CoverUP

Евгения Райнеш

Глава первая. Глубина Лагуз

— Нет, нет, нет. Нельзя фрукты после четырех часов, нельзя! Если совсем уже невтерпеж, то только зеленое яблоко. Одну штуку. Только одно зеленое яблоко. Маленькое. Вы меня поняли?

Перед глазами Валентина поплыла большая шаурма. Она одуряюще пахла легким дымком и насыщенной свежестью огурцов и помидоров. Овощи, завернутые с кусочками поджаренного мяса в податливый, но ещё не размокший и чуть хрустящий пергамент тончайшего лаваша. Изнутри он смазан прекрасным острым соусом, а сама лепешка идеально завернута. Потому что в шаурме очень важно правильно завернуть начинку. Иначе все содержимое внутри лаваша будет распределяться неравномерно и вываливаться. На свежую рубашку или недавно надетые брюки. Этого Валентин никак не мог допустить. Толстенькая и плотная — таков идеал шаурмы Валентина. На зубах появился ясный привкус хрустких маринованных огурчиков в пикантном соусе.

— А если клубнику? Клубнику, несколько ягодок, доктор? Я не люблю яблоки….

Пришлось включиться в реальность, хотя желудок, не получивший сегодня положенного ему завтрака, отчаянно посылал мозгу сигналы, превращающиеся во вполне детальные видения. Упоминание о кислом зеленом яблоке раздражало. Шаурма так и стояла перед глазами, она была настолько большая, что заслонила собой даже очень корпулентную даму, которую Валентин в данный момент увещевал питаться исключительно правильно и рационально. Он сменил тон, и вместо эмоциональной убедительности придал своему голосу научной основательности.

— Ягоды способствуют выработке желудочного сока, который стимулирует аппетит, и вместо того, чтобы отбить желание съесть больше, лишь усилит его. Вы можете есть клубнику, но с утра и до полудня….

Дама пришла к нему на прием по той же самой причине, по которой к Виталию приходили все остальные дамы. Она хотела похудеть. Желательно за две недели отпуска. Вернуться с отдыха такой, что все полюбили и обзавидовались.

Валентин посмотрел на даму снисходительно. Это привычка выработалась у него с годами работы диетологом. Потому что женщины, приходившие к нему на прием, хотели изменить себя, а значит, были недовольны собственной внешностью, и как следствие, испытывали комплексы перед высоким, поджарым, как перезимовавший волк, врачом. Ещё им приходилось выкладывать ему по полной схеме самые заветные тайны. И, поверьте, сокровенный женский стыд не в тайных эротических желаниях и порнографических фантазиях, а в признании, что и в каком количестве прекрасная дама умяла ночью. И переваривала до рассвета. И что усвоилось, а что естественным образом было отвергнуто организмом.

И это знание соотношения жировой и мышечной ткани в человеке женского пола практически позволяло Валентину управлять миром. Или, как минимум, смотреть на рассекреченную и поверженную фею со снисхождением.

— Ваш ужин отныне: овощи — сырые, тушенные или вареные, кусок мяса….

Перед глазами опять поплыла шаурма.

— На пару? — совсем грустно, но со знанием предмета уточнила пациентка.

— Любого. Мясо можно даже жареное, но на одной чайной ложке оливкового масла. На основании наших результатов я составил вам диету. Пока вы отдыхаете у нас в санатории, буду наблюдать ваши старания по снижению веса и следить за состоянием общего тонуса. Дома вам придется продолжать следовать диете уже самостоятельно. Если вы серьезно решили заняться собой, мы можем проводить он-лайн консультации.

— О, вы принимаете и он-лайн? — честно признаться, олос у дамы звучал не очень оптимистично. Прозвучала в её голосе некая финансовая не совсем состоятельность. Валентин понял, что она стесняется спросить о стоимости его виртуальных услуг.

— Да. — Коротко подтвердил Валентин, тем самым поставив заключительную ноту данного визита. — Самое важное в нашей с вами программе, чтобы вы теряли вес не за счет уменьшения мышечной массы и воды, а за счет сокращения жировой ткани. Я должен за этим следить.

Дама все тем же печальным взглядом оглядела свою, несомненно, требующую сокращения жировую ткань. Она много раз преисполнялась решимости начать новую жизнь, в которой есть место движению, легкости, стремлению, но основная горечь бытия заключалась в том, что дама работала в глубоко и широко женском коллективе. Тесно собранные в одном офисе дамы укрепляли взаимоотношения тортиками, пирогами и пирожными. Это называлось «пить чай». Отказаться не было никакой возможности, ибо «питие чая», к которому неизменно прилагалось все вышеперечисленное кулинарное изобилие, подразумевало так же общение. А оно, как известно, поддерживает и укрепляет корпоративный дух. И очень препятствует сохранению девичьих параметров в телосложении и возможному замужеству. Дама понимала, что, отвоевывая свои позиции в бухгалтерии архитектурного бюро, она теряет всяческую надежду на тонкую талию и прозрачный силуэт. Выбор у неё был, честно сказать, просто катастрофический.

Когда-то (правда, это было очень давно) мальчик Валя трепетал перед особями женского пола. Они казались ему созданиями неземными, воздушными, эфемерными. У девочек были юбочки, бантики и тонкие, визгливые голосочки. И, несмотря на то, что Валентина, как и всякого подрастающего самца, тянуло к этим странным особям, так непохожим на его друзей, он панически боялся подойти к понравившейся ему девочке. Потом все изменилось. Мединститут и студенческая жизнь не то, чтобы прибавили Валентину цинизма, а как-то очень быстро избавили от розовых очков и способности в каждой девушке видеть неземную фею. Теперь же у Валентина относительно воздушности и окрыленности не осталось никаких иллюзий. Они, женщины, едят. О, Боже, сколько они едят, и отнюдь не нектар с цветов. Тонны колбас, окороков, печеного теста, тяжелого картофеля, исходящих жиром шашлыков, литры борщей и расплавленного сыра, коварно маскирующегося под красивым названием фондю.

Валентин не то, чтобы стал женоненавистником, но глубоко разочаровался в особях женского пола. Он общался теперь с дамами, ни на минуту не сомневаясь, что они его постоянно обманывают. Впрочем, не только его, а всех окружающих. На самом деле, Валентин был твердо уверен, что дамы постоянно лгут и сами себя. Причем, во всем. Если притворяться каждую минуту, волей-неволей сам начинаешь в эту ложь верить.

Он профессионально-ободряюще улыбнулся даме, собирающейся на выход в глубокой задумчивости. Дама приятно улыбнулась ему, и в этом взаимной приятности они распрощались.

Валентин проводил клиентку взглядом до двери, затем поднялся и зашел за ширму. Скрытая белым рукавом халата, чуть повыше запястья, очень неприятно ныла свежая татуировка. Это нытье раздражало, портило и без того не очень хорошее настроение. Валентин расстегнул хрустящую белизной манжету халата, поддернул рукав. Татуировка покраснела по контуру, очевидно, гиперемия и вызывала это беспокоящее жжение.

И черт его дернул вчера осуществить эту бредовую идею. Бредовой она была и на первый взгляд, и на второй. А сегодня вообще казалась невозможно глупой. Как там сказала эта странная женщина в поезде? «Избавиться от фобии символом-оберегом». «Запечатать свои страхи в тату». Он решил попробовать и этот, уже, наверное, последний способ, ибо психотерапия не помогала. Не менее глупо, чем сделать татуировку, было соблазниться выгодным предложением и приехать поработать высокий сезон в санаторий. Санаторий находился у самого моря. Его было видно из всех окон, в том числе и служебной комнаты, и кабинета, и море, раскинувшись до беспредела, голубело бирюзой и сверкало в отблесках солнца, заполняя собой все мысли и проникая в подсознание. Вызывало одновременно восторг, покой и счастье. У всех, кроме Валентина.

Даже больше, чем женщин, он с самого детства панически боялся воды. И если первое неудобство он преодолел с помощью природой заложенного скепсиса плюс выбранной профессии, то второе было непреодолимо. За пределами разума и способности логически сопротивляться этому страху.

А здесь, на побережье, этой воды, конечно, было столько, что его мозг не мог вместить в себя весь ужас сущего. Валентин жил и работал вот уже несколько дней с плотно задернутыми шторами. И сколько бы он не уговаривал себя просто вечером пройтись по пляжу, ничего не получалось.

Специалисты говорили ему, что данная фобия особенно распространена среди тех, кто хоть раз в жизни испытал на себе что значит тонуть. Этот страх навсегда остался в подсознании, и выветрить его оттуда очень и очень сложно. Но с Валентином такого не случалось. Хотя бы потому, что сколько он себя помнил, никогда не подходил ни к одной луже, которая была бы больше и глубже, чем может вытерпеть его сознание.

Довольно известный в его городе психотерапевт, к которому Валентин попал на несколько консультаций, объяснил, что это мог быть определенный случай, произошедший в детстве, причем, как правило, даже самый незначительный. К примеру, ребенок мог захлебнуться водой, купаясь в ванной, и этот момент отложился в подсознании. Другое объяснение: человеку, страдающему аквафобией, приходилось видеть, как тонет другой человек. Если бы мог, Валентин обязательно спросил бы родителей, случалось ли с ним что — то подобное в бессознательном возрасте, но родителей уже не было в живых к моменту, когда он понял, что у него самая настоящая фобия, и спросить было не у кого.

Здесь, на берегу моря, страх перед этой неконтролируемой, опасной массой воды, опять запирал его в душной комнате, где стояли только кровать и стол. И, изнывая от металлической прохлады кондиционера и одиночества, он сидел, вжавшись в кровать, и прислушиваясь к веселым и не всегда трезвым голосам, которые доносились с иного края мира, за границу которого он не мог перешагнуть. А Валентин был молод и в первый раз решился приехать на побережье. Ему предложили здесь работу на несколько летних месяцев, но кто бы, кроме него, не воспринял эту работу, как чудесный отдых?

Явно, что кто — то другой, не Валентин. Он не мог заставить себя даже спуститься к полосе прибрежных кафешек и забегаловок, со стороны которых доносились неприлично замечательные запахи абсолютно недиетической еды. Капающий с кусков подрумянившегося мяса в огонь жир, который, подгорая, клубился над многочисленными пляжами, внося свою лепту в ту самую расслабленно — отдыхательную атмосферу, за которой и едут сюда измотанные урбанизацией жители мегаполисов. Запах мяса на дымке перебивался ароматом печеной ванили и корицы, вызывая в голове устойчивый образ пышных, нежных булочек, пропитанных расплавленным маслом с сахаром. Увесистые куски красной рыбы плотно дозревали на решетке над раскаленными углями. Форель, семга, горбуша, кета отдавали в симфонию ароматов свою таинственную ноту нежного послевкусия водорослей и глубины. Где — то там же, в недрах этого кулинарного прибрежного рая заворачивали остроглазые, высушенные солнцем торговцы тонкие пластинки мяса с овощами в нежные, но прочные, чтобы сдержать все это начиночное великолепие, лаваши.

Уже несколько дней и во время приема и после Валентин грезил. Вот он спускается по белоснежной лестнице, которая ведет прямо от корпусов санатория к прибрежной гальке. Свежий морской бриз ласково окутывает его уже продутое казенной прохладой кондиционерами тело. Вот он подходит к небольшому ларьку с надписью «Шаурма» и не торопясь внешне, но сгорая от нетерпения внутри себя, диктует продавцу, что положить на распластанный с готовностью лаваш. Вот он ждет, пока вожделенная им шаурма доходит до идеальной вкусовой кондиции в специальном приспособлении, напоминающем электровафельницу. И вот она у него в руках с заботливо приложенными к пакету салфетками. А дальше…. Рот наполнялся слюной, и диетолог Валентин совершенно терял голову от перспектив, открывающимся его вкусовым рецепторам. Он жует шаурму, глядя на бескрайние морские просторы и чайки, парящие в голубом, уже чуть закатном небе, завидуют ему. Чайки тоже жаждут совершенно недиетической еды.

Так могло бы быть. Если бы не… Если бы не этот его страх, мешающий наслаждаться жизнью в полной мере.

На третий день пребывания в этом состоянии, становившемся уже невыносимом, Валентин набрал номер татуировщика, который ему дала старуха в поезде, и договорился о встрече. Видно, он находился в каком — то измененном состоянии сознания и когда слушал и верил тому, что эта старая стрМарая женщина говорила о запечатании фобии в тату, и когда машинально взял у неё визитку татуировщика, и когда залез в интернет и целый вечер провел в выборе подходящего знака. А особенно, когда пошел и набил этот символ. Руна Лагуз. Совсем небольшая закорючка чуть выше локтя, которая должна была помочь ему избавиться от страха воды.

Тем не менее, что — то приятно грело Валентина, и это щемящее тепло парадоксально шло от воспалившегося по краям знака. Он прислушался к этим странным ощущениям, и уловил поток. Ветер в течение воды. Движение, несущее субстанцию, и он, Валентин, как часть её. Вода в нем, явно почувствовал он. Поразило открытие, что он, в сущности, и есть сама вода.

Валентин вспомнил комнату татуировщика, оклеенную фотоиллюстрациями работ мастера. Даже совершенно далекому и от искусства вообще, и от искусства татуировки в частности, диетологу сразу стало ясно, что это, действительно, творчество. Даже сквозь завесу бумаги, на которой были запечатлены эти изображения знаков, фигур и символов, чувствовалось, что за ними скрывается смысл и мощь внутреннего мира татуировщика. Эти изображения были как двери в иные измерения, приглашающие зайти и увидеть что — то доселе невиданное, испытать ещё никогда неиспытанное.

Хотя сам мастер со странным именем Илларион не производил впечатления чего — то грандиозного и инфернального. Он был весь длинный (в плане того, что какой — то вытянутый непреодолимыми силами), нескладный, с большой бесцветной головой, кажущейся нелепой на тщедушном теле. Глаза под белобрысыми ресницами были все время как — то полузакрыты, а в редкие моменты, когда мастер поднимал все — таки веки, все равно на его лице оставалось ощущение пустоты. Настолько выцветшими, никакими, были и его глаза.

Говорил Илларион очень мало и рассеянно, словно все время прислушивался к чему — то в себе. Как будто каждую минуту в нем, мастере, происходило что — то очень важное, а все общение с внешним миром досадно отвлекало его от грандиозных событий в мире глубинном. Было ещё что — то необъяснимо удивительное и в том, что на самом Илларионе не было ни единой татуировки. Когда Валентин искал номер нужного дома на узкой улочке, заросшей какими — то неизвестными ему вьющимися растениями на ажурных оградах, он представлял себе мастера тату в виде огромного, заросшего черными волосами байкера, в клепках, коже и с татухами по всему телу, не исключая огромные волосатые руки.

Тело Иллариона, судя по бледным, хотя и тронутым постоянным южным солнцам запястьям, было совершенно безволосо и невинно в плане татуажа.

— Лагуз? — впервые он поднял на Валентина бесцветные глаза. Диетолог кивнул и, немного волнуясь, протянул татуировщику гаджет, на экране которого светилась выбрМарая им руна.

— Угу, — кивнул мастер, — знаю.

Он отошел к навесному древнему, кажется, деревянному шкафу, открыл его, и Валентин увидел столпотворение разноцветных баночек с красами.

Это зрелище сразу как — то успокоило его, уж очень напоминало что — то яркое, детское, даже детсадовское. Казалось, что татуировщик сейчас вытащит ещё кисточки и плотные листы для рисования и предложит Валентину изобразить солнышко. Или домик. На выбор.

Ничего этого Илларион, конечно же, делать не стал. Он постоял некоторое время задумчиво перед открытыми дверцами шкафа, затем выбрал пару баночек. Посмотрел на просвет, хмыкнул. Затем обернулся к Валентину:

— Интуиция?

— Что, интуиция? — не понял, уже подпадавший под завораживающие подготовительные действия, Валентин.

— Руна Лагуз — интуиция в чистом виде.

— Вообще — то, я прочитал, что её значение — это вода. Поток воды. А вы хорошо разбираетесь в значении рун?

Илларион, продолжая приготовления к процессу, не торопясь ответил:

— Ровно настолько, насколько нужно для моего дела. Честно сказать, достаточно поверхностно. Но вода, её поток, это и есть внешний символ интуиции. Сонные чувства, фантазии, сны. Алкоголь или обезболивающее накануне не принимали?

Валентин отрицательно покачал головой и сел по указанию мастера на стул. Протянул руку.

— Это как-то не очень согласуется с потоком, — растеряно произнес он.

Илларион уже натягивал перчатки на бледные руки.

— Вода может принимать различные формы, — все так же медленно и как бы задумчиво приговаривал он. — Смысл руны в том, чтобы не стремиться ни к чему определенному, а согласиться с силой, которая несет тебя. Готовность принять форму, которую тебе уготовил поток, а не ту, какую ты выбираешь сам. Иногда в разрез с планами мироздания. Вам может казаться, что ваша опора должна быть твердой и материальной. Но вы не понимаете, что можете положиться только на глубины интуиции. В том числе и об этом говорит руна Лагуз.

Илларион уже наносил перевернутую задом наперед единичку на обработанное антисептиком предплечье Валентина.

— Здесь работы немного, — сказал он. — Предварительная подготовка не нужна. Посмотрите, это то, что вы хотели?

Мастер указал клиенту на большое зеркало, Валентин подошел к нему, посмотрел на рисунок, утвердительно хмыкнул. На самом деле, ему изначально было все равно, как будет выглядеть руна на его предплечье. Он все равно никому не собирался её показывать. Главное, чтобы она заработала.

— Я справлюсь «фри хенд», если только вы не захотите набить ещё руны, чтобы получилась вязь. Но предупреждаю: это на вашу ответственность. Потому что я уже говорил, что не посвящен в глубинное значение вязи. А сочетания рун — это штука очень опасная. Можно очень промахнуться.

Валентин, вслушиваясь в покалывание на месте рисунка, которое началось с того момента, как в руках у Иллариона зажжужала машинка, быстро уведомил мастера, что больше ему рун не нужно. Достаточно, одной.

— У меня есть причина, — сказал он, и татуировщик кивнул, давая знать, что Валентин может ему не объяснять дальше.

В конце сеанса, прикрывая свежую руну пленкой, Валентин не выдержал и спросил Иллариона, почему, сапожник сам без сапог, намекая на отсутствие даже признаков тату у мастера. Татуировщик замялся и нехотя сообщил, что он сам боится боли. «Парадокс», — пожал плечами Илларион в ответ на удивленный взгляд Валентина. И больше ничего не сказал.

Сейчас руна немного воспалилась и щипала. Валентин понимал, что должно минуть время, прежде, чем воспаление пройдет. Просто его в данный момент раздражало абсолютно все. Хотелось есть, но на виду у всех в санаторной столовой он не мог себе позволить брать блюда, которые были неполезны. Потому что было бы чересчур на глазах действующих и потенциальных клиентов врачу-диетологу лопать жирную котлету с большой порцией картофельного пюре, щедро сдобренного сливочным маслом. А Валентину, находившемуся в состоянии некоторой раздражительности и капризности, хотелось именно побаловать себя. И даже сама мысль о пережевывании очень полезного зеленого салата, которым он питался под многочисленными взглядами в общей столовой, была ему сейчас невыносима. То ли от голода, то ли от воспаления тату, то ли от безрадостных мыслей, заболела резко голова.

Валентин взял бластер цитрамона, выковырял таблетку и налил себе воды в одноразовый стакан. Он положил таблетку на язык, подумал о том, что все-таки решится и спустится сегодня вечером к морю, проверить, начала ли действовать руна, сделал глоток….

Горло внезапно передернуло судорогой. Валентин, пытаясь преодолеть панику, судорожно вдыхал носом. Ничего не получилось. Из открывшегося рта вырвался хрип, тут же превратившийся в рев. Стакан выпал из его рук, которыми Валентин схватился за внезапно закрывшееся горло. Вода вылилась на белоснежный до хрусткости халат, промочив его насквозь, до тела, но диетолог этого даже не заметил. В глазах поплыли зеленые пятна, окружающий мир расфокусировался, поплыл. Валентин согнулся пополам, затем рухнул на пол. «Ларингоспазм, сейчас пройдет», — попытался успокоить себя Валентин, но казалось, что вода, вызвавшая непроизвольные сокращения гортани, заполонила его всего настолько, что столь необходимому ему сейчас воздуху, было совершенно не пройти в легкие. Все кругом стало — вода, и Валентин тоже растворялся в ней и становился жидкостью. Это было ещё ужаснее, чем, когда он представлял себе, что тонет.

«А ведь ничто не предвещало», — раздался у него в голове издевательский голос.

А другой, не менее странный и не менее чужой, ласково прошептал:

— Не сопротивляйся. Зачем тебе? Откройся потоку, освободи сознание. Не держись за твердь….

Руна опрокинулась на Валентина, цепляя его своей острой как у вязального крючка гранью, и потащила за собой в водную бездну. Последнее, что он видел, перед тем, как глубина поглотила его — широко раскрытые в ужасе глаза чернявой, загорелой девчонки, вдруг возникшей откуда-то на пороге его кабинета.

* * *

Яська сидела в коридоре прямо на полу, поджав к груди худенькие коленки, обхватила их руками. Она с ужасом и немым вопросом оглядывала снующих мимо неё деловых мужчин, явно занятых чем-то ужасно важным. Яське очень хотелось, чтобы кто-нибудь проявил к ней сочувствие. Всё-таки только что на её глазах умер человек. Смерть она видела впервые в жизни, и находилась в состоянии шока. Но сочувствия никто так и не проявил. Её вежливо, но настойчиво попросили пока не уходить, и периодически она как попугай по кругу рассказывала то одному рассеянному человеку, то другому, о том, как вошла в кабинет и увидела врача, схватившегося за горло. Он хрипел, хрип этот перешел в рев. Затем человек в белом халате упал на пол и забился в судорогах. Все это длилось буквально долю секунды, затем он затих. Яська не знала, что делать в таких случаях, и просто начала громко и панически кричать. Набежали люди. Это все.

Она рассказывала это прилежно снова и снова. Пока около неё вдруг не возникла пухлая, странно-обаятельная в своей некрасивости девица с ярко накрашенным ртом.

— Ты свидетель? Имя. Фамилия! — требовательно сказала девица, и кажется, включила на телефоне диктофон.

Люди часто, а вернее, почти всегда, не могли сразу определить Яськин возраст. Она казалась двенадцатилетней, только входящей в пору своего рассвета девочкой, в то время как несостоявшейся выпускнице экономического факультета было уже далеко-далеко за двадцать. Такая она была вытянутая и тощая, как подросток-переросток, с торчащими локтями и острыми, почему-то вечно поцарапанными коленками. К этому несколько диковатому облику прилагались волосы в форме вечно растрепанного «каре», которые после неудачной покраски приобрели нежно голубое сияние. Поэтому она привыкла к вечному «тыканью», с которым к ней обращались посторонние люди. Но сейчас в Яське от усталости, голода, пережитого ужаса и необходимости рассказывать одно и то же разным людям, взыграло упрямство.

— А вы кто? — она поднялась и, все ещё опираясь о стенку, нагло взглянула в прозрачно-светлые глаза девушки. «Вы» в вопросе прозвучало подчеркнуто. В эту же минуту кто-то крикнул:

— Алина, ты скоро? Посмотри, у него на руке татуировка совсем свежая. Закорючка какая-то интересная. Может, он из секты какой? Заканчивай уже со свидетелем, она ничего толкового не скажет.

Яська обнаглела ещё больше от недоверия к своим ораторским способностям, и уставилась, уже противно ухмыляясь, куда — то поверх голов, заполнивший коридор стационара людей.

— Сейчас, — крикнула в сторону Алина, и посмотрела на Яську уже с вполне человеческим выражением понимания на лице. — Я судмедэкспорт. Первый раз смерть так близко видишь?

Наконец-то впервые за время ожидания, когда же её наконец отпустят, Яська увидела сочувствие.

— Он умер. — Констатировала Яська, обрадовавшись, что кто-то услышал тихий голос её души. — Зачем это все?

Она вскинула руку в сторону суетящихся людей.

— Понимаю, — кивнула Алина, — что ты устала и переживаешь, но работа у нас такая. Ты же не ожидаешь, что мы все сейчас начнем оплакивать умершего, вместе того, чтобы выяснить, что с ним на самом деле произошло?

— А что произошло? — Яське показалось, что голос её стал хрипеть, как совсем недавно у умирающего врача. Она непроизвольно схватилась за горло.

— Случай довольно редкий, — доверительно шепнула Алина. — Можно сказать, что буквально утонул в стакане воды. Ларингоспазм. Если говорить профессионально, то синкопальная абтурационная асфиксия. Вот видишь, я тебе все рассказала, что знаю. А теперь расскажи ты мне.

Она подмигнула Яське, как старой и довольно близкой знакомой. И Яська вдруг увидела, что медэксперт практически её ровесница. Ну, может, чуть-чуть старше. Совсем немного. Ей захотелось тут же сплетничать с Алиной об общих знакомых, выбирать джинсовый комбинезон в H&M, пить холодный молочный коктейль на террасе небольшого кафе. Увитого виноградной лозой и вкусно пахнущими цветами — граммофончиками.

— Ипомея, — зачем-то вслух сказала Яська. — Я вспомнила. Они называются ипомея.

— Что?! — с удивлением посмотрела на неё только что несостоявшаяся подруга Алина, на глазах опять превращающаяся опять в практически незнакомого судмедэсперта.

— Извините…. Цветы, которые обвивают беседки, называются ипомеей. Я сейчас вспомнила. Это глупо, да? Просто я все утро вспоминала, как они называются, измучилась вся, а сейчас вдруг — раз, и в голову пришло.

— Бывает, — подмигнула Алина. — А теперь давай от цветов перейдем к покойникам. Извини….

— Я уже…

— Ещё раз, — терпеливо сказала Алина… — Итак, имя, фамилия….

— Ясмина. Девятова. Я вообще-то не здесь живу. В гости на лето приехала. К маминой подруге. Каждые каникулы у неё провожу. С самого детства.

— Интересное имя, — как — то не очень кстати произнесла эксперт. — Редкое. Никогда не слышала.

— Мама в молодости восточными танцами увлекалась, — тоже непонятно зачем сообщила Яська. — Ясмина, это вроде как Жасмин. Восточное имя.

Алина кивнула понимающе.

— Род занятий?

— Я студентка. Только сейчас в академе. По семейным обстоятельствам, — зачем-то добавила она, и Алина опять понимающе кивнула.

— А зачем ты к диетологу пришла? — поинтересовалась она. — У тебя проблемы? Лишнего веса у тебя точно нет, — даже с некоторой завистью пухлая девушка оглядела натянутые кожей лопатки Яськи, торчащие под белой футболкой.

— Дверью ошиблась, наверное. Аида обещала договориться, что меня в тренажерный зал во время сончаса пустят. Когда народа будет немного.

— А Аида у нас кто?

— Я ж говорю, мамина старинная подруга. К которой каждый год приезжаю. Она тут всю жизнь живет, и всех тут знает. Вот и договорилась, чтобы мне позаниматься на тренажерах.

— Хорошо. Вот ты зашла, и ….

И Яська уже в который раз повторила заново свой рассказ. Как она зашла и что увидела.

Глава вторая. Совет трех и неожиданный визит официальной незнакомки

— Ужас, ужас, ужас, — уже который раз с выражением произнесла Яська, демонстрируя, как она открыла дверь кабинета, и какое лицо у неё было от того, что там увидела.

Она посмотрела на друзей. Геру её рассказ явно впечатлил, он жадно подался вперед, несмотря на то, что уже в третий раз слышит эту историю, старался не пропустить ни слова. По Ларику же, как всегда, было сложно понять, что он думает в этот момент. Его белесое, словно выцветшее лицо не отражало никаких эмоций. Как будто все чувства перегорали и остужались за этой непроницаемой маской абсолютно светлых глаз и белобрысых ресниц.

Незнакомые люди на улице всегда спрашивали у Ларика, как пройти, зажигалку, сигарету, десять рублей, которых не хватает на хлеб. Для него это было пыткой, так же, как и первое общение с клиентом. Он не любил общаться с незнакомыми людьми, они таили в себе опасность непредсказуемости. Нужно было казаться кем-то, кем Ларик не являлся на самом деле. Говорить какие-то слова, которые он говорить не собирался, но от него их ждали. Совершать поступки, которых ему совсем не хотелось совершать. Любого незнакомца Ларик воспринимал, как посягателя на его личное, отвоеванное возрастом и положением пространство.

Но всем встречным-поперечным почему-то казалось, что Ларик курящий, основательный, знающий и добрый. Хотя ни один из этих пунктов не был правдой. Ларик просто все время был сосредоточен на своем внутреннем мире, и от этого казался особенно располагающим к себе.

А ещё Ларик был очень умным. Не энциклопедически, а интуитивно. Он всегда невероятным образом ощущал предмет разговора и мог подхватить любую тему. С клиентами и малознакомыми людьми он был не очень многословен, но Яська очень любила их вечерние беседы, когда с Ларика словно непрочная луковая кожура слетала эта его озабоченность в себе, и он становился таким, как она помнила его ещё ребенком. Любопытным, смешливым и неприкрыто циничным.

Сто тысяч лет Яська знала Ларика. Он был настолько привычным атрибутом её жизни, причем именно летним атрибутом, как солнечные очки, купальник и масло для загара, что она и представить себе не могла, что каникулы могут проистекать без него. Каждое лето, начиная с пятилетнего возраста, её отправляли в этот небольшой приморский город, где через дорогу от маминой подруги юности и жила семья Ларика. Они были странными одинокими детьми, поэтому и подружились сразу же, как только почувствовали эту инакость друг друга. Есть такие дети — с мудрыми глазами, очень интересные в общении, воспитанные, но почему-то очень одинокие. Им никогда и в голову не придет напроситься в веселую компанию для игры во что — либо, просто потому, что они сторонятся таких многолюдных компаний, глупого пустого шума и бесцельных телодвижений. Кроме всего этого, у Ларика была с детства ещё одна странная особенность. Он с ума сходил от страха перед возможной болью. Конечно, все люди в той или иной степени боятся риска пораниться, получить травму или быть, например, вовлеченными в драку. Но у Ларика это в детстве приобретало масштабы просто катастрофические. Он устраивал истерику вплоть до обмороков при любой попытке притащить его на активные массовые мероприятия, под страхом смерти отказывался участвовать в школьных спортивных соревнованиях, впадал в ступор в многолюдных местах. Любые попытки уговорить его не приносили никаких результатов. Со временем Ларику удалось хотя бы внешне не выглядеть идиотом, он научился прятать страх под маской равнодушия к происходящему.

А потом ему и действительно стало все равно, в большей степени, что происходит вокруг него. Что касается Яськи, то она всегда была настолько неуклюжей, что любое её участие в активном действе обрекало это самое действие на провал.

В этом плане Ларик и Яська нашли друг друга. Одинокая девочка с нетерпением ждала каникул, чтобы увидеть своего летнего друга. Её мама даже некоторое время боялась, что это друг «воображаемый», что в научных статьях по психологии расшифровывалось, как то, что ребенок чувствует себя одиноким. Психологии Яськина мама предавалась с такой же страстью, как некогда восточным танцам, из-закоторых Яська и получила свое странное имя. Но Аида, мамина подруга, к которой каждое лето отправляли девочку, рассмеялась в телефонную трубку на мамины тревоги. И заверила, что Ларик совершенно реальный, хотя и блондин до прозрачности.

Ларик в свою очередь слякотными южными зимами вычеркивал дни в календаре, который он так и называл «Яськиным». И одна, и другой до дрожи в коленках с детства любили страшные сказки, разговоры о привидениях, загадочных карликах и ужасные песенки типа «Только ночь наступает на кладбище».

Каким-то непостижимым образом в их тесный детский дуэт втиснулся Гера. Тогда он был розовощеким, круглым и неповоротливым. Трудно было даже представить, что когда-нибудь из этого пухлого увальня вырастет такой крепкий дылда с глубоким мужским баритоном и блестящими накаченными плечами. Тем не менее, их дружба продолжалась уже много-много лет с тех пор, как они играли в «найди покойника» с дохлой вороной в глубине сада заботливо ухоженного Лариковой мамой.

Сейчас они втроем почти каждый вечер устраивались на веранде все того же дома, но уже в той отдельной части, что Ларик отгородил для своего любимого салона. Яська, Ларик и Гера. Летняя такая компания. Беседы вели, расположившись на плетеных креслах, или шезлонгах, Яська же любила сидеть на широких, деревянных, нагретых солнцем перилах, окружающих веранду. Иногда они выпивали немного виноградного самодельного вина, которое больше напоминало чуть забродивший сок по сладости и практическому отсутствию алкогольного привкуса. Вино Ларик делал сам, по собственной технологии, а изабелла обвивала навес над их головами, вызревая и незаметно наливаясь соком. В сентябре ягоды винограда можно было срывать и бросать в рот, не сходя с места. Но до сентября было ещё далеко, а кроме этого, Яська никогда не была тут осенью. Как только заканчивались каникулы, она садилась в августовский поезд и возвращалась домой. Так что срывали виноградные спелые кисти Ларик с Герой уже в суровой мужской компании без всякого её присутствия.

Только сейчас был ещё абсолютно летний вечер, из тех прекрасных вечеров, когда лето уже началось, но ещё не начало выцветать, перевалившись за середину. К их компании сегодня примкнул также Тумба — мохнатый, нечесаный, но очень добродушный пес неопределенной ласковой породы. Пес давным-давно жил на этой улице и был общим любимцем. Он был независимый, в том смысле, что ничейный. Хотя периодически на зиму его приглашали то в один, то в другой дом на постоянное место жительства, но Тумба был умным. Он наверняка понимал, что доля любви, ласки и еды многократно возрастает, если тебя своим членом семьи считает целая улица. Конечно, философия эта чревата тем, что у семи нянек дитя без глазу, но псу ни разу не приходилось переживать тяжелые, несправедливые времена. Может, он от рождения был счастливчиком, а может.… Впрочем, скорее всего именно это первое и самое верное обстоятельство определяло характер его вольной, а вместе с тем сытой жизни. Потому что иного объяснения просто не существует.

Тумба придавал традиционному собранию определенный уютный настрой. Он валялся под прочной тенью изабеллы, щурил заросшие глаза на прощающееся солнце и лишь иногда предупреждающе ворчал, когда кто-нибудь нарушал чрезмерными эмоциями это спокойное и справедливое течение времени. Яське же впереди грезилось ещё много — много таких посиделок, и это было особенно приятно, потому что этим летом Ларик был особенно странным. Девушка это сразу поняла, ещё на перроне небольшого южного полустанка, где он по традиции её встречал несколько дней назад. Он был особенно взлохмачен, встревожен и молчалив. Яська его знала достаточно хорошо, чтобы сквозь внешнюю невозмутимость тут же определить: у Ларика очень даже не спокойно на душе.

Докладывая друзьям с чувством о том, что случилось с ней сегодня утром, она, в первую очередь, ожидала, как отреагирует Ларик на такую странную смерть.

— И судмедэксперт сказала, что он в буквальном смысле слова захлебнулся в стакане воды.

Яська важно закончила фразу и посмотрела на друзей немного снисходительно. Словно утреннее прикосновение к смерти давало ей такое право.

— А с чего эксперту тебе докладывать о том, что случилось? — недоверчиво и даже немного разочарованно спросил Гера.

— Не знаю. — Пожала плечами девушка. — Все-таки я последний человек, который видел его живым. Ну, или почти живым. Вернее, совсем умирающим, — грустно поправила она себя.

— Скорее всего, она входила к тебе в доверие, — наконец-то подал голос Ларик. — Чтобы ты расчувствовалась и выложила все, как на духу.

— Что я ещё могла ей выложить?! — Яська выкатила глаза.

— Например, что это ты держала одной рукой за глотку этого перца, а другой лила ему в горло воду.

— Ты чего? Зачем мне это?

— Из ревности, — авторитетно заявил Ларик.

Тумба приподнял голову и рыкнул на такое нелепое предположение.

— Я его видела первый и теперь уже точно последний раз в жизни, — девушка тоже растерялась сначала настолько, что даже не поняла сразу, что мастер просто подшучивает над ней. Несколько жестоко и цинично, но нужно знать Ларика. За зиму она отвыкала от его своеобразного чувства юмора, и сейчас осознание, что он юморит, пришло не сразу.

— Вы, Илларион, опять шутить изволите? — посмотрела Яська с прищуром, который не обещал шутнику ничего хорошего. — А вы в курсе, что ваше чувство юмора ниже всякого плинтуса?

— Просто предполагаю, — пошел он на попятную. И сказал уже серьезно. — Случай, конечно, странный. Я не представляю себе вообще, как можно умереть от глотка воды. Ну, подавиться там, прокашляться и все.

— Я сегодня вообще ничего не могу ни пить, ни есть, — пожаловалась Яська. — Пить хочу целый день, но как подумаю о том, что видела, горло сжимается.

Она даже немного захрипела под конец фразы.

— Немудрено, — сказал Герман, в задумчивости вытащил пончик из корзинки, которую он таскал с собой, предлагая «бздыхам» — отдыхающим выпечку на пляже. Так сказать, не отходя от загорательного места. Пара тройка оставшихся после трудового дня пончиков ещё болталась у него в корзине. Яська сглотнула слюну: пончики, хоть и испеченные с утра, даже к концу жаркого дня не потеряли товарный вид. Василий Степанович был мастер своего дела и знатный кулинар. Только она собралась протянуть руку к зажигательно жующему Гере за пончиком, как горло опять сжала судорога.

— Теперь я умру, как Тантал, от голода и жажды, — печально произнесла Яська. — Окруженная пончиками и лимонадом.

Она кивнула на запотевший прозрачный кувшин с лимонадом, который Ларик только что достал из холодильника.

— Скоро пройдет, — ободряюще кивнул Гера, и сладкая нежная пудра с пончика полетела в сторону Яськи. Она недовольно и демонстративно отряхнулась, продавец пончиков же ничего не заметил, и продолжал, обращаясь уже к другу. — Этот дядька, который теперь покойник, он же не из наших был?

Надкусанный пончик с сожалением полетел в сторону дергающегося носа Тумбы. Пес не просил, но явно намекал. Схватил он его прямо в полуполете. Гера никогда не мог отказать псу.

— Насколько я понял, — сказал он, отряхивая жирные пальцы, — его в санаторий пригласил кто-то из начальства поработать на лето.

— Ольга в декрет ушла, — дополнил Ларик,

— Диетолог наш прежний. Она в нашей школе старше меня на три класса училась, — зачем-то поделился совершенно ненужной информацией он.

— И что?

— Она мне клиентов раньше подгоняла.

— Диетолог?

— Ну да. Девчонки у неё на приеме разоткровенничаются, подружками станут, о красоте разговоры зайдут. Она им раз: тату, конечно, это на любителя, но, если очень уж невмочь, у меня есть специалист надежный. И мои координаты им давала. Только мне её клиентки не очень нравились. Они не входили, честно говоря, в число моих любимых клиентов.

— Почему? — удивился Гера.

— Девушки на диете капризны и непредсказуемы.

— Вот это да! — Яська пришла в полный восторг, — если уж не девушки на диете, то кто тогда твои любимые клиенты?

— Конечно же, десантура!

Друзья вытаращили на татуировщика глаза.

— Парашютики и летучие мышки? — засмеялся Гера. Тумба приподнял лохматую голову и пару раз буркнул что-то простуженным басом.

— Ага, — Ларик зажмурил свои белесые глаза и не то, чтобы расхохотался, но стал утробно ухать. — Те, что через несколько лет превращаются в расползшихся медуз. Они автоматически попадают в ковровые.

— В какие? — не поняла Яська. Гере, который общался с Лариком постоянно, очевидно, пояснений специфической терминологии не требовалось, Ясмине многое из того, о чем говорил Ларик, когда дело касалось его любимых татуировок, было совершенно незнакомо.

— CoverUP. С английского «прятать». — Пояснил без всякого раздражения Ларик. Он вообще отличался терпеливостью в объяснениях, а когда дело касалось того, что объяснять нужно что-то Яське, так вообще был сама любезность. Трепетно к ней относился. Наверное, потому что она была единственным его другом женского рода.

— Перекрытие старого рисунка новым. Некоторые мастера настаивают на том, что нужно перекрывать полностью новым рисунком и дерут цену в два раза выше. Я же просто стараюсь облагородить это расползшееся пятно. Странно и необъяснимо, но такие переделки доставляют мне особое удовольствие.

— Бррр, — выразила свое отношение Яська. — Вот что ненавижу больше всего на свете — так это переделывать что-либо.

— Наверное, — задумался Ларик, — это своеобразное ощущение доминирования. Выражаясь языком альфа-самца, такая позиция, когда ты сверху. Ну, или наверху ситуации.

Добавил галантно, обращаясь уже конкретно к Яське. Она все равно смотрела на него широко открытыми глазами, оставаясь в образе святой невинности. Ларик вздохнул и расширил пояснение:

— Кто-то оказался плох, ты приходишь на место лузера и показываешь класс. В сравнении с жопоруким неудачником, ты выглядишь гением. На самом деле, подняться на унижении кого-то гораздо легче, чем создавая что-то новое.

— Почему? — продолжала недоумевать Яська. Ей нравилось раскручивать Ларика на практически интимные откровения. Каждая его фраза содержала что-то новое и неожиданное. Возникала ниточка, на которую они все вместе цепляли баранки мыслей, получались такие вот игры разума. Ларик, как мастер, шел впереди, раскручивая клубок, а Яська и Гера тянулись за ним, хватаясь за эту нить.

— Потому что про новое сложно сразу сказать плохо это или хорошо. Нет аналогов. А людям всегда нужны аналоги. Это дает гарантию, что не будешь выглядеть дураком. Мало кому нравится сознавать, что он ошибся в своих суждениях.

— Ладно, доминирующий альфа-самец, — засмеялась Яська, а вслед за ней безудержно расхохотались парни. Ларик совершенно не подходил под это определение. — Пусть будет так.

— Кстати, — лицо Ларика приобрело то выражение, которое друзья не очень любили, потому что знали — сейчас мастер тату сядет на своего любимого конька, и вечер сразу станет очень длинным. — Честер Ли, дизайнер из Сингапура просто закрашивает весь участок тела с ненужной татуировкой черными чернилами. Это называется «blackout», что буквально означает «затемнение».

— И что? — спросила Яська.

— Ничего. Просто часть тела клиента выглядит просто как закрашенная черной краской после процедуры.

— А смысл? — Яська не могла представить, что кому — то может понравиться ходить с черным пятном на руке. Или на ноге. Или с плечами, олицетворяющими Черный квадрат Малевича.

Ларик пожал плечами.

— Да ничего. Многим нравится.

— У него вообще какая — то своя жизнь и свои названия для всего существующего, — вмешался Гера аким голосом, словно собирался наябедничать. — Например, знаешь ли ты, Яська, что такое травматики?

— Пистолеты? — догадалась девушка, тем не менее, чувствуя подвох. — Травматическое оружие? Вы вообще, о чем?

— Не — е — т, — покачал головой Ларик. — Это люди, делающие татуировку на ожогах, шрамах или рубцах.

Яська только успела подумать, что её друг живет, действительно, в своем мире, где даже значения слов приобретают совершенно иной смысл. И ещё в развитие темы у неё в голове быстро пронеслось, что у каждого человека есть свой обрывок мира, в котором общие определения принимают интимную окраску, понятную только этому конкретному человеку. Это была интересная идея. Её стоило додумать немного позже. А потом поделиться этой мыслью с мальчишками.

— Яська, — вдруг резко повернулся к ней Ларик. — А давай мы тебе наколем что-нибудь символическое?

— Ты же мне колол уже, — девушка вытянула худую длинную ногу. На щиколотке, чуть выше стоптанной бежевой балетки сорок второго размера била крыльями крошечная цветная бабочка.

— Тю, — свистнул Гера, — это ж разве татуировка? Её у тебя совсем не видно.

— Идите вы, — Яська поджала к себе татуированную ногу. — Я, может, в манекенщицы пойду. И куда я тогда ваши тату дену?

— А что, есть предложения? — недоверчиво спросил Гера.

Девушка молча, но гордо кивнула.

— Ты из-за этого из института ушла? — Ларик посмотрел на неё внимательно.

— С этим сложно, — Яська бросила вуз два года назад, но всем говорила, что взяла академический отпуск.

— У тебя на подиуме не получится, — авторитетно заявил Гера, сам того не подозревая, свернув с неудобной темы.

— Это почему же?

— Ты неуклюжая. И вся…. Квадратная такая. Модели, они же неземные, у них в глазах — тайна, а в движениях — томность.

Гера соскочил с плетеного шезлонга и прошел по веранде, виляя бедрами. Получилось смешно, и они опять все вместе расхохотались. Яська от смеха чуть не упала с перил, Ларик вытирал слезы, навернувшиеся на глаза, в общей веселой суматохе они не заметили, что у утопающей в тени деревьев калитки появился новый персонаж. Когда невысокая пухлая девушка с ярко накрашенным ртом появилась на веранде, друзья с недоумением воззрились на неё, словно увидели привидение. Больше всех однако была поражена Яська.

— Алина?! — девушка могла представить в доме у Ларика кого угодно, но только не судмедэксперта. — Как вы тут?

На самом деле, от появления Алины она не ожидала ничего хорошего. Да и кто бы ожидал счастливых перемен в виде неожиданного наследства или выигрыша кругосветной турпутевки от появления столь официального и неоднозначного лица?

— Я к вам на веселье пришла, — нисколько не смутившись, подмигнула компании Алина. В её фразе явно слышались нотки мамы из «Простоквашино». — На заразительный детский смех.

— Чем обязаны? — галантно спросил Ларик и повернулся к Яське. — Это твоя подруга?

— Не дай ей Бог, — засмеялась Алина. — Я к вам прямо из морга.

— Это эксперт, — торопливо пояснила Яська, увидев, как вытягиваются лица у друзей. — Та, из санатория.

— Да, это я, — все так же жизнерадостно заявила та.

Ларик сменил озадаченное выражение лица на задумчивое.

— Да, для пришелицы из морга вы слишком жизнерадостны. И полны сил.

Добавил он, оглядев приятные округлости эксперта. Алина не обиделась, а даже как — то наоборот обрадовалась ещё больше. Хотя, по мнению Яськи, веселиться Алине дальше уже было некуда. Внезапно девушка — эксперт убрала улыбку с лица, и стала серьезной. Словно схлопнула одним взмахом ресниц доброжелательность и открытость. Яська в очередной раз поразилась, неожиданной быстроте, с которой Алина меняла как выражение лица, так и внутреннее состояние.

— Кто из вас Илларион? — практически строго спросила она, в упор глядя на двух юношей.

Ларик поднял с видом сдающегося две руки сразу.

— Я к вам, как к эксперту, коллега, — обратилась сразу Алина к нему. — По рекомендации.

Ларик приосанился.

— Чем могу? — выглядел он довольно глупо и сразу как — то раздуто, показалось Яське. — Татуировочку хотите?

— Может, позже? Когда — нибудь, — пообещала Алина, но всем сразу стало понятно, что никогда она этого делать не будет. — Пока у меня просто вопрос. У вас в процессе работы были случаи шока у пациентов? Какая — нибудь необычная реакция на краску?

Ларик задумался:

— Шок? Нет, я никогда я таким не сталкивался. По крайней мере, мне ничего об этом неизвестно. Хотя основная масса моих клиентов — люди, которые тут на отдыхе. Они в конце сезона разъезжаются по домам, и я их больше не вижу. Некоторые, правда, приходят через год — два, подновить рисунок. Аллергия, кстати, да, бывает. Чаще всего на красные и желтые цвета, но это тоже очень — очень редко. Один раз я видел сильную аллергию у одного чувака от синего «старбрайта». Одно плечо у него раздуло до размеров бицепсов Шварцнеггера, это был просто ужас. Но он не у меня кололся.

— А у кого? — быстро спросила Алина, бросив быстрый взгляд на мобильник, где традиционно горела лампочка «рек», обозначая, что разговор записывается. Когда она успела включить диктофон, никто, конечно, не заметил.

— Самопально где — то, я не знаю.

Ларик поймал вопросительный взгляд честной Яськи и сказал:

— Правда, не знаю. Он просто зашел ко мне спросить, что с этим делать. Я же не врач, отправил его в больницу, и никогда больше не видел. На самом деле, проблема возникает не из-засамих цветных чернил, а при смешивании цветов. Кто — то смешивает самостоятельно сухой пигмент и растворитель, я предпочитаю брать густую краску и разводить её. Но все профессиональные краски гипоалергенны. Аллергическая реакция — это особенности организма. Есть такие женщины, которые реагируют шоком даже при покраске волос.

— Да, — задумчиво сказала Алина. — Есть такие…. Ну, ладно. Извините за позднее вторжение.

— А вы ещё на работе? В такое время? — вдруг начал суетиться Гера. Как — то сразу стало понятно, он не хочет, чтобы Алина вот так внезапно уходила.

Девушка с удивлением посмотрела на него.

— А у вас разве есть граница, за которой заканчивается работа и начинается другое время?

Продавец пончиков сконфузился и второпях произнес:

— А давайте я вас провожу? Поздно уже.

Он суетливо подскочил к Алине в полной готовности сопровождать её хоть на Марс. Яська хмыкнула, и опустила голову, чтобы уходящие не заметили её сарказма. Взгляд её упал на кресло, которое, вскакивая, отодвинул Гера. Под креслом обнаружилась небольшая сумочка-косметичка в бело-красную клетку. Даже издалека было видно, что «конверт» фирменный и недешевый. Шла от него такая вот аура роскоши. Яська спрыгнула с перил и подошла ближе. Взяла находку в руки. Дорогая сумочка в её руках сама собой открылась и обнаружила потертую на внутренних швах подкладку, чем выдала трудные времена своей хозяйки.

Алина, сопровождаемая внезапно приобретенным поклонником, уже открыла калитку, собираясь раствориться в уже быстро наступающих южных сумерках, Яська рванула за ней, прижимая к себе находку и перепрыгивая через ступени веранды.

— Алина, вы забыли сумочку!

Эксперт удивленно посмотрела на искусственно потрепанный джинсовый конверт, висевший у неё на плече, и пожала плечами:

— Это не моя.

— Это, наверное, дамочка одна, блондинистая такая, забыла, — вспоминая, произнес Ларик.

— Какая дамочка? — обернулась Алина, словно гончая, сделавшая стойку на показавшуюся добычу.

— Странная такая, — пожал плечами Ларик. — Впрочем, у меня клиентов без тараканов в голове почему-то не бывает. Вы же понимаете, что солидные домохозяйки и благопорядочные отцы семейств ко мне не заглядывают? Она вытащила из этой сумочки рисунок татуировки, а потом, наверное, забыла положить её в большую сумку. Ну, как у вас, женщин, принято: маленькая сумочка в средней сумочке, а та, в свою очередь, еще в одной сумочке, а та….

— Я зайду ещё, можно? — прищурилась Алина, словно не спрашивая, а утверждая. Прерывая таким образом очень уж смахивающую на издевательство Лириковую сказку про белого бычка.

Ларик согласно кивнул. Он и Яська, все ещё прижимающая к себе сумочку, проводили эксперта настороженными взглядами.

— Почему не сказал, что это ты делал врачу татуировку? — Яська внимательно посмотрела на Ларика, когда Алина скрылась из поля зрения. — Ведь это твоя работа, верно?

— А что это теперь изменит? — как-то очень глубоко и печально ответил друг вопросом на вопрос.

Продавец пончиков сконфузился и второпях произнес:

— А давайте я вас провожу? Поздно уже.

Он суетливо подскочил к Алине в полной готовности сопровождать её хоть на Марс. Яська хмыкнула, и опустила голову, чтобы уходящие не заметили её сарказма. Взгляд её упал на кресло, которое, вскакивая, отодвинул Гера. Под креслом обнаружилась небольшая сумочка-косметичка в бело-красную клетку. Даже издалека было видно, что «конверт» фирменный и недешевый. Шла от него такая вот аура роскоши. Яська спрыгнула с перил и подошла ближе. Взяла находку в руки. Дорогая сумочка в её руках сама собой открылась и обнаружила потертую на внутренних швах подкладку, чем выдала трудные времена своей хозяйки.

Алина, сопровождаемая внезапно приобретенным поклонником, уже открыла калитку, собираясь раствориться в уже быстро наступающих южных сумерках, Яська рванула за ней, прижимая к себе находку и перепрыгивая через ступени веранды.

— Алина, вы забыли сумочку!

Эксперт удивленно посмотрела на искусственно потрепанный джинсовый конверт, висевший у неё на плече, и пожала плечами:

— Это не моя.

— Это, наверное, дамочка одна, блондинистая такая, забыла, — вспоминая, произнес Ларик.

— Какая дамочка? — обернулась Алина, словно гончая, сделавшая стойку на показавшуюся добычу.

— Странная такая, — пожал плечами Ларик. — Впрочем, у меня клиентов без тараканов в голове почему-то не бывает. Вы же понимаете, что солидные домохозяйки и благопорядочные отцы семейств ко мне не заглядывают? Она вытащила из этой сумочки рисунок татуировки, а потом, наверное, забыла положить её в большую сумку. Ну, как у вас, женщин, принято: маленькая сумочка в средней сумочке, а та, в свою очередь, еще в одной сумочке, а та….

— Я зайду ещё, можно? — прищурилась Алина, словно не спрашивая, а утверждая. Прерывая таким образом очень уж смахивающую на издевательство Лириковую сказку про белого бычка.

Ларик согласно кивнул. Он и Яська, все ещё прижимающая к себе сумочку, проводили эксперта настороженными взглядами.

— Почему не сказал, что это ты делал врачу татуировку? — Яська внимательно посмотрела на Ларика, когда Алина скрылась из поля зрения. — Ведь это твоя работа, верно?

