие законы, которые позволили бы оправдать! И превратить наш «недопарламент» в настоящий конституционный орган законодательной власти. Наконец мы сможем бороться за исконные права каждого жителя цивилизованного государства — свободу совести, слова, собраний, союзов и неприкосновенность личности. Наша Россия станет в общий строй европейских стран, приняв наконец конституцию…

— Господа, дамы, — после невольно прервавших речь Извекова аплодисментов не выдержал один из гостей. — Стихи, дамы и господа! Нашего всего, Александра Сергеича! Мне кажется самое точное описание нашего времени! — ему сейчас же освободили место около елки.

— Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье.

Несчастью верная сестра,

Надежда в мрачном подземелье

Разбудит бодрость и веселье,

Придет желанная пора:…

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут — и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут!

— Браво! — импровизированное выступление встретили аплодисментами все, даже не слишком довольный тем, что его перебили, Сергей Маркович. Поспешивший снова перевести внимание на свою персону.

— Совершенно точно, Евлампий Федорович, — похвалил он восторженного чтеца. — Самое правдивое описание того, чем мы будем заниматься и к чему стремиться. Каждый из нас, выбранных вами… — и он продолжил, горячась и иногда даже сбиваясь на повторы описывать то лучшее будущее, которое он и его соратники готовят России. Будущее, которое наступит, как только им удастся заставить власть провести их законы. Сразу после этого все настанет тишь, да гладь, и благорастворение воздусей и райская жизнь. Для кого, он благоразумно умалчивал, да и гости не особо стремились уточнить, предпочитая слушать плавную речь будущего депутата, как прекрасную музыку.

Никто не думал, что изменение фабричных законов, якобы снижающих конкурентоспособность русских товаров, приведет к усилению эксплуатации рабочих и их недовольству. А реформа сельского хозяйства, с одномоментным и полным упразднением всех «сковывающих крестьянскую инициативу» общинных правил и законов приведет лишь к разорению большой части тех самых крестьянских хозяйств. Идеи же внешнеполитические, с таким апломбом высказываемые господином Извековым вслед за вождями партии Милюковым и князем Долгоруковым, с ориентацией на союз с Францией и Англией, приведет к ухудшению отношений с Германией и, в итоге — к войне с союзом Германии и Австро-Венгрии за англо-французские интересы. Но как обычно, всегда и везде, ослепленные своими идеями балаболы считали, что только они, умные и политически правильно мыслящие, знают, что и как необходимо делать. И они убеждали в этом не только себя, но других…

Из газет:

«ТАГАНРОГ, 18 числа. В квартиру купца Номикоса явились двое вооруженных. Мать Номикоса подняла тревогу. Нападавшие скрылись. Через час нападение повторилось. Стражниками по ошибке был убит дворник, а неизвестные опять-таки скрылись.»

«Московскiя вѣдомости» 20.07.1904 г.

«К делу поруч. запаса Александрова.

Вчера военно-окружной суд вынес резолюцию по делу поручика запаса Александрова, обвинявшегося в подлоге свидетельства о разрешении жениться и в неявке на службу. Суд приговорил Александрова к аресту на гауптвахте на 3 месяца с ограничением некоторых прав по службе.»

«Петербургскiя вѣдомости» 11.08.1904 г.

«Король Эдуард в Швеции.

Английский король продолжает энергично осуществлять свою роль устроителя всевозможных союзов и политических комбинаций. Посетив в прошлом году чуть ли не всех монархов континента, Эдуард VII предпринял в настоящее время ряд поездок по северной Европе. За Копенгагеном король посетил Стокгольм».

«Московскiя вѣдомости» 8.09.1904 г.

«9-го декабря 1904 года, в 5 ч. дня в перерыве заседания губернской земской выборной комиссии, убит пятью пулями наповал канцлер и глава Комитета Министров, генерал-адъютант, граф Алексей Павлович Игнатьев. Убийца — член боевой дружины эсеров Ильинский задержан».

«Петербургскiя вѣдомости» 10.12.1904 г.

[1] Подлинная запись из дневника Николая II

[2] SSB — Secret Service Bureau, до 1909 г подчинялось Правительственному Комитету Обороны Британской Империи. Позднее вошло в состав SIS (СИС — секретная разведывательная служба).

[3] Евстратий Медников — основатель и руководитель лучшего в Российской империи отряда внешнего наблюдения за подозрительными лицами. Из крестьян. Александр Спиридович — жандарм, в начале службы стажировался в Москве у Зубатова, где и мог быть замечен царем. По характеристикам современников — способный, умный и ловкий. В нашей реальности отличился во время руководства Киевским отделением. Впоследствии руководил охраной царя вплоть до Февральской революции.

[4] Карьера в реальности: 1894 — корветтен-лейтенант, в 1897 году фрегаттен-лейтенант, а в 1900 г — линненшифс-лейтенант. В 1901, в 33 года, он стал командиром своего первого боевого корабля. Это был миноносец «Sperber» («Ястреб») типа «Шихау», постройки 1886 года. Через год был переведен на однотипный «Kranich» («Петух»). С 1903 минный офицер на броненосце «Габсбург», а несколькими месяцами позже переведен на новый корабль «Св. Георг». С 1907 старший офицер на морской яхте «Лакрома». С 8.7.1909 командир «Тауруса». С 1908 — 09 командир военно-морской станции в Константинополе. Во время Первой мировой войны отличился, командуя боевыми кораблями и стал последним командующим флотом Австро-Венгрии. В 1920–1944 г.г. — глава (регент) независимого Венгерского королевства

[5] В 1789 году Людовик XVI созвал Генеральные штаты, рассчитывая получить поддержку от выбранных депутатов и разрешить таким путем назревающий финансовый и политический кризис. Однако наиболее радикальная часть депутатов стала называть себя Учредительным собранием, имеющим более широкие права, чем предоставляла им королевская власть. 20 июня 1789 г, обнаружив двери зала заседаний закрытыми и опасаясь, что это — начало репрессий, эти депутаты собрались неподалеку, в зале для игры в мяч, и поклялись не расходится и добиваться принятия конституции. Эти события стали толчком к началу Великой Французской революции, свергнувшей короля и превратившей Францию в буржуазную республику.

Игры под ковром

А Земля — такая большая!

Но опять дороги — наперечёт,

И опять я по ним играю…

Моя жизнь — за моим

Левым плечом,

Моя смерть — за моим

Правым!

С. Никифорова

Дневник императора Николая II

9-го февраля 1905 г. Среда. После доклада был прием, в том числе несколько раненых офицеров. Завтракал Грипенберг. Гулял с Ольгой; погода была тихая, теплая. Занимался долго. В 7½ пошли на панихиду. Обедали: Ксения, Миша, Ольга, Сандро и Петя. Вечер провели вместе[1].

Российская Империя. Царское село. Январь 1905 г.

Отгремели рождественские колокола и новогодние салюты. На улицах Царского стало тише. Успокоились даже чины дворцовой охраны и жандармы. Тем более они-то точно знали, что царь инкогнито уехал из Царского. Уехал, пробыв с семьей неожиданно долго — почти три недели.

Однако ни большинство придворных служителей, ни царскосельские обыватели об отъезде императора не подозревали. И уж тем более об этом не знали приехавшие в гости к местному аптекарю родственники. Двое мужчин, один из которых действительно походил на самого аптекаря. Зато второй явно никакого отношения ни к племени, ни к религии господина фон Швейцера, при рождении носившему вполне обычную фамилию Шмургенсон. Впрочем, даже на это несоответствие никто из охранителей не обратил внимания. Возможно, одной из причин являлась популярность аптеки. Конечно, гордую подпись «Поставщик Двора Его Императорского Величества» на вывеске найти было затруднительно. Но слуги знатных особ и даже некоторые из придворных, не говоря уже о простых обывателях посещали это заведение очень часто. Тем более что в аптеке всегда были самые новейшие и эффективные лекарства, включая патентованные, со всех сторон света. Начиная от популярного слабительного «Каскара Саграда» и до средства от насморка в виде кокаина в порошке или новейшего лекарства от кашля германской фирмы «Байер» с интригующим названием «Героин».

Однако, какие бы не были причины невнимания властей, приезжие могли этому только радоваться. Как и тому, что идти от вокзала до аптеки было совсем и недалеко, потому что свои кофры они не доверили никому.

Встретивший гостей аптекарь посмотрел на то, как они аккуратно ставят свой багаж и, поздоровавшись, спросил с тревогой в голосе.

— Вы привезли… динамит?

— Больше полутора пудов, — с гордостью заметил гость, внешне очень похожий на хозяина.

— Таки прямо в кофрах? — на лице фон Швейцера отразилась вся тысячелетняя скорбь его рассеянного по миру народа. — А если…

— Да, в кофрах, — вступил в разговор второй гость. — Если даже взорвет — не услышим и не поймем: нас с вами разорвет первых.

Хозяин, ничего больше не сказав, только покачал головой. И пригласил гостей в дом.

— Семья в Финляндии, на даче, — пояснил он, — поэтому можем разговаривать и действовать свободно. Итак…

Гости, представились наконец своими истинными именами фамилиями — Опанас Моисеенко и Ян Швейцер. Как оказалось, получив сведения о том, что царь проживает в Царском, причем пренебрегает охраной, петербургское отделение боевой организации решило провести акцию.

— Хм… Таки самостоятельно или с разрешения руководства? — удивился аптекарь.

— Нет времени, чтобы связываться с заграницей. Да и опасно — вдруг гонца перехватят жандармы или «лазоревые мундиры». — ответил подлинный Швейцер.

— А если, вейз мир, неудача? — спросил альтернативный Швейцер.

— Ну, а если неудача? Знаешь что? По-моему, тогда по-японски… — на этот раз ответил Моисеенко.

— Что по-японски? — удивился хозяин.

— Японцы на войне не сдавались…

— Ну?

— Они делали себе харакири, — и Опанас показал жестом, как он это себе представляет. Аптекарь, слегка побледнев лицом, сменил тему и предложил пройти в комнату, в которой «родственники» будут жить.

— Устраивайтесь, — комната на мансардном этаже, весьма уютная и обставленная простой, но новой мебелью, заинтересовала гостей только одним. Оба сразу подошли к окну, выглянули и тут же с разочарованным видом повернулись к хозяину дома.

— Но отсюда же ничего не видно, — отметил Швейцер.

— А и не надо, — улыбнулся хозяин. — Окно в торце мансарды расположено точно над перекрестком. Оно еще и сделано так, что можно быстро распахнуть, — заметив непонимающий взгляд гостей, аптекарь пояснил, — при проезде царской кареты окна открывать запрещено. Впереди обычно скачут два жандарма, которые за этим следят. А вы… мы, успеем открыть окно сразу перед появлением кареты внизу.

Ян Швейцер удовлетворенно кивнул и предложил, отложив все обсуждения на завтра, сегодня отдохнуть.

— Хорошо, — любезно согласился хозяин. — У нас как раз есть примерно два дня — послезавтра царь и царица должны проехать на вокзал. Мне сообщил об этом дворцовый служитель, поэтому сведения точные…, — хозяин откланялся, оставив гостей отдыхать и обдумывать полученные известия.

Вечером, перед сном, Ян задумчиво заметил.

— Вместе с царем и царицу убивать придется. Неудобно как-то…

— Чевой-то? — удивился Опанас.

— Женщина все-таки.

— Не был ты, Ян в деревне. Когда позатот год голод настал и соседняя деревня с голодухи бунтовать начала — казаки всех били, не разбирая, где мужики, где бабы… а ты — женщи-и-на… Она небось вместе с царем тех казаков направляла.

— А тут ты прав, Опанас. Это я так, думы разные. Рука не дрогнет?

— У меня на кровопивцев злость такая, что и на дочерей царских не дрогнет. Ты своих дитенков с голода померших не хоронил, — зло ответил Моисеенко. На чем дискуссия и завершилась. На следующий день, готовя бомбы и протягивая сигнализацию из спальни хозяина на мансарду никто и не вспоминал об этом споре.

Еще через день карета в сопровождении конного эскорта проехала по улице и, свернув на повороте, оказалась точно под окном мансарды.

И вниз полетели три коробки, с почти пудом динамита. Первая взорвалась прямо перед лошадьми, вторая — на крыше кареты и еще одна — на подножке. Потом рвануло в аптеке. Здание загорелось…

У боевиков был хороший шанс скрыться, если бы не уцелевший офицер конвоя. Прошедший Маньчжурию капитан, попавший в конвой «за отличие» по решению государя, соображал на поле боя едва ли не быстрее, чем в мирное время. Даже несмотря на контузию после взрыва. И потому выскочившая из черного хода тройка эсеров наткнулась на тройку скачущих им навстречу конвойцев. Короткая перестрелка закономерно закончилась в пользу бойцов. Двое — аптекарь и Швейцер были подстрелены быстрее, чем успели даже вытащить свои браунинги. Моисеенко успел выстрелить два раза и подранить капитана, но тут же понял, что уйти не удастся и застрелился. Тяжело раненый Швейцер скончался через полчаса. А Шмургенсон выжил и, после лечения, длительных допросов и суда, был повешен в Петропавловской крепости, на том самом знаменитом равелине.

Германская империя. Потсдам, Китайский павильон. Февраль 1905 г.

Погода, как часто бывает в феврале, не радовала. Но кайзер упрямо отправился гулять. Однако прошелся по аллеям парка Сан-Суси совсем недолго и тут же свернул на аллею, ведущую к Китайскому павильону. В котором его уже ждала пара доверенных слуг, горячий грог и, у входа, адмирал Тирпиц.

— А, Альфред, ты уже здесь, — обрадовался Вильгельм. — Проходи, выпьем грогу. Или ты предпочитаешь чай по-адмиральски? — пока слуги разливали грог и чай с ямайским ромом, кайзер успел пожаловаться на погоду, прошелся по новой русской моде ходить без бороды и с маленькими усиками, рассказал очередной театральный анекдот. Наконец, отогревшись напитками и отпустив слуг, он замолчал, давая возможность высказаться своему статс-секретарю по морским делам.

— Ваше Величество, разведка наконец-то установила, что только заложившие своего восьмипушечного монстра русские не одиноки. Пока они закладывают и строят, англичане уже почти готовы спустить на воду свой суперброненосец такого же типа. Причем с десятью двенадцатидюймовками. И, по некоторым сведениям, заложили еще четыре подобных. Кроме того, установлено, что кроме двух больших крейсеров для доминионов решено заложить еще не менее четырех таких же для флота метрополии. А они, как вы помните, Ваше Величество, будут нести десять двадцатитрехсантиметровых орудий и мощную, как у броненосцев, защиту. Наши большие крейсера, оснащенные двадцатиодносантиметровыми пушками, будут уступать даже им, если даже не учитывать крейсера новых русских проектах с двадцатипятисантиметровыми орудиями, — о том, что сведения о планах англичан получены с помощью русской разведки, гросс-адмирал предпочел не упоминать. Как разговаривать со своим кайзером, он знал отлично и вовсе не собирался отвлекать его на такую маленькую подробность, способную расстроить Его Величество. — Полагаю, что приостановить постройку броненосцев типа «Дойчланд» мы уже не успеем, поэтому будем их достраивать. С крейсерами проще — два последних корабля типа «Шарнхорст», который, как вы помните, Ваше Величество, мы планировали построить в количестве четырех единиц, еще не заложены. Можно будет дать команду на перепроектирование увеличенных кораблей с двадцатичетырехсантиметровой артиллерией.

— Придется опять уговаривать рейхстаг внести изменения в кораблестроительную программу, — император, разволновавшись, встал и заходил по павильону. — Коварный Альбион. Проклятый дядя Берти. Он — сатана, ты не можешь себе представить, Альфред, какой он сатана!

Остановившись у редкой китайской вазы и разглядывая ее так, словно видел в первый раз, Вильгельм слегка успокоился и продолжил.

— Я всегда хотел достичь взаимопонимания с Англией. Наша скоординированная политика привела бы к тому, что ни одна мышь в Европе и пискнуть бы не смела без нашего взаимного разрешения. Но они считают себя единственной силой и фактически не хотят признавать нас великой державой. Поэтому нам нужен союз с Россией, как бы ты, Альфред, не опасался, что он приведет к войне с Британией. Бернгстоф[2] прислал мне депешу о настроениях в Лондоне. Он пишет: «Если морская программа будет продолжаться, никто не сможет отрицать того, что рано или поздно дело кончится войной». То есть Эдуард и его окружение считают нас главными противниками. Даже главнее разбивших их азиатских сателлитов русских. А заявление второго лорда адмиралтейства? Что он посмел сказать в открытую? Ты читал?

Тирпиц немедленно ответил.

— Так точно, Ваше Величество. Четвертого февраля Артур Ли[3] заявил, что королевскому флоту следует повторить копенгагенский подвиг Нельсона, бомбардировать немецкие корабли в их собственных портах и отправить, пока не поздно, их все на дно.

— Вот! — кайзер, экспрессивно жестикулируя правой рукой, пробежался от одной стенки павильона до другой. — Я вызвал Ласкелля для объяснений. Сюда. Но до аудиенции с ним поговоришь ты. Сделай самую устрашающую мину, какую только сможешь, пусть он затрепещет. А потом можно будет поговорить и по делу.

— Понял, Ваше Величество. Постараюсь.

— А после принятия в рейхстаге поправок к морскому закону готовься опять ехать в Петербург. Отвезешь царю мои предложения по договору, который заменит «договор перестраховки». На этот раз, в отличие от прошлого года никакая проанглийски и профранцузски настроенная жена не сможет помешать тебе встретиться с царем. Будь настойчив и, как истинный спартанец, вернись со щитом.

— Я всегда готов выполнить любое повеление Вашего Величества. Но… как на это отреагирует канцлер? Он влюблен в свою идею заискивания перед коварным Альбионом. Мы же должны обязательно вступить в союз с Россией и навсегда поссорить кита с медведем.

— Ты прав, Альфред. Ты чертовски прав. И хотя я недолюбливаю славян, всякие сентиментальные побуждения должны в этом случае умолкнуть. Нам необходим этот союз…

— Ну, не все там славяне, Ваше Величество, — осмелился пошутить Тирпиц.

— Конечно, — легко согласился кайзер. — Там еще татары и множество других азиатов, а правят ими полу-немцы. А до этого — правили норманны, которые и создали им государство…

— Извините, Ваше Величество, — Тирпиц обычно не разговаривал с кайзером на посторонние темы, но сейчас не удержался. — Я недавно разговаривал с Дельбрюком. Он собирает дополнительные материалы к работе о средневековом военном искусстве. Ну, и в связи с интересом к России, возникшим после ее успехов в последней войне, он изучил доступные исследования по истории Руси. Так вот, он считает, что основой великоросского населения стали отнюдь не славяне, а народы, близкие к норманнам. Именно поэтому они и пригласили к себе родственных по крови норманнских вождей. А вот вошедшие позднее в империю Рюрика южные области и были искони славянскими.

— Интересно, Альфред. Но мы поговорим об этом несколько позднее, я вижу к нам спешит посыльный. Похоже, посол уже приехал…

Российская Империя. Санкт-Петербург, Зимний дворец. Февраль 1905

— Ладно, Танюша, — голос Николая звучал необычно мягко. — Иди, поиграй.

Девочка, до того тесно прижавшаяся к отцу, с неохотой отодвинулась и, грустно посмотрела на папу. Поняв, что он не шутит, горестно вздохнула и изобразила нечто вроде книксена. Подхватив с пола большую фарфоровую куклу и еще раз посмотрев на сидящего Николая, развернулась и неторопливо пошла к няне.

Сидящая на руках у няни Анастасия что-то недовольно проворчала и даже заплакала, но быстро успокоилась. Зато Мария, вцепившись в ногу Николая, не собиралась никуда уходить и громко кричала, не обращая никакого внимания на попытки няни, мисс Игер, забрать ее. — Ха-ачу с папА! Хочу с папА! — так что Николаю пришлось пообещать перед сном навестить девочек и прочитать им вслух сказку о коньке-горбунке. И даже после этого Маргарите Игер пришлось силой уводить среднюю дочку от ее любимого папы. Но в результате девочки все же покинули кабинет, и царь наконец-то получил возможность заняться делами.

Но сразу никого вызывать не стал. Посидел пару минут, шумно дыша и стараясь успокоиться, борясь с желанием кого-нибудь немедленно придушить голыми руками. Успокоиться никак не получалось. Внутри бился в истерике: «Они убили Аликс и дочку!», казалось бы, навсегда задавленный и смирившийся со своей участью Николай. Да и Петру вдруг стало ясно, насколько это все серьезно. До этого казалось, что божественное предупреждение плюс его воля и опыт — и все решено. Даже заговор Великих князей оказался вполне предсказуем. Сведения от агентуры лишь помогли подавить возмущение быстро и практически без крови. Даже без них все необходимые меры были приняты заранее. Да и другие проблемы, которые он обнаружил, требовали для своего решения всего лишь времени и денег. Но внезапно выяснилось, что все не так просто. Почти как в Прутском походе, начавшемся столь благоприятно и закончившимся такой конфузией…

Петр резко вздохнул, махнул головой, словно лошадь, отгоняющая слепней и мысленно взял себя в руки, внутренне прикрикнув на истерика: «Ты мужик, или баба? Отставить нытье, взять себя в руки и слушаться меня! Мы им отомстим. Так отомстим, что утро стрелецкой казни покажется им невинным развлечением». Усилием воли подавив сопротивление внутреннего нытика, Петр-Николай подошел к столу.

Николай Второй, самодержец «всея Великая, Малая и Белая Руси» нажал на кнопку электрического звонка и мгновенно в дверях появился дежурный флигель-адъютант Дмитрий Шереметев.

— Канцлер Империи, министр внутренних дел Дурново и генерал фон Валь ждут аудиенции, — доложил он и, получив разрешение царя: «Впустить», вышел из кабинета.

После обмена приветствиями с вошедшими, император присел сам предложил им сесть и выслушал доклад Петра Николаевича Дурново о ведущемся следствии по делу о покушении.

— Итак, Петр Николаевич, я вынужден констатировать, что никаких серьезных результатов следствие не дало и уже не даст. Выживший боевик ничего серьезного рассказать не может, из-за особенностей круга общения. Я прав? — дождавшись утвердительного ответа министра, император продолжил. — Посему я предлагаю следствие завершить и передать материалы в суд. А вам и Виктору Вильгельмовичу направить основные усилия ваших подчиненных на обнаружение и аресты сопартийцев злоумышленника или как говорят китайцы, его единочаятелей, и лиц, финансировавших сию партию. Указ о мерах пресечения по отношению к сим деятелям уже подписан мною и будет распубликован «Правительственным вестником» завтра. Надеюсь, вы уже ознакомлены с его предварительным вариантом? Хорошо… Так что все предпринятые вами меры будут иметь законные основания. Для вас же, Виктор Вильгельмович и ваших подчиненных за границей будет еще одно задание. Вам надлежит в кратчайшие сроки установить места пребывания деятелей противоправительственных партий, перечисленных в моем указе и вести постоянное за сими злоумышленниками наблюдение. Сведения таковые надлежит незамедлительно сообщать в третье моей канцелярии отделение, гофмаршалу Долгорукову и его товарищу (заместителю) полковнику Спиридовичу. Вам же, Николай Петрович, следует оказывать всемерное содействие подчиненным Виктора Вильгельмовича. И еще…, — государь внимательно посмотрел на министра. — Я просил вас собрать сведения по причинам, которые заставляют почтенных господ промышленников и купцов, имеющих немалые капиталы, финансировать борцов с капиталом. Сей откровенный абсурд, — пояснил Николай, заметив удивленный взгляд фон Валя, — мне совершенно непонятен.

— Ваше Императорское Величество, — Дурново собрался, словно перед прыжком в воду, явно собираясь высказать нечто нелицеприятное. — Действия капиталистов объясняются желанием застраховать себя и свои материальные интересы от всякого рода политических переворотов. Они так уверены в возможности двигать революционерами, как пешками, используя их детскую ненависть к правительству, что, как известно департаменту полиции, известный московский предприниматель Савва Морозов считает возможным финансировать издание социал-демократического журнала «Искры», каковой печатался в Швейцарии и доставлялся в Россию в сундуках с двойным дном. Каждый номер «Искры» призывает рабочих к забастовкам на текстильных фабриках самого же Морозова. А Морозов говорит своим друзьям, что он «достаточно богат, чтобы разрешить себе роскошь финансовой поддержки своих врагов». Неприязнь же самих капиталистов к существующему строю часто определяется двумя причинами — стеснением их деятельности со стороны бюрократии и законов Империи… и религиозной непримиримостью староверов, к которым принадлежит большой процент купцов и промышленников, к официальной православной церкви.

— Понял вас, Петр Николаевич, — царь пожал плечами, словно говоря «ничего не поделаешь». — Первую причину устранить невозможно, да и необходимости нет. Ежели за нашими господами капиталистами не следить, то они людишек работных замордуют до бунта. А вторая… Синод уже принял решения по облегчению уз, на староверов наложенных. А ежели кто и сейчас в недовольных окажется и финансирование бунтовщиков и бомбистов продолжат, то вам, господа, с ними по закону следует поступить. Несмотря на все их прежние заслуги перед Отечеством и богатства. Ибо для Отечества и династии нашей неважно, по каким причинам злоумышляют против нас сии деятели и как они к крепости нашего правления относятся. Посему жду от вас Петр Николаевич и от вас, Виктор Вильгельмович принятия самых строгих мер.

Отпустив командующего Отдельным корпусом жандармов, император обсудил с Дурново еще несколько вопросов, включая кандидатуру нового министра внутренних дел, и милостиво попрощался с ним.

Вечером, как и обещал, Николай прошел к дочерям, которые ждали его в игровой комнате в сопровождении нянь и одной из фрейлин. Здороваясь, Николай машинально отметил, что видит эту фрейлину первый раз. И что она действительно красавица. «Аликс, полагаю, специально ее от меня скрывала — мысленно усмехнулся он. — А ведь красавица, черт побери. И похоже — из хорошей семьи. Надо будет Вале[4] указать, чтобы собрал про нее сведения».

Российская Империя. Санкт-Петербург, Гороховая ул., дом 2. Март 1905 г.

Акакий Дормидонтович негромко, но энергично помянул незлым нецензурным словом царя Давида и всю кротость его. Осмотрелся, не слышал ли его кто-нибудь из находящихся в присутствии. Потому что март в Петербурге — это вам даже не тот же март в Москве. Холодно и сыро. Сдав же смену, вместо того, чтобы спокойно идти домой, приходится сидеть в учреждении. Ибо начальство приказало доложить лично. И неважно, что он уже обо всем рассказал писарю — начальству надо услышать своими ушами. Зачем, Акакий не задумывался, ему вообще не хотелось думать. Хотелось пойти домой, по пути заглянуть в знакомый трактир, пообедать извозчичьей ухой и стопкой водки. А потом долго и вкусно спать в теплой комнате, зная, что завтра свободный день и можно никуда не спешить.

— Панферов! — окликнул его писарь. — Тебя ждут.

В кабинете начальника, как уже и ожидал Акакий, вместо начальника Особого Отдела его ждал уже знакомый господин в штатском, Леонтий Васильевич, из Третьего отделения…

— …Полагаю, Ваше Превосходительство, господин «Комиссионер» опытный в таких делах человек, — докладывал Акакий, несмотря ни на что, обстоятельно и неторопливо. — Он, вопреки своему обычаю, ехать прямо в контору фирмы «Блом унд Фосс», сменил несколько извозчиков, потом неожиданно сбежал в проходной двор. Но мы с напарником провели его до он прямо кофейни «Доменик» на Невском, двадцать четыре. Где «Комиссионер» заказал чашечку кофия и пирожных. Примерно через четверть часа за его столик сел за господин среднего роста. На вид лет сорока, худой, со небольшой испанской бородкой и усиками, которому мы дали кличку «Жан» — уж очень он похож на француза, Ваше Превосходительство. «Жан» заказал только кофий. О чем они меж собой говорили, услышать не удалось. Но я видел, как «Жиголо» передал какую-то бумажку «Жану», стараясь сделать сие незаметно для посторонних глаз. После разговора первым ушел из кофейни «Жан», а следом, через пять-шесть минут — «Комиссионер». За «Жаном» пошел мой напарник, а я отправился следом за «Комиссионер». Тот немного погулял по Невскому, более ни с кем не вступая в разговоры. Затем он вернулся в гостиницу «Европейская» и больше оттуда не выходил. Как я уже докладывал, в гостинице он снимает нумер девяносто один за четыре рубля в сутки

— А куда же направился «Жан»? — спросил Леонтий Васильевич.

— Ваше превосходительство, — Акакий ждал этот вопрос и поэтому ответил не задумываясь. — сей господин, по донесению напарника моего, Егора Молчанова, направился прямо по Литейному проспекту в направлении Сергиевской улицы. На сей улице «Жан» зашел в посольство Австро-Венгрии, которое, как известно расположено в доме нумер десять. Напарник мой через тамошнего дворника, осведомителя полиции, узнал, что «Жан» на самом деле секретарь посольства австрийского Генрих Айзенштайн. Мне сия фамилия известна из показаний наблюдаемого мною господина «Бомбиста», бывшего членом боевой организации социал-революционеров. Однако лично сталкиваться с сим господином не довелось, посему сразу он и остался неузнанным.

— Молодец, — похвалил филера Леонтий. — Прикажу выписать вам с напарником поощрение, а пока, — он достал из кармана пару «синеньких»[5] и отдал их Акакию. — от меня лично вам обоим. Заслужили. Иди, отдыхай.

— Покорнейше благодарю, Ваше Превосходительство, — Акакий отвесил поклон, спрятал деньги во внутренний карман, после чего еще раз поклонился и направился к выходу. Леонтий Васильевич же, печально вздохнув, остался дожидаться хозяина кабинета. Судя по полученным сведениям, ему сегодня предстояло лечь спать весьма поздно. Надо было получить копии официального отчета, затем сдать их в канцелярию и надиктовать писарю свое мнение об услышанном от филера. И только потом, если начальство разрешит, можно было ехать домой. В такие дни, которые с легкой руки одного из офицеров Отделения называли по-флотски «авралом», бывший жандармский поручик иногда жалел, что сменил спокойное место в петербургском отделении на сию беспокойную, хотя и денежную и более высокую по рангу должность.

Российская Империя. Санкт-Петербург, Сергиевская ул. Апрель 1905 г.

Как обычно в пятницу вечером, полицейское управление Санкт-Петербурга выслало наряд городовых на Сергиевскую, к особняку графини Кляйнмихель. Было известно, что в зимний сезон в эти дни в салоне графини собираются послы и министры, генералы и сенаторы, а также заезжие знаменитости. По заведенному командующим отдельным корпусом жандармов обычаю старшим по наряду назначался только тот из старослужащих, кто знал в лицо весь петербургский чиновный мир и дипломатический корпус, а также был способен сочинить на следующий день толковый отчет о всех пребывавших во дворце графини. Естественно, в помощь составителю доклада негласно привлекали и часть графской прислуги, работающей на охранку, дополняя описание подробностями происходящего внутри дома. Последнее же время, кроме агентов охранки, весьма вероятно, в особняке появились и агенты Третьего отделения. Но об их наличии можно было только подозревать, учитывая опыт «великокняжеского бунта». Но привычки так сразу не меняются и поэтому на таких вечеринках всегда можно было узнать много нового о настроениях в «свете».

Гости все прибывали и прибывали, а старший урядник еле успевал записывать их фамилии при свете горящего на улице новомодного электрического фонаря.

Хозяйка дома, окруженная старыми друзьями, успевала встретить всех и с милой улыбкой лорнировала входящих. Сухопарая и подтянутая, несмотря на свои пятьдесят шесть лет, графиня стоя протягивала гостям для поцелуя надушенную руку. Поприветствовав гостя по-французски, она одной фразой, либо движением руки отправляла его к подходящему окружению. Кого-то она оставляла в первой зале, рекомендуя уже составившимся здесь двум кружкам, других посылала в следующую залу, где у клавесина собралась гвардейская молодежь, третьим указывала на уютную библиотеку, в которой стояли столы для покера и бриджа.

Единственный, для кого графиня поднялась со своего кресла и кого она встретила на пороге зала, был бывший министр двора барон Фредерикс, прибывший в сопровождении жены — испытанной и верной подруги графини и дочери Эммы. Впрочем, барон был последним прибывшим на нынешний прием.

Предложив руку Фредериксу, который, несмотря на свой почтенный возрасти и выход в отставку, еще сохранил немалые связи при дворе и довольно бодро передвигался, графиня повела его к креслу подле своего любимого дивана и заботливо помогла сесть. Барон милостиво кивнул гостям, прервавшим свою беседу в знак уважения к его сединам и встретившим его любезными улыбками.

В обществе, образовавшемся на диванах и креслах вокруг хозяйки дома и почетного гостя, говорили негромко, обсуждая сложившуюся ситуацию. Слово держал граф Пален, товарищ министра юстиции и один из крупнейших российских помещиков.

— Господа, — продолжал он речь, прерванную приходом Фредерикса, — разумеется, ни одно цивилизованное государство, державшееся в течение многих столетий известного направления в своей политике, — я имею в виду симпатии к германской нации, — пояснил он, — не может так легко заменить его на противоположное, что и подтверждают действия государя императора. Да, мы пока не порвали своих связей с французами, но и не стали их близкими друзьями, как это предлагают господа Извольский, Сазонов, Милюков, князь Львов и иже с ними. Нет и нет, господа. Только дружба между нашими великими империями — вот что нам необходимо.

Графиня поддержала разговор и позволила себе перебить рассказчика, чтобы самой высказать давно наболевшие мысли.

— О да, граф! Теперь все у нас устремилось к Франции! Не правда ли, господа? — Слушатели закивали в знак согласия. — Рвущиеся в Государственный совет либеральные партии считают Германию очагом консерватизма, часть офицерства — стремится отличится в новой войне и считает, что успехи легко достижимы в борьбе с Германией, как и в предыдущей стычке с азиатской Японией, естественно — при условии союза с Францией… Интеллигенция, которая должна вечно благодарить за науку немецких профессоров, симпатизирует республике и счастлива разрешением петь «Марсельезу», как гимн якобы дружественного государства. А всего лет двадцать назад за такое пение они были бы сосланы и по сию пору не могли вернуться из ссылки…

Кружок гостей слушал речь графини с явным удовольствием и одобрением. Она, почувствовав это, продолжала с воодушевлением.

— Русские купцы и промышленники считают своих немецких коллег основными конкурентов. Рабочие на фабриках терпеть не могут аккуратного и требовательного мастера — немца. Даже неграмотные мужики считают себя вправе жаловаться на немца — управляющего, который наказывает пьяниц и лентяев. Наш состоятельный класс, в подражание «Фронде»[6] бросающий большие деньги на Ривьере и в Париже, конечно же, выражает свои бурные симпатии французам. А также — к их ресторанам, бульварам, театрам, портным, кокоткам и шампанскому, полагая, что в этих симпатиях лучше всего отражается любовь к Франции.

Графиня, слегка утомившись от такой длинной речи, подозвала стоящего в отдалении, чтобы не слышать произносимого собеседниками, слугу с подносом, полным бокалов с французским шампанским. Пока гости освежались шампанским, граф Пален продолжил свою речь. Но сначала он решил польстить хозяйке.

— Как тонко графиня определила корни антигерманского недовольства в обществе. У вас глубоко философский склад мысли, дражайшая Мария Эдуардовна, — слегка поклонившись сидящей на диване хозяйке и отпив из бокала, Пален продолжал. — Этот противоестественный союз двуглавого самодержавного орла и красного галльского петуха, горланящего республиканскую «Марсельезу» …

— Вы совершенно правы, граф! — поддержал его принц Александр Баттенбергский, — куда естественнее союз двух орлов — германского и российского…

— Сему мы видим в недавнем прошлом яркий пример, — согласился граф Пален. — В недавнюю войну на дальних рубежах нашей империи, тяжелую именно отдалением сих рубежей от наших европейских губерний, только Германия поддержала наши усилия, позволив нам законтрактовать свои угольщики и парировав усилия коварного Альбиона по поддержке Японии. Франция же использовала сей момент, чтобы окончательно разрешить свои недоразумения в колониях с Англией. И даже, как утверждают некоторые, заключила с англичанами тайный союз. И это страна, которая утверждает о союзных отношениях с нами!

— Конечно, французские интересы были в тот момент не обострять отношения с Англией из-за далекой Японии… Равно как и английские — не допустить усиления российского влияния на Китай и нашего упрочения на берегах Тихого Океана… — неожиданно заметил молчавший до этого барон Роман Розен, один из членов делегации, заключившей Портсмутский договор. Поэтому смело толковавший теперь вопросы британских имперских интересов и всего, что было связано с морями и океанами.

— Я и хотел отметить, господа, — продолжил свою речь граф Пален, — что французские и английские интересы входят в явное противоречие с нашими. Я полагаю, что долгом всех разумно мыслящих деятелей является выполнение святой задачи — как Россию не допустить до союза с Францией и направить политику нашей империи в правильное русло — на благо дружбы с Германией…

— Даже сейчас, после той неуклюжей дипломатической акции в Марокко, которая могла привести нас к войне? Причем к войне именно с Германией, ввиду наших существующих, как говорят, союзных отношений с Францией? — заметил скептическим тоном барон Розен.

— Сей момент — тоже. Ибо настоящий союзник познается в беде и нам надо было безоговорочно поддержать Германию, — настаивал Пален. — Тем более, что этот «неуклюжий инцидент» уже привел к отставке господина Делькассе. Одного из главных, как считают, сторонников улучшения отношений с Британией.

Разгорелся спор, который с интересом слушали собравшиеся вокруг гости…

Балтийское море. Район Бьеркского архипелага. Июль 1905 г.

Личная яхта кайзера «Гогенцолерн», как обычно в это время, рассекала форштевнем волны. Только не Северного моря, как в предыдущие годы, а Балтийского. Вместо традиционного посещения городов Норвегии яхта проскочила мимо шведского побережья, не заходя в столицу и, развернувшись на восток, ушла к финским берегам. После чего корабль встал на якорь у берега поросшего сосновым лесом острова.

Мольтке-младший, один из гостей на борту яхты, заметил, что вид у встреченного им по пути на палубу кайзера был «непроницаемо-таинственный». Впрочем, долго ему удивляться не пришлось — всех собрали в кают-компании и кайзер, за спиной которого стоял удивленно-радостный Тирпиц, объявил.

— Господа, через два часа здесь будет царь. Приказываю переодеться в парадную форму и приготовить торжественную встречу.

Действительно, через пару часов рядом с «Гогенцоллерном» становилась на якорь царская яхта «Полярная звезда».

После торжественной встречи все гости собрались на парадном завтраке[7] на русском корабле. Гости, собравшиеся за столом вежливо и чопорно обменивались впечатлениями о погоде, новинках литературы и театра. И только четверо присутствующих оживленно обсуждали что-то иное. Кайзер и царь сначала несколько поспорили о божественном провидении, потом обсудили культуру Японии и самих японцев. Причем Вильгельм считал их «желтокожими азиатскими варварами, неспособными в полной мере овладеть преимуществами европейской цивилизации», а Николай уверял его, что все не так однозначно. Как обычно, говорил в основном Вильгельм, обрушивая на собеседника град слов и тут же произвольно меняя тему. Вторая же пара, адмиралы Тирпиц и Макаров, начали с разговора о погоде, а потом, увлекшись перешли к обсуждению метеорологических особенностей Северного моря и влияния их на эффективную дальность обнаружения и стрельбы по кораблям противника. Тирпиц отстаивал свою любимую точку зрения, что ненастная погода в этом районе заставит вести бой на расстояниях, когда средние калибры окажутся намного эффективнее. Спорили они азартно и даже после окончания обеда, когда все обедающие вышли покурить на палубу, удалились в каюту к Макарову. Где и продолжили спор, обложившись листами бумаги и справочниками, рисуя схемы маневрирования и обстрела.

А Николай и Вильгельм, устроившись слегка в стороне от остальных гостей приступили к обсуждению серьезных проблем. Прежде всего договорились, что никаких изменений в статусе Эльзас-Лотарингии не будет. Николай согласился с утверждением Вильгельма, что «дядя Берти» главный сеятель смуты. Перешли к обсуждению танжерского кризиса, разрешившегося быстро, но отнюдь не так, как ожидал кайзер.

Вильгельм заявил:

— Австрийцы повели себя как последние мерзавцы, пошли на поводу у англичан. Мой союзник меня бросил. Всего лишь маленькая колония — и так все изменилось. Но и ты, Ники, не поддержал меня…

— Я тебя предупреждал о грядущей неблагодарности Франца, Вилли, — перебил его, усмехаясь, Николай. — И поверь — я никак не мог помочь тебе в этом случае. Меня не поддержали даже мои министры. Наши силы связаны освоением дальневосточных окраин, а реформа армии только начата. Воевать в таких условиях против Франции и Австро-Венгрии, которых однозначно поддержит Англия — это почти самоубийство. Тем более, что британцы усилили свой флот в Гибралтарском проливе… Ты, Вилли, должен это хорошо понимать. Признайся, кто-то специально подтолкнул тебя на этот, извини за выражение, фарс. Потому что сразу ясно было, что ты потерпишь поражение на дипломатическом фронте и твой авторитет упадет. К тому же моя неспособность помочь тебе вызовет охлаждение в отношениях между нами.

Вильгельм, удивленно посмотрел на царя, вновь, как и при прошлой встрече, столь неожиданно и резко сломавшего привычный ритуал их совместной беседы и задумался.

— Неожиданно… Но… похоже, ты прав, Ники, — ответил он. — Я обязательно обдумаю твои соображения. Но как же быть с Марокко? Да, я согласился на конференцию в Альхесирасе. Да, мои дипломаты не смогли добиться больших успехов и если бы твои не помогли, попридержав амбиции французов, они бы уже установили протекторат над Марокко. Но мне пришлось уступить…

— Наплевать и забыть, Вилли. Удалить от себя недоброжелателей, дающих такие вредные советы и начать готовить месть. Вместе… Только помни, как написал Эжен Сю — «La vengeance se mange très-bien froide» (месть, это блюдо, которое надо подавать холодным)[8], — еще раз усмехнулся Николай.

— Хорошо сказано, Ники. Надо будет почитать его книги, — усмехнулся в ответ приободрившийся Вильгельм. — И на ужин обязательно надо заказать повару холодные закуски.

Оба весело рассмеялись, вызвав удивление у присутствующих

Далее последовал ужин на «Гогенцоллерне», во время которого последний лед растаял. Николай отбыл на свою яхту в три часа утра. На следующий день беседа двух императоров вновь началась с темы предательства союзников. Николай заявил.

— Французы во время последней войны повели себя ничуть не лучше австрийцев, пошли на поводу у англичан. Как понимаешь такому союзнику я доверять не могу.

Тут Вильгельм произнес на латыни. — Suum quique (каждому свое), — и выдвинул предложение. — Как насчет оформления одного маленького соглашения?

Проект был у него в кармане. Они вышли в отдельную каюту, и Николай прочел текст на французском:

«Их Величества Императоры Всероссийский и Германский, в целях обеспечения мира в Европе, установили нижеследующие статьи оборонительного союза:

СТАТЬЯ I. В случае, если одна из двух империй подвергнется нападению со стороны одной из европейских держав, союзница ее придет ей на помощь в Европе всеми своими сухопутными и морскими силами.

СТАТЬЯ II. Высокие договаривающиеся стороны обязуются не заключать отдельно мира ни с одним из общих противников.

СТАТЬЯ III. Настоящий договор войдет в силу тотчас по подписании его Их Величествами Императорами и останется в силе до тех пор, пока не будет денонсирован за год вперед.

СТАТЬЯ IV. Император всероссийский, после вступления в силу этого договора, предпримет необходимые шаги к тому, чтобы ознакомить Францию с этим договором и побудить ее присоединиться к нему в качестве союзницы.

По позднейшему свидетельству Вильгельма, Николая убеждать не пришлось, изучив документ, он воскликнул: «Это замечательно!» На это кайзер отозвался: «Не хочешь ли подписаться?» «Да, конечно, — ответил тот, добавив: — Ты единственный друг России во всем мире».[9]

По словам кайзера, это был «поворотный пункт в истории Европы» — Вильгельм, «наконец, освободил себя от жутких тисков Галло-России».

Тирпиц, контрассигновавший вместе с присутствующим на яхте Макаровым договор вслед за императорами, выразил чувства многих: «Все выглядело волшебной сказкой». Бывший на борту «Гогенцоллерна» Генрих фон Чиршки отметил, что царь был искренне рад заключению договора, предоставившего шанс на установление мирных отношений между обеими странами.

Российская Империя. Озеро Ладожское. Август 1905 г.

Необычный плавучий склада или цех со странной полукруглой крышей несколько месяцев назад появившийся на траверсе Шлиссельбурга, уже несколько месяцев привлекал внимание жителей городка и окрестностей. Разговоры и гадания о том, что происходит за стенами и воротами этого необычного сооружения все это время были самым популярным развлечением среди обывателей. Тем более, что к нему регулярно привозили какие-то загадочные грузы, а внутри над чем-то работали несколько дюжин привозимых из самого Санкт-Петербурга рабочих. Потом ажиотаж стих, поскольку рабочие уехали, а что творилось внутри стало совершенно непонятно.

