Надежда Мамаева

ЛОВЕЦ

ПРОЛОГ

Весенний рассвет в горах. Каждый раз — чудо. Горящие алым шапки ледников, и сумрака покров в долинах. Тишина, которая оглушает. Чистый воздух. Им невозможно надышаться. Каждый раз кажется, что для абсолютного счастья не хватает ровно глотка этого первозданного покоя.

Сегодня туман, что стелился по расщелинам, казался особенно густым, молочным. Про такой горцы говорили: может укутать в шаль вечных снов.

Мужчина, выбежавший из штольни на террасу, взмыленный, запыхавшийся, выругался и выкинул в обрыв бесполезный разряженный револьвер. Пот градом тек по его седым вискам, сердце билось о грудную клетку в рваном ритме, свистящее дыхание то и дело сменялась покашливанием. И не мудрено: гремучий пещерный газ вдоволь сдобрил воздух там, внизу.

Беглец зажал ладонью рану на плече и оглянулся. Топота еще не было слышно, но он знал: пройдет меньше минуты, и его настигнут.

Взгляд ввысь, словно подстреленный заранее просил у неба прощения за задуманное.

— Не дождешься, — зло выплюнул он, и, набрав побольше воздуха в грудь, крикнул что есть мочи: — Э-ге-гей!

О горах он знал даже больше, чем все. Легенды и предания, научные выкладки и магические расчёты. Почти вся его жизнь была посвящена им. И лишь малая толика — семье, вернее, тому, что от нее осталось. А сейчас не будет и ее. И его самого не будет.

Гора откликнулась на зов. Эхо прокатилось по склонам, отразилось от вершин, ударилось о глыбы, сдвинуло с места мелкую гальку. Она полетела вниз, пихая по пути соседок габаритами поболее, и вот уже со склона понесся камнепад, толкнувший в свою очередь целый пласт, подмытый вешними водами.

В грохоте лавины потонули и выстрелы, и отборный мат, и мольбы к Престололикому. Ни небо, ни земля не услышали голосов мелких людишек, когда изволила заговорить гора.

ГЛАВА 1

Хлоя Элгрис.

— Моя медовая, просыпайся, — нежный голос мужа с характерной утренней хрипотцой прозвучал у самого уха. Невесомый поцелуй в висок я почувствовала сквозь сладкую негу.

— Грег, еще две минуточки, — пробормотала сонно, зарываясь в одеяло.

Супруг проявил настойчивость, и его рука скользнула в вырез ночной сорочки.

— Ну зачем ты начинаешь? Так же хорошо спали, — пробормотала я, отчаянно цепляясь за ускользающее сновидение.

— Я подумал, что моя замечательная женушка захочет проводить своего котика. Ведь я сегодня уезжаю на целый день на верфи… — протянул соблазнитель и поцеловал. На этот раз в губы, окончательно прогоняя остатки ночных грез.

Все же мне достался замечательный супруг: чуткий, внимательный, обаятельный. Это не считая того, что он был умопомрачительно красив, в отличие от заурядной меня.

Едва я откинула одеяло, мне протянули пеньюар.

— Солнышко, тебе стоит одеться. В комнате промозгло. Ты можешь снова простудиться…. Целитель и так опасается за твое шаткое здоровье. У тебя еще не прошел до конца кашель.

В этом была я вся. То шмыгающая носом, то со слезящимися глазами, то с раздражением по всей коже. Постоянно. Если не одно, так второе. Дни, когда я была абсолютно здоровой, можно пересчитать по пальцам. Не мудрено, что с такой перманентно чахнущей женой мой муж окружал меня сверхзаботой.

Я вышла в холл проводить Грега. Чмокнула его в щеку на прощанье.

— Моя ягодная, какие у тебя были планы на сегодня? — уже почти на пороге спросил супруг.

Пожала плечами. Последнюю неделю все дни я проводила одинаково: лежа в постели за дамским романом, с кружкой горячего липового чая и медовой коврижкой. А все от того, что опять умудрилась где — то подхватить простуду. И это на исходе лета, в особняке, где даже в самый жаркий месяц года топят камины.

Но сегодня такой день, который я просто не могла провести под одеялом.

— Думаю, что пройдусь по магазинам, — чуть смущенно поведала супругу.

На лицо Грега набежала мимолетная тень, словно мой променад был не менее важен, чем котировки акций на бирже.

— Хорошо, Хло, тебе и вправду стоит развеяться. Только оденься потеплее и не задерживайся долго. Ты еще не до конца оправилась, — в его словах слышались мягкий упрек и увещевание.

Дверь за Грегом закрылась, а я все еще глупо улыбалась. Не знаю, сколько бы я простояла, если бы не появилась служанка.

Лили, молоденькая горничная, вошла в холл со стопкой отглаженного белья.

— Леди, что же вы босиком стоите! — воскликнула она. — Не ровен час опять сляжете…

Я уже привыкла, что все вокруг в первую очередь беспокоятся о моем здоровье. Вот и рыжая до осеннего багрянца Лили, усыпанная конопушками ото лба до подбородка, сначала покачала головой на то, что я не надела тапочки, а потом поинтересовалась:

— А господин Грегори поздравил вас с годовщиной? — судя по тому, как она после этого вопроса зарделась, слова вырвались у нее невольно.

— Еще нет, но, думаю, что вечером мы отметим годовщину нашей свадьбы. А сегодня я хотела съездить за подарком в ювелирную лавку, что находится на Ист-Лайдос.

— Через барьер? — Лили поджала пухлые губы, а потом, словно поясняя причину тревоги, запричитала: — А может, не стоит? Неужто в столице не сыщется золотых дел мастера, который вам бы угодил? Вчера вон в океане шторм был. Чародейская дамба, конечно, крепкая, и не дает воде залить столицу, но все же… этому прозрачному барьеру я бы не доверяла. Вон, даже в синематографическом театре про это картину показывали, как плетение заклинаний, сдерживающих дамбу, может разорваться…

Ее слова заронили в мою мнительную душу беспокойство. Но я была настроена во что бы то ни стало порадовать мужа. Да и к тому же беспочвенный страх Лили, внушенный ей синематографом, появившимся не так давно, заставил возразить:

— Этому барьеру уже не один десяток веков, Лили.

— Леди, воля ваша, — произнесла служанка с нарочитой покорностью, больше приличествующей субретке, нежели благопристойной горничной. Дальнейшие ее слова показали, что Лили, как вышколенная прислуга, своего истинного отношения к моему упрямому желанию никак не выразила, но дружеские нотки, что иногда сквозили в нашем общении, исчезли. — Тогда разрешите сообщить шоферу о вашем желании прокатиться на магомобиле?

— Позже, Лили, позже. Сначала нужно привести себя в порядок, да и поесть….

— Подать завтрак в столовую? — уточнила смекалистая горничная.

— Нет, принеси в спальню.

Получив распоряжения, служанка ушла, а я поняла, что Лили была права: не стоило пренебрегать теплыми тапочками. Босые ноги замерзли. Только бы не разболеться сегодня. Такой день! Годовщина. Грег, как всегда, был мил и обходителен, вот только отчего он не упомянул о нашей дате? Забыть не мог. Может, тоже решил приготовить для меня сюрприз?

Подарок же мужу я заказала давно, но вот выкупить его все никак не получалось: то я с простудой, то мастер Окинар в разъездах. А через посыльного передавать не хотелось. Все же старик — ювелир был другом моего покойного отца. Поэтому — то за его работу хотелось поблагодарить, глядя в глаза мастера.

Я поднималась по лестнице в раздумьях. Рука машинально гладила мореный дуб, а мыслями я была уже в нашей спальне, когда вечернее солнце вызолотит витражное окно и на белом ковре расцветет причудливая мозаика красок. Три года. Мы с Грегом женаты три года. Я даже не представляю сейчас жизни без него. Того, кто взвалил на плечи все заботы о доме, верфях после смерти моего отца. Кто приумножал доставшееся мне наследство на бирже, заботился обо мне.

В гардеробной я все так же витала в облаках. Оттого с выбором туалета мне помогла Лили, вернувшаяся с подносом. Пока я завтракала тостами с джемом и мятным чаем, горничная сноровисто достала несколько нарядов, из которых я решилась на короткое (чуть ниже колена) платье без рукавов, украшенное бахромой и паетками. К нему прилагалась шляпка-котелок, лайковые перчатки до локтя и туфли-лодочки жемчужного цвета. А чтобы я, не дай Престололикий, не застудилась — манто.

Мои недлинные каштановые волосы Лили уложила волнами, расположив пряди на лбу с одной стороны, а вторую оставив идеально гладкой.

Наконец, я была готова.

Выйдя из дома, спустилась по мраморной лестнице к стоявшему у ворот магомобилю. Стенфорд, наш водитель, поджидал меня у распахнутой дверцы. Я всегда боялась садиться за руль, в отличие от Грега, который не признавал шофера за рулем, кроме себя.

— Леди Хлоя, прошу вас, — Стэн учтивым жестом указал на заднее сиденье.

Наш водитель был уже в летах и обладал совершенной и идеальной фигурой в понимании математиков — шара. Его образ доброго дядюшки дополняли и лихо закрученные усы, и шляпа пирожком. Стэн предпочитал носить пиджаки даже в собственные выходные и курить старомодную трубку, а не папиросы. Но при этом всем умудрялся так виртуозно управлять магомобилем, что успевал всегда и везде, умел при этом проскакивать ухабы и обгонять лихачей так, что я этого даже не замечала. А по столичным меркам, когда на улицах число магомобилей уже сравнялось с таковым экипажей, а то и вовсе грозило вытеснить повозки с лошадьми, такой талант вождения Стэна был сродни искусству.

Я расположилась на заднем сиденье, двигатель машины, поршни которого работали на усилии огненного элементаля, заурчал, и мы тронулись.

Уже выехав на шумную Авеню-Роур, я вспомнила, что оставила на кровати свой клатч.

— Стэн, притормози, пожалуйста, — я похлопала водителя по плечу.

— Вы что-то забыли, леди? — не глуша мотор, осведомился шофер.

— Да, сумочку. Останови, пожалуйста, я выйду. Мы отъехали всего ничего. Полквартала. А погода сегодня — просто чудесная. Я хочу пройтись.

— Давайте подъедем к особняку, госпожа Хлоя.

Солнце светило сквозь стекло согревающими, но не палящими лучами, в воздухе растекался аромат, поспевших яблок, а первые желтые листья клена кружили по тротуарам.

— Сегодня замечательный день. А я так давно не гуляла… Подъезжай к воротам, а я пройдусь, мы не спешим. Здесь всего-то шагов триста.

Стэн лишь кивнул и, лихо выкрутив руль, развернулся на булыжной мостовой. Неспешно, так, чтобы видеть меня в боковом зеркале, он двинулся к дому.

Двигатель громко урчал, элементаль, не довольный столь медленным ходом, пофыркивал в выхлопную трубу, и водитель чуть поддал газу, словно согласившись на требование поехать немного быстрее.

Я неспешно брела в сотне шагов позади, в тени кленов, любуясь бликами океана на горизонте, когда машина поравнялась с воротами. Стэн выключил двигатель, и тут раздался он — взрыв небывалой силы. Воздушная волна повалила меня навзничь, протащив пару футов по брусчатке. Шляпка упала с головы, покатившись по тротуару, а в следующее мгновение я кожей ощутила волну жара, которая облизала мои щиколотки и схлынула прочь. Она ушла, но оставила после себя запах жженого металла, смешанный с отвратительным, самым тошнотворным из всех послевкусием обуглившейся плоти.

Я лежала, судорожно пытаясь сделать вдох. Вокруг — воздух, а я, как рыба, выброшенная на берег, просто не могла проглотить разлитый повсюду кислород. Пальцы непроизвольно заскребли по брусчатке. Горло словно опоясал огненный жгут. Перед глазами начало темнеть.

Отрезвил женский визг. Истошный, всепроникающий. Он, как пощечина, хлестко ударил по ушам, заставил мозг переключиться. Мышцы грудной клетки, вырвавшись из-под контроля запаниковавшего разума, привычно сократились.

Сколько я так пролежала, приходя в себя? Мне казалось — целую вечность. В сознание ввинчивался все тот же женский крик, подхваченный еще несколькими голосами. Где-то вдалеке раздался свист патрульного, оповещающий о том, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Затылок ощутил вибрацию булыжника от еще далекого топота.

Медленно, прикладывая неимоверные усилия, села. Подол платья бесстыдно задрался, оголив ноги в чулках. На капроне зияли оплавленные жаром проплешины. На светлую ткань тут же упали алые капли. Почему, когда носом идет кровь, ее всегда столько? Но от созерцания все увеличивающегося числа красных пятен меня отвлек еще один, на этот раз не столь мощный, взрыв.

Огненные языки лизали покореженный остов магомобиля. Осознание. Еще не полное, но отчетливое: Стэн погиб. Он умер так же, как и Лили, выбежавшая на крыльцо с моим клатчем. Ей оторвало кисть. Пальцы, уже не принадлежа хозяйке, все так же сжимали мою перламутровую сумочку.

Эта чуждая, пугающая до дрожи картина изящной женской руки, для которой природа отчего-то пожалела веснушек, против этого щедро раскрасив ими лицо, вывернула меня наизнанку. Красивые кисти, без узлов и жесткой, огрубевшей кожи… так похожие на мои.

«А ведь на месте Лили могла быть я!», — эта мысль, принесшая с собою вторую волну паники, потянула за собой товарку: «Генри! Срочно надо добраться до Генри! Он поможет, закроет собой от любой опасности».

Я, как чумная, поднялась, и, шатаясь, не глядя вокруг, пошла прочь. У меня была единственная цель: добраться до причала. Туда, откуда батискафы отправляются на верфи Южного Ольса.

Бредя по улицам, я старалась не думать о случившемся. Иначе чувствовала, что окончательно сорвусь в бездну, потеряю рассудок и навсегда заблужусь в лабиринтах безумства. Но перед мысленным взором все стояла картина: покореженный магомобиль и обугленное волной огня тело Лили на ступенях. И лишь ее уцелевшая рука с алебастровой кожей.

Не думать.

Не думать.

Не думать.

Я повторяла про себя эти слова, как мантру. Так же монотонно, как стучит отбойный молоток, так же размеренно, как капает вода из крана, в такт механическим шагам, не обращая внимания на то, как прохожие выворачивают головы мне вслед.

Я словно сама себя гипнотизировала. Но это слабо помогало. А потом поняла: если мысли все вновь и вновь возвращаются к взрыву, нужно попытаться подумать о чем-то другом. Без разницы даже, что это будет. Да хоть та же, морская бездна ее поглоти, дамба, что опоясывала столицу. И я судорожно начала вспоминать все, что знаю о барьере.

Еще сотни поколений назад воды океана поднялись столь высоко, что затопили все ровные участки суши. Над морской гладью остались только горные пики и хребты, мало пригодные для жизни.

Тогда-то на выручку и пришли маги, выбрав плато с возвышенностями и окольцевав их барьером. Получилось, что вокруг, на высоте сотни ярдов, плескались волны, а мы жили ниже уровня вод. Порою, в сильные шторма, барьер поднимался еще выше и даже, один раз на моей памяти, смыкался куполом над нашими головами. Все бы ничего, но стремительно росшей столице места уже не хватало. Поэтому-то дома, еще недавно двухэтажные, начали строить не в ширь, а ввысь. Может, спустя век, их крыши и вовсе будут островами, что возвышаются над морской волной?

И таких опоясанных земель было множество. А меж ними передвигались на батискафах и кораблях. Вторые, гонимые ветрами и винтами — быстроходнее, но до них еще надо подняться на дирижабле. Зато батискафы сновали меж столицей и расположенными рядом секторами не хуже мальков. Швартуясь, эти посудины выпячивали свой кормовой отсек из барьера в паре футов от земли, чтобы пассажиры смогли сесть в них.

Я уже подошла вплотную к барьеру — прозрачному и, на первый взгляд, тонкому. Ну чисто мыльный пузырь. По ту сторону — водная толща, в которой неспешно покачивались водоросли, всеми оттенками алого пестрели кораллы, по своим делами плыли медузы, словно дамы прошлых эпох в кринолинах. Они то раскрывали колокол щупалец, то стремительно сжимались, толкая тело вверх. Распахивали свой капюшон, как птицы — крылья, скаты… Море было спокойным и делилось своим спокойствием со мной.

Площадка для тех, кто предпочитал частные перевозки, находилась чуть дальше. Прямо же передо мной — ступеньки пологого трапа, по которому поднимались те, кто предпочитает дешевизну и «убогую серость», как выражался Грэг.

Я же видела эти общественные батискафы до этого лишь издали. У нашей семьи был свой, на собственной полосе барьера. Но сегодня его взял супруг. А я планировала, что Стэн договорится с одним из частных перевозчиков и сопроводит меня на Ист-Лайдос, оставив магомобиль на стоянке.

Стэн… в горле опять встал ком, который я с усилием проглотила.

— Эй, дамочка, помочь? — недовольный и грубоватый голос заставил меня оторвать отрешенный взгляд от барьера.

Но едва говоривший глянул на мое лицо, осекся.

— Миссис, что у вас случилось? — невысокий, с бледной рыхлой кожей и вислыми щеками мужичонка, что стоял у трапа, подался вперед.

Нехорошо начинать разговор, не поприветствовав собеседника. Дурной тон оставлять вопрос без ответа. Этим истинам меня с детства учили гувернантки и бонны. Вот только сейчас было не до этикета.

Я подняла на него глаза и одними лишь губами прошептала:

— Мне необходимо попасть на верфи.

Удивительно, но, несмотря на сип, мужик понял, куда мне надо.

— Если к судострою, то вам к Колченогому Алаиру надо, — его батискаф туды ходит, — и в подтверждение своих слов он ткнул пальцем, похожим на грязную сардельку, в стоявший невдалеке батискаф. Тот тоже выпятил свою помятую корму и ржавый винт из барьера и гордо завис в воздухе, не доставая пузом до горбылей настила три фута.

Я лишь кивнула и, как робот из витрины «Магии механизмов от Джуди Роу», тяжелыми деревянными шагами двинулась в указанном направлении.

Пассажирский батискаф, что отходил к верфям, был неказист, широкобрюх и настолько ржав, что рыжины на его обшивке было больше, чем бирюзовой краски. Боковые винты, что виднелись по ту сторону барьера, неспешно вращались. Зато у такой раритетной посудины имелось одно неоспоримое преимущество: скорость на ней, наверняка, просто не чувствуется (… сколько ни подгоняй элементаля в двигателе).

Плачевный вид батискафа объяснялся просто: он был для рабочих. Простых трудяг, что каждое утро спешат на верфи, а потом глубокой ночью добираются до окраин столицы. К чему им переплачивать за комфорт спозаранку? Ведь в предрассветный час, когда глаза еще с прищуром смотрят на мир, а дрянной, повторно сваренный кофе (он же — оружие массового воскрешения), еще не пробудил организм ото сна, изыски интерьера ни к чему. Тут единственное — чтобы посудина не развалилась в воде, а все остальное — мелочи жизни.

Когда я подошла к судну, капитан уже закрывал шлюз.

— Подождите. — Голос сел, и крик больше походил на шипение.

— Сюда? — с сомнением уточнил худой, как щепка, капитан, опираясь на костыль.

— Да, мне нужно во что бы то ни стало попасть на верфи.

— Четверть фунта, — безучастно озвучил мзду тощий. Он, в отличие от первого, плевать хотел на внешний вид и состояние леди.

Только тут вспомнила, что у меня с собой нет не только ни одного никелированного фунта, но даже и бронзового пенса.

Капитан, видя мою растерянность, прошелся взглядом, как наждаком, от мысов туфель-лодочек, испачканных в крови и грязи, до растрепанной макушки, а потом выдал:

— Но если денег нет, то могу взять браслетом.

Только тут я посмотрела на свое запястье. На нем, поверх посеревшей лайкры, красовалась металлическая вязь фамильного украшения, оплетавшая рубины. Цена этого обручального браслета равнялась стоимости сотни таких батискафов, но сейчас деньги не имели для меня никакого значения. Единственная мысль, которой я дышала — это увидеть Грэга. Поэтому-то я, не торгуясь, сняла браслет и протянула капитану. Тот поцокал языком, подняв над головой, так, что солнечные лучи заиграли в драгоценных камнях на свету, и удивленно протянул:

— Настоящие… а я то думал, стеклярус зачарованный….

Впрочем, жадность — первейшая из добродетелей богатства, тут же взяла в его душе верх. Наверняка, прикинув в уме сумму, попавшую к нему в руки, капитан не поспешил отсчитать «сдачу». Нет. Зато он положил украшение в нагрудный карман и, похлопав тот ладонью для верности, сварливо осведомился:

— А куда именно на верфи вас доставить? — видимо, крюк в обход установленного для рейсового батискафа курса, в понимании капитана окупал излишне щедрую плату.

— Галерный двор, — я обхватила себя руками.

Мне было холодно от мыслей, от картин, что стояли перед глазами и от цинизма, что сквозил в колком взгляде этого Колчегогого Алаира.

— Подвезу в лучшем виде, забирайтесь внутрь, леди. Отчаливаем.

«Леди», — за весь разговор он впервые обратился ко мне, как полагается по статусу. Деньги, пусть и в виде золотой лозы, созданной два века назад ювелиром — это лучшие учителя этикета и манер. А как быстро они прививают уважение…

Я поднялась по скрипящему на все лады трапу и оказалась в узкой, душной гондоле. «Пригнитесь» капитана прозвучало с запозданием: я, несмотря на свой невысокий рост, уже успела поприветствовать затылком низкий потолок.

Лавчонки, что стояли вдоль стен, были забиты. Кого тут только впритирку не сидело: мужик с испитым лицом, две словоохотливые бабищи с корзинами под ногами и сгорбившийся старик в коротком и ободранном пиджачке, настолько заскорузлом от грязи, что драп уже чем-то напоминал рыцарский доспех. И вонял обладатель кургузого одеяния не хуже, чем немытый пару месяцев тамплиер.

Я тихонечко присела на свободный край скамейки, когда одна их теток подвинулась.

Под потолком раздался усиленный рупором капитанский голос:

— Отправляемся. О промежуточных остановках объявлять заранее и громко, поскольку капитан глухой и не успевает сразу нажать протезом на тормоз. А еще напоминаю, что в стоимость проезда аварийный дыхательный амулет не вхо…

Окончание прочувственной речи потонуло в скрежете хвостового винта, который наконец-то оказался в воде. Я буквально спиной почувствовала вибрацию, что передавалась от лопастей по всему борту судна.

«Если эта посудина развалиться в воде, будет обидно утонуть, едва избежав смерти в огне», — пришла в голову мысль. Руки же тем временем вцепились в засаленное и отполированное сотнями тысяч задов деревянное сиденье.

А две дородные тетки словно и не заметили стона ржавого железа. Достав семечки, они принялись с упоением лузгать их, сплевывая шелуху в кулак. Лишь когда посудина сделала резкий крен, одна из них крикнула в капитанский отсек:

— Эй, полегче там на поворотах! Меня, между прочим, дома семь детей и муж ждут!

На что ей тут же каркающе отозвался старик:

— Ха, и эта женщина кричит об осторожности!

— А ты не завидуй, пенек замшелый, — не осталась в долгу бабища.

Не знаю, до чего бы дошло, но именно в этот момент капитан объявил: «Галерный двор!», — и я поспешила покинуть батискаф.

Торопилась. Буквально бежала по верфи. Мимо стапелей, мимо снующих рабочих, дымящих паровых котлов и бухт каната, что выше моего роста.

Входная дверь. Узкий, но чистый коридор и ступеньки. Много ступенек. Я практически задыхалась, мечтая лишь об одном: поскорее бы увидеть мужа.

Дверь в приемную была не заперта, а вот секретарши почему-то на месте не оказалось. Но мне на это было наплевать. Я уже потянулась к массивной латунной ручке, чтобы войти в кабинет Грега, как услышала:

— … милый, ну сколько мне еще ждать? Ты обещал, что женишься на мне этим летом. И вот оно уже на исходе, еще пара дней — и осень…

Шуршание ткани и влажные звуки, словно кто-то решил высосать сок из перезрелого помидора, прокусив кожуру.

— Кларисса, я не отказываюсь от своих слов. Потерпи немножко….

Прерывистое дыхание и вновь шелест ткани.

— Но та невзрачная болезненная бледная моль, которую ты по ошибке называешь женой, все же носит твой обручальный браслет.

Скрип лакированного дерева, царапающий уши.

— Благодаря этой серой моли у нас с тобой вскоре будет состояние. Потерпи еще немного…

Шлепающие звуки. Ритмичный скрип. Я лишь приоткрыла дверь, но и того, что я увидела, было достаточно.

Белокурые волосы, разметавшиеся по письменному столу, ноги в чулках, обхватившие поясницу Грега, который стоял со спущенными штанами — все это казалось столь нереальным, что меня будто ударило током.

А эти двое так увлеклись друг другом, что не заметили чуть скрипнувшей двери. Я плотно закрыла ее, стараясь отгородиться от увиденного. Хотя бы этим покрытым лаком деревом, если уж мысленный заслон не поставить. Слезы, которые не выплакала по дороге к мужу, полились ручьем.

Кто сказал, что самое сильное горе захлебывается в вое и рыданиях? Ложь. Беззвучные слезы — вот спутники отчаяния и боли, идущих из глубины души.

Перед глазами все плыло, когда я спускалась по лестнице. Туман застил глаза, а я искренне сожалела, что не умерла сегодня утром. Жить с пониманием предательства казалось гораздо тяжелее, чем вытерпеть пару мучительных секунд смерти.

Я поравнялась со строительными лесами, когда Престололикий услышал мои мольбы. Раздалось громогласное: «Па-а-аберегись» и сквозь слезы я увидела, как на меня падают здоровенные жерди.

* * *

Теодор Ронг.

— Сегодня день испытания, и вы, выпускники Оплота, должны доказать, что достойны стать ловцами — опорой и защитой нашей страны… — слова, полные пафоса, перемежающиеся бессмысленными паузами раздражали Тэда почище, чем зубная боль.

Он стоял, как и три дюжины нынешних выпускников, на корабельной палубе. Пол под его ногами неспешно наклонялся то в одну, то в другую сторону — это вздыхало море, баюкая немалое судно на своих волнах. Происходящее было бы даже отчасти приятно: Тэд, в отличие от многих сокурсников, не страдал морской болезнью, и качка его даже успокаивала, если бы не то, что должно вот-вот случиться.

Испытание ловцов — это не дань традициям ушедших эпох. Это проверка, которую не всем дано пережить. Молодые мужчины стояли со связанными за спиной руками. Плотная повязка на глазах, через которую не видно ни зги, давила немилосердно. Но самое худшее ждало их впереди: погружение на глубину.

Тот, кто претендует на звание ловца, должен был достать со дна свою собственную жизнь. Сейчас весь тот срок, что отмерен каждому из выпускников, был словно спряден в кудель, выдернут, как нитка из полотна судеб, и намотан на кристалл. На этот блеклый перламутровый камешек, что висел на шее у каждого из трех дюжин молодых мужчин на шнурке. Сожми его в ладонях — и впитаешь обратно все то время, что отпущено тебе Престололиким, но…

Речь мессира завершилась, и перед шеренгой выпускников прошел один из помощников, бесцеремонно срывая с шей выпускников амулеты. Размашистое движение — и уже за борт летит гроздь кристаллов на шнурках.

Связанные сейчас были равны меж собою, как никогда прежде: каждому из них оставалось жить не больше пятнадцати минут. Именно такой срок оказался не «намотан» на амулет. А мессир, словно в издевку, оттягивая время, произнес то, что и так все знали:

— Вы должны достигнуть дна и найти свой кристалл, доказав тем самым, что способны не заплутать на сумеречных путях лабиринтах в поисках душ. Иначе какие вы ловцы, если не можете отыскать даже собственные жизни? — а потом говоривший все же дал отмашку: — Время пошло!

Три дюжины молодых мужчин в одних штанах попрыгали за борт.

Тэд тоже сиганул, не тратя время на разбег, в коротком прыжке оказался на кромке. Он, балансируя, ощутил под босыми ногами мокрое дерево, а потом… Короткий полет и холодная вода сомкнулась над его светлой макушкой.

Зимнее море с его седыми бурунами никогда не жаловало тех, кто стремился в его глубины. Это не теплые воды, что плескались за барьером вокруг столицы. Здесь, в Северном пределе, находился Оплот — место, огороженное от моря дамбой, высота которой была ничтожна — всего-то двадцать футов. Но никто из мирных жителей добровольно не спешил поселиться столь близко к поверхности вод: слишком уж ледяными они были.

Вот только тех, кому предстояло стать ловцами, это волновало мало. Особенно сейчас, когда грудь сжимали холодные обручи, перед завязанными глазами плыли разноцветные круги, а пальцы одеревенели. Казалось, еще краткий миг, и Тэд сдастся, откроет рот в бесплотной попытке вдохнуть, и его легкие заполнит соленая муть со дна.

«Только не сдаваться, только не сдаваться…», — последняя мысль на границе ускользающего сознания и … Тэд проснулся. Он открыл глаза, все еще судорожно глотая ртом воздух.

— Всего лишь сон. Тлен и пепел, опять этот сволочной сон! — ловец провел ладонью по лицу, стирая холодный пот.

Кошмар, сотканный из воспоминаний дня, которому минуло уже пять лет, посещал его редко. Порою Тэд малодушно думал, что избавился от него вовсе. Ан нет, память, как садист-извращенец, подкидывала картины некогда пережитого в самый неожиданный момент. Вот как сейчас, когда под боком спала, укрывшись простыней, девица.

Сегодня у Тэда выдалась жаркая ночка, и он не прочь был ее повторить. Всю, кроме этого растреклятого сна. А ведь тогда вынырнули на поверхность всего семеро. Семеро из трех дюжин! Мессир, помниться, обронил с сожалением, что в том году мало у кого дар полностью раскрылся… Напыщенную морду этого индюка Тэд тогда, казалось бы, запомнил навсегда. Но сейчас, по прошествии пяти лет черты одутловатого лица уже расплывались перед мысленным взором, зато ненависть — ненависть была прежней.

Его, пацана, выросшего на улице, в одиннадцать лет поймали на краже. Уже тогда Тед был знатным щипачом. Беспризорника ждали исправительные работы на рудниках. И его бы отправили на хребет, чьи пики возвышались над морем на сотни футов, если бы не тот, у кого малой умудрился стянуть кошель. Тэд нарвался на стража Оплота — Хьюго Стоуна, чье лицо было изукрашено уродливым рисунком шрамов.

Тэд помнил того меченного стража, что пришел в тюрьму и долго стоял по другую сторону решетки, изучая воришку, сумевшего его обчистить. Пристально так смотрел, с прищуром. А потом повернулся к стражнику на посту и бросил:

— Этого, — он ткнул пальцем в Тэда, сидевшего на прелой соломе в углу, — забираю с собой.

Охранник не успел ничего возразить, как Хьюго сжал кулак, а когда его пальцы раскрылись, из ладони полилось сияние.

Стражам Оплота не нужны ключи от замков. Им не нужны и разрешения, подписанные полисменами. Они — выше законов простых смертных. Они — сами закон. Закон магического равновесия. Стражи Оплота, ловцы душ, мессиры — три опоры и залог того, что сектора не захлебнуться в водах, что не падут барьеры, что самые страшные преступники из людей и магов понесут наказание даже после смерти.

Вот только самих будущих ловцов порою не спрашивали — хотят ли они участи вершителей высшего закона. Да, в Оплоте были и те, кто грезил стать ловцами. Некоторых — даже с радостью отдавали родители, едва у дитя обнаруживался дар. Вот только мало кто знал, что творится за Северным пределом. В течение долгих десяти лет из мальчишек ковали клинки. А методы воспитания… не все ли равно, если в итоге выходила ладная и верная сталь?

Тэда тоже «ковали». И наставник, «создавший» его, поставил свое клеймо — росчерк шрама на правом плече. А еще — татуировку во всю длину позвоночника в виде скьявона. Этот меч — как клеймо и символ ловцов, отражение их предназначения: карать и защищать. Набитый рукой мастера клинок выглядел как настоящий: порою капли пота сверкали на спине словно блики на кромке обоюдоострого меча, а защитная корзина на эфесе, что располагалась аккурат меж лопаток, была практически осязаемой. Иногда, когда позвоночник пронзала волна жара во время рейдов по сумеречному лабиринту, Тэду казалось — что он — всего лишь причудливые ножны этого клинка.

Девица в постели сонно потянулась и что-то замурлыкала, но паршивые воспоминания уже взяли верх. Ловец попытался вытеснить их самым простым и действенным способом: подмял мягкое и податливое тело под себя.

Делившая с ним ложе была темненькая, с упругой грудью, привлекательная. Правда, лицо ее вчера Тэд не особо рассматривал. Его интересовало то, что пониже. А девочка попалась согласная на все. И это все он усердно вчера пробовал. И на подоконнике, и прижав ее к стене, пока они не добрались до кровати.

Сейчас, в утреннем сумраке, он удосужился взглянуть на ее мордашку. Ничего так. Высокие скулы, тонкие брови, чуть большеватый рот, которым девица вчера так усердно работала, что в уголках отметились небольшие трещинки. Наверняка, сегодня ей будет не только больно пить, но и сидеть…

Впрочем, судя по тому, как она улыбнулась и раздвинула ноги, обхватив ими Тэда, чернявая ничуть не сожалела о проведенной ночи.

— Ты ненасытный, — начала она, выводя на спине любовника узор коготками и выгибаясь навстречу ему кошкой.

А Тэд уже завелся. Его тело напряглось в ожидании. В паху заболело до жара. Он навис над ней, готовый нырнуть в омут резких движений и судорожных вздохов…

Настырному вестнику было плевать на то, чем его адресат вот-вот собирался заняться. Он усердно замолотил своим металлическим клювом в стекло, грозя разбить его. Шестеренки под крыльями бешено вращались, железные крылья били по воздуху, и посыльный казался полным решимости донести «благие» вести до Теда.

— Вот смрадный лабиринт! — только и выругался ловец, скатившись с красотки.

Та обиженно простонала, но ему было плевать: случилось что-то из ряда вон, раз его начальник столичного округа, мессир Логан, решил использовать механического посыльного, не доверив весть рукам обычного смертного.

Тэд распахнул окно и пичуга, то ли проскрежетав, то ли чирикнув, выплюнула в его ладонь записку.

Ловец развернул скрученное трубочкой послание. Короткое, как всегда, и емкое, оттого, что откровенное. «Лич сбежал», — было выведено твердой рукой. Без подписи и даже без точки.

Его начальник был человеком прямым, как железный прут. Не кланялся в пояс вышестоящим, но и подчиненным спуску не давал. Этакий железный мессир, который в обращении с ловцами не миндальничал. Скорее, если уж он брал официальный тон, тогда стоило насторожиться.

— Извини, крошка, мне пора, — Тэд подхватил штаны и натянул их за долю секунды.

— Уходишь? — взвилась девица, поняв, что продолжения не будет. Она вскочила с кровати, откинув простыню, и выплюнула: — А деньги?

— О деньгах вчера речи не было, — усмехнулся он, выныривая из ворота рубахи. — Мы оба неплохо провели эту ночь…

Обманувшись в лучших (а самое лучшее из чувств — это любовь, пусть и к звонкой монете) душевных порывах, она сверкнула глазами. Поняла, что получить все и сразу не выгорело, и выпалила, стараясь ударить побольнее:

— Сволочь, ублюдок. Да с таким, как ты, за бесплатно ни одна шлюха из чернорудного квартала не легла бы!

Тут она откровенно кривила душой: ночь ей понравилась. Вот только девица рассчитывала, что помимо удовольствия ее ждет неплохой куш — ловцов жалованьем никогда не обделяли. А может, и вовсе удастся попасть в содержанки? Ее прошлый кавалер продержался всего несколько месяцев и щедростью не отличался. А сейчас и вовсе нашел Клотильде замену.

Вчера, после игристого вина, Кло казалось, что зеленоглазый ловец, что подцепил ее за барной стойкой, соответствовал званию счастливого билета в необременительную жизнь содержанки. К тому же красивый… Красивых она любила. Причем не смазливых рожей. Нет.

Этот оказался хорошо сложен, высок, с бесшумной походкой барса, постоянно готового как к атаке, так и к защите. Волосы цвета гречишного меда в сочетании с темными бровями, слегка вьющиеся, обрамляли овал лица. Зеленые глаза ловца, словно расплавленный изумруд, казалось, обладали гипнотическим свойством. Темные брови вразлет контрастировали со светлыми волосами. Черты лица тонкие, заостренные, были способны в секундный срок превратить ироничного собеседника в невероятно опасного, решительного мужчину.

Вот только и время оставило на нем свои отметины: шрам перечеркивал левую бровь, вертикальная морщина на лбу — свидетель частых раздумий, следы ожогов каленого железа на запястьях и предплечьях — приветы сумеречного лабиринта. Одним словом — ловец. Тот, в ком чувствовалась настоящая сила, которая-то и делает мужчину красивым, а не приторно-миловидным.

В общем, этот блондин устраивал Кло во всем, и даже больше. Ровно до его «мне пора».

Тэд ненавидел сцены. А еще — ложь. Он чуял ее, как гончая — затерявшийся меж листвы лисий след. Противно. Но и он, смрад подери, не благородный сэр с породистой родословной, а оттого подкинул на ладони пенс. И положил его на прикроватную тумбочку.

— Твой гонорар, отработала.

Кло уставилась на монету. Ее, кокотку из небедного квартала, оценили по меркам портовой шлюхи?

Да как он смеет! Чернявая набрала побольше воздуха в грудь, но оказалось поздно, входная дверь гостиницы средней руки хлопнула, оставив ее в компании механического вестника. Вестницы. Сороки.

Та раззявила свой железный клюв и заклекотала. В ее раскатисто-скрежещущем «киик» Кло уловила явно глумливые интонации и грязно выругалась. А потом шестеренки посыльной закрутились, и она вылетела во все еще распахнутое окно.

Тэду же было уже не до вчерашней пассии. Размеренные вдохи и выдохи. Нужно как следует разогнаться, тогда вхождение в лабиринт будет не таким болезненным. Путь через серый пепел — самый короткий, но не самый безопасный. Да и воспользоваться им могут только ловцы, и то — не все.

Червоточина, появившаяся в воздухе от брошенного вперед сгустка заклинания, раззявила свои хищные лепестки, и Тэд прыгнул в ее центр. Края дыры сомкнулись за его спиной, отсекая бегущего от обыденного мира.

Лабиринт Тэд не любил, и тот отвечал ему взаимностью. Но не всегда ли мы тех, кого больше всего ненавидим, знаем лучше всего?

В это же время, Хлоя Элгрис.

Я приходила в себя рывками, словно утопленница, что в последний момент передумала умирать. То выныривала на поверхность, глотая ртом воздух, то вновь погружаясь в бездну кошмаров. В те редкие мгновения, что я приходила в сознание, перед моим взором вставал закопчённый потолок в разводах, прикрытый вуалью из паутины. Голос с характерной старушечьей хрипотцой порою сетовал:

— Ну давай уж, болезная, поправляйся. Или умирай, не мешай честным людям жить, — и в мой рот вливался то густой до смолы, тягучий и горький отвар, то вода.

Все же мне удалось выплыть из этого кошмара, а не утонуть. Наперекор самой себе, не отправиться по путям лабиринта за грань.

В один из вечеров я окончательно пришла в себя. Открыла глаза. В каморке, что стала мне и лечебницей, и спальней, и трапезной у стены посапывали, прижавшись друг к другу, двое мальчишек. Наглая облезлая полосатая кошка вылизывала свою лапу в углу. За тряпкой, что символизировала дверь, слышалось шкворчание, а по низу тянул запах прогорклого жира.

Я сглотнула и попыталась повернуть голову. Ровно в этот момент за занавеской послышалось шуршание. Морщинистая рука отдернула ткань, и в каморку вошла грузная и невысокая старуха.

— А, оклемалась-таки? — она уперла руку, в которой держала засаленное кухонное полотенце, в бок. — Ну, слава Престололикому! А то-ть Олаф все переживал, что рванешь…

— К-к-к-как рвану? — выдала вместо приличествующего ситуации «где я?» и «что со мной?», — столь велико было мое удивление от услышанного.

— Знамо как, полыхнешь и подожжешь все вокруг, — ничтоже сумняшеся, подбоченясь, ответила карга.

Мальцы сонно завозились, просыпаясь.

— Простите? — голос был словно чужой, а в горле при каждом звуке будто скальпелем изнутри проводили.

— Прощаю, — великодушно отозвалась собеседница, а потом, закинув полотенце на плечо, назидательно пригрозила пальцем: — Ишь че удумала, малахольная, убиться ей, видите ли, захотелось… Места другого найти не могла… Зачем под леса полезла?

— Я не… — попробовала было возразить, но старуха, видимо, державшая до этого свой гнев в узде (и правильно, что на бессознательную-то кричать? толку-то мало), сейчас отводила душу.

— Тебе может жизнь и не мила, а бригадиру …. У него подряд, сроки, семья, дети… Ты башкой-то своей думала, когда самоубиться-то решилась? И ладно бы ты простая была…

Тут мне захотелось горько усмехнуться, ну да, судя по всему, перепугавшиеся рабочие, поняв, что под завалами не оборванка, переполошились, что им влетит. Но дальнейшие слова старухи разрушили мое вроде бы логичное предположение.

— Когда поняли, что ты еще вроде как живая, и вызвали целителя, этот шаромыжник, который лечить-то толком не умеет, лишь амулетики свои прикладывает, и заявил: умирает маг, да еще и огненный.

Я все еще не понимала, к чему клонит карга. Видимо, увидев на моем лице полную растерянность, старая сжалилась:

— Ты откуда такая взялась? Вылупила на меня свои гляделки… Будто не знаешь, что маги просто так по путям лабиринта за грань уйти не могут — им силу девать куда-то надо. А ты рвануть могла. И это — рядом с наполовину построенным кораблем! Аккурат там, где все ихние моторы-двигатели, с уже сидящими внутри ентими демонами окаянными…

— Элементалями, — машинально подсказала я.

— … Вот-вот, енлименталиями, — крякнула спикерша. — Они же, собаки, наружу вырваться могли и весь корабль разворотить… Да Олафа за такое в кандалы бы и на каторгу.

Старуха выдохнула, видать, выговорилась, спустила пар и уже спокойнее спросила:

— Ну ты как, умирать раздумала?

Для меня же сказанное оказалось ушатом ледяной воды, и вместо ответа я прохрипела:

— А почему я жива осталась?

Старушня нахмурилась, поджала губы, видимо, вопрос ей не понравился.

— Расскажу все, если обещаешь не подыхать в ближайшую неделю.

Я лишь кивнула, и, видя недоверчивую гримасу приземистой и стройной, как шарик, хозяйки, для верности прохрипела «клянусь». Она же, ухмыльнувшись, развернулась и … ушла.

— А как же…

Я почувствовала, что меня надули. Наглым образом обманули, когда из-за занавески донеслось:

— Так я же не обещала, что прямо сейчас. Мне недосуг пока с тобой калякать. Скоро придут на ужин, а кормить нечем.

Зато завозившиеся у стенки пацаны потянулись и сели.

Как позже выяснилось, звали их, оказавшихся близнецами, Томом и Тимом. Семилетние, с голыми пятками и в драных штанах, чумазые. У первого только что выпали два передних зуба, второй щеголял фингалом. И оба были до жути горды этими отметинами. Им, в отличие от Фло (а именно так звали старуху) жуть как хотелось узнать что-то новое. А самым новым в этой каморке была пришедшая в себя я.

Они наперебой закидали меня вопросами: кто я, откуда, почему решила умереть (отчего и эти двое решили, что случившееся — мой добровольный выбор), и правда ли, что в синематографе жуть как интересно?

Признаться, последний вопрос поставил меня в тупик окончательно. И за него-то я и ухватилась, как за спасительную соломинку: остальные ответы заставляли бы вспомнить о предательстве и смерти.

— А почему у меня спрашиваете про синематографический театр?

Тим авторитетно шмыгнул носом:

— Так когда тебя принесли только, сразу стало ясно, что ты из богатых… А они, знамо дело, по синематографам-то точно шляются… — а потом он почесал макушку и солидно добавил: — К тому же простые люди так не разговаривают.

Видимо, под «простыми» пацан подразумевал себя.

— А как надо? — просипела я, решив поддержать разговор. Смысл лежать, таращась в потолок и перебирая в голове воспоминания, от которых было легко сойти с ума, не хотелось. Уж лучше терзать свои связки и горло, чем душу.

— Если уважаешь человека, зачем ему в лицо «вы» говорить? — недоуменно, словно я спросила сущую глупость, удивился малец. — Вон, я Тому, — тут он ткнул пальцем в молчавшего близнеца, — никогда не скажу «вы». И друзьям, и даже ба, всегда говорю «ты». А все потому, что я их у-ва-жа-ю, — протянул в заключение он.

Его слова заставили меня задуматься: а ведь и вправду: светское лицемерное «вы» позволяет отгородиться, создает барьер. Сразу же вспомнились бесчисленные гувернантки и бонны, которые обращались ко мне, пятилетней, только на «вы». А если подумать, какое «вы» имеет отношение к сидящей на дереве и болтающей ногами в разодранных чулках пигалице?

Вдруг вспомнилось, как меня, испачканную грязью с ног до головы, бонна стаскивала с хряка. На этом почтенном складе будущего бекона я решила прокатиться с ветерком, начитавшись историй о бесстрашных кочевниках ушедших эпох. Мне тогда исполнилось семь. Хряк, которому была отведена роль почетной скаковой свинки, я полагаю, оказался не намного младше.

В загородном доме конюшни не было. А вот хлев, вернее, сарай, где квартировали куры, хозяйничали козы и до этого счастливо жил свин, был. Он скромно приютился за полосой малинника и вишневым садом, дабы не раздражать своим видом хозяйские взоры. Но что такое полоса препятствий из зарослей малины для пытливого детского ума?

Вот и я, вооружившись поясом от маминого пеньюара взамен уздечки и прихватив папин кашемировый шарф вместо седла, пошла объезжать хряка. Свин до моего появления блаженно нежился в луже и похрюкивал от удовольствия. Как закрепляла на нем импровизированное седло и упряжь — отдельная история, но спустя полчаса я лихо скакала на взбесившемся поросе, и мы горланили на всю округу в два голоса.

Помнится, тогда пробороздили любимую мамину клумбу перед парадным входом в особняк, сорвали еще не досохшую простыню с веревок на заднем дворе и вспахали площадку для крикета, превратив ее в гольфовую.

Когда же энтузиазм хряка иссяк, и он остановился, бонна стянула меня с хребта животины и начала отчитывать. Причем безо всяких «вы» и «ваша светлость». А матушка застала эту сцену. И родительницу больше поразило не то, что я испортила кучу всего, а то, что меня тянут за ухо, обращаясь при этом исключительно на «ты».

Эсма получила расечёт в тот же вечер. Мне было безумно жаль ее. Ведь она оказалась одной из немногих бонн, которая была не просто бонной, а кем-то большим. Я тогда, помнится, плакала всю неделю, прося матушку вернуть Эсму. Но родительница осталась непреклонной. И гордое материнское «прислуга должна знать свое место» я запомнила.

А вот сейчас, услышав иную версию, что «вы» — это обращение скорее лицемерное, чем уважительное, от Тима, подумала: а может, моя бонна просто была ко мне более человечной, душевной и искренней?

— Вот я тебя, между прочим, никаким «вы» не обидел, — продолжал свои рассуждения близнец, а потом, сменив гнев на милость, вопросил: — А как тебя звать?

И тут же, не дав вставить мне и слова, продолжил:

— Меня вот Тим, а моего братца-молчуна — Том, — после чего получил тычок за «молчуна».

Но острый локоть, встретившись с ребрами, оказал волшебный эффект: пацан замолчал и выжидательное уставился на меня, впрочем, как и его брат.

Тишина, правда, длилась недолго, Тим не выдержал и повторил вопрос:

— Так как тебя звать?

А я отчетливо поняла, что не хочу! Не хочу возвращаться к своей прежней, пусть и обеспеченной, но фальшивой насквозь жизни. Туда, где меня обязательно вновь захотят убить. С губ сорвалось раньше, чем я успела подумать:

— Шенни. И, кажется, больше я ничего о себе не помню.

На лицах пацанов застыло разочарование. Глядя на их постные физиономии, я задала Тиму, как любителю поболтать, самый важный из мучивших меня вопросов:

— А что там такое с магией и почему я должна была рвануть?

Как оказалось, пацаны знали если не все, то многое, и если Тим трещал, сдабривая правду изрядной долей домыслов, то поправлявший его Том помог мне понять, что же со мною произошло на самом деле.

ГЛАВА 2

К моменту моего триумфального появления тут Тим и Том занимались очень важным и ответственным делом. Они пытались присоединить пропеллер от вентилятора, добытого на свалке, к спине пьянчуги Грока. Последний ничуть против такого бесчинства не возражал, пребывая сознанием в местах куда более приятных, нежели длинный, как кишка, и столь же широкий общественный коридор. А амбре дешевой сивухи свидетельствовало, что экскурс Грока по похмельным грезам будет еще долгим.

Зато близнецы времени зря не теряли. Костяной клей, щедро пропитавший сукно телогрейки, никак не хотел помогать в нелегком деле сочленения столь чужеродных друг другу предметов, как засаленная ткань и проржавевшая железяка. Но нет такого дела, которое было бы не по силам пытливому детскому уму. На подмогу клею пришла веревка.

Довольные собой Тим и Том приволокли откуда-то пустую грязную банку из-под варенья. Соскребя со стенок посудины остатки конфитюра и обмазав ими лицо Грока, они уже хотели смыться, когда под ворчливые реплики Фло меня внесли в коридор перекинутой через плечо того самого Олафа. За бригадиром семенил целитель.

Пацаны, несмотря на всю серьезность ситуации, тут же получили по затрещине за «измывательства» и сразу же были отправлены гулять.

Но разве могут дети спокойно гулять на улице, когда в доме творится самое интересное? Вот и Тим с Томом никак не могли оставить столь серьезное дело, как появление новой «квартирантки» без своего пристального контроля. А посему, едва пацаны оказались на улице, они припустили к углу дома, взобрались по матерящейся протяжным скрипом на все лады водосточной трубе, прокрались на четвереньках по широкому карнизу и засели на подъездной крыше, аккурат под окном кухни.

Шпионы из мальцов вышли преотличные, они почти дословно пересказали диалог.

— Вот, значится, тебя принесли, свалили на топчан, а этот, который лекарь-то, и говорит: «Не знаю, отчего отвар, который магию блокирует, слабо подействовал. Видать, дамочка его уже давно пьет», — шмыгнул носом Тим.

— А Олаф-то ему и отвечает: «А мне-то что с этого? Как тепереча самому быть-то?» — перебил брата Том, тоже осмелевший и активно включившийся в разговор. — Ну после этого целитель и выставил две здоровенные склянки с той микстурой, которой тебя бабушка Фло и поила эти две недели.

— Ага, гад такой, еще за них десять пенсов содрал с дяди сверх уговоренного, — поддакнул близнец, возмущенно потрясая в воздухе кулаком.

Но больше того открытия, что я, оказывается, принимала снадобье, блокирующее магию, уже давно, меня потрясло другое:

— Две недели? — переспросила ошарашено.

— Ну да, — солидно подтвердил Тим. Он хотел еще что-то добавить, как занавеска отдернулась, и на пороге вновь возникла Фло.

— Ах вы, стервецы мелкие, — беззлобно начала она, для острастки потрясая внушительным половником. — Ишь чё удумали! Не успела эта малахольная в себя прийти, так вы ее до смерти заболтать решили.

На ее гневную речь они лишь разулыбались, словно старуха их не ругала, а хвалила.

— Давайте живо за стол, ужинать. А потом — отнести водомерок в кальмаровый переулок Щербатому Альку. У него сегодня ставки с утра принимают.

Близнецы просияли так, словно Фло заговорила не о каких-то водомерках, а по меньшей мере о золотом прииске, доставшемся пацанам по наследству. Однако озвучил общую мальчишескую радость все же более говорливый Тим.

— Сегодня будут бега? — его глаза сверкали азартом. — А можно нам будет до ночи остаться там?

Том же лишь предвкушающе потер ладони, тоже ожидая вердикта Фло.

Старуха усмехнулась и, нарочито пригрозив пальцем, все же дала разрешение, сопроводив его емким напутствием: «Смотрите там у меня!» — и, благословив родственным подзатыльником, спровадила близнецов на кухню.

Едва они успели скрыться за занавеской, как из-за занавески донеслись звуки возни и звякающих ложек.

Фло же подошла ко мне и внимательно посмотрела сверху вниз. Она пристально разглядывала меня с минуту, которая показалась мне вечностью. Я даже сглотнула. Тишина давила на виски, и я уже была готова наплевать на страх и разорвать ее чем угодно: словом ли, всхлипом, когда Фло заговорила:

— Стало быть, Шенни? — она усмехнулась.

«Подслушивала», — догадалась я, испытывая робость, граничащую со страхом, перед этой невысокой грузной женщиной.

— Значит, Шенни, — повторила она, перекатывая имя на языке, а потом добавила: — Это моим внукам ты можешь врать, сколько угодно, но меня не проведешь.

Бряцанье ложек за шторой прекратилось, и я могла поспорить, что эти двое сейчас навострили уши. Но, видимо, бабуля знала внучков, как облупленных, потому, не повышая голоса, добавила:

— А если сейчас же не доедите, не уберетесь отсюда и не сделаете того, что я поручила, то никаких бегов водомерок вам не видать, как своих ушей!

За занавеской послышалось деловое и одновременно обиженное:

— Больно надо слушать, как лясы точат, у нас тоже свое дело есть.

— Да знаю я ваше «дело», — фыркнула бабушка. — Только и знаете, что перед подъездом новости стряпать. А мне потом перед соседками красней.

Перепалка закончилась прозаически: вместе с кашей. О ликвидации подчистую последней сообщил лязг ложек о металлическое днище мисок. А потом озорное:

— Ба, мы побежали, — и топот босых ног о половицы.

Карга повернулась ко мне:

— Так на чем это мы остановились? — и, глянув на притихшую меня, она присела рядом на край топчана. Ее руки сразу же потянулись к табуретке, что стояла рядом с моим изголовьем. Железная ложка и пузырек с мутной жидкостью гордо возвышались над облупившейся краской сиденья. Фло откупорила склянку и, накапав лекарства в ложку, поднесла ее к моим губам:

— Пей и не сопротивляйся, — приказала она.

Во рту разлилась горечь от микстуры и я, закашлявшись, спросила:

— Что это?

— Тебе должно быть хорошо известно, что это, — передразнив меня, начала старуха. — Ведь подобное лекарство, если верить целителю, ты принимала каждый день не менее трех лет. Оно гасило твою магию.

— А зачем мне его сейчас?

— А чтобы ты не рванула. Сказали постепенно, если оклемаешься, уменьшать дозу, а если помрешь — хоть не полыхнешь, — бесхитростно пояснила старуха.

С каждым ее словом вопросов у меня становилось все больше, однако и у собеседницы их оказалось изрядно. Впрочем, задавала она их в столь интересной манере, что они звучали скорее как ультиматум:

— Говоришь, что окромя имени ничего не помнишь? Ну-ну… Да и имечко явно не твое настоящее. Ты на него не откликаешься даже с первого раза. Рассказать то правду не хочешь?

Я лишь упрямо сжала губы и мотнула головой, а потом в свою очередь задала встречный вопрос:

— А зачем вы меня выхаживаете?

— За платой, — искривила губы старуха. — Олаф, племянник мой, и заплатил. Не захотел грех на душу брать. Целитель ведь тебя напоил зельем, чтобы значится ты не рванула, когда помирать будешь… Олаф то мог бы тебя по-тихому и скинуть куда-нибудь так, чтобы тела не нашли. В канаву какую, где бы и окочурилась. А он нет же, заладил: если на то воля Престололикого, чтобы ты жила, пусть так и будет. Дал мне денег, чтобы тебя выходила, и за микстуру заплатил, на всякий случай: если бы ты все же помирать надумала, то дом мой не спалила…

Ее бесхитростная речь была столь же цинична, сколь и правдива. И вот эта неприкрытая лестью и ложью правда отрезвила почище пощечины.

А старуха внимательно смотрела на меня, выжидала:

— Ну так как, не хочешь назвать настоящее имя?

— Шенни, — упрямо повторила я.

— Ну Шенни, так Шенни. Только учти, Шени, — она хмыкнула, — я в своем доме дармоедов не терплю. Пока отлеживайся, а если хочешь остаться, то придется отрабатывать свой кусок хлеба.

— Хорошо, — сипло согласилась я.

Фло потерла кончик длинного крючковатого носа:

— Мое дело предупредить. Ты же не из простых… по одёже было видно и по холеным ручкам… Так что смотри сама, сдюжишь ли? — провокационно закончила она.

Я слабо кивнула, и старуха уплыла на кухню. Вскоре оттуда послышался бас, бренчание посуды, а потом и вовсе потянуло крепким табачным дымом.

А я лежала, таращась в потолок и осмысливая услышанное. Выходило, что мой муж планомерно потчевал меня блокатором магии, который, надо полагать, помимо всего прочего, сказывается и на здоровье. Ведь болеть я начала как раз после нашей свадьбы. Правда, и на скромном венчании, состоявшемся через положенных полгода после смерти отца, я уже чувствовала себя неважно, но списывала это на боль утраты. А ведь будущий супруг каждый день приезжал к нам на послеобеденный чай и лично заваривал «тейнеширский сбор» для укрепления моего пошатнувшегося здоровья.

Зато моя матушка была счастлива. Она промокала кружевным платочком невидимые слезинки и все причитала, что теперь у нашей семьи появился тот, кто сможет позаботиться о нас с ней. Родительница и тогда, наверняка, как и сейчас, не чаяла души в Греге. Как же, хороший юноша, из респектабельной, богатой семьи… На такого можно положиться. Как оказалось, на него не то что положиться, даже опираться не стоило.

Так зачем, зачем ему было меня убивать? Неужели из-за любовницы? Слезы беззвучно потекли по моим щекам. Я плакала и еще не подозревала, что под «отлежишься» старуха подразумевала лишь эту ночь.

А утро началось с ворчливого:

— Подъем!

Заспанный мозг не успел возмутиться такому произволу (кромешная же темень!), а тело уже начало принимать вертикальное положение. С кряхтением и стонами, но все же. И только сев на своей лежанке, проснулась окончательно и сообразила, что вроде как я больная и чуть ли не при смерти.

— Вот то-то же! — назидательно приветствовала меня старушня. — Башка, она когда думает, дурит много. А тело, тело-то лучше знает, что ему уже можно, а что нет…

Я с сомнением посмотрела на этого изверга в фартуке.

— И нечего на меня зенки пялить. Вон, роженицы через час с постели встают и ходють, дитя трясут. Думаешь, это оттого, что все вокруг изверги? — не дождавшись моего ответа, карга продолжила. — А вот и нет… Работа посильная, она быстрее любого отлеживания боков хворь прогоняет.

Выдав сию умную мысль, старушня вручила мне линялое, но крепкое (пятерка заплаток — ерунда, они только шарму придают, как заверила меня дарительница) платье и косынку.

На мое несмелое: «А как же мое…», Фло лишь уничижительно фыркнула и заявила, что простирала, заштопала и продала все старьёвщику. «Тряпки дорогие, но бестолковые, а деньги на твой прокорм были нужны», — прошамкала она через плечо, уходя из каморки.

Тима и Тома не было. То ли они уже удрали по своим «делам», то ли еще не вернулись с «водомерочьих бегов».

Как я вставала с топчана — отдельная история. Сага. Я чувствовала себя воином прошедших эпох, облаченным в полный боевой доспех, с забралом, нагрудником, набедренником и латными перчатками. Причем этот доспех проржавел насквозь и еле проворачивался на шарнирных креплениях, так и норовя заклинить намертво.

Вот так вот, через силу я одевалась. Когда же облачение завершилось, то поняла, что надеть платье — еще не значит быть в нем. Обновка оказалась столь широка и с таким откровенным вырезом, что норовила миновать мое щуплое тело и улечься грудой на полу.

Выход нашла: подпоясалась так, что тесемки обвивали мое тело, начиная от линии под грудью и заканчивая собственно талией. Косынку же использовала и вовсе не по назначению: накинув на плечи, чтобы прикрыть ту область, которую некоторые оптимистично настроенные в мой адрес мужчины именовали «декольте». Не то, чтобы груди у меня совсем не было, но … Маменька всегда вздыхала и просила модисток «поколдовать» над фасоном, чтобы оная часть дамского образа была более впечатляющей.

В нынешней же ситуации, когда вырез превосходил самые смелые ожидания, грозя перейти в категорию кошмаров, косынка оказалась как нельзя кстати.

Я тихонько вошла на кухню ровно в тот момент, когда Фло суетилась у плиты, повернувшись ко мне спиной, а за небольшим, но добротно сколоченным столом восседала шикарная блондинка в розовой комбинации.

Красавица манерно сморщила носик, поднеся к лицу чашку с напитком, от которого исходил пар и, сложив губы трубочкой, протянула:

— Ну ба, опять чай? А нет чего покрепче?

— Могу дать орех, — не оборачиваясь, отбрила блондинку Фло.

Я усмехнулась, и на этот звук обернулись и старуха, и красотка. И если карга ничего не сказала, то блондинка уничижительно хмыкнула, окинув меня взглядом из разряда: надоели эти нищенки на паперти.

Сказать, что к такому презрению я не привыкла, значит, ничего не сказать. Да, я далеко не идеал, но я была любимой дочкой и, как мне до недавнего времени казалось, обожаемой женой.

Под насмешливым взором девицы стушевалась. Захотелось ответить колкостью, но язык словно прилип к небу, а в голове, как назло, не было ни единой мысли, кроме как: «Не стоит дерзить перед теми, кто дал тебе кров». Зато старуха Фло рефлексией не страдала и назидательно произнесла:

— Ничего страшного, когда над тобой смеются, главное, чтобы не плакали, — а потом с нажимом добавила: — Правда ведь, Марлен?

Блондинка отчего-то потупила взор и поправила бретельку комбинации.

— А ты чего встала столбом? — это уже старушня обратилась исключительно ко мне. — Живо за стол завтракать. Все уже в доки ушли, одни вы, бездельницы, — тут она еще раз зорко глянула на Марлен, — прохлаждаетесь.

— Мне в кабаре раньше полудня и не надо. Репетиции никто в такую рань не назначает, — блондинка напоказ зевнула.

— Репетиция у нее, вишь ли! — фыркнула Фло. — А у меня рынок!

А после старушня загремела крышками. Садилась я с такой же черепашьей скоростью, что и одевалась, и опустилась на табурет ровно тогда, когда передо мною поставили тарелку с кашей. Горячий разварившийся овес в иные времена отбил бы у меня всякий зародыш аппетита (к слову последним я страдала крайне редко), но сейчас я поняла, что лучшая приправа к любому блюду — это голод. Мой желудок согласился с этой умной мыслью и поддержал ее руладой, а рот и вовсе наполнился слюной.

Каша оказалась сытной и вкусной. Я сама не заметила, как выскребла ее до донца. Да и много ли ее там было?

— Больше не дам, — ответила на незаданный вопрос Фло. — Тебе много сразу нельзя: кишки от счастья ополоумят, да и свернутся узлом.

Марлен, наблюдавшая за нами, хмыкнула. Она успела пригубить чаю и сейчас сидела и полировала ногти.

— А ты не хмыкай, вертихвостка. У меня и для тебя работа найдется, пока я на рынок хожу. Вон, примус не чищенный стоит.

Марлен скривилась, словно отхлебнула из бокала уксуса на светском приеме, когда прозвучал тост за здравие монарха. Такой глоток и выплюнуть нельзя, и проглотить сил нету.

— А ты пока посуду помой, — это уже старушня обратилась ко мне.

Фло словно не сомневалась, что все, сказанное ею, будет исполнено в точности. Она повернулась к нам спиной и, подхватив корзину, зашаркала к двери. Когда Фло выходила, я увидела, что за ней — длиннющий коридор, по обе стороны которого — двери, двери и еще раз двери.

Старуха ушла, а мы остались с блондиночкой тет-а-тет. Пауза затягивалась, осенняя толстая муха под потолком жужжала, давя на нервы, а Марлен зябко передёргивала плечами в своей не самой дорогой комбинации из искусственного шелка.

Я вздохнула и попыталась встать. Перемыть гору посуды, что возвышалась возле мойки — задача, сравнимая с покорением дамбы, но деваться мне было некуда. И вот когда я в тишине, полная решимости умереть, но сделать миски и плошки чистыми, похромала к мойке, Марлен удивила меня.

— Давай я перемою.

Я изумилась: с виду эта девушка была сущей белоручкой…

— Да не смотри на меня так. Что я, зверь, что ли, знаю, какой тебя сюда принесли. Весь дом в курсе. Просто с бабулей Фло… она порою чересчур строга бывает, хотя и справедливая.

Из всего сказанного я уцепилась лишь за «бабулю».

— Она и тебе бабушка? — изумилась я.

Блондинка хохотнула:

— Да она тут всем бабушка, ба, бабуля. Всему дому. Она — его негласная хозяйка. Четыре этажа — вот ее царство, в котором слово Фло — закон. А эта кухня — своего рода кабинет, куда пускают избранных.

— А Тим и Том, они же называли ее… — я не договорила, как Марлен серьезным тоном перебила.

— Близнецы? Да Фло для них больше, чем бабка, она для них почти что мать. Стала такой, когда родная подкинула их, новорожденных, на порог этого дома.

Она рассказывала и ловко споласкивала в медном тазу миски. Лишь изредка дергая плечиком, с которого то и дело соскальзывала бретелька.

Как оказалось, этот дом, что был построен почти век назад как общежитие для рабочих, со времен своего рождения изрядно изменился. И дело не в том, что он сел так, что подоконник первого этажа стал вровень с землёй, а крыша прогнула козырек не хуже, чем кошка спину. Изменились жильцы. Удалые дебоширы — рабочие постарели, обзавелись семьями, родили детей. Те в свою очередь разъехались в погоне за звонкой монетой. Кто-то остался тут и пошел на те же верфи, что и отцы… В один из дней пришла под эту крышу и Фло. Тогда еще не старуха, а молодая женщина с уже выбеленными сединой волосами… Одна была одна, но сумела пустить здесь корни. И дом принял ее. У редкого дома есть свой дух. Даже аристократы за большие деньги не могут купить его для своих особняков, а у этой развалюхи оказалось, что он был.

Все, кто поселялся тут, величали ее кто бабушкой, кто теткой: кому что ближе. Но каждый признавал ее власть.

— А почему ты тогда так себя с ней…

— Вела? — подсказала Марлен, ловко орудуя тряпкой. — А это у меня привычка… В кабаре надо быть капризной и немного вздорной. Набивать себе цену. А то будут думать, что ты — безотказная и на тебе всегда можно выехать… А тут, приду и забуду, что я уже не на работе. Вот по привычке, бывает, и вздорим с Фло.

Тут в дверь заглянул бородатый мужик, увидел Марлен в комбинации, одобрительно хмыкнул и, пошарив взглядом по кухне, спросил:

— А Фло тут?

— Ушла на рынок, — лаконично ответила блондинка.

— Жаль, — здоровяк почесал затылок и ретировался.

А мне стало любопытно:

— Марлен, а тебе и правду наплевать, что тебя могут вот такую, полураздетую, увидеть посторонние?

— Не завидуй! — беззлобно ответила красотка, домыв последнюю ложку.

После этого она торжественно водрузила передо мной примус и ершик.

— А теперь твоя очередь. Чистка примуса сил особо не требует. Только терпения. Так что дерзай.

Спустя минуты мы остались в кухне одни. Я и изрядно подкопчённый примус. Нерешительно взяла в руки ершик, даже приблизительно не представляя, где им именно нужно чистить. Провела по боку, потом по второму. Примус чище не стал.

Я решила, что раз ершик, значит, им чистят что-то внутри. Наклонилась над примусом, задумчиво глянула на горелку и только занесла ершик над конфоркой, как из стены прямо на меня вывалился полупрозрачный мужик, у которого вместо приличествующей головы имелся лишь череп с патлами волос и черными провалами глазниц.

Я испугалась. До одури. Не закричала я лишь по одной простой причине: мне было некогда. Я горела. Моя рука, державшая ершик, сейчас напоминала вытащенную из костра головешку.

Полупрозрачный был нервами послабже меня, ибо раззявил рот и заорал. Хотя, может это он так отреагировал на еще одного участника действа, вынырнувшего буквально из воздуха.

Второй гость оказался весьма материален и зол. И ему было наплевать на объятых огнем девиц, зато за свою добычу он ухватился цепко, накинув на нее магический аркан. Призрак, в свою очередь отчего-то жутко не хотел воссоединяться со своим преследователем и не нашел ничего лучшего, чем вцепиться в меня.

Его эфемерные на взгляд, но совсем даже материальные по ощущениям руки сомкнулись на моем горящем запястье.

Теперь взвыли все. Я — от того, что огонь, который до этого полыхал на моей коже, но не жег, сменился вымораживающим холодом. Ледяная корка начала распространяться от костлявых пальцев призрака выше по моему предплечью. Сам дух, видимо, от того, что пламя его все же изрядно обожгло, а белобрысый незнакомец — от натуги. Теперь блондин с яростью тянул на себя одной рукой уже нас двоих. А вот то, что появилось у него во второй…

О ловушке для душ слышал каждый. Ею пугали малышню, к ней с суеверием относились старики, о ней сплетничали на базарах и перешёптывались на суаре… И каждый знал — нет страшнее наказания, как оказаться замурованным в этом невзрачном с виду артефакте.

Шкатулка из мертвого дерева, что не тонет, не горит и не стареет под натиском времени. Она, размером чуть больше ладони, была способна затянуть в себя сотню бывалых воинов, если не корабль. А вот выпустить… Выпускала она только души. Такова была шутка ее создателя. Но, несмотря на «милый» недостаток, эту карманную тюрьму уважали и пользовали ловцы. И весьма активно.

И вот сейчас одна магически одаренная сволочь пыталась меня упрятать в эту самую тюрьму в довесок к чьей-то неуспокоенной душе.

Я разозлилась. Так, как не злилась еще никогда. Я выжила не для того, чтобы так бесславно закончить свой век.

Вторая моя рука, державшая примус, полыхнула. Пламя облизало серый потолок, но мне было не до этого. Я занесла примус и, позабыв о том, что дух вроде как бы не совсем материален, обрушила на его череп горелку. Та же, перевернувшись, вылила на башку призрака остатки тут же вспыхнувшего керосина.

