Красовская Марианна

Милослава: (не)сложный выбор

Красовская Марианна

Милослава: (не)сложный выбор

ЧАСТЬ 1. НЕВЕСТА.

Глава 1. Непростой выбор

Подслушивать под дверями порой очень полезно. Самые интересные вещи я обычно узнаю именно таким неправедным способом.

Вот и сегодня я замерла рядом с отцовской горницей, по-иностранному именуемой кабинетом, внимая его словам.

Точнее, вначале я услышала голос мачехи:

— Кнес [1], меня очень беспокоит Святослава. Ей уже шестнадцать, ее пора выдавать замуж, пока она не опозорила семью. Девочка строит глазки всем особям мужского пола без разбора. Она заигрывает даже с конюхом. Если быстро не выдать ее замуж — она принесет в подоле.

— Линд, мы не можем выдать Славу замуж раньше старшей сестры. Это недопустимо! — ответил отец.

Старшая сестра, то есть я, истово закивала головой. Что Славке пора замуж, и побыстрее, я тоже прекрасно понимала. Девочка, как говорится, созрела. Да у нее уже грудь больше чем у меня! А уж когда она надувает губы, хлопая длиннющими ресницами, поводя плечами — и святого сможет соблазнить.

— Значит, нужно срочно выдавать замуж Милу! — жестко сказала Линд. — И то сказать, девочке двадцать один год. Доколе ты ее возле себя удерживать будешь?

Вот за что я люблю мачеху — она с батюшкой не церемонится. Если мягкая нежная Линд разговаривает с кем-то таким тоном — лучше соглашаться с ней во всем.

Мачеха совершенно права. Я уже почти перестарок. Еще пара лет — и меня замуж даже с моим приданым не возьмут.

Не то, чтобы мне было нужно замужество, но это лучше участи старой девы. Батюшка отчего-то тянул с этим делом, а я и не напоминала ему, упиваясь такой сладкой свободой.

В отцовском доме хозяйка я, не мачеха. Мачеха какое-то время пыталась вести хозяйство, но получалось у нее не слишком хорошо. Слуги ее хозяйкой так и не признали. Оно и понятно, не ровня Линд кнесу.

Линд была танцовщицей в бродячем цирке, где ее батюшка и нашел. Первая жена, моя мама, год как умерла от лихорадки. Увидел циркачку батюшка и пожелал в постель взять. Она ведь совсем юная была, младше, чем сейчас Славка — едва пятнадцать исполнилось.

Линд и сейчас очень красивая, яркая, слишком яркая для знатного рода. Волосы у нее неприлично рыжего цвета, как заморские фрукты апельсины, глаза зеленые, кожа белая-белая. Сколько уж она притираний изводит на нее, избавляясь от простонародных веснушек! Сейчас, в ее довольно почтенном возрасте, она самая красивая из всех моих знакомых, а тогда, вероятно, и вовсе мужчин с ума сводила. В цирке житье не сахар, вот Линд и поддалась соблазну, согласилась на предложение кнеса стать его содержанкой. Да и нравы в народе попроще. Никто не требует от простолюдинок, чтобы себя блюли. Это только в знатных семьях соблюдают приличия, да и то — только с виду.

А как Линд понесла, батюшка подумал немного и женился на ней. На сына надеялся, наследника. А родилась Славка.

Я куда более завидная невеста. Первая-то жена у отца была очень знатного рода — одна из дочерей государевых. Стало быть, прежний государь — мой дед, а нынешний — мой дядя.

Дочерей у прежнего государя много было, от разных жен и наложниц. Вот и награждал ими своих воинов за верную службу.

Приданое у меня немаленькое — пара деревень, да лес, да поля, где хлеб сеют, да две мельницы и речка.

Да только много нас таких, внучек государевых. А женихов, равных нам, намного меньше.

А у Славки всего и богатства, что батюшкино благословение, сундук с золотом, да красивая грудь.

И характер еще, конечно.

Легкая она как птичка, щебечет, смеется, наряжается. Такая жена больше мужчинам по нраву. Ума-то у большинства своего хватает, а вот такие, как Славка да как Линд, исключительно для любви созданы.

Хотя Линд намного умнее, чем кажется на первый взгляд.

С самого начала, сообразив, что прислуга подчиняться ей отказывается, пошла плакаться к свекрови. Говорят, бабка мою мать не любила, а вот в Линд души не чает. Правду сказать, и мачеха моя к бабке со всем уважением относится — и кусок ей лучший за обедом положит, и подарки дарит, и матушкой называет. Свою-то мать она никогда и не знала — в цирке все дети общие были.

Так свекровь хозяйство и вела, а потом и я уже в возраст вошла.

Батюшка меня не слишком любит, но и замуж выдавать не спешит. Сватались ко мне многие, да всем отказано было. А два последних года и сватов уже не засылали, ждали, пока Славка подрастет.

Интересно, как я из дома уеду, кто хозяйкой останется? Неужто Линд придется воевать со слугами? Впрочем, меня это волновать уже не будет.

Я поднялась в свою горницу, подняла тяжелую крышку сундука с моим девичьим приданым.

Уж сколько велось разговоров, что все эти простыни, полотенца да сорочки — пережиток прошлого! К чему везти в дом мужа кумачовую скатерть да дюжину батистовых пеленок — как будто своего добра у него нет?

В крестьянских семьях, конечно, такое приданое — неплохое подспорье, да и в семьях победнее пригодится.

А дочкам кнеса это зачем?

Тем не менее, Линд заставляла нас со Славкой зимними вечерами прясть шерсть, расшивать бисером шали, шить нижние юбки, которые уже двадцать лет никто не носил. Славка, конечно, ныла, но с матерью не поспоришь.

Меня Линд не больно строжила, на то была бабка, а Славку могла и хворостиной отходить. Всё пыталась из нее кнесинку сделать. Но со Славки как с гуся вода — поплачет да побежит к отцу жалеться.

Богатое приданое у меня: две дюжины тонких простыней, два лоскутных одеяла, три подушки гусиного пуха, десяток батистовых сорочек, расшитое покрывало, несколько отрезов шелка да парчи, чулки да платки без счету. Хорошо хоть от скатерти и ковра удалось избавиться. И это только один сундук. В другом сундуке мои платья, обувь, пелерина меховая, перчатки и шали.

Что ж, за приданое стыдно мне не будет.

А всё же волновалась.

Кого же отец мне в женихи выберет?

Сейчас ближних женихов трое: князь[2] оборотней Волчек, сиятельный кнес[3] Ольхов и степной хан[4] Таман. Из дальних, конечно, имелись те же внуки прежнего государя, двоюродные, стало быть, братья. Степень родства не запретная к браку, но и не самая желательная.

А те трое ближних женихов — один другого лучше, хоть плачь. Сиятельный кнес дважды вдов. У него полный дом детей. Старшая дочь его ровесница Славки. Возраст его меня не смущает, сиятельный далеко не стар, по-мужски красив и, судя по количеству детей, вполне силен в постельном деле. Вот только в доме его я буду непонятно кем. Я сама-то с одиннадцати всем хозяйством заведовала, а Ольховские дочки того старше. Не допустят меня к управлению домом — кто я буду? Чем заниматься? Детей рожать — а надо ли ему еще детей? Красоты ради? А сколько у меня той красоты? Да и возраст уже не юный. Я не Линд, и сейчас-то раскрасавицей не слыву, а через десять лет и вовсе даже то малое, что у меня есть, растеряю.

Вот матушка моя куда красивее была. Ее парадный портрет в большой столовой висит — там она, пожалуй, и Линд красивее.

Невысокая, стройная, полногрудая, с каштановыми косами до самого пола, смотрит спокойно, с достоинством. Глаза колдовские, будто золото.

Мне от матушки только косы и достались. Толстые, каштановые с красным отблеском. До пола не доросли, конечно, срезали мне волосы, когда в детстве с лихорадкой болела, но почти до колена спускаются.

Возни с такими волосами много, а всё же я кнесинка, на то у меня девки дворовые есть. Целый день у них на мои волосы в банный день уходит: распустить, вычесать, промыть мылом да водой с травами, маслами умастить, снова промыть, расчесать, высушить, заплести.

В простой семье обрезали бы мне их по плечи, да дело с концом.

Как знать, не придется ли в замужестве и стричь волосы…

Во всяком случае, у Тамана мне с косами жизни не будет.

Тамана я давно знаю, почитай, с детства. Еще отец его, степной хан, с моим отцом побратался. Во многом благодаря моему отцу отец Тамана под себя степь и подмял. Что уж у них за история была, мне неведомо, а только в детстве я часто с Таманом наперегонки по двору носилась, да и в степь меня отец нередко брал.

Знаю я, что Таман ко мне трижды сватался.

А еще он первым оказался, с кем я поцеловалась.

Мне было пятнадцать, когда меня ко двору государеву представили. Так вышло, что и Таман на том балу был. Черноволосый, невысокий, с раскосыми глазами, в своих шальварах и степной рубахе с жилетом выглядел он как белая ворона среди статных офицеров в мундирах да бояр в придворных сюртуках. Над ним не смеялись, нет. Только шепотки, косые взгляды, еле заметные усмешки. Он стоял в одиночестве у окна весь темный лицом, сверкая узкими черными глазами.

Я, никого не знающая, совершенно оглушенная суматохой первого в моей жизни бала, обрадовалась ему как родному.

В тот день у меня было много кавалеров в танцах, но Тамана я сама просила танцевать со мной первым. Танцевал он прекрасно, тогда мы еще были одного роста, рука на моей талии прожигала меня сквозь платье.

Он назначил себя в тот вечер моим кавалером. Отец не возражал, как никак, Таман — наследник хана, по статусу как сын государя.

Видя его благосклонность, и прочие молодые девушки принялись ему улыбаться — не столько из интереса к нему, сколько чтобы досадить мне, выскочке и серой мыши.

Однако к вечеру разгоряченные мужчины завели разговор про государева жеребца, великой красоты и стати, но необъезженного и неуправляемого: дескать, трех конюхов искалечил, никого к себе не подпускает. Конечно, сразу нашлись желающие эти слова опровергнуть, и государев сын щедро пообещал жеребца подарить тому, кто на нем хотя бы пятнадцать минут продержится.

Государь кивнул благосклонно, явно понимая, что задор из молодых людей должен куда-то выплеснуться. Пусть лучше десяток глупцов поломается, чем заведут драку прямо в бальном зале: мебель ведь разнесут да семьи рассорят. Батюшка говорил, на балах это не редкость.

Таман тогда дерзко заявил, что не родился еще конь, который может его сбросить.

Его подняли на смех.

Барышни остались в зале, прилипнув к окнам, юноши отправились вниз, на лужок, а конюхи вывели жеребца.

Надо сказать, это действительно был дикий зверь. Абсолютно черный, с чудной гривой, тонкими ногами и великолепной статью — я такого красавца видела впервые. Четверо конюхов с трудом удерживали бьющегося жеребца.

Желающих показать молодецкую удаль резко поубавилось, все же среди гостей откровенных дураков не было, таких старались ко двору не допускать. Смотрели друг на друга, никто не желал первым опробовать жеребца.

Я только посмеивалась. Мне ли не знать, что Таман — лошадник? Он из тех степняков, который любого коня заговорить может. Дар для его народа нередкий, но у него он особенно сильный, да это и понятно — и мать у него лошадница, оттого и в шатер хана попала, любимой женой сделалась, и отец довольно сильный шаман. Таман и меня учил немного. Мне такая наука впрок не пошла, я с нечистой кровью. Лошади меня хоть и не боятся, но за свою не признают.

Таман, пока остальные набирались мужества, обувь скинул и на коня вскочил. Конюхи его спустили, и понеслась. Конь танцевал, пытаясь сбросить непрошенный груз, вставал на дыбы, подкидывал круп, а после понесся галопом прочь.

Думаю, протрезвели все участники действа. Особенно поменялся в лице государев сын. Вот только дипломатического скандала ему и не хватало. Шутка ли — угробить старшего сына степного хана, наследника ханства?

Однако минут десять спустя Таман и конь вернулись лучшими друзьями. Конь стоял спокойно, позволил степняку расседлать себя, обтереть и увести на конюшню. Никого другого не подпустил. Государев сын Тамана на радостях расцеловал, объявил своим лучшим другом и велел коня забирать. Конечно, после этого на балу он был нарасхват. Его облепили девушки, мужчины норовили пожать ему руку, стукнуть по плечу, похвалить и просто спросить совета по коневодству. Степняк вел себя учтиво и приветливо, и к окончанию бала был всеобщим любимцем.

В свете его славы погрелась и я. Девушки наперебой расспрашивали меня о Тамане, о степняках, об их жизни. Я рассказывала про звезды над ночной степью, про бескрайние просторы, про веселые праздники и нарядные шатры. Конечно, я умолчала о жареной конине, кислом кобыльем молоке, ужасающей грязи, о том, что степнякам их степной бог дозволяет иметь четырех жен и сколько угодно наложниц, о целых семьях, замерзающих холодными бесснежными зимами. Ни к чему это знать юным прелестницам. Ведь возможно одна из них отправится в эту степь невестой Тамана.

Думала ли я, что этой невестой могу оказаться я? Естественно. На тот момент мне казалось это ужасно романтичным.

После бала, уже заполночь, мы отправились в городской дом отца, совсем небольшой, на три спальни, в одной из которых жила постоянная прислуга. Ни к чему нам держать большой дом в столице, если выезжаем мы семьей не чаще двух-трех раз в год. Отец, конечно, бывает при дворе гораздо чаще, но мачеха не любит столицу, ощущая себя там простолюдинкой, а не кнессой.

Чуть позже к нам приехал Таман.

Отец был в возрасте, когда балы крайне утомляют, едва не уснул в карете, а уж в доме сразу поднялся в свою спальню и боле не выходил. Во мне же жило еще возбуждение юности. Ноги гудели, голова кружилась.

Испытывала ли я после такое же счастье? Это была, пожалуй, та самая ночь, когда во мне проснулось женское естество, когда я ощутила себя красивой, живой.

Таман, наверное, и сам не понимал, зачем заявился к нам среди ночи, зачем стоит на крыльце, куда я вышла его встретить, не захотев беспокоить наших слуг. Он говорил что-то про коня, которого обязательно подарит мне, про бал, про степь, я не слушала, меня трясло от предвкушения чего-то нового, что перевернет мою жизнь. Заметив, что я дрожу в тонком шелковом халате (а ведь ночь была теплой, как никогда), он снял с себя жилетку, надел на меня и больше не отпускал. У него были горячие жадные губы и горячие очень бережные руки. Он не позволил себе ни единого лишнего движения, но с такими поцелуями это было и не нужно. Позови он меня с собой в ту ночь — я бы села с ним на коня и уехала не раздумывая.

Но степняк был благороден, он меня отпустил, пообещав просить моей руки у отца — завтра, нет, уже сегодня.

Мы уехали поздно утром. Виделся ли Таман с отцом, нет ли — я тогда так и не узнала. У нас он после этого не появлялся довольно долго.

Что и говорить, воспоминания волнительные, приятные. Первый поцелуй на всю жизнь запоминается, а как Таман меня боле не целовал никто.

Я даже сейчас губы тру, чтобы стереть память его поцелуев.

На лестнице раздался топот бегущих ног. Славка еще сущий ребенок — ходить так и не научилась, всё бегает. Не при матери, конечно. При матери она старается сдерживаться. При мне можно. Я ее полюбила в тот момент, когда увидела, как она, совсем малышка, бежит, спотыкаясь за кошкой. Она и в детстве постоянно бегала, и сейчас не изменилась.

— Милка! — распахнула она дверь в горницу. — Мила! Тебя отец зовет!

— Иду, Слава, — поднялась я с пола. — Только шаль накину.

— А что ты тут сидишь? — с любопытством спросила сестренка. — Одна, да в темноте? Хоть бы завеси раскрыла или свечи зажгла!

— Приданое смотрела, Слав, — пояснила я. — Не завелась ли моль, не нужно ли проветрить.

— Прида-а-ано-о-ое? — протянула Святослава. — А зачем?

— Замуж собираюсь, — серьезно ответила я. — Сейчас отец мне жениха скажет.

— Откуда знаешь? — поразилась Славка.

— Вода поведала, — пошутила я.

От бабки мне достался водный дар. Или от отца. Отец знатный водник.

У меня дар точь-в-точь как у его матери — средненький. С водой разговаривать умею, заговоры плести, колодец скажу где строить, дождь позову.

Славка мне страшно завидует. И то сказать, ее огненный дар никому не интересен. Ну кроме как огонь в очаге зажечь или свечи.

От воды пользы в хозяйстве намного больше.

Вот и сейчас Славка обиженно поджала губы. Глупая, не понимает, что чем сильнее и полезнее дар, тем больше спрос с его обладателя. Для женщин сила скорее недостаток. Все равно много не расколдуешься, а силу выплескивать надо, иначе с ума сойдешь.

Впрочем и тут у меня преимущество: воды кругом куда больше, чем огня, и безопаснее она.

Вот всё Славку за бег по лестнице ругаю, а сама туда же, бегом вниз. Батюшку лучше не раздражать без причины, да и имя жениха узнать очень хочется.

Одного прошу, богиня: только не Таман!

Пред дверями проверила себя, всё ли в порядке, не мята ли юбка, не растрепались ли косы, и зашла не без робости. Батюшка ко мне обычно суров, это Славке он всё прощает, а мне обязательно выскажет, коли я его огорчу.

— Милослава, дочка, проходи, — сказал кнес.

Сидел он не за столом, а в своем любимом кресле, стало быть, беседа будет не деловая, а семейная, мирная.

Прошла, села у ног его, на мягкую табуреточку. Такова наша с ним традиция, и мне, и ему привычная. Славка обычно в такое же кресло садится, а то и вовсе на подлокотник рядом с отцом.

Мне подобная близость немыслима, отец всегда от меня на отдалении был, еще тогда, после смерти матери, отослав меня с нянькой с глаз долой. Да и позже вниманием и лаской он меня не баловал.

Поэтому вот так, рядом, но снизу вверх мне на него глядеть спокойнее.

— Мила, даже не знаю, как с тобой разговор завести, — вздохнул отец. — Не желаю я отпускать тебя, не представляю, как без тебя жить буду.

Я смотрела на отца во все глаза. Никогда столь добрых слов от него не слышала!

— А всё же, батюшка, давно мне замуж пора, — осмелилась я сказать. — Годами я немолода, красотой не блещу, сейчас не отдадите — век буду одна жить.

— Кто тебе сказал, что ты не красива? — возмутился отец. — Ты одним лицом с матерью своей, а ее красивее я не видывал! Всем ты удалась: и статью, и лицом, и кос таких во всей моей волости не сыщешь! И дар у тебя неплох, и мозгами богиня не обделила! А что до возраста — так поймешь еще, что женщина чем старше, тем желаннее и совершеннее становится.

У меня аж слезы на глаза выступили. О мне ли он говорит, о нелюбимой дочке?

— Любимица ты моя, Милослава, — продолжал отец. — Горько мне тебя отпускать.

Вот те на! Давно ли я любимицей стала?

Кажется, на лице у меня выразилось столь явное недоверие, что отец даже засмеялся.

— А то не знаешь, что кого больше любят, того больнее бьют? — улыбнулся он в бороду. — Нет, не Славку я люблю. Она, конечно, птичка ласковая, щебечет сладко, да в голове у неё мозгов как у божьей коровки. Ты же, дочь, опора моя, гордость, за тебя мне стыдиться не зачем.

Хм, что батюшке неведомо, за то и можно и не стыдиться.

— Не Славку, тебя я в степь брал, да по весям нашим, да в совет городской. Не Славка, а ты за домом следишь, припасами ведаешь, книги домовые ведешь, деньгами распоряжаешься. Ты завидная невеста в любой дом. А уж после степных пожаров и вовсе во всем государстве известно, какое ты сокровище.

Покраснела, глаза опустила. Сглупила я с этими пожарами страшно, опозорилась на весь мир. Глупая была совсем. Сейчас бы ни за что не сунулась в мужское дело.

— Благодарствую, батюшка, за науку, за наставление, — поклонилась бы в пояс, коли бы не сидела, а так только голову склонила. — Да только пора мне в своем доме хозяйкой быть, а отцовский уступить твоей супруге. Да и внуков тебе подарить хочется.

— Умна ты, дочь, даже более, чем для женщины следует, — вздохнул отец. — Знаешь, какие слова сказать. Знаешь, поди, и женихов, какие тебе вровень?

— А как же их не знать, батюшка? Трое их. Пресветлый кнес Ольхов, князь Волчек да хан Таман.

— И что скажешь про них? Кто тебе больше по сердцу?

Нет, ни в жизнь не поверю, что отец мне выбор дает! Мягко он стелет, да только его нрав и хитрость я знаю. Просто проверяет меня.

— Пресветлый князь мне по нраву, батюшка. Человек он добрый, щедрый, дом у него большой. Старых традиций не держится, наложниц не заводит, одной женой довольствуется. Не ровня я ему первой женой, а третьей ему меня взять не зазорно. Только детей много у него, буду ли хозяйкой? Митрий Волчек хорош собой, здоров, молод, но брак сей более ему выгоден. Лес мой да поля к его землям примыкают. И данник он наш много лет. А возьмет дочь кнеса в жены — не князем будет, а полноценным кнесом уже. Не данником, но зятем. Во всем ему добро — и владения расширит, и сильного союзника заполучит, и дань платить более не придется. Только нам от того какое выгода, отец?

— Выгода, дочь, не явная. Во-первых, куда лучше добрый сосед да еще родственник под боком, чем оборотни с их междоусобицами. Ты, может, не знаешь, а борьба там за власть нешуточная идет. Дед Митрия, отец его, сам он дань платили, с нами дружили, заговоров против нас не плели. А коли свергнут его, то нам не поздоровится. Начнутся распри, стычки. Оборотни людей сильнее, они нам крови выпьют немало. Коли войну затеют — спустить им этого нельзя. Сыновей у меня нет, на волость мою многие смотрят недобро. Я сегодня в силе, а завтра стар буду, загрызут нас соседи, если увидят, что мы оборотней пожалели. Поэтому вырезать их придется под корень. А жалко, живые же. Целый клан уничтожить — как потом жить, как богине в глаза в посмертии смотреть? А коли молодого Волчека я поддержу, его положение значительно укрепится, а у нас будет сильный и безусловный союзник. Да и из родни у Митрия одна сестра малая, не будет в тереме супротив тебя никого. Будешь сама себе хозяйкой, ни перед кем голову клонить не придется. И дети твои будут не десятыми, а первыми.

Всё ясно, ехать мне к оборотням.

— Что ж, батюшка, теперь вижу, что Митрий Волчек мне больше всех подходит, — улыбнулась я.

— За хана не хочешь слово замолвить? — из-под нахмуренных бровей взглянул отец.

— А что говорить, батюшка. — вздохнула я. — Сам ты знаешь, что люб он мне более других мужчин. Сердце мое птицей бьется, когда он на меня смотрит. Сколько он ко мне сватался, трижды?

— Не считал, — хмуро ответил отец. — Больше десятка раз.

Вот оно как!

— Любит меня Таман, — задумчиво сказала я. — Да только в шатры его я не хочу. Жить в степи, спать на земле, есть конину, мыться раз в месяц, коли у реки встанем, детей рожать в грязи и без лекаря — благодарю покорно. Коль прикажете, слова против не скажу. А коль выбор даете — уж лучше к пресветлому третьей женой!

Вопреки моим ожиданиям, слова эти отца не порадовали.

— Таману ты больше жизни нужна, — сказал он печально. — Готов ради тебя степь перевернуть, перестроить. Он ведь до сих пор жену не взял, тебя ждет.

— Жену, может, и не взял, а наложниц у него предостаточно, — с обидой вспомнила я.

— По степным обычаям, юноша в шестнадцать первую жену взять должен. Коли не берет — позорно ему. Станут говорить, что нет в нем мужской силы, а то и вовсе предпочитает юношей. Таких, ты знаешь, сразу скопят и в рабство продают. Наложницы — малая уступка. Да и обещал, что ты единственной у него будешь, всех разгонит, других жен в шатер не возьмет. А коли хан так поступит — знай, что вся степь рано или поздно за ним повторит.

Это было для меня новостью.

Вот как он меня любит! Даже загордилась немного.

— Говорю тебе, дочь: выбирай сама, выбирай сердцем, выбирай умом. Али подумать еще хочешь?

— Никто не посмеет сказать, что твоя дочь отца не почитает, — уверенно ответила я. — На кого покажешь, за того и пойду. Не лишай меня благословения отцовского, окажи милость, выбери себе сына сам.

Не то, чтобы я рьяно чтила традиции, но как выбрать? Отцу виднее, чай мудр и опытен. Да и сил у меня не было решиться. И хочется к Таману, и страшно аж жуть.

Отец долго смотрел мне в лицо и, наконец, сказал:

— Будь посему. За Волчека пойдешь. Он и ближе, и терем свой будет, и молод он. Да и ситуацию с оборотнями надо стабилизировать.

Я бы много могла отцу сказать: и про то, что для оборотней достаточно Славки, а без моего леса они сотню лет жили и еще сотню перебьются, и про то, что степь тоже от наших земель недалеко, а что степной хан — союзник куда более значимый, чем клан оборотней, но… стыдно признаться, я вздохнула с облегчением.

Далее вопросы мы с отцом обсуждали практические: приданое, наряд, выбирали день, думали, звать ли государя — все ж мне он дядя родной. Решили написать официальное приглашение, приедет ли, нет — сам решит.

Теперь, когда пол дела было сделано, на душе сделалось и легче, и тревожнее.

Моя жизнь менялась.

Я даже представить себе не могла, насколько.

Глава 2. Степняки

В спальне меня ждала подпрыгивающая от нетерпения Славка.

— Кто, кто, ну кто? — нетерпеливо дергала она меня за рукав. — Я за тебя молилась, Мила! Я так хочу, чтобы тебе хороший муж достался! Я ведь ни минуточки с колен не вставала!

— Волчек, — ответила я. — Поеду к оборотням.

Славка побелела, широко-широко раскрыла глаза и некрасиво скривила рот.

Я сразу кинулась ее успокаивать.

— Не тревожься, не съедят они меня, — весело сказала я. — А глядишь, я по осени замуж выйду, и тебе следом жениха найдут.

Но Славка меня удивила. Посмотрела на меня помертвело и тихо, но твердо заявила:

— Не бывать этому.

— Чему не бывать? — удивилась я.

— Свадьбе твоей с Митрием не бывать. Он на мне жениться должен.

И кинулась мне в ноги, запричитала, зарыдала, обхватив мои колени:

— Милочка, родная моя, сестренка дорогая! Ради меня откажись от Волчека! Скажи батюшке, что не люб он тебе!

— Что ты, Слава, — растеряно говорила я. — Да как же! Он же стар для тебя! Да ведь я слово дала!

— Двадцать пять ему, — отвечала сестра. — Вовсе не старый. Люблю я его, Милка, больше жизни люблю! Один он мне нужен!

— Сговорилась с ним, что ли? — спросила я, поднимая девочку. — Он что-то обещал тебе? Ну и чего ревешь? Пойдем к отцу, расскажем. Конечно, со стороны Волчека это некрасиво, но перетерпим, что уж.

— Не обещал, — призналась Славка, очевидно, испугавшись, что я ее к отцу потащу. — Не знает он.

— Та-а-ак, — протянула я. — То есть ты мне предлагаешь отказаться от сговора, свое слово нарушить, отцу перечить только потому, что тебе самой моего жениха захотелось? И при этом жених ни сном ни духом?

— Ты же откажешься, Мил, правда? — умоляюще сложила ручки Славка.

— Нет, Слава, не откажусь. Из твоего каприза третьей женой в дом сиятельного не пойду.

— Зачем к кнесу? — не поняла Славка. — К тебе же Таман сватался. А он не какой-то кнес, а хан. Ровно как наш государь.

— Вот сама к Таману и иди в шатер, — жестко сказала я. — А я в терем у озера хозяйкой хочу. Чтобы среди людей в человеческом доме жить, а не среди овец и коней.

Славка зло сверкнула глазами, ногой топнула:

— А вот я ужо к папеньке схожу! Он меня любит, он мне не откажет!

— Сходи-ка, — ответила я. — Поговори. Авось и послушает он тебя.

Славка вылетела, хлопнув дверью об косяк, а я только криво усмехнулась. Впервые в жизни я была уверена, что отец будет на моей стороне.

А коли Славка бы вчера к нему пришла — не отказал бы. Сговорил бы ее за оборотня. Я полагаю, Волчеку совершенно без разницы, кого из нас в жены брать. Союз в обоих случаях заключен будет.

А вообще у Славки губа не дура — Волчеку она не совсем ровня, если на мать ее посмотреть. Для нее куда больше женихов найдется, так нет же, моего оттяпать захотела!

Впрочем, ничего нового, так всегда и было в нашей с ней жизни. Она требует мою куклу, лучшую горницу, новое платье, отрез парчи, а я уступаю. Ничего с собой поделать не могу, люблю ее больше всех на свете.

Один только раз рассорились с ней — когда Таман мне кобылицу подарил.

Ах, что за кобылица! Дочь того самого Колдуна, бывшего государева коня. Таман тогда пытался мне этого коня вручить, но я наотрез отказалась. Куда мне этот ужас? Тем паче, только степняка он и признавал. Тогда Таман обещал мне первого же жеребенка от него подарить. Слово сдержал. Кобылица родила двоих — мальчика и девочку. Жеребчика преподнесли в дар государеву сыну, а девочку, нежную белую девочку без единого пятнышка, мою Снежку — привели мне.

Я в нее сразу влюбилась.

Стоит ли говорить, что Славка немедленно потребовала ее себе?

Я стояла потерянная, глотая слезы. Сестре угодить хотелось, но и кобылка была самым дорогим подарком в моей жизни. Да и отдать ее сестре значило проявить небывалое пренебрежение к степнякам в целом и к Таману в частности.

Спасла меня Линд, заявив, что такие подарки передаривать ни в коем случае нельзя. Кровная обида. Да и рано Славке такую лошадь иметь. И вообще кто-то совершенно обнаглел в своих требованиях.

Ох и вопила тогда сестра — примерно так, как сейчас вопит у отца в кабинете. Как баньши, ей-богу. Стыдно за неё. Орать при отце — последнее дело. С ним так нельзя.

Снежка по сей день остается моим самым большим сокровищем. Таман хитер, знал, что дарить. Я его вспоминаю, как на Снежку сажусь.

Что же ты преследуешь меня, степной хан? Для чего я тебе?

А впрочем, знаю.

В год перед своим восемнадцатилетием я вытянулась, выросла из всех платьев, переросла Тамана на полголовы. Вероятно, я бы перестала ему нравиться, если б не пожар. Нет, не так. ПОЖАР.

Огонь в степи засушливым летом — стихийное бедствие. Нет ничего страшнее стены огня, растянувшейся на многие версты, охватывающей всю степь от края до края.

Этот огонь человеку не потушить. Горит сухая трава, горит торф под землей, в тех краях где сотню лет назад были болота. Горит сама земля. Уничтожается всё: и птичьи гнезда, и заячьи лежки, и зародыши травы, и редкий кустарник. Прогорает земля вглубь до сажени. На такой земле десятилетие ничего не вырастет. Конечно, горят стада и шатры степняков. Но это не так уж и страшно — люди уйдут, забрав что смогут. Куда страшнее то, что вернуться им будет некуда.

Столь большие пожары случаются редко — на памяти моего отца это был второй. Оттого-то в пристепных волостях почти все кнесы — водники, и иногда — огневики. Чтобы встать стеной между огнем и землей. Вызывать дождь день за днем, переправлять подземные потоки, поворачивать в степь реки, пядь за пядью двигаться наперекор огню и ветру, сопротивляясь распространению огненной смерти. На то со степью испокон веков союз заключен, и даже в Десятилетнюю войну, когда вспыхнул такой пожар, государь с ханом немедленно замирились и сообща тушили степь. На том война закончилась. Тогда-то отец и получил звание кнесса и государеву дочку в жены — за проявленное мужество и самоотверженность, а также потому, что он оказался одним из сильнейших водников государства.

Воздушники, природники — они тоже нужны, но именно водники должны принять на себя первый удар стихии.

Лето было сухим, жарким. В нашей волости колодцев да болот много, нам такое лето только в радость. Урожаи зерновых, овощей, фруктов обещали быть на редкость обильными. Ягод в лесу было немеряно, а вот грибов не было совсем.

Только всё чаще я видела, что отец хмурится. Урожай его не радовал, дожди он не вызывал на поля, как ни просили его люди.

Я спросила, отчего так. Он ответил, что если вызвать дождь на его волость, в другом, более нужном месте, его не будет вовсе. Да и силы надо копить.

К августу он был совсем черный, взрывался по каждому пустяку, почти перестал спать.

Когда с востока на степь погнало черные тучи, он не сдержался, оседлал коня и уехал, наказав мне следить за водой в чаше и при случае зажигать сигнал в башне.

Водники могут передавать по воде небольшие послания. Отец научил меня короткому заговору для этого. Для прочих же сигналов у нас на холме выстроена сигнальная башня — довольно высокое каменное сооружение с чашей наверху. В этой чаше надобно зажигать дрова с разными веществами. В зависимости от повода дым может быть черный, белый, сизый и розоватый с искрами. Черный всегда использовался для призыва кнесов на

великий пожар. Белый сообщал о стихийном бедствии в нашем поместье, сизый — об эпидемии, розовый — о нападении врагов.

Я должна была зажечь огонь с черным дымом, и я его зажгла.

Гроза над степью так и не разразилась, только погрохотала, поплевалась огнем и ушла. Мой отец оказался один на один с пожаром. Молнии пробивали землю вглубь, земля вспыхнула мгновенно в нескольких местах.

Когда пришло послание от отца, только настала ночь. Если бы я попеременно с Линд не бодрствовала над чашей, кто знает, когда бы я еще подняла тревогу.

Хотя… ночью дым был вряд ли виден. Но тем не менее огонь я подожгла, растолкала воина из отцовской дружины и приставила его следить за огнем. На слуг в таком деле надеяться глупо, а воины — они ответственные.

Сама оседлала Снежку, взяла сопровождающего и рванула к кнесу Боровому, ближайшему соседу, чье поместье в двух часах быстрой езды. Потому что степь степью, а отец там один.

Правильно сделала. Боровые спали. Никто сигнала не видел. Да я и сама дым видела очень смутно, только потому, что всматривалась.

Надо отдать должное нашим кнесам, они свое дело знают. Боровой, крупный мужчина чуть старше отца, понял всё мгновенно. Через четверть часа он вместе с первым сыном уже седлал коня. Жена его зажгла их сигнальный факел.

Меня кнесса уложила спать, да я и сама знала, что теперь больше помочь ничем не могу. До рассвета я едва ли доберусь куда-то еще. Светает еще рано, остальные соседи заметят сигнал быстро.

Поутру, несмотря на уговоры кнессы Боровой, вернулась домой.

Посланий от отца больше не было ни назавтра, ни третьего дня. Волновались мы страшно, мачеху особенно беспокоило, что мужчины выехали налегке, без еды, без теплых вещей. Напрасно я говорила, что степняки всеми силами будут помогать своим спасителям, что до сна ли там, когда идет стена огня, что никакой фураж не доберется сейчас до отца.

У мачехи случилась форменная истерика, она уже не верила, что отец вовсе жив, ее уложили в постель, напоив всякими успокаивающими отварами.

Я повела себя не менее глупо, оседлав Снежку, взяв с собой еще лошадь с едой, водой и укрепляющими отварами и, никому не сказав, поехала в степь. Одна. Что мной двигало — сейчас не понимаю. Вероятно, царившая дома атмосфера разразившейся катастрофы совершенно отняла у меня разум.

Повстречайся на моем пути дурной человек — что могла я ему противопоставить, кроме быстрых ног лошади? Напади на меня дикие звери — как бы я спаслась? Сейчас понимаю, надо было звать хотя б оборотней, они бы защитили, поддержали.

В степи было нечем дышать, то и дело попадались навстречу зайцы, птицы, лисы, спешившие покинуть зону бедствия. Я видела, что еду правильно. Намочила кусок полотна, дышала через него. Ночевать на земле боялась, поэтому и при свете звезд понукала усталую лошадь.

Когда услышала гул голосов, поначалу решила, что показалось, однако спустя несколько минут была сдернута со Снежки знакомыми сильными руками.

Таман ругался знатно, сразу на нескольких языках. Некоторые слова я услышала впервые. Отругал меня за привезенную еду, похвалил за воду и отвары.

Я уснула прежде, чем он уложил меня на одеяла.

А всё же я была водником, и водником неплохой силы. Не такого дара, как отец, но и не менее, чем у кнеса Борового, к примеру. С десяти лет отец лично занимался со мной, показывая, как вызвать тучу, как собрать воду из земли, как помочь другому магу, поддерживая его силы. Этим я и собиралась заняться.

Таман пытался поутру удержать меня, да где там! Наскоро перекусив, я рвалась к кнесам. Только и дозволила себя сопровождать, да согласилась на резвого коня, жалея Снежку.

Магов была сотня, если не больше — многие взяли с собой сыновей, а кнес Белянин даже и внука четырнадцати лет. Однако и женщиной я оказалась не единственной: среди магов были две кнессы — водница и воздушница. Увидела я в строю и обоих государевых сыновей. Пожалуй, я бы нисколько не удивилась, узрев и самого государя, хотя он не был водником. Сыновья у него огневики, они как могли огонь унимали.

Водники удерживали над пожаром дождевые тучи. Из-под земли били потоки воды, кругом стоял пар.

Кнесы были похожи на копченых куриц и пахли так же аппетитно. Завидев степняков, они немного оживились. Таман и его люди подносили каждому воды, обтирали лица — бережно и с почтением.

Я же искала отца, другие меня волновали мало. Он стоял, пошатываясь, едва не в обнимку с фонтаном воды.

У отца не было помощников, а ведь он раньше всех начал эту борьбу. Я сомневалась, что он хоть что-то ел за эти три дня, да и спал он, наверное, урывками.

Я дернула его за пояс.

— Иди ешь, — сказала сердито. — Я удержу воду.

Он обернулся. По лицу было видно, что он знает много ругательных слов, возможно, даже больше, чем Таман. Но эта передышка ему была нужна как воздух.

Я аккуратно, как он учил, перехватила водную жилу. Я была молода, сыта, полна сил, я неплохо спала ночью. Мне показалось, что ничего сложного здесь нет.

— В сумках отвары, — крикнула я отцу. — Ты знаешь, на березовых почках и меду.

Через некоторое время я оглянулась на отца — мне все еще было легко. Он спал сидя с ломтем хлеба в руке.

Я шагала вперед довольно быстро, заливая водой огонь. Через час я начала уставать. Через два заломило спину. Через три я уже не чувствовала ни рук, ни ног, не видела, куда идти, из глаз текли слезы.

— Плакать нельзя, теряешь влагу, — сказала мне незнакомая кнесса, поднося воды. — Ты сильная девочка, выстоишь. Если Мстислав еще немного отдохнет, будет просто великолепно.

— Рук не чувствую, — взмолилась я. — Подержите мне руки!

Кнесса встала сзади меня, позволяя откинуться на нее спиной, подхватила меня под локти, повела меня вперед.

Стало действительно легче.

Он шептала мне слова утешения, словно я была роженицей, уговаривала потерпеть еще немного.

Мне очень хотелось, чтобы она замолчала, но я боялась ее оскорбить.

— С этой девочкой так нельзя, — раздался голос Тамана. — Отдохните, кнесса Орлинская. Я поддержу Милославу.

Кнесса Орлинская! Мне немедленно захотелось обернуться. Это же одна из известнейших своей экспрессивностью и скандальностью женщин Славии, ближняя подруга государыни!

Другая бы может и не позволила мужчине прикасаться к девушке, которая не является ни его сестрой, ни женой, ни даже невестой, но кнесса Орлинская давно плевала на все условности.

Опора моя сменилась, теперь сзади стоял Таман, щекотно дыша мне в шею, довольно чувствительно подталкивая и выговаривая, какая я безответственная, глупая, упрямая баба, полезшая в мужские дела. Было обидно настолько, что забывала про боль и усталость. Еще больше было обидно, что он даже не пытался меня полапать. Это уже потом, невесть сколько времени спустя, когда раздался яростный голос проснувшегося отца, распекающий всех за глупость и безалаберность, я практически лежала на степняке и не испытывала ни малейшего стыда.

Мы продвинулись на много саженей вперед, загоняя огонь обратно, щедро орошая землю водой. Сзади нас шли природники, пытаясь найти хоть что-то живое и напитать его силой — травинку ли, семечко, выжившее насекомое.

Отец отправил меня отдыхать, но мне хватило немного полежать на земле и перекусить.

Поэтому я решительно направилась к бледному Боровому и приказала ему отдохнуть несколько минут.

Тот и не спорил. Его тучу было держать легче отцовской жилы, да и спать он не собирался. Только напился воды, немного полежал плашмя и снова встал в строй. И я пошла к следующему кнесу.

Было еще светло, даже не вечерело, а мне-то казалось, что прошло несколько дней.

Через некоторое время они сами стали подзывать меня, когда понимали, что им нужна передышка. Кому-то требовалось умыться, кому-то добежать до кустов, хотя какие там кусты? Отходили недалеко только. Кто-то пихал в себя лепешки и сомнительного вида мясо. Младший Боровой, я видела, отправил послание своей беременной жене, и я порадовалась тому, как сразу прояснилось его лицо и расправились плечи.

— Мила, встань вместо Орлинского, — крикнул отец. — Кнес Орлинский, два часа на сон! Пошел, без разговоров! Мила выстоит, а ты сдохнешь, если не поспишь.

Без слов и просьб Таман встал сзади меня. Эти два часа дались мне куда сложнее всего предыдущего дня. Я, казалось, на миг моргнула, а открыв глаза, увидела, что на степь спускается ночь.

Кнес Орлинский мягко оттолкнул меня, и кто-то — мне было совершенно все равно, кто это был — уложил меня на покрывала уже спящую.

Через несколько часов я проснулось, было еще темно. Мужчины ушли далеко — дым едва курился над линией окоема. Рядом со мной на покрывалах спала кнесса Орлинская и вторая женщина, водница. Нам даже не ставили шатер, мы были настолько измучены, что готовы были спать на голой земле.

Незнакомый степняк, стороживший наш покой, с поклоном подал мне флягу с водой, лепешку и холодный кусок жареного мяса, в который я впилась зубами прямо как наш кот — едва не с урчанием.

— Шабаки желает что-то еще? — спросил он.

— Умыться можно?

Незнакомый мужчина лил мне на руки драгоценную воду, а я, фыркая как лошадь, смывала с лица пот и копоть. Видела бы меня сейчас Линд! Да ее бы кондрашка хватила!

— Я могу ехать к мужчинам? — нерешительно спросила я степняка.

— Конечно, шабаки, сейчас приведу коня.

Шабаки? Кто такая шабаки? Ой, да и бес с ней. Наверное, какое-то вежливое обращение. Он разговаривал со мной с большим почтением, хотя по их традициям незамужняя женщина едва ли не рабыня. Это уже потом на женщину падает отсвет славы ее мужа, да и то — в разной степени. Первая жена — хозяйка шатра, а четвертая, самая младшая — едва ли не служанка. А незамужняя вообще прав никаких не имеет, она — имущество отца. Захочет — подарит ее, захочет — продаст, захочет — на время одолжит соседу. Таман говорил, что молодежь протестует против подобной дикости, да и многие родители, не желая зла своим дочерям, стараются подобрать им хорошего мужа, но как можно раньше.

Девочек здесь отдавали замуж в тринадцать-четырнадцать лет, и многие в моем возрасте уже имели двоих, а то и троих детей.

Степняк привел мне лошадь, и я немедленно отправилась туда, где виднелся дым.

Земля была черна и утоптана, травы нигде не осталось. Мое внимание привлек маленький огонек, танцующий на уцелевших сухих былинках. Да что же это! Спрыгнула с коня, затоптала его. Внимательно осмотрелась. Кое-где земля дымилась. Где-то краснели угольки, тлела сухая трава.

Вскочила на лошадь, понеслась во весь опор вперед.

В лагерь степняков влетела едва ли не с гиганьем. Лагерь, конечно — это громко сказано. Котел, где варится похлебка, люди, деловито снующие туда-сюда, табун лошадей да пара покрывал на земле.

— Тама-а-а-ан! — заорала я, спрыгивая.

Таман немедленно примчался ко мне.

— Шабаки минем, что случилось?

Выглядел он неважно. И так-то был не красавец, а сейчас вовсе страшен. Узкие глаза ввалились, лицо посерело от усталости.

— Там, сзади, трава тлеет, — сообщила я ему.

— Я скажу магам, — не понял меня он. — Пусть кого-то пошлют.

— Таман, ты глупец, — заявила я. — Бери ведро воды и заливай. Для чего тебе маги?

— Воды?

— Эй, ты спал вообще? Воды! — я махнула рукой в сторону удалявшихся магов. — Там из земли струи бьют! Ведром больше, ведром меньше — какая разница!

Таман кивнул, побежал к своим людям. Немедленно большинство степняков схватили бурдюки и, вскочив на коней, отправились заливать останки большого пожара.

Я же пошла помогать магам.

Пожар тогда был потушен, большую часть степи удалось спасти, выгорело сравнительно немного — благодаря тому, что отец вовремя поднял тревогу. Потом степняки много пировали, танцевали и благодарили свою богиню, да только всего этого я не видела. В один момент, подменив кого-то из магов, я упала и больше не поднялась.

В себя я пришла только дома, уже осенью. Лекарь диагностировал практически полное магическое выгорание и крайнюю степень истощения.

Заслуженной выволочки от отца я избежала только благодаря тому, что едва могла пошевелиться. Всю зиму я была слаба как младенец, меня выводили под руки на прогулку сенные девки и оставляли на лавочке возле дома. Закутанная в сотню платков, как капуста, я сама себе казалась жалкой старухой, ведь даже моя бабка двигалась проворнее меня, так ведь ей уже за шестьдесят, а мне было всего восемнадцать.

Магией мне и вовсе запретили заниматься на целый год.

Чуть позже, когда я уже способна была не просто лежать колбаской в постели, а окрепла, чтобы самостоятельно передвигаться в пределах комнаты, отец сказал мне много «ласковых» слов.

— Ты не представляешь, что ты натворила, Милослава, — говорил он. — Как тебе вообще в голову пришло в одиночестве отправиться в степь во время пожара? Выпороть бы тебя как сидорову козу, да как лежачую бить? Не плачь, не надо плакать! Ты нам очень помогла, не поспоришь! Мы бы справились и без тебя, но медленнее, да и здоровья потеряли бы куда больше. Только себе ты нажила большие проблемы. Государь прислал тебе благодарность, Мила.

— Так это же хорошо? — прошептала я.

— Просто замечательно, Милослава. Ты боле не кнесинка, а кнесса.

— Разве так бывает, отец? Я ведь не замужем! Или… я чего-то не знаю?

— Бывает, дочь, но редко, очень редко. И в твоем случае это не столько награда, сколько наказание, и поделом тебе! Еще легко отделалась! Отныне ты самостоятельная, независимая от меня девица. Никто тебе не указ, кроме государя. Хочешь — дом строй, хочешь — замуж иди. Хочешь — иди в ополчение, как кнесса Орлинская.

— Так что же мне, батюшка, дом покинуть придется? — расплакалась я еще горче.

— В моем доме для тебя всегда найдется место, дочь, тебя никто не посмеет прогнать.

— Что плохого тогда в сем именовании?

— Замуж кнессе выйти куда сложнее, чем кнесинке. Ты теперь, к примеру, Егору Боровому или Йозефу Сергиевскому не ровня. Они младшие сыновья, титул не наследуют. Это еще полбеды. Теперь ты, как я, маг на государевой службе. Ты кнесса не та, что от мужа статус получила, ты — кнесса-государева ставленница. Как я, как Боровой.

— Как кнесса Орлинская?

— Кнессе Орлинской не ровняйся. Она свое назначение совсем за другие заслуги получила. Не приведи богиня тебе ее путем идти. Прокляну.

Я замолчала подавленно.

— Малому Белянину тоже кнесство дали, да еще угодье государь отписал. Эх, будь он чуть старше — вот бы муж, тебя достойный, был бы! Если, конечно, оправится мальчишка. Как ты надорвался. Ты хоть девка взрослая уже, да на подхвате была, а парень наравне с нами стоял.

Помолчал немного и добавил:

— Если бы ты не пришла тогда, упал бы я.

Слова эти долго еще моим утешением, когда приходилось звать девок, чтобы справить нужду, когда не раз еще плакала, не в силах открыть дверь или подняться с лавки, когда отец, невзирая на запрет целителя, по весне заставил меня потихоньку работать с водой.

Для справки

Степняки не те люди, с которыми комфортно общаться. Нет, это дикий воинственный народ, всегда готовый к драке. Молодой хан, впрочем, предпочитает дипломатию, а еще он прослушал в университете курс лекций по архитектуре и ирригации. Такого прогрессивного правителя в Степи никогда не было. Если бы не единодушная поддержка старейшин и не жесткие традиции (в степи хан — наместник бога и единственный, кто в силах оседлать Звездную Кобылицу) — Тамана давно бы придушили как сумасшедшего.

3 Ближний круг

Что было, то прошло, о моем титуле кнессы не знал никто дома, кроме отца и, возможно, Линд, но она молчала.

Все по-прежнему именовали меня кнессинкой, да и я ощущала себя лишь хозяйской дочкой. Здоровье полностью восстановилось, к весне я уже носилась на Снежке по полям, проверяя, как идет сев, все ли дома в деревнях выстояли на редкость снежной зимой, выслушивала жалобы крестьян — словом, делала всё то же, что делал бы отец, будь он дома. Единственное отличие от прежних дней — на расстоянии от меня всегда следовали два воина как охрана.

А вот Славку приобщить к хозяйственным делам никак не удавалось. Хотя ей в ту пору было уже тринадцать, совсем взрослая девица. Но она предпочитала бегать с детьми по двору да кататься на свиньях с малышней, доводя бедную мачеху до истерик. Линд, хоть и простолюдинка, всегда вела себя очень достойно, а Славке… Славке было все равно.

Несмотря на то, что мать моя умерла, когда мне было три года, я не чувствовала себя сиротой, ну разве что совсем немного. Когда отец привез Линд в поместье, она сразу же приняла меня как родную. Играла мной, как куклой — наряжала, заплетала, купала, читала мне сказки.

Бабка Антонелла, мать моего отца, всегда на это ругалась. Она жесткая женщина, у нее все слуги ходят по струнке. Много раз я получала хворостиной по ногам, по рукам, по спине — не всегда заслуженно, но всегда больно. Она никогда не жалела меня, если я падала или обжигалась горячей похлебкой. Когда меня покусали пчелы на пасеке, она пыталась еще наказать меня за то, что я полезла, куда не следует, но Линд не дала.

Именно мачеха смазывала мои укусы маслом, мачеха сидела у моей постели, когда я провалилась в полынью и потом чуть не три недели металась в лихорадке, мачеха была рядом, когда у меня начались женские неприятности.

От бабки было не дождаться доброго слова, похвалы или даже одобрительного взгляда. Линд щедро давала мне материнскую любовь. Я никогда не считала ее мамой, скорее, она была мне старшей сестрой, но и тоски по материнской ласке у меня не было.

Справедливости ради стоит сказать, что бабка одинаково не любила и меня, и Славку. Пожалуй, Славке доставалось даже больше, но, в отличие от меня, всегда за дело. Бабка, кажется, вообще считала, что от детей одни проблемы, а может, злилась, что мы не мальчики, не наследники.

Никаких теплых чувств я к бабке Антонелле не испытывала, стараясь пореже попадаться ей на глаза. Впрочем, когда Славка внезапно начала расти не вверх, а в области груди и бедер, внимание бабки полностью переключилось на нее. Я, очевидно, наконец, была признана вполне достойной девушкой с твердыми моральными ценностями.

Никогда моя бабка так не ошибалась.

Славка… Славка кокетничала напропалую с каждым мужчиной старше четырнадцати и моложе шестидесяти, но правила приличия, накрепко вбитые материнской розгой, пока не нарушала. Мы с ней были очень близки, мне она поверяла все свои девичьи тайны.

Впрочем, как оказалось — не все.

Часто мы засыпали в одной постели, вдоволь обсудив всех имеющихся в поместье воинов из отцовской дружины, красавца садовника (мальчика с бархатными карими глазами и стыдливым румянцем), приезжих гостей. Мальчик, кстати, девушками вовсе не интересовался, но говорить об этом Славке я не стала. Думаю, она даже не представляет, что мир чуть сложнее, чем кажется на первый взгляд. Однако я доверять свои тайны Святославе не спешила: она была на редкость болтлива. Да и в целом есть вещи, которые девочке пятнадцати лет знать не обязательно.

Именно об этих вещах я и намеревалась поговорить сегодня с Линд. В самом деле, не с бабкой же мне это обсуждать!

Мачеху я нашла в отцовском кабинете. Пока отец в отъезде, а сейчас зенит лета — он всё больше разъезжает по полям, вызывая дожди, — она отвечает на письма и разбирает отцовскую почту.

— Линд, найдется для меня немного времени? — спросила я, нерешительно топчась с дверях. Линд кивнула, с готовностью отодвигая бумаги.

— Тебя что-то тревожит, Милослава? — проницательно спросила мачеха. — Славка?

Славку после скандала заперли в ее комнате в наказание. Пороть взрослую девицу уже не осмелились, вот и посадили под замок, в домашнее заключение, да отец приказал не давать ей сладкого. Мне было ее жалко, но вообще-то — поделом ей.

Нет, Славка меня не тревожила.

— Линд, ведь ты мне как мать, — издалека начала я. — Ты меня вырастила, воспитала, любила как свою дочь…

— Мила, ты меня пугаешь.

- Я боюсь, что я тебя сейчас не только напугаю, но и разочарую, — вздохнула я.

Вот сколько ни готовилась к разговору, как сказать о главном — не знала. Линд пристально посмотрела на меня.

— Это касается свадьбы, — промямлила я. — Понимаешь, у меня проблемы.

- Ты беременна? — прямо спросила Линд.

- Что? Нет!

— Слава всем богам, — выдохнула мачеха. — Остальное решаемо.

— Я не беременна, но и не девственна, — закрыв глаза, призналась я. — Давно уже.

— Я знаю, — спокойно ответила Линд. — И что?

Хлопая глазами, я уставилась на мачеху в полной растерянности. Линд криво усмехнулась.

— Мила, я знаю всё, что происходит с моими детьми, — сказала Линд мягко. — Если бы на твоем месте была Славка… то, наверное, я бы сделала всё, чтобы предотвратить грехопадение, а ты — девушка умная, осторожная. Да и был у тебя лишь один мужчина — Герман, если я не ошибаюсь. Славка — она бы одним не ограничилась…

Да, Герман.

Не могу сказать, что я его безумно любила, но мне с ним было хорошо. После той страшной зимы он стал для меня глотком воды в пустыне. Давно уже, еще после поцелуев Тамана, мне было любопытно, как же это бывает — между мужчиной и женщиной. Такие темы не обсуждают в приличном обществе, но здесь, в деревне, нравы проще. Я много раз видела конюхов, задирающих в стойлах юбки молодых служанок, причем чаще всего эти служанки активно участвовали в процессе, как мягко выразилась Линд, грехопадения. Это не считая знаний, откуда берутся жеребята, кролики и телята. Да и отец порой зажимал мачеху в углу, целуя и нашёптывая всякие глупости, от которых та ахала и заливалась краской, когда считал, что никто этого не видел.

Довольно много (куда больше, чем полагалась невинному ребенку) я видела и в степи — там вообще телесная любовь является обыденной вещью, словно вкушение пищи или справление естественных надобностей.

Мне было любопытно. Щеки горели огнем, когда я не вовремя заглядывала в конюшню и заставала там сладко стонущую парочку. В животе ухало, как на качелях, когда молодой дружинник, помогая мне спешиться, задерживал руку на моей ноге или талии.

Герман был одним из моих охранников. Порой он сопровождал меня один. Тогда он ехал рядом, мы болтали, как закадычные друзья. Герман был высоким, красивым парнем чуть старше меня. Я хоть и не отличаюсь красотой, но и не страшна, а наши разговоры и шутки порой на грани приличий, полагаю, еще добавляли мне привлекательности.

Герману нравилось шутить, нравилось, что я не робею с ним, не обижаюсь на пустяки, могу едко ответить и огрызнуться на его подначки. Когда женщина нравится мужчине — это видно. Он по-особенному смотрит, старается прикоснуться, услужить. А когда молодые люди подходящего возраста проводят много времени вместе, между ними обязательно возникают какие-то чувства.

Я, впрочем, наивно полагала, что наши отношения были не столь явными.

- Как ты узнала? — глухо спросила я.

— Видела вас на сеновале, — весело сказал Линд. — Вы целовались и явно делали это не первый раз.

Какой стыд!

— Ты кому-то сказала?

— Слушай, Мил, — вздохнула мачеха. — Ты знаешь, я вообще не считаю твой поступок зазорным. Мужчину ты выбрала правильно: спокойного, честного, доброго. Он тебе нравился, но ты не теряла голову. Вот если бы ты легла со своим степняком… я бы не осудила, нет. Но это было бы гораздо хуже.

— Почему? — удивилась я. — Получается, что с нелюбимым лучше?

- Потому что твой степняк, прости, Мила, не тот человек, которому можно сказать: всё кончено, уходи. Он не украл тебя только потому… не знаю почему! Слишком любит, наверное. Бережет. Ну и ты, умница, вовремя его осадила.

Я осадила? Он сам пропал.

- А что мне теперь делать с Волчеком? — спросила я. — Он ведь вроде как теперь мой жених. Сказать ему? Или молчать?

- Ну после свадьбы-то в любом случае станет известно, — задумчиво сказала Линд. — Я бы посоветовала сказать заранее, кто его знает… может, для него это важно. Пока оглашения не было, можно решить этот вопрос без соседских ушей.

Я тяжко вздохнула. Что ж, сама развлекалась, сама и ответ держать буду.

Линд приподнялась, потерла поясницу, взъерошила свои рыжие кудри, и внезапно я увидела то, что не хотела замечать раньше.

— Ты в положении! — изумленно выдохнула я.

- Уже четыре месяца, — кивнула Линд. — К твоей свадьбе буду толстой как корова.

— Я безмерно рада за вас с батюшкой, — честно сказала я. — Хоть бы мальчик родился!

— Я бы тоже этого хотела, — ответила Линд. — Не Славке же теперь титул передавать. Ты сама кнесса, ты больше не наследница. А мальчик… он все распри решит.

И взаправду, если у моего отца появится сын, это разом решит множество проблем. Я ведь даже не думала, что став кнессой, больше не могу наследовать отцу. Приданое мое остается за мной, но батюшкино имение и титул, которые раньше отошли бы моему первому сыну, теперь ничьи. Ну разве что второго сына. Или первого сына Славки? Определенно будет путаница. А где начинаются тяжбы за наследство, всегда будет семейный разлад.

Конечно, Линд уже в почтенном возрасте, мать взрослой дочери. Рожать ребенка ей довольно опасно. Да и соседи сплетничать будут. Как только решилась на такое? Да и Славка буйствовать будет. Хорошо, если ее быстро замуж отдадут. Пусть муж ее норов терпит. Хоть она и добрая девочка, но ее детские капризы уже всем надоели. Да, я бы на месте Линд подольше держала дочь в неведеньи, но мачеха права — уже сейчас видно, как она раздалась в талии, а через месяц о ее положении не будет судачить только ленивый.

Поблагодарив Линд за материнский совет (судя по рассказам о моей матушке, ее совет был бы совсем другим), я отправилась на кухню. Какие бы муки меня не терзали, про ужин забывать не стоило. Да и надобно проверить, сколько осталось муки, не пора ли организовать охоту, чтобы пополнить запасы мяса, надолго ли хватит соли и сахара. Сейчас ягоды пойдут, надо будет варенье на зиму наварить. Хоть меня зимой здесь и не будет, порядок должен быть во всем.

Немного визуализации: Милослава

Милослава — девушка серьезная, уравновешенная, строгого воспитания, по крайней мере, со стороны. Любит читать, но с книгой посидеть получается редко. Она строга к себе и к прислуге, сама всегда хлопочет по хозяйству и другим лениться не дает.

На кухне было довольно тихо: летом, в такое пекло как сейчас, старались готовить немного. Тем более Славка в своем заточении деликатесов не просила, Линд кушала мало, а отец пообедает где-то в крестьянском хозяйстве. Уж накормить своего кнеса готов каждый.

К ужину в печи томилось мясо с картофелем, лежали свежие овощи. Только поваренок присматривал за печью, а остальные разошлись по домам. И то правильно — у каждого свое хозяйство, надобно и огород полить, и детей покормить, и клубнику с малиной собрать.

Я попросила хлеба с сыром, налила ключевой воды из ведра и поела прямо тут, за грубым столом, иззубренным за много лет готовки на нем. Даже скатерть стелить поленилась. Чисто и ладно.

Вспомнила про бабку: она в такую жару и вовсе не выходила из комнаты. Послали ли ей обед? Обычно об этом заботилась Линд, но сейчас на нее надежды мало. Бабка не я, хлебом не обойдется. Собрала ей на поднос тарелку с жареным мясом, крынку молока, положила ломоть вчерашнего пирога с зайчатиной. Всё она, конечно, не съест, но и недовольство скудным обедом выражать не будет.

Бабкина комната самая высокая, выше нее только чердак. Вроде и тяжело ей по лестнице забираться, да зато летом там можно на обе стороны окна распахнуть и будет прохладно. А зимой бабка внизу живет, рядом с кухней. К печке поближе. Так и получается, что у всех по одной комнате, а у нее сразу две. Пришлось мне с подносом по лестнице карабкаться.

Бабка сидела у раскрытого окна, пряла шерсть. Она без дела сидеть не любила, раньше много читала и разбирала письма, но когда глазами слаба стала, перешла на вязание и прочее рукоделие. По вечерам рядом с ней сидела Линд, читая ей книги или рассказывая последние новости.

— Бабушка, доброго здравия, — вежливо поприветствовала я старуху. — Я вам обед принесла.

— Слуги совсем разленились, — проворчала бабка. — Дожили, уже кнесинки обед разносят.

— Жарко очень, бабушка, — примирительно ответила я, накрывая небольшой круглый столик скатертью. — Я их отпустила домой. Пусть своим хозяйством займутся. Чай, ужин я и сама накрыть могу. Зачем им возле печки жариться?

Бабка посмотрела на меня пристально, но я взгляд не отвела. И что? Повара да кухарки тоже люди, у них дома есть. Им тоже хочется и варенье успеть сварить, и по ягоды сбегать, и внуков повидать. Тем более, сейчас сенокос, внуки-то на бабках да дедках, да старших сестрах.

А вот сенным девкам я нынче разнос устрою. Полы в горнице не мыты, белье не свежее, пыль протиралась неизвестно когда.

Пока бабка обедала, я белье перестелила, подушки и перину в окно на крышу выложила — пусть проветрится. Искупать бы бабку еще, жарко ей, наверное, потно, да ванну в горницу не затащить, а в мыльню пойдет ли?

- Бабушка, а не велеть ли мне баньку затопить? — на всякий случай спросила я. — Или, может, в мыльне ванную подготовить? Я вам спуститься помогу.

— Баньку, пожалуй, стоит затопить, — милостиво согласилась бабка. — Не лишним будет. Да пряжи вели принести побольше. Моя уж заканчивается. Ох и обидно мне, Мила, обузою быть. Хоть бы правнуков мне привезла поскорее, с детками нянчится я еще в силах.

Приехали! Помним мы, как ты со мной да со Славкой нянчилась. Здесь не сиди, там не стой, под ногами не болтайся. Впрочем, того я сказать бабке никогда не осмелюсь.

- Что ты, бабушка, разве ты обуза? — покачала головой я. — Шерсть прядешь, вяжешь, шьешь, а зимой и вовсе при деле будешь. Хотела правнуков, да видно рано пока. Внука, дай боги, еще покачаешь.

- Да неужто Линда тяжелая? — обрадовалась бабка. — Радость-то какая!

— Похоже, к середине зимы родит, — подтвердила я. — Повезет если, то сына.

- Да коль и дочь, да на тебя похожую, то и не страшно, — внезапно вывезла бабка. — Такая как ты любого парня стоит.

Похоже, как я замуж собралась, всем мила стала! Эх, стара стала бабка, смягчилась. И слуг-то наругать не может, и меня вот хвалить вздумала, и внуков захотела. Правду говорят, меняются люди с возрастом.

Я же поднос собрала, в кухню отнесла, да пошла сенных девок искать.

Если кухарки и поварихи женщины в годах, чаще всего вдовы или жены сезонных работников, то в сенные девки, по-столичному в горничные, берут обычно девушек молоденьких, юрких, незамужних. У нас в доме девок не обижают, не притесняют, работать с раннего утра до поздней ночи не заставляют. Дом и не большой, всего-то два этажа и бабкина горница под крышей, шесть спален, да зала, да гостиная со столовой. А сенных девок сразу полдюжины. Балов да приемов весной и летом устраивать не принято, грязи летом немного, окна еще с весны помыты начисто.

Троих девок на лето отпустили по домам в помощь родителям. Остальным и работы-то, что пыль протирать, белье менять и прислуживать кнессе и кнесинкам. Да только у бабки в комнате непорядок, на лестнице песок. Специально в залу заглянула — пыль столбом стоит.

И такая меня злость да обида взяла! Ведь в кнесовом доме не в пример служба чище, чем в родительском! В родительском они бы и готовили, и младших нянчили, и в огород, и скотину покормить, и по воду сбегать, и прясть, и ткать пришлось бы.

Разыскала двоих, дрыхнут в сарае на сене. Хотела за косы оттаскать, еле удержалась. Выговорила им, пригрозила выгнать да новых из деревни взять. Велела у бабки немедленно всё вымыть, да во всех спальнях проветрить, а после во всем доме пыль протереть.

Третья девка обнаружилась в огороде, пришла клубники для мачехи набрать. Велела ей не маяться дурью, а иди в тень. Мачеха подождет и до вечера, а под палящим солнцем внаклонку стоять — мигом дурно станет. Сказала лучше морса на кухне взять, да отнести и мачехе, и бабке, и Славке заодно.