— А что это теперь изменит? — как-то очень глубоко и печально ответил друг вопросом на вопрос.

Глава третья. «Эни, бэни, рики, таки»

«Эни, бэни, рики, таки» неслось вслед Ларику, бежавшему через густую, очень высокую траву. В этом лесу все было настолько огромным, словно мастер попал в страну великанов. Он боялся поднять глаза, чтобы увидеть, насколько в этом гигантском лесу высокие деревья, если трава била его даже по глазам. Хлестко, больно, безнадежно. Но сильнее этой хлещущей боли, оставлявшей красные полосы на руках, ногах, лице, был ужас перед тем, что ползло за Лариком, прекрасно ориентируясь в этих зарослях. В отличие от убегающего.

«Эни, бени, рики, таки

Скоро Ползень тебя схватит»

Звучал шипящий, ласковый до ужаса голос вслед Ларику. Печальное посвистывание, в котором отражалась инфернальная, непостижимая человеческому разумению нежность, нисколько не обнадеживало его. Как только это шипение порывы ветра доносили до Ларика, ноги сразу становились как ватные. Голос парализовал, словно набрасывал издалека и предварительно мягкое, но беспощадное лассо, обвивал тугим коконом, стреножил. Сквозь сопротивление собственного тела, которое замирало от ужаса, отказывалось слушаться, Ларик опять рвался куда — то, неизвестно куда, только бы подальше от этого жуткого голоса.

«Буль, буль, буль, кораки, шмаки,

Засвистят с вершины раки»

Залихватски и весело в затылок неистово несущемуся человеку ударил дерзкий свист, чуть не сбил с ног. Словно кто — то попал ему в голову тяжелой веткой. Он покачнулся, но продолжал движение, которое растянулось, кажется, на целую вечность. Ничего не осталось в мире, кроме этой погони, и когда, и чем она закончится, Ларику было неизвестно.

Рывок. Сопротивление. Ещё рывок. Ноги не слушаются. Опять рывок. Пробуксовка.

Трава, сквозь заросли которой стремился уйти от погони Ларик, стала чернеть. Словно дыхание ужаса становилось все ближе и от него уже жухло и умирало все живое. К шипению, издалека преследующего Ларика, все ощутимей прибавлялся грохот. Звук этот зарождался пока ещё в отдалении и слабо, но уже накатывал все чаще, указывая, что за спиной нависает что — то гигантское. Оно ползет, шипя и грохоча, ломая по пути огромные деревья, выворачивает непокорных с корнями, сметает все на своем пути.

«Ноки, роки, риглез, руди

Не услышат криков люди».

Он и не думал кричать, осознавая в этом никак не прекращающемся бреду, который уже выходил за грань реального, бесполезность всяческих призывов о помощи. Мир был пуст и безлюден, как в самом начале времен. Один маленький человек и огромное нечто, непонятно зачем преследующее его.

Нога зацепилась за жухнувшую, на глазах темнеющую до черноты траву, ещё какое-то мгновение Ларику казалось, что он может удержаться, но колени предательски ослабели, и он рухнул на землю, прямо в горячую золу, которой покрывалось все, что до этого цвело и благоухало. Взметнувшийся от падения тела пепел окутал его всего, сразу запершило в горле, резью разъело глаза. Черными руками Ларик судорожно обхватил лицо, пытаясь вернуть нормальное зрение, надавил пальцами на тут же закрывшиеся веки.

«Это будет наш экстаз

Эус, бэус, дэус — батц!»

Сквозь пелену пепла начал медленно проявляться мир. Перед Лариком, одной рукой трущим глаза, а другой в панической дерганности опирающимся о царапающую ладонь золу, смутно обрисовалась небольшая скрюченная фигура. То, что непонятно каким образом возникло перед упавшим Лариком, преграждало ему единственную дорогу к маловероятному, но спасению. И оно тоже было чудовищным, хотя и зримым. С согнувшим его панцирем черепахи, торчащими в разные стороны лапами лягушки, а на месте носа у существа торчал острый загнутый клюв. Существо пронзительно вытаращило на Ларика круглые, обиженные глаза и проквакало:

— Ты не должен был убегать от родителей! Плохой, плохой, ужасный мальчишка! Ты должен быть наказан. Я с удовольствием накажу тебя, Мошка!

Ларик, все ещё боясь оглянуться, прислушался. Тихая шипящая песня была слышна тише, дальше, но не прекращалась. Секунда на размышление, понимание, что выхода у него нет, и придется бороться с этим омерзительным существом. Из-под панциря разметались редкие мокрые пряди, с них стекала вода, мешавшись с пеплом и золой. Чудовище прочитало в глазах у человека решимость и утробно захмыкало, причмокивая после каждого слова:

— Давай, давай! Только дотронься до меня, и я вырву твои внутренности, гадкий мальчишка! Ах, как сейчас выпью всю твою кровь. И, поверь мне, лучше я, чем Ползень. Ты же не хочешь стать его жертвой?

Черепахо — птица плотоядно облизнуло свой клюв длинным малиновым языком, на секунду показавшимся из щели рта. Уже совсем невидимое из-за пыли небо прорезала жуткая раскоряченная во все стороны молния, и на секунду в её вспышке показалось, что с кончика клюва свисает густая капля крови.

Все ниже и ниже чудовище наклонялось над ним Ларик, содрогнувшись от омерзения, выбросил вперед руку, сжатую в кулак…

* * *

Он открыл глаза, понял, что лежит, скрючившись на своей постели, прижимая руку к сердцу. И давит, сам давит с невероятной для спящего человека силой на грудную клетку. Словно таким образом хочет сломать её и как птицу выпустить боль, забившуюся в самый дальний угол его организма, и не желающую покидать его ни при каких обстоятельствах.

«Опять началось», — панически пронеслось в голове. «Теперь уже точно — началось. Нет сомнений». Мысли, вытянувшие его из кошмарного сна, были, на самом деле, нисколько не лучше, чем сам этот сон. Ларик знал это точно, потому что этот кошмар уже не раз приходил к нему ночью. Это было давно. В детстве. Тогда рядом была мама. Она будила его, кричащего, потного, мокрого — в слезах, соплях и моче. Гладила, что — то припевала, убаюкивала. Как бы ни было ему страшно, он тогда всегда знал, что она рядом и никогда, ни при каких обстоятельствах не отдаст его тому страшному, оскаленному, шипучему, что приходило во сне. Никогда. С этой мыслью он вырос, и кошмар, по мере взросления Ларика, отступал, становился все бледнее и размытие, а вскоре и совсем перестал случаться. Ларик напрочь забыл этот сон.

И вот этим летом он вернулся. А мамы уже нет, и некому отогнать этот кошмар, таившийся глубоко в подсознании. И даже вспоминать ничего не нужно было, потому что сразу стало ясно: это он, тот самый. Без всякого разбега и подготовки, без сюсюканий и экивоков, сон даже не стал здороваться, как поступило бы любое воспитанное явление. Он просто пришел и остался. Все реже и реже были передышки, которые он давал Ларику, уступая место снам эротическим или, наоборот, блеклым и ничего не значащим. Таким, например, как ты пришел в магазин, твердо зная, что у тебя мало денег, но вдруг, как фокусник из шляпы, начинаешь доставать из кармана все новые и новые купюры. Сон, конечно, приятный, но не без разочарования при пробуждении.

Этот сон про дикий бег сквозь густые, чернеющие заросли травы был уже старый знакомый. Всегда в нем таинственный и беспощадный Ползень преследовал его, а впереди путь преграждала кровожадная, острая клювом птице-черепаха. Выросший Ларик даже дернулся уголком рта, улыбнулся, приветствуя знакомых персонажей. Зажал опять рукой сердце, все никак не желающее успокоиться. Потому что…. Потому что там было что-то дальше. Что именно, Ларик не помнил, как не помнил своего спасения от неминуемой сонной беды. И ещё. Мошка. Они, все эти фантастические существа, звали его в кошмаре всегда этим именем. Сейчас Ларик вспомнил, что и свистящий голос шипел ему вслед между строчками своей жуткой прибаутки «Мош-ш-шка, Мош-ш-шка…». Он звал издевательски явно его, Ларика, но совершенно другим именем.

— Глупости, — сказал вслух сам себе Ларик, отгоняя ночное видение. Глянул на окно, в открытом пространстве распахнутых стекол все ещё клубилась густая южная ночь. Сгущенная темнота сбила в одуряющий аромат запах цветов, что росли и у него в палисаднике, и вокруг у соседей. Это был как бы мамин завет — каждый год сажать однолетники, и не давать пропасть многолетним цветам. Ларик, несмотря на всю свою поглощенность работой и внешним пофигизмом, старательно сохранял дом в том виде, что было при маме. Так было похоже, что её дух не уходит из его жизни, и продолжает оберегать его, Ларика, от кошмаров. Цветочный аромат ночных фиалок, махровых левкой и душистого горошка, соединившись в единую душистую отдушку, и в этот раз быстро отогнали ночные видения.

Ларик полежал ещё немного, успокаиваясь, вдыхая этот мощный отгонитель духов. Никакие страсти не проникнут в дом сквозь душистый барьер, поставленный ещё мамой. На веки вечные.

Тем не менее, страх, уже совсем было собиравшийся оставить его, как только Ларик понял, что все случившиеся было не на самом деле, а во сне, уходить передумал. Потому что в ночной тишине на самом деле что-то шуршало, двигалось и сопело. Звук, который сначала мастер не услышал из-за того, что невероятно гулко колотилось сердце, шел то издалека, с улицы за оградой, то казалось, что кто-то ходит под окнами, то скрип половиц раздавался уже из кухни. Эти пугающие шорохи и звуки не имели никакой логики, потому что происходили сразу и там, и там одновременно. От этого казалось, что спальню Ларика сразу несколько неведомых существ окружают со всех сторон. Только что им может быть нужно от мастера татуажа?

Наверное, что-то очень важное, настолько важное и необходимое, что он даже подумать, даже представить себе этого не мог. Постепенно скрипы и шорохи объединились, стали перерастать в гул, который из глухого и едва ощущаемого становился все звонче и явнее. Постепенно гул, берущий в кольцо сжавшегося, к сожалению, в достаточно заметный комок под одеялом, Ларика, обрел ритм и значение, в нем стали проступать отдельные слова.

«Эни, бэни, рики, таки,

Я иду к твоей кровати….»

Слова складывались в песню, и мастер её услышал. Она была очень похожа на шипящую припевку из сна, но все равно какая-то другая. Шипение заменилось на скрип и скрежет, постепенно смягчающиеся и переходящие в обволакивающий гипноз ужаса:

«Эни, бэни, рики, таки,

Я иду к твоей кровати

Буль, буль, буль, кораки, шмаки.

Обложу тебя я ватой

Ноки, роки, риглез, руди

Не услышат криков люди.

Кровью пропитал матрац

Эус, бэус, дэус — батц!»

Ларик приподнял одеяло, поддернул вверх край белой в мелкий ситцевый цветочек простыни и попытался в тусклом свете, доносящемся от далекого уличного фонаря, рассмотреть цвет матраца. Видно было не очень хорошо, но ничего особенно Ларик не заметил. Тем не менее, жуткая в своей глупости песня у него в голове то приближалась, то удалялась, словно некто, посылающий ему сигналы, ходил кругами. Все в том же тусклом свете общественного фонаря по стенам спальни заплясали какие — то непонятные тени. Мастеру то казалось, что это его согнутый на кровати профиль преломляется в свете, сочащемся из полураскрытого окна, то чудились отражения какого — то нереального существа, высовывающего морщинистую, переплетенную венами и сухожилиями шею, из панциря черепахи.

И тут Ларик рассердился. Наверное, в первую очередь на самого себя, потому что сердиться ему в данных обстоятельствах было просто больше не на кого.

Он вскочил с постели, с громким треском запахнул окно и закрыл на шпингалет. В спальне сразу наступила предгрозовая изнуряющая духота. Не обращая на это внимания, Ларик, шлепая босыми ногами, метнулся в закуток на кухне, где хранились всякие хозяйственные мелочи. Удостоверившись, что на пути из спальни в кухню он не обнаружил ничего подозрительного, Ларик выдохнул с некоторым облегчением. Нашел старый, но внушительный и недавно наточенный топор, плотно обхватил гладкое, обточенное временем основание. Ощущать в руке пусть примитивное, но орудие, было приятно и надежно. Ларик перевел дух. Но только он собрался, ругая себя за истерику и выдуманные страхи, отправиться назад в спальню, как за окном, где — то совсем рядом, что — то ухнуло, хихикнуло. Упало и покатилось. До Ларика опять донеслось это, сводящее с ума «Эни, бэни, рики, таки». Его снова накрыла волна паники. Уже не чувствуя под собой ног, и не чувствуя вообще ничего в своем теле, кроме судорожно сжатого кулака, в котором был топор, он выскочил в коридор и свободной рукой стал подтаскивать все предметы мебели, которые был в состоянии сдвинуть с места к входной двери на веранду.

После того, как Ларик основательно, как только возможно в предполагаемых обстоятельствах, забаррикадировал входную дверь на открытую веранду, «Эни, бэни» сразу сделались глуше, хотя совсем не исчезли. Тут же он подумал, что нужно что — то делать с окнами, так как шпингалетов не хватит, если это нечто, хихикающее и поющее в темноте, поставило своей целью проникнуть в дом. В смысле, что шпингалеты для монстра не могут быть помехой. Ларик задумался, утешая себя тем, что если что — то решит забраться в дом через одно из окон, он в любом случае услышит звон разбитого стекла, а в руке у него все — таки есть замечательный топор.

Но в этот самый момент вдруг, пронзительно мигнув, фонари на улице погасли. Наступила кромешная тьма, и даже свет от луны, почему-то не проникал в это царство темноты и непонятных событий.

— Наверное, луну закрыли тучи, — глупо подумал Ларик, но, скорее всего, он был не так уж и не прав. Хотя, что собственно дала ему эта правота?

Ларик опустился прямо на кухонный пол, сел там же, где стоял, прижав в себе казавшееся сейчас таким надежным древко топора. Просто потому, что не мог придумать ничего другого в этом странном хаосе обрывков сна, смутных тяжелых предчувствий, песне, колотившейся о его бедный, воспаленный разум и непонятных звуков в саду. Что — то пробежало, все так же странно хихикая, под окнами, этот наглый смешок был уже знаком Ларику, затем следом чуть в отдалении что — то тяжело поволоклось по земле, словно тащили мешок с перегнившей картошкой, мягкой и вот — вот норовящей расползтись в слизь. Потом наступила абсолютная тишина, через минуту зашуршали листья, словно кто — то карабкался на дерево, одновременно раздались очень вкрадчивые, но на тяжелых, грузных цыпочках шаги. Клацнул металлический предмет, по звуку это напоминало раскрывающиеся садовые ножницы на тугих пружинах. Сразу с этим клацаньем, заскрежетавшим из сада, что — то дернулось и упало, покатилось, подскакивая на половицах, в отделенной части дома, где располагался салон — мастерская.

«Только не это», — судорожно подумал мастер, он попытался было встать и пойти проверить, что творится в его святая святых, но иррациональный страх сковал его, обездвижил безволием.

Какофония звуков, на которые в другую иную ночь, ночь без этого знакового повторяющегося сна, Ларик и не обратил бы внимания, сейчас сводила его с ума. Только в очередной раз он обрадовался, что беготня и трескотня за окном затихла, как от калитки донесся уже совершенно явно скрип нагло вламывающегося тела. Причем, через официальный вход на Лариковую территорию. Что-то протопало по направлению к веранде, судя по глухому шлепку споткнулось, затем раздался звук падающего тела, и крик.

Причем, чудовище сначала пискнуло, затем взвизгнуло, а через секунду заорало благим матом. Ларик, услышав в голосе монстра подозрительно знакомые, а где-то даже родные нотки, передумал добивать это нечто топором, и сначала осторожно выглянул в окно. Как бы он не был испуган, благоразумие подсказало, что лучше сначала удостовериться, что пострадает именно тот, кто надо. На всякий случай.

Под распахнутыми наружу створками бултыхалась костлявая масса, запутавшаяся в постиранном Лариком накануне и сохнувшем на веревке пледе. Плед шел бугристыми волнами. Ларик высунулся в окно ещё сильнее, а когда плед, стараниями того, кто копошился под ним, слетел совсем, мастер сначала замер, затем увидел голову, отливающую мертвенно-синим в лунном свете, крикнул громко:

— Яська, твою ж мать! Мальвина гребанная!

В один прыжок он преодолел расстояние от окна до входной двери, моментально разобрал баррикаду из стульев, и выскочил на веранду. Подскочив ко все ещё сидящей на земле девушке, он помог ей подняться, отряхнуться, приговаривая:

— Извини, извини…

Через минуту, убедившись, что с Яськой все в относительном порядке, он насупил брови и строго спросил:

— А что ты тут делаешь в такой час вообще-то?

— Мне не спалось, — обиженно протянула девушка, и громко икнула. — Я думала про аллергию на тату краски. Думала про руны. Думала про этого диетолога, утонувшего в глотке воды. Думала про тебя. Аида шляется где-то, я в доме одна. Ноги меня сами привели сюда.

— Слушай, а ты вовсе не приличная девица, — засмеялся Ларик, на самом деле абсолютно счастливый, что рядом с ним такая теплая, живая и бестолковая Яська. Тем более, что луна, спасительно осветив на минуту опознавательную голубую макушку Яськи, опять скрылась по своим неведомым делам.

— Чего это я неприличная? — девушка опять громко икнула и шмыгнула носом, совсем уже подтверждая правоту высказывания Ларика.

— Какая приличная девушка придет ночью в дом к незнакомому мужчине? Ты не боишься, что репутация твоя теперь навечно подмочена?

Яська озадачено задумалась на мгновение, затем прыснула, все ещё продолжая икать, очевидно, от пережитого испуга:

— Это ты-то одинокий мужчина?

Ларик немного обиделся:

— Вот обесчещу тебя, будешь знать.

— Ага! — Яська опять подавилась смехом. — А то я у тебя никогда не оставалась ночевать ещё с детства. Ты — друг, Ларик. Самый лучший и надежный друг.

И это было правдой, так что обижаться Ларику было совершенно не на что. Но в глубине души он все-таки немного обиделся. Хотя толком и сам не мог понять на что именно.

Выражение лица у Яськи опять стало серьезным.

— Лар, я действительно не могла уснуть. Мне этот дядька, который покойник, покоя не дает. Не, ну ничего себе каламбурчик получился: «покойник — покоя». Зацени! И руна эта его свежая. И то, что ты накануне ему тату эту наколол. Ларик, зачем ему вообще тату понадобилась? Взрослый уже, вроде, врач….

— Он говорил что-то про воду, и что у него есть причина.

— А та тетка, что у тебя косметичку оставила….

Голос Яськи прозвучал как — то вкрадчиво, из чего следовало непременное продолжение этого совершенно неинтересного Ларику разговора. Про косметичку.

— Честно говоря, я забрала с собой эту сумочку.

— Зачем? — Поразился мастер.

— Красивая такая, видно, что дорогая. И поношенная немного, чувствуется, что любимая. Или единственная.

— И какой в этом во всем смысл? — продолжал недоумевать Ларик, пытаясь быть снисходительным к женским глупостям.

— Я подумала, — призналась Яська, — что твоя клиентка расстроилась, когда поняла, что потеряла такую замечательную вещь. Сумочка пустая оказалась, но я в ней нашла одну визитку. Ева Самович. Менеджер по рекламе. Как ты думаешь, это она?

Ларик задумался:

— Точно, её, кажется Евой и звали. Хотя…..

Он замялся, пытаясь вспомнить.

— Кажется, да, Евой. Впрочем, я же паспорта у них не спрашиваю. Я ж не транспортная компания.

Яська обрадовалась.

— Я ей позвоню тогда. По номеру на визитке. Скажу, что сумочка у меня. Думаю, она обрадуется….

Ларик кивнул: «Конечно, мол, обрадуется».

— А, кстати, ты этой Еве— растеряхе, что колол? Что-нибудь такое же символическое? Чего она-то ушла как зомби, и такую важную для женщины вещь забыла?

— О, да! — насмешливо, но непонятно произнес Ларик. — Я ей такое наколол, такое…

Он сделал страшные глаза и замолчал, заставляя Яську мучиться от любопытства.

— Так что? — Яська стремительно наклонилась к нему и легонько, но обидно от неожиданности поставила звонкий щелбан.

Ларик схватился за лоб и заверещал:

— Да, бантик я ей наколол. Маленький симпатичный бантик. Ничего не значащую финтифлюшку!

— Понятно… — протянула Яська.

И именно в этот момент неверная сегодняшней ночью луна выкатилась стыдливо из-за туч опять. И осветила особенно ярко для уже привыкших к темноте глазам дорожку в саду. Когда девушка увидела этот освещенный кусок сада, слова застряли у неё в горле.

— Ларик…, — пролепетала Яська, — что это?

Ларик тоже кинул взгляд в этом направлении и застыл немой бледной статуей. Глазам предстало совершенно дикое в своей бесцельности зрелище. Розовые кусты были нещадно обломаны, и флоксы на перегнутых стеблях уныло свесили свои яркие шары в землю. Все цветы на высоких стеблях были грубо искромсаны, то ли когтями, то ли зубами, а клумбы вытоптаны настолько, что это было заметно даже в ночном свете.

Цветник, столь заботливо поддерживаемый Лариком все годы после смерти мамы, был разгромлен самым варварским образом.

Глава четвертая. Время

— Девушка, вы выходите?

Ева не собиралась выходить, ей нужно было проехать ещё две остановки, но толпа в переполненной маршрутке напирала и сдавливала все живое на своем пути. В том числе и Еву. Её привычно затошнило от мерзкой близости чужих людей, от посторонних прикосновений к её коже, от запахов, которые распространяли незнакомые тела. Она физически ощущала, как от трения сбивались даже молекулы, отрывались от тел и парили в редком пространстве, соприкасаясь и взаимопроникая друг в друга. Тошнота усиливалась, и Ева просто молча кивнула.

Когда маршрутка, чуть заваливаясь к пешеходной части, резко затормозила и выпустила её наконец — то из своего ужасного молекулярного подогретого супа, Ева немного постояла на начинавшем свежеть вечернем воздухе, прижала пальцы к вискам, сделала несколько глубоких вдохов — выдохов.

«Боже, больше никаких маршруток», — подумала она, и тут же поняла, что врет сама себе. Деньги катастрофически кончались, и это собеседование, с которого она добиралась домой с такими муками, Ева явно провалила. Поездки на такси подорвут её бюджет окончательно и бесповоротно. И ей тогда уже точно придется все время пользоваться общественным транспортом, полным этих отвратительных, дурно пахнущих чужих людей. Возможно, среди них есть больные. Или извращенцы. Ева посмотрела на свое ослепительное платье — белое, в красный горох, и передернулась. Платье придется выкидывать. Кто знает, сколько нечистых частей тела сегодня терлось о него. Даже после химчистки она будет помнить об этом, и уже никогда не сможет надеть этот прекрасный «беби — долл» со спокойным сердцем.

Значит, ей просто необходимо будет новое платье! Это нужно было скинуть немедленно, оно, словно пропитанный ядом пеплос, посланный Медеей сопернице, жгло её кожу. На пике огня, охватившего её тело там, где оно соприкасалось с поруганным платьем, трепыхалась свежая татуировка — маленький яркий бантик. Место свежего тату жгло, но не сильно, ощущение от чужих прикосновений было больнее. Это была замечательная мысль — сделать такую невинную, девичью татуировку. Ева бросила взгляд на щиколотку и убедилась в правильности этого решения. Все ещё немного опухший бантик словно подмигивал ей: «Да мы с тобой, девочка, горы свернем!». Оставалось только немедленно купить новое платье.

Ева обрадовалась. У неё появилась цель. В мире было не так много прекрасных мест, и торговые центры, несомненно, являлись самыми замечательными из них. Там Ева забывала обо всем, словно глотая свежий воздух, сотканный из света, блеска, замечательных запахов новой одежды и смешанного аромата парфюма. А главное — ощущение непрекращающейся молодости, огромного светлого пространства, вечного праздника, сулящего жизнь без боли и увядания. Там не было этих ужасных скрюченных старух со слезящимися глазами, стариков, у которых штаны свисают пустым потрепанным мешком с задницы и колен, их детей, уже тронутых надвигающимся тленом, но ещё молодящихся, обманывающих самих себя. В торговых центрах даже эти предстарки, как называла про себя Ева всех, кому перевалило за тридцать, тоже казались ещё полными сил и бурлящих соков для того, чтобы цвести, действовать, благоухать и просто жить.

Еве не пришлось долго уговаривать себя, а точнее, ей вообще не пришлось себя уговаривать, потому что ноги сам понесли её во дворец молодости, света и новых платьев. Звонок от брата был очень некстати. Он просто самым беспощадным образом ворвался в её с таким трудом созданное замечательное настроение, и опять испортил его.

— Мне не очень удобно говорить сейчас, — Ева, не останавливаясь, швырнула в телефон фразу, которую она постоянно говорила Адаму. Он прекрасно знал её хитрость и способность увиливать от любых неприятных ей разговоров, поэтому быстро сказал:

— Если ты сейчас отключишься, денег в этом месяце не дам.

Ева притормозила. Зависимость от брата выводила её из себя, но сейчас приходилось играть по его правилам. Черная полоса затянулась, со времени сокращения Евы на последнем месте работы прошло уже несколько месяцев, и без Адама ей было не преодолеть этот мрачный период времени. Больше всего на свете Еву пугало состояние беспомощности.

— Ладно, слушаю. — Вздохнула она и остановилась совсем.

— Почему ты не связалась со мной, когда вернулась? — Адам злился и тревожился одновременно. Это было его постоянное чувство к ней.

— Откуда ты знаешь, что я вернулась?

— Ева, не будь ребенком! Тебя видели все соседи.

Еву раздражало любое упоминание о возрасте, поэтому на столь невинную фразу Адама она взвилась белым факелом в красный горох:

— Какое дело этим соседям, уехала я или вернулась? Почему и ты, и они вечно следите за мной?!

— Мы беспокоимся, — уже более миролюбиво произнес брат. — Как у тебя, не вышло с санаторием?

— Ты же уже понял, что нет. — Ева тоже сбавила обороты. — Но все под контролем. Я вернулась и как раз сегодня уже возвращаюсь с собеседования.

— Да?! — радостно — недоверчиво спросил Адам.

— Балда! — не удержалась сестра. — Все в порядке. Я в норме.

Даже по телефонному разговору чувствовалось, что Адам повеселел.

— То есть, ты вышла из дома? Ты не будешь больше запираться?

— Как раз сейчас я стою на середине довольно оживленной улицы. А до этого ехала в переполненной маршрутке. Так что я в полном порядке.

Она сказала про маршрутку и прикусила себе язык. Тон Адама опять сменился с радостного на тревожный. Он не знал наверняка, что она экономит на еде и такси, чтобы покупать новые вещи. Но догадывался.

— Ева, я подкидываю достаточно денег, чтобы ты не садилась в маршрутку.

Девушке было неловко. Она понимала, что у Адама работа, жена, двое детей, свои дела, а он постоянно должен заботиться о ней. Она его не просила, никогда не просила заботиться о себе, но он все равно это постоянно делал, и от этого в ней постоянно зрело раздражение. Такие уж у них были взаимные родственные чувства: пронзительная тревога и постоянно сдерживаемое раздражение.

— Это был эксперимент, и он закончился удачно, — вывернулась Ева.

— Ладно, — сказал Адам, — вечером зайду.

И отключился. Еве не хотелось, чтобы он заходил вечером. Но времени до его визита ещё оставалось предостаточно, и она решила не думать о неприятном, а отправиться туда, куда намеревалась. Она имеет право на праздник жизни. Все ещё имеет.

В торговом центре творилось самое любимое Евой приключение — летние распродажи. Все бренды, даже шикарные и дорогие, становились родными и доступными. Можно было войти в бутик, в который при обычных обстоятельствах и носа казать было страшно от ощущения невозможности и собственной несостоятельности, и повысить самооценку хотя бы мыслью: «О, это я могу купить. Я! Это! Здесь! Могу! Купить!».

Ева, не торопясь, дефилировала по просторным залам, старательно обходя корзины с накиданным тряпьем, выставленным совсем за бесценок и захватанным разными руками ничуть не меньше, чем одежда в маршрутке. Скорее всего, даже больше. Ей нужно было что-то девственное и уникальное. Она подумала вдруг, что поездки в маршрутке, после которых она, как правило, выкидывала одежду и обувь, обходятся ей гораздо дороже, чем такси, но решила тут же эту мысль забыть. Потому что было в этом действе нечто сакральное и глубинное. За муки получать вознаграждение. Дальше этой мысли соваться было опасно.

Ева один раз в жизни общалась с психотерапевтом. По милости Адама. Тогда она закрылась в квартире на несколько дней, и все это время лежала в ванной, меняя воду и душистую пену. Она израсходовала тогда все свои благовонные запасы, потому что круглые сутки выливала воду и снова набирала её, каждый раз наполняя ванну новым ароматом. В ход шли и шипящие шарики, и лавандовые наполнители в виде цветов, и масло, взбивающееся в невероятных размеров пену. Пена мягко укрывала Еву, спасала её от всей грязи мира. Она могла бесконечно вытягивать то одну ногу, то другую, любуясь, как из воздушной белизны с мягко лопающимися шариками показывается идеально гладкое колено. Пена собиралась сказочными островами на плечах, груди, предплечьях. Она лопалась и тихо исчезала, не теряя своего белоснежного очарования. Пена обещала уход без боли увядания. Так прошло несколько дней, самых счастливых в жизни Евы.

Брату пришлось выломать дверь в квартиру, и когда он ворвался в ванную комнату и увидел Еву, погруженную в пену, его чуть не хватил Кондратий. Он вытащил её. Ева сопротивлялась, выскальзывала из его рук тонкой рыбкой, просила оставить её в покое. Потом она посмотрела на кончики своих пальцев, сморщившихся от долгого пребывания в воде, дико заорала и на несколько минут потеряла сознание.

С тех пор Ева принимала только душ, а Адам отвел её к психотерапевту. На самом деле он собирался отвезти её прямым ходом в психушку, но передумал, решил сначала попробовать мягкую терапию. Наверное, кто — то ему посоветовал, Ева точно не знала. Она не сделала ничего плохого, никому не мешала и была в эти дни счастлива. Она не сказала приятной женщине с мягким круглым лицом, слишком простым, чтобы, по мнению Евы, проникнуть в самые потайные уголки её души, о том, что произошло накануне её «мокрого протеста». О том, как грязная, пахнущая немытым телом старуха на прекрасной аллее, где вечером Ева сидела на веранде уютного кафе за чашкой кофе, протянула свои скрюченные коричневые руки с когтями, и сквозь ажурные зигзаги решетки, отделяющей кафе от остального мира, дотронулась до девушки. Она что — то приговаривала, эта жуткая старуха, но Ева её не слышала. В то же мгновение липкий, холодный пот выступил на всем её теле, она начала задыхаться, с трудом проталкивая воздух в себя, невидимой сетью Еву накрыла невероятная слабость. В руках старухи словно открылся перекачивающий из Евы в этот полутруп канал, по которому уходила молодость и жизненная энергия. Девушке показалось, что она умирает. Как Белоснежка, которой нищенка вручила отравленное яблоко.

Тут же молодой симпатичный официант, обслуживающий Еву, подскочил, прогнал злую ведьму, испугался за резко побледневшую девушку и предложил вызвать «Скорую помощь». Она отрицательно покачала головой, ей хотелось только одного — поскорее добраться домой и смыть с себя эти отравляющие прикосновения. Убрать дыхание старости и тлена со своего тела. Ева даже смогла расплатиться за кофе, и держала себя в руках всю дорогу домой.

Плотно закрыв за собой входную дверь в квартиру, она ожесточенно сорвала с себя блузку, настолько ожесточенно, что пуговицы летели в разные стороны. Захлебываясь в рыданиях, стащила с себя джинсы, бюстгальтер и плавки. Всю одежду она выбросила с балкона на улицу, потому что не могла терпеть её рядом с собой даже в мусорном ведре. Физически не могла. И наполнила ванну.

Все, что было до того, как она включила кран с водой, Ева не стала рассказывать круглой мягкой докторше. Та внимательно слушала, потом задавала какие — то вопросы, как показалось Еве, абсолютно дежурные. Словно врач насмотрелась сериалов по телевизору и решила поиграть в психотерапевта. Адам же поверил докторше, о чем — то они с ней говорили, и с тех пор в его взгляде на Еву появилось это ужасное сочетание тревоги и раздражения. Словно докторша сообщила ему о смертельной болезни сестры. Самое неприятное было в том, что как раз тогда Еву и уволили за прогулы, и получилось так, что она оказалась совершенно зависимой от брата. И вынуждена была хоть немного, но показать свою причастность в этой игре «Спаси ненормальную Еву». Впрочем, соскочила она с неё довольно быстро и удачно. Адам еще какое — то время приставал к ней с просьбами ходить на сеансы, как он называл эту неловкую и глупую игру, в которую его пригласила эта врач, насмотревшаяся по телевизору сериалов про психотерапию. Но Ева несколько раз поплакала, и он отступил. Потому что с детства не мог выносить её слез. Тихих, редких, молчаливых, но таких пронзительно безнадежных, что у него сразу сердце останавливалось. Адам готов был сделать все, что угодно, лишь бы она перестала плакать. Он очень любил и жалел Еву.

Она не была стервой, всеми средствами добивающейся своей цели. Просто не считала себя больной, больными были как раз все эти люди, грязные, старые, гниющие, которые ходят по улицам, как ни в чем не бывало. Они смеялись, дотрагивались до людей красивых и молодых, хотя не имели никакого права распространять заразу на тех, кого еще не тронул этот ужасный смертельный вирус. Вирус старости.

— В «бантике», — в голове у Евы успокаивающе возник голос татуировщика, — нет никакого глубинного философского смысла. Это скорее придает некую пикантность, небольшой эмоциональный окрас. Подчеркивает женственность, грацию, нежность и свежесть образа. По моему опыту, чаще всего его выбирают совсем молодые девушки. Ещё такую татуировку мужчины подсознательно расшифровывают, как сигнал готовности к романтическим приключениям и любви. Не беспокойтесь, «бантик» не имеет абсолютно никакого негативного подтекста.

Ева бросила еле заметный взгляд на свежую татуировку. Как раз то, что нужно. Свежесть, нежность, грация. И никакого негативного подтекста. Это воплощенная она сама, Ева.

Завертелась круглая дверь на вход, и её тут же захватили волны такого любимого запаха: новых вещей, разнообразного парфюма и крепкого эспрессо из притаившихся среди бутиков кофеен. Татуировка радостно защипала от восторга, словно тоже радовалась, что наконец — то оказалась на своем месте. Ева и «бантик» по-настоящему расслаблялись и были счастливы только дома или торговом центре.

Она, быстро и не останавливаясь, прошла мимо огромного свального помещения с совершенно неприличными низкими ценами. Там толклось много некрасивого народа. Толстые тетки, начинающие расплываться раньше времени, нищие студенты с явно быстротечной молодостью на лицах, которые по всем приметам ещё год — два и покроются морщинами беспокойства и неумения наслаждаться жизнью, странные мужчины с затравленными взглядами. Они рылись в больших тележках и выхватывали из них наваленные тряпки, лица у этих людей были озабоченные каким — то животным инстинктом. Будто находились на охоте, и, схватив загнанную добычу, устремлялись к кассе, гордо вываливая на ленту тряпки позора своего.

Не остановилась Ева и около слишком «дамских» витрин, какими бы престижными ни были бренды. Если у кого есть желание раньше времени становиться «тетками», пусть и в роскошных нарядов, они могут себе это позволить. Но лично она, Ева, не собирается становиться прообразом «королевы — матери на торжественном выходе».

Ева знала, куда она идет. И пусть в этом недешевом бутике для девочек — подростков она встречала иногда недоуменные взгляды, когда выяснялось, что платья она берет на примерку для себя, все же это был особый рай. Рай вечной молодости, коротких топиков с кружевной отделкой, тончайших, подчеркивающих фигуру в полете, просторных свитшотов, мягчайших джинсов с кучей блестящих стразов.… И главное — платья.

Платья Ева всегда покупала только здесь. В горох и полоску, с контрастной отделкой и бантиками, приталенные и свободные, кружевные и шелковые, шифоновые, вискозные. Это были настоящие произведения искусства, которые мягко садились на талию, ласкали подолом ноги, заставляли чувствовать себя гибкой, ловкой, женственной. Пантерой перед прыжком. Если бы это было возможно, Ева осталась бы жить в этом нежном, разноцветном раю.

— Мама, а почему эта тетка прикладывает платье к себе? — до Евы донесся противный визгливый голосок девочки — подростка, с невнятным выражением перебирающей до невозможности узкие джинсы, разложенные под заветным объявлением «Минус семьдесят процентов». Беспощадная тинейджерка была худа, вертлява и некрасива, но — Боже! — какой тонкий нежный свет шел от её кожи! Она словно светилась изнутри, и Ева ненавидела всех этих девчонок за чистоту света, который у неё самой с утра ещё был ярок, но к вечеру мутнел, становился тяжелым и грузным, а к ночи совсем пропадал.

Мама, к которой обращалась противная девочка, задумалась, очевидно, прикидывая, что у Евы по возрасту не может быть такой взрослой дочери, которой бы она выбирала наряды. Через минуту до Евы донеслась фраза:

— Может, племяннице? Или знакомой?

Ева обернулась с вешалкой, на которой струилось и переходило из одного цвета в другой платье-хамелеон, и посмотрела в упор на уже порядком вытолстившуюся маму и некрасивую, но очень самоуверенную девочку. Мама сконфузилась, поняла, что Ева услышала их разговор, а дочка ответила взглядом наглым и в упор.

— Я беру на себя. — Произнесла Ева, четко отделяя каждое слово. — Понятно? А ты…

Она прожгла глазами подростка:

— Ты уже через пару лет станешь такой же развалиной, как твоя мать, и будешь ходить на шопинг в «Крупные люди». Бантики для тебя закончатся очень скоро. А для меня — нет.

Расплывшаяся женщина, почувствовать, что все, кто находился в бутике, пристально и жадно прислушиваются к разгорающемуся конфликту, схватила свою дочку и быстро выскочила из бутика. Ева победно осмотрела поле боя. Если бы все проблемы решались так просто….

Она выбрала платье. Практически невесомый хлопок, по нежно-розовому, зефирному полю разбросаны стремительные темные сигналы — ласточки в полете, под цвет и в противовес резкости ласточек — темный круглый воротничок.

Ева принесла платье домой, хотя ей до неприличия хотелось надеть его прямо в магазине, чтобы сразу же стереть чужие прикосновения. Но сначала нужно было принять душ.

Тугие струи прохладной воды жизнеутверждающе били по телу, смывая пот и налипшие к нему молекулы чужих людей.

Ева взяла жесткую мочалку, сделала воду погорячее и с остервенением стала тереть плечи. Минуты через три беспощадного очищения Еве стало легче. Она опять входила в свое любимое состояние — свежести, чистоты, легкости. Была бы её воля, она не выходила бы из своей квартиры вообще. Проводила бы все прекрасное время наедине со своими прекрасными платьями и флаконами с духами. Ничто чужеродное не проникло бы в её святая святых, в её башню из слоновой кости, в её храм вечнозеленого бога молодости.

Ева тщательно и густо нанесла на все тело омолаживающий крем. Только свежую татуировку старательно обошла. Встала перед зеркалом абсолютно нагая, придирчиво рассматривая себя. Она трогала свою кожу, тугую, с легким налетом загара, который успела получить за три дня пребывания в курортном городе у моря, кожа опять светилась столь любимым ей внутренним светом, под этой бархатной, чуть прозрачной оболочкой словно лопались пенные пузырьки, вызывая ощущение движения и роста. Тело Евы еще росло, она читала где — то, что до двадцати восьми лет у человека тело ещё растет, значит, у неё есть ещё два года. Два года — это очень много. Очень. А потом медицина шагает семимильными шагами, ученые обязательно что-нибудь придумают, ведь два года — это огромный срок, этот странный рубеж, который Ева придумала сама себе. Это же просто, взять и изобрести какие-нибудь таблетки, замедляющие старение клеток. Кто-нибудь обязательно додумается. Просто нужно сохранить себя в целости до наступления этого открытия.

Внезапно и противно зазвонил телефон. Ева с досадой посмотрела на этот кусок пластмассы, вырывающий её из приятных мыслей о главном. Она уже давно не ждала ничего хорошего от этого дурацкого изобретения человечества. Никто не звонит ей, чтобы сообщить что-нибудь хорошее. На экране высветилась надпись «Брат». Наверняка, Адам уже на подходе и хочет ей об этом сообщить. Приедет, как всегда, с дурацким тортом или куском колбасы. С очередным номером телефона знакомого знакомых, у которого может быть предложение работы для Евы. Со своей вечной приторной заботой, от которой трудно дышать.

Ей опять стало нехорошо. Дурнота, целый день внезапно накатывающая и откатывающая волнами от неё, была привычной, странно было только, что она настигла её и дома. Раньше всегда, стоило Еве зайти в квартиру, как зеленые пятна перед глазами исчезали, оставляли её в покое. Сейчас они опять замельтешили до рези в глазах и тянущей мути в голове, размывая привычную обстановку, делая её чужой и даже пугающей. Ева до мельчайших подробностей вдруг увидела потрепанные уголки дивана, чуть облезлую краску у ручки платяного шкафа, царапины на боку маминого фортепиано. Она заметила все это вместе и разом. Поразилась, что не замечала раньше, как быстро дряхлеет даже недавно купленная мебель. Голова закружилась сильнее. Ева практически наощупь пробираясь по знакомому до мельчайших скрипов половиц коридору, прошла на кухню, к холодильнику. Она вспомнила, что в дверце должна быть уже даже открытая бутылка с лимонадом. Ей срочно нужно было выпить чего-нибудь прохладного. Судорожно дернув дверцу, она схватила тут же запотевшую бутылку и прямо из горлышка с наслаждением стала пить, не замечая даже до невозможности щекочущих пузырьков на языке. Немного придя в себя, Ева приложила уже полупустую, но все ещё блаженно холодную бутылку ко лбу. И посмотрела в незакрытую дверцу холодильника. Она не смогла сдержать крик, когда увидела, что вчера принесенная Адамом вкусная дорогая колбаса стала зелено — черной. Ещё утром плотная оболочка надорвалась чем — то неудержимо стремящимся вовне, из колбасы, извиваясь и копошась, лезли белые безглазые черви. Так же ещё утром прекрасный свежий сыр превратился в зловонное густое месиво, зеленой субстанцией растекавшейся по тщательно вымытой полке. Банка с печеночным паштетом, надулась на глазах, и тут же с громким треском, словно выстрелила, раскрылась, обдавая все кругом грязными кляксами невыносимого трупного запаха.

Ева отшатнулась так стремительно, что не удержалась на ногах и упала на пол, выронила бутылку, остатки лимонада тут же зашипели, как змеи, выползающие на нагретый летним солнцем пол. Девушка хотела закрыть глаза, но не могла, от ужаса она вообще не могла пошевелиться, когда раздался где — то в глубине её сознания явный, ласковый, уговаривающий голос:

— Все тлен, девочка, все смерть. Скоро это случится и с тобой, ты же знаешь об этом? Ты уже увядаешь, с каждой секундой становишься все старее и беспомощнее, так зачем сопротивляться тому, что непременно случиться? Сейчас, милая, случится сейчас….

Сквозь мельтешение зеленых кругов, которые, кажется, тут же покрывались плесенью, взгляд выхватил вазу с огромными алыми розами. Розы вчера вечером принес Адам, поставил сам в вазу. Хотел порадовать, очевидно, забыв, что Ева ненавидела недолговечность срезанных цветов. Она ещё накануне хотела выбросить их, но при брате было невозможно это сделать, а потом она как — то о них забыла. Сейчас красные розы съеживались на глазах, моментально увядая, от вазы даже на расстоянии потянуло застоявшейся болотной водой. Стебли поползли вниз, расползаясь от сумасшедшего гниения, усыпая все вокруг скорчившимися от неумолимой боли смерти лепестками.

Ева опять попыталась закричать, на этот раз у неё все — таки получилось, крик вырвался неожиданно громкий, полный внутренней силы, которой у неё, казалось, совершенно не осталось. Как на последний оплот в мире праха, который окружал её плотным кольцом, подступая все ближе, она бросила взгляд на татуировку. Игриво завязанный бантик на её глазах вдруг стал развязываться, Ева физически почувствовала, как шелковая ленточка, уже не сдерживаемая узлом, ласково скользнула по её ноге. Место, которое только что покинула татуировка, сразу же опало, скукожилось, пошло волнами дряблой кожи. От ноги, словно круги по воде, дряблость и старость радостно поплыли по всему остальному телу. Свесились куски кожи на бедрах, в немощные складки собралась кожа на только что светлом и упругом животе. Руки прорезали набухшие вены, Ева уже сама не своя от ужаса, увидела, как тыльная сторона ладони покрывается тонкими пергаментными морщинами, рука становится похожа на обезьянью лапку.

— Это все бред! — закричала Ева, и словно в ответ на её слова раздался звонок в дверь. Она забилась на полу, пытаясь подняться, но сил оставалось все меньше, а ползущая по её телу старость, отпущенная развязавшимся бантиком, проникала уже в самые дальние уголки организма, притупляя слух и зрение, вызывая мелкий тремор в конечностях и невыносимую ломоту в пояснице.

Ева уже слабеющим голосом выкрикнула что — то невразумительное опять. Очевидно, Адам её услышал, потому что звонки прекратились, раздались резкие глухие толчки, от которых мебель в коридоре заходила ходуном. Он явно начал опять выламывать дверь. Но только она подумала, что спасение уже близко, как слепая и глухая темнота накрыла её. Эта темнота сжала её судорожно трепыхающееся маленькое сердечко и сдавила его с такой силой, которой ничто человеческое не могло противостоять. Ева, от которой остался древний скелет, обтянутый пергаментной, рвущейся от порыва сквозняка кожей, ушла в мир столь ненавидимого ей тлена. Навеки сжав непослушными фалангами крошащихся пальцев, ленточку от игривого, не несущего никаких негативных эмоций бантика.

Адам в эту минуту уже выломал дверь, и ринулся на кухню, откуда раздавался крик обожаемой им сестры. Но было уже поздно. Так же поздно было и для звонка мобильного телефона, который в эту трагическую минуту огласил квартиру Евы бодренькой, веселой мелодией.

* * *

— Позвоню позже, — сказала сама себе Яська, послушав долгие гудки и все объясняющую фразу «абонент не отвечает». И дала отбой. Хотя абонент не отвечал и вчера вечером, и сегодня утром, телефон незнакомой Евы отключен не был, и это давало надежду, что Яська все-таки сможет дозвониться до девушки.

Глава пятая. В нашей истории очень вовремя появляется массажист, но очень ненадолго

Она сладко потянулась в шезлонге, пытаясь прятать от жгущих лучей лицо в тени густой кроны пышного дерева. Яська не выспалась сегодня, но прекрасное солнечное утро скрыло все недоразумения минувшей ночи, при свете яркого солнца на голубом небе все сразу встало на свои привычные, очень симпатичные места. В общем, Яська понимала в этот момент, что всему есть объяснение и все можно поправить, если постараться.

Но расслабляться ей не стоило. У калитки переминался Гера, и вид у него был довольно несчастный.

— Ларик не отзывается, — оправдываясь, жалобно забормотал он. — Дрыхнет еще, наверное. А у меня…. Посмотри….

Яська посмотрела. И охнула. Правая штанина Геры была разорвана. Очень классически: по прямой линии снизу-вверх, от самого низа до бедра. Самое паршивое в этом было, что сквозь грязный потрепанный край разрыва, заляпанного кровью, просвечивала рваная рана.

— Поможешь? — жалобно спросил Гера, и Яська, преодолевая приливавшую дурноту, выдохнула «Ну, конечно». После увиденного накануне, оказалось, что она вообще не очень хорошо переносит вид погибающих людей вообще, и раненых — в частности.

Через несколько минут Гера, уже не столь кровоточащий, но не менее трагический, развалился на любимом Яськином шезлонге, в одних плотных трусах-боксерах, вытянув ногу с обработанной раной, и жаловался на жизнь. Яська, устроившись на крыльце, зашивала его штаны суровой светлой ниткой и недовольно косилась на внезапно оккупированный шезлонг. Гера, как истинный страдалец, красноречивых взглядов не замечал.

— Это был всегда очень мирный пес, — недоумевал Гера. — Ласковый. Ну, ты же знаешь Тумбу?

Яська, не отрываясь от своего безыскусного рукоделия, кивнула.

— Это он тебя так? — недоверчиво спросила Яська, потому что, и представить себе не могла общего любимца в роли дикого зверя.

— Честно говоря, больше похоже, что ты в чужой сад лез и о гвоздь на заборе зацепился.

Гера горячо заверил:

— Вот именно! Яська, он мне как брат был…

Девушка в этом месте чуть не поперхнулась ниткой, и Гера понял, что с трагизмом он чуть перебарщивает. Поэтому снизил градус пафоса.

— Я иду себе, задумался….

— Кстати, как Алина? — догадалась о причине Гериной задумчивости Яська.

Он покраснел.

— Проводил её вчера. Она в районе многоэтажек живет. Хорошая девушка…

И Гера покраснел ещё сильнее, когда понял, что уходит от темы разговора.

— Так вот, иду я по улице, и вдруг из подворотни на меня бросается огромный грязный клок шерсти. Я от неожиданности сначала Тумбу вообще не узнал. Да и кто бы узнал его в таких обстоятельствах? Шерсть дыбом, глаза красные и вывалились из орбит, клыки на полморды. И как кинется на меня, схватил за ногу, прямо как тигр какой-нибудь. И знаешь, тут все непонятно, но больше всего меня испугало то, что он молча выскочил, только уже потом, когда я заорал и его палкой колошматить начал, он как рявкнет! Отпустил меня и опять в переулке скрылся.

— Гер, — Яська побледнела. — Тебе укол нужно поставить.

— Какой укол? — ничего не понял, разгоряченный собственным рассказом, парень.

Яська по давней привычке зубами откусила нитку и подала Гере уже зашитые штаны.

— Противостолбнячный. У него бешенство, Гер, к бабке не ходи….

— Да ты что?! Откуда у Тумбы может быть бешенство?

— Гер, мне его тоже безумно жалко, но факты налицо. Он же шляется, где хочет, наверняка, с дикими животными встречается. Кто-то его заразил…

— Половым путем? — ошарашено спросил Гера.

— Дурак ты! Разве что он с какой-нибудь бешеной лисицей поцеловаться вздумал. Особо извращенным способом. Бешенство передается через слюну. При укусе. Так что, Герман, не дожидаясь полночи, которая все близится, а тебя все нет, иди — ка ты в травмпункт и быстренько сделай укол. Пока нас всех кусать не начал. И сообщи в милиции, что по улицам бегает бешенная собака.

Гера с невыразимой тоской посмотрел на Яську:

— Они же его….

— Да, Гера, да. — Девушка разозлилась от того, что в этой ситуации ей приходится быть беспощадной. — Убьют. А иначе у нас полгорода бешенных жителей будет. Этакий город безумных покусанных вампиров.

Взгляд Геры приобрел подозрительно мечтательное выражение, и Яська поняла, что с образностью она переборщила.

— В общем, Гера, ноги в руки и дуй в травмпункт. А затем в милицию.

Когда же Гера скрылся из вида, Яська явно подумала, что ей ужасно жалко Тумбу. Она опустилась в свой любимый шезлонг и заплакала. Когда немного успокоилась, набрала номер Иллариона, хотела осведомиться, знает ли мастер, что происходит в его родном городе, но её опять ждали лишь длинные гудки. Все Яськины абоненты в это утро не желали с ней разговаривать. Она в сердцах отбросила мобильник на мягкую траву и прошипела:

— Да где же Ларик, черт возьми?

А Ларик после тревожной, практически бессонной ночи с трудом приходил в себя. Состояние у него было такое, словно он основательно перебрал спиртного накануне. Присутствовали все признаки похмелья: тяжелая, тупая голова, в которую неведомая сила неустанно вбивала огромный ржавый гвоздь, нездоровая муть, сопровождаемая тошнотой, а главное, желание лечь ничком на кровать и никогда больше не вставать. По крайней мере, не сегодня. И не в этом месяце. И вообще не в этой жизни. Ларик тяжело вздохнул, захлопнул дверцу холодильника и опустился прямо на пол. Традиционный утренний бутерброд с куском колбасы и огурцом на белой булке, очевидно, откладывается на завтра. Тошнило даже от намека на мысль о еде.

Ларик огромным усилием воли собрал себя в единый организм. Вышел на веранду и горестно уставился на порушенный цветник. Ночью это зрелище казалось ужасным, при дневном свете стало невыносимым. Словно по цветам за стадом слонов прошелся рой саранчи, обглодавшей все, что элефанты не успели вытоптать. Вот таким сад казался при дневном свете. Оценив масштабы бедствия, мастер в очередной раз за сегодняшнее утро взял себя в руки и решил, что он обязательно восстановит цветник, только чуть позже. Сейчас же он просто не мог смотреть на эту катастрофу.

В мастерскую он зайти не мог, мялся около двери, боясь того, что может там увидеть. Наконец, досчитав до уже трехзначной цифры, он открыл дверь и сначала робко заглянул внутрь. Удивительно, но в салоне больших изменений не наблюдалось. Только полупустая банка с краской валялась на полу, несколько капель устроили лужицу, но она была настолько незначительна, что считать это вторжением и разрушением не стоило. В конце концов, он сам мог неуклюже поставить препарат на стол. Тем не менее, Ларик тут же распахнул все окна, хоть в салоне было достаточно свежо. Ему показалось, что пахнет краской и растворителем.