И вот, когда интерес к этому сооружению стал затихать, около «склада» началась неожиданная активность. Небольшой пароходик — буксир «Свирь», принадлежащий военно-морскому ведомству, который местные остряки прозвали «озерным крейсером», взяв на борт с полдюжины приехавших из столицы гостей, отправился к плавучему сооружению. Потом, удивлению немногочисленных зрителей, створки сооружения открылись и буксир вытянул из него напоминающее гигантскую колбасу летающее чудо…

Взволнованный граф Цеппелин молча махнул рукой, приглашая всех на борт дирижабля и первым полез вверх. За ним по хлипкой и раскачивающейся на ветру плетеной лесенке поднялись еще четверо, включая неожиданно присоединившегося к ним, вопреки возражению главного из моряков, полковника гвардии.

Лесенку убрали, канаты отпустили и огромный «воздушный пузырь» стремительно поднялся в небо. Там, в вышине, запустились моторы и дирижабль, плавно развернувшись устремился к центру озера под восторженные вопли зрителей.

Буксир, дымя единственной трубой, словно целый завод, пытался идти вровень с летающим кораблем. Но отставал все больше и больше. Казалось, полет пройдет без происшествий, когда вдруг изменился звук, идущий от дирижабля и он начал замедлять свой стремительный полет. Потом воздушный корабль несколько раз неуклюже вильнул на курсе и плавно развернулся назад, к берегу.

— Кажись, у них передний плавник не работает! — крикнул впередсмотрящий на буксире. А самый главный из моряков громко и витиевато выругался, сумев достичь аж двенадцатого колена в своем загибе, заслужив уважительные взгляды присутствующих на палубе.

Однако, несмотря на встречный ветер и поломку, как стало ясно, одного из двигателей и переднего руля направления, дирижабль довольно уверенно и ходко добрался до суши. Появившийся через некоторое время пароходик подошел почти вплотную к берегу и лег в дрейф. С него спустили шлюпку, в которую, кроме гостей забрались и несколько матросов поздоровее. В это время с дирижабля сбросили гайдроп, а затем пару канатов с якорями. Покрутившись немного на месте, воздушный корабль застыл, удерживаемый на месте зацепившимися за что-то на земле якорями и работой исправного двигателя.

Кроме буксира, к берегу примчались еще три катера, которые, как оказалось дежурили на озере на случай каких-либо происшествий во время полета. С прибывшими на катере число матросов и прочих нижних чинов увеличилось более полусотни и они, ухватившись за дополнительно сброшенные из гондолы канаты, сумели притянуть дирижабль к земле. Канаты привязали к поспешно вбитым в землю специальным железным крюкам, надежно зафиксировав цеппелин на месте.

Из гондолы приземлившегося дирижабля выбрались все пять членов экипажа. Причем нисколько не расстроенный внешне граф объяснял на ходу заинтересованно слушавшему полковнику вероятную причину неудачи.

— … Вследствие того, что перед взлетом дирижабль был недостаточно хорошо уравновешен, он имел большую сплавную силу, обусловившую быстрый подъем до высоты пятьсот ярдов. Сильный ветер, дующий на этой высоте, сносил дирижабль в сторону суши и не давал нам развить полную скорость. Затем отказал передний руль направления, а за ним — один из двигателей. После этого я и решил спуститься. Посадка на суше прошла благополучно, как вы сами наблюдаете, господин полковник. Однако необходимо отбуксировать воздушный корабль и ввести его в эллинг, чтобы ночью он был разрушен напором усилившегося ветра.

— То есть ваш воздушный корабль сильно зависит от силы и направления ветра, господин граф?

— Увы, пока мы делаем первые шаги в освоении воздушного океана. Необходимы опыты, опыты и еще раз опыты, чтобы наработать навыки полетов и создать воздушный корабль, равнодушный к состоянию погоды. Пока мне это не удалось…, — признался Цеппелин.

— Не огорчайтесь, граф. Даже в настоящем виде он превосходит все конструкции, кои созданы другими изобретателями. А его возможности по подъему грузов и дальности полета впечатляют, — успокоил его полковник. И добавил, глядя на приближающегося со злым лицом генерал-адмирала. — И, хотя вы верно отметили, что нужны деньги, деньги и еще раз деньги, чтобы превратить возможности в реально достижимый результат… я думаю, мы их найдем.

В это время подошедший Великий Князь Александр, не выдержав, негромко, но грозно произнес.

— Ники, ну сколько можно рисковать своей особой? Ладно, я переволновался, но ты же мог погибнуть, даже не имея наследника.

Удивленный граф посмотрел на своего собеседника и попытался склониться в поклоне. — Ваше Император…, — начал он, но полковник прервал его нетерпеливым жестом.

— Вздор, граф. Мы не на придворном балу и не в китайском дворце. Без церемоний и чинов. Нам необходимы ваши воздушные корабли, и я лично убедился в их достоинствах. Посему, — он посмотрел на генерал-адмирала, — выделишь на опыты из чрезвычайных фондов. А я из кабинетных сумм добавлю, ежели мало будет.

И добавил, посмотрев на остолбеневшего графа.

— Жалуем вам, граф, орден Святого Владимира[10] четвертой степени за ваши достижения.

Российская Империя. Санкт-Петербург, Выборг[11]. Сентябрь 1905 г.

Сидней буквально кожей ощущал, как вокруг него смыкается загонное кольцо «псов романовского режима» — жандармов, опричников из третьего, «вездесучего и всемогучего» отделения и военной контрразведки. Надо было уходить, тем более, что и личный предпринимательский вопрос уже решился, за посредничество в заключении контракта на поставку турбин Парсонса для энергетических нужд русских свои пятьдесят тысяч рублей он получил. Мало, но ничего не поделаешь. С «Блом унд Фосс», увы, ни узнать конкретные детали заказов, ни стать посредником не удалось.

«Если бы еще немного времени… но начальники, как видно, имели другие намерения и ему пришлось рисковать, встречаясь с другими агентами и даже с местными «борцами против тирании». Пока эти встречи аукнулись лишь обнаруженной слежкой, но, исходя из творящегося в России, ссылки на каторгу или даже повешения ему, бывшему подданному империи ждать не долго. Особенно после того, что ему предстояло сделать сейчас. И неважно, что встреча будет происходить на финской земле. Проследить за ним могут и там, а арестовать — уже после возвращения. Так что придется, пожалуй, спуститься к дворнику и «пожаловаться на плохую тягу печки», — решив не откладывать, он быстро оделся.

Сидней сходил и заодно убедился, что подозрительный лотошник со своими нитками никуда не ушел. Сразу ясно любому, что это может быть только филер, разве настоящий торговец будет стоять часами на улице, где нет ни одного покупателя. А он торчит, да еще в таком месте, откуда хорошо просматриваются все подступы к дому.

Но теперь Рейли успокоился, потому что сообщение ушло. И в Вийпури его будут ждать. «Но какая же жадная бестия этот Альметыч — сетовал он про себя. — Целую «красненькую» выцыганил. Это кроме обычной оплаты! — впрочем, учитывая опыт выполнения предыдущих поручений, о дальнейшем можно было не заботиться. Поэтому Сидней спокойно стал готовиться к поездке. Он тщательно осмотрел комнату, собрав все накопившиеся клочки бумаги, пусть даже с самым невинным содержанием. Кое-что, самое важное, скрылось в бумажнике. Остальное пошло в печку, которая действительно задымила. Но огонь быстро разгорелся в полную силу, высушив и охватив даже подмокшие бумажки. Прокашлявшись, Сидней с иронией подумал, что сам себе создал алиби, которое никто не оценит.

Закончив уничтожение бумаг, он тут же, в комнате, переоделся, чтобы напоминать обычного рабочего, и вышел через черный ход. По пути на вокзал проверился несколько раз и никакой слежки не заметил. После чего купил билет до Выборга. И отправился третьим классом, затерявшись среди экономных финнов и русского плебса, едущего в беспошлинный рай санкт-петербургского обывателя.

Выйдя через два часа в Вийпури из опрятного и чистенького вагона с довольно удобными деревянными скамейками, он постоял на перроне, вдыхая пахнущий железом, смазкой и угольным дымом воздух. Подождав, пока схлынет основной поток пассажиров, Рейли еще раз проверился. Для этого очень неплохо подошел отполированный до блеска столбик газового фонаря на площадке перед вокзалом. Убедившись, что никого его персона не интересует, он неторопливо пошагал к центру города…

Встреча с связником в парке Монрепо была назначена на вечер, поэтому Сидней успел навестить порт и не только присмотреть нужную шхуну, но и обменяться условными сигналами.

Вечер был хорош. Погода баловала последними днями «бабьего лета», среди окрашенных в желто-красные цвета начавших опадать листьев еще мелькали птицы. И народ неторопливо прогуливался по аллеям парка и даже кое-где сидел на скамейках.

Рейли несколько раз прошелся по тропинке вдоль беседки, пока вокруг и внутри нее суетились несколько компаний горожан. Наконец они ушли и на скамейке остался один парень, якобы любующийся морским пейзажем.

— Любуетесь морем, господин…? — подойдя к сидящему спросил Рейли.

— Йес, ов коз[12] — ответил правильным паролем сидящий.

— Держите, — не стал затягивать встречу Сидней, отдав связнику пакет с деньгами и инструкциями. — И передайте на словах — не позднее февраля.

— Все понял, передам, — пряча пакет куда-то под пальто ответил связник и приподнялся со скамейки, одновременно прощальным жестом подняв шляпу.

Сидней ответно распрощался и неторопливо побрел назад, ко входу в парк, где его ждал извозчик. Ждал и дождался. Столь же неторопливо он отвез Рейли к порту. Уже темнело и потому пробраться к ждущей его яхте не составляло труда. Вернее не составило бы, если бы не неожиданное препятствие в виде тройки пьяных матросов, ругавшихся между собой. Рейли попытался их обойти… и понял, что несмотря на запах они отнюдь не пьяны. Потому что все трое, вдруг развернувшись, рывком бросились на англичанина. Один прыгнул в ноги, второй и третий хотели ухватить за руки. Но не тут-то было. Рейли увернулся от захвата ног, да еще и успел пнуть филера в бок подкованным носком ботинка. От ручных захватов он освободился, резко дернувшись вперед и оставив в руках ошеломленных агентов полиции пальто. Без единой пуговицы, как оказалось. Вся эта сцена прошла тихо, быстро и, похоже, незаметно для окружающего мира. Кажется, жандармы не хотели привлекать внимание финской полиции. Но тем самым они дали неплохой шанс Сиднею.

Вырвавшись из рук агентов, он быстрее преследуемого лисой зайца рванул к яхте, которую вызвал на всякий случай. И, как обычно, не зря. На «Маргерите» его уже ждали. Едва он успел перепрыгнуть на борт, как швартовы были сброшены и яхта, постукивая машиной, устремилась в море…

Из газет:

«Вчера на катке русского гимнастического общества на Патриарших прудах, состоялся «карнавал на льду». С 7 часов вечера на катке стали появляться костюмированные; наиболее интересными костюмами из дамских были: «Шехерезада», «Турчанка», «Гадалка», «Кармен» и «Весна», а из мужских «Трубочист», «Винная монополия», «Гений силы и здоровья» «Я ел Геркулес», «А я нет», «Водолаз» и «Фонарь Цветного бульвара».…»

«Московскiя вѣдомости» 20.01.1905 г.

«Из Калькутты пишут в английские газеты, что число жертв, которые унесла в Индии чума, приблизительно достигает 3 миллионов. Впрочем, подсчет этот едва ли точен, так как эпидемия еженедельно уносит до 30 000 ч.»

«Петербургскiя вѣдомости» 19.02. 1905 г.

«Нашим корреспондентом приведена статья, опубликованная 9 марта сего г. в газете Berliner Tageblatt. Утверждения этой статьи действительно достойны упоминания: «Если какая-либо из европейских великих держав нуждается в поддержке мирных тенденций, то это Австро-Венгрия. В каком бы направлении эта монархия ни захотела направить свою армию, ее противник всегда найдет расовую поддержку и симпатию внутри ее собственных приграничных районов. Армия является самым сильным связующим элементом империи и важнейшей поддержкой династии, и события нескольких последних лет убедительно доказали, что армия будет призвана для защиты империи только в наиболее исключительных случаях».»

«Московскiя вѣдомости» 7.05.1905 г.

«Из Копенгагена сообщают, что, по словам «Politiken», свидание русского и германского Императоров состоится в августе, в открытом море, близ острова Рюген.»

«Петербургскiя вѣдомости» 30.06.1905 г.

[1] Реальная запись из дневника Николая Второго

[2] Граф, посол Германской Империи в Британии с 1902 по 1906 год. Цитата подлинная, как и слова кайзера

[3] Факт. В нашей о реальности это также произошло 4.02.1905 г.

[4] Князя Василия Долгорукова, который в этой реальности управляет Третьим отделением Его Императорского Величества канцелярии, в семье императора звали Валей.

[5] «Синенькая» — прозвище пятирублевой банкноты (по ее цвету)

[6] Так прозвали, в подражание исторической Фронде во Франции, мятеж великих князей, чтобы не говорить прямо о бывших членах императорской семьи, как бунтовщиках

[7] Напомню, что завтраком в то время обычно именовался нынешний обед. А «обедали» тогда — в ужин

[8] Французский писатель Эжен Сю, «Матильда» (Eugène Sue «Mathilde ou Memoires d’une jeune femme», 1841 г.) — роман был очень популярен в России.

[9] Абзац из книги Дж. Макдоно.

[10] Императорский орден Святого равноапостольного князя Владимира в четырех степенях — военная и гражданская награда с девизом «Польза, честь и слава». За военные заслуги жаловался с мечами, за военные заслуги на поле боя — с мечами и бантом

[11] Выборг (фин. Вийпури) в то время входил в состав Великого княжества Финляндского, имевшего широкие права самоуправления

[12] Искаженное «Yes of course» — англ., переводится «да, так точно», «да, конечно».

Пути и перепутья

Шагай, шагай вперёд, отъявленный маньяк!

Технический прогресс — отрада для души.

Зачем тебе решать, кто — друг тебе, кто — враг?!

Оптический прицел всё за тебя решит!

Алькор, «Техноманьяк»

Дневник императора Николая II

20-го января 1906 г. Пятница. Утром имел два доклада и принял 12 чел. Завтракал Чакрабон[1], передавший мне письмо от своего отца. Гулял и наслаждался теплым воздухом, было как раз на замерзании. Читал до обеда. Вечером покатались вдвоем.

Российская Империя. Санкт-Петербург, Зимний дворец. Январь 1906 г.

«Шестой год пошел, — отстраненно подумал, глядя на себя в зеркало Петр-Николай. — Пятый… пролетел незаметно. И непонятно, удалось чего-то достичь, или нет. Бог мой, как бы узнать точно?». Тем временем Прошка и Терентий оправили последние складки на костюме, и он наконец-то мог выйти к ждущим его придворным. Сегодня ему предстояла самая трудная работа — большой бал. Вместо которого он с удовольствием бы еще пару раз полетал на «пузыре» этого немного сумасшедшего немецкого графа или сходил бы инкогнито в Тестовский трактир. Но положение, как известно, обязывает. Тем более, что траур по Аликс уже закончился. Так что переживай, не переживай — идти надо.

Тем временем приглашенные съезжались во дворец. В Большой Николаевской зале хрусталь люстр заиграл переливами от тысяч электрических ламп. В галерее рядом с залом открылся высокий, по грудь, буфет с шампанским, клюквенным морсом, миндальным питьем, фруктами и большими вазами с изготовленными в придворных кондитерских Царского Села печеньями и конфетами. Таких сладостей в продаже не было, поэтому приглашенные старались увезти побольше этих гостинцев домой.

Шум голосов все усиливался, и уже трудно стало протолкнуться в этой пестрой и нарядной толпе. Обычный великосветский Петербург тонул среди случайных гостей, дам и барышень, попавших во дворец по служебному положению мужей и отцов или наехавших из провинции на сезон богатых дворян. Они искали женихов для своих дочерей, а лучшей биржи невест, чем большой придворный бал, найти было невозможно. Около дверей, из которых должна была выйти царская семья, толпились высшие чины свиты. Раздался стук жезла придворного церемониймейстера Ивана Мещерского, и Николай вошел в зал, держа под руку сестру Ольгу. За ними, также парами шли уцелевшие в пертурбациях члены семьи Романовых. Скопище мундиров, золотого и серебряного шитья расступилось перед носителями верховной власти…

Наконец зазвучала музыка традиционного полонеза, которым открывался бал. В первой паре шел царь, держа за руку стареющую красавицу, жену французского посла маркиза Монтебелло, владельца крупнейшей фирмы шампанского. Второй парой шла великая княгиня Ольга со старшиной дипломатического корпуса, германским послом графом Пурталесом. Тот с почтительностью держал Ольгу за руку и старался как можно лучше попадать в такт полонеза из «Евгения Онегина», словно выполняя упражнения на строевом плацу. За ними шел и сам французский посол — маркиз-коммерсант с великой княгиней Ксенией Александровной. Далее следовали пары почти в том же роде, то есть составленные из членов царской семьи и членов дипломатического корпуса, а также некоторых придворных. Они проплывали вокруг зала длинной колонной.

Как только окончился полонез, распорядитель бала подлетел к императору, почтительно поклонился и о чем-то доложил. По ответному кивку можно было понять, что царь выразил свое согласие. Это означало открытие первого контрданса.

Николай протанцевал его с женой немецкого посла, выказывая тем самым особое благоволение немецкому дипломату. Однако, едва контрданс закончился, царь отвел ее к креслу и исчез, словно растворился в толпе. Окружающие сделали вид, что не замечают столь откровенного пренебрежения церемониалом со стороны Его Императорского Величества…

Фрейлина Их Величеств Ольга Иваненко стояла у стены, наблюдая за толкающимися провинциалами и негромко обмениваясь репликами со стоящей рядом подругой Верой Зыбиной. Которая, надо заметить и ходатайствовала о приеме Ольги во фрейлины в прошлом году. И теперь Ольга хладнокровно делал вид, что не замечает обращенных на нее мужских взглядов, отбивая у кавалеров желание пригласить на следующий танец.

Внезапно среди присутствующих возникло какое-то волнение и перед подругами, раздвинув людей, появился Николай Второй лично. В парадном мундире полковника лейб-гвардии Преображенского полка, с Георгием, полученным за личное участие в бою на груди. Он слегка замялся и потом неожиданно изящно поклонившись, спросил Ольгу.

— Позвольте мне пригласить вас на мазурку, мадмуазель?

Растерявшая Ольга от неожиданности смогла только выдавить из себя. — Да. — Тут же, впрочем, добавив титулование. — Ваше Императорское Величество…

Покосившись на фрейлинский шифр, Николай слегка улыбнулся и, не обращая внимания на шепотки, мгновенно разнесшиеся по залу, добавил.

— Фрейлина Моего Величества, тем более такая очаровательная, может называть меня государем. — Потом чуть наклонился к ней, на грани приличий, и добавил едва различимым шепотом. — И даже просто Николаем Александровичем.

— Благодарю вас, государь, — только и смогла ответить Ольга.

И, сопровождаемая взглядами присутствующих, неожиданная пара вышла в отведенный для танцев круг…

Атлантический океан. Крейсер «Санкт Георг». Февраль 1906 г.

Теперь слова Лукаша про пальмы, негров, Атлантический океан, приключения, казались Миклошу изощренной насмешкой. Правда Атлантического океана вокруг было много, даже слишком много. Но этот вид уже приелся не только Хорти, но и большинству офицеров корабля. Как и вид земли в этой, богом забытой и проклятой дыре, заселенной, как оказалось не неграми, а арабами и именуемой с недавних пор имперской колонией Рио-де-Оро. Какие пальмы и приключения у старшего артиллерийского офицера на недавно принятом корабле, битком-набитом молодыми матросами? Разве что приключения духа…

Канониры всех профессий на новом корабле тоже не были послужившими профессионалами. Таких высокое начальство мудро решило оставить на броненосцах и крейсерах в домашних водах. Видимо рассчитывая, что в столь отдаленных водах крейсер будет пугать противников одним своим видом. В этой ситуации не удивительно, что результаты во время первых же практических стрельб оказались худшими из всех известных Хорти за всю его службу в императорском и королевском флоте. Более того, в один из кошмарных дней в начале месяца система централизованной наводки окончательно вышла из строя. В результате снаряды башен и батарей, получивших команду наводить самостоятельно, летели куда угодно, только не в цель. Пока наконец командир, задыхаясь от ярости не приказал прекратить стрельбы и громко посоветовал Миклошу попрактиковаться в ярмарочном тире. Добавив, что владелец тира будет очень доволен выручкой.

Так что Миклош был зол, вымотан и разбит до того, что подумывал уже об отставке. Но это решение уже было бы трусостью, недостойной венгра и дворянина, поэтому он только вздыхал и пытался наладить службу гоняя подчиненных лейтенантов.

Однако, оказалось, что «подарки судьбы» имеют свойство валиться на несчастного одариваемого ими человека без перерыва. Потому что вечером прошлого дня его вызвал сам командир крейсера, линиеншифтскапитан Павел Фидлер, и приказал приготовить артиллерию корабля к бою. Как оказалось, переход колонии от испанской короны к австро-венгерской не слишком понравился аборигенам. Которые и без того уже бунтовали, хотя и не столь открыто. Зато теперь в городе Смара образовалась коалиция восставших племен и эти наглые бунтовщики даже осадили город Аладун. Обороняющие город две роты тирольских стрелков и рота местной полиции долго против огромной толпы арабов не продержатся. Поэтому отряд из канонерки «Сателлит» и собственно «Санкт-Георга» отправлялся к побережью поблизости от этого города, сопровождая пароход с десантом.

— Скорее всего, мы должны будем поддержать высадку артиллерийским огнем. Причем будьте готовы для устрашения бунтующих аборигенов дать один-два залпа главным калибром. Сможете сделать это без ваших обычных штучек? — холодно спросил капитан, разглядывая Миклоша, словно обезьяну на ярмарке.

— Так точно, господин капитан, — только и смог ответить Хорти. И теперь, пока крейсер мчался во главе небольшого конвоя на север, Миклош лично проверял готовность артиллерийских расчетов к стрельбе.

И когда показался берег, он вдруг ощутил уверенность, что сейчас все пройдет отлично.

Крейсер неторопливо развернулся бортом в нескольких кабельтовых от берега. Канонерка встала рядом, носом к берегу, в готовности подойти ближе. В бинокль были видны гарцующие на конях арабы. Вооруженные саблями и даже, кажется винтовками.

«Или кремневыми мушкетами? — подумал Миклош, разглядывая все увеличивающуюся толпу — Пожалуй, пора». — и точно в этот момент командир крейсера отдал приказ. Уточнив у дальномерного поста дистанцию, Хорти продублировал приказание на башни главного калибра.

Громыхнула, посылая свой двадцатичетырехсантиметровый «чемодан» носовая башня. И, отстав на секунду, повторила это действие кормовая. Потом, почти шепотом после выстрелов главного калибра, затявкали семисантиметровка[2] и гочкисы канонерки, устремившийся к берегу. Ее подержали солидными басами девятнадцатисантиметровые орудия из казематов. Впрочем, они тоже дали всего один залп, поскольку достойных целей на берегу для столь мощных орудий не осталось. Арабы начали разбегаться сразу, как только на берегу выросли два гигантским столба земли от взрывов от почти стодвадцатикилограммовых фугасов главного калибра.

Высадка морской пехоты с приставшей к берегу канонерки прошла без помех. За ней на берег начали лодками высаживать босно-герцеговинских стрелков с пулеметами. Уже во второй половине дня выгрузили еще и две батареи горных орудий. И все это время на берегу так и не появился ни один абориген, и в сторону австрийских войск не прозвучало ни одного выстрела.

— Вот что всего два выстрела главного калибра подействовали, — заметил Хорти вечером, во время перекура на полубаке. — Лучше любых добрых слов…

Российская Империя. Санкт-Петербург, Зимний дворец. Март 1906 г.

Наверное, со времен постройки стены дворца не видели такой пестрой компании, что собралась сегодня на открытие, как писали в газетах, «первого парламента России». Придворные, военные и чиновничьи мундиры, партикулярные костюмы ценой в сотни рублей смешались с рабочими косоворотками и крестьянскими кафтанами, а также малороссийскими свитками и польскими кунтушами. Своими халатами и чалмами выделялись депутаты Азиатской части Империи. Небольшую группу православных священников возглавлял молодой депутат от Донской области отец Клавдий. Неподалеку от них стояли католические священники. Среди которых выделялся малиновой сутаной барон Ропп, депутат от Вильно, разглядывающий собирающуюся толпу всегда как бы прищуренными глазами. Запах дегтя от смазных сапог простонародья смешивался в утонченными ароматами кельнской воды и новейших о-де-колонов от Брокара.

Ждали выхода Императора. Впрочем, ожидание не затянулось, он появился строго минута в минуту к оговоренному сроку начала церемонии. Как и обычно последнее время, государь выделялся из толпы раззолоченных придворных простым мундиром полковника Преображенского полка. На сей раз — парадным, но тоже смотревшимся скромно на общем фоне.

В толпе крестьянских депутатов раздались благосклонные шепотки. Вот, мол, каков народный Царь — прост и доступен. Вообще, популярность императора среди крестьян после его личных военных подвигов, указов об отмене выкупных платежей, создании Переселенческого и Крестьянского банков резко пошла вверх. Почти в каждом крестьянском доме и рабочей квартире на стенке висел лубок с картинкой, изображающей Его Величество, лично рубающего саблей зверовидных узкоглазых японцев в Порт-Артуре.

Хотя и среди крестьянских депутатов, так же, как и среди рабочих, встречались лица, мрачно и дерзко смотревшие на собравшихся на сцене, словно прицениваясь к возможности вырезать всех этих сановников. Особенно выделялся среди недовольных, стоявших ближе к сцене высокого роста рабочий в блузе, пятнами весенней грязи на штанах и в высоких смазных сапогах. Стоя прямо напротив трона, он с таким наглым и презрительным видом рассматривал царя и всех, кто его окружал, что стоящий около Дурново Коковцев указал на него канцлеру и спросил.

— Нет ли у этого человека бомбы, и не произойдет ли тут несчастья?

Дурново успокоил министра, объяснив, что на входе всех подозрительных незаметно проверили специальные агенты дворцовой полиции.

Наконец все успокоилось. Император встал с трона, на спинке которого висела подшитая соболями мантия, сделал два шага вперед и заговорил звучным, окрепшим во время военных приключений голосом.

— … Всевышним промыслом врученное Мне попечение о благе Отечества побудило Меня призвать к содействию в законодательной работе выборных от народа. С пламенной верой в светлое будущее России, Я приветствую в лице вашем тех лучших людей, которых Я повелел возлюбленным Моим подданным выбрать от себя. Трудная и сложная работа предстоит вам… Верю, что любовь к Родине, горячее желание послужить ей воодушевят и сплотят вас. Я же буду охранять непоколебимыми установления, Мною дарованные, с твердою уверенностью, что вы отдадите все свои силы на самоотверженное служение Отечеству для выяснения нужд столь близких Моему сердцу народов российских, просвещения народа и развития его благосостояния, памятуя, что для духовного величия и благоденствия государства необходима не одна свобода, необходим порядок на основе права. Да исполнятся горячие Мои желания видеть народ Мой счастливым, а государство Российское — крепким, благоустроенным и просвещенным. Господь да благословит труды, предстоящие Мне в единении с Государственным Советом, и да знаменуется день сей отныне днем обновления нравственного облика Земли Русской, днем возрождения ее лучших сил. Приступите с благоговением к работе, на которую Я вас призвал, и оправдайте достойно доверие Царя и народа. Бог в помощь Мне и вам!

Громкие крики «Ура!», раздавшиеся неожиданно для присутствующих и поддержанные частью депутатов заставили вздрогнуть кое-кого из присутствующих. Николай же лишь милостиво наклонил голову и спокойно сел на трон.

Кто-то из воодушевленных депутатов затянул гимн, дружно подхваченный множеством голосов.

— Боже, Царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу, на славу нам!

Царствуй на страх врагам,

Царь православный!

Боже, Царя, Царя храни!

Российская Империя. Санкт-Петербург, Тверская улица. Март 1906 г.

Сегодня в той самой гостиной опять царствовал и ораторствовал Извеков. Сергей Маркович самодовольно осматривал присутствующих и благодушно изрекал истины в последней инстанции. Еще бы, стать депутатом «почти парламента» и лично присутствовать на приеме по поводу ее открытия и на первом заседании…

— … Нет, господа, Петербург, как вы сами могли заметить, очень мало напоминал столицу, радостно приветствующую открытие Государственного Совета. Скорее он напоминал город, готовящийся к встрече с неприятелем. Вы, наверное, наблюдали, что всюду, на всех улицах парадировали войска всех родов оружия и полиция, конная и пешая, вооруженная винтовками. Говорят, накануне вечером как солдатам, так и городовым было роздано по две сотни боевых патронов каждому. Возле фабрик и заводов стояли усиленные патрули и наряды городовых с винтовками. В университетском дворе и во дворе Академии наук были спрятаны казаки. В здании Кадетского корпуса на Васильевском острове, как говорят стоял биваком целый полк солдат. Я лично наблюдал у Таврического дворца и по дороге к нему конные и пешие воинские части. В самом здании дворца располагался сводный полк из гвардейских частей. А в довершение картины, представьте себе, вся Дворцовая площадь занята была войсками, и военным же кольцом были оцеплены все местности, прилегающие ко дворцу. Дома и улицы хотя и украсились с утра флагами, но все выглядело бедно. Ни торжественных арок, ни щитов с приветственными надписями. Нет, господа, борьба народная за настоящий парламентаризм не окончена — она только начинается. Вот когда законосовещательный Государственный Совет станет настоящим законодательным парламентом, такой, знаете ли, Государственной Думой и когда Россия получит наконец ответственное министерство, вместо безответственного Кабинета Министров и реакционного Канцлера — вот тогда мы сможем признать победу. Настоящую победу, а не эти подачки от государственной власти…

Гости, потрясенно внимающие откровениям из уст государственного мужа, помалкивали. Лишь один из самых храбрых осмелился задать вопрос.

— Говорят, государь император произнес прочувствованную речь, в которой обещал работать совместно с Государственным Советом на благо народа?

Извеков иронично посмотрел на совершенно стушевавшегося гостя и ответил, неторопливо цедя сквозь зубы.

— Увы, но его величество не блистал во время выступления. Все знают, как он остроумно уговорил великого князя Константина[3] занять пост командующего гвардией…

Все согласно закивали. Еще бы, слова Николая Второго: «Дядюшка, так ведь солдаты и офицеры — суть те же кадеты, только мужские признаки побольше, да игрушки подороже и поопасней», разнеслись в свое время по всей России.

— Так вот, — продолжил Извеков, — ничего подобного. Тусклая и невыразительная речь, произносимая явно по обязанности. Государь, как мне показалось, был весьма недоволен всем происходящим, подчеркнув свое отношение к народным избранникам даже своим внешним видом — тусклым и обыденным пехотным мундиром полковника. Нет, нет и нет, возражу я вам, — хотя никто и не спорил, завелся опять Сергей Маркович, — нам предстоит трудная и тяжелая борьба за настоящую свободу. Не стоит питать иллюзий, господа, по поводу верховной власти — там нет доброжелателей цивилизованному пути развития. Избрание депутатов в Государственный Совет представляет собой только первый шаг на этом пути…

Австро-Венгрия. Вена, Придворная площадь, д. 2. Апрель 1906 г.

Кабинет военного министра поражал своей строгой, непривычной для Вены, утилитарностью. Ничего лишнего, никаких личных вещей или безделушек. Однако объяснение этому могло быть весьма простым — фон Питрейх уже пару лет, после высказанного эрцгерцогом Францем-Фердинандом неудовольствия, готовился к отставке. Дело в том, что с подачи и по предложению императора в 1903 году приняли новый Строевой устав, в соответствии с которым офицерам предписывалось знать язык подданных, из которых она сформирована. Офицерский состав империи, немецкоязычный в большинстве, был против этого новшества. Сам Генрих был сторонником сохранения единого командного языка в армии, однако предлагал ввести другие послабления для тех же венгров, например, допустить венгерский язык в военных судах. После нескольких ходатайств министра и других высших офицеров, император издал указ об унификации командного языка в армии, в том числе и в венгерской ее части (гонведе). В результате теперь уже возмутились венгры, что и привело к кризису. Одно время даже тайно готовились ввести части имперской армии в Транслейтанию[4], для подавления нового венгерского восстания. Императору и Королю пришлось лично разговаривать с представителями венгерских магнатов. Все закончилось благополучно, набор основных команд теперь во всей армии отдавался только по-немецки, но языки офицерам учить пришлось. Вот тогда-то и Франц-Фердинанд и возмутился, и начал интриговать против военного министра.

Но пока барон фон Питрейх сидел в своем кресле, а прибывший к нему на прием Франц Ксаверий Винценц Карл фон Шенайх, которого, по слухам, прочили ему в преемники, расположился в таком же кресле напротив. Министр ландвера Цислейтании прибыл в военное министерство, чтобы решить неотложные вопросы по вооружению артиллерией австрийской части армии империи. А заодно и неофициально переговорить с министром.

— Полагаю, с гаубицами проблем не будет, — прочитав доклад, резюмировал Генрих фон Питрейх. — С пушками сложнее, сами знаете, что их модернизация идет медленно. Не хватает даже для полного штата имперских артиллерийских бригад. Разве что выделить вам восьмисантиметровые образца семьдесят пятого года. Устаревшие, но для обучения артиллеристов подойдут.

— Если только временно, — согласился фон Шенайх. — Генрих, с пулеметами, надеюсь, таких проблем нет? Получим вовремя?

— Нет, с ними все в порядке, Франц. После выделения средств «Шкода» выделывает их в любом мыслимом количестве. Вижу, ты согласился со мной по эффективности этого оружия? — улыбнулся фон Питрейх. — Жаль, венгры все еще скупятся и не выделяют достаточных ассигнований на оснащение этими орудиями гонведа. Моему преемнику придется об этом позаботится, — намекнул он о своей осведомленности.

— Да, твоему преемнику достанется немало хлопот. По скорострельной артиллерии, например, — согласился фон Шенайх. — Какие новости по новой пушке? Ее вроде уже собирались принять на вооружение в прошлом году, как уверял меня Альфред[5].

— Никак не удается добиться надежной работы откатных устройств и клинового затвора. Опять проводят доработки.

— Тогда может быть возобновить производство пушек девяносто девятого года? — предложил фон Шенайх. — Пусть даже временно.

— Нет, Франц. Стоит нам потратить даже часть ассигнований на эти фактически устаревшие пушки, как нам сразу урежут ассигнования на разработки нового орудия. А мы и так сильно отстаем, что от Германии, что от Франции с Британией, что от России.

— А что, русские начали выделывать что-то новое? — удивился министр ландвера. — Как я читал в последней сводке, их скорострельная пушка показала себя на полях реальной войны не слишком хорошо, по их же собственному мнению.

— А это еще не вошло в новую сводку, — пояснил министр. — Они придумали хитрую комбинацию. Видимо подсмотрели у нас. Как наши конструкторы взяли для новой пушки ствол от девяносто девятой, так и у них — взяли ствол их старого орудия и наложили на лафет, который они проектировали для новой трехдюймовой пушки. Лафет похож на французский, но конструкция своя. Пишут, что добились увеличения скорострельности почти в два раза.

— Это печально. Таким путем они могут быстрее нас перевооружиться на скорострельную пушку, — констатировал фон Шенайх. — Тебе надо дать хорошего пинка Альфреду, чтобы он поторопил конструкторов Арсенала.

— Ты прав, Франц, — согласился министр и посмотрел на настенные часы. — О как время бежит… Как смотришь на то, чтобы пообедать в ресторане?

Дания. Вилла Видере. Май 1905 г.

Лакей едва успел открыть дверцу коляски, как Мария Федоровна[6] быстро и ловко, несмотря на возраст и сан, спрыгнула с подножки и быстрым шагом устремилась к дверям виллы Видере. Красивая белоснежная вилла в пригороде Копенгагена Клапенборге стала ее резиденцией с тысяча девятьсот третьего года. Когда, окончательно убедившись в невозможности повлиять на ставшего неожиданно упрямым сына, Мария Федоровна покинула Россию вместе с частью своих придворных.

Войдя в предупредительно распахнутые двери, она сразу же направилась в свой кабинет, по пути приказав лакею вызвать управляющего ее двором (обер-гофмейстера) князя Шервашидзе. Который не заставил себя долго ждать, появившись в дверях всего на пару минут позднее. Рослый и осанистый потомок владетельных князей Абхазии, сверстник вдовствующей государыни походил больше на русского, чем на кавказца. Кроме официальных обязанностей обер-гофмейстера красивый и умный князь имел и неофициальные. Оставаясь мужем баронессы Марии Николаи, оставшейся в Петербурге с детьми, он был фактически морганатическим супругом энергичной старой императрицы.

Обратив внимание на ликующий, даже сияющий вид Марии Федоровны, он хотел спросить, чем сие сияние вызвано, но не успел.

— Жорж! Новости из России! — воскликнула государыня, бросаясь навстречу князю. — Я была права!

— Я нисколько не сомневался в том, что ты не только самая красивая, но и самая умная, — крепко обнял ее, отвечая, князь. Но Мария, настроенная на серьезный разговор, ловко выкрутилась из его объятий.

— Жоржи, ты стал несносен, — капризно заявила она и улыбнулась. — Давай лучше вернёмся к новостям.

— Да, милая, расскажи мне, что из твоих прогнозов сбылось.

— Помнишь, я говорила, что все жестокость и одновременно небольшие уступки нисколько не помогут бедному Николаю стать популярным и решить русские проблемы. Это ужасно! Мой тихий и ласковый мальчик стал таким…, — она замолчала и положила голову на грудь князя. — Убить лучшего слугу Семьи, гениального, энергичного человека с ясной головой[7], столь жестоко поступить со своими родственниками…

— Да, это печально, — согласился князь и ласково погладил ее по спине. — Но что же произошло в России?

— О, уступки Николая общественности привели лишь к тому, что собравшиеся выборные потребовали конституцию и ответственного министерства. А эти, как их… — а, вспомнила, господа «трудовики» еще и внесли проект закона о запрете личного владения землей. Это ужасно, они дают советы, когда никто их об этом не просит! Но, с другой стороны, Ольга написала мне, что и Сандро и Ксения сейчас тоже разочаровались в новом курсе Николая. И это открывает возможности к изменению существующего положения вещей.

— Ты имеешь в виду венчание на царство любимого сына Михаила? — неловко пошутил прямолинейный абхазец. Он хорошо знал тайные помыслы Марии Фёдоровны, ее безумную и бездумную любовь к младшему сыну. И не разделял эти ее взгляды, считая Великого Князя Михаила Александровича легкомысленным и вздорным человеком, в котором совершенно отсутствует необходимое члену правящей династии чувство ответственности. Более того, он не доверял даже отзывам о том, что вернувшийся с войны Михаил резко повзрослел и уже не напоминает того шалопая, каким он на нее отправился. К тому же, будучи генерал-адьютантом, он довольно тесно общался с Николаем и считал, что император, при всей неоднозначности его характера, отнюдь не самый худший правитель.

Однако шутка его сильно обидела Марию и она, сделав шаг назад, гневно посмотрела на своего любовника.

— И ты, Жорж…, — но заметив непритворный испуг и раскаянье на его лице, успокоилась. — Если ты столь грубо говоришь о моем сокровенном желании, которое, кстати, разделяли и разделяют многие в Семье и России… — она глубоко вздохнула, успокаиваясь. — То я думаю о благе империи, о том, что на троне должен находиться не человек, который не в силах обуздать свои желания и заставить подданных уважать себя, а просвещенный государь, который мог бы открыть дорогу реформам и сделать страну подобием Англии…

— …или Дании, — со смехом заметил князь Шервашидзе. — Милая моя, вспомни второй год и волнения в Малороссии. Сколько поместий было разграблено и сгорело тогда?! Русские мужики совсем не законопослушные англичане, а непристойный Государственный Совет, тут я с тобой полностью согласен — отнюдь не спокойный английский парламент… Если Николай или Михаил дадут России конституцию, то от наших привилегий и поместий очень скоро ничего не останется…

— Ну хорошо, Жорж. Может быть, ты и прав, но нам необходимо продумать, как использовать нынешнюю ситуацию для нашей пользы, — деловито прервала его Мария Федоровна.

— А что? Государь всё ещё гневается на нас? Ведь Его Величество очень отходчив, и прошло столько месяцев после того, как вы с ним…, — участливо спросил Шервашидзе, подобрав деликатный оборот, чтобы не произносить слово «ссора», — не нашли общего языка. Мне казалось, что Николай вот-вот разрешит всем вернуться в Россию и вернет все чины и должности…

Российская империя. Санкт-Петербург, Зимний дворец. Май 1905 г.

— Здравствуйте, господа. Рассаживайтесь поудобнее и, прошу вас, без церемоний, — ответил на приветствия присутствующих вошедший в Готическую библиотеку император, к немалому удивлению Генриха Осиповича Графтио. Надо признать, сегодня это был уже не первый случай — обычный инженер никак не ожидал получить вызов во дворец. Да еще и оказаться при этом в такой необычной компании, включающей трех генералов, один из которых был целым военным министром Империи Редигером, а второй — Великим князем и генерал-инспектором инженерных войск Павлом Николаевичем. А также одного статского, отрекомендовавшимся начальником химической лаборатории Николаевской инженерной академии Александром Ивановичем Горбовым. Только после знакомства с Горбовым Генрих Осипович начал смутно догадываться, для чего его сюда пригласили. После постройки гидроэлектростанции «Белый уголь» на реке Подкумке его признавали одним из главнейших специалистов электрического дела в России. А Горбов, как слышал от знакомых Графтио, последнее время увлеченно исследует возможности выделения азота из воздуха с помощью вольтовой дуги[8]. Значит потребны будут консультации по методам выработки электричества, или даже, скорее всего, по проектированию новой электрической станции. Других правдоподобных объяснений у него не нашлось…

Пока Генрих Осипович предавался отвлеченным размышлением, император начал заседание импровизированного совета. И первым с докладом выступил третий из присутствующих военных, генерал Забудский.

— … Еще перед войной с Японией, когда обрисовалась перспектива возможного перерастания дальневосточного кризиса в войну одновременно с несколькими Великими Державами и прекращения ввоза военных материалов, присутствующий здесь начальник химической лаборатории Николаевской инженерной академии профессор Горбов подал на имя Великого князя Петра Николаевича, как лица, возглавлявшего военно-инженерное ведомство записку. В коей указывал на то затруднительное положение, в какое может быть поставлено дело государственной обороны в случае, если война на западной границе и в Балтийском море прервет доставку весьма большого числа материалов, предметов, механизмов и прочего необходимого для ведения войны из-за рубежа, — пропустив вводную часть доклада, Графтио теперь внимательно слушал генерала, который произносил свою речь негромким, но твердым и хорошо поставленным голосом. — Четвертого мая прошлого года поручил военному ведомству создать комиссию для изучения этого вопроса. В записке уважаемый профессор отмечал то интересное обстоятельство, что Германия является главной поставщицей даже и таких продуктов, которые не добываются в ней. Что подтверждают сведения Министерства торговли и промышленности. Например, из почти восьмисот тысяч пудов чилийской селитры, которые были ввезены к нам в одна тысяча девятьсот третьем году, около семисот тысяч пудов поступили из Гамбурга. Также из Германии преимущественно были ввезены «концы», идущие на приготовление бездымного пороха. Избавиться от посреднических услуг немецких торговцев можно было только путем создания значительного торгового флота, что является затруднительным по причине экономической… Изучив в первую очередь вопрос с выработкой азотной кислоты, как важнейшего материала для производства пороха, комиссия отметила необходимость ознакомления с искусственными способами добывания азотной кислоты либо из аммиака по способу Оствальда, либо по американскому способу из азота и кислорода воздуха. С тем, чтобы наиболее экономически выгодный из них был прочно поставлен у нас.

— Спасибо, Григорий Александрович, — император, поблагодарив докладчика, посмотрел на профессора Горбова. — А вы что скажете, Александр Иванович?

— Ваше Императорское Величество, Ваше Императорское Высочество господа. Опыты, проводимые с конца девятьсот третьего года, позволили выработать приемлемую технологию. Печь, сконструированная мною и инженером Миткевичем, уже в этом году дала богатый опытный материал. Пока еще трудно судить, имеются ли какие-нибудь серьезные преимущества у иностранных способов добывания азота из воздуха. В промышленном масштабе постановка этого производства требует прежде всего ассигнования небольших средств на окончание опытов, а одновременно — немедленного проведения изысканий гидроэнергетических ресурсов в бассейне реки Суны вблизи Кондопоги, севернее Петрозаводска. Постройка завода, по моим предварительным расчетам, потребует бы четырех — пяти миллионов рублей и займет не менее четырех лет.

— Александр Иванович, я же просил — без церемоний, — сделал замечание профессору Николай и повернулся к Графтио. Все дружно перевели взгляд на Генриха Осиповича. — А что нам скажет Генрих Осипович?