В отличие от женской части прислуги, мужики были заняты делом. Конюхи убирали стойла, дядько Михайло, крепкий старик без одной ноги — главный наш работник — чинил упряжи. Конечно, завидев меня, работники запрятали в сено бутылку с настойкой, но не мне их ругать. Попросила дядьку затопить к вечеру баню, и отец приедет, намоется, и бабку отведем, да и сами пот смоем.

Из всей прислуги в доме постоянно живут сенные девки, конюхи, дядько Михайло да повариха. Остальные приходят из деревни поутру. Обычно в доме еще находятся два мужика в помощь дядьке по хозяйству, но сейчас сенокос — любые руки важны. Дядько в поле не работник, а в доме кнеса ему цены нет. И за слугами присмотрит, и что нужно, починит, и кухаркам тяжелые туши или бочки с капустой поможет донести, и дружинники его уважают. Да и как не уважать, когда он бывший воин, ногу потерявший в настоящем бою? Это сейчас тихо-мирно, и дружина у кнеса скорее для порядку, да чтобы разбойников по лесам ловить, а во времена батюшкиной молодости всякое бывало, и со степью стычки, и северяне войной на нас ходили, и с юга на кораблях враги приплывали по реке.

Благо наш государь, мой дядюшка, человек серьезный: и на речках заставы выставил, и со степью договор подписал, а у северян затишье давно уж. Говорят, в последнее время зимы у них бесснежные, оттого голод и мор бывает. Наш государь даже пару магов к ним послать собирался в помощь. Уж послал или нет — батюшка не сообщил. Сказал только, что ему ехать предлагали, да он отказался. Теперь-то понятно почему — хочет дитя увидеть.

На дворе летом пустота, даже кошки ни одной не видно. Собаки под крыльцо забились, жарко им, бедным. Только цыплята пестрые бегают, им зной нипочем.

И бабка, и я отцу много раз говорили: не дело это, чтобы живность свободно по кнесовому двору расхаживала, перед заезжими людьми стыдно, и кошка нет-нет, да и задерет куренка. Давно бы для цыплят загон сделать и сеткой обнести, но сетку надо в городе покупать, без отца туда не поедешь. Налила собакам воды, да наполнила старое корыто — цыплята поплещутся. Хорошо хоть своего скотного двора у нас нет, один птичник. Мясо да молоко из деревни привозят.

А и съездить бы в деревню, поглядеть, что там творится, но разве что чуть позже, когда зной спадет. Выходило как-то неловко: девкам отдохнуть не дала, а сама без дела маюсь. Вот завтра поутру возьму туес и за земляникой пойду в лес, и Славку заставлю идти. Всё лучше, чем в душной горнице томиться.

Да надо бы стирку затеять, пока дожди не настали, и шторы сменить — все пропылились, и огурцы из деревни заказать — лучше нашей кухарки их солить никто не умеет.

А приедет Волчек к отцу свадьбу решать, согнать всех на охоту. Дичи много нынче, а ледники в подвале пустуют. Летом только у сенных девок работы немного, а у меня всегда дело найдется.

Поднялась в отцовский кабинет.

Линд уже там не было, она, видимо, решила вздремнуть, да и правильно. Родится маленький — не до сна будет. В наших краях не как в столице, у матери дитя не отнимают. Редко когда кормилицу нанимают, если только мать совсем слаба. Лекари говорят, что младенец рядом с родной матерью более крепкий да здоровый растет. А силы магические материнским молоком укрепляются. У Линд дар маленький, но всё лучше, чем никакой. Не отдаст она младенца нянькам, разве что бабка поможет. У отца в кабинете ужас до чего душно, а окна открыть нельзя. Бумаги важные, книги дорогие здесь хранятся. Сюда в его отсутствие только мне и Линд заходить можно.

Не стала задерживаться, выбрала себе книгу из шкафа и к себе в горницу сбежала. Отец для своей матери и для нас разные книги покупал — и про страны дальние, и про обычаи чужеземные, и даже на франкском и галлейском языке имеются. Нас со Славкой обучали на этих языках и разговаривать, и читать, и писать.

Но сейчас я выбрала для себя книгу о любви рыцаря к морской деве. И такие отец покупал, считая, что девицам не возбраняется о любви мечтать, от того браки только крепче бывают.

Взяла и Славке книгу про драконов. Сказки конечно это, но увлекательные. Не бывает драконов, людьми оборачивающимися. Это же законы природы: человек может только в того обернуться, кто ему по весу близок: в волка ли, в медведя, в барса. Ни в белку, ни в зайца, ни в коня — невозможно.

А драконы — они большие, с дом, а то и с гору: куда лишняя плоть денется? Но в книжках что угодно бывает, в этой вот молодая царевна, проданная мудрому дракону в рабство, завоевывает его холодное сердце добрым нравом и скромностью, а потом мстит своим обидчикам…

Мне нравится. У нас такие романтические истории редко случаются.

Эх, а коли Таман меня украл, ведь и про нас можно было бы книгу писать. Только боюсь, конец был бы не такой радужный: померла бы возлюбленная степного хана от расстройства живота или родовой горячки, оставив мужа безутешным вдовцом, а маленького сына сиротой. Поэтому я лучше в высоком тереме на берегу озера проживу длинную скучную жизнь, чем короткую и яркую — в степном шатре.

Постучалась к сестре, откинула засов — снаружи горницу запирали, чтобы не сбежала. То, что она при желании и в окно прыгнет, отчего-то не учитывалось.

Славка быстро спрятала под подушку какую-то небольшую книжку и уставилась на меня испуганно.

- А, это ты, — с облегчением вздохнула она. — Я думала, матушка.

— Я тебе почитать принесла, — сказала я. — Ты, кажется, такую книгу и не видела.

- Да есть у меня… книжечка… — смущенно пробормотала сестрица. — У Агнешки выпросила.

- Покажи, — попросила я.

Славка протянула мне небольшой томик в коже противно-розового цвета. Я открыла на первом попавшемся месте, вгляделась в строчки и немедленно залилась краской. «Рыцарь рванул на своей неверной возлюбленной платье, обнажая высокую белоснежную грудь. Припал горячими жадными губами к ее соскам. Амелия застонала, выгибаясь»

Захлопнула книгу, уставившись на Славку безумными глазами. Встряхнула головой. Да нет, померещилось. О таком в книжках не пишут. Открыла на другой странице.

«Амелия уже ждала его в постели. Из одежды на ней была только полупрозрачная сорочка, не скрывавшая ни ее груди, ни темного треугольника внизу живота. Рональд почувствовал, как его член немедленно налился силой…»

— И как много ты прочитала? — хрипло спросила я у сестры.

- Только начала, — призналась она. — Интересная книга. Там, представляешь, невеста Рональда, думая, что он погиб на войне, выходит замуж за соседа, а он возвращается…

- Славка, — откашлявшись, сказала я. — А у Агнешки откуда такие книги?

Славка пожала плечами. Ее, наверное, это мало интересовало.

Вообще-то Агнешка — замужняя дама, жена младшего сына Борового. Она немногим старше Славки, а по складу характера такая же премилая дурочка. Возможно, после подобных чтений у нее проявляется особое любопытство, которое вполне может быть удовлетворено ее молодым и красивым супругом. А Славке читать об этом совершенно противопоказано. Рано ей еще. Мне-то рано…

- Слав, почитай лучше про драконов, — сказала я. — А эту книжку я у тебя забираю. Она не для невинных девиц. Давай, показывай, где прячешь остальные.

— Больше нету, — покраснела Славка, и я немедленно уверилась, что она прекрасно знает, о чем там дальше написано.

- Ой не ври, — сдвинула брови я. — Отдай по-хорошему, пока матушка не нашла. Сама ведь знаешь, у нее суд скорый. За такое Линд хворостиной не поленится отхлестать.

Славка с печалью извлекла из-под матраса еще две книжонки в таких же противных обложках. Вот же дура, кто под матрасом прячет! В сундук бы закопала, или под подоконником мешочек гвоздиками приколотила. А так сегодня бы и нашли ее книги — я ж велела всем белье перестелить.

— С Агнешкой я еще поговорю, — строго сказала я. — Будет знать, как незамужним девушкам книжки свои неприличные давать.

— А замужним, выходит, можно? — с любопытством спросила Славка.

— Думаю, можно, — ответила я. — Ты мне лучше скажи, за земляникой завтра со мной пойдешь?

— А выпустят ли? — засомневалась сестрица.

— Так по делу же, не по прихоти какой.

- Конечно, пойду, — обрадовалась Славка. — Хоть куда пойду, лишь бы из горницы выбраться!

Визуализация: Святослава, она же Славка (16 лет)

Любимица отца, легкомысленная пташка, привыкшая, что мир вертится вокруг нее одной. Славка — одна из самых красивых невест южных земель и хотя не является богатой наследницей, с ее внешностью жених и о приданом и не вспоминают.

Глава 4. Женихи

За земляникой ходят рано, на рассвете, пока воздух еще свеж и пахнет ночью. На зеленой траве словно драгоценные камни сверкает роса, заливаются птицы, где-то в деревне кричат петухи, мычат просыпающиеся коровы. За ягодой пошли впятером: я, Славка, две сенные девки да охранник из отцовской дружины. Лес хоть и тихий, и к дому близкий, а четырех молодых девушек кто-то и обидеть может, да и волки порой к нам захаживают. К тому же с парнем интереснее — он и пошутить может, и корзины понести. Дело молодое: по дороге до рощи и повизжали, и побегали, и шишками покидались.

В роще березовой, где земляничные поляны, светло и ясно от белых стволов. Земля красна от спелой душистой ягоды. Пока собираешь, и наешься досыта. Каждая по большому туесу набрала, даже и Славка, а еще лисичками да маслятами, да рыжиками целую рубаху наполнили. Не землянику же высыпать? Вот и заставили парня рубашку снять, рукава завязали да грибов накидали. Как будто мешок вышло. Рубашку после маслят, конечно, на тряпки только, но кто ж за ягодами хорошую одежду надевает?

Мы со Славкой вон только юбки полотняные да рубашки надели, которые обычно в баню надевали — старые совсем. А деревенские и вовсе в нижних рубашках, подпоясавшись, вышли.

Хозяин леса сложностей не любит. Сам просто одевается — рубашка, портки да лапти, и тех, кто в его лес в шелках ходит, не жалует. Таких в трех соснах закружит, в болото заведет, шелка ветками изорвет. А кто к нему по-простому, с поклоном да приношением приходит, тех не обидит, отдарится грибами да ягодами. Да и молодых он любит куда больше, чем стариков. Говорят, и пошалить с девушками может, отчего некоторые незамужние с животами потом ходят. Только кажется мне, что это отнюдь не лешего заслуга. А девки обычно и ходят в лес чуть не голые — в одних рубахах на голое тело. Я, правда, такого непотребства не допускаю. Проследила, чтобы лиф и панталоны под рубахой у всех были. А то потом матушки наших служанок такой вой поднимут — не хозяин леса будет отвечать, а мы.

Я лешего ни разу не встречала, но на всякий случай и каравай хлеба оставила ему, и молока кувшин. Мало ли что может случиться.

И все равно Славку потеряли. Как в сказках — ягодка за ягодку, а её и рядом нет. Я как поняла это, обмерла. Неужто сбежала? Хотя… чтобы Славка без платья нарядного сбежала? Нашлась она довольно быстро. На лицо как была, так и осталась, юбка в порядке — выдохнула. Дай богиня, не с мужиком встречалась, а действительно, просто заплутала.

Людей почти нет, все на сенокосе. На речке еще накупались вдоволь, венки из цветов полевых плели, песни пели… Так и возвращались домой: босые, с мокрыми косами, с венками в волосах, с мокрыми от росы юбками, с полными корзинами и в компании полуголого парня.

Самый лучший вид для встречи с женихом.

Митрий Волчек собой хорош. Не слишком высокий — с меня, но отменно сложенный, с орлиным профилем, русыми кудрями и белозубой улыбкой. И одет вроде просто: сапоги да штаны с рубахой, а видно: не простой человек, князь. Рубашка белоснежная, тонкого батиста, с кружевными манжетами, сапоги до блеска вычищенные, кушак шелковый. Рубашка по случаю жары на груди расстегнута, на груди шерсть рыжеватая торчит — оборотни всегда волосатые.

И тут я ему навстречу с корзиною, в рубашке застиранной до прозрачности, растрепанная да босая. Как бы не сбежал он от такой-то невесты! Не сбежал, смелый. Наоборот, корзинку у меня забрал, заулыбался сахарно. Где-то за спиной вздохнула Славка. У нее-то он корзину не принял.

Попросила его подождать, да с нами отобедать, а сама бегом в горницу — переодеваться, косы переплетать. На всякий случай мачеха Славку под запор обратно посадила — чтобы не опозорила нас. А я девку сенную совсем загоняла: зеленое платье не хочу, сливовое слишком мрачное, белое чересчур нарядное. Остановились на желтом в белую полоску, с широкой юбкой. Тоже сильно нарядное, но тонкое, рукав короткий и цвет мне к лицу.

К платью прилагалась кружевная пелерина, скрывающая рукава по локоть и прячущая грудь, но я ее надевать не стала — куда ее в жару? Да и что у меня той груди? Я ж девушка скромных статей. В волосы желтую шелковую ленту вплела, сережки янтарные в уши вдела, погляделась в зеркало — собой осталась довольна.

Обед столовой накрыли по-семейному. Скромно, но все свежее: свекольник холодный, рыба речная с белыми грибами, овощной салат да кувшин морса. Медовуху и наливки подавать не велела — не для летнего обеда они.

По случаю приезда гостя спустилась бабка, Волчека знавшая с детства. Весь обед она его и занимала, расспрашивая об урожаях, о здоровье всевозможных родственников, о соседских сплетнях.

Волчек терпеливо отвечал на вопросы, впрочем, ловко обходя некрасивые подробности всяческих происшествий. Нет, он не думает, что у кнесса Борового новая невестка вертихвостка и дурочка. Он нашел ее вполне воспитанной и скромной девушкой, а что она живая и веселая по характеру, так младший сын у Борового очень серьезный, даже угрюмый юноша, ему такая жена скучать не даст. Да, видел сына Василевского. На отца не похож? Да ведь он один-в-один покойный дед — взгляд тот же, и волосы торчком, и мосластый в деда. Словом, понравился мне Волчек.

После обеда вышли с ним прогуляться — к речке сходить, да на голубятню поглазеть. Что ж, нынче и поговорим.

Едва от дома отошли, Митрий сразу завез беседу.

- Милослава, ваш батюшка на днях к нам заезжал, — не стал тянуть Волчек. — Сказал, что согласны вы стать моей супругой.

— Я-то согласна, князь, — ответила я уныло. — Да нужна ли вам такая жена как я?

Волчек поглядел на меня недоуменно, нос его дрогнул. Принюхивается, знамо дело.

— Вы не беременны, — наконец сказал он.

Да они что, сговорились?

— А должна? — удивленно спросила я.

— А какая еще может быть причина для отказа от брака? — приподнял брови оборотень.

— Возможно, другой мужчина? — предположила я.

- Но вы же дали согласие! — пожал плечами Волчек. — Значит, готовы меня видеть своим супругом. Значит, я вам не противен. Да и не чувствую я запаха чужого от вас.

— Потому что мужчина этот давно в прошлом, — сказала я, а сама в двери голубятни нырнула.

Щеки горели огнем. Голова от страха кружилась. Митрий проследовал за мной в темное каменное строение.

— Милослава, я не понимаю, — сказал он, взяв меня за руку. — То ли вы мне отказываете, то ли спросить что-то хотите.

— Князь, у меня был мужчина. Один. Я не девушка, — бухнула я. — Вы вправе отказаться от такой невесты.

- Вы его любите? — спокойно спросил Волчек.

— Нет.

- Вы боитесь мужчин?

— Что? Нееет!

— Так в чем дело? Мила, я оборотень. У нас нет понятия девства. Но зато есть понятия верности. Ты будешь мне верна, Мила?

Он склонился к моему лицу так близко, что мне пришлось вжаться лопатками в холодный камень стены.

— Буду, — тихо ответила я.

— Ты меня не боишься? — Волчек приподнял мне подбородок не человеческим пальцем — волчьим желтым когтем.

— Ни капли, — выдохнула я.

— Прости, я волнуюсь, — пробормотал он, не делая, впрочем, ни малейшей попытки убрать от моего лица человечье-волчью руку. — А когда я волнуюсь, бывает вот так. Особенно в полную луну.

— Какие интересные возможности это открывает для брачного ложа, — прошептала бесстыжая я, до полночи читавшая Славкину книжку.

Глаза Волчека изумленно расширились, он явно не ожидал такого ответа. Я вложила свою руку в его деформированную ладонь и опустила ресницы. Неужели не догадается?

Еще как догадался: притиснул к себе, потянул за косы, прижался ртом к моим полураскрытым губам. Целовал он меня совсем не целомудренно: покусывал губы острыми клыками, сжимал пальцами талию (впрочем, не спуская рук ниже), вклинил колено между моих ног.

Не знаю, как далеко он бы зашел, а я бы ему позволила, если бы снаружи не раздался громкий нарочитый кашель. Мы отпрянули друг от друга как два подростка. Я спрятала лицо в ладонях — было и стыдно, и смешно.

Волчек убрал мои руки, заглянул в глаза:

— Тебе нечего стыдится, сладкая моя, — тихо, но убедительно сказал он. — То, что произошло — благословение для нас обоих. Я счастлив, что моя будущая супруга не прогонит меня из спальни в брачную ночь.

Я робко улыбнулась ему. Уж я-то как счастлива!

Кашель раздался снова, пришлось выходить. Возле голубятни стояла хмурая мачеха, нетерпеливо постукивая прутиком по подолу летнего платья. Она внимательно осмотрела меня: и мои, без сомнения, припухшие губы, и пунцовые щеки, и почти не измятое платье, на котором не было расстегнуто ни одной пуговки. Очевидно, результат ее устроил, поэтому она кивнула и устремила грозный взгляд на Митрия.

Каким непостижимым образом крошечная Линд, которая была оборотню по плечо, ухитрялась смотреть на него свысока? Волчек взгляд понял правильно, смущенно опустил глаза и, кажется, даже немного покраснел.

- Любите голубей, князь? — ласково поинтересовалась мачеха. — Есть ли у вас голубятня?

— Нет, кнесса, — вежливо ответил Волчек. — Я предпочитаю хищников. У меня в тереме есть соколятня.

— В таком случае, я бы порекомендовала вам гулять подальше… и не тревожить лишний раз нежных птиц.

Волчек согласно склонил голову, а потом, когда Линд отвернулась, нахально мне подмигнул.

С того дня Волчек заезжал ко мне довольно часто, оставался и на обед, и на ужин. Мы много гуляли и вместе ездили верхом по деревням. С ним было легко и спокойно, и я очень радовалась этому. Если нас и дальше будет связывать нежная дружба, жизнь моя в замужестве будет приятна. Славкины книжки разбудили во мне порочную женскую натуру.

Волчека я сразу рассматривала не как друга, а как мужчину, и с каждым днем все нетерпеливее ждала свадьбы.

Все чаще я позволяла ему не просто целовать себя в березовой роще, или на траве возле реки, или в конюшне, но сама с желанием и волнением отвечала на поцелуи, сама подставляла шею под горячие губы и острые клыки, а пару раз даже (сама не поняла как) запустила руки под его рубашку и зарылась пальцами в шерсть на его груди.

Если бы не бдение Линд, за которое мы оба были ей крайне благодарны, мы бы наверняка перешли черту. Отец, занятый своими делами, совершенно не замечал, что я порой выходила к завтраку в шелковом шарфике, скрывая царапины от клыков, но от зорких глаз Линд не укрылось ничего.

В один теплый августовский день она зашла в конюшню аккурат в тот момент, когда Волчек, нашептывая мне всякие глупости, поглаживал меня по груди, дерзко запуская пальцы в полурасстегнутый ворот некогда скромной блузки на пуговках. Я млела от его ласк, откинув голову и прикрыв глаза.

Наверное, мы могли бы, скрывшись от мачехи, предаться страсти до конца. Ничего сложного в этом и не было. Но нам нравились эти игры, это волнение, предвкушение чего-то большего. Обоюдным молчанием мы отложили самое интересное до брачной ночи, хоть с каждым разом сдерживаться становилось все труднее.

Линд, что не удивительно, была зла. Я, красная как рак, дрожащими пальцами застегивала пуговки на блузке, а Волчек задумчиво рассматривал паутину на потолке. Она сердито глядела на нас, подперев рукой поясницу, отчего ее аккуратный животик казался уже внушительным.

— Князь Волчек, — сурово сказала мачеха. — Мне кажется, что вы совершенно забросили своею стаю. Вам надо больше бывать дома. Как бы не вышло, что в один день вы вернулись в свой терем уже не князем, а жертвой собственной невнимательности. Да и дела хозяйские требуют постоянного присмотра. Я вынуждена настаивать, чтобы вы занялись подготовкой к семейной жизни… у себя в поместье.

Князь тяжко вздохнул.

— А ты, Мила, мне казалась куда более здравомыслящей девицей, — выругала Линд и меня. — Но, видимо, я зря надеялась на твое благоразумие. Отныне мы ждем князя Волчека на обед не чаще раза в неделю. Думаю, вы достаточно узнали друг друга, и никто боле не сомневается в том, что брак заключается по доброй воле.

Она так и не дала нам проститься, буквально выставив Митрия прочь. Не сказать, что я на нее обиделась. Во-первых, она была в своем праве, во-вторых, я и сама видела, что еще немного, и у нас обоих не достанет терпения дождаться свадьбы. Казалось, осталось вытерпеть каких-то полтора месяца, и эти дни не будут для меня мучительны.

Князь Митрий Волчек (хорош, собака! волчара!)

Клан Волчеков перебрался в Славию из Галлии примерно за 80 лет до описанных событий, аккурат после мятежа, случившегося в то время. Волчеки поддерживали младшего сына короля, возжелавшего захватить трон. Когда стало ясно, что затея провалилась, Волчеки сбежали от, без сомнения, верной смерти. Тех, кто сбежать не успел, казнили в назидание потомкам.

Стояла самая благодатная пора года — исход лета.

Забот было невпроворот: в лесах созревала черника, грибов было великое множество, во дворе горой лежали пузатые тыквы, огромные кабачки, стояли корзины со сливой, черешней, вишней, краснели груды яблок. Всё это надо было перебирать, мыть, варить варенье либо солить на зиму. Да, зимой меня уже здесь не будет, но я не сомневаюсь, что я всегда смогу прислать людей за нужными мне припасами.

Из деревни вызвали в подмогу еще женщин. Никто не роптал на лишние работы, хотя и у деревенских самих было чем заняться. Отец своих людей не оставлял в час голода, зимой каждый мог попросить у нас и горсть замороженных ягод, и сушеных грибов на похлебку, и тыкву либо кабачок.

Господский дом всегда запасал продукты на случай голодных зим. Утром мы бежали в лес с туесами, днем перебирали ягоды, чистили и резали грибы, вечером варили варенье. Часть припасов традиционно откладывалась для осенних ярмарок, часть — для обмена со степью. Овощи и фрукты, которые выдерживали долгое хранение, спускались в погреба и сухие подвалы, укладывались в кладовые.

Работали все — и Славка, и беременная мачеха, и бабка. Бабка уже не могла перебирать ягоды и чистить грибы, но нанизывать их на нити и развешивать во дворе подобно зимним украшениям у нее получалось очень ловко.

Погода нас баловала — дождей было немного, днем было тепло, солнце больше не палило, а лишь ласкало. Ночи еще не были холодными, впрочем, мы этого почти не знали — засыпали, едва касались перины. А поутру снова в лес, или собирать бесконечные огурцы, или дергать морковь…

Закончились ягоды, собраны вишни да сливы — пришла пора жать хлеб. Двор наш опустел. Из мужчин в доме остался дядько Михайло и один дружинник с оружием — на самый крайний случай и в помощь женщинам. Хлеб хлебом, а надо и капусту солить, и огурцы, и яблоки на чердаке раскладывать. Бедный дружинник, наверное, упахивался почище тех, которые работали в поле — ни минутки у него свободной не было.

Славное выдалось лето! Дождей было впору, урожай собрали богатый. Погреба и подвалы забиты под самый потолок, даже пришлось строить еще один сарай.

С тем, что лежало сейчас в кладовых, мы могли без хлопот прожить не то, что несколько лет — пару десятилетий. Но десятая часть поедет к государеву двору, в столичные житницы, половина будет продана на ярмарке, много заберут и степняки, привезя на обмен баранину, конскую пахучую колбасу, дубленые шкуры, шерсть, кожи и так необходимую нам соль, добываемую ими в своих соленых озерах.

У нас в волости почти не было пастбищ, в полях везде росли пшеница, овес, рожь, ячмень. Были целые поля подсолнухов и кукурузы. Отдыхающие от пахоты и сева угодья выкашивались.

Конечно, в каждом хозяйстве была своя корова или коза, но не для мяса — только для молока. Мясо мы закупали у соседей по необходимости, засаливали, либо складывали в ледники. Да и более мы привыкли к дичине, к птице и рыбе, чем к говядине и тем более баранине.

Может показаться, что всё лето мы работали, не разгибая спины, почти без отдыха. Это, конечно, не так. Были и охоты, на которые традиционно съезжались ближние соседи с женами и детьми. Тогда у нас возле дома ставились прямо во дворе шатры наподобие степных и туда сносились лишние перины, подушки и покрывала. Мужчины ночевали в них, большинство женщин и детей тоже. В доме размещали только малышей или слабых здоровьем.

Ночевали в шатре и мы со Славкой, и с нами несколько молодых женщин — и пресловутая Агнешка, и еще несколько соседских дочек и жен. С Агнешкой я пыталась было поговорить, но сама не поняла, как у меня в руках оказалось несколько новых книг, да еще и с картинками.

Из девушек я была самой старшей, остальным и 18 не было.

Но и я была невестой, так что стыдиться мне было нечего. Напротив, молодые жены пытались со мной уединиться и рассказывали такие подробности семейной жизни, что я только ахала и краснела. Большинство вещей я уже знала из книг, но не верила, что такое происходит и в супружеских спальнях. Оказывается, я в свое время вела себя как монашка, довольствуясь торопливыми поцелуями и поспешными ласками в темноте. Пожалуй, я бы хотела испробовать все те вещи, о которых узнала.

Жаль только, что пока никакой возможности не было. Хоть Волчек и был почетным гостем на охоте, мы виделись очень мало. Едва и успели обменяться парой поцелуев в темном углу. А ночью, когда казалось бы, я могла бы и улизнуть к нему, за мной зорко следила Славка. Роли поменялись. Теперь она была моей дуэньей, а я — развратной девицей, только и думающей о мужских объятьях.

Охота окончилась, гости разъехались, а я осталась в смятении и грусти. Оставшись в одиночестве своей спальни, я жадно глотала Агенешкины романы, а потом поутру просыпалась в поту и с отчаянно колотящимся сердцем.

Мне уже было мало кратких свиданий с Митрием по воскресеньям, мне хотелось гораздо большего. Я едва сдерживалась, чтобы не затащить его в спальню, толкнуть в кровать и сделать с ним всё то, что мне снилось в этих постыдных снах.

Волчек или не замечал, или специально меня дразнил, но больше не было у нас поцелуев, кроме как скромного поцелуя руки. Было обидно, и в один день я приветствовала его очень сухо и весь обед молчала и в его сторону не смотрела.

Маневр удался. Он попросил у отца дозволения отпустить меня с ним до реки, а дальше он поедет сам. Линд пыталась было возразить, но под взглядом отца замолчала. Отец дозволил.

Некоторое время мы шли рядом. Уже смеркалось, и вечер был свежий, на луга вдоль реки ложился туман.

— Я чем-то обидел тебя, Милослава? — спросил, наконец, он.

Я молча поглядела на него и поплотнее укуталась в шаль.

— Ты не любишь меня больше? — остановился Волчек.

- Что ты думаешь о Славке? — спросила я.

Хоть сестра, казалось, успокоилась и смирилась с моей свадьбой, но я знала, как она плакала ночами и слышала ее детские молитвы.

— О твоей сестре? — удивился он. — Ну… хорошенькая девочка. А что я должен о ней думать?

— Она очень влюблена в тебя, — сказала я. — Давно.

— И что? Мало ли кто в меня влюблен, — пожал плечами оборотень. — Я ее знать не знаю. Да она совсем ребенок!

- Ей шестнадцать, — сообщила я. — Она вполне взрослая девушка.

— Я не понимаю, зачем ты мне это говоришь, — начал сердиться Митрий. — Я женюсь на тебе, а она мне неинтересна.

— Возможно, тебе бы стоило жениться на ней.

Он отпустил повод коня, схватил меня обеими руками и уткнулся носом мне в шею. Я знаю, что во время брачной ночи он прокусит это место, поставив на мне свою метку. Оттого-то каждый раз он и целовал меня там — то ли примерялся, то ли постепенно приучал меня к этой мысли.

— От тебя не пахнет другим, — пробормотал он, касаясь удлинившимися клыками моего плеча.

Я вдруг осознала, что он едва сдерживается, чтобы не укусить меня прямо сейчас.

- У меня нет другого, — отвечала я, замерев. — Но возможно, я тебе больше не нравлюсь?

Он шумно втянул воздух, а потом взял мою руку и потянул вниз, положив ее ниже своего пояса.

- Ты не понимаешь, — прошептал он. — Я схожу с ума от невозможности немедленно сделать тебя своей. Я боюсь к тебе прикасаться.

Замерла, прекрасно понимая, что одно дело — позволить жениху чуть больше, чем следовало, и совсем другое — набрасываться на него как мартовская кошка.

Он так и не поцеловал меня. Оттолкнул от себя, вскочил на коня.

— Я больше не приеду до свадьбы, — крикнул он. — Не могу так.

— Стой, — сказала я непонятно зачем. — Обещай мне… если что-то со мной случится, ты женишься на Славке.

— Ты с ума сошла? — сухо спросил Волчек. — Ничего не случится.

— Обещай.

— Ладно, — вздохнул он. — Обещаю, что если случится что-то, отчего ты не сможешь выйти за меня замуж, я возьму в жены Славку. Довольна?

Он сжал бока своего коня и умчался прочь. Я побрела домой. Самые мрачные предчувствия обуревали меня.

Таман.

Я точно знала, что он здесь, в нашей волости. Он не приехал повидаться со мной, но это и не удивительно. Отец наверняка запретил. Как запретил мне ездить на традиционный торг со степняками, взяв на этот раз с собой Славку. Славке, а не мне дарили цветные бусы, Славку, а не меня катали на лучших лошадях и угощали горячими лепешками. Впрочем, сейчас меня это вовсе не расстроило.

Я чувствовала, что он где-то рядом. Мне порой казалось, что я ощущаю на себе его взгляд. Даже сейчас. Особенно сейчас. Я уверена, что он следит за мной. Видел и разговор с Волчеком, да и слышал его. Мы голосов не сдерживали. И сейчас я думала про себя, что я последняя тварь. ОН слышал про Славку. Я подготовила ЕМУ путь и прикрытие.

Разве может порядочная девушка думать о двоих мужчинах сразу? Разве может любить… ну пусть не любить, любовь — слишком сильное слово — мечтать о двоих? Я готова была принять как мужа и степняка, и оборотня. Я, пожалуй, даже не могла решить, кто из них мне милей.

Что я сейчас сказала Митрию? Для кого я это сказала: для Славки? Или для себя? Прозвучало это словно «Эй, Таман. Я не так уже и хочу замуж за Волчека. Пусть он женится на Славке, если ты вдруг меня сподобишься украсть».

Впрочем, нет. В тот момент я думала только о слезах в глазах сестры. Митрий хорош, мне он нравится, но если ничего не сложится — я не буду долго переживать.

Я тряслась как осиновый лист, в каждый момент ожидая нападения, но не могла не думать о степняке. Все-таки я была в него немного влюблена. Или не немного. Первая любовь — она, наверное, никогда из сердца не выветрится.

Внутри словно узел завязан, я вздрагиваю от каждого шороха, иду, стараясь не сорваться на бег. Не мчусь домой со всех ног только потому, что боюсь упасть и сломать ногу перед свадьбой — тропинка через луг не самая ровная.

Ближе к дому меня встречает отец, сказав, что вышел прогуляться. Хорошо, что темно и он уже не увидит мои, вероятно, безумные глаза. Поднявшись в свою комнату, я свернулась калачиком на кровати и позволила, наконец, себе заплакать.

Не хочу замуж!

Не хочу ничего менять в жизни!

Хочу целоваться с Волчеком в конюшне. Хочу танцевать с Таманом. Хочу хозяйничать в доме отца, где всё знакомо, всё понятно, где меня уважают. И детей не хочу — это больно и страшно. А у оборотней принято рожать много детей. У степняков тоже.

Так и заснула в платье, даже не укрывшись одеялом.

Следующим утром я была совершенно разбита. Сказалось вчерашнее напряжение. На Волчека осталась обида. Оказывается, ему так просто заявить — я больше не приеду. И всё. А как буду чувствовать себя я — плевать. Такая же иррациональная обида и на степняка. Шла ведь вчера одна, ночью. Мог бы и показаться!

Все это было так нелепо, что я даже посмеялась над собой. И чтобы хоть как-то стряхнуть эту сонную хмарь, решила прокатиться на Снежке.

Сбор зерновых закончился, и отец сейчас дома, а дома он обычно спит до полудня. Все ходят тихо-тихо, чтобы его не встревожить. Вот и я тихо-тихо умылась, надела юбку с разрезами для верховой езды, схватила на кухне пару яблок — для меня и для Снежки — и вывела свою девочку за околицу. Когда поля стоят пустые, убранные, ездить на лошади — самое милое дело. Просторно, широко, можно и галопом промчаться, прыгая через канавы. Снежка — лошадь выученная, мне с ней легко и весело.

Я нисколько даже и не удивилась, увидев вдалеке небольшую фигурку всадника на коне. Колдуна я признала сразу — второго такого жеребца в наших краях нет. Засмеялась радостно — приехал! Пустила Снежку в галоп, пытаясь ускакать от Тамана. Знаю, чувствую — ему нравится догонять, ловить, покорять, это в его крови.

Иногда мне кажется, что женщины легко читают мужчин и, если захотят, то к любому подберут ключик. Оборотню нравится покорность — с ним я тиха. Таману по душе охота — пусть!

Догнал он меня довольно скоро, догнал и рывком сдернул с седла, усадив перед собой. Он делал так и раньше, да только я была еще совсем девчонкой, и ростом меньше, и не в пример легче.

Я испугалась, вскрикнула, стала вырываться — неужели прямо сейчас увезет? Я думала, сначала поговорим. Он заговорить не дал, сразу принялся целовать меня.

- Минем, — говорил он между поцелуями. — Минем шабаки.

«Минем» я догадалась — моя. Шабаки? Может, госпожа, может, любимая. Неважно. Потому что я не его.

Губы его были горячие, сухие, руки сильные, но я больше не испытывала каких-то чувств. Кроме клятого любопытства, конечно, но оно, как известно, до добра не доводит.

Даже обрадовалась — не такая уж я и порочная, как боялась. Оттолкнула степняка, прижала ладонь к его губам.

— Таман, я замуж выхожу. Отпусти меня, это неправильно.

- Ты будешь моя, — сверкнул он глазами.

Ой, мамочки! Все-таки я порочная. В животе от его слов ухнуло, голова закружилась.

— Отпусти меня немедленно! — вскинулась я. — Как ты смеешь!

А вот теперь хорошо, правильно. Кнесса я или крестьянка какая?

Усмехнулся, спустил с коня и сам спрыгнул. Зря, наверное. Он ведь ниже меня ростом. Сразу всё очарование момента рассеялось.

— Я украду тебя со свадьбы, — заявил степняк.

- Я не поеду с тобой. Я слово другому дала, — спокойно ответила я.

— Я никому слова не давал, — невозмутимо пожал плечами Таман. — Я долго ждал, Мила. Ждал, пока ты вырастешь. Ждал, пока ты поправишься после выгорания. Обещал твоему отцу, что не буду тебя тревожить — и не приезжал. Думал, выкину тебя из сердца. Не смог. Тебя одну я ждал, минем шабаки. Никто кроме тебя мне не нужен. Обещаю тебе — никаких других женщин в шатер не приведу. Ни жен, ни наложниц. Зачем мне другие, если есть ты?

Он неуловимым движением скользнул на колени передо мной, обхватил меня за ноги, прижался головой к моему животу. И почему-то стал для меня гораздо выше, чем когда стоял рядом. Таман что-то говорил на степном диалекте, быстро, зло. Я понимала лишь несколько слов — моя, ждал, шатер. Обычно степняки разговаривают на славском. Степной язык знают лишь старики. Что ж, вождь на то и вождь, чтобы уметь разговаривать с каждым из своего народа.

Наконец он замолчал и поднял лицо, смотря на меня. Наверное, ни один мужчина не глядел на меня с такой страстью, с таким желанием. Куда там оборотню до этих голодных глаз, до тяжелого дыхания, вздымающего блестящую от пота смуглую грудь? В его глазах я ощущала себя самой прекрасной женщиной на земле.

Таман некрасив. Его круглое лицо темно от загара и шершаво от ветра, нос приплюснут, глаза узкие, раскосые. Голова его обрита, как и положено хану, лишь немного черных волос на затылке, завязанных, словно лошадиный хвост. У него кустистые брови и морщины под глазами. Степняки иногда бывают красивы — высокие, гибкие, с одухотворенными лицами. Таман низкого роста, коренастый, очень мускулистый, с длинными руками и кривыми от вечной езды на лошади ногами.

Но сейчас он мне кажется невероятно красивым, даже острый запах пота и лошади мне нравится. Всё его тело дышит какой-то звериной страстью. Это вам не оборотень, который даже между поцелуями не теряет голову.

Стоит только дать намек, сказать полслова — и я стану его женщиной прямо сейчас. Но если я позволю — он не остановится. Он больше не отпустит меня. И я молчу, скрывая свои желания — а они есть. Его страсть захватила меня. Внутри головы словно студень, мыслей никаких — кроме одной. Вот бы почувствовать еще раз его губы на своих губах! Неужели мне все равно, лишь бы мужчина? Эта мысль охлаждает почище ушата ледяной воды. Мне до слез стыдно за себя.

Степняк чутко угадывает моё настроение, отпуская. Я опускаюсь на колени рядом с ним, смотрю в глаза как ребенку:

- Прости меня, — шепчу я. — Я дала слово. Я невеста другого.

— Скажи мне, что я тебе не мил, и я уйду и больше тебя не потревожу, — отвечает он, не сводя жадных глаз с моего лица.

Проклятое женское кокетство не позволяет мне обмануть. Я опускаю ресницы, ничего не отрицая, но и не обещая. Этого достаточно для нас обоих. Я словно дала ему разрешение. Он словно получил согласие.

Я не жажду жить в степном шатре, но богиня! как я не хочу потерять такую любовь! И как будто мне мало его мучений, я добиваю:

— Поцелуй меня один раз. А потом уходи навсегда.

На его лице торжество. Он выиграл этот раунд и получит награду. Осторожно, боясь меня напугать, он берет мое лицо в ладони, пробует губы на вкус, очень нежно, очень мягко.

Но это же Таман! Дикий степняк, привыкший брать, а не давать. И вот он уже целует так сильно, яростно, раздвигая мои губы языком, вторгаясь, почти насилуя. А я позволяю ему это. Я всё ему позволяю — и хватать меня за плечи, и тянуть за косы, и запускать горячие руки под блузку, стискивая грудь. Я порочная женщина, готовая отдаться первому встречному. Он очнулся сам, я так и не оттолкнула его.

Оторвался от меня, запрокинул голову и издал дикий, словно птичий, крик — крик победителя.

— Ты будешь моей, — говорит он утвердительно. — Ты уже моя. Минем шабаки.

5 Ярмарка

Я не помню, как я дошла до дома. Помню только, как умывалась у реки, смывала с себя его руки, его губы, его взгляд и очень радовалась, что Волчек сказал, что больше не приедет. Он же оборотень, он сразу почует запах другого. Смогу ли я солгать, что всё было против моей воли?

Дома никто не заметил, хотя мне казалось, что весь мой вид кричит — я, сговоренная невеста, целовалась с другим!

Первым делом отправила гонца к Агнешке — вернула все её книжки. Они на меня влияют неправильно, развращают, заставляют думать совсем не о том, о чем положено думать девушке. Отослала, потому что знала — настанет ночь, и я не удержусь, снова возьму их в руки. Не один раз зарекалась не читать их боле — и читала.

Наступала осень, желтели листья, на улице было ветрено и всё чаще пасмурно, хотя еще и тепло. Собрали почти весь урожай — только капуста еще гордо стояла в огородах, да яблони гнулись под своей зрелой ношей.

Можно было уже не спешить. Все равно амбары да подвалы переполнены, хоть и много забрали степняки. Впереди самое главное событие года — большая осенняя ярмарка. Готовились заранее: проверяли телеги, укрепляли подводы, отбирали самые лучшие, самые красивые плоды. Готовились и мы со Славкой — подбирали наряды, думали, что нужно купить, мечтали о новых бусах и лентах.

Как обычно, отец велел мне составить списки необходимых для хозяйства вещей и дал распоряжение заняться покупками самостоятельно. Я и в прошлые года многие решения принимала сама, но всегда оговаривала их с отцом, да и денег он мне выдавал ровно столько, сколько нужно было в данный момент. Сейчас же он отдал мне узорный кошель — знак того, что я распоряжаюсь золотом по своему усмотрению. Мне было и страшно, и волнительно, но я понимала, что в будущем году я приеду на ярмарку уже хозяйкой. Сейчас отец мог дать мне совет. Что будет дальше — я не ведала.

Ярмарку традиционно разбивали на большом поле возле крупного торгового города Уруха, что в двух днях езды от столицы. Расположение самое выгодное — Урух стоит на широкой реке, которая далее впадает в море, оттого и заморские купцы приезжают сюда постоянно. До столицы не так уж и далеко. Нам до Уруха ехать почти неделю — если с телегами. Но большую часть телег мы отправили заранее, вместе с обозом Боровых, Василевских да Волчеков. Так и охраны нужно меньше. Оборотни бойцы лихие, а тут уж почти родственники, отчего ж с ними не сговориться?

В Урухе мы всегда останавливаемся у батюшкиного друга, большого купца. Они вместе воевали когда-то. Он и склады для нас имеет, и подарками одаривает. Денег с нас за постой не берет, но нашим яблокам, да муке, а особенно сушеным грибам и варенью рад неимоверно.

А уж как любит наши соленые огурцы да квашеную капусту! Капусты пока нет, ее лучше всего поздней осенью солить, когда уже морозец. Так она вкуснее и ярче. Батюшка ему зимой бочонок пришлет. А огурцы отправили, обложив сеном да тыквами, чтобы не разбили по дороге бочку.

Мачеха с нами в этот год не едет, живот у нее уже большой. Мы все надеемся на мальчика, да и повитуха, на всякий случай перебравшаяся в кнесов дом, тоже прочит сына. Я вписала себе в список новую колыбельку, да пеленки, да погремушки — хочется порадовать Линд. Впрочем, и тут умыслила, что мне следующей рожать очередь будет — всё ко мне перейдет. Вряд ли родители еще решатся на подобное.

К мысли о детях надо было привыкать. Возраст у меня уже солидный, многие мои ровесницы по двое детей уже имеют. Я же в девках засиделась. Да и оборотню наследники нужны. Детей я не любила и боялась, хоть обычно в доме их было немало. Кухарки да поварихи зимой домой не ходили, и внуков к нам забирали — у нас теплее и сытнее. Да и весной в посевную, и осенью при сборе урожая часто дети жили с бабушками, пока их родители ночевали в поле.

Я росла замкнутой девочкой, рано выучилась читать, охотнее проводила время в одиночестве, в маленьком садике возле дома, с книжкой или с куклами, чем несказанно радовала бабку. Платьев я не почти не пачкала и уж точно не рвала, с детьми не бегала. А вот Славка всегда окружена ребятишками. Она затевает с ними какие-то игры, рассказывает сказки, бегает наперегонки. Думаю, матерью она будет куда лучшей, чем я. Жаль, что это нисколько не снимает с меня ответственности за продолжение рода оборотней.

От оборотня и человеческой женщины могут родиться как оборотни, так и люди. Мальчики наследуют род отца, а девочки… девочки либо чистые люди, либо со скрытыми способностями. Они не могут оборачиваться даже частично, но выносливы и сильны. От человека и оборотницы рождаются только полукровки. Иногда со способностью к частичному обороту, но чаще всего — без. Оттого-то оборотниц не отдают людям, разве что в исключительных случаях. А человеческих женщин охотно берут в жены.

Мои сыновья от Митрия будут оборотнями. Это пугало. Маленькие оборотни, на мой взгляд, сущие демонята, разрушающие всё на своем пути. Они не сидят на месте, постоянно куда-то бегут, что-то ломают, куда-то лезут. У степняков дети куда спокойнее, да и сыновья всегда с отцом. Ох, и о чем я только думаю?

Мы едем на ярмарку в карете. На мне темно-красное шерстяное платье с оторочкой из бурого меха норки. Мех сливается по цвету с моими волосами, это красиво.

Волосы я теперь заплетаю в две косы, которые спускаются до колен. В девичестве девушки носят самые разные прически. Невестами — только две косы. На свадьбе отец и жених мне эти косы должны обрезать. Одна останется в доме отца — ее сожгут после моей смерти. Вторая — в доме супруга.

Волосы всегда хранят, на них завязано множество обрядов. По волосам можно узнать, жив человек или нет. С помощью волос можно благословить или проклясть — не очень-то радостно. Проклинают хоть и редко, ведь отзвук проклятья всегда ложится на того, кто проводит обряд, но случается. Чаще всего призывают на голову женщины бездетность или болезнь, сушащую тело, если она изменила супругу. Страшно? Зато женщина сто раз подумает, прежде чем взглянуть в сторону другого мужчины. Проклинают в случае предательства. В случае убийства — и такое случалось в наших краях.

Может показаться, что проклясть человека легко, но это не так. Во-первых, это может сделать только тот, кто волосы срезал. Во-вторых, по традиции, коса, отрезанная супругом, отдается отцу невесты, а отрезанная отцом хранится в доме мужа. В-третьих — обряд очень сложный, можно даже сказать, кровавый. Но все равно — проклинают.

Конечно, обиднее всего, что у мужчин никто волосы не обрезает. Хочешь, изменяй, хочешь, боем смертным жену забей — никто не вступится, кроме родных. Хотя… в нашей стране женщин не казнят, а вот мужчин очень даже запросто. Интересно, с чего бы мне приходят в голову такие мысли? Хотелось бы думать, что меня минует судьба, хоть как-то связанная с проклятьями и казнями.

В карете тесно и душно. Отец храпит вовсю. Славка с любопытством смотрит в окно — как будто там, кроме лесов и полей, есть что-то интересное. Хотя есть, конечно: дружинники, нас охраняющие. Красивые высокие парни. Смотреть на них — одно удовольствие. Только и остается, что на них глазеть. Читать нельзя — буквы в глазах прыгают, спать — спину потом ломит и в висках стучит. Со Славкой особо не поболтаешь — отец рядом.

Даже жалею, что не поехали с телегами — там хоть и долго, зато весело. На карете же едем споро (мы ведь не яблоки, не рассыплемся) и выигрываем несколько дней.

Ярмарка — это не только торг, но и всевозможные развлечения, которые в деревне недоступны. Здесь и циркачи, и кукольный театр, и танцы вечерами, и самые разные угощения.

Первым делом мы со Славкой накупили себе засахаренных орехов, леденцов и сушеных фруктов, залитых шоколадом — лакомство, привозимое из-за моря. После этого заглянули в портновскую лавку за лентами, шалями, новыми перчатками.

А потом началась работа. Отец продавал наши овощи и фрукты, а я как бешеная носилась по торгу, присматриваясь и приценяясь к тканям, мехам, специям. Накупила льняной и хлопковой ткани, взяла немного цветного шелка и бархата, парчи и шерсти. Купила несколько пуховых шалей, красивую жилетку из овчины для бабушки, сторговала целую телегу валенок — всегда пригодятся в деревне. Торговалась до хрипоты с торговцем специями, выцыганила неплохую скидку на целый воз мехов.

Дружинник, меня сопровождавший, недоумевал, куда нам столько шкур. Глупец! Я уступлю часть из них Боровым и Василевским и останусь еще и в плюсе. На оставшиеся деньги купила мебели: колыбельку, отличный большой буфет, несколько стульев (наши уже несколько раз чинили) и кресло-качалку для мачехи. Представила, как она будет сидеть, укачивая братца, и не удержалась.

Отец продал большую часть товара в первый день и остался очень доволен моими покупками.

На второй день нам со Славкой выдали довольно много денег и разрешили гулять сколько душе угодно. Мы и гуляли. Побывали на цирковом представлении, поглазели на кукольный театр, вдоволь наболтались со всеми подругами, посетили все лавки. Бедный дружинник уже шатался под тяжестью наших покупок.

Встреча с прошлым была неожиданной, но не неприятной. Герман совершенно не изменился за те годы, которые я его не видела. Наши отношения длились всего полгода, а потом он уехал с частью дружины в столицу, откуда не вернулся. Поскольку к тому времени мы уже тяготились друг другом, я только обрадовалась.

Герман — хороший мужчина, спокойный, мягкий. Именно это меня в нем стало раздражать. Мне хотелось, чтобы мой любовник был более настойчив, более властен, а он был неизменно осторожен и нежен. Словно я была хрупкой статуэткой в его руках. Возможно, с крестьянскими девицами он вел себя по-другому, но, видимо, мой статус здесь сыграл против меня.

Он был все также высок и красив, только одет был уже не дружинником, а скорее купцом. Ранее он коротко стриг волосы, а теперь они спускались до плеч — воинам так не полагается. Мы тепло улыбнулись друг другу, всё-таки воспоминания были приятны обоим. Рядом с ним была молоденькая девушка, которую он по-хозяйски обнимал за плечи.

— Кнесинка, — кивнул он мне. — Рад вас видеть.

— Герман, — остановилась я. — Ты больше не воин? Тебя можно поздравить?

— Да, кнесинка, я теперь честный купец, — ответил он. — А это моя супруга Ольгэ.

— Я рада за тебя, — искреннее сказала я. — Желаю вам всяческого счастья и детишек побольше.

Герман незаметно пожал мне руку, напоминая о прошлом и благодаря за добрые слова. Мы раскланялись и продолжили свой путь. Славка дернула меня за рукав, показывая на шатер гадалки.

— Давай зайдем, Мила! — прошептала она. — Любопытно же!

Я не любила гадателей и провидцев. Хотя бы потому, что они обычно говорили правду, которая могла утянуть на дно. Но сегодня я согласилась со Славкой. Мне очень хотелось знать, в чьем доме я окажусь после свадьбы.

Славка пошла первой.

Я ждала возле шатра, удивляясь, что очереди к гадалке не было, и лениво препираясь с измученным охранником. Пришлось дать ему слово, что после гадалки мы пойдем отдыхать.

Славка вышла задумчивая, а я смело прошмыгнула в темноту. Впрочем, внутри горели свечи, и не было ничего пугающего. Обычная немолодая женщина с темными волосами и сидела на подушках с картами в руках.

— Присаживайтесь, кнесса, — сказала она, и я вздрогнула, внимательно вглядываясь в гадалку. Я опустилась на подушки перед ней.

Разгадав мой интерес, женщина протянула мне свои ладони. На них была четкая, словно нарисованная черной тушью, татуировка глаза. Истинная предсказательница, окончившая школу пророков!

Поразительно!

То была единственная школа, в которую женщин брали охотнее, чем мужчин, поскольку только женская интуиция позволяла правильно трактовать рассказы костей, карт и прочих гадательных предметов. Неудивительно, что народ боялся гадалку.

Истинные предсказывают абсолютно точно. Никаких расплывчатых трактований их предсказаний не бывает. Они не дают пути отступлений. Они обязаны говорить правду, будь то весть о смерти или о предательстве. Именно то, что мне нужно.

Я вложила руки в ее ладони. Так полагалось. Ладони у нее были теплые, мягкие, браслеты на запястьях приятно звякали.

— О чем ты хочешь узнать, кнесса? — спросила она.

— О муже, — ответила я. — Кто станет моим мужем?

- Все девушки хотят узнать о муже, — понимающе усмехнулась гадалка. — Что ж, это правильный выбор. Лучше быть готовой к изменениям в своей жизни заранее.

Она веером разложила карты с черной рубашкой на небольшом коврике и предложила мне выбрать три из них.

Колесо.

Волк.

Кандалы.

Женщина нахмурила лоб, а я немного побледнела. Последняя карта мне совершенно не понравилась.

— Ждет тебя дальняя дорога, — сказала женщина. — Непростая. Нежеланная. Но она благополучно окончится.

Не так уж и далеки от нас оборотни, но дорога до них действительно непростая. Тем более для невесты. Нежеланная? Возможно и так.

- Муж твой будущий — оборотень. Сильный. Альфа.

Это я уже и сама догадалась. Хорошо, что конь не выпал. Или плохо?

- А последняя карта… нелегкое будет замужество, — наконец, сказала гадалка. — Не только для тебя. Но и для него. Но связаны вы будете до самой смерти. Только от тебя зависит, как лягут оковы брака: камнем ли на шею, либо золотыми браслетами. Ты девушка сильная и упрямая, это и хорошо, и плохо. Не бойся быть мягкой. Не бойся любви. Не бойся прогнуться и встать на колени — стоящий на коленях порой выше того, кто на коне.

Я, вспомнив Тамана, с ней мысленно согласилась.

- Иди, кнесса, и будь сильной. Сила тебе понадобится. Иди и будь слабой. Слабость тебя спасет.

Глубокомысленно и совершенно невнятно. Так можно сказать любой женщине, которой предстоит брак.

Я разочарована. Я надеялась, что она мне расскажет всю мою будущую жизнь вплоть до количества детей. Однако главное я узнала: не Таман. И мысль эта была до того горькой, что сразу помогла разобраться в себе. Всё-таки сердцу милее степняк.

Вложила в ладонь женщины золотую монету и поднялась. Уже у выхода услышала:

- Не все вещи стоит знать заранее, кнесса. Великие скорби и великие радости должны быть неожиданными, иначе какой интерес жить?

Бесова провидица! Теперь я буду переживать, что еще она углядела в моей судьбе. Надеюсь, что только радости.

Ярмарка потеряла свою пестрость и красоту для меня, и я охотно согласилась вернуться в дом приютившего нас купца.

Славка тоже молчала подавленно. Надо думать, и ей гадалка сказала что-то неожиданное.

Разочарование было болезненным. Все-таки я хотела Тамана. Несмотря на все мои нелестные мысли о степных условиях жизни, на все приятности, которые мы творили с оборотнем, меня давила мысль о том, что не степняк будет медленно снимать с меня одежду дрожащими от страсти руками, не его темные глаза будут смотреть на меня с восторгом, не его смуглое блестящее тело накроет меня в брачную ночь.

Сейчас мне хотелось бежать к нему, к Таману. Показалось, что душно, я отворила окно. Славка странно на меня посмотрела (нас поселили в одной комнате) и накинула на плечи шаль. Я жадно дышала холодным свежим воздухом с запахом опавшей листвы и все равно задыхалась. Мне хотелось завыть в голос, заплакать, сдерживало только присутствие сестры. Я сделала не тот выбор. Если бы вдруг он показался на улице, я бы бросилась к нему, умоляя увезти меня куда угодно.

Конечно, его здесь не было. К сожалению или к счастью — не знаю.

Славка прилегла отдохнуть и уже сопела, а я даже не могла ходить по комнате — в городе небольшие дома, горница крохотная, хоть и с окном, в ней едва помещаются две кровати.

В городе тесно. Сначала меня восхищал Урух, его причудливые каменные дома, балконы, узкие улочки, мощенные камнем, скверы с фонтанами, ручьями и мостиками, но теперь я его ненавидела. Как будто город был виноват в моей ошибке.

Никто не виноват кроме меня.

Вечером Славка вытащила меня на танцы. Я не хотела, упрашивала ее остаться дома, но она была настойчива. Одну ее отпускать было нельзя, пришлось идти.

Раньше я бы танцевала вместе со всеми в хороводе, но сегодня я сидела на тюке хлопка под деревом, мрачно таращась на развеселую молодежь, стараясь не потерять из вида сестру. Я чувствовала себя ворчливой старухой. Прикрыла глаза, подставив лицо ласковым лучам вечернего солнца. Осень уже наступила, листья быстро желтеют, но пока не морозно. Я всегда любила осеннюю пору за ее спокойствие и роскошную красоту. Лес золотисто-багряный, в саду, прощаясь с теплыми днями, буйно цветут астры и хризантемы, окрашивая мир совершенно в другие, не летние тона: бордовый, алый, фиолетовый, желтый, оранжевый… Небо осенью особенное, холодное, далекое. Воздух другой. В городе осень другая. Унылая, серая, слякотная. В городе не сядешь на лошадь и не помчишься к реке по выкошенным полям. В городе ты будешь думать, как же протопить дом так, чтобы изгнать из него сырость и в то же время не сойти с ума от жары.

Кто-то загородил мне солнце, и я приоткрыла один глаз.

Волчек. Неудивительно, что он здесь. Удивительно скорее то, что он ни разу меня не нашел на ярмарке. Обещания обещаниями, но это просто некрасиво с его стороны, невежливо.

Он, как всегда, шегольски одет: алый жилет поверх мокрой от пота белой рубахи, широкие синие штаны, заправленные в рыжие высокие сапоги. Глаза сияют, на лице румянец, русые кудри взъерошены. Разве что пар с него не идет, так он разгорячен танцами, весельем и, кажется, хмельным вином. Впрочем, все мужчины на ярмарке приложились к кружке.

— Отчего ж вы не танцуете, Милослава? — спрашивает он, протягивая мне руку. — Пойдемте в круг!

— Увольте, князь, — поморщилась я. — Устала так, что ноги не ходят. Я просто посижу здесь.

Князь пожал плечами, улыбнулся виновато и ушел.

Ушел!

Мальчишка!

Сейчас я всё больше начинаю осознавать, какую ошибку совершила. Никогда Таман не предпочел бы мне какие-то танцы. Никогда бы не оставил меня одну в дурном расположении духа.

Прикрыла глаза, пытаясь разобраться, что же не понравилось мне в Митрии. Чем-то он меня сейчас зацепил. Разозлил. Догадалась: запах. Он был с женщиной.

Никто не знает, а я знаю. Бабушка, наложница государева, была оборотнем. Чистокровным оборотнем, привезенным в качестве игрушки из дальних стран. Я оборотень на четверть. Это совершенно никак не проявляется внешне. Я не обращаюсь в зверя даже частично, я не становлюсь злой и нервной в полнолуние. Или становлюсь, но уж никак не злой. Скорее, потаенные желания тела рвутся наружу. А вот выносливость, зрение и обоняние у меня повышенные. Однако до сего дня я не знала, что можно вот так… чуять.

Раньше ничего такого не было. Когда Волчек приезжал ко мне, от него ничем чужеродным не пахло. Значит ли это, что он не пускал в свою постель других? Наверное, да. Он и бывал-то у меня чуть не каждый день. Можно ли сыграть волнение, возбуждение, интерес к женщине? Я ему действительно нравилась, я видела.

Конечно, он и предположить не мог, что во мне нечистая кровь. Осмелился бы Волчек подойти ко мне, зная, что я учую его грех? Скорее всего, он не считает нужным хранить мне верность до свадьбы. Да и кто из мужчин бы сдерживался?

Только один. Которого я отвергла. Который не будет моим мужем. От Тамана никогда не пахло другой. Может, они и были там, в его ханском шатре, он же мужчина в конце концов. Но ни единого раза он не оскорбил меня, подойдя ко мне с запахом другой на теле.

Просто Таман мужчина, а Волчек мальчишка.

В степи рано взрослеют. В степи несладкая жизнь. Постоянный тяжелый труд, грязь, скотина, болезни… Зато в степи умеют ценить моменты счастья.

С Таманом я была бы как за каменной стеной — любимой женой, желанной женщиной. С Волчеком мне придется быть госпожой, хозяйкой.

Стоп! Милослава, ты сейчас жалеешь себя. Жалость — неправильное чувство, которое утянет тебя на дно. Все решено, Таман был в твоей жизни, но его там больше нет. Да и есть ли он такой идеальный, или ты сама его выдумала? Думай о хорошем. Волчеку никогда не подарят наложницу, как это любят делать в степи. В доме оборотня никто не голодает. В доме оборотня никто не скажет слова против твоего. Ты останешься кнессой и будешь равна мужу. А в степи женщина молчит. У нее нет никаких прав, кроме как согревать мужу постель и рожать детей. Поэтому успокой свои терзания и вспомни о том, что сказала гадалка: всё зависит в первую очередь от тебя.

Тяжело дыша, рядом на землю плюхнулась Святослава — красивая, счастливая, раскрасневшаяся от танцев.

— Не сиди на земле, — привычно одернула ее я. — Простудишься. Девочкам нельзя сидеть на земле.

— Зануда ты, Милка, — пожала плечами Славка, но послушалась, встала, прислонилась спиной к широкому стволу дерева. — Волчека видела?

— Видела, — кивнула я. — Звал меня танцевать.

— Отчего не пошла?

— Скучно, — ответила я. — Да и устала, сил нет.

— Я тоже утомилась, — призналась сестра. — Ног не чувствую, в боку колет. Пойдем домой?

Как две калеки, поползли к дому, держась друг за друга. Я не обманывала, ноги у меня после вчерашней беготни по торговому ряду ломило. Славка тоже выдохлась, все же не привыкли мы в деревне к такому темпу жизни. На дальние расстояния мы всё больше ездим на лошади, а дома много сидим, а то и лежим в горницах. А Славка так и вовсе у нас изнеженная барышня.

Дойдя до дому, сразу завалились спать.

Мы остались и на третий день — уже не на ярмарке, а гуляли по городу. Побывали у портнихи, сняли мерки, заказали новые платья. Купили обувь, разные женские мелочи типа гребней, зеркалец, чулок, иголок, ниток.

Отец завел нас и в ювелирную лавку, лично выбрав украшения: мне жемчужные серьги, Славке заколки с рубинами, мачехе — тонкие золотые браслеты, будущему ребенку пару серебряных погремушек.

Мы с сестрой приготовили подарки и для всех слуг: кому костяной гребень с ручным бисером, кому теплую цветастую шаль, кому шерстяной пряжи ярких цветов. Для бабки купили несколько пар очков — вдруг какие да подойдут.

Скрепя сердце, выбрала свадебный дар для будущего мужа: красивый кинжал с костяной рукояткой в кожаных ножнах. Отец помог с выбором, все же в оружии я не разбираюсь.

Обратно упросила отца ехать с телегами: подозревала, что это последние дни моей свободы. Такой я навсегда надеялась сохранить в памяти эту осень: легкой, беззаботной, свободной. Когда мы бегаем с сестрой, Агнешкой и кнессинками Василевскими по дороге, обгоняя телеги, когда хохочем от счастья молодости, когда засыпаем в телеге с тканями в обнимку, закутавшись в шали, когда безбожно хвастаемся обновками и смело обсуждаем женихов и мужей.

То были последние дни моей юности, почти еще детства. Дни, когда самой большой бедой были сомнения в своей нравственности. Через несколько недель я навсегда покину отчий дом.

Глава 6. Свадебная ночь

Как я ни оттягивала день своей свадьбы, он все равно наступил. Увы, мы не умеем изменять полотно времени.

День был нерадостным.

Князь Волчек так и не появился у нас, за что я затаила на него обиду. Славка еще накануне закатила знатную истерику с битьем посуды, за что была вновь заперта в горнице. Не знаю, на что она рассчитывала. Неужели считала, что я в последний момент пойду на попятную? Или думала, что меня украдут? Или ждала, что Волчек передумает? Глупая девочка, жизнь — это не сказка с картинками.

Никакой радости и волнения у меня не было. Тоска, пожалуй, была. И мрачные предчувствия. Настроение было таким подавленным, что даже традиционный пост перед свадебным днем меня не смутил, хотя я всегда любила поесть. Сейчас же кусок в рот не лез, при виде еды к горлу подступал комок.

Отец уехал в храм, что стоит на озере, чтобы встретить меня там. Оборотни заключают союзы перед своим богом. Меня собирала в дорогу мачеха.

Обрядили меня в алое, как кровь, бархатное платье с широкой юбкой. Рукава у платья были с буфами сверху и сильно зауженные от локтя — по последней галльской моде. Галлия всегда считалась законодательницей моды, эталоном дамской скрасоты. Если в народе одевались по славским обычаям, то при дворе стремились во всем подражать оборотням.

Я, конечно, за оборотня выхожу. Но за нашего уже, за славского. Может, ему и не понравится напоминание о бывшей родине, откуда его предки сбежали, поджав хвост. Но мне плевать. Злость на чужой запах не только не растворилась, но наоборот, с каждым днем душила всё больше. Всё-таки мне сложно перебороть свою природу.

Платье очень красивое.

Поверх платья надели чехол из тончайшего белоснежного кружева едва ли не до колен — немыслимая роскошь. Я даже не подозревала, что отец способен расщедриться на такую дорогую покупку. Теперь скажут, что кнесса Градская — самая богатая невеста края. Как ни странно, это тоже раздражало. Хотя разумом я понимала, что это правильно — оборотни уважают силу и роскошь.

Волосы мне накануне тщательно вымыли, расчесали, умастили духами. Сегодня заплели косы, украсили жемчугом и тонкими лентами. На голову надели серебряный обруч, в котором венчалась матушка. Ей он достался от ее матери.

Несведущие люди считают, что оборотни боятся серебра, что оно жжет их огнем. Ничего подобного. Серебро — такой же металл, как и другие. Сказка эта пошла от того, что на серебро лучше, чем на прочие металлы, ложатся разные заклинания. Так что зачарованное серебро жжет, да.

