Тори Ру

Ноль

© Тори Ру, 2019

© Анастасия Васильева, иллюстрация, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Ноль

Подол лимонно-желтого платья в белый горошек и панама в тон сливаются с ковром из одуванчиков, в который превратился в начале знойного июня луг за дачным домом. Я слышу встревоженный бабушкин голос:

– Соня! Соня!

Она мечется по заднему двору и заламывает в отчаянии руки, а мне, пятилетнему ребенку, затаившемуся в двадцати метрах, интересно следить за ее реакцией.

Бабушка всегда очень сильно обо мне беспокоится, даже слишком сильно – это я понимаю. Все из-за тети Сони, наверное. Но я ведь не делаю ничего плохого, просто пошла погулять. Зачем же так переживать?

Надо мной в чистом голубом небе плывут пушистые облака, рядом, тяжело перелетая от одуванчика к одуванчику, грозно жужжит толстый шмель, за рекой звонко лают собаки.

Бабушка сворачивает за дом и скрывается из виду, лишь ветер доносит ее крики со стороны улицы, а я загадочно улыбаюсь и пригибаюсь еще ниже к земле, упираюсь ладошками в ее теплые комья… Странное резкое шипение раздается из-под руки, отпрянув, я зажмуриваюсь – живой толстый шнурок, обвитый блестящей черной проволокой, застыл возле моих ног. От ужаса не могу пошевелиться.

– Это гадюка. Не дергайся. Она уползет… – тихо и быстро говорит кто-то у моего плеча, и маленькая пятерня с растопыренными пальцами зависает над ней в предостерегающем жесте.

Помедлив немного, змея и вправду скрывается в высокой траве.

– Ты Соня? Тебя ищут! – сообщает голос.

Поднимаю глаза и вижу бледного белокурого мальчика, похожего на прозрачное доброе привидение. Продолжаю дрожать от омерзения к ползучему гаду, но светлая улыбка и удивительные глаза моего спасителя прогоняют из головы все дурные мысли.

– Тс-с-с! Не выдавай меня! – прошу я.

– А что ты здесь делаешь?

– Хочу стать невидимкой…

– Ха! Я тоже хочу!

– Тогда садись рядом. У тебя все получится. На тебе ведь желтая майка!

Кивнув, мальчик быстро опускается на корточки.

– Откуда ты знал, что она не укусит?

– Змейки не нападают по собственной воле. Зря дачники убивают их. Лучше бы давали им уползти и спокойно жить…

Солнышко греет худые детские спины – прошло довольно много времени. Мы разговариваем о мультиках и игрушках, рвем цветы, и я смотрю, как ловко длинные пальцы мальчика сплетают гибкие, истекающие липким соком стебли в нарядный венок, улыбаюсь и чувствую себя просто замечательно. Мне надоела бабушка, с ней скучно. Я здесь всего три дня, а уже так хочу домой, к маме…

– Ты откуда? – спрашивает мальчик. – Ты новенькая?

– Да, я теперь тут всегда буду жить. С бабушкой, в Микрорайоне…

– А я живу совсем недалеко. На Заводской.

– Мне нельзя дружить с ребятами с Заводской. Бабушка запретила! Говорит, что они страшные! – Я кашляю в кулачок, а мальчик весело смеется:

– Я страшный?

– Не-е-ет…

Детская память не сохранила подробностей, картинки того дня, перемешавшись, сложились в новую, на которой кто-то из взрослых бесцеремонно хватает меня под руки, и бабушка кричит:

– Соня! Как ты могла?! Нельзя одной выходить из дома, ты забыла?

– Я не одна! – реву от обиды. – Мы играем тут с мальчиком!

– С каким еще мальчиком, Сонюшка? Нет здесь никого!

Воспоминания не стираются из памяти, особенно красочными становясь в моих снах.

Я так и не узнала имени того мальчика – он растворился в воздухе, пропал… Но ощущение покоя и свободы, никогда потом не повторившееся, навсегда осталось со мной. Как и взгляд не по годам усталых детских глаз маленького человека, спасшего меня в момент первой в жизни реальной опасности.

– Соня! Соня! – снова слышу я и возвращаюсь в действительность: раннее утро угрюмо смотрит в окна комнаты, бабушка, поглядывая на часы, одной рукой стаскивает с меня теплое одеяло. – Вставай. К доктору опоздаешь!

Один

Приятный сон не отпускает даже наяву, согревает и радует – в приподнятом настроении я собираюсь в городскую поликлинику. Бабушке нужно на работу, поэтому я поеду туда одна.

Азарт щекочет душу: возможность вот так выбраться в город представляется мне крайне редко, даже не верится, что бабушка на это решилась.

Она подозревает у меня наличие страшных болезней, страдает бессонницей и пьет успокоительные – все оттого, что за лето я сильно похудела. И я никогда не признаюсь ей в том, что не ем специально, что ее еда каждый раз становится поперек горла и оказывается выброшенной в унитаз.

– Сонюшка, как только доберешься, обязательно отзвонись! И после визита к врачу тоже! Незамедлительно! – напутствует бабушка из прихожей, откуда долетает тяжелый запах ее парадно-выходных духов. Хлопает дверь, в замке поворачивается ключ, квартира погружается в тишину.

– Угу… – отзываюсь я глухо и удрученно напяливаю на себя белую блузку и серую юбку, скрывающую колени.

* * *

– Алло? – бабушка дует в трубку и громко кричит: – Соня? Что сказал врач?

– Что со мной все в порядке! Направил на анализы и выписал витамины. Я резко выросла, потому и похудела! – торжественно вру, прогуливаясь по беленому больничному бордюру.

– Яблочек по пути купи! И сразу домой!

– Батарея садится! Прости! – отключаюсь и удовлетворенно прячу телефон в карман.

В отличном расположении духа сворачиваю к небольшому магазину, набираю в пакетик и взвешиваю зеленые яблоки – сама, без присмотра, совсем как взрослая. Здорово, что бабушка сегодня не смогла отпроситься с работы.

Ликуя, по центральной улице шагаю к остановке, и последний августовский день расцветает вокруг буйством слегка полинявших красок.

Завтра в школу. Меня ждет десятый класс. Мне шестнадцать, но бабушка напрочь отказывается помнить об этом.

* * *

Старенький пазик ползет по городу; в открытые форточки влетают сквозняки, из динамиков гремит песня, ставшая хитом задолго до моего рождения.

Позади остаются последние домики Центра, начинается промзона.

Наш городок мал: Центр, в котором расположены административные здания и несколько престижных сталинок, Микрорайон из десяти панельных пятиэтажек, домики Частного сектора, больница, два детских сада и две школы. Еще есть парк, церковь, библиотека, профлицей (он же, по старинке, ПТУ) и филиал областного университета. Градообразующее предприятие – трубопрокатный завод – много лет стояло в запустении и лишь недавно вполсилы заработало вновь.

А вот и Заводская улица – бараки без горячей воды и элементарного ремонта при заводе, где живет всякий сброд. Дальше будут вещевой рынок и вокзалы – авто- и железнодорожный. Город сам намекает жителям, что из него давно пора валить…

В моей школе учатся ребята из Микрорайона, Центра и Частного сектора – относительно обеспеченные и адекватные, а «заводские» – малочисленные местные отморозки – после девятого класса дружно идут в ПТУ получать специальности сварщиков и поваров, ведь школа дает только общее образование.

Но в этом году случилось ЧП городского масштаба: один из «заводских» изъявил желание учиться дальше. Завтра он придет в наш образцовый 10 «Б» класс. И все бы ничего, но этот умник – Урод.

Бабушка услышала страшную весть от бывших коллег еще в июле. И слегла с давлением. Весь месяц она писала жалобы в разные инстанции, пыталась воздействовать на нового директора, но успехом ее бурная деятельность не увенчалась. Оказывается, Урод хорошо учится, и школа не имеет права отказать ему в получении дальнейшего образования.

Громкий лязг раздается в салоне, мотор глохнет, заунывный голос певца смолкает, под потолком плывет черный дым.

– Приехали! Выходим! – орет водитель бубнящим бабушкам. – Ничего не знаю, ждите следующий рейс!

Вслед за возмущенными пассажирами я выхожу из автобуса.

То же яркое солнце запуталось в камуфляжной сетке зеленых листьев, тот же ветер треплет волосы, тот же запах пыли и скошенной травы наполняет легкие. Над макушками кривых деревьев возвышаются огромные трубы.

Заводская. Район, где мне строго-настрого запрещено бывать.

Слегка кружится голова, в груди разрастается жгучий интерес.

Престарелые «подруги по несчастью» в ожидании автобуса занимают лавочку на остановке, а я затаив дыхание решаю прогуляться. Совсем чуть-чуть.

Неподалеку виднеются ржавые ворота – вход в запущенный сквер или парк, а внутри – памятник рабочему в зарослях кустарников и выкрашенные синей краской скамейки. Оттуда доносятся веселые голоса.

– Пого танцуют так! – густым басом поучает кто-то; миновав куст сирени, замираю – огромный детина в кожаной куртке с заклепками, плотно прижав руки к телу, несколько раз подпрыгивает на месте. – А то, что ты изображаешь, – не канон! Ты трясешься, будто тебя током долбануло!

– Не колышет. У меня свой пого! – вальяжно отзывается парень в мешковатом пиджаке и вдруг выдает резкие, ломаные, ненормальные телодвижения.

В ужасе пячусь назад, проваливаюсь каблуком в трещину асфальта, пакет в руках надрывается, я всхлипываю.

Парень оборачивается и пристально смотрит мне в глаза.

Так и есть. Урод…

Отброс и изгой, который рыщет по окрестностям в компании не менее уродливого панка Воробья, одевается в черное – пальто с огромными плечами или уродский пиджак, стрижется под короткий ежик и носит в ухе женскую серьгу с кроваво-красным камнем. Когда он забредает в Микрорайон без Воробья – здоровенного двухметрового бугая, – его бьют. Когда он идет в магазин, ему не продают хлеб. Когда он заходит в автобус, его сторонятся. И поделом. Урод обязан страдать.

Но здесь и сейчас он почему-то раскован и весел… Он живет и радуется!

Сжимаю кулаки, возмущенно разглядываю кошмарное существо в нескольких метрах от меня – мозг заклинило от злости.

Фрукты из разорванного пакета раскатились по земле, один замер у носка пыльного тяжелого ботинка. Урод наклоняется, поднимает яблоко и черной тенью возникает рядом. Рука с жуткой татуировкой, похожая на костлявую руку смерти, подает его мне.

Надо бежать – в шаге стоит тот, на кого нельзя смотреть.

– А где спасибо? – нагло выглядывает из-за его плеча Воробей.

Урод все так же молча протягивает мне яблоко.

«…Пустое место. Ничто. Ноль, который не должен жить…»

Сжимаю губы и с омерзением бью по теплым пальцам.

– Засунь свою помощь себе в… Я – Соня Наумова!

Яблоко разбивается об асфальт, а я, собрав остатки сил, разворачиваюсь и гордо шествую к остановке. От ужаса меня подташнивает, но Урод и его дружок не идут за мной и ничего не кричат вслед.

* * *

В прохладе и тишине квартиры прихожу в себя, включаю телефон.

– Ба, я дома! – Слышу вздох облегчения и опережаю докучливые расспросы: – Задержалась потому, что долго не было транспорта.

Иду в ванную, до упора поворачиваю оба крана и прямо в юбке и нелепой белой блузке залезаю в воду, хватаю ртом воздух и погружаюсь в нее с головой. Плевать, что она холодная.

Полный ненависти взгляд пронзил насквозь и пригвоздил сердце – оно трепещет, как бабочка на иголке. Самое жуткое в Уроде – не наряд и странности, а то, что его лицо с острыми скулами и непроницаемые черные глаза давно нравятся мне…

Два

В светлой просторной кухне хрипит радио, колышутся занавески на окнах, на столе меня дожидаются чай и бутерброд на фарфоровой тарелке.

Первое сентября – в честь такого события бабушка с утра задержалась дома.

Мысленно прикидываю вес и калорийность завтрака и прихожу в ужас.

Вернув на плиту чайник, бабушка садится напротив и внимательно наблюдает за тем, как я ем. Она нервничает – это заметно по сжатым губам и подрагивающим пальцам рук, по неестественной бледности и порывистости ее движений. Похоже, от бутера мне не отвертеться – дышу носом, старательно пережевываю еду и запиваю чаем.

– Не вышло? – наконец подаю голос и сочувственно улыбаюсь.

– Ох, Соня, ну куда мы катимся? Уж если директор не может решить этот вопрос!.. – Бабушка долго смотрит в окно позади меня, сгорая от гнева и бессилия.

– Не переживай, я его не боюсь. Вот увидишь, все будет хорошо! – с жаром заверяю я, но поджилки трясутся, а бутерброд, так и не провалившийся в желудок, вызывает приступ тошноты.

– Я знаю. Ты у меня умная девочка, – сдержанно улыбается бабушка и сжимает губы в линию. – Бог им всем судья. Но это не помешает нашей цели, ведь так?

– Ну конечно! Буду налегать на математику как проклятая!.. Ладно, мне пора! – Я вскакиваю, целую бабушку в щеку, хватаю рюкзак и букет и выбегаю на улицу.

Поднимая фонтаны мутных брызг, по шоссе гремят грузовики, стая облезлых, похожих на зомби собак плетется вдоль забора к переполненным мусорным контейнерам.

Изнуряющую августовскую жару прогнал ночной ливень, от сырости форменная блузка под клетчатым шерстяным пиджаком вмиг прилипает к коже, по спине пробегает озноб. Еда распухает внутри, тошнота накатывает волнами. Юбка уже жмет в талии, еще немного, и бутерброд усвоится, калории вступят в химическую реакцию и отложатся жиром на боках.

В соседнем дворе я сворачиваю с проторенной дороги. Подвернув ногу, проклинаю массивную резиновую платформу, перехватываю удобнее обернутые шуршащей бумагой цветы и ныряю в дыру в заборе. Раздвигаю заросли высохшего репейника и оказываюсь на пустыре – открытом пространстве за пятиэтажками.

Оглядываюсь по сторонам – ветер треплет листья и гроздья сухих репьев, завывает в ржавых бочках, брошенных на краю оврага.

Здесь никого не бывает после всколыхнувшего городок ужасного происшествия: семнадцать лет назад орудовавший в окрестностях маньяк убил на этом месте девушку. Искусственные цветы неестественно ярким пятном выделяются на фоне грустного пейзажа.

В поисках уединенности я иногда и прихожу сюда.

Бросаю букет на траву, падаю на колени и заталкиваю руку глубоко в рот. До боли давлю на язык пальцами, и меня выворачивает – страшные булькающие звуки разносятся над пустырем. Пару минут пытаюсь отдышаться – горло саднит, дрожь проходит по телу, из глаз льются слезы. Я чувствую опустошение и облегчение. Приглаживаю волосы, поднимаю букет, встаю, отряхиваю юбку и собираюсь двигать к выходу, но взгляд замирает на темной размытой фигуре – от неожиданности я вздрагиваю. На ржавой бочке, напоминая огромную черную птицу, на корточках сидит Урод.

– Вот черт… – шепот срывается с моих губ.

Парень, не мигая, смотрит на меня.

– Ты в школу? – спокойным голосом с легкой издевкой спрашивает он. – Первый день, а уже тошнит?

Нельзя, чтобы он заметил мой испуг и замешательство – игнорирую его слова, распрямляю плечи и надменно улыбаюсь:

– Зачем ты поперся в десятый класс? Собрался в универ? Но ведь ты же тупой!

– Да ладно… Думаешь, только вам разрешено отсюда выбраться? – усмехается он.

В его тоне слышится вызов, и кровь в венах закипает от злости.

– Тебе не жить, ты в курсе? Я об этом позабочусь! – шиплю я.

Урод спрыгивает с бочки и вразвалочку подходит ко мне. Рука с мерзкой татуировкой достает из растянутого кармана телефон и подносит его к моим глазам.

– Ай! – издевается он. – Как страшно!

На разбитом экране воспроизводится запись того, чем я только что занималась.

– Давай. Валяй. И все это увидят. И спросят: «А что это с нашей Сонечкой? Неужто она беременна?..» – Урод ловит мой взгляд и жутко скалится.

Происходящее смахивает на кошмар. Удушающий жар разливается по щекам.

Не помня себя от стыда и ужаса, я ныряю в мокрые заросли и опрометью возвращаюсь в цивилизацию.

* * *

У школы толпа заспанной малышни и помятых недовольных старшеклассников обреченно взирает на крыльцо, ставшее на сегодня импровизированной сценой, – с него завуч бодро раздает напутствия ученикам.

Сбавляю скорость, нашариваю в рюкзаке зеркальце, разглядываю свою бледно-зеленую физиономию в отражении, поправляю потекший макияж и, натянув самую лучшую из улыбок, шагаю к своим.

Как же так вышло, что свидетелем моего тайного ритуала стал чертов Урод?.. Я дрожу.

Он видел меня именно в тот момент, когда я была собой.

– Вот черт! – шепчу я. – Вот черт…

Впервые в жизни репутация Сони – отличницы, активистки и примерной девочки – висит на волоске. Урод обязательно всем про меня расскажет – теперь у него есть шикарная возможность поквитаться.

На ходу успокаиваю себя и трясу головой: это чмо не посмеет раскрыть рот.

Еще издали замечаю Сашу Королева – самого обалденного мальчика в параллели – и направляюсь прямо к нему.

– Привет!

– София, сколько лет, сколько зим! – ослепительно улыбается он, и я чувствую легкое головокружение – естественную реакцию любой девочки на такого красавца.

Ему очень идут галстук и зауженный форменный пиджак, выгодно оттеняющий безмятежную синеву огромных глаз.

Я все жду, что он отметит, как сильно я преобразилась за лето, но он с большим интересом смотрит куда-то за мое плечо.

Саша…

У молодых мам, скучающих с колясками у подъездов, до сих пор принято ради развлечения подсаживать друг к другу младенцев разного пола и фантазировать вслух, что их дети вырастут и обязательно поженятся.

Это наша история: мы играли в одной песочнице, два года ходили в одну группу в детском саду, учимся в одном классе, а мама Саши – тетя Оля – дружна с моей бабушкой.

Он красивый, веселый и сильный, все детство мы были не разлей вода, казалось, что мое будущее давно предопределено… Но весной он начал встречаться с Наташей – худенькой глупой улыбчивой куклой из параллельного класса. Он просто забыл обо мне – перестал названивать в любое время дня и ночи, приходить в гости и приглашать к себе, мы перекидывались парой пустых фраз лишь в школе, а летом не виделись совсем.

Не знаю, что ранило сильнее – то, что Саша влюбился в другую, или то, что он перестал быть мне другом.

Тогда я решила стать лучше. И уже почти стала – минус десять килограммов и два размера. И вот я стою рядом с ним, а ему плевать.

По сердцу острым лезвием проходятся сожаление и боль. Печально играть роль лучшей подружки, когда дружбы-то давно нет.

– Ты что, плакала? – внезапно Саша включает режим защитника. Это сродни чуду, ведь в последнее время он тусуется только со своей девушкой и двумя дружками-одноклассниками, а моих проблем старается не замечать.

Грех не воспользоваться ситуацией:

– Да я сейчас Урода по дороге в школу видела…

– И? – Саша заводится, но обольщаться не стоит – это не из-за меня, он просто любит и постоянно ищет повод кому-нибудь навалять.

– Ничего. Просто испугалась. Не думаю, что он рискнет заявиться на линейку, – неожиданно для самой себя я иду на попятную.

В конце концов, у Урода есть козырь против меня. Да и вообще… Вчера и сегодня он не сделал мне ничего плохого.

– С чего такая уверенность? – допытывается Саша.

– Ну… он не в форме. Пиджак этот… Его не пустят дальше ворот! – Повожу плечами в бессознательной попытке избавиться от омерзения – поговаривают, что этот стремный мешковатый пиджак Урод и Воробей сняли на кладбище с разрытого трупа.

– Как заявится – огребет, – обещает Саша и, засунув руки в карманы брюк, рядом со мной плетется к толпе ребят.

Три

Никогда не понимала, на фига вообще нужен этот праздник – 1 сентября. Лучше бы вместо тупой скучной линейки дали ученикам возможность просто отдохнуть еще денек перед предстоящей каторгой.

Настроение на нуле – едва поравнявшись со своими, Саша бешеной гориллой ломится к Сене и Тимуру, будто вечером они вместе не протирали штаны на лавочке у подъезда, тут же к шумной компании подплывает расфуфыренная Наташа…

Солнце скрывается за тучей, вновь моросит дождь.

Паршивый день.

* * *

В темной прихожей сбрасываю тяжеленные туфли, вешаю на плечики пиджак, прохожу к себе – дома никого, бабушка еще не скоро вернется с работы. Это классно: можно посмотреть свежеозвученную серию новой дорамы, сделать маникюр, поваляться в кровати. И самое главное – можно не есть!

Когда придет бабушка, я бодро совру, что день был отличным, похвалю спущенный в унитаз ужин, поделюсь несуществующими хорошими новостями и, если повезет, слиняю в свою комнату.

Я люблю бабушку. Благодаря ей живу в тепле и уюте, словно цыпленок под крылом у наседки, но она не понимает, что девочке в шестнадцать лет нужно гулять вечерами со сверстниками, выбираться в Город – так местные называют наш областной центр – на концерты, набивать шишки и жить на всю катушку, а не сидеть возле нее и смотреть русские сериалы.

С недавних пор жизнь кажется мне невыносимо скучной и пустой…

С чувством превосходства пью холодную воду, и желудок перестает ныть. Затаив дыхание наношу на ногти нейтральный перламутровый лак, но жужжание телефона на тумбочке заставляет вздрогнуть и сделать неверный штрих.

«Мама» – высвечивается на экране.

Включаю громкую связь, тишину заполняет знакомый, преисполненный сожаления голос:

– Сонюшка, котенок, здравствуй! Как прошел первый день учебы?

Глаза щиплет, и я моргаю.

– Хорошо, ма!

– Слава богу! Я так переживаю…

Выдохнув, произношу как можно ровнее:

– Да не стоит. Что со мной может случиться? Все отлично!.. Как там Масик?

– Выпал еще один зуб! – смеется мама, а в моем горле вырастает скользкий ком.

Я скучаю по ней.

Мама живет в Городе – городе-миллионнике в двух часах езды на электричке. Там весело – есть кинотеатры, кафе, торговые центры, площади, фонтаны, университеты, аквапарки. Там живут совершенно другие люди. Люди, для которых открыты все пути…

Мое раннее детство прошло в нем.

С мамой мы виделись в прошлом году – бабушка позволила погостить у нее на осенних каникулах. Целую неделю я могла играть с Масиком – сводным братишкой Макаром, гулять по широким улицам, предаваться мечтам, которые почему-то не казались несбыточными, дышать свободой и быть счастливой.

Я бы хотела жить с мамой всегда, но, боюсь, моего предательства бабушка просто не вынесет.

– Как бабушка? – словно читая мысли, спрашивает мама.

– Давление скачет… Но вообще хорошо! – заверяю я.

Мы молчим, и только щелчки на линии говорят о том, что связь не прервалась.

– Тот мальчик все же будет учиться с вами? – осторожно интересуется она.

– Да. Но, думаю, вышибут его быстро.

– Н-да… – тянет мама задумчиво. – А Саша как поживает?

– Отлично…

Мы еще долго говорим ни о чем, просто чтобы слышать голос друг друга, и обе понимаем, что смысла в этом нет. Я первой решаюсь попрощаться и нажимаю на сброс.

«Тот мальчик, тот мальчик…»

Сегодня в классе все говорили лишь об Уроде: ребята пугали девчонок рассказами о том, что они со своим огромным другом на самом деле являются однополой парой (и поэтому вечно тусуются вместе), что они извращенцы, наркоманы, алкаши, сатанисты и психи, что один чел собственными глазами видел, как они целовались, а еще тот же чел клялся, что Урод однажды откусил голову живому голубю.

Но все и так знали, что новенький – ублюдок. Мальчишки с азартом потирали кулаки в предвкушении «теплого приема», девочки слезно просили не оставлять их одних и сочувственно оглядывались на меня.

Саша, покровительственно опустив на мое плечо надежную ладонь, заверил общественность, что лично проводит Соню Наумову до квартиры, но после классного часа в коридоре его поджидала Наташа.

– Слушай, Сонь, не подойдет он к тебе близко… Если что – сразу звони, – помялся он и отвалил.

Домой я возвращалась одна.

* * *

Урод появился на наших улицах два года назад – как только снюхался с Воробьем и заручился его поддержкой. До этого он никогда не высовывался из своего района.

Однажды, в продуктовом магазине в Центре, я увидела двух мрачных типов, резко отличавшихся от основного народонаселения городка, залипла и споткнулась – так обжег меня мимолетный взгляд одного из них.

Мне тогда было четырнадцать.

Бледная бабушка выволокла меня на улицу и долго инструктировала:

– Соня, это – тот самый. Запомни его физиономию и никогда не подходи близко. Обнаглели! Кошмар! – задыхалась она. Кажется, в тот день ей даже пришлось вызывать скорую.

Урод и его семейка с самого рождения были для меня воплощением зла и мерзости…

Сохраняя абсолютную неподвижность, валяюсь на кровати. Дико хочется есть, рот наполнен слюной, но я борюсь с низменными порывами и выигрываю.

Сегодня я могла рассказать Саше об утреннем происшествии на пустыре, но не сделала этого. Почему?

Потому что у Урода есть на меня компромат.

Потому что почувствовала странное смятение, какое бывает, когда не можешь прихлопнуть слишком крупного паука или мышь – при всем ощущаемом омерзении ты осознаешь, что перед тобой живое существо…

Потому что я, вся такая чистая и правильная, взглянув в жуткие черные глаза, выжила… И страстно желаю еще раз заглянуть в них.

От почти преступной мысли в животе растекается тепло. Шумно вздыхаю и зажмуриваюсь.

Вряд ли о чем-то подобном когда-нибудь мечтала другая Соня. Соня, которая приходилась маме младшей сестрой. Семнадцать лет назад в этой комнате, на этой самой кровати другая девочка грезила о совсем другом будущем.

Она была круглой отличницей, встречалась с мальчиком, собиралась поступать на прикладную математику в престижный вуз в Городе. Но за два месяца до моего рождения ее зверски убили. На том самом пустыре.

Если верить рассказам мамы, именно с тех пор все в нашей образцово-показательной семье пошло наперекосяк: у деда съехала крыша, и по его настоянию меня тоже назвали Соней. Сам он так и не отошел от произошедшего – молча бродил по дому, целыми днями сидел за дочкиным столом, рассматривал ее фотографии.

Когда мне исполнилось пять лет, он умер. Тогда же окончательно распался мамин студенческий брак, отец смылся в неизвестном направлении, и бабушка забрала меня к себе – окружила заботой, пока мама в Городе пыталась устроить для нас нормальную жизнь.

Я должна была переехать к ней, но бабушка не позволила.

Наверное, мама страдала, но потом снова вышла замуж, родила Масика, похудела, помолодела и стала счастливой. Здесь она бывает наездами. И в глаза бабушке старается не смотреть.

Растопыриваю пальцы и дую на них – идеальный маникюр испортил смазанный лак на мизинце, но я даже не пытаюсь исправить это.

Итак, у бабушки есть только я – ее надежда и опора, смысл жизни, свет в оконце…

Казалось бы – причем здесь Урод?

Он – сынок того самого маньяка-убийцы.

Ребята ждали его появления в классе, как шоу – просьба классухи «не обострять отношений с новым мальчиком» прозвучала дико. Но мои слова, сказанные утром Саше, подтвердились – Урод, даже обзаведясь компроматом на меня, не собирался сегодня приходить в школу.

Четыре

Всю ночь не могу уснуть, сражаюсь с одеялом и наглыми глупыми мыслями и утром мечтаю лишь о чашке крепкого до густоты кофе, но бабушка ставит передо мной стакан молока и блинчики – один из семи видов ежедневного, повторяющегося из недели в неделю завтрака. Я не люблю молоко, но осушаю стакан в два глотка и зажимаю нос, чтобы оно хотя бы на время улеглось в желудке. Сегодняшнее меню – меньшее из зол. Овсянка – вот что я ненавижу до дрожи, но завтра буду с улыбкой и показным удовольствием есть и ее. Потому что знаю, кто предпочитал эту гребаную овсянку.

– Спасибо, бабуль, очень вкусно! – Мои глаза светятся тихим счастьем.

– Все, Соня, я убегаю. Не забывай звонить мне! – Бабушка поправляет очки и смотрит из прихожей с таким теплом, тревогой и благоговением, что я невольно отворачиваюсь.

* * *

Перед первым уроком школа напоминает курятник – в рекреациях и классах идет непрекращающаяся война за территорию и авторитет.

По коридору шагаю легко, будто лечу – парни и девчонки привычно замолкают, когда я вплываю в класс. Чувствую кожей направленные на меня взгляды – громкое обожание и тихую ненависть, но радостно приветствую всех:

– Привет, ребята! – горло все еще дерет от вызванной дома в ванной рвоты.

– Привет, София! – ослепительно улыбаясь, с третьей парты кивает Саша, и тупая боль снова отравляет душу. Когда-то он дарил искренние улыбки только мне, сейчас же их на меня не хватает, даже если поблизости нет его стервы Наташи.

– Здравствуй, Александр! – бодро отвечаю я, со вздохом облегчения и разочарования занимая свой стул – Урода в классе нет.

Я жду его появления, по венам бежит электрический ток, ставший причиной бессонницы и легкого недомогания. Кружится голова.

Первым уроком сегодня алгебра, а наша математичка, катаясь в отпуске на водных лыжах, заработала сложный перелом обеих ног и до сих пор находится на больничном.

Подстава… Эта учительница жалела меня и всегда завышала оценки, а вот назначенный на замену Венедикт Семенович – старый хрыч Веник – славится запредельным занудством и паскудным характером.

Обреченно наблюдаю, как он, стоя на цыпочках, дрожащей рукой выводит на доске номера задач для самостоятельной работы. Покончив с этим, Веник быстро ретируется к орущим семиклашкам – произошла накладка в расписании, и он разрывается между двумя кабинетами, почти впадая в истерику.

Как только за ним закрывается дверь, класс превращается в гудящий улей: над шуточками Саши смущенно хихикают влюбленные девчонки и громко ржут верные дружки.

В панике листаю учебник – я должна решить идиотскую самостоятельную на пять, но дела мои откровенно плохи. Точные науки – не мой конек. Это Соня в них шарила.

* * *

Часы над доской отсчитывают последние минуты урока, а пятая задача так и не поддалась решению. Идти на риск и просить помощи у соседки по парте – серой мышки Алены, я не могу: статус отличницы не позволяет.

Похоже, будет тройка. Значит, вечером меня ожидают тяжелый разговор с бабушкой, ее встревоженный, полный осуждения взгляд, вздохи, стоны, периодический мерный гул тонометра и шуршание упаковок с таблетками среди ночи…

Черт. Внутренности скручивает приступ внезапной изжоги.

Как же не хочется подрывать бабушкино доверие своей безалаберностью и никчемностью!

За окном начался дождь, порывы ветра ломают ветки, сизые голуби срываются с проводов и скрываются в чердачном окне под скатной крышей соседнего дома.

Отстойное время года в отстойном городишке, отстойное утро, отстойная жизнь.

Внезапный сквозняк шелестит тетрадными листками – резко распахивается дверь, и в класс вваливается Урод.

Он выглядит невменяемым – не знаю, по какой такой причине ему позволено быть здесь, ведь в десятом классе нашей школы подобной швали не место!

Новенький садится прямо на учительский стол, молча обводит взглядом притихших ребят и фокусируется на мне. Бледное лицо расплывается в жуткой, отмороженной улыбке.

Урод подносит ко рту руку и, с вызовом глядя мне в глаза, изображает рвотные позывы.

От шока у меня закладывает уши. Задыхаясь, я в ужасе наблюдаю за представлением – он высовывает язык, похабно проводит им между пальцами, подмигивает мне и снова оскаливается, передавая чистую разъедающую ненависть.

Урод рисуется, издевается, дает понять, что знает мой грязный секрет, что я бессильна.

Рассеянно моргаю, опускаю голову и деловито хватаюсь за ручку.

Его семейка превратила жизнь нашей семьи в ад, но ему, похоже, мало. В ад он вознамерился превратить еще и мою жизнь! Неужели он приперся сюда только ради этого?

От навернувшихся слез «иксы» и «игреки» пляшут в клеточках.

Класс сотрясает грохот упавшего стула – в два шага Саша подскакивает к Уроду и выволакивает его из кабинета, следом в коридор выбегают Сеня и Тимур.

Все ущербные личности в школе не понаслышке знают, что такое кулаки этой троицы – похоже, сейчас с ними познакомится и наш новый одноклассник. Странная смесь облегчения и сожаления снова теснится в груди.

Раздаются сдавленные смешки:

– Наумова, кажется, ты ему нравишься!..

– Что? Кому? – переспрашиваю, и Алена смеется:

– Уроду! Не Саше же…

– Не смешно!.. – огрызаюсь, и все разом затыкаются.

* * *

Урод возвращается только перед звонком: зажимая ладонью нос, он ухмыляется и вразвалочку проходит к пустому месту – последней парте в третьем ряду и стулу с отломанной спинкой.

Обжигающая чернота проникает в самые глубины моей души и перетряхивает их в момент, когда наши взгляды цепляются друг за друга. Роняю ручку и, мучительно краснея, лезу под стол. Я пялилась. Он заметил. Как это вообще могло со мной произойти?..

Пять

В любой человеческой общности существуют устоявшиеся нормы и правила, и индивиды просто следуют им, не задумываясь о том, что их можно нарушать.

Наша семья – я и бабушка – тоже общность. И в ней есть культ. Культ моей навсегда юной тети. Все в нашей семье ему подчинено: обстановка в доме не меняется, вещи убиенной в полном порядке висят в платяном шкафу по соседству с моими, ее тетрадки, учебники и сувениры пылятся на моих полках…

Из-за этого в детстве Саша до судорог боялся у нас ночевать.

Здесь не принято плакать, нужно излучать оптимизм и улыбаться, храня в душе священную скорбь. А вот я просто улыбаюсь. Я не застала свою тетушку и не понимаю, почему должна убиваться по тому, кого ни разу в жизни не видела, с кем не перемолвилась и парой фраз, по тому, кто ни разу мне не улыбнулся и не взглянул в глаза.

Из семейных преданий следует, что моя тезка и предшественница была сверхидеальной и сверхперспективной…

Это из-за нее я страдаю. И совсем, нисколечко не скорблю.

Хорошо, что бабушка не догадывается о моей темной стороне.

А я никогда не решусь признаться, что мечтаю поступить в театральное училище в Городе, вместо того чтобы учиться тут, в филиале математического вуза, что не шарю в математике, что хочу жить с мамой, что вечно думаю не о том и не о тех.

Этой ночью, например, я тоже много думала – анализировала, фантазировала, искала выход.

Урод дал понять, что я в его руках, что мне лучше не рыпаться. Черт возьми, он умный – сразу нейтрализовал именно меня, потому что в классе только я реально точу на него зуб.

А еще он, по-моему, симпатичный… Нет, он – псих и ублюдок, и то, что я чувствую к нему, здорово смахивает на стремительно развившийся стокгольмский синдром.

Хватит с нашей семьи жертв. Мне нужно опустить Урода с небес на землю, окунуть в привычную грязь, чтобы он не смел больше пренебрежительно относиться к школьной королеве.

…Но проклятая запись того, как я блюю в кустах, запросто поставит под сомнение любой статус и титул.

* * *

Жуткий, почти ноябрьский холод накрыл город. Кутаясь в плащ и борясь с потоком встречного ветра, ковыляю через пасмурную промозглую осень, но счастливая злорадная улыбка майским солнышком сияет на лице – уже утром, умываясь и разглядывая в зеркале странно золотистые локоны, я все же додумалась до блестящего решения всех своих проблем.

Даже если Урод разошлет всем эту чертову запись, он не победит. Я расплачусь при всех, затрясусь в праведном гневе, скажу, что в тот день сильно отравилась, а он, вместо того чтобы оказать помощь, просто снимал мои мучения и угрожал.

– Урод, что с него взять! – репетирую вслух речь, которую произнесу в классе.

Всего делов-то – мое слово против его слова. Потрясающий, гениальный выход!

Прямо сейчас я пойду к Саше и навру, что новенький приставал ко мне на Заводской, что он выхватил у меня пакет с яблоками и разорвал, что он обещал расправиться со мной, даже ударил и только чудо тогда спасло мою жизнь.

Ох, кажется, кое-кто сегодня недосчитается нескольких зубов…

Я со всех ног бегу к школе и направляюсь прямиком к скучающему на крыльце Саше – воплощению надежности и утраченных надежд.

– Доброе утро! – начинаю наш ежедневный ритуал и заглядываю в его глаза, но он только хмурится.

– Утро добрым не бывает, Сонь. – Саша исподлобья глядит в сторону ворот, и я оборачиваюсь.

Урод в форменном пиджаке, брюках и стремном черном пальто бодро чешет к школе в компании огромного, как бабушкин шкаф, Воробья.

– Нас вчера к директору из-за него вызывали… – цедит Саша. – Бить Уроду морду в стенах школы больше нельзя… Если будет ходить в крови или настучит, мы с пацанами вылетим следом за этим ушлепком. А сегодня вон – сюрприз, полюбуйся. Этот хрен его все утро сопровождает по району. Ну что это такое, а? Все равно я его достану, вот увидишь!

– Но вы же втроем, а их только двое… – с прискорбием осознавая, что мой гениальный план только что накрылся, брякаю я.

Саша смотрит на меня как на больную, но молчит.

* * *

В коридоре первого этажа царит шум: возгласы, вопли, дружный смех. Получив номерок, выхожу из раздевалки и наконец могу видеть причину всеобщего оживления… Девятиклассница, хромая девочка, страдающая детским церебральным параличом, изгой и извечный объект насмешек, под хохот и улюлюканье ребят пытается пройти к нужному кабинету. По ее пунцовым щекам катятся слезы, руки сжаты в кулаки.

Она перешла в нашу школу в прошлом марте и с тех пор каждый день попадала под пристальное внимание местных старожилов.

Я вижу, что на сей раз их так развеселило… Эта девочка всегда носила широкие брюки, а сегодня на ней школьная форма: пиджак и юбка выше колен. И искривленные болезнью ноги выставлены напоказ.

– Красотка! – громче всех глумится Саша. – Тебе идет!

– Так и ходи всегда! – блеют Сеня и Тимур. – Секси!

То, что происходит, не смешно. Но меня оно не касается.

– Вы дебилы, вы знаете? – тихо сообщаю Саше.

– Не без этого, – соглашается он. – Но скажи, София: она что, не видела, во что вырядилась?

– Так ведь с этого года форма обязательна для всех…

– Ну и что? – ржут ребята.

Для фриков наша школа является филиалом ада на земле – Саша и его друзья напрямую к этому причастны.

Мысленно благодарю Соню за то, что, вечно стараясь соответствовать ей, я не выросла уродкой и неудачницей. Удобнее перехватываю рюкзак и собираюсь свалить, но приступ головокружения заставляет меня на пару секунд привалиться плечом к стене.

Черный взгляд мелькает и застревает на задворках сознания странной неопределенной тревогой. Верчу головой, но нет, показалось – Урода нигде нет.

* * *

До звонка меня все раздражает: слишком яркие лампы под потолком, химичка «с приветом», Алена, ожесточенно набирающая кому-то сообщения под партой, дождь за окном…

План мести Уроду сорвался.

А я тупо хочу есть и сейчас готова сожрать что угодно.

Срочно нужно отвлечься – достаю из рюкзака минералку без газа, делаю несколько глотков. В этот момент раскрывается дверь, и в проеме возникает Урод.

Химичка тут же начинает орать:

– Молодой человек, почему в пальто? Немедленно снимите его и сдайте в гардероб!

На манер эксгибициониста Урод распахивает черные полы и нагло смотрит ей в лицо. Все застывают, маркер из рук училки со стуком падает на пол.

Моя челюсть от удивления падает примерно с таким же стуком – на Уроде форменная клетчатая юбка!

– Как это понимать, Лебедев? – химичка в шоке пятится к окну, ученик пожимает плечами:

– Соблюдаю ваши правила. Пришел учиться. В обязательной для всех школьной форме.

– Сразу после урока объясните это директору… – гневно повелевает учительница.

Я потрясенно мотаю головой: он реально больной. Неадекват. Он опасен для общества.

По классу проходит ропот – ребята клянутся Уроду, что достанут его и уроют, но тот лишь спокойно проходит к своей парте на отшибе.

* * *

До конца урока смотрю в учебник и в сотый раз читаю одну и ту же строчку. Странная тревога снова заставляет сердце биться чаще, порождает сомнения и превращается в больную нелогичную уверенность: кажется, я знаю, чью юбку нацепил на себя Урод.

И мне просто необходимо опровергнуть эту догадку.

Со звонком срываюсь с места и быстро направляюсь в столовку.

Девочка-инвалид стоит у подоконника и пьет сок.

На ней подвернутые форменные брюки…

В груди что-то вспыхивает молнией и тут же гаснет – это ничтожество оказалось единственным из всех нас, кто совершил ради этой измученной девочки добрый поступок.

Глаза щиплет, и я отступаю назад.

Неужели он – воплощение всего самого мерзкого, дурного и уродливого – оказался способным на это?

Шесть

Уже пятница, конец недели.

Урод приходит и уходит в сопровождении Воробья, на переменах чаще всего просто сидит за своей партой и не отсвечивает, лишь отмороженно скалится в ответ на угрозы ребят да очень правдоподобно изображает, что я для него – пустое место.

Саша злобно скрипит зубами, но плана, как достать и отмудохать нового одноклассника, еще не придумал: сосредоточиться ему здорово мешают Наташа, с которой он постоянно обжимается по углам, и различные школьные мероприятия – он слывет активистом.

А школа полнится слухами, они растут в геометрической прогрессии.

Говорят, у Урода странные замашки – люди видели, как он ходил по коридору в пальто, но без штанов, как он зашел в женский туалет и вышел оттуда уже в юбке!.. Теперь все точно знают, что он не той ориентации… А вот директор как-то слишком лояльно отреагировал на сенсацию – за дикую выходку Уроду ничего не было. Похоже, новый директор тоже извращенец – он простил ученика потому, что тот обслужил его прямо в кабинете.

– А почему для инвалидки сделали исключение – она теперь ходит в своем костюме, а не в дурацкой форме? – третий день ноют девчонки.

У меня трещит голова. Урод ни на секунду из нее не выходит.

Он присутствует в классе – что-то пишет в тетрадке или сидит, развалившись на стуле и задумчиво уставившись на учителя, а мое сердце бьется слишком часто, и в груди бушует ураган. Резкие движения, лишние неловкие жесты, пылающие уши и щеки – все оттого, что я нервничаю. Любопытство и новое тянущее чувство, похожее на ожидание, продолжают изводить меня.

Я в ужасе от себя самой.

Но мне плевать на предметы, плевать на слухи… Мне даже на Сашу плевать!

Кажется, вот так у людей сносит крышу.

* * *

Что я на самом деле знаю об Уроде?

Тетя Оля рассказывала, что он родился, когда его отец уже сидел в следственном изоляторе. Когда ребенку был год, неизвестные сожгли его дом во вполне благополучном Частном секторе, и престарелый дед и молодая мама с младенцем остались без крова. Дед давно умер, а Урод и его мать до сих пор ютятся в заводском бараке, жилье в котором им выделили тогда по линии соцзащиты.

Знаю, что отец моего ненавистного одноклассника умер в тюрьме, а с матерью до сих пор не здороваются на улицах. Поговаривают, что она не в себе, что подрабатывает кем придется и на эти деньги и какие-то пособия они и существуют. Знаю, что Урод тусуется только с Воробьем, от которого иногда огребают наши пижоны, забредшие в Заводской район. Знаю, что он часто мотается в Город, и… в общем-то, это все.

Ничего из того, за что я могла бы его ненавидеть.

Но ненавидеть стало традицией. Ненависть и презрение к этой семейке я впитала с первыми сказанными мне дедушкой и бабушкой словами, с их горем и скорбью, с тихой радостью, озарявшей их глаза в моменты, когда они смотрели в мои.

У меня с семейкой Урода свои счеты.

Пока мама пыталась привести в чувства бабушку и деда, а я сидела в Сашиной коляске под присмотром тети Оли, мой молодой и полный сил папочка, оставшийся в Городе, загулял. Из-за постигшего нас страшного горя мама и папа в конечном итоге развелись, и моя жизнь не сложилась так, как должна была сложиться.

Я могла бы быть вовсе не Соней. Мама никогда не хотела называть меня этим именем.

* * *

Нервный, вечно раздраженный Веник, похожий на маленькую злобную чихуахуа, швыряет мне под нос тетрадь с самостоятельной работой, и я медленно раскрываю ее. Предчувствие не обмануло: под задачами сияет досадный «трояк». Этот придурок Веня даже не принял во внимание мои прошлые заслуги… Алена с любопытством заглядывает за мою руку, и я тут же отгораживаюсь от нее локтем.

Я никчемная и глупая, сколько ни бейся и ни изображай из себя умницу. Пожалуй, ничего не стану рассказывать бабушке, а чертову тетрадь просто спрячу. А потом порву.

* * *

Шаркая по паркету массивными туфлями на платформе, патрулирую школу – мне постоянно нужно держать Урода в поле зрения, смотреть на него, не упускать из виду.

«Чтобы он никому не показал видео», – напоминаю себе о причинах подобного поведения.

Его нигде нет. Даже интересно, куда можно подеваться в нашем тесном храме науки?..

Хочется есть. Психанув, иду в столовку, но у раздаточного окна словно просыпаюсь – беру только томатный сок.

Я снова чувствую себя сильной – хожу с гордо поднятой головой и надменно улыбаюсь. Мне нравятся пустота в желудке, легкая горечь во рту и чувство превосходства над девочками, уминающими булочки с изюмом.

Мои метания по коридорам наконец вознаграждаются: на втором этаже Урод, засунув руки в карманы пиджака, с отсутствующим видом идет навстречу.

Я зажмуриваюсь. Но меня настигает Саша:

– Сонька! – орет он из-за спины. – Посторонись!

Он обгоняет меня, довольно сильно толкает Урода плечом и смывается. Явно не ожидавший подобного новичок отлетает к окну, свалив с подоконника и без того полуживой цветок в голубом плетеном горшке.

На грохот все оборачиваются, но никто не задерживает на упавшем ученике своего взгляда.

Непонятно, какая настройка сбилась во мне: для порядка завернув за угол, я останавливаюсь и затаив дыхание наблюдаю.

Урод опускается на колени, длинными пальцами сгребает землю с грязного пола, высыпает ее в цветочный горшок, водружает цветок обратно и задерживает над ним раскрытую ладонь «руки смерти». Я не могу пошевелиться до тех пор, пока не раздается лязг звонка. Урод ставит цветок на подоконник и быстро уходит.

* * *

Оставшиеся уроки тянулись медленно, сомнения зудели в душе – даже карандаш с треском переломился от нажима и закатился под парту, за что я удостоилась молчаливого осуждения русички.

Со звонком вылетаю в коридор и… в замешательстве разглядываю цветок, который еще утром был увядшим. Вижу ожившие сочные листья и проклюнувшийся бутон…

Двери опустевших кабинетов закрываются за последними вышедшими учениками. Урод, накинув пальто, вразвалочку направляется к пожарной лестнице. Собираюсь окликнуть его, но молчу – подружки Наташи, проходя мимо, подобострастно мне улыбаются.

Драгоценные секунды потеряны. Чертыхаясь, дергаю массивную дверь, и она, к удивлению, поддается, выбегаю вслед за Уродом на лестницу и, не сбавляя шага, кричу:

– Постой! Лебедев, стой! – Эхо отталкивается от обшарпанных стен и многократно усиливает мой голос.

Испачканная мелом спина замирает, ее обладатель обращает ко мне бледное лицо, угли черных глаз прожигают насквозь.

– Чего тебе? – хрипло спрашивает он и ухмыляется. Сердце уходит в пятки, я хватаюсь за перила.

– Цветок… тот цветок… зацвел! – Урод с недоумением смотрит на меня, и я понимаю, насколько глупо, должно быть, выгляжу.

– Ты больная? – интересуется он, и я пячусь назад. – Тебе срочно захотелось сообщить мне, что где-то зацвел какой-то цветок?

– Ты опрокинул его. Он был совсем сухой. А потом зацвел… – мямлю я. Урод раздражен так, что, кажется, может ударить.

Заметив мой испуг, он на миг закрывает глаза и устало вздыхает.

– Да, зацвел… Потому что на следующей перемене я его полил. Милосердие, детка… Хотя тут оно не в чести.

Он отступает на шаг, собирается уйти, и это повергает меня в ужас.

Он пошел на контакт… Нужно попробовать договориться, заручиться его молчанием.

В панике хватаю его за рукав и тут же отдергиваю руку.

– Слушай, то видео с пустыря… не мог бы ты его удалить? – Я игриво поднимаю бровь, но она дергается. – Пожалуйста…

– Ну уж нет! Это видео – гарантия, что ты со своим фан-клубом оставишь меня в покое! Мой билет в сказку, – грубо перебивает Урод и усмехается.

– А как насчет моих гарантий? – спрашиваю тихо. – Честно, зачем ты пришел в эту школу?

– Учиться. Это все. От тебя мне ничего не нужно, – быстро отвечает он.

От внезапной слабости подкашиваются колени – голодный обморок настигает меня в самый неподходящий момент. Я гляжу в темные глаза, и сознание размывается. Вероятно, нужно добавить в рацион больше калорийных продуктов… Стены шатаются и уплывают, а чудовищная дурнота подкатывает к голове. Я теряю равновесие, и последнее, что фиксирует зрение, – потрясающе реалистичный рисунок белых костей, проступивший поверх кожи на пальцах, крепко сжавших мою бледную руку.

* * *

В раздевалке напяливаю плащ и в прострации надолго зависаю у зеркала.

Я пришла в себя там же, на ступенях – забытье длилось недолго.

– Все в норме? – Черные глаза встревоженно и странно разглядывают мои, а я замечаю, что они и не черные вовсе. Они намного светлее…

– Да, – киваю я. Все действительно было хорошо.

– Ну и ладненько. – Урод поднимается на ноги, прячет руки в карманы, сбегает вниз по лестнице и, пнув носком ботинка ржавую железную дверь, растворяется в пелене мелкого сентябрьского дождя.

Чуть поодаль кучкуются ребята. Саша, мечтательно возведя к потолку ясные глаза, слушает грязные рассказы одноклассников: причмокивая, они спорят о разнице темпераментов блондинок и брюнеток. Всматриваюсь в зеркало – я брюнетка, волосы резко потемнели летом после восьмого класса, и бабушка сразу купила краску пшеничного оттенка.

– Ты уже взрослая, можешь изменить имидж! – пошутила она. – Сонечка ведь тоже была блондинкой.

