Горышина Ольга

Он, она и три кота

Он, она и три кота

Ольга Горышина

Глава 1. Оливка и шоколадный торт

— Что будете заказывать? — подошел ко мне радушный официант, уже довольно долго наблюдавший за моим пустым столиком.

— Чай, коньяк и ваш фирменный шоколадный торт, — ответила я с вымученной улыбкой, тыча ногтем в картинку меню.

— Что-нибудь еще? — не унимался молодой человек, хотя в кафе в еще не очень даже поздний час не было свободного столика.

— Нет.

К сожалению, спокойствия у вас не подают — а я бы взяла порций так десять навынос. Пока мне окончательно не вынесли мозг дочь и ее коты. Пригласить маму в кафе на свое первое свидание, чтобы я со стороны оценила молодого человека и сказала свое веское мнение — это выше всякого моего понимания нынешней молодежи.

У моей дочери поехала крыша? Или она поехала у меня? Потому что я не желаю принимать вещи такими, какими они нынче являются: вполне вероятно, что у золотых девушек принято именно так знакомить молодого человека с мамой. Как бы виртуально!

Нет хуже наказанья, чем быть матерью двадцатитрехлетней балбески — сказал бы классик, если бы удосужился заглянуть сейчас в крохотное кафе, укромно спрятавшееся в самом сердце Петербурга. Мое же сердце болело… С той самой секунды, в которую три недели назад я открыла входную дверь и узрела на пороге свою дочь с котом под мышкой.

— Вы с Сашей куда-то уезжаете на выходные? — спросила я с еще более вымученной улыбкой, чем та, которой только что одарила официанта.

Стараниями моей сердобольной Оливки у меня и так вместо одного теперь целых два кота, хотя временами мне кажется, что от кого-нибудь точно останется половина после очередной драки. Его Величество Засранца я предпочитаю кормить на их съемной квартире. И вообще что за непростительная детская наглость — нельзя, что ли, заранее позвонить и попросить мать о помощи, а не ставить перед фактом котонянчества самолично! Да, я — мама без срока годности, но мама тоже имеет право голоса… Хотя бы в кошачьих вопросах!

— Нет, — Оливка скинула с плеча пухлый рюкзак прямо на пол и ляпнула. Да, да, не сказала, а так, как бы между прочим, заметила: — Мы теперь с Соломоном будем у тебя жить.

— Как так жить?

За три недели я так ничего от нее и не добилась, но не смирилась с ответом, что они с Сашей просто решили, что не подходят друг другу. Я, конечно, это решила давным-давно, но люди вот так ни с того, ни с сего не разбегаются. И даже если разбегаются, то хотя бы один раз поплакать к мамочке прибегают — просто поплакать, если не нужен совет, как жить дальше… Моя же Оливка бросила пару сумок в машину и приехала к маме, перегородив выезд моей машине, чтобы я никуда не сбежала. Какая прелесть!

Но то были лишь ягодки. Дочь тут же заставила меня разобрать и вытащить на помойку старый диван. На следующий же день купила себе новый. Заодно собственноручно поменяла в комнате люстру. Другими словами, за неделю обустроилась в моей квартире, как бы сказать помягче — перманентно.

— Оливка, что у вас произошло?

Я действительно чувствовала себя дурой — никаких слез, улыбка до ушей, точно моя дочь всю жизнь мечтала жить с мамой. Я даже варила по утрам овсяную кашу на воде, которую Оливка ненавидела с детства, чтобы вывести дочь на чистую воду. Накося выкуси, как воды в рот набрала… Не съезжает, все терпит…

— Оливка, у Саши появилась другая? — спросила я осторожно через пару недель.

Дочь взглянула на меня чистыми голубыми папиными глазами:

— Мама, ты посмотри на меня! Ну разве могла у него появиться другая?

Да, моя дочь пусть и не была сногсшибающей красавицей, но никогда не комплексовала ни по какому поводу. Я даже не могла задеть ее фразой:

— Он намекнул, что тебе неплохо было б похудеть? И ты обиделась?

Я честно уже не знала, что предположить!

— Такое только ты мне говоришь. Но если я тебя такой не устраиваю, то я согласна сесть на диету.

Мне бы сесть на диету, но с этими нервами я закажу себе два торта!

Современные мальчики абсолютно не пунктуальны. Я пришла на пятнадцать минут раньше, оставив дочь в скверике напротив кафе. Ей положено опаздывать, но уже три минуты, как должно было произойти разоблачение мужской маски.

Оливка решилась на встречу с мальчиком с маскарада, куда затащила меня как подругу. И я пошла в надежде, что, может, подруге Оливка расскажет про дела сердечные, раз все вопросы от матери игнорировала!

Я пыталась отговорить ее от маскарада, но простой танцпол мою Оливку не устроил. Она потратила Бог знает сколько денег на венецианские платья и маски, заявив правда, что ей сбагрила их знакомая, ездившая в прошлом году на маскарад в Венецию и решившая больше не повторять такой глупости. Теперь глупость делала моя дочь и я — вместе с ней.

— Мама, у нас есть деньги. Мы богатые и свободные. Мы должны жить на широкую ногу.

— Богатые? Это ты загнула… Сказать тебе, сколько ты потратила за две недели?

— Я трачу свои. И не прошу денег у папочки. Он даже не в курсе, что мы с Сашей разбежались.

— А бабушка в курсе?

— Да.

И снова тишина. Может, бабушке внучка сказала правду, но я не стану пытать мать. Это же опустить себя в ее глазах ниже плинтуса в плане доверия между родителями и детьми. К счастью, своему папочке Оливка тоже ничего не сказала…

Маска заказал угловой столик. Маска, ау, ты где? Многие знакомятся по аватарке в интернете, а тут почти что личное знакомство. Голос-то его она слышала. По крайней мере голос! Теперь дело за лицом. Я даже очки нацепила, чтобы разглядеть этот экземплярчик под лупой.

— Что мне на него смотреть?! — возмутилась я предложению Оливки составить ей своеобразную компанию на первом свидании.

— Не знаю, мам… Ну ты же в мужиках лучше шаришь…

— Ты так говоришь, точно мне с ним спать! Какая разница, понравится он мне или нет…

— Тебе же Саша не нравился… И вот…

— Что вот? — замерла я в надежде.

Нет, надежды не было. Надеждой была только я.

— Приятного аппетита, — пожелал мне официант, глядя, как я выливаю коньяк в чай.

— Спасибо!

Но пригубить бодрящий напиток я не успела — у меня отпала челюсть. Боже нет, только не это… Город маленький, но не настолько же, чтобы встретить своего юного любовника на дочкином свидании! Савка, какого черта тебя сюда принесло?

Глава 2.1 "Цветочный пассажир"

Сколько раз говорила себе, выключи, балбеска, на телефоне аппликацию Убера: во-первых, небезопасно, во-вторых, не прибыльно, а в третьих, иногда попадаются личности, которые только и ждут случая, чтобы облить незнакомого человека ушатом помоев из своей бедовой головы. Быть копеечным психологом или грошовым духовником — дудки! Никому не даю советов и ни от кого не беру их, так легче спится. И в итоге получится не спиться, лечась от последствий чужой депрессии напитками с высоким содержанием алкоголя. И в крови тоже…

Но тут я выдохнула — мальчик в костюме, с огромным букетом роз и с улыбкой в пол-лица. Ну, у такого проблем точно нет, такого не грех и подбросить до места свидания. Даже бесплатно. Ну, почти — за плюс тысячу в карму.

— Цветы можно положить на заднее сиденье, — улыбнулась я, пытаясь скопировать его улыбку, но вышло так, что будто слизала ее с юного чисто выбритого лица.

Ну вот, чего влезла?! Мальчишке, может, в кайф держать букет, предвкушая момент дарения, когда вручая цветы, коснётся он наконец пальцев своей девушки. Не верю, что времена, когда мужчина трепетал, узрев девичью пяточку, безвозвратно канули в лету. Времена не меняются, сменяются лишь числа в календарях, а влюблённые пареньки по-прежнему ждут свиданий, как и девушки, затаив дыхание, а не затянув ремень, как пытаются навязать нам с экранов зомбоящиков.

И все же юный товарищ положил цветы назад. Надеюсь, не помял букет — оборачиваться для проверки я не рискнула: движение стало слишком плотным для двух часов дня.

— А можно я там их и оставлю?

Я кивнула, не уловив подвоха. Но тут мальчишка выдал продолжение, из-за которого моя джетта лишь чудом не поцеловалась с чужой тойотой:

— А вас муж не заревнует, если вы придете домой с цветами?

— Я что-то не поняла…

Спросила и на секунду променяла дорогу на пассажира, который смиренно сложил на коленях ручки и уставился на пустую торпеду.

— А почему у вас никакой игрушки не висит? — спросил меня, вместо ответа.

— Так что с цветами?

Я снова смотрела на дорогу, но отлично удерживала странного субъекта боковым зрением. Он жевал губы, оттого нижняя припухла и порозовела. Что-то стряслось и не так давно, и мне впервые захотелось услышать историю случайного пассажира.

— Ну, вы слишком быстро подъехали, я не успел никому вручить букет.

— У тебя… Ничего что мы на ты? Хобби такое, покупать цветы и дарить их незнакомым женщинам…

— Ну, типа того, — буркнул он для отмазки, но только пуще подогрел мое любопытство.

— Просто так… за красивые глаза… Или это такой способ познакомиться? А сегодня просто не срослось…

Остапа, как говорится, понесло… А что — может, я привыкла к житейским историям за рулем, а тут бац и облом!

— Какая вам разница?!

Он, кажется, начинал злиться.

— Ну, есть какая… Муж спросит, откуда цветы? А я ему и говорю: подвозила я тут цветочного волшебника…

— Это машина мужа? — зачем-то перебил меня парень. — Поэтому нет игрушек?

Опа, все же говорить придётся — и ещё о себе… Но ради истории я согласна страдать.

— Я же не девочка, чтобы плюшевых котиков по машине рассаживать. У меня дома два живых и очень наглых имеются. Так что с цветами?

Помнится, была заставка: О, дайте, дайте мне рекламу… А сейчас я полувзглядом, не полусловом молила цветочного пассажира раскрыть передо мной душу.

История стара, как мир: мы выбираем, нас выбирают… Пассажиров тоже выбирают, но в случае Убера они все же от Бога. Мне не нужны его копейки за проезд, а вот ему явно нужна душеспасительная беседа.

— И почему ты передумал ехать в ЗАГС?

Вопрос мой тихий, потому что из той серии вопросов, которые при желании можно проигнорировать.

— Во-первых, мне больно, — выдал пассажир, продолжая бессмысленно сверлить дырку в торпеде моего авто. — Вы зря думаете, что мы, мужчины, ничего не чувствуем…

Мы — мужчины, как звучит-то! Блеск! Проблема, что в категорию мужчин этого мальчика можно поместить с большим натягом в… возрасте. Однако рост у него нормальным. Невысокий, но явно не запрет на ношение шпилек стал поводом ухода от него любимой девушки.

— Я знаю, что мужчины умеют чувствовать и любить. У меня коты. Я это действительно знаю.

Страдалец усмехнулся — наверное, решил, что я пытаюсь его рассмешить, а я говорила серьезно. О мужчинах ещё можно шутить, но вот о котах — никогда. Они же с Марса. Они, а совсем не человеческие самцы. Мужики все приземлённые… Но улыбка детскому лицу подходит все же куда больше серьезной гримасы.

— Во-вторых, — проигнорировал он моих котов. — Я не думаю, что меня действительно хотят там видеть. Прислали приглашение из вежливости.

— То есть он тебе больше не друг тоже?

Пассажир усмехнулся.

— Ну, а вы как думаете?

— Так в чем тогда проблема пойти поздравить случайных людей? Это также просто, как подарить цветы незнакомой женщине. Ты только что почти это сделал. Иначе так и будешь чувствовать себя пупом земли, которого незаслуженно обидели. Песенку помнишь, про ясень? Была тебе любимая, а стала мне жена… Как-то так. С кем не бывает. Пошёл, поздравил и ушел. Ну, можно шампанское выпить за здоровье молодых. В чем твоя проблема? Эта данность, свершившийся факт. Осталось растереть и забыть. Другого ж варианта нет. Ну, если ты, конечно, не собираешься красть невесту из-под венца? Это тоже вариант, если ты уверен во взаимности.

— Уверен, — буркнул он ещё тише. — Поэтому ничего не буду делать. У неё брак по расчету. А я ещё и уволился сегодня. Потому что он мой начальник. Я их и познакомил. Случайно. Вообще-то знакомил с ее подружкой. Ну, свидание вслепую… Но ему понравилась моя девушка, а ей… его положение и деньги. Все просто.

Да, все сложное в жизни оказывается на поверку ужасно простым.

— Тебе страшно?

Он усмехнулся ещё шире.

— Какой адрес ЗАГСА? Я тебя отвезу ещё и подожду. У меня все равно пустой вечер. Согласен?

— Зачем вам это надо?

— Говорю ж, пустой вечер. А вообще работа у меня такая — помогать людям.

— Вы волшебница, что ли?

— Ну, типа того…

Глава 2.2 "Кошачье предупреждение"

Я не волшебник… Я только учусь так себя называть. Причем, в мужском роде, потому что я вроде бы есть и меня вроде бы нет. Я просто человек, который ведет учет всем добрым делам, совершаемым от имени моего бывшего мужа. Уже много лет я выполняю традиционную функцию жены состоятельного человека — занимаюсь благотворительностью, аля распоряжаюсь Лешкиной «церковной десятиной». Мы, взрощенные в смутное время, не доверяем ни попрошайкам в переходах метро, ни нищим на паперти церквей, ни — боже упаси! — всяким фондам и денежным сборам в интернетах. Мы предпочитаем творить добрые дела своими руками. Но сейчас я могла сделать доброе дело, не потратив ни копейки из Лешкиной десятины — если только литр бензина за счет фирмы залить.

— Знаешь, а я тоже регистрировалась тут, — сказала я, узнав адрес, по которому надлежало ехать поздравлять молодоженов.

И еще надлежало молчать, потому что не хотелось не только говорить о себе, но даже думать… Но вот вырвалось же! Я отгородилась от прошлого, когда заплатила госпошлину за развод ровно тринадцать лет назад. Да, дата-то какая! Мой Лешка мечтает отметить в каком-нибудь романтичном местечке… Только чтобы нынешняя жена не узнала об этом. Хотя наша Юлька все знает, но ее все устраивает, как и меня, даже спустя двенадцать лет. Мой бывший муж — мой нынешний любовник и… работодатель по совместительству. Ну, черт возьми, он же еще в шестнадцать сказал мне, что из меня выйдет неплохая секретарша… И, кажется, в сорок три не поменял своего мнения хотя бы по этому вопросу! То, что я могу быть хорошей женой, Лешка еще в девятнадцать начал сомневаться, когда в ЗАГСе будущий тесть чуть не придушил его, поправляя узел галстука.

— Гостей только не было, — продолжала я против собственной воли. — И никаких бывших тем более. У нас их просто не было. Зато мы боялись, что родители станут нашими бывшими. Я была на седьмом месяце. Родителям было жутко стыдно за такую дочь… Хотя, черт возьми, мне было уже восемнадцать! И я вообще могла бы их не приглашать…

— Меня тоже могли бы не приглашать, — буркнул Савелий.

Нет, ну какой он Савелий! Саввочка, не более того. Пусть я в паспорт к нему и не заглядывала. Знала лишь одно — не женат.

— А почему вы кольцо не носите? — спросил любопытный пассажир, по-прежнему глядя вперед, но как-то все же умудрился заметить пустой безымянный палец.

— Потому что я в разводе.

— Почему?

Так и тянуло ответить, как в детстве: по кочану без кочерыжки!

— Почему вы врете? — добавил Савва, пока я искала не очень личный ответ. — Вы упоминали мужа, когда не хотели брать от меня цветы.

— Я и сейчас не хочу их брать. И вообще ты уже собрался подарить их той, для которой покупал. Забыл, куда мы едем?

— Так почему вы мне наврали про мужа?

— Да ничего я не врала! Я не собираюсь откровенничать с неизвестным человеком.

— Я же с вами был откровенен…

Вот он, юношеский максимализм во всей красе! Ему все обязаны…

— Я не просила откровенничать со мной против твоего желания. Я просто спросила. А ты — не просто. Ты настаиваешь на ответе, хотя можно было сразу понять, что я ничего тебе не скажу…

— Но вы уже сказали… Слишком много.

— Вот именно! Тебе недостаточно?

Я смотрела на дорогу, на этот раз даже боковым зрением, поэтому не знала, что пассажир делает, только слышала в его голосе недовольные нотки, которые шли по возрастающей.

— Но почему вы не можете ответить на элементарный вопрос? Вы же меня не увидите больше.

— А зачем тебе ответ? Ты что, надеешься, что твоей девушке надоест в обеспеченном браке и она уйдет от него к тебе?

Ответа я не получила.

Минута прошла в тишине. Вторая и третья. Савва смотрел на дорогу сосредоточеннее меня. А я вела машину сегодня предельно осторожно: я не встала с левой ноги, с левой лапы встали мои коты — размотали весь рулон туалетной бумаги, чего давно не делали. Видимо, хотели предупредить хозяйку о каком-то дерьме, в которое я должна вляпаться. Будем надеяться, что именно этот разговор и станет апогеем моего плохого настроения сегодня, и я под вечер не поцелуюсь ни с чьим бампером.

Глава 3.1 “Шарик и его хозяин”

Наверное, длина размотанной туалетной бумаге соответствовала количеству дней до предсказанного котами дерьмового дня. Знакомство с Савелием, теперь я уж точно знаю, было днём шоколадным, а вот разрыв Оливки с Сашкой и ее возвращение ко мне как раз-таки тем самым, дерьмовым. Если, конечно, мне еще что-то покруче от щедрой Вселенной не прилетит.

А, может, мои коты имели в виду моего бывшего мужа и его пса непонятно какой сторожевой породы… Которого он нашел на улице и, игнорируя Юлькины крики, притащил в их вылизанный дом. Он и назвал его Шариком, потому что с предка этого пса рисовали известный мультик.

Между ним и Барсиком-Матроскиным изначально сложились отличные отношения, то есть мой, тогда ещё единственный, кот воспитывал гостя постоянным шипением. Зато Шарик его тоже кое-чему научил: не оставлять в миске корм. Шарик его несколько раз сожрал и все, урок Барсик выучил. С Люцием дружбы не получилось, но белый кот в драку не лез и хранил свою белизну на верхней полки в шкафу. Так и жили… До возвращения Оливки под мамино крылышко, совсем не теплое.