Как оказалось, и эфемерные духи умеют гореть. А отчаявшиеся девицы — лупить до одури. Нас так и потянуло, как в воронку торнадо. Меня, истошно молотящую по костяному кумполу горящего призрака и собственно орудие ближнего боя — примус. Сказать, что я покорно утягивалась, значит оскорбить. Я упиралась пятками, вырывалась, как кошка, перед мордой которой встала угроза очередного омовения.

Единственное, все было зря. Нас с призраком неудержимо тянуло в черное чрево бездновой шкатулки. Мой отчаянный крик слился с воем духа, которого уже поглотил артефакт. Лишь его полупрозрачная кисть все еще была сомкнута на моем запястье и тащила меня внутрь не хуже, чем буксировочный трос баркаса. А это значит — я стояла следующей в очереди на заселение в весьма перспективную жилплощадь. Оная гарантировала постояльцам пожизненное проживание без угрозы выселения. Но я оказалась несознательной квартиранткой и ненавистницей переездов.

Замахнулась примусом в последний раз, целясь по костлявым фалангам призрака. Умом понимала, что это уже бесполезно, но тело отчаянно хотело жить. И в этот момент шкатулка захлопнулась, оттяпав полупрозрачную кисть собственно от самого духа.

Вот только примус, который уже начал свой стремительный полет по дуге, я уже была не в силах остановить. Он, вобрав в себя все мои отчаяние и злость, описал полукруг, а белобрысая макушка ловца показалась этой жестянке отличной альтернативой призрачной пятерне.

Стыковка прошла удачно. Не хуже встречи на самом высшем уровне. Обе стороны остались под впечатлением. Примус — погнул в радостном приветствии днище. Ловец обзавелся весьма солидным приобретением — шишкой.

Звук же от радостного воссоединения вышел таким звонким, что я не смогла машинально не отметить: степень наполненности обоих «сосудов» примерно одинаковая.

Незваному гостю здорово прилетело от щедрот моей испуганной души. Оная же сейчас так прочно укоренилась в пятках, что не желала выбираться из столь надежной и спасительной части тела ни за какие коврижки. И правильно делала. Потому что только после звучного «дзинь» я осознала, что напала на ловца душ при исполнении.

— Твою же… — выдал вместо приветственной речи пострадавший, потирая набухавшую прямо на глазах шишку.

— И вам доброго утра, — машинально ответила я, прижимая к груди примус.

Огонь на коже, словно усовестившись, утих, и сейчас мое одеяние напоминало половую тряпку с напрочь сгоревшими рукавами и кучей здоровенных, кое-где тлеющих дыр. Призрачная кисть, что держала мою руку, начала медленно истаивать, а ее хватка — ощущаться все слабее.

— Самая воспитанная? — зло процедил блондин, оценив мое приветствие.

В отличие от подпаленной меня незваный гость был одет весьма прилично: ботинки добротной кожи, брюки, рубашка, пиджак. И даже внушительное кольцо-печатка с головкой в виде черепа на указательном пальце — знак ловцов душ — наличествовала. Вот только вся его одежда пропиталась какой-то странной серой пылью с запахом тлена.

— Ну если не самая красивая и не самая умная, значит да, хотя бы самая воспитанная, — я решила, что лучше согласиться с этим опасным типом.

Ловец, к слову, до этого сраженный моим ударом, начал подниматься.

Когда он встал, то оказалось, что блондин на голову выше меня. У Грега было красивое тело: в меру подтянутое, в меру лощеное. Но до этого момента я и помыслить не могла, что между «красивым» и «совершенным» — целая пропасть. Ловец имел именно что «совершенное». Его фигура таила в себе мощь и силу. Под тканью чувствовались тренированные мышцы, его кожа, расцелованная загаром, отливала бронзой.

Шаг, второй, он оказался рядом со мною так быстро, что я и глазом моргнуть не успела. Вот он вроде бы еще только распрямляется — и уже схватил меня за подбородок.

— Значит, милая воспитанная малышка, — он запрокинул мне голову. — Люблю таких. К тому же со смазливой мордашкой и острым язычком. А ты знаешь, что полагается по закону за нападение на ловца при исполнении?

Я сглотнула. До этого никто ни разу в жизни не заговаривал со мной таким тоном. Провокационным и злым одновременно.

— Но ты можешь рассчитаться со мной… — его большой палец с нажимом прошелся от моего подбородка до выреза, недвусмысленно намекая на вариант и размер «взятки».

Я же, решив: «Была не была, все равно один раз я на него вроде как уже напала», — что есть мочи саданула коленом в пах, а потом, пока блондин, от неожиданности охнув, согнулся, стремглав вылетела за дверь.

Сердце колотилось как бешенное. А в голове набатом стучала лишь одна мысль: «Ну как же так? Ловцы — это же опора империи. Мне всегда говорили, что это честные и благородные маги, которые защищают закон и порядок в стране». Хотя до этого я ни с кем из них лично не встречалась, но отчего-то не хотелось верить, что и в этом моем убеждении я обманулась.

Я пролетела по коридору, застучала пятками по лестнице и выбежала на улицу. Туман и холод, враз окутавшие меня, заставили чуть остыть. А спустя две сотни шагов — и вовсе обхватить зябнущие плечи.

Когда я окончательно успокоилась и решилась вернуться в дом старухи Фло, в моей голове созрело, как мне тогда казалось, самое верное из решений.

* * *

Тэд.

Он гнался за сбежавшим из плетения дамбы духом по лабиринту. Смрад и тлен вокруг, иллюзии то ли прошлого, то ли игра сознания — всплывали далекими миражами и близкими отражениями, вдруг становящимися зеркалами стен. Здесь легко потерять разум, да и тело. Лабиринт. Мир без теней. Место, где нет пространства и времени. Пограничье двух миров. Пристанище душ, которые хотят скрыться от закона или не могут уйти дорогой вечного сна из реального мира.

Его запутанные ходы пронизывают пространство, и чем ты лучше их узнаешь, тем больше теряешься. И если у тебя нет якоря, то однажды заблудишься в ловушках лабиринта навсегда.

Тэд бежал за призраком и старался выкинуть из головы мысли об этом гребаном якоре. Зачем думать о том, чего у тебя нет и навряд ли будет?

В Оплоте из них ковали идеальных воинов. Тех, кто способен служить, тех, кто сможет вынести сумрак лабиринта и найти в нем путь. Но вот насмешка судьбы — самые совершенные клинки порою ломались первыми. Не от непосильных нагрузок, но от каждодневного искушения лабиринта.

Вот только мессиры будущим ловцам не объясняли, что совершенствовать нужно не только тело, но и дух. Зачем? Воин выполнил свой долг. Воин может умереть. В случае Тэда — потеряться в переулках лабиринта.

Он знал, что это произойдет рано или поздно, но не сейчас. Еще не время. Однако ловец чувствовал, что уже скоро. Слишком часто он здесь бывал. Поначалу гордясь, что ему, одному из лучших в выпуске, дают самые сложные задания. А потом за наградами и похвалой начала проглядывать правда: его спешили использовать по максимуму. Пока он не сломался.

Его начальник, не привыкший выплетать красивое кружево лживых фраз, однажды, вызвав его в кабинет, прямо в лоб заявил, что Тэд обязан найти себе якорь. Ловец на это лишь усмехнулся.

Якорь… безднов якорь. Это может быть дорогой сердцу предмет. Хоть памятная чем-то пуговица от драных кальсон, хоть образ старухи-матери. Главное, чтобы воспоминания об этом самом якоре смогли вытеснить лживые образы лабиринта. Отсечь иллюзии от реальности.

А у Тэда привязанностей, что держат на этом свете крепче стальных канатов, не было. Вещи? Тьфу. Беспризорник потерял память о таких еще на улицах в воровскую бытность. Мать? Та шлюха из борделя, которая выкинула его, семилетнего, на улицу? Друзья, что почти все утонули в тот проклятый день последнего отбора? Подружки на одну ночь, с которыми он старался забыться?

Тогда, в кабинете начальника, на прямой приказ найти якорь Тэд столь же прямо и ответил, что не может. Некого. Да и желания нет.

Мессир, уже в годах, грузный, с вислыми, моржовыми усами, разозлился и, ударив кулаком по столу, заявил, что де ему надоело укладывать молодых мальчишек, находящихся в его подчинении, в гробы по причине их собственной дури.

— Что я могу поделать? — усмехнувшись, развел руками Тэд.

— Что, нет бабы, которая бы тебе дорога была? — подозрительно уточнил начальник.

— Нет.

— Значит, иди и трахни парня, если девки тебя ни одна не цепляет.

Ловец закашлялся, а мессир, почувствовав, что хватил лишку, чуть тише добавил:

— Ну или заделай какой-нибудь шлюхе ребенка. Может, хоть дитя тебя удержит на этом свете?

Тэд тогда лишь зло сцепил зубы. Да, он был далеко не безгрешен, скорее уж наоборот. Но ловец точно знал, что лучше сдохнет в лабиринте, чем ради спасения собственной задницы породит на свет ублюдка от какой-нибудь девки. Своей судьбы сыну он не желал. А появись на свет девочка… Ее участь могла оказаться еще более незавидной.

Сейчас Тэд гнался за душой сбежавшего малефика, посылая к морским демонам мысли об этом сволочном якоре. А впереди маячил силуэт призрака, что при жизни смертельно проклял не одну сотню. Малефик в свое время был пойман ловцами и осужден на пятьсот лет. Сначала — живым: каждый день заключенный вливал свою силу в нити плетения барьера, а после смерти — в виде духа оказался внутри канвы заклинаний дамбы, что удерживала сектора от затопления. Обыватели зачастую не знали об этой особенности тюрьмы для душ, считая, что сие — творения давно ушедших светлых магов. В какой-то мере так оно и было. Когда-то. Но вечного нет ничего. И Оплот со временем стал не только следить за тем, чтобы маги не преступали закона, но и использовать души провинившихся во благо живущим.

Призрак словно почувствовал, что его настигают, и совершил отчаянный прыжок. Гад оказался сильным. Настолько, что сумел вырваться в материальный мир. Тэд без раздумий сиганул за ним и вывалился в реальность в какой-то замызганной кухне, где помимо собственно призрака обнаружилась девица.

Не теряя времени, Тэд отточенным движением кинул магический аркан, и тут призрак решил показать во всей красе свой паскудный нрав. Дух вцепился в пигалицу, что стояла посреди тесного помещения в своем убогом балахоне с горящей рукой. Огненный маг, чтоб ее! Призрак, не будь дурак, не просто ухватился за нее, но и стал тянуть силы из девчонки, становясь все более материальным.

Ловец понял, что она — уже не жилец, но малышка умудрилась его удивить. Не растерялась и облила давно сдохшего проклятийника керосином. Секунды хватило, чтобы достать ловушку для душ. А дальше… Тэд сконцентрировался на том, чтобы захлопнуть крышку ровно в тот момент, когда малефик окажется внутри, а пигалица — еще нет. За что и поплатился.

Несмотря на то, что огненная была мелкой и тощей, рука у нее оказалась тяжелой. Но больше всего Тэда разозлило ее едкое «… самая воспитанная». Это вместо благодарности за спасение. Захотелось проучить эту мелкую выскочку. Как следует напугать.

Но когда он прикоснулся к девчонке… Он сам не ожидал от себя такой реакции. Тэду захотелось прижать ее к стене, придавить весом своего тела. Такое с ним было впервые. Желание. Острое. До рези. Отдающееся покалыванием в кончиках пальцев, жаром в паху.

Нет, после лабиринта ему часто хотелось драки или секса. Чтобы забыть о смраде и тлене посмертных путей. Почувствовать себя живым. На худой конец сытной еды, вина, чтобы восстановить резерв. Хотя умелые женские ласки в этом плане были ничуть не хуже.

Но вот так, как сейчас… Сводящее с ума — впервые. Тэд прикрыл глаза. Отгоняя наваждение, и еще сильнее — непрошеную мысль, что сумасшествие лабиринта все же решило настигнуть его раньше положенного срока. За потерю бдительности он и поплатился, ощутив мгновение спустя острое колено меж своих ног.

Она удрала. Прошуршала подолом платья, которое было ей чересчур велико, по полу, как крыса хвостом. Ловцу осталось лишь выругаться, а потом, разогнувшись, прихрамывая выйти из дома.

Оглядевшись и поняв, в какой из секторов его занесло, он поспешил в управление. На этот раз не ходами лабиринта, а как обычные люди, батискафом.

Час спустя шкатулка с пойманной душой лежала на столе его начальника, а карман ловца оттягивала внушительная премия. Вот только отчего-то тратить ее у Тэда желания не было. Его желания во всех смыслах этого слова отбила сегодняшняя пигалица.

— Спать. Похоже, все дело в том, что я не выспался, — решил для себя Тэд, переступая порог собственной квартиры.

Это было его логово. Берлога, убежище, в которое он никогда не приводил подружек. Съемный нумер отеля, комната в борделе или апартаменты очередной пассии — все что угодно, даже магомобиль или ниша в коридоре, только не его жилье. В его квартире царствовала только она.

Огненно-рыжая, с хитрой мордой и пушистым хвостом. Владычица покоев ловца выбежала встречать хозяина, едва тот переступил порог. Кошка ластилась к нему, выпрашивая не еду, ласку.

Тэд усмехнулся и подхватил рыжую на руки. Та довольно заурчала, словно внутри нее завелся особый мотор, и начала тереться мордой об хозяйскую грудь.

Кошка была такой же беспризорницей, как некогда и сам Тэд. Он подобрал ее на улице еще тогда, когда надеялся, что сумеет найти якорь. Не среди людей, которые ему, в сущности, были безразличны…

Бариста с задачей почти даже справилась… Но главным тут было «почти». Привязанность к кошке оказалась все же слабее, чем иллюзии лабиринта. Это Тэд понял, когда в одной из головоломок сумеречных улиц не смог отличить свою рыжую от второй такой же, иллюзорной. Тогда он понял, что затея с кошкой провалилась. Но гнать ее из дому не стал.

Рыжая так и не поняла, что над ней пронеслась угроза выселения. Наоборот, она хотела обжиться тут как можно лучше и даже по весне намекала хозяину, что не пора бы обзавестись котятами… Но тот оставался глух к воплям материнского инстинкта и лишь усыплял женскую кошачью суть заклинаниями. До следующего раза.

Тэд сменил воду в миске и положил кусочек загодя приготовленной рыбки Баристе, а сам отправился в ванную, где чуть и не уснул, разомлев в теплой воде. Решив, что умереть, захлебнувшись в собственной ванной — глупее и не придумаешь, Тэд перебрался на кровать и провалился в сон.

Они лежали неподвижно, вдыхая пряный аромат ночи, закрыв глаза. Их разделяла лишь тонкая ткань батиста, а соединяло… Соединяло тепло, желание и вот-вот готовая вырваться наружу страсть. А пока… Тэд провел пальцами по женской груди. Он не открывал глаз, наслаждаясь лишь прикосновениями.

Вот так, с опущенными веками, отдавшись на волю воображению, он наслаждался. Ощущение нежной кожи, упругой девичьей груди, что становится тверже от невесомых прикосновений — все это заставляло его кровь течь по жилам быстрее.

Он приподнялся на локте, медленно, словно пробуждаясь ото сна, открыл глаза и посмотрел на нее. Она улыбалась. Ее опущенные темные пушистые ресницы, ямочки на щеках, выбившаяся каштановая прядь — богиня во плоти.

Он склонился над ней, и прикоснулся губами к ее губам. Почти невесомый поцелуй, заставивший ее открыть глаза. То ли вздох, то ли стон разнесся по комнате тихим эхом, отразился от штор, соскользнул с карниза полуночным вором.

От прикосновения его горячих губ она вздрогнула, а когда он опустился на нее сверху — Тэд буквально кожей почувствовал, что ее, напротив, окатила волна жара.

Их лица замерли друг напротив друга. Ее глаза, в сапфировых озерах которых плескалось желание. Его глаза, в которых притаилась страсть предвкушения.

Ночь не дарила прохлады. Тонкие простыни сейчас казались для них раскаленным песком. А единственным спасением было прижаться друг к другу как можно ближе. Разделить один вздох на двоих.

Но Тэд медлил. Ловил секунды мучительного наслаждения, отдаваясь влечению, словно приручая ее, будто настраивая ее тело подобно тому, как музыкант — свой инструмент.

Странное оцепенение разжигало огонь внутри лучше любых поцелуев и ласк. Ее податливость. Его желание обладать.

И все же он не выдержал. Едва коснувшись губами ее уха, он прошептал:

— Моя…

Эти звуки заставляли ее сердце биться еще чаще, а тело выгибаться навстречу. Она прижалась к нему еще теснее. Его рука, начавшая свое путешествие с затвердевшей вершинки соска, спускалась все ниже и ниже по тонкой талии, округлому бедру и, наконец, замерла на колене.

Он провел ладонью по коленной чашечке, словно дразня, а потом его пальцы невесомо коснулись впадинки с обратной стороны. Легкое движение, на которое девушка отреагировала бурно: ее пальцы непроизвольно сжались в желании притянуть Тэда к себе, заставить его отбросить игры.

Его рука начала поглаживать ее спину. Он смотрел на нее сквозь полуприкрытые веки: ее лицо в полумраке комнаты, откинутая голова, тонкая беззащитная шея, разметавшиеся по подушке волосы. Затуманенный взор, неотрывно следящий за ним.

А потом она потянулась к нему и прошептала в самое ухо:

— Мрррр…

Бариста ткнулась в ухо хозяину, будя его и ненавязчиво напоминая, что пора бы уже покормить бедную изголодавшуюся киску. И не важно, что в этой самой киске десять фунтов весу. Все равно она несчастная, бедная и голодная.

Тэд откинул одеяло и мученически застонал:

— Бар, иногда я тебя ненавижу, но вот именно сейчас — готов убить.

— Мяу, — невинно ответила сожительница и умыла лапой усы.

— Задница, — прокомментировал ловец. Вот только к кому он конкретно обращается, он так и не решил. То ли к наглой рыжей, то ли к еще более наглой судьбе. Ведь во сне он видел ту самую пигалицу, что приложила его вчера примусом.

Утро было ранним, но ловец решил, что работа — лучший способ избавиться он образа девицы, на которой его отчего-то заклинило.

«А может, наведаться к ней как-нибудь. Симпатичная ведь малышка?», — подумалось ему, когда он переступал порог отдела. Вот только секретарша начальника, заглянувшая к нему в кабинет, едва Тэд туда вошел, поджав губы, сообщила:

— Мессир Логан желает вас видеть. Срочно.

Ловец удивился. Если срочно, мог бы и механического вестника прислать…

Но, оказавшись в кабинете начальника, блондин удостоился сначала весьма изучающего взгляда, а потом и казенного бланка.

— Теодор, — потрясая бумагой начал мессир, — когда я советовал тебе найти девку, я имел ввиду просто найти. Зачем нужно было ее насиловать?

— Прошу прощения? — это были единственные цензурные слова, пришедшие в тот момент Тэду на ум.

— На тебя поступила жалоба от некой мисс Шенны. Ты домогался ее, а ее платье оказалось испорченным… И она даже принесла клятву на крови, что все написанное — верно, — глядя в строки бланка, начал мессир. А потом опустил бумагу на стол и, уперев в лакированную столешницу кулаки, сурово добавил: —Я все понимаю, Тэд, но сейчас, когда участились побеги душ, да причем не абы каких, а с красной меткой… Печенкой чую, что-то серьезное назревает. А тут ты, с обесчещенными девицами…

Начальник выдохнул и уже более миролюбиво продолжил.

— Да, закон дает ловцам поблажки. И наказания для сынов Оплота, кроме как штрафа, за подобные проступки не предусмотрено… Но будь добр, сделай так, чтобы мне больше не приходилось слушать высокоморальных речей из уст помятых тобою девиц.

Мессир Логан все более успокаивался, а Тэд, наоборот, внутренне закипал. Едва начальник закончил, ловец тут же осведомился:

— Разрешите идти?

— Да, — бросил, отворачиваясь, Логан и добавил через плечо. — И выплати причитающиеся девке десять талеров.

Тэд лишь скрипнул зубами: пятерка элитных шлюх стоила дешевле.

Шенни.

Босые пятки кусал холод булыжника, осенний ветер продувал мое полусгоревшее платье насквозь, но вот странность: я не чувствовала в теле той ломоты и боли, что скручивала меня в тугой узел еще с утра. Словно внутри пробило какую-то плотину, и хлынувшая вода заполнила все ямы, выбоины, разломы, раны. И не только в душе, но и на коже.

А потом до меня дошло: магия. То, что сдерживалось посредством зелий столько лет, вырвалось наружу. Это ей-то я и обязана такой резвой реабилитацией. А вслед за пониманием такого простого следствия, вспомнилась и причина: мой дорогой супруг, чтоб он сгорел в геене огненной!

Вчера, когда я очнулась, мне не хотелось ровным счетом ничего. Но вот сегодня я была зла. Не просто зла, а в ярости. Неужели все мужчины одинаковы? Прикрываются любовью или должностью, а на самом деле…?

Вот только с мужем все оказалось кристально ясно: твердил мне, как я ему дорога, а в итоге… предпочел найти подешевле и подоступнее. Но и с сытой жизнью расставиться не захотел.

До жути захотелось, чтобы Грег поплатился за все. Чтобы его осудили за убийства Стэна и Лили присяжные, а за то, что чуть не выжег у меня магию — ареопаг ловцов. Но самый простой вариант — обратиться в полицию — ныне вызывал сомнения. А все из-за этого ловца, который прямым текстом заявил, что не прочь разложить меня прямо на кухонном столе или получить иную плату.

А что, если благородство ловцов — такой же миф, как и забота Грега? Что, если над моей попыткой заявить на мужа просто посмеются, а тем паче — выдадут на руки благоверному?

Мой привычный мир с незыблемыми ценностями рушился, разлетался, как ворох осенний листвы под порывом ветра. А ведь мама всегда говорила, что лучше Грега супруга мне не найти, что нас защищает магия барьера, а полиция — всегда ловит и наказывает бандитов. Ловцы — непогрешимы и следят за тем, чтобы не нарушались магические законы. А на деле…

Но моя мать всегда была категоричная. Всегда образцова. Всегда права. А отец… Он просто любил. И считал, что мир не состоит из черного и белого. А еще был по уши влюблен в свое дело. Поэтому-то и не мешал матушке воспитывать меня так, как она считала нужным: покладистая смиренная дочь, аристократка благородных кровей.

Матушка всегда гордилась, что в моих жилах нет «плебейской магии». Ведь словно в насмешку над знатью дар под натиском договорных браков и межродсвенных союзов, перекочевал к тем, чей род мог похвастаться потомственными поварами и рыбаками, но никак не «голубизной крови». И лишь изредка в семьях аристократов рождались дети со способностями. Такими отпрысками обычно гордились, их отправляли учиться в Академию магии, а самых сильных — в Оплот. Но для моей матушки такой дар у дитя — словно клеймо, кричавшее всем и каждому, что она не так далеко ушла от простолюдинов, а ее дочь будет обязана учиться. И, о ужас! Потом ее дщери наверняка придется еще и работать магиней. В матушкином понимании большего позора для благородной леди, чем работа, не существовало.

От догадки я споткнулась. Больно ушибла мизинец и заскакала на одной ноге, вынырнув из мыслей. И ухо сразу же резануло насмешливое:

— Вы только посмотрите на эту прошмандовку… Утро еще только, а она уже скачет, цветёт и пахнет…

Оказалось, что я проходила мимо подъезда, обшарпанного и столь же гостеприимного, как гадюка. Вход сторожили три привратницы, вооружённые клюками, вязанием и ехидством.

Колючий взгляд одной из замшелых блюстительниц нравов прошелся по моим босым ногам, голым плечам и чересчур откровенному вырезу.

Это-то меня и добило. Я впервые в жизни нахамила.

— А что, я, по-вашему, должна сидеть колодой, вянуть, вонять, как вы? — слова сорвались раньше, чем я успела подумать.

Сказанное попало в благодатную болотную почву, которая тут же захлюпала. Местные кикиморы, не найдясь сразу же, что ответить, замахали батогами, воинственно застучали вязальными спицами и зашамками проклятьями. Но после встречи с призраком все это показалось мне комариным писком.

А вот мысль, которая и заставила меня отрешиться от реальности, звучала в мозгах не хуже паромного гудка: мама всегда благоволила Грегу, мама была со мной в тот миг, когда у меня случился приступ, вызванный известием о смерти отца… Именно маме, а не мне прибывший лекарь объяснил причины и выписал мне микстуру, у которой был столь же отвратный вкус, как и у того лекарства, которым меня поила старуха Фло.

Правда, капли спустя месяц мне давать перестали, но я начала болеть, а в доме каждый день на послеполуденный чай появляться Грег.

Я шла дальше по улице, не замечая летящих в спину окриков старух, думая лишь об одном: могу ли я вообще кому-то в этом мире доверять? Ведь супруг наверняка от родительницы узнал, чем именно меня нужно потчевать?

Умом я понимала, что во всем этом должна разбираться полиция, а если дело коснется магии, то и ловцы. Но теперь поверить в справедливость правосудия…

А если проверить? Для начала хотя бы на примере того же распоясавшегося ловца. Решив все для себя, я резко остановилась. Покрутила головой из стороны в сторону. Улица оказалась на диво безлюдной, не считая тех трех старушенций, что еще сыпали проклятиями в след «срамной девице».

Девица в моем лице развернулась и целеустремленной походкой двинулась на них. Старушки, видя это, замерли, словно кролики, узревшие удава.

— Уважаемые, а где здесь отделение стражей Оплота? — задала я вопрос без обиняков, посчитав, что мы вроде как недавно горячо приветствовали друг друга и обменивались комплиментами.

Видимо, спроси я их, где тут ближайший бордель или крематорий, они удивились бы меньше и ткнули пальцем хотя бы в одну сторону. А так перст первой указывал налево, второй — направо. А третья вообще устремила большой палец себе за спину, в чрево подъезда.

Наконец, представительницы второй древнейшей профессии на земле (оная же — четвертая власть) отошли от моего хамского выпада и начали оттявкиваться отборной бранью. Судя по сказанному, передо мной были как минимум доктора медицинских наук: столь заковыристо они величали отдельные части тела и болезни оных. А с виду такие приличные, не обремененные анатомическими познаниями старушки…

— И все же, где? — я задала вопрос повторно и начала закипать. Думала, что фигурально, но оказалось, что буквально. Одежда, пропитанная утренней влагой тумана, задымилась, а потом с пальцев и вовсе сорвались два язычка пламени.

Как оказалось, лучше всего в вежливых уговорах помогает страх. Старушенции сбледнули и тут же выдали не только подробную инструкцию, как добраться до столичного отделения Оплота, но и пожертвовали мне на откуп шесть пенсов за проезд на батискафе до столицы.

Причем деньги мне торжественно вручались со словами: «Милая, не держи на нас зла… Не серчай, мы же не знали, что ты ента… магичка».

Проводы меня в сторону причала проходили в торжественной (как верилось мне) и гробовой (как чаялось бабулькам) тишине. Не иначе, они надеялись, что я, как и многие, пропаду при переходе. Переходе от слов и вопросов к делу.

Увы, была вынуждена их разочаровать, бодро зашагав в сторону причала. На этот раз батискаф попался еще более старый. Его винт то начинал вращаться так, словно пытался раскрутиться и сбежать-таки от самого судна, то вдруг его заклинивало, отчего батискаф резко дергался.

На меня косились, но, как ни странно, презрительно губ не поджимали и лиц не кривили. Видимо, здешняя публика привыкла и не к такому виду некоторых пассажиров. Когда вся толпа, ожидавшая швартовки маршрутного батискафа, дружной гурьбой забрались внутрь, и капитан пошел взимать мзду, пол в очередной раз словно выбили из-под ног. Больше всего повезло тем, кто уже сидел. Я, еще не успев оккупировать край скамейки, пошатнулась, а из кулака выпала одна из монет.

Капитаном на этот раз оказался шустрый малый. Борода, к слову, у него отсутствовала как класс, но бриться юноше все же хотелось. Поэтому на щеках имелось сразу несколько отметин настоящего мужчины, оставленных кровожадной бритвой.

Моя монета не успела прокатиться по палубе, как ее, гордо демонстрировавшую всем выщербленное ребро, подхватила загребущая капитанская ручонка.

— Что упало — то мое, — весело скалясь улыбкой, заявил молодчик.

Я и рта не успела раскрыть, как сидящая неподалеку дама весьма смелых габаритов пробасила:

— Красавчик, ты там не сильно дергай судном-то, а то я сейчас как упаду со скамьи, и тебе такого счастья не унести будет.

После столь провокационной реплики говорившая удостоилась внимательного капитанского взгляда. Юноша затравленно сглотнул и заявил, что он пошутил.

Мужик, что сидел рядом с пышкой, печально вздохнул и пробубнил в пространство под нос: «ну вот, а я надеялся…», за что и схлопотал, как позже оказалось, от своей фигуристой благоверной. Зато во всем произошедшем был несомненный плюс: капитанчик, от греха подальше, обошел меня стороной, взяв в плату один пенс, вместо положенных пяти.

Пока мы плыли, я молилась. Молилась так истово, как никогда до этого. Посудина грозила развалиться, скрипя на все лады. Остальные же пассажиры, видимо, привычные к такому ежедневному экстриму, вели себя на редкость флегматично. Кто-то грыз яблоки, кто-то вязал крючком длиннющий шарф цвета птичьего благословения. Девушка с обветренным лицом, что сидела напротив меня, зажав между ног корзину с вишней, с упоением выдирала из какой-то старой и до жути потрепанной книги страницы и вертела из них кульки. Эта картина того, как она ловко орудует, потроша издание, навела на мысль, что нам выпало для жизни удивительное время, когда варварство и прогресс идут рука об руку.

Наконец батискаф причалил.

Пассажиры вставали со своих мест и шли к выходу резвой походкой бывалых матросов, чуть шатаясь и закладывая кренделя. Я очутилась на земле одной из последних. Памятуя о маршруте, озвученном старушенциями, бодро потопала к отделению Оплота.

Неприятности начались еще по дороге. Чем ближе я подходила к своей цели, тем чаще на меня косились, оборачивались, тыкали пальцем. Сначала не понимала, отчего такие перемены, а потом дошло: я приближалась к серебряному кварталу столицы, миновав уже ремесленные: медный и бронзовый.

На все эти смешки хотелось сжаться и убежать. Но лишь крепче стиснула зубы, повторяя про себя: «Я — корабль. И не важно, что вокруг. Я не потону до тех пор, пока все это будет снаружи меня, а не внутри». И шла. Шла с поднятой головой, смотря прямо вперед.

За что в конечном итоге едва не поплатилась, чуть не попав под колеса магомобиля, резко вырулившего из-за угла. По ушам ударил возмущенный звук клаксона, а водитель за рулем покрутил пальцем у виска. Но я, отпрыгнув испуганной кошкой на тротуар, даже не сильно испугалась. Ведь прямо с противоположенной стороны улицы висела табличка, извещающая всех и каждого, что перед ним — столичное отделение Оплота.

Дождавшись, пока магомоблиль проедет, поспешила к зданию. В вестибюле, рядом со входом, сидел секретарь. Во всяком случае мысленно я окрестила девушку в форменном платье именно так. Ее тонкие короткие косы, очки в роговой оправе, худое и какое-то угловатое лицо — все это отчего то словно шло этому месту, казалось здесь органичным и правильным.

— Вы к кому? — сурово осведомилась девушка, сдвинув брови. — И по какому вопросу?

Тут я впервые замялась. А к кому, собственно, я?

— К начальнику, — наконец решила, что именно он-то и должен отвечать за хамское поведение собственных подчиненных. — По личному.

— Мессир Логан сегодня не принимает, — добавив в голос стали, отчеканила девица.

Мне давали от ворот поворот. И будь я прежней Хлоей Элгрис, то гордо развернулась бы и ушла. Но сейчас я вспомнила слова отца: «Трудно нам, упорным людям, всё в этой жизни дается. Трудно… Зато всё».

Набрав воздуха в грудь, я отчеканила:

— Сегодня один из ваших ловцов едва не убил меня, преследуя какого-то призрака.

Девица скептически вскинула бровь.

Мне захотелось хлопнуть ладонью по ее столу, но воспитание все же взяло верх над эмоциями. Зато вдруг со злостью подумалось, что это самое воспитание и образование в настоящий момент — до жути бесполезные и даже мешающие делу вещи. Хотя…

— Думаю, раз ваш начальник столь занят, то репортеры «Тишины в головах» будут более расположены выслушать мою историю.

Я блефовала, называя одно из самых скандальных изданий империи. Его прилюдно порицали все, но все же украдкой все и читали. Газетенка с сомнительной репутацией держалась на плаву и, как ни странно, не имела в своей истории не одного судебного разбирательства: до них просто дело не доходило, столь виртуозно журналисты издания умели шлифовать острые углы спорных тем.

Но все же попасть на первую полосу не хотелось никому.

Девица оценила мою браваду, осмотрела меня еще раз более внимательным взглядом, словно вошь, которая вдруг толкнула прочувственную речь адвоката, и, поджав губу, процедила:

— Возможно, мессир окажется столь любезен, что примет вас. Ждите здесь.

После чего она встала, одернула серую юбку и, раздражённо топая массивными каблуками, пошла в сторону лестницы.

Не было ее долго. Я успела изрядно замерзнуть, стоя на мраморном полу босиком, когда появилась секретарь.

— Мессир Логан примет вас, — процедила девица. — Следуйте за мной.

Кабинет начальника оказался до неприличия простым, впрочем, как и сам его хозяин. Но за этой аскетичностью чувствовалась железная воля, а не жадность.

Мессир на удивление внимательно выслушал меня, не перебивая. А потом начал задавать уточняющие вопросы. А затем заверил, что непременно разберётся в произошедшем, но необходимо написать на его подчиненного официальное заявление. Даже форменный бланк принес и вызвался диктовать формулировки.

Правда, порою, когда он думал, что я увлеченно вывожу руны, то бормотал себе под нос: «Ну-ну… никто его не цепляет…. Я ему покажу, что якоря не только от любви да заботы бывают… Злость и ненависть тоже хорошо держать на этом свете могут… Вот пусть с этой и бесится».

А я писала, выводя каллиграфическим почерком казенные формулировки. И вот что странно. Вроде бы простые фразы: «Из-за действий ловца Теодора Ронга моя одежда пришла в негодность…», «Получила физический и моральный урон…» — складывались в какую-то странную, совершенно иную, отличную от произошедшего картину.

И лишь когда я поставила точку, то до меня дошло: это же заявление об… Но мессир, несмотря на свой солидный вид, с мальчишеской ловкостью выдернул из-под моих рук листок и заботливо подул на еще не высохшие чернила.

— Ну вот и все, милочка, спасибо. Мы обязательно разберемся и накажем нарушителя по всей строгости, а вам возместим ущерб, а пока… — он полез в портмоне и, достав оттуда несколько купюр, протянул мне: — Возьмите, купите себе одежду взамен испорченной.

Я уже хотела ответить гордым категоричным «нет», — уж больно это смахивало на подкуп, когда мессир обронил:

— Я вам не как начальник эти деньги даю, а от чистого сердца, по-человечески, и прошу их принять.

Я согласилась. Хотя все внутри противилось этому, но разум, над которым измывались три чувства: голода, холода и стыда — оказался сильнее. Мне нужны были деньги, чтобы купить обувь, платье, еду, и я их взяла.

Но выйдя из отделения… Сказать, что я была растеряна — ровным счетом ничего не сказать. Вроде бы этот мессир сделал все по руне закона и даже больше, но у меня было такое чувство, что мной нагло воспользовались.

Я побрела куда глаза глядят, но потом сообразила, что лучше все же повернуть к медному кварталу, туда, где шумел рынок.

Там-то, средь базарной суеты, мне удалось купить платье. Не новое, но добротное. И ботинки с чулками. А ушлая торговка даже указала мне на колонку, где можно было помыть грязные ноги, чтобы тут же обуться.

О том, что я поступаю не совсем честно и правильно, я старалась не думать, гнала эту мысль, как назойливую муху, прочь, пробираясь по съестным рядам. Я надеялась купить что-нибудь перекусить, когда совершенно неожиданно для себя увидела кухарку. Стряпуху из нашего с Грегом особняка. Дородная женщина стояла спиной ко мне, выбирая молодую морковь, и то ли торговалась, то ли беседовала с лоточницей.

— … и что, на той неделе похоронили хозяйку-то? — донесся до меня любопытный голос торговки.

— Да, в закрытом гробу. Но помяни мое слово, нечисто там все. Вон и Лили в розыск объявили. Дескать, сбежала она. А я вот что считаю: рыжая честной горничной была. Да и незачем ей сбегать было. Да и куда? К матери, что ли, в фермерский сектор?

— А горничную неужто еще не нашли? — допытывалась торговка.

Я притаилась невдалеке, жадно прислушиваясь к разговору. Даже дышать порою забывала, стоя спиной и перебирая с отсутствующим видом яблоки.

— Нет, так и не нашли. И хозяин дюже злой ходит. А после визита господина Карлоса — еще и с фингалом. Из дому носа не кажет и на всех слуг кричит. А старик-то, хоть и больной совсем, врезал сэру Грегору и заявил, что это за малышку Хлою.

— Да ты чего. И на тебя орет тоже? — посочувствовала поварихе собеседница, зацепившись за «на всех слуг кричит».

— Ну на меня-то не особо, я же все-таки на глаза ему редко попадаюсь… — и тут повариха сменила тему: — Так отдашь три пучка за пенс?

Подслушивать дольше я не стала: и так лотошница, у которой я перебрала в корзине почти все яблоки, смотрела на меня так, словно я инфицирована тяжелейшей формой наглости. И лишь тактичное воспитание прожжённой торговки, подкрепленное чуйкой на покупателя, не позволяет ей охаять меня.

Яблок все же пришлось купить. И вот идя по улице и переваривая как сочную мякоть, так и полученную информацию, я вспоминала господина Карлоса — папиного друга.

С детства сохранилось воспоминание о мужчине в годах, но всегда — веселым, открытым, уверенным… цельным. А внешне он казался мне скалой, волнорезом, несмотря на свою худощавость, граничащую с худобой. Но в последние пять лет его подкосила болезнь. Маги и целители лишь разводили руками. Излечению она не поддавалась. Карлос медленно угасал, превращаясь в скелет, обтянутый кожей. Но, несмотря на болезнь, он всегда поддерживал меня в трудную минуту. И пусть слезы от разбитых колен сменились плачем по ушедшему отцу… Он просто всегда был рядом.

Я и подумать не могла, что этот немощный старик так отреагирует на мою официальную смерть… Что раскусит гнусную натуру Грега. Глаза предательски защипало. Неужели в этом мире все же есть люди, которым можно доверять?

А потом на ум пришла старуха Фло. Ехидная, напрочь лишенная чувства такта, где-то суровая, но справедливая. И, несмотря на то, что меня тянуло к Карлосу, я все же решила вернуться в дом, под крышей которого провела последнюю неделю.

Вот только там меня ждал весьма неожиданный прием.

Добралась я к дому Фло уже поздним вечером, изрядно поплутав, но как оказалось, свет в царстве карги горел вовсю. Дом жил. Ругался, сплетничал, мирился и любился, ел, горланил похабные песни…

С кухни донесся голос Марлен:

— … а в газете написано, что те, кто занимаются сексом, живут дольше.

Фло, беззлобно брюзжа, парировала:

— Марлен, ты, видать, решила стать бессмертной?

Я переступила порог кухни, в которой еще утром царил разгром. Примус, что я выронила, убегая, радовал взор вмятиной и начищенными до блеска боками.

— О, явилась, не запылилась! — увидев меня, воскликнула хозяйка.

Я переступила с ноги на ногу.

— Я в отделе Оплота была, — ляпнула, не зная толком, с чего начать.

— Да мы уже в курсе, что тут произошло. Спасибо соседям. А вот ты где пропадала? — самое поразительное, в сварливом тоне и неприятных вопросах старухи сквозила… забота.

Да, меня отчитают и стребуют ответа, но перед этим — накормят и дадут отдохнуть. И вот эта такая простая, грубая забота… она согревала лучше любого кашемирового пальто.

Спустя полчаса я глотала обжигающий взвар с облепихой и рассказывала о своей поездке, которая по вечернему времени на этой маленькой кухне казалась мне на редкость идиотской идеей. А Фло лишь хмыкала, Марлен же и вовсе порою хохотала.

— Ненормальная. Кто на ловцов-то жалуется? — выдала под конец моего рассказа красотка. — Им не перечат такие, как мы… Да даже аристократы — и то лишний раз предпочитают не связываться.

Отчего-то при этих ее словах хозяйка помрачнела. А когда же разговор, перевалив далеко за полночь, все же закончился, Фло, вместо того, чтобы идти спать, зашла в каморку, в которой я провела всю прошедшую неделю, и бухнула перед моим носом газетой.

С первой полосы «\Столичных ведомостей» на меня смотрел мой собственный портрет. Он размещался аккурат под заголовком: «Сегодня состоялись похороны Хлои Элгрис, наследницы состояния в несколько миллионов…».

— Ничего не хочешь рассказать? — вкрадчиво спросила Фло.

Я молча уставилась на снимок. Мысли метались, словно стая воронья, бестолково и чаще сбивая друг друга, чем помогая. Пауза затягивалась.

Фло села напротив меня, подперла подбородок рукой и задумчиво протянула:

— Вот бывают же люди. Вроде хочешь с ними поговорить, заглядываешь в глаза. А у них такой взгляд: свет горит, а дома никого нет…

Начни она жестко, с нажимом, возможно, я бы и закрылась, ушла в себя, ощетинившись иголками односложных реплик. А тут почувствовала: эта старуха меня поймет и не осудит. Может, даже от души отругает, но не осудит.

Я выдохнула, словно шагнула с моста в реку:

— Ладно, все, что ни делается — к лучшему. Правда, не всегда к моему лучшему, но да ладно…

Сегодня я определенно много рассказывала. Сначала мессиру, теперь вот Фло. И последней — без утайки. Она лишь качала головой, тяжело вздыхала, а когда я закончила, вынесла вердикт:

— Глупая, как есть, глупая. Только глупость твоя от материнской дури, — она прищурилась. — Только послушай совета старухи: не ходи пока ни к кому. Ни к этому Карлосу твоему, ни к ловцам. Осмотрись чуток. Второго шанса тебе Престололикий может и не дать. А если мужа хочешь наказать, то сейчас у тебя силенок маловато. Он тебя опять вокруг пальца обведет. Месть отстояться должна, созреть, как вино, чтобы крепкой быть, таять на языке, казаться приятной на вкус и сбивать с ног одним ударом. А сейчас ты, как кипящая на плите кастрюля с компотом: все внутри клокочет, но скорее сама себя обожжешь, чем кому-то достойно отомстить сумеешь.

Эта речь старухи заставила меня по-новому на нее взглянуть. Через что должна была она пройти в свое время, чтобы так хорошо разбираться в этой самой мести?

Фло же, не подозревая о моих мыслях, продолжила:

— А пока — оставайся у меня, сколько надо. Мы люди простые, нам до миллионов и интриг дела нет. А что до мисс Хлои, я эту леди не знаю, пусть и для всех она пока будет умершей. Фло же знакома лишь с непутевой Шенни.

Она уже хотела уходить, когда в коридоре послышались звонкие мальчишеские голоса и металлический грохот.

— О, сорванцы вернулись. Ну я им сейчас задам! Сказано же было, к полночи дома быть, а они… Ух! — Она воинственно потрясла кулаком, Но, прежде чем уйти, подхватила газету со словами: — Сожгу в печи от любопытных глаз.

У меня же эти самые глаза слипались. Я на одном лишь упрямстве добралась до постели и заснула. Возня и возмущённые возгласы близнецов, что-то убедительно говоривших про «совсем новую тачку, доставшуюся им ну совершенно бесплатно», я уже слышала сквозь вату сна.

Утро началось рано, с побудки Фло. Близнецы еще мирно дремали, когда хозяйка разбудила меня. Вручив полотенце и мыло, старуха указала путь в общую ванную комнату умываться, а когда я вернулась на кухню, ополоснув лицо стылой водой, торжественно вручила мне бидон и заявила, что мы пойдем за молоком и яйцами. Сама она держала в руках корзину.

Когда мы с Фло отправились за едой, дом еще спал. Впрочем, когда вернулись — тоже. Хозяйка захлопотала на кухне, бренча здоровенной сковородой.

Спустя пару минут в дверях показалось заспанное бородатое лицо. Лицо неопределенно хмыкнуло, повело носом и вопросило:

— Утро! А есть что поесть?

— Доброе, — сварливо ответила Фло, — Храт, будет работать котел, будет и еда.

Мужик понимающе хмыкнул и, почесав пятерней косматую бороду, изрек:

— Так ключей-то от подвалу у меня нету, — развел руками визитер.

— Беда с тобой, — Фло вытерла руки тряпкой. — Пошли, открою. А то от мальцов попробуй не закрыть дверь. Вмиг ведь полезут и что-нибудь да открутят…

Причитая себе под нос, старуха уже было вышла из кухни, когда из-за закрытой двери донеслось:

— Шенни, яичницу пока пожарь. Десяток яиц на всех хватит.

Я осталась на кухне одна. Нет, не так. На кухне остались я и яйца. То, что из них получается вкусная яичница — знала на практике. А вот «как?» — лишь в теории. Дома мне ни разу не доводилось готовить. Но все случается в жизни когда-то в первый раз. В моей вот — яичница. Первая. В двадцать один год.

Сначала я растерялась, как и всякий человек, которому предстояло совершить что-то новое, доселе неизведанное и крайне сложное. Но потом пришла решимость: если я хочу справиться с Грегом, то эта безднова яичница уж всяко не сложнее. Я с самым суровым видом подошла к корзине.

«Так, яйца есть», рассуждала я про себя, разглядывая содержимое плетенки. Второй мыслью было то, что их надо пожарить. Обоняние тут же уловило прогорклый дух, который витал по кухне. Его источник — чугунный, массивный, с чапельником вместо ручки уже стоял на горящем примусе и шкворчал маслом.

Для того, чтобы подбодрить себя, я с интонацией главнокомандующего, что выступает перед войском, произнесла вслух:

— Я хочу яичницу. Я могу яичницу. Я буду ее созидать.

Не знаю, впечатлилась ли будущая глазунья, но я, полная решимости, взяла первое яйцо. Обычно мне доводилось бить уже сваренный вкрутую продукт, поскольку гоголь-моголь моя матушка не признавала в принципе. Несмело стукнув острым концом о чугунный край, я поняла, что разбивать его все же стоит как-то иначе, поскольку содержимое потекло тонкой соплей. Последняя, впрочем, едва достигнув сковородки, начала мутнеть и белеть, подсказав, что я все же на верном пути.

Я перевернула яйцо и начала вытрясать его содержимое на манер соли из солонки. При этом старалась, чтобы мелкая скорлупа не попала в готовящееся блюдо. Попеременно мне это все же удавалось.

Сковородка недовольно брызгала маслом, мстя мне за надругательство над ценным продуктом, но я, как боец невидимого фронта, крепилась и лишь стискивала зубы.

Во второй заход я решила тюкнуть яйцо вдоль. Не сказать, чтобы результат меня сильно порадовал: ударила я от души. Но маска из желтка на лицо, говорят, очень полезна и питательна. Этим и утешилась.

Вытерев щеки полотенцем, я, как истинный ученый, решила: раз эксперимент с продольным сечением оказался неудачен, значит, должно повезти с поперечным. Не сразу, методом проб и ошибок, на шестом яйце я постигла искусство ровного разделения скорлупы пополам без глобальных последствий.

Когда и мы с глазуньей отмучились, я глянула на дело рук своих. Оно впечатляло. Один край этого впечатления уже подгорал, второй — застыл полупрозрачным жидким студнем. И тут мне подумалось: сотворение яичницы — это очень интимный процесс, в котором участвую собственно я и яйца. Но ощущение, что между нашими трепетными отношениями есть еще и кто-то третий, не покидало. И я наконец-то вспомнила: еду еще надлежит и посолить.

Обернулась в поисках солонки. Та одиноко стояла на краю стола, прямо как дерево посреди поля. Правда, в масштабах кухни роль молнии исполнила я: потянулась к посудине, но рука, познавшая, как и лицо, целебность желтка, соскользнула с фаянсового бока солонки. В результате та покачнулась, и слетевшая с нее крышка резко покатилась по полу.

— Упыри тебя побери! — с сердцах ругнулась я и, встав на четвереньки, полезла под стол искать беглянку.

От солеразведывательной работы меня оторвало заинтересованное мужское:

— Такой ракурс мне определенно нравится.

Я так и замерла: с оттопыренным задом, на четвереньках. Обзор был ограничен столешницей, оттого я, практикуя способ передвижения рака-отшельника, начала, перебирая коленями и локтями, выбираться из-под стола.

Едва распрямилась, как желание вернуться под стол и по возможности вырыть там себе окоп переросло в настоятельную потребность.

В зеленых глазах гостя плескалась ярость, щедро разбавленная презрением.

Я поежилась, невольно ловя себя на ощущении дежавю. Где-то мы это уже проходили. И не так давно.

— Я вижу, с момента нашей последней встречи ты приоделась, — прищурив глаза, начал ловец и насмешливо добавил: — Надеюсь, что это ради меня?

Попятилась. Его голос. Взгляд. Они вымораживали сильнее, чем стылые зимние ветра. А гость меж тем подошел к кухонной двери. Пасс рукой, и я скорее почувствовала, чем сознала: теперь ее не открыть.

— Не понимаю, о чем вы?

— Не понимаешь? — он сжал кулаки, а потом, словно сделав над собой усилие, ровным тоном продолжил: — И уже на вы… Впрочем, что это я, без прелюдии?

С этими словами он достал из внутреннего кармана портмоне и, отсчитав десять купюр, веером положил их на стол. А потом легким движением скинул с себя пиджак.

Я сделала еще один шаг назад, потом еще один и уперлась спиною в стену.

Гость зло усмехнулся.

— Ну что, крошка, начнем с того момента, на котором мы остановились? Ведь, как оказалось, ты прямо-таки жаждешь продолжения. Даже нафантазировала его в деталях и изложила в письменном виде моему начальнику. Или может, ты захотела легких денег? Но я, знаешь ли, не люблю получать нагоняи незаслуженно…

Я вскинула голову.

— Я ничего подобного не писала! — хотела прокричать, но голос предательски сел и вышел лишь шепот.

Незваный гость сжал губы.

— Паршивая лгунья, — отчеканил он, и меня пробрал до мозга костей холод его взгляда. — Вчера ты в подробностях описала, как я тебя изнасиловал. А за подобное причитается компенсация. Десять талеров — вот цена девичьей или маскируемой под таковую чести для ловца. Но, знаешь ли, крошка, я не привык тратить деньги попусту.

Смазанное движение, и он буквально вжал меня в стену. Одной рукой ловец схватил мое запястье, вывернув его до боли. Я вскрикнула и почувствовала, как второй он начал задирать подол. Я в отчаянии прошипела:

— Да не писала я ничего подобного! Всего лишь то, что из-за тебя у меня не осталось платья. И не нужны мне твои деньги. Можешь ими подавиться.

Насмешка, сдобренная удивлением, всего на краткий миг полыхнула в зеленых глазах. Его рука замерла на моем оголенном бедре. Казалось, что ловец балансирует на грани. Идет по лезвию клинка, с одной стороны которого — разум, с другой — безумие и голод.

Вот только голод был отнюдь не гастрономический. Свидетельство последнего упиралось мне в живот.

— А зачем же ты тогда вообще пришла в отдел?

На кончике языка вертелся самый правдивый из ответов: «Для проверки», — но я понимала, что он же — самый нелепый из всех. Я молчала, и блондин принял это за признание моей вины.

— Сама напросилась, — были его слова перед тем, как ладонь ловца скользнула на внутреннюю поверхность моего бедра.

Кожу обожгло. Я дернулась, молясь лишь об одном: чтобы мой дар проснулся. Сейчас. Немедленно, когда он мне так нужен. Но сила молчала. А я отчаянно ненавидела весь мир. Наглеца, чьи руки смело гуляли по моему телу, сволочь — Грега, мать, что в своем желании избавиться от дара дочери сделала меня никчемной. Я даже пробудить собственную силу по желанию не могу, не то, чтобы защититься с ее помощью.

По щекам потекли слезы. Я закрыла глаза и замерла соляной статуей, повторяя про себя: «Потерпи. Потерпи немного. Скоро все закончится».

Все и вправду закончилось, и гораздо быстрее. Ловец вдруг резко остановился. Я слышала его прерывистое дыхание, чувствовала его запах: зимнего леса и мяты, ощущала тяжесть его навалившегося тела.

— Твари глубины! — выругался он, и я вздрогнула.

Открыла глаза и встретилась с его взглядом.

— Я так не могу, — выдохнул он мне в губы. — Да, я та еще сволочь и мне плевать на всю высокопарную чушь о благородстве, но, смрад лабиринта, я не могу слышать всхлипы и видеть ручьи слез. Так что твоя взяла, лгунья. Я тебя не трону.

С этими словами он отстранился, а я торопливо одернула юбку, стараясь не смотреть, как он заправляет рубашку в штаны.

В горле стоял ком. Язык не слушался. Я медленной механической походкой дошла до стола, сгребла не слушающейся рукой деньги и, приблизившись к ловцу, запихнула ему купюры прямо в ворот рубахи.

Прокаркать: «Подавись», — не было сил, но, сдается, он и так понял смысл. А вот того, что произошло дальше, я и предположить не могла.

Ловец взял меня за плечи и притянул к себе. Не резко, но с силой, сопротивляться которой было бесполезно.

Поцелуй был далек от целомудрия, чувственный, проникающий, пьянящий своей свежестью и остротой. Губы впились в губы, не нежно и осторожно, но и не яростно, неистово. Ловец познавал, изучал, будто извинялся и уговаривал, накрывая собой, словно волной, затягивая на самое дно.

Я вздрогнула. Вздрогнула с ног до головы. Страх отступил. Но не отступила обида, и я укусила его нижнюю губу.

Вместо того, чтобы отпустить меня, отпрянуть, выругаться, в конце-концов, этот ненормальный застонал. Застонал и … выдохнул мне прямо в губы:

— Я привык держать свое слово. И не возьму тебя насильно, но… — он не договорил, но в оборвавшейся фразе мне послышались одновременно и обещание, и угроза.

В этот момент дверь попытались открыть. Раздался недовольный голос старухи Фло:

— И чегось закрылась-то?

Горло все еще сдавливал спазм, отчего вышел хрип, едва ли слышный за дверью. Хозяйка же, как и многие старики, чуть глуховатая, разговаривала порою чуть громче.

— Кажись, у нее что-то горит там. Харт, ломай дверь!

Я лишь успела метнуть взгляд на сковородку с безвозвратно загубленной яичницей, как ловец щелкнул пальцами, и заклинание слетело с двери.

Харт пролетел через всю кухню пушечным ядром, а вот оставшаяся стоять на пороге хозяйка мгновенно оценила ситуацию. Не укрылось от нее и мое заплаканное лицо, и смятый подол платья, и купюры в вороте рубахи блондина, и особо — подгоревшая яичница.

Фло уперла руки в бока и, не обращая внимания на бородача, что стенал и потирал макушку, горячо и по-братски поздоровавшуюся со стеной, спросила, обращаясь исключительно к блондину:

— Скажите, уважаемый, а вам нравятся девушки-идиотки?

— Нет, — озадаченно ответил ловец.

— А такие неумехи, что не могут и яичницы сготовить?

Все еще не понимая, куда клонит старуха, незваный гость отрицательно помотал головой и добавил:

— Не понимаю, к чему вы ведете?

— Да к тому, что пытаюсь понять: на кой тогда нужно приставать к моей дурехе-племяннице?

Дуреха — племянница в моем лице начала заливаться краской. И вовсе не из-за своего внешнего вида, как полагалось бы воспитанной леди. Нет. Мне было безумно стыдно перед Фло за сожженную яичницу.

Донесшееся из коридора сонное мурлыканье и стук каблучков были предвестниками появления на маленькой кухне еще одной ранней пташки.

— Че-е-го вам не спи-и-иться? — чуть растягивая слова и прикрывая рот ладошкой, протянула Марлен.

Красавица как всегда была в неглиже, как всегда яркая и интересная во всех отношения. Она замаячила на пороге за плечом Фло. Но едва блондинка узрела ловца, как сразу же преобразилась. Так опытный работник паперти чует богатого и щедрого прихожанина. Так профессиональный пьяница улавливает аромат спрятанной бутыли браги, даже если рядом с ним разбили банку с хлоркой. Так хулиган шкурой ощущает местоположение батиного ремня в комнате, даже если тот надежно погребен под ворохом одежды.

Марлен сразу же преобразилась: томный взгляд, выставленная вперед грудь, втянувшийся так, что грозил сломать позвоночник, живот. Для полной комплектации образа «соблазню, даже если ты будешь отчаянно сопротивляться» не хватало только фразы: «Я вся твоя».

Девушка из кабаре вышла на охоту. Она походя оттеснила Фло и, войдя на кухню, со значением протянула, чуть грассируя для кокетства:

— Вот уж не ожидала на собственной кухне, с утр-р-ра пор-р-раньше увидеть такого кр-р-расавчика, — и кокетливо начала накручивать локон на палец.

Бородач, которого Марлен усиленно не замечала, перестал ловить светлячков перед глазами, но видимо, после удара головой у него все же «фляжка потекла», поскольку заявление девушки он принял на свой счет.

— И ты тоже ничего так, — осоловело ухмыляясь, прогнусавил Харт, усиленно окая.

Все взгляды сразу же сошлись на бородаче, потиравшем макушку.

— Я вообще-то не тебя имела в виду, — Марлен, судя по изменившемуся тону, разозлилась, что ее охоту так нагло прервали.

— Оооо, — грустно протянул громила и начал подниматься.

Марлен же вновь развернулась к своей «дичи» и отрепетированным движением откинула волосы за спину.

— Так на чем нас прервали? — вопросила она таким тоном, который способен выманивать деньги даже на расстоянии. Казалось, ее не смущают ни ухмылка Фло, ни сопение обиженного в лучших чувствах Харта, ни мое изумление, ни даже не то что нулевая, а отрицательная реакция собственно объекта промысла.

Я лишь поразилась непробиваемой, непоколебимой целеустремленности девицы, решившей захомутать этого ловца, из сомнительных достоинств которого я пока видела лишь деньги, все так же выразительно торчавшие из ворота рубахи. Прямо как шелковый бантик на подарочной коробке.

Незваный гость же, вместо того, чтобы оценить выставленные для него напоказ «орудия соблазнения четвертого калибра» отчего-то скривился.

— Детка, — глядя ей в глаза, он начал доставать из ворота засунутые мною купюры.

Скомканные бумажки заставили Марлен невольно отвести взгляд от лица блондина. Соблазнительница не могла отвести взора от мятой, но так призывно шелестящей бумаги. Полугодовое жалование горничной в доме аристократа — деньги не баснословные, но и не самые маленькие.

Ловец же аккуратно свернул деньги в трубочку и опустил скрутку в ложбинку меж грудей красотки. Та победно улыбнулась.

— Это тебе на приодеться, а то, смотрю, у такой крошки денег на платье совсем нет… — Марлен беззвучно открыла и закрыла рот, а блондин продолжил: — И не стоит так стараться. Видишь ли, я сейчас не настолько изголодался по женскому телу, чтобы соглашаться на базарные сплетни, что не обсуждал только ленивый. Предпочитаю книги.

Увидев недоуменное лицо Марлен, он зло усмехнулся и пояснил:

— Женщины — как мысли. Если доступны всем — не особо интересны. Их можно послушать лишь разок, когда очень хочется заняться чем-то другим.

Ловец говорил блондинке, но отчего-то смотрел на меня. И этот его жест с деньгами, будто он хотел мне этим что-то сказать. Вот только я не поняла: что именно?

А потом он круто развернулся, и без замаха, выпростав руку, кинул сгусток тьмы в штору, что закрывала вход в каморку при кухне. Черная дыра размером с напольное зеркало раззявила свою пасть, в которую незваный гость и шагнул, не прощаясь.

После его ухода на кухне воцарилась тишина. Ее нарушила недовольная Марлен. Девица вынула из декольте трубочку с деньгами и обреченно протянула:

— Полная жопа….

Я не сразу поняла, о чем это она, и решила ее подбодрить:

— Да нормальная у тебя фигура.

— Она не об этом, — ехидно прокомментировала Фло, все так же наблюдавшая диспозицию из дверного проема. — У нее тут такой мужик сорвался. И при деньгах, и красивый. Ловец опять же. А то, что нервный чутка… Так в постели наверняка горячий. И честный, что по нынешнему времени редкость. Все правду Марленке в лицо бросил. — Она хмыкнула, а потом продолжила, обращаясь уже к полураздетой девице: — Только ты, милка, не обольщайся. Он на тебя не клюнет. У него тут, носом чую, другой интерес нарисовался.

ГЛАВА 3

Тэд.

Ловец шел по переулкам лабиринта, то срываясь на бег, то снова восстанавливая дыхание. В голове его теснились мысли и образы, казалось, сводившие его с ума. А может, не казалось? Сейчас, остывая, он понимал, что чуть сгоряча не натворил. Да, эта пигалица его не на шутку разозлила. Но и он сам хорош… слетел с катушек по полной.

В последнее время он часто ловил себя на том, что еще чуть-чуть, и сорвется. Его до скрежета раздражал Лурк — ловец из второй группы, что кичился знатностью своего рода. Порою Тэд ловил себя на мысли, что не прочь поправить бы самодовольную физиономию этого павлина хорошим хуком. Особенно когда этот аристократишка цедил в кулак о всяком уличном отродье, что невесть как попало в Оплот. И плевать, что Тэд прожигал свою шкуру в языках пламени лабиринта поболее многих, что находил души по едва уловимому следу, чтоб был одним из лучших в столичном отделе в свои неполные двадцать пять. Голубая кровь и древность рода, подкрепленные солидным банковским счетом, для многих — важнее иных заслуг.

А еще Тэд до оскомины ненавидел своих соседей — правильную супружескую чету, с которой порою сталкивался, выходя из дома. В них было идеальным абсолютно все, но только с виду. Всегда улыбающиеся, всегда интересующиеся его делами, целующие друг друга в щеку напоказ — образцовые соседи. В общем, на первый взгляд муж — эталонный семьянин, а жена — прилежная домохозяйка. Но от них так смердело ложью, так разило, что хотелось заткнуть нос. Супруг пускал слюни на молоденьких мальчиков, пока думал, что его никто не видит, а благоверная по четвергам принимала у себя гостя, которого в борделе на Лайс-стрит величали не иначе как «Мастер плеток и боли».

Да, Тэда раздражало многое, но чтобы вот так, как сегодня, бросить вожжи… Мысли щелкали, мельтешили в голове не хуже напёрстков у профессионального кидалы. А руки… они до сих пор ощущали нежную кожу, упругость девичьей груди. А ее запах… казалось, он проник даже сюда, сквозь привычный смрад лабиринта. Аромат с привкусом морской соли и имбиря. Эти воспоминания заставляли его кровь течь по жилам быстрее.

Но мир без теней не терпел измен, и тут же, в издевку, подкинул Тэду очередную гадость, коих у сумрака было не меньше, чем блох на шелудивой дворняге.

Две каменные химеры, что барельефами украшали стены одного из ходов лабиринта, вдруг стряхнули с себя, казалось бы, вечный сон. По их уродливым мордам взбесившимися пауками поползли трещины. Удар сердца — и ожившие монстры вышли из каменных то ли чертогов, то ли могил.

— Торопиш-ш-шься? — затянула одна морда, опалив Тэда огнем из своей глотки.

«А день обещал быть приятным…. Но, собака, слова своего не сдержал…», — обреченно подумал Тэд.

Вторая химера же, наоборот, раззявила пасть, откуда показался длинный тут же затрепетавший змеиный язык.

— Зас-с-счем тебе с-с-спешшить, — уродливая серая рука потянулась к Тэду.

Корявые толстые скрюченные пальцы с загнутыми когтями вдруг стали осыпаться песком, а под ними проступила тонкая женская кисть. За нею, как лавина, следующая за покатившимся с горы камнем, начала осыпаться и вся химера. И вот уже вместо змееязыкой уродины перед Тэдом предстала блондиночка в пеньюаре. Та самая, которой он со злости запихнул проклятые десять талеров. Когда он совал скрученные трубочкой купюры в вырез той девицы, то им двигал отнюдь не интерес к прелестям красотки, что были едва прикрыты тонкой тканью сорочки.

Тэд хотел увидеть на перемазанном лице пигалицы … что? Он и сам толком не знал, но логичнее всего было предположить — жадность и зависть к более удачливой товарке. Ведь когда эта зараза запихивала ему купюры в ворот рубашки, ею двигали страх и ненависть, бурлившие в крови от только что пережитого. Но после того, как на кухне появились чокнутая старуха, у мелкой было время, чтобы прийти в себя и осознать: дав волю злости, она собственноручно лишила себя «заработанных» денег.

Ловец с болезненным мазохизмом ждал именно алчного блеска в глазах пигалицы, такого же, как у той блондинки в неглиже, хотел убедиться, что и эта мелкая зараза — такая же продажная. Ведь он по опыту знал, что и развратницы, и тихони в конечном итоге одинаковы. Только тихони ломаются дольше и громче.

Тэд ждал именно этой реакции от худышки, а получил… да его таким презрением Лурку во век не облить, как бы тот аристократишка ни старался.

И вот странность — его такая реакция пигалицы не раздражала. Она ему даже… оказалась приятной. Сродни той, что бывает, когда, открывая почтовый ящик, ожидаешь увидеть в нем квитки и рекламные буклеты, а находишь — письмо от старого друга.

Но вот сейчас, в этот самый момент, Тэду было не до воспоминаний. Перед ним стояла та блондинка с кухни. Вторая химера осыпалась песком, превратившись в старуху, а все пространство лабиринта поплыло, переплавляясь в кухню, которую Тэд недавно покинул.

«До воспоминаний добрались, заразы», — зло подумал ловец, понимая, что химеры захотели зациклить короткий момент его жизни, поймать в ловушку, в которой он не сможет отличить реальность от иллюзии.

Несколько секунд — и ощущение, что время повернулось вспять, и он находится вне лабиринта, стало физически осязаемым. Блондинка вновь флиртовала с ним, старуха на входе скалилась, олух, что едва не выбил дверь, осоловело крутил головой. Они все были настоящими, не отличимыми даже для него, ловца. Все, кроме пигалицы. Тэд печенкой чуял в ней фальшь. Образ той, настоящей заразы, стоял перед его мысленным взором. И мелкий шрам от оспинки рядом с мочкой уха, и свежий след от ссадины рядом с виском, и чуть асимметричный разрез кошачьих глаз.

Эпизод на кухне повторялся раз за разом, лишь с одной целью — свести с ума. Но Тэд сейчас, как никогда, четко понимал: это все обманка. Здесь нет настоящего ничего. Он шагнул прямо через иллюзию пигалицы, и она лопнула, как мыльный пузырь.

Очередная ловушка лабиринта распалась, открыв уже знакомый проход.

Когда ловец покинул сумрачный мир, то машинально полез в карман за хронографом. Отщелкнул крышку обычных на первый взгляд карманных часов. Два циферблата, один поверх другого, показывали время: реальное и то, сколько он на самом деле провел в лабиринте. Выходило, что в явном мире прошло не больше пяти минут, а вот по дорогам предвечного сна он проплутал час.

Тэд усмехнулся — быстро он. Химеры могли и полдня поизмываться, а их иллюзии бывали порой столь правдоподобны, что некоторые и не выбрались вовсе. Вот только каменные уродины оживали лишь тогда, когда чуяли поживу, а это значит, что ловец уже близок к грани…

Но потом он сам себя успокоил: ведь быстро же справился с иллюзией. Даже в лучшие времена, когда Тэд надеялся, что его питомица, Бариста, может стать якорем, такого не случалось. И тут его снежной лавиной накрыло осознание: якорь. Именно у якоря помимо воли запоминаешь такие мелочи, которые не под силу повторить иллюзиям лабиринта, да даже если и повторят, не будет в них чего-то настоящего, узнаваемого. Того, к чему тянется не разум, душа…

— Твою же ять! — выругался Тэд сквозь зубы и отчаянно расхохотался. Мессир обвел его, как мальчишку вокруг пальца и все-таки сделал по-своему, нашел чем заякорить Тэда в этом мире.

— А мне как теперь с этим жить? — крикнул ловец стенам.

Увы, его пустой кабинет ответа не знал. А может, просто не захотел им делиться.

Он.

Сегодня ему казалось, что он — редкостный идиот. Но потом он осмотрелся и понял. Нет. Это не заниженная самооценка. Просто вокруг — полные кретины. А в особенности — Фортуна. Эта дама вообще маразматичка.

Лаборатория. Лучшая. Самая новая. Совершенная. В ней уже несколько лет он корпел над расчётами, экспериментами и … все — впустую. И сегодняшний — тоже провальный, вывел его из себя.

— Я переселю ее. Эту чертову душу. Со всей ее гребанной памятью, переселю!

Он сжал кулаки по обе стороны от схемы расчетов, что лежала перед ним на столе.

Чашка липового чая, который он так любил, уже остыла, а он все вертел в руках карандаш.

«Требуется еще одна душа для эксперимента…» — он подчеркнул эту фразу красным карандашом. Требуется…. Да, требуется. Но гораздо нужнее ее — время, которое убегает сквозь пальцы.

Шенни.

Что я знаю о злости? Об отчаянии? В конце — концов, о себе самой? Как оказалось на поверку — совершенно ничего. Но я это собиралась исправить. Другой вопрос: как?

Об этом я и размышляла за чашкой взвара. Сковорода была отчищена до блеска, рассыпанная соль — подметена, Харту выдана компенсация в виде ста граммов первача, а Марлен утешена чашкой кофе.

Даже близнецам, проспавшим все, досталось от щедрот Фло по медовой коврижке. И вот, когда все разбежались, на кухне вновь остались мы со старухой.

— Ну что, поняла, что искать справедливость бессмысленно? Если ты ожидаешь ее найти, то ты ошиблась миром, девочка.

Я лишь согласно кивнула и отхлебнула облепихового отвара. Он был горячий, приятно обжигавший горло и дарящий ощущение спокойствия и уверенности. Дома никогда не подавали к столу взваров и морсов. Матушка считала их напитками плебеев. Только черный чай из южных секторов, который славился терпким вкусом и баснословно дорогой ценой. Или кофий, по талеру за унцию. Иногда родительница снисходила до горячего шоколада, а в жару — до лимонада с кубиками льда. Мне же в детстве дозволялось еще и какао… Но взвары — никогда.

Сейчас я искренне не понимала: почему? Чем напиток перед нею так провинился? Ароматный же, с медовым послевкусием. И пусть облепиховый отвар был сварен в неказистой кастрюльке с отлетевшей ручкой, зато он обладал поистине магическим свойством, заставляя меня вспоминать случившееся утром отстранённо, без истерик и надрывов.