Черт возьми, что случилось этой ночью? В каких лесах сновидений он блуждал и почему привел за собой в явь странных, невидимых, но, судя по всему, мерзопакостных существ? Нужно было собраться. Ларику предстояло очень важное дело. Он достал чистый лист бумаги и кохиноровский мягкий карандаш. Выпил прохладной воды из бутылки и постарался несколько раз присесть, чтобы прийти, наконец-то, хоть в какую-нибудь норму. Затем наклонился над чистым листом и из-под острия карандаша начали отрывисто проявляться лихорадочные, летящие линии.

Первым выплыл большой черепаший панцирь. Он был натянут, как бубен шамана и так же был испещрен непонятными знаками. Явно символами, которые Ларик сейчас старался просто запечатлеть — быстро, по памяти, механически и не вдаваясь в смысл. Он расшифрует их чуть позже, сейчас главное держать на кончике карандаша тающую в дневном свете память о сне. Из массивного панциря вытянулись тонкие перепончатые лягушачьи лапки, совершенно не подходящие для столь солидного укрытия. Быстро набросав одну растопыренную лапку, он, так и не приступив ко второй, быстро провел линии большого птичьего клюва над уже готовой частью эскиза. Ещё через несколько секунд на Ларика с листа смотрели огромные, по-детски обиженные, можно сказать, даже наивные глаза неведомого существа. Как там звучало во сне, просачиваясь в реальность: «Эни, бэни…»? Дальше Ларик не помнил.

Это существо вернулось из бессознательного детства, чтобы наказать неведомого мальчика Мошку, но пришло почему-то к нему, Ларику. Давно выросшему, но сейчас, как никогда в детстве, верившему в то, что сон этот имеет особое значение в его жизни. Что не зря этим летом вернулся Ползень, самый страшный ужас его детских кошмаров. Птице-черепаха заговорил с мастером впервые. Что им было нужно от него, Ларик не знал. Но был уверен, что он должен понять это, иначе случиться что-то очень страшное. Или уже случилось.

Вспомнился вчерашний рассказ Яськи. А следом — странное появление эксперта Алины. Ларик слыл действительно прекрасным специалистом по тату на много верст вокруг. А вот почему они зацепились за татуировку, которую он набил диетологу? Неужели, действительно, тот погиб из-за какой-то странной реакции организма на невинную маленькую и даже не цветную наколку? Ларик усиленно стал вспоминать. Человек, имени которого мастер так и не узнал, вел себя вполне адекватно, особенно в сравнении с некоторыми клиентами. Это был вообще чрезвычайно нормальный чел. Ну, да он немного волновался, как каждый, кто приходит впервые, но в этом не было ничего особенного. Без пяти минут покойник очень спокойно перенес сам процесс работы, и не выглядел как-то особенно, когда уходил.

Из жилой части дома раздался телефонный звонок. Отдаленно, но Ларик все равно вздрогнул. Рука, держащая карандаш, дернулась, и линия прочертила на покатом лбу птице-черепахи знак зеро.

— К чему бы это? — рассеянно подумал Ларик, и поковылял в дом, кляня себя за то, что оставил мобильный в спальне.

Через несколько часов Ларик и Яська лежали на крупной гальке, больше напоминающей булыжники. Галька-булыжник прогрелась до обжигающего жара, но после купания прикосновение прохладного тела к раскаленным камням было даже приятным. Камни остужались, тела нагревались — все стремилось к золотой середине, как и было положено всему сущему, если оно не направлено на саморазрушение.

У Яськи к Ларику был очень серьезный разговор, и она все не могла никак его начать. После этой странной ночи вообще не хотелось говорить ни о чем серьезном. Хотелось просто валяться на горячих камнях, как в те времена, когда они были ещё детьми, и призраки исчезали от прикосновения маминой руки.

В ленивом мареве слышался голос Геры:

— Пончики, пончики, сладкие свежие пончики!

Не открывая глаз, Яська представила, как он бредет по пляжу в неизменных резиновых шлепанцах, припадая на правую, раненную ногу, тащит свою корзину, куда Василий Степанович, ругаясь на «бисовых детей», сложил испеченные в свежем утреннем масле кругляши, старательно посыпав практически каждый сахарной пудрой. Яська, даже не видя, знает, что Гера тащит эту корзинку с пончиками с гордым видом гладиатора, вышедшего на арену с дикими зверями. Умри или продай все пончики, — словно выжигает в полуденном мареве его целеустремленный взгляд.

Слышен разомлевший голос одной из многочисленных тушек, очевидно, чуть приподнявшей голову от земного шара, в который всех вокруг вдавила июльская жара:

— А кукуруза?

«Боже, какая кукуруза? — с ужасом подумала Яська, — неужели кто-то ещё может вообще откусить и жевать?». Уже удаляясь, Гера отвечает ворчливым тоном основательно и жизнерадостно:

— Кукуруза будет потом, когда все пончики съедите….

Ларик и Яська, не сговариваясь, открыли глаза, приподнялись на локтях и прыснули вслед прихрамывающему Гере. Яська, впрочем, тут же застыдилась:

— Человек работает, между прочим… И раненный, кстати. А мы тут …

— Только не говори, что прохлаждаемся, — Ларик перевернул подрумянившееся тело на спину, подставив солнцу впалый, щуплый живот:

— Потому что это противоречит всяческой логике, прохлаждаться в такую жару. Кстати, на лень у нас есть всего полчаса. У меня клиент. О чем ты хотела со мной поговорить?

Яська вздохнула, переключаясь на деловой тон:

— Как раз о клиентах. Ларик, а ты не можешь хотя бы на время, скажем, взять отпуск?

— Чего вдруг? — друг и не собирался выходить из состояния лени.

— Я дозвонилась этой девушке… Вернее, не совсем ей…

— Какой? — тон Ларика был весьма равнодушный, и Яська удивилась, что он так легкомысленно отнесся к её словам накануне. И, судя по всему, совершенно не переживал по поводу странной и нелепой смерти своего клиента. Пусть человека случайного, мимолетного, так и оставшегося безымянным для них, но все же Ларик разговаривал с ним несколько дней назад, дотрагивался до его кожи, можно сказать, даже зашел за границу осязания одного чужого человека другим. Звучало несколько пошловато, но в сущности, так оно и было.

— Той, странной… Девушке, которая забыла у тебя сумочку.

— А — а — а…. И что?

— Ларик, мужской голос ответил, что девушка умерла. Её Евой, кстати, действительно, звали.

— Как?! — от расслабленности и безмятежности Ларика в секунду не осталось и следа. — Почему она умерла?

— Мужской голос сказал, что что-то с сердцем.

— Не может быть! Она же молодая ещё совсем?

— Это-то и странно. Мужчина сказал, что это неожиданный приступ, такой бывает только у людей в очень пожилом возрасте.

Ларик вскочил и начал суетливо одеваться. По тому, что он никак не мог попасть в штанину джинсов, Яська поняла, что он взволнован.

— Ларик, отмени встречу с клиентом.

— Зачем? — он, действительно, не понимал.

— Ларик, два человека, которым ты набил тату в один и тот же день, мертвы.

— Это случайные совпадения. Один захлебнулся, у второй, как ты сама сейчас сказала, было больное сердце. При чем тут мои татуировки? Я не могу отменить встречу.

— Он захлебнулся в стакане воды! Я видела это. А у Евы все в порядке было с сердцем. И почему же ты не можешь отменить встречу?

Ларик помолчал секунду, затем нехотя, словно признаваясь в чем-то постыдном, процедил:

— Не хочу. Мне …. Мне нужно сделать эту татуировку.

Яська открыла было рот, но он горячо перебил её молчаливый протест:

— Ты не понимаешь, там такой заказ…. Линии, краски, содержание…. Это будет моя лебединая песня, правда. Это будет шедевр, который прославит меня….

— На веки вечные, — мрачно добавила Яська, понимая, что она не сможет переубедить его. — Аминь.

— Анубис, — уже закричал на весь пляж Ларик, не в состоянии справиться с вдохновением, постигшем его прямо посреди бескрайнего лежбища человеческих тел. Пара голов лениво отреагировала на крик, чуть приподнявшись, и тут же головы упали на место. Остальные даже не шелохнулись, впитывая солнечные лучи. — Это будет Анубис! На все предплечье! Ясь, я просто вижу его. Как наяву. Это тату мне по ночам снится.

Яська была вынуждена прервать полет его лебединой песни:

— Лар, кто твой сегодняшний клиент?

Он насупился:

— Не скажу. Это тайна.

— Ладно, — сдалась Яська. — Не говори. Только я собираюсь…. Не злись, но я собираюсь обзвонить всех клиентов, которые делали татуировку у тебя в тот день. И это не обсуждается. Ты даешь мне координаты. Те, которые у тебя есть.

Он хотел что-то возразить, но тут в разговор ворвался рингтон «Бесаме мучо». Ларик не любил эту мелодию и всегда нервно вздрагивал, когда она внезапно раздавалась из кармана брюк или куртки, но поставить что-то другое ему было лень. А, может, он не мог определиться, какая мелодия не заставит его вздрагивать. Несколько секунд Ларик с понимающим выражением лица вслушивался в невидимого Яське собеседника, затем сказал: «Хорошо, я понимаю. Будем на связи», и повернулся к девушке.

— Сегодня твоя взяла. — Улыбнулся. — Клиент перенес процедуру. Я свободен. Так, о чем ты мне только что говорила?

— Давай попробуем связаться со всеми людьми, которые набивали у тебя в тот день татуировки. Вот о чем я говорила.

Ларик кивнул.

— Ладно. Подумаем. Кстати, вон один из них, — кивнул он, сдерживая прямо-таки рвущийся из него радостный сарказм. — По-моему, жив-здоров. И в прекрасном расположении духа.

Яська стремительно обернулась, следуя взгляду Ларика. Совсем недалеко от места, где они стояли, чуть в стороне от шипящего прибоя и веселых детей, с визгами выскакивающими из пенной шипящей полосы, расположилась белая палатка с большой, кривоватой надписью «Массаж».

Около палатки на белом же раскладном шезлонге, вытянув крепкие мохнатые ноги, начинающиеся где-то чуть ниже колена под светлыми бежевыми бриджами, в позе, расслабленной и даже, кажется, сонной, старательно делал вид, что он совсем не дремлет, плотный, мускулистый человек.

— Этот массажист? — уточнила Яська.

Ларик все так же жизнерадостно кивнул:

— Он самый. И если я не ошибаюсь, на нем прямо сейчас заживает мой знак бесконечности.

Но Яська уже быстрыми квадратными шагами устремилась к белой палатке. Ларик еле поспевал за ней.

— Здравствуйте, — закричала она издалека, и массажист тут же открыл глаза, но сразу понял, что эти стремительные люди не являются потенциальными клиентами, и лишь лениво чуть шевельнул рукой, как бы обозначая, что он их отразил.

Девушка подбежала к нему.

— Извините, у меня, наверное, странный вопрос. Вы делали несколько дней назад татуировку? Вот у него, — она устремила указующий перст в сторону подходящего за ней Ларика.

Массажист не очень удивился, внимательно посмотрел на Ларика, словно боялся ошибиться и с небольшим южным акцентом произнес:

— Точно. Делал.

Он приподнял совсем вверх короткий рукав своей белой футболки и показал все ещё припухшее красное место.

— Знак бесконечности, — с удовольствием констатировал Ларик. — Объединение начала и конца. Древняя змея Тибета Уроборос, кусающая сама себя за хвост.

— Какая змея? — массажист вывернул глаза, чтобы лучше рассмотреть татуировку. — Там же нет никакой змеи? Я хотел просто знак, этой…. Бесконечности. Мы же так договаривались?

— Так и есть, — успокоил его Ларик. — Нет там змеи.

Он, чуть отвернувшись, закатил глаза, показывая Яське всем своим видом: видишь, мол, с кем приходится работать.

— Нет, у вас нет там никакой змеи. Только перевернутая восьмерка, — успокоила массажиста Яська.

При слове «восьмерка» массажист, кажется, ощутимо занервничал.

— Бесконечность, просто бесконечность, — торопливо поправил он Яську.

Ларик не мог терпеть такого уничижающего приземления своей работы.

— Происхождение этого знака связано вовсе не с математическими науками, — вещал полуголый татуировщик, так как футболку он ещё не успел надеть и держал её в руках, иногда взмахивая ей, в подтверждении особо значимым своим утверждениям. — Есть легенда, в которой главным желанием змея Уроборос было проглотить самого себя. Но длина его тела постоянно увеличивалась, и чем больший кусок он пытался съесть, тем больше отрастало вновь. И эти попытки продолжались целую вечность. Таким образом, этот знак стал символизировать объединение начала и конца. Значение татуировки бесконечность — это желание человека жить без каких-либо ограничений, поскольку сам знак бесконечности указывает на невозможность поставить границы. Также такая татуировка может означать постоянный рост, непрекращающийся процесс саморазвития, вечное стремление двигаться вперед и не стоять на месте. В теологии спираль бесконечности означает неограниченность и невозможность познать всё, вечное стремление к постижению бога и отсутствие возможности осуществления этого. Философская наука связывает этот символ с неизмеримостью времени и пространства, говорит о бесконечности природы и безграничности ее творческой силы.

Массажист переводил глаза с татуировки на вещающего Ларика. Глаза его начали соловеть. Яська быстро прервала вдохновенного оратора:

— Меня Ясмина зовут, а мастера — Илларион, ну, это вы, наверное, и сами знаете….

При имени девушки взгляд массажиста сразу потеплел.

— Я — Карен, — взаимно представился он. — Очень приятно. У вас ведь ко мне какое — то дело, верно?

— Верно, — тяжело вздохнула Яська. И мужественно продолжила. — Оно как бы это сказать, странное и не совсем приятное.

Карен встрепенулся.

— Это же тринадцатого было, да? — уточнила Яська.

Карен немного побледнел, но кивнул головой.

— И у вас…

Ларик перебил Яську, делая ей страшные глаза:

— Все ли у вас в порядке с тату? Как она заживает?

Карен с удивлением посмотрел на эту странную парочку:

— Вы меня для этого искали? С каких пор татуировщики разыскивают клиентов, чтобы удостовериться, что у них все в порядке? Что-то случилось?

Ларик хмыкнул и выразительно посмотрел на Яську: «Сама задумала, сама и выкручивайся». Яська вздохнула, отметив про себя, как быстро Ларик её сдал.

— Нет, нет, все в порядке, не беспокойтесь. Просто мы тут мимо проходили, и вас увидели. Решили поинтересоваться, раз уж вышел такой случай.

Карен успокоился:

— Да все в порядке, на самом деле. Я даже боялся, что хуже будет. А сколько краснота ещё будет держаться?

— До месяца это нормально, — сказал Ларик.

Карен согласно кивнул. Воцарилась некая неловкая пауза, и татуировщик решил уже прощаться, когда опять вылезла неугомонная Яська:

— Извините за любопытство, но почему именно знак бесконечности?

Массажист немного сконфузился:

— Да тут такой разговор интересный в поезде вышел. Про то, что можно татуировкой как бы «запечатать» свои страхи. Убрать то, что тебе мешает жить. Была одна старая тетка. В поезде. Она очень интересно рассказывала о том, что подсознательные страхи есть у любого человека. Это нормально. «Чувство самосохранения», «инстинкт» — так она сказала. Но в связи с историей, которая произошла в детстве, у человека обостряется, как бы «выпячивается» один из множества страхов. Иногда он становится настолько навязчивым, что мешает жить нормальной жизнью. А «запечатать» его в татуировку, поставить себе на кожу несмываемый оберег, который всегда с тобой, это как бы один из способов самотерапии.

Яська недоуменно посмотрела на него:

— А бесконечность….

Карен хмыкнул:

— Я не то, чтобы псих какой или пацан закомплексованный, просто у меня, как и всех, есть некий такой пунктик. Это не часто, но иногда он выбивает меня из колеи. Я — нумерофоб.

— Что?! — Яська и Ларик одновременно посмотрели на Карена.

— Это боязнь чисел.

— Извините, но как это?! — Яська в первый раз слышала о таком явлении.

— Моя психика выбирает одно число и назначает его «плохим». И я везде, где вижу это число, ищу плохие приметы. А так как числа окружают нас повсюду, я во всем ищу «несчастливое» число. Телефонный номер, номер кредитной карты, встреча, назначенная на определенное время….

Меня все может вывести из себя. Постоянное ожидание неприятностей, — так сказал один мой друг, — это опасно. Отсюда мои неврозы и депрессии.

Карен горестно вздохнул.

— Я поэтому и приезжаю сюда подработать на лето. Расслабляюсь, потому что на пляже я не привязан ни ко времени, ни к дате. Нет этого ужасного, испещренного цифрами графика, как у меня в поликлинике. Люди приходят, принимают сеанс массажа, платят и уходят. Все.

— А знаком «бесконечность» вы пытались стереть все существующие цифры? Подчеркнуть их, так сказать, ничтожность и незначительность? — догадался Ларик.

Массажист — нумерофоб все так же сконфуженно кивнул. Зачем он рассказал про свои проблемы этим двум странным ребятам, он и сам не понимал. Татуировщик и его подруга просто выглядели очень озабоченными. И, действительно ли, они просто проходили мимо?

— Что случилось? — еще раз повторил он.

Вдруг Яську словно молнией поразила одна догадка.

— А не ехал ли с вами в поезде такой человек…

Яська видела лицо умирающего диетолога только в конвульсиях, но все равно помнила его настолько явно, что была сама удивлена. Как бы ей ни было тяжело, она постаралась набросать его словесный портрет.

— Валентин, да. — Сказал Карен, даже не сильно напрягаясь воспоминаниями. — Врач — диетолог. Он намекнул, что у него тоже есть пунктик, но что именно, не рассказал. Хотя мы ехали несколько часов, и беседа была интересная. Постойте, а откуда вы знаете про Валентина?

— Он тоже наколол татуировку у Ларика, причем, в один день с вами, — не стала вдаваться в подробности Яська.

— Ну, надо же, — хмыкнул Карен. — А что именно? Мне просто интересно.

— Да так, мелочь, — не очень пояснила Яська. –

— Ева посоветовала ему сделать татуировку бутерброда, чтобы он не мучил женщин диетами.

— Кто?!

— Ева. Странная такая девушка. Очень красивая, но какая — то безжизненная, как кукла. В ярком таком платье с бантиками. Мне кажется, это платье лучше бы девочке десятилетней подошло. Но, честно говоря, я не большой знаток в этом.

Яська с Лариком странно переглянулись, и Ларик чуть заметно кивнул подруге. Да, это было очень похоже на Еву.

— Ева тоже ехала с вами в одном вагоне?

— Почему тоже? — Карен взмолился, тревога, которую вызывала в нем эта парочка, все росла и росла. — Ребята, да что случилось-то?

— Вы только не волнуйтесь, Карен, это просто жуткое совпадение. Дело в том, что Валентин и Ева сделали татуировки у Ларика. Они сейчас… как это… В общем, они мертвы.

Яська выпалила это единым махом, и тут же поняла, что сделала что-то не то. Карен побледнел:

— Как?!

— Совершенно в разном месте и по разным причинам. — Ларик метнул на Яську красноречивый злой взгляд. — Один поперхнулся водой, у второй, насколько нам известно, случился сердечный приступ.

— Такие молодые…. — Карен поцокал языком. — Вы поэтому ко мне прицепились?

— Я думаю, вам не мешало бы проверить здоровье. — Сказала Яська. — На всякий случай.

— А какая связь?

— Мы не знаем. — Яська пожала плечами. — Может, что-то не то с красками. Вы все делали татуировку в один день.

— Так вы бы и проверили свою краску.

— Мы обязательно проверим, — твердо сказал Ларик. — Но у меня никогда не было подобных проблем. Никогда. Я уже лет восемь этим плотно занимаюсь.

— Знаю, что вы самый лучший мастер, — пожал плечами Карен. — Наводил справки. Хотя, ладно, проверю. Мне не трудно. Вон в санатории рядом все необходимое есть. И специалисты, и лаборатория. Хотя, уверяю вас, ничего особенного я не чувствую. Нормально у меня все со здоровьем. Утром штангу отжимал. Все, как обычно.

Карен согнул руку, и Яська залюбовалась всеми полагающимися для мужчины бицепсами и трицепсами.

— А ещё…. С вами кто-нибудь ещё ехал в поезде? — спросила она его.

Ларик, несколько приунывший после демонстрации Карена, встрепенулся:

— Например, такой веселый рыжий парень в красочных татухах, или чувак, который настолько боится колоться, что его вносят к татуировщику в дупель пьяного?

Карен кивнул:

— Рыжего зовут Даня. Он массовик-затейник, шуточками сыпет всю дорогу — мама не горюй. А второй…. Это вы, наверное, про Рината говорите. С него разговор этот и начался. Когда Мара попросила его бутылку с лимонадом открыть — знаете, такие стеклянные бутылки, как раньше, с плотными крышечками, так он открывалку в руки взять не смог. Мы удивились, он и признался, что категорически не переносит острых предметов. С этого разговор про фобии и завязался.

— Была ещё Мара? — спросила Яська.

— Ну да, точно, Мара была. Она рассказывала, что грозы боится. Но грозы многие боятся, в этом ничего такого, мне кажется, нет.

— Да. — Сказал Ларик, уже совершенно понимая: что-то тут вообще нечисто. — Они все как раз и были у меня в тот день. Вся ваша компания.

— И двое умерли в одно и то же время?

— Приблизительно. — Сказала Яська. — Про Еву мы ничего больше не знаем. Про других тоже.

— Если вам интересно, — проникся моментом Карен, — мы визитками обменялись. На всякий случай. Мало ли кому массаж понадобиться. Или совет диетолога. Или свадьба случится вдруг. Я сейчас.

Он скрылся в палатке и через несколько секунд вынес несколько картонных квадратиков.

— Визитка Валентина, насколько я понимаю, уже не нужна.

Яська грустно покачала головой и взяла картонки.

— Спасибо вам огромное. И все-таки проверьтесь, ладно? Не запускайте.

— Да вот сейчас смену отработаю и пойду договариваться. — Согласился Карен. И я тут хотел ещё одну татуировку сделать. Но теперь, наверное, не стоит?

Яська попыталась было отговорить массажиста, но Ларик вовремя её опередил:

— Скорее всего, это просто нелепое и жуткое совпадение. Приходите, Карен, когда захотите. Я вам скидочку сделаю за моральный ущерб.

И он жутковато, даже для Яськи, подмигнул бесцветным глазом.

— Ты, Ларик, лучше никогда никому больше не подмигивай, — сказала она ему, когда они, распрощавшись с Кареном, уходили с пляжа.

— Это почему?

— Ты тогда на сову похож. Полярную. Нет, скорее, на чучело полярной совы, которое вдруг ожило и начало подмигивать всем подряд.

— Это мило, — заявил бескомплексный Ларик.

— Нет, — передернулась Яська. — Это жутко. Или, знаешь, даже не на сову. На что-то такое….

— На птице-черепаху? — Вдруг неожиданно для самого себя выпалил Ларик.

— Ну, вот точно! — обрадовалась Яська. — совершенно непонятно, но как точно! А, кстати, какая она, птице-черепаха?

— Пойдем, я тебе покажу, — пообещал Ларик.

Карен, проводив взглядом странных посетителей, естественно, задумался. Не то, чтобы он сильно испугался, просто стало неуютно. Словно его резко выдернуло в другую реальность, где все радости жизни становились незначительными и пресными. Непонятное тяжелое предчувствие заполонило его. «Глупости», — с досадой подумал Карен. — «Выпью грамм пятьдесят хорошего коньячку, и всю эту муть как рукой снимет. И во что я вляпался?». С прямой опасностью, у которой есть имя, Карен мог бы справиться, а эти полунамеки, полуопределения, невыясненность сбивали его с толку. Орлиным взором, нащупывающим добычу, он осмотрел пляж в поисках потенциальных клиентов, но никакого движения в сторону его палатки не наблюдалось.

Массажист поднялся с шезлонга, разминая несколько затекшие от долгого сидения ноги, сделал несколько шагов туда-обратно вдоль своего «кабинета», и вдруг его неудержимо потянуло к прибрежной полосе. Именно туда, где белые клочья пены на обрывках волн соприкасаются с твердью земной. Конечно, Карен не думал так высокопарно, типа «соприкасаться со твердью земной», он вообще ничего не думал об этом неожиданном желании. Его просто потянуло с неудержимой силой и все. Куда-то на грань единства противоположностей.

Карен спустился к морю и присел в светлых бриджах прямо на камни у самой воды. Густонаселенный пляж постепенно плавился под знойными лучами солнца, и люди исчезали в томном дрожании воздуха, возносясь в иные миры, возможно, лучшие, чем этот. Бренный.

А это уже Карен подумал. Про бренный мир. Он не отдавал себе отчет, откуда всплыло это словосочетание, которого до сих пор не наблюдалось в лексиконе массажиста. Карен смотрел на море и думал о бесконечности. Как о философской категории, как о символе тату, как об огромном змее Уроборосе, поглощающем свой собственный хвост. Из этих мыслей его резко вырвал сначала громкий хлюп пролетевшего мимо него камня, затем негодующе-ленивый женский крик: «Ваня, осторожнее, ты можешь в кого-нибудь попасть». Карен оглянулся и увидел карапуза лет пяти, который метал в море галечные камни, выбирая те, что побольше. Мама мальчика, жирно отсвечивая маслом для загара, чуть приподняла голову с лежака, но убедившись, что никто не реагирует на Ванины действия, расслабилась, старательно вытянув руки кверху. Подмышками у неё все еще оставалась светлая полоска, которую она срочно «загорала». Карен улыбнулся Ване, который увлечённо волок булыжник к кромке моря, и опять повернулся к бирюзовым безбрежным просторам.

«Как я мало знаю о…», — подумал с печалью Карен, когда голова его взорвалась невероятной болью.

Ваня первый раз в жизни попал. И это был тот самый, крайне редкий удар в точку у основания черепа в месте сочленения затылка и первого шейного позвонка. Тот самый удар, который перебивает нерв и приводит к немедленной смерти.

Глаза Карена залила красная волна, она пенилась как кипящее малиновое варенье, и он упал лицом вперед в не спасающую вечность моря. Кто-то кричал рядом, но массажист уже ничего не слышал. Он отправился в бесконечность, к которой так неистово стремился в последние несколько дней. В бесконечности не было никаких, столь ненавистных ему цифр. Потому что в ней не было ни пространства, ни времени.

Последнее, что он увидел, это был хвост уходящего поезда. Последнюю цифру — вагон номер тринадцать. Вагон, в который, как он теперь уже узнал, запрыгнул совершенно случайно.

Глава шестая. Вагон номер тринадцать

Несмотря на то, что Мара не верила в значение счастливых и несчастливых чисел, она несколько раз прокляла себя, что взяла билет именно в этот вагон, и несколько раз сама себе сказала спасибо. Привычная дорога превращалась во что-то совершенно необычное. Был привычный прощальный поцелуй мужа на перроне, а потом, на всякий случай, ещё и в купе, привычная верхняя полка, на которой Мара привычно расположилась в надежде замечательно выспаться. И совершенно неожиданная практически бессонная ночь.

А ведь она сначала обрадовалась, что в плацкартном купе с ней едет нормальная семья с четырнадцатилетним подростком. Это значит, никаких орущих младенцев и выносящих мозг своими разговорами стариков, никаких алкашей и веселых студенческих компаний с гитарой. Все складывалось, на первый взгляд, как нельзя лучше. Поняла, что попала, она чуть позже, ночью. Нет, семья из трех человек не делала ничего плохого. Просто она все время что-то делала. Эти люди ели, пили пиво, бегали почему-то все вместе в туалет и обратно, выскакивали даже на очень коротких остановках на перрон… И при этом непрестанно говорили. Говорили. Говорили. Это были монологи, диалоги, хоровые выступления, когда никто никого не слушает, и каждый вещает, что ему в этот момент кажется особенно важным. Вечером, ближе к ночи, ночью….

В замкнутом пространстве это становилось невыносимо. Периодически Мара доставала телефон и смотрела на часы. Два часа ночи. Три. Четыре…. Уже утра? Пять? Пытка продолжалась. Когда в окно стал пробиваться рванный бессонницей рассвет, Мару охватило отчаянье. Но как это часто бывает в жизни, награда за терпение все-таки случилась. Когда занялся рассвет, семья деятельных деятелей вдруг подхватила свои многочисленные баулы и выскочила на одной из многочисленных полустаночков.

Кстати, здесь Мара с её великолепной женской и даже где-то метафизической интуицией могла бы насторожиться, потому что само по себе это обстоятельство было довольно странным. Дело в том, что поезд «Москва — Адлер» в это время года славится тем, что набивается под завязку на станции отправления и до Туапсе утрамбовывается уже имеющимся контентом, не подразумевая новых вводных. Никто не входит и не выходит от Москвы до Туапсе. Кроме, по-семейному шебутных попутчиков Мары.

Мара наконец-то с наслаждением погрузилась в сон, а когда открыла глаза, дело явно шло уже к полудню. Среднерусский ландшафт неуловимо менялся на южный. Тот самый момент, когда вдруг среди скромных тополей, березок и не очень скромных елей, начинают мелькать тополя пирамидальные. Сначала изредка, затем все чаще и чаще, становясь привычным. Постепенно в этот пейзаж добавляются кипарисы. Кроны деревьев становятся все гуще и распластаннее, воздух приобретает ту звенящую чистую прозрачность, которая предвещает уже близость моря.

Мара полюбовалась этим изменяющимся пейзажем еще припухшими от сна глазами, затем взгляд её упал вниз, и на месте деятельной семьи деятелей она увидела удивительно тихую парочку.

Хотя, впрочем, даже первого, полусонного взгляда было достаточно, чтобы понять: мужчина и женщина явно не вместе.

Потому что женщина была самой настоящей Снежной Королевой, одинокой и высокомерной. На всю жизнь. Когда-то, ещё до первого кризиса у Мары было небольшое брачное агентство, и она научилась с первого взгляда, с заглавного слова и даже буквы определять: выйдет женщина замуж или ей не стоит и пытаться.

Женщины, по Мариной классификации, при всем своем многообразии, делились лишь на теплых и холодных. К теплым хотелось прижаться, от холодных — бежать. Вот, собственно, и весь секрет.

Ледяная кукла, которая сидела сейчас на нижней полке, напротив Мары, была холодна настолько, что в душном, июльском плацкартном вагоне поезда «Москва — Адлер», образно говоря, окна покрылись инеем. Парень, опустивший глаза в гаджет, тоже изо всех сил старался казаться невидимкой. Никто из новых пассажиров не жаждал общения, и это просто висело в воздухе.

До тех пор, пока не появился веселый рыжий Даня.

— О, — сказал он, и каждая его веснушка засияла от удовольствия. — Какая замечательная компания. Я — Даня.

Он протянул руку парню, до сих пор не отрывающего взгляда от своего гаджета. Парень посмотрел на солнечного пришельца, на его руку, по которой, перекрывая конопушки, весело бежала задорная, почему-то раскрашенная во все цвета радуги, тату-змея, и вдруг неожиданно улыбнулся. Сложно было не улыбнуться в ответ на радость, сияющую на этом белом лице, по которому золотым дождем разметало аккуратные веснушки.

— Привет. Я — Ринат.

Он осторожно пожал протянутую ему руку.

— Ева, — буркнула сердито ледяная кукла, которая явно не очень хотела знакомиться, но деваться ей из вагона номер тринадцать было некуда.

Мара свесилась с верхней полки и улыбнулась всем сразу. Поездка внезапно перестала быть настолько утомительной, какой казалась накануне. Даня посмотрел на неё с любопытством:

— Имя у вас, Мара, очень интересное. По-моему, это славянский мифический ночной демон. Да, точно. Наше агентство недавно оформляло праздник в славянско-мифическом духе. Там точно Мары были. Демоны!

Мара рассмеялась:

— Нет, к старым демонам я не имею никакого отношения. Просто это производная от Маргариты. Марой меня стали звать друзья ещё в школе, а потом и все остальные. Я привыкла.

— Все равно факт остается факто, — непробиваемо ухмыльнулся веселый рыжий Даня. — Так что вы, Мара, демоническая девушка.

Ей на минуту показалось, что Ева что-то хочет сказать. Отстраненная от всего происходящего вокруг девушка дернулась, но через секунду, очевидно, передумала вмешиваться, и опять с непроницаемым видом уставилась в окно. Поезд к этому времени мягко сбавил скорость, за окном поплыли пристанционные домики. Мара по возможности изящно спрыгнула со своей верхней полки. Не хотелось в глазах молодой компании плюхаться на пол неповоротливой коровой. Пируэт получился очень даже неплохо, по крайней мере, Мара чувствовала себя бабочкой, приземляясь на носки. Она немного повертела головой, шея затекла от долгого лежания, и села на свободное место рядом с молчащим Ринатом. Даня казался ей слишком шумным и вертлявым. Он болтал, не умолкая, хотя, казалось, его уже никто не слушал, оглядывал с большим и явно недружеским интересом приземлившуюся Мару.

— Демон Кошмара садится ночью на грудь, вызывая сладострастное удушье, — смеялся он. — Вы, наверняка, умеете вызывать сладострастие, Мара?

Ей показалось это уже чересчур, хотя молодой человек явно считал себя в этот момент эталоном куртуазности.

— Закроем эту тему, ладно? — сухо сказала она, и не удержалась, чтобы язвительно не добавить:

— Впрочем, вы можете поговорить об этом с моим мужем.

Мара подняла вверх густые, чуть запутавшиеся локоны, перецепила их резинкой и посмотрела в окно. Поезд остановился на довольно большой станции и очень удачно. Прямо перед вагоном на перроне зазывно расположились симпатичные путешествующему глазу ларечки со всякими разностями. Мара кивнула за окно:

— Интересно, долго стоим?

— Это…, — Ринат неразборчиво произнес ничего не говорящее остальным название. — Тут долго. Полчаса, или даже больше.

Народ из вагона потянулся к выходу. Мара пошла вместе со всеми. Ни есть, ни пить не хотелось, но это был один из приятных моментов, которые дарят путешествия по железной дороге, и пропускать эти бонусы — просто грех. Это весело — выйти на незнакомой станции, размять уставшие от неподвижности ноги, бодро пробежаться от киоска к киоску, где словно в рождественских подарочных мешках навалено всяческих загадок и неожиданностей. Неизвестная в твоем городе марка мороженого, плотные колечки фигуристых, пряно пахнущих местных колбас, пирожки с брусникой идеально вытянутой формы. Даже просто купить маленькую бутылочку холодной воды из холодильника, вместо нагревшейся в вагоне, и открыть её, сразу запотевшую тут же, на перроне, и выпить все, до капли. Именно такие моменты в пути даются тебе просто так — не за что-то, не авансом, который нужно потом долго и трудно отрабатывать, а просто как путнику. Бредущий и не останавливающийся все получает просто так, ибо только уставшему понятно, что истина — в мягкой траве под тенью раскидистой кроны, а изнывающему от жажды раем видится прохладный чистый ручей.

Мара с наслаждением выпила всю прохладную воду, и с сожалением вернулась в душный вагон. Место, на котором она сидела несколько минут назад, было уже занято. На нем восседал незнакомец. Он растерянно оглядывался в безлюдном купе, однако заполненном вещами, соображая, куда приткнуться, чтобы не помешать тем, кто расположился здесь раньше него. Посмотрев в его красивое, хотя и немного усталое и напряженное лицо, Мара почему-то подумала: «Ну, вот теперь все собрались», и удивилась тут же опять своим мыслям. Хотя бы тому, что одно место из шести в отсеке — купе плюс боковушка — все ещё было незанятым. Да и вообще, с какой стати ей в голову пришла такая убежденная нелепость? Странные мысли в последнее время посещали Мару.

— У вас какая полка? — она попыталась простым житейским вопросом прибить к земле обуревавшие её беспочвенные тревоги.

— Верхняя, — он даже не улыбнулся.

В вагон не торопясь зашли остальные попутчики, потихоньку утрамбовывались, принимая во внимание новые обстоятельства. Когда все сначала аккуратно, потом все более и более комфортно расположились, поезд тронулся. Он словно ждал этого момента, когда люди угомонятся, чтобы опять свистящей металлической стрелой запульнуться в межпространственные дали.

Нового пассажира звали Валентином. Пока все раскладывали и припасенную ещё дома снедь, и купленные тут же на перроне пирожки, баранки, круглые груши, он, не отрываясь, смотрел на руки Дани, разукрашенные жизнерадостными змеями — татуировками.

Даня, заметив его взгляд, отложил в сторону круг краковской колбасы и протянул обе руки к окну, демонстрируя своих змей.

— Нравится? — засмеялся он, явно любуясь и окружающим миром, и собой в этом окружающем мире.

Валентин кивнул.

— Я давно хочу себе что-нибудь наколоть, но все не решаюсь. То не могу понять, что именно, то, честно говоря, побаиваюсь.

При слове «наколоть» Рината заметно передернуло. Он побледнел и очень быстро произнес:

— А зачем вообще?

Даня пожал плечами.

— Если вы задаете такой вопрос, значит, вам это не нужно. И это значит, что объяснить я не смогу. Это чувство приходит изнутри. Вот нужно и все.

Валентин понимающе кивнул. Вроде как законченный разговор все же завис в душном пространстве вагона. Попутчики углубились в еду, ели вкусно, в особом состоянии насыщения, которое бывает только в поездах. Протягивали друг другу куски и ломти, предлагали попробовать. Совместный обед сплотил эту небольшую странную компанию.

Потом незаметно расползлись по своим полках, и сначала разом сыто чуть-чуть задремали, потом плотный глубокий сон накрыл первый отсек в вагоне номер тринадцать. Никто не ходил мимо спящей пятерки, не тревожил. И даже проводник словно испарился из вагона.

Когда Мара открыла глаза, выдираясь из этого глубокого душного сна, было уже темно. Несмотря на уже совсем опускающуюся ночь, под окнами поезда происходила какая-то суета. Полустанок жил, дышал и перекрикивался визгливыми женскими голосами.

— Огурчики, огурчики на бутерброды, свежие, не горькие, хрустящие огурчики, — кричал полустанок.

Ещё не решив, нужны ли ей огурчики, Мара выглянула в окно. Голоса удалились вместе с их обладательницами. Уже в свете фонарей торопливо двигалась отставшая от остальных фигурка в длинной фиолетовой футболке и большой, игривой шляпе с широкими полями. Кажется, на шляпе даже были цветочки, только это нельзя было сказать наверняка, слишком тускло освещалась платформа. Поезд чуть скрипнул и поплыл в ночи, медленно оставляя огуречный полустанок.

— Что, всё? Они уже всё? — донеслись до Мары слова отставшей продавщицы, тут же уплывающие вместе с полустанком в прошлое. — Некогда мне было шуметь, девочки, а они уже всё.

И это удаляющееся «всё» так горько прозвучало в ночи, что забилось тянущей болью в районе поджелудочной железы. Только что оно было, дарило надежду, но секунда промедления, и поезд тронулся, пока ещё медленно, но неуклонно пошел в «уже всё», оставляя в прошлом то, что кто-то не успел. Поезд не ждет опоздавших, у него свое расписание.

Зашевелились выбитые сном из реальности попутчики. Присел, склоняя затекшую шею то в одну, то в другую сторону, Ринат, спрыгнул с верхней полки Валентин. Мара тоже аккуратно спустилась, поправила растрепавшиеся со сна волосы, глядя на свое отражение в окне. Вид у всех был немного ошарашенный, как у людей, у которых только что вырвали кусок жизни, непонятно зачем и для чего.

Поезд мгновенно набрал ход. И в то время, когда за окнами уже, едва промелькнув, остались в прошлом пристанционные редкие огни и начал густеть лес, в вагон, шумно дыша, ввалился человек. Черноглазый, с характерным орлиным носом. Даже издалека чувствовалась его плотно сбитая энергетика. Отдышавшись, он присел на свободное место рядом с Валентином. Когда же чуть огляделся, закинул свою большую спортивную сумку на третью полку.

— Карен, — сухим горлом сказал вновь появившийся, сглатывая густую слюну. Мара подумала, что он изо всех сил бежал, опаздывая на поезд, и очень теперь хочет пить. Она полезла в свою сумку и достала бутылку с лимонадом. Бутылка была старинная, стеклянная с плотно запаянной металлической щетинистой крышечкой. Это была очень неудобная в дороге бутылка, но что поделаешь, Мара очень любила этот лимонад, напоминавший ей далекое-предалекое детство. Она достала и открывашку-штопор, которую всегда возила с собой именно для таких случаев.

Бутылку и штопор протянула Ринату, сидевшему рядом:

— Откройте, пожалуйста.

Кивнула на Карена:

— Вы, наверное, хотите пить.

Карен благодарно кивнул:

— Буду очень признателен.

Ринат неожиданно скособочился, скорчился, словно отодвигаясь насколько можно дальше от штопора. Мара, ничего не понимая, удивленно продолжала протягивать ему так и не открытый лимонад.

— Я… Не могу…. Пожалуйста, — вытирая пот со лба, промямлил Ринат.

Карен подскочил, перегнувшись через остальных, подхватил и то, и другое, открыл бутылку, из которой тут же, шипя и угрожая залить все кругом, поднялась густая пена. Карен тут же припал к горлышку, не давая ей забрызгать купе. Несколько секунд в тишине и чьем-то отдаленном храпе слышались только его громкие вкусные глотки.

— Извините, — Ринат был смущен и сконфужен, — Я не хотел вас обидеть. Никого…. Не хотел никого обидеть.

Все молча и недоуменно смотрели на него. Было удивительно и то, как он отреагировал на простую просьбу, и то, что он принялся горячо извиняться после этого. Почувствовав неловкую паузу, он продолжил, хотя и как бы поневоле, через силу:

— У меня нервное…. Боязнь острых предметов.

Все продолжали молчать, и он счел нужным продолжить:

— У меня — айхмофобия, страх пораниться острыми предметами.

— И как… — заинтересовался Даня, но Ринат взволнованно и виновато его перебил:

— Вам интересно, как это проявляется? Люди, когда узнают про мою фобию, всегда начинают любопытствовать. Ну, да, мой мир — это мир, в котором не существует ножей, вилок, ножниц, булавок, швейных иголок, разбитых стекол. Я уже не говорю про кинжалы….

Рината нешуточно передернуло от внутренней паники только об упоминании о холодном оружии.

— Существует такая болезнь? — вдруг подала голос, в основном, молчащая Ева.

— Да, — потупился Ринат. — Это довольно мучительное состояние: постоянное ожидание боли. Накатывает депрессия. В больницу идти страшно, и, вроде как незачем. Ну какая это болезнь? А там всякие острые штуки.

Он передёрнулся.

— Я готов терпеть любую боль, только бы не видеть эти медицинские штучки. Только бы эти инструменты не касались меня. Даже зубы лечить не могу. Потом появляются панические реакции — в виде страха сойти с ума, страха умереть. До…

Он смутился.

— До обмороков. Даже не от прикосновений острых предметов. Только от их вида.

Ринат говорил это монотонно, словно декламировал давно изученную лекцию. Видимо, он много читал о своем заболевании и, наверное, даже неоднократно лечился у психотерапевта.

— Ну, ничего себе, — проникновенно вклинился в монолог Валентин. — И как так можно жить?

— А что здесь такого? — удивилась Мара. — Каждый чего-то боится. Вот я, например, каждый год в конце весны начинаю сильно волноваться, поскольку приближается лето и будут грозы. Мне кажется, сколько себя помню, их боялась, и страх этот становится все больше и больше. У меня начинается такое сердцебиение, что несколько часов после грозы болит вся левая сторона тела. Я говорю себе, что останусь в комнате, но, когда разражается гроза, становлюсь как желе, превращаюсь в ничто. У меня есть небольшой шкаф, и я забираюсь в него, зажмуриваюсь так сильно, что потом ничего не вижу около часа, и, если сижу в шкафу более часа, моему мужу приходится распрямлять меня.

Почему-то никто из попутчиков не удивился рассказу Мары. Никто не подхватил эту тему горячими признаниями, но и изумления не выразил. Каждый словно стыдливо скрывал что-то глубоко свое, личное. Срочно прятал наболевшее-интимное, боясь, что тайна обнаружится. «А вы все, голубчики, какие-то странные», — подумала Мара, и ей вдруг стало неловко и страшно на секунду от этой мысли.

— Если твои противники узнают о фобии, они могут этим воспользоваться, — так же, как остальные, словно прислушиваясь к чему-то тайному в себе, произнес Валентин.

Мара пожала плечами:

— У меня нет противников. Наверное, были когда-то конкуренты. Ещё во времена существования моей фирмы. Но они вовсе не боги, и не умеют вызывать грозу по заказу. Когда им нужно воспользоваться мной, например.

— Ты даже и представить себе не можешь, насколько уязвима… — вдруг в тишине спящего вагона раздался ещё один, незнакомый голос.

Глава седьмая. Ночь падения яблок

Яблок в саду вызревало из года в год невероятно много, но развращенные южным фруктовым изобилием приморцы их игнорировали. Налившиеся соком фрукты тяжело падали, тревожа листву, от чего казалось, что кто-то ходит ночью по саду. Печально глядя на гниющие плоды с древа познания, Аида несколько лет назад разорилась на яблокодавилку, и они с Яськой, открыв нужные страницы в интернете и постоянно сверяясь с ними, поставили свою первую бутыль с сидром. Яська в тот, первый, год пить ЭТО не рискнула, но, приехав на следующее лето, обнаружила, что вино исчезло без следа, и довольная Аида сообщила ей, что все получилось.

Теперь это стало у них традицией, обозначенной, как праздник созревания яблок и готовка сидра из них. Они назвали дату, когда обе были свободны и в настроение, под вечер, когда спадала основная жара, выходили в сад с ведрами и корзинками. Несколько минут просто стояли под деревьями, задрав головы вверх, где в зеленой, густой листве отсвечивали глянцем круглых налитых боков зеленые же яблоки. Сначала более хрупкая и легкая Аида, обвязав вокруг талии веревку, на которую цеплялась корзинка, забиралась на яблоню. Яська всегда волновалась, что мамина (а теперь уже и её) подруга сорвется, кричала:

— Аида, осторожнее, ветки хрупкие…

Аида же только смеялась своим приглушенным загадочным смехом, от которого у всех окружных кавалеров «чуть за пятьдесят» начинали порхать бабочки в животе (и не только, честно сказать у тех, кому за…), спускала Яське на веревке корзинку, полную плотных твердых яблок, и поднимала наверх опустошенную. Когда яблок в ведрах у Яськиных ног набиралось больше, чем достаточно, они тащили их на кухню, хорошенько мыли и раскладывали на просушку. Дом наполнялся яблочным запахом, этот густой дух ещё целых, только что сорванных фруктов висел в доме несколько дней, казалось, он пропитывал его насквозь. Яська заходила с улицы и вертела носом: «Яблоневый дом», а Аида вместе с домом тоже настолько пропитывалась этим ароматом, что казалось, он останется в её волосах и коже до следующей весны. «Яблоневая женщина», — говорила ей Яська, и вытягивала руки над сохнувшими фруктами, словно сама хотела пропитаться этим волнующим, настойчивым запахом.

Через несколько дней Аида надевала пестрый фартук с петухами, который висел весь год совершенно неприкаянный. Готовить она не любила, а несколько блюд, обозначенных в её традиционном меню, не требовали много времени, сил и чудесного фартука, разрисованного боевыми петухами. Она включала небольшой, но грозный агрегат, и на петухов брызгал кисло-сладкий, прозрачный яблочный сок.

Они морщились, гребни наливались воинственной влагой, Аида вытирала локтем глаза, в которые тоже попадал будущий сидр, и говорила что-то вроде:

— Ну, с первой каплей, — и они с Яськой, крутившейся рядом на подхвате, смеялись, слизывая с рук терпкие первые капли. По опыту они уже знали, что из летних яблок получался сидр янтарного цвета, чем ближе к зиме, тем светлее сок отдавали осенние плоды.

Сколько бы ни прошло лет, а Аида, прибывшая сюда когда-то давно, так и оставалась для аборигенов «приезжей». Впрочем, Аиду, насколько понимала Яська, её статус не очень волновал. Мамина подруга, которую Яська по прошествии практически десятилетий считала уже своей теткой, (по крайней мере, думала она о ней всегда, как о маминой сестре), сама выбирала близких знакомых. Не друзей, нет, никто, кроме опять же Яськиной мамы, и думать не мог, что Аида осчастливит кого-то просто так этим гордым званием, но выбранные ей счастливцы пусть для редкого, но общения, очень этим гордились. Получалось у Аиды просто еле заметным движением подбородка обозначить свою исключительность, и ваше счастье, если она вас включила в круг избранных.

Яське, получившей эту привилегию по праву рождения, с самого детства хотелось быть похожей на Аиду. Загадкой, непостижимой женской тайной, чуть обозначенной на самом дне никогда не смеющихся теткиных глаз. И этим странным притягательным парадоксом — сколько бы не смеялась Аида своим колокольчатым, будоражащим смехом, на дне глаз, в самой их глубине, стыла непреходящая зима.

— Как у тебя это получается? — спрашивала Яська, разливая только что отжатый сок по прозрачным, исключительно сияющим банкам.

— Что получается? — Вроде, и понимала, и вместе с тем не понимала Аида. — Давить сок на сидр?

— Нет, — смеялась Яська, оценив нелепость своего вопроса. — Быть такой…. Особенной.

Аида пожимала плечами, не споря о том, что она особенная, но тихо и как-то очень грустно говорила:

— Не дай тебе Бог такую особенность….

И сразу сникала, натягивая лопатки, как крылья, на спине. Несмотря, а может и благодаря этой загадке, Яське с Аидой всегда было хорошо. Наверное, даже более свободно, чем с мамой, здесь она не была скована древними отношениями «родитель — ребенок», и поэтому могла говорить с Аидой, как с подругой. С более мудрой и знающей подругой. А значит, могла получить действительно стоящий совет, а не щебетание ради самого щебетания.

Яська, сидя прямо на полу, аккуратно убирала черенки у яблок, и раздумывала: рассказать ли Аиде о странностях, которые творятся в их небольшом городке последние несколько дней. С одной стороны, наверняка, Аида уже все знала, и. возможно, намного больше, чем сама Яська, с другой стороны, девушке очень не хотелось кому-то сообщать о связи Ларика с этими событиями. Она нисколько не сомневалась, что её друг попал в эту историю случайно, но насколько и каким боком — не понимала, и это терзало её. Наконец, она решилась, и как бы, между прочим, произнесла:

— Аид….

Аида, мурлыкавшая заунывную, под процесс, песенку, прервалась и повернулась от давилки к Яське, всем своим видом показывая, что она вся — внимание.

— Что ты думаешь о смерти диетолога в санатории?

Аида пожала плечами:

— Ничего не думаю. За тебя беспокоюсь… За твою ранимую, нежную психику.

— Но это же странно, нет?

— Ясь, все люди когда-нибудь умрут, и это, наверное, единственное, в чем мы можем быть уверены наверняка. У каждого свой путь в жизни, время и обстоятельства смерти — тоже определенно свои. Этот человек закончил свой путь таким образом, и это уже никак не исправишь. Выбрось из головы, успокойся.

— Тут есть некоторые странные обстоятельства….

Яська все-таки решила поделиться с теткой своими сомнениями. И рассказала о татуировках. И о незнакомой ей Еве. И о почему-то сбесившемся Тумбе. Когда она выпалила это все Аиде, в ту же минуту поняла всю абсурдность и глупость своего рассказа. Ещё до того, как Аида открыла рот, Яська увидела, что никакой связи между этими отдельными друг от друга событиями никто не увидит.

— Интересно, — ответила ожидаемо Аида. — И странно. Но совершенно лишено какой-либо единой теории. Например, о том, что в городе появился маньяк-татуненавистник, гипнозом и на расстоянии убивающий людей, сделавших себе наколки, и доводящий мирных собак до лютого бешенства. Ах, да. Убивающий именно тех людей, которым татуировку сделал твой прекрасный Ларик.

Тетка рассмеялась:

— Сочинительница психологических триллеров, неси сюда бутыли. Будем сок на сидр разливать.

* * *

Неб-Та-Джесер всегда приходил в ночь падения яблок.

Этот проклятый кисло-сладкий, чуть подбродивший дух пропитал весь город, стоял густым маревом над крышами домов, едкой ядовитой змеёй полз по узким изгибистым улочкам, кружа голову, отравляя ядом неосуществлённых желаний. Ломило виски, тянуло мысли из набухшей яблочным соком головы, словно они, эти мысли растворялись пьяно в сидре, становились вином. И тогда — с падением яблок, головной болью и тошнотой — приходил Неб.

Он долго не открывал глаза, сначала тихо проверяя всё тело, капилляр за капилляром, клетку за клеткой. Затем осторожно шевелил пальцами, совсем чуть-чуть, просто подрагивая. Кончики пальцев скользили по простыне, недостаточно шёлковой и дорогой, но они чувствовали дешёвый ситец, и это было хорошо.

«Я здесь», — думал он удовлетворенно, и это тихое счастье от того, что он здесь и он есть, разогревало сердце, заставляя кровь сильными толчками стремиться по венам. Смертное тело становилось невесомым, ирреальным, Неб наполнял его иным смыслом, жалкое превращалось в мощное, преходящее становилось вечным.

Неб потягивался, ощущая, как разогревается теплой волной от только что запущенного сердца весь организм. Потом осторожно вставал, поддерживая себя, как хрупкий сосуд, боясь то ли разбиться, то ли разбить. Он делал первый шаг, затем второй. Небольшая комната сначала плыла перед глазами, затем предметы начинали принимать очертания.