Обруч изумительный. Он словно сплетен из тонких нитей в замысловатую ленту шириной в два пальца. Спереди он опускается на лоб треугольником. Украшение легкое, почти не чувствуется на голове, но невероятно прочное. Скорее всего, на него наложено какое-то заклятье, только очень старое. Такие тонкие вещи в наших краях не делают. Отец рассказал, что эта вещь принадлежала моей бабушке еще до того, как ее привезли в наши земли. Он по праву рождения принадлежит мне, даже Славка никогда не покушалась на него. В детстве я любила примерять его и представлять себя заморской принцессой, да только он всегда был мне велик.

В моем зеркале сегодня отражается та принцесса, которой я себя представляла. Разве что бледна очень. Сегодня я похожа на маму. Я очень похожа на нее. Я красивая, только слишком худая. За последние три недели платье подгоняли по фигуре дважды — я совершенно потеряла аппетит. Оттого глаза на похудевшем лице казались огромными. Пусть не золотистыми, как у мамы на портрете, а серыми, как у отца, но все же яркими даже и не оттого, что они немного подведены сурьмой, а от плещущегося в них страха на грани паники.

Линт утирает слезы, накидывая мне на плечи белую легкую шубку. Всё-таки середина октября, на дворе, а особенно в лесу, не жарко. Я быстро моргаю глазами, чтобы не расплакаться и крепко обнимаю мачеху. Она такая маленькая, такая хрупкая, несмотря на внушительный живот. Я выше ее на целую голову.

Она всегда мне казалась взрослой, разумной, опытной дамой, а сейчас я вдруг увидела ее близко-близко и разглядела в ней совсем молодую женщину, почти девчонку, со своими страхами и радостями.

— Линт, — сказала я. — Я никогда не знала матери, но ни разу не чувствовала себя сиротой. Ты — лучшая мама, которая мне могла достаться.

Линт разрыдалась.

— Никогда не смей так говорить, — всхлипывая, замотала головой кудрявая рыжая девчонка — моя мачеха. — Мать у тебя одна, и я никогда не заменю ее.

Интересно, смогу ли я когда-нибудь видеть в ней прежнюю Линт?

— Я очень тебя люблю, Линт, — сказала я. — Спасибо тебе за всё.

Как будто слова могли передать всю ту волну любви, которая захлестнула меня!

Пора было ехать, мне привели лошадь. Не Снежку, другую — Снежка повредила копыто на днях.

Проводить меня вышла и бабка. Ее я тоже обняла с теплом. Когда расстаешься с родным домом, всех начинаешь ценить больше.

Я поклонилась старухе в пояс.

— Благодарю, бабушка, за все твои разумные наставления, — искренне сказала я. — За все твои упреки и замечания — без них бы я не стала сильной. Такой, какая я есть, вырастила меня ты.

Бабка тоже расплакалась, крепко обнимая меня. Сил в ее старческих руках было еще ого-го сколько.

— Оставляю, бабушка, Линт на твое попечение, — сказала я. — Ты хоть и в возрасте, но разумнее и выносливее многих молодых. Сама знаешь, Славка матери не поддержка. На тебя вся надежда.

Бабка прищурилась.

— Ой, лиса, — пробормотала она довольно. — Уважила старуху.

Дружинник помог мне взобраться на лошадь, и мы пустились в путь. Ехать было довольно далеко, часов пять спокойной рысью. Сопровождало меня двое мужчин, все же лес кругом. Ехала я одна, кони дружинника цокали копытами чуть поодаль.

Так принято.

Невеста входит в новую жизнь в одиночестве. Дорога дается ей на обдумывание своего решения. Пост накануне — для чистоты помыслов. Лес кругом — для понимания, что мир необъятен, и человек лишь малое существо в нем, навроде кролика.

Еще несколько часов и я стану замужней женщиной. А пока у меня есть время на оплакивание девичества.

Не встречала я в своей жизни места, которое сравнится красотой с осенним лесом. Деревья словно празднуют день свадьбы вместе с нами. Ни одно царское одеяние не достигнет роскоши багряной, алой, золотой листвы. Гроздья калины словно светятся алым цветом подобно драгоценным камням, узорный лист клена на дороге похож на упавшую с неба звезду.

Моя лошадь аккуратно ступает по звездам. Легкий ветер шуршит золотым ковром. В душе воцаряется восторг и покой.

Нас догнал отряд стражников. Оборачиваться на свадебном пути — дурная примета, и я жду, когда ко мне подъедет командир отряда объясниться.

— Простите, кнесса Градская, — тихо сказал мне отцовский начальник дружины. — Степняков в наших лесах видели. Батюшка ваш приказал усилить сопровождение.

Я милостиво кивнула, едва сдерживая волнение. В груди грохотало так, что, казалось, стук моего сердца слышен всем вокруг. Степняки! О, богиня, ты же женщина! Помилуй меня! Огради мою жизнь… от чего? От разочарования и боли. Не моя будет воля, но твоя. Только не давай мне выбора, Пресветлая!

Выбора мне не дали. В какой-то момент раздался страшный свист арбалетного болта, и стражники по обе стороны от меня упали наземь, не успев даже вскрикнуть.

— Кнесинка, на землю! — заорал начальник стражи.

Я кубарем скатилась с лошади, досадуя только об одном — о тонком кружеве. Как бы не порвалось! И только когда ладони мои коснулись мерзлой земли, меня накрыл ужас. Это не степняки. Степняки не пользуются арбалетами. Степняки не стали бы убивать моих людей. Это кто-то чужой, незнакомый, и оттого еще более страшный.

Напрасно я думала о себе, что я храбра. Я даже кинжал не решилась из сапога вытащить — мне это просто не пришло в голову. А потом меня схватили чьи-то руки, а рот зажала чужая грубая ладонь.

Больше всего я хотела сейчас потерять сознание и не видеть, как среди осенних алых листьев на дороге расплываются алые пятна крови. Мне кажется, теперь я при виде палой листвы всегда буду вспоминать предсмертные хрипы сопровождающих меня мужчин. Я знала их всех по именам. Вот упал Барт, лежит недвижим Руслан. Симеон оседает на землю, сжав стрелу, торчащую у него из шеи.

Я зажмурилась изо всех сил. Незнакомый голос прошипел мне в ухо:

— Только заорешь, и я перережу тебе горло.

Холодным металл коснулся моего подбородка. Потом мой рот освободили, но совсем ненадолго. На голову мне надели мешок, закинули меня на плечо и куда-то поволокли. Я не кричала — зачем? Кто меня здесь услышит? Кто придет мне на помощь? Разве что… степняки?

Я забилась как рыба, пытаясь лягаться, заорала что было силы. Мужчина, что меня нес, был всего лишь человеком. Он не смог меня удержать.

Страшный удар по лицу — и в глазах померк свет.

Пришла в себя я от холода, идущего снизу. Подо мной была жесткая сухая трава и промерзшая земля, а надо мной — бескрайнее голубое небо. Кое-как села, потрогала ноющую щеку и зашипела от боли. Языком ощупала зубы — все целы, а вот щека изнутри разбита в кровь.

- Очнулась? — раздался веселый голос моего похитителя.

Я с трудом повернула голову. Рядом на земле сидел мужчина, молодой, худой, длинный и какой-то весь рыжий. Волосы и короткая борода цвета серого речного песка, карие глаза, замшевая рыжая куртка, коричневые узкие штаны, рыжие же сапоги, потертые местами до белизны. Даже лошадь, что паслась неподалеку, была какая-то коричневая.

- Кто вы такой? — проскрипела я. — Вы меня… украли?

— Я охотник, — ответил мужчина. — А ты моя добыча. — Что вы хотите? Выкуп?

— Мне заплатили, чтобы я доставил тебя в одно место. Так что ты поедешь со мной. Не волнуйся, заказчику ты нужна живой и желательно здоровой. Но последнее не обязательно.

Я огляделась. Мы все еще на моих землях. Вот лес, вот река Нерля. Вверх по течению деревня Болотище. Вниз — земли кнесса Василевского.

— Я могу умыться? Лицо печет.

Охотник кивнул в сторону реки. Я неуклюже встала, подошла к воде, оглянулась на похитителя и побежала на глубину. Водница я или нет? Взмыли вокруг меня водяные стены, а я, зачерпнув жгуче-холодную воду ладонями, заговорила речитативом:

— Черная вода, одолень-трава, ты скажи отцу, где искать меня!

И плеснула в лицо водой из ладоней. Всё. Где бы я ни была, если рядом есть вода, отец меня найдет.

Что-то сшибло меня с ног, окунуло в воду целиком. Едва удалось высунуть голову, глотнуть воздуха, как мужские руки дернули меня за косы в глубину. Я вырывалась, барахталась, открытый в крике рот заливало водой, но силы были явно не равны. Когда я, наконец, перестала трепыхаться и смирилась с грядущей смертью, меня выдернули из-под воды и потащили на берег.

Удар о землю был жесткий. Я повернулась на бок и принялась извергать из себя речную воду, рыдая и кашляя. Никогда! Никогда прежде со мной не обращались так грубо, так жестоко. Руки похитителя рывком разорвали платье на моей груди — невероятная у него сила, нажали на плечи, прижимая меня к земле. Я замотала головой, пытаясь кричать, но у меня изо рта вырывался только хрип.

— Слушай, кнесинка, — прорычал охотник, склонившись над моим лицом. — Еще одна такая выходка, и я повезу тебя связанную как колбасу. Ты у меня нужды справлять будешь прямо на лошади. Поняла?

- Вяжи, — прошипела я. — Все равно теперь сдохну от воспаления легких! Не привезёшь меня живой!

Мужчина выругался на галльском языке (я половины слов не поняла) и принялся сдергивать с меня мокрое платье, а затем корсаж и сорочку. Меня трясло от холода, я обхватила себя руками. Надругается? Ударит?

Но охотник, стащив одежду (особенно намучался с узкими рукавами), завернул меня в теплое мягкое одеяло. Платье (алый бархат стоимостью два золотых за отрез и тончайшее кружево) швырнул комком под кусты. Плотный полотняный лиф, нижнюю рубашку, теплые панталоны и чулки тщательно выжал и высушил потоками теплого ветра. Внимательно осмотрел сапожки, найденный кинжал, хмыкнув, убрал в седельную сумку. Вот как, воздушник! Высушенные вещи швырнул мне.

Я быстро оделась. Хорошо, что мои лифы обычно зашнурованы на боках, а не сзади. Все равно без платья и шубки, в одних чулках на одеяле было зябко. Я стояла, выпрямившись, обхватив себя руками. Голове было холодно и тяжело от намокших кос. Провела руками по волосам — конечно, жемчуг и венец были утеряны. Жемчуг — бес с ним, а венца было ужасно жаль. Единственная вещь, оставшаяся мне от мамы.

Мой похититель внимательно осмотрел меня и вытащил из ножен короткий меч. Я зажмурилась, когда он подошел ко мне. Меня обдало холодом, а потом вдруг голове стало очень легко и пусто. Не веря, я поднесла руку к затылку и с ужасом нащупала там только короткие холодные волоски. Я взвыла от ужаса и отчаяния. Мои косы! Ноги подкосились, я упала на колени и сжалась в комок, содрогаясь в рыданиях. О, мои косы — девичья честь и богатство!

Меня легонько, довольно бережно приподняли, встряхнули, пошлепали по щекам. Я вздрогнула от боли в щеке и очнулась.

— Ты чего? — с некоторым испугом спросил охотник. — Не ревела же, вела себя достойно. А тут истерику устроила. Накрыло что ли?

— Ты не понимаешь, — простонала я. — Это же косы! Их на свадьбе должны были отрезать! Не под корень, до плеч. Под корень только блудницам режут!

— И что, тебя твой жених бы не взял без кос? — ухмыльнулся мужчина.

- Взял бы, наверное, — подумав, ответила я. — Но люди бы много говорили.

- Если лорд не может заткнуть злые языки, грош ему цена, — отрезал мой похититель. — Впрочем, и так ему позор — невесту не удержал в руках.

Я понурилась. Не думала я об этом. А какой позор был бы, коли бы меня Таман украл?

— Без кос тебе легче будет, — сказал охотник. — Да и просушить их нереально, простудишься же. Я не целитель, я не справлюсь. И потом, это всего лишь волосы. Отрастут.

— Такие уже не отрастут, — с горечью ответила я.

— Ну и не надо. Куда такие? Голову не вымыть, в лесу не погулять.

— Вообще-то муж мне должен волосы отрезать, — сердито сказала я. — Это его право.

В самом деле, это всего лишь волосы. Жива же.

— Это что, я теперь твой муж? — спросил с любопытством охотник. — То-то Юлианна порадуется.

- Даже не думай! Не муж, а скорее насильник. Против воли чужое взял.

— Ууу, насильником меня еще никто не называл, — смешливо протянул мужчина. — Ты первая. Всё, чужая невеста, пошли. Надо от воды уходить, пока твой батюшка за своим добром не примчался. Эх, по воде-то быстрее было бы. Как величать-то тебя, кнесинка? Полным именем, или можно просто Мила?

— Не кнесинка я, а кнесса, — въедливо поправила я. — Можешь величать кнессой Градской.

— Так свадьбы-то не было еще? — не понял охотник. — Или я чего в ваших обычаях недопонял?

— Свадьбы не было, а я все равно кнесса, — упрямо сказала я.

— Чудны дела твои, пресветлая, — вздохнул мужчина и, покопавшись в своих вещах, кинул мне плотные мужские портки, конечно рыжего цвета и песочный вязаный свитер.

Батюшка похожий по зимнему времени дома носил или под тулуп одевал, коли совсем холодно было. Штаны мне пришлись впору в бедрах. Я-то, даром, что одни кости, в бедрах широковата. А вот на талии пришлось веревкой подпоясываться. У свитера рукава подвернула, но утонула в нем не сильно. Ох и худой же этот парень!

Я с подозрением посмотрела на него, принюхалась. Да он же оборотень! Что там гадалка мне сказала? Выйду замуж за оборотня? И почему я не подумала, что оборотней много?

Охотник обмотал меня веревкой и взгромоздил на лошадь перед собой. Не слишком удобно, но зато тепло и безопасно. Я с тоской оглянулась на берег реки. Там, под кустом, кровавой лужей лежало мое платье, а поверх него — длинные, бурые, витые будто змеи косы. Солнце почти скатилось за горизонт.

Наступала ночь.

Моя брачная, чтоб ее, ночь. Конь у оборотня странный — никогда не встречала коня, который так лихо в лесу скачет. В конце концов, от мелькания стволов перед глазами мои глаза закрылись, и я уснула.

Проснулась под утро. Небо на востоке уже светлело, но вокруг было еще темно. Очень хотелось пить. Всё тело затекло. Я лежала, завернутая в одно одеяло с оборотнем и мучилась. Не от стыда, не от страха за свою честь — всё, что там от нее осталось, лежит нынче на берегу реки поверх обрывков платья. Кто поверит, что мой похититель не надругался надо мной?

Мне невыносимо хотелось в туалет. Пришлось будить мужчину.

— Охотник, — вполголоса позвала я. — Эй, охотник!

— А? — сонно спросил он. — Спи, ночь еще.

- Мне надо в кустики!

- До утра не дотерпишь?

— Я даже пять минут уже не вытерплю!

Он, пыхтя что-то под нос, помог мне подняться. Я едва удержалась на ногах, затекшее тело резко закололо сотней иголок.

— Руки развяжи, — попросила я.

— Зачем? — А штаны я как снимать буду?

— А я помогу! Ой, не надо меня взглядом убивать! Попроси вежливо.

— Пожалуйста, развяжи мне руки, — не стала ломаться я.

Подумаешь, попросить. Всё лучше, чем опозориться на его глазах. Невыносимо долго он распутывал узлы на моих запястьях. Я вся исплясалась. Наконец, руки были свободны, и я помчалась вприпрыжку к ближайшему кустику, присела в какой-то ямке, и плевать, что охотник рядом и всё прекрасно слышит и, возможно, даже видит. Телу стало легко и весело. И страшно захотелось есть. И то — я ж два дня маковой росинки во рту не держала.

Огляделась вокруг — лес вроде знакомый. Если к югу идти, куда-нибудь да выйду. А только медведи да волки мне рады при встрече будут. Да и долго в лесу я не проживу без еды и огня. Вот сейчас я позавидовала Славке. Воды осенью в лесу найти можно. А огня где взять? Ни костер разжечь, ни грибы пожарить. Ягод почти и не осталось, кроме рябины да калины. Зайца мне не поймать, а если поймать, то не разделать без ножа. Орехи? Каштаны? Коренья? Пожалуй, что седьмицу протяну. Но и то — с огненным даром дикого зверя можно отпугнуть. А водой что сделаешь? Ох, напрасно я над сестрой превозносилась.

Села рядом с охотником на попону, протянула руки — связывай. Он завязал их каким-то мудреным узлом — вроде и не давит, но и вытащить никак. А огневица легко бы веревки подпалила. Славка, как мне тебя сейчас не хватает!

— А пленников кормить будут? — спросила у охотника.

— А поспать еще пару часов ты не хочешь? — отчаянно зевая, ответил вопросом на вопрос мужчина.

— Выспалась уже.

Он тяжко вздохнул, покопался в своей торбе и дал мне краюху подсохшего ржаного хлеба с толстым куском сыра. Я, удерживая завтрак связанными руками, с наслаждением впилась зубами в такую желанную пищу.

— Тебя что, неделю не кормили? — с любопытством спросил охотник.

— Два дня, — с набитым ртом буркнула я. — Я постилась перед свадьбой.

— Зачем? — изумился он.

— Так полагается.

Умяв хлеб с сыром, я вызвала из земли под сосной маленький водный ключ, напилась чистой студеной воды, пахнущей травами, умылась. Охотник смотрел на меня завороженно.

— У тебя сильный дар, — выдохнул он. — Очень сильный.

Еще бы не сильный. После того пожара дар несколько вырос. Говорят, так бывает, когда все силы вычерпываешь до донышка. Правда, и наоборот бывает. Когда дар никогда не возвращается.

— А ты в любом месте так можешь, или только на своей земле? — поинтересовался охотник.

— В любом, — ответила я. — В пустыне сложнее, но, уверена, я справлюсь.

— Отлично, — обрадовался охотник. — Не придется искать источники. Подержишь, я умоюсь?

Отчего ж не подержать? Мне бы и хотелось его ненавидеть, но почему-то не выходило. Уж больно он простой да смешливый. Да, похитил меня, людей убил. Но такова его работа. В конце концов я сама порой цыплятам головы сворачивала, а потом их потрошила. Да и служба у воинов такая, что в любой момент их жизнь закончиться может. А ведь он один был, а защитников моих дюжина. Значит, сплоховали они, подвели.

Или не один? Задумалась, вспоминая. Вначале упали два дружинника, ехавшие чуть сзади меня. Может ли один человек сразу двоих уложить?

— О чем задумалась, кнесинка?

— Кнесса я, сколько раз повторять?

— Не понимаю я этих ваших тонкостей, — проворчал охотник. — Кнесса, так кнесса. Давай, на лошадь залезай, кнесса Градская.

— Как звать-то тебя, охотник? — поинтересовалась я, устраиваясь поудобнее.

— Кир.

— Ууу, простолюдин что ли? Какое неуважение к кнессе! Могли бы кого познатнее прислать!

— С чего ты взяла, что я простолюдин? — оскорбился охотник.

— Ну так имя короткое. У знатных людей имена двойные. Как у меня, к примеру. Или у отца. Отец мой Мстислав, я Милослава.

— А мать твою как звали?

— Любомила она была, — сказала я с печалью. — Худо тебе было без матери?

— Тебе-то что за дело? — вскинулась я. — Ты языком не трепли, езжай куда ехал.

- Да так, поболтать хотел, — не смутился Кир. — Так и дорога быстрее пойдет.

— А мне не надо, чтобы быстрее, — упрямо ответила я. — Мне надо, чтобы догнать нас успели.

— Вот же злобная девка, — засмеялся охотник. — Как тебя только жених терпел?

- С женихом я по-другому пела. Он меня по лицу не бил и мешок на голову не надевал.

— Ну так ты орала, как петух. Что делать-то было? Ладно дружинники, их легко положить было, а что б я со степняками сделал? Да и жалко степного хана убивать. Нынешний уж больно хорош, повезло Степи с правителем.

— Так были степняки? — спросила я тихо.

- Были, были, — ответил Кир. — Там их с полсотни было во главе с Таманом. Тоже хотели тебя украсть, да я опередил их. И зачем только ты сдалась хану?

- Любит он меня, — помертвевшими губами прошептала я.

Представила, что с Таманом сейчас творится, и так жалко его стало! И себя тоже жалко…

- Вот как… — пробормотал Кир. — А ты его?

— А если скажу, что люблю, вернешь?

- Не могу, — ответил Кир. — А хотелось бы. Прям даже любопытно узнать, что может Таман сделать со степью, если у него будет цель перевернуть ее с ног на голову. А если бы у него была шабаки…

— А что такое шабаки? — тут же спросила я. — О, это святое для степняка! Шабаки — это великая царица, почти богиня! Если у хана есть шабаки, то он не просто хан, а Избранник Богов.

— И что, у каждого хана есть своя шабаки?

- Нет, конечно! — возмутился охотник. — Шабаки — огромная редкость. Шабаки — не просто любимая женщина. Собственно, она может и не быть женой хана. Шабаки — легенда, героиня, предмет поклонения.

Я совершенно не аристократично присвистнула. Вот это да! Я и шабаки!

— Таман называл меня минем шабаки, — сообщила я охотнику.

- Таман мог называть тебя хоть лунной кобылицей, — фыркнул Кир. — Нужно, чтобы народ признал.

— Степняки тоже называли меня шабаки, — невинным голосом заметила я.

Кир судорожно вздохнул. Его пальцы, сжимающие поводья коня, побелели.

— Я украл богиню степи, — пробормотал он. — Я сломал жизнь степному хану. Я — величайший охотник, и обо мне будут слагать легенды. Но это не исключает того факта, что я редкостное дерьмо.

- Таман справится, — тихо сказала я. — Он сильный. Это его не сломает.

— Если бы я знал, что ты не просто девка, приглянувшаяся хану, а его шабаки, я бы никогда не перешел ему дорогу, — признался Кир.

— Не стал бы рушить легенду?

— Побоялся бы, — насмешливо ответил Кир. — Перейти дорогу Таману осмелится не каждый. Попадись я ему в руки, смерть моя была бы мучительна.

И, помолчав, добавил: — Мне жаль, что так вышло.

Дальше мы ехали молча, думая каждый о своем. Я про себя проклинала тот день, когда согласилась стать женой Волчека. Если б я только знала! А потом в мою голову пришла кощунственная мысль: а ведь отец знал! Он не мог этого не знать. Таман должен был ему сказать! Если бы отец рассказал мне о том, что я для Тамана не просто желанная женщина, а шабаки, то я непременно бы поехала к степнякам. Но он рассказал мне об необходимости союза с оборотнями.

Постойте! Отец знает и нравы степняков. Знает и то, что Славка потребовала себе Волчека. Вот сколько угодно он мог мне говорить, что гордится мной и всё такое, но правда в том, что я ему просто удобна, а Славку он любит, ничего не ожидая от нее. И всегда, когда она что-то просила, она получала. Даже лошадь он ей тогда, когда мне подарили Снежку, купил. Пусть не такую красивую, как мою, но всё же купил! Так не сговорил ли он меня за оборотня, зная, что оборотню я не достанусь? Как удобно в самом деле: свадьба назначена, гости съехались, союз заключен. А невесту украли степняки.

Степняки — это вам не государевы наместники. Степняки — дикари. Коли Таман украл бы меня вчера — готова спорить, брачная ночь состоялась бы несмотря ни на что. И вряд ли бы я после нее могла ходить. И это понимают все. И оборотень, хоть тресни, меня не получит. Но союз! Но позор! А есть еще одна дочь, Славка. Берите быстрее, пока гости не разъехались. Оборотни проглотят, некуда им деваться. Ведь степняки — это как стихийное действие, как саранча. Налетят, и никуда от них не спрячешься. Вроде бы и условия соблюдены, и унижение для хвостатых, чтобы место свое знали. Не ровня мне Волчек, не ровня!

Единственное, что меня смущало — а для чего тогда отец отправил воинов меня сопровождать? Но и тут я ответ нашла довольно быстро. Заботливый родитель радел о моей безопасности. Знал, догадывался о намереньях Тамана. А Таман не стал бы всех убивать. Он же лассо владеет в совершенстве. Малость покалечили бы сопровождение, да связанных в лесу бы бросили. Ничем отец не рисковал. И с оборотнями породнился, и со степью. Ох, хитер!

Готова спорить на оставшиеся волосы, что уж у Славки-то брачная ночь сегодня выдалась не такая скучная, как у меня! Я искренне восхищалась отцом. Не зря он кнес. Не зря ближний советник государев.

Вот только в груди у меня жгло огнем.

7 Галлия

В полдень мы остановились на привал. Кир обмотал мою талию веревкой, а другой ее конец привязал к дереву. Я вроде и присесть могла (он предусмотрительно кинул на землю попону), и тело размять, а никуда не денешься — все ногти поломала, пытаясь его узел развязать. Ну хоть напилась вволю и умылась. Вернулся он быстро, кинул на землю две заячьи тушки, развел костер. Нож мне не предложил, одного разделал сам. Нанизал на прутья, повесил над огнем, второго завернул в холстину и убрал в сумки.

Я вся изошла на слюну, пока мясо поджаривалось, и чтобы отвлечься от одуряющих запахов, спросила:

— Кир, а ты один дружинников убрал, или помогал кто?

— Расскажу, если ты мне расскажешь, отчего ты кнесса, а не кнесинка, — хитро улыбнулся Кир.

— Ладно, — согласилась я. — Но ты первый.

— Мила, я лучший охотник Галлии, — сказал мужчина. — И я не набиваю себе цену. Ты — шабаки степного хана. Я — лучший из охотников. Я умею очень многое. Поставить арбалетную ловушку для меня проще простого. А уж выстрелить, не прикасаясь к оружию, и того легче. Смотри!

Он подкинул в воздух довольно толстую ровную ветку, которую до этого тщательно обстругивал — я думала, под вертел — и взмахнул рукой. Небольшое дуновение воздуха, и ветка, поменяв свое направление, мчится в меня, с силой вонзаясь в ствол дерева надо мной. Я задрала голову, разглядывая ее: она вошла в ствол на целую четверть. И это просто ветка, а не болт!

— И сколькими предметами одновременно ты можешь вот так… выстрелить?

— Четырьмя, — гордо сказал Кир. — Я сильный воздушник.

— Ты их всех убил?

— Надеюсь, нет, — ответил охотник. — Кому-то ногу прострелил, кого-то просто об землю головой приложил. Первых точно насмерть, и еще одному в шею попал, а хотел в плечо.

— Спасибо.

— Мил, я ведь не наемный убийца. Я люблю поймать добычу с минимальным ущербом.

— И как ты собирался справиться с полсотней степняков?

— Ветром, — пожал плечами Кир. — Как-нибудь раскидал бы.

— Ну-ну, — пробормотала я. — Раскидал бы он.

Кир внимательно на меня посмотрел:

— До чего ж ты на свою бабку похожа! — выдохнул он.

— На Антонеллу что ли? Не приведи богиня! Хотя да, пожалуй, похожа… — поморщилась я.

В отношении к детям мы с бабкой были схожи.

Стоп, а откуда он знает бабку Антонеллу? Бабка по матушке-то скончалась давно. А откуда же охотник узнал и про свадьбу, и про мой путь? Неужто бабка поспособствовала?

— Что смотришь, словно дырку во мне проковырять хочешь? — спросил Кир.

— Какая сволочь меня тебе продала?

— А сестренка твоя младшая, — беззаботно сказал охотник, тыкая палочкой в мясо над огнем. — Мы с ней в лесу договорились, когда вы землянику собирали.

Кровь отхлынула от моего лица. Неужто не осталось в мире родного человека, который был со мной честен? Отец, Славка…

— Что ж тянул так долго, — прошептала я. — Что ж тогда не украл?

— Пути готовил, — честно ответил Кир. — Человека украсть непросто, надо подготовить припасы, договориться с нужными людьми… да тебе это без надобности знать.

Поели мы молча, аппетит внезапно пропал. Будто воздух у меня вышиб проклятый охотник словами о Славке. Кир пытался меня расшевелить и до того уболтал, что я рассказала ему про историю с пожаром хотя б для того, чтобы он, наконец, замолчал.

— Понятно теперь, почему шабаки, — задумчиво сказал охотник. — Нет, обо мне все же будут слагать песни.

Каких-то внятных объяснений я от него так и не добилась.

Хотя Кир был очень болтлив — просто невероятно, как один человек может столько болтать о пустом! — толком он мне ничего не поведал. Его разговорчивость была сродни молчанию: он умел говорить, ничего не говоря. Но утомлял он меня ужасно.

Двигались мы быстро, и скоро земли Василевских миновали. Карту Славии я приблизительно представляла: мы двигались на запад к Галлии. Чья теперь была волость, я точно не помнила: то ли Волковых, то ли Беляниных. Если с Беляниными я была знакома, то Волковых не встречала ни разу: отец с ними дружбу не водил. Не признает меня Волков, некого просить о помощи.

Была у меня мысль до кнеса добраться: может и не откажет в помощи. К Белянину я бы, не задумываясь, обратилась, а коли Волков? Станет ли слушать? А дойду ли до кнеса без помощи? Денег нет, украшений нет, еду купить не на что. Воровать? Побираться? Догонит меня охотник. Оборотень свою добычу не упустит. От него не скроешься в лесу или в поле. Разве что в городе, но город еще найти надо.

На всякий случай я вела себя прилично, уговорив Кира не связывать меня. Так было удобнее обоим. Смириться со своим пленением не смирилась, но и время у меня утекало сквозь пальцы. Разум подсказывал мне, что бежать бесполезно, тогда как сердце рвалось к степи. Тоска накатывала порой — хоть вой.

Между тем Кир действительно был великолепным охотником. От наших стоянок не оставалось не то, что следов — запахов даже не оставалось. Как он это делал, я не понимала. И конь у него был непростой: скакал в лесу как в чистом поле, а на дороге, раскисшей после дождя, когда даже упавший лист оставляет след, после копыт не было даже ямки. Не найдут меня степняки.

Отец найдет по водным следам. Заговор я прочитала верно, а вода — она везде есть. Да только куда отцу нас догнать? По лесам да по полям петлять непросто, а у реки или у озера мы не останавливались. Большая вода бы его позвала издалека, а малую еще найти нужно.

При других обстоятельствах мы с Киром могли бы подружиться. Возраста мы были недалекого, вряд ли ему было больше двадцати пяти. Внешне, мне казалось, тоже были схожи. Оба высокие, худые, длиннолицые. У меня разве что волосы потемнее были, но все же походили мы друг на друга как брат и сестра. У меня даже подозрения были, не является ли Кир в самом деле мне родней. Про бабку он тогда оговорился — нет, явно не про Антонеллу. Кир из Галлии, а мать моей матери — галлийка. Я не знаю, какой зверь был внутри нее, может, лесная кошка, может, еще кто — но точно не волк и не медведь. Зверя Кира я тоже определить не могла. Слишком много совпадений! Глупо, конечно, мало ли оборотней в Галлии, но эта мысль позволяла мне чувствовать себя в безопасности.

Я усиленно вспоминала, что мне известно о бабушке, и понимала, что не знала ничего, кроме того, что она была государевой наложницей. Была ли она высока ростом? В кого обращалась? Была ли она несчастна? Кто остался на ее родине? Да я даже не знала, когда она умерла! А вдруг она еще живая? Живет себе где-нибудь во вдовьей комнате дворца, прядет пряжу и вспоминает прежние времена… Бабка Антонелла вон еще бодра и совершенно не собирается помирать! Почему я никогда не спрашивала отца о бабушке? Возможно, потому, что он когда-то запретил мне всякие расспросы о маме: ему было горько о ней вспоминать. Всё, что от матери осталось — портрет и серебряный венец.

— Кир, — толкнула я локтем охотника. — Где мой венец?

— Какой еще венец?

— Серебряный, — ответила я. — Который у меня на голове в день свадьбы был. Только врать не надо, что потерялся. Он никак не мог слететь.

— В сумке у меня твой венец, — неохотно ответил Кир. — Разве можно его потерять?

— Какое на нем заклятье? — не унималась я. — Отец не смог определить.

— А я почем знаю?

— Сдается мне, Кир, ты знаешь куда больше, чем говоришь.

— Сдается мне, Мила, что ты слишком умная для женщины. Ты бы поучилась молчать, тебе пригодится.

Разговаривали мы с Киром на галлийском. Он сказал, что мне придется жить в Галлии, поэтому в моих же интересах знать язык в совершенстве, а я с ним — неслыханное дело! — согласилась. Первое время я говорила медленно и не успевала понимать его быструю насыщенную речь. Всё же одно дело читать книги и разговаривать с учителем, а другое — с таким балаболом, как Кир. Однако через неделю практики я говорила много и красиво, вспомнив даже поговорки и речевые обороты на галлийском. Кир говорил, что у меня есть акцент, но не сильный, а даже в чем-то очаровательный.

Меня очень радовало, что к Киру я не испытывала никакого влечения. Все же когда-то я подозревала, что я распутная женщина, которой всё равно, какой мужчина рядом с ней. Нет, Кир мне казался почти братом и совершенно меня не привлекал. Хотя как мужчина он был не уродлив, да и в целом очень мил в общении. Вот уж у кого, скорее всего, нет проблем с женщинами! Такой кого угодно заговорит, ему бы купцом быть или скоморохом!

Но нет, Кир был охотником. И воином. Он был гораздо сильнее, чем могло показаться при взгляде на его длинную фигуру и тонкие ноги. Он ворочал тяжелые бревна, преграждающие лесные тропы. Он без особого напряга переносил меня на руках через овраги. Он выполнял работу, которая не каждому мужчине была по плечу.

Он был очень предусмотрительным — путь наш был проложен заранее. В каждой лесной чаще был тайник с припасами, а иногда и скрытый от глаз постороннего шалаш. Двигались мы налегке, а оттого быстро. Кир признался, что даже не рассчитывал на такую скорость, думал, что я буду сильно затруднять его движение, пытаясь сбежать. Вот спасибо, я один раз попыталась. Провалилась в медвежью берлогу, хвала богине, что пустую. Потом Кир, громко смеясь, меня оттуда выковыривал. Я поняла, что четверть крови оборотня не дают мне никаких преимуществ, кроме определения себе подобных.

На третью неделю мы выехали к людям. Стало уже очень холодно, мы надели на себя всю одежду, которая была в сумках оборотня.

Кир, едва мы завидели деревню, достал из сумки пару широких серебряных браслетов.

— Что это за пакость? — спросила я, когда он защелкнул на моем запястье один из них.

— Браслеты привязки, — обрадовал меня охотник. — Как у преступников. Теперь ты не сможешь от меня уйти больше, чем на сто шагов.

Естественно, я сразу же попробовала, и результат мне не понравился. Тело скрутило такой страшной болью, что я только и сумела, что не упасть на землю и не завыть. Гордость не позволила. Просто согнулась в три погибели. Словом, сбежать мне не удастся.

— А почему раньше не надел? — спросила я у ног Кира, отдышавшись.

Разогнуться удалось с немалым трудом.

— Галлийская работа, — весело ответил охотник. — В Славии они не работают.

— Так мы уже в Галлии?

— Второй день по галлийской земле едем.

Не сказать, чтобы это меня порадовало, но и печалиться долго я не видела смысла. Про Волчека я и думать забыла (не простила ему чужой запах и пренебрежение мной накануне свадьбы), а Таман… Мысль о Тамане похожа на зубную боль. Забываешь о ней на миг, а она снова и снова возвращается. Старалась не думать, не сожалеть о несбыточном. Надеялась — отыщет меня. Из-под земли достанет. Надеялась, но не верила. И была бы я его женой, но всё равно второй. Степь ему первая жена. Не бросит он степь ради меня. Я без него выживу. Степь — нет.

Галлия показалась мне беднее, чем Славия. Леса здесь были темнее, страшнее. Первая же деревня — куда более убогая, чем дома. Дома серые, невзрачные, крыши крыты соломой. Садов и цветников вокруг домов нет, только какие-то кривые голые деревца. Заборы вот добротные, из деревянных гладких шестов, а кое-где и каменные. Решила не спрашивать Кира, отчего так, хотела сама дойти. Догадалась — снег. Здесь холоднее чем у нас и море рядом. Значит, и снег выпадает раньше, и больше его, и зимы суровее. Наши плетни под снегом бы обвалились, да и солома на крыше гладкая, снег не держит. Скорее всего, здесь и комнаты в домах меньше, и потолки ниже, и печи больше.

Догадалась я верно. Зал в постоялом дворе, куда привет меня Кир, был хоть и широким, но дощатого потолка можно было коснуться вытянутой рукой. Охотник усадил меня за стол в углу, а сам пошел к хозяину — бородатому толстяку. Судя по теплой встрече, они были давними знакомыми.

Я повертела на руке браслет: кисть в него не пролезала. Бежать хотелось уже только из принципа. Смогла бы я сейчас найти дом? Думаю, да. Мне б до Славии добраться, а там уж несложно. Хочу ли я домой? Что меня там ждет? Нет, домой не вернусь — запозорят. Отца и Славку видеть не хочу. Мачеху только жаль. Как бы не сбросила дитя от волнения. Верю, что отец мог предать, что Славка, а что Линт знала обо всем — поверить не могу. В степь ехать? Не знаю. Страшно. В степи поди докажи, что ты Таманова шабаки. Так мне там и поверили! Степь большая, ехать туда одной — чистое самоубийство.

Куда меня везёт Кир, я не знала, но не на быструю смерть — это точно. Убить он меня мог тысячу раз. В рабство? Слишком дорогая рабыня выйдет. Единственное, что мне в голову шло — для колдовства я нужна. Крови черное колдовство требует немало, причем огромное значение имеет, чья кровь. К родственникам бабушки везет, больше некому меня искать. Жалости от них ждать бессмысленно, кто я им? И хорошо, если просто часть крови заберут, а если демону какому обещали?

Охотник принес горячий обед: похлебку с мясом и овощами, свежий хлеб, кружку горячего молока с медом и специями. Посмотрел на мои испуганные глаза, тяжело вздохнул:

— Ну, чего уже напридумывала себе?

— Что со мной сделают? Кровь заберут? В жертву принесут?

— Совсем рехнулась? — изумился Кир. — Не бойся, пальцем не тронут.

— А зачем я им нужна?

— Кому это им? — прищурился охотник.

— Бабушкиной родне, знамо дело. Больше никто в Галлии обо мне не думает.

— И зачем ты, кнесса Градская, такая умная уродилась? — вздохнул Кир. — С идиотками-то попроще будет. И рассказал бы я тебе, да слово дал молчать. Одно скажу: недолго бояться осталось. Завтра к вечеру будем на месте.

— Вот спасибо-то, успокоил!

Кир взял для нас общую комнату с двумя узкими кроватями, крошечную, но опрятную. Деревянный пол был начисто вымыт, бельё было свежее, даже занавески на окнах не пыльные. Хороший постоялый двор, пусть не очень богатый, зато с заботливым хозяином и расторопными слугами.

Несмотря на вкусный ужин и впервые за много дней теплую мягкую постель, ночью я несколько раз просыпалась с криками. То мне снились демоны, то оборотни, которые меня на части рвут, то реки крови.

Часа в четыре утра я поняла, что еще одного кошмара я не вынесу. Наскоро оделась, спустилась вниз в общий зал, где дремала сонная подавальщица, попросила чашку травяного чая. Хмурый охотник спустился несколько минут спустя, потребовал вчерашнего мяса.

— Поедем сейчас, — кинул он мне. — Всё равно с тобой никакого сна.

Меня затрясло так, что руки не могли удержать кружку.

— Да угомонись, блаженная! — рявкнул Кир. — Слово даю, не дам тебя в обиду!

От еды я отказалась.

Сегодня Кир вывел во двор двух лошадей: видно, договорился вчера с хозяином. Ехать одной было непривычно свободно, так и мечталось дернуть за поводья и умчаться прочь. Но я уже знала, что браслет далеко меня не отпустит, и терпела. Кир обещал.

Я поняла, что Кир в Галлии — известный человек. Многие, встречающиеся нам на тракте, приветствовали его, многие объезжали по широкой дуге, бросая настороженный взгляды. Смотрели и на меня, но вопросов не задавали. Должно быть, трудно было во мне признать женщину: съежившаяся от холода, в мужском свитере и куртке, коротко остриженная, я походила на юношу. На ноги поверх сапог я натянула вязаные чулки. Сапоги были дорогие, нарядные — свадебные, сшитые точно по моей ноге. С носком их было не надеть. Они были для более теплых дней, но другой обуви найти было нельзя.

Выглядела я как пугало, одежда была не очень чистой и насквозь пропахшей лесными кострами, но меня это волновало мало. Я давно не кнесса, а пленница, да и нет в Галлии кнесов. Здесь высокородные лорды и иногда не очень высокородные.

Ближе к вечеру я впала в непонятное мне состояние апатии. Сказалась бессонная ночь, волнение и, скорее всего, какие-то травки в чае, который то и дело предлагал мне Кир. Никогда мне не было так тошно, никогда не хотелось лечь под куст и умереть. Моя жизнь, как я сейчас понимаю, всегда была счастливой и светлой, и даже тяжелая долгая дорога благодаря Киру и его легкому характеру не казалась ужасной.

Мы приближались к городу, и я немного оживилась. Растерла озябшие, скрюченные, похожие на куриные лапки пальцы, подышала на них. Выпрямила спину, пошевелила плечами.

Город был похож на наши города — каменная стена с большими деревянными воротами, окованными железными листами, при них стражники с алебардами. За воротами дома стоят вплотную друг к другу, многие соединены балконами и галереями. Мы едем по широкой главной улице, где легко разъедутся две телеги, держась правой стороны. Улица вымощена камнем до самых дождевых канав, а канавы прикрыты деревянными решетками, отчего кругом чисто. Ни деревьев, ни кустов, как в Славских городах, нет. Город явно очень богатый, как наша столица. И дома высокие, в три этажа, и вывески нарядные. Мы сворачиваем на боковую улицу. Кони бодро цокают копытами — улицы везде мощеные, не только в центре. Где-то и деревянными досками, но в большинстве мест камнем.

Чем дальше мы едем, тем богаче становятся дома. Теперь они уже на некотором расстоянии друг от друга. Вокруг домов некогда красивые, а сейчас пожухлые, покрытые изморосью лужайки. Кое-где есть даже небольшие пруды. К одному из богатых домов мы и сворачиваем.

Отцовскому поместью до этого дома как до царского дворца. Здесь, должно быть, целый штат прислуги — не просто содержать такой дом. Я успеваю заметить черепичную красную крышу, сад за домом, огромную полукруглую лестницу, а больше ничего не успеваю. Охотник ведет свою добычу по белой мраморной лестнице в парадный вход. А наблюдательная добыча успевает заметить выкрошенные местами ступени, трещину на вазоне и облупленную краску на перилах.

В холле сумеречно и пыльно, на паркете разводы и светлые пятна в тех местах, где раньше, видимо, стояла какая-то мебель. Дела у хозяев дома идут неважно.

— Кого это ты притащил, Кирьян? — раздается звучный женский голос с лестницы.

Я поднимаю голову. На ступенях стоит очень высокая (наверное, выше меня) женщина в узком черном платье с королевской осанкой, наводящей мысль о корсете. У нее совершенно белые волосы, уложенные в замысловатую прическу, длинный нос и золотистые глаза.

Женщина (старухой назвать ее не поворачивается язык) говорит на славском, говорит так чисто, что становится понятно — долгие годы это был ее родной язык. Вот как, а я думала, наложниц не отпускают…

— Что это за пугало? — требовательно спрашивает женщина.

— Кого просили, того и привез, — огрызается Кир.

— И все же я ваша внучка, — громко заявляю я, задирая подбородок. — Кнесса Градская, дочь Любомилы.

— Кнесса? — недоуменно переспрашивает бабка. — Ах кнесса!

В ее голосе такое презрение, что мои щеки опаляет жаром.

— Не такая кнесса, как Орлинская, — выпаливаю я.

Лучше б я молчала!

— Милослава помогала тушить пожар в степи, — устало вступается за меня Кир. — Ей дали титул за проявленную самоотверженность.

Мне всегда доставались лучшие мужчины! Даже мой похититель встает на мою защиту. А вот женщины меня не слишком любят.

На лице бабки брезгливое выражение.

— Ты ее после свадьбы украл? — спрашивает бабка Кира. — Она замужняя?

— Нет, конечно! — возмущается Кир. — Я что, совсем дурак? Не доехала она до храма!

— Как и я когда-то, — кивнула бабка. — Что с ее волосами?

Мне до того хочется наполнить ей о правилах приличия, что я с силой стискиваю зубы.

— Я обстриг косы, они были очень длинные и мешали, — пояснил Кир. — Да и намокнут под дождем — не просушишь.

Бабка прищурилась, но возражать не стала.

Похоже, я правильно догадалась — Кир мой родственник. Рядом с бабкой он стал похож на мальчишку, а не на взрослого интересного мужчину, которого я знала.

— Ладно, кнесса, — холодно сказала бабка. — Пойдем, я покажу тебе твою комнату. Приведешь себя в порядок до ужина. За тобой зайдут.

Я покорно проследовала за бабкой. Меня душила злость: ведет себя, словно государыня, а ведь была всего лишь наложницей. В Славии я, свободная кнесса, родная племянница государя, была выше ее по рангу.

Лучшие годы этого дома явно миновали. На стенах были темные пятна, свидетельствовавшие о проданных картинах или гобеленах, ниши, где полагалось стоять вазам, пустовали. Света не хватало, полы были неровные, доски паркета бугрились. Комната, предоставленная мне, была не слишком чистая и богатая: из мебели большая, очень красивая кровать с резными столбиками. Мне показалось, ее не продали потому, что вынести из комнаты не смогли. Камин не горел, хотя и сильного холода не ощущалось. В углах комнаты клубками лежала пыль, окна не мыли несколько лет, бельё на постели казалось влажным на ощупь и пахло затхлостью. То ли слуги здесь ленивые, то ли их вовсе нет.

Из мебели кроме кровати не было ничего. Даже тумбы с кувшином для умывания.

Я не успела возмутиться, как бабка открыла дверь, как я сперва подумала, шкафа, за которой оказалась настоящая уборная! Вот это да! Такие комнаты в Славии были только в больших и знатных домах! Даже у нас в доме мыльня была одна на всех.

Уборная была не очень чистая, зато здесь была ниша с сидением для справления нужды и большая каменная ванная, а у стены возле двери стояло зеркало в полный рост.

— Немедленно снимай свою одежду, — приказала бабка. — Я хочу на тебя взглянуть.

Артачиться не стала, с радостью сбросив и одежду с чужого плеча, и свое порядком нечистое белье. В лесу еще старалась его стирать, но без мыла и в ледяной воде не больно-то отстираешь.

Осталась перед старой перечницей обнаженной, в одном лишь серебряном браслете. Ноги сразу ощутили холод каменного пола, пальцы невольно поджались. Вопреки разуму мне куда более неловко было за легкую, словно пустую, голову, чем за голое тело.

— Лучше, чем я ожидала, — внезапно похвалила бабка. — Фигура изящная, бедра широкие, талия тонкая. Грудь маловата, но и это хорошо. После родов не обвиснет. Тоща только, но все мы такие, и я такая была в юности. Зубы все на месте?

— Пока все, — прошипела я.

Учитывая, как сильно я их сжимаю, скоро могут и раскрошиться.

— Были бы волосы хоть по плечи, было бы лучше, — проворчала бабка. — Но тут твоей вины нет. Кирьян мужчина, не понимает.

— Волосы не руки, отрастут, — ответила я.

— Телом хороша, головой не вышла, — не осталась в долгу бабка. — Мало тебя пороли, не умеешь себя вести!

— Так я кнесса, а не сенная девка! — не выдержала я. — Меня учили дом вести и слугами командовать, а не молчать в углу!

— А старшим не дерзать не учили?

— Так смотря кому!

Бабка покачала головой, брезгливо пнула ножкой в сафьяновом сапожке груду тряпья, некогда бывшую моей одеждой, и вышла, оставив меня в уборной одну.

Я немедленно бросилась к нише с сиденьем.

Уже после внимательно осмотрела ванну, сообразила, что по загадочным трубам с рычагами должна поступать вода (водопровод в нашем столичном доме имелся, хоть и другой на вид), но, как ни вертела рычажки, вода не полилась. Водница я или нет? Позвала воду, потянула. Вода из крана пришла сразу теплая. Со стоном блаженства я опустилась в ванну, вытянула ноги, ополоснула голову. Вот так ощущается счастье! Волос было ужасно жалко, но короткие пряди приятно щекотали пальцы, и в кои-то веки мне не требовались сразу три сенные девки для ухода за волосами. В теплой воде меня разморило, и я сама не заметила, как задремала.

— Как же это, госпожа! — внезапно раздалось над ухом.

Я приоткрыла глаза. Вода была еще теплая, значит, проспала я всего пару минут. Надо мной стояла молодая девушка в коричневом мятом платье и сером чепце. У ног ее стояло два ведра с горячей водой.

— Что не так? — лениво спросила я на галлийском.

— Да ведь краны уже много лет не работают!

— Как видишь, заработали, — пожала плечами я. — Мыло принесла? И полотно мне принеси вытереться, только чистое, а не как всё здесь.

Девушка закивала головой и выскочила за дверь. На немощную или больную она не походила, значит, или ленивая, или не успевает по хозяйству.

Горшочек с ароматным мылом, пахнущим фиалками и специями, мне понравился, мягкое полотно оказалось свежим, руки у девушки — мягкими и ловкими. Она помогла мне вымыться, закутала в полотно и с восторгом подергала рычаги. Вода поступала прекрасно.

В спальне меня ждали чистая сорочка и панталоны, довольно новые, хотя и совершенно простые, без кружев или вышивки. Платье — настоящее человеческое платье — было похоже на бабкино (а скорее всего, ее и было). Я никогда такие не носила, да и некуда было. Летом в нашей волости всегда жарко, платья там открытые, а для осенних и зимних выходов у меня всего и было, что два наряда: темно-красный с коричневым мехом и изумрудный с золотой отделкой. Больше мне не требовалось.

Это платье было намного роскошней. Темно-синий бархат отливал чернотой, узкие рукава, присборенные у плеча, красиво подчеркивали изящество рук, корсаж был отделан серебряной нитью. Узкая верхняя юбка спереди была короче, открывая нижнюю, с кружевами, а сзади спадала до самого пола. Тонкий кружевной воротник облегал шею. Платье было словно на меня сшито, даже не длинно. К наряду прилагались тонкие шерстяные чулки и теплые войлочные полусапожки на небольшом каблучке. Сапожки были великоваты.

— Вы с леди Юлианной словно по одним лекалам созданы! — изумленно воскликнула служаночка.

Ну не совсем по одним. В талии платье мне пришлось утянуть, а в груди оно чуточку жало.

Я погляделась в зеркало — волосы были ужасны: криво остриженные, торчащие в разные стороны.

— Щипцы есть? — поинтересовалась я у служанки. — Завивай!

После щипцов голова стала похожа на одуванчик, но это было всё же лучше, чем раньше.

За мной зашел Кир, выбритый, коротко подстриженный, прилично одетый — в длинный сюртук и узкие (рыжие!) брюки. Даже сапоги снял и надел туфли. Он теперь выглядел значительно моложе, чем раньше, и ничем не напоминал охотника.

— И кем ты мне приходишься? — полюбопытствовала я.

— Двоюродным дядей, — ответил он. — Моя мать — младшая сестра леди Юлианны.

— Сколько же тебе лет, дядюшка?

— Двадцать шесть.

— И ты уже лучший охотник Галлии?

— А ты в свои двадцать один — кнесса и шабаки, — не остался в долгу Кир. — Мы друг друга стоим.

ЧАСТЬ 2. ЖЕНА

Глава 1. Старинные счеты

Из новой родни, кроме молодого дядюшки Кирьяна и бабки Юлианны, у меня обнаружилась еще нестарая бабкина сестра Виолетта, а также тетка Аделаида и ее муж. Аделаида, в отличие от более старших дам, показалась мне наиболее приятной. Удалась она, по словам бабки, не в «нашу породу», то есть была невысокая, светленькая и с круглым улыбчивым лицом.

Юлианна и Виолетта были похожи — высокие, худые и с раскосыми глазами. Виолетта только была еще темноволоса и не так костлява, как бабка. Они осматривали меня, как племенную кобылу. Мое несомненное фамильное сходство их очень радовало.

Я никогда дурой не была, и мне всё было понятно, хоть бабка и не говорила напрямую. Они хотели заткнуть мной какую-то дыру. Возможно, брачный контракт. А для чего еще им могла понадобиться молодая незамужняя женщина?

Судя по всему, других дам на примете у них не было. Аделаида замужем и мать двоих не в меру шустрых мальчишек. Виолетта, хоть и вдова, уже вышла из привлекательного для замужества возраста.

А тарелки, поданные на стол, были не слишком чисты, и столовое серебро давно не чищено. Еда, впрочем, вполне приличная.

Слуг я насчитала не меньше полудюжины.

— Не хочешь ничего спросить, Милослава? — скрипуче поинтересовалась у меня Виолетта.

Я с готовностью отложила вилку.

— Хочу, конечно. Кто хозяйка в доме? — задала я неожиданный для них вопрос. — Что у вас с финансами? На какие доходы вы живёте?

Кир закашлялся, пытаясь скрыть неуместный смех, впрочем, не слишком удачно.

— Сколько прислуги в доме? Сколько комнат? — продолжала я. — Отчего не женить Кира на богатой наследнице и не поправить дела?

Вот тут дядюшка резко перестал смеяться.

Глаза Виолетты вылезли из орбит. Не представившийся мне муж Аделаиды тонко улыбнулся.

— Это всё, что тебя интересует? — холодно спросила бабка.

— Нет, — нахально ответила я. — Мне еще давно волнует вопрос о семейном звере. Кошка? Лиса?

— Рысь, — ледяным тоном ответила бабушка и, отодвинув тарелку, поднялась из-за стола.

Она с достоинством королевы (или наложницы государя — меня очень успокаивает, когда я вспоминаю это) покинула комнату. Остальные с грустью отложили вилки. Я, напротив, придвинула к себе тарелку и продолжила есть вдруг ставшую невероятно вкусной капусту.

— Деревенщина, — процедила Виолетта. — Совсем никаких представлений о приличиях!

— О чем вы, бабуля? — невинно приподняла я брови. — Я вообще-то кнесса и племянница государя Славии, поэтому по статусу выше всех живущих в этом доме.

— Леди Юлианна — глава рода, — взвизгнула побагровевшая женщина.

— Леди Юлианна всего лишь бывшая наложница покойного государя, — поправила ее я. — Даже не законная супруга. Я же кнесса, по-вашему, высокородная леди. Вы можете не есть, если не хотите. А я проголодалась.

— Истинная Браенг! — пробормотал Кир, с восхищением глядя на меня, и пододвинул к себе тарелку.

Виолетта выскочила из-за стола и вылетела из столовой. Она бы хлопнула дверью, но давно не смазанные петли не позволили ей совершить сего демарша.

Аделаида с мужем скомкано попрощались и быстро покинули дом. Мы с Кирьяном остались наедине.

— Ты великолепна! — восхищенно сказал молодой человек. — Не ожидал такого!

Я пожала плечами.

— Кир, пусть в моей комнате помоют полы и поменяют белье, — попросила я. — Я не знаю, кому приказать.

— Леди Юлианна стала хуже видеть, — сообщил Кир. — А леди Виолетта выше всех этих бренных дел.

— А Аделаида?

— Аделаида сбежала отсюда, не оглядываясь, — усмехнулся молодой оборотень. — Сегодня зашла на тебя взглянуть, а теперь позволит себя сюда затащить только через полгода.

— А что ж ты не сбежал?

— А я сбежал, — радостно ответил Кир. — На королевскую ловчую службу. Я дома бываю пару недель в году.

— И зачем вам тогда такой большой дом? И что есть еще из имущества?

Лорд Кирьян Браенг откинулся на стуле, сложил пальцы домиком и принялся рассказывать.

Некогда семья Браенг была одна из самых богатых в Галлии. В ней всегда рождались сильные маги, верно служащие королю. Служба королю всегда оплачивалась достойно, причем не только деньгами, но и землями, рудниками, поместьями. Однако всё хорошее имеет свойство заканчиваться, и один из Браенгов примкнул к заговорщикам против правителя. Заговор провалился, Браенги впали в немилость, главный виновник казнен, а его ближние родственники подозрительно быстро скончались от самых разных происшествий. В живых остался только младший кузен заговорщика — Джонатан. У него имелись две дочери. Ни одна приличная семья не желала связываться узами брака с Браенгами. Пришлось связаться с неприличной.

Единственная причина, по которой род Оберлингов соглашался взять в жены своему наследнику Юлианну — ее выдающийся магический дар водника. Ну и конечно то, что Браенги были высокородные лорды, ведущие свой род от древних королей, а Оберлинги — всего лишь два поколения как обзавелись титулом. К данному союзу подошли невероятно серьезно. Было составлен магический договор, регулирующий любую деталь. К Оберлингам переходило практически всё имущество Браенгов, и даже младшая сестра невесты оставалась с минимальным приданым, но получала покровительство сильного молодого рода. А опозоренный род Браенгов переставал существовать.

Не учли только одного: на свадебную процессию напали разбойники, карета невесты была разграблена, а сама Юлианна исчезла, как казалось, навсегда.

Это несчастье оказалось последним камнем, окончательно похоронившим род Браенгов.

Начались судебные тяжбы, длившиеся более десятилетия. В конце концов практически всё имущество, за исключением дома в столице и приданного Виолетты, перешло к Оберлингам. Жена Джонатана не выдержала пропажи дочери и скончалась от нервной горячки. Джонатан был слишком упрям, чтобы сдаться так быстро. Он сумел найти мужа Виолетте, какого-то захудалого лордского сына, соблазнив его остатками славы Браенгов. Сын Виолетты наследовал титул, дом и непомерные амбиции, а больше наследовать было нечего.

Виолетта с мужем поселились в старом доме. Недвижимость в столице дорогая, продав этот дом, можно было приобрести неплохой земельный надел в провинции, но Джонатан, ставший к старости очень мнительным, составил завещание так, что дом мог продать только Кирьян. Как-то вертелись. Муж Виолетты держал свою лавку (Виолетта, выросшая в семье потомственных лордов, ужасно страдала) и кое-как содержал и дом, и семью. Джонатан в конце концов скончался.

Овдовев, Виолетта поначалу даже обрадовалась. Мужа она презирала, и ее больше не называли женой лавочника. Однако прожить в огромном доме с детьми оказалось гораздо сложнее, чем ей казалось вначале. Начали потихоньку распродавать картины, вазы, гобелены. Виолетта стала давать уроки хороших манер — всё же ее воспитание и образование было великолепным.

А потом вернулась Юлианна.

Вернулась с некоторым состоянием, предоставленным ей государем Славии. После смерти отца молодой государь, недолго думая, предложил всем отцовским наложницам выбор: отправиться восвояси с небольшими откупными или переехать во вдовий дом с пенсией. Кормить и содержать полусотню женщин в возрасте он не собирался. Да и обычай держать в доме жену и кучу наложниц он решительно искоренил.

Юлианна немного рассказывала о прошлом, обстоятельно занявшись настоящим. Свои деньги она потратила на обучение Кира в школе охотников и приданное Аделаиде. Она подняла старые договоры и с упорством бульдога вцеплялась в каждую строчку. И нашла-таки ошибку (или гениальный ход), которую пропустили юристы. В договоре не упоминались полные имена жениха и невесты.

Юлианна была умна и настойчива, она добилась королевской аудиенции и получила высочайшее заверение этого документа. Кто-кто, а она помнила, что у нее где-то в Славии есть внучка. Происхождение Аделаиды было весьма сомнительным, она даже презренным Оберлингам была неровней. А вот Милослава… Милослава была идеальной жертвой.

Что брак давал Браенгам? А Оберлинги обязались поддерживать финансово своих родственников.

На самом деле Кирьян давно мог продать свой дом, обеспечив матери и тетке спокойную старость. Сам он не был особенно привязан к нему. А титул — что титул? Кирьяну куда более нравилось быть лучшим охотником Галлии, нежели лордом Браенгом. Да если уж старушкам так важен этот дом — пусть. Он заработает на его содержание и даже рано или поздно женится на дочке какого-нибудь мелкого лорда.

Но месть, месть! Оберлинги опозорили их, обманом лишили семейного имущества. Юлианна с Виолеттой мечтали о том, что кровь Браенгов всё же будет владеть своими прежними рудниками и лесами. А как приятно будет лишить Оберлингов права выбора невесты!

— Я не буду в этом участвовать! — заявила я. — Меня это вообще не касается, я кнесса Градская, а вовсе не Браенг.

Кир с жалостью на меня смотрел, прокручивая на руке широкий серебряный браслет.

— У тебя нет выбора, Милослава, — мягко сказал он. — Ты выйдешь замуж за лорда Оберлинга.

— Ты обещал меня защищать! — вскинулась я.

— Я обещал, что тебе не причинят физического вреда, — пожал плечами Кир. — Брак — это не страшно.

— Так выходи замуж за Оберлинга сам! — разозлилась я. — Знаешь, во Франкии такие браки иногда практикуют!

— Сожалею, но в договоре указан пол невесты, — ухмыльнулся паршивец.

— А что еще там прописано? — с надеждой спросила я. — Про непорочность нет упоминания?

Кирьян нахмурил лоб и признался, что не помнит.

Я ехидно захихикала. Надеюсь, им требуется только девственница.

Следующие несколько дней я с любовью и признательностью вспоминала бабку Антонеллу. Какая бы она не была злыдня, выдрессировала она меня отменно. Юлианна устроила мне бесконечный экзамен по этикету, истории, географии, галлийскому и фракскому языкам. Знаниями моими она осталась довольна. Единственное, в чем я не показала успехов — это танцы.

В деревне мы не увлекались балами. Да, были праздники. Были званые вечера. Были пикники и охоты. А бальных танцев почти не было, как не было даже и помещений под них. То, что в моем доме называлось бальной залой, на самом деле было не самой большой комнатой. Танцевать одновременно там могли три-четыре пары, а впрочем, больше и не собиралось. На наши «балы» приглашались обычно ближайшие соседи — Василевские да Боровые, реже — оборотни. Если у приглашенных семей гостили родственники или друзья, их брали с собой. Из молодежи и были всего мы со Славкой, два сына Боровых с супругами, девицы Василевские, кои только недавно в брачный возраст вошли. Конечно, старшие изредка тоже танцевали — мачеха с отцом, например. Кнес Боровой был полным, ему было неловко, и он отказывался. Кнесса Василевская тоже не танцевала, ссылаясь на больную спину.

В общем, кавалеров было слишком мало для полноценных танцев, да и признаться, не было у нас в провинции достойных учителей. Из всех нас великолепно танцевала только Линт. Она пыталась учить и меня, но дальше вальса да полонеза я не продвинулась, за что мне потом было невероятно неловко на государевых балах. На балы в столицу нас непременно приглашали несколько раз в год — на зимние праздники, на день Урожая, на весенние и летние праздники, всяческие маскарады и прочие увеселения. Маскарады мой батюшка гордо игнорировал, утверждая, что там творятся непотребства, а посетить несколько балов всё же требовали приличия. На какие-то он ходил один (по зимнему времени он ездил с отчетами и налогами в государеву казну), когда-то брал с собой Линт и Славку, либо меня.

Словом, на столичных празднествах я была от силы раз пять, а удовольствие получила лишь от первого. Худо-бедно станцевать я могла почти всё, но в том-то и дело, что изяществом и грацией я не отличалась никогда.

Здесь, в доме Браенгов, бальная зала могла вместить едва ли не двести гостей. Бабка заставляла нас с Кирьяном кружиться в вальсе сотню раз, хлопая ритм. У меня от этих скрипучих «раз-два-три, раз-два-три» уже в голове звенело, и даже во сне я дергала руками и ногами. Какого беса она меня мучила, я понять не могла. Если они решили продать меня Оберлингам, не всё ли равно, умею я танцевать или нет?

Но бабка прочитала мне целую лекцию про то, что позорить древнее имя Браенгов она не позволит, что я должна… Я так и не узнала, что я должна, потому что (во всем вина этого болтуна Кирьяна) совершенно забыла, как держать язык за зубами. Себе в оправдание я могу сказать только то, что в последние дни я пребывала в состоянии холодной ярости, совершенно неудовлетворенная своим зависимым состоянием.

— Род Браенгов опозорен давным-давно, — заявила я. — И лучше бы этому роду исчезнуть из гербовых книг и тем смыть свой позор!

Пощечина, а точнее, оплеуха, стала для меня неожиданностью. Рука у старухи оказалась тяжелая, я отлетела на пол, впрочем, скорее от внезапности удара. Локоть пронзила такая острая боль, что в глазах потемнело. Но спускать такое я не собиралась, хоть и воспитана в почтении к старшим. Если на бабку Антонеллу я даже голос повысить не посмела бы, а Юлианне я ничем не обязана.

Подскочила, глазами сверкнула, бабку за плечи схватила, встряхнула и в лицо ей прошипела:

— Если ты, старая коза, еще раз посмеешь поднять на меня руку, клянусь — я дам сдачи, не задумываясь. Я тебе не кисейная барышня, я деревенская девица. Я своими руками рубила головы курам и седлала лошадь. Коров, правда, не доила. Но врежу так, что ты своих драгоценных зубов не досчитаешься.

Бабка вырвалась из моих рук, точнее, я отпустила её.

— Извини, — выдавила она, признавая мою молодую силу. — Не сдержалась. Не могу позволить хаять род моего отца. Гордость — это единственное, что осталось у Браенгов.

— Мне плевать на Браенгов, — ответила я. — Я Милослава Градская, и если бы не принуждение, то я бы ни минуты здесь не задержалась.

— И куда ты пойдешь, кнесса Градская? — насмешливо спросила Юлианна. — К отцу ли побежишь? Неужто не ведаешь, что твой отец один из сильнейших магов Славии?

— И что из того? — спросила я, чувствуя, как холодеет в груди.