Теплыми в моем доме были только борщи и котлеты. Любовь к готовке у меня от мамы, у той — от бабушки, и по вкусовым предпочтениям можно было б вывести целое генеалогическое дерево, но я выращивала на подоконнике только всякие полезные травки, которые любил щипать мой Козел, вместо герани. Шарик, который якобы ездил с хозяином на собачью площадку, предпочитал котлеты. Юлька прекрасно видела, что бока у собаки полнеют, а не худеют, но Лешке нравилось врать жене, что он со мной больше не спит… Ничего, с кем бы муж не тешился, лишь бы на дебетке всегда деньги были. Лешка так и не свыкся с наличием у себя по факту двух жен, но это длинная история…

Я пригласила своего неофициального, давно уже, мужа в ресторан через пару дней после возвращения ко мне нашей дочери.

— Бизнес-ланч по какому-то важному вопросу? — спросил он после легкого поцелуя в щечку, усевшись напротив меня в идеально отутюженным костюме.

Ни одного залома к обеду. Видимо, принарядился для встречи. Красив, гад, и с сединой в висках. Даже странно, что бес в ребро его так и не ударил. Не женился в третий раз на какой-нибудь восемнадцатилетней дуре. Говорят, глупые люди не стареют. Он не глуп, далеко не глуп… Просто стареет красиво.

— По поводу котов. У меня теперь их аж целых три.

Лешка не изменился в лице.

— Поздравляю. Мне завести вторую собаку, чтобы не страшно приходить к тебе было?

— Вторую любовницу лучше заведи…

По красивым тонким губам скользнула улыбка. Лешка щурился от солнечного зайчика, бегавшего по стеклу, за котором суетился мегаполис. А я сейчас выпала из времени, как выпадала всегда в его присутствии. Двадцать пять лет. Мы знакомы четверть века. Живи еще хоть четверть века — все будет так, сказал когда-то Блок сам того не зная, про меня и моего бывшего мужа.

— Даже не спросишь, откуда кот? — приподняла я брови, и он поднял взгляд от моих губ к моим глазам.

— От Оливки, что тут спрашивать! Она тебе всех бездомных котов в итоге притащит. Купить тебе квартирку побольше?

Я подхватила улыбку, но моя вышла горькой.

— Купи лучше квартиру своей дочери.

— Ты же сама запретила мне это делать. А что, надо? У них с Сашей настолько серьезно?

— Очень серьезно, — растянула я звуки и губы, и тут же заметила, как у Лешки потемнел взгляд.

У меня потемнело под мышками. Да что ж с нами такое происходит?!

— Другими словами, я стану дедушкой?

— Когда-нибудь станешь, но не сейчас. Они расстались, и твоя дочь переехала ко мне вместе со своим котом.

Я ничего не заказала Лешке, но он все это время играл ложечкой, взятой с моего блюдечка, на котором стояла пустая кофейная чашечка.

— Ты точно ничего не знал?

Он тряхнул головой и стиснул зубы так сильно, что на виске вздулась вена.

— Она ничего мне не говорит, — сказала я, не скрывая обиды. — Все отшучивается. Мол, надоели друг другу. Ты можешь поговорить с дочерью серьезно?

Он выдохнул. Тяжело, сунул руку в карман и даже вытащил пачку сигарет, но тут же спрятал обратно, вспомнив, что в общественном месте не курят. Тем более в моем присутствии.

— О чем, — хрипел он без всяких там сигарет. — О Сашке? С какой стати я должен лезть ей в душу, если она не посчитала нужным сказать мне, что… Что снова свободна, так это называется?

— Ну, так, наверное… Я не знаю, как это называется. Только я теперь несвободна. Ну, ты понял… Тебе нужно озаботиться второй любовницей.

Он хмыкнул и тряхнул головой, точно пытался избавиться от перхоти. От неё уже не избавишься — это другое серебро.

— Может, озаботиться внеплановыми встречами вне офиса?

Он смеялся, но натужно.

— Мы не будем встречаться, даже когда она на работе. Я не хочу, чтобы моя дочь узнала, что я сплю с женатым мужчиной, понял?

Теперь он рассмеялся в голос:

— Раньше тебя это не смущало.

— Раньше я тоже была замужем.

— Не настолько раньше.

Глава 3.2 "Надежда в квадрате"

И я ни в коем случае не хотела, чтобы Оливия узнала про Савелия — я сама не хотела ничего о нем знать! Думала, одна ночь и все… Даже мысли не было впустить этого мальчишку в свою жизнь: он влез в мою реальность без спроса и все не желал никак уходить. Ну ни в какую!

— Савка, тебе нужно найти девчонку твоего возраста. Так не может дальше продолжаться…

А продолжалось это уже почти полгода. Поначалу я не возражала, что он приходит ко мне после работы и порой задерживается до утра, но потом, когда стала слишком часто просыпаться, уткнувшись носом в его острые лопатки, в сердце прокралась вина перед Лешкой, хотя я неустанно напоминала себе, что у него каждую ночь другая, которую он не любит, и у меня другой, которого я… не люблю.

Жалость никогда не перерастает в любовь, а я пригрела мальчишку после чужой свадьбы, именно пожалев, а не возжелав. Однако на жалости не остановилась и теперь чувствую к нему нечто странное, выросшее на стыке плотской и платонической любви. Почему? Да потому что он стал моим вторым мужчиной. И порой слишком нежным.

Свою же нежность я оставляла для Лешки, а от Савки брала своё с таким же хладнокровием, как если бы была мужчиной в поисках платной любви, хотя платила ему лишь сытным ужином. Но, черти его дери, ждала мальчишку с работы, считая минуты, а это плохой знак, очень плохой. Коты выучили время его прихода и заранее уходили за диван, показывая своё «фи».

Мне тоже было стыдно. Я подходила к зеркалу, рвала расчёской волосы, расчесывала слипшиеся ресницы и покусывала губы, чтобы без помады придать им недостающей яркости.

— Что же ты делаешь, баба? Зачем это тебе понадобилось?

Я не знала ответа… Вернее, не хотела признаваться себе в том, что ко мне со спины подкрался кризис среднего возраста. Может, у всех баб после сорока возникает желание соблазнить молодого? Успеть, пока поезд не ушел! Через пару лет затащить молодого в кровать будет практически невозможно. Мы с его мамой могли водить детей в один садик — только я в старшую, а она в среднюю группу. Хотя у Савки с Оливкой разница в год, так что могли и в одной оказаться.

— Ты должен уйти… — неустанно повторяла я просьбу разорвать со мной отношения.

Сделать первый шаг. Я не могу сказать «пошёл вон!», я считаю минуты до его прихода пульсацией внизу живота. Савка же всякий раз отвечал на эту просьбу поцелуями: долгими, сладкими, мучительными, от которых не хотелось отрываться до самого утра.

— Сам подумай, что скажет твоя мама, твои приятели, когда узнают, что ты спишь с женщиной, которая в два раза тебя старше!

— А мне плевать…

Вот и весь ответ, а такой хороший мальчик был… Поначалу. Когда не хотел брать с заднего сиденья злополучный букет.

— Ну что, пойти с тобой, как с маленьким?!

Думала всего лишь подбодрить его шуткой, а Савелий воспринял мое предложение всерьёз, но не отбрыкался, а наоборот вцепился в него, точно в соломинку утопающий, захлебнувшийся в пучине собственных сопливых чувств и обиженном эгоизме.

— Если вы не против?

Я расхохоталась, сняла очки и потёрла переносицу. Затем сфокусировала взгляд на молящих глазах Савелия.

— Ты что, серьезно? Ты с мамой за ручку на свидания ходил? Невеста не знает твою маму?

Он тяжело сглотнул и попытался выглядеть серьезно. Как только могут выглядеть свежо стриженные мальчишки. Ведь явно вчера в парикмахерской был, но мастер ошибся насадкой на машинку. Как в шутке из моей юности: как вас подстричь? — Короче. Как вас подвести — Молча! Но мы разговорились на общую беду.

— Ну, будете моей девушкой.

Я проглотила смешинку — так громко я давно не хохотала. Теперь я сжимала переносицу, чтобы остановить слезы.

— Боже, ко мне вчера на улице обратились — женщина!

— Дураки…

— Савелий! — я говорила с чувством, с толком, с расстановкой, как отчитывают расшалившегося ребёнка. — Не надо устраивать из чужой свадьбы цирк, даже если ты злишься на невесту. В моей юности была песня: свадьба в жизни только раз. Может, да, а, может, три, но это не про нас. Даже если ты желаешь им несчастья, они могут стать счастливыми тебе назло. Иди. Молча послушай их клятву в верности. Закрой глаза, когда они будут целоваться. Подари букет и уйди в новую жизнь. Ты меня понял?

Он кивнул. И снова спросил:

— Так вы пойдёте со мной, Надежда?

Таким голосом делают предложение руки и сердца. Голосом, в котором вибрирует надежда.

Глава 3.3 "По кошачьему прогнозу — ненастье"

На свадьбе, и эта не стала исключением, лишними бывают только две вещи: бывший ухажер и букет невесты. Если от первого избавляются заранее, то с букетом тянут до самого конца церемонии. А потом медлят, чтобы у всех подружек в зобу дыханье сперло! Свой я когда-то передала свидетельнице из рук в руки, потому что иных незамужних дам среди наших немногочисленных гостей не было.

Тут же собрался цветник — такой расфуфыренный, что я побоялась бы окунать в него новоиспеченного мужа. Впрочем, муж по многим статьям, кроме денежной, проигрывал бывшему, у которого целлофан на розах пошел водяными разводами. Я сама чувствовала неприятное покалывание в районе сердца и искала ему оправдание в нервах из-за проклятой туалетной бумаги. Ну, или одежда надиктовала мне такое неприятное состояние.

Я была одета как на собеседование: возвращалась от приятельницы в новой блузке, пусть и в старой темной юбке по колено. Милена продавала в своём элитном бутике бисерные украшения, которые делали наши подопечные пенсионерки. Хозяйка сумела привить клиентам любовь к ручному труду без кричащих брендов, а мне она возвратила любовь к шелковым блузкам, от которых я избавилась, как только покончила с секретарской работой. Сейчас я пыталась представить себя участницей деловой встречи, когда всем надо улыбаться, хотя поначалу мне хотелось заржать в голос, но я сумела выдержать роль «девушки» до самого конца.

Чувствовать себя не в своей тарелке я умела… с пятнадцати лет. Именно тем летом я познакомилась с Лешкой Супрядкиным, работая рекламным агентом — нет, нет, нас красиво называли менеджерами по рекламе. Фамилия у парня была смешная-смешная, но сам он выглядел предельно по-деловому: костюм, рубашка, галстук… Лешка к последнему классу школы решил, что бизнес — его будущее, и бегая со мной по бизнес-центрам в поисках рекламодателей, набирался жизненного опыта. У него в шестнадцать был идеальный — и я не утрирую — английский и эрудиция на уровне знатока из «Что? Где? Когда», да и говорить он умел голосом Ворошилова. И ему хватало буквально минуты, чтобы расположить к себе клиента: удержать внимание пятидесятилетних мужиков старшекласснику было раз плюнуть. А я носила для него папочку, выдавала рекламные проспекты и писала текстовки.

Мы сработались за неделю, но приговор Лешка подписал мне уже на третий день, когда пришлось в ливень добираться от метро через стройку к новому бизнес-центру. Дул жуткий летний ветер, я жалела, что не надела зимний пуховик, поэтому Лешке пришлось спрятать папку с документами под свой плащ. И вот, когда он в очередной раз протянул мне руку, чтобы я всухую перепрыгнула через лужу, злополучная папка выскользнула, и я, ловя ее, наступила туфлей прямо в середину лужи, провалившись почти по самое колено.

Пришлось искать подворотню. Положив спасенную папку на выключенную батарею, мы включили мозг — вернее, котелок всю нашу совместную жизнь варил только у Супрядкина. Он вытащил из пиджака белый носовой платок и принялся стирать грязные разводы с капрона, а меня капрон не спасал — до этих самых манипуляций с платком я даже не думала, что меня уже интересуют мальчики. Но его девочка в моем лице не заинтересовала. Он вытянул мою ногу из туфли и потом вытянул капроновый носок, чтобы выжать грязную воду… Заодно со всеми грязными мыслями из моей головы. И не отстранился, когда случайно коснулся головой узла, стягивающего на талии мой плащ и мое неожиданно проснувшееся женское естество, но и головы к счастью не поднял, а то бы точно увидел «взгляд с поволокой», как у героинь с обложек бульварных романов серии «Шарм». Зато поднялся сам.

— Не ставь ногу в туфлю. Я мигом.

И я смотрела все тем же взглядом уже в худую, но не по-мальчишески, а по-мужски спину, когда Лешка взлетал через ступеньку к чужим почтовым ящикам, чтобы вытащить чужую рекламу: газетная бумага прекрасно подсушила мокрые туфли. Лешка даже сделал из дешевых рекламных проспектов натяжных потолков и евроремонта очень дорогие сейчас для меня стельки, и я могла идти дальше, не боясь простудиться. Ну, у меня был теперь крохотный шанс остаться здоровой. Но завтра я приду на работу даже с соплями до земли! Ради него!

— Знаешь, Гладышева, а из тебя получится неплохая секретарша. Улыбаться умеешь, молчать тоже и — что самое важное — документы ловить…

И вот тогда я огрела его схваченной с батареи папкой. Лешка присел — не от боли, конечно, а от неожиданности, но… Только расхохотался, а мне, дурочке, на секунду показалось, что вот он момент — для первого поцелуя.

Я бы даже обняла его за шею и не стала строить из себя недотрогу. Но вместо поцелуя вышла драка — я еще раза три съездила Лешке папкой по голове, пока он не перестал ржать.

Как там у поэтессы: сама не знаю, победила ль, побеждена ль… У меня в дополнение к ногам, промокли еще и подмышки. «Рексона» выдерживает только телевизионную сдачу на права, а на права равноправного партнера по летней работе от молодежной биржи труда пресловутый антиперспирант сдать не смог.

Сейчас я тоже чувствовала влагу там, где не нужно, и проклинала белую блузку: взрослая тетка, черт тебя дери… Ну чего ты нервничаешь — это же приятно, когда тебя считают девушкой того, кто годится тебе в сыновья. Может, я сейчас выгляжу совсем неплохо: спала же всю ночь и все утро, пока Барсик с Люцием развлекались в туалете…

— Ой…

Я даже не поняла, как поймала букет. Так же неожиданно, как и выпавшую из плаща папку. Секретарский талант не пропьешь! Теперь бы кто б меня чем-нибудь по башке огрел, чтобы я ржать перестала… Надо же было сесть в лужу в тот редкий день, когда в Питере не было дождя, даже по прогнозу. Это коты спрогнозировали ненастье. Эй, хвостатые мужики, вы это там… так не шутите…

Глава 4.1 "Диванное происшествие"

Коты обживали купленный Оливкой диван, а я привыкала к мысли о том, что на моей личной жизни поставлен крест. Жирный. Ну, а чего я хотела? Дети как раз-таки и выступают этими самыми необратимыми последствиями бурной личной жизни.

— Ну, ты что-нибудь выяснила? — услышала я из трубки Лешкин голос на следующий день после нашей встречи в кафе.

Ни здрасьте, ни до свидания…

— Знаешь, я собиралась задать тебе тот же вопрос. Ничего не выяснил?

Секундная заминка и смешок: грустный, я даже глаза его представила, щенячьи… Именно такими он просил у меня первого секса. И я отказала. Сейчас мне тоже хотелось его послать — и очень грубо.

— Я вижу ее только вечером, и весь этот вечер она возится с котами, а у тебя есть целый рабочий день, чтобы пригласить сотрудницу в кабинет и выяснить кое-какие обстоятельства ее личной жизни. Слабо? — добавила после затянувшейся секунды, которую Лешка не планировал сначала брать на размышление, потому что начал мычать.

— Слабо, — огрызнулся он в итоге так зло, что я даже почувствовала щекой слюни его ярости. — Как я могу лезть с откровенными разговорами к ребенку, который уверен, что я бросил ее мать ради молодой дуры?

— Снова делаешь проблему на ровном месте! — теперь плевалась я, а все почему… Потому что Барсик яростно вопил в Оливкиной комнате, опять что-то, наверное, не поделил с белобрысым…

— Я? Это ты устроила для тещи показательный бракоразводный процесс. Я всю жизнь пляшу под твою дудку… Но сейчас дудки. Я никуда не полезу… Я уже сходил с ней в кафе за кофе и между делом спросил, как у Саши дела… Она ответила, что у него все окей, то есть я твоими стараниями для ребенка пустое место. Я просто работодатель, которому надо мило улыбаться. Я даю тебе сроку три дня, чтобы вывести дочь на чистую воду. Иначе я скажу Оливке всю правду о нас.

Он замолчал. Я тоже не находила слов. После тринадцати лет он мне угрожает?

— Так и скажешь: доченька, давай-ка я тебе квартирку сниму, а то у меня сперма из ушей лезет, так и скажешь?

Снова секунда и все… Лешкин голос перешел в угрожающий шепот:

— Нет, у меня не стоит уже который день… Меня растоптали как отца. Ноги об меня вытерли. Ты не понимаешь, нет?

Я понимала. Понимала, потому что чувствовала себя так же.

— Леша, — мой голос был тихий, и я очень надеялась, что фоном моему оппоненту не идет сейчас кошачье соло. — Мне тоже обидно. Ты не представляешь, как… И более того, я не понимаю, почему она ко мне пришла. Почему вообще она ушла, а не Сашка, ведь за съем их квартиры всегда ты платил…

— Ты сейчас о деньгах или о чем? Совсем сдурела, что ли? — окрысился Оливкин папочка еще пуще. — Я… Ты… Мы… Из-за своих выкрутасов мы просрали дочь, понимаешь или нет?

— Не утрируй…

— Я не утрирую! Это у тебя, Надя, все просто, все предельно просто… Это ты меня в говно с головой окунула, а не я туда по собственной воле влез… Я тебя всю жизнь облизывал, как верный песик, а ты всегда кота какого-нибудь предпочитала! Тебе с ними хорошо спится, а, хорошо?

— Нет! — почти заорала я. — Эта дрянь… Не Оливка, но и она тоже, приучила своего Засранца просыпаться с будильником. Будильник у нее поставлен на половину седьмого. Так она валяется до семи, а этот великий Соломон вменил себе в обязанность все это время мявкать, изображая невыключенный будильник, чтобы хозяйка снова не удрыхалась!

— Что ты от меня хочешь? — продолжал орать Лешка. — Пусть приходит к десяти, я ее не гоню к девяти… Или я должен тебя, бедную пожалеть, что дочка тебе жить мешает? Я тебе жить мешал. Все мы тебе жить мешаем…

— Тебя что это сегодня понесло? Кухарку сменить пора, а то желчь из тебя так и плещет!