— Опять всё то же, — с некоторой досадой думал Неб, оглядывая небольшую провинциальную клетушку, насквозь пропитанную тоской и ненавистью. Низкий потолок, обои в цветочек, дешёвая мебель, никчёмные безделушки. Не идеальное тело, мелкие мысли, засасывающий быт. Но тот, кто был так неидеален, мелочен и слаб, всё-таки имел одну ни с чем не сравнимую возможность — силу позвать его из небытия.

Неб, осторожно ступая, подошёл к небольшому, уже немного запылённому окну, коснулся тонкой слабой рукой пасторальных занавесок в мелкий синий цветочек, распахнул створки. Да, этот проклятый, вытягивающий жилы яблочный дух стоял над городом. А, значит, он не опоздал. Неб не имел права опаздывать к тому, кто его вызвал. Он принялся за дело.

Первой, как всегда, была собака.

* * *

Яська, немного успокоившись тем, что Аида, мнению которой об устройстве мироздания она доверяла, не пришла в ужас от её рассказа, побежала за очередной бутылью. Яська торопилась. Ей было необходимо увидеть Ларика, потому что её тревожило кое-что ещё, о чём она не рассказала Аиде. Вчера он показал Яське свою птице-черепаху.

— Если это мир, в котором существует твое внутреннее эго, то я тебе не завидую, — Яська склонилась над набросками Ларика, сделанные им накануне. Она и раньше удивлялась его странным зарисовкам (изобразительное творчество Ларика существовало только в таком виде, он никогда не давал себе труда довести начатое до логического завершения в виде законченной картины), но эти изображения были слишком сюрреалистичны даже для её друга.

— Я сам себе не завидую, — проворчал Ларик, пытаясь навести порядок на столе, заваленном бумагами, карандашами и ещё чем-то мелким и неопределимым с первого взгляда.

— А что это такое вообще? — Яська пыталась идентифицировать невиданное ей доселе существо, смотрящее прямя на неё из-под пленки полузакрывшей большие обиженные глаза с листа бумаги. — Нет, я понимаю, что это птице-черепаха, но откуда оно?

Ларик пожал плечами.

— Не знаю. Приснилось.

— Да, ладно, — Яська посмотрела на него даже с некоторым уважением, — это ж что такое нужно в голове иметь, чтобы таких чудищ во сне видеть?

— Сон разума рождает чудовищ, — важно процитировал Ларик.

Они в полном молчании ещё некоторое время пялились на изображение. Ларик с того самого утра, когда он запечатлел это чудище, не очень-то хотелось возвращаться к рисунку, даже краем глаза, но за компанию с Яськой это оказалось не так страшно, как он думал. Сейчас мастер даже как-то немного симпатизировал своему сновидению, хотя и непонятно почему.

— Брр, — наконец сказала девушка, передёрнулась и отвела взгляд от рисованного монстра. Но забыть его никак не могла. И без сидра тут было не разобраться.

Поднимаясь на веранду, Яська поняла, что Ларик не один, и что он уже плотно сидит на своей любимой теме.

— А что ты скажешь, Герыч, о венгерском тату — художник Роберте Борбасе? Там любой фильм ужасов отдыхает! И люди идут на это, значит, кому-то нужно носить на себе присосавшихся монстров? Я его руку везде узнаю. Чернила — только черные, он ими создает своеобразную палитру, причем, начиная от светло-серого. Знаешь, такой особый эффект получается: словно рисунок карандашом на бумаге. Рука мастера — вот я о чем говорю. Узнаваемая рука — это уже настоящее искусство.

Тут Ларик увидел Яську, а самое главное — бутылку с сидром у неё в руке, и вдохновился ещё больше.

— О, Яська, привет! — радостно крикнул он, и продолжил. — А японец Гаккин? Это плотный и в то же время масштабный рисунок, его тату — словно одежда. Он покрывает чернилами всю кожу, «одевает» клиента в вечерний костюм. И к нему едут со всего мира.

— Со всем миром ты не справишься, — констатировала Яська, доставая с приверандной полки кружки для сидра. — У тебя нет такого коэффициента полезного действия. Ты отвлекаешься на философствования и создание теорий о том, что тату — это искусство, достойное встать в одном ряду с созданием живописи, музыки и поэзии.

— Ты, Яська, — ответствовал проповедник тату-теории, намек уловивший, но проигнорировавший, — все время ерничаешь по этому поводу, хотя не понимаешь сути поставленного тезиса. Ты не знаешь ни истории татуировки, ни теорий и направлений, а берешься судить с точки зрения невежественного обывателя.

— А вот и нет, — торжествующе сказала девушка, которая буквально вчера прочитала статью о Гаккине в интернете. Она, взбудораженная своими подозрениями, пыталась, как всегда, найти ответ во всемирной паутине. — Я знаю, например, что к японцу, о котором ты только что говорил, обращаются люди странные и чудаковатые. Этим и объясняется его стиль — неадекватностью клиентов. Ты же сам говорил, что добропорядочные домохозяйки к тебе в салон не заглядывают.

— Они и в картинные галереи не очень-то заглядывают, — пробурчал Ларик.

— Ага! — сказала Яська, и бутылка сидра в её руках зашлась шипением и пеной, которая выплеснулась наружу. Но девушка этого практически не заметила. — Посетители картинной галереи все равно не просят закрасить им черным соски. А твой японец в интервью рассказывал, что в его практике — это нормальный вариант. А ещё к нему пришел парень с фотографией своей девушки и попросил сделать ему татуировку, будто кто-то другой ее насилует. В Амстердаме один клиент попросил вытатуировать на его языке контуры мужского полового органа.

— Это издержки, — парировал Ларик. — Они бывают в любом виде творчества. Но что правда, то правда. Татуировки чаще всего делают нестандартные люди.

— Это точно. — Вдруг выступил молчавший до этого Гера, — подверженные «синей болезни», в большинстве нестандартные челы, такие, которые в толпу не собьются. Я думаю, они тюнингуют свое мясо, потому что чувствуют, что мясо по отношению к ним, вторично.

Он рассеянно взял кружку, в которую Яська только что налила шипучий сидр.

— Прохладненький, — с удовольствием констатировал.

— А вот кто является основным творцом татуировки — мастер или тот, кто её носит? — Яська тоже отхлебнула шипучки, которая сразу же дала в нос. — Кто более нестандартен с точки зрения обывателя?

— В любом случае я проецирую на чужое тело особенность своего внутреннего мира, — быстро ответил Ларик. — Логично предположить, что наши с клиентом базисные основы мировосприятия должны как — то совпадать. Наверное, когда все сходится, татуировка приобретает двойную силу.

— Просто признайся, — истина вдруг поразила Яську, как молния, — что тебе нравится этим заниматься, потому что в татуировании есть что — то от зомбирования. И зомбирующий — это ты.

Ларик посмотрел на неё с недоумением, словно она сказала нечто непристойное. Яська же заговорила быстро — быстро, пытаясь донести до него мысль, пока её не прервали:

— Это как бы часть механизма подчинения независимой личности своей воле. Ты ставишь свое тавро на человека, проецируешь свои жизненные потоки и понятия об окружающем мире на его тело. Тебе в эти минуты кажется, что ты — демиург, держащий в руках нити судьбы, и управляющий ими по своему разумению. Ты становишься одержимым, Ларик! Мне страшно за тебя. Потому что как раз сейчас ты во что-то вляпался! Возможно, попал своей иглой в инфернальную точку, и не имеешь понятия, во что ты влез!!!

Тут Ларик, можно сказать, просто рассвирепел:

— Я бы поспорил с тобой сразу по всем пунктам. Но мне жарко и не хочется. А ты… Ты сегодня перегрелась на солнце, Ясмина!

Его всегда сонно прикрытые глаза вдруг округлились от злости, а перманентно бледная кожа налилась яростной краснотой.

— Вот вы где, голубчики, — ворвался, разряжая обстановку жизнерадостный голос Алины. — Все в сборе и как всегда в одном и том же месте в тот же час. А у меня к вам просто наисерьезнейший разговор. Может, это выглядит глупо и странно, но….

— Что — то случилось? — охнула Яська. — Кто-то опять умер?

Алина кивнула:

— Вы знаете Карена? Массажиста, работающего на пляже, недалеко отсюда?

— У него было тату, — с ужасом выдохнула Яська, не спрашивая, а утверждая.

Алина кивнула.

— Он задохнулся? — спросил Ларик.

— Нет. Умер от удара камнем по голове….

— Это не мы, — торопливо крикнула Яська.

— Это был маленький мальчик. Несчастный случай. Невероятная случайность.

— Опять случайность? — Яське хотелось закричать, но она перешла на тихий шепот.

— Да. — Твердо сказала Алина. — И никто из моих коллег не собирается связывать эти трагические происшествия. Но мне все равно кажется странным, что случились две разные смерти и у обоих в одно и то же время сделана татуировка в этом салоне…

— Вы подозреваете, что я каким-то образом влияю, или, ещё хуже, имею отношение их смерти? — выпалил уже до предела раскалённый Ларик.

Алина покачала головой.

— Не знаю. Не уверена. Но мне кажется, вы каким-то боком соприкасаетесь с этими двумя случаями.

— Тремя, — тихо, но твердо, наконец-то решившись, сказала Яська. Алина повернулась к ней:

— Как?

— Позвоните по этому номеру телефона. Девушка Ева. Сердечный приступ. Она тоже делала татуировку у Ларика, ой, извините, Иллариона, в тот день.

Алина совершенно по-бабьи всплеснула руками. Наверное, от неожиданности.

— Боже, ещё этого не хватало. Надо мной и так потешаются в отделе из-за того, что я на этих татуировках сосредоточилась. Как я буду делать официальный запрос? На каком основании? Сердечный приступ из-за татуировки?

Алина сама себе покачала головой. Она повернулась к Ларику:

— И что ты обо всем этом думаешь, мастер татуажа?

— А ничего, — вдруг как-то весело-нахально ответил тот. — Это не мое дело.

Яська тоже обратилась к нему:

— Ларик, как же так, не твое? Это твои клиенты!

— Пусть докажут. — Сказал Ларик. — Вот пусть пойдут и докажут. Вот вы ….

— Вы, Алина, подняли эту тему, так и доказывайте. Вместе с Ясминой, которая тоже вдруг стала великим детективом, и ей во всем мерещатся тайные многозначительные знаки. А до момента истины нечего мне здесь ходить и народ пугать. И сплетни всякие мистические распускать. Ты мне мешаешь работать.

Последняя фраза была обращена к Яське. У неё даже дыхание перехватило от его слов:

— Но ты же, но я же….

— Вот именно! Я, между прочим, тоже пострадал недавно, у меня весь сад какой-то полудурок разнёс!

Оставь меня в покое, и нечего мне здесь мутить воду. Все у меня в порядке. Убирайся! Как вы меня все достали!

Ларик рванулся в дом, раздраженно и громко хлопнув дверью. Яська кинулась за ним, но замерла перед неприступным бастионом, осознав, что случилось что-то очень нехорошее. Алина посмотрела на неё понимающе:

— Не переживай, он отойдет.

— Представь себя на его месте…, — зачем-то добавил до сих пор молчавший Гера.

Яська посмотрела на него и вдруг вспомнила. После той ночи, когда цветник Лариковой мамы оказался беспощадно истерзан, Гера пришёл к ней с разодранной штаниной и нёс какую-то чушь про сбесившегося Тумбу. А брюки были порваны так, словно парень-таки повисел на них на заборе.

"Чушь, — подумала Яська, — зачем Гере ночью громить сады?"

И тут же об этом забыла. Потому что сейчас случилась самая настоящая трагедия. Первый раз в жизни она поссорилась с Лариком.

Глава восьмая. Посланница Ада

— Ты даже и представить себе не можешь, насколько уязвима… — ещё один, незнакомый голос раздался в тишине спящего вагона.

Вся компания резко вздрогнула, когда она вошла в вагон номер тринадцать и сказала эти слова. Да, так совпало. Её появление и резко ворвавшийся рев встречного поезда. Эти два обстоятельства перепутали причину и следствие. А потом уже и разбираться-то никто не стал. Все приняли случившееся, как должное случиться. Что вот так — в диком рёве и мятущихся огнях появилась она.

Посланница Ада, — вспоминала потом Мара, разглядывая свежую татуировку на изящной щиколотке.

Благообразная старушка в вытянутой шерстяной кофточке и какой-то допотопной пестрой косынке, надвинутой на глаза так, что их практически не было видно, присела на краешек застеленной постели. Ева, посмотрев на присевшую старушку, побледнела и отсела подальше. Словно прячась за Валентина. Хотя, на взгляд Мары, когда морок, вызванный встречным поездом, рассеялся, старушка оказалась вполне себе симпатичной. Мара даже рискнула бы её ещё раз выдать замуж, если бы у неё все ещё было бы агентство. И если бы сквозь благообразную личину опытной мудрости не просвечивала какая-то фальшь. Что именно настораживало профессиональное чутье Мары, сложно, если не невозможно было сказать, но что-то было не так.

Старушка, между тем, в свою очередь, обвела пораженную компанию ласковым взглядом:

— Ну, вот же, вот вы все, мои родные! Обязательно встречаться, обязательно. Как же я вас давно не видела…

Все как-то сразу расслабились, оставили в прошлом только что пережитый инфернальный ужас, заулыбались приветливой старушке. Поддаваясь, в основном, на интонацию, не слишком понимая сути сказанных слов. Только Мара, которую никакие фокусники никогда не могли вывести из равновесия (настолько у неё была несгибаемая и прямолинейная психика), не поддалась на этот гипноз.

— Вы, бабушка, наверное, что-то путаете, — удивилась она, прямо глядя в глаза той, — Когда же мы хоть и давно, но виделись? Мы все друг друга в первый раз вообще видим в жизни, а вас — так уж тем более.

Выпалила это, и тут же пожалела, что проговорила это так резко. Хотя, по сути, правильно. Но старушка, кажется, совершенно не обиделась. Она разулыбалась ещё шире и добродушнее, словно Мара сказала что-то невероятно приятное для неё. Например, что в небесной канцелярии отменили все болезни от старости, и теперь совершенно необязательно начинать и заканчивать день с тонометра

— Да, да! — закивала она согласно. — Точно, точно! Конечно, я глупости всякие несу. Иногда заносит, да. Услышала, что интересные люди интересные вещи обсуждают, ну и зашла на огонек, так сказать. Нужно же с чего-то начинать разговор, верно? Вот и брякнула бабка Ада, что в голову пришло. Хи-хи-хи, — затряслась старушка мелким дребезжащим смехом.

— Не судите строго бабку Аду….

— Чего-чего? — весело выкрикнул Даня. — Вы из ада?

Если ему показалось, что он очень весело скаламбурил, то Мара отметила про себя, что ему показалось очень неправильно. Судя по лицам остальных, они отметили про себя то же самое. Только Ада подхватила как бы шутку, весело размахивая руками в старых лаковых перчатках:

— Да, да, да. Можно сказать, что я прямо из него самого!

И опять затряслась мелко от смеха. Видимо она привыкла к такой реакции на свое имя. Потом вдруг повернулась к Карену и опять же странно произнесла:

— Тебя-то тут совсем не должно быть. Пойдешь хором? Ну, ну….

— Не, бабушка, хором я не пою, — улыбнулся на фразу, которую неправильно расслышал, Карен. — Я, честно сказать, вообще не пою. И это, правда, к лучшему….

Разговор становился все абсурднее и абсурднее.

— Ой, да ладно! — капризно произнесла старушка, и Мара подумала почему-то в этот момент, что у Ады есть внучка-подросток, у которой бабка нахваталась этих выражений. В её устах это звучало как-то нелепо. Особенно в связке с темно-зеленой шерстяной кофтой, демонстративно вытянутой на локтях. — Я чего к вам, собственно, подошла? Историю одну хочется рассказать.

Мара не ожидала ничего хорошего от этой истории, но все остальные попутчики притихли в напряженном ожидании, и ей не оставалось ничего другого, как тоже приготовиться слушать. Ада, словно почувствовав её непонятную неприязнь, метнула в неё быструю молнию из-под нависшего над глазами, скрывающего их в своей тени, платка, и девушку поразил этот ясный взгляд. «А ведь она гораздо моложе, чем хочет казаться. Зачем?», — тут же подумала Мара.

Ада, словно прочитав её мысли, приглушила свою энергию, выбившуюся ненароком из тщательного укрытия, откашлялась и начала свой рассказ. С точки зрения Мары как-то слишком неестественно и торжественно.

— Была у меня давным-давно соседка. Хорошая такая женщина, здоровалась всегда, лестничную клетку в свою очередь без всяких споров аккуратно убирала. И не шумела никогда, не топала, пылесос строго до одиннадцати вечера включала.

— Очень интересно, — скептически хмыкнул Даня. — Необычно и таинственно.

— Подожди, — прервала свой певучий рассказ Ада и махнула на него рукой с некоей досадой. — Я несколько лет прожила с ней практически стена в стену рядом, а главного про неё не знала. Пока не оказалась с ней и ещё одним соседом как-то в лифте. Мы и жили-то на втором этаже, чего нам этот лифт в тот день сдался, ума не приложу, а только вот оказались и все тут. Ну, у меня тяжелая банка с краской была, я надумала окошки к лету освежить, а силы не рассчитала. Еле-еле эту банку до подъезда доволокла, а дальше по лестнице сил у меня не было её поднимать. Зашла я в этот ящик, спаси Господи мочой пропахший, а тут и Вера в него шмыгает. Бледная какая-то. Но поздоровалась все равно. Только лифт закрываться стал, в последний момент заскакивает ещё и Семен Петрович. Сосед, что надо мной живет. Вот он, кстати, топал по квартире сильно.

— Не очень хороший человек поэтому? — ехидно осведомился все тот же неугомонный Даня.

— Почему нехроший? — простодушно (даже чересчур, подумалось Маре) удивилась Ада. — Хороший. Только топал сильно. Так вот, не перебивай, а то я все забуду. Набились мы в лифт — Вера, Семен Петрович, я и банка с краской. И поехали. А Вера в одну секунду, как Семен-то к ней случайно прикоснулся, из бледной вдруг вся красная-красная сделалась, руки у неё тоненько так задрожали, гляжу — а под ней лужа расплывается. И все это моментально случилось, сколько там лифт с этажа на этаж поднимался? Только двери открылись, Вера как шуганет к себе в квартиру, я и опомниться не успела. Только дверь хлопнула и замки запорные загремели. Я удивилась очень, но чего вмешиваться-то? Взрослый человек, сама знает, что делать. А вечером Вера ко мне пришла. Сроду не приходила, а тут приходит. Смущается вся, извинения просит. И рассказывает, что болеет она с детства такой странной болезнью, что называется андрофобия. А по простому говоря, мужиков она не выносит. Только рядом с каким, даже самым завалящим, окажется, тут же в жар её бросает, но не в любовную горячку, а в болезненный, как при гриппе. Кости ноют, иногда выворачивать начинает, иногда и описается так, что сама не заметит.

— Что, что? — вдруг подался вперед молчавший до этого Ринат. Мара отметила, что в голосе его зазвучал неподдельный интерес. Впрочем, это было не удивительно. Он сам страдал от странной фобии.

— Непреодолимая боязнь мужчин, — с торжественным видом объявила Ада и обвела присутствующих знающим взглядом. — До того, что рвало её от случайного прикосновения или писалась она непроизвольно от того же. Очень неудобная болезнь….. Мужиков-то вон сколько по улицам ходит, от каждого не убережешься. А в то время на дому не очень-то работу найдешь. Компьютеров не было. Вера, правда, выкрутилась. Как-то она сумела переводчиком устроиться работать. Раз в несколько дней моталась в издательство, свои бумаги переведенные отвозила, другие забирала. У неё и старенький Запорожец был. Пришлось на права выучиться. Герой она была. В то время женщина, что автомобиль водит, редкость была чудная.

— А зачем вы нам это рассказываете? — Маре не нравилась Ада. И не нравилось то, к чему она вела своим нелепым и странным рассказом.

— А поймешь сейчас, — рассмеялась бабка, которая, по мнению Мары, была совсем не бабкой. — Так вот. Проплакалась мне Вера на плече в тот вечер о болезни своей жуткой, и ушла себе. Кстати, я тогда долго её не видела. Несколько месяцев, наверное. А дачный сезон начался, вспомнила. Я после работы как на вторую смену каждый вечер прямо на свой загородный участок выезжала, так утром с него опять на работу отправлялась. Картошка, помидоры, огурцы. Все на зиму запасала. Так все делали. В августе похолодало резко, я в городе ночевать осталась. И вдруг вечером вижу из окна: идет Вера, недотрога моя, а с ней мужик какой-то. Держит её под ручку и прямо глаз не сводит. И ей-то хоть бы что. Смеется, аж морду свою в небо запрокидывает.

— Так она вас обманула про болезнь? — спросил разочарованно Ринат.

— Не, — Ада покачала головой. — Не обманула. Она, оказывается, татуировку сделала. Чтобы болезнь отогнать. И сработало! Это древние обереги.

— А что сделала-то? — Даня забыл о своем скептицизме.

— Этот самый….. — Ада понизила интимно голос и похабненько захихикала. — Ну, вы понимаете…

— Нет, — Маре было стыдно и неприятно. — Не понимаем.

— Ну, он…. — Ада заерзала пуще прежнего. — Мужское достоинство.

И якобы стыдливо опустила глаза. «Переигрывает», — подумала Мара почему-то тут же.

— Фаллос? — строго спросила она.

— Он самый, — опять задребезжала Ада. — Фаллос, да. В очень скрытом месте сделала, тогда это вообще у женщины невиданным позором было. Татуировку сделать, да ещё ТАКУЮ! Но помогло, да. Как противоядие.

— Точно помогло? — вдруг заволновался Ринат. — Это может помочь? От страхов, которые фобии?

Ада прикрыв глаза, помолчала несколько секунд и ласково, припевно заговорила, словно замурлыкала:

— Твой оберег — круг. Фигура, у которой нет ни начала, ни конца, и каждая точка на нем равновесна другой. Совершенная форма, у которой нет ни единой острой грани. О круг нельзя пораниться, и об него невозможно зацепиться. Он — беспристрастный, он никакой. Круг — это постоянное возвращение к самому себе, к исходной точке. Повторяющееся до бесконечности действие. Абсолют.

— Это невыносимо! — не выдержала Мара. — По вашему получается, что круг — это просто какой-то вечный день сурка.

— Зато без боли. — Даже в тусклом вагонном освещении чувствовалось, что Ада хитро прищурилась. Такой у неё стал голос… Прищуренный. — Нет развития, нет боли.

— А как же некое обретение силы через инициацию болью? — спросил Валентин. — То есть боль как жертва, которую платишь за рисунок, чтобы он стал Силой?

— Ой, — вдруг неожиданно сказала Ева, и все удивленно повернулись к ней. — Лично я очень серьезно отношусь к татуировкам. Вероятно, поэтому у меня и нет ни одной. Они однозначно влияют на судьбу и энергетику. Особенно если это символы, а не просто рисунки. Ты же, получается, дополняешь свое тело определенным знаком. Разумеется, это тебя меняет.

— Я согласен, — Даня протянул руку и полюбовался змеями, которые обвивали его запястье.

— Только меняет тебя самого или твою судьбу? Раз, два, три, кто первый знает ответ?

Ада внимательно вслушивалась в разговор, чуть покачивая головой в такт движения поезда.

— На судьбу. И на человека. — Удивляясь сам тому, что только сказал, произнес Ринат. — Это все взаимосвязано. Нанося себе на тело тот или иной рисунок, человек влияет на свою судьбу посредством символов, цветов и глубинного смысла, заложенного в них. Татуировка может быть своеобразным оберегом, который всегда с тобой и на тебе. И в то же время, тату — это магия с особой энергией, влияющей на характер владельца, и поэтому — на судьбу.

Мара на секунду задумалась и тут же покачала головой:

— Это точно. Можно посмотреть и с другой стороны на этот процесс. Как на часть механизма зомбирования, превращения человека в носителя чужой воли, отказа от своей собственной. Короче говоря, получается, что мы все согласны с тем, что наколка не пассивное изображение — это активный символ. Только по чьей воле он действует? Своего хозяина? А кто его хозяин — дающий или принимающий?

Валентин ответил.

— Человек, который сделал себе тату, может, конечно, считать себя свободным от химер обывателей. Но с этого момента он становится зависимым уже от самой татуировки.

Даня вдруг как-то резко поник.

— Знаете что, — с вызовом сказал он. — Вы как хотите, а я уже собираюсь спать.

Он демонстративно старательно полез на свою верхнюю боковушку и прежде чем укрыться простыней с головой, чуть свесившись, важно произнес:

— Мне мои тату помогли. И я сделаю ещё. Вы как хотите, а я, как только приедем, так и сделаю.

Ада улыбнулась:

— Кстати, могу дать адрес самого лучшего мастера татуажа в городе. Он, действительно, очень крутой. Из тех, что не просто набивают картинки. Он дает им необходимую энергетику. Ну. И просто красиво работает.

С этими словами Ада, словно ждала этого, ловко разложила на свободном пространстве стола несколько небольших рекламных проспектов. Мару опять покоробило от слова «крутой» в лексиконе немолодой женщины, но на рекламки она посмотрела с интересом. Фото с рисунками действительно были красивыми. Очень. Она никогда не собиралась набить себе татуировку, но при взгляде на эти картинки, что-то в её душе потянулось к этому неизвестному ей доселе эксперименту.

Ада сказала весело: «Спокойной ночи» и направилась куда-то вглубь темного вагона. Обернувшись, она увидела, что ребята осторожно, словно стесняясь, берут со стола рекламные проспекты. Она довольно улыбнулась и дернула притамбурную дверь.

Поезд стоял на очередном небольшом полустанке, лестница была открыта невидимым проводником. Ада ловко спрыгнула с подножки вагона, достала пачку сигарет и зажигалку. Она с удовольствием от хорошо выполненного дела закурила, и просто наслаждалась теплой свежей ночью после душного вагона, посылая прозрачный дым в густые, тучные звезды.

Неожиданно возле неё раздался какая-то тревожащая возня, и Ада краем глаза лениво зацепила сухую, втянутую тетку.

— Здесь нельзя курить, — заверещала тетка, обрадованная, что нашла жертву, на которую можно вылить накопившуюся за целый утомительный день досаду. Ада посмотрела на неё молча, и отвернулась. Она под пронзительным взглядом спокойно докурила сигарету, и бросила окурок под колеса уже дрожащего в нетерпении отправления поезда.

— А че, — тут же обрадовано взвизгнула тетка, — нельзя окурок в урну выкинуть?

Ада осмотрела платформу, уходящую за горизонт в обе стороны. Ни в одной, ни во второй линии платформенной бесконечности не было ни единого намека на мусорные урны. В этом плане платформа была девственно чиста. Но только в этом смысле.

— Нет, нельзя. — Логично ответила Ада. От удивления она вступила в разговор, хотя никогда не позволяла подобным теткам вовлечь себя в скандал.

— Это свинство! — тетка взвизгнула, уже сладострастно предвкушая конфликт. — Это явное свинство!

— Свинство — это запретить курить в поездах дальнего следования, и не поставить урны на платформах? — предположила Ада.

— А вот вы и дома так делаете? Свинство вы делаете, свинство! — тетку несло, как дервиша, раскрутившего солнечный круг в религиозном экстазе.

Тогда Ада просто рывком сняла платок, закрывавший тенью на верхней части лица глаза, и посмотрела на тетку в упор. Когда та, поперхнувшись на полуслове, начала сжиматься от взгляда, тихо произнесла:

— Еще одно слово — прокляну. И не ходи за мной, дочь раздора.

Только это сказала Ада, ловко запрыгнула на подножку вагона и скрылась в темноте тамбура. Но этого оказалось достаточно. Скандальная тетка застыла на перроне, по-детски открыв рот и также по-детски недоуменно глядя вслед уходящему с её вещами и уже уютно намятой к ночи постелью поезду.

Глава девятая. Каппа в гостях у Ларика

Мастер прислушался к затихающим за дверью шагам. Он сел прямо на пол перед порогом и опустил голову в ладони. Ему было страшно. Друзья в мгновение ока стали какими-то совершенно другими, незнакомыми людьми. Ладно, Гера, он просто молчал все это время, черт с ним, хотя и мог бы вставить слово. Но Яська, бог ты мой, Яська! Зачем она выворачивала душу, да еще и перед этой вот уж точно абсолютно чужой девушкой, да ещё и при исполнении? Да ещё и так несправедливо ненавидящей Ларика. Эти странные разговоры о том, что он конченый психопат, получающий удовольствие от незримой власти над своими же клиентами, какая это чушь!

Конечно, ему нравится его работа. Линии, образы, символы. Сплетаясь и расплетаясь, они указывают путь, которым пойдет Ларик в одной связке с человеком, в тело которого он вносит недостающие звенья, скрепляющие характер. Подчеркивает то, о чем сам носитель татуировки до этого момента, может и догадывался, но наверняка не знал о себе. Как Гудвин из сказки о Волшебнике Изумрудного города, который дает льву — храбрость, железному дровосеку — сердце, а пугалу — мудрость. Куда повернут эти линии, ему неведомо, и поэтому он точно знает, что никакой он не демиург, не создатель, не вершитель. Просто проводник…. А если кто-то дал ему эту страсть и возможность, значит, это кому-то нужно?

Ларик вспомнил, что на веранде осталась так и нетронутая им кружка с яблочным сидром. Захотелось пить, но почему-то невероятная обессилевающая усталость накатывала только лишь от мысли, что нужно переступить порог и сделать несколько шагов в сторону стола. Сегодня он закрыл салон, отменив все договоренности. Наверное, и завтра придется взять вынужденный выходной. Ларик пытался выйти из навалившегося на него странного состояния апатии и ощущения бессилия. Вот уже несколько дней как он действительно чувствовал странную слабость. Может, поэтому и вышел сегодня так глупо из себя. И Яське нагрубил. Чего никогда себе не позволял раньше. Он поморщился от внутреннего дискомфорта от одной мысли об истерике, которая случилась с ним на веранде.

«Я болен, я, наверное, просто болен», — подумал Ларик о той странной слабости, которая стала накрывать его периодически этим летом. Все тело становилось, как ватное, полное безволие падало на него, словно кто-то извне тянул в этот момент его жизненные силы. Потом пробивал холодный пот, после того становилось легче. Бессилие сменялось приступами непривычно агрессивной раздражительности. Все заканчивалось мутью и зелеными пятнами перед глазами.

«Ладно, — подумал Ларик, — ладно…»

Что такое это «ладно», он толком и сам не понимал, но почему-то мысли его успокоили.

Яська же успокоиться никак не могла. Она словно раненая голубая пантера металась по дому, сшибая непрочно лежащие вещи на своем пути. Аида наблюдала за ней сначала со спокойно-философским выражением на лице, затем оно сменилось на ироническое. Но когда на пол полетела фигурка толстопузого Дайкоку, стоявшего на полке исключительно для привлечения в дом денег, она не выдержала и нарушила свой обет молчания:

— Ну, и? — сказала Аида, придав голосу как можно больше скрытого значения.

— Он! — Яська остановилась. — Никогда раньше. А я только….

— Ты хотела, как лучше, а это лучше для него оказалось неприемлемым? — спросила Аида, и потянулась на диване, сцепив руки сзади в замок. — Добро пожаловать, детка, в мир сложных взаимоотношений между мужчиной и женщиной.

— При чем тут взаимоотношения? — по крайней мере, Яська остановилась. — Ларик всегда был мне другом. Мы раньше хотя бы старались выслушать друг друга.

— От того, что он твой друг, он не перестает быть мужчиной. Причем, насколько я его знаю, довольно непростым. Со своими — и очень шустрыми — тараканами в голове.

— Мы поссорились навсегда? — Яська поникла.

— Не знаю, — Аида пожала плечами. — Всё может быть.

Девушка не ожидала такого ответа. Ей казалось, что Аида должна броситься её утешать и сказать, что это такие пустяки, и скоро Ларик придет просить прощения. Тогда Яська немного подуется и простит. И получится так, что словно не было этой ужасной ссоры. Она метнула в Аиду молнию:

— Как?!

— Ты хотела услышать правду? Этот камень, который он спустил в тебя с горы, может быть случайным и единственным, а может быть началом огромного камнепада, который раздавит ваши отношения. То, что было однажды, всегда может повториться. Он, скорее всего, очень испуган. А страх всегда убивает надежду. И, кроме всего прочего, скажи честно, ты абсолютно уверена, что он — святая невинность? Что он никак не замешан в этой истории? Почему он так остро реагирует на твои попытки выяснить, что происходит?

Аида как-то зябко поежилась, хотя вечер был душен до размазывающей по дивану истомы:

— Страх всегда убивает надежду, а потом — сам себя.

Яська же почему-то от её слов как-то сразу испугалась, а чтобы скрыть этот страх, не нашла ничего лучшего, чем просто нахамить:

— Откуда тебе знать про отношения? Ты всю жизнь прожила одна, — крикнула в запале, тут же пожалев об этом. Не иначе, как Тумба покусал Геру, Гера — Ларика, а Ларик, в свою очередь, заразил её бешенством. Все они выглядели со стороны несколько неадекватными. Только Аида… Нет, Аиду сейчас Яська не могла бы назвать совершенно нормальной.

Яська застыла от этих своих слов, но Аида казалась все такой же спокойной. Только сильнее обхватила свои плечи, словно все никак не могла согреться от внутреннего холода, преследующего её даже в самый знойный день:

— Почему? — спокойно спросила тетка. — Я была замужем.

Яська с трудом переварила эту информацию. Она давно, очень давно знала Аиду. Но никогда не видела и не слышала ничего о её муже.

— Я….. Я ничего не знала. Ты никогда не рассказывала…. — Девушка даже забыла о ссоре с Лариком, настолько неожиданными были эти слова Аиды.

— Ну, да…

— А как?

Аида сглотнула ком, застрявший в горле.

— Никак. Давно все прошло.

— Вы разошлись? — не унималась Яська. — Кто он? Почему вы расстались?

— Пожалуй, да. Разошлись. На этом все, ладно? Это было двадцать пять лет назад. Пойду, поставлю чай. Тебе нужно успокоиться.

Аида прошла на кухню, и судя по гробовой тишине, воцарившейся там на минуту, тетке нужно было успокоиться тоже. Это было, пожалуй, самое странное событие этого вечера. На Яську словно внезапно опрокинули какую-то емкость с глубокой тайной, окатив её и пропитав насквозь ощущением чужого очень непростого секрета. Она так и стояла посреди комнаты, погруженная в это состояние вдруг чуть-чуть, но изменившегося мира. У вдоль и поперек знакомой Аиды было какое-то прошлое. И судя по всему, все было очень даже непросто. Потому что у тетки ничего никогда не было просто. Хотя она словно и жила так всегда — одна в тихом маленьком доме с красной, блестящей на солнце крышей, с яблоневым садом. Проводила лечебную гимнастику в санатории. Это был какой-то доисторический век — лечебная гимнастика, что-то по древности восходящее к крестовым походам и придворным балам, но тетка уже много лет исправно ходила на работу, чтобы проводить эту самую лечебную гимнастику. Иногда тетка не приходила ночевать, и из этого Яська делала выводы, что у Аиды есть какая-то личная жизнь. Может, даже довольно бурная. Но ведь это было совсем не её, не Яськино дело, правда?

После инфернальной тишины, открывающей бездну, скрипнула половица и дом резко начал наполняться привычными звуками. Раздался щелчок чайника и следом сразу же гудение закипающей воды, в саду сквозь шум листьев упало тяжелое яблоко, прорезался гнусавый голос радио, никогда не умолкавшего у соседей. Мир, остановившись на секунду, опять понесся вскачь по одному, только ему ведомому маршруту, оставив уже в прошлом и ссору Яськи с Лариком, и странную глубокую и мутную, как омут, тишину прошлого Аиды, и все желания и надежды уже покойного Карена.

Время одним рывком сместилось из «прошло» в «наступило».

Ларик резко сел на кровати, и только потом уже открыл глаза. «Эни, бэни, рики, таки» застучало в висках, вытаскивая его из поглощающего все сна. Ночь была глубока. Из тех ночей, когда вдруг проснувшись, явно чувствуешь, что не лежишь, а летишь вместе с прочими существующими объектами в какое-то непонятное и неизведанное нечто. «Меня проглотят звезды», — подумал Ларик совершенно невпопад, и тут понял, что в доме он не один. На уровне инстинкта. Никто не заходил в дверь, не залазил в окно, не ходил по половицам и не стучал предметами домашнего быта. Но Ларик четко знал, что в доме есть кто-то ещё, кроме него. Причем, ни страха, ни паники в нем не возникло. Только появилась необходимость надеть хотя бы шорты. Он не знал, какого рода существо, непостижимым образом проникшее в его дом, а спал Ларик всегда абсолютно голым.

Через секунду шорты были на полагающемся им месте, а не скомканные в углу под подоконником. Ларик размеренно и не торопясь вышел из спальни. В лунном свете, сочившемся из кухонного окна, прорисовался силуэт ночного гостя. Это был птеце-черепаха, в точности такой же, как Ларик запомнил его во сне, а затем зарисовал.

Он спокойно подошел к столу, сел напротив, вытянул руки, сцепив пальцы замком на столешнице, и в упор посмотрел на своего странного визави. Огромные по-детски обиженные глаза тянули в свою невероятную глубину. Веки без ресниц дрожали тоненькой пленочкой над этой глубиной и чистой бирюзой. Пришелец тоже смотрел, но ничего не говорил.

— Ты кто? — Спросил Ларик, прерывая затянувшуюся паузу.

— Я Каппа, — чуть пошевелился ночной гость, и от этого едва заметного движения капля воды упала на льняную бежевую скатерть. За ней — ещё одна. Капли расплывались на чистом льне темными пятнами.

— Хорошо.

Ларик кивнул в ответ. Странно, но единственное, что его волновало в этот момент — это стремительно намокающая скатерть.

— Ты — Каппа. Тогда пойдем по порядку. Каков же твой род занятий?

— Я древнее японское чудовище.

Ларик опять кивнул, соглашаясь.

— Ты он или она?

Каппа задумался:

— А это имеет какое-то значение?

Мастер удивился и про себя поразился глубине мысли — а, действительно, есть ли принципиальная разница для него лично в том, какого монстр пола? Шорты же он на всякий случай все-таки надел, значит, в любом случае, все приличия соблюдены.

— Нет, — помотал он головой, — все-таки мне комфортнее знать, ты самец или самка. Так он или она?

— Тогда, скорее, он. — Выдержав паузу, сообщил Каппа. — Хотя при чем тут твой комфорт я не понимаю. Честно говоря, мне нет абсолютно никакого дела до твоего комфорта.

Ларик решил, что вопрос с полом исчерпан, и продолжил расспрашивать монстра, пока у него не пропала решимость.

— Что ты делаешь здесь? В смысле, чего же тебе нужно от меня?

— Я наказываю непослушных детей. — Печально сказал Каппа. — Выедаю их внутренности и выпиваю кровь.

— Где ты в моем доме нашел непослушных детей?

— Есть здесь один. — Убежденно сказал монстр. — Определенно здесь есть один.

— Здесь нет никого, кроме меня, — Ларик решил стоять на своем, несмотря на то, что сердце сжало какое-то нехорошее предчувствие.

— Есть. Его зовут Тимошка.

— Здесь только я, я уже давно взрослый, и меня зовут Илларион. Теперь, когда мы все выяснили, ты можешь уходить.

Каппа опять дернулся, на скатерти расплылись новые кляксы. Ларик подумал, что стоило бы убрать скатерть, пусть это водоточивое чудовище заливает голые доски. Он краем глаза увидел, что на полу, под гостем, тоже собралась уже немаленькая лужа.

— Есть. — Как заевшая пластинка повторил Каппа, не меняя интонации. — Его зовут Тимошка.

Ларик наконец-то встал, ему было неуютно сидеть напротив этих страшных детских глаз на сморщенной мордочке черепахи.

— Хорошо. Ищи здесь своего непослушного Тимошку. Только не шуми, не мешай мне спать, хорошо? А когда съешь его внутренности и выпьешь кровь, сразу уходи, ладно?

— Я нашел, — почти шепотом, словно извиняясь, произнес Каппа и очень виновато посмотрел на Ларика. — Я должен наказать тебя.

— За что?

— Ты не слушался родителей.

Ларик задумался.

— За мной, конечно, наверняка числятся какие-нибудь детские проказы, но не думаю, что они настолько ужасны, что спустя два десятилетия я должен поплатиться за них своими внутренностями.

— Ты действительно не понимаешь, о чем я говорю? — теперь Каппа казался удивленным.

— Нет.

Чудовище некоторое время сверлило расхаживающего взад-вперед по кухне Ларика пронзительным взглядом, затем горько вздохнуло:

— Точно. Забыл. Совсем забыл. И что теперь делать?

— Да что я забыл-то? Напомни.

Каппа покачал головой.

— Что сказал твой отец, когда уходил от мамы?

Ларик задумался.

— Я был совсем маленький, не помню. Ты и это знаешь? И это имеет какое-то значение, да?

Он почему-то знал, что чудовище в своем праве, и доверился ему, как бы жутко это ни звучало.

— Я помогу, — доброжелательно согласился монстр. — В конце концов, моя главная миссия — справедливое наказание. А оно возможно только когда ребенок понимает, за что именно его наказывают.

У Ларика в голове, словно кадры на перемотке, завертелись картины его жизни только в обратном порядке.

— Ой, — удивился он этому событию, и вопросительно посмотрел на Каппу. Тот был доволен оказанным эффектом.

— Да, это я. — с удовольствием сообщил монстр. — Я так умею.

Мельтешение картин, которое уже вызывало неожиданный приступ тошноты и головокружение, вдруг остановилось настолько резко, что Ларик чуть не упал на пол. Ощущение было, как будто ты стремглав несешься куда-то и вдруг внезапно тормозишь, так внезапно, что у тебя из-под подошв выбиваются снопы искр. Очень физическое было ощущение. Когда прилив дурноты схлынул, перед глазами Ларика возникла эта же самая кухня, только больше двадцати лет назад. Кухня невероятно выросла в размерах, стол казался теперь огромным-преогромным домом с крышей-столешницей, между его ножками можно было свободно ходить, даже не пригибаясь. Ларику теперь не было видно, что именно лежит на столешнице, и это тут же страшно заинтересовало его. Пытаясь понять тайну «что там такого интересного», он даже не сразу заметил, что за столом сидит мама. В забытом, но смутно вспоминаемом синем сарафане с белыми оборками и распущенными волосами. Последние годы перед смертью мама заплетала косу и туго укладывала её на затылке. Ларик и не помнил, какие у неё красивые, густые, пшеничные волосы. Лица её мастер не видел, потому что она опрокинула его в ладони. У Ларика сжалось сердце. Кажется, мама то ли беззвучно плакала, то ли молча страдала, скорчившись, уйдя в себя от невыносимой боли. Перед столом он так же неожиданно заметил отца, тот был невероятно огромен, и Ларику пришло озарение, что он видит все сейчас глазами очень маленького ребенка. Когда ушел отец ему было… Два года? Три? Явно, не больше.

Взгляд Ларика упирался где-то чуть выше колен отца, он увидел бежевые летние брюки, очень мятые, видно чистольняные. Эта натуральная мятость придала особую достоверность нереально происходящему. Тут, сквозь пыльную завесу времени, вслед за изображением прорвался звук, подтверждая незыблемость физических законов даже в таком странном состоянии, в котором мастер оказался то ли по своей, то ли, согласно чужой воли.

— Я видеть его не могу! Понимаешь, меня трясет, когда он ко мне прикасается! — ворвался в тишину ночной кухни голос отца, перекрывая все привычные Ларику домашние звуки. И тихий, привычный, успокаивающий такт старинных часов-ходиков, и отдаленное покашливание соседских собак спросонья, и уютный шелест листвы большого мандаринового дерева, задевающего о стену и окно спальни Ларика. Голос отца убивал все привычные звуки, и от этого становилось жутко, безнадежно и тоскливо.

— Этот подменыш… — ¬— Голос стал звучать тише, кажется, отец чего-то на самом деле сам очень боялся, и от этого временами начинал истерично кричать, словно мог растворить это страшное в крике. Наверное, он не знал, что таким образом убивает привычное, родное, то, что на самом деле может защитить от непостижимого инфернального ужаса.

— Я не могу жить с ним под одной крышей, пойми меня. Он жуткий, он словно не из мира сего.

Отец, скрипнув половицей, присел на корточки перед мамой, все так же не отнимавшей руки от лица.

— Это не наш сын. Зачем ты привела его в мой дом?

Наконец-то Ларик услышал тихий голос мамы.

— Это ребенок. Несчастный настрадавшийся ребенок. Я не брошу его.

— Это не ребенок, — баритон отца перешел в визг. — Ты не знаешь, что за силы тебе его подкинули! Чья кровь в нем течет? Может, проверим, человеческая ли это кровь вообще?

Мама отняла руки от лица, и сердце Ларика затопила безбрежная нежность, когда он увидел её серые печальные, но невероятно добрые и родные глаза. Мастер понял, как он соскучился по ней. Ему захотелось плакать, но он маленьким комочком сжался в углу, стараясь казаться как можно незаметнее. Он не мог позволить себе роскошь плакать. Только не при отце. Очередная волна страха поднялась в нем, заполняя все маленькое, худенькое тельце.

— Это МОЙ ребенок! — мама сказала так твердо, что Ларик физически ощутил непробиваемую крепость этих слов. — Я — его мать. И я никому не дам его в обиду. Если ты хочешь уйти — уходи! Мне больше нечего тебе сказать.

Отец, наверное, хотел что-то ответить, но вдруг его затрясло мелкой дрожью, и он, словно обезумевший, ринулся к выходу. Ларик сжался ещё больше, хотя это и казалось невозможным, так как понял, что оказался на пути стремительного движения отца, и понял, что убраться с дороги не успеет. На секунду отец остановился перед сжавшимся комочком в коротких джинсовых штанишках на лямочках, странно (впрочем, как и всегда) посмотрел на него и вдруг, набрав побольше слюны, плюнул на бесцветную крошечную макушку. После этого он хлопнул дверью и исчез. Наверное, навсегда, но у Ларика сквозь обиду все обильнее просачивалось облегчение и радость. Теперь ему некого больше бояться. Радость громко закричала сначала внутри него, затем вырвалась наружу.

Он почувствовал какой-то дискомфорт и посмотрел вниз. Штанишки были мокрые, а под ним растекалась небольшая, но красноречивая лужа. Он посмотрел на маму сквозь слюну, которая скатывалась уже со лба на глаза.

Мама улыбнулась ему и протянула руки. Ларик рванулся к этому оплоту любви, нежности и безопасности, но комната, перевернувшись два раза, снова обрела привычный вид. Мамы не было. Вместо неё, ласково улыбался и протягивал свои зеленые лягушачьи лапки Каппа.

Ларик, чувствуя все то же неудобство, посмотрел вниз. Под ним растекалась лужа. Он увидел насмешливый взгляд монстра, который тоже был теперь устремлен на половицы под Лариком, и замахал руками, стыдясь и негодуя одновременно:

— Это ты, мокрый Каппа, натворил! Я тут не при чем. Всю кухню мне залил водой!

Каппа из довольного монстра молниеносно превратился в монстра печального.

— Я тебе сейчас помог вспомнить нечто очень важное, а ты думаешь только о своем достоинстве. Эгоист. Впрочем, все дети эгоисты. Но некоторые, вырастая, становятся сострадательными и благодарными. А ты так и не вырос из детского состояния заботы только о себе…..

Нельзя сказать, что Ларику стало как-то уж особенно стыдно, хотя некоторое замешательство все же возникло в нем.

— Ладно, — немного сконфуженно произнес он. — Понял. Отец ушел из-за меня, так ведь? Но в чем я виноват? Я был практически младенцем в то время.

— Я тебе уже сказал, ищи связь. Хотя бы между этим событием и тем, как умер твой первый клиент.

— Диетолог?

— Да, он самый.

— Каким образом я должен что-то искать?

— Для начала выяснить, кто такой Тимошка, и почему я должен тебя наказать.

— Почему я это должен? В чем тут мой интерес?

— Ты же не хочешь, чтобы твои клиенты продолжали умирать? Ни в чем неповинные люди уходят во цвете лет в страшных мучениях только потому, что кому-то лень покопаться в своем прошлом.

Ларик остолбенел.

— Между этими смертями и незнакомым мне таинственным мальчиком Тимошкой есть какая-то связь?

— О, есть. И самая прямая. Так что будь добр, выясни, что случилось с мальчиком Тимошкой много-много лет назад. О, кей? — совершенно неуклюже, но залихватски добавил Каппа.

— Хорошо, — согласился Ларик. — Ты оставишь меня и моих клиентов тогда в покое?

— Твои клиенты, их жизнь и смерть, не имеют ко мне никакого отношения.

— А к чему.… К кому…. Вообще какая здесь связь, объясни? — Ларик и в самом деле не понимал, но где-то в глубине души чувствовал, а, может, даже и знал наверняка, что есть, действительно, есть некая ускользающая из его памяти веревочка, которой связаны все эти события. Поэтому он и вышел на прямой диалог с монстром, каким-то образом пришедшим в реальность из сна.

— Это все имеет отношение к тебе. — Предсказуемо ответил Каппа. — Я их и не трогаю. А вот ты….

— Что я? Почему я? Как это связано со мной?

— Напрямую связано, — упрямо не хотел ничего объяснять Каппа. — В общем, когда ты поймешь, в чем дело, я приду и накажу тебя. Договорились?

Ларик, хотя ещё не совсем понимая, на что подписывается, кивнул.

— Ладненько, — обрадовался монстр и неуклюже начал выбираться из-за стола, потирая от удовольствия зелененькие лягушачьи лапки. Между хрупких тонких пальцев с изогнутыми фалангами натянулись перепонки. Несмотря на подступающее отвращение, Ларик преградил ему путь.

— Ладно, последний вопрос. Зачем ты, Каппа, обломал цветы в моем саду?

Монстр испуганно посмотрел на Ларика. В самом деле, на удивление испуганно.

— Это не я. Честное слово, это не я.

Каппа начал исчезать все с тем же испуганным выражением в огромных глазах. Он сначала порозовел в отблеске заглянувшего в окно неумолимого рассвета, затем стал таять, становясь все прозрачнее и прозрачнее, пока не исчез совсем.

Глава десятая. Воля Неба

Яська заглянула в комнату к Аиде. Тётка сладко спала под лоскутным, весёленьким одеялом, из-под которого виднелась только лохматая макушка. Зачем Яська встала так рано, она и сама и не знала. Что-то заставило её подскочить с кровати, лишь только первые признаки рассвета забрезжили за ситцевыми занавесками в пасторальный мелкий цветочек. Ещё робкие, сонные, растрёпанные лучи восходящего солнца пробивались сквозь кружево занавесок.

Яська прошлёпала на кухню босыми ногами, налила себе холодного молока из тут же запотевшей банки. День опять обещал быть жарким. Она вытерла прохладные капли на губах и вздохнула. Потому что вспомнила вчерашнего злого Ларика. Это был совершенно незнакомый ей Ларик. И он явно чего-то боялся, и прятал свой страх за агрессией. Можно сказать, срывал свой страх на Яське. Это было не по-джентльменски, совсем неблагородно. И Гера тоже был какой-то прибитый, смущённый вчера. Каждый из них что-то скрывал, это было явно, но что именно и была ли эта тайна общей, или у каждого — отдельная, самостоятельная, сказать было невозможно.

Она постаралась отключиться от своих обиженных чувств и трезво оценить обстановку. Три погибших клиента Ларика. Алина, которая явно что-то подозревает, так как зачастила на их когда-то тёплые посиделки. Испуганный Ларик. Растерянный Гера. Захлебнувшийся диетолог. Мохнатоногий Карен. Тату, которые запечатывают фобии. Чего они все боялись? Все они?

— А я вот пауков боюсь, — неожиданно вслух самой себе призналась Яська, — визжу, как резанная, стоит увидеть хоть малюсенького паучка.

И тут за окном кто-то громко и резко чихнул. Чих показался выстрелом. Раздался шумный шорох, чье-то пыхтение, и одновременно с тенью в окне показалась лохматая голова. Яська завизжала, кружка вылетела у неё из рук, остатки молока весёлым ручейком побежали по полу.

— Ты чего? — с удивлением спросила Алина. Потому что это оказалась её голова. — Я же не паук…

Яська взвизгнула ещё один раз по инерции и коротко, затем просто шумно вдохнула и выдохнула, успокаивая разбушевавшееся сердце.

— А ты… вы чего? — растерянно спросила она Алину.

На кухню заглянула сонная, перепуганная Аида. Голова Алины молниеносно исчезла из поля зрения, ограниченного оконной рамой.

— Что?! — спросила тётка. — Что у тебя тут происходит?

— Извини, — сказала Яська виновато. — Это всё нервы.

— Какие в твоём возрасте могут быть нервы? — Аида поцокала языком. Она увидела лужу молока на полу и цокнула ещё раз особенно выразительно. — Это просто безобразие, Ясь.

— Я вытру, — сказала девушка. — Сейчас успокоюсь и вытру.

Она хотела сказать ещё что-нибудь извиняющееся, но перехватила странный, застывший взгляд Аиды, которым та вперилась в белую лужу на коричневом линолеуме. Сначала Яська удивилась, а потом и сама невольно засмотрелась на эту картину. Действительно, было что-то притягательное в молоке, разлившимся на шоколадных квадратах. Тётка как-то странно тихо сказала:

— Белый шакал на тёмном слоне, всадник — к потопу. Белое приходит в тёмное, и начинается игра. Пока белое не оседлает смысл, тянется мир. Не пускай белое, если не хочешь сомнений.

