АКОНИТ № 2

(6)

2019, август

*

© Издательский дом Boroff & Со, Новосибирск, 2019.

Все права защищены.

Высшими силами.

РЕДАКЦИЯ

Главный редактор

Андрей Бородин

Редактор

Василий Спринский

Литературные редакторы

Илья Бузлов

Виктория Рихтер

Литературный консультант

Василий Спринский

Иллюстрация на обложке

Катерина Бренчугина

Дизайн обложки

Катерина Бренчугина

Внутренние иллюстрации

Катерина Бренчугина

(стр. 8, 41, 61, 71)

Лиза Майская

(стр. 11, 13, 20, 21, 23, 25, 29, 30, 46, 51, 53)

Илья Бузлов

(стр. 17, 36)

Внутренний дизайн

Катерина Бренчугина

Вёрстка

Андрей Бородин

Группа VK

https://vk.com/aconitum_zine

E-mail

aconitum_zine@mail.ru

СОДЕРЖАНИЕ

ЭХО НАШИХ ГОЛОСОВ

Евгений Абрамович

Сны червей

Кассандра Тарасова

Старик Баргаст

Василий Спринский

Белый соус, костный бульон

Владислава Гуринович

Полынь

Бари Сыч

Городок чуть в стороне

Станислав Романов

Любимцы

Алексей Искров

Грибной год

Руслан Лютенко

Смертный сон

Илья Соколов

В подвале видений

Николай Скуратов

Дредноут

Станислав Курашев

Отсутствие переговорных устройств между жизнью и смертью

Наталья Солнечная

Бесы

Евгений Долматович

Дом, полный прошлогоднего дождя

ПО ТУ СТОРОНУ СНА

Эрих фон Нефф

Мистер Обжора

(перевод с английского: Олег Кустов)

Шеймус Фрэзер

Пятая маска

(перевод с английского: Илья Бузлов)

Требования к присылаемым рукописям

*

Я видел грозный сон. Не знаю, где я был,

Но в бледной темноте тонул я, словно в море;

И вот, как ветра вой, как шум от тысяч крыл,

Зачался странный гул и рос в немом просторе, —

И вмиг вокруг меня какой-то вихорь плыл,

Кружился в бешеном, чудовищном задоре…

То были остовы. Казалось, всех могил

Все кости тут сошлись в одном ужасном сборе!

О, этот прах!.. Он жил!.. Всё ближе и быстрей

Меня он обвивал, и дикий, страшный хохот

Порывами звенел над звяканьем костей.

Вдруг голос прозвучал, как грома резкий грохот:

«Пляши, о смерть! Ликуй! Бессмертна только ты!..»

И я тонул один в разливе темноты.

Пётр Бутурлин. «Пляска смерти»

ЭХО НАШИХ ГОЛОСОВ

♦

ЕВГЕНИЙ АБРАМОВИЧ

СНЫ ЧЕРВЕЙ

В пятницу пошли смотреть на комету. В субботу папу должны забрать в больницу. В хоспис, напоминала себе Ира. Хоспис — это не больница. Это место, где люди умирают, а не лечатся. Больницы не помогли папе.

— Всё, — просто сказал он однажды. — Не могу больше.

Услышав его, Ира поняла, что это действительно всё. Люди вроде папы не разбрасываются такими словами. Они бойцы, идут до последнего, не теряют надежды. Но при этом прекрасно понимают, что мирная капитуляция лучше бессмысленной борьбы, когда война уже проиграна. Всё значит всё. Ире было тяжело, но она не стала спорить.

Вокруг было много весёлых людей. У многих майки и бейсболки с мультяшным изображением кометы — улыбающаяся звёздочка с длинным светящимся хвостом. Это стало чем-то вроде праздника. Комету ждали с радостью и тревогой. Больше года назад астрономы объявили, что она пройдёт в предельной, но безопасной близости от планеты, как ещё не одно космическое тело до этого. Народ ждал сегодняшней ночи.

Ира хотела бы остаться дома, но папа настоял.

— Давай, доча, — сказал он, — развеемся.

Ира поддерживала папу под локоть. Его руки, которые всегда были сильными и крепкими, сейчас напоминали птичьи лапки. Высохшие, тонкие.

На улице уже совсем стемнело. Начало осени выдалось тёплым, днём стояла жара, как летом, но по ночам чувствовалось наступление холодов. Тянуло сыростью, с деревьев с шелестом осыпалась листва.

Толпа собралась в центре города, возле ратуши и монастыря. Люди стояли по обоим берегам реки и на мосту через неё, задирали головы, смотрели вверх, в звёздное небо. Показывали пальцами на север. Туда, где пылала комета. Уже несколько недель она была видна невооружённым глазом. Поначалу казалось, что это всего лишь ещё одна звезда. Но с каждой ночью она увеличивалась в размерах. Хвост становился всё ярче и длинней. Сегодня ее можно будет рассмотреть во всей красе.

Ира подвела папу к ограждениям на берегу реки. Он тяжело опустил руки на перила. От его лысого черепа отражался лунный свет. Подняв глаза, Ира ахнула от изумления. Комета словно сорвалась с неба. Подобно реактивному самолёту она прочертила звёздный купол от горизонта до горизонта, светящимся снарядом пронеслась по нему и скрылась за высотками на юге, оставив после себя только длинный пылающий след. Люди провожали ее взглядами, кричали и визжали. Снимали происходящее на камеры и смартфоны. Когда комета исчезла, Иру оглушили вопли и аплодисменты. В воздух взмыли фейерверки, то ли вторя людям, то ли провожая небесную гостью. На высоте с грохотом лопались разноцветные огни. Салют длился долго, его вспышки красиво отражались в спокойной воде реки.

Папа тронул ее за руку.

— Ну как, доча, понравилось?

Ира кивнула. Папа улыбнулся. Улыбка получилась плохой. Натянула тонкую кожу на лице, обнажила маленькие и кривые зубы. Как же она раньше не замечала, какие у него некрасивые зубы? Раньше ей всегда нравилась папина улыбка. Они смотрели друг на друга, Ира надеялась, что папа не видит ее слез.

Ночью Ира плохо спала. Как и всегда в последнее время. Ворочалась, дремала, проваливалась в короткое забытье и снова просыпалась. Прислушивалась к тому, что происходило в соседней комнате. Двери теперь всегда были открыты. Папа ворочался и тихо стонал. От боли. Она это знала. Скоро он позовёт ее. Как всегда, сделает это с извиняющимися нотками в голосе. Стыдливо, словно сделал что-то плохое и теперь сожалеет об этом.

— Доча…

Сначала тихо-тихо, словно сквозь сон. Потом громче.

— Ирочка!

По голосу слышно, что он едва сдерживается, чтобы не сорваться на крик. Ему очень больно. Ира поднялась и, не включая свет, пошла на голос.

— Доч, — папа с трудом сел в кровати. — Больно мне. Не могу. Давай…

Он просил укол обезболивающего, чтобы можно было хотя бы заснуть. За последний год Ира научилась их делать не хуже любой медсестры. Всё необходимое лежало здесь же, в тумбочке. Она включила свет, достала шприц и пузырёк, повернула лёгкое и костлявое отцовское тело.

— Ну как? — спросила она после укола, сидя на его кровати.

— Лучше, — соврал он, улыбнувшись через силу, — спасибо, Ириска.

Ириска. Ласково, как в детстве. Ира выключила свет, собираясь вернуться к себе, но папа снова заговорил.

— Посиди со мной, доча…

В темноте она вернулась обратно к кровати. Села на край. Подумав немного, подтянула ноги, легла, опустив голову отцу на грудь. Дышал он медленно, тяжело. Ласково гладил ее по волосам. Тридцатидвухлетней женщине хотелось снова стать маленькой девочкой, забыть обо всём рядом с сильным отцом.

В окно застучала мелкая дробь.

— Дождь, — тихо сказал папа.

Ира не ответила. Она уже спала, свернувшись калачиком на одеяле. Ее голова тёплым грузом покоилась у него на груди. Его мучили боли, укол не помог. Он стойко терпел, скрипя зубами и обливаясь потом, но молчал и не шевелился, боясь разбудить дочку.

Дождь барабанил по стеклу. Казалось, что вместе с водяными каплями снаружи падает что-то ещё. Маленькое и мягкое, как комки земли. Оно почти бесшумно ударялось в окна, стучало по отливу под окном и летело вниз.

Утром проснулись рано, ещё в темноте. Волонтёры из хосписа должны были приехать в одиннадцать. Ира помогла папе одеться, умыться и отвела на кухню, где накормила безвкусной водянистой овсянкой. От всего остального его рвало. Потом они долго сидели на кухне, делая вид, что им интересно смотреть утреннюю передачу по телевизору на стене. Не хотелось ни говорить, ни делать что-то. Оба понимали, что скоро он уедет и больше уже не вернётся в эту квартиру. Так и сидели, пока не раздался звонок в дверь.

— Не приходи пока, доча, — сказал папа вместо прощания, — отдохни сегодня-завтра. К мальчику своему сходи. Ты и так со мной намаялась. Потом придёшь. Я устроюсь пока, обживусь. Потом, — он махнул рукой. — Договорились?

Ира кивнула, боялась что-то говорить. Знала, что не выдержит и разревётся. Они обнялись, папа при помощи волонтёров покинул квартиру. Ира стояла возле окна на кухне и смотрела, как они садятся в машину и уезжают. Потом она всё стояла и смотрела во двор. Дождь не прекратился. Небо затянули низкие серые тучи. Значит, наступила настоящая осень. Закончились тёплые дни.

Целый день Ира не выходила из дома. Дождь. Да и смысла особого не видела. Валялась на диване, смотря фильмы, пролистывала страницы в интернете. «К мальчику своему сходи», — сказал папа. От этой мысли Ира грустно улыбнулась. Свой мальчик. Игорь. Милый, смешной, безотказный и навязчивый. Влюблённый и вечный друг, готовый на эту роль ради двух встреч раз в месяц, редких походов куда-то вместе и поздравлений на Новый год и день рождения. Странно, иногда думала про себя Ира, почему я ничего к нему не испытываю? Хороший же, правда. Добрый, щедрый, весёлый, умный. С ним всегда есть о чем поговорить и о чем помолчать. И папе он понравился в тот единственный раз, когда они виделись. Игорь тогда был на седьмом небе. Был уверен, что знакомится с будущим тестем. Но после этого ничего не изменилось. Снова редкие встречи и скудные переписки в мессенджерах. Любой другой мужик уже давно плюнул бы на неё, дуру, а этот терпел, ждал. Но однажды, месяц назад, и он не выдержал.

— Знаешь, Ира, — сказал он тогда, — я всё понимаю, у тебя дела, работа, отец больной. Но и я так больше не могу. Бегаю за тобой, как собачонка, уже который год. Нужно же и мне какую-то гордость иметь. Вы, женщины, жестокие. Говорите, что все мужики одинаковые, а ведь многим из вас самим это всё не нужно. Отношения, я имею в виду. Семьи там и всё такое. Ты ведь знаешь, что я люблю тебя. Я для тебя всё сделаю. Скажешь уйти, я уйду, не молчи только, не мучай.

Ира сказала что-то плохое, грубое. Они поссорились. После того разговора прошёл уже месяц. Игорь как пропал. Не писал и не звонил, хотя раньше напрашивался на встречу чуть ли не каждый день.

— Доигралась, дура? — спросила Ира саму себя. — Вот и радуйся теперь. Тридцать два года, и ничего у тебя нет. Даже кошки, только работа. Всё принца ждала?..

За этим маленьким курсом самобичевания Ира даже не заметила, как заснула прямо на диване перед телевизором. Видимо, усталость и тревоги последнего времени сморили ее окончательно. Во сне она находилась в толпе людей, которые стояли под дождём и смотрели на небо. На серые низкие облака, словно пытаясь что-то в них разглядеть. В них или за ними. На лицо падали капли дождя и что-то ещё. Шевелилось, пыталось заползти в нос и глаза. Ира ворочалась и вскрикивала во сне.

Так и прошли выходные. Дождь за окном, сидение дома, телевизор, компьютер. И сонливость. Веки стали тяжёлыми, будто свинцовыми. Движения замедленными. В сон клонило постоянно. Нервы, была уверена Ира, просто нервы. Ночью она проваливалась в сплошную черноту без сновидений. Пробуждение оставляло только смутные образы, которые тут же забывались. Точнее, их хотелось забыть.

В перерывах между бездельем Ира бралась за телефон. Хотелось или позвонить папе, или написать что-нибудь Игорю. Ни того, ни другого она не сделала. Папа запретил, велел отдыхать и ни о чем не беспокоиться. А Игорь… В прошлый раз они плохо расстались. Что теперь? Будет ли он рад ее сообщению, как всегда раньше? Ира в который раз ругала себя и откладывала телефон.

В понедельник она пошла на работу. Можно было проехать три остановки на метро, но она решила пройтись, развеяться и размять ноги. Дождь не прекратился, но утих до невесомой мокрой взвеси, словно сам воздух стал жидким. Мокрой плёнкой оседал на одежде, лице, волосах, натянутой ткани зонта над головой.

Под ногами ползали дождевые черви. Почувствовали сырость, выползли из земляных нор. Копошились в траве газонов, на кирпичиках и в швах тротуарной плитки. Их тощие тела сокращались и удлинялись, перетягивая себя с места на место. Тут же двигались толстые неповоротливые слизни, оставляя за собой блестящие следы. С интересом шевелили короткими рожками. Ира шла медленно, стараясь не наступать на маленькие тонкие тела, но всё равно время от времени подошва скользила по чему-то мягкому. Вскоре уже невозможно было обойти их. Черви валили сплошным живым ковром. Казалось, что сам тротуар ожил, пришёл в движение. Рябью копошились они на плитке, на асфальте, на припаркованных машинах. Ира застыла на месте, парализованная удивлением и страхом. Вместе с ней остановились и черви, прекратили движение, замерли. Они поднялись, вытянулись почти вертикально, словно в одну секунду тротуар и дорога проросли живой, скользкой, розоватой травой.

Ира оглянулась по сторонам. Увидела ещё нескольких таких же замерших в недоумении пешеходов. На миг ей показалось, что черви отдают честь, приветствуют именно ее. Но каким-то внутренним чувством тут же поняла, что это не так. Они тянулись к тому, что было выше, над ней. Ира убрала зонт, посмотрела наверх. Небо брызнуло ей в лицо холодной водой. Оттуда же летели вниз люди. Один, другой, третий, десятый. Широко расставив ноги и руки. Одежда трепыхалась на них, как перья птиц. Человек ударился об асфальт в десятке метров от неё. В самой гуще медитирующих червей. Что-то лопнуло с глухим влажным треском, как расколовшийся арбуз. Его голова, подумала Ира. Когда остальные начали падать, она проснулась.

— Девушка, — ее осторожно тряс за плечо бородатый парень в капюшоне, — с вами всё в порядке? Девушка?

Ира осмотрелась. Она сидела на скамейке на автобусной остановке. Вокруг люди, машины, автобусы. Больше ничего. Ни червей, ни падающих с неба людей. Всё это… сон. Она заснула здесь, пока шла на работу. Даже не заметила. Это какая-то нервная болезнь. Она читала о чем-то похожем.

— Вы кричали, — сказал бородач.

— Всё, — она вскочила и чуть не бегом бросилась прочь от остановки, — всё в порядке.

Даже не оглянулась на сердобольного спасителя. Раскрыла над головой зонт, дождь по-прежнему моросил. На тротуаре вытянулся раздавленный кем-то длинный дождевой червь. Ира поёжилась. Перешла дорогу. Впереди уже виднелся квадрат бизнес-центра, где расположились офисы компании, в которой она работала.

Ира не сразу заметила лежащего на земле человека. Слишком погрузилась в свои мысли. Немолодой мужчина лежал навзничь на мокрой траве газона. Рот чуть приоткрыт, на небритом подбородке блестела слюна. Над ним склонился такого же вида персонаж. Довольно грубо тянул за рукав мокрой куртки.

— Э, друг, — хрипло звал он, — э, вставай давай. Проснись.

Рабочий день тянулся длиннее обычного. Время, казалось, застыло. Дождливая серость за окном, полутьма помещений, которую не могли разогнать потолочные лампы. Гудение кондиционеров и компьютеров, щёлканье кнопок, бессмысленные разговоры коллег.

Ира держалась за эту работу. После того, как папу забрали в больницу (в хоспис!), после ссоры с Игорем больше у неё ничего не осталось. Одинокая стареющая трудоголичка, работающая сверхурочно и по выходным. Работа дала ей должность заместителя начальника отдела, отпуска в Европе, новую квартиру, хоспис и дорогостоящее лечение для папы, которое всё равно не помогло.

На лицах коллег отпечаталось тоскливое после-выходное похмелье, отходняк, ломка начала рабочей недели. Они создавали иллюзию бурной деятельности, делали вид, что им действительно интересны расчёты, графики и таблицы на мониторах компьютеров, лениво попивали кофе и перешучивались друг с другом. Но делали это медленнее, чем обычно, сонно, через силу. Широко зевали, тёрли глаза ладонями, подолгу смотрели в одну точку, словно пытаясь сфокусировать взгляд. Некоторые открыто кемарили в креслах, опустив подбородки на грудь.

Ире было всё равно. Пусть делают, что хотят, не до них сейчас. Утром, придя в офис, она сразу позвонила папе. Не выдержала. Он сказал, что врачи предлагали погрузить его в искусственную кому. Так, мол, он будет меньше страдать. Папа отказался, хотел встретить смерть в своём уме, осознанно. После разговора Ира пошла в туалет, долго брызгала в лицо холодной водой. Взбодриться, отогнать слезы и плохие мысли. Никто здесь не должен видеть ее такой. Получалось плохо. Летом папе давали несколько месяцев, не больше. Уже заканчивался сентябрь. Скоро он не ответит на звонок.

Настроение было нерабочим. Ира взяла чашку и вышла в коридор, набрать воды из кулера. Там толпились люди. Очередь выстроилась к аппарату с краниками, увенчанному большой прозрачной бутылью. В коридоре царили сумерки, под потолком тускло мерцали лампы. Люди стояли молча, неподвижно. Ира встала на цыпочки, заглянула вперёд, пытаясь рассмотреть причину заминки. Человек возле кулера нажимал на кнопку крана, в бутыли булькала вода, тонкой струйкой лилась в подставленную чашку. Там же, за прозрачным пластиком, как в аквариуме плавали длинные черви. Извивались в поднимающихся пузырьках воздуха. Синхронно, грациозно, словно танцуя. Человек продолжал набирать воду. Ни он, ни кто-то другой вокруг словно не видел плавающих в воде червей. Ира хотела крикнуть, предупредить, но ее отвлёк стук из соседнего кабинета. Она с тревогой заглянула в открытую дверь. На оконном стекле снаружи распласталась большая серая ворона, широко расставив дрожащие крылья. Птица на лету врезалась в окно и теперь медленно сползала по нему. Из открытого клюва сочилась мутная красная кровь. Через секунду рядом с ней грохнулась ещё одна, только гораздо сильнее, прочное стекло треснуло. Ира даже подпрыгнула на месте. По окну катились крупные дождевые капли, смешиваясь с птичьей кровью. За окном пролетел вниз кто-то ещё, гораздо крупнее любой птицы. Потом ещё. Ира стояла и смотрела, как с неба падают люди. Кусок серой тучи в высоте зашевелился, свернулся во что-то живое, подобие щупальца или гигантской лапы. Потянулся к окну, к зданию, к Ире. Она отступила на шаг, упёрлась спиной в стену и только тогда почувствовала на теле чьи-то цепкие руки.

Она подняла голову со стола и недоуменно оглянулась по сторонам. Ни птиц, ни падающих людей. Она по-прежнему на рабочем месте. Опять заснула? Не может быть. Но тяжёлые слипающиеся веки говорили об обратном. Что ж за день сегодня такой?

— Сегодня у всех так, — словно прочитав ее мысли, сонно улыбнулась ей Светка от соседнего стола, — я сама никакая. Как будто ночью вагоны разгружала. Вон на нашего посмотри.

Она кивнула на начальника, Дениса Петровича, который удобно устроился в мягком кресле за прозрачными стенами своего кабинета. Дверь была приоткрыта. Его громкий густой храп разносился по отделу и был слышен даже в коридоре. Он коротко вскрикнул и заворочался, сквозь сон замотал головой. Как ребёнок, которому приснился кошмар.

Вечером, возвращаясь домой, Ира решила посидеть немного на скамейке у детской площадки возле подъезда. Не хотелось идти одной в пустую квартиру. Она посмотрела на свои окна на седьмом этаже. Пусто, никого. Она подумала об этом с грустью, разочарованно, словно действительно собиралась увидеть там свет. Кто может там ее ждать? Папа и Игорь, сказала она сама себе. Готовят ужин, смотрят телевизор, говорят о футболе. Ждут ее, любимую дочь и жену. А ей самой остаётся только войти, отдаться уюту и покою. Ира грустно улыбнулась этим мыслям. Вдруг захотелось плакать и курить. Даром, что бросила полгода назад, глядя на папу. Курить, не плакать.

Сонливость к вечеру не прошла, наоборот, только усилилась. Ира чувствовала себя так, словно у неё сильный жар и всё вокруг плывёт, как во сне. Погода тоже не улучшилась. В мокрых сумерках загорались уличные фонари, тусклыми бледными звёздами висели на изогнутых ножках опор. Ира сидела почти в полном одиночестве, если не считать одинокую молодую мамашу, которая, несмотря на холод и сырость, вывела на прогулку маленького мальчика. Малыш, потешный и пухлый в теплом комбинезончике, смешно и неловко ковырял лопаткой тяжёлый слипшийся песок в песочнице. Мама сидела рядом на корточках, с улыбкой спрашивала ребёнка о чем-то. Тот что-то звонко лепетал в ответ. Ира не слышала их разговора. Всё звуковое пространство для неё заслонил скрип детской карусельки, стоявшей тут же, неподалёку, в метре от песочницы. Четыре пластиковых сиденья крепились к стальной раме, которая крутилась вокруг забетонированной в земле оси. На одном сидел человек, медленно отталкиваясь ногами, двигался спиной вперёд. Карусель скрипела громко, натужно, словно ей было больно. От этого звука по коже бежали мурашки. Поначалу Ира даже не заметила незнакомца, слишком увлеклась разглядыванием окон, своими мыслями и матерью с ребёнком. Из ступора ее вывел именно скрип, словно любитель каруселей пришёл только что.

Ира пригляделась лучше. Сердце застучало, она подалась вперёд. На карусели сидело длинное тощее тело, знакомое до боли. Сидело ровно и почти неподвижно, только ноги продолжали путь по кругу, задом наперед.

— Папа! — дрожащим голосом вскрикнула Ира и бросилась к нему. — Папа, как… что… почему… как ты здесь?..

Незаконченные вопросы, нелепые слова лились из неё, как рвота. Карусель замолчала, человек остановился. Поднял глаза, в упор посмотрел на дочь. Это он, без сомнений. Ушёл из хосписа? Отпросился? Сбежал?

Одежда на нем висела, как на пугале. Та самая, в которой его забрали в субботу утром. Она шевелилась, шла волнами, словно под ней кто-то был. В доказательство этого появились черви, они лезли из папиных карманов, рукавов, из-за пазухи и воротника. Ира отступила, ее замутило. Отец подался вперёд, силясь что-то сказать. Но вместо слов изо рта хлынули длинные извивающиеся нитки червей. Выкручивались, цеплялись за лицо, подбородок, лезли в нос, глаза, уши. Они лились потоком, раздували человеческое тело изнутри. Когда что-то громко хрустнуло и с влажным хлюпом упало на землю, Иру вырвало. Она стонала, не в силах открыть и поднять глаза. Когда приступ закончился, она вытерла рот ладонью и осмотрелась. Папа исчез так же, как и появился. Она снова заснула, не поняв этого.

В песочнице кто-то возился. Ребёнка не было видно. Его закрыло собой материнское тело. Оттуда слышался только испуганный женский голос.

— Дима, — расслышала Ира, — Димочка… проснись. Не пугай маму.

Ира, шатаясь, встала. Переступила через лужу рвоты. Пошла к песочнице. Молодая женщина сидела прямо в песке, держа на руках спящего ребёнка. Сонно гладила его по лбу, аккуратно трясла за тоненькие плечики. Мальчик лежал на спине и только вздрагивал, словно ему снилось что-то плохое. В сумерках, в свете фонарей Ира видела, как из-под длинных ресниц по щекам ребёнка 6eiyr крупные слезы. Когда она подошла ближе, малыш открыл глаза. Поднял пальчик, указал на небо.

— Когда закончится дождь, — серьёзно сказал он, — мы проснёмся…

Сел на коленях у матери, которая уже тихо сопела, опустив голову. Длинные волосы свешивались, закрывая ее и ребёнка. Мальчик посмотрел на Иру, добавил:

— И умрём.

Вторник и среда прошли тихо, но тревожно. Дождь не переставал, люди засыпали. Им снились кошмары. Дома, на улице, в транспорте, на работе. Потом просыпались, недоуменно оглядываясь по сторонам. Не понимая, где они. Каждый потом рассказывал, что видел во сне червей и мёртвых людей, чувствовал прикосновение чужих рук.

В четверг уже никто не мог молчать. Это назвали сонной болезнью. По телевизору объявили, что ситуация под контролем. В городах ввели карантин и комендантский час. На улицах появились солдаты, патрули, блок-посты. По громкоговорителям просили сохранять спокойствие и оставаться дома. По домам ходили «инопланетяне» — волонтёры в масках и комбинезонах. Были видны только глаза. Сонные, уставшие, покрасневшие. Они пили какие-то таблетки от сонливости, звонили в двери, интересовались, нужна ли помощь. Ира каждый раз вежливо улыбалась и говорила «Спасибо, всё в порядке».

Из магазинов исчезали кофе и энергетики. Из аптек — пантокрин, риталин и настойка лимонника. Дома люди громко слушали музыку и смотрели кино, выкрутив динамики на полную. Сводки происшествий переполняли новости об авариях и несчастных случаях. Люди засыпали за рулём, падали с платформ на рельсы поездов и метро. Маляры, монтажники и промышленные альпинисты срывались с лесов, люлек и навесов. В соседнем городе без электричества остался целый микрорайон. На местной ТЭЦ произошла авария, персонал заснул на работе.

Метеосводки показывали одно и то же. Бесконечные дожди на несколько дней вперёд, на неделю, на месяц. Даже новости с орбиты наводили на тревожные мысли. Члены экипажа МКС говорили, что никогда не видели ничего подобного. Вся планета окутана серым непроницаемым слоем дождевых облаков. Нигде нет ни просвета, ни синевы. В эфир утекла странная беседа между станцией и ЦУП.

— Мы спим, — хрипел голос космонавта, — мы спим и летаем во сне. Мы плачем, и слезы в невесомости Ж1уг нам глаза. Снаружи стучат. Мы смотрим в иллюминаторы и видим его. Хозяин червей, пожиратель миров, принесший дождь и сны. Когда закончится дождь…

Связь обрывалась, и орбита больше не выходила на связь. По телевизору монотонно просили сохранять спокойствие. Ведущий новостей заснул прямо во время прямого эфира. Его голова тяжело рухнула на стол. Ещё полчаса камера показывала, как он кричал и пускал слюни. За кадром слышался храп и крики съёмочной группы в студии. Потом картинка исчезла, сменившись просьбой «Оставайтесь с нами».

С улицы всё чаще доносились громкие хлопки. Милиция и военные стреляли в мародёров.

Ира пришла в хоспис около полудня. Светлое время суток превратилось в одну сплошную серую дождливую пелену. Сонную и медлительную.

Вчера вечером позвонили. Усталый женский голос, сказал, что папе стало хуже, он впал в кому. После этого Ира набрала номер «службы помощи». Выходить из домов запрещалось, для этого требовались пропуска. Ира долго, срываясь на слезы и крик, спорила с мужчиной, который предлагал ей подать запрос. Его рассмотрят в течение суток и обязательно сообщат. В конце концов, мужчина вошёл в положение и пропуск, пластиковый прямоугольник на шнурке, поздно ночью доставил ей волонтёр.

Дорога до хосписа была долгой. Транспорт не ходил, пришлось идти пешком. На каждом углу Иру останавливали военные или милиция, проверяли пропуск и документы. Город словно вымер. Его единственными звуками стали шум дождя и редкие шаги случайных прохожих. Таких же испуганных, усталых, сонных, с болтающимися пропусками на шеях.

По дороге она увидела, как двое волонтёров вели под руки женщину. Она еле переставляла ноги и громко кричала. Глаза ее были закрыты, она спала. Таких отправляли в палаточные городки. Там их укладывали на раскладушки и топчаны. Люди ворочались и кричали во сне. Когда они приходили в себя, волонтёры отводили их домой.

Хоспис встретил Иру пустым холлом и бледным светом ламп над потолком. В дороге она промокла до нитки, не смотря на зонт и плащ. Сырость проникла под одежду, волосы прилипли к щекам. За стойкой администрации клевала носом девушка в белом халате. Ира подошла, назвала фамилию.

Ее повели по лестнице наверх и по коридору вглубь здания. Вокруг никого. Двери палат раскрыты, там храпели и стонали больные, пищали медицинские приборы. У папы была отдельная палата, самая лучшая. Зайдя внутрь, Ира тут же бросилась к отцу, который лежал неподвижно, как мумия, со скрещёнными на груди руками. Словно уже был мёртв. К запястьям крепились датчики и трубочки, рот и нос закрывала прозрачная маска. По застывшему каменному лицу ползали черви. Ира, давясь слезами, борясь с отвращением, руками собирала их скользкие тела, отбрасывала в стороны. Черви извивались, летели на пол, прилипали к стенам палаты, оставляя после себя разводы слизи.

Их становилось больше. Выползали из-под подушки, одеяла, пижамы больного, маски на лице.

— Помогите! — срывая голос, в ужасе вопила Ира. — Кто-нибудь!

Без сил она поскользнулась в раздавленных на полу червях, упала на лежащего отца. Зарылась лицом в его костлявую твёрдую грудь. Горько зарыдала. Черви копошились в волосах, щекотали уши, словно успокаивали. Они уже не вызывали омерзения. На затылок Ире опустились руки, погладили. Папа, жив. Руки вцепились в волосы, сильно, до боли. Прижали сильнее, дышать стало тяжело. Ира хотела закричать, но не смогла. Руки вдавливали, толкали куда-то в сырость и копошащуюся темноту. Раздался стук. В окне. Ира не могла поднять голову, чтобы посмотреть. Ударили сильнее, было слышно, как по стеклу с хрустом побежали трещины.

Кто-то дёрнул ее назад, повалил на спину.

— Девушка, — услышала она, — проснитесь…

Женские руки осторожно, но сильно хлопали ее по щекам. Ира с медсестрой сидели на полу. Папа лежал неподвижно, вытянувшись дугой. Голова запрокинута, стеклянные глаза уставились в стену, прозрачная маска сползла на подбородок, рот приоткрыт. Приборы пищали монотонно, без остановки, на одной ноте. Пульса не было.

Ира заплакала.

Чтобы организовать похороны, пришлось сделать десяток звонков, сорвать голос, потратить часы, нервы и слезы.

На третий день после посещения хосписа Ира ехала в арендованном микроавтобусе за город, к городскому кладбищу. Кроме неё в салоне сидел накачанный кофеином водитель и двое волонтёров. Гроб с папой стоял в проходе. Пришлось убрать половину сидений, чтобы он поместился. Больше не было никого. Телефоны близких и дальних родственников не отвечали, да и вряд ли кто-то из них смог бы сейчас приехать. Даже венок искусственных цветов у гроба был только один. От Иры. С надписью «Дорогому папочке» на длинной ленте.

У кладбищенских ворот их встретили четверо заспанных медлительных рабочих. Открыли задние двери микроавтобуса, осторожно вытащили гроб, понесли. Ира шла следом, несла венок. Дождь хлестал по волосам и плечам. На папином костюме оставались тёмные мокрые разводы. Заострившийся нос покойника уставился в серое небо.

На другом конце кладбища было движение, рычали машины и громко переговаривались люди. Там были братские могилы. Солдаты и волонтёры в брезентовых костюмах хоронили убитых мародёров и неопознанных мертвецов. Тех, кто погиб в несчастных случаях. Кого санитарные бригады находили во дворах и на городских улицах.

Гроб поставили возле глубокой ямы, на дне которой уже скопилась приличная лужа.

— Прощайтесь, — хмуро сказал рабочий.

Ира подошла, коротко поцеловала отца в мокрый холодный лоб. Слез не было. Она уже не могла плакать. Не было сил. Хотелось только спать. Уже не в первый раз она заметила, что под открытым небом чувствует себя неуютно. Было желание сжаться, спрятать голову в плечи, будто сверху кто-то смотрит, прибивает взглядом к земле. Она посмотрела на остальных. То же самое. Дёрганные, нервные, испуганные.

Когда гроб накрыли крышкой, в последнее мгновение Ире показалось, что внутри она увидела какое-то движение. Из микроскопической щели между досками вылез длинный тонкий червь. Свесился, упал в мокрый песок. Рабочие застучали молотками. Изнутри гроба ответили. Несколько глухих сильных ударов, даже крышка чуть подпрыгнула, сдвинулась с места. Рабочие не обращали внимания, Ира тоже. Она уже не могла удивляться или пугаться. Могла только одно. Спать.

В гробу стучало, дрожало и тряслось, когда его опускали в яму. Оттуда явно хотели выбраться. Стук прекратился, когда кто-то потряс Иру за плечо.

— Проснитесь. Вы сейчас свалитесь.

Монотонные удары по доскам начались снова, когда на крышку начали падать мокрые комья земли. Стук успокаивал, баюкал.

Она даже не поняла, как осталась одна. Только моргнула и вот уже стояла возле могильного холмика, в котором чуть криво торчал деревянный крест. Она пошла вдоль могил в сторону ворот, где должен был стоять микроавтобус. Черви были везде. Под ногами, на памятниках и надгробиях. Висли на оградах и крестах. Падали с ветвей деревьев и самого неба вместе с дождём. Застревали в волосах, противно заползали за шиворот. Ира медленно шла вперёд, неуклюже отряхиваясь.

Остановилась возле свежей, только выкопанной могилы. Яму наполовину заполняла мутная грязная вода. Там лежал человек в брезентовом комбинезоне волонтёра. Спал, прижавшись боком к земляной стенке ямы. Загребал воздух руками, тряс головой, громко стонал, никак не мог проснуться. Вода дошла ему почти до груди, угрожая заполнить яму целиком, скрыть человека с головой. В ней плавали черви. Извивались, переплетались, рисовали фигуры из собственных тел. Ира оглянулась по сторонам. Никого. Только где-то далеко-далеко, на другом конце кладбища, возилась в братской могиле похоронная команда.

— Эй! — позвала она как можно громче. — Сюда! Здесь человек!

Эффект нулевой. Всё равно, что кричать в пустоту. Ее голос поглощал шум дождя, как звуковая ловушка. Тогда Ира встала на колени у края могилы, в самую грязь. Плевать на одежду, она и так уже мокрая до нитки. И так уже есть риск слечь с гриппом или воспалением. Она потянулась к человеку внизу.

— Эй! — снова крикнула она, бессмысленно водя рукой по воздуху. — Проснитесь! Вы утонете!

И тут, подмытый снизу водой, большой пласт могильного песка под ней съехал в яму. Ира не успела среагировать, подняться на ноги, отскочить. Нырнула вниз, в грязную холодную воду. К червям и спящему человеку. Вода накрыла с головой, за секунду напитала одежду, сделала ее тяжёлой, неподъёмной. Ира подняла голову над поверхностью, закашлялась. Увидела прямо перед собой закрытые глаза человека, ткнулась руками в его твёрдую грудь. И тут она с хрустом проломилась, ребра разошлись в стороны, как беззубый рыбий рог. Оттуда появилась рука, крепко схватила Иру за запястье, потянула на себя. Потом ещё одна, вцепилась в волосы. Ира завизжала от боли и страха. Появлялись всё новые и новые руки, хватали, били, тянули, рвали. Они были бледные и холодные, скользкие от покрывающей их слизи. Они лезли из тела спящего человека, из земляных стен ямы, из-под воды. Хватали за ноги, тянули на дно. Ира снова скрылась под водой, когда ее за плечи рванули вверх другие руки. Сильные, горячие, живые. Вытащили на поверхность, залепили пощёчину.

Ира проснулась.

— Гд…, — она тряслась от страха и холода. — Где я?

— Всё ещё на кладбище, — хмуро ответил сонный рабочий, — уснули и свалились в яму, прямо на гроб.

Ира с трудом встала, посмотрела вниз. Из жидкой грязи торчали доски гроба. По ним ползали черви. Больше не стучал никто.

Ира лежала на спине, глядя в высокое голубое небо. Лежала на мягком покрывале посреди моря травы. В высоких, жарко пахнущих стеблях, в деревьях неподалёку шумно гулял ветер. Она знала это место, была здесь с Игорем. Тогда именно здесь у них чуть не случилось то, что обычно ломает дружбу. Он был ласков и настойчив, но она остановила. Игорь послушался. Потом только тихо лежал рядом, обнимая за плечи, гладя по лбу, ласково отбрасывая с него длинные пряди каштановых волос. Всю обратную дорогу в город он молчал.

Теперь же Ира не останавливала его. Будь что будет. Уже всё равно. Ей даже хотелось этого самой. Игорек. Ласковый, верный, надёжный, свой. Его руки бегали по ее телу. Трогали, гладили там, где можно и где нельзя. Она сосредоточилась на его ласках и красивом, залитом солнечной синевой небе. Как же давно она его не видела. Рука умело расстегнула пуговицы спереди платья, отвела ворот в сторону. Потянула за бретельку лифчика. Нежно, но сильно сжала грудь, ущипнула за сосок. Другая скользнула по животу вниз, задрала подол. Сквозь тонкую ткань погладила, надавила. Рывком спустила до самых колен, вернулась обратно. Ира свела ноги. Стало тесно, жарко, хорошо. Она двигала бёдрами в такт нарастающим ласкам. Дура, с улыбкой мысленно корила сама себя, какая же дура. Чего ждала? Хорошо же. Давно бы так. Ещё в тот раз. Только эти руки и только небо.

Наверху летел самолёт, оставляя после себя длинный белый след. Тонкий, как зажившая царапина. Это и была она. Рана, порез на теле неба. Словно кто-то большой вел там длинным невидимым когтем. Он был там, с другой стороны солнечной синевы. Сейчас он разрежет небесный купол, разведёт в стороны края и явит людям себя. Не успела Ира закончить эту мысль, как самолёт исчез, вспыхнув ярким белым пламенем, которое залило и без того солнечное пространство вокруг. Возле вспышки образовался и разросся рой чёрных точек, сначала меленьких, почти невидимых. Через минуту они стали чётче, заметнее. Их было много, целая туча. Птицы, подумала Ира. Нет, птицы летят, а эти падают. Что-то или кто-то с большой скоростью летел к земле. Люди. В этом Ира была почти уверена. Спящие люди. Они падали, переворачивались в воздухе, ветер трепал их одежду. Они видели сны друг друга, и кошмар казался им бесконечным.

Вскоре всё небо, как тучами, было затянуто слоем падающих людей. Сквозь них пробивались тонкие лучи солнца. Трава под Ирой пришла в движение. Она чувствовала ее сильные настойчивые рывки и толчки. Холодные скользкие стебли заползали на покрывало, тянулись к горячему телу женщины. Она поняла, что лежит в море червей, когда они накрыли ее с головой, как набежавшая волна. Забили нос и рот, лишив возможности говорить и кричать. Руки ни на секунду не прекращали работу, движение. Ласкали, трогали, держали сильно, цепко. Обвились вокруг тела, потянули вниз. Под землю, под червей, в самые тёмные глубины сновидений.

Там Ира стояла посреди исполинских руин. Пустые покосившиеся здания тесно прижимались друг к другу. Она никогда не видела такой архитектуры. Прекрасной, безумной, неземной. Сине-фиолетовое небо прорезала полоса. Она удлинялась и расширялась. Оттуда на землю потоком хлынули черви, словно кто-то открыл кран. Шмякались на крыши, летели в пустые проёмы, волнами поднимались до верхних этажей, накрывали собой здания и целые заброшенные кварталы. Из прорези в небе, из этой дыры между мирами свешивались длинные щупальца. С оглушительным грохотом на землю опустилась огромная колонна. Конечность невиданного исполинского существа. Стопа могла накрыть собой целый город. Сустав терялся на невиданной высоте. Где-то, в сотнях километрах отсюда на землю опустилась ещё одна нога, задрожала почва. Свет неземного солнца заслонила гигантская туша размером с небо. Когда раздался голос, Ира, которую швырял из стороны в сторону поток червей, ладонями зажала уши. Не было слов, только оглушительный, как контузия, рёв тысячи труб.