— Остановить Кирьяна и вернуть тебя магу его уровня не так уж и сложно, — прищурилась бабка. — Кирьян силен, но ты была на родных землях. О, я уверена, что Мстислав искал тебя, снарядил погоню и самолично ее возглавил. Вот только и бумаги на согласие перехода твоего в род Браенгов он подписал заранее.

— Не верю, — прошептала я помертвевшими губами. — Отец не мог так поступить. Вы лжете!

Старуха фыркнула.

— Я покажу тебе документы, заверенные печатью Градского, — сказала она. — Не хотела этого делать, чтобы не добивать тебя окончательно…

В ее голосе слышалось торжество. Не хотела она, так я и поверила! Ждала удобного момента, хотела побольнее ударить!

— С какой стати ему отлучать меня от рода? — внезапно пришло в голову мне.

— Отдать тебя оборотням — мезальянс, — ответила бабка. — Жирно им будет. Хватит с них и младшей дочки.

Пришедшая в следующий момент мысль заставила меня прикусить язык. Не сболтнуть бы! Отец никаких возможностей не имел передать на меня права. Я независимая самостоятельная кнесса. Только я могу решать, в какой род идти. Он даже замуж не смел меня неволить. Я сама по доброй воле согласилась на этот брак!

Подписал ли отец бумаги? Возможно и так. Увижу. Знал ли он о том, что бумаги недействительны? Без сомнения.

А вот дальше темный лес. Отчего не догнал, не забрал? Надеялся на степняков? Маловероятно. Отец никогда не отдает свои дела другим. Он позволил меня забрать. Оставил лазейку, прикрыл свое предательство недействительными документами.

Он просто выкинул меня из своей жизни.

Бабка давно уже ушла, а я стояла посредине холодного полутемного бального зала оглушенная, опустошенная. У меня даже слез не было. Мне хотелось выть в голос, крушить, ломать мебель, рвать на голове волосы и царапать лицо, но всё, что я себе позволила — опуститься на колени и попросить у богини заступничества. Я же кнесса. Истерики — это не для меня. Я не могу в глазах проклятых Браенгов выглядеть сломленной.

Всё равно сбегу.

У меня есть Степь, которая готова стать мне домом.

У меня есть мужчина, который меня не предаст.

Мне есть куда вернуться.

Конечно, никуда я не сбежала. На дворе была зима, и зима лютая, снежная. За окном выла метель, окна не открывались от снега. Я постоянно мерзла, большой дом отапливался скудно, денег на дрова не хватало. С водопроводом была беда: краны прилично работали только в моей ванной. Это вызывало у меня тень торжества. Во всяком случае, я всегда могла согреться в горячей воде. Я уже поняла, что родовой водный дар, который был у Юлианны и Виолетты, не мог сравниться с моим, а Кирьян уродился воздушником. Его призвали на королевскую службу, и второй браслет перекочевал на руку Юлианны, что вовсе не доставляло мне удовольствия.

С отъездом Кирьяна из дома ушел последний свет, здесь сделалось тихо, как в склепе. Да он и был склепом, этот огромный прекрасный некогда дом, склепом, по которому слонялось три призрака.

Дом я обошла весь, благо запрета на это не было. В таких больших поместьях мне прежде бывать не доводилось. На первом этаже только библиотека была величиной с половину отцовского дома. Книжные полки доходили до потолка, но лестница, стоящая в углу, покрылась пылью и заросла паутиной. Книг было немного, полки пустовали. Оставалось только надеяться, что книги ушли с молотка, а не послужили топливом для каминов. Бальная зала тоже находилась на первом этаже. Великолепный ее паркет был почти идеален, а вот панорамные окна все рассохлись, отчего там гуляли сквозняки и порой даже метался снег. Потом снег таял, оставляя безобразные темные пятна. Пока дома был Кирьян, он заставлял обеих горничных своевременно убирать талую воду. Я же просто велела заложить подоконники тряпками, коих в доме было бесчисленное множество. Стало темнее, но теплее и суше.

Точно так же я утеплила окна в своей спальне, безжалостно оборвав портьеры в одной из пустых комнат, тем более, что всё ценное из них давно было продано. Совершенно пустых комнат на втором этаже я насчитала более тридцати. Жилых было две — хозяйская спальня, где жил Кирьян, и моя. В хозяйской спальне обстановка была не тронута: там был и ковер, и тяжелые бархатные занавеси, и потемневшие от времени, но всё еще роскошные обои с золотым тиснением, и старинные гобелены. У Кирьяна было бюро с бумагами, гардеробная с костюмами, книжный шкаф и даже зачарованный сейф в стене. Бог весть, что он там хранил! Виолетта с Юлианной жили в одной комнате на первом этаже рядом с кухней. Скорее всего, она раньше принадлежала кухарке или экономке. Во всяком случае, в ней было тепло, ведь печь в кухне топилась постоянно.

Из обслуги кроме четырех горничных и лакея были еще повариха, черная работница и привратник, он же садовник, он же охранник. Человек этот был так стар, что вероятнее всего знал еще старика Джонатана, причем в его детские годы. Жил он в доме единственно из милости.

Казалось бы, жить в таком большом и некогда богатом доме было страшновато, но, поскольку Кирьян был на королевской службе, на доме была система охранных заклинаний, а в случае пожара или попытки ограбления (хотя что тут грабить, не пойму) на помощь пришли бы королевские службы.

На мой взгляд, единственную угрозу представляли Оберлинги, которым так усердно пыталась подложить меня Юлианна. Если они и не поубивали этих двух ворон, то исключительно из нежелания марать руки.

Я совершенно не понимала, каким образом Браенги надеялись поправить своё благосостояние путем этого странного брака. Дом принадлежал Киру, и он рано или поздно намеревался привести его в порядок. Он же платил жалование прислуге, закрывал счета и присылал продукты.

В конце концов, я потребовала у Юлианны все бумаги, касающиеся тяжбы с Оберлингами, и закопалась в них.

Первое, что я поняла — Джонатан был бесов гений. Абсолютный гений, предусмотревший почти всё на свете. Я думаю, с моим отцом они бы крепко подружились. Хотя бы потому, что если бы они поссорились, то уничтожили бы полмира.

После бракосочетания Оберлинги должны были выплатить денежную компенсацию за рудники и земельные угодья. В случае отказа от брака с их стороны по каким-либо причинам — вернуть имущество. Сумма (в отличие от имен брачующихся, кстати) была прописана. По нынешним временам она казалась не столь внушительной, как раньше, но все равно: на нее, наверное, можно было купить всю отцовскую волость. У нас же ни рудников, ни заводов не было, лишь поля, реки да леса.

Итак, от Браенгов требовалась свободная девица детородного возраста, от Оберлингов — подходящий мужчина, не имевший детей. То есть даже и вдовец. Особо оговаривалось, что и девица, и мужчина должны быть физически полноценны и психически здоровы, а также быть старше пятнадцати и моложе сорока лет — огромное спасибо, прадедушка. Я специально нашла словарь, дабы уточнить, насколько девица должна быть девицей: увы, это слово обозначало как невинную деву, так и молодую женщину. Особого упоминания о невинности не было. Скорее всего, договор был составлен таким образом, чтобы в случае несвоевременной смерти Юлианны ее можно было заменить Виолеттой, да только Юлианна в то время была жива — но никто не знал, где она.

Кроме потери значительной суммы денег, Оберлинги теряли холостого мужчину, а вместе с ним, вероятно, какой-нибудь договор. В любом случае, они, несомненно, покрывались позором. Это прерогатива женщины — отказываться от брака. А для мужчины это недопустимо. Хотя всплывший договор аннулировал последующие, скандал будет непременно, и это ужасно радовало бабку. При отказе же от невесты Браенгов тоже будет скандал, возможно, чуть меньший. Ну и приданое придется вернуть. Что-то мне подсказывало, что Оберлинги в данной ситуации предпочтут меня прочим невестам.

Итак, есть я — здоровая молодая женщина, вероятно, способная к деторождению, да еще внешне — типичный Браенг. Не то, чтобы это играло роль, но для бабки моя внешность была поводом для злорадства. И есть… кто есть от Оберлингов? Был бы рядом Кир, он бы мне поведал. А от бабки и Виолетты я ничего не добилась. Словом, где-то есть физически полноценный Оберлинг, находящийся в твердом разуме — пока. Что он останется психически здоровым, когда ему предъявят меня с этим бесовым контрактом, мне никто гарантировать не мог. В конце концов, после свадьбы это уже будет исключительно моей проблемой.

А вообще я поняла, что Оберлинги поступили подло. В том, что свадьба не состоялась, не было вины Браенгов. В договоре оговаривалась гибель невесты либо жениха, а вот пропажи не было. Юридически Юлианна всё еще была невестой Оберлинга, ведь женой славского государя она не была. А вот возраст уже не позволял претендовать на жениха. Будь в договоре указанно ее имя, она бы с превеликим удовольствием стребовала себе жениха хоть в три раза моложе себя — исключительно из мести.

Признаться, если бы не моя роль, я бы искренне посочувствовала Браенгам. Но то, как они поступали со мной, вызывало у меня лишь ненависть.

Глава 2. Брак заключен

В один далеко не прекрасный день в наш (уже наш) дом постучал посыльный от короля. Всех Браенгов приглашали на традиционный королевский зимний маскарад. Не было ни малейшего сомнения, что там будут и Оберлинги.

Приглашение подразумевало три персоны, и Виолетта немедленно сказалась больной. Бал был любим всеми лордами, потому что при необходимости королевская казна предоставляла готовые костюмы. Ими могли воспользоваться как обнищавшие семейства, так и те, кто не желал быть узнан. Ими, естественно, воспользовалась и Юлианна, выбрав платье и на меня.

Не пойти я не могла — у Юлианны был второй браслет.

Юлианна была иронична и выбрала себе костюм Фатум — богини судьбы, чьим непременным атрибутом были часы. Я же должна была изображать то ли Метель, то ли Зиму — в светло-синем искрящемся платье, в маске, расшитой стеклярусом, и сетке на волосы. Мне было абсолютно безразличен наряд, но за сетку я испытывала нечто вроде благодарности — она немного скрывала мои безобразно короткие волосы.

В масках мы с бабкой были похожи как сестры — одного роста, одной фигуры. Даже кисти рук и форма ногтей были одинаковы. Юлианна в прохладе и безмятежности женской половины государева дворца прекрасно сохранилась. Не думаю, что у нее была дурная жизнь. Руки ее не выдавали возраста. Они не знали ни стирки, ни мытья полов, ни чистки овощей. Если бы не белоснежные волосы и скорбная складка вокруг губ, никто не дал бы ей больше сорока, а со спины так и вовсе она выглядела юной девой.

Очевидно, наше (нет, Браенгов) бедственное положение не было секретом для короля, а может о сём позаботился Кир, но в нужный срок нам прислали великолепную карету, установленную по зимнему времени на полозья. То есть я посчитала ее великолепной, потому что внутри нее был фаянсовый ящик с тлеющими углями, а на сидения и пол были выстланы мехом. Бабка только брезгливо скривилась.

— Что, у государевых наложниц экипажи были лучше? — не упустила случая я.

— Намного, — коротко ответила бабка, не поддаваясь на провокацию.

— Ну так у кнессинок и таких не было, — ухмыльнулась я. — Мы на санях зимой ездили.

— Что от деревенских кнесов ждать, — хмыкнула Юлианна.

— Зато я на государевых балах свободно танцевала, — не осталась в долгу я. — А не подглядывала из-за шторки.

— Оно и видно, как ты танцевала, — насмешливо заметила бабка. — Как корова на льду. Ладно хоть сейчас в маске, не опозоришься. Впрочем, на маскарад ходят не для танцев.

— И для чего же?

— Для греха и разврата, разумеется, — пожала плечами Юлианна и, прежде чем я успела возмутиться, добавила. — И для заключения разных союзов.

Интересно, можно ли скомпрометироваться на балу? Попадать в скандальные ситуации я умею. Грех и разврат, ммм…

Ехали мы недолго — преимущество дома в столице. Сквозь заиндевелые окна увидела я очень мало: одни только фонари и окна домов. Признаю, Галлия более развита, чем Славия. В Галлии серебряные и медные рудники, алмазные и изумрудные копи, оружейные заводы и прочая металлургия.

И хотя с магией тут сложно: основное население — оборотни, а они не часто владеют магией, деньги делают мир вокруг более удобным. Для фонарей используют маг-накопители, для освещения жилищ маг-светильники, в столице и в других городах есть водопровод.

Маг-накопители — занятная вещь, универсальный источник энергии. Зарядить их может даже слабый маг, за это платятся небольшие деньги. В Славии такая возможность предоставлялась только в крупных городах, и мы никогда не упускали ее. Сдавали энергию всей семьей.

Королевский дворец сиял огнями — и откуда в Галлии столько магов? Неудивительно, что они потом в некоторые районы не могут призвать дождь или снег. Судя по расточительности столичных жителей, на провинцию просто не хватает ресурсов. Наш государь никогда не ставит свои прихоти выше потребностей населения.

— А Оберлинги — оборотни? — спросила я Юлианну.

— По большей частью частично, — ответила бабка. — Оттого и стараются брать в род чистых оборотниц, чтобы усилить кровь.

— А с магией у них что?

— Кто-то маг, кто-то нет, — пожала плечами Юлианна. — Как собственно и у нас. Кир — очень сильный воздушник, я — средний водник. У Виолетты и Аделаиды дар столь слаб, что его можно и вовсе не считать.

Мы поднялись по ступеням, где нас ждал человек в костюме хищной птицы, в котором я без труда узнала Кира. Он взял меня под руку и повел в бальную залу.

Никогда не любила такие сборища. Толпа действует на меня угнетающе. Шум от множества голосов, заглушающий даже музыку, бьет по голове не хуже оплеухи Юлианны.

Я, совершенно растерявшись, вцепилась в локоть Кирьяна, следуя за ним сквозь толпу. Слава богине, никаких танцев! Он завел меня в какой-то кабинет, где уже находился невысокий молодой человек с простым и открытым лицом в совершенно обычной одежде.

— Эстебан, приветствую, — кивнул Кир.

Мужчина кивнул в ответ. Очевидно, знакомы они были достаточно близко.

А вот Юлианна, шедшая за нами следом, склонилась в реверансе:

— Ваше высочество, благодарю вас за оказанную милость и честь, — прошелестела она.

Ничего себе! Так выходит, этот юноша — наследный принц Галлии? Я склонилась в поклоне, как это было принято в Славии.

— Снимите маску, прекрасное дитя, — ласково попросил (приказал) мне принц.

Я развязала ленты и убрала с лица свою защиту.

— Глаза другие, — сказал принц, внимательно меня разглядывая. — Но семейное сходство несомненно. Кровь Браенгов. Красивая девочка… Расскажи мне, кто твои родители?

— Она внучка государя… — начала было Юлианна, но была перебита.

— Всё, что вы имеете сказать, леди Браенг, я уже слышал, — резко сказал принц. — Мне интересно, что скажет ваша внучка.

— Я дочь кнеса Градского и Любомилы Славской, дочери государевой, — наклонила голову я. — Кто такие Браенги, я не знаю. Меня украли в день свадьбы из отцовского имения.

Принц насмешливо поднял брови:

— Не украли, а вернули украденное, — мягко сказал он.

— Украденное вернулось само, — упрямо ответила я, но тут же почувствовала, как неведомая сила клонит мою голову к земле, а рот будто закрыла чья-то рука.

— Я слышал про кнеса Градского, — сказал Эстебан. — Он достойный воин и хитрый политик. Недаром его зовут цепным лисом Святозара Славского. Стало быть, его дочь! Она, должно быть, сильный маг?

— Достаточно сильный, — ответил за меня Кир.

Я же только мычала и сверкала глазами.

— Что ж, — задумчиво произнес принц. — Оберлинги так стремятся усилить свой род, что кнессинка Градская станет им отличной партией.

Кнесса! Я кнесса!

— Благодарю, ваше высочество, — радостно закивала бабка.

Рано радуется. По холеной морде его королевского высочества явно видно, что он задумал какую-то пакость.

— Брак с Максимилианом Оберлингом я утвержу немедленно.

Баммм! Вот оно, выстрелило.

Я с жадным любопытством уставилась на стремительно меняющую цвет Юлианну. Она открывала рот как рыба, то краснея, то бледнея. По-моему, ей срочно стоило вызвать лекаря, пока ее не хватил удар. Несмотря на то, что решалась, в общем-то, моя судьба, я про себя злорадно хихикала.

— Но… он же старый! — наконец, выдала связную реплику бабка. — Жених должен быть моложе сорока!

— Максимилиану исполнится сорок лет только завтра, — жизнерадостно заявил предатель Кирьян.

Тут уже побледнела я. Сорок лет! Это же… это же… это даже чуть меньше, чем было сиятельному кнессу Ольховскому. Но всё равно — старик.

— Он ущербный! — напомнила бабка. — Выгоревший!

— Физически Макс вполне полноценный мужчина, — пожал плечами принц. — Умственно, напоминаю, тоже. Про способности к магии в договоре ничего нет.

— Но он проклят!

— Увы, леди Браенг, про это тоже в договоре не упоминается. Я понимаю, что вы рассчитывали выдать вашу внучку за Владислава, или даже за Леонардо, и даже Эммануил бы вас устроил, хотя ему едва минуло семнадцать, но, согласитесь, это расточительство — рушить договоренности с такими семействами, как Венг или Уминг, когда один из Оберлингов совершенно свободен от обязательств!

— Он трижды вдовец! — застонала бабка. — Убийца!

— Леди Браенг! — голос Эстебана вдруг налился таким холодом, что даже я поежилась. — Смерти всех жен лорда Максимилиана были расследованы королевскими ловчими. Ваш племянник был в последнем отряде. Лорд Оберлинг признан невиновным.

Всё это было настолько нелепо и так походило на дурную комедию, что я даже не понимала, что решается сейчас моя судьба — а, скорее, уже решилась.

— Я брошусь в ноги королю! — заявила бабка.

— Спешу вас огорчить, — скучающим голосом ответил принц. — Его величество утвердил брак Милославы Градской-Браенг и Максимилиана Оберлинга еще утром. Кирьян, уведи свою тетушку. Все финансовые вопросы с Оберлингами будете решать завтра.

Я протестующе замычала и вытянула руку с браслетом. Как это уведи? А через сто шагов меня скрутит болью.

— Занятная игрушка, — прищурился принц. — Семейная реликвия? Сними, Кир.

Кирьян снял с меня браслет, ободряюще мне улыбнулся и ловко вытолкал всё еще пребывающую в прострации тетку за дверь.

Я почувствовала, как спали сковывающие меня магические узы, и немедленно бросилась на колени перед принцем.

— Ваше высочество! — взвыла я. — Помилуйте! Я не желаю выходить замуж за Оберлинга, я люблю другого!

— Избавьте меня от истерик, Милослава, — поморщился Эстебан. — Кир говорил, что вы чрезвычайно здравомыслящая девушка, но пока этого не заметно. К тому же ваш жених уже обвенчан с вашей младшей сестрой.

— Да и бес с ним, — пробормотала я, по-прежнему стоя на коленях. — Я другого люблю.

В глазах принца мелькнул интерес.

— И кто же тот несчастный?

— Степной хан Таман, — призналась я, опустив голову.

Громкий смех Эстебана был не столько неожиданным, сколько оскорбительным.

— Вы очаровательны в своих фантазиях, леди, — наконец, заявил он, вытирая слезы. — Всем известно, что Таман нашел свою шабаки среди… среди славских кнессинок… Ад и преисподняя!

Он смотрел на меня даже испуганно.

— Немедленно встаньте, — наконец, приказал Эстебан. — Сядьте вон… в кресло. Кирьян знал?

— Естественно, — не стала я оправдывать дядюшку.

В кресле было удобнее, чем на полу.

— Вы замерзли? — спросил принц. — Я прикажу принести чай.

Внезапно я осознала, что трясусь как осиновый лист и даже постукиваю зубами. В комнате не было холодно, холод был внутри меня.

Эстебан закутал меня в свой кафтан, висевший ранее на спинке стула, и сунул в руки чашку чая. Я с благодарностью грела об нее руки, наблюдая за нервно расхаживающим по кабинету принцем.

Кабинет у него был красивый, хоть и не столь роскошный, как можно было подумать, глядя на остальную обстановку дворца. Напротив, мебель здесь была простой и добротной, шелковые обои без всякой позолоты, никаких лишних деталей, вроде ваз и статуэток, здесь не было. Комната была столь же проста и скромна на вид, как и ее царственный хозяин.

— Так это Вы та отличившаяся на пожаре кнессинка? — как-то тоскливо спросил он. — Мне рассказывали, да я не запомнил имени. Запомнил только, что степной хан требовал девушку себе, но она едва не выгорела и дело отложили.

Не знаю, ждал ли он ответа, но на всякий случай я собрала влагу из воздуха и заставила на ладони кружиться небольшой водный вихрь.

— Документы подписаны отцом, Милослава, — глухо сказал Эстебан. — Что-либо изменить уже невозможно.

— Несмотря на моё несогласие? — с горечью спросила я.

— Воля короля не обсуждается.

— Это не мой король, — сердито сказала я.

Эстебан сел напротив меня на стул и пристально на меня посмотрел. Сразу захотелось выпрямиться, а еще лучше вскочить и вытянуться по стойке смирно. Всё-таки странно это — распивать чай в присутствии наследного принца. К этому меня жизнь не готовила.

- Пожалуй, я могу понять степного хана, — заявил принц. — Мне жаль вас, Милослава, но обратного пути нет. Вам не повезло стать разменной монетой в споре Оберлингов и Браенгов. И да, это ваше.

Он надел мне на голову тот самый серебряный венец, который был на мне в день несостоявшегося бракосочетания с Волчеком.

— И что со мной теперь будет?

— Ждем портальщика, — ответил принц. — Как только он придет, отправим тебя к мужу.

— Не так я представляла себе свою свадьбу, — пробормотала я. — Мне совсем-совсем нельзя устраивать истерику?

— Вы отлично разговариваете на галлийском, — ловко перевел разговор принц. — Вероятно, и франкским владеете?

— Давно не практиковалась, — угрюмо ответила я, удержавшись от вопроса, не хотят ли меня украсть еще и франки.

Внутри меня еще жила кнесса Градская, испытывающая некое благоговение перед государственными людьми, но всё чаще просыпалась та дерзкая девица, которую назвали шабаки. Та, которая осмелилась в одиночестве выехать в степь. Та, которая не постыдилась завести роман с дружинником.

Судя по всему, во мне просыпался Браенг.

Маг-портальщик появился, едва часы пробили полночь. Я даже не смогла толком его рассмотреть. Его высочество оказал мне честь, собственноручно взяв меня под локоть и затолкав в темное кольцо. Даже удачи мне не пожелав напоследок.

Я вывалилась на каменный пол, приземлившись на четвереньки у чьих-то ног.

Передо мной были огромные черные замшевые сапоги, щедро отороченные мехом, кажется медвежьим.

Я подняла глаза выше.

Ноги были достаточно длинные, в черных же узких штанах. Дальше было нормальное мужское тело, оканчивающееся головой, а не звериной мордой, как я опасалась. На первый взгляд комплектность действительно была полная: на голове имелись глаза, рот, нос, борода и черные с проседью нечесанные волосы. Обладатель неплохого в целом тела был изрядно пьян, и, судя по красным глазам и общей запущенности его костюма, он этим занимался не первый день и весьма преуспел.

Интересно, когда его проверяли на вменяемость?

Впрочем, учитывая, как мне хотелось расхохотаться в голос, я тоже уже была не очень психически здоровая.

— Кто вы такая, леди? — с любопытством спросил мужчина. — И что вы тут делаете?

Голос у него был приятный, глубокий, с хрипотцой. Ну что ж, хоть что-то мне в моем муже уже нравится. Он любезно подал мне руку, помогая подняться. Я поправила на плечах кафтан, который забыл забрать принц и криво улыбнулась.

— А я ваша жена, — истерически-радостно сообщила я. — С днем рождения, лорд Оберлинг!

--

Вот будет забавно, если это не хозяин! Хотя прислуга так не одевается.

Похоже, всё-таки я угадала, потому что взгляд мужчины мгновенно стал пронизывающе острым. Я уже знала, что лорд был военным когда-то, и сейчас это было очень заметно. Он смотрел на меня как вражескую крепость, подмечая все недостатки и слабые места. Раньше я бы, наверное, смутилась, но события последних месяцев крепко меня закалили, и сейчас я не менее внимательно разглядывала его.

Мужчина не выглядел старым. Помятым, запущенным, усталым — да. Но силы в нем было немало. Волосы, которых давно не касалась расческа, лицо, заросшее клочковатой бородой, неожиданно яркие голубые глаза, окруженные морщинками, тонкий длинный нос. Худой, но стоит по-военному прямо, не сутулясь, широко расставив ноги. Одежда из дорогих тканей, явно сшитая на заказ, некогда была по фигуре, а сейчас висела мешком. Очевидно, Оберлинг похудел в последнее время. А еще он был оборотнем, и его вторая ипостась была очень сильна.

— Браенг, — наконец выплюнул мой драгоценный супруг.

— Теперь Оберлинг, — поправила его я.

— Да хоть демонова сыть, — пожал плечами мужчина, мгновенно теряя ко мне интерес. — Сделай милость, сдохни!

— Ну вот еще, — фыркнула я. — И не подумаю. Эй, куда вы уходите? А мне что делать?

— Делай что хочешь, — буркнул мой супруг. — Лучше всего отправляйся домой.

— С удовольствием, — обрадовалась я. — Карету дадите? Или хотя бы коня? И теплую одежду.

— Как пришла, так и уходи, — отрезал мужчина.

— Я же не портальщик, — удивилась я. — Я не умею.

— А кто ты?

— Водник.

В его взгляде мелькнул интерес, но тут же пропал.

— Девочка, — устало сказал он. — Можешь переночевать у меня, а утром проваливай. Я дам тебе карету и даже сопровождение. Я, конечно, не питаю теплых чувств к Браенгам, но выгонять тебя в ночь к волкам не стану.

— Покажите мне, где я могу переночевать, и я с радостью покину ваш дом утром, — с энтузиазмом ответила я, кутаясь в бежевый с золотыми эполетами сюртук принца от налетевшего внезапно сквозняка. — Меня так же, как и вас, не спрашивали, хочу ли я связать свою судьбу с Оберлингом. Я вообще-то замуж за другого собиралась.

— Совершенно напрасно собиралась. Принц Эстебан не женится на своих любовницах, — презрительно заметил мужчина. — Идем, я покажу тебе спальню.

Я в растерянности даже не стала оправдываться, молча последовав за ним в темноту коридора. Поднялась по каменной лестнице, то и дело натыкаясь на его спину, когда он, пошатываясь, терял равновесие. Судя по его неровной походке, пьян он был изрядно, хотя по говору это совершенно не было видно.

Спальня, куда меня привели, была абсолютно мужская. Бельё на большой кровати было смято. Комната освещалась одним-единственным маг-светильником, который едва рассеивал тьму. Похоже, он привел меня в свою опочивальню.

— А что, других комнат нет? — удивилась я. — Вы желаете уступить мне свою спальню?

— Ты же сама сказала, что ты моя жена, — внезапно ухмыльнулся он. — Будешь спать со мной.

И вот теперь я испугалась. Меня охватил самый настоящий удушающий ужас. Я осталась наедине с пьяным незнакомым мужчиной, который имел на меня все права и был явно меня сильнее.

И этот мужчина вначале показался мне приличным человеком!

Я развернулась и бросилась прочь из комнаты, но он оказался быстрее. Быстрый как зверь и такой же сильный. Он поймал меня за руку, дернул на себя, прижал к своему телу. Запах изо рта у него был такой жуткий, что меня замутило. Я брыкалась, извивалась, визжала изо всех сил. Пробовала призвать водные плети, как учил меня когда-то отец, но увы — влаги в воздухе почти не было, а источника воды вблизи не ощущалось.

Платье на мне было разорвано в мгновение ока. Оберлинг швырнул меня на кровать, навалившись сверху, жадно ощупывая руками. Я зарыдала, умоляя его прекратить.

— Тише, мышь, — рыкнул он. — Знали же, что полнолуние. Всё просчитали, сволочи. Ты же сама понимаешь.

Всё, что я понимала — что меня собрался изнасиловать пьяный мужик.

— Вы обещали меня отпустить, — жалобно пискнула я. — Завтра.

— Отпущу, — согласился Оберлинг. — Только брак косн… косну… консумирую, во. Чтобы у Браенгов потом претензий не было.

— А может в другой раз, а? Вы же благородный человек, вы же…

— Кто тебе сказал такую ересь? — искренне удивился он. — Я же Оберлинг! Выскочка! Да еще и убийца. И потом, ты же сама сказала, что ты — мой подарок на день рождения.

И всё же он сумасшедший! И в самом деле собрался… консумировать брак. Во всяком случае, от одежды он уже избавился. Хорошо, что в комнате сумрачно, и оттого всё происходящее напоминает кошмарный сон. И счастье, что я не невинная девица и знаю, чего мне ожидать! Он хотя бы не причиняет мне особой боли. Может, если представить себе, что рядом Таман, будет легче стерпеть его руки, довольно бережно избавляющие меня от остатков белья, прикосновения бороды к шее и плечам?

Таман, к сожалению, третьим быть на нашем супружеском ложе не пожелал, и я осознавала, что на меня наваливается мой новоиспеченный супруг, а не степняк. От укуса в основание шеи (оборотни, чтоб их!) я только передернулась, сдержав крик боли, тем более, что он тут же зализал его. От прикосновения горячего языка даже что-то екнуло в животе. Мой сумасшедший супруг старался не причинить мне боли, не делал резких движений, и его вторжение было почти нежным и не затянулось надолго. Было не столько больно, сколько жалко себя. Слезы холодили щеки, стекая мне в уши и на волосы, отчего мне стало холодно, щекотно и противно плакать.

Бесов оборотень отрубился, не слезая с меня, и мне пришлось приложить немало усилий, сталкивая эту тушу. Не проснулся. Злобно посмотрев на его блаженную физиономию, я едва сдержалась от плевка. Было холодно, очень холодно. Огонь в очаге почти погас.

Я была голая, по внутренней части бедер потекло его семя, еще больше вгоняя меня в озноб. Дров в комнате не было, какой-то приличной одежды тоже. Я бы не постеснялась надеть рубашку моего теперь уже состоявшегося супруга, но понюхав ее, побрезговала. Со злости выдернула из-под него одну из простыней, закуталась в нее, сунула ноги в свои сапожки и принялась обследовать спальню.

Слава богине, за одним из ковров, висевших на стенах, была мыльня! Судя по остаткам косяка, когда-то здесь была дверь. Напитала энергией магические светильники, с удовольствием обнаружив, что прислуга здесь знает свою работу. Полы, стены и отхожее место были идеально чистыми, огромная деревянная лохань, заменяющая ванную, тоже была в полном порядке. На деревянном табурете возле лохани лежали куски вязаного полотна, стояли горшочки с мылом. Не было лишь полотенец. В замке был водопровод, вода из крана текла горячая, с легким запахом серы. Я наполнила ванну, с удовольствием вымылась и снова завернулась в простынь.

При ярком свете светильников я со вздохом оглядела свои ладони. На них всё же проявились знаки супружества. У Оберлингов это был звериный след. Как я ни надеялась, что брак будет недействительным, если его не освятить в храме — увы, мои надежды не оправдались.

Попытавшись расчесать пальцами волосы, наткнулась на венец. Королева просто! В сапогах, простыне и короне! Стащила с головы старинное украшение, сжала в руках с каким-то отчаянием. Проклято оно, что ли? Стоит его надеть, и всё идет наперекосяк. Впрочем, я не настолько суеверна, чтобы перекладывать вину людей на венец. Надо его убрать куда-нибудь.

Вторая дверь из ванны вела в другую, явно женскую спальню. В ней было чисто, но совершенно пусто, даже на постели не было перины. Окна наглухо завешены бархатными шторами глубокого баклажанного цвета. Я выглянула в окно: не видно ни зги. Только слепая метель за стенами дома. Не думаю, что до начала весны я смогу вырваться отсюда. Наверное, всё занесёт.

Если повезет, я буду жить здесь. Красивая большая комната, приятные лиловые обои в цветочек, пушистый ковер на полу. Здесь был и шкаф с женскими вещами — бабка говорила, что Максимилиан трижды вдовец? Наверное, вещи последней жены. Ничего, я не суеверная. У нас в деревне прекрасно донашивали вещи с умерших. Мамины платья, к примеру, все перешили на меня, надставляя снизу. Бабкины носила беременная мачеха. Никто не уничтожал и не раздавал нищим одежду, если ее обладателю вздумалось умереть. Что похуже, забирали служанки, что лучше — члены семьи. Совсем ветхое шло на тряпки.

Поэтому я нисколько не колебалась, выбирая себе наряд. Нашла и панталоны, и нижнюю сорочку, и теплые чулки. Платья, правда, шиты на женщину значительно ниже меня: и талия под грудью, и юбка по щиколотку, но не в моем положении выбирать. Лучше такие, чем в простыне. Нашелся и теплый халат, в котором я собиралась лечь спать, причем в супружескую кровать, потому что на дальнейшие исследования у меня не было никаких сил. Венец положила в шкаф под ворох нижних юбок.

Глава 3. Замок Нефф

Проснулась я от деликатного покашливания. Открыла глаза, с удивлением глядя на потолок, расписанный диковинными цветами. Странно, в моей спальне в доме Юлианны был совсем другой рисунок. Перевела взгляд на взъерошенного мужчину рядом (слава богине, одетого!) и, немедленно вспомнив события прошедшей ночи, насупилась.

Он был по-прежнему помят, растрепан и красноглаз, и пахло из его рта отнюдь не ромашками.

— Ты кто такая? — изумленно спросил он. — И почему в моей постели?

С тяжелым вздохом я показала ему раскрытые ладони. Он пораженно поглядел на них и с ужасом раскрыл свои. На его руках тоже чернел контур звериных следов.

— Браенг! — выдохнул он, всмотревшись в мое лицо. — Ты Браенг.

— Уже Оберлинг, — ядовито ответила я. — Вы настояли. Теперь-то уж точно Оберлинг.

Он выразительно поглядел на мои остриженные волосы, потом заглянул под одеяло, очевидно, желая там отыскать доказательство моей невинности. Я сделала вид, что меня нисколько это не волнует.

— Ты шлюха? — наконец, угрюмо спросил он. — Браенги подсунули мне шлюху? Ах да, я вспомнил! Ты шлюха Эстебана!

— А вы женоубийца, — парировала я, даже не думая защищаться. — Мы идеальная пара, не так ли?

Всё равно он бы мне не поверил. Он уже сам решил всё для себя. Его полный ненависти взгляд заставил меня поежиться.

— Ты беременна от Эстебана? — прямо спросил он. — Или от кого-то другого?

— Не болтайте ерунды, — поморщилась я. — Вы же оборотень. Прекрасно чувствуете, что нет.

— И Эстебаном от тебя пахнет не так уж и сильно, — внезапно сказал Оберлинг.

— Вы так хорошо знаете его запах?

— У меня отличная память, — сухо ответил мой супруг. — К моему глубокому сожалению.

— Я заметила, — так же сухо сказала я.

— Как тебя зовут, Браенг? — вздохнул мужчина, очевидно, смиряясь с моим присутствием.

— Я не Браенг, — печально сказала я. — Я кнесса Милослава Градская.

— Кнесса? — удивленно вскинул брови мой супруг. — Ты вдова?

— Я кнесса указом государевым, — ответила я и на всякий случай добавила. — Не как кнесса Орлинская.

О богиня, что подумает обо мне этот человек? Любовница государя Славии, фаворитка наследного принца Галии. Ах да, шабаки степного хана. Я даже хихикнула от такого послужного списка. Не женщина — переходящий трофей!

— Если ты кнесса, то для чего согласилась на этот брак? — задал мне мужчина абсолютно резонный вопрос.

А он умный! Понял всю ситуацию сразу же.

— Меня не спрашивали, — ответила я. — Брак заключили против моей воли. И консумировали, как вы изволили выразиться, тоже.

— Я причинил тебе боль? — осторожно спросил он.

— Вы к этому не стремились, — успокоила его я. — А вот испугали изрядно.

— Я… прошу прощения.

— Богиня простит.

Мы посмотрели друг на друга неприязненно. Потом он перевел взгляд на светильник и поинтересовался:

— Ты сильный маг?

— Приличный, — кивнула я.

— А я не маг. Совсем. Выгорел.

— Сочувствую, — я действительно сочувствовала. — Я знаю, каково это. Я тоже однажды надорвалась, но мне повезло. Смогла восстановиться.

— Зарядишь светильники? — попросил мужчина. — Слуги жалуются, что темно.

О богиня! Кажется, я уже готова влюбиться и в этого мужчину! Я всё-таки больная. Не злится, не жалеет себя (или жалеет, но топит это в выпивке), умеет просить прощения.

— О-о-о, только не надо на меня так смотреть! — заявил Оберлинг.

— Как так? — не поняла я.

— Словно ты вдруг раздумываешь над тем, что мы будем жить долго и счастливо. Не питай ложных надежд, девочка. Я не твой принц. Я и в лучшие времена был редкой сволочью, а уж сейчас я еще и вечно пьяная сволочь.

— А вы самокритичны, — радостно улыбнулась я. — А говорите, сволочь! Сволочи не бывают самокритичны!

— Мне подсунули восторженную идиотку, — поморщился супруг. — Так и знал, что от Браенгов не стоит ждать ничего хорошего.

— Оберлинги тоже не вызывают у меня восторга, — пробормотала я. — Кстати, я могу занять лиловую спальню?

— Делай что хочешь, — махнул рукой лорд. — Мне плевать. Только постарайся не убиться. Четвертой жены мне не простят.

А потом этот прекрасный человек достал из-под кровати бутылку и присосался к ней. Я пожала плечами, переоделась в приготовленное платье и отправилась искать кухню, по пути питая силой все светильники, которые я видела.

Дом был большой и, кажется, богатый. Спален я насчитала шесть, нашла музыкальную комнату, детскую и класс для обучения, увидела две гостиные и карточный салон. Везде было очень чисто, хотя мебель и инструменты были зачехлены.

Выглянув в окно одной из спален, я увидела сквозь слепую метель очертания гор. Похоже, это не дом, а замок — в горах ведь строят замки. Да и стены очень толстые, из серого камня. Выйти бы на улицу, поглядеть! Но судя по погоде, выйти получиться не скоро.

Лестница на первый этаж была застелена ковром, но от стен сквозило холодом. Мне в тоненьком платье было зябко. По ногам гуляли сквозняки. Я пыталась растереть озябшие плечи, но получалось плохо.

Первое же столкновение с живым человеком закончилось плачевно: для этого человека, конечно. И для завтрака его светлости. Девушка, узрев спускающуюся с лестницы меня, заорала, выронила поднос и попыталась лишиться чувств. Я успела ее схватить за жилетку, тем самым лишив ее сомнительного удовольствия пересчитать своим телом пройденные ступени. Завтрак, к сожалению, спасти не удалось.

Встряхнула сомлевшую девицу, брызнула ей в лицо немного воды: это я умею. Девушка открыла глаза: очень красивые, кстати, голубые как у новорожденного младенца, и снова закричала, на этот раз более вразумительно:

— Призрак!

— Да не призрак я! — снова встряхнула я девицу. — А новая жена лорда Оберлинга! Ночью прибыла сюда.

— Госпожа, а как же вы сюда попали? — удивленно спросила девица, в панике оглядывая заляпанную кашей лестницу. — Разве зимой можно к нам добраться?

— Конечно, можно, — раздраженно ответила я. — Порталом. Ты мне не веришь что ли? Вот, гляди!

Я сунула ей под нос ладони с брачным знаком.

— Верю, верю, — успокоила меня девушка. — Пойдемте, госпожа, что нам на лестнице-то стоять? Вы, наверное, завтракать хотите, так я в малой столовой накрою.

— Не надо в столовой, — мотнула головой я. — Веди меня на кухню. Лорд Оберлинг… не здоров, поэтому придется знакомиться с замком самостоятельно. Это ведь замок, да?

— Замок Нефф, госпожа, — кивнула девушка. — Пойдемте.

Аккуратно переступив через разлитую кашу, я следом за ней спустилась по ступенькам.

— Как тебя звать? — спросила я служанку.

— Я Анна, — ответила она. — Горничная.

В кухню я зашла удачно: слуги завтракали. Главной, очевидно, была круглолицая женщина в высоком чепце с оборками и красивой меховой безрукавке. Все были одеты очень тепло и опрятно, даже богато. Видимо, в замке Нефф не бедствовали. Всего я насчитала шестнадцать человек: маловато для такого замка. Пятеро мужчин, четверо молодых девушек, считая уже знакомую мне Анну, одна старуха, остальные — женщины средних лет.

Призраком меня никто больше не счел: Анна сразу же представила меня молодой госпожой, но в глазах слуг я увидела сочувствие и жалость.

— Такая молоденькая, — пробормотала тетка, одетая как кухарка. — Вот не свезло-то!

— Да что же это, госпожа, — вскочила с места женщина в чепце. — За что же вас сюда?

— Я по матери Браенг, — пояснила я. — Указом короля нас с лордом Оберлингом вчера обручили.

Показала ладони, чтобы не выдумывали себе не пойми чего.

— Браенг? — удивилась женщина. — А звать-то вас как? Если вы вчера прибыли, то, наверное, голодная? Так я немедленно!

— Меня можно называть кнесса… то есть леди Милослава, — сказала я. — Не откажусь от чашки чая и хлеба с сыром.

— Миледи с юга? — догадался один из мужчин. — Из Славии? Из каких мест?

— Окстись, Якоб, — махнула на него ложкой старшая. — После расспросишь. Девочка голодная, а ты со своей Славией. Здесь покушаете, госпожа, или в столовой накрыть?

— Вот что, — задумчиво произнесла я. — Сегодня позавтракаю в кухне, а потом решим, что дальше будет. И там завтрак лорда Оберлинга на лестнице… упал. Я Анну толкнула нечаянно. Надо убрать, а то потом ковер не очистить.

Слуги похватали свои тарелки и разбежались, женщина в чепце быстро протерла стол, усадила меня и поставила передо мной тарелку с кашей, чашку с ягодным отваром, хлеб, сыр, миску с простоквашей.

— Здесь коровы есть? — удивилась я.

— Корова и две козы, — сказала женщина. — Вы кушайте, госпожа. Смотреть на вас страшно, до чего ж худенькая! У нас ветра такие, что вас, пожалуй, и унесет!

— Звать-то тебя как? — спросила я, пробуя кашу.

Вкусная, сладкая.

— Марта я, госпожа Милослава, повариха да экономка. Почитай, что главная здесь, если вы не решите иначе.

— Вот что, Марта, — сказала я. — Ты отличная экономка. Замок в прекрасном состоянии, везде чисто, только холодно очень.

— Так топить-то весь замок накладно, госпожа, — облегченно улыбнулась Марта. — На втором этаже один господин живет. Сколько его спальню не протапливай, всё выстывает. Ветра здесь, да потолки высокие.

— Верно, — согласилась я. — У нас на юге зимы не столь холодные, и то дома меньше.

— Госпожа на юге с домом управлялась?

— Я с одиннадцати лет хозяйство веду, — не стала скрывать я. — Во всем батюшку заменить могла. Знаю, и как варенье варить, и как хлеб сеять. Домовые книги вести обучена, в ценах разбираюсь, да и маг-светильники подзарядить смогу.

— Светильники у нас потихоньку Якоб заряжает, — кивнула Марта. — Он огневик, но слабенький очень. Зачастую выбираем — огонь ли в плите разжечь, или светильник.

— На втором этаже я зарядила все. На пару лет хватит.

— Неужто такой силы магиня? — поразилась Марта. — А наш-то господин… он раньше тоже сильный был. А потом как с войны вернулся, совсем пустой стал.

— Он после этого пить начал?

— Нет, пить он начал после смерти госпожи Вероники. Любил ее сильно, не сочтите за обиду, миледи. Только вам ведь всё равно что-то да и рассказывали, не можете вы не знать, что не первая вы супруга у лорда. Наверное, уж лучше сразу всё послушайте, чем гадать, что да как было.

— Твоя правда, Марта, — согласилась я. — Хочу всё узнать.

— Ну так слушайте. Лорда я еще в пеленках видела, хотя и сама еще девчонкой была. Вырос он здесь, в замке. Один он ребенок у отца и матушки. Старый лорд и лордом-то не был еще, когда замок ему за заслуги какие-то отдали, так что замок-то вовсе не Оберлинги строили. Испокон веков он Браенгам принадлежал. Может, оттого и лорды все здесь несчастны были. Здесь ведь, в горах, жила медная да серебряная близко к земле идет, тут рудники стоят. Те, которые от Браенгов Оберлингам перешли еще в то время, когда мятеж был и того самого Браенга казнили. Да вы и сами ту историю поди знаете лучше меня. Вот старая Шарлотта еще Браенгов застала.

Оттого и брак тот, когда невеста пропала, сговорили: хотели, чтобы от Браенгов ничего не ушло, да и по-честному это было. Теперь-то вы хозяйкой будете, даст богиня, изменится всё. Вернулись всё же настоящие хозяева в свой дом.

— Ты мне зубы не заговаривай, — махнула рукой я. — Чей был дом, меня волнует мало. Я о Браенгах всю свою жизнь знать не знала, и теперь узнать не жажду. Была я кнесса Градская, а стала вот Оберлинг. Про жен рассказывай убиенных!

— Да богиня с тобой, девочка, что говоришь-то! — возмутилась экономка. — Хоть ты и хозяйка теперь, а лорда не позволю злословить! Не убийца он!

— Ну конечно, не убийца, — усмехнулась я. — А на войне он цветочки нюхал?

— Так то война, деточка, — вздохнула Марта. — Там или ты, или тебя! А чтобы Максимилиан женщину упокоил — такого не было и никогда не будет!

— Это он просто со мной еще знаком не был, — порадовала я экономку. — Я ведь, знаешь, не слишком покладистая.

Экономка мягко рассмеялась и продолжила:

— Первая-то супруга лорду Оберлингу досталась по сговору с Венгами, он сам еще мальчишкой был. Девочке едва семнадцать исполнилось. Оступилась она и с лестницы упала, шею сломала. И года после свадьбы не прошло. Макса здесь и не было, он в горах в шахте был, проверял, что там делается. Вторую жену ему тоже сговорили, он только рукой махнул: будь кто будет. А девушка за него не хотела, убивалась, плакала и с башни вниз головой прыгнула. Говорят, любовь у нее была, хотела она сбежать то ли с конюхом, то ли с гувернером, да поймали. Лорд Оберлинг крепко расстроился, всё себя винил, что не уследил. Больше браки ему никто не навязывал. Старый лорд после этого помер, а жена-то его покинула этот мир еще раньше, когда сын отроком был. Потом молодой господин на войну ушел, и сам уж не вернулся — привезли его шибко поломанного. Долго выхаживали его, думали, не жилец. А справился. Так он поправился и в столицу уехал, там служил. Вернулся с новой супругой, любовь у них была. Леди Вероника красавицей была, но роду не слишком знатного, так, из совсем захудалого рода. Хоть не говорят о покойницах плохо, но девка была вздорная, заносчивая. Да только лорд любил ее, а мы и не жаловались. Лишь бы сложилось у них всё. Потом, говорили, ребеночка она ждала, тут уж мы вовсе расстарались — и детскую подготовили, и колыбельку еще лордовскую нашли. А потом пропала она, гулять пошла и не вернулась. Зима была, замело все следы. Лорд чуть с ума не сошел, всё твердил, что будь у него хоть капля силы, разыскал бы ее. Нашли ее уже весной, когда растаяло всё. Недалеко и ушла, в овраг провалилась. С тех пор лорд так тут и живет, пьет постоянно, ест плохо.

— Этой весной нашли? — уточнила я.

— Прошлой.

— Что же он, больше года пьет?

— Выходит, что так.

— И всё это время ты за замком смотришь? — удивилась я. — Кто из слуг-то есть? Замок большой, на какие средства содержится?

— Слуг раньше больше было, остались только те, кто родился здесь. Я, супруг мой, дочки мои Анна и Милена, конюх наш, повар, кухарки, да еще две горничные. Шарлотта здесь всегда жила, старая она, ей уж за сотню. Якоб из Славии, приехал с продуктовым обозом, да так и остался. Уж больно ему наша Лета приглянулась. Дван — личный камердинер лорда, с ним, почитай с самого детства, и сейчас его не оставил. Еще Марк, сын Греты, он тут навроде лакея. И уехал бы, наверное, но в мою Милену влюблен, всё ждет, когда она согласится его супругою стать. Милена вроде и не против, да священника до весны ждать придется. Весна придет, они и обвенчаются.

— Значит, остались самые преданные, — задумчиво произнесла я. — Или те, кому идти некуда. Что же, неплохой расклад. Опять же, корова есть, козы. Вот что, Марта. Пока лорд Оберлинг изволит пьянствовать, я припасы проверю и книги учетные. Хочется же знать, как зиму пережить придется. И Двана мне позови, хочу узнать, почему лорд у нас не стриженный и в грязной одежде ходит.

— Слава богине, хозяйка появилась, — обрадовалась Марта. — Немедленно Двана кликну.

— И теплых вещей бы мне, — вздохнула я. — Мои сундуки… потерялись где-то. Летом к отцу пошлю за своими вещами.

Если я раньше не сбегу. Но об этом говорить я, конечно же, не стала.

Да и куда мне бежать? К отцу? Не больно-то меня там ждут. В степь? С брачными метками? Возьмет ли меня Таман такую — чужую жену? Хотя степнякам всегда без разницы было, они не особенно терзались от мук совести, похищая чужих женщин и грабя караваны.

Что ж, доживем до весны, посмотрим.

Да и замок мне, признаться, нравился всё больше. Хороший он был, добротный и очень правильный. Я б сама лучше не обустроила.

Вода подводилась из горячих ключей, в погребах скальная порода — отменные ледники, которые не нужно подновлять. Рядом с замком когда-то планировали строить оранжерею, да забросили, а так была бы круглый год зелень. Дичи много — козлы горные, зайцы всякие, зверь пушной. В нескольких верстах деревня, где овощи выращивают, скотину разводят. Хозяйство еще Браенгами слажено, всё по уму. На горной реке мельница своя, ныне заброшенная, а раньше не муку закупали — зерно, да сами мололи. Так дешевле, да и в перевозке зерно удобнее.

Единственное, что мне не нравилось — что замок каминами отапливался. Дров тут, конечно, хватает вокруг, но отчего трубы с горячей водой не пустить, я не понимала. В столичных домах много где такая система есть. Тем более, что воду греть не надо — она из земли идет.

Зимой холодно тут, камины не спасают. Теплые вещи, конечно, нашлись на чердаке. Мы с Анной и Миленой перебрали все старые наряды. Часть давно моль пожрала, их сожгли безжалостно. Что-то на переделку отложили, все жены у лорда Оберлинга ниже меня были, да и устарели наряды. Многое отдала горничным да поварихам, им радость, а мне облегчение: что толку тряпье хранить?

Себе оставила пару плащей, соболем подбитых: хозяйке они до пят были, а мне по колено — тем лучше, путаться в полах не буду, несколько меховых жилеток, теплые чулки и шали. Обувь второй леди Оберлинг мне пришлась впору, жаль, зимой она здесь не жила. Только и осталось от нее трое сапожек и несколько ботиночек. Сейчас, конечно, острые носы не в моде, да и каблук носят повыше, но не мне привередничать.

Камердинера я запугала так, что он едва не начал заикаться. Заставила лорда, хотя б и против его воли, выкупать, подстричь и выбрить, и впредь не запускать. Рубашки выстирали, костюмы начистили.

Странно я себя здесь чувствовала — будто дома. В отцовском поместье еще на отца оглядывалась, а здесь всё мое было. К концу недели снег утих, и удалось во двор выйти, взглянуть на замок Нефф снаружи. Красивый он, аккуратный. Вроде совсем небольшой, два этажа всего и дозорная башня, с коей вторая по счету леди скинулась.

Двор мужчины лопатой пытались расчистить, да я не велела. Немного мне приходилось со снегом работать, всё больше с водой, но помня отцовское ученье, что снег и есть застывшая вода, попыталась сама сугробы разогнать. Получилось не сразу. Снег, как вода, течь не желал, форму не принимал, не слушался. На первый раз порошу подняла, и сама стала похожа на снежную бабу, что мальчишки у нас лепят, и всех вокруг замела. Ничего, я упрямая. Вон муженек мой сопротивлялся и ругался непотребными словами, а всё равно его побрили. Просто дождались, когда он уснет покрепче.

Без бороды он был куда привлекательнее. Глаза эти его чудные — отродясь таких ярких не видела! Словно небо в ясный день. Не мальчик, да и до красоты Волчека ему далеко, а все ж глаз цеплялся. И подбородок хорош, и щеки впалые, и губы красивой формы. Невольно сравнивала его с Таманом. Степняк, конечно, горяч, но по сравнению с Оберлингом — что ослик с призовым жеребцом.

С супругом я разругалась в пух и прах в первый же день.

Спальню я заняла лиловую, там быстро застелили кровать, разобрали шкаф и принесли мне туда домовые книги и счета. Заявилась к супругу ближе к вечеру, застала его практически в невменяемом состоянии. Замечательная замена степному хану, великолепная!

— Ужин накрыт в столовой, ваша светлость, — сказала я. — Будьте так любезны, почтите меня свои присутствием!

— Не буду, — буркнул супруг. — Не почтю.

— Что ж, — вздохнула я. — В таком случае к весне я стану единственной леди Оберлинг, которая пережила своего мужа.

— Или первой леди Оберлинг, в убийстве которой я приму непосредственное участие.

Алкоголь на его речь влиял мало. Вот вроде он обмяк в кресле и даже стакан с янтарным напитком поднимает с трудом, но язык работает отменно.

— Лорд, вы взгляните на себя, — мягко попросила я. — Вы исхудали так, что одежда мешком висит.

— Да тебе-то что за печаль! — огрызнулся лорд.

— Если вы вздумаете помереть с голоду, ваш замок достанется Браенгам, — вкрадчиво сказала я.

— Да восторжествует справедливость! — отсалютовал мне стаканом лорд и хлебнул янтарную жидкость, а потом швырнул в мою сторону стакан и заорал: — Пошла вон отсюда, демонова сыть!

К счастью, он был слаб, и стакан даже не долетел до меня.

— Вы пьяный урод, — прищурилась я. — Стыдитесь! Мужчины так себя не ведут!

Напрасно я поверила его расслабленной позе и безобидному виду, совершенно забыв про вторую ипостась. В один момент он прыжком оказался возле меня, сверкая своими голубыми глазами. Больно ухватив меня за локоть, выволок из комнаты, швырнул на пол:

— Мнение гулящей девки меня интересует мало, — прорычал он. — И командовать мной я не позволю никому. Еще раз ты посмеешь мне что-то предъявить, вылетишь отсюда прочь.

Хлопнул дверью со всей силы, так что эхо прокатилось по коридору. Мило. Во всяком случае, он немного очнулся от своей апатии.

Зато я знаю, что я маг, а он нет. И если у меня будет доступ к воде, я больше не позволю собой помыкать.

Отчего-то я его совершенно не боялась. Наоборот, он был мне любопытен. Ну кричит. Ну машет руками. Батюшка мой, Мстислав Градский, тоже был любителем орать и вещи швырять, только я всегда знала, что ничего действительно дурного он своей семье не сделает. Физически, во всяком случае.

Воспоминание об отце настроение испортило окончательно. Хватит ли мне сил дотянуться до него через воду? Родила ли Линт? Счастлива ли Славка со своим Волчеком?

Набрала воды в блюдо, вспомнила нужный заговор, вглядывалась до рези в глазах. Всё казалось: вот-вот дотянусь. Не вышло.

Тогда и пошла во двор снег кидать — хоть какая-то забава.

Вначале только взметала его. День на третий уже получалось передвигать в нужном направлении, а на шестой внезапно для себя угадала его структуру. Не вода, а навроде порошка. Не вести его руками надобно, а черпать будто тазиком или горстью. Да и силы столько в одну точку не вкладывать, а наоборот, расширять ее веером.

К вечеру двор был чист до самой земли, снег лежал горою возле стены. Но и я была выжата как лимон: вся вспрела от напряжения, от одежды чуть не пар валил. Нечего было и думать, чтобы ехать смотреть окрестности; ванну принять и спать, а лучше наоборот. Потому что в ванне я и заснула. Проснулась, впрочем, в своей постели, бодрая, веселая и страшно голодная. Даже интересно, кто меня перетащил. Уж явно не горничные. Супруг? Камердинер?

Спустилась вниз в самом боевом настроении. Что удивительно, показалось, что в замке стало теплее, словно сквозняки пропали. Может, просто ветер стих.

Зашла в столовую и застыла от удивления: лорд Оберлинг изволил спуститься к завтраку. Выбритый, подстриженный лорд был абсолютно непристойно красив. Его не портили ни мешки под глазами, ни покрасневший кончик носа. Поймав за рукав спешащую накрыть стол Анну, прошипела:

— Ты чего кашу несешь? Не видишь, его светлость спустился? Кашу оставь себе. Тащи мясо вчерашнее, овощное рагу, молоко и пирог сладкий, да побыстрее. Ему надо сил набираться, а от каши какая сила? И мне мясо принеси, я как волк голодная!

Степенно прошла по комнате, опустилась на стул напротив лорда, радуясь, что утром успела причесаться и надеть приличное платье, уже перешитое на меня. Волосы у меня уже немного отрасли, стали темнее, чем раньше — почти черными, и красиво вились локонами. Я их теперь убирала назад гребнями, ранее принадлежавшими какой-то из моих предшественниц. Если верить зеркалу, выглядела я куда приличнее, чем в тот день, когда здесь появилась. Свежий воздух, регулярные прогулки и спокойный сон подарили мне румянец на щеках и сияющие глаза, а жилетка с мехом цвета точь-в-точь как мои волосы очень мне шла. Женщинам вообще очень идут меха.

Максимилиан (я, наконец, решилась про себя его так называть — всё же до весны он мой супруг) разглядывал меня внимательно, но здороваться не спешил. Найдя глазами ведро с водой, одно из тех, которые я расставила во всех комнатах — якобы для улучшения воздуха, я успокоилась. В случае чего я теперь смогу защититься. Вот пусть только слово скажет — и холодный утренний душ ему гарантирован! Но мой дражайший супруг молчал, и я молчала тоже. Негоже затевать ссору первой, даже если очень этого желаешь.

Анна принесла жареное мясо, на которое он посмотрел с недоумением. Я прищурилась, ожидая возмущений, но их не было. Максимилиан спокойно взял вилку и стал есть. Я последовала его примеру. Завтрак мне показался невероятно вкусным, и дело было отнюдь не в компании. Кто ведь его знает, для чего он спустился?

— Снегопад закончился, — наконец, сдался он, заговорив первым. — Надо послать Гленна на шахту, узнать, как там люди.

— А что, зимой шахты работают? — изумилась я. — Холодно же. Как породу замерзшую грызть?

— Шахты не работают, — снисходительно пояснил Оберлинг. — Но там люди живут. Перебирают отвалы, плавят руду. Затем на санях слитки доставят на завод. Зимой самое время там кузнецам работать.

— И каким образом вы собираетесь добираться до шахт? — вскинула брови я. — Там столько снега, лошади не пройдут.

— Я и позабыл, что миледи с Юга! — криво улыбнулся лорд. — На лыжах, конечно! Здесь все умеют ходить на лыжах!

Да, лыжи в Славии ни к чему.

Глава 4. Полнолуние

Я с любопытством наблюдала, как мужчины передвигаются на лыжах. На рудники собрались Гленн и Марк. Гленн, муж Марты, был огромным бородатым медведем, причем на самом деле — бурым медведем. Он — чистокровный оборотень. Марк, сын кухарки Греты, совершенно другой: симпатичный гибкий юноша с красивыми темными кудрями.

Оделись они по-зимнему: замшевые штаны мехом внутрь, доха с капюшоном, подпоясанная веревкой, вязанная шапка-шлем, при необходимости прячущая всё лицо, кроме глаз. У Марка за спиной арбалет, а Гленну оружие не требовалось: он сам оружие. На спины закинуты котомки, на сани упакована провизия и запасные вещи. С собой они берут двух огромных собак. При хорошей дороге или острой необходимости собак впрягут в сани.

Собаки в замке Нефф совсем не такие, как в Славии. У нас всё больше борзые для охоты и обычные пустобрехи для охраны домов или стада. Здесь, на севере, собака размером с пони или с осла. В замок собак пускают только в самые лютые морозы, а так они живут в конюшне. Такие громадины стоят в бою человека.

Меня очень волновало, что в замке нет гарнизона. Спросила у Марты, почему.

Оказывается, замок Нефф — самая пограничная точка в горах. Ведет к нему одна приличная дорога, на которой расположена застава. В горах такие узкие тропы, что зимой там пройти вовсе невозможно, а в теплое время года отряду придется идти по одному человеку. Дальше на восток живут только оборотни-одиночки и дикие звери, в пещерах часто селятся горгульи, встречаются порой и драконы. На людей они не нападают, если не приближаться к их жилищу.

Да и сам замок строили Браенги, а Браенги, как говорят, всегда были сильными чародеями. Никто не знал, какие охранные заклинания они использовали при закладке замка.

В прежние времена на замок нападали дважды: один раз гномы, которые хотели овладеть горами, второй раз люди короля, когда мятежные Браенги в Неффе решили укрыться.

Гномов разбили наголову. Замок взять они не смогли, хотя и гарнизона тут не было. В лагере их случился мор, и когда примчались всадники с заставы, их можно было брать голыми руками. Кроме гномов не заболел никто. Марта считала, что это всё заслуга охранных заклинаний, но я смела предполагать, что гномы не вынесли погодных условий и чуждого им питания. Все же в их подземном царстве снега нет, как нет и жары.

Посейчас помню, как болели воины с Севера, нанявшиеся в батюшкину дружину. Лето на дворе, солнце жарит, а у них лихорадка, глаза гноятся и из носа течет. Поди и с гномами то же самое случилось.

Вторая история была интереснее. У мятежных Браенгов воинов было немало, терять им было нечего, кроме смертной казни их ничего не ждало. Сопротивлялись они до последнего, тем более, в их рядах был младший королевский отпрыск, ради которого переворот и затеяли. Однако с королевской гвардией и лучшими магами им было не тягаться. И всё равно выкурить мятежников из замка не смогли. Боевые заклятья не причиняли особого вреда, осадные машины ломались, у нападающих постоянно случались всякие неприятности вроде нашествия муравьев, проливного дождя неделями, гниющего провианта, поноса и прочих походных заболеваний. Вместо того, чтобы быстренько разрушить крепостную стену, взять замок и на месте казнить мятежников, Нефф пришлось осадить. Продержались бунтовщики едва ли не полгода. Ворота открыли сами, когда кончились припасы.

Непобедимый замок Нефф, кто бы мог подумать! Я прониклась к нему искренним уважением. Тем более, как ни крути, строили его мои предки. А что гарнизона нет — еще и лучше. Кормить не нужно, жалованье платить не нужно.

И вообще, по моему мнению, от солдат больше неприятностей, чем полезности. В замке, где живет полсотни молодых мужчин, женщинам нужно держаться осторожно, одеваться скромно, глаз не поднимать. Как бы беды не накликать. Во всяком случае, у нас в поместье нередко случались скандалы и поспешные браки, хотя и дружинников всего две дюжины были. А ведь у нас деревни вокруг, где вдов и свободных девиц, которые не прочь потешить одинокого мужчину, достаточно. А тут — замок, от мира отрезанный. Нет, правильно, что солдат нет.

Девушки в замке скромные. Анна и Милена мать боятся как огня. Милена, хоть даже и сосватана, с женихом не гуляет, даже за руку не держится. Две другие горничные, Лина и Севира, тоже сестры. Они сироты, взятые в замок из деревни еще в детстве. Девочки совсем юные, но расторопные.

Личной горничной я взяла Анну. Она мне показалась самой смышленой, хоть и излишне эмоциональной. И посмотреть на нее было приятно: голубые глазки, светлые длинные волосы, круглое румяное личико. А ее ямочки на щечках были точь-в-точь как у Славки. Хотя, конечно, она много старше, ей почти двадцать семь. И надо же — не замужем и в Галлии перестарком не считается. Здесь вообще девушки взрослеют поздно. У Славки в ее шестнадцать округлости были куда больше и фигура женственнее, чем у Милены в двадцать два. Да и не спешили тут девиц замуж выдавать, едва созреют. Наверное, северное солнце греет по-другому, отчего женщины в здешних местах холодные и сдержанные. Таких бедовых, как Славка, я не встречала пока.

По сестре я скучала больше всех. Мне не хватало ее смеха, задушевных бесед, посиделок по вечерам.

Тем более в замке и поболтать было не с кем: с горничными и с кухарками сближаться не по чину, всё же я хозяйка. Экономка и сама на месте не сидела, и другим не давала — не женщина, а ураган.

Иногда я болтала с Якобом, который был хоть и не из моей волости, но из Славии. Всё больше мы спорили, какая ягода полезнее и какие грибы вкуснее, полезно ли замирье со Степью (интересно, что бы он сказал про мои отношения с Таманом?), хорош ли у государя Славского старший сын и о прочих вещах.

О степи мы решительно не сошлись во мнении: Якоб считал, что Степь надо делать данником.

— Поглядела бы я на того человека, который посмел бы сделать данником молодого хана, а хоть бы и прежнего — Шурана! — кипятилась я.

— Степняки — люди из плоти и крови, — отвечал Якоб. — И на них управа найдется!

— Да в своем ли ты уме? Ты степняка в бою видел? Налетят как саранча, от них не отмашешься! Степнякам терять нечего, городов у них нет. Рассыплются по степи и ищи их! Пока ты за ними гоняешься, они сзади зайдут, отрежут обозы, сожгут поместья!

— Ну так маги пусть этим займутся! У степняков нашей магии нет, против стены огня им поставить нечего! Один пожар — и нет степи! — бурчал Якоб. — Что мы спасаем их каждый раз? Сгорят и бес с ними!