— Чего-чего? — спросила Яська. Она немного испугалась, потому что взгляд у Аиды был такой… В общем, нехороший был взгляд, неправильный.

Тётка подняла на неё глаза с этим каким-то очень тяжёлым, незнакомым, мужским взглядом, за долю секунды обожгла девушку пламенем, выворачивающим душу, потом вся как-то сникла, печально и устало улыбнулась:

— Глупости, Ясечка. Это сон мне снился, ещё не проснулась, досматриваю. Странный сон, тяжёлый, беспокойный. Кошмар.

— Что? Что? — тут же заинтересовалась Яська, которая растолковывать сны очень даже любила. Но предвкушаемое удовольствие от постижения тайны сновидения было испорчено. За тёткиной спиной в окне за кружевом занавесок появилось то самое лицо, что вызвало переполох в приличном доме. Алина, жмурясь в лучах уже набирающего силу солнца, отчаянно жестикулировала, призывая Яську выйти на улицу. Яська кивнула ей, намекая, что жесты эти поняла и приняла к сведению. Аида же, которая ничего не заметила, добросовестно вспоминала, что же ей приснилось.

— Будто я не я вовсе, а то-то совсем другой. Такой, знаешь, Яська, не то, чтобы мужественный, а прямо супер-супер, до самой крайней, тёмной, степени… А, впрочем, …

Аида махнула рукой с некоторой досадой.

— Лучше я пойду посмотрю ещё какой-нибудь другой, хороший сон. У меня, кстати, выходной сегодня. Так что убери молоко с пола, и больше не кричи, ладно? И чашку убери тоже. А то я стану этим тёмным-тёмным и тебя, может быть, даже покусаю.

— Ага, — быстро согласилась Яська, которую мучил вопрос, зачем таким невозможно ранним утром под окном дома её дожидается судмедэксперт Алина. Она проводила взглядом тётку, пока та не скрылась в своей комнате. Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, приложила неимоверные усилия, чтобы заставить себя подождать ещё несколько секунд, и пулей вылетела за порог, благополучно забыв и про чашку на полу, и про разлитое молоко.

Алина уютно, словно мягкая пушистая кошка, устроилась под раскидистым мандарином, оставив лицо в тени листвы, а босые ноги, закатав светлые джинсы до колен (кажется, она хотела бы и дальше, но штанины не закатались), высунула прямо под лучи пробудившегося солнца. Над судмедэкпертом пели птицы, на голые, плотненькие лодыжки взбирались муравьи, а вся её поза демонстрировала полное довольство жизнью. Можно было сказать, что Алина — очень счастливый человек.

Яська опустилась на траву рядом с девушкой. Немного подождала, пока Алина обратит на неё внимание, но эксперт всё так же радостно щурилась на небо, разбитое густой листвой мандаринового дерева.

— Интересно, — наконец лениво протянула Алина, и Яська стала вся — внимание, заволновавшись, что сейчас специалист скажет ей что-то очень важное. Но эта хитрая бестия её провела.

— Интересно, — сказала Алина. — А когда мандарины будут уже спелыми? Когда здесь спеют мандарины?

Яська сначала разочаровалась, а потом удивилась:

— А ты разве не знаешь? Кто в городке не знает, когда зреют мандарины?

— Не-а, — сказала Алина. — Не знаю. Так, когда?

— В ноябре, — ответила Яська сначала интеллигентно, а потом уже не сдержалась:

— Ты для этого в такую рань поднялась? Чтобы спросить про мандарины?

Судмедэксперт повела круглыми плечами, обтянутыми серой футболкой. По футболке были разбросаны мелкие кошачьи мордочки с острыми, торчащими ушами.

— Не-а, — опять повторила она. — Вообще-то я сегодня совсем не ложилась.

— Да неужели?

Алина кивнула:

— Вот те крест. Я всё думала, думала, ходила вокруг да около, кое-что проверяла, а потом собралась и пришла сюда.

— И что ты тут делаешь?

— Я тут продолжаю думать, — пояснила Алина, поправляя растрепавшиеся волосы.

— Что?! — Вырвалось у Яськи. Девушка начала казаться ей не совсем нормальной. «Наверное, заразилась шизой в нашем паноптикуме», — решила про себя Девятова.

— Думается здесь хорошо. — Эксперт обзорно провела рукой в сторону и дома, и сада одновременно. — Энергетика, наверное.

— Да, энергетика, — согласилась уже успокоившаяся Яська. — Хорошая. Мы вот тоже…

Она имела в виду себя и пробудившуюся от е визга Аиду.

— Думали? — уточнила Алина, и Яське показалось, что несколько ехидно.

— Скорее задавали вопросы мирозданию.

— И оно отвечает? — полюбопытствовала эксперт.

— Кто? — переспросила Яська.

— Так мироздание же….

Во взгляде Алины прорезались очень-очень хитрые искры, и Яська решила, что та над ней издевается. Следующий вопрос прозвучал серьёзно, и без всякой к нему подготовки.

— У тебя с ним что?

— В смысле? — не поняла Яська. — С мирозданием?

Алина сорвала стебелёк травы и задумчиво откусила пышную метёлку с его навершия.

— С альбиносом этим… С Илларионом.

— А что у меня с ним?

— Ну, любовь там, взаимная или односторонняя, присутствует?

— С чего ты взяла? — Яська удивилась. — Мы просто друзья. С детства дружим.

— Значит, мне показалось, — протянула эксперт задумчиво. — В общем, это и к лучшему. Ты держись от него подальше, ладно?

— Почему? — Яська не могла понять такой подозрительности на первый взгляд добродушной девушки.

— Я немного понаблюдала за ним. В связи с этой историей.

Алина моментально вдруг подобралась, стала очень серьёзной, и Яська тут же вспомнила, с кем имеет дело. Она почему-то не воспринимала Алину, как серьезного специалиста, может, потому, что у той так ярко всегда был накрашен рот? Будто это самое главное и основное, что заботит Алину в этой жизни: следить, чтобы не стерлась с губ помада.

— Парень мутный, честное слово, — кивнула девушка. — Есть в его славной биографии кое-что очень странное…

— И что же это?

Алина собиралась ответить, но замерла на вдохе, быстро вытянулась на траве, потянув Яську за собой, и пригнула ладонью её макушку в высокую траву. Яська собиралась было возмутиться, когда сквозь ажурную ограду, открывающую вид на улицу, увидела Геру. «И он тоже подскочил в такую рань, — удивилась Яська. — Мы все сговорились что ли сегодня?». Через секунду она поняла, что Гера идёт как-то странно, шаркающей походкой, жмётся к заборам, внезапно наклоняется, словно что-то ищет. Перед забором дома Ларика, он вдруг упал на четвереньки, и Яське показалось, что её старый-старый знакомый начал быстро и судорожно рыть то ли яму, то ли подкоп под забор. Хлопковые стрейчевые штаны обтянули худую задницу, и она торчала уже практически из-под забора светлым журавлиным клином.

— Это что? — Яська почувствовала, что её глаза сейчас выйдут из орбит. — Это что он там делает?

Она сама не заметила, что шепчет.

— Ищет, — довольным шепотом ответила Алина. — Он там явно ищет.

* * *

Они не виделись очень много лет. Очень. Даже сказать страшно, сколько лет не виделись Неб и Каппа. Ходили вокруг да около, примеривались, вынюхивали, выжидали. Чувствовали, конечно, друг друга, да только кто же первый обнаружит свою заинтересованность? Каппа и думать не знал, что это будет Неб, тот, кто решится первым назначить встречу.

Решили встретиться ночью в саду Лариковой мамы. Днём Каппа никак не мог, сущность его проявлялась только ночью. Зато — когда угодно, в любую ночь, стоит только захотеть. У Неба всё было сложнее, так как срок ему был отмечен регулярный, но краткий. Только яблоки опадут с деревьев, и — прощай, Неб-Та-Джесер! До новых, так сказать, встреч.

Каппа пришёл первым, далеко ходить ему не нужно было. Сумерки ещё только занялись, а он уже сидел себе в разорённом цветнике Лариковой мамы и ждал Неба, перебирая слова про себя, которые он может ему сказать, и ещё — слова, которые обязательно должен сказать, а в последнюю очередь — чтобы уже точно не забыть — то, что говорить ни в коем случае не должен.

— Привет! — сказал ему Неб, так, словно никогда ничего не случалось. Словно они были старинными приятелями, хотя дело обстояло не так, а, скорее, наоборот. Древними врагами были они — японское чудовище и мрачный дух подземного царства, способный вселяться в тела людей и ввергать их в самоубийственное безумие. Каппа посмотрел на Неба выразительно своими огромными глазами, и ничего не сказал. Лишь затеребил в пальцах сухой стебель цветка, уже начинавшего чернеть.

Неба это не смутило.

— Всё такой же мокрый! — весело сказал он Каппе. — Сколько тебя знаю, ты всегда мокрый.

— Говори, что надо, и отваливай, — важно сказал Каппа, за презрением скрывая обиду.

— А обсудить погоду? — Неб, видимо совсем недавно воплотился, поэтому был словно пьяный, ему и море было бы по колено в таком состоянии.

— Сам, сам, всё сам, — проворчало древнее японское чудовище.

— Ладно, — согласился Неб. — Я про мальчишку. Помнишь, тогда… ровно двадцать пять лет назад. «Эне, бене, рики, таки»? Он умер, тот пацан? Ты его точно встретил, вижу по глазам. Мне нужно твёрдо знать, он умер или нет?

Каппа наклонил чуть влево свою птиче-черепашью голову, но ничего не ответил.

— Это важно, мокрый! — голос Неба становился всё настойчивей. — Я отправил к нему гонцов о том, что скоро прибудет невеста, но его нет среди мёртвых.

— Упс, — сказал Каппа. — И в чём проблема?

— В том, что его и среди живых нет тоже! — прорычал уже Неб, и шакалья пасть клацнула зубами от негодования. — Так ты видел, как он умер или нет?

— Нет, — сказал птице-черепаха. — Я ничего не видел.

«Врёт», — понял Неб. Этот мокрый зачем-то врёт.

— Это важно. Ритуальная невеста появляется очень, очень редко. Ты знаешь. Иногда приходится ждать и пятьдесят лет, и семьдесят. Я не могу ошибиться. Это очень мощная ненависть, та, что клокочет сейчас в моих жилах. И если она уйдёт в пустую, я себе этого никогда не прощу.

— То есть ты уже начал?

— Да, — кивнул Неб. — Машина запущена, и я довершу то, что не было довершено двадцать пять лет назад. Получу то, что тогда не получил. Ты прекрасно знаешь, что это было моё право.

— Ну да, ну да, — закивал Каппа. — Никто не оспаривает. Только что ты сделаешь с тем обстоятельством, что не видел я никакого мальчишку? И не знаю, жив ли он или умер…

— Ты уже не в первую ночь около этого дома околачиваешься, так? Значит, у тебя здесь интерес нешуточный.

— Ну и что? Я здесь живу. Как докажешь обратное? Ты тоже околачиваешься. Признавайся, цветник… Это ты разорил?

Неб промолчал.

— Подожди, — сказал ему Каппа. — Разве тебе дано что-то изменить сейчас? Тебе кто-то разрешал это сделать? И вообще, разве это твоя игра?

— А ты как думаешь? — осклабился Неб. Его шакалья ухмылка всегда вызывала у Каппы некоторую душевную неустроенность. Хоть и был Каппа сам древним японским чудовищем, но ужас, как не любил этот оскал Неба.

— Я думаю, что ты тут явно лишний, — важно сказал Каппа, стараясь, чтобы этот шакал не понял его неудобства. — Дело давнее, чего ты всё тут ходишь, да облизываешься? Впрочем, ты всегда был до трупов охоч, так что неудивительно.

— А ты сам не любишь фантомные послевкусия? — доверительно прищурился Неб. — Иначе, чего сам околачиваешься много лет возле этой кормушки?

— О! Ну я-то, я-то — это понятно. Это мой фантом и моё право. Двадцать пять лет назад я его застолбил. Первый увидел, вот! Моё!

— Знаешь, что? — подумав, сказал Каппа. Казалось, он сам удивился своему такому решению. — Всё-таки не лез бы ты, Неб-Та-Джесер, к Ларику. К моему Ларику.

— А то — что? — песочные зрачки Неба вытянулись в вертикальную линию. — Что тогда?

Глава одиннадцатая. В банке со скорпионами

«Тумба, юмба, тыц-дыц», — надрывалось радио в машине, это была самая энергичная волна, которую Даня всегда держал в быстрых настройках. Шумная, веселая, с обезбашенными диджеями и с такой же сумасшедшей музыкой. В данный момент, когда Даня застрял в пробке, и, судя по всему, не скоро из неё выберется, она была не очень в ритм еле ползущей кавалькады авто, но его это не смущало. «Тыц-дыц» было созвучно его внутреннему настрою, а это, пожалуй, было главнее каких-то досадных внешних обстоятельств.

Даня досадливо поморщился, глядя в черный зад уже достаточно надоевшего ему BMW, который так же, как и он уныло плелся в общем потоке, еле сдерживая все свои мощные лошадиные силы. Черный внедорожник, застивший ему белый свет, конечно, был ни в чем не виноват, и Даня понимал это, но все равно ненавидел в этот момент задницу «немца». Неожиданно в горле как-то странно зажгло, и он закашлялся, словно подавился воздухом. Прокашлявшись, Даня ругнулся на пробку, спертый летний воздух, нависший над шоссе с кучей газующих автомобилей. Не мудрено, что он задыхается в этой клоаке.

«Тыц-быц». Он хлопнул с досадой правой рукой по мягкой оплетке руля. Череда мелких невезений в этот месяц просто зашкаливала. Начиная с того момента, когда ему предложили подработать в санатории курортного города, и обломили. Надо было насторожиться ещё в тот момент, когда потенциальный работодатель прислал ему билет на поезд, а не на самолет. Но оплату пообещал достойную, поэтому затейник не заподозрил его в скупердяйстве. Мало ли, какие там траблы в бухгалтерии? Главное, подписать нормальный договор.

Даня взял отпуск, как последний дурак, сел в этот еле тянущийся поезд, и прибыл на место. Там оказалась какая-то накладка, на место организатора массовых мероприятий набралось несколько претендентов, и Даня, искупавшись два раза в море и набив ещё одну татуировку, отправился обратно домой. Что делать с уже взятым отпуском он представления не имел. Этим летом Даня вовсе не планировал отдыхать, он как раз хотел подработать, и это приглашение было очень кстати. Два месяца на всем готовом, у моря, плюс неплохая оплата….

— Черт! — Даня опять в бессилии перед неумолимой судьбой стукнул по рулю. — Черт, черт….

Самое обидное было в том, что город буквально за трое суток, когда Даня отсутствовал, просто опустел. Все хорошо и не очень хорошо знакомые приятели испарились по каким-то неизвестным весям. Ощущение выпавшего из ритма жизни лузера сжало виски. Даня терпеть не мог это состояние. Он всегда старался быть в самой сердцевине праздника жизни, поэтому, несмотря на издевки школьных приятелей, и поступил на факультет «массовых мероприятий». Пусть себе изгаляются, кто как может, а Даня с тех пор, как принял это судьбоносное для себя решение, с удовольствием кружился в бесконечном хороводе праздников. А так как он сам их и создавал, это было вполне справедливо. И самое главное — вокруг него всегда были люди, много людей, толпы. Нарядно одетые, вкусно пахнущие, со счастливыми, пусть и не всегда трезвыми глазами.

Он вышел из своей Хонды, огляделся вокруг. Слева и справа, впереди и сзади, сколько хватало глазу, разливалось разноцветное море авто. Где-то совсем далеко, еле заметной редкой гребенкой виднелся редкий лес. Пусть вялый и хилый, но он манил относительной прохладой. Там, под чахлыми деревьями подразумевалась спасительная тень. Но добраться до него было нереально. Хорошо бы, конечно, бросить все, рвануть через железные коробки к источникам, на природу, но Даня даже в самом фантастическом угаре понимал, что не сможет бросить верного друга.

Он ласково потрепал рукой свой автомобиль. Кто-то говорит, что Джаз — женская машина, но Даня не парился на этот счет. Ему удобно и не тесно в Джазике. И приятно, что у авто такое музыкальное имя. Веселое, звонкое и праздничное. Все, как Даня любит.

Когда он по каким-либо причинам оказывался лишен этих моментов и оставался в одиночестве, Даня впадал в странное паническое состояние. Он никогда никому не признавался, но когда никого нет рядом, волнами учащается сердцебиение, он начинает задыхаться, а руки и ноги мерзко и мелко дрожат. Это у него с самого раннего детства, как только он себя помнит. Когда в вагоне случайная компания для того, чтобы скоротать время, заговорила о фобиях, Даня сразу внимательно вник в предмет разговора. Он знал про свою фобию, но не от кого-то извне, не от мудреного психолога, а вывел своим опытным путем. Он боялся одиночества.

Даня понимал, что остаться без поддержки близких людей боятся все, но у него это ощущение вызывало просто панический ужас. Поэтому он практически никогда не оставался один. Женился очень рано, на первом курсе, ему тогда совсем недавно только семнадцать лет исполнилось. В общаге, кстати, было классно и весело, и уж там-то он никогда не оставался один. Впервые в жизни он как раз там и ощутил смутное призрачное желание ненадолго побыть в одиночестве. Слишком уж много было людей круглые сутки вокруг него. И девушки у веселого общительного Дани не переводились, но в один прекрасный момент пришлось оставить прекрасные забавы, потому что большеглазая дева, смущаясь для вида, а на самом деле нагло, сообщила, что ему-таки придется жениться. «По залету», так это называется, добавила она.

Но Даня, кстати, был совсем не против. Женились быстро, расстались так же быстро, не сильно беспокоясь друг о друге и о маленькой дочке. Где-то она жила сейчас у бабушки, матери бывшей жены. Даня отправлял деньги. Несколько раз пытался навестить дочь, но все как-то не получалось, и он отложил общение на потом. Когда она повзрослеет и сможет сама навещать его. При всей своей общительности визиты к бывшей теще Даня переварить так и не смог. Так и разошлись жизненные пути абсолютно, а больше у Дани как-то семья не получалась. Хотя он где-то в глубине души очень этого хотел. Одиночество было непереносимо для парня, хотя он это тщательно скрывал даже от самого себя. В редкие минуты прозрения он казался себе айсбергом. За внешней веселостью, умением находить друзей в любой ситуации и легкомысленным балагурством скрывалась жуткая, вытягивающая душу тоска. И самое печальное, что тоска эта, как понимал Даня с возрастом все отчетливее, не могла утолиться ничем. Может, и нужен-то был ему всего один-единственный человек, который смог бы раз и навсегда избавить его от изматывающего душу патологического ощущения одиночества, но существует ли вообще этот человек во Вселенной? Он уже очень сомневался. Тоска, кстати, терзала не только душу, но и тело.

В юности Даня мучился нейродермитами, которые никак не проходили, несмотря на многочисленные консультации. Он тянулся к сверстникам, неистово завоевывая роль если не лидера, то незаменимого шута-балагура, который всех веселит, и это было особенно трудно — быть настолько занимательным, чтобы жестокие дети не замечали красных язвочек, покрывавших его тело.

И у него получалось. По крайней мере, изгоем — ситуации, которую Даня не смог бы перенести никоим образом — не был.

Как-то раз пожилая дерматолог, с сочувствием разглядывая испещренного рваными бляшками расчесов Даника, посоветовала проконсультироваться с психиатром. Она сказала, что лечить нужно не следствие, а причину, а причина, очевидно, кроется гораздо глубже, чем может показаться.

— Были ли у ребенка какие-нибудь душевные травмы, испуг?

Мама как-то странно вскинулась, разозлилась, закричала на доктора:

— Он совершенно нормальный, психически здоровый ребенок! Что вы такое говорите? Будто он какой-то сумасшедший.

Врач головой покачала и посмотрела на неё проницательно:

— Думаю, что права я.

Но мама схватила Даньку поволокла и к другому специалисту, который не намекал о душевном здоровье, а выписал просто очередные мази и микстуры.

С возрастом кожные болячки прошли, иногда напоминали только о себе неистовым зудом, но Даня научился справляться и с ним. Только дискомфорт душевный, постоянное внутреннее волнение и скука, чувство при тоски необходимости выполнять некие в действия одиночестве никуда не так с течением исчезли времени. Вот и сейчас ему нужно срочно было с кем-нибудь поговорить, потому что такая знакомая ему тревога, уже росла из солнечного сплетения, грозясь перейти в панику. Больше всего на свете Даня ненавидел случающиеся эти с ним редко, но обессиливающие панические атаки. Когда вдруг сердце начинает неистово бухать, заполняя всю грудную клетку, словно гигантский насос, оно разрастается насколько, что, кроме его неистовых ударов, Даня перестает ощущать все вокруг. А когда уже сердце, кажется, вот-вот пробьет грудную клетку, и, ломая с диким хрустом ребра, выскочит наружу, наступает непреодолимое желание бежать, куда глаза глядят, только избавиться бы от этого состояния.

Даня уже было достал мобильный телефон, когда краем глаза зацепил, что в металлическом Форде, тоскующим по соседству, поползла вниз полоска окна. Мужик в раздражающе отпускной рубахе с пальмами (у Дани тоже такая была, но он принципиально не носил в городе, даже в самую знойную жару), перехватил его взгляд и сплюнул через окно на, казалось, уже дымящееся шоссе.

— Сколько нам тут еще? — он задал риторический вопрос в равнодушное пространство, и, очевидно, хотел добавить что-то неприличное, но передумал. Наверное, почувствовал, что повышать градус накала эмоций не стоит.

Даня неопределенно пожал плечами и улыбнулся:

— Сколько ни стой, не заплатят за простой, — он профессионально «почувствовал аудиторию», и заготовленные фразы на все жизни случаи, сами собой пулеметной выскакивали очередью из него. Включался затейник моментально. — Лучше в пробке действа нет, чем талантливый минет.

Мужик захохотал, поглядывая на Даню с благодарностью за эту секунду веселья.

— Да где ж его взять-то? — сквозь смех спросил он товарища по несчастью.

— Да уж, с услугами здесь туго, — подмигнул Даня, — обеспечение досуга на этом сафари не на высоте. Все свое нужно возить с собой.

Он вышел из машины, ноги затекли и плохо слушались. Ещё с утра тяжелая голова, несмотря на предварительно проглоченную таблетку обезболивающего, как-то непонятно ныла, тянула вниз, перед время глазами от времени все плыть начинало.

— И даже просто воды купить невозможно, — словно пожаловался ему владелец Форда.

На Даню опять накатило странное обессиливающее удушье. Он схватился за свою машину одной рукой, вытер второй резко выступивший пот со лба. Любимый Джазик обдал жаром, обжег накаленным на солнце металлом, но помог сохранить равновесие. Поплывший было мир тут же вернулся на свое место. «Это от жары, — подумал Даня, — ещё несколько в этой часов пробке, меня и можно будет выносить вперед ногами». Мужик продолжал смотреть на выжидающе него, словно требуя долю веселья.

— Маркитанский обоз затерялся в пути, — он на минуту утратил связь с аудиторией, выскочившая заготовка явно была не из этой программы. Мужик с недоумением уставился на него.

— Отгремели песни нашего полка…

— Чего?

— Маркитанка юная убита, — все так же рассеянно подтвердил Даня.

Он наконец-то заметил непонимающий взгляд Форда.

— Губит людей не пиво, людей губит вода, — поправился Даня, привычно выдавая то, чего от него ждут.

Мужик опять с готовностью захохотал.

— Да ты весельчак! На дачу едешь? — кивнул он в сторону пригорода, по направлению, куда стремились все, плотно прижатые друг к другу автомобили.

Даня собирался было ответить что-то необязательное и глупое, но у мужика зазвонил мобильный, и тот тут же углубился в какие-то громкие расчеты и распоряжения.

Даня вернулся на место. Что-то он очень хотел, но забыл сделать. Парень усиленно подумал, затем взгляд его сам собой упал на руки. В том числе на новенькую, ещё воспаленную татуировку. Небольшой, аккуратный притаился скорпион чуть выше локтя. Он словно прятался за одной из змеек, к которым Даня уже привык.

«Ну, конечно», — он собрался даже классически хлопнуть себя по лбу, но передумал. «Конечно же».

Набрал номер телефона. Дашка, греющая свои не хилые бока где-то на просторах Египта, откликнулась сразу. И Хоть проворчала:

— Имей совесть, у меня роуминг.

— Даш, меня интересует все, что ты знаешь о символе скорпиона.

— Блин! — крикнула распаленная горячими лучами солнца Дашка. На самом деле, она, конечно, выкрикнула кое-что менее приличное, но Даня услышал так, как ему бы хотелось. — Сейчас? Срочно?

— Да, — сказал он. — И побыстрее, подруга. У тебя роуминг.

На самом деле, в их конторе такие странные звонки и загадочные вопросы были в порядке вещей. Клиенту может понадобиться все, что угодно. Поэтому Дашка, ходячая энциклопедия знаний всех символов, легенд мифов и, ничего не стала выяснять, а быстро затараторила. Даня не переспрашивал, потом на записи ещё прослушает.

— Скорпион сегодня объединяет в себе много разнообразных символик. Среди африканских племен отношение к скорпиону было двухсторонним. Его считали символом мести вестником и смерти, но при ценили этом воплощавшиеся в нем справедливость стойкость и. Ему поклонялись воины. Скорпион считался судьей, который может убить или исцелить одновременно, но исцеление нужно заслужить. Для индейцев Северной Америки скорпион был воплощением богини-матери, которая повелевала душами умерших людей и назначала им наказания за совершенные при жизни поступки. В древнем Египте скорпион был знаком богини Селкет — покровительницы умерших душ. Его часто изображали при входе в гробницы как священный, оберегающий талисман. Если о говорить скорпионе, как о знаке зодиака….

— Дальше, — перебил Даня. — Это я знаю. Татуировки давай.

Дашка после секундной паузы, словно проматывая ненужные файлы, пошла дальше:

— Нередко скорпион является символом двойственности: он кажется маленьким, безвредным и скромным, и в то же время обладает смертельным оружием, которое навевает страх смотрящим на него. Такую тату часто делают люди, желающие подчеркнуть свою внутреннюю духовную силу. Довольно необычно значение татуировки на зоне. Для уголовников он был символом одиночества и предательства. Его, как правило, изображали заключенные, которые долгие годы изводились в одиночных камерах.

— Спасибочки. — Сказал Даня, и Дашка тут же отключилась.

Из окна Форда рассерженный мужик, увидев, что Даня прекратил разговор, красноречиво помахал своим телефоном.

— Слушай, друг, у меня сдох мобильный, — мужик все-таки выругался — длинно и со вкусом, словно долго выплюнул сдерживаемые в эмоции бесконечный машин поток. — Не одолжишь на минуту? Важный разговор прервался.

И он из окна продемонстрировал Дане свой телефон, будто парень мог таким образом удостовериться в том, что мобильный действительно сдох. Даня нехотя, но протянул ему свой.

— Только недолго, ладно? Я тоже жду звонка.

Мужик благодарно кивнул. Даня на самом деле не ждал никакого звонка, просто ему страшно было оставаться без связи даже ненадолго. Неприятное состояние нездоровья не проходило, он и хватался телефон за как за единственное спасение — почувствовать себя нужным кому-то, утопить в панику разговоре, стереть зеленые пятна, плывущие перед глазами веселым балагурством ощущением и другого дыхания у твоего уха. Позвонить и говорить, говорить, говорить. Неважно о чем, нести всякую чепуху, выслушивать чужие глупости, только не бы нависшая тишина, в которой бухает сердце, разрывая грудную клетку.

Даня уже всей спиной облокотился на дверцу Джазика. От нечего делать пытаясь и сфокусироваться на чем-то конкретной, он принялся разглядывать маленького симпатичного скорпиончика, новосела на его теле. На самом деле, он сделал эту татуировку потому что захотелось чего-то нового, потому что он был расстроен из-за облома с работой, потому что в такт его мыслям порекомендовали именно в этот хорошего момент мастера татуажа. И потому, что скорпион был его знаком по гороскопу. Данька вспомнил речитатив Даши. Почему-то особенно ему запомнилась фраза про одиночество и предательство. Как-то странно это.

Дане захотелось протереть глаза, с его зрением явно творилось что-то не то. В мареве дымного зноя скорпиончик сначала поплыл вместе с окружающим миром. Затем он как-то отделился от всего остального, замаячил выпукло, заслоняя собой реальную действительность. Дане показалось, что он махнул хвостом, с тихим, но зловещим хрустом отдирая его от Даниной кожи. С неприятным щекотанием скорпиончик одну за другой освобождал лапки.

Парень понимал, что это ему кажется, но наблюдал за своей как бы оживающей татуировкой с некоторым мистическим ужасом. Скорпиончик, задорно задирая хвост, побежал по руке, прямо по скользящей тут же змейке. Она попробовала приподнять голову, но у неё не получилось, и змея только тихо и беспомощно зашипела на маленького хулигана, потревожившего её покой.

«Что он делает?» — зачем-то подумал Даня, словно этим принимая галлюцинацию за реальность, проявляя несуществующее в сущее. Проявленная галлюцинация вдруг приподнялась на хвосте и начала кружиться, забавно перебирая лапками. «Это он для меня танцует что ли?», — совсем не умилившись, а ещё наоборот больше испугавшись, подумал Даня. Что-то, приковавшее его взгляд к татуировке, и так не отпускало, не давало оторвать глаз, заставляло с содроганием наблюдать за этим жутким скорпионьим танцем.

Мужик, не переставая кому-то давать указания по Даниному мобильному, с удивлением заметил, как владелец телефона уставился с жутким видом на свою руку. Что-то в этом сосредоточенном беспомощном взгляде насторожило владельца Форда, но тут его собеседник на другом краю связи сказал какую-то глупость, которая могла стать бы фатальной для производства, и мужик заорал на него, забыв тут же о странном поведении Дани.

Тот же продолжал смотреть на скорпиона, который кружился быстрее все и быстрее. Мелькали лапы, вдруг выросшие в Даниных глазах до огромных размеров, и татуировка сама, которая уже вовсе и не была татуировкой, а стала чем-то невероятным, тем, чего не бывает и в природе, становилась все больше и больше прямо на глазах.

— Это неправда, — прошептал Даня скорпиону. — Ты — это неправда. Нет, нет и нет.

Он старался, чтобы голос его одновременно твердо звучал и не был слышен окружающим. Ещё Парень действительность отражал и вовсе не хотел, чтобы его приняли неадекватного за дурика. Скорпион остановился на мгновение, как-то хитро (Даня мог поклясться в этот момент, что именно так) посмотрел на него, опустился на свои все конечности угрожающе и поднял хвост.

— Что ты собираешься….. Что?! Нет!!!

Скорпион вонзил хвост в руку Дани, и это было настолько больно, ощутимо и реально, что парень не мог сдержать крик, прокатившийся небольшим, но упругим мячиком по крышам стоящих в давке изможденных авто. Из окон, привлеченные сменой обстановки, стали высовываться люди, кто-то выскочил из машины.

По телу Дани, забираясь глубже все внутрь, стремительно просачивалась невероятная боль. Там, где проходила она, органы набухали, раздувались, теснили друг друга, выталкивали наружу. Взад вперед по этой заливавшей Даню болевой волне бегал, задорно подняв хвост, маленький скорпиончик, то ныряя внутрь Дани, то выскакивая наружу. Ему доставляло удовольствие бороздить тело парня невероятным способом.

Наконец, он остановился и произнес:

— Ну, ты чего? Иди смелее. Иди за мной. В вечное одиночество, которое не будет причинять муки тебе. Ты им будешь наслаждаться.

Затем он прибавил зловеще:

— Наверное….

И скрылся теперь уже в навсегда дебрях Даниного затухающего разума. Даня уходил в свой путь последний среди толпы прижатых друг к другу людей в железных коробках, одиноким настолько, как никогда в жизни.

На глазах изумленного мужика, еще несколько минут назад оживленно общавшегося с Даней, последний схватился за горло двумя руками. Лицо его резко набухало отеком. Набрякли противоестественной старостью верхние веки, повисли щеки, распухли губы, страшно стал вываливаться язык, уже не помещающийся во рту.

Парень попробовал что-то сказать, но голос был настолько сиплым, что невозможно было понять ни единого слова. Ещё через мгновение Даня, потеряв равновесие, большой безвольной куклой свалился на капот машины, скатился по гладкому боку авто и упал в пространство, зажатое автомобильной пробкой. Мужик, резко прервав разговор, выскочил из авто, пытаясь сообразить, что нужно сделать в первую очередь, кинулся к упавшему, на ходу пытаясь вспомнить номер, по которому вызывают Скорую. «Как врачи проедут в этой плотной стене машин?», — подумал он судорожно, кляня судьбу, которая, ко всему прочему, подкинула ему это с ребус похоже, что умирающим, неизвестным.

Глава двенадцатая. Все какие-то более странные, чем обычно

Гера искал Тумбу. Он знал, что милиция пыталась выследить пса, но не нашла. Гера был рад этому обстоятельству. Потому что при любом раскладе чувствовал себя предателем. Напуганный Яськиными прогнозами, он сдал своего старинного друга. Пришел в отделение и написал заявление. И подпись свою поставил, старательно выписывая каждую закорючку. Прямо сказать, он поставил Тумбу прямо под пули. В голове у Геры крутилась страшная картина: Тумба, распятый на грязной серой стене под дулами автоматов. «Взвод, готовсь! Пли!». И мохнатое ушастое тело конвульсивно дергается под пулями и медленно оседает на землю.

Душа Геры разрывалась и от своего предательства, и от непереносимости после этого жить дальше, и от жалости к мохнатому другу.

И ещё немного от обиды. Почему Тумба так поступил с ним? Почему накинулся, словно дикий зверь на Геру, который всегда угощал его пончиками, оставшимися после трудового дня? Он чесал ему колтуны за ушами, разговаривал с ним бесконечными южными вечерами, особенно долгими, когда поговорить не с кем, доверял псу самые сокровенные свои тайны…

Гера передвигался по знакомым улицам странными зигзагами. Он заглядывал во все места, где любил валяться Тумба, парень всегда находил пса на каком-нибудь из них. И Тумба всегда, абсолютно всегда был рад видеть его. По крайней мере, он начинал усиленно вилять хвостом и высовывал свой розовый язык так далеко, что, казалось, он вот-вот начнет лизать парню лицо.

До этого, правда, никогда дело не доходило, Гера, конечно, никогда не допускал этого, но ведь намерения-то у мохнатого друга явно были. Что, несомненно, говорило о том, что чувства, по крайней мере, были взаимны.

Парень заглянул в дыру под бетонным забором у дома Людмилы Степановны, на источник под тремя березами, в дыру между гаражом и забором у Михаила Сергеевича. Везде было пустынно.

Он было совсем уже отчаялся. Но, возвращаясь домой, у самой своей калитки услышал тихий то ли плач, то ли стон. Гера насторожился, зашел во двор и тут увидел Тумбу. Вернее, печальное создание, которое осталось от жизнерадостного пса.

Тумба лежал под крыльцом на самом солнцепеке, очевидно, уже не имея сил отползти чуть дальше в тень раскидистых кустов, что находились буквально в нескольких шагах от него. Шерсть, обычно задорно и непринужденно свалявшаяся, но не терявшая блеска и даже некоторого определенного собачьего лоска, сейчас выглядела потрепанным драным половиком. В ней не было и намека на живой свет пусть чумазой, но независимой собаки. Даже за несколько шагов Гера увидел, что уши и глаза у Тумбы гноятся, а нос сухой и горячий, что, как всем известно, выражает состояние очень неудовлетворительного собачьего здоровья.

Гера, конечно, очень обрадовался, с одной стороны, но с другой, испугался столь плачевного состояния пса, а с третьей стороны вообще, помня свою последнюю встречу с четвероногим другом, как-то опасался подходить близко. В этот момент его нерешительности Тумба приподнял больную голову, чуть шевельнул хвостом и попытался встать. Это движение, выражавшее последнюю степень собачьей преданности, настолько растрогало Геру, что столь необходимое в нашем жестоком мире чувство самосохранения оставило его, и парень кинулся к мохнатому поникшему комку.

Он осторожно гладил его, смотрел в виновато-испуганные круглые глаза, а Тумба только тоненько повизгивал и всем своим видом выражал глубокое сожаление о случившемся.

— Что произошло с тобой, Тумба? — со слезами на глазах спрашивал Гера его тихо, но тот только скулил, повизгивал и сожалел.

Гера задумался. Он не может вызвать ветеринара. Потому что он сам написал заявление, и все профильные службы города знают приметы бешеного пса, блуждающего по окрестностям. Разве он может теперь пойти и сказать: «А, я ошибся, это был совершенно другой пес»? Или «Мне показалось, и это я сам себе порвал штанину и прокусил ногу»? Нет, он не может объяснить это происшествие, не вплетая туда Тумбу. Значит, в первую очередь, пса нужно спрятать. А потом уже, если ему удастся поставить Тумбу на ноги, он разберется со всем остальным. Пусть даже он будет выглядеть идиотом в глазах окружающих. С этими мыслями Гера не без труда приподнял обессилевшее тело пса и с трудом, но потащил его в дом. В свою комнату, пока бабка не вернулась с базара и не устроила истерику по поводу нахождения в доме не просто посторонних, а посторонних четвероногих, хвостатых и, что самое ужасное, явно больных.

При этом Гера про себя пытался перевалить свою предательскую вину на Яську, которая и надоумила его написать заявление, совершенно при этом не понимая, в какое ужасное положение она поставила его, Германа.

* * *

Яська отключилась от абонента ни жива, ни мертва. Телефон ещё одного клиента опять взял посторонний человек, и он сказал, что владелец мобильника умер полчаса назад. Опоздавшая из-за пробки Скорая констатировала смерть от аллергической реакции. «Видимо, оса», — так сказал грустный пожилой врач. Больше ответивший на звонок ничего не знал. Очевидно, он надеялся, что звонит кто-то близкий, и он сможет теперь возложить ответственность за случайного попутчика, с которым он не в добрый час заговорил в автомобильной пробке, на кого-то другого.

Яська подумала, что у неё осталось ещё два клиента Ларика, которые делали у него татуировку в тот день. Нужно было связаться с ними немедленно, но даже если она застанет их ещё живыми (а теперь она была твердо уверена в обратном), что она им может сказать?

Они предупредили Карена, но даже тщательное обследование здоровья не могло бы спасти его от глупого и до обидного нелепого камня, брошенного пятилетним мальчиком ему в голову. Это было невероятно противное чувство: практически у тебя на глазах погибают люди, а ты ничего не можешь сделать. У тебя есть какая-то внутренняя уверенность непонятно в чем, и это все, что у тебя есть. Посоветовать последним клиентам закрыться дома и не выходить на улицу? Но, судя по словам брата Евы, она так и погибла — дома, на кухне, плотно закрывшись на ключ.

И ещё. Молодая женщина, которую Карен назвал Марой, своих координат не оставила совсем, а визитка последнего известного клиента осталась у Ларика. Они разделили звонки, перед тем как поссорились. Как взять у друга эти координаты, Яська не понимала. Сегодня утром, когда она шла в магазин за хлебом, он, открывая свою калитку, увидел её, и демонстративно показывая, что не хочет с Яськой иметь никакого дела, заскочил поспешно обратно в свой двор. И так и ждал, пока она не дойдет до поворота, не скроется из глаз. Сидел там, за забором.

Яська поморщилась от подобного глупого мальчишества, но если Ларик имел целью досадить ей этой выходкой, то он своего явно добился. Девушка была раздосадована. Она ещё надеялась достучаться до друга, чтобы он понял, что вокруг него происходят какие-то странные события, а не прятал от них голову в песок, как страус. При таком положении дел надежда на это вообще сходила к нулю. Как она вообще сможет поговорить с ним, если он так демонстративно избегает с ней любой встречи?

Гера тоже ходил какой-то странный в последнее время. Задумчивость никогда не была в арсенале его качеств, но сейчас парень был погружен в себя настолько, что все попытки Яськи призвать его в союзники против отвергающего действительность Ларика терпели полный провал. То, что он старательно уклонялся от вопросов про Тумбу, которого, кажется, с тех пор так никто и не видел, ещё можно было объяснить, имея в виду привязанность, которую Гера испытывал к ничейному псу. Но чем объяснить его явное нежелание уделить ей вообще хоть немного своего драгоценного времени?

И ещё. Плюс ко всему, странной была в эти дни и Аида. Если закидоны мальчишек Яська ещё могла отнести на счет их природной дурости, то тетка, всегда бывшая для неё эталоном мудрости и спокойствия, волновала в последнее время Яську просто до дрожи в коленках. В ответ на самые обычные фразы она замирала на несколько секунд, словно внезапно вынутая из воды рыбка, потом отвечала что-то странное. И совершенно непонятное.

Один раз она застала Аиду за внимательным и каким-то отстраненным от сущего мира разглядыванием картинок в большой детской книге.

— В каждом негативе, — четко, словно перебирая что-то в уме, приговаривала Аида, склонившись над картинкой, — есть позитив. Минус на плюс, будет минус, а он был к тому же…. О, да! Бог аптекарей, маэстро ядов. Он не давал людям и богам разнежиться, потерять вкус к жизни и к борьбе. Насылал на города страшные песчаные бури. Какой ты красивый! Да, именно красивый, и уж прости меня за такое панибратство….

Девушка даже не успела посмотреть, что именно это была за книга, так быстро Аида закрыла и спрятала её. И именно то, что она быстро спрятала за спину этот пестрый том каким-то виноватым детским движением, напугало Яську в прямом смысле слова.

— Ты что смотришь? — попыталась девушка спросить, как ни в чем не бывало, а Аида ответила все так же странно и задумчиво:

— Значение может быть в том, что человек должен всегда спокойно относиться к своей темной стороне….

— Какое значение? — даже немного испугавшись, неугомонная Яська не могла совладать со своим любопытством.

— А ты сможешь всегда оставаться на пути просветления? — все так же странно спросила её Аида, но тут же встряхнула головой, и даже как-то рассержено произнесла:

— Никакое. Глупости, не обращай внимания.

А вчера Яська спросила её, будут ли они ставить ли тесто на пироги. Аиду, затаившуюся в углу на кресле после работы, этот простой вопрос привел в ступор. Она тягуче, словно будущее тесто, протянула какое-то гулкое «Ну-у-у», и тут же тихонько забормотала, словно обрадовавшись внезапному озарению:

— Тесто, тесто, будет нам невеста…. Не эта, а та, что скоро представится….

Гулким, каким-то чужим голосом. Правда, тут же опомнилась, глаза приобрели привычную ясность, а голос — колокольный звон, вызывающий у мужчин бабочек в животе:

— Ясь, давай перенесем пироги, ладно? Я что-то устала сегодня. Честно, сверх всякой меры устала. А ты сходи за хлебом и молоком, поужинаем ими. Стройнее будем, верно?

И засмеялась, тихо и беспомощно. Яська согласилась и успокоилась, хотя эти небольшие, но все учащающиеся странности Аиды накапливались в ней, грозя перейти в настоящую большую тревогу.

В общем, мир маленького курортного городка, всегда бывший для Яськи оплотом уюта и спокойствия в этом бешеном мире, на глазах становился непонятным и пугающим. Единственная, на кого она могла опереться, сохраняя трезвость мысли, оставалась хоть и малознакомая, но производящая впечатление человека реального и основательного Алина. Тем более, Яська вспомнила, что девушка старательно переписала с визиток в свою записную книжку имеющиеся у них контакты участников этой сумасшедшей истории.

Хоть Яська и боялась идти в то место, где она могла наверняка застать эксперта (а это был, без всякого сомнения, морг), помучившись несколько дней в каком-то безлюдном вакууме, который наполнялся отдаленными мертвецами, она все-таки решилась и собралась. На всякий случай, предварительно в очередной раз набрав номер Ларика, и в очередной же раз не получив никакого ответа.

— Ну, и ладно. — Сказала Яська сама себе. — Подумаешь, какой….

Тем не менее, она с надеждой косилась на дом Ларика, закрывая калитку. Там все было, как прежде — обижено, глухо и равнодушно. Из переулка вынырнул Гера с большим пакетом. Сквозь плотный целлофан просвечивалась упаковка корма для собак. Яська радостно замахала Гере руками и закричала. Поздно заметивший её парень хотел было развернуться обратно, но вовремя понял, что это уже будет что-то выходящее не только за рамки приличия, но и вообще за всякие рамки. Поэтому он остановился и обреченно смотрел на стремительно приближающуюся к нему девушку. Справедливости ради стоит сказать, что он даже пытался дружелюбно улыбнуться. Но пакет прятал за спину.

«Да чего они все от меня в последнее время что-то прячут?», — подумала Яська, а вслух сказала:

— Привет, Гера! Как поживаешь?

Гера буркнул что-то не очень разборчивое, но, очевидно, означающее, что поживает он не так, чтобы уж очень плохо. Яська прикоснулась к нему рукой, стараясь вложить в этот жест, как можно больше доверительности:

— Гер, ты с Лариком общаешься?

Гера подумал:

— Вообще-то, да. Но сейчас — не очень.

— А вчера? Вот вчера ты его видел?

— Вчера — нет.

— А сегодня ты его увидишь?

Гера задумался.

— Не знаю. Я, правда, не знаю, Ясь….

— Он не хочет со мной разговаривать. Совсем. А у меня для него очень важные новости, — пожаловалась девушка. И добавила для убедительности:

— Фатальные.

Гера посмотрел на неё с тревогой:

— Что, ещё кто-то из его клиентов окочурился?

Яську в очередной раз покоробила Герина способность выражать мысли, но сейчас он был ей очень нужен, поэтому она проглотила уже готовящиеся на выход замечания.

— Ты прав.

И она рассказала ему про человека, который погиб от аллергического шока. Гера покачал головой:

— Вот же, блин…. Но как Ларик-то с этим связан? Я все равно не понимаю, хоть убей.

— Я думаю, что-то было в тату-чернилах. Может, партия какая-то бракованная, а может….

— Яська, не дури. Они же не от отравления погибли, — на удивление рассудительно сказал Гера.

— А чего тогда Ларик ведет себя как-то…. Странно себя ведет.

— Хорошенькие дела… Ты ещё спрашиваешь. Близкая подруга подозревает, что он маньяк-отравитель, как он себя должен вести?

— Да не подозреваю я его. Просто разобраться хочу.

— Ну, ну. Бог в помощь, — сказал Гера, и сделал движение в сторону, явно выражая намерение распрощаться. Но Яська опять преградила ему путь.

— Теперь о тебе, Гера…

— А что обо мне? — парень опустил глаза, и сделал ещё одну попытку сбежать.

— Ты чего от всех прячешься?

— Не прячусь я. Не прячусь, — Гера начал уже раздражаться.

Яська топнула ногой, и её глаза уже не на шутку полоснули парня молнией. Она была полна решимости — узнать правду или убить Геру на месте. Он тоскливо повертел головой по сторонам, но ничего и никого, дающего спасение, не наблюдалось. Улица была пустынна. И даже неприлично и непривычно тиха. Как-то разом исчезли все звуки,

— Колись, Гера! — Яська совсем уже не шутила. — Ты как-то связан с этой историей?

— Ты чего? — Гера был поражен в самое сердце. — С какой историей? Чего это я с чем-то связан?

— Зачем тебе собачий корм? — Яська попыталась пнуть пакет, который Гера все это время старательно прятал за спину. Её прорвало, и она собиралась немедленно прояснить хотя бы часть обстоятельств. — Все знают, что твоя бабка терпеть не может собак! У вас нет собаки.

— Есть… теперь, — виновато потупился Гера. — Ты только пообещай, что никому не скажешь. Обещай!

— Ладно. Не скажу. Так что ты собираешься делать с пакетом? Кому ты его хочешь скормить?

— Я, Яська, нашел Тумбу. Он нормальный совсем, только болеет. Но ему уже гораздо лучше.

Яська шумно выдохнула все разочарование, постигшее её.

— Гера, ты дурак?

— Нет. — Твердо сообщил ей парень. — Я не дурак. И Тумба не сумасшедший. Его кто-то отравил. А я его вылечил. И в обиду теперь никому не дам. Так что делай, что хочешь, сообщай, кому хочешь, но твоя санитарная служба зачистки сначала убьет меня, а только потом — его.

— Боже, боже! — только и смогла произнести Яська, пораженная воинственным видом Геры. — Ладно, ладно. Ох, ты какой — спина впалая, грудь колесом! Бетмен, блин. О, нет, Энс Вентура!

Так как загадка Геры очень просто объяснилась, девушка потеряла к нему интерес. Она тут же вспомнила, что её ждет Алина.

— В общем, ты, Гера, хоть и не дурак, а все же будь осторожнее. Нам только тебя бешенного не хватало.

Она развернулась и быстрым шагом отправилась дальше по своим очень важным делам, не расслышав, что ей пробурчал в спину Гера. Впрочем, можно было логически догадаться, что его короткая и не очень внятная речь сводилась к презрению трусов, предающих друзей. Как-то, приблизительно, так.

Только Яська распростилась с Герой, позвонила мама. Девушка не любила разговаривать по телефону на бегу, но мамин звонок был очень кстати, так как у Яськи давно назрел вопрос. Ей нужен был совет мамы, как профессионала.

— Все в порядке у меня, мам, я по улице просто бегу, вот и запыхалась, — протараторила Яська. — Ты мне лучше вот что скажи: может ли какое-либо вещество проникнуть в кожу через чернила для тату? Ну, да, при татуировке?

Мама не понимала, чего Яська от неё хочет.

— Ну, вот можно какой-нибудь яд растворить в чернилах для тату, а потом его ввести человеку через кожу?

— Ясь, — мама стала терять терпение, — ты спроси у Аиды лучше.

— А она чего может знать?

— Так мы же вместе учились. Она была подающим надежды ученым, потом в лаборатории одной, как ты говоришь супер-пупер, работала. Аида — химик от бога, я-то просто производственник.

— Аида была ученым? — Яська офонарела.

— Да, и очень перспективным. Это потом, когда….

Связь прервалась, и Яська с сожалением констатировала, что у неё на телефоне закончились деньги. Она ругнула себя, что так и не удосужилась купить местную симку, и опять попалась на роуминге так не вовремя, но, решив перезвонить маме вечером, тут же забыла об этом.

Глава двенадцатая. Все какие-то более странные, чем обычно

Гера искал Тумбу. Он знал, что милиция пыталась выследить пса, но не нашла. Гера был рад этому обстоятельству. Потому что при любом раскладе чувствовал себя предателем. Напуганный Яськиными прогнозами, он сдал своего старинного друга. Пришел в отделение и написал заявление. И подпись свою поставил, старательно выписывая каждую закорючку. Прямо сказать, он поставил Тумбу прямо под пули. В голове у Геры крутилась страшная картина: Тумба, распятый на грязной серой стене под дулами автоматов. «Взвод, готовсь! Пли!». И мохнатое ушастое тело конвульсивно дергается под пулями и медленно оседает на землю.

Душа Геры разрывалась и от своего предательства, и от непереносимости после этого жить дальше, и от жалости к мохнатому другу.

И ещё немного от обиды. Почему Тумба так поступил с ним? Почему накинулся, словно дикий зверь на Геру, который всегда угощал его пончиками, оставшимися после трудового дня? Он чесал ему колтуны за ушами, разговаривал с ним бесконечными южными вечерами, особенно долгими, когда поговорить не с кем, доверял псу самые сокровенные свои тайны…

Гера передвигался по знакомым улицам странными зигзагами. Он заглядывал во все места, где любил валяться Тумба, парень всегда находил пса на каком-нибудь из них. И Тумба всегда, абсолютно всегда был рад видеть его. По крайней мере, он начинал усиленно вилять хвостом и высовывал свой розовый язык так далеко, что, казалось, он вот-вот начнет лизать парню лицо. До этого, правда, никогда дело не доходило, Гера, конечно, никогда не допускал этого, но ведь намерения-то у мохнатого друга явно были. Что, несомненно, говорило о том, что чувства, по крайней мере, были взаимны.

Парень заглянул в дыру под бетонным забором у дома Людмилы Степановны, на источник под тремя березами, в дыру между гаражом и забором у Михаила Сергеевича. Везде было пустынно.

Он было совсем уже отчаялся. Но, возвращаясь домой, у самой своей калитки услышал тихий то ли плач, то ли стон. Гера насторожился, зашел во двор и тут увидел Тумбу. Вернее, печальное создание, которое осталось от жизнерадостного пса.

Тумба лежал под крыльцом на самом солнцепеке, очевидно, уже не имея сил отползти чуть дальше в тень раскидистых кустов, что находились буквально в нескольких шагах от него. Шерсть, обычно задорно и непринужденно свалявшаяся, но не терявшая блеска и даже некоторого определенного собачьего лоска, сейчас выглядела потрепанным драным половиком. В ней не было и намека на живой свет пусть чумазой, но независимой собаки. Даже за несколько шагов Гера увидел, что уши и глаза у Тумбы гноятся, а нос сухой и горячий, что, как всем известно, выражает состояние очень неудовлетворительного собачьего здоровья.

Гера, конечно, очень обрадовался, с одной стороны, но с другой, испугался столь плачевного состояния пса, а с третьей стороны вообще, помня свою последнюю встречу с четвероногим другом, как-то опасался подходить близко. В этот момент его нерешительности Тумба приподнял больную голову, чуть шевельнул хвостом и попытался встать. Это движение, выражавшее последнюю степень собачьей преданности, настолько растрогало Геру, что столь необходимое в нашем жестоком мире чувство самосохранения оставило его, и парень кинулся к мохнатому поникшему комку.