— К сожалению, … государь, я не ожидал, что приглашение во дворец будет связано с каким-либо конкретным вопросом. К тому же предмет обсуждения… несколько далек от моих профессиональных занятий. Посему дать точного ответа не могу. Но что касается постройки гидроэлектростанции на реке Суна, то никаких препятствий к этому не вижу. Конечно, необходимо будет провести более тщательные исследования на месте, но, полагаю, если начать изыскания в этом году и не откладывать с началом строительства, а также при полноценном выделении ассигнований на сей предмет … то срок в не менее чем в четыре, а максимум пять-шесть лет, является вполне реальным, — Генрих даже пожалел, что не догадался посмотреть сведения о ближайших реках и их потенциальных возможностях в гидроэнергетике перед совещанием.

— Очень хорошо, Генрих Осипович, — улыбнулся Николай. — Мы поняли вашу точку зрения. Как считаете, господа, может быть, в целях ускорения строительства и облегчения бремени государственной казны, стоит передать сей вопрос в частные руки.

— Государь, — на этот раз первым высказался Великий Князь Павел. — Опыт показывает мне, что частный подряд при такового рода строительстве обходится не дешевле, а скорее дороже, нежели казенный.

— Если будет признано возможным временно отдать производство азотной кислоты для военного ведомства в частные руки, это будет равносильно, по-моему, передаче в руки частных лиц дела государственной обороны, Государь, — высказал свою точку зрения Редигер. — Полагаю к тому, что работы надо разворачивать срочно. Так как иначе может оказаться, что в конце концов завод запоздает и что в течение ближайшей войны мы принуждены будем экономить ружейный и артиллерийский огонь.

— А как вы полагаете, Генрих Осипович? — спросил император у Графтио.

— При любом решении вашем, государь и этого совещания желательно принять во внимание необходимость долговременных предварительных изысканий и обширность гидротехнических работ, — честно ответил инженер.

— Государь, считаю важным отметить при этом, — добавил Горбов, — что если на Суне найдется больше двадцати тысяч лошадиных сил, то они получат применение для нужд того же военного ведомства, так как они необходимы для электрометаллургии… а также для электрохимического добывания алюминия, водорода и тому подобных целей.

— Убедили, — согласился, подводя тем самым итоги совещания, Николай. — Гидроэлектростанции и заводу быть. Постройкой назначаю заведовать Павла Николаевича, в комиссию по выработке плана полагаю необходимым включить господ инженеров Графтио и Миткевича. На сем совещание закончим, и я приглашаю вас всех, господа, на пятичасовой чай.

Российская империя. Желтороссия, Харбин. Июнь 1905 г.

Александр проснулся, услышав, как изменился стук колес поезда, въехавшего на железный мост через Сунгари. Привычно быстро одевшись, словно по водяной или пожарной тревоге, он выглянул в окно, рассмотрев среди ритмичного мелькания косых ферм моста мутные коричневые воды реки. Пока он глазел в окно, проснулся и сосед. Молодой, ненамного старше Беляева, поручик 21-го Сибирского стрелкового полка Янковский сонно осмотрелся и быстро поднялся.

— Извините, Александр, что-то я заспался. Осталось всего семь-восемь минут.

— Ничего, Михаил, — улыбнулся Белов. — Мы с вами по-фронтовому, за три минуты управимся.

Выбритый с вечера, Александр быстро ополоснулся после сна и уступил место в умывальной комнате Янковскому. Поезд неторопливо, сбавив ход до малого, шел по сунгарийскому мосту и присевшему на полочку Белову удалось разглядеть город, набережную и стоящее на набережной похожее на белый корабль здание.

— Что это на набережной за строение появилось? Белое, на кораблик похожее? — спросил он закончившего утренний моцион поручика.

— А, это у нас теперь собственный Яхт-клуб[9] имеется, — ответил, улыбаясь и продолжая одеваться, Михаил.

— Да? Не ожидал, право слово, — удивился Белов.

— Вы же в здесь с самой японской не были? — уточнил Янковский. И дождавшись утвердительного ответа Белова, пояснил. — Харбин ныне — столица всей Желтороссии. А бывший военный министр Куропаткин хорошим хозяином оказался. Так что вас еще немало сюрпризов ожидает…

Они вышли на перрон и быстро прошли в большой, с высокими сводами зал. Белов с интересом рассматривал обновленное здание вокзала, с нетерпением устремился вперед. Они вышли из-под козырька крыльца на привокзальную площадь и к ним тотчас устремилось несколько лихачей. Вот тут-то Белов и застыл от неожиданности, разглядывая знакомо-незнакомый пейзаж.

По площади в разные стороны двигались, кто быстро, а кто и неспешно, запряженные сытыми, лоснящимися лошадями рессорные коляски. Медленно, по мере загрузки, разъезжались ломовики с поклажей из огромных ящиков и перевязанных шпагатами тюков. С левой стороны, рядом с главным входом в вокзал, стояли, в ожидании седоков из выходящих пассажиров, как минимум десяток самых настоящих лихачей.

— Ничего себе, — только и смог выговорить Александр. — Разве ж это Китай? Россия-матушка. Калуга… Тверь, бы даже не Москва.

— Да-с, господин лейтенант, вот так-с и живем. — с гордостью заметил поручик. — До Петербурга не дотягиваем, но на Москву уже походим. — и спросил, жестом придерживая лихача. — Вы сейчас куда? — вспомнив, что вчера лейтенант упоминал про один день в Харбине, поскольку ехать ему в Порт-Артур на корабль.

— Мне…, — на секунду замялся Белов. Говорить правду было нельзя, а обманывать почему-то не хотелось. Служба конечно тайная и даже лицедейская, но не настолько же. С другой стороны, не будешь же рассказывать первому встречному, что прибывшему с отпуска, даже проездом, сотруднику необходимо отметиться на конспиративной квартире где-то на улице Почтовой… — Мне знакомого навестить надо. Отставного моряка, с которым вместе на японской воевали…

— И далеко? — спросил поручик.

— На Почтовой, — машинально ответил Белов.

— Тогда вам лихача взять надо. Пешком не слишком далеко, но и не близко. А я в таком случае с вами прощаюсь. Мне тут недалеко, до дома Офицерского экономического общества. Пройдусь…

Распрощавшись с временным попутчиком, Александр сговорился с извозчиком и с ветерком проехал до начала Почтовой улицы. Там отпустил лихача и неторопливо, фланирующей походкой никуда не спешащего человека, прошелся вдоль улицы мимо явочной квартиры, точнее особняка. При этом, несколько выходя из образа, пару раз посмотрел на часы, в крышку которых было встроено небольшое зеркальце. Убедившись в отсутствии слежки, он уверенно подошел к парадному входу в особняк и позвонил, крутанув ручку механического звонка…

Российская империя. Нижний Новгород. Июль 1905 г.

Нижний бурлил. Внезапное решение Совета Министров, поддержанное Императором, об открытии в следующем году новой, семнадцатой по счету всероссийской промышленной и художественной выставки могло, конечно заинтересовать часть населения. Но для того, чтобы вызвать ажитацию[10] населения целого города этого было маловато. Но если учесть, что в Указе городом проведения был назван Нижний Новгород, и упоминалась проходившая в нем десять лет назад шестнадцатая выставка, то все становилось понятно. Тогда горожане неплохо заработали на работах по благоустройству и гостях города. К тому же в дополнение к этим неплохим новостям прошел слух, что сам Император, лично, хочет посетить город, чтобы осмотреть место проведения будущей выставки. Слух этот явно подтверждался усиленной суетой в казенных учреждениях города, а также беготней полиции и суетой дворников. Как неожиданно оказалось, напрасной. Потому что Николай уже прибыл.

— Ваньк, а Ваньк! — вглядываясь в небо, закричал один из вездесущих мальчишек, с интересом наблюдавших за суетой возле вокзала, поспешно украшавшегося к прибытию высоких особ. — Глянь, пупырь лятит!

Второй, постарше, также поднял лицо вверх, прикрыв глаза ладонью.

— Глупый ты, Ленька. Ничево не понимашь! То — немецкий[11] дилижан, о коем дядька Петр сказывал. Знать к приезду царя немцы показать ево хочут…

Неожиданно суета на вокзале прекратилась, а подъехавшие к этому моменту коляски с важными господами развернулись и помчались куда-то в другую сторону.

— А кажись, на ем и сам царь и прилетел, — вдруг сообразил паренек постарше. — Зряшно, чоли, все к реке помчались. Айда и мы!

Пока горожане и руководство города собирались для встречи Его Императорского Величеств. Пока висящий в небе цепеллин плавно разворачивался к недавно построенной саперами недалеко от берега Волги непонятного назначения башне, которую обыватели в разговорах определили уже и по пожарной части и наблюдательной за речным движением… Пока всех занимала эта новость, в центре Нижнего, не слишком далеко от вокзала происходили совсем другие события.

— Телеграмма! — ответ на сакраментальный вопрос «Кто там?», похоже оказался совершенно неожиданным для постояльцев съемной квартиры в доходном доме Шкенева.

— Какая еще телеграмма? — недоверчиво уточнил невысокий, чернявый мужичок цыганистой наружности, открыв дверь и выглянув в коридор. Больше он ничего ни произнести, ни сделать не успел. Дюжий урядник Земляной с такой силой ударил его по лицу, что мужичок улетел в коридор без единого звука.

В квартиру первым ворвался жандармский ротмистр Бобров. Леонтий влетел следом, запнулся о сбитую упавшим мужичком подставку для обуви и, выпрямляясь, услышал вместе с грохотом выстрела цвирканье пролетевшей над головой пули. Приподнявшись, он ухватил взглядом целящегося из нагана в припавшего на колено Боброва боевика. И выстрелил из своего браунинга, как учили — два раза. Здоровущий, куда там Земляному, чернявый тип с револьвером в руке нескладно дернулся и упал, выронив оружие.

Второй, присевший за столом, рассмотрев, сколько народу ворвалось в комнату, закричал.

— Ни стреляж! Бомба!

Леонтий услышал крик: «Окно, м-мать!» и звон разбитого стекла. В разбитое окно вылетел стоявший на столе кофр и тут же раздался грохот взрыва. Правда какой-то неубедительный, словно бомба рванула в чем-то мягком.

— Твою бога душу и двенадцать апостолов! — неожиданно извилисто выругался Бобров и встал, прижимая руку к ноге. — Андрей, ты рехнулся? — спросил он деловито надевавшего наручники на испуганно дрожащего боевика Земляного. Тем временем в квартиру набежало уж не меньше дюжины жандармов и полицейских, из коридора вели того самого цыганистого мужичка, а Земляной, зафиксировав преступника, неторопливо вытянулся во фрунт и доложил.

— Никак нет, Ваше Высокоблагородие. Там, значить, у хозяев местных яма для травы и говна, что они потом на поля вывозят, как их кореец Ким научил. Вот в нее я и забросил. Токмо теперь ругани будет, Вашскородь, — добавил он. — Энту гадость-то по всем задворкам расшвыряло.

— Ничего, Андрей, переживут эту потерю хозяева, — ответил ротмистр и весело рассмеялся, видимо представив себе стену дома, заляпанную всякой дурно пахнущей субстанцией. Потом он повернулся к арестованным, которых готовились выводить держащие их за локти скованных рук полицейские. — Ну что голубчики, финита ля комедиа. Уводите, — приказал он полицейским и проверил, как и чем занимаются остальные. Пара жандармов и прикомандированный из самого Петербурга старательно обыскивали квартиру, собирая все интересное для следствия в одну кучу. Подойдя к петербургскому чиновнику, увлеченно перелистовавшему какой-то том, Бобров негромко сказал.

— Извините, Леонтий Иванович, что я столь недостойно о вас думал. Никак не ожидал такого…

Леонтий, оторвавшись на минуту от книги, ответил, широко и по-доброму улыбаясь.

— Не вы первый и не вы последний. Как говорил мой наставник господин Медников — «Никто не должен догадываться о вашей истинной сути» …

Визит Николая в Нижний закончился без каких-либо происшествий. После длительной беседы с губернатором и другими «власть предержащими» император проехал по интересующим его местам, осмотрел здания, оставшиеся от прошлой выставки и, сев вечером на поезд, уехал в Москву, а оттуда — в Баку.

Об аресте группы эсеровских и польских боевиков, готовивших покушения в Москве и Нижнем Новгороде, ему почти одновременно доложили и фон Валь и Долгоруков. Доклады эти царь воспринял довольно спокойно, не изменив ничего в своих планах.

Германская империя. Прусско-Гессенская железная дорога. Август 1905 г.

Строящийся императорский вокзал в Потсдаме существовал пока лишь в виде фундамента и потому поезд Его Величества Кайзера прибыл на обычный пассажирский вокзал. Несколько колясок подкатили к главному входу. Вильгельм Второй энергичным быстрым шагом пересёк зал ожидания, вышел на дебаркадер и по красной ковровой дорожке подошёл к своему салон-вагону. Директор Прусско-Гессенского управления железных дорог отдал ему рапорт, после чего кайзер и его небольшая свита вошли в вагоны, и короткий состав плавно тронулся в путь.

В этот чудесный августовский день кайзер отправлялся к своему другу и союзнику, наследнику престола Дунайской монархии, эрцгерцогу Францу Фердинанду, в его замок Конопиште.

Он хотел окончательно договориться о совместном решении всех недоразумений между Австрией и Россией, и о скорейшем поиске повода для войны против Франции. Император надеялся и верил, что в большой европейской войне, приближение которой ощущали во всех европейских столицах, могущественная Британская империя останется нейтральной, несмотря на ее какие-то совсем непонятные договоренности с Парижем. Вильгельм считал, что его мощный Флот Открытого моря, созданный за последние годы, принудит лондонских стратегов не искать с ним прямой схватки, тем более при нейтралитете или прямой поддержки России. А больше Британии защитить Францию нечем. Дивизиями сухопутной армии, которых у нее практически нет? И даже если бы и были, то вряд ли Англия успеет их перевезти на континент и развернуть в боевые порядки. Ведь вся война против Франции при нейтралитете России будет длиться не более шести — восьми недель. Так рассчитали самые лучшие в мире германские генералы… Разумеется, при условии, что удастся повернуть упрямых австрийцев от попыток заигрывания с французами и конфронтации с Россией. Пусть лучше готовятся воевать с Турцией за Сербию или с Италией за Венецию. То, что итальянцы — союзники Германии, кайзера ничуть не волновало. Они и нужны были, пока отношения с русскими были напряженными. Сейчас эти пожиратели макарон, упорно пытающиеся лавировать между Германией и Англией, Вильгельма интересовали мало. Лишь бы не мешались, а для этого пусть у них будут напряженные отношения с Австрией. До войны у них дело не дойдет, а после разгрома лягушатников этот вопрос решится сам собой.

Новый политический расклад в Европе, получившийся после разгрома британских сателлитов в Азии и некоторой смены курса Николаем, кайзеру нравился невероятно. Русские не только заключили договор, позволяющий им избегнуть вступления в войну с Францией, они еще и достигли некоторых договоренностей с Англией. Казалось бы, это должно было вызывать у Вильгельма мысль о возможности английского вмешательства, но император также хорошо знал из британских газет о перманентной крайне негативной реакции общественного мнения Англии против России. Десятилетиями продолжающееся острое соперничество двух великих держав в Персии, Китае, Афганистане, то есть, фактически, повсюду в Азии, вызывало в нем дополнительную уверенность, что Лондону будет не до участия в предстоящей европейской схватке…

Незадолго до отправления поезда к вокзалу подъехала скромная коляска с офицером Генерального штаба в чине майора. Стараясь не привлекать внимание публики, офицер прошел на перрон через боковую калитку. По прибытии императорского состава он быстро заскочил в ближайший вагон.

Звали этого майора Вальтер Николаи и он возглавлял один из важнейших, еще со времен Мольке-старшего и Штибера, отделов Генерального Штаба — разведывательный. Кайзер Вильгельм придавал сведениям разведки весьма большое значение и пригласил Николаи с собой, чтобы иметь весомые аргументы для разговора с эрцгерцогом. Например, о состоянии армий русской, сербской и османской.

Императорский поезд полчаса переходил с ветки на ветку, пока в Ютербоге не вышел на прямую магистраль, ведущую через Дрезден на Прагу. Майора Николаи пригласили в вагон-столовую, где кайзер изволил принимать первый завтрак. После легкого завтрака в английском стиле Император вытер салфеткой усы и расправил их стрелки наверх. Затем внимательно оглядел свиту, собравшуюся за столом, приглашающе кивнул майору и проследовал в свой салон-вагон…

Из газет:

«Вчера ночью неизвестными злоумышленниками в Петровском парке срезано 16 телефонных проводов шведско-датско-русского телефонного общества. Похищено более полпуда бронзовой проволоки».

«Московскiя вѣдомости» 08.04.1905 г.

«20 семейств из казаков Нежинского поселка, Каменоозерской станицы, находящейся в 18 верстах от Оренбурга, перешла в магометанство, сообщает «Народная Газ.» и, приняв ислам, стали хлопотать об официальном зачислении их в мусульманство. Просьба их оренбургским магометанско-духовным собранием удовлетворена: муллою был получен указ из собрания о включении этих казаков в число прихожан, с записью в метрическую книгу. Скоро в Нежинском поселке они будут иметь мектебэ, и мечеть; нужные средства для этой цели уже найдены».

«Петербургскiя вѣдомости» 10.05.1905 г.

«ПАРИЖ. Состязание воздухоплавателей на приз Гордона — Беннета состоялось сегодня. Многочисленная публика присутствовала при поднятии участвующих в состязании шаров. Поднятие произошло без всяких помех при ветре, дувшем к морю. Предполагают, что аэростаты опустятся на землю недалеко от устья Луары».

«Московскiя вѣдомости» 17.08.1905 г.

«На Кавказе. Из Баку сообщают. Близ станции «Хачмаз» разбойники взяли в плен бухгалтера военного порта Терентьева, портового чиновника Лебедева и сына командира порта Скаловского. Продержав их три дня, разбойники отпустили Терентьева с тем, чтобы он доставил выкуп в 3000 рублей, иначе товарищи его будут убиты. Срок выкупа дан недельный».

«Петербургскiя вѣдомости» 17.09.1905 г.

[1] Чакрабон Пуванат, принц Питсанулок — сын короля Таиланда, в 1898–1902 году учился в России в Пажеском корпусе. Служил в лейб-гвардии Гусарском полку. В нашей реальности в 1907 г. женился на русской, а в 1908 г получил чин полковника Российской Армии. В 1910 г. стал наследником престола, получил чин фельдмаршала. Основал ВВС Таиланда.

[2] 66-миллиметровые скорострельные орудия «Шкода» противоминного калибра. На «Сателлите» стояла 1 такая пушка и несколько 47 мм скорострельных орудий фирмы Гочкис.

[3] Великий князь Константин Константинович (1858–1915 г.г.) — второй сын великого князя Константина Николаевича, внук Николая Первого. Поэт, публиковался под псевдонимом К.Р. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. 17 октября 1877 года награждён орденом Св. Георгия 4-й степени. С 1900 г. назначен Главным начальником Военно-учебных заведений (в нашей реальности с 1910 — генерал-инспектор этих заведений). На этой должности показал себя хорошим администратором и педагогом. Генерал-лейтенант и генерал-адъютант с 1901 г., в 1907 г. нашей реальности получил чин генерала от инфантерии.

[4] Транслейтания и Цислейтания — две половины Австро-Венгрии. Земли соответственно — за рекой Лейтой (Венгрия и управляемые венгерской короной земли) и земли перед рекой (Австрия, Богемия-Чехия, и др. регионы)

[5] Альфред фон Кропачек — генеральный инспектор австро-венгерской артиллерии. Имел свою долю в патенте на «бронзу Тиле» или «сталебронзу» и получал солидный доход с ее производства. Из-за этого австрийская артиллерия имела орудия не со стальными, а со сталебронзовыми стволами. Такой ствол не позволял использовать большие заряды пороха (из-за меньшей прочности по сравнению со стальным), однако не подвергался коррозии и разрывам, а главное, стоил гораздо меньше. Скорострельная полевая пушка М.05 с таким стволом разрабатывалась с 1900 по 1907 г. Венским Арсеналом.

[6] Мария Федоровна (урожденная Мария София Фредерика Дагмар (Дагмара), 1847 года — 13 октября 1928 года) — российская императрица, супруга Александра III (с 28 октября 1866), мать императора Николая II. Жила на вилле Видере в Дании, эмигрировав из России в 1919 г.

[7] «Гениальный, энергичный человек с ясной головой» — подлинный отзыв Марии Федоровны о Витте от 1904 г.

[8] Вольтова (в наст. время называется электрической) дуга (дуговой разряд) — один из видов электрического разряда в газе

[9] Императорский Яхт-клуб в Санкт-Петербурге считался самым элитарным заведением Российской Империи. Далеко не каждый аристократ, будь он хоть владельцем несметных сокровищ, мог претендовать на членство в этом клубе. Он должен был иметь чин с четвертого по первый класс Табеля о рангах и пройти через процедуру голосования действующих членов клуба. Наличие же собственного Яхт-клуба в Харбине как бы намекает на его столичный статус

[10] Ажитация — волнение, возбужденное состояние

[11] Напомню, что немцами в то время иногда называли всех иностранцев. Жителей же Германии обычно называли германцами.

Игра без правил

Игра без правил

В игре без правил устанавливай свои правила!

Неизвестный Игрок.

Дневник императора Николая II

13-го марта 1906 г. Вторник. День простоял серый и холодный. Завтракали: Ксения, Сандро и Сергей. В 2½ принял в Большом дв. 177 офицеров Артил. школы. После чая у меня был Мещерский. Обедали Ник[олай] Михайлович и Арсеньев (деж.). Вечером было заседание Исторического Общества.[1]

Россия. Великое Княжество Финляндское. Гельcингфорс. Октябрь 1905 г.

— Нет-с, нет и еще раз нет-с! Какую конституцию могут они требовать, если при включении сего княжества в империю они таковой не имели[2]? И не имели никаких благ, из тех, на кои сейчас ссылаются. Только милостию Его Императорского Величества Александра Благословенного получили они привилегии, намного превосходящие все, доступное другим подданным империи. И как они ответили на сию милость? Представителю русской власти в крае решительно не на кого опереться здесь, некому довериться, все учреждения и все образованные классы образуют из себя сплошную стену против самых естественных и справедливых русских требований! — поднимающийся по лестнице здания Сената генерал-губернатор Николай Иванович Бобриков, сохранивший, несмотря на солидный возраст, бравую военную осанку и здоровье. И успевал выговаривать на ходу одному из трех сопровождавших его чиновников, видимо по дороге обсуждая с ним нюансы речи на предстоящем заседании.

Ни он, ни его сопровождающие не смотрели по сторонам, на пустынную лестницу. А между тем на лестничной площадке стоял, нервно сжимая в кармане небольшой револьвер «бульдог», молодой чиновник главного управления учебных заведений Эуген (Евгений) Шауман. Он вырос в доме своего отца-генерала в Польше, его родным языком был шведский, но говорил он на нем с сильным славянским акцентом. Это помешало ему легко освоиться в шведоязычном лицее после переезда в Финляндию. Он и без этого ощущал пренебрежение к себе, потому что у него были проблемы со слухом. У Евгения не было талантов, как у его дедушки-епископа по маминой линии или сестры-художницы Зигрид. Тем не менее, он входил в «шайку разбойников», националистически настроенное движение молодежи, похожее на появившееся в Англии движение скаутов, но управляемое членами тайной шведско-финской организации «Кагаали». В движении принимали участие и юноши, и девушки, в том числе Элин Боргстрем, в которую он влюбился со всем пылом юности. Несмотря на трудности со здоровьем, Евгений успешно учился и сдал экзамены на должность чиновника. Кроме того, он, был известен в спортивных кругах, а также входил в руководство Объединения охотничьих стрелковых клубов Финляндии.

Его любовь к Элин Боргстрем, несмотря на все его успехи и на хорошее происхождение, осталось безответной. «Никогда», − сказала ему Элен на предложение руки и сердца. Услышав этот ответ, Евгений понял, что потерял смысл жизни. Оставалось одно — уйти из жизни. Но Шауман хотел превратить свое самоубийство во что-то патриотическое. Пусть Евгений и провел детство за пределами Финляндии, но его патриотичное воспитание и участие в националистическом движении подсказывали ему «благородный» выход из сложившейся ситуации. Самопожертвование и убийство ненавистного генерал-губернатора, запретившего в истинно-финских учреждениях вести официальную беседу и документацию на шведском языке, да еще и обязавшего финнов служить в армии России, стало бы решением как политических, так и личных проблем. И потому, дождавшись, пока Николай Иванович поднимется на площадку, Эуген неожиданно заступил ему дорогу и, выхватив револьвер выстрелил. «Одна пуля попала в шею неопасно, другая контузила, попав в орден, третья — в живот», — писали потом в газетах. Пока застывшие от неожиданности чиновники в недоумении смотрели на падающего генерала и стоящего напротив убийцу, Шауман приставил револьвер к груди и выстрелил четвертый и сразу же, нажимая спуск слабеющей рукой, пятый раз…

— … Бобриков умер ночью. По донесениям полиции и филеров, в ресторанах Хельсинки открывали бутылки шампанского, радуясь его смерти. В кармане самоубийцы нашли письмо, в котором он обращается к Вам, Государь, — «в Великом Княжестве царит великая несправедливость», и чтобы рассказать об этом Вам, он приносит себя в жертву.

— Жертва, чтоб его! Бога душу, в матрену мать, гребанный Asshole! … — Николай рассердился настолько, что князь невольно испугался и слегка отпрянул от стола. — Вот что…, — грязно выругавшись, продолжил он. — Следствие забираешь себе. Привлечь Кошко и лучших филеров. Не верю, что сей юнош на преступление просто так пошел. Даже если какие-то любовные страсти или дурные болезни найдутся — не останавливать расследование. Все общества, в которых он участвовал, даже тайные, всех друзей и барышень — разыскать и разъяснить до последней запятой. Чтобы точно знать, кто его на сие деяние спроворил! Действуйте, князь!

Российская империя. Петергоф. Декабрь 1905 г.

Заседание Совета Государственной обороны государь решил провести в «Морском» кабинете. Куда и направились приехавшие по такому случаю в Петергоф генералы Редигер и Фролов, генерал-адмирал Александр Михайлович, адмиралы Чухнин и Гильтебрандт, а также канцлер Дурново.

После обмена приветствиями, дождавшись, пока все займут свои места за круглым столом, на котором в этот раз вместо скатерти была расстелена карта мира, Николай открыл заседание.

— Начнем, господа. С армии, пожалуй. Александр Федорович, вам слово.

— … начатая в прошлом году реорганизация армии несколько задерживается, ввиду неравномерного финансирования… При таких условиях армия будет готова к войне не ранее одна тысяча девятьсот десятого года. Но и тогда мы не получим полностью всего предусматриваемого новыми штатами количества пулеметов и скорострельных орудий, в первую очередь тяжелых систем и полковых. Кроме того, запас винтовок на случай мобилизации и восполнения потерь во время войны следует рассматривать как недостаточный, что также объясняется предельно малым финансированием их выработки. Модернизировать же существующий запас винтовок в таких условиях вообще получится не ранее девятьсот четырнадцатого года. Ну, и чтобы не создалось впечатление, что у нас совсем все плохо, докладываю, что формирование сибирских частей будет завершено к концу этого года… Сейчас мы имеем уже полностью сформированных восемнадцать сибирских стрелковых бригад… Боевая подготовка войск идет по плану. Готовим назначенные на август следующего года большие маневры в Киевском округе …, — доклад военного министра генерала Редигера нельзя было назвать оптимистичным, как и описанное им положение армии.

— Понятно, Александр Федорович. То есть если вдруг придется в следующем году воевать, то с чем мы окажемся? — спросил император. И тон его голоса был не слишком веселым.

— Пока с таком, Государь, — развел руками министр. — Формально переход на новую организацию мы завершим в январе-феврале следующего года. А там… будем уповать на Господа, храбрость солдат и генералов, да наш русский всемогущий авось…

— На Бога надейся, да сам не плошай, — столь же невесело отшутился Николай.

— Так воевать-то есть чем. Только в количествах недостаточных. Кои недостатки придется кровью заливать, Государь, — не стушевался Редигер. — Пусть даже и новости благоприятные, но отбрасывать возможность войны в ближайшие годы нельзя! Поэтому увеличение бюджета армии просто необходимо.

— Кровью… Не хотелось бы и, даст Бог, не придется. Вот с деньгами вопрос…, — задумчиво проговорил император. — А вы что скажете, Петр Александрович? Что нам ваше пятое делопроизводство[3] может сообщить?

— Сведениями, полученными от тайных осведомителей и военных агентов (атташе) никаких приготовлений к скорому началу войны не выявлено. Австрийское военное министерство озабочено перевооружением артиллерии на новые скорострельные пушки образца пятого года. С которыми у них пока происходят разные казусы, не дающие возможности заняться выработкой пушки в необходимом для перевооружения количестве. Сформированные в прошлом году части еще недостаточно сколочены и не могут считаться боеспособными. На повышение уровня их готовности и завершение перевооружения артиллерии, по оценкам самих австрийцев, требуется от трех до четырех лет. До того ни о какой войне и речи быть не может. Французские военные круги, напуганные заключенным нами договором с Германией, ведут закрытую дискуссию о введении четырехлетнего срока службы и снижении призывного возраста до двадцати лет, что сразу увеличит численность армии мирного времени. Но таковые меры будут неблагосклонно приняты левыми партиями и ни коим образом не могут быть утверждены правительством, в которое входят социалисты и радикалы. Сторонники сих партий до сих пор настаивают на снижении срока службы до двух лет, каковое решение буквально чудом не прошло утверждения в пятом году. Эти две причины, по нашей оценке, так же не позволят французам вступить в войну в ближайшие два — три года. Если же хотя бы одно из этих предложений будет принято, то бремя сего закона будет настолько тяжело, задачи, которые он ставит перед собой, будут настолько велики, что страна скоро запротестует и перед Францией станет вопрос или отказаться от того, что она не в состоянии будет выдержать, или в ближайшее время начать войну Что касается Германии, то заключение договора с нами не сказалось на военных планах. По нашим сведениям, германцы считают своими основными противниками французов, но никаких мер для провокации войны с ними не предпринимают. Англия… ну, в отношении ее я уступаю право высказаться моим коллегам из Морского Генерального Штаба. Ибо армия британская может считаться в европейской войне лишь приложением к ее флоту

— Разрешите, Государь? — вступил в разговор адмирал Чухнин, как начальник Морского Генерального Штаба. — По изучению вопроса о возможности вступления Британии в войну нами на основании полученных сведений сделан вывод, что сие возможно при не менее чем двукратном перевесе новейших английских линкоров над имеющимися у нас и Германии. Сейчас мы имеем по одному кораблю такого класса, готовых к бою, у нас и британцев. Остальные наши линкоры войдут в строй не ранее восьмого года и примерно в этот же срок будут готовы германские и английские линкоры. Рассматривая возможности и имеющиеся сведения по строящимся кораблям, можно предсказать, что двойной перевес у британцев будет к началу тысяча девятьсот девятого года. При этом, если Германия и мы продолжим постройку сих судов, то таковое преимущество сохранится у них не более чем на один-два года. Так что наиболее вероятным сроком возможного начала войны Морской Генеральный Штаб считает конец девятьсот восьмого — девятьсот девятый год.

— По срокам готовности наших линейных сил могу лишь заметить, что к восьмому году мы будем иметь не менее двух линкоров на Балтике и столько же на Черном море, — добавил Гильтебрандт, как морской министр. — На Тихом океане будет пятерка новых эскадренных броненосцев и два линейных крейсера.

— Дополню сведения Якова Аполлоновича, господа, — вступил в разговор Дурново. — По последним договоренностям с министерством финансов Японии завершающие выплаты контрибуции мы получаем в январе девятьсот восьмого года. После этого японские генералы и адмиралы сразу получают возможность оплатить подготовку своей армии и флота к войне против нас.

— Каковая займет у них не менее года, — заметил генерал-адмирал.

— Подводя итоги, — начал говорить Николай и все сразу замолчали, пытливо глядя на царя, — можно считать, что срок возможного начала войны — не ранее лета девятьсот восьмого — весны девятьсот девятого года. Исходя из них и будем готовить армию и флот, господа.

— Германию будем относить в стан вероятных противников? — осторожно уточнил Редигер.

— Полагаю, ситуацию Крымской войны стоит считать маловероятной, при самых неблагоприятных условиях Германию надо будет числить в благожелательно-нейтральных государствах, — ответил, не задумываясь Николай. — А чтобы не провоцировать ухудшения наших отношений, следует решить вопрос с передислокацией полевых войск. Но с непременным укреплением крепостной обороны на германской границе… На настоящий момент во враждебных нам государствах однозначно пребывают Австро-Венгрия, Османская империя, Япония, Италия и Британия. Из сего и следует исходить при составлении планов войны…

Российская империя. Петергоф. Декабрь 1905 г.

Заседание Совета Государственной обороны давно закончилось, но Николай остался в том же кабинете. Прошелся для моциона вдоль шкафов, разглядывая модели кораблей на полках и о чем-то раздумывая, потом вызвал Прошку и потребовал «закусить». Тот не растерялся и через пару минут вернулся в комнату. В сопровождении лакея, несущего поднос, на котором уютно разместились три стопочки, пара небольших графинчиков, не больше, чем по две чарки каждый[4], и несколько тарелочек с бутербродами и студнем.

— Ты карту сверни и на место на стенке повесь, — приказал Прошке царь, после чего, оценив, получившийся на столе натюрморт и число вилок, уточнил. — Что, князь и фон Валь приехали?

— Так точно-с, ждут, — ответил камердинер.

— Ну так зови. Заодно и закусим.

Вошедшие поздоровались и привычно, не чинясь, разместились у стола. Долгоруков попросил налить ему коньяк, а фон Валь предпочел хлебное вино. Прошка разлил по стопочкам из графинов шустовский финь-шампань и его же столовое вино номер двадцать один.

— Ну-с, господа опричники, — выпив и закусив стопочку водки холодцом, Николай повеселел и даже изволил пошутить, — что Нам расскажете?

«Опричники», обычно старавшиеся опередить друг друга, сегодня докладывать не спешили и переглядывались, словно никак не могли договориться, кому первым озвучивать некие неприятные новости. В результате первым не выдержал жандарм.

— Государь, следствие по делу Шаумяна доказало, что сей преступник состоял в обществе, кое воспитывает молодых людей в противуправительственном духе. Главными в сем обществе состоят люди, принадлежащие к той же организации, что и высланные ранее Карл Маннергейм и Ээро Экко. Более того, соединив вместе полученные нами сведения и сведения, добытые третьей канцелярией…, — Виктор Вильгельмович замялся, но через пару мгновений продолжил, — мы установили, что руководство сей тайной шведско-финской организацией поддерживает отношения с британскими секретными агентами. Сие следует из перехваченных ранее бумаг, захваченных вместе с курьером организации во время попытки задержания британского шпиона, некоего господина Рейли. К сожалению, арестовать его не удалось.

— Британцы, говорите, — недобро протянул Николай. Неожиданно в его памяти всплыло, четкое, словно только недавно пережитое воспоминание. Он стоит на корме карбаса, подплывающего к высоким, словно крепостные стены, бортам английского корабля. Он снова, как наяву, увидел гордое презрение, прикрытое любезными улыбками, у всех этих людей, от седобородого, с выбитыми зубами, матроса до купца, разодетого в испанский бархат… и до стоящего высоко на корме, у фонаря коренастого сурового человека в коричневых одеждах, с золотыми галунами, в шляпе со страусовым пером, в шелковых чулках. В левой руке — подзорная труба, прижатая к бедру, правая опирается на трость… Это — капитан, дравшийся с корсарами и пиратами всех морей. Спокойно глядит сверху вниз на длинного, нелепого юношу в неуклюжей лодке, на царя варваров… Так же он поглядывал сверху вниз где-нибудь на Мадагаскаре, на Филиппинских островах, приказав зарядить пушки картечью…

Николаю даже показалось, что он слышит скрип снастей корабля и мягкие шлепки волн о борт, а в кабинете вдруг запахло морем.

— Британцы, Государь, — подтвердил князь Долгоруков. — Кроме сего, нашими филерами выявлен и прослежен один из друзей преступника. Агентурными мероприятиями установлено, что он готовит покушение на лояльного властям нашим канцлера юстиции Сойсалон-Сойнинена[5]. Дело на него передано жандармскому отделению при управлении генерал-губернатора, ибо местная полиция в сих делах, политических, не только не помогает, но и препятствия чинит.

— Так и есть, Государь, — подтвердил начальник отдельного корпуса жандармов. — Нигилисты всех мастей, революционеры и бомбисты находят в Великом Княжестве безопасное убежище рядом со столицей Империи. Более того, они там практически открыто печатают прокламации подрывного характера, и собирают склады взрывчатых веществ и оружия.

— При поддержке англичан…, — зловеще протянул Николай. Василий Долгоруков, уже наученный опытом, быстро разлил по стопкам остатки напитков, и предложил одну царю. Тот привычно «намахнул» дозу и, похоже, слегка успокоился, закусив выпитое бутербродом с икрой.

— Нами также выявлены связи противуправительственных организаций финских, польских и российских не только с английской, но и австрийской разведкой. Кроме того, деньги польским и еврейским организациям поступают от части предпринимателей и финансистов из Северо-Американских Соединенных Штатов, — добавил фон Валь.

— Они с нами, как с дикарями…, — Николай на это раз говорил спокойно, но таким ледяным тоном, что Долгоруков и фон Валь невольно со страхом переглянулись. — Ну, в таком случае и мы с ним имеем право, как с дикарями поступать, — неожиданно высказал он. И пояснил недоуменно смотревшим на него собеседникам. — Коли наши соперники и противники не придерживаются цивилизованных норм и считают возможным поддерживать наших инсургентов… то мы можем с ними в ту же игру сыграть. Василий, через две недели доложи мне обо всех движениях в Британии и ее колониях, Франции, Австро-Венгрии и Америки, которые против сих правительств бороться готовы. А вы, Виктор Вильгельмович, окажите ему содействие, при необходимости заграничное отделение привлеките. И будем думать, как на сей вызов ответить…

Проводив «опричников», Николай взволнованно прошелся по кабинету, ворча себе под нос большой петровский загиб. Остановился, проворчал, глядя на разоренный стол: — А ты думал, в сказку попал? — после чего налил из графинчика в стопку остатки коньяка, залпом выпил и занюхал корочкой.

Австро-Венгрия. Пресбург. Июнь 1906 г.

На пристани Пресбурга[6] царило оживление, свойственное всем портам мира. Зеваки любовались с набережной и из летних веранд кафе белоснежным пароходом «Эрцгерцог Карл», пришедшим из Будапешта и следующим вверх по Дунаю к Вене. Путешественники уже выстроили свои чемоданы и баулы подле сходней, суетились носильщики и слуги, изображая деятельность и готовность помочь. Тем временем вежливый до приторности кондуктор выпустил с парохода пассажиров, желавших размяться на твердой земле во время часовой стоянки, и стал пропускать на борт тех, кто отбывал из Пресбурга.

Суета вокруг пассажирского парохода настолько привлекла всеобщее внимание, что никто не заметил еще один пароход, швартовавшийся неподалеку. Да и кому мог быть интересен грязноватый грузовой трамп, перевозящий самые прозаические грузы. Русский, судя по названию «Граф Игнатьев», пароход, благополучно ошвартовался и с него на берег сошли трое. Двое из которых, явно капитан и его помощник, судя по выправке, вероятнее всего, некогда были военными моряками. Третий же, выглядевший попроще, мог быть самое большее карго-мастером судна. Все трое направились в контору порта, расположенную неподалеку. Двое из вошедших в здание засиделись там надолго, а третий вышел быстро и уже через четверть часа договаривался со старшиной бригады грузчиков и главным компании ломовых извозчиков. Разгрузка парохода шла полным ходом, когда оба задержавшихся в конторе вернулись на борт. Проследив немного за слаженной работой местных портовиков, они расстались. Один из них поднялся на борт судна. А второй, помахав приветственно карго-мастеру, фланирующей походкой отправился вдоль набережной. Прогулявшись мимо отчаливающего «Эрцгерцога Карла», вовсю шлепающего своими колесами по воде, он дошел до кафе «Пупп». Где и занял место за столиком, сняв фуражку и заказав подбежавшему официанту рюмку местной сливовицы и бокал пива. Выпив залпом рюмку, посетитель с блаженным видом сделал первый глоток пива, когда к столику неожиданно подошел высокий седовласый господин с загорелым обветренным лицом.

— Разрешите присесть за вашим столиком? — громко обратился он по-английски. Посетитель отставил кружку, улыбнулся одними глазами и сделал рукой жест, означавший приглашение.

— Мы с вами, кажется, встречались в Порт-Артуре, господин…? — спросил подошедший у первого посетителя, одновременно делая заказ официанту.

— Возможно, — лаконично ответил тот. И представился, вежливо приподнявшись. — Анатоль Ленин.

— Фрегатен-капитан Оттокар Прохазка, — представился подошедший. — Был в Порт-Артуре в качестве наблюдателя от нашего флота.

— Лейтенант Российского флота, честь имею. Уволился в запас, в настоящее время шкипер корабля «Граф Игнатьев». Пришли к вам с генеральным грузом из Одессы.

— Удивительная встреча, герр лейтенант, — восхитился австрийский капитан. — Через столько лет и в таком месте. Я вас запомнил, вам вручали награду в присутствии военных представителей.

— Было такое, — заметно было, что Ленин отвечает неохотно. — Наградили, но карьера не заладилась. Перешел на гражданский флот, как видите.

— Бывает, — согласился австриец. — Извините, если чем-то задел вас и за мою настойчивость. И давайте выпьем вот этот великолепный коньяк за нашу неожиданную встречу и за братство военных моряков.

Ленин согласился, они выпили действительно хорошего французского коньяка. Потом еще одну рюмочку, под воспоминания о войне и морских боях. Австро-венгерский капитан второго ранга, если переводить на привычные Ленину звания, оказался неплохим собеседником и хорошим слушателем. К тому же — не немцем, а самым натуральным славянином, словаком по национальности. И хотя говорили они по-английски, чувствовали они себя именно представителями двух родственных славянских народов.

Покинули кафе они уже когда стало темнеть. Ленин, слегка покачиваясь после выпитого, отправился на пароход, который должны были разгрузить и который стоял у пристани в ожидании завтрашней погрузки. А капитан Прохазка неторопливо, потому что в отпуске спешить некуда, пошел домой…

Британская империя. Лондон, контора фирмы «Экспорт-Импорт». Август 1906 г.

Небольшая квартира на Бейкер-стрит, приспособленная под контору столь же маленькой и незнаменитой фирмы, выглядела сегодня не совсем обычно. Несколько конторских столов, за которыми сидели типичные клерки с незапоминающимися лицами, были, вопреки обыкновению, завалены бумагами. На лестнице Сидней едва не столкнулся с неизвестным ему джентльменом, с озабоченным лицом спешащим куда-то. Все это сразу подсказало Рейли, что, как писал в свое Шекспир, «неладно что-то в Датском королевстве». И что его не зря просили срочно прибыть в штаб-квартиру Бюро.

— А, Сидней! Проходи, мой мальчик, садись. Закуришь? — ласковый тон начальника подтвердил подозрения Рейли. Если «старина Билли» заговорил ласково, жди самого паршивого поручения и отправки в самую глубокую дыру в самом зачуханном месте Земли. — Помниться, ты неплохо справился с поручением во Франции, и в целом благополучно выкрутился из скверной ситуации в России. Поэтому там, — Мелвилл поднял палец вверх, показывая на потолок и намекая на «сферы», — оценили твои успехи. В денежном эквиваленте, — поспешил успокоить начальник встрепенувшегося агента, — в очень денежном… — Он выдвинул один из ящиков стола и достал оттуда бумагу. — Чек на тысячу фунтов. Держи и прими мои поздравления.