Это был он. Хозяин червей, пожиратель миров. Извещал о своём пришествии. Его невозможно было рассмотреть целиком. То колоссальное, что открылось миру, было лишь малой его частью. Щупальца и конечности, тень туловища. Вот всё, на что могли рассчитывать его жертвы. Его кожа переливалась миллионом цветов. Из пор лезли миллиарды червей, толстым слоем копошились на теле отца, срывались вниз живым дождём. Даровали людям сны и кошмары. Небесные щупальца перепахивали землю под собой в поисках пищи. Их венчали тысячи длинных цепких рук. Выхватывали людей из червивого месива, как конвейер передавали друг другу наверх, где в предвкушении исходили слюной, клацали зубами тысячи ртов. Вниз летели опустошённые, высосанные до дна человеческие оболочки.

Отрыжка Бога.

Ира пришла в себя, стоя у окна. Голова запрокинута. Она смотрела на небо. Тучи. Всё ещё эти проклятые дождливые тучи. Она тяжело оперлась руками на подоконник. Посмотрела в окна дома напротив. Там тоже стояли люди. В каждом прямоугольном проёме. Смотрели на небо.

Ира окончательно потеряла счёт времени. Понятия не имела, сколько дней прошло с похорон. Всё слилось в один долгий, бесконечный, сонливо-дождливый кошмар. Волонтёры не приходили уже давно. Это она знала точно. Не было больше звонков, никто не интересовался, как она себя чувствует и всё ли у неё в порядке.

На стекло снаружи с мягким еле слышным стуком приземлился длинный червь. Подержался чуть-чуть и отклеился, сорвался вниз. Ира отошла от окна. Взяла мобильный, сети не было. Она принялась одеваться, понимая, что если сейчас уйдёт из дома, то обратно уже не вернётся. Как папа когда-то. Натянула джинсы, свитер, взяла зонт, накинула на плечи плащ.

Дорога была долгой, пусть никто уже и не спрашивал документов и пропусков. Во дворах и подворотнях Ира видела тени. Из асфальта и тротуарной плитки как растения торчали руки. Перебирали, скребли пальцами, тянулись к ней, норовя схватить за лодыжку. Она видела мертвецов на скамейках. Из пустых глазниц выпадали черви. Ира просыпалась, находила себя на газонах, бордюрах и в лужах. Одежда стала тяжёлой, грязной. Иру трясло от холода и страха, но она продолжала идти.

На земле под дождём лежали люди. Спали, громко храпели, ворочались и кричали. Гражданские, солдаты, милиционеры и волонтёры. Сон сразил всех. Ира натыкалась на другие тела. Мёртвые. Словно сброшенные с большой высоты. С размозжёнными головами, вывернутыми конечностями, переломанными в кашу костями. Розоватая от крови дождевая вода журчала по желобам и каналам. В решётках коллекторов застревали обрывки одежды, волосы, кусочки мозга и костей. Трупы лежали на дорогах и раздавленных машинах. Один тряпичной куклой повис на фонарном столбе.

Ира пришла, когда уже начинало темнеть. Дверь подъезда была распахнута настежь. На лестничной клетке второго этажа стоял папа. Скелет в больничной пижаме. Из широко раскрытого рта хлестали потоки воды вперемешку с червями. Растекались по ступенькам. Ира заехала сама себе в переносицу, ойкнула от боли, из глаз хлынули слезы, но сон ушёл. Мертвец исчез. Добравшись до пятого, она позвонила в дверь. Почти сразу из-за двери послышались тяжёлые шаркающие шаги. Словно ее ждали. Конечно ждали, подумала она.

Щёлкнул замок. На пороге стоял Игорь. Похудевший, даже измождённый, всклокоченный. Устало прислонился к дверному косяку. Глаза закрыты, по щекам бегут слезы.

— Я пришла, — сказала она.

Игорь открыл глаза. Улыбнулся.

Он крепко держал ее за руку. Они молча шли вперёд. Вокруг были другие люди. Все вышли из домов, когда закончился дождь. Улицы превратились в человеческий поток. Когда закончится дождь, мы проснёмся, говорил малыш в песочнице. Он сказал что-то ещё, но Ира не помнила.

Облака стали тонкими, светлыми, почти прозрачными, вот-вот рассеются. Сквозь них почти уже можно было рассмотреть небо. И что-то ещё. Кого-то, что ворочался наверху, стонал в предвкушении пиршества. От этих стонов закладывало уши, дрожали стекла в окнах домов, срабатывали сигнализации брошенных машин.

Ира огляделась, посмотрела назад. Вокруг люди, насколько хватает глаз. Молча идут вперёд. Туда, где наверху переплетаются длинные отростки, на которых сжимают пальцы холодные скользкие руки.

Под ногами что-то чавкало. Ира посмотрела вниз. Ботинки по щиколотку тонули в толстом зловонном слое мёртвых червей. От запаха гнили кружилась голова.

Она до последнего надеялась, что это сон. Но в глубине души понимала, что тот, за облаками, существует на самом деле. Он реален.

КАССАНДРА ТАРАСОВА

СТАРИК БАРГACT

Растянутая лодыжка нещадно ныла. Ноябрьская ночь была готова подёрнуться изморозью — странно, обычно туман не такой промозглый. Камень холодил спину — Джеймсу начало казаться, что позвоночник заменился железным дрыном. Странно — почему пальто почти не греет? Или на кладбище намного холоднее, чем на улице? А может — потому что ночь? Так или иначе, у мальчика появились неприятные догадки, что, возможно, до утра он не доживёт.

Весёлый визг раздавался над холодной землёй. Маленький щенок бегал вокруг своего нового друга и довольно тявкал. Под рукой у мальчика лежал достаточно внушительный камень.

«Мхом порос», — заметил Джеймс, выковыривая его из земли.

Немного повертев камень в руке, он положил его обратно и снова посмотрел на щенка.

«Как кусочек ночи!»

Влажные глаза горели радостным огоньком, хвостик вертелся из стороны в сторону — щенок подскочил на колено мальчика. Влажный язык стал вылизывать зарёванные щёки.

— Молодец, молодец, — тихо сказал Джеймс.

«О, тут ещё и палка есть?»

— Кто хочет поиграть? — слабым рывком он отбросил кусок дерева прочь. Щенок побежал за добычей, а маленький человек удивился, как плохо его слушается рука.

— Спать хочется, — сонно прошептал он.

Раздались шаги. Он судорожно вдохнул воздух. К нему идут — щеночек кого-то позвал? Может, подмогу?

Тяжёлое дыхание грело воздух. Щенок бежал впереди, размеренно тявкая. Он, кажется, указывает кому-то дорогу? Да, наверное. Но шаги слишком лёгкие для человека.

На могилу старого лесника, устало волоча лапы, вышел старый чёрный пёс с побелевшими от времени глазами. Потягивая носом воздух, он хрипел, вываливал горячий язык, нетерпеливо водил хвостом. Щенок потянулся мордочкой наверх, и старый пёс лизнул его в лоб. Потом пошёл дальше, уткнулся в мальчика носом, зевнул и покровительственно положил морду ему на плечо.

— Привет, старик Баргаст. Я знал, что… найду тебя здесь, — Джеймс зевнул и завалился на правый бок. Раздалось ровное сопение — мальчик заснул. Большой пёс тоже зевнул и лёг на мальчика сверху. Щенок забился под грудь Джеймса и прижался к его шее.

Смотритель кладбища через несколько часов начнёт свой обход.

* * *

Нянюшка слушала, как тихо трещит камин за заслонкой, перебирала спицами, клубок вертелся по полу. Хозяйский сын же слушал легенды — как она их умеет рассказывать! Заслушаешься… Про духов болот и блуждающие огоньки в ночном лесу. Про шествия малюток-фей среди диких цветов. А под Рождество она учила его песенкам, вместе с ним мастерила костюмы — и ни у кого из соседских ребятишек таких не было. Но больше всего Джейми была по нраву легенда о Дикой Охоте.

Так и видел он, что проносится она по их улице в туманной мгле, топочет копытами, трубит горнами. Всадники на взмыленных лошадях и оленях, со страшными криками несутся, заглядывают в окна, стучат в двери, ищут заблудших. Как тени, скользя между копыт, мечутся под ними чёрные как полночь псы с кровавыми пастями, их волчий вой леденит воздух. А особое лакомство для них — непослушный ребёнок, который убегает ночью из дома, не слушается нянюшку и родителей, плохой ребёнок, плохой! Они охотятся за ним, гонят его прямо в Ад.

— Но хороших детей они не трогают, а охраняют до рассвета, — прошептал себе под нос мальчик.

Ещё одна часть этой легенды ему тоже пришлась по душе — на пороге было принято оставлять еду для собак. Они её сьедают, а потом она снова появляется — вот бы это увидеть!

Упросить нянюшку было легко — на кухне как раз нашлась лишняя старая посудина. Каждый вечер Джеймс, тайком от родителей и няни, выставлял еду на порог. Может, всё же прибегут призрачные псы? Три ночи подряд еда оставалась на месте — он не знал — успех это или же нет.

На четвёртую ночь еда пропала. На пятую тоже. В мальчике проснулось любопытство — кто-то приходит по ночам? На шестую ночь шёл дождь — у порога в грязи остались следы собачьих лап. Успех! Но теперь ему захотелось увидеть этих призраков — они же всё-таки приходят!

Так и вышло — этим самым вечером, когда он ещё был дома. Нянюшки как назло не было — как раз отпросилась домой в деревню на пару дней — семью проведать. Отец как всегда засиделся допоздна на работе в банке. Матушка задремала в кресле с книгой в руках. До этого он подслушал её разговор с соседкой про местное кладбище — что там происходит что-то странное. Вой, скулёж, разрытые могилы, тени. И вся эта чертовщина происходит рядом с могилой старого лесника, который умер полгода назад. Никто на кладбище ночью не ходит — от греха подальше. А пёс его — со странной кличкой — пропал непонятно куда.

Мальчик подозревал о ком идёт речь — один раз, на пикнике с семьёй видел он седого старика с ружьём, а у ног его — такого же старого пса.

— Баргаст, место! — шикнул тогда старик, когда пёс попытался познакомиться с мальчиком. — Ты не бойся его — он детей не трогает…

* * *

Джеймс увидел из окна, что к миске у порога кто-то подошёл — тень тяжело дышала, а потом — весело лаяла. Стараясь не спугнуть, тихо приблизился он к двери и стал слушать.

«Кто-то ест».

— Кто там?

«Спугнул, кажется…»

Джеймс открыл дверь — миска вылизана полностью, а рядом с ней стоял маленький чёрный щенок. Странная тень мелькнула в кустах.

— Ой, привет, — мальчик протянул к нему руку. Щенок испуганно тявкнул, чихнул, упал, потом запищал и побежал прочь.

— Эй, подожди! — Джеймс смутно помнил, что произошло дальше. Вот он быстро накидывает пальто, совершенно забыв про кашне и кепку. Бежит вслед за малюткой-щенком, не подозревая, что только пугает его ещё сильнее. Потом бег прекращается, и — сильный удар о землю — и дальше он уже не может ни идти, ни, тем более, бежать. Нога сильно болит — особенно внизу и почему-то бедро. Перед лицом — высокий плоский камень, покрытый слоем влажной пыли, а из-за него выглядывает щенок. Тогда-то он и вышел, словно осознавая свою вину, и стал тыкаться носиком в щёку мальчика.

* * *

Джеймсу снился сон — странный, очень странный. Но, от него стало так легко, что он чуть не заплакал. Шум тяжёлых веток деревьев наполнял собой всё. Раздвигая листву, гремя своими поношенными сапогами, шёл к нему знакомый человек. Тот самый, к которому все боялись подходить, с серыми глазами — пронзи тельными до ужаса. На плече старое ружьё, позвякивает замком, уже совсем не пригодное для стрельбы, а для запугивания — самое оно.

Старик Баргаст тянет воздух носом, поднимается, отряхивает голову — видимо, чтобы придти в себя. Видит хозяина — и щенячий задорный дух просыпается в нём. Куда делась та тяжесть в лапах, боль в спине, которая вот уже как два года мучает его? Глаза такие же острые — хоть сейчас иди на охоту. Тогда мог взять тетерева — даже не подранка. А шкура-то — гладкая, лоснится, чувствует все порывы ветра. Хоть сейчас…

— Эй, старик! — твёрдым голосом зовёт хозяин.

— Давай-ка в лес! Работать пора!

Баргаст вскочил, чуть не взвизгнув от счастья — неужели, всё как всегда? Как он привык? И это что — теперь никогда не кончится? И хозяин никуда не уйдёт? Как хорошо, как хорошо!

Чёрный пёс остановился и оглянулся назад. Под могильным камнем всё ещё лежал тот самый мальчик — зачем он сюда пришёл? И другой малыш — он подобрал его всего месяц назад, какой же он маленький! И такой смышлёный, может, когда-нибудь он станет хорошим сторожевым псом? Или охотничьим? И конечно, он будет защищать свой дом и своих хозяев. Этот мальчик ведь станет его хозяином? Он ведь не бросит его?

— Старик, пойдём, нам пора, — хозяин поправил ружьё на плече и развернулся. Старик Баргаст гавкнул и, виляя хвостом, пошёл вслед за хозяином. Он снова обернулся — странно, ещё одна чёрная собака лежит на этом мальчике? Нет, показалось.

Лесник и его верный пёс скрылись в листве, и вскоре уже никто не слышал их шагов.

* * *

— Проснулся?

— Да.

— Слава боту! Мальчик мой!

Опять мама кричит. Но уже не так, как обычно. А, нет это… папа так кричит? Спросонья не различишь.

А, он уже прибежал. Как всегда — выглядит идеально, только… сегодня как-то не очень. Круги под глазами, лицо обеспокоенное — он всю ночь не спал? Взгляд такой странный — обычно он смотрит на меня по-другому. Интересно, а как я выгляжу?

Джеймс отвёл взгляд от отца и посмотрел налево.

«Странно, здесь всегда стояло зеркало?»

Как-то он… Сам на себя не похож. Весь укутан, под двумя одеялами, камин горит и так тепло…

«Вот почему я так хорошо спал…»

— Джеймс! — голос отца вернул его к реальности.

— Да, папа?

— Зачем ты это сделал?

«Он нервничает».

— Я… я хотел найти привидение.

— Что за глупость?

«Ну вот, опять…»

— Чтобы больше никогда не убегал! — у отца странно дрожали тубы. — Ясно?

— Ага…

— Что за ответ? Это!..

Отец замолчал, сел на край кровати, поцеловал Джеймса и крепко обнял.

«От папы пахнет тмином. Я первый раз это заметил».

— Понял? — спросил он снова.

— Да, папа, — покорно ответил Джеймс.

— Хорошо, так… Я на работу! Увидимся вечером! — отец резко встал с кровати и чуть не столкнулся в дверях с матерью. Посмотрел в её лицо — видимо что-то хотел сказать, передумал, отвернулся, потом тоже поцеловал и обнял.

— Буду вечером, — дежурная фраза всё ещё висела в воздухе, пока он торопился вниз по лестнице.

Мама ещё посмотрела ему вослед, потом будто очнулась и кинулась к кровати.

— Джейми! Мальчик мой! Как ты?

— Нормально, — и это была почти правда. Только пить хотелось и чего-нибудь сладенького.

— Правда, нормально?

— Да, а…

— Не волнуйся! Всё хорошо! Ты дома! Господи, счастье, что мы тебя нашли! Как хорошо, что ты живой!

— Да? Хорошо.

«Ну, вроде повезло. Не буду больше убегать — совсем неприятно. А… стоп, я кое-что забыл?»

Джеймс как подпрыгнул на кровати. Мама забеспокоилась.

— Что такое? Где болит?

«Не в этом смысле!»

— Старик Баргаст!

— Кто?

— Большая чёрная собака на кладбище! Она пришла на могилу к старому леснику!

— А, старый пёс, — голос матери стал тише.

— Да, что с ним? Он на псарне?

— Нет, Джеймс, он…

— Мне очень жаль, молодой человек, — в дверях появился доктор и приблизился к кровати. — Но старый пёс издох.

— Как? Он же только вчера был… Как?

— Джейми, не плачь.

— Как? — мальчик заревел с досады.

— Когда мы нашли вас, молодой человек, — взял на себя слово доктор, — …вы были без сознания, но, живы. Этот старый пёс согревал вас ночью, верно?

— Да…

— Если бы он этого не сделал, вы бы точно замёрзли. Когда вас нашли, старый пёс проснулся, лизнул щенка, потом вздохнул и…

— Хватит! — вскрикнул мальчик. — Хватит! Я не хочу!..

Возражения оборвал весёлый лай — тот самый, который он слышал на кладбище. Чёрный, совершенно чёрный щенок вбежал в его комнату и стал карабкаться вверх по одеялу. Мама подняла его и передала в руки Джеймсу. Тот снова завизжал и снова стал вылизывать слёзы мальчика.

— Как… как ты назовёшь его, Джейми? — с грустной улыбкой спросила мать.

— Я уже знаю… хорошая кличка, только…

— Только что?

— Можно… Старика Баргаста закопать рядом с могилой его старого лесника? Ему бы это понравилось.

ВАСИЛИЙ СПРИНСКИЙ

БЕЛЫЙ СОУС, КОСТНЫЙ БУЛЬОН

Он неслышно подошёл к Смерти со спины, когда та склонилась над телом поварёнка.

Рука, в которой он сжимал тяжёлый каменный пест, не дрогнула. Страшный скелет тонко хрустнул, кости Ночной Хозяйки с сухим стуком рассыпались по кафельному полу, застланному полиэтиленом.

— Надо же, как просто… — прошептал он с лёгким удивлением, ещё не слишком веря в то, что произошло.

Некоторое время он стоял, ничего не предпринимая, в ожидании каких-нибудь незапланированных сюрпризов. Однако всё было спокойно. Кости не делали никаких попыток вновь собраться в скелет, чтобы отомстить обидчику.

Пестик отправился обратно в ступу. Нужды в нём больше не было.

Он аккуратно подобрал концы большого полиэтиленового листа, так, что рассыпавшиеся кости собрались в нём, как в мешке. Положил его рядом с разделочным столом и ещё раз тщательно осмотрел всё помещение кухни, высматривая, не закатилась ли куда незамеченная косточка. Удовлетворившись осмотром, приступил к делу.

Внимательно изучил тазовую кость и челюсть, сверяясь с медицинским атласом. Скелет действительно когда-то принадлежал женщине. Впрочем, сейчас это уже не имело никакого значения. Теперь он был всего лишь продуктом, ожидающим приготовления.

Мелко порубил кости. Кухонный топорик справился с этим делом ничем не хуже тяжёлого ритуального ножа. Кости на удивление оказались не такими уж сухими, как ожидалось. В меру прочные, не растрескавшиеся. Никаких следов соединительных тканей — интересно даже, как они удерживались вместе до рокового удара. Костный мозг внутри трубчатых костей выглядел сухим, но не превратившимся в пыль и вполне годился для варки. Судя по всему, скелет не отличался древностью, как этого можно было ожидать. Собрав со стола всё до малейшей пылинки, он бросил кости в котёл с холодной водой и закрыл крышкой. Дождавшись вскипания, открыл котёл. Накипи было немного — всё-таки старые кости, не свежая убоина, но и не совсем уж ископаемые. Он аккуратно удалил накипь с поверхности бульона и, уменьшив нагрев до минимума, принялся за тело поварёнка, отработавшего свою роль приманки для Смерти.

Бульон кипел восемь часов. Это хватило, чтобы управиться с разделкой поварёнка, отправив мясо в морозильный шкаф. Оставшиеся после разделывания кости он измельчил и сварил вместе с ненужным более ливером. У собак и котов, патрулирующих окрестности ресторана, в ближайшие дни будет праздник обжорства.

А заодно и первая проба нового оригинального блюда. У хорошего повара ничего не пропадает. Даже пена, собранная с бульона из ужасных костей.

Можно было бы высушить ее до состояния порошка, приготовив оригинальную сухую приправу. Но зачем? А для испытания на подопытных животных — вполне подойдёт.

Так он и сделал, добавив её в котёл с собачьим кормом. Наполнил пару объёмистых мисок и понёс на задний двор.

Повелитель двора, здоровенный рыжий кот Максимилиан уже был здесь. Чуя поживу, он нетерпеливо бродил у двери, оглашая окрестности противным хриплым мявом, демонстрируя крайнюю степень истощения и непереносимого голода с самого обеда. Четверо псов сидели в некотором отдалении, настороженно следя за человеком, вынесшим еду и отирающимся у его ног Максимилианом. Связываться со вздорным котом не хотелось. Глупо устраивать свалку, когда еды полно. Набьёт брюхо и сам уйдёт.

Максимилиан, однако, не спешил приступать к ужину. Несмотря на аппетитно пахнущую миску, он остановился в метре от неё, придирчиво изучая и принюхиваясь с озадаченным выражением на широкой морде. Постоял, затем сел, и сидел так несколько минут. После чего встал, и презрительно поглядев на сидевших у забора собак, гордо прошествовал через двор, так и не прикоснувшись к еде. В три прыжка вскочил на кирпичный забор и устроился там, с видимым безразличием поглядывая на устремившихся к мискам псов. Собаки, что с них взять…

Эти были не настолько привередливы. Чавкая и урча, они быстро опустошили миски и, растащив по углам кости, блаженно захрустели ими, разлёгшись у забора и демонстрируя крайнюю степень довольства жизнью.

Ещё несколько псов зашли во двор, привлечённые ароматом, тянущимся из открытого окна кухни. Миски вновь наполнились и опустели. Поварёнок явно пользовался успехом у четвероногих едоков.

— Интересно, как они отреагируют на пену? — задумчиво прошептал себе под нос повар, глядя на объедающихся псов. — Полчаса на процесс переваривания, потом всё равно разбегутся. Да и пёс с ними, не для них готовил. Пора основным блюдом заняться.

Вернее, основным соусом. Нерационально разбазаривать бесценный бульон. Всего-то пятнадцать литров выхода. На один котёл супа.

Пару десятков порций супа впрочем, сделать не жалко, даже интересно. А какой оригинальный получится холодец! Но основной объём лучше всё-таки использовать для соусов.

Так он и сделал.

Ещё раз прокипятил процеженный от костей бульон. Кости бросил в морозилку — вполне возможно, что они выдержат ещё не одну варку. Уже готовый бульон разделил на две кастрюли — пять и десять литров. Большую поставил охлаждаться, содержимое меньшей же немедленно пошло в работу. Жирок, собранный с поверхности, покоился в запечатанной банке, ожидая своей очереди.

Череп Смерти, установленный на шкаф со специями, равнодушно смотрел сверху на кухню, где творилось тёмное кулинарное чародейство.

Новое меню удалось. Официально — никаких новых блюд, всё тот же набор супов, соусов и подливок. Но — с добавлением оригинального бульона.

Посетители ресторана — самые разные люди, от замотанных деловаров до скучающих туристов, так же, как всегда, поглощали свои заказы, оставляли чаевые, сменяясь новыми голодными клиентами.

Недовольных не было. Даже самые придирчивые постоянные клиенты по достоинству оценили белый соус с луком и сметаной, поданный к сладкому мясу поварёнка, тушёному с мёдом и коньяком. Некоторые знатоки интересовались рецептурой приготовления. Он с удовольствием рассказывал, не упоминая разве что секретные компоненты. Человечину прекрасно могла заменить обычная нежная телятина, а бульон… ну что бульон… Чуть ли не самое простое из всего — поварить кости должное количество времени, да осветлить яйцом, если вдруг получился мутноватым. И применять дальше, как захочется.

За это его и любили — он никогда не отказывался поделиться профессиональными подробностями и секретами готовки. Пусть готовят, может у них даже лучше получится. А потом всё равно вернутся. Пробовать новое и беседовать о других блюдах.

Если вернутся…

Когда рабочий день, наконец, закончился, он провёл ревизию остатков. За весь день ушло чуть меньше литра белого соуса и почти три литра бульона в составе супов. Как и рассчитывал, зная примерный дневной расклад. Вполне приемлемо. На неделю хватит.

Интересно, какой будет реакция?

Он вынес во двор очередную порцию собачьей радости. На этот раз без всяких потусторонних добавок. Миски он не мыл со вчерашнего дня, оставив их у порога для неистребимых тараканов и мух. Отметил про себя, что ни одного таракана сегодня не было замечено. Да и мух тоже, зато миски оказались на удивление чистыми.

Никого из вчерашних невинных людоедов во дворе не было. Недостатка в утилизаторах кухонных отходов, однако, не ощущалось. Максимилиан разумеется, как всегда был первым в очереди. На этот раз он без всяких церемоний ухватил самый аппетитный кусок требухи и гордо прошествовал к своему трапезному ложу на кирпичном заборе. Псы, как и прежде, отнеслись к этому с должным пониманием, отважившись подойти к миске только после того, как рыжий дворовой смотрящий приступит к ужину.

Он ласково потрепал по загривку самого здоровенного пса. Осмотрел двор, высматривая других претендентов. В отдалении, под старыми каштанами, бродили ещё несколько собак, ожидая своей очереди. Максимилиан с неодобрением следил за ними со своего забора.

День можно было счесть удавшимся.

Последствия потусторонних обедов начали проявляться только через два дня. Сначала — в виде сообщения о стае собак-людоедов, загрызших насмерть трёх велосипедистов, двух домохозяек, работника суконной фабрики, милиционера и неизвестное число бродяг. Счёт последним никто не вёл, но гражданам настоятельно не рекомендовалось выходить на улицу после наступления темноты. Да и днём следовало быть настороже. Тем более что в городе начали происходить и другие нехорошие события.

Даже самая ловкая собака не смогла бы подвесить на ветвях старого платана второго заместителя губернатора области — мужчину плотного и представительного, никогда не расстававшегося с двумя телохранителями. Они висели рядом — все трое. На собственных выпущенных кишках, плотной, склизкой удавкой обвивающих короткие мясистые шеи.

В то же время на другом конце города в монастырской бочке кагора обнаружился утопленный архиерей Димитриус, известный недостойной любовью к юным причетникам. Он отметился неоднократными публичными выступлениями в защиту частной собственности, без разбору предавая анафеме атеистов, социалистов, компьютерных и африканских пиратов, не стеснялся тесной дружбы с влиятельными городскими бандитами.

Последние тоже понесли потери. Всего за пару дней в среде местных крёстных отцов случился натуральный падёж поголовья. Головы были солидные и, что самое неприятное, гибли без всякой связи со своими деяниями, что в свою очередь привело к недоумению и, как следствие, — к локальной внутренней войне, где уже было неважно кто виноват и за что мстят наспех собранные отряды автоматчиков-беспредельщиков.

В городе поселился страх. Слишком многие известные живые прекратили своё существование в течение совсем небольшого промежутка времени. Ситуация выглядела так, словно в человечьей стае внезапно случился приступ опасного массового умопомешательства.

Одного такого помешанного охрана Вени Словака успела даже взять живым и допросить с пристрастием. Но так и не получив ответа на простой вопрос — зачем простой веб-дизайнер, вооружившись малайским крисом, среди бела дня набросился на почтенного владельца четырёх автосалонов, выскочив из кустов, окружавших ночной приморский клуб. Дизайнер фыркал, плевался, укусил шефа охраны за руку с тяжёлым пыточным утюгом. И, что самое жуткое, совершенно не собирался умирать. Даже после того, как ему милосердно отделили туловище, голова всё ещё продолжала нелепые и страшные прыжки на полу бетонного подвала, словно пытаясь и после смерти нанести удар своим обидчикам. Несколько угомонился он только после того, как останки были залиты канистрой бензина и сожжены всё в том же подвале. Но даже после этого напуганные исполнители не желали приближаться к помещению старого склада, осквернённого жутким мертвецом. Когда огонь потух, в подвал для успокоения залили цистерну бетона и на всякий случай постарались забыть о том, что видели. Уж слишком это выходило за пределы разумного.

Как и встреча вооружённых ловцов собак со стаей псов-людоедов. Начальник отряда прямо на поле боя сошёл с ума, когда изрешечённые пулями псы вновь и вновь поднимались с залитого кровью асфальта, бросаясь на людей. В этот раз к счастью никто из людей не погиб, хотя раны, нанесённые адскими псами, оказались довольно опасными. Приехавшие на место происшествия медицинские машины оперативно развезли всё собранное по больницам и исследовательским центрам. На удивление, ни у кого из пострадавших не обнаружилось ожидаемого бешенства. Как и в останках удивительно живучих собак. Последние, кстати, успокоились на удивление быстро — точно с появлением машины скорой психиатрической помощи, приехавшей, правда, вовсе не за ними.

У психиатров в последние дни тоже прибавилось работы. Хотя и поменьше чем у работников правоохранительных органов, принявших на себя основной удар, нанесённый некоей потусторонней силой. Всплеск немотивированных убийств по городу и области ещё можно было объяснить в пределах рационального — от смены лунной фазы до нежелательного побочного действия некоего нового психоактивного вещества. А вот не желающие умирать многократно застреленные псы и люди уже находились за пределами понимания. И потому в институте психиатрии продолжали появляться новые пациенты — в основном из работников милиции, так или иначе столкнувшихся с феноменально живучими маньяками-убийцами, внезапно заполонившими тихий южный город.

Некоторых психов всё же удалось изловить живьём. И даже кое-что понять из потока бреда, вырывающегося из их ртов. В основном — сожаление о том, что злые врачи, запеленавшие их в смирительные рубашки, никак не дадут довести до конца начатое дело. Столь многих ещё предстоит прикончить…

Список предполагаемых жертв был огромен, что не добавляло радости следователям, и остальным работникам милиции. Кое-что всё же удалось выяснить. Так, например, все трое пойманных упомянули в списке своих вероятных жертв одних и тех же людей — в основном известных бизнесменов, политиков, попов и работников правоохранительных органов, которые так или иначе вели себя нехорошо, за что и удостоились попадания в данный список. К сожалению, не всех из них удалось защитить — немало непойманных маньяков всё ещё находились на свободе, что и привело к новым жертвам, как ни старалась милиция пресечь уже объявленные убийства. Что уж говорить о простых людях, которых тоже назначили жертвами…

Тщательнейшие медицинские обследования не выявили в организмах исследуемых никаких следов психоактивных веществ или заболеваний, могущих повлиять на психику подобным образом. Если не считать жуткого влечения к смертоубийству, исследуемые были совершенно здоровы и имели прекрасный аппетит, сожалея только, что больничное питание не включает в меню рагу из молодых девиц.

Неделя работы следствия не выявила никаких закономерностей в появлении такого неприятного психического расстройства у самых разных людей, внезапно оказавшихся во власти жуткой мании убийства. Иногородний турист, почтенная домохозяйка, старший менеджер крупного супермаркета внезапно брались за нож и отправлялись на ужасную охоту. Но одна зацепка всё же нашлась.

Все они, в течение недели принимали пищу в небольшом уютном ресторанчике, расположенном на границе между деловым и курортным районами города, почти у самого моря.

Ресторан работал давно. На недостаток посетителей не жаловались, хватало и постоянных клиентов. Здесь не гнались за рекламой, но все заказы неизменно выполняли на высшем уровне. Персонал не менялся уже много лет, налоги платили исправно, готовили вкусно и сравнительно недорого. По всем меркам почтенное заведение, работников которого вряд ли стоило в чём-то подозревать. И, тем не менее, проверить его было необходимо.

«Шеф-повар В. Голод» — значилось на медной дверной табличке.

Коротко постучав в дверь, следователь вошёл в комнату. Быстро осмотрелся. Хозяин приглашающим жестом махнул ему в сторону потёртого кожаного кресла у стола.

Гость поздоровался, предъявил удостоверение.

— Очень приятно, Виктор Павлович, — в свою очередь представился шеф, поднимаясь из-за стола. — Чем обязан?

— Я по поводу серии убийств, происходящих в городе, — без долгих предисловий ответил следователь. — Слыхали, наверное?

— Да, конечно. Ужасно, не правда ли? Но при чём тут наше скромное заведение?

— Ужасно, — согласно кивнул гость. — К сожалению, есть некоторые данные, согласно которым ваш ресторан может быть связан с этими убийствами.

— Какие же, позвольте спросить?

— Извольте. Все задержанные подозреваемые, непосредственно перед совершением убийств посещали ваш ресторан. Могу я узнать, что именно они заказывали?

— Вы в чём-то нас подозреваете? — удивлённо приподнял бровь шеф, — Бога ради, у нас нет никаких секретов. Вряд ли я смогу вам точно сказать, что именно заказывали эти несчастные — мы же не спрашиваем паспорта у каждого, кто зашёл к нам покушать. Но меню у нас стандартное, особых изменений за последнюю неделю не было, можете ознакомиться со всем, что есть на кухне. Все продукты свежие, зачем нам портить отношения с клиентами из-за расстройства пищеварения? Кстати, не хотите ли слегка перекусить? Я же знаю, работа нервная, не всегда удаётся вовремя покушать, а так и до гастрита недалеко.

— Поздно, — невесело улыбнулся следователь.

— Уже давно и гастрит и язва.

— Вот, и я о чём, — согласно кивнул шеф. — Так что, может всё-таки маленькую тарелочку чего-то лёгкого? На довольный желудок и разговаривать легче. Тем более о таких печальных вещах. Заодно и нашу кухню оцените, поймёте, что мы ну никак к этой жути не причастны.

— Это верно, — вздохнул следователь, уже давно принюхивавшийся к соблазнительным запахам, доносящимся из кухни.

Шеф понимающе кивнул и наклонился к интеркому.

— Лилечка, доставь нам порцию суфле из курицы, — проговорил он в чёрную коробку на столе.

— С капелькой молочного соуса.

— Сделаю, Виктор Павлович, — отозвался интерком.

— Вот и славно, — довольно произнёс шеф, откинувшись в кресле. — Да, так на чём мы остановились?

— На ваших клиентах, — вернулся к делу следователь. — Вам знакомы эти люди?

Он выложил на стол с десяток фотографий.

Шеф кивнул и принялся внимательно их изучать. На четвёртой он вздохнул и отложил ее в сторону.

— Узнали? — встрепенулся следователь.

— К сожалению да, — кивнул шеф, — Хороший был клиент, часто заходил. Что ему вменяют?

— Убийство, — пожал плечами следователь, — Как и всем остальным. Больше сказать не могу, сами понимаете, тайна следствия…

— Да, да, — понимающе кивнул шеф. — Извините, что спросил, понятно ведь и без того, — продолжая рассматривать фотографии, он отложил ещё одну и, грустно кивнув головой, протянул остальные следователю.

— Красивая девушка, — вздохнул он, показывая на второе фото, — Жаль её, молодая совсем… А вот и ваше суфле! — улыбнулся он вошедшей с подносом официантке. — Да, гостю, — он кивнул в сторону сидевшего напротив следователя.

— Не отравлено? — поинтересовался тот у шефа.

— Шутить изволите? — обиженно спросил хозяин, — Ладно, я всё понимаю. Работа сложная, ну хоть здесь отдохните немного.

— Простите, не хотел обидеть, — отозвался тот, обмакивая кусочек суфле в соус. — Вкусная курочка, спасибо вам. А отдых… Как говорится на том свете отдохнём, — произнёс он, отправляя в рот порцию суфле.

…о.т.д.о.х.н.ё. м… — эхом отозвалось у него из-за спины.

Каждый звук — как последний.

Следователь без звука ткнулся лицом в тарелку с недоеденным суфле.

— с.п.а.с.и.б.о. з.а. о.т.п.у.с.к., — произнесла Смерть, обращаясь к Голоду.

— Всегда пожалуйста, — ухмыльнулся тот. — Новый скелет долго выбирала?

— ч.е.т.в.ё.р.т.ы.й. п.о.д.о.ш.ё.л. в.п.о.р.у., — отозвалась она. — к.а.к. в.с.е.г.д.а.

— Да, знаю я твою любовь к четвёрке,[1] — кивнул Голод. — А с этим не могла подождать? — он мотнул головой в сторону лежащего лицом в тарелке следователя.

— в.с.е. р.а.в.н.о. о.н. д.о.е.д.а.л. п.о.с.л.е.д.н.и.й. с.о.у.с., — ответила Смерть. — б.о.л.ь.ш.е. в.е.д.ь. н.е.т., в.е.р.н.о.? э.т.о. т. е.л.о. т. е.б.е. в. п.о.д.а.р.о.к.

— Ну! Это щедро! — улыбнулся Голод и, приподнявшись из кресла, одним махом заглотал покойника без остатка, вместе с одеждой и всеми аксессуарами. — Теперь придётся работу менять. А то ещё по судам затаскают.

— т. е.б.е. н.е. в.п.е.р.в.о.й., — отозвалась собеседница. — п.о.м.н.и.ш.ь., к.а.к. н.а. м.я.с.о.к.о.м.б.и.н.а.т.е. д.и.р.е.к.т.о.р.о.м. б.ы.л.?[2]

— Помню, — улыбнулся Голод. — Я много чего помню. Ладно, найду ещё что-то достойное. Хоть и жалко с этим местом расставаться.

— п.о.н.р.а.в.и.л.о.с.ь. г.о.т.о.в.и.т.ь.? — понимающе поинтересовалась Смерть. — д.а., д.л.я. т. е.б.я. с.а.м.о.е. п.о.д.х.о.д.я.щ.е.е. з.а.н.я.т.и. е… к.с.т.а.т.и., к.а.к. я. т. е.б.е. н.а. в.к.у.с.?

— Не знаю, — беззаботно ответил он. — Если ты про бульон из своих предыдущих костей. Наверняка вкусно, пока никто не жаловался.

— т.а.к. т.ы. ч.т.о., д.а.ж.е. н.е. п.о.п.р.о.б.о.в.а.л.?

— А зачем? — с недоумением воззрился на неё Голод. — Я хороший повар. А хорошему повару совершенно незачем пробовать всё, что он приготовил.

ВЛАДИСЛАВА ГУРИНОВИЧ

ПОЛЫНЬ

В половине второго ночи над землёю взошла Полынь. Зеленоватая, похожая на кошачий глаз, лишённый зрачка, она медленно плыла по небу, затмевая дуну и звезды. Над лесами и болотами Края разгорелся трупный рассвет. Птицы встрепенулись и запели, обманутые восходом этого фальшивого солнца. На травы пала ядовитая роса.

Восход Полыни застал Савелия на железнодорожном полотне. Он брёл по шпалам, перекинув через плечо лопату. Ее зазубренное лезвие поблёскивало в бледно-зелёном свете Звезды.

С наступлением ночи обитатели Края старались не покидать своих жилищ. Если же какая-либо нужда гнала их на улицу, они брали с собой топоры, мотыги, лопаты — любые подручные предметы, могущие послужить орудием против нежити.

То было проклятье Края. Когда над горизонтом всплывала Полынь и начинала свой путь по небосклону, всё, что было мертво и покоилось под дёрном, начинало шевелиться.

Мертвецы отбрасывали крышки гробов, выходили из склепов и, путаясь в саванах, брели и брели вперёд, влекомые кладбищенским светом Полыни. Звезда притягивала их к себе, наполняя смутным подобием жизни.

Души давно покинули их тела, сердца их не бились, языки сгнили, глазные яблоки вывалились из орбит. Они не дышали, не слышали, не чувствовали; их ощеренные личины были обращены к небу, а костлявые руки цвета ярь-медянки простёрты вперёд, будто в немом приветствии звезде Полынь, их ложному солнцу.

Если на пути мёртвых встречались живые, начиналась бойня. В воздухе мелькали топоры, хрустели кости, летели на землю обрывки саванов и ошмётки осклизлой плоти.

Но это едва ли могло их остановить. Даже разваленные на части, они с бездумным упорством продолжали свой путь. Отрубленные руки ползли, цепляясь ногтями за дёрн, головы катились, будто мячи, и клочья гнилого мяса, вырванные из их торсов, извивались на земле, серые и скользкие, похожие на раздувшихся слизней.

У железнодорожного полотна копошилась отрезанная кисть руки. Пальцы с обломанными ногтями скребли по краю рельса в неуклюжих попытках перевалить через это неожиданное препятствие. Рядом в куче щебня, чёрного от мазута, поблёскивал глаз на конце дрожащего нерва, похожего на стебель.

Савелий взмахнул лопатой. Легко, будто жабу, он рассёк шевелящуюся тварь надвое и, плюнув в сторону Полыни, дальше зашагал по шпалам.

Когда впереди в зеленоватом тумане замаячили два силуэта, один побольше, другой поменьше, Савелий замедлил шаг. Всмотрелся, покрепче обхватив черенок лопаты.

К радости его, то были живые, а не мёртвые. Старуха, до бровей закутанная в чёрный платок. Ее бесформенное одеяние было опоясано верёвкой. За верёвку был заткнут топор. Старуха вела за руку ребёнка лет пяти. Вид его был жалок. В мокрых штанишках и курточке, измазанной травой и землёй, с бледным личиком и спутанными волосами. Ребёнок ныл и канючил.