Тогда я впервые осветлила волосы – пошла на это потому, что и так постоянно разочаровываю бабушку. Я темненькая, мой рост намного выше среднего, и худенькой меня не назовешь. Я ни капли не похожа на ту Соню. А ей так нужен кто-то, достойный ее преданной любви!

Но я хочу быть брюнеткой…

Мне стыдно: в последнее время я, задыхаясь в изоляции от одиночества, вдруг пересмотрела все свои приоритеты.

Урод тоже брюнет, хотя бреет голову почти под ноль.

У него красивые глаза. И теплая рука. Мне понравилось чувствовать ее на своей коже.

– Соня, прости! Кажется, мне нравится сын твоего убийцы… – в ужасе шепчу я в зеркало и вижу в нем только себя.

Семь

За окном качаются кроны пожелтевших берез, порывы ветра, сотрясая деревянные рамы, ломятся в комнату. Ставший привычным дождь сменило осеннее солнце – яркие лучи назойливо светят в глаза. Сладко потягиваюсь и, задержав дыхание, прислушиваюсь – на кухне тихо работает радио и льется вода. Бабушка дома.

Ногой выдвигаю из-под кровати весы, сбрасываю футболку, встаю на их стеклянную поверхность и с тревогой слежу за циферками на экране – ровно столько же, сколько и вчера…

Мое увлечение дисциплинирует – я повторяю ритуал несколько раз в день, и от заветных цифр зависит, буду я радоваться или же проклинать себя.

В телефоне установлены сразу три программы для подсчета потребленных калорий, я обожаю ту, что дает долгосрочный прогноз. Я стараюсь не есть, до последнего заглушаю голод литрами выпитой воды или кофе, тщательно взвешиваю яблоки, хлебцы, капусту, обезжиренный йогурт и вношу данные в счетчик. Моя норма – 1500 ккал в сутки, но вот уже месяц я укладываюсь в 600 и даже в 300. Болит голова, часто хочется прилечь, настроение ни к черту. Но я чувствую, что все делаю правильно. Наташа стройная. Соня тоже была стройной.

Но вчерашний обморок нехило меня испугал.

Снова откидываюсь на подушку и задыхаюсь от яркой картинки, выпавшей из прошедшего дня… Урод держит меня за руку, смотрит мне в глаза.

Я упала без чувств в его объятия и лежала у него на плече…

Интересно, а что он думает по этому поводу?

* * *

К завтраку появляюсь заторможенной и захмелевшей, бабушкины слова доходят с задержкой в пару секунд.

– Оля говорит, что вы с Сашенькой совсем перестали общаться? – тревожится она. – Почему?

– Ему неинтересно… – пожимаю плечами, косясь на завтрак – рассыпчатую гречку и кусочек подтаявшего масла сверху.

Но меня не воротит, желудок не превращается в камень, тошноты нет – я думаю совсем о другом. Беру ложку и принимаюсь за еду.

– Как же так, Соня? Вы же хорошо дружили! Завидный жених! – сокрушается бабушка, а я смеюсь:

– Какой еще жених, ба? Мне же еще рано о женихах думать?!

Бабушка глядит укоризненно, но через секунду тоже смеется:

– Рано… Но Сашу упускать никак нельзя!

В углах ее глаз появляются добрые морщинки, и я виновато отворачиваюсь – она не догадывается о спрятанной под матрасом тетрадке. И о диете. И о том, что в моем подточенном голодным психозом мозге только и мысли, что о порождении ее ночного кошмара.

Пока бабушка моет посуду, я удираю в комнату. Я не знаю веса съеденных продуктов, но исторгать их из себя прямо сейчас не хочется. Меня не тошнит. Вряд ли я сильно поправлюсь из-за какой-то там каши.

* * *

Полдня мы заняты генеральной уборкой, прерываемся лишь на обед, и я без зазрения совести съедаю суп.

По второму кругу прохаживаюсь по квартире с пылесосом, с тоской поглядываю на улицу. В груди вибрирует ток. Надоело быть музейным экспонатом, сидеть дома невыносимо. Хочется вырваться из-под стекла и бежать изо всех заметно прибавившихся сил… Куда? Все равно. Лишь бы теплая рука с нарисованными костями держала меня за руку.

Стук в дверь, неожиданный и абсолютно нетипичный для раннего вечера, приводит нас в замешательство.

Удивленно переглядываемся, и бабушка идет в прихожую. Раздается щелчок замка. Встав на цыпочки, я заглядываю за бабушкино плечо и вижу в проеме Сашу. Еще неделю назад я бы все отдала за то, чтобы он обо мне вспомнил, но сейчас чувствую только недоумение и странное разочарование.

– Здрасте, теть Галь! – чинно кивает Саша и машет мне: – Привет, Сонь! Что делаешь?

– Здравствуй, Сашенька! – Бабушка отступает от двери, и я, выходя на передний план, поясняю:

– Привет… У нас уборка.

– Не хочешь погулять? – как в недалеком, но почти забытом прошлом зовет Саша и улыбается бабушке: –Можно, теть Галь?

– Ну конечно! – сияет она.

Мой друг – единственный, с кем мне разрешено гулять по окрестностям. Бабушка доверяет ему и тете Оле и считает его «крайне положительным, обаятельным и добрым мальчиком».

Про него она тоже многого не знает.

* * *

Летом за домом ураган повалил дерево – оно так и лежит на месте своей кончины и медленно обрастает пустыми пивными бутылками, сигаретными пачками и прочим мусором.

Саша направляется к нему, я, перепрыгивая лужи, отстаю на пару метров.

Мой друг давно вырос, превратился в красивого парня: он клево одевается и модно стрижется, он умопомрачительно улыбается и в совершенстве освоил науку пускания пыли в глаза. Но он предал меня – сошелся с нынешними дружками, и я перестала видеть в нем принца. Едва ли принц будет похабно шутить, бить толпой слабых, лапать девчонок и выпивать.

Все наши общие интересы резко сошли на нет.

Он залезает на толстую ветку в метре от земли и подает мне руку:

– Давай!

Взбираюсь и сажусь рядом на сухую кору, молча разглядываю то синее полинявшее небо, то свои грязные туфли.

Мы сто лет не были наедине, и чудовищная неловкость сковывает плечи.

– Тебе не предлагаю! – кратко сообщает Саша, достает из-за пазухи фляжку, откручивает пробку и опрокидывает ее содержимое в рот. В воздухе зависает запах спиртного.

– А Наташа твоя где? – пытаюсь завести разговор.

Порыв ветра уносит с дорожки листья, над домом кружится стая встревоженных птиц, смутная тоска забивается под ребра.

– А, чтоб ее… – Смурной и нервный Саша прячет фляжку в карман. – С ней все. Гейм овер.

– Да ладно! Что случилось? – участливо спрашиваю я, подавляя злорадство.

Он бьет кулаком по стволу:

– Она мне как-то заявила, что татуху хочет сделать! Дура. Я ее целую неделю пас, но она все равно слиняла. И сделала! Сонь, ну что за фигня? Сегодня – татуха, завтра – панель… Я втащил ей за это. Не сильно, но она обиделась.

Ошарашенно поднимаю голову – тот, кто сидит рядом, похоже, бредит. Как мой друг мог стать таким?

– Вот это логика… – Я морщусь. – Ты мыслишь как гамадрил. Полегче на поворотах.

– А в чем я неправ? – искренне удивляется Саша и прищуривает слегка осоловелые глаза. – Вот ты никогда бы не поступила со мной так. Потому что ты чистая и верная.

Последние слова звучат тихо и вкрадчиво – его развезло, но я все равно пугаюсь до чертиков.

Тут же пытаюсь перевести зашедший не туда разговор в шутку:

– Саш, а ты, оказывается, помешан на контроле, – глупо хихикаю. – Не дай бог кому-то перечить тебе!..

– Да. Если узнаю, ноги повыдергаю! – пристально разглядывая мое лицо, перебивает он и снова лезет в карман за фляжкой.

Восемь

На улице снова зарядил дождь, в воздухе явственно чувствуется дыхание октября, по утрам все сложней заставлять себя выбираться из уюта теплого одеяла в холод и мрак выстуженной комнаты. Но по зову противно пищащего будильника нужно вставать и тащиться в ванную, превозмогая крупную дрожь, медленно чистить зубы, а потом, кутаясь в демисезонную куртку, плестись в школу, ненавидя весь мир.

В грязном дымном небе орут черные птицы – они кучкуются в стаи в радостном предвкушении свалить из этих проклятых мест.

Неделя в школе тянется адски долго – учителя и ученики с заспанными рожами уныло передвигаются по полутемным коридорам, на уроках зевают, ежатся и дремлют под мерное гудение люминесцентных ламп.

Все идет наперекосяк с самого понедельника: Наташа бледной тенью скользит через закоулки в окружении трех верных подруг, ее разбитая губа замазана красной помадой, но замаскировать ее полностью не получилось – она неестественно свисает и сочится кровью.

Глядя на это, я чувствую дикую злость, сострадание и солидарность, но подойти и сказать об этом однокласснице не осмеливаюсь.

Саша с верной свитой ходит по школе королем, с удвоенным энтузиазмом шутит с девчонками в классе, громко гогочет и издевается над малолетками, оккупировав подоконники у раздевалки.

Слишком часто я перехватываю его пристальный взгляд, и сердце уходит в пятки. Противно и страшно осознавать, что некогда лучшего друга я теперь попросту боюсь.

– Сонь, а Сонь! Давай в столовку сходим? – предлагает он время от времени.

– Саш, не могу, надо в библиотеку. У меня же доклад по истории в четверг! – деловито сообщаю, проходя мимо, и прибавляю шаг.

– Может, до Города на выхах доедем? В кино? – не отстает он.

– На выхах мы с бабушкой на рынок пойдем, а потом будем заготовки на зиму делать…

– Ну, как знаешь. Значит, в следующий раз! – Он улыбается искренне и по-доброму, но я помню его перекошенное лицо в момент, когда он распинался о контроле, сидя субботним вечером на злосчастном поваленном дереве.

Отмазки не всегда получаются складными, но мне не до их сочинения – мысли заполнены совершенно другим.

После голодного обморока чувствую себя необычно – все выходные с блаженной улыбкой я торопила время и почти наяву видела, как Урод, широко улыбаясь, в понедельник утром при всех припадает на одно колено и клянется мне в вечной чистой любви, а розовые толстые амурчики, кружа под потолком, осыпают нас лепестками роз…

Как можно было быть такой дурой?

За неделю новенький лишь раз вскользь обжег меня полным ненависти взглядом, и я снова перестала для него существовать.

У Урода и без меня хватает проблем: Саша и прихвостни постоянно его достают, но обходятся малой кровью: подло ставят подножки, исподтишка толкают плечами, орут вслед всякую чушь. Но вчера в слепой зоне видеокамер он получил от Саши кулаком под дых, от удара согнулся пополам и привалился к стене. Я видела, как парень пытался восстановить дыхание, судорожно вдыхал через рот и морщился, но на урок пришел как ни в чем не бывало.

Стоя за углом, я задыхалась вместе с ним…

– Зачем вы постоянно его бьете? – поинтересовалась я у Саши на следующей перемене и чуть не спалилась, но он лишь самодовольно ухмыльнулся.

– Для профилактики. Чтоб боялся! И чтоб сразу к себе на район валил, иначе будет хуже… Кстати, как насчет прогуляться вечером?

– Саш, сегодня не могу… – картинно вздохнув, я в ужасе сбежала.

* * *

Бабушка в прекрасном настроении – в детском саду, где она после выхода на пенсию работает вахтером, к ней подошла родительница – ее бывшая ученица:

– Катенька Иванова… Прекрасная девочка. Разговорились. Оказалось, что ее старшенькому нужен репетитор по математике. Так что, Соня, после работы и по выходным я теперь буду на пару часов ходить к ним! – радуется она. – Кстати, я по пути зашла в магазинчик и кое-что тебе купила. Иди, примерь.

С деланым интересом углубляюсь в бабушкину сумку, влезаю в очередную белую блузку, с ненастоящим восторгом улыбаюсь, глядя на себя в зеркало. Высокая стройная блондинка, правильная до блевоты, хлопает огромными серыми глазами в слегка замутненном отражении.

Хочется упасть в грязь и вываляться в ней, хочется сделать что-то нетипичное, сойти с ума, слететь с катушек, выйти за рамки. За рамки собственного тела.

Всю ночь в голове творится кавардак из разрозненных снов – поляна, покрытая ковром из одуванчиков, и ржавые перила пожарной лестницы, темные глаза маленького мальчика, усталые и взрослые, и обжигающий взгляд школьного изгоя, детская ладошка, застывшая над шипящей гадюкой, и татуированные пальцы, зависшие над полусухим цветком. Тепло, покой и доверие, лишь дважды случившиеся со мной наяву, бесчисленное количество раз повторяются во сне и улетают вместе с ним в холодную муть пятничного утра…

Просыпаюсь с будильником, ненавидя все и вся, осматриваю хмурую комнату, встаю, и нога задевает что-то под кроватью. Наклоняюсь и выдвигаю электронные весы – их гладкая поверхность покрыта слоем пыли.

На задворках сознания что-то зудит и никак не может оформиться в осознанную мысль. Уже неделю я ем без всяких проблем – немного, но регулярно. Это столь же естественно, как дышать. Я больше не допускаю мысли, что поступаю неправильно, и раскаяние не жжет душу после каждого приема пищи.

Это, черт возьми, странно!..

Черные глаза и теплая рука. Доверие и покой.

Урод…

Все наладилось сразу после того происшествия на лестнице!

Девять

Сегодня я не могу соответствовать светлому образу Сони – улыбаться и быть со всеми милой нет сил, нервы натянуты и скручены в тугой узел.

Дергаюсь и психую: Веник второй урок кряду скачет у доски и трясется от злобы, Саша все перемены хохмит и натужно смеется, Лебедев черным пятном застыл на периферии зрения и не дает покоя, но, чтобы посмотреть на него, обернуться придется слишком явно.

После занятий с грохотом вскакиваю, быстро иду к месту нашей прошлой встречи и прячусь за вентиляционной трубой. От напряжения стучат зубы.

Мне нужно многое выяснить у Урода, припереть его к стенке и не поддаться глупому чувству, от которого в его присутствии предательски слабеют колени. Или же признаться ему в нем и наконец освободиться…

Я знаю, что каждый день во избежание эксцессов он сматывается по пожарной лестнице – все уверены, что та давно не функционирует, поэтому и не пользуются ею. Но Урод сломал одну ржавую дужку, и огромный навесной замок теперь болтается на второй, целой, лишь создавая видимость того, что проход закрыт.

По традиции парень выходит из класса последним, накидывает на плечи пальто и рюкзак и, оглянувшись по сторонам, быстро скрывается за железной дверью.

Выбегаю за ним на лестницу и хватаю его за рукав.

– Лебедев, подожди.

Он выворачивает руку и прищуривается.

– Что опять? – По лицу скользит досада.

– Мне нужно с тобой поговорить! – задыхаясь от ужаса, выпаливаю я.

– Да, мне тоже, – вдруг тихо признается он, и у меня кружится голова. – Но не здесь. Давай на пустыре? Минут через десять?

– Конечно… – Я поспешно отступаю назад и прислоняюсь спиной к холодной стене.

* * *

Я лечу к пустырю как на крыльях, от волнения не чувствую ни ног, ни в груди сердца.

Отдышавшись и похлопав себя по щекам, ровно десять минут спустя осторожно раздвигаю заросли сухого бурьяна и тут же натыкаюсь на непроницаемую черноту. Подсознательно я мечтала об этом с момента, когда рука обладателя этих глаз держала мою руку, а по коже бежали мурашки…

Но Урод не один – упираясь спиной в плечо Воробья, он развалился на бочках и смотрит на меня как на сумасшедшую.

Занятная парочка – сын маньяка и огромный хмурый панк, мирно о чем-то беседовавшие, замолкают и переглядываются, для чего моему однокласснику пришлось запрокинуть голову. Эти двое очень странно выглядят – слишком интимно смотрятся поза и теплый восторженный взгляд грозного шкафоподобного верзилы, устремленный на Урода.

Они пьют пиво из банок.

Боль волной вскипает внутри: утром, планируя наш разговор по душам, я сорок минут сидела перед зеркалом, надеясь произвести впечатление.

А Урод просто забыл о назначенной встрече.

Разум, давно оставивший меня, медленно возвращается вслед за стыдом и злостью.

Одеревенев, заставляю себя развернуться и шагаю прочь, но слышу за спиной насмешливый голос:

– Выкладывай, принцесса, раз уж пришла! Пока мы тут грязными делами занимаемся…

– То есть выпиваем! – поясняет густой бас.

Соня бы убежала с пустыря, если бы второй шанс у нее был, но я останавливаюсь как вкопанная и распрямляю плечи. Оборачиваюсь – два самых стремных типа в городе криво ухмыляются; Урод впервые за долгое время выглядит расслабленным.

– При нем? – киваю на Воробья.

– А ему все пофиг – смеется Урод.

Он смеется…

Лебедев определенно мог бы стать самым симпатичным парнем в школе, если бы хоть раз там засмеялся.

Словно под гипнозом, подхожу ближе и неуверенно топчусь у бочек.

Воробей открывает и молча протягивает мне пивную банку, я растерянно принимаю ее из огромной ручищи. Урод не меняет своей позы и не двигается.

– Кстати, это – еще одна помешанная на мне девица. Между прочим, краса и гордость школы, – флегматично поясняет он другу. – А это Воробей.

– Помню я ее. Привет! – просто кивает Воробей и максимально осторожно, чтобы не уронить с плеча голову друга, снимает ноги в заляпанных ботинках с бочки напротив.

– Я? Помешана на тебе? – переспрашиваю, чтобы понять, не ослышалась ли. Толстые амурчики гнусно хихикают над рухнувшими мечтами, ненависть, сошедшая на нет под напором влюбленности, вновь добела раскаляется в мозгу.

– А разве не так? – насмешливо спрашивает Урод. – Или ты опять пришла умолять меня удалить то видео?

Быстро кошусь на Воробья, и мой одноклассник замечает:

– У меня нет от него тайн. Давай говори, чего хотела. Я тебя слушаю.

Язык онемел, злые слезы жгут глаза – этот парень снова унижает и провоцирует меня. Какая же я дура… Но если не выясню все прямо сейчас, бабушке точно придется вести меня к психиатру.

И я решаюсь:

– Это был ты? – получается слишком пискляво, но терять уже нечего. – Что ты сделал?

– Точно больная… – тяжело вздыхает Урод. – Это был я? Наверное… Я много где бываю! Что я сделал? Ну, например, покурил только что…

– Что ты сделал со мной?! – перебиваю его, и первые соленые капли устремляются вниз по щекам.

В последнее время я думала только о нем, ждала чего-то, сходила с ума… Зря. Боже, зря… Надо было слушать бабушку.

– С тобой я не делал ничего! – ржет он, а Воробей снисходительно скалится.

Он не нравится мне.

Меня воротит от Урода.

Я словно просыпаюсь. Какого черта я стою с ними и держу в руке это гребаное пиво? Какого черта я так раскисла перед главным городским ничтожеством?

Нисколько он не красивый – похож на психованного маньяка. Недалеко от папочки ушел.

Урод перехватывает мой взгляд.

– Ты хоть помнишь, кто я? – внезапно серьезно спрашивает он и подается вперед.

– Что?

– Как меня зовут? – повторяет парень.

Я растерянно верчу в руках скользкую холодную банку.

– Как меня зовут? – допытывается он, насквозь прожигая взглядом.

– Лебедев… Егор… – мямлю тихо.

Я. Произнесла. Его. Имя.

Одно из самых страшных ругательств для моей семьи.

– Надо же!.. – веселится Урод и тут же становится пугающе злым: – Не угадала. Я – никто. Пустое место. Ноль.

Он резко встает, с вызовом смотрит в упор, и заржавевшие колеса памяти со скрипом трогаются и разгоняются на полную мощь – я вспоминаю необычайно солнечный осенний день, паутинки, летящие по воздуху, шуршание кленовых листьев под красными яркими сапожками, зеленый шарф с бахромой. Бабушка встретила свою бывшую ученицу и ее сына, они о чем-то разговаривают на повышенных тонах, но мне неинтересно, ведь мальчик, поразительно знакомый, разглядывает меня невероятно красивыми, не по-детски серьезными глазами и улыбается:

– Привет, Соня!

Хочу улыбнуться в ответ, но бабушкина твердая рука одергивает меня.

– Галина Федоровна, за что? Объясните: за что? – где-то над головой плачет женщина, и стальной голос бабушки разрезает наступившую тишину:

– Не приближайтесь ко мне и к моей семье. Никогда. Ты – никто. Пустое место. Ноль. Ты всю жизнь будешь страдать!

– Я не знаю тебя! – повторяю вслед за бабушкой. – Ты – никто. Пустое место! Ноль.

Собрав побольше слюны, я шагаю вперед и плюю мальчику в лицо. Потому что бабушка плюет в лицо его матери.

А мальчик лишь молча сверлит меня черными угольками глаз…

Реальность подергивается и плывет.

– Тот мальчик… На лугу… Ты… – шепчу потрясенно.

– Ты о чем вообще? Крыша поехала, принцесса? Я всегда знал, что у вас вся семейка не в себе! – глумится Урод, холодно усмехается и снова садится на бочку.

Я шла сюда, чтобы вновь почувствовать теплые мурашки, что бежали по коже в его присутствии, но сейчас меня колотит. Ребята громко ржут надо мной.

Трясу головой – проклятое воспоминание затуманило мозг.

Тот робкий мальчик из сна был добрым. И этот мрачный парень никак не может им быть.

Гордость и выдрессированное годами омерзение к нему занимают привычное место в сердце.

– Я знаю, почему тебя называют Уродом… – шиплю, задыхаясь от горечи. Черные глаза больше не смеются – их взгляд застыл на моих и держит на прицеле.

Вполне возможно, что он прямо сейчас меня убьет – сомкнет длинные пальцы на шее и будет давить до тех пор, пока мое безвольное, никому не нужное тело не затихнет, а Воробей все это время будет стоять на стреме. А потом поможет другу закидать остывающий труп сухими ветвями и лопухами.

Страх проходит по спине липкими щупальцами.

Концентрирую внимание на несущественных деталях – нужно собраться, нужно сохранить лицо.

Я замечаю сережку с большим красным камнем, оттягивающую мочку левого уха Урода, и вздрагиваю – точно такая же лежит в бабушкиной шкатулке. Бабушка много лет хранит украшение под замком в своей комнате и не раз показывала мне его.

Моя тетя возвращалась через пустырь в праздничном настроении и сережках с рубинами, когда на нее напал маньяк. Но когда Соню обнаружили мертвой, сережек на ней уже не было. Одну позже изъяли у убийцы – она и стала главным доказательством вины. Ее пару так и не нашли…

А теперь Урод, совершенно не стесняясь, носит в ухе вторую серьгу убитой его отцом девушки, развлекается, живет, дышит, смотрит в глаза людям. И издевается надо мной.

– Тебя зовут Уродом за твое врожденное паскудство и отсутствие совести! – кричу я.

– Девочка, вали отсюда…

Он больше не глядит в мою сторону, потерял интерес – тянется губами к предложенной Воробьем пачке, из которой торчит сигарета.

Крупная дрожь пробирает до костей, но я не знаю, что стало ее причиной: омерзение к Уроду и его семейке… или ревность.

На меня больше не обращают внимания.

Я никому здесь не нужна.

Бросаю пивную банку в траву и ухожу. А прорвавшись сквозь заросли бурьяна, падаю на колени и реву навзрыд от чудовищного унижения и разочарования.

* * *

Но что-то не сходится.

Я думаю об этом через боль, от которой трудно дышать, и за ужином, и за непринужденной вечерней беседой с бабушкой, и ночью, глядя в темный потолок… Я не нахожу себе места все выходные и совершенно точно схожу с ума.

А в понедельник утром, ковыляя на уроки, застаю Урода за странным занятием – это порождение дьявола кормит бродячих котов за школой и гладит их полосатые спины.

Быстро прохожу мимо – он им улыбается.

Десять

В детстве, с ревом и жалобами прибежав к маме, жгучую боль из души можно было выплеснуть со слезами, а сейчас мне некому выговориться.

Да и о чем рассказывать? О том, что я общалась с Уродом? О том, что он был со мной жесток? О том, что я уверена в его потусторонних способностях?

«По тебе плачет дурка», – ответят мне. И будут правы.

Я стараюсь вернуться в реальность – привычную и безопасную, выбросить из головы глупости и прекратить страдать.

«Гордость – главное достоинство девушки!» – всегда поучала бабушка, и с этой аксиомой я вполне согласна.

Именно гордость позволяет мне входить в класс с высоко поднятой головой, счастливо улыбаться и звонко смеяться на переменах, старательно избегая того, кто сидит за последней партой в третьем ряду.

Ненавижу общаться с девочками – едва взглянув на меня, они вывешивают на лицах картонные улыбки, растерянно таращат глаза и молят Бога, чтобы я поскорее отвалила, хотя из их ртов при этом приторной патокой льется лесть… Но я специально тусуюсь с ними в школе – пусть Урод видит, что он меня не сломал. Пусть видит, что он – изгой и лузер, что так и не смог меня достать, что достоин лишь игнора и презрения.

Однако все это дается мне тяжело – злости нет.

Каждое слово Урода, сказанное на пустыре, прошлось по сердцу острым лезвием, но все, что я чувствую, – мучительный стыд за себя – глупого и жестокого ребенка, и – за бабушку. Ее как бывшего педагога, долгие годы учившего математике местных ребят, уважают и ценят в городе, она по-настоящему добра ко мне, но в том далеком дне моего детства бабушка была ужасной.

А подозрение, что мальчик из одуванчикового сна и другой – из осеннего воспоминания – все же имели одно и то же лицо, за несколько дней превратилось в нерушимую уверенность.

Как же я могла плюнуть в глаза спасшему меня ангелу, доброму привидению, светлому, чистому созданию? Выходит, я тоже причастна к тому, что из него вырос угрюмый, жестокий и злой Урод…

Меня грызет совесть. Так что в сторону Лебедева я не смотрю лишь потому, что смотреть на него не смею.

* * *

К моему ужасу, Саша все же нашел способ подобраться поближе: в среду вечером бабушке звонит тетя Оля и сообщает, что сын собрался к нам в гости:

– Галина Федоровна, Саня сейчас подойдет, отпустите Софию прогуляться? Он все переживает, что девочка загружена домашними делами и учебой… Вы не беспокойтесь, он ее потом до квартиры проводит.

Надо было видеть лицо бабушки… На радостях она даже забыла, что мой комендантский час, начинающийся в пять вечера, уже наступил.

И вот мы сидим в сквере на сдвинутых лавочках, октябрьский ветер пронизывает насквозь тонкую куртку, но последние лучи уходящего солнца тут же согревают спину.

Сеня и Тимур притащились с девчонками из девятого – счастливицами, чья очередь быть их девушками подошла как раз сегодня. Они уже вовсю целуются, а мы с Сашей лишь неловко соприкасаемся плечами и молча разглядываем трещины в асфальте.

Как только мой друг перестал быть мне другом, я словно с цепи сорвалась: у принцессы Сони посмели украсть любимую игрушку!.. Я была одержима мыслью вернуть его, мечтала, чтобы он смотрел на меня так, как он в ту пору смотрел на Наташу, злилась и психовала, и Вселенная, похоже, услышала мои мольбы.

– Не замерзла, Сонь? – подает голос Саша, и я поднимаю голову.

Взгляд пронзительно синих глаз наполнен таким теплом и преданностью, что мне становится дурно.

– Не-а… – отвечаю и быстро отворачиваюсь.

Над пожелтевшими деревьями в далекие страны безмятежно плывут облака… А здесь, под безбрежным чистым небом, чавкая и хрюкая, исступленно обжимаются две пары совершенно не заинтересованных друг в друге людей. Чтобы не видеть мерзкого зрелища, снова смотрю на Сашу.

Раньше мы часто оставались вдвоем в комнате, смотрели в потемках фильмы, тайком от родителей исследовали пустырь и овраги, ходили с классом в походы и ночевали в одной палатке, но мысль о том, что с ним можно поцеловаться, ни разу не посещала меня. На самом деле я никогда не мечтала о его губах.

– Что на каникулах будешь делать? – Саша снова «зондирует почву».

– Я к маме хочу, но бабушка вряд ли отпустит… А у нее репетиторство до самого Нового года. Так что придется неделю сидеть в четырех стенах.

– Эй, а я на что? – Он подталкивает меня плечом, и я тут же проклинаю себя за длинный язык.

– Ну да… Буду иметь в виду!.. – киваю и сразу меняю тему: – А как же Наташа? Не хочешь извиниться перед ней?

– Нет! – Саша хмурится и присматривается к ползущему по асфальту еще живому муравью.

Внезапно я чувствую тепло ладони, накрывшей мои пальцы, и холодный ужас обжигает грудь. Происходящее слишком странно и чужеродно – я резко отдергиваю руку и прячу в карман куртки.

Саша прочищает горло:

– Сонь, скажи: ты могла бы со мной встречаться? Чисто гипотетически? – спрашивает он вкрадчиво, и я замираю.

Готовый и заученный еще летом ответ на этот вопрос уже неактуален – в панике подыскиваю слова для нового и, кажется, близка к инфаркту.

– Саш, мы же друзья! – внушаю ему и натянуто улыбаюсь. – Как мы можем встречаться? Я даже не думала об этом никогда…

– Ну так подумай! – перебивает он, ухмыляясь, и эта ухмылка снова до чертиков пугает меня. – Кстати, че там Урод? Не достает?

– Нет! Мы так переживали на его счет, а он оказался безобидным. У бабушки, кажется, отлегло. Да и у меня – тоже. Я не в претензии к нему, можешь оставить его в покое… – Я излучаю энтузиазм, но сердце бешено колотится у горла.

– Ну-ну… – многозначительно тянет Саша, уставившись на мою руку. Поглубже просовываю ее в карман – лучше уж пусть пока побудет в нем.

Одиннадцать

Веник считает себя учителем от Бога – постоянно кичится тем, что у него нет любимчиков и есть принципы. А я считаю, что он – просто неудовлетворенный жизнью придурок, который работает в школе лишь с целью самоутвердиться и реализовать комплексы за счет бесправных учеников.

Я дико его раздражаю. Еще бы, ведь ростом он едва достает мне до плеча, другие учителя слезно просили его не портить мне оценки, в школе я на хорошем счету, а еще он однажды перехватил мой хмурый взгляд…

Ко всем проблемам добавилась еще одна огромная – теперь Веник каждый урок вызывает «лучшую ученицу Соню Наумову» к доске и упивается властью, глядя, как я «плаваю» в заданиях уровня «С».

Черт возьми, я стараюсь стать лучше, но не шарю в математике, сколько ни зубрю теоремы и формулы.

Словом, уроки алгебры и геометрии превратились в настоящий ад.

Найденные в интернете готовые решения – распечатанные и подложенные в учебник – спасали недолго: в одно из них вкралась досадная опечатка, и Веня только что подловил меня на обмане.

Лампы напряженно гудят под потолком, великие ученые укоризненно взирают со стен, весь класс молча пялится на шоу: Веник выхватывает учебник из моих рук, крючковатыми пальцами вытягивает припрятанную между страниц распечатку, рвет ее на мелкие кусочки и бросает мне в лицо.

Бумажки кружатся в воздухе, по затейливым траекториям приземляются на грязный паркет, оседают на волосах и ткани форменного пиджака.

Я стою лицом к классу и терплю из последних сил – плечи гордо расправлены, но щеки предательски горят.

– Вот истинное лицо мнимой отличницы! Давно пора развенчать этот миф, – каркает Веня голосом Гитлера, от него несет потом. – В классе есть действительно умные ученики, а вы лишь нечестно занимаете их место! Позор! Вам должно быть стыдно! Я бы на вашем месте просто умер от стыда!

Я ловлю злорадные ухмылки девчонок, наблюдающих, как раскачивается постамент под королевой, и умираю от головной боли. С молчаливым сочувствием Саша кивает мне и показывает «фак» Вениной сгорбленной спине.

Украдкой смотрю на Урода, но он, опустив лицо, старательно пририсовывает к неприличному изображению, что нацарапали на его парте Сеня и Тимур, нимб и крылышки. До меня и моего позора ему дела нет.

Звенит спасительный звонок, и Веня, вынужденный прервать экзекуцию, блеет:

– На следующем уроке проведу контрольную. Если не решите ее, Наумова, поставлю вопрос перед Марией Васильевной, вашим классным руководителем. Пусть вызывает родителей в школу.

* * *

С достоинством покидаю кабинет и решительно прохожу мимо лицемерных одноклассниц и их неискренних утешений. Я едва держусь на ногах от ужаса, слезы душат – не расплакаться при всех стоит огромных усилий.

Завернув за угол, хватаюсь за ржавую сломанную дужку железной двери, тяну ее на себя, выбегаю на пожарную лестницу и… оказываюсь в потустороннем мире, где спокойно и прохладно, пахнет старыми временами, краской, сигаретным дымом и плесенью; здесь тихо и нет лишних глаз.

Опускаюсь на пыльные ступени – черт с ней, с юбкой в яркую серо-синюю клеточку. Закрываюсь от дурацкого мира ладонями и в отчаянии принимаюсь реветь – сильно, навзрыд.

Будь проклят тот, кто придумал алгебру и геометрию. И тот, кто выдумал контрольные и сдвоенные уроки… И Соня со своей мечтой о матфаке – об этот камень я с пятого класса ломаю зубы. И Веник – зануда и наверняка импотент. И двуличные девчонки. И мой глупый, неразвитый мозг, не соответствующий говорящей фамилии!..

Бабушка не переживет, если узнает – она и так плохо спит и страдает от повышенного давления.

Я ною и всхлипываю, матерюсь и молюсь, бью себя по щекам и утираю сопли – десять минут перерыва подходят к концу.

Роюсь в рюкзаке в поисках зеркала, всматриваюсь в унылое отражение… Все поймут, что я плакала. Что ж, пусть порадуются. Пусть.

Сигаретами воняет слишком сильно, клубы сизого дыма проплывают перед глазами и устремляются к серому потолку. Еще одна подстава… Я нахожусь на лестнице не одна!..

Поднимаю голову и дергаюсь – в двух метрах от меня Урод отщелкивает в пролет окурок, закидывает в рот жвачку и молча проходит к выходу.

Медленно поднимаюсь, подпираю спиной стену, убираю со лба прилипшие пряди и пытаюсь дышать. Именно ОН стал свидетелем моей истерики! Но я чувствую облегчение, словно впервые за долгие годы нашелся кто-то, кто выслушал меня.

* * *

Под любопытствующее молчание и ободряющий вздох Алены возвращаюсь на свое место, вешаю рюкзак на крючок, достаю тетрадь и ручку. Веник с садистской улыбкой входит в класс и жестом разрешает всем сесть.

Доска позади него исписана черными закорючками контрольной работы – двумя вариантами трех заданий.

Обреченно понимаю, что сегодня мне снова придется плакать. Ведь последнюю задачу – только для тех, кто претендует на «отлично», – мне ни за что не решить.

Часы громко тикают, время, отведенное для урока, по капле ускользает, неумолимо приближая неотвратимый крах. Если бабушку вызовут в школу, случится катастрофа, о последствиях которой даже думать не хочется.

Две задачи я осилила, но нить решения третьей вьется и ускользает – пробую разные способы и подходы, но они ни к чему не ведут.

Ручка дрожит в пальцах, в висках пульсирует кровь, глаза ничего не видят от напряжения.

Позади слышится шум, поверх очков Веник глядит на его источник:

– Что, Лебедев?

– Выйти… – отвечает тот и под насмешки Саши и его прихвостней покидает кабинет.

Веня барабанит по столу маркером, призывая к порядку, вновь воцаряется тишина.

От провала меня отделяют пятнадцать минут. Стиснув зубы переворачиваю скомканный черновик и снова принимаюсь за решение.

Новенький возвращается – раздаются легкий скрип двери и шаги. Но они приближаются к моей парте.

– Урод, ты заблудился? – испуганно пищит Алена, и я отвлекаюсь от задачи.

В этот момент он, запнувшись о невидимое препятствие, валится между рядами, татуированная рука машинально сгребает со стола учебник, тетрадь, ручку, листки, телефон… Предметы с грохотом разлетаются по полу. Слишком близко сверкает рубином сережка, меня обдает теплом и запахом дыма с мятой. Черный взгляд цепляется за мой.

Взрыв хохота приводит меня в чувство.

Урод встает, отряхивает колени и, даже не потрудившись собрать с пола мои пожитки, проходит дальше и сворачивает к третьему ряду.

Удушливо покраснев, наклоняюсь, поднимаю и возвращаю на парту учебник и канцелярские принадлежности, раскрываю тетрадь, деловито ищу среди бесполезных бумажек черновик последнего варианта.

Желтый сложенный вчетверо листок выпадает из вороха. Разворачиваю его и подозрительно разглядываю – незнакомым ровным почерком на нем написано решение всех трех задач.

Неужели Урод подкинул его мне?..

Буквы слишком красивые. Но вполне могли выйти из-под его длинных пальцев.

Однако число в ответе второй задачи не сходится с моим. Ничего удивительного – Урод тупой. Или же слишком умный – снова собрался мне навредить, потому и подсунул вариант с ошибками. И думает, что я куплюсь?

Пробегаю глазами по своим аккуратным записям и застреваю на неверной цифре – по невнимательности я решила неправильно и вторую задачу. А вот Урод справился с ней идеально – хоть сто раз перепроверяй.

Кошусь на часы, на соседей по партам – отсмеявшись, они снова сосредоточились на контрольной.

Вздыхаю и на свой страх и риск переписываю ответы с листка в чистовик.

За две минуты до конца урока Веня, потирая руки, забирает у меня тетрадь, утыкается в нее носом, долго что-то выискивает в записях и кряхтит.

Я в оцепенении жду до тех пор, пока он сухо не произносит:

– Наумова? Вы наконец поумнели? Что ж, отлично. Вы меня удивили, но это – «пять».

Двенадцать

Мое шестнадцатое лето – сказочная пора любви, авантюр, развлечений и надежд – прошло в черте города, в четырех стенах Сониной комнаты.

Днем я смотрела сериалы, читала книги и отчаянно ждала, что Саша вспомнит обо мне, позвонит, заглянет в гости, вытащит погулять… Вечера проходили в звенящей тоске и мечтах о далеких краях, в которые мы направимся, если он когда-нибудь все же придет. Но он не приходил.

По ночам по шоссе пролетали мотоциклы и авто с сотрясающей салоны громкой музыкой, легкий ветер с реки задувал в открытую форточку веселые голоса, песни и смех… И я накрывала голову подушкой, чтобы не слышать, какой беспечной и счастливой могла бы быть. А по утрам все начиналось заново.

Стараниями бабушки я всегда свято верила, что сделана из золота и все в мире само падет к моим ногам.

Но Саша – единственный, кто всегда был рядом, – вдруг предпочел не меня.

Предательство грянуло громом среди ясного неба – с холодного истукана смылась фальшивая позолота, и я впервые поняла, что ничем не лучше других, а Наташе вообще проигрываю по всем статьям.

Думать об этом было больно, душа почернела и превратилась в тугой клубок шипящих гадюк. Она источала яд, бесшумно орала от одиночества, металась и мучилась в груди, мне нужно было наказать себя за никчемность, вернуть былую уверенность в себе, снова стать лучше всех… И выход – изнуряющая диета – нашелся.

Теперь я понимаю, что она могла меня доконать.

И организм включил защитный механизм: в один миг черные змеи уползли, их яд покинул кровь, тучи рассеялись, засияло солнце.

Я словно вернулась к исходной точке, и жизнь пошла по другому пути.

Причастен ли к этому Егор Лебедев? Нет. Не думаю. В том состоянии примерещиться могло всякое…

Зато он точно причастен к моей сегодняшней «пятерке». Облегчение, благодарность, счастье, ликование переполняют душу и проступают на лице стыдливым румянцем. Может, я и дура, но радуюсь вовсе не отличной оценке, а тому, что он первым сделал шаг навстречу.

Парень не смог пройти мимо моей беды, помог, значит, в его сердце нет ненависти.

Сижу как на иголках – мне необходимо его поблагодарить.

Кем бы он ни был. Кем бы ни была я…

Но возможность не представилась: сразу после алгебры Урод пропал. Под разными предлогами я несколько раз оглядывалась назад, он сидел, уткнувшись в телефон, а через пару секунд его место опустело, только рюкзак остался лежать на соседнем стуле.

Саша вернулся в кабинет чересчур счастливым – криво улыбался и переглядывался со своими шестерками, потирал кулак, озирался по сторонам. Узрев меня, он, к немому восторгу Алены, подвалил к нашей парте и остаток перемены распинался, что Веник доиграется – в скором будущем на него может упасть кирпич с крыши какой-нибудь пятиэтажки в Микрорайоне.

– Тише! – я пыталась его вразумить, но Саша довольно осклабился:

– Переживаешь за меня, да? – и подмигнул, будто у нас есть какая-то общая тайна.

Всю литературу проклинаю себя – возможно, я подаю Саше какие-то смешанные сигналы? Почему до него не доходит, что он не нравится мне как парень?

Мои мысли заняты не им…

Но кавалеры в городке почему-то уверены: раз девушка свободна, значит, к ней можно подкатить и увести силой, не спрашивая ее мнения.

Я хорошо знаю Сашу: он упертый и обидчивый, в детстве мне всегда приходилось уступать ему в играх и спорах. Мой друг детства легко увлекается, но быстро перегорает. Остается надеяться, что в скором времени его внимание переключится на кого-нибудь другого.

Русичка проходится по списку литературы, заданному к прочтению на каникулах, и моя соседка тут же вызывается зачитать доклад.

Делаю вид, что мне жарко – расстегиваю верхнюю пуговицу на блузке, распускаю волосы и снова собираю в хвост, попутно оглядываюсь – за последней партой в третьем ряду никого нет.

Но рюкзак на месте, значит, Урод не ушел из школы.

Честно пытаюсь слушать корявый пересказ «Мастера и Маргариты» в исполнении Алены, разглядываю затылок Саши, кошусь на загадочные рожи Сени и Тимура, и смутная тревога превращается в испуг.

Лебедев грохнулся возле моей парты, раскидал мои вещи и посмел не извиниться…

Поднимаю руку и прошусь выйти.

Оказавшись в коридоре, я сломя голову бегу к пожарной лестнице. Сердце выпрыгивает из груди, замирает и вновь разгоняется до бешеной скорости.

У меня есть десять минут, не больше. Хватаюсь за ржавую дужку, открываю железную дверь и застываю: Урод, запрокинув голову, сидит на бетонных ступенях и держится окровавленными пальцами за переносицу.

Мгновение я вижу перед собой мальчика из далекого несбыточного сна – ангельского, солнечного, одуванчикового… И в бессилии сжимаю кулаки.

– Кто? – шепчу тихо.

Урод поднимает глаза и усмехается:

– Тебе какая разница?..

Подхожу ближе, опускаюсь рядом с ним на колени и пытаюсь разглядеть степень нанесенных повреждений, но он отворачивается.

– Почему ты никогда не сопротивляешься? Дай сдачи хотя бы одному! – умоляю я в тихой истерике, физически ощущая, как от удара хрустят кости, щекочет в носу и ломит лоб.

– В уличной драке на Заводской я бы их завалил, – расслабленно отвечает парень. – Но здесь – нельзя. Они же побегут мамкам жаловаться… А я и без того маньяк и урод.

Глотаю горький ком, отгоняю воспоминания, в которых кричала ему в лицо ужасные слова.

Только сейчас до меня доходит, что так сильно пугает в Уроде непосвященных: ледяное спокойствие.

Его жизнь – кошмарный сон обывателя, из которого невозможно выбраться, разве что попытаться спиться или убить себя. А Лебедев упорно идет вперед по известному только ему пути и сохраняет при этом ледяное спокойствие…

Нашариваю в кармане бумажный носовой платок и протягиваю ему.

– Егор… – я уверенно произношу его имя. – Спасибо тебе. За алгебру.

– Пожалуйста, – он коротко мотает головой и отказывается от платка. – Но это было не ради тебя. Просто кто-то должен был наконец заткнуть этого гондона.

Обида царапает по сердцу, но я беру себя в руки:

– Все равно спасибо. Ты меня спас.

Урод неопределенно хмыкает, но не произносит ни слова. Мы молча сидим рядом – еще миллиметр, и плечи форменных пиджаков соприкоснутся.

Голова гудит, в ней кружится наполненный звездами космос…

Похоже, на пустыре он поставил верный диагноз: я действительно неравнодушна к нему. Не знаю, что со мной, но я бы хотела стать его девушкой. Или, если школьные слухи про них с Воробьем все же правдивы, быть для него хотя бы другом.

– Можно вопрос? – набираюсь смелости, и он кивает.

– Валяй…

– Ты правда предпочитаешь парней?

Съежившись, я жду, что меня пошлют или поднимут на смех, но он только пожимает плечами.

– Никого я не предпочитаю. Ни парней, ни девчонок.

– Но почему?!

– Я не люблю людей. Все они смотрят сквозь меня. Смотрят и не видят… – Он утирает пальцами кровь под носом и достает из лежащей рядом пачки сигарету. – Возвращайся, тебя будут искать.

– А ты? Сколько ты еще пробудешь здесь? – Я не хочу уходить, но ловлю быстрый, обжигающий злобой взгляд.

– Обо мне не беспокойся! – взвивается Урод. – Вообще не думай. Забудь!

Ну конечно: он не будет светиться, чтобы не подставлять Сашу и его прихвостней перед директором. А завтра скажет, что получил по морде не в стенах школы.

Я смотрю на его припухшую посиневшую переносицу, длинные пальцы и снова выступившую кровь, и слезы раскаяния давят на горло.

Виновата во всем я…

Он прав: мне нельзя к нему приближаться.

Медленно поднимаюсь на ноги, отряхиваю юбку и устремляюсь к выходу, но замираю у самой двери и, не оглядываясь, выпаливаю:

– Знаешь, Егор, меня тоже никто не видит. Все будто смотрят сквозь меня…

– Мне как-то пофиг… – раздается за спиной, и едкая фраза прерывается скрипом петель и стуком ржавой дужки.

Выхожу в пустой школьный коридор, дышу ртом, пытаясь справиться с коротким замыканием в мозгах.

Кажется, я безответно и намертво влюбилась в того, кем меня пугали в детстве. И очень хочу доказать ему свою преданность и любовь.

Тринадцать

В пятницу утром Урода встречают овациями, громче всех орут Сашины прихвостни, хотя их предводитель никак не выдает своей причастности к синякам и опухшему носу Лебедева.

Раскрыв рот, я в шоке пялюсь на разбитое лицо – последствия ударов стали явными, и Алена громко шепчет:

– Урод… Говорят, его в Микрорайоне вчера отоварили. Правильно сделали! Обнаглел. Меня мама каждый день провожает в школу как на войну, и все из-за этого!

– Что? – переспрашиваю глупо, и одноклассница сочувственно тянет:

– Даже представить страшно, каково сейчас тебе и твоей бабушке… Но справедливость все же есть!

От ее шипения и горячего дыхания разгорается головная боль.

Отворачиваюсь, медленно оглядываю класс, и в мозгах рождается странная ассоциация: как-то раз я смотрела фильм про Средневековье, и перекошенные лица одноклассников сейчас живо напоминают мне лица из толпы, обезумевшей в предвкушении казни.

Когда-то я была такой же. Одной из многих.

Хочется вскочить и сбежать, прикрыв ладонями уши.

* * *

После уроков классная просит Егора задержаться, и он нехотя возвращается в кабинет.

А я шатаюсь по пустому коридору, топчусь у двери, тянусь к ручке, собираюсь войти в класс и рассказать, кто на самом деле ударил Урода. И за что. Но не решаюсь.

Как я потом объясню всем, почему заступилась за него?

* * *

Мелкий дождь барабанит по оцинкованному подоконнику, серое небо нависает над крышами соседних домов, унылая и промозглая картина никак не способствует быстрому пробуждению. Нашариваю под подушкой и подношу к глазам телефон. Семь утра.

Отключаю его – сегодня суббота, Саша наверняка весь день будет доставать звонками и сообщениями.

Зажмурившись, выползаю из-под одеяла, но в комнате неожиданно комфортно и тепло.

– Сонюшка, отопление включили! – радуется бабушка, едва завидев меня на кухне. – Вовремя, а то в моей спальне в углу обои от сырости отслоились!

– Ну так давай подклеим, – предлагаю, уцепившись за идею: домашние заботы – прекрасный повод отделаться от Саши, но бабушка вздрагивает.

– Что ты! Нет. Я сама…

Пожимаю плечами, сажусь на стул, кулаками протираю глаза.

Стерильная чистота кафеля, блестящий чайник, белые тюлевые занавесочки, фарфоровый бокал с зайчиком, перешедший ко мне по наследству, – все родное, привычное и… опостылевшее до тошноты.

– С этой подработкой у меня совсем не осталось времени на тебя! – сетует бабушка, допивая чай. – Прости, что тебе приходится терпеть это соседство. Оля говорит, что вчера он напугал детей своим внешним видом…

Молча слежу за хороводом чаинок в кипятке и тоже начинаю закипать.

– Я в Генеральную прокуратуру напишу, пусть проверят законность решения директора и чиновников, пусть приедет комиссия и даст официальный ответ, можно ли…

– Ба, я тут подумала, – перебиваю бабушкину пламенную речь и смотрю ей в глаза. – Его отец убил и понес заслуженное наказание… Но Егор-то тут при чем?

Я тут же жалею о сказанном – бабушка срывается на крик:

– Соня была моим солнышком, светом в окне, любимым ребенком! Не дай Бог никому пережить такое! Вместе с ней и меня убили, понимаешь ты или нет?! – Она бледнеет и задыхается: – Будь проклят их род до седьмого колена! Никто из них не подойдет к нам близко: ни ублюдок, ни его мать!

Вжимая голову в плечи, я вскакиваю и бегу за аптечкой.

* * *

Вот я и проверила границы дозволенного… Про Лебедева дома даже заикаться не стоит.

Бабушка давно пришла в норму и ушла к «своим деткам», а меня все еще трясет от негодования и страха.

У нее есть причины ненавидеть и проклинать – я понимаю это. Но не могу приказать глупому сердцу не обливаться кровью из-за несправедливости, что терпит от людей Егор.

За что он расплачивается? Каково ему живется?

Ноль. Ничто. Неприкасаемый. Отброс общества, фрик, урод…

Только я знаю, какой он на самом деле.

Сколько бы этот мрачный парень ни обжигал взглядом, сколько бы ни бил жестокими фразами наотмашь – его поступки все равно говорят громче любых слов.

Я уверена: он лучше и чище многих.

Единственное, что не вписывается в стройные умозаключения, – Сонина серьга… Зачем он носит это нелепое украшение, из-за которого его постоянно гнобят и обзывают? Возможно, это протест?

Все выходные я слоняюсь по квартире и сгораю от неясного томления, вызвавшего ворох смелых и странных мыслей.