Я даже перекричала Барсика. Пошла его проведать: трется, дурында, у дивана и орет, но уже тише. Квартиранта не видно. Может, с Люцием по пакетам на кухне шарится?

— Ну хватит орать! — толкнула я кота рукой и попыталась увести из чужой теперь комнаты.

— Я не ору! — послышался Лешкин ответ.

— Это я Барсику. Опять к дивану тащится. Может, ему красный цвет не нравится? Говорила Оливке купить нормального цвета, а она заявила, что это же ее диван, и она хочет красный. Ее, слышишь? Она у меня перманентно…

— У тебя есть три дня, чтобы выяснить, как из перманентного состояния сделать временное…

— Леша, ты мне угрожаешь?

— Как хочешь, так и называй это! — и отключился.

Я бы тоже с удовольствием отключилась — на кровати, лицом в подушку, а лучше в объятиях Савки, но и ему я сказала больше не приходить… Он начал мямлить, что может срываться в обед, но я серьезно сказала, что это Вселенная решила помочь нам расстаться.

— А если у нас не получится расстаться? — буркнул он так же зло, как только что кричал на меня Супрядкин. — Что тогда? Ты познакомишь меня со своей дочкой?

— Сумасшедший… — и я сбросила Савкин звонок так же нервно, как сейчас сделал это Лешка.

Все мужики с ума посходили! И Барсик, мой спокойный Барсик, туда же… Снова принялся кидаться на диван. Да, его тоже не устраивает переезд Оливки. Он вообще ее недолюбливает из-за подселения Люция. А теперь она решила бедного кота совсем добить — сама притащилась со своим Засранцем. Да еще первым делом вынесла на помойку его любимый диван. Ее-то котище днем почти не спит, а диван был любимым спальным местом у сладкого Барсика, которого теперь все обижают и не додают ласки.

Я хотела взять на руки своего обиженного на весь мир котика, а Барсик взял и выкрутился, чуть не оцарапав меня, и снова набросился на диван.

— Это как со стеной говорить — бесполезно, — сказала я в полный голос, и мне тут же отозвалось из дивана жалобное мяу…

Боже ж ты мой! Белобрысый! Я отодвинула диван — никого. В ящике, что ли… Так и есть — выскочил и мимо меня. Видимо за Барсиком, который, сообщив мне про диванное происшествие, намылился на кухню за наградой. Но Люций опередил его. Однако, пробегая мимо, лизнул Барсика в морду, а потом обшипел — для проформы.

Ох, мужики усатые, толстолапые… Вы меня доведете… Прямо захотелось напеть веселый перефраз юности: послушай, все еще будет, и Кучму Ельцин полюбит… Ну как я с вами со всеми одна справлюсь?! Как?! Вы же все не только друг друга не любите. Вы и меня не любите. Никто из вас!

Глава 4.2 "Кошачья благодарность"

Одной рукой я гладила несчастного белобрысого пленника дивана, а другой — листала детский фотоальбом Оливки: половина глянцевой, половина матовой бумаги, в зависимости от того, кто носил пленку в фотоателье, я или мама, с которой мы тогда жили все вместе, потому что Лешкина теща не пожелала доверить ни дочь, ни внучку Лешкиной матери. Да и черт бы с ними со всеми… У нас была личная усатая нянька — с мягкими лапами, по имени Соня, но соней моя серая дворовая кошка не была: она бдила младенца и днем, и ночью — боясь, наверное, пропустить момент, когда этот кричащий комок унесут обратно, откуда принесли в один несчастный ненастный день, но его не уносили и не уносили. Более того, ребенок незаметно подрастал, стал ползать всюду за кошкой, хватать за хвост, потом начал гоняться по всей квартире, пытался скинуть с занавески, когда усатая нянька решала посидеть высоко, поглядеть далеко…

Сейчас перед глазами блистала фотка Оливки в подушках — она тогда только-только научилась сидеть, но уже по-хозяйски складывала на Соньку ноги. Показывала всем два зуба и язык — да заодно Кузькину мать несчастной кошке, держась за ее ухо, а Сонька на фотографии аж зажмурилась и явно не от удовольствия. Сейчас я чувствовала себя в кошачьей шкуре — Оливка и в двадцать три года тянула меня за ухо, и я, встав на цыпочки, чтобы не так больно было — а дочь переросла меня аж на пять сантиметров — шла у ней наповоду.

— Ну и как мне засранку разговорить? — спросила я Люция, но тот только ближе подвинулся к стулу: конечно, тоже только о себе думает.

Поэтому я подумала о себе сама и перестала его гладить — рука ныла: ненасытный, хотя ему ласка не особо и нужна. Тут дело принципа: чтобы Барсику меньше досталось. Засранцу Соломону ласка от меня не нужна — живет с кредо: я вас не трогаю и вы меня не трогайте. А белый может и цапнуть за ногу. Без предупреждения. Ну, явного… Он-то по его мнению месть вынашивал долго, таил обиду, ища благоприятный момент, когда эта баба ни сном, ни духом… А потом мило так удивлялся: ты что, типа, сомневаешься, что получила за дело?

Барсик к белому индивидуалисту вечно подлизывался. Дружить пытался. Свою подушку даже отдал, а тот уже целый год воспринимает все, как должное, точно избалованный ребенок. Барсик его и лизнет, чтобы помириться-подружиться, а Люций, повезет, если не обшипит бывшего единоличного хозяина квартиры… Барсик, правда, начал сдачи давать: пару раз по морде лапой съездит, и Люций отстает… На какое-то время. Жаловаться не бежит — знает, что у меня всегда серый прав…

— Ну чего тебе надо?

Обошел мой стул и встал слева: эй, ты, твоя левая рука страницы листать не устала, так что гладь меня, нечего отлынивать от женской работы…

Глажу, глажу всех — а меня никто: любовные игры не в счет. Было б это только для меня, ни один бы не пришел. А конфетку забрали, оба сразу обшипели: что Лешка — хотя к этому я привыкла, что Саввка — надеялась, что молча свалит в туман. Нет, зачем ему куда-то валить, девушку себе искать, напрягаться ухаживать… Взрослая любовница для молодого человека — просто находка! Это я нашла себе приключеньице на одну точку и совсем не пятую, а ту, что принято обозначать заглавной буковкой…

— Да надоел! — оттолкнула я белобрысого и встала из-за стола. — Иногда лучше жрать, чем приставать к бабе!

В холодильнике лежал его персональный вафельный стаканчик с ванильным мороженым. Интеллигент кошачьей наружности ел молочное лакомство исключительно из рук и никогда из миски. Но прежде чем снять с половинки стаканчика фольгу, я взяла половинчатую бутылку клюквенной на коньяке. Да, классик прав, что во всех бедах — особенно женских — виноват коньяк, да будь он проклят. С него и начался мой роман с Савелием.

Впрочем, это всего лишь настойка, и она меня не настолько настроила на связь с юным любовником, чтобы не пережить разлуку. Да, внизу живота временами предательски пощипывало, но я вернусь к нормальной жизни, как только выставлю взрослую дочь за дверь. В нормальной жизни у меня точно не будет Савки, а может и Лешки тоже, если дочки-матери затянутся слишком надолго.

Плеснув в пузатую коньячную рюмку розовой жидкости, я вернулась к столу и к альбому, вооружившись стаканчиком мороженого. Коту — мороженое, бабе — свободу, но не совести. Совесть мучила жутко. Нет, я не считала развод ошибкой, но я не хотела, чтобы дочь знала, что я обманом женила ее отца на женщине, которая по договоренности с ним просто должна была родить ей братика.

Оливке было десять лет, но она восприняла свадьбу отца с чужой женщиной как нечто само собой разумеющееся — даже не задала вопросов, а почему рожаю ей братика не я? К счастью! Тогда я не знала, что ей ответить, как не знаю и сейчас.

А Лешка скажет просто: твоя мать — эгоистичная сучка. Да, наш брак начал трещать по швам, когда дочь пошла в первый класс, а десятилетний кризис мы не пережили. Вернее я — мужики, они плывут по течению. Это женский брак, что дышло: куда крутанула мужскую шею, то и вышло…

Оливка позвонила сообщить, что стоит в жуткой пробке. Я напьюсь — наклюкаюсь клюквенной — к ее приходу так, что сама все расскажу. Может, и пора… Она взрослый человек. Это мы сейчас оберегаем маленького Богдана от правды про брак его родителей. Хотя, черт бы с ним, его сестра была двумя годами младше! Двумя с половиной даже!

И если все тайное все равно рано или поздно выплывет наружу, то, вполне возможно, пришло время сказать всем правду. Мы уже теряли один раз родителей своим желанием родить ребенка, не окончив институт. Сейчас мы, кажется, все окончили и всего добились сами. Во всяком случае, предлагаем помощь родителям, а не берем от них. Оливка вот еще берет. Богдану еще расти… А мне… Мне, главное, выйти сухой из воды с Савкой… Про мокрые трусики никто не должен знать.

— Ну, доволен?

Люций лизнул мне благодарно руку. Может, конечно, просто промахнулся языком мимо мороженого. Это моя женская натура все стремится выдать желаемое за действительное. Ну, а куда ее денешь, эту натуру… Женскую…

Глава 4.3 "Одна свадьба и одни похороны"

— Хочешь выпить? — спросила я Савелия, когда бросила белоснежный букетик невесты на заднее сиденье своей машины.

Изначально думала донести до урны, а потом испугалась, что за нами следят папарацци и решила попридержать подснежники или ландыши — или и то, и другое плюс ленточки и кружавчики — до домашнего помойного ведра.

— Хочешь выпить?

От неожиданности моего предложения мальчик захлопал глазами совсем как малыш.

— Если, конечно, ты пьешь один. Я-то за рулем…

— Я вообще не пью… — начал он оправдываться скороговоркой, нервно пристегиваясь ремнем безопасности. — Ну, не совсем не пью… Но точно не один и не сейчас. И вообще это же не сегодня все случилось…

Словесная обойма закончилась, и мальчик сдулся, весь ссутулился, и я еле удержала руку при себе: очень уж захотелось похлопать его по спинке. Не переживай, малек, все будет путем… Путем-дорогою… И найдешь ты себе новую «дорогую»… Надеюсь, не очень дорогую девушку.

— То есть ты уже свое выпил? — попыталась пошутить я.

Однако ж не разрядила атмосферу, а напротив прямо шибанула беднягу зарядом в двести двадцать… Не влезай к посторонним теткам в машину, убьет — это точно про меня…

— Я пытался с ней говорить…

Несчастный бывший и со мной пытался говорить, объяснять свою ситуацию и прочее, прочее, прочее то, о чем я его не просила говорить.

— Ну ладно… Допустим, сейчас квартира, машина… Все типа круто, а потом… С ним же жить нужно, детей растить…

— Брось! — махнула я рукой, чтобы заткнуть фонтан детских обид. — Прекрасно бабы без любви живут, детей растят и в ус не дуют, а дуют на банковскую карту и сдувают пылинки с того, кто ее своевременно пополняет, оплачивает им нянь, уборщиц, кухарок и отдых все включено. Без мужа…

Я рассмеялась под конец. Заставила себя улыбнуться, потому что мне вдруг сделалось горько. Надо было не начинать эту беседу в том месте, где я в восемнадцать лет верила, что супружеская клятва нерушима. И сама же ее нарушила.

— Вы так живете, да? — спросил Савелий с неприкрытой злобой, и мне пришлось увеличить громкость своего смеха.

— Я живу в разводе уже тринадцать лет.

— Почему?

— Ты уже задавал этот вопрос, и я на него не ответила.

— Почему? Почему вы не можете сказать мне правду… Правду жизни. Мне это важно.

— А мне важно понять, куда тебя вести.

— Мне без разницы. Можете вообще никуда не вести…

— Но ты же собирался куда-то ехать, раз пристегнулся…

Савелий вспыхнул — очень и очень мило… Парни умеют краснеть? Не вспомню, когда последний раз видела красной Оливку. Не вспомню…

— Я могу отстегнуться… — но к замку горделивый герой при этом не потянулся.

— Хочешь выпить со мной? И с моими котами?

Что я говорю? Что я предлагаю? Я ведь не знаю этого парня… Куда я его приглашаю?

— А ваши коты не будут против?

— Мои коты обожают мужскую компанию.

— Так почему вы развелись? — снова спросил настырный пассажир когда мы уже отъехали от здания районного ЗАГСа.

— Слушай, я на эту тему даже с дочкой не говорю.

— А сколько вашей дочке лет?

— Двадцать два.

— Мне тоже двадцать два.

— Поздравляю. Хороший возраст.

— Чем хороший? Девушку удержать нечем…

— А нужна ли такая девушка, которую удержать может только наличка, машина и квартира? У нас с мужем не было ничего… Мне было пятнадцать, ему шестнадцать, когда мы решили, что созданы друг для друга…

— И почему развелись?

— Опять двадцать пять! Потому что мы женились только ради ребенка. Но мы даже кольца не носили. Сняли сразу после регистрации. У меня пальцы опухли, а потом кольцо сваливалось… И это же придумали люди. Государству нужны штампы в паспорт. Окружающим — кольцо на пальце. Это же все для других, не для пары… А пара — это он и она и Вселенная.

— Значит, муж все же есть, только неофициальный? — уточнил Савелий с какой-то странной опаской. — Из принципа, типа. Переть против общества? Одни венчаться через десять лет брака бегут, другие разводиться…

— Можно сказать и так. Но сейчас муж все равно не дома. Дома — коты, а это куда страшнее мужа. Так что мне не страшно пригласить совершенно незнакомого молодого человека на рюмку коньяка. Прости, водку в нашем возрасте пьют уже по другим поводам.

Он кивнул.

— Я понимаю. У меня сейчас тоже в каком-то роде похороны. Старого меня. Но можно и коньяком помянуть…

Он хихикнул. Вот именно что хихикнул. На смех его не хватило.

— Коньяк всегда можно… Ты только маме позвони. Скажи, что в порядке и с другом решил посидеть, за жизнь перетереть.

— Зачем?

— Мама волнуется.

Они этого не понимают. Не понимают…

Глава 4.4 “Опасный коньяк”

— А мужа у вас все-таки нет, — вынес Савелий приговор, окинув взглядом мою квартиру.

Очень внимательным. И я вдруг тоже увидела ее чужими глазами — можно даже предположить, что глазами этого самого мальчика. Лешка бы никогда не согласился на белый цвет. Как и его дочь. Будучи женой и мамой, я тоже не сумела бы поддерживать частоту в белоснежном доме. Всю жизнь пуская слюни на картинки в журналах, я перекрасила стены, как только Оливка решила жить отдельно. Повесила жалюзи и полностью убрала из квартиры занавески. Мебель тоже стала белой, и даже кухонная — зато я взяла за правило сразу убирать со стола. В этом помогла ещё и перепланировка: квартира советского типа давила на меня со всех сторон, но если потолок не смогли бы поднять даже Атланты, то арочки в стенах мне прорубили простые работяги.

И теперь, развалившись на диване, я могла видеть весь срач, оставленный на кухне: зрелище не из приятных, поэтому с последствиями готовки я разбиралась моментально, даже если предполагалось ужинать в одиночестве. Так что за порядок в квартире мне никогда не было стыдно. Если только за шерсть. На полу еще с замужних времен лежала темная шахматка: я тогда ещё не знала, что у меня появится белый кот.

А вот Оливка предполагала, что скоро вернётся к маме и не позволила тронуть свою комнату — имела на это право. Я никогда не требовала квартиру в полную собственность: мы с Оливкой делили ее пополам официально, потому что отец переписал свою долю на дочь, когда я запретила покупать ребенку отдельную квартиру: нос не дорос. И так Лешка исполнял любой каприз дочери за красивые папины глаза…

Но о дочери в тот момент я думала меньше всего — тогда у нее был в личной жизни порядок. Может, не такой, как мне бы хотелось, но я решила раньше времени не влезать в шкуру тещи и молчала в тряпочку. Год, два, три… Столько не встречаются с парнем, если не думают о совместном будущем… Или мы с ее отцом просто были неправильными изначально. Но и о Лешке я тогда не думала, потому что хотела всего-навсего предложить молодому человеку рюмку клюквенной и час своего свободного времени для задушевной беседы — ничего более серьезного, абсолютно ничего…

Коты не вышли нас встречать: во-первых, в звонок не звонили, поэтому Люцию не было никакой необходимости нестись к двери в надежде, что это бывшие хозяева пришли наконец забрать его от непонятной тетки, и во-вторых, коты обиделись, что я уходя запустила робот-пылесос, которого оба ужасно боялись. Причем, Барсик начал привыкать к шуму и к тому, что кто-то, кроме него, пытается пролезть под диван, но сейчас трясся на спинке дивана с белобрысым за компанию — страх, как говорится, объединяет даже врагов. А сейчас их объединила обида на меня и интерес к гостю. Гости в моем доме были редкостью.

— От меня собакой пахнет, — смутился Савелий.

— Собакой их не испугаешь…

А вот переизбытком туалетной воды — да. В машине мой нос как-то не обратил на это внимание. Впрочем, меня это даже устраивало — уж лучше задыхаться всеми ароматами Франции, чем вдыхать один единственный аромат юношеских нервов. Но не котов — они за нами не пошли, и я не стала ещё сильнее раздражать их обоняние, зажигая цитрусовую свечку в центре обеденного стола. Я даже прикрыла баночку деревянной крышечкой и достала из-за зеркальной дверцы две рюмки, а из нижнего темного шкафчика бутылку клюквенной на коньяке.

— Муж у меня все-таки есть. Только приходящий. Ты сейчас в его тапочках и твой пиджак висит на его плечиках. И пить ты будешь из его рюмки, но не его коньяк. До Хеннесси ты еще не дорос. Мужик говорит, что приучаться к коньяку следует лет так с семи, по глоточку…

— Какой мужик так говорит? Ваш муж?

Я улыбнулась, глядя, как мой юный герой остался стоять, отодвинув стул с живой подушкой — когда белобрысый только успел прибежать? Плохо иметь два входа в кухню и ни одной двери.

— Будь этот мужик моим мужем, мы бы с тобой не встретились.

Я согнала кота и отодвинула для Савелия второй стул в надежде спасти его черные брюки от белой шерсти. Сама же села напротив и потянулась к бутылке — ничего, я тут за старшую. А Люций решил, что он за главного и запрыгнул ко мне на колени. Но хоть на стол морду не возложил.

— Это слова Хеннесси. Первая работа моего мужа — фирма, которая в девяностые выпивку иностранную поставляла в город. Он был у меня очень смышленым товарищем, не по годам, хотя, признаюсь, в семнадцать выглядел старше, чем ты сейчас… Не в обиду…

— А я не обижаюсь, — все же надул губки мой юный гость.