— Спасибо, сэр, — пряча чек в карман, Сидней расстроился еще больше — никогда еще ему не платили столь щедро. И это доказывало, что предстоящее задание будет куда хуже авантюры с персидской нефтью. Там все было довольно просто. Некий Уильям Нокс д'Арси, весьма состоятельный авантюрист крупного масштаба, вот уже несколько лет без особого успеха занимается в Персии поисками нефти. В девятьсот третьем году д'Арси, наконец, находит несколько нефтяных месторождений, но для их доразведки и разработки требуются деньги, которые у него к этому времени закончились. Но в это же время просыпается интерес к нефти у адмиралтейства, первый лорд которого, Фишер, хочет перевести на нефтяное отопление корабли флота Его Величества. Практически одновременно такое же решение принимает новый генерал-адмирал, и в результате Ротшильд, вытесненный русскими из нефтедобычи в Баку, начинает интересоваться персидскими месторождениями. Английская разведка узнала, что в одном из укромных местечек Южной Франции идут тайные переговоры. И он, Сидней, переодевшись священником, собирающим богатые пожертвования, отправился во Францию, в Канны. И, снимает комнату в одном из многочисленных пансионатов, стоящем прямо на морском берегу. А потом Рейли, приставив к глазам бинокль с мощными окулярами, внимательно наблюдал из занавешенного гардинами окна номера за яхтой Ротшильда «Авункуляр» несколько дней. Однако никак не мог обнаружить знакомую по фотографиям фигуру д'Арси. Очевидно, днем тот отсыпался в каюте яхты. Сидней был в полном отчаянии, так как договор с банкиром мог быть подписан в любой момент. И все усилия английской разведки оказались бы тогда совершенно напрасными. Тогда Рейли взял напрокат небольшую лодку и начал описывать круги вокруг яхты Ротшильда. Однажды, увидев на палубе двух человек, один из которых был похож на фотографии он тут же направил свою лодку прямо к яхте. В нескольких метрах от нее Сидней перевернул лодку. Ряса сразу же набухла, и он, чувствуя, что вот-вот утонет, отчаянно замолотил руками по воде. Кто-то бросил Рейли спасательный круг, а затем помог взобраться на палубу. В самых изысканных выражениях о поблагодарил за свое спасение он, улучив момент, шепнул д'Арси: «Я хочу сообщить от имени британского правительства, что Адмиралтейство готово заплатить за вашу концессию вдвое больше предлагаемой Ротшильдом суммы. Я приглашаю вас на аперитив в Гранд-отель. Жду вас через три часа. Если барон спросит, куда вы собрались, скажите ему, что идете на встречу, чтобы поговорить о пожертвованиях на мои сиротские дома». Во время встречи в «Гранд-отеле» Рейли уговорил д'Арси заключить договор о продаже концессии с британским правительством. И вот теперь, спустя почти два года пришла награда…

— Все хорошо, Уильям, но теперь я хотел бы знать, что за задание вы мне дадите? — отложив в сторону приятные воспоминания, Рейли решил пойти ва-банк.

— Да, Сидней, ты угадал…, — лицо начальника озарила акулья улыбка. — Задание сложное, как раз для такого профессионала, как ты. У нас в Вестфалии пропал агент, внедренный на военный завод. Тебе надо заменить его и получить данные о новом оружии, которое там разрабатывается. Ты же в России занимался вопросами сварки?

— Да, вы же знаете. И даже получил профессию сварщика-резчика с использованием газового оборудования. Вы же сами давали мне задание узнать, как используют сварку на Путиловском заводе.

— Вот и отлично. Пойдешь вот по этому адресу, — Мелвилл написал адрес на листочке и показал Рейли, — там обновишь навыки работы. Две недели на подготовку, а потом — на завод…

Российская империя. г. Одесса. Сентябрь 1906 г.

Неприметная калиточка во дворе дома, стоящего на Пироговской улице, выходящая в Штабной переулок, приотворилась. Из нее выглянул типичный, судя по морде лица, необремененной интеллектом и отмеченной шрамом на щеке, представитель местного «дна». Осмотревшись, он открыл калитку пошире, выпуская со двора господина в статском костюме, с котелком на голове и тросточкой. В котором даже хорошие знакомые с трудом узнали бы всегда одетого небрежно и находящегося в вечном подпитии шкипера парохода «Граф Игнатьев» Ленина. Споро выскочив из калитки, дальше Анатолий пошел неторопливо, делая вид, что случайно оказался на этой улице.

А началось все с той самой встречи в Пресбурге с австрийским капитаном второго ранга. Который, несмотря на свое славянство и пьянство, про лейтенанта не забыл и, похоже, донес кому следует. Поэтому уже во втором рейсе по Дунаю к Ленину в очередном кафе подошел еще один «представитель славянства». Выпили, закусили, потом еще выпили и херр австрийский то ли словак, то ли болгарин попросил «друже Анатоля» отвезти в Одессу письмо его родственнику. Потому что, как объяснил этот русин или румын (а какая, в сущности разница), письма от лиц славянской национальности на австрийской почте, тем более в Россию, перлюстрируют в обязательном порядке. А ему не хотелось бы, чтобы в его личные коммерческие дела совали нос посторонние. Надо признать, тогда Ленин ему поверил и конверт взял. И даже передал строго незаметно для всех окружающих, как просили. И продолжалось бы это до сих пор, тем более, что за каждый переданный пакет Анатолий получал по полтора рубля. Неплохие деньги за две прогулки — по одной в австрийском и русском портах. Но лейтенанта флотского запаса начали понемногу смущать некие несообразности во всем этом деле. Например, личность «коммерсанта» из Одессы, никому из знакомых Ленина неизвестная. Или слабо прикрытый интерес этого австрийского босняка к пароходам Добровольного флота и боевым кораблям. А ведь Доброфлот — это в сущности резерв Черноморского флота. Подозрения Анатолия усилились, когда он аккуратно, используя приобретенный в странствиях опыт, вскрыл над паром конверт с передачей «одесскому коммерсанту». Оказалось, что кроме шифрованного послания в нем лежало целых пятьсот рублей кредитными билетами. Очень удивившись такой манере ведения дел, более подходящей шпионам, а не коммерсантам, Анатолий поделился своими размышлениями с другом, капитан-лейтенантом Чайковским, как раз недавно оказавшимся в Одессе вместе со своим эскадренным миноносцем. А у Бориса оказался хороший знакомый в разведочном отделении[7] штаба округа, штабс-капитан Бестужев.

Бестужеву, в конце концов, и передал Анатолий список с шифрованного послания австрийца. А через несколько дней, получив приглашение — и встретился с ним лично, незаметно посетив штаб округа через вышеописанную калитку. Два офицера, армейский и флотский, быстро нашли общий язык.

— У любой разведки самое слабое звено — связь, — объяснил штабс-капитан отставнику нехитрую логику действий австрийцев. — Можно собрать самые потаенные, самые необходимые и самые редкие сведения, добыть чертежи и планы, но несли их вовремя не передать в разведывательный центр, никто и гроша не даст за эти находки… Именно на связи попадаются почти все шпионы. Поэтому приходится прибегать к самым необычным методам передачи донесений. С вами — один из простейших.

— Но почему они подошли именно ко мне, офицеру флота, пусть и в запасе? — удивился Ленин. — Или они об этом не знают?

— Подозреваю именно потому, что вы офицер флота и подошли, — ответил Бестужев. — Во-первых, вас проще уговорить и вам можно доверять, ибо вы, как офицер имеете некие моральные установки. Во-вторых, раз вы ушли из флота после награждения, то, скорее всего, как они посчитали, из-за нехороших отношений с начальством. А это значит, что можно использовать ваше недовольство сим обстоятельством. В-третьих, сумев уговорить вас передавать шпионские сведения, они получили возможность вас шантажировать. И на сих фактах противоправной деятельности вашей — завербовать. А в случае войны — вы становитесь очень ценным источником, освещающим ситуацию на флоте.

— Да я… — попытался возмутиться Анатолий. — Какое…

— Успокойтесь, право. Я всего лишь привел вам возможные мотивы действий австрийских шпионов. А к сему, хочу предложить вам исправить ситуацию, а заодно и поиздеваться над ними…

— Разве вы не собираетесь никого подвергать арестованию? — удивился Ленин.

— Нежелательно, честно говоря, — к огромному удивлению Анатолия ответил контрразведчик. И долго объяснял почему выгоднее иметь уже знакомого шпиона в своих рядах. Которому можно подсунуть ложные сведения и которого можно схватить в любой нужный момент. Для чего, однако, контрразведчикам нужна была помощь лейтенанта. Не очень-то хотелось флотскому лейтенанту, даже ставшему статским, связываться с грязным шпионским делом. Но сам влез, никто не заставлял, самому теперь надо исправлять свои ошибки. И Анатолий согласился помогать русской разведке и контрразведке некоторое время, пока «Граф Игнатьев» совершает регулярные рейсы в австрийские земли.

Швейцария. Женева, пивная «Bistrot23». Май 1907 г.

Борис Савинков еще раз осмотрел помещение пивной и удовлетворенно вздохнув, сделал первый, самый приятный глоток пива. Да, за столько лет ничего не изменилось — и пивная на месте, и подаваемые в ней напитки столь же хороши. Приятно узнать, что есть в мире что-то постоянное. Тем более, что его обстоятельства сейчас изменились в куда более худшую сторону, чем после акта против Сипягина. Неожиданный успех в ликвидации супруги императора и его старшей дочери оказался поистине пирровой победой Боевой организации. Убийство ребенка вызвало волну возмущения даже у сторонников революции. А полиция большинства европейских стран, даже недружественно относящихся к России, приняла участие в поимке эсеров и выдаче их царскому правосудию. Борису и еще нескольким соратникам, включая Азефа, удалось укрыться, кому — в Британии, а кому-то и в колониях Франции. Лично Савинков выбрался тогда из Швейцарии по поддельному французскому паспорту в Алжир. Где и провел почти год, пока ему не удалось связаться с Азефом. Который и переслал Борису с курьером добытый неизвестными доброжелателями чистый английский паспорт и приличную сумму в фунтах.

Подождав еще пару месяцев и узнав из газет, что царским сатрапам сейчас не до эсеров, он рискнул приехать в Женеву. А в России действительно начались серьезные волнения в Финляндии, и к тому же обострились отношения с англичанами после шпионского скандала на Николаевских верфях.

Скандал вообще начинался как анекдот. В Париже во время скандала в ресторане полиция арестовала российского подданного, оказавшегося инженером из Николаева. Переданным русским властям арестантом заинтересовались жандармы. Которые очень удивились наличию у скромного инженера сумм, намного превосходящих его доходы. Неизвестно, какие меры применяли к сему господину «голубые мундиры», но через некоторое время выяснилось, что на юге России действует достаточно сплоченное английское шпионское общество. Причем прикрываемое сверху некими высокопоставленными чиновниками. Разразился скандал, особенно усиливавшийся, когда жандармам удалось задержать во время передачи сведений о постройке новейших броненосцев третьего секретаря британского посольства. А все началось с одного идиота, сорившего деньгами…

Савинков сделал еще несколько глотков и улыбнулся. «Да, некоторым идиотам деньги в руки давать вообще нельзя. Такие вот и губят любое дело, — он посмотрел на часы и мысленно выругался. Прошло уже больше четверти часа от назначенного времени, а обещанный курьер так и не появился. — Ждать или не ждать?» Кружка уже показывала дно, а пить еще одну Борису не хотелось. Как и ждать. Но в полученном им сообщении содержался намек на очень важные сведения, которые должен сообщить курьер. Да и переданные с ним деньги были бы не лишними. Только вот дела хотелось еще больше, все время в Алжире Борис скучал по опасным и трудным делам.

Прошло уже больше часа, Савинков допивал вторую кружку, растягивая время между глотками до пределов возможного и постоянно поглядывая на часы. Народу в зале становилось уже совсем мало.

Савинков уже решил, что сегодня курьер не появиться и пора уходить и полез в карман за бумажником. В это время кто-то подошел к столу, загородив свет от окна. Борис поднял голову. Стоявший перед ним мужчина совершенно не походил на курьера, которого он так ждал. Скорее — обычный работяга, из тех, что часто посещают эту пивную. Одетый неброско, в поношенную, но приличную одежду. В руках — котелок, который подошедший почему-то придерживает именно двумя руками. Лицо ничего не выражает, словно он смотрит на пустое место. Борис почувствовал неожиданную тревогу и уже начал подниматься со стула, с огорчением припомнив, что «бульдог» лежит во внутреннем кармане и так просто его не достанешь.

— Савинков? — негромким, каким-то бесцветным голосом спросил подошедший. И тут же добавил. — Вам просили передать горячий привет.

В правой руке, до того прикрытой котелком, оказался почти такой же револьвер, как тот, за которым потянулся было Борис. Выстрелы прозвучали неожиданно громко и слитно, словно очередь из новомодного пулемета. Стрелок, выпустив почти весь барабан в короткий промежуток времени, аккуратно поднял ствол, дунул на него, словно охлаждая и незаметным движением спрятал куда-то под пиджак. После чего развернулся, поклонился остолбенело смотревшим на него посетителям и неторопливо вышел из пивной. Вся эта сцена, словно позаимствованная из дешевого бульварного романа о приключениях какого-нибудь Рокамболя, заняла не больше пяти минут. И никто сразу даже и не понял, что конкретно произошло.

А на теле убитого полиция нашла фотографическую карточку, на которой известная с недавних пор всему цивилизованному миру жертва убийц — русская императрица, сидела, держа на коленях маленькую девочку. Может быть еще и поэтому, несмотря на громкое освещение в прессе, дело так и было списано в архив, как нераскрытое…

Британская Империя. Ирландия. Дублин. Июнь 1907 г.

Небольшой табачный магазин «Морриган», открытый приехавшим недавно из Америки неким Томасом Кларком не в самом центре, неожиданно быстро приобрел популярность не только в своем районе, но в городе. Хороший выбор товара, умеренные цены, возможность заказать любимый сорт табака из Америки или Турции, вежливый продавец, охотно готовый посплетничать с постоянными клиентами — все что нужно для привлечения покупателей.

Этот ажиотаж естественно привлек внимание Королевской Ирландской Полиции. Особенно после того, как в ответ на запрос о личности хозяина, из Лондона пришли сведения, что этот господин — видный деятель ирландского националистического движения.

— В шестнадцать лет организовал в своём городе клуб для сторонников ирландского национализма. Позднее вступил в организацию Ирландское Республиканское Братство. А в одна тысяча восемьсот восьмидесятом году в Данганноне, во время столкновений между местными жителями и полицией, Кларк не только занимался антиправительственной агитацией, но и стрелял. Имелись также непроверенные сведения, что в тысяча восемьсот восемьдесят третьем, когда один из лидеров Ирландского Республиканского Братства О’Донован, находившийся в Нью-Йорке, призвал к «динамитной компании»[8], Кларк тайно приехал в Лондон под именем Генри Уилсон. Он должен был взорвать Лондонский мост, однако был арестован. И приговорён к пожизненному заключению, из которого был освобожден королевским правительством ввиду невыносимых условий содержания в тюрьме. По донесениям осведомителей — выехал из Соединенного Королевства в неизвестном направлении. В то же время из Северо-Американских Соединенных Штатов пришли сообщения о появлении там Кларка. Который женился на дочери одного из лидеров ирландской организации «Клан-на-Гаэль» и купил ферму недалеко от Нью-Йорка…, — дочитав, суперинтендант Канингхем брезгливо, словно использованный пипифакс[9], положил документ, полученный из Особого отдела Скотланд-Ярда, на письменный стол. — Что будем предпринимать, господа?

Господа, а именно инспектора Алекс Кросс и Джон Вулф, а также констебль Майкл Лестрейд из Особой Группы Дублинской полиции, лишь молча переглядывались. Наконец решился высказаться констебль.

— Арестовать, сэр. Превентивно, как возможного бомбиста и нигилиста.

— Мистер Лейстрейд, вы хорошо подумали? — суперинтендант смотрел на констебля, словно король Эдуард на повара, испортившего рождественский пудинг. — Не успеем довести арестованного до тюрьмы, как у нас здесь соберется половина адвокатов Дублина. А вторая половина в это время будет уже у судьи получать ордер на освобождение Кларка. И готов поставить гинею против пенса, что они этот ордер получат, а на нас обрушиться негодование очень многих влиятельных людей.

— Вы правы, сэр, — заметил Кросс. — У магазинчика очень много клиентов в высших слоях общества. Поэтому я считаю, что спешить не стоит. Если мистер Кларк действительно националист, то он рано или поздно свяжется со своими единомышленниками. А среди них у нас вполне достаточно доброжелателей. И вот тогда-то мы его и возьмем… Но уже имея на руках неопровержимые доказательства для радикального решения.

— И его повесят за шею, и он будет висеть так, пока не умрет, — негромким голосом добавил Вулф. — А за доказательства не беспокойтесь, сэр. Найдем обязательно, даже…, — он замолчал, но остальные и поняли непроизнесенное вслух продолжение: «даже если их не будет».

— Полагаю, это будет наилучшим решением, — согласился Канингхем. — Но глаз с магазина и его хозяина не спускать! Проверять всю его переписку, посыльных подкупать и проверять, что они там разносят покупателям. Чтобы ни одна записка, даже надпись на заборе или стене, не ускользнула от ваших глаз!

Германская империя. Эссен. Британия. Лондон. Июль 1907 г.

Огромные застекленные окна цехов освещались изнутри ярким, словно вырвавшимся из недр ада пламенем. Это в сталелитейных и прокатных цехах шла круглосуточная работа по переработке руды в металл и превращение этого металла в рельсы, балки, инструменты и прочий полезный металлический ширпотреб. Приносящий, надо заметить, компании «Ф. Крупп АГ» немалую прибыль. Но несмотря на это основной род занятий фирмы заключался в разработке и выпуску артиллерийских орудий. Не зря Круппов называли пушечными королями…

Очередная смена работающих на заводе расходилась по домам. И среди них — прибалтийский немец Карл Хан, подданный русского кайзера, но при этом — немецкий патриот. Обучившийся у себя, «в дикой России» новому, весьма перспективному ремеслу газовой сварки, и сейчас работающему на заводе по производству артиллерийских орудий. Он идет с работы веселый и даже напевает какую-то песенку. Еще бы — мастер очень доволен исправно исполняющим свои обязанности Карлом, отчего тому всегда достаются весьма выгодные наряды. К тому же, как нельзя кстати для него, на заводе буквально несколько недель назад создается собственная добровольная пожарная дружина. Хан, как дисциплинированный и патриотически настроенный работник компании, добровольно записывается в нее одним из первых. Да, участие в ней, естественно, никак не может обойтись без ночных дежурств и патрульных обходов. Эта дополнительная нагрузка к основной работе нравится не всем, но Карл не унывает и всегда готов помочь командиру дружины. Отчего тот делает исполнительного и положительного во всех отношениях рабочего своим помощником. И вот позавчера ему удалось убедить командира пожарной дружины в том, что на случай тревоги все должны знать, где висят огнетушители и стоят водоразборные краны. На следующий день планы завода доставили в депо пожарной дружины. И все начальники пожарных расчетов, а уж тем более — помощник командира, смогли с ними ознакомиться. Вот так Карл Хан, он же Сидней Рейли, он же дон Педро, он же Шломо Розенблюм, смог выяснить, где расположено конструкторское бюро. И решил сегодня же во время первого ночного обхода забраться туда.

Ночное небо украшала полная Луна и казалось, что все видно немногим хуже, чем днем. Сидней уже не раз похвалил себя, что прихватил с собой фотоаппарат и даже миниатюрную вспышку. И то, и другое, выпущенное совсем недавно, всего три года назад, легко и незаметно разместилось во внутренних карманах. Теперь нужно было только оторваться от напарников под любым предлогом и попасть внутрь нужного здания. «Карл» быстро придумал предлог и, отстав от напарников, быстро свернул за угол.

Но вместо того, чтобы искать якобы срочно понадобившийся ему ватерклозет, Рейли свернул немного правее и оказался у дверей одного ничем внешне не примечательного здания. Заранее приготовленные отмычки, несколько потерянных минут — и он уже внутри помещения, заставленного шкафами, столами и кульманами. Там ему удалось извлечь из ближайших шкафов интересные эскизы и чертежи. Однако Сидней, посмотрев на окна, закрытые лишь тонкими занавесками и прикинув прошедшее время, не решился щелкнуть затвором фотоаппарата со вспышкой или даже просто позаимствовать их. А уж о том, чтобы прямо на месте снять с них копии чертежей, нечего и думать. На это Рейли потребуется слишком много времени, если даже делать просто наброски…

Он едва успел положить бумаги на место и выскочить из здания, когда из-за угла показалась спешащая парочка. Пришлось врать, что он увидел какой-то странный свет в окошках. К удивлению всех троих дружинников, дверь здания оказалась отпертой и «Хан» сразу предложил отправить одного из напарников за охраной. Оставшись вдвоем, они заглянули внутрь, но в коридоре они никого не заметили. Поспешно вызванная охрана допрашивала их до утра, а утром в управление примчался командир пожарной дружины. От дальнейших допросов их освободили, но Эссен, как давным-давно заметил Рейли, резко отличается от Порт-Артура. Повсюду полным-полно надсмотрщиков и охранников, и каждый, на кого пала хоть тень подозрения, сразу же становится объектом их пристального внимания. Такого пристального, что до разоблачения остается ждать совсем недолго. Тем более, что вернувшись домой, в рабочее общежитие, Сидней обнаруживает следы аккуратного обыска вещей. Ему повезло, что фотоаппарат и вспышка были у него под одеждой, а до личного обыска охрана не додумалась. Но его пребыванию в Эссене подходит конец. И чем скорее ему удастся уехать, тем лучше.

Пару дней он живет по обычному распорядку дня, усиленно фиксируя наблюдателей. На третий день, оторвавшись от наблюдателей сразу после работы Сидней заскочил на почту и купил четыре конверта, а также несколько почтовых марок.

Заготовив четыре обклеенные марками конверта с условными адресами в Лондоне, Париже, Роттердаме и Брюсселе, Рейли, как обычно, по графику, заступил на очередное дежурство. На сей раз дружинники ходили четверками, чтобы даже по естественной надобности можно было отойти только парами. Поэтому, когда патруль подошел к тому же месту, что и прошлый раз, вместе с отпросившимся Рейли к ватерклозету пошел напарник. Сразу за углом здания Рейли стукнул его фомкой по голове. И быстро, пока вторая пара не сообразила вернуться, взломал обе двери. Быстро собрав чертежи новых систем вооружений, он обежал здание кругом и пробрался мимо поста охраны. А там его ждала заранее проломанная доска в заборе.

По дороге на вокзал он на ходу впихнул свои трофеи в конверты и опустил их в четыре почтовых ящика, встретившихся по дороге.

Билеты куплены заранее и первым же поездом Рейли отправляется в Дортмунд. Здесь, на одной из конспиративных квартир английской разведки, его уже давно ждут. Приготовлены новая одежда и английский паспорт.

На границе с Францией элегантный джентльмен с кожаным чемоданом ни у кого не вызывал подозрения. Каботажный пароходик, перевозящий людей через Английский канал… и элегантно одетый, хотя и слегка помятый в дороге, Рейли появляется на пороге кабинета начальника.

— Сидней, мой мальчик, — встретил его улыбающийся Мелвилл. — Ты меня разоришь на премиальных… Мне только что доложили, что получены конверты с твоей добычей.

Германская империя. Берлин, Здание Генерального штаба. Июль 1907 г.

— Докладывайте, гауптман, — глаза начальника отдела IIIБ и его зама смотрели на капитана Айсмана так холодно, что невольно поежился, несмотря на фамилию.

Еще бы — такого провала в их отделе давно не было. Причем новый глава фирмы Крупп, донес об этом происшествии лично кайзеру. Отчего вчера майор Николаи в кабинете кайзера вынужден был выслушивать отнюдь не панегирики уму и расторопности его сотрудников.

А сегодня вызвал к себе капитана, непосредственно занимавшегося следствием по данному делу. Не только утроить начальственный разнос нерадивому подчиненному, но и уточнить детали, которые сильно различались в изложении кайзера и в донесениях капитана.

Открыв доклад, капитан заглянул в него и начал рассказ с описания происшествия в конструкторском отделе артиллерийского производства. После чего, иногда заглядывая в бумаги, продолжил: — «Русский след» в данном деле можно считать ложным, — вынудив начальников заинтересованно посмотреть на него: — Во-первых modus operandi не соответствует обычным приемам русской разведки, — невозмутимо продолжал капитан. Оба слушателя невольно кивнули в знак согласия. Руские подкупили бы кого-нибудь из местных или прислали своего специалиста побеседовать за хороший гонорар с кем-либо из инженеров. — Во-вторых, слишком явное указание на виновность русских. Что заставляет задуматься, кто в этом заинтересован. В-третьих, среди похищенных бумаг основной объем занимают подготовленные именно для русских чертежи двадцативосьмисантиметровой осадной мортиры…

— Эти доказательства — косвенные, — прервал докладчика майор Клосс, заместитель начальника отдела, спровоцировав неодобрительный взгляд в свою сторону со стороны майора Николаи.

— Есть еще одно, самое убедительное, — парировал капитан. — Нами проверены почтовые отделения города. И из одного, ближайшего к заводу, отправлены, согласно регистрационным книгам, ровно четыре конверта по заграничным адресам. Два из которых проходят в нашей картотеке, как используемые английской разведкой. Совпадение? Не думаю. Поэтому полагаю, что мы имеем дело с операцией английской разведки.

— Англичане, — задумчиво, словно пробуя это слово на зуб, повторил Николаи. — Скорее всего вы правы, гауптман. Провокация в их стиле — не только получить интересующие сведения, но и попытаться вбить клин в наши отношения с русскими.

— В таком случае прошу вашего разрешения на то, чтобы запросить русскую полицию о личности этого… «Карла Хана», — поспешил воспользоваться своей маленькой победой Айсман. — Если такового у них не обнаружится среди работников Путиловского завода, на котором этот господин якобы работал — это будет завершающим доказательством в нашем расследовании.

— Разрешаю, — не затягивая, согласился Николаи. — Доклад оставьте, я сегодня же доложу результаты Его Императорскому Величеству. Свободны.

Капитан, попрощавшись, вышел. Николаи, дождавшись, пока дверь закроется, развернулся к своему заместителю и спросил:

— Ганс, ты будешь настаивать на своем мнении?

— Нет, Вальтер, теперь не буду. Генрих привел весьма убедительные доказательства. Но я все равно считаю, что доверять эти русским нельзя…

— А кто говорит о доверии? — удивился Вальтер. — Сотрудничество, не более. И не стоит так уж переживать из-за этого. Нам сейчас это выгодно.

— Я опасаюсь того, Вальтер, что мы сами вырастим из русских монстра, способного нас уничтожить. С их территорией, ресурсами и населением они, развив современную промышленность, просто задавят нас.

— Брось, Ганс, — усмехнулся Николаи. — Мы с тобой солдаты и не нам думать о политике. Но раз уж речь зашла об этом… Население у русских большое, как и ресурсы, это да. Только минимум треть жителей составляют всякие азиаты, а на что они способны против европейцев — мы уже на японском примере видели. Ресурсы же русские продают нам и усиливают тем самым не себя, а нас. Так что ты зря волнуешься, Ганс…

Российская империя. Санкт-Петербург. Август 1907 г.

— И это — лето? — удивленно спросил у своего спутника по-английски невысокий, плотно сбитый мужчина с загорелым и обветренным лицом человека, недавно приехавшего откуда-то с юга.

— Да, Манье, такое у нас лето. Почти как ваша зима, — согласился с собеседником его спутник, облаченный в полковничий мундир лейб-гвардии Стрелковой бригады.

— Зеленая зима, — усмехнулся Манье. — Но не мне, изгнаннику, жаловаться на климат, — добавил он печально.

— Ничего, уважаемый Соломон. Я думаю, ты еще увидишь родные края, — заметил полковник. — Во всяком случае, я сделаю все, чтобы помочь тебе в этом.

— Боюсь, Ойген, моя мечта исполнится не скоро. Проклятые англичане уцепились за мою землю, словно вавилоняне в землю иудейскую. И не отдадут ее просто так никому, — загорелый вздохнул и остановился, разглядывая статую сфинкса. — Иногда я жалею, что Господь наделил наши земли избытком богатств. Если бы в наших краях не было золота и алмазов… буры продолжали бы спокойно возделывать землю и славить Господа за дарованное им счастье.

— Увы, друг мой, пути Господни неисповедимы, — полковник Максимов умел разговаривать с бурами. Опыт, приобретенный во время войны против англичан… — И Он всегда посылает нам испытания по силам. Просто мы не всегда способны это понять…

— Да, ты прав, Ойген, — согласился бурский генерал в изгнании Соломон Мариц по прозвищу Манье: — Я надеюсь и мечтаю об освобождении Южной Африки от британского владычества.

— Горячо поддерживаю твои мечты, Соломон, — собеседники остановились на мосту через один из бесчисленных каналов столицы империи. Причем так, чтобы их лица можно было увидеть лишь с воды. А подслушать разговор было сложно, поскольку прохожих на улицах было немного, и любой наблюдатель был бы замечен сразу.

— Как я уже сказал, Мани, сочувствую твоим мечтам, — повторил полковник. — И не я один. Но что может сделать одиночка против армии?

— Ошибаешься, Ойген, я не одинок, — возразил Соломон. — Понимаю, что тебе нужны какие-то сведения, чтобы выйти со своими соображениями к начальству.

— И это тоже, друг мой, и это тоже, — подтвердил Максимов. — Слишком много людей там, у вас, приняло английскую власть, забыв и войну, и лагеря, и гибель соратников, жен и детей.

— Многие вынужденно признали и для виду согласились со сложившимся положением. Могу сказать тебе, Ойген, о тех, кто, даже оставаясь под властью англичан, готов бороться за свободу. Это известные тебе Де Ла Рей, Де Ветт, Бота а также спикер нижней палаты парламента Оранжевой Бейерс, офицеры местных вооруженных сил, созданных англичанами Смэтс, Кемп и множество других. В Трансваале, Оранжевой и Капской колониях действует бурская партия «Наш Народ», по последним сведениям, насчитывающая двенадцать тысяч членов. Имеется также тайная организация «силы активных граждан». С ее главой, Бейерсом, о котором я тебе уже говорил, я встречался в … перед отъездом сюда. Численность ее не менее пяти тысяч активных бойцов, готовых подняться на борьбу. Но… у нас нет денег, нет снаряжения. И самое главное, что показала последняя война — в одиночку нам против Британской империи не выстоять.

— Именно, Манье, совершенно точно. В одиночку вам не выстоять. Но сейчас складывается очень подходящая ситуация, позволяющая вам оказаться одной из сил в антибританской коалиции, — Максимов достал из кармана часы и уточнил время. — Отлично, у нас с тобой ровно полчаса. Успеваем добраться до ресторана. Там и продолжим обсуждение. Не возражаешь, если к нам присоединиться один мой хороший знакомый, полковник Преображенского полка? Нет? Вот и отлично.

В этот момент с проходящей под мостом лодки донеслось пение:

— Трансвааль, Трансвааль,

Страна моя, ты вся горишь в огне…

Индия. г. Бомбей. Декабрь 1907 г.

В половине пятого утра по местному времени пассажирский пароход «Монголия» подошел к пристани одного из крупнейших портов Британской Индии — Бомбея. На палубе корабля среди прочих пассажиров, рассматривающих берег, стояли два типичных азиата в халатах и чалмах и один европеец, тощий и загорелый, явно долго проживший в жарких странах. Все трое обменивались впечатлениями на одном и том-же языке, отнюдь не похожим на европейский. Так как у них был только личный багаж, то таможню они не заинтересовали и через непродолжительное время уже ехали на извозчике по улицам города, удивлявшим приезжих невиданной давкой и поистине вавилонским смешением народов и архитектурных стилей. Улицы были полны прохожих. Наряду с европейцами всех национальностей и индусами, попадались евреи в шляпах с пейсами, персы в остроконечных колпаках, банианы в круглых тюрбанах, сикхи в четырехугольных колпаках, армяне в долгополых халатах, парсы в высоких черных шапках. Они неторопливо шли или спешили куда-то, спокойно беседовали, либо перекликались на фоне зданий типичной восточной и английской архитектуры, мечетей и буддийских храмов, базаров и синагог. Все это смешение и великолепие заливал яркий солнечный свет, заставлявший сразу почувствовать особенности здешнего влажного и жаркого климата

— Ну, господин Петров, — один из ехавших на извозчике азиатов, как оказалось, неплохо говорил по-русски, — как вы себя чувствуете?

— А-а-а… Нормально, — усмехнулся тот самый загорелый европеец. — Как в русской бане, — в этот момент они проехали мимо армянской церкви и Петров спросил у своего спутника. — Церковь? Чья? Армяне?

— Да, так и есть — армянская, — ответил тот. — Здесь большая армянская община. Хотя и не очень влиятельная, но сплоченная.

— Знакомые среди них у вас есть, Тимур-джан? — спросил Петров. На что азиат лишь молча кивнул, поскольку они уже подъезжали к гостинице.

Следующие три дня постояльцы возвращались в номер только к вечеру, чтобы поужинать и лечь спать. Все остальное время они посещали конторы различных фирм и встречались с купцами, причем не только армянскими.

На третий день, в восемь вечера, троица заняла места в купе поезда, идущего в Калькутту. Едва поезд тронулся, азиат, которого звали Тимуром серьезно спросил у европейца: — Надеюсь, господин Петров, вы хорошо понимаете, что когда армянин называет своего собеседника «дорогой» …

— То он собирается его обмануть? Обижаете, Тимур-джан, — усмехнулся европеец. — Я это давно знаю. И почти всему сказанному «нашими уважаемыми компаньонами» не поверил. Кроме одного — к англичанам они жаловаться не пойдут, надеясь на прибыли от торговли.

— Но никакого интереса для нас они не представляют, — добавил Тимур.

— Ну почему же, — возразил Петров. — Они неплохо разбираются в местных делах. Представляете, как мы могли попасть, заглянув в Конгресс[10]? С нашими-то сведениями?

В купе установилось напряженное молчание. Между тем поезд, пройдя по мосту, пересек остров Солсетт. Миновав станцию Кальян, он оставил вправо железнодорожную ветку, которая через Кандаллах и Пуну ведет на юго-восток Индии, и вскоре достиг станции Пауэлл. Миновав этот пункт, он углубился в район сильно разветвленного горного хребта Западных Гхат. Из окон были видны поросшие густым лесом вершины гор. Проскочив горы, поезд вырвался на равнину. До самого горизонта раскинулись громадные пространства джунглей, в которых еще водились слоны, которые задумчивым взором провожали бешено мчавшийся состав. Управляемый английским машинистом паровоз, в топках которого пылал английский уголь, извергал облака дыма на лежавшие по обеим сторонам дороги плантации кофе, хлопка, мускатного ореха, гвоздичного дерева и красного перца.

А в купе трое русских разведчиков подводили итоги первой миссии в этой далекой южной стране. Впереди их ждала Калькутта и скорое расставание. А потом — внедрение и опасная, изматывающая, незаметная для чужих глаз работа.

Британская империя. Лондон, клуб «White’s». Январь 1908 г.

Сегодня джентльменов, собравшихся в комнате для конфиденциальных разговоров было уже не трое, а пятеро. Причем двое из них были моложе остальных и, похоже готовились заменить почтенных членов этого клуба в нелегком деле определения целей и направлений пути для Британской империи.

— … Да, джентльмены, тенденции происходящего меня настораживают. Я считаю, что против нас ведут настоящую тайную войну. И ведут ее, скорее всего, русские, — сказал самый старый из собеседников, обычно упоминаемый как «Второй».

— Мне кажется, у вас, уж извините меня за прямоту, какое-то нездоровое отношение к русским. Да, они наши соперники, я бы даже сказал, противники, но вести тайные действия… русские… не верю, — самый молодой из пожилых, «Третий», картинно развел руками. — Я скорее поверю, что против нас играет часть кузенов. Русские, при всем их византинизме, в тайных делах ведут себя как медведи на пасеке. К тому же их царю сейчас не до того — у него бурный роман с одной из бывших фрейлин покойной жены. А вот наши заокеанские родственники…

— У меня за океаном родственников нет. Тем более таких, — отрезал «Второй», — Зато упомянутый вами византинизм как раз и делает кандидатуру русских наиболее возможной из всех наших соперников. И этот роман не помешал русским уничтожить больше дюжины эсеров, причем не только у себя дома, но и в европе. Чего они никогда раньше не делали…

— Только они свою причастность правдоподобно отрицают. Так что это…

— Джентльмены, я не понял, неужели все так серьезно? — вступил в разговор «Первый». И пояснил, заметив удивленные взгляды собеседников: — Последнее время я был занят реорганизацией в военном ведомстве и разведке и потому не следил за внутренними новостями.

— Попробую объяснить, — ответил «Второй». — За текущее время резко увеличилась активность Объединенной Ирландской Лиги, в руководстве которой появился некий Томас Джеймс Кларк. Он выступает как представитель созданной в Америке ирландской националистической организации «Клан-на-Гаэль» и предлагает, по некоторым сведениям, не только требование Гомруля[11], но и тайное создание вооруженной организации, готовой к борьбе за независимость. Причем в руководстве Лиги у него появляется все больше и больше сторонников.

— Так арестуйте его и дело с концом, — заметил «Третий».

— Доказательств, достаточных для ареста — нет.

— Найдите, кто его финансирует и лишите его денежной поддержки. Создайте, в конце концов, улики, — предложил «Первый». — Неужели это так трудно?

— Есть определенные трудности, — признался «Второй» — Но мы работаем над этим. Но дело не только в Ирландии. В Индии, кроме вполне лояльного нам Индийского Национального Конгресса, появились три новые организации — Всеиндийская мусульманская лига, Бенгальская национальная лига и Педжабский союз. Последний действует в подполье и о нем известно меньше всего.

— А вам не кажется, джентльмены, что иностранное вмешательство тут не при чем? — усмехнулся «Первый». — Просто граф Минто и министр Морли слишком увлеклись своей политикой реформ, которые якобы должны обуздать индийский национализм. Как мы видим — не помогло. Наличие умеренных сил в Индийском конгрессе отнюдь не гарантирует отсутствие крайних националистов. С которыми можно бороться только полицейскими методами.

— Да, мы помним, что вы были против назначения Минто и Морли[12], — заметил «Третий». — Но мы так и не услышали от вас других вариантов. Усиление репрессий — не выход, так можно снова новое сипайское восстание получить. Поэтому предлагаю вопрос об Индии пока отложить и вернуться к нему через год. Все же два года — слишком малый срок, чтобы судить о результатах действующей политики. Меня больше волнует ситуация в Турции. Но для начала я бы хотел послушать об армейских делах, джентльмены. Надеюсь никто не против?

— Турция? Там не о чем беспокоиться, джентльмены, уверяю вас. Султан крепко сидит на троне, а что его армия и флот не слишком сильны, не страшно. Они нужны только для того, чтобы сдержать часть русских сил на время, пока мы и наши союзники будут сражаться, — оптимистично заверил «Первый». — Ну, а об сложившейся обстановке с армией я попрошу рассказать нашего нового коллегу.

— Благодарю за доверие, сэр, джентльмены, — ответил польщенный новичок. — Оценивая ситуацию в целом, без подробностей, могу заметить, что мы можем рассчитывать в первых боях, кроме наших экспедиционных сил, на французов, австрийцев, японцев, турок и, вероятнее всего — бельгийцев. Участие итальянцев, как на нашей, так и на вражеской стороне маловероятно. Русские из своих частей смогут привлечь к первым боям не более чем половину, ввиду медленной мобилизации и отвлечения части сил на Туркестанском направлении, немцы — максимум полевые войска. Таким образом, союзные силы будут иметь как минимум, равенство в силах или даже превосходство на двух направлениях — во Франции и на южном направлении Восточного фронта. Вероятные силы по армиям и направлениям, джентльмены могут посмотреть вот в этой справке, — докладчик достал откуда-то из-под стола тоненькую папку и передал ее сидящему рядом «Первому». Тот небрежно открыл, быстро посмотрел, как человек, уже знакомый с содержанием бумаг, и передал следующему.

— То есть для обороны Метрополии предполагается оставить только территориальные войска? — удивился «Третий».

— Лучшая оборона берегов Британии — ее флот, — пафосно провозгласил «Первый». — И только если он не справится в дело пойдут волонтеры. Напомню также, что часть из них имеет реальный опыт второй англо-бурской войны. Так что у нас, джентльмены, на такой невероятный случай имеется даже не двойная, а тройная страховка…

— А Индия и Персия? — прервал его «Второй».

— Там вполне хватит наших индийских войск. Зона нефтяной концессии будет оккупирована немедленно с началом войны, — ответил за «Первого» его молодой напарник.

— Ну что же, джентльмены. Остается только выпить за успех, — подытожил «Второй».

Британская Империя. Ирландия. Окрестности г. Дублин. Май 1908 г.

Инспектор Кросс, как и большинство участников Особой Группы, считал констебля Лейстрейда, мягко говоря, недалеким человеком. Однако он задержался в группе отнюдь не благодаря хорошему знакомству его семейства с семьей герцогов Йоркских. Нет, никакое высокое покровительство при отборе в столь серьезный отдел полиции не принималось в расчет. Точнее, принималось в минимальной мере. Но в данном случае констебль оставался в группе благодаря своим приобретенном в Ассамской военной полиции навыкам. Так умело развязывать языки «специальными средствами», не оставляющими следов на теле подозреваемого, кроме него не мог никто во всей Королевской Ирландской Полиции. Кроме того, он был силен, смел и неплохо владел револьвером, винтовкой и дробовиком, что не раз подтверждал во время пикников, устраиваемых суперинтендантом. В Ирландии, надо признать, полиция не могла обойтись без оружия, особенно в сельской местности. Тем более, что юрисдикция Особой Группы фактически распространялась куда шире, чем официально признанные границы Дублина.

Именно поэтому сейчас Кросс и Лейстрейд скакали по деревенской дороге, удаляясь от города с каждым мгновением. А потому, что дорога проходила по Ирландии, у обоих под сюртуком и в седельных сумках таились смертоносные сюрпризы для пытающихся их остановить.

— Алекс, — спешить было некуда, кони шли шагом, и Лейстрейд неожиданно разговорился, — ты действительно хочешь отдать ему эти деньги?

— Есть другие предложения? — удивился Кросс. Деньги, которые запросил доносчик были действительно велики, целых шестьсот фунтов. Но и полученные сведения того стоили. Получить данные о встрече осведомителя и Кларка, да еще в доме, где хранится оружие — очень большая удача. Но осведомитель после этого раскроется и вынужден будет уехать подальше от Ирландии. Именно поэтому ему требовалась такая большая сумма. И поэтому ее выплатили.

— Я просто вспомнил, как поступили русские с их агентом у боевиков. Опубликовали все его данные. На поражение террористов это повлияло не меньше, чем репрессии.

— Предлагаешь…? — удивлению Алекса не было предела: «Вот так и туповатый Майкл», — подумал он. И тут же придержал коня. Так как вдали показалась цель их путешествия — заброшенная ферма. Таких в Ирландии всегда было много, но обычно они представляли собой натуральные развалины, неинтересные никому. Эта же, хотя и выглядела заброшенной, на развалину нисколько не походила. Конечно, вместо окон зияли пустые проломы, дверь отсутствовала, но стены стояли крепко, да и крыша выглядела абсолютно целой.

— Приехали, — заметил Лейстрейд. — Предлагаю коней спрятать в этой рощице, а потом подбираться к ферме с двух сторон. И…, — он внимательно посмотрел на спешивающегося Кросса, — думаю, что Кларк разоблачил уже нашего осведомителя и убьет его, заметив нас. И будет сопротивляться аресту, отстреливаясь до последнего. А у осведомителя найдут часть выданного ему вознаграждения. Двести пятьдесят фунтов — очень неплохая сумма, Алекс.

— Думаю, — ответил Кросс, привязывая коня, — что тебя ждет блестящая карьера оратора, Майкл. И не удивлюсь, увидев тебя в парламенте. Говоришь очень убедительно.

— О парламенте надо подумать, — согласился Лейстрейд. И еще раз удивил Кросса, достав из седельной сумки не только свой обычный армейский револьвер Веблея, но и компактный русский «Браунинг». — Я с этой стороны, а ты держи окна…

Алекс еще раз выругался про себя, припомнив обороты, подслушанные у конюха. Оказалось, что через рощу пробраться намного сложнее, чем через католический район Дублина. Там мешались люди, а здесь под ноги лезли непонятно откуда появившиеся в траве ямы, ветки, а иногда даже кустарники. Из-за чего он я вно опаздывал. И действительно — почти опоздал. Он уже подходил к опушке, когда со стороны фермы раздались первые выстрелы. Плюнув на все, он рванул прямо к ферме. Тем временем выстрелы звучали все чаще. Оставив на сучьях несколько обрывков сюртука и рукавов, Кросс выскочил на лужайку возле фермы. И успел пригнуться, увидев направленный ствол револьвера. Медленно и неторопливо прогрохотал выстрел, столь же медленно Алекс поднимал руку с револьвером… и тут над головой прогудела пуля и время скачком вернулось в нормальное состояние. Верный «Смит-Вессон» дернула отдача, раз и другой, но Кросс уже понял, что не попал и не попадет. Потому что пэдди[13] оказался на лошади и сейчас с похвальной быстротой удалялся от фермы. Догнать его пешком него было и думать. Да и попасть из револьвера затруднительно. Алекс сплюнул и побежал вокруг здания. И увидел сидящего прямо в траве Лейстрейда, почему-то снявшего сюртук и сейчас снимавшего рубашку.

— Ранен? — подбежав, спросил на автомате Алекс, мгновением позже заметив кровь на штанине.

— Нет, черт побери, притворяюсь! — огрызнулся Майкл. — Перевяжусь сам! Лучше посмотри, что в доме!

Чертыхнувшись про себя, Кросс, взяв револьвер наизготовку, аккуратно подошел к дверному проему и осторожно заглянул в него.