— Бабуль, где мама?

— Она холодная, — коротко ответила старуха.

— Бабуль, где мама?

— Она холодная и зелёная, как звезда Полынь.

— Бабуль, где мама?

— Под дёрном.

Савелий посторонился, уступая им дорогу. Они прошествовали мимо, даже не взглянув на него.

Когда из-за песчаной насыпи показалась фигура, закутанная в саван, и, ковыляя, двинулась к железнодорожному полотну, все трое остановились.

Теперь они стояли плечом к плечу — Савелий с лопатой наперевес, старуха с топором в руке. Ребёнок присел на краешек рельса и принялся играть с цветным лоскутом, застрявшим между шпалами.

Фигура приближалась. Вслед за нею из-за песчаного гребня высыпало с полдюжины тварей, похожих на крупных ящериц. Они передвигались на длинных задних конечностях, прыгая, как кенгуру. Их тела покрывала бурая чешуя, а гибкие шеи оканчивались пёсьими мордами. Существа с остервенелым лаем скакали вокруг мертвеца, дёргая его за саван короткими передними лапами.

Затем из-за насыпи вышел человек. На первый взгляд невозможно было определить, живой он или мёртвый. Лицо его в свете Полыни казалось трупно-зелёным. В руках он держал двустволку.

Не произнеся ни слова, человек вскинул ружье и спустил курок. Прогремел выстрел. Фигура в саване покачнулась и рухнула навзничь, раскинув костлявые руки.

Мертвецы, влекомые холодным лучом Полыни, не останавливались, даже будучи изрубленными в куски. Но этот лежал не шевелясь. Мёртвое вновь сделалось мёртвым.

Человек забросил за спину ружье и свистнул своих песьеголовых тварей. Тут же оставив мертвеца, они сбились в стаю и побежали впереди хозяина.

Савелий и старуха глядели им вслед. Ребёнок спал, свернувшись калачиком на шпалах.

— Свершилось пророчество! — с благоговением в голосе прошептала старуха. — Это он, он! Охотник-мертвец! Явился, чтобы избавить Край от нежити. Теперь закончатся наши страхи.

— Закончатся страхи, — эхом отозвался Савелий.

Совершив круг по небосводу, Звезда клонилась к закату. Ее кладбищенское сияние меркло. Над лесами и болотами вновь воцарялась ночь — тихая и тёмная, какими были все ночи на Земле до той поры, пока не пришла Полынь.

БАРИ СЫЧ

ГОРОДОК ЧУТЬ В СТОРОНЕ

Выбор редакции на конкурсе «Фантазмы и протуберанцы»

Есть на Южном Урале городок Гущинск. Путешествующие на машине из Екатеринбурга в Курган, или обратно, увидят череду путевых указателей, завершающуюся поблёкшим «Гущинск 2». Именно на таком расстоянии трасса огибает городок с севера. Съехав по кольцу можно свернуть и туда; тем не менее, делают это редко. Что дальнобойщики, что автомобилисты, едущие издалека, предпочитают останавливаться в Кургане или Екатеринбурге, где выбор мотелей с закусочными больше, да и цены куда приятнее. Да и маршрут не самый популярный. Едут обычно через Екатеринбург и Тюмень либо Челябинск и Курган. По здравому размышлению, оно и к лучшему.

Если же вам случится проезжать город на поезде, то стоянка в пять минут убережёт от соблазна прогуляться дальше перрона в поисках пива, мороженого или достопримечательностей. В целом, это не грозит ничем, почти точно — самым страшным будет риск опоздать на поезд. Но всё же, спасибо РЖД.

Тем, кого угораздит ехать автобусом, везёт уже не так. Им придётся трястись по не радующим качеством асфальта улочкам Гущинска, так мило выглядящим на фото. Всё очарование провинции слетает, когда видишь городок своими глазами — хотя гнетущую атмосферу почувствует скорее ваша кожа. К счастью, нынешние пассажиры междугородных автобусов мало интересуются пейзажами и селениями за окном, предпочитая им наушники плееров и дисплеи смартфонов.

Совсем неладно выйдет, если вы изберёте Гущинск пунктом своего назначения. Занесёт ли вас сюда по работе, приедете ли, узнав, что здесь собирается дать концерт любимая группа вашей юности, от которой уже лет десять ни слуху, ни духу, сути это не меняет. Вам придётся идти по тротуарам, присматриваться к домам и вывескам, вдыхать здешний воздух.

Сильнее всего не повезёт, если судьба забросит вас в этот уголок осенью, когда снег ещё не покрыл землю, темнеет рано, а небо постоянно сулит дождь.

Достаточно наблюдательному гостю бросится в глаза, что, несмотря на отнюдь не поздний час, на улицах почти нет прохожих, да и вообще редко встретишь кого-либо кроме полиции. Зато, где бы вы ни оказались, исключая разве что совсем глухие закоулки, куда заглядывать точно не стоит, сможете увидеть наряд, иногда пеший, но чаще — на уазике.

Редкие прохожие на диво необщительны, особенно если вы имеете обыкновение начинать разговор с извинений по поводу беспокойства и прочей ерунды, используемой воспитанными людьми. Местные жители ответят в лучшем случае жестом-другим, обозначая направление или отказываясь помочь.

Стражи порядка куда внимательнее. Они и слова не скажут за бутылку спиртного, что, впрочем, неудивительно, ибо во множестве городов на этот счёт порядки разнятся. Зато стоит обнять свою подругу или друга, уже через минуту вы будете иметь разговор с полицейскими.

Вас может удивить, что даже среди бела дня они пользуются фонарями. Луч света, направленный в лицо, выглядит естественно — такие штуки нередки. Но в Гущинске сотрудники будут светить вам под ноги, словно проверяя чистоту ботинок.

Можете не сомневаться, документы подвергнутся самому пристальному изучению. Последуют вопросы о цели визита и о месте остановки.

Вам сообщат о том, что в окрестностях блуждают стаи бродячих собак, поэтому стоит держаться подальше от тёмных подворотен и полузаброшенных окраин. Или о близком урагане, о котором вот-вот придёт оповещение от МЧС. А, возможно, о грандиозном пожаре, приближающемся к городу со стороны леса или озера, заросшего камышом. Такие тут случаются почти каждый год, да.

Так или иначе, наряд постарается вызвать у вас желание сидеть в мотеле, на вокзале, или вовсе немедля покинуть город. За это их можно только поблагодарить. Но сказать «спасибо» за правдивую информацию нельзя.

Полицейских следует понять, ведь они и сами доподлинно не знают сути происходящего в городе. Даже случись у вас друзья из местных, доверяющие вам настолько, чтобы поделиться, рассказы их будут заметно отличаться. Религиозные люди кляли бы чертей или иную нечисть. Атеисты, не склонные к мистике, поведали бы о борынгы, древних предтечах человечества, якобы обитавших на этих землях в незапамятные времена. Возможно, кто-то бы вспомнил метеорит «Челябинск», глубокомысленно заметив, что три сотни километров до озера Чебаркуль — не расстояние для Них. До чего же смогут додуматься атеисты-мистики, неведомо никому на этом свете.

Стражи порядка разбираются в ситуации не лучше, хоть и знают, как действовать, случись надобность.

Вот в чём местные солидарны независимо от убеждений и наличия погон, так в необходимости сохранения происходящего в тайне. Если об этом прознают власти или, того краше, учёные, добра не выйдет, зато худа — запросто. Сейчас жить можно, хоть и приходится держать ухо востро, так к чему рисковать? Оказаться эвакуированным с одним паспортом в кармане, запертым в карантин, а то и подвергнуться экспериментам не хочется никому. Стоит ли винить местных? В конце концов, они сделали всё, дабы гости не задерживались надолго.

Если вы поведёте себя благоразумно, то покинете Гущинск довольно скоро, проехав мимо одного-двух пожаров, бушующих за городскими границами, и двинетесь меж заброшенных полей и обезлюдевших деревенек. И тех и других в области хватает, однако чаще всего наследие послеперестроечной разрухи встречается именно в окрестностях Гущинска. Как будто некий злой рок мешает людям жить и работать в этих краях.

Вряд ли вы узнаете, что пожары рукотворны. Всего их восемь, и почему-то они расположены на равном удалении друг от друга и будто бы лежат на одной окружности с центром чуть поодаль от городской окраины — аккурат между старым кладбищем и полузаброшенным заводом, в нескольких цехах которого до сих пор выпускается что-то из сельскохозяйственной техники.

Покинув этот мрачный городок, вы вряд ли когда вспомните о нем и уж точно не похвалите себя за благоразумие. И зря.

Потому что всё могло сложиться иначе. Медвежью услугу может оказать как толстокожесть или легкомысленность, так и любопытство.

Приехав в Гущинск, по делам ли, в качестве туриста — без разницы, вы довольно быстро обнаружите, что в городке скверно с вечерним досугом. Скорость Интернет-соединения превращает любое действие в мучительное ожидание и слайд-шоу. Телевизор в мотеле показывает лишь белых медведей, поедающих зефир в пургу. Единственное злачное место закрыто на ремонт.

Не так уж и важно, почему вы не усидите в номере (в зале ожидания вокзала?). Пойдёте ли бродить с зеркалкой в поисках индустриальных руин и постапокалиптических пейзажей (очарования пушкинской осени?) или с бутылочкой-другой пива (купленного в магазине с незатейливым названием «Магазин»), вспоминая времена молодости, безденежной и бесшабашной, когда посиделки с гитарами и выпивкой по паркам и подъездам были главной частью развлечений. Даже если целью вашей вечерней прогулки будет романтическое знакомство с прекрасной селянкой, это тоже ни на что не повлияет.

Вот если вы проявите активную гражданскую позицию, может стать хуже. Тогда вы точно не прислушаетесь к словам патруля, начнёте строить версии о творящемся в городе. Кто знает, возможно, вы решите вывести на чистую воду местные власти, что-то скрывающие, или мафию, запугавшую жителей.

Так или иначе, но вскоре вам повстречается одинокий прохожий. Не обязательно заговаривать с ним, желая развеять скуку при помощи беседы, вызнать его мнение о ситуации в округе или банально стрельнуть сигарету. Не столь важно, имеете ли вы навыки и опыт самообороны или чувствуете себя неуязвимым по причине выпитого, будете настороже или проявите беспечность.

Он сам подойдёт, сам начнёт разговор. Слова окажутся малозначимы, но заворожат до того мига, как ноги прохожего не окутает тёмное облако, заметное и при слабом освещении луны или далёкого уличного фонаря. И горе, если рядом не окажется патруля. Незнакомец приблизит лицо будто для поцелуя, и вы увидите его глаза, затянутые черным туманом. Возможно, увидите. Потому как никто не смог описать, что видит человек в эту минуту. Не расскажете и вы, ибо исчезнете. В мотеле больше не появитесь, на посадку не пройдёте, даже в случае лежащего в кармане билета.

В мире людей вы оставите только один чёткий след. Рано или поздно фонарь полицейского осветит ноги, обнаружив там противоестественную тень, а быстрые пули пронзят голову, опережая вспышку тьмы из ваших глаз. И сколько людей к тому времени покинет освещённые улицы стараниями той сущности, которой будет принадлежать ваш облик — неведомо никому. Известно лишь, что, когда патрулю удаётся опознать таких пропавших, как правило, стражам порядка в следующую секунду приходится стрелять. Но встречи эти довольно редки, и выстрелы раздаются от силы пару раз в неделю, потому у приезжего нет впечатления, что город в осаде.

А полицейским ещё долго предстоит присматриваться друг к другу, выискивая признаки недобрых изменений после встречи с вами, ибо случалось всякое.

Всё же, большая удача, что Гущинск лежит чуть в стороне от торных дорог…

СТАНИСЛАВ РОМАНОВ

ЛЮБИМЦЫ

Стрелки на больших офисных часах показали прямой угол. Чётко, словно призовой гимнаст на кольцах.

«Надо бы на фитнесс снова записаться, — лениво подумал Сергей. — Может, со следующей недели… Хотя, нет — лучше со следующего месяца, сразу как с делами разгребусь».

Символический гимнаст заметно скорчился. Верно, непросто уголок держать. Да и вообще, кому нынче легко? Вот то-то и оно…

Работа над сводками шла туго. Сказать по правде, совсем не шла. Голова была забита всякими посторонними мыслями. Сергей вытащил из трея браузер и открыл потаённую страничку. Модели на картинках были нереально прекрасны, глаз не отвести. Будоражили воображение.

— У меня от этих цифр уже круги перед глазами, — пожаловался Геннадий из-за своего компьютера. — Квадратные.

— Отвлекись, — позвал Сергей. — Глянь сюда.

Геннадий подкатился прямо на стуле, посмотрел на экран, одобрительно кивнул.

— Очень сексуально. Я бы тоже такую не прочь.

— Да ну тебя, — сказал Сергей. — Я для жены машину выбираю.

— А, — сказал Геннадий и завистливо вздохнул. — Мне вот семейный бюджет такую роскошь не позволяет.

— Мы со спонсорами уже практически договорились, — похвалился Сергей, не в силах удержаться. — Тишка скоро в рекламе сниматься начнёт, так что наш семейный бюджет такие расходы потянет. Тем более что вопрос с машиной давно назрел.

— Малой-то у тебя молодец, прямо чемпион, — поддакнул Геннадий. — А у вас в семье ведь двое любимцев?

— Да, девочка ещё, — сказал Сергей. — Наград пока не брала, но все тренеры говорят, что перспективная.

— Я своего тоже скоро на соревнования везу, — сообщил Геннадий. — Думаю, в этот раз серебро возьмём. Или хотя бы бронзу. Если нет — я его сам утоплю, прямо в бассейне.

Сергей хмыкнул.

— Ну-ну…

Зажужжал лежавший на столе телефон; Сергей ответил на вызов. Звонила жена, по её нервному голосу Сергей сразу понял: что-то стряслось. Очень нехорошее.

— Серёжа, мы в клинике, — сказала Ксения. — Приезжай немедленно.

— Что значит немедленно? — недовольно осведомился Сергей. — Я вообще-то на работе. И что там у вас случилось вообще?

Ксения всхлипнула.

— Тиша в яму упал. На стройке, которая на другой стороне улицы, замороженная. Мальчишки там баловались, и он с ними. Ножку повредил. Кажется, серьёзно. Сейчас рентген делают. Давай, договорись там, у себя, и приезжай. Я не могу уже, у меня сейчас истерика начнётся.

Сергей похолодел. Тишка покалечился? В такой важный момент?

— Дура! — не сдержавшись, рявкнул он во весь голос. — Ты куда смотрела? В свой смартфон? Опять с подругами мужьям кости перемывали? Как у тебя Тишка на стройку-то пробрался? Там ведь всё специально огорожено, просто так не пройдёшь…

— Не знаю я! — огрызнулась Ксения. — Не ори на меня! Я и так вся на нервах, у меня просто голова кругом. Аська тут ещё скулит.

— Её-то ты зачем с собой потащила?

— А куда я её дену? Не запирать же одну в квартире? Короче, говори там, что хочешь, но приезжай немедленно.

И жена отключилась, не дав Сергею больше вставить ни слова.

«Сука! — подумал он со злостью. — Стервозина. Вот же осчастливил племсовет сокровищем. Сама целый день дома, особо не занята ничем, а за любимцами толком присмотреть не может. Разиня полоротая. Чуть что, сразу Серёжа. А что Серёжа теперь сделает? Какие уж тут, на хрен, спонсоры? Вот же невезуха, все планы псу под хвост…»

Отчаянно клацая мышью, Сергей закрыл каталог, медиаплейер, развёрнутые файлы сводок. Будто отстреливал ненавистных зомбаков в виртуалке. Бац-бац-бац. Зверски хотелось запустить мышью в экран монитора, со всей дури вмазать кулаком по клавиатуре. Психануть. Выплеснуть кипевшую внутри ярость. Дома-то он дал бы волю эмоциям. Но здесь — нет. Здесь это было непозволительно. И глупо. Ещё не хватало ему служебного порицания…

Он сдержался. Постарался взять себя в руки. Посидел минуту, громко сопя носом. Типа дыхательная гимнастика для самоконтроля, семейный психолог научил. Вроде получилось, успокоился.

Повернувшись к Геннадию, Сергей просительно сказал:

— Прикроешь меня, если шеф заглянет?

В пятницу после обеда это было маловероятно, но чем чёрт не шутит…

— Да не вопрос, — отозвался тот, с непонятной усмешкой, отчего-то вызвавшей у Сергея новый приступ раздражения. И откуда вдруг в тоне Геннадия прорезались нотки превосходства?..

— Может, всё не так и плохо.

Ну да, как же. Даже на мгновение Сергей не поверил в его притворное сочувствие.

В коридоре клиники было ослепительно бело и оттого как будто зябко, словно в замке Снежной Королевы из старой сказки. Белые стены, белый потолок, гладкий пол с оттенком льдистой синевы. От пропитавшего здешний воздух антисептика с ароматом ментола с непривычки перехватывало горло.

Ксения и Аська сидели на белом диване, похожем на большой пушистый сугроб. Рядом, но при этом как бы отдельно друг от друга. Ксения недовольно хмурилась, словно пыталась мысленно сложить слово «безответственность». Аська ёжилась и выглядела напуганной. Обе молчали.

— Как он? — спросил Сергей.

— Не знаю, я не врач, — сказала Ксения склочным голосом. — Сам сходи и посмотри.

Ладно, как скажешь, дорогая. Сергей не стал отвечать на выпад, просто повернулся и зашёл в палату, прикрыв за собой дверь.

Палата была небольшая, на одну койку, Тиша лежал там совсем один. Он не плакал, хотя ему было очень больно, наверное. Рядом с кроватью торчал громоздкий аппарат для внутривенного вливания, тонкая прозрачная трубка тянулась к закреплённому на руке катетеру. Тиша был бледнее больничной простыни, лежал, закусив губу. Крепился из всех своих невеликих сил. Одна нога пострадавшего любимца была в лубках. Девая, толчковая…

— Ну что же ты, а? — укоризненно сказал Сергей. — И как тебя угораздило только?

Тиша посмотрел на него виноватыми глазами. Сергею показалось, что любимец сейчас расплачется. Но Тиша сдержался, только разок шмыгнул носом. Чемпионы — они ведь крепкие, они не плачут.

— Мы с Рудиком поспорили, — ответил Тиша едва слышным шёпотом. — Он дразнился, сказал, мне слабо полосу препятствий пробежать. Это значит через всю стройку. Он сам здорово бегает. А я сказал, что не слабо. Только там не везде пол есть, доски положены — и всё, больше ничего нету. Ну я оступился и в котлован упал…

Рудик был любимцем Галочки и Михаила Образцовых, семьи, что жила по соседству. На пару лет старше Тишки, уже многократный призёр по спортивному многоборью, медалист. Образцовы им чрезвычайно гордились.

— Я вас сильно подвёл, — прошептал Тиша. — Извините.

— Да уж, — только и сказал Сергей. И замолчал, подходящих слов не находилось.

Ну а что тут можно было прибавить? Столько сил ими в любимца вложено, столько средств. С малолетства его в чемпионы прочили, специально тренеров подбирали. А ещё здоровое питание, прививки, всякое такое. Наконец и результаты пошли, достижения. И вдруг, из-за какой-то глупой шалости, всё прахом. Ох, не видать им ни красочной рекламы по телевидению, ни рекордных рекламных отчислений. Хорошо хоть страховка есть, чтобы за лечение платить. Да и Тишка им всё-таки не чужой. Член семьи практически. Любимец…

Только как же с ним быть теперь? На что он, покалеченный, станет годен?

Надо бы мнение специалиста узнать что ли…

Сергей вышел из палаты. Ксения обернулась на звук открывшейся двери, посмотрела на него с ясно читавшимся неодобрением. Как будто это он виноват, а сама она тут вовсе ни при чём. Вечно у неё так…

— Ну что, нагляделся?

— Да, — сказал Сергей, — нагляделся. Видать, серьёзная травма. Врач тебе что-нибудь говорил уже?

— Нет, ничего такого, — ответила Ксения. — Сказал лишь, что надо сперва снимки проверить. Обещал скоро вернуться. Чуть не час прошёл…

Она вдруг вскочила на ноги, решительным шагом направилась в другой конец коридора, к столу дежурной медсестры, там принялась что-то требовать на повышенных тонах. Медсестра покивала в ответ и сняла трубку телефона. Сергей хмыкнул. Характер у Ксении был пробивной, этого не отнять. Аська, свернувшаяся клубочком в углу дивана, подняла голову, посмотрела, где шумят, но с места не двинулась. Ей было велено сидеть тут; она всегда слушалась старших.

Врач появился через пару минут. Был это дядечка самого респектабельного вида, само собой, в белом халате, с бородкой и в очках. Вылитый доктор Айболит. Однако на бейджике значилась фамилия «Павлов». В руках врач держал свеженький рентгеновский снимок.

— Ну, что скажете, доктор? — почтительно спросил Сергей.

Врач покосился на Аську, затем перевёл взгляд на Сергея с Ксенией и предложил:

— А давайте-ка мы присядем на другой диванчик, и я постараюсь ответить на все ваши вопросы.

Они сели на угловой диван неподалёку; Сергей и Ксения с одного краю, врач — с другого. Получилось почти тет-а-тет.

— Всё плохо, да? — спросила Ксения дрогнувшим голосом.

— Ну, обманывать не стану, — врач постучал по снимку ухоженным ногтем. — Травма у вашего красавца довольно серьёзная. Сложный перелом голени со смещением обломков кости. И разрыв ахиллова сухожилия вдобавок.

Ксения негромко ахнула, прижала к губам ладонь. Жест вышел слишком драматичный, как в дурацкой мыльной опере. Наверняка по телевизору и подсмотрела. Сергей экзальтации не поддавался, сразу задал вопрос, который интересовал их обоих больше всего:

— Но вы ведь можете его вылечить? Сколько времени это продлится?

— Разумеется, мы можем вылечить вашего любимца, — с достоинством ответствовал врач. — У нас очень хорошая клиника, одна из лучших в стране. Но, понимаете, подобные травмы без последствий не проходят. Должен сказать вам прямо: бегать и прыгать, как раньше, он уже не будет. К тому же полный курс лечения в клинике обойдётся вам недёшево. Вы сможете позволить себе такие расходы?

— Но у нас же есть страховка… — растерянно проговорил Сергей.

Врач покачал головой.

— Сожалею, но это не страховой случай.

— Как так? — взвилась Ксения. — Что значит — не страховой?

— Исходя из ваших собственных слов, любимец сам причинил себе травму. А произошло это по причине недостаточно тщательного ухода, — деликатно упрекнул врач. — В общем, вы за своим любимцем не досмотрели, вам и за лечение платить. В полном объёме.

— Ну знаете… — Ксения яростно сверкнула глазами, но возразить ей было нечего. Она откинулась на спинку дивана, скрестила руки на груди и принялась демонстративно разглядывать потолок.

— У нас нет таких денег, — откровенно признался Сергей.

Врач помолчал, переводя взгляд с Сергея на Ксению и обратно. Его глаза за стёклами очков были необыкновенно большими, внимательными. Казалось, врач видит обоих визитёров насквозь, без всякого рентгена. Затем он негромко сказал:

— Что бывает с любимцами, которых отказались лечить, вы, полагаю, знаете?

— Ну, в общем, это… — смутившись, пробормотал Сергей. — Это самое…

— Да, — сказал врач. — Именно.

Чёрт бы побрал его всепонимающий взгляд.

Сергей посмотрел на жену.

— Ну что ты так на меня смотришь, что ты смотришь? — прошипела Ксения. — Мужик ты или кто? Реши уже наконец.

Сергей отвернулся, взглянул на врача, словно ища подсказки. Но тот молчал, просто ждал ответа.

— У нас нет таких денег, — повторил Сергей.

— Понятно, — врач кивнул. — Вам нужно будет подписать соответствующие бумаги. Простая бюрократическая формальность, ничего особенного.

Ксения вдруг привалилась к Сергею, уткнулась лицом ему в грудь, всхлипнула.

— Господи-и, что я Аське скажу? Они же с Тишкой не разлей вода…

Сергей обнял жену, утешительно погладил по вздрагивающей спине.

— Ладно-ладно, что ты. Придумаем что-нибудь.

— Скажите, что отправили любимца на Мадагаскар, — посоветовал врач. — На тропический остров, где всегда лето и хорошая погода, и где живут разные замечательные звери. Обычно любимцам так и говорят.

Ксения категорически отказалась присутствовать на процедуре. Сказала сквозь слёзы, что ей такое не перенести. И ушла в кафетерий, прихватив с собой ничего не понимающую Аську.

А Сергей остался, чтобы уладить формальности. Медсестра на ресепшене подсунула ему стопку распечатанных листов, тёплых, прямо из принтера. Сергей подписал их все, не читая. Затем поплёлся в палату к Тише, хотя страшно не хотелось. Но он чувствовал, что обязан.

Врач ждал его возле дверей. С ним был мрачный тип в светло-зелёной робе и почему-то с марлевой повязкой на лице.

— Готовы? — участливо поинтересовался врач.

Сергей неуверенно кивнул, рассматривая медика в маске, и, в свою очередь, спросил:

— А это больно?

Врач промолчал.

— Это как уснуть, — ответил медик в маске.

Голос у него был глухой и какой-то потусторонний.

Они зашли в палату. Тиша слабо улыбнулся, увидав Сергея. Но, как только увидел медика в маске, улыбка исчезла. Любимец вдруг начал дрожать, словно испугался чего-то. Сергей подошёл ближе, взял его за руку. Тиша отчаянно вцепился в его ладонь.

Медик в маске взялся манипулировать капельницей. Закрепил на стойке флакон, помеченный чёрно-жёлтым ярлыком. Закрутил регулятор подачи, отсоединил трубку от одного флакона, подсоединил к другому. А врач принялся заговаривать зубы дрожащему любимцу.

— Скажи-ка, чемпион, ты бы хотел побывать на Мадагаскаре?

— Н-не знаю, — неуверенно ответил Тиша. — Никогда об этом не думал.

— А посмотреть на тамошних зверей? — подмигнул врач. — На лемуров? Они такие забавные. А может, на слонов с жирафами?

— Я бы хотел увидеть гепарда. Я читал, будто они быстрее всех.

— Замечательно. Тогда закрой глаза, зажмурься крепко-крепко. Сейчас ты заснёшь, а когда проснёшься — непременно увидишь своего гепарда.

Тиша послушно зажмурился. Врач сделал знак медику в маске, и тот открыл регулятор капельницы. Сергей зачарованно смотрел, как жидкость из нового флакона по капле просачивается в тубус, замещает лекарство…

Тиша вдруг напрягся, его ногти впились в ладонь Сергея с такой жуткой силой, что он едва сдержал возглас боли. По телу любимца пробежала судорога. Ещё одна. Он застонал. Тихонько, жалобно.

Сергей стиснул зубы, отвернулся. Нельзя было на это смотреть. Зря он пришёл…

Кто-то прикоснулся к его плечу. Врач.

— Пойдёмте.

— Что? — недоумённо спросил Сергей. — Уже всё?

— Да, — сказал врач.

Сергей взглянул на Тишу. Лица любимца не увидел, медик в маске накрыл его простынёй.

Врач аккуратно разжал коченеющие тишины пальцы, взял Сергея за рукав и вывел из палаты. В коридоре сказал:

— Давайте присядем на минутку. Вам нужно прийти в себя.

Сергей тяжело рухнул на диван, безвольно обмяк. Врач сел рядом, закинул ногу на ногу, сплёл на колене пальцы. Что-то странное творилось у Сергея с глазами — докторский халат сливался с диванной обивкой, и оттого сам врач воспринимался фрагментарно: отутюженные брюки, кисти рук со сплетёнными пальцами, доброе холёное лицо… Сергей сморгнул, провёл по глазам ладонью. На пальцах остались следы влаги.

— Пожалуй, выпишу вам один хороший препарат, — сказал врач участливо. — Поможет справиться со стрессом.

— Спасибо, не надо, — сказал Сергей, глядя мимо собеседника. — Не хочу я ваших таблеток. Вообще ничего не хочу. Ни домой, никуда. Просто не знаю, что мне теперь делать. Такая пустота…

— Продолжайте жить, — посоветовал врач. — У вас же есть девочка, уделяйте ей больше внимания. Уверен, она вас ещё порадует.

Аська, да. На неё вся надежда. Она же перспективная.

— А у вас есть любимец? — спросил Сергей.

— Да, есть, — ответил врач. — Мальчик.

— Тоже спортсмен?

— Нет, музыкант. Играет на фортепиано.

— Как успехи?

— Недавно стал лауреатом международного конкурса. По телевизору показывали, назначили специальную стипендию.

— По деревьям не лазает? По брошенным стройкам не бегает?

— Нет, что вы! Он совсем домашний.

— Повезло вам с ним.

— Это верно.

Они помолчали. Потом Сергей осторожно поинтересовался:

— Скажите, доктор, а что если мы решим завести другого любимца?

— Полагаю, вы сможете это сделать, — ответил врач. — Я посмотрел, у вас с женой хорошие родословные, так что проблем с лицензией не будет.

— И музыканта сможем завести?

— Кого захотите. Предоставьте нам генный материал, остальное — дело техники.

В машине, когда возвращались из клиники домой, Сергей смотрел только на дорогу, сосредоточенно молчал. Думал о том, как начать с женой разговор о новом любимце. Сомневался, не закатит ли она истерику, после сегодняшнего.

Ксения заговорила первой.

— Серёжа?

Он бросил на неё быстрый взгляд. Этот её голос… в прошлый раз таким вот голосом она выпрашивала новую машину. Неужели опять?

— Ну что? — хмуро отозвался он.

— Знаешь, пока ты был там… — Ксения запнулась. — Ну, в общем, я посмотрела кое-какие материалы, посоветовалась со специалистами в клинике. Что скажешь, если мы заведём нового любимца?

Дрогнули лежавшие на руле руки; машина вильнула. Сергей чертыхнулся, сбросил скорость. Мимо, неистово сигналя, промчался большой внедорожник. Заднее стекло украшала наклейка WE ARE THE CHAMPIONS.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросила Ксения. — Ты против? Считаешь, ещё слишком рано?

— Нет-нет, ты права, — быстро сказал Сергей.

— Я и сам об этом думал.

— Правда?

— Да. Как насчёт музыканта? Говорят, они домашние.

— Прекрасно.

Ксения повернулась к Аське, которая сидела на заднем сиденье и с безучастным видом смотрела в окно. За окном не было ничего достойного пристального внимания, сплошь бетонные стены, облепленные крикливой рекламой, баннеры, биллборды… И низкое мёртвое серое небо.

— Асечка, мы решили, что у тебя скоро появится младший братик, — объявила Ксения. — Правда, здорово?

— А как же Тиша? — спросила Аська. — Почему он не с нами?

— Тишу отправили далеко-далеко, — сказала Ксения, бросив на Сергея косой взгляд. — На тропический остров. Этот, как его?.. Мадагаскар.

У Сергея вдруг заныла рука. Он опустил глаза; на тыльной стороне ладони багровела цепочка маленьких полукруглых отметин. Следы тишиных ногтей. Как отчаянно он хватался…

— Зачем? — спросила Аська печально. — Почему его не забрали домой?

— Так будет лучше, — сказала Ксения. — Там всегда лето и хорошая погода. И всякие забавные звери.

Лемуры со слонами, жирафы с гепардами…

И любимцы, от которых отказались…

Хуже боли в ноющей руке была заноза, засевшая где-то глубоко внутри.

— Нет никакого Мадагаскара, — сказал Сергей с неожиданной тоской.

— Что ты такое говоришь? — переполошилась Ксения. — С ума сошёл? Асечка, ты его не слушай, он просто пошутил. Глупая шутка и нисколечко не смешная. Есть Мадагаскар. Мы ведь видели с тобой по телевизору, помнишь?

— Ага, — сказала Аська, — помню.

И опять отвернулась к окну.

Она знала: это вовсе не шутка. Нет никаких замечательных зверей. Нет ни лемуров, ни слонов, ни жирафов. И нет никакого тропического острова.

Все любимцы это знают.

АЛЕКСЕЙ ИСКРОВ

ГРИБНОЙ ГОД

Давно это было. Лица, имена, водоворот глупых, бессмысленных слов прошли мимо и остались позади, растаяли в тумане прошлого. А лето… Лето я помню очень хорошо. Закрою глаза и сразу вижу зеленеющий лес и Варю, на ней белоснежное платье, она смеётся. Так отчётливо, так живо вижу, протянешь руку — коснёшься. Многие воспоминания ушли, но события того июня навсегда выжжены в мозгу, словно и не было ничего в жизни больше.

За тонкой стеной соседка орёт раненым зверем, муж пытается её успокоить, затем звонит куда-то, кричит, но в голосе не столько отчаяние, сколько злость.

Ночью не заснуть. И я начинаю писать. И лето снова пышет зелёными красками, пахнет ароматом костра.

Костры мы жгли в заброшенном коровнике, кособоком бетонном здании с выбитыми окнами, со всех сторон окружённом высоким сором. Саня попробовал картошку и сплюнул в золу.

— Сырая ещё, зараза. Ни хрена не получается.

Я пожал плечами и поковырял прутом угли.

— Скучно, — Варя зевнула и потянулась. —

Ром, пойдём домой. Бабка заругает.

— Цыц, — ответил я.

Саня достал из кармана помятую папиросу, подпалил и выпустил горький густой дым, который медленно, точно нехотя смешался с дымом от костра.

Пламя тихонько трещало, отбрасывая на стены высокие тени. Варя сложила пальчики, и на стене появилась морда огромного пса.

— Скучные вы, — Варя снова зевнула. — По грибы завтра пойдём? Там их куча целая. Саня кивнул и улыбнулся. Моя сестра ему нравилась, тут гением не надо быть. Верка сявила мне, что видела, как Саня и Варька целовались. А мне что?

— Бабка говорит, грибной год — плохо, — вспомнил я.

— А почему? — удивился Саня.

— Чёрт её разберёт.

Варя пихнула меня локтём в бок.

— Пойдём домой, ну. Бабка орать будет. А завтра по грибы. Всё равно картоха у вас противная получается.

Я встал, отряхнул штаны, собрал в корзинку не пострадавшую от наших рук картошку.

— Пойдём, нытик.

Саня затоптал костёр, и мы медленно направились к дому. От летней духоты не осталось и следа, вечер дохнул холодом, небо переливалось звёздами.

— В городе такого не будет, а? — спросил Саня и невзначай приобнял Варю за плечи.

— Неа, — ответила сестра, задрав голову.

Я закатил глаза и ускорил шаг. Узкая тропинка вела сквозь поле, вдалеке сияли окна домов. Ветер трепал волосы и гладил лицо, а с неба подмигивали бриллианты звёзд. Действительно, красиво.

Об этом тихом вечере я вспоминаю с особенной тоской. Больше таких вечеров в моей жизни не было.

Утром меня разбудила Варя, уже одетая в белое платье. Она нависала надо мной, уперев руки в бока и поджав тубы, из окна на ее личико падал луч солнца, она хитро жмурилась.

— По грибы, — приказала сестра.

Я со вздохом зарылся в пододеяльник, но Варя, когда хотела, умела быть очень убедительной; после пяти минут нытья я понял, что покоя не будет, и встал.

Во дворе уже ждал Саня в голубом чепчике, держал в руках корзину и лыбился во все тридцать два зуба. Варя взяла у бабки ведёрко, повязала на голову ярко-красную косынку, спрыгнула с крыльца и побежала в сторону леса. Белоснежное пятнышко среди жёлтого поля. Саня припустил за ней. Я лишь покачал головой. Солнце душило, обжигало, от него не спасала даже футболка, которую я стянул и повязал на голову, по спине бежал пот, а мозги варились внутри черепной коробки.

Друзей я нагнал уже на тропинке в лес. Варя сидела на корточках и внимательно изучала землю. Вскочила, завизжала и продемонстрировала нам с Саней гриб.

— Это мухомор, дура, — сказал я.

Варя надула губы.

— Не ври.

— Я и не вру, — но усмешки сдержать не смог.

— Хорэ тебе, Ром, — вступился за благоверную Саня. Я только махнул рукой.

В лесу стало прохладнее, пахло травой и чем-то едва уловимым, но тяжёлым, неприятным. В городе во дворе как-то сдохла кошка и пролежала на солнце неделю, пацаны её палкой переворачивали. Похожая вонь стояла в лесу, но менее сильная.

Тропинка уводила нас всё дальше и дальше. Потеряться мы не боялись. Лес — он только так назывался. На деле рощица, дай бог. Сочная, зелёная листва тихо шелестела, едва слышно щебетали птицы, Варя кричала от радости каждый раз, когда находила новый гриб, а Саня хвалил её и гладил по голове. Зачем только меня тянули?

— Сань, дай папиросу, — попросил я. Курить мне не нравилось, смолил реже, чем Саня, но иногда мог побаловаться.

Он кивнул и протянул папиросу со спичками. Я закурил. Горло дерануло наждачкой, голова слегка закружилась, а во рту теперь ощущался привкус травы.

Толстые осины расступились, открывая большую поляну.

— О, сейчас поживимся! — закричала Варя, бросилась вперёд, но замерла на полпути.

С противоположной стороны, в деревьях стояла девочка и дрожала, точно от холода. Увидев нас, она слегка поёжилась, и вышла на поляну.

— Варя, иди сюда! — крикнул я.

Сестра мигом очутилась возле меня.

На девочке были широкие штаны по щиколотку и грязная блузка, вся в подпалинах и рваных дырах, через которые проглядывала бледная кожа.

— Сань, беги, бабку зови, — выдавил я из себя.

— Не надо, — голос девочки звучал хрипло и устало, голос не ребёнка, а древней старухи.

И Саня замер.

Незнакомка улыбнулась. Немытые космы падали ей на плечи, в волосы было что-то вплетено. Я пригляделся и вздрогнул. Колючая проволока. Глаза закрывала плотная, серая повязка, из-под которой на щеки струилась тёмная жидкость, похожая на мазут.

Я понимал, что нужно бежать, но ноги точно вросли в землю, не мог сделать и шага, только тяжело дышал. Папироса потухла, и я выронил её на землю.

— Ты что? — спросила Варя.

— Гостья, — девочка подошла ближе. — Я прихожу, когда меня зовут, но устала.

— Мы тебя не звали, — я не узнал собственный голос, он вдруг стал дрожащим, жалким, чужим.

Она звонко рассмеялась, и страх немного отступил, смех совершенно обычный.

— Не вы, глупые. А те, кто выше вас. Гиганты, так они о себе думают, наверное, хотя, спроси меня, самые настоящие карлики. Вы меня не звали, но я здесь.

Птицы больше не пели, вонь немного усилилась, ветер исчез. Мы словно попали внутрь куска янтаря. Я отстранился, одновременно прикрывая собой Варю. Ходить можно, только тяжело, как с пудовой гирей на ноге.

— Мне жаль, но так надо, — девочка оглядела нас, и я не сомневался, что она видит сквозь повязку. Мазутная слеза сползла по щеке на подбородок, повисела немного и упала. — Моё время вышло. Я устала. Пусть приходит кто-то другой. Например, ты.

Грязная ручка вспорхнула, палец указал на Варю.

— Я…я…не надо.

Девочка пожала плечами и подошла ближе. Теперь вонь стала невыносимой, глаза заслезились, к горлу подкатил комок и я почувствовал себя дохлой кошкой, которую переворачивают палкой.

— Мальчишки не подойдут. Это наша доля.

— Я не хочу, — Варя плакала, будто понимала, о чем говорит эта странная девочка. — Я домой хочу. Не надо, пожалуйста. Найди другую. А я домой хочу.

— Жаль. Жаль, что ваш дом скоро обратится в прах твоею рукою. Жаль, что твой возлюбленный умрёт от твоей руки. Жаль.

Девочка подошла ближе.

Я сжал кулаки, собрал все силы, развернулся и схватил Варю на руки, она была тяжёлой и какой-то деревянной. Побежал. Ноги вязли в земле. Каждый шаг я отвоёвывал с трудом. Сзади, тяжело дыша, топал Саня, вскрикнул, раздался шлепок. Я не оглянулся. Ещё немного. Вот тропа. Левую ногу что-то опутало. Падая, я ухватился за дерево, сам устоял, а вот Варю уронил.

В загорелую кожу впивались белые нити, похожие на тонких червей, держали крепко. Я заорал, орал до хрипа.

Варя вскочила и попыталась бежать. Нет. Не вышло. Незнакома тронула её за плечо, и Варя замерла. Тонкие ноги сестры дрожали, по лицу текли слезы, косынка слезла на бок.

— Не надо! Пожалуйста, пожалуйста, я домой хочу!