— Вот и не обижайся…

Я налила в рюмки грамм пятьдесят сладковато-терпковатой розовой жидкости и продолжила говорить:

— Он исполнял работу адъютанта его превосходительства: тогда еще представители иностранных фирм не по фейстайму общались с российскими коллегами, а живьем. И вот когда месье Хеннесси решил познакомить богатую петербургскую пьющую публику со своим коньяком, чтобы кто-то случайно не обпился «Камю», мой парень вспомнил, что я учу французский, ведь расположение француза можно сыскать лишь общаясь с ним на родном языке. Впрочем, консул Франции в то время предпочитал русский, потому что родился в семье иммигрантов из Российской империи. Вот так я и стала в один прекрасный вечер почти что официальной помощницей адъютанта его превосходительства. Возможно, я даже сделала бы карьеру в той фирме… Но вот незадача, вместе с коньяком месье Хеннесси подарил нам зеленый свет на незапланированную беременность, потому что учиться пить крепкие алкогольные напитки ответственно действительно надо начинать лет так с семи, потом будет уже поздно. Пей, это достаточно слабый алкогольный напиток…

Савелий поднял рюмку. Я — свою. Ну, тост будет?

— А я в пять лет водки выпил, так что в семь лет коньяк — это по-французски, а не по-русски.

— Родители налили? — рука чуть дрогнула, но я рюмку не опустила.

— Дядя. Не мне. На даче дело было, во дворе. Мы носились вокруг стола, была самая жара. Я схватил стакан со стола, выпил и упал. Так рассказывают. К вечеру проснулся. Думаю, не врут…

Я усмехнулась — нет, почему же… Я верила в его историю. Почему бы не верить? Просто… Просто мне сделалось как-то не по себе…

— Ты смотри с половины градуса не усни тут.

Он усмехнулся. И мне совсем сделалось плохо.

— Что я тогда с тобой делать буду… — добавила нервно, уже даже без вопросительной интонации.

— А что бы вы хотели со мной сделать?

Глава 5.1 “Не Надежда”

Сейчас, готовясь к душещипательной беседе с Оливкой, я крутила пальцами коньячную рюмку прямо, как тогда… Нет, не с Лешкой, а с Савкой, думая, что ответить на малость непристойное предложение товарища, годящегося мне в сыновья. С Лешкой же мы разлили дорогущую янтарного цвета жидкость по обычным рюмкам. Ну, не совсем обычным — хрустальным конусам из какой-то там коллекции энных застойных годов развитого социализма, которые нашли у его мамы. Кто же знал, что мы выкинем из песни слова и, напившись допьяна, все же дойдем до дивана…

Первый раз у нас случился по трезвому и настолько тщательно планировался, что в последний момент мне захотелось отказаться. У нас вышла экранизация другой песни, уже Ирины Аллегровой: я беру ключи от квартир подруг, чтоб с тобою побыть вдвоем… Только ключи у подруги взял Лешка. У подруги своей мамы… Нет, с одной стороны, это даже хорошо, что он не собирался трепаться обо мне с друзьями… С другой — быть настолько откровенным с чужой взрослой женщиной…

— Чего ты хочешь? На даче холодно, а снимать номер в гостинице — это совсем дешевка…

Нам даже ванночку финского мороженого с шоколадной крошкой оставили: ну да: бабе бы цветы подарили, а дитям слишком жирно — им мороженое, сливочное, ну, а что? Все верно! Им очень хорошо заелась обида за то, что все все равно получилось по-дурацки, да и не могло, наверное, иначе, ведь у нас обоих это было впервые. Зато теперь Лешка действительно мог называть меня своей девушкой. До женщины в то время мне еще было расти и расти…

В общем-то этот момент я оттягивала почти что полгода, чтобы не заморачиваться с Новогодним подарком. Да, я так Лешке и сказала… с опозданием. Сначала я просто отнекивалась… Сначала… Вернее, с конца лета. Он, видимо, уже в шестнадцать знал, что нельзя мешать любовь с работой и честно доработал со мной до последнего дня без всяких поползновений. Нет, словами он ко мне лез. Как я потом поняла, из ревности. Почти каждый наш рабочий вечер заканчивался игрой в покер. Биржа труда обязала работодателя держать нас от звонка до звонка, но из-за картишек мы иногда задерживались в офисе и после шести. В группе было всего два мальчика — ну, хорошо еще, что не один! И Филя — сейчас я понимаю, что у него был чисто спортивный интерес научить меня играть в покер — оказывал слишком много знаков внимания моей скромной персоне, постоянно делясь какой-нибудь личной информацией: я даже знала, что два раза в неделю он спит на двери. Да, не просто на полу, а снимает с петель дверь и спит на ней… Сейчас я без смеха не могу вспоминать, как мы велись на всякую муру, из ящика и желтых газет, не хуже взрослых.

Лешка тогда еще не провожал меня до дома, только до метро, но и за десять минут ходьбы бегом он умудрялся залезть мне в душу в перчатках криминалиста в надежде отыскать в Надежде улики против Фили. Нет, там ничего нельзя было найти даже с фонариком, а фонари уже темными августовскими вечерами горели вовсю. Мне нравился не Филя, а простофиля Лешка. И вот в предпоследний день судьбу свою Лешка решил испытать не под фонарем, а среди бела дня, прижав меня к разрисованной нецензурщиной стене в темной арке одного из знаменитых наших питерских дворов-колодцев.

Будем считать, что я растерялась, поэтому ответила на поцелуй. Не сознаваться же, что ждала его целый месяц, а то и все два, как манны небесной! Поцелуй показался мне жутко мокрым, хотя во дворе-колодце стояли последние теплые денечки почти что взрослого бездачного лета. Может, это лето хочет стать заодно и удачным… Поймать первый поцелуй, словить первый кайф от крепких мужских объятий, почувствовать горячую ладонь на такой же раскаленной груди и вспомнить… Что под пиджак поддета майку без лифчика… Вот, выходит, в чем дело… Не в самой Надежде, а в ее одежде!

Хоть убейте, не помню, что он говорил в начале, но в конце поцелуя я уже понимала, что ему нужно больше… от наших отношений. Я хлопала ресницами с потекшей водостойкой тушью, которая была настолько гипоаллергенной, что щипала глаза: из последних сил пыталась сообразить, когда наши с ним отношения вообще начались: два месяца назад, месяц, неделю, вчера, сегодня, только что? С места в карьер — ну, это по-лешенски… Церемонится он только с рекламодателями, а меня с самого начала гонял от телефона к чайнику и обратно. Но я сама ду… виновата — смотрела ему в рот. А сейчас этот вот самый рот этим вот самым языком, который пару секунд назад еще пересчитывал мне зубы, чтобы ненароком не споткнуться о молочный, предлагает взрослые отношения…

Я не послала Лешку: просто сказала, что мне всего пятнадцать и что я вообще ничего еще не хочу, что было неправдой: я хотела и многого с тех злополучных мокрых туфелек. И, наверное, это недоверие к собственным словам отразилось тогда в моих испуганных глазах, и Лешка решил сильнее надавить на больную мозоль — на грудь, которую уже прилично измял, как теребил газету, когда нервничал, ожидая звонка от клиента. Мне было чуть-чуть больно, немного непривычно и очень даже интересно, но… Я продолжала отнекиваться.

— Тебе совсем не рано. У тебя какой? Уже второй?

— Первый…

— Я про размер груди…

— Я тоже…

Какими же мы были маленькими и глупыми… А сейчас мы взрослые и по-прежнему глупые. Я динамила его из страха, что он тут же меня бросит. Свято верила, что если приручу его сначала полуласками, парень не сможет без меня жить и никуда не уйдет… Какой я была дурой… А сейчас вообще чувствовала себя полной, круглой и озабоченной собственной сексуальной жизнью, которую не в силах была отодвинуть на второй план перед ребенкиными проблемами. А у Оливки явно проблемы — взрослые дочери не возвращаются к мамам. Свободные и богатые, как она сама назвала нас!

Может, кто-то и назвал бы меня богатой, но свободной я не была. От себя — вот уж точно!

Глава 5.2 “Шаг вправо, шаг влево”

— Мам, ты что, без меня поужинала?

Оливка завалилась со своим котом на диван как была в офисной одежде, по привычке вытянула — или, по ее же словам «протянула» — ноги и уставилась на обеденный стол. В арке, точно в рамке картина маслом, красовалась моя почти что допитая рюмка клюквенной настойки и рядом с ней высилась почти пустая бутылка.

— Нет, жду тебя…

Я повернулась к шкафчикам за тарелками, и дочкин громкий вопрос угодил мне выстрелом между лопаток:

— Ты что тогда, на голодный желудок пьёшь?

— Я разве пью? — не обернулась я и захватила из ящичка вилки с ножами. — Я нервничаю…

— Мам, в чем дело? — шагнула Оливка к столу вместе с котом, но я выставила вперёд руки, полные столовых приборов.

— Кота на место и руки мыть! — скомандовала таким тоном, чтобы дочь не думала тащить кота за стол.

Соломон имел наглость лезть ей в тарелку. Пока я не вижу, пусть делает, что хочет, а у меня аппетит отшибает при виде такого сотрапезника.

— Не игнорируй мой вопрос! — все же не проигнорировала просьбу Оливка.

Его Величество Засранец был отправлен на диван. Чужой. Не свой. Не в ее комнату, где она освободила для него в шкафу целую полку. Не знаю, но меня раздражал ее питомец — наверное, потому что многое знал про свою хозяйку, но молчал. С ней заодно!

— Ты игнорируешь мой, я игнорирую твой… вопрос! — выдала я довольно грубо, чувствуя, как закипаю, чего прежде не позволяла себе с ребёнком.

Но Оливия больше не ребёнок. Давно не ребёнок. И две взрослые женщины на одной территории жить не могут… Не подминаясь друг под друга. Но почему затыкаться должна именно я? Кормить, убирать и прочее?

Я поставила на стол сырое-яблочную запеканку в лаваше. Мягкую, таяющую во рту, безумно любимую Савкой. Ну, это было открытие последнего года: быстро, сытно и вкусно. С двумя мужскими ртами я начала уставать от разнообразной готовки. А с одним дочкиным — от количества сжигаемых нервов на масле, щедро подливаемом ею каждый день в огонь моих сомнений в правильности выбранной позиции невмешательства.

— Мам, ты сколько выпила?

Я подняла глаза от стола, на котором все стояло ровно и красиво и не было теперь ни рюмки, ни даже бутылки.

— Ты почему спрашиваешь? Тоже хочешь выпить?

Оливка сжала губы, и потому ее ответ прозвучал плевком:

— Нет! Пытаюсь понять, чего тебя так несёт?

— Меня? Интересно в какую сторону: вправо или влево?

Я села. От нервов дрожали ноги. Мне сделалось не только морально, но теперь и физически плохо.

— Или тебя не устраивает, что твоему коту тут место указывают? Что ещё тебя раздражает?

Оливка так и не села на стул и сейчас оперлась на столешницу двумя руками:

— Это, кажется, я тебя раздражаю.

— Не ты! — и все же я ткнула в дочь пальцем. — А твоё поведение. Взрослый человек не вваливается ночью в дом другого взрослого человека с котомками и котом, не отвечая на закономерный вопрос: что случилось?

Оливка села на стул, открыла рот, но слов пока не нашла: может, те и летали в воздухе, но она явно заглатывала не те.

— Я сказала тебе, что мы с Сашей расстались. Не сказала разве?

— Нет, ты не сказала. Ты просто ввалилась среди ночи ко мне в дом, вот, что ты сделала. И не отпирайся!

— Отлично! — Оливка снова всплеснула руками. Очень драматично. Она, кажется, действительно не видит ничего криминального в своём поведении. — Я говорю тебе сейчас: мы с Сашей расстались.

— Почему?

— Почему… — не сделала она паузы, передразнив мой тон, — … ты требуешь от меня подробностей?

— Мне не нужны подробности. Мне нужны факты! И не надо заливать про квартиру, которую ты оставила ему, пока он не снимет жильё. Играть в хорошую за чужой счет очень легко!

— Поэтому я и просила тебя ничего не говорить папе. Я не хочу, чтобы он выставлял его из квартиры.

Оливка повысила голос. Я заговорила ещё громче:

— Я имела в виду себя! И с какой стати твоему папе выставлять Сашу? Он что, не может войти в положение молодого человека? Или пару лишних штук делают его бизнесу погоду? Почему ты не могла открыто поговорить с отцом?

— Да потому что я не могу открыто говорить с человеком, который меня бросил! — выпалила дочь.

Эврика! Наконец-то она прокололась.

— Так все-таки Саша ушел…

Я не успела даже поднять голос до вопросительной интонации, так скоро Оливка перебила с запалом:

— Я про твоего бывшего мужа говорю!

Я замерла, а потом сжала кулак, но не стукнула им по столу, только свела вместе лопатки.

— Твой отец тебя не бросал. Ты не знаешь, что значит, когда бросают детей. Он ушёл от меня.

По губам Оливии скользнула саркастическая ухмылка:

— Ты постоянно защищаешь Алексея Михайловича, потому что он тебя содержит? Потому что за десять лет ты так и не нашла в себе мужества стать независимой? А если он перестанет платить? Что ты будешь тогда делать?

Я сжала губы. Хотела б молчать, но не могла:

— Почему ты так говоришь со мной? Я вообще-то твоя мать.

— А я — твоя дочь, но ты же позволяешь разговаривать со мной, будто я отброс с улицы?

Кого куда понесло? Не меня уж точно…

Глава 5.3 "Автопилот"

Еще, кажется, совсем недавно мать орала на меня в том же ключе, что и дочь сейчас. Нет, не в том же: мать не просила меня стать самостоятельной, она пыталась уверить меня, что бывший пустит меня по миру, поэтому я ни в коем случае не должна его отпускать.

— Надя, у тебя нет денег, чтобы играть из себя гордую, собирать вещи и уходить…

— Мама, это Леша собрал вещи и ушел. Я остаюсь в нашей квартире…

Да, вот этой самой. Мы купили ее, когда Оливке исполнилось шесть лет, и у Лешки дела пошли в гору: во всяком случае, у нас появились свободные деньги на свое жилье, и мы наконец съехали с родительской квартиры. И это теща считала нашей главной ошибкой. «Я бы сразу заметила, что у него другая!» — кричала мать, уверяя, что у меня было бы все время на свете это пресечь. Только не говорила, как, но я и не спрашивала.

В одном мать была права — наши с Лешкой проблемы: вернее, мои с ним начались, как только мы более-менее обжились в квартире и отправили дочь в первый класс. Поругались мы как раз перед линейкой, и я чуть не отходила Лешку шикарным букетом гладиолусов, которые бабушка вырастила на приусадебном участке полувековой давности.

— Ты не можешь пропустить такой день. Никакая работа того не стоит! И я не буду там стоять, как дура, когда все будут с мужьями…

Это я загнула: пап, конечно же, там было по пальцам пересчитать. Но и время, которое наш папа уделял семье, укладывалось в песочные часы для детской настольной игры. Это было отлично, когда все это время я также проводила в офисе, оставив дочь на бабушку. Сейчас Лешка заявил, что в моих секретарских услугах больше не нуждается, и я наконец-то могу посвятить всю себя дочке, а ее школьное время пустить на благотворительность для создание реноме его фирмы.

Я честно дорастила ребенка до годика, взяв академку, а потом строчила рефераты ночами за себя и за того парня — мужа то бишь, которому работа не оставляла никакого времени на учебу. Впрочем, он в шестнадцать уже знал все, что нужно для успешного бизнесмена, а бумажки нужны лишь тем, кто не работает, а пытается устроиться на работу… Что ж, Лешка делом доказал, что в его случае так оно и было.

И вот, когда закончился переезд, все более-менее устаканилось, я поняла, что собираю на стол, как в ресторане, только для того, чтобы меньше времени быть мамой… Я не была морально готова к полноценному родительству, а теще надо было ехать к нам через весь город. Лешка, кажется, специально выбирал квартиры именно в Гавани, наевшись в родительской коммуналке постоянных нравоучений на всю жизнь, хотя был, пожалуй, единственным добытчиком в семье. Но он посягнул на святое — на юность их дочери… Нет, я, наверное, до конца не пойму его разногласий с тещей. Наверное, между некровными родственниками тоже должна возникать какая-никакая химия, и вот у них она и была именно никакая. Тесть относился к зятю холодно, но спокойно. До поры до времени. После нашего развода они ни разу с Лешкой не виделись.

Да, развод. Мать кричала, что я должна отсудить у этого кобеля все, хотя я не понимала, каким таким макаром это вообще может быть возможным. Но тещи живут по своим астральным законам, когда речь заходит о нелюбимых бывших зятьях.

— Мама, квартира, купленная на его деньги, принадлежит теперь нам с Оливкой. Он оставил мне свою машину. Собирается платить нормальные алименты, а не копейки по суду. Что мы еще должны делить? Бизнес — его, и я к нему не имею никакого отношения! Мама, у меня реально все хорошо…

— У тебя не хорошо. Ты просрала с ним образование и карьеру. Ты была его обслугой во всем. Сейчас ты никто. Дура без опыта. В секретарши тебя никто не возьмет: ноги не те и возраст не тот. Как ты могла его спокойно отпустить к этой сучке?

— Юля ждет от него ребенка. Этот ребенок должен родиться в законном браке, и у Богдана должен быть отец.

— С тобой и именем даже поделились. Тебе не противно? У него вообще-то еще дочь есть, но такой отец Оливке не нужен… Да чтоб у него пусто было!

Бывшая теща плевалась, а я шептала: пусть у Лешки дом будет полная чаша. Он это заслужил, и мы как-нибудь вырулим… Из того, во что зарулили в попытках спасти нашу семью. Но мы ведь ее спасли. В этом году у нас двадцать пять лет семейной жизни, пусть и отмечать нам серебряную свадьбу придется втихаря… Или нет? Или Оливке придется сказать правду про ее отца? И заодно Богдану. Заодно и признаться, что это я выбрала ему имя. Юля будет молчать по всем пунктам.

Юля не может по брачному договору ни на что претендовать. Если только на хорошее к себе отношение и продолжение комфортной жизни, если будет и дальше играть по моему сценарию. Тут уж Лешка постарался вспомнить, что у него вообще-то диплом юриста, пусть и из института авиационного приборостроения и полученный за круглую сумму, но Лешка никогда не управлял своей жизнью на автопилоте.

Глава 5.4 "Птичка — перепел"

— Леша, что ты ищешь? — спросила я тогда еще мужа, стоящего ко мне спиной у раскрытой створки бара.