— Глупец! — возмущалась я. — Что ты знаешь о стене огня? Ты хоть раз пожар видел? А я видела! К чему тебе мертвая степь? К чему пустая земля?

— Земля возродится спустя десятилетие.

— И эти десять лет мы не увидим ни мяса, ни шерсти, ни лошадей. Такое количество скота, как в степи, ты в Славии не вырастишь. Пастбищ не хватит. У нас все земли под пшеницу и ячмень распаханы.

Немного подумав, Якоб согласился, что жечь Степь — затея дурная, но все равно степняков он люто ненавидел. А я что, я степняков любила, я выросла бок о бок с ними. И с Таманом.

Вот только в степь мне хотелось всё меньше, уж очень люб мне был замок Нефф. Таман был далеко, ночами мне не снился. Мне снились совсем другие сны. Брачная ночь своих плодов не принесла, чему я весьма порадовалась.

А между тем близилось полнолуние.

Всем хороши оборотни. И выносливые, и сильные, и жизнь у них долгая, словно не только человечью, но еще и звериную стезю проживают. И регенерация у оборотней отменная, и детей они рожают легко и много. Вот только и звериный инстинкт часто берет своё, особенно в полнолуние. Даже я, на четверть оборотень, на себе его испытываю. И тревожность у меня повышается, и раздражительной становлюсь, и энергия через край плещет. А особенно мне тяжело справляться с телесными желаниями. Сны начинают сниться такие, что просыпаюсь в поту и с колотящимся сердцем. Раньше, бывало, снился Герман, а то и какой другой воин из отцовской дружины. Снился не раз Волчек. Последние месяцы, даже и накануне свадьбы, снился Таман.

Сейчас стал сниться супруг драгоценный, чтоб ему пусто было, и тем меня еще больше бесил.

Дома в такие дни я загружала себя тяжелой работой и длительными прогулками. Сон становился спокойнее и крепче. Здесь гулять было негде — за ворота я выходить опасалась. По лестнице туда-сюда не набегаешься, да и посмотрят странно. Снег я поторопилась перекидать. Если полноценные оборотни могли волками или медведями бегать, и тем сбрасывать напряжение, то мне и деться некуда было.

Запуганный мной Дван лорда чисто брил каждый вечер, а утром его светлость повадился спускаться к завтраку. Видимо, мясо ему пришлось по вкусу. Даже щеки перестали быть такими ввалившимися. Пил, впрочем, Оберлинг не меньше, просто начинал теперь в обед. Зря я настояла на ежедневном бритье: с бородой он выглядел страшным и запущенным.

Мне бы полнолуние пережить, а дальше я снова буду к нему равнодушна. Пока же он мне нравился — хотя я этого совершенно не желала. Но вопреки всяческой логике, я даже простила своего супруга за безобразную брачную ночь: оборотень же! Звериная сущность, естественные инстинкты.

Чем ближе полнолуние, тем пристальнее становились взгляды, которые Максимилиан кидал на меня, и тем чаще я не отводила глаза. Словно между нами завязалась игра «Поймай меня, если сможешь». Пару раз мы сталкивались в коридоре, молча смотрели друг на друга и одновременно шагали то вправо, то влево, пытаясь избежать столкновения. Потом всё же расходились, задевая друг друга плечами. О прикосновения его рукава я всегда вздрагивала.

В один из дней он толкнул меня в стену, встал вплотную и уткнулся носом в мою шею — в место, куда он укусил в прошлый раз. Руками меня не лапал, губами не прикасался, просто обнюхал и ушел. У меня же колени затряслись так, что я не сразу нашла силы отлипнуть от стены. Собрала воды в пригоршню и плеснула себе в лицо, чтобы охолониться. Немного перестаралась: пришлось менять платье и сушить волосы, но зато сразу стало легче. С запозданием подумала, что надо было воду выливать не на себя, а на Оберлинга.

В ночь накануне полнолуния я сделала попытку забаррикадировать дверь. Из мебели сдвинуть смогла только бюро, но оно было одно, а дверей две: спальни наши соединялись через ванную комнату. Думала позвать спать с собой Анну, но представила, как в ночи супруг спутает ее со мной. Это мне не понравилось.

В конце концов, решила: будь что будет, чай не девочка, а замужняя женщина. Про свою влюбленность (теперь она казалась мнимой) в степного хана старалась не думать.

Приняв решение, велела перестелить белье в постели, искупалась в воде с травами, вымыла голову. С короткими волосами это было гораздо легче. Надела кружевной пеньюар (к моему стыду, принадлежавший ранее какой-то предыдущей супруге) и улеглась в постель — ждать.

Под утро, проснувшись от сумасшедшего сна, в котором лорд Оберлинг в том самом коридоре всё же целовал мою шею и губы, а его ладони нахально задрали юбку и оглаживали мои бедра, я поняла: не придёт. Разгоряченное тело требовало своего. Между ног ныло и пульсировало.

Решительно поднявшись, я прямо босиком и в пеньюаре отправилась требовать исполнения супружеского долга. Отчего-то мне казалось, что это абсолютно правильно и логично.

В хозяйской спальне никого не было. Постель была нетронута.

Обиженно выругавшись, я вернулась в свою кровать.

Наутро я поняла две вещи: я ходила босиком по каменному полу, и он не был холодным; а еще только чудо спасло меня от позора. Если бы в кровати оказался мой супруг — высмеял бы он меня нещадно.

За завтраком я старалась казаться невозмутимой, но щеки горели так, что хотелось приложить к ним ложку или тарелку. Оберлинг выглядел уставшим, помятым, но перегаром от него, как раньше, не пахло. Глядя на довольного чем-то супруга, по губам которого то и дело скользила улыбка, я невольно задумалась, где же он провел ночь.

После завтрака разыскала Двана:

— Лорд где ночью был?

— Так ведь полнолуние, миледи! — вытаращил глаза парень. — Бегал он. Оборачивался.

— Бегал он, — проворчала я, злясь на затопившее меня облегчение. — Шустрый какой!

Я бы тоже хотела побегать. Стены давили на меня. Не сдержалась, накинула плащ и вышла во двор, а потом и за ворота, и замерла от восторга. Вокруг была тишина и белизна. Горы вокруг не давили, а поражали своим великолепием. Они казались воздушными, словно облака, и изящными, словно замки фей. На высоких склонах гор из-под белизны зеленели сосны и чернели другие деревья. Снег нестерпимо блестел на ярком солнце, я моргала и щурилась. Вокруг крепостной стены виднелась цепочка следов, похожих на волчьи, уходившая к лесу.

Сделала шаг в белое безмолвье и тотчас провалилась ногой в рыхлый снег едва ли не по пояс. Однако неприятно.

Вспомнила, что я водница, уплотнила снег под ногами, и он вытолкнул меня вверх. Пожалуй, всё-таки дар водника ничуть не хуже, чем огненный. Утрамбовала себе дорожку, отошла прочь от замка и, наконец, увидела его со стороны. Крепостная стена внушительной не выглядела, камни кое-где выкрошились, зубцы осыпались. И всё же замок мне был мил, как родной. Он манил и звал меня к себе. Если это не магия Браенгов, то не знаю что. За такой короткий срок привязаться к груде камней невозможно.

Замок стоял на возвышении, будто на горке. Здесь, наверное, очень весело было бы прокатиться на санях. Интересно, где здесь овраг, куда моя предшественница провалилась? Под снегом, наверное, и не найти.

Сильный порыв ветра, точно чужая ладонь, толкнул меня в грудь, плеснул в лицо порошей. Я, не удержавшись, заскользила по склону, чудом удержавшись на ногах. Это еще что такое? Через мгновение я уже барахталась по пояс в рыхлом снегу, а злой ветер упорно толкал меня к обрыву. Да тут кто-то магией воздуха изволит баловаться?

Не на ту напали! От злости сил прибавилось. Уплотнила снег, поставила вокруг себя снежную стену. Выбралась из сугроба и быстро пошла к замку, пригнувшись. В лицо летел колючий снег. Сапожки были полны кусачего холода, снег забился в рукава и налип к юбке, к меху плаща. Руки заледенели. На будущее надо поискать перчатки. Чем ближе был замок, тем легче было идти. Ветер стих. Во дворе было пусто, выстиранное бельё висело неподвижно на натянутых между столбами веревках. Ни дуновения. Великолепное голубое небо без единого облачка.

Кто же у нас тут такой сильный маг? Или мой противник не из замка? Боюсь, помочь мне здесь некому. Абсолютно доверять я здесь не могу никому. Я немного подружилась с Мартой, мне нравятся ее дочки, я болтаю с Якобом, но все эти люди мне чужие.

Отряхнула с себя снег, зашла в дом, скинув тяжелый плащ. В зале у ярко пылающего камина сидела старуха, завернувшаяся в шаль. Я села рядом с ней прямо на лохматую медвежью шкуры, вытянув ноги в промокших чулках к огню. Сапожки пристроила рядом.

Где-то за спиной охала Анна, чистя плащ.

— Давно в этом доме не жил Браенг, — проскрипела Шарлотта, выводя меня на разговор.

— Не далее, как прошлой весной, здесь был Кирьян.

— Кирьян? Чей он сын?

— Сын Виолетты, дочери Джонатана Браенга. Кирьян — хозяин столичного дома Браенгов. Он из Королевских Ловчих, один из лучших Охотников.

— А, Ловчий, — пробормотала старуха. — Браенги всегда были лучшими из лучших.

— Шарлотта, — внимательно посмотрела я на старую женщину. — Какая магия была у Максимилиана?

— У Оберлинга? — нахмурилась старуха. — Огневики. Все они были огневики — и отец его, и нынешний хозяин.

— А воздушник здесь кто?

— Сильных магов в замке нет, — пожевала губами женщина. — Только ты, миледи.

— Шарлотта, — вздохнула я. — Ты здесь дольше всех живешь. Кто убил жен Оберлинга?

— Замок Нефф, естественно, — ответила Шарлотта уверено. — Он не принимает чужаков. А тебя принял.

— Нет, это не замок, — покачала головой я. — Сегодня убить пытались меня. Или не убить, а припугнуть. И это было вне замка. Во мне кровь Браенгов, замок должен меня защищать.

— Замок Нефф не принимает чужаков, — упрямо проговорила Шарлотта. — Оберлинги никогда не смогут жить здесь. Старого лорда замок свел с ума. Он отравил свою жену и отравился сам. Мальчишка выжил только потому, что редко бывал здесь. Но сейчас он живет в замке, и долго он не протянет. Хозяином замка Нефф может быть только Браенг!

— А если Оберлинг взял в жены женщину из рода Браенгов? — спросила я. — Теперь замок его примет?

Старуха поправила шелковую шаль (невиданная роскошь для прислуги) и внимательно на меня посмотрела. В ее глазах отражались языки огня.

— Только если ты это позволишь, девочка. Ты ведь почувствовала, да? Почувствовала, что замок тебя принял?

— Мне здесь стало тепло, — призналась я.

Мы сидели молча, глядя в огонь, а потом я попросила:

— Расскажи мне… что-нибудь про замок. Про прежние времена.

— Я родилась здесь, в Неффе, в один год с Себастьяном Браенгом, — охотно начала старуха. — Моя мать стала кормилицей маленькому лорду, мы росли вместе. Мать Себастьяна умерла от родовой горячки, оставив троих детей сиротами. Вдовец скорбел недолго, но и жениться не собрался. У него была постоянная любовница, жившая здесь, в одной из комнат. Замок в те дни был совсем другой. Нас, детей, здесь была целая орава, у Себастьяна были верные друзья — дети сподвижников его отца. Браенги не чинили разницы между детьми прислуги и детьми лордов. Они знали, что из товарищей по детским играм вырастают самые верные оруженосцы и защитники. Себастьяну было шестнадцать, когда в замок Нефф приехал король с сыновьями. Младший принц, да забудется его имя среди людей, крепко полюбил молодого Браенга и увез его с собой, его и еще с десяток молодых людей. У Себастьяна были еще старшие сестры, но и они вышли замуж. Их брат был любимчиком принца, род древний, знатный, обе девицы обладали неплохими магическими силами: женихи нашлись быстро. Мы жили здесь тихо и спокойно, старый лорд Браенг полюбил покой, охоту и садоводство. Его дети приезжали редко, у них была своя жизнь.

Никто сначала и не понял, что случилось, когда ураганом ворвались в замок всадники в мыле и крови и потребовали захлопнуть ворота. Их было три дюжины, и во главе был младший принц. С ним был Себастьян и его свита. Когда старый лорд Браенг узнал, что его сын — мятежник и государственный преступник, его едва не хватил удар. Весь красный он стоял на лестнице и орал на сына и принца. Орал не за то, что замыслили измену, а за то, что не подготовились так, чтобы победить. В конце концов, сказал он, если бы переворот удался, никто не посмел бы поднять против них голос. Победителей не судят — говорил он. Но победители ехали следом, ехали, даже не торопясь: дальше замка Нефф были только горы. Бунтовщики оказались так глупы, что не приготовили себе отступной путь. Старый лорд хотел вывести принца и сына потайным ходом — о, замок Нефф, хоть и крошечный, а таит немало секретов. Был и проводник, который помог бы беглецам укрыться в горах.

Но замок не выпустил принца — только молодого Браенга.

— Как это «не выпустил»? — удивилась я.

— Потайная дверь не открывалась, механизм не срабатывал в присутствии принца, — пояснила Шарлотта. — Проверяли не один раз. Если в комнате только Браенги, то дверь открывалась легко. Стоило войти принцу — захлопывалась.

— Откуда ты знаешь такие подробности? — нахмурилась я.

К моему удивлению, Шарлотта расплылась в улыбке, сморщившей ее лицо как печеное яблоко.

— Мне в ту пору было двадцать пять лет, — в пространство произнесла старуха. — А Себастьян был молодой, полный сил и жизни мужчина. Замок кипел и пылал. Мы словно сошли с ума. Все спешили урвать свой кусок жизни. Все знали, что осталось совсем недолго. Я была влюблена в молодого лорда с детства. На полгода он стал моим. Ты можешь осудить меня, но поверь — тогда никто не сказал ни одного обидного слова.

Я пожала плечами: уж если кто и имеет право судить ее, то только не я.

— Когда в замке кончилось продовольствие, а это произошло нескоро, только когда кто-то из магов обнаружил тайный ход, принц принял решение сдаться. Он хотел выйти один, вымолить помилование для своих людей, но никто не пожелал оставить его. Они вышли. Королевский приговор был суров: казнены были и Себастьян, и старый лорд. Что случилось с принцем, никто не знал. Ходили слухи, что его выслали из страны или тайно удавили в тюрьме, а возможно он до сих пор томится в одном из подземелий королевского дворца.

Замок король отдал Максимилиану Оберлингу — тому, кто стоял во главе гвардейцев, осаждавших Нефф.

— Максимилиану?

— Да, сына называли в честь отца. У Оберлинга долго не было детей, он был уже стар, когда его вторая жена, которая была едва ли не на тридцать лет его моложе, родила, наконец, долгожданного наследника.

— Ты всё это время жила здесь?

— А куда ж я денусь? Замуж я не хотела, никто меня не неволил. Была я сначала горничной, потом экономкой, а потом уж молодые и сильные стали служить, а я теперь — просто призрак былых времен. Одна мне радость — по замку Нефф снова ходит Браенг.

Я криво усмехнулась, поджав под себя ноги.

— Оберлинг, — поправил старуху лорд Максимилиан, подкравшийся сзади — как давно он здесь? — Моя супруга — Оберлинг.

— Это неважно, — упрямо ответила Шарлотта, нисколько не смутившись. — Кровь-то в ней Браенгов. И в детях тоже кровь Браенгов будет.

— Не сидите на полу, Милослава, — негромко сказал лорд Оберлинг. — Сядьте в кресло. Не полагается леди на полу сидеть.

Я со вздохом ухватилась за протянутую руку, поднимаясь. Снова запылали щеки от пробежавших по телу мурашек.

Полнолуние!

— Что с вашей обувью? Отчего вы босиком? Полы ледяные! Простудитесь, помрете от лихорадки, и тогда мне точно отрубят голову.

Трезвый Оберлинг был еще более болтлив, чем пьяный.

— Моя единственная пара обуви промокла, — сердито ответила я, усаживаясь в кресло. — И вовсе здесь полы не холодные. В замке очень тепло.

Лорд, одетый в вязаный свитер и меховой жилет поверх него, посмотрел на меня как на дуру.

— У вас жар? — спросил он и положил ладонь на мой пылающий лоб. — Да вы вся горите!

Наклонился и прижался к моему лбу губами. Я едва не застонала в голос от пронзившей меня молнии. Эй, оборотень! Убери свое прекрасное мужественное тело подальше от моего!

— Да нет, — оторвался от меня супруг. — Жара нет.

Я заглянула ему в глаза, вцепившись в подлокотники кресла руками, чтобы скрыть их дрожь. Глаза у Оберлинга почернели, зрачок расширился так, что от радужки осталось лишь тонкое голубое колечко. Я видела такой взгляд у мужчин: и у Волчека, и у Тамана. Это воспоминание охладило меня, я увернулась Оберлинга, намеревавшегося меня поцеловать. Губы скользнули по моей щеке.

Взгляд у супруга стал очень злой. Он, прищурившись, отвернулся от меня. Наверное, не будь здесь Шарлотты, я бы попыталась что-то объяснить ему, но стыдно разговаривать о личных вещах при прислуге.

Да и опасалась я этой старухи. Не столь она проста, как пытается казаться, да еще у нее тысяча причин ненавидеть Оберлинга. Мне немедленно захотелось защитить супруга от разговоров, которые непременно начнутся, если что-то не предпринять. Ни к чему выставлять его дураком зазря.

Поэтому я легко поднялась с кресла (жаль, оно удобное) и, шагнув к мужу, положила ладонь на его предплечье. Он, склонив голову, вопросительно поглядел на меня.

Глава 5. Муж

Муж! Уже целый месяц этот человек мой муж! Ничто не способно вернуть меня в прошлое. Жених мой обвенчался со Славкой, а Таман… Можно томить свое сердце, веря, что он ищет меня, но, вероятнее всего, это не так. Как он сможет разыскать меня, если для этого придется покинуть степь? Если бы он мог позволить себе так поступить, это был бы уже не Таман. Разве смогла бы я полюбить столь безответственного человека?

Как мне найти слова, чтобы, наконец, поговорить с супругом?

Максимилиан положил свою руку на мою ладонь, сплетая наши пальцы. Я глазами показала в сторону лестницы. Супруг как-то криво улыбнулся, приобнял меня за плечи (жар его рук я чувствовала через плотную ткань платья) и повел наверх. Я покорно шла. Босиком, во влажных еще чулках, и пол под моими ногами был едва ли не горяч.

Супруг заметил это только на лестнице.

— Ты босиком! — возмутился он.

— Мне тепло, — упрямо повторила я, прижимая ладонь к теплой (теплой!) стене. — Вам холодно?

— Стены ледяные, — заметил мой супруг. — В замке всегда очень холодно, даже летом. Я в детстве постоянно простужался.

Я взяла его руку, переплела свои пальцы с его и приложила к стене.

— А так?

Он посмотрел на меня испуганно:

— Теплые! Значит, про замок — это всё правда! Помню, Кирьяну здесь было жарко, а я удивлялся!

— Вы знакомы с Кирьяном?

— Мы не враги с ним, — медленно сказал муж, водя нашими руками по стенам, будто лаская их. — Мне нравится этот парень, он отличный Ловчий и человек неплохой.

— Он Браенг, — заметила я.

Мне была приятна его близость. Он прижимался ко мне со спины, одной рукой обнимая за талию, а другую прижав своей ладонью к серому камню.

— Какая разница? У меня нет ненависти к Браенгам, — пробормотал Максимилиан, утыкаясь носом в изгиб моей шеи. — Хотя нет, не так. У меня нет неприязни ни к Кирьяну, ни к тебе, мышка. А знаешь, короткие волосы — это даже эротично.

Он взъерошил мой затылок, приподнял чуть отросшие локоны и прижался губами к впадинке у основания черепа. Я дернулась, как от ожога. Да у него зубы удлинились, и этими зубами он сейчас слегка царапал шейные позвонки!

— Так что ты хотела мне сказать наверху, любезная супруга? — его слова обдавали мой затылок жаром.

Я наклонила голову, подставляя шею его губам, и оперлась на стену ладонями, чтобы устоять на подгибающихся ногах.

— Слуги… увидят, — выдохнула я. — Неприлично.

— Мне плевать, — прикусил мое ухо Оберлинг. — Пусть видят. Мы супруги!

— Не слишком-то вы радовались этому факту ранее, — дернулась я.

— Да ты тоже не выражала особого восторга, — заметил мужчина, оставляя в покое части моего тела.

Он отпустил меня (нет, я вздыхаю не от разочарования, а от озноба — его тело больше не греет).

— Меня выкрали со свадьбы! — надеюсь, это прозвучало достаточно возмущенно.

Мы медленно преодолеваем то небольшое количество ступеней, которое нам оставалось. В конце концов Оберлинг, очевидно, раздраженный моей медлительностью, подхватывает меня на руки, закидывает на плечо и тащит в свою спальню. На глазах у Анны, выходящей из моей комнаты с охапкой белья. Хорошо — слугам будет, о чем посплетничать. Этого я и хотела. Дверь Оберлинг открывает пинком ноги — руки-то заняты. Закрывает тоже ногой.

— Отпустите меня, — требую я. — Нас всё равно уже никто не видит!

Максимилиан кидает меня на кровать довольно грубо, на его лице разочарование и злость.

— По-твоему, это был спектакль? — спрашивает он.

Я одергиваю задравшуюся юбку, прикрывая ноги.

— Мне не нравится, что слуги обсуждают нашу личную жизнь, а точнее, ее отсутствие, — пробормотала я смущенно. — Это недопустимо.

— Слуги всегда будут сплетничать о своих хозяевах, — пожал плечами Максимилиан. — Ничего в этом постыдного нет.

— В таком случае пусть сплетничают о том, что в наших отношениях всё в порядке, — опустила я глаза. — А не о вашей мужской несостоятельности.

Конечно, я понимала, как подобные слова воздействуют на мужчин. Они должны сразу же пожелать доказать обратное. Оберлинг же только расхохотался, прыгая рядом со мной на постель. Я насупилась.

— Сколько тебе лет, мышка? — весело спросил он. — Какие глупости тебя волнуют! У меня магия выгорела, Милослава. Я словно рук лишился. Ты думаешь, мне не плевать, если бы я лишился еще и мужской силы?

— Это-то как связано?

— Я неполноценный, мышь, — вздохнул Оберлинг, убирая с моего лица волосы. — Инвалид. Одним дефектом больше, одним меньше!

— С третьей женой вы говорили по-другому, — задумчиво сказала я.

Максимилиан только фыркнул.

— Третью жену я сам выбирал. И от жениха я ее не похищал. Жених-то тебя искать будет поди?

— Жених не будет.

— Любовник будет? — понимающе улыбнулся Оберлинг. — Ой, вот только не надо краснеть. После брачной ночи признаков невинности я не увидел. Кто тебя ищет, Мила? Мне стоит бояться?

— Никто меня не ищет, — хмуро ответила я.

— Тогда что ты ломаешься как девочка?

— Другого люблю.

— С башни прыгать собираешься? Нет?

— Я же не малолетняя дурочка, — обиженно ответила я. — Я просто по весне сбегу.

— Куда? К родителям? Примут они тебя? Зачем им в доме взрослая девка с брачными метками?

— В степь сбегу, — ответила я. — Там у меня… там…

Максимилиан приподнялся на локте и уставился на меня с изумлением.

— Я уж думал, ты разумная девица, — протянул он. — Кто в своем уме в степь сунется? Да хоть какой у тебя там любовник, в чем я, кстати, сомневаюсь, степняки никогда деликатностью не отличались… но идти третьей женой в шатер? Быть вещью, имуществом, как конь? Нет, хуже коня, дешевле!

— Он обещал, что я единственной буду, — пробормотала я неуверенно. — Любимой.

— Степняк? Обещал? Признавался в любви? Ты сейчас тех кривоногих косоглазых коротышек с желтой мордой имеешь в виду? Или у нас еще какие-то степняки завелись, которые умеют с женщинами разговаривать, а не просто закидывают их на коня и тащат в свой шатер? Давно я не был в степи, надо съездить.

— Если вы были в степи, то, наверное, слышали о шабаки?

— Шабаки, она же звездная кобылица? Хм. Это их степная баба, возведенная в ранг богини? Предположим. Тебя выбрали шабаки? Забавно, но бывает. Ну правильно, у них с умными и красивыми женщинами проблемы. Их быстро обламывают. А чужачка в роли шабаки даже интересно. Что, тебя прямо все признали богиней? Кто там хан нынче? Шуран был, сейчас… сын его, какой-нибудь, наверное.

— Внук, — сказала я. — Таман.

— Таман… что-то слышал, но не помню. Степь от Галлии далеко, и бес с ней. Допустим, статус шабаки даст тебе некую свободу, власть и почет. Допустим, ты станешь женой этого хана Тумана. А дальше что? Наложницы всё равно будут, куда без них? По статусу положено. А потом ты беременная ходить будешь — кстати, постоянно будешь беременная, родишь с десяток степнячков с красивыми серыми глазами и ровными ногами, твой Туман, думаешь, будет поститься? Зачем ему это, когда рядом десяток на всё готовых баб? Спустя десять лет и восемь детей ты будешь развалюхой, а девочки для хана всегда найдутся молодые. Милослава, ты на самом деле собралась в степь?

— А если он любит меня? — упрямо спросила я. — По-настоящему любит?

— Если по-настоящему любит, — серьезно сказал Максимилиан. — Если это та самая любовь, которая дается раз в жизни, то стоит рискнуть. Ты сама любишь его также сильно?

Я промолчала. Если б любила так же, как он — не лежала бы на кровати с супругом, поглядывая на него с интересом. Таман вон отказался брать жену, меня много лет ждал. А я и за Волчека собиралась, и вчера по своей воле в чужую спальню явилась.

Наверное, я бы полюбила степняка всем сердцем, если бы жила с ним. Моя любовь была бы отражением его любви. Женщины умеют быть благодарными. Исключая болезненную страсть, конечно. Сегодня, сейчас, в стенах такого теплого замка Нефф, рядом с красивым зрелым мужчиной, Тамана не было в моей душе.

— Уходи, — тихо сказал мне Оберлинг. — Уходи в темноту своей спальни. Я не трону тебя. Весной доедем до храма и разведемся.

— Будет большой скандал, — заметила я. — Браенги столько лет пестовали свою мечту…

— Тебе ли не плевать на Браенгов? И на Оберлингов тоже. Пусть хоть глотки друг другу перегрызут, нам-то что?

В тишине и одиночестве своей спальни я пыталась понять, какого рожна я хочу от жизни. Степь ли, замок Нефф, еще что-то?

За недолгие годы своей жизни я научилась привязываться не столько к людям, сколько к домам. Дома невероятно похожи на своих владельцев. Поместье моего отца, светлое, родное, дарящее покой и мир, всегда было местом, где я чувствовала себя защищенной. Что бы ни случилось внутри или снаружи дома — это всё моё. Была в том доме надежность, сила, но бывали и внезапные сквозняки, и скрипящие половицы.

Дом Браенгов был мне чужим, враждебным. Он казался крупным больным животным, огрызающимся на всех чужаков.

Бывала я раньше и в тереме Волчека. Высокий, стоящий на берегу лесного озера, из светлого дерева, с острой крышей и резными ставнями, он был хорош горделивой мальчишечьей статью — как его владелец.

Замок Нефф был мной. Одиноким, брошенным, но держащимся с достоинством. Или Максимилианом — холодным и закрытым от всех. Мне кажется, у замка Нефф было большое сердце. Просто надо услышать его тоску.

Есть ли сердце у степного шатра? Таман лукав как песок и тверд, как сухая земля. Его шатер из войлока и цветных шкур внешне яркий, как рассвет над пустыней, а внутри роскошный, как степь в пору весенний дождей. Там множество разных подушек — шелковых, бархатных, вышитых. На полу лежат стеганные и лоскутные одеяла, звериные шкуры. Этот шатер создан для наслаждения жизнью, для нежных ласк, для жарких объятий. И для коварных интриг, конечно. Как его владелец он легко меняет свою суть, но его варварская роскошь остается неизменной. В полумраке и духоте и незаметно, что многие подушки уже вытерлись, одеяла засалились, а шкуры облезли. Такова вся Степь — сложно поворотить ее в нужную сторону. Она упрямо цепляется за традиции, молится своему дикому богу, поклоняется звездной кобылице.

Степняки не живут в шатрах. Они весь день проводят снаружи. Едят снаружи, моются снаружи, детей растят снаружи. Шатры для сна и для разврата. Что бы ни говорил Максимилиан, степняки считают телесную близость одной из важнейших сторон жизни — как еда и сон. Уединиться с тремя наложницами — ничего странного. Выкупить девственную дочь у соседа и вернуть ее утром едва живую — запросто. Подарить свою жену брату считается хорошим тоном. Взять рабыню на голой земле, в разгар работы, на глазах у соплеменников, у гостей — ну что сделаешь, горячему мужчине простительно.

Подобные нравы мне казались отвратительными, но и привлекали мою темную часть души. Я знала, что меня это не коснется никогда: я скорее умру, чем разделю своего мужчину с другой. Но будучи в степи, я не раз слышала стоны и шорох покрывал за тонкой стенкой шатра, видела, как мужчина, накручивая женские волосы на руку, пригибает ее к земле, ставя на колени. Подслушивала я и разговоры наложниц одного из вождей, и взгляды, которые они кидали на своего хозяина, были далеко не испуганными. Напротив, они ждали ночи с нетерпением, едва ли не в драку готовы были вступить, только чтобы утром выходить на дрожащих ногах из шатра своего повелителя.

Мне говорили, что Таман горяч и ненасытен в любви. Я не ревновала — он мне был никто. Женщины готовы были на всё, чтобы его взгляд упал на них. Но он всегда смотрел на меня, и в его глазах я сейчас бы рассмотрела обещания не только поцелуев.

Боюсь, сейчас, в полнолуние, я бы не устояла. Мне было душно, тело горело и будто кричало о том, что жаждет мужской ласки. Бесстыдная картина распростертой под кем-то степнячки, так некстати вспомнившаяся мне, будоражила воображение. Я словно ощущала, как мои волосы наматывает на руку мужчина, как между лопаток упирается горячая ладонь.

Вот оно, проклятье оборотней! Хорошо тому, у кого есть пара в полнолуние. Кто способен обращаться зверем — тому тоже легче. Что делать нам, полукровкам? Прежний государь Славии любил оборотниц, брал их в наложницы. Теперь я понимала, почему. Не могла понять только одно: отчего же так сильно на меня влияет зов крови сейчас? Раньше было намного легче. Почесав ладонь, сообразила: брачные метки. Интересно, а Оберлинг испытывает то же самое?

Сон не шел. Я металась по комнате, то и дело натыкаясь на мебель. Распахнула окно, впуская холодный ветер и снег. Снова начиналась метель, круглой желтой луны не было видно за тучами, но она никуда не исчезла. Она была где-то там над горами, над лесом — выпускала в кровь свой яд, кружила голову, звала, обещала блаженство. Я упала на колени, взывая к Милосердной Матери всего сущего — бесполезно! Мать не слышала меня. Может быть, это всё от того, что я не почитала ее своими благодарениями, не творила её ритуалы и в храме-то была раза два проездом. Вскочила, задевая стул бедром, рванула ворот платья, задыхаясь.

— Да что ты скачешь там, как коза! — раздался злой голос Оберлинга из мыльни. — Никакого покоя! Я же просил сидеть смирно!

Он распахнул рывком дверь, и я с безумием во взгляде уставилась на него. С влажными черными волосами, в наспех надетом халате поверх голого тела — еще видны были капли воды, стекающие по шее на покрытую черной шерстью грудь. Под его тяжелым взглядом я едва не замурлыкала как кошка. Был бы у меня хвост — я бы немедленно его задрала.

Хлопнуло окно, сильный порыв ветра с грохотом ударил дверью мыльни об косяк. Оберлинг медленно, очень медленно закрыл дверь, прислонившись к ней спиной.

Платье у меня было непростое, со множеством пуговок впереди, на корсаже. Часть из них отлетела несколько минут назад. Следующую пуговку я подцепила пальцем и расстегнула. Максимилиан завороженно сделал шаг вперед. Ему (нам) хватило всего трех пуговиц. Налетел на меня вихрем, ни слова не говоря стиснул мои плечи, нашел губы. Я не помню, как мы оказались на кровати, как прочь полетело платье. Помню только, как с наслаждением запускала руки под его халат и впивалась в его плечи ногтями. Помню, что было темно и жарко, несмотря на настежь распахнутое окно, помню, как Оберлинг рычал, словно дикий зверь. Впрочем, мы оба были дикими зверями: оборотни, что с нас взять.

Я проснулась от того, что у меня замерзли ноги. Максимилиан спал в моей постели — взъерошенный, помятый, с алыми полосами на плечах. Длинные ресницы бросали тени на впалые щеки, рот был чуть приоткрыт. Выбравшись из-под его руки, я закрыла окно, и, немного подумав, снова нырнула в теплую постель. Не просыпаясь, он подгреб меня под себя и укутал одеялом.

Мне не было стыдно или неловко. Я наслаждалась ощущением тела, столь отличного от меня. Где я была мягкой и гладкой, он был тверд и волосат. Рядом с ним кисти моих рук казались темными, а остальное тело — белым как снег.

Мне всегда встречались красивые мужчины. Или это я видела их такими? Теперь у меня красивый муж и, возможно, будут красивые дети.

Детей я не хочу. Я еще не готова. Детей нужно рожать любимому мужчине, чтобы восхищаться, видя в них черты отца, чтобы радоваться, когда муж держит сына или дочь на руках. Я бы родила ребенка Таману. Ему — хочу. Представила в своих руках маленького смуглого малыша с раскосыми глазами, представила шальные от счастья глаза степняка и расплакалась.

Всё так запуталось! Я лежу в постели с мужем, с которым только что предавалась любовным утехам, мечтая родить ребенка от другого. И тому, и другому я неверна.

Вернуться в Степь после случившегося немыслимо. Это предательство. Я никогда не смогу взглянуть Таману в глаза. Лучше бы мне никогда больше не видеть его. Решено, я остаюсь в замке Нефф.

Наутро я проснулась поздно, было уже светло. В комнате горел камин, услужливая Анна приготовила мне платье. Подушка, лежащая рядом, выправлена, одеяло приглажено — словно и не было ничего. Вот только я обнаженная под одеялом. Захватив полотно, отправилась в мыльню, набрала воды в лохань и с блаженством опустилась в нее. Если останусь тут жить — попрошу Макса заказать медную ванну. Конечно, лучше бы фарфоровую, но в горы ее доставить будет сложно.

— Вы сегодня заспались, миледи, — раздался из дверей веселый голосок моей горничной. — Позвольте, я помогу вымыть голову. Жаркая ночь выдалась?

Я нехотя повернула голову на девушку, готовящую кувшины с водой. Щеки ее горели, глаза стыдливо опущены. И любопытно ей безмерно, и неловко, и страшно — не осеку ли я ее. По-хорошему, стоило и выговорить — нечего прислуге в хозяйскую постель заглядывать. Только ведь всё равно сплетничать будут, да и Максимилиана здесь любят. Так уж пусть лучше болтают, что у хозяев всё отлично, чем придумывают всякое.

— Полнолуние же, а супруг мой — оборотень. В полнолуние всегда жарко по ночам, — пожала плечами я.

— Полей на волосы. Лорд Оберлинг как?

— Встал раненько, — затараторила Анна, вгрызаясь сильными пальцами в мои многострадальные волосы. — C самого утра по замку бегает, да весь раздетый совсем. В одной рубашке. Вы уж ему скажите, миледи, чтобы потеплее одевался, простудится ведь. Лорд уж и позавтракал, и на дворе прогулялся, сейчас, никак в библиотеке.

— Пьет? — мрачно спросила я.

— Читает, миледи!

И столько восторга и благоговения в ее голосе, что впору на хлеб намазывать.

Скукота здесь в замке, только и делать, что читать. На юге-то зима — пора отдыха и развлечений. На санях катаемся, охотимся, в гости к соседям ездим, дети учатся много. А здесь — сиди в замке, как сыч. Тоже схожу книгу возьму. Только волосы высохнут.

Спустилась на кухню, попросила завтракать. Нет, мяса не надо, каша сгодится. Ну и что, что для слуг варилась, слуги что — не люди?

— Или ты, Марта, плохо моих людей кормишь? — прищурилась я.

— Да что ты, деточка! — возмутилась женщина. — Всех я одинаково кормлю. Только лорду мяса больше варю, да похлебку гуще: он же оборотень!

- Ну вот и положи мне каши как всем, — улыбнулась я. — Да со мной посиди немного, хватит скакать.

— А пожалуй, что чаю выпить самое оно, — согласилась Марта. — Да и тебе не одиноко будет.

Умяв кашу в мгновение ока (уверена, мой пыл не остался незамеченным), я опустила подбородок на сцепленные пальцы и уставилась на Марту. Пришло время задать тот вопрос, за которым я сюда и пришла.

— Марта, а лекарь в замке кто?

— Нет у нас лекаря, леди Милослава. Сбежал, гад, — вздохнула Марта. — Болит что? У меня травки разные есть, подберем чего-нибудь. Я у травницы местной закупаюсь.

— От беременности травки есть? — прямо спросила я. — Не готова я пока к детям.

— А лорд знает? — тяжело поглядела на меня экономка. — Не дам, коли лорд Оберлинг не позволит.

— Мне казалось, я его супруга и тоже твоя госпожа, — ледяным тоном сказала я. — Что значит, пока лорд не позволит? Я сама могу решать, что мне со своим телом делать.

— Может на юге у вас и так, — надулась Марта. — А у нас глава семьи — муж. И он жене господин, стало быть, и вам тоже.

— Что ж, Марта, — поднялась я. — Я запомню.

Разумом я понимала, что Марта с ее точки зрения права. Меня она знает недавно, я ей никто. А Оберлинг — ее хозяин всю жизнь. Но я останусь и припомню. Такого откровенного хамства слугам спускать нельзя. Подходить с этим вопросом к мужу унизительно, да и что я скажу? Дайте распоряжение экономке выдать мне противозачаточные травы? Ха-ха!

Да, у нас на юге решать, сколько она хочет детей, считалось выбором женщины. И это правильно: женщина знает, когда ее здоровье позволяет родить ребенка, когда у нее есть такое желание, когда есть все условия вырастить деток. Наши женщины плодовиты, но все лекари и повитухи твердят, что даже один ребенок может даться тяжело, а уж трое-четверо родов подряд пагубно влияют на здоровье. Да и молодые, особенно венчанные по родительскому уговору, обычно хотят пожить вместе, притереться, присмотреться друг к другу. А девушке нужно время освоиться в новом доме. Поэтому травяной чай против беременности можно было купить в любой аптекарской лавке.

Здесь, значит, по-другому. Или не по-другому, да я тут сирота безродная. Небось нянчила меня Марта с детства, первая бы ко мне с травками прибежала.

Разозлилась я безмерно, да еще голова разболелась от погоды: за окном метель завывала, то и дело швыряясь пригоршнями снега в окна. Захотелось спрятаться от всех и побыть в одиночестве. Но замок хоть и пустой, а меня постоянно кто-то дергал. Горничные спрашивали, штопать ли им бельё или сразу выбрасывать. Кухарку интересовало, печь ли пирог с яблоками или с зайчатиной. Конюхи просили позволить утеплить конюшню, спрашивали старые шкуры и ветошь. Не представляю, как они раньше справлялись. Явно не у Оберлинга спрашивали, хотя, может, и у него. Бывал же он иногда трезвым.

Где я еще не бывала в моем замке — так это в башне. Подозреваю, что вход туда после гибели второй жены Оберлинга закрыт, но мне никто не запрещал туда ходить. Плевать! Прихватив плащ, я отправилась искать вход в башню.

Нашла, конечно. Безумный архитектор сделал выходы в башню с обоих этажей замка. На первом этаже вход обнаружился рядом с кухней и был заставлен бочками с соленьями: небольшой холл теперь использовался как кладовая. Вероятно, специально, чтобы в башню было не попасть.

Как я догадалась поискать на втором этаже? Не иначе, как чудом я обратила внимание, что коридор там упирается в странную арку с углублением, расположенную аккурат над дверями первого этажа.

Обычно в такие арки принято ставить каменные вазы или рыцарские доспехи предков, или, в редких случаях, стеклянные шкафы с красивыми безделушками. Здесь не было ничего, да и рисунок обоев чуть сбоил. Ощупала стену, с удовольствием поймав пальцами легкий сквозняк по окружности. Конечно, здесь дверь. Поскольку нет ни ручки, ни замочной скважины, здесь должен быть какой-то механизм. Признаться, я подумала, что нашла потайную комнату, возможно, с сокровищами, но всё оказалось проще. Ощупала каменную кладку, понажимала на камни, попробовала их покрутить. Дернула кольцо для факела: факелов давно уже не было, их заменили маг-светильники. Стена бесшумно отодвинулась. Всего лишь проход в башню: площадка и широкие каменные ступени, ведущие и вверх, и вниз. Что ж, я его и искала, разве нет?

Закроется ли проход сам, или надо нажать куда-то? Ага, здесь тоже есть кольцо от факела — и маг светильник примитивного, устаревшего вида рядом. И действует оно так же: если его дернуть на себя, проход закрывается. Вдавить в стену — открывается. Подождала немного, убедившись, что стена схлапывается самостоятельно, но если кольцо повернуть — остается открытой. Отличный механизм, разумный. В башне довольно сумрачно — старые маг-светильники по уровню света даже хуже газового фонаря. Оттого и не были они распространены — газ обходился дешевле. Это уже потом их усовершенствовали. Наверное, мой предок слыл поклонником прогресса.

На лестнице было холодно, кое-где стены покрылись наледью. Здесь была даже не площадка, а словно комната с узкими окнами-бойницами, закрытыми деревянными ставнями. Она была небольшая, куда меньше, чем казалось снаружи. А это значит, что либо камень здесь очень толстый, либо между наружной и внутренней стеной есть пространство. Места было достаточно для размещения нескольких человек. Скорее всего, здесь сидела стража, и небольшой закуток с каменным стульчаком и дыркой в полу подтверждал мои предположения. На полу в закутке стоял густо укутанный паутиной металлический кувшин с узким горлом. В углах площадки пылились какие-то тюки, возле внутренней (теплой) стены стояла широкая лавка с подгнившим краем, рядом с которой ржавела алебарда.

Вначале я спустилась вниз. Здесь тоже помещение для стражи: с рассохшимся покосившимся столом, с деревянными чурбаками вокруг заместо табуретов, с остовом шкафа возле стены. С двух сторон двери: одна наружу, вся заледеневшая и, наверное, запертая. Вторая тоже запертая, та, что ведет через кладовую к кухонным помещениям.

Да мне туда и не надо.

Поднялась на третий этаж: здесь когда-то была спальня на восемь коек, оббитых кожей. По четыре на каждой стене. Койки висели на цепях, под нижними даже сохранились какие-то сундуки. Заглянула в одну из них: ворох бумаг, исписанных довольно крупным почерком. Чернила почти выцвели, но что-то еще можно было разобрать. В другом ящике были чьи-то вещи. Бумаги интереснее.

По логике, на следующем, последнем этаже должен быть арсенал. Я бы разместила его именно там. Но меня ждал сюрприз: здесь была спальня, и довольно роскошная, а, главное, отлично сохранившаяся. Стены из обтесанного камня завешаны облезлыми гобеленами, широкая кровать с балдахином занимает почти всё помещение. Небольшое бюро из красного дерева покрыто толстым слоем пыли, на нем перо (судя по сохранности — зачарованное от тления) и бронзовая, кажется, чернильница. Точно такой же столик был у моего отца, да, он заказывал его в Галлии. Здесь не было ни одной бумажки, ящики были сиротливо пусты.

Сколько в подобном столике потайных ящиков? Отец говорил — четыре. Я знала два из них. Забралась под стол, нажала на скрытый рычаг. Раздался знакомый щелчок, и в моих руках оказался плоский ящичек, к сожалению, совершенно пустой. Второй тайник должен быть внутри большого выдвижного отсека. Здесь надо вдавить несколько элементов резьбы в правильной последовательности, и тогда можно будет снять фальшивое дно. В скрытое углубление можно положить, к примеру, печатку и тетрадь. Большую тяжелую мужскую печатку и тонкую тетрадь в зеленой сафьяновой обложке, исписанную плотным мелким почерком.

Символ королевского рода Галлии — волчья морда, заключенная в окружность. Именно ее я видела сейчас на кольце. Не так уж и давно бывал здесь беглый принц, сколько времени прошло — шестьдесят, семьдесят лет? Нужно уточнить. Кажется, именно после казни Себастьяна Браенга отец Максимилиана получил замок Нефф. Похоже, именно здесь, в башне, и обитало его мятежное величество. Это его печатка и его тетрадь.

Ужасно интересно!

Осторожно я касалась пальцами, без сомнения, исторической реликвии, вглядываясь в убористые буквы.

«Я, младший принц, третий сын своего отца Эстебана II Галлинг, именованный Доминиан Леонардо Александр, пишу эти строки в замке Нефф. Не знаю, найдут ли сии записи когда-либо, не знаю, хочу ли сего, но пишу свою исповедь в надежде, что частица моей души сохранится здесь и после моей грядущей погибели.»

Потрясающе!

Я прижала тетрадь к груди, потирая озябшие руки.

Как, почему здесь сохранилось всё в том виде, в каком было столько лет назад? Отчего не освободили башню? Оберлинги ли оставили в назидание потомкам, иль указ на то был королевский? Башня не отапливается; судя по толстому слою пыли на каменном полу, уборка здесь не производилась с тех самых пор, как отсюда сбросилась вторая жена Максимилиана. И, кстати, откуда она сбросилась?

Отодвинула проледеневший насквозь гобелен со сценой охоты на оленя: здесь такие же бойницы, как и ниже. С трудом выломала ставень. В узкие отверстия разве что кошка протиснуться может. Значит, должен быть выход на крышу. За одним из гобеленов нашлась щель с вырубленными там ступенями. Убрав тетрадь и кольцо в карман широкой юбки, я полезла туда.

Всё-таки правду говорят, раньше люди были меньше размерами. Скудно питались в детстве, много двигались, часто болели. Потому что пролезть в такие лазы могли только аскеты. Уж на что я тоща как палка, и то в некоторых местам прохожу только боком.

Ступеньки разной высоты не добавляют легкости подъему. Паутина и холодные стены тоже. Подспудно приходит мысль, что мой крупный и упитанный батюшка застрял бы здесь как пробка в горлышке бутылки с вином.

Упираюсь головой в деревянный люк, толкаю его руками, не подумав, что на площадке башни куча снега. Люк открывается на удивление легко, а мне на голову обрушивается целый сугроб. От неожиданности я выкрикнула совсем не те слова, которые полагается знать приличной девушке, на глазах от колючего холода выступили слезы. Снег был за воротом платья, на шее, в волосах, он таял, ледяными струйками сползая по груди. И всё же я вылезла наружу до пояса — из чистого упрямства. На меня тут же обрушился ураганный ветер со снегом: сбивая дыхание, заживая своими холодными ладонями рот и нос, дергая за волосы. Отсюда можно было рассмотреть только затянутое серой хмарью небо и смутные зубцы из камня. Вылезать полностью на площадку я побоялась — ветер скинет меня вниз без всякой помощи воздушника.

Спускаясь обратно, поскользнулась на ссыпавшемся в люк снеге и грохнулась попой прямо на ступени. Тут-то я истово возблагодарила и создателей узких проходов (скатиться кубарем мне помешала стена), и законодателей моды прошлых годов — турнюр ниже поясницы значительно смягчил соприкосновение моего тела с твердым камнем. Ругаясь в полный голос и прихрамывая, я спустилась в то самое помещение, где был выход в основную часть замка — мокрая, озябшая, грязная.

Как бы узнать, не караулит ли меня кто-то у выхода? Наверняка здесь есть какие-то смотровые отверстия, но я слишком устала, чтобы их искать. Рискнула, открыла проход: к счастью, никого. Но едва проход закрылся, едва я сделала пару шагов в сторону своей комнаты, в конце коридора показался Оберлинг.

— Милослава! Хвала богине, ты живая! — вскрикнул он. — Где ты была? Мы ищем тебя несколько часов.

Ой!

Глава 6. Тайны замка Нефф

Оберлинг выглядел взволнованным: рубашка небрежно застегнута, обнажая смуглую шею и часть груди, черные с проседью волосы взъерошены, крылья носа подрагивают, будто он принюхивается ко мне.

— Милослава? — моё имя он произносит мрачно и как-то обреченно. — Ничего не хочешь рассказать?

Таким голосом разговаривал со мной отец, когда меня ждало наказание. Я мотаю головой. Нет, я ничего не хочу рассказать. Муж довольно больно хватает меня цепкими пальцами за локоть и буквально волочет в комнату. Вталкивает в свою спальню, ставит перед большим зеркалом.

Ух ты! Вид у меня плачевный. В волосах паутина, плащ в мокрых пятнах и в пыли, будто я ползала на четвереньках по чердаку. На щеке ссадина — откуда только? Платье тоже здорово пострадало. Подол словно в грязи возили, лиф промок, оборка снизу оторвалась.

И в то же время я вижу, что я живая. Никогда не чувствовала себя такой свободной как тут, в замке Нефф. Глаза горят, короткие волосы, обрамляющие скулы, неожиданно делают меня моложе. Я больше не чувствую себя тенью своей красавицы-матери, это она — тень. А я — настоящая.

Пытаюсь распутать завязки плаща — тщетно. Озябшие пальцы не слушаются, скользя по мокрому комку тесемок. Муж приходит мне на помощь. Он справляется с узлом быстрее, чем я. Твердые костяшки его пальцев обжигают, прикасаясь к моей шее. Он него веет жаром, как от печки. Плащ падает к моим ногам, но, кажется, нам уже всё равно. Пальцы Максимилиана скользят по моей шее по щеке, бережно вынимают паутину из моих волос.

— Ты вся промокла, — хрипло говорит он, смотря мне в глаза. — Простудишься.

— В замке Нефф простудиться сложно, — задыхаясь от охватившего меня огня, шепчу я. — Это очень добрый и теплый замок.

— Ты первая, кто так говорит, — выдыхает мне в губы супруг, убирая волосы от моего лица. — Все мои жены его ненавидели.

— Очень своевременное замечание, — похвалила его я. — Расстегните мне платье, здесь застежки сзади.

Он крепко взял меня за плечи, развернул (в сторону кровати) и быстро распустил шнуровку на спине. Платье сразу же стало спадать, и Максимилиан с готовностью принялся спускать его с моих плеч. Я поежилась от охватившего влажную кожу воздуха, и муж, заметив пробежавшие мурашки, прижался горячим ртом к изгибу шеи. Это было для меня слишком сильным ощущением. Пытаясь увернуться от его губ, я сделала шаг. Он шатнулся вперед вместе со мной, ладони обхватили мою грудь, заставляя выгибаться. Платье соскользнуло до талии и ниже. Тонкая батистовая сорочка совершенно не защищала меня от его рук. Еще шаг — и мои колени внезапно уперлись в постель Оберлинга. Одно его движение — и я уже падаю на бархатное покрывало, а он накрывает меня своим телом, жадно целуя мои плечи и затылок. Каким-то чудом мне удалось извернуться, заглянуть к нему в лицо и, обвив мужскую шею руками, притянуть его губы к своим губам.

Где-то вдалеке скрипнула дверь, раздалось испуганное «Ах», но никого это уже не волновало.

— Где же всё-таки ты была? — лениво спросил меня муж спустя некоторое время.

Какой позор! Я лежу обнаженная в постели с супругом среди белого дня и совершенно не испытываю ни стыда, ни смущения. Напротив, моя рука неспешно исследует мужское тело, скользя по его плечу, зарываясь пальцами в поросль черных волос на груди и обводя плоский коричневый сосок. Он слишком худой! Ребра можно пересчитать! Мужчина должен быть более упитан. Оберлинг, кажется, совершенно не возражает против моей скромной ласки, напротив, жмурится, как ленивый кот. Вокруг глаз у него морщинки.

— Я была в башне, — тихо призналась я.

— Она заперта, — мгновенно напрягся муж. — А со стороны улицы вход запечатан. Никто не может туда попасть.

— Я прошла со второго этажа.

— Там нет двери.

— Двери нет, тайный проход есть. Скажи, твоя вторая жена… Как она попала в башню?

— С улицы. Знаешь, ловчие мне не раз задавали тот же вопрос. Я не знаю, откуда взялся ключ. Я не знаю, зачем она туда полезла. Наверное, затем же, зачем и ты.

— Мне было любопытно, — призналась я. — Ты там был?

— Был. Вместе с ловчими. Один раз. Они сказали, что моей ауры там никогда не было, и Габриэлла была в башне одна.

— А ключ? Что с ключом?

— Мы так и не смогли выяснить, откуда взялся ключ.

Оберлинг сел на кровати и потянулся за рубашкой.

— Сколько я помню, башня была заперта всегда. Дверь из замка на первом этаже заставлена бочками. Дверь снаружи на большом амбарном замке. Разумеется, я не раз пытался его открыть, но тщетно. Когда-то я пробовал дверь сжечь. Но она зачарована от внешнего воздействия. После смерти отца я приказал разобрать эти ящики и бочки и попытался открыть дверь первого этажа. Она тоже зачарована. Кто и когда это сделал — я не знаю. Как в башню попала Габриэлла, я не знаю. И ловцы тоже не знали. При ней нашли ключ, который наружную дверь открыл. Мы зашли в башню, осмотрели всё и вышли. Ключ ловцы забрали с собой. Мне никаких обвинений не высказали.

Я подняла с пола сорочку, панталоны и чулки, начала одеваться.

— Вы думаете, она сама спрыгнула?

— Габриэлла? Да никогда, — уверенно ответил Оберлинг. — Она была очень мягкой, робкой девочкой, у нее бы смелости не хватило прыгнуть. К тому же не с чего было ей убиваться. Я ее пальцем не тронул, обещал что-нибудь придумать.

— Как со мной? — усмехнулась я. — Да вы мастер на выдумки, лорд Оберлинг!

Одним прыжком Максимилиан оказался рядом со мной, крепко прижав меня к своему телу.

— Я не заметил с вашей стороны особого сопротивления, леди Оберлинг, — хищно ухмыльнулся он мне в лицо. — Даже несмотря на вашего возлюбленного степняка.

— Полнолуние, — кротко опустила я глаза, даже не покраснев. — Кровь оборотней и всё такое.

— А сегодня? Среди бела дня! Где она, луна?

— Сегодня? — я на миг задумалась. — Вы застали меня врасплох.

— Ты так легко поддаешься, мышка, — обжег своим дыханием мое ухо Оберлинг. — Я буду почаще заставать тебя врасплох.

Я уперлась ладонями в его грудь, отталкивая.

— К сожалению, лорд Оберлинг, я вынуждена вам отказать, — ответила я ядовито. — Я пока не готова к детям, поэтому постараюсь избегать вашего повышенного внимания.

— К детям? — прищурился он. — Ну так я и не настаиваю. Есть же всякие там травки.

— У меня нет ничего, — покачала я головой. — Даже платья и белье, которые я ношу — наследие ваших безвременно усопших супруг.

— Травы спроси у Марты, — нахмурился Оберлинг. — А что касается платьев… потерпи, пожалуйста, до весны. Мы съездим в город и купим тебе всё необходимое.

Я благоразумно не стала напоминать, что он обещал мне развод к весне, но не могла упустить шанс наябедничать на Марту.

Оберлинг выслушал меня, потемнев лицом, кивнул.

В комнату постучали, после разрешения из-за двери выглянула Анна.

— Миледи, я принесла вам платье, — робко проблеяла она. — А старое я почищу.

Я оглядела комнату и криво улыбнулась: смятая постель, упавшая на пол подушка, брошенное комом платье возле кровати, поверх которого красовались штаны Оберлинга — и сами мы: я в сорочке, чулках и панталонах, а он одной рубашке и кальсонах с голыми ногами. Если после этого слуги не уверятся в нашем успешном супружестве, то они просто слепые.

Вспомнив о добытых трофеях, я бросилась к платью, вытащив из кармана дневник и кольцо.

— Что это? — мгновенно заметил вещи мой супруг. — Анна, забирай вещи и прикажи накрыть обед. Я сам помогу жене надеть платье.

После ухода Анны я нехотя протянула мужу печатку. Он посмотрел на меня пораженно:

— Герб королевского рода! — присвистнул он. — Кольцо принца Доминиана! Но откуда?

— Вы помните, что было в башне?

— На четвертом этаже спальня принца, — мгновенно ответил он. — Кровать, ковры на стенах, столик для бумаг. Столик ловчие осмотрели, кровать всю переворошили, заглянули в каждый угол. Кроме мебели и тряпок не осталось ничего.

— У моего отца был такой же столик, лукаво улыбнулась я. — Их делал мастер из Галлии, стоили они очень дорого. В них есть потайные отделения. Помогите мне уже застегнуть платье, мой лорд. Я хочу обедать!

Оберлинг застегнул крючки на перешитом на меня коричневом бархатном платье с длинным узким рукавом и строгим воротничком. В нем я была бы похожа на гувернантку, если бы не несколько вшитых в подол голубых полос. Довольно ярко и смело, но другой подходящей такни, чтобы надставить подол, мы с девушками не нашли.

Мне, конечно, совершенно не нравится, что я ношу одежду с чужого плеча. Мне хочется свои платья, своё бельё, а особенно — свою обувь. Иметь одну пару теплой обуви — это очень мало. Промокнут — и надеть нечего.

После обеда я рвалась в свои комнаты — прочитать, что там, в дневнике, но Оберлинг попросил меня остаться.

Он велел собраться всей прислуге, выстроил их в ряд, взял меня за руку и поставил перед ними.

— Вероятно, я должен был сделать так с самого начала, — грозно заявил он. — Упустил. Представляю вам мою супругу — леди Милославу Оберлинг, вашу хозяйку. Вам надлежит ее уважать и слушаться беспрекословно, как меня самого. Если что-то в ее указаниях для вас неприемлемо, в исключительных случаях можно обратиться ко мне. Всем понятно? Любая просьба или приказ миледи — для вас закон. Я оставляю за Милославой право уволить любого из вас. Разумеется, я должен быть поставлен в известность, но, скорее всего, я приму ее решение. Надеюсь, инцидентов, когда моей супруге прислуга отказывается что-то выдать, или грубит, или не слушается, впредь не возникнет. Все свободны!

Я внимательно наблюдала за слугами. Марта едва уловимо поморщилась — догадалась, в чей огород камень. Остальные смотрели на лорда недоуменно: они и так воспринимали меня хозяйкой. Только у старой Шарлотты взгляд был… странный. Ликующий. Да, бабуль, в замке снова хозяйничает кровь Браенгов.

Наверх поднималась быстрым шагом. Не терпелось заняться дневником, спрятанным под ворохом нижнего белья в шкафу, но снова не вышло.

Оберлинг догнал меня в коридоре.

— Милослава, ты ведь водница. Сможешь отправить послание в шахту? Гленн с Марком уже давно должны были вернуться, но их нет. А погода опять испортилась. Надо узнать, добрались ли они вообще?

— А «зеркало» на шахте есть? — спросила я.

— Зеркало? — удивился Максимилиан. — Для чего? Там одни мужчины. Им не нужно.

— «Зеркало» — это специальным образом подготовленная чаша с водой или льдом, — пояснила я. — В принципе, я могу отправить послание на любой живой источник, но его услышит только водник, а из «зеркала» — любой маг. Вы говорили, там есть маги?

— В основном огневики и природники, — вздохнул Оберлинг. — Плохо. Придется мне своим ходом их искать.

— Да вы с ума сошли! — воскликнула я. — Что значит, своим ходом? Вы даже не маг! Хотите один, на лыжах, в метель?

Оберлинг расхохотался.

— Глупая мышка забыла, что я оборотень? В волчьем облике я найду рудники в любую метель.

— Тогда отчего вы не нашли свою супругу, когда она пропала? — серьезно спросила я.

— Я ее не чувствовал, — признался Оберлинг. — Она была чистым человеком. К тому же мой зверь ее не принял.

— Разве так бывает?

— А у тебя? Ты ведь оборотень… на четверть, кажется? Было ли так, что ты не чувствуешь запах какого-то человека?

— Знаете, я жила среди людей, — задумчиво сказала я. — Я ощущала себя человеком. Я мыслила как человек. Я как-то не нюхала никого, или не задумывалась об этом. Что значит «зверь не чувствует»?

— Даже не знаю, как объяснить, — запустил руку в волосы Оберлинг. — Некоторые люди пахнут по-особому. Ты ощущаешь их настроение, чувствуешь чужой запах на них. Оборотень всегда чует того, в ком есть хоть капля нашей крови. А людей не всех — только близких родственников, иногда друзей и…

— Привлекательных особ противоположного пола? — усмехнулась я.

— Представь себе, нет. Или не всех особ, а только тех, кто, по мнению зверя, может дать здоровое потомство. Представляешь, как забавно: видишь страшную тетку, а зверь от ее запаха рвется в бой!

Естественно, я не могла не задать вопрос:

— А как пахну для зверя я?

— А ты не помнишь? — как-то невесело усмехнулся супруг. — Мой волк пожелал сделать тебя своей в первую же ночь. Конечно, спасибо его величеству. Он прекрасно знает, что в полнолуние зверя сможет удержать от привлекательной самки только очень сильный человек… или маг. Но я не просто не маг, а маг выгоревший. Я был одним из сильнейших. Когда магия ушла, ее место заняла животная сущность. Не всё, конечно. Но вторая ипостась очень усилилась.

— Это значит, что вы с ней плохо справляетесь? — пытаясь скрыть разочарование, уныло спросила я.

Я-то думала, я ему нравлюсь, а это инстинкты!

— Я отлично с ней справляюсь, когда я трезв, — неожиданно сухо ответил Оберлинг. — Впрочем, хватит болтать. Я сегодня выхожу на поиски своих людей. Если через две недели не вернусь — бейте тревогу.

— И как мне бить тревогу, когда мы отрезаны от мира? — мрачно поинтересовалась я. — Колоколов я тут не наблюдаю, сигнальной башни тоже.

— Понятия не имею, — отрезал Оберлинг. — Ты маг, придумай что-нибудь. В крайнем случае, останешься вдовой. Не думаю, что ты многое потеряешь. Замок тебя принял, слуги тоже.

— Постойте, — крикнула ему вслед я. — Я ведь правильно понимаю, что замок теперь принял и вас?

— Мне тепло, — ответил Максимилиан, не оборачиваясь.

Итак, мои знания о природе оборотней пополнились. Моя сущность принимала Митрия Волчека, во всяком случае до тех пор, пока не почуяла на нем запах другой самки. Таман? Пожалуй, Тамана тоже принимала, но менее охотно. А вот по Оберлингу она просто сходила с ума. Иначе с чего бы я от одного его прикосновения слабею?

Впрочем, я оборотень лишь на четверть, и поди разбери — где инстинкты звериной ипостаси, а где — мои собственные чувства? И можно ли вообще выделить звериную ипостась в отдельную личность, если всё это — я?

Всё это слишком сложно для одной маленькой глупой меня.

--

21 числа месяца апреля 781 г. от основания Галлии

Я, младший принц, третий сын своего отца Эстебана II Галлинга, именованный Доминиан Леонардо Александр, пишу эти строки в замке Нефф. Не знаю, найдут ли сии записи когда-либо, не знаю, хочу ли сего, но пишу свою исповедь в надежде, что частица моей души сохранится здесь и после моей грядущей погибели.

С одной стороны, я в поражении и опале. Я глупец. Я тот, кто не рассчитал своих сил — мальчишка, заигравшийся в солдатиков — так назвал меня старый Браенг. Прав он, трижды, четырежды прав!

И в то же время нет человека счастливее меня. Я не один. Мои друзья верны мне. Невеста моя — я знаю, она ждет меня, хотя и напрасно. Живым я вряд ли долго пробуду вне стен замка. Бежать мне некуда.

И всё же благо для человека — знать об окончании жизненного пути. Есть время вспомнить о своих ошибках, есть время поразмыслить, поступил бы ты иначе или нет.

Чего я ждал в случае победы? Власти? Свободы? Признания своих достоинств?

Признаюсь, я ненавижу отца. Я всегда был в тени старших братьев, запасным принцем, неуклюжим, глупым, пустым. Следует признать, что в конечном итоге отец оказался прав. Сейчас я вижу, что шансы одержать победу у меня были самые крошечные.

Что ж, сейчас у меня есть всё: и свобода, и власть, и верные подданные. Государство мое называется замок Нефф, и покинуть его мне не дано.

Холодный замок, враждебный замок. Чудятся мне здесь тени. За каждым углом я вижу врага, за каждой дверью ловушку. Только сила Браенгов сдерживает чары замка.

28 числа месяца апреля 781 г. от основания Галлии

Сегодня я едва не сломал ногу, оступившись и кубарем скатившись с лестницы. Нога опухла, но лекарь определил лишь растяжение связок, наложив тугую повязку. Замок ненавидит меня, и я его понимаю. Я втянул его молодого хозяина в игру, финал которой — плаха. Если бы я мог спасти хоть кого-то из своих людей, я бы вышел, не раздумывая, к тем ловцам, что лагерем расположились у подножья стен. Увы, отец мой, хоть и стал к старости сентиментален и мягок, но прислушивается к словам наследника. А брат не пощадит никого.

Старший брат мой с детства отличался жестокостью и коварством. Сколько раз я находил моих щенков и котят зверски растерзанными, изуродованными, с выколотыми глазами и вскрытыми животами? До тех пор, пока я не отказался от любых питомцев. Не счесть, как часто брат устраивал мне жестокие ловушки. Подпиливал ножки стула, подкладывал колючки под седло лошади, унижал и смеялся надо мной. Измаранная тетрадка и тина в постели кажутся сейчас наиболее безобидными из его шуток.

Брат делал всё это не из зависти: он во всем превосходит меня. Учеба дается ему легче, он крепче физически, его зверь намного сильнее и крупнее моего.