Общественное мнение – страшный инструмент воздействия на неугодных, и бабушка, сама того не желая, долгие годы подогревает народный гнев… Так вышло, что в глазах жителей городка она – официальная страдалица, ангел во плоти, а семья маньяка Лебедева – воплощение зла и бесстыдства.

Эти нормы давно устоялись и превратились в необъяснимое, ничем не обоснованное поклонение одной и травлю других, они отняли у нас с Егором детство и мечты о будущем.

Я вынуждена быть слишком правильной, он умышленно воплотил образ грязного и мерзкого асоциального урода. Но мы не такие. Мы – где-то посередине.

Я ведь даже не Соня… Смотрю в зеркало в ванной и вижу, что на проборе заметны отросшие черные корни.

Нет, я – Соня, но я – это я.

Больше не в силах участвовать в чужом противостоянии, в котором никогда не было смысла. И соответствовать завышенным ожиданиям устала…

У меня ведь имеются только мои сокровенные мечты, и, несмотря на любовь и уважение к бабушке, я должна попытаться осуществить их – найти силы и честно признаться, что не вижу себя математиком, что планирую уехать в Город, что не являюсь той Соней, которой много лет с переменным успехом притворяюсь.

Пришла пора начать все с нуля.

«Ты никогда не сделаешь этого, потому что ты чистая», – противный пьяный голос Саши вклинивается в размышления, и я дрожу.

Его взгляды с недавних пор обмазывают липкой грязью и вызывают отвращение, а то, что призвано отпугивать – рука с жуткой татуировкой, – вселяет покой и вызывает доверие.

Хочу быть брюнеткой, хочу быть рядом с тем, кто мне по-настоящему интересен, хочу быть обычным человеком.

Кажется, я даже придумала, как вернуть себе собственное тело.

* * *

В закутке между раздевалками, прямо под нерабочей видеокамерой, Урода снова приложили затылком о стену – раздался глухой удар, и придурки из параллельного класса тут же слиняли.

Быстро оглядываюсь, подбегаю к нему, наклоняюсь и протягиваю руку, но он резко отталкивает раскрытую ладонь.

– Засунь свою помощь куда подальше… – ухмыляется Урод, цитируя сказанные мной в сквере слова.

Сжимаю пальцы в кулак и прячу за спину. Боль раздирает душу, мгновенно наворачиваются слезы, и я не выдерживаю:

– Почему ты так ко мне относишься?

– Как? – огрызается Урод.

– Вот так… Разве ты не должен…

– Я? Что я должен тебе? – Он поднимается, поправляет пиджак и смотрит мне в глаза. – Ползать перед тобой и облизывать твою обувь только потому, что ты – Соня Наумова?

– Нет… Нет, конечно!.. – Я задыхаюсь под его взглядом, сердце останавливается, мозг отключается, лишь одна мысль кажется единственно верной и вырывается на волю: – Я хочу сказать, что в последнее время многое осознала и… в общем… Я прошу прощения. У тебя.

Урод в замешательстве замирает и прищуривается:

– Что?..

– Что бы ни случилось в прошлом, я считаю: ты не виноват. Я не разделяю взглядов бабушки, – я уже не могу остановиться и всхлипываю от рыданий: – У меня нет к тебе ненависти! Я извиняюсь перед тобой. За все!

Лебедев растерянно молчит.

Пусть я предаю Соню и бабушку, нарушаю табу, но и он делает то же самое, потому что не останавливает меня. Грош цена моим моральным качествам, однако я не чувствую вины перед родными и почти воспаряю над полом от облегчения.

Егор пялится на меня, отступает на шаг и опирается плечом о простенок.

Оказывается, он трогательно беззащитен и по-настоящему красив, когда убирает шипы… Даже несмотря на повреждения и синяки.

– У меня просьба… Ты можешь мне помочь? – прошу, и он словно пробуждается:

– А вот это вряд ли!.. – Его интерес мгновенно скрывается за ледяным равнодушием. Разговор окончен.

– Скажи, кто делал тебе татуировку? – умоляю я в отчаянии. – Сведи меня с ним, и только! Мне очень нужно!

Он замирает и ошарашенно разглядывает меня.

И вдруг улыбается.

– Ха!.. А бабушка знает?

От такой улыбки тускнеет солнце, тают тысячелетние ледники Антарктиды, рушатся стены и дамбы, а толстые амурчики с лепестками роз возвращаются и заводят хоровод под потолком.

Я ослепленно моргаю и мотаю головой.

– О-о-о, как интересно… – Он улыбается еще загадочней. – Ну ладно. Сама напросилась!

Четырнадцать

Мне всегда нравились татуировки, а люди, имеющие их, вызывали восхищение. Несмотря ни на что, в глубине души я завидовала решимости и бесстрашию Наташи, и жутко реалистичный рисунок на руке Егора завораживал и приковывал к себе мое внимание.

Я тоже хочу иметь тату – украшающий кожу тайный знак, вечно напоминающий о том, что мне все по силам…

Еще раз взглянув на себя в отражении, потуже затягиваю шарф и, прорвавшись через толпу орущих малолеток у гардероба, выхожу на улицу.

От нервного ожидания стучат зубы – через полчаса я увижу Егора вне школы. И сделаю первый шаг к себе, который нельзя будет отменить или стереть из памяти.

Но я боюсь. Оставаться наедине с Лебедевым страшно, ведь в его присутствии я становлюсь кем-то, кого еще не знаю.

Не представляю даже, куда мы пойдем и что меня ждет в этой неизвестности… Наверное, я должна быть в ужасе, но чувствую лишь сумасшедший азарт.

Сбегаю с крыльца и тут же заваливаюсь назад: кто-то хватает меня за шиворот. Разворачиваюсь и вижу ясные голубые глаза и нарочито добренькую улыбку:

– Сонька! – Саша отпускает воротник куртки и поправляет ее, словно я – маленький ребенок. – Что с телефоном-то?

– Глючит… – выдаю первое, что пришло в голову и пытаюсь обойти выросшее передо мной препятствие, но Саша снова преграждает путь.

– Мы с пацанами сегодня потусить хотим… – сообщает он.

До назначенной встречи осталось двадцать минут – в случае опоздания ждать меня никто не будет.

– Ну так тусите! – искренне удивляюсь. – Я-то тут при чем?

– Я рассказываю, чем собираюсь заняться… А ты рассказать не хочешь?.. – тупит он, и я взрываюсь:

– Тебе с весны было плевать на то, чем я занимаюсь, Саш. Если честно, мне тоже больше не интересны твои планы. И о своих тебе докладывать я не собираюсь! Понял?

Саша напрягается, но молча отваливает с дороги. Замечаю холодную ярость в его взгляде, однако мне все равно.

Да, возможно, я поступаю жестоко, но все узы, связывавшие нас, давно и безвозвратно оборвались.

Не понимаю, как я могла быть такой дурой и истязать себя ради его внимания!

Под каблуками осенних ботинок шуршит сухая листва, с Частного сектора тянет дымом сжигаемой ботвы, черные рваные тучи сгущаются над кривыми телевизионными антеннами на крышах – осень набирает обороты, и в пронизывающем ветре чувствуется мертвое дыхание зимы.

Прокрадываюсь в родной подъезд, через две ступени взбираюсь на свой этаж и, не разуваясь, крадусь в комнату, где разоряю шкатулку с деньгами.

Каждый месяц мама присылает бабушке некоторые суммы на мое содержание, из них на карманные расходы мне перепадает ровно десятая часть.

Бабушка говорит, что эти деньги можно тратить на средства гигиены, книжки и «скромные, но качественные вещи».

«Извини, ба, но сегодня я потрачу часть отложенных денег на то, что считаю нужным».

Уже в прихожей достаю из кармана телефон и набираю бабушке:

– Ба, я дома. Сейчас приму ванну, потом собираюсь поспать. Так что не беспокойся, ладно?

– Хорошо, Соня! – к моему облегчению, соглашается она.

Я снова вру ей, но не чувствую стыда и угрызений совести.

* * *

Легким прогулочным шагом иду вдоль забора, степенно киваю соседским близняшкам-восьмиклассницам, но, миновав их, сворачиваю в чужой двор и бегу к пустырю.

Сердце колотится, ноги дрожат, в душе бушует странная запретная радость.

Сухой бурьян с треском ломается под моим напором, пропускает вперед, и я вижу знакомые темные силуэты: Урод и Воробей все в тех же расслабленных двусмысленных позах отдыхают на бочках.

Егор быстро поднимается и направляется навстречу, полы его черного пальто развеваются словно крылья.

Остановившись в полуметре, он сканирует меня взглядом: в какой-то миг в глубине темных глаз мелькают ожидание, болезненное сомнение и настороженность, и тут же скрываются за светонепроницаемой шторкой.

– Если кому-нибудь нас сдашь, я сдам тебя. – Треснутый экран с позорным видео проплывает перед моим носом. – Если будешь лезть ко мне с расспросами, то, не обессудь, пойдешь на три буквы. Если надумала каким-то другим способом меня подставить, обещаю, что ты пожалеешь. Договорились?

– Я здесь не для этого, – отвечаю уверенно и ровно, хотя обида обжигает все внутри.

Воробей, несмотря на внушительные габариты, совершенно бесшумно вырастает рядом.

– Кофе, спиртное, обезболивающие? – гудит он, наклонившись ко мне, и я пячусь назад.

– Ну? – нервничает Егор. – Кофе, бухло, обезболивающие давно употребляла?

– Кофе – давно, остальное – никогда… – Я робко рассматриваю ржавую булавку в воспаленной мочке великана и жуткий шрам над бровью.

– Письменное разрешение от родителей? Или совершеннолетняя?

На сей раз переводить не нужно, и я беспомощно вздыхаю:

– Ни того, ни другого…

– Ну и ладно. Мне похрен. – Воробей оскаливается, распрямляет плечи, прячет кулачища в карманы косухи и, прошагав мимо, направляется к выходу.

– Он всей округе портаки делает, – едва сдерживая смех, успокаивает Егор. – Не бойся, еще никто не жаловался. Короче, план такой: держись метрах в десяти, на остановке отойди подальше, в автобус заходи через другую дверь. Выйдешь за нами на «Заводской». Дальше – по ситуации.

Он разворачивается и ныряет в заросли репейника вслед за Воробьем. Считаю до двадцати и мысленно прокручиваю в голове только что услышанный от Егора инструктаж.

И с тревогой понимаю, насколько сложно мне будет дружить с ним.

* * *

Автобус дребезжит и подскакивает на кочках, за окном мелькают трубы завода, желтые двухэтажные бараки, кусты и кривые деревья жуткого района – меня занесло в страшную сказочку детства, не раз рассказанную бабушкой…

Пребываю в ужасе от того, что собираюсь сделать, но не отступлю, потому что выбираю жизнь и чистую совесть. А еще потому, что Егор несколько раз оглядывался на меня с передней площадки, и люди с подозрением и отвращением косились на его разбитое лицо.

На нужной остановке я выпрыгиваю из задней двери, но не подхожу к ребятам до тех пор, пока автобус не скрывается за поворотом.

– Пошли, – наконец кивает Егор, и я плетусь за ними в глубину сквера.

Осторожно шагаю по разбитой дорожке – вокруг запустение, нищета и беспросветность: сломанные лавочки, ветхие, покрытые мхом и плесенью стены, горы пустых флаконов с этикетками спиртосодержащих средств вокруг урн, линялое белье, свисающее с гнилых веревок, облезлые коты и толпы алкоголиков в мрачных дворах.

Воробей уверенно проходит мимо очередного сборища опухших личностей и скрывается в черноте подъезда.

– Добро пожаловать в ад! – приглашает Егор и пропускает меня вперед.

Вероятно, я не выйду отсюда живой…

Поборов застарелый страх и рискуя сломать ноги, поднимаюсь по деревянным ступеням на второй этаж.

Но в комнате Воробья вдруг обнаруживается идеальный порядок и милая обстановочка: широкий стол, диван, ноут, настольная лампа, ковер на полу, цветы на подоконнике.

Он забирает мою куртку, выдает огромных размеров домашние тапочки, выдвигает стул, приглашает сесть и скрывается за дверью.

Егор, не снимая пальто, с ногами забирается в кресло, с интересом наблюдает за мной и снова еле сдерживает смех.

– Успокойся. Воробья зовут Константин Иванович Воробьев, – поясняет он. – Ему двадцать три года. По первому образованию он художник-оформитель, по жизни – законопослушный гражданин и очень душевный человек. Хоть и панк.

Мне нравятся ровный, спокойный тон и чистый приятный голос – вот так, по-дружески, мы еще никогда не общались. Искренне улыбаюсь в ответ, и взгляд Егора задерживается на моих губах, но густой бас ломает волшебство момента:

– Так что ты хочешь и куда? – «Душевный человек» возвращается с продолговатым подносом с непонятными штуковинами в одной руке и с альбомом – в другой и занимает соседний стул. – Помни: ты должна хорошо подумать над выбором, это останется с тобой на всю жизнь…

Воробей ухмыляется, и просветительская лекция сменяется громоподобным хохотом:

– Фигня это все, детка. Поддайся порыву. Если что – обращайся, всегда переделаю… – обещает он.

И я поддаюсь порыву – онемевшими пальцами расстегиваю пуговицы на форменной блузке и объявляю:

– Сюда. Над сердцем. Напиши цифру «0».

Воробей выдвигает ящик стола, долго роется в нем, находит и водружает на нос очки и изрекает задумчиво:

– «Ноль» есть знак небытия, отсутствие чего-то… Также «ноль» – знак неизвестности, начала, нового отсчета…

– Да. То что нужно, – тороплю я и вдруг замечаю, какими глазами притихший Егор смотрит на меня из глубины комнаты. Он растерянно моргает, достает телефон из кармана и принимается увлеченно изучать приложения. Но его щеки пылают. Как и мои. Хватаю воздух ртом. Хочется прикрыть слишком оголенное тело или наоборот… Кровь шумит в ушах.

Ход одурманенных мыслей прерывается густым басом Воробья.

– Безопасность превыше всего. Смотри, – он надевает резиновые перчатки. – Иглы одноразовые, салфетки, бинты, вата – все стерильное, вскрою при тебе. Оборудование обработано с соблюдением норм и правил… А как ты переносишь боль?

– Не знаю… – пытаюсь вытащить из памяти какие-нибудь серьезные детские травмы, но не могу припомнить даже разбитых коленок.

– Тогда для начала сделаю без краски… – Воробей разворачивает настольную лампу, возится с машинкой, двигает стул и склоняется надо мной. Раздается тихое жужжание, и в кожу часто, почти одновременно, вонзается тысяча ядовитых жал. Это больно – чудовищно, ужасно, но терпеть, кажется, можно… Черт, нет – это слишком назойливо, по спине течет холодный пот, руки слабеют, головокружение и тошнота становятся нестерпимыми, день за окном затуманивается и выключается.

– Слышь, так не пойдет, – как сквозь слой ваты прорывается бас Воробья. – Она отрубилась. Нам не нужны неприятности. Че тормозишь? Помоги!

Покой, радость и любовь смешиваются яркими красками, тепло окутывает сердце, место над ним больше не жжет огнем, приятная прохлада принесла облегчение, боль ушла.

Прихожу в сознание и натыкаюсь на широко распахнутые черные глаза напротив, слишком близко. Раскрытая ладонь, под которой бегали мурашки, быстро складывается в кулак и прячется в кармане пальто, Егор отходит от стола и снова падает в кресло.

Ошалело провожаю его взглядом – только что движением руки он привел меня в норму!

– Что… случилось? – хриплю и вздрагиваю от резкого запаха и покалывания в ноздрях.

Воробей сует мне под нос ватку с нашатырем.

– Ты отрубилась, – смеется он. – Это бывает. Теперь терпи и, если что, нюхай ваточку. Потому что, если он опять вмешается, все мои труды пойдут коту под хвост.

Снова раздается жужжание, знакомая дикая боль пронзает кожу, но я уже готова к ней и, закусив губы, терплю. В голове роится куча вопросов, догадок и теорий, но я молчу: уговор дороже денег.

А потом мне и вовсе становится смешно – видела бы бабушка, как я сижу в расстегнутой блузке и свечу лифчиком перед двумя самыми стремными парнями в городе. А над сердцем в языках пламени расцветает цифра «ноль» – начало новых отсчетов.

Пятнадцать

Однообразная, тусклая жизнь всегда плелась медленно и муторно, но теперь недели летят быстрее ветра, неминуемо приближая меня к чему-то неведомому…

Просыпаюсь рано даже без будильника, подскакиваю к зеркалу, отодвигаю приклеенный пластырем к груди бинт и с любопытством разглядываю яркий рисунок – я уже люблю его. Он стал частью меня.

Легко смиряюсь с серой юбкой ниже колен, правильным до оскомины свитером, помадой нейтрального цвета и в отличном настроении предстаю перед бабушкой – в наших планах поездка на рынок.

Укрывшись под разноцветными зонтами, мы выходим в дождь и, вежливо беседуя ни о чем, идем к остановке. Дожидаемся автобуса, занимаем свободное сиденье… Рисунок зудит под бинтом и согревает сердце. Улыбаюсь бабушке, ответная улыбка лучится любовью и добротой, и я прячу глаза. Мне еще предстоит сообщить ей, что я пробуду здесь лишь до окончания школы… Сказать, что я благодарна за все и люблю ее, но хочу быть свободной в выборе своего пути.

Отворачиваюсь к окну – унылые пейзажи Заводской застывают и снова приходят в движение, как только автобус закрывает двери.

Душа рвется на волю, желает пролететь над разбитыми дорожками, засыпанными листвой, заглянуть в каждую форточку всех желтых бараков, отыскать комнату Егора, проникнуть внутрь, сесть напротив и уставиться на него с изумлением… Потому что теперь ей нет покоя: взгляд одинокого, беззащитного и усталого ребенка вывернул ее наизнанку, потряс до основания и заставил взорваться от нежности.

Тяжело вздыхаю – я скучаю и не нахожу себе места. Ворох странных чувств искрится, мешая нормально думать и выглядеть собранной и серьезной.

Вчера Егор, бесшумно ступая в нескольких метрах позади, проводил меня до остановки и, молча привалившись к забору за ней, дождался, когда подойдет транспорт.

В дверях я оглянулась и, забив на конспирацию, помахала ему.

Надежда и ужас – вот что было в его глазах…

Надежда на то, что я не обманываю, и ужас оттого, что он верит мне, возможно, даже против собственной воли.

Но я уверена в себе – я не предам. И обязательно придумаю выход – Егор тоже начнет жизнь с нуля, и все наконец увидят его настоящего.

Жужжит телефон, и я вздрагиваю.

«Саша» – оповещают черные буквы на экране.

Тут же возвращаюсь с небес на грешную землю, перевожу звонок на беззвучный режим и прячу телефон поглубже в карман куртки.

Неужели Саша так ничего и не понял? Я больше в нем не нуждаюсь. Как еще объяснить это ему?!

* * *

Пылесос, словно верная собачка на поводке, послушно слоняется за мной по квартире, сует нос в потайные углы, заросшие пылью и паутиной, наводит порядок под буфетом, креслами и диваном в гостиной. Поднимаюсь на ноги, нажимаю кнопку на пластиковом корпусе, и комната погружается в звенящую тишину.

– Ба, я закончила, – кричу. – Помочь тебе?

– Спасибо, Сонюшка, но я уже сама все убрала. И обои подклеила!.. – радостно сообщает она, и новое, странное чувство, словно подступающая мигрень, зарождается где-то в затылке. Подозрение, похожее на паранойю… Отчего-то бабушка очень не любит, когда кто-то заходит в ее спальню, и, уходя на работу, всегда запирает дверь на замок.

Закрываю глаза и считаю до десяти – я ведь знаю причину. Ее комната заполнена вещами Сони, и туда никому не разрешается входить без спроса, дабы ничего не сломать и не повредить.

* * *

Октябрь ощетинился первым ледком – его время проходит, темный ноябрь стоит за спиной, глумится, наступает на пятки… Всматриваюсь в осеннюю мглу, но Егора и его огромного телохранителя на школьном дворе нет. Зато к ступеням легкой походочкой приближается Саша, и я тут же линяю с крыльца.

В школе привычный шум: нарочито громко орут и носятся по коридорам младшеклассники, техничка ругается с охранником, в воздухе витают запахи краски, булочек и хлорки… Выискиваю глазами черное пальто, хоть и знаю, что это бесполезно: Егор приходит позже всех.

– Опять телефон заглючил? – Саша отдает гардеробщице куртку, забирает номерок и намертво приклеивается ко мне.

– Нет. Просто мы с бабушкой были заняты, – устало вздыхаю и съеживаюсь.

– Так заняты, что ты два дня не могла мне перезвонить? – Синие глаза наполнены безмятежностью, но я знаю: она обманчива.

– Смысл, Саш? Не собираюсь никуда с тобой ходить! – отрезаю я. – И не хочу ни о чем тебе рассказывать! Не хочу, понимаешь?

Он сжимает челюсти, на щеках проступают красные пятна. На всякий случай подаюсь назад, но ярость на его лице сменяется довольной кривой улыбочкой:

– Ты ревнуешь, что ли? Так я и знал… Я давно послал Наташку, а ты все никак не успокоишься!

Что за тупой, непробиваемый идиот…

Беспомощно опускаю плечи, разворачиваюсь на каблуках и ухожу.

* * *

Девочки хвалятся новыми фотками с выходных и рассказами о клубах, в которых им довелось потусить в Городе; меня все нервирует и бесит, лишь рисунок на груди – моя тайна – согревает и успокаивает сердце.

Перед самым звонком распахивается дверь, и Егор, глядя под ноги, спокойно проходит к своей парте.

Еще в пятницу утром такое поведение задело бы мою гордость, но теперь я знаю: это маска, роль, которую он в совершенстве играет. Возможно, и ради меня.

Чувствую себя спецагентом на секретном задании, включаюсь в игру – держусь непринужденно и ровно, хотя счастливая улыбка, как приклеенная, сияет на лице, щеки пылают, а в ушах шумит.

– Ты влюбилась? – ставит точный диагноз Алена.

И я тут же нейтрализую ее гневным, недоуменным взглядом.

А на большой перемене, убедившись, что Саша и его бандерлоги развалились с телефонами на подоконниках первого этажа и никуда не собираются уходить, я пулей взлетаю на второй и бегу к пожарной лестнице.

Где-то наверху сквозняк хлопает трухлявой рамой, эхо мечется среди пустот и ветхих конструкций, угасает и вновь оживает от звука шагов.

Егор отщелкивает окурок, отправляет в рот жвачку и останавливается в метре от меня:

– Ну и как? Жалоб нет? – сдержанно спрашивает он, но я все равно замечаю легкий румянец смущения на его лице и неудобно, ярко и позорно краснею.

– Нет! Заживает хорошо, – сообщаю дрогнувшим голосом и умираю от чудовищной неловкости, нервного ожидания, упрямой надежды и огромной радости – я бы с удовольствием с разбегу прыгнула на него и задушила в объятиях, но…

– Ну и хорошо, – соглашается Егор и вдруг улыбается той самой улыбкой, от которой к чертям сносит все плотины.

Он опускается на верхнюю ступеньку и хлопает по ней ладонью, приглашая меня присоединиться.

Ошалев от счастья, быстро сажусь рядом с ним, и наши плечи соприкасаются – если прислушаться к себе, можно почувствовать пробившееся сквозь слои ткани тепло…

Я глупо пялюсь на него, а он удивленно и озадаченно разглядывает меня.

Мы одновременно моргаем и быстро отворачиваемся друг от друга. Стены уплывают, потолок качается, рискуя обрушиться прямо на наши головы.

– Блин… – шумно вздыхает Егор. – Приплыли.

Неужели с ним тоже творится что-то неладное, и он не знает, как этому противостоять?..

И я решаюсь: первой сбрасываю оцепенение и бесстрашно ныряю в непроверенную глубину:

– Знаешь, в пятницу… У меня что-то щелкнуло в голове. Егор, я постоянно думаю о тебе! У меня куча вопросов, но я не задам их, если ты…

– Спрашивай, черт с тобой, – обреченно кивает он, сжимает и разжимает пальцы татуированной руки и вдруг берет меня за руку, отчего я с трудом остаюсь в сознании. – Отвечу, раз спалился. На все. Если смогу.

Шестнадцать

– Ты ведь знаешь, о чем я хочу спросить… – начинаю осторожно, но не могу совладать с длинным языком: слишком долго я думала о произошедшем, слишком много предположений перебрала в голове. – Мне интересно, почему ожил цветок, почему я теперь с удовольствием ем, почему в пятницу, у Воробья дома, я пришла в сознание… Как ты делаешь это?

Егор до боли сжимает мои пальцы, и я замолкаю.

– Не так быстро!.. – морщится он, пристально смотрит на наши сцепленные руки и задумчиво произносит: – Знаешь, с самого раннего детства я часто вижу один и тот же сон – в этом сне я живу в мире, где мне искренне рады… все. Абсолютно все. Словно я – суперзвезда, знаменитость, герой. Для меня открыты двери домов, магазинов, школ… Мне улыбаются, меня уважают, меня ценят и ставят в пример, представляешь?

Полный надежды и восторга взгляд скользит по моему лицу и снова наполняется отчаянием, болью и злостью:

– Мне снится, что в Городе больше нет гнили – предрассудки, слухи и клевета сошли на нет, над жителями светит солнце, души людей чисты, и можно расправить плечи, быть свободным, жить и дышать! И я стою и смеюсь, а все идут ко мне и бросают под ноги цветы. Охапки цветов. Целое море гребаных цветов!

Лет до тринадцати я верил, что сон – вещий, что мне и вправду под силу изменить отношение людей, что обязательно исправлю его и все станет другим. Я верил в такую возможность еще и потому, что… Как бы это сказать… У меня есть отклонение, сбой, неполадка в программе. В общем, это и есть то, о чем ты спрашиваешь.

Он замолкает, но сцепленные ладони продолжают делиться друг с другом теплом.

– А давно ты в себе это обнаружил? – стараюсь не удивляться и спокойно принять то, что мне предстоит услышать. Я ведь всегда знала, что Егор отличается от других – для меня он вообще был существом из другого мира. Теперь между нами все честно, не может быть никаких тайн… Осторожно провожу пальцем по мертвым белым косточкам на его фалангах и чувствую живую горячую кровь под ними.

– Я не знаю, – он пожимает плечами. – Возможно, я родился таким. Когда мне был год, случился пожар – сгорел наш дом. Мать едва успела спасти меня из огня – я смутно помню треск, шум, крики и ее вопль… Лицо матери было черным. Она рассказывала потом, что я не плакал – вытянул руки и приложил ладошки к ее щекам. И боль утихла. Только спустя пару дней, когда прошел шок, она начала сопоставлять… У нее должны были быть ожоги, но их не было! Она смирилась с этим, списала все на стресс – в панике и не такое могло показаться. Кажется, это был первый раз, когда я…

– Блин, это… круто… – стараюсь охватить разумом все, что услышала, и удержаться в ускользающей реальности, привычной и предельно ясной, и Егор невесело усмехается.

– В этом нет ничего крутого. В этом… абсолютно ничего нет.

Ледяной ветер снова хлопает рамой под чердаком, по лестнице проносится сквозняк и разбивается о дверь запасного выхода. Палец с татуировкой прижимает и гладит мой белый наманикюренный палец, я в приятном оцепенении слежу за его размеренными движениями.

Мне хочется опустить голову на плечо Егора, но смущение не позволяет даже пошевелиться.

– Нам надо было на что-то жить, – тихо продолжает Егор. – Мать перебивалась случайными заработками: мела улицы, мыла полы в подъездах и посуду в кафешках. В Городе, естественно. На работу по специальности ее никто не брал… В детский сад меня не приняли – сослались на нехватку мест, хотя на самом деле против моего присутствия взбунтовались мамаши. Когда умер дед, все чертовски осложнилось – с пяти лет я был предоставлен сам себе: слонялся по окрестностям Заводской, по промзоне, по районам и вокзалам. Но нет худа без добра – я теперь знаю столько тайных троп в этом городе, что могу смыться незамеченным откуда угодно! Улыбнись и сделай попроще лицо… Да, я жил так: разговаривал с цветами, жуками, бабочками и змеями, был счастливым и тупым. Возможно, попадись я тогда врачам, они обязательно впаяли бы мне какой-нибудь нехороший диагноз. Зато я сделал некоторые выводы относительно себя. Оказалось, мертвую мышь или больную старую кошку вы́ходить не получается… Но однажды стащил у рыбаков трепыхавшегося окуня с отрезанными плавниками, погладил его, и… плавники, блин, снова появились! Я тогда испугался, выбросил его в речку, и он поплыл!

– Он ожил, как и тот цветок! Ты его вылечил! – утверждаю я радостно.

– Нет же!.. – перебивает Егор. – Тот цветок… В один из дней кто-то перестал его поливать – забыл, забил, уволился или умер на хрен… И цветок почти завял. Я просто вернул его к первоначальному состоянию.

– Как это? – иголка недоверия жалит сердце, только вот непохоже, что Егор обманывает или разыгрывает меня.

– Не знаю, как объяснить… – дергается он, кажется, уже жалея, что пытался доверить мне свою тайну.

– Объясни на моем примере, я постараюсь понять! – клянусь со всей искренностью, хотя голова идет кругом.

– Ты дважды вырубилась при мне. Тогда, на лестнице, я не знал, почему это с тобой произошло. Я просто привел тебя в норму, вернул к моменту, когда причины еще не стали следствием… – Егор устало вздыхает. – Слушай, просто забей. Не вникай. Больше об этом не думай.

Волшебство разрушается – теплая рука отпускает мою руку, оставляя ее мерзнуть в одиночестве и дискомфорте. Я всеми фибрами души ненавижу себя за никчемность и глупость, хочу услышать его и понять, быть с ним на одной волне, и запоздавшее благословенное озарение наконец расставляет все по местам.

Ради Саши я приняла глупое решение – перестала есть. Следствием стал голодный обморок. Когда я решилась на тату, результатом стала боль, к которой я не была готова. Егор движением руки отменил последствия моих решений, обнулил негативный результат, вернул меня к точке, в которой я была до момента их принятия.

– Ты… даешь людям возможность начать все заново… Все исправить! – потрясенно шепчу я.

– Не только людям. Всему, что не умерло. Такое вот хобби… – Он тянется к карману, достает сигарету, но так и не прикуривает ее.

– Кто-то еще знает? – Я без стеснения ловлю его ладонь и снова устраиваю в ней свою руку.

– Если кто-то узнает, меня сожгут на костре прямо у памятника Ленину на Центральной площади!.. – смеется Егор. – А вообще… Воробей в курсе. Я часто мотаюсь в Город – за продуктами и прочей фигней для матери, хожу там в кино и на концерты в клубешники. После одного из таких концертов какой-то чувак на спор полез на вышку ЛЭП и сорвался с нее. Он был еще жив, но уже дергался в конвульсиях, когда я к нему подбежал. Если честно, мне было пофиг – он был сам виноват. Просто мне показалось, что заканчивать так свой путь глупо и рано. Я ему помог. И смылся.

Кто же знал, что он поднимет на уши всех очевидцев и выяснит, кто оказал ему первую помощь, залечив даже царапины… Он вышел на меня. Не знаю, почему, но я раскололся и сознался – он не отсюда, ему не за что меня презирать и сдавать. Воробей считает меня мессией, поклялся всегда защищать – ради этого снял тут две комнаты в бараке и не собирается уезжать. Говорит, что в долгу передо мной. Хотя он состоятельный – имеет квартиру в Городе… Вот как раз Воробей и пытается обосновать то, что со мной происходит. Однако каждый раз у него получается какой-то жуткий замес из религиозных учений, мистики, пива и травы. Из последнего – предположение, что дух моего отца вселился в меня и требует сатисфакции… А для меня странно, что Воробей даже мысли не допускает, что это не дар, а глюк, баг, ошибка в настройках, насмешка природы. Кто-то поет, кто-то пляшет, а я… Может быть, я и смогу что-то изменить, начать жизнь заново, сделать так, чтобы меня и мою мать уважали, но только не при помощи этого «божественного дара». Я просто должен выбиться в люди: хорошо завершить учебу и поступить в универ в Городе, найти престижную работу и увезти отсюда мать. Поэтому я и пришел в вашу школу. Это – моя последняя возможность дожить до момента, когда все мне будут искренне улыбаться. Пусть даже не здесь, не в этом городке.

Жаркий, мучительный стыд, от которого хочется исчезнуть с лица земли, накатывает волной, едва я вспоминаю свои обещания сделать его жизнь в нашей школе невыносимой. Воображать себя пупом земли и видеть во всем заговор против себя, любимой, мне было гораздо проще, чем понять: ему позарез нужно выбраться отсюда. Так же как и мне.

– Спасибо, что рассказал! – задыхаюсь я в попытке загладить вину. – Я не выдам твой секрет. Никогда не выдам!

– Ну а я, так и быть, не выдам твой… – робко сообщает Егор. – Той записи больше нет. Удалил ее. Еще в пятницу.

Семнадцать

Слабое дребезжание извне оповещает о начале следующего урока и возвращает в реальность – мы в школе, а не в «одной далекой-далекой галактике», где Соне Наумовой и Уроду можно вот так запросто держаться за руки, разговаривать, улыбаться друг другу и мучительно краснеть от нового, непонятного, одуряющего чувства, поселившегося внутри…

– Егор, что мы будем делать дальше? – Я вздрагиваю, от боязни неизвестности трясутся поджилки.

– Дальше? – Его пальцы в последний раз гладят мою руку, оставляют ее и прячутся в кармане форменного пиджака. – Дальше – ничего.

Испуг мгновенно выхолаживает из груди все тепло, я смотрю в темные глаза напротив и не могу вымолвить ни слова.

– Химия дальше. Беги. Осторожность превыше всего! – Ледяная чернота плавится и светлеет, и я с облегчением всхлипываю.

– Придурок! – Толкаю Егора в плечо, вскакиваю и оборачиваюсь у двери. – Сильно не опаздывай. Очень тебя прошу!

Он кивает и улыбается.

* * *

– Сонька! Где ты была всю перемену? – картинно заламывая руки, орет Саша, как только я влетаю в класс – слава богу, химички еще нет.

– В туалете! – быстро нахожусь с ответом, и в помещении повисает гробовая тишина: одноклассники с открытыми ртами глядят на меня, девочки кривятся.

– А я те говорил: проверь бабскую уборную! – блеет Тимур, и Сеня присоединяется:

– А Саня такой: «Принцессы не ходят в туалет!»

Два идиота стукаются кулаками и скалятся.

– Ходят, как выяснилось… – морозит Саша, и от взрыва хохота звенят оконные стекла.

Вспыхиваю, молча занимаю свое место, выгружаю из рюкзака учебник и тетрадь.

– Ты ведь курить бегаешь? – заговорщицки шепчет Алена. – От тебя пахнет сигаретами. Замечаю не в первый раз. Но я никому не скажу…

– Не курю я! – огрызаюсь, и она обиженно отодвигается подальше, переставляя даже стул.

Егор появляется сразу следом за училкой и тенью скользит к своей парте. И душа, ощетинившаяся острыми иголками, осколками лезвий и стекляшек, успокаивается, кровь перестает пульсировать беспорядочными толчками и просто тихо бежит по венам. Он здесь, я чувствую его присутствие даже спиной.

Но голова распухает от вопросов, мысли принимают причудливые формы, к концу занятий грозя превратиться в безумие. Если все обстоит так, как рассказывает Егор, то его способности как раз и помогут ему изменить общественное мнение, добиться всеобщего уважения и восхищения! Сон был вещим: он справедливый, честный и добрый и обязательно должен направить свой дар на благо людям!

* * *

На мое счастье, после пятого урока Сашу с товарищами отправили в Город на соревнования по скоростной сборке-разборке оружия, и я тяну время – занимаю очередь в гардеробе, но дважды отлучаюсь к зеркалу, чтобы, вернувшись, снова встать в ее хвост.

Я пропускаю Егора вперед, а потом на расстоянии пятидесяти шагов медленно плетусь за двумя черными спинами, кружу возле собственного дома и, ломая каблуками первый ледок на лужах, шагаю к пустырю.

Раздвигаю сухие стебли и оказываюсь на поляне, но не застаю ребят в привычных расслабленных позах – Егор у кустов вербы пинает пустую пивную банку и следит за траекторией ее полета, понурый Воробей, натянув на голову черный капюшон, на другом краю пустыря всматривается в унылые дали, в мутное небо над голыми посадками, протянувшимися вдоль железки.

– Привет! – Я подхожу к Егору, несмело заглядываю в лицо – на его щеках от смущения проступает легкий румянец.

– Привет, – слышу в ответ до мурашек приятный голос.

– Егор, послушай, на уроках я всю голову сломала, но… Если тебе попробовать помочь, скажем, бабушке Алены или Ваське, который у церкви сидит… Все увидят, какой ты! Все поймут, что неправы! Нужно просто привлечь внимание людей, раскрыть им глаза!.. Ты точно станешь звездой и героем! – Мне хочется схватить его за воротник старого жуткого пальто и хорошенько потрясти, но губы, на которые я вдруг обращаю внимание и от этого на миг забываю, как дышать, трогает горькая усмешка.

– Да, когда бабушка Алены выйдет к подъезду со здоровым глазом вместо стеклянного, а Васька появится на паперти на обеих ногах из-за того, что «это Урод руками поводил», жизнь моя, конечно, станет легче в разы… – Егор замолкает и, прищурившись, задумчиво смотрит на мои замерзшие пальцы, терзающие пуговицу у горла. – Когда я помог Воробью, мне было четырнадцать, я мало что соображал. Но больше я никому из них не помогу.

– Почему?..

– Говорил же: я не люблю людей… – Он неопределенно пожимает плечами.

– Эй, а ты ни о чем не забыл? Ты ведь помог мне! – Делаю шаг вперед и пытаюсь поймать его взгляд, но Егор старательно отводит глаза.

– В первый раз ты потеряла сознание, когда рядом был только я. Мало ли, может ты… умереть вздумала. Мне не нужны были неприятности. Причина в этом, – признается он тихо.

– А… во второй раз?

– А во второй… неважно! Забей. – Егор густо краснеет, отворачивается и быстро отходит к бочкам.

Над пустырем кружатся тяжелые тучи, серая ворона на столбе надрывается во все горло. Машинально пытаюсь подыскать в траве камень поувесистее, чтобы метнуть его в придурочную птицу. Я в недоумении, глаза щиплет от слез. Что, черт возьми, я сделала не так?

Под подошвами вибрирует почва, и массивная фигура Воробья закрывает мне вид на заплаканные пейзажи.

– Как твое тату, детка? – радостно лыбится он. – Прости за то, что пришлось потерпеть. Но если бы он опять поколдовал над тобой, тату бы просто исчезло.

– Что ты, все замечательно!.. – отвечаю громко и радостно, в очередной раз потрясенная габаритами Константина Ивановича Воробьева, «законопослушного гражданина и душевнейшего человека».

– Ты не обижайся на него, тут дело такое… Он не связывается с людьми не потому, что не хочет. Просто в его реалиях добром это для него не закончится. За мать боится, – гудит Воробей. – И… он не всемогущий. Как-то раз мы проводили эксперимент, и Егорыч не смог убрать этот шрам с моего лба: в три года я неудачно упал с горки… Видимо, прошло слишком много времени, последствия уже стали необратимыми. Так что… Ваське он не поможет при всем желании.

Голова распухает от новых странных вопросов, слабость рассеивает внимание, но Воробей щелкает меня по носу огроменным пальцем:

– Хочешь, расскажу, почему он помог тебе и во второй раз?

Великан хитро подмигивает и расправляет плечи, и мне приходится запрокидывать голову, чтобы наблюдать за выражением его лица.

– Ты знаешь причину?! – Я приподнимаюсь на цыпочки.

– Все просто: парень увидел твои сиськи и поплыл! – хихикает Воробей. – Ну а что? После твоего ухода он весь вечер психовал, я сразу догадался: пропал брат. Не красней! Ты видная девушка. Ему такие до тебя только снились!

Похоже, заливаться краской уже вошло в традицию – щеки жжет, будто к ним приложили два раскаленных утюга, а сердце заходится.

– Ты хочешь сказать, что я нравлюсь ему? – шепчу потрясенно, и Воробей, загадочно сияя, подыскивает слова для ответа.

– Заткнись! – орет в два прыжка оказавшийся рядом Егор.

– А что не так? – искренне удивляется его друг.

– Просто заткнись! Не продолжай! – Егор сканирует меня взглядом, но, зацепившись за мой, резко отшатывается.

– Знаешь, София, что я пытаюсь ему втолковать? – Воробей, найдя во мне единомышленника, продолжает делиться соображениями. – Что он должен развивать свои способности, а не прятаться от них. Понимаешь, он ведь действительно может все изменить! Я был свидетелем чуда, узрел его и верю в него!

– Ты до фига много куришь и пересмотрел марвеловской мути! – ругается Егор.

– Нет, я говорю, что тебе надо разобраться с этим!

– С чем? С умением отращивать новые ноги лягушкам и стирать синяки с твоей ублюдочной морды?

– Лишь однажды, перед свиданием, я просил убрать с моих щей синяк, который я схлопотал из-за тебя же в драке, и ты, щенок, теперь постоянно припоминаешь мне такую несущественную деталь? – грохочет Воробей возмущенно.

– Вот именно – несущественную. Этот баг никак не поможет мне и матери! Я хочу быть обычным, нормальным человеком, а не неведомым жутким Уродом, и не нуждаюсь во внимании! Достало все! Больше об этом не заикайся! – Егор снова уходит в глубину пустыря, туда, где установлен выкрашенный голубой краской кенотаф с привинченным к нему ярким венком.

– Дебил, да? – обиженный бас сотрясает окрестности. – Очевидно же: он пришел сюда, чтобы навести порядок в умах, для того ему и дан этот дар свыше. Должна же быть на земле справедливость?! Он сам, интуитивно, выбрал для себя татуировку. Не догадываясь даже, что она символизирует связь с предками, дань уважения им, власть над временем, жизнелюбие и ценность жизни каждого живого существа, а еще – всепроникающую магическую силу… Но характер у него и вправду паскудный – иногда я еле сдерживаюсь, чтоб не съездить ему в табло. Но ты ему нравишься, София. Очень нравишься. Не бросай его, ладно? Никогда не оставляй его одного…

Обреченность в тоне Воробья пугает меня.

Стук колес проходящего товарняка, приумноженный эхом, разлетается по округе. Егор, взобравшись на бочку, провожает взглядом далекий состав до тех пор, пока коричневый хвост вереницы вагонов не скрывается за горизонтом. Он напряжен и расстроен, и предчувствие надвигающейся катастрофы превращается в моей душе в панику.

Потоптавшись на бочке, парень спрыгивает на бурую траву и возвращается к нам.

– Ну как, попустило? – искренне интересуется Воробей, и его друг снова взвивается:

– Да пошел ты!

– Что случилось? – не выдерживаю я. – Почему вы такие нервные?

– Вот. – Великан расстегивает косуху, достает из внутреннего кармана и сует мне в руки небольшую белую бумажку. – Я сегодня утром смотался домой, в Город. А там повестка в ящике. Завтра мне надлежит явиться в военкомат по месту жительства. Меня же еще летом вышибли из института культуры. И вот подошел срок отдать долг Родине.

И до меня доходит… С ужасом смотрю на Воробья и замечаю, как он бледен.

– Вот так… – тяжко вздыхает он. – Клялся, обещал, а в итоге бросаю тебя, Егорище, на произвол судьбы.

– Да брось! – отмахивается тот. – Пляшем! Все будет нормально: я доучусь и с детишками из школы как-нибудь сам справлюсь.

Ледяное, жуткое спокойствие возвращается к нему, но я знаю Сашу: он злопамятный. Уже видела, как он затаивается и выжидает – шарит глазами по закоулкам, выискивает возможности сделать жизнь Урода невыносимой, отыграться, оторваться за все время, пока верный Воробей стоял за его спиной… Саша и его прихвостни никогда не ходят поодиночке и набрасываются на неугодных толпой. Но в Микрорайоне им все сходит с рук, ведь никто не рискует жаловаться на «положительных и перспективных» мальчиков.

В отчаянии хватаюсь за рукав черного пальто.

– А если не получится? Если тебе не дадут доучиться?

– Тогда будем импровизировать! – на удивление беззаботно смеется Егор. – Не забивай голову. Кстати, завтра первым уроком Веник. Ты алгебру сделала? Нет? Тогда пошли!

Он ведет меня к бочкам, опускается на одну и привычным жестом хлопает по соседней, приглашая присоединиться.

Сажусь рядом, нашариваю в рюкзаке учебник, вырываю листок из тетрадки, читаю вслух условия задач, дышу на ручку и неровными буквами вписываю в клеточки «дано» и «найти».

Егор, заслонившись ладонью от ветра, прикуривает сигарету и, размахивая ею, как указкой, принимается объяснять мне алгоритм решения. Честно пытаюсь слушать, но мысли решительно плывут не туда… Он слишком близко. Я нравлюсь ему. А он – мне. Этот парень очень сильно нравится мне…

С подозрением заглянув в мои пустые глаза, Егор наконец сдается – забирает листочки и решает домашку вместо меня.

– Ты не шаришь, детка, – устало констатирует он. – Вообще. Давай свой номер.

– Что? Зачем? – глупо моргаю.

– Буду тебе на уроках ответы присылать.

Вздрагиваю, как от удара током, поспешно достаю телефон, диктую по памяти цифры и тут же сохраняю незнакомый входящий номер.

В присутствии Егора я яростно торможу: мысли путаются, язык немеет, голос пропадает, только слетевшее с катушек сердце сотрясает изнутри грудную клетку, сгорая в нестерпимо горячей, вязкой, обжигающей лаве.

Он снова растерянно пялится на меня – зрачки расширены, теплой радужки по краям почти не видно, и я проваливаюсь в тоннель, заполненный волшебной темнотой, от которой захватывает дух. Все, что мне нужно, сейчас здесь…

Где-то неподалеку Воробей выразительно покашливает.

Прихожу в себя, оглушенно трясу головой, и паника снова дает о себе знать.

– Когда Костя уедет в армию… они… не дадут тебе спокойно жить! – озвучиваю кошмарную догадку и не могу унять дрожь в коленях.

– Не достанут они меня. Я – невидимка. Забыла? – заверяет Егор и возвращается к решению задач.

Восемнадцать

Весь вечер я реву навзрыд – на мое счастье, в транслируемом сериале выдалась особенно драматичная концовка, и бабушка плачет вместе со мной. Только поводы у нас разные.

Я плачу из-за Воробья – расплывшийся мутными пятнами телевизионный экран и творящееся на нем действо меня совершенно не интересуют. Огромный добрый великан сегодня тоже плакал, сминая мои косточки в теплых медвежьих объятиях, и желал нам удачи, а Егор в одиночестве бродил по пустырю и смотрел в небо.

Он остался без защиты. Я не знаю, как он теперь будет здесь выживать…

Мыльная опера давно закончилась, а я все никак не приду в себя – уставившись в потолок, лежу в полумраке комнаты, а дыхание прерывают спазмы и всхлипы.

Все, что меня окружает, кажется чужим и странным – я никогда бы не выбрала для себя эти холодные обои и занавески, белый абажур над лампой, скучнейшие книги, пылящиеся на полке. Тут только картинка с котятами милая. И фарфоровые статуэтки балерин.

Они не вяжутся с образом хрестоматийной Сони: правильной, умной, расчетливой, идущей напролом к своей цели.

Иногда мне кажется, что она так и не умерла, а я – не родилась… И ледок на осенних лужах по дороге к чужому светлому будущему давит недочеловек, привидение, ничто, ноль. Все мои беды из-за нее. Все беды Егора – тоже.

Тут же становится стыдно: она никогда не знала нас, а значит, и не могла желать зла.

Интересно, будь Соня жива, стали бы мы друзьями, хотя ничего общего у нее со мной не было?

Просовываю руку под футболку и прижимаю ладонь к яркому рисунку на груди – к напоминанию, что после окончания школы и меня ждет другая, лучшая, только моя жизнь, счастье, которое я обязательно обрету.

Если бы не совершенное семнадцать лет назад преступление, каким бы сейчас был Егор, как сложилась бы его жизнь? Я почти наяву вижу ухоженный, аккуратный дом семьи Лебедевых в Частном секторе, где Егор – лучший ученик и самый красивый парень в школе – живет с мамой и папой… И летнюю Центральную улицу, по которой гуляю, приехав из Города к бабушке, и улыбчивого парня, равнодушно проходящего мимо меня.

Тут же изгоняю из головы воображаемые картинки.

Все же хорошо: бесконечная череда вероятностей, которые уже нельзя отменить, привела нас с Егором именно к нынешнему положению вещей и именно в этой точке времени и пространства.

Пусть даже я боюсь завтрашнего дня так, что хочется выть.

Беру с тумбочки телефон, щурясь, долго гипнотизирую взглядом номер, сохраненный в контактах под цифрой «ноль», но так и не решаюсь нажать на «вызов». Проматываю список вниз и звоню маме – я очень долго не слышала ее голос.

– Привет, Сонюшка! Как дела, котик? – раздается в трубке сквозь километры и помехи на линии.

– Ма, я скучаю! – беззвучно плачу. – Поговори с бабушкой, я хочу приехать к тебе на каникулах!

Чувствую, что мама всхлипывает, почти вижу, как она незаметно смахивает слезы и улыбается Масику, на заднем плане читающему по слогам книгу о маленьком принце.

– Я поговорю с ней, Сонь. Завтра же утром. Миша передает тебе привет, он тоже будет рад твоему приезду. И Масик часто спрашивает про тебя…

– Мам, ты помнишь картинку с котятами и балерин? У меня тут… на полочках… – шмыгая носом и утирая одеялом заплаканные глаза, осторожно начинаю я.

– Да, – после секундной паузы неуверенно отвечает мама.

– Откуда они взялись?

– Это Сонины… – гнусавит мама и прочищает горло. – Она все детство котят по помойкам собирала, но у деда была аллергия. А балерин в коллекцию я привозила ей из Города – мечтал ребенок на хореографию поступить.

Вздрагиваю, и оковы сна спадают – кажется, в тепле кровати и маминого голоса дрема унесла меня в несуществующие дали…

– Что? – Протягиваю руку и снимаю с ближайшей полочки пыльную хрупкую фигурку. – Хореография? А как же матфак?

– Родители настояли! – поясняет мама.

Тоненькая фарфоровая блондинка падает из моих рук и разбивается на части о доски пола – в ужасе прислушиваюсь к звукам за дверью, но в комнатах царит тишина.

Новая и незнакомая деталь о Соне до основания потрясла все мои представления о ней – я никак не могу привести в порядок мысли.

– Сонь, ты меня слышишь? – в третий раз переспрашивает мама. – Сонь! Учеба как? С тем мальчиком нет проблем?

– Мам, а как бы ты отнеслась к тому, что я с ним общаюсь? – оправившись от нокдауна, перебиваю я.