— То, что ты сегодня выпила, — буркнул он в ответ, не обернувшись. — Чтобы этой гадости не было больше в моем доме, — уже недопустимо повысил голос в двенадцатом часу ночи.

— Можно тише? Ребёнок спит…

И тут Лешка обернулся. У него не только были бешеными глаза, но волосы стояли дыбом даже на груди, торчащей из полурасстегнутой рубашки. После работы он скидывал только пиджак и галстук — их не отправляли в химчистку так часто, как брюки с рубашками.

— А мне очень хочется разбудить Оливку и сообщить, что ее маму какая-то птичка — возможно, и перепел — в темечко клюнула… Ты вообще что мне предлагаешь?

— Выход из ситуации, в которой и волки будут сыты, и овцы целы…

— И кто тут овца, скажите мне! — снова не следил он за силой своего голоса.

— Леша, сядь!

И он действительно сел, на стул, но не по-человечески, а оседлал его: видимо, не мог держать голову, не подсунув под подбородок спинку стула.

— Наш брак действительно можно спасти вторым ребенком, — прошептала я.

— Я не пытаюсь спасти наш брак! С нашим браком все нормально… Это с твоей головой что-то не то! Неужели тебя так пугают роды, что ребенка должна родить не ты? Да, я хочу сына, и если это всего-навсего вопрос денег…

— Леша, ты меня не слышишь. Ты меня не слушаешь, скажем так… Я тебе, кажется, сказала, что не хочу быть мамой. Мне бы Оливку до восемнадцати дорастить. Я не хочу второго ребенка. Пусть его родит другая и вырастит для тебя, вместо меня.

— А я что? Я буду приходить к ребенку по воскресеньям? А Оливка как? Или я ей уже не нужен? Но до мальчиков еще как бы далеко… Ну вот я реально не представляю, как это может быть… Взять эту женщину к себе в качестве няни тоже ж не вариант для тебя…

— Это вообще не вариант. Я не хочу в доме маленького ребенка. Дело не в помощнице. Я просто не хочу. Точка.

— А мне, ты считаешь, сын нужен для галочки, так, что ли?

— Да, так! Потому что дочь у тебя тоже для галочки. Ты не участвуешь в родительстве. Ты приходишь домой, когда она уже спит, а утром я запускаю ребенка в ванну на пять минут, чтобы папочка успел побриться и принять душ…

— Я вообще-то работаю, а не шляюсь по рыбалкам или по бабам… Я бегу домой, к тебе, каждую свободную минуту…

— У тебя нет этих свободных минут. И наш брак — это спросить раз в квартал, что у ребенка в четверти. Ну и секс, который мне иногда хочется попросить тебя найти на стороне, как делают твои деловые партнеры.

Нет, все это не было сказано в один вечер, в один диалог… Это выдержки из совещаний, на которых докладчиком в основном была я, за полгода.

— То есть ты поставила на нашей семье крест? — сделал Лешка для себя неутешительный вывод после всех прений.

Второй ребенок не стал камнем преткновения, он выступил в роли катализатора. Очутившись дома, я вдруг увидела, что живу не так, как хочу. А мне хотелось Лешку — как и прежде, но я его не получала. Вечерами сидела у остывшей тарелки, выслушав перед этим, что дочь хочет макароны по-флотски и жареные пельмени, ну еще, может, копченую сосиску — названия моих блюд она даже не пыталась запомнить. Лешка съедал все, разогретое в микроволновке, без всяких сантиментов, а потом полчаса сидел в кресле с виски. Курить он никогда не курил, но я не знала, что лучше: пару сигарет и спокойный муж, или вот этот клубок нервов, который улыбается теперь только по-деловому и не мне.

Наверное, все мужчины хотят иметь хоть одного сына, но у Лешки эта идея стала навязчивой, и я, испугавшись, втихую поставила себе спираль, чтобы уж точно наверняка. Впрочем, говорят, дети рождаются либо из пробирки, либо от большой любви, но вся наша любовь теперь сводилась к пятнадцатиминутным подростковым ласкам, после которых Лешка засыпал, как убитый. Добавь ко всему этому бессонные ночи с младенцем — можно только застрелиться.

— Мы купим квартиру побольше, возьмем круглосуточную няню, которая будет ночью приносить тебе ребенка только на десять минут кормления. Можешь вообще не кормить грудью…

— Я могу вообще не рожать…

Да, у нас обоих это стало навязчивой идеей, которая развела нас по разные стороны баррикад. И где во всем этом бардаке была Оливка, мы забыли… Наверное, поэтому дочь и приняла уход папы, как нечто само собой разумеющееся. Она и не видела этого своего папу… Он был дядя, кому надо быстрее побриться и уехать на работу… Черт, ведь можно было купить электрическую бритву в машину… Но мы купили женщину по имени Юлия, которой долго пришлось объяснять, что она не просто суррогатная мать, она еще и мать настоящая, пусть яйцеклетка изначально планировалась быть моей. Она должна будет растить этого ребенка как своего и получать за это ежемесячную зарплату.

— А кого ребенок будет называть мамой? — задала она резонный вопрос.

И это был последний гвоздь в гроб нашего с Лешкой брака.

Глава 5.5 "Неужели?"

Я не была хорошей женой. Не была хорошей матерью. Даже в собственных глазах. Но в Надежде Супрядкиной все еще жила надежда стать для Лешки хорошей любовницей — ну, я же удержала подле себя парня целых два года, хотя вращение в кругу взрослых богатых мужиков открывало перед Супрядкиным все формы доступных за деньги удовольствий.

Однако в то время я совершенно не боялась измены, я свято верила в нашу любовь, а вот свекровь заявила, что я специально забеременела, чтобы удержать ее сына, перед которым открывались прекрасными перспективы, которые я ему закрыла. Меня очень и очень настойчиво, даже с угрозами, склоняли к аборту. В общем теща со свекровью не подружились, и житье с моими родителями мы даже не обсуждали — у нас на тот момент не было других вариантов.

Сейчас, мне казалось, мы снова пришли на развилку, в которой торной оставалась только дорога к разводу. В качестве путеводителя была справка от врача. Из-за гормонального сбоя я не могла на данный момент стать донором.

— Подождем, — ответил Лешка, скрывая досаду из-за открывшейся правды про спираль, и мне пришлось сказать самую настоящую, ещё более жестокую, правду:

— Леша, ждать нечего. Это знак. Пусть она тебе родит сына и воспитает. С тобой.

— Что?

Вопросы в этот раз задавались не месяцами, к консенсусу мы пришли за пару-тройку недель.

— Юля никому не скажет правду и я никому не скажу правду, — заверяла я Лешку.

— Почему ты просто не подашь на развод?

— Я подам… Но я не хочу, чтобы ты жил один. Я очень тщательно проверяла анкеты суррогатных матерей. Юля — хорошая девочка. Уверена, она будет тебе хорошей женой. Ты даже сможешь брать ее в люди, потому что она не страхолюдина…

Я пыталась шутить, но шутки разбивались о мраморную маску, некогда бывшую лицом улыбчивого паренька, и отскакивали прямо мне в грудь, как горох от стены. С каждым словом мне становилось все больнее и больнее, но я держалась: решение принято, отступать некуда, за нами — разбившиеся о быт и реальность юношеские мечты.

— Леша, я тебя люблю, — Я это чувствовала. Я в это верила! — Даже сильнее, чем раньше. Но я не могу так дальше жить.

Я не могла словами объяснить, что чувствовала, но мечтала действиями решить хотя бы внешние проблемы. Леша сидел напротив меня в кресле и ломал суставы на пальцах. Специально — знал, как я ненавижу этот звук.

— Я тоже не могу, — ответил он едва различимым шепотом, хотя дочь гостила на каникулах у бабушки. — Я разведусь с тобой. Но не женюсь на твоей Юле, даже не надейся.

— Все проплачено, Леша!

Он вскочил, но проглотил слово «дура». Но дура была настойчивой. Она обнимала своего дурака и гладила по спине.

— Ты не можешь жить один. Разве не понимаешь? Ну кто будет отправлять в химчистку твои костюмы? Секретарша? Леша, это хороший вариант. Ты даже можешь с ней не спать. За такой рай в шалаше можно жить и с вибратором.

— Я не узнаю тебя, Надя, — все еще муж скинул с себя мои руки, точно они были испачканы в вонючей субстанции. И ей же, наверное, были смазаны мои губы, от которых он тоже открестился. — Я подам на развод сам.

Он подал, но когда пришел сообщить о нем, случилось непредвиденное. Я достала из бара Хеннесси, чтобы отметить, возможно, нежеланный, но все же долгожданный финал, и мы с ним снова напились, как малые дети. Утром, снимая с голых плеч горячие руки почти что уже не мужа, я подумала, что все же жить без него мне будет тяжело…

И мы решили не разводиться. Позвонили врачу и Юле. Мои гормоны успокоились, но ненадолго. Сорвались, когда Юля уже шестой месяц носила под сердцем моего ребенка. Я орала, что не хочу быть мамой, что ребенок должен жить с той мамой, которая его родила…

— Это твой ребёнок, Надя… Как ты можешь…

А что со мной не так? Некоторые «папы» ведь капают сперму и уходят в закат, так отчего же я должна всю жизнь мучиться, зная, что чужая женщина растит моего биологического ребенка? Лешка не знал ответа. Лешка не искал его. Он сдался. Он развелся. Он женился. Он прекратил со мной всякое общение на полгода. Забирал Оливку из бутика моей подруги Милены, чтобы не встречаться ни со мной, ни с бывшей тещей. Деньги переводил мне на счет исправно и для меня, и для ребенка. На Юлю у него тоже хватало. В новом доме он почти не бывал — поселился в офисе и дела поперли в гору. За год, как в сказке, он сделался сказочно богат по нашим скромным меркам.

На первый день рождения Богдана он прислал нам с Оливкой официальное приглашение. Мы раз в месяц встречались с Юлей в парке около их нового дома. Ради Оливки — я не врала, у меня не взыграли чувства к сыну, хотя я очень злилась, что Лешка назвал его именем, которое мы выбрали, когда еще не знали пол нашего первого ребенка. Ведь все отчего-то уверены, что первенец будет мальчик.

Оливка брала братика на руки из рук Юли. Я не пыталась прижать к груди ребенка совсем не из страха полюбить его или пожалеть, что он родился так, как родился. Нет, у меня полностью атрофировался материнский инстинкт еще задолго до этого момента: меня не умиляли чужие младенцы. А уж Богдан точно был мне чужим. А Юля не пихала мне ребенка, потому что боялась, что я вдруг потребую свое назад: и ребенка, и мужчину. Да, она жутко тряслась над своим неожиданным счастьем в виде богатого мужа. Я не спрашивала ее, была ли у них брачная ночь. Я спросила об этом его.

— Нет! — отрезал Леша так зло, что я вздрогнула, хотя разговор был по телефону. — Но сегодня будет, если ты этого желаешь.

Я сбросила звонок. Я не знала, чего желаю. У меня тоже год никого не было. Я даже не могла подумать о флирте. Я наконец-то занялась дочерью, хотя и продолжала мучить ее изысками мировой кулинарии, но больше не сидела подле остывших тарелок. Я верила, что жизнь может наладиться по другому, не утвержденному заранее сценарию.

— Дура!

Это я ругала себя за звонок, а потом передумала ругать… Ну что, он полгода ни с кем не спал, что ли? Ну так чего мне переживать, что сегодня будет не шлюшка, а… Я усмехнулась, а то же самое, но с большой буквы. А кто Юля после того, как согласилась на свадьбу с человеком, который ее не любит? Если я не разлюбила Лешку, неужели он разлюбил меня?

Глава 6.1 "Глаза в глаза"

Я смотрела в глаза взрослой дочери и решала, сказать ей всю правду или продолжать молчать и дать возможность ее папочке рассказать свою версию? Она у Леши отличается от моей: в его версии во всем виновата я и мой эгоизм. Прошла минута, а я все молчала, но Оливка не молчала — продолжала выступать:

— Мама, у меня такое чувство, что ты хочешь услышать, что меня тоже бросили. Ты просто не допускаешь мысли, что женщина может уйти от мужчины сама. От мужчины, который ей надоел…

— Не допускаю, — выдала я сжатыми в линию губами. — Мужчины не надоедают в один день. Они надоедают постепенно, и можно было дождаться, когда Саша снимет для себя жилье… И вообще, он тоже мог бы вернуться к маме. Он, а не ты. Это твоя квартира.

Губы Оливки дрожали и даже зубы клацали, хотя я допускала мысль, что она просто-напросто не пыталась держать рот на замке. Просто выключила звук… На время. Время было недетское, а мы до сих пор не поужинали.

— Скажи мне правду, какой бы они ни была, — попыталась я выполнить Лешкин приказ. — Почему ты заявилась ко мне среди ночи?

— Это был поздний вечер. Если бы я позвонила заранее, ты бы меня не пустила.

— Почему? — искренне удивилась я.

— Потому что ты бы мне сказала, что сказала сейчас. Что уйти должен Саша. Мам, я отдаю себе отчет в том, что со стороны мой уход выглядит по-дурацки! — почти выкрикнула дочь мне в лицо. — Но просто… Просто в какой-то момент я поняла, что все: не могу видеть его даже лишнюю минуту. Оставила на столе записку, как делали в классических книгах, и поехала к тебе. Мне некуда было ехать. Ну не к бабе же с дедом! Мам, ну в чем проблема? Ты не хочешь со мной жить?

— А ты? Ты хочешь жить со мной?

Оливка молча вернулась за стол и схватила вилку, хотя ткнуть ее еще было не во что: она так и не положила себе в тарелку яблочно-творожной запеканки.

— Я думала поучиться у тебя готовить, нет?

— Что, нет?

Я смотрела дочери в глаза и не понимала ни слова из того, что она мне говорила или пыталась сказать. Или пыталась не сказать ничего, уйдя от прямых ответов на мои прямые вопросы.

— Ты не хочешь, чтобы я тут жила? Но не могу же я пойти к тете Юле?

— При чем тут Юля? В чем твоя проблема? Твой отец будет продолжать снимать тебе квартиру. И твоя зарплата не пострадает.

— Мама, я не могу жить в квартире одна. Я боюсь темноты. Ты забыла?

Действительно забыла. Черт… Я только причину не забыла. Оливка не любила читать. Умела еще до школы — бабушка научила, но читала только из-под палки и ровно то, что задавали в школе. Мне приходилось читать ей перед сном, чтобы хоть как-то развивать ребенка. И это была жирная галочка в списке необходимых характеристик для статуса хорошей мамы. Мы читали все подряд — все, что говорила читать бабушка. Ровно по списку, прочитанному когда-то мною. Оливка выслушала даже «Хижину дяди Тома», но вот на «Том Сойере» срезалась…

Ну кто мог подумать, что Марк Твен пишет круче Стивена Кинга — после сцены на кладбище Оливка стала требовать оставлять лампу включенной (даже не ночник, а лампу на ее письменном столе), а лучше вообще сидеть с ней, пока она не уснет. Я пыталась оставлять вместо себя старую кошку Соню, которая переехала вместе с нами на новую квартиру в качестве домовенка. Иногда это срабатывало, иногда — нет, и пока Лешка сидел за стенкой со стаканом виски в негнущихся пальцах, я сидела на краю дочкиной кровати и держала ее за руку. Может, я все-таки не была такой уж плохой матерью?

— Ты не одна, у тебя есть кот, — попыталась я сгладить неловкость.

Я не забыла про включенную ночью лампу. Я была уверена, что дочь не просто выросла в годах и размерах, но уж точно переросла все детские страхи.

— Мам, кот — это кот, а человек — это человек. Но если ты не хочешь быть этим человеком, я пойму…

— Что ты поймешь? — почти перебила я и плюхнула ей в тарелку увесистый кусок (нет, прямо-таки ломоть!) запеканки.

— Что у тебя есть личная жизнь. И я очень надеюсь, что она у тебя есть! — снова почти что выкрикнула Оливка. — Я тебя никогда о ней не спрашивала, но и ты не спрашивала меня о моей…

Что-то екнуло в груди — сердце?

— Я тебя и сейчас не спрашиваю. Не хочешь говорить, не надо… Но, ответить на последний вопрос: ты счастлива?

Оливка не опустила глаз, она и до того смотрела мне прямо в лицо, но сейчас ее глаза сделались огромными-преогромными.

— В плане?

— Счастлива, что ушла от Саши?

Взрослая дочь молчала.

— Ты просто слишком часто повторяешь, что у тебя все хорошо, — говорила я медленно и тихо. — Понимаешь, люди, у которых действительно спокойно на душе, не кричат об этом на всех углах.

— А я не кричу, — бросила Оливка грубо и отрезала уголок от своего куска запеканки. — Это ты кричишь. Это ты каждую минуту закидываешь меня вопросами, будто не веришь… Почему ты думаешь, что я тебе лгу? Ты же не маленькая девочка, которую нужно оберегать от правды про ее папочку…

Тихие слова прозвучали громким вызовом. Но не на откровенность. Откровенничать я передумала. Смысла в моей правде нет сейчас никакого.

— Я тебе про папу никогда не лгала. Ты была уже большая, чтобы понять, что взрослые люди иногда расходятся по независящим от детей причинам.

— Да, я была достаточно взрослой, чтобы видеть, что тебе было плохо после развода. И я не хочу, чтобы тебе снова было плохо. Я не хочу причинять тебе дискомфорт, но мне реально некуда идти. Если у тебя намечается свидание, ты просто меня заранее предупреди. Я тогда вытащу кого-нибудь из девчонок в ночной клуб. Мам, я все понимаю… И я ни о чем тебя не спрошу, но и ты ни о чем меня не спрашивай. Не относись ко мне как к дочке. Представь, что я просто подруга, которой сейчас негде жить. Ну, мы же ходили с тобой как подруги по дискотекам…

— Не как подруги, а как мама с дочкой, — усмехнулась я. — Мне страшно было отпускать тебя одной.

— Но парни не считали тебя взрослой теткой… И это было прикольно, когда я говорила им, что ты моя мама.

Я усмехнулась. Да, было время… И оно не изменилось: один мальчик до сих пор не считает меня взрослой теткой.

— Слушай, давай снова в клуб сходим. Вместе. Я все устрою. Ну, согласна?

Меня, кажется, не спрашивали. Про венецианские маски уж точно! Просто поставили перед фактом. Снова.

Глава 6.2 "С нуля до ста оборотов"

— Я поговорил с Сашей…

Лешкин звонок застал меня за примеркой маскарадного платья с кринолином. Я поднимала подъюбник и пыталась сообразить, как я смогу сесть в нем за руль. Здравый смысл подсказывал взять такси… Хотя последнее время здравый смысл не особо дружил со мной, все время спорил с телом на предмет правильно расставленных приоритетов в личной жизни. Савка продолжал присылать сообщения, что он очень хочет меня видеть. Этот маскарад нужен был не только Оливке. Я надеялась скинуть оцепенения от почти что официального прекращения собственных неофициальных отношений.