— Я тоже, — сказала девочка, сняла с Вариной головы косынку и повязала Варе на глаза. — Ты поймёшь. Когда-нибудь тоже сможешь уйти.

Варя тихонько стонала, прикусив нижнюю губу. Девочка взяла мою сестру за руку и повела прочь.

— Почему я? — последние слова, которые я слышал от сестры.

— Почему мы все? — отвечала девочка. — Просто не повезло.

Путы немного ослабли, я с силой дёрнул ногу, вырвал комок земли и побежал за удаляющимися фигурками. Выскочил на поляну. Варю и незнакомку окутывали белые нитки, грубо врезались в кожу, сестра протянула руку, в глазах читалась не мольба, нет, а что-то дикое, первобытное. Самый настоящий ужас. Я встал и смотрел, как из земли росли всё новые и новые нити. Земля дрожала, из-под неё раздавался глубокий басистый гул, что-то было там, под травой и слоем грунта, я ощущал вибрацию, я чувствовал это. Мимо промчался Саня.

— Варька! — его голос резанул по ушам.

Саня зарычал, бросился к Варе, обнял её тоненькую фигурку, потянул, в тщетных попытках вырвать. Белые черви схватили и Саню. Мгновение, и все трое исчезли.

Следующие два дня их искали деревенские. Из города приехала мать. Допытывалась, рыла носом землю. Но ничего. Ни следа. А ещё через два дня всем стало не до поисков.

Война.

Тёмные, страшные годы, пропахшие сырой землёй, потом и страхом. Отец погиб при бомбардировке. Мать, кажется, окончательно сошла с ума, выкрикивая на руинах два имени.

Партизаны. Зашуганный двенадцатилетний пацан попал к ним волею случая, и прижился. Не бывает атеистов в окопах, так говорят, да? Приметы, поверья и табу, исполняя которые солдаты надеялись задобрить войну и судьбу. В них я никогда не верил, ведь знал, что война слепа, и в кого она ткнёт пальцем, предсказать нельзя. Нельзя сказать, на кого моя сестра укажет рукой, которой когда-то сплетала теневые фигурки.

Моя сестра. Контуженный, я лежал среди дерьма и крови, на холодной, промёрзшей земле, нога горела пламенем, но сил на крик у меня не осталось. Безучастно смотрело ртутное небо, я не мог выдержать этого взгляда и с трудом перевернулся на бок. И тогда мне почудилось, что я вижу Варю, ходящую среди трупов, в летнем платьице посреди зимы, с красной косынкой на глазах. На мгновение показалось, Варя замерла, узнав меня, её губы дрогнули в улыбке. Но, конечно, просто показалось.

После войны я зажил нормально. Иногда, обычно по ночам, ныла левая нога, в которую вонзилось с десяток осколков, но в остальном нормально. Семья, дети. Но жизнь проплывала мимо меня, я не чувствовал её тёплого дыхания. Казалось, что последний день, когда я жил, прошёл в коровнике, где мы неудачно запекали картошку, а потом пошли домой, наслаждаясь звёздами и тихим шелестом ветра.

Иногда приходил сон, душный, тяжёлый. Не часто наведывался, к счастью. В нём колючая проволока, ржавая, грязная, на иголках налеплена земля, которая пахла почему-то копчёной картошкой, опутывала мне ногу, а вместо крови из ранок лился вязкий мазут, и проволока превращалась в белые нити, которые тянули вниз с кровати в ледяную слякоть. А потом дальше. В города-руины, в поля с трупами, которые садились и смотрели жемчугом глаз, тянули руки, пытались ухватить, но им никак не удавалось. Тянула мимо строек и восстановленных заводов, мимо детского смеха и весны. Мимо сына и дочери, мимо жены, мимо звёздного неба, которое медленно затягивали хмурые тучи. Тянуло куда-то далеко. И вот я уже слышу грохот и вижу огромный механизм, смазанный кровью и внутренностями. Он дрожит, он работает, хотя и проржавел насквозь. Он огромен, выше неба. Вот куда меня тянут нити. Туда, внутрь. Я совсем близко, вот уже, ещё немного, и меня утащит в железные шестерни, перемелет кости, и я стану смазкой, удобрением для Машины, которая много древнее меня, которая будет продолжать работать даже когда умрут мои дети и постареют их правнуки. Механизм, состоящий из огромных шестернёй, облепленных белыми нитями, гудит, гремит, дышит и… исчезает. Там, где он был, стоит Варя, и грустно улыбается, убирает прядь с лица, складывает ладошки, и на земле возникает тень огромного волка, который скалит пасть, а с клыков капает тёмная кровь. Я кричу имя сестры. Звёзды падают, чертя на небе алые штрихи, их так много, и все они падают; каждая из них, рухнув, уничтожает за раз тысячи жизней, а звёзд так много. Механизм гудит, урчит, только это не Машина, а моя сестра плачет или смеётся. Но Варя исчезла, на её месте снова стоит смесь шестернёй и нитей, царапает небо, и я понимаю, что нет и не было у людей бога, кроме этой ржавой Машины, ей они служат и приносят жертвы, прикрываясь идолами и благими намерениями. Только ей. Машине, войне, Варе, гостье. Какая разница? Бог един во всех лицах. Я просыпаюсь.

Этот сон снился мне редко, но каждый раз продирал до костей, каждый раз наутро, открывая газету или включая радио, я уже знал, какими будут новости.

Написать книгу я решил, чтобы немного избавиться от тяжёлых, ненастоящих дней. Архивы открыли для меня свои двери, и я стал работать. Днём преподавал, а вечером, зарывшись в бумаги, выводил на страницах историю зверств захватчиков. Писал каждый день, по два часа, любой подтвердит, но забросил. Жена сокрушалась и советовала продолжать, но я не мог. Рука больше не могла вывести и слова. Забросил после того, как наткнулся на старую фотографию.

Чёрно-белый снимок, на котором изображён мальчик в майке и шортах, на груди расплывается тёмное пятно, в застывших глазах удивление и непонимание. А на голове чепчик. Цвет зернистый снимок не передал, но это и не было нужно. Голубой. Саню я узнал сразу. Он ничуть не изменился. Сверил даты. Почти три года с момента его исчезновения в лесу, а нет ни малейших изменений, даже одежда та же. Неизвестная жертва садистов. Неизвестная. Так и забросил книгу. К чёрту, решил.

Мир перешагнул в новый век, споткнувшись по дороге.

На очередной юбилей мне подарили квартиру, выходящую окнами на лесополосу. Красивую квартиру, хоть и однокомнатную, в огромном сером доме, свечой возвышающемся над остальными. В последнее время дочь с сыном просят переехать к ним: стало быть, я уже слишком стар для жизни в одиночку, но каждый раз отказываюсь. Я не развалина, хотя и кажусь таким иногда. Нет. Я могу о себе позаботиться.

Вчера нога не давала спать, визжа болью почти как в тот памятный зимний день. От Сани я приобрёл привычку смолить, но папиросы нынче совсем не те, конечно, мне немного не хватает лёгкого привкуса травы. Я вышел на кухню и обнаружил, что в пачке пусто, сплюнул и похромал в ближайший киоск. Путешествие не из лёгких, но я справился отлично, лёд не смог побороть ветерана.

На обратном пути я замер, до боли сжал ручку костыля, нога перестала гореть и теперь просто стонала. Ледяной ветер донёс до меня тяжёлый аромат.

В песочнице, накрытой металлическим мухомором, сидела соседская девочка в шубке, с белоснежным шарфиком, а напротив Варя в грязном, местами пропалённом и дырявом платье. Я не сразу её узнал, помогла косынка. Чумазое личико, тонкие пальчики, волосы, припорошенные то ли снегом, то ли пеплом, и колючая проволока, вплетённая в них.

Соседская девочка что-то весело рассказывала, а Варя гладила её по щеке. Наконец, они встали. Варя сняла с девочки шарфик, немного подержала в руках, будто сомневаясь, а затем повязала ей на глаза. Дети взялись за руки, и пошли в сторону леса. Медленно, не оборачиваясь. Варя уводила нового Бога прочь, а я стоял и смотрел вслед, по щекам бежали слезы, которые, казалось, ещё чуть-чуть и превратятся в ледышки.

Плохо помню, как дошёл до дома.

Весь следующий день прошёл в криках соседей. Приезжал полицейский, всех опрашивал. Тыкал в лицо фотографией.

— Вы видели её?

Покачал головой и закрыл дверь.

Темнело. Соседка выла раненным зверем. Сосед с кем-то ругался по телефону. Не уснуть. Просто писать, бередя старую рану. Скоро всем станет не до девочки. Телевизор что-то рассказывает об эскалации конфликта и желании всё решить мирными методами. Забавно. Ведь этот год тоже, наверное, был грибной. Гостью снова призвали.

Дописав, я пойду на кухню, закурю, заварю чай, спать не лягу, ведь догадываюсь, какой приснится сон. Лучше буду смотреть на звёздное небо, пока ещё чистое, но ненадолго, полагаю.

Мне жаль соседку, но, с другой стороны, Варя свободна. И я хотел бы увидеться с ней в месте, где никогда не завоют сирены, и где нет надобности в гостьях; в месте далёком отсюда; в месте, где мы навсегда забудем грязь и холод войны, снова став беспечными детьми, грустящими из-за неудачно закопчённой картошки. Хотелось бы.

Но я понимаю, что это ложь. Такого не будет никогда. Такого места просто не существует. Однажды закрыв глаза, я окажусь возле Машины. На этот раз не во сне. На этот раз навсегда.

РУСЛАН ЛЮТЕНКО

СМЕРТНЫЙ СОН

Выбор редакции на конкурсе «Фантазмы и протуберанцы»

Дом скрипел. Дышал в спину. Содрогался кишечниками коридоров, трепетал сфинктерами дверей. Человека затопил животный ужас. Человек находился здесь три тысячи двести сорок три года. Его звали Адповркугк, тело двигалось без помощи ног, сердце стало огромным, не давало вздохнуть. Его звали Вркповол, он голый стоял перед толпой и давал обещания «снижукоммуналкувдваразастроительствоквартирбарашекповышениепеисийновыерабочиеместабетельгейзе», он бегал по сжимающемуся вокруг дому. Стены рушились, осталась только тесная-тесная-тесная коробка. Снаружи доносились пугающие тяжёлые шаги — отец выпил, ему мало, сейчас он достанет меня из шкафа и снова отлупит…

— Кирилл, это всего лишь сон.

Шаги разносили вселенную в пыль. Дверь шкафа натянулась с той стороны в форме страшного лица и ладоней. В ушах стоял душераздирающий крик, голова раскалывалась от бьющегося в ней сердца.

— Дышите, Кирилл, — голос-набат, голос-медведь, голос-Дракула.

Он пытался дышать. Посмотрел на ручку двери и увидел посыпанный пудрой крендель. В голове шестьдесят восемь раз пронёсся лик мужчины-доктора, образ его слов, флёр полученных от него навыков.

Он не в доме отца. Его зовут Кирилл. Отец давно умер.

Он толкнул дверь.

Свет солнца заплескал всё вокруг, Кирилл летел в небесном просторе, его руки стали крыльями. В шуме ветра звучали слова «шов», «уравнение», «электорат». Рядом пристроился другой крылатый. Тот самый мужчина. Смеясь, он сделал быстрый кульбит в воздухе…

Кирилл Васильевич распахнул глаза. Первый вдох дался тяжело, будто он не пользовался лёгкими уже несколько лет.

— Вот это да… — прохрипел он, стирая испарину со лба. — Это был самый реальный сон в моей жизни.

Ощущение полёта сохранилось в каждой клеточке тела. Как и чувство леденящего страха, которое он недавно испытал. Но прислушавшись к себе, Кирилл Васильевич с удивлением понял, что по спине уже не бегут мурашки, стоит ему представить себя в закрытом пространстве.

Напротив него из кресла, снимая с головы электроды, поднимался тот самый мужчина, голос которого он почему-то во сне назвал голосом-Дракулой. Профессор Градов — известный психиатр, сомнолог, пионер снохождения — несколько секунд смотрел в одну точку, прикрыв нос и рот рукой. Его ассистентка — молодая смуглая женщина — тем временем заносила какие-то показатели в компьютер.

— Прошу прощения, — сказал наконец Градов.

— Для меня ваш сон и был реальностью. Это… тяжело в какой-то степени.

— Вы всё видели?

— Да.

Кирилл Васильевич вспомнил сцены, тускнеющие с каждой секундой: он голый перед толпой, потом вроде бы — мальчик, трясущийся от страха в шкафу. Лицо залила краска стыда, хотя он славился бесстрастностью во время самых напряжённых дебатов.

— Кроме меня и вашего психотерапевта о подробностях сна не узнает никто.

— А запись?

— Только в виде ЭЭГ-ритма. Записывать сны, или смотреть их, не подключаясь — недостижимая технология, — Градов покачал головой. — А жаль. Они так насыщены, что я едва запоминаю десятую часть терапевтического материала. Но в вашем случае, Кирилл Васильевич, это не критично — вы демонстрируете хорошую динамику. На первом же сеансе преодолели клаустрофобию. Как себя чувствуете?

— Знаете, лучше. Действительно лучше, — он бросил взгляд на часы. — Господи! Мне пора — я сегодня ещё должен выступить перед шахтёрами. Зайду под землю, заодно и проверю свою «динамику».

После ухода клиента Градов ещё с полчаса надиктовывал результаты сессии на записывающее устройство — материалы должны были стать подспорьем для Кириллова психотерапевта. Всё это время Сабина — его аспирантка — заканчивала приготовления в соседней лаборатории-холодильнике. Её движения были чересчур резкими, тело — напряжённым, а зубы стучали — не от холода, скорее — от волнения. Или даже страха.

Градов вошёл в помещение, как раз когда она пристроила рядом с открытой морозильной камерой каталку.

— Вы что, собирались тащить его в одиночку? — спросил он, пытаясь снять напряжение.

— Обязательно стоит это делать? — вопросом на вопрос ответила Сабина.

— Да, перерыв бы не помешал, но у нас нет времени: через час будет обход, к этому моменту мы должны покинуть лабораторию и избавиться от доказательств, — Градов махнул рукой на морозилку.

— Нет. Я имею в виду не сейчас, а вообще. Алексей Игоревич, мне немного не по себе.

Когда он коснулся её плеча, по телу женщины прошла дрожь.

— За годы применения технологии ни один снохожденец не пострадал. Это не опаснее продвинутой виртуальной реальности — грубо говоря, мы просто смотрим фильм. Однажды я «умер» во время сеанса. Слишком углубился в сон клиента, и меня пронзило копьём, представляете? Ощутил при этом только толчок и резко проснулся. Вот и всё.

— Но ещё никто не делал такого.

Сабина перевела взгляд с лица Градова на морозильную камеру, в которой, обложенный льдом, лежал труп. Молодой, остриженный наголо мужчина, который вчера вечером неудачно порыбачил на озере — провалился под лёд и не смог выплыть. Его кожа была синей, губы — фиолетовыми, словно обмазанными черничным соком. От одного взгляда па мертвеца становилось зябко.

Градов поднял обнажённое тело и погрузил на каталку. Вместе с Сабиной они подвезли её к креслу для снохождения, возле которого профессор уже установил прибор транскраниальной стимуляции. Лысая синюшная голова при посадке трупа в кресло безвольно свесилась вниз, открывая просверленное ниже затылка отверстие. Чуть сверху от него вдоль позвоночника находилась россыпь мелких красных точек — следов от инъекций.

— Подумайте, Сабина, какой это будет прорыв, если мы проникнем в «сны», — Градов сделал пальцами знак кавычек вокруг этого слова, — мёртвого. Это поможет в опознании, расследовании убийств… Я и представить не могу всей возможной выгоды.

Его глаза горели. Он говорил, подсоединяя электроды к голове мертвеца и регулируя подведённый к виску ТЭС-зонд. При этом все движения были отточены до остроты — рука не дрогнула, даже когда он вводил провод для инвазивной стимуляции трупу в позвоночник.

— Я доведу процесс до предела. Покажу, что бояться нечего. Но если не хотите участвовать…

— Нет, я с вами до конца! — поспешно воскликнула Сабина и покраснела. Теперь-то он точно догадается. Но Градов лишь кивнул и продолжил приготовления.

— Когда была сделана последняя инъекция?

— Полчаса назад, — чтобы предотвратить отёк и омертвение тканей, в мозг через мозжечковую артерию нужно было вводить перфузионную жидкость.

— Хорошо. Последний этап на вас.

Градов устроился в «ведущем» кресле напротив трупа. Взял в руки маску для наркоза.

Идея о проникновении в сон мёртвого человека пришла к нему после прочтения научной статьи, в которой описывалось стимулирование мозга и появление ЭЭГ-активности у собак, мёртвых в течение двадцати четырёх часов. Это не являлось возвращением сознания, лишь электромагнитными шумами на нейронном субстрате. Правильно настроив аппарат транскраниальной стимуляции в мёртвой коре, можно было вызвать альфа-ритм вроде бы бодрствования. Бета-ритм вроде бы мыслительной деятельности.

Тета-ритм вроде бы сна.

Нацепив маску, Градов наблюдал за лицом мертвеца, словно настраиваясь на него. Исследовательское возбуждение не давало спокойно лежать. Неужели это действительно будет полноценный сон? Или фрагментарные образы? Калейдоскоп красок? Тьма? Нечто иное? Гипотезы заменяли счёт от десяти до одного. Раздалось шипение, и Градов вдохнул сложную смесь снотворных веществ и лёгких галлюциногенов, словно шаман древности, распахивающий разум духам.

Сабина кончиками пальцев коснулась высокого лба профессора Градова. Прибор ТЭС худел высоким вольтом, индуктор у виска мёртвого человека генерировал магнитное поле, внутри которого нейроны головного мозга распускались флюидами тэта-ритма сна. На экране перед женщиной элек-тромозговая тишина трупа сменилась множественными бессистемными пик-волнами, постепенно улёгшимися в стабильную низкоамплитудную частоту. Мертвец «спал». В какой-то момент в унисон с его ЭЭГ-линией задвигалась линия Градова. Теория учёного подтвердилась — произошёл контакт.

А потом всё пошло наперекосяк.

* * *

Сон, как обычно, подкрался незаметно. Раззявил опиатную пасть и всосал Градова в невесомую темноту. Когда прибор снохождения начал стимулировать префронтальные области мозга, его личность, распылённая на десятки иррациональных осколков, вдруг стала единым целым, скреплённая клеем самосознания.

Пока что существовали лишь тьма и звук: осмысленно-хаотичный, громко-тихий, женско-мужской. Он кричал-шептал слова и обрывки бессвязных предложений: «критика», «Василий», «напиваться», «крезопаг», «а она противовоспалительная корова…».

В литературе это называлось «ассоциативный шум» — во сне он сопровождал постоянно, и Градов уже не обращал на него внимания. Тьма была гораздо интереснее — чёрный кисель, который внезапно пролился на скрытые в мёртвой мозговой коре образы. Пролился и растёкся бесконечным льдом цвета обратной стороны Луны. Градов и не заметил, как сон начался.

Голый мужчина сидел на скользкой черноте, обрывки электродов на лысом черепе колыхались по ветру. У его ног кляксой растеклась полынья — дыра концентрированной тьмы, чернее даже окружающего её льда.

— Клюёт? — спросил Градов, с трудом оторвавшись от созерцания грандиозного смоляного пространства, на горизонте схлопывающегося с ослепительно белым небом.

— Идёт, — ответил мужчина. — Ползёт, лезет, протискивается.

Градов недоверчиво усмехнулся. Это не мог быть осмысленный ответ. Скорее поток ассоциаций. Но уже одно то, что мёртвый мозг был способен на такое, открывало необозримый простор для исследокириповаприопа… Графарадов резко зажмурил и открыл глаза — очевидно, перебои в стимуляпиляции префронтальдиой коры. Он словно стоял по шею в колышущейся воде, время от времени погружаясь с головой и теряя себя.

Ясность сознания вернулась, когда подо льдом проплыло нечто. Настолько огромное, что у Градо-ва захватило дух. Овальный силуэт во мгновение ока заполнил собой равнину на много километров вокруг.

— Эта штука плавает в прямой линии электрокардиографа и жрёт шум мёртвых, — прохрипел внезапно голый рыбак. — Её зовут Тишитьма. Она повернула голову на твои альфа-пики, ей хочется понять, какие они на вкус.

Градов не успел удивиться псевдоосмысленности этого обращения, потому что громадина внезапно ткнулась в лёд, и сила удара опрокинула учёного на землю. Из проруби, раздвинув хлопья шуги, показалось что-то невообразимое. Сознание Градова снова отключилось, он видел моргающее налитыми кровью глазами рыбное брюхо, вытянувшееся ухмыляющейся пастью на много световых болей вокруг, вцепившись в галактику пульсирующих волн, которая когда-то была мёртвым рыбаком…

Мозг лепил причудливые картины из ассоциативного шума и несовместимых образов. Иопрва-радов не мог удержать их в голове и секунды. Запомнилось лишь ощущение опасности. Так мог бы себя чувствовать муравей, осознавший вдруг занесённую над собой ноту. Потеряв голову, Ыларкьв барахтался во сне, словно в полном змей бассейне, пытаясь уплыть дальше, дальше…

«Радуга», «раскрепощение», «бегемот».

Это, наверно, было резидуальным впечатлением — остаточным образом, который не успел вымыться из психики. Градов снова был в том тёмном доме, где за депутатом Кириллом Васильевичем гонялась его психотравма. Вернувшееся сознание хаотично пыталось зацепиться за то, что произошло несколько секунд назад, но стоило ему приблизиться к тому моменту, когда он увидел Нечто (эта штука плавает в прямой линии электрокардиографа…), тут же боязливо разбрасывало детской ладошкой кубики-блоки памяти. Никогда ещё он не терял контроль в снохождении. Наверняка прибор сбоит. Или… мысль была нелепой, но такой трезвой и чёткой, что Градов радостно схватился за неё, словно утопающий за спасательный круг.

Прибор исправен. Неисправен мозг. Его функции нарушились.

Или что-то их нарушило. Что-то красно-кислое, как мягкий, освещённый деревянным светом кончик аннигиляции…

Приступ на секунду смешал мысли. Придя в себя, Градов увидел, что коридор спереди и сзади обрывается во тьму. Подобной тьмы он никогда не видел наяву. Её вид вселял ужас, словно окрас ядовитого животного. Почему-то Градов знал, что если нырнуть туда, не будет никаких звуков, не будет осознания, только Тишитьма, всасывающая ЭЭГ-ритм, словно длинную макаронину. Она стояла-плавала-была там, снаружи. Сожрала весь сон Ки-рила Васильевича, оставив только коридор с испуганным комком альфа-волн внутри.

Стоило Градову это понять, коридор натужно заскрипел трухлявыми досками, и его повело в сторону. Обдирая руки, ощущая в пальцах такую реальную Боль, учёный пытался сосредоточиться и визуализировать свой выход из сна — дверь, это всегда была дверь. Она выплыла из стены, сплетённая из сонных веретён спицами его мю-ритма. По ту сторону была реальность, Сабина… Едва Градов схватился за ручку, тьма по бокам бросилась вперёд, теряя эфемерность, открывая в себе… Но он не видел. Мог смотреть лишь краем глаз, потому что его спинной мозг, оравший первобытным голосом от страха, не давал шее повернуться. Вид того, что находилось в миллиметре от его разума и дышало в височные доли, для взгляда человека не предназначался.

Поняв вдруг, что Тишитьма стремится к проходу, и что захлопнуть дверь у неё перед носом не удастся, Градов в панике взмахнул ладонью, размазывая проём, словно акварельный рисунок мокрой тряпкой. Тьма сомкнулась за спиной, щекоча спину одним миллионом трестами пятнадцатью тысячами девятью лапками насекомых, и он в безумной панике рванулся вперёд, куда угодно, лишь бы подальше от этого… это го…

«Тело», «запах волос», «поцелуи», «Сабина», «Сабина», «Сабина»…

Он вошёл в неё так глубоко, что она вскрикнула. Руки крепко стиснули талию, ладонь скользнула по мокрым от пота ягодицам. Не осознавая себя, Градов занимался любовью с Сабиной, делая с ней всё, чего желал, в чём не мог себе признаться даже в мыслях. Стены комнаты вокруг трескались под яростным напором чего-то жуткого, проедающего себе дорогу в чужой грёзе, «шуме живых», поспешно сплёвывающего непережёванные образы и вновь вгрызающегося в ткань сна. Градов, напрягая все силы распадающегося эго, оторвал себя от Сабины — голая женщина, олицетворяющая собой архетипический идеал матери, растворилась под ним, и он бросился вперёд, двигаясь, словно под водой, к прямоугольнику двери. Дорога заняла столетия, открыть дверь — ещё тысячи, закрыть — миллионы. Но он успел, и услышал по ту сторону — в пустой голове мертвеца — рёв безмолвия, почти по-человечески разочарованного.

* * *

— Алексей!.. Алексей…!

Яркий свет посыпался в ямы распахнутых глаз. Градов подскочил в кресле, но кто-то тут же толкнул его обратно.

Сильно билось сердце. Очень сильно. Как будто даже стучало о рёбра.

— Что…

Он наконец смог сфокусировать взгляд на Сабине. Расширенные от испуга глаза, тёмные дорожки потёкшей туши на щеках. Градов вспомнил сцену из сна, пережитую миллиарды лет назад, и с трудом овладел лицом.

— Але…Алексей Игоревич, простите! Ваша ЭЭГ просто взбесилась, начался приступ, мне пришлось… я отключила вас! И вы умерли! Клиническая смерть… У-укол адреналина…

Она ткнулась в его плечо, и он обнял её, всё ещё пытаясь справиться со взбесившимся дыханием.

— Вы всё сделали правильно. Там, во сне, что-то пошло не так. Зря я туда полез…

— Эй, кто здесь? Почему не закрыли лабораторию?

Голос охранника раздался из коридора. Сабина испуганно охнула, Градов, покачнувшись, встал и бросился к двери, мельком кинув взгляд на труп (будто боялся, что тот сейчас лопнет, и из него, словно из яйца, вылезет нечто).

— Всё нормально, это Градов, мы проводили исследование… — он запнулся, чувствуя, как отнимаются ноги.

За дверью не было ни охранника, ни коридора. Проём обрывался в копию лаборатории — Градов сверху смотрел на себя, подключенного к приборам, на затылок Сабины, следящей за показателями на экране.

И тут он понял. Быстро зажал рот и нос, вдохнул — воздух свободно поступил в лёгкие. Рванул, закрывая, дверь — но та не подалась. Её удерживала рука Сабины. Удлинившаяся на несколько метров. Обернувшись, Градов увидел, что лицо ассистентки отвалилось, обнажая клубящуюся в черепной коробке тьму.

Лаборатория — с трупом на столе, безлицей Сабиной, компьютерами — рванулась к нему, шелушась чернотой. Градов наконец увидел, и его разум сломался. Захлебнувшись смехом, он бросился в объятья Тишитьмы. Расправившись с ним, существо шагнуло через дверной проём в мир, бушующий манящими шумами.

* * *

Сабина посмотрела на Градова и вскрикнула, почувствовав, как сердце обрывается куда-то вниз. Учёный проснулся, его выкаченные из орбит глаза пялились в потолок, волосы стремительно седели. ЭЭГ-линия на экране хаотично скакала, словно ведомая дрожащей от нервного приступа рукой. Спустя секунду прибор, не выдержав, взорвался.

— Шшшшшш… — белая пена пузырилась на губах Градова. Левая половина его лица обвисла и снова подтянулась, затем это стало происходить с обеими половинами поочерёдно. Белки глаз окрасились кровью. Запахло калом и мочой. — Шшшшш…

Когда изломанный кусок мяса, бывший когда-то профессором Градовым, нашарил взглядом Сабину, она, не выдержав, лишилась чувств.

* * *

Два дня спустя санитар засыпает под монотонное «шипит», доносящееся из палаты с новоприбывшим — какой-то учёный, ставил эксперименты со сном и сдвинулся. Через некоторое время из-под сомкнутых глаз спящего начинает идти кровь.

Мать убаюкивает, наконец, ребёнка и бредёт на кухню варить кофе. Во сне малыш встречает забавную штучку, которая, походя, слизывает и заглатывает его личность. Он больше не проснётся.

В Сиднее нищий, задремав лишь на секунду, успевает увидеть, и, пробудившись, поспешно начинает долбить камнем лоб, пытаясь выковырять застрявший в мозгу образ.

Кирилла Васильевича настигает отец, из глаз которого выглядывает… не отец.

Измученная совестью за то, что бросила Градова, Сабина забывается сном. Там Алексей снова невредим, и они гуляют, держась за руки.

Небо над ними, под весом чего-то огромного, начинает опускаться и трещать по швам.

ИЛЬЯ СОКОЛОВ

В ПОДВАЛЕ ВИДЕНИЙ

И увидел я человека сердцем. Всего.

Владимир Сорокин, «Ледяная трилогия»

Мы живём в сновидческой симуляции…

Она встала с постели и начала одеваться, поглядывая в зеркало, тень которого рассеялась по стене, переливаясь, словно проекция самых счастливых моментов.

Я посмотрел на циферблат. Контрольные числа дублировались. Как обычно.

Капризное время (как младшая сестра Вечности) передвинуло свои стрелы Амура так, что они перестали летать. А он не захотел больше смотреть на всё это…

Я вышел из машины и огляделся. Ночное шоссе тонуло в грозе, машины мчались во тьму. Время снова сместилось.

И я увидел… Исполинское здание на неровном нервном закате, окружённое цифрой дождя: далёкая картинка вот-вот распадётся… Оно напоминало перевёрнутый игрек. Буква Y вверх ногами. Как башня Эйфеля, только высотой в несколько километров.

А вокруг — закатное зарево дождя, мерцанье молний, тьма и тучи. Словно огромный рыже-золотой глаз в обрамлении чёрного.

Тот, кто привёз меня сюда, произнёс (так, будто не было шума грозы), что пора ехать дальше. Потому что она уже ждёт…

В подвале было некрасиво. И тесно для темноты.

Кибернеорганы мерцали по углам, перемещаясь в темноте эфира. Я проследил за ними взглядом, затем зашёл за старую печаль (и чью-то мебель вповалку). Мне грезилась та девушка, что не захочет больше сдвигать время, полночно глядя на меня…

Храм в подвале неизменно демонстрировал, что человек переоценил качество счастья. Особенно своего.

А стены всё сочились мраком…

В ее крови бежали цифры. Контрольные части тела дублировались. Как всегда.

Она прижалась и сказала:

— Точку сборки всё равно контролирует система сновидений. Но, тем не менее, ты можешь сделать так…

Она встала с постели и начала одеваться, подглядывая в зеркало, тень от которого разлилась по стене…

Я посмотрел на контрольные числа. И не увидел ничего важного.

— Боже, ты такая мокрая…

Она у неё липкая и сладкая. Девушка улыбается и превращается в ощущение превращения. А мне ведь только этого и надо.

Невероятное ток-шоу голосов…

— А что им ещё делать, если не говорить?

— Переключим на сериал?

На экране появляюсь я и пытаюсь проснуться…

«Да Кастанеда головного мозга!.. Я вон снов вообще не вижу. И делаю, что в телевизоре говорят…»

Время переливается через край бесконечности, переваливается через контрольные числа, а те уже и не сверкают (теперь я замечаю)…

Ночь печальна. И не всегда забывает об этом.

Сон приходит. И навсегда приглушает всё эго.

Огромный завод располагался на кладбище среди леса. Из могил вместо крестов торчали чёрные трубы. Рельефные цветы воронок раструбов на их концах напоминали траурные граммофоны…

Темно-зелёный сумрак вокруг, казалось, искал, куда скрыться (но не находил таких мест и оставался в лесу).

Живые облака появлялись из раструбов, когда световой разряд загробного электричества вспыхивал со звуком микровзрыва… Затем облака, темнея всё сильнее, начинали беспорядочно носиться по округе, как мёртвые дети на игровой площадке бесконечного счастья.

Законы кармы вроде неизбежны?

А перевёртыш душ опять похож на вентилятор.

Я уходил от кладбища подальше, пока застывшая мозаика сновидений дробилась и исчезала…

Меня в этом сне нет.

И никогда не было.

НИКОЛАЙ СКУРАТОВ

ДРЕДНОУТ

Из цикла «Мифы Чёрного цилиндра»;

история первая

1

Олечка Смурина взошла на борт дредноута «Кыштым» двадцатого августа.

Шёл дождь, гавань Катинграда была серой и мокрой. Город, лежащий у берега и раскинувший длинные щупальца кварталов на запад, во чрево суши, терялся у горизонта, где нельзя было различить, где небо, а где земля. Шпиль здания адмиралтейства исчезал в вышине, и, казалось, что кто-то его сломал.

Зябко. На воду смотреть холодно. Ледяным бульоном из жидкого свинца она маслянисто плещется у борта корабля. Олечка, стараясь не особенно сосредотачиваться на деталях окружающего мира, шла по трапу; считала шаги и насчитала сорок семь. Громада дредноута выросла перед ней, ощетинившись тяжёлыми орудиями, и вежливо пригласила ступить на борт. Корабль жил своей жизнью. Стоя на просмолённых досках, можно было ощутить гул, исходящий снизу. Там, под таинственными слоями перекрытий, за лабиринтами переборок, работали громадные механизмы. Разогревались топки, кочегары заступали на вахту, офицеры с кокардами на фуражках отдавали приказы.

Пряча лицо в шарф, девочка растерянно посмотрела по сторонам. Матрос, приставленный к ней отцом, на миг исчез из поля зрения. Олечка подумала, что он её бросил, но в тот же миг урс, получеловек-полумедведь с широкой мордой, покрытой шерстью, показал ей свою улыбку.

— Барышня», — сказала он. Ему нравилось это слово. Повторил его по пути к причалу, наверное, раз тридцать. «Барышня» то, «барышня» сё. Олечка не возражала, хотя ей было противно, и пахло от урса плохо: мускусом, мокрой шерстью и табаком. Все матросы так пахли, и Олечка боялась их, даже если они были просто людьми, но не могла признаться в этом отцу.

Семен Федорович Смурин был уверен, что путешествие излечит её от хандры; кто знает, впрочем, не доктор ли надоумил его. «Нет ничего лучше холодного солёного ветра Сибирского моря», — сказал он Олечке, поцеловав в щеку. На самом деле, просто прижался прокуренными усами, уколол. Было неприятно, но Олечка, спасибо почившей матушке, была воспитанной и ничего не сказала. Она улыбнулась и заверила, что с большой радостью побудет вместе с ним на корабле. Корабле! Да не просто каком-то там судёнышке, ведь «Кыштым» — настоящий дредноут, ни разу не терпевший поражения в битвах с морскими чудовищами. Самый большой из когда-либо созданных, он бороздил бурные воды Сибирского моря вот уже двадцать лет, и все сопровождаемые им конвои всегда доходили до места назначения. Остров Чукотка, Аляскинский архипелаг, Сахалин — всюду добирался «Кыштым». Никакой кракен, никакой морской змей не были ему преградой.

Отец любил говорить о подвигах дредноута, которым ему выпало командовать благодаря счастливому стечению обстоятельств, и гордился своим положением в обществе. Олечка слушала его разглагольствования, думая о мёртвой матери, унесённой чахоткой, и о морских чудовищах. Олечка читала в газетах, что в последнее время их стало больше. Теперь гражданские суда, отправляющиеся на восток, не выходили из гавани без военного сопровождения. Даже рейсы вдоль побережья могли быть опасными. Буквально вчера девочка видела заголовок статьи о громадной, точно остров, черепахе, с которой едва не столкнулся пассажирский пароход «Исеть». Саму статью Олечка изучить побоялась. Картинки с монстрами вызвали у неё ночные кошмары. «Отплываем уже послезавтра, — сказал Олечке отец, вошедший поцеловать ее на ночь. — Готовься». Она ничего не ответила, представляя, как из-под кровати вылезают извивающиеся щупальца. Доктор, который пользовал Олечку, всегда говорил, что у неё слишком бурная фантазия. «Монстры, — говорил он, посмеиваясь. — Живу в море. Не под кроватью. Не в платяном шкафу или сундуке».

Конечно, не живут, конечно. И не они забрали маму, наслав на неё заклятие болезни, чтобы больше никогда не отдать обратно.

— Барышня!

Олечка подняла глаза, увидев большой подвижный нос улыбающегося матроса. В его левой лапе-руке был её чемоданчик с пожитками. С помощью желтушной гувернантки девочка собрала вчера всё необходимое, но уже само это событие помнила едва. Она всегда бродила точно по дну морскому, преодолевая сопротивление воды и её невероятное давление. И мысли Олечки были сонными. Подобно морским черепахам, они плыли по течению к неведомым горизонтам.

Матрос с медвежьей грацией предлагал следовать дальше. Девочка моргнула, возвращая мир на прежнее место.

Новость разлетелась в один миг. На корабле уже знали, что прибыла дочь капитана. Олечка Смурина, милости просим! Встречные матросы и офицеры вытягивались в струнку, козыряли. Олечка не отвечала, шла, опустив голову и пряча лицо в шарф. Ей хотелось уменьшиться до размеров блохи, но ничего не получалось. Пришлось шагать за урсом, показывающим дорогу.

Наверху, после лестницы, на них наскочил старпом, загоготал, затараторил, предлагая Олечке свои услуги, хлопотал, спрашивал, не нужно ли ей чего; мгновенно, впрочем, распорядился, без её согласия, соорудить горячего чаю с лимоном.

— Погода-с! Нынче стыло, простудиться можно. Да-с, — сказал старпом. Олечка с трудом вспомнила, как его зовут: Тимофей Ярославич Ланжеронский. Он походил на рыбу с выпученными глазами, что не исключало его происхождения от «чешуйчатых»; так называли ихтильменов, живших когда-то в дельте Исети. Ихтильмены разделили участь всех коренных народов, закатанных под брусчатку с приходом цивилизации с её городами, паром и железом. Из урока истории Олечка помнила, что «чешуйчатым» дали выбор: быть истреблёнными подчистую или же ассимилироваться. Они выбрали второе.

Данжеронский отпустил урса, подхватил чемоданчик с вещами Олечки и сам повёл её в каюту капитана.

— Батюшка ваш звонил из Адмиралтейства, скоро, стало быть, прибудет, — сообщил старпом, сверкая рыбьими глазами своих предков. — Вы, барышня, располагайтесь. Всё готово. Прямо как царица жить будете. Да-с. А уж диво разное в море увидите — до внуков рассказов хватит. Да-с.

Олечка терпела. Данжеронский распахнул дверь капитанской каюты, приглашая внутрь. Девочка представляла себе это место чем-то вроде маленького матросского кубрика, но ошиблась. Тут было целых три комнаты, одна большая, две поменьше. Одну из тех двух и выделили ей. Данжеронский суетился, показывал и рассказывал. Тут же принесли поднос: чайник, чашки, нарезанный лимон на блюдце, сахарницу с серебряной ложкой и три пирожных с масляным кремом.

— Откушайте, Ольга Семёновна, прошу-с. А вот колокольчик, чтобы вызвать помощника.

Олечка тут же с беспокойством спросила:

— Какого? — Очень уж ей не хотелось того благоухающего матроса.

Данжеронский взял колокольчик и позвонил. Явился юнга, прилизанный, в форме со сверкающими пуговицами, на вид лет четырнадцать. Такой вышколенный, что Олечке стало его жаль.

— Прошу любить и жаловать, да-с. Федор Максимович Хомутов. Обязуется выполнять все ваши приказания, — сказал старпом.

— Ручку! — юным голосом потребовал Хомутов немедленно у ошеломлённой Олечки. Она дала ручку, юнга истово поцеловал её по всем правилам и снова вытянулся во фрунт. В двенадцать лет капитанской дочке ещё никогда не оказывали таких знаков внимания. Словно она большая.

Данжеронский и юнга ждали приказов.

— Пока идите, — велела Олечка, смутившись. Хомутова точно ветром сдуло, а Данжеронский раскланивался ещё долго, пока не исчез за дверью.

После этого девочка села на стул и хотела заплакать. Она слышала тихий гул из-под пола и чувствовала едва заметную вибрацию. Дредноут, механический монстр, готовился к отплытию.

Слезы так и не появились. Олечка подошла к кровати, осторожно легла на неё, на бок, и свернулась калачиком.

2

Капитан Семён Федорович Смурин явился вскоре. Обнял дочь, чётко, по-военному, осведомился, хорошо ли она устроилась, дыша на неё табаком и котлетами, которые откушивал где-то не так давно. Олечка просто обняла его и сказала, что всё в порядке. Вместе они попили чаю, остывшего. Потом отправились на капитанский мостик, чтобы Олечка могла посмотреть на отплытие.