— Фло, как ты думаешь, мне можно пойти учиться? — осторожно задала я вопрос. Не поясняя «куда» и «зачем». Но собеседница умела слушать тишину между слов. Да и мыслила старуха на удивление быстро.

— Отчего бы не пойти? Дар-то есть. Магом вполне станешь… Мож, и в ловцы бы взяли, будь парнем, — задумчиво присовокупила она, а я поперхнулась.

При упоминании о ловцах облепиховый отвар уже не казался таким вкусным.

Принять решение пойти учиться, чтобы хоть как-то контролировать свой дар, управлять им, меня заставила сама судьба. А еще — отчаяние. Воспоминания, как я стою, прижатая к стене тяжелым мужским телом, жгли не хуже только что поставленного клеймо. И я готова была отдать все, лишь бы больше никогда не чувствовать подобного.

— Ты не смотри на меня так. Правду искать, зачастую, действительно бессмысленно. Правду нужно создавать, гнуть под себя, крутить в бараний рог. Именно так и рождается справедливость, а не в слезах, соплях и надеждах.

Спустя два часа я, стучась в двери школы для одаренных детей, повторяла слова старушки Фло про себя.

Вотчина школяров находилась в отдельном секторе. Как утверждали официальные власти, дабы не отвлекать юные чада от усиленного изучения магических дисциплин. Как чесали языки обыватели, чтобы молодые маги попросту не разгромили столицу.

Дар — явление редкое, а сила, бурлящая в жилах — хорошее подспорье ветру в голове, если дело касается какой пакости или хулиганства. А на подобные выходки молодые горячие адепты были горазды.

Налетевший ветер закружил желтые опавшие листья вязов, попытался, как бабник со стажем, тут же поднырнуть и под подол моей юбки, но я бдела и вовремя прижала ткань руками.

— Чего надобно? — в меру дружелюбно осведомился карла, открывший створку.

— Учиться, — я развела руками, отчего ветер тут же решил: это шанс взять реванш и завертел вдвое сильнее.

— Набор на этот год окончен. И так много взяли. Школа не резиновая, а магов, что лезут на дармовщину, девать уже некуда, хоть маринуй, чтоб не испортились до следующего года, — гордо задрав нос, выдал карла.

— Но… — я растерялась, и весь боевой настрой сошел на нет.

А коротышка по-вороньи прищурил один глаз и, махнув рукой, выдал:

— Ладно уж, пропущу. Иди к директору. За кого просить-то будешь: за дитя, али за брата, аль за сестренку младшую? — беззлобно уточнил он.

Я растерялась: нет, конечно, Фло меня предупредила, что в Академию мне ходу нет, пока школу не закончу, но я-то думала, что эта самая «школа» — понятие расплывчатое и условное. А тут, едва зашла в холл, как прозвенел звонок. Открылись двери классных комнат, и меня буквально впечатало в стену толпой сорванцов, вырвавшихся из дверей, как вода из сдавшей позиции дамбы: стремительным, устрашающим и сокрушающим все на своем пути потоком.

Озорники, кто в поношенной, а кто и проношенной до дыр одежде, иные — в добротных суконных штанах и пиджачках. Мелькали и косички с плиссированными юбочками в пол. Но ни тонкого батиста, ни кружевных манжет в толпе я так и не разглядела.

Теперь-то до меня дошло, почему в семьях пообеспеченнее предпочитали домашнее обучение для юных магов: чтобы голопятая беднота за одной партой не сидела с их рафинированными чадами.

— Перемена… — умудренным тоном профессионального аксакала возвестил карла. — Постой в сторонке, а то эти юные гении магической науки зашибут. И что самое обидное — даже без причины, а лишь от одной радости свободы.

— Какие они все… молодые… — ошарашено глядя на толпу, способную в едином порыве завалить слона и не заметить, протянула я.

— Да по-разному, — почесав плешивый затылок, ответил карла. — Но чаще дар-то пробуждается лет в семь-десять… Реже — во вторую волну, как магистр Доррис говорит, это значится в четырнадцать, а уж в третью — и вовсе редкость.

Ех, знал бы карла, что эта самая «редкость» мнется сейчас у дверей, пытаясь переварить мысль, что ей придется сидеть за одной партой с каким-нибудь сопливым пацаном, который ей по плечо, или девчушкой с бантами, которая младше ее чуть ли не в два раза.

Перемена закончилась, и бурлящий поток школяров вновь всосало в себя жадное чрево классных кабинетов. Двери захлопнулись не хуже драконьих челюстей, что получили обильную поживу. Вот только мысль, что несварение — это меньшая из бед такого «завтрака», оказалась до жути навязчивой.

Меж тем сквозняк — младший побратим ветра — облизал мои щиколотки и колыхнул подол юбки. Хотя последнее могло быть и результатом стремительного забега мелких адептов по холлу.

Я пошла в указанном карлой направлении, ища на дверях табличку с грозной надписью «директор» и была уже далеко, когда до моих ушей донесся тихий скрипучий голос карлика: «И отчего моя сестра ругает нынешнюю моду с короткими, по колено юбками? Хорошо же. Сразу все разглядеть можно… Ах, какие стройные ноги! Это же не намек, а практически приказ. Эх, был бы я на пятьдесят лет помоложе…».

Я лишь пожала плечами: ну и фантазия у карлика! Матушка всегда считала, что красивое женское тело — это с крутыми бедрами, пышной грудью, осиной талией и чуть полноватыми ножками. Да, и обязательно — рост не ниже шести футов. Сама она вздыхала, что природа не наделила ее высоким станом, но все остальное с успехом помогли приобрести особая мучная диета, салон дамского белья и целители. У меня же из всего перечня красивой внешности наличествовала лишь талия. В остальном — тощая, сколько бы ни ела сладостей. От заварных эклеров с шоколадом моя грудь и бедра не становились ни на дюйм больше, зато прыщи делали двойной план и за себя, и за остальные части тела, разукрашивая мое лицо не хуже, чем одуванчики весенний луг.

Так что замечание карлика о моей «привлекательности» вызвало лишь недоумение. Хотя, может, с его диспозиции ноги у меня и вправду длинные, а сама я — высоченная и крутобедрая?

До нужного кабинета я добралась без приключений. Увидев на дверях табличку «Приемная директора Эринг Морт» постучала и, дождавшись чуть нервного «войдите!», открыла дверь и переступила порог. За столом сидела кусавшая грубы секретарша. Она накалывала один за другим листки на заостренный штырь на подставке, что возвышался по правую от нее руку.

— Вы точно хотите увидеть директора? — чуть вздрогнув от упоминания имени начальника, вопросила она.

Я утвердительно кивнула. Стало даже странно, что это за директор такой, к которому можно вот так запросто попасть. Обычно секретари — это цепные псы, ничуть не уступавшие трёхглавому страшилищу из лабиринта. По легенде именно эта зверюга терзала души грешников, не сумевшие пройти по запутанным путям сумрака.

Как оказалось, такому директору, как Эринг, никакой секретарь вообще не нужен, поскольку в его кабинет добровольно войти пожелал бы разве что самоубийца.

Эринг Морт оказалась женщиной волевой и жесткой настолько, что при взгляде на нее думалось: в такой мужественности в разы больше, чем во многих представителях сильного пола.

Когда я вошла в кабинет, она стояла у стола и читала письмо. Брюки и пиджак вместо мантии. Короткий ежик седых волос и шрам через щеку. Высокая фигура столь же пышных форм, как и стиральная доска.

Директор, а вернее директриса оказалась столь же юна и приветлива, как осенняя крапива: обожгла разражённым взглядом и отрывисто спросила, отринув такую ненужную мелочь, как приветствия:

— Чего тебе? — ее голос, уверенный и властный, отразился от стен кабинета и достиг приемной. За дверью кто-то нервно икнул.

— Я хочу учиться, — произнесла как можно тверже.

— Учиться? — подозрительно переспросила директриса, удостоив меня пристального внимания. Словно я была редкой бабочкой, которая вместо нектара питается протухшим мясом, а она — энтомологом, вооруженным булавкой и жгучим желанием пополнить свою коллекцию. — А дар-то есть? А то иные пройдохи идут сюда не за знаниями, а за дармовой стипендией и трехразовым питанием.

Я сначала возмутилась: меня, леди, обвинять в мошенничестве? Но злость скорее была от привычки, воспитания, нежели истинная. Но зубы все равно сцепила и ответила чуть резче, чем следовало:

— Есть. Огненный.

— Покажи, — тут же потребовала миссис Морт.

— Если бы я могла его контролировать, то не пришла бы сюда, — я непроизвольно сжала кулаки.

Тут директриса открыла выдвижной ящик стола и, достав оттуда какую-то висюльку, кинула:

— Лови!

Ладонь сжалась на амулете прежде, чем я успела сообразить. А потом в моей руке словно что-то взорвалось. Меня отшвырнуло к стене, а миссис Морт перекинуло через стол, отчего она приложилась о подоконник. Но хуже всего было то, что посреди кабинета полыхало пламя.

Директриса поднялась, потирая висок, и то ли прокричав заклинания, то ли ругнувшись, погасила огонь.

— Значит, огневик, причем сильный… — задумчиво глядя на пятно сажи посредине кабинета начала она. — И где же тебя носило неделю назад, одаренная? У меня все места заняты. Этот год урожайный выдался, сверх мест набрали. Что мне прикажешь делать?

Такой реакции я не ожидала. Думала — наорет, выставит вон, запустит заклинанием. А эта странная миссис даже… радовалась?

Тут она громко крикнула:

— Лариссия, зайди!

За дверью опять кто-то нервно икнул, а потом на пороге показалась секретарь.

— Да, госпожа Морт.

— У нас ведь студенты из Академии на стажировку уже прибыли?

— Еще нет, должны в полдень, — секретарь, опустив глаза, уставилась на дырку в ковре.

— Так… — перебирая какие-то папки на столе, начала директриса. — Ты грамотная? Читать? Писать? Считать? — это уже она мне, все так же, не поднимая взгляда от бумаг.

— Да, — я сглотнула. Упоминать, что мне с детства преподавали музицирование, рисование, этикет, историю и прочие, весьма ненужные в простой жизни, как оказалось, дисциплины, я не стала.

Директриса, наконец, перестала перебирать папки и подняла взгляд на меня. В руках она держала чье-то дело.

— Раз ты у нас такая резвая, что ловушка для огневиков не просто сработала, а ее напрочь разорвало, то пусть у такой особенной и обучение будет такое же, — говорила она это таким радостным тоном, от которого у слушателей обычно мурашки бегут по коже.

Я и секретарша синхронно сглотнули, а Морт продолжила, одарив нас широкой улыбкой скучающей кобры:

— Взять тебя на обеспечение и зачислить я не могу, но назначить куратора на первое полугодие — в моих силах. Пусть он позанимается с тобой, а когда пройдут зимние экзамены, то наверняка пара мест окажется свободна. Вот и зачислю. А пока — приходи завтра в приемную к десяти утра. Там тебя будет ждать… — она рассеянно глянула на папку перед собой — Закриан Дарк.

— Ой, а можно только не его? — вырвалось у меня помимо воли.

— Я смотрю, наглость прогрессирует быстрее чумы, — изогнув бровь произнесла директриса.

Секретарша же за моей спиной начала оседать. Обморок — это хорошо. Порою — просто замечательно. А иногда — жизненно необходимо. Вот только почему мой дурной организм так не умеет?

Секретарша лежала, старательно изображая добротный труп и не отсвечивая. Я же удостоилась вопросительного «почему?», от которого завопил благим матом норный инстинкт. Сразу захотелось спрятаться в какую-нибудь щель или яму поглубже. Прагматизм предварительно советовал обзавестись деревянным макинтошем, чтобы не тратить времени и сил зазря, когда начнут засыпать землей и вкапывать крест.

Мысли в голове решили, что самое время спастись бегством и разом покинули дурную хозяйскую голову. Я сглотнула и выдала первое, пришедшее на ум:

— Так про него в газетах писали, что он — маньяк.

Закриан Дарк на самом деле маньяком не был. Во всяком случае, когда мне исполнилось шесть лет, а ему — тринадцать, и наши матушки посчитали, что такие милые детки, как мы, просто обязаны составить идеальную пару.

Зак в то время увлекался дельтапланеризмом и начинал засматриваться на округлости сверстниц. Я — усиленно причесывала кукол и подкладывала дождевых червей на подушку гувернантке. Та, к слову, была вредной, как сдоба на ночь, и злой, будто ее покусал бухгалтер, у которого в сотый раз не сошелся годовой отчет. В общем, интересы у нас Заком в то время слегка расходились. Но нас усиленно сажали вместе за стол, а после обеда предлагали бедному парню прогуляться со мной, малявкой, по саду.

Надо ли говорить, что, как только мы скрывались из виду бдительных материнских очей, я уносилась играть с ровесниками, качаться на тарзанке, лазить по вишням за спелыми и запретными ягодами, а Зак так же исчезал в неизвестном направлении. Возвращался, правда, всегда вовремя, умудрялся отловить меня практически везде и вернуть в целости и почти сохранности матери. Порою от него пахло терпкими духами, из тех, которые моя матушка называла вульгарными…

Но помолвки так и не состоялось: у «жениха» проснулся дар, моя маман сморщила свой изящный носик и, высказав подруге свое веское «фи», отправилась на поиски нового кандидата в мужья для дочери. Поэтому-то, хоть с Закрианом Дарком мы не виделись с моего шестилетия, я струхнула.

Вспомнилась вдруг статейка в бульварной газете, что вышла полгода назад, о том, что Зак разорвал со скандалом очередную помолвку. Автор заметки оказался дюже злоязыким и окрестил Зака «предалтарным мандражником» и в витиеватых фразах сообщил, что у отпрыска знатного рода не иначе маниакальный синдром: объявить о помолвке, а потом ее же и разорвать. Писака привел даже список «несостоявшихся невест». Первым в нем значилось мое имя. Потом шли еще четыре.

Грег, помнится, прочитав ту статейку, засмеялся и заявил, что скорее всего, ее проплатила очередная отвергнутая девица. А потом предположил, что, вернее всего, обедневшему аристократу родители просто искали партию повыгоднее, а он взбрыкивал в последний момент, когда о помолвке уже писали в газетах…

Так или иначе, но тот пасквиль сейчас оказался мне на руку. Я ни словом не солгала директрисе, печёнкой ощущая — ложь она раскусит на раз, учует, как кошка сметану. Оттого и выдала правду. Ведь писали, что Закриан Дарк — почти маньяк, писали. А уточнять, в какой именно области… Зачем портить столь идеалистическую картину?

— Маньяк, говоришь? — прошипела Морт.

— Да, «Столичные вести» писали. Несколько месяцев назад. Я еще подумала: такой приличный, из благородной семьи… — я начала входить в роль бедной, но благочестивой горожанки.

Хозяйка кабинета побарабанила пальцами по столу, а потом решительно произнесла:

— Ну, значит придется тебе из него сделать приличного человека… Как, кстати, твое имя? — спросила миссис Эринг.

— Шенни, — я чуть запнулась на новом имени.

— Шенни, и все? — подозрительно уточнила директирса.

— Шенни Брайен, — я назвалась той же фамилией, что и в столичном отделении Оплота

— … так вот, Шенни Брайен, — как ни в чем не бывало продолжила свою мысль Эринг, — видишь ли, ловушка, которую ты взорвала, по идее должна была опутать тебя силками, если бы у тебя был слабый дар, сгореть языком свечи, если бы обнаружился средний, но она рванула… А это значит, что потенциал у тебя не маленький. Справиться с таким под силу не каждому учителю, не то, что практиканту. Сейчас начало года, все наставники и так заняты, им не до сопливого школяра-переростка — она окинула меня выразительным взглядом. — А из практикантов по силе дара подходит только Закриан Дарк. Так что выбирай: насколько сильно ты хочешь учиться. Потому что либо с ним, либо ни с кем.

— А если бы у меня не было дара? — задала я вопрос невпопад. — Ну тогда, когда вы кинули в меня амулет.

— Тебя бы охватило пламя, — как само собой разумеющееся, ответила директриса.

У меня пропал дар речи. Миссис Морт же, словно это было в порядке вещей, гаркнула на лежавшую на полу без чувств секретаршу:

— Оформить эту Шенни Брайен как вольнослушающую и закрепить за ней кураторство Закриана Дарка. И да, распорядитесь вынести этот плацдарм для моли из моего кабинета. Он мне никогда не нравился…

Самое удивительное, директриса не использовала ни одно из заклинаний целительства или некромантии, но полутруп секретарши резво вскочил, проявляя не только признаки жизни, но и усиленной рабочей активности.

Я тут же была взята под локоток и депортирована за дверь. После того, как последняя закрылась, девушка перевела дух и, успокоив себя чуть слышным «пронесло», начала резво заполнять бланки на мое «почти зачисление».

ГЛАВА 4

Тэд.

В кабинет начальника Тэд вошел уверенно, постучав для приличия и тут же распахнув дверь.

Мессир встретил его почти радостным:

— Как быстро ты добежал и даже не запыхался. А я две минуты как за тобой послал.

— Издеваетесь? — не выдержал ловец.

— Почему? — начальник был само воплощение искреннего изумления.

— На кой мне такой якорь? Что мне теперь с этой девицей делать?

— Значит, зацепила, — удовлетворенно огладив усы, заключил мессир, и, видя подчиненного, взгляд которого метал молнии, спокойно произнес: — А то ты не знаешь, что с якорями делают? Знакомятся поближе, узнают… Чтобы у стражей лабиринта была как можно меньше шансов тебя запутать. В твоем случае для начала можно в синематограф сводить или ресторацию. Да что мне тебя учить? Сам разберешься!

В наступившей тишине отчетливо послышался звук стираемой зубной эмали.

Когда мессир в полной мере насладился бессильным гневом ловца, то промолвил:

— Вообще-то я вызвал тебя не по этому поводу. Из барьера исчезла душа.

— Сбежала? — тут же переключился на знакомую, а значит, и привычную, успокаивающую тему Тэд. И пусть эта тема была связана со смертельным риском, но все равно она казалось ему более отрадной, чем новообретенный якорь, будивший в его душе столь противоречивые чувства.

— Нет, именно что исчезла. Будто ее своровали. Душу! Осужденную! Своровали, как пирожок с лотка у торговки! — голос шефа зазвенел от негодования.

— Прикажете…

— Да, приступить, — перебил мессир, грохнув по столу папкой. — Но сначала ознакомься со всеми материалами. Учти только, что молодые да резвые уже набегались по лабиринту до тебя, но так ничего и не нашли. Так что включай свой знаменитый нюх и давай… думай. Тут не ноги нужны, а мозги

* * *

Тэд сверлил глазами строчки убористого почерка. Выходило демоны глубин знает что! Душа, которая должна была отбывать свой срок на барьере западного сектора плантаторов еще сорок лет, исчезла из нитей плетения. Причем явно с чьей-то помощью. Иначе бы, едва разорвались магические кандалы, то в барьере зазияла бы пробоина. А тут… он лишь прогнулся, как мыльный пузырь, и все. Словно умелая рука свела потоки силы, а перед этим аккуратно и бережно извлекла «беглеца».

Да и сама душа — весьма занимательная. При жизни, лет сто назад, это был телепат — целитель. Редкое сочетание. Гений в области трансплантации воспоминаний. Один перечень его научных работ занимал добрый десяток листов. «Изъятие воспоминаний как фактор манипулятивных качеств личности», «Методологические основы пересадки образов», «Девиантное поведение двоедушников и способы его устроение».

Ученый был муж. Даже докторскую защитил по теории трансплантации душ. Вот только под конец жизни совсем слетел с катушек. Его схватили в подвале собственного дома, когда архимаг пытался провести ритуал по извлечению абсолютной энергии. По выкладкам обезумевшего старика выходило, что, если расщепить душу, заставив при этом сознание ее носителя заново пережить все жизненные потрясения разом, то произойдет колоссальный выброс энергии. Аккумулируй ее в накопителях — получишь энергию, способную создать новый барьер протяженностью сотни лиг. А если использовать полученную энергию при детонации…. Тогда под натиском откатной волны сметет едва ли не половину дамб в империи.

К слову, эксперимент бы мог пройти вполне тихо: рухнул бы, собственно, особняк ученого, погребя его под завалами, или же наоборот, все выкладки подтвердились бы, к вящей радости экспериментатора. Но вот незадача, увлеченный магическими изысканиями, творец упустил самую малость. Взял в качестве подопытной мышки не девчонку из трущоб, а собственную лаборантку. Девица заглядывала ему в рот и боготворила. Но имелся у нее малюсенький недостаток — она была дочерью начальника департамента полиции столичного округа.

На эту ерундовую деталь ученый в азарте эксперимента не обратил внимания. А вот папочка, обеспокоенный судьбой дочурки, поднял на уши всю столицу и вытащил полумертвое дитя из подвалов.

Судебный процесс проходил при закрытых дверях, да и ушлые репортеры не пронюхали об этой истории. А вот кто-то, спустя почти век, раскопал. Кому мог понадобиться этот свихнувшийся на своих научных трактатах дух?

«Надо бы взглянуть на барьер, из которого вырвался наш беглец», — про себя решил Тэд. То, что придется прогуляться по лабиринту, чтобы сократить расстояние, ловец принял, как данность, но это не мешало ему неприязненно поморщиться. А потом мысли перескочили на пигалицу.

Вместе с делом сумасшедшего ученого он стребовал с начальника и заявление. Некая Шенни Брайен действительно нигде прямым текстом не упоминала, что Теодор Ронг ее изнасиловал, но по прочтении самая очевидная мысль была, что ловец ее все же лишил чести.

— Шен-ни, Ш-е-н-н-и, — Тэд попробовал ее имя на слух, звуки прокатились по небу, дразня язык, маня прикрыть глаза.

Он не поддался соблазну, насильно выдергивая себя из воспоминаний утра. Мягких, манящих губ, теплого дыхания, ее запаха и ощущения бархата нежной кожи.

«Якорь, — с какой — то отчаянной злостью подумал Тэд. — Якорь всегда цепляет. Тело, душу или разум. Бьет по самой уязвимой из эмоций. Так, значит, вот ты какой, мой якорь, Шенни Брайен».

Ловец был зол на своего мессира и благодарен ему одновременно: мудрый начальник сумел увидеть в Тэде то, что тот сам не замечал. Мальчишку, выросшего на окраине чернорудного квартала, не зацепить любовью, ибо он ее не знал. Не удержать ненавистью, поскольку Тэд ею перегорел. Но чувством уязвленного мужского самолюбия — удалось.

Вот только почему его преследует навязчивое желание уложить эту малышку на обе лопатки, как будто вокруг других нет? Этим вопросом ловец задавался уже не первый раз. Да, лабиринт хитер и мстителен, и жгучее до рези в паху желание подмять под себя женское тело после продолжительного бега по его переходам — один из даров мира без теней. Только почему именно эту пигалицу?

«Просто на ней все сошлось. Попалась в ненужное время и под ненужное настроение», — решил Тэд сам для себя, раздраженно отбрасывая заявление.

— Пусть катиться к смраду и пеплу, — громко произнес он вслух, словно убеждая стены, а заодно и самого себя. — Знакомиться ближе… Логна, похоже, выжил из ума.

Он накинул форменный пиджак и открыл вход в лабиринт.

Шенни.

Я вернулась в дом Фло вечером. Сначала все ужинали, потом близнецы толкались на кухне. Мне же выпала честь мытья посуды. Как, чем и сколько — отдельная сага. Закончила ближе к полуночи, когда все уже спали.

Села за стол, уставшая, измотанная, с листами анкеты, которые мне нужно было заполнить. Вот только чем? Нет, не в плане писчих принадлежностей — их мне еще в приемной заботливо пододвинули: на, пользуйся, раз сказала, что сама писать умеешь. Но меня в ступор ввели вопросы: полные имя и фамилия, где проживала, когда и при каких обстоятельствах впервые открылся дар…

Не отвечать вроде бы не было причин. Да и секретарь косила на меня нервным глазом. А я не хотела писать, не подумав, поскольку понимала, что все сведения, предоставленные мной — это компромат на меня же саму, собственноручно торжественно переданный в архив школы.

К вопросу же рытья собственной могилы надо подходить ответственно: чтобы и глубина была соответствующая, и в плечах не жала, по длине чтобы опять же не пришлось скрючиваться. И не в болотной почве, где на дно сразу же натечет грунтовая лужа…

В общем, я решила, что стоит над этой анкетой как следует поразмыслить, и упросила выдать ее мне на дом. Заверила, что завтра пренепременно принесу. Это для обитателей дома Фло я могла притвориться беспамятной. А в этой школе… думаю, таким необычным случаем амнезии, когда человек помнит все (и письмо, и чтение в том числе), кроме себя самого, живо бы заинтересовались.

Вот я и сидела за единственным доступным мне столом, на старой кухне, и с печалью во взоре смотрела на строчки. С фамилией и местом рождения я кое-как разобралась, даже с возрастом удалось извернуться, списав три года семейной жизни в ноль. И теперь по анкетным данным выходило, что мне восемнадцать.

Но вот графа «родственники или поручители» повергла меня в уныние. Закусила кончик пера. На стальном острие писательского орудия угрожающе повисла чернильная капля, так и грозившая приложиться к серой бумаге раскидистой кляксой.

Вплывшая на кухню Марлен, увидев меня, задумчиво смотрящую на каплю, беззлобно поддела:

— Смотрю, ты захотела взяться за ум, но он успел одичать и в руки не дается?

— Угу, — я сочла за лучше согласиться. Подколка была незлобивая, и скорее блондинка скалила зубы по привычке. Решила, что стоит проявить вежливость, вдруг любезность окажется заразной для Марлен: — А у тебя как дела?

— Ой, ты не поверишь, просто отлично!

— Что, у тебя совсем нет родственников? — спросила я, все еще погруженная в думы об анкете.

Красавица провела ладонью по запястью, на котором красовался новенький янтарный браслет, и, удивленно изогнув бровь, поступила в лучших традициях зеркала, отразив вопрос встречным вопросом:

— Почему это? Есть. Но они далеки и почти забыты, — и танцовщица кабаре резко сменила тему: — А вот про близко… Тот красавчик, ловец, что приходил, — весьма щедр. Чем не повод для радости? Хотя и грубиян он изрядный, но зато при деньгах. Ты присмотрись, конту-у-уженная-я-я… — последнее слово она протянула насмешливо, но, к удивлению, не обидно. Как это у Марлен получалось вкладывать в почти оскорбления дружеский смысл — я не могла понять. Лишь принять и не обращать внимания.

— А зачем мне присматриваться? — я искренне не поняла. — Деньги он тебе же дал. Значит и…

— … значит, я просто оказалась в нужном месте в нужное время, — перебила меня белокурая и назидательно добавила: — Права старуха Фло, а у нее глаз наметанный, как бы я не старалась, а приглянулась ему чем-то именно ты…

— Больно он мне нужен. Если так понравился — забирай со всеми потрохами.

— Мне чужого не надо, но свое я возьму, чьим бы оно ни было, — усмехнулась Марлен, наливая себе чай. А этот красавчик… Не скажу, что он мне без надобности, но только вижу наперед, что все старания впустую. Ведь обычно стоит вздохнуть чуть поглубже, и у мужиков взгляд как приклеенный к моей груди становится. А этот… даже когда деньги в вырез совал, на тебя пялился.

От ее слов мне стало совсем противно на душе. Я ненавидела Грега. Моя ярость свернулась в душе осенней змеей. Ненависть, как рептилия в предчувствии зимы, уже свилась в кольцо под корягой, спрятав кончик хвоста и положив голову в самый центр. Не для того, чтобы умереть, но для того, чтобы выжить в грядущих морозах.

А вот теперь судьба словно в насмешку подкинула мне второй образчик. Ловец. Этот шельмец, в отличие от моего супружника, наоборот, из тех, кто никогда не женится, но первый взнос в счет будущего супружеского долга жаждет внести обязательно. И плевать ему на то, что вторая сторона рьяно отказывается от «досрочного гашения». Раз вопрос «вексельных расписок» поднялся, то извольте получить вложение.

Задумчиво опустила стальное перо в чернильницу. Вот неужели все мужики в этом мире такие сволочи и подонки? Одним нужны деньги, вторым — удовлетворить сиюминутную похоть…

Строчки анкеты смотрели на меня издевательски. Я решительно достала перо и вывела: «Родственников нет. Сирота.»

Гремя кружкой, Марлен через некоторое время поинтересовалась:

— Что это ты там пишешь?

— Заполняю документы для поступления в школу, — призналась с неохотой.

— В какую это? — недоуменно вопросила блондинка и присовокупила с легкой завистью: — Ты же писать и так вон умеешь, не пропадешь. В прачки или на завод идти не надо. Можно в приличное место устроиться.

— Писать да, а вот с магией обращаться — нет. Поэтому пытаюсь пробиться в столичную магическую, — не стала скрывать очевидного.

Зато глаза собеседницы загорелись.

— Ничего себе! Значит, ты настоящей чародейкой будешь! Это же редкость. И на всю жизнь обеспечена. А главное, никто тебя не попрекнет, что ты содержанка и грош тебе цена, — у Марлен прорвалась своя, личная обида. — Всего сама достигнешь.

— Ну пока все, чего я сама достигла, это куча неприятностей, отсутствие даже гроша за душой и неясное будущее.

— Согласна, пока ерунда полная. Но зато ведь сама, — попыталась приободрить меня Марлен.

Поддержка вышла так себе, и мы обе это поняли. Девушка пожала плечами и, не прощаясь, пошла к себе, прихватив кружку с чаем.

А мне жутко захотелось спать. Завтрашний день обещал быть не из легких.

Как в воду глядела. Хотя и проснулась рано, а Фло, ссудив мне десяток пенсов на батискаф, заявила, чтобы я поторапливалась… Опоздала. Все равно опоздала.

Когда шагнула в приемную, то молила про себя Престололикого, чтобы Зак меня не узнал, и на всякий случай готовилась отпираться до последнего. И я меньше всего думала о том, что время изменило не только шестилетнюю девчушку, но и тринадцатилетнего пацана родом из детства.

Позор, но я не узнала в этом молодом мужчине знакомого Зака.

Когда я вошла в приемную, у окна стояли двое. Оба — брюнеты. Один, постарше, с выбритыми висками и косой до лопаток, второй, помладше и чуть пониже — с короткой стрижкой.

Обладатель косицы что-то тихо объяснял собеседнику. Тот кривился и шаркал носком ботинка по паркету.

Секретарша же, робкая и нервная еще вчера, бросала в сторону симпатичного любителя выбривать виски взгляды, полные восхищения…

«А Зак мало изменился», — решила я про себя, переминаясь на пороге и разглядывая парня, опустившего глаза долу. Его черные короткие вихры торчали в разные стороны, рукав рубахи был чуть надорван, да и весь вид словно говорил: виноват, исправлюсь. Время летит, но есть вещи неизменные. Например, умение влипать в неприятности.

Закусила губу, желая прогнать мысль о том, что время надо мною может быть столь же милосердно, а потом робко спросила, обращаясь к «провинившемуся»:

— Закриан Дарк?

Вздрогнул отчего-то тот, на кого усиленно косила взглядом секретарша Лариссия. Причем ее взор напоминал таковой у профессионального гурмана, что застыл у витрины с элитным шоколадом.

Юноша же, до этого весьма успешно изображавший раскаявшегося грешника, удивленно округлил глаза.

— Вы Закриан Дарк, мой куратор? — переспросила я, уточняя.

Тот, к кому я обращалась, громко сглотнул, а его собеседник, развернувшись ко мне, насмешливо ответил:

— Я понимаю, что этот юноша предпочтительнее в качестве милого и симпатичного куратора, но вынужден разочаровать. Мой младший братец таковым не является. Закриан — это я. А передо мной, так полагаю, Шенни?

А я посмотрела на нынешнего Зака и поняла: попала. Вот если бы сейчас спросили, как я могу охарактеризовать моего друга детства, то мне бы ничего не оставалось, как развести руками и ответить, что я плохо знаю его с хорошей стороны.

Это был лис. Черный лис с грацией матерого хищника, вышедший на охоту. Смуглая кожа, глаза цвета горького шоколада, стройная, пожалуй, даже слегка худощавая фигура. Но самое главное даже не внешность. Обаяние. Обаяние, что оглушает не хуже удара кувалды. Оно-то позволяло удивительным образом сочетать в стоящем передо мною старом знакомце, которого я увидела словно впервые, мальчишескую непосредственность и цепкий взгляд циника.

Лихорадочно попыталась подсчитать: если мне сейчас двадцать один, то ему выходит… Двадцать восемь? Закралась мысль: а не староват ли он для практиканта?

Подумала и сама себе поразилась. Раньше бы у меня подобного вопроса попросту не возникло. Хотя бы оттого, что мне просто незачем было подмечать детали. Спокойная обеспеченная жизнь, когда за тебя все решают. Даже то, когда тебе умереть. Прямо как лабораторной мышке.

Я рассматривала чуть с горбинкой нос, четко очерченные губы и скулы, иссиня-черные волосы, морщинку на переносице… Высокого грациозного мужчину, в красоте которого сквозило что-то дьявольски соблазнительное, загадочное, притягивающее к себе, как магнит. Рассматривала и мыслями была далеко.

До меня медленно доходило осознание: как, смрад раздери, тяжело, оказывается, не обольщаться внешностью. Отчего так сложно думать и решать все самой? Но еще вдвое тяжелее претворять решения в жизнь.

Пауза после вопроса Зака затягивалась, секретарша уже почти влюбленно вздыхала, а я… едва не ответила на это дружеское «Шенни» как привыкла, с соблюдением всех правил этикета. Опомнилась в последний момент и, вместо «Вы правильно полагаете, сэр» и милой улыбки в комплекте, шмыгнула носом.

— Верно, господин, — рукавом утерла несуществующую соплю, переняв этот жест у Тима с Томом.

«Девочка из трущоб не может выражаться как светская барышня», — мысленно одернула я себя, убеждаясь, что во включенных мозгах есть преимущества.

«Господин» от жеста усмехнулся, а вот секретарша осуждающе посмотрела на мою манжету. А когда я протянула ей листки анкеты, и вовсе взяла их кончиками пальцев.

Младший братец Зака попытался ускользнуть под шумок, но холодное замечание старшего удержало его, почти утекшего за порог, не хуже силков.

— Мы еще не договорили, Климерин, — и уже обращаясь к секретарше, скрупулезно что-то изучающей в моей анкете: — Спасибо, госпожа Лариссия. Вы были столь любезны вызвать моего брата для беседы с занятий…

От такой скромной похвалы она расцвела не хуже, чем ветрянка на детской попе.

— Ну что вы, не стоило. К тому же проступок вашего брата был не столь серьезен, чтобы докладывать о нем начальству, — на последней фразе она понизила голос и покосилась на дверь директорского кабинета.

— И все же, я вам безмерно благодарен, — настаивал Зак, заставляя щечки Лариссии разрумяниться.

Я же, впервые наблюдавшая за процессом охмурения со стороны, к тому же без розовых очков, поняла: Зак — тот еще пройдоха. Этого было у него не отнять и в тринадцать, а уж сейчас… Похоже, младший провинился, и старший сейчас усиленно пытается его прикрыть. Иначе, с чего бы Дарку расточать мед, буквально целуя голосом очаровательные женские ушки?

Когда же с любезностями было покончено, то Зак, убедившись, что я таки его новая подопечная, вручил мне принесенный с собою талмуд со словами: «Прежде, чем приступим к практическим занятиям, тебе стоит его изучить». На мой резонный вопрос: а когда же эти самые занятия будут, куратор отчего-то обрадовано сообщил, что всенепременно в этом полугодии.

Его братец не удержался и тут же ехидно добавил, что конечно, в этом. Ведь скоро у Зака заканчивается срок его отработки по распределению на благо империи, и он сможет забрать свой диплом, полученный еще три года назад, у магической Академии. После чего мой куратор наконец-то получит право защитить кандидатскую диссертацию, над которой так долго и усердно работал.

Обладатель выбритых висков и косицы на шпильку лишь улыбнулся опечаленной этим известием Лариссие, после чего поспешил вместе со мной и младшеньким покинуть приемную. При этом я цепко держала талмуд, а Зак за руку — Клима.

Едва мы оказались в коридоре, за закрытой дверью, как мой давний несостоявшийся жених тут же потащил нас двоих по коридору. Найдя первый попавшийся пустой класс, он попросил меня подождать немного снаружи, пока он договорит с братом, а потом мы начнем занятие. Я сделала вид, что послушание — мое кредо, и облюбовала подоконник с врученной мне книгой.

Убедившись, что великовозрастная обуза в моем лице на время занята делом, Зак захлопнул дверь класса. Надо ли говорить, что меня тут же ветром сдуло с подоконника. О младшем брате Зака я ни разу не слышала, но сейчас усердно пыталась восполнить этот пробел, прильнув к замочной скважине.

Да, леди не занимаются подглядыванием, но именно следование правилам, предписанным этим самым леди, вкупе с моей доверчивостью чуть не свело меня в могилу. А посему…

Судя по тому, как Заку приперло побеседовать с младшим тет-а-тет безотлагательно, вопрос был серьезный.

Через замочную скважину я увидела, как друг детства, уже не стесняясь, встряхнул младшего за плечи.

— Клим, какие, к морским тварям, гонки на акулах? Ты вообще о чем думал, когда подвизался в них участвовать?

С брата тут же слетело все напускное раскаяние.

— О деньгах думал. У нас закладная за дом не выплачена. Матери лекарства нужны. А ты… мог бы в конце-концов жениться на какой-нибудь богатой дуре и ее банковских счетах. Так нет. Ты все в благородного играл. Увиливал от алтаря, как должники от процентщика. Я бы так не поступил. Но кто меня спросит, несовершеннолетнего… Хотя осталось потерпеть еще пару месяцев и можно будет заключить брачный договор, от которого я, в отличие от тебя, в последний момент не откажусь, братец.

— И ты решил, что пока тебе не стукнуло девятнадцать, лучше заработать гребаные дюжину талеров и вылететь отсюда? Клим. Эта школа — твой единственный шанс получить профессию, которая сможет тебя прокормить. У нашей семьи, несмотря на все титулы, нет денег на частных преподавателей, а без знаний тебе не поступить в Академию. А что до продажи родовой фамилии через брачный договор… Извини, но я лучше проживу всю жизнь, работая штатным магом в конторе средней руки, чем… — он вздохнул и ударил словами наотмашь: — чем поступлю как шлюха. Только та продает за деньги свое тело, а я — имя рода.

— Прости, — стряхивая руки Зака, сказал младший таким тоном, что стало понятно: разговор на тему денег велся меж братьями не впервые. — Но это все…

— Клим, мне осталось отработать в Академии всего ничего. Пара месяцев, и я выплачу свой долг за обучение, смогу устроиться на нормальную работу, продолжить исследования и защитить диссертацию…

— А как так получилось, что ты угодил в список стажёров-студентов? — спросил младший. — Как-никак, отвечаю я здесь за них. А директриса, не будь дура, подсунула мне под шумок еще какую-то свою протеже.

Протеже в этот момент тихо сопела под дверью, ощущая на себе все прелести шпионажа: нервную дрожь в коленях (как бы не застукали), все возрастающее желание чихнуть (словно организм был категорически против эксплуатации его в согнутом положении), рези в глазу от неприятного сквознячка через замочную скважину.

Разговор братьев меж тем подходил к концу.

— Постарайся больше так не влипать, — сделал внушение младшему Зак.

— А я подумал, что тебе понравилось флиртовать с секретаршей, — поддел школяр. — Ты ей такие авансы выдавал, едва ли не в любви признавался.

— Авансы? Я ничего не обещал. Просто вел себя учтиво. Излишне, не спорю. Но на любовь не было и намека. Я даже своим несостоявшимся невестам ни разу об этой любви не заикался. Ведь говорить о чувствах, которых нет, это все равно, что медленно травить ядом женское сердце.

— Почему? — проявил любопытство младший.

— Потому, что рано или поздно она поймет, что ты ей лгал. И возненавидит. Эта ненависть отравит всю ее кровь, убьет ее.

На столь серьёзное заявление брат лишь хмыкнул и, прищурив глаз, уточнил:

— Что, прямо таки никому ни разу никогда и не сказал? Никогда-никогда?

Зак стушевался. А потом, махнув на непутевого родственничка рукой, усмехнулся и признался.

— Да нет, однажды было дело.

Сказать, что Клим оживился — все равно, что ничего не сказать. Он заискрил не хуже уличного фонаря, в который сдуру шарахнула молния.

— Расскажи…

— Меня там ждут, — напомнил мой куратор.

— Подождет немного, — отмахнулся Клим, и я была в этот момент с ним полностью согласна.

— Хорошо. Если коротко, то это была удивительная… — тут Зак на мгновение замялся, но потом продолжил: — девушка. Светлая, чистая, без манерности и кокетства. Я признался, что она мне нравится. Ведь она всегда меня понимала, отпускала, когда я уходил к другим, и радовалась моему возвращению. Однажды я подарил ей то, о чем она давно мечтала… Такой радости я не видел в глазах больше ни у одной.

— Отпускала? — удивился Клим, а потом задал второй вопрос и буквально всем телом потянулся вперед, ближе к старшему, за ответом: — И что ты ей подарил?

— Тритона. Тритона в коробочке.

Клим опешил, а я прижала ладонь ко рту, чтобы не прыснуть. Вспомнила, как Зак торжественно преподнес мне эту коробочку, перевязанную алой лентой, и сказал, что это то, о чем я так давно мечтала. В шесть лет я и вправду мечтала о тритоне. Он был гораздо лучше простой лягушки: с гребешком, мясистым хвостом и такого симпатичного грязно-фиолетового окраса, да еще в крапинку. Презентованный тритон гордо топорщил гребень и вальяжно перебирал лапами.

За тот подарок я повисла у Зака на шее и сказала, что он самый лучший, и что я его люблю. Даже вроде чмокнула в щеку. Он же в ответ потрепал меня по макушке и выдал что-то вроде: «И я тебя, малыш» Забыла.

Жаль, что матушка, увидев моего дареныша, завизжала и потребовала выкинуть его подальше.

— Тритона? И она обрадовалась? — судя по тому, что Клим был способен лишь задавать вопросы, услышанное поразило его до глубины души.

— Ну да. Когда даришь женщинам то, что им действительно очень хочется, они всегда рады.

— А почему я не слышал раньше об этой твоей любви? И что с ней случилось, раз ты до сих пор не женат?

— Что случилось… жили долго и счастливо, — в голосе Зака поселилась затаенная горечь. — Я — долго, она — счастливо. А причина, по которой я вспомнил о ней… Эта девчонка, которую мне всучили, чем-то на нее неуловимо похожа. Жаль, что это точно не она.

«Почему?» из уст младшего так и не прозвучало, но по паузе Зак то ли понял, то ли захотел пресечь дальнейшие вопросы, но обрубил:

— Та девушка умерла. Не так давно, но… в общем, ее могила на кладбище Зеленого плюща.

Младший замолчал, переваривая услышанное, а мой бывший жених, словно коря себя за излишнюю сентиментальность, резче, чем надо, подытожил:

— Наш разговор окончен. И прошу тебя, Клим, больше не участвуй в этих проклятых гонках. Я слышать ничего не желаю про то, что на акуле силовой аркан подчинения, а на тебе амулет, позволяющий дышать под водой на глубине. Тебе ли не знать, как может соскользнуть плетение или порваться шнурок на шее. Ни я, ни мать, ни отец не хотим тебя потерять, — он взял лицо брата в ладони, внимательно глядя в глаза.

— Вот знаешь, Зак, я точно уверен, что ты не пытался применить магию, но почему у меня такое чувство, что мне в голову вбили, словно кол, чужую мысль? — в речи младшего сквозили недовольство и теплота одновременно.

— Просто эти магия обычного человеческого убеждения и заботы. Иди уже. И позови мою… подопечную, — понеслось вслед выходящему из аудитории Климу.

Я успела как раз вовремя.

Дверь открылась, и из нее медленно вышел Клим. Парню откровенно не хотелось идти обратно на занятие: если я правильно поняла слова благодарности куратора секретарше за то, что та вызвала младшего прямо с урока.

Он поискал меня глазами и, обнаружив на подоконнике, ухмыльнулся жизнеутверждающе, после чего заявил:

— Иди. Ты следующая к Заку на расправу.

Увы, я его оптимизма не разделяла. Проходя мимо скалящегося Клима, который откровенно разглядывал меня от макушки до пяток и даже больше: пялился изо всех сил, как на диковинку, — я не сдержалась. Воспитание было против, но желание поддеть — наглее, а соответственно, решительнее и сильнее. Оттого оно напрочь вытеснило догмы этикета.

— Если ты хотел испортить мне настроение, то я отлично могу справиться с этим сама.

— Я не хотел тебя обидеть, мне просто случайно повезло, — тут же нашёлся с ответом наглец, хулигански улыбаясь от уха до уха.

Да уж, в острословии мне с этим парнишкой пока не тягаться. Но если у младшего язык как бритва, то каков должен быть Зак?

— Надеюсь, такое везение — не семейная черта? — уточнила подозрительно, уже берясь за ручку двери.

— Конечно нет, — показывая мне парадный оскал, отрекомендовался Клим. — Это наша фамильная гордость. Ну, а если ты хочешь узнать о других моих гордостях и достоинствах, то я могу тебя просветить.

Если бы взглядом можно было убить, то я обязательно бы попыталась, а пока лишь мстительно разжала пальцы, и талмуд из моих рук выпал аккурат на ногу зубоскала.

Клим зашипел, но ничего не сказал. А я же, невинно хлопая ресничками, приложила руки к груди и, извиняясь, залепетала:

— Ой, а у меня фамильная черта — это неуклюжесть…

Из аудитории донесся смех. Приятный, бархатистый и заразительный.

— Вот что бывает, когда пытаешься давать женщинам авансы, в которых они не нуждаются, — весело прокомментировал Зак, без зазрения совести наслаждаясь бесплатным представлением.

А потом уже мне:

— Идем, Шенни, а то я смотрю, ты начала применять учебник по его прямому назначению.

— Это какому? — подозрительно уточнил Клим, все еще кривясь.

Нет. Этот пацан определенно меня поразил: такого, как он, любопытство могло не только сгубить, но и воскресить. Есть такая порода людей, которым настолько все в жизни интересно, что они даже по пути на тризну сядут в гробу, чтобы задать пару уточняющих вопросов похоронной кавалькаде, что собралась в его же честь.

— Наставлять неразумных адептов на путь истинный, — ничтоже сумняшеся ответил старший. — А раз ты уже свою порцию наставлений получил, то хромай обратно на урок.

Клим скривился, но приказу подчинился.

Я же зашла в аудиторию.

— Прошу прощения за брата, но он очень любопытный. Ему до жути стало интересно, что это за юный талант, в котором дар проснулся так поздно. К тому же сразу и не малый.

— Странный у него способ удовлетворить любопытство, — заметила я, присаживаясь за парту.

— Просто он использовал самый привычный. А в семнадцать мальчишке проще всего привлечь внимание, именно заигрывая и заставляя девушку краснеть, — без перехода добавил Зак, перебираясь напротив, за учительский стол. — Что успела прочитать?

Голая правда — это не всегда благо, но часто — железобетонный аргумент. Вот и я ответила честно:

— Название.

— А еще? — уточнил куратор.

— Автора.

— И? — скептически приподнял бровь Зак.

Да, теоретически времени у меня было предостаточно, но вот куда я его использовала — это уже другой вопрос. Я смутилась и, оправдываясь, произнесла:

— Я начала читать, но уже на первой странице ничего не поняла. Вроде слова знаю, но смысл… — я сказала наугад, памятуя о толщине и солидном возрасте талмуда. Наверняка в нем длинное и пространное вступлении о том, что такое магия. Авторы прошлых времен такое любили. Например, в свое время в учебнике истории, который я усердно штудировала под надзирательством (уроками это было сложно назвать) мисс Прим, вводной главе была посвящена чуть ли не одна треть. Смысл велеречивых фраз длинною на абзац оказался прост: восхваление императора, государства, ну и ученого мужа, составившего сею книгу.

— Хорошо, давай посмотрим, что именно ты не поняла, — с хитрецой ответил Зак и открыл первую страницу.

Судьба любит ловких, смелых, находчивых и сильных. В общем, я в пролете. С первой страницы на читателя скалилась гравюра морского змея. Гад бился мордой о прозрачный барьер, который то прогибался, то становился вновь прямым. Маги же, стоящие по другую сторону преграды вливали в прозрачную дамбу силы, все утолщая ее. Когда змей, побившись головой о преграду и вильнув хвостом, уплывал, все действо начиналось сначала. Прямо как в синематографе. Только там был темный зал и огромный экран, а здесь же все умещалось на листе пергамента.

«Создание дамбы после затопления земель», — гласила надпись.

— Тебе что-то здесь было непонятно? — провокационно уточнил Зак.

— Нет, дальше, на следующей странице, — я сглотнула, искренне надеясь, что уж там-то должен быть текст. Длинный и зубодробительный.

Увы. Маги прошлого оказались товарищами дюже прагматичными и лишенными всяких представлений об учебных прелюдиях.

«Если ты хочешь стать магом, то знай: тебя не ждут почести и слава, деньги и всеобщее поклонение. Скорее всего тебя ждет смерть. Смерть, если ты не сможешь обуздать свой дар. Смерть, если ты преступишь магический закон. Даже если ты будешь выполнять свой долг, ты тоже можешь умереть, защищая других. Ибо призвание мага — служить. Служить своей силой, оберегать, сохранять и помогать тем, кто слабее. Служить своей стране».

Предельно кратко и ясно.

— Это учебник для начальной школы? — только и смогла ошарашено спросить я, представив, как семилетки, раскрыв рот слушают о своем магическом будущем.

— Нет, малышей сначала учат читать и писать. Этот учебник как раз для таких, как ты, раскрывшихся поздно. А впредь попрошу относиться к моим заданиям более ответственно.

Я лишь удрученно качнула головой. Куда уж понятнее.

Последующие два часа Зак объяснял мне догмы и основы элементарной магии. Оказалось, что мой дар может меня же и убить, если я выплесну его бесконтрольно и не сумею вовремя погасить. Терпеливо и медленно, извращаясь над собственным, до этого каллиграфическим почерком, я выводила на бумаге пять категорий силы. Писала бы быстрее, но откуда у бедной девушки может быть летящее, грамотное и красивое написание рун? А я старалась соответствовать почетному званию чахлого дитя трущоб.

Оказалось, что по уровню дара выделяют штилевиков — тех, кто полностью лишены магии. Ветровики — кому доступны лишь простейшие бытовые заклинания. Буруны могли уже получить среднее магическое образование и заниматься чародейским ремеслом: от настройки недорогих амулетов до установки защитных контуров на поля против саранчи и медведя. Приливники — те, кому по силам было получить высшее магическое образование, заниматься тонкими чародейскими ремеслами, от операций на головном мозге до теоретических выкладок в фундаментальной магии. Из этой категории чаще всего выходили архимаги. И, наконец, отдельный уровень, цунами — это ловцы. Их дар сильный и специфический, позволяющий открывать грань в реальность лабиринта. Таких детей обычно не зачисляли в магическую школу или академию. Им была прямая дорога в Оплот.

— А ты приливник? — я решила, что Тим в чем-то прав, и выкать — слишком лицемерно. Пусть хоть в чем-то я буду честна с другом детства.

— Скорее цунами, но у меня дар открылся слишком поздно для обучения в Оплоте. Да и родители отчего-то всеми правдами и неправдами уговорили меня остаться с ними. Зря, наверное, — задумчиво закончил Зак.

Я лишь пожала плечами. Куратор же достал карманные часы и отщелкнул крышку. Глянул на циферблат.

— У нас с тобой есть еще несколько минут. За полноценное практическое занятие это, конечно, не сойдет, но, думаю, что для демонстрации одного простого упражнения будет достаточно.

Он выпростал кисти, повернул их открытыми ладонями ко мне и начал медленно, по одному, загибать пальцы, при этом прокручивая всю руку в запястье.

«Прямо как цыганская плясунья», — невольно подумалось, глядя на своеобразный танец пальцев.

— Теперь ты, — кивнул в мою сторону Зак.

Я попыталась. Честно попыталась. Целых семь раз. Но то, что у куратора походило на замысловатый пас, в моем исполнении непременно сворачивалось в фигу. Рано или поздно, под немыслимым углом, но на Зака смотрели два асимметричных кукиша.

Наконец мой бывший жених из беззаботного детства плюнул и приказал:

— Встань.

Нехотя вышла из-за парты, и в этот же момент Зак оказался за моей спиной. Как только переместиться успел? Словно ловец, которому подчиняется пространство.

Куратор положил свои руки поверх моих и начал показывать в прямом смысле на пальцах, комментируя каждый жест. Мне казалось, что проще кошку научить лаять, чем меня — сгибать пальцы. Фаланги казались проржавевшими шарнирами, которые заклинивало при одной мысли о том, что надо согнуться.

— Давай, постарайся. Руки — это самое важное для мага. Из ладоней энергия выходит в реальный мир. Пальцы задают направление импульсу, положение кисти — силу выхода магического потока… — увещевал меня Зак. — У тебя такие тонкие пальцы, прямо как у пианистки. Да и без мозолей почти, не загрубевшие… — в голосе проскользнула задумчивость. — Они должны легко разработаться.

«Смрад!», — выругалась про себя и тут же ссутулилась, а то еще он и мою прямую осанку на заметку возьмет.

А пальцы категорически не хотели мириться с тем кордебалетом, на который их уговаривали руки Зака. А сам их хозяин… Не слишком ли он близко прижался ко мне? Да и голос, вкрадчивый, настойчивый, обволакивающий. Словно гипнотизирующий.

Гипнотизирующий. Меня как током ударило, и я чуть сипло спросила:

— А дар у тебя какой?

— Кинетик.

Ответ озадачил.

— Даже не слышала о таком.

— Он не самый распространенный, зато универсальный. Скажем так, мне подвластны материя, пространство и эфир.

— Эфир, в смысле мысли? — я внутренне похолодела.

— Нет, — усмехнулся Зак. — Даже образов чтец из меня посредственный. Только эмоции. Но вот обратить углерод в алмаз или вмиг рассеять прахом гранитную глыбу — это всегда пожалуйста.

— А золото из свинца — тоже к тебе? — я машинально чуть повернула голову, и наши взгляды встретились. Его глаза цвета горького шоколада внимательно смотрели на меня, слишком внимательно.

Все тело Зака на миг напряглось, а пальцы замерли. Всего на долю секунды, а потом он словно стряхнул оцепенение и иронично произнес, отстраняясь:

— Боюсь, что должность философского камня меня не сильно прельщает: создавай деньги и получай от них всего лишь жалкую ставку, даже без премий и надбавок за вредность? Ну уж нет. А если серьезно, то металл королей отчего-то не любит магию. Такое преобразование материи слишком затратно. Магический ресурс нужно вычерпать почти досуха, чтобы получить пять унций золота. Не слишком выгодный для чародея моего уровня расклад.

Его последние слова почти потонули в трели звонка.

— На этом занятие окончено. Я жду тебя завтра в это же время.

— В приёмной? — решила все же уточнить.

— Нет, у дверей приемной, — мне показалось, или в голосе Зака сквозило нежелание лишний раз встречаться с млеющей от него секретаршей? — А пока потрудись изучить первый параграф учебника. И да, отработай пасс.

Я лишь кивнула, и Зак покинул кабинет. Оставшись один на один с талмудом, я подхватила многострадальную книгу и подумала, что сегодня мой удел — мечтать. Ведь когда нет денег на осуществление целей, то они превращаются в мечты. А желание перекусить, увы, столкнулось с денежной забастовкой: у меня было ровно десять пенсов. Этого хватит на две поездки на батискафе. А в столицу мне попасть важнее, чем перехватить бутерброд.

Выходила я из школы задумчивая. Овладеть даром — это хорошо. Но желание узнать правду о смерти отца и отомстить Грегу… Да, на время я задвинула их в дальний угол, но сейчас я твердо была настроена посетить столичный сектор. Ведь надо же с чего-то начинать?

То, что какое-то маниакальное желание увидеть собственную могилу — дурное, я поняла, только стоя у свежевырытого холмика. Но отчего-то мне обязательно, непременно нужно было убедиться, что она существует.

Цветы, венки. Траурная лента «Вечно молодой малышке от старика Карлоса». Букеты цветов с бирками «от Шарфилдов», «скорбим Мьярики», «Соболезную М.С. Тро». Друзья семьи. Деловые партнеры отца, а теперь и Грега. Даже конкурент по горной разработке сектора Штормовых скал отметился.

А я смотрела поверх даров смерти. Мое имя. Фамилия. Выбитые в сером камне даты. Это была я. Этакая девочка-женщина, что звенела браслетами, поправляла идеально уложенные волосы. Та, что не думала ни о чем, зато могла походя скупить полмагазина потому что «так захотелось и просто хандра». Та, что привыкла к дорогим чулкам и кружевному белью. Та, которая погружалась в книжные сказки о любви и думала, что и сама живет в такой же с самым замечательным мужем на свете. «Я не хожу пешком». «Это было утомительно». «Мех серебристой ласки мне не идет»… Хло — ленивая праздная леди, глупая и доверчивая. И мертвая.

Я стояла, смотрела на серый камень, и в голове роились вопросы. Вот только не знала, с чего начать.

Голос, раздавшийся из-за спины, заставил вздрогнуть. Я медленно повернула голову, уже зная, кого увижу.

ГЛАВА 5

Тэд.

Лабиринт на этот раз оказался на удивление милостив: мир без теней не стал делать путнику как лучше, оставив все на прежних местах и посчитав, что и так будет хорошо. За это Тэд был ему искренне благодарен.

Бег через смрадной туман. Извилистая и узкая, как каменная кишка, улочка, площадь, залитая холодным синим светом, который у новичков способен на раз оставить ожоги. Бывалым же ловцам удавалось отделываться от этих проплешин лабиринта лишь бронзовым загаром.

Проходя через границу вымораживающего света и пепельного сумрака, Тэд усмехнулся. Он вспомнил слова наставника в Оплоте. Тот говорил, что в реальном мире жизнь людей подобна суконной нити: можно из нее сделать фитиль, и он сгорит, ярко светя; а можно положить в темный чулан, и она сгниет. Но гниющее гореть не может. Так не бывает и полумер, полуправды, полужизни. Все что «полу» — лишь самообман.

Вот только в мире людей эту истину многие не замечают за суетой, рутиной… А лабиринт — он всегда рад напомнить. Вот такими проплешинами обжигающе-холодного света и резкой границей их с черными туманами тлена. Середины не бывает. Либо горишь, либо гниешь. Но и итог един — тлен. Бессмертна лишь память.

Идя по закоулкам лабиринта, Тэд усмехнулся: если его потянуло на философию, значит, жди беды. Ну, или серьезных проблем. Это как пить дать.

В этот раз чутье не подвело: едва он вышел в южном секторе, рядом с плотиной, откуда сбежала душа, как тут же наткнулся на законников.

Отряд полисменов оцепил прогнувшуюся стенку барьера, которая вот-вот готова была дать течь. Тут же, рядом с толпой зевак, стояли два мага. «Буруны» усиленно укрепляли водную преграду, напрочь стирая остатки любых следов.

Обыватель же глазел. Народ вообще любит халяву: будь то зрелища, дармовая еда или выпивка. Кто с плетеными корзинами, кто с ведрами. Мамаши держали на руках чад. Некоторые из детей гулили, некоторые — горланили. Кошка путалась под ногами, надсадно мяукая. Кто-то из зевак ее даже пнул, чтобы не мельтешила. Истошное «мяу» на пределе кошачьих сил заставило вздрогнуть одного из магов-строителей.

А по толпе меж тем гулял шепоток: прорвет али нет?

Тэд сплюнул и направился к тому из полицейских, чьи лычки выдавали в нем капитанский чин. Законник при виде приближающегося ловца скривился: эти цепные псы от магии всегда приходили, снимали сливки и славу, гоняясь лишь за теми преступниками, кто наделен толикой дара. А им, рядовым трудягам закона, скидывали бытовые преступления, рутину или дела, где чары использованы не были.

В общем, как и всякий полисмен, капитан не любил выходцев из Оплота.

— Что уважаемый ловец тут забыл? Ваши уже все, что могли, проверили и дали добро на ликвидацию последствий, — вместо приветствия начал служивый.

— В курсе, — в тон процедил Тэд.

Ловец еще и сам толком не знал, чего именно он хочет увидеть, просто чутье подсказывало: надо побывать здесь. Что-то ускользнуло меж строк сухих отчетов.

Он прищурился, переходя на внутреннее зрение. В плетении дамбы не было ничего необычного, лишь расшатанные узлы. Затертые следы скольжения в сумрак лабиринта, по которым не отыскать беглеца при всем желании, вызывали лишь глухое раздражение.

Тэд прошел вдоль плотины, прикасаясь пальцами к слегка пружинящей прозрачной мембране. Улики… да тут обыскали каждый дюйм, каждый камень на земле перевернули и все травинки измерили и пересчитали.

— На земле, — повторил Тэд вслух для себя, и его взгляд устремился за барьер, на илистое дно.

Вот что зацепило его в отчетах. Во всех было описание лишь этой стороны барьера. Отряд действовал по стандартному протоколу, изучая досконально лишь ту часть, что находилась по «жилую» сторону барьера.

Стандартная практика, поскольку морская глубина нелюбима не только людьми, но и призраками: вода препятствует открытию входа в лабиринт. Именно поэтому считывают эманации магического фона, остаточные следы, ищут улики лишь с земной стороны. Но тут-то душе помогли сбежать, и, если плетение с людской стороны почти не повреждено, а лишь прогнулось, то…

Тэд разбежался и прыгнул, кастуя на ходу заклинание. Он нырнул в барьер, как в воду, и мембрана пропустила его, приняв за слишком резвый батискаф. Народ позади слажено ахнул. Даже семечки лузгать перестал. Пацаненок выронил петушка и заревел, а по толпе прошел рокот. Ловцу давали самые разные характеристики. Тут же профессиональными сплетниками высшей категории было выдвинуто сразу несколько версий поступка, от «неужто довела работа, что самоубиться решил» до «нашел виновника и тут же погнался за ним». Но самые титулованные эксперты по подслушиванию, подглядыванию и промыванию костей сошлись во мнении «блажит, дурья башка».

Тэду же было не до любителей почесать языками. Он был немножко занят: пытался не сдохнуть. Толща воды придавила гранитной плитой, сжала легкие, норовя и вовсе их расплющить. В голове зашумело, а перед глазами начали плыть круги.

Но ловец упорно греб, все ближе подплывая тому месту песчаного дна, что было напротив места побега. Подводное течение, быстрое и холодное, тоже решило, что рукоять, которая виднелась среди камней и ила — это тоже очень хорошо. И это «хорошо» надо непременно прибрать, утянуть на еще большие глубины.

Тэд успел ровно в тот момент, когда течение выкорчевало кортик меж камней и уже готово было повлечь его за собой. Ловец дернул его на себя, а потом быстро заработал руками и ногами, стремясь скорее выплыть.

Из последних сил он оттолкнулся от дна и вылетел из плотины на траву. Закашлялся водой напополам с кровавой пеной, почти теряя сознание.

— И к ч-ч-чему было это г-геройство? — подскочивший капитан хотел казаться спокойным, но легкое заикание, просквозившее в его вопросе, выдало законника с головой.

— А смысл ждать? Его бы свезло течением. Да и никто из вас не прошел бы по ту сторону барьера, — окончание фразы Тэд договорил уже автоматически, разглядывая находку.

Без ножен, невзрачный и заточенный лишь с одной стороны. Но самое главное, что от него фонило магией. Запущенной.

— Сейчас отдышусь, — Тэд выплюнул эту короткую фразу, казалось, с частью легких.

Ловец прикрыл глаза. Выдохнул. Потом глубоко и медленно, словно пробуя впервые сделать вдох, потянул носом воздух. Кислород не желал так просто проникать в кровь, раздвигать сжавшуюся плевру. А Тэд, мокрый и уставший, заставлял себя дышать. Через силу. А еще думать. О чем угодно, лишь бы не терять сознания. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что его находка казалось совершенно не тем, чем являлась. Ведь выглядела она рукоятью простого ножа, увязшего в иле.

«Ты не то, чем кажешься на первый взгляд, — мысленно обратился он к оружию. — И этим сильно мне напоминаешь одну особу».

Мысли Тэда перетекли в другую плоскость. Но вот странность: при воспоминании о пигалице даже в груди по ощущениям болеть меньше стало. Шенни… Она тоже явно была не той, кем хотела казаться. Один почерк на казенном бланке чего стоит: мягкий, с завитушками, ровный. Так впору барышням писать, а не простолюдинкам. Опять же спина, взгляд, как она выглядела на кухне. Ну чисто белая лабораторная мышь в мусорном баке. Вроде такая же погрызуха, как и ее серые товарки: и хвост, и резцы, и лапы тоже четыре, но ни в жизнь не спутаешь с исконными обитательницами трущоб.

Грудь перестала вздыматься в рваном ритме, и он смог открыть глаза. Тут же натолкнулся на обеспокоенные взгляды полицейских, жадные от любопытства — толпы и презрительный — кошачий. Облезлый усатый, которого пнули, взирал на ловца с видом победителя: да мне поболее твоего досталось, но я же терплю. А ты, слабак, раскис.

Ловец встал, пошатываясь, и махнул нетвердой рукой, открывая путь в лабиринт.

— Ну, я пожалуй, пойду, — бросил он через плечо и, сжимая находку, шагнул в мир без теней.

Он шел сквозь лабиринт, мысленно удерживая образ собственного кабинета: чем точнее ты знаешь точку выхода, тем быстрее преодолеешь извилистые пути сумрака. Если, конечно, мир без теней не подкинет тебе презент.

В клубящемся мраке показались скалящиеся морды. Но то ли им не понравился вид потенциальной жертвы, мокрой, пахнущей илом и морем, то ли они просто были сыты… Но, утробно рыкнув, морды исчезли.

Наконец, за одним из поворотов показалась точка выхода. Тед кинул заклинание, рассекающее ткань пространства, и вышел в реальный мир.

Кабинет встретил его тишиной и сумраком: за окном беременная осенняя туча вот-вот должна была разродиться дождем.

Паркет под Тэдом уже вовсю ощущал на себе все прелести почвы, орошаемой дождем. Ловцу же роль разбухшей тучи не нравилась вовсе. Но сын Оплота предпочел сначала отдать находку артефакторам, а потом уже разбираться с одеждой. Да и за применение бытового заклинания рядом с фонящей чернокнижной магией вещицей спасибо не скажут.

Поэтому-то ловец и похлюпал по коридорам отделения как был. Спустился на первый этаж, заглянул к уликоведам. Когда Тэд только протянул кинжал, гранд-мастер сразу же изменился в лице. В глазах артефактора читались и потрясение, и неверие, и … испуг?

— Нашел в месте прорыва. Что это?

Гранд-мастер поправил окуляры и бережно принял кортик. Уликовед лишь мельком взглянул на Тэда и чуть ревниво спросил:

— Нашел? Так вроде же все обыскали уже? Неужели пропустили? Я же лично выезжал и сам каждый камень облазил.

— Не пропустили. Он по ту сторону барьера был, пришлось нырять.

Мастер на это лишь покачал головой и направился к своему столу. Там, в толстом журнале он сделал учетную запись о найденной улике, а потом, надев белые перчатки, принялся внимательно рассматривать находку, кажется, напрочь позабыв о посетителе.

Тэд кашлянул, привлекая внимание, и повторил вопрос:

— Так что же это такое?

— Кортик, — как от назойливой мухи отмахнулся от него уликовед, продолжая осматривать, обнюхивать и едва ли не облизывать клинок.

— Я знаю, что кортик. Меня интересует, что им такого делали, что от него чернокнижной магией за милю несет.

— Рассекали грани, — чуть раздражённо, как само собой разумеющееся, обронил гранд-мастер, увлеченно уже что-то записывая на бланках.

— А подробнее? — настаивал на своем Тэд.

— Я понимаю, что вам нечем, но все ж попробуйте понять, молодой человек, я занят! А подробнее узнаете в завтрашнем отчете, — отчеканил артефактор. Сейчас уликовед напоминал ребенка, которому в руки взрослые дали вожделенную игрушку и при этом пытаются отвлечь его скучными и ненужными разговорами.

Тэд лишь усмехнулся. Гранд-мастер был уже не молод. К тому же категоричный и закоренелый холостяк, медленно, но верно стремящийся к карьере бирюка. А о специфическом нраве уликоведа в отделе ходили легенды. Как говорится, характер у артефактора был тяжелый, все потому что золотой. Масте и вправду мог совершить практически чудо и вынуть всю информацию (и даже больше) из любой находки ловцов.

Тэд лишь хмыкнул и пошел прочь. Вот только день у него явно не задался, поскольку, едва он покинул артефактора, то тут же в коридоре столкнулся с Лурком. Этого ловца Тэд переваривал едва ли не лучше, чем дубленую подметку от сапога.

— Смотрю, оборванцы не знают, что такое зонт? — с издевкой протянул аристократ, глядя на мокрого до нитки ловца.

— Лурк, у тебя острый ум, как погляжу, — Тэд усмехнулся, — жаль только, что он достался дураку.

Собеседник от ответа скривился. Ему не нравился этот выскочка из низов, которому начальство поручало сложные задания, в то время как ему, сыну аристократа, доставались лишь рядовые рейды.

— Пока из нас глупцом выглядишь ты, Ронг. Глупцом, который провалит порученное ему новое дело по причине своего тугодумства, — это было произнесено таким тоном, словно говоривший пытался убедить в столь желанном фиаско противника в первую очередь себя.

— Я не тугодум, просто я грамотно расходую свой мозговой потенциал, и не бегу к начальству по любому поводу и без, а предоставляю уже проверенные факты и теории.

— Так и скажи, что нет рабочей версии. О сбежавшей душе весь отдел судачит. А ты, вместо расследования шлешься под дождем и валяешься в канавах… Впрочем, чему удивляться? Сброд же так всегда и поступает.

У Тэда зачесались кулаки. Захотелось врезать этому рафинированному засранцу как следует. И он почти сдержался, помня о запрете на драки меж ловцами в отделении. Почти. А потом резко шагнул вперед и взял Лурка за грудки. Тот оказался чуть ниже его ростом, да и по телосложению тоньше.

— У меня времени не много, поэтому объясню матом тебе, самодовольная голубая сволочь.

Лурк скривился. В Оплоте еще во время учебы тех, кто кичился своей голубой кровью и белой костью величали не иначе как голубыми. Прозвище было бы не столь обидным, если бы так же не называли и мужеложцев.

— Если еще раз, ять, высунешь свой поганый язык, я тебе его в задницу на ер засуну. Ты меня понял?