Савка случайно вошёл в мою жизнь, вот нужно воспользоваться новым случаем, чтобы спровадить его восвояси. Боливар двоих не вынесет — двоих мужчин. Мне становилось неприятно от мысли, что Супрядкин может узнать о конкуренте в постели. Мне нравилось наше почти семейное болото и совершенно не хотелось мутить тину, разменяв на пятый десяток.

— По-мужски? — почти не хихикнула я.

Мне показалось, Лешка проглотил мой краткий пересказ нашего с Оливкой разговора. Ошиблась… Что-то я стала ошибаться в нем последнее время с завидным постоянством… Нет, надо действительно поставить в отношениях с Савкой жирную точку. Он не может сместить Лешку. Оливка права: я не представляю свою жизнь отдельно от ее папочки. В финансовом плане так точно. Благотворительность на меня не распространяется: Лешка платит мне зарплату за управление его фондом и содержание, потому что мы как-никак «по-прежнему женаты». Нет, все же дело не только в деньгах, которые, возможно, я бы и нашла способ заработать самостоятельно. Я чувствовала себя все ещё замужем. Я же не зря не вернула себе девичью фамилию. И дело было вовсе не в лени менять документы или желании иметь с дочерью одну фамилию…

— А как мне надо было говорить с ним, по-женски? — усмехнулся господин Супрядкин, но я не почувствовала в его голосе никакого веселья. — Морду не бил, — добавил Лешка глуше. — Не за что как бы. Саша сделал нашей Оливке предложение, а она в ответ собрала вещи, забрала кота и свалила к маме. В общем-то Оливка мне кого-то напоминает. Правильно говорят, посмотри на тещу и не женись.

— Зачем же ты женился?

— Потому что на тещу не смотрел. И потому что девушка согласилась. И потому что у девушки была кошка, а не кот. И тогда мне это казалось хорошей идеей. И вообще она ждала от меня ребёнка. Скажи, почему этот ребёнок послал парня, прожив с ним четыре года?

Смешки из голоса исчезли: вопрос прозвучал грубо и четко.

— Понятия не имею. Сказала же, что Саша ей надоел. Он, наверное, не понял. Думал, она ждет от него решительного шага… Вот и сказал, давай поженимся.

— Значит, Оливка тебе что-то еще сказала, чего ты не подумала донести до меня? Зачем ты заставила меня позвонить Саше?

Лешка завелся с нуля на все сто оборотов.

— Я тебя не заставляла. Я сказала оставить дочь в покое. Сказала, что мы идем в клуб. Что Оливка хочет успокоиться. И что бы там ни было, разрыв, даже желанный, это всегда тяжело!

— По собственному опыту судишь?

— Он у нас с тобой одинаковый. И я очень рада, что Оливка рассталась с Сашей до свадьбы.

— Ты думаешь, не будь ребенка, мы бы с тобой тоже разбежались?

— Я уверена. Я против ранних браков и ранних детей.

— У меня чувство, что ты вообще против детей. И против семьи, — прорычал он в трубку, точно в микрофон, так у меня заходили ходуном барабанные перепонки.

— Леша, прекрати передергивать мои слова. Что сделано, то сделано. Двадцать пять лет прошло. Это много, Леша. Люди столько не живут… вместе. Если только от безысходности. В силу привычки. Я сужу по своим родителям. Леша, мы сохранили намного больше любви, чем они. Но я уважаю и силу привычки, — отрезала я, желая просто сбросить звонок.

— Это камень в мой огород?

— Леша, я не кидаю ни в кого камни!

Мне хотелось кричать, чтобы до него достучаться! Ситуация со взрослой дочерью настолько выбила его из колеи, что я засомневалась в его вменяемости. Будто Саша бросил беременную девушку. В чем Лешкина проблема? Оливка найдёт себе нового мужика — мы не в пуританское время живем, когда всем сразу нужно замуж!

— Я сама не без греха… Так что давай больше не обсуждать Оливку.

— Вообще-то мы говорим сейчас о нас с тобой, — из голоса Супрядкина пропал и хрип, и злость. Он сделался абсолютно деловым без какого-либо оттенка раздражения. — И это не телефонный разговор. Нам надо встретиться. Завтра ты свободна? Пообедаем вместе?

Я выдохнула мимо трубки. Тяжело. И ответила, почти легко:

— Лёша, я иду с твоей дочерью на маскарад.

— С утра пораньше? Я собираюсь пообедать с тобой в час дня. Я закажу столик. Не опаздывай. Я не привык жевать и говорить, а говорить придётся много.

И он сбросил звонок, даже не удосужившись получить от меня согласие. Это не деловая встреча, от которой сотрудник фирмы не может отказаться. Это личное… одолжение. Что ещё ему от меня надо? О чем может быть этот нетелефонный разговор?

Глава 6.3 "Забыть? Нельзя…"

Лешкин звонок выбил меня из колеи — и вернуть меня на проторенную тропку могла только рюмка настойки на коньяке, потому что чистый коньяк имел свойство погружать меня в омут с головой на долгие годы. И утаскивать за мной ещё несколько человек.

— Мам, ты так каждый вечер в гордом одиночестве пьёшь? — заглянула на кухню Оливка, прижимая к груди своего кота.

Я не сразу сообразила, что ответить, и совсем не из-за недопитой рюмки или какого-то мещанского стыда перед дочерью за скрытый алкоголизм, а из-за самой дочки — точнее сказать, ее руки, нервно наглаживающей Соломона. Она нервничает. Очень. И вся ее эта воздушно-капельная радость от расставания с Сашей играется для меня. И для отца: возможно, конечно, у неё достаточно сил для того, чтобы не мешать личное с работой. Но ведь это против природы человека. Мы не роботы. У нас есть чувства. И они — а не здравый смысл — чаще всего управляют нашими поступками.

— Просто надоела эту бутылку туда-сюда переставлять. Поможешь допить?

Она мотнула головой. Боится по пьяни сболтнуть лишнего? Ну что ж, понимаю и уважаю такое решение взрослого человека. В душу с хирургическими перчатками я к ней не полезу. Лешке надо, пусть сам лезет.

— Нет, я спать пойду. Соломон после одиннадцати нервничать начинает. Как он завтра будет один, не представляю…

Она смотрела мне в глаза, и я не знала, что в них читать: жалость к коту или к себе?

— Мы же не собираемся оставаться в клубе до утра? — не совсем спросила, больше усмехнулась, я.

— А вдруг нам понравится…

Резонно. Я тоже не думала оставлять у себя Савку, но мне вдруг понравилось…

Оливка ушла с котом спать, а я долила в рюмку все, что оставалось в бутылке. Да, все… Конец этим дурацким отношениям, которые поперёк горла стоят и ему, и мне. Кстати, фамилия у Савки по-классически говорящая: Котов. Везёт мне на котов, ничего не скажешь…

Мы держали тогда полные рюмки, и наши головы полнились странными мыслями. Он спросил, что я хочу… Меня давно не ставили в тупик таким простым вопросом: что я хочу? Я давно ничего не хотела. Плыла по течению, функционировала по графику и ничего особо не ждала от завтрашнего дня. Была ли я счастлива? Одно могу сказать — я не была несчастна.

Что такое счастье: когда есть, ради кого просыпаться. У меня в ногах спали коты, и мне нужно было встать, пока белый ещё ластится к серому. Потом он начинает кусать, чтобы прогнать соперника с кровати и загнать на балкон. Из-за чего они спорили? Не из-за меня же…

Здесь тоже не во мне было дело, а в Савке. На него смотрела не я, а какой-то уставший от размеренной жизни демон.

— Скажи, ты все ещё любишь свою… Нет, уже чужую Лену?

Он молча разглядывал меня поверх полной рюмки.

— Вот я и хочу поднять тост, чтобы ты ее поскорее разлюбил. Надо перешагнуть через себя старого, точно через труп. И жить дальше, не вспоминая.

Савелий усмехнулся. Зло, совсем не по-мальчишески.

— Вы говорите со знанием дела…

— Скорее с теоретическими знаниями, — перебила я грубо. — Мой развод фиктивный. Я до сих пор живу с бывшим мужем. Вернее, встречаюсь. Мне это больше нравится, чем собирание по квартире его грязных носков. Знаешь, почему в мое время стали популярны гражданские браки? Нет, не из-за вечной мужской боязни штампа в паспорте, а потому что в гражданском браке остается хотя бы налёт от конфетно-букетного периода. Никто хотя бы не сядет за стол в майке и семейниках. Наверное, для некоторых очень сложно постоянно ухаживать за своим партнером и доказывать свою значимость, и следующее поколение стало с разбега атаковать дворцы бракосочетания. А потом каждый второй разводился. И все из-за майки и семейных трусов…

— Это была причина вашего развода?

— Причина моего развода была другая. Но я не хочу тебе ее озвучивать.

— А что хотите? — снова задал он провокационный вопрос.

— Чтобы ты выпил и забыл свою Лену…

— С вами?

— Выпил?

— Забыл?

Вместо ответа я выставила вперёд рюмку и чокнулась с ним сама, умоляя себя не чокаться в прямом смысле слова. С ним… Нет…

— Забудь… — прошептала я слишком тихо, хотя хотела наоборот громко отсечь все его неправильные в отношении меня мысли.

Но он пнул меня ногой или коснулся. Под столом. Очень нежно, чуть выше щиколотки. Что он делает? И что делает мое тело? Грудь горит не от алкоголя, а от… Нет, нет, нельзя… Нельзя приглашать с улицы непонятно кого. Это неправильно. Неправильно… отказываться от случая, который предоставляется раз в жизни. Преподносится яблочком на блюдечке с голубой каемочкой. Проверить, так ли мне важен Лешка? Я никогда не спрашивала его про верность. Она для меня не важна, пока он звонит и приходит. Не в силу привычки же? Ну, может из любви к моим котлетам…

— Я ее уже забыл, — врал мне и самому себе Савелий, уткнувшись губами в рюмку.

Я держала свою на расстоянии вытянутого носа. И я смотрела на его губы, и живот мой начал сжиматься от странного голода. Лешка был в командировке, и Шарик пропустил свою тренировку.

— Мне кажется, что не забыл… У тебя был кто-то после неё?

Савелий убрал рюмку и стиснул губы. Может не говорить. Ничего.

— У тебя сколько девушки не было?

Зачем я спрашивала, когда знала ответ… Долго.

— А у вас?

— Не поверил в мужа?

Я не буду ему ничего доказывать. Кому это нужно? Ему нужно что-то совершенно другое. От меня и сейчас.

Глава 6.4 "Кто виноват и что делать?"

Я не искала и не ищу виноватых: никто не виноват и виноваты все. Хороший левак укрепляет брак — нет, в таком ключе я точно не думала. Я вообще ничего тогда не думала, и уж точно в мои долговынашиваемые планы не входило наставление Лешке рогов. И настойка на коньяке не виновата. Просто накатило… Как-то странно, как бы не со мной, точно мне захотелось посмотреть на все это со стороны… Это же не я, это другая непонятная тетка, которая хочет запрыгнуть в последний вагон, притащила домой сопляка…

Так ведь об этом принято говорить? Что ж, так и напишем — старая дура решила попробовать на ощупь молодого самца. Почему бы нет? На одну ночь. Никто не узнает. И ничего не будет… За это. Мы даже в спальню не пойдем — на кровати коты, а они точно не подвинутся. Они там хозяева: они и Лешку-то с трудом терпят на своей территории, хотя ночью никто им не мешает дрыхнуть — я так, на краю приткнусь в позе эмбриона…

Савелий в постели помешает мне — морально. Постель — моя, но за столом сижу не я. Я настоящая забилась в уголок, спряталась за несуществующие занавески. Нет, за дверь и будет подглядывать за происходящим в замочную скважину.

— Ты обычно во сколько домой с гулянок являешься? — спросила, чтобы не молчать та самая не Я.

Зачем описывать словами, что и так написано на моем лице. Он все понял — кажется, с самого начала. Даже до того, как переступил порог моего дома. Скажи, совесть, ты знала, что на рюмке я не остановлюсь? Знала… Знало мое подсознание, но женская хитрость говорила: может быть, а может и не быть с ним постели…

Постели не будет. Будет диван. Так даже лучше. Постель все еще супружеская. Это измена? Нет. Голова холодна. Это только в теле поднялся градус намного выше коньяка и в скорую звонить поздно. Прямиком на тот свет… через седьмое небо, не правда ль?

— Так во сколько? — это дурная тетка продолжала вопрошать молчуна про гулянки.

— Почему тебя это тревожит?

Вот уже и на «ты» перешел. Ну, а что? На «вы» на диван ложиться?

— Потому что я — мама.

— У тебя дочь, это другое… Моя не волнуется…

Дурак… Впрочем, Лешка своей матери звонил только, когда я подзатыльник ему давала. Нет, о Лешке сейчас думать нельзя, неправильно и опасно. Еще испугаюсь и, как дура, выставлю мальчишку за дверь. Ну нельзя ему такое разочарование два раза за день получать… Тут окончательно в женщинах разочаруешься. Не хочу брать на себя вину о загубленной юной жизни и еще одной несчастной девчонки, которой не достанется морально убиенный мною парень…

Что я несу, что… Пытаюсь нести себя гордо. Я же его соблазняю как-никак. Не он меня… Он меня будет просто… Да, да, просто — без лишних разглагольствований. И размышлений, а что есть грех? Грех упустить случай, о котором будешь жалеть. Может, я и пожалею об этой интрижке, но это будет потом… на старости лет, со спицами в руках. Ведь научусь же я когда-нибудь вязать!

— Позвони маме и скажи, что будешь поздно, — настаиваю я, прижимаясь каменным животом к спинке стула, с которого поднялась, кажется, королевой.

— Не рано?

Он все еще сидит. Только голову запрокинул. Рассматривает меня, засранец… Или просто смотрит. Невежливо ведь разговаривать, не смотря собеседнику в глаза. Тем более, собеседнице. А мы ведь еще разговариваем. Только разговариваем. Хотя пора переходить от пустых разговоров к делу.

— Самое время позвонить, — пытаюсь быть строгой.

Я же мама и забочусь сейчас о спокойствии неизвестной мне женщины, которую я очень даже понимаю. Думаю, что понимаю.

— Я спрашиваю, вы действительно не хотите, чтобы я остался до утра? Решайте. Тогда я скажу маме, что приду утром.

Вот тут самое время смеяться, но смеха нет. Что-то у нас выходит все по-серьезному. До утра — это не просто перепих, это… череда того самого и утренний завтрак, ведь не выставлю я его за дверь голодным. Ну, только одних игрищ мало, хлеб насущный молодое тело никак не отменяло. И утром может случиться что-то непредвиденное: срочная встреча, к примеру… Или…

Да я просто не хочу, чтобы он увидел меня с утра без макияжа. Сейчас снимать лицо не хочу: помаду я съела, а в глаза он целовать меня не будет… Глаза и без поцелуев щипит, от предвкушения. Боже, я в квартире подруги Лешкиной мамаши так не нервничала! Но есть же бабы, которые флиртуют со всеми мужиками и уже сбились со счета. Они редко считают себя стервами… А разве стерва определяется по количеству мужиков, побывавших в твоей постели? Мне всегда казалось, что критерии стервозности совсем другие. А тут — это же гуманитарная помощь. Ну, я же уже столько лет помогаю страждущим… Ведь без меня Савелий пошел бы к другу и напился в хлам, потом еще чего-нибудь натворил бы непоправимого, а сейчас поймет, что на какой-то дуре, которой, как тургеневской Анне Сергеевне, спокойствие дороже, пусть и в холодных простынях, мир не сошелся клином. Клин — он в штанах, и просто надо расстегнуть ширинку…

Впрочем, почему я поверила Савелию на слово: может, у них там любовь, а это с ним была интрижка… Вот со мной точно будет интрижка и ничего более.

— Решить не могу, — ухмыляется соблазнительница, потому что улыбка никак не появляется на лице, оно каменное.

— А вы бросьте монетку…

И молодой нахал действительно достает из кармана рубль.

— Решка — я ухожу. Орел — остаюсь до утра.

Протягивает «русскую рулетку» на ладони, играет в фаталиста. А я? В даму полусвета, ночь за рубль…

Глава 6.5 “Мальчик”

— Мам, я с ребятами… Буду утром… Нет, ты не хочешь, чтобы я в таком виде ночью через полгорода тащился…

Я прикрыла рот ладонью — нет, не для того, чтобы зевнуть или засмеяться, а чтобы проглотить этот злополучный рубль и сдохнуть. Да, мне вдруг захотелось исчезнуть и из квартиры, и вообще с планеты. Без меня Земля не опустеет: дочь выросла, муж пристроен в нормальную семью, мама с папой ругается из-за крошек на столе и без моего надзора, фонд работает и без моего активного участия… Зачем я, нафиг, нужна… Если не сказать хуже, использовав именно то выражение, на то самое место, на которое я сдалась этому молодому человеку.

Надежда Борисовна, что вы делаете? Остановитесь!

Поздно, я уже скрутила с запястья браслет и положила на стол, где в низенькой вазочке чах букет невесты. Не научили тебя, Наденька, в детстве не тянуться ручками ко всякой каке… Это не цветы, это масло. Которое разлито. И голову ты потеряешь, как ни крути…

Нет, шеей я не крутила — смотрела прямо в лицо говорящего, ловила каждое движение его губ, предвкушая их на моих собственных. Шея окаменела, натянулись все жилы — точно меня продуло ветром перемен в личной жизни! Наверное, я зря открыла в машине окна. И двери — всяким несчастным незнакомцам.

— Позвонил, — произнес Савелий полушепотом, робко пожав плечиками, опуская дрожащей ручкой телефончик на стол.

Бух, и черный корпус ударился о стекло вазы — будто случайно, невзначай напомнить мне про масло, разлитое, на котором пора поскользнуться и завалиться на диван, на спину… Боже, Надежда Борисовна, как вы дошли до такой жизни. Не своим умом точно! Наверное, Аннушки существуют и невидимые бредут по нашим следам, выжидая подходящий момент, чтобы плеснуть масло прямо под ноги… Главное, безболезненно сесть на шпагат…

— Теперь я твой до утра…

О, какая фраза… Для него это фильм, в котором он — главный герой. В сказку попал — это точно, но ведь именно сказку я и хотела ему подарить. Не горькую, а сладкую пилюлю от горькой реальности.