Идти было страшно. Девочка плелась за отцом, поднималась по ступеням, пока не вошла в святая святых корабля. Тут за штурвалом стоял громадный урс-рулевой и блестели начищенные латунные трубки, в которые офицеры периодически кричали непонятные заклинания.

Капитан отдал несколько приказов. Ему доложили, что всё готово, можно отдавать швартовы. Смурин торжествующе посмотрел на Олечку и махнул рукой. На носу «Кыштыма» загрохотали цепи, поднимающие якоря. В глубине корабельной утробы заработали паровые турбины, под кормой завертелись движители. Зачадили трубы, выбрасывающие в небо над гаванью Катинграда чёрный угольный дым.

Олечка приложила ладони к холодному стеклу и смотрела на пристань, где стояла редкая толпа провожающих. Некоторые женщины махали, но, в основном, люди стояли молча и неподвижно. Их даже трудно было как следует рассмотреть из-за висящей в воздухе водяной пыли. Олечка взглянула на город, может быть, в последний раз, и постаралась запомнить все доступные ей детали. Но Ка-тинград словно не хотел оставаться в её памяти таким и настойчиво прятался за мокрой завесой.

«Кыштым» проворно развернулся, закладывая на правый борт, и, сориентировавшись к выходу из гавани, прибавил ход. Олечка перебежала к другому окну, противоположному, и увидела грузовые корабли, медленно ползущие к рейду. Насчитала шесть. Смурин объяснил, что они под завязку набиты припасами для колонистов на Чукотке. Из-за ухудшающейся ситуации с нашествиями чудовищ жители Анадыря уже не в состоянии обеспечивать себя сами. Им едва хватает сил отбивать атаки зубастых орд. Выход здесь один. Возить колонистам через море всё необходимое, с боями прорываясь через воды, кишащие агрессивной фауной. Однако, прибавил капитан, даже если конвой ведет корабль, подобный «Кыштыму», нет никаких гарантий, что груз дойдёт до Бухты Благости.

Олечка бросила последний взгляд на город. Катинград окончательно скрылся, береговая линия стремительно таяла. Урал исчез, и теперь вокруг было одно Сибирское море. Свирепое, вечно голодное, точно кракен.

Дредноут вышел за границу рейда, за ним цепочкой выстроились грузовые корабли. Замыкал конвой крейсер «Дымок», который Олечка толком даже не рассмотрела.

Вскоре отец положил ей на плечо большую капитанскую руку:

— Вот мы и в море. Тебя не укачивает?

Олечка честно ответила, что нет.

Некоторое время она провела на мостике, наблюдая то деловитую суету офицеров, то просто глядя на однообразный серый пейзаж за стеклом. Ей хотелось увидеть какое-нибудь морское животное. Пусть не чудовище, но хотя бы нарвала с длинным тонким рогом, растущим изо лба. Море не отвечало её желаниям. Всё, что видела Олечка, это серые беспокойные волны. Постепенно они становились выше и провалы между ними глубже. «Кыштым» начало ощутимо покачивать.

В конце концов, капитан Смурин погладил дочь по голове и отправил обратно в каюту. Хомутов, волшебно материализовавшийся рядом, вызвался её проводить. Олечка хотела о чем-то спросить юнгу, но не могла вспомнить, какой вопрос готовила раньше. Что до самого мальчика, то он был так напряжён, что, казалось, ткни его иголкой, он лопнет, как воздушный шар.

В каюте накрыли стол, за которым Олечке предстояло обедать. Она села, голодная, и аккуратно расправилась с едой. Напившись чаю, она подошла к своему чемоданчику с вещами, открыла его и вытащила любимую игрушку, человека-рыбку. Человек-рыбка был мягкий, плюшевый, и до сих пор хранил запах матушки. С ним было приятно. Немножко поплакав о ней, Олечка забралась под одеяло и уснула.

Громадную акулу она увидела на следующий день, прогуливаясь с Хомутовым по палубе. День выдался свежий, но ясный. Сине-серые воды заметно успокоились, но по-прежнему не прочь были показать свой нрав.

Вдруг юнга, немногословный, как бочка с солониной, указал куда-то рукой:

— Акула. Мегалодон.

Сердце Олечки отчаянно заколотилось. Она открыла глаза во всю ширь.

Серое тело с высоким плавником описало духу над волной, упало, подняв брызги. Исчезло. Появилось снова, плывя параллельно дредноуту, но не приближаясь ближе ста метров. Тем не менее, Олечка услышала худок — команда канониров занимала свои места в орудийных башнях. Стволы правого борта пришли в движение, готовясь уничтожить хищную рыбину, если та вздумает напасть. Олечка испугалась ещё больше. Она была уверена, что если начнётся пальба, её сердце просто разорвётся от ужаса. Чтобы ощутить хоть какую-то опору, девочка схватила Хомутова за локоть.

Юнга тут же надулся от важности.

— Барышне не о чем беспокоиться, — покровительственно сказал он. — У акулы нет шансов нас победить. Это всего лишь большая рыба.

Олечка онемела. «Всего лишь большая рыба» была не меньше двадцати пяти метров в длину, целый паровоз мог проехать в её разинутую пасть. Только сейчас девочка осознала, как мало она знает о море и его кровожадных обитателях. Никакие иллюстрации, фотографии, атласы с точными данными в описаниях монстров не давали ей представления, каковы обитатели Сибирского моря на самом деле.

Олечка снова перевела взгляд на громадную акулу. Над волнами виднелся лишь её плавник. Вскоре и он исчез в водной круговерти.

Больше в тот день не было ничего особенного, и конвой без происшествий двигался на север-восток.

Вечерами, когда отец заканчивал смену и возвращался в каюту, Олечка ужинала вместе с ним. Смурин подробно рассказывал дочери, как прошёл день, и в рассказах его было чрезвычайно много непонятных подробностей. Они завораживали, убаюкивали девочку лучше всякой колыбельной. После рассказов они читали вслух книги — так повелось в семье. И ложились спать.

В ночь перед первым в жизни Олечки Смуриной сражением ей явилась умершая от чахотки матушка, почему-то в образе русалки, и сказала: «Уп-пр». Повторив это послание два раза, она поглядела на девочку водянистыми глазами и поползла прочь, оставляя на полу мокрый след от рыбьего хвоста. Когда же Олечка проснулась, пол был сухим.

В своём дневнике, который девочка взяла себе за правило вести где-то на второй день плавания, она записала: «Уп-пр» — что это означает?» Олечка думала, что папенька вряд ли понимает язык русалок, но другое дело Данжеронский. Его предки были ихтильменами. Однако смелости спросить у старпома Олечка так и не набралась.

3

На следующий день начались сильные шторма. Дредноут шёл впереди конвоя, тяжело зарываясь носом в волны; вода перехлёстывала через борт. Олечка боялась крушения, боялась, что громадный корабль перевернётся, но ярости моря для этого было недостаточно. Девочка почти не вставала с кровати, не в силах приспособиться к ходьбе при такой дикой качке. Часами она лежала, глядя в потолок. Иногда звала Хомутова в надежде поговорить о чем-то, что успокоило бы страх, тлеющий в груди, но юнга был занят. Отец появлялся лишь после смены. Однажды он сказал, что им пришлось изменить курс из-за помехи. Помехой, по его словам, было громадное нечто, плавающее в воде у них на пути. Что именно это было, капитан Смурин решил не проверять и приказал конвою сделать крюк. Впечатлившись рассказом отца, Олечка представила себе громадную черепаху, на спине которой живут люди. Черепаху-остров.

Спустя пять дней штормы утихли, но пришла другая напасть. Морские чудовища. Сигнал тревоги раздался по кораблю в шесть часов утра, и Олечка отлично слышала его. Отец мигом оделся и умчался на мостик командовать боем.

Бой! Олечка позвала юнгу и на этот раз чрезвычайно настойчиво потребовала у него провести её в такое место, где ей было бы видно всё. Хомутов согласился, но с неохотой.

Вскоре они вошли в пустующую кают-кампанию. Иллюминаторы здесь были по обеим сторонам помещения, так что, по уверению юнги, Олечка не сможет ничего пропустить. Она поблагодарила Хомутова и, видя, как ему не терпится оказаться среди своих, сказала:

— Я вас не задерживаю.

Юнга козырнул и испарился. Олечка вытащила человека-рыбку из кармана и посмотрела в иллюминатор. Утро выдалось ясным, море просматривалось до самого горизонта. По правому борту, примерно в половине морской мили от корабля, двигалось нечто. Оно приближалось с большой скоростью, целя в дредноут, подобно громадной стреле.

«Кракен!» — подумала Олечка. Монстр был точно таким, как на иллюстрациях. Его щупальца достигали около пятидесяти метров в длину, тело было скользким и грушеобразным, с громадными глазами-тарелками и пастью, усаженной миллионами мелких острых зубов. Ими чудовище запросто перемалывало целые корабли вместе со всем содержимым.

Приникнув к стеклу, девочка смотрела на его атаку. Вероятно, монстр планировал сначала ударить корабль, а потом взяться за него своими массивными цепкими щупальцами. Так, по крайней мере, Олечке казалось.

И тут грянуло. «Кыштым» содрогнулся. Звук от совместного залпа орудий правого борта был таким, что даже в закрытой кают-компании Олечка едва не оглохла.

Столбы пламени и чёрно-серого дыма вырвались из жерл пушек. Это было ужасающее зрелище, настолько, что Олечка закричала, закрывая уши руками. Вода вокруг кракена тут же вздыбилась, рванулась к небесам громадными разрушающимися столбами. Один снаряд попал в туловище монстра. Столб плоти и крови вырвался в небо, и Олечка отлично видела это, когда ветер отнёс в сторону облако порохового дыма.

Кракен взревел, выпрыгивая из воды и бросаясь к кораблю с ещё большей скоростью. Его встретил новый залп. На этот раз два снаряда угодили прямо в морду чудовища. Месиво из дыма, огня, крови, мяса, внутренностей. Кракен, однако, не сдавался. Выпростав громадные щупальца, он сделал последнюю попытку добраться до «Кыштыма». Его добили ударами прямой наводкой. Падая, бессильные конечности поднимали фонтаны брызг, пока не успокоились. Мёртвое чудовище застыло на волнах, распространяя вокруг себя широкие пятна крови.

Корабль сделал разворот на правый борт, и Олечка не сразу поняла, для чего, пока не услышала новые залпы. На этот раз били башенные носовые орудия. Второй кракен пытался напасть на один из грузовых судов. Его атаку сдерживал «Дымок». Огневая мощь крейсера, однако, была меньше, чем у «Кыштыма», поэтому капитан Смурин приказал идти на подмогу.

Пушки стреляли раз за разом. От каждого залпа по корпусу пробегала судорога. Олечка, жалевшая, что стала свидетелем этого кошмара, думала, какими же чудовищами кажутся кракенам и морским змеям дредноуты и крейсера, бороздящие эти холодные воды.

Наконец, и второго монстра добили. Подождав, не будет ли ещё атак, капитан дал команду отбой и приказ лечь на прежний курс. Олечка Смурина почувствовала себя плохо — она ясно помнила изуродованное разрывными снарядами тело. Наклонившись, она наблевала в угол чаем и пирожками с джемом, которые ела на завтрак.

До острова Чукотка оставалось два дня пути.

Город Анадырь, массивный, окружённый толстыми стенами, обращёнными на восток, стоял в Бухте Благости. Бухта глубоко вторгалась в сушу, образуя, если судить по карте, почти идеальный полуовал. Точно какой-то исполинский монстр откусил кусок острова. Олечка не могла избавиться от мысли, что этот монстр, если он существует, может вернуться в любой момент.

Конвой подошёл к Бухте без приключений и задержался на рейде, пока капитан Смурин вёл переговоры с генерал-губернатором Чукотки. Прошло минут двадцать, и корабли снова двинулись в путь, на этот раз, в сторону приземистых высоких башен единственного на острове города. Олечка Смурина, стоявшая на палубе в компании юнги, всё так же прятала нос в шарф и смотрела. Анадырь выплывал из влажной дымки. Его серые стены и могучие пилоны внушали трепет и восторг. Город, несокрушимый столп цивилизации в диких просторах, казался девочке живым богатырём, присевшим отдохнуть от ратных дел; неважно, сколько он уже сидит так, рано или поздно, в критический час он поднимется, чтобы уничтожить врага.

Вот и порт. «Кыштым» и «Дымок» взяли к причалу, а конвоированием грузовых судов занялись юркие паровые катера, выбрасывающие из труб клубы чёрного дыма.

На причале дредноут уже встречал пёстрый люд, для которого каждое прибытие судна с континента было крупным событием. Вверх взлетали шапки. Молодёжь облепила фонарные столпы и бешено свистела.

— Вот мы и прибыли, — важно заявил Хомутов, снисходительно посматривая на толпу.

— Вы уже плавали в Анадырь? — спросила Олечка.

— А как же! — покраснев, ответил юнга. Он откашлялся, громко, стараясь, чтобы голос был как можно ниже. Из ничего, по своему обыкновению, возник Ланжеронский.

— Вас обоих зовёт капитан. В свою каюту. Да-с. Барышня? — сказал он, вертляясь.

Олечка пожалела, что ей не пришла в голову мысль считать, сколько раз после того, как она взошла на борта, её назвали этим словом. «Барышня». Фи.

Когда девочка и юнга вошли в капитанскую каюту, Смурин стоял перед зеркалом, наводя марафет. На нём была парадная форма с блестящими золотыми пуговицами и золотым же шнуром. Кокарда на фуражке показалась Олечке звездой.

— Мне необходимо срочно встретиться с генерал-губернатором, — сказал капитан. — А вы, если пожелаете, можете совершить прогулку по городу. Однако — с вами пойдёт старпом Ланжеронский. Он отлично знает Анадырь.

Хомутов вытянулся во фрунт, заверив, что отдаст жизнь, если понадобится, за Ольгу Семёновну. Ольга Семеновна, кисло улыбаясь, ответила, что для неё большая честь путешествовать в его обществе. Хотя это было неправдой. Хомутов был симпатичным юношей, ио уж больно вышколенным. В будущем он точно станет солдафоном, не знающим ничего, кроме «Стоять! Смирно!».

Ланжеронский уже тёрся рядом. Его «Да-с» не требовало комментариев.

Смурин в последний раз оглядел себя в зеркало. На дредноуте прозвучала сирена — причалили.

— Оставьте нас, — велел капитан Хомутову и Ланжеронскому, а сам, пригласив Олечку сесть на диван, опустился рядом.

— После смерти твоей мамы я дал себе слово быть с тобой честным, милая, — сказал он, придавая ещё больше мужественности и без того мужественному лицу. — Дела на Чукотке неважные. Атаки чудовищ усиливаются с каждым днём. Пока город стоит, ибо его стеньг трудно разбить. Однако все вылазки в тундру прекращены ещё три месяца назад. Анадырь живёт тем, что привозят, и старыми запасами. Боеприпасы для орудий на исходе.

Олечка ощутила отчаяние.

— И что же делать?

Смурин посмотрел на перчатки, которые держал в руках.

— Генерал-губернатор просит меня об эвакуации. Взять столько горожан на борт, сколько сможем. Именно это я собираюсь обсуждать с ним через полчаса.

Олечка мало что понимала в морском деле, в устройстве кораблей (несмотря на длинные нудные лекции Хомутова), но спросила:

— А разве места хватит?

Капитан покачал головой:

— Генерал-губернатор предлагает загрузить под завязку «Кыштым» и «Дымок», потом все грузовые суда, что мы привели, а так же всё, что есть в Анадыре. Он считает… город надо оставить, пока не поздно.

Олечка протянула руку и осторожно коснулась рукава отцовой формы:

— Я всё хотела спросить… А почему они это делают? Чудовища? Зачем они постоянно нападают на людей? В море и на суше?

Капитан долго смотрел на дочь, а потом встал и подошёл к шкафу с книгами. Из него он достал довольно толстый потрёпанный том. Показал его Олечке. На обложке было написано: «О сущностях мира». Ни о чём не говорящее название. Автор — «Афанасий Никитин».

— Это один из величайших философов в мировой истории. В его труде, над которым он работал всю жизнь, изложены философские основы бытия сознания и бытия материи, раскрывается взаимосвязь между двумя этими понятиями, диалектика борьбы и единства противоположностей. Если говорить проще, то Афанасий Никитин выдвигает учение о Равновесии всего и вся в Природе. Если есть оно, всё пребывает в гармонии, если нет, то погружается в хаос. Любые перекосы, любые колебания имеют последствия, — объяснил капитан Смурин. — Человек есть существо, имеющее связь со всем сущим. Часть малая, но силой великой обладающая. Посмотри вокруг, милая. Мы, люди, подчинили себе мир, сделали его своим местом для жизни, местом удобным. Хотя и чужаки в нем. Но мы не учли последствий. Мы вышли за пределы собственного круга природных возможностей — ибо наш разум постоянно толкает нас вперёд. И внесли в Равновесие разлад. Века борьбы и завоеваний, века переделки, в конце концов, исказили мир так, что наступил хаос. По мнению философа, мы лишь начали пожинать плоды своей безумной конкисты, сиречь завоевания. Природа, как сложная система взаимосвязанных элементов, пытается вновь прийти к равновесию.

— Она растит громадных чудовищ и отправляет их воевать с нами, — прибавил Смурин. — Мы способны дать сдачи, мы сражаемся. Но как долго это может продолжаться? Климат на Земле стал другим. Если с людьми не в состоянии справиться щупальца и зубы, в ход идут холод, болезни, исчезновение суши. Сколько океан поглотил её в последние годы? Лишь за мою жизнь мы лишились четвёртой части земной тверди. Города лежат на дне, под толщей безумных тёмных вод, и никто не знает, кто населяет их теперь.

Олечка слушала внимательно. Она знала кое-о-чем, о фактах, которые способны напугать и расстроить даже самых стойких духом. Мир переживает не лучшие времена — даже ребёнок способен понять это. И никакие корабли, никакие, даже самые бронированные дредноуты с мощными пушками, не в состоянии это изменить. На место одного кракена придёт обязательно другой. На месте мегалодона, потопленного глубинными бомбами, возникнет следующий.

Они, подводные обитатели, не насытятся никогда, пока Равновесие не восстановится. Прав ли этот философ, спросила себя Олечка Смурина. Может быть, он ошибается, и причины всего происходящего в другом?

Глядя в серьёзное, но при этом лукавое лицо отца, девочка подумала: «Может быть, стоило спросить у чудовищ, что им нужно?» Олечка погладила обложку старой книги.

— У Афанасия Никитина много противников, — сказал Смурин. — Философы обвиняют его в излишней мрачности, умозрительности его построений, религиозной экзальтации. Вот тут, в конце есть раздел «Видения и прозрения». Эти тексты подвергаются критике сильнее всего. Пристрастившись в конце жизни к наркотикам, Никитин начал страдать галлюцинациями. В периоды прояснения он записывал их. Чтение, моту сказать, милая, подходит даже не для всех взрослых, так что имей в виду.

Олечка кивнула. Книга пугала её, это правда. Но то, что пугает, часто кажется привлекательнее всего. Раскрыв том, девочка пролистала несколько страниц.

— Я мог бы дать тебе любое другое объяснение, взятое из головы, — сказал капитан, — просто чтобы от тебя отделаться. Но тогда я был бы плохим отцом. И потом, ведь я обещал не врать.

С немалым, почти оперным пафосом капитан положил руку ей на плечо и прибавил:

— Как знать… может, завтра этот мир расколется, словно орех под чьим-то сапогом… Иногда по ночам я слышу этот странный треск. Кора земная вот-вот окончательно потеряет свою целостность…

Олечка смотрела на отца снизу вверх глазами, полными слез. Наверное, хорошо, что мама не дожила до этого дня.

5

Анадырь был моложе Катинграда, но казался очень древним. Его словно подняли со дна моря, очистили от ила, грязи, водорослей, починили стены и башни, чтобы вернуть им прежний вид. Поражённая, Олечка не переставала глазеть на это суровое, циклопическое великолепие. Одна из немногих оставшихся в мире колоний людей, наверное, могла простоять ещё тысячу лет — несокрушимая твердыня, памятник человеческому упорству. Да что там тысячу! Казалось, эти камни с насмешкой встретят даже конец вселенной.

И всё же дела у Анадыря шли неважно. Ни толстые стены, ни совершенное оружие, ни отвага не в состоянии остановить неизбежное. Рано или поздно людям придётся уйти отсюда и бросить остров…

Олечка Смурина сошла на берег.

Мощёные улицы были длинными, прямыми, районы города имели чёткую планировку. Брусчатка блестела от влаги, отражая свет газовых фонарей. По ней текли в разных направлениях тени прохожих, экипажей, грузовых повозок. Как ни в чем не бывало, горожане занимались своими делами. Говорили, смеялись, строили планы.

Глядя по сторонам, Олечка спрашивала себя: они настолько привыкли к своему положению, или это такое проявление храбрости?

Чудными нашёл бы её мысли доктор. «За пределами Анадыря рыщут безумные хищники, — думала девочка, — а где-то под землёй, как знать, таится громадная сила, способная развалить Анадырь, словно карточный домик…»

Олечка представляла себе её, эту силу, в образе бесформенного монстра с большим количеством конечностей. У него были и лапы, и клешни, и щупальца, и вообще всё, что можно взять на вооружение от собратьев сухопутных и морских. Может быть, в этот самый момент он лежит под ногами Олечки и ждёт. Копит силы.

Эта мысль пугала, вызывая покалывание в затылке. Опустив голову, Олечка начала вглядываться в зазоры между камнями мостовой. Вдруг ей удастся рассмотреть его?

Так, погрузившись в мир своих фантазий, она умудрилась отойти от сопровождающих и едва не угодила под лошадь. На козлах брички сидел настоящий ихтильмен в широкополой шляпе. Его выпученные рыбьи глаза смотрели на Олечку, ничего не выражая.

— Простите! — воскликнула она с испугом и отпрыгнула к обочине, где чуть не столкнулась с женщиной-урсом. Толстая, массивная, та оглядела Олечку и фыркнула. От женщины ожидаемо пахло духами и медведем.

В тот же миг налетел старпом. В его болтовне было множество советов, как вести себя, чтобы не попасть в беду. Хомутов, обещавший отдать за капитанскую дочку жизнь, стоял бледный. Если бы Олечка угодила под колеса и умерла, ему пришлось бы сделать то же самое.

Пошли дальше. Старпом вел подопечную удивительными маршрутами и рассказывал историю города. Здесь Ланжеронский родился и отсюда, вступив в пору отрочества, отплыл в Катинград учиться в Военно-морской Академии при Адмиралтействе.

Олечка спросила, нет ли среди его предков ихтильменов. Старпом подтвердил, что, конечно, есть. Его бабка и дед чистокровные ихтильмены. Они до сих пор живы, но уже не общаются с миром. И даже оставили Анадырь.

Олечке стало жутко интересно, и она спросила, где они сейчас.

— За пределами города есть целая колония чешуйчатых. В основном, там старики, решившие удалиться от мира и вернуться к корням. Да-с, — объяснил Ланжеронский.

На реплику Олечки, что за пределами Анадыря живут чудовища, старпом ответил:

— Они не трогают ихтильменов. Они им не интересны. Урсы вот тоже. Да-с.

Девочка пыталась себе представить эту жизнь и не смогла. Чудовищам нет дела до нелюдей. Почему?

После экскурсии по городу втроём они пообедали в ресторации, потом сходили в театр на небольшое комедийное представление, в котором Олечка ничегошеньки не поняла. Смеялся только Ланжеронский, постоянно пихающий локтем мрачного, похожего на истукана, Хомутова.

После театра вышли на улицу, чтобы поймать экипаж и вернуться в порт. Огни горели ярко. Анадырь жил своей жизнью и очень походил на столичный город. Олечка могла сравнить его даже с Москвой, которую видела на старых открытках. Сейчас Москвы давно нет, её поглотил океан, но когда-то там было так же красиво.

Прежде чем Олечка Смурина оказалась в экипаже, она увидела нечто удивительное: странные худые фигуры в масках, которые шли по тротуару и заставляли прохожих расступаться. Шестеро. Их лохмотья, полностью скрывающие тела, волочились по земле. Маски же были странными и нелепыми, гладкими, всего лишь с одним отверстием в центре. Процессия молча двигалась с севера на юг по улице, пока не исчезла из вида.

Олечка Смурина повернулась к старпому:

— Кто это такие?

Ланжеронский хмуро поглядел вдаль и ответил:

— Странствующие Дервиши. Так их все называют.

Олечка не отставала.

— А что они делают? Куда идут?

Ланжеронский лишь напустил тумана. Якобы появляются Дервиши тут и там, никто не знает зачем, а потом исчезают. У них нет документов, жандармы уж давно перестали их задерживать, ибо ничего опасного они всё равно не делают. Дервиши просто есть. Как есть ветер и море.

Впечатлённая и запутанная этим рассказом, Олечка Смурина уселась в экипаж, который мигом домчал их троих до порта. «Кыштым», освещённый огнями, могучий, как крепость, стоял у причала. На его фоне фотографировались беспечные анадырцы.

Ужин прошёл незаметно. Олечка механически отвечала на вопросы отца. Да, ей понравилось то, ей понравилось это, конечно, всё было здорово.

Капитан Смурин смеялся, шутил, но глаза у него были грустными. Точнее сказать, грустными и напряжёнными. Словно он чего-то ждал.

Олечка, занятая мыслями о Дервишах и подземном монстре, который, возможно, дремлет под Анадырем, не придала особенного значения этим отцовским странностям.

После того, как всё было съедено и выпито, капитану принесли ленточку с телеграфным сообщением.

Помрачнев, Смурин выпрямился и сказал: «Та-ак!» Олечка, стоя на пороге своей комнатки, услышала и то, что он прибавил через секунду: «Губернатор был прав… начинается!» Впрочем, девочка не стала бы клясться, что из-под отцовых усов вылетело именно это. Она слишком устала.

Закрывшись, Олечка улеглась на кровать и начала листать «О сущностях мира». Чтиво было трудным. Увязая, словно в трясине, в массе слов и выражений, Олечка пыталась уловить хоть каплю смысла в философических построениях Никитина. В конце концов, сдалась. Наверное, чтобы понять это, надо окончить философский факультет Катин-градского университета.

Не желая, впрочем, откладывать книгу окончательно, Олечка перешла в раздел видений и пророческих снов Никитина. Слог здесь был иным — лёгким, бегучим, но даже более насыщенным метафорами. Странные и действительно пугающие вещи писал одолеваемый наркотическим дурманом философ. В его мире громадные монстры из самого основания мира поднимались к поверхности вод и тверди земной и воздавали человеку за его грехи. Тысячи тысяч бед обрушивались на головы несчастных, и не было никому спасения. Равновесие, которому было безразлично, чей дом оно разрушит и чьего близкого отнимет, стремилось обрести себя. С ним невозможно договориться, невозможно разжалобить. Стремясь стряхнуть с себя бремя человека, мир становился беспощадным палачом.

Заснув в пучине из кипящих видений конца реальности, Олечка Смурина увидел матушку. Она сидела на стуле у стены и смотрела на неё. Теперь не русалка, а обычная женщина в чёрном платье, которого Олечка никогда не видела. Рядом с матушкой стоял философ Афанасий Никитин, строгий, бородатый, ещё молодой, не истощённый наркотиками и безумием. На нём был костюм, его борода, аккуратно подстриженная, походила на совочек для работы в саду. Заняв место сбоку, он положил руку матушке на плечо. Вдвоём они замерли, глядя перед собой, точно позировали фотографу.

Олечка соскочила с кровати, движимая единственным желанием — обнять матушку, но Афанасий Никитин превратился в монстра. Сначала его голова лопнула точно мыльный пузырь, а затем на её месте появился пучок извивающихся щупалец. Они вытянулись, целя в Олечку. Та в ужасе завизжала. И проснулась. «О сущностях мира» съехало с покрывала и упало на пол.

Оглядевшись, девочка поняла, что это был только сон. Но и это открытие не принесло ей покоя. На дредноуте выла сирена. Такую включают перед боем, готовя орудия и мобилизуя весь личный состав. Что-то случилось, прямо здесь в порту, в Бухте Благости.

Олечка прильнула к иллюминатору, выходящему на город, и увидела алое зарево.

6

Анадырь горел, пока ещё не весь, но его у южная часть уже покрылась огнём и дымом. Низкие тучи, почти задевающие пилоны города, показывали свои отвратительные дряблые брюха и словно глумились над мечущимися в ужас людьми.

«Что происходит? — думала перепуганная Олечка. — Неужели я до сих пор сплю?»

Она не спала. Всё было по-настоящему. Рушащиеся здания, крики, паника. Народ массово валил в порт, взбирался на корабли, дрался за место. Сотнями горожане падали в воду, которая бурлила, точно бульон, окрашиваясь бордовым.

Ночь шла на исход, и картина катастрофы прояснялась во всё больших деталях. Вдали, едва борясь с шумом у причала, грохотали пушки. Олечка догадалась: это артиллерия пыталась сдержать нашествие чудовищ. Впрочем, похоже, безрезультатно. Вскоре пушки смолкли. «Кыштым» продолжал выть. Его машины уже были готовы к работе, трубы извергали тустой чёрный дым. Где сейчас папенька? Олечка видела, хотя не очень отчётливо, что моряки начади принимать на борт горожан. Те бежали по трапу, бежали, падали, образуя кучу малу. Олечка хотела зажмуриться, чтобы не видеть этого кошмара, хотела найти убежище под одеялом, но не могла. Внутренний голос, голос Афанасия Никитина, говорил ей: «Смотри! Это гибнет мир! Второй такой возможности не будет!»

Несколько сотен беженцев успели перебежать на дредноут, когда трап сломался и рухнул в воду, увлекая за собой тех, кому не повезло. После этого «Кыштым» начал отходить от причала, пятиться, точно в страхе. Даже эта боевая махина хорошо понимала, что не в состоянии остановить циклопический ужас.

И тут Олечка увидела. Анадырь вспучился. Его центральная часть подскочила, словно от сильного удара снизу. Здания разлетались в пыль, улицы исчезали за один миг, проваливаясь в вечность вместе с тысячными толпами. В дыму и пламени погибала человеческая твердыня. Земля разверзалась, громадные пласты её переворачивались и уходили вниз, в бездну.

Из которой выбиралось нечто.

Олечка не могла разглядеть это, но оно оказалось огромным. Невиданным. Бесформенным. С бесчисленным количеством разнообразных конечностей. Совсем как в её воображении.

«Кыштым» на всех парах бежал прочь от гибнущего города, за ним, отчаянно форсируя двигатели, шли три грузовых судна и крейсер «Дымок». Все до отказа набитые беженцами.

«Нет больше Анадыря», — сказала себе Олечка Смурина, слыша, как громадный монстр крушит остатки города и раскалывает уже сам остров. Волны, поднятые землетрясением, нагоняли корабли, старались перевернуть их.

Разразился ужасный шторм, в котором погиб «Дымок» — волна просто перевернула его, и корабль пошёл ко дну. Ревя на всю вселенную, бесновался монстр Чукотки, и на его зов приходили всё новые чудища. Они выныривали из кипящих вод и бросались вслед за спасающимися людьми. «Кыштым» принял бой.

Олечка лишь фрагментами помнила то сражение. Вспышки, вырывающиеся из тяжёлых стволов корабельных оружий, взрывы. Разорванные тела кракенов, мегалодонов и морских змеев. Чёрный пороховой дым, несомый штормовым ветром, бешеные волны, бьющие в бронированные борта «Кыштыма», прикрывающего отход грузовых кораблей. Дважды монстры подбирались настолько близко, что атаковали корабль вблизи. Судно швыряло по волнам, но оно держалось, огрызаясь огнём и сталью.

Часы, может быть, дни продолжалась эта адская свистопляска. Олечка, потерявшая счёт времени, в какой-то момент перестала отличать день от ночи. Однажды прибежал измазанный сажей, в порванной форме Хомутов: справиться, как тут она. Олечка Смурина ответила, что с ней всё хорошо.

К тому времени сражение окончилось. Буря улеглась. «Кыштым» шёл через Сибирское море обратно в Катинград. Юнга умчался. Олечке вскоре принесли обед, но она, оглушённая, долго сидела перед тарелками. Дредноут получил незначительные повреждения, но во время боя и шторма часть размещённых на палубе беженцев погибла. Самые большие потери были на корме, которую атаковал кракен. Его щупальца убили несколько десятков человек. С грузовыми судами дело обстояло немного лучше, хотя и на них не обошлось без убитых и раненых. Некоторых смыло за борт, другие в отчаянии прыгали сами, стремясь разом покончить со своими мучениями.

Наконец, Олечку посетил отец. Капитан был измотан, бледен, но собран. Олечка заметила, что его виски стали седыми, белыми, точно снег. Весть о том, что в сражении погиб Данжеронский заставила девочку заплакать.

— Генерал-губернатор предупреждал меня об опасности, — сказал капитан Смурин дочери. — Но я недооценил угрозу. Но… мы всё равно бы не успели вывести даже половину…

На вопрос Олечки, что теперь будет, он ответил:

— Чукотка потеряна. В сущности, ее больше нет. Этот монстр, какого ещё никогда не видели, выбрался из земли и всё уничтожил. Это чудовищное поражение для нас, милая…

Капитан закрыл лицо руками. Олечка обняла его и увидела лежащую на полу книгу «О сущностях мира». Кто бы там не спорил с Афанасием Никитиным, только опальный философ оказался прав. Безумный человек, описывающий невозможное, единственно предугадал, каков будет конец.

Думая об этом, Олечка чувствовала поразительное спокойствие. Ей было отчаянно жаль всех тех, кто погиб. Жаль Анадырь. Жаль Ланжеронского. Всех, кого убил кракен на корме. Жаль «Дымок», который так бесславно канул в пучину вод.

— Мы вернёмся в Катинград, доложим обо всем, что случилось, а там пусть решают, — сказал капитан Смурин. Он посмотрел на дочь: — Прости, я втянул тебя в этот ужас. Недооценил опасность. Не представляю, что тебе пришлось пережить, милая.

Олечка ответила, что это неважно. Как может говорить о своих бедах она ему, выдержавшему такое жестокое сражение с морскими чудовищами?

Они обнялись. Олечка очень жалела, что тут нет мамы. Последний сон, который девочка видела этой ночью, был о том, как всей семьёй Смурины ходили в зоосад. Три года назад. Там бегемот, точно желая продемонстрировать свои возможности, прямо при них навалил кучу навоза. Олечка тогда очень смеялась.

7

Путешествие завершилось. Дредноут «Кыштым» привёл три оставшихся грузовых корабля с беженцами к конечной точке.

Олечка стояла у окна капитанского мостика, глядя вперёд. Ей хотелось первой увидеть Катинград.

Работа шла напряжённая, офицеры почти не говорили, ограничиваясь обычными деловыми, краткими, словно телеграммы, разговорами.

Постепенно рассеивался туман, солнце тускло светило из-за облаков, точно не могло решить, стоит ли этот мир его усилий. А потом стало ясно, и Олечка увидела плавающий мусор. Он был повсюду, самый причудливый, включая мёртвые тела. Тут и там встречались обломки кораблей, мебель, обгорелые доски, разорванные паруса.

«Произошло кораблекрушение», — поняла девочка, но её сердце вдруг заледенело.

Она уже могла видеть бухту и Катинград, точнее, его руины.

Город перестал существовать, над разрушенными зданиями вился дым, кое-где ещё горело и чадило, и ветер нёс рваные клубы на север.

От Адмиралтейства осталась лишь громадная яма. Что касается бухты, то она была загромождена потопленными кораблями. Сгоревшими, поломанными, смятыми, сбитыми в кучу, слепленными, словно от гигантского давления. Было ли здесь настоящее сражение или флот просто-напросто уничтожили одним ударом? Никто не знал и вряд ли нашёлся бы свидетель.

«Кыштым» остановился у входа в бухту, заглушил двигатель.

На капитанском мостике воцарилась мёртвая тишина. На призывы дредноута город не отвечал, лишь чайки носились над грязными, полными обломков и мёртвых тел водами.

Посмотрев в сторону, Олечка заметила на почерневшем остове полузатопленной баржи шесть фигур в длинных одеяниях. Они стояли рядком и смотрели на дредноут.

Странствующие Дервиши. Загадочные существа, сущность которых покрыта тайной. Были это те самые, которых Олечка встречала в Анадыре, или другие, она, конечно, не знала.

СТАНИСЛАВ КУРАШЕВ

ОТСУТСТВИЕ ПЕРЕГОВОРНЫХ УСТРОЙСТВ

МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ

Сегодня фиалковый день.

Впрочем, это любой из нечётных дней, в которые медицинскую сестру зовут Марта.

Её розовая туалетная вода отчётливо пахнет фиалками.

Вообще-то, это я себе придумал, как и многое другое в своей жизни.

Я не знаю, как пахнут фиалки.

Я даже не уверен, какого они цвета.

Это звучит почти как эпитафия на надгробном камне: «Он даже не знал, какого цвета фиалки. Ангелы, плачьте о нем».

«Этот странный русский», — так меня зовёт Марта со своей неизменной доброю улыбкой, улыбкой существа, у которого в жизни нет и не предвидится особых проблем, которая не видела зла и плохо себе представляет, что это такое, и русские ей, очевидно, представлялись именно такими, как я — существами странными, грустными и бессмысленными.

Ее сограждане в тридцать пять лет, очевидно, отличаются от меня, который в те же тридцать пять лет медленно умирает в клинике доброго доктора Шнайдера, куда меня поместили мои человеколюбивые родственники.

Каждый день в своей жизни я просыпался с тяжёлого похмелья, каждый божий день. Я алкоголик с шестнадцати лет, а эликсир вечного бессмертия ещё, к сожалению, не придуман, и поэтому последнее, что мне осталось — медленно и отвратительно умирать.

Я почти не могу ходить, меня измучил мокрый и сухой кашель, кожа и мышцы как будто горят медленным внутренним огнём, и так далее, и тому подобное.

Единственное, чего я хочу, — это бутылку водки, хорошего пива, закуски и пачку сигарет, но всего этого в клинике доктора Шнайдера для меня не существует.

Я всегда считал себя гением, самым необычайным из всех; если б мне удалось убедить в этом хоть пару человек, может, всё закончилось бы иначе — хотя бы сороковым днём рожденья, хотя бы рукой русской женщины на моём лбу, хотя бы не такой безумной болью во время мочеиспускания.

Даже сейчас я продолжаю этот фарс, — когда позволяет моё измученное правое запястье, которое часто не может даже удержать ручку из-за того, что в нем разрушены природные связи между мышцами, пространством нервных нитей, током крови и прочей херью, — записи в моей последней тетради своим самым последним, самым ужасным почерком, который я и сам с трудом могу разобрать.

Когда мне было двадцать, помнится, я писал лучше любого каллиграфа.

Забавно, что я, написавший такие шедевры, как «В поисках Огненного человека» и «Довольно холодный вечер в Антарктиде», умру в таком месте, где никто не умеет читать по-русски.

Ни у одного из моих героев, по-моему, не было счастливой судьбы.

Все они — Анна Гьелаанд, Бэтмен, Амарина, Абракадабра и сотни других — были исковерканными людьми в исковерканном, искаженном, безумном мире.

И все они умерли, умерли, умерли.

И я их всех — до одного — любил.

Я питал, я творил их своей любовью.

Я умираю не от гноя или язв — у меня всего лишь кончился запас любви.

Я истратил всю свою душу.

Когда я шёл по вечерней улице, среди стольких голосов и лиц, и думал о каком-нибудь безумном старике, живущем в подвале, которого я придумал минуту назад, говорящем на мёртвом языке, который никто не может понять, и рисующем на стенах подвала символы — чужою кровью, то все они вокруг были только мёртвыми тенями, ненужными и отвратительными.

Он, единственный, был — жив.

И на это я истратил всю свою жизнь.

Бедная Марта! Казалось, она сама сейчас заплачет, глядя на мои беспомощные слезы.

Она долго, медленно вытирала моё лицо полотенцем, а слезы у меня текли всё сильнее, пока, наконец, я не успокоился; это произошло внезапно, и она не сразу заметила, что слез больше нет, а я неотрывно смотрю на неё, словно бы она чем-то может меня утешить.

Я всю жизнь был очень сдержан в слезах, хотя они приносят такое облегчение, и почти не плакал на людях, да и наедине с собой это случалось довольно редко.

За последний месяц я выплакал больше слез, чем за всю свою жизнь.

Не писал несколько дней — совсем не действует рука.

Онемевшие и опухшие пальцы — немые и не мои.

Слишком медленно движется кровь, если это можно ещё называть кровью.

Такое впечатление, что стоит посильнее нажать на подушечки пальцев — и выступит чёрная, вязкая жидкость.

Сегодня после дневного укола пытался воспроизвести свою прежнюю подпись — лёгкоизящную, как парусный корабль.

Но получались только какие-то треугольные огромные буквы, безнадёжно сползающие вниз листа.