Ферма явно принадлежала некогда не очень богатому арендатору и потому в здании была всего одна комната. Из-за полуразвалившегося очага торчали ноги. Судя по знакомым Алексу ботинкам — осведомителя. Ближе к окну, рядом с дырой в подвал, валялся деревянный люк и сверток. Из-за разорванной пергаментной бумаги торчал ствол ружья, поблескивая в лучах солнца, падавших из оконного проема.

— Черт побери, Майкл! Мы нашли тайник, а О’Лири убит, — обернувшись к Лейстрейду, описал увиденное Кросс. И засунув револьвер за пояс, поспешил на помощь Лейстрейду. Оружие могло и подождать, как и труп осведомителя. Вряд ли ирландские боевики успеют вернуться раньше, чем они успеют вызвать подкрепление.

«Жаль, но Кларка арестовать никак не получится, — помогая Лейстрейду добраться до дома, думал Кросс. — На коне был явно не он, так что покойный О’Лири ошибался. Ну и черт с ним. Найденный тайник с оружием и триста фунтов личного дохода — неплохая компенсация. И Майкл будет молчать…»

Османская империя. Июль 1908 г.

Положение страны, ситуация в мире и очередная задержка жалования майору Ниязи-бею, начальнику гарнизона в Ресне, совершенно не нравились. Впрочем, ему редко когда что-нибудь нравилось. Жизнь становилась все тяжелее и тяжелее. Султан, сидящий на троне, не только довел страну до полного банкротства, но и воровал сам в неимоверных масштабах. А вслед за ним воровали и все его приближенные. Даже в армии жалованье офицеров фактически ополовинивали, выдавая его постоянно дешевеющим ассигнациями. И это при том, что за тот же фураж или продукты для солдат приходилось давать бакшиш снабженцам из своих денег. Кроме того, Ниязи, входивший в центральный орган тайной организации «Единение и прогресс», знал многое из того, что было неизвестно простым жителям империи. Например, о специальном совете из иностранцев, контролировавшим финансы империи. К тому же участие в боях против македонских повстанцев открыло ему глаза на все более растущее и грозное недовольство османским правлением у других народов, населяющих империю. Что ему, албанцу по национальности, было понять проще, чем офицерам-османам…

Поэтому он готовился к будущему восстанию, вооружив группу сторонников укрытым до времени трофейным оружием, привезенным из Македонии. И ждал решения соратников по союзу.

Он сидел дома, попивая шербет, и ожидая, когда к нему придут в гости Кемаль-бей, мэр Ресне, или полицейский комиссар Таир-эффенди с последними новостями. И одновременно читал недавно привезенную книгу стихов, в которой наше созвучные его настроению строки:

— Лишь горечь разочарования ждет того,

Кто верен этой Империи;

Преданность этому народу и его государству

Есть чистое безумие… [14]

Появившийся Таир-эффенди сообщил, что из Монастира прибыл тайный гонец с сообщением, что группе Ниязи узнал военный муфтий и есть опасность, что в Стамбуле скоро будет все известно.

— Не будем дожидаться, пока нас всех арестуют и казнят, — решил майор. — Собираем сторонников и захватываем военный склад.

— Но нас всего двести, — пытался возразить Таир.

— Захватим, сколько получится, уйдем в горы и будем агитировать, — вспомнил Ниязи опыт македонских повстанцев.

Решительные действия майора и его группы закончились успешно. Захватив оружие, пока офицеры гарнизона были на пятничной молитве, двести восставших в главе с Ниязи ушли в горы. А потом Ниязи-бей сумел переправить в город прокламацию, отпечатанную в местной типографии по приказу неразоблаченного мэра. В результате отряд Ниязи-бея вырос до тысячи сто человек, в числе которых было пятьсот солдат из его гарнизона. Султан Абдул-Гамид II отправил на подавление восстания верные части под командованием генерала Шемси-паши. Однако генерал был застрелен собственными офицерами, а войска перешли на сторону восставших. Тем временем албанцы, которых султан считал своими союзниками, выступили в поддержку второго армейского корпуса, расквартированного во Фракии. Двадцать первого июля Абдул-Гамиду от имени комитета партии «Единение и прогресс» была отправлена телеграмма с требованием восстановления конституционного правления. В случае невыполнения этого требования восставшие угрожали султану заменить его наследников и предпринять поход на Константинополь силами двух армейских корпусов.

Для окружения султана стала ясно, что, либо надо отказаться от привычной политики подавления, либо начать гражданскую войну, причем без особой надежды на успех. Однако никто из приближенных и высших сановников, зная темперамент скорого на расправу султана, не решился лично обратиться к правителю, даже когда он сам попросил у них совета. В конце концов, посланника нашли. На эту роль был избран придворный астролог Абдул Хуба, выходец из Египта, человек решительный и умный, один из немногих, кому султан полностью доверял.

Выслушав взволнованных министров и увидев поток телеграмм с мест, свидетельствовавших о надвигавшейся угрозе, звездочет весьма убедительно поведал Абдул-Хамиду о благоприятнейшем расположении звезд в пользу конституционно-парламентских преобразований. Вечером того же дня, послушав мудрого советника, султан внял предупреждению «высших сил» и отослал телеграмму в Македонию с согласием на младотурецкие требования. А уже с началом следующего дня жители столицы, не веря своим глазам, из утренних газет узнали о восстановлении Конституции.

А еще через несколько дней — отрекся от престола. Новым султаном Османской империи стал Мехмед V — шестидесятипятилетний старик, не умевший, да и не желающий вмешиваться в управление государством. Всю жизнь проживший под наблюдением во дворце Долмабахче, новый султан из всех положительных качеств имел только хороший аппетит…

А между тем, случившийся переворот стал поводом для Австро-Венгрии объявить об аннексии Боснии и Герцеговины, оккупированной австрийскими войсками по решению Берлинского конгресса. А для Болгарии — отказаться от навязанного ей решением того же конгресса вассальной зависимости и объявить полный и безоговорочный суверенитет. А к Кипру уже приглядывалась стремящаяся забрать этот населенный эллинами остров Греция. То есть как обычно бывает в истории, соседи хотели под шумок революции слегка ограбить незадачливую страну, пока население в эйфории от наступившей свободы.

И лишь в клубе «Уайтс» пожилой джентльмен, отложив в сторону только что прочитанный свежий номер «Таймс» радостно улыбнулся. Теперь турки точно никуда не денутся, а старый султан, так боявшийся русских после поражения семьдесят седьмого, больше не сможет мешать «наступлению прогресса».

Из газет:

«ПАРИЖ. Из Лиссабона сообщают: 19 января, в шестом часу вечера король Карлос с королевской семьей прибыли из Виллавичиоза в Лиссабон. В тот момент, когда открытый экипаж с Коммерческой площади выехал на Арсенальную улицу, группа вооруженных карабинами лиц произвела ряд выстрелов в короля и наследного принца. Король и наследный принц были тяжело ранены и вскоре скончались. Немного спустя полиция убила на месте трех цареубийц. В том же экипаже находилась королева Амелия и инфант Манюэль. Инфант ранен легко, королева Амелия невредима. Король был ранен тремя пулями: одна попала в затылок, другая в плечо, третья в шею, причем последняя порвала сонную артерию, вызвав почти моментальную смерть. Наследный принц также был ранен тремя пулями в голову и грудь. Инфант Манюэль ранен в челюсть и руку. Король был внесен в морской арсенал мертвым. Наследный принц был еще жив, но вскоре скончался. Королева и инфант Манюэль возвратились во дворец 7 час. вечера.

Площадь Арсенала, городская ратуша и португальский банк заняты войсками. Офицер Франчиско Фигуира, ординарец короля шедший пешком около королевского экипажа застрелил на месте одного цареубийцу, близ ратуши полицией убит другой. Трупы цареубийц выставлены в городско ратуше; личности их еще не установлены. Полагают, что один из убийц — Француз, а другой — Испанец Карабины которыми они пользовались, калибра № 44 пятизарядные. Оба убийцы скрывали карабины под плащами. Известие об убийстве венценосца и его царственного сына вызвало в столице Португалии безграничное негодование и отчаяние. Король пользовался всеобщей любовью всех слоев населения. Все учреждения закрыты.

Наследный принц — инфант Манюэль, королева Мария Амелия — регентша».

«Московскiя вѣдомости» 22.01.1908 г.

«Вчера полиция, получив сведения, что в «Международном» ресторане двое неизвестных, прячась от других посетителей, достают пачки денег и сушат их на свече, явились в ресторан. Подозрительные посетители успели к появлению полиции ускользнуть. Полиция погналась за ними и задержала в меблированных комнатах «Самарканд», по проезду Рождественского бульвара. При задержании найдено 760 руб., колода крапленых карт и 3 револьверных патрона».

«Московскiя вѣдомости» 17.04.1908 г.

«Король Эдуард в Швеции. Английский король продолжает энергично осуществлять свою роль устроителя всевозможных союзов и политических комбинаций. Посетив в прошлом году чуть ли не всех монархов континента, Эдуард VII предпринял в настоящее время ряд поездок по северной Европе. За Копенгагеном король посетил Стокгольм, а вскоре прибудет и к нам в Россию»

«Петербургскiя вѣдомости» 17.04.1908 г.

«В газете «Сибирь» от 2 июля напечатана заметка ея корреспондента о наблюдаемых при падении некоего небесного тела явлениях: 17-го июня утром, в начале 9-го часа, у нас наблюдалось какое-то необычное явление природы. В селении Н.-Карелинском (верст 200 от Киренска к северу) крестьяне увидали на северо-западе, довольно высоко над горизонтом, какое-то чрезвычайно сильно (нельзя было смотреть) светящееся белым, голубоватым светом тело, двигавшееся в течение 10 минут сверху вниз. Тело представлялось в виде «трубы», то есть цилиндрическим. Небо было безоблачно, только невысоко над горизонтом, в той же стороне, в которой наблюдалось светящееся тело, было заметно маленькое тёмное облачко. Было жарко, сухо. Приблизившись к земле (лесу), блестящее тело как бы расплылось, на месте же его образовался громадный клуб чёрного дыма и послышался чрезвычайно сильный стук (не гром), как бы от больших падавших камней или пушечной пальбы. Все постройки дрожали. В то же время из облачка стало вырываться пламя неопределённой формы. Все жители селения в паническом страхе сбежались на улицы, бабы плакали, все думали, что приходит конец мира».

«Петербургскiя вѣдомости» 20.07.1908 г.

«ТИФЛИС, 19.VII. … Произошло кровавое столкновение между рабочими грузинами, армянами и турками, которым марганцепромышленники в виде конкуренции передали нагрузку марганца. Есть раненые».

«Московскiя вѣдомости» 20.07.1908 г.

[1] Запись от 13 марта 1914 года.

[2] Управляемое генерал-губернатором княжество имело свой Сенат, составленный из граждан Финляндии, свой парламент, свой свод законов. Между остальной территорией империи и Финляндией действовали таможенные барьеры, налоги, собираемые на территории княжества, тратились только на его нужды. Непонятно только, на какие конституционные права Великого княжества ссылался Александр I в своем Манифесте о включении княжества в Империю. По мнению финнов, тогда действовало законоположение Густава III, принятое еще в XVIII веке, но четкого ответа на вопрос все же не было и нет.

[3] Пятое делопроизводство части 1-го обер-квартирмейстера Управления генерал-квартирмейстера Главного Управления Генерального Штаба руководило военной разведкой.

[4] Чарка — русская мера объема алкогольных напитков, 2 стопки или 129.99 мл. Т. е. графинчики объемом примерно с бутылочку кока-колы

[5] В нашей реальности убит 6 февраля 1905 года другом Э. Шаумана Леннардом Хохенталем, который принимал участие и в планировании убийства Бобрикова. В этой реальности революции пятого года нет, поэтому некоторые действия сдвинуты по времени.

[6] Современное название — Братислава

[7] Первоначальное название отделений контрразведки в России

[8] «Динамитная кампания» — серия взрывов общественных зданий, военных и полицейских гарнизонов в Англии с целью заставить британское правительство дать Ирландии автономию или даже независимость.

[9] Пипифакс — туалетная бумага

[10] Индийский национальный конгресс (Конгресс) — основанная в 1885 году партия в Индии. До 1920-х годов была в лояльной оппозиции к британскому колониальному режиму. Максимум требований — предоставление отдельных конституционных уступок и возможности ввести депутатов в нижнюю палату британского парламента. Один создателей — британец.

[11] Гомруль (англ. Home Rule, «самоуправление») — требование автономии Ирландии в рамках Соединеного Королевства. Вызвало противодействие английских консерваторов, части либералов и проживающих в Ирландии протестантов. Законы о гомруле пытались провести через британский парламент трижды — в 1886, 1893 и 1912 г.г.

[12] Гилберт Дж. Эллиот-Мюррей-Кининмонд, 4-й граф Минто — вице-король Индии в 1905–1910 г.г., Джон Морли — государственный секретарь (министр) по делам Индии с 1905 г. (как и в нашей реальности)

[13] Прозвище ирландцев

[14] Из книги лорда Кинросса о событиях в Турции того времени

Спуская псов войны

И заряжены к изданью перекроенные карты,

Где по новой человечеству делиться

И. Сивак

Дневник императора Николая II

12-го июля 1909 г. Воскресенье. В четверг вечером Австрия предъявила ультиматум с требованиями, из которых 8 неприемлемы для независимого государства. Срок его истек сегодня в 6 час. дня. Очевидно, разговоры у нас везде только об этом. Утром поехал в Красное Село, и в 10 час. состоялся отличный смотр Астраханскому полку. От 11 ч. до 12 ч. у меня было совещание с 6 министрами по тому же вопросу, и о мерах предосторожности, кот. Нам следует принять. Завтракал с офицерами Астрахан. гренад. п. В 2½ поехал в лазарет…. Оттуда в военный госпиталь. Передал приз за лучшую стрельбу в кавалерии Л.-Гв. Гусарскому полку. Произвел смотр 9-му драг. Казанскому и 12-му Гусар. Ахтырскому полкам. Все шефы присутствовали. В 6 час. было производство юнкеров перед столовой палаткой.[2]

Австро-Венгрия. Фиуме (Риека). Июнь 1909 г.

С мостика «Петропавловска» открывалась великолепная панорама Риечского залива. Солнце, поднимаясь, освещало прозрачные, лазурно-голубые воды. Мирную картину нарушали только торчащие тут и там серые утюги боевых кораблей. Слева, около острова Черсо, распластался на воде корпус «Полтавы». «Баян», как наиболее современный корабль, эскадры перекрывал фарватер второго пролива. Капитан второго ранга Русецкий, осмотревшись, опустил бинокль и нервно передернул плечами.

Если говорить честно, причина волнения была более чем серьезная. По какой-то непонятной причине зашедший вчера на рейд Фиуме броненосный крейсер «Кайзер Карл VI» проигнорировал данный ему салют. Понятно, что ждать хорошего отношения от цесарцев русским из-за боснийского кризиса было бы наивно. Но есть же правила учтивости и морского этикета, которые должны соблюдаться всегда. Действия же капитана Шойхенштойфеля выглядели прямым оскорблением русского флага. Мало того, все попытки разрешить дело миром, предпринятые контр-адмиралом Витгефтом, наткнулись на стену непонимания. Австрийцы, начиная от капитана корабля и заканчивая комендантом крепости, словно ослепли и оглохли.

Кроме того, уже под вечер в гавань вошла австрийская эскадра в составе более дюжины вымпелов, включая целых три броненосца типа «Габсбург», очевидно, вызванная приказом командующего флотом, полного адмирала Рудольфа Монтекукколи. Это ясно доказывало, что ни извинения, ни положенный салют не входили в планы австрийцев. Видимой причины столь наглому и абсолютно непонятному поведению имперцев не было. Ну не считать же за повод резкие разногласия по вопросам принадлежности Боснии и Герцеговины? Тем более, что, по имеющимся сведениям, их планировалось вскоре разрешить на конгрессе в Берлине.

Время медленно и неотвратимо подходило к четырем утра, времени, на которое Монтекукколи назначил выход австрийской эскадры с рейда.

— Как вы думаете, рискнут ли австрийцы на выход? — раздался неестественно спокойный голос подошедшего капитан-лейтенанта Корсака.

Как бы в ответ на его вопрос со стороны бухты послышался свист боцманских дудок и на кораблях австрийской эскадры замелькали огоньки.

— Ну-с, увидели, Алексей Петрович? — Русецкий криво ухмыльнулся. — Не собираются имперцы утруждать себя соблюдением элементарной вежливости. Хотя…, — он помолчал и продолжил с горечью, — после Шантунга и Дагушаня только ленивый в Европе не плюнул в нашу сторону. И победили мы не по правилам, и вообще варвары. Если спустим сейчас, так не только австрияки, но даже мальгаши не будут ставить ни в грош Андреевский флаг. Прикажите будить адмирала.

Но этого не понадобилось. Витгефт уже поднялся на мостик и небрежно махнул рукой, останавливая рапорт вахтенного офицера. На некоторое время адмирал замер, вглядываясь в сторону потенциального противника. Лоб Вильгельма Карловича прочертили несколько резких морщин. Решение нужно было принимать и принимать сейчас. Да, как не помянуть «добрым мягким словом» Великого Князя Александра Михайловича, предписавшего посещение австрийского порта Средиземноморским Отрядом. Хорошо, хотя бы «Баян» опять на Тихий должен был уйти уже после посещения Риеки. Легко решать, когда ты далеко от событий или ни за что не отмечаешь. Но когда при тебе наплевали на флаг, на честь России, а, значит, и на твою честь, а ты и «не заметил», убоясь последствий… Нет, он, Витгефт, не потерял честь офицера и не пропил ее в парижских кабаках. Что бы там не злословили за его спиной, намекая на службу в штабах во время японской войны. Будь что будет, но от своих слов отступать не следует. А он велел передать австрийцам, что без салюта их отсюда не выпустит. Следовательно, прочь сомнения и действуем по плану.

— Корабли к бою и походу приготовить! Орудия зарядить в виду неприятеля, стеньговые флаги до половины поднять!

Австро-Венгрия. Риечский залив. Июнь 1909 г.

К тому моменту, когда австрийцы двумя колоннами начали выдвигаться к проходу, русские корабли были готовы «к походу и бою» полностью. «Полтава» скрывался на фоне острова, «Баяна» так же не было видно, но никто не сомневался в том, что Эссен уже выдвигает свой крейсер для флангового удара. Только «Петропавловск» находился посреди прохода, неся все положенные навигационные огни и демонстрируя, что просто так австро-венгерская эскадра не пройдет.

Имперские корабли медленно приближались. Впереди шли броненосный крейсер «Кайзер Карл VI» под флагом полного адмирала Монтекуколи и броненосец «Арпад», за ними — два оставшихся «Габсбурга». Собственно, «Габсбурги» по своей номинальной мощи и защите немного уступали «Петропавловску» и «Полтаве», а «Кайзер Карл» был типичным броненосным крейсером, в чем-то сходным с «Баяном». Далее ползли «Зенты», каждая из которых была «Баяну», как говорится, на один зуб, но только их было целых три единицы. Эсминцы, крутившиеся за крейсерами, никто особо не считал. По счастью в составе эскадры не было только что вошедших в состав флота, но пока не полностью боеготовых броненосцев «Эрцгерцог Карл». При их наличии ситуация для русского отряда была аховой. Ныне же некоторые шансы имелись, причем отличные от ноля.

Граф Рудольф Монтекукколи сейчас мучительно размышлял, следует ли остановиться, дабы избежать нежелательных последствий, или следует довести начатое до конца. Дело было в том, что эрцгерцог Франц-Фердинанд д'Эсте, наследник императора Франца-Иосифа, и, что было весьма существенно, унаследовавший состояние и владения своего дальнего родственника Франца V д'Эсте, герцога Моденского, мешал слишком многим как в Австро-Венгерской Империи, и в Итальянском королевстве. Эрцгерцог пугал сторонников сохранения «добрых старых порядков», составлявших большинство в окружении австрийского императора, своими планами реформ. Он являлся объектом лютейшей ненависти венгерской аристократии за нескрываемое желание покончить со столь удобным и выгодным для них дуализмом. И как ни удивительно, несмотря на дружбу с Вильгельмом II, пользовался искренней нелюбовью германофилов. Собственно, ничего другого сторонник возрождения «Союза трех императоров» и противник войны с Россией ждать не мог. А то, как к нему относились последователи графа Кавура, в комментариях не нуждалось. Инцидент с русскими кораблями стал бы сильнейшим ударом по эрцгерцогу — ведь именно он был истинным создателем современного флота Австро-Венгерской Империи, человеком, добившимся выделения ассигнований и сплотившим вокруг себя тех морских офицеров, которые понимали необходимость флота и знали, как его надо создавать. Что касается лично графа Монтекукколи, то у него были обязательства перед аристократами своего круга, почему он и согласился участвовать в этом предприятии. И не только перед ними — и адмирал решил продолжать, приказав зарядить орудия и двигаться вперед, вытесняя русских из залива.

По всем «законам жанра» первый выстрел, хотя бы предупредительный, должны были сделать русские. Но судьба иногда выдает необъяснимые фортели. Точно также, как в бухте Чемульпо семью годами раньше, не выдержали нервы у австрийского наводчика. Правое переднее орудие выстрелило, и в соответствии с «законом Мэрфи» пятнадцатисантиметровый снаряд, выпущенный с «Кайзера Карла», развалил вторую дымовую трубу на «Петропавловске». Далее события понеслись вскачь. Приняв этот выстрел за приказ об открытии огня, загремел орудиями «Арпад». А следом в сторону «Баяна» начали бить остальные «Габсбурги». Русский крейсер, плохо видимый на фоне берега, избежав попаданий в первые минуты боя, дал полный ход и вышел из зоны поражения, укрывшись за островом.

Монтекукколи, посчитал его маневр за выход из боя и, сосредоточившись на наблюдении за флагманским русским броненосцем. Который, погасив огни, дал ход и начал смещаться к выходу из пролива, активно маневрируя. Но при этом, за короткое время «Петропавловск» «поймал» еще два пятнадцатисантиметровых снаряда в главный бронепояс, по счастью без пробития брони. Но одно дело стрелять по неподвижной (или набирающей ход) мишени, а другое дело по развившему боевую скорость броненосцу, который ведет ответный огонь. Тем более, что наводчики на нем были несравнимы по мастерству с наводчиками австрийской эскадры. Надо сказать, что урок недавней японской войны пошел впрок и подготовка артиллеристов русского флота был поднята на должный уровень. Попаданий по австрийским кораблям пока не было, но вздымающие в опасной близости столбы воды заставляли нервничать дальномерщиков, которые «слегка» ошибались с измерением расстояния, и наводчиков, которые стремились развить максимальную скорострельность в ущерб точности наводки. Эскадра австрийцев приняла строй фронта, дабы создать максимальную плотность огня и «выдавить» этого «русского ветерана» из пролива.

Как ни странно, но первое попадание по имперским судам оказалось совершенно случайным. Наводчики кормовой двенадцатидюймовой башни в азарте неверно установили угол возвышения и… В общем, для австрийцев было бы лучше если бы снаряд поймал один из броненосцев или броненосных крейсеров. Но две с половиной тысячи тонн водоизмещения и всего лишь дюймовая броневая палуба «Асперна» не предусматривали нахождения под огнем тяжелых орудий. Русский бронебойный снаряд пронизал бронепалубу, как шило картон и влетел в машинное отделение. Где, на несчастье моряков «Двуединой монархии» угодил в котел, после чего взорвался. Корабль содрогнулся от клотика до киля, от бортов полетели заклепки и куски металла. Струи пара со свистом вырвались изо всех отверстий, обваривая не только кочегаров, но и прочих членов команды. Невзирая на повреждения корабль, каким-то чудом остался на плаву и сохранил управляемость, и даже ход. «Асперн» выкатился из строя и медленно поплелся в сторону Фиуме. К нему на помощь тут же устремилась пара миноносцев

Надо сказать, что Шантунг весьма сильно повлиял на взгляды флотоводцев. В частности, во многих головах засела мысль о могучих и всесокрушающих фугасах. Конечно недостатки фугасных снарядов были известны. Но как японо-китайская война заставила без критической оценки вооружать корабли линии среднекалиберными скорострелками, так и русско-японская вызвала моду на фугасы. Австрийцы не остались в стороне от модного поветрия и теперь это обстоятельство работало в пользу русских. На «Петропавловск» сыпался град снарядов, но ни один из попавших в него двадцатичетырехсантиметровых и девятнадцатисантиметровых снарядов, не говоря о более мелких, не смог пробить броню. Однако задачу свою по отвлечению внимания австрийцев флагманский броненосец выполнял достаточно успешно. Тем более, что он не выступал в качестве простой мишени и огрызался ответным огнем из всех орудий

К тому же начали проявляться недостатки австрийского кораблестроения, помноженные на австрийскую же тактику.

Надо сказать, что, поставив задачу по «выдавливанию» русских кораблей, Монтеккуколи оказался в невыгодном положении. Во-первых, строем фронта могли двигаться не более двух, а позднее — трех кораблей, в результате чего оставшиеся корабли линии не могли вести огонь и участвовали в начальном этапе боя практически в качестве статистов. Причем они вынуждено снизили ход, дабы не попасть под шальной снаряд, как несчастливый «Асперн». Во-вторых, в первой линии оказался слабый корабль в виде флагманского крейсера. Ну, а в-третьих, сосредоточившись на флагманском броненосце, австрийский адмирал напрочь забыл о других русских же кораблях. Наказание последовало незамедлительно.

Как только линейные корабли австрийцев втянулись в пролив, как из-за острова появились остальные русские корабли. Явление русского броненосца в сопровождении броненосного крейсера делало положение оставшихся пока невредимыми крейсеров, не говоря о прочей миноносной мелочи, весьма печальным. Четыре двенадцатидюймовки плюс семь семидюймовых[3] орудий бортового залпа, не считая противоминных скорострелок, превращали возможную атаку легких сил в вариант извращенного самоубийства. Да и броненосные австрийские корабли оказались в неудобном положении. Так как из-за узости прохода совершить поворот было сложно, а само расположение артиллерии позволяло выставить только две двадцатичетырехсантиметровки против четырех двенадцатидюймовок. Не говоря уже о том, что русские орудия были банально дальнобойнее, да и в маневре ни «Баян», ни «Полтаву» ничто ограничивало, в отличие от оппонентов.

Зная относительно слабое бронирование «Полтавы» и ее преимущество в орудиях крупного калибра, ее командир, Герман фон Берг, повел бой с дальней дистанции. С учетом подготовки русских комендоров уже третий залп дал накрытие ближайшего «Бабенберга». И накрытие весьма неприятное для австрийцев, поскольку оказалась разрушена рулевая машина. Броненосец выкатился из строя, почему-то сразу прекратив огонь. Этим немедленно воспользовался «Баян». Конечно, броненосный крейсер слабый противник пусть и относительно небольшому и недовооруженному, но броненосцу. Однако, по мнению командира крейсера, капитана первого ранга фон Эссена, риск стоил выигрыша. Развив максимальную скорострельность из семидюймовок, русский крейсер на полном ходу направился к неуправляемому вражескому кораблю. Однако паника на австрийце уже прекратилась, и он смог открыть ответный огонь. Но русский крейсер продолжал атаку. Башенные семидюймовки били на пределе скорострельности, чуть медленнее палили стоящие в казематах, заодно отгоняя миноносцы и помогая противоминным трехдюймовкам. Но и противник не дремал… Вот корпус русского крейсера содрогнулся от попадания вражеского снаряда, но он, не потеряв хода, продолжал двигаться вперед. Несмотря на меньший калибр совей артиллерии, «Баян» смог нанести «Бабенбергу» очень серьезные повреждения, стреляя фугасными по плохо забронированной корме и бронебойными по казематами и башням. Один из бронебойных снарядов, весом в четыре с лишним пуда, попал точно в основание башни главного калибра и вывел из строя ее и единственное орудие главного калибра. С учетом разбитых казематов и слабого огня шестидесятишестимиллиметровых противоминных пушек, Эссен рискнул подобраться гна дистанцию торпедного выстрела. Тем более, что находящийся под обстрелом «Полтавы» «Габсбург» вел ответный огонь только по броненосцу, игнорируя «Баян».

Мелькнул огонек выстрела минного аппарата, затем резкий отворот на правый борт. Выпустив торпеду «Баян» окончательно отвернул в сторону. Еще пара австрийских снарядов среднего калибра разорвались на палубе, осколки брызнули в разные стороны, разрывая вентиляторы и дырявя заднюю дымовую трубу. Ход крейсера упал, но дело было сделано. Торпеда, дойдя до уже пострадавшей кормы, ударила в правый винт. Конечно, одной торпеды для поражения броненосца оказалось мало, но сорванный винт, отброшенный в сторону, медленно начал погружаться на дно. Тем более, что сорванным винтом дело не ограничилось. Взрыв сорвал с места гребной вал, который погнулся, и весь корпус броненосца пробила крупная противная дрожь. В дополнение к этому разошлись листы обшивки, в результате вода устремилась внутрь корабля. Кроме того, и через разбитые уплотнения дейдвудных трубок вода начала проникать в машинное отделение. Артиллерия «Бабенберга» окончательно замолчала, броненосец пошел по непонятному курсу, закручивая его к проходу. А на мачте взлетел сигнал «Не могу управляться». Практически одновременно с этим снаряд с «Петропавловска» разбил каземат птянадцатисантиметрового орудия «Карла», уничтожив весь расчет. Таким образом, лишив комиссию австро-венгерского флота (а, заодно, и будущих историков) возможности узнать из-за чего, собственно, был открыт огонь по русским.

Монтеккуколи достаточно трезво оценил обстановку: вражеский (а он воспринимал «Петропавловск» именно как вражеский) броненосец, не взирая на сбитую трубу, пожары на палубе и разрушенные надстройки, тонуть не желал. Как и сражения русско-японской войны, этот бой подтвердил «красивую» эффектность, но очень слабую эффективность фугасов по хорошо бронированному кораблю. Даже потеря средней башни правого борта, в результате попадания снаряда с «Арпада», оборвавшего оба пятисполовинойдюймовых ствола, не сильно повлияло на его огневую мощь. Русские ответили на это пробоиной в носовой части «Габсбурга» и попаданием в носовую башню «Арпада», на какое-то время выведя ее из строя. Попадание получил и флагманский корабль австрийцев. Со второй линией дела обстояли куда хуже. «Бабенберг» был выведен из строя и лишен хода и управления, а бронепалубные крейсера не были соперником даже новейшему броненосному крейсеру русских, не говоря уже о броненосце. Тем более, что при попытке разворота «Габсбург» сбросил скорость и попал под накрытие залпа из двенадцатидюймовок «Полтавы». Полубронебойные русские снаряды ломали броню и, разрываясь внутри корпуса, наносили серьезные повреждения. Учитывая преимущество в орудиях крупного калибра и лучшую подготовку русских комендоров преимущество было целиком на стороне «Полтавы» и «Баяна». Выход из строя «Габсбурга» при продолжении боя был вопросом времени, причем не столь уж долгого. Следовательно, как понимал адмирал, скоро пара оставшихся кораблей окажутся между двух огней. Орудия крепости же молчали. То ли береговые наводчики опасались попасть в своих, то ли комендант сейчас связывался с Веной, пытаясь получить указания, что делать. Рудольф повернулся к командиру крейсера.

— Задробить стрельбу. — на недоуменный взгляд лининешифтскапитана он ответил злобным взором из насупленных бровей и продолжил. — Отходим к Фиуме.

На «Петропавловске» понадобилось несколько минут, чтобы понять, что бой окончен. Вначале австрийцы прекратили стрельбу и, сбросив скорость, увеличили разрыв с продолжавшим отходить броненосцем. Затем вытянулись в линию и, последовательно разворачиваясь, потянулись к рейду Фиуме. Заметив данный маневр прекратила стрельбу и «Полтава». Русские корабли оттянулись за остров, давая возможность австрийцам выйти из боя.

К пострадавшему «Бабенбергу» выдвинулись миноносцы. Часть их команд перебралась на броненосец, включившись в борьбу за живучесть. А от Фиуме уже выдвигались вызванные по радио спасательные буксиры. Видно было, что без их помощи можно было потерять оба сильно поврежденных австрийских корабля.

— Все, господа, — сняв фуражку и вытерев пот со лба, произнес Витгефт. — Преподали наглецам урок. Передайте на «Баян» и «Полтаву» приказ об отходе.

Он немного помолчал, а затем продолжил.

— Господа офицеры, рекомендую вам составить рапорта составить рапорта о ходе боя. Как отреагируют под Шпицем, пока не ясно и вовремя поданные сведения могут сыграть… Возражения не принимаются.

Русский отряд, собравшись, направился в сторону Италии. Необходимо было срочно доложить о произошедшем инциденте и дождаться дальнейших инструкций. Невзирая на неопределенность ситуации и возможность наказания, настроение у людей было достаточно бодрое: все же на Руси предпочитали учить хамов и наглецов так, чтобы в иной раз неповадно было.

Австро-Венгрия. Опатия и Фиуме (Риека). Июнь 1909 г.

Репортер газеты «Сан» с редким именем Джошуа и не менее редкой фамилией Браун, вышел из казино в расстроенных чувствах. Ночь прошла впустую. Невзирая на огромное количество разнообразных отдыхающих людей света и полусвета ныне в Опатии было тихо. Никаких скандалов, истерик, вызовов на дуэль, пьяных выходок и прочих событий, интересных взыскательному британскому читателю, не произошло. Ну, а раз нет репортажей, то нет и гонораров.

«Очевидно, придется сочинять очередную «утку», если только бог не смилуется и какая-нибудь континентальная дама полусвета под воздействием спиртного или популярного в богемных кругах кокаина не нарушит все возможные и невозможные правила приличия. Вот тогда это будет статья, да еще снабженная фотографиями…иэх! И зачем только сюда послали меня, а не коллегу Чейза!»

Мечтания о «горячей скандальной новости» прервал грохот, долетевший со стороны залива.

— Гроза, что ли, — медленно протянул его вечный напарник Билл, рыжий высоченный шотландец с лошадиной физиономией, поправляя на шее ремень новомодного «Кодака». — Ого, еще один раскат! Вот это громыхает, клянусь святым Патриком!

В отличие от Билла Джошуа звуки опознал. До того, как попасть в «Сан» он поработал военным корреспондентом и в Трансваале, и в Японии, так что опознал доносящиеся звуки без долгих размышлений. Подобную «грозу» он слышал, находясь на «Микасе», когда японская эскадра подошла к Порт-Артуру. Подошла добивать остатки русской эскадры, которую должны были основательно проредить миноносные отряды, а вместо этого нарвалась на жесткий отпор. Звуки стрельбы корабельных орудий навсегда отложились в его памяти. Тем более слухи о том, что австрийцы отказали русским в даче салюта уже разошлись по всему побережью. То, что «русские медведи» не оставят это хамство безответным, было очевидно. Джошуа размышлял недолго.

— Черт побери, кажется, местные гунны сцепились с медведями! Билл, ищи извозчика, надо срочно ехать в Фиуме. А, Джонни (он заметил рядом с собой коллегу — репортера и фотографа в одном лице, из «Обсервер») ты тоже тут? Фотоаппарат с тобой? Можешь проехаться в сторону Адриатики, туда австрийцы погонят «казаков». Снимай, что сможешь. Мы же в Фиуме, попытаемся выяснить, что там произошло.

Репортерское чутье не обмануло Брауна. К его сожалению отсутствие бинокля или подзорной трубы, а также предрассветные сумерки не позволяли отследить весь ход событий. Но грохот орудий, а также более громкий звук, напомнивший на взрыв мины, говорили о том, что идет серьезный бой. Какое соотношение потерь в бою между русскими и австрийцами его не интересовало. Да и победитель этого боя интересовал еще меньше. Главное — само событие. И надо получить максимально возможную информацию о его итогах.

Когда же они достигли гавани, то результаты инцидента были уже видны невооруженным глазом. К входу в гавань портовые буксиры тянули сильно осевший в воду австрийский крейсер. Даже такому «сухопутному крабу» как Уильям, стало ясно, что данная посудина «не жилец» и поддерживают ее на плаву только для того, чтобы, погрузившись в воду, она не перегородила фарватер. Судя по мельтешащим на пристани санитарам и их количеству было понятно, что и экипажу сильно досталось. Находившиеся далее корабли так же не производили впечатление целых и невредимых, напоминая возвращавшиеся в гавань японские корабли после боя у Шантунга.

Да, этот репортаж явно уже не для «Сан», но…для настоящего джентльмена шпионаж и разведка не позор, а вполне почетное занятие, способствующее процветанию родины и короля. Так что, чем быстрее он сможет передать информацию, тем лучше. Тем более за такой «репортаж» можно было получить больше фунтов чем за фотографию, например, графини Хотек, допустим, скачущей голышом по «Площади героев» в Будапешт.

— Так, Билли, снимаешь все, что только можно, и пулей, ты понял, пулей переправляешь снимки в редакцию. Да не дежурному редактору, а самому сэру Эндрю. Давай, пока полиция не проснулась и не оцепила гавань.

Сам же Браун побежал к телеграфу, на ходу составляя «статью». Ему нужно было передать чистые факты и наблюдения. Запоминать, анализировать, сжимать в минимальное количество слов информацию, он умел и умел очень профессионально. А вот в каком виде это выйдет в печать, да и выйдет ли вообще, будут решать другие люди. Те, что связаны с правительством и разведкой.

Австрийская полиция и контрразведка слишком долго «просыпались». К тому моменту, когда из гавани Фиуме начали изгоняться все посторонние, а телеграф закрыт для частных лиц, дело было уже сделано. Билл двигался по железной дороге по направлению к Кале, не жалея ни себя, ни полученных от Джошуа денег. Ну, а телеграмму Брауна дежурный редактор уже успел передать курьером в «один известный дом», где она оказалась в руках малоизвестного британского капитана Мэнсфилда Смит-Камминга. Еще через три дня у того же капитана на руках оказались и фотографии «героического» флота Австро-Венгрии.

Маховик событий начал раскручиваться вне зависимости от мыслей и желаний сторон, изначально вовлеченных в инцидент.

Российская Империя. Санкт-Петербург, Зимний дворец. Июнь 1909 г.

Николай сегодня с утра пребывал в преотличнейшем настроении. Во-первых, Ольга наконец-то не только согласилась стать его женой, но и первый раз переночевала в его комнате. К тому же, к немалому удивлению Николая, оказалась девственницей. То есть он у нее стал первым и единственным… Что очень льстило императору. А что касается сплетен и разговоров — друг Василий неожиданно не только для него, но, похоже, и для себя самого оказался просто отличным организатором, и его «опричники» заслуженно носили свое прозвище. Они знали, казалось, все и обо всех. Отчего у многих любителей посплетничать о Его Величестве языки резко спрятались на положенные им места.

Кроме того, сегодня после завтрака он планировал съездить в Кронштадт и немного попутешествовать на борту новейшего линкора, носящего столь дорогое ему имя. Потом небольшое поход в район Гельсингфорса линейной полубригады из «Ингерманланда» и «Андрея Первозванного» в сопровождении крейсера «Аскольд», вошедшего в строй в прошлом году после ремонта. Затем учебные стрельбы всех трех кораблей по движущейся мишени и смотр новейших подводных лодок типа «Белуга».

И ведь как прекрасно все начиналось! Позавтракав с детьми и Ольгой, Николай уже собирался приказать готовить стоящий у специального причала катер, чтобы отправиться в Кронштадт. Идиллия была прервана сообщением о прибытии адмирала Дубасова, который просился на доклад «незамедлительно вследствие возникших обстоятельств неодолимой силы». Почему-то императору вспомнилось Чемульпо и появилась уверенность, что он зря не послал ответную телеграмму Сандро.

Вошедший Дубасов выглядел… странно. Словно пациент, у которого только что вырвали зуб. И радостно, что все кончилось, и боль такая, что думаешь — не проще было терпеть и дальше. Похоже было, что адмирал так и не решил для себя, как относится к принесенной им новости.

— Что случилось, Федор Васильевич? — сразу задал вопрос император вошедшему управляющему морским министерством

— Неожиданные известия, Государь. В Фиуме был бой между нашей эскадрой и австрийцами, — ответив, Дубасов достал из папки доклад Витгефта, уже перепечатанный с телеграмм на обычную бумагу.

«Настоящим довожу», — Николай читал быстро, стремясь понять, что произошло. — «Средиземноморский отряд в составе… под флагом…так, Витгефт…Вспомнил, — на память он никогда не жаловался, ни тогда, ни теперь. — Контр-адмирала получил за отличие в действиях против боксеров. Войну с японцами провел в штабе Алексеева. Особых талантов не отмечено… вследствие нанесения оскорбления Российскому Флагу. Ну, тут я бы тоже также действовал, молодец адмирал. После произведенного в пять-двадцать по местному времени выстрела со стороны австрийцев повредившего вторую трубу флагманского корабля… Господи, милостивый, спаси и сохрани, опять Чемульпо! Кто же уцелел? Пришибу Сандро за его идею! Проверил и припугнул, — император задавил нарастающий гнев усилием воли, — так…ответным огнем учебного отряда был поврежден вражеский крейсер, а далее броненосец, так, это уже легче, это не так интересно. Ага, вот и итог…В шесть часов семь минут вражеская эскадра вышла из боя и вернулась на рейд Фиуме. Наши потери составили… Так, потери незначительные, цесарцы, если верить докладу много больше потеряли» — он поймал себя на чувстве сожаления, что австрийцам досталось так мало. — Ну ладно, хватит. Все уже понятно».

Николай внимательно взглянул на Дубасова, который поежился под неожиданно суровым императорским взглядом, однако браво продолжил доклад.

— Государь, инцидент стал достоянием широкой публики. Я виделся с Урусовым, который, как вы знаете приехал на несколько дней из Вены, и нашел его в совершеннейшем волнении. Английские и французские репортеры уже дали статьи в газеты, причем статьи все весьма негативного содержания по отношению как к нам. Скоро прибудут снимки… и тогда скандал разгорится до небес. Лев Павлович серьезно обеспокоен тем, что его связи при Венском дворе окажутся беспомощны. Австрийцы потребуют крови…

«Интересно, что затребуют австрийцы? Собственно говоря, проблема не Вене, как таковой, а в Германии. Кого поддержит Вилли. Какой договор перевесит в его глазах? Если поддержит Франца-Иосифа из-за того, что Венский двор единственный союзник Берлина, тонем придется тяжко. Англичане могут удержать французов от вмешательства. К тому же и Стамбул, несмотря на усиливающееся влияние англичан и французов, прислушивается к тевтонским словам. И японцы не упустят возможности взять реванш. Новая Крымская война? Выдержим ли… Итак, сейчас все зависит от того, что решит Вильгельм».

Он мерил шагами комнату, сопровождаемый преданным взглядом Дубасова, обкатывая эти мысли то так, то этак. Но пока никак не находил выхода из сложившейся ситуации. Вена, Лондон, Стамбул… а возможно и Берлин с Парижем — будут против него. На какое-то время возникло желание решить дело миром, но тут же погасло. Мирное решение подразумевало падение авторитета его, как императора, и необходимость выдать «виновного» на суд австрийцев. А это неприемлемо.

Формальное же наказание Витгефта, без выдачи его, австрийцев точно не удовлетворит. Есть незначительная возможность уладить все миром, принеся взаимные извинения и «наказав» контр-адмирала при условии такого же «наказания» Монтекукколи. Но тщательно подумав, Николай отбросил их малореальные. Уж очень нехорошо звучала фраза о том, что сведения о произошедшем появились в европейских газетах. А уж как подадут информацию эти писаки, можно было понять по недавно закончившейся войне.

— Шлите телеграмму генерал-адмиралу и мобилизуйте флот. Средиземноморскому отряду — по способности, но без промедления, возвращаться на Балтику. «Баяну» срочно пройти Суэцкий канал и идти к Индийскому отряду, которому быть готовым вернуться в Порт-Артур или Владивосток.

— Слушаюсь, Государь, — Дубасов, получив конкретные указания и отбросив сомнения, словно помолодел и, лихо развернувшись на каблуках, стремительно вышел из кабинета. Ему на смену в кабинет просочился дежурный флигель-адъютант.

— Вызывайте Дурново, Редигера и Остен-Сакена, — приказал Николай. И отправился завтракать. Дела делами, а второй завтрак никто не отменял.

Британская империя. Лондон, ул. Уйатхолл, Адмиралтейство. Июнь 1909 г.

Невзирая на лето сентября, погода в Лондоне стояла сырая и весьма промозглая. Во всяком случае, Первый Лорд Адмиралтейства предпочел, чтобы камин в его кабинете был разожжен. Хотя в такую погоду он был к месту, позволяя не замечать творящегося за стенами безобразия.

Посетителя принимал сэр Уинстон Черчилль, недавно ставший Первым Лордом Адмиралтейства, из-за пертурбаций в кабинете министров Его величества, вызванном болезнью и отставкой премьер-министра Кэмпбелл-Банермана. Он слегка развалился в кресле рассматривая на расположившегося на другом конце стола коммодора Пэкинхэма. Коммодор, бывший представителем и инструктором от британского флота в Японии, сейчас пребывал в невысокой должности командира крейсера «Энтрим», находящегося в резерве. Поражение его подопечных несколько подпортило карьеру коммодора и потому он был практически не занят по службе.