— Что ж… — голливудская улыбка актерки-дебютантки, жмурящейся от света софитов в кадре. — Так Иди сюда… Стань моим…

Кто пишет дурацкие скрипты для дурацких рейтинговых фильмов? Я не забуду самую прекрасную сцену из не самого прекрасного фильма: она стоит у окна, смотрит вниз на мужчину, который не взял ее, а отдал молодому самцу, который в этот момент нежно, но не благоговейно, оголяет ей плечо… Что чувствует в этот момент она, так и осталось для меня загадкой.

Что почувствую я — пусть останется моей тайной. От всех, от дочери и от до сего момента моего единственного мужчины, от родителей, уверенных, что я веду разгульный образ жизни, меняя мужиков как трусы-недельки, не желая вступать в отношения.

Божечки, это не имеет ко мне никакого отношения. И эта ночь происходит не со мной. Это кино, в котором я даже не актер, а режиссер. Я хочу красивую картинку перед глазами, и я ее получу, если не позволю этому сопляку говорить за меня команды «мотор» и «снято».

Пока с меня не снято ничего, хотя герой-любовник стоит в шаге от стола: его руки дрожат в миллиметре от моих щек, которые не пылают, но бьют током. Мы оба под напряжением. И если не заземлимся, все вокруг заискрится.

— Можно поцеловать?

Вопрос не по сценарию. Кино должно быть немым. Или он намерен спрашивать разрешение на каждое любовное движение? Ну, а что я хотела — мачизма от того, кто даже внешне не выглядит мачо? Он мальчик, маленький, обиженный и видит во мне какую-то страшную королеву. Возможно, даже саму Клеопатру, которая убивала своих любовников после единственной ночи. Он полетел на мой свет как мотылек. Но сумею ли я пришить ему новое крылышко, если он опалит сейчас свои?

— Нужно.

Нужно взять все в свои руки. Для начала щеки, мягкие, хотя и давно бритые, подняться на носочки и коснуться губ: вкус клюквы, коньяка, творога и яблок: я накормила его, чтобы съесть… Как смешно прижиматься к истукану. Он все еще не верит в свое счастье, или ему и правда нужна команда, чтобы сменить позу «ноги на ширине плеч, руки врозь» на что-то более романтичное, интимно-приемлемое…

Спускаюсь руками по плечам к предплечьям и опускаю одновременно обе, точно ножки «козьей ножки», но он не козел, он теленок, которому от телочки нужно пока только молочко. Я опускаю большие и неловкие пальцы на маленькие и плотно сидящие в петельках пуговицы блузки. Ох, Милена, ох, подружка, ох удружила — наколдовала мне мужика, волшебница из Колхиды, так хоть бы не издевалась над ним — нарядила б меня в кофту с молнией! С резким движением вниз этот мальчик бы справился, а с мелкими пуговицами приходится помогать, развивая в нем мелкую моторику.

Что, так и будем оба смотреть на мою грудь — не заинтересовался же он хитросплетением французских кружев?

— Застежка сзади, — намекаю пока мягко, чтобы теленок поторопился, а то крючки сами собой выскочат из петлиц.

Он справился, на ощупь — достижение! Первое!

— Брось на стул! — без приказа никак не сообразит, что делать с дорогой кружевной деталью женского туалета.

Нет, не все потеряно: в этот раз руки сами легли мне на талию. Сейчас так сильно втяну живот, что его пальцы сойдутся со своими визави. Но губы опередили мои мысли — теперь целовал он, уже не осторожно, пуская в ход язык. Только бы не прикусить ему орган, которым он пользоваться пока не умеет — все молчит. Все пытается сойти за умного, а зачем дуре сейчас умный? Мне нужен страстный, романтичный, неприличный молодой самец!

И он есть — чуть ослабить ремень, проверить, не тугая ли под ними резинка, не мокро ли… Горячо, но руки тут лишние. Женские не шибко отличаются от мужских, а от них его уже воротит за время вынужденного воздержания… А меня — от него, от его губ, потому что молчаливый язык отыскал ту противную точку на моей шее, которая заставляет меня извиваться и дико хохотать.

— Я боюсь щекотки, не надо… — пытаюсь проглотить смешинки с последней оставшейся во рту влагой.

Вся она спустилась вниз, но проверять ее под юбкой герой не спешит. Он вообще не спешит, он в растерянности, полной, от моего признания.

— А что надо?

— На шее мое тело не заканчивается, — пытаюсь шутить в абсолютно конфузной ситуации.

Нет, спать с незнакомцами нужно уметь… Как и с незнакомыми, вдобавок взрослыми, женщинами, и мы оба в этом деле новички.

— Давай ты снимешь с меня юбку, а я с тебя брюки. Они мешают, ты так не думаешь?

О чем он мог вообще думать? Кровь отлила у него от лица — туда ей и дорога, туда, где больше нет ремня, пуговицы и застегнутой ширинки. Он смущенно смотрит вниз и не спешит вынуть из штанины ногу: наверное, это приятное чувство видеть женщину у своих ног…

— Ну…

Молодыми жеребцами следует помыкать. Они еще не объезженные, но это исправимо.

— Там сложная застежка, я сама, — спохватываюсь вовремя, когда юбка еще цела.

А ее половая жизнь не важна, можно легко отбросить ногой к брюкам, под батарею. Если коты устроят на одежде лежбище, то это будут проблемы только Савелия — ему в этих брюках домой утром ехать. Ну, скажет маме, что кошку по дороге к друзьям нашел. Ну так и есть… Только бы не замурлыкать.

— Я… не…

Когда же он поймет, что я слышала эту фразу от будущего мужа, когда он еще и говорить не умел.

— Я предохраняюсь. Тебе не нужно об этом думать.

Тебе вообще не нужно думать, только делать… И я готова уступить тебе пальму первенства. У тебя слишком долго не было женщины, мальчик, а у меня мальчика, поэтому я приберегу свое удовольствие на всю ночь, когда тебе уже не надо будет торопиться.

Глава 6.6 "Мужские заскоки"

Утром я проснулась абсолютно разбитой, и вовсе не потому, что ночка была бурной — она, конечно, таковой была, чего греха таить, а потому что заснула только под утро: пришлось одной перебираться с дивана на кровать к котам — не спать же валетом! А коты смотрели на меня осуждающе, хотя бессовестно могли порадоваться в кавычках за человека, притаскивающего в дом собаку, и не давали уснуть злобным мявканьем. Знали, что я сделала глупость. Но я не глупее котов, без них понимала, что учудила…

Вот только никогда не пойму Лешку с его конспирацией: Юля изначально знала, что ее брак фиктивный, и то, что она все же склонила мужа к сожительству на одной кровати, не сделало ее автоматом любимой женой. И вообще женщиной, которая бы что-то для Лешки значила. Он ведь так и не дал ей свою фамилию, а я, когда начала сомневаться в его лояльности, ждала смены документов как знака, что наш с Лешкой план о тайной семье провалился по его вине.

Нет, наша фамилия осталась только у Богдана. Правда, в свидетельстве о рождении стояла фамилия Слепцовой Юлии, но она не могла быть слепой: она видела, что занять значимое место в жизни Супрядкина не сможет никогда. А собака… Не знаю. Кажется, Лешка постарел. В душе… И у него появились старческие заскоки.

Заскоки, правда, начались тринадцать лет назад. Бежал он в ЗАГС не с Юлей, а от меня с моим ребенком. Он не переставал все эти годы тыкать меня носом в медицинский договор, где в заветной графе стояло мое имя. И что? И что? Я не играла, не красовалась, не прибеднялась — я действительно ничего не чувствовала к биологически своему ребенку. Зато стала понимать проблему отцом, со спокойной душой бросающих беременных подруг, жен, да не важен этот штамп в паспорте, он же не о чем! Мужики детей не вынашивали, они — грубо говоря — просто слили то, что мешало им ходить. А материнский инстинкт, он спрятан вовсе не в глазах младенца, а в его утробной икоте, первых шевелениях, дубасенье всеми частями тела по всем маминым органам, в муках самих родов…

Да, наверное, в родах женщина как раз и проходит свой катарсис, со слезами оставляя позади чаяния прошлой жизни и страхи будущего материнства, растворяя их в крике… Все, хватит… Да, хватит копаться в себе! Я велела это своему мозгу, вернувшись с праздника, устроенного в честь первого дня рождения Богдана, но не для него и не для мамы, хотя это обязан был быть ее праздник… А для мамы, да, только биологической. Лешка хотел семейное фото. Оно выглядело странным: он с Богданом на руках, рядом Оливка в нарядном платье и… непонятная тетка, бывшая жена…

Хороший фотограф понятия не имел, кто я такая, но вот гости… Они могли подумать всякое, но до правды не додумался бы даже самый пытливый ум. Сама Юля в этот момент смылась — якобы отлучилась в туалет, но, думаю, она поправляла в нем тушь, потому что ей велено было держаться какое-то время от банкетного зала подальше.

Хотя это «какое-то время» в голове Супрядкина желало превратиться в года. Да, он делал все, чтобы я почувствовала себя матерью. Велел жене завязать с кормлением, чтобы брать ребенка на прогулку с Оливкой под предлогом приобщения дочки к статусу старшей сестры, а на самом деле ему нужно было, чтобы я, забирая дочь, видела малыша. Да, у крохотного Богдана были мои черты лица, тут и спорить нечего, но… План не сработал — чувствам не прикажешь. Чувства умерли, и весь этот дурацкий план Супрядкина изначально был обречен на провал.

Но Лешка упорствовал в своем нежелании понимать, что развестись с Юлей он не может, потому что я не приму его назад с ребенком. Я принимала его самого — в свою постель. Этот неприятный разговор мы начинали долго и упорно, потому что издалека, потому что при ребенке… И когда почва была прощупана, и мы поняли, что дольше друг без друга не можем, что замену не искали и не будем искать — Лешкины интрижки в разводный период не в счет, это была любовь за деньги, а не за душу. За душу он брал меня — щупальцами, и душил, душил меня в объятьях каждую нашу тайную встречу. Постепенно все уговоры снова пожениться сошли на нет и поезд нашей семейной жизни как-то сам собой встал на рельсы и покатылся в завтрашний день по заранее намеченному маршруту. Мы пришли к тому, о чем и договаривались, когда я говорила, что ему должна родить и вырастить сына другая женщина. Только одно изменение было сделано в изначальном плане: Лешка стал воскресным папой не для сына, а для дочки.

Как он стал для Юли мужем — это долгая история… Намного длиннее моей, в которой мальчик на одну ночь остался со мной на полгода. Наверное, для того, чтобы лишить Люция последней надежды отправиться домой. Белый искал бывших хозяев не только возле входной двери, но и по коробкам. Иначе, чего он лез во все магазинные мешки и сумки? К Новому году Савка принес мне под елку красивый подарочный пакет со снежинками. Люций нагло залез в него до положенного срока, просидел в нем подарком пару часов и перестал напрочь реагировать на звонки в дверь. Мистика!

В пакете лежала розовая коробочка с духами от Версаче. Я знала их цену, почти сто евро. Чтобы купить их для меня, Савке пришлось очень и очень ужаться в средствах в ноябре — декабре. Но что я могла сделать… Только сидеть на пустой кровати вечером первого января и вздыхать, вдыхая странный кристально-прохладный аромат подарка от непонятно кого.

Глава 7.1 "Не тормози"

— Савелий, ты сейчас придуриваешься или действительно не понимаешь, что у нас нет больше возможности встречаться? — говорила я из такси, когда до встречи с Лешкой оставалось минут двадцать, не больше.

Я нервничала, что опоздаю, и что он подумает, что я делаю это специально, потому что не хочу говорить о том, что важно ему. Вот с кем я не хотела говорить, так это с Савкой. Господи, ну можно же в конце концов заняться личной жизнью: в городе столько одиноких девчонок! Еще год, ну два, и все равно от меня сбежит, а мне и так уже сложно довольствоваться тем, что предлагает в постели Лешка. Глупо думать, что сорокалетний мужик может сравниться с двадцатилетним, глупо… Пусть душой моей мальчик завладеть не в состоянии, но мысли порой появляются совсем уж препротивные в отношении Супрядкина…

Помните ж, древние греки считали, что все в человеке должно быть гармонично: и физическое, и духовное начало, а у нас с Лешкой стало трещать по швам и первое — из-за Савки — и второе — из-за старческого маразма, в который Супрядкин впал неожиданно и явно до срока.

— Надя, я тебя чем-то обидел?

Голос у Савки звучал совсем по-детски. По телефону не дашь и шестнадцати. Он шепчет, потому что страшно или потому что его подслушивают? Тогда чего звонит? В чем срочность этого звонка, когда я вчера четко сказала, что иду с дочерью в клуб. Вообще взрослый человек давно бы понял, что когда не извиняются, а монотонно зачитывают список важных дел, в которых не фигурирует даже намека на романтическое свидание, следует понять, что его не будет и в будущем. Но до взрослости Савелию далеко, поэтому, может, он и ластился ко мне нежным котенком. Но у меня котов, взрослых, уже три — на четвертого места нет и не будет. Четвертым у меня пес, который пусть и не кусает, но лает последнее время очень много. Хотя у Лешки Савкиной проблемы быть не должно — имеется под боком баба для прочистки мозгов от того, что в них ударило…

— Савва, мы с тобой не раз и не два, а целый месяц говорили о том, что наша связь неправильная, и с ней надо завязывать. Вот, ты меня не слышал, а вселенная услышала. Как говорили в рекламе моей юности: сделай паузу, скушай Твикс.

— Не тормози, сникерсни… — почти выплюнул Савелий на том конце нашей теперь только мобильной связи. Голос подрос, почти что разменял третий десяток… Пусть и продолжал дрожать от обиды. Но на что обижаться? Я не обещала ему постель до гроба. Читай, до климакса. Я вообще ничего не обещала.

Он взял меня наскоком. Я всего лишь накормила его на завтрак яичницей, щедро сдобренной базиликом, общипанным с кустика на подоконнике. Не считала, не гадала, что пряная травка может быть любовным ядом. Зелье не могло так разъесть душу.

Савелий лишь чудом не столкнулся на следующий день с Лешкой. Разминулся с ним минут в пять, но мог, конечно, увидеть его возле парадной с Шариком на поводке. Ну, а Супрядкин никаким местом, конечно, не мог помыслить, что молодой человек с букетом роз может направляться к его жене. Он вообще не мог особо думать — я, чувствуя за собой вину, особенно нежно разглаживала на Лешкиной макушке пробивающиеся рога. Это сейчас они витиеваты аки у оленя, и их можно только обломать… Или ждать, когда Его Величество Бывший Муж сам их скинет. Недолго ждать — Лешка уж слишком сильно бьется головой об стену из-за Оливки.

Моим первым — и самым правильным, как я сейчас понимаю — желанием было захлопнуть дверь перед наглым мальчишеским носом. Пусть дарит букет прохожей девушке! Но я снова позволила ему переступить порог, всеми силами души решив сказать про девушку, букет и случайность словами, без грубых движений «рука-дверь».

— Наша ночь приятная, но все же случайность, и продолжения быть не может.

Букет невесты был брошен в мусоропровод еще утром, а на столе с пустыми чашками и полупустым заварочным чайником осталась лежать чужая коробка шоколадных конфет. Хотя какая чужая? Как раз-таки своя, Лешкина. Это Савкин букет здесь будет чужим.

И все же я взяла его, и розы простояли в вазе неделю, даже не подвянув. Лешка еще спросил, с каких это пор я сама покупаю себе цветы. Пришлось соврать, что довольная клиентка принесла розы Милене, а ей с букетами домой ну никак нельзя — муж не поверит, а в бутике живым цветам не место. Лешка съел мой ответ, не подавился, еще и прислал на завтра корзину роз. Зачем? Не сказал, даже записку не вложил, но я не сомневалась, что цветы от Лешки. Савке и букет в пятнадцать роз вставал в копеечку. Сумасшедший… И я не лучше.

Зачем ответила на поцелуй, зачем позволила прижать себя к стене, зачем смотрела, как в зеркале оголяется мое плечо с татуировкой в виде выгнувшей спину кошки… Я ведь не кошка, которая гуляет сама по себе, я — дама семейная.

И не должна пересчитывать пуговицы на чужих рубашках, не должна проверять на бритость чужие щеки, а на остроту — чужой язык. Ни в коем случае не должна ломать ногти о чужой ремень, не должна вытаскивать из-под кровати чужие носки, а из головы — мысли о чужом мне мужчине. Да каком мужчине — мальчике!

Но я делала все, что не должна была делать. Получала удовольствие от тайных свиданий, смаковала каждый момент близости — короче, ждала Савку, как влюбленная дура. Но все же в конце концов сумела обрубить конец и отчалить от чужого берега, куда меня нечаянно прибило чертовым Убером.

— Надя, я не торможу. Я просто не хочу от тебя уходить. И ты не сможешь меня прогнать.

Я закусила губу, проклиная нервы. Но лучше пусть трясутся губы — помаду куда проще поправить, чем тушь.

— Я уже прогнала. Все кончено, Савелий. У тебя своя жизнь, у меня — своя. Так будет честно для всех. Пожалуйста, больше не звони мне.

И я заблокировала его номер, думая, что это жирная точка. Увы, это оказалась запятая или знак вопроса. Как мне выставить его из кафе до прихода Оливки? Питер жутко маленький город — мой юный бывший любовничек мог так же неожиданно объявиться и на той роковой встрече с Супрядкиным, на которую я все же опоздала. На целых девять минут.

Глава 7.2 "Мы?"

Супрядкин выглядел злым даже внешне, хотя в силу профессии умел прекрасно контролировать эмоции, а тут и галстук ослаблен, и браслет от часов расстегнут. Он еще тряс часами, точно погремушкой — нервишки? Или это звоночки, которые я если и слышу, то точно не понимаю. Объяснений с меня не потребовали — не успели. Официантка, не дожидаясь команды от постоянного клиента, принесла поднос с едой, будто все девять минут моего опоздания стояла с ним на старте. Сервис выше всяких похвал.

— Я взяла такси. Думала, уж на такси точно не опоздаю.

— Ешь!

Это было сказано, точно команда Шарику. Стало даже противно, но я взяла ложку, потому что суп оказался луковым, мой любимый в этом кафе.

— Может, поговорим сначала? — смотрела я в холодные глаза Супрядкина.

— Я лучше поем. Не знаю, когда еще придется.

— Что так, тебя дома кормить перестали? — спросила я, чувствуя неприятные покалывания в боку.

Захотелось сменить позу, но нога приклеилась к другой: ляжки вспотели, точно на дворе было лето. Нет, за окном холодно и противно, а на душе страшно от новой информации, которую грозятся обрушить на меня, точно снежную лавину. Лешка не кричал, но в горах бывает довольно даже самого тихого шепота. Он стучал ложкой громче, чем я зубами — от страха. Только проблем в его семейной жизни мне сейчас не хватало!