Единственное, что от меня ещё осталось, — это голос.

Уговорил Марту принести мне сигарету — убедил её, что уж от этого мне точно хуже не станет, на своём плохом английском, (а она помимо английского знает ещё и французский, уж не знаю, зачем) и она, хотя если это кто-нибудь заметит, то ей, конечно, влетит, согласилась.

Она открыла настежь окно — там было холодно, и этот холод был приятен — и дала мне свою французскую коричневую сигарету.

Я закурил, и мне стало безумно хорошо, хотя я отчётливо почувствовал, какой у меня будет потом кашель.

Фильтр медленно окрасился красным, на нёбе опять открылись язвы, я стряхивал пепел в её подставленные ладони, потом она сдула этот пепел со своих ладоней и колец в холодный воздух квадрата окна.

Я вдруг вспомнил какую-то старую историю, глядя на её спичечный коробок из кофейни для курящих (она рассказывала, что любит там бывать… с кем? впрочем, какое мне дело… я уже не способен овладевать — чужой душою… когда так невыносимо болит кровь, не думаешь больше ни о чем, красный и чёрный перец в артериях, словно безумно терпкий подсоленный гранатовый сок, запястия как болото, речные отвратительные миазмы вен — когда постоянно царапаешь их ногтями, то белые линии на них потом заполняются красным) и, вспомнив окончательно, спросил, есть ли у неё ещё один.

Она открыла свою сумку из чёрной кожи с серебряным металлом и долго перебирала там свои пожитки (впрочем, миллиарды слов написаны писателями о тайном содержимом женских сумочек) и, к моей радости, нашла ещё один спичечный коробок из той же кофейни.

Я попросил её высыпать из них спички на столик у кровати и потом долго объяснял, что нужно сделать.

Наконец она засмеялась, и отошла к двери, и приложила полуоткрытый коробок к губам.

Я сделал также и шёпотом сказал — привет.

И она меня прекрасно услышала!

Потом я сказал — Марта.

А она прошептала — Станислас, (она произносит моё имя на свой немецкий лад).

И я тоже её услышал…

Потом я прошептал — у тебя зелёные глаза.

А она — у тебя чёрные глаза…

Я не выдержал и засмеялся, лучше этого было не делать, потому что я тут же начал кашлять очень тяжело и неприятно.

По моему взгляду она, наверное, поняла, что лучше ей сейчас будет уйти.

Я кашлял ещё несколько минут, окрашивая левую сторону подушки сгустками крови, пока, наконец, это не закончилось.

Потом опять плакал.

Спички так и остались лежать уликой на моём столике.

При желании можно складывать из них разные слова.

Например — «вечность».

Ну, или, например — «смерть».

Когда мне было тринадцать лет, мои человеколюбивые родственники отправили меня на всё лето в трудовой лагерь неподалёку от Чёрного, то есть Азовского моря.

Этот лагерь имел какой-то договор с нашей школой и, сидя в плацкартном вагоне вместе со своими так называемыми товарищами, я смутно вспоминал, что вернувшиеся с прекрасного берега моря в прошлые годы как-то отчётливо менялись.

Они продолжали ходить с нами в кино, но на другие фильмы, они также играли во дворе школы, но уже в какие-то свои игры, у которых правила были странными и непонятными, даже черты их лиц словно бы становились немного одинаковыми.

Я вспоминал какие-то приглушённые, тёмные слухи, ходившие о них в школе, какие-то их совместные костры в подвале, запрещённые книги, и какую-то невидимую границу между ними и нами, что-то чужое, чужеродное, плохо передающееся словами.

Директором нашего трудового лагеря, который назывался просто «Лагерь», (через несколько дней, увидев в посёлке, на краю которого и находился лагерь, магазин под названием «Магазин № 2», я уже не удивился; позже обнаружились и другие свидетельства неизобретательности в названиях местных жителей, о названии самого посёлка, думаю, упоминать излишне) была Элеонора Гастелло, которая служила живым примером того, что, родившись с подходящей фамилией, человек может добиться всего, чего угодно душе.

Никакой родственницей несчастного воздухоплавателя она, конечно, не являлась, зато была фантастически невежественна, напориста и громкоголоса.

В общем, ей предпочитали не противоречить, да и фамилия всё-таки смущала представителей той или иной власти и прочих смертных.

Если она всё ещё жива, она наверняка проректор какого-нибудь МГУ, или директор какого-нибудь авиазавода, ну или, на худой конец, представитель дипломатической миссии в Австралии.

Это было женское воплощение Выбегалло.

От неё я навсегда перенял привычку произносить половину слов с неправильными ударениями.

Плюс множество других привычек, которые мне очень потом помешали в жизни.

Например, в компании пьющих алкоголь, я всегда вставлял себе в правый глаз (вместо монокля) пробку от водки, либо любого другого напитка, который был на столе.

Так я и сидел на протяжении всего застолья, через нерегулярные временные промежутки тыкая в пробку, вставленную в глазницу, вилкой, либо просто пальцем, искусно имитируя в этот момент звук испускаемых газов.

Также у меня вошло в привычку, сидя за столом, всегда иметь под рукой сковородку (у Элеоноры была своя старинная чугунная, практически вечная, но я обходился любой), на которой я постепенно, за дружеским разговором, сжигал любые предметы, которые способны были гореть, начиная с газет и кончая книгами в мягких обложках, не нужных хозяевам стола, деревянными статуэтками, твёрдыми игрушками, и так далее, и тому подобное.

Для скатертей, старых простынь, футболок я, по примеру Элеоноры, всегда носил с собой ножницы, постепенно отрезая от них равномерные куски и аккуратно выкладывая на горящую сковородку.

И так далее.

Я понял гораздо позже то странное алхимическое воздействие фамилии на людей, когда через очень небольшое время меня, в отличие от Элеоноры Гастелло, которую все любили и уважали, перестали приглашать куда-либо и кто-либо.

Об Элеоноре я могу рассказывать бесконечно, но надо двигаться дальше.

Итак, в «Лагере» мы занимались, в основном, окучиванием виноградников, которые мне запомнились ужасно схожими с огромными кактусами, растущими на сожжённых солнцем склонах, в твёрдой и растрескавшейся земле.

На море, до которого было около двух километров по неровной географической прямой, мы бывали только по воскресеньям, ибо по мудрому распоряжению Гастелло купание в море и прочие разнообразные развлечения во все остальные дни предоставлялись только тем, кто выполнял ежедневную трудовую норму.

Норму в начале нашего пребывания у моря нам удавалось выполнить примерно часов за пятнадцать напряжённого непрерывного труда, в конце месяца мы уже успевали укладываться в четырнадцать, но особого облегчения это нам почему-то не приносило, и никто из нас, вернувшись около полуночи в «Лагерь», не имел никакого желания идти к морю или ещё куда-нибудь.

Некоторые слабые или, наоборот, сильные духом даже предпочитали не возвращаться в лагерь, чтобы не тратить на дорогу туда и обратно целых пятьдесят пять минут, и ложились спать прямо у последнего законченного ими куста, чтобы с утра очнуться уже прямо на рабочем месте. Постепенно у них появилось даже что-то вроде переносных временных землянок, в которых они и ночевали.

Сейчас я жалею о том, что не примкнул к любителям свежего ночного воздуха, потому что они почти не встречались с Гастелло.

Правда, у них было много своих внутренних проблем.

Нас — тех, кто приезжали каждое утро из лагеря на автобусе и потом поднимались ещё пешком от дороги по склону горы на высоту 1250 метров, где и располагались виноградные плантации — они почему-то называли «легионерами».

Вообще, это отдельная история, они очень быстро стали говорить на каком-то своём малопонятном гортанном языке, обсуждая только уже одним им понятные вещи, питались непонятно чем, и местные жители никогда в ночное время не ходили по дороге мимо склона после нескольких странных исчезновений, после костров на склоне, выложенных в виде девятиконечной звезды, и ещё некоторых случаев, о которых я не хочу даже вспоминать.

В наше время их бы назвали «виноградные дети».

Итак, утром мы поднимались по склону, видя вверху ещё тлеющие костры, которые, очевидно, горели всю ночь, одинокую фигурку дозорного (как они его называли), сидящего на камне и глядящего на наше приближение сквозь синие очки, видимо снятые с какого-то местного жителя, и казалось, что так неподвижно он сидит здесь уже тысячу лет.

Словно призрак того времени, когда виноградники давали некрепкое монастырское вино, а солдаты носили красно-чёрные пеплумы.

Когда мы доходили до Змеиного дерева и нам оставалось идти ещё минут пятнадцать, о чем он, конечно же, прекрасно знал, дозорный медленно, как ящерица, слезал с камня, чтобы сделать свои нехитрые утренние дела — затушить догорающие угли из кастрюли с дождевой водой, потом он закапывал какие-то невидимые нам предметы, которые, очевидно, нужно было закопать, и, наконец, будил остальных виноградных братьев странными гортанными выкриками, наверное, подражая какой-нибудь ночной птице.

Они выползали из своих временных землянок и, собравшись вокруг кастрюли, умывались, медленно переговариваясь, и до нас доносились их гортанные шепоты и усмешки, основанные на воспоминаниях о прошедшей ночи, и бог знает, чём ещё.

От них пахло звериной шерстью, какой-то трупной гнилью и сладковатым дымом костров.

В те блаженные дни, когда шёл дождь, мы оставались в «Лагере», играли в нехитрые настольные игры — автоматический биллиард и музыкальные шкатулки, некоторые, в том числе и я, бродили по посёлку, размытому дождём.

Такие дни были очень спокойны — стирка белья, мытье в бане, чёрно-белый телевизор. Кстати, именно там, в «Лагере», я впервые посмотрел «Сокровища Агры», телевизионный фильм, который поразил и разрушил моё воображение.

Весь день девическая часть «Лагеря» под холодное сопровождение дождя жарила на кухне блины, куда время от времени забредал каждый из нас, проголодавшись или просто устав от автоматического биллиарда.

По жребию составлялись делегации из двух человек — в «Магазин № 1» за сметаной и земляничным вареньем, потом, ближе к вечеру, на картах разыгрывался состав дипломатической миссии к виноградным братьям; считалось традицией в такие дни приносить им блины в алюминиевой кастрюле, завёрнутой в несколько полотенец для сохранения тепла.

В состав миссии входили те, кому выпадал пиковый и крестовый тузы.

Виноградные братья даже в дни дождя не приходили в «Лагерь», оставаясь в своих временных землянках, неизвестно почему, в их мысли и причины их поступков мы старались не вникать.

Однажды мне тоже выпал пиковый туз и мы, позаимствовав зонтики у Гастелло, которая их коллекционировала, отправились к склону горы.

Кастрюля была всё ещё тёплой, когда наверху мы увидели дозорного.

Он сидел на камне, закутанный в пластиковую пелерину, рядом с искусно замаскированным от дождя костром, как какая-то большая грустная птица, сквозь пластик смутно виднелись его синие очки, которые, как мы уже знали, являлись отличительной особенностью дозорного, передаваемым по кругу их тайным символом.

Он поприветствовал нас коротким гортанным вскриком, подняв вверх правую руку, и стал спускаться нам навстречу.

Мы встретились у Змеиного дерева и передали ему кастрюлю.

Он что-то пробормотал — мы уже плохо понимали их язык — и побрёл назад, к временным землянкам, откуда нам сквозь линии дождя чувствовались внимательные и настороженные взгляды.

Вечерами таких дней мы занимались необременительной трудотерапией по инициативе Гастелло — изготовлением переговорных устройств.

Переговорные устройства были очень просты и предназначались приюту для детей со слабым умственным развитием, который находился неподалёку.

Они состояли из двух пустых спичечных коробков, в днище которых с помощью иголки продевалась нитка длиною в восемь с половиной метров, и они соединялись друг с другом.

Таким образом, теоретически, дети со слабым умственным развитием, даже находясь в разных комнатах, могли переговариваться друг с другом по этим коробкам, но только если те были в полувы-двинутом положении.

Потом мы относили переговорные устройства в комнату Гастелло.

Она обычно сидела за столом, заваленном всякой всячиной, чаще всего перед ней лежал кубик Рубика, который она внимательно разглядывала, положив локти на стол и подперев подбородок руками, изучая расположение цветных квадратов.

Мы никогда не видели, чтобы она брала его в руки.

Тем не менее, всё-таки иногда расположение цветных квадратов менялось.

Рядом с ней почти всегда стояла сковородка, на которой медленно горело что-нибудь с неприятным запахом.

Перед сном мы молились о том, чтобы завтра опять был дождь.

Во сне мне часто снился этот странный приют, он представлялся мне, почему-то, средневековым замком со множеством загадочных комнат.

Каменный пол, устланный переплетением разноцветных нитей, ведущих во все стороны, невнятные, приглушённые голоса, факелы на стенах и бронзовый гонг, созывающий грустных обитателей замка к ужину в обеденный зал первого этажа.

Руководителем этого приюта, который назывался просто «Приют», был, как я случайно узнал, некто Николай Джатуравичюс — тайный любовник Гастелло.

Впервые я увидел его в одно из воскресений в «Магазине № 2», где я стоял у полки с прошлогодними журналами, которые никто, естественно, из местных жителей не покупал.

Рядом стоял один из виноградных братьев, они иногда посещали этот магазин, вопреки своим принципам не подходить близко к «Лагерю» и посёлку, в котором все аборигены их ненавидели и боялись.

Я читал «Вокруг света» — большой материал с фотографическими снимками о безумных обычаях новозеландских племён несколько веков назад, с удивлением отмечая необыкновенное сходство между той и этой жизнью.

А виноградный брат увлеченно читал «Изобретатель и рационализатор», время от времени делая пометки химическом карандашом прямо на голой левой руке — от его плеча до запястья тянулись какие-то странные чертежи и формулы — периферическим зрением в то же время сканируя всё пространство магазина.

Вдруг он пробормотал — он знал, что я уже немного понимаю их диалект, последние дни я работал в основном рядом с ними на виноградных плантациях — легаварэн хуйнэ за Джатуравичюс… (легионер, глянь — Джатуравичюс…)

Они вообще были удивительно осведомлены.

Я увидел невысокого человека, неуловимо схожего со священнослужителем, с высветленными, почти белыми волосами.

К моему удивлению, он достал из кармана спичечный коробок, потом второй, и отдал его продавцу, они выдвинули их и начали неслышно переговариваться, приложив их к губам.

Коробки были почему-то без ниток.

И тут я испытал настоящий шок — виноградный брат тоже достал из кармана несколько пустых коробков, он по очереди поднёс их к губам, и вдруг из одного из них, на этикетке которого был изображён весёлый снеговик, тихо зазвучали их голоса.

Он искривил тубы злою и холодною усмешкой и записал на внешней стороне запястья — Джаг — зимонжик… (Джаг — снеговик).

Разговор для меня шёл ни о чем, о каких-то людях, которых я не знал, встречах и событиях.

Но виноградный брат слушал очень внимательно, как настороженный паук, закусывая губы и весь подёргиваясь, по-видимому, отлично понимая, о чем идёт речь.

Наконец Джатуравичюс ушёл, вскоре вышли и мы, провожаемые взглядом продавца.

Я от нечего делать пошёл провожать виноградного брата до склона, по пути мы зашли на кухню, вернее я один, а он ждал меня на улице.

Я взял хлеба и каких-то консервов и отдал их ему.

В благодарность по дороге он рассказал мне кое-что о переговорных устройствах.

Оказывается, нитки, соединяющие переговорные устройства, это всего лишь символ, специально для детей со слабым умственным развитием.

На самом деле они не нужны.

Самоё главное — чтобы этикетки были идентичны, тогда связь осуществляется нормально.

И, более того, можно слышать все разговоры, ведущиеся с помощью коробков с такой же этикеткой.

Я спросил виноградного брата, не кажется ли это ему странным?

Хуйда иармал (это нормально), — ответил он.

Он всё время смотрел себе под ноги, как оказалось, выискивая пустые спичечные коробки.

Вдруг он с коротким гортанным вскриком поднял с земли коробок.

Он осторожно счистил грязь с этикетки и, весьма довольный, сказал — кэшэ сайбира… (кошка сибирской породы…)

Он поднёс коробок к губам, но радиоэфир молчал.

Также оказалось, что абсолютно все жители посёлка имеют переговорные устройства.

Для удобства у женских ПУ по диагонали была срезана часть этикетки.

Таким образом, по внешнему виду ПУ всегда можно было абсолютно точно узнать пол его владельца.

Виноградный брат заметил, что это очень удобно.

Необъяснимо большое количество детей со слабым умственным развитием, находящихся в «Приюте», он объяснял для себя тем, что этот посёлок очень давно отделен от соседних населённых пунктов, отделен не географически, а иными вещами, и общение с теми, кто ничего не знает о переговорных устройствах, представляет серьёзную проблему.

Поэтому они занимались в основном кровосмешением, абсолютно все в посёлке были так или иначе друг другу родственниками, и всё чаще родившиеся дети отличались неполноценным умственным развитием.

Также он рассказал притчу, или легенду, или подлинную историю, услышанную им от одного из аборигенов (при каких обстоятельствах это произошло, я предпочёл не спрашивать). Давным-давно, ещё до русско-японской войны, у местных был красивый и невинный обычай: на берету существовал грот, вход в который сейчас уже забыт или разрушен в связи с чем-либо, а раньше вход находился ниже уровня моря, но сам грот поднимался вверх, и поэтому большая его часть оставалась неподвластна морской воде и оставалась сухой.

Доступен грот был только в период очень сильного отлива, случавшийся раз в несколько месяцев.

Аборигены вычисляли этот день по метаморфозам Луны.

Этот день назывался днём всех влюблённых, а грот — гротом холодных цветов.

В его дальней части росли удивительные цветы, явно не принадлежавшие этому времени, очевидно, оставшиеся от одной из древних эпох.

Цветы иногда удавалось с трудом пересадить в обычную землю, но в ней они никогда не цвели и всё равно через какое-то время умирали.

Только в гроте были подходящие для них условия.

Лабиринты грота никому никогда не удавалось изучить полностью. Сразу же за входом находилось несколько разветвлённых ходов, которые в свою очередь тоже через какое-то время разветвлялись, и за те полтора часа, когда грот оставался открытым, что-то понять в нем было невозможно.

Те, кто был влюблён, приходили в этот грот за холодными цветами для возлюбленных, это считалось безотказным средством добиться благосклонности объекта любви.

Иные влюблённые оставались здесь навсегда, не успев найти выход, и умирали страшной голодной смертью подобно индейцу Джо.

Однажды трое местных жителей, имена которых история не сохранила, но можно догадаться о том, что они были молоды и несчастливы в любви, обнаружили в одном из самых глухих ответвлений лабиринта два очень странных скелета, имевших слишком мало общего с человеческими.

Длина одного скелета составляла 319 сантиметров, а второго — 326, у них было пять передних конечностей и асимметричный треугольный череп.

Рядом с ними было найдено множество странных предметов, некоторые остались неразгаданными, но иные предметы местные жители использовали очень продуктивно, пока источник вакуумной энергии, питавший их, не закончился.

Единственное, что сохранилось до нашего времени — переговорные устройства, которые удивительно напоминали простые спички, потому что вместе с ними было найдено зарядное устройство, работающее не на вакуумной, а на обыкновенной солнечной энергии.

Через какое-то время один из местных изобретателей сумел переделать зарядное устройство так, чтобы в нем можно было заряжать спичечные коробки, и они работали — правда, не так эффективно, как настоящие переговорные устройства, но всё-таки работали.

Настоящие ПУ сейчас хранились неизвестно у кого, зарядные устройства — тоже, но они — существовали, так как, по словам виноградного брата, одно из работающих ПУ, которое он видел, имело этикетку «70 лет Октябрьской Революции».

Настоящие ПУ также передавали не просто речь, но и подлинные чувства и мысли передающего, в коробках этот эффект проявлялся, но в меньшей степени и непостоянно.

Влияние этикеток не понимал никто, но, по слухам, на настоящих ПУ тоже имелся какой-то свой определённый знак.

Наконец мы дошли до склона; я чувствовал себя как-то странно, словно больной лихорадкой, и мне ужасно хотелось спать.

Дозорный молча смотрел на нас сверху, позади него у костров полулежали остальные, над одном из костров на вертеле висела какая-то странная туша.

Хейба лан хуйна, (спасибо за хлеб) — сказал виноградный брат и, поколебавшись, вдруг добавил — гаден лаагма Эртек… (детский лагерь «Артек»)…

Он стал подниматься наверх, к кострам и переносным временным землянкам.

Я пошёл в «Лагерь», время от времени отчаянно зевая, думая о том, как бы поступил на моём месте Шерлок Холмс, и как бы он проанализировал весь этот бред с помощью индуктивного метода.

Я решил в следующее воскресенье этого бесконечного лета обязательно пойти на море и поискать грот холодных цветов.

По примеру виноградного брата, я смотрел себе под ноги, но ничего не нашёл.

Внезапно я остановился, поражённый мыслью

— «Артек» это, скорее всего, рисунок на этикетке, а значит это их рисунки, то есть знак их переговорных устройств.

И если я достану такой же коробок, я смогу всё время разговаривать с виноградными братьями и просто слушать их разговоры и тайные мысли.

Ио почему он мне доверил такую тайну, зачем?

Просто из дружеского расположения?

С какой-то неведомой мне целью?

Я знал, что виноградные братья ничего не делают просто так.

Дойдя до «Лагеря», я осторожно зашёл в комнату Гастелло, предварительно постучав.

Она, как всегда, сидела за столом, читая свежий номер «Работницы», на сковородке потрескивала молодая еловая хвоя, кубик Рубика лежал в углу стола, трёхмерная проекция сторон, обращённых ко мне, была заполнена сплошными цветами — синим, жёлтым и коричневым.

Я робко спросил её, не знает ли она, как по метаморфозам Луны определить время самого сильного отлива?

Она как-то странно посмотрела на меня, словно увидела в первый раз, её рука потянулась в ящик стола (там лежало переговорное устройство?), но она быстро отдёрнула её и рассеянно ответила — понятия не имею.

Она подбросила ещё хвои в сковородку, зачем-то потрогала кубик, её руки бесцельно двигались по столу, вдруг одна из них скрылась под столом, и мне послышался слабый скрежет ключа.

Я смотрел на неё как зачарованный, словно бы это была комната Красной Смерти, в каком-то сонном наваждении; вдруг скрежет прекратился и она, очевидно, овладев собой, сказала, глядя в сторону — можешь идти…

Я вышел и кое-как дошёл до спальни, где уснул мгновенно, несмотря на то, что было всего семь часов вечера…

Я писал всю ночь и больше не могу.

Наверное, этим я приблизил свою смерть.

Рот заполнен кровью, у меня внутреннее кровотечение.

Чудовищная, распухшая рука, в синих и багровых рубцах.

Несколько раз за ночь, когда она переставала действовать, я глубоко, до крови, прокусывал пространство кожи между большим и указательным пальцем, пробуждая остатки какого-то самого последнего электричества, но сейчас и это не помогает.

Несколько страниц безнадёжно испачканы кровью, я сам уже ничего не могу разобрать.

Иногда мне было так хорошо, словно бы я стал снова молод и здоров, и полностью властен над любым словом, над любым переплетением слов, я так радовался, вспоминая Элеонору Гастелло и грустный магазин № 2, и только недавно я понял, что пишу по мокрой странице и плачу.

Жалко, что нет водки.

Это последняя из историй, которую я пытался написать, я дошёл только до половины, но это не имеет значения, её всё равно никто не прочтёт.

Комедия дель арте — окончена.

Если я доживу до утра нечётного дня недели, надо будет попросить Марту о последней глупости — положить коробок из кофейни для курящих, в которой, наверное, так хорошо сидеть, читая газету, в нагрудный карман рубашки, в которой меня похоронят на кладбище позади клиники доктора Штайнера. Только бы она не забыла его наполовину выдвинуть.

Только бы она не забыла.

И если переговорные устройства работают в пространстве между жизнью и смертью, то мы сможем переговариваться с ней, даже когда меня уже не будет.

И я расскажу ей всё, что было дальше — как я случайно нашёл грот холодных цветов, о войне между жителями посёлка и виноградными братьями, о странном самоубийстве Джагуравичюса и обо всём, обо всём остальном.

О периоде шампанского в юности, когда я писал стихи о Дочери Хрусталя, о периоде светлого хереса, когда я был влюблён в Анну Гьелаанд — самую прекрасную из всех, об основных белых периодах водки, когда я написал все свои лучшие вещи — о безумии Огненного человека, о холодной робинзонаде в предгориях Антарктиды, о сборщиках пустой посуды, о Зомби и Докторе Смерть и всех, всех остальных, кого я так любил.

Об элизиумах калек в моих снах, о госпиталях для измученных поэтов, в которых лечат не запястия, но — душу.

Ну, или хотя бы о том, что она прекрасно знает и сама, — что некоторые люди умирают в тридцать пять лет, от самого обычного алкоголизма, и за несколько дней до смерти не могут отчётливо написать на тетрадном листе хотя бы несколько слов, хотя бы своё собственное имя, да хотя бы любое имя — так, чтобы это хоть кто-нибудь потом смог прочесть.

НАТАЛЬЯ СОЛНЕЧНАЯ

БЕСЫ

Выбор редакции на конкурсе «Фантазмы и протуберанцы»

Она шла, придерживая края, чтобы не расплескать. Осторожно выставляла ногу, пробовала землю, словно топкое болото, затем ставила ступню. Переносила вес. Опять поднимала ногу — другую. В спину светила луна, чётко обрисовывая тень, так что казалось, будто идущих двое.

На самом деле их было гораздо больше. Целый театр теней, выламывающихся в дикой пляске.

Живот оттягивали крольчата. Огги бултыхались внутри, почти бездвижные, как картошка в супе, едва-едва перебирая хиленькими лапками. А может, и не перебирали, а так казалось просто от того, что она двигалась. На лысых, красных мордочках телескопами выпирали глаза — слепые, несоразмерно большие, как будто наляпанные нарочно, из пластилина.

Под босыми ногами тихо хрустели снежинки, тонким слоем размазанные по дорожке.

Вот сбоку проплыла старая яблоня, а живот облило что-то горячее, тягучее, как патока. Рот лопнул в улыбке, потянувшей за собой пузыри в уголках. Ей было тяжело дышать — но это не мешало улыбаться. Познать радость материнства — разве не высшее блаженство?

Мимо полосатым демоном прокралась кошка, едва касаясь земли лапками. Следом чернильным пятном летели длинные тени. Чёрный силуэт мелькнул стрелой и пропал в зарослях ежевики. Или это была малина? Девушка тряхнула головой и подтянула края с крольчатами, силясь свести их скользкими, мягкими пальцами: ещё не хватало лишиться добытого с таким трудом! Бездомная пушистая нечисть с удовольствием бы полакомилась слабыми детками, только волю дай! Маленькие красные тельца, как бальзам на истерзанную душу, ложились широкими стёжками, латая чёрные дыры. Она забила ими все щели, через которые могла просочиться хоть капля радости. Замерла на мп говение, ощущая распирающую наполненность, а потом жадно, украдкой облизала пальцы и ладони — чтобы точно ничто не пропало втуне.

Под плотно сомкнутыми веками угадывались вишнёвые глаза-бусинки. За зимой придёт лето, созреют ягоды. Слепые глаза всегда можно вырезать и заменить. Она могла бы помочь видеть и сейчас: нож лежал в правом кармане домашнего халата. Всего лишь нужно обхватить слабое, несо-противляющееся тельце двумя пальцами, наблюдая, как крупная голова болтается на тонкой шее. Потом решительной рукой, но медленно, разрезать лезвием слепые глаза-телескопы поперёк, обнажая белые глазные яблоки. Только вишен на замену пока не было.

Но она шла голой — халат валялся где-то ещё до яблони, а высокая, пожухлая трава, так и не сгинувшая за зиму, хлёстко била по ногам. Да и рук отпустить она не могла — крольчата бы вывалились на мёрзлую землю и окоченели, так и не успев раскрыть глаза в своей короткой жизни.

Она хотела дождаться, пока крольчата вылезут сами. Но ждать, как выяснилось, было совсем невмоготу. Ей бы подошли любые — хоть змеята, но тех было уже не найти: на дворе падал липкий снег. Кошка окотилась осенью, и котята успели подрасти. А вот крольчиха в клетке на заднем дворе, ожидающая приплода, оказалась кстати.

Она старательно копалась в горячем нутре, дымящемся на вечернем морозце, разбирая по кучкам, где потроха, а где — крольчата. В стылом вечере запах свежей плоти стоял плотно, а тёплые внутренности не давали мёрзнуть худым пальцам. Пальцы она иногда облизывала — по одному, стараясь растянуть удовольствие. Рядом горкой валялся халат, в карман которого она засунула нож.

Идти становилось тяжелее с каждым шагом. Кусты ежевики теперь высились серыми сугробами и, казалось, хотели проткнуть небо своими длинными плетями. Она споткнулась и, чтобы не упасть, схватилась за шипастый стебель. Колючки тут же впились в ладонь, начиная высасывать кровь. Медленно, словно были живыми, по капле впитывали животворящую влагу, чтобы по лету отдать её ягодам, всю без остатка. Мелькнула мысль, что можно сколоть края колючками, чтобы не вывалились крольчата… но лучше она будет держать. Надёжнее. Пересиливая себя, она снова прижала пальцы к животу и стиснула зубы.

Под ноги вдруг попал камень, как будто специально выпрыгнул. Сбиваясь с шага, она снова запнулась и, не удержавшись, упала. Крольчата вывалились из живота, горохом рассыпаясь по земле. Она физически ощутила, как падал каждый, а потом давящая пустота медленно заполнила то место, где недавно копошились маленькие хрупкие жизни.

Тишину разрезал скорбный вой — так собаки воют на покойника, так она оплакивала свою потерю.

* * *

Говорили ей не ходить той дорогой — ею ходят бесы. Ходят, бесятся, манят с собой. В их глазах — печаль, руки — добрые, нежные, чуткие. Подкупают сочувствием, глядят в душу — сядь рядом, поплачь. Говорили ей — бесы хитрые бестии: сами рядом сядут, станут обнимать, вздыхать томно. Пальцы, одетые в гранёные когти, запутаются в волосах, растреплют косу ниже пояса. Бес будет говорить речи сладкие, липкие, да только после таких речей одна дорога — в воду, отыскать только камень потяжелее да верёвку покрепче… Говорили ей — нельзя плакаться бесу. Как узнает он сокровенное, пиявкой вопьётся, вгрызётся в сердце, станет цедить жизнь да силу, как вино дорогое мускатное. Не слушала. Плакала, пока плакалось, жалобилась, жалела себя. Хотела всего лишь счастья — а вышло… Не сумела беса обуздать, не поверила!

Бесы — они ведь мёртвые все, от рогов и до кончиков двух хвостов. Даже оба сердца мёртвые: одно в голове, другое в груди. Они бьются вразнобой, гоняют кровь гнилую, а если застучат слаженно — знай, что сумела беса затронуть.

И только живчик пульсирует на брюхе. Прямо под пупком, заросший жёсткой шерстью — и не увидишь сразу. Хоть землю ешь — а живчик тот удави. Вырежи, выгрызи, вырви! Иначе не спастись. Заговорят, заморочат так, что имени своего не вспомнишь. Или лаской заласкают до умопомрачения. Вроде целуют — а по телу как будто осы роем жалят. Тогда беги. Куда хочешь, только быстрее. Догонит — станет кровушки требовать на откуп. Сначала укусит, потом внутрь заберётся, начнёт перебирать потрошки, трогать печень да селезёнку. Сначала робко, потом смелее. Ковырнёт когтем. Откусит кусочек, прожуёт, проглотит — а тебя вытошнит, как будто тухлой рыбы наелась. И нутро горит, как кислотой облитое — вот-вот вытечет, не удержать!

Бесы — хитрые бестии, мысли могут видеть и чувствовать. Мысли — их всегда видно, если знаешь, куда смотреть. Потому и наловчились в обмане, что наперёд тебя знают. Но обмануть можно всех, даже и беса. Думай громко об одном, а тихонько — о живчике на брюхе. Тут главное не растеряться: любая палка подойдёт, хватай да бей! Колом в живот, так, чтобы перебить хребет и к земле пригвоздить. Бес будет хрипеть и звать на помощь. Заговорит разными голосами, и любимыми, и ненавистными — главное, выдюжить, не броситься на подмогу. Как живчик перестанет биться — мёртвый бес станет ещё мертвее. Растечётся пустой шкуркой бархатной, оставит твои руки обожжёнными до костей. Бес всегда похож на своего хозяина. Близнец. Брат. Двуединый.

Говорили ей — не ходить той дорогой…

* * *

В колени и ладони впивались камни, холодные, как и её нутро, и склизкие от подтаявшего снега. Полная луна, до того светившая в спину, как будто специально спряталась, чтобы ничего не было видно. Голые ветки ежевики казались тонкими корявыми руками, тянувшимися к её крольчатам. Она всхлипывала и пыталась их собрать. Грязными пальцами с прилипшим сором подбирала остывших, скользких крольчат и пихала себе в живот. Обтирала пальцы о голое тело и снова шарила по земле в поисках. Она поднялась на четвереньки, чтобы проползти вперёд, как под коленкой что-то влажно хрупнуло. Наверное, раздавила крольчонка.

Тишину разрезал тонкий скулёж и, словно в ответ, смилостивившись, снова засветила луна. К красному от крови колену прилипли ошмётки, недавно бывшие маленьким, нерождённым кроликом. Воя, она села на мёрзлую землю, не ощущая, как под ягодицами снова хлюпнул раздавленный крольчонок. Всхлипнула, робко потянулась к коленке, пальцем смазала кровавую жижу, как крем с торта, и медленно слизнула. Потянулась снова. Утёрла слёзы, размазывая грязь и кровь, нащупала следующего… она облизывалась и улыбалась: теперь-то они навсегда останутся в ней! По крайней мере, какая-то часть. Растворятся, впитаются изнутри, будут греть собой, радовать.

В открытый живот заползал холод. Он стискивал стылой лапой внутренности, от чего леденели руки и ноги. Руки становились деревянными, пальцы сгибались с трудом. Она пробовала натянуть кожу, чтобы хоть как-то согреться, чтобы мороз не проникал в неё снаружи… Но живот хищно щерился рваным ртом, оскаливался внутренностями. Красноватая корочка шла трещинами от каждого неловкого движения. Если час назад у неё внутри было тепло, то сейчас даже не согревались пальцы. Онемевшие кончики не чувствовали ничего: ни липкой кожи, ни шероховатости земли.

Крадясь на острых копытцах, внутрь шмыгнул бесёнок. Он потрогал вывалившуюся лиловую кишку, лизнул на пробу, а потом укусил. У девушки потемнело в глазах и сбилось дыхание. Лунный свет мертвенно серебрил голую кожу, начинающую схватываться морозцем. Она застывшим взором смотрела на полную луну и понимала, что уходит. Бесы наматывали внутренности, как шланг, на руку, отчего в горле стояла тошнота, а ещё — тусклый, остаточный привкус крови. Из раскрытого рта тянулась густая красноватая слюна, неохотно стекая по подбородку. Так бывает, когда побеждают бесы. Теперь настало их время, и если прислушаться к тишине, можно услышать, как они чавкают грязными ртами, а где-то ниже пупка, в жёсткой шерсти, стучит бесовский живчик…

ЕВГЕНИЙ ДОЛМАТОВИЧ

ДОМ,

ПОЛНЫЙ ПРОШЛОГОДНЕГО ДОЖДЯ

Они утверждали, что в этот мир нас явилось двое.

Об этом неустанно вспоминал отец, когда запирал меня в затхлом чулане на чердаке или же ставил на колени перед потемневшим от времени образом в углу, заставляя молиться и выпрашивать исцеления. Об этом горестно вздыхала мать, тайком ото всех принося мне хлеб и воду, нежно поглаживая меня по щеке и стыдливо отводя взгляд. Об этом изредка бурчал дед, сплёвывая на пол густую коричневатую слюну и злобно таращась на меня из-под кустистых бровей. И я не противился, внимательно слушал их, во всём соглашался и со слезами взывал к тощему распятому Богу. Но Бог редко отвечал. Чаще он молчал, не желая признавать во мне одно из своих творений. Тогда отец бил меня по лицу либо, что случалось несколько реже, сек ремнём по спине — громко ругаясь, всячески оскорбляя мать. Я же думал о лесе, и сами мысли эти уже были для меня убежищем. Я сглатывал солоноватую кровь и продолжал бормотать молитву, больше не вникая в ее суть, но прислушиваясь к тому, как во дворе заливаются лаем отцовские овчарки, как в листве шумит ветер…

Я мечтал о лесной умиротворённости. Это был мой секрет. Мне нравилось иметь секреты, о которых знали лишь извивающиеся змеи в овраге за домом, раздувшиеся жабы у болота да истлевающие покойники на заброшенном кладбище.

А ещё — это было честно. Если Бог не отвечал с первого раза, то ждать от него ответа в дальнейшем было занятием явно бессмысленным. Почему-то лишь я один понимал это. Остальные и слышать ничего не желали, заставляя меня молиться усердней. Вот тогда-то я и погружался в грёзы о лесе, строил планы, как ночью выберусь через окно своей комнаты и, как есть голышом, помчусь прямиком в объятия тёмной чащи.

* * *

Дрожащими пальцами старик перебирает измятые листки, внимательно изучая всё, что на них написано. Изредка он поднимает голову и глядит на меня. В его желтоватых, будто никотиновые пятна на пальцах заядлого курильщика, глазах я вижу многолетнюю усталость. Он устал от всего, что делает: устал писать и читать, смотреть на таких, как я — молодых и неопытных, с амбициями, ещё пока не разочарованных и искренне верящих в свой талант и грядущий успех. Он устал от всего этого балагана, не имеющего ничего общего с искусством, прикрывающегося им, словно бальзаковская кокетка веером, но при этом топчущего всякую индивидуальность несокрушимостью общественного мнения…

Быть может, он устал и от самой жизни?

Я отворачиваюсь, украдкой поглядываю на часы. Слышу, как тихо вздыхает сидящая рядом девушка. У неё волосы цвета переспелой ржи, а глаза подобны осенним листьям. Слышу, как в соседнем зале смеются незнакомые мне люди. У них незажженные сигареты в руках, а чай в их кружках давно остыл. Слышу, как сгущающаяся за окном сумеречная зыбь шепчет о былом…

— Страшноватый у вас получился рассказ, — произносит старик. — Добротная такая мистика… И название-то выбрали какое заумное, вона как завернули: «Истории мёртвой земли»! Хотя, как по мне, совсем не годится сюда это название. Нет, не годится…

Я лишь пожимаю плечами, больше прислушиваясь к шелесту ветра на улице. Где-то там, если пройти сквозь туманную чащу и иссиня-чёрную ночь, не испугавшись ватной тишины и едва уловимого запаха падали, можно отыскать старый дом. Дом, внутри которого до сих пор идёт дождь. Типичный осенний дождь, регулярно омывающий улицы городов, где мы с вами живём, и наши запылившиеся души. Но в пустующих комнатах того дома дождь не прекращается никогда. Он бесконечен, как дурные сновидения, и от него разит стоялой водой. Он навевает мысли о гнилых зубах, морщинистых лицах, пальцах с артритными уплотнениями и растрёпанных сальных прядях…

— В целом, как я уже сказал, это довольно неплохой рассказ, — нарушает мои мысли старик. — Относительно грамотно написанный, ну и… очень уж мне понравился этот ваш художник. В нем я увидел наше… э-э… настоящее! Современность, какой бы гадкой она ни была. Не знаю, встречали вы таких людей на самом деле, или же всё это лишь авторская выдумка, но… я поверил в вашего художника, да-да. Такого вот, каков он есть. Э-эм… с этим его кокаином и пьянством, со всей его потерянностью… Считаю, что эпизод с ним самый удачный… Но название я бы всё равно сменил. Не подходит сюда «Истории мёртвой земли», совсем не подходит.

Какое-то время он глядит на меня, затем кивает — видимо, понял, что менять название я не собираюсь, — и вновь возвращается к листам. Под тяжестью затянувшегося молчания он что-то ищет в паутине этих строк и абзацев, какую-то ускользнувшую мысль, что ещё совсем недавно была, а мгновением позже растворилась среди неприкрытых зевков и скучающих взглядов.

— На этом, думаю, мы и завершим наш семинар, — наконец сдаётся он. — Сейчас у нас по плану ужин, а там, вечером… ну, сами смотрите… Мы же с вами встречаемся завтра в этом самом зале. Во сколько, кстати?

— В одиннадцать утра, Лев Афанасьевич, — подсказывают ему.