— Что это у вас тут происходит?

Окрик из конца коридора заставил обоих собеседников дружно повернуть головы. Мессир Логан строго глянул на подчиненных.

— Обмен личным опытом. Лурк как раз показывал мне, как правильно ухаживать за истинной леди, — не растерялся Тэд.

— Ну-ну… — по тону начальника можно было понять, что он поверил в заявление не больше, чем в девственность портовой шлюхи.

Впрочем, Лурк был, несмотря на свою спесь, тоже далеко не дурак, и как бы он ни хотел утопить этого выскочку из трущоб, понимал, что начальство за разжигание вражды всыплет обоим.

— Мессир Логан, мы и в правду обсуждали дам.

— И кто же из вас кому советы давал? — усмехнулся в усы начальник и, видя, как ловцы замешкались с ответом, предупредил: — В первый и последний раз. А если хотите забрала друг другу начистить, то вон… бои без правил есть. Как раз каждый конец недели проводят у причала.

Оба ловца промолчали.

— Если это все, то, Лурк, прошу в мой кабинет, я жду отчет по происшествию в латунном квартале. Тэд… — он оглядел ловца и выдохнул: — Иди домой, с тебя хватит. А о кортике мне уже доложил гранд-мастер. Пока вы тут… опытом делились.

Мессир выразительно глянул на дверь. Тэд же еще раз убедился, что, несмотря на весь свой фанатизм, о протоколе артефактор не забыл: если что-то важное, то доложить сразу же непосредственному начальству.

Его подмывало вернуться к уликоведу и узнать у него подробности, но Ронг решил, что мессир в кои-то веки прав и ему действительно стоит пойти домой. Вот только брать магомобиль не хотелось. Желание поскорее стащить с себя мокрую одежду было выше, и ловец открыл проход в лабиринт.

Первая пришедшая на ум мысль, когда Тэд шагнул в реальность: «Зря. Зря по дороге домой он подумал о пигалице». Он вышел не в прихожей квартиры, а на кладбище.

Серый камень, кресты — в общем, зрелище жизнеутверждающее. Для некроманта. И знакомая спина. Слишком прямая. Совсем как у леди.

Дождь еще не добрался до погоста, но чувствовалось — уже вот-вот ливанет.

— Странное место выбрала леди для прогулки.

Она вздрогнула и медленно повернулась.

— Я не леди, — произнесла чуть испуганно, а Тэд понял: лжет.

Но у ее лжи был странный привкус. Когда лгут из жажды наживы, то во рту язык буквально ощущает гниль. Когда лгут не задумываясь, по привычке — пресного, чуть заплесневевшего хлеба. А ее ложь… она была соленой, как морская вода.

— Врешь, — вынес вердикт ловец.

У девчонки задрожала нижняя губа. Она была готова расплакаться, но упрямо вскинула подбородок и сжала кулаки:

— Нет.

— Да, — он приблизился так, что между ними оказалось всего полтора фута.

Дождь все же ливанул. Сразу, резко и стеной. Но они двое этого, кажется, и вовсе не заметили, впившись друг в друга пристальными взглядами. Тэд и сам не мог отдать себе отчета, зачем ему так важно знать, почему она врет. Вообще знать. Думать о ней.

Еще утром он решил, что пошлет все мысли об этой пигалице куда подальше. Навязанный якорь. Да нужен такой три раза!

Решил мозгами, а вот сейчас, они, подлецы, напрочь отключились. Зато все остальное и не думало. Ему хотелось дотронуться до нее. Просто дотронуться. Как тем каплям, которые падали с неба и ударялись о ткань.

Ее одежда промокла насквозь, отчетливо обрисовав фигуру. Тонкую талию, острые плечи, затвердевшие от холода соски.

— Я пойду, — она нерешительно попятилась, проиграв поединок взглядов.

— Мокрая, голодная и почти раздетая. Куда ты пойдешь?

— Я не раздетая, — пигалица обхватила себя руками, закрывая грудь.

— Если бы ты была совсем раздетой, то это так бы не привлекало. А сейчас, глядя на тебя… да любой бандит из подворотни посчитает своим долгом тебя отыметь.

Она вздрогнула от пошлой и неприкрытой правды, а потом все же набралась смелости:

— Как и ты?

Это был удар под дых, но заслуженный.

Шенни.

Я смотрела на ловца, который застыл напротив меня. Напряженный, замерший словно для броска. Почему каждая наша встреча напоминает поединок?

— Ты меня боишься? — он ответил вопросом на вопрос.

Я не стала лукавить, раз уж этот ненормальный словно нюхом чует ложь:

— Да.

— Прости. Я не хотел, — он выдохнул, а потом схватил меня за руки, словно боясь, что я убегу, и выдал: — Вернее хотел, но … бездна, как же с вами, женщинами, сложно.

Дождь хлестал, и меня начала колотить дрожь. То ли от страха, то ли от холода.

— Ты замерзла, — не вопрос. Утверждение. — Давай поговорим в другом месте. Где хотя бы ты не продрогнешь до костей от осеннего ливня.

Я хотела уже замотать головой, когда ловец добавил:

— Я клянусь своим даром, что и пальцем тебя не трону во время этого разговора. И после, когда буду провожать до дома.

Формулировка меня слегка насторожила, и я бы еще подумала, но тут в носу защипало. Чихнула. Оглушительно. От души.

Больше не спрашивая ни о чем, он подхватил меня на руки. Я пробовала вырываться, но куда там. А потом открылась черная воронка лабиринта.

В нос сразу же ударили запах гнилья и тухлых яиц. Во рту поселилась вязкая горечь, а руки… лишь крепче прижали меня к горячему мужскому телу.

— Потерпи немного. Сейчас, — слегка надсадный голос прозвучал у самого уха, и спустя несколько минут мы вышли в прихожую.

Он опустил меня на пол, и к нам тут же выскочила кошка. Рыжая, холеная. Она распушила хвост и начала закладывать круги вокруг хозяина, но не терлась, лишь дергала усами. Видимо, киску не прельщали мокрые брюки ловца.

— Ванная там, — он указал мне на дверь. Сейчас включу горячую воду и принесу теплый халат.

Он сказал это так просто и обыденно, словно уже не первый раз вот так заносит меня … к себе домой?

Я осмотрелась: чисто холостяцкая берлога, в которой все подчинено одному принципу: надежное удобство. О красоте, стиле и прочих мелочах здесь не задумывались.

— Кстати, меня Тэд зовут, а тебя? — донеслось из глубины квартиры, когда я все еще мялась на пороге.

— Шенни, — пискнула и закашлялась.

— Вот и познакомились.

А в мозгу все стучала мысль: что этот ловец ко мне привязался? Что ему так настойчиво надо, что он не поленился притащить меня к себе. Увы, самое очевидное предположение было не самым приятным.

И тут меня перемкнуло. Это же ловец! А значит…. План созрел мгновенно. Вот только я не ожидала, что претворение его в жизнь окажется обжигающим во всех смыслах этого слова.

Тэд появился на пороге с полотенцем и махровым халатом. Глянул на меня и, грустно усмехнувшись, выдал:

— Шенни, знаешь, ты сейчас такая воздушная…

Видимо, ловец все же чуток сумасшедший. А может, и не чуток. Назвать воздушной напрочь промокшую и продрогшую меня? Но все же стало интересно, что именно он имел в виду, и я решила уточнить:

— Воздушная, как безе?

— Нет, как тревога, — у тебя так решительно сжаты губы и взгляд, словно ты собралась бороться до последнего. Сомневаешься, что я не трону тебя? Не веришь моему слову?

— Нет, я верю людям на слово, заверенное подписью и печатью.

— Значит, клятвы собственным даром тебе не достаточно? — подобрался Тэд.

— Может, ты от этого дара избавиться пытаешься таким образом, откуда мне знать? — ляпнула я первое, что пришло на ум, но на всякий случай вжала голову в плечи.

А Тэд… он расхохотался.

Кошка же, видя, что хозяин занят какой-то странной девкой, но никак не ее царским высочеством, протяжно мяукнула.

— Знаешь, а ты не так далека от истины. Иногда мне и вправду хочется послать все куда подальше. Но я дал слово и его сдержу. А ты пока держи полотенце, — с этими словами он протянул мне вещи. — Воду я уже включил. Так что давай, иди.

Напутствие было не изысканным, зато душевным. Я уже закрывала дверь ванной комнаты, когда до моего слуха донеслось:

— Иди сюда, моя красавица….

Ответом стало довольное утробное урчание: рыжая с удовольствием уплетала подачку.

Ванная комната оказалась не столь шикарной, как апартаменты из моего прошлого, но зато с горячим душем, а это сейчас было самое главное. Я закрыла задвижку, стянула с себя мокрое платье и встала под упругие струи, бьющие из закрепленной вверху лейки с изрядной силой. Да уж, под таким особо не понежишься, зато взбодришься — однозначно.

Несмотря на ярость горячего душа, я все никак не могла согреться. Повернулась лицом к стене, подставляя под струи шею: не хватало еще схватить ангину, пусть распарится как следует. И в этот момент мне почудился взгляд. Я точно помнила, что закрывала дверь, но все же обернулась. Медленно.

Задвижка была на месте. Совсем нервы расшатались, не иначе.

Вытершись насухо и надев халат, в котором я буквально утонула: его низ волочился по полу, — я вышла из ванной.

Тэд, уже переодевшийся в чистые брюки и рубашку, стоял босиком посреди комнаты и, почесывая затылок, инсценировал раздумья. Увидев меня, он улыбнулся, и было с чего: чтобы найти меня в недрах его халата, надо было еще постараться.

— Знаешь, будь я джентльменом, то осведомился бы, голодна ли ты, — начал Тэд, — но поскольку я ни разу не джентльмен, спрошу прямо: готовить умеешь?

«Ну наглец…», — я восхитилась и решила ответить ему в тон.

— Конечно! Я вкусно режу колбасу.

Ловец оценил и, разведя руками, выдал:

— Проблема в том, что ее-то как раз и нет.

— Тогда, увы… — пожала плечами, отчего халат начал сползать. Поспешила его поправить и поплотнее запахнуться.

Тэд же неотрывно смотрел на меня. Пристально так, почти гипнотизируя, он стоял, замерев и напрягшись.

Пауза. Пауза. Пауза. Казалось, еще немного, и я услышу звон бьющегося стекла. Это мои нервы дадут трещину.

Зачем я только сюда пришла? Хотя какое «пришла»? Меня притащили, не особо спрашивая о согласии. Но, видимо, совет подчиняться и не провоцировать агрессивно настроенных индивидов давал исключительный теоретик.

Сглотнула. Шумно, помимо воли. Этот звук и разрушил оцепенение Тэда.

— Что же, раз мне досталась такая непутевая, то придется кулинарить самому. Пошли на кухню.

Я поплелась следом за хозяином. Мысли в голове были невеселые, но план, прямой, как брус, требовал наличия сына Оплота. А Тэд — единственный ловец, который оказался в пределах моей досягаемости, и самое главное, которому от меня что-то нужно. А раз нужно, значит, он согласится на сделку.

Хотя я лишь смутно представляла, как можно найти душу моего отца и хотя бы на время вернуть ее в реальный мир. Но я хотела увидеть папу в последний раз, пусть и призраком, задать ему вопросы.

Пока блуждала в мыслях, Тэд магичил на кухне. Принюхалась, и мне показалось, что колдовал отнюдь не фигурально. Божественный запах поджаренного бекона, дразнящее слух шкворчание на сковородке омлета, дымок свежезаваренного чая из носика заварочника…

Тэд танцевал на небольшой кухне, двигаясь стремительно и плавно, как дикий кот.

Только сейчас я поняла, как голодна.

Когда передо мной ловец поставил тарелку с салатом и омлет с жареным беконом, положил ломоть свежей булки, я подумала: может, и не такая он сволочь? Нет, конечно, он гад еще тот, но все же пару очков себе этот паразит заработал. И тут же их аннулировал фразой:

— Ешь, а то перед серьезным разговором стоит подкрепиться.

— Каким? — тут же уточнила я.

— Сначала поешь. И я заодно с тобою.

Больше размениваться на разговоры он не стал, а начал споро орудовать ложкой. Я искоса глянула на Тэда. Он ел не как аристократ, чуть пробуя вкус на кончике столового прибора, как это делал Грэг. Не как простолюдин, чавкая и загребая сколько влезет в ложку. Скорее, как выходец среднего сословия, имеющий представление о манерах, но не о тонкостях этикета.

Я же, подумав, что бы на это сказала моя бонна, взяла ложку и принялась за еду. Как и Тэд, минуя тонкости аристократического застолья. Спустя десяток минут тарелки были пусты, а у некоторых — и вылизаны. Бариста смотрела на нас с укором: дескать, мою миску даже мыть не нужно, не то, что у вас, лентяев.

Ловец обхватил руками кружку и внимательно посмотрел на меня.

— Ты леди, — это я уже понял: слишком прямые и спина, и взгляд. Но я хочу знать о тебе больше этого мизерного факта. Я хочу знать о тебе все, — сказал, как выстрелил. В упор, без шансов на побег и спасенье.

Я была ошеломлена. Не только таким прямым признанием, но и тем, как он буднично бросил это: «Ты леди». Но все же нашла в себе силы спросить:

— Зачем? — признаться, думала, что его интересует слегка другая плоскость наших отношений, но никак не информационно-познавательная.

— Якоря тем крепче, чем о них больше знает ловец. Потому меня интересует все, от того, что тебя раздражает, до имени плюшевого мишки, которого ты прижимала по ночам.

Он пригубил напиток, который обжигал мои пальцы даже через чашку, и добавил:

— Зря не пьешь. Хороший чай. Самое то, чтобы не разболеться.

Его будничный тон, чуть заботливое «не разболеться».. я отмерла, пригубила напиток, оказавшийся на удивление нежным и летним, и уточнила:

— Что за якорь?

Тэд вздохнул, опустил взгляд вниз и задумчиво начал:

— Знаешь, я дурак. Понимаю, что прощения просить не имеет особого смысла, поскольку все равно не простишь. Но вместо извинений буду просто честным. Якорь — это…

Он рассказывал, не торопясь, о сумасшествии, о якорях и лабиринте, а я не перебивала.

Да, услышанное меня удивило, но желания если не забыть, то хотя бы изменить отношение к поступкам Тэда не возникло. В памяти были свежи наши прошлые встречи, а в душе тлели угли ярости.

— Значит, хочешь знать обо мне все? — я подалась чуть вперед, отчаянно труся в глубине души: а вдруг не согласится? — Что же, предлагаю сделку: ты находишь душу моего отца, а я рассказываю тебе о себе все, что ты пожелаешь. Идет?

Он внимательно посмотрел на меня, словно не просто раздевая, а проникая под кожу. А потом протянул вперед руку, раскрытой ладонью вверх. Я не успела удивиться, что за странное рукопожатие он мне предлагает, как в другой ладони ловца возник клинок.

Взмах, и из раны выступила кровь.

— Теперь твоя очередь.

Только тут до меня дошло: этот чокнутый хочет взять с меня древнюю клятву крови. Но отступать… особо некуда. Да и не имело смысла. Прикусив губу, протянула ему ладонь.

Боли не было. Лишь ощущение скольжения холодной отточенной стали по коже. А потом его рука накрыла мою, и в тишине раздались слова древней клятвы.

— Эфиром, землею, водой и огнем. Плотью и костью. И острым мечом. Обет я даю, чтоб слово сдержать иначе смерть вольна покарать. Я, ходящий по миру меж живыми и мертвыми, клянусь найти душу отца девы, что смешала со мною кровь свою, взамен правды и только правды, что она поведает о себе добровольно.

— Эфиром, землею, водой и огнем. Плотью и костью. И острым мечом. Обет я даю, чтоб слово сдержать, иначе смерть вольна покарать. Я, та, что смешала кровь с ходящим по миру меж живыми и мертвыми, клянусь рассказать о себе всю правду, которую ловец пожелает узнать, если будет найдена душа моего отца.

Руки объяло сиянием. Кошка, сидевшая до этого тихо, истошно мяукнула, и тут запястье обожгло. Когда же свет погас, то я увидела на коже рисунок змеи. Тварь скользнула по запястью, словно устраиваясь поудобнее, а потом превратилась в обычную татуировку.

— Итак, кого я должен найти? — не откладывая дело в долгий ящик, спросил ловец. Спросил тем тоном, каким интересуются о наступлении холодов или новым законом: вроде бы и внимание, но умеренное.

— Томаса Элгриса. Бывшего владельца верфей Элгис-корпорейтед, горнодобытчика и хозяина сети строительных и ювелирных магазинов. Он погиб три года назад при обвале.

— Странное сочетание: верфи и горная разработка, — усмехнулся ловец, а взгляд при этом был заледеневший.

Вопроси он удивленно: «Кого-о-о?» я бы и то поразилась ответу меньше. Но раз Тэд виду не подал, то и мне не с руки, и я продолжила, как ни в чем не бывало:

— Ничего странного. Транспортировкой грузов занимался еще прапрадед, а отец — он грезил пиками, которые еще не поглотил океан. Штольнями, шахтами, дузами…. — я пожала плечами. — Вот и создал полный цикл от добычи, переработки и транспортировки до продажи.

— Значит, полный цикл? И ты у нас не просто из аристократок, но и из самых что ни на есть сливок столичного общества… Та самая Хлоя Элгрис что погибла две недели назад? Об этом трубили все газеты.

Порою взгляд выдержать не просто. Легче отрубить себе руку, чем вынести такую тонну презрения.

— Клятва, — напомнила я.

— Не сомневайся, найду, — в тон ответил собеседник.

А потом резко поднялся и шагнул в воронку лабиринта.

Тэд.

Ловец шел по лабиринту. Найти душу, которая не скрывалась? Да это проще, чем беглеца из дамбы. К тому же его вел след кровной привязки. Значит, его якорь звали Хлоей. Что же, это объяснило, почему при звуках имени «Шенни» он чувствовал не ложь, а едва уловимые отголоски даже не горечи, а кислинку, как у незрелых ягод. Свое новое имя девчонка приняла, а вот старое… оно просто так не ушло, оставив о себе память.

Лабиринт извивался змеей, закладывая, казалось бы, почти круги, пуская облака тумана и смрада. Иногда — неожиданно выстреливая языками пламени. А нить, тонкая, едва уловимая, все вернее вела ловца к барьеру.

Когда Тэд оказался у плетения, подошел почти вплотную, то увидел душу. Это был явно его «клиент», но отчего впаянный в канву заклинания?

Запястье обожгло.

«Кретин!», — только и выругался ловец про себя. Слишком опрометчиво он дал клятву, стараясь привязать девчонку к себе как можно крепче. Под страхом смерти, как настоящий якорь — железной цепью древних слов. За что и поплатился.

Запястье сжалось огненным кольцом, напомнив, что отступления оно не примет.

— Вот смрад, — сквозь зубы процедил Тэд и потянул руку за спину. В реальном мире на коже был лишь рисунок клинка, в лабиринте сталь обретала плоть.

Хранители дамбы оскалили свои морды. Им тоже не понравилась, что нежданный визитер достал рассекатель.

— Властью, данной мне, как ходящего меж мирами, я забираю это душу из заточения, — крикнул Тэд.

Ответом ему была стена огня. Стражи надежно хранили своих заключенных. Щит Тэд успел выставить в последний момент. Увернуться от пасти монстра — почти. Клыки рванули рукав куртки.

Десяток шагов, что отделяли Тэда от узла барьера ловец не пробежал. Пролетел. И рубанул клинком. А потом схватил забившуюся в панике душу.

Шенни.

Я сидела и гипнотизировала взглядом часы. Прошло сорок минут с того момента, как ловец исчез. Рыжая недовольно косилась на меня. Не иначе думала, что я претендую и на ее законное место в постели хозяина, и на ее личную миску.

Липовый чай к кружке давно остыл. Интересно, а это ловец — любитель липы с медом или для меня расстарался? Отхлебнула, понимая, что даже если за окном забрезжит поздний осенний рассвет, я все равно не сомкну глаз, пока не увижу отца.

Тем неожиданнее стала раскрывшаяся воронка, полыхнувшая огнем, и из нее буквально выкатился Тэд, сбивая с себе языки пламени.

— Почему ты не сказала, что твой отец преступник? — резанул голос, полный глухой ненависти.

Я вскочила с табурета, опрокинув его. Кружка, выпавшая у меня из рук, упала и разбилась вдребезги, но мне было на это наплевать: чуть поодаль маячил призрак моего отца.

— Папа, — я всхлипнула.

Тэд выругался. Душа рванула ко мне, но аркан, брошенный ловцом, удержал ее.

— Я повторяю вопрос, пока сюда не нагрянуло все отделение: почему ты не предупредила, что он преступник?

— Он никакой…

— Я не…

Мы с отцом воскликнули почти хором.

Тэд скривился.

— Я последний идиот, который, вытаскивая эту плешивую душонку, выбирал лишь между сдохнуть сейчас от невыполненной клятвы или чуть позже, но тоже гарантировано, уже от рук коллег. — Тэд зашипел сквозь зубы, растирая запястье. На его коже змея, подобная моей, таяла, подтверждая: данное на крови слово он сдержал. — Только души осужденных на посмертие магов оказываются заключенными в ткань дамбы. Это закон.

— Магов? — проницательно уточнил отец, вычленив из всего сказанного самую суть.

— Да, магов, — гаркнул Тэд, стягивая напрочь прожженную куртку.

— Тогда у плешивого призрака, как вы выразились, для вас, молодой человек, дурные вести. Я ни разу не маг, и в моем роду одаренных нет.

— Разве? — Тэд даже замер, держа в руках лохмотья, что остались от куртки. — А она?

И он бесцеремонно ткнул в меня пальцем.

— Хло?

— Да, папа, я, оказывается, маг.

— Значит, в тебе проявилось наследство прапрабабушки по линии твоей матери. Хотя Ангелина тщательно скрывала, что в ее генеалогическом древе есть такой «гнилой сучок», как она сама часто говорила.

Зато пока я узнавала интересные факты о собственных предках, Тэд, массируя висок, задал очередной вопрос:

— Вы точно не маг? Можете это подтвердить?

— Могу поклясться чем угодно, — горячо воскликнул папа, а затем, опомнившись, грустно добавил: — Хотя в моем положении выбор не велик. Но пусть меня ожидают развоплощение или вечные муки нави, если я лгу.

Ловец напомнил мне сейчас акулу, почуявшую в воде лишь каплю крови и устремившуюся к цели:

— Тогда кто заточил вас в плетение барьера? Вернее, вместо какой души, что должна отбывать там свой срок?

— Я не видел того, кто меня поймал, но это произошло практически сразу же после моей смерти, в лабиринте. Утянули, как котенка за шкирку, в шкатулку из мертвого дерева, а когда выпустили, то я оказался уже в клетке нитей барьера. Вместо кого? А смрад его знает!

У меня в голове не укладывались слова папы.

— И готовы поклясться в этом? — Тэд еще спрашивал, а его глаза уже лихорадочно бегали по комнате.

— Да, — горячо подтвердил откц.

Но вместо того, чтобы стребовать клятву, ловец с досадой произнёс:

— Уже нет времени! Они появиться через несколько секунд. Быстро вселяйтесь в кошку, — и уже рыжей: — Бариста, потерпи, в живом найти душу гораздо труднее.

Призрак и не думал возражать, в отличие от возмущенно мяукнувшей усатой.

— А теперь ты, раздевайся и живо в постель! — он почти проорал мне, замершей соляной статуей посреди комнаты.

Сам ловец за секунду стянул с себя остатки одежды и пинком задвинул их под кровать, оставшись в костюме новорожденного.

Я, не понимая, что происходит, вцепилась в ворот халата.

— Или ты сейчас мне подыграешь, или нас упекут в тюрьму. А твоего отца — обратно туда, откуда я его только что достал, — с этими словами он сдернул с меня халат и повалил на кровать.

Я охнула, когда он навалился на меня, впиваясь в шею поцелуем, и тут раскрылась воронка. В комнату вошло сразу трое ловцов с силовыми арканами на изготовку.

Он.

Скрипнул стул. Он откинулся на спинку и свел пальцы: большой с большим, указательный с указательным, мизинец с мизинцем. Легкие, пружинящие движенья, словно меж ладоней зажат мячик.

Ему всегда так думалось легче всего. Как будто весь мыслительный процесс был сосредоточен на кончиках пальцев. Кому-то надо почесать затылок, иные стимулирую себя чашкой крепкого кофе, сдобренного бренди, а он любил посидеть вот так, чтобы соприкасалась лишь подушечки пальцев.

Поразмыслить было о чем. Пять лет назад он случайно встретил девушку. Бедняцкий поселок южного сектора. Там, где плотина не высока, а воды теплы и богаты настолько, что позволяют прокормиться только лишь рыболовством, судьба свела его с Ирмой. Местные считали ее блаженной и с охотой пояснили столичному гостю, что она тронулась рассудком после огненной лихоманки.

Болезнь, что чаще сводила людей в могилу, чем давала шанс на исцеление, обычно выкашивала не всю семью, а лишь тех, кому не исполнилось дюжины лет. Вот такая вот «деликатность». Эту хворь когда-то, еще в темные времена, до затопления, создали сами древние маги. Великие чародеи посчитали, что простых людей слишком много, и они, как тараканы, лишь плодят нищету. Вот и создали «жнеца», который косил бы не всех подряд, а лишь некоторых, срывался с поводка по приказу хозяина и вновь возвращался, чтобы через десяток лет снова пройтись по городам и весям.

Но что-то пошло у хитроумных магов не так, и созданная ими же хворь не пожелала вернуться в руки творцов, раствориться, исчезнуть. А потом случился потоп. И вот сейчас нет-нет, да кто-нибудь в империи все же умудрялся подцепить огненную лихоманку. Среди «везунчиков» оказалась и Ирма, неделю провалявшаяся в бреду, почти умершая, но вернувшаяся из лабиринта.

Отец-рыбак рано радовался тому, что младшая, пятая дочь все же оклемалась. Ирма очнулась и начала нести всякий бред. О том, что она не из этого мира. А там, где якобы родилась, люди говорят друг с другом с помощью пластин и ящиков и могут увидеть и услышать друзей и родных, даже если те за тысячи миль. Она бредила этим своим выдуманным миром с пустынями и шапками ледников, железными машинами, что поднимают людей в небо и технологиями, что заменяют магию…

Над ней потешались. Ее не воспринимали в серьез. И он бы не поверил, если бы не заглянул в глаза этой Ирме. Они не были сумасшедшими. Это были глаза человека, который полностью осознает все, что говорит.

Он забрал девчонку с собой. Тогда ей было двенадцать. И узнал от нее все, что она так хотела сказать тем, кто не желал ее слушать. А потом — и больше, когда уже Ирма и говорить-то не хотела. Боль умеет развязывать язык.

Из добытых сведений получалась презанятная картина: переселение душ не просто теоретически возможно, оно существует. При этом не утрачивается память. Это значило практически бессмертие.

Только нужно было довести формулу переноса души в подходящее тело до абсолюта, и тогда…. Открытие перевернет весь мир, владеющий формулой станет подобен Престололикому, а власть — чеканный станок для звонкой монеты.

Так думал он пять лет назад, когда все начиналось. А потом… время посмеялось над ним. Все деньги уходили на исследования, как в бездонную яму, а толку — ноль.

Доставать души — услуга не из дешевых. Сначала это были бродяги из подворотен, но потом, помимо душ потребовались и знания. Опыт тех, кто был силен в этой области. А гении, увы, товар штучный, пачками не рождаются и умирают, проходя через лабиринт, так, что вернуть их, бестелесных, может только ловец. Решение пришло неожиданное: брать души уже из барьера. Да, в основном это были спятившие маги, одержимые собственными идеями. Если их удавалось приручить, то они исправно служили общей цели, нет — шли на эксперименты. Чтобы ловцы не хватились пропажи, заключенные подменялись душами простых смертных. Лишь иногда схема давала осечки: не находилось подходящего дублера, что-то срывалось… И тогда в погоню за беглецом устремлялись ловцы.

Время шло, подвижки в исследованиях были гораздо меньше, чем хотелось бы, и он начал допускать ошибки. Были большие надежды на малефика, но тот попался…

Далеко протяжно завыло.

Выругавшись, он поднялся из кресла. Ирма. Проклятая девчонка, что уже пять лет сидит на цепи в его доме. Его наваждение, его ожившая мечта и цель, образец, который он никак не может повторить.

Разозлившись, он кинул чернильницу. Та, ударившись о стену, разбилась, оставив на обоях уродливую кляксу.

ГЛАВА 6

Тэд.

Ловцы пришли быстро. Слишком быстро. Хотя, может, во всем виноват лабиринт, который так любит путать время? По ощущениям он блуждал там полдня, а со слов Шенни прошло всего лишь около часа… Эти мысли пронеслись в голове Тэда в считанные мгновения. Мозг лихорадочно соображал, просчитывая варианты поведения, тело, словно взбесившееся, требовало не прекращать начатого и горело. Малышка выгнулась под ним, прижавшись животом к паху и грудью — к его груди…

— Ни с места! — прозвучало в тишине раскатом грома.

Шенни, то ли от страха, то ли все же решившись подыграть, ойкнула и обхватила ловца ногами. Жест кошки, испугавшейся пса, и сиганувшей на дерево. Вот только «бревно» оказалось горизонтальным и придавило своей тушей сверху.

— Кхм… — послышалось уже более сдержанное.

Тэд качнул бедрами, имитируя весьма характерные движения, и лишь после этого повернул голову.

— Хотели присоединиться? — он чуть вздернул бровь и приподнялся на локте, ничуть не смущаясь наготы.

Зато Шенни тут же цапнула край простыни и попробовала укрыться, впрочем, молча и без истеричных визгов.

— Так извините, парни, я сегодня не за деньги, я сегодня, кхм… по любви. Поэтому, боюсь, дама не поймет, если вместо одного меня окажется сразу четверо. Правда, малышка?

Звонкая пощечина, раздавшаяся в тишине и шипящее не хуже гадюки: «Ах ты, сволочь!», — оказались как нельзя кстати.

Ловцы медленно начали убирать арканы.

— Тэд, ты извини, что … Но у нас — сбежавший, и след, хоть почти и не читается, привел сюда…

— Скажи, Тарк, как есть: след так затерт пеплом, что его, считай, и нет вовсе. Наугад почти шли, — встрял в речь предводителя второй.

— И все равно, — упрямо мотнул головой главный. — Мы должны проверить…

— Проверяй, — широким жестом разрешил хозяин, вставая.

При его словах за тройкой ловцов вход в лабиринт начал вновь открываться и шагнул четвертый.

Лурк.

Тэд грязно выругался. Пока, правда, мысленно. Этого говнюка тут только не хватало.

— А я смотрю, ты везде успеваешь, Ронг. И за решетку загреметь и потрахаться….

— Я не кролик, в отличие от тебя, Лурк, и чтобы поиметь кого-то, мне двух минут не достаточно, — сейчас Тэд оскорблял намеренно, чтобы переключить внимание патруля на их с этим аристократишкой вражду. Ронг стоял открыто, не прикрываясь и демонстрируя, что его прервали на самом интересном месте. А его тело, находящееся в полной боевой готовности, не прочь бы продолжить.

Шенни, прижавшись к спинке кровати и натянув простыню до подбородка, краснела за всех разом.

Отчасти, выпад удался. Отчасти — сыграл во вред. Лурк взбеленился и был готов грызть паркет зубами, но найти украденную душу.

— Это был ты! — в запале крикнул опоздавший.

— Не бросайся пустыми обвинениями, — неожиданно осадил Лурка Тарк. — Стражи барьера выжжены, след душекрада съел огонь, а пепел от него сейчас гуляет по всему лабиринту. И как ты сам видишь, Тэду сегодня ночью малость не до краж…

— Он мог использовать девку для алиби, — не сдавался Лурк.

— Как ты себе это представляешь? Он вышел из лабиринта с душой, скинул с себя одежду, глотнул бычьего корня и прилег дожидаться нас?

— А зачем корень-то глотать? — робко уточнил до этого молчавший еще совсем молодой ловец.

— А у тебя по щелчку твой работает? — усмехнулся Тарк. — Если да, то я тебе завидую искренней мужской завистью.

— Нанятые шлюхи еще и не так завести с полуоборота могут, — зло сплюнул Лурк.

Удар в челюсть получился отменным. Звук хруста вышел впечатляющим, а валяющийся на полу Лурк порадовал своим видом всех ловцов: своим высокомерием он многих успел достать.

— Заметьте, это произошло не в стенах отдела, оказалась задета честь моей дамы, и я был в расстроенных чувствах, — стряхивая кулак, как ни в чем не бывало, произнес Тэд. — А теперь можете начинать обыск.

На стонущего Лурка коллеги обращали внимания не больше, чем на тумбочку, деловиоа шаря в ванной и кухне.

Тэд, как ни в чем не бывало, сначала разгуливал по комнате, потом подхватил на руки Баристу и начал чесать ей за ушком. Кошка заурчала от удовольствия. Но тут ловец бросил взгляд на пол рядом с кроватью и на миг нахмурился. Шенни глянула туда же, и в ее глазах промелькнул испуг.

Подойти, чтобы незаметно задвинуть одежду под ложе, Тэд уже не успевал: Тарк приближаться к кровати.

Взгляды Шенни и Тэда встретились, и ловец увидел, как испуг в ее глазах уступает решительности.

Словно актриса, выходящая на бенефис, с ювелирной точностью отмеренными удивлением, разочарованием и злостью, Шенни, вставая с кровати и придерживая на груди покрывало, произнесла:

— Значит, вечером, когда ты уговаривал меня подняться к тебе, чтобы выпить по чашке чаю, я была твоей мечтой, которую ты добивался месяц? Едва ли не предложение готов был сделать, а как только появились твои дружки…

Тэд восхитился: Шенни играла так убедительно роль девушки, до которой не сразу, а лишь спустя десять минут дошло, что ее банально развели на постель. Вот только в том, как Шен пожимала голыми плечами, чувствовалось, что она копирует этот жест. Ловец, хоть с трудом, но вспомнил, у кого: та блондинка с кухни, которой он запихнул в лиф десять талеров.

Зато первый акт женской истерики под названием: «Я осознала, какой ты подонок» был великолепен. Тарк остановился, так и не дойдя до кровати, и поморщился. Бывалый ловец, семьянин, он печенкой знал, что последует сейчас: слезы, вопли, битье всего, до чего дотянется хрупкая на вид женская рука.

Главный отряда внимательно посмотрел на закипающую любовницу Тэда и понял: битьем одной посуды тут не обойдется. Если квартира устоит после столь злой особы, то будет уже хорошо. Эта малышка в гневе, судя по всему, может и шкаф опрокинуть.

«Опрокинуть» Тарк быстро исправил на «поджечь», когда увидел, что в руке у скандалистки танцуют языки пламени.

— Парни, вы все отсмотрели? — крикнул он, не оборачиваясь.

— Да. Все пусто.

— Ничего нет.

Донеслось нестройное.

— Тогда, думаю, нам пора, — заключил Тарк ровно в тот момент, когда с пальцев «обманутой в матримониальных чувствах» сорвался огненный шар.

Пылающая сфера просвистела недалеко от главы отряда и впечаталась в шифоньер.

— Аллимский клен, — процедил сквозь зубы Тэд, кидая заклинание заморозки. Огонь сразу же погас, но это не значило того, что с пальцев фурии не сорвется новый.

Ловцы, как истинные джентльмены, решили, что долгое прощание может излишне утомить хозяев, столь занятых горячим выяснением отношений. Даже пришедшего в себя и сидевшего на полу со сломанной челюстью Лурка подхватили под мышки и утянули в портал.

Второй фаербол влетел в стену уже тогда, когда гости покинули квартиру Тэда.

— Все-все, успокойся, они ушли, — ловец медленно приблизился к Шен.

Она обречённо подняла на него глаза и прошептала, кусая губы:

— Не могу. Не получается сбить пламя. Раньше…

Ее горящие руки, растерянно разведенные в стороны, слетевшая простыня, что открывала изгибы ее тела, маленькую упругую грудь, бедра… Когда она была в ванной, Тэд не удержался, отодвинув щеколду заклинанием, приоткрыл дверь и разглядывал ее со спины ровно до того момента, пока она не обернулась. Как мальчишка, юнец. Уже тогда он почувствовал: эта ночь будет с привкусом откровенных фантазий. А сейчас он это даже не чувствовал, а отчетливо понимал и принимал, как неизбежность и личное наваждение.

— Ты не можешь обуздать дар, потому что не можешь переключиться. Подумай о чем-то другом, и пламя начнет гаснуть.

Она отчаянно замотала головой.

— Не получается.

— Ты умница… просто переволновавшаяся умница, — Тэд попытался ее утешить, но и сам сразу понял: бесполезно. Да, в нужный момент она смогла собраться, но когда волна схлынула…

— Сейчас я тебя поцелую. Просто поцелую. Не сопротивляйся.

Он шагнул к ней. Последней мыслью Тэда было то, что пылающих и горячих он перецеловал множество, но вот горящая и сжигающая у него только одна.

Его руки начали свой путь ее телу, застыли на ямочках над ягодицами. Тэд ощущал ее свежесть. Свежесть юного женского тела, сводящую с ума. Они оба задыхались от горячего воздуха, что пропитал всю комнату, простыни, ввинтился в легкие и наполнил грудь восхитительным предвкушением. Лучшим в мире предвкушением — предвкушением поцелуя.

Губы нежно коснулись губ. Пробуя вкус, исследуя, дразня, увлекая.

Язык Тэда скользил по ее зубам, играл с ее языком, вторгался в рот, чтобы потом коснуться губ. А Шенни… она задыхалась в потоке своих чувств и желаний, сдобренных адреналином.

Он ощутил себя победителем. Пусть не первым, но единственным, несмотря ни на что. Это сводило его с ума. Он был счастлив. Безмерно счастлив в этот миг.

Пламя на ее руках давно погасло, но, кажется, оба этого не заметили.

Он начал нежно целовать ее шею, спускаясь по натянутым струной мышцам к груди. Втянул горошину соска в рот, играя с ней языком.

Шенни простонала. Еще сильнее, еще громче. Ее желание. Ее удовольствие от его ласк заставляло каменеть грудь, наливаться жаром низ живота, который ласкала вторая рука Тэда.

Собственный стон, донесшийся сквозь вату неги, дошел до сознания Шенни не сразу и окатил не хуже ледяной воды.

Она отпрянула от ловца, подхватила простынь и судорожно завернулась в нее. У Тэда создалось впечатление, что она больше испугалась даже не его, а себя.

— Я в душ, — хозяин резко развернулся и стремительно направился в ванную.

Бариста же, во время метания фаерболов забивавшаяся под шифоньер, высунула морду и осуждающе мяукнула.

Выплывший из тела кошки призрак выглядел крайне недовольным, а Шенни почувствовала, как в который раз за эту ночь начинает густо краснеть.

Отец буравил взглядом дочь в молчании все то время, что Тэд был в душе. Шен же просто стыдно было посмотреть на родителя. Благо, играющая на нервах тишина длилась не долго.

Ловец вышел из ванны через десяток минут. Правда, на концах его волос висели льдинки.

— Мне нужно с вами серьезно поговорить, — начал Тэд, подходя в одном набедренном полотенце к шифоньеру за одеждой.

— Я полагаю, о поруганной чести моей дочери? — чопорно начал призрак.

— Нет, не обольщайтесь, — Тэд был сама вежливостью. — Сейчас, перед тем, как вы отправитесь, на этот раз окончательно, за грань и я лично провожу вас через лабиринт, мне нужно знать все подробности вашей смерти и посмертия.

— Но позвольте…

— Не позволю. У нас ровно полчаса и не секундой больше. Ровно столько времени нужно, чтобы почуять сбежавшую душу и вновь открыть на нее охоту. А если маяк приведет ловцов вновь сюда, то спектаклем будет не отделаться.

— А как же…

— Время пошло, — Тэд натянул на себя чистые штаны. — От ваших слов зависит и будущее вашей дочери. Если вы быстро ответите на все мои вопросы, я дам вам возможность попрощаться.

Словно решив для себя дилемму, дух обреченно выдохнул:

— Вы не из тех, с кем можно поспорить. Спрашивайте.

Беседа, больше походившая на допрос, длилась не долго. А все по причине того, что информации было удручающе мало. Томас Элгрис поведал лишь, что имени своих убийц он не знает. Они отчего-то решили, что нормы приличия — это для слабаков, а вот пуля в голову — выбор настоящих профи.

Только штольня — дама капризная и не любит криков свинца и стали. Первый выстрел лишь опалил щеку, содрав кожу и часть мочки уха, придав Томасу небывалой до этого прыти. В спину ему не понеслось криков, зато ударила каменная крошка, и рявкнули стволы пулестрелов.

Ему удалось укрыться в одном из ответвлений штольни. Именно там, вжавшись спиной в камень, он услышал обрывок фразы.

Томас процитировал дословно: «… Заказчик встречался с нашим клиентом на неделе и заверил, что проблем не будет. Дескать, почти немощен и пикнуть не успеет. Как же! Этот ублюдок проворен, как акула».

— И что потом? — Тэд был напряжен как струна.

— А потом я подумал, что мне удалось их сбить со следа, и пошел к выходу. Я ошибся. Они погнались за мной, и когда я понял, что живым мне не выбраться, я… — призрак перебил сам себя: — Что вы знаете об эффекте горного эха? Ничего? Да и откуда вам, горы в нашем мире редкость. Так вот, я устроил обвал. Похоронил и своих убийц, и себя под сошедшей лавиной. А потом был лабиринт, в котором я не видел не только лиц, но даже теней. Из него меня выдернули и упекли в барьер.

Ловец глянул на сдвоенный циферблат часов, и задал последний вопрос:

— Назовите мне имена тех, с кем вы встречались за неделю до вашей смерти.

Дух усмехнулся:

— У меня, пока я был вмурован в дамбу, было достаточно времени вспомнить каждую секунду этой проклятой недели. Я готов озвучить все имена.

Их оказалось не мало. Призрак не делал исключений, припомнив не только делового партнера Дугласа Шарфилда, конкурента по перевозкам Абрама Тро, вечно любезного Стенфилда Мьярика, друга Карлоса, а так же лорда Руферта (с оным они состояли в одном бридж-клубе), и Грега, с которым столкнулся на театральной премьере и разговорился в фойе, Ангелину, Хло… А были еще и секретарь, инженеры, ректор академии магического искусства, клянчивший грант на очередной грандиозный проект своих ну очень гениальных аспирантов, ювелир, лекарь…

Призрак закончил перечислять спустя лишь семь минут. И что самое удивительное, ловец все это время не шевелился.

— Вы не хотите их записать? — чуть обиженно вопросил дух.

— Нет, я запомнил, — в голосе Тэда не было ни унции самоуверенности или бахвальства. Сразу стало понятно: он действительно запомнил. Все сорок семь имен с первого раза.

— А теперь у вас есть три минуты, чтобы попрощаться.

Шенни, до этого сидевшая тише воды, вдруг всхлипнула. Призрак, подплывший к ней, то ли по привычке, то ли в неосознанном желании утешить, провел ладонью по голове.

— Ты стала совсем взрослой, малышка Хло. Скоро выйдешь замуж. Только не за этого ловца, он слишком наглый.

— Папа, я уже вышла. За Грега. И мой муж меня хотел убить. Вернее, убил, но я случайно выжила, — ее губа задрожала, а по щекам потекли беззвучные слезы.

Лицо призрака исказилось так, словно он еще раз испытал все прелести предсмертной агонии. Известие его не убило лишь по той причине, что тяжело умертвить того, кто и так уже три года, как труп. Но Томасу все же понадобилось время, чтобы осознать услышанное, а потом он выдохнул и совершенно неожиданно произнес:

— Знаешь, а может, и не так плох этот ловец. Он хотя бы точно не хочет тебя убить… Опять же законник, хотя и наглец изрядный.

Тут уже закашлялся Тэд, кандидатуру которого обсуждали при нем же. Впрочем, почти тут же ловец бросил еще один взгляд на часы.

— Пора.

— Хорошо, — призрак все еще смотрел на Шенни.

Открылся вход в лабиринт и, переступив черту, Томас тихо произнес, чуть склонившись к Тэду:

— Береги мою девочку…

— А то что? — усмехнулся Тэд.

— А то все. Я буду приходить к тебе каждую ночь.

— Ну-ну… — ловца такое заявление лишь повеселило. — Страж-то через лабиринт в мир грез пропустит?

— Договорюсь. Если целью посещения будет прочтение тебе апокрифов писания деяний Престололикого — то мне еще и сверхурочные за твои сновидения накинут.

— Смотрю, вы хорошо просветились за три года призрачной жизни.

— Моим соседом по плотине был как раз мессир, попавшийся пятьсот лет назад на укрывательстве сошедших с ума ловцов. Он не хотел их убивать, а в результате его подчиненные в безумном угаре вырезали полдеревни.

От такого заявления Тэд чуть не споткнулся.

— Да-да, всякое в жизни бывает. Но то, что касается непогрешимых… Об этом молчат даже среди своих. Вот только и наказание для таких — чуть меньше, чем вечность.

За столь невеселой беседой они и прошли лабиринт. Уже прощаясь, ловец пообщал:

— За вашу дочь поручиться не могу, но тех, кто виновен в вашей смерти… Я приложу все усилия, чтобы их найти, — с этими словами Тэд развернулся и зашагал по дороге мира без теней обратно.

Вслед ему донеслось:

— Лучше бы наоборот…

Но ловец уже не услышал. Мысли в его голове закрутились быстрее турбин в мчащем на полной скорости магомобиле.

Сорок семь имен. Проверить всех? Тяжело, но возможно. А если отбросить тех, кто не мог оплатить услуги наемных убийц? Поскольку мотивы пока не ясны. Явный профит от смерти Томаса есть только у этого Грега.

Как только ловец подумал о муже Шенни, во рту разлилась горечь, словно он хлебнул обмылков из помойного ведра. Грегора — в первую очередь. Да и конкурентов по бизнесу, деловых партнеров, друзей, в конце-концов, отметать тоже не стоит. Тот, кто убил, пусть и не своими руками, Томаса, был близок к нему, очень близок. А еще эта подмена душ. Зачем она вообще? И может ли это быть как-то связано с тем, что участились побеги заключенных на посмертие из ткани барьера?

Вопросы в голове все множились, и когда Тэд вышел из лабиринта в квартиру, то даже не сразу заметил, что за окном светает.

Шенни лежала на его кровати, свернувшись и укрывшись одеялом.

«Я обещал ее проводить до дома… — напомнил он сам себе, а потом мысленно добавил: — А еще обещал не приставать только этим вечером, который уже прошел». Усмехнувшись, он стянул с себя рубашку и штаны и лег на кровать. Хозяин он этого ложа в конце-концов или нет?

Шенни.

Я ждала Тэда. Честно перемыла всю посуду, пусть и с третьей попытки разобравшись, как это вообще на его кухне делается. Даже попробовала прибрать все то, что сама же и разгромила. А потом, когда часы пробили третий час ночи, поняла, что сегодняшний день вымотал меня, выжал и накрутил на барабан, оставив лишь никчемную оболочку. Глаза начали закрываться сами собой, и я едва успела доползти до кровати. Уже не волновало ничего, кроме желания смежить веки и провалиться в колодец сна.

А потом… Видение сошедшего с ума подсознания казалось нереальным и правдивым одновременно. Горячее дыхание у уха, шепот, в котором ничего не разобрать, ладони, что касались моих скул.

Пальцы ног в моем сне оказались смелее губ. Они вовсю терлись о щиколотку, задевая пятки, поглаживая своды стоп того, кто делил со мной ложе. От этих прикосновений у меня по коже бегали мурашки.

И тут ему надоело ждать. Он провел языком по моей груди, отчего захотелось чуть приподняться, упираясь ногами в постель и выгибаясь. Отбросить в сторону простынь, которая казалось сейчас ненужной и лишней.

Голая грудь коснулась груди. Судорожный вздох. Один на двоих. Он посмотрел на меня подобно голодному хищнику. Я не видела его лица. Лишь зеленые глаза, в которых горел голод. Наши тела еще теснее прижались, словно стараясь вобрать друг друга, впитать в себя запах партнера.

Он, сильный, загорелый, пахнущий зимним лесом и мятой. Рядом с ним я чувствовала себя лучом солнца, растворенном в теплом весеннем дожде. Он навалился на меня всем телом, отчего я на миг сжалась, застыла. Мои непроизвольно сведение колени лишь распалили его.

Я ощущала своим животом его твердое желание. Намерение, которого ждала и боялась одновременно. Он уловил это. Прижался губами к жилке, что билась на моей шее и начал спускаться к груди, ловя мои судорожные вдохи.

Все резко закончилось фразой, донесшейся как сквозь вату: «Я веду себя как долбаный извращенец». А я была совсем не против, чтобы это самое извращение продолжилось. Но меня никто не спросил, лишь укрыли одеялом.

* * *

Утро заглянуло в окно непрошеным гостем, не шумным, но навязчивым. Просыпаться не хотелось совершенно, но я чувствовала взгляд. Меня буквально обливали тонной презрения. От этого было не спрятаться под одеялом, не зарыться в подушки, как я малодушно надеялась.

Пришлось открывать глаза. На меня уставилась рыжая. Она сидела, перебирая лапами по краю одеяла, и недовольно урчала. На ее морде было написано такое недовольство, словно я оккупант на вверенной этому усатому монарху территории. Хотя, может, с кошачьей точки зрения именно так и было. Этой ночью я заняла ее место на кровати, и, судя по всему мне, а не ей, грел бок ее хозяин… Осталось только узурпировать лоток и ждать вендетты.

При воспоминании о хозяине этой рыжей морды щеки покраснели, а выбираться из-под одеяла расхотелось окончательно. Но стыд и смущение — не те щиты, которые скроют нас от реалий жизни. Правда же была такова, что мне к десятому часу нужно было быть на занятии с куратором. А до этого — выучить заданный параграф и отработать пасс.

Я старалась думать именно об учебе, а не об отце, с которым попрощалась вчера, не о том, что подумает о загулявшей мне старуха Фло, не об этом ловце, которого я одновременно ненавидела и была ему же благодарна за папу … Если я начну думать обо всем этом, то просто сорвусь. Учеба — вот то, что поможет мне восстановить пусть и шаткое, но все же равновесие в душе.

— Проснулась? — баритон Тэда не вопрошал, а скорее утверждал.

— Да, — ответ получился чуть сиплый ото сна.

— Тогда прошу к столу, завтрак уже готов.

Его слова подтверждали умопомрачительные запахи свежей сдобы и кофе. Я откинула одеяло и осторожно встала на пол. Ступню тут же обожгло. Паркет был ледяной. Осторожно, на цыпочках, завернувшись в простыню, я вошла на кухню.

При виде меня обернувшийся Тэд так и замер. Он стоял у плиты с туркой в руках.

— Доброе утро, — наконец произнес он, кажется, для того, чтобы хоть что-то сказать.

Я не нашла ничего лучше, как смущенно улыбнуться и ответить:

— Доброе.

Завтрак проходил в атмосфере смущения и робости, неожиданно овладевших мною, и задумчивости, все больше переходящей в угрюмость — у Тэда.

Я потянулась за круассаном и случайно опустила взгляд на руку. Змейка чуть сжалась, словно напоминая об обете, и я, кашлянув, начала:

— Вчера ты исполнил свою часть клятвы, теперь моя очередь, спрашивай.

Тэд отчего-то помрачнел еще больше. Он долго молчал, опустив взгляд в чашку, словно там, на дне, в кофейной гуще уже таились ответы. Наконец он произнес:

— Расскажи о своем муже. Почему он захотел тебя убить?

Как я внутренне ни готовилась, но этот вопрос оказался неожиданным.

— Не убить. Избавиться, — начала я. — Грег, мой муж… Я познакомилась с ним еще до смерти отца, но до этого не знала его столь близко. Столица, хоть и большая, но не так уж велика, как кажется. Почти все благородные семейства знакомы. Если не лично, по уж точно наслышаны друг о друге. В таких семьях родители чуть ли не с рождения начинают подыскивать детям достойную партию…

Чем больше я говорила, тем сильнее мрачнел Тэд.

Я рассказывала ему о том, как мама обрадовалась предложению Грега, о нашей помолвке и свадьбе. О том, что наш брак считали идеальным даже светские сплетники. О своей болезни. О том, как я чуть не сгорела в магомобиле. Как узнала, что мужу я нужна только ради денег, и он изменял мне все три года брака. Поведала, как меня травили сдерживающим дар зальем.

Тэд хмурился. По его лицу было ясно: он осуждает меня. Вот только не понятно: за что именно?

— Когда ты все узнала, то решила забиться в нору, подальше от проблем? Сменить имя… Могла бы пойти в отдел Оплота и подать на мужа заявление.

Я закусила губу. Ну как ему объяснить, что я банально тогда никому не доверяла? Да и было с чего. Одно поведение его самого, ловца, наводило на мысли о произволе и беззаконии.

Сказала, как есть:

— Боялась. Боялась, что муж просто подкупит полицейских или мессира, смотря к магическим или обыденным преступления отнесут мой случай. А заявление порвут, меня же саму отдадут в руки любящему супругу. Грег, как я уже поняла, виртуозный актер. Он сумел бы рассказать сказку всем и каждому, например о моем чудесном спасении и о том, что я после всего пережитого тронулась рассудком… А потом, через некоторое время снова попытаться меня убить. Или признать сумасшедшей и упечь в дом скорби. В этом случае все состояние так же перейдет к нему.

— Поскольку в деле замешана блокировка магического дара, то это — вотчина Оплота. Можешь не бояться и смело подавать на мужа. Закон на твоей стороне. Правда процесс может затянуться и на полгода, зная систему правосудия и уровень адвокатов. Твой муженек ведь наймет самых лучших… Но, думаю, у умелого ловца за доказательствами дело не станет.

— Я думала ты… — произнесла чуть растеряно.

— Нет. Я в это вмешиваться не собираюсь.

— Но ты же помог моему отцу и, мне показалось, что хотел разобраться почему…

Он вновь оборвал меня:

— В первую очередь я хотел узнать, кто организовал побег души преступника три года назад, а не о том, что стоит за смертью твоего отца.

От его слов мне захотелось сильнее завернуться в простыню. По коже пробежал холодок. Дура. Какая же я наивная дура, которая вновь поверила, понадеялась.

— Куда мне идти и кому писать заявление, чтобы Грега арестовали, наш брак расторгли, а мне вернули наследство, доставшееся от отца? — сказала и сама удивилась тому, как сухо и чеканно прозвучал голос.

— Тебя интересуют только деньги? Наследство? — ловец клещом впился в окончание моей фразы.

— И они тоже, — я говорила и буквально физически ощущала, как между нами вырастает стена изо льда, но не могла остановиться. — А тебя? Тебя что интересует? Чего хочешь ты?

В меня впился его взгляд. Словно два стилета распяли, пригвоздили к стулу, и прозвучало полное ярости:

— Я хочу тебя. Тебя, меркантильная, мыслящую лишь о своей родословной и мнении высшего света, как и любая аристократка. Тебя, что сейчас сидит передо мной, невинно хлопает глазками и думает, что за один твой взгляд идиот — ловец кинется вытаскивать твою симпатичную задницу из всех проблем.

Если бы он меня ударил в этот момент, мне бы, наверное, было не так больно, как от его слов. Я замахнулась для пощечины, но не ударила.

Тэд перехватил мою руку у самой скулы. Чуть сжал, и, глядя пристально в глаза, произнес:

— Вчера я позволил тебе себя ударить. Напоказ, для публики. Но наедине советую бросить свои чистоплюйские замашки.

Я сжала челюсти. Сволочь. Какой же он сукин сын!

Тэд чуть сильнее сдавил мою руку, и я готова была поклясться: там, где наша кожа соприкоснулась, пробежал электрический разряд. Но, кажется, ловец этого не заметил. Он был занят другим: его взгляд буквально ощупывал мою кожу. Я чувствовала его прикосновения на голых плечах, шее, губах.

— Ты мое наказанье, мое спасение от безумия и безумие же во плоти. И я не врал, что хочу тебя до одури. Прямо здесь и сейчас. На этом столе. Я хочу слышать твои стоны. Видеть откинутую назад голову. Чувствовать, как ты сжимаешь меня изнутри. Мне даже наплевать, что ты из золотого квартала. Того, который я ненавидел всегда, сколько себя помню, и всех его обитателей, избалованных вседозволенностью богатства.

Во мне словно что-то оборвалось. Улетело в колодец мрака. Разбилось. Этот ловец был ничуть не лучше Грега. Мужу от меня нужны были деньги. Этому — мое тело. А если причина в том, что я его якорь? Ну не может мужчина так бесстыдно и откровенно говорить о своих желаниях. Или может?

— Определись, чего в тебе больше: ненависти или желания, — я подалась вперед, через стол, наплевав на стыд и смущение.

Простынь тут же съехала на талию, но мне было не до нее. Мы оказались лицом к лицу. Между нами не было и ладони расстояния.

— Ненависти. И в первую очередь к себе. Но знаешь, детка, я привык добиваться желаемого. Тебе хочется расквитаться с мужем, отомстить и вернуть состояние. Мне — тебя. Поможем удовлетворить желания друг друга. Сделка более чем честная.

Он по прежнему держал мою руку. Да и как сказал сам Тэд, пощечина — жест аристократов. Оттого я плюнула. Ему в лицо. Со всей яростью, что кипела в душе.

— Да пошел ты!

Он замер, а потом медленно отпустил мою руку.

Уходила я в звенящей тишине. Во время разговора мы не разбили ни одной чашки, но было такое чувство, что я ступаю по осколкам.

Уже в коридоре услышала насмешливое:

— Не забудь оставить простынь. Она моя.

Ткань тут же упала на пол. Как будто ловец думал, что без этой тряпки я от него никуда не уйду. Платье, вчера промокшее насквозь, сегодня напоминало доску. Но я влезла в него. Правда, прежде пришлось несколько раз ударить им о край ванны, а потом основательно помять.

Дверь закрывала все так же в тишине.

Прижимая к груди талмуд, направилась по улице, не особо разбирая, куда именно. Но потом злость, что застила глаза, не улеглась, но чуть сменила краски с багряных на чернильную синь, и я узнала серебряный квартал.

Этот ловец, оказывается, неплохо устроился. Лицемер. А при этом сам твердил про избалованных богачей.

Поняла, что еще не много, и я взорвусь не хуже порохового склада.

— Учеба. Только учеба, — произнесла вслух, надеясь, что слова, звучащие из уст, вытеснят из головы беззвучные, но такие яркие мысли.

Я повернула к причалу, держа в голове образ школы для одаренных. Это был мой персональный маяк, не позволявший разбиться разуму о скалы эмоций. Лишь на пирсе поняла: денег у меня ровно на одну поездку. Выругалась сквозь зубы. Что-нибудь придумаю.

ГЛАВА 7

Тэд.

Она ушла, а он все так же сидел за столом. Плевок давно был стерт с лица, но на душе все так же гадко. Тэд понимал, что сорвался. Решил надавить, прогнуть, ускорить достижение цели и получил распрямившейся сталью рапиры по лицу. Она действительно напомнила ему рапиру, в отличие от тех богатеньких юнцов из золотого квартала.

Тэд закрыл глаза, погружаясь в воспоминания.

Ему тогда было десять. Щипач. Пацан из подворотни. Именно тогда он узнал о забавах аристократов. Шило — наставник по воровскому ремеслу, просветил. Тэд видел изуродованные спины своих ровесников. Тех, кто оказался не столь талантлив в кражах. Когда пришел заказ на развлечения, то свои же сдали бесталанных. Тех, кого не так жалко. Пятерых за одну золотую монету, как поведал Шило.

Старый вор привел тогда Тэда в лачугу и показал изуродованных троих. Двое — не выжили. Подробно так рассказал, обстоятельно, зачем бывают нужны молоденькие мальчики тем, кто готов платить, но шлюхам предпочитает пацанов-малолеток.

А потом случилась так, что он в одиннадцать сам попал. Правда, не в роли «ночного мальчика», а в травлю. Еще одну забаву золотоквартальников, когда по пятам пускали здоровенных волкодавов, натасканных рвать плоть и кость. Тэд бежал в ночи, а вслед летели свист и пьяное улюлюканье. Это так развлекалась юные аристократы, здесь, в чернорудных кварталах, где можно снять маску лицемерной благочестивости и светских манер. Были бы только деньги.

Этот урок Тэд запомнил навсегда. Впитал под кожу, до самого мозга костей. Как и ненависть ко всем богачам. Даже став ловцом, он сохранил это чувство. Оно затаилось, улеглось, но не растаяло. И вот сегодня, подогретое неудовлетворенным желанием после лабиринта, оно выплеснулось на Шенни.

Его ошибкой было посчитать, что эта пигалица — такая же двуличная, как и большинство из знати. Из тех голубокровных, что задирают носы и смотрят с презрением лишь на публике. А наедине… продажные души всегда готовы заплатить. Стоит лишь озвучить цену.

А ведь она не взяла тогда эти бездновы десять талеров. Надо было подумать наперед, что и сейчас она не согласилась бы, но желание ослепило.

— Может, оно и к лучшему? — глядя на Баристу, задумчиво произнёс Тэд. — Она смертельно обиделась, но зато и с просьбами о помощи больше не придет. Оно и лучше: может, хоть так мне удастся ее забыть и заняться наконец-то делом. Как о якоре, я узнал о ней достаточно, а вот это навязчивое желание… я сам себя презираю из-за этой одержимости. А себя ненавидеть нельзя. Себя надо если не любить, то хотя бы ценить.

Бариста мяукнула. То ли поддерживая, то ли осуждая хозяина, а потом начала вылизываться. Лишь ей, кошке, все было нипочем.

Тэд встал из-за стола. Внешнее спокойствие. Внутренняя буря. Удар о стену вышел глухим. Костяшки сбились в кровь. На обоях остался рубиновый след. Не вмятина, но отпечаток.

От выплеснутой ярости легче не стало, но он упрямо мотнул головой и решительно выдохнул:

— Справлюсь.

Шенни.

Все то время, что оставалось до встречи с куратором я усердно штудировала талмуд. Строки плыли перед глазами, упорно не желая восприниматься сознанием. Но я раз а разом, перечитывая каждое предложение не единожды, продиралась сквозь параграф.

Когда прозвенел звонок, я, отложив талмуд, поднялась с подоконника и направилась к дверям приемной. Зак сказал, что лучше подождать его, не заходя внутрь. Что же, в этом я отчасти его понимала. Перемена прошла, но куратор так и не появился. Я стояла, прислонившись к стене, и с отсутствующим видом изучала трещину на побелке, когда сбоку кто-то присвистнул и протянул:

— Ну и видок… Даже завидно. А ты, видимо, знаешь толк в том, как весело провести время.

Повернула голову. Посреди пустого коридора стоял младший братец Зака. Клим широко улыбался и подкидывал на руке яблоко.

Вот почему этот парень вызывал у меня исключительно нецензурные, не полагающиеся леди чувства? Причем если бы они оставались хотя бы при мне, а не просились наружу, было бы еще пол беды. Но злость, клокотавшая внутри, так и норовила выплеснуться наружу, если не оскорблением, то сарказмом:

— Меня стыдить? Имей совесть!

— Я? Совесть? Мы ни разу не встречались, — оптимистично заверил меня Клим и вгрызся в яблоко. — Вообще-то брат послал предупредить тебя, что сегодня он не сможет провести занятие. Просил передать свои извинения, ну и прочую лабуду в том же духе.

Парень беззаботно махнул рукой и милостиво разрешил.

— Так что наслаждайся и отдыхай.

От его слов я помрачнела. С Заком у меня были связаны не только планы на обучение. Я банально хотела занять у него денег, чтобы добраться домой, к Фло. Там, в каморке, я припрятала еще немного мелочи на совсем черный день.

Клим, глядя на еще сильнее погрустневшую меня, глубокомысленно заключил:

— Не знал, что это известие тебя так огорчит… Или ты с первого взгляда влюбилась? Тю!

Я скрипнула зубами, глядя на этого шута.

Тебе никто не говорил, что ты объект желания? — начала я, стараясь замаскировать злость провокацией. Дождавшись момента, когда самоуверенность пацана раздуется до размеров батискафа, добавила: — Желания убивать.

— Значит, втрескалась, — если Клим и огорчился, то виду не подал.

— Нужен мне твой брат, — злость резко схлынула приливной волной, оставив после себя апатию.

— А если он не нужен, то что так помрачнела?

— Денег хотела у него занять, — ответила честно, не подумав.

При моих словах погрустнел и школяр.

— Да, и я бы от них не отказался. А знаешь, что в этой ситуации самое паскудное? Что их можно заработать. Быстро и прилично. Причем надо-то как раз двоих. А мой напарник по гонкам сломал ногу. Да и Закриану я обещал…

Он специально тянул. Словно девица, которая твердит «нахал», но это вовсе не означает, что «наглецу» стоит прекращать действо.

— И? — я была само многословие.

— … И может, мы протянем друг другу руку помощи? — Клим так и не дождался от меня самовыдвижения.

— Смотря какая в протянутой руке будет купюра, — иронично изогнула бровь.

Я решила, если уж маячит относительно честная выгода, то пусть она будет максимальной, оттого и решила понаглеть. А как известно, наглость — не только второе счастье, но порою — и первая добродетель (правда, исключительно для себя).

— Талер тебе, как напарнику.

— Какие это деньги? Это сдача! — я делано возмутилась. — Ты-то сам сколько получишь?

— Девятнадцать, — Клим недовольно зыркнул на меня.

Я же убедилась, что нет более угрюмого человека, чем тот, кто понял: придеться отдавать то, что мысленно уже положил себе в карман.

— Пополам, и я в деле, — сама поразилась своей наглости.

— Сейчас же! — азартно воскликнул Клим, почуяв, что запахло торгом.

Сошлись мы на восьми — мне и двенадцати — ему.

— Тогда стоит поторопиться. Нам еще до рудных кварталов столицы добираться.

— Учти, за батискаф платишь ты, — огорошила я парня.

— Но ты же настаивала на том, чтобы все было пополам, — попытался возразить «напарничек».

— Ага, но ты убедил меня, что достоин большего, чем половина. В это «большее» входят и расходы на проезд.

Клим скривился, но согласился без возражений.

Пока мы плыли на батискафе, Клим никак не мог замолчать. Он болтал обо всем на свете, делая вид, что развлекает меня. На самом деле — изрядно портя своей болтовней нервы и расшатывая мое спокойствие, которому и так далеко до штиля. Наконец, когда «напарничек» залился соловьем о новых тоннелях, которые копают под морским дном, чтобы связать между собою сектора, и по ним вот-вот пустят монорельсы, я не выдержала:

— Ты правда дурак, или это образ такой?

— Вроде бы девчонкам должны нравится общительные парни с превосходным чувством юмора? — провокационно вопросил Клим. — Или зануд это правило не касается?

Я лишь покачала головой:

— Как идиот ты безупречен.

— Опустим первые два слова. К чему усложнять речь? Можешь просто говорить, что я безупречен, — милостиво разрешил «напарничек».

Нет, этого зубоскала определенно переспорить было невозможно при всем желании. Он умел по-крупному мелочиться не только в словах, но даже в интонациях и запятых. Поэтому я сочла за лучшее просто промолчать.

Так и доплыли. Зато под конец убить Клима мечтали уже все пассажиры батискафа. Но энкийскому спокойствию парня можно было только позавидовать: он плевать хотел с разбега на мнение окружающих и целенаправленно продолжал раздражать меня.

Наконец, когда мы оказались на причале, я задала мучавший меня всю дорогу вопрос:

— Зачем?

— Что зачем? — невинно воззрился на меня Клим.

— Зачем ты пытаешься меня разозлить?

— Не разозлить, а планомерно довести до истерики. Ведь когда женщина в ярости, ей сами демоны лабиринта не страшны, не то что гонки на химеричных акулах.

Я споткнулась, пропустив мимо ушей окончание фразы. Зато мне с лихвой хватило и ее начала.

— Довести до истерики, говоришь?

Видимо, на моем лице отразилось что-то уж очень изуверское, потому как Клим тут же пошел на попятный:

— Хорошо, пропустим этот пункт, — и резко увильнул от объяснений: — А нам туда.

Его палец указывал в одну из обшарпанных подворотен чернорудного квартала.

— Не смотри на меня как на последнего сумасшедшего. Да, нам туда.

— Заметь, не я это сказала.

— Зато ты это подумала.

Не стала возражать против очевидных вещей и двинулась следом за «напарничком», который засунув руки в карманы, насвистывал бравурную мелодию. Мы шли по узким улочкам, счет поворотам которых я потеряла спустя полчаса.

Наконец впереди послышались звуки, что приличествуют каждой толпе: гомон, выкрики, споры и смех. Еще через пару минут мы вышли на площадь. Хотя столь громкое слово к тому пространству было изысканным комплиментом. Народу собралось здесь изрядно. Тут мундиры и дорогие пиджаки соседствовали с рваниной, элитный одеколон — с ароматами сивухи, а правили балом букмекеры. К одному из них, стоявшему на перевернутой бочке, и подошел Клим.

— Привет, Рой. Я сегодня участвую.

Тот, к кому обратился «напарничек», глянул сверху вниз, и его лицо неожиданно расцвело широкой улыбкой.

Он хлопнул в ладоши, спрыгивая с бочки, и предвкушающе потер руки.

— Значит, Разящий снова в деле? А ведь прошел слух, что у тебя напарника нынче нет, и ты не участвуешь в заплывах… Многие новички сегодня обрадовались и начали в мыслях примерять на себя твою корону чемпиона.

— Перетопчутся. Но Молот и вправду пока не при делах. Он ногу сломал. Так что у меня замена, — и Клим кивнул в мою сторону.

— И как мне ее объявить?

— Чокнутая, — тут же за меня решил этот языкатый прохвост, не дав вставить и слова.

Рой, одернув жилет и подтянув брюки, что радовали мир широкими черно-белыми полосками, вскочил на бочку и крикнул.

— В заплыве сегодня участвуют Разящий, его рулевой — Чокнутая. Ставки три к десяти, — с этими словами он широким жестом зазывалы указал на нас с Климом.

Как ни странно, по толпе прокатился одобрительный рокот, свист, а «напарничек» поднял сцепленные руки над головой в знак приветствия.

— Я смотрю, ты тут свой…

— Ну надо же бедному школяру как-то зарабатывать на жизнь, раз уж из финансовых дотаций от семейства я имею одни долги. Благо, хотя бы стипендия при мне. А вот Зак свою отдает всю до копейки в погашение долговых векселей.

— И давно?

— Что давно? — не понял Клим, посекундно отвлекавшийся на приветствия и рукопожатия знакомых, которых здесь было множество.

— Долги давно отдает?