– Нормально, – помолчав, произносит она и быстро шепчет: – Котенок, если тебе плохо там, если ты хочешь переехать, только скажи!..

– Нет, ма! Мне хорошо тут! Масику и дяде Мише привет! Пока! – Я поспешно отключаюсь, отбрасываю телефон на подушки и, свесившись с кровати, собираю с пола мелкие осколки.

Еще совсем недавно я не допускала мысли бросить и предать бабушку, но пришла к этому – даже искала подходящий момент для того, чтобы огорошить ее своим решением. А сейчас понимаю, что в ближайшие полтора года мне отсюда не сбежать. Я не смогу бросить Егора.

* * *

Утром встаю чуть раньше, шаркаю в тапках на кухню, где бабушка готовит стандартный завтрак. Как всегда, она одета с иголочки: белая застегнутая на все пуговицы блузка без единой складочки или залома, строгая юбка, волосы, собранные в пучок.

– Доброе утро! – с теплой улыбкой приветствует она, накладывая в тарелку овсянку, и тут же ее лицо меняется. – Ох, как же ты наревелась вчера, Сонюшка… Посмотри на себя!..

– Бабушка, расскажи мне про Соню! Каким она была человеком? Почему была так помешана на математике? – хриплю я, и бабушка оседает на стул.

– Что значит «помешана»? – бледнеет она, в негодовании хватается за дужку очков и дрожащими пальцами поправляет их. – Она очень хорошо знала этот предмет, было бы обидно растратить такие способности попусту. Мы с дедушкой на семейном совете решили, что будущее лучше связать с математическим факультетом, тем более что мы оба – математики. И Соня согласилась!

– Вы решили? – пораженно подаюсь вперед – таких подробностей семейной истории я не знала, но бабушка, уже взявшая себя в руки, пропускает мое замечание мимо ушей.

– Она была очень милой, смешливой девочкой, любила полевые цветы, обожала одно время группу «Иванушки», но сняла плакаты, когда стала встречаться с Андрюшей Гореловым. Хороший был мальчик, а уж как любил ее… – Я снова вижу непролитые слезы, скорбную жилку на виске и упрямую, подчеркнуто оптимистичную улыбку на губах – символ того, что мы не сломлены.

Обычно после речей о Соне этот оптимизм загорался и в моей душе, но сейчас мне отчего-то неприятно смотреть на бабушку.

Оказывается, Соня тоже любила котят и полевые цветы. И мечтала о другом. Пока ей не навязали чужой выбор.

* * *

Я плетусь в школу. Мелкая колючая снежная крупа жалит лицо. С замиранием сердца оглядываюсь по сторонам – к счастью, никаких потасовок и драк вокруг не происходит. Но с облегчением я вздыхаю лишь в воротах, когда замечаю, что Саша и его товарищи у входа беседуют с классным руководителем. На лицах всех четверых довольные улыбки и радость.

– Доброе утро! – здороваюсь я с учителем, но Саша принимает приветствие на свой счет.

– Доброе утро, София! – сияет он. – А мы вчера на соревнованиях первое место заняли!

– Молодцы, – бубню себе под нос, и мой бывший друг увязывается за мной.

Смиренно слушаю его рассказ о типах оружия, с которыми он теперь может обращаться «с закрытыми глазами», о «лошках», показавших худшее время, об удивленных глазах жюри, обещавших выписать Саше персональную грамоту. От его болтовни раскалывается голова, но лучше пусть хвалится передо мной, чем выискивает пути, которыми Егор пробирается в школу.

Уверенно кладу тетрадку с домашкой в стопку на учительском столе, прохожу к парте, готовлюсь к предстоящей алгебре… Снова распускаю и собираю волосы, верчу головой, чтобы удостовериться: Егора на месте нет.

Холодное пасмурное утро за окнами кажется черно-белым, время не движется – впервые я тороплю начало урока, умираю от неизвестности и страха, но стараюсь не поддаваться панике.

Егор входит в класс одновременно с Веником, и мой шумный выдох теряется в грохоте отодвигаемых стульев.

Математик велит всем сесть, отворачивается к доске и пачкает ее закорючками очередных заданий.

Последнюю из трех задач мне, конечно же, ни за что не решить, но не это сейчас меня тревожит – нервы коротят, дымятся и искрят, потому что я хочу к Егору.

Мечтаю поскорее услышать его голос, почувствовать тепло его руки на своей, растаять под темным растерянным взглядом… Мечтаю удушить его в объятиях, поцеловать, сбежать с ним на край света, вместе уничтожить весь гребаный мир!.. Нужно только дожить до большой перемены.

В кармане коротко жужжит оповещение о пришедшем СМС. Затаив дыхание тайком читаю его под партой, и в глазах темнеет.

Под ровными рядами решений капсом набрано: «БОЛЬШЕ НЕ ПРИХОДИ».

Восемнадцать

В тот вечер я тысячу раз звонила Егору и, замерев, слушала бесконечные заунывные гудки, после которых включался автоответчик. Позже с его номера пришло сообщение – фотография с решением домашки.

Он до сих пор регулярно присылает мне ответы, в остальном включил полный игнор.

Жизнь идет своим чередом. Последние дни Саша и его свита пребывают в фаворе у учителей и школьного руководства, разве что автографы не раздают – об их победе написали статью в местной газете и сняли репортаж для новостей областного телевидения.

Даже Егор временно выпал из сферы их интересов.

Сам он на переменах сидит на подоконнике прямо под видеокамерой и вообще не смотрит в мою сторону. Ему мелко пакостят другие ученики класса, но не могут пробить ледяное спокойствие: прячут стул – Егор преспокойно садится на пол, пишут нецензурщину на парте – он берет у технички тряпку и оттирает мат… Его никогда не вызывают к доске, но недавно я тайком заглянула в классный журнал и увидела стоящие напротив фамилии Егора пятерки. По всем предметам.

Я единственная из всех догадываюсь, что Егор приходит и уходит по пожарной лестнице, а по Микрорайону передвигается окольными путями, известными только ему одному. Он не боится – без умения драться вряд ли можно было выжить на Заводской. Просто последствия драки для него и для Сашиной шайки будут неравнозначными – любой необдуманный шаг с его стороны поднимет волну негодования в городке. А «активист, спортсмен и просто красавчик» точно станет провоцировать его на такие шаги, упорно и изощренно.

Я стараюсь жить дальше, но тоска разъедает душу. Каждый день ощущаю присутствие Егора за спиной, но больше не чувствую обжигающего взгляда – только ноющая боль разрывает изнутри грудную клетку.

Мы могли хотя бы попытаться – я готова была бороться!.. Но, оказалось, Егор не настолько заинтересован во мне.

Растерялся, поплыл… Возможно. Но никогда не собирался впускать меня к себе в душу и разделять горе и радости.

Наверное, все правильно: у него есть мечта всей жизни, и никто не должен стоять на пути к ней.

Иногда, бездумно теряя бдительность, я подолгу гляжу на него и тихонько умираю. По сотому разу листаю приходящие от него сообщения в надежде найти в них хоть какой-то намек, но ничего, кроме ответов на задачи, не нахожу.

Правильная девочка Соня, к ногам которой обещал пасть целый мир, где-то читала о безответной любви, но не думала, что она приключится именно с ней… и теперь страдает так сильно, как не страдала еще никогда.

Послезавтра начинаются каникулы. Я медленно гуляю по школьным коридорам, много общаюсь с девчонками, приветливо улыбаюсь и молюсь, чтобы Саша как можно дольше не просек, что Воробья уже давно нет в городе.

* * *

Классный час подошел к концу, ошалевшие от счастья школьники штурмуют гардероб, желая поскорее слинять из проклятых стен храма науки.

Можно вздохнуть с облегчением: Веник сдался и по итогам четверти оценил Наумову на «отлично», но легкость давно оставила меня.

Отправляю на номер Егора коротенькое «Спасибо тебе!», но ответ по традиции не приходит.

Прислонившись к стене, терпеливо дожидаюсь, когда разойдется толпа – шебутные пятиклашки бьют друг друга пакетами со сменкой, носятся по коридору, хаотично меняя траектории движения. Один из них со всего маху врезается в девочку, однажды спасенную Егором от насмешек, – из ее слабых рук выпадает куртка, из сумки вываливаются учебники, личные вещи разлетаются по полу. Девочка падает на колени и непослушными пальцами сгребает в кучу расческу, зеркальце, ручки и пакетики с прокладками – ее губы дрожат.

– Пацаны, у паралитички критические дни! – комментирует Тимур, и сбившиеся в кольцо очевидцы происшествия мерзко хихикают.

Озираюсь по сторонам, душа, прозрачная, истончившаяся от непреходящей боли, разрывается от ужаса.

Отделяюсь от стены и решительно направляюсь к девочке – мне плевать на мнение столпившихся здесь уродов, но чьи-то руки хватают меня за локти и настойчиво удерживают на месте. Тепло согревает и успокаивает и через миг исчезает – Егор расталкивает зевак, опускается возле девочки, помогает ей собрать вещи и выводит в холл.

– Смотрите, Урод себе бабу нашел! – резюмирует Саша.

– Санек, зачем ему баба? Он ведь предпочитает мужиков, да покрепче! – перебивает Сеня, и от искрометного юмора славной троицы к потолку вновь взвивается веселый смех… – Кстати, давно не видно этого мутанта…

Я вздрагиваю – нужно немедленно отвлечь их от разговора о Воробье и Егоре.

Сжимаю нагретый ладонью номерок и скрепя сердце подхожу к ребятам.

– Саш, послушай…

Удивленный, заинтересованный и до омерзения сальный взгляд, задержавшись в районе груди, скользит к моему лицу.

– Что, София?

– Я завтра к маме на все каникулы уезжаю… – изображаю поддельное смущение, мысленно отсчитывая секунды, необходимые Егору для того, чтобы добраться до пожарной лестницы и уйти.

– И? – довольно ухмыляясь, Саша вынуждает меня продолжать.

– Может, вместе сейчас пройдемся? Меня потом неделю не будет в городе…

Присвистнув, он переглядывается с друзьями и, отлипнув от подоконника, вальяжно натягивает куртку.

– Ну, пошли!..

* * *

Припорошивший улицы снежок давно растаял, оставив разочарование неслучившегося праздника, слякоть и грязь. Саша, засунув руки в карманы, специально расставляет пошире локти, но я все равно стараюсь держаться на расстоянии, пусть даже увязаю каблуками в черной маслянистой жиже за пределами дорожки.

– Сонька, а помнишь, как мы с тобой кошку вон с того дерева снимали? – улыбается он. – Я говорил тебе – не лезь, а ты полезла и упала.

– Помню!.. – киваю, поддавшись волшебным воспоминаниям о дружбе и далеком детстве, но иллюзия с грохотом рушится.

– А я тебя поймал! И немножко полапал! – сообщает Саша, и мне хочется съездить кулаком по его смазливому самодовольному лицу.

– Нам было по двенадцать лет! – рычу я.

Поправляю рюкзак и отворачиваюсь – на асфальтированном пятачке дороги к соседним дворам расходятся.

– Не обижайся, ладно? – примирительно ноет он, пытаясь перехватить мой взгляд. – Держи. Мир и любовь?

В мою руку ложится шоколадка с орехами – мы обожали такие, даже дрались, когда Саша съедал свою долю, а потом покушался на мою.

– Мир, – вздыхаю я и забираю батончик. – Пока, Саш!

– Уже? Я тебя до подъезда проводить могу! – подрывается он.

– Я не домой! – отнекиваюсь и шагаю к магазинчику бытовой химии, хотя мне туда вовсе не нужно.

Саша обаятельный – даже я ведусь на дурацкую улыбку и почти на него не злюсь. Пока не вспоминаю, как Егор задыхался в коридоре от удара под дых, как металась, умирая от стыда, больная девочка, как прятала слезы и разбитую губу Наташа…

Выбрасываю батончик в урну, вхожу в магазин и, погуляв вдоль витрины, выбираю и покупаю краску для волос самого темного оттенка.

* * *

Снег растаял, но стены пустой притихшей квартиры все равно кажутся светлее – брожу по комнатам, складываю в небольшую спортивную сумку вещи, изредка прижимая к рисунку над сердцем кулак. Слишком жжет в груди от раскаленной докрасна болезненной привязанности. Слишком больно и одиноко. Снова.

Делаю несколько шумных вдохов, прихожу в себя, звоню маме, и родной голос делает реальность чуть менее невыносимой:

– Котик, я тебе электронный билет на семь тридцать возьму. Ждем с нетерпением! Масик в восторге просто! Кстати, «Луну» твою отремонтировали, покрасили…

– Замечательно, мам…

Попрощавшись с ней, я начинаю считать минуты до отъезда – еще раз проверяю багаж, задвигаю сумку под кровать, наполняю ванну и погружаюсь в облако лавандовой пены. Ненавижу этот запах, но расслабляюсь и стараюсь не думать ни о чем.

Но когда, намотав на голову полотенце, возвращаюсь в комнату, застаю там неизвестно откуда взявшуюся побледневшую бабушку…

– Привет, ба! – раскрываю рот, чтобы похвалиться итогами четверти, но бабушка перебивает:

– Я решила забежать в обед: забыла пособие для вечернего занятия… У тебя была не убрана кровать, я стала прибираться и… – ее голос дрожит.

– Прости, я забыла… – винюсь: ей совершенно не нужно знать, что обычно я валяюсь под одеялом до вечера, делаю уроки, ем и смотрю сериалы вплоть до ее возвращения с работы.

– А это что? – она протягивает мне обнаруженную под матрасом тетрадь по алгебре – на раскрытой странице сияет досадный «трояк».

Пячусь назад и упираюсь в полированный шкаф.

– Как же так, Соня? Как же так? – допытывается бабушка. – Как ты могла так подвести меня?

Хочу ответить, но вялые мысли никак не желают оформляться в достойное оправдание.

– Бабушка, это просто… – Я сгораю от жгучего, мучительного стыда.

– Вот что, Соня: не пойдет тебе на пользу поездка к маме. Не в этот раз.

В назидание бабушка оставляет тетрадь на тумбочке, бесшумно выходит в прихожую и, щелкнув замком, скрывается за дверью.

Я расстроила бабушку.

Балерины испуганно глядят на меня с полок, разочарование, отчаяние, злость и ярость приливают к голове – я так больше не могу… Пусть я – жалкая предательница и отступница, но эта чертова математика не нужна мне!

Хватаю лампу и что есть мочи грохаю об пол – белый абажур отлетает в угол. Под хруст осколков выбегаю в гостиную, нахожу телефон и, пролистав список, подношу его к уху – за вереницей длинных гудков срабатывает автоответчик.

– Лебедев, если ты через час не придешь на пустырь, я что-нибудь с собой сделаю. Слышишь? Я серьезно. Ты не успеешь мне помочь! Хотя… ты, наверное, и не захочешь…

Я отключаюсь, натягиваю ненавистные прилизанные шмотки и шапку и, на ходу застегивая молнии на ботинках, выскакиваю в подъезд.

* * *

С неба сыплется колючая крупа, ветер задувает за шиворот, мокрые пряди превращаются в сосульки – пусть я заболею и умру, все равно никто не видит и не знает меня… И не любит.

Я оказываюсь на пустыре намного раньше назначенного часа, продираюсь сквозь засохшие заросли и замираю: Егор уже там, курит и задумчиво наблюдает, как снежинки тают на черной ткани его рукава.

– Привет, – окликаю его издалека.

Получается еле слышно.

Он вздрагивает, выбрасывает окурок, идет навстречу и молча останавливается в шаге от меня – взгляд переполнен раздражением, досадой, злостью и усталостью. Должно быть, так смотрят на назойливых мух, перед тем как прихлопнуть.

С вызовом расправляю плечи, хотя по щекам вперемешку с холодными каплями текут горячие слезы, и прошу:

– Егор, если ты считаешь меня помехой на пути к цели, непредвиденным осложнением, «очередной помешанной идиоткой», скажи мне это. Я пойму. И перестану надеяться. Но ты должен знать: я все равно не отвернусь от тебя. Даже если мне будет больно и тяжело, я не сделаю этого.

Непроницаемая чернота рассеивается, в широко распахнутых глазах мелькают растерянность и боль.

– Ты хоть понимаешь, во что ввязываешься? – Егор приближается еще на шаг, чистый тихий голос раздается слишком близко. – Я же Урод, ничто, ноль. Хочешь быть такой же? Хочешь связаться со мной и все потерять?

– О чем ты говоришь? – перебиваю я. – Я ничего не потеряю. И ты выберешься отсюда. Или изменишь все здесь.

Слезы бегут сплошным потоком, их уже невозможно скрыть – я моргаю и жду ответа, словно от него зависит вся моя дальнейшая жизнь.

Егор долго смотрит на меня, поднимает руку и проводит ладонью у моего лица – чувствую покалывание, холод и легкое головокружение, и заплаканные глаза больше не щиплет. Задохнувшись, я подаюсь вперед, хватаюсь замерзшими пальцами за черное пальто и изо всех сил прижимаюсь к Егору. Мир взрывается миллионами снежинок, они кружатся вокруг нас, создавая ощущение тайны и сказки в потревоженном стеклянном шаре. Плевать, что Лебедев не отвечает на сумасшедший порыв, – все равно этот момент уже никто не сможет у меня отнять.

Он осторожно кладет руки на мою талию, отдергивает их и… кладет снова. И вдруг обнимает меня, крепко и долго-долго.

Пока я дрожу от внезапного обжигающего тепла и заново учусь дышать.

Семнадцать

– Неужели тебе действительно легче так? – наконец раздается над ухом голос Егора.

Мы стоим, обнявшись, и мой подбородок уютно покоится на его плече. Я желаю, чтобы этот момент длился вечно, но порыв прошел, и на смену восторгу приходит тихий стыд. Разжимаю пальцы, прячу руки в карманы, отступаю назад… Парень поступает так же.

– Да… – киваю я. – Намного легче.

– Просто офигеть… – Он отходит еще на шаг и прищуривается.

– Почему? – Щеки мгновенно заливает краской, хочется исчезнуть, провалиться сквозь землю, перестать существовать, и я ощетиниваюсь: – Так удивительно, что я хочу дружить с тобой?

– Черт, да! – усмехается он. – Наумова хочет поведать Уроду о том, что у нее, оказывается, есть проблемы похлеще алгебры…

– Есть, Лебедев. Ты даже не представляешь, сколько их, этих проблем!.. – едкие слезы готовы пролиться снова.

– Пошли! – Егор разворачивается, направляется к бочкам, садится на одну из них и отбрасывает полу длинного пальто на соседнюю: для меня. Такое простое выражение заботы в его исполнении заставляет улыбнуться. Опускаюсь рядом, выдыхаю и, глядя вдаль на мелькающий сквозь белый шум бурьян под снежными шапками, тихо признаюсь:

– Думаю, ты поймешь… Я тоже не та, за кого себя выдаю.

Бабушка и дед всегда были уважаемыми людьми в городке: бабка учила детей, дед был начальником планового отдела на заводе… Образцовая семья, две дочки. У них был четкий план, кем девочки должны стать, когда вырастут. Но моя мама первой по-крупному подвела родителей: познакомилась в Городе с парнем и выскочила замуж. Дед и бабушка к тому времени уже прекратили попытки ее вразумить и сосредоточились на моей тете – хотели дать все самое лучшее хотя бы ей. Когда твой отец… – я замолкаю и испуганно смотрю на Егора, но он лишь ухмыляется и кивает:

– Продолжай. Когда мой отец убил твою тетю…

– Да. Прости… – медлю я, но он остается абсолютно спокойным. – Когда это произошло… у них мир рухнул. Мама рассказывала страшные вещи о том времени… У нее тоже был трудный период: она осталась одна, без жилья и работы, со мной, мелкой, на руках… Стала привозить меня сюда – на пару дней, на неделю, на месяц… Чтобы родители отвлекались, чтобы видели, что жизнь продолжается. Она корила себя за то, что не может постоянно поддерживать их, быть рядом: нужно было вкалывать, чтобы держаться на плаву. А я росла. Дед умер, и я осталась единственным смыслом жизни для бабушки – она души во мне не чаяла! Они с мамой решили, что мне будет лучше с ней. И вот уже одиннадцать лет я здесь…

Замолкаю, рассматриваю беспомощные замерзшие пальцы, сдираю облупившийся лак с ногтя.

Тихий снег постепенно поглощает краски, превращая день в черно-белую фотографию, заносит окрестности, заявляет свои права на убогий съежившийся мир… Но пока его участь незавидна: он будет падать и таять еще много раз, ввергая нас в бесконечное ожидание сказки, хандру, грусть и тоску.

– И вот ты здесь… – Егор прерывает мое увлекательное занятие – стряхивает частички лака с куртки, берет меня за руку и прячет ее в карман своего пальто. Напрягаюсь от ужаса и восторга и тут же расслабляюсь: то, о чем я много дней мечтала, снова происходит с нами, наяву.

Я впервые делюсь с кем-то своими проблемами, и этот кто-то – Лебедев Егор.

С ума сойти можно.

– Бабушка отдала мне любовь и заботу, все свое время… всю жизнь! Я должна оправдать ее ожидания – кто, если не я? Но я не соответствую им. Потому что всегда была тупой, заторможенной, ни на что не годной серостью! И изо всех сил гналась за призраком той, кем никогда не являлась, Соней Наумовой. Единственной и неповторимой. Каждый день… – я взвиваюсь и с надеждой смотрю ему в глаза. – Как же меня все достало, Егор! Я застегнута на все пуговицы… Раньше я несла эту ношу без проблем, но она вдруг стала непосильной. А если я покажу свое истинное лицо, это станет страшным ударом для бабушки. Теперь ты видишь: я тоже расплачиваюсь за то, что произошло тогда. Как и ты. Иногда я мечтаю умереть, чтобы в воспоминаниях так и остаться идеальной. Я даже думаю над способами…

Егор до боли сжимает мою руку и хмурится.

– А теперь послушай меня! – перебивает он. – Моя дерьмовая жизнь не раз толкала меня к тому, чтобы сдохнуть и разом развязаться со всеми проблемами. Но однажды я ехал в Город за запасом продуктов и прочей фигней – я каждую неделю мотаюсь туда. По электричке метался парень, на пару лет старше, обдолбанный или сумасшедший – я так и не понял. Он сел напротив… и я просто выпал, как он был похож на меня!.. Он узнал мое имя, очень удивился и долго втирал о том, что все плохо, что он – сирота, с детства болен и слаб, что исчезнуть очень просто и он докажет это… Я бы все равно не смог навести порядок в его башке и отсел подальше. Он бросил мне на колени пакет с бумажником и документами, сказал, что не хочет, чтобы его нашли, и сошел на станции. А потом в газетах писали, что неизвестный сиганул под проходивший следом поезд – его долго отскребали с рельсов и опознать так и не смогли. Я никому не рассказал о произошедшем: исполнил его последнюю волю. Но тогда я впервые задумался и представил себя на его месте. И понял: способов куча, но надо ли?.. Пока я жив – есть и надежда. Подумаешь, не продают еду в магазинах… Я и в город смотаться могу. Подумаешь, все презирают и ненавидят. Я тоже от них не в восторге. Но даже я буду жить. А уж ты тем более должна…

Порыв ветра завывает в проводах, Егор оставляет мои согревшиеся пальцы в кармане, вынимает руку, повыше поднимает воротник и осторожно кладет ладонь на мое плечо. Тишина повисает над пустырем и звенит в ушах.

– Ты ведь знаешь, как я «любил» тебя и твою бабушку… И, наверное, должен возрадоваться, что тебе тоже нелегко, но… – Он заглядывает в мои глаза, и я вдруг с оглушающей ясностью осознаю, что Егор – сын маньяка Лебедева и бабушкин ночной кошмар – стал для меня самым близким человеком. – Я сочувствую тебе. Не терпи больше. Иначе задохнешься. Поняла?

Испуганно моргаю, Егор придвигается ближе и, весело и до чертиков мило улыбаясь, предлагает:

– Говоришь, никогда не пробовала спиртного? Хочешь, напьемся? Ты приползешь домой, грохнешь кулаком по столу и громко заявишь о себе… – дурацкий заразительный азарт загорается в его взгляде. – Или… давай завтра вместе мотанем в Город. На концерт. Хочешь? Из любого тупика есть выход. Должен быть!

* * *

Утром из-за двери доносится бабушкин раздраженный бубнеж.

Накрываю голову подушкой – наверняка мама позвонила спозаранку и затеяла скандал. Ненавижу быть причиной их разборок!

Дую на саднящий порез на пальце, закрываю глаза и стараюсь мыслить позитивно: пусть я не поеду в Город, зато всю неделю смогу тайком бегать на пустырь… На порезе проступает кровь – вот так неудачно я заметала следы своего вчерашнего бунта с бросанием лампы.

Дверь еле слышно скрипит, край матраса прогибается под чьей-то тяжестью, и подушка, рассекречивая факт моего пробуждения, возвращается на свое обычное место.

– Соня… – Бабушка гладит меня по волосам. – Прости, если обошлась с тобой резко. Скажи мне одно: почему ты скрыла? Ты всегда могла прийти ко мне – разве я когда-нибудь отказывала тебе в помощи?

– Ба, я не хотела расстраивать тебя… – хриплю и приподнимаюсь на локтях. – Это недоразумение. Не о чем беспокоиться – по итогам четверти все равно «пять»…

– Ты не в младшей школе – оценка за четверть сейчас ничего не решает. У меня есть подозрение, что Марина хочет навязать тебе свои сомнительные ценности. Она и Соню постоянно баламутила: Город, танцы… Прошу тебя, не слушай ее! Посмотри, как она живет! Миша этот – на пять лет младше! Честно, я боюсь тебя туда отпускать. Давай не в этот раз. Может, на новогодних каникулах? Будет за полугодие пятерка стоять, тогда и поговорим о поездке…

– Бабушка, ты серьезно? – ною я. – Дядя Миша клевый! А мама и Макар так ждали меня!

– Ну конечно: «Приезжай, девочка, раз в год я потерплю тебя и даже создам видимость, что в тебе заинтересована… А бабушкины методы в корне неправильны!» – она поправляет очки и поджимает губы. – Понимаю, Соня, мама всегда будет хорошей, как бы ни поступила с тобой. Что ж, пусть тогда я пока побуду плохой. Это все пойдет нам на благо.

Я больше не спорю: она права…Тихие скандалы происходили все детство, еще до того как я навсегда поселилась здесь. Бабушка пыталась достучаться до мамы. Но та все равно уехала. Сдалась и оставила меня.

– Ну все, Сонюшка. – Бабушка шлепает меня по заднице. – Поднимайся, и пойдем завтракать. Вчера ты носа из комнаты не высовывала и не знаешь: Катенька Иванова на пару дней уезжает в командировку – она очень просила присмотреть за ее детьми… Думаю, ты уже взрослая и не побоишься ночевать одна? Я согласилась. Можешь Сашу позвать, но учти: после девяти я созвонюсь с Олей и уточню, вернулся ли он…

– Не стану я его приглашать! – заверяю, умирая от внезапно свалившейся радости: пожалуй, я знаю, чем займусь этим вечером… И дома меня точно не будет!

Шестнадцать

За окном усилился снег, повалил непроглядной сплошной стеной, в метре от стекол отсек видимость – даже яркого бабушкиного пальто в такой круговерти не разглядеть. Остается считать удары сердца, переводить их в секунды и минуты: совсем скоро бабушка дойдет до остановки, сядет в подошедший автобус и спустя три остановки сойдет в Частном секторе. А я отныне и до завтрашнего вечера предоставлена сама себе. Впервые на такой длительный срок.

Холодильник забит завтраками, обедами и ужинами, на кухонном столе под салфеткой остывает печенье, и радио безучастно шелестит в пустоту последние известия и прогноз погоды на сутки. В гостиной мерно тикают часы…

От волнения дрожат руки и подташнивает – я кошусь на телефон, набираюсь смелости и протягиваю ладонь, но тут же отпрыгиваю подальше.

Интересно, помнит ли Егор, о чем мы говорили вчера, до того как он проводил меня до края пустыря и помахал на прощание?

Помолившись всем известным богам, я все же решаюсь – беру телефон со стола, нажимаю на зеленый кружок напротив контакта, сохраненного под именем «Ноль» и затаив дыхание жду, когда включится автоответчик.

– Привет! – неожиданно раздается из динамика, и я опускаюсь на диван.

– Привет, Егор… – пищу слабым, противным голосом. – Чем занят?

– Ничем, – коротко отвечает он, прежде чем повисает неловкая пауза.

– То, что ты вчера предлагал, все еще в силе? – выпаливаю я и зажмуриваюсь.

– Да… Начало в восемь, значит, нужно ехать на пятичасовом, но обратная электричка будет только в шесть утра. Тебя после такого оставят в живых? – усмехается Егор, и я почти вижу его коронную холодную ухмылку.

– Планирую не спалиться… Бабушка уехала до завтрашнего вечера! – Я не верю в открывшиеся перспективы, пока не озвучиваю их: – Итак, в пять на железнодорожном вокзале?

– Ставь чайник, я сейчас приду… – Странную фразу прерывают короткие гудки.

С подозрением смотрю на телефон: неужели мне послышалось? Никогда не страдала галлюцинациями, но Егор не мог сказать такого – он не знает, где я живу. И уж, конечно, не решится сунуться в Микрорайон, тем более в нашу квартиру!..

В шоке пялюсь на белые стены, увешанные фотографиями в блестящих рамочках, и голова идет кругом. Естественно, он имел в виду что-то другое – каким бесстрашным и наглым нужно быть, чтобы заявиться сюда на чаек?.. Прижимаю к груди кулак и дышу ртом.

Господи, неужели он действительно собрался прийти ко мне в гости?!

Подпрыгиваю и бегу на кухню, наполняю водой фильтр, загипнотизированно жду, когда прозрачная жидкость доберется до половины, переливаю ее в чайник, зажигаю под ним огонь.

Чайник сопит, урчит, свистит, затихает и успевает остыть…

Облокотившись на подоконник, в полудреме разочарованно наблюдаю за снегом, но внезапный стук в дверь пугает до судорог. Вздрагиваю, прислушиваюсь, шаркая полосатыми носками по полу, спешу в коридор, смотрю в глазок и не верю своим глазам: в подъезде стоит Егор.

Он замахивается для нового удара, и я распахиваю дверь.

Мы молча разглядываем друг друга.

Егор Лебедев на пороге нашего жилища – из какого кошмарного сна выпала эта картинка и мерещится мне? Хватаю его за пальто, втягиваю внутрь квартиры и поворачиваю за спиной все замки.

– Откуда ты знаешь адрес? – ослепленно моргаю я, пока Егор стряхивает снег с рукавов и деловито оглядывается по сторонам.

– Оттуда. Думаешь, какой дом мне с рождения велено обходить десятой дорогой? – смеется он. – Не только тебе промывали мозги страшными сказками.

– Проходи, – приглашаю его, окончательно поправ семейные традиции. Горячий азарт щекочет в груди, и я готова кричать от радости.

Егор оставляет в прихожей ботинки, сбрасывает и вешает на крючок неизменное жуткое пальто, под которым обнаруживается не менее жуткий, убогий пиджак с широченными плечами. Тем не менее он умудряется выглядеть круто и на предстоящем мероприятии будет смотреться вполне уместно… Не то что я.

Я веду его в гостиную, где бабушка миллион раз читала мне лекции об опасности общения с «парнем из этой семейки».

– Какой чай будешь? Черный, зеленый, каркаде… – проявляю чудеса гостеприимства, хотя ничего не соображаю от шока.

– Никакой, – отмахивается Егор, останавливается у стены и долго рассматривает портрет Сони – история гласит, что данное фото было сделано в то лето, когда она окончила девятый класс.

– Это она? – спрашивает он ровным голосом.

– Да… – Я наблюдаю за реакцией Егора, но эмоций он не показывает. Здравый смысл мутным илом поднимается со дна сознания: неужели бабушка права и этот парень настолько циничный и холодный, что не отвел взгляда под требовательным взором убитой его отцом девочки?..

– Вы непохожи, – замечает Егор. – Совсем.

Но ведь он не причастен к тому, что случилось до его рождения, он не в ответе за отца, которого даже не знал… Как говорит мама, «мертвые ушли, а живым нужно жить – долго и по возможности счастливо».

– Нет, ни капли, – сбрасываю дурацкое оцепенение и подталкиваю Егора к Сониной комнате.

– Знаешь, по-моему, мне на концерт надеть нечего! – озвучиваю свою главную проблему, пока он задумчиво изучает аскетичную обстановку спальни.

– Так я тебе и поверил… – нахмурившись, он подходит к шкафу и бесцеремонно распахивает полированные створки. Ощущение невозможности происходящего снова сбивает с толку – тайком щипаю себя за локоть, чтобы убедиться, что все происходит наяву.

Егор игнорирует ряд светлых свитеров и серых однотипных юбочек, углубляется в изучение Сониной половины и достает фиолетовую олимпийку и голубые джинсы конца 90-х.

– Смотри, какой клевый шмот! – искреннее восхищение читается в его глазах.

Похоже, он не шутит. Судорожно прикидываю в уме, как буду смотреться во всем этом великолепии: олимпийка просторная и, скорее всего, подойдет, и джинсы должны застегнуться в талии благодаря моим летним экспериментам над собой. Девчонки в Городе одеваются именно так, к тому же красят волосы в яркие цвета…

– Надевай! – подстрекает Егор, он смеется, и я снова впадаю в ступор: никогда не видела его таким открытым, простым и счастливым, сбросившим маску и мешок надоевших противоречий с плеч.

– Уговорил! – сдаюсь и решаюсь на безумие. – Отвернись!

Пока Егор завороженно следит за завихрениями за окном, я сбрасываю с себя домашнюю футболку и шорты, облачаюсь в Сонины вещи и с опаской гляжу на отражение в огромном зеркале на внутренней стороне дверки. Странно, но в нем я вижу не Соню. Там я и выгляжу небрежно, но очень прикольно.

– Можно? – не дождавшись разрешения, Егор оборачивается.

В комнате тихо и светло, снег оживил предчувствие праздника, веру в новогодние чудеса и сказки, ненадолго вернул ощущение счастья давно минувших дней. Те же необычные глаза из ушедшего детства удивленно и восхищенно смотрят на меня.

Потустороннее притяжение влечет меня к ним с чудовищной силой, я задыхаюсь и моргаю.

Егор прочищает горло:

– Тащи ножницы, зеленку и какой-нибудь бальзам для волос.

С опозданием до меня доходят его намерения, и я в ужасе отшатываюсь:

– Ты сдурел? Нет-нет-нет!

Егор делает шаг навстречу, опускает ладони мне на плечи, в черной глубине зрачков вспыхивает веселая одержимость:

– Да! Давай! На один вечер! – уламывает он. – Воробей постоянно ирокез зеленкой красил. Слушай, у тебя уже есть тату, а тут – такая малость! Ладно, ради тебя я еще раз пойду против принципов и утром верну все назад…

И я поддаюсь: отыскиваю в комоде портновские ножницы, в аптечке – бриллиантовый зеленый раствор, приношу из ванной емкость для краски, резиновые перчатки и маску для укрепления волос.

Сидя на полу и почти стукаясь лбами, по секретному рецепту Воробья мы смешиваем ингредиенты, а потом Егор берется за ножницы – собирает мои волосы в охапку и решительно состригает добрую половину их длины. Чужие светлые локоны падают на окрашенные доски у кровати.

Он натягивает перчатки, выливает зеленую жижу мне на макушку и старательно размазывает по всей голове. От его прикосновений хочется замурлыкать, и я закрываю глаза.

– Минут двадцать подержи, и ништяк! – обещает он, удовлетворенно осматривает результат труда и начинает хохотать. Снова щипаю себя за локоть: никогда не думала, что Егор может быть веселым, беззаботным придурком, умеющим так заразительно смеяться.

– Лебедев, я убью тебя! – рычу, глядя на унылое чмо в зеркале, и тоже не могу удержаться от смеха.

Я заливаюсь хохотом, и подвески на люстре отзываются тихим звоном – так весело и легко мне не было ни разу в жизни!..

И, задыхаясь, краснею, когда понимаю, что Егор давно не смеется – его напряженный темный взгляд застыл на моем лице.

– Ладно, я пойду, – внезапно объявляет он, встает, оставляет перчатки на комоде, идет в прихожую и набрасывает пальто. – Не пропусти: пятичасовая электричка. Я тоже буду где-нибудь в ней. Пока!

Закрыв дверь и успокоив себя мыслью, что Саша и его дружки в такой снег, скорее всего, сидят по домам и рубятся по сети в игры, я тащусь в ванную.

Остатки разума оживают в закоротивших мозгах, лишь когда я выключаю фен. Я больше не бабушкина домашняя девочка – у меня зеленые волосы и татуировка. А еще в моей спальне побывал Урод – тот самый парень со зловещей серьгой в ухе, который сводит меня с ума холодной улыбкой, удивительными глазами и неясными намерениями. И я не знаю, что могло бы произойти между нами, если бы он вовремя не ушел…

* * *

Час спустя трясусь в мрачном полупустом вагоне и таращусь на бешеный танец снежинок – сквозь него иногда прорываются черные силуэты деревьев, строений, заборов и столбов.

Снег, как и я, сорвался с цепи.

Сейчас во мне нельзя узнать Соню Наумову, я – одна из тех свободных девчонок, что гуляют с друзьями по Городу, радуются жизни, катаются в вечерних электричках и умеют мечтать.

Жутко нервничаю: раньше я путешествовала только в сопровождении и точно знала, что в конце пути нас встретят мама и ее муж.

Набираю бабушке и беззастенчиво вру, что у меня все хорошо, что скоро собираюсь лечь спать…

Тяжкие мысли не дают покоя: я не видела Егора ни на вокзале, ни на перроне. Гоню прочь сомнения – нам нельзя показываться вместе, но он где-то здесь, в поезде. И в Городе, свободном от тупых предрассудков, я обязательно возьму его за руку и гордо пройдусь рядом с ним по самой оживленной улице.

Электричка тормозит у глухого полустанка, и я не могу сдержать вздох облегчения: в дверях появляется Егор. Он молча проходит в вагон, садится за три сиденья от меня, и нервная тетенька, пробормотав что-то, отсаживается от него подальше.

Наворачиваются слезы, сердце выпрыгивает из груди: я не одна. И мне больше ничего не нужно для счастья.

Пятнадцать

Я никогда не была в клубе – подпираю лопатками стену и испуганно озираюсь на странно одетых ребят и девчонок, но никто из них, к счастью, не обращает на меня внимания. У рамки металлоискателя образовался небольшой затор: люди предъявляют билеты и ждут, когда охрана досмотрит их рюкзаки и сумки.

С ужасом понимаю, что не позаботилась о билете, а денег мне хватит лишь на обратную электричку и проезд на автобусе до родной остановки. Скорее всего, билет не из дешевых… С тоской наблюдаю, как радостная публика фотографируется на фоне афиш и раскупает атрибутику группы, и сочиняю причину для того, чтобы поскорее отсюда смыться.

Егор возвращается из гардероба, вручает мне пластиковый номерок, прежде чем я успеваю раскрыть рот, берет за руку и ведет к входу в зал. Он достает телефон и демонстрирует его охране – с разбитого экрана те сканируют черно-белый код и надевают на наши запястья желтые бумажные браслеты.

Получается, Егор заранее купил билеты…

В зале он отлучается к бару, а я занимаю диванчик у витража, оглядываю собравшихся и свой прикид. Пожалуй, мы с Егором ничем не отличаемся от пришедших сюда парочек. Только вот мы – не пара. А кто же тогда мы?..

– Я этого не одобряю, но, раз обещал, напивайся! – Егор возвышается надо мной и сует под нос запотевший стакан с пивом. Он садится рядом и наблюдает, как я впервые пробую этот напиток и нахожу его вкус мерзким.

Я морщусь, но представляю встревоженные глаза бабушки и, задержав дыхание, отпиваю половину. А потом – все, что осталось.

Присвистнув, Егор отставляет пустой стакан и тащит меня «в люди».

На сцене появляются музыканты, их шумно приветствуют, хлопают, кричат.

Раздаются первые аккорды, голова кружится, ноги слабеют.

Я сопротивляюсь и настаиваю, что не умею танцевать.

Бабушка часто рассказывала, как Соня тонко чувствовала музыку, какой обладала пластикой…

Очередной талант, которым меня обделила природа.

Егор озадаченно смотрит мне в глаза:

– Просто расслабься и забей на все. «Ори, кривляйся, нравься мне!» – подпевает он вокалисту и изображает «свой собственный пого». Вокруг творится веселое безумие, явь кажется размытым сном, яркая невозможная улыбка напротив взрывает душу искрами счастья, восторга и… любви. Я люблю всех, а Егора люблю до потери пульса! Отбросив сомнения, выдаю дикий танец, состоящий из хаотичных прыжков и взмахов. Лебедев улыбается и поднимает вверх большой палец. Я танцую так, как могу и хочу: дергаюсь в конвульсиях, размахиваю руками, падаю в раскрытые объятия Егора, который ловит меня и хохочет.

По спине течет пот. Мне на все наплевать – я ушла в отрыв и развлекаюсь.

* * *

– Никогда не думала, что это так… офигенно! – Я вываливаюсь из клуба, сжимаю теплую руку и, не обращая внимания на свое произношение, тараторю: – Ты позовешь меня сюда еще раз? Договорились? Понимаешь, у нас дома не принято выражать эмоции, а мне иногда хочется тупо заорать бабушке в лицо… Хочется все сломать, взорвать к чертям и сбежать… Потому что там нет ни одного нормального человека. Боже, как же я ненавижу наш гнилой городишко!..

Влажный ветер приятно холодит разгоряченное лицо. Уже совсем стемнело – сияют огнями витрины и уличные фонари. Сбросив капюшон, я гордо иду рядом с Егором, его плечи расправлены, а глаза блестят.

Глубоко вдыхаю вечерний воздух Города моего детства – здесь живут мечты о будущем. Где-то здесь спряталась моя настоящая жизнь и ждет… И надежда, что Егор поможет мне ее отыскать, крепнет и перерастает в уверенность.

– У нас еще вся ночь впереди! Куда пойдем, Наумова? – снисходительно улыбаясь, интересуется Егор – в отличие от меня, к спиртному он не притрагивался.

– На Луну, Лебедев. Я хочу на Луну! – томно вздыхаю я.

Егор замедляет шаг, опускает ладонь на мой лоб и хмурится:

– Температура в норме… В пиво было что-то подмешано? Какая еще Луна?

Шлепаю его по пальцам.

– Эй, я в адеквате! «Луна» – это детская площадка в парке возле дома, где мама с папой когда-то снимали квартиру. Там были горки, песочница, качели… И забор с нарисованными звездами и огромной Луной…

Под вереницей пьяных огней мы бесцельно плетемся в кромешную темноту, «рука смерти», лежащая на талии, через слои зимней куртки и синтетику олимпийки до мурашек согревает кожу.

– Каждый день рождения мне, маленькой, позволяли качаться на этих качелях часами!.. В них не было ничего особенного – обычные дощечки на цепях, которые скрипели намного противнее, чем качели у подъезда, но они жутко нравились мне. Я взлетала ввысь, смотрела на нарисованную Луну и ждала кого-то… Кого-то неведомого, потустороннего, того, у кого в карманах для меня припрятано счастье. И пусть его существование противоречило законам физики и здравого смысла, я чувствовала, что он за спиной, – закрывала глаза и слышала шаги… Никого я не дождалась, естественно. Меня увезли к бабушке. Потом я много раз просила ее о поездке вместо торта со свечами и подарков. Но она уговаривала: мол, ну какая «Луна», если с куклой или мягким мишкой можно будет играть долго-долго, а качелей и в городке полно? Она не врубалась в сакральный смысл этого действа – качаться на моих любимых ржавых качелях именно в ДР и ждать чуда… Я больше не позволю ей решать за себя, я клянусь тебе, Егор. Первого марта, в день моего семнадцатилетия, я приеду сюда, несмотря ни на что!

В очередной раз удивившись тому, как сильно развязался мой язык, я замолкаю: с алкоголем мы явно не друзья.

– Какой парк? – тихо спрашивает Егор.

– Что? – Я прихожу в сознание. – Парк в Заречном…

– Пошли, тут близко. – Он увлекает меня в проулок, в конце которого рассыпаются на шум моторов и голоса людей звуки незнакомой улицы.

* * *

По шоссе, виляя, ползут автомобили, рыхлый снег налипает на подошвы, перед нами в голубом свете фонаря поблескивают черные кованые ворота парка, и огромный навесной замок надежно сторожит вход.

– Блин… – сокрушается Егор, для порядка дергает за створку, но она не поддается. Запрокинув голову, он проходится вдоль забора и сосредоточенно изучает его. Я хожу следом как привязанная. У растущих вдоль изгороди кустов Егор, быстро осмотревшись, объявляет:

– Перелезем здесь! – Обхватывает меня покрепче, поднимает и подталкивает вверх. Ломая ногти, я старательно карабкаюсь через досадное препятствие и мешком падаю в подстриженный кустарник по другую сторону ограждения. Егор ловко подтягивается и бесшумно приземляется рядом со мной.

Поднимаюсь на ноги, отряхиваю куртку, всматриваюсь в темноту замершего во времени парка – огромные деревья тянут ко мне узловатые ветви, хотят утащить в ночной кошмар, но Егор встает рядом:

– Куда дальше? – От его голоса страхи уносятся прочь.

Пытаюсь сориентироваться во мраке и пожимаю плечами.

– Кажется, туда…

Поскальзываясь и удерживая друг друга от падения, мы продираемся сквозь сухие заросли.

Наконец в отсветах дорожных фонарей в самом дальнем углу парка я вижу ее – огромную Луну, неаккуратно нарисованную желтой краской на старой кирпичной кладке, пару качелей, раскачивающихся на ветру, и покосившуюся горку.

Перед глазами мелькают обрывки смутных воспоминаний о молодом улыбчивом папе, ослепительно красивой маме, о моменте, когда жизнь еще не свернула в неверном направлении, но уже была предопределена…

Егор останавливается и отпускает мою ладонь, я срываюсь с места и в восторге взбираюсь на деревянный помост. Смахиваю снег с дощечки и занимаю качели – они уже не кажутся огромными и высокими, и дух не захватывает, но я плачу от радости.

Я слышу шаги за спиной: Егор поднимается по скрипучим деревянным ступеням, кладет руки мне на плечи и подталкивает вперед – ржавые цепи скрипят, качели поддаются. Он отпрыгивает в сторону и, уцепившись за цепь, раскачивает их так, что я подлетаю к мутному синему киселю небес – сердце уходит в пятки, а душа рвется к звездам. Я визжу и кричу от восторга, из глаз льются слезы.

– Я запредельно… нереально… невозможно… счастлива! – мой крик звенит и множится разбуженным, испуганным парковым эхом. – Я же говорила: в этом месте возможно все!

Егор топает тяжелыми ботинками по доскам помоста и занимает соседние качели – я вижу лишь его черный силуэт на фоне бледного рисунка.

Замедляюсь, торможу каблуками, пытаюсь отдышаться.

– Егор, я еще должна тебе деньги за билет.

– Брось… Считай, что я тебя пригласил.

Слева в груди что-то сладко сжимается – прежде меня никуда не приглашал парень.

– Слушай, почему тебе продают пиво? – не унимаюсь я.

– Секрет…

– Что ж, ладно… – вздыхаю и смелею еще сильнее: – Егор, я давно хотела сказать тебе спасибо. За все. Не поверишь, но ты сделал для меня гораздо больше, чем некоторые близкие люди. И я рада, что это был именно ты.

Наверное, я окончательно превращаюсь в отступника и предателя, но карающая молния не сходит с хмурых грозных небес – они безмолвствуют.

– Ладно… – Егор снимает руки с цепочек, дышит на пальцы, тянется к карману, достает светлую пачку и сверкает огоньком зажигалки. – Раз уж на этом месте возможно все – слушай. Моя мама тоже многое рассказывала о тебе и твоей бабушке. Я не буду цитировать: ничего приятного для твоих ушей там не будет. Так что я ни на миг не забывал о вашем существовании. И ненавидел вас всей душой. А еще я помнил тебя. Я не представлял, как можно было из той девчонки превратиться в суку, о которой шла речь в маминых рассказах. В школе я опасался тебя, как опасаются ос и прочей с виду безобидной дряни. Но все эти годы глубоко в душе я надеялся, что ты осталась прежней доброй девочкой из детских воспоминаний. Мне хотелось найти тебя, утащить из окружающего нас безумия и посмотреть в твои глаза, чтобы убедиться в этом. Именно вера держала меня на плаву – вера в то, что не все прогнило. И я оказался прав. Хорошо, что я оказался прав.

Электричество бежит по венам и до бешеной скорости разгоняет пульс.

– Ты… помнишь меня? – шепчу я.

– Да.

– Я тоже думала о тебе. Постоянно думала и помнила. Злилась на себя, но… – Нереальность происходящего с новой силой туманит мозг и обостряет чувства. – Я не верила в то, что говорила о тебе бабушка! Я никогда не верила ее словам!

Повисает липкая, как мед, тишина, даже ветер, беснующийся высоко в кронах, стихает.

Егор выдыхает вверх белый дым, смотрит на звезды и спустя долгое мгновение нарушает молчание:

– А тут мило. – Я слышу, что он улыбается. – Если пригласишь, я обязательно приду сюда в твой день рождения.

– Конечно! Приглашаю! – Небосвод кружится над головой, словно мы сейчас признаемся друг другу в любви или в чем-то большем… Обнуляем прошлое и упущенные возможности, пытаемся изменить будущее.

– Значит, договорились: в первый день весны мы придем сюда и не покинем эти качели, пока нас обоих не стошнит! – предлагает Егор, и я радостно поддакиваю:

– Согласна! По два раза!

Мы громко и весело хохочем, будто знаем друг друга сто лет.

Все чушь: ни в одном из вероятных сценариев мы бы не прошли мимо, не разминулись во времени и пространстве, не затерялись в толпе!..

Смех одновременно смолкает.

Сколько же времени мы потеряли из-за вражды и взаимной ненависти родителей! Мы ненавидели и боялись друг друга, но всегда знали, что за пределами воздвигнутых стен есть другая жизнь: протяни руку, поверь – и найдешь себя и свое место в ней…

– Ты счастлив?.. – улетает в темноту вопрос и возвращается ответом:

– Нет. А ты?..

– Только когда ты рядом… – Лязг ржавых цепей и завывание ветра разбавляют напряженную тишину.

– Ты целовался с кем-нибудь? – снова подаю голос.

– Ну… да. – Егор отщелкивает окурок и поднимает воротник пальто. – Когда Воробей вытащил меня в люди, девчонки постарше придумали смертельно опасную забаву: «поцелуйся с Уродом и останься в живых».

Противная ревность горечью поднимается к горлу. Егор невесело смеется:

– Среди таких адреналинщиц были и девчонки с Микрорайона… Двух я спалил в школе почти сразу – они сейчас учатся в одиннадцатом. Так что… я имел успех! Воробей даже предлагал деньги с них брать!.. – он снова хватается за цепи и, помолчав, спрашивает глухо: – А… ты?