— Да-да, в одиннадцать. У нас там обещались ещё два молодых и подающих надежды писателя приехать. Вот, будем разбирать их прозу. Хм…

Я встаю со стула, забираю свои вещи и, минуя залитое ярким светом кафе, выхожу в коридор. В нем сумрачно, и на мгновение я замираю на границе света и тени, вглядываюсь в эту тень — такую знакомую, такую манящую… Тень ассоциируется у меня с детством и спокойствием. А ещё — с запахом плесени и шумом дождя.

— Простите…

Я оборачиваюсь, смотрю в эти, словно свежеопавшие листья, глаза, пытаюсь что-нибудь в них прочитать, увидеть правду — робкую, запуганную, тщетно укрывающуюся под маской показного радушия.

— Да?

Девушка скромно улыбается.

— У нас тут ближе к ночи небольшие посиделки намечаются, — говорит она. — Так, ничего особого… Поболтаем за бутылкой вина о том о сём. Заходите, если что.

— Конечно, — киваю я.

— Это… номер двести двадцать. Он на втором этаже, самый дальний.

— Зайду.

Она вновь улыбается, и я улыбаюсь в ответ, прислушиваясь к призрачному эху, гуляющему по пустынным коридорам пансионата. Девушке прекрасно известно, что я не приду. И она знает, что я это знаю. На самом деле меня мало заботит дешёвое вино, мне не интересны праздные разговоры. Нет, слишком много я уже выпил и выслушал за свой короткий век. Теперь меня манит лишь ночной лес — живое существо, пусть и испещрённое извилистыми тропами и мощёнными камнем дорожками с указателями для отдыхающих, но не приручённое, не покорённое. И блажен тот, кто бродит не по проторённым цивилизацией путям, но ищет свои собственные. Ведь только так можно обнаружить истину — увидеть то, что не предназначено для человеческого взгляда, услышать то, что запретно для человеческого слуха.

Этой ночью я покину свой номер, дабы насладиться шорохом увядшей травы под ногами, разорвать вязкую пелену тумана и, вдыхая терпкий сосновый аромат, отыскать старый дом из своих сновидений.

* * *

Однажды ты постучишься в мою дверь, а когда я открою, натянуто улыбнёшься, будничным тоном скажешь «привет», затем шагнёшь в прихожую и устало снимешь промокшую насквозь куртку и заляпанные грязью сапожки. Быть может, ты пожалуешься на холод и непогоду, ругнёшься разок-другой на противную осень и вечный дождь. Я пойму, что у тебя дурное настроение, и предложу горячего чаю. Но ты откажешься. Ты сядешь на диван и бессмысленно уставишься в пол. Отсутствующим взглядом ты станешь изучать незамысловатый узор ковра — снова, снова и снова. А когда я пристроюсь рядом и попытаюсь тебя поцеловать, ты отвернёшься, грустно вздохнёшь. Тебе будет противно от всего этого, а ещё оттого, что ты совершенно не знаешь, как всё это изменить. И, как всякий другой человек, обвиняющий в своих бедах ближнего, ты будешь искать причину своего уныния во мне. Тебе не захочется меня обижать, но и сдержать раздражения ты не сможешь. Ты будешь смотреть на меня с долей презрения, попытаешься что-то увидеть в моих глазах — какой-либо намёк, повод, всё, что угодно! — но не найдёшь в них ничего. В моих глазах ты наткнёшься на всё ту же осень, из которой только что вынырнула в сонный уют моей квартиры. Возможно, ты попробуешь завести разговор на отвлечённые темы, но чем дольше он будет тянуться, тем сильнее ты будешь злиться — на меня, на себя, на обрыдлую повседневность. Ведь тебе не нужна меланхолия одиночества. Отнюдь, ты стремишься к кричащим краскам, сильным эмоциям и ярким впечатлениям. Ты жаждешь разнообразия, но не знаешь, как его заполучить. Тебя удручает, что всякое разнообразие рано или поздно становится всё той же повседневностью. Так и плывёшь ты из одного дня своей жизни в другой, находясь в вечном поиске, но, увы, даже не понимая конечной цели этого путешествия.

А ещё мне известно, что тебя пугают чужие тайны.

* * *

Они утверждали, что в этот мир нас явилось двое.

Я слышал это от своих родных, от угрюмых соседей, от хохочущих однокашников и высокомерного бородатого священника, время от времени навещавшего наш дом. Взрослые то и дело шептались, искоса поглядывая на меня. Дети же открыто смеялись и кричали всякие гадости мне вслед. Они называли меня разными страшными, чаще обидными словами. Порой швыряли в меня камни и комья земли. На это отец говорил, что все они правы в своих поступках. Он регулярно прикладывался к бутылке, снова и снова повторяя наставления священника о том, что лишь Бог в состоянии меня излечить. Охмелев, отец тащил меня к потемневшему от времени образу, силой ставил на колени и заставлял молиться. И я молился. Мать тихо плакала на кухне. Случалось, правда, что ее взгляд наполнялся какой-то свирепой решимостью, и тогда она хваталась за нож, но… тут же испуганно убирала его с глаз долой. Словно бы и сама не понимала, что на неё нашло. Дед же отрешённо смотрел в стену, раз за разом сплёвывая на пол: он очень сердился, если мать пыталась подсунуть ему для этих нужд тазик. Во дворе грозно лаяли отцовские собаки. А Бог продолжал молчать…

Ночью же я выскальзывал из-под дырявого шерстяного одеяла, от которого невыносимо несло пылью, и как можно тише отворял скрипучее окно, ставни которого никогда не запирались. Подставив лицо ветру, минуту-другую я просто наслаждался свежим воздухом, собирался с мыслями. А заодно прислушивался к беспокойному дыханию дома: слышал, как капает на чердаке и как возятся мыши в кладовке, слышал лёгкую поступь кошки на кухне, булькающий храп деда и изредка — всхлипы матери…

Затем я выбирался во двор и долгим пристальным взглядом смотрел на собачьи будки. Ждал. Спустя какое-то время, почуяв моё присутствие, ко мне с грозным рычанием выходила большущая овчарка — главная среди тамошних псин, отцовская гордость. Она выходила ко мне так каждую ночь. Шерсть щетинилась у неё на загривке, ярко-жёлтые, сияющие во тьме глаза были устремлены на меня, а из приоткрытой пасти вырывались густые струйки пара. Овчарка опускала голову и обнажала клыки. Она знала, что может порвать меня на куски, и каким-то способом понимала, что и я это знаю. Единственное, что оставалось для неё загадкой — это почему мне не страшно. Возможно, испугайся я, и она бы вцепилась мне в горло, но я не боялся. Так мы и стояли, внимательно глядя друг на друга. Потом овчарка, всё так же сердито рыча, убиралась обратно в конуру.

Тогда-то я и был свободен.

Я перескакивал через покосившийся, обросший слоем душистого мха забор и стремглав нёсся к лесу. Мои ступни шлёпали по грязи, а бледное тело покрывалось мурашками, но я не обращал на это никакого внимания. Лес раскрывал свои объятия, принимая меня в пахнущую хвоей и дождём темноту — такую родную и желанную. И порой мне даже казалось, что именно из этого лона я появился на свет, и что мать не имеет к моему происхождению ровным счётом никакого отношения. Отчасти это было правдой. Лес был мне матерью, а не та сгорбленная и несчастная женщина, сдавленно рыдавшая в отчей спальне.

И вот я бежал среди вековых елей и совсем ещё молодых сосенок, бежал и бежал, а сердце бешено колотилось в груди. Я мчался в самый мрак, наивно веря, что однажды он проглотит меня насовсем, и что поутру мне уже не придётся возвращаться домой. Откуда-то из чащи слышался зов — древний и грозный, намного древнее тощего распятого Бога с его невразумительным лепетом. Что-то приглашало меня к себе в гости — звало, звало, звало. А я всё бежал и бежал, глупо надеясь, что, быть может, эта ночь окажется последней…

Они утверждали, что в этот мир нас явилось двое. И как же я жаждал повстречать того другого, которого все они так боялись!

* * *

Закурив, я неторопливо иду по блестящей в свете редких уличных фонарей дорожке. Она всячески петляет, постепенно заманивая меня в самые дебри, откуда изредка доносится женский смех. Меня не пугает темнота, но я страшусь чужого внимания. С дымящейся сигаретой в зубах я ёжусь от налетевшего ветра, гляжу на застланный туманом лес и думаю о том, что будет завтра, как и о том, что было вчера. Я гляжу на полоску потрескавшегося асфальта, заляпанную мутными пятнами желтоватого света, постепенно исчезающую в бархатистом мраке. Я прислушиваюсь, желая уловить нечто древнее, зовущее меня из глубин темноты, но слышу всё тот же женский смех да, изредка, мужской голос. Парочка романтично настроенных полуночников бродит по лесу, воркуя и пугая друг дружку детскими байками.

Совсем скоро они устанут гулять, повёрнут обратно, и тогда мы встретимся на этой одинокой дорожке, обменяемся настороженными взглядами, после чего разойдёмся навсегда. Они пойдут к пансионату, хлопнут дверями на входе и пересекут главный холл; они поднимутся по лестницам, выложенным плиткой нежного кремового цвета, отопрут дверь в свой номер и, возможно, предадутся страсти на пахнущих хлоркой простынях. А позже кому-то из них приснится странный сон, порождённый впечатлениями от прогулки средь сумрака и тумана. В этом сне он или она окажется на давно нехоженой и сильно заросшей тропе, а с обеих сторон надвинется густой лес. Не будет больше фонарей и указателей — никакой иллюзии безопасности — лишь деревья, ночь и тишина. А ещё — взгляд! И этот взгляд станет преследовать снова и снова, и так до тех пор, пока он или она не выбьется из сил, стараясь спастись от следящих глаз; до тех пор, пока он или она не сдастся и не упадёт. И вот тогда лес поднимется и проглотит несчастного, заплутавшего в лабиринтах человечка…

Я тушу сигарету, продвигаюсь всё дальше и дальше по извилистой асфальтированной дорожке. Голоса влюблённых приближаются. Совсем скоро — уже за следующим поворотом — мы встретимся. Я оглядываюсь, но больше не вижу здания пансионата. Оно пропало: растаяло в тумане, словно бы сам туман, исчезающий поутру. Не осталось ничего — сплошная темнота. И тогда я невольно задаюсь вопросом: что за причина занесла меня на эту базу отдыха? Писательский семинар? Ерунда! Какой из меня писатель? Чтобы писать, нужно выдумывать, но разве я выдумал хоть слово из всего того, что написал? Пет, я лишь рассказываю истории, являющиеся ко мне по ночам, смутными очертаниями проступающие в клубящемся мареве, а мигом позже — распускающиеся, подобно жуткому и прекрасному цветку. Я успешно скрываю эту правду за занавесом литературных жанров, иначе меня не поймут, вновь станут шушукаться и насмехаться, а то и швыряться камнями и комьями грязи…

Голоса же всё ближе и ближе, и в какой-то момент я ловлю себя на том, что у меня нет ни малейшего желания встречаться с этими людьми. Я поспешно сворачиваю с такой уютной и безопасной дорожки, ныряю в лес. Плотная тьма окутывает меня, принимая в своё пульсирующее тишиной лоно; в нос бьёт терпкий еловый аромат. А ещё… ещё пахнет падалью… Я забираюсь всё глубже и глубже, ничего перед собой не различая, вздрагивая каждый раз, когда под ногами предательски хрустит ветка. Вздрагиваю не потому, что мне страшно, нет. Просто мне противен столь резкий звук в этом царстве безмолвия.

Я оборачиваюсь к далёкой — будто и вовсе в ином мире, — залитой блеклым светом уличных фонарей полоске асфальта. Я вижу влюблённых. Они идут, прижавшись друг к другу, и о чем-то переговариваются. Мужчина высокий, хорошо сложенный, смотрит всё время прямо, не желая замечать ничего вокруг. Женщина же, напротив, небольшого роста, полненькая, то и дело испуганно озирается по сторонам. Она цепляется за руку своего спутника, словно боится, что того и гляди из леса выскочит нечто ужасное, дабы утащить ее в пронизанную осенней сыростью тьму.

До меня долетают обрывки их разговора.

— А представь, что сейчас кто-то стоит там, в лесу, и смотрит на нас, — усмехается он.

— Слушай, ну хватит уже, — поёжившись, просит она. — Мне ведь реально жутко.

— Не, ты просто представь.

Я не двигаюсь. Затаив дыхание, внимательно наблюдаю за ними.

— Это не смешно.

— Какой-нибудь маньяк, — говорит он, — или страшнющий монстр. И вот он сейчас там, в самой чаще, пялится на нас и облизывается…

— Ты достал уже!

— С его клыков сочится слюна, а глаза полыхают адским огнём…

Я думаю о том, насколько же это просто — наблюдать за кем-то. Оставаясь вне поля зрения человека, следить за ним, видеть, как он нервничает, ощущая на себе твой пристальный взгляд. Чувствовать свою власть над этим беднягой, ведь только от тебя зависит — высвободится он из силков твоего взгляда, или пет.

— Если ты скажешь ещё хоть слово, я обижусь! — резко повысив голос, заявляет женщина.

Рождённая в городе, она привыкла к шуму и гаму — к протяжным гудкам машин, пьяным крикам под вечер и гулу далёкого вокзала, куда регулярно прибывают поезда, — и теперь, оказавшись вне цивилизации, представ перед лицом древней тьмы, столкнувшись с давящей на уши ночной тишиной, она чувствует, как нечто, казалось бы, давно похороненное, вновь пробуждается в ней. Это — не что иное, как вера ребёнка в бабайку, обитающую в шкафу или под кроватью…

— Ладно-ладно, я ж шучу, — разводит руками мужчина. — Чего ты сразу насупилась?

— Да потому что пихрена оно не смешно!

Но, ведомая любопытством, порой убийственным для любопытствующего, женщина поднимает взгляд и смотрит во тьму. Смотрит прямо на меня. Она видит меня, хотя и не понимает этого. Я — лишь тень с глазами, жуткий силуэт из полузабытых сновидений. Я — то таинственное нечто, что прокрадывается в детскую комнату, когда гаснет свет. Да, я и есть бабайка.

Она поспешно отворачивается, судорожно прижимается к своему мужчине. Ее буквально колотит, ведь она — уже взрослая, крепко держащаяся за рационализм женщина — внезапно осознала, что все ее убеждения и вся ее уверенность не больше чем жалкая ширма, довольно плохо ограждающая от тех иррациональных ужасов, что таит в себе темнота.

— Пойдём скорее в номер, — срывающимся голосом просит она. — Я устала. Хочу принять душ.

— Как скажешь, — хмыкает он.

Они уходят, а я так и стою в чаще леса. Туман липнет к куртке и джинсам, норовя забраться мне в самую душу, пробуждая воспоминания. И тогда я закрываю глаза, чувствую, как учащается сердцебиение, и слышу зов, идущий откуда-то издалека. Всё повторяется. Всё так же, как в моих снах…

Не размыкая век, я оборачиваюсь и, выставив перед собой руки, делаю осторожный шаг, затем ещё один, и ещё… Только так можно отыскать брошенный много лет назад дом, в пустынных комнатах которого до сих пор льёт дождь…

И вот я захожу всё глубже и глубже, пока в какой-то момент лес не распахивает свои объятия, чтобы обнять меня, крепко стиснуть, а затем проглотить.

* * *

Я знаю, как всё будет. Рано или поздно, но ты обязательно заведёшь этот разговор, желая разобраться в вопросе, что тебя так беспокоит. Поверь, мне всё известно, потому что всегда оно так и случается. Ты маешься, вздыхаешь, ругаешься на осень и на отсутствие ярких впечатлений. Ты, конечно, можешь просто обвинить во всём этом меня — вполне возможно, что однажды ты так и сделаешь, — но до тех пор тебе важно решить проблему, в которой, как ты уверена, виноват именно я. И я не стану разубеждать тебя в этом, ведь ты права. Родившись в нормальной семье, ты росла, впитывая и принимая как истинное определённые правила и принципы, одним из которых было взаимодоверие. Повзрослев и приобретя некий опыт, ты убедилась, что в реальности не всегда так, как должно быть согласно привитым тебе убеждениям. Ты несколько изменила взгляды на жизнь, отшлифовала свои принципы, но по-прежнему осталась уверена, что построить семью без доверия нельзя. Да, ты прекрасно знаешь, что такое ложь, ведь тебе лгали не раз. Так же, как и ты лгала не раз. Тебе было противно, может, больно, но ты уяснила полученные уроки. Возможно даже, что стала менее требовательной, научившись разбираться в людях и закрывать глаза на их маленькие обманы. Единственное, что для тебя осталось неприемлемым, так это тайны, лишённые каких-либо причин. Ведь именно из-за этого ты на меня злишься. Ты не можешь свободно читать в моей душе, и это тебя беспокоит. Ты знаешь, что у меня нет интрижек на стороне, и что я ничего от тебя не скрываю, говоря всегда всё как есть. Но при этом я по-прежнему остаюсь для тебя загадкой. Ты видишь в моих глазах осень, подобную осени за окном, и тщетно пытаешься уловить скрытый смысл в моих словах и поступках; ты даже пыталась разбираться в моём творчестве, всячески стремясь выявить некую закономерность. Но так ничего и не нашла. Всё было истиной, но она показалась тебе слишком поверхностной. Не сумев заглянуть мне в душу, ты забеспокоилась — ведь кому нужен человек с секретами? Такой человек легко может выкинуть какой-нибудь сюрприз, а большинство из нас не любит сюрпризы. Для этого большинства приемлемый сюрприз тождественен безделушке из магазина, не иначе. Или… быть может, всё из-за того, что тайна манит разум? На самом деле это не важно. Важно то, что ты не способна ужиться с этими тайнами; ты готова если не простить, то принять самый гнусный обман, готова оправдать всякое предательство, но беспричинные тайны тебе непонятны. Они пугают тебя и не дают спать по ночам. Ты не можешь расслабиться, когда мы занимаемся любовью, не можешь спокойно общаться со мной, но продолжаешь думать, искать, наблюдать. И однажды это тебе надоест. Ты сдашься и решишься на открытый разговор. Возможно, ты выскажешь всё в виде претензии, а быть может, начнёшь издалека. Но это обязательно случится — сегодня, завтра ли, через год… Это произойдёт, ведь ты, как и всякая другая женщина, не желаешь мириться с тайнами принадлежащего тебе мужчины. Ты выросла с уверенностью, что тайны и загадки — это удел женщин, мужчина же должен быть прям и открыт. В этом, по твоему убеждению, и заключена мужская сила. В абсолютной честности, даже если таковой не существует в природе.

Знай же, что когда ты потребуешь от меня такой честности, я не стану противиться. Зачем? Я возьму тебя за руку и отведу в прихожую, там мы неспешно оденемся и вместе выйдем в подъезд. Я запру дверь в квартиру, и мы с тобой спустимся по лестнице. Сядем в машину, может быть, включим музыку… или поедем в тишине. Я буду смотреть на дорогу, а ты в окно — то на капли, скользящие по стеклу, то на унылую панораму сонного города. Если ты спросишь, куда мы едем, я отвечу, что в одно место — особое место, где ты всё и узнаешь.

В том месте больше не осталось тайн, там лишь круглый год идёт дождь…

* * *

Они утверждали, что в этот мир нас явилось двое, но тщетно пытался я отыскать того другого, кто пришёл вместе со мной. О нем мне было практически ничего не известно. Впрочем, как и всём остальным, начиная с отца и заканчивая бородатым священником, годным лишь на то, чтобы творить надо мной бесполезные крестные знамения да читать отрывки из потрёпанной Библии. Нет, тощий Бог в углу комнаты, на которого все они так уповали, оставался безучастен к нашей беде. Если он и говорил что-то, то всегда не по делу… Бог рассуждал об истине и покаянии, о святости семьи и прочих малопонятных вещах. Но он ни разу не заикнулся о том, что же со мной произошло и в чем конкретно я виноват.

Однажды, правда, случилось нечто, пролившее толику света на тайну такого отношения ко мне. Как-то поутру дед ни с того ни с сего повёл меня в лес. Я тогда ещё был совсем маленьким, а дед ещё мог ходить. Он крепко держал меня за руку, пока мы пробирались сквозь заросли кустарника, а молодое июльское солнце бросало длинные, пронизанные роящейся пылью лучи сквозь густо переплетённые над нашими головами ветви.

— Ты чувствуешь лес? — спросил меня дед.

Это был странный вопрос, но я честно признался, что чувствую. Лес звал меня по ночам, и я только-только начал подумывать о том, как же это, наверное, прекрасно — вырваться из-под ига тирана-отца, вечно рыдающей матери и тощего распятого Бога в углу комнаты, и просто бежать сквозь мрак и тишину. Бежать в никуда… Уже тогда я понимал, что если кто-то из домашних проведает об этих моих похождениях, меня, скорее всего, вновь запрут в чулане на чердаке. Я не боялся чердака, меня не пугали мыши и пауки, обитавшие там. Но меня удручало, что на чердаке нет окон — я даже не мог посмотреть на небо, увидеть бледно-голубую луну, услышать тоскливое пение ветра…

— Конечно чувствуешь, — угрюмо кивнул дед. — Лес породил тебя. Что-то злое пришло из чащи и овладело твоей грешной матерью, когда она собирала грибы. Хм… А чуть позже появился ты.

Я не знал, что на это ответить, и потому решил просто молчать.

В тот момент мы выбрались на заросшую прогалину, где там-сям из травы проступали покосившиеся ржавые кресты и крошащиеся надгробные камни.

— На-ка вот, полюбуйся, — сказал дед, подводя меня к одной из могил. — Здесь похоронена твоя бабка. Она тоже была грешницей. Мерзкая грязная потаскуха! И Господь покарал ее. О ней все забыли, а ее тело пожрали черви. Запомни это.

Я с трепетом смотрел на выцветшую фотографию моей бабушки и тщетно пытался прочесть имя на надгробном камне, но букв было не разобрать. И все-таки женщина на снимке не казалась мне злой и мерзкой, скорее, несчастной и разбитой, такой же, как и моя мать. Я даже поймал себя на мысли, что мне жаль бабушку — неужели совершенный ею грех был настолько велик, чтобы так ее ненавидеть?

Дед расстегнул пуговицы своих сильно заношенных брюк, расставил ноги и обильно помочился на могилу. Мне он велел поступить так же, а когда я сказал, что не хочу, он отвесил мне болезненную оплеуху.

— Делай, что говорят, сопляк! — рявкнул дед, сплюнув на землю желтоватый комок слизи.

И я подчинился…

Вечером же я лежал в своей постели, стараясь не обращать внимания на жалобные завывания матери, которую избивал отец. Я думал о том, что же такое могло явиться из глубин леса, чтобы испортить жизнь женщинам нашей семьи? Быть может, это именно то, что звало меня по ночам, предлагая отправиться в удивительное путешествие в самые недра тьмы — туда, куда не отваживался заходить ни зверь, ни человек? Быть может…

Отец прервал мои мысли. Он ворвался в комнату, сдёрнул меня с кровати и голого вытащил на улицу. Мать бежала за нами следом, рыдала, молила отца остановиться, образумиться, но он не слушал. Когда же она попыталась вырвать меня из его сильных рук, он ударом кулака сломал ей нос.

— Говоришь, что твой сын нормален? — закричал отец. — Говоришь, нет на нем ничего? Смотри же! Смотри!

И с этими словами он толкнул меня к одной из собачьих будок, откуда с лаем выскочила здоровенная овчарка. Она замерла в полуметре от меня, облаяла всего с ног до головы, но ближе не подошла. Она вытаращилась на меня налитыми кровью глазами, брызгала пенистой слюной, но напасть не решалась.

Я же молча смотрел на неё.

— Видишь? — сказал отец. — Это он должен ее бояться, а не она его. А ведь зверь всё чует! Зверь знает, где затаилось зло!

Тогда мать рухнула перед ним на колени и, размазывая по лицу кровь и слезы, просила о пощаде, заклинала не брать греха на душу. И это подействовало. Отец презрительно сплюнул, точно так же, как делал дед, поглядел сначала на мать, потом на меня и, в сердцах махнув рукой, ушёл в дом.

Той же ночью я впервые покинул свою комнату и убежал в лес. Я мчался сквозь мрак и отчаянно звал того, кто явился в этот мир вместе со мной. Я слышал шелест ветра в листве, жужжание комаров и размеренное кваканье среди рогоза и камышей на болоте. Слышал, как шипят и извиваются скользкие змеи в заросших крапивой оврагах, и как где-то далеко-далеко жалобно воет на луну одинокий волк.

А ещё я слышал зов. Манящий и издевающийся, он доносился разом со всех сторон и ниоткуда, окутывал меня, увлекал. Он угнездился у меня в душе, сделавшись частью меня, и только тогда я понял, что в лесу я могу обрести спокойствие, но не ответы.

Я стою посреди поляны и смотрю на дом. Мне не известно, где именно я нахожусь — всё это время я просто шёл с закрытыми глазами, ощупывая пространство перед собой, пока каким-то образом вдруг не осознал, что лес кончился. Я вышел туда, куда так стремился попасть — в место на стыке реальности и сновидения. И здесь, кроме брошенного много лет назад бревенчатого дома, я не нахожу больше никаких признаков цивилизации. Лишь возвышающийся чёрной стеной лес да затянутая липким туманом поляна. В воздухе пахнет сыростью, а тишина, тревожимая редким скрипом раскачиваемой на ветру ставни, нестерпимо давит на уши. Я оглядываюсь — за спиной у меня густая непроходимая чаща, и удивительно, как я сумел преодолеть ее, так ни разу и не споткнувшись. В принципе, наверное, так и должно было быть…

Я шагаю к дому, не без удовольствия слушая, как влажная трава шуршит под ногами, но у самого крыльца меня останавливает угрюмое рычание. Я поворачиваюсь и смотрю на расположенную невдалеке собачью конуру, единственную уцелевшую, из которой на меня устремлены два желтоватых, сияющих призрачным светом глаза. Жуткая, смердящая гнилью, тень неуклюже выбирается из будки и настороженно приближается ко мне. Я вижу клыки, но не различаю пара от дыхания. Нет, мне не страшно. Я прекрасно помню свой сон и знаю правила игры. Тень делает неуверенный шаг в мою сторону, не сводя с меня полыхающих яростью глаз. Я делаю шаг навстречу…

Хлопает ставня на ветру, и всё исчезает, расползаясь на части, словно жуткое видение перед самым рассветом. Никого больше нет. Даже конуры не осталось, лишь сырая трава и рваные клочья тумана…

Тогда я поднимаюсь по сгнившим ступеням крыльца, отворяю разбухшую дверь и вхожу в дом. Пол во многих местах проваливался и из дыр несёт стоялой водой. А вдоль покосившихся стен обильно разрослась чёрная плесень. В дальнем же конце коридора серебром переливается тьма. Я миную сени и кухню, прохожу мимо комнат и упираюсь в лестницу, ведущую на чердак.

И всё это время дождь мочит мои волосы и одежду…

* * *

Когда мы окажемся за чертой города, ты, скорее всего, начнёшь нервничать. Ты украдкой глянешь на меня, раздумывая над тем, позволить ли мне отыграть выбранную роль до конца либо же сиюминутно завалить меня вопросами и упрёками. Я увижу твоё замешательство, мягко улыбнусь и постараюсь тебя успокоить. Если ты в очередной раз поинтересуешься, куда мы все-таки едем, я скажу, что недалеко. А может, даже попробую намекнуть — процитирую что-нибудь. Например, из Гарсиа Лорки:

Есть души, где скрыты

увядшие зори,

и синие звезды,

и времени листья;

Есть души, где прячутся

древние тени,

гул прошлых страданий

и сновидений.

Поверь, смысла здесь больше, чем кажется на первый взгляд. Впрочем, я догадываюсь, что тебя вряд ли удовлетворят такие ответы. Прости, большего я пока дать не могу. Всему своё время… Хотя, если ты станешь настаивать, то я, конечно же, сдамся и напомню тебе о том семинаре, куда меня приглашали год назад. Ты, естественно, кивнёшь, ведь именно там мы и познакомились. В компании бутылки вина мы шептались о всякой чепухе, за окном подвывал ветер, а я всё не мог налюбоваться твоими цвета осенних листьев глазами. Помнишь? Конечно помнишь, ведь мы обсуждали это уже не раз. Единственное, о чем я всегда умалчивал, так это о странном сне, что приснился мне той ночью… Увы, ты не мистик и не фаталист — тебя мало заботят сновидения с их символичностью, но куда больше волнует реальность. Поэтому на краткий пересказ моего сна ты лишь пожмёшь плечами. «Было и было, чего уж там, — скажешь ты. — Всём порой чушь всякая снится». Так ты станешь рассуждать. Наверное… А может, и нет. Не знаю. В любом случае обсуждать сновидение ты не пожелаешь, подумав, что таким образом я просто ухожу от ответа. И вновь нахмуришься. Тебе будет неприятно, что вместо запланированного серьёзного разговора мы вдруг отправились в непонятную поездку, конечная цель которой тебе до сих пор неясна. Казалось бы, всего-то и требуется, что поболтать по душам, а ведь нет! — вместо этого я сажаю тебя в машину и везу за город, сыпля стишками и повествуя о каких-то там сновидениях. Возможно, ты сдержишься, или выскажешь мне всё это в виде очередной претензии. Для себя же, скорее всего, ты решишь, что пришла пора задуматься о такой, пусть и неприятной, но крайне необходимой вещи, как расставание. Но, как человек добрый, ты дашь мне ещё один последний шанс — эту самую поездку, чего бы я там не затеял. Будь спокойна, я не обману твоих ожиданий, не предам твоих надежд. Ты не ошиблась, когда полагала, что у меня есть некие тайны. Да, не скрою, я с детства люблю секреты: жизнь лишь сильнее приучила меня к этому. Впрочем, как и многих других. Но секрет секрету рознь, и сегодня я буду предельно честен с тобой. Ведь я обещал.

Касательно меня ты была права практически во всём, кроме одного: я не столько скрывал правду, сколько оберегал тебя от неё.

* * *

Они утверждали, что в этот мир нас явилось двое, но однажды распятый Бог всё же заговорил. Устами матери он поведал совершенно другую историю…

Тем вечером отец вернулся с посёлка злой и пьяный. Тяжело дыша, он расхаживал по кухне, а потом без всякой на то причины принялся избивать мать. Он таскал ее за волосы и лупил старым солдатским ремнём со звездой на бляхе, всё больше и больше раздражаясь от ее скулежа. Вконец озверев, он заявил, что более не намерен терпеть всей той мерзости, которая ютится под крышей его дома и ест с ним за одним столом. Отец отпустил рыдающую мать, злобно выдохнул и сказал, что сейчас же пойдёт и покончит со мной и с тем, кто пришёл вместе со мной.

Я лежал в постели и слышал тяжёлую, отдающую гулким эхом поступь отца, неторопливо приближавшегося к моей комнате. Но мне не было страшно, я просто ждал, что же произойдёт дальше. Дверь распахнулась, и раскрасневшийся, пахнущий потом и табаком, он шагнул к моей кровати. Мы встретились взглядами, и он зарычал — точно так же, как рычала его любимая овчарка. Так мы и смотрели друг на друга: он — здоровенный, полный бурлящей ярости, с намотанным на кулак солдатским ремнём, и я — покорно сидящий в постели. Это длилось лишь несколько секунд, но мне хватило времени понять, что отец не осуществит свою угрозу. Он не сможет, как бы сильно того не желал. Он не отважится, как не отваживалась и его блохастая псина…

А потом в комнату влетела мать. Взлохмаченная, со свежими синяками и ссадинами на опухшем лице, она преградила отцу дорогу и прошипела, что если он хоть пальцем меня тронет, то она расскажет всю правду — и не только ему, но и всём в деревне, включая бородатого священника. Расскажет о том, что на самом деле произошло в лесу тем памятным летом.

Отец явно смутился.

— Чего же ты?! — прокричала мать. — Ведь ты с самого начала подозревал, как всё было! Просто не хотел верить, не так ли? А я, дура, молчала. Я, дура, надеялась, что всё само собой утрясётся, что о моём позоре забудут… Даже когда поползли эти гадкие слухи, всё равно надеялась. Даже когда люди открыто стали клеветать на меня и моего ребёнка, наслушавшись твоих россказней о лесном зле… Даже тогда я верила, что оно рано или поздно забудется! Но нет, не забылось. Всё ведь, суки, запомнили! Настоящую травлю устроили, выродки! И кто устроил? В первую очередь те, с кем живу! А я всё сносила… Понимала, что поздно уже что-то менять, всё равно никто не поверит… Так я себе говорила, когда пыталась раскаяться в своём грехе и в несуществующем грехе моего ребёнка. Видишь, до чего вы меня довели?! Но сейчас… Сейчас мне уже плевать! Больше я не допущу издевательств! Не будет этого, слышишь? Ну, чего ты притих, а? Думаешь, в этого ребёнка вселился злой дух? Думаешь, это злой дух пришёл из леса и обесчестил твою бестолковую жену, а? Поэтому ты нас так ненавидишь? Поэтому готов убить, да? Но… — она шагнула к нему, заглянула в глаза, — может, ты ненавидишь нас потому, что знаешь правду? Стыдись же, богобоязненный!

— А ну закрой свою гнилую пасть! — рявкнул отец.

Он толкнул ее на пол и вновь посмотрел на меня.

— Гнилую? — едко усмехнулась мать. — Кто ж из нас прогнил больше? Я — несчастная, поддавшаяся страху баба? Или ты — Каин во плоти, посмевший поднять руку на собственного брата? Что с тобой? Неужто ты удивлён? Посмотри-ка на этого ребёнка — да, верно, он не твой сын. Но он с тобой одной крови.

— Побойся Бога, жена, — побледнел отец. — Ты что несёшь?

— Нет в этом доме Бога, — сказала мать, поднимаясь с пола. — Бог оставил этот дом тогда же, когда твой папаша-изверг свёл в могилу твою мать.

Отец отступил; руки его тряслись, а кадык нервно дёргался. А потом… он с какой-то рабской покорностью произнёс:

— Бог всё ещё есть в этом доме. Я верю, он подаст знак…

Так оно и случилось — чуть позже, ближе к полуночи, когда я стоял у распахнутого настежь окна и смотрел на чёрную полосу леса вдали за полем. Я подставлял лицо холодному осеннему ветру и слышал, как накрапывает на чердаке; слышал, как мать, пошатываясь, бредёт по коридору, направляясь в спальню деда; слышал, как некто топчется у нас на крыльце, дёргая за дверную ручку, и как в будках скулят перепуганные собаки. Но я больше не слышал зова, некогда завораживающими наплывами доносившегося из чащи, — всё это время зов находился у меня в голове. Это не лес звал меня, но я звал лес. И вот теперь, когда мать зажимала лицо деда подушкой и всём телом наваливалась сверху, при этом яростно шепча: «Это всё ты! Это всё ты! Это всё ты, ты, ты!» — лес стучался в парадную дверь, требуя, чтоб его впустили. Он пришёл ко мне и за мной. Пришёл тогда же, когда тощий распятый Бог в углу комнаты наконец-то подал знак, которого так ждал отец.

Я покинул свою комнату и заглянул в спальню родителей. Равнодушно посмотрел на рукоятку ножа, торчащего из отцовской груди, и повернулся к лестнице на чердак.

— Что там? — спросила появившаяся в коридоре мать.

Она была бледная-бледная и с большими тёмными кругами под совершенно бесцветными глазами, в которых застыло смирение.

— Дождь, — сказал я.

— Бедненький мой, — прошептала мать, ласково погладив меня по щеке. — Что же мы с тобой наделали?..

С потолка закапало, и постепенно комнаты наполнились удушливым запахом стоялой воды. То был не очищающий небесный дождь, но скверна, долгое время копившаяся под крышей нашего дома, вызревшая тяжёлой грозовой тучей, наконец разразившейся ливнем.

Я увернулся от шершавых ладоней матери и направился в сени. Там я отворил парадную дверь и взял за руку то, что ждало меня на крыльце, — отныне оно было моими отцом и матерью, моей семьёй. Я закрыл глаза, ощутив дыхание ночного ветра вперемешку с ароматом молодых сосенок. Я слышал, как женщина, некогда звавшаяся мне матерью, поднимается по скрипучим ступеням на чердак, и знал, что в руке у неё старый солдатский ремень. Мне было прекрасно известно, что она собирается делать. И мне было всё равно.

Я шагнул в ночь и, не оборачиваясь, по-прежнему с закрытыми глазами, побежал в сторону леса.

* * *

Это было странное, одновременно пугающее и завораживающее сновидение, в котором реальное цепко переплелось с нереальным, так, что сделалось невозможным отделить одно от другого. Я запомнил всё в мельчайших деталях, тщательно обдумал, а потом бережно перенёс на бумагу — как я всегда и поступаю. В результате то оказалась ещё одна «история мёртвой земли», вынырнувшая ко мне из глубин мрака; этакий прекрасный бутон, развернувшийся ослепительно ярким цветком кошмара.

Но было ли это вымыслом?

Я открываю дверь на чердак и гляжу на то, что находится в дальнем углу возле чулана, подвешенное на старом солдатском ремне…

* * *

Ты начнёшь ёрзать и оглядываться по сторонам, когда мы окажемся в какой-то беспросветной глуши и будем забираться всё глубже и глубже, пока наконец не остановимся у заброшенного бревенчатого дома с двускатной, пестрящей дырами крышей. Я заглушу двигатель, улыбнусь тебе и попрошу следовать за мной. Ты будешь вся на нервах, но согласишься, решив отложить выяснение отношений до возвращения в город.

Наивная.

Я проведу тебя внутрь дома, включу заранее прихваченный фонарь и покажу на прогнившую лестницу в дальнем конце коридора; лестницу, уводящую на чердак. Ты пожалуешься на то. что здесь очень сыро и невыносимо воняет какой-то гадостью. «Словно испарения на болоте», — поморщившись, скажешь ты. Нежно, но крепко я сожму твою ладонь и попрошу немного потерпеть — скоро всё закончится. Ты в который раз спросишь меня, что мы забыли в этом жутком месте, и я отвечу, что когда-то давным-давно я здесь жил. Потом мои родители умерли, я переехал, а дом опустел. Ты понимающе кивнёшь, а я добавлю, что мне необходимо было совершить это путешествие, дабы примириться со своим прошлым и с тем, кто я есть. Для тебя эти слова станут новой загадкой, но я заверю, что все разгадки находятся на чердаке — нужно только подняться, а там ты сама всё увидишь.

Мы пройдём по коридору, осторожно переступая через дыры в полу и стараясь не заглядывать в комнаты, полные густой темноты. Мы поднимемся по заросшей мхом лестнице и шагнём на чердак. «Смотри», — прикажу я, направив луч фонаря в дальний угол, чтобы ты увидела, что там лежит. И пока ты будешь рассматривать это, я поведаю тебе свою историю. Мне не потребуется рассказывать тебе, что это я убил своего отца, воткнув ему нож в сердце, как и не потребуется описывать ужас матери, когда она проснулась и обнаружила, что я натворил. Мне неведомо, каким именно образом, но ты обо всём догадаешься сама — ты у меня сообразительная.

И последнее, что я скажу тебе, будет:

— Они утверждали, что в этот мир нас явилось двое. Но правда состоит в том, что я всегда был один. Только я и больше никого.

ПО ТУ СТОРОНУ СНА

♦

ЭРИХ ФОН НЕФФ

МИСТЕР ОБЖОРА

ERICH VON NEFF

MR. СОЕ

1960

Мистер Обжора, помнится, был толстый, очень толстый. Он был огненно-рыжий, с довольно странной улыбкой. Пухлые, ярко-красные губы, крупный рот. А волосы у него завивались кудряшками.

Мистер Обжора предпочитал носить штаны на подтяжках. Подтяжки у него были всяких разных цветов, кроме красного. Его обширный зад едва помещался в штаны, так что ткань едва не лопалась по шву. Также мистер Обжора носил клетчатые рубашки, причём никогда не застёгивал воротник. Пиджаки всегда были тёмно-зелёные.

И, непременно, теннисные туфли.

Мистер Обжора жил в большом многоквартирном доме из красного кирпича. Его квартира располагалась на верхнем этаже. Стены всех комнат в его квартире были жёлтые, за исключением ванной. Она была оранжевой. В гостиной стоял красный диван. А возле дивана — магнитофон. У мистера Обжоры было полно музыкальных записей с трубачами. Трубачи, только трубачи, ничего кроме трубачей.

Из постели мистер Обжора поднимался поздно днём. Он никогда никуда не спешил. Спал он нагишом, так что, проснувшись, он видел свою бледную белую кожу, усыпанную веснушками. Поднявшись, мистер Обжора первым делом надевал теннисные туфли. Затем включал магнитофонную запись с каким-нибудь трубачом.