Он осторожно гладил его, смотрел в виновато-испуганные круглые глаза, а Тумба только тоненько повизгивал и всем своим видом выражал глубокое сожаление о случившемся.

— Что произошло с тобой, Тумба? — со слезами на глазах спрашивал Гера его тихо, но тот только скулил, повизгивал и сожалел.

Гера задумался. Он не может вызвать ветеринара. Потому что он сам написал заявление, и все профильные службы города знают приметы бешеного пса, блуждающего по окрестностям. Разве он может теперь пойти и сказать: «А, я ошибся, это был совершенно другой пес»? Или «Мне показалось, и это я сам себе порвал штанину и прокусил ногу»? Нет, он не может объяснить это происшествие, не вплетая туда Тумбу. Значит, в первую очередь, пса нужно спрятать. А потом уже, если ему удастся поставить Тумбу на ноги, он разберется со всем остальным. Пусть даже он будет выглядеть идиотом в глазах окружающих. С этими мыслями Гера не без труда приподнял обессилевшее тело пса и с трудом, но потащил его в дом. В свою комнату, пока бабка не вернулась с базара и не устроила истерику по поводу нахождения в доме не просто посторонних, а посторонних четвероногих, хвостатых и, что самое ужасное, явно больных.

При этом Гера про себя пытался перевалить свою предательскую вину на Яську, которая и надоумила его написать заявление, совершенно при этом не понимая, в какое ужасное положение она поставила его, Германа.

* * *

Яська отключилась от абонента ни жива, ни мертва. Телефон ещё одного клиента опять взял посторонний человек, и он сказал, что владелец мобильника умер полчаса назад. Опоздавшая из-за пробки Скорая констатировала смерть от аллергической реакции. «Видимо, оса», — так сказал грустный пожилой врач. Больше ответивший на звонок ничего не знал. Очевидно, он надеялся, что звонит кто-то близкий, и он сможет теперь возложить ответственность за случайного попутчика, с которым он не в добрый час заговорил в автомобильной пробке, на кого-то другого.

Яська подумала, что у неё осталось ещё два клиента Ларика, которые делали у него татуировку в тот день. Нужно было связаться с ними немедленно, но даже если она застанет их ещё живыми (а теперь она была твердо уверена в обратном), что она им может сказать?

Они предупредили Карена, но даже тщательное обследование здоровья не могло бы спасти его от глупого и до обидного нелепого камня, брошенного пятилетним мальчиком ему в голову. Это было невероятно противное чувство: практически у тебя на глазах погибают люди, а ты ничего не можешь сделать. У тебя есть какая-то внутренняя уверенность непонятно в чем, и это все, что у тебя есть. Посоветовать последним клиентам закрыться дома и не выходить на улицу? Но, судя по словам брата Евы, она так и погибла — дома, на кухне, плотно закрывшись на ключ.

И ещё. Молодая женщина, которую Карен назвал Марой, своих координат не оставила совсем, а визитка последнего известного клиента осталась у Ларика. Они разделили звонки, перед тем как поссорились. Как взять у друга эти координаты, Яська не понимала. Сегодня утром, когда она шла в магазин за хлебом, он, открывая свою калитку, увидел её, и демонстративно показывая, что не хочет с Яськой иметь никакого дела, заскочил поспешно обратно в свой двор. И так и ждал, пока она не дойдет до поворота, не скроется из глаз. Сидел там, за забором.

Яська поморщилась от подобного глупого мальчишества, но если Ларик имел целью досадить ей этой выходкой, то он своего явно добился. Девушка была раздосадована. Она ещё надеялась достучаться до друга, чтобы он понял, что вокруг него происходят какие-то странные события, а не прятал от них голову в песок, как страус. При таком положении дел надежда на это вообще сходила к нулю. Как она вообще сможет поговорить с ним, если он так демонстративно избегает с ней любой встречи?

Гера тоже ходил какой-то странный в последнее время. Задумчивость никогда не была в арсенале его качеств, но сейчас парень был погружен в себя настолько, что все попытки Яськи призвать его в союзники против отвергающего действительность Ларика терпели полный провал. То, что он старательно уклонялся от вопросов про Тумбу, которого, кажется, с тех пор так никто и не видел, ещё можно было объяснить, имея в виду привязанность, которую Гера испытывал к ничейному псу. Но чем объяснить его явное нежелание уделить ей вообще хоть немного своего драгоценного времени?

И ещё. Плюс ко всему, странной была в эти дни и Аида. Если закидоны мальчишек Яська ещё могла отнести на счет их природной дурости, то тетка, всегда бывшая для неё эталоном мудрости и спокойствия, волновала в последнее время Яську просто до дрожи в коленках. В ответ на самые обычные фразы она замирала на несколько секунд, словно внезапно вынутая из воды рыбка, потом отвечала что-то странное. И совершенно непонятное.

Один раз она застала Аиду за внимательным и каким-то отстраненным от сущего мира разглядыванием картинок в большой детской книге.

— В каждом негативе, — четко, словно перебирая что-то в уме, приговаривала Аида, склонившись над картинкой, — есть позитив. Минус на плюс, будет минус, а он был к тому же…. О, да! Бог аптекарей, маэстро ядов. Он не давал людям и богам разнежиться, потерять вкус к жизни и к борьбе. Насылал на города страшные песчаные бури. Какой ты красивый! Да, именно красивый, и уж прости меня за такое панибратство….

Девушка даже не успела посмотреть, что именно это была за книга, так быстро Аида закрыла и спрятала её. И именно то, что она быстро спрятала за спину этот пестрый том каким-то виноватым детским движением, напугало Яську в прямом смысле слова.

— Ты что смотришь? — попыталась девушка спросить, как ни в чем не бывало, а Аида ответила все так же странно и задумчиво:

— Значение может быть в том, что человек должен всегда спокойно относиться к своей темной стороне….

— Какое значение? — даже немного испугавшись, неугомонная Яська не могла совладать со своим любопытством.

— А ты сможешь всегда оставаться на пути просветления? — все так же странно спросила её Аида, но тут же встряхнула головой, и даже как-то рассержено произнесла:

— Никакое. Глупости, не обращай внимания.

А вчера Яська спросила её, будут ли они ставить ли тесто на пироги. Аиду, затаившуюся в углу на кресле после работы, этот простой вопрос привел в ступор. Она тягуче, словно будущее тесто, протянула какое-то гулкое «Ну-у-у», и тут же тихонько забормотала, словно обрадовавшись внезапному озарению:

— Тесто, тесто, будет нам невеста…. Не эта, а та, что скоро представится….

Гулким, каким-то чужим голосом. Правда, тут же опомнилась, глаза приобрели привычную ясность, а голос — колокольный звон, вызывающий у мужчин бабочек в животе:

— Ясь, давай перенесем пироги, ладно? Я что-то устала сегодня. Честно, сверх всякой меры устала. А ты сходи за хлебом и молоком, поужинаем ими. Стройнее будем, верно?

И засмеялась, тихо и беспомощно. Яська согласилась и успокоилась, хотя эти небольшие, но все учащающиеся странности Аиды накапливались в ней, грозя перейти в настоящую большую тревогу.

В общем, мир маленького курортного городка, всегда бывший для Яськи оплотом уюта и спокойствия в этом бешеном мире, на глазах становился непонятным и пугающим. Единственная, на кого она могла опереться, сохраняя трезвость мысли, оставалась хоть и малознакомая, но производящая впечатление человека реального и основательного Алина. Тем более, Яська вспомнила, что девушка старательно переписала с визиток в свою записную книжку имеющиеся у них контакты участников этой сумасшедшей истории.

Хоть Яська и боялась идти в то место, где она могла наверняка застать эксперта (а это был, без всякого сомнения, морг), помучившись несколько дней в каком-то безлюдном вакууме, который наполнялся отдаленными мертвецами, она все-таки решилась и собралась. На всякий случай, предварительно в очередной раз набрав номер Ларика, и в очередной же раз не получив никакого ответа.

— Ну, и ладно. — Сказала Яська сама себе. — Подумаешь, какой….

Тем не менее, она с надеждой косилась на дом Ларика, закрывая калитку. Там все было, как прежде — обижено, глухо и равнодушно. Из переулка вынырнул Гера с большим пакетом. Сквозь плотный целлофан просвечивалась упаковка корма для собак. Яська радостно замахала Гере руками и закричала. Поздно заметивший её парень хотел было развернуться обратно, но вовремя понял, что это уже будет что-то выходящее не только за рамки приличия, но и вообще за всякие рамки. Поэтому он остановился и обреченно смотрел на стремительно приближающуюся к нему девушку. Справедливости ради стоит сказать, что он даже пытался дружелюбно улыбнуться. Но пакет прятал за спину.

«Да чего они все от меня в последнее время что-то прячут?», — подумала Яська, а вслух сказала:

— Привет, Гера! Как поживаешь?

Гера буркнул что-то не очень разборчивое, но, очевидно, означающее, что поживает он не так, чтобы уж очень плохо. Яська прикоснулась к нему рукой, стараясь вложить в этот жест, как можно больше доверительности:

— Гер, ты с Лариком общаешься?

Гера подумал:

— Вообще-то, да. Но сейчас — не очень.

— А вчера? Вот вчера ты его видел?

— Вчера — нет.

— А сегодня ты его увидишь?

Гера задумался.

— Не знаю. Я, правда, не знаю, Ясь….

— Он не хочет со мной разговаривать. Совсем. А у меня для него очень важные новости, — пожаловалась девушка. И добавила для убедительности:

— Фатальные.

Гера посмотрел на неё с тревогой:

— Что, ещё кто-то из его клиентов окочурился?

Яську в очередной раз покоробила Герина способность выражать мысли, но сейчас он был ей очень нужен, поэтому она проглотила уже готовящиеся на выход замечания.

— Ты прав.

И она рассказала ему про человека, который погиб от аллергического шока. Гера покачал головой:

— Вот же, блин…. Но как Ларик-то с этим связан? Я все равно не понимаю, хоть убей.

— Я думаю, что-то было в тату-чернилах. Может, партия какая-то бракованная, а может….

— Яська, не дури. Они же не от отравления погибли, — на удивление рассудительно сказал Гера.

— А чего тогда Ларик ведет себя как-то…. Странно себя ведет.

— Хорошенькие дела… Ты ещё спрашиваешь. Близкая подруга подозревает, что он маньяк-отравитель, как он себя должен вести?

— Да не подозреваю я его. Просто разобраться хочу.

— Ну, ну. Бог в помощь, — сказал Гера, и сделал движение в сторону, явно выражая намерение распрощаться. Но Яська опять преградила ему путь.

— Теперь о тебе, Гера…

— А что обо мне? — парень опустил глаза, и сделал ещё одну попытку сбежать.

— Ты чего от всех прячешься?

— Не прячусь я. Не прячусь, — Гера начал уже раздражаться.

Яська топнула ногой, и её глаза уже не на шутку полоснули парня молнией. Она была полна решимости — узнать правду или убить Геру на месте. Он тоскливо повертел головой по сторонам, но ничего и никого, дающего спасение, не наблюдалось. Улица была пустынна. И даже неприлично и непривычно тиха. Как-то разом исчезли все звуки,

— Колись, Гера! — Яська совсем уже не шутила. — Ты как-то связан с этой историей?

— Ты чего? — Гера был поражен в самое сердце. — С какой историей? Чего это я с чем-то связан?

— Зачем тебе собачий корм? — Яська попыталась пнуть пакет, который Гера все это время старательно прятал за спину. Её прорвало, и она собиралась немедленно прояснить хотя бы часть обстоятельств. — Все знают, что твоя бабка терпеть не может собак! У вас нет собаки.

— Есть… теперь, — виновато потупился Гера. — Ты только пообещай, что никому не скажешь. Обещай!

— Ладно. Не скажу. Так что ты собираешься делать с пакетом? Кому ты его хочешь скормить?

— Я, Яська, нашел Тумбу. Он нормальный совсем, только болеет. Но ему уже гораздо лучше.

Яська шумно выдохнула все разочарование, постигшее её.

— Гера, ты дурак?

— Нет. — Твердо сообщил ей парень. — Я не дурак. И Тумба не сумасшедший. Его кто-то отравил. А я его вылечил. И в обиду теперь никому не дам. Так что делай, что хочешь, сообщай, кому хочешь, но твоя санитарная служба зачистки сначала убьет меня, а только потом — его.

— Боже, боже! — только и смогла произнести Яська, пораженная воинственным видом Геры. — Ладно, ладно. Ох, ты какой — спина впалая, грудь колесом! Бетмен, блин. О, нет, Энс Вентура!

Так как загадка Геры очень просто объяснилась, девушка потеряла к нему интерес. Она тут же вспомнила, что её ждет Алина.

— В общем, ты, Гера, хоть и не дурак, а все же будь осторожнее. Нам только тебя бешенного не хватало.

Она развернулась и быстрым шагом отправилась дальше по своим очень важным делам, не расслышав, что ей пробурчал в спину Гера. Впрочем, можно было логически догадаться, что его короткая и не очень внятная речь сводилась к презрению трусов, предающих друзей. Как-то, приблизительно, так.

Только Яська распростилась с Герой, позвонила мама. Девушка не любила разговаривать по телефону на бегу, но мамин звонок был очень кстати, так как у Яськи давно назрел вопрос. Ей нужен был совет мамы, как профессионала.

— Все в порядке у меня, мам, я по улице просто бегу, вот и запыхалась, — протараторила Яська. — Ты мне лучше вот что скажи: может ли какое-либо вещество проникнуть в кожу через чернила для тату? Ну, да, при татуировке?

Мама не понимала, чего Яська от неё хочет.

— Ну, вот можно какой-нибудь яд растворить в чернилах для тату, а потом его ввести человеку через кожу?

— Ясь, — мама стала терять терпение, — ты спроси у Аиды лучше.

— А она чего может знать?

— Так мы же вместе учились. Она была подающим надежды ученым, потом в лаборатории одной, как ты говоришь супер-пупер, работала. Аида — химик от бога, я-то просто производственник.

— Аида была ученым? — Яська офонарела.

— Да, и очень перспективным. Это потом, когда….

Связь прервалась, и Яська с сожалением констатировала, что у неё на телефоне закончились деньги. Она ругнула себя, что так и не удосужилась купить местную симку, и опять попалась на роуминге так не вовремя, но, решив перезвонить маме вечером, тут же забыла об этом.

Глава тринадцатая. Немного искренней любви в этом равнодушном мире

Что-то саднящее и непривычное осталось в ней после разговора, какая-то фраза беспокоила её, не давала покоя. Но Яська бежала на встречу с Алиной, и это обстоятельство заслонило для неё все остальные новости, которые она уже успела узнать сегодня.

На её счастье Алина не стала пытать встречей в морге, а предложила поговорить в кафе на улице за углом. Яська с удивлением заметила, что кафешка была точь-в-точь такой, как она представляла себе, когда на секунду ей захотелось дружить с Алиной. И даже были эти самые граммофончики, которые она опять забыла, как называются, обвивающие летнюю веранду с ажурными столиками. За тем исключением, что они не щебетали беззаботно о девичьих приятных делах, а склоняясь друг к другу через столик тихо вели беседу о странных смертях. В частности, Яська сразу же, не дожидаясь, пока принесут кофе с пирожными, которые они заказали, рассказала Алине о своем последнем звонке.

Алина кивнула.

— Знаю. Я тоже…. Не успела.

— А остальные?

— Ясь, я не буду тебе все докладывать, ладно? Не имею права.

— Скажи хоть, они живы?

— Да. — Ответила эксперт.

— И что? Их же нужно как-то предостеречь, что ли?

— Я не должна тебе этого говорить, — строго сказала Алина, и Яська поникла.

— Но я скажу, — продолжила эксперт. Её визави сначала даже не поверила своему счастью

— В общем, в крови у покойного диетолога обнаружены остатки «ангельской пыли».

— Что? — Яська вытаращила глаза, хотя, честно говоря, ожидала нечто подобное.

— Препарат, называемый «ангельской пылью», — тут Алина включила диктофон, и из динамика раздался её же собственный голос, начитывающий текст из какого-то учебника, — белый, зернистый порошок, содержащий от пятидесяти до ста процентов наркотика. Вызывает острый психоз — экстренное психиатрическое состояние с высоким риском самоубийств или насильственных преступлений. Принимающий препарат видит галлюцинации, которые заключаются в аномальном искажении образов, что часто приводит к паническим реакциям. Смерть наступает во время психотического бреда от гипертензии, гипотензии, гипотермии, судорог и травм.

— Я знала, — прошептала Яська, и глаза её все ещё оставались непривычно круглыми от того, что она вот-вот познает тайну, мучавшую её уже несколько дней.

— Но мы не знаем наверняка, — добавила задумчиво Алина. — Может, он принимал наркотики сам по себе. Ну, или накануне или именно в этот день принял.

— Нужно проверить всех остальных, — торопливо прошептала Яська, потянувшись к Алине над кофейным столиком.

Алина посмотрела на неё с нескрываемым снисхождением:

— Ты одна такая умная, да? Какие у меня основания? Впрочем, на наше счастье у меня в городе, где проживала Ева Самович, оказался знакомый коллега. Я попросила его по старой дружбе сделать анализ сыворотки. И….

— У неё тоже?

Алина кивнула. Яська наконец-то сузила глаза до нормального размера. А то у неё уже от напряжения заболели какие-то там окологлазные мышцы. Ну, те, которые все это время придерживали её глаза, вылезающие из орбит.

— Так вот же, вот, — прошептала опять она. — Только я все равно не понимаю…. Как Ларик? Почему?

Алина пожала плечами.

— Больше я ничего тебе не могу сказать. Ребята из отдела и так очень на меня сердятся.

— Почему? — Наивно спросила Яська. — Ты же ищешь истину. В смысле, мы. Мы ищем истину.

Для большей убедительности она ткнула пальцем себе в грудь.

— Ну, лишняя работа. Так бы закрыли дела, и все. Их, скорее всего, действительно закроют. За отсутствие состава преступления.

Алина секунду подумала и пожаловалась Яське:

— Издеваются надо мной. Кричат: «Алина, маньяки-татуировки разгуливают по городу!».

— Зачем? — Удивилась Яська. — Зачем они так кричат?

— Мстят за то, что мне больше всех надо.

Алина с удовольствием откусила большой кусок шоколадного пирожного. На ярко накрашенный рот тут же налипла маленькая крошка, Алина смахнула её острым языком. Яська все это время заворожено смотревшая ей в рот, непроизвольно провела языком по пересохшим от волнения губам.

— Или просто развлекаются, — добавила Алина, сделав большой глоток уже остывающего кофе.

Яська все равно не поняла, зачем коллеги так изводят Алину, но другая, более важная мысль поразила её.

— Я знаю! — Яську осенило. — Кто-то хочет подставить Ларика.

— Зачем? — Алина удивилась. — Он кому-то настолько перешел дорогу, что его решили убрать таким очень нелегким и смутным способом? Конкуренты-татуировщики?

Она засмеялась.

— Банда татуировщиков….

Яська поняла, но не приняла шутку.

— Алин, — она задумалась. — Мне мама рассказывала, что была такая банда когда-то. Игроки в карты. Играли на место в кинотеатре. Проигравший должен был убить человека, взявшего билет на это кресло. Такое вот «клейменое» кресло. Может, и здесь что-то подобное? Ну, не прямо такое, а в плане клейма. Татуировка, как метка. И Ларика, вне его ведома, как-то используют?

— Версия интересная, — Алина сделала паузу, доедая пирожное, Яське же кусок в горло не лез. — Но лишенная всякого смысла и основания. Пока нет ответа на вопрос «зачем», все твои доморощенные догадки лишены смысла. Прости, подруга, но вынуждена тебя попросить, пока не лезть в эту неразбериху. О кей? И мое дело — только выяснить истинную причину смерти. А не искать убийцу. Этим занимаются другие люди.

— Как так? — Яська удивилась, потому что Алина ей казалась всесильной. Ну, типа, все в панике и обмороке, а тут приходит Алина вся в белом с ярко накрашенным ртом и все становится на свои места.

— А вот так. Меня интересует на данный момент только состав чернил, которыми Илларион пользовался в тот день. Сегодня я получу данные по Еве Самович и это, вкупе с имеющимися у меня данными по диетологу, даст мне орден на изъятие чернил у Иллариона.

— Зачем так сложно? Изъятие какое-то… — расстроилась Яська.

— А затем, что твой друг-татуировщик может и не захотеть добровольно отдавать чернила на экспертизу. И не захочет, верно?

Яська вспомнила, что в последнюю встречу Ларик был вне себя, и подумала, что сейчас, пожалуй, он и не захочет. Добровольно. Она кивнула.

— Так что, Ясмина Девятова, студентка в академическом отпуске, сиди пока, пожалуйста, тихо. Вот, покупайся в море сходи, позагорай….

Алина встала, давая понять, что аудиенция закончена. Яська вздохнула и вдруг произнесла:

— А ты что вечером делаешь? Давай, сходим куда-нибудь.

Тут же поняла, что фраза прозвучала как-то странно, словно она приглашала Алину на свидание, торопливо добавила:

— Может, по магазинам прошвырнемся? Мне нужно краску для волос подобрать, а то мне надоело, что все Мальвиной дразнят. И ещё, может, у тебя есть знакомый хороший парикмахер?

Она вздохнула ещё раз и умоляюще посмотрела на Алину:

— Честно говоря, мне так не хватает подруги….

* * *

— Ну, чего ты от меня хочешь, в конце концов?

Аида, лениво потянувшись всем своим все ещё прекрасным и гибким телом, вдруг резко соскочила с кровати. Прошлась босыми ногами по прохладным плиткам ламинатного пола, накинула халатик. Она напоминала кошку — мягкую, податливую и совершенно независимую одновременно. Тихим взглядом уставилась в окно, вся уже отдалившаяся, ушедшая в какой — то свой внутренний мир, в который никому не было входа. А ей — выхода. Закрылась в нем, своем внутреннем мире. Словно не было ещё несколько минут назад этого накала страсти, этого невероятного слияния двух совершенно отдельных людей в одно восхитительное целое и неделимое. Любимая. Недосягаемая. И, наверное, поэтому неутолимо желанная.

— Чего ты хочешь, Артур? — повторила она, не поворачиваясь, словно там, за оконным стеклом в знакомом до мельчайшей черточки пейзаже может появиться ещё что — то неведомое.

— Ты знаешь. — Артур накинул на себя легкую простынь. При всех стараниях (тщательности в еде и занятий на тренажерах) возрастной животик, наметившись, уже никак никуда не уходил. Это генетическое, все мужчины в их роду грузнели и плыли после сорока. Артур продержался несколько дольше, но с генетикой спорить был бессилен.

— Хочу тебя, — сказал он твердо, любуясь очертаниями фигуры Аиды, угадывающимися под халатиком. И вздрогнул. В нем снова просыпалось желание. Эта невероятная женщина будила в нем чувства, о которых он даже не подозревал.

— Я только что была твоей, — мягко, но непреклонно ответила она. — Все, что ты хотел.

— Не так. — Любовник заводил этот разговор уже давно не в первый раз, оба они знали, что он ничем не закончится, но опять и опять продолжали эту бессмысленную беседу. — Только моей. Всегда.

— Ты хочешь жить со мной вместе, я знаю. Но тебе это не понравится. Это я тоже знаю. К чему это нам? Мы взрослые люди. Ещё совсем немного и мы станем людьми старыми.

Аида подошла к большому, мягкому и грузному креслу, где аккуратно была сложена её одежда и начала одеваться. Как всегда у Артура защемило сердце от мысли, что она уйдет.

— Аида! — фразы звучали горько. — Ты вертишь мной как хочешь! Просишь так, словно отдаешь приказы. Я иду у тебя на поводу, как мальчишка, слепо бросаюсь выполнять все твои желания. Заметь, желания странные….

Аида остановилась с юбкой в руках, она успела одеть только нижнее белье и светилась золотом на фоне белого кружева. Смотрела на него молча, вопросительно, словно подталкивая к продолжению монолога. Он опять и опять не мог выдержать этот взгляд, насупился, уставился в кремовую пену постели.

— Я понимаю, если бы тебе захотелось клубники со сливками в феврале, или бриллиантовые серьги, или поездку в Европу. Но ты же не разрешаешь делать тебе никакие подарки. Даже ремонт в доме….

Артура захлестнула вдруг обида.

— Ты не разрешаешь заботиться о тебе, а вместе с тем….

Он прервался на полуслове, понимая, что выглядит жалко, выдвигая эти сопливые претензии. Артур был мужчиной при власти, он знал, как должен звучать его голос, но с Аидой никогда не мог настоять на своем. Это было просто наваждение какое-то, и длилось оно уже далеко не первый год.

Она же неторопливо и грациозно скользнула в юбку, повертелась немного, чтобы шов встал на место. Только затем произнесла:

— Я прошу у тебя чего-то совершенно невозможного?

— Ладно. Ладно. Я заставил отдел кадров выслать приглашения на работу совершенно не нужным мне специалистам, зачем-то оплатил им билеты на поезд. Как ты хотела, места были рядом, в одном купе.

Аида прищурилась:

— Билеты оплатила я.

— Да, но каких трудов мне стоило провести твой платеж через бухгалтерию! И я бы оплатил эти чертовы билеты из своего кармана, если бы ты хоть что — то объяснила. В придачу один из этих твоих протеже, единственный, которого я действительно взял на работу, как — то очень странно умер.

— Хорошо.

Полуодетая Аида подошла к нему, села край кровати. От запаха её кожи у Артура опять начала кружиться голова.

— Хорошо. Скажу тебе, что это дети моих старинных друзей, и я захотела сделать им приятный сюрприз — несколько дней на море в разгар знойного лета. Безвозмездно, то есть инкогнито. Такой ответ тебя устроит?

— Зачем такой сложный путь? Взяла бы им путевки. В наш санаторий. За полцены, и ту я бы мог компенсировать. Ты же знаешь, что я для тебя — все, что угодно. Даже такие странные желания.

— Нет.

Аида отрицательно покачала головой.

— Нет, путевки не надо было. Поверь, все получилось именно так, как я хотела. Сюрприз вполне удался.

Она тихо засмеялась своим колокольчатым смехом, и Артур не смог удержаться, глупо засмеялся вслед за ней.

— Ведьма, — сказал он, лучась безосновательным счастьем и разрываясь от непереносимой нежности, которую он испытывал к этой необычной женщине. Нежность была такая… такая.… на кончиках пальцев и тесно переплеталась с неудержимой животной страстью. В подобные моменты Артуру казалось, что он сходит с ума. Но она, эта головокружительная дикая опытная кошка, вполне могла свести с ума и его, уважаемого солидного директора санатория. С сединой и, несмотря на все старания, плывущим животом. С солидными сбережениями и весом в обществе. К его услугам могли быть самые юные и длинноногие девочки — от пациентов до медперсонала, но только эта сумасшедшая баба в уже довольно увядающем возрасте вызывала в нем чувства, неподвластные человеческому разуму. Словно она, вторгаясь в уже знакомый инстинкт продолжения рода, шла дальше, глубже, длинными тонкими пальцами перебирала все оттенки желания, вдыхала в каждый нюанс свой неповторимый запах, пропитывала им каждую ноту страсти, добиралась своей сущностью до самого истока и обнаруживала за ним ещё одну нескончаемую бездну.

И это состояние — противостояние между ними — длилось, не теряя своей остроты и горькой сладости уже даже не годы, десятилетия.

— Ведьма? — задумалась, затихла Аида. И тихо протянула, — а если старая, выжившая из ума ведьма? Что тогда? Что ты скажешь, о чем будешь просить тогда, мой сходящий со сцены Ромео?

Его в который раз потрясла глубина её голоса, омут фраз. Хотя он знал, что она может иногда говорить так — не словами, а смыслом за гранью реальности. Или за гранью разума? С Аидой всегда было непонятно. Это состояние тоже увлекало и не отпускало даже через несколько часов после её ухода. А она обязательно уходила. Просачивалась сквозь пальцы, не давала схватить, остановить, присвоить. Её всегда не доставало. Чуть — чуть. Артур подумал, что ответить на этот как всегда непонятный вопрос, и выдохнул:

— Я все равно буду любить тебя.

Аида покачала головой.

— Не зарекайся. Может, совсем скоро ты повернешься ко мне на все сто восемьдесят градусов. А именно — от любви к ненависти. От обожания к презрению.

Она наклонилась к нему и быстро, прохладно провела губами по щеке. Затем вскочила и вышла из комнаты. Артур не заметил, что она уже полностью оделась и привела себя в порядок. Шаги были настолько легки, что, даже тщательно прислушавшись, он ничего не мог отразить в ставшем пустым и глухим пространстве тонких стен и длинных коридоров.

С тоской Артур подумал, что ему опять не хватило Аиды. Без неё ему всегда хочется чего — то ещё. В тишине, наполненной тоской по Аиде, резко раздался звонок телефона.

— Артур Борисович! Подрядчики по поводу переделки правого крыла вас ожидают.

Артур посмотрел на время и крякнул от досады. Он опаздывал на важную встречу. Ругнувшись на самого себя за излишние сантименты, он стал торопливо одеваться.

Глава четырнадцатая. Очищение. Круг замыкается

Аида же, выйдя из дома, тоже посмотрела на часы. Только в отличие от Артура, она вовсе не расстроилась, а напротив — улыбнулась, и легкой походкой отправилась по направлению к своему дому.

Неожиданно выражение её лица изменилось, легкость и безмятежность скатились по внезапно прорезавшимся возрастным стокам — от носа, от внешнего края глаз и от уголков губ. Эти три складки, как три реки времени бегут по лицу стареющей женщины, от этих истоков и вниз, туда, куда стекается в конце концов все сущее — к земле. Аида, резко постаревшая, вдруг остановилась как вкопанная среди пустынной улицы, провела рукой по глазам и сказала фразу абсолютно никому, кроме неё самой ничего не говорящую в предлагаемых обстоятельствах.

— Ева и Адам первыми были, — забормотала Аида в пустоту, — Ева упала, Адам вышел. Кто остался? Один Адам. Страх Еву забрал, страх идет за тобой по пятам. «Эни, бэни, рики, таки….»

Затем она, словно очнувшись от сонного морока, оглядела улицу, на которой так никто и не появился, и бодрым, хотя уже и не таким танцующим шагом направилась по направлению к своему дому. Однако до своей калитки не дошла. Если бы её сейчас увидела Яська, то была бы очень удивлена. Потому что Аида уверенно толкнула калитку в палисадник Ларика и с видом человека, которого давно ждут, направилась по направлению к веранде.

Но Яська, которая буквально через минуту после исчезновения Аиды в доме соседа появилась из-за угла, не успела удивиться. Просто потому что ничего не видела.

На самом деле, Яська шла, задумавшись чрезмерно, и могла, честно говоря, не заметить странного поведения Аиды, даже если бы та шмыгнула к Ларику под её носом. Просто тетка никогда не была замечена в дружбе с Лариковой семьей. Собственно говоря, она прямо и открыто недолюбливала маму Яськиного друга. Дружить с Лариком, к её чести, она никогда не запрещала, как никогда не говорила ничего плохого в отношении этой семьи. Но Аиде было достаточно пару раз красноречиво промолчать, пару раз по-особенному посмотреть, чтобы всем, и даже Яське, стало понятно: её мнение в отношении соседей не очень высоко. И захаживать к ним в гости на чашку чая и душевную беседу она никогда не станет. А потом, когда Ларик, оставшийся один одинешенек на белом свете, открыл тату — салон в доме, Аида неоднократно в присутствие Яськи бросала на соседский дом подозрительные взгляды. Но из салона, скрываемого густой кроной садовых деревьев не доносились никакие подозрительные звуки, и окровавленные клиенты не выбегали из Ларикова дома, поэтому с течением времени Аида успокоилась. И обрадовалась даже, что ей не нужно становиться поклепщицей, которая пишет доносы на соседей. Тем более оказалось, что бизнес у Ларика вполне легальный. Ну, может, за некоторыми незначительными исключениями. Но у кого их нет, этих досадных мелких нарушений?

В общем, Аида по отношению к Ларику всегда сохраняла отчужденный нейтралитет. Но, как уже было сказано выше, Яська не успела удивиться странному намерению Аиды посетить салон Ларика, и, кроме того, девушка была настолько погружена в свои мысли, что даже забыла вообще кинуть традиционный взгляд на окна поссорившегося с ней друга. Алина договорилась по телефону со своим мастером, и уже сегодня вечером Яська может сменить надоевший ей кричащий синий цвет волос на что — нибудь более приемлемое. Как — то даже Яська немного волновалась, предвкушая перемены, которые ей предстоят. Она думала еще, наверное, стоит предупредить Аиду, что к ним приглашена Алина в гости сегодня же вечером. Собственно, конечно, не к ним, а к ней, так как девушка тоже была лишь гостьей в этом доме. Да, Яська знала, что Аида не будет иметь ничего против визита порядочной барышни в свой дом, но в связи с некоторыми странностями, которые творились с её теткой в последнее время, она немного сомневалась в правильности своего решения. Почему-то ей очень не хотелось, чтобы Алина встретилась с Аидой. На уровне интуиции она не ждала от этих встреч ничего хорошего. Они были обе-две — Алина и Аида — просто замечательные в Яськином представлении, но совершенно не монтировались друг с другом. Не сочетались. Как….

«Вода и масло», — подумала Яська. Или как селедка с молоком. Можно, конечно, попробовать, но зачем, если результат предсказуем?

И почему её новая подруга, отношениями с которой Ясмина очень дорожила, оказалась настолько неуместной в её окружении? Сначала Алина вызвала своими подколками раздражение Ларика, затем позволила за собой ухаживать, а потом круто дала от ворот поворот Гере, теперь же Яська представления не имела, какая ситуация может возникнуть, если Аида познакомится с экспертом.

С такими вот мыслями девушка зашла в дом. Он оказался пуст и необитаем. Аиды не было ночью, это Яська знала точно, и, судя по всему, с утра тетка тоже ещё не заходила. «И где она опять шляется?», — как-то совсем по-взрослому подумала Яська, и ей тут же стало смешно. Потому что ситуация должна была по всем законам психологии выглядеть наоборот. В смысле, это Яська должна была где-то гулять по ночам, а Аида думать, где она шляется. Но тетка была совсем необычной взрослой. Это Яське было понятно всегда.

Она вздохнула и принялась за дело, которым хотела заняться уже давно. Яська дня два назад вспомнила, как в одном случайно увиденном ей детективном фильме (детективы она не любила, предпочитая триллеры и ужастики, прямые бесхитростные убийства без вмешательства потусторонних сил казались ей неинтересными), следователь рисует схему преступления, включая в неё все новых и новых участников. Яська вытащила из-за большого платяного шкафа кусок старого картона, которым Аида прикрывала цветы на окне от палящих лучей солнца во времена особой жары, и написала на нем фламастером: «Ларик». Потом опустила от этого солнцеликого имени несколько стрелочек, под каждой подписав имена шестерых клиентов мастера. Немного подумав, подписала рядом с Лариком Геру, а в число жертв внесла Тумбу. Как-то внезапно взбесившаяся в эти же дни собака казалась Яське невольной участницей событий. Она вспомнила, как Гера сказал, что Тумбу, похоже, отравили. Если кто-то специально испортил Лариковы чернила для татуажа, он вполне мог испытать получившийся препарат на Тумбе, постоянно тыняющемся около Ларикова двора. Яська пришла в восторг от этой грани своего вдруг открывшегося таланта к дедуктивному мышлению.

Впрочем, на этом она и застряла. Зашедшая к вечеру, как и обещала, Алина застала её угрюмо взирающей на всю ту же картину, не продвинувшуюся ни на знак в течение нескольких последних часов. Новая подруга принесла краску для волос.

— Я думаю, мы можем попробовать покрасить тебя сами, — как-то очень задумчиво сказала Алина. — Все равно уже хуже не будет.

Она скептически оглядела сине-буйную голову Яськи. На схему возможного преступления она и внимания не обратила. Яське стало стыдно тут же от своих попыток, которые все равно ни к чему толковому не привели, и она принялась ногой запихивать картонку под кровать, делая вид, что изо всех сил внимает тому, что ей сейчас скажет медэксперт. Алина, все ещё вертя тюбик с краской в руках, словно тут же забыла о нем.

— Слушай, — она словно усилием воли прорвалась сквозь кокон задумчивости, так плотно облегающий её весь вечер. — Я тут порылась в архивах, и узнала кое-что… Мне кажется, что твоя тетя…

Из комнаты Аиды раздался какой-то странный треск. Девушки разом вздрогнули. Они не слышали, когда Яськина тетка вернулась домой. Они вообще не слышали, чтобы кто-нибудь заходил в дом.

На самом деле Аида вовсе не стремилась зайти незаметно, и уж тем более кого-то напугать. Ей, честно говоря, было совершенно наплевать на то, что происходит вокруг неё. Потому что в ней самой в данный момент происходило что-то очень важное. Она вслушивалась в начинающие зарождаться пока почти незаметными покалываниями в ней процессы в последней надежде, что эта боль, мучащая её уже несколько десятилетий, вот-вот наконец-то затихнет. Очень болела рука. Аида знала, что будет физически больно. Невыносимо. Но именно эта невыносимость должна была успокоить боль куда сильнее. Что причиняло ей такие страдания? Что делало адом Аидино земное существование? Что было той болью, которую она, испытывая жуткие муки, скрывала ото всех?

Кто-то бы сказал, что это болит душа. Больше Аиде ничего в голову не приходило. Только она знала четко: нет, не душа. Душа может ныть, но она не разрывает словно ржавыми крюками совершенно явно живую плоть изнутри. Это другое…. Другое…..

Как весело верещала эта тупая дура: «О, мы непременно должны встречаться и в городе! У нас столько общего! Мы просто сказочно понимаем друг друга». И Олежка, дурак, идиот, муж любимый, кретин незабвенный кивал радостно головой и вторил: «Конечно, конечно! У вас же такая чудесная невеста для нашего богатыря подрастает». Сватал Олежка маленького сына, не подозревая, что через несколько часов….

— Да, — хрипло захохотала Аида, глядя в зеркало на седую, всклокоченную женщину с набрякшими от бессонной ночи веками, — мы непременно будет встречаться потом, и станем лучшими друзьями! Суки, уроды, гады!

Она опять захохотала, смех её становился все более отрывистым, переходил в какое — то зловещее карканье. Перепуганная Яська возникла на пороге комнаты, и застыла, словно заколдованная этим безумным клокотанием:

— Аида, что с вами?

От испуга и неожиданности Яська перешла вдруг на вы. Абсолютно нагая старуха повернулась к Яське, и девушка увидела, что все её плечо покрывает свежая, ещё воспаленная и опухшая татуировка.

— Мы будем встречаться, непременно. На том свете. Вы там все встретитесь. И Тимошка вас там уже давно ждет.

Яська зажала руками рот, чтобы не вскрикнуть. С плеча сползающей на пол Аиды на неё смотрел Бог с головой шакала.

— Тетя, нет! Только не это! Зачем?!

Анубис гордо и презрительно повернул голову в профиль, чуть удостаивая Яську взгляда вытянутых к вискам древним божественным глазам. Конечно, виной всему была опухшая на месте проколов загоревшая кожа, красная и золотистая одновременно, но на секунду Яське показалось, что от изображения исходит странное, красновато — золотое сияние. Это было настолько жутко, что девушка застыла на месте на несколько секунд, не соображая, что Аида нуждается в помощи. Впрочем, Яська быстро опомнилась, и кинулась к тетке, бившейся на полу в чем — то похожем на эпилептический припадок.

— Аида, сейчас, сейчас, я вызову Скорую…. Тебе совсем плохо?

Одной рукой Яська обняла колотящуюся уже об её колени тетку, другой судорожно пыталась набрать номер Скорой. Несмотря на то, что она представления не имела, как вызвать врачебную бригаду, а телефон все время норовил выскочить из рук, в конце концов, Яське все — таки удалось сделать это.

Аида внезапно перестала колотиться, успокоилась, посмотрела Яське в глаза пронзительным, на удивление спокойным взглядом и ясно произнесла:

— К сожалению, вы проиграли. Какие ваши следующие действия? Начать новую игру? Перезапустить эту? Выйти из игры?

И закрыла глаза, обмякнув на Яськиных руках без чувств.

* * *

— Поколение, рожденное в двадцатом — двадцать первом веках, в отличие от предков, очень сильно боится боли. И причина этой «поголовной тревоги» скрывается вовсе не в мутации организма, приведшей к снижению болевого порога. Причина боязни боли в человеческой психологии: люди привыкли находиться в полном комфорте, и, испытывая малейшее болевое ощущение, они стремглав бегут в аптеку и пьют бессистемно и бесконтрольно медикаментозные препараты.

Ринат сначала внимательно прислушался к авторитетному и даже безапелляционному голосу, доносившемуся с экрана телевизора, затем почему-то рассердился и в сердцах громко и нарочито нажал на кнопку выключения и бросил пульт в угол дивана. Пульт не долетел, брякнулся о стол, упал, от него отлетел острый кусок пластмассы. Ринат передернулся.

— Черт побери!

Выругался, уже зацепив глазом ощерившийся острыми гранями пластмассовый разлом. Необоснованный жар начал разливаться внутри тела, словно кто-то в районе ускоряющегося сердца опрокинул ведро с кипятком. От того, что сам виноват, было не легче, а намного хуже.

— Тань, — спешно крикнул он, почувствовав первые признаки панической атаки. Из кухни доносился запах свежего микса из чеснока, болгарского перца и ещё каких-то изумительных приправ. Вместе с этими ароматами грядущего борща долетал нежный голос жены. Это была веселая детская песенка. Она прервалась почти одновременно с криком Рината. В его сознании по нарастающей ярко раскручивалась картина, он в мельчайших деталях представлял себе, как острый угол разбившегося пульта входит в его тело. Проявляются капли крови, сначала просачиваются робко, затем угол входит все глубже, разрывая, разрезая натянутую на человека хрупкую кожу, капли превращаются в струи, невыносимая боль заставляет выгибаться дугой все его высокое, тренированное тело. Он чувствовал не теплый и не холодный, бесстрастно режущий пластик, вспарывающий его, выпускающий все тщательно упакованное природой наружу….

Таня вбежала в комнату, на ходу отшвыривая половник. Ринат уже вжимался в мягкое половое покрытие, сердце билось все сильнее, неестественный внутренний жар заливал его от ног, шел выше, пробивая сначала капли, а затем струйки пота на сразу взмокший лоб.

Ринат начал мелко дрожать всем телом, судорожно хватая воздух, задыхаясь. В области груди тяжестью налилась сдавливающая боль, перед глазами все поплыло, убыстряя темп, как на тронувшейся с места карусели. Ринат чувствовал, что через мгновение потеряет сознание, когда теплые, пахнущие только что нарезанным чесноком руки жены обхватили его лицо.

— Дыши, Ринат. Милый, я здесь, все хорошо.

Вереницей проносящиеся в голове картины ужасного кровопролития постепенно замедляли свой бег, истончались, таяли, становились все менее и менее реальными. Ринат зацепился за мягкий голос жены, схватился за него, подтянулся, выкарабкиваясь из ужаса видений. Дыхание становилось все спокойнее, предобморочные зеленые пятна перед глазами тускнели, возвращая зрению привычность и реальность. Кажется, он возвращается в норму. Страх смерти и ощущение непривычной тяжести во всем теле отступали. Он открыл глаза, ещё слабо, но улыбнулся в родное лицо Тани, нависшей над ним. Голова его лежала на её коленях. Ринат так и не заметил, когда она успела подхватить его. На Таниных коленях лежать было уютно. Он опять прикрыл глаза, чтобы она не распознала его маленькую хитрость. Поймет, что с ним уже все хорошо, и убежит опять на кухню. Ринат знал, что после приступа паники ему очень захочется есть, но важнее сейчас было это ощущение спокойствия и уюта на её коленях. В данный момент здесь начинался и заканчивался весь мир, в этой самой точке, такой блаженно недвижимой.

«Бросит она меня», — сквозь слабость и облегчение от того, что атака прошла, подумал он. Обреченно, уже привычно, с тихой грустью подумал. — «Сколько можно со мной возиться?». Жена была терпеливой, никогда ни говорила, ни показывала, как ей надоело жить ежеминутно в тревожном ожидании его приступов, которые могли случиться от каждой малости, но он все равно улавливал накопившееся в ней раздражение. «Бросит», — уверенно сказал Ринат сам себе. — «но потом. Чуть позже. А сейчас….». Он все ещё с закрытыми глазами поерзал, устраиваясь удобно на пахнущих суповыми травами и сквозняком коленях.

— Ну, и? — голос Тани пробивался смехом, она разгадала его невинную хитрость.

— Обошлось, — признался Ринат, открывая глаза.

— Тогда, может…. — Таня замялась. — Попробуем то, что Валентин Яковлевич рекомендовал? Сближение?

Психотерапевт рекомендовал этот метод, как особо эффективный. Постепенное «сближение» больного с предметом, который вызывает у него приступы панического страха. Систематическая десенсибилизация. Тане понравилось это научное определение, сложно выговариваемое словосочетание вызывало у неё надежду. У Рината оно вызывало только уже притупленное, но все же ощущение страха. Оно было таким же острым, опасным, как все то, чего он панически боялся. Ринат быстро замотал головой.

— Убери его…. Совсем убери.

Таня обвела внимательным взглядом комнату.

— Что на этот раз? — нет, в голосе её не было никакого раздражения, только тихая усталость. И мысль о кипящем на плите борще прорезалась в её вопросе.

— Там, — Ринат мягко махнул рукой в сторону, где лежал расколотый пульт. Он не хотел даже называть вслух этот ставший в мгновение ока опасным предмет. — Там….

Таня мягко опустила его голову на пол. Ринат отвернулся, и только когда затихли её шаги и раздалось успокаивающее: «Ну, все, все», он стал потихоньку подниматься. Таня успевшая сбегать на кухню и выключить борщ, находящийся уже на грани нервного срыва, опять возникла на пороге комнаты. Вроде, как посмеиваясь, стояла на пороге, а в глазах все равно, уже, наверное, навечно застывшее беспокойство. Она указала на плечо, где проявилась свежая татуировка, Ринат только что снял пропитавшуюся болезненным паническим потом рубашку:

— И как у тебя это получилось, у меня до сих пор в голове не укладывается.

Ринат тихо, но уже уверенно засмеялся:

— Я же тебе рассказывал. Договорился заранее с татуировщиком в салоне, благо, он тоже со странностями, пошел мне навстречу, проникся проблемой. Потом я напился до беспамятства и сделал. Хотел преодолеть этот страх в себе. Думал, поможет. На самом деле, я ничего не помню. Проснулся утром в гостиничном номере, голова раскалывается, тошнота подкатывает, в глазах темно. Пока в себя приходил, мне не до татуировки было. И не до фобий. А потом за давностью происшедшего, вроде, уже и незачем….

Таня опять покачала головой.

— Ты, наверное, все-таки глупый. Или ещё из детства не вышел. Не хочешь пробовать научные методы, специалистов не слушаешь, а всякую фигню — типа татухи в неизвестном сарае, рискуя жизнью, всегда готов сотворить.

— Да никакой там не сарай. Вполне приличный салон. Чистый. И татуировщик — нормальный мужик.

Ринат посмотрел на свою татуировку. Круг, в который заключен крест. «Это заявка на совершенство», — сказал мастер, когда они обсуждали, что именно необходимо наколоть Ринату. — «Или, по крайней мере, стремление к нему». — «Что именно?», — не понял Ринат. — «Сам круг. Мандала — колесо мира. В анкхе — египетском знаке вечности, круг и есть символ вечности, а крест — жизни». — «Значит, крест в круге?». — «Вы же хотите победить свою фобию? Значит, считайте, что мы острые грани жизни заключаем в вечный ограничитель. Так что не заморачивайтесь на символах. Важен результат».

Ринат отгонял от себя видения, каким именно образом наколка попала на его плечо. Его опять замутило. Второй приступ подряд? Такого с ним никогда раньше не было. Таня с возрастающей тревогой посмотрела на него. От её сарказма не осталось и следа.

— Ты опять побледнел. Что происходит?

Ринат оперся о спинку дивана, сел.

— Я себя последнее время как-то не очень хорошо чувствую. Мне кажется, что здесь ещё что-то другое….

Он с ужасом ощутил, что на плече, там, где подживала не доставляющая ему до сих пор особых хлопот татуировка, что — то колет, сначала тихонько, но все настойчивее вспарывая кожу. Ринат охнул и схватился за плечо. Знакомый по многолетним приступам жар, на этот раз непривычно интенсивный и реально жгучий, распространялся словно от очага поражения от татуировки по всему телу. Таня непроизвольно сделала несколько шагов в его сторону.

— Тань, посмотри, — уже бился мелкой дрожью Ринат, — посмотри…. Крест порвал круг, так? Он порвал круг?

Ринат уже кричал в диком ужасе, животном ужасе перед разрушением того, что только что было им, целым. Он чувствовал, что острые грани креста, вырвавшиеся на свободу, режут его от плеча все глубже и дальше, что их главная цель — расчленить его пополам.

Таня подскочила, схватила его запястье, проверила пульс, сунула, невесть откуда взявшуюся у неё таблетку валидола под язык.

— Дыши, Ринат, дыши. Медленно, глубоко, молодец, вот так дыши, так….

— Посмотри, посмотри.… Там! Что там?

Таня увидела, что на руках Рината становятся ярче от прилившего жара странные красные пятна. Ещё несколько минут назад они были бледны, еле различимы и незаметны, но теперь нарастали кровавыми кляксами, кажется, по всему телу.

— Ничего нет, ничего. Все так же, как и минуту назад, — голос жены был спокоен и размерен. Во время приступов она разговаривала с ним четко и ласково, как с маленьким ребенком.

— Крест…. Он порвал, крест, — Ринат начал задыхаться, каждое слово давалось ему с трудом. — Круг…

— Да нет же, нет. — Она взяла его за плечи, мягко надавила, укладывая на диван. — Там все в порядке. Все на месте. И круг, и крест.

— Кровь… Он разрезает….

— Нет никакой крови. Все чисто.

В подтверждении своих слов Таня провела ладонью по его плечу и показала руку. Ладошка была розовая, пухлая, без всяких признаков крови на ней. Ринат боролся с ярким реальным ощущением лезвия, вспарывающего его тело и доводами рассудка. На миг ему стало совсем плохо, он потерял, кажется, сознание. Очнулся от резкого запаха нашатыря. Таня уже по привычной схеме приводила его в чувство. Раздался звонок мобильного телефона. Она посмотрела на Рината вопросительно.

— Возьми, — все ещё задыхаясь, сказал он. — По работе… Может, важно….

Таня взяла одной рукой его разрывающийся громкой мелодией мобильник, второй продолжала делать сразу несколько дел: непрестанно вытирала его мокрый лоб, по которому опять побежали капли пота, проверяла пульс, поддерживала голову, когда он пытался откашляться.

— Да, — торопливо и вопросительно произнесла она. — Он не может подойти. Его жена. Да. Кто? Кто вы? Почему вы кричите?

Ринат даже сквозь волны паники увидел, как удивленно округлились её глаза.

— Необычного? У нас всегда все необычно. Приступы? Прямо сейчас. Слушайте, я не могу с вами сейчас говорить. Мужу плохо. Это шутка? Хорошо, давайте свяжемся вечером. Я отправлю вам номер моего скайпа. Хорошо. Нет, не надо Скорую, я сама умею снимать. Что? Отравление? Чернилами для татуажа? Смертельно? О, боже!

Поддерживая сползающего с дивана бледного, словно из него действительно выпускают всю кровь Рината, она быстро набрала короткий спасительный номер Скорой. А больше Ринат ничего не видел. Потому что сознание оставило его.

Глава пятнадцатая. Уборка — это полезно

Яська с волнением смотрела на резко замолчавший телефон. Она, конечно, действовала на свой страх и риск, когда решилась несанкционированно позвонить по этому номеру, но надежда на то, что она уже на грани, но успела предупредить этих людей, радовала Яську. Принося вместе с тем и беспокойство. Ведь может его ещё можно спасти. Рината. Так его, кажется, зовут.

После того, как в крови Аиды уже официально обнаружили большую концентрацию «ангельской пыли», эксперты изъяли из салона Ларика бутылочки с чернилами.

— Сейчас не могу вынести окончательный вердикт, процесс ещё не закончен, — сказала Яське Алина, — но на предварительном этапе галлюциногена в чернилах не обнаружено. Упаковки фабричные, все чисто.

— Как так? — Яська была уверена, что все нити от этих странных фатальных происшествий начинаются и заканчиваются на Лариковой полочке с препаратами для татуажа.

Алина раздраженно пожала плечами.

— Не знаю. — Затем бросила внимательный взгляд на расстроенную Яську и повторила уже мягче. — Ясь, я действительно не знаю. Может, дело в чем-то другом, а татуировки — невероятное, но совпадение. А может кто-то уничтожил все улики.

— Да, — Яська оживилась. — Я же говорю, кто-то хочет подставить Ларика.

Алина опять посмотрела на неё обидно снисходительно.

— Где логика? Если его хотели подставить, ему бы ещё и сверху улик навалили. Зачем в этом случае убирать то, что указывает на него, как на преступника?

— Ты хочешь сказать, что это он сам? Но зачем? Это глупости, Алина. Ларик не мог этого сделать. Да и зачем ему? Кто все эти люди? Чего они ему могли такого сделать? Он их до этого момента знать не знал.

— А мне кажется, если хорошо поискать, связь между ними можно найти.

— Они ехали в одном вагоне сюда.

— Да, — сказала Алина. — Им всем предложил хорошую работу отдел кадров местного санатория. Но взяли почему-то только одного.

— Диетолога? — Яська спросила просто для проформы, потом что и так все было понятно.

Алина тоже для проформы кивнула.