Я тушуюсь и признаюсь:

– Нет. Никогда…

Погруженный в безмолвие парк похож на дремучий отравленный лес – даже звуки сирен и клаксонов с дороги превращаются тут в жуткие вопли нечисти.

Я первой замечаю огоньки карманных фонариков и неразборчивые голоса за скоплением огромных елей.

Егор мгновенно соскакивает с качелей и за руку уволакивает меня за помост.

– Полиция? – шиплю я в ужасе, и он мотает головой:

– Не знаю. Валим!

Шаги приближаются, и мы бросаемся наутек.

Ветер свистит в ушах, легкие превратились в камень, морозный воздух раздирает грудь. За спиной раздается топот, густой бас требует остановиться, но я бегу изо всех сил. Под резиновыми подошвами скрипит временный снег, путь ярко освещают звезды, отбрасывая на дорожку тени сплетенных в сеть ветвей…

Вот и пришел конец всему: сейчас меня поймают и загребут в отдел, позвонят бабушке – и привет…

«Сонюшка, в кого ты превратилась? Сонюшка, как ты могла? Сонюшка, ты меня просто убила!..»

Меня хватают за капюшон и увлекают во мрак.

Вскрикиваю, выпадаю из реальности и прихожу в себя только в кромешной темноте за будкой билетных касс.

Чья-то ладонь зажимает мне рот.

– Это я! – Егор медленно убирает руку, сгребает в охапку ослабевшее от погони и ужаса тело и, щекоча дыханием ухо, шепчет: – Замри и не дергайся. Мы невидимки. Они нас не заметят.

Послушно перестаю дышать.

Люди в форме, жутко матерясь, проходят мимо, и я удивленно оборачиваюсь:

– Снова получилось! Мы исчезли, как тогда, среди одуванчиков на поле!..

Я пытаюсь в темноте разглядеть его лицо, но вместо этого чувствую мимолетное прикосновение к губам, вызвавшее в душе ожог. Следующее прикосновение, настойчивое и нежное, выбивает из-под ног замерзшую землю – выставив вперед руки, я висну на Егоре, потому что сердце, кажется, взорвалось.

Я не сразу осознаю, что мы делаем.

…Черт побери, мы целуемся…

Господи, это – мой первый поцелуй!

Четырнадцать

Почерневшее перед рассветом небо бледнеет с одного края, улицы оживают, первые трамваи, звеня, выползают из мглы.

Дикая головная боль и стыд не позволяют мне посмотреть на Егора – он сидит рядом на спинке привокзальной скамейки и наверняка умирает от раскаяния.

Сердце слабо трепещет в груди и никак не придет в норму: мы с Егором Лебедевым целовались…

Наверное, я сошла с ума. Но это было волшебно. Как сон.

Я слышу тяжкий вздох, тру кулаками сонные глаза, провожу языком по опухшим губам – нет, ничего мне не приснилось.

– Я выжила! – сообщаю хрипло и улыбаюсь, но Егор, кажется, не понимает юмора. – Поцеловала тебя и выжила!

– А… Сонь, я… – Вздрагиваю, как от удара током: он только что впервые обратился ко мне по имени – и тут же ляпаю невпопад:

– Блин, ждать еще целый час! – набираюсь наглости, смотрю на Егора, и он быстро опускает лицо; в свете желтого фонаря кровавым бликом сверкает красный камешек, жгучее любопытство покалывает в кончиках пальцев. – Ты обещал, что ответишь на все вопросы. Скажи, на фига ты носишь эту сережку? Рисуешься или действительно думаешь, что она тебе идет?

Егор напрягается, лезет в карман за сигаретой, но так и не достает ее – дышит на ладони и поднимает воротник.

– Раньше я ее не носил. Это Воробей придумал, чтобы кое-кому жизнь медом не казалась, – усмехается он. – Знаешь, я видел твой взгляд, когда стоял перед портретом той Сони… Спорим, ты даже подумала, что я действительно моральный урод, раз смею так спокойно на нее смотреть. Ну да, мне и вправду пофиг. Потому что я знаю: мой отец ни в чем не виноват. Иначе я бы просто жить не смог. Да и не стал бы…

Под скамейкой дрожит земля: тяжелый товарняк целую вечность проползает по рельсам и исчезает за стенами присыпанных снегом складов.

Мысли еще медленнее соединяются в слова:

– Егор, для меня это не имеет значения. Ты – не он.

– Мои родители познакомились в летнем лагере на море, когда им было по четырнадцать, – перебивает Егор. – Потом они разъехались в разные концы страны и семь лет переписывались. Когда мама получила в Городе диплом и вернулась, отец приехал к ней. Просто потому, что не мог не приехать. Они поженились, жили в доме деда, отец устроился на завод. Местным он сразу показался странным: любил мотаться по окрестностям, любовался природой, что-то записывал, рисовал… Носил черные пиджаки и пальто – то, что на мне, тоже его: чудом не сгорело в пожаре. В общем-то, никем мой папаша особо не был. Но убийцей не был точно…

Над путями эхом разносится визгливый голос диспетчера, с дальней платформы трогается фирменный поезд. Фонарь, поморгав на прощание, гаснет.

Слезы сочувствия наворачиваются на глаза – я бы тоже отрицала очевидное, если бы моего близкого человека вдруг обвинили в чем-то подобном. Но серьга в ухе Егора противоречит всему, о чем он рассказывает сейчас и во что хочет верить.

– Ну а это, – проследив за моим взглядом, он дергает себя за покрасневшую от мороза мочку, – сережка моей матери.

– Что? – удивленно шепчу я. – Но… как же так?..

– Серьги эти были у нее с незапамятных времен – перешли по наследству от какой-то родственницы. Дед и глубоко беременная мать сидели за новогодним столом, когда в дверь постучали и отца уложили мордой в пол… При обыске перевернули весь дом, но нашли только одну сережку – она точно подходила под описание, и твоя бабка опознала в ней украшение дочки… Отец на допросах молчал. На свою беду, вечером тридцать первого он действительно шатался по пустырю – на снегу было полно его следов, там же нашли окурок его сигареты. А потом он все же подписал чистосердечное: вынудили или надеялся что скостят срок…

Егор смотрит вверх, розовый луч холодного солнца отражается в его темных глазах.

– А вторую сережку мать нашла под половицей незадолго до пожара. Когда отец уже сидел. Мать ходила с этой сережкой в прокуратуру, но следователь только руками развел: мол, инициировать пересмотр дела оснований нет. Типа неизвестно, откуда она взяла эту серьгу, а в деле и других улик достаточно. Мать плакала, и он посоветовал ей найти хорошего юриста.

Через неделю сгорел наш дом – какой там юрист, денег не было даже на еду, мы до лета ютились в уцелевшей надворной постройке. В городе не утихала истерия, матери и деду хреново тогда пришлось… Маму всегда недолюбливали, отца побаивались и не понимали: приезжий и мутный какой-то. Кстати, я похож на него так, что мать в последнее время постоянно отводит взгляд… Он умер на зоне, когда мне было два года – сообщили не сразу, но мать как предчувствовала и перестала бороться… Самое интересное то, что бабушка твоя преподавала ей в школе математику и прекрасно помнила эти сережки, потому что и сама в ту пору носила такие же. Мать потом все же встречалась с ней, хотела очистить имя отца, хотела, чтобы мне дали спокойно жить, но Галина Федоровна Наумова, помнится, плюнула ей в лицо. А теперь… Никого давно не волнует случившееся. Никто не помнит Соню, многие ее вообще не знают – мы и наши одноклассники родились после ее смерти. Но, как видишь, «Уродом» от этого я быть не перестаю, а мать моя до сих пор не может нормально пройти по улице. Знаешь, я все думаю: когда мы оттуда уедем, как люди будут жить без нас? Кого будут проклинать и винить во всех своих бедах? С кем станут сравнивать себя, чтобы на контрасте почувствовать собственную значимость?

Егор покидает скамейку, нервно прохаживается по перрону и сворачивает за опору моста.

Я прыгаю на снег и на затекших ногах ковыляю следом.

То, о чем он поведал, никак не укладывается в голове:

– А где же тогда Сонины серьги? Те, что были на ней в тот вечер?

– Не знаю, – он оборачивается и пожимает плечами. – Но пара этой – точно у вас. Как вещдок ее вернули после суда потерпевшим.

Судорожно сопоставляю детали и факты и чувствую, что всей душой верю Егору. Но рассказы бабушки о жутком маньяке Лебедеве и его чудовищном деянии, пропитанные болью и ужасом, давно и прочно засели в подкорке и не требуют подтверждений и доказательств.

– Егор, прости, но как же тогда признание, экспертиза и все такое?.. – Я стою на своем.

– Если не веришь мне, почитай старые газеты: истерия тогда докатилась даже до Города. Приезжал журналист из областной «Вечерки», была статья о том, что следствие в отношении Лебедева велось с применением пыток и другими нарушениями. Но прокурор района – Горелов – очень быстро нашел на газетчиков управу, и эта статья так и не дошла до Москвы. Вот моя правда. То, что с рождения знаю я.

Яркое солнце выглядывает из-за складов, озаряет черно-белый мир, фонари, строения и заборы отбрасывают длинные темные тени. Вдалеке показывается тупой нос утренней электрички, она неумолимо приближается к нам.

Егор делает шаг навстречу:

– Иди сюда! – Он сбрасывает с моей головы капюшон и задерживает над зелеными прядями раскрытую ладонь. Секунду я задыхаюсь от воспоминаний о поцелуях в темноте и приятного тепла слишком близко, но тут же отшатываюсь.

– Оставь. Ничего не меняй. Я разберусь! – И Егор прищуривается, прежде чем отступить назад.

Я пребываю в полном смятении, умираю от надвигающейся разлуки и осознания: нам пора возвращаться в серые уродливые будни. А правильного и привычного мира, оставленного мной в идеальном порядке вчерашним вечером, возможно, никогда и не существовало…

Из здания вокзала выходят люди и устремляются к платформе.

Егор прячет руки в карманы, отворачивается и молча уходит к последнему вагону. Я смотрю на черную спину, борюсь с желанием побежать за ним и обнять, но остаюсь на месте, чтобы не создавать ему еще больших проблем.

* * *

Всю дорогу до городка прижимаюсь лбом к холодному стеклу, но это не помогает справиться с кашей, в которую внезапно превратились мозги.

Бабушка настаивает на своей правоте, Егор верит в свою версию событий… Для него это – способ держаться и продолжать жить, здесь все понятно. Но… возможно ли, что справедливая, честная и добрая бабушка всю жизнь обманывает меня?

Конечно же, нет. Как вообще я могу сомневаться в ней?

* * *

Вваливаюсь в сумрачную прихожую, разуваюсь, избавляюсь от куртки, долго брожу по притихшим комнатам пустой скучной квартиры, и голова идет кругом – я впустила сюда Егора, а потом мы сбежали.

Мне ни капли не стыдно, воспоминания о прошлой ночи будоражат и вызывают эйфорию.

Нам хорошо вместе – он понимает меня, с ним рядом возможно все, и реальность становится другой!..

Но его правда будет вечно стоять между нами.

Я не могу ее принять. И мне жаль…

Но что-то в словах Егора задевает, запускает странные ассоциации и не дает покоя.

Раньше я никогда не стремилась попасть в спальню бабушки – надобности не было, но она старалась не впускать меня внутрь даже для оказания помощи в ремонте. Дергаю за золоченую ручку – дверь, как всегда, заперта.

Прислоняюсь затылком к стене и судорожно соображаю.

Недавно мы заменили замки, и запасные ключи должны быть в кладовке, на самой верхней полке. Бегу назад, щелкаю выключателем, в тусклом свете лампочки Ильича нашариваю пыльную коробку и открываю ее – внутри поблескивает металлом второй комплект.

Возвращаюсь к бабушкиной комнате, дрожащими руками проворачиваю ключ в замочной скважине и распахиваю дверь.

Воздух с привкусом сырости ударяет в нос, глаза Сони с фотографий пристально наблюдают за тем, как я, закатав рукава ее олимпийки, решительно лезу на стул и снимаю со шкафа резную шкатулку.

Сережку с красным камнем я нахожу сразу – она лежит сверху, на куче других драгоценностей, заботливо завернутых бабушкой в пакетики. Опрокидываю содержимое шкатулки на подоконник, изучаю цепочки, кольца, серьги и бусы – пошлые, кричащие, давно вышедшие из моды, и ничего похожего на эту серьгу больше не нахожу. Вздох разочарования и облегчения вырывается из горла – правда Егора не соответствует действительности.

Моего отношения к нему это не изменит – я не виню его ни в чем и все равно буду любить.

Взгляд цепляется за выступ на дне, устланном синим бархатом. Поддеваю неровность пальцем и в шоке прикрываю ладонью рот. Под тканью, скрепленные дужками, испуганно сверкают рубинами еще две золотые серьги.

* * *

Стоя у зеркала, резкими движениями наношу на волосы черную краску – я больше не намерена щадить ничьих чувств. Слезы жгут глаза, злость и недоумение разъедают душу.

Выходит, Лебедев-старший не причастен к Сониной смерти – Егор был прав… И бабушка знала об этом!

Как она могла не моргнув глазом очернять ни в чем не повинных людей и врать мне столько лет?

Что за чудовище скрывается под оболочкой честного и справедливого человека?!

– Господи… – губы кривятся и немеют. – Черт…

Вот почему она так ненавидит и боится Егора – он специально одевается как отец, носит в ухе главное доказательство его невиновности и постоянно попадается ей на глаза. И ждет, когда же она и остальные жители нашего гребаного городка очнутся!..

Я чувствую, как рушится мир – он больше никогда не станет прежним, потому что бабушкина радость – Соня Наумова – сегодня окончательно умерла.

Тринадцать

Лежу поперек кровати и дырявлю взглядом потолок – мне противно здесь находиться. Яркое солнце, утром озарившее закоулки, так и не разгорелось – тусклый пасмурный день застыл за окном, снег сменил заунывный дождь и на все лады стучит по карнизам.

…Маленькая ладошка в большой доброй руке, сказки и песенки на ночь, увлекательные рассказы о том, как устроен мир, что хорошо и что плохо, что есть добро, а что – зло, общие мечты, переживания и радости…

Я никогда ни в чем не нуждалась и не сомневалась – жила спокойно, уютно и правильно, но все доброе, светлое и чистое вмиг превратилось в обман и грязь.

Как она могла, какие интересы преследовала, ломая жизни невиновных?

Зажмуриваюсь до разноцветных мушек и широко распахиваю глаза.

Моя бабушка – чудовище, но я в сто раз хуже, поскольку принимала ее россказни за чистую монету, изо всех сил ненавидела Егора без всякой причины, просто так и, как и все, не задумывалась над тем, что на самом деле тогда произошло.

Резко сажусь, заправляю непривычно короткие черные волосы за уши, беру с тумбочки ноутбук и вбиваю в поисковик: «Убийство Сони Наумовой, 2000 год».

Неожиданно интернет выдает десятки ссылок.

С упорством прохожу по каждой из них и, словно в кошмарном сне, чувствую слабость и оцепенение.

«Жестокое убийство молодой девушки потрясло город», «Подозреваемый задержан по горячим следам», «Люди требуют объективного расследования в кратчайшие сроки», «Сбор подписей за максимально строгое наказание для маньяка», «Митинг у стен городского суда», «Убийца приговорен к 15 годам колонии строгого режима», – мелькают заголовки.

Я понимаю, о какой истерии говорил Егор: всю первую половину двухтысячного городок лихорадило от народных волнений, общество переполнилось негодованием, ненавистью и страхом. Таких страшных и бесчеловечных преступлений здесь никогда не совершалось, люди требовали наказать маньяка по всей строгости закона и не спускать дело на тормозах. Ни одной недели не проходило без митингов, петиций и ответных громких речей чиновников. Телевидение и газетчики широко освещали дело и все, что творилось вокруг.

И на каждой фотографии тех событий я вижу бабушку: она, облаченная в черное, что-то кричит в микрофон, собирает подписи, принимает соболезнования и плачет, плачет, плачет…

Вот тогда-то и зародилась всеобщая ненависть к семье Егора, а моя бабушка как могла подогревала народный гнев.

От мучительной головной боли и слез двоится в глазах. Комната кажется тесной, душной и чужой – бледные фигурки мечтательно улыбаются с полочек, колышется штора от проникшего извне ветерка.

Что еще от меня тут скрывают?

Желание вытащить из-под кровати так и не разобранную сумку и сбежать – снова сесть в электричку до Города и спрятаться на «Луне», до скончания дней катаясь на ржавых качелях, – затмевает все.

Я хочу уехать к маме. Пусть у меня не будет там своего угла, пусть я буду мешать ее личной жизни, пусть все привычное нарушится и изменится – только бы не видеть бабушку.

Но я не могу бросить Егора.

От ужаса и отвращения дрожат руки. Нахожу телефон и набираю знакомый номер.

– Здравствуй, котик! – приветствует мама после первого гудка.

– Мам, я тут узнала кое-что, – всхлипываю и вытираю пальцами бессильную едкую слезу. – Мам… я серьги Сонины у бабушки нашла!

Сжимаю пластиковый корпус и всей душой надеюсь, что мама растерянно замолчит, переспросит, не поймет сказанного, но дрогнувший голос велит Масику выйти из комнаты и тихо шелестит в динамике:

– Сонь, только давай без резких движений…

– Ты тоже знала?! – задыхаюсь я и немею от неожиданности.

– Тихо! – На фоне помех щелчком запирается дверь. – Бабушки нет дома? Тогда слушай. В общем, Соня тогда в первый раз собиралась отмечать Новый год в компании. Накануне они с бабушкой ходили на рынок и долго выбирали ей платье к празднику. А серьги эти… Соня никогда не снимала их – это был бабушкин подарок. Но тридцатого вечером мы созванивались, говорили… В последний раз.

Рассказ прерывается тяжелым вздохом и сдавленными рыданиями.

– Она по секрету призналась мне, что украшения не подходят к наряду – устаревшие и немодные, боялась, что ее на смех поднимут, но маму расстраивать не хотела. Она вообще была доброй и спокойной девочкой, ребенком по сути. А там компания специфическая подобралась – мажоры из Города. Видимо, она сняла серьги и спрятала за книжки. И ушла, когда бабушка с дедом отлучились в магазин. Это было днем, а в десять вечера родителям позвонили… Сообщили, что нашли ее. На пустыре. В красивом праздничном платье. Мертвую…

Мама кашляет, прочищая горло, и продолжает бесцветным, незнакомым голосом:

– Компанию опросили – все как один утверждали, что Соня сильно напилась, поругалась в подъезде с Андреем, ее парнем, и выбежала на улицу. А гулянка продолжилась. Случайные прохожие наткнулись на ее тело в восемь вечера и вызвали милицию.

– Андрей… Горелов? – смутная зудящая мысль вырывается из памяти, оформляется в предельно ясную и жалит. – Он кем приходился тогдашнему прокурору, мам?

– Сыном. Сонька познакомилась с ним в парке в День города: Андрей как раз гостил у отца. Я не была с ним знакома, но бабушка и дед были довольны – «милый, хороший и перспективный мальчик Соне попался». А мне она жаловалась, что иногда он напивался и становился невменяемым… Она хотела с ним расстаться, но тянула, ждала подходящего момента, боялась задеть его чувства и огорчить маму с папой.

– Получается, бабушка, подставив невиновного, выгораживала этого Андрея?! – я кричу, и мама еле слышно шепчет:

– Да нет… Парень тот – Лебедев – на самом деле жутким был: взгляд неподвижный, лицо бледное, вечно в черном и по округе бесцельно болтался. Родители от него детей прятали, на Надюху как на сумасшедшую смотрели – угораздило же такую красавицу за него замуж выйти… Так и ждали, что он вытворит что-нибудь, – и дождались. Видели люди, что он у пустыря ошивался, ну и… Сонь, страшно все это. Мы все были раздавлены. Бабушка и дед опознали сережку, которую при обыске нашли у Нади дома. Бабушка готова была своими руками их всех разорвать, общественность подняла, не успокоилась, пока парня того не посадили…

– А сережки? – перебиваю я.

– К Соне в комнату мы старались не заходить, долгое время ничего там не трогали… Сережки бабушка много позже нашла. Лебедев на тот момент уже умер.

Я силюсь вымолвить хоть слово, но мама обрушивает на меня новый поток информации:

– Сонь, они испугались сильно, понимаешь? Дед так и не смог себе простить случившегося – предпочел до самой смерти жить в выдуманном мире. И бабушка туда же…

Щипаю себя: происходящее смахивает на бред.

– Вы все с ума посходили? – визжу я. – Почему вы до сих пор молчите? Вы знаете правду и продолжаете играть в свою грязную игру?! Вы три жизни сломали, нагнетали истерию, и Егор…

– Сонька, успокойся! – шикает мама. – Я тоже не одобряю этого, но… Его отец был признан виновным по приговору суда. Там и без сережек доказательств вины хватило, понимаешь? Ты уже взрослая. Как думаешь, почему Андрея Горелова никто не стал проверять на причастность к убийству?.. Бабушка до сих пор настаивает, что Лебедев и убил. А что ей остается – признать, что она сама подталкивала Соню к этому Горелову, что погубила невиновного парня и его семью? Она же на свете жить не сможет… Я пыталась указать ей на очевидные вещи: Андрей очень быстро уехал из городка, Лебедевым дом подожгли – думаю, запугать хотели… Но когда она меня слушала? С другой стороны, бабушка очень сильно боится за тебя… Почему, если она так уверена, что настоящего убийцу поймали? Вот такая история… Жалко Надю – она так до конца и не отошла от произошедшего. И мальчишку ее жалко! Но чем сейчас ему помогут пара сережек, наши предположения и бабушкино покаяние? Ничем, Сонь. Ничем… Людям уже давно неважно, что на самом деле…

В глазах темнеет, я нажимаю на сброс и подальше отшвыриваю телефон.

Каждое слово мамы режет по живому – она права. Егор и сам говорил, что всем давно наплевать на правду. Никому не интересны причины. Есть Урод – его принято бояться, ненавидеть и презирать. Он и его семья необходимы замкнутому мирку нашего городка: кого же еще обвинять во всех грехах, на ком срывать злость, отводить душу, сравнивать свою и их жизни и облегченно вздыхать…

Егор не пытается влиять на порядок вещей, прячет свой дар и просто выживает, чтобы иметь возможность вырваться отсюда и когда-нибудь зажить нормально. И не ищет справедливости, потому что знает: он ее не найдет. Возможно, зря?

Теперь нас уже двое, и мы сможем докричаться до совести каждого равнодушного человека!

Рисунок над сердцем зудит, накрываю его ладонью и чувствую спокойный, мерный стук в груди.

Я буду любить еще сильнее, я буду стараться и помогу Егору исправить все.

* * *

Входная дверь с тихим скрипом отворяется, с хлопком раскрывается зонт, бабушка расстегивает молнии на сапогах.

Снова утираю слезы, часто дышу, расправляю плечи и, натянув самую светлую улыбку, слезаю с кровати.

– Соня, как переночевала? – Бабушка вешает пальто на крючок, поднимает глаза, вздрагивает и хватается за угол. – Ты что с волосами сделала?!

Я смотрю на ее побледневшее лицо, презрение и злость сменяются острой жалостью: до чего же она слаба и никчемна. Весь незыблемый авторитет превратился в дым – она не имела права воспитывать меня и учить жизни маму, она не заслуживает уважения…

Слегка поправляю небрежное, неровное каре – дело рук «нашего главного врага» Егора – и солнечно улыбаюсь:

– Я подстриглась и перекрасилась. Здорово, да? Ты сама говорила, что я уже взрослая и могу менять имидж! – Сердце болит; я никогда не посмела бы сделать ей больно, тем более так резко и цинично, если бы тщательно скрываемая ею истина не всплыла.

– Но не так же! А вещи… Соня, это не твои вещи!.. – Бабушка потрясенно оглядывает Сонин прикид, замечает за моей спиной открытую дверь спальни и вскрикивает: – Как ты могла…

– Бабушка, я заходила к тебе, чтобы найти какие-нибудь побрякушки…

Она оседает на пол, и я мгновенно реагирую – ловлю ее за локоть и помогаю дойти до дивана. Но не бегу за аптечкой – продолжая улыбаться, сажусь рядом и невинно хлопаю ресницами, еле сдерживая желание во весь голос закричать.

– …Дело в том, что мне очень нравится мальчик. Ради него я хочу выглядеть необычно, вот и подумала, что вещи не должны просто так пылиться в шкафах. Почему бы не воспользоваться ими?.. – Я впервые за короткую бесцветную жизнь становлюсь перед ней настоящей, но надежды на то, что и она раскроется в ответ, нет.

– Какой еще мальчик? – стонет бабушка, массируя пальцами виски.

В ее глазах мелькает разочарование – оно снова отзывается болью в моем сердце, но я не отступаю:

– Ба, тебе что, не нравится? Прости, но теперь я буду выглядеть так. И вот еще, смотри! – Я решительно расстегиваю молнию на олимпийке и гордо демонстрирую свой рисунок. – У многих девчонок есть тату, я тоже давно хотела… И сделала. Этот парень одобрил мое решение.

Бабушка скользит по мне усталым взглядом, на бледных щеках выступают красные пятна.

– Кошмар… С кем ты связалась? Кто этот идиот?.. У нас в районе отродясь таких не было!..

В душе мечутся тревога, паника и страх, но я не отвожу глаза.

– Кто? Соня, кто? – кричит она. – Я немедленно поговорю с его родителями!

– Какая разница? – усмехаюсь и застегиваю молнию до горла. – Это все равно останется со мной на всю жизнь.

Сжатые губы, жилка на лбу справа, напряженные плечи и ужас, застывший в глубине зрачков, – она готова ударить меня, но добрые морщинки и ласковая улыбка вдруг озаряют застывшее лицо.

– Саша? Неужели это он? – бабушка тихо смеется. – Вот мы и дожили до проблем переходного возраста… Конечно, я ничего не понимаю в нынешней моде, не вижу никакой красоты в этой нательной росписи – мне кажется, раньше ты была лучше, Соня! Но, раз даже Саше нравится… что я могу сказать? Поступай так, как считаешь нужным! Ты же разумная девочка.

Она сдается без боя, ускользает, включается в привычную игру, которую я не замечала столько долгих лет, – до нее даже не дошло, что я могла обнаружить в комнате страшную семейную тайну. Но я добилась главного – вырвалась из-под ее опеки. Теперь пойду своим путем, и предстоящие ошибки и неудачи отныне совсем меня не страшат.

* * *

Уют и стабильность царят в квартире: по утрам на столе стынет заботливо приготовленный завтрак, вечера проходят за сериалами и болтовней ни о чем.

Бабушка сжилась с новой ролью «бабушки взбунтовавшегося подростка» и реально поверила в то, что я влюблена в Сашу, – зубы скрипят от раздражения, когда она заводит приторные разговоры о нем.

А он звонит каждый день, спрашивает о делах, зовет куда-то, несет чушь и противно ржет в трубку. Отвечаю ему односложно или вовсе игнорирую докучливые звонки.

Всю неделю, задыхаясь от нехватки чистого свежего воздуха, жду вестей лишь от одного человека, но он отключил телефон и не выходит на связь.

Красивая искренняя улыбка, теплая рука, долгий взгляд и поцелуй в темноте сказочными картинками вспыхивают в воспоминаниях в любое время дня и ночи, заставляя всхлипывать, страдать и глупо улыбаться. Летаю по воздуху и мечтаю: мы обязательно будем вместе, плевать на все и вся. Все будет хорошо.

Только в пятницу, взвизгнув от счастья, слышу в трубке длинные гудки и механический голос, предлагающий оставить сообщение.

– Егор, привет… Это Соня. Пожалуйста, приди на пустырь! – умоляю я после звукового сигнала.

* * *

Тучи стадом сбились над головой, клубятся и давят на плечи, пронзительный сырой ветер задувает за шиворот, резиновые подошвы скользят и увязают в грязи. Дрожу от предчувствия скорой встречи – я соскучилась, мне нужно столько всего сказать Егору!

Прорываюсь на пустырь и замираю от разочарования – последние птицы, громко каркая, торопливо взмывают вверх и исчезают в лохмотьях укрывшего посадки тумана. На поляне никого нет.

Медленно прохаживаюсь по пожухлой траве, ежусь от холода и тоски, взбираюсь на бочку и жду, жду, жду… И гоню прочь сомнения – он не может не прийти после того, что было.

Возможно, что-то произошло?

Я впадаю в отчаяние и глотаю слезы – время убывает по капле и истекает совсем, над далекими кронами маячит ранний, еле заметный вечер. Спрыгиваю на траву и, опустив лицо, иду к выходу – заторможенно, без мыслей и чувств, словно заржавевший, забытый на необитаемой планете робот.

У бурьяна я натыкаюсь на Егора и отступаю на шаг.

От вороха эмоций слабеют колени, счастливая улыбка расцветает на лице и тут же тускнеет: он выглядит удрученным и усталым.

Расставляю руки и бросаюсь к нему на шею.

– Я скучала по тебе как сумасшедшая! Ты прав во всем. Никого твой папа не убивал – я нашла эти чертовы серьги и приперла маму к стенке… У Сони был парень – сын того самого Горелова. В тот вечер они сильно поссорились, он был последним, кто видел ее живой… Вот почему так необъективно вели расследование, вот почему никто не стал разбираться! Я готова рассказать об этом всем, чтобы ты мог жить спокойно. Я хочу помочь. Я люблю тебя, Егор! – уткнувшись в колючий воротник, умираю я.

Он застывает, над пустырем повисает растерянная тишина.

Егор сбрасывает с плеч мои запястья и резко отталкивает меня – лишь отлетев на полметра, я осознаю, что случилось, и в ужасе смотрю в непроницаемые черные глаза.

– Наумова, поиграли, и хватит, – хмурится он. – Ты реально достала. Я немного подумал головой и, в общем… Я не могу ответить тебе взаимностью.

– Что? – шепчу и по инерции пячусь назад.

– Лови подробный расклад наших с тобой дел, – издевательский, ледяной тон ножом проходится по сердцу. – Поверь, если ты поведаешь это людям, ни хрена не изменится. Прошу тебя: просто не мешай мне! Забудь обо всем, не звони больше и не подходи в школе. И выбрось из башки всю эту дурь про любовь.

Я не верю ни единому сказанному им слову: поцелуи, прикосновения и взгляды были красноречивее пустых звуков, но под ребрами взрывается невыносимая, выжигающая все другие чувства боль.

– Я люблю тебя! – мои губы кривятся, но упрямо повторяют: – Я люблю тебя, Егор. Пусть они все лесом идут – я докажу, что они ошибаются на твой счет. Я тебя люблю!

Тепло в его глазах оживает, притягивает и завораживает, но тут же сменяется тоской и злостью.

– Хватит. Завязывай. Я серьезно. – Егор поправляет смятый мной воротник и кивает на прощание. – Давай, пока!

– Но это же несправедливо! Давай хотя бы попытаемся! Ты же можешь! – кричу вслед, но он исчезает за стеной из серых промокших стеблей. И я остаюсь одна.

Двенадцать

Меня с детства учили быть осторожной, осмотрительной, послушной и разумной. Но никто не объяснил, как выстоять после предательства – что предпринять, когда висишь над пропастью в темноте и захлебываешься от негодования и боли?

Рухнули идеалы, рухнула вера в порядочность и добро.

Иногда я жалею, что спрятала серьги обратно в шкатулку, – нужно было в тот же день закатить бабушке грандиозный скандал, а не щадить ее чувства. Ведь она не пощадила никого…

Когда-то ее прекрасный, идеальный мир, прячущий за красивым фасадом множество страхов и заблуждений, рухнул под их тяжестью, но она упрямо склеила из осколков новый – неприступный и наглухо закрытый, и снова принялась за старое. Она убеждена в правильности официальной версии событий и продолжает фанатично верить, что истинны лишь ее представления о жизни, а все, что идет с ними вразрез, вредно и опасно и вообще не должно существовать.

Рядом с ней никто не смеет принимать собственных решений – зато ее амбиции удовлетворены, на ее глазах мучают и травят ни в чем не повинную семью – зато ее светлый образ остается незапятнанным.

Она никогда не признает своих страшных ошибок просто потому, что так удобнее… Словом, она ничем не отличается от других жителей городка.

У меня внутри что-то сломалось – бабушка не чувствует вины и не раскаивается, и я не могу ее больше любить.

Я вообще больше не могу любить людей.

Всех. Кроме одного…

Темные, пронзающие ненавистью глаза видят изнанку этого мира и прячут за глухой чернотой неизбывную боль, но умеют быть теплыми – сколько раз они смотрели на меня с неподдельной искренностью, плавили и завораживали так, что декорации уродливой реальности отодвигались на второй план…

Егор оттолкнул меня и отгородился фирменным ледяным спокойствием, но я знаю его настоящего.

Он доверил мне самый страшный секрет. Он верит мне.

И пусть без него мои дни слились в череду переполненных одиночеством и звенящей тишиной секунд, я все равно найду способ помочь ему.

* * *

Последний день каникул начинается с маникюра – выдуваю в светлый лак пасту из разобранной шариковой ручки и, взболтав флакончик, крашу коротко обстриженные ногти черным.

На оттопыренный палец капает слеза, я шмыгаю носом.

В груди болит, ноет и печет.

Егор был со мной очень жесток, но им движет желание не создавать проблем. Скорее всего, он прав: стоит нам пройтись рядом по Микрорайону или заговорить в школе, и я тоже стану неприкасаемой, ничтожеством, нулем. Никто не вспомнит моих прежних заслуг. Но я больше не боюсь чужого мнения – у меня не осталось авторитетов.

Мы продержимся до выпуска и вместе уедем отсюда. Навсегда.

Даже если нашей правды не хватит для того, чтобы оправдать Лебедева-старшего в глазах окружающих, мы сломаем стереотипы – люди должны понять, что его сын имеет право нормально жить, что он не «Урод».

Нахожу под подушкой телефон и в тысячный раз набираю заученный наизусть номер.

– Егор, надо поговорить. Пожалуйста! – оставляю сообщение, хотя не надеюсь на ответ. – Я не верю тебе, понял? Я люблю тебя. Давай, попробуй это изменить!

* * *

– Сонюшка, готова? – глухой голос бабушки и деликатный стук в дверь вырывают меня из паутины мыслей.

– Ну конечно же!.. – вскрикиваю и продолжаю уже про себя: – «Нет…»

Нехотя поднимаюсь с кровати – я совсем забыла о дне рождения тети Оли, хотя бабушка заикалась об этом еще вчера, а Саша частыми звонками докрасна раскалил телефон.

Терпеть не могу подобные мероприятия: взрослые будут есть и пить, нахваливать угощение и хозяев, хвастаться и не слушать друг друга, а мне придется умирать от скуки и головной боли.

Снова влезаю в Сонины джинсы и олимпийку, склоняюсь к зеркалу, густо подвожу глаза черным карандашом и плетусь в коридор.

Принарядившаяся по случаю торжества бабушка поправляет драпировку на платье, отвлекается на меня, бледнеет, но не говорит ни слова.

Молча застегиваю куртку, набрасываю на спутанные темные волосы капюшон, обматываюсь шарфом: на улице мороз и солнце.

По обледеневшим тротуарам мы добираемся до соседнего двора – брата-близнеца нашего, и плохие предчувствия вырываются из легких тяжким вздохом.

– Как думаешь, понравится Оленьке наш подарок? – переживает бабушка, нажимая на кнопки домофона.

– Конечно, понравится… – бурчу, удобнее перехватывая коробку с каким-то жутким сервизом с лебедями и розами, и вваливаюсь вслед за бабушкой в подъезд.

Воняет салатами, жареным, духотой и спиртным; сияющая тетя Оля шумно приветствует нас в прихожей – обнимает, целует и, скользнув удивленным взглядом по моей прическе, проводит в гостиную.

Грустно усмехаюсь: ожидания оправдались с лихвой – в небольшую комнату набилось человек сорок. У Саши полгородка родни – здесь уместилась лишь малая часть. Отодвигаю стул, сажусь рядом с бабушкой и с тоской оглядываю присутствующих – румяных теток с затейливыми прическами и потных, лоснящихся мужиков.

Взгляд застревает на красивом лице Саши по другую сторону стола – сейчас оно перекошено от шока. Кажется, теперь я понимаю, откуда взялось выражение «глаза полезли на лоб».

Он указывает на меня пальцем, крутит им у виска, но тетя Оля, где-то незаметно избавившаяся от подарка, возвращается на свое место и просит тишины.

– Дорогие гости, сердечно благодарю вас за теплые слова! – Она смахивает слезу и прижимает ладонь к груди. – А теперь давайте послушаем моего любимого Сашеньку.

Тот, мгновенно превратившись в благовидного и воспитанного мальчика, с грохотом встает и, к восторгу присутствующих, пускается в витиеватые, пафосные поздравления. Женщины умиляются и хвалят его, мужчины тянутся через стол, чтобы пожать руку.

Морщусь, ковыряя вилкой кусочек розовой колбасы, – Саша всегда был мастером перевоплощений, и привлекательная внешность безотказно работает на него.

Какой она бывает обманчивой…

Если бы и Егор, и его отец были вот такими, как бы к ним относились люди?.. Случилось бы с ними то, что случилось?..

Саша достает припрятанный за складками скатерти букет и под громкие овации родственников вручает его маме.

– Но это еще не все. – Он наклоняется, и в его руках оказывается еще один, нежнее и скромнее первого. – Этот букет я хочу подарить… моей подруге Соне.

Я давлюсь, и бабушкин острый локоть ощутимо проходится по ребрам. С недоумением смотрю на Сашу – лед в глубине его глаз делает приклеенную широкую улыбку жуткой. Замечаю, как бабушка и тетя Оля многозначительно переглядываются, и теряю дар речи: неужели бабушка поделилась с тетей Олей своими ошибочными выводами насчет парня, который нравится мне, а та растрепала обо всем Саше?..

Натыкаясь на спины гостей, он решительно направляется в мою сторону.

– Поела, Сонь? Ну так идите в комнату, пообщайтесь! – шепчет бабушка и оборачивается: – Саш, ты такой молодец!.. Но скажи: неужели татуировки – это красиво и модно?

Тот тупо пялится на нее, чешет затылок и хмурится:

– Татуировки?.. Знаю я одну девчонку, теть Галь…

Вздрагиваю, встаю из-за стола и восторженно объявляю:

– Какие цветы замечательные! – и улыбаюсь так, что сводит челюсти.

– Пошли! – кивает довольный Саша и пропускает меня вперед.

* * *

В его комнате все осталось прежним: те же темные шторы, пыль на поверхностях предметов, картинки с корабликами на стене. Разве что проводов у компа и приставки прибавилось, и изменился запах – он стал холодным, незнакомым и затхлым. Возможно, Саша сменил парфюм или просто мне начал нравиться совсем другой…

По привычке плюхаюсь на край кровати и несколько секунд покачиваюсь на мягком матрасе. Саша швыряет букет на тумбочку и шипит:

– Ты чего как шмара городская вырядилась? А на башке у тебя что? – Его безмятежное лицо мгновенно преображается.

По спине идет холодок, я накрываю ладонью место над сердцем – хорошо, что олимпийка застегнута под горло.

– Саш, брось! – пытаюсь беззаботно улыбнуться, но губы не слушаются. – Посмотрела ролики, решила поэкспериментировать. Тоска смертная! Надоело однообразие.

– Мне не нравится! – Он резко подается вперед, и я непроизвольно вжимаю голову в плечи. – Я за такое…

– Бьешь в морду?.. – отзываюсь бодро, хотя голос предательски дрогнул. – Шутка!

– Тебя не ударю. – Он моргает, сдается и плюхается рядом. – Я знаю, что ты не такая. Но в школу не малюйся – там и так уродов полно. Кстати, об Уроде…

Саша откидывается на подушки и прищуривается.

– Пацаны говорят, что этого мутанта, Халка гребаного, в армию забрили. Давненько уже… Теперь Уроду не жить – выясним, какими путями он в школу ходит, и…

Вот черт… От испуга темнеет в глазах.

По-дружески толкаю Сашу в плечо.

– Что вы к нему привязались? Пусть себе живет. Сначала я, конечно, боялась, но теперь даже мне пофиг, Саш. А у тебя вообще нет никаких причин… – я взываю к его здравому смыслу.

Он напрягается и цедит сквозь зубы:

– Понимаешь, я просто терпеть не могу, когда выделываются. Перся бы в ПТУ после девятого, потом – на завод и не лез куда не надо. Страх потерял, забыл, кто он? Меня рожа его ублюдочная выбешивает и вообще… сам факт…

Кто он? Факт чего?

Кровь вскипает в венах, я готова накинуться на Сашу, орать и спорить, ведь Егор – самый умный парень в школе, его будущее – никак не завод. Но случится ли это светлое будущее теперь, когда мой «лучший друг» и его прихвостни узнали, что Воробей больше не прикроет Лебедева?..

Глубоко вдыхаю и снова мило улыбаюсь.

– Просто расслабься и забей: у тебя уже были из-за него проблемы с директором, – советую я и быстро меняю тему: – Цветы обалденные. Надо их в вазу поставить. Сам выбирал?

Саша кашляет в кулак.

– Ну, это… как бы… Сонь, мать говорит, что я тебе нравлюсь?

Я отстраняюсь и глупо хихикаю, хотя от ужаса близка к обмороку.

– Да нет… Моя бабка все неправильно поняла!..

– Почему нет? – Саша нагло разглядывает мои губы, и мне становится противно. – Дружим с детства, сто лет друг друга знаем. Давай встречаться? В школе все охренеют!

Он пытается схватить меня за локти, но я выворачиваюсь, вскакиваю с кровати и отбегаю к двери.

– Сдурел? – тяжело дышу и борюсь с дурнотой. – Не хочу я с тобой встречаться! Не нравишься ты мне! Вообще!..

В комнате повисает тяжелое молчание, Саша сжимает и разжимает пальцы, задумчиво смотрит на вечно сбитые, незаживающие костяшки и поднимает полный ярости взгляд.

– Если кто другой нравится – заставлю его жрать землю, – ухмыляется он. – А ты запомни, Сонь, я два раза не предлагаю. Но тебе, так и быть, дам время подумать.

Одиннадцать

Аномальные морозы сковали город и не отступают уже две недели, вытащить пуховик и зимние сапоги из шкафа пришлось слишком рано.

Засыпанный снегом мир впал в спячку, время остановилось. Каждое ненавистное, тошнотворное утро я наблюдаю вокруг нескончаемый День сурка: горячий завтрак, слова напутствия перед выходом в темноту, дорогу в школу. Глаза непроизвольно ищут в черно-белой действительности хоть что-то яркое, но все цвета потускнели и исчезли.

Душу разъедает тоска.

В первый день занятий моя прическа произвела фурор – стоило войти в класс, и ор одноклассников сменился гробовой тишиной… Все уставились на меня, будто увидели призрака.

– Круто! – пискнула Алена, когда я, с грохотом отодвинув стул, заняла свое место. – Кто тебя так обкорнал?

– Тебе-то что? – Я искала взглядом Егора, но наткнулась на улыбку Чеширского кота и чистые синие глаза Саши.

– Привет! – осклабился он, и я тут же отвернулась.

– Вы с Уродом будете классно смотреться вместе! – хихикала Алена все перемены, подогревая мою паранойю.

* * *

Вредный Веник наконец покинул нас, к работе приступила «родная» математичка. По давно сложившейся традиции она дает мне карточки с индивидуальными заданиями – все думают, что решить их под силу только отличнице Наумовой Соне, но на самом деле там напечатаны задачи для среднего уровня. Это не радует – я больше не собираюсь связывать жизнь с математикой, а сообщения от Егора приходить перестали – он еще ни разу не ответил на мои оставленные автоответчику мольбы и не пришел на пустырь после уроков.

А где-то в параллельной вселенной, существующей лишь в снах и мечтах, мы всегда рядом – сидим за одной партой, тайком обнимаемся за спинами учителей, ловим завистливые взгляды одноклассников, а вечерами, после сделанной домашки, прижимаемся друг к другу под вспышки включенного для фона фильма… Там мы ничего не боимся и не скрываем – совсем как в тот день, когда Егор отстриг мои дурацкие волосы и вытащил меня в Город, где мы до изнеможения отрывались на концерте, побывали на «Луне», убегали от полиции и долго и с упоением целовались под синими, как чернила, бескрайними небесами.

Мы были настоящими – счастливыми и искренними, а теперь, едва соприкоснувшись рукавами форменных пиджаков, я вздрагиваю и задыхаюсь, а Егор равнодушно проходит мимо. Я не хочу верить в то, что наше общение закончилось, но постепенно скатываюсь к осознанию, что он, скорее всего, говорил то, что думал: что не хочет продолжения.

От боли и одиночества разрывается сердце.

Зато он открыл мне глаза на лицемерие, трусость, глупость и подлость людей, и я перестала утруждать себя ненастоящими улыбками и неинтересным общением – грублю, если раздражена, молчу, если не заинтересована в разговоре. Девочки уже не стремятся копировать стерильный правильный облик, который я утратила, не подлизываются, не разводят елей, смотрят снисходительно и странно.

Соню Наумову сторонятся… Соня, прости.

А вот Саши после каникул стало слишком много – он и его товарищи рыщут по школе, предпринимают попытки выследить пути перемещения Егора, обещая ему скорую расправу, отпускают шуточки в адрес девчонок и угрожают малолеткам. Я часто ловлю на себе цепкие взгляды и ни на минуту не забываю, что Саша все еще ждет ответа. Меня тошнит от него.

Однажды он зачем-то поперся к железной двери, ведущей на пожарную лестницу. Глупо улыбаясь и хлопая ресницами, я преградила ему путь и, на ходу придумывая повод, отвлекла от идеи проверить ржавый навесной замок.

В класс пришлось возвращаться в его компании, с содроганием ощущая, как рука, обвившая талию, периодически соскальзывает ниже…

* * *

В столовке мерзко пахнет выпечкой и жирными тряпками, я стою у подоконника и смотрю наружу, но различаю за стеклом лишь стену из белого снега. Широко распахнутые черные глаза всплывают в памяти, тоска мечется в груди, в носу щиплет. Я теперь все время мерзну, зеваю и хочу спать – лишь во сне Егор иногда крепко держит меня за руку…

На подносе своей участи терпеливо дожидаются пирожок с яблоками и сок в мутном стакане.

Бесцеремонно отодвинув его, рядом опускается еще один треснутый поднос.

– София, ты грустишь или над ответом думаешь? – Жесткие ладони настойчиво ложатся на мои плечи, неприятный затхлый запах парфюма ударяет в нос. Упираясь локтями, я изо всех сил отталкиваю Сашу и шарахаюсь к стене. Он отпускает меня – превращает произошедшее в шутку, но пустой взгляд на фоне веселой улыбочки пугает до мурашек.

– Не смешно! – шепчу я громко. – Держи при себе свои грабли!

– Или что? – натыкаюсь на ответ и в ужасе отступаю к выходу.

Сеня и Тимур гогочут вслед. Поправляя рюкзак, я демонстративно сваливаю из столовки, сворачиваю за угол, прислоняюсь затылком к стене и сжимаю кулаки.

Дела плохи – этот придурок намного сильнее физически, а я совсем не уверена, что смогу повлиять на него при помощи убеждений и разговоров по душам. И никакая прежняя дружба не поможет мне, когда он перейдет от игр к делу. Жаловаться бабушке бесполезно: если уж она до сих пор считает Горелова хорошим мальчиком, то Саша для нее – вообще ангел во плоти.

Меня трясет.

Оглядываюсь вокруг, картинки дня дрожат и расплываются: у раздевалки носится беспечная малышня, Наташа с подружками увлеченно рассматривает косметический каталог, хромая девочка из девятого светло улыбается кому-то и машет рукой. Проследив за ее взглядом, с удивлением замечаю, что машет она Егору. А он быстро кивает ей в ответ.

Спрятав руки в карманы, он проходит всего в двух шагах, но я не могу его окликнуть.

Отчаянное желание растормошить парня, заглянуть в невыносимо прекрасные глаза и убедиться, что и он ни о чем не забыл, растаскивает на части – я устала жить в опустевшей серой повседневности и прятаться от нее в ярких несбыточных снах.

Идея приходит быстро – разворачиваюсь на каблуках и топаю по паркету к кабинету химии. В нем пока никого нет, лишь из подсобки за доской раздается звон стекляшек: к предстоящему занятию учительница разбирает колбы, горелки и реактивы.

– Татьяна Евгеньевна, давайте я вам помогу! – кричу в сумрак подсобки, косясь на учительский стол и классный журнал, одиноко лежащий на нем.

– Спасибо, Соня, не нужно! – слышится из темных глубин, я крадусь к столу, забираю журнал и судорожно листаю его страницы.

И нахожу адрес Егора: Заводская, дом 3, квартира 10.

* * *

Со звонком я молниеносно оказываюсь в гардеробе, забираю пуховик, прячусь за тумбой с зеркалом и превращаюсь в слух. К счастью, Саша и его штурмовики, влезая в куртки, во всеуслышание планируют наведаться после школы к Тимуру, и Егор в их сегодняшние планы не входит.

Обмотавшись шарфом и набросив капюшон поверх шапки, я сбегаю с крыльца и пробираюсь к остановке общественного транспорта – гонимый встречным ветром снег мешает дышать и налипает на ресницы. Предчувствие праздника, того, что никогда не отмечают в моей семье, вселяет азарт и легкость.

Бабушка после работы займется репетиторством, и я не стану докладывать ей о своих делах. Она не беспокоится, учитывая, что все последние дни я провела в кровати, отвернувшись лицом к стене и растеряв всякий интерес к жизни.

Несколько остановок еду в воняющем выхлопами автобусе и, собрав остатки сил, выхожу на Заводской. Колени подкашиваются от волнения и страха: даже если я останусь живой, пройдя без сопровождения этими дворами, Егор точно убьет меня. Ну и пусть, жить так я тоже больше не в состоянии. У меня никого, кроме него, не осталось…

Снег закручивается вихрем, сдувает с головы капюшон, задувает за шиворот, глаза слезятся. Я петляю по припорошенным кучам мусора, перепрыгиваю через разрытые коммунальщиками траншеи, нарезаю круги вокруг двухэтажных бараков, но на них нет табличек с адресами.

Я узнаю дом Воробья и улыбаюсь, в ужасе пробегаю мимо стаи алкашей, благополучно расхожусь на тропинке с бродячей собакой и окончательно впадаю в отчаяние, но черная надпись «3» на желтой стене мгновенно поднимает настроение до затянутых белыми тучами небес.

Налегаю на деревянную разломанную дверь, отсчитываю номера квартир, поднимаюсь по прогнившим ступеням и останавливаюсь как вкопанная – второй этаж сплошь исписан нецензурными ругательствами, угрозами и проклятиями в адрес «Надьки – шлюхи» и ее «урода». Дверь, оббитая коричневым кожзаменителем, вся изрезана, прожжена спичками и заплевана. Вместо кнопки звонка зияет дыра.