— Лет десять уже. Как матушка заболела, так и стал. Услуги целителя — дешевы лишь при простуде. А маму начала изнутри сжирать черная гниль. Лучших докторов тогда наняли, имение и особняк в столице дважды заложили, все родовые драгоценности продали, даже столовое серебро… Зато мать осталась жива. Вот только долги растут с каждым годом. Придется, наверняка, из родового дома съезжать. Хотя Зак все бы мог решить женитьбой. Но он артачится.

Не знаю, какой реакции на свои слова ждал Клим, однако после услышанного я зауважала друга детства еще больше.

За разговором мы подошли к самом барьеру.

— Ну что, ты готова к заплыву?

Тут я поняла, что все это время задавала не те вопросы. Надо было сначала узнать, что я должна делать, и к чему это все может привести… Но было уже поздно. Тринадцать пар стояли рядом с дамбой, как у стартовой черты. Между нами и толпой медленно, но верно начала образовываться зона отчуждения.

— Слушай, ты только не паникуй, — начал «успокаивать» меня Клим, — но у меня один амулет дыхания, зато он стабилизирует давление воды на все тело. Поэтому придется привязать тебя ко мне, иначе он не подействует на нас обоих.

Происходившее нравилось мне все меньше, как и «ободряющая» речь «напарничка». Я завертела головой и увидела, что некоторые пары встают спина к спине и их связывают верёвкой на уровне груди или талии.

— Не дрейфь! Многие маги так же делают. Амулеты — дорогое удовольствие, а в гонках участвуют обычно не самые богатые. Толстосумы чаще всего щекочут нервы только ставками, — а потом, обернувшись, крикнул парню, что вязал пары: — И нас сшей тоже!

Я не успела опомниться, как веревка плотно обхватила талию, действительно не связав, а практически пришив меня к Климу.

Мне показалось, что время, словно издеваясь, начало со мной игру в салочки, убегая и все убыстряя свой темп. Я толком не могла понять, что происходит. Даже спросить, где собственно акулы, на которых нужно плыть, не успела. «Напарничек» лишь бросил через плечо: «Как оседлаю, цепляйся за хвостовой плавник и держи его прямо».

Тот самый Рой, что принимал ставки, подошел к барьеру вплотную. Все: и толпа, и наездники — замерли в напряженном ожидании. И тут я почувствовала дрожь под ногами. Вибрировала земля. Барьер прогнулся, как от удара, и прозвучало:

— Дикие течения пришли!

Отмашка красным платком, и тут же заискрившиеся на руках наездников арканы. Плетения у дюжины магов сорвались с рук практически одновременно, а я наконец-то поняла, во что влипла и почему Клим до последней минуты мне толком ничего не объяснял. Это были заплывы не на простых акулах, которых можно контролировать заклинаниями. Подводные переменные течения, что появляются рядом с барьером. Это их заарканивали наездники. И на одном из таких бешенных потоков мне предстояло оказаться верхом.

Память же, словно в издевку, отрыла из глубин мозга то, что я, казалось, и вовсе не знала: лишь сильный маг способен обуздать дикое течение, удержать его в аркане и определённой форме…

Додумать мысль я не успела: резкий рывок, заставивший согнуться пополам, и меня протащило через ткань барьера. Доля секунды, в которую, казалось, меня расплющит, закончилась, и я почувствовала, что амулет Клима все же не подвел, выровняв давление водной толщи.

Нас с «напарничком» тащило прочь от барьера, как и остальных участников. Я вывернула шею и увидела, как водный поток, на который накинут силовой аркан, начинает приобретать форму, становясь той самой химеричной акулой. Полупрозрачной рыбиной, верхом на которой оказались мы вдвоем. Клим — лицом вперед, я — назад.

Помня о словах мага «держать хвостовой плавник прямо», я судорожно вцепилась в полупрозрачный вырост. И тут поняла: то, что до этого я принимала за гонку, было не чем иным, как ловлей «транспорта».

Я почувствовала, как дикий поток забурлил под ладонями. Клим стянул аркан, заставляя акулу плыть как можно быстрее, и началось истинное безумие, которое по ошибке именовалось гонкой.

Меня несло на бешенной скорости спиной вперед. Хотелось кричать от страха, но из открытого рта вылетали только пузыри. Именно эта картина, как изо рта вырывается воздух, в миг оказываясь уже бесконечно далеко, отчасти и отрезвила.

Мысленно помолилась Престололикому, чтобы этот безднов амулет выдержал меня и Клима, иначе мы задохнемся, захлебнемся в толще воды.

Резкий крен влево, и мы ушли на глубину, поднырнув под брюхом точно такой же рыбины-течения, как и наша. Клим ударил ладонью по туловищу акулы, усилив простой жест магией. Волна, прошедшая по всему ее телу, отозвалась дрожью в хвостовом плавнике. Тварь попробовала вильнуть, но я, перепуганная до полусмерти, так вцепилась в нее, что закованное в чары течение смирилось, и резко рвануло вперед.

Клим еще наддал и мы, обогнав наездников, вынырнули прямо перед их носом. Погонщику, которого мы таким наглым образом подрезали, это не понравилось, и он, недолго думаю, засветил в нас заклинанием.

Когда сквозь водную толщу несется здоровенное ледяное копье — приятного мало. А если еще и ты — его конечная цель, это неприятно вдвойне.

Даже если я чудом и уклонюсь — эта заостренная глыба застрянет аккурат меж лопаток Клима.

Действовала исключительно на инстинктах, закусивших удила страха. Дернула рыбий плавник на себя, а потом резко в сторону.

Мы, не снижая скорости, провернулись, оказавшись висящими вниз головой. Акула, плывшая брюхом кверху, не испытывала никаких неудобств, в отличие от Клима. Он лишь обернулся и попытался мне что-то крикнуть, но из его рта вырвались лишь пузыри воздуха. Я мотнула головой, указывая на преследователей.

Понял ли Клим, что в нас чуть не забили ледяной гигантский гвоздь — не знаю. Однако матерно сверкать на меня взглядом он перестал, покрепче ухватил аркан, и мы начали, все на такой же бешенной скорости вращаться, на манер куропаток, насаженных на вертел. Когда же я оказалась опять в положении «акула — снизу, я — сверху», то решила сдуру обернуться. Зря.

Ледяное копье нашло свою поживу, накрепко соединив кормщика и погонщика, течение под ними развеялось, почуяв слабину управлявшего им мага, и сейчас я видела, как еще живой рулевой пытается выгрести наверх.

Вот только даже я понимала, что подняться с глубины в сотню футов за пять минут без амулета дыхания не возможно: легкие разорвет от перепада давления. К тому же парень был привязан к уже мёртвому погонщику, тянувшему его на дно.

Краткий миг, что я видела еще живого, но уже мертвеца, врезался в сознание клинком. По телу пробежал разряд страха, но не того, что сковывает тело и парализует разум. Сейчас я как никогда отчетливо поняла: либо мы победим, либо умрем.

У наездника, плывшего сзади, того, который метнул в нас копье, не иначе были личные счеты с Климом. Эта сволочь занесла руку для нового ледяного пасса.

Позабыв о том, что в воде кричать бесполезно, я выдохнула «Да гори же ты!». Одной рукой продолжая держать плавник, второй — запуская сорвавшиеся с пальцев даже не языки огня, а раскаленную лаву.

Вода тут же забурлила кипятком. Акула подо мной, которой, не иначе, подпалили хвост, безо всякого понукания рванула так стремительно, что облако враз вскипевшей воды лишь обдало лицо жаром. А если бы тварь подо мною вдруг замедлила ход? Да я бы сама себя сварила заживо!

Преследователь волнорезом пробороздил кипящую воду.

Течение под ним, словно обезумев, сделало несколько резких рывков в стороны, очертания акулы размылись, и, окончательно разорвав плетение сдерживающих чар, лопнули. Волна от взрыва дошла и до нас, вжав мою спину в позвоночник Клима.

Парень даже не обернулся, заходя на очередной вираж. Болтанка, и мы, вращающиеся на полной скорости буром, когда не понятно, где низ, где верх, вклинились между двумя акулами, которые шли до этого вровень.

Приготовилась, что вот сейчас в нас полетят заклинания тех, кто остался позади, но нет, я видела в лицах разметавшихся по обе стороны погонщиков лишь досаду и злость.

Большего разглядеть не успела: наша тварь взмыла свечкой вверх. Я оказалась практически лицом вниз, сложившись пополам. Пестрое дно, на котором царствовали красные водоросли различных оттенков от бордового до пурпура — любители глубины, стремительно удалялось.

Промелькнула гигантская физалия, игриво перевернувшаяся на бок. Ее смертоносные лиловые щупальца выписывали в воде затейливые узоры, пытаясь обмануть стайку глупых мальков.

И тут мы вынырнули.

Ту гамму ощущений, когда меня выдернуло из воды, на манер пробки от шампанского, я, наверное, не забуду никогда. Спиной вперёд, оседлав здоровенную полупрозрачную акулу, я истошно вопила все то время, что мы летели над водой. Лишь когда вновь нырнули, то поняла: мы только что преодолели барьерный риф. Кораллы, пленяющие своей красотой в бусах и статуэтках, сейчас напомнили мне кривые ятаганы, выглядывавшие из воды.

Акула врезалась в воду и сразу же ушла на глубину. Я видела, как следом ныряют и другие погонщики, торпедами преследуя нас. Клим не оборачивался, но я спиной чувствовала его напряжение.

Повернула голову, всматриваясь вперед. Лучше бы глядела на перекошенные от напряжения рожи соперников. Прямо по курсу наличествовал барьер. Прозрачный. А за ним — разевающая рты в крике оголтелая толпа. Наверняка, народ орал, свистел и улюлюкал, но я этого не слышала. Лишь видела, как кто-то припрыгивает от нетерпения, другие усердно работают локтями, протискиваясь поближе к дамбе. И никто, никто не желал уходить, а мы неслись прямо на них.

Я повернула голову обратно, вцепилась покрепче в плавник и зажмурилась. Будь что будет! У меня за свою жизнь сил трястись уже не было.

Акула врезалась в барьер, плетение на краткий миг раскрылось воронкой, вытолкнув нас на водной ладони прямо перед толпой. По барабанным перепонкам сразу же ударил гвалт толпы, кто-то подскочил к нам, развязывая веревки. Клима трясли за руку, поздравляя… А я, едва только освободилась от пут, согнулась в рвущем грудь кашле. Мы пришли первыми, но какой ценой.

«Напарничек», к его чести, оторвался от процесса обнимания-лобзания с желающими его поздравить и участливо похлопал меня по спине.

Вслед за нами через барьер выпрыгивали и другие сцепки. К кому-то подбегали, кто-то зло сплёвывал на брусчатку морскую воду, разбавленную проигрышем.

— Ты как? — Клим задал самый идиотский вопрос из всех, что мог произнести.

Едва я прокашлялась (и по ощущениям оставила на грязном булыжнике половину легких), с трудом выдавила из себя:

— Ты псих.

Клим тут же парировал:

— Нормальность в этом мире неуместна.

Ну раз неуместна… Я саданула кулаком от души. Метила не в скулу, наверняка этот паразит успеет увернуться, и не в челюсть (может и перехватить руку), а под дых. Вложила в удар всю накопившуюся ярость, злость, страх, жажду жизни.

Клим, не ожидавший такого поворота событий, охнул и, чуть согнувшись, прохрипел:

— Никогда не думал, что такой маленький кулак может так больно ужалить.

А я, польщенная комплиментом, добавила еще и чаевых коленом в пах. Оглянувшись на замершую вокруг толпу, требовательно протянула раскрытую ладонь, обращаясь к Рою, что обтирал сальные руки о свои полосатые штаны:

— Мои десять талеров. За победу.

Как ни странно, спорить со мной никто не стал. Деньги оказались в руке практически мгновенно. И я, сжав их в кулаке, пошла прочь, не оборачиваясь.

Дорогу я помнила смутно, но сейчас единственное, чего мне хотелось, это уйти отсюда побыстрее. Передо мной расступались, но вслед несся шепот:

— … Четверо. В этот раз двое из моря не вернулись.

— А кто?

— Рисковый Ник с рулевым. Его, вроде говорят, Череп ледяным копьем пробил.

— Так не по правилам же…

— А кто эти правила по ту сторону барьера разбирать будет?

— Череп в последнюю гонку изрядно выиграл, да еще и на себя сто талеров поставил… видать, и сегодня хотел. Да только сам не вернулся, как и его напарник.

В толпе переговаривались, и эти голоса… С такой же интонацией можно обсуждать цену на брюкву на базаре. Праздное любопытство, не более.

Я понимала, что четверо оставшихся в море — это моя вина. Уже почти не видя ничего перед собой, сцепив зубы, упорно шла вперед, когда мне перегородил дорогу здоровяк.

— Малышка, есть выгодное предложение. Перетереть не хочешь?

Смерила громилу взглядом. Мокрый до нитки, как и я. Напрягла память и вспомнила: это его перекошенную рожу я видела, когда мы сигали через барьер. Похоже, передо мной маг, но сдается, он не заканчивал даже начальной школы для чародеев. С другой стороны, если сумел удержать течение, значит, уровень явно не штилевика… Неужели дикий?

— Что именно? — я посмотрела на него в упор.

Страх остался по ту сторону барьера. Инстинкт самосохранения самоубился еще тогда, когда я согласилась участвовать в гонках, зато адреналин бурлил в крови взбесившимся гейзером.

— Я смотрю, ты с напарником своим на ножи встала, — глубокомысленно начал он.

— И? — вздернула бровь.

Понять, к чему мужик клонит, было не сложно, но я не собиралась облегчать ему задачу.

— Зря он такого сильного огневика обидел. Небось, меньше половины пообещал? — меж тем начал вести деловые переговоры здоровяк.

Я лишь вздохнула и мысленно досчитала до пяти. Эту махину просто так не вырубить, разве что магией в лоб зазвездить, и то не факт. А судя по решительному виду мужика, тот задался целью провести дипломатические переговоры до победного заключения двусторонних соглашений.

— Видел, как ты сварила Черепа. Впечатляет. Не хочешь со мной в связке быть, раз уж этот хлюпик не у дел?

Я уже про себя составила заковыристый маршрут и собралась его озвучить, когда из-за спины донеслось:

— Чокнутая со мной. Такие выяснения отношений в нашей связке в порядке вещей. Просто она — горячая штучка.

Меня тут же нахально приобняли за талию, а в ухо серьезным, ничуть не подходящим к развязным манерам, тоном прошептали: «Уходим, живо! Сейчас облава начнется».

Сколь бы матерные чувства я не испытывала к Климу, но разум все же возобладал.

Я кивнула, подтверждая слова «напарничка».

Громила нахмурился, но, отойдя с дороги, веско бросил:

— Но, Чокнутая, если надумаешь, Сивый будет ждать.

Прозвище громиле шло. Да какой шло, оно летело к нему навстречу со скоростью пули, чтобы впечататься намертво этому седому бугаю с двумя косицами и руками, которые я обхватить могла бы разве что двумя своими ладонями.

Угукнула в ответ, когда Клим буксиром уже тащил меня куда-то за угол. А потом по ушам ударила сирена. Законники.

Убегали мы, как выразился Клим, по всем законам кулинарного жанра: закладывая кренделя, усиленно шевеля булками, кроша батон на попадающихся под ноги крыс, и всей душой не желая сушить сухарей.

Наконец, когда в одной из подворотен мы буквально влипли в стену, а патруль пронесся мимо, «напарничек», тяжело дыша, уточнил:

— Больше бить не будешь?

Я так же, выплевывая воздух, заверила:

— Буду, дай того, отдышаться…

— А…. ну давай это, отдышивайся и поговорим.

С этими словами он согнулся и упер руки в колени. Я последовала его примеру. Так мы и стояли, сопя и пытаясь выровнять дыханье, а потом, неожиданно, кажется, даже для самого себя, Клим выдал:

— Извини, что не предупредил. Но иначе бы ты струсила. А мне нужна была связка.

— А жизнь твоя, тебе, значит, не нужна?

Вода капала с подола юбки, в то время как спина была сырая уже от пота.

— Ты о том, что случилось на гонках? Но это их неотъемлемая часть.

— Смерть всегда неотделима от жизни, но глупая смерть забирает с собой еще и часть того времени, что отведено твоим близким.

Клим задумался, и мне пришлось пояснить:

— А ты вообще задумывался, что будет после того, как ты погибнешь на одном из таких заплывов? Тебе-то будет хорошо, в гробу удобно, тапочки опять же белые, мягкие, не жмут. Учебой никто не досаждает. А вот твои родители? Мать только-только оправилась от болезни… Да она же от горя в могилу в тот же год, вслед за тобой, уйдет.

— Вот ты сейчас говоришь, а я вижу брата, — Клим скривился. Видимо, не впервой слышать подобное. И его это раздражало вдвойне, потому что правда.

— Да хоть тварей лабиринта видь, — брякнула в сердцах. — Но даже они до такого пустоголового не достучаться.

— А тебе-то откуда знать, что да как там, в лабиринте. Ты же не умирала! — ощетинился парень.

— Представь себе, умирала. И в лабиринте была, — я не стала уточнять, что эти два события прошли по разным сметам моей жизни.

Зато Клим впечатлился. Его хватило даже на целую минуту молчания.

— И каково это? Умереть, — наконец разродится вопросом он.

— Каково видеть оторванную руку, сжимающую твою дамскую сумочку, чувствовать запах сожжённых кишок и ощущать, что реальность накрепко перемешалась с бредом? Я бы тебе с удовольствием это показала, если бы могла.

Клим сглотнул.

— Ты сейчас думаешь, что смерть никогда тебя не заденет. Только пойми, что тех, кто так считает, она целует первыми и взасос. Знаешь, если ты сдохнешь, мне тебя будет не жаль. Мне будет жаль твоего брата и твоих родителей, которые будут убиваться. А тебя — тебя нет. Таким, как ты, оценивающим даже не свою жизнь, а годы счастья близких в десять талеров, в мир сумрака прямая дорога.

«Напарничек», не ожидавший от меня таких слов, замер, а я же, высказав все, что копилось на душе, выглянула из-за угла. Патруль уже давно ушел, и переулок был пуст.

— Можно выходить, — сообщила я.

Клим, ставший поразительно молчаливым, вышел из укрытия, и мы двинулись в сторону пирса. Он не пытался заговорить, я тоже не жаждала блистать красноречием. Оттого, даже сев в батискаф, мы не перемолвлюсь и парой слов.

Расстались тоже не прощаясь. Я слишком устала ото всего, и не придала этому особого значения. Единственным моим желанием было добраться до дома Фло. Осуществить мне его удалось лишь ближе к полуночи, когда все спали. Даже на кухне свет не горел.

Я на цыпочках прокралась в каморку, быстро разделась и легла на ставший уже родным топчан, еще не зная, какие потрясения меня ждут утром.

* * *

— Да спит она, — нет ничего более громкого, чем ребенок, который старается говорить тихо, но периодически об этом самом «тихо» забывает.

— Да не, вон уже просыпается.

— А я тебе говорю, что дрыхнет.

— Уже не сплю. Потому как вы, два мелких некроманта, способны даже столетний скелет поднять.

Тим и Том дружно хихикнули, польщенные комплиментом, а потом, на манер двух снарядов, десантировались на мой топчан.

Постелетрясение было недолгим, но выбило из меня остатки сна. А эти два партизана, уставившись на меня пытливыми взглядами, хором потребовали:

— Рассказывай!

— А то мы применим пытки.

— Какие? — мне даже стало любопытно.

— Щекотку.

— У меня протухшая медуза в банке есть.

Начали они наперебой, чем заставили меня улыбнуться. И тут из-за занавески донеслось раскатистое:

— Проснулась? Иди завтракать.

Пацаны разом сникли, а я, шикнув на них, чтобы отвернулись, натянула платье и потопала в кухню на расправу. Меня не было почти двое суток. В прежние времена маменька, узнав о таком поведении, закатила бы форменную истерику с увещеваниями, что я позор рода, воспитанные леди себе такого никогда не позволяют и все в таком же духе. Родительница пренепременно предала бы меня анафеме и показательно слегла бы в постель с мигренью.

Фло была из другого теста, и чего ждать от хозяйки, я не могла даже предположить. Села за стол и передо мной тут же поставили чашку с взваром. Облепиха и мята. Потянулась за напитком, отчего манжета на платье съехала, оголив запястье.

Кажется, я начинаю влюбляться в этот вкус, чуть освежающий, слегка маслянистый, одновременно сладкий и с горчинкой. Взвар оказался горячий настолько, что от него шел пар. Он согревал ладони и горло, даря спокойствие и уверенность.

Я осторожно отхлебнула, и когда жидкость прокатилась по гортани, угнездившись в животе, Фло, недовольно сведя брови, заговорила. Но отнюдь не о моем поведении:

— Это метка ловца? Добился стервец своего?

Вроде бы слова складывались в вопрос, но по сути это было утверждение.

— Да, нашел на чем зацепить, — я не хотела вдаваться в подробности. Слишком мерзкий осадок был от вчерашнего утра и предложения Тэда.

— Но, судя по тому, что эта пакость еще все на тебе, свое он получил не до конца… — с намеком протянула старуха. — Расскажешь?

Я кивнула. Мне нужно было выговориться. И вот то, что не осуждали, а просто готовы были услышать…

У меня до этого в жизни было многое: и деньги, и исполнительные слуги, и статус, и даже, как думалось, замечательный муж. Но вот так просто сесть рядом и выслушать — разве что отец, да и то, когда был не занят в очередной экспедиции или делами на верфи.

— Тьфу ты, идиот, а не ловец. Склонили б уж к сожительству, хоть что ли, — в сердцах сплюнула Фло. — А то инфа-ра-ма-цию ему подавай. Школяр же этот и вовсе олух, но я бы на твоем месте ему еще люлей отвесила.

Я не поперхнулась взваром лишь по той простой причине, что успела все выпить.

— Бедовая ты девка, — после продолжительного молчания выдала Фло, — но нравишься мне отчего-то, — а потом она резко сменила тему: — Сегодня на занятия идешь?

— Иду. Куда я денусь? — и только тут вспомнила, что потеряла талмуд.

— Чегось это ты побледнела? — насторожилась, внимательно глядя на меня, хозяйка.

— Скажи, а у тебя платьишка нет беленького, и веночка со свечкой?

— Что, решила мир украсить своим отсутствием? — понимающе протянула Фло. — Не выйдет. Хоть савана у меня нет, но, думаю, отыщу, во что переодеться, а то на тебе не одёжа, а срам. В такой даже упокоеваться с миром — и то стыдно.

Она вышла, а я озадаченно глянула на еще недавно почти новое платье, купленное на базаре. Мда. Это ночью не видны были разводы соли, подпалины, рваный рукав и обремошенный подол. Хотя, может, в таком виде Зак сжалится над бедной мной и не убьет сразу за утерю ценного печатного раритета?

Я уже было твердо решила давить на жалость, когда в кухню вернулась Фло. Гадать, у кого она позаимствовала платье, долго не пришлось: обладательница оного неслась с криком:

— Оно мое! Мне его новый любовник недавно подарил!

— Марленка, уймись. У тебя ентих платьев еще, как и любовников, куча будет, а тут Шенни помирать собралась. Тебе что, жалко тряпки за ради такого дела?

Красотка, влетевшая следом за старухой на кухню, смерила меня взглядом и заявила:

— А чем ей в этом помирать не нравиться? Цвет вот какой практичный! В таком платье не одни похороны оформить можно.

— Зато в твоем есть шансы не помереть, — возразила Фло.

Вот с последним утверждением старухи я была не согласна: от воспаления легких и мастита вполне себе славно помирали. А вырез красного платья Марлен, доходивший до талии, не оставлял ни единого шанса сыграть в ящик здоровой. Модист, сотворивший этот дизайн, не иначе руководствовался принципом: «Да здравствуют ангина и пневмония».

— Я это не надену, — поддержала я Марлен.

Красотка тут же выхватила из рук Фло блестящую бордовую тряпочку, от которой покраснело бы даже зеркало, не то что я, если бы решилась примерить.

— Да чтоб ты понимала! — уперла руки в бока Фло. — Запомни, девочка, твои доводы тем убедительнее, чем глубже декольте.

— Тут это самое декольте перешло прямиком в разрез на юбке, — я решила отстаивать свои убеждения до конца.

Марлен же, вернув себе подарок, уже более спокойно уточнила:

— А что, действительно все так паршиво?

Я кивнула:

— Ну да. Это примерно как если бы тебе подарили дорогущее бриллиантовое колье в тысячу карат, а ты его потеряла почти сразу же, — я постаралась, чтобы сравнение было максимально понятно для девушки из кабаре.

— Засада, — красотка задумалась, а потом, включив форсаж, умчалась к себе с криком: — Я сейчас.

Фло не успела ничего сказать, как блондинка уже вернулась, держа в руках другой наряд. Зеленое платье в пол с белым воротничком.

— Вот. Это мое платье для раскаяния, — она торжественно развернула его во всей красе, держа за плечики.

В меру скромное, вроде бы закрытое, но в то же время не глухое, оставляющее для взора шею и линию плеч, с белыми манжетами, как у гимназисток.

— Держи. Только смотри, не испорти.

На мой недоуменный взгляд Марлен пояснила:

— Это за то, что не стала брать красное, — тут она ревниво зыркнула на Фло. — Когда просят, а не берут силком, я завсегда помогу.

Старуха лишь хитро усмехнулась, и я поняла, что Фло просчитала все заранее. И этот спектакль с красным непотребством был затеян ею с единственной целью: чтобы Марлен сама, добровольно отдала то, что нужно было старой хозяйке.

Спустя полтора часа я шла по коридору школы причесанная, в «покаянном» платье Марлен и сжимала вспотевшие ладони.

Зак ждал меня у дверей в приемную, а в руках у него был злополучный талмуд.

Я подошла, не зная, с чего начать разговор. Зато куратор, похоже, в таких делах уже поднаторел, поскольку протянул мне злополучную книженцию отточенным жестом со словами:

— По-моему, это ваше.

Я медленно начала заливаться краской, но руки к пропаже все же протянула.

Мы так и замерли. Он держал книгу с одной стороны, я — с другой.

— Я обнаружил ее сегодня на подоконнике в коридоре, — начал Зак, глядя мне в глаза, — она возмущенно шелестела страницами, отчаянно отбивалась от учеников, норовя схлопнуться и оттяпать руку любому, кто попробует взять ее в руки.

Надо ли говорить, что после его слов желание взять талмуд обратно резко поубавилось.

— А ты не знала, что магические книги могут за себя постоять?

— Нет, — до этого момента я думала, что краснеть сильнее — уже некуда. Но я ошибалась. Определенно, по пунцовости я превосходила сейчас кораллы.

— Многие из магических учебников безопасны лишь для своих хозяев, будь те постоянными или временными, — смилостивился Зак, а потом добавил — Ну теперь ты это точно знаешь. Кстати, твоя книга на тебя обиделась. Так что теперь тебе придется ее долго уговаривать, чтобы она открылась на нужной странице.

Я опечалилась окончательно. Зак наконец-то отпустил свой край талмуда, и я прижала учебник к себе. Вот ведь. А с виду такая миролюбивая книжка. Ее и не заподозришь в том, что она способна держать круговою оборону от жаждущих приобщиться к бесплатным знаниям.

Я почувствовала, как талмуд тяжелеет в руках, а края его обложки становятся острыми. Книга мстила, как могла, своей непутевой хозяйке.

Идя за куратором в аудиторию, в мыслях прикидывала, как задобрить собственный учебник, и задумавшись, не заметила, что Зак остановился. Врезалась прямо в его спину. И отлетела бы, плюхнувшись на то место, которое участвует во всех сферах человеческой жизни, от учения до приключения, но меня успел подхватить обернувшийся куратор.

Я так и зависла в прогибе, поддерживаемая за талию Заком, с книгой в руках. Вторая рука куратора аккуратно легла мне под лопатку. Поднимал меня бывший жених медленно и аккуратно, как хрустальную статуэтку, а потом…

— Знаешь, Шенни, не хотел дарить тебе это в коридоре. Боялся, что случайный свидетель все не так поймет, — с этими словами Зак протянул мне сверток. — Это тебе.

Я недоверчиво глянула на куратора.

— Это за брата. Он вчера пришел домой в третьем часу ночи. Весь мокрый, грязный и молчаливый. Зашел ко мне в кабинет. Я за работой бывает и до пяти утра засиживаюсь, — словно оправдываясь, пояснил Зак. — И поклялся, что больше никогда, никогда не будет участвовать в гонках. Сам. Добровольно. Принес мне клятву древних. На крови. — куратор говорил, словно клинком слова отсекал, чеканил. — А потом рассказал все.

Я чуть не взвыла. Вот трепло! Мысли у меня были сплошь членовредительские и все адресованы одному юнцу.

— Поэтому я безмерно благодарен тебе, Шенни. За то, что ты сумела донести до Клима простую истину, которую от меня брат слышать не хотел. Пусть и так, после этих проклятых гонок, но я рад, что он наконец-то одумался.

Он замялся, не зная, что сказать еще, и повторил.

— Это тебе. Подарок в благодарность.

Произнесено это было так искренне, что отказать я не смогла. Протянула руку к свертку. Под пальцами зашуршала оберточная бумага, и в моих руках оказалась шаль.

Увы, я знала, сколько стоит это ажурное полотно. Теплое, согревающее даже в лютые морозы лучше меха, это вязанное чудо могло пройти сквозь кольцо, не застряв. И стоило оно в три раза дороже, чем мы вчера, вместе взятые с Климом, выиграли.

С губ уже хотели сорваться слова о том, что это слишком дорогой подарок, и я не вправе его принять, как Зак подошел и собственноручно накинул мне шаль на плечи. Чуть задержал свои руки на моих и прошептал:

— Прошу, не отказывайся. Иначе мне придеться ломать голову над другим подарком. А если думаешь о цене, поверь, то, что ты сделала для Клима, стоит намного дороже.

Потом, словно опомнившись, что он куратор, а я его подопечная, резко отстранился. Шаль нежно обнимала плечи, а я поняла, что этот подарок — гораздо лучше дежурного букета цветов или украшения. Он пропитан заботой, вниманием, пониманием и уважением.

— Спасибо, — сказала и оробела.

Зак тоже чувствовал себя не в своей тарелке но все же, преувеличенно бодрым тоном начал:

— Ну, раз уж домашнее задание не сделано, то приступим к изучению новой темы.

Он рассказывал, а я старательно записывала. Вредная книженция, так и не открывшаяся на протяжении всех двух часов, что шло занятие, покоилась на краю парты.

Но вот странность, нет-нет, но, поднимая голову, я ловила на себе внимательный задумчивый взгляд Зака. Когда же звонок возвестил о начале большой перемены, я поняла, что голодна. Зверски. Но отчего-то покидать аудиторию не хотелось. Не торопился и куратор, с преувеличенным вниманием разглядывая листок, на котором была выведена всего пара строчек. А потом, вскинув голову, Зак прошептал: «К бездне все правила» и уже громче спросил:

— Шенни, как ты сморишь на то, чтобы пообедать?

— Одобрительно, — ответила я и за себя и за свой голодный желудок.

— А если в моей компании?

Тут я озадачилась.

А потом решила: отчего бы и нет? Во всяком случае, мой молодой уже не растущий организм усиленно намекал, что не прочь бы получить вкусное и калорийное топливо.

— С удовольствием, — и ведь ни звуком не слукавила. В обществе Зака я чувствовала себя легко и непринужденно, словно мне снова было шесть и самая большая проблема, что маячила перед моим носом — это испачканные грязью ботиночки.

— Тогда прошу, — мне галантно подставили локоть.

Я, чуть смущаясь, положила свою ладонь на сгиб его руки. Мы так и пошли, неспешно, по вновь опустевшему после звонка на урок коридору.

Оказалось, что в этом секторе помимо самой школы имелся еще городок. Не чета столице, но в нем было свое очарование. Он разместился за территорией школы так, что, сойдя с пирса, перед приплывшим виднелась лишь Альма-матер. Только пройдя учебный двор, можно было попасть в бриталь.

Тихие улочки, палисадники с пышными астрами, рябиновые гроздья, свисающие прямо над головами прохожих.

— Почему… — начала было я озадаченно, но Зак, словно поняв мою еще не высказанную мысль, завершил за меня.

— … здесь так спокойно? Хотя столица — близко, — и понимающе усмехнулся. — Здесь нельзя построить фабрику или завод, плантации тоже организовать проблематично. Виной всему — непредсказуемые адепты. Представь, что у юного дарования из рук вырвалось заклинание. А если рядом производство? Так что местные жители — это очень смелые люди.

— Которые даже не боятся открывать кафе? — я кивнула на вывеску.

К покачивающейся на ветру шильде мы как раз и направлялись. Чья-то смелая рука намалевала на ней запечённую курочку. Художник явно был из тех, для кого такие мелочи, как реализм, значения не имеют. Вдохновение — превыше. Оттого окорочка, воздетые к небу, были не коричневого, а малинового цвета. Видимо, курочка, по мнению творца, не жарилась на вертеле, а загорала под солнцем. Пропорции шедевра и вовсе являли собой отдельную сагу. Голодную. Поскольку столь раскормленную несушку я в реальности еще не встречала. Она была фантастически упитанной. Такой, что ее ширина в три раза превышала длину.

— Здесь отлично кормят, — заверил меня Зак, словно угадав мои мысли. — Кулинарный талант хозяина не чета его художественному вкусу, поверь мне.

Если мужчина просит ему поверить, то обязательно нужно проверить. Поэтому-то я и решила, что все же стоит лично удостовериться, что подают здесь нормальных жареных курочек, а не тех, что способны завлечь своим видом только слепых.

Внутри оказалось чисто, опрятно и на удивление уютно. Не кабак с голой столешницей, а вполне приличный стол, накрытый небеленой льняной скатертью. Опять же стулья, а не скамьи. Едва мы сели, рядом с нами оказалась женщина. Завязки ее передника обхватывали внушительную талию, пухлые руки держали свёрнутые салфетки. Глядя на подошедшую, сразу становилось понятно: не служанка, хозяйка.

— Чего желаете? Сегодня у нас запечённая курочка с картошкой, есть рыбный суп, кексы вот-вот подоспеют. Из напитков у нас есть чай, взвары, лимонад, кофий… — она говорила и разворачивала салфетки на скатерти перед нами. Причем слова ее звучали так многообещающе, что мой желудок слушал их как симфонию.

— Курочку, если можно, — вспомнив страшилище на шильде, мне подумалось: не иначе это их коронное блюдо? Надеюсь, что только оно не слишком дорогое. Хотя вчера и заработала изрядно, но сейчас, когда я поняла истинную цену денег, тратить их на ерунду не хотелось.

— Нужно, — мягко улыбнулась хозяйка. — А попить?

— А есть компот из облепихи? — сказала, и только тут поняла, что у меня, благодаря Фло, появился новый любимый напиток.

— Есть такой, — согласно кивнула женщина, и, обращаясь к куратору, спросила: — А вы, господин Закриан, чего изволите?

— Мне суп и кофе, пожалуйста.

Понятливо кивнув, хозяйка удалилась, а я, снедаемая невесть откуда взявшимся любопытством, вопросила:

— Часто тут бываешь?

Зак смутился, словно я уличила его в недозволительной слабости:

— Бывает. Просто здесь вкусно готовят. А дома… Слуг не много, оттого Гретхен совмещает обязанности экономки и повара. И хотя ее рагу необычайно сытное, да и порции большие, но иногда хочется не только полной тарелки, но и дожаренного, досоленного и поперченого.

Зак грустно усмехнулся, а я поняла, кожей почувствовала, что вот это признание далось ему с трудом. Я оценила его честность: трудно признаться самому себе, но вдвое тяжелее сказать это вслух так, чтобы не напроситься на жалость.

Он замолчал и посмотрел на меня, а потом неожиданно выдал:

— Шенни, тебе никто не говорил, что ты удивительная девушка?

— Говорил. Буквально вчера. Твой брат.

Зак удивленно вскинул брови, и я пояснила:

— Заявил во всеуслышание, что я просто-таки уникальная, не такая, как все. А точнее — чокнутая.

Друг детства лишь усмехнулся.

— Да, братец это может. Но я не о том. Могу поспорить на свое месячное жалование, что большинство девушек на твоем месте, узнав о том, что я далеко не богат, испытали бы разочарование, но ты… Знаешь, что я увидел в твоих глазах сейчас? Сочувствие. Не жалость, не отрезвление, не сожаление о порушенных планах. И эта твоя реакция, она невероятно подкупает.

— Ты так хорошо читаешь по лицам? — мне даже стало чуть обидно: неужели я для Зака, как открытая книга?

— Не всегда, — он ответил уклончиво и, взяв мою кисть, неожиданно перевернул мою руку ладонью вверх. — Говорят, по рукам читать проще.

Его палец прошелся по одной из линий, рассекавших ладонь. Едва уловимое касание, граница флирта и беседы. Оно вызвало у меня смущение. Словно мне было шестнадцать, и я впервые оказалась на свидании. Но руку убирать отчего-то не захотелось.

Зак тоже не торопился отпускать мою. Начни он сыпать комплиментами или говорить о пустяках, я бы отняла ладонь, но он сидел и молчал. Его пальцы просто касались моей кожи, даря спокойствие. И я тоже не говорила ни слова. Как будто враз звуки стали лишними, пошлыми и ненужными.

Только когда подошла хозяйка и водрузила перед нами тарелки, Зак отпустил мою руку. Зато потом я убедилась, что путь к сердцу мужчины может оборваться на желудке. Или на худой конец голод в состоянии временно потеснить все остальные намерения мужчины. Впрочем, и я отдала должное курочке, чей вкус и вправду был выше всяких похвал.

За едой потекла непринуждённая беседа о такой ерунде, как погода, природа и литература. Я забыла, что нужно изображать простушку, а мой собеседник, кажется, этого и не заметил. Оказалось, у нас с Заком много общего: мы оба любили сонеты Шанриза де Близнира и ненавидели белые накрахмаленные воротнички, что врезаются в кожу.

Зак шутил, я улыбалась, и впервые поймала себя на мысли, что мне спокойно, уютно. Здесь, где все по-домашнему просто с тем, кто видит во мне просто меня, а не приданое или постельную игрушку.

Помимо воли вспомнились слова ловца: «Я хочу тебя. Хочу трахнуть здесь и сейчас». От обиды сжала зубы.

— Ты устала? — казалось, Зак понимал меня без слов. — Я тебя утомил?

А мне стало совестно. Друг был не виноват, что я вспомнила об одной сволочи.

— Нет, просто я хотела прогуляться, — сказала, и поняла, что это звучит как желание отделаться, и добавила: — А ты не хочешь пройтись?

— С радостью.

Зак жестом подозвал к себе хозяйку, что как раз возвращалась с заказом от другого столика, и попросил расчёт. Заминка вышла только тогда, когда я захотела заплатить сама за себя. Мой спутник мне не позволил.

Наконец, мы оказались на улице. Осенний ветер танцевал вальс с опавшими листьями клена, солнце, еще не закатное, намекало, что уже не лето, и его рабочий день уже скоро завершится.

— Здесь есть сквер, — закинул удочку Зак, — и там — две достопримечательности.

— И какие же?

— Первая — это жутко наглые белки. Эти рыжие бестии буквально требуют таможенную пошлину в виде семечек и орехов у всех прохожих.

— А вторая? — мне стало интересно.

— Саксофонист. Он играет тут по вечерам в хорошую погоду. Хотя и фальшивит изрядно, но тем, кто танцует под его музыку, это не особо важно.

— А много таких, танцующих?

— Половина старших классов школы. Надо же парням водить своих девушек куда-то на свидания? — Зак хитро улыбнулся.

— Почему-то мне кажется, что сейчас ты делаешь точно то же самое.

— Нисколько, — Зак ответил нарочито серьезным тоном. — Свидание — это целенаправленный, тщательно спланированный шаг со стороны любого мужчины по превращению приятного собеседника в желанного любовника.

— То есть ты хочешь сказать, что этот самый «приятный собеседник» имеет в душе похотливые взгляды и извращенные виды? — я ответила на провокацию в тон.

— Конечно. Но у нас же не свидание! — друг сделал вид, что только что не флиртовал со мной. — К тому же у меня безупречная репутация.

Вот тут я просто не смогла удержать улыбку:

— Нет ничего подозрительней безупречной репутации.

— Тогда мне стоит ее чуточку испортить приглашением моей спутницы на танец.

Я было хотело спросить: «какой?» и тут до слуха донеслись звуки саксофона. Идти вперед хотелось и не хотелось одновременно. Причиной последнего была толпа: парочки переминались с ноги на ногу, обнимаясь. Я не желала становиться одной их них.

Зак щелкнул пальцами, и нас осыпало блестящим дождем. Чуть приблизившись, друг пояснил:

— Не хочу, чтобы на нас глазели. Я все же уже далеко не школьник, да и тебе повышенное внимание, думаю, ни к чему.

А потом он обнял меня за талию, и мы взлетели. Чувство, когда под ногами нет опоры, а тебя держат надежные мужские руки, пьянило сильнее крепкого вина.

Хотелось смеяться, запрокинув голову, раскинуть руки и закружиться. Мы и вправду закружились. Мелодия скользила из саксофона с грациозностью змеи, изящными извивами. Звуки, в которых было все, и плач, и сладкий стон, и нега.

Солнце клонилось к закату. Осень — время быстрых сумерек и самых ярких звезд.

А мы танцевали под грустящий, волнующий слух ми-бемоль тенорового саксофона. Казалось, мелодия пробегала по струнам моей души, накрывала теплом, унося от забот в дымку, в сон наяву, даря терпкий вкус счастья с нотками горького миндаля.

Зак прильнул еще ближе и заглянул мне в глаза.

Промелькнула мысль: «Поцелует». В голове было легко и свободно. Хотелось дышать полной грудью и летать. Я закрыла глаза, отдаваясь мгновениям неожиданного счастья и…

Зак нежно дотронулся губами. Едва коснулся, щекоча своим дыханием, и запечатлел поцелуй на моем виске.

— Не хочу портить этот вечер, хотя не скрою, мне этого ужасно хочется.

Мальчишеское признание заставило меня улыбнуться, все так же, не открывая глаз. Друг детства, как и тогда, пятнадцать лет назад, оказался мудрее меня.

Есть ночи для страсти. Они сжигают твое тело, плавят душу, оставляя на утро лишь скомканные простыни и оголенные чувства. А есть вечера для нежности. Такие пьешь, как ароматный свежий чай, наслаждаясь каждой секундой. И что поразительно, именно такие вечера порою помнишь лучше огненных ночей.

Зак не перешел черту, которая бы разрушила очарование нежности этого вечера. Душой я была благодарна ему, но тело испытывало разочарование. Потому что мои губы хотели ощутить вкус его губ. Почувствовать ближе и больше.

Я распахнула глаза.

— Не смотри на меня так: пообным взглядом пробуждают вулканы, — голос Зак отчего-то осип.

Мы медленно опустились на землю.

Едва Зак сделал шаг назад в галантном поклоне, как предательница-шаль начала сползать с плеча. Я поправила ее и запахнула плотнее.

— Позволь проводить, время позднее, — он не спрашивал, скорее ставил в известность.

— Но я живу не в столице.

— Знаю, — Зак хитро усмехнулся, однако взгляд его был серьезен — читать я умею, а уж личные дела своих подопечных — не только читаю, но и запоминаю все интересующие меня данные.

«Вот как он может так быстро переходить от романтики к откровенному флирту?» — восхитилась я.

Путь до пристани и поездка на батискафе до верфей пролетели как один миг, и лишь стоя у порога дома Фло, я поняла, что время опять близится к полуночи. Над нами на небосводе сиял фиолетовый лунный серп. Осенью небесная царица всегда примеряла именно лиловый оттенок наряда. Зато зимой ночное светило радовало мир всеми оттенками сапфира, весной луна была оранжева, как спелый мандарин, а летом — дебела.

— Спасибо за этот вечер, — я стушевалась, не зная, как попрощаться. Подать руку, как знакомому? Обнять, как друга?

— Я рад, что тебе понравилось, — Зак хитро прищурился. — И в память об этом вечере, разреши подарить тебе еще кое-что.

Он протянул ладонь а на ней… был мой учебник, но в миниатюре: талмуд, уменьшенный до спичечного коробка.

— Ты его забыла на столе, когда мы уходили, пообедав.

Я хлопнула себя ладонью по лбу. Стыдно. Мне было дико стыдно.

— Я осмелился не только забрать его с собой, но и уменьшить, — меж тем продолжал Зак.

А потом он взял мою ладонь, положил на нее уменьшенную в несколько раз книженцию и раскрыл. Ну как… Попытался раскрыть. Она развернулась, но так, что вновь оказалась обложкой сверху. Правда, в два раза больше, чем была до этого.

Зак еще раз распахнул вредный талмуд, и он снова увеличился ровно на разворот. То же самое случилось и в третий раз и в четвертый. И, наконец, учебник достиг своих изначальных размеров. После этого куратор наклонился к обложке и что-то тихо ей прошептал. Книга завибрировала на моих руках (под конец пришлось держать увеличивающуюся в геометрической прогрессии книгу на обеих ладонях), потом с нее слетела пыль, словно кто-то подул на обложку, и нехотя распахнулась, зашелестев страницами.

— Мы договорились. Ты прощена. Но больше, пожалуйста, ее не теряй.

Я опустила взгляд вниз. На меня смотрел параграф «Основы контроля огненного дара». Бережно закрыла талмуд, прижала его к груди, а потом, набравшись смелости сделала стремительный шаг вперед, и, привстав на цыпочки, поцеловала Зака в щеку. Ну, это я в первый миг так думала. Как оказалось, кураторы — народ с отменной реакцией, и умеют быстро ориентироваться. В общем, своего-таки ни за что не упустят.

Зак резко повернулся, и наши губы встретились. А я… я испугалась, и отпрянула быстрее, чем сама осознала это, а потом, резко развернувшись, мышкой юркнула в подъезд.

Лишь взбежав по ступенькам на второй этаж, прислонилась спиной к стене и рассмеялась. Было ощущение, что я окунулась в беззаботность. То пограничное состояние детства и юности, когда все еще впереди, и от этого предвкушения сладко ноет под ложечкой.

А когда открыла дверь кухни, поняла, что меня ждали. Причем пытливый взгляд был не только у Марлен, но и у Фло.

— Видели мы твоего мага, и то, как ты от него стрекача задала — тоже, — старуха уела одной фразой. — А теперь давай, выкладывай подробности.

В ее глазах бесята плясали джигу. А мне… мне хотелось поделиться с кем-то своей радостью.

ГЛАВА 7

Тэд.

Ловец сидел за столом. Светильник, в котором давно пора было заменить магический шар на новый, периодически мерцал, погружая кабинет в полуночную тьму. Лиловый серп за окном сиял до противного ярко, раздражая Тэда.

Перед ним лежали листы бумаг. Два дела. Одно, порученное начальством, и второе, которое он нашел на свою голову, дав клятву, сейчас начали переплетаться меж собой, как змеи по весне, когда инстинкты гонят этих тварей обзавестись потомством.

Он постучал карандашом по столу. Не вышло бы у этих двух дел, как у весенних рептилий, приплода в виде чего-то третьего. Хотя и без этого картина вырисовывалась занятной.

По запрошенным в архивах данным выходило, что отец Шенни сгинул в шахтах золотого прииска при обвале. По всем правилам его душа должна была беспрепятственно уйти за грань через лабиринт. Но кто-то похитил ее, а потом и вовсе заменил на дух некоего Прикса Уэзлоба. Последний был осужден за то, что промышлял подпиткой своего дара за счет потенциала других чародеев. Причем, не сказать, что маги добровольно отдавали Приксу свою силу. Чаще всего дело заканчивалось иссушением и смертью жертв, которые выбрал себе Уэзлоб. А еще жадный до магии убийца, которого, к слову, все ученое чародейское сообщество почитало великим гением своего времени и талантливым лекарем душ, практиковал упаковку, консервацию и последующее внедрение чужих воспоминаний. Даже трактат на эту тему написал, и не один, о том, как лечить жертв насилия или помочь пациентам восстановиться после тяжелой психологической травмы.

Ловец нахмурился. Вырезали душу этого Уэзлоба так же, как и малефика, и того, по чьей вине он нырял через барьер из плетения дамбы, одинаково — со стороны вод, рассекателем. Да и все эти души… Было в них что-то общее.

Нахмурившись, Тэд наконец поймал так и норовившую ускользнуть мысль, и задумчиво написал на чистом листе бумаги: «Ученые». А потом, чуть поодаль, имя отца Шенни: «Томас». А между ними под вопросом: «муж».

От последнего сочетания рун ловец скривился, отбросил карандаш и с ненавистью посмотрел в окно. Тэду хотелось кофе, но чашка была пуста. Сегодня он выпил их уже шесть, но чувство, что не обойдется без седьмой, переросло в твердую уверенность, когда он придвинул ближе к себе папку с финансовыми выписками. Предстояло проверить счета всех, кого назвал призрак. Сорок семь фамилий. Сорок семь подозреваемых. Тех, с кем Томас разговаривал в последнюю неделю перед смертью.

Тэд поднялся, потянувшись, и подошел к окну. На душе у него было муторно. Чувство, что сейчас, сию минуту он теряет что-то важное, не покидало.

— Смрад и тлен, — выругался ловец и потянулся к джезве.

На дне ее плескались остатки кофе. Аккуратно, чтобы в чашку не перетекла самая густель, он наклонил джезву. Глотнул и скривился. Хотел было добавить сахар, но вовремя вспомнил, что тот закончился, и одним глотком опрокинул в себя остатки.

Закончил Тэд уже ближе к утру. Его глаза закрывались, но под словом «муж» появилось еще несколько фамилий. Подозреваемые, которых так же необходимо было проверить. С этой мыслью Тэд и заснул прямо за столом, уронив голову на скрещенные руки.

Проснулся он ровно через пятнадцать минут. Сказалась давняя выучка. Ровно четверть часа хватило отключившемуся мозгу, чтобы беспутный хозяин мог снова использовать голову по прямому, думательному назначению. Эта особенность не раз выручала Тэда во время учебы в Оплоте, да и сейчас, на службе ловцом, тоже была совсем не лишней.

Правда, потом организм нещадно мстил головной болью, ломотой во всем теле и слабостью. Но то — потом. А пока ловец, как мурена, преследовал свою добычу, то во время сыскной гонки он мог спать по четверть часа до недели.

Тэд встряхнулся, что пес, только что выбравшийся из воды. Растер руками лицо. Ладони тут же ощутили щетину. Короткую и оттого особенно колючую. Сожмурил глаза, вновь открыл и уставился на столбик имен.

Грегориан Энроу, он же Грегор Элгрис — муж Шенни, пожелавший взять после брака фамилию жены.

На лице ловца заходили желваки от этого имени, но он перешел к следующему.

Дуглас Шарфилд — деловой партнер Томаса Элгриса. С его счета незадолго до убийства исчезла крупная сумма. Причем Дуглас именно обналичил ее, а не перевел. Ловец поставил напротив имени и по сей день здравствующего компаньона карандаш и написал: «Кому?».

Третье имя — Абрам Тро. Над ним Тэд думал недолго, включая его в список. Слишком много банковских операций этого ушлого господина за пару дней до гибели отца Шенни и так наводили на определённые мысли. А если принять к сведенью, сколько он выручил за последние три года, когда у руля концерна «Элгрис» встал Грегор… Определенно, Тро была очень выгодна смерть давнего конкурента.

У Стенфилда Мьярика на первый взгляд не было мотивов желать гибели Томасу, но ловца насторожило то, что буквально через десять дней после похорон отца Шенни этот Стенфилд заявил о том, что его загородное поместье, к слову застрахованное на немалую сумму, выгорело дотла. Страховая компания, хоть и с большой неохотой, но выплатила все, причитающееся по договору, а вот куда ушли эти деньги… Они словно растворились в руках Мьрика. Во всяком случае, погорелец ни покупать новый особняк, ни отстраивать старый на них не стал. Опять же, крупных приобретений, которые бы могли случиться на выплаченную страховщиками сумму, в активе светского щеголя не значилось. Последнее обстоятельство Тэду крайне не понравилось.

Карлос Ренье. По словам призрака — лучший друг. Дух вскользь упомянул, что старик незадолго до смерти заглядывал к нему на рюмку чая и просил ссудить денег. На удивленный вопрос Томаса о том, что же случилось, Карлос ответил, что, по словам целителей, ему недолго осталось коптить этот свет. Наследников же у приговоренного эскулапами не имелось. Оттого он и отписал большую часть своего состояния сиротскому приюту. И дабы удостовериться, что все отойдет на благое дело, лично решил проконтролировать передачу своего состояния богадельне, пока, так сказать, находился на этом свете, а не в закоулках лабиринта. Сейчас же болезнь немного отпустила, и Карлос напоследок хотел бы попутешествовать. Даже несколько оставшихся фамильных драгоценностей в залог принес. Томас же никаких украшений брать не стал, а выдал другу чек со своей подписью. Даже сумму в него не вписал. Карлос и вправду на следующий же день купил себе билет до южного сектора, и отплыл бы через неделю, если бы не погиб его друг.

Тэд постучал карандашом по столешнице. Он бы вычеркнул этого Карлоса из списка: ни мотивов, ни исчезновения денег. Действительно, все имевшееся состояние Ренье (к слову, на тот момент уже совсем не большое), и правда, было переведено в собственность приюта. Вот только настораживало то, что после смерти друга Карлос прожил еще три года. Болезнь гнула его все ниже, наклоняя головой в могилу, но старик держится. Хотя должен бы был уже уйти по лабиринту за грань, по словам целителей. И это странно. А странностей ловец не любил.

Зато лорд Руферт, занимавший в списке Тэда почетное пятое место, вызывал массу вопросов. Этот аристократ жил исключительно игрой в покер, а вернее — выигрышами. Правда, за шулерством ни разу пойман не был, но ходили слухи, что этот джентльмен не чист на руку. Счетов не имел, предпочитая собственный домашний сейф банковскому. Правда, в картежном списке побед Руферта случались и проигрыши. Такое фиаско имело место быть как раз за несколько дней до гибели Томаса. В бридж-клубе картежник заложил последнее, желая отыграться в партии с Элгрисом, но масть отчаянно не шла. Итогом затянувшейся за полночь игры стала расписка, что Руферт вернет свой долг Томасу и только ему.

Формулировка возврата вызвала у ловца особый интерес: ведь, исходя из нее, при гибели Элгриса ничего выплачивать родственничкам проигравшего бы не пришлось. А если учесть, что сумма значилась в сто тысяч талеров, то это вполне соответствовало мотиву.

И, наконец, Ангелина. Жена покойного, о которой призрак отзывался как о существе исключительном, утонченном и возвышенном. Но Тэд по опыту знал, что зачастую именно такие идеальные и берут в руки нож, дабы ударить в спину. Он включил имя матери Шенни, руководствуясь скорее чутьем, нежели логикой.

— С кого же начать? — ловец вслух задал вопрос сам себе. — И как бы не вспугнуть раньше времени…

Его голос прозвучал неожиданно громко, отразившись от оконного стекла и пустых кабинетных стен.

Тэд усмехнулся. Жестко, цинично и, отбросив карандаш, уже значительно тише протянул, глянув на часы:

— Половина четвёртого… самый разгар.

Ловец встал, потянулся, но надевать форменный китель не стал. Подошел к шкафу, в недрах которого можно было найти даже то, о чем и помыслить не могло нутро дамской сумочки. Здесь, казалось, было все: и парики, и строгие пиджаки, и разрывные амулеты, и даже, невесть откуда взявшийся, засаленный дамский бульварный роман.

Ловец потянулся за пиджаком. Дорогая ткань, модный фасон. В следующее мгновение он нещадно смял одежду, на которой до этого не было ни единой складки. Потом достал с верхней полки фляжку с бренди и, отвинтив, опрокинул ее содержимое в рот.

Постоял, гоняя по деснам крепленую жидкость и, подойдя к фикусу, квартировавшему на подоконнике, выплюнул бренди в горшок. Чахлое растеньице, которое хозяин периодически «спаивал», ничего возразить на такие действия не могло, но жухлые листья стали безмолвным укором блондину. Вот только Тэд был не из тех, кого могут смутить высохшие травинки. Его и высохшие старые девы, такие, как личный секретарь мессира, не могли усовестить. А она-то знала толк в словесных изнасилованиях и любила почитать нотации, пока ловцы ожидали приема под дверями кабинета начальника. Куда уж до нее фикусу.

Тэд же лишь тяжело вздохнул и сбрызнул себе лицо остатками бренди. Переводить хороший продукт впустую было откровенно жаль, но ему требовалась ясная голова. А вот вид наоборот — богатенького лоботряса подшофе.

Да, проще было бы заявиться к каждому из подозреваемых как официальное лицо, но дело о смерти Элгриса даже не заводилось — несчастный случай и все. А допрашивать подозреваемых, как причастных к побегу душ из барьера? Для подобного нужно было вывернуть фантазию наизнанку.

К тому же ловец на собственной шкуре понял: иногда лучше было умолчать о том, что ты при исполнении. Сейчас же он печенкой чуял — именно тот случай.

Тэд взмахом руки открыл проход в лабиринт. С появлением в его жизни пигалицы был один плюс — сойти с ума, блуждая по закоулкам мира без теней, ему уже не грозило. Вот только почему воспоминание о Шенни отозвалось в груди глухой тоской?

«Зараза мелкая», — с такой мыслью ловец шагнул в лабиринт.

Шенни.

Посиделки на кухне завершились за полночь: хотя время уже было поздним и клонило в сон, за чашкой взвара с облепихой и мятой хотелось сидеть и сидеть, болтать о чисто женском. Оказалось, что меж мною, Фло и Марлен гораздо больше общего, чем это могло бы показаться на первый взгляд. Мы смеялись, шутили, обсуждали важное и ерундовое. А потом, когда Марлен и Фло засобирались спать, я осталась наедине с книгой.

Да, посиделки — это хорошо, но учебу никто не отменял. Я уже было приготовилась, что придется долго упрашивать талмуд, гладить его по корешку, сдувать невидимые соринки, но едва дотронулась до обложки, как книга распахнулась сама, причем сразу на середине.

Меж страниц лежал нераспустившийся бутон алой розы. Я осторожно взяла его и поднесла к лицу. Меня окутал тонкий аромат. Услужливая память тут же напомнила и значение этого цветка. Распустившаяся красная роза — это признание в страсти, буквально: «Я не могу без тебя». Бутон — «Кажется, я в тебя влюбляюсь».

Прижала еще не раскрывшийся цветок к губам и невольно улыбнулась. Захотелось встать и закружиться от понимания того, что Зак полагал: простая девушка с окраины языка цветов не знает, и его признание останется для нее секретом … Когда он сговаривался с книгой, то выбор цветка он делал скорее для себя, а значит — не лгал, ведь бессмысленно в такой ситуации обманывать самого себя.

— И я, кажется, тоже… — прошептала, вдыхая тонкий аромат бутона.

Книга, будто услышав мои слова, зашелестела страницами. Словно говорила: «Порадовалась, и хватит, пора за дело». И сейчас на меня смотрел параграф «Кратность магической силы. Законы конечности и бесконечности резерва. Контроль первого уровня дара».

Вздохнув, принялась за чтение. Порою смысл текста ускользал от меня, и я чувствовала, что вот-вот увязну в болоте из формул и теоретических выкладок, но все равно продолжала упорно читать. Итогом сражения меня с магической премудростью стала победа оппонентки. Я позорно капитулировала, заснув прямо на раскрытой книге.

Проснулась под утро, резко, как от толчка. Глаза распахнулись, сердце бешено застучало, а я будто подавилось вдохом. Первая мысль была: «Ловец». Вторая: «Как это я так отрубилась?».

Успокоиться удалось не сразу. Лишь когда сон окончательно слетел, и мозг взял власть над эмоциями, я смогла убедить себя, что это был всего лишь кошмар.

Налила себе стакан воды. Потом еще один. Осознав, что за окном раннее утро и весь дом спит, поняла: лучше всего провести время до подъема жильцов за так и не дочитанным уроком.

Время тянулось медленно, я же, упорствуя в своем стремлении добраться до конца параграфа, поняла, что даже самое сильное впечатление от кошмаров пасует перед четкими и стройными выкладками светил магии. Когда я дошла до конца, а знания были разложены в голове по полкам, то вновь клевала носом. Посему, подхватив талмуд под мышку, пошла в каморку досыпать.

Повторный подъем отозвался головной болью, ощущением того, что я отдельно, а окружающий мир — отдельно, и желанием еще как следует дремануть. В идеале — пару суток подряд. Увы, Фло была неумолима в своем желании погрузиться в торговую пучину рынка. А мне, поселившейся у нее лишь за правду о себе, но не за звонкую монету, было совестно не помочь хозяйке. Оттого я, поминутно зевая, и пошла с ней на утренний базар.

Едва вернулась с рынка, как поняла: еще немного — и опоздаю на занятия. К тому же не только учеба значилась в моих сегодняшних планах. Я собралась воспользоваться советом Тэда и подать заявление на мужа, надеюсь, что вскоре — бывшего.

Раз уж ловец меня заверил, что бояться нечего… Уже готовая уйти, я предупредила Фло, что сегодня буду поздно. Старуха тут же хитро прищурилась и уточнила:

— Закавалеришься?

Ее вопрос заставил меня залиться смущенным румянцем, но я честно ответила:

— Нет, хочу написать заявление в Оплот на мужа.

На что услышала категоричное Фло:

— Не торопись. Подожди немного. Ты сейчас личину снимешь, и у тебя больше не будет возможности проверить того красавца, который тебя вчера провожал.

— О чем это ты? — не поняла я.

— О том, что пока ты босячка без роду и племени, то твой новый ухажер во всей красе раскрыться может. Перед побродяжкой же льститься не надо. Так что если ты и будешь ему нужна, то только за себя саму, а не за свои капиталы. Поэтому присмотрись к парню, пока есть такая возможность.

Я задумалась над словами старухи, и, как оказалось, не зря.

До школы добралась без приключений. Занятие же прошло, как всегда, интересно. Зак был замечательным куратором, объясняя самые сложные вещи простым и понятным языком. Я, наконец, разобралась, как контролировать пробуждение своей силы и, самое главное — не давать ей, выплеснувшейся наружу, управлять мной.

— Что для тебя твоя магия? — задал вопрос необычайно задумчивый сегодня Зак.

— Сила, — я пожала плечами.

— Хорошо, — он выдохнул, словно я ответила правильно и неправильно одновременно. — А как ты думаешь, откуда берется эта сила? — куратор словно пытался подвести меня саму к какой-то простой истине, которой я в упор не замечала.

Я же постаралась вспомнить выплески огня и поняла, что во всех случаях им предшествовали сильные негативные эмоции.

— Из ненависти? Злости? — неуверенно скорее спросила, чем ответила я.

— Не обязательно. У многих чародеев первые проявления магии случаются накануне важного события или просто эмоционального и реалистичного сна, после первого признания в любви, наконец, — тут он усмехнулся, словно последние оброненные слова касались и лично его в том числе.

— Значит — эмоции… А уж радостные или нет — это как получится?

— Да, — Зак свел пальцы.

— Шенни, дело в том, что способность к магии — это свойство души, а не телесной оболочки. Есть люди, у которых дух содержит то, что лирики называют искрой. Маги же — резервом. Он заключен в оболочку души. Представь себе сосуд. В спокойном состоянии там воздух. Но вот под действием сильных эмоций стенки сосуда начинают давить, а пространство внутри — сжиматься. Что произойдет с воздухом, когда его пытаются сжать?

— Ветер? — я приподняла бровь.

Думаю, Зак сильно бы удивился, если бы простушка знала о таких понятиях, как избыточное давление и сжиженный газ. Зато мой учитель по естественным наукам, который так усердно вдалбливал мне эти самые термины, схватился бы за голову (впрочем, не в первый раз) от такого «просторечного» ответа.

— Можно и так сказать. Так вот когда сильные эмоции — стенки нашего душевного сосуда, начинают сжимать резерв, то происходит первичный пробой. Сила устремляется изнутри наружу. И чем сильнее были эмоции, тем ярче проявление этой силы.

— А у тебя как было?

Зак отчего-то смутился.

— У меня был конфуз. Я так хотел подарить букет цветов, спеша на свидание, так волновался, что букет гербер просто рассыпался песком в моих руках.

Он еще рассказывал и рассказывал о той, кому должен был сделать свое первое официальное предложение о помолвке, а я словно с головой нырнула в воспоминания того дня. Яркого, солнечного, весеннего. Тогда бонна долго заплетала мне сложную косу, венцом укладывая ее на голове, потом меня мучили тяжелым парчовым платьем, жарким не по погоде.

Когда я спускалась по лестнице, увидела в холле Зак, который стоял растерянный, с кучей песка под ногами. Потом был грозный маменькин крик: «Все договоренности отменяются! Ты, Элеонора, как моя подруга, должна была предупредить о таких „дефектах“ сына».

Тогда бонна не дала мне услышать разгорающийся скандал. Резко развернула и, жестко схватив за плечо, повела обратно наверх. Я, шестилетняя так и не поняла, что это было, но Зака с того дня больше не видела. А оказалось, что в тот день он должен был надеть мне на руку обручальный браслет, в знак помолвки.

Мельком глянула на запястье. Тот, который мне застегнул на руку в день свадьбы Грег, я отдала капитану батискафа, чтобы добраться до верфей в день взрыва… А ведь, не проснись у Зака дар, мое запястье могло бы сейчас обнимать его фамильное украшение.

— Я утомил тебя? — голос друга детства заставил меня вынырнуть из воспоминаний.

— Нет, просто подумала: в тот день, когда твой букет обратился прахом, здорово волновался.

— Это да. Не каждый день тринадцатилетний пацан осознает, что он теперь наполовину женатый мужчина.

Серьезный тон никак не вязался с лукавыми смешинками, притаившимися в уголках глаз.

— А у тебя как в первый раз получилось?

А вот теперь покраснела я. Причем даже не от вопроса, а от тона Зака. Слишком провокационного, слишком личного. Словно он спрашивал о первом поцелуе, свидании или… Я же вспомнила и того, кто спровоцировал бурю моих эмоций, пробудивших дар.

Проглотила ком в горле и, подняв взгляд, твердо (даже голос почти не осип) ответила:

— Меня сначала чуть не убили, а потом попытались изнасиловать.

А вот столь бурной реакции куратора на свои слова я никак не ожидала. Зак уперся ладонями в стол. Сразу же по отполированной поверхности от того места, где его руки касались дерева, пошли трещины. Они стремительно стали заполняться пеплом, а друг, глядя мне в глаза, явно прикладывая усилия, чтобы сдержаться, прошипел:

— Кто. Эта. Сволочь.

Мне бы испугаться столь сильной вспышки дара, но от такого искреннего участия, от понимания того, что ты кому-то дорога именно потому, что это именно ты, а не миллионы состояния, положение, стало тепло.

Я накрыла своими ладонями руки Зака и тихо произнесла, глядя в его глаза.

— То было в прошлом. У него ничего не вышло. Я вспыхнула факелом.

Его глаза, в которых бушевал шторм, вглядывались в мои. Будто Зак хотел проникнуть в мою голову, вклиниться в воспоминания и лично убедиться, что действительно, то была лишь попытка. На миг вдруг показалось, что он действительно прочел мои мысли, что друг разделил со мной тот нечеловечески страх, который тогда призрачной рукой вцепился в мое запястье, тот наглый тон ловца и огонь, сорвавшийся с моих рук.

А потом Зак наклонился. Близко. Настолько, что я почувствовала тепло его дыхания, которое коснулось моей щеки. Его губы накрыли мои. В этом поцелуе сплелись и боль, и радость, в которую трудно поверить. Его рука, что обхватила мой затылок, пальцы, которые погрузились в волосы…. Он ласкал меня. То нежно, то неистово, будто вот-вот сорвется в пропасть и ловил губами последние мгновения наслаждения.

Нас разделял стол, а соединяло…. Многое, слишком многое. От детских воспоминания до отчаянной жажды счастья здесь и сейчас.

Мы оба балансировали. Мы пили этот поцелуй захлебываясь. Казалось, нам не нужен воздух, нам не нужно время. Только губы, только руки, что стали опорой.

Зак отпрянул первым, отстранился с неимоверным над собой усилием.

— Прости, я не должен был, — его слова поразили меня. — Если ты сейчас залепишь мне пощечину, пожалуешься директору школы, то будешь абсолютно права. Я не должен был так поступать. Я сорвался…

Он бы еще говорил и говорил, если бы не я, обошедшая стол. Приблизилась к нему вплотную и, схватив за рубашку, притянула к себе. Такого поворота он не предполагал. Да что Зак, я сама от себя такого не ожидала. Но тем не менее сейчас я целовала Зака. А он, в первый момент опешивший, осторожно прижал меня к себе.

Через лен я чувствовала гулкие удары его сердца. Мои руки, отпустившие ткань, оказались на плечах Зака. Зато мужские ладони были куда смелее. Невесомыми прикосновениями они прошлись по шее, плечам, груди, чтобы потом обнять меня, чуть прогнувшуюся в пояснице, прижать к себе еще сильнее.

Мы пробовали друг друга на вкус, ловили ритм сердца, лаская. Я вдыхала его аромат, присущий лишь ему, в котором угадывались ноты цитруса и имбиря. Зак все углублял поцелуй. Я не поняла, в какой момент его ладони опустились ниже, обхватили бедра и притянули еще ближе, хотя до этого, казалось бы, — уже некуда.

Появилось ощущение, что мир остановился, растворился в этих нежных, но сильных объятьях, что мы — одни.

Прозвеневший звонок заставил вернуться в реальность. Я улыбнулась Заку. Он, поднеся мою руку к своим губам, хитро взглянул на меня исподлобья и c улыбкой профессионального искусителя произнес:

— Теперь, как честный человек, я обязан, — от его тона и взгляда я невольно начала краснеть, и когда пауза затянулась настолько, что щеки горели, Зак добавил: — познакомить тебя с родителями. Возражения не принимаются.

Выпрямившись, от отпустил мою руку и, как ни в чем не бывало, направился к двери. Я же так и осталась стоять рядом с партой. Порою я просто не успевала за стремительными мыслями, меняющимся настроением Зака. Еще толком не успела осознать, что произошло, а у него уже готов план действий.

— Ну же, я жду, — он обернулся в дверях.

— Может не стоит… — подхватила с парты книгу и прижала к груди, словно щит.

— Пошли, — он вернулся и, взяв мою руку, повел за собой.

На всем протяжении пути до своего особняка он так и не выпустил мою ладонь. Будто боялся, что я могу удрать. Кстати, его опасения были не беспочвенны. Пару раз мне так и хотелось сбежать.

Зак лишь улыбался искренне, широко, счастливо. Даже когда он завел меня в малую гостиную со словами: «Матушка, разреши тебе представить одну замечательную девушку», — так и не отпустил руки.