Единственное, в чем я превосходил его — в магии, да и то скорее за счет упорства, чем за счет природных способностей. Но не превосходил второго сына моего отца — он был могущественнейшим магом, чем несказанно гордился.

Сейчас это не кажется важным. Но в тот момент, когда я решил, что буду лучшим королем для Галлии, нежели мои братья, я думал по-другому.

Кто вложил мне в голову мысль о том, что я достоин короны? Кто легкими намеками, случайными фразами, сказками на ночь с детства внушал мне, что я достоин большего?

Ответ не сложен — матушка. Она любила меня более других детей. Я был ее отрадой.

--

Я задумчиво отложила дневник, потерев пальцами виски — голова разболелась. За окном вьюга уже не выла — бесновалась.

Интересный человек этот младший принц. Сколько ему было лет — двадцать? Двадцать пять? Вроде бы он уже достиг того возраста, когда мужчина должен уметь отвечать за свои поступки. Какая глупость — планировать покушение на короля, но не просчитать все варианты. Такие дела нужно проворачивать только в том случае, если уверен в успехе.

Создавалось впечатление, что заговорщики — мальчишки, заигравшиеся во взрослые игры. Возьму в библиотеке книгу, почитаю про галлийских королей. И королев тоже. Сдается мне, без матушки тут не обошлось.

Буря стучалась в окно, за окном стемнело, словно на замок опустились сумерки. В такую погоду даже волка занесет снегом. Я попыталась дальше читать, но сосредоточиться так и не смогла. На душе было тревожно.

Спустилась вниз, к слугам. Конюхи заводили скотину в нижний зал, боясь, что конюшню просто снесет ураганом, и животные погибнут.

— Часто здесь такая погода? — поинтересовалась я у сидящего возле камина Якоба.

— Бывает, — кивнул мужчина. — Не переживайте. Наверняка нам пришлют мага. Мы-то ладно, в замке не так страшно. В деревнях гораздо хуже.

— А лорд Оберлинг? — встревоженно спросила я. — Он отправился на рудники несколько часов назад.

— Вряд ли он далеко ушел, — пожал плечами Якоб. — Скорее всего, схоронился в старой дозорной башне. Не волнуйтесь, он опытный путешественник. И не в такой буран попадал.

Но я все равно волновалась.

Расхаживала по залу, тревожа людей, едва не заламывала руки. В углу, в наскоро сколоченном загоне мычала корова, блеяли козы. Слуги, собравшиеся у огня, мрачно на меня смотрели. Я им явно мешала наслаждаться теплом и покоем. Для них подобная погода была «немного ветренно». Для меня — стихийным бедствием.

— Да вызови ты уже мага, если так волнуешься! — не выдержала старая Шарлотта. — В самом деле, ураган за окном. Служба такая у магов — стихию усмирять, вот и пусть служат.

— Я не знаю, как, — опустила я голову.

— Это же замок Нефф, деточка! — кряхтя, поднялась Шарлотта. — Пойдем, покажу.

Я, недоумевая, пошла вслед за старухой в библиотеку, куда с момента прибытия заглядывала раза три. Не потому, что читать не любила, а потому, что именно в библиотеке мой супруг обычно изволял предаваться пьянству.

Сейчас здесь было пусто и темно. Зажгла светильники, огляделась. Скорее, это не библиотека, а кабинет, хотя и книг немало. Не очень большое помещение показалось мне уютным. Книжные полки высокие, до потолка — но только по одной стене. Большое окно, обрамленное изумрудными портьерами, расписанный сценами охоты потолок, широкий дубовый стол у окна. Стол показался мне коротковатым и смотрелся сиротливо. Вот если бы к нему приставить еще тот столик из башни, они составили бы вместе полноценный ансамбль. На полу чудесный пушистый ковер с геометрическим рисунком. Камин, маленький круглый столик и два глубоких кресла возле него. По обеим сторонам от камина висят портреты мужчины и женщины в полный рост. Мужчина черноволос, со жгучим злым взглядом и крючковатым носом: скорее всего, это батюшка моего супруга. Значит, с другой стороны его мать. Даже на портрете она казалась мягкой, доброй женщиной — с круглым лицом, покатыми плечами и пепельными локонами. Полная противоположность мужу.

На полке над камином стоят разные мелочи, которые приносят жизнь в дом: резная шкатулка из дерева, костяной кубок, подобный тому, что я видела у Тамана, магический шар, ныне пустой и с трещиной. А еще там стоит непонятный механизм с шариками разных размеров на веревочках. Вероятно, это и есть устройство для связи с магами?

— Это музыкальный прибор, игрушка, — посмотрела на меня как на дурочку Шарлотта. — Смотри!

Она отвела в сторону крайний шарик и отпустила его. Шарик ударился о другой, тот о третий. Зазвучала приятная мягкая мелодия.

Я задумчиво поглядела на Шарлотту и вдруг поняла, почему она так смущала мой взгляд. Высокая, хоть и с сутулыми от старости плечами, с белыми волосами и выцвевшими голубыми глазами, сейчас она неуловимо напоминала мне мою бабку Юлианну. Этот свободный жест, когда она надменно вскинула подбородок, протянула руку к музыкальной игрушке — это не движение прислуги. Костяк, сложение тела, форма бровей, высота лба — да она Браенг! Глаза, хоть и голубые, хоть и скрытые обрякшими веками, раскосы, как у рыси. Как, почему, откуда?

И имя, имя — я должны была догадаться! Шарлотта — имя не для прислуги. Да и тот факт, что, в отличие от остальных обитателей замка, она не куталась в сотню пуховых платков, должен был меня насторожить. Она не мерзла, как все.

Старуха сняла с полки шкатулку и протянула мне. Я открыла её: в темной бархатной глубине лежал грубо ограненный красный камень.

— Что с этим делать? — спросила я.

— Взять в руки и подумать о том, что тебе нужен дежурный маг министерства, — ответила Шарлотта. — Дальше он всё сделает сам.

Я взяла камень, теплый вопреки законам природы, сжала его в ладонях. В голове внезапно раздался веселый мужской голос:

— Замок Нефф, что у вас случилось?

— У нас тут буран небывалой силы, — ответила мысленно я, нарисовав голосу картинку снежных вихрей.

— О, у вас еще и новый маг? — радостно уточнил мой собеседник. — Старина Макс просто посылал сигнал. Кто вы, прекрасное создание?

— Я его супруга, — ответила я. — И нам, бес возьми, нужна помощь, а не ваши шутки.

— Серьезная дамочка, — фыркнул маг. — Суровая. А давно Макс женился?

— В свой день рождения, — сказала я. — Так нам вышлют помощь или нет?

— Кого вам лучше, воздушника, водника?

— Водник у нас есть свой, давайте воздушника.

— Принято, ждите. В течение пары часов пришлем вам жертву. Отключайтесь.

Я положила камень в шкатулку, задумчиво поглядев на Шарлотту.

— Вы не помните случайно, какой магией владели Браенги? И какой у них был зверь?

— Браенги были лесными рысями, — сказала старуха. — А магия… обычно воздух, но иногда и вода.

— Тот Браенг, что жил здесь, не был чистым оборотнем? — наугад спросила я.

Не чувствовала я в Шарлотте зверя, ну никак! А это значит, что крови в ней еще меньше, чем во мне. Или зверь слабый очень.

— Наполовину, кажется, — растеряно подтвердила старуха. — А что?

— Да так, — пожала плечами я. — Просто предположила.

Кто ты такая, Шарлотта? Логичнее всего предположить, что ты внебрачная дочь Браенга, сводная сестра Себастьяна. Тогда понятно, отчего ты живешь здесь, в замке, отчего знаешь про тайный ход.

Понятно, и кто провел вторую жену Оберлинга в башню. И теперь я, кажется, знаю, кто владеет магией воздуха.

Шарлотта казалась мне всё подозрительней. Первую жену столкнули с лестницы — кто? Не она ли? Третья заблудилась в двух шагах от замка. Старший Оберлинг принял яд. Уж не живу ли я под одной крышей с убийцей? У нее были возможности и мотив — ненависть к тем, кто отобрал замок у ее родни. Единственное, что меня останавливало от того, чтобы начать бегать по коридорам, размахивая руками и крича «Здесь убийца!» — это живой и относительно здоровый нынешний лорд Оберлинг.

Да и вообще, вот так, без доказательств, звать ловчих нельзя.

Время шло, обещанный маг не появлялся, погода, казалось, становилась только хуже, и я велела подавать ужин. У нас на юге всегда говорили: был бы обед, а гости прибудут. Поэтому я попросила поставить дополнительный прибор для мага.

Не прогадала. Словно почуяв запах жаркого из зайца, маг поспешил прибыть. Снизу в большом зале раздался негромкий хлопок, оттуда потянуло паленым. Теперь ясно, как про меня узнал Оберлинг.

Некоторое время никого не было видно, а потом из ниоткуда вывалился человек в коричневой лохматой шубе и шапке. Ему удалось устоять на ногах — опытный. Я-то в тот самый раз растянулась на полу.

Человек стянул шапку, скинул на пол шубу, и я взвизгнула от радости.

Глава 7. Тень убийцы

В Галлии у меня, помимо мужа, появился еще один близкий человек — мой неугомонный дядюшка Кирьян. Мы с ним даже внешне похожи, как брат и сестра — высокие, тощие, угловатые; с узкими лицами, раскосыми кошачьими глазами и длинными носами.

Мало того, что Кирьян довольно сильный (если не сильнейший в Галлии) маг воздуха, так он еще и королевский ловец в звании Охотника. Я была рада ему, как никому другому.

— Кирьян! — завопила я на весь зал и бросилась ему на шею.

Рыжий Охотник рассмеялся радостно и закружил меня в объятьях по залу, а потом отстранил и внимательно рассмотрел:

— Похорошела, бесовка, — с удовольствием заявил он. — Щечки округлились, глаза сияют!

Я потупилась, с удовольствием принимая его комплименты. Не баловали меня ранее похвалами: батюшка был скуп на ласку, прочие близко приближавшиеся ко мне мужчины говорили совсем другие вещи, муж и вовсе не так давно только рычал на меня.

Наткнувшись на неодобрительный взгляд экономки и любопытствующие лица слуг, поспешила пояснить:

— Дядюшка мой любезный лорд Браенг пожаловал.

— Просили мага, вот он я, — изящно поклонился Кирьян. — А в этом доме гостей кормят?

Аппетит у Кирьяна был столь отменный, что я невольно забеспокоилась, нет ли у него кишечных паразитов. По моему разумению, даже очень голодный мужчина не может сожрать целого зайца, да еще две миски овощей.

— Я голодаю, — нахально заявил дядюшка в ответ на мои пристальные взгляды. — Служба-с.

— Зимой?

— А ты думала, у тебя одной тут бураны? — усмехнулся Кир. — Везде непогода. Мы везде и гоняемся. Кстати, я к тебе сам попросился. А мне ведь неделя отпуска еще положена на восстановление. Цени, племянница.

— Ценю, ценю! — всплеснула руками я. — Пирог с малиной будешь?

— Сладкий? Спрашиваешь! Тащи скорее!

Маги после выброса сил сладкое очень уважают. Впрочем, и мясо тоже. И хлеб. Но сладкое быстрее всех восполняет резерв.

Наевшийся до отвала Кирьян, наконец, откинулся на стуле с выражением блаженства на лице.

— А где Макс? — внезапно сообразил он.

— Там, — махнула я рукой в сторону окна.

Охотник тут же выпрямился, подобрался, цепко на меня посмотрел.

— Там — это снаружи? — ледяным голосом уточнил он.

— Утром ушел к рудникам. Зверем. Потом погода испортилась окончательно, и я решила вызвать мага. Волнуюсь, — пояснила я.

— Вот болван, — вздохнул Кир. — Впрочем, он и не в таких переделках бывал. До утра подождет. Всё равно темно, ни беса не видно. Мы с тобой заблудимся.

Я кивнула — тоже так считала.

Анна принесла мне глиняную кружку с травяным отваром: знакомый запах. Марта вняла предупреждению — здесь были травы, предотвращающие беременность. Поморщившись, выпила. Горько, хотя и меда мне экономка добавила.

— Анна, принеси лорду Браенгу медового взвара, — попросила я. — И пусть девочки подготовят комнату гостю. Мы будем в библиотеке.

У меня было много вопросов к Кирьяну и как к чистокровному оборотню, и как к ловцу, расследовавшему гибель третьей леди Оберлинг. Оказалось, и у него было немало новостей.

Устроившись в одном из кресел, прихлебывая исходящий паром приторно сладкий напиток из большой деревянной кружки, от одного только запаха которого у меня сводило зубы, Кирьян яростно зевал, рискуя вывихнуть челюсть.

— Я связался с одним из славских знакомцев, — поведал мне дядюшка. — В первую седьмицу декабря у твоего батюшки родился сын. Мальчик здоровенький. Сестра твоя тоже в положении…

Тут я стиснула зубы, вспомнив, как Славка рвалась замуж за Волчека — и добилась ведь своего, поганка!

— Из Степи что-нибудь слышно? — как можно равнодушнее спросила я.

Кирьян как-то странно на меня посмотрел. Я залилась краской по самые уши, сердце заколотилось так, что стало больно дышать.

— Говорят, степной хан устроил большой дипломатический скандал при государевом дворе, разорвав все торговые договоренности. Это, конечно, не война, но было близко к тому. Государь очень гневался, отец твой нынче в немилости, практически в ссылке. Отношения между Славией и Степью нынче очень напряженные.

— Доволен? — тихо спросила я, вытирая вспотевшие ладони о мягкие подлокотники кресла. — Это всё ты виноват.

На душе было горько, обидно. Как наяву увидела я горящие гневом черные глаза степняка.

— Ты несчастна, Мила? — легко спросил Кир. — Тебе не по душе замок Нефф? Тебе не мил Макс?

— Я не знаю, — честно ответила я. — Максимилиана я почти не знаю. Он кажется неплохим человеком…

— Лучший из всех, с кем я знаком, — резко перебил меня Кир. — Добрый, честный, благородный. Никогда не бросит в беде. Не предаст. Он единственный из Оберлингов, кто никогда бы тебя не обидел. Ты бы знала, как долго я убеждал его высочество выбрать именно Макса!

— У него три жены умерли не своей смертью! — пристально взглянула на Охотника я. — А если я стану четвертой?

— Две жены, — поправил меня Кир. — Первая сама с лестницы упала. Никто ей не помогал.

— А остальные?

— Вторая была беременна от другого, — вздохнул Кирьян. — Там, без сомнения, умышленное убийство. Я еще не был ловчим в те времена, но материалы дела читал.

— Кто это сделал?

— Угадай, — пожал плечами Кир. — Это был тот, кто не обрадовался, узнав о беременности юной леди, особенно если учитывать, что брачная ночь у молодых так и не состоялась. В то же время Максимилиан до сих пор считает, что леди прыгнула сама.

— Я поняла, что ты имеешь в виду Оберлинга-старшего, — хмуро ответила я. — Но ты ошибаешься.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Я не ошибаюсь, — возразил ловец. — Старый лорд сознался в содеянном, когда его приперли к стенке. Именно он дал леди ключ от башни. Именно он столкнул ее. Если бы прыгнула сама — упала бы ближе.

— А Макс говорил, — прищурилась я. — Что маги сказали: не было никого в башне, кроме нее.

— Ауру замок поглотил, — упрямо ответил Охотник. — Во внутренних отчетах пишут истину.

— Возьми ключ и попробуй открыть дверь, — резко ответила я.

— А я пробовал, — удивил меня Кир. — Нормально она открывается.

— Только ты пробовал?

Кирьян вдруг нахмурился.

— А ведь ты права, Мила, — выдохнул он. — Кроме меня, дверь не смог открыть никто. Но ведь и старый Оберлинг мог. И ауру владельца замок поглощает почти сразу, не оставляя остаточных эманаций. Оттого его и признали виновным. Двери в башню может открыть только владелец. Или Браенг. Выходит, что убить Габриэллу мог не только старик, но и Макс. Оттого и признался отец так быстро — чтобы на сына не подумали.

— Не убивал Макс, — махнула рукой я. — Его замок не принял в то время. Он потом пробовал двери взломать — не вышло.

— А кто тогда?

— Скажи мне, Кир, ты ведь чистокровный оборотень: способен ли ты различить смеска?

— Конечно. Я вижу каждого, в ком есть хоть немного крови оборотня.

— А я только более сильного, — с сожалением пробормотала я. — Вы домочадцев проверяли, или сразу на лордов насели?

— Проверяли, конечно! — возмутился Браенг. — Опрашивали всех.

— Мне не интересно, кого вы опрашивали, — нетерпеливо хлопнула я по подлокотнику. — Я спросила: вы на магию и кровь оборотней всех проверили?

— Мила, это Галлия, — вздохнул Охотник. — Здесь в каждом есть кровь оборотня. Вот если бы не было — это подозрительно.

— А рыси?

— Что рыси? Я рысь. Ты где-то глубоко рысь. Тут в горах, окромя рысей и волков, и нет никого. Ну разве что пара десятков медведей.

— Хорошо, — согласилась я, не желая отказываться от своей теории. — А что бы ты сказал, если бы увидел женщину, высокую, худую, с широкими бедрами и узкими плечами?

— А она молодая? — сонно спросил Кир. — Ладно, я пошутил, не злись. Ты считаешь, что здесь есть еще Браенги, кроме нас с тобой? Кроме нашей ветви, никого не осталось.

— А внебрачные дети?

— Чьи? Браенгов? У Джонатана не было, точно знаю. А вот у Себастьяна… да ну, при дворе такое не приветствуется. Да и дамы умеют делать так, чтобы их развлечения не заканчивались скандалами. Разве что здесь, в замке, во время осады он осчастливил какую-нибудь служанку. Но это вряд ли. Местных женщин проверили всех. Дети Браенгов — это не так уж и страшно. Дети его мятежного высочества — вот что опасно! Поэтому поверь, проверяли очень тщательно.

— Ребенок старого Браенга.

— Ты, Мила, сказочница. Мятеж был больше шестидесяти лет назад. Подумай, сколько должно быть лет этому отпрыску? Семьдесят? Больше?

— По моим подсчетам ей около девяноста, — вздохнула я. — И она неплохой маг воздуха.

Кир совершенно неаристократично присвистнул.

— Ты знаешь, как умерла третья леди Оберлинг? — серьезно спросил он.

— Заблудилась в буране?

— Заблудилась. В буране. Только буран был не такой уж и сильный. Или, вернее сказать, не должен был быть сильным.

Мы с Кирьяном испуганно смотрели друг на друга. Хороший маг воздуха довольно легко сможет вызвать ветер. Ветер — это вам не вода. Для его вызова требуется немного сил, но сдержать его трудно. Воду вызвать сложнее, а удерживать легче — она более послушна, более густа, более ощутима. Говорят, проще всего с огнем: он наиболее податлив из всех стихий, но, в отличие от воды и ветра, он быстро распространяется. Если ни ураган, ни поток воды не выйдет за те пределы, которые заложил в него маг, то огню достаточно малой искры, чтобы распространиться во все стороны.

Вызвать зимой буран не составит труда даже необученному магу. А магические силы — по большей части величина постоянная, с возрастом не иссякают, даже могут расти. Так что буран может вызвать и ребенок, и девяностолетняя старуха. А останавливают уже такие как Кирьян.

— В последние годы в горах слишком много снега, — пробормотал Кир. — А ближе к столице и в равнинах, наоборот, зимы бесснежные. Люди страдают, урожаи падают, озимые вымерзают. Завтра погоним снежные тучи отсюда на юго-восток. А потом я задержусь немного и погляжу, что тут у нас за Браенг имеется.

Кирьяну приготовили одну из гостевых спален, а я, замерзнув в своей, заснула в кровати Максимилиана, и снился мне, что не удивительно, Таман.

Он смотрел мне в глаза, держа моё лицо в ладонях, смотрел горячо и жадно, как жаждущий путник на источник воды. Каким-то непостижимым образом наши лица были на одном уровне: а ведь я выше его почти на целую голову!

— Минем шабаки, минем! — говорили его губы.

А глаза говорили что-то другое, от чего темная, хмельная радость разливалась по моему телу, заставляя пылать щеки. От этого взгляда колени дрожали, а глаза закрывались сами собой. Хотелось сдаться, склониться к его плечу, прильнуть ослабевшим телом к его крепкой пышущей жаром груди, обвиться вокруг него лозой. Но ладони нестерпимо жгли брачные метки, и эта боль не давала мне сделать шаг.

Я выскользнула из его объятий и опустилась на колени, низко склонив голову и пряча глаза.

— Прости меня, — сказала я, разглядывая босые пыльные ступни с потрескавшейся кожей на пятках.

Меня учили, что женщина — лишь тень мужчины. Она — помощница, она прислужница. Место женщины у ног мужчины: отца ли, мужа ли, порой брата. Мужчина владычествует, распоряжается жизнью женщины. Я знала, что бывает по-другому. Что есть женщины, ставящие на колени мужчин. Сильные духом, смелые, равные. Волею судьбы я когда-то стала одной из них — кнессой, шабаки… Таман стоял передо мной на коленях, но униженным не был — напротив, был победителем. Сейчас я не чувствовала, что моя поза меня унижает — нет, я была сейчас сильнее.

На его теле почти не было волос, в отличие от оборотней. Лодыжки степняка были бурыми и гладкими. У моего же супруга черные волоски росли даже на пальцах ног.

Всем телом я почувствовала, как напрягся Таман, как окаменели все его мышцы.

— Что ты говоришь, милая? — скрипуче спросил он меня, приседая.

Я повернула ладони, показывая ему брачные метки.

Никогда мне не доводилось видеть, как люди бледнеют так стремительно. Словно с его лица ушла жизнь. Захлебываясь слезами, которые не текли по моему лицу, но были где-то внутри, я заговорила:

— Я не знала, ничего не знала. Во мне кровь древнего галлийского рода, и эту кровь отдали в расплату старого долга. Моего согласия не спросили. Но в доме моего теперь уже мужа я нашла и свой дом, дом моих предков. Здесь моя душа, мой приют. Здесь место, где я буду растить своих детей. Я всегда буду дорожить тобой. Ты — самая большая моя мечта. Но предать человека, который стал моим мужем, я не могу. Он этого не заслужил. Я всегда буду помнить о тебе… Таман.

Кажется, впервые за несколько последних лет я назвала его по имени. Обращаться так к мужчине, к тому, который люб и важен, кажется невероятной, немыслимой близостью. В обращении по имени есть магия.

Оберлинга я вслух не позвала по имени ни разу.

Шершавые пальцы вытерли мне щеки. Все же я плакала, хоть и не замечала этого.

— Я любил тебя всегда, — глухо сказал Таман. — С того момента, как впервые встретил. Любил тебя, когда ты была ребенком. Любил, когда ты танцевала со мной на балу. Любил, преклонялся, восхищался и ненавидел, когда ты тушила пожар — зачем ты пришла тогда? В тот день мои люди поняли, почему я тобой околдован. Ни одну женщину я не желал так сильно. Может, так и нужно, чтобы ты не стала моей. Ты — Звездная Кобылица. Я счастлив уже тем, что целовал твои губы, держал в объятиях твое тело. Боюсь, если бы ты позволила что-то большее, мое сердце бы разорвалось.

Он невесело усмехнулся, а мне было так больно, словно в груди горел огонь. Хотелось вырвать его, погасить…

— Моя несбыточная, — он целовал мои ладони. — Моя вечная. Всё равно ты моя. Будь счастлива.

— Буду, — сказала я, гладя его лицо. — Я буду. И ты будь счастлив. Тебе нужны сыновья, Таман. Тебе нужно взять жену. Возьми ту, которая любит тебя больше, чем я.

Таман тряхнул конским хвостом на затылке, хищно ухмыльнулся, поднимаясь и потянув меня за собой.

— Хватит разводить сырость, — его улыбка походила на оскал. — Пришла пора жить дальше.

Он встряхнулся, как пес после купания, и всё, что было мне мило и близко — нежность в его глазах и руках, мягкость движений — вдруг ушло. Внезапно он показался мне чужим, злым, стремительным — воплощением резкого степного ветра, сбивающего с ног, зажимающего нос и рот, наклоняющего к земле, ставящего на колени.

— Помни, я всегда буду любить тебя, — сказала я, чувствуя, что ему нужны эти оковы. — Однажды я вернусь, и кто знает, — может и навсегда. Будь тем, о ком я могу сказать своим детям с гордостью: этот великий человек любил меня когда-то.

Его лицо исказилось от боли. Да, я знаю, что я жестока. Но сейчас надо как-то удержать его от войны со Славией. Иногда боль — это благо.

Проснулась я в слезах, но на душе было светло. Я знала, что выбор мой правильный.

Замок еще спал — непостижимым образом я чувствовала ровное дыхание Кира, сопение Марты и ее дочерей, ощущала, как неподвижно стоит скотина в нижнем зале. Мне казалось, что замок Нефф проник в меня, а я в него, мы с каждым прожитым днем становились с ним одним целым.

Как Таман един со степью, так я едина с замком Нефф. Он — мое дитя, мой предок, моя колыбель. С одной стороны подобная привязанность меня пугала — а вдруг я никогда не осмелюсь его покинуть? Но в то же время ощущение тепла и любви, которое щедро дарили мне эти живые камни, были самым лучшим, что я ощущала в жизни.

Люди спали.

Я сделала ярче светильники и достала дневник принца. У меня было еще некоторое время.

«Я счастлив в замке Нефф. Что с того, что камни ненавидят меня? Меня любит женщина, прекраснее которой я не встречал.

Сегодня можно всё. Смерть стоит за порогом. В чаше моей жизни остались лишь жалкие капли, так пусть они будут мне хмельным вином!

У меня есть — была — невеста, которая меня, я знаю, ждет. Добродетель ее я не смею подвергнуть сомнению. Моя невеста непорочна, целомудренна и благодетельна. У нее глаза лани и улыбка ангела. После моей казни она не посмеет взглянуть на кого-то другого, выбрав монастырь Пресветлой Матери своим домом до самой смерти. Будь я живым, никакой другой женщины я бы не желал, да и сейчас я благоговею перед ней. Что может быть лучше кроткой жены?

Только горячая любовница.

Мне стыдно перед невестой, но стыдиться нет времени. Есть время целовать горячие губы, сливаться в страстных объятиях, пить сладострастные стоны девичьих уст.

Моя любовница — пожалуй, нет, возлюбленная (любовница — слишком грубо) — сестра верного Себастьяна. Он говорит — молочная сестра, не замечая, что он и Шарлотта похожи как две капли воды. Разве что волосы у нее темные и глаза голубые. Но волосы и глаза не скроют ни рост, ни сложение, ни форму глаз и рук, ни разлет бровей. Да у них даже улыбка одинаковая — верхние клыки чуть повернуты. Я с первого взгляда понял, что девушка — дочь старого лорда Браенга.

Сознаюсь перед самим собой — для меня это сыграло роль. Я всегда восхищался Себастьяном, его изяществом и непринужденностью манер, его гордой статью. Восхищался и… вожделел.

Королевский двор полон соблазнов. Мой первый блистательный брат одинаково горячо любит как женщин, так и мужчин. Возможно, это связано с тем, что его зверь невероятно силен и стремится подмять под себя всех вокруг. Мужчины в его постели бывают даже чаще. Он создан подавлять и властвовать.

Я не раз видел… видел многое в кулуарах дворца, но предпочитал традиционные отношения. Мне был противен разврат. Оттого я и невесту выбрал самую скромную, самую чистую. Мне казалось, что ее святость осенит и меня. Рядом с ней я очищался.

Но Браенги, Браенги… Как хороши они! Издревле у каждого короля есть свой Браенг. О, эта проклятая верность — есть ли род, столь верный короне? Короне — или лично мне? Себастьян был мой с потрохами. Мой личный красивый Браенг! Прикажи я — и он выйдет в окно. Прикажи — и убьет.

Я любил и ненавидел его за верность. Его душа и тело были моими. Хотел ли я большего? Черт возьми, хотел! Если я прикажу — ляжет ли он со мной? Но я не проверяю: слишком боюсь потерять его любовь и дружбу.

Шарлотта спасла мою душу от греха мужеложства. Я был заворожен кошачьими глазами, широкими бровями, зубами с повернутыми клыками.

Кажется, на Браенгах лежит проклятье любить своих королей.

Шарлотта пришла ко мне в первую же ночь. Она была невинна, но не наивна. Ни одна женщина не дарила мне себя столь щедро…»

Я захлопнула дневник, не в силах читать дальше. О богиня! Как это… странно. Что творилось здесь, в моем доме? Разврат, пир во время чумы? Ешьте, пейте, блудите — ибо завтра умрем!

Если отбросить прочь сантименты (в конце концов, большинство участников этой истории покинули мир) — я оказалась права. Шарлотта — сестра Себастьяна. Она не может не быть магом — среди Браенгов такого не случалось.

Может ли она ненавидеть Оберлингов? Тех, кто завладел замком, тех, кто увез ее возлюбленного, тех, кто, возможно, избавил ее от ребенка…

Чем они живут, эти гордые глупые женщины? Юлианна и Виолетта ненавидят Оберлингов и стремятся к мести.

А Линд учила меня прощать. Учила любить людей вокруг, даже тех, кто ненавидит тебя. Учила верить в чудо. «Сила женщины, — говорила она. — В ее слабости. Не стоит тратить время на ненависть, когда можно любить. Не стоит пытаться быть сильной, если есть кто-то, кто может быть сильным вместо тебя».

Извините, дорогие Браенги. Я выбираю мою маленькую мудрую мачеху. И любовь.

Отчаянно зевающая Анна принесла мне перешитую в спешке на меня одежду супруга. Вязанные чулки, шерстяные кальсоны, две пары теплых штанов, жилетка из ангорской шерсти — тонкая, но невероятно жаркая. Легкая шубка из искристого серого меха принадлежала какой-то из покойниц, вероятнее всего третьей. Шубка коротковата и рукав едва прикрывает локоть — не беда. Я взяла у Кира высокие рукавицы — у него тонкие кисти. На голову намотала пуховую шаль.

Выгляжу как чучело, ну да ладно. Зато тепло.

Кир, одетый не в пример изящнее меня, озабоченно выглянул в окно.

— Заметет нас, как пить дать, — пробормотал он. — Вот бы на крышу башни выйти, да ключа нет!

Я пожала плечами: башня так башня. Показала ему проход на втором этаже, ехидно улыбнулась в ответ на его изумление.

В лаз на крышу любезно пропустила его первым: помнила снежный душ. Кирьян ругался знатно. Сама полезла только тогда, когда ветер уже утих.

Кирьян стоял на верхней площадке едва ли не по пояс в снегу. Я вскинула руки, отточенным движением раздвигая снег, очищая крышу до самого каменного основания. Поглядеть на лицо Браенга было приятно. Он был и удивлен, и восхищен, и раздосадован, что сам так не может.

А потом начался тяжелый кропотливый труд. Кир ловил потоки ветра и перенаправлял их, я отбрасывала снежные вихри прочь, захватывала тучи, понемногу, потихоньку отодвигала их в сторону юго-востока. Работать в связке с магом воздуха оказалось очень эффективно. Довольно быстро мы приноровились действовать одним фронтом, одновременно ведя ветер и тучи, и снежные массы. Разумеется, ему было сложнее: именно ветер задавал траекторию движения. В конце концов ему удалось соединить все потоки воздуха в один широкий фронт, а я вплела в них весь снег, который плавал в воздухе.

— И что теперь? — тяжело дыша, спросила я. — Сколько твой поток сможет двигаться самостоятельно?

— До Взгорья дотянет, — выдохнул Кир. — А там нынче дежурит погодная магическая служба. Направят дальше.

Его голос показался мне очень громким. Не сразу я осознала, что вокруг царит тишина. Замолк ветер, снег лег пуховым покрывалом на землю, небо резало глаз чистейшей фарфоровой голубизной. Поразительно!

— Мы молодцы, Мила, — довольно сказал Браенг. — Слов нет, какая ты умница. С тобой очень легко и ладно работать.

— Может, это оттого, что мы родственники? — предположила я, зардевшись от похвалы. — Да и сам почувствуй: замок помогает. В прежние времена я бы от такого выброса сил валялась в постели, не в силах пошевелиться.

— Врешь ты всё, — махнул рукой Кир. — Я запросил материалы по степному пожару в Управлении. Ты там стояла два дня на одном уровне с сильнейшими магами. А сейчас всего час прошел.

— Мой отец простоял неделю, — ответила я. — Но их там было больше сотни. А мы вдвоем.

— Ага, — согласился дядюшка. — И я, между прочим, валюсь с ног. И жрать хочу как волк… как рысь!

В этот момент я тоже ощутила столь зверский голод, что желудок свело болезненными спазмами. Вниз мы спускались гораздо быстрее, чем поднимались, и на трапезу, заботливо накрытую в столовой, накинулись едва ли не с рычанием, успев только сбросить на пол верхнюю одежду. Жареное мясо показалось мне пищей богов, медовый взвар — амброзией. Анна с Миленой с ног сбились, бегая вокруг нас, подкладывая кусочки получше.

— Счастье-то какое, что миледи столь сильный маг, — тихо сказала сестре Милена. — Без нее пришлось бы туго. Раньше-то такую непогоду и втроем одолеть маги не могли порой.

Я вопросительно поглядела на Кира, он кивнул. Дескать, чистую правду говорят девицы.

Поднялась из-за стола с довольным вздохом, да пошла наверх переодеть исподнее: вся взмокла на этой башне. А там и Оберлинга можно начинать искать, пока светло.

Обратно спускалась бегом, не глядя под ноги: выучила уже ступеньки, поэтому сама не поняла, обо что споткнулась. И лететь бы мне вниз по каменным ступеням (совсем как первой леди Оберлинг), рискуя переломаться или вовсе разбить голову, но каким-то чудом удалось удержаться на ногах. Показалось, будто пол подо мной вздыбился подобно волне, не давая мне упасть, и шатнуло меня не вперед, как полагается по всем законам мирозданья, а назад, так, что я приземлилась на попу, укутанную в несколько слоев зимней одежды, и нисколько не пострадала. Всё это произошло столь быстро, что я даже не поняла, что случилось: то ли я запнулась о складку на ковре, то ли просто оступилась, да острый от природы глаз зацепился за едва видимый блеск возле стены.

Уткнулась носом в это место, едва не встав на четвереньки, ощупала пальцами стену. Не знала бы что искать — наверное, не нашла бы легкого, чуть липкого уплотнения.

Сильные руки отодвинули меня в сторону, рядом на колени опустился Кир. Он не менее тщательно исследовал пальцами стену с обеих сторон. Лицо его было мрачно. Он не хуже, а скорее и лучше меня, знал, что это такое.

Магическая паутина! Тонкая нить невидима обычному человеку. Ее ставят на двери, сейфы, накладывают на документы, чтобы проследить, прикасался ли кто-то посторонний к ним. Наложить паутину может маг с уровнем не ниже среднего. Продается она свободно в любой оружейной лавке — всё равно простой человек или оборотень ее даже не увидит. До сих пор никто не пытался использовать «паутинку» для того, чтобы установить смертельную ловушку. Сколько нитей надо сплести, чтобы создать помеху, об которую запнется человек? Уверена, ловчие разберутся.

— Говоришь, первая леди Оберлинг упала с лестницы сама? — медленно спросила я, распрямляясь.

ЧАСТЬ 3. ХОЗЯЙКА

Глава 1. Медянка

Как бы мне ни хотелось немедленно изловить неведомого мага, надо было выходить на поиски Оберлинга. Кир собирался отправиться за ним вместе с Якобом и Морисом — одним из конюхов. Я заставила их взять меня с собой. И что с того, что я не хожу на лыжах? Зато я хожу по снегу! А на лыжах выучусь в следующем году.

Мне вняли: мужчины, как и лорд Оберлинг днем раньше, поняв, что я могу уплотнить им дорогу, предпочли передвигаться в зверином обличье. Я шла на своих двоих, а рядом со мной рысцой бежали два крупных пса и худая рысь. Конечно, я бы предпочла ехать верхом, но удерживать одновременно снег и незнакомое животное я бы, скорее всего, не смогла.

Двигаться в мужской одежде оказалось куда более споро, чем в куче юбок, но всё же оборотни были значительно быстрее меня. К подножью старой полуразрушенной сторожевой башни они добрались раньше, но подняться по укрытому рыхлым снегом крутому склону не смогли ни в зверином, ни в человечьем облике.

А вы думали, зачем я напросилась с вами? Выстроить из снега ступеньки для меня — дело пары минут.

Вот что забавно — в Славии я слыла водником, а здесь, в Галлии, сделалась снежным магом. Мне нравился снег — он оказался послушнее и полезнее воды.

Оборотни наперебой уверяли меня, что лорд Оберлинг внутри, да я и сама уже чуяла его присутствие. Квадратная башня вблизи была крепче, чем казалась снизу. Камни плотно прилегали друг к другу, дверь, освобожденная от снега, почти не тронута временем. Укрытие от непогоды сомнительное, но внутри куда безопаснее, чем снаружи. Там даже было довольно тепло: Максимилиан развел костер.

Впервые я увидела его зверя: это был очень крупный черный волк с белыми лапами и подпалинами на животе. Глаза у него ярко-голубыми. Даже пушистая шкура не могла скрыть болезненной худобы. Меня, не сговариваясь, мои спутники втолкнули в дымное пространство башни первой. Волк сверкнул глазами, медленно поднялся и поддел головой мою руку, как ластящаяся кошка.

Воспользовавшись разрешением, я сбросила рукавицы и запустила пальцы в густую теплую шерсть.

Мужчины обернулись в людей снаружи. Оберлинг, очевидно, был не столь чувствительным, и, не подумав пощадить моё душевное здоровье, стал распрямляться прямо при мне.

Зрелище не для нервных барышень: недаром оборотни не любят менять ипостась при свидетелях. Зверь поднимается на задние лапы, тело его трещит и скручивается, неуловимо меняясь. Счастье еще, что оборотни трансформируются вместе с одеждой: во всяком случае, взрослые. Таскать тулупы и валенки на зверином хребте довольно сложно.

С тяжелым вздохом я сдержала те резкие слова, каковые я бы непременно высказала своему недалекому супругу, будь у нас менее официальные отношения, но, полагаю, он отлично понял всё по моему взгляду.

— Я дурак, знаю, — с виноватой улыбкой произнес он. — Но и этот буран какой-то неправильный. Слишком уж внезапный, слишком… направленный на замок Нефф.

Мы с Кирьяном переглянулись и помрачнели.

Оберлинг жадно вгрызся в кусок холодного жареного мяса, который я взяла с собой. Надо было решать, что делать дальше: то ли возвращаться домой, то ли идти вперед на поиски Гленна и Марка.

Кирьян предложил мне и мужчинам возвращаться, потому что передвигаюсь я слишком медленно, но у Максимилиана была другая идея. Он поднялся по шаткой деревянной лесенке на второй ярус башни и, словно ярмарочный фокусник, вытянул оттуда дровни — легкие деревянные санки с упряжью. В них на собаках по зимнему времени перевозят дрова.

— Милославу я повезу сам, если она проложит нам путь. Эти места я знаю превосходно, я здесь вырос. Якоб и Морис отправляются домой: там сейчас необходимы мужские руки. Скорее всего конюшню надо латать, возможно, стоит пополнить запасы дров. И, конечно, негоже встречать в пути Зимнепраздник.

Я захлопала глазами: Зимнепраздник же! В самом деле, в Славии это самое важное событие зимнего сезона. Катанье на коньках, снежные крепости, костры на поляне в лесу, нарядно украшенные дома и, самое главное, подарки!

Зимнепраздник отмечают в самую маковку зимы: дальше день пойдет в рост, с каждым днем будет становиться всё теплее, хотя здесь до весны еще очень далеко, не менее двух лун. В Славии зимы недлинные, мягкие. Порой и снег не покрывает поля — тогда уж маги его зазывают. Бывало у нас, хоть и не часто, что на Зимнепраздник шел дождь.

Здесь уж зима так зима: никакого сравнения с нашей. Что же это, я в Зимнепраздник буду не в замке?

— Мы как раз к утру дойдем до Медянки, — продолжил Максимилиан. — Оттуда до шахты день пути. Встретить праздник в деревне — хороший знак, для деревенских жителей, конечно. А уж если при них будут целых два мага, то они будут просто счастливы.

На том и порешили — кто возразит лорду? Аккуратно усадили меня в санки, впрягли туда Оберлинга, и мы отправились в путь.

Поразительно! Видела бы меня сейчас Юлианна! Сам лорд Оберлинг тащит на санях ее непутевую внучку, а племянник мчится рядом, вздымая столбы снежной пыли. Несмотря на то, что супруг укутал меня еще и в свой тулуп (сказал, что ему всё равно бежать в теплой шкуре), я довольно быстро замерзла. К тому же очень хотелось спать, глаза закрывались сами собой. А ведь мне нужно было следить за дорогой, уплотняя перед оборотнями снег. В очередной раз провалившись в сон, я явственно увидела перед собой Тамана и услышала его насмешливый голос:

— Глупая женщина, знай свое место! Ты снова суешь свой нос в мужские дела, упрямица?

От жгучей обиды открыла глаза — вовремя: лапы оборотней уже проваливались в снег. А еще я чуяла горьковатый запах дыма. Пришедшая мне, верно, от усталости безумная идея заставила меня подскочить.

— Кирьян, — закричала я, но тут же закашлялась, захлебнувшись морозом. — Кирьян! Сделаем снежных коней! Ненадолго наших сил хватит!

Рысь затормозила, волк остановился как вкопанный, а сани все еще ехали вперед — насилу звери успели убраться с их дороги.

— Эта девочка — лучшее, что случилось в моей жизни! — с чувством прохрипел Кир, мгновенно принимаясь за работу.

Никаких коней у нас, конечно, не вышло — не в том мы были состоянии, но вот снежный вихрь, подхвативший сани, куда мы с огромным трудом встали, прижавшись друг к другу, как моченые огурцы в бочке батюшкиной кухарки — вихрь вышел замечательный. Казалось, прошло несколько мгновений, когда у подножья белой горы показались заснеженные холмики, из которых курился дымок.

На самом деле уже светлели звезды. Что ж, зато мы согрелись. Уже не сговариваясь — языки у нас с Киром ворочались с трудом — просто переглянувшись, мы привычно раскидали снег с домов, освобождая улицы, лесенки, каменные изгороди.

Миг — и мы, обессиленные, висящие с двух сторон на Оберлинге, стоим возле самого большого каменного дома о два этажа. Таща нас на себе (особенно меня, Кир еще способен самостоятельно, хоть и с опорой, переставлять ноги), Максимилиан принялся ногами колотить в деревянную дверь.

— Кого еще бесы среди ночи принесли? — раздался вскоре из-за двери грозный голос. — Проклятые оборотни, житья от вас нет!

— А чего сразу оборотни? — проворчал Кир.

— А кто ж еще по такому снегу может сюда добраться? — резонно спросил открывший дверь здоровенный мужик.

— Твой лорд, например, — насмешливо ответил Максимилиан, подхватывая мою начинавшую сползать тушку. — Давай, Людвиг, пускай нас в дом, да приготовь постели. И пожрать тащи — всё, что найдешь, но лучше мяса.

— Не оборотни они, — буркнул неведомый мне Людвиг, в котором я учуяла самого что ни на есть полноценного медведя. — Мой лорд — оборотень и есть. И этот, рыжий, тоже оборотень. А девку дохлую откуда взяли?

— Это моя супруга, так что придержи свой поганый язык, — ледяным голосом заявил Оберлинг.

— Четвертая что ли? — без страха уточнил медведь. — Что, еще не померла? Судя по виду, уже вот-вот!

Откуда только силы взялись? Я зачерпнула из сугроба доброе ведро снега и бухнула ее невежливому Людвигу прямо на голову: будет знать, как говорить гадости магу!

Дальнейшее вспоминалось урывками: меня раздели, напоили сладким чаем с молоком, мешком бросили в мягкую постель. Потом в полусне я постоянно сталкивала с себя отчего-то горячее и очень тяжелое одеяло.

Проснувшись от неприятной тяжести в мочевом пузыре, я еще некоторое время с интересом рассматривала низкий дощатый потолок. Было совсем светло, в небольшое окно били яркие солнечные лучи, освещая неказистую горницу. Деревянные стены завешаны коврами, в углу два сундука, на них лежит стопкою одежда. Рядом со мной на кровати, закинув на меня руку, спит мой супруг. Из одежды на нем только кальсоны. На мне, впрочем, тоже только панталоны и сорочка.

Терпеть дальше не было сил, я весьма бодро вскочила и запрыгала к сундукам, шипя от непередаваемых ощущений ледяного пола под ногами. Они тут что, совсем не топят что ли? Такое чувство, что я иду прямо по снегу. Моя одежда была в порядке, я быстро натянула чулки, теплые штаны и свитер. В качестве обуви мне предлагались короткие расшитые яркой вышивкой валенки. Первый раз видела такую красоту — на юге валенки носили только в лютые морозы, то есть не чаще пары раз в году. Выглянула за дверь, пританцовывая — где-то внизу слышались голоса. Рядом имелись еще две двери, но заглядывать я за них не решилась. Сбежала по деревянной лестнице, едва не сшибив крупную, красивую женщину с толстой русой косой.

— Проснулась, голубка? — обрадовалась она. — Пошли скорее, кормить тебя буду. Ты, похоже, голодала.

— Потом, всё потом, — жалобно проскулила я. — Мне нужно в уборную.

— Мыльня тут, разберешься сама, — быстро сориентировалась женщина, заталкивая меня в одну из дверей. — Горячая вода в бочке.

Несмотря на то, что здесь обычная деревня, отхожее место организовано роскошно — есть и фарфоровый стульчак с деревянной накладкой, и ведро с водой рядом, и небольшая, сияющая медными боками ванна. От ниши на стене пышет жаром: в ней стоит большой бочонок с краном и ведром под ним. Похоже, что с другой стороны печка, от которой и нагревается вода. В мыльне тепло, даже жарко.

Умылась теплой водой, пригладила волосы пальцами, в очередной раз порадовавшись, что Кир обрезал мне косы. Длинные волосы хороши в девичестве или в барском доме. Когда ты скачешь по полям, с ними сложно.

Интересно, все ли люди в деревне живут так хорошо, и откуда у них деньги на такую роскошь? В деревнях отца дома были проще, в основном деревянные, да это и понятно — камня в нашей равнине не добывали. Дерево куда дешевле. Кнесов дом, например, был наполовину из камня, наполовину из дерева.

В наших деревнях редко где в доме были мыльни. Отхожее место строили на улице, во дворе же ставили баню, а в доме, в специальном закуте возле печки, мыли в лохани только малых детей да больных. Считалось, что вода смывает всю хворь и злые помыслы, поэтому в доме ее оставлять было нельзя. Даже умывались деревенские на улице, там же и посуду мыли, и стирали. Помнится, я много горячилась, объясняя, что всё это предрассудки и глупости, но отец махал рукой. Пока людям удобно, они будут так жить. Когда-нибудь всё изменится.

А двухэтажными строили только трактиры и постоялые дома. Обычные избы были в три-четыре комнаты: трапезная и несколько спален, в зависимости от количества поколений семьи, живших в доме.

Откуда-то умопомрачительно запахло жареной курицей. Ноги сами понесли меня на запах. За большим столом в кухне уже сидели сладко жмурившийся Кирьян и вечно хмурый Максимилиан. Ждали только меня. Хозяйка поставила передо мной большую миску с дымящимся картофелем. На столе были и блины, и пироги, и запечённая курица.

Когда-то бабка, а за ней Линт учили меня, что девушка должна кушать аккуратно, деликатно и понемногу, и я всегда старалась соответствовать правилам. Сейчас мне было наплевать на это. Я слопала всю картошку, обе куриные ноги и затолкала в себя пирожок с яйцом. Потому что маги должны хорошо питаться. Кир съел всё остальное. На лавку напротив нас грузно опустился медведь, именованный Людвигом. Мужчина был невероятно огромным, в нем, наверное, было три Кира, да еще половинка Оберлинга. Знать, зверь его был крупным.

Я и раньше встречала оборотней-медведей, но столь большого — впервые. В Славии оборотней было мало, лишь переселенцы из Галлии или гости. Медведей среди славцев не было, только волки — серые или бурые.

Людвиг мне в диковинку: рослый и крепкий, заросший бурой бородой, аккуратно заплетенной в косички, с маленькими черными глазками; одна его рука была толщиной, как моя ляжка. Белый шрам на его щеке, терявшийся в бороде, цепкий взгляд, выбритые волосы на висках ясно говорили о том, что он бывший военный, не утративший своих привычек и здесь, в мирной жизни.

Прическа вообще может многое сказать о человеке (и об оборотне тоже). Например, в Славии две косы девушка носит только в девичестве. Если коса одна — перед вами замужняя женщина. Если на волосах черная или белая повязка или косынка — то вдова. У профессиональных военных, в том числе и бывших, всегда выбриты виски. Это значит, что именно этот человек отвечает за безопасность поселения и имеет право собрать ополчение. О, разумеется, это не относится к лордам! Лорды вольны носить любую стрижку, лишь бы это выглядело прилично. Впрочем, мало кто вообще их осудит за что бы то ни было.

У меня вообще нет кос. Но я вроде как леди, а это значит, что могу побриться хоть налысо.

— Чудны дела твои, Пресветлая, — наконец, заявил медведь, которому, видимо, надоело играть в гляделки. — За одним столом сидят два Браенга и Оберлинг, и все живы.

— Это с какой стороны посмотреть, — невозмутимо ответила я, подливая себе в кружку морса из глиняного кувшина. — Я, например, считаю, что за столом сидят два Оберлинга и один Браенг.

Людвиг расхохотался, и зрелище это было страшным. Я вообще вначале подумала, что у него начался какой-то припадок.

— Как ты ухитрился поймать в свои сети такую курочку? — с интересом спросил медведь. — Что она в тебе нашла?

— Я и не ловил, — пожал плечами Максимилиан. — Меня женили без моего согласия. Можно сказать, подкинули.

Людвиг перевел взгляд на меня, а я только развела руками: дескать, всё так и было.

Кир задумчиво разглядывал потолок, делая вид, что он совершенно не причастен к данному событию.

— И что теперь? — обалдело спросил Людвиг.

— Поживем — увидим, — философски ответил Оберлинг. — Скажи мне лучше, Гленн с Марком здесь проходили?

Разговор перешел на насущные проблемы. Да, Гленн и Марк прошли через деревню в сторону шахт. Нет, обратно не возвращались, да и какой дурак бы вернулся в такой буран? Спасибо магам (мы с Кирьяном вежливо склонили головы) за своевременную помощь. Нынче зима особенно сурова. В деревне дрова на исходе, а из дома не выйдешь. А коли выйдешь, вряд ли вернешься. Уже двое мужчин замерзли насмерть, заблудившись в метели. Три дома раздавило лавиной снега, сошедшего с горы, и не какие-то хибары, а прочные каменные здания! Люди, к счастью, спаслись, живут по соседям. Сейчас, когда погода наладилась (спасибо магам еще раз), можно будет поглядеть, что с хранившимися в подпольях запасами, и есть ли смысл что-то чинить, или лучше летом отстроить новые.

— Запасов хватит? — спросила я, пристально глядя на медведя, который, видимо, был в деревне старостой. — Голодать к весне не будете?

Мужчина отвел глаза.

— Конечно, будем! — сердито ответила за него жена, плюхнувшаяся на лавку рядом. — Этим летом у нас неурожай яблок, да огороды селью залило — не в обиду вам, миледи, магов своих нет, только приезжие, их не дозовешься, а реку совсем размыло. Мяса, наверное, хватит, если буйволиц заколоть к весне, да только детей малых одним мясом кормить не будешь. До весны, пожалуй, и дотянем, а дальше-то что? Весной тоже есть хочется.

— Вот что, — подумав, сказала я. — Те семьи, у которых дома раздавило — среди них дети есть?

— В одном трое малышей, в другом постарше ребята, а в третьем старики жили — тоже что дети малые.

— Пусть на лыжи встают, или сани снаряжают — на чем вы тут передвигаетесь? — берут личные вещи и идут в замок. Места там хватит, с одеждой поможем. Скотину, которая у этих семей осталась — под нож. Вряд ли её по снегу удастся перегнать. Весной решим, что дальше делать, может, прикупим. Молочных коз и коров оставить в домах, где малые дети. Если есть еще те, кто боится зиму не пережить, сироты там, или немощные — всех в замок, но с припасами.

Это меня батюшка так учил — всех немощных и осиротевших малых детей, коли беда пришла — в дом брать. Во-первых, кнес для своих подданных навроде отца. Он для того и над волостью поставлен, чтобы мудро управлять ей и заботиться о людях, а не чтобы мошну набивать. У крестьянина работа — на полях трудиться, у пастуха — за стадом смотреть, а у кнеса служба — разумно управлять своими владениями. А во-вторых, лишние руки никогда не будут лишними. Сегодня тебе кажется, что ты берешь в свой дом нахлебников, а завтра сироты вырастут, станут трудиться да милость твою помнить.

Запасы еды в замке немалые, а коли не хватит — из столицы помощи попросим. Не помрем с голоду, даже и всю деревню к себе переселив. Разве что тесновато будет.

Людвиг внимательно посмотрел на моего супруга, возражений с его стороны не увидел и кивнул.

— Старого Пата и его жену дети к себе забрали. Они, пожалуй, не согласятся их отпустить. Не по-человечески это. А вот вдову Горта и вовсе бы в замок перевести. Дети у нее далеко, одной ей сложно, приживалкой не идет ни к кому — стыдится. А такой зимой да в снегопад может и насмерть замерзнуть.

— Отчего же у вас, Людвиг, старицы в одиночестве живут? — прищурилась я. — Али нет доброго человека, кто их в матери возьмет? В Славии, пожалуй, запозорили бы вашу деревню.

Людвиг покраснел и надулся, как индюк, но супруга тут же ткнула его в бок.

— Правду говорите, госпожа, — затараторила она. — Я, хоть и не из Славии, а южной части Галлии, но и у нас так принято. Да только Айша степнячка, живет по своим обычаям, к чужакам в дом не пошла. И к вам не пойдет, госпожа, скорее умрет с голоду. Гордая.

— Ясно, — сказала я мрачно, поднимаясь из-за стола. — Дозвольте мне с ней переговорить.

Степнячка, значит. Степняки мне оказались не менее дороги, чем галлийцы. Пожалуй, что и более. Словно я всё-таки немного была женой степного хана. Где-то внутри.

Почувствовала тяжелый взгляд Оберлинга, обернулась. Мне показалось, что он прекрасно понял, о чем я размышляю. Но, как ни странно, не возражает. Вообще он на удивление быстро отдал мне бразды правления. Ведь это же его люди, его деревня, его владения. И подобные вопросы в отцовском доме всегда решал кнес. Или я.

— Сарина, найди леди Оберлинг валенки и приличную шубу, — внезапно вполголоса сказал мой супруг. — Обстоятельства нашего брака таковы, что у нее почти нет теплой одежды.

Хозяйка дома внимательно оглядела меня с ног до головы, что-то прикинула и через пару минут приволокла мне тяжелый толстый плащ, подбитый изнутри мехом, сплошь затканный алыми и золотыми диковинными цветами.

— Забирайте, владейте, — сказала она, с облегчением кидая это великолепие на лавку. — Для меня слишком яркий, для дочки моей велик. Как на ярмарке купила, так ни разу носила. Я ж как сорока: хватаю всё блестящее, а потом жалею.

У меня тоже никогда такой роскоши не было, и накидывала я на плечи плащ с некоторой робостью. Он был хоть и тяжелым, но на плечи лег столь мягко, столь нежно окутал меня теплом, что я мгновенно в него влюбилась и дар приняла с искренней благодарностью. Я увидела, что хозяйка довольна этим. Вроде и от вещи ненужной избавилась, и леди Оберлинг уважила.

А вот валенки были самые обыкновенные, но всё же грели они лучше, чем мои щегольские кожаные сапожки, годные только на то, чтобы расхаживать в них по чистой мостовой.

На улице было морозно. Зимний воздух будто подрагивал, рябил. Я чувствовала, что это пары воды, растворенные в воздухе, словно дым, цепенеют от холода, в любой момент готовые мне подчиниться. Сейчас уже можно было разглядеть деревню до самого ее края. Гора здесь уходила вверх то полого, то скачками. Дома лепились к отвесным скалам, будто ласточкины гнезда. Это было красиво и рационально, дворы в таких домохозяйствах были ступенчатые. Наверное, летом здесь очень удобно выращивать овощи.

Домов было много, больше пятидесяти. Сразу виден край, где прошла лавина: от двух домов остались лишь остовы, у одного снесена крыша.

На улицу уже высыпали ребятишки поглазеть на гостей. Они были похожи пестрых птах, круглые от надетых на них одежд. Дети есть дети: они смеялись, катались в снегу, визжали. Среди них бегали две крупные собаки. Желая их развлечь и убрать лишний снег с улиц, я быстрым движением рук (с каждым разом мне это давалось всё легче) соорудила им снежную горку со ступеньками и, увидев искренний восторг на румяных лицах, еще и небольшую крепость. Как они обрадовались, как прыгали!

Сарина покачала головой недовольно:

— Ах, миледи, нам бы склоны укрепить и русло реки, до забав ли?

Но прежде, чем я успела придумать едкий ответ, мы подошли к небольшому каменному домику с полуразрушенной каменной изгородью вокруг. Сарина не стала стучаться, просто распахнула дверь и зашла внутрь.

На миг мне показалась, что я попала в степной шатер: пол в домике был застлан цветными ковриками, стены завешаны шкурами зверей, в углу были накиданы шелковые подушки. Хозяйка этого великолепия нашлась не сразу, до того она была миниатюрна. Узкие черные глаза смотрели живо и внимательно, совершенно белые волосы стягивала вдовья лента, сама женщина куталась в стеганный алый халат с изумрудным кушаком, некогда роскошный, а ныне потрепанный и выцветший. Лицо Айши в полумраке не казалось старым, но морщинистые руки и шея выдавали возраст.

Кляня себя, что не удосужилась хоть сколько-то выучить приветственные фразы на языке Тамана, я, тем не менее, склонилась перед ней в церемонном поклоне, сложив руки перед грудью так, как это делали в Cтепи.

— Приветствую тебя, дочь Звездной кобылицы, — вспомнила я ритуальную фразу. — Да будет шатер твой крепок, а потомство твое многочисленно, как песок. Что занесло дочь степей в холодный горный край?

Женщина встрепенулась, вскинула голову, пытаясь найти в моем лице что-то знакомое, но увы — на степнячку я была совсем не похожа.

— Приветствую тебя, госпожа, — с невольным вздохом ответила Айша. — Да будет всегда резв твой конь и светлы ночи. Я счастлива встретить кого-то, кто знает обычаи моего народа. Я чувствую в тебе дыхание Великой Степи, но не понимаю, как такое возможно.

Я искоса поглядела на сопровождавшую меня женщину, и та, совершенно правильно всё поняв, молча исчезла за дверью.

- Великую Степь я ношу в своем сердце, — трагическим шепотом сказала я Айше. — А особенно ее хана, назвавшего когда-то меня своей шабаки.

Женщина впилась в меня глазами, судорожно вцепившись в отвороты халата. Не знаю, что она увидела во мне, но голова ее склонилась:

— Великая, — смиренно прошептала она. — Да продлятся дни твои на земле.

— Айша, — сказала я твердо. — Всё это должно остаться между нами. Я теперь леди Оберлинг, а Степь для меня лишь шрам на сердце.

— Но от этого ты не перестала быть шабаки, — по-птичьи склонила голову набок женщина. — Напротив, ты стала ей еще больше. Звездная кобылица не должна жить на земле. Она лишь изредка посещает своих возлюбленных детей. Но народ знает, что, пока она жива и хранит Степь в своем сердце, колодцы не иссякнут, а солнце не потускнеет.

Понимать витиеватую речь степняков сложно. Они говорят одно, подразумевают другое, а думают третье. К примеру, столь любимая женщинами фраза про резвого коня и светлые ночи подразумевает вовсе не коня. Я ведь уже говорила, что в Степи постельным утехам придают немалое значение, а для воина смерть не так страшна, как мужское бессилие?

— Послушай, дочь славного отца, — начала было со вздохом я, но была бесцеремонно перебита.

— Называйте меня просто Айша, леди Оберлинг. Я живу в Галлии уже сорок лет, и, хотя поговорить по обычаям Степи мне было приятно, но, право, это слишком утомительно.

— Хорошо, Айша, — обрадовалась я. — Тогда ответь, почему ты живешь одна? Ты почтенная детная вдова, но зимой одной сложно, а от переезда в чью-нибудь семью, как мне сказали, ты отказываешься.

— Я оракул, миледи, — просто сказала женщина. — Пусть не обученный, но дар у меня сильный. Я не вижу своей жизни ни в чьем шатре.

— А в моем?

— Вы вправду возьмете меня в свой дом? — растеряно спросила Айша. — Но зачем?

— Я — хозяйка этих мест. А хорошая хозяйка — как хорошая мать — должна заботиться о своих детях. Тем более, ты мне вдвойне дорога. Как моя подданная, и как подданная Тамана.

— Таман? — мечтательно спросила женщина. — Сильное имя. Хорошее для Степи имя. Этот мужчина не будет счастлив в жизни, но с ним его народ достигнет небывалых ранее высот. Кто он, чей сын?

— Он внук Шурана, — ответила я.

— Шуран был силен, но Таман будет сильнее, — предсказала Айша. — Послушай, шабаки! Ты вернешься в Степь… скоро! Ты оставишь там свое сердце! Возьми меня с собой? Я ушла оттуда в дом мужа. Я прожила здесь счастливую жизнь. Но сил у меня еще много, а Оракулов в степи мало. Я могу принести пользу своему народу. Да и надоели мне эти холода хуже полыни.

Но из всей ее фразы я услышала только одно: я вернусь в Степь.

— Ты точно знаешь? — нервно спросила я, сдерживаясь от заламывания рук. — Я вернусь?

— Звездная кобылица всегда возвращается.

— Навсегда?

— Ты должна решить сама.

Демон раздери этих пророков! Ни слова без интриги, ни жеста без ужимки!

— Значит так, Айша, — устало сказала я. — Собирай вещи. Вдовы не должны жить одни. Я беру тебя… ну хоть в швеи. Ты ведь умеешь шить? В Степи все женщины умеют шить.

— Я вышивальщица, — легко пожала плечами Айша.

— Хорошо, будешь вышивальщицей.

Не дав ей придумать причину для отказа, я вышла на улицу и полной грудью вдохнула морозный воздух. Он обжег мне горло, в носу защипало, на глаза навернулись слезы. Мне было тошно, противно от себя. От своей радости при виде степнячки, внутреннего возбуждения от воспоминаний о Тамане. Для чего я это сделала, зачем раскрыла душу постороннему человеку? Стоит ли эта совершенно чужая мне женщина моего душевного спокойствия?

Скрывать от себя не стоит: с супругом мне вновь повезло. Как везло до этого с Таманом и с Германом. Волчека я в расчет не беру. Почуяв на нем запах другой, я больше не воспринимала его как своего мужчину.

Я прекрасно знаю, что в мире есть те, для которых женщина — лишь предмет интерьера, бесправная рабыня, домашнее животное.

Неоднократно деревенские женщины приходили к отцу с жалобами на бьющих их мужей. Отец обидчиков карал сурово, чтобы впредь никому неповадно было обижать слабого. А если мужик калечил ребенка (и такое случалось) — дорога ему была только на каторгу в каменоломни. У простого люда драки были нередки, но я прекрасно понимала, что это скорее не из-за происхождения, а из-за простоты нравов. И среди моего круга такое запросто могло произойти. Просто для многих существовали какие-то границы, которые переступить было страшно. Родители женщины, прочие родственники, общество, государь, в конце концов.

Я помню, как старшая дочь кнеса Василевского, моя хорошая подруга, в один день вернулась к отцу со ссадинами на лице и сломанной рукой. Мой отец тогда ездил к государю за разводной грамотой. Что пережила Людмила в своем коротком браке, кроме побоев, она рассказала единственно моему отцу, который был наиболее близок к столице и оттого считался первым в приграничье ходатаем, который и доносил до государева суда все жалобы и тяжбы. Муж Людмилы был из ближней свиты государева сына, а Василевский — всего лишь провинциальный кнес. Поэтому, вероятно, насильник был уверен в своей безнаказанности.

Не вышло. Отец добился, чтобы наказание было по всей строгости, поговаривали, что даже с избытком. Мужа Людмилки казнили в назидание другим. Был бы не столь высокой птицей — обошлось бы каторгой лет на пять, или разводом и огромным откупом, а то и вовсе бы замолчали. Но человек, приближенный к наследнику, должен являть собой образец добродетели. Избиение беременной жены — не тот случай, на который мой отец закрыл глаза. «Не удерживает добродетель — пусть держит страх» — фраза отца, которую на все лады повторяли в то время в обществе.

Мне невероятно повезло, что мой супруг оказался спокойным и порядочным человеком. Здесь, в горах, вдали от столицы, он мог творить всё, что ему вздумается, и некому было бы меня защитить.

А я, неблагодарная и неправедная, пытаюсь разделить свое сердце пополам и полюбить сразу двоих.

Не выйдет. Сердце так не делится.

Заскрипела дверь за моей спиной. На крыльцо вышла Айша, укутанная в тулуп и несколько шалей так, что только нос и видно было. В руках у нее был довольно большой узел.

— Я не вернусь сюда, миледи, — спокойно сказала она. — Супруг строил дом на совесть, он крепкий и удобный. Надеюсь, он послужит кому-то еще.

— А где твои дети, Айша? — спросила я. — Отчего они улетели так далеко?

— У меня две дочки, — улыбнулась женщина. — И обе как я — на край земли пойдут за любимыми. Я их вырастила и выпустила как птиц. Они вышли замуж за двух братьев и живут в Пригорках, это в двух переходах отсюда.

На краю деревни уже собрались те, кто хотел зимовать в замке Нефф. Зимнепраздник завтра, встретить его под крышей своего господина явно лучше, чем в чужом доме. На это я и рассчитывала. Селяне могли собираться и несколько дней, но именно сейчас поторопились.

Доберутся ли они сами?