Чтобы сдержать негодование, прикрываю ладонью рот: люди до сих пор специально приходят сюда, чтобы травить, пугать, не давать Егору и его маме спокойно жить, и подобная дикость давно считается нормой…

Я размахиваюсь и стучу по раскуроченному почтовому ящику.

В тишине за растерзанной дверью раздаются шаги, с щелчком замка в темном проеме возникает Егор и молча на меня пялится.

– Привет… – осторожно начинаю я.

– Ты что здесь делаешь? – Он отмирает и быстро заглядывает мне за спину.

– В гости пришла. Ставь чайник, – улыбаюсь глупой несмешной шутке.

– Ты совсем больная? – шипит он, хватая меня за шиворот и втаскивая в неизвестность прихожей. – Скажи, ты совсем не дружишь с головой?!

– Ты не отвечаешь на сообщения, делаешь вид, что ничего не было, старательно игноришь и считаешь, что это – лучшее, из того, что ты можешь для меня сделать?! – перебиваю я; пусть он думает, что я пришла скандалить, а не умолять. – Ты высказался тогда, на пустыре, а мне такой возможности не дал! Но с чего ты, блин, взял, что я буду терпеть и молчать?

Егор обжигает меня напряженным взглядом и вздыхает:

– Черт с тобой. Проходи, раз пришла!

Он скрывается в глубине квартиры, после шума воды и шипения газа где-то чиркает зажигалка.

Избавляюсь от сапог и пуховика, осторожно шагаю и осматриваюсь по сторонам: Егор с мамой живут в тесной древней двушке, но, несмотря на плачевное состояние барака, у них уютно, чисто и светло. Только окна в некоторых местах забиты прозрачной пленкой вместо стекол.

– Бьют постоянно, – тихо поясняет вернувшийся из кухни Егор и, скрестив на груди руки, встает рядом. От его присутствия становится жарко, сердце пускается в галоп.

– Ты один? – спохватываюсь я, и он усмехается:

– С этого и надо было начинать. Ты даже на мою маму нарваться не побоялась… А если бы она устроила грандиозный скандал, что бы ты делала?

– Я бы сказала ей, что не имею к той истории никакого отношения! – уверенный тон усмиряет зашевелившийся в солнечном сплетении страх.

– Один я, не переживай. И если что, моя мама никогда не закатывает скандалов, – Егор внезапно смягчается и сбрасывает ледяную маску: – Пошли.

Я плетусь следом и разглядываю ярко-зеленую футболку на его плечах – до этого я никогда не видела Егора без форменного или черного мешковатого пиджака. Мне нравится, как он сложен, нравятся его руки… Тихо краснею и шумно сглатываю. И вдруг замечаю на смуглой коже страшный белый шрам, убегающий под короткий рукав.

Егор распахивает дверь и пропускает меня в свою комнату.

Желтые шторы трепещут от мимолетного сквозняка, декоративные растения в ноябре пышно цветут на подоконнике, связанный крючком разноцветный плед укрывает древний диван, полированные полки вдоль стен заставлены книгами… В каждой детали и неприметной мелочи заметна любовь Егора – та самая, которой он на самом деле любит вся и всех.

Из идеальной уютной картинки выбиваются лишь стол, заваленный рулонами ватмана и листками формата А4, исписанными формулами и цифрами, и погребенные под всем этим ворохом ноутбук и принтер.

Заметив мой немой вопрос, Егор поясняет:

– Я на досуге контрольные, курсовики и дипломные на заказ пишу. Любой сложности… Всему Городу, и не только. Матери помогаю: деньги лишними не бывают.

Скромно устраиваюсь на уголок дивана и от удивления выговариваю с трудом:

– Но… как? Конечно, я видела твои оценки, но неужели ты запросто можешь сделать даже дипломную работу?

Егор садится рядом и пожимает плечами:

– Ну, не запросто, конечно… А еще я однажды делал кандидатскую для старшего брата Воробья: хотел человек законно откосить от армии. В тот раз я действительно очень долго морочился, но, представляешь, прокатило… Так что, думаю, мне будет несложно стать нормальным там. Потом, когда уеду… – Он поднимает голову и пристально смотрит на меня.

Молчание, невыносимое и напряженное, заполняет пространство.

Я слышу его и свое дыхание, и мучительный румянец проступает на щеках.

Егор моргает, холодная отстраненность во взгляде оттаивает и сменяется растерянностью.

– Конечно, несложно, ты же уникальный! – спохватившись, я давлюсь последним словом и тут же исправляюсь: – То есть… ты обязательно добьешься всего, к чему стремишься, лишь своим упорством и знаниями!

Замечаю, как он рефлекторно убирает «руку смерти» и прячет ее за подлокотник – этот жест выдает его страстное желание быть обычным, таким, как все…

А я просто хочу быть с ним всегда.

В груди что-то вспыхивает, и с губ срывается:

– Только… пожалуйста, не бросай меня больше! – Задыхаясь и ничего не видя вокруг, я подаюсь вперед, судорожно цепляюсь за зеленую футболку и тяну ее на себя. Слезы, копившиеся долгие недели, оставляют на ней темные пятна.

Словно во сне чувствую, как крепкие объятия родным теплом смыкаются на талии, и я уже не могу остановиться:

– Егор, твое право не искать справедливости. Я не выдам твоих тайн, не стану ворошить прошлое и не подставлю тебя. Я знаю, ты не любишь меня, но это не повод совсем не общаться…

– Люблю, – тихо звучит в ответ.

– Что? – Кажется, я ослышалась, – пытаюсь поднять голову, но он, опустив ладонь на затылок, еще сильнее прижимает меня к груди и не дает пошевелиться.

– Но… еще полтора года я буду изо всех сил стараться не отсвечивать: мне нужно вытащить отсюда мать, – гудит под ухом его голос. – Я вижу, что творят эти скоты, и могу отмудохать их так, что мама родная не узнает… Но я сдерживаюсь и терплю, ведь иначе мечте придет конец. И любой, кто открыто поддержит меня, будет страдать. Вот почему со мной рядом сейчас не должно быть никого. У тебя тоже есть свои мечты, и никто не имеет права мешать им сбываться.

Он отпускает меня, но я кладу ладони на его щеки, перехватываю и фиксирую усталый, потухший взгляд:

– Егор, мне неинтересно, как лучше. Я спрашиваю: чего ты хочешь?..

После секунды заложившей уши тишины он сдается.

– Ну, может… я хочу, свесив ноги, сидеть на твоей «Луне», говорить, курить и смотреть в небо. Ждать чего-то сказочного и не думать больше ни о чем. Хочу, чтобы ты улыбалась, чтобы люди улыбались нам… Я хочу быть с тобой – понял это, как только снова тебя увидел. И это так тупо при моих раскладах!

Он накрывает мои запястья горячими пальцами, отводит их от лица и отстраняется.

– Забей, это все неважно…

– Это важно! – шепчу, и сердце заходится от восторга; снова тянусь к нему, обнимаю изо всех сил и запускаю руки под тонкую ткань футболки. – Давай попытаемся, Егор! Ни одна душа в школе и в городке не узнает о нас, пока мы сами этого не захотим. Но мы будем вместе назло всем. У нас получится!

Я глажу его спину – она напряжена, мышцы скованы, и пальцы вдруг находят на теплой коже бугры и неровности.

– Что это? – вырывается у меня еле слышный всхлип.

Егор бледнеет и застывает, черты лица становятся резкими.

– Ты как-то говорила, что знаешь, почему меня называют Уродом… Хорошо, что твое предположение отличалось от общепринятого. – Он сбрасывает мои руки, хватает футболку за край и стягивает ее через голову. – Вот почему я – урод. Смотри.

И я вздрагиваю от вида белых страшных шрамов, расползшихся по подтянутой спине и плечам.

– Откуда они? Что с тобой случилось? – Я прогоняю кошмарные предположения, но головокружение дает о себе знать.

Он возвращает футболку на место и усмехается:

– Во время пожара на мне вспыхнул связанный мамой свитер – именно из-за этого она была в шоке и не сразу заметила, что я помог ей… Мы лежали в ожоговом отделении детской больницы в Городе, здешние врачи и медсестры после выписки тоже видели мою спину… Однако с течением времени в городке возникла легенда, будто «Надька Лебедева хотела избавиться от сына маньяка еще в утробе, но тот оказался живучим – родился уродом без кожи, но не умер». Народ предпочел забыть о пожаре, но много лет смакует грязные подробности нелепой выдуманной истории… Вот так. Ну что, Сонь, ты все еще хочешь попытаться? Думаешь, ты сможешь улыбаться рядом со мной, а они способны улыбнуться нам в ответ?

Черные мушки роятся на периферии зрения, я откидываюсь на спинку и, борясь с предобморочной дурнотой, расстегиваю верхнюю пуговицу на блузке.

Рука с нарисованными костяшками на пару мгновений зависает над грудью, встревоженный взгляд застывает на мне. Я чувствую покалывание и прихожу в сознание.

– Извини, если напугал… – Егор отсаживается подальше. – Понимаю: зрелище не из приятных.

– Ты пробовал помочь себе? – Я потрясена и разваливаюсь на части от злости, отчаяния, ненависти и боли.

– На мне это не работает.

– Тогда я тебе помогу. Ты не урод – забудь это, как еще один страшный сон. Ты – самый красивый, умный и добрый из всех, кого я знаю! – я почти кричу и снова сжимаю кулаки. – Хочу ли я попытаться? Теперь я, черт возьми, уверена в этом! Все они улыбнутся тебе и попросят прощения, вот увидишь!

Пронзительно засвистев, на кухне закипает чайник.

– Ладно. Давай. Давай попытаемся! – Егор резко смахивает что-то со щеки, поднимается и, пряча покрасневшие глаза, быстро исчезает за дверью комнаты.

Десять

Еще с утра казалось, что жизнь катится под откос, что вокруг лишь пустота и уродливые маски вместо лиц, а сейчас душа стала огромной, и ее заполнило звенящее, искрящееся счастье. Снег за забитыми полиэтиленом окнами тихо укрывает осеннюю грязь, глупая улыбка застыла на лице, щеки горят, глаза любуются точно такими же удивленными глазами напротив.

Теперь Егор – мой парень…

Я все еще не могу этого осознать, и, судя по всему, с ним происходит то же самое.

Нас разделяет кухонный стол, накрытый «веселой» скатертью, две чашки с давно остывшим чаем и фиалка в плетеном горшке. Но наши руки сцеплены, а стены тесной, как и вся эта квартира, кухни ни за что не пропустят сюда посторонних.

Мне не до чая – я впервые услышала признание в любви. И не от кого-нибудь, а от мальчика, которого тоже люблю, безумно и нежно.

Я не знаю, что будет дальше, и не хочу ни о чем думать – просто качаюсь на волнах тихой сказки в идеальном, заполненном смыслом молчании.

Мы одновременно вздрагиваем от щелчка, звона ключей и шуршания в прихожей.

– Егор! Ты дома? – раздается с порога тихий голос. – Дорогу замело, думала, электричку отменят… Ты обедал?

Сердце ухает в желудок – онемев, смотрю на Егора, его пальцы еще раз крепко, до боли, сжимают мои и тут же отпускают.

– Ма, я не один! – отзывается он, и в проеме показывается девушка со светлыми волосами – настороженный взгляд огромных голубых глаз застывает на мне, и я ощущаю себя маленькой и ничтожной…

«Жену Лебедева» я видела несколько раз, но лишь мельком: встречая ее на улице, бабушка демонстративно переходила на другую сторону и силком волокла меня за собой. Оказывается, она очень красива… Даже моя мама, позволяющая себе регулярные косметические процедуры, уход и салонный макияж, не выглядит настолько сногсшибательно. Егор совершенно не похож на мать, но от этой прекрасной женщины исходит точно такое же ледяное спокойствие.

– Здравствуй, – тихо говорит она и вопросительно поднимает бровь.

Быстро киваю и пищу:

– Здравствуйте!

– Познакомься, это Соня! – оживляется Егор, но его мама заметно бледнеет.

– Соня? Какая Соня? – Она скользит ладонью по кафелю и отступает на шаг.

Я вскакиваю со стула:

– Меня зовут Соня Наумова. Я знаю всю правду и хочу извиниться перед вами за все, что сделала моя бабушка. Пожалуйста, простите меня!

Она замирает – взгляд затуманивается и внезапно становится расфокусированным:

– Соня Наумова умерла…

От подозрения, что красивая хрупкая мама Егора, возможно, не в порядке, по коже ползет озноб.

– А эта Наумова как тут оказалась? – Она включается в реальность, моргает и беспомощно озирается по сторонам. – Зачем ты ее впустил, Егор? Проверь двор: она никого с собой не привела?

Мне горько и обидно до едких слез, я почти не дышу от испуга, но терплю и смиренно жду продолжения.

– Неужели ты думаешь, что одних извинений будет достаточно?.. – Она обращает взор на меня и невесело усмехается. – Вы, бездушные сволочи, свели в могилу невиновного человека, но вам показалось мало…

– Ма, она просит у тебя прощения за то, чего не делала! – перебивает Егор и встает между нами. – Соня ни к чему не причастна и точно так же, как и мы, всю жизнь мучается!

– Да мне плевать!.. – Его мама трясет головой, будто хочет избавиться от ужасного видения.

Никогда еще мне не было настолько противно находиться в этом не принадлежащем мне целых шестнадцать лет теле, никогда еще не доводилось побывать в шкуре мерзкого, ненавистного кому-то существа…

Съежившись под ледяным взглядом, я пытаюсь проскользнуть в прихожую, но Егор удерживает меня за рукав.

– Так, ладно. Мам, познакомься, это моя девушка! – прочистив горло, громко произносит он.

– Что?.. – Кровь окончательно отливает от фарфорового лица. – Ты с ума сошел, Егор?

– Я с ней, мам. Я ей верю, – упрямо повторяет он, обхватив мое запястье, и смотрит матери в глаза. – Ты слышишь меня? Я ее люблю.

Шумно выдохнув, она оседает на табурет и закрывается ладонями:

– Господи, за что мне все это…

– Простите!.. – снова пищу и, высвободив руку, в ужасе выскальзываю из кухни.

Я проклинаю себя за то, что так бездумно заявилась в дом, где люди по-настоящему страдают из-за моего семейства. Где ненавидят и презирают мою бабушку. Где не жалуют меня. И поделом…

– Прошу тебя, не связывайся с ней, Егор! Они отнимут у тебя все… – из кухни слышатся рыдания.

Но парень снимает с крючка пуховик, помогает мне надеть его и, набросив пальто, буднично поясняет:

– Прости ее и не принимай на свой счет: она иногда перестает правильно мыслить. Но она добрая и все поймет.

* * *

Снег окончательно укутал городок, домики Заводской обзавелись пушистыми шапками, морозный воздух пахнет свежестью и январем.

Проваливаясь по колено в оставленные одиноким предшественником следы, я пробираюсь к остановке, пот льется ручьями, томление в груди похоже на боль.

Егор признался мне в любви. Сказал, что он теперь со мной.

Я попросила прощения у его мамы…

Голова кружится, я едва не приземляюсь в сугроб.

Спиной чувствую темный, оберегающий от возможных неприятностей взгляд, и по коже бегут приятные мурашки: Егор, отстав на несколько метров, провожает меня.

Мы похожи на обычных, посторонних друг другу прохожих.

Но мы вместе и мы есть.

В ожидании транспорта долго мерзну под голубым пластиковым козырьком. Вокруг ни души – где-то в неведомых краях увязли все машины и автобусы. Егор, прислонившись к тонкой стенке остановки с другой стороны, чиркает зажигалкой, и до меня долетает дым его тлеющей сигареты. Наплевав на осторожность, я выхожу под белые тучи, крадусь к нему, обнимаю изо всех сил и закрываю глаза. Слышу, как Егор щелчком отбрасывает окурок, и чувствую тепло рук, укрывающих меня от снега и всего света.

– Пошло оно все, – дыхание обжигает шею, не прикрытую сбившимся набок шарфом. – Знаешь, я очень рад, что ты пришла.

* * *

Теперь мне кажется, что я могу согнуть этот гребаный мир в бараний рог.

Утром, наблюдая за хлопотами бабушки, я чувствую лишь холодное превосходство над ней: она никогда не любила меня, и я теперь тоже держу за спиной нож, не менее острый, чем тот, что она всадила мне в спину. Совсем скоро эта «поборница справедливости» узнает, что ее старания прикрыть свою трусость поддельным благородством вынудили меня переметнуться в стан врага. Просто я еще не определилась с днем, когда припру ее к стене.

В школе мы с Егором играем с огнем – нагло и с упоением: на переменах пялимся друг на друга через весь коридор, довольно лыбимся и, специально по сто раз на дню проходя мимо, незаметно цепляемся пальцами – этих мгновений хватает, чтобы сердца бились радостно и тепло.

Мысли парят под потолком у гудящих люменов – я чувствую присутствие Егора каждой клеткой своего тела, вздыхаю и рисую завитки ядовитых цветов на полях тетрадок.

Даже сальные взгляды и шутки Саши больше не выводят из равновесия – я просто игнорирую их. Видимо, и ему наскучила игра в кошки-мышки – переключился ли он на кого-то другого или же просто резко поумнел, но после случая в столовке своих поганых рук Саша больше не распускал.

Возможно, ему пришлась не по душе моя новая внешность.

Но мне очень нравится свое отражение: с удивлением отмечаю, какими яркими стали мои горящие глаза, как подходит им небрежная стрижка и цвет, какой красивой стала улыбка…

Трио придурков отстало даже от Егора – на переменах, уткнувшись носами в телефоны, они теперь подолгу рубятся в какую-то дебильную игрушку, истерично вопят и матерятся, если не проходят уровень.

Стоило отринуть страхи, как они перестали существовать.

Вечерами я добровольно отбываю повинность – скучаю возле бабушки, запоминаю ее недостатки: выбившийся из пучка волос, нитку на юбке, неровно лежащую на сморщенных губах помаду и затаившийся в глубине зрачков страх – и постепенно становлюсь для нее совсем чужой.

А ночами отвожу душу: укрывшись с головой одеялом, часами шепчу в трубку всякий бред, теряю связь с реальностью и умираю от счастья, потому что Егор слушает и иногда, будто выключая настороженность, многословно отвечает тем же. В такие минуты мне кажется, что стены комнаты рушатся, потолок исчезает, оставляя меня наедине с разверзшимся над головой космосом – планетами, звездами и желтой Луной.

* * *

Наша классная заменила скучный урок литературы украшением кабинета к празднику. До Нового года остается две недели, и мои великовозрастные – циничные и «бывалые» – одноклассники вдруг превратились в восторженных детей: девочки, лучась теплыми улыбками, вырезают тонкие полоски и скрепляют их в объемные бумажные снежинки, ребята с помощью стремянки развешивают под потолком мишуру и блестящий дождь.

Я тоже участвую в процессе – дружелюбная атмосфера оживила в памяти времена младшей школы, когда и мне всей душой хотелось прочувствовать Новый год, сказочный праздник… Но моя бабушка 31 декабря всегда надевала черное и плакала.

Даже в улыбчивом Саше я вдруг узнаю того самого лучшего друга детства: хитрого, изворотливого и неунывавшего, рассказывавшего мне страшилки по вечерам и таскавшего из моего портфеля печенье. Стоя на стремянке, он уморительно и остроумно каламбурит, и все девочки – даже учительница – краснеют, хихикают и восторженно хлопают глазами.

А Егора с этого мероприятия отпустили. Это стало еще одним поводом для радости – и на этот раз он без проблем доберется домой.

Лезвия ножниц отделяют от листа все лишнее, и, закусив губу, я старательно складываю бумагу вдвое и вырезаю витиеватые узоры – Сонины снежинки всегда получаются самыми изящными и красивыми. Намеренно делаю неверное движение – срез выходит неровным, удовлетворенно усмехаюсь и вздрагиваю: в кармане пиджака жужжит телефон.

Спрятав его под партой, несколько раз перечитываю текст на экране.

«Пойдем на свидание» – буквы складываются именно в эти слова, и я в недоумении сверяюсь с именем отправителя.

Егор…

От испуга холодеют кончики пальцев: возможно, он потерял телефон, и кто-то теперь забавляется со мной.

«Бабушку хватит инфаркт, если я уеду в Город» – пишу и замираю в напряженном ожидании.

«Пойдем гулять здесь. У всех под носом. Мы ведь невидимки, забыла?» – приходит следующее сообщение. И еще одно – с указанием места и времени встречи.

Это точно он.

От облегчения я всхлипываю.

«Хорошо!» – быстро набиваю ответ и прячу телефон в карман.

В груди бешено колотится сердце – концентрация чистого счастья в крови зашкаливает. Возможно, Егор проведет меня своими тайными тропами или мы просто потопчемся на пустыре, главное – что я снова смогу почувствовать тепло его руки на своей коже или его губы на своих губах… Как же я мечтаю о его губах!

– С кем переписываешься? – бросает Саша, безмятежно улыбаясь, и я вру:

– С бабушкой.

– Теть Галя умеет писать сообщения? – удивляется он.

– Научилась! – Я хватаюсь за степлер и криво скрепляю им тонкие полоски неказистой, но удивительно клевой снежинки.

Девять

Скользя каблуками по присыпанному песком льду, я шагаю к месту встречи.

За спиной в рюкзаке трясутся учебники и тетрадки, в голове гуляет ветер, в груди дрожит душа – в моем воображении мы с Егором, как в тот далекий нереальный вечер, гуляем по улице, но уже в декорациях нашего неуютного городка. Я не боюсь и не думаю о последствиях – мы не делаем ничего плохого, и нам нечего скрывать…

На миг закрываю глаза и вздыхаю – это невозможно.

Не знаю, что мы будем делать сейчас – скорее всего, Егор за рукав утащит меня в какое-нибудь безлюдное, известное только ему одному место, и оно превратится в самое лучшее место на земле.

Серый зимний день, затаившись, ждет заката, с белого неба то моросит дождь, то летит мелкая крупа, редкие прохожие сворачивают по своим делам, и мне не приходится делить с ними узкие тропинки.

Центральная площадь мала, как и все в нашей местности, и окружена высокими сугробами – даже плечи и голову единственного в городке памятника укрывает толстый слой наледи, а ступени за ним дети превратили в горку.

Останавливаюсь у ее начала, оглядываюсь по сторонам и поддаюсь азарту – сбрасываю рюкзак, сажусь на него и быстро съезжаю вниз. Волшебный, волнующий восторг вырывается хохотом – в последний раз я каталась с горки в компании лучшего друга в двенадцать лет, и он все норовил насыпать мне снега за шиворот.

Впереди темнеют огромные ели, на мохнатых ветвях горланят черные птицы, по утоптанной площадке под ними прогуливается парень в ярко-желтой куртке, голубых джинсах и шапочке на затылке.

А Егора нет.

Поднимаюсь и отряхиваю пуховик, страх снова закрадывается в душу: что если мне писал не Егор?.. Принимаю вправо и осторожно шагаю к елкам, смутная тревога давит в груди.

Я нигде не вижу черного пальто – тут нет никого, кроме меня, ворон и непонятного субъекта, слишком модного и, вероятно, приезжего.

Намеренно отхожу подальше, дую на замерзшие пальцы, натягиваю перчатки и, вцепившись в лямки рюкзака, замираю в ожидании.

За спиной раздается скрип и скрежет ломающихся льдинок.

Резко оборачиваюсь, и сердце немеет от испуга – слишком яркая куртка, слишком броские шмотки… Я впервые вижу этого незнакомца и вырываюсь, но рука с татуировкой ловит мою руку и крепко сжимает. Поднимаю голову и натыкаюсь на насмешливый взгляд черных глаз.

– Ты меня не узнала? – улыбается Егор.

– Блин!.. – выдыхаю, и от неожиданности слабеют колени – если бы не его поддержка, я бы снова села в снег. – Ну ни фига себе!..

Лебедев улыбается еще шире и светлее, и я забываю дышать – все фантазии на тему «каким бы он мог быть» вмиг потускнели перед реальным парнем, которым я сейчас любуюсь.

– Если даже ты не смогла меня опознать, значит, я действительно крут… – Убедившись, что я держусь на ногах, он отпускает меня и зазывно отставляет локоть: – Цепляйся.

Помедлив, принимаю приглашение, и, прижимаясь друг к другу, мы идем по расчищенному полотну тротуара.

Любопытство порождает целый ворох вопросов:

– Это так… непривычно!.. Я бы никогда не подумала… И часто ты так выглядишь?.. – пристаю я, и Егор спокойно отвечает:

– Нечасто. Это Воробей подогнал… Когда он сматывался на сессию, в таком виде я свободно ходил по Центру: в банк заплатить по счетам или там в собес… Ты была права: желтые шмотки еще ни разу не подводили.

Он намекает на далекий жаркий «одуванчиковый» день и нашу игру в невидимок. От солнечных детских воспоминаний покой, доверие и тепло снова согревают сердце – мы оба пронесли их через всю жизнь. Интересно, сохранит ли Егор их в памяти, когда уедет отсюда? Ведь в другой жизни он всегда будет таким: недосягаемым, сногсшибательным красавцем.

От пронзительной грусти наворачиваются слезы.

– Ты вообще на себя непохож… – дрогнувшим голосом начинаю я и незаметно смахиваю со щеки растаявшую снежинку. – Ты словно попал сюда из будущего, того, о котором мечтаешь, и мне теперь кажется, что я совсем не знаю тебя…

Он настороженно прищуривается, но тут же загадочно поводит бровью:

– Тогда давай знакомиться! Меня зовут Егор, и мне… ну, пусть будет девятнадцать. Я живу в Городе – снимаю квартиру для себя и мамы. Учусь по индивидуальному плану на факультете электронной техники. Работаю. А как зовут тебя и чем ты занимаешься?

С сомнением смотрю на него – он только что вдохновенно врал, поразительно четко вжившись в роль, а сейчас ждет от меня того же – приглашает помечтать вслух, примерить на себя жизнь другого человека, и я включаюсь в игру:

– Меня зовут Соня, – озвучиваю то, что раньше было лишь робкими, неясными помыслами. – Учусь в «театралке». Я не блещу талантами, как ты, но на вступительных экзаменах чем-то смогла зацепить жюри. Живу с мамой, братом и отчимом и… ну, я счастлива. А ты?

Мой вопрос, полный отчаяния и надежды, обращен в будущее, я загадываю: если Егор ответит утвердительно, все, что мы нагородили сейчас, волшебным образом исполнится.

– Да, – кивает он, перехватывает мою руку и засовывает ее в карман своей куртки. – Я тоже счастлив. Привет, настоящая Соня!

* * *

Городской водоем – расширенное русло речки, впадающей в большую реку, несущую воды к морю, – почти полностью затянут льдом, лишь в самой середине в полынье плавают две утки со сломанными крыльями.

Мы сидим в обнимку на спинке скамейки и любуемся видами – за рекой начинается поле и посадки вдоль железки, по рельсам которой, тяжело переваливаясь, уходят в сказочные дали поезда…

В разгар рабочего дня здесь безлюдно, лишь девочки с разноцветными ранцами на спинах возятся у картонной коробки, брошенной кем-то у кустов вербы.

– Как я завидую тем, кто в нем… – Егор провожает взглядом пассажирский состав и хлопает по карману куртки в поисках пачки сигарет. – Они могут свалить отсюда. Я много раз представлял, как бы мы жили, если бы отца тогда не обвинили… Думаю, я был бы вот таким, как сейчас – обычным чуваком без проблем. Я бы с первого класса учился в нормальной школе, а не в этом загоне для собак на Заводской.

Он оставляет попытки закурить и опускает голову, перебирая и задумчиво разглядывая мои обтянутые тонкими перчатками пальцы, и, помолчав, признается:

– Я ведь был единственным ботаником в той школе – хилым и забитым. Надо мной издевались, ржали и доставали похлеще, чем сейчас пытаются доставать Королев и его шестерки, но учителям было на все наплевать. У меня тогда была одна развлекуха – мотаться на концерты в Город. Когда появился Воробей, все изменилось. К тому времени и я вырос – из дохляка превратился в человека и давать сдачи уже не боялся. Однажды в сквере на нас наехали отморозки из ПТУ: не понравился им внешний вид Воробья… Вот тогда меня и заклинило – я очнулся, когда морда врага превратилась в кровавый фарш. Остальных без труда загасил Костян. С тех пор на районе нас стали бояться как огня – я подтвердил свой статус сына маньяка. Воробей надоумил меня надеть отцовские шмотки и серьгу: считал, что это жутко концептуально и твоя бабушка не выдержит и обязательно сознается во всем общественности. Но он слишком хорошо думает о людях, витает где-то в облаках и очень далек от реального положения вещей…

Рассказ о страшном детстве Егора вызывает дрожь. Перед глазами возникает приветливое лицо бабушки – лживое и ненастоящее, и жгучий стыд выворачивает душу наизнанку. Покаявшись, она вряд ли облегчила бы Лебедевым жизнь, но загладила бы свою вину – лишь теперь я понимаю, что парень всю жизнь ждал именно этого. Но она так и не признала ошибки.

Зато рядом с ним появился добрый великан Воробей – верный последователь, лучший друг и просто замечательный человек.

И я рядом и люблю всем сердцем.

Придвигаюсь еще ближе и ободряюще улыбаюсь:

– Кстати, как у него идет служба? Он поддерживает с тобой связь?

– Он иногда заходит на свой профиль – где-то припрятал телефон. У него все хорошо: как всегда, фонтанирует больными идеями и придумывает спасательные операции для меня и мамы – одна безумнее другой. Достал, блин. Передавал тебе привет и строил грязные предположения насчет нас…

– И ему передавай привет при случае! – прошу я, и Егор заверяет:

– Обязательно передам…

Маслянистая поверхность полыньи подергивается рябью, утки испуганно выбираются на лед и устремляются к берегу – сотрясая землю, по рельсам медленно проползает нескончаемый товарняк.

– Егор, – сбившись со счета после двадцатого вагона, я решаюсь и задаю давно мучающий меня вопрос: – Почему вы раньше не уехали отсюда? Твоя мама… она ведь не совсем в порядке, так?

Его плечи напрягаются, а пальцы выпускают мои из теплого плена. Отодвинувшись к краю скамейки, он достает из кармана белую пачку и, глядя вслед уходящему поезду, медленно распечатывает ее, с трудом подбирая слова:

– Она… вполне адекватна, просто боится до безумия. Совсем не умеет скандалить и добиваться своего, смирилась, старается лишний раз не отсвечивать, не смотрит в будущее – считает, что нас ничего там не ждет. Мы всегда задыхались из-за проклятого безденежья и обходились малым, не могли позволить себе даже элементарных вещей – какой там переезд… Но сейчас в нашей семье все вопросы решаю я, и мама прислушивается, – он вздыхает, и к небу устремляются облачка белого пара. – В отличие от прожектов Воробья, мой план спасения реален: я коплю деньги, чтобы было куда перевезти маму. Пока их недостаточно, но в Город я мотаюсь не только ради необходимых покупок и развлечений – отвожу заказы, которые нельзя передать по электронке, и… работаю там. В смысле, физически: разгружаю фуры в гипермаркете. Пока неофициально, и платят мало – я малолетка. Но я не боюсь никакой работы и после совершеннолетия в любом случае разберусь со своей жизнью, даже если с умственным трудом не попрет. Я не брошу маму здесь.

Я любуюсь и горжусь им: пока мне внушали, что мир сам падет к моим ногам, пока я смиренно впитывала чужие истины и не смела быть собой, парень, что сидит рядом со мной, несмотря ни на что, шел к своей мечте.

– У тебя все получится. Вы достойны лучшего. Твоя мама достойна… – с жаром убеждаю я. – Когда-нибудь ты приедешь сюда, и все злопыхатели утрутся.

– Вряд ли до них дойдет, Сонь… Посмотри на мою мать – думаешь, за что люди с ней так обходятся? Все эти годы к ней постоянно подкатывали местные мужики – предлагали помощь взамен, сама знаешь, на что. Она, как и в юности, когда ждала отца, отказала им всем. Но все равно чуть ли не со школы слывет главной проституткой в городке. Это уже традиция – весь сброд, считающий себя местной элитой, постоянно лезет к нам, наблюдает за нами, как за зверями в зоопарке, и радуется, что сын маньяка и шлюха загибаются в нищете… Нездоровое развлечение всяких «униженных и оскорбленных» – отвергнутых мужиков и их жен – напиваться и вопить под окнами всякую чушь, гадить в подъезде, кидать камни в стекла. Я бы убил их всех голыми руками или перестрелял, будь у меня ружье.

Руки Егора трясутся, он сует в рот сигарету, чиркает зажигалкой и усмехается:

– Вот поэтому я не люблю людей. Я тупо боюсь их: стадо не может мыслить. Мой отец отличался от других, мать – тоже, и смотри, что с ними сделали! Не твоя бабушка, не нарушения при следствии… Это сделали люди. Представь, что они сделают со мной, если узнают, насколько я другой?! Тут все прогнило. Возьми Полинку из 9-го «В» – вся ее вина в том, что она не может нормально ходить… В отличие от меня, она и мухи за всю жизнь не обидела, но детки, взращенные такими родителями, не дают и ей спокойно жить. Просто потому, что решили: она должна страдать. Но я твердо знаю, что даже в моей жизни еще будет свет. Я пытаюсь внушить ей, что она достойна счастья и не должна верить в версию этих ушлепков. Вот так я действительно меняю все к лучшему. Хоть немного.

«Урод, Урод должен страдать потому, что он – Урод» – голова раскалывается от ядовитых чужих мыслей, когда-то населявших и отравлявших мой мозг; мучительно раскаиваясь, я подвигаюсь ближе и опускаю ее на плечо Егору.

Затянувшись еще раз, он избавляется от окурка, делится со мной мятной жвачкой и обвивает талию теплой рукой.

– Хочешь узнать, почему я не уезжаю отсюда? – тихо спрашиваю я, и Егор кивает.

– Хочу. Тебе ведь так просто это сделать.

– Раньше я не могла бросить бабушку… А теперь… я ни за что не оставлю здесь тебя.

Восемь

Мутное бледное небо розовеет с одного края, утки, смешно переваливаясь, возвращаются к полынье и, словно кораблики, скользят по черной воде.

В полусне я умиротворенно смотрю на них из уютных объятий – после моего признания они стали крепче, хотя Егор промолчал.

Как и в случае с бросившим все Воробьем, он винит себя, но отказаться от меня уже не может – я чувствую это, просто знаю и верю всем сердцем.

Тишина не напрягает, в воздухе витает волшебный привкус надвигающихся праздников, всеобщего обновления, новых начал – предновогодняя атмосфера заразительна.

– Давай встретим этот Новый год вместе, а? – воодушевленно предлагаю я. – Из-за тех событий я никогда не праздновала его. Ни разу.

– Давай, – тихо отвечает Егор. – У нас тоже не принято его отмечать, но я все равно всегда приходил сюда тридцать первого. В единственный день в году, когда здесь красиво… Фейерверки, бенгальские огни, радостный, веселый народ. Можно затеряться в толпе и почувствовать себя частью праздника.

Закрываю глаза и представляю, как нам будет весело вдвоем, мечтаю на всю катушку, ведь с Егором даже реальность становится нереальной – с ним рядом возможно все. Я теряюсь между мирами яви и сна, слушая стук сердца под ухом, с трудом возвращаюсь в меркнущий день и изучаю поразительно реалистичный рисунок на длинных пальцах, лежащих на моей талии.

– А почему ты забраковал планы Воробья? Среди них не было ни одного стоящего? – задаю еще один важный вопрос и слышу, как Егор смеется:

– У него их было много, но… надо знать образ мыслей этого генератора идей! Например, он предлагал прокачать мои способности и устроить здесь армагеддон, обнулив каждого до состояния чистого младенца. Или просто исчезнуть и стать кем-то другим. А еще Воробей уверен, что вот это… – он кивает на незамерзший участок речки, – портал в другой мир, что я могу уйти через него. Клевые планы, да? Говорю же, он в свое время перебрал с киношками и дурью. Я как-то пробовал ему помочь, водил над его башкой ладонью, пока он спал, но после пробуждения ничего не изменилось. Видимо, слишком давно он всем этим увлекается и процесс уже необратим…

Представляю Воробья, на полном серьезе задвигающего такую несусветную чушь, и начинаю хихикать.

– Да, Константин Иванович – большой оригинал! Мне такое даже во сне бы не приснилось!

– Мне тоже! – вздыхает Егор и упирается подбородком в мою макушку, еле слышный приятный запах парфюма вызывает головокружение, веки тяжелеют.

Снег усиливается – белые перья причудливо кружатся и скрывают за рябью унылые, выцветшие дали и уползающие прочь поезда.

Недалеко раздается детский плач, мы вздрагиваем, размыкаем руки и одновременно оборачиваемся на звук – у кустов вербы, склонившись над коробкой, ревет одна из маленьких девочек. Переглянувшись, мы спрыгиваем со скамейки и бежим к ней:

– Что случилось?

Девочка поднимает красное заплаканное лицо и, глотая слова, сбивчиво поясняет:

– Котенок! Мы коробку с котенком нашли – хотели забрать в сарай к Даше и найти ему хозяев… Он сильно замерз. Он умер, кажется!

Рев возобновляется, к нему присоединяются всхлипы и горький плач остальных девочек.

Егор осторожно заглядывает в коробку, хмурится и бледнеет. Я помню, как сильно он любит животных, подхожу ближе – свернувшись клубком, внутри лежит белый котенок, не подающий признаков жизни.

Егор беспомощно смотрит на меня и прячет правую руку поглубже в карман. Он проклинает себя за ненужный, никогда по-настоящему не пригодившийся ему дар, за никчемность и бессилие… Мертвого котенка не вернуть, дети плачут, Егор судорожно выискивает в куртке зажигалку, но застывает и, прищурившись, склоняется над коробкой. Присмотревшись, замечаю, что полосатый хвост котенка чуть заметно шевелится.

– Можешь что-нибудь сделать? – еле слышно спрашиваю я.

– Да.

Он садится на корточки, быстро забирает животное с устланного тряпками дна и гладит, на доли секунды задержав раскрытую ладонь над белой шерстью. Встрепенувшись, котенок поднимается на лапы, и напряженное лицо Егора озаряется улыбкой. Маленькое существо в его руках звонко мяукает.

У меня захватывает дух – только что я снова стала свидетелем чуда. Сердце бешено колотится, а глаза жгут слезы умиления и облегчения.

– Держи! – Егор отдает котенка счастливой девочке. – Он просто спал! Неси его в тепло.

Та моментально прячет котенка за пазуху и удирает в сопровождении галдящих подруг:

– Я же говорила: он устал и уснул! – Они звонко хохочут. – А мы так испугались…

Я обнимаю Егора, чтобы удержаться на ногах от оглушающего, ошеломляющего чувства – это восторг и любовь, но любовь такая сильная, что перед ней меркнет даже солнце.

– Видишь, они не прошли мимо. Значит, у этого городка есть надежда, – пытаюсь шутить, чтобы остаться в сознании.

– Просто этому городу нужен герой! – Егор улыбается, хватает меня за руку и тащит к елям и дальше, к укутанному снегом вождю, у подножия которого лестницу превратили в горку. Он падает и роняет меня на себя – пейзаж приходит в движение, с громким ором и хохотом мы съезжаем вниз, шапка слетает и теряется в неизвестности, ветер свистит в ушах, в открытый рот летят снежинки.

По пути Егор разжимает объятия, я кубарем качусь куда-то прочь и оказываюсь в сугробе.

Унылые картинки замирают, надо мной повисают серо-розовое с желтизной небо с лохмотьями туч и ветви старых деревьев.

Их заслоняет румяное лицо Егора – беззаботная улыбка счастливого мальчишки мгновенно гаснет, глаза темнеют до обжигающей черноты, спокойный и уверенный взгляд до бешеной скорости разгоняет кровь в моих венах.

Мы целовались лишь однажды – под покровом ночи в парке, а потом не было ни одной минуты, чтобы я не вспоминала об этом, краснея и задыхаясь, и не мечтала повторить тот поцелуй.

Сердце тихо трепещет, поверхностные вдохи и выдохи вырываются из груди, я расслабляюсь и закрываю глаза. От прикосновения горячих губ к моим холодным губам день взрывается на тысячи мелких радужных стекляшек.

* * *

Мне уже мало наших телефонных разговоров по ночам и игр в гляделки на переменах – на такой стадии отношений девчонки не слезают с коленей своих парней и каждую свободную минуту прячутся с ними в укромных углах и закоулках.

Для нас с Егором это неосуществимо, поэтому я психую и рычу на невинную, словно овечка, Алену.

В школе царит хаос – итоговые контрольные наслаиваются на репетиции праздничного концерта, где хор нашего класса будет петь песню из «Карнавальной ночи», а Саше как главной звезде достался еще и сольный номер.

Даже самые ярые социофобы под страхом сниженных оценок задействованы в приготовлениях – украшают зал или, заикаясь и обливаясь холодным потом, вынуждены обнародовать свои глубоко скрытые таланты. Стоя между горланящими припев Сеней и Тимуром, я тоже заливаюсь соловьем. Только Егора к общественной работе не привлекают.

Каждый вечер бабушка, пытаясь перехватить мой взгляд, рассказывает о математических успехах ее подопечного и строит далеко идущие планы на мой счет. Отвечаю односложно или совсем игнорю такие разговоры, под любым предлогом сваливая в комнату, где зарываюсь лицом в подушку.

От воспоминаний о поцелуях на снегу кружится голова… Я летаю в облаках. Мечты, перетекающие в дремы и душные сны, прерывают телефонные звонки от мамы или Саши. Нажимаю на сброс: и с этими двоими мне больше не о чем говорить.

Близится страшная дата – в субботу я иду на пустырь с букетом искусственных цветов и банкой голубой краски. Задрав рукава старой куртки, два часа тщательно крашу кенотаф на месте гибели Сони – ее настоящая могила находится на родине деда, недалеко, но зимой там не чистят дороги, прикручиваю проволочные стебли и вслух рассказываю тетке обо всем, что теперь тут творится, и о том, к чему я в последнее время пришла.

* * *

Егор прав, моя бабушка – не абсолютное зло, а всего лишь типичный представитель здешнего общества. Она кидалась на семью Лебедевых только потому, что изначально верила, что его отец способен на такое, а вот «хороший мальчик Андрюша» – никогда. Ведь молва о неподобающем поведении Нади и странностях ее мужа всегда принималась ею за чистую монету. Она и мысли не могла допустить, что люди, о которых ходят такие слухи, могут быть порядочными. Но даже бабушка, воспитывая и промывая мне мозги на свой лад, не опускалась до тех подробностей, что смакуют в нашем городке – о них мне недавно поведал Егор.

Ну а моя мама… Она хорошо устроилась: что бы ни случилось – ее хата с краю.

«Да, жалко, конечно. Но я пройду мимо. Не потому, что не могу помочь, просто кто-нибудь другой сделает это лучше…» – думает она и, утешившись этой мыслью, преспокойно ложится спать. Словом, мама – еще один типичный представитель этого городка, хоть и давно сбежавший отсюда.

Здесь живут праздные и завистливые люди, прочно застолбившие свой кусочек места под солнцем и до жути боящиеся лишиться его. Время уходит, и они уже давно ни к чему не стремятся. Нападая толпой на непохожих, иных, каждый мнит себя частью общности, верит, что вершит правое дело и очищает мир от всякой заразы.

А несогласные просто молча стоят в сторонке, чтобы народный гнев ненароком не обратился на них. Как когда-то стояла и я.

Саша – представитель нового поколения, достойная смена, наверное, еще и поэтому его так любят и ценят в городке…

Вот он усиленно репетирует, бренчит на гитаре посреди сцены, загадочно завесившись светло-русой челкой. Это всегда безотказно действует на девчонок, о чем он прекрасно осведомлен.

Зал украшен мишурой, в потолок упирается мигающая гирляндами елка.

Под жидкие аплодисменты фанаток Саша раскланивается, и на подмостки сгоняют нас – остальную серую массу. Музрук включает фонограмму и вдохновенно дирижирует, но Сеня запевает раньше, чем окончательно сбивает и без того нестройный хор.

Невидящими глазами пялюсь на расплывчатые огоньки и думаю о Егоре – после репетиции нам предстоит еще один урок, значит, он не мог уйти домой.

Скорее всего, в тишине и одиночестве облокотившись на пыльный подоконник, он сейчас курит на пожарной лестнице. Все нежелательные элементы еще минимум полчаса проведут здесь, и мы сможем спокойно провести время вместе… Ох, какая это роскошь для нас!

Мучительно закашливаюсь, приняв скорбный вид, выхожу из строя и плетусь к музруку – она вопросительно поднимает брови.

– Что с вами, Наумова?

– Горло! – хриплю я. – Петь больно. Кажется, я простыла.

На взмокший лоб опускается холодная жесткая рука.

– Хм, похоже на то. Идите в медпункт.

Пулей выбегая из зала, я чувствую скользнувший по щеке внимательный взгляд холодных синих глаз, но Саша остается сидеть на месте в окружении восторженных девятиклассниц.

* * *

Пустые школьные коридоры похожи на нескончаемый лабиринт из фильма ужасов – того и гляди из-за угла или ниши выскочит зомби и двинется на меня, размахивая руками… По спине бежит холодок, и я ускоряю шаг – слишком долго мы с Егором обсуждали ночью фильм «28 дней спустя» и ему подобные.

Бесшумно крадусь к железной двери, оглядываюсь по сторонам, дергаю за ржавую дужку и оказываюсь в нашем секретном, покинутом всеми мире.

Егор, прислонившись спиной к стене, затягивается сигаретой, бросает окурок под ноги и давит его подошвой ботинка – он не выдает никаких эмоций, только глаза вспыхивают черным огнем.

В безотчетном стремлении спрятаться от реальности я подхожу ближе, бешеный восторг и любовь снова накатывают огромной волной – чтобы устоять на ногах, приходится вцепиться в форменный пиджак и повиснуть на плечах Егора. Он обнимает меня, кладет подбородок на макушку. Мы стоим молча, покачиваемся и дрожим.

Мысли жужжат в голове.

Я хочу быть с ним и готова кричать об этом.

Знаю, он оберегает меня от возможной реакции общества. Знаю, мне придется несладко. Но в конечном итоге это никак не отразится на мечте Егора и моей мечте, ведь она далеко за пределами этого городка. Мы не делаем ничего плохого.

Я готова принять последствия своего выбора.

– Егор, давай признаемся! – выдыхаю я ему в шею. – Я тебя люблю. Давай прямо сейчас решим, кем мы отсюда выйдем.

Зажмуриваюсь и, чтобы подавить грохот подступившего к горлу сердца, считаю до десяти. Если я выйду отсюда девушкой Егора, стану изгоем, объектом издевательств, насмешек и слухов. Если я выйду отсюда девушкой Егора, бабушка выставит меня из дома. Плевать. Если я выйду отсюда девушкой Егора, это будет любовь на полную катушку. Это будет Любовь.

Я жду ответа, но он молчит.

Решаюсь взглянуть на него и поднимаю голову, и в этот момент его губы накрывают мои. Он целует меня долго и настойчиво, лишая всякой воли, мыслей и страхов. Его руки гуляют под белой блузкой, а мои ладони, отдельно от закоротившего разума, уже нашарили и гладят его шрамы.

Он отстраняется и, тяжело дыша, шепчет:

– Задолбало ныкаться. Задолбало, что я не могу на людях обнять тебя, что не могу дать по щам Королеву. Задолбало быть Уродом. Но нам нельзя, Сонь. Тебе нельзя. Прости.

Я вижу в его глазах дикую усталость и боль, собира-юсь убеждать, уговаривать и спорить, но скрежет за дверью, посторонняя возня и скрип ржавых петель молнией пронзают затуманенное сознание, и я застываю на месте.

Егор резко толкает меня к стене и взлохмачивает мои волосы.

– Ори! – быстро приказывает он.

И я ору от ужаса, потому что вижу за плечом Егора перекошенное яростью серое лицо Саши.

Семь

Егор пристально смотрит мне в глаза, отступает назад и мгновенно меняется: превращается в жуткого, ненормального Урода с наглой ухмылкой и непонятными намерениями.

Я отшатываюсь в сторону. Ноги дрожат.

Стиснув зубы Саша оценивает ситуацию – на щеках проступили багровые пятна, от нервного тика дергается бровь.

– Ты че тут с этим утырком делаешь? – сипит он, вперив в меня бешеный взгляд.

Я собираюсь ответить – честно и правдиво, но голос подводит.

– Королев, твоя баба? – перебивает Егор, развязно растягивая слова, и отмороженно скалится. – Она у тебя кремень. Не дала…

Он не успевает договорить, потому что ловит удар в скулу и следом под дых, хватает ртом воздух и сползает по стене вниз.

Меня парализует – мозг отказывается воспринять то, что фиксируют органы чувств.

Саша наклоняется, вновь заносит кулак, бьет Егора под ребра и отскакивает, намереваясь добить его ногами – тот не успевает встать…

– Хватит, остановись! – горло дерет, но я не слышу собственного крика – в ушах шумит, от головокружения и слабости подкашиваются коленки.

Я бросаюсь на Сашу со спины, обхватываю широкие, твердые как камень плечи, но он рывком разводит руки и, матерясь, отшвыривает меня. С глухим звуком приземляюсь на холодный бетон, но не чувствую боли – быстро поднимаюсь, нашариваю перила и восстанавливаю равновесие. Время замедляется, становится вязким – я вижу все в деталях и остро осознаю происходящее, но ничего предпринять не могу.

Тупо хлопая ресницами, замечаю, как Егор одними губами шепчет мне:

– Не светись! – И Королев пинает его в живот.

Внутренности сворачиваются в тугой кровоточащий болезненный ком, свет, поморгав, гаснет.

– Саша! – Я прихожу в себя от собственного визга. – Перестань, пожалуйста! Директор узнает, и тебе конец!

И он замирает.

Этих секунд хватает для того, чтобы подбежать и вцепиться в его рукав.

– Саш, спокойно! – Я заглядываю в налитые кровью глаза и заискивающе улыбаюсь. – Ты все неправильно понял. Он пошутил так! Неудачно… Мне плохо стало, и я зашла сюда подышать. А… Лебедев… ну, он тут был. Мы просто разговаривали. Пойдем отсюда!

Боковым зрением замечаю, что Егор, опираясь ладонью о стену, с трудом встает на ноги и усмехается окровавленным ртом. Я стараюсь не смотреть на него, чтобы снова не потерять сознание, борюсь с нехваткой воздуха, слабостью и чудовищной дурнотой.

Саша напряжен, словно превратился в деревяшку, его взгляд совершенно пуст – кажется, он вообще не слышит, что я ему плету, но позволяет вытолкать себя в коридор через распахнутую сквозняком дверь.

А за ней собралось полшколы…

Притихшие, офигевшие одноклассники пялятся на меня как на призрак, их удивление граничит с шоком: Соня Наумова была наедине с Уродом, Королев внезапно слетел с катушек… Они пока не в состоянии объяснить то, что видели, – не ржут и никак не комментируют инцидент.