— Причем, оплатили дорогу туда-обратно. Они все живут в разных городах. Зачем? Зачем собирать специалистов из других городов, оплачивать им дорогу, а затем отказывать им и отправлять обратно? Вот вопрос. Впрочем, есть у меня одна мысль…. Кое-что нужно проверить.

Яська пропустила последнюю фразу Алины мимо ушей. Иначе она, конечно бы, уцепилась за неё. Если бы не была так погружена в свои мысли.

— А директор санатория? Артур Борисович что говорит?

— Ничего. — Алина расстроено вздохнула. — Он вне себя от горя, от того, что случилось с твоей тетей. Практически невменяемый. Он её, оказывается, очень любил. Ты знала?

Яська подумала:

— Я видела, что они старинные друзья, но вот до такой степени… Пожалуй, нет. Они это хорошо скрывали.

— И как твою тетю так угораздило? Зачем ей эта наколка понадобилась? — уже не профессионально, а чисто по-человечески и даже несколько по бабьи удивилась Алина. — Ты не могла предупредить, что с салоном твоего друга что-то не то?

Яська расстроилась ещё больше.

— Откуда же я знала, что ей такая идея вообще придет в голову? Сейчас мы не знаем, выживет ли она вообще. Я надеюсь, конечно….

Алина сочувственно посмотрела Яське в глаза и продолжила:

— В общем, от Артура Борисовича сейчас толку мало. А отдел кадров говорит, что это была его прямая инициатива. Допрашивать Артура Борисовича как преступника или

подозреваемого я не могу, опять же нет оснований. Мало ли кто кого на работу пригласил, и по какой причине отказал. А вести беседу добровольно он не в состоянии. А, вот ещё. Между прочим, один человек из этой трагической шестерки не доехал домой.

— Как?! — вскричала Яська.

— Маргарита Вышевцева, психолог. Она точно приехала сюда, прошла собеседование в санатории, работу ей не дали и от обратного билета она отказалась. Так что Маргарита Васильевна ещё где-то в нашем городе. Если, конечно, не уехала отсюда на такси. Или не ушла пешком.

— А телефон?

— Вне зоны действия….

Яська глянула на молчащий телефон. СМС-ки от женщины, которая ответила по номеру Рината, все ещё не было. «Ну что у них там происходит?», — изнывая от неизвестности, подумала Яська. Она набрала номер ещё раз, и ещё раз прослушала длинные гудки.

— Нужно сказать Злате, — почему-то эта мысль только что впервые пришла к ней в голову. Но, во-первых, она боялась, что ей влетит от подруги за очередной номер самодеятельности, а, во-вторых, все, что она сообщала Злате, та и так почти всегда уже знала. Явно эксперт тщательно прорабатывала все связи и не верила в совпадения.

Алина была сама по себе, а вела эти разговоры с Яськой просто потому, что коллеги не принимали её желание докопаться до истины. Причину смерти диетолога, погибшего на вверенной ей территории, она установила. А все остальное было не её дело, и не её истина. Честно говоря, Алина вообще была просто стажером, изрядное рвение которого, выходящее за пределы компетенции, коллеги объясняли недостатком опыта и начальным энтузиазмом. Оценить её усилия в данный момент могла только Яська. Девушка уважительно смотрела на эксперта и не подвергала сомнению результаты её изысканий.

Даже случайно просочившаяся к ней информации, что Алина, выпускница меда, в отделе на данный момент просто проходит практику, с дальним прицелом остаться тут на работе, не поколебало уверенности Яськи в профессиональной непогрешимости её новой подруги. Ну, и ещё она думала, что её старый друг Ларик по своей беспечности встрял в какую-то историю, а она ему помогает выпутаться из неё. Несмотря на то, что он наглое хамло и самовлюбленный самодур. И его не было сейчас рядом, как раз тогда, когда она совершенно запуталась, была вне себя от переживаний за Аиду, и вообще не знала, что делать в этой новой для неё суровой действительности.

— Ну и где ты блуждаешь, Ларик? — Яська потерла холодными пальцами виски, прикосновение её немного успокоило. — И что вы с Аидой наделали? И зачем? Мало вам проблем было?

Ощущение беспомощности просто пригвоздило её к любимому шезлонгу. Паника, спровоцировавшая желание срочно куда-то бежать и что-то делать, резко отступила, нахлынула безнадежность, вяжущая ноги и руки ватным покоем.

Нужно было по внутреннему списку, который Яська составила сама себе:

а. Найти Ларика,

б. Бежать в больницу к Аиде,

с. Узнать, что происходит с Ринатом,

д. Сообщить об этом Алине.

Но сил не было ни на первое, ни на второе, ни на четвертое.

Тогда, как ни странно это звучит в предлагаемых обстоятельствах, Яська встала и принялась за уборку. Это была одна из немногих её полезных особенностей: когда что-то путалось в голове, Яська начинала упорядочивать мир вокруг себя. Постепенно привычные действия уравновешивали мысли в голове. А вернее, приводили к пониманию, что все как-нибудь обойдется. Никакая ситуация не может зависнуть в пространстве и времени навечно. Значит, нужно просто подождать, а чтобы зря не тратить времени, оттирая во время процесса ожидания темное пятно неизвестного происхождения на подоконнике. Судя по всему, пятно уже оттирали, но небрежно, впопыхах. На Аиду такая небрежность не очень была похожа. Видно, ей уже было плохо, она что-то пролила, а сил основательно убрать пролитое у неё уже не было.

А даже, скорее, не пролила, а просыпала. Мелкие гранулы какого-то порошка забились в углы подоконника, разлетевшись от центра в разные стороны, и так и остались там незамеченные хозяйским взглядом.

«Порошок?», — подумала Яська. И тут же вспомнила: «Ангельская пыль». Побежала на кухню, вытряхнула из коробка спички и, вернувшись, аккуратно собрала сероватую от скопившейся пыли пыльцу мелких гранул. Когда она закончила это странное занятие, словно очнувшись от морока, удивленно посмотрела на спичечный коробок в своих руках и удивилась. Даже вслух:

— Боже мой! У меня на почве последних событий разыгралась какая-то мания. То ли преследования, то ли расследования. Зачем я собрала это?

Впрочем, о коробке она тут же забыла. Вместе с тряпкой, которой она вытирала пыль, он так и остался лежать на подоконнике.

Дело в том, что как раз в этот момент раздался телефонный звонок. И хотя Яська ежесекундно все это время ждала каких-то новостей, она все равно вздрогнула от неожиданности. Новости могли быть только плохие или очень плохие. Поэтому, прежде, чем взять мобильный, Яська перекрестилась. Словно это могло каким-то образом изменить то, что ей собирался сообщить пока ещё неизвестный абонент на иной стороне эфира. Действие опять же было лишено логики. Потому что кто-то уже звонил, и с явно определенной информацией.

В телефоне раздался сначала какой-то потусторонний треск, что вывело Яську на мысли об инфернальности происходящего, затем пробился расстроенный женский голос:

— Вы просили позвонить… И вы что-то знаете, да? Мне нужно знать, в чем дело….

Яська посмотрела на номер. Он был незнакомым.

— Вы о чем? И кто вы? — удивилась она.

— Извините, я просто вне себя. Я — жена Рината, Татьяна. Вы нам звонили сегодня днем. Ринат в коме. Врачи говорят, сложная интоксикация организма. Я не знаю, придет ли он в себя. Вы же…. Вы же сейчас в том городе, где он был недавно? Скажите, что это? Мне необходимо знать, чем его отравили. И кто. Кому это было нужно?

Яське показалось, что на том конце связи еле сдерживают рыдания. Голос звучал гулко и зажато. Словно кто-то из последних сил пытался пропихнуть дыхание в огромный духовой инструмент.

— В его организме нашли большую долю фенциклидина. Я не знаю… не знаю. Что это такое, откуда это в организме у Рината. Не знаю…. И мне не к кому больше обратиться.

Яське очень хотелось помочь сдерживающей рыдания женщине, но она и сама толком не знала, как это можно сделать. Все, что было её целью: предупредить о грозящей, но невнятной опасности. А когда все уже случилось, она не знала, что и сказать. Тем более это было глупо, потому что она сама просила Татьяну связаться с ней.

— Вы…. Вы….

Больше ничего Яська сказать и не могла.

— Вы говорили о чернилах для татуажа, — продолжала незнакомая Татьяна. — Ринат принимал антидепрессанты, у него было нервное заболевание. Может, это как-то повлияло, может, состав оказался несовместимым? Врачи говорят, что ничего подобного, но я думаю, может, дело в этом? Случайность. Мне очень хочется верить, что это случайность. У него были галлюцинации. Казалось, что татуировка разрезает его на части.

— Какая татуировка? — перебила Яська собеседницу.

— Крест. Крест в круге. Ему казалось, что….

Как-то вдруг Татьяну словно прорвало, сдержанность оставила её и она начала совершенно незнакомой Яське рассказывать всю их жизнь с Ринатом. Наверное, ей не с кем было поговорить. И ожидание становилось тоже невыносимым. Из потока слов, обрушившихся на неё, Яська выхватила самую важную, по её мнению, информацию. Ринат договорился с Лариком, что тот сделает ему тату, когда клиент до беспамятства напьется. Это совершенно было против правил мастера, он никогда не работал с клиентами, которые были даже просто немного навеселе. И он не рассказал Яське об этом случае. Даже когда Карен обмолвился о фобии Рината. Ничего не сказал. Ни единого слова. И это тоже было странно. Ещё одна небольшая деталь, вносящая сумбур, но несомненно имеющая какое-то значение.

Глава шестнадцатая. Ларик навещает отца

Несмотря на то, что дверь палаты была достаточно широкой, чтобы в проеме можно было без труда развернуть каталку с пациентом, Яська протиснулась в неё как-то совсем боком. Настолько ей было жутко перед встречей с Аидой, что она вся скукожилась, ссутулилась, чувствовала, что напоминает закорючку, но ничего не могла с собой поделать. Ей и так понадобилась изрядная доля мужества, чтобы навестить тетку, которая, судя по словам врачей, была совсем плоха.

Прокравшись в палату, Яська вздохнула с облегчением. Она была не одна. Перед кроватью Аиды маячила скорбно поникшая фигура. Яська узнала старого друга и поклонника тетки Артура Борисовича, директора санатория. Даже на расстоянии чувствовалось, что он очень расстроен, даже больше: он вне себя от горя.

— Уже сутки так сидит, — шепнула доверительно у Яськи за спиной незаметно подошедшая медсестра. — А она бредит, бредит…. Жуткие вещи говорит, а он все слушает.

Яська подошла поближе, немного подумав, стесняясь, но все равно положила руку на плечо посетителя. Состояние Аиды их как бы сблизило настолько, что этот жест показался Яське не только не панибратским, но даже необходимым.

— Артур Борисович!

Он вздрогнул, словно очнулся от сна, медленно повернулся к Яське. Глаза у него были воспаленные, бессонные. Кивнул девушке, и опять уставился на страшную беспамятную старуху, в которую превратилась в считанные мгновения Аида. Во взгляде было столько нежности, что Яська поняла: он видит Аиду совершенно другими глазами, внутренним зрением, не замечает, что она напоминает уже подсохшую мумию. Словно всю жизнь Аида бежала по какому-то очень важному делу, питая себя соками необходимость его завершить, и вдруг, добившись своего, резко остановилась, выжатая до капли. И рухнула, как подкошенная, израсходовав все запасы энергии, которая дается человеческому существу на все годы жизни.

— Я люблю её, — вдруг тихо и словно в никуда сказал Артур Борисович. Он не смотрел ни на Яську, ни на застывшую на пороге медсестру. Он и на Аиду не смотрел, сообщая этот, может, самый важный факт из своей жизни, кому-то незримому, но ощутимо нависшему над больницей, над палатой, над Аидой бескрайней философской пустотой. — Что мне делать, если её не станет?

Яська не совсем понимала и принимала такую пожилую любовь, ей всегда казалось, что страсть — это для тех, кто может танцевать всю ночь, а утром, брызнув в лицо воды, отправиться в институт. Может, впервые в жизни её пронзило понимание, что любовь — это навсегда. И что это тяжелое бремя и величайшее счастье одновременно. У кровати умирающей тетки Яська словно прикоснулась к какой-то пылающей грани мироздания, и на секунду почувствовала, как в этой жизни все устроено. Впрочем, за моментом озарения тут же пришло его полное забвение. Яська выдохнула и опять с недопонимающим сочувствием посмотрела на Артура Борисовича.

Аида пошевелилась, и вдруг неожиданно резко схватила Яську за руку, так и не открывая глаз. Девушка чуть не закричала от внезапности, а Аида между тем начала быстро и словно в бреду проговаривать, вместе с тем четко чеканя каждое слово:

— Шестеро одного не ждут, седьмого не ждут. Шестеро круг замкнут, седьмой будет крут. Он шестерых подождет, сладок небесный мед. Солнце на запад встает, каждого страх убьет.

Яська, не выдергивая руки (хотя ей очень хотелось) оглянулась на Артура Борисовича, затем посмотрела на медсестру. Та кивнула:

— Вот так все это время. Все время что-то говорит. Что-то эдакое…. Странное….

— Она бредит? — спросила Яська.

— Наверняка, — медсестра пожала плечами, — в ней столько галлюциногенов накачено было…. Фенциклидин….. Промывали, конечно, но львиная доля успела всосаться.

Аида, как будто в панике, все сильнее сжимала Яськину руку. Прозрачные гибкие трубочки, ведущие к капельнице, дергались и дрожали. Стало уже серьезно больно от этого бредового рукопожатия, которое все больше напоминало попытку Аиды вытащить себя из страшного ниоткуда в этот мир посредством Яськи.

— Эни, бэни, рики, таки, — вдруг тетка сменила тон, забормотала курлыкающе, словно говорила с младенцем. — Тимоша большой уже, Тимоша может сам дойти до кроватки. Спать хочешь? Буль-буль, буль, кораки-шмаки. Есть будешь? Сыночка мой, милый мой. На царство венчанный, можешь теперь облака руками раздвинуть? Горы остановить, можешь? Шестерых к тебе отправляю, столбы отправляю, мир подпереть. Пятеро по краям, звезду держат, двое — посередине. Тимоша и невеста посередине. Нет страхов больше. Нет страхов. Отныне и навсегда никто не боится.

— О чем это она? — Яська растерянно обратилась к Артуру Борисовичу. Обращаться к нему, конечно, в этом его состоянии смысла не было, но больше Яська вообще никого вокруг не видела. Сестра к этому времени уже вышла из палаты. Может, ей просто надоело тут стоять, может, какие срочные дела позвали, а ещё может быть, что она побежала за помощью Аиде. Как и следовало ожидать, директор ничего не ответил. Яське показалось, что он и не услышал, что она сказала.

— Я маме позвонила, она вылетает, — зачем-то добавила Яська в тяжело повисший над кистями рук затылок. — Мама моя…. Они лучшими подругами всю жизнь были.

Удивительно, но на эту её фразу Артур Борисович отреагировал. Приподнял глаза, посмотрел из-под нависших век:

— Хорошо. Хорошо, деточка….

Яська тихонько вышла из палаты, и направилась искать лечащего врача.

— Бесконечность ушла, за ней времени не стало. Пространство на одиночество замкнулось. Боли не будет скоро. Невесту жди, энергию жди….

Неслось Яське вслед. Она совсем не понимала, что происходит, и от этого пребывала в растерянности. И ещё — очень ждала маму. И хотела увидеть Ларика.

— Где же ты, Ларик? — в очередной раз с досадой выслушала она, что абонент недоступен на больничном крыльце.

Ларик же в это время, совершенно ничего не подозревая о трагедии, которая произошла у соседей, ехал в рейсовом загородном автобусе. Маленький автобусный трудяжка пыхтел, сопел, разбрасывал вокруг себя клубы дыма, скрипел тормозами на особо резких поворотах, но неуклонно поднимался в гору.

Сзади доносился быстрый голосок, две девушки негромко, но внятно вели беседу. Ларик не хотел прислушиваться, но волей-неволей приходилось.

— Я вот ходила последнее время с пауком на ноге, и гнобила мастера, почему он сделал мне его, почему не отговорил, ведь видел меня и как мог позволить поднять руку и сделать мне это? И думала ещё, а почему сама захотела? А потому что соскучилась по ощущениям, потому что жизнь тогда ощущаешь ярче.

Может, это была его клиентка, может, нет. Повернуться и посмотреть не хотелось. Ларик поймал себя на мысли, что он её, скорее всего и не узнает. Разве что по татуировке. Странно: оказывается, Ларик уже не запоминает лица людей. Его поразила эта мысль. Девушка продолжала щебетать.

— Давно ничего себе не делала и поэтому первое, что увидела, сказала: «Давай!». Это было года два назад. А этим летом последней каплей было, когда я гламурная такая иду, и слышу вслед «О, смотри, что по ней ползёт вниз». Прихожу домой смотрю на себя в зеркало и понимаю: всем довольна, всем хороша, вот только этот паук разрушает меня. И знаешь, когда мне его перекрывали, было такое чувство…. Ну, это только бабы поймут…. Когда задержка, а тут — оп! — и всё нормально!

На ближайшей остановке девушки выпорхнули из автобуса, Ларик так и не успел рассмотреть их лица. А, может, и не захотел.

Отца в последний раз он видел на похоронах матери. Он так и не подошел к Ларику, все время сторонился, не смотрел, словно все время проводил невидимую, но ощутимую границу между ними. Смотреть можно, пройти нельзя. Такая получалась между ними стеклянная, но непробиваемая стена. От этого боль от потери мамы становилась ещё невыносимей.

Люди шептались тогда за их спинами, Ларик это чувствовал. Не знал, осуждали ли они отца. Но обрывками доносились окончания шепотков: «узнал, что сын не его…», «… бросил», «ребенок-то тут при чем?»…. Наверное, осуждали. А его, Ларика, жалели. Только от этого парню было совершенно не легче. Он вспоминал, глядя в окно на не очень стремительно проносящиеся мимо автобуса деревья, какой вид тогда был у отца. Такой, словно он был в своем праве не подойти к Ларику в самый тяжелый момент жизни. Ни успокоить, ни сказать слово поддержки, ни просто положить руку на плечо. «Как такое вообще возможно?», — шептал кто-то невидимый, из заполненного скорбной толпой пространства. Отец много пил на похоронах, молча, не пьянея, только наливаясь тяжестью потери и сожаления. Тосты не говорил, вслух покойную не поминал. На вопросительные взгляды во время поминального застолья отводил глаза. Налился до краев каким-то личным, отдельным от всех присутствующих горем, встал и ушел. Как он жил до этого момента и как после — Ларик не знал. Ехал в неизвестность, в дальнее село. Откуда все его детство приходили деньги. Алименты? Неофициальные, наверное. Мама бы никогда судиться не стала. Скорее всего, присылал по доброй воле, сколько мог.

Ларик вздохнул, и одновременно с его вздохом автобус, пронзительно взвизгнув тормозами, остановился на широкой для разворота площадке перед обшарпанным сельским магазином. Конечная, к бабке не ходи. Все маршруты рейсовых деревенских автобусов заканчиваются на таких пыльных, широких площадках перед сельскими магазинами. Оказалось, что Ларик остался один к концу рейса. Он вышел на пронзительное знойное солнце, спросив водителя, когда тот приедет сюда в последний рейс. У Ларика в запасе было несколько часов. Автобус, освободившись от него, радостно зафырчал и газанул вниз с горы. Он остался один на пустынной улице.

Пошел по единственно возможной улице вниз, в бумажку не смотрел, адрес у него намертво закрепился в голове. Столько раз он смотрел на этот конверт — единственное письмо, которое отец прислал маме за все годы. Само письмо пропало, но конверт остался.

Ведомый старым, потрепанным конвертом Ларик вышел к небольшому, обвитому плющом домику. Отец всегда был крепким хозяином, по крайней мере, так по мере взросления долетали до Ларика сведения о покинувшем его родителе.

От соседей, знакомых, мама несколько раз обмолвилась. Он толкнул свежевыкрашенную калитку. Она поддалась беззвучно, мягко, как и положено у рачительного хозяина. В чистом, ухоженном дворе перед непременной во всех южных дворах летней верандой стояла сушилка с бельем. Ларик метнул на неё застенчиво любопытный взгляд. Не сушилось ни женское, ни детское белье. Сушилка выдавала житие одинокого мужчины. Суровое полотенце, темный пододеяльник в клеточку, несколько застиранных ветхих рукавиц для работы в саду и мужская старая, но ещё добротная рубашка. Почему-то Ларик вздохнул с облегчением. Словно ему было какое-то дело, живет ли его отец с кем-нибудь. Он замешкался у калитки, разглядывая сушилку с бельем, и не заметил, как с улицы кто-то проскользнул за его спиной в калитку и вопросительно хмыкнул.

— Я знал, что когда-нибудь ты придешь, — Ларик как ужаленный обернулся на этот тихий голос и увидел отца. В руках у того был старый пакет, мягко обтекающий молочную бутылку и батон. Парень поперхнулся от неожиданности.

— Я… ты…. Вот….

На самом деле, он не знал, что скажет отцу, когда ехал сюда. И когда собирался — не знал, и пока ждал автобус, и всю дорогу не знал. Отец обошел его со спины, отстраняясь, словно боясь прикоснуться. Ничего не изменилось. Он все так же не хотел соприкасаться с Лариком ни физически, ни как-нибудь ещё. Впрочем, Ларик не расстроился, просто отметил это равнодушно про себя.

— Проходи, — бросил все так же тихо отец уже на ходу. Ларик пошел за ним.

Поднялись на веранду молчаливым куцым гуськом из двух человек, отец резко остановился.

— Подожди здесь, — и скрылся за дверью в дом. «Не хочет, чтобы я вошел», — подумал Ларик, но опять же совершенно не расстроился, так как какого-то особого гостеприимства от отца он и не ожидал. Он облокотился о перила веранды, вспомнил, как Яська любит сидеть, забравшись на них, свесив длинную худую ногу и покачивая ей. На душе стало ещё муторней, но Ларик отогнал от себя эти мысли. Отец вышел буквально через пару минут уже с пустыми руками. Чашку чая с дороги не предложил, привалился спиной на входную дверь, словно защищая свой дом от внезапно нагрянувшего врага, руки сложил на груди крест-накрест. Молчал.

— Ты постарел. — Глупо отомстил Ларик. — Сдаешь понемногу….

Отец чуть шевельнулся, не выражая никаких эмоций, все так же смотрел вдаль, куда-то за спину Ларика.

— У меня вопрос. Один-единственный. Ответь на него честно, и я уйду. И не приду больше. Никогда.

— Да, — полувопросительно, полуутвердительно отозвался отец.

— За что ты меня так ненавидишь? Что я тебе такого плохого сделал? Лично я, что?

Отец помолчал ещё немного, словно ответ на этот вопрос он давным-давно уже знал, но произнести его вслух было выше его сил. Наконец, собрался с духом.

— Потому что ты — подкидыш.

— Как так?

— Ты не мой сын. Ты не сын Анны. Ты ничей сын. Вообще непонятно кто, тварь, пришедшая из леса. Шишига, подменыш. — Отец говорил все быстрее и громче, казалось, ещё секунда и он сорвется на крик. — Не наш ты, пришлый. Я не знаю, чего ждать от тебя. Я боюсь тебя, до ужаса, до непонятного кошмара боюсь. Может, ты пьешь по ночам кровь невинных детей, может, сманиваешь девушек в болото. Я не знаю, кто ты.

— Подожди, — Ларик провел ладонью в воздухе успокаивающим жестом. От этого движения, отец непроизвольно шарахнулся в закрытую дверь. — Ты говоришь, как сумасшедший.

«Неужели отец давным-давно уже сошел с ума, а этого никто так и не заметил?», — пронеслось у Ларика в голове. Он тоже испугался, и тут же подумал, что ситуация получилась странной: они с отцом одновременно боятся друг друга. Как это странно и нелепо. Но отец, выпалив то, что на него вдруг накатило, скрылся за дверью. Ларик крикнул отчаянно в закрытую наглухо перед ним дверь:

— Что ты вообще имеешь в виду?

— Тебя Анна привела из леса. — Раздался голос из-за двери гулко и глухо. — И все пошло вверх ногами. До тебя все было хорошо у нас. Семья, дом, любовь. Наш сын умер, но мы бы вместе пережили это горе, и жили как раньше. Только вместе него Анна привела из леса тебя. Сказала, что лесные существа подарили ей тебя вместо нашего Ларика. Но ты не Ларик, ты не вместо него, ты вообще непонятно кто. Илларионом деда моего звали, ты не имеешь права его имя носить.

— Но кто я? Как меня звать? — Несмотря на то, что на Ларика вывалился ушат совершенно новой для него информации, он как-то ещё мог разумно рассуждать. Наверное, в глубине души понимал, что если сейчас он не узнает все, что может, то не узнает уже никогда.

— Не знаю, — закричал отец из-за двери и практически завыл от животного ужаса, — Шиш-и-и-га ты-ы-ы ле-е-сная.

Парень понял, что на этом все. Больше отец ничего ему не скажет. Наверное, потому, что и сам больше ничего не знает. Он развернулся и пошел прочь. Вслед ему из-за плотно закрытой двери раздавался уже плач-вой совершенно лишенный всякого смысла.

До прихода рейсового автобуса оставалось ещё довольно много времени. Ларик остановился за забором отцовского дома (хотя какой он, если честно разобраться, Ларику отец?) в растерянности. И от того, что он услышал сейчас и от непонимания, куда идти в ожидании автобуса. Он пожалел, что не поехал на своем мотоцикле. Честно говоря, ему это почему-то и в голову не пришло. Отец сошел с ума. И видно уже давно. И никто не замечал этого? Почему все, что отец делал, было разумным и правильным, как только дело не касалось его, Ларика? Здесь он терял всю свою рассудительность и основательность.

Судя по тому, что он только что услышал, Ларика усыновили. Это не привело его в какой-то ужас, о чем-то подобном он догадывался. На уровне интуиции, с детства. И был готов к тому, что окажется усыновленным или что родная ему только мама. Но «шишига»? «Тварь из леса»? Как это вообще такое возможно? Ларик на всякий случай прислушался к своему внутреннему миру. «Найди в себе шишигу», — с горьким сарказмом подумал он. Ничего такого в нем не было. Только глухо и недовольно заурчал голодный живот в утренних суматошных сборах не получивший даже положенный ему завтрак. «Сам ты шишига», — впервые со злостью в отношении отца подумал Ларик. — «Хрен ты неадекватный. Все детство мне своими фантазиями испортил и сейчас издевается. Извращенец». Хотя, конечно, отец вовсе не был извращенцем, а просто чем-то жутко напуганным человеком. Но Ларик, таким образом, немного унял свой опять поднимающийся к горлу страх.

Он глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь успокоить забившую в виски тревогу, и тут заметил, что в соседнем доме приоткрылась калитка и на него уже какое-то время смотрит пара маленьких, но шустрых и пронзительных глаз. Улица все так же была пустынна, несмотря на то, что крики и вой отца могли поднять мертвых на кладбище за деревней. Значит, эта сухонькая, но очень жизненная старушка в цветастом платке приоткрыла калитку и, совершенно не таясь, выглядывает на улицу по его, Ларика, душу. Увидев, что парень заметил её, она улыбнулась и поманила его рукой. Он вопросительно показал на себя, затем на калитку, за которой она стояла.

«Почему мы общаемся жестами?» — спохватился про себя Ларик, но вслух почему-то так ничего и не сказал. Старушка, ещё раз призывно махнув рукой, исчезла, оставив калитку гостеприимно приоткрытой. Ларику ничего не оставалось делать, как пойти за её приглашающим жестом.

Во дворе в тени шумных крон и одновременно под зонтиком-навесом стояли два небольших легких кресла и такой же практически невесомый белый ажурный столик. На столике — Ларик сглотнул слюну и попытался унять опять некстати буркнувший живот — стояла большая плетеная корзинка с румяными булочками и дымился блестящий металлический кофейник. Запах свежего кофе и корицы окутал Ларика и сделал его жизнь просто невыносимой. Старушка кивнула Ларику на одно из сидений, быстро налила густой ароматный кофе из кофейника в чистую чашку, которая словно поджидала Ларика, сама села напротив. Все это в полном молчании, с легкой, задумчивой улыбкой на губах. Ларик понимал, что поступает просто вопиюще невежливо, но сил на соблюдение приличий уже практически не оставалось. Поэтому он изобразил как можно более виноватую улыбку, вцепился зубами в булочку и сделал большой глоток божественного напитка из симпатичной чашечки. Впрочем, странность ситуации позволила ему это сделать.

— Ты Илларион? — вдруг спросила старушка, несколько минут до этого с любовью наблюдая, подперев ладонью щеку, как Ларик насыщается. Вернее, перекусывает. Голос у неё был медовый, сладкий, только от неожиданности прозвучавших в полной тишине (если не брать во внимания щебета птиц и шелеста ветра в кронах) слов, Ларик чуть не подавился. Он мог бы даже пролить на себя кофе от неожиданности, если бы за минуту до этого не допил последний глоток, и проливать было просто нечего. Поэтому он просто кивнул. Тут же спохватился, что вроде как табу на разговоры было снято, откашлялся и произнес уже вслух:

— Ну, да. Илларион я.

— Я — Аграфья Тимофеевна. Не Аграфена только, ладно? И не Агафья, хорошо? Аграфья я, от слова граф.

Ларик, все ещё ничего не понимая, тупо кивнул. Конечно, ему было совершенно без разницы, как точно зовут добрую старушку, накормившую его и напоившую вкусным горячим кофе. Но опять же преисполненный благодарности он не мог никак не прореагировать на её слова.

— Спасибо вам, Аграфена, — попытался поблагодарить, но она тут же мягко перебила его.

— Ну, вот. Я же просила. Только что просила: Аграфья я.

— Аграфья Тимофеевна, спасибо вам! — поправился Ларик, смутившись.

— Так я вроде, родственница тебе выхожу. В смысле, получаюсь тебе теткой. Вот так-то… — она посмотрела на Ларика прямо-таки с победным видом. Он же уставился на неё теперь уже недоуменно.

— Ну, да, — она правильно поняла его удивленный взгляд, — сестра я троюродная этому башибузуку.

Аграфья кивнула в сторону отцовского дома. Её тон не оставлял сомнений в том, что действия отца она не одобряет. Тут же она как-то очень славно улыбнулась, и сеть мягких чистых морщин пробежала по её лицу. Ларик с удивлением подумал, что первый раз в жизни видит человека, которому так идут морщины. И старость вообще.

— Вы слышали, как он меня…., - Ларик осекся и сглотнул горький ком, вдруг ставший поперек горла.

Агафья, ой, извините, Аграфья, кивнула. Понимающе и ласково. То-то в ней было от мамы. Всепонимание и предварительное всепрощение. Как-то так. И Ларика прорвало. Все годы терпения отцовской ненависти и неприятия вдруг подкатили разом, поплескались в носоглотке бурлящим потоком и вырвались во вне. Ларик заплакал, размазывая по лицу горькие слезы грязными кулаками. Как в детстве.

— За что? За что он меня так ненавидит? И не говорит за что. Он вообще разговаривать не хочет.

Ларик еле сдерживался, чтобы наружу не вырвался практически волчий вой, который зарождался в глубинах его существа.

— Поплачь, поплачь, Илларион, — Аграфья не сдвинулась с места, ласкала только словами, оглаживала, успокаивала, снимала словами тяжесть. — Напуган он. Дело-то странное случилось много лет назад.

Ларик тут же затих. То ли выплакал уже все разом и устыдился своего порыва, то ли боялся упустить хоть слова из того, что собирается сказать ему вдруг обретенная родственница.

— Такое вот дело, — охнула Аграфья, тут же ловко подливая ему в чашку ещё кофе. — Женились они с Анной по большой любви. Он её на руках носил, подарками заваливал, на работе убивался, только чтобы жена любимая ни в чем нужды не испытывала. Редко в наших краях любовь такую кто видел. Завидовали, наверное, люди, кто-то сглазил.

— Кто?! — спросил Ларик, подавшись вперед. — Зачем?!

— Да разве же кто признается? Народ у нас такой, в глаза улыбаются, а за спиной фиги крутят. Кому-то счастье твоих родителей поперек горла стало. Долгожданный сынок у них родился, радости полный дом! А потом — раз, полиомиелит….

Аграфья выговорила сложное слово легко, словно много раз произносила его прежде.

— У меня? — поразился Ларик. Тетка посмотрела на него долгим взглядом.

— У тебя ли? Не знаю. Никто не знает. Тайну эту Анна с собой в могилу унесла.

— Так какую все-таки тайну, Агафья Тимофеевна?! — вскричал, взмолившись Ларик. — Какую?!!!

Тетка укоризненно покачала головой:

— Аграфья я. Аграфья. А тайна такая, что был у Анны младенец болезнью скрюченный, а вдруг народ потихоньку замечать стал, что ребеночек-то здоровый. Вот так дело было. Ну, отец твой радоваться чудесному выздоровлению не стал, а вроде как умом тронулся. Все твердил, что Анне в лесу ребенка шишиги подменили. Какие шишиги, в каком лесу? Про то я не знаю, не пытай. Вот не знаю и все. Только думает он, что ты подменыш. Вот такие дела, Илларион….

— Значит, меня никто не усыновлял? — Ларик пытался подвести хоть какую-то материальную базу под этот странный рассказ.

— Так ты, вроде, в браке-то и родился. Чего тебя усыновлять? С какой стати?

— Но это как бы и не я у родителей родился? Это был не я? Кто-то другой, который больной был, а потом пропал?

— Может так, а может, это ты выздоровел, — развела руками Аграфья. — Каким-нибудь совершенно волшебным способом. Так, что и следов от болезни не осталось. Про то только Анна знала. Правду. Зачем-то она тебя или того, другого, в лес носила во время страшной бури. Только тайну эту она с собой в могилу унесла. «Это мой ребенок», — на все вопросы так отвечала.

— И примет никаких у младенца не было, чтобы обман понять?

— Да кто ж вас, младенцев, разберет, — Аграфья поджала губы, и по этому жесту Ларик понял, что у неё самой детей никогда не было. — Вы все похожи. А как младенец заболел, так Анна полгода вообще никого к нему не подпускала. Ни родственников, ни знакомых, ни соседей. Только врачиху нашу. Сглаза боялась. Хотя куда уж больше сглазу-то, чем приключилось? А врачиха и тогда уже в возрасте была, а ныне, так померла давно. И её ни о чем не спросить теперь. Не у кого тебе правду узнать, милый….

Аграфья вздохнула и подвинула к Ларику корзинку с булочками.

Глава семнадцатая. Ангельская пыль

Тумба медленно, но верно шел на поправку. Гера с удовольствием каждый день отмечал, что в глазах пса появляется былой интерес к жизни, нос становится все более влажным, а шерсть — шелковистой. Пес уже вовсю вилял хвостом, когда Гера приходил домой, но не лаял, вел себя благоразумно тихо. Умное лохматое существо понимало, что обнаруживать свое присутствие в этом доме чревато изгнанием из рая. Каждый день Гера встречал под знаком Дамоклова меча, но бабушка почему-то так до сих пор не обнаружила несанкционированного постояльца в доме. Это было чудо, и парень воспринимал его не больше, не меньше, как знак судьбы.

А пес не уставал его удивлять и восхищать. Например, он научился быстро и бесшумно прятаться под кровать, только услышав скрип шагов перед Гериной комнатой. Гера заходил в комнату и даже при всем желании не видел никаких признаков, что тут живет уже несколько дней собака. А, значит, и бабушка не могла этого заметить. Что касается туалета, пес оказался так же на редкость терпелив, и всегда дожидался Гериного прихода. Под покровом ночи они оба-двое вылазили в окно и совершали бесшумный променад по темному двору, совмещая приятное с полезным. В смысле, необходимое и ещё более необходимое.

— Ты, Тумба, хороший пес, — не забывал Гера хвалить друга, подсыпая в миску собачьего корма. Тумба тыкался ему в руку влажным носом, с благодарностью подсовывал лохматую ушастую голову под локоть. — Что же это было с тобой-то?

Гера пытался понять, а пес начинал виновато оправдываться, тихонько повизгивая.

— И что теперь нам делать дальше? — логично один вопрос вытекал из другого. — Куда я теперь тебя могу определить?

В глубине души Гера уже решил, что делать. Только все никак не мог собраться с духом, чтобы пойти уговорить Ларика приютить опального пса. Все искал какие-то убедительные доводы, и даже приготовил целую пламенную речь, которую правил каждый день, внося все новые и новые аргументы. В общем, когда он уже совсем собрался с духом идти к Ларику с Тумбой, решимость Герина достигла невероятных пределов. Тем более, что бабушка накануне очень намекала о необходимости проведения в доме генеральной уборки. Как бы ни намекала, а прямо заявляла, что это тот самый редкий случай в жизни, когда Гера ей жизненно необходим. Это означало переворачивание всего и вся в доме вверх дном, перестановку мебели и прочие, несовместимые с собачьим тайным пребыванием в доме действия.

Поэтому решимость Геры возросла моментально до упора. И да, идти он решил сразу с собакой. Потому что Гера был убежден, что, взглянув в умные глаза Тумбы, Ларик уж точно не сможет им отказать. Ни глазам, ни Гере с Тумбой.

Только эту парочку у татуировщика ждал сюрприз. Дом был прямо очень плотно закрыт. Так не закрывают двери и окна, когда выбегают за внезапно кончившимся хлебом. И лениво собираясь на пару часиков позагорать, не запечатывают ставни на шпингалеты. На веранду намело мелкого, но достаточного количества мусора, чтобы стало понятно: отсутствие хозяина имеет место быть уже даже не целый день. Не меньше суток стоял дом одиноким и покинутым. Это было странным.

Гера, в последнее время как-то упустивший большой отрезок цепи событий, происходящих в жизни его друзей, переглянулся с Тумбой. Они понимающе посмотрели друг другу в глаза и отправились разом в дом напротив. Как всегда: узнать у Яськи о последних событиях.

Неразборчиво, но дружелюбно хмыкнув у калитки, Гера уверенным шагом двинулся в сторону входной двери. За ним боком, как и полагается приличной собаке, пробрался в оставленный проем входа и потрусил по двору Тумба.

Яська вышла на крыльцо, и в лучах ярко заходящего солнца, тут же ослепившего её, сначала не поняла, кто это, так жизнерадостно покрикивая, подходит к дому. Она пощурилась, потерла глаза, увидела живописную группу — мальчика с собакой — и сразу все поняла.

— Гера, нет! — вместо приветствия прокричала она. — Сразу — нет!

— Ну, чего ты так прямо сразу….

— У меня тетка при смерти в больнице, мне не до устройства судьбы твоего пса.

Тумба посмотрел из-под серой кудлатой челки на неё с мягкой укоризной, но Яська была непреклонна.

— Ларик непонятно где, Аида после его «работы» на пороге смерти, трое его клиентов уже мертвы, ещё один в коме, я маму жду, она вылетела…. И каким рейсом, не сказала, я встретить её не могу. И мне к Аиде опять в больницу надо, а я не знаю, когда мама здесь будет. А ты со своей собакой….

— А где Ларик? — Гера словно пропустил мимо ушей всю её жесткую, но справедливую тираду.

— Исчез. — Уже спокойнее ответила Яська. — Понятия не имею. И никто не имеет.

— А, а, а, — Гера задумался. — Он мне очень нужен.

— Вот представь, — ехидно заметила девушка. — Не только тебе он нужен. Вот милиция им тоже интересуется.

— Все так серьезно?

— Ты не слышал что ли, что я тебе только что сказала? И как ты думаешь, не будут ли им после всего этого интересоваться соответствующие органы?

— Ты меня на самом деле спрашиваешь или издеваешься? — не понял Гера. — Ой. Тумба, ты чего?

Во время своей перепалки они не заметили, что пес с поднявшейся на загривке шерстью оскалил зубы и предупреждающе порыкивает в сторону сада. А конкретно, развернувшись к яблоням, торчащим из ковра переспелок, которые так и не успели стать золотистым сидром.

— Видишь, как твоя собака рычит на меня? Тем более, я не могу её взять.

— Да, подожди ты. Во-первых, я собирался его временно не у тебя, а у Ларика устроить. А во-вторых, это на него совсем не похоже, — пробормотал Гера, поворачиваясь в сторону, где притаилось что-то, вызвавшее такую реакцию Тумбы. — Там что-то не так….

Яська тут же перепугалась.

— А что там может быть не так?

Она осеклась на полуслове и сразу заговорила в полголоса.

— Что там, Гера?

Гера продолжал свои попытки разглядеть что-нибудь подозрительное в тени густых крон.

— Может, кто-то на дерево забрался?

— И притаился? — нервно хихикнула Яська.

Гера сглотнул внезапный страх, собравшийся на основании языка.

— Тумба! — Твердо сказал он, повернувшись к собаке. — Ищи!

Пес словно ждал этой команды. Он с пронзительным лаем, который давил в себе долгое время, отчаянно крутя хвостом, бросился вглубь сада. Однако, вопреки ожиданиям Яськи, он не ринулся облаивать кого-то, притаившегося на дереве, а быстро заработал лапами, разбрасывая в разные стороны яблоки с отбитыми и чуть забродившими боками. Словно ему до смерти надоел этот южный приморский городок, и он отчаянно стремился прокопать земной шар насквозь, чтобы выйти в каком-нибудь более подходящем ему месте. Может, на Кубе? На берегу океана, говорят, неплохо. Хотя зачем собаке Куба? И океан? Собаке нужно счастье здесь и сейчас, потому что есть подозрение, что мечтать о дальних странах и сожалеть об упущенных возможностях, псы не умеют.

Гера и Яська, увидев, что никто не собирается нападать на них посредством прыжков с дерева, бросились к Тумбе, крайне заинтересованные, чего там этот странный пес унюхал в яблоках.

— Наверное, какую-нибудь закопанную кость почуял, — предположил Гера.

— С какой стати в нашем саду будут закопанные кости? — усомнилась даже несколько возмущенно Яська. — Кто их закопал? И чего он тогда рычит? На кость что ли?

Гера пожал плечами, расписываясь в собственной беспомощности, и они продолжили наблюдать за Тумбой несколько издалека. Он же продолжал усердно и даже как-то неистово рыть землю, не переставая порыкивать и повизгивать. Мелькали лапы и небольшой пыльный цунами, вызванный этим странным стремлением добраться до спрятанной где-то в глубине истины, клубился вокруг пса.

— Тумба, Тумба, — тщетно взывал к самозабвенному копателю Гера, когда, наконец, судорожное мелькание лап прекратилось, и пес оскалился на что-то, показавшееся из-под земли. Шерсть у него на загривке все ещё стояла дыбом. Друзья подошли ближе.

— Ох, ты ж! — тихо произнес Гера, и это было все, что прозвучало в тишине. Наверное, присутствие Яськи не позволило ему сказать именно то, что хотелось, а больше слов у него не было. Среди лопнувших яблок и комьев земли валялись бутылки из-под чернил для татуажа. Некоторые отлетели из-под собачьих лап в сторону, но основная масса небольшой кучей лежала в разрытой Тумбой ямке.

— Это… как? — Яська уставилась на странное захоронение бутылок и тюбиков под яблоней.

— Это… кто? — Тут же пришел ей в голову второй вопрос.

Гера присел на корточки и протянул руку к ближайшему пыльному артефакту.

— Стой, — закричала девушка. — Не надо! Это, наверное, те самые. Которые с ангельской пылью.

— С какой пылью? — Гера обернулся к ней, но руку быстро убрал, и даже, наверное, для надежности спрятал за спину. Яська мысленно ударила себя по губам за то, что сказала лишнее. Эксперт не брала с неё обещание никому ничего не говорить, но это подразумевалось априори.

— В общем, просто не трогай. И все.

— А что с ними делать? — удивился Гера. — Любоваться? Смотри, их совсем недавно закопали.

— Надо сказать Алине, — Яська потянулась в карман за телефоном. Она тут же подумала странную, ничем не подкрепленную мысль «Ведь, наверное, никто, кроме Аиды не мог…. Или кто-то ещё мог?»

В этот момент откуда-то со стороны калитки раздался крик.

— Яся! Ясмина! — голос был женским, и Яська обрадовано выдохнула:

— Мама! Наконец-то!

И все они — Яська, Гера и Тумба, все ещё оглядывающийся на раскопанный клад сомнительного свойства, — побежали встречать Яськину маму.

* * *

Огонь занимался неторопливо, но надежно. Это был какой-то очень основательный костер, со своим характером, привычками и особенностями. Он собирался с духом, накапливал душевные силы, даже заставил несколько поволноваться о своей жизнеспособности вообще. Но когда уж занялся ровным теплым пламенем, то сразу успокоил приятной стабильностью. Мара, положив голову на плечо Алекса, смотрела в эту замечательную, дарующую свет субстанцию, с невероятным покоем на душе. Яркое, лижущее стремительно темнеющее вокруг пространство зарево словно шептало в мягком потрескивании: «будет, все будет…», и от этого жизнь казалась бесконечной.

— Ты чего затихла? — Алекс склонил голову, посмотрев в лицо жены, затихшей под его обнимающими руками.

— Ребенок затих, значит, шкодит, — улыбнулась Мара. — Наверное, я прячу от тебя какие-то мысли.

— Преступные?

— Скорее, аморальные, — загадочно протянула Мара.

— В чем разница? — В голосе Алекса появилось неподдельное любопытство.

— В привязке к Уголовному кодексу, — Маре было смешно, но она сосредоточенно сохраняла серьезный вид. Легким порывом ветра до неё донесся запах каши с мясом, котелок с которой булькал над их костром. Рот наполнился слюной, и тут же из глубины жаждущего каши желудка поднялась тошнота.

— Как я могу доверить воспитание своих будущих детей такой глубоко аморальной особе? — Алекс был настроен шутить дальше, поэтому Мара, загоняя мысленно тошноту вглубь себя, несколько раз сглотнула ставшую вязкой и густой слюну, и попыталась ответить, как ни в чем не бывало:

— Тогда тебе нужно было жениться на пуританке. Только, во-первых, я не знаю, где бы ты её нашел на всем постсоветском пространстве, а во-вторых, не ручаюсь за то, что в головах даже английских протестантов не бывает грязных мыслишек.

— Опа-на, — удивленно огорчился муж, — а я-то уже….

Мара сглотнула ещё раз. Тошнота не уходила. Она не хотела расстраивать мужа и портить такой замечательный вечер своим нездоровьем, поэтому изо всех сил старалась делать вид, что чувствует себя превосходно. Когда Алекс, узнав, что она зря поехала сюда, а работу так и не получила, бросил все и примчался. Чтобы, по своему обыкновению, неприятные обстоятельства обернуть себе на пользу. Летней подработки у Мары не получилось, зато у них оказалось несколько великолепных дней совместного отдыха в совершенно чудесном, живописном месте. И Алекс не ограничился купанием в море, а раздобыв где-то палатку, привез Мару в такое горное безлюдное место, что просто дух захватывало. Здесь, на берегу горной речки, на возвышенном плато, окруженном вершинами густо поросших лесами гор, было полное ощущение того, что весь мир в твоих руках. Целый день они просто валялись на совершенно безлюдном, густо и пряно пахнувшим разнотравьем лугу над всем миром, словно боги в пробегающих облаках, а под вечер Алекс затеял великолепный ужин с мясной кашей и красным вином. Каша была самая простецкая, несмотря на то, что просто одуряющее пахла, доходя на костре, а вино очень хорошее, дорогое, но Маре как раз его совершенно не хотелось. «Да что ж это такое, когда эта тошнота пройдет уже?», — с раздражением подумала Мара. Все прекрасное, что окружало сейчас её, периодически и спазмообразно тонуло в подступающем нездоровье.

Кажется, Алекс о чем-то спросил, потому что она вдруг поймала на себе его обеспокоенный и недоумевающий взгляд. На всякий случай улыбнулась и сказала:

— Ну, да, а как же….

Хотя что да, понятия не имела. Алекс наклонился к ней ещё ближе и совсем заглянул в глаза:

— Тебе плохо?

— Пустяки, — улыбнулась Мара. — Наверное, от перепадов давления. Ничего, выходящего за границы нормы.

— Может, вернемся? Пока не совсем стемнело? Обратно по серпантину будет в темноте ехать сложнее.

— Ну, вот ещё! — Мара недовольно покачала головой. — Ни за что на свете!

— Главное, чтобы не началась гроза. — Успокоился Алекс и его голос приобрел опять шутливый тон. — Иначе я даже и не знаю, что с тобой делать. Шкафа-то, в котором можно спрятаться, здесь нет.

Мара с победоносным видом вытянула из-под пледа, в который они вдвоем уютно закутались, ногу с подвернутыми джинсами. Из-под отворотов виднелся веселый и аккуратный маленький зонтик. Вернее, его изображение.

— У меня теперь есть защита, — похвасталась она. — Всегда со мной.

— До первых капель дождя и первого блеска молнии, — продолжал поддразнивать её Алекс.

— Зонт, между прочим, вообще в символике тату считается мощным и самым безобидным оберегом. Чтобы ни случилось, это тату сводит к минимуму все неприятности, отводит от его носителя всевозможные потери.

Мара повертела ногой:

— Нужно было к нему ещё крылья и сердце приделать. Тогда это был бы уже любовный смысл. Охраняющий наши с тобой чувства.

Алекс не стал заострять внимание на отсутствие у зонта крыльев и сердца. Он наклонился над высунутой из-под пледа ногой, и как показалось Маре, слишком уж внимательно стал разглядывать картинку.

— Надо же, вроде бы безобидная дамская вещица, а какой зловещий острый клюв у этого зонта! — Наконец-то после сосредоточенного молчания произнес муж.

Мара хотела что-нибудь возразить, и уже практически собиралась это сделать, когда вдруг увидела татуировку под необычным углом в отблесках вечернего костра. Почему-то выглядевший веселым еще несколько минут назад зонтик показался ей действительно странным, и даже несколько зловещим. Тут же опять накатила тошнота.

— Всем большой привет! — жизнерадостный женский голос, словно взметнул пламя костра, неожиданно прозвучав в их уединенной идиллии. Алекс тут же вскочил на ноги, Мара пронзительно завизжала.

— Ой, ой, простите, — незнакомка вошла в освещенный круг и приветственно развела руками, — я к вам с миром.

Молодая девушка в тесных джинсах и с ярко накрашенным ртом остановилась в этом круге света, терпеливо давая время Алексу и Маре разглядеть себя.

— Боже, как вы нас напугали! — выдохнула Мара, а Алекс молча кивнул, подтверждая, что эту девушку они никак не ожидали здесь увидеть. Собственно, они никого не ожидали тут увидеть. И даже совершенно этого не хотели. Впрочем, незнакомка, судя по выражению её лица, знала это и совершенно не комплексовала по поводу нежелательности своего появления. У неё был вид человека, который приехал по очень важному делу.

* * *

— Сейчас быстро перекусим и опять в больницу, — сказала мама, как только Гера с Тумбой занесли дорожную сумку в дом, — я прямо с дороги к ней заехала.

— И как она? — честно говоря, Яська боялась спрашивать.

— Мне кажется, что плохо, — призналась печально мама. — Совсем ужасно. И так неожиданно.

Они все вместе сели попить чаю с пирожками, которые мама привезла с собой, и тут же выложила на стол.

— Бедная Ида, — мама вздохнула и рассеянно потрепала Тумбу по голове. Псу это понравилось, и он застыл на месте, надеясь на продолжение. — Как пошла её жизнь под откос с самого начала, так и не дает ей судьба передышки.

Яська с куском откушенного пирога изумленно уставилась на неё:

— О чем ты? Почему под откос? Аида до сих пор выглядела вполне спокойной и счастливой. Ну, если не считать этих последних дней.

Мама продолжала задумчиво гладить Тумбу, который, поверив в свою счастливую звезду, нацелился ещё и на ближайший к нему пирог. В Яськиной руке.

— Я никогда не говорила тебе, потому что Ида категорически не хотела, чтобы окружающие знали. Она пыталась выжить, после того, что случилось.

— А что случилось-то? — влез не очень воспитанный Гера.

Яська на него шикнула.

— Когда-то давно на её глазах погиб маленький сын и любимый муж. Тимоше чуть больше года было, он только на ножки начал вставать.

Яська удивилась и расстроилась одновременно. Она каждое лето приезжала к Аиде, жила с ней бок о бок несколько месяцев, они вместе смеялись над общими шутками и забавными ситуациями, вели долгие интересные разговоры по вечерам, Аида была для Яськи вторым человеком после мамы по степени доверия. И она ничего не знала. Не замечала, думать не думала.

— Она мужественная очень, Ида. — сказала мама, и Яське показалось, что глаза её стали влажными. — Боролась с судьбой, как могла. Отрешилась от прежнего, бросила работу, дом, уехала жить сюда, полностью все поменяла в своей жизни. Видно, до конца так и не смогла, догнала её эта катастрофа, подкосила, когда она совсем и не ожидала. Что-то в голове у неё тронулось, поехало….

— А почему она сюда тогда переехала? — наверное, это был самый глупый вопрос из всех, что могла задать маме Яська, но почему-то именно он вырвался у неё.

— Наверное, это и было ошибкой. Именно где-то здесь, в горах погибли её родные. С одной стороны, она хотела забыть все, что напоминало ей об этой трагедии, с другой, её тянуло именно к этому месту. Такое вот противоречие. Наверное, губительное. Я была очень против её переезда. В нашем городе у неё оставались друзья, любимая работа, наука, где ей пророчили большое будущее. Но что я могла поделать? Так она решила, а характер у Иды всегда был железный.

— А что….

Яська проглотила ком в горле, который появился вместе с невыносимой до слез жалостью к Аиде.

— А что случилось с её мужем и сыном?