Но вызов его к сэру Уинстону последовал именно вследствие его опыта и как сотрудника военно-морской разведки, и как бывшего инструктора японского флота во время войны. Ну, и как человека, имеющего опыт войны с русскими, пусть даже и чужими руками. Однако сразу переходить к сути дела Уинстон не спешил, предпочитая исподволь выяснить то, что думает его подчиненный по поводу прошедших событий.

— Ну, что вы можете сказать по этому поводу? — сэр Уинстон подвинул стопку фотографий к коммодору. Отблески огня в камине играли на моржовых усах и худом лице сэра Уильяма Пэкинхэма, и скрывали проявления эмоций, если они вообще могли проявиться на его всегда невозмутимом лице. Уильям не торопился с ответом, внимательно рассматривая фотографии. Уинстон не менее терпеливо ждал. Наконец Пэкинхэм растасовал фотографии по ему одному понятным признакам и поднял глаза на своего начальника.

— Весьма интересная картина, сэр, весьма интересная.

Он замолчал и протянул Первому лорду адмиралтейства фотографию, на которой был виден сильно поврежденный крейсер, удерживаемый буксирами.

— Это австрийский легкий крейсер типа «Зента». Можно сказать, аналог наших «скаутов». И этот «скаут» попался под ноги «большим дядям». Посмотрите, — Уильям протянул еще пару фотографий, — все повреждения вызваны внутренним взрывом. Причем это не взрыв котлов, хотя он тоже имел место. Похоже, причиной повреждений явилось попадание крупнокалиберного снаряда. Австрийцам еще сильно повезло, что их посудина осталась на плаву. Теперь смотрите сюда, сэр. Тут, конечно, сложно рассмотреть, но это «Кайзер Карл VI». Монекукколи любит использовать его в качестве флагмана. Так вот, я вижу уничтоженный каземат орудия. А тут, явное пробитие брони, чуть ниже еще одно. На паре броненосцев так же видны следы попаданий. Теперь самое интересное. Видите, данный корабль основательно осевший на корму? Это броненосец типа «Габсбург» и я думаю, необходимо попадание торпеды, чтобы нанести ему такие повреждения. А вот и их обидчики. Эти силуэты я помню, причем помню очень хорошо. Это — «Петропавловск». Тот большой крейсер — «Баян», причем модернизированный и вооруженный новыми немецкими семидюймовками. Третьего не разберу, но, по моим сведениям о русском флоте, наиболее вероятно это — однотипная «Петропавловску» «Полтава». Броненосцы не новые, но отремонтированные и модернизированные. Однако русским тоже досталось, дымовая труба на «Петропавловске» еле дышит. Таким образом, произошло столкновение между русскими и австрийцами, причем, если судить по этим снимкам, Фортуна повернулась к австрийцам своим седалищем.

Сэр Уинстон несколько раз хлопнул в ладони, показывая полное удовлетворение.

— Надо отдать нужное Смит-Каммингсу, он сумел неплохо отладить свою службу. Кроме штатных разведчиков он привлек и кучу щелкоперов, которые посылают полученную информацию в первую очередь ему, — заметил сэр Уильям. — Насколько я в курсе эти фотографии получены от журналистов, удачно оказавшихся на, так сказать, месте происшествия.

— А вы неплохо осведомлены, сэр Уильям.

— Ну, что вы, сэр Уинстон, всего лишь слухи, сплетни и газетные статьи, — невозмутимо отозвался Пекинхэм. — Правда я сомневаюсь в том, что те статьи, что вышли в наших газетах, включая желтую прессу, появились без высочайшего одобрения. Тем более, что тон заметок, мягко сказано, язвителен по отношению и к русским, и к австрийцам. Полагаю, поставлена задача максимально взбесить Вену и заставить перейти к решительным действиям.

Первый Лорд Адмиралтейства кивнул, выражая свое согласие с сэром Уильямом. Похоже он не ошибся в выборе исполнителя. Значит можно продолжить.

— Понимаете, Уильям, вы абсолютно верно оценили ситуацию. Если произойдет дальнейшее развитие эскалации, то наши интересы не пострадают. Хм-м, совсем не пострадают. И, полагаю, развитие событий может пойти таким образом, чтобы у австрийцев не осталось никакого иного варианта, кроме объявления войны России. Естественно в одиночку вы не сможете отследить это, но вы должны продумать, как повлиять на верхушку австрийского флота. В настоящий момент русские корабли, участвовавшие в этом инциденте, находятся у побережья Италии в ожидании подхода остальных судов отряда. На это уйдет еще два — три дня. Кроме того, по имеющимся сведениям, «Петропавловск» не сможет развить скорость более четырнадцати узлов, причем на краткое время. Так, что у австрийцев есть шанс, используя новейшие суда, сыграть «матч-реванш». Ваша цель добиться, чтобы такое желание у них появилось. Ну, и кроме желания, у них должна появится свежая информация о том, где находятся русские корабли и куда они направляются.

— Я полагаю, сэр, русский отряд нам не нужен не в Средиземном море, и не на Балтике? Да и уменьшение австрийского флота на скаут и старый броненосец слишком мало, по сравнению … с необходимостью.

— Вы абсолютно правильно полагаете, коммодор. Чем меньше австрийских «кораблей» окажется в Средиземном море, тем более спокойно будет нашему флоту. Если же русские исчезнут вообще, то нашего короля это не опечалит. Но, если я Вас правильно понимаю, Вы питаете некоторые сомнения?

— Я не вполне уверен в реакции австрийцев, сэр. Конечно, эмоции там бурлят, как лава в вулкане, но, исходя из текущего расклада стратегического пасьянса, позволю себе усомниться в том, что престарелый император испытывает сильное желание воевать с Россией. Да и, как вы знаете, эрцгерцог… Кроме того, и пруссаки пока не испытывают желания защищать Вену с позиции силы.

— Что же касается русского царя, как и австрийского императора, то их печали и заботы нас не беспокоят. Берлин. А Берлин, предполагается, не оставит своего единственного союзника на растерзание. Так, что приступайте к делу и держите меня в курсе. Мы же, со своей стороны, приложим все усилия для того, чтобы правильное решение австрийского морского штаба нашли полное понимание и одобрение у Франца-Иосифа. Так, что вам придется покинуть берега Темзы и отправиться на берега Голубого Дуная. В качестве военного агента. Все документы вы получите у моего секретаря.

Первый Лорд Адмиралтейства не стал объяснять, что уже принято решение, согласно которому немедленное начало войны между Австро-Венгерской и Российской империями было сочтено отвечающим интересам Британии. Тем более, что война должна была вовлечь в боевые действия и Германию, которая не могла оставить своего единственного союзника «на растерзание медведю». Тем более, что у немцев должно было сложиться впечатление, что все будет происходить при благожелательном нейтралитете англо-французских союзников.

А вот что английский флот предпримет в действительности, уже обговорено между первыми лордами Черчиллем и Фишером, премьер-министром Асквитом и несколькими заинтересованными лицами из деловых и придворных кругов. И Черчилль был весьма рад, что чутье его не подвело. Отказавшись от должности министра внутренних дел и согласившись на более низкую должность в адмиралтействе он оказался в кругу людей, творящих историю… и свою удачную карьеру.

Австро-Венгрия. Вена, дворец Хофбург. Июнь 1909 г.

В Двуединой монархии формально две столицы. И соперничество между ними не уступает соперничеству между австрийцами и мадьярами. Если Венская опера больше по размерам, чем Будапештская, то последняя берет лучшей акустикой. Да и вообще на каждое венское здание в Будапеште есть аналог. Будапешт даже превзошел Вену размерами центральной части и тем, что в нем уже построили метро. Но, вся политика делается в Вене, а конкретнее в императорских резиденциях — зимнем дворце Хофбург и летнем Шенбрунне.

Именно в Хофбурге собрались люди, от которых зависело очень многое в империи, что уже было довольно необычно. Кроме императора Франца-Иосифа тут находились начальник Генерального штаба Франц Конрад фон Хетцендорф, министр иностранных дел граф Алоиз фон Эренталь, начальник разведывательного бюро генерального штаба Гизль фон Гизлинген, эрцгерцог Франц-Фердинанд и «герой дня» Рудольф Монтекукколи. Адмирал сильно нервничал, предчувствуя изрядную взбучку. Конрад, напротив, был в возбуждении от открывающихся перспектив — сейчас, как никогда, его желание войны с Россией было близко к осуществлению. Эрцгерцог же был банально зол на всех и вся, на русских, сербов, флот, разведку, МИД. А особенно — на фон Хетцендорфа с которым он постоянно сталкивался, осаживая неуемного «ястреба». Теперь воинственный начальник Генштаба имел на руках все козыри, а Франц-Фердинанд ничего не мог противопоставить им кроме собственных предчувствий. Но император в предчувствия других не верил.

Франц-Иосиф, вопреки своим привычкам, восседал за столом, оглядывая всех тяжелым взглядом из-под насупленных бровей. Седые бакенбарды воинственно топорщились и казались еще больше из-за блестящей императорской лысины. Он не спешил начинать разговор. Время стало медленно-тягучим, как патока. Наконец император тряхнул головой и вперил взгляд в Монтекукколи.

— Что ты можешь сказать мне, граф?

Адмирал неспешно поднялся со стула и вперил в императора верноподданнический взгляд. Он не знал про соответствующий пункт Петровского устава, но инстинктивно принял вид «лихой и придурковатый». В своей правоте он был уверен, осталось только убедить в том императора. Тем более, что против него мог выступить только эрцгерцог.

— Ваше Императорское и Королевское Величество! Как вам, несомненно, известно, я прибыл в Фиуме в тот момент, когда там находился русский отряд под флагом адмирала Витгефта. Так как уведомлений на этот счет не поступало, и я пребывал в полном неведении, то не смог ответить салютом на салют. На заявление русского адмирала о переносе салюта ответил, что по плану я должен выйти в море еще до подъема флага и предложил ему, в порядке компенсации, так же не салютовать мне. Данная попытка примирения осталась без ответа, русские продолжали настаивать на своем. Согласиться же на их требования, без умаления достоинства Вашего Величества и моего достоинства я не мог. (Тут Монтекукколи врал без зазрения совести: во-первых, выход в море на следующее утро он назначил из своих соображений, а во-вторых, эскадра была вызвана по радио, для создания превосходства над русским отрядом. Впрочем, судовые журналы были уже подчищены и в них внесена озвучиваемая версия. Виновным же в подлоге адмирал себя не считал.) Русские попытались помешать нашему выходу, расположив броненосец поперек фарватера. Мы пытались выдавить его навалом, но в этот момент с нашей стороны был произведен выстрел. Как удалось выяснить, весь расчет пятнадцатисантиметрового орудия состоял из мадьяр, ненавидящих русских. У кого из них не выдержали нервы, и кто открыл огонь без приказа, установить невозможно (версия была сделана на скорую руку и шита белыми нитками, но для внутреннего потребления годилась). К сожалению, бог оказался не на нашей стороне.

Излагая свою версию, Рудольф поглядывал на императора, но признаков неудовольствия не улавливал. Похоже, он и хотел услышать такой вариант развития событий.

— У кого есть вопросы? — Франц-Иосиф сделал вид, что не замечает сигналов своего наследника и кивнул начальнику Генерального штаба.

— Скажите, Рудольф, — вступил в разговор Конрад, — были ли свидетели начала боя?

Адмирал благодарно мазнул взглядом по начальнику Генерального штаба, благодаря его за поддержку.

— Нет, третьих лиц не было. Только мы и русские.

— Значит, имеется их слово, против нашего слова, — задумчиво произнес император. — Не столь уж плохой вариант. Алоиз?

— К нашему глубокому сожалению, русский министр иностранных дел оказался весьма шустрым и буквально спустя пару часов после получения в Петербурге телеграмм от Витгефта, нам официально вручили ноту протеста. Наша нота протеста была составлена и вручена русским уже после этого. К сожалению, русские выиграли этот раунд. Далее, наша полиция оказалась весьма нерасторопна и допустила утечку информации. В этот же вечер информация оказалась в английских газетах, как я полагаю, с благословления Форин Офиса, да и не только его. Тон заметок — возмутительный. С другой стороны, британцы направили к нам нового военного атташе, Уильяма Пекинхэма.

— Он был инструктором у японцев во время войны. А также мой, х-м-м, коллега, — добавил фон Гезлинген. — Это явный знак того, что британцы находятся на нашей стороне. Кроме того, я получил сведения от японских и османских коллег, что они рассматривают возможность вступить в войну на нашей стороне.

— Если дозволено будет мне подвести итоги, господа, — снова вступил в разговор фон Эренталь. — Присылая Пекинхэма, англичане дают понять, что их симпатии и возможная поддержка на нашей стороне. Берлин — наш союзник, пусть и заключил договор о ненападении с русскими. Кто останется с Россией? Французы? Так достаточно окрика с Альбиона и они останутся нейтральными. Не верите? А как они повели себя во время японской войны? Кроме того, из-за договора с германцами отношения между Францией и Россией весьма напряженные и отнюдь не напоминают союзные. И если русские решат довести дело до объявления войны, то им же будет хуже! Германия вынуждена будет выступить на нашей стороне, ввиду несомненного casus foederis[4]! Так, что нам нельзя спускать русским их выходки.

— Как я полагаю, вы склоняетесь к этому мнению, господа?

— Да, Ваше Императорское Величество, — ответил за всех Конрад.

Эрцгерцог решительно поднялся с места.

— Вы не удосужились даже выслушать мое мнение, господа. Я полагаю, что открытое столкновение с русскими будет для нас самоубийством!

— Помилуйте, экселенц, — фон Хетцендорф решил выступить от лица всех «ястребов», — какое самоубийство? На нашей стороне практически вся Европа. В конце концов их армия только недавно реформирована и еще не сколочена в новых условиях. Нет новых тяжелых артиллерийских систем, пулеметы только ставят на поточное производство. Кроме того, они будут вынуждены оставить корпуса против Германии, японцев, турок и в Туркестане. Сейчас их армия слаба как никогда.

Он помолчал, выразительно поглядывая на императора, а затем продолжил.

— Полагаю, нам необходимо предъявить русским ультиматум и тем самым вынудить объявить войну.

— Оставьте меня, я должен подумать, — неожиданно мрачным тоном произнес Франц-Иосиф.

Участники совещания потянулись к дверям, за исключением эрцгерцога. Дождавшись, пока закроется дверь, Франц-Фердинад повернулся к императору.

— Ваше Величество, позволите? — Дождался кивка головы и продолжил. — Дядя, то, что предлагают наши «ястребы» приведет к нашему поражению. Позволь, не возражай, дай мне сказать! Да, Конрад говорил правду, но не всю правду. Да Европа настроена антироссийски. Но японцев никто не поддержал, даже союзные британцы. Нас они тем более оставят один на один с медведем. Мальчиками для битья русские не будут. Сомневаюсь и в том, что французы останутся в стороне: разгроми мы русских, и они останутся один на один с пруссаками и нами. А это значит, что они вынуждены будут вступить в войну. Британцам же я не верю ни на крейцер. Подумайте дядя. Лучше отправить Монтекукколи на пару месяцев в отставку, при условии, что царь загонит Витгефта в Сибирь. Еще не время для начала войны. У нас не меньшие проблемы с вооружением, чем у противника, а половина армии, если не больше, потенциальные трусы и предатели.

— Ваша светлость, я выслушал тебя, — все также неторопливо и мрачно ответил император. — А теперь оставь меня. Я должен подумать и принять решение…

К вечеру Алоиз фон Эренталь получил приказ о составлении ноты к русским с требованием немедленных извинений, и а также выдачи Витгефта австрийской стороне для последующего предания его суду. Одновременно фон Хетцендорфу было выдано распоряжение о начале тайной мобилизации. Доводы эрцгерцога были проигнорированы: Австро-Венгрия начала готовится к войне, которую планировалось завершить малой кровью и в максимально короткий срок.

Австро-Венгрия. Вена, дворец Хофбург. Июнь 1909 г.

Библиотека в Хофбурге выглядела не менее помпезно, чем весь остальной дворец: огромное пространство под куполом, фрески, статуи, сводчатые окна, великолепные кресла. Эта красота имела и оборотную сторону. Для того, чтобы работать в такой обстановке, надо было иметь привычку. Франц-Фердинанд привычен к такому был, однако сегодня работать не мог. Точнее сказать, не хотел. Как и не хотел никого видеть. Именно поэтому, подхватив первую попавшуюся под руку книгу, он удалился в библиотеку, отдав слугам приказ никого к себе не допускать. Эрцгерцог не стал зажигать электричество, предпочтя пару свечей, получившийся полумрак более соответствовал его настроению и делал обстановку как-то домашнее.

Слегка шаркающие шаги императора, единственного человека которого не могли не пропустить слуги, Франц-Фердинанд услышал издалека. Можно было подняться и уйти, но это было бы поступком самовлюбленного мальчишки. Шаги затихли, и монарх вошел в круг света, отбрасываемого свечами. Возможно из-за этого он казался много старше своих лет, морщины резко выделялись на его лице, а знаменитая «габсбургская» губа резко отвисла, практически как у родоначальника.

— Не спится, мой мальчик? — Очередная неожиданность поразила эрцгерцога до глубины души. Никогда император не позволял себе столько нарушений привычного распорядка дня и придворного регламента. Франц-Иосиф присел к столу, подвинув стоящий рядом стул. — И мне тоже не спится. Вот только не по той причине, что ты думаешь. Помолчи, выслушай меня. Все вопросы будешь задавать позже. Вот ты думаешь, что все тебя предали. И старина Монтекукколи, и Конрад и Алоиз и прочие. Думаешь, я ведь вижу это. И думаешь неправильно. Они делали то, что выгодно именно тебе.

— Почему вы так считаете, Ваше Величество? — говорить эрцгерцогу не хотелось, но и обижать старика было глупостью, следовало поддержать разговор.

— Твой вопрос говорит о твоей обиде, Франц. Если смотреть со стороны, то так и есть. Ты прав в своих раскладах, но прав не полностью, отбрасывая важный момент. Этот момент — мадьяры. Сейчас кажется, что они те, кто держит империю кроме нас, немцев. Но это далеко не так: нет больших сепаратистов, чем венгры. Еще во времена моей молодости они чуть не разрушили империю. К счастью Николай, по нашей просьбе, подавил восстание, у нас просто не хватало сил. А уж далее мы сыграли удачно, есть образ душителя и врага в виде русских и есть добрые венцы, которые пошли на расширение прав венгерской знати. И, заодно, показавшие русским, что более мы не дадим мадьяр «в обиду». До поры, до времени этого было достаточно, но я вижу, что наш котел кипит. Да и мадьяры стали умнее, используют всех этих славян, для отвлечения внимания. Сами же ждут того момента, когда мы ошибемся. Тогда нам смерть. Оставшаяся маленькая Австрия или будет в составе «Великой Мадьярии» или ее проглотят пруссаки.

— Пусть вы правы, дядя, но какое отношение это имеет к нынешней ситуации? — кое о чем Франц-Фердинанд знал, что-то предполагал, но, поскольку, император разговорился, то он решил воспользоваться моментом.

— Самое непосредственное, самое непосредственное. Конечно, Рудольф наломал дров с тем, что его капитан забыл отдать салют, но вот далее я его не могу упрекнуть. Он сделал все, чтобы русские или смирились с произошедшим или сами начали войну. Но не повезло. Кто бы не был в каземате, но у него сдали нервы. Мелкая песчинка, из-за которой многое пошло не так. Теперь смотри, что получается дальше. Если мы, как ты правильно предлагаешь, формально наказываем Монтекукколи и удовлетворяемся таким же «наказанием», — это слово он подчеркнул голосом, — у русских, то мадьяры решат, что сил у нас нет. И начнут прежние песни о отделении. Твоим же планам о создании федерации, а под эту марку урезаниям их излишних вольностей будут ставить палки в колеса. И не помогут тебе твои славяне, их мадьярский пример сделает не меньшими сепаратистами. Если же мы решились на войну…, — император замолчал и уставился на догоравшие свечи. Франц-Фердинанд поднялся на ноги и подошел к соседнему столику за свечами. Вызывать слуг и нарушать создавшуюся атмосферу откровенности ему не хотелось. Тем более, что у него начинало складываться впечатление, что, под видом подготовки к войне император что-то затевает. Франц-Иосиф терпеливо ждал, когда наследник закончит возню со свечами.

— Так вот, если мы решимся на войну, то вводится военное положение. А при военном положении можно будет остудить излишне горячие головы. Тем более у них найдутся документы, свидетельствующие о передаче сведений англичанам, русским или кому-то там еще.

— Дядя, ты уверен в этом, — эрцгерцог был весьма озадачен. С такой точки зрения он на сложившиеся обстоятельства не смотрел. — Они действительно …

— Эти документы у них найдутся в любом случае, — по волчьи оскалился старик. — А вот далее им придется доказывать, что это неправда. Умные поймут, что им выгодно, а глупые… глупые предатели будут примерно наказаны. Вот уж после этого можно будет проводить твои реформы. И не обижайся на своих людей, они специально ломали изрядную комедию. Мадьяры узнают то, что мы им подсунули.

— Не слишком ли опасно мы играем, дядя? Если дело дойдет до войны…

— Не переживай, мой мальчик. Николаю война нужна не больше, чем нам. Но… положение обязывает. Нам сейчас надо угрожать друг другу, говорить грозные речи, бряцать оружием и только исполнив все предписанные движения садиться за стол переговоров и договариваться. Так, что сейчас главное не заиграться и не перейти границу, за которой нельзя будет остановиться. Теперь лучше пойти отдохнуть, дни нам предстоят очень тяжелые. Покойной ночи, племянник.

— Покойной ночи, дядя — автоматически ответил эрцгерцог. Старый лис его изрядно озадачил и, вместе с тем, слегка успокоил. Но какая-то мысль не давала покоя. Он прокручивал весь сегодняшний день, вспоминая все буквально по минутам. И тут его осенило: британцы. Направление нового атташе, причем «бывшего» разведчика, имеющего опыт участия в войне с русскими. Британцы признанные мастера интриг, и, по мнению Франца-Фердинанда, уже давно превзошли в этом искусстве австрийцев. И, похоже, именно они будут провоцировать разрастание конфликта. Почему-то защемило сердце и вдруг стало очень тяжело на душе. Он понимал, что является представителем противников войны, а значит будет являться первоочередной мишенью. Нет человека, нет проблемы. Нет миротворца, есть дополнительный повод для мести. И что из этого следует? Следует то, что придется перекраситься в «ястреба». Поскольку эрцгерцог был уверен, что сможет остановиться. Да и становиться жертвой интриг, с возможным летальным исходом, тем более. Спать не было времени, нужно было все тщательно обдумать и составить план своей партии.

Германская империя. Потсдам, парк Сан-Суси. Июнь 1909 г.

«Думкоф! Шайзе! Доннерветер, это надо же быть таким дураком. Тупым, самовлюбленным дураком, не видящим далее собственного носа! И Его Величество слушает эту свинскую собаку!» — раздвоенная борода Тирпица тряслась от гнева. Во время совещания у кайзера он еще держался, вставляя краткие замечания, но вот теперь не выдержка его оставила. Мольтке-младший не мог считаться его другом, но не фон же Бетман-Гольвегу, прожженному политику, который думает какими-то своими «хитромудрыми» категориями, пытаться объяснить суть происходящего. И не крючкотвору фон Кидерлен-Вехтеру, который хоть и успел повоевать, но далее шел по штатской линии. А вот Хельмут и его «заклятый друг», прусский военный министр Эрик фон Фалькенхайн, те люди, которые хотя бы выслушают. Во всяком случае военный, пусть даже и сухопутный, может понять моряка.

— Ну что вы, герр адмирал, не стоит так волноваться, — кошачьи усы Мольтке воинственно топорщились, но глаза с набрякшими веками смотрели внимательно и устало. Фон Фалькенхайн, типичный пруссак, изображал из себя невозмутимую статую.

«Черт возьми, корчат из себя железных солдат, — в раздражении подумал Тирпиц, но тут же одернул себя, — но посмотрим, как они возразят на мои аргументы».

— Этот дурень Монтекукколи, настоящий наглый и безмозглый австрияк. В котором намешано столько кровей, что трудно ожидать от него хоть какого-то разумного действия, не говоря о истинно германских рассудительности и благоразумия. Его поступок достоин какого-либо француза или капризной дамы. Есть протокол, сожми зубы и сохраняй достоинство офицера, тем более высшего офицера. Немецкого офицера. Провоцировать русских на нападение, когда еще никто не готов к войне. Право слово, только он на такое и способен. Спровоцировал и позорно проиграл. Зато теперь эти венские клуши будут угрожающе кудахтать и в итоге начнется война. А когда русские погонят их к Вене, начнут орать, чтобы наш добрый кайзер пришел и спас их от страшного медведя. Вот только мы знаем, что за всем будут следить поганые лягушатники и гнусные англичане. И не преминут ввязаться в драку на той стороне, которая будет выгодна им. На море они сильнее нас. Если считать только корабли линии, то у них более семидесяти линкоров и броненосцев против тридцати пяти наших. У австрийцев всего девять. А у русских, не считая Черноморский флот, их пятнадцать. Еще больше это превосходство возрастет, если считать только новейшие линкоры — против трех наших имеются восемь английских. И я очень не хотел бы, чтобы к ним добавились еще два русских. И все это для того, чтобы защитить самоуверенных танцоров из Вены, — Тирпиц уже выговорился и стал говорить спокойнее. Тем более в глазах фон Фалькенхайна он заметил искру интереса. А значит, можно было продолжать излагать свое видение ситуации. — Возможно, французы и англичане не полезут в драку сразу. Во всяком случае, они дождутся пока мы не перегоним сильнейшие корабли на восток, и вот тогда все наше побережье окажется под угрозой. Да и даже если не полезем в Балтику, то англичане, а не мы, будут принимать решение о нападении. И если они пойдут через Зунд, то мы не сможем оперативно перебросить свои корабли для защиты восточного побережья. Наши минные силы малы и устаревшие. Полагаю, что и их армии дождутся того момента, когда мы бросимся спасать венских «родственничков» и вот тогда ударят нам в спину. Война с Россией для нас вообще невыгодна. Таким образом, господа, я призываю ныне обратить на это внимание нашего кайзера. Пусть лучше он выступит в роли миротворца, пока не наступит нужное время.

Речь Тирпица оказалась достаточно сумбурна, что выдавало его сильное волнение. Причем волнение не из-за того, что грядет война. К ней то он был готов и знал, что столкновение, в первую очередь с английским флотом, неизбежно. Нет, из-за того, что действия Монтекукколи срывали все планы по подготовке к войне и изначально ставили «Флот открытого моря» в невыгодное положение. Даже не только из-за соотношения сил, сколько из-за ограничения маневра. К тому же статс-секретарь по морским делам был убежденным сторонником мирных отношений с Россией.

Фон Фалькенхайн прекрасно понимал адмирала. Он тоже полагал, что Германии требуется еще три-четыре года, чтобы привести армию в надлежащее состояние. Пусть даже и придется после этого воевать на два фронта. Значит, следует поддержать адмирала, хотя бы для того, чтобы оттянуть начало войны.

Мольтке снял фуражку и провел платком по блестящей лысине. В Потсдамском парке не было жарко, но нервы… Хельмут чувствовал, что адмирал прав, но полагал, что время для принятия решений еще есть.

— Герр Альфред, на мой взгляд, ваши опасения не имеют основания. Конечно, австрийцы поступили крайне неблагоразумно, но ни один здравомыслящий человек не начнет войну в преддверии осени и зимы. Чтобы провести мобилизацию потребуется полтора-два месяца, а это уже сентябрь. Дожди, заморозки, слякоть и раскисшие дороги, особенно в Галиции, Польше и Малороссии. Маневренная война в таких условиях невозможна. Ранее апреля-мая начало боевых действий не прогнозируется. А за полгода еще многое может измениться. Полагаю, что стороны приостановят конфликт, поскольку он никому не выгоден. Австрийцы еще менее готовы к войне, чем мы.

— Кроме британцев, герр Мольтке, — не выдержал фон Фалькенхайн. — На настоящий момент, как верно отметил герр Тирпиц, британцы и французы сильнее нас на море. Я хочу отметить, что и французская армия отнюдь не слабее нашей. Австрийцев можно не учитывать, поскольку русские полностью свяжут их силы. Время мира работает на нас, на подготовку нашей армии и усиление флота. Думаю, что наш кайзер предпримет все усилия, чтобы погасить данный глупый конфликт. А если это невозможно, то нам следует как можно дольше удерживаться от вступления в войну. При этом, пользуясь нейтральным статусом, стоит надавить на русских, прекратив им поставки селитры, да и всего прочего, что они получают через нас. Нам необходимо создать стратегические запасы сырья до той поры, пока «просвещенные мореплаватели» не перекроют нам чилийские поставки.

— Вы полагаете, герр Эрик, что война может начаться в любой момент? — Мольтке не удержался, чтобы не ответить своему сопернику и конкуренту. — Формально британцы только подают надежды, но держатся в стороне от франко-русского союза. Да и французы, как показала война русских с японцами, могут проигнорировать союзнический долг и наплевать на подписанные договора, если это не понравится Лондону. Париж более играет в независимость, вот только эта независимость все больше и больше становится фикцией. Так, что я пока не вижу никаких предпосылок французского вмешательства, даже если Петербург сцепится с Веной.

— А я, герр Хельмут, убежден в противоположном. Если бы все зависело от нас и австрийцев, то я уверен, что один окрик с нашей стороны посадил бы венцев за стол переговоров. Влияния на Габсбургов, чтобы привести их в чувство, у нашего кайзера хватит. Русские еще не отошли от последствий японской войны. Их премьер, убежденный сторонник сохранения хороших отношений с нами, имеет достаточное влияние на царя, чтобы убедить его решить дело миром. Обе стороны приносят друг другу формальные извинения и ограничиваются не менее формальными наказанием виновных. Конфликт исчерпан и честь государств соблюдена. Но слишком много заинтересованных в эскалации данного конфликта. И Лондон, и Париж будут пользоваться нынешней ситуацией, чтобы довести дело до войны. Они к ней не готовы, но мы не готовы к действиям в такой ситуации еще больше.

Прусский военный министр замолчал. Тишина нарушалась только шелестом облетающих листьев и шумом шагов военных. Каждый обдумывал сложившуюся ситуацию и пытался найти выход. Тирпиц поглаживал свою бороду, которая, как не странно, очень напоминала бороду русского адмирала Макарова и довольно громко сопел. Мольтке потел и мешки под его глазами набухли еще больше. Да и кажущийся невозмутимым Фалькенхайн снял фуражку и периодически приглаживал седоватый ежик на голове. Молчание затягивалось и становилось уже натянутым.

— Итак, господа, — пруссак первым решил прервать молчание. — Думаю, что армия и флот должны высказать свое единое мнение по поводу наших дальнейших действий. Я предлагаю поддержать герра Тирпица. Герр Альфред, на следующем совещании, вы изложите наше общее мнение кайзеру. Можете говорить и от моего имени. Мы не готовы к возможной войне на два фронта…

— И от моего тоже, — пересилив себя произнес Мольтке. Невзирая на то, что Фалькенхайн был его соперником (Хельмут не без основания предполагал, что пруссак метит на место начальника Генерального штаба и только известная фамилия, и заслуги Мольтке-старшего позволяют ему сохранять свой пост и свое влияние на Вильгельма), но то, что в этих словах был определенный резон он не мог не признать.

Тирпиц молча кивнул. Германская военщина пришла к единому мнению — нужен мир, поскольку к такой войне они пока не готовы. Но никто из участников этого импровизированного совещания не мог представить себе дальнейшее развитие событий. А пока они направились к выходу из парка, где их уже давно ожидали экипажи. Они еще находились в Потсдаме. Но все государственные учреждения работали в Берлине, куда им и следовало ехать. Кайзер также не собирался задерживаться во дворце Сан-Суси и готовился к переезду в Берлинский городской дворец. Вследствие изменения международной обстановки терять время на перемещения между городами были непозволительной роскошью.

Австро-Венгрия. Вена, посольство Великобритании. Июнь 1909 г.

Изначально, еще до приезда в Вену Пэкинхэм понимал, что идея о развитии инцидента в войну, мягко говоря, наивна. Даже не столько наивна, сколько выражала ожидания руководства, не особо связанные с реальными событиями. Как бы австрийцы не горели жаждой мщения, но бросаться в бой, причем с выходом в нейтральные воды, было бы с их стороны большой глупостью. Так что, вместо орудий заговорили перья, и министерства иностранных дел обоих государств обменивались полноценными бортовыми залпами нот и посланий. Становилось понятно, что если не вмешаться, то дело будет спущено на тормозах и потоплено в бюрократических баталиях.

Пэкинхэм не был наивным юношей и примерно представлял причины, двигающие Британией. Так или иначе столкновение с Германией было неизбежным. Проклятые гунны били по оплоту английской мощи, по ее промышленности и торговле. Кроме того, опоздавшие к разделу колониального пирога тевтоны были настроены «восстановить справедливость» силой оружия. Cудьба подкинула шанс стравить германские государства с Россией. И выждать момент пока обе стороны не измотают друг друга а затем разгромить как одних, так и других при помощи Парижа.

Конкурента нужно было устранять, причем желательно чужими руками.

Проблема была в другом. Австрийцы пока не рвались в бой. Точнее можно было выделить партию войны (в основном в лице венгерской аристократии), общее болото и партию мира, которой заправлял Франц-Фердинанд. Император внешне стоял над схваткой, тем не менее благосклонно относился к своему наследнику, несмотря на предыдущие разногласия по поводу женитьбы на чешской графине. А эрцгерцог — это серьезное влияние на военную верхушка империи. Правда в последнее время Франц-Фердинанд сменил мирную риторику на более воинственную, но Пекинхэм находил в этом какую-то странность. И даже был уверен в том, что слова эрцгерцога только дымовая завеса, под которой австрийский двор стремится обтяпать свои внутренние дела. Что шло в разрез с английскими интересами. Конечно коммодор понимал, что задание Первого лорда Адмиралтейства было практически неисполнимым. Но задача сильно зацепила Уильяма, и он искал разные способы ее решения. Перебирались все варианты, в том числе и абсолютно нереальные, прокручивались, оценивались и, после тщательного рассмотрения, отбраковывались. Был один неплохой выход из этой ситуации, в свое время неплохо сработавший в России против императора Павла. Количество желающих отправить эрцгерцога к праотцам среди сербов и черногорцев было достаточно велико. Но коммодор понимал, что теракт, проведенный балканцами, мог вызвать только войну между сербами и австрийцами, без вовлечения России. Следовательно, нужно было продумать как обойти данный скользкий момент.

Пэкинхэм взглянул на стенные часы и протянул руку за колокольчиком.

— Сэр? — в дверях появился Ричард, один из сотрудников посольства, которого прикрепили к коммодору в качестве секретаря. Как Пэкинхэм успел убедиться, этот человек отличался отменной памятью, великолепной сообразительностью, имел множество знакомых во всевозможных учреждениях разных стран. Но отсутствие протекции не позволяло ему продвинутся дальше рядового сотрудника. Не у каждого работника есть дядюшка из лордов, но у каждого дядюшки есть множество родственников, потомков однокашников по школе или университету, в общем количество «весьма перспективных молодых людей», было много больше чем тех мест, с которых эти люди могли начать свой путь наверх. И, пожалуй, при каждом из этих мест пребывал человек, вроде Ричарда, который мало того, что тянул на себе всю работу так и выступал в качестве опекуна своего босса, до его замены на нового начальника, после чего все начиналось сначала.

— Две чашки чая, Ричард, и не составите ли мне компанию?

Удивлению сотрудника не было предела, что, однако никак не отразилось на его лице. Можно было подумать, что каждый день человек, стоящий много выше его по социальной лестнице, приглашает его на традиционный «файф-оф-клок». Тем не менее все необходимое для данной церемонии мгновенно оказалось на столе. Пэкинхэм неторопливо долил чай в молоко, помешал ложечкой и отпил глоток, смакуя вкус чая, который был весьма неплох для континента.

— Скажите, Ричард, что нового по происшествию в Фиуме? — начал разговор коммодор.

— Ничего интересного, сэр. Абсолютно ничего интересного. Весь крик и шум поднятый австрийцами плавно сходит на нет. Иного, впрочем, никто и не ожидал.

— Вот как? И из России ничего…?

— Сэр, я маленький клерк и могу только повторить то, что говорят люди. Насколько это правда, неизвестно. Но говорят, что царь молчит, хотя и повелел приготовиться флоту и мобилизовал несколько корпусов.

— Звучит интересно… А если Вена вдруг объявит войну Белграду?

— Сложно сказать, сэр, сложно сказать. Конечно, в Сербии есть много людей готовых убить не только местного императора и его семью, но и любого австрийского чиновника. Но они не уверены, что русские придут им на помощь. Если бы они имели такую уверенность…

— Интересное мнение, Ричард. Хм-м, мне кажется, что вы засиделись в клерках.

— Ну что вы, сэр. Хотя, если признаться честно, то никто не откажется от повышения, пусть даже и перед отставкой.

— Так, что вы можете предложить?

— Понимаете, сэр, после усиления тирании в России, многие их революционеры оказались за границей. В том числе и в Австрии. Это разные люди, сэр, очень разные. Одни из них действительно хотят перемен и изменений. Другие пошли ради известности или денег. Но есть еще и такие, которые вступали в партию ради того, чтобы попасть в жандармерию как «политические».

— Как это, Ричард?

— Все просто, сэр. Если Иван занимается грабежом банков и попадается, то его ждет Сибирь и каторга. Или виселица. Но если Иван оказывается, как его…, секундочку сэр, сейчас припомню.

— Название не столь важно.

— Да, сэр. Так вот если он говорит, что грабил банки, чтобы раздобыть денег на революцию, то его судят по политическим, а не по уголовным статьям. А это — огромные поблажки и по строгости наказания, и по условиям содержания.

— Забавно.

— Осмелюсь заметить, что если бы так поступали у нас, сэр, то мы так и остались бы нищим народом на Острове.

— Несомненно, вы правы, Ричард.

— Подобные люди есть и в Вене. А поскольку они…, ну вы понимаете, то с деньгами у них проблемы и ради них они согласятся на все. В том числе и на преступление. Но лучше всего, чтобы они оказались в нужное время в нужном месте… А для полноты картины необходимо организовать запрос. Хорошо бы от русской полиции, ну, или от Скотланд-Ярда… Вы понимаете, сэр.

— Нет, вы определенно засиделись на своем месте. Не хочу вам обещать, но в некоей службе нужны такие люди как вы. Конечно она не связана с дипломатией… Спасибо, Ричард. Приятный чай и отличная беседа. Полагаю, что она останется между нами?

— Не сомневайтесь, сэр.

— Вы так же не сомневайтесь, Ричард. И готовьтесь к активной работе.

Коротко поклонившись, клерк исчез из кабинета. С ним исчезли все чайные принадлежности. Сэр Уильям поднялся и подошел к окну. Да, кажется, ему подсказали решение задачи. А это старого лиса следует поощрить. И оставить при себе. Теперь осталось оформить идею в письменном виде и отправить шифровкой в Лондон.

Коммодор прошелся по кабинету с таким видом, как будто бы находясь на мостике боевого корабля. Если удастся убрать Франца-Иосифа, то наследником окажется Карл-Франц, личность весьма ничтожная, способная сутками обсуждать форму обшлагов рукавов мундиров или расположение аксельбантов на парадной форме. Ни в военном деле, ни в искусстве управления государством он не понимал практически ничего. Идеальная марионетка, тем более подвести к нему нужных людей труда не составляло. Да, будь он императором, то война шла бы уже не менее месяца…

Австро-Венгрия. Вена, дворец Хофбург и площадь. Июнь 1909 г.

Франц-Фердинанд одернул китель и критично окинул взглядом свое отражение в зеркале. Форма сидела превосходно. Удовлетворившись внешним видом, эрцгерцог покинул кабинет, направляясь к парадному выходу из дворца. Наследник особо не торопился, зная, что император не сможет собраться так быстро, как в дни своей молодости. Так и оказалось, Франц Иосиф только показался на лестнице, когда эрцгерцог замер у дверей. Ну, что, внешне обычная прогулка, ничего особенного. Если не считать необычно хороших отношений между императором и наследником. К тому же и прогуляться властители империи собирались не просто так. На променаде они хотели решить объявлять ли военное положение или же ограничиться чрезвычайным, и на какое время вводить этот режим. Дать по рукам зарвавшимся аристократам, основательно напугать мадьяр, а потом… Будут ли немедленно начаты реформы или же стоит чуть подождать решать придется потом, по результатам первых действий.

— Доброе утро, Ваше Величество, — Франц-Иосиф слегка поклонился императору.

— Воистину доброе, во всяком случае закончился этот противный дождь, — император был в приподнятом настроении. — Еще немного и я покрылся бы мхом, как старый валун! Идем, время не ждет, поговорим в коляске.

Оба властелина Двуединой монархии, действующий и будущий, вышли из дверей и медленно направились к экипажу. Охрана из лейб-гвардейцев уже сидела в седлах, окидывая площадь «орлиными» взорами. И давая понять, что мимо них не то, что мышь не проскочит, но и муха не пролетит. Впрочем, гуляющие венцы и зеваки из провинции, попадающие на площадь для того, чтобы самолично лицезреть монарха особого почтения перед охраной не испытывали. То здесь, то там в толпе мелькали кепи полицейских, но их было не много, больше не для охраны высочайших персон, а для демонстрации карманникам и прочим мелким воришкам, что закон не спит и просто так обчистить ротозеев, глазеющих на императорский дворец, не удастся. Все, как всегда.

— Экселенц, экселенц! Подождите пожалуйста!

Франц-Фердинанд немного поморщился, услышав голос своего адъютанта, но потом вспомнив, что сам приказал доложить об исполнении задания «в любое время дня и ночи» чуть замедлил шаг.

— Экселенц! — адъютант оббежал эрцгерцога и вытянулся перед ним в струнку — Как удалось выяснить, именно англичане срывают нам поставки…

Громыхнуло… Что-то толкнуло эрцгерцога в плечо, и он с удивлением увидел расширившиеся глаза и раскинутые в стороны руки капитана, который ударил грудью Франца-Фердинанда, опрокидывая его на булыжную мостовую. А затем затылок соприкоснулся с брусчаткой и сознание эрцгерцога погасло…

Из газет:

«НОВЫЯ КНИГИ: Проф А.И.Введенский. Логика, как часть теории познания. Изд. СПб. высших женских курсов. … Цена не обозначена.

Это первая, по крайней мере, в России попытка изложить логику под углом тех гносеологических проблем, которые возникают или, по крайней мере, могут и должны, при более вдумчивом отношении, возникнуть на ее почве. …

А.Колонтай. «Социальные основы женского вопроса». … Изд. т-ва «Знание», 431 стр. Цена 1 р. 25 к.

Это большая работа г-жи Колонтай заслуживает серьезного внимания всех тех, кто хочет познакомиться с женским вопросом в социал-демократическом освещении. …»

«Петербургскiя вѣдомости» 01.04.1909 г.

«КОНСТАНТИНОПОЛЬ, 28 марта. Консульские и газетные телеграммы сообщают о различных кровавых столкновениях в Иерусалиме и его окрестностях, происшедших между арбами и греками по поводу конфликта из-за патриарха и всех сопровождающих этот конфликт обстоятельствах, и называют положение критическим».

«Московскiя вѣдомости» 01.04.1909 г.

«Из Владикавказа сообщают. Выехала в Северную Америку на заработки партия горцев-осетин, в числе около 100 человек. Скоро отправится туда и другая такая ж партия. Теперь в Северной Америке живет уже несколько сот осетин, работающих там на золотых приисках и в химических фабриках. Уехавшее высылают родным значительныя суммы».

«Петербургскiя вѣдомости» 16.05.1909 г.

«Срочныя новости. В Вене во время выхода из дворца Хофбург, в результате взрыва бомб, брошенных неизвестными, ранены император Франц-Иосиф и эрцгерцог Франц-Фердинанд …. Оба скончались по перенесении во дворец. …»

«Московскiя вѣдомости» 10.06.1909 г.

[1] — Воскликнув: «Сейте смерть!», спускайте псов войны. — Шекспир. «Юлий Цезарь»

[2] Слегка измененная запись из дневника Николая 2 за 12 июля 1914 г.

[3] Фактически 6,79 дюйма или 67,9 линии — 172,5 мм, длина ствола в 50 калибров.

[4] Casus foederis — причина для выполнения договорных обязательств. Напомню, что согласно договора 1879 г. между Германией и Австро-Венгрией, при нападении на одну из договаривающихся сторон России, либо страны, поддерживаемой Россией, вторая обязана выступить на помощь друг другу.

Если завтра в поход

А кто сражаться хочет,

Их воля: пусть воюют!

Анакреонт

(пер. Вересаева)

Дневник императора Николая II

23-го июля 1909 г. Четверг. Утром узнал …: Англия объявила войну Германии за то, что последняя напала на Францию и самым бесцеремонным образом нарушила нейтралитет Люксембурга и Бельгии. Лучшим образом с внешней стороны для нас кампания не могла начаться. Принимал все утро и после завтрака до 4 час. Последним у меня были франц. и англ. послы Палеолог и Никольсон, приехавшие официально объявить о разрыве…[1]

Австро-Венгрия. Вена, дворец Хофбург. Июль 1909 г.