Саша дергается, нервно поводит шеей – он в любую минуту готов сорваться и ломануться назад, но, громко охая, великовозрастных детишек локтями расталкивает завуч, пожилая худощавая тетя. Поправляя очки, она на весь коридор возмущается:

– Что за сборище? Кто открыл дверь? – Цокая каблуками, завуч устремляется к лестнице и натыкается на показавшегося в проеме Егора. – О боже мой! Лебедев, Королев, вы опять? Оба к директору. Живо!

* * *

На уроке меня трясет, перед глазами роятся мушки, дурнота усилилась и подкатывает к желудку, ноют ушибленные локти и колени, по венам бегает ток. Я не слышу учителя и не понимаю смысла даже самых элементарных слов.

Саши и Егора все еще нет.

«Как он? Может, ему нужна помощь? Господи, как я могла так подставить его…» – всхлипываю и незаметно стираю слезу, упавшую на чистый лист раскрытой тетрадки.

Я была осторожна… Могу поклясться: никто не шел за мной! Так как, черт возьми, Саша нас нашел?

Отчаянно надеюсь, что этого придурка справедливо накажут за учиненную им расправу, ведь все видели, как он бил Егора, а директор еще в сентябре обещал применять жесткие меры к зачинщикам драк на территории учебного заведения.

Карандаш ломается надвое в дрожащих пальцах и отлетает на Аленину половину парты.

– Вы поругались? – склоняясь ко мне, заговорщицки шепчет она.

– Чего? С кем? – не врубаюсь я, и она снисходительно улыбается.

– С Сашей, с кем же еще? Ты слиняла из актового, а он полчаса тебя искал, даже в женский туалет заглядывал! Ну я и сказала, что ты часто трешься у запасного выхода. Ты ведь там куришь? Не бойся, этого я не стала говорить…

Она торжественно заправляет за уши волосы, видимо, ощущая себя частью чего-то исторического, из ряда вон выходящего. В кои-то веки она обратила на себя внимание Королева и думает, что уделала меня.

Еле сдерживаюсь, чтобы не наброситься на нее и не придушить: вот кто рассказал Саше о пожарной лестнице!.. Из-за этой набитой дуры Егор пострадал!

Да и я не лучше, старалась не спалиться перед Сашей и даже подумать не могла, что каждый шаг Сони Наумовой – давно утратившей корону школьной королевы – до сих пор ревностно отслеживают скрытые фанатки и прочие «доброжелатели».

– Почему ты была с Уродом? Он затащил тебя туда силой? – пищит Алена и предусмотрительно отодвигается к окну.

– Ты совсем больная? – взвиваюсь я и сжимаю кулаки. – Такая версия могла прийти в голову только тебе!..

Три десятка любопытных лиц как по команде оборачиваются, и физик делает мне замечание.

Алена затыкается и обиженно сопит.

* * *

Саша возвращается только к концу занятия – спокойный как удав, и Сеня и Тимур, забив на присутствие учителя, пристают к нему с расспросами:

– Слышь, Санек, а Урод куда делся?

– Домой отпустили, – хмыкает он, с грохотом отодвигает свой стул, садится и бросает на меня многозначительный взгляд. Этот взгляд не сулит ничего хорошего – так коты смотрят на замученных до полусмерти птичек, перед тем как в последний раз впиться в них когтистой лапой, и мне стоит огромных усилий не показать, насколько сильно я напугана.

Как можно беззаботнее улыбаюсь некогда лучшему другу и пожимаю плечами.

Голова разрывается от боли.

Егор, скорее всего, уже добрался до Заводской – это хорошо. Выходка Саши не останется безнаказанной – теперь-то он уж точно больше не посмеет нападать на нас в школе. Только вот тайный ход окончательно рассекречен и заперт – сразу после скандала туда направился завхоз с молотком и гвоздями и приколотил поверх железной двери доску.

* * *

Никогда я еще не переживала за кого-то настолько сильно – забываю дышать, не чувствую стука сердца, а в венах стынет кровь.

Егор велел мне не светиться и принял удар на себя, отвел от меня Сашины подозрения, но до предела усложнил свою и без того нелегкую жизнь. Только теперь я воочию увидела то, о чем он столько раз предупреждал…

Зависаю в пространстве в судорожных поисках выхода и не нахожу его: малышня, толкаясь, бежит к гардеробу, в фойе зажигаются разноцветные огоньки гирлянд, за окном стеной валит снег, надежно скрывая оставленные на дорогах следы.

Сжимаю и разжимаю пальцы, разглядываю хрупкие, никчемные, слабые кулаки и плетусь к дверям. Телефон, полностью разряженный исходящими звонками в пустоту, оттягивает карман.

Кто-то быстро приближается ко мне и хлопает по капюшону куртки так, что тот оказывается на моей голове и закрывает обзор, оставляя в поле зрения лишь елочки досок под ногами. Быстро сбрасываю его и поднимаю взгляд – Саша преграждает мне путь и, сражая запахом парфюма с нотками плесени, криво улыбается:

– Короче, он хотел че-то там сделать с тобой, и я тебя спас…

– Чего? – Я шарахаюсь назад, всей душой понимая киношную Сару Коннор, повстречавшую Терминатора, но тут же беру себя в руки. – Мне плохо стало, Саш. Я вышла туда, где потише… зря ты кидаешься на людей – мы разговаривали, и все…

На мои плечи опускаются жесткие ладони и больно давят, Саша наклоняется и смотрит в упор.

– Говорю же: я спас тебя. Это официальная версия, усекла?

Я молчу, от страха все в груди покрывается инеем.

– Никому больше не говори, что ты с ним там типа «разговаривала!» – поясняет Саша, и я вдруг понимаю, что за картину он увидел на лестнице и каким перед ним предстал Егор. – Понимаю, Сонь, ты добрая, но не заступайся в ущерб себе за всякое говно! Ты легко отделалась потому, что я вовремя успел. А где гарантия, что в следующий раз он не затащит тебя или кого-нибудь другого в безлюдное место и не нанесет двадцать ножевых ранений, как его папочка? О теть Гале подумай, дура!

Тщательно подбирая слова, пытаюсь гнуть свое, но с куртками наперевес к нам подгребают Сеня и Тимур, и Саша переключается на них.

– Пацаны, Урод сваливал через пожарную лестницу. Значит, дальше сто пудов шел на пустырь – оттуда до Заводской можно без палева пройти вдоль железки. Завтра утром встречаем его на пустыре. Если не появится, значит, кто-то его предупредил… – Он подмигивает мне и, слегка задев плечом, проходит мимо. Верные «оруженосцы» следуют за ним.

Животный ужас выбивает кислород из легких, в глазах темнеет, и я приваливаюсь к стене. Из-за тумбы с зеркалами до меня долетает громкий взволнованный шепот:

– Слышали, Урод Наумову на лестнице зажал и огреб от Королева. Директор сначала наехал на Санька из-за этого шлепнутого. А потом узнал, че там на самом деле было… Наумова, говорят, уже почти голая была, орала и вырывалась.

Снова слухи – ядовитые, глупые и лживые – ползут и сбиваются в змеиный клубок. Идиоты, их распространяющие, не знают ровным счетом ничего, не знают меня и Егора, но уже пустили в ход свои длинные языки…

Хочется закрыть глаза и умереть. Или завладеть талантом Егора, пройтись по коридору, прикладывая ладонь к пустой голове каждого из комментаторов, и превратить их в пустое место.

Гордо выхожу вперед, и девахи из параллельного класса резко теряют дар речи. Я раздумываю над остроумным ответом, но чей-то голос окликает меня из фойе:

– Соня! Наумова! – Вздрогнув, я оборачиваюсь: Мария Васильевна, стоя у приемной директора, машет мне рукой. – Задержись на минуточку… Павел Петрович хочет побеседовать с тобой.

Шесть

За десять лет обучения в школе я ни разу не была в кабинете директора. Потупившись под его пристальным взглядом, внимательно рассматриваю белые паруса сувенирного кораблика, запертого в бутылке, статичный метроном, тыльную сторону деревянной фоторамки, незатейливый окружающий интерьер.

В старых оконных рамах завывает ветер, блестящая мишура, развешанная под потолком, колышется и мерцает.

Три пары встревоженных глаз следят за мной – классная, завуч и собственно директор, молчат уже целую вечность.

К гадалке не ходи – сейчас будет допрос об обстоятельствах драки. Саша для того и ознакомил меня с «официальной версией», чтобы она не расходилась с моей, иначе ему несдобровать.

Но наши версии ни за что не совпадут!

Есть лишь одна загвоздка – моя класснуха до сих пор очень близко общается с бабушкой… Что ж, значит, сегодня та будет очень удивлена.

Поднимаю взгляд и смиренно жду своей участи.

– Итак, Соня, скажи нам, – осторожно начинает завуч, ее теплая улыбка, мимика, поза – все призвано вызвать доверие. – Лебедев действительно приставал к тебе? Я настаиваю, Павел Петрович, что это – серьезный повод…

– Да вы что?! Все было не так! – Я вздрагиваю и ошалело смотрю на дипломированных педагогов – уж они-то должны разобраться во всем, трезво и справедливо оценить ситуацию!..

– Что же ты делала на лестнице? – Она хмурится. – Как ты вообще там оказалась?

– Мне стало нехорошо. Я вышла подышать. Мы просто разговаривали, – повторяю как заведенная, ища в лицах взрослых хоть намек на понимание, но вижу лишь сомнение и нежелание верить мне.

– Соня, ты разговаривала с Лебедевым? – закашливается класснуха.

– Ну да…

– София, можешь сказать нам правду, не бойся, даже если он запугивал тебя! – вступает в беседу директор, совсем молодой человек, всеми силами стремящийся выглядеть весомее и солиднее в глазах более опытных коллег.

– Никто меня не запугивал, поймите! – втолковываю я. – Королев сказал неправду!

– Соня, Лебедев признался, что из-за сложившихся неприязненных отношений затащил тебя на лестницу…

Осознание, что Егор, прикрывая меня, готов отказаться даже от мечты, вызывает шок. Я хлопаю глазами – полированные полочки с вымпелами, грамотами и кубками трогаются с мест и уплывают…

– Расскажи, Наумова. Не нужно бояться… – в голосе Павла Петровича слышится надежда, что я все же опровергну самооговор Егора, и, смело глядя на класснуху, я почти кричу:

– Мы с ним давно дружим!.. Стояли, общались – это ведь не преступление?! А Королев ворвался и… озверел.

– Кто ударил первым? – уточняет директор, и я правдиво докладываю:

– Саша. Егор вообще ему не отвечал, вы же видели обоих! – Но класснуха перебивает меня:

– Возможно, он просто не разобрался? – Она приподнимает бровь и елейным голоском напевает: – Павел Петрович, Королев – импульсивный, но неплохой мальчик. Справедливый и добрый! Никогда не отказывает в просьбах – сколько раз школу на соревнованиях выручал! Лебедев ведь, как это сказать… своеобразный. Ну, согласитесь, он асоциален! Несмотря на блестящую успеваемость, этот парень – наша головная боль! Лично я опасаюсь его и не знаю, что он может выкинуть в следующий момент…

– Согласна! – вторит завуч и кивает, как китайский болванчик. – Все учителя солидарны с вами, Мария Васильевна! Лебедев ведет себя вызывающе и нагло, возможно, спровоцировал драку и сам же пострадал.

– Он не асоциален и никого не провоцировал! – ору я, от омерзения к глупым теткам тошнит. – Разуйте глаза!..

Так оно и есть, Саша и на этот раз выйдет сухим из воды. Иначе и быть не могло: никто в городке никогда не встал бы на сторону кого-то из Лебедевых, зато моему бывшему другу здесь позволено все.

Меня тихо выпроваживают за дверь и закрывают ее прямо перед носом.

Устало опускаюсь на скамейку в фойе и, чтобы не вернуться в директорскую со скандалом, сбрасываю сменную обувь и напяливаю ботинки.

Идти к ним за справедливостью было глупо. Егор прав: не стоит даже пытаться ее искать.

Но я хотя бы спасла его, подставившегося из-за моей дурости, от исключения!

С содроганием вспоминаю Сашины слова – завтра Егор может пострадать еще сильнее.

И мне срочно нужно спасти его еще раз.

* * *

В гостиной тишина и полумрак – снаружи окна наполовину замело снегом. Даже стены этой мертвой, изолированной от негатива квартиры не избавляют от ощущения неотвратимо надвигающейся беды – здесь все вдруг стало каким-то другим, чужим, посторонним, словно я перепутала дом или подъезд и ввалилась не туда.

Пролетаю в комнату, бросаю на пол пуховик и рюкзак, достаю из тумбочки зарядник, разматываю провод и подключаю его к сети. Телефон оживает в моей ладони, и беспрерывное жужжание оповещений о пропущенных звонках сменяется протяжным звуком входящего, на экране высвечивается цифра «0».

– Алло! – Я падаю на колени и кричу в трубку. – Егор, ты как?! Ты совсем с ума сошел?! Ты что директору нагородил?!

– Жить буду… – спокойно отвечает он. – А что я должен был ему сказать? Что мы встречаемся? При класснухе и этом утырке Королеве?

На линии воцаряется тишина, на миг нарушенная лишь щелчком зажигалки.

Я чувствую, что задыхаюсь: состав воздуха в этой комнате, в этом жилище, в этом городке больше не подходит для моих легких.

Единственная оплошность с моей стороны привела к ужасным последствиям. Если бы я в полной мере осознавала, в какой реальности живет Егор, не стала бы с упорством маньяка лезть к нему и усложнять его и без того нелегкую жизнь.

– Прости меня! – Соленые слезы разъедают глаза. – Прости меня, пожалуйста. Я подвела. Все получилось как в дурацком кино!

– Это ты меня прости, – глухо говорит Егор, и я слышу, как он затягивается сигаретой. – Сильно тебя приложил этот урод?

– Жить буду, – повторяю за ним в попытке пошутить, но шепот прерывается непроизвольным всхлипом – даже не проверяя, можно с уверенностью сказать, что на коленях и плечах проявились синяки.

В трубке повисает молчание; тикают часы, метель выламывает рамы, на кухне что-то нашептывает радио, нудно капает вода из неплотно закрытого крана.

Холодок забивается за шиворот – Егор снова собирается отстраниться, из соображений моей же безопасности бросить меня и пробиваться в одиночку. Он всю жизнь будет помнить мои сегодняшние слезы, мучиться и никогда их себе не простит.

Он прав по всем статьям, но без него, в пустоте, я не смогу прожить больше ни дня. В последние месяцы я держусь лишь благодаря мыслям, что он есть где-то, что его улыбка сияет только для меня, а мое сердце бьется только для него.

– Сонь, пока у тебя все окончательно не пошло по… – к моему ужасу, решается он, и я заглушаю его неуверенный голос громкой болтовней:

– Егор! Хватит. Я с тобой! Знаешь, меня тоже вызывали к директору… Тебе ничего не будет – я всем рассказала, что мы просто разговаривали. Директор поверил, но за Сашу вступилась Мария, и завуч ей подпела. Его тоже не станут наказывать.

– Ты совсем больная?.. – беспомощно стонет Егор. – Ты вообще соображаешь, что делаешь?!

– А ты? Думаешь, я приму твои жертвы и буду наблюдать, как ты рискуешь из-за меня лишиться всего, чего достиг? – Вытираю ладонью слезы со щек и вслушиваюсь в тишину и помехи. – Егор, утром Королев и его дружки будут караулить на пустыре – они при мне договаривались об этом в раздевалке. Не приходи завтра в школу, я умоляю тебя!

Дрожащими пальцами тереблю край клетчатой юбки и жду, его молчание становится пугающим.

– Кто еще знает? – наконец на выдохе спрашивает он.

– Там были только они. И я.

– Я понял, – отзывается Егор, – ладно. Давай пока переждем – в школе больше не смотри в мою сторону, я тоже не буду. Мы не друзья, понятно? Если кто-то будет лезть с расспросами, своди все к шутке – говори, что Урод пытался подкатить, но двух слов связать не смог. Договорились?

– Да, – киваю в ответ, хотя он не может меня видеть; на душе скребут кошки – слишком уж странным вышел наш разговор, и я жалею, что не могу влезть в его наглухо закрытые мысли. – Хорошо…

– Ну и хорошо! – усмехается он. – Увидимся. Пока!

* * *

В стерильно чистой кухне пью чай из Сониного бокала с зайчиками и понемногу успокаиваюсь: Егор предупрежден и хотя бы на ближайшие сутки в безопасности. Конечно, прогуливать школу – не выход, но за это время можно его найти.

В прихожей щелкает замок, загорается тусклый желтый свет, и я с удивлением взираю на то, как бабушка, впервые на моей памяти, прямо в сапогах шагает по коврам. Кошусь на время – она вернулась на два часа раньше – не иначе, забила на своих умненьких подопечных.

Роняя с воротника и рукавов капли растаявшего снега, бабушка направляется на кухню, холодные неживые ладони накрывают мои щеки, и она кричит:

– Соня, мне Машенька позвонила… Что произошло? Он тебя обидел? Скажи мне правду, Соня!

Ну конечно же, Мария Васильевна не удержала язык за зубами – позвонила бывшей коллеге и доложила о сегодняшнем происшествии.

Мотаю головой и высвобождаюсь из ее захвата.

– Да какую правду? Я сегодня ее уже в тысячный раз рассказываю… – флегматично заявляю я, задавив в зародыше жалость, и торжественно смотрю в серые настороженные глаза за запотевшими линзами очков. – Я разговаривала с Егором Лебедевым, а Саша как бешеный прискакал и начал его бить.

В шоке бабушка опускается на свободный табурет и бледнеет.

– Как ты могла разговаривать с ним?

– А почему нет? Он что, не человек? – Хочется сбежать и спрятаться, но я пересиливаю себя и наблюдаю за реакцией бабушки.

– Нет! – взрывается она. – После всего, что он сделал…

– А что он сделал? – допытываюсь, и бабушка поджимает губы.

– Ты это нарочно… – бубнит она себе под нос, снимает очки и старательно протирает стекла уголком шарфа. – Никогда не думала, что с тобой будет настолько тяжело. Соня такой не была…

– Ну так я – не она, – замечаю между делом и откровенно наглею: – А Егор классный.

Я тут же становлюсь свидетелем шоу со скачком давления – смиренно приношу тонометр и таблетку, наливаю воду в стакан, ухожу в комнату и, схватив ноутбук, валюсь на кровать.

Самый ужасный день в моей жизни сменяется полным неизвестности вечером и черной густой ночью, наполненной навязчивыми, дурными снами.

Впервые за долгое время звонок Егора не прерывает их.

* * *

В окнах жилого дома напротив мигают разноцветные гирлянды, в двойных стеклах, отделяющих кабинет от унылой улицы, отражаются дрожащие огни длинных розоватых ламп – утренние сумерки рассеиваются, звенит звонок на урок.

От чудовищного недосыпа мутит и знобит, но на душе радость и покой – место Егора пустует, а Саша и его дружки выгружают на парты учебники. Довольная улыбка Чеширского кота и задорное подмигивание долетают до меня с соседнего ряда – Королев пребывает в прекрасном расположении духа.

Раскрыв тетрадку, старательно переписываю в нее задачу по химии и думаю над решением, не обращая внимания на скрип двери и легкий ветерок, промчавшийся по классу.

Реагирую лишь на вопрос учительницы: «Лебедев, что с вами?» – поднимаю голову, и в глазах темнеет.

Он все же пришел…

– Упал, – пожимает плечами Егор и проходит к своей парте.

Я вижу кошмарные синяки, ссадины и свежую кровь под распухшим носом и накрываю ладонью рот, чтобы не закричать.

Весь день Егор, низко склонившись над партой, что-то выводит на вырванном листке или, уронив голову на руки, спит, не давая никому возможности пялиться на его разбитое лицо.

– Урод… маньяк поехавший! Извращенец! Псих! – шипят со всех сторон, но он не реагирует на издевательства.

А Саша смотрит на меня как-то чересчур задушевно и задумчиво…

Поморщившись и моргнув зудящими от слез глазами, корявым, невнятным почерком пишу решение, и догадка – простая и очевидная – заставляет вздрогнуть.

Если бы Егор не пришел, на пустыре могла оказаться я…

Но я прошла проверку Королева на вшивость и снова вхожу в круг доверенных лиц.

Я в безопасности только потому, что Егор опять подставился.

– Говорят, это Саша постарался! – делится соображениями Алена и картинно вздыхает. – Слава богу, он наказал этого маньяка! Не верю, что ты по доброй воле могла оказаться наедине с Уродом…

Хочется врезать ей, но я из последних сил терплю.

* * *

После занятий Егор вешает на плечо рюкзак, спускается по общей лестнице, забирает пальто и демонстративно идет к основному выходу.

Стоя в уголке, Полина из девятого долго смотрит ему вслед и беззвучно плачет…

Беспомощно сжимаю кулаки и делаю шаг в иррациональном порыве догнать его, молча взять за руку и гордо пройти рядом, пока вокруг рушится весь гребаный мир, но замечаю, что Саша и его штурмовики переглядываются и, попрятав телефоны и застегнув молнии, одновременно срываются с подоконника.

На ходу придумывая повод, я преграждаю им путь.

– Саш, подожди! – Дергаю рукав куртки и заглядываю в обманчиво безмятежное лицо. – Надо поговорить. О том, что ты мне предлагал… Ну, помнишь?

Темные брови удивленно взлетают вверх, остекленевший взгляд становится осмысленным, насмешливым, пристальным и сальным.

– Помню, – кивает Саша и, потоптавшись, дает отмашку Сене и Тимуру. – Отбой на сегодня. Домой валите.

Пять

На самом деле нет у меня никакого плана – просто хочу, чтобы Егор без происшествий добрался до дома. Моя семья, мои друзья, мое окружение и мой не знающий пределов эгоизм принесли ему столько горя, что мне никогда не искупить вину. Я всю жизнь буду помнить его разбитое лицо, взгляд усталых темных глаз, светлую, как солнце, улыбку и слезы одинокой девочки Полины, которую он так старается защитить.

Отчаянная, обжигающая ясность встает в полный рост: мы не продержимся даже до возвращения Воробья. У нас слишком мало сил для того, чтобы противостоять этому миру. Я не смогу каждый раз отвлекать Сашу, а Егор, из раза в раз намеренно попадаясь его банде, просто погибнет из-за меня.

Он был тысячу раз прав, отталкивая от себя людей.

Я почти сломала жизнь своему парню – его мечта вот-вот станет неосуществимой, ведь жители городка лишний раз убедились, что «яблоко от яблони недалеко падает», что Лебедев-младший – тоже маньяк, и это окончательно развязало Саше руки. Все вышло из-под контроля. Что теперь я могу предпринять? Перестать есть? Капризно разбить светильник? Молча наблюдать, как Егора убивают, и вместе со всеми делать вид, что ничего не происходит? А потом просто свалить к маме в Город и жить-поживать, прятать глаза, вздыхать, плакать по ночам о несбывшемся и притворяться, что ни при чем?..

* * *

Вьюга сменилась сопливой оттепелью, в лицо дует ветер, оставляя на щеках влажный след, ставший рыхлым снег налипает на подошвы и превращает каждый шаг в борьбу с гравитацией.

Но притихший городок все равно ждет зимней сказки, никакая слякоть не может помешать надвигающемуся торжеству – в витринах и окнах домов моргают гирляндами елки, из проезжающих автомобилей раздаются новогодние песни, нарядная женщина, пробегающая мимо, наверняка спешит на корпоратив.

Саша, высокий, широкоплечий, сногсшибательный и странно тихий, идет рядом со мной по поплывшему тротуару.

Еще какой-то год назад в этот день мы украшали у него дома пушистую, пахнущую лесом ель, и причастность к запретному празднику, его сияющие глаза и улыбка вызывали в груди томление первой влюбленности. Он был для меня единственным другом, защитником, проводником в большой мир, куда не отпускают маленьких девочек. Если бы бабушка знала, сколько помоек, перелесков и оврагов мы исследовали, пришла бы в ужас… Мое будущее было завязано на нем.

И вот оно снова зависит от Саши: если я сдамся их отмороженной троице, предам Егора, вся оставшаяся жизнь будет полна сожалений и страхов, а если разделю с любимым проблемы, лучшее все же возможно. Мне нужно остаться человеком и не превратиться в подобие бабушки и мамы!

Я намерена просить Сашу не трогать Егора.

Надежда на то, что он прислушается ко мне, призрачно мала, но это все же больше, чем ничего.

– Пойдем ко мне? – предлагает Саша. – Мать дома. Она давно тебя в гости зовет.

Я вздрагиваю и качаю головой:

– Нет. Давай лучше прогуляемся, сегодня тепло!

– Давай… – Он пожимает плечами и уверенно шагает вперед.

Мы бесцельно мотаемся по пустым, до боли знакомым дворам Микрорайона – каждый закоулок, тайком от бабушки, мы вместе излазили в детстве, и воспоминания делают Сашу сентиментальным. Улыбаясь широко и светло, он вспоминает приколы из прошлого и заразительно смеется. Вот в такого Короля влюбляются девочки, но чудовище, отшвырнувшее меня на лестнице, прячется где-то в глубине его безмятежных синих глаз.

– Да, весело было. Особенно когда ты меня от собак на пустыре отбил! – Я стараюсь поддержать беседу, но руки дрожат.

– Ни одна собака к тебе до сих пор не суется – знает, с кем будет иметь дело! – Он многозначительно оглядывает меня, напоминая, почему все еще теряет со мной время.

– Это тебя уже давно не касается! – отрезаю я.

Саша замедляется и прищуривается:

– Да ладно?

Задыхаясь под его пристальным волчьим взглядом, я пячусь назад; неосторожные, глупые, опасные, но честные слова срываются с губ облачками пара:

– Саш, ты – мой друг. Лучший друг, с самого детства. Ты мне как брат… – Я опускаю голову и рассматриваю ребристые следы, оставленные резиновыми подошвами в сочащемся водой ледке. – Одно время ты мне реально нравился – я даже похудела ради тебя на десять килограммов и чуть не заработала истощение, а ты даже не заметил…

Саша ждет продолжения, и я тихо пищу:

– Но сейчас все прошло. Я подумала и хочу дать тебе ответ. В общем… я не могу. Не могу с тобой быть. Это мое окончательное решение. Прости!

Смело смотрю в его лицо – по нему скользит тень, но миг спустя Саша лишь лучезарно улыбается:

– И ты меня прости, Сонь. Я выпил тогда. Сама знаешь, стоит употребить, и тормоза слетают. Ну, ты мне нравишься, конечно… Как человек. Не больше.

От облегчения еле держусь на ногах, отворачиваюсь и снова трогаюсь с места, мой друг плетется рядом.

– Саш… отстаньте от Лебедева, – прошу я, осмелев. – Дайте ему доучиться, и он свалит отсюда. Все. Все эти сплетни – фигня редкостная. Не приставал он ко мне никогда…

– А че ты за него впрягаешься? – интересуется Саша между делом, стягивает зубами перчатку и, расстегнув куртку, запускает руку во внутренний карман. Он извлекает из него плоскую фляжку, скручивает пробку и демонстративно вливает в себя коричневое пойло с тошнотворным запахом.

– Ну… рано или поздно из-за него тебя исключат… – мямлю, застывая, как кролик перед удавом. – Серьезно, Саш, хватит уже. Пожалуйста. Не могу видеть, как вы истязаете человека ни за что. Кстати, с убийством моей тетки вышла мутная история, его отец никого не убивал…

– Это Урод тебе плакался, да? Прямо на лестнице? – странно ухмыляется Королев, и паника сквозняком холодит грудную клетку. – Каждый раз, когда ты туда бегала?

Я немею от испуга.

Вокруг ни души, лишь на столбе громко каркает серая ворона, ветер, скорбно завывая, раздирает по швам тонкий металлический забор. Справа, в нескольких метрах, зияет дыра – прямой ход к пустырю, впереди, слишком далеко – последняя пятиэтажка и поле. Я слышу возню и шаги и резко оглядываюсь: за моей спиной смыкаются широкие плечи Сени и Тимура, Саша вырастает с другой стороны и перекрывает путь к спасению.

– Прогуляемся до пустыря, Сонь? Там ведь Урод еще много чего тебе «рассказывал»? – тем же безмятежным тоном предлагает он и швыряет меня к дыре в заборе.

* * *

Мелкий дождь летит в лицо, сырость клочьями туч забивается в легкие, населяя их заразой и кашлем.

Разум переключился в режим наблюдения – я смотрю кино, в котором Соню Наумову тащат на пустырь. Ее каблуки загребают вылезшие из-под снега бурые листья и жирную грязь, взгляд цепляется за ржавые бочки, сухой репейник, голые серые кроны и яркие пластмассовые цветы, колени после чудовищного толчка впечатываются в лед, и ноющая боль пронзает ноги.

Соня поднимает голову: три перекошенных лица склоняются над ней. Именно так в триллерах выглядят поехавшие маньяки-убийцы, которым все равно, кого и за что убивать.

– Подстилка Урода! – цедит мой лучший друг Саша, и его приспешники ржут. – Говоришь, Уроду нужно доучиться? Не-а, ни фига у него не выйдет. Его посадят.

В желе, которым стал мой мозг, медленно шевелятся мысли, и глупая Соня отважно возражает:

– За что? За то, что он Лебедев? – Я удивляюсь удачной, но горькой шутке, слетевшей с ее губ.

– Поверь мне, его упекут далеко и надолго! – глумится Саша. – Просто поверь мне, Сонь! Угадай, почему?

Думаю, но ничего не могу придумать – от ужаса свело тело, заклинило разум и чувства. Хлопаю глазами, полными злых слез, и молчу, не веря происходящему.

Саша наклоняется и дергает вниз молнию на моем пуховике, расстегивает пиджак и с треском разрывает блузку.

Он пугает меня…

И только. Ничего он не сделает, иначе видимость благополучного мальчика сойдет на нет. Ведь завтра мы встретимся в школе, его мама позвонит моей бабушке, мы еще не раз придем в гости на чай…

Его взгляд падает на рисунок в языках пламени, и глаза стекленеют.

– Вот мразь! – выдавливает он сквозь сведенные челюсти, замахивается и бьет ладонью по лицу. Моя щека немеет, в черепе разносится треск и дребезжание пружин, к горлу подступает тошнота.

Саша резко выпрямляется и обращается к Тимуру:

– Хочешь ее?

– Ты че, она же с Уродом была. Кто его знает, че у него там за болезни… – пятится тот назад, Сеня тоже разводит руками:

– Слушай, Санек, ну его на фиг… – Он переглядывается с Тимуром. – Предки узнают… Мы, короче, пойдем.

– Валите, – кивает Королев, и те скрываются в бурьяне.

Странно, но только теперь мне становится по-настоящему страшно.

Саша сбрасывает с плеча рюкзак и достает из внешнего отдела ножницы – те самые, которыми в классе так дружно вырезались снежинки…

Он не посмеет.

Я пробую кричать, но одна каменная ладонь зажимает мне рот и нос, а вторая сдергивает с головы шапку. Я слышу, как скрипят лезвия ножниц, вижу, как на клетчатую грязную юбку падают темные пряди, чувствую резкую боль и жжение на затылке, на виске, на темени и снова на виске…

Закрываю глаза и, закусив губы, терплю.

Он хватает меня за воротник пиджака и трясет до тех пор, пока я не прихожу в себя – его безумные, мутные, мертвые зрачки сверлят дыры в моем черепе, сумасшедшая улыбка перекашивает застывшее, пустое лицо.

– Ты не уйдешь отсюда, поняла? Пусть мать-шлюха сушит ему сухари! – в тоне психа звучит истерика, и слезливый день взрывается и гаснет – мой друг Саша бьет меня кулаком по губам, я валюсь на спину, чувствую соленый металлический привкус во рту и вижу над собой огромное бескрайнее серое небо.

Приподнимаюсь на слабых локтях, пытаюсь сесть.

– Он все равно намного лучше тебя! – сквозь гул в голове прорывается мой хрип. – Он круче тебя во всем. Я люблю его. А урод здесь – ты!

Дорогие ботинки, измазанные в грязи, быстро приближаются, кошмарные удары в живот выбивают из меня дух, и день выключается.

* * *

Мне холодно… Из носа льется кровь. Где-то недалеко пролилась кровь еще одной Сони. С этого все началось.

Вечереет – скоро вернется бабушка, поднимет шум, и люди начнут поиски. Но к тому времени для меня все уже закончится.

Звериный смертельный ужас взвивается в груди и током проходится по отказавшим конечностям.

Чернота самого черного оттенка затягивает меня в трясину вечных снов без сновидений.

* * *

Тепло, радость, свет и любовь яркими вспышками жизни мерцают за далекими далями и запускают сознание – уютное покалывание в районе затылка, солнечного сплетения, глаз, лба, груди и сердца прогоняет отчаяние и боль.

Я лежу на залитом солнцем лугу, на многие километры вокруг расстелился пушистый ковер из одуванчиков, синий простор и белые облака нависают над головой. Знакомая теплая рука сжимает мою руку.

Солнечный свет не дает рассмотреть лицо, но я знаю, что рядом любимый человек.

Он пришел на помощь. Снова.

– Егор, они все знают. Больше не нужно прятаться. – Я пытаюсь говорить громко, голоса нет, но он слышит. – Знают, что я тебя люблю. Я уже умерла?

– Нет, – сквозь вату пробивается его ответ.

– Ты меня любишь?

– Да.

– Ты вернешься?

* * *

Первое, что я вижу, придя в сознание, – пятна темной крови на порванной блузке.

В голове и теле потрясающая легкость и ясность, но душа омертвела, онемела, замерзла…

Егора нет рядом, но обжигающий, обреченный взгляд, который я никогда не забуду, навечно врезался в память.

Он не ответил на последний вопрос.

– Я убью его на хрен! – шипел он, стоя возле меня на коленях, его раскрытая ладонь шарила по мне, зависая над кричащими от боли ранами.

– Нельзя. Егор, ни в коем случае нельзя! – шептала я в бреду и накатившей эйфории. – Ничего страшного, подумаешь – ты каждый день через такое из-за меня проходишь. Я придумала, как настроить городок на твою волну. Они еще улыбнутся нам. Я верну тебе твою жизнь.

– Иди сюда. – Я знала, что ему больно, но исступленно, словно в последний раз, целовала его губы и обнимала, вцепившись в драп черного пальто…

– Я верну тебе твою жизнь – ты и здесь будешь жить хорошо. Я знаю, как это сделать! – повторяла я, словно мантру.

– А я верну тебе твою… – Он снова задержал руку над моим сердцем, и я очнулась.

* * *

Уже изрядно стемнело. Триллер с участием Сони благополучно закончился, хотя зубы отбивают громкую дробь.

Тело отлично служит мне, но душу потряхивает и морозит. Редкие прохожие тащат елки или пакеты с пахучими мандаринами, со мной кто-то здоровается, и я с запозданием вежливо здороваюсь в ответ.

Вваливаюсь в родной подъезд, в свете тусклой лампочки гремлю ключами, вхожу в пустоту прихожей, включаю бра… И застываю перед зеркалом.

Я вернулась невредимой, хотя вообще не должна была возвращаться. «Хороший мальчик» Саша давно обо всем догадался и, в отличие от меня, вынашивал план: завтра, в канун Нового года, девочку Соню должны были обнаружить мертвой, и главным подозреваемым стал бы Егор – слухов и на сей раз развелось достаточно.

Но эта Соня на пустыре не умерла, потому что Егор успел вовремя.

Стягиваю с головы грязную шапку, и длинные светлые локоны струятся по плечам… Судорожно сбрасываю рюкзак, пуховик и пиджак, отодвигаю окровавленную ткань разорванной блузки и задыхаюсь – рисунка над сердцем больше нет. Страх бьет под дых.

Егор не ответил мне!

Нашариваю в рюкзаке телефон и по памяти набираю пропавший из списка контактов номер.

Автоответчик срабатывает после десятого заунывного гудка.

– Егор! Спасибо за то, что помог! Умоляю, не делай резких движений! Со мной все хорошо, но он-то думает, что нет! Представляешь, как он обделается завтра? Егор, перезвони мне! Пожалуйста!

* * *

Я заворачиваю блузку в газету и заталкиваю на дно мусорного пакета – благо стараниями бабушки таких блузок у меня еще миллион, – запускаю быструю стирку и наблюдаю, как в круглом люке мелькают потемневшая ткань пуховика и задорные клеточки школьной формы.

Нахожу остатки темной краски и ножницы, снова отстригаю ненужные чужие патлы и перекрашиваю их в черный цвет.

Егор вернул мне мою жизнь, но стер все признаки своего присутствия в ней…

Пальцы дрожат. На глаза наворачиваются слезы.

Почему он сделал это?..

Я должна была умереть на проклятом пустыре от руки Саши Королева, но ожила под рукой Егора Лебедева.

Теперь «крайне положительный, обаятельный и добрый мальчик» будет трусливо молчать, если его вообще не хватит инфаркт от моего появления в классе.

Я в безопасности.

Но Егор до сих пор не отвечает.

Четыре

Стук капель по металлу подоконника разрушает мирный сон, я открываю глаза и несколько долгих секунд пялюсь в серый потолок.

В комнате слишком светло для семи ноль-ноль декабрьского утра… Хватаю телефон – так и есть, я безбожно проспала, а бабушка отчего-то не стала меня будить!

Вздрагиваю и сажусь на кровати – воспоминания о вчерашнем дне подкатывают к горлу, и я едва сдерживаю крик.

Смутный страх вырисовывается все отчетливей – звонков и сообщений от Егора нет, на линии после щелчка в очередной раз срабатывает автоответчик.

Но возле контакта «Алена», сохраненного сто лет назад, еще в ту пору, когда обмен номерами со мной считался престижным, моргает белый конвертик оповещения.

«Зайди в «подслушку», тебе будет интересно», – в голове звучит писклявый голос вездесущей соседки по парте, когда я просматриваю присланный ею текст.

Мне не нравятся соцсети, но сейчас, в тошнотворном предчувствии чего-то плохого, я нахожу еле живую группу, посвященную событиям, происходящим в нашем городке, и читаю закрепленный сверху пост.

Темнеет в глазах, и я снова откидываюсь на подушку.

«Вчера в Микрорайоне случилась драка» – под короткой заметкой об этом набралось три тысячи комментариев, в основном оставленных учениками моей школы.

Забиваю на опоздание и прочитываю все:

«Урод подстерег пацанов с МКР и всех уложил», «Арсений, Тимур, Сашенька, держитесь!», «Сука, Бэтмен какой-то. По-уличному бьется. Зато в школе из себя терпилу корчил, урод конченый», «После каникул ему не жить», «Он недавно внучку Галины Федоровны чуть не задушил, родители боятся детей в школу отпускать», «Говорят, он Сеньку и Тиму вырубил с пары ударов, а Саню метелил, пока тот сознание не потерял…», «Ребят, его хоть задержали? В школу идти очково», «Санек от госпитализации отказался, а этого утырка задержали утром еще, не ссы», «Короче, капец уроду. И любому, кто за него заступится!»

Отшвыриваю телефон, моргаю ослепшими глазами, пытаюсь вдохнуть хоть немного воздуха и осмыслить случившееся.

Это конец.

Игры в нормальность всегда были для Егора непозволительной роскошью, но я не хотела понимать.

Из-за меня он не выдержал. И теперь его жизнь окончательно превратится в ад.

В городке, где все знают друг друга и находятся на виду, невозможно долго оставаться незамеченными, особенно тогда, когда за твоей жизнью следят с маниакальным упорством. Саша мог услышать какую-то сплетню и в школе, и во дворе, и в компании. Он далеко не дурак – достаточно было лишь повнимательнее присмотреться ко мне и к Егору, и…

Сейчас мне кажется, что он с самого начала обо всем знал – намекал, приставал, запугивал, но позволял нам видеться, продумывая детали изощренной расправы.

Этот псих понимал, что Егор не оставит меня и после школы пойдет за нами. Он намеренно петлял по дворам, неожиданно сворачивал за углы и нырял в проулки, ускорял шаг или замедлялся, чтобы оторваться, но не уходить далеко.

Вчерашний кошмар продолжался минут пятнадцать, не больше. Егор потерял нас из виду, но все же пришел на пустырь. И оставил следы.

Руки снова дрожат: я должна была умереть, а история его отца – повториться… Но случилось чудо, и этого не произошло.

Мы почти выиграли – в моем затуманенном разуме даже оформился план нашего спасения!

Но…

– Почему ты меня не послушал? Зачем? Какого черта?! – Я выбираюсь из кровати и спешу в кладовку – бабушка перепрятала запасные ключи, но наверняка недалеко.

По лицу текут слезы, опустевшую грудную клетку заполняют ярость и злость.

Побросав на пол с десяток коробок, я нахожу то, что искала. Вламываюсь в вечно запертую спальню, достаю со шкафа запылившуюся шкатулку и опрокидываю содержимое на кровать. Непослушными руками снимаю свои серьги и заменяю их Сониными – массивными и немодными.

Возвращаюсь к себе, беру со стула у батареи пуховик и облачаюсь в неглаженую школьную форму.

Второй урок скоро закончится, значит, итоги полугодия подведены, и весь класс дружной толпой выдвинулся в актовый зал – через двадцать минут начнется выступление хора 10-го «Б» на Дне открытых дверей.

Я успею – выведу этого шакала Королева на чистую воду, заткну всем сплетникам рты и очищу свою совесть. Мне безразлично, что потом будет со мной.

* * *

В школе что-то происходит: воздух до предела наэлектризован, кажется, от напряжения скоро задымится проводка на стенах. На крыльце и в фойе толпятся возмущенные родители, у кабинета директора образовался стихийный митинг – собравшиеся требуют исключения Егора, но Павел Петрович предусмотрительно заперся изнутри и не идет на контакт.

Вцепившись в лямки рюкзака, поднимаюсь на второй этаж, слух выхватывает из гула возмущенных голосов обрывки фраз:

– Оля Королева и Сашенька написали заявление в полицию. Мальчик пришел в школу, но на него смотреть страшно!.. Его товарищам – Алиеву и Новикову – тоже досталось.

– А вы в курсе, что Лебедевым дверь подожгли? Ничего серьезного, но людей можно понять…

– Надежда снова заняла странную позицию: твердит, что сын не виноват.

– А что ей остается, раз не смогла нормально его воспитать!

– Там наследственность…

– А ведь Наумова билась все лето, стучалась во все инстанции, просила обратить внимание на этого парня, но никто не прислушался!

Я морщусь и сворачиваю к огромным двустворчатым дверям, из-за которых раздаются усиленные хрипящими колонками призывы:

– Пора заканчивать беспредел! Нелюдь изуродовал беззащитного мальчика за то, что ранее тот вступился за одноклассницу! – Пробравшись в актовый зал, я выглядываю из-за спин учеников и их родителей и вижу на сцене бабушку.

По случаю предстоящей траурной даты она снова одета в черное и плачет, плачет, плачет…

– Верх цинизма, господа! Девочка, на которую напал этот дегенерат Лебедев, – моя внучка, Соня.

Повисает гробовая тишина, бабушка выдерживает театральную паузу и обводит присутствующих пылающим взглядом:

– Директор, потворствуя потенциальному убийце, пытался замолчать инцидент! Вон такого директора! Подпишите петицию: с нашими детьми учится монстр!

Взрослые бурно поддерживают ее.

В ужасе расталкивая их локтями, я выбегаю вперед. Преодолев три ступеньки, выскакиваю на сцену, подбегаю к своей сумасшедшей, бездушной, уродливой бабке и настойчиво забираю из ее скрюченных пальцев микрофон.

Всеми забытая елка растерянно моргает огоньками, под потолком мерцает мишура, колышутся объемные снежинки, изготовленные нашим дружным классом при помощи степлеров и ножниц…

Лязг их лезвий болью отдается в голове.

Сотни глаз с любопытством разглядывают меня. Сотни невидящих пустых жутких глаз…

– Все это неправда! – Я до боли в костяшках сжимаю микрофон. – Егор – мой парень!

По залу проходит гул, вытянув руки, бабушка устремляется ко мне, но я уворачиваюсь и торжественно сообщаю:

– Мы встречаемся уже несколько месяцев! Мы просто целовались на лестнице. Разве это запрещено?

Спокойно смотрю на перекошенные от удивления физиономии и натыкаюсь на бесцветный, затравленно бегающий взгляд, еще вчера разивший холодным превосходством и звериной злобой. Тот, кто упивался моим бессилием, бил, издевался и уничтожал, сгорбившись, сидит на стуле у стены – испуганный и деморализованный, и в нем невозможно узнать главного красавца и отморозка Микрорайона.

Его лицо представляет собой сплошной синюшный отек.

– Эй, Королев! – Я приветливо киваю ему. – Я живая, ку-ку!.. Не хочешь рассказать всем, за что получил по роже?

Саша нервно ерзает под устремленными на него взорами, прячет дрожащие руки в карманы… И я начинаю хохотать.

– Ваш «хороший» Королев со своей бандой третирует всю школу! Они мучают слабых, унижают, бьют!.. Спросите у Полины, у мальчишек из восьмого, у Наташи из 10-го «А»!.. Он постоянно избивал и провоцировал Егора Лебедева. То, что произошло на лестнице, – очередной эпизод! – я хриплю, перекрикивая поднявшийся ор. – Так почему этому недоноску позволено все, а Егор должен был молча сносить издевательства? Он и так терпел слишком долго – не выдержал только после того, как ваш «Сашенька» до полусмерти избил меня! Эй, мразь, помнишь, как вчера бил меня, обстриг и оставил умирать?

Периферическое зрение отказывает, из всех глаз и лиц я вижу только наполненные смертельным ужасом глаза Саши под припухшими веками. Он пялится на мои целые волосы – нижняя челюсть гуляет, зубы стучат…

Я победно оскаливаюсь и подмигиваю ему, он вздрагивает.

– Не позорься, забери заявление, герой! Просто смирись: ты теперь не самый крутой…

– Побойся Бога! – Мария Васильевна прорывается из-за кулис и, «разоружив» меня, грозно шипит: – Бредишь, София? У тебя все волосы на месте и ни одного синяка нет!

– Зачем ты за него заступаешься? – исступленно кричит тетя Оля, источая лютую ненависть. – Его отец – убийца! Он столько горя вам принес, и ты такое творишь!.. Галину Федоровну пожалей…

В мой адрес летят многочисленные упреки.

Оглядываюсь на бабушку – застыв, она в смятении смотрит на серьги, что красуются в моих мочках.

Умираю от несправедливости и безысходности, но снова широко улыбаюсь:

– А ты ничего не хочешь рассказать людям? – Мой голос теряется в шуме других голосов. Отмерев, бабушка хватает меня за руку и выволакивает в боковую дверь за сценой.

* * *

Картинно улыбаясь, она тащит меня домой – еще бы: я опозорилась, вынесла сор из избы…

– Слышала? Ты все слышала? – кричу я ей в лицо, опьянев от истерики. – Вот так: я давно связалась с Егором и люблю его больше всех на свете! Кстати, татуировку мне сделал его друг!

Произнеся это, я вспоминаю, что моего рисунка больше нет… И Егора у меня больше нет. А у него больше нет мечты – теперь его семью просто уничтожат.

– Замолчи, мерзавка! Ты что несешь? – цедит бабушка, изображая полный контроль над ситуацией, хотя мы давно отошли от школы и свидетелей поблизости нет. – Маринино влияние налицо – потянуло на идиотов… Как мне теперь Оленьке в глаза смотреть? Этого отморозка все равно исключат – вопрос уже решен! Под директором зашаталось кресло: Сашин дядя сидит в Министерстве образования, да и общественность поднялась! После каникул Лебедева в школе уже не будет. Прекрати концерт закатывать!

Пораженно замолкаю: она не испытывает шока от моего признания и переживает лишь за свое запятнанное «честное имя»…

Так было всегда.

Зря я щадила ее чувства – их у нее просто нет!

Быстрый взгляд сквозь прозрачные линзы устремляется к рубину в моем ухе, и я чувствую ее страх.

– Я давно знаю, что ты погубила невиновного… – горько усмехаюсь я. – И все жду, когда ты расколешься… И Егор ждет. Ждет, что ты попросишь прощения – больше ему ничего от тебя не нужно! Бабушка, он ждет почти семнадцать лет!

И она сбивчиво шепчет:

– А ты думаешь, что следователи зря свой хлеб едят? Сам прокурор держал дело на контроле! Виновен его отец, виновен! На суде плакал и прощения просил за то, что оказался на пустыре не вовремя! Там следы нашли… окурки… Не в серьгах дело, Сонюшка…

– Кто держал дело на контроле? Горелов? Ты себя послушай… – тяжко вздыхаю, от разочарования и омерзения отключаются все эмоции. – Ты сама погубила Соню, потому что считала себя лучше и выше всех! Ты погубила папу Егора, жизнь маленького мальчика и его мамы! Сейчас ты губишь меня. Как ты можешь? Разуй глаза! Неужели ты настолько трусливая и подлая?

Поджав губы, бабушка молчит, и я выплевываю полные яда и боли слова:

– Знаешь, почему я похудела летом? Потому что выбрасывала твою еду. Хотела соответствовать твоим запросам: быть худой, как Соня, быть с Сашей – ты бы не пережила новость о том, что он бросил меня, хотя он – редкий мудак… Я не хотела поступать на матфак, но так боялась тебя разочаровать! Ничего не напоминает, а? Ничего?

Ее подбородок трясется, по серому лицу проходит судорога.

Я достучалась до нее, но никогда не смогу выковырять из панциря трусости и лицемерия.

Острая жалость пронзает вдруг ожившее сердце, и я склоняюсь к бабушке.

– Успокойся, я никому не скажу. Не мне с этим жить.

Разворачиваюсь на каблуках и убегаю – она не окликает меня, не интересуется, куда я иду, не ругает… просто молчит. Плевать. Отныне мы – совершенно чужие люди.

Размазывая кулаками слезы и поднимая мутные брызги талой воды, рассекаю пустые дворы, прорываюсь сквозь слякоть и сырой ветер к неизвестности: я не знаю, что будет с Егором. Не знаю, что будет со мной.

Все плохо.

Громко топаю по бетонному крыльцу с ржавыми кривыми перилами, вхожу в пахнущую пылью, сыростью и истлевшей бумагой библиотеку. Одинокая женщина удивленно взирает на меня из-за стойки – сюда давно никто не ходит, и мой визит кажется ей настоящим новогодним чудом.

Я прошу подшивку «Вечерки» за двухтысячный год, она проводит меня в освещенный одинокой лампочкой подвал, осторожно опускает на стол стопку пожелтевших газет и скрывается за дверью.

В первом же номере убийству Сони посвящен целый разворот криминальной хроники: тогда происшествие прогремело на всю область. Потом любые упоминания о нем сошли на нет…

Лишь в одном из июльских номеров нахожу статью, где мелькают знакомые фамилии – журналист в своем расследовании сопоставляет факты и неизвестно как добытые им материалы дела, опровергает все собранные доказательства, приводит примеры и в открытую называет имя Сониного парня Андрея… Статья заканчивается однозначным выводом, что осужден невиновный человек.