Зато после его фразы в комнате удавленником повисла тишина.

Причина была проста: помимо собственно матушки и отца в гостиной на диване расположились еще две дамы. Причем, если первая — миловидная кокетка в муаре и в повязкой на голове, которую украшало перо, — выглядела вполне невинно, то у второй дамы — в возрасте и в боа — матримониальные планы на одутловатом лице читались крупными рунами.

Зак замялся. Двери открывал он сам по причине малого числа слуг и, перед тем, как войти в гостиную, предупредил, что его матушка всегда в это время пьет чай. На гостей, он, видимо, не рассчитывал.

Матрона, чью шею украшал воротник из крашенных перьев, гневно засопела и в упор уставилась на Зака. Но тому было плевать. Словно он каждый день и не по разу практиковался держать такую дистанционную атаку.

Единственный, кто веселился от души в этот момент — это Клим. Пацан радостно цапнул последнюю слойку с чайного подноса и старательно начал жевать. Причем в тишине звук хруста сухого теста был столь отчетлив, что все присутствующие невольно повернулись к младшенькому. Под прицелом стольких взглядов Клим совершил невероятное: в один присест сумел запихнуть в рот оставшуюся половину слойки и, старательно работая челюстями, наплевав на манеры, выдал:

— Брат, учти, я за тебя пиджаки донашивал, но потенциальных невест — ни за что, — все это он произнес, кивая на гостий.

При его словах тучная гостья поперхнулась вдохом, а ее дочурка (ибо фамильное сходство было налицо) хихикнула и стрельнула глазками в Клима. Видимо, она-то была совсем не прочь от этой рокировки.

Клим, к слову, не растерялся, и, наперекор собственным же словам подмигнул девице, которая тут же зарделась. Вот только мамашу прелестницы одними подмигиваниями было не усмирить.

— Элеонора, как это все понимать?

Матушка Зака, вытянувшаяся в рюмочку, сглотнула, словно в ее горле засел большой ком, и чуть извиняющимся тоном произнесла:

— Я искренне сожалею, что ввела вас в заблуждение. Но я не знала… к тому же мой старший сын — тут она сделала ударение на «старший», словно говоря: «да, он не подарок, но я все равно его люблю, потому что он мой ребенок, хоть и повзрослевший», — вправе сам принимать окончательное решение.

Тут я поняла, что Элеонора, как бы она ни старалась найти Заку подходящую партию, как бы ни подыскивала невест, всегда знала грань, за которую не переходила: помолвка — помолвкой, но довести ли дело до алтаря — инициатива сына. Невольно сравнила с собственной матерью: как родительница уговаривала, убеждала меня и довлела над заключением брака с Грегом, описывая его достоинства. Я же, очарованная заботой жениха, и помыслить не могла о том, чтобы остановиться и подумать. А потом… Сама виновата: приняла влюбленность за любовь. Это сейчас осознала особенно отчетливо. Я никогда не любила мужа и не делала свой выбор сама, идя под венец.

В семье же Зака уважали мнение каждого. И, как ни странно, куча разорванных помолвок — тому доказательство.

Матрона раскрыла веер и начала им обмахиваться, ожидая дальнейших извинений. Но вот Зак, чувствовавший себя виноватым и передо мной, и перед матушкой, перебил заговорившую было Элеонору:

— Мама, ваши извинения излишни. Кто должен здесь просить прощения, так это я. И в первую очередь перед вами и отцом, за то, что раньше не познакомил вас с Шенни — моей невестой.

Клим при этих словах братца присвистнул, отец, хранивший молчание и куривший трубку, закашлялся. А я возмущенно уставилась на Зака.

— Ах ты, щенок, — вышла из себя обладательница боа. — Чтобы мою дочь, да за которой приданого три ткацких фабрики и целый чайный сектор на востоке империи предпочесть… этой, — она кивнула в мою сторону. — Да на ней даже платье с чужого плеча.

На скулах Зака заходили желваки, но он ответил тоном, сдержанным и полным предгрозового спокойствия:

— Не с ткацкими фабриками просыпаться по утрам, а с женой, — фраза, столь короткая, прозвучала так выразительно, что невольно домысливалось ее окончание: «Впрочем, вам этого не понять».

Но озвучь ее Закриан, это было бы словесной пощечиной. Оставшаяся же невысказанной, она позволила даме резко встать, не теряя лица, и, подхватив под ручку дочурку, величественно удалиться, хлопнув дверью.

Зак в который раз удивил меня. Я прекрасно поняла, в какой ситуации он только что оказался. Начать возражать — значит, растоптать женскую гордость (правда, в данном случае скорее имела место все же гордыня). Проглотить выпад этой любительницы крашенных перьев — обидеть меня.

Едва несостоявшаяся гипотетическая теща Зака скрылась, как Клим, откинувшись на спинку кресла, выдал:

— Ух ты! В этот раз даже ваз не разбили! Может, потому, что помолвку еще не заключили? — задумчиво вопросил младшенький, а потом, не дожидаясь ответа, продолжил: — А вот с тем, чтобы представить Шенни как невесту, ты ловко придумал. Надо тоже взять на вооружение. Фиктивная жена — это вчерашний день. Фиктивная невеста — вот это современно.

Родители разом как-то выдохнули от слов Клима, да и я, признаться, тоже. А потом на смену облегчению пришло негодование: этот хитрый плут все подстроил. «Как честный человек», «Ты мне нравишься», романтика, танец, бутон розы… Все оказалось гораздо проще: Зак знал, что отец с матерью приготовили ему новую «кандидатку на обручение», и решил форсировать события. Как ловко он все подстроил. Представил меня этой матроне с дочуркой. Талантливо сыграл в стечение обстоятельств, стервец.

Я сделала шаг в сторону и развернулась всем телом к другу, чтобы высказать все, что думаю о его авантюре, но Зак опередил меня.

— Я не пошутил. Это не фарс. Шенни действительно мне понравилась. Понравилась настолько, что я решил немного поторопить события, чтобы не возникло недоразумений. Если бы матушка так рьяно не пыталась подобрать мне спутниц жизни, то я не имел бы сегодня удовольствия лицезреть взбешенную госпожу Аниту с ее дочерью, Беллой.

— Но я думала… — произнесла матушка Зака рассеянно. — Я же тебе говорила о Бель, я упоминала, что она милая девушка и ей стоит сделать предложение… Вы с ней два раза ужинали у нас.

Ее вкрадчивый голос звучал тихо и… виновато?

— Сын, — от баса отца, вмешавшегося в разговор, я вздрогнула. Так неожиданно он прозвучал. — Мы с твоей матерью, не спорю, подбирали тебе невест, исходя из нашего финансового положения. Да, это постыдно, пытаться торговать тем единственным, что у нас осталось — именем рода. Но мы никогда, слышишь, никогда, не довлели над твоим окончательным выбором. Потому что мы верили, что и в договорном браке можно найти счастье. Мы с твоей матерью тому пример.

Клим при этих словах отца икнул.

— Вы никогда не рассказывали об этом, — младшенький подался вперед.

— Потому что особо не о чем было говорить. Наша помолвка с Элеонорой была заключена, когда нам обоим было по тринадцать. А через пять лет мы поженились. Влюбились же… чуть позже. Зато раз и навсегда.

Отец Зака с нежностью посмотрел на супругу, а потом перевел взгляд на меня. На пару секунд показалась, что я мишень, перед которой маячит дуло стрелка.

— Знаешь, Зак, несмотря на все твои прежние выходки и даже сегодняшней фортель, я тобой горд. Если ты действительно любишь эту девушку, если готов пойти с нею до алтаря, наплевав на то, что за ней нет внушительного приданого… Я ведь правильно понимаю, что нет? — с какой-то толикой еще не угасшей надежды вопросил отец Зака.

Я усиленно закивала, подтверждая, что да, приданого нет, и растоптала руины его чаяний. Господин Дарк, подтвердив свои худшие опасения относительно моего бесприданного положения, с ноткой грусти продолжил:

— Так вот, я тобой горд, сын мой, как отец, воспитавший настоящего мужчину. Ведь только настоящий мужчина способен быть честным со своим сердцем.

Дарк — старший еще что-то говорил, столь же благородное. А я начинала понимать, почему род обеднел. У нынешнего главы были слишком возвышенные помыслы при полном отсутствии желания бороться за них. Куда проще продать сына на ярмарке тщеславия, аргументируя это тем, что «мы предложили тебе несколько вариантов, бери тот, который меньше всех противен». В защиту отца играло лишь то, что выбор сына, павший на безродную, он не воспринял в штыки. Хотя вот судя по тому, как матушка Зака поджимала губы, от моей персоны она была явно не в восторге.

Сам Зак, выслушав речь отца, повернулся ко мне, а потом и вовсе, встал на одно колено.

— Шенни, я, наверное, идиот, — он смотрел на меня снизу вверх, а я поймала себя на мысли, что с таких слов мог начать делать предложение только Зак.

— «Наверное» здесь будет лишним, — тут же прокомментировал Клим, и был удостоен раздраженного взгляда старшего.

— Братец, не мешай, я, может, первый раз в жизни признаюсь в чувствах девушке, в которую влюбился с первого взгляда, а ты…

«Лезешь под руку», так и читалось в глазах Зака. Клима это ничуть не смутило.

— Зато у тебя такой опыт «репетиций» на «тренировочных образцах», что сейчас ты просто не можешь лопухнуться, — подбодрил старшего младшенький.

Зак заскрипел зубами, и, вновь повернувшись ко мне, продолжил уже не столь одухотворенно.

— В общем, Шенни, я идиот. Поспешивший идиот, который назвал тебя своей невестой, даже не заручившись на то согласием. И вот сейчас я прошу тебя принять меня и мою заботу. Ты согласна?

Он все-таки произнес эту ритуальную фразу: «Принять меня и мою заботу», — так говорили те, кто сватался к девушке и в рудных кварталах, и те, кто просил руки избранницы в высшем свете. Одна фраза — и для бедняков, и для сиятельных. Я ее слышала второй раз в жизни.

Правда, в первом случае тут же последовал браслет, специально приготовленный Грегом загодя. У Зака такого не было хотя бы оттого, что он все это не планировал.

Дарить украшения на помолвку — прерогатива богатых. Чаще всего — это браслет. Бедняки же, если девушка отвечала согласием, протягивали своей избраннице просто любую вещь, снимая ее с себя.

А отвечать надо было здесь и сейчас, не давала древняя, как сам наш мир, традиция возможности потянуть время многообещающим «я подумаю». Либо «да», либо «нет». Но сразу.

Зак стоял, внимательно глядя на меня на одном колене. Ждал. Я сглотнула. Закрыла глаза и, выдохнув, как перед прыжком в пропасть, резко открыла. Без слов сделала шаг вперед и, протянув руку к шейному платку Зака, дотронулась до черной ткани узелка, развязала его. Затем обернула лоскут вокруг своего запястья.

Отчаянное:

— Ура! Она согласилась! — прогремело из уст Клима в оглушающей тишине.

Я подумала, что идиотов в этой комнате как минимум два. И если один сейчас стоит на колене, то вторая — с перевязанным мужским платком запястьем.

Элеонора отмерла второй.

— Да, неожиданный поворот, сын мой, — она поджала губы, но потом, совершив над собой видимое усилие, продолжила: — Впрочем, в твоем решении есть один плюс: надеюсь, что больше не будет скандалов с разорванными помолвками.

Зак, начавший подниматься при ее словах с колена, лишь виновато усмехнулся. Но чего он совершенно не ожидал, так это того, что произнесет его матушка дальше.

— А то мы с отцом, грешным делом, думали, что ты равнодушен к женскому полу. Знаешь же, сейчас по столице ходит слух, что некоторые мужчины предпочитают юношей. Ты же с таким упорством находил причины, чтобы не идти под венец с красивыми девушками…

— Прости? — только и нашелся, что сказать, оторопевший Зак.

Клим, азартно вертевший головой то в сторону матери, то старшего, веселился по полной, ожидая продолжения столь интересного диалога.

Элеонора, словно не услышав вопроса сына, продолжила, всплеснув руками:

— Какое же оказалось счастье, что ты счастлив не с мужчиной, — и, обращаясь уже ко мне, добавила — Шенни, девочка, подойди поближе. Я хочу узнать о той, которая сумела заставить моего сына добровольно просить своей руки, как можно больше.

Доброжелательный тон, располагающая улыбка — все это никак не вязалось со смыслом сказанного. Да, моя мать и Элеонора не зря были приятельницами. Они друг друга стоили. Будь я простушкой, может, и купилась бы на теплые материнские чувства, которые мне старательно демонстрировали, впрочем, как и свою болезненность: накрытые пледом ноги, безвольно свешенная с подлокотника, как у умирающего, точеная женская кисть, бледность.

Предположу, что мать Зака и вправду была пару лет назад смертельно больна, и ее недуг окончательно вогнал Дарков в долги, но сейчас, на мой взгляд, она старательно цеплялась за болезнь, как за маску.

Я разозлилась на этих двух: отец и матушка Зака старательно прятали голову в песок от обстоятельств и долгов, в то время как их старший и младший сыновья из кожи вон лезли, чтобы свести концы с концами. Такого потребительского отношения парни могли не замечать лишь по одной причине: сыновья любовь, благодарность и уважение к родителям. Других причин я не видела.

С такими невеселыми мыслями я приблизилась к Элеоноре и взглянула на нее со столь ангельской и кроткой улыбкой, которую культивируют только у истинных аристократок. Ни грамма фальши, зато тонна искренности и участия.

Мать Зака недовольно завозилась в кресле, будто почуяв: перед нею вовсе не безобидная босячка, которую легко загнать под ноготь. Ее рука, до этого пребывавшая в позе давно и прочно сдохшего лебедя, вдруг приобрела неожиданную проворность и метнулась к столику, на котором лежал лорнет.

Вооружившись окулярами, леди Элеонора уже внимательно изучила свою новую потенциальную невестку в моем лице и настороженно произнесла:

— Ваше лицо, деточка, мне определенно знакомо. Но где я могла вас видеть?

— В подворотнях рудного квартала? — я решила, что правдоподобность — лучшее оружие против гипотетического свекровища. — Я часто там бываю.

Элеонору перекосило. Решила было добить ее вторым предположением «на кладбище?» и ведь ни разу бы не соврала, я там была совсем недавно, но тут Зак, уловивший наши с его маменькой обоюдные флюиды, вмешался, протянув мне тарелочку с кексом.

— Шенни, обязательно попробуй! Это фирменный матушкин рецепт.

Я глянула на подношение. Судя по всему, этот кекс пекла Элеонора лично. Когда еще спокойно могла ходить. Причем пешком под стол. Даже на вид данное хлебобулочное напоминало капкан и грозило намертво сцепиться с моими зубами при малейшей попытке контакта. Старое, резиновое даже на вид… Да это тесто переплюнет новомодный ныне каучук по всем параметрам! Такого тонкого намека промолчать я еще не получала.

Клим же, с видом профессионального искусителя, тоже держал в руках блюдце и ободряюще мне улыбался. Дескать, попробуй. Как позже выяснилось, братья свою матушку знали хорошо, и по ее тону поняли, что сейчас будет шторм. Поэтому и старались минимизировать его балл, а точнее, устранить его первопричину, попросту заткнув ей рот.

Я же, не ведая нависшей надо мной угрозы, с сомнением посмотрела на кекс. Кекс — на меня своими изюминками, которые за долгую виноградную жизнь успели давно и прочно мумифицироваться в этом тесте повторно. Мгновения размышлений над вежливым отказом стоили дорого. Элеонора коварно произнесла:

— Шенни, дорогая, мне очень жаль, что наше знакомство началось так. Но, чтобы сгладить первое впечатление и познакомить вас с нашей семьей поближе… Думаю, стоит начать с чая и фамильного альбома.

Мне показалось, что я услышала тихий слаженный стон всех Дарков мужского полу, что находились в гостиной. Тем не менее, под чутким руководством маменьки Клим принес целую стопку семейных альбомов, и началась моя персональная пытка. Страница за страницей леди Элеонора показывала мне снимки всех членов рода Дарк. О каждой фотокарточке она говорила с упоением, будь то снимок парадного портрета главы семейства или случайно запечатленный на пленке пухлый карапуз без ползунков.

Спустя час я хотела скрежетать зубами, два — убивать, три — я уже всерьез прикидывала, из чего можно собрать арбалет, хотя до этого о строении данного оружия имела весьма смутное представление. На все попытки Зака и Клима спасти меня из этого фотоальбомного рабства Элеонора веско возражала:

— Девочка должна знать о будущем муже все!

Под этим пугающем «все» скрывался и малыш с соской во рту, отчаянно дубасивший ложкой старика с лихими кавалерийскими усами, и прыщавый юнец, и даже парень в форме студента магистериума.

— … А вот это он на втором курсе. Тогда как раз умер дедушка, и у Зака произошел всплеск резерва, позволивший ему открыть дар полностью. — Элеонора неаристократически стукнула в снимок друга детства. На фотокарточке он был не по годам серьезен. — Вы, Шенни, вероятно не знаете, но и в магической школе, и при поступлении в университет магии Закриан был ветровиком, а тут такая неожиданность… душевные переживания по поводу кончины дедушки, с которым он был очень близок. Как итог — Закриан не только достиг уровня шторма, но даже мог бы стать ловцом — силы открыть проход в лабиринт у него хватало с избытком. Его даже в шутку называли ловцом душ, — с гордостью закончила леди.

— Я не единственный во всем магистериуме, кто по уровню дара равен ловцам, — попытался откреститься от такой похвалы Зак. — К тому же сила в полной мере проснулась слишком поздно для того, чтобы поступить на учебу в Оплот.

— И слава Престололикому! — вырвалось у меня невольно.

Элеонора фыркнула и сдалась, решительно захлопнув альбом. Похоже, ее, как и меня, изрядно раздражало это рассматривание снимков и рассказы. Но она по наивности надеялась, что дитя трущоб не выдержит первым. Три раза «ха!». Да я даже на коленях у отца не засыпала, когда он вещал об очередных дузах и шахтах. Потому что главным было то, что я вообще рядом с отцом. Не важно, что он говорил, главное, что он держал меня, мелкую, на руках. Внимательно слушать — вот моя плата за то, что удавалось отвоевать кусочек папиного внимания меж очередных разъездов. Так что Элеонора сильно просчиталась.

Надев на себя вновь маску бледной немочи, она откинулась на спинку кресла, и вскоре наше изрядно затянувшееся чаепитие наконец-то подошло к концу.

Когда же Зак провожал меня домой, то виновато заглядывал в глаза, о какой бы ерунде мы не говорили. А потом и вовсе остановился посреди дороги, и, держа меня за руку, признался:

— Шенни, ты удивительная. Я влюбился в тебя с первого взгляда, как только увидел в приемной. А сегодня, когда вошел в гостиную и понял, что сейчас, когда моя матушка в очередной раз хочет осчастливить меня, то до жути не захотел, чтобы ты решила, что я и Бель… — он резко выдохнул: — Ну почему, когда красноречие особенно необходимо, я не могу найти слов? В общем, Шенни, считай меня эгоистичной сволочью, которая просто не захотела тебя терять.

— Для бесчестного человека у тебя слишком честные поступки.

— Скажи, ты правда согласилась стать моей невестой? — Зак был серьезен. Он ждал моего ответа, напряженно вглядываясь в мое лицо.

А я… Как сказать, что решающей причиной ответить «да» стало то, что поняла: в случае моего отказа, чтобы там ни говорили о пожеланиях счастья и взаимопонимания мать и отец Зака, на него бы насели с утроенной силой в плане помолвки с этой Бель.

Зак словно понял по моему молчанию невысказанное, и заговорил сам:

— Шенни, эта помолвка тебя ни к чему не обязывает, но я сделаю все, чтобы ты не пожалела о своем выборе.

— И как же? — произнесла я с толикой любопытства.

— Для начала ты должна знать: у меня есть коварный план, — в тон мне ответил Зак.

— Целый план? — улыбнулась. Отчего-то хотелось просто кокетничать, шутить, забыть про все и просто наслаждаться моментом.

— Серьезные цели всегда требует тщательных планов. Вот, например, сейчас я осуществляю первый пункт. Пытаюсь развеселить девушку, которая мне понравилась.

— А есть и второй?

— Конечно.

— И какой же?

— Сказать о том, что беззаботная жизнь некой Шенни закончилась, и перед ней встала проблема официальных ухаживаний одного целеустремленного джентльмена.

— Так-таки официальных? — я поддела Зака.

— Официальнее и серьезнее некуда.

ГЛАВА 8

Двенадцатью часами ранее. Тэд.

Ловец вышел из лабиринта. Хмыкнул и чуть шатающейся походкой направился к двери. Над ней призывно сияла огнями вывеска: «Игорный дом Брукса».

«Ну что же, посмотрим, какие тут шулера», — про себя подумал Тэд. Отчего-то он был уверен, что Руферт, тот самый аристократ, что проиграл покойному Томасу изрядное состояние, сегодня здесь. Предчувствие встречи переплеталось со странной тревогой, что предшествует неприятностям, и Тэду это не понравилось. Но тем не менее, он чуть заплетающимся шагом, изображая подвыпившего гуляку, направился к игорному клубу.

Тэд пошатнулся в дверях и обвел зал мутным взглядом. Шагнул, икнул, чуть не споткнулся, но пошатнувшись, выровнялся. Причем исполнил он все это с той грацией и ловкостью, что присуща лишь принявшему на грудь. Кто-либо трезвый ни за что не сумел повторить все виртуозные прогибы и чертыхания, оставшись при этом на ногах: обязательно бы поприветствовал носом изрядно потоптанный ковер или повис бы на швейцаре, или разбил губу о стойку.

Плечистый молодчик в ливрее, который скорее выполнял функции вышибалы, чем портье, окинул подвыпившего гостя игорного дома оценивающим взглядом, но, прикинув на глаз платежеспособность Тэда, решил: такого можно и пропустить в почти приличное столичное общество.

А вот девушка за стойкой, в чьи прямые обязанности входило приветствие посетителей и сопровождение их в собственно игорный зал, недовольно зыркнула на вышибалу — швейцара. Ей гость, заглянувший на утре, когда самый азарт игры уже постепенно сходит на нет, не понравился. Но она профессионально сцепила зубы в приветственном оскале, поправила накрахмаленные манжеты на форменном платье зеленого сукна и заучено произнесла:

— Мы рады приветствовать вас в нашем «Игорном доме Брукса».

Тэд, к этому времени докриулявший до стойки, облокотился на нее и дыхнул на девицу спиртовым амбре.

Та даже не поморщилась и продолжала профессионально улыбаться, воркуя приветственную речь. А потом, дождавшись, когда посетитель кивком головы подтвердил, что понял услышанное и положил на стойку входные пять талеров, попросила следовать за ней в игорные комнаты.

Тэд, изображая посетителя навеселе, периодически икал, вертел головой и глупо улыбался. Ему даже иногда любалась в ответ. Правда, в основном полуголые девицы. Одна из них, лежавшая сейчас на столе с обнаженной грудью, держала в руках бокал с красным вином и попеременно обмакивала в рубиновую жидкость то один сосок, то другой. Игроки за этим самым столом отбросили карты и увлеченно наблюдали за действом. Кто-то даже выкрикнул, что готов купить бокал с вином из рук красотки за десять талеров, его тут же перебили ценой в двадцать, и началась торги.

А Тэд чуть не споткнулся: обнаженная дева полусвета была очень похожа на Шенни.

Ловец выругался про себя за то, что всюду ему, как помешанному, мерещиться эта пигалица, и стал буравить взглядом затылок провожатой.

— Покер, бридж, может быть, рулетка? — не останавливаясь, чуть повернув голову назад, осведомилась идущая впереди.

Тэд протянул весьма глубокомысленное: «Ээээ…», и девушка мгновенно сориентировалась.

— Чтобы определиться с выбором или просто отдохнуть, у нас есть замечательный бар и комнаты уединения на втором этаже — кивком головы она указала на лестницу. А здесь, на первом — игровая зона.

Тэд лишь хмыкнул. Этот игорный дом, приличный лишь снаружи, был по сути изнутри тот же элитный бордель для столичной аристократии. И здесь девушки делились на два типа: яркие ночные бабочки в полупрозрачных одеждах и вот такие серые мыши, как его провожатая. Последних специально одевали невзрачно, да и внешность подбирали невыразительную, чтобы никто не зарился на обслугу. Ведь если и прислуга будет смазливой — то гость может выбрать ее в качестве развлечения. А работать тогда, убирать и подавать напитки кому? Но это для тех посетителей, кто приходил сюда именно как в бордель. А кто-то захаживал в клуб за тем, чтобы играть.

«Интересно, отец Шенни предпочитал первый или второй этаж?», — невольно подумал Тед и выругался про себя: вновь он вспоминает об этой заразе!

Ловец шел, а перед ним мелькали спины, лица, и в воздухе разливался сладковатый душок. Так пахнет дорогой алкоголь, смешанный с духами и потом. Аромат азарта, проигрыша и победы.

Наконец провожатая подвела его к одному из кресел и, сообщив, что он может располагаться и сейчас ему, как гостю, принесут бренди, удалилась.

Тэд покачнулся с пятки на носок и, бросив пиджак в пустое кресло, направился нетвердой походкой к столу.

План его был прост: сесть и начать выигрывать. Рано или поздно к «везунчику» подсядет кто-нибудь из катал, возможно, и сам Руферт. Ведь, судя по сведениям, именно здесь он чаще всего и играет.

В том, что он выиграет, ловец не сомневался. Тэд чувствовал ложь. Блеф всегда дразнил кончик его языка вкусом лимона и кислых яблок. Посему он, недолго думая, сел за первый попавшийся покерный стол.

Плюхнулся на пустой стул и лишь потом чуть пьяно осведомился у игравших:

— Я не помешаю?

На него покосились все трое.

— Занято, — шлепая картой по столу, выразил общее мнение носатый франт в расстегнутой на верхние пуговицы рубашке.

Тэд мельком глянул на этого парня, которому стало жарко. Отметил чуть засаленные подтяжки, галстук-бабочку, что сейчас оказался развязан и свисал концами на грудь хозяина, перекинутый через шею. Ткань его лишь выглядела дорого, но Тэд определил на глаз: шелк поддельный, из дешевых. Как отличать фальшивку от настоящего, он узнал не от одной из любовниц, что было бы логичнее всего, а у мужчины, продавца шляпного салона, с которым делил съемную квартиру, когда только приехал в столицу, и жалованье стажера не позволяло большего.

Сосед оказался изрядным пижоном и сердцеедом, но чего в нем было не отнять — это любовь исключительно к шелковым шейным платкам. Хотя стоили те изрядно. На вопрос Тэда как-то раз, отчего продавец спускает треть своего жалования на полоски ткани шириною в ладонь, повеса усмехнулся и заявил, что только мужчины не обращают внимания на то, поддельна ли шелковая ткань, а вот красотки… Они именно по таким мелочам и вычисляют, сколько у кавалера за душой, и стоит ли принимать ухаживания, давать авансы. А щеголь до этих самах авансов был жаден и предпочитал делать горизонтальные вложения в семейный бюджет еще до того, как речь зайдет о свадьбе.

Тогда-то сосед и просветил Тэда, как легко отличить поддельный шелк: стоит лишь присмотреться к заломам на ткани. На настоящем будут едва заметные складки, в то время как искусственный весь сомнется.

Эти складки и удостоверили ловца в том, что сидящий перед ним носатый — вовсе не тот, кем пытается казаться. Образ богатенького прожигателя жизни получился у франта весьма достоверным, вот только поскупился он на натуральный шелк. Зато те, с кем он играл: один — рыжий парень, второй — тощий, как щепка, мужчина — были именно те, кем казались.

У худосочного на породистой роже крупными рунами было выведено «аристократ», а золотые родовые кольца с печатками на руках это лишь подтверждали. Веснушчатый был не так знатен, но богат. И дело даже не в его одежде, а в охранном браслете. Этот амулет, прозванный цепным псом бездны, охранял своего владельца получше дюжины умелых воинов, и стоил, соответственно, как пара южных секторов.

«Шулер „обувает“ двух богачей», — подумал Тэд, а его рука уже достала из кармана брюк сотню талеров. Мятые купюры легли на стол со словами:

— Может, это заменит мне билет в первый ряд?

Носатый глянул на деньги, потом на «подвыпившего» Тэда и нарочито нехотя согласился:

— Но только на один акт, пьеса уже близится к завершению.

Ловец кивнул. А потом на столе появилась новая колода и «фальшивый аристократ», перемешав карты, предложил новичку подрезать. Тэд, изображая парня навеселе, наугад ткнул в кромку.

Послышались сдержанные смешки от рыжего и худого. Ну да, сейчас эти двое, глядя на новичка, пахшего бренди, заранее уже чувствовали себя победителями. Пока, во всяком случае, они были уверенны именно в этом. Тэд лишь хмыкнул на это про себя.

Носатый раздавал не спеша, но в этих обманчиво-вялых движениях Тэд увидел мастерство истинного каталы. Такому легко скользнет в ладонь туз, чтобы потом перекочевать до нужной минуты под манжету, или пара королей обзаведется меткой на ребре рубашки.

На улицах, в бытность щипача, Тэд видел подобное мастерство не раз, и то, чем заканчивали такие умельцы, не успей вовремя смыться с кушем — тоже. Но сейчас задача ловца была отнюдь не поймать каталу за руку. Потому Тэд сделал вид, что не заметил, как виртуозно ему подсунули не ту карту, очередь которой шла. «Наверняка мелочевку скинул, стервец», — про себя подумал ловец, беря сданные карты. Он оказался прав. Благодаря стараниям носатого ему в руки прыгнула лишь пара шестерок.

Впрочем, Тэд не сильно отстал от рыжего с тощим. Те хоть и не кривили лиц, но ловец кожей ощущал их недовольство.

Догадка относительно того, что пришло к двум другим «обуваемым» оказалась верной, когда все вскрылись. У обладателя браслета был марьяж, у надменного аристократа — и вовсе старшая карта, к которой даже товарку — и то не поставишь. Зато у носатого красовалось целых две пары.

— Без обид, — с этими словами он сгреб тэдовы сто талеров.

Зато во второй партии ловец уже не филонил. Блеф против блефа. Ложь против лжи. Вкус яблочной оскомины на языке, щедро разбавленной лимоном.

Казалось, что даже воздух меж шулером и ловцом заискрился. И рыжик, и лордообразный спасовали, поняв, что и сейчас победы им не видать, а вот катала и бывший щипач сверлили друг друга пристальными взглядом.

— Откуда же ты такой взялся? Раньше тебя здесь не видел, — держа перед собой веер карт, вопросил носатый.

— Откуда взялся, туда не вернусь, — ответил расхожей среди выходцев из рудного квартала фразой Тэд и жестко усмехнулся. — А вот ты кто такой?

— Я, в отличие от залетных, здесь постоянный клиент. Руферта тут все знают.

— Интересное имя, прямо как рафинад, — задумчиво протянул Тэд, про себя подивившись везению. Пальцем в небо, а попал.

Сейчас оба противника были обманчиво расслаблены. Как два тигра, что неспешным шагом ходят по кругу, глядя на противника, чтобы в следующий момент сцепится в отчаянном броске. Они оба поняли, что стоят друг друга.

— Занятно слышать рассуждения об именах от того, кто не представился.

— Теодор, — в свою очередь ответил ловец.

— Ну, Теодор, берешь прикуп или вскрываемся?

— А может, поднимем ставки? Скажем, имя против имени? — Тэд бил наверняка. Проиграть имя… что для аристократа, что для уважающего себя каталы равносильно отрубанию руки: жить можно, но жизнь уже точно никогда не будет прежний. Свои же заклюют.

— Еще скажи жизнь против жизни, — словно в шутку возразил Руферт, но глаза при этом оставались серьезными. Иногда от противников стоит избавляться быстро и кардинально.

— Зачем жизнь? Душа в залог мне ни к чему. А вот как насчет правды против правды?

— А если я не хочу знать твою правду?

— Хочешь, — уверенно возразил Тэд, — иначе ты бы не вел со мною этот диалог.

Рыжий и аристократ лишь переводили взгляды то на пьяного новичка, что вдруг вмиг протрезвел, то на благородного, который неожиданно вмиг овладел лексиконом гильдии воров.

— Ну так как? Играем? — прищурился ловец.

— Правда против правды? Принимаю. Честные ответы на три вопроса. Любые. — Руферт сжал губы.

Когда они вскрыли карты, то носатый не сдержался и сочно выругался. Его стрит не выстоял против фулхауса наглого блондина.

— Хотелось бы получить выигрыш, и немедля.

— Прямо здесь? — Руферт выразительно посмотрел на сидевших за столом, а потом с издевательской ноткой добавил, обращаясь к тем, чьи карманы он потрошил всю ночь: — Господа, мы временно должны вас покинуть.

С этими словами он поднялся. Тэд последовал его примеру. По лестнице шли молча. Правда, относительная тишина длилась недолго.

— Чувствую себя прямо как девочка из нумеров, — бросил Руферт. — И иду, к слову, туда же, с каким-то типом, который напоминает клиента шлюхи.

Он толкнул первую попавшуюся дверь. «Комната для уединений» оказалась свободной.

— Прошу, — жестом зазывалы он пригласил Тэда в номер и добавил: — Карточные долги нужно отдавать.

Тэд преступил через порог и сделал два шага вглубь комнаты, когда спиной почувствовал опасность. Ловец резко прыгнул вбок. Вовремя. Метательный нож просвистел совсем рядом, чиркнув по рубашке и располосовав ткань, впился в деревянную спинку кровати. От второго лезвия он увернуться уже не успевал.

Последней его мыслью перед падением было: «Попался, как щенок-первогодок!»

Пол встретила Тэда в лучших традициях необоснованного выговора начальника, жестко ударив по самому больному — мужскому самолюбию. Несколько заноз тут же впились в ладонь, будто ставя метку. Ловец перекатился и, не глядя, швырнул пульсар.

Сгусток плазмы впечатался в косяк, не задев нападавшего, зато сухое дерево тут же занялось.

Руферт отправил в полет третий нож.

Доля секунды, чтобы сделать выбор: увернуться и сохранить шкуру, или принять клинок и пустить в ответ аркан.

Тэд выбрал второе. Не из благородства. Просто он отчетливо понимал, что уход из-под этого лезвия — всего лишь миг отсрочки. Доля секунды, за которую его могут как вновь попытаться прикончить, так и улизнуть.

Ловец чуть подался вперед, навстречу ножу, и тот вгрызся своим острием в правое подреберье. Боль прошила, вспорола грудь, выбивая воздух, скручивая и выворачивая наизнанку. Но Тэда это не остановило. Аркан бездны, что не просто обездвиживает противника, а начинает пить его жизненные силы, считался условно-запрещенным. Зато плетение давало гарантию: попавший в него точно не сбежит.

Руферт заорал, но его крик заглушил звук упавшего косяка: дверь уже была вся в огне, и пожар медленно начал расползаться по комнате, поедая ткань обоев, закусывая ковром, плотоядно облизываясь на кровать.

Сознание Тэда так и норовило отправиться погулять куда-нибудь подальше от больного на всю голову хозяина, но ловец, упрямо сжав зубы и усилием воли прогнав мельтешащие перед глазами цветные круги, начал вставать.

Раненый поднимался под крик все больше похожий на агонию: шулер метался в путах аркана, а те рассекали его кожу, резали ее, впиваясь в вены, пропитываясь кровью, и, крепчая, затачивались до остроты лезвия.

Тэд, цепляясь за кровать, встал. Сначала на четвереньки, потом, уперев ладони в колени — разогнулся. Он не стал вынимать лезвия — слишком велика была вероятность того, что просто упадет, когда кровь хлынет из раны потоком.

До стены, к которой оказался прикован Руферт, было всего пять шагов. Пять шагов, как пять миль по дороге из битого стекла, когда из обуви — лишь босая кожа ног. Тэд прошел свой личный путь боли и уперся рукой в стену. В паре футов от его пальцев языки огня плясали свой безумный танец.

— Умирать, так вместе? — выдохнул в бледное до синевы лицо Руферта ловец.

Шулер, в полной мере осознавший, что вот эта минута — возможно, последняя в его жизни, забился еще отчаянней. Катале было уже наплевать на то, что путы способны перерезать его горло, отсечь руки, располовинить. Он рванул в безумном порыве, в одном лишь желании — жить.

— Не хочешь подыхать? — понимающе спросил Тэд и добавил: — И я не хочу… А придется. Хотя у тебя еще есть шанс… Говорят, что правда и только правда способна разорвать этот аркан.

Он блефовал, но лгал, как дышал, настолько правдиво, что и сам в этот момент почти верил в свои слова. Тэду было плевать, что сказанное — обман, что снять аркан может только лишь тот, кто его создал. Или путы опадут сами, со смертью их хозяина. Главное, что Руферту об этом было невдомек.

Катала сглотнул, но в его рту все равно остался вкус злости и отчаяния. Проиграл. Просчитался в этой короткой схватке.

Руферт был из тех, кто привык рисковать, но не сумасбродно, а расчетливо. Поэтому-то, как бы он сейчас ни желал убить этого наглого блондина, который (и это было уже очевидно), никакой не праздный повеса, а минимум — наемный убийца, пришедший за его испугом, а может — и вовсе за жизнью, согласно кивнул.

Его губы сжались, по лицу катился пот вперемешку с кровью — одно из лезвий аркана пришлось на лоб.

— Все, все с-с-скажу, — хрипя, подтвердил он. — Только дураки умирают в благородном молчании. Я предпочитаю жизнь.

— А как же благородство аристократа? — Тэд сцепил зубы от боли, но его язвительную натуру это не удержало.

— Благородство… да самый благородный в этой комнате — прожженный ковер. Он один молчит, как заправский аристократ, и все терпит, — не остался в долгу катала. — Так ты подставился лишь за тем, чтобы побеседовать о благородстве? Тогда могу сказать одно: ты знаешь толк в светской беседе.

— Томас Элгрис, помнишь такого? — зло оборвал его Тэд.

Руферт выдохнул, словно из всех вопросов ему задали самый неожиданный и легкий.

— Помню-помню… Я ему знатно проигрался три года назад. Думал все, в долговую яму сесть придется. А старик возьми, да окочурься.

— А не ты ли помог ему отправиться на тот свет? — ловец впился в лицо шулера взглядом, подмечая и упрямо поджатую нижнюю губу, и расширившийся от боли зрачок, и тяжелое сиплое дыхание.

Руферт сглотнул ком в горле и через силу произнес:

— Нет, не я. Да, были мысли такие, не скрою, но не успел.

Зато огнь — прожорливая тварь, поспевал везде и всюду. Он уже закусил меблировкой и полукругом выплясывал около стены, где так по-светски беседовали двое бывших игроков.

Тэд выматерился. Зло, отчаянно.

Зря. Все зря. Этот стервец не врал. Не было ни капли лжи, ни привкуса вранья в его словах. Ловец это чувствовал. Щелчок пальцами, и путы аркана опали.

— Беги, спасайся, — не глядя, бросил Тэд.

Почему-то он был уверен, что сейчас катала не нападет, не будет добивать, и оказался прав.

Руферт отпрянул от стены, а потом удостоил раненного задумчивым взглядом.

— Это все, что ты хотел узнать? — неверяще спросил он, стоя рядом с границей ревущего пламени. — Только про то, не я ли порешил стрика Элгриса?

— Да, только это, — процедил Тэд, а катала… расхохотался.

— То есть, ты чуть не прибил меня, а у едва не угробил тебя лишь затем, чтобы прозвучало всего одно: «Нет?». Я то уже с жизнью простился, думал, что меня заказал кто-то из серебряного квартала, где я знатно подчистил карманы тамошним. А тут….

Он откинул голову назад, глядя на занявшуюся потолочную балку, и хохотал. Этот смех, отчаянный, сумасшедший, бил наотмашь, резонируя с криками за стеной пламени. Пожар ринулся и в коридор.

Смех оборвался резко. Руферт мотнул головой, и, напружинившись, был уже готов прыгнуть в огонь, чтобы потом, выбив окно, выбраться из полыхающей комнаты, когда в последний момент развернулся:

— А ты мне даже понравился, люблю психов.

— Извини, я больше по девочкам. Мужчины не в моем вкусе, — съязвил Тэд.

— Ты смотри, не зарекайся, — шутя откликнулся, Руферт. — Но если выживешь и нам удастся сведется, буду рад.

— Да иди ты, — только и нашел что сказать ловец.

— Ну как скажешь… — с этими словами Руферт исчез в пламени.

Ловец же, едва не упав, но сумев удержать равновесие, выдохнул и нетвердой рукой открыл вход в лабиринт.

— Надеюсь, что твою рожу я больше не увижу, — прошептал Тэд вслед шулеру.

В мир без теней он уже не шагнул, рухнул. Точка выхода была не далеко, но вот сил добраться до нее — еще меньше.

Все-таки он сумел. Последний рывок, как шаг в бездну, но вместо объятий первородной тьмы его лоб поприветствовал дубовый косяк. Тут же обмякшее тело упало на ступени лекарской. Вышедшая на порог сонная сестра милосердия плотнее запахнула шаль, кутаясь в нее под порывами стылого утреннего ветра, когда увидела, что у ее ног лежит истекающий кровью.

Женщина лишь вздохнула и присела перед раненным. Деловито нащупала сонную артерию, а потом, обернувшись, крикнула в глубь коридора:

— Базир! Порезанный. Помоги затащить.

Ей нехотя отозвался баритон, сдобренный изрядной долей дремы.

— Да иду я, иду…

А дальше были носилки, операционная, холод. Под тихое, но вынимающее душу своей монотонностью бурчание уже немолодой лекарь латал в Тэде прореху шелковыми нитями, останавливая кровь заклинаниями. Скупые, выверенные, без суеты движения сестры милосердия, подававшей пинцеты, зажимы и вату, словно говорили — для них это повседневность. Вот так, каждый день видеть кровь и боль. Сначала спасать жизнь, а потом уже разбираться — кого именно они отнял у смерти.

В себя Тэд приходил медленно, будто бред, как радушный хозяин, не хотел отпускать засидевшегося допоздна друга в гостях и все норовил предложить ночлег, чтобы тот остался. Но ловец все же сумел насилу выбраться от столь хлебосольного владетеля. Правда, реальность оказалась почище любого бреда. Механический вестник, сидевший в ногах кровати, щелкал клювом, хлопал перьями и вещал голосом мессира:

— Не притворяйся, я же вижу, что ты уже пришел в себя. — Шейный шарнир вестника заскрипел, когда тот закрутил головой. — Скажи мне, Ронг, за каким лядом ты полез под нож? И самое главное, где? Хотя про «где», дай сам угадаю. Вчера поутру загорелся игорный клуб…

Тэду отчаянно захотелось помотать головой, чтобы прогнать галлюцинацию. Но ослабший организм смог выполнить только часть миссии.

Чуть повернувшись, ловец сумел узреть рядом с собою начальника. Злого, переполненного праведным гневом мессира Логана. Он стоял рядом с окном, курил свою излюбленную трубку и барабанил пальцем по подоконнику. Тэд, глядя на него, искренне пожалел, что это, увы, не галлюцинация. Лучше уж пусть бы механический вестник оказался говорящим голосом начальника, чем сам глава столичного Оплота явился собственной персоной.

Птица недовольно хлопнула крыльями, будто почуяв, что думы ловца — о ней.

— Подожди, сейчас вот задам взбучку одному паразиту, и напишу ответ. Терпи, — обратился мессир к птице.

Та скрипуче чирикнула, мол так и быть, подожду, и замерла механическим истуканом. Начальник меж тем решил высказать Теодору все, что думает о нем самом, и конкретно — об умственных способностях подчиненного. Начал Логан издалека:

— Это же надо было тебе такое выкинуть! Ты хоть понимаешь, дурень, что взял и чуть не сдох, посреди полного здоровья!

«Дурень» усиленно молчал по двум причинам: по опыту знал, что пока начальство не выпустит пар, перечить — опасно не только для жизни, но и для зарплаты, а во-вторых, осипшее горло не располагало к словесным реверансам.

— Ты думаешь, что мне надо делать нервы? Разочарую, у меня есть жена, чтобы их портить! А вот подчиненные должны лишь радовать! Дела раскрывать, души сбежавшие ловить… А ты? Ты что, с мозгами поссорился? Какого ты вообще туда поперся, и что произошло?

Логан отвел душу и теперь задал вполне конкретный вопрос, на который нельзя было не ответить.

Тэд сглотнул. Пересохшее горло драло, но сил дотянуться до стакана воды не было. Межреберье, туда, куда угодило лезвие, жгло, руки дрожали, во всем теле ощущалась тяжесть, словно придавило мраморным надгробием. Ловец сглотнул и сипло произнес:

— Так по делу и пошел.

Он понимал, что всего рассказывать нельзя. Иначе всплывет, не хуже утопленника по весне, и правда о том, откуда он узнал о подмене душ в барьере. Но кто сказал, что нельзя лгать полуправдой?

— Да неужели? — выразил здоровое удивление Логан, пропыхтев в свои вислые усы и откладывая трубку.

— Да, — упрямо возразил Тэд и пояснил: — та мелкая зар… — и осекся, но исправился. — Мой якорь… мы договорись, что она рассказывает о себе все, что мне нужно знать о ней, чтобы не потеряться в лабиринте, в обмен на услугу.

— И какую услугу? — начальник хитро прищурился.

Он знал, что его подчиненные — далеко не альтруисты, к тому же по отделению уже пошел слушок о том, за каким занятием застали Ронга позавчера ночью, когда подозрение в побеге души из барьера пало на ловца. Так что, скорее всего девица просто расплатилась с ним телом за помощь.

— Я обещал найти убийцу ее отца.

— И кто же ее отец?

— Вы не поверите, если я скажу.

Логан действительно не поверил. Закашлялся дымом и даже отложил трубку на подоконник.

— Ты хочешь сказать, что вот эта финтифлюшка и есть та самая… И ее отец не погиб, а его убили?

Тэд лишь смежал веки в знак подтверждения своих слов.

— Ну дела… — только и протянул мессир.

Механический вестник, то ли потеряв терпение, то ли решив размять свои шестеренки, тоже возбужденно захлопал крыльями и заклекотал.

— Железяка, не мешай мне впечатляться, — цыкнул на вестника мессир.

«Железяка» обиженно щелкнула клювом и надулась от важности и презрения к двуногим людишкам, став точь-в-точь, как полисмен на престижном перекрестке.

— Стало быть, это твое приватное расследование «по личной просьбе» и привело тебя к такому состоянию? — начало вкрадчиво начальство, и, дождавшись, пока подчиненный слегка расслабиться и потеряет бдительность, гаркнуло: — А с основным делом как прикажешь быть?

Тэд стоически выдержал натиск и упрямо мотнул головой, отчего перед глазами вновь замаячила закольцованная радуга:

— Я завтра же приступлю к работе. У меня есть предположения, что …

— Приступит он, — резко оборвал мессир. — Лежи уж, поправляйся, а дело я хоть тому же Лурку передам.

От упоминания заклятого коллеги у Тэда резко повысилась регенерация, тонус и улучшилось самочувствие. Словно в ловца за раз влили бодрящего эликсира (настоянного на скипидаре) и засветили в лоб заклинанием моментального заживления ран (и не важно, что две трети пациентов это самое заклинание в раз переводило в клиентов некроманта, и лишь одну треть поднимало на ноги).

— Я себя знаю, а вы думайте обо мне, что хотите, господин Логан, но завтра я приду в отделение и приступлю к своим служ…

— Ты это серьезно? Намерен приползти на службу? — подозрительно, как у беременного шизофренией на всю голову, уточнил начальник.

— Если вы намерены передать дело другому ловцу, то да, — мужественно ответил Тэд.

— Нет, вы только посмотрите на этого задохлика, — обратился собеседник к штукатурке на стенах. — Лежит, еле языком ворочает, а вздумал шантажировать свое непосредственное начальство! — то ли восхитился, то ли вознегодовал мессир.

— Просто у меня чувство, нет, я даже уверен, что убийство отца этой Шенни и побег души из плетения барьера — они как-то связаны, — Тэд прошелся по самому краю откровенности.

— Уверен? — Логан впился в лицо ловца внимательным взглядом.

— Абсолютно, — упрямо сжал губы Тэд.

— Ну раз так уверен, тогда к вечеру чтобы на моем столе лежал отчет. Оставляю тебе вестника, перешлешь с ним, — начальник кивнул на механическую птицу. Железная сорока недовольно щелкнула клювом, наклонив голову вбок. Роль сиделки явно ее не прельщала.

Начальство же, взяв с подоконника недокуренную трубку, степенным шагом удалилось, напоследок обронив, что по итогам отчета оно решит, оставлять ли дело за ловцом Ронгом.

Едва мессир ушел, как пациент целильни развил небывалую для недавнего кандидата в трупы деятельность: затребовал себе бумагу и перо. Правда, когда оказалось, что рука дрожит, а чернила того и гляди опрокинуться, испортят казенное постельное белье, а заодно и хорошее отношении сестры милосердия к больному, ловцу пришлось довольствоваться маленьким карандашом.

Отчет Тэд выводил старательно и очень аккуратно, хотя руны все равно прыгали, как горные бараны, что пересекают водораздельный хребет. Но Ронг, взмокший от пота и напряжения, выводил слово за словом, пытаясь обличить полуправду в казенные фразы. А еще объяснить начальству (и самому себе заодно) почему он выступил как частный сыщик, а не как обличенный властью ловец.

Тэд старательно перечислил всех подозреваемых по делу Томаса Элгриса от Грегора до супруги покойного, Ангелины. Шесть имен, из которых он мысленно вычеркнул Руферта.

Едва поставив точку, ловец задумался о главном: а как все это подвести к тому, что два дела (убийство Элгриса и организация побегов душ из барьера) связаны, при этому не подставившись самому.

Теодор закусил карандаш. Механическая сорока, начала перебирать лапами в нетерпении. Где-то там, меж стальных шестеренок находился кристалл, в котором заточена сущность. Иногда — это была прана, иногда — магическая искра, отданная магом — создателем добровольно, частица его дара. Или, как вот у этой сороки, отловленная в лабиринте заблудившаяся душа воровки. Домушница, умершая, но не сумевшая уйти за грань (видимо, в довесок к украденному добру она прихватила еще и проклятие скитающегося привидения), призраком слонялась по миру без теней. В Оплоте ей предложили отслужить десять лет вестником, взамен избавив от проклятия и сопроводив за грань. Она согласилась.

Эта сорока была личным вестником мессира и сейчас вовсю недовольно вертела головой, кося на раненного Тэда своими глазами-бусинами. И тут ловца озарило. Он, ухватив музу за подол, начал вдохновенно сочинять. О том, как нашел в лабиринте дух Томаса, связанного проклятием, и как тот поведал ему об отсекателе. Том самом отсекателе, который Тэд и выловил потом на месте побега чокнутой души.

Закончил ловец свое письмотворчество уже ближе к закату. Сложил листы вчетверо и вручил их в раскрытый сорочий клюв. Птица, зажав послание, лишь черканула в воздухе хвостом и улетела, стрелой миновав открытую форточку.

Тэд же наконец уделил должное внимание подносу с давно остывшим обедом: уха, лепешки, кисель. Простая еда показалась деликатесом, поскольку была приправлена лучшим в мире соусом — голодом.

Расправившись со снедью ловец взял в руки листок и карандаш. В этот раз исключительно для себя. Он написал в столбик шесть имен:

Грегориан Энроу, он же Грегор Элгрис.

Дуглас Шарфилд — деловой партнер Элгриса.

Абрам Тро — конкурент Томаса.

Стенфилд Мьярик — друг семьи Элгрисов.

Карлос Ренье. По словам призрака — лучший друг самого Томаса.

Руферт — должник.

Ангелина — жена покойного.

А потом Тэд зачеркнул имя шулера и начал буравить взглядом оставшиеся пять. Он так задумался, что лишь в последний момент заметил вестника.

Сорока спикировала на оделяло и выронила, а по ощущениям — выплюнула, из клюва послание.

«Складно врешь. Даже не понял, где именно. Дело остается у тебя. Приступишь к расследованию со следующей недели. А пока — выздоравливай.

Мессир Логан.

PS и чтобы непременно раскрыл. Я выдал тебе внушительный аванс своего личного доверия.»

Тэд прочитал и усмехнулся. В этом был весь его начальник. Прямо, честно, по существу, но веря. Ловец переглянулся с сорокой.

— Значит, три дня мне еще в этой целильне куковать, — обратился он к единственной собеседнице.

Сорока стрельнула в него хитрым взглядом и глумливо заклекотала.

За окном начал собираться дождь, готовясь заступить на ночную смену. Ближе к полуночи по стеклу ударили первые мелкие капли, но Тэд этого не слышал. Он выполнял распоряжение начальства — старательно поправлялся и спал.

Он.

Время утекало сквозь пальцы. Но сейчас, когда он уже готов был отказаться, сдаться, эксперименты начали давать свои плоды.

Он глянул на Ирму. Девчонка сидела на цепи. Один конец вереницы стальных колец был вмурован в стену, второй — заканчивался замком, который в свою очередь скреплялся со стальным ошейником. Порою ему казалось, что его «эталон» начал сходить с ума. Медленно, но верно теряя связь с разумом.

— У тебя ничего не получится, — убежденно заявила девченка, поджимая ноги под себя: пол в подвале каменный и жадный до человеческого тепла так и норовил после лобзаний стоп подарить кашель с простудой. От его холодных поцелуев спасал лишь сломанный тюфяк, на котором и сидел пленница.

Ее разбитая верхняя губа, синяки на руках и плечах красноречиво свидетельствовали о недавней вспышке гнева ее хозяина.

— Опять дерзишь? Давно под плетью не выла?

— Может, хочу довести тебя до бешенства, чтобы ты меня наконец убил? — в ее взгляде не было злости.

Ирма давно перешагнула ту грань, когда веришь, что твой мучитель тебя отпустит, если скажешь ему все, что он хочет услышать, если будешь выказывать ему готовность служить и почтение. Она уже была на той стороне, где не бояться смерти. Скорее Ирма ее ждала. Желала разумом. Но молодое тело сопротивлялось, хоть и неосознанно. Даже вот сейчас. Она не отдавала себе отчета, когда поджимала ноги, в попытке согреться.

Хотя ее хозяин, он мучил ее порою на грани, но никогда не позволял именно что умереть. Сам же почти убивал, и воскрешал, вливая зелья и опутывая заклинаниями, и называл при этом не по имени, а не иначе как «эталон».

На алтаре, посреди лаборатории, которая была оборудована прямо тут, в подвале, лежал обнаженный юноша: молодое сильно тело, красивые черты лица. Ему было от силы семнадцать. Смуглый, со смоляными волосами до плеч.

— Отличный-с экземпляр-с, — подтверждая мысли Ирмы пропел дух, зависнув над телом. — Опоили-с настоем-с белладонны-с?

— Да, Прикс, да. Все согласно расчетам. Три капли на фунт массы тела.

— Не злис-с-сь, — дух уловил раздражение хозяина лаборатории. — Но все же я три года-с ждал-с этого момента-с. С тех самых пор-с, как ты вытащил-с меня из барьера-с.

— Вот и подожди еще немного. Сейчас используем наш «эталон» в качестве «гасилки», а если точнее — стабилизатора энергии магического порядка шестой степени…

— Раньше-с это называлос-сь проще: частица-с бога, — проворчал дух сумасшедшего ученого.

— Раньше и ты был живой, — парировал хозяин лаборатории.

— А потом глупые-с чародеи-с кончилис-с-сь, — хохотнул привиденистый Уэзлоб, вспомнив свои прижизненные эксперименты, за которые и был осужден на посмертие в барьере.

— Если все получится, то тебе больше никогда не нужно будет высасывать дар из магов, чтобы поддерживать свои силы и молодость.

Вторя его словам, дух преступника провел полупрозрачным пальцем по щеке опьяненного парня.

— С-сладенький.

— Не знал, что ты предпочитаешь мальчиков, — поддел духа хозяин.

Полупрозрачный Прикс лишь хмыкнул и отлетел, зависнув над вторым алтарем. Над обоими жертвенниками на потолке были начерчены пентаграммы. Внизу, под каждым из ее лучей — в пол вмурованы кристаллы.

— Вставай, — хозяин лаборатории вставил ключ в скважину замка, оделяя ошейник от цепи.

Ирма поднялась, шатаясь. У нее кружилась голова, затекшие колени едва держали.

Хозяин подвел ее к алтарям и поставил между ними, а потом и вовсе — вложил ее запястья в скобы. Ирма оказалась прикована меж жертвенников.

«Словно мост, перекинутый обрыв», — подумала она невесело и сама себе от души пожелала, чтобы этот самый мост разорвался, и она наконец-то умерла. Раз и навсегда.

Хозяин лаборатории начал зажигать свечи черного воска, расставляя их по кругу, а когда с этим было покончено, достал листы с расчетами и стал чертить прямо в воздухе схемы. Огненные знаки, едва уверенная рука заканчивала их рисовать, ложились на грудь парня. Каждый раз, когда они клеймил и его, через пелену дурмана с губ юноши срывался стон.

Плетения все накладывались одно на другое, и когда они опутали тело юноши коконом, хозяин лаборатории начал все укоряющимся речитативом читать заклинание. На полу загорелись камни. Их свет бил точно в потолок, в навершие звезд пентаграммы.

Сияние все усиливалось, заполняя пространство, словно выжигая его.

— Аноррин Ра! — выкрикнул последние слова заклинания маг и в этот миг Ирма сквозь плотно сжатые веки почувствовала, как с обеих сторон словно синхронно взорвались две бомбы. Все расширяющиеся кольца абсолютного света достигли ее ладоней, ударяя немыслимым разрядом, прошивая насквозь.

Боль оказалась настолько сильной, что не было сил. Даже кричать. Даже дышать. Она упала, как подкошенная на колени. Если бы не скованные руки, то и вовсе распласталась бы на полу. А так — повисла на запястьях, как на плетях и потеряла сознание.

Когда выброс чистой силы схлынул, он увидел, зависшего над вторым алтарем призрака. Это была душа мальчишки. Не веря тому, что эксперимент удался, он подбежал к прикованному к камню телу. Схватил приготовленную заранее колбу с нейтрализатором и стал вливать ее в рот парня, хлопая его по щекам.

После нескольких минут юноша открыл глаза, обвел мутным взглядом комнату и едва слышно спросил:

— Где я?

А над другим алтарем, запертая в пентаграмму бесновалась душа. Чернявый парень, полупрозрачный на вид, бился о невидимую преграду, пытаясь вернуться в свое тело. Но хозяину лаборатории было не до юной души. Он ликовал: эксперимент удался!

Вот только позже выяснилось, что «удался» лишь частично: при переселении души память Прикса Уэзлоба о прошлой жизни напрочь стерлась. Исчезли все его немалые знания, как и воспоминания о совершенных преступлениях. Ныне это был чистый лист.

Хозяин лаборатории лишь скрипнул зубами. Освободив от оков так и не пришедшую в себя Ирму, он вновь посадил ее на цепь, а рядом, чуть в отдалении — приковал и юношу, в чьем теле поселилась душа Уэзлоба.

Дух же юноши он втянул в кристалл со словами «и ты тоже сгодишься». Сам же, прибрав лабораторию, поднялся в свой кабинет. Разложил перед собой бумаги с расчетами и свел пальцы: мизинец — к мизинцу, указательный — к указательному. Раздумывал он недолго, а потом открыл ящик стола и достал оттуда шкатулку — пожирателя душ.

— Ну что же, теперь мне понадобятся знания специалиста в области трансплантации воспоминаний. Как удачно, что буквально несколько дней назад я стал обладателем души именно такого специалиста.

Он приподнял на уровень глаз шкатулку из мертвого дерева. В ней был заточен дух архимага, что попался на расщеплении души собственной аспирантки. Призрак — занятный старикан, сумасшедший на всю голову, но гений. Жаль, что при его побеге был утерян отсекатель. Но хозяин кабинета не волновался, что оброненный в спешке кортик найдут: какой идиот будет обследовать барьер со стороны океана? К тому же тамошнее глубинное течение наверняка унесло чернокнижный артефакт куда подальше…

Шенни.

Дождь шелестел по крыше, окутывая все вокруг дремой. Вылезать из-под одеяла не хотелось. Но я твердо решила для себя: хватит. Не стоит тянуть с заявлением, а тем паче — с обманом. Чем дольше Зак считает меня простушкой с верфей, тем тяжелее мне будет признаться ему в невольном обмане. Поэтому-то сегодня до занятий я должна написать заявление на собственного мужа.

С такими мыслями решительно откинула одеяло и, на ощупь, ногами найдя домашние растоптанные тапки, великие мне на пять размеров, надела обувку. Сонная, попеременно завевающая, начала собираться.

Когда с нехитрым туалетом было покончено, и я вошла в кухню, Фло там уже не было, а остальные домочадцы, похоже, еще не проснулись.

Налив в кружку спитый чай, из достоинств которого значилось лишь то, что он — горячий, я закусила сухариками, квартировавшими в миске на столе и, подхватив сумку с талмудом, вышла.

В ранний час батискаф оказался полупустым, капитан — сцеживающим зевки в кулак, а пассажиры — и вовсе клевавшие носом. Даже двигатель махины, и тот проворачивал винт с особым скрипом, словно только — только разрабатывал свои лопасти после долгой стоянки. Зато в столицу я прибыла хоть и слегка промокшая, кутающаяся в подаренную шаль, зато ровно к открытию отделения Оплота.

Все та же секретарь встретила меня таким же, как и в первый раз, колким взглядом, но, на удивление, вопросов задавать не стала, а сразу проводила к мессиру.

Когда я оказалась в кабинете начальника столичного одоления Оплота тет-а-тет, то поняла: будет не просто.

Мессир смерил меня внимательным взглядом, а потом, прикурив свою трубку, осведомился чересчур заботливым тоном:

— Ну что, госпожа Хлоя Элгрис, заявление на мужа пришли писать?

Я пошатнулась, как от удара под дых и схватилась за спинку стула.

— Откуда вы…

— Знаю? — хитро прищурившись закончил за меня мессир, и сам же ответил: — Из достоверных источников.

Я же, придя в себя от неожиданности, подумала, что не надо долго ломать голову над именем этого источника, наглого, блондинистого и самоуверенного, которому тут же захотелось залепить оплеуху.

— Ну так вы будете заявление писать, или мне забыть вас навсегда? — задал очередной вопрос начальник.

Я лишь кивнула, но когда передо мной положили лист гербовой бумаги и писчее перо, а потом заботливо подвинули чернильницу, я все же не выдержала:

— Только увольте меня от вашей диктовки.

Мессир ничего не возразил, а лишь довольно попыхтел трубкой. В его загадочной полуулыбке мне почудилась хитрость прожженного лиса, но я упрямо тряхнула головой и принялась выводить руны. Слова ложились на бумагу легко. Даже ни одной кляксы на целый лист умудрилась не поставить, ни проколоть бумаги, ни ошибиться. Я писала, а все эмоции были где-то далеко, словно уже перегорели. Я излагала лишь сухие факты.

Закончила на удивление быстро. Пересыпала бумагу песком, дождалась, пока впитаются излишки чернил и стряхнула. А потом протянула мессиру. Тот сразу же голодным клещом впился в строки заявления. Вот только я описала исключительно попытку убийства меня собственным супружником. О том, что Тэд вытянул из барьера душу отца не упомянула и запятой. Я ведь законопослушная? Абсолютно. И пусть попробуют доказать иное. А самой себе подписывать приговор — я еще не выжила из ума.

— Это все? — на всякий случай уточнила у начальника, поглощенного чтением.

— Конечно нет, — буркнул он, держа в одной руке трубку, а в другой — бумагу. — Не отвлекайте.

Я терпеливо пождала, пока мессир не отставил бумагу, вопросив:

— Нет, вот вы здесь все рассказали на полном серьезе? Ничем не рискуя? Вы мне просто нравиться начинаете.

— А вы мне — заканчиваете, — невежливо оборвала его я.

Начальник же, вместо того, чтобы обидеться, просиял как от комплемента.

— Милая моя, Хло, — обратился он доверительно. — Понимаете в чем дело… одного заявления не достаточно. Вот придет ко мне сейчас какой-нибудь забулдыга, и скажет, что он — бастард императора. И что мне прикажете делать?

— В случае с императором могу вам лишь посочувствовать, но мой гораздо проще. Достаточно эксгумации и вызова штанного некроманта. А если следствие удовлетвориться показаниями души, то и того проще — ловца. Пусть приведет из-за грани душу моей служанки. Во время взрыва погибла как раз Лили, а не я. Ее дух это подтвердит.

— Ууу… какие умные все пошли, и законы знают, — недовольно проворчал в белые усы мессир и даже засопел.

Меня же, словно безднова каракатица за язык потянула, и я не удержалась от подколки:

— Да не бойтесь вы так сильно этого дела. Вспотеете.

Мессир на это мне ничего не ответил, а развернулся, убирая мое заявление в стол и бурча себе под нос: «А первый раз такая скромница была… Это все Ронг. Надо же, такую девку испортил».

На этот его бубнеж поперхнулась уже я, а потом краем глаза поймала мелькнувшую на миг довольную улыбку мессира и поняла: прекрасно он знал, что я услышу, и на мою шпильку ответил аналогичной.

— Если все так, как вы утверждаете, то после выходных вашим делом займется один из ловцов.

«Но…», — начала было я возражать и была остановлена непрекословным: «Сегодня никак. Последний день рабочей недели. Завтра праздник — День золотого кленового листа, а за ним — выходной. Так что аккурат с первого дня следующей недели и начнем». С этими словами мессир хлопнул в ладоши и выразительно развел руки в стороны в жесте «Пока все».

А я отчего-то испытала облегчение. Как приговоренный, которому отсрочили казнь. У меня оказалось в запасе еще три дня: сегодняшний, завтра и выходной чтобы побыть с Заком простой девушкой с окраины.

На учебу я летела как на крыльях. Чуть промокшая, недоспавшая, но счастливая.

А когда вбежала в класс, там меня уже ждал Зак. Смущенный, с букетом фиалок в руках.

— Это тебе, — он протянул мне цветы. Где только достал эти неженки в середине осени?

Спасибо, я поднесла букет к лицу, а потом, хитро выглядывая поверх букета, спросила:

— Так у нас занятие или свидание?

— Одно другому не мешает. Но пока — это компенсация и наглый подкуп.

Я удивленно вскинула бровь.

— Мне сегодня нужно обязательно быть в Академии. У меня через два месяца защита диссертации по сверхтонким магическим потокам, и я должен отдать свою работу рецензенту. А он только сегодня согласился меня принять.

Зак выглядел уставшим. Словно ему безумно жаль, но и несколько лет бессонных ночей он на одно свидание променять не может.

— Конечно, — я все еще держала фиалки у груди, а в ушах звучали слова некогда подслушанного разговора братьев: Зак едва сводил концы с концами, пытаясь обеспечить семью, отрабатывал обучение в Акакдемии и лелея мечту о защите.

— Но чтобы тебе не было одиноко, я попросил братца проводить тебя до дома.

На эту заботу я лишь мысленно простонала: с Климом большой вопрос — кто кого еще будет провожать. Зак же, не догадываясь о моих мыслях, добавил:

— А вот на завтрашний день, пожалуйста, ничего не планируй. Я, как твой жених, официально приглашаю тебя на праздник Золотого кленового листа, — под конец фразы он даже прищелкнул каблуками и отрывисто, по-военному кивнул.

Так официально на самый неофициальный праздник года меня еще ни разу не приглашали. День Золотого кленового листа был одним из самых древних праздников, который отмечали еще до затопления. Он знаменовал окончание времени сбора урожая. После этого дня наступала пора свадеб. Считалось, что когда землю укроет первый снег, то и невесте не зазорно накинуть на голову белое свадебное покрывало.

Даже была легенда, что когда-то именно в это время к красавице — Снежнице посватался Повелитель Осени. Легенда была старая, но красивая. Мне ее в детстве не раз рассказывала няня. Жаль только, что матушка, как-то услышав эту сказку, строго-настрого запретила ее. Помню, она отчеканила тогда холодным тоном, что сейчас другие времена, и незачем юной леди забивать голову всякими небылицами.

Да, в чем-то мать была права: сейчас никто не смотрел на календарь, делая предложение, да и верили все в Престололикого, а не в Снежниц, Буранов, Летней, Весенниц. Но, хотя, капелланы официально и не одобряли празднование Золотого листа, но чарку красного пряного вина задарма в кабаках выпить в этот день не отказывались.

А обычные люди… они помнили этот праздник. Украшали двери домов венками из желтых кленовых листьев, ходили друг к дугу в гости, а на узких улочках слышались песни и музыка. Да, не было фейрверков по указу императора, и аристократы морщили носы на «плебейские пляски», но праздник был и жил среди обычных горожан.

Мне до этого не разу не доводилось быть на него приглашенной. Именно поэтому на моем лице помимо воли расцвела улыбка, и я было хотела обнять Зака, как этот хитрец провокационно заметил:

— Если ты сейчас решишь кинуться мне на шею, то занятие закончится, так и не успев начаться. Предупреждаю сразу: терпением Повелителя осени я не обладаю.

Я лишь еще шире улыбнулась и села за парту.

Сегодняшнее занятие оказалось на удивление интересным. Зак рассказывал о секущих плетениях. Как те могут формировать поток силы дара, сводить его в бьющий луч или, наоборот, мягкую волну прибоя. Затронул он тему и усиления, а так же подавления магических способностей через зелья. Как оказалось, не только зелья. Его руководитель работал над тем, чтобы создать газ, при распылении которого сила мгновенно уменьшается в разы, но не исчезает, а как бы «консервируется».

На мой вопрос: «Зачем такое вообще нужно?» — Зак ответил:

— Представь себе пирокинетика, дар которого вышел из под контроля. Такому не вольешь зелья, когда он охвачен огнем. А тут — распылил вокруг — и даже у юного мага, который не смог обуздать свою стихию сам, огонь все равно погас. Его сила просто на время заблокируется, — куратор попытался донести до меня все максимально просто, но потом с грустью добавил: — Только он пока не может убрать побочный эффект от своего газа: при превышении его дозировки дар может выгореть напрочь. Причем, если его сила окажется достаточной, а давление внутри резерва — слишком высоким, то маг не просто выгорит. Он может умереть от детонации энергии резерва.

— Так может тогда и вовсе лучше не экспериментировать? — задала я вопрос исключительно чтобы что-то сказать.

— Почти все лекарства в больших дозах — яды, — мягко ответил Зак. — Но от этого они не перестают быть лекарствами в малых дозах. Так и здесь.

Я вспомнила одно такое «лекарство», которым меня потчевали матушка, а потом и муженек и осталась при своем мнении.

Зак, словно почувствовав мое настроение, сменил тему, и от теории мы перешли к практике. Как оказалось, управлять потоком магии, брать из резерва столько, сколько точно нужно для простейших заклинаний не легче, чем выдергивать нитку из цельнотканого полотна.