Судя по высокому небу, непогоды ждать не стоит. Дорога до замка известна всем. Большинство тут — оборотни. Доберутся, ничего им не сделается. Тем более мой супруг что-то им сейчас объяснял, размахивая руками.

— Лорд Оберлинг редко балует нас своими визитами, — сказала мне неслышно подошедшая Сарина. — Мы привыкли выживать сами. Спасибо вам, миледи. Нам очень повезло, что вы стали леди Оберлинг.

— А старый лорд? — полюбопытствовала я. — Он был более рачительным хозяином?

— Люди говорят, что с того дня, как замок Нефф покинули Браенги, у Пригорья не было хозяина. И нет здесь покоя и сытости. Горы не любят Оберлингов. Много людей ушло в другие места…

— В таком случае, скажите людям, что всё меняется. Браенги вернулись служить своему народу. Я — Браенг, Сарина.

Искоса я посмотрела на открывшую рот женщину и широким шагом направилась к супругу.

Глава 2. Рудники

— Ты хорошая хозяйка, Милослава, — вполголоса похвалил меня супруг. — Я очень благодарен тебе. Знаешь, я никогда не считал Пригорье домом. Я военный. Я умею водить войска, захватывать крепости и убивать врагов. Я совершенно не разбираюсь в сельском хозяйстве и строительстве. Ты пришла и решила все проблемы взмахом руки. Я бы просто посочувствовал Людвигу и поехал дальше.

— Я кнесса, — пожала плечами я. — Я с одиннадцати лет занимаюсь хозяйством.

— Послушай, — взял меня за плечи муж. — Я хочу тебя попросить. Останься со мной на год. Впрочем, больше — дай мне зиму, весну, лето и осень. Научи меня. Я больше не хочу убивать. Я почти умер однажды и понял, как это страшно и больно. Сейчас у меня есть замок Нефф и Пригорные земли. Я хочу жить дальше. Однако землевладелец я никакой. А ты умница.

Я посмотрела на него с растерянностью. Нет, мне, конечно, приятны его слова. Прямо мед. Но я вроде бы и не собиралась покидать замок Нефф. Его замок, ага! Мой замок, мои горы! Впрочем, он, вероятно, думает, что я рвусь к своему Таману в степь.

Не рвусь.

Стыдно.

— Лорд Оберлинг, — начала я.

— Максимилиан, — поправил меня муж. — У меня есть имя. Можно просто Макс.

— Максимилиан, — покатала на языке я. — Максимилиан. Вы не думаете, что я могу не дожить до следующей зимы? Ваши жены очень быстро и, скорее всего, не слишком охотно покинули этот свет. Мне бы не хотелось разделить их участь.

— Ты Браенг, Милослава, — устало сказал Макс. — За твоей спиной земля твоих предков. Всё будет хорошо.

В этот момент у меня что-то щелкнуло в голове.

— Вы знаете, что в замке есть другой потомок Браенгов? — требовательно спросила я.

— Шарлотта? Знаю, конечно. Она там всегда жила, не выгонять же ее.

— Вы не думаете, что она может быть причастна к смерти ваших женщин?

Оберлинг посмотрел на меня с недоумением.

— Да она совсем старуха!

— Для хорошего мага возраст — не помеха. Я уверена, что Шарлотта — неплохой воздушник. Возможно, даже обученный воздушник. Она вполне могла обучаться вместе со своим сводным братом.

— Мне кажется, ты бредишь, — пожал плечами лорд. — Зачем ей это?

— Месть? Она была любовницей принца…

Оберлинг расхохотался.

— Ты просто сказочница, мышка! Не ожидал такого от тебя!

— Смейтесь, смейтесь, — буркнула я. — Как бы потом четвертую жену хоронить не пришлось. Я останусь, но с условием: никаких детей!

— Только детей? — прищурился Максимилиан. — А всё остальное, им предшествующее, можно?

Я закусила губу, сердито уставившись на него. Обсуждать такие вещи с мужчиной для меня было совершенно немыслимо. Щеки медленно заливала краска.

— О-о-о! — протянул Оберлинг с насмешкой. — Кнесса Градская смущается при обсуждении супружеских обязанностей! А что насчет слова «член»? О богиня, Милослава! От твоего румянца можно зажигать свечу!

— Прекратите паясничать! — я прижала ладони к пылающим щекам. — Это непристойно! Об этом не говорят в приличном обществе!

— А я не приличный человек, — мурлыкнул мне на ухо супруг. — Я военный. Я не развожу сантименты, я просто веду понравившуюся мне женщину в конюшню, на сеновал, в палатку… в спальню, если очень повезет, и там…

Последнее слово он прошептал мне на ухо очень тихо, но я всё равно ахнула от стыда и почему-то от горячей волны, прокатившейся по телу.

Я оттолкнула его двумя руками, но проще было сдвинуть с места каменную стену. Бесцеремонно, на виду у всех он стиснул меня в объятьях и жарко поцеловал в губы. Я выскользнула ужом, отпрыгнула в сторону и сердито уставилась на супруга. Он же смеялся, довольный моей растерянностью.

Не найдя слов, чтобы выразить свое негодование, я резко развернулась и потопала к большому дому старосты. Были бы у меня косы, они бы как нельзя лучше передали мой гнев, плеснувшись за спиной змеями. Но увы, о косах можно было забыть, а тяжелый плащ отказывался красиво взметаться и хлопать. У самого входа меня догнал Кирьян, очевидно, бывший свидетелем возмутительной сцены. Поглядев на мои поджатые губы и всё еще горящие щеки, он только ухмыльнулся по-мальчишечьи. Я махнула рукой и обрушила на него сугроб снега с крыши.

Удивительное дело: если для работы с водой мне требовалось время и концентрация, то снег слушался меня с полужеста. А возможно, я просто достигла того уровня управления своим даром, к которому стремится каждый взрослый маг.

Отец всегда говорил, что зрелый маг пользуется своими силами так же легко, как руками или ногами. И как рука или нога, магия хрупка, ее легко повредить, если попытаться сделать что-то неправильное, чуждое ей.

К примеру, магией не убивают. Напрямую не убивают, конечно. Если маг пытается забрать с помощью своих способностей чужую жизнь — сжечь противника, или утопить, или лишить воздуха — он умрет вместе со своей жертвой. Впрочем, ограничения очень расплывчаты. Хуже всего огневикам: они не могут напрямую ударить огнем врага, потому что риск сжечь его заживо очень высок. Приходится бить рядом. Воздушник может подтолкнуть жертву к краю пропасти, но оступится и упадет вниз она сама. Водник может захлестнуть струей, подмыть осадные орудия, увести воду из колодцев осажденного города.

Все мы сумеем убить при необходимости.

Труднее всего природникам — их магия способна только давать жизнь или лечить. Конечно, есть некроманты, но они столь редки, что каждый состоит на учете у государства. Они тоже природники, только с вывернутым даром. Целители лечат живой организм, некроманты оперируют с мертвой плотью.

Помимо даров четырех стихий есть провидцы или, как их называют в Степи, оракулы. У некоторых рас магия узкая, словно частичная. Лошадники у степняков, знахари у славцев, друиды и следопыты у оборотней. На море ценятся ловцы течений, среди жителей гор — камнеслышцы. И, конечно, в любой деревне будут рады предсказателю погоды.

Здесь, на севере, дар водника оказался не менее востребован, чем в жаркой Степи. Да еще собрать снег, свободно лежащий на земле или парящий в воздухе — гораздо проще, чем вытащить из-под земли водяную жилу. И всё же мне казалось, что я стала сильнее, чем раньше.

Оттого ли, что я Браенг? Что это исконно моя родовая земля?

Проверить это несложно: у меня рядом есть еще один представитель рода для сравнения. Спросила у дующегося Кира. Он буркнул, что ничего подобного не ощущает. Интере-е-есно.

Супруг мой упорно рвался в путь, к шахтам. Насилу Киру удалось его отговорить: наши с ним силы еще не восстановились окончательно, а передвигаться в снежном вихре нам понравилось чрезвычайно. Вряд ли теперь мы захотим идти пешком. Единственная для нас с Кирьяном трудность состояла в том, что мы не знали дороги. Для этого нам был нужен лорд Оберлинг.

Дом Людвига, который считался в деревне самым роскошным, нас вмещал с некоторым трудом. Мы сидели в комнате для приема гостей на первом этаже, разместившись прямо на полу, на ковре возле камина. Единственное кресло занял хозяин. Кресло было сделано на заказ, широкое, прочное.

Сарина хлопотала на кухне.

Когда-то в этом доме были дети, но теперь они выросли. Старшая дочь хозяев недавно вышла замуж, а оба сына учились в столице — один в военном училище, другой в магической школе. Людвиг очень гордился своими детьми, особенно младшим сыном, в котором неожиданно для всех прорезался целительский дар.

— Путь воина почетный и прибыльный, — говорил он. — Особенно если ты дружишь с удачей. Но целителем быть много лучше. Жизнь у него спокойнее, без работы не останется.

Сам Людвиг воевал вместе с Оберлингом, он его и привез в замок после страшной битвы с северными троллями.

Да, профессия воина, хоть и прибыльна, очень опасна. Шансы вернуться с войны невелики, а шансы вернуться здоровым — и того меньше. И тем не менее, Сарина отпустила своего сына. Он будет воином, как его отец, а прежде дед и прадед. Не лорды, но оруженосцы и верные защитники своего сюзерена.

Людвиг служил Максимилиану, был его правой рукой и верным другом. Его отец служил отцу Оберлинга. Сын бы верой и правдой служил сыну Макса… Если бы у Макса были дети.

Исподлобья я поглядела на супруга. Не слишком честно с моей сторону лишать его возможности иметь ребенка. Да и замок Нефф — лучшее место для воспитания малышей. Куда лучшее, чем Степь, к примеру. Мой супруг стал бы неплохим отцом, как мне думалось. Ребенок дал бы ему смысл жизни. А что до меня — я, хоть и не люблю детей, рожать их здесь не боюсь. В отличие от Степи. Здесь рядом со мной будет повитуха, а возможно и целитель. Здесь будут и няньки, и кормилица, если нужно.

Вообще-то я уже не собиралась ни в какую Степь. Таман наверняка уже женился. Он-то, по их обычаям, и вторую жену взять может, но я на такое унижение никогда не соглашусь. Я не таю на него обиды — выхода у него не было. Хан обязан жениться и нарожать кучу наследников. Никто не позволит ему ждать невесту годами, каким бы он ни был прогрессивным правителем.

Оберлинг добр ко мне. Он относится с уважением. Муж из него, признаться, вышел очень славный. Куда лучше, чем был бы из Волчека или из того же сиятельного кнеса Ольховского. Может, и стоит подумать о детях? Другого-то супруга у меня всё равно не будет. А коли так, то чего тянуть? Чем моложе роженица, тем легче она восстанавливается. Совсем без детей тоже нельзя — нужно кому-то землю передать, род продолжить. Нет, мне на род Оберлингов плевать. Но земля эта наша, в смысле Браенгов. Наша и останется. Неужели я замок Нефф в чужие руки отдам? Разобраться бы только сначала с убийствами жен. Повторить судьбу третьей леди Оберлинг мне бы не хотелось.

— Миледи, — прервала мои мысли Сарина. — Пришли люди… просят помочь убрать снег из разрушенных домов. Пат — бортник, у него в подполе несколько бочек с медом. Достанем и наварим медовухи на завтра.

Я кивнула и поднялась с пола. Отчего бы не помочь? За окном уже смеркалось, снег звонко скрипел под ногами. Длинные синие тени от заснеженных деревьев казались причудливыми узорами, будто вышивкой лежащие на покрывале. Снег убрала быстро — никаких сложностей не случилось. Мужчины вытащили из полуразрушенного дома три пузатых бочки, а вслед за ними несколько головок сыра и мешки с овощами. Женщины выносили из дома подушки, одеяла, какие-то вещи. Ребятня путалась под ногами, больше мешая, чем помогая, но детей прочь не гнали, напротив, поручали им несложные дела: снег смахнуть, что-то небольшое унести. Мне это очень понравилось: в отцовском поместье принято по-другому. У нас малышня по большей части сидела по домам со стариками или бегала без присмотра.

Женщины передо мной робели. Кидали любопытные взгляды, нюхали воздух (оборотни же), но близко не подходили, зато у детей никакого страха не было. Несколько раз меня едва не сшибли с ног. Когда очередной мальчишка с силой врезался в меня и запутался в длинном широком плаще, одна из местных дам всё же подскочила, отвесила звонкий подзатыльник парню и путанно принялась извиняться, рассказывая, что дети устали сидеть по домам в непогоду и чуть не сходят с ума от свежего воздуха. Как будто я не понимала!

Улыбнулась приветливо, сказала, что не сержусь, спросила, сколько у нее детишек. Оказалось, сразу четверо: двое парней и маленькие дочки-близнецы. У оборотней двойни — нередкое событие.

— Тяжело, наверное, когда столько детей? — сочувственно спросила я.

Но женщина измученной не выглядела.

— Со старшим тяжело было, — поведала она. — Грей в отца пошел, чистый волчонок. С года пытался переворачиваться, удирать. Очень беспокойный парень, уж я с ним наплакалась! Думала, никогда больше не решусь. А потом ничего, передумала. Второй спокойный у меня, да и Грей стал помощником. Сейчас даже не знаю, что бы я без него делала! Мне еще повезло, что матушка моя рядом, всегда поможет, наставит, за детьми присмотрит. Нет, не тяжело с четырьмя. С одним тяжелее было.

— А муж твой кто?

— Муж мой печник! — с гордостью заявила женщина. — Он кладет самые прочные, самые теплые печи в Пригорье! У него работа всегда есть! Вот поглядите — стены в доме старика Пака развалились, а печь стоит!

— А в замке он может проверить камины? — поинтересовалась я. — Уж больно там плохо они греют. Мне-то не холодно, а слуги мерзнут. Да и детей туда отправили, как бы не простыли.

— Вот вернется муж из Белой Чаши, сразу к вам приедет, — пообещала женщина.

Белая Чаша — одна из деревень Пригорья. А всего тут, во владениях Оберлинга, а ранее Браенгов, шесть больших деревень, четыре шахты, где тоже люди живут, один город и застава. В Белой Чаше — литейные мастерские, где серебряную руду плавят. Еще есть медные плавильни в Малых горках и большой завод в Рысянске.

Рысянск — город большой (чуть ли не десять тысяч жителей) и богатый, да и неудивительно: рудник серебряный рядом, три медных и копи самоцветов недалеко в горах. Копи, правда, королевские, но ведь люди там работают местные, а вот рудники Оберлингу принадлежат.

Всё это мне с видимым удовольствием рассказали обступившие меня женщины.

Получается, это всё моё теперь. Разумеется, как супруги Оберлингов. И всё это ранее принадлежало Браенгам, которых и не осталось почти. По сути, только Кирьян и есть.

Владения Оберлингов не меньше, чем волость кнеса Градского, и уж точно богаче. Но люди здесь живут несладко, и виной тому — не только снег и длинная зима. Овощи можно любые здесь выращивать, я полагаю, ягоды и грибы запасать. Да только порой людям помощь нужна — когда скот закупить, когда дом укрепить. Всем этим кнес, то есть лорд управлять должен, а коли нет его — на войне или на службе — то управляющий. Как я увидела — управляющего у Оберлинга не было, да и староста деревни больше воин, нежели хозяйственник.

Всё это я, естественно, высказала Максу. А что, сам же просил научить дела вести.

— Так значит, управляющий нужен? — задумчиво сказал он. — Я и не думал об этом.

— Пока не нужен, — ответила я. — Я в этот год займусь, да и вы со мной будете ездить. Весной разберемся, что лучше сажать, осенью — каков урожай. Надобно бы к соседям съездить, узнать, что у них растет хорошо. Да мага бы сюда заманить, желательно, природника. Пусть почвы посмотрит, всхожесть увеличит. Мы ведь можем себе позволить нанять мага, хотя бы и ученика? Кажется, серебряные рудники хорошую прибыль приносят?

— Заманить мага и женить его на местной красотке? — лукаво улыбнулся Макс. — Дабы не сбежал никуда?

— Истину говорите, — усмехнулась я. — Сразу видно — рачительный из вас хозяин выйдет!

— Найти свободного мага сложно, — немного подумав, признался Оберлинг. — Они все при делах.

— Догадываюсь, — согласилась я. — Значит, надо своих растить. Или увечных брать. Дом построить, скотину дать. А знаете, что? Женщину надо. Женщин на государственную службу не привлекают, считают, что их дело — детей растить. А есть женщины, которые хотят сами себе хозяйками быть.

— Как ты?

— Нет, — вздохнула я. — Я не хочу независимости. Хочу, чтобы муж меня оберегал.

— В таком случае, как муж, приказываю: ложись спать. Поутру к шахтам выдвигаемся, надо сил набраться.

В раннем зимнем утре нет ничего привлекательного, кроме горячего травяного чая и блинов, разумеется. А вот снег, хоть немного освещаемый светом растущего месяца, и темнеющие вдали горы никакой радости утром не доставляют.

Тем не менее, мы выдвигаемся в путь.

Снег кажется плотным, твердым, но это обман. Птица или кошка пройдет, а человек утонет. Даже в волчьем обличье Оберлинг вязнет в сугробах. Выходит, он бы один не справился. Мы берем большие сани, определяем направление — сначала к лесу, вдоль него на север. И привычно, почти без усилий мы с Кирьяном создаем снежный вихрь.

До шахт при хорошей погоде несколько часов быстрой езды на лыжах. Вихрем мы добрались к рассвету. Вот только шахт было совершенно не видно. Сошедшая с гор лавина погребла их под собой.

Оберлинг выругался с отчаянием в голосе, а мы с Кирьяном переглянулись и принялись расчищать снег. Возможно, кто-то еще жив.

— Вы всё равно были огневиком, — бросила я бледному супругу. — Мало чем могли бы помочь. Кирьян, твою мать! Дуй ровнее! Я поднимаю пургу, ты дуешь, ну!

— Моя жена сильней меня, — убито заявил Оберлинг, а потом замахал руками. — Правее сместите, еще правее!

— Лучше б я в Степи пожары тушила, — пробормотала я, но тут же устыдилась своих слов.

— Устрою, — пробормотал мне в шею супруг. — Будет тебе и степь, и пожары.

Он больно сжал мои запястья, чуть смещая фронт крошечной снежной бури, созданной водным и воздушным магами. Я чувствовала, что он разозлился на мои слова, и это неудивительно. Но и извиняться не собиралась — не до этого. И так тяжко.

Постепенно показался навес из толстых бревен, вбитых, казалось в самое гору: сначала затемнела полоса, потом уже были видны горбатые спины леденелых стволов. Оберлинг не выдержал, бросился в открывшемуся входу, принялся разгребать снег руками, дергать за заледеневшую дверь. Чтобы открыть ее, потребовалось совместное усилие двух взрослых мужчин. Они ворвались внутрь, толкаясь плечами, я решила подождать снаружи. Мало ли что там, в глубине. Не уверена, что хочу это видеть.

Спустя несколько минут наружу вытащили первое тело: это был крупный лохматый волк. Бока его слегка вздымались: он был жив. Вскоре рядом с ним оказалось еще трое волков, одна рысь и два едва живых человека. Последним мужчины с трудом выволокли крупного медведя — Гленна. Все дышали.

Видимо, оборотни переживали обвал в звериной ипостаси — так теплее. Смескам пришлось хуже — они кутались в теплую одежду и одеяла. Огонь не разводили — боялись угореть. По мнению мужчин, спустя сутки было бы уже поздно. Мы успели вовремя.

Если бы рудокопы могли как-то дать понять, что они в беде! «Зеркало» ли, камень-связник, воздушное «ухо»… Но увы, огневикам заклинания связи недоступны, да и тот же воздушник вряд ли бы пробился через толщу снега.

— Именно поэтому эти земли испокон веков принадлежали Браенгам, — вторил моим мыслям Максимилиан. — Здесь больше всего нужны сильные водники и воздушники.

Я ничего ему не ответила — да и чем я могу поддержать человека, полностью лишенного магии? Хотя, уверена, и огневикам здесь нашлась бы работа. В Галлии всегда была непростая ситуация с магами. Это в Славии каждый второй с даром, порой малым, но всё лучше, чем ничего. А оборотни — это оборотни. У них магов всегда не хватало. Неудивительно, что постепенно именно маги стали лордами — по праву сильнейшего. И сильнейшими они оставались, а если вдруг дар в роду хирел — быстро находились желающие занять их место. Ранее были войны, стачки между соседями. Нынешний король галлийский дрязги между соседями не любил, а за смертоубийства среди магов карал нещадно. Слишком ценны маги для королевства, чтобы ими разбрасываться.

Да, Галлия более богата, нежели Славия. Здесь много рудников, есть металлоперерабатывающие фабрики, есть оружейники. Но поставь полк тяжелых всадников супротив десятка магов — кто победит? Оттого и распространены здесь договорные браки: невест стараются брать с даром, женихи не богатые в цене, а сильные.

— Браенги всегда были одним из самых сильных родов, — задумчиво сказал Кирьян, усаживаясь на сани. — Оттого и интриг против них было немало. Но кровь их принадлежит королевскому роду — все древние роды связаны такой клятвой. Мы не можем не служить, не любить своего сюзерена. И это сгубило Себастьяна. Он был предан не тому принцу. Погляди, он был верен до смерти — как пес своему хозяину. Я не понимал, пока жизнь не столкнула меня с Эстебаном. Я Браенг — он Галлинг. Я служу — он правит. Это магия, честное слово. Я не могу ему не служить, это сильнее меня.

— Оберлингам легче, — заметил Максимилиан. — Мы не столь древний род, нас не связывали клятвой. Оберлинги не стояли в кругу двенадцати. Смотрите, Гленн очнулся!

Действительно, Гленн уже сидел на снегу в человеческом обличье и мотал головой, явно не понимая, где он находится.

— Что за круг двенадцати? — спросила я у мужчин.

— Давным давно, несколько сотен лет назад, после череды сражений двенадцать вождей заключили союз. Они объединили свои кланы и подчинили себе землю, которую назвали Галлией. Королем единогласно выбрали самого мудрого — Теодора Галлинга. Остальные одиннадцать принесли ему клятву на крови — служить верно и во всем поддерживать. А у Браенга была сестра, которую Теодор полюбил. И они в ту же ночь поклялись в вечной любви.

Лицо Кирьяна вдруг стало злым, он плюнул на землю.

— С тех пор нет покоя ни Галлингам, ни Браенгам. Любят они друг друга, и порой совсем не той любовью, которую приветствуют храмовники. Эстебану, кстати, ты очень приглянулась. Я бы на твоем месте держался от двора подальше. Наш крон-принц прекрасный человек и красивый мужчина. К счастью, он еще и ярый блюститель морали. Но всё равно — не стоит рисковать.

Вспомнив дневник принца Доминиана, я кивнула. Тот тоже не мог устоять против Браенга.

— Из одиннадцати родов с тех времен осталось четыре, — медленно сказал Оберлинг. — Если считать Браенгов. И уничтожить род Браенгов полностью — огромное расточительство. Они лучшие водники и воздушники, оттого и досталась им самая сложная, но и самая богатая земля — Пригорье. И то, что заместо них землю отдали хоть и сильным, но огневикам — несусветная глупость. Что бы я мог сделать, даже будь при мне магия? Топить снег огнем?

— Копать волчьими лапами? — предположил давно уже прислушивающийся к нашему разговору Гленн.

Оборотни пришли в себя довольно быстро, хоть и были слабы. Из двоих людей один — знакомый мне Марк — был почти здоров. Второму пришлось хуже, он сидел в шахте с осени и был ослаблен постоянным холодом и скудной едой. К тому же он был огненный маг — именно на его плечах лежала обязанность следить за обогревом и поддерживать пламя в плавильном печи.

Я всё же заглянула в рудник — как же они там жили? Ближе к поверхности было обустроено несколько каморок: в одной кухня с очагом, труба которого выводилась наружу, да склад припасов. В другой была спальня: там лежали тюфяки и меха, личные вещи рабочих. Плавильня была чуть дальше. Там лежала шихта, стояли тачки с рудой, готовые слитки, была остывшая сейчас печь и еще какие-то неизвестные мне механизмы. Мне показалось, что жизнь здесь, хоть и обременена грязной работой, но не так уж и невыносима — до первой лавины, разумеется.

— И часто здесь сходит снег? — спросила я у пожилого рудокопа. — Отчего же нет никаких перегородок от него или запасных выходов?

— Первый раз такое стихийное происшествие, миледи, — покачал головой мужчина. — Ни разу я не слышал, чтобы лавина сходила именно на этом склоне. Ведь шахты не просто так тут устроены: здесь инженеры делали расчеты.

— А и вправду, — сказал Оберлинг. — Склон здесь пологий, ущелье рядом. Снег всегда сходил в стороне. Заметало, бывало, буранами, но чтобы вот так — не было никогда. Схожу-ка я проверю, что там сверху.

Я кивнула одобрительно: из всех он был самым сильным зверем. И в то же время самым худым и легким — снег должен его выдержать. Я же пока попросила огневика зажечь очаг и поставила на огонь котелок со снегом. Не знаю, как остальным, но нам с Кирьяном, да и местному магу не помешает подкрепиться перед дорогой обратно. Тем более, придется тащить на себе наиболее слабых. Оборотни пусть идут в деревню на своих лапах. А людям необходима помощь.

Максимилиан вернулся через два часа; к тому времени мы уже прикончили почти всю похлебку из круп и сушеного мяса. Он был очень зол.

— Лавина не просто так ушла на этот склон, — сказал он. — Сверху деревья повалены, причем часть была подрублена. Кто-то целенаправленно хотел завалить шахту. Но следов не осталось — и неудивительно при таком снегопаде. Вернемся в замок — вызовем ловчих.

Глава 3. Зимнепраздник

Уходили затемно — по темноте и обратно вернулись. Да только попали не в спящую деревню, а аккурат на Зимнепраздник. Нас встретили кострами, разноцветными огнями и радостным ревом. Молодая девушка — супруга ли, сестра ли? — со слезами бросилась на грудь слабому еще огненному магу, которого, как я уже знала, звали Гансом. После она бросилась обнимать и сбивчиво благодарить нас. Оберлинг, воспользовавшись случаем, пообещал деревенским всяческую помощь в дальнейшем, напомнив людям, что это — первейшая обязанность лордов. В самом деле, именно он поднял тревогу, именно он первый выдвинулся на поиски, но в толпе слышались голоса, вспоминавшие Браенгов — дескать, вернулись истинные хозяева. Я вскипела, едва не ринувшись отстаивать честь супруга, но не успела и рта раскрыть. Максимилиан потянул меня в пестрый хоровод.

Этим вечером люди надели самые яркие, самые праздничные наряды. Женщины были в цветастых платках, мужчины подпоясались шелковыми кушаками. И пусть на зимних тулупах это смотрелось немного странно, но это никого не смущало. Дети вокруг радостно визжали, кувыркались и кидались снегом. На горке, которую я построила вчера, с удовольствием катались даже и седые мужчины, и уж тем более, молодежь. На расчищенной площадке у дома старосты пылал костер, в котором вертелся на вертеле барашек. Умопомрачительно пахло мясом и отчего-то ягодами и специями.

Едва успевая перебирать ногами, я мчалась в разноцветье платков и множестве лиц. Голова кружилась, морозный воздух врывался в грудь, щеки горели огнем. Откуда-то слышались чудные звуки свирели. Я запрокинула голову и утонула в черной, усыпанной бриллиантами глубине неба. На юге небо прекрасно и близко, а здесь — загадочно, словно чужое нам дыхание. Над лесом разливалось что-то зеленое, будто изумруд, по краям переливающееся то огнем, то голубизной. Хоровод рассыпался, люди загоготали, как гуси, идущие к водопою, подхватили на руки детей.

— Что это? — испуганно вцепилась я в руках мужу. — Пожар? Вроде не похоже!

— Это богиня подняла на нас взгляд своих чудесных глаз, — прошептал Оберлинг. — Великое благословение для всех!

Кто-то сунул мне в руки деревянный кубок с щекочущим нос паром. Я попробовала — поперхнулась. Это что-то огненное, обжигающее, от чего захватывает дух. Попробовала еще раз, еще — и вылакала весь кубок. В напитке явно было немало алкоголя, к которому я вообще была непривычна — на юге женщины пили лишь слабое вино, и то нечасто.

После третьего кубка я уже распевала незнакомые песни, отплясывала танцы, которые и не знала до этого, хохотала и целовалась с Оберлингом на виду у всех.

Ближе к полуночи люди начали дарить друг другу подарки. У меня подарков не было, и мы с Кирьяном устроили небольшое представление из снега и ветра: показали бегущих лошадей, медведя и волка, заставили танцевать снежную деву и под конец построили небольшой замок для ребятни. Нам хлопали в ладоши изо всех сил. Дарами не обошли и нас: я получила новенькие замшевые перчатки и красивейшие расшитые неведанными птицами валенки, а так же связку шкурок каких-то пушных зверьков. Добрая Сарина подарила мне еще теплую вязаную шапку из кроличьего пуха. Киру тоже подарили перчатки и валенки. Что-то вручали и Оберлингу, но я уже засыпала стоя, прильнув к его плечу, и сил разглядывать дары совершенно не было. До постели, впрочем, я дошла сама — упала в нее плашмя и мгновенно уснула.

Наутро мы сразу засобирались домой: мне не терпелось показать Кирьяну дневник принца, Оберлинга беспокоило размещение людей, Гленн и Марк рвались утешить переживающих за них людей. Голова была тяжелая, во рту противный вкус желчи — зато вчера было весело. Ничего, прокатиться по морозцу — и всё пройдет.

Чем ближе мы подходили к замку Нефф, тем больше меня охватывала радость и предвкушение. Я возвращалась домой — туда, где мне рады. Издалека мой замок казался просто сказочным. В сказках, которые мне рассказывала на ночь Линд, в таких замках жила прекрасная принцесса — теперь это я (других принцесс в замке Нефф всё же не имелось), которую охранял злой огнедышащий дракон. Я скосила глаза на Оберлинга: дракон тоже имелся. Когда-то и огнедышащим был, а сейчас — увы. Впрочем, неизвестно еще, кто из нас дракон. Я тоже умею рычать и готова защищать свой дом от недругов. Конечно, супруг у меня не тянул на прекрасную узницу, но я всё равно заулыбалась во весь рот.

Нас встречали уже во дворе: с напряженными лицами, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения. Не заметить огромного медведя Гленна было невозможно. Марта вцепилась в мужа, поливая слезами его шубу — не ждала, чай, его живым. Дочки тоже не отпускали.

Я толкнула Оберлинга в бок, прошептав:

— Я первая в мыльню.

Растолкав всех — меня не особо приветствовали, зашла в дом, сбросила заснеженный плащ на пол возле камина и поднялась наверх. Пожалуй, это было то, о чем я мечтала: горячая ванна, в которую я щедро плеснула травяного настоя, мыло, пахнущее полевыми цветами, свежие мягкие полотна для вытирания. Супругу пришлось несколько раз напоминать мне из-за дверей, что мыльня у нас одна на двоих. Выманил меня только хлопок открывшегося портала. Кого там бесы притащили аккурат в Зимнепраздник?

Настроения как не бывало: пришлось наскоро вытираться, сушить волосы, надевать платье — благо что было что надеть. Роскошное бархатное платье темно-зеленого цвета принадлежало, кажется, третьей покойной леди. Ткань была так хороша, что мы с девушками не решились портить платье быстрой переделкой, а полностью перешили подол, пустив вторую юбку из золотой парчи. Спереди на корсаже пустили золотой шнур, утягивающий лишний объем. Туфли тоже нашлись в тон — из той же золотой парчи. Словом, я в этом платье выглядела соответственно статусу. Примчавшаяся Анна сообщила, что у нас гости: прибыл двоюродный дядюшка Оберлинг. Горничная помогла мне уложить волосы.

К платью требовались украшения, а кроме венца у меня ничего не было. Что ж, серебро не слишком хорошо сочетается с золотой отделкой, но выбор невелик. Постояла у окна, глубоко дыша, набралась смелости и вышла из своих покоев.

Но ведь это мой замок! Даже не по праву рождения и супружества — потому что он принял меня! Отчего же я робею? Оттого ли, что на мне наряд с чужого плеча, пусть и переделанный? Оттого, что брак мой был заключен унизительно поспешно? Оттого, что волосы коротки и едва закрывают шею?

Кто я здесь — нежеланная ли гостья, чужачка? Не слишком-то мы подружились с супругом, если не считать краткие ночи полнолуния. Боюсь я, что выкинут меня прочь отсюда — прямо в сугроб. Вспомнились все каверзы Юлианны, все ее попытки устроить скандал, навредить Оберлингам. Неважно, что меня и в Галлии-то не было — всё мне припомнят. Одна радость, что Кирьян рядом.

А и не уйду. Не дождетесь. Выгонять будете — не уйду. В косяки вцеплюсь пальцами.

Спускалась медленно, оттягивая неизбежное. В горле стоял ком, дыхание сбивалось. Пусть я не чувствовала себя леди Оберлинг, но кнессой Градской я быть не перестала. Голову вскинула, будто книги у меня на макушке лежали. Всех девочек учили ровно ходить, ставя им на макушку стопку книг. Вот и я сейчас представила перед собой лицо отца — опозорить его было немыслимо, он не спустит — и пошла далее с ровной спиной и расправленными плечами. На миг прижалась пылающим лбом к шершавой стене замка: помоги, защити, родной.

Гостя провели в диванную — так я называла про себя салон возле библиотеки. Мебель расчехлили, принесли туда закуски и вино. Гость, прибывший столь нежданно, был в возрасте, пожалуй, старше моего отца. Цепкий взгляд льдистых глаз, белая грива волос, морщины на лице и трость возле дивана — первое, что бросалось в глаза. Стар, но не немощен. Сух, но не хрупок. В глазах живой ум, хотя и вид не слишком приветливый.

Старик осмотрел меня с ног до головы. Уверена, он заметил и перешитое платье, и короткие волосы, и тени под глазами. Ладно хоть, я успела принять ванну и не пахну как конь после скачки.

— Дядюшка, позволь представить мою супругу Милославу, — лениво махнул рукой в мою сторону Макс. — Милослава, присаживайся, составь нам компанию.

Пьян. Успел уже. Глаза блестят лихорадочно, в руках стеклянный стакан с янтарной жидкостью. Что ж, раз лорд пьян, главная теперь леди. Сам напросился.

Кивнула свысока, села на краешек стула, прямо уставилась на «дядюшку». Тот поморщился от такого внимания.

— Лорд Аристарх Оберлинг, — представился он. — Что ж, не ожидал, что вы… такая.

Я приподняла брови, неосознанно копируя Линд. Она умела вот так, одним взглядом, выражать целую гамму эмоций. Однако и лорд был непрост. Он с глядел на меня молча, и в молчании его таилась издевательская насмешка. Пришлось признать поражение:

— Не желаете ли отужинать, лорд Аристарх? Максимилиан, должно быть, сообщил, что мы только с дороги? Полагаю, он тоже голоден.

— Не откажусь, миледи, — кивнул старик. — Или вам приятнее, когда вас называют кнесса?

— Меня вполне устроит именование леди Оберлинг, — спокойно ответила я.

— Вы ведь дочь Мстислава Градского? — уточнил лорд. — Он, кажется, один из ближних советников государя и сильнейший водный маг? Передался ли вам дар?

— Мой дар водника немногим выше среднего, — вежливо склонила голову я. — До батюшки по силе я не дотягиваю, но и стыдиться мне нечего.

— Милослава сильнейший водник из тех, кого я видел, — бросил из своего кресла мой супруг.

Я раздраженно прикусила губу: мало ли, кого он видел. В Степи да с кнесами я видела, что они сильнее.

— Во время пожара в степи вам было… восемнадцать, кажется? — взгляд старика мне отчего-то не понравился.

— Аристарх! — голос Оберлинга звучал негромко, но твердо, и его старший родственник мигом прекратил расспросы, потянувшись к бутылке бренди.

Я же, извинившись, отправилась распоряжаться относительно ужина. Поймав Двана в коридоре, попросила разыскать Кирьяна: так незванный гость окажется в меньшинстве. Девушки уже спешили накрывать на стол, но я решила по-иному: пусть в этот день в столовой будет праздник для всех обитателей и гостей замка, а для господ блюда принесут в салон.

Я была голодна, а доносившиеся с кухни запахи еще больше раздразнили мой аппетит. Всё же я маг, и маг, последние дни не жалевший сил. Поэтому, каюсь, гость стал мне абсолютно неинтересен, как только подали горячее: сырный суп и зайчатину с фасолью. Кирьян тоже набросился на угощение с жадностью, а Оберлинги посматривали на нас со снисходительными насмешками.

— Вашему аппетиту, леди Оберлинг, можно только позавидовать, — заметил старик. — Приятно посмотреть!

— Кто много работает, тот много ест, — ответил за меня Кирьян. — Так даже в священных книгах написано: не заграждай рта у вола молотящего. Мы с Милославой немало потрудились, отгоняя снежные тучи на поля близ столицы, а потом расчищая рудник. Еще пару недель нам нужно хорошо питаться, восстанавливая силы.

— Наслышан, — качнул головой Аристарх. — Завидная супруга у Максимилиана. Молодая, сильная. Я всё думал — где подвох? Страшна ли как смертный грех или сварлива? Нет, вижу — и лицом, и фигурою дева хороша, а что до характера — Макс не жаловался.

Я мысленно ответила, что Оберлингу жаловаться не с руки: я его, пожалуй, сильнее. Надо будет — и зверя его снегом замету, закружу. Но вслух, конечно, я этого говорить не стала, предпочитая сорвать свою раздражительность на ни в чем не повинном пироге.

Слуги явно веселились более, чем мы — я несколько раз заглядывала в столовую, выпивала с ними вина (этак я не хуже Оберлинга сопьюсь) и даже станцевала пару танцев. Гленн играл на каком-то незнакомом мне музыкальном инструменте, похожем на надутого ежа, ощетинившегося множеством иголок-трубок, один из деревенских великолепно играл на свирели, а у Двана, как оказалось, имелась гитара. Здесь мне нравилось больше, чем в салоне. В конце концов я здесь и осталась, да и Кирьян тоже перебрался сюда. И меня совершенно не мучила совесть от того, что я бросила Оберлингов в одиночестве. Хотя Максимилиан и появился в столовой, и даже вручил всем по красивой золотой монете в подарок. А мне он ничего не подарил.

Кажется, я напилась вдрызг. Мне было весело и жарко, я шутила и сама хохотала над своими шутками, перед глазами всё плыло и двоилось. В конце концов супруг обнаружил мебя в коридоре, признающуюся в любви замку Нефф и клятвенно обещающую сделать для него подарок чуть позже.

— Ты опять пьяная, — попенял мне Оберлинг, подхватывая на руки.

— Сегодня праздник, — хихикнула я. — Дозволительно.

— Два дня подряд?

— Плевать! — заявила я, дрыгая ногами. — Имею право! Я, может, с горя напиваюсь! И вообще, буду пить каждый день. Тебе можно — а мне что, нельзя?

— И какое же у тебя горе? — закатил глаза Макс.

— Меня муж не люби-и-ит!

— А ты его любишь? — он аж остановился, внимательно вглядываясь в моё лицо.

— Немного люблю, — царственно кивнула я. — Но замок Нефф люблю больше. Что встал? Поехали! Н-но, лошадка!

Оберлинг тяжело вздохнул и понес меня дальше, в спальню. Бросил на кровать и ловко принялся освобождать меня от платья, кажется, рассчитывая на продолжение. Но не тут-то было — я уснула уже на этапе снятия чулок.

--

— Я никогда больше не буду пить, — бормотала я, стараясь не шевелить головой, в которой от малейшего движения будто перекатывалось каменное ядро.

Перед глазами плясали мушки, противный вкус во рту не заглушал даже сладкий медовый взвар. Тело ломило. Оберлинг выглядел возмутительно свежим — хотя он, кажется, пил не меньше. Наверное, привык уже. Весь день я провалялась в постели — в его постели — страдая и жалея себя, и даже не вышла проводить гостя, за которым прислали портальщика. Кирьяну предлагали оказию в столицу, но он предпочел задержаться у нас еще. Максимилиан не возражал.

К ужину я всё же собралась с силами и спустилась вниз. В замке была тишина; слуги выглядели не менее помятыми, чем я. Зато Оберлинг и Браенг сидели в салоне и мирно обсуждали цены на зерно и решали, какая порода овец более приспособлена к жизни в горах.

— Милослава? — поднял на меня глаза супруг. — Ты выглядишь… лучше, чем утром.

Я осторожно уселась в кресло.

— Я вчера вела себя… неприлично? — рискнула спросить у мужчин.

— Ни в коем случае, — ответил Макс. — Ты была веселой, но не чрезмерно.

— Боюсь, что твоему родичу я пришлась не по вкусу.

— О, напротив — Аристарх восхищался тобой, — уверенно ответил Оберлинг, смотря на меня честными голубыми глазами. — Он сказал, что ты моя награда за все страдания.

— А он вообще кто?

— Аристарх — глава рода Оберлингов, — пояснил супруг.

Я застонала и опустила голову. Муж сел рядом со мной, взяв мою руку в свою ладонь и приподнимая пальцем мой подбородок.

— Никогда не принижай себя, — твердо сказал он. — Ты умная красивая женщина. Чем скорее ты начнешь так думать о себе, тем быстрее это увидят другие. Кстати, у меня для тебя подарок к Зимнепразднику.

Он снял с мизинца перстень с крупным зеленым камнем и надел мне на безымянный палец. Я заморгала глазами в изумлении.

— Это перстень моей матери, — пояснил он, очевидно, опасаясь, как бы я не решила, что он дарит мне кольцо кого-то из жен. — Признаться, мысль о женитьбе была мне противна, но я рад, что так вышло. Ты прекрасный человек и добрая жена.

Я опустила голову, желая скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Это было неожиданно приятно. В груди разливалось тепло.

В сущности, для чего нам в жизни любовь, да и нужна ли нам она? Ведь у меня есть дом, есть ценящий и уважающий меня муж, который, кажется, даже завязал с выпивкой. Есть горы, от которых захватывает дух. Есть дядюшка, к которому я искренне привязалась. Есть сразу две бабки, хоть какие-никакие, а родственницы. Возможно, мы с ними поладим когда-нибудь. Я знаю что отец, мачеха и сестра живы и здоровы.

Степняк — перевернутая страница. Наши с ним дороги разошлись. Любовь? Страсть? У меня этой страсти каждое полнолуние: до дрожи в коленях. Кто-то, возможно, бежит скучной жизни, но точно не я. Я всей душой жажду прожить непримечательный, скромный век, избегая всяческих потрясений. Спасибо, мне вполне хватит считать похищение со свадьбы и путешествие в страхе и тревоге самым интересным событием своей жизни. Тем более, в горах работы много: нужно бы урожайность проверить, дома новые построить, мага привезти сюда. Хочется школу свою открыть, а для начала можно детей научить читать и писать — им это непременно пригодится.

А что до приключений — у меня еще дневник его мятежного высочества в комнате спрятан. И надобно выяснить, что за шутки с женами Оберлинга происходили. Что-то мне подсказывает, что здесь связь имеется.

«4 число месяца мая 781 г. от основания Галлии

Отряд лучших ловчих расположился под стенами замка Нефф. Что мне с того? Здесь есть пища и вода, кров над головой, библиотека, Шарлотта… Я могу прожить так всю жизнь.

Омрачает только поражение. Конечно, я мог победить, впрочем, теперь, после бесед со старым хозяином замка, я вижу столько своих ошибок, что не понимаю, как я вообще смог дойти до покоев брата и ранить его. Жаль, что не смертельно. Из Иеронима вышел бы правитель не хуже меня, но куда лучше Бальтазара. Лучше король-ученый, нежели тиран и садист.

Мне не столь жаль себя, как Галлию. Что теперь будет с ней? Предчувствую волну казней, гонений, угнетений. Да еще непременно будет падение нравов. Сейчас наклонности наследника хранятся в секрете, но в будущем он не утрудится скрывать свои забавы. А что дозволено королю — то непременно пойдет в народ. Люди всегда берут пример с тех, на кого устремлены взоры. Будет королем Иероним — можно ждать расцвета науки и магии. При Бальтазаре будут строиться дома веселья и разврата.

Впрочем, не буду лгать самому себе и тебе, о человек, читающий сии строки. Что будет после моей смерти — мне плевать. Будем есть, и пить, и веселиться, ибо завтра умрем. Благо, что погреба в замке Нефф глубоки.

12 число месяца мая 781 г. от основания Галлии

Воспоминания о матушке. Сия добродетельная, без сомнения, жена любит меня более других сыновей. Старшего — наследника — забрали у нее сразу после рождения. Второй сам, по воспоминаниям матушки, не проявлял к ней любви, интересуясь лишь исследованием окружающей его действительности. Я же стал ее отрадою, ласковым сыном, от младенчества принадлежащим лишь одной матери.

Бальтазар мать презирает — как отец и его приближенные. Ни сколько не удивлюсь, что ей не в радость будет то время, когда он придет к царствованию. Если отец, хотя и без особого усердия, выделяет королеве деньги на содержание двора, то Бальтазар попросту запрет ее в монастырь. Не завидую я и его супруге: участь ее будет такой же, как у матери. Так что матушка всегда убеждала меня, что мне корона куда более к лицу, чем старшему брату.

Теперь я понимаю, что это далеко не так. Меня не уважает гвардия и не особо любит народ. Однако среди лордов поддерживали многие. Не думаю, что стоит перечислять имена моих союзников: кроме Браенга, со мной рядом никого не осталось. На моей стороне было четыре рода; но в нужный день дворец штурмовали со мной лишь Вольги. За что и поплатились: рода Вольг больше не существует. Надеюсь, они вняли моему напутствию и успели покинуть Галлию, впрочем, это сомнительно.

Я приношу несчастье тем, кто меня любит…»

Вольги? Волчеки!

Я в волнении принялась расхаживать по комнате. Как причудливо связаны судьбы! Если Волчеки и есть те самые оборотни, бежавшие в Славию, в чем я почти не сомневалась, то не удивительно ли, что судьба вновь свела их с Браенгами? Нет, не пара мне был Митрий как гнессе Градской, но как леди Милославе Браенг — ровня. Большой магии я только в них не замечала. Один ли это род из двенадцати? Впрочем, какая теперь разница!

Глупый, глупый принц Доминион! Юный мечтатель! Сколько же было ему лет? Вряд ли многим больше двадцати. Мне искренне жаль его, и в то же время я им восхищаюсь. Как бы то ни было, его мечта сбылась. Принц Бальтазар умер, и умер от его руки. От удара кинжалом у его старшего брата началась лихорадка, от которой он так и не оправился. Отцом нынешнего государя был Иероним.

Предсказания мятежника тоже сбылись — при его брате Галлия достигла небывалого расцвета. Открывались школы, как магические, так и обыкновенные, поддерживались ученые, появились суды присяжных, повсеместно шло строительство. Иероним был сторонником медицинской науки, при нем в Галлии стала обязательной вакцинация против оспы и холеры, был построен лекарский университет. Галлия блистала — она была законодательницей моды, стиля, ее технические разработки жаждали заполучить все страны.

Зато сын Иеронима оказался куда более дурным политиком: он развязал войну с Франкией, рассорился со Славией и Степью. Воевать пришлось и моему отцу, и моему супругу. Если Славия с ее магами легко дала отпор, то с Франкией окончательное перемирие подписали не более пяти лет назад. В каждой деревне жили участники последних сражений.

Кирьян рассказывал, что кронпринц Эстебан — весьма здравомыслящий юноша. Он не очень хороший маг и слабо разбирается в технических науках, зато умеет ладить с людьми и уже сейчас окружил себя преданными соратниками. Ему, вероятно, будет интересно почитать дневник его мятежного предка.

Дочитаю и попрошу дядюшку передать находку принцу, если, конечно, на следующих страницах не будет ничего такого, что следует уничтожить.

Глава 4. Дневник

*** вырвано несколько листов***

«19 число месяца августа 781 г. от основания Галлии

Браенг предложил мне бежать во Франкию. Он даст мне проводника через горы и некоторую сумму денег. Во Франкии, вероятно, я сумею скрыться под чужим именем. Не думаю, что старик внезапно воспылал ко мне теплыми чувствами, нет. Причина сего предложения Шарлотта. Она беременна. Я буду отцом. Всё же Браенг хочет для своей незаконной дочери чего-то лучшего, нежели смерть от голода в осажденном замке. Мы должны бежать по горным проходам к морю. Старик расщедрился даже на рекомендательные письма к знакомому капитану.

Я в свою очередь предложил отправить в горы Шарлотту и Себастьяна. Его вина лишь в том, что он до последнего служит мне. Не скрою, мне хочется бежать от своей страшной участи, но не ценой жизни своего друга.

Я хочу взять Шарлотту в жены. Я хочу, чтобы на моем ребенке не была клейма незаконнорожденного. Но и она, и я осознаем: коль она попадет в руки людей моего братца — участь ее будет страшна. Хорошо, если ее просто заставят избавиться от плода. Но скорее всего, ее просто убьют. Ребенок мятежного принца — лишний претендент на престол — не нужен никому.

В замке нет ни одного жреца. Пожениться мы сможем только снаружи. Ради своего ребенка я готов жить с тяжестью на душе и во Франкии. Шарлотта одна не сможет. Впрочем, мне это не грозит: план оказался провальным. Тайный ход заклинило, когда я появился в башне. Дверь великолепно открывается для Браенгов и отказывается служить Галлингу. Я не держу зла на замок. Я бы на его месте поступил так же.

Замок я ощущаю живым существом, хотя, вероятно, это не так. Просто заклятия. Просто магия Браенгов. Они всегда были лучшие из магов.

Итак, из замка Нефф я могу выйти лишь через главные ворота. Сколько я ни заклинал Себастьяна, он отказался меня покинуть, а отправлять во Франкию одинокую беременную женщину не имеет смысла.

На моих ладонях нет брачных меток, но перед богиней и перед тобой, свидетель моей слабости, я заявляю: я признаю Шарлотту своей женой, а ее ребенка своим сыном или дочерью. Надеюсь, она выживет, они оба выживут: я заставил Шарлотту покинуть замок (о, дверь перед ней открылась без проблем!) и отправиться в деревню Медянка, что в двух днях от замка Нефф. Неясная тревога гложет меня — такая привольная жизнь не сможет продолжаться вечно. Уже скоро придут холода, а замок топится дровами. Нет здесь столько топлива, и пронести их через узкий ход, как съестные припасы, не представляется возможным.

28 число месяца августа 781 г. от основания Галлии

Будто соглашаясь с нашим планам, судьба позволила нам получить малую передышку, но и она закончилась. Тайный ход вдруг был обнаружен нашими противниками. Что ж, рано или поздно это должно было случиться. Недолго нам осталось. Благодарение богине, что Шарлотта вовремя ускользнула из замка.

Браенги с основания Галлии служат королевскому роду. Оберлинги не служат никому, кроме истины. У них на гербе выбит девиз: «служу истине». Не могу их попрекнуть сим: истина у каждого. Моя, к примеру, в том, что я был бы лучшим правителем, нежели Бальтазар. Истина тех, кто за вратами такова, что я предатель и мятежник: мы оба правы, не правда ли?

Итак, Оберлинги — род сильный, молодой — служат истине. Я знаком с Максимилианом, главой службы ловчих. Это угрюмый молчаливый тип, обладающий патологической честностью и совершенно негибкий. Очень не удобный при дворе человек. Держу пари, что за выкуривание из замка Нефф мое мятежное высочество, его наградят каким-нибудь уделом земли в захолустье и рекомендациями пореже показываться на глаза. Признаться, братья этого Оберлинга не столь пугающе прямолинейны и служат истине куда более виртуозно, оттого и занимают вполне привлекательные посты при дворе и в провинции.

Мне, честно говоря, Максимилиан симпатичен. С братом моим он не сработается, а я бы такого ловчего ценил. С прямыми людьми легко — они не предают. Они просто бьют морду. Или вызывает на дуэль. Было бы неплохо умереть на дуэли. Полагаю, это куда приятнее, чем усекновение головы».

Вот оно! Вот та тайна, ради которой был оставлен этот дневник! Ребенок Шарлотты и принца — без сомнения, сильный маг. Что с ним стало? Родился ли он? И, главное, чем это нам грозит?

Мне необходимо показать дневник Кирьяну и Максу: он одинаково затрагивает и Браенгов, и Оберлингов. Но вместо этого я заворожено скольжу глазами по ровным строчкам.

«5 число месяца сентября 781 г. от основания Галлии

Ночи становятся холодными, особенно в башне. Гобелены не спасают. Топить замок нечем — дрова берегут для приготовления пищи, которой, кстати, тоже немного. Овощи все прошлогодние; свежий урожай мы уже не увидим. Запасы мяса на леднике истощились, скотины здесь и без того было немного: что такое три коровы на полусотню человек? Лишняя неделя разве что.

Я предлагаю сдаваться, Браенги протестуют. Глупцы — неужели они не понимают, что судьба у нас одна? Что толку сопротивляться и оттягивать неизбежное? В моей душе покой и мир. Я не умру, после меня останется мой ребенок.

12 сентября

Весь день льет дождь. Темно. Маг-светильники едва горят — толку от них немного. Глупость эти маг-светильники. Свечи удобнее. Да вот только свечей больше нет, а магия — она всегда при мне.

Зато мы не умрем от жажды: с двумя водниками это проблематично. Хотя к чему нам маги, если вода льется с неба?

18 сент.

Закончилось мясо. Дров мало, совсем мало. Холодно. Хорошо, что отправил Шарлотту.

21 сент.

Выпивки еще много. Если целый день пить, можно убить два дня: один день тебе весело, второй слишком плохо, чтобы думать о проблемах за стенами замка.

29 сент.

Начал переговоры с ловчими. Старый Браенг тяжело заболел. Надеюсь, он умрет раньше, чем всё это закончится. Никому не пожелаю увидеть смерть своего ребенка.

1 окт.

Удалось выцарапать всю прислугу. Они-то ни в чем не виноваты. Оберлинг обещал их не трогать. На большие уступки он не идет, но и это уже много.

3 окт.

Постился (продуктов мало, но дело не в том). Тщательно вымылся (воды много, огонь — я сам огонь). Спрятал матушкины письма, все бумаги. После бессонной ночи достал и сжег. Какая теперь разница?

В замке очень холодно. В башне невозможно находиться без верхней одежды.

Убираю тетрадь и выхожу…

Да простит меня богиня за всё и сбережет жену и ребенка…»

Оберлинг и Браенг сидели голова к голове — брюнет и песочный блондин, огонь и ветер — и, толкаясь локтями, читали дневник. Я с умилением наблюдала за ними.

— Твою мать! Беременна! — шипел Кирьян.

— Ход, ход! — рычал Макс. — Да где он есть, этот ход?

Наконец, они перелистнули последний лист, в унисон вздохнули и уставились на меня.

— На самом деле, это ничего не значит, — сказал Кир. — Подумаешь, ребенок! Бастард! Неприятно для правящей династии, но не более. Да и давно это было… сколько лет сейчас этому младенцу?

— Сейчас 845-й, — начал считать Оберлинг. — Выходит… Шестьдесят четыре года.

— Сколько жителей в Медянке? — полюбопытствовала я. — Кто из них потомок Галлингов?

— И Браенгов, — напомнил Кирьян, усмехнувшись. — И Браенгов тоже.

— Сколько я себя помню, детей у Шарлотты не было, — напомнил нам Оберлинг.

— К моменту твоего рождения у нее уже внуки могли быть, не только дети, — буркнула я. — Почему не спросить о ребенке ее саму?

— Так она и сказала! — кивнул Кирьян. — А никаких зелий я с собой не захватил, уж извини.

— Не думаю, чтобы этот шестидесятичетырёхлетний младенец представлял какую-то проблему, — заметила я. — Он, вероятно, и не знает, чей сын. Или дочь. На престол явно не претендует, на замок Нефф тем более…

— Тем не менее, три твои предшественницы безвременно почили, — вздохнул Кирьян. — Кто-то этому поспособствовал. Мог ли это быть наш младенец?

— Для чего ему это?

— Ненависть к Оберлингам? Так проще было убрать Макса.

— Не три, а две, — поправил Максимилиан. — Первая супруга сама умерла.

— Ага, примерно так же, как Милослава, — кивнул Кирьян. — Споткнувшись о паутину.

— Какую паутину? — с недоумением спросил Оберлинг.

Мы тут же ему всё рассказали — и моем падении, и об остатках серебряной сетки на лестнице.

— Подобную вещь можно купить в Белой Чаше, — сообразил Макс. — Хозяин магической лавки там работает на ловчую службу. Надо узнать, кто покупал «паутину» и дело с концом!

— А если не в Белой Чаше?

— В любом случае это не Шарлотта. Она из замка так надолго не отлучалась. А у любых магических предметов, тем более таких тонких, срок службы невысокий — так, пару лет. Максимум — пять.

Мы вяло препирались еще полчаса, но так и не смогли понять, кому выгодны эти смерти. В самом деле — не случайны ли они?

Оберлинг горел желанием отправиться в Медянку, но я его удержала. К чему нам туда ехать, если вот она, деревня — в комнатах прислуги возле кухни? Из временно переехавших в замок людей самой старшей была Айша. С нее я и начала. Несмотря на то, что степнячка родилась далеко отсюда, она была наблюдательна и обладала даром оракула. Без сомнения она указала на людей, обладающих магическим даром: их было всего четверо подходящего возраста, включая ее саму. Кроме нее в деревне были небольшая водница и два огневика. Любой из них мог быть искомым младенцем. И это если считать ныне живущим. И у всех этих людей были дети и внуки.

Шарлотту Айша в деревне не встречала ни разу.

Самым старым жителем деревни был старик Бернард, которому было за сотню. Он был почти слеп и глуховат, но в разуме. Однако сомнительно, чтобы мужчина обратил внимание на новорожденного.

На месте Шарлотты я бы отдала ребенка в какую-нибудь семью. В замке все знали о ее связи с принцем: такое не скроешь. Вернись она с ребенком — кто-нибудь обязательно донес бы ловчим. В самом деле, какой у нее еще был выход? Выйти замуж она, вероятно, не захотела, считая Доминиона своим супругом. Да и кто сравнится с принцем? Прожить одной с ребенком, не имея ни жилья, ни ремесла невозможно. А в замке она была своя, знала весь быт, заправляла почти как хозяйка. По сути, это был ее замок по праву крови. Каково ей было смириться с захватчиками, жить из их милости?

— Шарлотту я знал лучше, чем мать, — вздохнул Оберлинг. — Мать тяжело перенесла роды, постоянно болела. Были у меня и няньки, но с Шарлоттой мы, пожалуй, дружили. Возможно, именно поэтому она не пыталась причинить мне зла. Трудно убить того, кто рос у тебя на глазах. А может, и ни при чём она. А вся эта история — лишь выдумки.

Выдумки, конечно! Я даже обиделась на него за такие слова. Я вообще стала какой-то чувствительной в последнее время — и неудивительно, близилось очередное полнолуние. Только настроение у меня было какое-то странное, вероятно, от трав, отвар которых я принимала каждый вечер. Иногда мне хотелось смеяться без причины, иногда тоска накатывала, хоть вой. Да еще Кирьян домой засобирался — его ждали на службе. Я попыталась с ним разругаться, но не вышло. Не хотел Кирьян ссориться, разговаривая со мной как с капризным ребенком. Он-то мне моё состояние и объяснил.

— Тебе, Мила, ребенка пора рожать. У оборотней бывает такая пора два раза в год: на исходе зимы и на исходе лета. Сама посчитай: я родился в конце осени, а ты, кажется, весной? Если посчитать, то у большинства оборотней так. Макс тоже в конце ноября родился.

— Ничего подобного! — вспылила я. — Я и не оборотень вовсе, так, четвертинка! Нет во мне ничего этого вашего… животного! И не было никогда, уж я-то знаю!

— А на ладошки свои погляди, — насмешливо порекомендовал мне Браенг. — Кто за оборотнем, да еще таким сильным, замужем? У кого брачные метки? Вот и проснулась природа твоя, как ты сказала, звериная!

Зря он мне рассказал. Вот еще не дело — постыдным животным инстинктам следовать! Я не оборотень, а кнесса. Сумею желания свои удержать. Назло своей природе, от объятий супруга я уклонялась, разговаривала холодно, более с ним не шутила и его шутки резко обрывала.

В один вечер, когда Кирьян уже собирал свои пожитки, готовясь наутро отбыть в столицу, Оберлинг в очередной раз поймал меня и, прижав к стене, принялся целовать шею. От его поцелуев я всегда млела, но сейчас снова оттолкнула его со злостью, скорее на себя, чем на него.

— Ты вновь отказываешь мне, Милослава? — сверкнул он глазами. — Не люб?

— Не хочу я, понимаешь? — вскинула я голову. — Утомилась, да и голова болит. Не желаю я сейчас никаких нежностей! Хочу просто упасть в кровать и уснуть!

Это была чистая правда — всё утро я бранила Анну, которая вначале прожгла утюгом мое платье, а ведь платьев у меня совсем мало, а потом едва не ошпарила меня и себя, опрокинув котел, когда я приблизилась к кухонной плите. Хорошо, что я водница — смогла удержать выплеснувшийся кипяток. Не пострадала ни я, на Анна, ни толкнувший ее под локоть мальчишка, который крутился в кухне. Конечно, это событие вывело меня из себя: детей в замке стало как-то уж слишком много, и родители никак не хотели за ними присматривать. То и дело я ловила прыгающего на диване в библиотеке ребенка или выгоняла малышню из своей спальни. Пришлось собрать деревенских и пояснить им, что подобное поведение их отпрысков недопустимо. Здесь не деревня, а замок их лорда, пусть изволят вести себя прилично. Кончилось тем, что я запретила детям заходить в библиотеку, кабинет и господские спальни. Я не изверг, но прислуга и гости, а тем более, их дети, должны знать правила приличия. Ни один ребенок знати не посмел бы войти в комнаты хозяев дома без разрешения. «Воспитывать надо своих детей!» — заявила я.

После этого обнаружилось, что в погребе в моркови и луке завелась мошка, и пришлось просить тех же деревенских помочь кухаркам перебрать овощи. Словом, день у меня выдался сложным, и я действительно утомилась, и голова разболелась. Поползновения супруга вызывали лишь раздражение. Наверное, да что там — совершенно точно — супругу такое нельзя говорить ни при каких обстоятельствах. Ведь не зря меня перед свадьбой учила Линд: старайся не отдаляться от мужа, спи с ним в одной постели, не отказывай ему в супружеском долге. Мужчина долго терпеть не будет, к чему ему бегать за супругой, коли всегда найдется желающая потеснить ее под одеялом?

Оберлинг был зол: я сразу же почувствовала, что неправа. Но гордость не позволила повиниться, да и не знала я, что в таких случаях говорят.

— Я понял, — процедил Максимилиан сквозь зубы. — Больше не побеспокою своей навязчивостью.

Весь вечер я проворочалась в своей кровати, было стыдно перед мужем. Даже заглянула к нему в спальню, намереваясь всё ж поговорить, но его там не было. Решив завтра непременно исправиться, я выпила привычный уже отвар, стоящий на столике возле кровати, и мгновенно уснула.

Вот только завтра для меня наступило куда раньше, чем мне бы этого хотелось.

Я проснулась, будто от толчка — за окном еще чернота. Комната была в дыму, огонь, причавкивая, жевал покрывало на моей кровати. Голова тяжелая, в глаза будто песка насыпали. Кашляя и задыхаясь, я добрела до двери, которую открыть не смогла. Она была заперта. Я стучала, кричала, хрипела, но меня не слышали. Не поддавалась и вторая дверь, ведущая в мыльню. Между тем уже начало тлеть одеяло, огонь вовсю танцевал на деревянном столбике. Я подползла к окну, которое распахнулось, едва я дотронулась до

него. Потянулась силой к снегу во дворе — у меня должно получиться потушить пожар: и не такое тушили! Однако сила слушаться меня не желала. Опоили?

От свежего воздуха в голове немного прояснилось, но и огонь вспыхнул с новой силой, загудев у меня за спиной. Высота была приличная — выпрыгнув, можно запросто сломать шею. Остаться в комнате — верная смерть.

— Помоги, родненький! — прошептала я, прикоснувшись ладонями к каменным стенам. — Помоги мне, и я обещаю тебе детей, которые оживят твои коридоры!

Задрав подол ночного платья едва ли не до бедер, я залезла на окно босыми ногами и совсем уж было приготовилась вылезти наружу, туда, где под окном проходил узкий каменный карниз, как вспомнила про дневник принца и мой обруч: эти вещи не должны погибнуть в огне! Пришлось вернуться, забрать. Понимала, что рискую жизнью — уже и по полу бежали огненные полоски, но паника, захлестнувшая меня, уверяла: без обруча погибнешь вернее.

Прижимаясь спиной к обледенелой каменной стене, шагала по портику вправо крошечными шагами, от страха и напряжения не замечая бьющего меня холодного ветра. Соседнее окно внезапно оказалось совсем близко, в двух шагах. Я очень боялась, что оно окажется заперто, но нет — открылось легко, будто и ждало меня. Я ввалилась в гостевую спальню, где разместили Кирьяна, — о, я всё правильно рассчитала — трясясь от холода и стуча зубами.

— Кир, — прохрипела я. — Пожар!

Однако дядюшка продолжал спокойно почивать, даже не думая просыпаться. Да живой ли он? Я принялась его тормошить, удивляясь крепкому духу спиртного, исходящему от него. Чтобы Кирьян, да напился до такой степени? С чего бы это? Возле кровати валялась пустая бутылка из-под какого-то пойла. Большая бутылка. Если он выпил ее в одиночку, неудивительно, что разбудить его не удается.

Стянула с его постели покрывало, я закуталась и побежала в комнату Оберлинга: босиком, с дневником и обручем. Спальня пуста, постель несмята. Не поняла? Где мой супруг? Спрятала свои сокровища под груду рубашек.

Двери в мыльню здесь по-прежнему не было: надо бы найти плотника. Безобразие какое! На двери в мою спальню красовалась уже знакомая мне паутинка, густо залепившая косяки — неудивительно, что дверь заклинило. Паутина еле видно мерцала: она растворится при прикосновении.