Егор говорил именно о ней.

Достаю из кармана телефон и, уняв дрожь в пальцах, делаю несколько снимков.

Ни в одном из последующих номеров фамилия журналиста не встречается: видимо, его карьера пошла под откос, как и жизни многих других людей.

Благодарю библиотекаря и, зажмурив отвыкшие от света глаза, выхожу на улицу.

План, озаривший меня на пустыре, безнадежно устарел и уже не поможет Егору.

Но я все равно не могу сидеть сложа руки.

Три

Голова вот-вот взорвется: блестяще продуманные планы из больных, отравленных тревогой снов с пробуждением рассыпаются на бессвязные, разрозненные мысли.

В стекло стучит дождь, бабушка, всхлипывая, шуршит на кухне пакетом, топчется в прихожей, застегивает сапоги и прикрывает за собой дверь, отправляясь в церковь.

Затыкаю уши наушниками и прибавляю громкость на максимум.

– С наступающим, друзья! За окном снова ноль градусов, но нет поводов грустить… – уговаривает слушателей бодрый диджей областной радиостанции.

Его голос прерывается входящими СМС с незнакомых номеров:

«Шлюха урода», «Исчезни, мразь», «Тебе конец, только появись в школе!», «Заразная!» – глаза успевают ухватиться за несколько верхних сообщений, остальные я удаляю, не читая.

Еще одно предостережение Егора, которым я пренебрегла, сбылось: даже Соня Наумова, связавшись с ним, в глазах жителей городка превратилась в ничто, пустое место, объект насмешек и травли, полный ноль.

Плевать.

Поморгав, набираю номер Егора, в тысячный раз слушаю назойливый механический голос, и ужас электрическим разрядом проходит сквозь тело.

– Где ты, черт возьми… Что с тобой? Почему ты отказался от меня так быстро?! – вновь заношу палец над зеленой кнопкой, но телефон вибрирует от входящего вызова.

«Мама» – мерцает черная надпись.

Мы не общались больше месяца, но ее звонок не вызывает никаких эмоций – она не поможет мне, даже не попытается…

– Алло, – бесцветно выдаю я и морщусь от истерических криков, вырвавшихся из динамика:

– Соня, ты что вытворяешь? Других мальчишек, что ли, нет? Ты понимаешь, что тебе там не жить? Я в интернете прочитала…

– Понимаю… И что?

– И что?! – Мама переводит дух и тихо шепчет: – Головой надо думать, вот что… Бабушка как?

– Плохо! – слова срываются сами и обжигают губы, но я не даю маме окончательно впасть в шок: – Плохо с ней все, давно и наглухо!..

Тяжкий вздох прерывается помехами на линии.

– Сонь, собирайся, я приеду за тобой утром. Побудешь у нас. Хотя бы на каникулах, пока волна не спадет. Захочешь – останешься навсегда. У Масика в комнате уместится еще одна кровать.

– Нет! – спохватываюсь я. – Не утруждайся, я никуда не поеду!

– Поедешь. Иначе тебя там со свету сживут!.. – увещевает мама, но я перебиваю:

– Все, пока! Масика и дядю Мишу от меня поздравь! – И отключаюсь.

Я не собираюсь позорно бежать с тонущего корабля.

Вылезаю из кровати и, пугая зеркало бледным, усталым видом, открываю створку платяного шкафа – там, под рядом вешалок с белыми блузками и серыми юбками, прячутся принтер, купленный бабушкой «для дальнейшей учебы», и коробка с бумагой.

Разматываю пыльные провода, подключаю их к ноутбуку, сбрасываю сделанные в библиотеке фотографии на рабочий стол и отправляю их на печать.

Пахнет оплавленным пластиком, балерины с полок с молчаливым любопытством наблюдают, как я прячу в рюкзак увесистую стопу листов формата А4, влезаю в Сонины джинсы и свитер с норвежскими узорами и выхожу в гостиную.

Киваю ее портрету на стене, напяливаю пуховик и дурацкую шапку и покидаю квартиру.

* * *

Носки ботинок вязнут в слякоти и ледяной воде, неприкаянный ветер мечется по пустым дворам, с размаху врезается в серые бетонные стены и выламывает ветхие рамы, стремясь прорваться внутрь уютных жилищ и перевернуть все в них вверх дном.

Я лишь раз встречаю людей – на узкой скользкой тропинке натыкаюсь на девочек из 10-го «А» и, провалившись по щиколотку, подаюсь вправо. На их лицах расцветают ядовитые улыбки, в спину летят угрозы и насмешки.

Мне все равно…

С упорством маньяка обхожу каждый подъезд в Микрорайоне, поднимаюсь на самый верх, спускаюсь на цокольные этажи и оставляю в почтовых ящиках статью из старой газеты.

За дверями обитают звуки новогодних передач и фильмов, музыка, шипение воды и голоса, к запаху аммиака и сырости примешался аромат мандаринов, колбасы и свеклы…

В статье то, во что в разгаре истерии никто не хотел верить, то, о чем никто теперь не желает помнить.

* * *

Бледные, будто разбавленные талой водой сумерки сгущаются над городком – уже зажглась праздничная иллюминация, подвыпивший народ устремился к площади, в мутном небе лопаются жидкие фейерверки. Спрятав озябшие руки поглубже в карманы, бесцельно блуждаю среди веселых людей, в честь праздника всего на одну ночь ставших детьми.

Как Егор и говорил, здесь сегодня красиво… Так красиво, что можно легко затеряться в мечтах и поверить в чудеса.

Мы так хотели встретить этот Новый год вместе. Мы хотели улыбаться друг другу, держаться за руки и просто жить. Мы слишком многого хотели?

На глазах выступают слезы, скулы сводит, скользкий ком давит на горло.

Картинка обманчива: этот городок тесен и мал, у тех, кто здесь живет, нет будущего.

Взбираюсь на спинку одинокой скамейки и натягиваю капюшон; желудок немеет от голода: я давно не ела, но бабушка больше не беспокоится обо мне и не звонит. Такая Соня ей не нужна.

Мозг, не желая смириться, снова строит планы – один безумнее другого. Кажется, теперь я понимаю Воробья…

Нужно что-то делать, нужно бороться с прогнившей системой и не сдаваться, пока все эти люди не прозреют, не попросят прощения у Егора и не улыбнутся ему!

Но он не хотел этого.

Господи, как же он был прав!..

Зло, укоренившееся в умах, уже не вытравить ничем – мы попытались, и нас почти уничтожили. Нас раздавят, если мы решим продолжать.

Егор стер себя из моей жизни, больше нас ничто не связывает.

Теперь я могу покинуть городок, его же ждут исключение из школы, новая волна травли и суд.

И я уеду. Но уеду лишь тогда, когда отсюда вырвется Егор…

А он сделает это.

Даже если Саша не заберет заявление и суд состоится, даже если ветхий дом сровняют с землей, даже если не будет надежды – он выберется. Я знаю его и верю в него.

Мы могли бы продолжать терпеть: Егор не ввязался бы из-за меня в драку и не вызвал бы новую волну всеобщей ненависти к себе, а я, скрывая свою причастность, не выступила бы в его защиту на школьном стихийном митинге, но чем тогда мы отличались бы от остальных?!

Возможно, когда-нибудь он захочет вновь появиться в моей жизни и разделить со мной страхи, горе и радости, и мы, смеясь, пробежимся по темному парку, помечтаем на моей «Луне», глядя в грозные загадочные небеса, забудемся в странном танце в толпе яркой счастливой молодежи и, глядя другу в глаза, провалимся в любовь, растворимся в ней, держась за руки… Но даже если этого не случится, он останется в моем сердце самым ярким, самым живым, самым болезненным воспоминанием, раной, которая никогда не превратится в шрам, далекой мечтой… И примером, какими могут и должны быть люди. Люди, которые хотели, но не смогли убить в нас душу.

Над головой взрывается салют – его искры, преломляясь в потоках моих слез, летят вниз и гаснут. Испуганные птицы мечутся в дыму и исчезают в кронах деревьев за железной дорогой; следом за первым гремит второй залп…

Жители городка стоят неподвижно, устремив лица вверх в ожидании чуда.

Лишь одинокая черная тень скользит от площади прочь – мои глаза реагируют на движение, и я замираю. Егор спокойно и уверенно идет сквозь толпу – черное пальто нараспашку, руки в карманах, в ухе загадочно сверкает серьга.

Перед ним все в ужасе расступаются: преградившего было путь агрессивного алкоголика он сметает плечом, полоумную женщину, что-то выкрикнувшую ему в лицо, обходит, обдав ледяным спокойствием.

В душе взвиваются тоска, радость и ужас, в надежде ухватить его за «руку смерти», не раз спасавшую меня, я спрыгиваю с нашей скамейки и шагаю навстречу. По этой руке я однажды ударила в сквере на Заводской, не подозревая, насколько сильно буду нуждаться в ней…

Но, обжигая чернотой, Егор демонстративно проходит мимо, и земля уплывает из-под ног: он не дрогнул, изобразив из себя постороннего.

Я знаю: мы оба не можем дышать от чувства вины и мучительных мыслей о том, что сломали жизни друг другу. Но он изменил меня, а я изменила его. Навсегда.

Утираю слезы, поправляю рюкзак и, сорвавшись с места, изо всех сил бегу вслед за Егором – туда, где тротуар спускается к кромке водоема, скрытой от площади бетонной стеной.

Тень, падающая от стены, отсекает от желтого света фонарей часть набережной, погрузив ее в непроглядный мрак. В кромешной тьме, где шуршат ветви верб, после щелчка зажигалки и короткого всполоха загорается оранжевый огонек.

Подхожу к Егору, моргаю ослепшими глазами и жду – я не вижу его лица, но он так близко, что, если бы не эхо музыки с площади и вопли пьяной компании с освещенной части берега, я бы услышала его дыхание…

Внезапно теплые руки смыкаются на талии, сердце взрывается, ноги слабеют – он обнимает меня, упирается подбородком в мою макушку, и я дрожу, уткнувшись в его плечо.

– Что с тобой будет?.. – всхлипываю, нарушая молчание. – Уже знаешь?

– Всеобщие любовь и обожание… – усмехаясь, отзывается Егор. – Что же еще?..

– Что ты будешь делать? – Я снова даю волю слезам. – Скажи, что делать мне? Я не знаю, как жить дальше!

Помедлив, он отвечает:

– Пока буду импровизировать… Но обязательно придумаю другой план. А ты уезжай. Уезжай отсюда и сотри память.

Он убирает руки и отходит к берегу, тлеющая сигарета зависает на уровне его губ, разгорается ярче и почти гаснет.

Теперь я дрожу от одиночества и холода, и Егор тихо шепчет из темноты:

– Я не жалею, что мы попытались. Не жалею ни о чем.

Под натиском сдерживаемых рыданий отказывают голосовые связки – часто дышу и киваю:

– Я тоже!..

– Тогда… прощай?

Делаю вид, что не слышала последней фразы, не собираюсь прощаться, несмотря ни на что… И никогда не произнесу этих страшных слов!

Пьяная компания неподалеку разражается громким хохотом: подошедший к ней невменяемый парень хватает девчонок за пятые точки, и те довольно визжат.

Присмотревшись, узнаю виновника переполоха – на берег с разбитой накануне рожей явился Королев, и он в стельку пьян. Выкрикивая бессвязные фразы и размахивая руками, направляется к ржавому ограждению, отделяющему реку от тротуара, переваливается через него и, шатаясь и спотыкаясь, идет к середине водоема.

Ребята, среди которых есть и наши одноклассники, подначивают его, шумно одобряют и комментируют каждый его шаг, снимая происходящее на телефон.

До незамерзающей полыньи остается всего пара метров, и я словно под гипнозом жду развязки – кулаками и тяжелыми ботинками этот псих выбил из меня наивность и веру в добро, сострадания к нему больше нет. Я желаю ему смерти.

Оранжевая искорка, пролетев по дуге, шипит и умирает в луже. Егор коротко матерится и, молниеносно перескочив через ограждение, оказывается на льду.

Время растягивается и искажается, стук сердца грохочет в ушах.

Сотни зевак бегут к набережной и толпятся у сочащегося водой льда, десятки телефонов фиксируют, как Саша, растерянно оглянувшись, делает неверный шаг и, вскрикнув, проваливается по колено… Егор подползает к пролому, под испуганный вздох толпы хватает одноклассника за куртку и рывком вытягивает на поверхность. Он сканирует взглядом задыхающегося в панике Королева, задерживает раскрытую ладонь над его животом и отталкивает подальше от полыньи:

– Слабак. Вали отсюда на хрен!

И Саша быстро ползет к берегу.

Люди хлопают и кричат в момент, когда спасенный оказывается на суше, но ликование заглушает глухой треск: под Егором ломается лед, и он с головой уходит под воду.

Над набережной повисает мертвая тишина.

Два

Эта тишина до сих пор звенит в ушах и сводит с ума – каждую ночь я вижу во сне застывшую толпу, и никто из собравшихся на берегу даже не пытается прийти Егору на помощь. Горло наждаком раздирает вопль, я рвусь к реке, но кто-то крепко держит меня за локти.

С мутного неба падают снежинки, кружатся в порывах пронзительного ветра, сплетаются в сплошную завесу и полностью закрывают обзор… Потом мне снится желтый, залитый солнечным светом луг, на котором я целую вечность жду того, кто здесь тоже когда-то бывал.

По утрам просыпаюсь от тихих шагов и шепота – мама бесшумно открывает дверь, оставляет на тумбочке поднос с завтраком, вздыхает и выходит в гостиную.

Она приехала неделю назад и осталась, но бабушка робко молчит и больше не давит авторитетом, ведь мама – единственная, кого я впускала в комнату в первые дни нового года.

В то страшное время я овощем лежала на кровати и, глядя в потолок, пыталась понять, зачем мне тело: зачем глаза, если они не видят, зачем рот, если я ничего не ем, зачем ноги, если мне не к кому идти, зачем руки, если мне не за кого держаться, зачем уши, если я ничего не слышу, зачем сердце, если мне больше некого любить?..

И балерины, застывшие в мучительных, изогнутых позах, сочувственно смотрели на меня с полок.

Только мозг сквозь призму спутанного сознания воспринимал звуки разговоров, долетавшие из гостиной, вычленял из них информацию и фиксировал ее.

Вечером тридцать первого декабря, когда Егор спас Сашу и, задыхаясь, исчез под водой, никто так и не осмелился ступить на тонкий лед. Никто не захотел осмелиться. Вызванные кем-то спасатели в непроглядной метели прошлись вдоль берега и развели руками, сославшись на отсутствие снаряжения.

Теперь я знаю, что такое скорбь: моя душа, неприкаянная, потерявшаяся, лишившаяся родственной души, испуганно мечется, больно бьется о ребра и кричит, кричит, кричит…

Я убиваюсь по тому, кто с самого детства жил в моих мыслях, искренне и светло улыбался мне, с надеждой смотрел в глаза, спасал, защищал, любил.

Каждый час набираю заученный наизусть номер, слушаю автоответчик и после звукового сигнала умоляю его дать о себе знать. Но никто не перезванивает мне. Никто…

Новостей о судьбе Егора нет, надежда с каждым днем тает и утекает слезами по щекам.

Еще вчера я могла вспомнить его голос и резкие черты, а сегодня, сколько ни пытаюсь сфокусироваться, нечеткий образ размывается и растворяется в памяти. А мне так хочется не забывать!..

От нервного ожидания знобит, но иногда оно коротит и отключается – тогда, успокоившись, я вдруг начинаю неистово верить в лучшее. Просто верить, и все.

Вчера маме удалось организовать прогулку, вытащить взъерошенное, обескровленное горем существо на божий свет – мы медленно плутали по заснеженным дворам, о чем-то говорили, и мамин встревоженный взгляд скользил по моему лицу.

С нами почтительно здоровались соседки, участливо осведомлялись о делах, сердечно сочувствовали… Девочки из школы, проходя мимо, ободряюще улыбались мне.

Больше не было оскорблений, угроз и окриков, а телефон раскалился от звонков и сообщений со словами поддержки.

В городке в один миг изменилось все…

* * *

Сразу после трагедии в интернет скинули снятые с разных ракурсов видеоролики – в каждом из них парень в черном пальто ценой собственной жизни спасал утопающего.

Авторы, уткнувшись в мониторы, злорадно потирали руки и радовались многочисленным комментариям – вариациям на тему: «Урод по ходу сдох, туда ему и дорога».

Но ролик увидели за пределами нашего городка, и поднялась шумиха – сюжет о поступке Егора третьего января показали по федеральному телеканалу. Теперь уже тысячи людей извне оставляли восхищенные отзывы и переживали за судьбу героя.

Об этом не переставали говорить, и всеобщее горе, поначалу показное, сплотило людей, пошатнуло устои, снесло крыши.

«Урода» вдруг стали превозносить в городке с тем же упорством, с каким еще совсем недавно гнобили и ненавидели, – за ум, справедливость, честность, самоотверженность.

В соцсетях появились группы, посвященные поискам Егора, – добровольцы прочесывали берега реки до самого устья, в кратчайшие сроки для его мамы собрали деньги, но она никому не открыла обгоревшую, изгаженную дверь.

В почтовых ящиках Микрорайона обнаружились мои листовки, и на волне, поднятой спасением Саши, кто-то первым вслух припомнил, что отец Егора вроде бы никого никогда не обижал… Может, он действительно не был убийцей?

И этот «кто-то» был бурно поддержан общественностью.

Все это время поиски Егора не прекращались даже по ночам – люди словно очнулись, осознали все и испугались, что просить прощения будет уже не у кого.

Но поиски не давали результатов.

* * *

За дверью раздается шуршание подошв мягких тапочек, мама входит в мою спальню и садится на край кровати.

Она похожа на призрака – так непривычно видеть ее в этих стенах, рядом, поддерживающую меня столько долгих дней. Мама тоже побледнела и осунулась – до тошноты тревожное ожидание вестей сказалось даже на ней.

– Соня… – Она прочищает горло и берет меня за руку. – Сонь… частные водолазы сегодня приехали. Говорят, они нашли кое-что…

Я вздрагиваю, в глазах темнеет – эти новости не будут хорошими!

– Что? Что нашли, мам? – тихо спрашиваю, и она одними губами шепчет:

– Пальто… Они исследовали дно и примерно в километре ниже по течению нашли черное пальто. Говорят, продолжать больше не имеет смысла – в таких случаях людей находят весной на берегах, в заводях… или не находят никогда.

Кажется, я тоже умираю – кто-то выключил солнце, высосал все чувства и под завязку набил душу чудовищной болью. Я падаю вперед, визжу в мамино плечо, и ее прохладная ладонь гладит мои волосы.

* * *

Городок в трауре…

С самого утра отключаю телефон, чтобы не слушать соболезнований от людей, о существовании которых раньше даже не подозревала. К великому горю спешат приобщиться все – даже местная газета, пусть и с опозданием на несколько дней, опубликовала статью о подвиге Егора Лебедева.

Мороз разрисовал окна, желтые лучи, пробиваясь сквозь кристаллы узоров, рассеиваются и мерцают искрами золота на стенах.

Прислонившись к полированной спинке, сижу на кровати и, обнимая свои худые плечи, осматриваю комнату, которая никогда не была моей: однотонные светлые обои сливаются со шторами и створками шкафа, потрепанный абажур без лампочки притаился в углу стола, полочки со старыми книгами опустели без белых хрупких фигурок – те еще с вечера завернуты в газету и упрятаны на дно спортивной сумки. В ней же лежат старая олимпийка и джинсы.

Кроме них я заберу отсюда только воспоминания.

Пока же, в последний раз напялив белую блузку и серую юбку, скрывающую колени, смотрюсь в зеркало и смахиваю слезы с опухших глаз – сегодня последний день каникул, но в связи с трагической гибелью лучшего ученика и отъездом лучшей ученицы в школе состоится общий сбор.

На кухне свистит чайник, мама расставляет чашки и шуршит прозрачной упаковкой торта. Завидев меня, она предостерегающе качает головой, но громко и радостно приглашает к столу.

Бабушка, стоящая у плиты, оборачивается на звук, моргает и поправляет очки. Она кажется растерянной, сгорбленной и постаревшей. Прищурившись, пытаюсь поймать ее взгляд, но сделать это не так-то просто.

Занимаю любимую табуретку и смотрю за мамино плечо, туда, где в почти затянутом морозом окне сверкают инеем ветви деревьев. Как же сейчас, должно быть, холодно в реке…

Бабушка садится напротив и, вздохнув, тихо и невнятно спрашивает:

– Сонюшка, неужели ты действительно хочешь уехать?

– Да! – отрезаю я, и она вдруг начинает рыдать – снимает очки, закрывает ладонями лицо, острые плечи вздрагивают в такт судорожным всхлипам.

Здесь уютно и тепло по утрам, но вечерами – темными и длинными – в этой квартире жутко и тоскливо. Бабушку не спасут сериалы, грамоты, бывшие ученики, статус уважаемой всеми моралистки, обожаемая математика и портреты улыбающейся Сони, развешенные по стенам. Одинокая, наполненная сожалениями старость – вот что ее ждет, потому что я никогда сюда не вернусь.

Мама не выдерживает:

– Отпусти ты ее, мам, хватит. Не рви душу. Миша не против, места хватит всем. Школа и театральная студия на соседней улице, ребенку нужно развеяться! То, что случилось, страшно…

– Да, да!.. – отмахивается бабушка, берет со столешницы очки и старательно протирает их носовым платком.

* * *

Как только мы входим в школу, в фойе становится тихо, на меня с сочувствием глядят сотни глаз – кто-то кивает, кто-то растерянно улыбается.

Стук маминых каблуков разносится эхом по лестнице, ведущей к актовому залу, под неослабевающим вниманием учеников плетусь следом и озираюсь по сторонам. Когда-то я была здешней королевой, пустой, холодной и глупой, выбивалась из сил ради чужих планов, притворялась другим человеком, заставляла себя ненавидеть того, кого должна была любить…

Дыхание сбивается, сердце придавливает огромным валуном тоски. Отделяюсь от мамы и тихо сбегаю.

В коридорах все так же пахнет выпечкой, хлоркой, краской и учебниками, цветок в плетеном горшке протягивает сочные листья к солнцу, на холодном металле наглухо забитой запасной двери притаился солнечный зайчик.

Здесь все напоминает о Егоре, но его нигде нет. Его нет.

Мучительно хватаю воздух ртом и крадусь к родному кабинету, он открыт – на обшарпанный паркет падает полоса света, над ней мерцают пылинки.

Заглядываю в класс и в шоке застываю: последняя парта третьего ряда превратилась в алтарь – она и соседние парты засыпаны ворохами цветов и записками. Там, где Егор, низко склонившись над тетрадкой, решал нерешаемые задачи, в черной рамочке сияет улыбкой его фотография.

Напротив, спиной к двери, на корточках сидит… Саша Королев и, не двигаясь, смотрит на фото.

Я отшатываюсь, отступаю в коридор, но сквозь тупую боль утраты понимаю, что в душе нет злости. Бывший лучший друг стал пустым местом, никем, нулем, который благодаря Егору будет жить…

– Он не умер! – говорит ангел за правым плечом.

Резко оборачиваюсь и вижу заплаканную Полину, пружинящей походкой идущую рядом с незнакомой мне женщиной… Взвившийся пульс замедляется и приходит в норму.

– Как они могут устраивать этот цирк, если человека не нашли?! Он еще полгода будет считаться живым. Еще есть надежда! – плачет она, и мама терпеливо объясняет:

– Весь город видел это. Оттуда не возвращаются, Поля… Он не появлялся дома уже девять дней. Я понимаю, и мне тоже жаль, но…

* * *

Украшенная елка скучает в углу, в зале рядами расставлены стулья, на сцене Мария Васильевна, утирая слезы, произносит речь – я застаю лишь ее конец:

– Егор был потрясающе способным мальчиком – за свой немалый педагогический стаж я не встречала такого! Он был справедливым и добрым – не задумываясь, бросился спасать Сашу Королева!.. – класснуха задыхается в рыданиях. – Надежда, спасибо вам за такого сына!

Наверное, я сошла с ума или попала в другой мир.

Присутствующие как по команде обращают взоры на бледную молодую женщину, застывшую у стены, и ждут от нее ответной речи.

Пячусь и падаю на свободный стул рядом с мамой.

– Какая все-таки Надя красивая… – вздыхает тетя Оля, сидящая по левую руку от нее. – Какой ужас, как она держится… Бедная. Я ей всю жизнь благодарна буду! Надо бы ей с ремонтом помочь…

– Ну, он… был… очень хорошим, – тихо говорит мама Егора в переданный ей микрофон и опускает голову.

В дверях пронзительно визжит девочка, падает на пол и бьется в истерике, взрослые устремляются к ней – взбудораженные подружки поясняют, что та была влюблена в Егора.

Говорят, это уже четвертый случай за неделю…

Надежда Лебедева кладет микрофон на сцену и незаметно скользит к выходу, я догоняю ее лишь на лестнице.

– Простите! – прошу, вцепившись в ее куртку. – Вы были правы. Я его погубила. Простите меня!

Снежная королева замирает, задерживает на мне взгляд прозрачных бездонных глаз, и на миг мне кажется, что на их ледяном дне вместо горя тлеют умиротворение и безмятежность.

– Ему будет лучше там! – перебивает она и, оставив меня в полной растерянности, скрывается за массивными дверями выхода.

Один

С пятнадцатого этажа видны белые крыши окраины города и поля: снегопады и ветры не прекращаются много долгих наполненных тишиной дней, завывают за окнами, скрывают следы ушедших людей.

Стекло через тонкую ткань трикотажной пижамы холодит кожу, тупая привычная боль гнездится в груди, цепочки из образов и мыслей петляют и убегают, возвращая меня к пролому в гладкой поверхности льда и тишине…

Темный февраль, в котором Егору исполнилось бы семнадцать, подходит к концу.

Мир замерз.

За два месяца многое изменилось. То, о чем я мечтала тайком от бабушки, легко и так просто сбылось – теперь я могу гулять по широким улицам сколько вздумается, хоть допоздна, и строй задумчивых фонарей всегда без происшествий сопроводит до дома. В новой школе тоже все хорошо: математику виртуозно преподает молодой веселый учитель, соседка по парте – молчаливая, хмурая девчонка – не пытается влезть в душу, придурки вроде Королева отсутствуют как вид.

Днем я забираю Макара из детского сада, делаю домашку, Сонины балерины, рядком расставленные на полке над кроватью, заглядывают в тетрадь… Там тройки. Ну и что?

Зато вечером начинаются ежедневные занятия в «театралке» – так студенты называют курсы при Институте культуры, на них я с удовольствием хожу. Несмотря на огромное количество желающих, меня приняли – видимо, жюри усмотрело талант. Талант с блеском притворяться другим человеком.

Танцы мне не даются, но в постановке, что мы сейчас репетируем, можно все: раскинув руки, я хаотично дергаюсь и подпрыгиваю, танцую так, как могу и хочу, улетаю в счастливый безумный вечер, когда Егор учил меня «своему собственному пого», и улыбаюсь. Лишь в эти моменты я улыбаюсь.

Но сегодня субботнее утро, мама и дядя Миша уехали в торговый центр, а я под монотонное бормотание играющего в машинки брата прислоняюсь лбом к стеклу и возвращаюсь в городок – место своей добровольной тюрьмы.

* * *

Последний день моего пребывания в городке как наяву стоит перед глазами: после школьного собрания мы с мамой долго гуляем по заснеженным улицам Центра, мама рассказывает о Соне, ее детстве, настоящих мечтах и проделках – на самом деле она была веселой девчонкой, мы наверняка подружились бы с ней. Мама вспоминает первые слова маленькой сестренки и задорно смеется, а я ловлю себя на мысли, что ей удалось ненадолго развеять тяжкие, мучительные думы.

Но на пути, сияя и удивленно моргая, возникает «Катенька Иванова» – бабушкина бывшая ученица, и лезет к маме с объятиями. Завязывается долгий разговор.

Тихонько отделяюсь и ухожу прочь, спускаюсь по очищенным от наледи ступеням, совсем недавно служившим детворе горкой, и ноги сами несут меня к набережной.

Взбираюсь на заснеженную скамейку, глаза, уставшие от слез и тяжелых снов, ломит от нестерпимой белизны – впервые за долгое время я смотрю на реку, забравшую у меня все. Пролом давно затянулся и скрылся под снегом, храня вечную тайну.

Теперь полем и посадками вдоль железки, по рельсам которой, тяжело переваливаясь, уходят в сказочные дали поезда, я любуюсь одна… И каждый миг жду, что теплая рука ляжет на плечо, а светлая улыбка разгонит мутные тучи ожиданий, чаяний, надежд и безнадеги.

– Вернись… Пожалуйста! Вернись… – шепчут холодные губы, порыв ветра гнет деревья, с голых веток срываются черные птицы и спасаются на проводах.

Он не вернется. Оттуда не возвращаются. Никогда.

Задохнувшись от чьего-то незримого присутствия, покидаю скамейку и медленно бреду к затаившейся под толщей льда воде, прохожу вдоль пустого берега и застываю у стены, где Егор навсегда со мной попрощался.

«Пустое место, ничто, ноль, который должен страдать…»

Ноль. Начало отсчета моей настоящей жизни. Он вернул себе и мне то, что забрали у нас еще до рождения. Он вернул людям совесть, возвратил их к точке, когда души еще не почернели от ненависти. Ему все-таки улыбнулись – виновато, удивленно, смущенно…

И вдруг я понимаю, что все мечты Егора разом сбылись: он вытащил маму из беспросветности и грязи сплетен, его любят, ему улыбаются и несут цветы, а сам он ушел туда, где все хорошо.

– Ты сделал это, слышишь? Без помощи дара, которым ты так тяготился… У тебя получилось просто потому, что ты всегда, в любых обстоятельствах, оставался человеком. Только вот моя мечта гордо пройтись рядом, держась за руки, не сбудется уже никогда… Сотвори чудо еще раз… Вернись! – Я снимаю перчатку, вытягиваю вперед руку и раскрываю ладонь. Долго-долго держу ее над замерзшей водой и глотаю слезы, но ничто не меняется.

От реки веет ледяным спокойствием.

Разочарованно наблюдаю за неподвижным черно-белым пейзажем, сжимаю кулак, дую на окоченевшие пальцы… Одинокая фигура в ярком элегантном пальто, постояв у самой кромки льда, наклоняется и осторожно кладет на холодную гладь цветы – две красные гвоздики.

Бабушка…

Она выдыхает в воздух короткое: «Прости меня, мальчик», отступает от берега и шагает прочь.

Онемев, провожаю взглядом прямую, гордую спину, и слезы обжигают щеки: я не верю бабушке, скорбь – это роль, которую она играет в совершенстве. В городке изменилось отношение к Лебедевым, а она просто не может отличаться от всех остальных! Но ведь ее никто не видит сейчас…

Неужели то, чего Егор так долго ждал и добивался, наконец произошло – Галина Федоровна Наумова попросила у него прощения?!

Я не верю своим измученным глазам, волной накатывает истерика.

– Егор, она сделала это, смотри! Офигеть… У тебя получилось! Снова!

…Не на шутку встревоженная мама находит меня не сразу, а найдя, с трудом успокаивает.

– Мам, они все – лицемерные сволочи! Как они могут делать вид, что все хорошо, а они ни в чем не виноваты, как?! – кричу я сквозь спазмы и всхлипы.

– Это люди, Сонь. Просто люди… Я ведь тоже успокаиваю себя тем, что перечислила Наде несколько тысяч, ну… сделала, что могла. Да только вот она не снимает их со счета, – вздохнув, мама прижимает меня к себе. – А я… перевела деньги и, как всегда, пытаюсь жить спокойно. Права ты во всем, Соня. Во всем права.

* * *

Масик прерывает воспоминания просьбой достать с верхней полки конструктор – слезаю с нагретого подоконника, помогаю брату и, взяв со стола ноутбук, валюсь на диван.

Прошло почти два месяца, но я все равно с нездоровым упорством просматриваю новостные ленты, сайты местных газет, группы в соцсетях, даже профили бывших одноклассников и знакомых – горящие свечи с их аватарок уже исчезли, но гибель Егора все еще будоражит умы.

Мне много раз хотелось написать гадости Алене, Тимуру Алиеву и Сене Новикову – все они продолжают влачить бесцельное существование, добавляют на страницы тупую музыку, картинки, фото с тусовок… Но больше всего я хочу застать в сети Сашу и о многом спросить. Просто спросить.

Однако пользователь Алекс Королев с 31 декабря ушедшего года не посещал свою переполненную приторными комментариями страничку.

Никаких новостей о Егоре нет. Еще через четыре месяца его мама обратится в суд, и парня официально признают погибшим.

Тогда закончится и ее жизнь. И моя. И Воробья – преданного доброго великана, который не смог уберечь своего друга от беды.

Вбиваю в строку поиска его фамилию и имя, нахожу заброшенный с осени профиль, и беспроводная мышка падает из ослабевшей руки на пол.

Прямо сейчас Воробей онлайн!

С основной фотографии ухмыляется Сид Вишез, пока я судорожно набираю:

«Костя, привет!»

«Хой, детка! Сколько лет, сколько зим… Как оно?» – щелкает почти сразу ответ.

Голова кружится, пальцы дрожат и промахиваются мимо нужных кнопок – общение с Воробьем, который так хорошо знал Егора, приближает и меня к нему, дарит иррациональную больную надежду…

«Плохо. Очень плохо. А как ты?» – нажимаю на enter и жду.

«Служу России. Кстати, я скоро выйду из сети – не могу переписываться долго».

Я бы все отдала, только бы этот добродушный великан был здесь – хитро усмехнулся, обнял и утешил, сморозив какую-нибудь чушь, отпустил шуточку про Егора, и тот, бледнея от злости, вмиг нарисовался бы рядом и закатил бы скандал…

«Ты – его лучший друг. Думаешь, он погиб? Или веришь, что это не так?..» – задаю свой главный вопрос и беспомощно пялюсь на экран.

«Я не верю. Я ЗНАЮ» – приходит последнее сообщение, и значок напротив контакта Воробья меняется на серый.

* * *

Час спустя, дождавшись маминого возвращения и завалив безжизненный профиль Воробья десятками сообщений без ответа, трясусь в мрачном полупустом вагоне и засматриваюсь на бешеный танец снежинок – сквозь него иногда прорываются черные силуэты деревьев, строений, заборов и столбов.

Что знает лучший друг, находящийся в тысячах километров отсюда, но не знает мама Егора?

Даже если я неправильно поняла его высказывание, умиротворенный, спокойный взгляд голубых бездонных глаз «снежной королевы» ни на секунду не выходит из головы.

Ее душа не разрывается от чудовищной потери.

Она не скорбит… Потому что тоже ЗНАЕТ.

Покинув городок, я поклялась никогда не возвращаться, но еду туда сейчас в поиске ответов и призрачной несуразной надежды на то, что чудо все же произошло.

Электричка, покачнувшись, замирает на путях, недовольные пассажиры, похватав баулы, выползают на мороз, вслед за ними я прыгаю на платформу и на затекших ногах плетусь по дощатому тротуару.

В снежной круговерти не видно здания соседнего вокзала, полосатые рыночные палатки треплет ветер, вдали мелькают очертания автобусной остановки.

– Соня! – знакомый голос окликает из-за спины, и озноб мгновенно пробирается за шиворот.

В панике срываюсь на бег, но быстрые шаги грохочут по обледенелым деревяшкам совсем близко, поскользнувшись, я падаю на колени, оборачиваюсь и в парализующем ужасе смотрю на серое осунувшееся лицо с бледно-розовым шрамом на переносице.

Это перекошенное яростью безумное лицо убийцы нависало надо мной на пустыре, перед тем как тяжелые ботинки прошлись по ребрам и голове…

– Пожалуйста, подожди! – Оно расплывается в улыбке.

– Пошел вон! – Отползаю назад и захожусь в крике, но голос словно испарился. – Отвали от меня, Королев, пошел на хрен!

Я вскакиваю и отталкиваю протянутую руку, взгляд бесцветных слезящихся глаз скользит по мне, в нем сияет странная радость, смахивающая на одержимость.

– Трус поганый, ты же убил меня… – шиплю я, подойдя ближе, испуг сменяется злостью. – Ты должен сидеть в тюрьме, а Егор – ходить по земле! Ты убил его! Из-за тебя он погиб. Из-за тебя!..

Саша пятится и отступает с тротуара на припорошенный снегом лед, открывает и закрывает рот, заикается и сипит:

– Прости меня! Я не хотел…

– Не хотел?! – визжу я, и он принимается бубнить, не делая в словах пауз:

– Мне никто никогда не отказывал – посмела только ты. И стала таскаться с ним. Когда я узнал, разозлился так, что планка слетела. Ну не считал я его за человека, а тебя ведь рассматривал всерьез… на будущее. Как узнал? Да соседки-близняшки донесли матери – видели, как ты на пустырь идешь, а потом… и он… там ошивался… Мне нужно было наказать, показать, кто главный… Но я увлекся… слишком. В детстве слышал разговор родителей про сынка прокурора… Посчитал, что и я отмажусь – родни в органах полно, виноватым сделают, сама догадываешься, кого… Когда он налетел на меня, отмудохал и вырубил, я понимал уже, что ты не умерла. Потом страх и раскаяние заели – не знаю, что сильнее. Тридцать первого я вытащил у матери из комнаты аптечку, нажрался колес, запил всем, что было в баре, и пошел гулять. Я не помню ни хрена, сильно тошнило – вроде собирался уйти за железку и замерзнуть. Кто-то на набережной посоветовал утопиться. Показалось, что он дело говорит, ну и… Урод… Лебедев вытащил меня за шкирку и, перед тем как вытолкнуть к берегу, приложил руку с татухой мне к животу. Меня чуть не вывернуло, и я тут же протрезвел, стал нормальным! А он смотрел так, как не может смотреть человек… Как такое возможно?.. Сонь, ты ведь знаешь что-то, да?.. Ты ведь тоже после пустыря пришла невредимой в школу… А я теперь в церковь хожу, стою там подолгу… Зачем? Просто гляжу на иконы… вроде легче становится.

Мой друг детства Саша Королев больше не похож на циничного отморозка – напротив, переминаясь с ноги на ногу, улыбается и глядит сквозь меня очередной городской сумасшедший.

Всякое желание мстить вдруг пропадает.

– Это я вызвал спасателей! – сокрушается Саша. – Но… поздно. Я буду жить, а парень навсегда останется таким, как сейчас, и будет вот так смотреть!

Его слова невыносимы…

– Вы сами себя наказали! Вы сами виноваты! – выплевываю я. – Просите прощения у живых, пока есть возможность. А иначе ваша совесть всегда будет смотреть на вас из глубины лет!

Поправляю рюкзак, обхожу застывшего Сашу и бегу к автобусу.

Теплые ладошки, ловившие для меня бабочек, и разбитые кулаки, выбивавшие жизнь, яркие насмешливые глаза первой влюбленности и потерянный, пустой взгляд того, кто остался стоять на тротуаре, – все это я тоже не забуду никогда.

Занимаю теплое обшарпанное сиденье и под веселую попсовую песенку, разносящуюся по салону, даю волю слезам.

* * *

По Заводской слоняются стаи собак, в ржавых клетках сушилок на ветру полощутся простыни, алкоголики у барака Воробья молча пьют из горла прозрачное пойло, закусывая его хлебом.

Перескакивая траншеи и утопая в сугробах, я спешу к дому номер три, к дому, где столько лет выживал Егор.

Мне нужно поговорить с его мамой.

Толкаю плечом ветхую дверь, поднимаюсь на второй этаж и не узнаю это место: стены заштукатурены и выкрашены свежей голубой краской, дверь десятой квартиры оббита черным дерматином, новый почтовый ящик сияет в ожидании новостей.

Нажимаю на кнопку целого звонка и молюсь до тех пор, пока дверь со щелчком не раскрывается на длину цепочки.

Вдыхаю побольше воздуха и готовлюсь умолять, но мама Егора, прищурившись, перебивает:

– Уйди. Только все стало налаживаться…

Я молниеносно ставлю в проем промокший ботинок и шепчу:

– Поговорите со мной! Пожалуйста! Я люблю его больше жизни! Скажите мне, где он. Вы не можете не знать!

– Нет его больше, – отрезает она устало. – Уходи, забудь – он исчез!..

«…Исчез… стал невидимкой… Ведь так просто им стать, когда на тебе…» – мысль, что два месяца изводила, лишала покоя, не желала обретать черты и давать начало стройной цепочке себе подобных, внезапно становится оглушающе ясной, и я вздрагиваю:

– Скажите, во что он был одет, когда уходил из дома в последний раз, и во сколько это было?! – Должно быть, я выгляжу жалко, и мама Егора смягчается:

– Не знаю точно, я как раз с вечерней электрички шла… – Помолчав, она наклоняется ко мне и быстро шепчет: – Он был в желтой куртке.

* * *

Возвращаюсь домой, ничего не видя и не слыша, – память, как рассыпавшийся пазл, выдает отдельные фрагменты разговоров, намеков, вопросов, ответов, улыбок, взглядов.

Но огромная часть этого пазла уже сложилась в картинку.

Вечерняя электричка прибывает на вокзал в половине девятого. А Егор у всех на глазах ушел под лед ровно в восемь. И на нем было черное пальто.

Ноль

Странно яркое солнце теплой ладошкой гладит лицо, мешает спать и разгоняет сны, отключившие сознание лишь перед рассветом, – бессонница не дает мне покоя уже несколько ночей.

Желтые стены с рисунками ракет сияют нестерпимо ярко, и я заслоняю рукой глаза.

Кровать Масика пуста, из-за двери доносятся приглушенные голоса и запахи чего-то вкусного – середина недели, но в честь знаменательного события мама и дядя Миша разрешили нам с братом остаться дома.

Сегодня первое марта. Мой семнадцатый день рождения.

Напряжение прошедших дней возвращается и накатывает с новой силой.

Выбираюсь из-под теплого одеяла, влезаю в джинсы и свитер, открываю дверь и на цыпочках крадусь в ванную.

Руки дрожат, стук сердца превращается в сплошной гул, азарт и тошнота шевелятся в желудке.

Умываюсь ледяной водой, рассматриваю в зеркале ввалившиеся серые глаза, легонько бью по бледным щекам, приглаживаю волосы…

В прихожей меня ждет представление с воздушными шариками, конфетти и поздравлениями в исполнении мамы, ее мужа и братишки Макара. Мамин быстрый взгляд задерживается на моем лице, но упрямая улыбка лучится оптимизмом, заставляя улыбнуться в ответ.

Брат ураганом влетает в гостиную, тащит меня за собой и с восторгом занимает стул возле торта со смешной надписью. Трио в картонных колпаках как может развлекает грустную именинницу – за столом звучат смех, шутки, разговоры ни о чем, но, прикончив кусок безвкусного торта, я рассыпаюсь в благодарностях и опрометью выбегаю из комнаты.

Я спешу на «Луну». Мне позарез нужно туда попасть!

* * *

На ходу застегиваю куртку, обматываю шарфом шею и, не дожидаясь лифта, спускаюсь по нескончаемым ступенькам, вырываюсь на воздух – свежий, мягкий, обжигающий легкие чистотой.

Улицы в спальном районе безлюдны, остановки пусты, в маршрутке, кроме меня, нет пассажиров.

Достаю из кармана телефон и чертыхаюсь – уже полдень. Неужели я опоздала?!.

Шум мотора вступает в резонанс со взбесившимся сердцем, я прислоняю лоб к холодному дребезжащему стеклу.

Опоздала куда?

…Я просто сошла с ума.

Все, что у меня есть, – туманный намек Воробья, обладающего чересчур оригинальным видением мира, и абсолютно ничего не значащие слова мамы Егора: она тоже могла потерять связь с реальностью и заниматься самообманом, беспочвенно продолжая верить.

Моя нерушимая как стена надежда и одержимое стремление оказаться сегодня в парке основано лишь на предположениях. Больных, глупых, зыбких предположениях.

«Оттуда не возвращаются!» – зудит здравый смысл.

– Он мог это сделать! – упрямо твержу я.

Поскальзываясь и балансируя, бегу по сияющей льдом дорожке в глубины старого парка, с веток и козырьков билетных касс капает вода, звенят синички, каркают вороны – природа очнулась от спячки, разгулялась, ожила. Я теряюсь в пересечениях расчищенных тротуаров, останавливаюсь, прижимаю кулак к груди, тяжело дышу… Различаю за зарослями кустов кирпичный забор с огромной Луной и звездами и продираюсь к нему.

На дощатом помосте поскрипывают качели, ржавые цепи гремят на ветру.

Горько усмехаюсь, и привычное разочарование бьет под дых – конечно же, тут никого нет…

Поднимаюсь и топаю по пружинящим доскам помоста, занимаю пустое сиденье, отталкиваюсь резиновыми подошвами, намертво сжимаю холодные звенья и взлетаю ввысь – нарисованная Луна качается, перенося меня во времена детства, в те времена, когда еще никто не умел умирать.

Я закрываю глаза и жду чуда. Как и много лет назад, жду кого-то неведомого, потустороннего, уже невозможного – того, у кого в карманах для меня припрятано счастье.

Пусть его существование противоречит законам физики и здравого смысла, но я снова чувствую, что он за спиной. Почти слышу гулкие шаги, задыхаюсь и до боли зажмуриваюсь.

– Я пригласила тебя, и ты поклялся прийти!.. – громко кричу и смеюсь над собой. – У меня есть вопросы, а ты обещал ответить на все!.. Так расскажи мне, Егор, как ты покупал сигареты и пиво? Почему тебе вообще продавали их?

Подлетаю вверх и опускаюсь, в ушах свистит ветер, волосы щекочут лицо. Выставив ноги, я шаркаю ботинками по деревяшкам до тех пор, пока качели не останавливаются, перевожу дух и продолжаю разговор с пустотой:

– Не потому ли, что ты показывал чужой паспорт? Паспорт того парня – несчастного самоубийцы, сироты, похожего на тебя и так удивившегося твоему имени?

Ты не смог пройти мимо чужой беды, спас Сашу и вытравил из него таблетки, но спалился – он понял, что ты что-то сделал с ним… Назад дороги не было: останься ты в живых, в той охоте на ведьм тебя бы просто разорвали, «сожгли прямо на центральной площади».

И бредовый план Воробья о портале в другой мир и жизни в теле другого человека внезапно заиграл новыми красками, да, Егор?

Много дней до этого была оттепель, температура не опускалась ниже нуля, лед во многих местах истончился и вскрылся, в той части набережной, куда падала тень от стены, стояла непроглядная тьма… И ты начал импровизировать – проплыл подо льдом и вынырнул в нескольких метрах. Снял пальто, выбросил его в воду и по тропе вдоль железки ушел домой. Твои следы замел снег, так кстати начавшийся почти сразу… Ты переоделся в свой яркий «камуфляж», забрал накопленные деньги и документы погибшего парня… Егора? Его ведь тоже звали Егор? Ты стал невидимкой, слился с толпой «нормальных людей», добрался до Города и переночевал в пустой квартире Воробья. Ты был спокоен, потому что мама встретила тебя и знала: ее сын не умер… От нее ты и услышал через пару дней, как быстро в городке все изменилось! Твоей маме больше не нужно покидать родные ненавистные места – ее окружили заботой, сочувствием и вниманием… Но она обязательно уедет. Как только тебя официально признают погибшим. Эй, «Егор, которому девятнадцать», так где ты сейчас? Учишься по индивидуальному плану в универе, куда на всякий пожарный давно поступил под чужим именем при помощи брата Воробья, обязанного тебе кандидатской степенью? Нашел нормальную работу, снял жилье?..

Разум не верит, но душа знает: все было именно так.

– Ты жив. Тебя не нашли. И не могли найти – ты же был в желтой куртке!

Дышу ртом от нахлынувших эмоций, жгучая обида растекается по телу и подступает слезами к горлу.

– И ты бросил меня, вычеркнул из своей новой жизни. Забыл, что обещал прийти сюда в первый день весны и посидеть со мной на «Луне», свесив ноги… Забыл о моей мечте, забыл обо всем!.. Знаешь, я тоже это сделаю! У тебя есть пять секунд на то, чтобы все изменить! Четыре, три, две, одна… Ноль!..

– Я не забыл, – чистый голос из недавнего, но навсегда ушедшего прошлого раздается позади.

Сердце разбивается вдребезги, тает и наполняется сумасшедшим, нестерпимым теплом.

Я точно сошла с ума…

Но скрип цепей соседних качелей, щелчок зажигалки и ветер с горьким запахом сигарет совершенно точно принадлежат этому миру.

– А в остальном ты права: все так и было. Я не мог появиться в городке, не хотел снова портить тебе жизнь, надеялся, что и ты попрощалась… Ты же уехала оттуда, живешь дальше – это главное. Я много раз заходил к тебе на страницу, хотел написать, но не знал, с чего начать. Пока Воробей не вышел на связь и не навешал мне п…

Я закашливаюсь и распахиваю глаза, ожидая, что говорящий со мной призрак исчезнет, рассеется в мартовском воздухе, ставшем причиной весеннего обострения, растает, как дым… И проваливаюсь в темноту умоляющего взгляда из самых светлых несбыточных снов – того, что несовершенная память уже не могла воспроизвести четко…

Я ясно вижу его наяву!

Раскрыв рот рассматриваю незнакомого парня – слишком крутые шмотки, короткая модная стрижка, улыбка, затмевающая солнечный свет.

– С днем рождения! – Он отщелкивает окурок, встает и в два шага оказывается рядом.

Сознание вот-вот выключится, но приятная дрожь проходит по коже, и я прихожу в себя. Теплая рука с жуткой татуировкой зависает над полумертвым сердцем, перемещается ниже, находит холодные, ослабевшие пальцы и сжимает их.

– Прости! – Егор опускается на колени и заглядывает мне в глаза. – Прости меня! Ладно?

Время замедляется и искажается, он подается вперед и обнимает мои замерзшие, одеревеневшие плечи.

На этом месте возможны любые чудеса, и одно из них Егор снова явил миру: он жив, он рядом, все хорошо, теперь уже навсегда…

– Ладно! Конечно же… Ладно! – реву я, уткнувшись в родное плечо. – Но если ты еще раз поступишь со мной так… Лебедев, я убью тебя!

– Согласен. Договорились!.. – его голос срывается и превращается в шепот: – Этого не повторится. Я больше не Урод и не невидимка. Теперь не нужно прятаться. Так что… Пошли?

– Куда? – Я ослепленно моргаю.

– Гулять. Шататься по улицам. Держаться за руки. Мечтать, смотря в небо, и улыбаться людям.

Конец

Content

Тори Ру
Ноль

Ноль

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Восемнадцать

Семнадцать

Шестнадцать

Пятнадцать

Четырнадцать

Тринадцать

Двенадцать

Одиннадцать

Десять

Девять

Восемь

Семь

Шесть

Пять

Четыре

Три

Два

Один

Ноль