У меня не получалось, но Зак каждый раз помогал: прикосновением руки, словом, взглядом. Не интимным, но нежным. Его терпение, забота, внимание, окутывали, укрывали лучше любой шали, берегли от ошибок.

В какой-то миг у меня получилось. На ладонях заплясал огненный шар. Пара дюймов в диаметре, но главное, я полностью контролировала это пламя.

— А теперь медленно втяни его в ладонь, — напутствовал Зак.

Я представила, как лепестки огня медленно уходят обратно, под кожу и пламя послушно стало исчезать.

— У меня получилось! Получилось! — я сжала кулаки в победном жесте, а потом от избытка чувств обняла Зака.

А он подхватил меня, закружил, крепко прижимая к себе. А невесомо прикоснулся губами к ключице, шее, ямочке за ухом и прошептал:

— Умница.

Я чуть отстранилась. В его взгляде была видна неприкрытая гордость. Гордость за меня, мой успех.

Мы так и замерли: друг напротив друга. Этот миг разбил звонок своей всепроникающей трелью. Зак нехотя отпустил меня, и очень вовремя. Дверь в классную комнату широко распахнулась, явив взлохмаченного Клима.

Он окинул нас взглядом и, понимающе усмехнувшись, выдал:

— А я тебе говорил вчера вечером, и еще раз повторю: братец, не тяни ты с этими ухаживаниями. Время идет, Шенни не молодеет, а лишь становится умнее. Поэтому шансов затащить ее под венец с каждым днем будет все меньше и меньше. А я хочу заиметь именно такую невестку.

Это его неприкрытая правда заставила меня поперхнуться, но Зак, привычный к младшенькому, лишь проникновенно уточнил:

— Клим, а ты знаешь что такое этикет.?

— Ну, — то ли вопросил то ли подтвердил братец, печенкой чуя подвох.

— Так вот, если ты до сих пор не в курсе, этикет, это когда ты думаешь «хоть бы он заткнулся», но говоришь «я благодарен за твое мнение».

— Ты хочешь сказать, что сейчас очень благодарен за мое ценное мнение? — понятливо уточнил Клим.

— Ты не представляешь, насколько. Мне даже тебя за него одарить хочется. Троекратно.

Я не смогла сдержать смешок, а младший, видя, такую мою реакцию, воспрянул духом и заявил:

— Вот видишь, полдела уже сделано. Шенни я уговорил. Теперь черед за тобой. А пока ты думаешь, милый братец, и морщишь свой лоб, я провожу Шен, как ты и просил, — с этими словами он стремительно подошел ближе и, сграбастав мой локоть, буквально потащил к выходу.

Я лишь успела услышать задумчивое Зака:

— Да уж, идея попросить проводить Шен была не самой удачной.

Все же, как не стремительно буксировал меня из аудитории Клим, но я успела схватить сумку с талмудом и букет. И теперь, активно перебирая ногами, я прижимала к груди цветы, и судорожно поправляла на плече лямку сумки, выразительно пыхтя.

— Куда мы так торопимся?

— На свидание, — ничтоже сумняшеся ответил Клим.

Я озадачилась. Причем настолько, что моя буксировка из разряда «тяжелая» перешла в категорию «невыполнимый подвиг». Спутнику пришлось ослабить хват и пояснить «обузе»:

— Ну что ту непонятного? У меня свидание наклевывается, а тебя надо проводить.

Я уже давно была не маленькая девочка. Вернее не так. Ужа давно не маленькая и после трех лет брака точно не девочка. Поэтому среди беда дня была в состоянии сама добраться до верфей. Оттого молча смерила Клима взглядом.

— Сейчас же перестань!

— Ну, я и слова не сказала, — пожала плечами.

— У тебя слишком выразительное молчаливое мнение, — сдался этот проныра.

Я же озвучила очевидное:

— Если ты так торопишься, я могу сама добраться до дома.

— Ага, сейчас же три раза. Если Зак сказал тебя проводить, значит провожу. Это не обсуждается, — упрямо заверил школяр, а потом, видя что я все еще стою и никак не способствую ускоренной транспортировке своего бренного тела, добавил: — Ех, Шенн, я тебе, между прочим, душу изливаю, в сокровенном признаюсь, в свидании, а ты… Ты страшная эгоистка!

— Сам ты страшный, — я не смогла сердиться долго на этого паяца.

Теперь мы, уже без сопротивления с моей стороны, поспешили к пирсу.

Успели как раз вовремя: еще бы пара минут, и батискаф отчалил. Уже сидя внутри, под мерный гул винтов, я еще раз спросила Клима: почему бы ему не оставить меня и не пойти на рандеву к зазнобе? На что Клим в красках поведал, что с ним будет, если старший узнает, что младшенький не выполнил его просьбу. За мою безопасность «жених» переживал. Я лишь пожала плечами: ерунда, до этого же ничего не случилось.

А вот когда мы вышли на причал верфей, то поняла: может и не совсем ерунда. Дождь, затянувший небо, сократил на час вечер, и сейчас вокруг нас уже вовсю привольно гуляли сумерки.

Мы шли молча, что для Клима казалось удивительным. Может поэтому услышали сквозь шепот дождя шаги.

— Знаешь, давай-ка перейдем на другую сторону, — предложил провожатый, завидев развеселую компанию из двух здоровых матросов, что были изрядно навеселе: — Их-таки двое, а мы все же одни.

Я поддержала Клима тем, что решительно направилась в указанном парнем направлении.

Тут же раздались свист, улюлюканье и окрики заметившей нас матросни:

— Куда ты, цыпочка!

— Иди сюда, мы-то тебя уважим, не то, что этот хлюпик!

Два шатающихся, но полных решимости размножаться индивида двинулись на нас.

«Хлюпик» тут же задвинул меня к себе за спину, прижав к стене. А потом Клим, сделав молниеносный пасс рукой, словно заготовил матрицу заклинания, обманчиво спокойно произнес:

— Господа точно уверены, что в те воды заплыли?

— Чего? — осоловело протянул один из матросов и даже приостановился, опасно качаясь.

— Вечер, безлюдный переулок, некромант, ищущий парочку учебных пособий себе и сокурснице на практикум — это уже практически мертвая гавань, особенно для тех, кого не хватятся родственники поутру. — В подтверждение его слов на кончиках пальцев парня заплясали ядовито-зеленые сполохи.

Трезвые бы наверняка испугались такого предупреждения, развернулись и дали задний ход, но эти двое выпили ровно столько, чтобы мозги уже отрубились, а жопа, ищущая приключений, наоборот, включила форсаж. Матросня двинулась на нас.

Клим, словно именно такого поворота событий и ожидал, лишь вздохнул.

— Хоть бы раз такие послушались. Ну да правило я не нарушил, о том, что маг — предупредил. Дальше пусть сами на себя пеняют, — с этими словами в одного из выпивох полетела зеленоватая паутина, тут же спеленавшая его по рукам и ногам. Второй, видя такой произвол, рассвирепел еще больше, и взвыв, не хуже, чем бык во время гона, вдарил, метя в лицо Клима.

Я пискнула, приседая, маг же и вовсе утек от удара, выгадывая секунды для активизации нового плетения. Матрос, чей кулак поприветствовал стену и даже оставил на каменной кладке бонус в виде содранной кожи, рыкнул:

— Ты что, сопляк, за дурака меня держишь?

— Да я к вашему дураку даже не притрагивался, — парировал Клим, запуская в бугая потоком чистой силы. Видимо, пацан так и не успел сплести заклинание.

Матроса отбросило на несколько футов назад, а потом он запнулся о валявшегося на земле «коллегу». Споткнулся, упал и так гулко ударился затылком, что звук вышел не хуже, чем если бы по пустому чану залупили половником.

Зато Клим не растерялся и спеленал второго любителя принять на грудь заклинанием, а потом серьезно добавил:

— Именно по этой причине брат и просил проводить тебя. Канун дня Золотых листьев, и многие начинают праздновать его загодя. А верфи — сектор не из самых спокойных.

Мне нечем было крыть. Я лишь сглотнула и уставилась на двух матросов, что сейчас желали в грязи и невнятно перемежали мат угрозами. Смогла ли бы я одна с ними справиться? Навряд ли. Хотя, может, если бы испугалась, как следует, то вспыхнула бы и сожгла бы и их, и, не сумей погасить пламя, и себя заодно. Клим такими душевными терзаниями не страдал, и, бросив на меня взгляд, резюмировал:

— Сделай лицо попроще.

Я, начал привыкать к вечному ерничанью парня, выдала в его же стиле:

— В смысле попроще? У меня только одно. Это. И оно крайне недовольное.

— Я заметил, — глубокомысленно изрек Клим и подошел к одному из матросов. Тот начал вырываться из магических пут вдове отчаяние.

— Дорогая, тебе душу от тела сейчас отделить или ты комплектом возьмешь, а мне только руки с ногами отсечь? — парень задал вопрос столь деловым тоном, что до пьянчуги дошло: его сейчас действительно будут убивать. Причем долго, садистски и несколько раз. Так, как это умеют делать только гнусные некромантесы.

Я еще ни разу в жизни не видела, чтобы так быстро трезвели. За пару секунд с глаз матроса исчезла пелена, невнятная многоугрожающая речь сменилась мычанием и трясущейся нижней губой, а на лице появилось клеймо испуга.

У Клима же в ладони тьма уже ткала стальной стилет.

— Г-г-господин маг, — заикаясь, все же выдал любитель поразвлечься в подворотне. — Сжальтесь…

Второй подельник, и вовсе решивший прикинуться трупом, лежал в неестественной позе и даже не то, что перестал шевелиться, но даже и дышал через раз.

Клим, видя такое безобразие, прокомментировал.

— Перестаньте прикидываться трупом. Это выглядит так же правдиво, как и заверения бабы на сносях в ее невинности. Кого вы пытаетесь обмануть? Если меня, то это можно считать плевком в сторону моего профессионализма. А если вы стремитесь стать этим самым трупом, так это мигом сейчас организуем.

«Покойник» при этих словах начал усиленно подавать признаки жизни: извиваться и хрюкать в луже, что была под его носом.

Клим, ломая комедию, занес стилет над головой матроса, обращаясь ко мне:

— Дорогая, если ты никак не можешь определиться, то я просто сейчас отрублю ему голову.

Не знаю, на что рассчитывал парень. По мне — он уже явно переигрывал. Но случившейся дальше развязки, кажется, не ожидал и он сам.

Матрос, не выдержавший нервного напряжения, поступил в лучших традициях девиц прошлых времен, когда было модно падать в обмороки. Он просто отрубался.

Клим лишь сплюнул.

— Тьфу ты! — я же только начал.

— Тогда боюсь спросить, чем ты хотел закончить, — глубокомысленно протянула я, поглядывая на второй «трофей».

И тут со стороны обморочного раздался храп. Потеря сознания плавно перешла в глубокий и здоровый сон. Из лужи завистливо хрюкнули, а Клим, обведя взглядом подворотню, вкрадчиво пояснил:

— Поверь мне, закончилось бы весьма интересно, а так…. — и запустил заклинанием во второго матроса. Тот сразу же обмяк и, вторя собутыльнику, захрапел.

Парень же пассом развеял путы, и, поочередно подойдя к каждому из пьянчуг, начертил на тыльной стороне ладони метку смерти. Линии зеленоватого свечении буквально впитались в кожу, замерев причудливыми татуировками.

— Зачем все это? — недоуменно вопросила я.

— Чтобы когда они проснулись, то не подумали бы, что это им примерещилось. Кошмар перерастает в паранойю именно тогда, когда после него остаются следы не только в памяти, но и на теле.

— Думаешь, так прямо и паранойю?

— Ну хотя бы нервный тик.

— Спасибо, Клим, теперь я буду знать, откуда берутся заикания и тремор, — протянула саркастически.

Матросов было ничуть не жаль. Будь на нашем месте одинокая девушка, неизвестно, чем бы это могло обернуться. Так что, выпивохи, которые хотели впечатлений получили их сполна.

А провожатый, словно вторя моим мыслям, отряхнув руки, произнес.

— Так что, Шен, произошедшее еще раз подтверждает, что, за каждым нервным тиком скрывается увлекательное приключение чьей-то задницы.

Я лишь хмыкнула: следуя логике Клима, я и вовсе непрестанно должна трястись в эпилептическом припадке.

— Пошли уже, педагог и судебник, — я мотнула головой. — Тут уже недалеко.

Провожатый, не будь дурак, согласился. Уже на пороге дома Фло, когда Клим галантно придержал мне дверь, спросила:

— А сам как доберешься?

На что парень скривился:

— Ты, думаешь, это первые мальчики в моей биографии? Да на гонках таких — пачки.

— И что, всех воспитывал? — я не удержалась от любопытства.

— Обычно — нет. Но сегодня не удержался. Надо же было показать нашу семью в выгодном свете.

С этими словами он развернулся, и беззаботно насвистывая, пошел прочь. Я лишь покачала головой: мальчишка.

Зато кухня встретила меня предпраздничной суетой. Едва я зашла, переоделась в каморке и умылась в мыльне, что в конце коридора, как мой желудок громогласно заурчал. Своей руладой он старательно напомнил, что завтрак был слишком скудный, а обед и вовсе, отсутствовал в сегодняшнем моем расписании, как совесть у Тэда.

Вспомнила о ловце и запнулась. К бешеному осьминогу его, эту сволочь, заразу, паразита… Злость превратила чувство голода в дикое желание здоровой еды. До жути захотелось урвать здоровенный кусок мяса.

Марлен услышала серенаду моих кишок и протянула бутерброд. Пища была хоть и не сильно «здоровой», но я, поблагодарив за еду, споро принялась жевать. В какую-то минуту хлеб и сыр были принесены в жертву бокам. Увы, мои тощие ребра навряд ли стали от этого подношения хотя бы на дюйм пухлее…

Зато мир показался мне чуть добрее, светлее и радостнее, а я наконец-то распробовала вкус взвара. Моего любимого, кстати, мятно-облепихового.

— А теперь, когда ты поела, давай, помогай, — Фло была в своем репертуаре.

Старуха стояла, помешивая половником суп с треской.

Как оказалось, в день Золотых листьев едят именно его. Близнецы споро заворачивали в сушеные листья водорослей отваренную чечевицу с кусочками соленого осьминога, а в духовке томился яблочный штрудель.

Марлен же, закончив чистить морковку и кинув на стол нож, поднялась:

— Вся, Фло, я побежала. Сегодня в кабаре будет аншлаг. Канун праздника, все хотят развлечься.

Я, вспомнив, что не так далеко отсюда двое матросов уже «развлеклись», предостерегла блондинку:

— Ты поосторожнее там, на улицах сегодня…

— Знаю, отмахнулась танцовщица, — в такие вечера за нами из кабаре охранников присылают, чтобы и на работу проводил, и обратно. — красотка лишь хмыкнула и гордо задрала нос.

— Ой, погремушка, иди уже давай, — Фло уперла руки в бока, выпустив половник в свободное плавание по чану. Потом правда спохватилась, и на долю Марлен, отвлекшей повариху от важного дела, полетела двойная доля «похвалы», но блондинка уже была такова.

Фло, оценивающе поглядела на меня, не иначе вспомнила о моих кулинарных талантах и… В общем, весь вечер Тим и том учили меня делать «правильные», как они утверждали, закрутки. А потом сорванцы достали их каморки целый мешок, набитый желтыми осенними листьями и мы допоздна мастерили венки и украшали ими коридор и двери.

Под конец я валилась с ног от усталости, но близнецы оказались неумолимы. Добралась до постели я уже в состоянии сомнамбулы и тут же провалилась в сон.

Утро встретило меня радостными воплями малышни:

— Шенни, вставай, вставай! К тебе гость пришел. Взаправдашний маг! Он сейчас с ба на кухне чай пьет.

Я вылетела из постели. Цыкнула на близнецов, чтобы вышли и дали мне переодеться, а потом быстро и чуть нервно начала собираться. Тщательно расчесала волосы, несколько раз проверила хорошо ли сидит платье. Была мечта еще умыться, но видимо, не судьба.

Когда я вошла в кухню, Зак встал, оборвав разговор.

— Счастливого утра и доброго года, — с этими словами он протянул мне маленькую коробочку.

Краем глаза я заметила, что точно такая же стоит перед Фло, и уже смелее открыла крышку. Под нею обнаружился пряник, имбирный, расписанный не хуже иной открытки и свежий. Это чувствовалось по одурманивающему аромату сдобы.

— Надеюсь, у тебя на сегодня нет никаких планов? — уточнил Зак.

— Совершенно, — отчего-то улыбка так и растягивала мои губы, помимо воли.

— Тогда я жду тебя на улице, — и, обернувшись к хозяйке, гость добавил: — Мое почтение, госпожа Фло.

Старуха кокетливо стрельнула в Зака глазками, сощурила морщинистое лицо, и с достоинством аристократки ответила:

— И вам всего доброго, сэр Закриан.

Едва он ушел, Фло перевела на мнея внимательный, мудрый взгляд:

— Вот этот твой выбор одобряю. Поговорила я с ним. Он будет хорошей парой. Но что самое главное — любит тебя. В паре именно мужчина должен любить. Тогда он ради своей женщины океаны высушит.

— А женщина, разве и она не должна любить? — я слегка растерялась от речи старухи.

— Может, но лучше не стоит. А вот позволять себя любить — да. На этом и стоят самые прочные и долговечные союзы. Обоюдная же страсть — из нее толком ничего не выходит.

Слова старухи заставили меня задуматься. Умывалась я уже не столь окрыленная предчувствием чуда, но когда спустилась на крыльцо, где ждал меня Зак, решила, что сегодня стоит отбросить все мысли в сторону и наслаждаться этим ясным днем, в воздухе которого чувствовался легкий еще не морозец, но по-осеннему прохладный дух.

Я куталась в подаренную шаль, Зак рассказывал смешные истории, от которых хотелось смеяться. Мы так и доплыли до столицы: держась за руки и разговаривая о ерунде. Потом были булочки с корицей на завтрак в уютном кафе, прогулка по пестрому, праздничному городу, шумный осенний базар с наливными яблоками, которые хрустели особенно, по-осеннему сочно. Выступление бродячей труппы иллюзионистов и парк с золотыми кленами. Именно под кроной одного из них мы и остановились.

Над головою шелестели желтые листья, руки Зака нежно обнимали меня за талию, а он наклонился ко мне. Не требуя, не прося, а даря. Поцелуй окутывал, погружал, манил. Его пальцы зарылись в мои волосы, перебирая пряди, лаская, сводя с ума. Я кожей ощущала, что за этой нежностью стоит мужская твердость, настойчивость сила. Не давящая, но призывающая покориться.

Я сдалась, сдалась на милость победителя. Мое тело сказало об этом без слов: предательской дрожью, мнящим запахом, предвкушением, которое он ощутил, казалось подушечками пальцев.

Зак оторвался с видимым трудом, обнял мое лицо ладонями, как драгоценную чашу, и заглянул в глаза. Не знаю, что он хотел там увидеть. Я же лишь ощутила, как губы припухли от поцелуев.

Наши сердца стучали часто-часто, близко-близко, а вокруг начали зажигаться фонари. Легкий осенний ветер вальсировал листьями кленов.

— Шенни, а ты знаешь, что в этот день целоваться под золотыми кленами опасно для судьбы?

— О чем ты?

— О том, что по старинному преданию именно под этим деревом осенью объявляли о помолвке, играли свадьбы… — Зак на мгновение замолчал и добавил: — И сейчас не на показ, и не в силу стечения обстоятельств я спрошу тебя, Шенни Брайен, выйдешь ли ты за меня замуж.

Я сглотнула. Зак. Настойчивый, упорный, добивающийся поставленной цели.

— Думаю, нам уже пора? — то ли спросила, то ли уточнила я, но что точно — так это струсила.

Он ничего не ответил, лишь крепче обнял, а потом мы действительно пошли дальше по аллее. Нам улыбались звезды, лиловая луна, окна, фонари. Мы молчали. Напряженно, натягивая нервы друг друга не хуже гитарных струн.

В этом вечере, до этого его вопроса было прекрасно все. Но Зак считал меня своей девушкой и не подозревал, что я официально — еще мисс Элгрис. Поэтому я все замедляла шаг, а под конец аллеи и вовсе остановилась. Как бы мне не хотелось оттянуть момент, но именно сейчас поняла: лучше испорчу вечер, чем он узнает все послезавтра из газет. Ведь вездесущие журналисты наверняка разнюхают сенсацию, едва Грегу выдвинут обвинение. Но все же я была благодарна судьбе за этот день, за отсрочку, за время, чтобы подготовиться.

— Скажи, как бы ты поступил. Если бы узнал, что я — это не совсем я.

— О чем ты? — не понял Зак. Его хмурое лицо стало резки, проступи желваки, побелели скулы.

Я, собрав в себе все силы, сжала кулаки и решительно произнесла, словно боясь, что в любой миг могу передумать:

— Мое настоящее имя Хлоя Элгрис.

Если бы я сейчас отрастила крылья с клыками и попыталась укусить его в шею, Зак удивлялся бы меньше.

— Ты Хло? Та самая Хло, которая бегала в испачканном розовом платьице, подкидывала боннам в постель дождевых червей и лазала по грушам? Та Хло, у могилы которой я стоял на следующий день после похорон?

Он неверяще схватил меня за плечи и начал вглядываться в мое лицо, словно увидел впервые. Я лишь нашла силы прошептать враз онемевшими губами:

— Прости…

По щекам покатились слезы. Беззвучные. А внутри рождалась боль, которая грозила разорвать, смять уничтожить. Я уже представила, как Зак отстраняется. Как в его глазах я из любимой превращаюсь в предательницу, как он разворачивается и уходит. Боясь этого самого момента, я затараторила. Откуда только силы и голос взялись? Захлебывалась словами, рассказывая о Греге, о взрыве магомобиля, о том, как попала к Фло … Зак слушал внимательно, не перебивая.

Я выдохлась быстро. Едва дошла до того момента, как впервые проявился мой дар. Отчего-то дальше говорить совершенно не хотелось. Слова оборвались так же резко, как и сорвались с моего языка. Я ощутила, словно из меня враз выкачали весь воздух.

Ощутив себя преступником, которому сейчас должны озвучить приговор, даже зажмурилась. Боялась. Вот сейчас открою глаза и увижу удаляющуюся прямую спину.

Тем неожиданнее стало то, что Зак буквально схватил меня в охапку и крепко прижал к себе, покрывая поцелуями макушку, лоб, уши, щеки.

— Мне не важно, Шенни ты или Хлоя. Я полюбил тебя не за имя, а за тебя саму.

Он поцеловал. На этот раз не нежно, а твердо, уверенно, словно утверждаясь, что я — это я. Замерла, а Зак, будто прислушался, и спустя миг прикусил мою губу, потом лизнул, пробуя на вкус, и медленно, наслаждаясь каждым мгновением, проник языком в мой рот, трогая, лаская, завоевывая. Его губы. Нежные, твердые. Его руки, надежные крепкие. Он сам, как скала, что укроет меня от любого шторма.

Отстранившись, Зак спросил:

— Ты разведешься со своим мужем?

Я кивнула и, прижавшись щекой к его груди, пояснила.

— Да. Я написала заявление. Его должны привлечь к суду. В этом случае развод не требует согласия обеих сторон.

— Ты поэтому не ответила на мой вопрос там, под кленом?

Лишь улыбнулась. Зак был из тех, кто добивается своей цели. Не натиском грубой силы, но настойчиво, по-мужски. Я поняла, что он повторит свой главный вопрос не раз, пусть и в иной формулировке.

— Да, — ответила коротко и почувствовала, как под рубашкой, там, в груди, его сердце пропустило удар.

— Да? — в его голосе сквозили удивление и затаенная радость. Счастье, в которое боишься поверить.

— Да, я согласная стать мисс Дарк, как только получу развод.

Задрала голову и встретилась с его взглядом, полным нежности, счастья и любви. А потом сильные руки подхватили меня и закружили. По аллее разнесся смех.

ГЛАВА 9

Тэд.

В босоногой юности Тэд любил день Золотых листьев. Полно праздных гуляк, что не следят за своими кошельками, опять же полисмены не столь бдительны. В праздничной суматохе он состригал куш, какого и за пару месяцев не общипать. А потом, в Оплоте, день излома осени ловец возненавидел. Словно в пику народным гуляниям именно на эту дату назначали экзамен, и холодные воды навсегда смыкались над головами сотен кадетов. Не весной, как во всех академиях и школах, а именно осенью из стен Оплота выходили молодые ловцы. И в отделениях Оплота по всей империи именно эта дата в календаре считалась поминальной.

Вот и сегодня с самого утра Тэду было муторно. Тянул шов, который, по словам лекаря, уже отлично зарубцевался. Еще чуть магии — и вовсе останется лишь багровая полоса. Тэд ворочался в постели ужом, в обед не выдержал и начал мерить палату шагами.

Едва в целильне, вывернув карманы брюк, узнали, что оперировали не кого-нибудь, а ловца, сразу же пациента отвезли в отдельную палату, пусть не шикарную, но чистую и опрятную, в которой прооперированный сейчас наматывал уже вторую милю босиком по полу.

Когда сестра милосердия зашла и увидела такой произвол: больной встал с постели и самоуправствует — то едва не выронила поднос. Она уже было хотела учинить разнос, но, напоровшись на хмурый взгляд ловца, решила промолчать. Все же с этой братией спорить — себе дороже. А если у пациента свербит так, что лежать не может — это не ее дело.

С такими мыслями сестра поставила поднос на столик и удалилась.

А Тэд, глядя на тарелку ухи, все никак не мог понять, отчего же под его кожей словно поселились древоточцы. Все раздражало. Хотелось запустить этот безднов в суп в стену, разбить.

Он упал на кровать, закрыв глаза и усилием воли заставляя себя успокоиться. Наконец понял, что его неумолимо тянет к ней, к этой пигалице. Влечет настолько, что он сейчас готов сорваться. Шагнуть в лабиринт, поймать ее след, найти, обнять, прижать и до одури зацеловать.

— Бред, — выдохнул он стенам.

Стены не ответили. А странные чувства, желания не тела, души, буквально накрыли Тэда с головой. Он отчетливо ощутил, что еще немного — и просто захлебнется в них. Такого с ним не случалась еще ни разу. Ловец с радостью бы продал собственную душу первородному мраку, чтобы этого и вовсе никогда не было.

Он пытался обмануть себя, внушить, что происходящее с ним лишь голод тела. Нужно просто подмять эту пигалицу под себя, прижать лопатками к простыням и раз за разом резко, с наслаждением вабиться в нее, услышать ее стоны, почувствовать ее руки на своей спине. Провести с ней ночь, две, неделю, месяц. Насытиться. А потом забыть, как дурман, как наваждение, выкинуть из головы, из жизни.

Но чем дольше Тэд убеждал себя в этом, тем отчетливее осознавал: ему не хватит ни недели, ни месяца. А еще — он не согласен был только на ее тело.

Тарелка с супом все же полетела в стену. Ловец отчетливо осознал: он не просто влюбился, он полюбил эту заразу, которой не нужен ни на цент.

— Да чтоб тебя!

Тэд так и пролежал недвижимым до вечера. Его душил воздух вокруг, палата, время, которое тянется клейкой смолой. Мессир, зайдя к ловцу и узрев настенную живопись, вместо приветствия изрек:

— У тебя тут весело, как посмотрю, и культурно.

Тэд, сев со стоном на кровать, упер руки в одеяло и хмуро, тоже опустив пожелания здоровья, спросил:

— Вы знали, что я зацеплюсь за свой якорь так, что без мясницкого ножа этот крюк из меня не вытащить?

— Предполагал, — собеседник без приглашения сел на кровать рядом.

— Зачем? Чтобы я сошел с ума в этом мире, а не в лабиринте?

— Я нашел якорь. А вот держать тебя, обнимая руками, или удерживать, вырывая часть тела с мясом, как крючок рыбьи потроха — это уже не от меня зависит, — Логан взглянул на Тэда внимательно, и, будто поняв что-то, уже другим тоном спросил:

— Сильно напортачил?

— Сильнее некуда.

— Сам виноват, — отрезал Логан. — Кстати, о девчонке, раз уж о ней речь зашла. Вчера она написала на мужа заявление. Этого супружника уже даже арестовали. Как только ее писулька оказалась у меня в руках, сразу же отрядил одного из ловцов и допросили душу погибшей служанки, Лили. Загранница все подтвердила. Сейчас Грегор Элгрис у меня в застенках. Правда, упирается, собака. Да и адвокат у него матерый, паскуда, не чета вчерашним выпускникам с юридического. Но любовница этого Грега уже дала показания. Так что день-два, и расколется, молодчик.

Тэд молчал и внимательно слушал.

— Так вот, к чему это я. Твоей девице я сказал, что дело ее заведу лишь со следующей недели, чтобы пока не дергалась. Как раз к твоей выписке. Смекаешь?

— Допустим, — ловец нахмурился, прекрасно чуя, куда клонит начальство. Если Логан сам уже все, считай, лично проконтролировал, то…

— В общем, пока этот Грегор под стражей и обвиняется лишь в покушении на жизнь своей супруги, ты можешь побеседовать с ним приватно и о смерти Томаса Элгриса. Ведь он у тебя главный подозреваемый, насколько я понял из отчета. Если гибель магната связана с регулярными побегами душ магов из барьера…. Но, сам понимаешь, допрос Грега — при условии, что официально сам станешь вести расследование покушения на Хлою Элгрис.

Ловец сцепил зубы. Шенни, нет, Хлоя… его личный наркотик, наваждение.

— Да, я согласен.

— Вот и отлично! Жду тебя послезавтра утром в отделении.

Мессир ушел так же, не прощаясь, оставив папку с делом Грегора Элгриса. «Для ознакомления», как уточнил Логан.

Тэд ее внимательно изучил. По нескольку раз прочитал протоколы допросов и души Лили, и самого Грега, и его любовницы.

За сутки ловцы сумели накопать изрядно, так что в вине супруга Шенни (он все так же величал ее этим именем, которое казалось ему ближе, чем светское Хлоя) сомневаться не приходилось. В отличие от убийства трехлетней давности.

С Томасом Элгрисом все обстояло не так прозрачно. Да, Тэд предполагал, что вероятнее всего виновен именно Грегор, но сбрасывать со счетов еще четверых…

Пульс застучал в ушах, пальцы непроизвольно сжали лист, что он держал в руках, а перед глазами встало лицо Шенни. Заразительно хохочущей Шенни. Она заливалась смехом. Не с ним. Не для него.

— Так я точно тронусь, — Тэд остервенело затряс головой. — Еще немного бездействия, и я начну съезжать с катушек в этой богадельне.

С этими словами он начал собираться. Когда ловец уже натянул штаны, что были заботливо свернуты и уложены в его тумбочке, в палате появился целитель. Старичок в зеленой хламиде пришел снимать швы и застал прооперированного, что называется, «на взлете».

Такого произвола лекарская душа вытерпеть не могла. Врачеватель, плюнув на то, что перед ним грозный маг, ловец и облеченный властью, отчитал Тэда как мальчишку, не стесняясь в выражениях.

Пациент выслушал тираду молча, а потом лишь уточнил:

— Это все?

Лекарь враз сдулся. Столь холодным, спокойным тоном на его отповеди обычно не реагировали.

— Раз со словами вы закончили, переходите к делу. Снимите с меня эти бездновы швы, и я пойду.

Лекарь бухнул поднос с пинцетами и скальпелями на тумбочку и буркнул:

— Ложитесь.

Швы врачеватель снимал в тишине. Он считал, что сказал уже все, а раз пациент чувствует себя настолько здоровым, что готов бежать, то и обезболивающее заклинание ему ни к чему. Тэд же сцепил зубы, пока из него вытягивали шелковые нити: не столь велика боль, чтобы от нее стенать. Бывало и похуже, причем — часто.

Расстались целитель и пациент недовольные друг другом, зато быстро. Ловцу на память осталась фиксирующая повязка и напутствие не забыть сменить ее завтра. На это Тэд лишь кивнул.

Просунув голову в горловину рубашки и прихватив порезанный и подпаленный пиджак, он махнул рукой на все предостережения и шагнул в открытый проход лабиринта.

Дом встретил его возмущенным мяуканьем. Бариста была недовольна, крайне недовольна разгильдяйством хозяина. И не важно, что заклинание материализовывало в ее миске два раза в день свежую порцию еды, а лоток, под действием того же магического плетения, самоочищался. Внимания-то киске не уделяли! Оттого рыжая не стеснялась, промяукала хозяину все, что она о нем думает.

— Не до тебя сейчас, — бросил Тэд, роясь в шкафу.

Его сегодняшний визит был исключительно светских оттенков. Ангелина Элгрис. Вдова и … мать Шенни. Где-то на задворках сознания всплыло страшное слово «теща», но Тэд, ничтоже сумняшеся, выкинул его из головы. Это точно не про него.

Бариста выписывала восьмерки между ног хозяина, призывно мяукая.

— Кыш!

Получив строгое внушение, киса обиделась.

А Тэд, найдя костюм, поспешил в ванную. Все же в гости к леди идет. Хотя госпожа Ангелина и была в списке подозреваемых на предпоследнем месте, но все же. Тэд решил для себя, что прежде, чем беседовать с Грегором, он должен точно убедиться, что остальные четверо — не виновны.

Когда ловец вышел из ванной, то понял, что нет твари опаснее, коварнее и мстительнее, чем обиженная кошка. Бариста, переступив через себя и свое кошачье воспитание, активно загребала лапой, стоя на пиджаке хозяина.

— Да чтоб тебя! — в сердцах воскликнул ловец.

Киса, которую подняли за шиворот, поджала под себя хвост и виновато мяукнула, глядя на своего «господина» преданным и невинным взглядом. Дескать, это все не я, это мои инстинкты…

Ловец лишь вздохнул и, опустив кошку на пол, полез в шкаф за чистыми вещами.

После смерти Томаса и свадьбы дочери Ангелина Элгрис предпочла остаться в родовом гнезде, в то время как Шенни переехала в дом мужа. Особняк Грега хоть и был не столь шикарен, но тоже находился в золотом квартале, правда, на границе с серебряным.

В общем, Ангелина не отказывала себе ни в чем даже после смерти супруга. Об этом, как и о многом другом, Тэд был осведомлен из тех же отчетов. Расходные, банковские счета… покойный Томас не оставил свою благоверную без наследства. Оттого дражайшая супруга своей легкой рукой подмахивала весьма внушительные суммы даже после его кончины. Хотя ее капитал и был в разы меньше того, что магнат завещал своей основной наследнице — Хлое, Ангелина предпочитала забыть о таком пустяке, как «экономия».

Тэд, идя по Шейлак-Авеню, перебирал в уме все, что он знал об Ангелине. Выходило не много. Судя по тем же счетам, она привыкла жить на широкую ногу. Но если верить банковским выпискам — так могло длиться еще не более нескольких лет. Да, в собственности матери Шенни значился не только этот особняк, но и несколько поместий, разбросанных в разных секторах империи, но все же.

Ловец остановился перед кованной оградой. Ворота причудливой вязи металла оказались полускрыты обильной багряной листвой раскидистой рябины. К самому особняку вела гравиевая дорожка. Не больше двадцати ярдов отделяло уличную суету от каменных ступеней, рельефных колонн, поддерживающих карниз. Высокие стрельчатые окна, массивные камни в кладке, черно-песочный цвет фасада — все это свидетельствовало, что перед обывателем здание с вековой историей. Это не особняк в новомодном стиле простоты. Нет, это — исполин минувших времен. Внушительный, грозный, величественный. У такого великана наверняка должен быть целый штат прислуги. Вот только швейцар не торопился выйти, чтобы открыть ворота. Свет в окнах дома также горел лишь в одной комнате второго этажа. Да и в целом, казалось, что каменный великан собирался погрузиться в дрему.

Тэд с этим намерением исполина был не согласен. Потому он приложил знак ловца к воротам, и те нехотя стали раскрываться, впуская чужака внутрь. Шепот гравия под ногами, звуки клаксона и шелест шин магомобилей, суета — все это тонуло в спокойствии и величии родового гнезда Элгрисов.

Вот только отсутствие прислуги вызывало все большее недоумение. Хотя сегодня и праздник, но ловец сомневался, что такая леди, как Ангелина, в силу душевного порыва отпустила бы всю челядь, лишив себя тем самым привычного комфорта. И все же…

Двери встретили Тэда все так же угрюмо. Кольцо, совмещавшее функции ручки с колотушкой, и вовсе словно приросло к дереву, не желая подниматься. А львиная голова, которой и должно было ударять о латунную пластину, спустя пару секунд рыкнула на незваного гостя «проваливай».

Тэд показал магическому стражу неприличный жест, а потом и знак ловца, дополнив ритуальной фразой:

— Законом мирским и магическим, я, сын Оплота, приказываю.

Латунная звериная морда оказалась приличнее, чем воспитание некоторых ловцов, потому обиженно скривилась на фигуру из двух пальцев, а на фразу и вовсе замерла истуканом, но в дом все же пустила.

Тэд же, оказавшись внутри, лишь присвистнул про себя. Дубовые панели, ковры, мраморная лестница.

Он шел по дому тихо, ночным вором, лишь краем глаза отмечая изысканную мебель из темного дерева, позолоту, барельефы, резные двери и камины. Роскошь и великолепие, на котором висело минимум дюжина охранных заклинаний.

Будь он татем, давно бы его уже убили с дюжину раз. Но чародейские плетения не трогали ловца. И не потому, что над сынами Оплота простиралось покровительство закона. Просто сила ловцов была гораздо мощнее, чем любое из охранных плетений. Вот чары, которым уже не по одной сотне лет, и предпочли уснуть, когда рядом столь сильный маг: они за долгое время жизни стали не глупее мракобесов лабиринта.

Комната, в которой горел свет, была уже совсем близко, когда ухо Тэда уловило весьма интригующие, и главное, характерные звуки. Он усмехнулся и, подойдя ближе, чуть приоткрыл створку двери.

Плавающие в воздухе свечи освещали музыкальный зал. Клавесин — ветеран прошлого века — оказался слишком близко от распаленных любовников, которых страсть застала прямо за музицированием.

В какой-то миг скамья с бархатной обивкой стала тесна для двоих, и комнату огласила какофония агонизирующих клавиш. Они вопили, но любовникам, занятым друг другом, было плевать.

Зато становилось понятно отсутствие прислуги: леди не пожелала порочить свою репутацию пересудами челяди и выдала всем выходной под предлогом праздника.

Приспущенный лиф платья, каштановые кудри, разметавшиеся по плечам, тонкие, изящные черты лица, столь разительно похожие на до боли знакомые — мать Шенни, Ангелина, была из племени обольстительных красавиц, которые, как вино, с годами становятся лишь лучше.

Среди бренчания клавиш и ритмичных шлепков по комнате разнесся стон:

— О, Мьярик!

Ловец же, уже взявшийся за ручку двери, на миг замер. А потом, зло усмехнувшись, решительно толкнул створку и вошел.

— Я где-то слышал, что самая большая ошибка, которую могут сделать родители, это зачать ребенка под отвратную музыку… — Тэд не успел озвучить до конца мысль знаменитого старика — гитариста, гастролировавшего по кабакам рудного квартала: его речь оборвал истошный женский визг.

Как выяснилось, леди знают те же слова, что и шлюхи из района развлечений.

Кавалер же, застигнутый со спущенными штанами, был не столь эмоционален. Скорее даже наоборот. Вместо криков он сразу же трясущейся рукой цапнул амулет на груди и, не думая, запустил его в гостя. Тэд походя отмахнулся от летящих в него ядовитых жал.

Этот амулет был неплох в подворотне, от обычных грабителей, но никак не от того, кто каждый день шагает по путям лабиринта. Иглы впечатались в одну из стен, усеяв ее красноречивыми звездами вскрывшихся капсул. Тэд же, как ни в чем не бывало, прошел дальше и, оседлав стул задом наперед, молча посмотрел на любовников.

Мьярик побелел. Его пассия тоже замолчала, взяв себя в руки.

Ангелина изящным движением поправила ворот платья, одернула юбку и … обольстительно улыбнулась. Тэд же, отметив про себя, что ее крик на поверку оказался лишь игрой, еще раз убедился: эта леди не так проста, как кажется. Дамочка-то — с сюрпризом. Идя сюда, ловец рассчитывал на прием в сдержанных светских тонах, но никак не на столь горячие сцены.

— Да кто вы, смрад и пепел, такой?! — любовник, поддернув штаны, почувствовавл себя вновь если не пупом земли, по как минимум тем, перед кем гнут спины.

— Возможно, ваш смертный приговор, — тихо и убийственно спокойно сообщил Тэд.

— Это Ланса вас послала? Эта ревнивая дура? — аристократ весь затрясся, только сейчас осознав, что перед ним не простой грабитель или душегуб.

— Мьярик, заткнись! — оборвала его Ангелина.

Она бросила выразительный взгляд на печатку со знаком ловца, изогнула бровь и чуть грассируя, явно играя на публику, спросила:

— И чем обязаны столь неожиданному визиту посланца Оплота?

— Скорее кому, — тяжелый взгляд Тэда заставил Ангелину остановиться.

Хозяйка особняка напоминала ловцу змею, что выписывает кольца, завораживая жертву. Вот только он был ни разу не кролик, потому желания взирать на обольстительницу остекленевшим взглядом умерло в Тэде, так и не родившись. Зато с каждой секундой руки все больше чесались, чтобы схватить эту стерву за шею и вытрясти из нее всю правду. Быстро. Эффективно. Не теряя понапрасну времени. Не больно-то эта красавица походила на убитую горем вдову и мать, недавно потерявшую единственную дочь.

Ангелина, будто почувствовав это, уже другим, деловым тоном произнесла.

— И кому?

— Вашей полупокойной дочери.

— К-к-как полупокойной? — заикаясь, вопросил Мьярик, до этого исправно выполнявший команду «Заткнись».

— Дочери? — это уже Ангелина. Вот сейчас ее удивление было искренним. Она не следила за лицом, оттого правильные черты исказились, обозначились морщины, и леди из красавицы превратилась в ошеломленную тетку.

— Да, я занимаюсь делом о покушении на жизнь Ше… — Тэд едва успел исправиться — Хлои Элгрис. В связи с этим у меня есть к вам ряд вопросом. К вам обоим, — закончил он выразительно.

Ловец не солгал ни словом, но умело, с ловкостью шулера перетасованные слова и факты сложились в новый витраж, представив зрителям ситуацию в нужном ему свете. Можно было поступить проще: задать все вопросы напрямую, не медля. Однако, в этом случае возникало сразу два «но». Все же отдельного дела по поводу смерти Томаса Элгриса официально заведено еще не было. Имелось другое — о регулярно сбегающих из барьера душах. Потому кидаться обвинениями в лоб, без предварительной подготовки, ловцу показалось неразумным. Вторая же, и главная причина — слишком была велика вероятность, что запах лжи у тех, кто врет спокойно, глядя в глаза, может быть едва уловим. А судя по тому, как эта самая Ангелина легко меняет маски, да и Мьярик — тоже весьма скользкий тип, то с этой пары станется солгать, что выпить стакан воды.

Тэд был способен почувствовать аромат лукавства. Но запах всегда становился тем отчетливее, чем сильнее волновался собеседник. А едва уловимые ноты вранья ловца не устраивали. В деле же убийства Элгриса осечек быть не должно. Потому сейчас он решил планомерно и расчетливо довести этих двоих до нервного срыва. Лишь когда эмоции обнажены, можно абсолютно точно отличить правду ото лжи.

— А если я откажусь? — с вызовом, в котором, впрочем, сквозил неприкрытый страх, выкрикнул Мьярик.

— Ваше право, но не обессудьте, если следующая наша встреча пройдет в застенках Оплота, — Тэд блефовал, но лишь отчасти. Да, ловцы были законом, с которым приходилось считаться и аристократии, но считаться чуть меньше, чем простому люду. Все же деньги — это отчеканенная власть. А последняя умеет договариваться даже с правосудием.

Вопросов больше не последовало ни от Ангелины, ни от ее любовника. Хозяйка лишь процедила:

— Спрашивайте, — и присела на козетку.

Мьрик так и остался стоять посреди комнаты, рассеянно озираясь по сторонам.

— Как долго вы состоите в любовной связи? — Тэд не миндальничал.

Если эти двое — любовники больше трех лет, то тогда вырисовывался и мотив для убийства Томаса. Да, сэр Элгрис даже после своей кончины не узнал, что супруга ему не верна. Но вдруг факт измены должен был вот-вот вскрыться, и Мьярик решил его убить? Хотя, глядя на красивое, породистое лицо с трясущимся сейчас подбородком в это верилось слабо.

Стальные нервы в этой паре были отнюдь не мужской прерогативой. Гораздо легче казалось представить Ангелину в роли убийцы супруга. У нее-то, как успел оценить ловец, хватило бы на это и силы духа, и выдержки.

Вдруг Томас, узнай о том, что является обладателем раскидистых рогов, потребовал бы развода и оставил бы Ангелину без шиллинга за душой? Тогда…

Все это пронеслось в голове Тэда еще в ту секунду, когда он только увидел мать Шенни в объятиях любовника, и сейчас ему нужно было подтверждение. Однозначные ответы на конкретные вопросы.

— Это не имеет… — меж тем брызгая спесью, как тявкающая дворняга слюной, возразил Мьярик.

Ловец лишь повернул голову и в упор посмотрел на любовника. Этот аристократ вызывал в нем лишь одно чувство — брезгливость.

Страх и высокомерие — Мьярик казался набит ими под завязку. И сейчас эти два чувства кидали его, как волны утлую лодчонку в шторм, то заставляя бросаться высокопарными фразами, то замолкать на полуслове.

«Прямо как истеричная дамочка, которая не может решиться, то ли ей падать в обморок, то ли повременить, — подумал Тэд. — Что в нем нашла эта Ангелина, кроме слащавости? Хотя, может, у аристократии в моде рафинад и приторность?»

Мьярик внешне напоминал классическую статую: исключительно правильные черты и пропорции лица, тела. Прямой нос, четко очерченные скулы и губы, алебастровая кожа, что выдавала в нем выходца из северных секторов. Волосы цвета спелой пшеницы длиной до плеч, заплетенные в косицу. Добавить к этому голубые глаза, элегантность и надменность, которые многие женщины принимают за величие… Мьярик обладал той внешностью, на которую так падки юные девичьи сердца. И не совсем юные — тоже.

Эти двое — Мьярик и Ангелина — представляли собой идеальную пару. Красивая обертка, а под ней… У одного — напыщенность, у другой — стервозность. Но оба — красивы, утонченны и бездушны, как манекены.

— Итак, как долго? — Тэд повторил свой вопрос в звенящей тишине.

На этот раз не звучало эмоций, ибо ответила Ангелина:

— Одиннадцать лет. Одиннадцать лет мы любовники. Я надеюсь, что данная информация не выйдет за пределы этого кабинета? Хотя и не могу понять: какое отношение это имеет к смерти моей дочери?

— Смерти? Ваша дочь жива, здорова, и даже плещет энергией через край. Я бы даже сказал, что порою она горит ею, как факел.

Ангелина сглотнула и зашарила рукой по ткани козетки, как слепая. Она поняла намек ловца и была полностью дезориентирована. Мало того, что дочь жива (а не поднятый некромантом зомби, как родительница решила поначалу), так она еще и стала магом!

Видя то, что мать Шенни утратила твердую почву под ногами, и (что самое главное) ее самоконтроль сейчас капитулировал (еще чуть-чуть, и начнется ее величество Истерика), Тэд резко встал, подошел вплотную и чуть наклонился. Он буквально навис над Ангелиной и, глядя ей в глаза, четко, чеканя слова, спросил:

— Это вы виновны в смерти вашего мужа, Томаса Элгриса?

Вопрос оказался столь неожидан, что хозяйка помимо собственной воли, не осознавая, что говорит, прошептала:

— Нет.

А ловец прислушался к себе. Она не врала. Он не чувствовал вкуса лжи. На языке ощущалась лишь кристальная, льдистая правда. Как лист мяты, припорошенный снегом. Но все же он задал вопрос повторно, чуть переформулировав:

— Вы нанимали убийц для устранения вашего мужа?

— Нет, — Ангелина смотрела на Тэда широко распахнутыми глазами.

Но вот она моргнула и начала приходить в себя, осознавать, что вопросы, которые задает ей ловец, касаются не дочери, а супруга, и уже открыла рот для гневной тирады, как Тэд резко отстранился. Развернувшись на каблуках, он повернулся к Мьярику.

— Тогда вы? — тон холодный, препарирующий саму душу. — Томас указал и ваше имя среди своих возможных убийц.

— Меня-я-я? — аристократ, чувствуя себя как на дуэли, перед дулом взведенного пулестрела, побледнел еще больше.

— Итак, вы желали смерти Томасу Элгрису?

— К-к-конечно нет, — все же выдавил из себя Мьярик.

Тэд скривился. От слов любовника несло тухлятиной, как от прошлогоднего яйца.

— Ложь, — ловец уверено пошел в наступление, чуя поживу.

Мьярик же, непроизвольно сделав шаг назад, оступился и, не удержав равновесие на натертом до блеска паркете, упал, плюхнувшись на зад. Заелозив по полу, любовник выкрикнул, словно словами пытаясь откупиться от ловца:

— Да, я хотел его смерти, желал, но я его не убивал!

А вот сейчас Тэд понял: аристократишка не врал. Правда вязла на языке неспелой алычой, руша уже сложившуюся картину, но от этого она не переставала быть правдой.

— И почему же вы ее так жаждали? — Тэд не посчитал нужным убрать из голоса презрение.

— Думаю, я смогу удовлетворить ваше любопытство быстрее, и вы тем скорее уберетесь вон из моего дома, — Ангелина вновь была собой: стенокаменной стервой.

Ответом ей была иронично изогнутая бровь Тэда. Главное он уже узнал, но ему было интересно, что же поведают любовники.

Как оказалось, история Ангелины и Мьярика была весьма типична для высшего света. Она вышла замуж за миллионы. Он — за ту, кого первый раз увидел у свадебного алтаря. В общем, оба — по любви. По любви к деньгам.

Они встретились на одном из светских раутов. Ангелина, к тому времени пресыщенная прелестями брака, дала отставку очередному любовнику. Он, заделавший законной супруге, которая, к слову, оказалась старше его на десять лет (и на столько же фунтов тяжелее), очередного, третьего по счету, наследника, был свободен как ветер.

Со слов Ангелины, они не полюбили друг друга, но устроили абсолютно. Сложившиеся отношения настолько устраивали обоих, что в свете их долгий роман считался едва ли не образцом возвышенных чувств, когда оба прикованы к своим семьям и не в силах разорвать свой брак, оставить несчастными детей…

Все это Ангелина говорила с жесткой усмешкой, словно её забавляла сама мысль, что для кого-то ее связь — идеал небесной и земной любви.

Мьярик слушал, и все больше сутулились его плечи, ниже опускалась голова.

— Да, мой любовник желал смерти моему супругу лишь по одной причине: он считал, что тогда я стану богатой вдовой. Тогда Мьярик сможет развестись со свой Лансой, чье приданое давно уже потратил, и жениться на мне. Никто не подозревал, что все состояние мой супружник отпишет дочери.

— Именно поэтому вы подобрали ей столь удобного зятя, которым можно вертеть? Давать нужные снадобья? — Тэд бил наугад, но попал в точку.

Мать Шенни, еще мгновение назад усмехавшаяся, сейчас зло сжала кулаки. Она не ожидала, что этот сволочной ловец так быстро и точно проведет параллели.

— Вы правильно волнуетесь. Да, в покушении на собственную дочь вас не обвиняют, но блокировка магического дара — тоже преступление. Ждите повестки.

Больше не говоря ни слова, он развернулся, и, уже выходя, услышал растерянный голос Мьярика:

— Ты меня совсем не любила?

— За что? За бесхребетность? Но ты весьма неплох в постели, в отличие от моего покойного супруга. Меня это вполне устраивало.

— А я любил, — в его голосе звучало опустошение. — И мечтал о смерти Томаса не из-за твоих миллионов.

Тэд почувствовал: и в этот раз Мьрик тоже не лгал.

Ловец спустился по лестнице, вышел на улицу. Подумать было над чем, но среди гипотез и причинно-следственных связей червяком грызла мысль: Мьярик. Его трусость, алчность… он не смог их перешагнуть, чтобы быть с любимой женщиной, которая, как оказалось, его-то и не любила, а скорее наоборот, презирала.

Если бы любовник решился убить Элгриса, то стал бы преступником, но в глазах Тэда — хотя бы остался мужчиной, потому, что мужчина должен бороться за свою женщину. Всегда. До конца.

Перед глазами встал образ той, за которую ловец был готов перегрызть глотку. Он любил Шенни, его пигалицу, его единственную.

Обратно на квартиру Тэд решил добраться, наняв магомобиль. За рулем оказался настолько говорливый водитель, что ловец почувствовал: сейчас он будет разносить хорошее настроение. Конкретно данному профессиональному держателю руля — вдребезги.

Этому благоволила раскалывающаяся голова, тянущий рубец от снятого шва и перспектива завтрашнего дня.

Шофер, будто почуяв нависшую над ним угрозу, осекся, глянул на пассажира и проработал рыбой на полставки весь оставшийся путь.

А дома его ждала рыжая. Бариста, недовольная, как законная супруга, с которой муженек отмотал уже не одну пятилетку, встретила Тэда душераздирающим мяуканьем. Пришлось выполнять свой хозяйский долг, чесать за ушком, гладит по спине. Киса ласку принимала милостиво, как царица — подношение визирей.

Урчание рыжей успокаивало и, как ни странно, уменьшало и головную боль, да и недавнее ранение ныть почти перестало. Потому, поев и умывшись, спать Тэд лег уже без желания убить всех и с особой жестокостью.

А вот ночь…

Ему опять приснилась эта пигалица.

Шенни несмело коснулась его. Провела руками по плечам, по напряженной спине, по чуть прогнутой пояснице. Она чувствовала его внутреннюю дрожь, и это знание дарило ей радость.

Во сне Тэд ласкал ее. То нежно, то неистово, и каждое его прикосновение — ожог. Ожог, что воспламенял кровь, заставляя ее кипеть, нестись бурлящим потоком по жилам.

А его руки, губы… Они были везде: на груди, животе, невесомые прикосновениями на внутренней стороне бедер, напористыми поглаживаниями ее лона.

Шенни стонала под его тяжестью, она до смятой к ладонях ткани простыней хотела его. Хотела обладать им, так же, как и он — ей.

Шенни.

Я проснулась то ли от кошмара, то ли от мозговой лихорадки. Тело горело, требовало, скручивало. Резко села на кровати. В темноте и тишине мне самой собственное тяжелое дыхание казалось набатом. Я буквально глотала ртом воздух. Подняла руку, до этого судорожно сжимавшую одеяло. Ладонь медленно наливалась огнем.

Успокоиться. Главное успокоиться. Вдох. Выдох. Вдох. И задержать дыхание. Медленно, словно пытаясь удержать перышко в полете, выпустить воздух из легких и представить, что я сосуд. Сосуд, чуть накренившийся, из которого магия течет тонкой струйкой, почти нитью. Но вот наклонившаяся горловина медленно выравнивается. Магия перестает течь во внешний мир…

Огонь на руках погас, и я смогла перевести дух. Приснится же такое! При воспоминании о том, что было почти реальным пару минут назад, щеки обожгло. Я не была невинной девицей, но этот сон… Тэд. Реальный до покалывания в кончиках пальцев, до вкуса соленого пота на губах, до…

Я выругалась. Так грязно, как могла. Сцепила зубы. Это пройдет. Просто усталость и переутомление. Вот подсознание и выкинуло подобный финт.

«У меня есть Зак. Надежный. Любящий. Тот, в ком я уверена. Кому нужна я, именно я, а не мое тело или состояние…» — повторила про себя. Вспомнила о «женихе» и сразу полегчало. После всего хотелось покоя: тихой жизни, семьи, детей. Все это я видела в Заке.

Буквально заставила себя лечь обратно. Сон долго не шел, потому и утро выходного дня началось для меня позже обычного.

Я проснулась, когда на кухне вовсю гремели посудой, вышла, здороваясь с уплетающими остатки праздничной еды близнецами. Фло не было. Не иначе, старуха покинула свою личную вотчину и отправилась на базар?

Тим и Том весело болтали ногами, сидя на колченогих табуретках, и спорили с набитыми ртами:

— Это механический вестник к Шенни.

— Да нет, к Марлен, к ней обычно ухажеры таких присылают.

— А я говорю, к Шенни. К Марленке все больше стрижи облезлые летают, которых любой разово нанять может. А этот, глядь, именной. К тому же клест.

Только после их перебранки, я обратила внимание на механическую пичугу. Клест подозрительно посмотрел на меня, склонив голову. Его толстый клюв, больше всего похожий на клещи, недовольно щелкнул. Короткий раздвоенный хвост чиркнул в воздухе, когда посланник повернулся. Теперь птица смотрела на меня в упор. Мелкая, коренастая, с уже не яркой охрой начищенной меди, а с налетом зелени. Последнее говорило об исключительном возрасте посланника — это был определенно вестник от Зака. Его род пользовался этим клестом уже не одну сотню лет. Я даже ненароком подумала, что за столь долгий срок магическая искра должна была давно угаснуть, и, наверное, на ее месте теперь дух одного из предков рода Дарк, не иначе.

Птица тоже определилась, напружинилась и взлетела. Если бы была сова, то такой трюк увенчался бы скорее всего столкновением, но юркий клест умудрился подлететь ко мне вплотную и буквально кинуть мне в раскрытую ладонь послание, до того зажатое в его лапе. После чего и вылетел в открытое окно.

Сбоку послышалось довольное:

— Говорил же, что Шенни, — но я не обратила на это внимания, разворачивая бумагу.

Писал и вправду Зак, извинялся, что зайти сможет лишь вечером, но непременно. А еще, что безумно скучает и ждет встречи. Я расцвела улыбкой.

Эта улыбка не покидала меня весь день. И когда я мыла посуду, и когда помогала Фло готовить обед, и даже когда убирала после праздника в коридоре. Хотя про последнее… наблюдая за тем, как шустро наводят порядок близнецы, у меня создалось ощущение, что уборка — это перемещение хлама в более незаметные места. Они бы и вечно пьяного Грока тоже под шумок задвинули, но тут воспротивился сам предмет «затаривания», когда на него сверху опустили перевернутую ванну.

Я так и не поняла: как сосед, доселе мирно посапывающий, вдруг понял, что ему пришел чугунный каюк? Но тем не менее, Грок сначала сменил тональность с похрапывания на невнятное мычание, потом и вовсе начал колотить по стенкам ванны кулаком. Я хотела было ринуться на выручку, но Фло остановила, заявив, что пусть он сначала протрезвеет, а потом уж обретет свободу.

В общем, когда пришел Зак, у стенки коридора стояла перевернутая ванна, а из-под нее доносилась заунывная песнь того, кому вчера было (судя по рассказам близнецов) веселее всех на празднике. Но как только раздались гулкие шаги куратора, песнь оборвалась, и послышалось замогильное:

— Освободите душу грешную….

Зак, хоть и не бывший, как младший брат, некромантом, но не чурающийся заклинаний экзорцизма, не знал о воспитательно-протрезвительной методике Фло. Оттого маг исполнил просьбу Грока в самом буквальном смысле слова: шарахнул по чугунной ванной арканом изгнания, который должен был выбить душу умершего из облюбованного ею предмета.

Эффект превзошел все ожидания. Грок, живой, здоровый и только малость похмельный, получив ударную дозу магии, взвыл. Но если бы только это. Мужик, которого чародейский хук взбодрил не хуже укола электрического ската, обрел небывалые силу, прыть и желание жить. Оттого, на манер черепахи-переростка, на четвереньках, начал отползать вместе с ванной. Хотя до этого не мог ее приподнять даже с одного края. Чугун ударялся о стены коридора. Характерный звук сопровождался клятвенным бормотанием:

— Да чтобы я хоть еще раз в жизни в рот хоть грамм… Ни-ни.

Свидетели его заверений стали материализовавшиеся словно из ниоткуда близнецы, вышедшая из кухни Фло, выглянувшая из своей комнаты Марлен и еще куча народу.

А я же… Я просто радовалась тому, что Зак пришел.

— Чаю будешь? — спросила вместо приветствия, глядя на Дарка.

Он кивнул и, а потом мотнул головой на ударяющуюся о стены ванну и уточнил:

— А с этим что делать?

Ответом было очередное «бум» и глубокомысленное Фло:

— А говорят, трезвость — враг резвости. Нагло врут! — но потом хозяйка все же сжалилась и скомандовала: — Подымайте этого охламона.

Грок, выбравшись из заточения, обвел всех взглядом воспаленных глаз и, непрестанно мотая головой, пошел к себе. А мы с Заком двинулись на кухню, и если поначалу там были и близнецы, и Фло и даже Марлен заскочила, то потом как-то незаметно мы остались с Заком одни. Говорили о мелочах, вспоминали детство. Я обнимала ладонями щербатую чашку с взваром.

Случайно глянула на руки Зака. Сбитые костяшки заставили на миг нахмуриться, но жених, словно почувствовав что-то, отвлек мое внимание, переведя разговор. Мы просидели с ним почти до полуночи, а потом Зак, мельком бросив взгляд на доживавшие свой век часы, засобирался.

— Тебе стоит поспать, завтра трудный день, — в его голосе сквозила забота.

Не та чрезмерная, давящая и заворачивающая, как в паутину, когда нет возможности и пошевелиться, опека Грега, а нежность.

Я смущенно улыбнулась и поднялась, провожая Дарка. А потом, погасив свет, посмотрела в окно. Зак еще долго стоял на тротуаре, глядя на дом Фло с противоположенной стороны улицы. Он чуть задрал голову, так чтобы удобнее было смотреть на второй этаж. Как раз туда, где окно кухни. Я была уверена, что он меня не видит, и все равно чуть пряталась за штору. И смотрела на него. А он, казалось, на меня.

В голове моей роились мысли. Разные. Но я их прогоняла, и вновь убеждала себя: Зак — это именно тот, кто мне нужен.

ГЛАВА 10

Тэд.

Утро выходного дня таковое только для тех, кто привык работать на чужого дядю: с утра до положенных пяти часов вечера, с перерывом на обед, месячным жалование и отпуском раз в год. Если же ты давал клятву в стенах Оплота, то забудь что есть в неделе такой день. А если ты продал душу Златому богу, а тем паче у тебя собственное дело, да причем — немалое, имперского размаха, то о праздном времяпрепровождении можно и вовсе забыть.

Тэд рассуждал примерно так (если опустить все те многоэтажные конструкции, которые придавали его мыслям образности, красок и уникальных, не передаваемых оттенков), сверля взглядом помощника Дугласа Шарфилда — делового партнера покойного Томаса.

Секретарь с зализанными на прямой пробор каштановыми волосами и тонкими, дистрофичными усиками, которые в первый момент показались Тэду юношеским пухом над верхней губой, трусил, но стоял на своем.

— Господин Шарфилд не велел никого к себе пускать, он занят.

— Занят даже для ловца?

— Д-да, — прижав к груди папку с документами, словно защищаясь ею, ответил юноша.

Манжеты его рубашки, спрятанные в нарукавники, фартук, что бережет брюки от вездесущих чернил — доспехи этого клерка были под стать его «щиту». Но то, как помощник Шарфилда стоял на своем, не пуская незваного гостя, Тэд оценил. А еще стало понятно, почему Дуглас Шарфилд предпочел этого юнца смазливым красотками или мегеристым дамам, которые в большинстве своем и секретарствуют. Чтобы иметь смелость заступить дорогу ловцу, надо быть либо слишком глупым, либо слишком преданным. Первое отменялось хотя бы тем, что идиоты долго в помощниках обычно не задерживаются.

Тэд, мысленно прикинул, а не вложить ли в свои слова помимо смысла еще и магию? Так было бы гораздо быстрее: заклинание стазиса решало многие проблемы в прямом смысле по щелчку пальцев. Вот только наверняка в ответ упорный усастик и заявление не поленится в Оплот написать. Ерунда, конечно, но у мессира этих жалоб и так — камин топи. Хотя порою Тэд подозревал, что именно так Логан и поступал, уж больно тепло всегда было в кабинете начальства.

Именно по этой причине Тэд вкрадчиво уточнил:

— Послушайте, вы же далеко не дурак.

— С-с-пасибо, я и вблизи тоже не идиот, — выдал парнишка с перепугу, а когда понял, что ляпнул, и вовсе пошел пятнами.

Но все равно мужественно ринулся, грудью закрывая дверь Шарфилда.

— Не пущу!

Может, кому другому он бы и добавил: «Только через мой труп», — но секретарь решил, что с ловца станется и оформить такое пожелание в лучших традициях смерти. А жить юноша еще хотел. Желательно долго и счастливо.

— Чем же вызвана такая рьяная преданность? — с сарказмом вопросил Тэд.

— Тем, что хорошую работу найти тяжело, а хорошего начальника к ней — и вовсе практически невозможно, — серьезно ответил секретарь.

— Только работой? — не поверил ловец.

— Я многим обязан господину Дугласу, так что, извините, я буду выполнять его распоряжение, чего бы мне это ни стоило. Раз он сказал, что сегодня никого постороннего к нему не пускать, то так тому и быть.

«Преданный, но в силу юношеского максимализма дурак», — поставил точный диагноз Тэд и уже сложил пальцы в «кошачью лапу», готовясь кинуть в упрямца аркан, когда дверь за спиной секретаря открылась.

— Камерон, что у тебя тут за крики? Ты мешаешь мне работать.

Помощник обернулся и виновато посмотрел на шефа. Тэд же, втянув заклинание обратно в ладонь, иронично поприветствовал бывшего партнера Элгриса.

— Доброе утро, господин Шарфилд. Я смотрю, ваш секретарь не иначе бессмертный?

— Простите? — растерялся Дуглас.

— Так смело заступать дорогу ловцу способен только бессмертный, — тоном лекаря из дома скорби пояснил Тэд и, в подтверждение своих слов, предъявил перстень со знаком сына Оплота.

Шерфилд, уже немолодой грузный мужчина с изрядной лысиной на каштановых волосах, весь словно подобрался. Даже его круглый живот, выдававший принадлежность Дугласа к касте ночных жрецов, поклоняющихся святой троице: Копченому, Жареному и Сладкому — и тот втянулся.

— Вы с ордером? — подозрительно уточнил обладатель округлой фигуры классического гурмана.

— А вы ждете гостей из Оплота именно с такого рода бумагой? — вопросом на вопрос ответил Тэд.

— Нет, но…

— Значит, не будем доводить до крайности, — с этими словами Тэд без приглашения прошел в кабинет, потеснив у входа хозяина.

Уже внутри, ловец крикнул секретарю, нагло усаживаясь в кресле для посетителей:

— Мне кофе. С двойным сахаром.

Из приемной раздался отчетливый скрип зубов, а Тэду стало интересно: сколько раз в чашку плюнет этот Камерон, готовя напиток.

Дугласу Шарфилду, чей кабинет так нагло оккупировали, не оставалось ничего иного, как вернуться и сесть за свой стол.

— Я внимательно вас слушаю, — сцепив пальцы в замок, начал делец.

Тэд же не торопился начинать разговор. Его внимательный взгляд отмечал все вокруг: от еще дымящихся окурков двух крепких сигар в пепельнице (и это еще утро) до застегнутого на все пуговицы пиджака. Запонки, повернутые рисунком в одну сторону, манжеты, безукоризненно белые (и это при том, что рядом лежало перо со следами чернил на острие), идеально повязанный галстук.

«Аккуратист, как и его секретарь», — отстраненно подумал Тэд.

Затянувшаяся пауза изрядно нервировала Дугласа. Он видел перед собой наглого ловца, который заявился к нему в выходной. Единственный день, когда можно было спокойно поработать в тишине, не отвлекаясь на визиты деловых партнеров. День, когда Дуглас ужасался отчетам и счетам, что так лихо подписывал его нынешний компаньон, Грегор Элгрис. Именно по выходным Шарфилд больше всего сожалел о том, что Томас покинул этот мир, повесив на него, Дугласа, управление и верфями, и приисками, и всей торговлей концерна.

А сегодня еще и этот ловец невесть зачем заявился. Ничего хорошего Шарфилд от выходцев Оплота не ждал, а потому заранее ощетинился, готовясь к обороне и гадая, кому обязан тем, что в его кресле сейчас нагло развалился этот блондин. Неужто Тро подгадил?

— Итак? — магнат выразительно постучал костяшками пальцев по лакированной столешнице.

Самые тяжелые битвы ведутся не на поле брани, а за столами переговоров. Эту истину Тэд уяснил давно.

Сейчас перед ним сидел матерый противник. Будь они на дуэли, ловец бы с уверенностью мог утверждать, что его соперник — мастер клинка. Такой с легкостью управится что с двуручным мечом, что с благородной рапирой. Но они были в кабинете.

Первый выпад по правилам поединка предстояло сделать ловцу. Но выходец из трущоб не следовал светским правилам, потому начал с совершенно иного.

— Неужели семьянину, респектабельному джентльмену, нечем заняться в утро выходного дня, раз он проводит его в рабочем кабинете?

От этого вопроса Дуглас вскинулся.

— То же самое могу спросить у вас.

Вгляды собеседников скрестились клинками. Спустя несколько мгновений магнат все же не выдержал и смежал веки.

— Если это единственный вопрос, на который вы хотели узнать ответ, удовлетворю ваше любопытство: мой деловой партнер, Грегор Элгрис, не склонен к скрупулезному анализу, потому некоторые вопросы, которые могут быть решены только при личном участии руководителей концерна, мне приходиться разбирать самому.

— Вы хотите сказать, что с прежним вашим партнером вам было проще? — проигнорировав первую часть высказывания, уточнил Тэд.

Дуглас, поняв, что от этого навязчивого ловца так просто не отделаться, все же попробовал выпроводить незваного гостя из кабинета:

— Я ничего не хочу сказать, кроме того, что у меня много работы, а времени, увы, меньше, чем хотелось бы.

— Зато у меня его предостаточно. К тому же еще даже не принесли кофе.

С этой фразой Тэда совпало позвякивание чашек. Секретарь внес в кабинет поднос с кофейником и чашками. Судя по тому, какая пенка была на посудине, предназначенной Тэду, помощник туда не только плюнул, но и щедрой дланью сыпанул стирального порошка.

«Ну, наглец!», — про себя восхитился ловец, глядя на то, как юноша расставляет чашки. В какой-то миг профиль секретаря и чуть повернутая голова хозяина кабинета оказались на одной линии.

В голове Тэда словно что-то щелкнуло. Родилась смутная, еще не оформившаяся до конца догадка, которая целеустремленной крысой понеслась прочь. Тэд попытался ее поймать хотя бы за кончик хвоста, но не успел.