Эрцгерцог Карл, следующий по очереди и фактически единственный наследник престола Дунайской монархии, мерил шагами свой кабинет. Еще совсем недавно он одновременно печалился и радовался. Печалился из-за гибели родственников, но, с другой стороны, это ведь открыло ему путь к трону. Ибо своей очереди можно было и не дождаться. Поэтому в его печали был оттенок радости. Зато сейчас его терзали совсем другие чувства. Во-первых, оказалось, что сведения о смерти Франца-Фердинанда слегка преувеличены. Пока он находился в тяжелом состоянии и не приходил в сознание, он но был жив. Поэтому Карл взойти на трон не мог и временно стал всего лишь регентом. Что могло сказаться на исполнительности министров и последующих, в случае выздоровления Франца-Фердинанда — в очень тяжелые последствия при рассмотрении его нынешних действий. Однако пока министры выполняли его решения. Расследование покушения велось в экстренном порядке и уже дало однозначные результаты. Выяснилось, что главой банды террористов, состоящей из двух сербов и трех бывших членов недавно разгромленной русскими жандармами Боевой Организации эсеров, был один из близких сотрудников Азефа. Которого сами русские раскрыли, как секретного сотрудника охранки. Что приводило почти к однозначным выводам о том, кто и зачем организовал покушение. И даже участие сербов в акции легко объяснялось попыткой русской охранки переложить на них свою вину. И никто из министров не нашел возражений против отправки русским весьма заносчивого меморандума, скорее даже ультиматума, с тяжелыми, практически невыполнимыми требованиями. Эрцгерцог был весьма недалеким человеком и даже не давал себе отчета, что в настоящий момент он думает и действует не сам по себе, а исходя из того, что вкладывали в его уши «дорогие друзья». Только не его друзья, а друзья Британской империи. Ну и мадьяры, готовые ухватиться за любой повод, чтобы и отомстить русским за тысяча восемьсот сорок восьмой год и избежать возможных репрессий, которые, как они предполагали, обрушатся на них после введения чрезвычайного положения. Ибо война все спишет.

Его размышления прервал стук в дверь.

— Да! — воскликнул некоронованный пока владыка Двуединой империи.

Возникший на пороге старый дворецкий склонился в глубоком поклоне.

— Ваше Императорское Высочество. Вызванные вами господа прибыли.

— Зови, — согласился Карл.

Разговор, происходивший в кабинете наследника, оказался весьма тяжелым и продолжительным. Министры никак не могли прийти к согласию.

— … Ваше Императорское Высочество, несмотря на отрицательный ответ на меморандум, мы не обязаны первыми объявлять войну, — попытался объяснить ситуацию министр иностранных дел Алоиз фон Эренталь. — Ибо это дает возможность нашим союзникам отказаться от выполнения своих обязательств по договорам. Поскольку во всех заключенных нами договорах в качестве casus foederis указано именно нападение на нас.

— Но, господин фон Эренталь, это ведь русские напали на наш флот, наняли боевиков для убийства императора и отказываются выполнять наши требования! Так что акт объявления нами войны — всего лишь констатация сложившегося положения, — возразил министру советник наследника полковник Бороевич. Будучи хорватом по национальности и родившись в семье потомственных граничар[2], Светозар считал русских и сербов непримиримыми врагами Австрии, с которыми надо бороться любыми методами.

— Сможем ли мы при нейтралитете Германии устоять против русских? — обратился к начальнику Генштаба фон Эренталь.

— У нас меньше людей, и нас проще отрезать от внешнего снабжения. Но мы более компактны. Во всяком случае мобилизацию, которая ныне, как вы знаете, началась и фактически почти закончилась, мы провели быстрее. Да и наши арсеналы, включая богемские заводы, смогут быстрее снабдить армию оружием. Проблема в сырье для боеприпасов, но это проявится спустя некоторое время. Полагаю, господа, наше положение далеко не безнадежно. Если принять идею быстрой войны, то за счет нашего преимущества, мы в состоянии нанести русским ряд поражений в приграничных сражениях. За счет концентрации сил, не ввязываясь в осады и поставив все на маневренную войну … да, шансы ворваться вглубь русской территории до того момента пока они проведут полную мобилизацию весьма высоки. И тут появляется возможность для мирных переговоров. Тем более, следует учесть, как потери России в японской войне, так и дружественный нейтралитет Германии, которая прикроет нас от атаки с севера. Если же Франция сохранит нейтралитет, а Британия будет дружественно настроена к нам… То я за скорейшее объявление войны, — ответил фон Хетцендорф.

— А что скажет герр фон Шенайх? — неожиданно вмешался в разговор молчаливо слушавший перепалку министров Карл.

Имперский военный министр привстал с места, поклонившись эрцгерцогу и ответил.

— Полагаю, Ваше Императорское Высочество, если мы решаемся на вступление в войну, то следует прислушаться к словам герра Конрада. Сосредоточить нашу кавалерию на восточном фронте и нанести внезапный удар. Я бы даже предложил командующего такой подвижной армией — генерала фон Хуйна, одного из лучших наших кавалерийских начальников.

— Ваше Императорское Высочество, — вступил в разговор фон Хетцендорф, — в Генеральном штабе рассматривался вариант такого начала войны. На доработку его до реально выполнимого плана потребуется не более трех дней.

— В таком случае, господа…, — договорить эрцгерцог не успел. В дверь опять постучали и тот же самый дворецкий, быстрым, на грани приличий шагом, войдя в кабинет, объявил.

— Ваше Императорское Величество! Только что поступило известие — после непродолжительной агонии, скончался, не приходя в сознание, эрцгерцог Франц-Фердинанд.

— Ступай, — распорядился Карл, даже не подумав наказать слугу за столь вопиющее нарушение этикета.

— Ваше Императорское Величество, — повернувшись на слова, произнесенные министром иностранных дел, бывший эрцгерцог с удовлетворением заметил, что все присутствующие стоят, склонившись в глубоком поклоне.

— Однако, не будем терять драгоценного времени, господа, — с показным смирением заметил он. — вернемся к рассматриваемому вопросу. Светозар, зачитайте проект манифеста.

«Император и Король Карл V.

Манифест моим верным подданным.

Моим искреннейшим желанием было посвятить те годы, которые Мне еще будут предоставлены Божиею милостью, делам мира и охранить Мои народы с тяжелых жертв и тягот войны. Провидение судило иначе. Происки преисполненнаго ненавистью противника вынуждают Меня ради охранения чести Моей монархии, для защиты ея престижа и ея державнаго положения, а равно для охранения ея достояния после долгих лет мира взяться за меч. Россия, уже несколько лет, как вступила на путь открытой враждебности по отношению к Австро-Венгрии. После досадного происшествия в Фиуме, наш Император и Король Франц-Иосиф, да покоится он с миром, приложил все усилия для недопущения вражды, не взирая на нанесенные Нам оскорбления. Его Апостолическое Величество желал получить обещания следовать вперед по пути мира и дружбы. Но ожидания не оправдалась. Преступная деятельность сих недоброжелателей стала распространятся через границы, ставя целью подорвать основы государственнаго порядка в Австро-Венгерской монархии и поколебать у народа, которому Я, преисполненный монаршей любви, посвящаю все Свои работы, его верноподданическия чувства к царствующему дому и отечеству, смутить подрастающую молодежь и подстрекнуть ея к преступным злодеяниям, безумию и государственной измене. Агенты русской охранки, нарушив все законы Божьи и человечьи, подняли руку на Помазанника Божия, подло убив Императора и тяжело ранив Наследника, коий от ран сих скончался. Целый ряд покушений на убийства и планомерно подготовленный и выполненный заговор, ужасный успех котораго глубоко ранил как Мое сердце, так и сердца всех Моих верных народов, образуют далеко видный кровавый след тех тайных махинаций, которыя были предприняты и направляемы Россией. Невыносимым проискам должен быть поставлен предел, беспрестанным вызовам России должен быть положен конец, чтобы сохранить честь и достоинство Моей монархии от ущерба и избавить ея государственное, экономическое и военное развитие от постоянных потрясений. В виду сего Я вынужден приступить к тому, чтобы силою оружия создать необходимыя гарантии, которыя должны обеспечить моим государствам внутреннее спокойствие и длительный мир извне. В этот серьезный час Я отдаю себе полный отчет во всем значении Моего решения и Моей ответственности перед Всемогущим Господом. Мною все взвешено и обдумано, и с спокойной совестью Я вступаю на путь, который Мне указывает Мой долг, уповая на Мои народы, которые в течение всех бурь всегда согласно и верно толпились вокруг Моего Престола и которые за честь, величие и мощь своего отечества всегда были готовы приносить самыя тяжелыя жертвы, уповая на храбрую, преисполненную самоотверженнаго воодушевления военную мощь Австро-Венгрии, уповая также на Всемогущаго, что Он дарует оружию Моему Победу.

Его Апостолическое Величество Император и Король Карл.

Контрассигновал министр-президент граф Штюрк.

(русский перевод — Канцелярии ЕИВ)»

Российская Империя. г. Вильно. Июль 1909 г.

— Рота, стой! Направо! Стоять вольно! — продублировав команды ротного, поручик Матросов оставил свою полуроту на попечение фельдфебеля Михайловского и, обойдя строй сзади, встал, вместе с остальными офицерами, рядом с капитаном Гейдвилло. Уже было известно, что сейчас им зачитают Манифест Его Величества об объявлении войны Австрии, поэтому все мысли поручика были о войне: «Главное не опозориться, не осрамиться со своей ротой, а умереть — все равно — суждено только один раз, и, ведь так красиво умереть за Родину на поле брани! «Нет больше сея любви, как душу свою положить за други своя», ведь именно эта евангельская фраза самого Иисуса Христа была написана на стене в нашей двенадцатой роте, вокруг киота с ротным образом! А на этом образе изображен святой первомученник архидиакон Стефан, убитый разъяренной толпой язычников за свою проповедь о Христе и, значит, первым положивший душу свою за Самого Христа!»[3]

Прозвучала команда: «Смирно! Под знамя слушай на караул!» Блеск шашек и штыков, полковое знамя, пожалованное в тысяча восемьсот одиннадцатом году, качнулось и застыло перед знаменной ротой. Солдаты в полном походном снаряжении замерли.

Командир полка, полковник Беймельбург, только вчера зачитавший перед офицерами полка приказ о мобилизации, сегодня выглядел бравее чем обычно. Чему явно способствовало принятое вчера на грудь изрядное количество всяких спиртных напитков. Объявив, что сейчас будет зачитан манифест, полковник приказал зачесть его младшему штаб-офицеру полковнику Скварскому.

— Божиею милостию, Мы, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский… Объявляем всем Нашим подданным! — бодро начал Иван Васильевич. — Следуя историческим своим заветам, Россия никогда не вмешивалась в дела других государств, кроме ответов на просьбы о помощи. Все мы помним, как в царствие Его Императорского Величества, Николая Первого именно Россия пришла на помощь Вене, раздираемой на части внутренними противоречиями. Но добрые дела забываются, и ныне власти Австро-Венгерской империи, бездоказательно обвиняют нас во смерти императора и тяжелом ранении наследника используя ренегатов и каторжан, которые лишь по проискам диавола смогли ускользнуть от примерного наказания. Привечая подобных лиц в Вене думали, что они делают зло нам. Но зло это обернулось против них. Не желая признать свою внутреннюю вину, император Карл объявил войну России. Вынужденные в силу создавшихся условий принять необходимые меры предосторожности, мы повелели привести армию и флот на военное положение, но. дорожа кровью и достоянием наших подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров. Нам предстоит уже оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди великих держав. Мы непоколебимо верим, что на защиту русской земли; дружно и самоотверженно встанут все наши подданные. В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение царя с его народом и да отразит Россия, поднявшись, как один человек, дерзкий натиск врага. С глубокою верою в правоту нашего дела и смиренным упованием на Всемогущий промысел мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска наши Божье благословение…

Едва закончилось чтение, командир полка, решив подбодрить личный состав, выступил с краткой речью о присяге, о любви к царю и Родине. И закончил он ее неожиданно, дав основания для шуток полковых остряков:

— Как наши деды доблестно воевали в Австр… Австралии, громя венгерские войска, взбунтовавшиеся противу монарха своего, так и мы доблестно будем биться против австрийских и венгерских войск, выступивших противу нашего Монарха и нашей Страны. Ура!

Громовое «Ура» заглушило редкие смешки молодых подпоручиков и поручиков, уловивших двусмысленную ошибку в речи страдавшего с похмелья командира.

— Ну что, господа офицеры, — смеясь, пошутил в компании субалтерн-офицеров, собравшихся после ужина, записной остряк полка штабс-капитан Реут, — я нашему Старику верю — побьем мы венгров в Австралии, честное слово.

Ответом на эту шутку был громовой хохот собравшихся, не подозревавших обо всех извилинах и изгибах большой европейской политики…

Германская империя. Берлин, Берлинский городской дворец. Июль 1909 г.

Настольная лампа под зеленым абажуром давала мягкий, рассеянный свет. Он скрадывал размеры большого кабинета и создавал ощущение тепла и уюта. Божией милостью кайзер Вильгельм откинулся на спинку кресла и удовлетворенно хмыкнул. Донесение из Вены было весьма любопытным, чем-то напоминающее новомодные романы про гениальных сыщиков, так называемые детективы. Конечно, кайзер знал, что, несмотря на союзнические отношения, его разведка имеет своих людей и в Дунайской монархии. Причем не только в департаментах, имеющих отношение к правительству, иностранным и военным делам, но и во многих других местах. В том числе, как выяснилось, и в криминальной полиции. Вильгельм погрузился в размышления, время от времени уточняя заинтересовавшие его места и подчеркивая их тонко оточенным карандашом.

Покушение, в результате которого был убит Франц-Иосиф и тяжело ранен Франц-Фердинанд, изначально произвело на Вильгельма гнетущее впечатление. Не то, чтобы германский император считал себя персоной неприкасаемой. И даже не то, что Франц-Иосиф был союзником, а с Францем-Фердинандом у него сложились дружеские отношения. Нет, в случае смерти от старости, болезни или несчастного случая кайзер бы немного посочувствовал покойному и тут же задумался о том, как следует строить отношения с его приемником. Целенаправленный удар против венценосных особ, причем не в России, где бомбисты убили деда и жену императора, а в самом центре Европы показал, что времена изменились. Похоже всякие джентльменские соглашения отбрасывались в сторону. Все скатывалось к варварскому периоду, когда любое действие считалось правильным и достойным.

Вильгельм подумал, что следует усилить свою охрану. Причем не столько в численности, сколько в добавлении людей, способных предугадать действия потенциальных врагов. А еще — умеющих действовать в неожиданных обстоятельствах. Наподобие, например, тех казаков, что были у Ники во время покушения в Порт-Артуре. Подтянув блокнот и слегка прижав его своей сухой рукой, он быстро записал эти мысли, чтобы не забыть за текущими делами.

После покушения венцы активно начали расследование. И быстро откопали, что основными участниками были как раз русские из разгромленной русской жандармерией и полицией боевой группы подпольной партии эсеров. Что касается сербов, то даже Петр Карагеоргиевич, ненавистник австрийцев, готовый даже вступить с ними в войну после объявления о присоединении Боснии и Герцеговины к империи, приказал своим министрам во всем содействовать властям Австро-Венгрии в расследовании убийства. В результате быстро нашлись точные доказательства, что сербы были просто наемниками. «Да, русских возглавлял один из близких сотрудников разоблаченного провокатора Азефа. Да, доблестные венские полицейские нашли неопровержимые доказательства, что все русские принадлежат к организации нигилистов-бомбистов. Только очень уж легко нашли. — Вильгельма не покидало ощущение, что он читает какую-то пьесу, причем не столь уж талантливого автора. И этому автору очень хотелось указать «русский след» террористов. Надо сказать, что ему это удалось. Не взирая на определенные натяжки, фактом было убийство императора русскими бомбистами. Тут кайзер понял, что его смущало во всей этой постановке. — Непонятно, зачем русским устраивать такое покушение? Императору это точно не надо… Очередной заговор против Ники? Втянуть страну в войну и под шумок свергнуть царя? Слабовато верится, но допустим. И тогда получается, что заговорщики ожидали, что в войну на стороне Австрии его армии? Но тогда зачем Карл объявил войну сам, лишив себя такого козыря? Интересно…»

Впрочем, Вильгельм всегда невысоко оценивал умственные способности этого эрцгерцога. Поэтому могло оказаться, что никакой загадки в поступке нового австрийского императора нет — просто глупая выходка недооценившего сложившуюся ситуацию человека. Видимо, в австрийских кругах полагают, что боязнь потери практически единственного союзника заставит его поддержать любые их действия, решил кайзер. И подумал, что, если бы не согласованная позиция армейских и флотских кругов, считающих страну неготовой к такой войне, и не некие тайные, заключенные только на словах, договоренности — его могли бы уговорить на этот самоубийственный для Германии шаг.

Кайзер поднялся, потер руки. Затем размеренным шагом прошелся к двери кабинета и вернулся назад. Присел, сложив ладони и упершись на них подбородком. — «Если тщательно обдумать, то вступление в войну на стороне Австрии приводило к полному разрушению выстраиваемых русско-немецких отношений. Ники не оставалось ничего другого, как прибегнуть к помощи французов и стоящих за их спиной англичан. Франция одним своим подтверждением верности союзным отношениям сразу сковывала большую часть его армии. А флот оказывался вообще в труднейшем положении — в океане ему противостояли бы англичане и французы, на Балтике — русские. И канал еще не реконструирован, поэтому перебрасывать силы между морями не получается. И как следствие — полный разгром и там, и там, ввиду полного превосходства флота союзников против его. Армия же вынуждена будет воевать на два фронта, так как австрийцы в одиночку против всей русской армии не выстоят. И как следствие — нет возможности победить ни на западе, ни на востоке. Тогда тем более непонятно, на что рассчитывают австрийцы сейчас? На японцев? Но они в союзе с англичанами и вряд ли способны на что-то большее, чем удержать на Дальнем Востоке русские Сибирские корпуса. Турки? У них армия вроде бы есть. Но опыт предыдущих войн показывает, что все турецкие силы не более чем смазка для русских штыков. Хотя, в последнюю войну русские победили осман лишь величайшим напряжением сил. Может быть австрийцы на это и рассчитывают. Пока русские будут разбираться с турками, австрийцы могут успеть разбить противостоящие им силы. Русские же, неуверенные в намерениях Германии, не смогут снять ни одного корпуса с северо-западных округов. Очень интересно, очень, — он еще раз поднялся и подошел к стене, на которой висела большая карта мира. — Следовательно, вступать в войну для нас смысла нет. Строгий нейтралитет… и, если мы увидим, что побеждать будет Россия, но поможем австрийцам. И наоборот. Пусть они ослабляют друг друга. Ни у французов, ни у англичан в такой ситуации не будет никаких формальных поводов для вступления в войну. Чтобы при этом у них не появилось ненужных мыслей — мобилизуем армию и флот, развертываем корпуса по плану фон Шлиффена. И ждем…»

Атлантический океан. Немецкое (Северное) море. Июль 1909 г.

Чуден океан при тихой погоде. Чуден и несколько непривычен, ибо обычно Немецкое море встречает своих гостей отнюдь не столь ласково. Впрочем, большинству матросов и офицеров было все равно. Поскольку они были заняты службой, ибо сегодняшний день, как и уже полдюжины предыдущих, Действующая Эскадра кораблей Балтийского флота встретил в море. В положенное время менялись вахты, поднявшиеся наверх офицеры и матросы настраивались на долгую бессонницу и неподвижность, сменившиеся поскорее уходили к камбузу и койкам. Монотонное движение моря вокруг само по себе клонило ко сну, к этому прибавилось отсутствие каких-либо событий, с радостью и некоторым опасением принимаемое всеми.

Пока отряд пробирался по Скагерраку, каждую минуту ожидая атаки миноносцев или подводных лодок, почти никто не спал, в полной готовности находясь на боевом посту по штатному расписанию днем и ночью. Несколько следующих суток прошло почти так же, артиллеристы дежурили в напряжении у своих орудий, готовые открыть огонь за секунды. Наблюдатели закладывали себе в веки желтую ртутную мазь, чтобы как-то притупить резь в воспаленных ветром и напряженным наблюдением глазах. Корабли, однако, двигались по пустынному заливу, не встречая ни одного из обычных в такое время пароходов с грузами и пассажирами. Все словно притаились, ожидая возможного начала боевых действий. Но больше всего экипажи кораблей нервировала неясная ситуация: кого же из возможных противников ждать — германцев или англичан. В кают-компаниях и кубриках, на боевых постах, и на палубах во время перекуров вспыхивали неожиданные и не всегда доброжелательные споры. Одни упирали на то, что «англичанка всегда гадит», а другие — на союз германцев и австрияков. И все вздохнули с облегчением, узнав, что войну объявила одна Австрия, а Германия решила сохранять нейтралитет.

Ввиду сложившихся обстоятельств отряд разделился. Броненосная бригада в составе линкоров и броненосцев береговой обороны, в сопровождении пары легких крейсеров и эсминцев возвращалась назад, по пути намереваясь зайти с визитом в Копенгаген. А остальные крейсера, включая линейные, отправились строго на север, в сторону открытого моря-океана, готовые к крейсерским операциям против любого вероятного противника (австрийские силы в колонии Рио-де-Оро таковым рассматривались, но в последнюю очередь, из-за незначительности расположенного там флота — всего два броненосных и два легких крейсера, да несколько миноносцев).

«Желаем счастливого плавания» — просигналил флажками матрос на площадке флагманского линкора «Ингерманланд» уходящим в поход крейсерам и после завершения сообщения, не удержавшись, помахал от себя, просто рукой.

Две громадины линейных крейсеров, в сопровождении одного тяжелого и двух бронепалубных соратников, неторопливо удалялись от маневрирующей эскадры курсом на север. Вдали, почти у самого горизонта наблюдатели русских кораблей заметили дымы, о чем немедленно и доложили вахтенным офицерам.

Стоящий на мостике линейного крейсера «Адмирал Нахимов» его командир, капитан первого ранга Бухвостов, сразу после сообщения о дыме поднял свой бинокль и, осмотрев горизонт, заметил.

— А ведь это, господа, боевой корабль. Угольный. Дымит сильно, так обычные трампы не дымят. Похоже, англичане нас все-таки обнаружили.

— А почему вы, Николай Михайлович, считаете, что это англичане? — удивился старший офицер крейсера капитан второго ранга Владимир Племянников.

— Сами подумайте, Владимир Алексеевич, кому здесь еще быть. Германцам? Они обычно сюда не ходят, кроме как во время учений. Норвежцы? Вряд ли… Хотя, признаю, могут и они свой крейсер «Фрейя» прислать. Если устранили неисправности машины.

— Вот как раз про «Фрейю» я бы и не думал, — усмехнулся Племянников. — Читал отчет нашего морского агента (атташе). По всему получается, что проще полностью машины поменять чем сие недоразумение в порядок привести. Подложили англичане норвегам свинью, да еще за их же деньги.

— А вы лучше вспомните, как сие недоразумение в английском флоте называлось. — улыбнулся командир.

— Подождите-ка, дайте вспомнить, — задумался Владимир. — Якорь чрез семь клюзов! Пандора же!

— Так и есть, — не удержался от улыбки Бухвостов. — Сие есть тонкий английский юмор, господа!

Пока шел этот разговор, на флагманском крейсере «Адмирал Лазарев» наконец приняли решение, которое и передали семафором на остальные крейсера. Командующий походом контр-адмирал Небогатов решил продолжить движение той же скоростью и тем же курсом, однако держать котлы в разогретом состоянии, чтобы можно было в любой момент дать полный ход. С наступлением же сумерек предполагалось сначала сменить курс в сторону норвежских берегов, а потом уйти от английских наблюдателей, выключив огни и придерживаясь ночного регламента (т. е. имея только один фонарь направленного света на корме, на который должны ориентироваться задние мателоты).

Через пару часов преследователи наконец приблизились к крейсерам. Это оказалась тройка броненосных крейсеров типа «Кресси». Усиленно дымя, они догоняли русский отряд, стараясь зайти сбоку, очевидно, чтобы внимательно осмотреть тщательно пересчитать корабли. Несмотря на отсутствие признаков подготовки к бою, Бухвостов приказал зарядить орудия главного калибра и противоминные стодвадцатимиллиметровки с правого борта «в виду неприятеля». Англичане маячили справа по курсу, старательно держа эскадренную скорость в те же четырнадцать узлов, как и русские крейсера. Отставать они явно не собирались и постоянно отправляли радиограммы, видимо сообщая об обнаруженной эскадре.

Поняв, что англичане теперь не отстанут, даже несмотря на риск поломки машин или израсходования угольных ям, Небогатов приказал перейти эскадре на экономичный десятиузловой ход, не отменяя, надо заметить, своего прежнего указания. И поэтому, едва начало темнеть, эскадра сменила курс. А в наступившей полной темноте — оторвалась от сверкавших, словно елки, всеми ходовыми огнями англичан.

Теперь крейсерам предстояло проскочить в Атлантику…

Британская империя. Сэндригем. Июль 1909 г.

Эдуард снова болел бронхитом. Этот недуг не оставлял его уже много лет и король почти свыкся с ним, как с неизбежным злом. И даже старался не обращать на обострение своей болезни никакого внимания. Даже когда состояние Эдуарда VII ухудшалось — он крепился, работал в саду поместья в Сэндрингеме. «Какой смысл жить, если нельзя трудиться!» — заметил он однажды своему врачу.

Поэтому и сейчас он ждал приглашенных им гостей, чтобы обсудить ситуацию в мире. Ждал, сидя в кресле и куря сигару, которая, по его уверениям помогала ему при кашле.

Неспешно приближаясь к замку, оба приглашенных Его Величеством важных лица вели неторопливую беседу. Со стороны казалось, что идет обычный светский разговор о погоде, или еще чем-то, принятом в высшем обществе, а вовсе не о судьбах мира. Между тем от этого разговора зависело дальнейшее развитие событий.

— Таким образом, можно констатировать, германцы резко увеличили закупку селитры. При этом они ссылаются на возросшие заказы как русских, так и австрийцев.

— Вы полагаете, что это правда? — скептически спросил Асквит. Премьер-министр знал о некоторых навязчивых идеях Первого Лорда Адмиралтейства и подозревал, что он невольно подгоняет имеющиеся сведения под них.

— Какая-то часть правды тут присутствует, но не вся. Русские действительно ведут все закупки сырья для пороховой промышленности через немцев. И они действительно хотят получить побольше до начала войны. Вот только есть большие сомнения в том, что немцы действуют только в интересах русских, — ответил Фишер.

— Полагаете, они все же планируют напасть на русских вместе с австрийцами? — заинтересовался Асквит.

— Полагаю, сэр Герберт, что они попытаются воспользоваться тем, что всеобщее внимание привлечено к разгорающейся войне между австрийцами и русскими. И снова разбить французов, как в семьдесят первом, — хмуро ответил Джон. — Мобилизацию они не отменили, а вот куда пойдут эшелоны с войсками, пока неясно. С началом германской мобилизации я попросил сэра Ричарда[4] высылать мне копии донесений разведки по состоянию их армии. И из них следует, что основное движение поездов с войсками наблюдается в западных районах…

— Да, мне Холдейн нечто подобное докладывал, — признался Асквит. — Но пока это не более чем отдельные, не слишком достоверные новости. Я бы не решился вынести такое на заседание парламента.

— Знаете, — усмехнулся Фишер, — я иногда завидую странам, у которых нет парламента.

— Признаюсь вам по секрету, — вернул ему улыбку Асквит, — я тоже…

— Парламент — парламентом, — задумчиво произнес Фишер. — Но флот я бы мобилизовал. И Первый морской лорд со мной согласен.

— Да, я знаю. И дал ему свое согласие, — признался Асквит. — Полагаю, в виду сложной обстановке в мире это будет не лишним.

— Думаю, вы совершенно правы, сэр Герберт, — ответил Фишер. — В обстановке неопределенности мы должны быть готовы к любой ситуации. И даже к необходимости превентивного удара…

Оба они остановились перед входом в замок, у которого их ждал придворный лакей.

— Ну что, господа, будем делать? — как только гости поздоровались, спросил Эдуард. — Германия, объявив нейтралитет, мобилизует армию и сосредотачивает войска против французов. Мне только что принесли личное послание мсье Фальера. Французский президент очень опасается внезапного нападения тевтонов и хочет объявить мобилизацию…

— Полагаю, Ваше Величество, необходимо передать Лихновскому через Грея[5], что в случае, если Германия откажется от враждебных намерений и действий против Франции, мы остаемся нейтральными и гарантируем нейтралитет Франции, — ответил Асквит.

— Неплохо придумано, — заметил король. — Но никак не решает вопроса русско-австрийской войны. Одни австрийцы против русских не выстоят. А Германия уже объявила о нейтралитете, причем из-за глупой выходки австрийцев.

— Согласен, сир, первыми объявить войну и дать союзникам отличный повод отказаться от выполнения договоров — не самый умный поступок, — вступил в разговор Фишер. — Но я полагаю, что наше предложение, подкрепленное мобилизацией наших и французских сил, удержит Германию от удара по Франции. А поскольку армия ее уже отмобилизована, то одно ее наличие создаст угрозу для русских, которые вынуждены будут оставить часть сил для ее парирования. Кроме того, они не могут не учитывать возможность выступления на австрийской стороне японцев, у которых наблюдается сильнейшее желание отомстить за проигрыш в предыдущей войне…

— Есть также возможность привлечь к этой войне турок. Хотя их армия и флот в результате правления предыдущего султана находятся не в самом лучшем состоянии, сковать силы русских на Кавказе они могут. Тем более, что в среде младотурок сейчас наметился раскол на проанглийскую и прогерманскую партии. Великий визир Камиль-паша, не будучи младотурком, состоит в хороших отношениях с первой и готов на любые услуги для получения нашей помощи. А Грей уже предпринял определенные шаги в этом направлении.

— Но… русские разобьют османов и получат шанс захватить Проливы, — удивился Эдуард.

— Нет, сир, — возразил Фишер. — В случае неблагоприятного исхода русско-турецких столкновений мы используем нашу средиземноморскую эскадру и флот Франции для установления нашего контроля над Проливами. Причем сделаем это при полном согласии турецкого правительства.

— Неплохо, — подумав, согласился король. — Парламент на это согласится единогласно. Но германскую проблему это не решит.

— Предлагаю, сир, подготовить вариант удара по Вильгельмсхафену и оформить предложение сэра Герберта как ультиматум. Пригрозив объявить войну в случае невыполнения. Думаю, эта угроза сломает упрямство германского императора, который, как мне известно очень бережно относится к своей любимой забаве — броненосцам, — предложил Фишер.

— А для Парламента… можно будет найти убедительные доказательства коварных замыслов тевтонов по отношению к Бельгии, — добавил Асквит.

— Вы так и рветесь «копенгагировать» германский флот, Джон. Впрочем …, — попытался улыбнуться Эдуард, внезапно сильно закашлявшись. Настолько сильно, что разговор пришлось прервать. Но последнее слово монарха было истолковано премьер-министром и его спутником, как согласие…

Северное море. Германская империя. Вильгельмсхафен. Август 1909 г.

Август — месяц летний, но это нисколько не мешает погоде вести себя по-осеннему. И потому в ночь, которая решила судьбы мира небо хмурилось, как настоящей осенью. Мрак, упавший на море, надежно скрывал идущие по морю корабли от посторонних наблюдателей, но и затруднял совместное движение. Они шли, прижимаясь друг к другу, чтобы не потеряться в темноте. Но ночная темень и рискованное маневрирование почти вплотную оказались роковыми для эсминца «Маори», а также крейсеров «Энтрим» и «Европа». Эсминец попал под таран броненосца «Британия» и пропал без вести, потому что приказом командующего Хоумфлитом было строго настрого запрещено использование любых видов связи до получения сигнала от флагмана. Так что о том, что это был именно «Маори», узнали непонятно как попавшему на палубу броненосца куску полотняного чехла со шлюпки эсминца. Два же крейсера, броненосный и бронепалубный, столкнулись и, получив сильные повреждения, вынуждены были возвращаться домой… Однако остальные корабли упорно двигались к цели.

Стоящий на мостике «Дредноута» адмирал Уильям Мэй напряженно вглядывался в ночную тьму, напряженно ожидая, что ее внезапно разорвет луч прожектора дозорного корабля или, что еще хуже, пламенеющие факелы выстрелов.

«Пока всё идёт нормально, — думал адмирал. — Никто нам не встретился, а потери из-за столкновений намного ниже ожидаемых. Немцы, кажется, даже не подозревают о том, куда мы направляемся. Но это только начало: всё зависит теперь от слаженности наших действий. Если сигнал опоздает…».

— Что…? — спросил он, поворачиваясь командиру линкора, кэптэну Бартоломео.

— Сообщение из радиорубки, сэр, — негромко, словно боясь, что его услышат доложил Чарльз. — Сигнал РКК, повторенный два раза.

— Отрепетовать сигнал. Корабль к бою приготовить. Передать на остальные корабли семафором — Империя надеется, что каждый выполнит свой долг, — адмирал не удержался от цитирования своего знаменитого предшественника.

Если быть совершенно точным, то до времени, указанного в ультиматуме, врученном сегодня министру иностранных дел Германской империи фон Чиршки английским послом Ласкеллем, оставалось еще как минимум полтора часа. Но в Адмиралтействе кому-то (и можно даже смело догадаться кому) надоело ждать, пока дипломаты закончат увязывать свои словесные кружева. И в ночь, разрывая эфир точками и тире морзянки, ушел дважды повторенный роковой сигнал.

Эскадра поспешно перестраивалась в боевой порядок — линия дредноутов, которые должны были прикрывать атаку, идущие в кильватер четверка броненосцев, чьей почти самоубийственной задачей было отвлечение на себя огня батарей береговой обороны. Ответ германской береговой артиллерии ожидался устрашающий — главную базу флота охраняло не менее тридцати пяти батарей со сто двадцатью орудиями разных калибров, из которых самыми мощными были двенадцатидюймовые пушки. Но в тридцать пять калибров длиной, что в принципе позволяло броненосцам с более дальнобойными двенадцатидюймовками со стволами в сорок пять калибров обстреливать береговые батареи вне досягаемости их орудий. Однако по плану, такая дуэль должна была состояться только в случае крайней необходимости. Вопреки обыкновенной практике английского флота, в этой операции основной удар наносили миноносцы. Которые, получив сигнал, уже устремились вперед. Тем более, что, к удивлению англичан, все огни, в море и на берегу, горели в режиме мирного времени…

— Эсминцы пошли, сэр, — доложил очевидную истину адмиралу флаг-офицер, кэптэн Хет.

— Cry «Havoc» and let slip the dogs of war[6], — не удержался от произнесения слов, которые должны будут войти в историю, адмирал.

— Шекспир, «Юлий Цезарь», если не ошибаюсь, сэр, — заметил Бартоломео.

— Любите его пьесы, Чарльз? — спросил адмирал. Ожидать результата атаки было проще, беседуя о чем-нибудь отвлеченном.

— Да, сэр. Особенно «ГенрихаVI», — ответил командир «Дредноута» — Часть вторая вообще гениальна, по моему скромному мнению, сэр…

Пока офицеры и матросы линейных кораблей и дозорных крейсеров проводили время в напряженном ожидании, убивая его и собственное волнение разговорами на разные темы, двадцать три эскадренных миноносца набирая скорость, устремились к бухте Яде. Все кораблики были покрашены темной матовой краской и имели нефтяное отопление котлов, чтобы не выдавать себя искрами недогоревшего угля, вылетающими из труб.

Не встретив никого они уже почти вошли в бухту, когда полоса везения внезапно закончилась. Эсминец «Гурка» буквально налетел на миноносец S.95. И хотя столкнулись они бортами, оба миноносца потеряли ход и начали дрейфовать в сторону моря. Германский экипаж опомнился первым и выстрелил из баковой пятидесяти миллиметровки. В ответ раздался выстрел сразу двух английских трехдюймовок.

Как только раздался первый выстрел, остальные английские эсминцы на полном ходу устремились к Вильгельмсхафену. На стоящих у берега кораблях, как оказалось, все же не пренебрегли некоторыми мерами безопасности и имели в готовности дежурные расчеты противоминной артиллерии. Вспыхнули прожектора, раздались первые выстрелы. А тем временем низкие черные силуэты атакующих эсминцев приближались к берегу. Некоторые открыли огонь из своих семидесятишестимиллиметровок, рассчитывая разбить и погасить прожектора. Но пламя выстрелов всего лишь выдало положение этих кораблей германцам и немецкие противоминные «восемь-восемь»[7] быстро пристрелялись по ним. Вот застыл, горя, один из эсминцев, чуть позднее взорвался, видимо от попадания снаряда в готовую к выстрелу торпеду второй…

Но большинство атакующих все же успело сблизиться с целями до расстояния пуска «самодвижущихся мин». Грохот взрывов у бортов пораженных торпедами германских кораблей слился с грохотом выстрелов береговой артиллерии и отвечающих ей английских броненосцев и линкоров.

Солнце, словно разбуженное всей этой суетой, поднималось над горизонтом, освещая бухту, в которой, словно муравьи в разоренном муравейнике, суетливо мотались по самым неожиданным траекториям корабли. Северная часть бухты дополнительно освещалась пламенем, вспыхнувшем на одном из поврежденных торпедами новейших германских линкоров. А в самой бухте «черная прислуга», как называли свои миноносцы немцы, пыталась добить уцелевшие и отходящие к западу английских «черных псов». Английские же броненосцы и дредноуты, пользуясь большей дальнобойностью своих орудий, из безопасного далека пытались попасть в орудия на берегу и отходящие от своих пристаней корабли. Немецкие же броненосцы и крейсера, уцелевшие после ночной атаки, стрелять не пытались, из-за утренней дымки и настоящих дымов от горящих кораблей. Выйти же в море тяжелые германские корабли практически не могли из-за отлива.

Однако тройка новейших больших миноносцев типа V, под командованием старшего лейтенанта Генриха Мати, избегая стычек с уцелевшими британцами, вырвалась к английской колонне и, неожиданно для англичан, атаковала дредноуты и охранявшие их крейсера-разведчики. Увлеченно перестреливающиеся с береговыми батареями англичане не сразу заметили атакующих и германцы, потеряв один миноносец от огня крейесеров, сумели попасть торпедами в крейсер «Топаз» и линкоры «Худ» и «Темерер». Тяжело поврежденный «Худ» все же сохранил плавучесть и сразу отправился к родным берегам в сопровождении крейсера «Диадем». А вот «Топаз» был поврежден настолько сильно, что его пришлось брать на буксир.

Из бухты Яде к основным силам англичан сумело вырваться семь эсминцев. Все получили попадания вражеских снарядов, причем «Бигл» был поврежден настолько сильно, что его тоже пришлось буксировать.

Но несмотря на потери, нападение было признано успешным. Поскольку по донесениям командиров эсминцев и наблюдателей с воздушного шара, поднятого над крейсером «Блейк», было установлено, что два линкора потоплено (сели на грунт на ровном киле), а один, как минимум, сильно поврежден и горел. Кроме того, потоплено как минимум два-три миноносца и повреждены или потоплены два крейсера, стоявшие у западной стенки.

Флот метрополии с триумфом возвращался на базу…

Германская империя. Королевская Баварская железная дорога. Август 1909 г.

Посмотрев в мелькающий за окном ночной пейзаж и прислушавшись к перестуку колес, доброволец-рядовой, известный в роте как Ади, продолжил коротать скучное время дежурства по вагону.

Он думал понемногу обо всем. Вспоминал, о своей попытке поступить в Венскую художественную академию. О такой нервной, как тогда, казалось, а сейчас выглядевшей мирной и спокойно жизни в Вене после неудачи с поступлением. Ему, получающему пусть мизерную, но постоянную пенсию, как сироте, не требовалось искать любую работу, чтобы выжить. Поэтому, немного поскитавшись, он сумел устроиться на работу, как художник и даже начать понемногу на этом зрабатывать. Он печально вздохнул, подумав, что сестра не сохранит отправленные ей картины и потом ему придется все начинать сначала. Но узнав о мобилизации в Германии, он загорелся идеей попасть добровольцем в армию рейха. И добился своего, приехав в Мюнхен, подав прошение на зачисление добровольцем. Его взяли, несмотря на возраст и он оказался в рядах армии, в которой хотел служить. До этого дня все казалось ему настолько хорошим, что он даже не обижался на шутки сослуживцев по роте.

Но сегодня мысли неизменно возвращались к услышанному вечером разговору двух офицеров. Командир роты капитан Гуго Шперле доказывал какому-то штабному лейтенанту, что война между Россией и Австрией неизбежно приведет к войне между Германией и Австрией, упоминая какой-то незнакомый Ади «Бьоркский договор». Другим аргументом, кроме это договора, был упомянутый Гуго пункт в соглашении с Австрией, что Германия придет ей на помощь если Россия нападет. Как известно, заявил Шперле, войну объявила Австрия и австрийская же кавалерия вторглась в российские пределы, а не наоборот. Ну, а война между германцами и австрийцами возможна потому, что последних поддержали французы и англичане. А полк, в котором они служат, надо заметить, едет как раз на германскую границу. То есть в Генеральном Штабе считают, что опасность исходит именно от французов. Робкие возражения лейтенанта просто утонули в громогласных аргументах Шперле, показавшихся Ади очень убедительными. Поэтому и одолевали его сейчас тяжелые думы. Все же, несмотря на нежелание служить гнилой габсбургской монархии, формально он оставался подданным императора Карла. И даже присягу, как доброволец, приносил баварскому королю Оттону I и императору Карлу V. И в случае войны между ними мог быть просто изгнан из баварской армии, если вообще не интернирован. Уезжать самому, написав рапорт командиру? Денег от сиротской пенсии оставалось в обрез. Но кроме меркантильных соображений, ему не хотелось служить в одной армии с примитивными граничарами, тупыми чешскими свиньями и наглыми корыстолюбивыми евреями. Поэтому и в Австрии его скорее всего ждала тюрьма, пусть по возрасту не в этом году, так в следующем, когда он войдет в призывной возраст.

Заглянувший на площадку лейтенант Мейер ответив на приветсвие вытянувшегося во фрунт рядового, приказал:

— Вольно, рядовой. Разбуди капитана Шперле и лейтенантов вашей роты. Передай — полковник Лист собирает офицеров в салон-вагоне через полчаса. Британцы напали на наш флот в Вильгельмсхафене.

Пока Адольф бегал и будил офицеров, в голове его билась только одна мысль: «Началось». Что и почему началось он додумывал уже позднее, снова стоя на месте дежурного и дожидаясь, когда его сменит Михаэль Шлеехубер. По всему получалось, что война между Германией и Австрией все же неизбежна и ему надо срочно подавать прошение о баварском подданстве. Оформлением которого он и занялся сразу после смены с дежурства.

А пока его бумаги ходили по инстанциям, в мире произошло множество очень интересных событий…

Российская империя. Южный фронт, город Янов. Август 1909 г.

Фронты еще не устоялись, не успели протянуть свои многоверстные линии войск вдоль границ, а кавалерийские стычки и бои уже вспыхивали тут и там по всей линии русско-австрийской границы. В первые же дни после объявления войны австрийское командование выбросило перед своими войсками сильные разъезды конницы. Которые тревожили наши части, мешали сосредоточению войск, заодно разведывая их численность и расположение. А кроме всего этого — терроризируя приграничную полосу и вызывая бегство местных жителей. Потянувшиеся вглубь страны беженцы мешали подходу русских войск к намеченным местам сосредоточения, перегружали и так не слишком развитую сеть железных дорог и несли пугающие новости в глубину страны.

Немного позднее разъезды сменили колонны кавалерии. Все восемь кадровых, отлично подготовленных дивизий австрийской регулярной армии устремились навстречу спешащим к границе русским. Верховное командование австро-венгров рассчитывало смять передовые части противника массированным кавалерийским ударом, нанести потери и заставить выгружать войска в незапланированных местах вдали от границы.

Раскусив замысел врага, командующий вновь образованным Южным фронтом генерал от инфантерии Зарубаев противопоставил вражеской коннице свою. Первый кавалерийский корпус генерала Остроградского ударил в лоб, а переброшенный из Варшавского военного округа Второй корпус — во фланг.

Командующий Вторым корпусом барон фон Штемпель несколько промедлил с ударом и австрийский фельдмаршал-лейтенант Эмиль риттер фон Циглер успел развернуть и сосредоточить против него три из своих четырех дивизий — вторую, четвертую кавалерийские и одиннадцатую гонведную.

Громадные массы конницы, прикрываясь передовыми разъездами столкнулись неподалеку от Красника, Островца и Вильколаз.