Я вернулась в комнату, накинула рубашку мужа поверх сорочки и побежала вниз. Голос меня слушаться не хотел.

Первый, кого я увидела, был разжигавший огонь в очаге Якоб.

— Пожар, — прохрипела я. — В моей спальне огонь!

Якоб встрепенулся, заорал на всю залу:

— Пожа-а-а-ар! — и бросился в кухню, видимо, за водой.

Я, наконец, позволила себе согнуться и зареветь. Тут же меня одолел удушающий кашель. В слезах, задыхаясь, я дошла до библиотеки, где, возможно, ночевал муж — он был мне сейчас так нужен! Распахнула дверь и обомлела: полуголый супруг мирно почивал на диване. В его объятьях лежала простоволосая обнаженная девушка, прикрытая лишь покрывалом. Посередине ковра небрежно валялись аккуратные войлочные полусапожки на кожаной подошве, расшитые цветными узорами. Наверное, удобные и теплые: у меня-то таких не было. Я носила обувь второй жены — потертую, стоптанную. Рядом кучкой лежало шерстяное коричневое платье, которое венчали чулки. Тоже красивые, дорогие, из тонкой шерсти. Нижняя сорочка и панталоны покоились на подлокотнике дивана.

У девушки была красивая белая спина, тонкие руки и округлые плечи. Гладкие светлые волосы спадали до самого пола.

Всё это было так нелепо, что у меня разом иссякли слёзы. Я вцепилась в косяк, в глазах потемнело, и впервые в жизни я лишилась чувств.

Пришла в себя оттого, что тело сотрясала сильная дрожь. Вокруг было темно. Я никак не могла согреться, стучала зубами. Хотела что-то сказать, но в горло будто натолкали колючек, которые росли в степи и то и дело цеплялись к хвостам лошадей. Получился только жалобный стон.

— Тише, тише, — раздался рядом из полутьмы, окружавшей меня, знакомый голос. — Я здесь.

— Таман, — просипела я. — Таман! Холодно!

Рядом скрипнула кровать, меня обняли горячие мужские руки. Таман попытался усадить меня на подушки, поднес к губам чашку с теплым горьким отваром. Я попыталась проглотить: понимала — нужно, но горло болело так сильно, что это было невозможно. Я только забрызгала одеяло. Мужчина попытался укутать меня, но я вцепилась в его руки, потянула на себя:

— Согрей меня, Таман, — прошептала я. — Ты горячий!

Мужчина покорно забрался ко мне в постель, прижал к себе. Я быстро согрелась и, уткнувшись носом в волосатую грудь, провалилось в сон.

Потом я несколько раз просыпалась от того, что меня подымали с кровати и несли в уборную, а затем укладывали в пахнущую свежестью постель. Не открывая глаз, глотала горький отвар и жидкую сладкую кашу.

В один день, открыв глаза, я, зажмурившись от чистых солнечных лучей, почувствовала себя совершенно здоровой. Горло не болело вовсе, кости не ломило, голова была легкой и пустой. В теле ощущалась странная слабость, но кроме этого — всё было отлично. Приподнявшись на подушках и вспотев от усилия, я повернулась набок и уткнулась взглядом в Оберлинга. Выглядел он неважно: небритый, помятый, в несвежей рубашке. Неужели это он со мной возился все эти дни? А Таман? Я ведь помню, что он был рядом. Да какой к бесу Таман здесь, в горах, зимой?

В животе громко заурчало: я бы не отказалась сейчас от хорошего, большого куска мяса. Поднявшись с кровати, на подгибающихся ногах дошла до мыльни и поглядела на себя в зеркало: хороша! Под глазами синие круги, щеки снова ввалились, волосы сосульками. Принюхалась: от меня хотя бы не слишком воняло. И то радость. Хотелось искупаться, но понимала, что из ванны самостоятельно не выберусь. Надо кликнуть Анну.

Нет, только не Анну! Память услужливо напомнила про светлые волосы, разметавшиеся на груди Оберлинга. Была ли она его любовницей в самом деле? Не думаю. То есть, скорее всего была — вряд ли он здесь монахом жил. Но не в этот раз. Уж слишком много совпадений: и пожар, и крепкий сон Кирьяна, и это вот. Хотя… я же сама ему отказывала. Ох, и зачем я только упрямилась! Сама во всем и виновата!

— Мила! — раздался встревоженный возглас Оберлинга.

Я поспешила обратно, путаясь в подоле ночной рубашки, которая была мне явно велика. У самого проема в мыльню я всё же наступила на край сорочки и полетела вперед… прямо в объятья супруга. Крепкие руки сжали мои плечи, притиснули к груди.

— Ты здесь, — выдохнул он мне в волосы, и я мгновенно дернулась, вспомнив, в каком ужасном они виде.

— Макс, — прошептала я, отстраняясь и заглядывая ему в лицо. — Ты когда ел последний раз? Ты что, сидел всё время рядом с моей кроватью?

— И сидел, и лежал, — не стал отрицать он. — Я думал, ты умрешь.

Он снова попытался прижать меня к себе, но я увернулась, не желая, чтобы он ощутил запах моего пота.

— Как видишь, я жива и вполне сносно себя чувствую, — с натужной веселостью сказала я. — И очень голодна. А еще мне нужна ванна и чистая одежда. Надо позвать горничную, но только не Анну, другую.

Оберлинг напрягся, явно собираясь оправдываться. Мне этого совершенно не хотелось: слишком многое в этой ситуации причиняло боль. Поэтому я не придумала ничего лучше, как притвориться ослабленной, пошатнувшись и схватившись за изголовье кровати. Хитрость сработала: муж мгновенно подхватил меня под локти, помог лечь в постель и отправился на поиски слуг.

Кажется, в бреду я звала совсем не того мужчину, который был моим супругом? Стыд-то какой! С чего я вообще решила, что Таман рядом? Ах да, мне пригрезилось, что я в Степи — холодной ночью и на колючей траве.

Изменница!

Какое право я имею злиться на супруга за его связи? Он же оборотень, попробуй-ка в полнолуние удержи свои страсти! Да и потом, Анна красивая. Не как я, а по-настоящему. И глаза, и волосы, и плечи. А что я — костлявая, коротко стриженная, с длинным носом и тонкими губами. Да и сама не без греха: до сих пор степняка отпустить не могу. И ведь не нужен он мне и, в самом деле, никогда не был нужен — и замуж-то я за него хотела только потому, что отчаянно нуждалась в любви. Если бы только отец любил меня, как Славку — наверное, не было бы во мне столько неуверенности и страхов! Таман любил меня, как богиню. Оберлинг видел во мне обычную женщину со своими страхами и сомнениями. Он не пытался возвести меня на пьедестал, и я была этому рада. И помыслить нельзя, чтобы я показалась Таману в таком ужасном виде — да я лучше умру! А с Оберлингом ничего, не страшно. Он меня уже какой только не видел!

Прислушалась к себе — откуда же взялась эта безосновательная ревность? Неужели он стал для меня чем-то большим, нежели навязанным супругом?

В дверь постучались, и в комнату вплыла Марта с подносом, наполненным всяческой снедью. От запаха куриного бульона рот наполнился слюной. Я внимательно разглядывала экономку: а не может ли она быть дочерью Шарлотты? Нет, не может. Ничего общего с Браенгами: Марта невысока ростом, в теле, курносая и со светлыми бровями. Старшая дочь похожа на нее и совершенно не похожа на Гленна. Вот младшая другая — более высокая и крупная, с темными волосами и широкими бровями. Да и лет экономке значительно меньше, чем предполагаемому отпрыску Доминиана.

— Да не знала я ничего, миледи, — нервно воскликнула Марта, не выдержав моего пристального взгляда.

Она с грохотом опустила поднос на столик возле кровати.

— Верите-нет, я бы ее выпорола, коли узнала бы! — Марта покраснела от гнева. — Бесстыжая девка, вся в отца!

— В отца? — удивилась я. — Разве Гленн такой?

— Ой, матушка, да Гленн ведь мой второй супруг! — всплеснула руками экономка. — Первый-то муж у меня гулящий кобель был! И то сказать, красавец хоть куда — высокий да тонкий, да что с его красоты, коли он ни одной юбки не пропускал. Ох и намучилась я с ним!

— Расскажи мне, Марта, — попросила я, перетягивая себе на колени деревянную миску с бульоном. — А то скучно мне одной. Хоть поговорить с кем!

Марта и рада стараться:

— Ой, да что рассказывать-то, — с готовностью уселась она на стул. — Я дурочка была молоденькая, вот и купилась на сладкие речи да нежные слова. Вы не смотрите, что я сейчас такая круглая, в юности была, аки тростиночка. Не как вы, конечно, но всё же талия тонюсенькая была. Посмотрите на Анну: она очень на меня похожа, только я пониже ее. А волосы такие же были. Виктор сильно старше был, на целых тринадцать лет. Я даже подумать не могла, что он в мою сторону поглядит. Все мы, девки, в него влюбленные были, и понятно: он, хоть и тонкий, но силищи в руках немеряно, да еще маг огненный — редко у нас маги случались.

— Неужто маг? — поразилась я. — Да откуда же? Родители, никак, магами были?

— Куда там, — вздохнула Марта. — Отца я его не видела, он рано умер, а мать простой оборотницей была. Один у нее был сын, свет в окошке. Знать, в роду у него маги были, может дед, а, может, прадед. Вик всем был хорош, за что бы ни взялся — любое дело в руках спорилось. И кузнец он, и плотник, и камень класть умел, и рассказчик чудный. Вот на его сказки я и купилась. Наверное, любил он меня, иначе зачем в жены взял? С ним бы любая в овин пошла и без брака. Да и ходили, ходили. Я еще думала — вот рожу ребеночка, и он угомонится, больше времени дома проводить будет. Не вышло. Да и то — жил как кобель, как кобель и помер. Застали его с чужой женой. Помню, крику было… Подрались они с Димиром-каменщиком. Димир — мужик здоровый был, один раз ударил, Виктор неудачно упал и голову разбил. Ох и плакала я тогда, убивалась. Хоть и блудник был — любила я его, слов нет, как любила.

Я лихорадочно пыталась понять, сколько же лет было этому Виктору, худому и высокому магу-огневику, но голова соображала туго.

— А сколько лет ему было бы сейчас? — не удержалась, спросила.

— Шестьдесят четыре, — посчитала Марта.

Великолепно!

— А Анна — маг? Воздушник, да?

— Да какой она маг, миледи, — вздохнула экономка. — Едва-едва в ней дару.

— Зато других достоинств — хоть отбавляй, — не утерпела я. — Что ж замуж-то не выдали ее в срок? Милена-то сосватана, а старшая дочь нет.

— Не хотела она замуж, — опустила голову Марта. — Я ей говорила, что одна на старости лет останется, а Анка всё на Шарлотту кивала — дескать, старая, одинокая, и ничего. И без семьи прожить можно ничуть не хуже. А сама, стало быть, с лордом шашни крутила, охальница! Теперь-то сбежала, стыдно, наверное, в глаза вам смотреть!

Глава 5. Наследство Браенгов

Шарлотта из замка тоже пропала. Найти ее не смогли. Куда могла деться старая немощная женщина, которая в последние дни и ходила-то с палкой?

Об этом мне поведал Кирьян, всё порывавшийся накормить меня с ложки, хотя я уже и ванну приняла (с помощью Марты), и в платье оделась. Он же рассказал, что я лежала в горячке всего пять дней — а мне казалось, что не меньше двух седьмиц — и всё это время Максимилиан отлучался от моей постели только в уборную.

Мы сидели с ним в библиотеке, которую я полюбила за уют и покойность.

— Боялся, поди, что четвертая супруга помрет, — проворчала я, пытаясь сдержать радость.

— Дура ты, Милослава, хоть и умная, — покачал головой Кир. — Скажи лучше, отчего в окно полезла? Ладно, в коридор дверь на ключ оказалась заперта, а в мыльню почему не вышла? Разум застило? Хотя по тебе мы поняли, что опоили тебя. Я по зрачкам расширенным и по холодным рукам сразу догадался — настой бездонника тебе подлили. Обычному человеку ничего с него не будет, разве что сон крепкий, а магу разум мутит, и чем сильнее маг, тем тяжелее ему в себя прийти. А ты еще дыму надышалась, в окно голая полезла — простыла. Оттого и заболела. Чудо, что вообще проснуться смогла. Спасибо, что мне да Максу лишь сонного порошка в вино подсыпали.

Я рассказала ему про «паутинку», и Кир решил, что спасло меня, действительно, чудо. А коли я бы не проснулась — что бы люди подумали? Сама ли я угорела, или Оберлинг поджег? Его-то с полюбовницей застукали, и любой маг подтвердил бы, да и Анна бы правдиво свидетельствовала: была меж ними связь. Я более не сомневалась, что Анна — внучка Шарлотты и Доминиана, дочь ее сына, потомок Галлингов и наша с Кирьяном дальняя родственница.

— Ловчие чужого присутствия в твоей спальне не заметили, — мрачно заявил Кир. — Следы Макса были, да он и сам не скрывает, что заходил к тебе ночью — взглянуть, хорошо ли ты спишь.

— Какие еще ловчие?

— Вызвали из столицы, — вздохнул Кирьян. — Оберлинг, дурак, настоял. Говорил я ему, что он крайний окажется — с тремя-то ранее погибшими женами, но он слушать не захотел.

— И где они теперь?

— Ну как где? Здесь. Живут в ваших комнатах, едят вашу еду. Да не бойся, их всего двое, я третий.

— Вот только еще двоих магов мне тут и не хватало, — проворчала я. — Вы, маги, жрете, как десяток взрослых дровосеков. У меня тут и так дюжина лишних ртов зимует, еще и маги. Учти: будем голодать — пришлю жалобу государю.

— Королю, Мила, королю — усмехнулся Кир. — Ты не забывай, что ты не в Славии. Нашему величеству на проблемы лордов плевать с высокой башни. Или ты еще по плачевному состоянию семейства Браенгов не догадалась? Если бы не поддержка Эстебана — я бы и ловчим-то не стал. Благодаря ему мы хоть как-то держимся. Теперь хоть от Оберлингов всесторонняя поддержка. Они желают заручиться нашей дружбой, ведь рудники им возвращать ой как неохота!

— И не вернем, — раздался из дверей голос Максимилиана. — Ишь, чего выдумали — рудники им! Считайте, что мы их вернули, а потом с приданым Милославы обратно получили. По сути, так оно и есть.

Выглядел Максимилиан значительно лучше, чем утром: он побрился, переоделся, привел в порядок буйную шевелюру. Только воспаленные глаза выдавали усталость, да скорбные складки вокруг губ.

— Макс! — обрадовалась я и немедленно вскочила, чтобы усадить его на диван. — Ты обедал? Опять нет? Вот, мне столько всего Марта принесла — впору наших прожорливых ловчих звать. Садись, ешь. Да взвар пей, я налью сейчас.

С каждым часом мне становилось всё лучше, слабость быстро отступала. Уверена, за это стоило поблагодарить того из ловчих, который оказался неплохим целителем и, по словам Кира, несколько раз вливал в меня силы, пока я лежала в горячке.

Супруг смотрел на меня недоверчиво, явно не понимая, с чего я так любезна. Мне же хотелось ему угодить, загладить вину и как-то отблагодарить за те дни, что он провел у моей кровати. Глядя на его усталый вид, я испытывала странную для меня нежность.

Судя по жадности, с которой Оберлинг вгрызался в холодную куриную ножку, он и в самом деле не обедал, а, возможно, и не завтракал. Я только вздыхала: стоило заболеть, и никто не позаботился о том, чтобы проследить за этим. Вот Кирьян, я уверена, трапез не пропускал. А Максимилиан и в прошлые-то дни забывал поесть. Не удержавшись, я погладила его по руке. Он дернулся от моего прикосновения, взглянул с недоумением.

— Я, пожалуй, схожу, погляжу, как там у ловчих дела, — задумчиво сказал Кир и немедленно осуществил это похвальное намерение, исчезнув из библиотеки.

— Я вижу, нам надо поговорить, — вздохнул муж, пряча глаза. — Я хотел сказать… Не стоит нам ждать год, разведемся по весне. Я дам тебе сопровождение, поезжай в Степь к своему любимому. Пожалуй, я бы даже проводил тебя к нему, чтобы быть уверенным, что ты благополучно доехала.

— А если я не хочу в Степь? — спросила я, опуская ресницы.

— А что ты хочешь? — удивился Макс. — К отцу?

— Тебя хочу, — призналась я, робко положив руку ему на бедро.

Решиться на что-то большее мне не хватило духу. И без того совершила немыслимую вольность, признавшись мужчине в своих чувствах первой. Пусть и мужу.

Оберлинг пристально поглядел на меня, а затем потянул к себе на колени — и я ни капельки не противилась, напротив: обвила его талию руками и прижалась к его плечу.

— Насовсем хочешь? — уточнил он.

Я кивнула, стыдясь поднять глаза.

— Со мной остаешься? Навсегда? — не унимался он. — Женой мне будешь, детей родишь? Старость со мной встретишь и никаких чужих имен в постели не произнесешь?

Я выпрямилась в возмущении, стукнувшись макушкой об его подбородок. Вот что еще нужно человеку? Признаний? Извинений? Поглядела ему в лицо и смело сказала:

— Верной и ласковой женой тебе буду! Ни словом, ни делом не изменю. В богатстве и в бедности, в горе и в радости, в болезни и здравии.

— Это лучшие брачные клятвы, которые я когда-либо слышал, — выдохнул он.

— Это традиционные славские клятвы, — пробормотала я, завороженно глядя на его губы.

Полнолуние, чтоб его!

Супруг оправдал мои надежды, сминая поцелуем мой рот, раздвигая мои губы языком. Я с пылом отвечала ему: целоваться меня Волчек в свое время научил. Я всегда была прилежной ученицей, стремясь овладеть любой наукой в совершенстве. Поэтому, ничуть не устыдясь, я отвечала на поцелуи, покусывала губы Максимилиана, послушно наклоняла голову, подставляя шею и ключицы жаркому мужскому рту. Однако когда его руки принялись задирать подол платья, я взвилась.

— Ты что, — вскрикнула я, отталкивая его ладони. — Неприлично! Мы же не в спальне, и за окном белый день. Ну Макс!

— Что Макс? — хрипло шептал он, щекоча горячим дыханием мою грудь (я бы хотела сказать, ложбинку, но по правде никакой ложбинки там не было — я ж не Славка). — Я сорок лет как Макс! А еще я мужчина, у которого давно не было женщины, а ты — моя желанная супруга.

И когда только он успел спустить платье с моих плеч?

Так, значит, не было женщины?

— Не было? — всхлипнула я, вцепившись в его рубашку. — А Анна?

— Я тебе не изменял! — горячо заявил мой супруг. — С Анной спал, не отрицаю. Но это было в прошлом. А с того дня, как ты появилась здесь, я не прикасался ни к одной женщине, кроме тебя!

— А что было между вами в библиотеке, вот на этом самом диване? — грозно сдвинула я брови, испытывая в душе неимоверное облегчение.

— А мы можем обсудить это после? — поинтересовался Макс, нахально расстегивая пуговички на спине у моего платья.

— После чего? — уточнила я, тем не менее поворачиваясь спиной, чтобы ему было удобнее.

— После всего, — пробормотал Макс, возясь с застежками. — Ой, да куплю я тебе новое платье! Без этих бесовых пуговиц!

С этими словами он рванул мою одежду, которая, конечно же, затрещала по швам.

— Ты с ума сошел! Мне и так совсем нечего надевать! И вообще, белый день, библиотека… Ах! О-о-о…

— Какая ты болтливая, мышь, — вздохнул супруг. — Дурацкая, между прочим, черта всех Браенгов. Придется занять твой очаровательный ротик…

И занял. Да так, что я больше не вспоминала про спальню.

Уже потом, вечером, когда за окном стемнело, библиотеку наполнили сумерки, в дверь робко поскреблась Марта, напоминая, что в столовой накрыт ужин, Макс, наблюдая за тем, как я пытаюсь собрать на себе порванное платье, рассказал обо всём. Что было сонное зелье в том вине, которое они пили с Кирьяном. Что Браенг отправился в спальню, а он прикончил бутылку в одиночестве и печали. Появившуюся Анну он помнил уже смутно, сквозь сон, и уж совершенно точно не мог с ней переспать, потому что и голову-то поднять сил не было, да и не интересовала она его теперь нисколько: она же не коротко стриженная худая брюнетка.

Ловчие за ужином слова его подтвердили, хотя я и так в них не усомнилась. По их словам, с таким количеством сонного зелья, которое оставалось на дне бутылки, можно было вовсе не проснуться. Хотя в мою спальню Оберлинг поднимался еще до того, как начал пить. Словом, в супружеской измене его никто не обвинял, а вот в поджоге — подозревали, и еще как.

Даже мое горячее уверение, что, поскольку Макс уже не маг, он никак не мог наложить на двери мыльни «паутинку», не помогло.

— Да эта же блондинка и наложила, — бесстрастно заявил немолодой мужчина с цепкими волчьими глазами. — Сговорились они. Эта девица, судя по словам Кирьяна, хоть и слабый, но маг.

— По вашим словам, он тогда зелье сонное сам принял? — возмутилась я. — Да еще в такой большой дозе? И Анну сам на себя уложил? Чтобы уж точно никто не усомнился, что он убийца?

— Маловероятно, — пожал плечами ловчий. — Оттого мы и здесь, а ваш супруг не в тюрьме. Хотя, по-хорошему, именно он поджег, а, значит, посадить его можно в любой момент.

— Он не поджигал! — вспылила я.

— Повторяю, леди: ничьих других следов там не найдено!

— А мои следы были?

Пожилой ловчий, азартно размахивающий вилкой, вдруг сдулся.

— Нет, — коротко ответил он. — Судя по остаточным следам аур, вас вообще в комнате не было.

— Это особенность замка Нефф, — заметил второй ловчий, молодой человек с черными волосами, торчащими в разные стороны, будто иголки ежа. — Браенгов он прячет. Кирьяна тоже в замке будто бы нет. Так что он тоже вполне мог поджечь.

— Его вы тоже посадите в тюрьму? — ехидно поинтересовалась я.

— Пока отстранили от следствия, — доброжелательно пояснил «ежик».

— Анна — правнучка старого Браенга, — вздохнув, сообщила я. — У него была внебрачная дочь Шарлотта. Да-да, та, которая тоже пропала.

Ловчие уставились на Кирьяна, и тот закивал головой.

— Оч-чень интересно, — пробурчал старший. — Куда же они делись?

— Полагаю, ушли через тайный ход, — подсказал Максимилиан.

— А где он? — подпрыгнула я.

— Полагаю, в башне. Больше негде.

— Почему вы так решили? — цепко поглядел на Оберлинга старший ловчий.

— Я инженерный факультет закончил, — спокойно ответил мой супруг. — В башне стены слишком толстые в сравнении с остальным замком. Если тайный ход есть, то только там.

— Тайный ход есть, — вздохнул Кирьян. — И Шарлотта точно знала, где он. А нам предстоит его найти.

Едва рассвело, а зима, хоть и близилась к концу, всё еще была в своем праве, и солнце всходило поздно, мы все отправились в башню. Ночевала я с мужем, моя спальня выгорела дотла. Неудивительно, что проснулись мы поздно.

Несмотря на то, что ночью спали мы немного и я то и дело зевала и терла глаза, настроение было отличное. С аппетитом позавтракала, выслушала отчет экономки, накинула теплую шаль и отправилась в башню. За мной, как гусята за гусынею, цепочкой последовали супруг и ловчие. Открыла им уже не тайный проход на втором этаже. Проверили — его мог открыть и Кирьян, и Макс, а вот ловчие, сколько ни пытались, не смогли. Слуги закона излазили башню сверху донизу — но ничего. Я, прислонившись к стене, с любопытством наблюдала за их поисками: вначале спокойными и обстоятельными, потом — нервными. Вот они уже сорвали все гобелены со стен спальни, перед этим несколько раз двигая кровать с места на место.

Оба ловчих были оборотнями, и она буквально обнюхивали каждый камень, пытаясь угадать, какого из них касалась рука Шарлотты или Анны. Тщетно — ни следа, ни запаха, ни обрывков ауры. Наконец Кирьяну, прохлаждавшемуся вместе со мной, надоел этот балаган, и он решил взять дело в свои руки.

— Выйдите! — резко скомандовал он. — По легенде, ход не откроется, если рядом кто-то чужой.

— А раньше сказать не мог? — возмутился старший из ловчих. — Мы тут полдня лазаем!

— Ты главный, — пожал плечами Кир. — Сам велел мне заткнуться и не мешать.

Что-то бурча под нос, ловчие спустились на этаж ниже, а мы принялись трогать и двигать все внушающие нам подозрения камни. Удача улыбнулась, что удивительно, Оберлингу, который вообще хотел уйти вместе с ловчими.

Он нажал на какой-то камень, и часть стены беззвучно ухнула куда-то вниз. Убрал руку — и через пару минут стена поднялась — тоже очень быстро. Слишком быстро, на мой взгляд. Мы пометили нужный камень куском мела, нашедшимся в кармане Кира и позвали наших нюхастых друзей. Всё как и говорила Шарлотта: в присутствии чужаков ход не открывался.

Мы же зашли внутрь с некоторой опаской. Ход был узким, неудобным, холодным. Ступени разной высоты. На стенах — такие же маг-светильники, как и во всей башне, причем заряженные. Кто-то здесь ходит, и часто. Лестница шла как вниз, так и вверх.

— А вверх куда? — удивленно спросил Кирьян. — Ах да! Крыша высоко. Здесь наверняка есть потайная комната.

Мы переглянулись: лезть первым никому не хотелось. Вызвался Кир, аргументировав тем, что он всё же маг. Как-нибудь справится, если что-то пойдет не так. Мы полезли следом, обдирая бока об стены. Когда-нибудь мы растолстеем и больше не сможем пролезать, честное слово, так оно и будет!

Добравшись до верхних ступеней, Кир сдавленно выругался. Мы с Оберлингом выругались ему в ответ, требуя, чтобы он поскорее дал нам посмотреть, что там интересного.

Здесь и в самом деле оказалась комната, а, точнее, альков. Тюфяки, меха, низенький столик, стопка книг. Потолок совсем невысокий, я почти задеваю его головой, а Кирьян и Макс сутулятся. На шкурах лежит женщина с белыми волосами. В полумраке сразу не разглядеть, кто это.

— Нашли? — скрипит Шарлотта. — Я знала, что так и будет. Сядь рядом, девочка Браенг. Я расскажу тебе всё.

— Что вы можете мне рассказать? — устало спрашиваю я. — Мы всё уже знаем. И про то, что ты родила сына от принца, и про то, что Анна твоя внучка. Третью жену Анна убила, да? А ты двух первых. Одного не понимаю — зачем?

— Ничего ты не знаешь, дитя, — закашлялась старуха. — Первая жена да, на моей совести. Но это случайность. Я напугала ее, а она оступилась и полетела кубарем. Случайность. А вторую убил Оберлинг-старший. Она собиралась сбежать, он нашел ее письмо. Он потом принял яд, понимая, что его ждет трибунал. Не так уж сложно сильному мужчине убить человека. Толчок в спину — и нет девицы. И никакая магия не нужна. Я не испытывала ненависти к нему. Глупо ненавидеть тучу за то, что она закрывает солнце. Глупо ненавидеть зиму за холод. Да и кто я — всего лишь бастард. Ничего и так не было бы моим. Замок — мой дом. Максимилиан не прогнал меня — я верно служила ему. А сын… что сын? Для чего он мне без моего Доминиана? Я отдала его в семью, где не было детей, и ушла не оглядываясь. Так и не увидела его ни разу. Ни к чему мне это было. Каково мне было понять, что светловолосая дочь новой поварихи — моя внучка? О, вы не представляете моего изумления. В отличие от других детей, она не болела в замке. Замок чуял ее кровь.

Сначала мне было любопытно. Потом я стала ей помогать, учить. Магия у нее небольшая, но для женщины это и лучше. Странно для меня было так полюбить ребенка. Маленький Макс был совсем другой — спокойный, вдумчивый, тихий. Макса я уважала. А эта носилась по всему дому, постоянно расшибалась, хохотала… Кровь моя, дитя моё… Упрямство Анны никуда не делось. Захотела получить хозяина — получила. Он не часто здесь, в замке бывал, она тосковала, плакала. А потом его привезли еле живого, выгоревшего. Она выхаживала его, ночевала у его постели. Думала, всё, никуда не денется от нее. А потом, когда он жену привёз — как с цепи сорвалась. Убью ее, твердила, убью. Как ни отговаривала я, как ни стращала, девочка добилась своего. И откуда силы взялись? И то сказать, Вероника здесь королевной ходила. Анну постоянно унижала, пару раз ударила. За что и поплатилась. Девочка моя надорвалась тогда, заболела. Полгода слабее мышонка была. Оно и хорошо — ловчие в ней дара не разглядели.

А потом появилась Милослава, и я сказала себе: круг замкнулся. Можно и умереть уже. Браенгу этим замком владеть. Истинная леди, спокойная, строгая, слову ее противиться сложно. Даже Анна притихла — поняла, что с такой женщиной ей не соперничать. Кто же знал, что она вытворит такое! Прибежала ко мне, во всем созналась, говорит — не любит леди Милослава супруга. Значит, и не достанется он ей. Глупая девка, глупая. Не поняла, что не по зубам орешек.

Шарлотта замолчала, а мы, едва дыша, потрясенно переглядывались.

— А Анна сейчас где? — разрушил молчание Кирьян.

— Ушла, — ответила старуха. — Она на лыжах хорошо ходит, следы заметать умеет. Спрячется до весны, а там придумает что-то.

— А тебя оставила?

— Куда мне, старухе? Я только обузой бы ей была. Проводила ее, благословила и сюда пришла. Недолго мне осталось, тут и умру.

Мы переглянулись.

— Вниз, — скомандовал Оберлинг.

Мы друг за другом спускались, тяжело дыша. Тесно, ступени высокие, узкие, воздуха мало — а лестнице, идущей внутри стены, всё не видно конца. Наконец ступени кончились. Перед нами темнел квадрат подземного хода. Здесь уже не было маг-светильников, но отчего-то и тьма была не сплошная, а будто разбавленная светом. Оберлинг взял меня за руку, за что я была ему очень благодарна. Мы шли вперед, я отчаянно трусила, да к тому же мерзла. Спустя век, а может быть, час ход стал круто подниматься вверх, а потом спереди показался свет, и мы вдруг оказались на ветру на уступе горы. Снег резью ударил по привыкшим к полутьме глазам, ветер забрался в рукава и под подол. Показалось, что очень холодно. Замок отсюда был виден как на ладони — а особенно хорошо просматривалась башня с хрупкой фигурой наверху.

Оберлинг вдруг вскрикнул и, неловко всплеснув руками, шагнул прямо в пропасть. Я едва только успела почувствовать сильный порыв ветра. Одновременно с этим вниз полетела и фигурка с башни — маг, намеренно применивший свою силу для убийства, умирает всегда.

Я и сама не поняла, как это произошло. Сердце не успело еще сделать и пары ударов, а руки уже дернули снег со склона, формируя мягкий сугроб. В снежный вихрь вплелся ветер Кирьяна, подхватывая Макса и плавно опуская на землю.

Я, скользя то на ногах, то на попе, стремительно спускалась вниз — только бы живой! Кир что-то кричал вслед, но я и не думала останавливаться. Снег под ногами сам выстраивался в ступени, не давая мне сорваться вслед за мужем. Позже мне скажут, что я преодолела склон быстрее, чем на санях, но для меня время тянулось мучительно долго.

Оберлинг лежал на спине, задумчиво глядя в небо цвета своих глаз, по которому быстро бежали облака.

— О, Мила, — как-то удивленно и виновато сказал он. — А я живой.

— Живой, — закивала я, вытирая струящиеся по лицу слезы. — Живой. Только попробуй умереть!

— Зачем я тебе нужен? Я старый ущербный оборотень. Брось меня здесь.

— Я люблю тебя, тупица! — выкрикнула я. — Неужели сам не догадался?

В тот момент я, действительно, полюбила его всей душой — ведь он был мой муж, и никого другого я больше не хотела. Свое всегда любишь, правда?

Я так и не поняла, что двигало Шарлоттой, ктогда она напоследок ударила воздушной волной Оберлинга: промахнулась? Желала нас задержать? Отомстить за разрушенные надежды внучки? Или просто она захотела красиво покинуть этот мир? Ответ мы теперь никогда не узнаем.

Ловчие Анну так и не нашли — по снегу это было сделать чрезвычайно затруднительно. Мало ли в горах пещер или зимовок? Они покинули наш замок. Придет весна, сойдет снег — и в замок прибудет отряд Охотников — тех, кто может загнать любую дичь. Кирьян наотрез отказался участвовать в поисках. «Не мне травить дочь Галлингов и Браенгов», — смело заявил он.

Говорят, при дворе новость о потомке Доминиана наделала много шума. Принц Эстебан, практически взявший уже дела государственные в свои руки (говорили, что король совсем тронулся рассудком) заявил, что королевскую кровь убивать без следствия не позволит. Скорее всего, Анну не ждет даже и суд. В условиях острой нехватки женщин из рода Галлингов ее, как найдут, быстренько выдадут замуж. Не могу сказать, что это наказание за убийство леди Вероники, но и простой ее жизнь не станет. Та же тюрьма, если с мужем не повезет. Второго такого, как Максимилиан, еще поискать нужно. С ним я могу расправить крылья.

Почившей Шарлотте оказали почести как Браенгу: вызвали из Белой Чаши священника, провели обряд, сожгли ее тело и развеяли прах в горах. Прах к праху. Все Браенги нашли вечный покой здесь, в горах. Оттого, говорят, и помогают им горы.

Мы зажили, наконец, спокойно: много гуляли, читали. Оберлинг совершенно не пил, напротив, занялся обустройством замка: починили, наконец, двери, заново начали отделывать мою спальню, в которой, впрочем, я планировала теперь устроить детскую — отвар от беременности я более не пила. Пусть всё идет своим чередом. Меня впереди ждала тихая, размеренная, спокойная жизнь — всё, как я хотела.

Единственное тревожащее меня событие ожидалось в середине весны: его высочество Эстебан Галлийский приказал явиться ко двору для рассказа о произошедших событиях из первых уст.

6 Столица

Наш столичный дом поразил мою провинциальную душу. Я никак не могла понять, для чего держать большой двухэтажный особняк близ королевского дворца, если живешь тут несколько недель в году. Я — деревенский житель и помыслить не могу, чтобы покинуть замок Нефф и вверенные нам угодья ради столичных балов и нарядов. Хотя, признаться, столица хороша. А уж сколько здесь лавок! Оберлинг просто завалил меня новыми нарядами, драгоценностями и прочими подарками.

Кроме того, он решительно намеревался поддерживать отношения с моей бабкой.

Сидя в гостиной с бокалом вина, он разглагольствовал о том, что, если бы не упорство и козни Юлианны, он совершенно точно остался бы один до самой смерти и так бы и спился в замке Нефф.

— И меня поблагодари, — бессовестно ворвался в столь трогательный миг постоянно торчавший у нас Кирьян. — Это я придумал обженить именно тебя. Как узнал поближе Милу, так и понял — вы друг друга стоите.

— Ты хорош, слов нет, — не остался в долгу Оберлинг. — И как только совести хватило в таком безумии участвовать! Выкрал девицу со свадьбы, увез от родных, напугал до полусмерти! Ладно Юлианна, она уже в старческом безумии, но ты! Ради чего?

— Юлианна была очень убедительна, — смутился Кир. — Деньги нам не лишние, сам знаешь нашу ситуацию. Вечная война с Оберлингами и вовсе ни к чему хорошему не приведет. Тут и примирились, и породнились.

— Сомнительное примирение вышло, — хмыкнул Максимилиан. — Дядюшка Аристарх с ума сходит, пытаясь откуда-то выдернуть тебе эти деньги. А серебряный рудник я наотрез отказался отдавать, он мне самому нужен. Да и решение проблемы за счет ни в чем неповинной девы — это очень подло, Кир. Очень. Даже для Браенгов.

— Если бы ты подсчитал срок тяжести у младшей дочки кнеса Градского, то вряд ли судил бы меня, — вздохнул Кирьян. — Свадьба у Святославы в октябре была, а рожать ей в первые дни лета. И рожать от того оборотня, за которого Милу выдавали.

Я сидела ни жива ни мертва. Вот это новости! Окрутила всё же Славка своего Волчека! Я ей даже восхищалась. И не сердилась нисколько: она сразу сказала, что будет до конца стоять. Какая упертая девица — умеет добиваться своего! А если б поженились мы с ним — то-то был бы скандал! Да забери его с потрохами, этого дурачка — нисколько мне не жалко.

— И потом, Макс, — грустно продолжил Браенг. — Кто я и кто кнесс Градский? Он же хитер как лис и мудр как змея! Он на своей земле любого чужака вмиг учует. Я, конечно, никому не говорил, но он меня на третий день нашел.

Богиня! Я теперь, кажется, знаю, что чувствует человек, погребенный лавиною. Истина обрушилась мне на голову, лишая воздуха, пригибая к земле. Знала же, что без отца не обошлось, но до конца не верила!

— Милослава! — будто сквозь пелену раздался голос супруга. — Мила! Да что с тобой?

И в сторону:

— Кирьян, ты придурок.

И хотя и я пришла в себя довольно быстро, на состояние общей слабости и тошноты по утрам глаза закрывать более не стоило. Как я ни боялась — положение моё совершенно естественно и является прямым следствием жарких супружеских объятий.

***

— Ты красавица, — Максимилиан глядел на меня с восхищением. — Мои кузены будут мне зверски завидовать.

Я и сама видела, что хороша. Красный цвет мне всегда был к лицу, оживляя бледное лицо. Платье с открытыми плечами и низким вырезом подчеркивало хрупкую фигуру. Волосы, отросшие почти до плеч, вились красивыми локонами: здешняя горничная знала свое дело. Старинный серебряный венец казался хрупким, невесомым.

Оберлинг, подойдя ко мне сзади, опустил мне на шею колье с блестящими прозрачными камнями: оно на миг обожгло меня, словно лед. Переплетение серебряных нитей было тонким, как паутина, камни мерцали словно капли воды. Ожерелье было сделано тем же мастером, что и мой венец. Более того, они составляли комплект.

— Откуда? — нашла я в зеркале глаза его отражения.

— Фамильное колье Оберлингов, — тихо признался Макс. — Я выпросил у Аристарха. Для тебя. Не спрашивай, откуда оно взялось. Никто уже не помнит.

— Тебе не кажется, что эта война Браенгов и Оберлингов куда длиннее, чем нам поведали?

Он развернул меня и легко поцеловал в губы.

— Какая разница? Главное, что мы победили.

— Я люблю тебя, Оберлинг, — прошептала я.

— Я знаю.

Не ответил. Что ж, наверное, так и должно быть. Достаточно одного признания не того мужчины. Не каждой женщине и такое достается. Да и что они значат, слова? Максимилиан укутал мои плечи и грудь в белый невесомый мех.

— Карета ждет нас, леди Оберлинг, — галантно сказал он, предлагая руку.

Я оперлась на его локоть и мы отправились на королевской бал.

О богиня! Я надеюсь, что никаких интриг на этом балу не будет. Супруг клятвенно обещал мне, что дневник и перстень принца он передаст его величеству на личной аудиенции. Не сегодня. Потом. Сегодня — просто бал, танцы. Даже из Оберлингов будут лишь молодые кузены, дабы не смущать меня.

Во дворце я уже была… однажды. Воспоминания не из приятных, но сейчас меня обнимал за талию Макс, и я почти не волновалась. Всё же мой супруг очень надежный человек.

В этот раз нас никто не ждал на мраморных ступенях. Мы приехали не одни: мимо проходили люди, едва не задевая нас. Дамы с высокими прическами, в узких и широких платьях, с сияющими бриллиантами шеями и запястьями, мужчины в черном, темно-синем и стальном. Мы оставили в карете верхнюю одежду, так было быстрее.

Макс явно был во дворце не первый и не второй раз, он уверено провел меня через широкий холл в распахнутые двери бального зала.

— Лорд Максимилиан Оберлинг! — объявил стоящий в дверях седой мужчина в ливрее. — Леди Оберлинг.

Всем было плевать.

Где-то играла музыка, великолепная, настоящая, живая, вызывающая дрожь в груди. Слышался смех и обрывки разговоров.

На миг мне вспомнился мой первый бал, и я быстро затолкала воспоминания глубже, обещая подумать об этом позже. Рука мужа крепко держала меня, увлекая вглубь толпы. Я уже совершенно не ориентировалась, и мне вдруг показалось, что это весело. Наконец, Макс нашел того, кого искал, и с упорством пса, почуявшего добычу, двинулся к окну.

— Владислав, — окликнул он красивого молодого человека. — Леонардо тоже здесь?

Да, Леонардо тоже был здесь. Молодые люди оказались примерно одного возраста: лет двадцать пять, не более. Темные кудрявые волосы, живые глаза, обаятельные улыбки — хороши, мерзавцы! А какой разворот плеч! Они были похожи, но один был чуть выше и полнее, другой свое изящество подчеркивал белоснежными кружевами манжетов и жабо. Я залюбовалась юношами.

— Ма-а-акс! — удивленно протянул тот, что ниже. — Неожиданно! Ты и на балу! А эта красотка — твоя супруга? Браенг?

— Миледи, — расширил глаза второй. — Вы без всякого сомнения затмеваете красотой почти всех дам в этом зале! Я даже начинаю сожалеть, что с детства помолвлен с Генриэттой Уминг!

Я рассмеялась серебристым смехом, сама удивляясь, до чего же это кокетливо получилось.

— Ах, милорд, — с улыбкой ответила я. — Не кручиньтесь напрасно! Если бы мне был дан выбор, я бы всё равно выбрала Максимилиана, ведь у него неоспоримое преимущество!

— Какое же? — ревниво спросил один из кузенов.

— Замок Нефф, разумеется.

Оберлинги грохнули хохотом.

— Макс, — утирая слезы с глаз, сказал Леонардо — тот что в кружевах. — Твоя супруга обворожительна. Кто бы мог подумать, что повезет именно тебе!

Мой супруг пожал плечами, пообещал вернуться позже и увлек меня в сторону танцев.

— Что я сказала смешного? — шепотом спросила я. — Я что-то сделала не так?

— Все Оберлинги ненавидят замок Нефф, — пояснил Макс. — Он холодный и злой. Они восприняли твои слова как остроумную шутку.

— Я не шутила.

— Я знаю. Хотя, признаться, обескуражен. Я думал, у меня есть и другие достоинства.

— Ваши… достоинства впечатляют, — прищурилась я. — Но говорить об этом вашим кузенам я не стану. К чему вам зависть?

— У тебя острый язычок, Мила, — ухмыльнулся Оберлинг. — Но я от него в восторге.

Вспомнив предшествующую балу ночь, я залилась краской. Я совершенно точно угадала, на что он намекал.

Сегодня я чувствовала себя любимой. Супруг красиво ухаживал за мной, предлагал то бокал вина, то какое-то угощение. Его рука то и дело скользила по моей талии. Знакомым представлял меня с нескрываемой гордостью. Потом мы с Максимилианом кружились в вальсе, после чего меня подхватил Леонардо, потом какой-то лорд. В одном из танцев, где постоянно менялись партнеры, я столкнулась с Кирьяном. Волна людей разлучила нас с супругом, вовлекла меня в бесконечный водоворот, опьянила восторгом и хмельной радостью.

Зал кружился вокруг, мелькали чьи-то лица, драгоценности, платья, яркие как цветы. Это было очень похоже на сумасшедшие ярмарочные хороводы в Славии: до головокружения, до безумного, чуть не истерического веселья. Танцуй, пока держат ноги! Я и танцевала. И смеялась, запрокидывая голову, с любопытством наблюдая, как кружится надо мной огромная хрустальная люстра.

В один момент я встретилась взглядом со знакомыми черными глазами, нестерпимо обжигающими то ли ненавистью, то ли восторгом.

Перехватило дыхание, меня повело. Нет, показалось. Не может он вдруг оказаться здесь, это просто немыслимо, невероятно! Просто кто-то похожий. Вмиг закружилась голова, я наступила на ногу партнеру раз, другой. Мне стало душно, по виску скользнула капля пота, в глазах заплясали стремительно густеющие звездочки.

Я, извинившись перед временным спутником (нет, мне не нужна помощь, благодарю), отошла к приоткрытому окну, жадно вдохнула свежий воздух и завертела головой. Кто же это был?

Он выделялся в толпе. Будучи ниже всех присутствующих, Таман источал такую уверенность в себе, такую властность, что люди расступались перед ним.

Он отпустил бороду. Она ему шла, удлинняя круглое лицо, придавая изящества и грозности. За полгода с ним произошли разительные изменения. Ко мне мягкой походкой приближался не юноша, но мужчина, грозный воин, опасный хищник. От такого умная женщина должна бежать не раздумывая.

Я же пожирала его глазами, забыв обо всём.

Моргнула, и словно оказалась в прошлом: я — своя, он — чужой, музыка, толпа, даже окно…

Но он был другой.

Морщины вокруг глаз — раньше их столько не было. Впалые щеки — он сильно похудел. Вызывающе роскошная одежда: черный шелковый камзол, расшитый сказочными красными и голубыми узорами, шелковый алый пояс, на плечи накинута бархатная с мехом куртка; широкие узорчатые штаны заправлены в высокие сапоги с загнутыми вверх носами. Он единственный позволил себе быть на балу в головном уборе — меховой шапке — в нарушение всех приличий. Дикарь. Варвар. Степняк.

Подойдя, он протянул ко мне ладони, и я, всё еще не веря, что он настоящий, вложила в них свои дрожащие холодные пальцы.

— Минем шабаки, — сказал мне степняк, и мой разум помутился, перехватило дыхание, задрожали колени.

Он взял меня за руку, потянул за собой на балкон, потом, сняв с себя куртку, заставил меня продеть руки в рукава. Куртка хранила его тепло. Поднял воротник, аккуратно снял с моих волос обруч, положил на перила и надел мне свою шапку.

— Холодно, — сказал он. — Ты можешь простудиться.

Перила балкона не показались ему препятствием. Легко подхватив меня на руки, Таман перепрыгнул через них прямо в сад.

Степняк прекрасно здесь ориентировался. В кромешной тьме не горело ни одного светильника, видимо, его величество не желал, чтобы гости ходили по его парку. Сделай Таман от меня шаг в сторону, и я бы потерялась.

Внезапно он усадил меня на какую-то невысокую каменную оградку, раздвинув мои колени, вклинился между ними и принялся жадно целовать. Мои руки сами собой обвились вокруг его шеи, погладили бритый затылок. Сердце колотилось о ребра, глаза закрывались. Я подставляла под его горячий рот губы, шею, плечи.

— Минем, — шептал он между поцелуями. — Минем. Моя.

Меня словно обухом ударили. Я отпрянула с ужасом, забилась в его руках, оттолкнула его. От резкого движения я чуть не упала со своей опоры, Таман едва успел ухватить меня за воротник. Он снова склонился к моему лицу, в его черных глазах мерцали звезды.

— Не смей, — хрипло прошептала я. — Нет!

— Почему?

— Я замужем. Я не кнесса Градская. Я леди Оберлинг.

— Ни одного степняка это ни разу не остановило, — хищно ухмыльнулся мужчина, лаская шершавыми пальцами мои ключицы.

— Я люблю своего мужа…

— Меня ты тоже любишь, минем шабаки.

Он отодвинул куртку, спустил с плеч платье, почти обнажив мою грудь. Шумно втянул воздух, оскалился, медленно склоняя голову.

— Если ты не остановишься, я возненавижу себя, — выдохнула я в отчаянии. — И тебя прокляну.

Он замер, поглядел мне в глаза и, сжав губы, резким движением поправил платье и запахнул куртку.

— Ты ничуть не изменилась, Мила-недотрога, — зло сказал степняк. — Ускользаешь, будто вода. Ты ведь моя женщина, моя — с того дня, когда я взял тебя за руку на балу.

— Ты женился? — спросила я, отворачиваясь.

— А что мне оставалось делать? Старейшины дали сроку до первого снега. Если бы я не привел супругу в шатер, меня бы прогнали прочь. Я искал тебя как одержимый, но тебя не было в Славии.

— Какая она, твоя жена?

Мне было больно, будто нож в груди.

— Она любит меня! — с вызовом ответил степняк. — Она не отказывает мне в объятьях!

Криво улыбнулась: я тоже не отказываю мужу ночью.

— Ты обещал, что я буду единственной. Если я уйду с тобой, что ты с ней сделаешь?

Пути в прошлое больше не было, наши дороги разошлись навсегда. Шанс был упущен. Но ответ услышать было любопытно.

— Я не могу ее выгнать, — опустил голову Таман. — Она ждет ребенка. Моего ребенка.

Вот так. Нож в груди провернули.

— Я могу ее убить. После родов.

Что? Я неверяще вскинула на него глаза.

— Но я не сделаю этого, — мрачно продолжил Таман.

Его ладони легли на мою шею, вдруг резко сжали ее.

— Я бы скорее убил тебя, если бы был уверен, что ты покинешь моё сердце, — прошептал он. — Если бы я мог вырвать тебя из своего сердца, я был бы счастлив. И пуст. Ты даешь мне силы. С твоим именем я просыпаюсь утром…

— Довольно!

Он замолчал покорно.

Это был совершенно незнакомый мне человек, очень сильный, очень злой. Перед ним хотелось склониться, сдаться на милость победителя. Почему он слушается меня? Какой силой я обладаю?

— Что ты делаешь здесь? — наконец, догадалась спросить я.

— Уж точно не ищу тебя, — сверкнул белыми зубами в темноте хищник. — Приехал договориться с королем Галлии. Мне нужны маги. Ему нужны кони.

— Почему не славские маги?

— Сладкая моя, из-за тебя я рассорил Степь со Славией. Теперь мне остается только молить Звездную кобылицу, чтобы не было пожаров. Я не хочу смотреть в глаза твоего отца. Поэтому я буду строить города и делать ирригационную систему.

— Ты всегда был максималистом, — покачала головой я. — Или всё, или ничего.

— В твоем случае — ничего!

Я отвернулась, прикусив губу.

— Ты вернешься в свой шатер к жене и всё будет, как прежде. Ты забудешь меня.

— Тебе мало признаний, шабаки минем? Никогда я не забуду тебя. Ты моя болезнь, лоза, проросшая внутрь меня, огонь в моей крови. Ты вода, дающая жизнь, ты солнце, согревающее степь, ты снег, дающий милосердный покой земле. Ты первая и ты последняя в моей жизни. Послушай! Увидев тебя сегодня, я думал, что умер и попал на небо. Я увезу тебя в степь против твоей воли. Я знаю, что я сильней тебя. Пройдет пара зим, и ты станешь моей всем существом, родишь мне детей.

Я похолодела. Он — может, и никто ему не помешает. Он хорошо знает меня — я лоза. Я склоняюсь под ветром, приспосабливаюсь. Я гнусь, не ломаясь.

— Нельзя, мне нельзя уезжать, Таман, — волнуясь, заговорила я. — Мой дом — не степь. У меня есть земля моих предков, моя земля, мой замок Нефф. Там люди, которых я поклялась беречь. Вот ты, будь у тебя выбор между мной и степью — что бы ты выбрал?

— Степь, — не раздумывая ответил он.

— Степь — часть тебя. Замок Нефф — часть меня. Увези меня — и я не буду целой. Понимаешь, без тебя я могу быть счастлива. Без моей земли уже нет.

Он молча опустил глаза, а потом развернулся и исчез в темноте, оставив меня одну. Сколько я простояла, глотая слезы, пока мои ноги не окоченели?

А потом я, шатаясь, побрела туда, откуда слышалась музыка.

Мне надо было… надо было вернуться. Я хочу домой! О, богиня, как же я хочу домой!

— Милослава, — схватил меня кто-то за плечи. — Что с тобой? Где ты была?

Я молча смотрела сквозь Юлианну.

— Твой супруг искал тебя, — сказала моя бабка. — Пойдем в карету. Незачем кормить сплетников.

Я покорно следовала за ней.

— Ты сбежала от него? Он тебя бил? Насиловал? — в голосе Юлианны гнев и беспокойство. — Поехали к нам. Если ты боишься его, живи у нас. Я никогда не желала отдать тебя за сумасшедшего, веришь? Прости, я не знала, что так выйдет. Я не желала тебе зла.

— Отвези меня к супругу. Ты ведь знаешь, где его дом?

— Ты уверена?

— Более чем.

— Милослава…

— Довольно! — истерически вскрикнула я. — Не надо…

Слезы хлынули из глаз, внутри пекло и горело. Я сложилась пополам в карете, едва удерживаясь от бабского воя. Как мне нужен был сейчас Макс! Я бы уткнулась ему в плечо и рассказала бы о самом большом искушении в своей жизни. Его руки закроют меня от всех бед, его губы осушат мои слезы. Кто сказал, что любовь — это пожар? Любовь — это ровное пламя родного очага. Любовь не сжигает, а согревает.

Я любила его сейчас как никогда в жизни.

Таман… Он уже не мой, и никогда не был моим. Другая культура, другие обычаи — не нужно мне этого. Хочу тихо и спокойно жить в замке Нефф, растить детей — двух мальчиков и девочку, учить их магии, читать сказки зимними вечерами у камина и выращивать овощи в огороде. Это — счастье.

Или дикие скачки в степи, когда ветер в лицо? Мужчина, который сходит по тебе с ума? Великие свершения, целый народ, поклоняющийся тебе. Да, это манит, будто сладкая сказка. Но призналась сама себе — не справлюсь. Быть шабаки — это не только честь, но и огромная ответственность. Не гожусь я для больших дел. Не выдюжу, сломаюсь, подведу. А может, и справлюсь, только какая мне с того радость?

Нет во мне желания быть на виду, чужаки меня пугают, от грязи меня воротит.

Поэтому нет. С первого дня я не хотела в Степь, и решение моё не изменилось.

--

Я стояла, оперевшись на стену, прикрыв глаза. Правду говорила Юлианна — он безумен. В холле не осталось ни единой целой вещи. Весь дом лежал в руинах. Разломаны, растерзаны картины, изувечена мебель. Неудивительно, что однажды он выгорел — вероятно, так же плескал огнем, жег всё вокруг.

Было страшно, было больно внутри. А раньше Максимилиана я не боялась никогда.

Как давно он не пил! Я почти забыла, как это безобразно выглядит: мутный взгляд, застывшее лицо, дрожащие руки. И рычание, звериное рычание, выплескивающееся у него из горла.

Взгляд мужа сфокусировался на мне — не без труда. Лицо исказилось в муке, на скулах заходили желваки. Он мгновенно замолчал, крепко сжав челюсти.

Медленно, шатаясь, он приблизился ко мне — а я даже не успела подумать, что надо бежать, бежать прочь от этого сумасшедшего — больно схватил меня за волосы, заставил запрокинуть голову. Я высокая, но он выше. На глазах от боли выступили слезы. В таком положении я едва могла видеть его лицо. Из груди Максимилиана дыхание вырывалось с хрипом. Не в силах шевельнуть головой, боясь вымолвить хоть слово, я только могла глядеть и молиться про себя, чтобы не убил.

— Вернулась, — наконец, проскрипел он. — За вещами? Это забыла?

Он помахал перед моим носом серебряным обручем. В самом деле, я совершенно забыла про фамильный артефакт.

— Макс, послушай… — прошептала я.

Неправильно, я всё делаю неправильно.

— Послушать? Тебя? — зарычал он мне в лицо. — К чему мне твои лживые слова? Говорила, что любишь… Разве я просил меня любить? Нет, ты сама так решила. Для чего? Хотела побольней ударить? Ты в чужой одежде, с запахом другого на теле. Что ты можешь мне сказать?

Я молчала, лихорадочно думая, что мне делать.

— Я просил верности? Нет. Ты сама говорила: я твоя. Я буду верной. Я просил только не унижать меня. Любишь другого- уходи. Измену за моей спиной не потерплю, поняла?

Он с силой толкнул меня в стену. Я запустила руки в волосы, проверяя, много ли их осталось.

Оберлинг поднял руку, словно для удара, я отшатнулась и зажмурилась в страхе. Однако его пальцы касались моей щеки едва-едва, чуть слышно. Рука дрожала, на ней напряглись мускулы, надулись вены. Мне показалось, что он едва сдерживается, чтобы не разбить мне в кровь лицо. Чего он ждет? Я и сама знаю, что виновата. Я почти жажду боли, жду наказания.

В этот момент на меня словно снизошло озарение: полнолуние! Моё проклятие, моё спасение. Повернула голову и поцеловала его ладонь. Он дернулся как от удара, сжал губы, прищурился, но я уже решила, что буду делать.

Воспользовавшись его неподвижностью, я принялась дрожащими пальцами расстегивать его рубашку; провела ладонями по бурно вздымающейся от тяжелого дыхания груди. Робко прикоснулась губами к шее, провела кончиком языка по горькой от пота коже.

— Ты соображаешь, что делаешь? — хрипло спросил Оберлинг. — Думаешь, тебе это поможет?

Должно помочь, должно. Тело не лжет. Я же люблю тебя, слышишь? Больше всего на свете люблю…

Меня трясло всем телом как в лихорадке, но я, сжав зубы, чтобы не стучали, продолжала стаскивать с него рубашку.

— Не унижайся, мышь, — его слова били наотмашь. — Где твоя гордость?

Где? Я помню: где-то на берегу реки, там, еще в Славии, под кустом… моё свадебное платье, мои косы…

Я вскинула голову, обожгла его ненавидящим взглядом и взялась за пояс его брюк, сначала неуверенно, но потом резкими движениями принялась распутывать завязки. Его руки внезапно стали помогать моим, а затем он подхватил меня на руки, закинул на плечо и потащил в темноту.

7 Эпилог

Степь в мае была хороша. Ветер гнал волнами зеленую траву с алыми пятнами маков, в небе свистели птицы, где-то вдалеке ржали кони.

Макс помог мне спешиться, а малышка Виктория тут же попросилась на руки. Я до сих пор сомневалась, правильно ли я сделала, взяв ее с собой в такое долгое путешествие. Возможно, стоило бы оставить ее у деда с бабушкой. Но дочь очень привязана ко мне, разлука казалась нам обеим немыслимой.

Мы долго сомневались, стоит ли принимать приглашение хана, и, чем больше я противилась поездке, тем больше настаивал на ней Оберлинг. Он хотел увидеть Тамана лично. То ли ревновал, то ли хотел меня испытать… А что меня испытывать, когда я полностью растворилась в материнстве и замке Нефф? Нет, Макс ни разу меня не упрекнул ни в чем. Да и я старалась быть доброй женой.

Глупо было стоять на своём, и я уступила. В конце концов мы поехали в Славию взглянуть на отца и мачеху. До конца я своего родителя так и не простила, но какой-никакой, а отец ведь. Да и Линд увидеть я была бесконечно рада.

Пришлось ехать и в Степь. Завезти Айшу, взглянуть на строительство первого города. Максимилиан — военный инженер, ему любопытно. Тем более, славцев не пускали — границу патрулировали конные отряды. А нас не просто пустили, нас звали.

Несмотря на перемены, хан по-прежнему жил в своем старом жилище. На этот раз степняки стояли возле реки. Стан был такой же, каким я знала его всегда — множество круглых разноцветных шатров, ханский — некогда белый с горизонтальными цветными полосами — с самого края, чуть на отшибе. Нас ждали. Таман стоял, широко расставив ноги, молча глядя на меня своими черными глазами. Он теперь одевался роскошно, несмотря на теплое солнце: расшитый камзол, шальвары, сапоги. Не босой и в безрукавке на голую грудь, как я привыкла его видеть ране. Некстати вспомнилось, что в отцовском доме я хранила его жилетку. В замке Нефф, в «трофейном», как насмехался мой супруг, шкафу висел его теплый черный бархатный камзол с яркой вышивкой. Рядом с камзолом принца Эстебана, кстати. Муж предлагал их выбросить или вернуть владельцам, но я не позволила. Пожалуй, это, действительно, мои трофеи.

Я не могла прочитать лицо хана. Рад ли он мне? Равнодушен ли? Ненавидит ли за последнюю встречу? Полог цветного шатра откинулся, и оттуда вышла молодая женщина. Я ее знала давно — это Наймирэ. Она всегда крутилась рядом с Таманом, будто младшая сестра, я охотно возилась с ней, когда приезжала. Она и тогда была прехорошенькой, а сейчас и вовсе стала красавицей. Значит — она его жена. Сердце кольнуло ревностью. Наймирэ легко полюбить за ее черные глаза, тонкие черты лица, мягкий нрав и острый ум.

Если выражение лица степного хана и его молчание было мне совершенно непонятно, то в глазах Наймирэ ясно читался страх. Она знала, кто я такая. Она видела, что я вернулась с мужем и ребенком. И, тем не менее, она боялась потерять своего мужчину.

Виктории надоело сидеть смирно, и она, вывернувшись из моих рук, спрыгнула на траву и принялась ловить какую-то бабочку. Время словно сгустилось вокруг нас. Тишина была оглушающей: замерли все, наблюдая за маленькой девочкой в розовом кружевном платьице — и за мальчиком лет трех с раскосыми черными глазами, который появился перед ней из высокой травы. Я увидела, как глаза малыша удивленно расширились, становясь почти круглыми. Моя дочь, моя маленькая птичка, мой солнечный лучик протянула сыну Тамана сорванный цветок.

Я бы закричала, если б пальцы Оберлинга, больно впившиеся в мой локоть, не отрезвили меня. Я знаю этот взгляд — парень нашел свою шабаки. Кажется, слабость к женщинам моей семьи передается по наследству. Наймирэ тоже в отчаянии смотрит то на сына, то на меня. А губы Тамана кривятся в горькой усмешке.

— Такова судьба, — говорит мне вполголоса Максимилиан. — Смирись.

— Это твоя дочь тоже, — шиплю я. — Ты видишь, как он на нее смотрит?

— Это ты виновата, — напоминает Макс. — Богиня всегда своё возьмёт.

Он знает, как вывести меня из себя, я трясусь от злости, а супруг только ухмыляется. Хотела стукнуть его кулаком в бок, но он разгадал мою задумку и перехватил руку. Будто бы от моих резких движений, время вырывается из плена, на голову обрушиваются звуки природы: вновь ржут лошади, щебечут птицы, шумит трава, Наймирэ с улыбкой приседает возле детей, кажется, помогая им познакомиться. В шатре заходится истошным воплем младенец.

Черноглазая маленькая степнячка, подхватывая обоих малышей под мышки, тащит их в тень. На лифе ее тонкой рубашки влажные пятна — мне это знакомо. Молоко прибыло. Ей пора кормить ребенка. Оберлинг отпустил мои руки, которые сжимал слишком сильно — на них остались следы от его пальцев — и отошел к лошадям.

Я сделала шаг вперед одновременно с Таманом. Как всегда в присутствии этого мужчины, у меня закружилась голова и ухнуло в животе. Как бы ни были мы с ним далеки — но и близки тоже остались. Мы любовники — пусть и мысленно, пусть только в мечтах. Но этот факт оставил клеймо в наших сердцах. Он подносит руку к моему лицу, убирая волосы со щеки, и я едва сдерживаюсь, чтобы не поймать его ладонь губами. Я совершенно отчетливо представляю, как мне может быть хорошо с ним в темноте шатра. Оберлинг отучил меня стесняться своего тела и своих желаний.

— Руки убери от моей жены, — раздается грозный рык, и супруг притягивает меня к себе, обхватывая руками. — Еще раз прикоснешься к ней — копыта выдерну.

— Волк, — уважительно склоняет голову степняк. — Я узнал тебя.

— Жеребенок, — холодно отвечает Максимилиан. — Ты мне должен.

Я удивленно верчу головой — как, они знакомы? Отчего же я не знала об этом?

— Еще раз посмотришь на него ТАК, — говорит мне муж. — И я заберу дочь и уеду домой. А ты оставайся, коли он так люб тебе.

— Ревнуешь? — склоняю голову набок я.

Это неожиданно и даже приятно.

— Ревную, — признается Оберлинг. — А что, зря?

— Не зря, — признаюсь я. — Таман — огромное искушение для меня.

В моем голосе проскальзывают мечтательные нотки. Кто знает, может быть когда-нибудь я поддамся этому искушению. Когда-нибудь… но не сегодня.

А сегодня мы оставляем детей с безотказной Наймирэ (вторую жену Таман так и не взял) и едем смотреть Ур-Хагал — первый город, родившийся в степи. Город, где, возможно (сохрани ее богиня от этого!), будет жить моя дочь. Он пока мал — всего десяток домов и временный дворец, маковками похожий на храм Пресветлой. Во всяком случае, у Тамана есть еще время на возведение даже и не одного города. Он всегда получает то, что хочет. Кроме своей шабаки.

Примечания

1

Кнес — высшее дворянское звание в Славии. Супруга кнеса — кнесса, дети: кнесинка либо кнесич (последнее употребляется крайне редко, чаще первого сына, наследующего имение, называют младшим кнесом)

2

Князь — титул иностранный. У оборотней своя иерархия, хотя уже две сотни лет они подчиняются государю. Князь — звание внутреннее, и в Славии не считается каким-то титулом, хотя князья и считаются выше, чем обычные помещики. Принято считать, что князь — это недокнес. Поэтому большинство князей стараются выслужиться и получить право брать в жены дочерей кнесов, дабы называться согласно нашим обычаям.

3

Сиятельный кнес — кнес из ближней родни государя, брат, либо дядя, либо второй сын, либо брат/отец/дядя госыдарыни.

4

Степь — ближнее к нам государство, даже и не полноценное государство, а союз полудиких племен, кочевников. Неоднократно Славия пыталась подмять Степь под себя, но каждый раз встречала такой отпор, что потом долго жалела. Нынешний государь со Степью замирился и на ее автономию не покушается. У степняков есть какое-то свое исконное название их земель, но и они уже по-нашему говорят просто «Степь»

Content

Красовская Марианна Милослава: (не)сложный выбор

Красовская Марианна Милослава: (не)сложный выбор

Примечания