— Я расследую дело, которое касается в том числе и вашего покойного партнера, Томаса Элгриса, — решил зайти с другого конца ловец.

Магнат, в этот момент поднесший чашку с кофе ко рту, замер.

— Томаса? Но он умер уже как три года тому назад.

— Не столь долгий срок, не находите? — в тон ему ответил гость.

Дуглас отставил чашку. Он не подал виду, но внутренне расслабился, словно у галстука, который его неимоверно душил, вдруг оттянули узел.

— Чем я могу вам помочь?

— Сначала скажите, на что была потрачена сумма наличными в сто двадцать тысяч талеров, которую вы сняли со счета в это же время, три года назад.

Шерфилд про себя выругался. Знал же, что с такими сволочами, как этот ловец, расслабляться нельзя. Но и ответить здесь и сейчас он не мог.

— Вы ведь не отстанете? Все равно будете копать и копать, пока все не разроете, как лисица захоронку тухлого мяса.

Тэд лишь кивнул, подтверждая: да, рыть буду и то, что нарою, может вас закопать.

— Хорошо, — четко, почти по-военному, отрезал магнат. — Но… мы могли бы побеседовать в другом месте?

— Пожалуйста, — в подтверждение своих слов Тэд поднялся одним слитным, кошачьим движением и без замаха, пассом открыл воронку лабиринта. — Кафе серебряного квартала вас устроит?

— Вполне, — согласился Дуглас и первым шагнул в Лабиринт.

Тэд же для себя сделал пометку, что, видимо, магнату не в первой шагать по миру без теней, раз он так смело ринулся в него.

Когда же и ловец оказался в лабиринте, то толстячок, передернув плечами и выказав тем самым свою нервозность, проворчал:

— Ведите.

Тэд лишь усмехнулся. В мире без теней до серебряного квартала была лишь сотня шагов. Когда они вышли прямо из стены, на которой разверзлась воронка лабиринта, на мостовую в одном из переулков магнат недоверчиво заозирался. Но потом, словно узнав окрестности, чуть успокоился.

До террасы уличного кафе они проследовали в немом молчании. Так же в тишине дождались подавальщицу и, лишь сделав заказ, Дуглас без каких-либо вопросов начал свой рассказ.

Он прервался лишь тогда, когда расторопная девушка принесла им кофе, сдобренный корицей.

Начал Дуглас издалека. Со времен бесшабашного юнкерства. Тогда он был молод, горяч, и нравился девушкам не за свое положение. Хотя в последнем он был не совсем уверен, но все же предпочитал не разочаровываться. В пору юности он встретил Беатрис. Дочь обычного лавочника влюбилась в него, да и Дуглас не смог устоять перед простой и тем вдвойне привлекательной, не приукрашенной румянами и пудрами красотой девушки. Дуглас с Беатрис были влюблены друг в друга настолько, что не боялись даже разлуки, гнева родственников и беременности. Как оказалось, зря.

Девушка совсем скоро очутилась в интересном положении, и Дуглас, как честный человек, предложил ей руку и сердце. Вот только от такого брака не в восторге оказались не только родители Шарфилда. Отец Беатрис, узнав, что дочь понесла, обозвал ее гулящей девкой, опозорившей честные седины отца, и выставил ее за дверь.

Дугласу же напрягшие все свои связи родители организовали отправку в военный гарнизон. Он бы и рад был тогда подать в отставку и да уйти в самоволку, но присяга, подкрепленная клятвой на крови, не дала. Шарфилд писал Беатрис из гарнизона, высылал ей все свое жалование до последнего пенса, несмотря на то, что его отец, дабы сын одумался, лишил его всего.

Девушка отвечала на послания вестника. Сначала подробно, но потом — все меньше и реже. А затем и вовсе пропала. Только спустя год, с обычной почтой, что перевозят на батискафах, в гарнизон пришло письмо из вдовьего дома. Послание пробыло в дорогое три месяца, и оказалось выведено рукой писаря: чуть размашисто и бегло. Всего несколько строк о том, что Беатриса Лиман скончалась при родах в ночь на праздник Цветущих яблонь.

В тот день Дуглас не только стал враз старше на несколько лет, но и, казалось, потерял страх. Их гарнизон, расположенный на пиках горной гряды, что не сумел укрыть океан во время затопления, был бастионом, охранявшим шахты от диких племен горцев. Малая территория, изрезанная каменными шрамами, на которой практически ничего не росло. Камень, холодное море, горные вершины и среди всего этого — исконники. Те, что выжили во время затопления, но предпочли остаться в таких горах, а не спуститься на дно, огороженное со всех сторон надежным барьером. Исконники жили в своих аулах, но порою совершали набеги на шахты. В одной из таких стычек Дуглас оказался серьезно ранен. В него попала проклятая стрела. Гарнизонный лекарь лишь развел руками: традиционная магия поддавалась лечению, но не обрядовая, которую практиковали шаманы горцев.

Из госпиталя Шарфилд выписался спустя месяц. А потом, едва истек срок присяги, он снял уже офицерские погоны навсегда. Шло время, раны души зарубцевались. Родители, которых сын так и не простил, все же поняли, что ошиблись, но…

Спустя десять лет бывший офицер повел под венец другую. Его избранница вновь оказалась не из аристократок. Но в этот раз отец не стал перечить воле сына. К тому же тридцатилетний Дуглас уже был компаньоном Элгриса, и его личные доходы в разы превосходили все состояние рода Шарфилдов.

Увы, как позже оказалось, судьба — это не только то, что будет в дальнейшем, но и то, чего не будет. Спустя три года лекари поставили однозначный диагноз: Дугласу больше отцом не бывать. Это дало о себе знать шаманское проклятие.

Супруга Дугласа стойко выдержала приговор целителя. Она смирилась, что матерью ей не быть, хотя Шарфилд и был готов ей дать развод и большую часть своего состояния, чтобы еще молодая к тому времени супруга смогла обрести счастье материнства в другом браке. Но его жена осталась верна клятвам, данным перед алтарем: «и в горе и в радости». Так они прожили вместе пятнадцать лет. Его супруга, не имея собственных детей, стала отдавать всю душу чужим, помогая приюту.

В один из дней в воспитательный дом привезли подростков. Уже не дети, но еще и не взрослые. Им предстояло через год распределение в подмастерья, ученики, на заводы. Мисс Шарфилд среди прибывших заметила подростка, который в точности напомнил ей ее мужа. Только на шестнадцать лет моложе и на двадцать фунтов стройнее. Она рассказала об этом Дугласу.

Магнат сначала отмахнулся, но потом… нанятый сыщик разузнал о мальчишке все. В том числе и имя матери. Ей оказалась покойная Беатрис Лиман.

К тому времени его жена уже покинула возраст, когда женщина может стать матерью. Привести в дом почти взрослого сына — значит отчасти предать ту, что была с ним все эти годы. Но и оставить все как есть Дуглас не мог.

Отец стал тайно помогать приютскому мальчишке. Но три года назад случилось, что Камерон, будучи подмастерьем у известного на всю столицу ювелира Румса, оказался обвинен в краже бриллиантов, которые должны были пойти на огранку.

Магнат тогда вложил немало денег, чтобы его сына не отправили в кандалах на рудники. Он, уже повторно обратившись к услугам сыщиков, выяснил, что пройдоха-ювелир застраховал все свое имущество от кражи, а потом сам же себя и обокрал, подставив подмастерье. Румс планировал получить изрядную страховку, а то, что сирота сгниет на рудниках… Ну что же, у всего есть своя цена, а так удобно, когда платит другой.

«Я не хотел, чтобы банковские переводы красной нитью тянулись от меня к моему сыну, потому и предпочел оплату услуг сыщиков и адвокатов наличными», — пояснил Шарфилд.

Именно тогда, после суда, Камерон впервые встретился со своим отцом лично. А после — стал его секретарем.

— Судя по тому, что мы разговариваем здесь, в кафе, — Тэд кивнул на улицу, по которой неспешно шли две дамы, — Камерон так и не знает, кто его отец.

— И надеюсь, что никогда не узнает. Пока он не бастард Дугласа Шарфилда, у него есть выбор, кем стать, без ярлыка «ублюдок богатого магната». Все, чего он добьется — будет его, и Камерон сможет по праву этим гордиться. Вам ли, как ловцу, не знать, что у некоторых секретов нет срока давности, а тайны кровного родства порою лучше и не раскрывать вовсе. Сегодня я рассказал вам всю правду лишь затем, чтобы вы, удовлетворяя свое любопытство, не подняли шумиху.

Тэд слушал его и молчал. Кофе, который он отпил всего лишь единожды, уже давно остыл.

— Теперь вы знаете все, — Дуглас, ссутулившись, сидел спиной к улице. Осенний ветер кружил по загону листву.

Ловец размышлял. Его собеседник говорил правду. Чутье Тэда молчало, но профессиональный азарт не позволил отпустить Дугласа, набитого нужной информацией под завязку, просто так.

— Увы, я не знаю ровным счетом ничего, — Тэд уперся локтями в стол и подался вперед.

— То есть? — опешил Шарфилд.

— Я лишь выяснил, что вы не причастны к смерти Томаса. После его кончины вы не стали ни богаче, ни счастливее. А деньги, которые могли быть теоретически пущены на оплату услуг убийцы, вы, как выяснилось, потратили на внебрачного сына.

Магнат во время речи ловца гулко сглотнул.

— Но у вас, как человека весьма осведомленного в делах концерна, я бы хотел узнать еще и об Абраме Тро.

При этом имени Дуглас мысленно сплюнул. С закадычным соперником у него были счеты и личные, и публичные.

— Что именно вы хотите знать об этом человеке?

Дуглас, впервые за всю жизнь рассказал о своей тайне, поведал историю его любви к Беатрис и поделился переживаниями за сына. От и до, как на духу. Поэтому-то тот, кто его выслушал, не перебивая, невольно стал его сообщником. Магнат, помимо собственной воли, подсознательно, уже не видел в Тэде врага. Типа, которому хотелось свернуть шею за его вопросы — да. Но не врага. А когда белобрысый хмырь, облеченный властью Оплота, спросил о Тро…

— Начнем с того, насколько ему была выгодна смерть Томаса?

Теперь Шарфилд делился информацией куда охотнее, но чем больше он говорил, тем сильнее мрачнел Тэд. То, что по финансовым сводкам выглядело как небывалый взлет акций компании Тро в связи со смертью основного конкурента, оказывается, было результатом двух лет работы самого конкурента. Он планомерно расширял свой концерн, подминал под себя более мелких рыбешек, разрастался.

Даже если бы Томас не погиб, то Тро бы все равно вырвался в лидеры. Может, не так быстро, не за пару месяцев, а за год, но, со слов Дугласа, это было делом решенным.

Да, Шарфилд ненавидел всей душой конкурента, но, к чести рассказчика, был справедлив: не подтасовывал факты, отделял эмоции от сухой выжимки статистик. Получалось, что мотива страстно жаждать кончины конкурента у Тро не было. Желание — да, но устранить не физически, а скорее морально. С рынка, из бизнеса, но не из мира живых.

«Значит, не конкурент», — заключил ловец, мысленно вычеркивая имя Абрама Тро из списка, как впрочем, и Дугласа Шарфилда.

Собеседник меж тем умолк, выдохся.

Они просидели за столиком так долго, что подавальщица уже нервно маячила у стойки, поглядывая на двух с виду респектабельных, но по факту таких прижимистых клиентов. Заказали по чашке кофе, а времени высидели на цельный обед из трех перемен блюд. А скоро самое время для послеполуденного чая, когда столики — нарасхват.

Тэд заметил краем глаза, как подавальщица едва ли не приплясывает, глядя на них с магнатом. Усмехнулся и поднялся со своего места.

— Позвольте вас сердечно поблагодарить за столь содержательную и полезную беседу, — на светский манер попрощался ловец.

— Бросьте, вам не к лицу такие разговоры, — фыркнул Шарфилд, для которого за эти пару часов Тэд стал если не хорошим знакомым, то уж точно — не посторонним.

— А как стоит? — Тэд даже заинтересовался.

— Я бы предпочел, чтобы мы попрощались, как муж с женой: мило и трогательно.

— Надеетесь, что в этом случае наша разлука обещает быть долгой и приятной? — понял мысль собеседника Тэд.

— Вот именно, — Дуглас скупо улыбнулся и добавил: — С вами даже приятно было бы иметь дело, не будь вы таким наглым мерзавцем: редко удается встретить того, кто понимает с полуслова.

— А вы знаете толк в комплиментах, — Тэд был олицетворение штиля: такой же спокойный и непредсказуемый. — Кстати, кофе пейте, он здесь отменный. А то с вашим секретарем легко забыть настоящий вкус этого благородного напитка.

— Вы ведь даже не попробовали в моем кабинете?

— Чтобы составить мнение об отвратном напитке, не обязательно его пробовать. Иногда достаточно посмотреть на то, с каким лицом тебе подают чашку.

О запахе и цвете ловец даже не упомянул, но Дуглас понимающе растянул губы в улыбке. Магнат еще долго сидел за столиком, наблюдая, как наполняется кофейня посетителями, спешащими отведать по чашечке горячего шоколада после прогулки. Дуглас не захотел просить ловца вернуть его обратно в кабинет путями лабиринта. Сам доберется. А когда еще у него выдастся выходной, в который он вот так посидит и подумает обо всем и ни о чем? О своей жизни, сыне, ушедшей за грань Беатрис и преданно любящей его супруге.

Магнат пил остывший кофе и даже не подозревал, насколько схожи мысли его и ловца.

А Тэд шагал по улице серебряного квартала, и в его ушах звучали слова Шарфилда: «У него есть выбор…». # / 11-Jul-2018 Этот где-то даже смешной на первый взгляд воинственный толстячок сумел то, что невозможно для многих: отпустить. Не душить своими чувствами, опекой, заботой. Дать право выбора, дать свободу и любить, не тяготя своей любовью. Тэд завидовал в этом Дугласу, спрашивая себя: сумел бы он так же поступить с Шенни? И однозначного ответа на этот вопрос сам себе дать не мог.

Часы на площади пробили ровно пять, когда Ронг позвонил в дверь последнему из списка исключенцев. Если и у Карлоса не окажется мотива (в чем сам ловец и не сомневался, но из чисто профессиональной привычки, решил проверить и старика), то все сойдется на Греге. А уж из муженька Шенни Тэд будет вынимать правду долго и с наслаждением.

Дверь открыли не сразу, зато сам хозяин.

Карлос квартировал в бронзовом квартале, в небольшом опрятном домике с крохотным палисадником. Из финотчетов Тэд помнил, что старик уже давно отписал в дар все свое имущество и ценности благотворителям. Лекари еще три года назад пророчили ему от силы несколько месяцев жизни. Но Карлос на поверку пережил вполне здорового и сильного друга, Томаса.

Ренье оказался сухопарым стариком, не утратившим живости как тела, так и ума. Цепкий взгляд, прямая, как стрела, спина. Лишь впалые щеки и периодический кашель выдавали в нем болезнь, точившую его изнутри. Друг Томаса, узнав, что в гости к нему пожаловал ловец, казалось, даже обрадовался.

— Вы проходите-проходите. А то ко мне нынче из посетителей только по работе и заглядывают. Или вы по ней же? Хотя что общего может быть у Оплота с магистериумом? — возразил он сам себе.

— А вы еще и работаете? — удивился Тэд, проходя внутрь.

Внутреннее убранство жилища Карлоса полностью соответствовало внешнему облику домика. Добротное, без изысков, но уютное. Ловец огляделся, а потом поймал на себе взгляд хозяина.

— Да, это не родовой особняк, но я не жалуюсь. Хозяин, бывший винодел, построил этот дом давно, но сумел сохранить. Здесь есть все, что мне нужно: и гостиная, и столовая, и даже две спальни с кабинетом. Так что я вполне доволен.

Такой словоохотливости старика Тэд не ожидал, но и спрашивать вот так, в лоб о том, что его привело сюда, тоже не хотелось, потому уточнил:

— Вы сказали, что работаете? Но как же ваша болезнь?

— О, смотрю, юноша, вы пришли ко мне подготовленным, хотя я пока теряюсь в догадках, что вас ко мне привело. Ах да, простите, — он перебил сам себя. — Я не ответил о работе… Дело в том, что когда три года назад целители мне сказали, что я умру… Признаться, я тогда оказался ошеломлен и натворил немало… Но что же мы стоим посреди комнаты, присаживайтесь, а я сейчас принесу кофе. Прислуга у меня в доме приходящая, поэтому я сам.

Собеседник так резко менял тему, что напоминал шуструю уклейку в быстрой воде.

Конечно же, ловец и не подумал воспользоваться приглашением хозяина, а вместо этого прошелся вдоль стены, рассматривая магоснимки. На одной из магокарточек молодой Карлос в окружении студентов на раскопках с лопатой. На второй — в преподавательской мантии приветственно машет рукой. А на снимке в углу — обнимает Элгриса. Оба — во фраках. Изображения оказались динамичными, но, снятые уже изрядно давно, были с малой выдержкой: завершив движение, герои магоснимков начинали его снова, а иногда и вовсе зависали на миг в нелепой позе.

Тэд еще раз внимательно посмотрел на стену с кучей магографий. Вопрос о работе Карлоса отпал сам собой. Судя по датам, Ренье преподавал в магистерии без малого вот уже тридцать лет.

— А-а-а, любопытствуете, — заходя в гостиную с подносом, прокомментировал поведение Тэда старик.

— Вы еще все преподаете? — кивнув на стену, уточнил ловец.

— Не совсем, — опираясь на колени и присаживаясь в кресло, возразил Карлос. — Лекции я уже не читаю, но своих студентов консультирую. Среди них есть очень талантливые молодые люди. Чего только стоит Закриан Дарк. Его докторская работа просто гениальна. Я сейчас как раз пишу на нее рецензию и, знаете, не нахожу, к чему придраться.

Карлос был прирожденным лектором, в этом ловец убедился спустя час словоизлияний старика. Остановить Ренье было решительно невозможно. Казалось, друг Томаса знал все обо всем и спешил этим поделиться. Оттого в водопаде информации Тэд буквально захлебывался, но все же сумел узнать все, что его интересовало. А именно: за пару дней до смерти Томас встречался с лучшим другом и даже безвозвратно дал ему денег, выписав чек. «Наказал мне как следует повеселиться перед смертью», — горько усмехнулся Карлос, видимо, процитировав слова друга. Но судьба распорядилась иначе: Томас погиб в горах, а Карлос, уже купивший билет на батискаф до южных секторов, так никуда и не уехал.

Сначала помогал Хлое и Ангелине с похоронами, потом… Потом понял, что лучше всего ему встретить Костлявую здесь, в столице, занимаясь любимым делом, которому посвятил тридцать лет. Своей кафедре, научным статьям…

— А знаете, о чем я больше всего сожалею после смерти самого близкого друга?

Ответом ему стало молчаливое внимание Тэда, и старик сам же ответил на свой вопрос:

— О том, что не сумел позаботиться о его дочери, малышке Хло, не уберег ее от этого проходимца, ее мужа. Эта вина давит на меня не хуже, чем тысяча футов океанской воды над головой.

— А почему вы считаете, что ее супруг подлец? — Тэд весь внутренне подобрался, словно сапер, открывший коробку с вот-вот готовой рвануть бомбой.

— Я не могу ничего доказать, но я уверен, что этот Грегор виновен в смерти Хло. Но эмоции и чутье к делу не приложишь…

Слова стрика звучали в унисон чувствам Тэда. Да. Ни подозрения, ни чувства, да даже его способность улавливать вкус лжи и то… Ловец сглотнул, и во рту словно появилась едва уловимая нотка горечи. Тягучая, приятная и раздражающая одновременно.

«Это все кофе», — решил про себя Тэд, косясь на очередную чашечку тонкого фарфора, в которой плескалась коричневая жидкость. Желудок, словно учуяв, что хозяин мыслит в верном, пищевом направлении, подал сигнал. Голодный, отчаянный сигнал того, кого весь день только и делают, что полощут этим противным напитком. Вот бы жареной курочкой или томленом с овощами мясом, так нет же… Одна бурда, словно он, желудок, приквартирован не к телу сильного мужчины, а к обморочной барышне, которая питается тремя печеньками в день.

— Уверяю вас, в отношении Грегора есть не только эмоции. Хлоя Элгрис выжила в катастрофе. Так что ее супруг арестован по подозрению в убийстве.

— Я так и знал! — старик ударил кулаком о столик, отчего сервиз подскочил и тонко зазвенел. А потом разразился прочувственной тирадой, в которой ругательства уличные и научные переплелись так тесно, что отделить одни от других у Тэда получалось лишь благодаря глубоким познаниям многоэтажной матросской терминологии.

Покинул старика ловец уже ближе к вечеру. Когда еще не зажглись фонари, но сумерки крадучись заглядывали в окна.

— А теперь — выспаться, вслух произнес Тэд, размашисто шагая по мостовой.

Он вычеркнул из мысленного списка еще одно имя. Карлос Ренье не имел ни мотивов (долга-то перед другом у него не было), ни средств (к тому моменту он передал все свое состояние богадельне). В списке осталось только одно имя — Грегор Элгрис, или согласно фамилии его рода, Грегор Энроу.

«Вот завтра и увидимся лично», — Тэд сжал зубы.

Только он и предположить не мог, что на заре его разбудит личный вестник мессира со сверхсрочным посланием. Ловец тут же явился в Оплот через пути лабиринта. Его спешка была оправдана. Грегора Элгриса ушлый адвокат умудрился освободить под немалый залог, с клятвой о невыезде. А ночью мужа Хлои убили в собственном особняке.

Виновного задержали практически сразу же. Улики, показания свидетелей — все говорило само за себя. Все, кроме духа убитого. Душу Грегора не могли найти ни в лабиринте, ни даже за гранью. А это значило лишь одно — убийца воспользовался пожирателем душ и запер призрачного покойника в шкатулке из мертвого дерева.

Шенни.

К утру первого дня недели я готовилась тщательно. Как к битве, как к низвержению и восхождению на престол одновременно, когда на голову вновь опускается сорванный некогда венец. Но теперь ты точно знаешь тяжесть этой ноши. Как и то, что она будет давить на тебя не меньше, чем пласт обвалившейся горной породы.

Я шла по улице столицы, а мальчишки-газетчики выкрикивали новости:

— Сенсация! Сенсация! Наследница миллионов жива!

— Свежие новости! Муж убийца убит любовником убитой!

— Кровавая месть или из-за чего убили Грегора Элгриса!

От последнего выкрика я споткнулась, а потом на деревянных ногах подошла к одному из крикунов и, кинув мальцу монету, взяла в руки газетный листок.

«Сегодня наш корреспондент стал единственным представителе прессы, которому удалось… — я пробежала глазами несколько строк и вчиталась в суть статьи: — … Закриан Дарк арестован по подозрению в убийстве Грегора Элгриса. Улики, найденные на месте преступления, по словам главы столичного отделения Оплота, мессира Логана, неоспоримо свидетельствуют о причастности господина Закриана к смерти Элгриса. О мотивах убийства же однозначно судить пока рано … — тут автор статьи сменил деловой тон на столь любимый желтопрессными писаками сплетнический: — но есть подозрения, что причина — это роковая страсть. Закрин был некогда женихом Хлои Элгрис и, судя по всему, сохранил к ней нежные чувства до сих пор. А когда узнал, что его любимая выжила после той страшной аварии (о которой мы писали в предыдущих выпусках нашего новостного листка, и их еще можно найти у газетных торговцев), и виновником покушения является законный супруг его любимой, то ринулся мстить только-только отпущенному под залог из Оплота Грегору. В результате случившегося воскресшая Хлоя Элгрис враз лишилась и мужа, став вдовой, и возлюбленного, которого арестовали.

Нам удалось узнать у одной из служанок дома Элгрисов, что господин Дарк приходил в особняк на следующий день после праздника Золотого листа, почти сразу же, как господин Грегор был освобожден под залог. Между джентльменами состоялся весьма красноречивый разговор на повышенных тонах, как утверждает наш информационный источник. Прозвучали так же слова (цитата): „Убийца! Подлец!“ и „Я этого так не оставлю“. А вот был ли вызов на дуэль, наш информатор не осведомлен. Все это свидетельствует о том, что причиной, побудившей господина Дарка к столь решительным действям, является сердечное чувство небывалой силы».

Словоблудец и дальше изгалялся в витиеватых фразах. Без прямых обвинений, но … У читателя статьи складывалось весьма однозначное мнение. Газета выпала из моих рук и я уже не пошла, а буквально побежала в сторону Оплота.

Тэд.

— Я не знал, что его освободили, — сидящий за столом в допросной ударил по грубо сколоченным доскам кулаками. Его руки, закованные в наручники из кумпима — металла, что способен блокировать доступ к резерву у магов, — были в крови от содранных в кровь костяшек.

— Однако, вы пришли ровно спустя десять минут, как Грегор Элгрис приехал в свой особняк из Оплота, — Лурк, упершись прямыми руками в стол, возвышался над сидящим по ту сторону узником. — Вся прислуга свидетели, что вы ему угрожали расправой.

— Угрожал, но не убивал.

— Рядом с телом найден обрывок листа, написанного вашим почерком. Следы вашей ауры присутствуют в комнате, где нашли тело. Что, и дальше будете молчать?

— Я его не убивал.

— Хорошо. Если так, тогда где вы…. — тут ловец окончательно рассвирепел. — Где ты, сволочь, был в момент убийства? В три часа ночи вчера?

Зак закрыл глаза. Он прекрасно помнил, где был, на чей профиль в темном окне смотрел… Но впутывать сюда еще и Хло.

— Гулял в парке.

— В три часа утра? В парке? Да, ты сукин сын, издеваешься? В это никто не поверит. Я в это не верю. Стены в это не верят. Даже ты сам в это не веришь!

Лурк так разошелся, что не услышал, как за его спиной тихо открылась дверь. Он был так зол, что стремительно обошел стол и, подойдя вплотную к подозреваемому, взял его одной рукой за лацкан пиджака. Вторую ловец отвел назад. Ладонь сына Оплота словно зачерпнула воздух, который тут же стал наливаться огненным светом.

— Лжешь, глядя в глаза, отказываешь подтвердить свои показания клятвой крови… Думаешь, все сойдет с рук? Так я выбью из тебя правду, выжгу ее из твоих мозгов.

Ледяной голос, раздавшийся от входа, прокатился по допросной шаровой молнией:

— Не стоит. Он все равно ничего не скажет. К тому же это МОЙ подозреваемый и МОЕ дело. Так что у меня возникает вопрос: что ты здесь забыл?

Лурк, развернувшись, самодовольно улыбнулся:

— Ошибаешься, подзаборник. Дело по убийству Грегора Элгриса — мое. Я его получил еще сегодня утром.

— А теперь передал мне. Распоряжение мессира Логана, утвержденное ковеном Оплота.

Бумага с резолюцией шлепнулась о столешницу.

— Я с этим разберусь, — единственное, что, сцепив зубы, процедил Лурк и стремительно вышел.

Тэд и Зак остались один на один.

Один — сидя в наручниках, второй — стоя посреди комнаты с досье в руках.

Зак выдохнул и смежал веки. Этот первый ловец был напыщенным болваном, карьеристом. От него прямо-таки разило желанием выслужиться. А манеры псевдо-аристократа… они лишь раздражали, и Зак был даже рад, когда понял: сейчас его ударят. Простым ли хуком, магическим ли. Боль помогала держать ускользающее сознание, думать, осознавать себя.

Сейчас пришел другой. Этот блондин … От него веяло силой, опасностью. Это был равный противник, хищник.

— Закриан Дарк, вас обвиняют в убийстве Грегора Элгриса. Вы признаете свою вину? — Тэд начал допрос сухим казенным тоном.

Ловец ни жестом, ни словом не выдал, что в курсе, кто перед ним.

Подозреваемый — тот самый перспективный юноша, которому Карлос Ренье прочил блестящую карьеру ученого. Аристократ и маг, чья сила просто обязала бы быть его ловцом, если бы раскрылась чуть раньше в полной мере. Но в сотню раз важнее казалось другое: то, что связывает этого брюнета с Шенни.

Но Тэд дал себе зарок: все должно быть по руне закона.

— Нет, не признаю. Я еще раз повторю, как и вашему … — тут Зак замялся, вспомнив, как Лурк бросил «подзаборник» вошедшему, — коллеге, что я не убивал этого подонка Элгриса. Я пришел к нему днем, чтобы вызвать на дуэль.

— Причина вызова?

— То, что он пытался убить Хлою, свою жену. Я узнал, что Хло жива в день Золотых листьев. От нее самой.

Зак начал свой рассказ заново, в сотый, кажется, раз. Но сейчас его слушали молча, не задавая вопросов, не перебивая. Только воздух вокруг становился все более плотным, и было ощущение, что он вот-вот заискрит. Но заключенный продолжал говорить, глядя на стол. Только на стол и на свои сцепленные в замок руки.

Тэд слушал, сжав до хруста кулаки, сцепив зубы так, что проступили желваки. Шенни. Его Шенни. Она и… В его глазах плясали джигу черные круги злости, грудная клетка трещала изнутри, а он сидел. Сидел и слушал, как она приняла предложение и стала невестой. Что она любит. Любит другого.

Но хуже всего было то, что этот Зак не врал. Ни словом не врал. Наоборот, впервые в свой жизни Тэд чувствовал не привкус лжи, а вкус правды. Кристально-чистой, как вода родника. Такой, что до ломоты сводит зубы, морозит руки, когда зачерпываешь ими пригоршни.

Правда.

Правда.

Правда.

— Я вызвал его на дуэль. А Грегор… он рассмеялся, сказав, что понятие чести смыло потопом века тому назад. Этот подонок плевать хотел на мой вызов и грозил, что его адвокат засудит меня за поклеп. Только разберется с глупыми обвинениями какой-то самозванки-бродяжки.

— А потом? Где вы были в момент убийства?

— Какая вам разница?

От этого вопроса Зак разозлился. Сорвался, как с отвесной скалы:

— Да какая, к бездне, разница, где я был? С кем? Главное, что я не убивал эту сволочь, хотя очень бы хотел. Но честно, на поединке, а не ударом в спину. Гулял я, гулял. Всю ночь. Один.

А вот на последних словах Тэд почувствовал — хлебнул отборной лжи. Потому, чеканя каждое слово, спросил:

— И вы готовы подтвердить ваши показания клятвой? — выдавил из себя вопрос Тэд.

— Нет.

Ловец уже понял, что сидевший перед ним, его соперник, его враг… Он не убийца. Чутье Тэда буквально кричало об этом. Все услышанное, кроме последней фразы — правда. Горькая, кислотой разъедающая душу правда. А улики… Кто-то умело играет, переставляет фигуры на шахматной доске. Этот кукловод дергает за ниточки и сейчас, посмеиваясь из-за кулис, наверняка смотрит, как машина правосудия вот-вот заглотит жертву, перемелет ей кости. Благородную гордую жертву, которая отказывается говорить.

Тэд понимал, что сидящего перед ним подставили. Умело, тонко. Обрубили нить, которая, наверняка (и в свете убийства Грегора ловец был в этом уверен) связала бы два дела: о побегах душ и смерти Томаса Элгриса.

Но еще Тэд четко понял другое: сейчас у него в руках шанс — устранить соперника, просто ничего не делая. Улики, свидетели — все говорит о виновности этого Закриана. Достаточно лишь озвучить доказательства в суде и ему, как магу, будет забронировано посмертное место в барьере. А до кончины — пожизненное в тюрьме.

А Шенни….

Тут в дверь постучали. Вошел стажер, и, чуть замявшись у входа, приблизился к Тэду.

— Вас там ожидает девушка. Говорит, что она по делу Закриана Дарка и готова дать показания.

— Какая? — сердце Тэда пропустило удар.

— Она представилась Хлоей Элгрис, — чуть смутившись ответил юноша и счел долгом пояснить: — Будь это кто другой, я не решился бы прервать допрос, но …

— Я понял. Сейчас подойду.

Тэд стремительно встал. За дверью обнаружился конвой, который и сопроводил подозреваемого обратно в камеру. Ловец, буквально взлетев по ступеням, ринулся в свой кабинет. Там, под присмотром секретаря, его ждала Шенни.

Коротко кивнув бдительной мисс в форменном платье, хозяин кабинета попросил ее удалиться. Они остались наедине. Он и Шенни.

Тэд смотрел на нее. Черты, знакомые до боли, глаза, что стали его наваждением, кожа, которой хотелось касаться до боли, до крика. Его любовь, которая балансировала на тонкой грани одержимости. Его Шенни.

— Я пришла к тебе, как к ловцу, который ведет дело Грегора Элгриса. Моего мужа, — ее голос дрогнул и она исправилась: — бывшего мужа. В новостных листках пишут, что по подозрению в убийстве арестовали Закриана Дарка. Это так?

Она не спрашивала. Она требовала ответа. Решительно, сжав кулаки, с прямой спиной, с вызовом во взгляде.

— Да, — горло Тэда враз пересохло. — Все улики говорят о его виновности. К тому же у Дарка нет алиби на момент убийства, а подтвердить свои показания клятвой крови он отказывается.

Ловца крутило изнутри, он чувствовал, как волны ревности бросают его о камни, чтобы в конце концов сломать. Этот. С ней. Они любят друг друга.

— И что же он говорит?

— Я не вправе разглашать, идет следствие.

Тэд говорил, а у Шенни были ощущения, что режет по живому. Она закусила губу до крови, а потом выдохнула, словно на что-то решаясь:

— Я знаю, но прошу. Очень.

Тэд на миг заколебался.

— Закриан действительно не убивал. Я это чувствую, но не могу доказать. А он утверждает, что всю ночь гулял и в момент убийства бродил по парку. Это единственная его ложь во всех показаниях.

— Да, ложь, — Шенни не сказала, выкрикнула в отчаянии.

По ее щекам покатились слезы. Она точно знала, где в это время был Зак. Под ее окном. В районе верфей. А еще ей хотелось не просто закричать, завыть. Будь трижды проклято благородство, которое не дало назвать Заку ее имя. Она прекрасно поняла, почему Дарк лгал: он не хотел впутывать ее, глупо полагая, что газетчики и сплетники, если он не скажет во всеуслышание, не будут судачить.

Его жизнь в обмен на ее честное имя. Но Шенни не согласна с такой ценой. Но поверят ли ей, если она скажет, что смотрела на него из окна? Не переврут ли? Назовут силуэт фантомом, игрой ее воображения. Но если она поступит, как те ушлые газетчики? Ее показания будут не подлог, но лишь недосказанность. Чтобы уж наверняка.

— Он лжет, потому что провел эту ночь со мной. Я могу свидетельствовать, что в момент совершения убийства он был рядом.

Это был удар под дух. Выбивший из груди не только воздух, но и душу.

— Я готова в этом поклясться. Слышишь, готова. Что тебе еще от меня нужно, чтобы его освободили?

Тэд молчал. Он стоял, невидяще глядя на стену. Стоял, а предпочитал бы сдохнуть. А Шенни… тишина доводила ее до отчаяния, обнажая каждый нерв. Она не выдержала, шагнула к Тэду, прижалась к нему и прошептала:

— Он правда невиновен. Я… я сделаю все, что ты хочешь. Ты говорил, что жаждешь меня.

Она переступала через себя, ломала свою гордость и честь, но жизнь Зака ей была дороже. И плевать, что спасенный никогда не простит ей этого поступка. Главное, что он будет жить.

Тэд это понимал, а еще… Он ощущал ее дыхание на своей груди, запах ее тела. Он до безумия хотел ее обнять, поцеловать, зарыться руками в ее волосы, а потом слышать ее стоны под собой. Прямо здесь, на рабочем столе, среди бумаг.

Ему до безумия хотелось взять то, что Шенни давала добровольно. Он был практически ею одержим, она сводит его с ума.

— Нет, — Тэд оттолкнул ее от себя. — Не нужно.

— Что «не нужно»? — Шенни, уже готовая ко всему, в первый миг даже не поняла, о чем он.

— Тебя не нужно. Такую. Так, — он говорил, выдавливая слова из себя.

Она смотрела на Теда пристально и неотвратно. Как сама истина. Как сама Смерть. Его смерть.

— Просто поклянись на камне свидетелей, что эту ночь Закриан провел… с тобой — он выхаркнул последние слова, как окончательно больной чахоткой — остатки легких. А потом, набрав воздуха в грудь, добавил: — Я позову. Тебя проводят для дачи свидетельских показаний.

Она ушла, а Тэд медленно, механически расстегнул китель, повесил его на спинку стула, а потом так же размеренно, как бездушная кукла, спустился в допросную, стены которой были столь прочны, что могли выдержать даже всплеск магии штормовиков, после которого наступает полное выгорание мага, и запер дверь изнутри на все засовы. Ловец остался один. Там, где не сможет навредить окружающим и…

Его сорвало: стол превратился в пыль за секунду, одежда истлела и того раньше, а потом стены, стены, способные выдержать самый мощный выброс силы, начали стекать песком.

Тэд горел изнутри. Проклинал тот день и час, кода увидел ее, вспыхнувшую факелом. А еще себя. Он мог промолчать о том, что Зак не виновен, сделать так, чтобы соперник сгнил в тюрьме. Он мог взять Шенни, но… одержимости достаточно обладать, любви — знать, что тот, кого ты любишь — счастлив, даже если и с другим.

Тэд ненавидел себя именно за то, что одного обладания телом ему недостаточно, оттого горел. Плавился в своем собственном аду, имя которому — Шенни.

ГЛАВА 11

Шенни.

Секретарь проводила меня в допросную. Там раз за разом я повторяла одно и то же, разными словами. Давала показания. Подписывала протоколы, клялась… Казалось, эта пытка никогда не закончиться. И когда в комнату ввели Зака, я не смогла сдержаться. Бросилась ему на шею.

Нас отпустили, вывели через черный вход. На улицах царствовала глубокая ночь. Но идти в дом Зака — там наверняка дежурят газетчики, как и у моего дома. Особняк, который принадлежит матушке — еще хуже, чем в тот, где убили Грега. Так мы и оказались у Фло. Старуха не сказала ни слова, лишь буркнув:

— Ночь на дворе. Спите. Утром сами все выложите.

Мы заснули в чулане при кухне. Я — на топчане. Зак — потеснив близнецов на тюфяке у стены.

А утро… Оно действительно принесло много чего. И кого — тоже. Механический клест Дарков зачирикал на кухне вовсю, едва только рассвело. Он спешил вручить послание Заку: его матушка беспокоилась о сыне, ведь новостные утренние листки писали, что его выпустили и сняли все обвинения. Она переживала, куда ее сын пропал? Внизу была приписка, что если его невеста, то бишь я, захочу, то они с супругом будут и меня счастливы принять, и рады, что благополучие их Зака я ставлю выше пересудов.

Я лишь хмыкнула. В последнюю фразу эта женщина умудрилась вместить все: и то, что ей известно, Шенни — это Хлоя Элгрис, и о даче свидетельских показаний, обеспечивших алиби ее сыну (наверняка, из газет, и даже помыслить страшно, как там разгулялись бульварные писаки). Второй вестник прилетел чуть позже. Это уже от моей маман, которая выражалась куда многословнее: она не порицала, но явно не одобряла того, что я растоптала свою репутацию, сдержанно радовалась моему воскрешению и жаждала узнать, когда я появлюсь у нее дома.

Совещались недолго. В результате в обед мы уже были в особняке Дарков. Правда, перед этим пришлось удовлетворить любопытство Фло, отведать ее фирменного пирога с кальмаром и выпить по три чашки чая с чабрецом.

Родовое гнездо Дарков, некогда величественное, ныне переживало не лучшие времена. Потрескавшаяся штукатурка, запустение… Дом был бы, наверняка, весьма привлекателен для привидений, но только не сегодня. Дежурившие под окнами и у дверей газетчики стрекотали вспышками магокамер, выкрикивали вопросы и норовили урвать если не ответ, то клочок одежды. Прорвались мы с боем.

Зато внутри… Мать бросилась сыну на грудь, отец ободряюще похлопал по плечу, а Клим лишь подмигнул брату и закружил меня с криком:

— Я знал, что ты не подведешь! Еще тогда, на гонках это поня..

Он осекся, сообразив, что сболтнул лишнее и тут же исправился:

— Та поня была жуткой, но ты в нее поверила и поставила на нее целый шиллинг! И выиграла.

Матушка с отцом по наивности покрутили головами. Да, они были инфантильны, эгоистичны, как бывают так и не повзрослевшие к старости дети, но они любили и Зака и Клима. По своему, своей странной любовью, но все же по-семейственному, что ли.

Тут окно в гостиной распахнулось, и на подоконнике повис репортер:

— «Имперская жизнь». Скажите, а ваш роман с Хлоей Элгрис начался еще до того, как на нее было совершено покушение? А каковы его причины? Может, это ревность Элгриса к неверной супруге? И что…

Створки захлопнулись так же резко, как и распахнулись, прищемив упавшему репортеру пальцы. Крик летящего тела сменился воплем тела приземлившегося.

— Дует, — невинного пояснил Клим и, когда тональность «летуна» повысилась сразу на несколько октав, младшенький добавил: — О, а это уже сработала сигнализация «Еж Плюс».

— Еж? — зная братца, уточнил Зак.

— Ну хорошо, зомби ежа, — уточнил юный некромант.

— Всего лишь зомби? — не поверил старший.

— Зомби стального дикобраза из семейного музея нежитеведения. Кстати, его иглы почти затупленные и не рассекают плоть до кости.

— А сколько таких милых зомби еще бродит под окнами? — мне стало любопытно.

Клим просиял и перечислил весь арсенал. Я впечатлилась числу чучел в семейном музее, Дарк-старший заметно опечалился. Зато стало понятно, почему журналисты еще не влезли во все окна и двери.

— Что мы будем делать дальше? — спросила я у Зака.

— Жить. Просто жить дальше.

Словно вторя его словам, в стекло настойчиво постучал вестник. Грач сжимал в клюве послание. Клим, открыв створку, впустил механического вестника.

«Ваша рецензия готова. Можете заглянуть ко мне сегодня и забрать свою диссертацию.

С уважением, Карлос Ренье»

— Вот видишь, в мире не всем есть дело до сенсаций и репутаций, — прочитав записку, Зак ободряюще обнял меня за плечи. Магистр Ренье один из тех, кому абсолютно безразличны все светские пересуды.

Я не буду прятаться от газетчиков за стенами дома. Не дождутся. Загляну к профессору обязательно, только переоденусь.

— А можно с тобой? — все же оставаться наедине с Дарками было неловко, а имя рецензента мне было до боли знакомо.

— Конечно.

«Переоденусь» затянулось. Сначала я не нарадовалась ванне, потом из окна второго этажа по очереди сиганули три журналиста и одна ожившая норковая шапка (Клим развернулся вовсю, видимо, его дар некроманта обещал минимум уровень штормовика). А потом мисс Дарк предложила выбрать мне один из ее нарядов для визита к господину Ренье.

В итоге к магистру мы оправились далеко за полдень.

Он.

Наконец-то очередной его эксперимент увенчался успехом! Дух, вселенный в юное тело, не просто в нем укоренился, но и сохранил при этом память. Правда, его «эталонный образец» грозил вот-вот умереть… Последнего нельзя было допускать ни в коем разе. Особенно теперь, когда осталось сделать всего лишь шаг.

Очередной приступ скрутил его. Резко, стремительно, грозя забрать с собой по путям лабиринта. Он упал на ковер, смахнув со стола папку с отчетами и разлив чернила на пестрый ковер с плотным ворсом. Его ноги и руки дергались в конвульсиях, тело выгибалось от боли. И все же, спустя несколько минут, показавшихся ему вечностью, приступ закончился, оставив в память о себя тремор в руках и липкий вкус во рту. А еще — несколько синяков на бедре и правом боку: так его тело отметило встречу с полом.

— Медлить нельзя. Совсем нельзя, — он старался говорить твердо. Не важно, что пустому кабинету, где кроме него не было никого. — Завтра я могу не пережить еще один такой приступ.

Тэд.

Сознание возвращалась медленно. Толчками. Рваными ударами сердца, которое, в отличие от разума, хотело жить. Тэд открыл глаза. Сначала ему показалось, что он лежал на сером песке, но потом понял: на тлене. Том, что оставляет после себя время, превращая камни, дерево, вещи в пыль.

Под ним была лужа. Теплая, липкая, с запахом, который ни с чем не спутаешь. Разошлась недавняя рана. Это из-за нее он потерял сознание. Это она — виновница того, что его же собственный дар не выжег его до конца.

Тэд поднялся. Сначала опираясь на ладони и колени, потом распрямляясь. Его штормило. Перед глазами все плыло, а в голове была лишь одна мысль: «Надо уходить».

Лабиринт приветливо раскрыл навстречу ему свою темную пасть.

Тэд шел по миру без теней, а на него смотрели тысячи глаз, за спиной слышался шепот, но никто, ни одна тварь не смела к нему приблизиться, хоть он, обнаженный, и истекал кровью.

Порождения бездны чувствовали: если он и сойдет с ума, то теперь сам, по собственной воле. Надо только подождать…

Когда же ловец оказался у себя, Бариста, в первый миг разразившаяся требовательным мяуканьем, враз стихла и начала виновато ластиться к ногам, словно спрашивая: чем помочь?

Тэд, едва стоя на ногах, все же нашел в себе силы добраться до заживляющего зелья в аптечке, а потом промыть рану. Оказалось, разошлось не так много. Скорее сказалась потеря крови, от которой кружилась голова. Ловец сумел наложить повязку и добрести до кровати. Как он упал на постель, он уже не помнил.

В себя он пришел на следующий день, ближе к обеду. Проснулся, как от толчка. Его тело, изможденное перегрузками, все это время отдыхало, зато мозг работал. Цеплялся за малозначительные детали, обрывки фраз, сопоставлял.

Тэд встал, пошатываясь, добрел до гардероба, и, одевшись, открыл проход в лабиринт. Ему надо было еще раз взглянуть на улики. А конкретно, на тот обрывок записки с именем Закриана Дарка.

Когда он зашел к уликоведу, тот обрадовался:

— А, Тэд, принес еще один отсекатель? Та штука оказалась до жути занятной и я…

— У тебя все улики по делу Элгриса? — перебил его ловец.

— Да, — насупился мастер-актефактор. — Что именно интересует?

— Обрывок записки. Нужно взглянуть.

Уликовед принес требуемое быстро. Правда, вынул из коробки пинцетом, аккуратно подцепив за край, и в руки Тэду так и не дал.

Угол бумаги, на котором осталась лишь часть слова: «…рок. Закриан Дарк».

— Нарух считает, что там было что-то высокопарное, наподобие «покарает тебя рок», — пояснил уликовед. — У знати такие пафосные писульки в чести. Как и эффектные жесты. Лурк и вовсе посчитал, что этот Закриан вручил Элгрису письмо, а пока тот его читал — и огрел кочергой по голове. А потом вырвал из рук убитого писульку. Вот только обрывок, зажатый меж пальцами, не заметил, когда кидал бумагу в камин.

А вот у Тэда при виде этого «рок» возникли совершенно другие ассоциации.

Шенни.

Карлос встретил нас радушно. Сначала он даже не понял, что за девушка стоит за спиной аспиранта. А когда разглядел…. Руки старика затряслись, плечи всегда прямой спины ссутулилась, а с губ сорвалось:

— Деточка… Живая!

Я обняла его. Худой, жилистый, с пергаментной морщинистой кожей… Карлос так разительно отличался от моего отца, чуть полноватого, со здоровым румянцем на щеках.

Все-таки Карлос был мне почти как второй отец. Да почему почти? Он был моим крестным.

— Дядя Карлос! — отчего-то глаза сами собой наполнились слезами, а в носу защекотало.

Старческая рука погладила меня по спине.

— Ну полно, полно… А я все боялся поверить этим сплетникам — газетчикам. А ты и вправду жива, — он чуть отстранился: — Дай-ка, я как следует на тебя посмотрю.

До гостиной мы шли долго. С объятьями, рассказами ни о чем и обо всем сразу, с причитаниями Карлоса и моим шмыганьем.

А когда разместились на диванчике, Карлос принес чай в двух разных чайничках:

— Хочу, чтобы ты попробовала этот сбор. Он особый, его могут пить только девушки, мужчины — увы…

— Ни разу о таком не слышала, — я наблюдала, как в чашку тонкого фарфора льется карамельная жидкость, распространяя по комнате сладковатый запах ванили.

— Это из восточных секторов империи, — охотно пояснил Карлос. — В столице — дикая редкость. Она отлично тонизирует и придает жизненных сил. А то ты выглядишь слишком изможденной.

Себе же с Заком хозяин налил обычный черный чай.

Я поднесла чашку к губам и сделала большой глоток. Густой, насыщенный вкус и пьянящий аромат. Обжигающе-горячая жидкость прокатилась по горлу и упала в желудок, а у меня перед глазами поплыла комната.

Я успела увидеть, как Зак, порываясь вскочить и ринуться ко мне, встал с кресла, но Карлос поставил ему подножку. Дальше зрение мне отказало. Я могла лишь слышать, как упало тело, как зазвенели чашки сервиза, разбиваясь об пол. А потом был хлесткий удар и стон.

— Вот так… полежи тут, голубчик, сонное зелье действует быстро… — причитал Карлос.

Я услышала его голос рядом с собой.

— Девочка, как же тебе не повезло в этой жизни… Сначала муж-подонок, теперь вот с Дарком связалась… Но ничего, эликсир забвения все поправит. Умница, что выпила почти половину, значит, не вспомнишь ничего, что было сегодня. А потом, что же, я постараюсь быть тебе хорошим супругом… Пусть и в обличии этого юноши. Ведь я обещал твоему отцу позаботиться о тебе. Вот и позабочусь.

Я не могла пошевелиться, не могла открыть глаза, только слышать. Наверняка, Карлос думал, что я и вовсе без сознания, а может полагал, что все забуду.

Меж тем послышались звуки, словно по полу волокут что-то тяжелое. Вернее — кого-то.

«Вставай, вставай, Шенни, — не уговаривала себя, а требовала от собственного тела. — Я уже не размазня Хло! Я сумела выжить после взрыва, овладела магией, в конце-концов мой муж-предатель получил по заслугам. Ну же, надо всего лишь открыть глаза и сделать несколько шагов…». А потом меня озарило. Магия. Я же маг, поглоти меня глубины! Моя сила должна быть способна выжечь эту отраву из крови.

Я представила себе, как из моего резерва тонкой струйкой начинает литься магия, как оан с током крови разносится по венам. Напрасно. Дар был глух, словно его купировали, как длинный хвост у породистого щенка. Но я не оставляла попыток раз за разом.

Он.

Карлос тащил тело по ступеням. Оно гулко ударялось головой о камень, но старик спешил. Еще один приступ он не переживет. Уже тогда, больше пяти лет назад, когда лекари поставили ему смертельный диагноз, он начал искать средство спасения. И в одной из рыбацких деревушке нашел. «Эталонный образец», девчонка, чья душа из собственного умирающего тела смогла переселиться в молодое и юное.

Сначала он безмерно обрадовался. Вот оно! Его спасение. Надо лишь переместить свою душу в молодое тело. И он, как истинный ученый, начал уже целенаправленно проводить эксперименты, пытаясь вывести формулу идеального переноса. Но, казалось, все было против.

Неудачи. Раз за разом. Эксперименты требовали денег. Услуги незаконных ловцов душ были просто грабительскими. Он заложил сначала западные плантации, потом — часть фамильных драгоценностей, акции…

Он отчаялся. Решил, что все, фиаско. Чтобы не пятнать имя последнего потомка славного рода Ренье, клеймом «Мот, сумасшедший, банкрот», он отписал остатки своего состояния в благотворительны фонд, скрыв тем самым, что почти все деньги уже потратил. Красивый жест для общества.

Официально, все свое имущество он передал попечителям. Очистил душу перед смертью, которую ему пророчили лекари. А потом состоялся визит к Элгрису. Друг посочувствовал смертельно больному и, поскольку у того уже не было своих денег, выписал ему чек. И главная ошибка Томаса заключалась в том, что чек оказался открытый, с не вписанной суммой. Как сказал сам Элгрис: «Возьми сколько тебе надо, я не обеднею». Тем самым магнат подписал себе смертный приговор, ибо Карлосу на его «надо» требовалось много, очень много.

Ренье понял, что в его руках Клондайк. Вот только хозяин счета, когда узнает о том, какая сумма с него списана, может потребовать и ответа.

Карлос провернул все быстро. Так, что комар и носа не подточит. Обналичивание такой суммы не заметили лишь потому, что все были заняты делом куда более важным — поисками, а потом и похоронами Томаса Элгриса.

Ученый, в руках которого оказалась изрядная сумма, смог продолжить исследования, которые сегодня и должны были обеспечить ему бессмертие, а в дальнейшем — и небывалое богатство. Ибо нет ничего ценнее собственной жизни, а уж собственного бессмертия — и подавно.

Карлос сглотнул. Его буквально потряхивало от предвкушения. Сил на полное заклинание левитации он тратить не пожелал — они ему еще понадобятся. Ограничился простеньким амулетом, облегчающим ношу и закинул — таки тело Зака на алтарь.

Этот юноша приглянулся ему сразу. Тело молодое, здоровое. Опять же есть способность к магии. Аристократ, хоть и обедневший. Вот только все спутал этот безднов арест. Карлос уже хотел искать другого кандидата, как аспиранта неожиданно выпустили. И все благодаря показаниям Хлои, если верить газетам.

Магистр обрадовался и решил не медлить. К тому же приступ…

Карлос все подготовил, рассчитал. Даже легенду для себя придумал: де старик отбыл в путешествие, и по дороге скончался. Никто и не хватиться. Опять же Зака, в которого вселится его, Карлоса, душа, никто не сможет обвинить… Единственное, чего не учел Ренье, это того, что Дарк явится забирать рецензию не один. Пришлось импровизировать. Хорошо, что у него был эликсир беспамятства. Вот только у зелья имелся один недостаток — действовал он только на людей, в чьих жилах нет магии. А вот магов лишь обездвиживал. Ну да малышка Хло никогда не проявляла способностей к чародейству…

Карлос уже закрепил руки и ноги Зака тисками, приковал меж алтарями свою пленницу и сам готовился возлечь на каменное ложе, когда дверь заскрипела. На пороге стояла Хло.

Она шаталась, цепляясь за косяк, но в ее руке горел пульсар.

— Отойди от него, — чуть заплетающимся языком выдохнула она.

Карлос был поражен. Малышка Хло оказалась с сюрпризом, да еще с каким. Ученый не раздумывал ни секунды. Аркан иссушения он сплел отточенным движение и запустил его в нежданную гостью прежде, чем сделал следующий вдох.

Уклониться, а тем паче выставить блок Хло уже не успела. Заклинание врезалось ей в грудь, вышибая душу.

«Так вот как умирают», — была ее последняя связная мысль перед тем, как душа ступила на пути лабиринта.

— Жаль, что ты пришла вместе с ним. Могла бы прожить долго и счастливо и даже не узнать, что твой второй муж в душе старше тебя на тридцать лет, — Карлос подошел к телу Хло и закрыл ей глаза.

Он сожалел о ее смерти. Напрасной, глупой, как сожалел и о том, что пришлось убить Томаса. Но цель оправдывала средства.

— Прости, малышка, — выдохнул он.

А в следующий миг по лестнице загрохотали сапоги, и его впечатало в стену волной силы. Ренье умер мгновенно, так и не поняв, откуда пришла его смерть. Его душу, не успевшую уйти в лабиринт, всосал в себя ларец из мертвого дерева.

Тэд.

Он не успел. Пока связался с мессиром, пока отряд ловцов получил разрешение на арест… Шенни была мертва. Его пигалица. Его любимая.

— Душу преступника поймали, — услышал он бравый отчет одного из ловцов вслед за тем, как захлопнулась крышка шкатулки. Но все это — на периферии сознания.

Тэд выхватил короткий нож из голенища форменного сапога и, не раздумывая, рассек свою ладонь, а потом проделал то же самое с рукою Шенни.

— Сдохнешь же, — успел крикнуть кто-то из напарников.

Но тела обоих уже поглотил лабиринт.

Тэд узнал заклятие, убившее Шен. Иссушение. Аркан, который вмиг выпивает всю силу мага. Но чем сильнее дар, тем дольше чародей может бороться.

Да, чтобы убить Шенн, силы аркана иссушения хватило, но на двоих его может оказаться и недостаточно. Потому Тэд делился своим резервом с Шенн, щедро вычерпывая себя до дна.

Мир без теней встретил его оскаленными пастями, шипящими мордами и ветром тлена, бьющим в лицо наотмашь.

— Она наш-ш-ша добыча.

— Отпус-с-сти ее, ловец.

— Ее душа вот-вот перейдет грань, ее не вернуть.

Исчадия лабиринта ухмылялись, щелкали уродливыми клювами, скалили клыки. А он шел по следу души и нес тело Шенни на руках. Каждый шаг давался ему с болью, с годами непрожитых лет, но он упрямо нес свою ношу.

Сознание Тэда балансировало на грани, но он понимал, что стоит только остановиться, на краткий миг, и он застрянет здесь навсегда.

Все-таки он ее нашел. Буквально у грани. Шенни стояла, полуобернувшись.

— Не уходи, — только и смог выдохнуть Тэд, держа ее тело на руках.

— Меня ничего не держит, — она ответила, грустно улыбнувшись.

Ловец пошатнулся и упал на колено, но ношу свою не выронил.

— Держит. Закриан лежит на алтаре, и его собирается убить этот старик. Только ты можешь его спасти, — Тэд лгал, и от собственной лжи во рту было нестерпимо горько, но так она остановится, не шагнет в безвозвратную навь.

Казалось, она колебалась.

— Если я тебе противен в этом мире настолько, что ты не хочешь возвращаться из-за меня, — ловец с отчаяньем того, кому больше нечего терять, произнес: — Я дам слово, что меня ты не увидишь. Я не побеспокою тебя ни словом, ни взглядом, ни делом. Только вернись. Мне будет достаточно знать, что ты просто жива. Пусть и не рядом со мною.

Он говорил, и отдавал последние крохи резерва, чтобы переломить действие заклинания.

Бывает так: капля по капле наполняется чаша. Но вот наступает тот момент, когда одна единственная малость переполняет сосуд, в котором воды уже и так с горкой. И тогда влага выплескивается через край, гораздо большая, чем эта последняя капля.

То же самое произошло и сейчас. Заклинание перенасытилось, и лопнули нити его плетения. Душу, все еще колебавшуюся, начало неудержимо затягивать обратно в тело.

Шенни.

Первый вдох в легкие, казалось бы, уже забывшие, что значит сжиматься и раскрываться, резанул по гортани. А потом в нос ударил запах камфоры.

Я распахнула глаза. Потолок подвала, суета, топот ног. Кто-то помог мне сесть, и я увидела, как поднимается с алтаря Зак.

В сознании всплыли слова Тэда о том, что никто, кроме меня, не сможет помочь Дарку, и что его сейчас непременно убьют… Солгал, паршивец.

Взгляд метнулся вбок. На носилках лежал Тэд. Белое лицо, словно высеченное из мрамора. Кровь, много крови. На его груди, на руке. Суетящийся рядом с ним лекарь.

— Вот ведь сумасшедший. Опять рана открылась. Как не сдох только! А все из-за этой мамзельки. Мыслимо ли, душу в тело вернуть! — причитал врачеватель.

Как выяснилось, рядом был еще один ловец. Он, уверившись, что со мною все в порядке и я окончательно пришла в себя, переключился на более важные дела.

А потом опять были показания, допрос, протоколы.

Прошло две недели.

Тэд.

На стол мессира лег отчет. Тэд писал его скрупулезно, не упуская деталей, правда дома. Лекари запретили ловцу возвращаться на службу до полного выздоровления и тела, и резерва.

Это были две самые тяжелые недели в его жизни. Каждый день тянулся нескончаемо долго. А ночи — его личное безумие. Раз за разом просыпаться и понимать — все это сон. Она с другим. Она счастлива.

Когда начальник прочел листы, заявившись прямо в квартиру Тэда, то, отложив отчет, огладил усы и уточнил:

— Стало быть, по обрывку записки догадался?

— Да, я вспомнил, как Карлос упоминал аспиранта Закриана и то, что недавно читал его диссертацию. А этот обрывок с росчерком Дарка и окончанием «рок». Все сошлось. Ведь именно так подписывает угол титульного листа научной работы «автор этих строк» и росчерк пера. Тогда — то все и встало на свои места.

— Вот за что я тебя и ценю. Подмечаешь правду, даже если она тебе противна, — глубокомысленно изрек мессир и добавил: — Ну, мне пора.

Он забрал папку с отчетом.

На душе Тэда стало еще хуже. Пока писал, он был хоть чем-то занят. Теперь же остались лишь мысли о ней.

— Я должен знать ответ на один вопрос, и пошло все в бездну! — с таким решением ловец поднялся с кровати.

Бариста призывно мяукнула.

— Бар, я должен убедиться. Пусть она скажет, что ненавидит меня, что любит другого, но глядя в глаза. Тогда я смогу ее отпустить. Если у меня есть хоть тысячная доля шанса, я буду за нее бороться. До конца.

Киса неодобрительно мяукнула. Ей не нужны были конкурентки на ее территории, а уж делить хозяина она и подавно ни с кем не хотела.

Шенни.

Накрапывал осенний дождь. В домике, что я сняла в серебряном квартале, потрескивали поленья в камине, даря иллюзию уюта. Вернуться в особняк, где я провела с Грегом три года — увольте. К матери — тем паче. Оставаться у родителей Зака — почему-то после того дня, когда я практически умерла, мне не хотелось. А обременять Фло… Я перестала быть нищенкой, и мне хотелось наоборот, отблагодарить старуху, не только добрым словом, но и деньгами.

Помниться, я тогда боялась, что она их не возьмет, но Фло была женщиной разумной и наученной прожитыми летами. Потому тысячу талеров взяла охотно.

Зак, расположившись в кресле, спросил меня уже не в первый раз.

— Так на какую дату назначить свадьбу? Да, официальный траур и все, что ему причитается — год, но не по собственному же несостоявшемуся убийце.

Я не знала, что ему отвечать. Закриан Дарк — жених, о котором можно только мечтать. И что самое главное — он меня любит. Вот только чем дальше, тем отчетливее понимала, что я-то его — нет.

Каждую ночь я просыпалась от того, что представляла рядом с собой другого. Этот другой был Тэд. Днем я ненавидел ловца, но ждала вечера.

Лгать так всю жизнь? Обманывать не только себя, но и того, кто рядом? Бесчестно, зато в лучших традициях собственной матушки, которая сейчас отбывала исправительные работы в Оплоте за незаконную блокировку магии у собственной дочери.

— Так как насчет даты?

— Дай мне время подумать.

— Хорошо, — он вздохнул. — Я не буду сегодня задерживаться, завтра я должен отдать свою работу новому рецензенту.

Он поднялся из кресел.

Я проводила его до порога и закрыла дверь. А потом, укутавшись в плед, села у камина. Долго смотрела на языки пламени. Они завораживали своим безумным танцем, бесновались, когда я подкидывала на поживу новые поленья.

Часы пробили десять вечера, когда я поняла: мне нужно выпить. Не легкого дамского мартини, а пробирающего до мозга костей бренди.

С бокалом, из которого отпивала маленькими глотками, я просидела изрядно.

— Пора спать, Шенни, — сказала сама себе, поднимаясь, и тут сзади послышалось:

— А я думал, что это у меня дурная привычка говорить с самим собой.

Этот голос я узнала бы из тысячи. Когда-то он бил наотмашь далекими от благородства предложениями. Во сне он шептал мое имя.

«Все-таки напилась», — была единственная трезвая мысль. А захмелевший язык выдал моей личной галлюцинации:

— Сегодня мне не снись. Ик! Я просто хочу ничего не видеть до утра.

— И поэтому решила напиться? — грусть и ирония слышались мне из темного угла, в который не проникал свет камина.

— Не напиться, а чуток выпить. Имеет право девушка в расстроенных чувствах выпить?

— И чем же эта девушка так расстроена?

— Свадьбой, — я решила, что хотя бы со своей шизофренией надо быть честной.

Шизофрения оживилась, шагнула из темноты и обрела очертания Тэда.

— Шен, скажи, ты меня любишь? Только не лги. Ответь мне на один этот вопрос, и будем считать, что клятва, данное тобою мне на крови, исполнена.

Руку под вязью змеиной татуировки, о которой я успела забыть, обожгло и губы сами собою прошептали:

— Да, люблю.

Я не успела испугаться, не успела вскрикнуть, как мой рот накрыл поцелуй. Нежный, но настойчивый. Будоражащий кровь, тело, душу. Тэд целовал упоительно, заставляя забыть обо всем, потерять ощущение времени и пространства.

С Закам я всегда была на земле. С Тэдом — летала даже сидя на полу у камина.

Поцелуй становился все неистовее, затягивая. Не знаю, как мы вообще нашли силу оторваться друг от друга.

— Шенни, я идиот, кретин, я виноват перед тобой. А сейчас стану в твоих глазах еще большей сволочью, потому что я не собираюсь отдавать тебя никому.

Я смотрела на Теда, державшего мое лицо в своих руках.

— Никому. Потому что я люблю тебя, люблю до безумия.

— Мы оба сумасшедшие, — я притянула его к себе. — Во всяком случае за себя могу ручаться. Потому что мне нужен ты, зараза, паразит, гад. Но ты мой мерзавец и мой гад. И другой мне не нужен.

А потом мы, словно одержимые, прильнули друг к другу. В сторону полетела одежда, блики огня заиграли на обнаженной коже.

Я приняла мысль о том, что мне нужен именно этот чокнутый ловец. Мое тело говорило об этом без слов: предательской дрожью предвкушения, манящим запахом, неприкрытым возбуждением, которое, казалось, можно было ощутить подушечками пальцев. Его яростный поцелуй и вспышка радости. Мой безмолвный крик. Одно, почти болезненное страдание на двоих, что ярче любых фейерверков в ночном небе.

Тэд.

Он ворчал, боролся с желанием, нарастающим огненной лавиной, которая, казалось бы, выжгла весь воздух в его легких. Он балансировал на краю краткого мига предвкушения. А потом прикоснулся к ее плечам, бедрам и сорвался.

Он опустился, упираясь коленями в ковер, что лежал перед камином, и начал погружаться в нее.

Медленное проникновение, когда боль и радость сплетаются воедино, заставила ее выгнуться дугой, откинуть голову. Она закинула ноги ему на бедра, словно боясь, что он отступит, что прекратится эта сказочная пытка.

Горячая, влажная. Она дарила ему сотни лет восхитительного напряжения, которые сконцентрировались сейчас в одном миге.

Шенни вцепилась в его плечи руками, словно утопающий за последнюю опору. Ее ногти оставили на нем свои отметины.

Ее вскрик, рожденный их полным единением, ее чуть напрягшаяся от боли спина, его заботливые руки и нежный шепот.

Шенни, раздавленная тяжестью мужчины, ее мужчины, задыхалась. Боль и радость, расслабленность и напряжение — все это свернулось внутри нее тугим клубком, даря умиротворение. Она ощущала его внутри себя и это состояние дарило ей чувство того, что лишь все происходящее имеет значение.

Он нежно поцеловал ее и начал двигаться. Шенни стала подниматься и опускать, вторя его такту. Они то впивались телами друг в друга, то расходились, сначала медленнее, потом все убыстряясь и убыстряясь.

Его язык словно повторяя движения плоти, тоже начал свой собственный танец, то вторгаясь в ее рот, то задерживаясь у самых губ, ловя ее стоны.

Тэд почувствовал, что грозовой перевал, после которого наступит разрядка, уже близко. От ощущения, как его семя уже готово излиться в нее, его уносило на волнах эйфории.

Чувство, что твое тело принадлежит тебе лишь наполовину, что оно — невесомое, принизанное разрядами первобытного напряжения, поглотило Тэда.

Он изливался в Шенни, ловя губами ее вздохи, вминая ее тело мех, шепча ей на ухо слова, смысл которых и для него самого был загадкой.

А она ощущала себя впервые удивительно полно. Его семя, которое приняло ее лоно.

Она вскрикнула в экстазе последний раз. А Тэд вздрогнул и замер, ловя губами наслажденье и опускается на нее всей тяжестью своего тела.

ЭПИЛОГ

«Вчера тайно обвенчались наследница знатного и богатого рода Хлоя Элгрис и мессир Оплота Теодор Ронг. Свадьба прошла в деревушке одного из северных скеторов империи. Нас эксклюзивный корреспондент…»

Мужчина свернул и отложил газету.

— Долго же они шли к этому дня. Целых три года. Упрямцы.

— Но надели же друг другу браслеты? К тому же, после того, как Тэд занял твое кресло, ему было слегка не до свадьбы. Да и Шенни. Неудачный опыт первого брака моги вовсе ее отвратить от этой процедуры.

— Отвратить… скажешь тоже, Фло! А шестой месяц беременности, значит, это ерунда? — попыхивая трубкой возразил Логан.

— Им обоим было сложно. Слишком они разные, братец. Но пара из них что надо. Крепкая. Таких якоря и корабля я давно не видала.

— Ой, ли. А как же ты? — хитро улыбнулся Логан.

Бывшему мессиру когда-то в юности тоже не повезло. А может, повезло излишне сильно. У Логана была младшая сестра. Столь талантливая, что ее дар грозил обернуться для нее тюрьмой. Слишком одаренных предсказательниц запирали от мира до самой смерти. Но для любящего брата и сама бездна была нестрашна. Он выкрал Флорисию из-под конвоя. Ее так до сих пор и ищут дознаватели. Хотя, делу Фло, которому уже шесть десятков лет, наверняка мысленно посбавили уже пометку «нераскрытое».

— И все же Дарк мог бы быть ей парой. Нити судьбы шли у Шенни и Зака рядом.

— Знаешь, Фло, чем отличается любовь ловца от простого смертного? Мы любим однажды. Раз и навсегда. Порою до безумия. Но именно такая любовь позволяет нам не свихнуться, не заплутать в лабиринте. Это самый сильный из всех якорей. Такой называют — якорь судьбы.

— А я точно знаю одно: мой братец, — тот еще сводник.

— Не без этого, — попыхивая трубкой согласился Логан.

Влетевший в окно весенний ветер пробежался по комнате и зашелестел листами свернутой газеты. А там, на последней странице была фотография Закриана Дарка. Самого молодого архимага, совершившего переворот в фундаментальной теории чародейства. Доктор тонких материй, господин Дарк вывел формулу универсальной телепортации. «Теперь каждый маг со средним уровнем дара может переноситься сквозь пространство в считанные секунды, — восхищенно писал журналист. — Формула уже запатентована и по прогнозам транспортных компаний, господин Дарк через год станет самым богатым женихом в империи».

Content

Надежда Мамаева
ЛОВЕЦ

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ЭПИЛОГ