Эскадроны съезжались в полях, находя противника по разгорающейся перестрекле дозоров. С тяжелым топотом мчалась друг на друга кавалерийские лавы и обменивались залпами поспешно занимающие позиции батареи конной артиллерии. Но с флангов русских эскадронов уже разворачивались пулеметные повозки — «манджурки» и, неожиданно для австро-венгров, по рядам их конницы словно косой прошлись очередями пулеметы. В смешавшиеся от столь внезапного огненного ливня строи эскадронов в синих и голубых мундирах и красных штанах врезались кавалеристы в зеленых мундирах и синих штанах. И пошла рубка… Налетевшие русские рубили, топтали и гнали. И скоро только и видно было прильнувшего к гриве всадника и второго, настигающего его, слегка отклоняясь в седле для удара шашкой. Да визжали разгоряченные боем и кровью, хватая зубами друг друга, взбесившиеся кони…

В результате боев понесшие большие потери австрийцы отступили к своей границе. Преследуя их, части первой кавалерийской дивизии вошли в город Янов. Вместе со штабом дивизии, старшим адъютантом Генштаба в котором служил закончивший Академию ротмистр Михаил Гаврилов.

Небольшой уездный город, в котором до войны проживало около восьми тысяч человек, поразил Михаила. Казалось, сквозь город, напрямую, не разбирая дороги прошла монголо-татарская орда, оставляя за собой разрушенные и сгоревшие дома и заставляя разбегаться мирных обывателей.

— Ничего не понимаю, — поделился едущий рядом с Гавриловым в колонне капитан Полтавцев, адъютант дивизионного штаба. — Неужели австриякам более заняться нечем было, как сии разрушения учинять?

— Полагаю, Владимир Николаевич, что так оно и обстоит. Боев за город не было, наши пограничники отошли, не сталкиваясь с подавляющими силами цесарцев. Да и мы по городу из орудий не стреляли. А обывательских домов я с полдюжины уже насчитал сгоревших. А вот этот — вообще взорван. А это что? Видите?

К удивлению русских офицеров, в канаве валялся труп местного жителя…

На следующий день Половцев, возглавивший «комиссию по рассмотрению нарушений правил войны неприятелем», отправился по городу в сопровождении четырех офицеров, по одному от каждого полка дивизии.

Еще через день, закончив обычные штабные дела и пользуясь тем, что кавалерию остановили у границы до подхода основных сил, Михаил прочитал скупые и страшные строки составленного комиссией документа: «Когда президент города Горчинский, собрав с населения по приказу генерала фон Диллера десять тысяч рублей, вручил их немцам, то был тотчас же сбит с ног, подвергнут побоям ногами и истязанию, после чего лишился чувств. Когда же один из сторожей магистрата подложил ему под голову свое пальто, то был расстрелян тут же у стены. Городской казначей Соколов был подвергнут расстрелу после того, как на вопрос — где деньги? — ответил, что уничтожил их по приказанию министра финансов, в удостоверении чего показал телеграмму. Местных жителей расстреливали на каждом шагу и трупы лежали неубранными на улицах и в канавах… За нарушение каждого постановления генерала фон Диллера приказано расстреливать каждого десятого обывателя[8]». Описывались также случаи многочисленных изнасилований и расстрелов сопротивлявшихся этому.

— На поверку вышло, что австрийские офицеры, лишены нравственных понятий культурного человека, потому что только нравственный урод или половой психопат способен на глазах родителей убить их ребенка или изнасиловать их дочь, или в присутствии оскорбленной и униженной девушки расстрелять ее отца только за то, что несчастный осмелился протестовать против наглого и циничного обыска, произведенного венгерским лейтенантом, — заметил Половцев, — Военная гроза пройдет, заживут раны, но память о зверских выходках этих выродков не должна заглохнуть…

— Ничего, Владимир Николаевич, мы еще припомним им все, — ответил Гаврилов. — Все, уцелевшие на войне, ответят перед судом за их злодеяния, когда мы войдем в Вену.

Германская империя Берлин, Городской дворец. Август 1909 г.

— … После сражений у Дубно и Красника русские остановились и в настоящее время, по донесениям нашего военного агента, заканчивают развертывание уже отмобилизованных корпусов. По нашим сведениям, в наступление они планируют перейти, когда будут полностью сосредоточены корпуса, которые они перебрасывают из остальных округов. На что им потребует не менее месяца. Австрийцы в свою очередь, заканчивают сосредоточение своих армий и, самое вероятное, перейдут в наступление, пытаясь разбить пограничные русские армии до прибытия подкреплений. Они сосредоточили практически всю армию на русской границы, оставив незначительные силы на нашей и итальянской границе, и не более одного-двух корпусов на сербской границе.

— У них есть шансы? — Вильгельм II сегодня вел себя необычно. Сидел тихо, внимательно, без единого замечания, выслушал начальника Генштаба, а сейчас — и начальника оперативного отдела. Такое поведение императора очень нервировало всех присутствующих, но как положено настоящим германским военным они старались делать вид, что ничего необычного не происходит.

— Очень малые, Ваше Величество, — ответил полковник Люндендорф — Русские незначительно уступают им в численности и вероятнее всего успеют подтянуть силы из Варшавского округа.

— Понятно, — немногословно ответил кайзер. — А что у нас на Западе? Полковник?

Николаи резко встал, и ответил, не заглядывая в лежащие пред ним бумаги.

— Бельгийцы, закончив мобилизацию, по-прежнему не меняют дислокацию войск. Две дивизии прикрывают нашу границу, одна стоит на голландской границе, две на французской, одна рассредоточена вдоль побережья и кавалерия стоит в столице. Французы сосредоточили на нашей границе войска прикрытия, всего не менее трех корпусов. Англичане, по полученным сведениям, начали высадку кавалерии, силами не менее двух бригад, в Кале. Население встречает их дружественно.

— фон Чиршки? — спартанская краткость Вильгельма поистине пугала. Вот и министр иностранных дел вскочил с видом школьника, не успевшего выучить урок.

— Ваше Величество, господа, — начал он, как опытный специалист по мере произнесения первых слов, которые, как известно, должны прикрывать истинные мысли настоящего дипломата, приходя в себя, — сразу после получения первых сведениях о действиях англо-французского альянса и по получении разрешения Его Величества, фон Шен передал Пишону[9] наши требования об объявлении нейтралитета, прекращении мобилизации и передаче в виде гарантии выполнения этих требований крепостей Туля и Вердена под управление нашей военной администрации. Ответ еще не получен, хотя срок уже истек.

— Хельмут, когда наши войска будут полностью развернуты?

— Ваше Величество, мы будем полностью готовы через сутки, — ответил кайзеру начальник Генерального штаба фон Мольтке.

— Сутки? Много. Даю двенадцать часов и ни минутой более! — вспылил кайзер. — Отмобилизованные и развернутые войска не смогут начать наступление в течение суток? Или я что-то не знаю? — он грозно смотрел на постепенно бледнеющего Мольтке.

— Я полагаю, Ваше Величество, что сначала необходимо добиться ответа от бельгийцев и уточнить французскую позицию, — ответил начальник Генштаба. — Но если на то будет ваша воля, мы готовы выступить не позднее шести часов с момента отдания приказа.

— Вообще-то мне всегда казалось, что ты возглавляешь мой генеральный штаб, а не министерство иностранных дел, — соизволил пошутить Вильгельм. — Но ты прав, не стоит спешить. Генрих, — обратился он к министру иностранных дел, — немедленно запросите у нашего посла во Франции, что ему ответили по нашим требованиям. Передайте в Брюссель — пусть вручат ноту. И… если французы не ответят — вручайте меморандум об объявлении войны.

— Простите, Ваше Величество, — вступил в разговор канцлер, — не получится ли так, что мы вступим в войну против Франции и Англии, а русские ударят нам в спину?

— Полагаю, что не стоит этого опасаться, господа, — настроение кайзера после этого вопроса явно поднялось. — Русские, как заверил меня лично Николай Второй, считают, что именно мы являемся жертвами агрессии ввиду неспровоцированного нападения английского флота, — тут он опять помрачнел и бросил взгляд на принца Генриха Прусского и сидящего рядом с ним вице-адмирала фон Хольцендорфа.

— Кроме того, они опасаются вступления в войну японцев и турок, Ваше Величество, господа, — попросив у кайзера взглядом разрешения говорить, вступил в разговор Николаи.

— Вот именно, поэтому они отнюдь не горят желанием нарушить Бьоркский договор, — кайзер поощрительно улыбнулся начальнику разведки. И снова посмурнел лицом. — Теперь поговорим о флоте. Докладывайте, Хеннинг.

Исполняющий обязанности начальника штаба Флота открытого моря фон Хольцендорф неторопливо поднялся и начал описывать, что же случилось с основными силами внезапно атакованного англичанами флота. К удивлению присутствующих, все оказалось не столь плохо, как они думали. Из новейших линкоров типа «Нассау» пострадал только «Вестфален», находившийся в это время бухте Яде. Причем повреждения от попадания торпеды оказались небольшими и через пару недель корабль должен быть полностью готов к бою. Вместо линкоров британцы атаковали стоявшие на их месте и недавно переоборудованные в суда-ловушки лайнеры[10]. Ловушки должны были ничем визуально не отличаться от линкоров и вполне сыграли свою роль. Правда при этом один из этих корабликов загорелся просто от попадания британского семи с половиной сантиметрового фугаса. Но, как следует из описания боя в английских газетах, хитрость удалась, и противник ничего не заподозрил. Фактически флот потерял всего лишь четверку миноносцев и бронепалубный крейсер «Газелле». Кроме того, получили попадания торпед и требуют ремонта броненосец «Поммерн» и крейсер «Роон». Выслушали фон Хольцендорфа, кайзер также в своей сегодняшней необычно спокойной манере потребовал ускорить ремонт и особенно — ввод в строй уже стоящих у достроечных стенок «Позена», «Гельголанда» и «Фон дер Тана».

На этом совещание закончилось. О России больше как бы и не вспоминали, заметив явное нежелание императора касаться этой темы.

Российская империя. Санкт-Петербург, Зимний дворец. Август 1909 г.

В личном кабинете императора, кроме его хозяина, присутствовали генерал-адмирал великий князь Александр Михайлович, канцлер и министр иностранных дел Петр Николаевич Дурново и военный министр генерал от инфантерии Александр Федорович Редигер. Собственно, эта четверка и составляла основу высшего, после реформ, органа управления армией и флотом — Совета Государственной обороны[11] и поэтому сейчас они готовились к заседанию, обсуждая сложившуюся ситуацию.

Прозвенел звонок и, после разрешения императора, в кабинет зашел дежурный офицер.

— Ваше Императорское Величество! Курьер из министерства иностранных дел!

— Веди, — согласился Николай.

— Ваше Императорское Величество, — курьер явно был растерян попаданием в столь высокий кабинет, но быстро пришел в себя — срочный пакет для Его высокопревосходительства канцлера из протокольного отдела! Приказано вручить лично в руки и дожидаться ответа

Дурново, поклонившись государю, принял пакет и тут же его распечатал.

— Ваше Императорское Величество, французский и британский послы просят о срочной встрече со мной.

— Будут уговаривать вступить в войну против Германии на их стороне, государь, — заметил Александр Михайлович.

— Не уговорят. — зловеще усмехнулся Николай. — И вообще, зачем нам тянуть? Петр Николаевич, напишите в министерство, пусть эти господа прибывают в Зимний к четырем пополудни, на аудиенцию. Вас, господа, — обратился он к присутствующим, — я отпускаю до этого времени. После чего прошу прибыть во дворец на обед. Заодно и обсудим англо-французские предложения.

Все, включая курьера, поклонились и начали покидать кабинет.

— А тебя, Александр Михайлович, я попрошу задержаться, — попросил уходящего генерал-адмирала император.

О чем точно беседовали Сандро и Ники осталось неразгаданной тайной истории, но косвенно о содержании беседы можно судить по тому, что вернувшись к себе в Адмиралтейство, Александр Михайлович вызвал адмирала Дикова, сменившего Чухнина на должности начальника Морского Генерального штаба. А еще через час по всем флотам были отправлены теле- и радиограммы: «Дым, дым, дым!», заставляя экипажи готовить корабли к походу и бою…

Послы Британии и Франции вошли в кабинет императора строго один за другим, причем француз держался в кильватере англичанина.

Николай невольно усмехнулся, что не осталось незамеченным Никольсоном. Старый дипломат викторианской школы, он внешне прореагировал на усмешку императора лишь более вольным поклоном, практически на грани приличий. Разговор велся на французском языке, но сидевший сбоку за столиком секретарь императора владел им не хуже природного француза и успевал стенографировать все произнесенное.

Однако, вопреки ожиданию Николая, после обмена приветствиями первым заговорил французский посол.

— Ваше Императорское Величество, благодарю вас за предоставленную личную аудиенцию. Приношу извинения за поспешность, но создавшаяся в мире ситуация требует быстрых действий. Ваше Императорское Величество, я вынужден согласно инструкций, полученных мною от моего правительства, просить разъяснений по вопросу, имеющему высочайшее значение для мира и наших грядущих отношений. Франция находится под угрозой нападения германских войск, а Россия, которая с тысяча восемьсот девяносто первого года заключила с ней военную конвенцию, уклоняется от вопроса выполнения обязательств, в ней заключенных. Поэтому покорнейше прошу, Ваше Императорское Величество, дать ответ, собирается ли Россия выполнять свои союзнические обязательства.

Николай, выслушав эту, практически на грани оскорбления, речь еле удержался от того, чтобы не врезать в «наглую рожу» французского посла кулаком.

— Уважаемый мсье посол, вопросы выполнения секретного военного соглашения есть вопросы двусторонние и какое отношение к ним имеет Британия, для Нас совершенно непонятно. К тому же, насколько Нам известно, Германия никому войну не объявляла, став при этом жертвой агрессии.

— Извините, Ваше Величество, — неожиданно вмешался в разговор англичанин, — но Британия и Франция также связаны взаимным сердечным согласием и военными обязательствами, которые переплетаются с обязательствами франко-российскими. И отказ рассматривать выполнение этих обязательств настолько же задевает английские интересы, как и французские. Что же касается упреков в агрессии, мне поручено было передать Вашему Величеству меморандум о нарушениях гарантированного Великими Державами бельгийского нейтралитета. Эти нарушения и отказ от их устранения и послужили причиной репрессалий, произведенных нашим флотом с целью ограничить агрессивное поведение германского правительства. Наша честь не позволила нам терпеть нарушение прав Бельгии, гарантированных, в том числе и Россией. Потому, объявляя войну Германии всего лишь защищали нашу честь.

— Где, когда и кем были обнаружены нарушения бельгийского нейтралитета? — сдерживаясь из последних сил, спросил Николай. — И на каком основании нарушения нейтралитета позволили вашему флоту начать боевые действия?

Никольсон не успел ответить, в разговор вмешался Палеолог.

— Ваше Величество, прошу меня извинить, но разговор о нейтралитете Бельгии уводит нашу беседу в сторону от основной темы.

— По Нашему мнению, разговор о нейтралитете Бельгии и английской агрессии является основной темой нашей беседы. Потому что Мы в данном случае должны выполнять положения договора в Бьорке, от присоединения к которому вы отказались. В данном случае Мы имеем прецедент и также отказываемся от присоединения к Антанте. Если же ваше правительство опасается нападения Германии, то Мы предлагаем ему присоединиться к Нашему с германским государем договору и получить таким образом верные гарантии от этой угрозы.

— В таком случае, Ваше Величество, следуя полученным от Правительства Его Величества инструкциям, я вынужден с глубоким сожалением вручить лично вам меморандум об объявлении войны, — резко ответил на выпад Николая английский посол.

— В соответствии с поручением моего правительства, Ваше Величество, — вступил в разговор Палеолог, — я вынужден поддержать меморандум Британского правительства и потребовать паспорта.

— Ваше право, господа послы, — перешел на русский Николай. — Меморандум вручите моему министру иностранных дел, которого я сейчас вызову, — добавил он уже по-французски. — Более вас не задерживаю.

Послы вышли из кабинета в том же порядке, что и вошли. И к собственному удивлению прямо в коридоре встретили канцлера, который, усмехнувшись забрал папку с меморандумом у англичанина.

Негодующие от столь оскорбительного поведения послы были еще более шокированы поведением сопровождающего их гвардейского офицера, который, проводив их до выходной двери, заявил напоследок, тоже по-русски:

— Катитесь, убогие…

Британия, Франция. Париж и Лондон. Август 1909 г.

Главной целью английской политики было стремление вступить в войну против Германии имея на своей стороне Россию и Францию. Но с Россией ничего не вышло. А Франция тоже хотела вступить в войну, имея в союзниках хотя бы Британию, а еще лучше — ее и пару-тройку других стран. Поэтому правительства англо-французов постарались сделать все, чтобы нарисовать в газетах для английского и французского народов картину нападения злобных тевтонов и русских. Физический акт агрессии и позор за него должен был пасть на Германию в любом случае, вне зависимости от действий ее противников. И надо признаться, частично это удалось. Всему виной оказался типичный для германцев «орднунг», связанный с типичными для любой армии, вступающей в войну недоразумениями.

По плану Шлиффена герцогство Люксембург, как важный узел железных дорог, оккупировалось сразу с объявлением войны и мобилизации и включалось в план развертывания армии. Но мобилизация германской армии началась еще до объявления войны. Приказ на изменение районов развертывания несколько запоздал. В результате, как и было предусмотрено планом, пехотная рота шестьдесят девятого полка под командованием некоего капитана Щварцкопфа перешла границу и захватила маленький город, скорее даже поселок, который немцы называли Ульфлинген. Небольшое поселение, чистенькое и аккуратное выглядевшее, словно городок из сказок Андерсена или Перро. Место, где сходились железнодорожные линии из Германии и Бельгии. Целью немцев был захват железнодорожной станции и телеграфа, что и сделала рота Шварцкопфа. Через пару часов прибыл взвод улан (очевидно, после получения приказа из военного министерства) с приказом первой группе отойти, так как была «совершена ошибка». Но уже получивший от мэра городка сообщение о вторжении, министр иностранных дел Люксембурга Эйшен телеграфом передал сообщение о свершившемся в Лондон, Париж и Брюссель и направил протест в Берлин. Вторым случаем, попавшим в английский ультиматум наряду с Ульфлингеном, оказалось столкновение шести жандармов из Визе, бельгийского города на германской границе с разведывательным патрулем германской кавалерии. Доблестные бельгийские жандармы вступили с всадниками в «незнакомой, но явно германской форме» и даже «убили одного или двух из них». Ответным огнем четверо из шести были ранены, но «неприятельский патруль» удалился «в сторону границы», забрав убитых с собой Германское министерство обороны и в то время и после войны резко отрицало направление каких-либо разведывательных отрядов на бельгийскую территорию. Была даже выдвинута гипотеза, что в данном случае жандармы столкнулись с бельгийскими же кавалеристами, эскадрон которых из состава второго уланского полка находился рядом с границей. Этот эскадрон действительно присоединился к третьей пехотной дивизии в Льеже в качестве разведывательного. Но никаких донесений о столкновениях от командира эскадрона так и не было найдено даже при тщательном расследовании после войны.

Кроме этих двух случаев, в английском ультиматуме, опубликованном в большинстве английских и французских газет, упоминались еще «десятки инцидентов на границе», но без конкретных описаний. Что дало основания германским газетам утверждать, что все они придуманы англичанами. Что англичане, понятно, отрицали.

Но как-бы то ни было, газетные статьи сделали свое дело и народы Британии и Франции готовы были поддержать войну против агрессивных и коварных тевтонов. Во Франции дополнительным фактором служил «пепел Эльзаса и Лотарингии, стучавший в сердце нации». Кроме того, французам повезло, что в отличие от довольно посредственного и слабого президента, ее правительство возглавлял опытный, деятельный и хладнокровный политик Жорж «Тигр» Клемансо. Спокойно и расчетливо готовивший нацию к войне, Жорж ненавидел германцев холодной ненавистью проигравшего, готового к реваншу. Память потерянных провинциях черно тенью преследовала французов. Почти сорок лет они ждали и готовились. И вот, по мнению многих политиков этот день настал. Но многие из них одновременно вспоминали и о Седане. И мысль «опять» гасила энтузиазм. Но несмотря на все опасения, депутаты в парламенте после впечатляющей речи Клемансо, объяснившего, что никакого другого выхода нет, единодушно проголосовали в поддержку решений правительства о мобилизации, объявлении войны Германии и выделении чрезвычайных военных кредитов. Однако военный министр Мари-Жорж Пикар и назначенный Военным Советом с началом мобилизации Главнокомандующим генерал Монури смотрели на события более оптимистично. Невысокий, субтильного телосложения шестидесятидвухлетний генерал, лейтенантом воевавший против немцев и раненый тогда же осколком германского снаряда, был спокоен. Считая, что противник выдвинет на фронт только регулярные корпуса, французские военные полагали, что германцам хватит сил только на проход через угол Бельгии восточнее Мааса. При этом наступающие наткнуться на подготовленную французскую оборону, усиленную на фланге английской армией. Англичане же должны послужить и связующим звеном с бельгийцами. А тем временем французские армии правого крыла смогут перейти в контрнаступление и отрезать немцев от Рейна. Это план и готовились выполнять перевозимые в зоны сосредоточения французские войска.

Сложнее обстояла ситуация в Англии. Несмотря на атаку английского флота против Вильгельмсхафена, ультиматум и объявление войны, правительство не было едино в своих взглядах. Еще меньше одобрения действиям правительства наблюдалось в парламенте. Со времен англо-бурской войны в Британии усилилась группировка политиков, считавшие, что любое вмешательство за границей, а уж тем более война служат лишь помехой решению внутренних проблем. Поскольку же Англия оставалась единственной европейской страной, где не было призыва на обязательную военную службу, то раскол в обществе мог затруднить набор добровольцев. Появление же мощной антивоенной фракции могло вообще иметь катастрофические последствия для пополнения армии. Так что Асквиту, Грею, Черчиллю и Фишеру требовалось буквально пройти по острию ножа, чтобы не свалить вступившую в войну страну во внутренний конфликт. И им это удалось.

Выступавший в палате общин Грей, говоря медленно, но с явно наблюдавшемся волнением, очень необычным для столь сдержанного политика, призвал депутатов подойти к кризису и принятым правительством решениям с точки зрения «британских интересов, британских обязательств и британской чести». Описывая предысторию австрийско-русских разногласий, приведших к бою в Фиуме и покушению на австрийского монарха и его наследника, он объявил, что «весьма вероятно оно проведено по решению тиранического русского самодержца». Разъясняя, как это убийство привело к войне между двумя монархиями, которая ни в коем случае не касалась ни Англии, ни других стран, он рассказал о мобилизации в Германии и нарушением последней нейтралитета Бельгии. Он отметил, что германские политики и военный рассчитывали, что австро-русская война отвлечет внимание от их агрессивных действий. И далее он описал, как Правительство Его Величества пыталось образумить немцев, что привело к столкновению флотов в Северном море. Закончил же он речь такими словами: «Я прошу палату общин подумать, чем мы рискуем. Еще ни разу с времен Наполеона мы не находились в столь сложной ситуации. Если Бельгия падет, а Франция будет поставлена на колени, если вслед за ними последуют Голландия, Австрия и Дания… я не могу представить, что в конце подобной войны, даже если бы мы уклонились от участия в ней, нам удалось бы исправить случившееся и предотвратить попадание Европы и Азии под властное давление альянса двух деспотических держав. Тогда мы потеряем, как мне кажется, наше доброе имя, уважение и репутацию в глазах всего мира и окажемся, кроме того, перед лицом серьезнейших и тяжелейших экономических и политических затруднений».

Парламентарии, более часа слушавшие речь министра в абсолютной тишине и напряженном внимании, разразились бурными аплодисментами. Аплодировали даже вечные оппоненты любым военным программам, как, например, Ллойд Джордж. Конечно, абсолютно всех убедить Грею не удалось. Рамсей Макдональд, выступая от недавно образованной партии лейбористов, требовал дезавуировать ультиматум, извиниться перед кайзером и вернуться к нейтралитету. Но большинство понимало, что «эти требования чем-то напоминают предложение прокрутить котлеты назад через мясорубку, чтобы опять получить кусок целого мяса» написал в ставшей популярной статье о заседании палаты общин в газете «Сан» собственный корреспондент Джошуа Браун. Поэтому итоги голосования были предсказуемы.

Мир окончательно рухнул в пропасть войны…

Атлантический океан. Сентябрь 1909 г.

Носы кораблей размеренно резали набегающие волны. Вокруг идущих строем фронта крейсеров сейчас было пустынно, словно они плыли не по одному из привычных торговых маршрутов, а вновь где-то в северных водах. Пришлось Крейсерской эскадре зайти в Романов-на-Мурмане, пока политики в Европе решали — будет война и если случится, то кто с кем будет воевать. И только получив сигнал «Дым, дым, дым», крейсера рванули сюда, на юг, в «мягкое подбрюшье» Британской империи. Империи, метрополия которой зависела от поставок всего необходимого по морю. Поставок, которые и должны были прервать два отряда крейсеров. Первый возглавил сам Небогатов, а второй неожиданно получил под свое начало Бухвостов. Контр-адмирал взял себе «Адмирала Лазарева», «Россию» и «Аскольд», а Бухвостову достались — его родной «Нахимов» и новейший «Дмитрий Донской». Учитывая наличие в отряде транспорта снабжения «Вятка», Николай Михайлович планировал пройтись по Атлантике тысяч на семь миль, как минимум.

И вот теперь, когда все уже настроились на погони и трофеи, как назло, не было видно ни одного самого захудалого суденышка на горизонте. Из-за чего даже возник спор между капитан-лейтенантом графом Игнатьевым и лейтенантом Храповицким. Первый считал, что торговцев распугала вышедший немного ранее отряд Небогатова, а второй — что не надо было без досмотра отпускать встретившуюся два дня назад непонятную шхуну под американским флагом. И что эта подозрительная шхуна и сообщила каким-то образом о встретившихся ей русских крейсерах. Спор мог бы продолжаться долго, если бы его не прервали колокола громкого боя и свистки боцманов. Наблюдатели обнаружили впереди дым, а как высинилось немногим позднее и с «Дмитрия Донского» пришла радиограмма — он тоже обнаружил и сейчас пытался остановить пароход под норвежским флагом.

— Ну-с, господа, поздравляю с началом нашего рейда. И как мне кажется — успешным, — заметил, опустив бинокль, Бухвостов. — Флаг на этом трампе несомненно английский. Надеюсь и груз оправдает наши расходы.

Заметив приближающийся крейсер под андреевским флагом, английский пароход попытался прибавить ход. Натужно дымя, судно с названием «Виктория» пыталось свернуть куда-то на юг, но резко сбавило ход, когда с борта догнавшего его линейного крейсера гулко выстрелила противоминная стодвадцатимиллиметровка. Выросший прямо поперек курса водяной столб от разрыва пудового с четвертью снаряда, как видно неплохо прочистил мозги команде и те безоговорочно легли в дрейф. Отправленная под командой штабс-капитана Янковского десантная партия морских пехотинцев высадилась борт парохода без помех. Зато встретивший их у мостика капитан, даже не представившись обрушил на штабс-капитана бурный поток своего негодования. — Это пиратство! Чистой воды произвол! — постоянно повторял он, указывая на морских пехотинцев, которые выгоняли всех свободных матросов на палубу.

— Штабс-капитан Янковский. Не горячитесь, капитан, в чем именно вы усматриваете нарушение международного права?

— Вы, вы… Вы что — издеваетесь??! Вы без всякого повода нас остановили, открыли огонь по кораблю, идущему под коммерческим британским флагом. Да вы понимаете, что если сейчас подойдет корабль Роял Нейви то он сметет вас с поверхности моря за нападение на корабли торгового флота его величества Эдуарда Седьмого!

— Что-то никакого корабля и даже самого маленького катера под вашим военно-морским флагом я не вижу. К тому же уведомляю вас, извините мистер, не знаю, как вас зовут, капитан, что Британия объявила России войну. И поэтому мы действуем строго по международному праву. Если на борту вашего корабля нет военной контрабанды, то вы спокойно продолжите свое плавание. А пока, капитан, прошу предъявить коносаменты на груз моему заместителю, прапорщику Авраменко. — Янковский говорил спокойно, усмехаясь, но положив руку на кобуру с револьвером. Покосившись на внушительную кобуру «Русского Смит-Вессона», капитан невольно поежился и как-то сдулся, словно проткнутое ножом тесто.

— Да, сэр. Понимаю, сэр. Капитан Дженкинс, Том Дженкинс, сэр. К вашим услугам. Документы сейчас доставят на мостик, сэр. С вашего разрешения, прикажу это сделать моему супер-карго, сэр, — и, повернувшись к стоящим под охраной пехотинцев морякам, приказал одному из них, долговязому рыжему англичанину в куртке спуститься в каюту и принести документы на груз.

Еще через полчаса, капитан, расстроенный до предела, молча занял место в шлюпке, спущенной на воду для команды «Виктории». И столь же молча смотрел, как несколько взрывов заложенных в трюме подрывных патронов отправили его судно в гости к Нептуну. Груз, который везла «Виктория», рельсы, детали станков и пулеметные стволы под английский патрон, был признан военной контрабандой. Поэтому команда англичан переселилась на «Вятку», а судно пошло на дно с грузом (надо заметить, что часть стволов все же перегрузили на ту же «Вятку», ибо запас карман не тянет). Так что, несмотря на то, что заработать на трофее не удалось, особого разочарования на борту «Нахимова» эта встреча не вызвала.

«Донской» оказался более удачлив и его трофей, не мудрствуя лукаво, отправили в ближайший американский порт с призовой командой на борту. Там конфискованное русскими судно уже ждал русский консул и покупатель — сразу с началом войны русские вышли на представителя Моргана в «Международной торговой морской компании» и предложили ему скупать трофеи с дисконтом. На что американцы, основным конкурентом которых были английские судовладельцы, согласились, пусть и не сразу и потребовав довольно солидные скидки со средней цены на пароход.

Этот бизнес, к взаимной радости и русских моряков, и консулов, и даже владельцев американского треста, оказался довольно прибыльным. За первый же месяц патрулирования русские сумели продать своим партнерам десяток вполне приличных пароходов и почти дюжину парусников. Все были довольны, кроме британцев. К сожалению, их представитель в тресте, некий Джозеф Брюс Исмей, сумел надавить на некие чувствительные пружины как у владельцев компании, атк и в американском правительстве. Поэтому, наприемр, захваченный «Адмиралом Нахимовым» приз — британский пароход «Аппам» с грузом стоимостью в два миллиона фунтов стерлингов был арестован властями в американском порту. Русские претендовали на «Аппам» как на свою законную добычу, и американцы вроде бы не возражали. Однако через год с лишним, вашингтонский верховный суд (руководствуясь неозвученными соображениями) всё-таки вернул пароход британским владельцам.

Но пока русские крейсера резвились на британских коммуникациях. Испуганные их действиями англичане не отпустили из метрополии два легких линейных крейсера «Острейлиа» и «Нью-Зиленд», которые должны были отправится на Тихий океан. Добавив их к своим крейсерам «Инвинсибл» и «Инфлексибл», они отправили получившиеся две быстроходные эскадры, усиленные двадцатитрехузловыми броненосными крейсерами «Уорриор», «Дифенс», «Шэнон» и «Минотавр» на поиски русских рейдеров. Командовали эскадрами адмиралы Стэрди и Крэдок.

Кроме того, англичане планировали ввести для перевозок в Атлантике систему конвоев, организовав охранение судов броненосцами и крейсерами Роял Нейви. Однако этому воспротивились британские же судовладельцы, доказывающие, что эта мера приведет к большим убыткам ввиду простоя судов во время формирования конвоев. К тому же они надеялись, что поисковые действия эскадр увенчаются успехом и русских рейдеров уничтожат до того, как они смогут полностью прервать сообщение метрополии с заморскими территориями.

Из газет:

«Из Калифорнии в Петербург на автомобиле. (По телефону из Петербурга). Вчера прибыли в Петербург на моторе трое молодых американских путешественников — гг. Пэдж, Бэлдэм и Фелпс, — задавшихся целью ознакомиться с Европой при помощи автомобиля. «Мы едем из своего родного города Сан-Франциско, столицы Калифорнии, — сообщили американцы подробности о своем путешествии. В марте мы оттуда отправились в путь: не останавливаясь проехали на нашем моторе с запада на восток Северной Америки, затем в Нью-Йорк. В Нью-Йорке сели на пароход и уже в апреле прибыли в Неаполь. Наша поездка, — добавили туристы, — не носит какого-либо исключительно спортивного характера. Мы едем со скоростью, какой нам вздумается, и останавливаемся там, где нам понравится». Осмотрев Северную Италию и Швейцарию, проехав на машине по знаменитому Симплонскому перевалу, путешественники очутились во Франции, где в Париже остановились на более продолжительный срок. Затем, посетив на пути Мюнхен, Берлин, Кенгисберг, за Эйдткуненом американцы вступили в пределы России. Через Ковно и Двинск они направились в Петербург. … Из Петербурга американские путешественники направляются в Москву, затем в Варшаву, дальше в Германии, Бельгию, на проходе в Англию и Шотландию, оттуда снова через Атлантический океан и поперек Америки — в родные края»

«Московскiя вѣдомости» 14.06.1909 г.

«Оскальпированный конюх. 32-летний Лаврентий Розанов, служащий конюхом …, принес воды и стал поить лошадь. Неожиданно обозлившаяся лошадь схватила его зубами за голову, вырвала из головы часть кожи с волосами и повредила висок. На крики оскальпированного конюха сбежались другие и спасли его от смерти…»

«Московскiя вѣдомости» 01.07.1909 г.

«ПАРИЖ, 18(31)/VII. Очевидец событий в Барцелоне передает о событиях происшедших там во вторник и среду, следующее: в предместье Сен-Мартин, населенном рабочими, отряд жандармов налетел на проволочные заграждения. Все жандармы попадали с лошадей и были перебиты революционерами.

В ночь на среду было сожжено 15 монастырей, и до рассвета революционеры сражались на баррикадах. Зарево пожаров, точно прожекторами, освещало место сражения. Во многих случаях войска отказывались стрелять в народ. …»

«Петербургскiя вѣдомости» 18.07.1909 г.

«Вчера, 18-го Июля, первый день мобилизации Петербурга и Петербургской губернии прошел на редкость спокойно. Серьезное и, вместе с тем, преисполненное долгом настроение толпы чувствовалось на каждом шагу, на любой улице. Все прониклись одной мыслью: «Так нужно! Родина в опасности!»»

«Петербургскiя вѣдомости» 19.07.1909 г.

«Американская печать о войне. «Evening Post» говорит, что всеобщая европейская война вызовет падение торгово-промышленной и финансовой гегемонии Европы. Ту же мысль выражает «Sun», указывая притом на новые перспективы, которые открываются неред Северной Америкой. «Кризис европейских финансов и европейской торговли, — замечает газета, — очистит дорогу всем тем нациям, силы которых не будут ослаблены войной. После гражданской войны в Соединенных Штатах господство американцев в судоходстве было потеряно, а благодаря европейской войне оно может вновь возродиться. Возрождению его поможет также приближающееся открытие Панамского канала и реорганизация банковой системы страны. Соединенные Штаты могут и в других отношениях выиграть от европейской войны. Между прочим представляется блестящий случай освободить страну от задолженности Европе, владеющей большим количеством американских ценных бумаг», — заканчивает газета, намекая, очевидно, на возможность скупить американские бумаги на европейских биржах по дешевой цене…»

«Московскiя вѣдомости» 31.08.1909 г.

[1] Отредактированная запись от 23 июля 1914 г. (старого стиля). Последнее предложение изменено полностью.

[2] Граничары — пограничные иррегулярные войска Австрии, основное население т. наз. «военной границы» империи. По национальности — хорваты, либо сербы.

[3] Использован текст из книги «Первое августа 1914 г.» Н. Яковлева

[4] Ричард Холдейн, первый виконт Холдейн — государственный секретарь Британской Империи по военным вопросам (военный министр) в 1905–1912 годах в нашей и альтернативной реальностях. Провел серьезные реформы армии и фактически подготовил ее к Первой Мировой войне

[5] Лихновский — германский посол в Великобритании, Грей — министр иностранных дел Британской империи

[6] Английский, — Воскликнув: «Сейте смерть!», спускайте псов войны — Шекспир

[7] «Противоминный калибр» Германского флота — 88 мм пушки для борьбы с миноносцами.

[8] Использованы материалы книги «1 августа 1914 г.» Н.Яковлева.

[9] Вильгельм фон Шен — посол Германии во Франции (с 1910 г. в нашей реальности, с 1909 г в этом мире). Пишон, Стефан — министр иностранных дел Франции в кабинете Клемансо с 1906 г. (в нашей реальности в июле 1909 г Клемансо сменил Бриан, оставивший Пишона на посту. В данной реальности кабинет Клемансо ввиду военной опасности не меняется)

[10] Подобные суда, имитирующие линкоры-дредноуты, немцы использовали в нашей реальности в Первую Мировую войну.

[11] СГО существовал в нашей реальности с 1905 по 1909 г. и был призван координировать деятельность военного и военного-морского министерств, а также согласовывать ее с внешнеполитическим курсом. В нашей реальности его возглавляли великий князь Николай Николаевич (младший), а после него — председатель адмирал И.М. Диков

Эпилог

Александр прошелся по кабинету туда и обратно, развернулся к сидящему за столом Николаю и спросил.

— Хотел тебя спросить, но этот приступ ипохондрии совсем сбил меня с мысли. Так что ты решил по записке Петра?[1]

— По воздушному флоту? За свои воздушные рейдеры беспокоишься? — весело ответил Николай, решив, что его собеседник перестал хандрить. — Полагаю, что твои цепеллины при твоем ведомстве и останутся, а вот купленные у французов управляемые аэростаты надо будет инженерному управлению передать. По малому объему далеко летать они не могут и на море будут совершенно бесполезны, а на суше могут для разведки в тылу войск противника использоваться. Что до аэропланов Райта и Сантос-Дюмона… тебе они нужны?[2]

— Эти летающие игрушки? Чем они могут над морем заниматься, кроме эффектного падения в воду? Они слишком хрупки, ненадежны и не могут садиться на воду. Посему, полагаю, для флота они бесполезны и уж их то можно смело передавать Петру. Пусть играется. По крайней мере, если сей механизм над сушей сломается, ему будет куда присесть и у летуна возможность спастись будет. Могу также предложить для разведки и связи использовать, над сушей и таких машин хватит, — усмехнулся Александр Михайлович.

— Тогда так и порешим, а завтра приказом Главного Командования и утвердим. Значит тебе все семь цепеллинов, а Петру — два французских дирижабля и пять аэропланов. Согласен?

— Ты как всегда, убедителен и прав, — согласился великий князь. — Только… как бы это сказать… Серж[3] не обидится? Он вроде хотел себе в артиллерию аэропланы приспособить. Для разведки замаскированных батарей неприятеля и корректировки огня по дальним целям.

— Ничего, договорится с Петром. Или пусть организовывает свои воздушные части при артиллерии, — ответил Николай.

— Вот тут-то я тебя и покритикую, — ответил Александр. — Сии аппараты требуют хорошо подготовленной обслуги и снабжения только им предназначенными деталями. Так что твое решение приведет к распылению наших невеликих сил и подготовленных ресурсов… Аэропланов же артиллеристам понадобится много, не меньше, я думаю одного на бригаду. Глядя на них и инженерные части и связисты дополнительных поставок потребуют… А вот запасов для такого расширения у нас мало. Пусть лучше Петр всем заведует — он местничеством не страдает и зря расходовать ни деньги, ни материалы, которых вечная нехватка, не станет.

— Да, материалы, потребные для войны…, — печально произнес Николай. — Да и людей много и людей одновременно нет. Готовились, готовились и все равно всего не хватает. Читал последнюю записку Забудского? Оказывается, столь необходимую нам для порохов азотную кислоту из отходов угольного производства производить можно. Только у нас, при всем богатстве таковым углем, предпочитают кокс покупать в Германии. Своего же производства почитай и нет. Сидим на богатствах и покупаем заграничное. И жалуемся на нехватку всего. Парадокс…

— По всей Европе гаснут огни, — смотря в окно, в котором отражался закат, грустным тоном произнес Александр Михайлович, внезапно сменив тему разговора. — Увидим ли мы, когда они загорятся снова?

— Что-то ты неожиданно записался в философы, мой дорогой Сандро, — сделал удивленное лицо Николай. — С чего это вдруг?

— Мне кажется, что есть что-то неправильное во всем происходящем. И больше всего меня тревожит вступление в войну англичан, — ответил, повернувшись к императору, Александр. — Упорный народ, они будут воевать до последнего.

— Что с тобой, Сандро? — теперь Николай действительно удивился. — Какая муха тебя укусила? Мы вместе готовились ко всему этому и ожидали от островитян точно таких действий. Напомню, что именно ты и предложил считать, что война при таком раскладе продлиться не менее трех лет. Только, честно сказать, я все же удивлен, что англичане не выдержали и объявили войну первыми.

— Если верить донесениям моей разведки, — отвлекся от своих мыслей Александр Михайлович, — а не верить им я не вижу никаких оснований, англичане признавали последнее время, что в перспективе не могут удержать двухдержавный стандарт флота. Тем более, что американцы также строят линкоры, кои англичанам приходится учитывать в своих планах. Сие, я думаю, и есть основная причина сложившихся обстоятельств, — он внимательно всмотрелся в лицо сидящего напротив императора. — Ники, а ты не опасаешься?

— Англичан? Австрийцев или японцев? — ответил вопросом на вопрос император.

— Германцев, Ники, германцев, — укоризненно покачал головой генерал-адмирал. — Их тщеславие после тысяча восемьсот семидесятого резко возросло. Помнишь, что заявил их канцлер в рейхстаге: ««Времена, когда немец уступал одному соседу сушу, другому — море, оставляя себе одно лишь небо миновали… мы требуем и для себя места под солнцем»[4]. Ежели же они при нашей помощи разобьют Францию и Британию…

— То пусть захватят все то, на что они претендуют, — усмехнулся Николай. — Аппетиты же у них такие, что на переваривание всего этого добра уйдет как минимум треть века, ежели не половина. И все это время им придется дружить с нами, ибо внутренние вопросы и трудности свяжут им руки.

— Ты уверен, Ники? — недоверчиво спросил великий князь.

— А ты потом почитай письмо, кое мне Вильгельм прислал вместе с меморандумом, — усмехнулся царь — Оно лично для моих глаз писано, но все равно с министрами обсуждать надо будет, а посему и тебе прочитать можно. Я велел секретарю выписки сделать, возьмешь у него и проштудируешь.

— Хорошо, Ники, — согласился генерал-адмирал. И продолжил все тем же грустным тоном. — Все же есть у меня нехорошие предчувствия. Война насколько непредсказуемая вещь, что может случится всякое.

— Ты просто устал, Сандро. Завтра отдохни, поспи подольше, все новости подождут, а с текущими делами и сами адмиралы управятся. А война… Наш предок Петр воевал со шведами двадцать один год. И не сдавался, даже когда поражения шли одно за другим. Мы — русские, Сандро. А русские — не сдаются.

Из газет:

«Из Константинополя сообщают, что союзная эскадра в составе 40 английских, французских и австрийских судов крейсирует у входа в Дарданеллы. По слухам, эскадра эта получила приказ форсировать пролив…»

«Frankfurter Zeitung» 28.09.1909 г.

Из книг:

«Политики и дипломаты (чьи помыслы, вне всяких сомнений, были чисты, как контрастирующая с их элегантными чёрными фраками белизна крахмальных манжет) с отрепетированными улыбками на холёных лицах плели никчёмную вязь невесомых слов, используемых только лишь для сокрытия истинных мыслей, громогласно убеждая народы в том, что с кошмарами войн покончено на веки вечные.

Нарыв рос, пульсировал злой тянущей болью, готовясь лопнуть и затопить всё вокруг кровью и гноем, огнём и чёрным дымом, криками и муками.

Войны никто не хотел и потому война была неизбежна»

Владимир Контровский «Поле битвы — Атлантика». 1944 г.

Ватутинки — Москва, 2019–2020 г.г.

* * *

Опубликовано: Цокольный этаж, на котором есть книги: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

* * *

[1] Великий князь Петр Николаевич, генеральный инспектор инженерных войск. В нашей реальности позднее интересовался авиацией, исследовал формы винтов для самолетов.

[2] В то время воздушные флоты только начали развиваться. Так по данным Рохмистрова, реально в России было 3 дирижабля и 3 самолета, в Германии — 9 и 5 самолетов, во Франции — 3 и 36, а в Англии 2 дирижабля и 4 самолета

[3] Великий князь Сергей Михайлович, генеральный инспектор артиллерии. Русская артиллерия к Первой мировой при всех недостатках в оснащении материальной частью, была лучшей в Европе по тактической и огневой подготовке благодаря именно генерал-инспектору. Но при этом Сергей Михайлович был замешан в коррупционных делах с французскими деловыми кругами.

[4] Немного измененные (князь цитирует по памяти) слова канцлера (в нашей реальности — Бюлова), действительно произнесенные в рейхстаге.

Content

Первый Император. Миттельшпиль

Пролог

Para bellum (Пара беллюм — Готовься к войне, лат.)

Пути, которые нас выбирают

Игры под ковром

Пути и перепутья

Игра без правил

Спуская псов войны

Если завтра в поход

Эпилог