На завтрак у мистера Обжоры была яичница-глазунья из четырёх яиц, слабо прожаренный бифштекс, сочащийся кровью, и ананасовый сок. Позавтракав, мистер Обжора надевал клетчатую рубашку, тёмно-зелёный костюм, подтяжки. И шёл гулять, засунув руки в карманы.

По соседству с домом располагалось поле для гольфа. Мистер Обжора направлялся именно туда, по мере приближения ускоряя шаги. Трава на поле была ярко-зелёной; он обожал этот цвет. Забравшись в кусты неподалёку от стартовой площадки, мистер Обжора замирал в нетерпеливом ожидании. Белые мячики для гольфа, катящиеся по зелёной траве, приводили его в экстаз. Порой мячик залетал в кусты и падал неподалёку от мистера Обжоры. Тогда мистер Обжора быстренько хватал мячик и возвращался на свою излюбленную позицию. Когда гольфисты расходились, закончив игру, и на поле стихало всякое движение, тогда, уверенный, что никто его не увидит, мистер Обжора вынимал мячик из кармана и брал его в левую руку. Он пристально разглядывал мячик, затем мастурбировал, обливая его своим семенем. Бледные потёки спермы… на белом мячике для гольфа… В завершение этого своего мероприятия мистер Обжора обязательно слушал, как в зарослях щебечут птицы. Потом, в мечтательном настроении, шёл домой.

Вернувшись в квартиру, мистер Обжора опять заводил магнитофон, съедал ланч, затем шёл в ванную комнату и открывал горячую воду. Когда ванна заполнялась, мистер Обжора прихватывал с собой охапку комиксов про утёнка Дональда, которые всегда припасал загодя. Так, с комиксами в руках, он неторопливо погружался в горячую воду. Пролистав дюжину-другую утиных историй, мистер Обжора задрёмывал. Когда вода остывала, он просыпался, выбирался из ванны, не удосужившись вытереться полотенцем, надевал банный халат и шлёпанцы, брёл в гостиную, чтобы повалиться на красный диван. Там, развалившись пузом кверху, с большой кружкой пива в обнимку, он слушал записи трубачей. На полную громкость.

После этого мистер Обжора шёл обедать. Стейк, яйца, гора салата и пирог. Покончив со всем этим изобилием, мистер Обжора отправлялся на аттракционы. Обычно он катался на американских горках и на бамперных машинках в автодроме, где азартно врезался во всех подряд. Ещё ему нравился водолазный колокол и тагада, крутящееся колесо, внутри которого люди валятся друг на дружку. А заканчивал мистер Обжора всегда на карусели, кружился с банкой пива в руке, слушая весёленькие мелодии. Когда аттракционы начинали закрываться, он неверной походкой плёлся домой, чтобы завалиться спать.

Так мистер Обжора жил в своё удовольствие, пока однажды ему не пришёл конец. Как-то мистер Обжора не вышел из квартиры, чтобы отправиться на поле для гольфа. Никто особенно и не расстроился. Никто бы и не заметил, но у человека, который жил этажом ниже, стало капать с потолка. Он позвал других соседей, и все вместе они пошли наверх, чтобы выяснить, в чём дело. Выставили дверь; весь пол в квартире мистера Обжоры заливала вода. Соседи открыли дверь ванной комнаты и в изумлении уставились на оранжевые стены. По поверхности воды плавали мячики для гольфа, много-много мячиков. Воняло хуже, чем в сортире, и повсюду была кровь и дерьмо. Мистер Обжора лежал в ванне, совершенно голый, но в теннисных туфлях. И с очень странной улыбкой; его горло было разрезано от уха до уха. Ко всему прочему мистер Обжора лишился своих собственных шаров; отрезанные, они лежали на полу, среди мячиков для гольфа. Окровавленные, среди белых…

Мистер Обжора больше никогда не будет слушать трубачей.

Бедный мистер Обжора.

ШЕЙМУС ФРЭЗЕР

ПЯТАЯ МАСКА

SHAMUS FRAZER

THE FIFTH MASK

1957

Помните, помните ли — то Пятое ноября? Единственное моё желание — это забыть его. Но каждый год в этот день кому-то приходится вспоминать о том, что было — и о том, что будет. Петарды трещат в затянутых туманом аллеях уже в конце октября; острый запах пороха в резком воздухе; пороговые явления памяти, как они есть — заварушка перед началом серьёзной кампании чистейшего зла.

В этот сезон я держусь крупных улиц. Но даже на Стрэнде, среди неоновых огней ты стремишься в эти маленькие мрачные шествия, подальше от крысиных нор в речном тумане. Лица цвета почерневшей пробки, заезженная тележка с мылом, и этот крепко сбитый, раздутый парень в растопыренном поношенном костюме, со шляпой головореза, опущенной на безглазую, обломанную маску; и не имеет значения, как быстро ты пытаешься пройти мимо, тебе не избежать этого по-крысячьи визгливого рефрена: «монетку для штарика, миштер…». Словно ледяным пальцем промеж лопаток — вот как оно меня пробирает.

Я спешу мимо со всех ног, пока не замолкают кинутые мне в спину сквернословия, и я не вхожу в свой прежний ритм и не продолжаю думать о том, как же остановить своё мышление.

О, я пробовал фильмотерапию — но в кинозалах слишком темно и всё время это бормотание и придыхание у тебя за спиной; и даже когда зажигают огни, лица незнакомцев бурлят вокруг тебя… как маски… ожидая темноты, если вы меня понимаете. Так что обычно остаётся паб. К счастью, я нашёл один такой. Я был измотан. Всю дорогу вдоль и поперёк этот чёртов припев: «Помни, помни… монетку для штарика.» Затем, на углу… прямо позади заиндевелого окна с нарисованным на нём козлом и ходулями — ребёнок в маске; он ничего не говорил, но когда я уже проходил мимо него, он сделал так, как будто хотел снять её — маску, то есть. Тут я повернулся, чтобы зайти внутрь — и оступился.

Упал, скажете вы? Что ж, я определённо кувыркнулся через входной ковёр, если вы это имеете в виду. Дурацкое место, чтобы класть здесь ковёр.

Нервы? Что ж, в этом тоже что-то есть — но нет ничего, чтобы не имело бы объяснения. Вот что здесь самое пугающее — а именно, почему это должно было произойти со мной; и если тут есть причина, то говорю вам, что я не желаю знать её.

Почему меня выбрал какой-то малец? Робину Труби и мне не было ещё и десяти, если вообще было, когда… произошёл… тот случай, который я тщетно силюсь стереть из памяти.

Нет, дайте мне пережить это. Два двойных виски, мисс. Джентльмен платит, э? Это хорошо, очень хорошо — но я не вижу причины; падение немного встряхнуло меня, но сейчас я в порядке. Виски и кто-либо, имеющий терпение, помогут мне сейчас.

Робин? Робин теперь мёртв. Это было в Нормандии; одну из тех фосфорных бомб, которые он перевозил, задело пулей — сгорел заживо с фосфором в кишках. Вам не удалось бы его загасить, подобно одному из тех парней, которых они набивают фейрверками; им было просто не подобраться к нему. Остался лишь я, до поры до времени…

Мы были друзьями в детстве, наши родители жили рядом, видите как. Дело было в Фэйлинге, что в Даркшире. Я сам с севера, хотя вы, возможно, и не догадываетесь об этом; со времени войны и жизни здесь я изменился. Житель более несуществующего города, вот он я — и все мы, если дойдёт до этого. Но есть что-то реальное в месте, где ты жил в детстве.

Вам ведь никогда не доводилось посещать Фэйлинг, так? Что ж, там особо не на что смотреть — это вам не Лондон или чего подобное. Индустриальный такой пригород, знаете ли: почернелые от копоти церквушки, и ряд за рядом жёлтокирпичных домов, накрытых крышами из синего шифера. Мои и Робина Труби родные жилы бок о бок, как говорится, в одном из этих рядов — и мы всегда были то внутри, то снаружи дома каждого из нас, либо же лазали через стену, перекрывавшую наши задние дворы. Робин был тот ещё прохвост — рыжеволосый и всё такое. Мы звали его Робином Худом, а я был Братец Тук, так как был добротно сложен и ещё носил очки.

Да, я знаю — вы спросите, какое это всё имеет дело с тем, о чём я хочу рассказать, то есть о том парне, Пятом ноября и всём прочем? Но я сделаю это в своё время, сэр, если хотя бы время всё ещё в нашем распоряжении, а не сдано нам в аренду нарезкой из различных протяжённостей. Я однажды работал у драпировщика и… но это вовсе не то, на что мне надо настроиться для рассказывания.

Мы обычно копили деньги к пятому числу — Робин и я; копили, значит, пенни и покупали в магазинчике фейерверков бирманские огни, пугачи, звёздные ракеты, римские свечи, екатерининские колёса и прочие штучки, но в основном пугачи. И целыми неделями надоедали нашим отцам, выпрашивая у них старую шляпу, пару брюк с заношенной заплатой на седалище, пальто с истёртыми локтями — что угодно из стариковского гардероба. В последние несколько ночей октября мы наряжались… в маски… и шли выклянчивать медяки, как будто у нас их было недостаточно; однако, мы уходили в отдалённую часть города, где нас не могли бы узнать. Когда же нам надо было возвращаться домой, мы должны были прятаться в тенях и вспоминать все наши жизни. Тот район, где жили мы с Робином, был респектабельным, и худшее, что мы могли сделать — это вести себя как простая ребятня. Вот почему мы одевали эти маски… так нас не узнали бы случайно проходящие мимо соседи.

Мы купили их в небольшом газетном киоске под названием «Хорробин», где иногда можно было потратиться на анисовые шарики или лакричные конфеты, по дороге к или от Таун-Филдз. Робин выбрал мёртвую голову, зеленовато-белёсую; у меня была голова негроида, лакрично-чёрная, с красными глазными яблоками; демон-ниггер, как вы могли бы описать её. Мы одевали их на улице, и стоит отметить — мне приходилось снимать свои очки, чтобы напялить маску, а потом нацеплять их обратно поверх неё, так, чтобы хоть что-то видеть со своей близорукостью. У Робина был тот ещё скверный видок, с его рыжей шевелюрой, торчащей, как сполохи пламени поверх этого зеленушного, пустого черепа-лица.

— Вот, нацепи-ка свою шляпу, — сказал я, и мы надели наши старые шерстяные шляпы с перьями в лентах, которые взяли с собой. С ними маски держались более крепко на наших головах; они были сделаны из мягкого картона или папье-маше, и довольно неприятно, даже тошнотворно пахли.

Мы решили пересечь Таун-Филдз до того квартала, где стоял новый жилой комплекс для рабочего класса, с магазинчиками, кинотеатром и всем прочим, построенный на месте старого военного аэродрома в 1914–1918 годах. Тут не было никого из знакомых нам, и мы рассчитывали, что, когда доберёмся до туда, уже стемнеет.

Таун-Филдз в Фэйлинге ныне превращены в место отдыха — теннисные корты, павильоны для крикета, такие штуки; однако на то время, о котором идёт речь, это были пашни. Часто мыс Робином играли там, среди кукурузы, в прячущихся индейцев — пока однажды нас не поймал фермер. Но к ноябрю, естественно, кукуруза уже была убрана; не могу вспомнить, что же там росло, помимо нескольких желтоватых стеблей и пней от мангельвурцеля[3].

Над полями висел туман — не очень плотный, но с завихрениями. Мы держались верхней части полей. Там была широкая дорога, со скамейками и газовыми фонарями; она тянулась вдоль края пашни, с одной стороны огороженная большими виллами, стоящими позади каменных стен и изгородей из просмоленной древесины, и сумрачными садами с высокими деревьями и кустарниками, а с другой — полями, уходящими вниз медленной широкой дугой, как если бы это было море. Настоящая тропа сокровищ для собирателей желудей ранней осенью, хотя после… после того, что произошло, я никогда больше не осмеливался ходить туда.

Время было далеко за полдень, но ещё не стемнело, когда Робин и я вышли на эту дорогу. Мы прошли мимо фонарщика с его длинным шестом; он, однако, уже давно принялся за работу, и в тусклых сумерках цепь из зажжённых газовых ламп, которую он оставил позади, давала больше шума, нежели света; фонари шипели и хлопали, как будто пытались тебе что-то сказать.

Мы уже почти добрались до перелаза, который вёл к пешеходной дорожке, вьющейся вниз около полумили к основанию полей — замечу, что мы отнюдь не спешили — мы уже бывали тут раньше в ноябрьских потёмках, и у нас в карманах лежали фонарики на батарейках; но, что касается меня, когда я услышал тот голос, позвавший нас, то моим первым импульсом было перемахнуть через изгородь и бежать сломя голову, пока не упаду. Это был тонкий и высокий голос, и какой-то холодный, очень холодный. Я уже забросил ногу на перелаз, но от ужаса поскользнулся и упал. Робин поднял меня на ноги.

— Кто это был? — выдохнул я. — Кто это только что говорил?

— Не будь придурком, Фред Такер. Это только лишь леди. Она нас не знает, — прошептал он. — Она вполне может быть нам полезна в деле добычи шестипенсовиков, если постараться — весьма симпатичная дама.

— Смерть, маленькая Смерть, и разве их две? — продолжил тонкий голос. — Смерть дружит с маленьким мальчиком?.. Нет, я вижу — маленьким негритёнком, Нубийцем, эфиопским рабом Смерти…

Она сидела посередь одной из тех скамеек, о которых шла речь выше; аляповатые железные фурнитуры, окрашенные в тёмно-малиновый тон, поставленные здесь вместе с газовыми фонарями, судя по всему, примерно в то же время, когда царица-вдова[4] сидела в Виндзоре в кринолине. Она была так же тонка, как и её голос, одета во всё чёрное, а на голове у неё красовался своеобразный соломенный капот того же цвета с фиолетовой полосой из вельвета. За её спиной находилась стена из алебастра, пятнистая и выцветшая, словно надгробье, и призраки зимних деревьев вскидывали свои голые ветви над ней и терялись в сумерках. Я был не менее напуган её видом, как до этого — её голосом, и был готов дать драпу, если бы не хватка Робина на моей руке. «Да прекрати ты!» — сказал он и ущипнул меня, как будто хотел заставить меня спеть вместе с ним льстивую песенку: «Пожалуйте монетку, леди, для старого человека?»

— Какому-такому старому? — спросила дама, хихикнув так, что у вас застучали бы зубы. — Я здесь вижу только двух молодых людей, но мои глаза, увы, уже не те, что прежде… в темноте!.

Она подманила нас длинным крючковатым указательным пальцем, белым как у больного лепрой:

— Давайте ближе… ближе… пока я не увижу ваши глазные белки… Тогда мы сможем стрелять друг в друга намного эффективнее…

Я хотел было отступить, но Робин крепко держал меня за запястье и потащил перед собой, пока мы не встали в паре шагов от дамы — достаточно близко от неё, чтобы она могла схватить меня, если вдруг резко наклонилась бы.

Робин достал банку для угощений из-под своего плаща и звякнул ею — мы заранее положили туда несколько полпенсовиков, так что звяк вышел отменный:

— Подайте пенни старику, леди.

— И мне надо поднять руки вверх, так ведь? Мои деньги или жизнь? Может быть, и то и другое, господин Смерть, хех? — Она подняла с колен кошмарный ридикюль из чёрной сетки — подобно сетям, которые ставят на кроличьих садках во время охоты, только темнее и больше — и её пальцы стали орудовать у отверстия этой сумки в своеобразной прядильной манере, вроде длинных белых червей, копошащихся в черноте.

— Но вы должны сперва разоблачить себя, иначе получите деньги путём ложного притворства. Итак, с кого первого я должна снять маску? — Она ткнула извивающимся белым пальцем в нашу сторону, — Эники, беники, ели вареники! Схвачу я щас нигру за его коленики!

Палец жёстко застыл, указывая на моё сердце.

— Снимай, — приказал дама. — Снимай эту маску, дитя, и…

Я нащупал свои очки; было ощущение, как будто меня загипнотизировали. Я снял их. Затем снял шляпу и, под конец, маску негра.

— Как я и думала, — добавила она. — Бледнолицый паренёк. Его маска черна, но, о, его душа бела. Лицо как пудинг, а печень как лилия. — Её палец согнулся обратно, как змея, и выстрелил в грудь Робина. — Следующий парень! — сказала она.

Я слышал тяжёлое дыхание Робина, пока он стаскивал шляпу и ослаблял эластичную ленту у маски.

— Это достойно медной монеты, миссис, — сказал он, и мне никогда не доводилось слышать его голос настолько тревожным.

— Медной? — спросила она. — И это тоже яркая, свежеотчеканенная монета, парень! Мастер Смерть пунцовый, как Купидон, а его голова — это прямо-таки жаровня, у которой можно погреть руки; даже мои руки могут оттаять от такой головы за милую душу…

Было похоже, как если бы она говорила сама с собой; но внезапно она наклонилась вперёд и вытянула руки.

— Дайте мне ваши маски, — сказала она, — и я покажу вам фокус, идёт?.. Оптическую иллюзию, если вам нравятся длинные слова.

Она выхватила их у нас прежде, чем мы поняли это, и вернулась в исходное положение с масками, пойманными, как мотыльки — в паутину среди этих траурных кружев, бывших на ней. Её пальцы снова засуетились у рта её ридикюля, и она извлекла оттуда несколько пенни. Это были чёрные викторианские пенни, и она дала нам по одному такому. Мой был холоден как лёд, и сторона решки была зелёного цвета с каким-то налётом вроде ярьмедянки[5].

— Теперь положите их мне на глаза, — сказала она. — Вдавите их посильнее. Не бойтесь, что причините мне боль.

Никто из нас не двинулся с места.

— Тогда давайте их мне обратно.

Мы вернули пенни в тишине, и она вжала их в свои глазницы. На этом бледном тонком лице они смотрелись как впадины, из которых давным-давно выпали глаза.

— А теперь маски…

Она покрыла своё лицо сначала моей ниггерской маской, и было похоже, как будто на том месте образовалась чернота и больше ничего не было, или же как с той чёрной тканью, которой закрывают лицо убийцы, когда лезут через потайной ход — у меня были кошмары после одного такого зрелища в игровых автоматах в Блэкпуле. Меня пробрала дрожь при виде её — хотя я даже не мог толком рассмотреть эту даму, так как мои очки по-прежнему были зажаты в пальцах с момента снятия маски.

Затем она взяла маску Робина и приложила её поверх моей — и чернота в глазницах, где были монеты, была похожа… что ж, нужные в тот момент слова пришли ко мне лишь годы спустя… была похожа на вечную ночь, сэр.

— А теперь, детишки, — голос её звучал приглушённо и ещё тоньше, чем ранее, из-за масок, — найдите пении.

— Давай, Братец Тук, — сказал Робин. — Не будь, как заварной крем. Не стой тут, как тупой лунатик. Леди хочет, чтобы ты снял с неё маску.

Очень осторожно я протянул мою руку к маске — она словно бы сама упала ко мне в ладонь. Я стоял и глазел, как в тумане, пока Робин, воодушевлённый моим успехом, потянулся за второй маской.

Две маски пришли в его руки — и тут же выпали на колени леди. Я услышал, как Робин заскулил, и почувствовал, как моё горло пересохло при виде того, что я увидел. Одна из масок, что лежала лицом вверх на коленях дамы, была её лицом… худым лицом с высокими скулами и красной линией рта, которое теперь отстранённо глядело на меня с её коленей.

Я подумал, что тут дело в моей близорукости, и автоматически я нашарил маску, которую держал, и очки поверх неё.

Затем я тоже начал подвывать. У леди было другое лицо — ужасное шрамированное иссохшее нечто со съеденной гниением плотью носа.

— Прекратить скулёж! — её голос стал ещё резче и холоднее. — Почему бы мне тоже не одевать маски — на Пятое-то ноября? Должно ли мне хныкать и скулить, когда двое маленьких чудовищ выходят ко мне из тумана? Вы, конечно, думаете, что если это было моё лицо, я должна была пережить какой-то ужасный несчастный случай, так что ли? Или, возможно, я отмечена знаком пугающего недуга, эм? Но вы можете перестать хныкать — это всего лишь маска. А если бы и нет, что ж, на этой тёмной земле несчастья — всего лишь элементы Творения, знаете ли, а что касается болезни, ну, она суть такая же обычная эпидемия, как простуда, не так ли, господин Смерть?

Мы слышали слова, но их значение дошло до меня лишь годы спустя — боюсь, я до сих пор не до конца понимаю их значение. Однако звук её голоса словно бы убаюкал нас в некое подобие транса. Мы прекратили ныть — но я слышал, как кто-то клацает зубами, и не мог бы с уверенностью сказать, что это не были мои зубы.

— Вы по-прежнему не нашли пенни. Итак, кто же готов снять эту маску?… Эники, беники, ели вареники. Схвачу я…

Она остановилась, и хотя чёрные пустые глазницы не выказывали никаких признаков жизни, каждый из нас знал, что она смотрит на кого-то ещё, кого-то, стоящего немного позади нас. Это могло выразиться в поднятии этой мерзостной маски — что-то, возможно, какая-то новая настороженность в худом теле, что заставила меня заглянуть за плечо.

— Ещё один молодой человек? — сказала она. — Ещё один маленький мальчик хочет поглядеть на мой фокус с пенни. Что ж, у меня достаточно публики, нет, паствы, нет, собрания. Подойди же ближе, дитя.

Поначалу я подумал, что этот новоприбывший тоже одел маску, потому что его лицо было столь бледным, а глаза — столь зачарованными. Это был малец на год-два помладше нас с Робином, у него были чудесные и аккуратно расчёсанные волосы, а одет он был в ладное серое пальто и серые же гольфы. В одной руке у него была льняная сумка, в которой лежали танцевальные туфли, так как можно было различить пятку из лакированной кожи, торчащую из верхней части сумки. Должно быть, он возвращался из танцевального класса или с какой-нибудь детской вечеринки через Таун-Филдз. Возможно, что он жил в одном из тех больших особняков, чьи мигающие огни мы видели отсюда за накрытыми туманом верхушками садовых деревьев.

Это был не тот типаж, на который Робин или я обратили бы внимание в обычное время. Если бы мы встретили его одного, то наверняка бы прикололи, закинув его сияющие туфли в глубь мангельвурцелей и посоветовав ему не замарать ручки в поисках их. «Маленький лорд Фонтлерой?» — мы бы дразнили его (в наших тогдашних словарях не было ещё «неженки»), и стали бы толкать его, втирая ему грязь в волосы и получая от этого свою толику забавы. Но сейчас… Не моту говорить за Робина, но что до меня, то был несказанно рад его прибытию, и ещё сочувствовал ему. Я хотел предостеречь его, хотел сказать: «Беги, парень, беги так быстро, как можешь, прежде чем она пришпилит тебя тут, как она сделала со мной и моим другом. Беги же и приведи подмогу!» Однако всё, на что я был способен, это каркнуть: «Привет, малой». Я хотел, чтобы это прозвучало дружелюбно, так как был благодарен, что мы больше не были одни.

Пусть даже этот тип был испуган, его не покинуло высокомерие. О, с его бравадой всё было тип-топ.

— Она напугала вас? — спросил он, и голос у него был такой, какой моя матушка называет «настоящий класс». — Я видел её тут раз или два раньше, — и добавил так тихо, что она не могла бы это услышать обычным слухом. — Я думаю, что она, видимо, пациентка, которую отпустили из… какого-то Дома — для людей с повреждённой психикой, знаете ли… Что это у неё на лице?

— Маска! — тонкий приглушённый голос застал его врасплох. — И кто же подойдёт, чтобы снять и найти пенни… Кого мы должны пригласить, чтобы снять уже её?.. Не тебя ли, мой маленький сладкоголосый танцевальный партнёр?… Никто?… Тогда мне придётся снять её самой…

Её длинные измождённые пальцы приблизились к её лицу, и она отслоила эту иссохшую мерзость, под которой оказалась маска Робина, черепушка, так же плотно сидящая на физиономии леди, что и раньше.

Теперь уже это был фокус, который я мог оценить. Она должна была каким-то образом переместить маску Робина из своих рук и подсунуть её под другую, чтобы мы вообще ничего не заметили. Это был вполне себе фокус, полагаю — и я немного утратил ощущение… дискомфорта, думая о том, как она это провернула. Тут требовалась ловкость рук реального иллюзиониста, чтобы так вот скрыть маску из вида и подсунуть под другую…

— Она надула тебя, Робин, — сказал я. — Она вновь забрала у тебя твою маску, гляди.

И я не был готов к тому, что произошло дальше. Робин закричал. Он просто стоял и кричал, из-за неимения слов.

— Робин, что за дела? — крикнул я на него, весь в гусиной коже. — Что с тобой такое?

Тогда он прекратил визжать. Его трясло, и когда он заговорил, его голос был выдохшийся, не его.

— Моя маска одета на тебе, Фред. Ты взял её тогда и одел. Она сейчас на тебе — и твои очки поверх неё.

Я положил руку на маску, и прежде, чем я снял её, чтобы взглянуть, то уже знал, что слова Робина были правдой. Я ощутил, что сейчас потеряю равновесие. Кричать уже было поздно.

— Итак, у нас имеется четыре маски, — вклинилось в разговор старое пугало, — и вопрос всё тот же — где же пенни? Может быть, возмездия за грехи кроются под этим? — она постучала по крепкой лобной кости ногтём. — Что вы думаете, мастер Бледнолицая Смерть? Или же это пятая маска, э, Красногрудка? Или ничего из этого, совершенно ничего, мой маленький Нижинский? Что ж, когда-нибудь мы это выясним, не так ли? Так вот, кто готов снять четвёртую маску, мои милые?… Должна ли я попросить добровольца? Эмм?

Длинный крючковатый палец вновь развернулся от её груди, и она стала водить им туда-сюда между нами, вновь затянув эту страшную песенку — знакомую всем нам детскую считалку, но интонированную так, как будто это была некая тёмная литания в исполнении этого леденящего высокого тембра:

Эники, беники, ели мы драники!

Схвачу я ниггера за его подштанники.

Если он запищит, ну его веником.

Эники… беники… ели… ВАРЕНИКИ!

Палец застыл и указал на моё сердце — и я двинулся вперёд с щемящим чувством сродни отчаянию. Это было сродни апогею ночного кошмара, и я вытянул мою руку вперёд, навстречу этому костяному ужасу под чёрным соломенным капотом, когда моё запястье перехватили, и голос сказал мне прямо в ухо — словно сквозь тысячи световых лет: «Нет, нет… оставь её. Она — тьма безумия. Пошли отсюда».

Это был тот самый парнишка с чудесной шевелюрой и туфлями для ирландского танца.

— Мои родные живут неподалёку отсюда вниз по дороге. Вернёмся вместе. Ты не в порядке. Они могут позвонить…

Его прервал этот одиозно-тонкий и острый, как осколок льда, голос:

— Итак, если никто не собирается помочь мне, я должна снять четвёртую маску лично…

Её руки потянулись к той штуке, которая не была лицом и… и Робин и я завизжали. Мы завопили, как если бы паши сердца извлекли прямо из-под рёбер. И было похоже на то, что наш общий вопль освободил нас из транса, в котором нас держали.

«Если завопит, ну его веником…» О да, мы завопили что надо, и продолжали кричать, пока бежали очертя головы под трещащими газовыми фонарями. Ужас заставил меня обернуться кругом, чтобы посмотреть, не следует ли она за нами. Нет — она была всё там же, застывшая, как столб, и в руках у неё было что-то белое, возможно, маска. Чудесный парень стоял перед ней как вкопанный — он не двинулся и не издал ни единого крика. Я повернул голову обратно и поддал ещё, крича о помощи.

Уже было достаточно темно, и туман стал плотнее. Робин оставил меня позади, но я нагнал его за несколько мгновений, скорчившегося под покрытой плющом стеной с позывами к рвоте.

Когда мы перевели дыхание, чтобы можно было говорить, Робин всхлипнул:

— Кто она? Кто она, во имя всех святых, Фред?

— Паренёк предположил, что она сбежала… откуда-то, — сказал я.

— А он сам-то сбежал?.. Он сделал ноги?

— Он остался там, — ответил я. — Он остался посмотреть, что там под костями… взглянуть на Пятую Маску, Робин.

— Мы не должны были оставлять его, — сказал Робин, — только не с ней… не так.

— Он мог бы сбежать точно так же, как сделали мы.

— Она зачаровала его, вот в чём дело — так же, как и нас.

— Он был отважным малым… — не знаю, почему я говорил про него в прошедшем времени, слова сами шли из меня. — Я думаю, он остался, потому что хотел видеть… была ли она вообще чем-то, живым, я имею в виду.

— Он хотел увидеть..? — воспрянул Робин. — О нет, точно нет. Он бы дал дёру не хуже нашего, если бы смог.

— Возможно, это мы навоображали себе невесть чего, Робин. Она не могла навредить нам, когда ты начал об этом думать. Она малость с приветом, вот и всё, но ничего опасного.

Робин всегда был лидером нашей шайки в школе — и теперь это был тот же старина Робин Худ, вернувшийся к жизни.

— Мы не должны бросать его с ней, Фред. Это неправильно. Только не после того, что он говорил тебе, когда ты собрался… собрался…

— Я знаю, — отрезал я и содрогнулся, — знаю, что мне нужно делать.

— Мы обязаны вернуться назад… и позвать его, Братец.

— Чёрта лысого я туда вернусь, Робин, если только дикие кони не прискачут и не схватят меня… — и я содрогнулся вновь, потому что эти слова вызвали перед моим мысленным оком картину диких лошадей, которые и впрямь были посланы, чтобы схватить меня — лоснящиеся, смолисто-чёрные жеребцы с глазами, полыхающими как раскалённые угли, и с дымными гривами, и с чёрными страусиными плюмажами, покачивающимися на их головах — погребальные кони и стеклянный катафалк, громыхающий позади них.

— Ты должен, — сказал Робин. — Таков приказ; и я пойду с тобой, в любом случае…

— Нет, — ответил я. — Мне нехорошо. Он видел, что мне нехорошо. Если она заговорит со мной снова, я… я просто не вынесу этого, Робин… Ты пойдёшь сам. Я буду ждать тут… тебя вместе с ним.

— Не похоже, что ты хотел бы остаться в одиночестве… в темноте, Фред. И я иду обратно.

Я последовал за ним. Я умолял его не делать этого. Я рыдал и клял его, однако Робин не обращал внимания.

Скамья вырисовывалась с внешнего края лужи газового освещения. Мы осторожно приблизились — но с пятнадцати ярдов можно было увидеть, что там никого не было.

— Всё в порядке, — сказал я. — Её нет. Мы можем идти назад, пожалуйста, Робин.

— Там что-то лежит на дороге, с дальнего конца скамейки, видишь? Ну-ка, сейчас только достану фонарик.

— Это всего-то чучело Гая Фокса[6], которое кто-то бросил там, — прошептал я. — Давай возвращаться, Робин, пойдём домой.

— Оно движется, — сказал Робин. — Движется на руках и коленях. Оно волочит что-то, похожее на маску… что-то белое.

Нечто двигалось мучительно медленно по направлению к кольцу лампового света, и пока оно ползло, то ворчало как животное.

— Это опа! — крикнул я. — Это она, крадётся к нам.

Но даже когда я выкрикнул это, я знал, что это враньё, что это не может быть той дамой и что я был одновременно трусом и предателем. Но в тот же момент нервы Робина вновь сдали — и с чувством дикого отчаяния в сердце я увидел, как он заколебался, повернулся и бросился обратно по тропе. Я побежал следом в паническом ужасе от того существа, что осталось позади; однако к тому моменту, когда мы выдохлись, я более всего боялся сам себя и того, что я сделал. Робин тоже знал, что за тварь ползала там на границе света — я мог бы сказать это ему в лицо, которое застыло словно маска.

Мы не сказали ничего. Пятое ноября началось как надо. В тумане раздавались тяжёлые стуки, там и тут в садах виднелись красные огни и мерцание костров. Один раз над нашими головами пролетела ракета-петарда и взорвалась в небе, превратившись в сноп падающих синих звёзд.

Мы никогда больше не говорили о той ночи — вслух; беседа шла внутри каждого из нас, я полагаю, снова и снова. Но ещё я услышал обрывок разговора между моими родителями ночь или две спустя, когда они думали, что я уже сплю.

— Слабое сердечко, бедный ребёнок, — говорил мой отец. — Он перенапрягся тем же вечером, танцуя. И было что-то ещё, что привело его к шоку — наверное, взрыв петарды. Его нашли на крыльце. Он приполз туда, чтобы умереть. И была одна забавная вещь, Марта — он держал в руках маску Дня Гая Фокса, когда его нашли, сделанную в форме спящего ребёнка, вот как.

— Бедный ребёнок, как ужасно! — сказала матушка. — Что ж, это мог быть и наш Фред. И представь, этого мальчика кремируют — по ним не похоже, чтобы ему не могли подготовить приличные похороны.

Я кусал свою подушку, чтобы удержаться от рыданий, которые сотрясали меня во мраке. Прежде, чем мои предки ушли на покой, она вымокла со всех сторон, как не поверни.

Это могло быть совпадение. После всего, я не хотел знать, был ли это один и тот же мальчик. И я ничего не сказал Робину о том, что услышал; но мне думается, что он и так узнал.

У меня было лишь двое настоящих друзей по жизни — не считая моих родителей — и обоих уже нет. Они знали, что было под масками, если там вообще что-то было.

Вы были прекрасным слушателем, сэр. Был бы вам ещё более признателен, если бы вы проводили меня до двери… и ещё выглянули и сказали, нет ли там тех детей в масках… Нет, со мной всё будет хорошо, сэр… Тут всего один шаг через дорогу до регулярных поездов в Кенсал-Грин.

ТРЕБОВАНИЯ К РУКОПИСЯМ

Общие требования

В настоящее время редакция журнала «Аконит» принимает:

Рассказы (в приоритете): от 4500 знаков с пробелами до 1 а.л.;

• Повести: до 4 а.л.;

• Стихотворения в прозе: не менее 2000 знаков с пробелами;

Я Стихотворения и поэмы: от 8-ми строк и больше;

• Статьи и эссе, посвящённые проблематике жанра: не менее 5000 знаков с пробелами. Верхний предел в случае рассказов и повестей может быть изменён в большую сторону (в зависимости от качества рассматриваемого текста).

Текст, до этого размещённый на любом сетевом ресурсе («Самиздат» и т. п.), т. н. «засвеченный текст», имеет равные с «незасвеченным» шансы оказаться на наших страницах. Основной критерий выборки — качество и соответствие тематике. В случае публицистики, редакция приветствует уникальные, нигде ранее не выкладывавшиеся тексты.

Совершенно точно не принимаются: синопсисы, наброски, отдельные главы произведений.

Также редакция не работает с откровенно безграмотными текстами.

Жанровые требования

Редакция «Аконита» будет рада видеть на своих страницах произведения следующих жанров и направлений:

• Weird fiction — он же вирд фикшн, он же вирд, он же химерная проза;

• Gothic fiction — готический роман;

• Ghost stories — классические истории о привидениях;

• Лавкрафтианский хоррор, а также произведения, относящиеся к «мифам Ктулху» (но не рассматриваем явный паразитизм на теме Иннсмута и глубоководных; вселенная Мифов настолько многогранна, что использование множеством авторов лишь этих образов отдаёт неуважением к наследию как ГФЛ, так и всех его соратников и последователей, а также — банальным невежеством);

• Визионерство — многоликое, причудливое и атмосферное;

• Макабр;

• Мистический декаданс;

• Химерический символизм;

• Оккультный детектив;

• Оккультный реализм.

Редакция не рассматривает произведения жанров экстремальный хоррор и сплаттерпанк (но, элементы сплаттерпанка могут быть использованы в произведении).

Ограничения

На страницах «Аконита» никогда не появятся произведения, содержащие в себе:

• Мат (допускаются крепкие слова в более мягкой форме);

• Порнографические сцены, в том числе педофшлического и эфебофилического характера (допускаются эротические сцены);

• Пропаганду и антипропаганду любой политической системы, идеологии и социального строя;

Если сюжет не строится вокруг перечисленного, после удаления подобных вещей из текста произведение имеет все шансы оказаться у нас. В противном случае — увы.

Прочее

Присылайте рукописи в формате .doc/.docx; каждую отдельным файлом. Перед текстом рукописи указывайте имя автора (либо псевдоним, желательно, состоящий из «имени-фамилии»), название произведения и контактную информацию (e-mail). После текста рукописи указывайте год написания произведения. Шрифт — Times New Roman, размер — 12.

Используйте букву «ё».

Рукописи следует направлять на нашу почту: aconitum_zine@mail.ru. В теме письма следует указать «В номер».

Редакция не обещает вступать в диалог с каждым автором, приславшим свои произведения; также за ней остаётся право не сообщать о причинах отказа. Однако о приёме/неприёме произведения автор будет оповещён всегда. Средний срок рассмотрения рукописей — от трёх до пяти месяцев.

Каждый отобранный для публикации в журнале текст помещается в вирдохранилище до востребования. Когда принимается решение о его попадании в один из номеров, редакция связывается с его автором. Потому убедительно просим не публиковать где-то ещё произведение, уже отобранное нами для публикации, по крайней мере, до момента самой публикации.

Если отобранный текст уже размещён на какой-либо площадке в интернете («Самиздат» и т. п.), настоятельно рекомендуется удалить его с этой площадки сроком на 6 месяцев.

Пожалуйста, относитесь с уважением к нашему труду и цените время, затрачиваемое нами на работу над каждым новым выпуском — внимательно ознакомляйтесь с требованиями, прежде чем присылать нам рукописи.

Примечания

1

В культуре Японии число 4 связывается со смертью

2

В 70-х — 80-х годах директором одесского мясокомбината в самом деле работал Виктор Голод

3

Кормовая свёкла. - (Здесь и далее прим. перев.).

4

Имеется в виду знаменитая королева Британии Александрина Виктория (1819–1901), ставшая вдовой 14 декабря 1861 года, когда её мужа, принца Альберта, унесла тифозная лихорадка; правила страной в одиночестве ещё без малого четыре десятка лет вплоть до 22 января 1901 года, и из-за своего пристрастия к траурным одеяниям получила в народе прозвище «Царица-вдова Виндзора».

5

Яркая голубовато-зеленая инкрустация или патина, образующаяся на меди или латуни атмосферным окислением и состоящая из карбоната меди.

6

Имеется в виду английский революционер Гай Фокс (1570–1606), которого арестовали как раз на 5 ноября. Имя Гая Фокса было увековечено в названиях различных празднеств, посвящённых чудесному избавлению короля (Ночь Гая Фокса до сих пор отмечается во многих англоязычных странах 5 ноября), в песнях. Слово guy стало обозначать чучело Фокса, сжигаемое в Ночь Гая Фокса, которое несли девушки и парни, затем гротескно или плохо одетого человека, и наконец — любого молодого человека, парня. Маска Гая Фокса, использованная в комиксе, а позже и в фильме «V — значит вендетта», превратилась в интернет-мем и символ протестного движения, в частности, акции «Захвати Уолл-стрит». Дизайн маски разработал художник-иллюстратор Дэвид Ллойд в 1982 году.

Content

АКОНИТ № 2
(6)
2019, август

РЕДАКЦИЯ

СОДЕРЖАНИЕ

ЭХО НАШИХ ГОЛОСОВ ♦

ЕВГЕНИЙ АБРАМОВИЧ СНЫ ЧЕРВЕЙ

КАССАНДРА ТАРАСОВА СТАРИК БАРГACT

ВАСИЛИЙ СПРИНСКИЙ БЕЛЫЙ СОУС, КОСТНЫЙ БУЛЬОН

ВЛАДИСЛАВА ГУРИНОВИЧ ПОЛЫНЬ

БАРИ СЫЧ ГОРОДОК ЧУТЬ В СТОРОНЕ

СТАНИСЛАВ РОМАНОВ ЛЮБИМЦЫ

АЛЕКСЕЙ ИСКРОВ ГРИБНОЙ ГОД

РУСЛАН ЛЮТЕНКО СМЕРТНЫЙ СОН

ИЛЬЯ СОКОЛОВ В ПОДВАЛЕ ВИДЕНИЙ

НИКОЛАЙ СКУРАТОВ ДРЕДНОУТ

СТАНИСЛАВ КУРАШЕВ ОТСУТСТВИЕ ПЕРЕГОВОРНЫХ УСТРОЙСТВ МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ

НАТАЛЬЯ СОЛНЕЧНАЯ БЕСЫ

ЕВГЕНИЙ ДОЛМАТОВИЧ ДОМ, ПОЛНЫЙ ПРОШЛОГОДНЕГО ДОЖДЯ

ПО ТУ СТОРОНУ СНА ♦

ЭРИХ ФОН НЕФФ МИСТЕР ОБЖОРА

ШЕЙМУС ФРЭЗЕР ПЯТАЯ МАСКА

ТРЕБОВАНИЯ К РУКОПИСЯМ

Примечания