— Они поехали в какой-то продвинутый лагерь для родителей с маленькими детьми. Что-то вроде «Дикие младенцы». Я не помню сейчас точно. Потому что была беременной тобой, и это было для меня в тот момент самым важным в жизни. Суть была в полном погружении на несколько дней малышей вместе с родителями в естественную природную среду. Тогда это было модно. Продвинуто. Звенящие кедры и все такое. Палатки, горы, горные реки, еда на костре и много-много естественной природной среды. Там было семей пять-семь, все с детьми от шести месяцев до трех лет. На месте, где был разбит лагерь, непредвиденно сошел оползень. Олег, муж Аиды, и Тимоша погибли.

— А остальные?

— Кажется, больше никто не пострадал…. По крайней мере, больше никто не погиб. Это точно.

* * *

Мара слушала Алину и еле сдерживала себя, чтобы не закрыть лицо руками. Ей хотелось спрятаться от рассказа девушки.

— Вы же были в том палаточном лагере?

Мара кивнула.

— Я, конечно, этого совершенно не помню, но мама рассказывала. Это был просто настоящий кошмар, по её словам. И вы говорите, что эти люди в поезде…. Валентин, Даня…. Мы когда-то младенцами побывали вместе в этой катастрофе?

Алина кивнула.

— Все пятеро. Всего было шесть семей, я подняла архивы. Один мальчик погиб. Это и был сын…

— Ады? — вздрогнула Мара.

— Аиды, — Алина достала фотографию женщины и показала её собеседнице. Мара кивнула, она уже ожидала, кого именно увидит на фото. «Очная ставка» была просто формальностью.

— Я ещё все время испытывала ощущение какой-то неловкости. Чувствовала, что что-то не то. Ада была гораздо моложе, чем пыталась казаться. Для женщины это совершенно выходящий за все мыслимые рамки случай. Зачем ей?

— Насколько я понимаю, она следила издалека за каждым из вас и потихоньку сходила с ума. Разум никак не мог принять то обстоятельство, что сын погиб. Ей казалось это несправедливым. Или никто, или все сразу. Она знала, что у каждого из вас после той катастрофы остался неизгладимый след в психике.

— Фобия одиночества, паническая боязнь острых предметов, — вспоминала Мара своих попутчиков по поезду.

— Ну, да, — кивнула Алина. — Она рассказала все своей подруге во время проблеска сознания. Аида подготовила все, чтобы собрать вас вместе и внушить мысль, что нужно прийти в салон к её соседу и сделать себе татуировку-оберег. В прошлом талантливый химик, она собрала галлюциногенную композицию и смогла подменить бутылки с чернилами в салоне. Влезть ночью в окно никак не защищенного дома ей не составило труда.

— Но это же… — Мара была вне себя от изумления. Она даже забыла про тошноту. — Мы могли бы не собраться в этом вагоне, проигнорировать приглашение на работу. Пропустить мимо ушей её рассказ про обереги. А если и поверить, то не пойти к этому татуировщику, а пойти к другому. У этого плана одни сплошные дыры….

— Однако он сработал. — Подвела решительную черту под сказанным Алина. — И, насколько я понимаю, именно так, как она замышляла. Может, судьба почему-то помогает сумасшедшим. Я не знаю. Только он сработал.

— Столько людей погибли, даже не подозревая о причинах своего ухода из жизни. Я, конечно, сочувствую матери, потерявшей ребенка, но разве можно оставлять это все просто так?

Алина печально развела руками:

— Она наказала и себя тоже. Последняя татуировка, которую сделал Илларион отравленными чернилами, на её коже.

— О, боже! Она… сама? Зная… и сама?

— Да. Сейчас она умирает в жутких мучениях. Поэтому я прошу вас срочно поехать со мной. Вы ничего странного не чувствуете?

Мара задумалась:

— Я…. Слушайте, а мы сейчас…. Мы сейчас случайно не на этом же месте находимся? Я как-то действительно странно себя чувствую. Мне кажется, что это было именно здесь.

— Нет, нет, — как-то слишком поспешно сказала Алина. Но Маре этого «нет» вполне хватило, она не стала вникать в подробности.

А Алина подумала, что если Мара когда-нибудь и узнает, что это двадцать пять лет назад случилось именно где-то в этой местности, то только не сейчас. Только истерик Алине сейчас не хватало.

— Но получается, — мысли Мары от потока информации, свалившейся неожиданным образом на неё, метались от одного факта к другому, — что детей изначально должно быть семеро. Погибший мальчик и нас… Нас было шестеро в вагоне.

— Карен оказался в вашей компании случайно. Его семьи не было в том лагере. Чистая случайность, что у него тоже оказалась странная фобия. И я, расследуя эту историю, все больше прихожу к выводу, что, очевидно, нет человека без фобии. Только вот думаю, которая, из имеющихся у меня, самая смертельно опасная.

Алина грустно усмехнулась.

— А теперь поехали. Прошу вас, Мара. На все оставшиеся вопросы я отвечу вам по пути. Яд уже, по всей видимости, бродит по вашему организму. И, как это ни цинично звучит, вы нужны мне как пока единственный оставшийся в живых пострадавший.

Мара вдруг радостно улыбнулась:

— Нет, яд не ходит. По крайней мере, от татуировки.

— Но, — Алина кивнула на красочное изображение зонтика, мелькающее на лодыжке из-под подвернутых джинсов Мары. — Вы же….

Мара улыбнулась.

— Что вы! Это наклейка. Мне нельзя татуировку. Мы, — она кивнула на тревожно наблюдающего за их разговором издалека Алекса, — ждем ребенка.

И Мара бросилась в кусты, уже не в силах сдерживать тошноту, вызванную токсикозом. Она была беременной уже третий месяц.

Глава восемнадцатая. Ида становится Адой

«Эни, бэни, рики, таки,

Буль, буль, буль, кораки, шмаки.

Эус, бэус, дэус — батц!»

Олег играл с маленьким Тимошей на разложенном прямо на невероятно зеленой траве покрывале. Тимоша, ещё не определившийся, как ему лучше передвигаться — на двух ногах или на четвереньках — терпеливо штурмовал отцовскую ногу. Он молча сопел, подползая к сидящему Олегу под обнадеживающее «эни, бэни», хватаясь руками за отцовские колени, приподнимался на еще не совсем уверенных, раскоряченных, как у пьяного матроса, ногах, и как только уже почти был на самой вершине, тут и случался громкий «батц». Олег, смеясь, мягко опрокидывал сына на мягкий плед и «эни, бэни» начинались сначала.

Аида, перебирающая походную утварь в процессе подготовки к обеду, смеялась над их возней. Тем не менее, выговаривала Олегу, в некотором беспокойстве:

— Он же маленький ещё совсем, Олежка, что ты делаешь, здоровая ты дубина? Прекрати издеваться над ребенком!

Олег, в очередной раз вызвавший разочарованное сопение малыша, откликнулся сурово:

— Я учу его стойкости, терпению и умению достигать цели. Несмотря на неудачи и во что бы то ни стало.

Аида, восхитившись про себя дальновидностью мужа, вслух произнесла:

— На самом деле, ты самоутверждаешься за счет младенца. Нашел с кем соревноваться в плане достижения цели. Эх, ты, голова садовая!

— Он мне потом спасибо ещё скажет, — Олег все-таки был невероятно доволен собой и своими методами воспитания. Это он откуда-то узнал о своеобразном клубе продвинутых свежеиспеченных родителей. Ещё до рождения Тимошки будущий отец с восторгом рассказывал брыкающемуся Аидиному животу о том, как славно они все вместе будут путешествовать с палаткой и рюкзаками за плечами по всяческим невероятно красивым местам. В компании людей, которые разделяют жизненные ценности Олега.

Аида не была в таком уж бешеном восторге от этой идеи, большая часть хлопот от такого «отдыха» с ещё совсем маленьким сынишкой ложилась все-таки на неё. Но Олежка был так увлечен этой идеей, у него просто глаза горели, когда он планировал эту поездку. Созванивался с участниками «младенческой экспедиции», что-то распределял, координировал, устроил из их квартиры просто Верховную ставку главнокомандующего. И, незаметно для всех, в конце концов, так и стал этим Главнокомандующим.

Аида понимала, что в лаборатории она совершенно задавила молодого мужа своим талантом и перспективностью. Честно говоря, ей дифирамбы начали петь ещё и в университете, когда они со Олежкой были студентами. Но по-настоящему её талант практического химика расцвел пышным цветом в лаборатории. Они вместе занимались одним из самых перспективных направлений: модификацией активных веществ. Группа, в которую они влились после университета, работала над созданием модифицированных антибиотиков и противораковых препаратов. Суть исследований заключалась в замещении атома водорода на атом фтора, вследствие чего ферменты биосистемы не знают, что с ним делать, и антибиотик начинал работать по-другому.

Очень скоро Олегу стало понятно, что жена всегда идет на шаг впереди него. И суть в том, что Аида была более талантливой. Про таких говорят «поцелованная Богом». Он сник, когда понял, что при всем старании он не успевает за ней. И начал ревновать. То ли Аиду к науке, то ли науку к Аиде. Иметь талантливую успешную жену — очень сложное испытание для любого мужчины. Только рождение Тимошки на время примирило Олега с ролью второго плана. И тут уж он с головой погрузился в воспитание сына, чувствуя себя главным хотя бы на этом участке, определенном ему судьбой. Честно говоря, отпуск по уходу за ребенком тоже взял он. Молодую маму все равно днем и ночью дергали из лаборатории, и все вопросы были очень, просто жизненно важными, так что, не успев даже погрузиться в традиционную послеродовую депрессию, Аида уже продолжала свои научные разработки. И времени на депрессию у неё так и не случилось. Эти несколько дней на природе они выбили у жизни в целом, и у начальства в частности, с большим трудом. За несостоявшуюся депрессию было даже как-то немного обидно. У всех, судя по разговорам знакомых женщин и мнениям психологов, она имела место быть, а Аида словно оказалась обделенной очередной женской «радостью».

— Эни, бэни, — замурлыкала она, протирая большую металлическую чашку относительно сухим полотенцем (по утрам выпадала роса, безжалостно окутывая влажным покоем все вокруг палаток), и словно очнувшись, сплюнула:

— Черт! Вот же навязчивая считалочка.

Где-то в соседней палатке раздался детский плач. Судя по прорезающимся басовым ноткам, это был Валя. Аида посмотрела на наручные часы, охватившие тонким золотым браслетиком её запястье, и улыбнулась: скоро время обеда. Соседский малыш настолько любил покушать, что по нему часы сверять можно было. Ровно за пятнадцать минут до определенного времени кормления раздавался его взволнованный бас.

«На всякий случай, — подумала Аида, — чтобы не забыли».

— Ты чего улыбаешься? — муж, несмотря на видимую занятость, все-таки ловил каждое её движение.

— Да Валя, вон…. Время обеда.

— Точно. — Олежка тоже засмеялся. — Повар растет.

Они все так сдружились и перезнакомились за эти несколько дней веселого существования бок о бок друг с другом, что считали всю компанию своими родственниками. И изучили привычки чужих детей, словно своих собственных.

Изящная даже в младенчестве, задумчивая Ева. Она приехала с бабушкой, и вся компания знала, что родители её собирались в этот поход, естественно, сами, но заболел её братишка-погодок, и им пришлось остаться со старшим ребенком. Брата звали Адамом, и все взрослые участники лагеря постоянно подшучивали над библейскими именами карапузов. Бабушка Ева, видимо от сырости ночей, проведенных в палатке, совсем разболелась, схватило поясницу, которую она не могла ни согнуть, ни разогнуть, и вся компания дружно взяла маленькую Еву под свою опеку.

Особенно переживали за бабушку и внучку родители Даника — веселая семейная пара, никогда не расстававшаяся с гитарами. Это они были инициаторами вечерних песен у костра, от которых у Аиды наутро болела голова и в глазах рябило от недосыпа. Светлана, мама Даника, взяла Еву в свою палатку, и у них теперь стало тесно, но ещё веселее. Аиде, несмотря на суету, которую постоянно устраивали Светлана и Алексей, очень нравилась эта жизнерадостная пара. «Наверное, Даник тоже вырастет таким — балагуром и затейником», — думала Аида, наблюдая за Светланой, весело воркующей над двумя малышами — своим и чужой девочкой.

Еще одна семейная пара — по-татарски широкоскулая и черноглазая, очень похожие друг на друга, словно брат и сестра, родители Рината, — была наоборот, серьезная и научно-сосредоточенная на воспитании сына. Они все делали основательно, отдаваясь целеустремленно и без остатка любому занятию. Будь то смена памперса или мытье посуды после ужина, любое действо имело под собой серьезную основу и часто предварительно подвергалось дебатам. Рассуждений обычно в этом тандеме было гораздо больше, чем собственно дела.

С маленькой Маргаритой приехал только папа. Маму в городе задержали какие-то важные дела, но они ждали её со дня на день. Аида восхищалась ловкостью, с которой Стас управлялся с годовалой девочкой. И вообще, он ей очень нравился. Стас как-то залихватски и незаметно включался в любую работу. С одинаковым ровным настроением рубил дрова, менял Рите измазанные травой штанишки, готовил обязательную вечернюю кашу с мясом на костре и мыл посуду.

Оказывался мгновенно в любой части лагеря там, где была необходима его помощь, и вносил ощущение спокойствия и надежности в их небольшой, но спевшийся коллектив. Кажется, он и был главным инициатором поездки, к которой примкнули постепенно все осмелившееся и желающие.

И, как подумалось вдруг Аиде, Олег даже начинал ревновать её к Стасу, словно догадываясь на подсознательном уровне о восхищении, которое жена испытывает к этому симпатичному, надежному парню. Правда, вида не показывал, но включился в незримое мужское соревнование: «У кого дальше, больше, лучше».

Аида бросила незаметный тихий взгляд в сторону яркой палатки, где жили Стас с малышкой. К палатке был привязан сноп разноцветных воздушных шаров. От этого палатка казалась ещё более особенной. Аида посетовала про себя, что не умеет вот так создавать праздник в будни немудреными средствами. Не дано ей это. И Олег вот тоже…. Со своим вечным «эни, бэни». А дальше никуда не идет. Так всю жизнь они и «пробэнькают».

— Эй, эй, эй, — услышала она за спиной голос мужа, и обернулась. Елки-палки, оказывается, она уже столько времени уставилась совершенно непозволительным образом на чужую палатку, и выпустила из внимания Олега и Тимошу. Вот черт!

Судя по всему, муж тоже заметил её незримый уход в не очень веселые мысли, и был этим фактом очень даже взволнован, потому что упустил из виду сына, который стремительно и сосредоточенно убегал вдаль, пересекая границу положенного ему покрывала. Молодой отец вскочил на ноги, устремляясь за невероятно быстро удаляющимся на четвереньках малышом. Впрочем, иногда Тимка пробовал встать на ненадежные, гнущиеся ножки, но быстро понимал, что так его стремительный полет сильно проигрывает, и снова опускался на четвереньки.

Словно ниоткуда, с Ритой, умиротворенно сопящей в сумке «кенгуру» за спиной, появился Стас. Перехватил беглеца, засмеялся:

— Не зевать, родители! В этом возрасте они могут быть очень быстрыми. Впрочем, и во всех последующих летах тоже. И все норовят сбежать от родителей.

Недовольный Олег выхватил из рук Стаса сына, буркнул что-то, и скрылся с Тимкой в своей палатке.

Стас недоуменным взглядом проводил его.

— Спасибо, — сконфуженно произнесла Аида. Ей было неловко за надутого мужа.

— Он почему-то сердится на меня? — Стас был явно озадачен.

— Не обращай внимания, — все ещё виновато сказала Аида. — У него просто плохое настроение. И может…

Она немного кокетливо, насколько позволяли обстоятельства, посмотрела на парня:

— Обычное мужское стремление быть во всем первым.

— Чем же я ему помешал? — Стас нисколько не кокетничал, и Аиде стало неловко в десять раз больше за то, что она пыталась пусть и робко, но флиртовать с ним.

— Ты исправил ситуацию. Не дал ему справиться с ней самому.

— Просто я был ближе, — Стасу было непонятно, за что он оправдывается.

— В том-то и дело. Ты всегда ближе. И всегда решаешь проблему. Ты. А не он. — Пояснила Аида.

Стас пожал плечами и, пробормотав что-то о скором обеде, вместе с рюкзачком-Ритой отправился посмотреть, что там с костром и вскипела ли над ним вода в чугунке.

На шум, стеная и охая, из палатки выползла бабушка Евы.

— Мальчика потеряли? — она держалась за поясницу, а тени под глазами и неестественная на природе бледность говорили о том, что ей очень нехорошо.

— Он у нас очень быстрый, — с материнской гордостью произнесла Аида. — А вы как?

— Ох, — страдальчески поморщилась женщина, — и угораздило же меня. Только проблемы всем вам лишние создаю.

— Вы, главное, не волнуйтесь, и выздоравливайте скорее, — пожелала Аида, — а то обидно. Приехать в горы, на такое замечательное озеро, и проболеть все время.

Бабушка Евы кивнула в знак согласия:

— Постараюсь. А Ева где? Её у меня ещё с вечера забрали. Я обезболивающих таблеток напилась, и проспала все это время.

— В палатке Даника, — Аида махнула рукой в нужном направлении. — Они там тоже обедать собираются. И Еву покормят. Не волнуйтесь. У Светланы все под контролем. Отдыхайте, а к вечеру, я надеюсь, вы придете в себя, и ещё песни с нами будете петь под гитару.

Вечером песен не получилось. Сразу после обеда небо резко затянули тучи, а к вечеру заморосило нудным, затяжным дождем. Детей попрятали по палаткам, натянув над этими временными жилищами дополнительные брезенты и укрепив основания дополнительными колышками. Взрослые как большие блестящие привидения выползали в плащ-палатках и прозрачных дождевиках только по необходимости, как-то неуклюже двигались в белесой пелене мороси и быстро стремились обратно.

— Обещали на всю неделю солнце, — не теряя оптимизма, говорил Стас, — но и на старуху бывает проруха. Приглашаю всех в нашу палатку на вечер сказок. Спешите, потому что поместятся не все. А только те, кто придет первыми. Да, и ещё: не забудьте подготовить свою сказку. Обязательно сочиненную только что.

Аида в очередной раз умилилась, как умел Стас даже из противного дождливого дня сделать нечто особенное. Она даже попыталась добросовестно сочинить сказку, но дальше фразы «Жил-был ежик» у неё дело не пошло. Просто она совершенно не имела понятия, зачем этот ежик вообще жил, что он делал и где был.

— На базаре водку пил, — поддразнил её совершенно не смешно Олег, когда она сунулась к нему с этим вопросом. Он категорически отказался участвовать в этой дурацкой затее. Может, именно потому, что, по мнению Аиды, затея была просто великолепная. Совершенно нелепая и пока невидимая глазу трещина в их отношениях, ползла все глубже и шире, вот-вот норовя перейти черту, за которой уже исправить что-либо будет уже непросто. Пока они балансировали на мягких подколках, шутках, в которых скрывалась доля правды, и внимательных, но пока ещё не выразительных взглядах.

Очередной такой взгляд, как только Аида заикнулась о том, что Стас придумал сказочный конкурс, Олег метнул в неё. Однако при всем своем скепсисе к действу одну её в палатку к Стасу не отпустил. Вернее, сначала сказал, что пусть идет одна, а потом все-таки отправился следом. Вломился с уже сонно посапывающим Тимошкой наперевес в тесное пространство, поворочался, расталкивая присутствующих, втиснулся между Аидой и Стасом, которые совершенно случайно оказались рядом.

А вечер сказок был между тем в самом разгаре. Несколько свечей, горевших тихим светом, придавали особенную атмосферу этому небольшому острову уютного волшебства, затерянному в дождливой обреченности окружающего палатку мира. Кто-то принес бутылку легкого красного вина, и они передавали её по кругу, делали по глоточку, грелись, чувствуя, как разливается красное тепло по уже немного продрогшим организмам. Дети уже спали, тихо посапывая, завернутые в пледы у взрослых на руках. Дыхание людей согревало маленькое помещение, и тепло было от того, что все сидят так плотно друг к другу. А ещё в воздухе прямо клубилось ощущение тайны и нетерпения: все ждали историю, которую приготовил Стас. Он торжественно откашлялся, явно дурачась, и прищурил хитро глаза.

— В некотором царстве, в некотором государстве, жил был ….

Парень сделал томительную и многозначительную паузу, покачав немного Риту, свернувшуюся комочком у него на руках, словно специально испытывая терпение слушателей.

— Страх, — неожиданно продолжил он, — и захотел страх как-то жениться.

— Это как? — рассмеялся нервно Олег, но на него шикнули, и он обиженно замолк.

— Это так, что стало ему неуютно одному, — как ни в чем не бывало продолжил Стас. — Объявил он, что намерен искать себе спутницу жизни.

— У него что руки, ноги, голова были, у страха? — засмеялся Алексей. — Или это был человек с такой фамилией?

Стас опять же не обиделся и не поддался на провокацию:

— Ни первое, ни второе. Это был просто древний, первобытный страх, живший себе одиноко до поры до времени где-то в головах и в сердцах людей. Он был, между прочим, для людей верным другом, оберегающим их от гибели, только они этого не замечали, и как-то не очень любили его. Старались держаться от него как можно дальше, и считали очень позорным. Несмотря на то, что страх всегда предупреждал людей об опасности, он так и оставался бесконечно одиноким. И ни у кого никогда не возникло даже мысли поблагодарить его за спасение. Например, предупредит он человека, что в подпол идти поздно вечером не стоит, человек заглянет в подпол, испугается, что лестница ветхая, и не полезет. А будь по-другому, навернулся бы и шею сломал. И благодарит он страх за жизнь свою спасенную? Вовсе нет. Ругает, на чем свет стоит: «Вот не почувствовал бы я страха, ел бы сейчас огурчики маринованные из подпола». Вот так и жил наш бедолага-страх, пока жениться не решил. Потому как жена мужа, хоть позорного, хоть гонимого, а любить обязана.

— Это кто ж такую обязанность придумал? — строго спросила Светлана.

— Жизнь и придумала, — выкрутился тут же Стас. — У неё, у жизни, придумок много.

Женщины в палатке зашевелились, зашептались, словно тихо протестовали против обязанности любить в любом случае. По стенам палатки заметались потревоженные движением тени от пламени свеч. Они плясали на брезенте огромными неведомыми существами, которые вышли к палатке послушать людские байки. А затем опять сжимались в маленькие беззащитные комочки, словно просили прощения за недавнее буйство.

— Слушайте дальше, — голос у Стаса становился все напевнее, он, чем дальше, тем больше вживался в роль сказочника.

— Стал страх присматриваться к потенциальным спутницам жизни. И так, и этак в уме комбинировал себя в пару. Очень ему нравилась пламенная Любовь, но понимал он, что никак они не уживутся вместе. А вот с Изменой, наоборот, могло бы что-нибудь получиться, только она ему абсолютно не нравилась. Та же история и с Обреченностью. Гордыня на него давно глаз положила, Жадность неоднократно заигрывала, даже Власть флиртовать пыталась. Только его как-то все больше тянуло к девушкам нежным, которые его стороной обходили. Невинность, Искренность, Милосердие. Которые его знать не желали. Ходил вот так страх по свету, ходил, невесту искал, пока однажды в глухом ущелье не увидел прекрасную незнакомку. Она сидела на краю обрыва и как-то очень пронзительно смотрела вдаль. Страх подошел, сел рядом. Незнакомка не отодвинулась, не убежала от него. Просто продолжала сидеть и смотреть вдаль, словно не замечая, что вокруг происходит. Страх побежал на красивую поляну, нарвал букет полевых цветов, самых красивых, какие только увидел, положил этот душистый сноп на колени незнакомке. Она улыбнулась чуть заметно, не повернув головы.

— Ты… Ты не считаешь меня отвратительным? — спросил её, волнуясь, Страх.

— Я надеюсь, что это не так, — сказала незнакомка. Голос у неё был прекрасен. Словно сладкие грезы о будущей жизни, в которой нет места невзгодам и боли. Он был наполнен душистым медом и терпким вином. Пьянил и нежил одновременно.

Страх понял, что в одну секунду только от её голоса влюбился окончательно и бесповоротно. Кем бы она ни была, он завоюет эту чудесную чаровницу.

— Ты смогла бы полюбить меня? — спросил он, весь сжавшись внутри от ожидания отказа.

— Нет ничего невозможного, — так же обнадеживающе сказала его возлюбленная.

И тут Страха осенило:

— Я … Кажется, я знаю, кто ты, — вскричал он. — Ты — Надежда.

Она опустила ресницы в знак согласия. Так Страх встретил Надежду. И был счастлив. С Надеждой может быть счастлив, кто угодно. Она никогда не говорила «Нет», и жизнь Страха перестала быть одинокой. Иногда она, конечно, обманывала, но все как-то по мелочам, а к этой мелкой изворотливости, честно говоря, тяготеют все жены. Так что, можно сказать, Надежда была идеальной спутницей. Все было в их сосуществовании безоблачным я ярким, когда вдруг стал замечать Страх, что стала его возлюбленная таять с лица не по дням, а по часам.

— Что с тобой, любимая? — спросил он, проснувшись однажды ночью от её надрывного кашля.

— Не беспокойся, — еле слышно сказала она и подавилась новым приступом. — Просто простыла.

Опять заснул Страх, но с этой поры все слабее становилась его спутница. И уже бывали дни, когда она совсем не могла подняться с постели. Лежала, тихо свернувшись клубочком, и все тоньше и прозрачнее становился этот клубок.

— Что с тобой? — все спрашивал и спрашивал её Страх.

— Не волнуйся, — неизменно отвечала она ему. — Просто устала.

И наступил тот момент, когда Страх понял, что это он пьет жизненные соки из любимой. Чем лучше себя чувствовал он, чем счастливее становился, тем меньше оставалось Надежды. Однажды он решился. Подошел к ней, все так же лежащей без сил на кровати, взял за руку, с безбрежной тоской в глазах посмотрел на неё.

— Я отпускаю тебя, — сказал Страх. — Как бы я ни любил тебя, мне придется это сделать. Иначе ты погибнешь.

— Нет, — подняла на него большие ясные глаза Надежда. И впервые сказала она это «Нет». А Страх с печалью увидел, как под любимыми глазами пролегли глубокие темные тени, а лицо осунулось и постарело. — Мы сможем. Мы все сможем вместе.

Только покачал Страх головой, потому что он все уже знал наперед. И впервые он сам боялся. И ушел он навсегда от Надежды. Он понял…

— Страх понял, что он убивает сначала Надежду, а затем сам себя. — Закончил торжественно Стас и обвел вопросительным взглядом притихшую публику.

— А что с Надеждой? — спросил кто-то из глубины палатки тихо.

— Живет и здравствует. Она всегда приходит туда, откуда уходит Страх.

Ночью, когда Аида и Олег остались наедине (если не считать крепко уснувшего Тимофея), между ними разразилась первая ссора. Тихая, полушепотом, но все-таки ссора.

— Он нес какую-то чушь, — категорично заявил Олег, едва они вползли в палатку и застегнули полог.

— Если ты про Стаса, то он сочинил очень трогательную сказку.

— Он нес какую-то чушь, — упрямо повторил муж, и добавил:

— А вы все смотрели ему в рот и боялись дышать. Это было смешно.

— Чего ты завелся? — попыталась успокоить его Аида.

— А ты…. Ты смотришь на него так, — Олегу не терпелось высказать накопившуюся обиду. Вечер сказок был последней каплей, которая прорвала эту хлипкую стену молчания. — Неприлично смотришь.

— Что ты имеешь в виду? — Аида ещё пыталась сделать вид, что не понимает, о чем речь. Конечно, говорить было не о чем, ничего не произошло и навряд ли произойдет, но почему же ей тогда так неловко и виновато? Что она сделала такого ужасного? — На кого я как-то по-особенному смотрю?

— Ты знаешь, — не оставил ей лазеек для того, чтобы избежать этого разговора, Олег. — О сказочнике вашем. О Стасе. Он явно нравится тебе. Как мужчина.

Аида подумала про себя, что эта минута ревности ей сразу же до чертиков надоела, и решительно произнесла:

— Прекрати придираться к нему. Стас замечательный человек, и смотрю я на него только как на замечательного человека. Ничего более.

— Ну, и целуйся тогда со своим Стасом, раз он такой замечательный, — как-то совсем по-детски пробормотал Олег, и Аида поняла, что никогда и ни за что он не позволит ей сделать это.

Они ещё поворочались обиженно, каждый о своем, вслушиваясь в шум ливня, который становился все сильнее и настойчивее, и заснули. А утром их разбудил неожиданный и очень неприятный сюрприз.

— Сбор, общий сбор, — раздавался с поляны голос Стаса, и он звучал как-то непривычно тревожно, настолько, что все тут же и выскочили из палаток.

— Нужно собираться ребята, — сказал Стас, прислушиваясь к странному отдаленному треску в тишине. Треск шел с соседнего склона, чуть сбоку, но уже явно нарастал, приближаясь. — И собираться срочно. Сматываемся немедленно. Мне это все очень не нравится.

Все кинулись к палаткам, скользя на мокрой траве, и ругаясь на разъезжающуюся под ногами хлябь. Кидали в сумки и рюкзаки свои и детские вещи, снимали посуду с костровища, выдергивали колья, на которых крепились временные пристанища. Все это происходило как-то очень рвано и быстро, словно в старом немом кино, где пленка прыгает и рвется. Серый, нависший угрозой день придавал ещё большее ощущение того, что кино — это, действительно, черно-белое. Аида неожиданно и жутко словно впала в какой-то транс, она просто стояла и смотрела это странное кино, не двигаясь с места.

— Да помоги ты мне, — крикнул зло на неё Олег, и сунул в руки Тимошку, который мешал ему упаковывать вещи и остатки еды. Аида все понимала, но почему-то не могла пошевелиться даже тогда, когда мальчик как-то вывернулся и скатился с её рук на землю.

Они бы все равно не успели собрать все, как положено, даже если бы Стас доверился своим предчувствиям и скомандовал сборы на час раньше. Потому что….

— Е…, твою мать! — крикнул кто-то (кажется, это был Алексей) в нарастающем, странном, пока ещё далеком гуле.

И вдруг, словно в замедленных кадрах из какого-то ужасного фильма, на глазах у Аиды часть отдаленного от их палаточного лагеря склона с изумрудной свежей травой покрылась сначала серповидными трещинами, словно раздвинувшими возникшие на их пути деревья, разорвав напополам некоторые, особо стойкие экземпляры. Затем от склона отделилась толстая, и ошибочно казавшаяся сначала неповоротливой огромная масса, и начала двигаться вниз. Скорость её движения нарастала. Раздался хлоп, когда весь этот кусок земли сполз в воду, и буквально через несколько секунд на месте яркого травяного ковра осталась только бурая рваная рана. Глубокая впадина с отвесными стенами, внизу которой ещё размывалась бурыми грязными водоворотами часть грунта, которая секунду назад сползла в воду. По краям впадины виднелся «пьяный лес» и разорванные, согнутые в разные стороны от этой рваной раны стволы деревьев.

Она замерла, схватив выскользнувшего сына за маленькую ладошку, присела, уже окончательно перестала воспринимать реальность, полностью переключившись на созерцание со стороны. Будто перестала существовать в этом моменте времени и пространства, сметённая пока не физически, но эмоционально вздыбившейся и обрушившей стихией. Было что-то настолько ужасно великолепное в этом процессе, что она, забыв обо всем, смотрела и смотрела в эту рваную земным пластом точку.

— Аида, твою мать! — кто-то схватил её за руку и рванул сильно и больно, выбивая из состояния транса. — Он идет несколькими волнами! Бежать! Нужно бежать!

Вдруг она поняла, что вокруг кричат люди. Матерятся мужики, взвизгивают женщины, орут дети. Аида с ужасом осознала, что в её руке больше нет Тимошкиной крошечной ладошки, она судорожно завертела головой, а после и всем телом, все ещё надеясь, что он где-то рядом. Но мальчика нигде не было.

— Олег! — дико и страшно закричала она, завизжала на грани ультразвука от нечеловеческого животного страха, который вбил вату в её ноги, — Олег! Тимошка! Где Тима?!

Олег вместе со Стасом быстро и споро кидал вещи в небольшой катер, доставивший их на этот, ещё совсем недавно благословенный райский уголок, ныне превращающийся прямо на глазах в кошмар ада. Муж обернулся, перехватил ужас в глазах Аиды, даже на расстоянии эта паника передалась ему, он что-то негромко сказал Стасу, и спрыгнул за борт, по колено в воде, разбрызгивая прозрачные капли, рванул к жене.

— Где он?! Как?!

Аида завизжала, как раненая пантера, и ни в силах сказать ни слова, провела рукой вокруг себя.

— Ребята! — закричали сразу несколько голосов со стороны катера. — Мы грузимся! Быстрее, быстрее!

Олег оглянулся вокруг, но тут же быстро сориентировался, и огромными прыжками двинулся в сторону леса, рассчитывая, что мальчик, недавно научившийся ходить, далеко уйти не сможет. Аида принялась переворачивать все вокруг себя, заглядывая под сваленные грудой палатки, вокруг валялись колья, спешно выдернутые из земли, зачем-то она разметала сложенные для костровища дрова. Послышался плач, она метнулась туда, но это кричал Ринат, оставленный без присмотра и опустивший на палец себе нож. Мальчик сидел весь в крови, но Аида искала Тимошку, ей в данный момент было не до чужого ребенка. Она крикнула маме Рината, позвала её и продолжила свои нелепые поиски, посекундно оглядываясь в сторону, куда убежал муж.

И тут вдруг наступила пронзительная тишина, перекрывшая людские голоса, крики и суету. Невероятная тишина, в которой тут же послышался зловещий треск. Это где-то прямо над человеческим лагерем гнулись и ломались деревья. Люди на секунду замерли в ужасе, и тут, бросив все такие нужные им только что вещи, стали прыгать в катер, прижимая к себе самое дорогое — детей. К непрекращающемуся крику раненого Рината добавился крик Евы, которую бабушка, скрученная ревматизмом, не смогла удержать в руках, уронила на землю, горько плача и причитая. И ребенок, и бедная женщина елозили по мокрой траве, у бабушки не слушались руки, и девочка, пытаясь подняться с земли, хваталась за неё, а та тряслась всем телом от слабости и бессилия, и плакала уже навзрыд, как кричат смертельно раненые животные. Впрочем, спустя несколько минут замешательства, и Еву, и бабушку подняли, отряхнули и доставили молниеносно на катер. Это был Стас, да, это был он. Кто-то (и это, вероятнее всего опять был Стас, как обычно умудрявшийся быть везде и сразу) потянул отбивающуюся Аиду по воде, она кричала, дико подвывая:

— Помогите! Помогите! Олег, Тима! Там!

Кажется, она расцарапала ему лицо, отбиваясь, но её уже затащили и изо всех сил втолкнули на урчащий в нетерпении катер. Тут они увидели, как над ними со склона с невероятной скоростью оторвался и пополз вниз огромный пласт земли, тут же накрыв, похоронив под собой то, что ещё несколько минут назад было их тихим семейный лагерем. Взметнувшиеся комья и пыль покрыли тьмой египетской все вокруг, а сила удара земли о воду породило такую волну, что она тут же накренила суденышко, на котором в ужасе сбились люди. Инга, судорожно прижимающая к себе Валю на палубе, за какую-то долю секунды (никто даже прореагировать не успел) вылетела за корму вместе с ребенком, и тут же оказалась в воде. Вслед за ней, не удержавшись на завалившемся боком катере, смылись волной и родители Даника. В общий шум ворвался и истошный вопль мальчика, спокойного до сих пор, но в одно мгновение оставшегося без родителей перед лицом смертельной опасности.

Несчастная женщина уже не слышала ни криков, ни рева, ни всплесков. Она ещё мгновение всматривалась в пыль и ад, который создала сама земля, укрывшая все самое дорогое, что у неё, Аиды, было. А потом Аида сразу потеряла сознание.

Глава восемнадцатая. Крайняя, но не последняя

Ларик бежал, бежал и бежал от этого страшного, переворачивающего земляные пласты и вырывающего деревья с корнем ползучего ужаса. Что-то грохотало за его спиной, чей-то голос истошно, на самом надрыве нерва кричал вслед: «Тимошка, Тимошка», эти невозможные рыдания сплетались в густом пыльном пространстве с ревом и треском, и Ларику было страшно на какой-то грани, за которой вот-вот наступит равнодушие. Ноги его, ставшие на удивление маленькими, кривыми, хлипкими и неудобными, слушались невпопад, он ещё не привык к тому, что у него есть ноги, и надеяться на них никак не мог. Ларик уже не понимал, бежит он или катится ничтожным перед лицом природной катастрофы комочком. Его просто несло первобытным ужасом прочь, не зная куда, не зная как, просто прочь, прочь, прочь…

В какой-то особенно неустойчивый миг ноги все-таки подвели, он запнулся о ставшую вдруг высокой траву, упал ниц, лицом в землю, и только успел подумать, что все пропало. А что именно это всё, он не знал, но ощущал, как нечто невыносимо ужасное пропажу этого всего. И тогда вдруг он услышал чей-то ласковый голос, с другой стороны добра и зла. И этот голос что-то говорил над ним, курлыкал, убаюкивая, успокаивая, выносил из грядущего ужаса, отодвигал кошмар в прошлое. И Каппа, присевший перед ним, жалким и измазанным землей и экскрементами, поднялся и шагнул в его кухню. Одним спокойным шагом он перенесся из прошлого в грядущее, и теперь сидел за Лариковым обеденным столом, покрытым недорогой, но тщательно вытертой клеенкой, а капли с него бились об эту клеенку, не причиняя ей никого вреда.

— Теперь все? — тихо и устало спросил его Ларик, облокотившись на косяк двери. — Эту историю можно считать законченной?

— Это зависит от тебя, — ответил Каппа. — История закончена только для тех несчастных, что никогда так и не узнают, почему они погибли.

— Мне очень жаль. — Искренне извинился Ларик. — Не буду врать, они все для меня какие-то совершенно чужие люди, чтобы убиваться по их безвременному уходу из жизни, но в глубине души мне действительно жаль. Это очень печальная история. Она рвет мне душу.

Каппа посмотрел на него прикрытыми до середины тонкой пленкой век глазами. Взгляд был грустный. Как и всегда, впрочем.

— Я не буду идти до конца. — Сказал Ларик, извиняясь. — И больше ничего не хочу знать.

— Это твое право, — согласился Каппа. — Я отпускаю тебя. Ненадолго.

— А навсегда никак нельзя?

— Нельзя, — покачал головой Каппа. — За тобой охотились, а я тебя нашёл. И спас. Теперь я за тебя в ответе. Поэтому отпускаю тебя, пока Неб опять не вернётся.

И тут Ларика осенило.

— Зато я теперь знаю, кто ты, — воскликнул он. — Ты — мое второе «я». Мой внутренний голос. Но почему ты в таком странном виде? И капает с тебя постоянно….

— Потому что! — Ответил птице-черепаха. — Каков ты, таков и твой внутренний голос.

— А тогда…. Раз так…. Я сделаю тату. Тату Каппы, — загорелся мастер. — Себе. На все плечо. Мне кажется, я уже не боюсь боли.

— А вот уж нет. Увольте, — тут же, словно ждал подвоха, заартачился Каппа. Голос его стал непривычно капризным. — Сохрани меня в тайне. Это обязательное условие.

— Ну, вот, началось. А я уже показал тебя Яське…

— Значит, теперь, как порядочный человек, ты должен на ней жениться, — сказал Каппа.

Как-то особо омерзительно усмехнулся и по своему ужасному обыкновению начал истончаться и таять.

* * *

Ларик изумленно оглядывал вечернюю набережную, блестевшую разноцветными огнями в ночи. Море отражало их, перерабатывало, многократно увеличивало и посылало обратно, как ни на что не годный мусор. Вместе со щепками, раскисшими листьями и дохлыми медузами. Светились мерцающим неоном вывески вечерних кафе, несанкционированно вырывая у ночи ещё кусок бессонницы. Столовая «Парус», кафе «Лагуна», бар «Флибустьер». Музыка гремела со всех сторон как бы разная, но неизменно традиционная по тональности и непритязательному набору тем. Где-то страдали, где-то радовались, но суть примитивных ритмов была одна — любовь. Вся эта вечерняя набережная была пропитана памятью о только что ушедшем солнце и грядущей любовью. Мимо кафешек по мостовой в диссонанс с грезами о любви, грохоча и повизгивая, катились небольшие жестяные бочонки. То ли с пивом, то ли с мороженым. Конечно, они катились не сами по себе. Их сопровождали несколько смуглых большеносых парней в кепках. Парни были сосредоточены и деловиты, а бочонки жизнерадостны и полные надежд.

Яська с улыбкой посмотрела на Ларика, который с ошалелым изумлением крутил головой по сторонам в этом радостно-праздничном бедламе.

— Ты что?! Никогда не был вечером на берегу?

— Неужели ты думаешь, что у меня есть время на это бздыховское времяпрепровождение? — сердито ответил друг. — Я и сейчас не понимаю, зачем ты меня сюда притащила? Еще и эта попса…

Ларик обвел рукой звучащее пространство, которое словно специально в подтверждении его слов взорвалось «Нежным поцелуем меня пленила…».

— И что ты имеешь против поцелуев? — уже в голос засмеялась Яська.

Очередной всплеск громкого аккорда унес куда-то в черную и вечную гладь моря окончание её фразы. Ларик поморщился с таким выражением на лице, словно у него только что разболелся зуб. Ну, и, конечно, ничего не ответил.

— Смотри на вещи положительно, — бодро проорала ему почти в самое ухо Яська. — Например, подумай, что ты можешь для себя хорошего извлечь из вечерней набережной.

Ларик задумался.

— Я давно хотел попробовать этот…. Как его…. Смузи гребанный, вот!

Яська тут же схватила его за руку и с торжествующим видом потащила за собой вдоль целого ряда всевозможных кафешек, радостно приговаривая:

— Ну, вот, видишь, видишь, во всем есть свои положительные стороны….

— Какие? — скрывая улыбку за видимым недовольством, сурово спросил пыхтящий за подругой Ларик.

— Я угощу тебя смузи! — Яська остановилась на секунду, широким жестом указала на белоснежную веранду кафешки. Чуть подсвеченные мягким светом столики словно уходили на этой ажурной яхте прямо в море, растворялись в подсвеченной черноте.

— Добра-то! — поморщился Ларик, но отказываться не стал.

Яська молча и с удовольствием несколько минут наблюдала, как он с видом барина на отдыхе в окружении раболепствующих крестьян потягивает через трубочку детский сладкий и густой напиток. Наконец, не выдержала:

— Ну, как?

Он недовольно отставил пустой бокал — смузи вытянул все-таки до самого дна — и капризно протянул:

— Да я ж говорил: добра-то….

Яська вовсе не обиделась, а счастливо рассмеялась.

— Ты чего? — удивлению Ларика не было предела.

— Не знаю, — радостно призналась она. — Я просто очень довольна, что мы помирились. Что этот кошмар закончился. Что ты снова — старый, добрый брюзга Илларион, которого я знаю сто пятьсот лет, и от которого не жду никаких сюрпризов.

— Ну, ты полегче, — нахмурился сурово парень, скрывая в глубине души удовольствие от её слов и самое главное — эмоций.

— А то с сюрпризами у нас, сама знаешь, не заржавеет.

Но тут же улыбнулся и сам. На самом деле, он тоже был очень рад всем этим обстоятельствам. Яська ухватилась за эту его улыбку и наконец-то спросила о том, что мучило её все эти долгие последние дни.

— А ты сам, как?

Он сразу стал серьезным, и девушка уже практически пожалела об этом своем вопросе. Пусть бы лучше все оставалось так же: легко, весело и с распитием смузи. Но, к её удивлению, Ларик ответил. Спокойно и с готовностью, словно ждал этого вопроса:

— Знаешь, а вот нормально. Сам удивляюсь, но совершенно нормально. Ясь, может, я действительно, выродок какой-то? Столько людей погибло, а я не очень переживаю, на самом деле. И ещё…. Я должен тебе кое-что рассказать.

И Ларик, волнуясь и путаясь в словах, рассказал Яське о своем визите к отцу.

— Знаешь, я сопоставил все факты и…. Как ты думаешь, может быть такое, что я и есть тот самый потерянный мальчик, который выжил во время оползня? Мои сны, где я убегаю от какой-то катастрофы….

То, что я резко выздоровел после того, как Анна меня носила в это же время в лес. Ну, то есть, возможно, что я не тот мальчик, не её больной сын, а тот, который….

Яська открыла рот и так и осталась сидеть, даже не найдя, что сказать, ещё довольно большое количество времени.

— Ты, Ларик, даешь… — наконец прервала она эту немую сцену.

— Понимаешь, — подождав, пока она придет в себя, опять заговорил парень, — этого мы вообще никогда не узнаем. Никогда. Я все обыскал в доме, нет вообще никаких документов, подтверждающих, что я — приемный ребенок. Никаких. Вообще. Только слова отца, который что-то лепечет про подменыша и шишигу. Это разве доказательство?

Яська помотала головой:

— Это больше похоже на бред сумасшедшего.

— Вот я ещё думаю: а если рядом со мной много лет настоящая мать жила, а я даже не почувствовал ни разу ничего? Ну, абсолютно ничего во мне не всколыхнулось. Никакого голоса крови. И вот она умерла, а у меня на душе пусто. Опять же — никакой реакции. Только злость, что эта сумасшедшая столько людей погубила. И ещё меня во все это втянула. Небось, ещё и на меня свалить все хотела. Подставить. Понимаешь, во мне нет никаких к ней сыновних чувств. Моя мама — Анна. И она умерла много лет назад. И тогда я, действительно, был вне себя от горя….

Яська по-бабьи оперлась подбородком на ладонь и так же глубоко по-женски и горько вздохнула:

— Честно сказать, если так оно и есть, то почему она тоже так и не поняла, что её погибший сын много лет жил с ней по соседству? Потому что ни намека, ни единого слова, вообще ничего о том, что сын, может, остался жив. И зачем она тогда к нему на тот свет людей отправила, если была хоть малюсенькая догадка о том, что он спасся? Может, действительно, весь этот голос крови и материнские предчувствия — выдумки для слезливых мелодрам? Вот только, знаешь, я не понимаю, почему она Анну всегда так не любила….

— Может, действительно, чувствовала чего-нибудь? Цветы она у меня в саду с особым цинизмом обломала, когда чернила подменить полезла.

— Может, случайно? — усомнилась Яська.

— Нет. Она знала, что цветники всегда были гордостью мамы. Тем немногим, чем она действительно дорожила.

— Значит, все-таки чувствовала…. Только трактовала неправильно. Но этого мы у неё никогда не сможем спросить.

— Странно, что мы сидим сейчас и вообще говорим об этом, правда? — вздохнул Ларик. — Словно о чем-то постороннем, о том, что нас напрямую не касается….

— Словно это было не с нами? — уточнила Яська.

— Угу, — сказал Ларик, и уткнулся в пустой бокал. Как будто там ещё оставалось что-то. Он поелозил соломинкой по налипшей на стенки пене, и вдруг сказал:

— Через год эти события станут для нас, наверное, действительно далекими и чужими. И мы будем вспоминать только хорошее. По крайней мере, смешное.

— Например, будем издеваться над Герой, что на него напал ленивый добродушный Тумба?

— Ну, если сможем забыть, что пес принял первый удар на себя, послужив подопытным экземпляром для проверки этого ужасного зелья.

— Или вот…. — Яська пыталась вспомнить что-нибудь ещё веселое, но у нее так и получилось. Все ещё было грустно и на дне души копошились остатки тревоги. Ринат ещё висел между жизнью и смертью. Только что похоронили Аиду. Ларик до сих пор не может прикасаться к своей тату-машинке.

— Мы обязательно вспомним что-нибудь через год.

— Или пойдем в лес искать шишиг, — на полном серьезе невыносимую глупость сказала Яська.

Ларик оторопел:

— Каких шишиг?

— Которые могут что-то знать о твоем происхождении.

Ларик хотел покрутить пальцем у виска, но вспомнил Каппу и передумал.

— Ты же все равно вернешься на следующее лето? — больше утверждая, чем спрашивая, произнес он. Это было незыблемое правило, как смена времен года. Каждое лето Яська возвращалась.

Тем более, что сразу после похорон мама с удивлением обнаружила, что Аида оставила ей дом по завещанию. Так что возвращаться, скорее всего, придется. Девушка скорчила недовольную гримаску:

— После всего, что случилось…. Я не знаю, смогу ли остановиться в этом доме. Хотя, да, хорошего в нем было больше, чем плохого.

В памяти услужливо повеяло густым запахом опадающих и лопающихся на земле яблок. И, вспоминая смеющуюся Аиду в фартуке, расшитом петухами, с большой ложкой, капающей густым янтарным сиропом, Яська подавила в себе рыдания. Такая она, жизнь, что не поймешь, где в ней черное, где белое. Все так намешано.

— Оставь мне ключ, — решительно озвучил Ларик мысль только что пришедшую ему в голову. — Я сделаю в доме ремонт. Все переделаю, и это будет только твой дом.

— Ага, — Яська хихикнула, незаметно (как ей казалось) смахивая навернувшиеся слезы, — по всему дому руны и черепа. Или — черные квадраты, как у твоего… этого… как его…

— У Честера Ли, — догадался Ларик с полуслова. — Ты имеешь в виду «blackout»….

Он опять прищурился на заходящее солнце.

— Только нет. Обещаю: как бы мне ни хотелось внести что-то свое, я сделаю ремонт в твоем стиле. Хочешь, в стиле супер-модели?

Яська покачала головой и смущенно призналась:

— Я отклонила предложение. Знаешь, Ларик, я поняла, что мне совсем этого не хочется.

Ларик вытаращил глаза:

— А что тогда?

— Я…. Я пойду в медицинский. Хочу вернуться сюда уже специалистом и работать с Алиной.

— В морге и с трупами?! — глаза Ларика уже просто вылезли из орбит. И имени Алины он до сих пор спокойно слышать не мог. Кажется, они так и остались неприятелями на всю оставшуюся жизнь.

— С несчастными жертвами.

— И как ты им сможешь помочь? — язвительно спросил друг. — Жертвам-то, поди, уже вообще все равно.

— А их близким совсем нет. Всегда нужно восстанавливать справедливость. Выявлять истинное из-под наносного. Проявлять реальность из иллюзий и галлюцинаций. Алина, между прочим, — Яська, несмотря на некоторую пафосность момента, рассмеялась, — обложилась психологическими книгами о фобиях, и пытается вывести теорию, что у каждого человека есть свой пунктик, завязанный на глубинном патологическом страхе. И умение их просчитывать, может помочь ей в её работе. На самом деле, мне кажется, она, впечатленная этим очень нестандартным с её точки зрения преступлением, пытается найти фобию у себя. Какая-то очень личная заинтересованность в ней явно присутствует.

— А… — при упоминании об Алине Ларик как-то сразу потерял интерес к разговору. Яська опомнилась, и попыталась вернуть непринужденную беседу в свое русло:

— В общем, говоря твоим языком, я хочу уметь распознавать самый тщательно замаскированный рисунок прошлого. Мастерски выявлять любой cover up. Какой бы красивый рисунок ни лакировал старую боль.

— И зачем? — в общем-то, Ларик на самом деле уже знал ответ, и вопрос прозвучал очень риторически.

Яська не ответила, но подумала о том, что тщательно спрятанное и похороненное прошлое может прорваться в любой момент. А прорвавшись, ударить по человеку и тем, кто его окружает, с особо жестокой силой. И чем раньше выявишь эту опасность, тем менее болезненно распрямится эта туго затянутая пружина.

А Ларик…. Ларик хотел ещё что-то сказать, и может даже что-то очень ехидное, но неожиданно увидел, как заходящее солнце красит выцветшие до бледной голубизны синие волосы Яськи в совершенно фантастический цвет.

— А ты красивая, Яська, — еле слышно даже для самого себя, с удивлением произнес он.

Яська даже не услышала, что он ей сказал, в то время, как на Ларика словно упало озарение. И он понял вдруг, что перед ним сидит вовсе не боевая подруга детства, а прекрасная девушка. Гадкая полуухмылка клювом Каппы промелькнула у него в подсознании, но Ларик уже ничего сделать не мог. Как-то странно у него уже застучало сердце. И Яськины глаза в один миг приобрели необыкновенную глубину, в которую он вдруг согласился падать до бесконечности. Но он ещё тут же подумал, что ей об этом не скажет. По крайней мере, сейчас. Вот, может, следующим летом, когда она опять вернется. Ведь Яська всегда возвращается.

КОНЕЦ.

Content

CoverUP
Евгения Райнеш

Глава первая. Глубина Лагуз

Глава вторая. Совет трех и неожиданный визит официальной незнакомки

Глава третья. «Эни, бэни, рики, таки»

Глава четвертая. Время

Глава пятая. В нашей истории очень вовремя появляется массажист, но очень ненадолго

Глава шестая. Вагон номер тринадцать

Глава седьмая. Ночь падения яблок

Глава восьмая. Посланница Ада

Глава девятая. Каппа в гостях у Ларика

Глава десятая. Воля Неба

Глава одиннадцатая. В банке со скорпионами

Глава двенадцатая. Все какие-то более странные, чем обычно

Глава двенадцатая. Все какие-то более странные, чем обычно

Глава тринадцатая. Немного искренней любви в этом равнодушном мире

Глава четырнадцатая. Очищение. Круг замыкается

Глава пятнадцатая. Уборка — это полезно

Глава шестнадцатая. Ларик навещает отца

Глава семнадцатая. Ангельская пыль

Глава восемнадцатая. Ида становится Адой

Глава восемнадцатая. Крайняя, но не последняя