— Я сам есть перестал, — отчеканил он, прожевав крутон.

С полным ртом он никогда и не говорил.

— Не тяни кота за яйца. Сам сказал, что времени мало.

Я смотрела на него в упор и гадала, это меня тошнит от Лешкиных интонаций или все же луковый суп протух?

— Наверное, действительно мало, — он усмехнулся. Или даже оскалился. Верхняя губа поползла вверх только в левом уголке рта. — Какая средняя продолжительность жизни мужчин в России?

— Я не хочу говорить с тобой о погоде. Что у тебя стряслось?

Он не изменился в лице — наверное, гипс по природе своей лишен эмоций и теплоты, а от Супрядкина несло могильным холодом. Давно я подобного чувства рядом с ним не испытывала: обычно меня наоборот бросало в жар, как на югах.

— Нет, все же скажи, сколько мне примерно осталось жить?

Боже, он к врачу сходил? У него чего-то страшное? Рак? Или…

— Ты к цыганке, что ли, сходил? — попыталась улыбнуться я.

А что — мы часто проверяли свои карманы по молодости, когда на Невском проспекте в троллейбус вваливалась толпа цыган. Ну, а гадать по руке в наше время умели все нецыгане — даже ручкой прочерчивали линии на руке, чтобы уж наверняка. Хорошо еще линейкой не измеряли! А сейчас даже не вспомню, которая из линий линия жизни.

— Я пытаюсь говорить с тобой серьезно. Мне сорок четыре года.

— Будет, — перебила я. — У тебя что-то болит? — добавила с опаской в голосе.

Уже хотелось все знать — проглотить горькую пилюлю и жить дальше. Если, конечно, это не мышьяк?

— Да. — Пауза. — Душа. И давно. Я хочу снять с нее грех.

Я смотрела в его глаза, точно выточенные из морозного стекла — Супрядкин, козел, ты сейчас меня до инфаркта тут доведешь!

— Грех у нас общий.

Приехали… К попу, что ли сходил? Но уточнить я не успела. Супрядкин просто пытался говорить с расстановкой, но без чувств, и без толку. Рубить, так с плеча. Говорить, так говорить, а не растекаться мыслью по древу.

— Ты не думаешь, что Юле нужно родить собственного ребенка?

Я захлопала глазами — нет, без слезинок, и даже без реснички: просто от удивления!

— А я-то тут при чем? Это как бы ваши с Юлей дела…

— У меня нет с Юлей никаких дел. Отдельно от тебя. Договор у нас общий.

Я уронила ложку на край тарелки и выругалась. Коротко, но зато громко — и плевать на окружающих.

— Она не моя, она твоя жена.

— Бывшая, — отрубил Лешка.

А я, на сей раз без нецензурных слов, откинулась на спинку стула. До того сидела как королева, проглотив швабру, которой думала замести чужой сор обратно в чужую избу. Но мне его высыпали прямо на вымытую к свиданию голову.

— В плане?

— В прямом. У Юли тикают часики, и она уже год намекает на необходимость ребенка. Я ответил, что у меня уже есть двое и собака. Но я не буду против, если она родит себе ребенка. Только он будет не от меня и без моей фамилии. Ты чего молчишь?

— Я слушаю, — ответила я по слогам, не в силах разложить по полочкам услышанное. — То есть как сама? У нее кто-то появился?

Мой мозг сейчас взорвется — вот те и весна, всех попутала на измены… Вот такая, блин, вечная молодость…

— Нет. Я оплачу ей ЭКО с донором. И буду ей помогать. Все-таки невозможно заставить бабу найти работу, когда пятнадцать лет она не работала. Ты понимаешь, о чем я?

— То есть ты считаешь, что я не работаю?

Вот какого хрена сейчас приплетать тут мое содержание? Это он Оливку науськал? Типа, на двух баб ему не хватит денег?

— Я про свой развод! — почти что выкрикнул Супрядкин тоже после смачного ругательства.

— То есть ты… Э… Свободен, так, что ли?

Когда ты уже будешь говорить со мной, как человек? Когда?! А то у меня все нецензурные выражения даже в мыслях закончатся!

— Еще нет. Я не мог подать заявление, не поговорив с тобой.

— А при чем тут я? — уже как-то истерично взвизгнула я, нервно дергая плечами.

— У нас с тобой вообще-то сын имеется от этого брака. Мы должны заранее решить, как мы его воспитываем.

— Мы?

Глава 7.3 "Красочная картинка"

— А кто еще? — Супрядкин удивлялся так искренне, что мне сделалось тошно. — Ты так и не ответила, сколько мне осталось жить?

— Слушай, Леша, начинай говорить серьезно! — выплюнула я ему в лицо оставшиеся на губах капельки лукового супа.

Даже не скажешь — горе ты мое луковое. Горе мое атомное!

— Я давно не говорил с тобой серьезно. Ты забыла мой серьезный тон. А я реально давно не был с тобой настолько серьезным, — буравил меня взглядом Супрядкин, будто стену.

Глаза и вправду оставались мутными. Какое там зеркало души! Они были тьмой души! Омутом, в который он снова пытается меня затащить.

— Так сколько кукушка мне накуковала?

Ну, конечно, кукушкой меня назвать — ну как же без этого!

— Я лично сомневаюсь что-то, что больше четверти века, и я хочу прожить их с тобой и со своими детьми, — говорил он так монотонно, будто нудный доклад зачитывал. — Хватит, поиграли и хватит!

Взрыв эмоций оказался таким неожиданным, что я чуть на стуле не подпрыгнула.

— Тогда у нас с тобой мозгов не было, но сейчас, не отрицай, мы поумнели и не будем больше эгоистами. Юля должна получить шанс на свою жизнь, а мы — на свою, пока у нас еще есть силы на семейную жизнь.

Я не знала, что сказать. Я не знала, как доесть суп. Нет, я, конечно, уже знала наверняка, что оставлю тарелку полной: в горле стоял ком, кислый, горький, противный, огромный, смертельный. Если я его не проглочу сейчас, то умру, а я его точно не проглочу…

— Как ты себе это представляешь?

Лешка не изменился в лице — он, похоже, транквилизаторов наглотался. Предупредил бы, я бы тоже в аптеку зашла. Хотя бы за валерьянкой. Правда, тут и корвалол не поможет… Только димедрол!

— А есть какие-то варианты? Я ушел от тебя с сыном и с сыном вернусь…

— А сын что по этому поводу думает? — я спрашивала с опаской. С опасением за психическое здоровье Супрядкина.

Покер-фэйс покер-фэйсом, но мы же серьезно не в картишки решили перекинуться. И не играем в веришь, не веришь. В наших с Супрядкиным отношениях поверить можно во что угодно! Увы…

— Это Богдана не касается. Оливку мы тоже, кажется, не спрашивали, хочет она уйти с папой или все же остаться с мамой. И сейчас, если честно, я жалею, что оставил ее с тобой…

Договорились… У меня тоже покер-фейс, не выдам ему никаких эмоций. Привыкла, что они рвут мою душу в тишине пустой квартиры.

— Так зачем забирать Богдана от Юли, раз она такая хорошая мать? — спросила я с неприкрытой издевкой.

Он пригласил меня на ковер унизить, так, что ли? Не постучать в дверь — пустите переночевать, мы сами не местные, а с ноги открыть — что ж, фирменный стиль Супрядкина!

— Потому что я уже оставил одного ребенка. Второго оставлять не собираюсь, — завелся Лешка. — Если Оливка хочет жить с мамой, то пусть принимает и папу. Я не собираюсь особо стеснять вас своим присутствием…

— Тогда какого хрена тебе разводиться? Живи с Юлей. Ты все равно не ешь там, только с собакой гуляешь. Постели себе в ванной, чтобы не пересекаться вообще…

— Тебе смешно, да? — Лешка затряс башкой, как одержимый. — Тринадцать лет назад я сделал то, что сказала мне ты. Сегодня ты сделаешь то, что скажу тебе я. Понятно?

Грудь ходила ходуном, но я старалась не дышать вообще. Только слова выплевывала, как пушечные ядра — они ж далеко в море не летят — вот прямо на стол в тарелку и плюхаются. Это я на ложку пальцем наступила, и все забрызгала: салфетку, блузку, стол… А Супрядкин остался чистым, как всегда!

— А Юле все понятно? Ты женат на ней дольше, чем был женат на мне. И вообще ты тут пытаешься меня убедить, что она ничего к Богдану не чувствует? Садик закрылся, товарищи-родители, заберите своего ребенка. Он умеет читать, считать, писать и даже говорить на двух языках. Если бы я не знала, что ты на работе не пьешь, я бы не сомневалась, что ты набрался. Ты бредишь!

— Юля сделает то, что я ей скажу, — огрызнулся Супрядкин. — Спрашивать ее нечего. Она мне не жена, то есть женой я ее никогда не считал. В постели она мне нахрен не сдалась. И вообще мы с ней почти год живем в разных комнатах…

— Зачем же ты врал про собаку тогда? — почти не поверила я в семейные откровения Супрядкина.

— Я не врал, — наконец-то покер-фэйс сменился ухмылкой. — Я не хотел обсуждать с тобой Юлю раньше времени.

— А теперь время пришло, так выходит? И что тебя сподвигло на разговор? Отсутствие секса или что-то другое?

Лешка снова надел маску — гипсовую. Но она еще оставалась подвижной, не застыла намертво: левый глаз у него дергался. Ну что — не в бровь, а в глаз попала?

— Ты зачем хамишь, Надя?

Вот же мужская непробиваемость!

— Я не хамлю. Я просто не хочу участвовать в устроенном тобой цирке. Пусть Юля сама ко мне придет и скажет, что ей больше не нужен ребенок, в чьем свидетельстве о рождении записано ее имя. Хочешь разводиться, вперед! Богдана не трогай!

— Он мой сын. И твой.

— И Юлин! — перебила я. — Леша, ты вообще со стороны на себя посмотри. Ты ку-ку, да? Богдан уже не эмбрион, он живой человек. А ты решил его, как какую-то недвижимость, отобрать у женщины, которую он считает матерью, и передать непонятно кому… Ну да, матери его сестры, которую он последний раз видел, кажется, пять минут на дне рождения в боулинге. Пазл сошелся или еще нет? Картинку видишь, Алексей Михайлович?

Глава 7.4 "По закону подлости"

— Не считай меня дураком! — выплюнул Супрядкин. — Я прекрасно понимаю, что если поставлю перед Юлей вопрос ребром: если ты рожаешь ребенка, то мы разводимся, она пожертвует счастьем материнства, чтобы сохранить статус замужней женщины. Но муж у неё точно эфемерный. Юля хороший человек, ты была права, но мне она не нужна. Я однолюб, вот хочешь верь, хочешь нет. Такое бывает. Мне нужна ты со всей своей дурью.

Я еле сдержалась, чтобы не спросить, а чего он так уверен, что мне до сих пор нужна вся его дурь?

— Но я не нужна Богдану. Ты этого не понимаешь?

— Я все прекрасно понимаю. Но и мать, улюлюкающая с младенцем ему не нужна. В чем твоя проблема, Надя? Я не собираюсь говорить ему всю правду. Может, лет в восемнадцать, не раньше. Но парню в двенадцать уже не нужна материнская сиська. Ему наоборот хочется свободы от материнского контроля. Тебе не нужен маменькин сыночек, я это прекрасно понимаю. Богдан до трех в школе, потом секции, потом он в телефоне сидит и все, потом спит без задних ног. Он тебя не стеснит. Я куплю большую квартиру, если еще и Оливка с нами остается на неопределенный срок, чего я никак не могу понять…

— Она боится жить одна, — вставила я, хотя не была уверена, что услышала в Лешкином голосе вопросительные нотки.

— Я тоже боюсь жить один. Я жил один все эти годы, Надя, как ты этого не понимаешь? Я завидовал твоему счастью и не понимал, почему тебе без меня так хорошо? Скажи, что я делал не так?

— Мало занимался дочкой, — ответила я, не задумываясь, а стоит ли вообще отвечать. Может, этот вопрос риторический. — И женой.

— А ты много мной занималась?

О, вот тут не риторика! Тут наезд чистой воды.

— А ты бы чаще домой приходил!

Мне всегда есть, что ответить.

— А жила бы ты на что?

Наши взгляды приклеились друг к другу, как две жвачки — не оторвать. Да, мы изжевали друг друга и выплюнули. Одна жвачка попала на стул, на который села Юля и прилипла. Залипла на красивую жизнь, которую ей дали чужие деньги. Закрывала глаза на мужчину, который приходил от другой и отворачивался к стенке на ее скромные попытки предложить толику семейной ласки. Почему мне ее сейчас жалко, ну почему?

— Это неправильный ответ, — выдохнула я свою усталость от непонятного разговора о том, чего не было и не будет. — Мы жили с родителями и были счастливы. Счастье возможно не только в ресторане с креветками, но и дома со сковородкой жареной картошки. И скажи мне, что это не так!

— Нет. Невозможно. И я знал это всегда. С того самого лета, когда мы увидели с тобой, как живут нормальные люди. И я дал себе слово дать тебе все это. Тебе, Надя. Не Юле. Я всю жизнь вкалывал для тебя и наших детей. Я не хочу детей от другой женщины. Я не хочу другую женщину. У меня есть одна — ты. И мне реально обидно, что ты этого не ценишь.

— Я ценю. Я, кажется, помогала тебе всем, чем только могла, пока ты не посадил меня дома делать то, что я делать не умела. Быть матерью. Я не могла ей быть. Как ты не мог быть отцом. Ты просто зарабатывал деньги на подгузники и финское детское питание. Все, больше ты ничего не делал для Оливки. Да, ещё носил на пальце кольцо, очень мило…

— Ты вот зачем все это сейчас говоришь?

— Затем, что Юля — действительно мать для Богдана. Она вырастила его с пеленок…

— Сейчас она просто его водитель. Я найму водителя. Тебе не потребуется его развозить по секциям. Это я тебе обещаю.

— Ты ничего не понимаешь, ничего…

Как объяснить это мужику? Да никак!

— Богдан любит ее. Ты не любишь, а он любит. Ты не видишь внутри, только снаружи: красивая квартира, красивая машина, красивое платье, вкусная еда — у нее все есть, мани-педи, спа, курорты… Чем она вообще может быть недовольна? Ты дал своим женщинам то, что увидел мальчиком у других в рекламе и решил, что в этом состоит женское счастье. Да, с мужской задачей дать все это женщине ты справился на ура. На пять с плюсом! Закончил школу современных мужей с отличием. Жаль только мы с тобой только по бизнес-центрам шлялись, и ты не знаешь, что такое быть папой. А я — как быть мамой. Я родила, потому что беременными не остаются. Но я не была готова к материнству. И сейчас не готова ко взрослому Богдану. Почему же ты это не понимаешь, почему?

— Я все понимаю, — оскалился Лешка. — Только ты не понимаешь, что взвыла бы без денег. Имея их и жалуя с барского плеча шубу, можно говорить, что деньги фигня, и лучше бы ты дома на диване лежал… А я знал, что меня теща сожрет, если я зарплату не принесу. И ты предпочитала не замечать, как мне тяжело. Да, ты писала мои курсовики, только мне нахрен этот диплом не пригодился. Его мать на стенку под стекло повесила. Но спасибо тебе за него огромное. И за литры сваренного кофе. И за детей спасибо. Я не устаю тебя благодарить, только ни черта не слышу в ответ.

Я стиснула зубы — на них скрипел сахар льстивых слов.

— Я не думала, что мужики любят ушами.

Лешка усмехнулся.

— Да откуда тебе знать мужиков… Меня ты за мужика никогда не считала. Я так, машина для зарабатывания денег. А от маленького Богдана ты сама отказалась. Не хочешь узнать его поближе? Не мужское это дело подгузники менять. Ему здоровый сон нужен. К Юле он будет обедать приходить. Ну? Хватит уже молчать! — почти рявкнул Супрядкин. — У Юли женские часики тикают, а у меня мужские. Я хочу жить с тобой не приходящим мужем. Так неровен час ты себе любовника заведешь, — усмехнулся он.

Сердце сжалось, но не до боли. Любовника у меня больше нет. И о нем Лешка все равно никогда не узнает. Я же столько лет не предъявляла ему претензий по поводу выполнения супружеского долга в отношении Юли.

— Уговор?

Лешка протянул руку, но я не подала свою.

— Я не решаю за других людей, — с трудом провернула я языком, чтобы не выматериться. — Я жду звонка от Юли. Богдан — ее сын, не мой.

— А я хоть твой муж?

Супрядкин ухмылялся, но наигранно.

— По закону — нет. Ты же юрист. По диплому, — попыталась посарказничать я, да выходило как-то топорно.

Губы тряслись. Еще этот долбанный маскарад! Какие маски? Мы масок вообще не снимаем, всю жизнь: ни дома, ни на работе!

Глава 7.5 "Белые тапочки"

— А ты-то за него замуж хочешь? — спросила меня Милена, протягивая белую чашку с чёрным кофе без сахара.

Через три часа мне нужно уже быть в клубе, но я не смогла заставить себя поехать домой наряжаться. Мне нужно было для начала разрядиться. Меня колотило, и я прошла по городу пару-тройку километров в надежде получить от колхидский колдуньи волшебную пилюлю: пару капель коньяка в кофе.

— Вопрос на засыпку, что ли? — усмехнулась Милена, присаживаясь на кожаный диванчик, коленками в мои, чтобы я не трясла ногой — лодочка с нее уже слетела.

— Не знаю, — я нервно дернула плечом и сунула руку в разрез блузки, чтобы поправить перевернувшуюся лямку бюстгальтера. — Я об этом не думала…

В бутике никого не было. Две клиентки ушли с покупками, пока я ждала кофе, а новые, наверное, боялись помешать моему допросу.

— Теперь надо подумать, — Милена не выдержала и опустила тяжёлую руку с бордовым маникюром мне на коленку. — Я знала, что это когда-нибудь случится. Алексей не железный. Он… — она поискала глазами эпитет и на полках справа и на вешалках слева и даже на потолке: нужного слова нигде не оказалось. — Надо думать!

— О чем? — сказала, глядя на дверь примерочной, таким тоном, точно спрашивала, какой цвет нынче в моде, кроме классического питерского серого.

— О вашей жизни вдвоем, — и тут же, не позволив мне даже возразить, скомандовала: — Бери пример с нас с Арсеном. Разные комнаты, встречаемся за ужином. И все у нас хорошо. Мы взрослые люди. Когда граф встаёт, графиня только ложится… — расхохоталась Милена грудным смехом и тут же смолкла. — Вы найдёте варианты не докучать друг другу, уверена.

— И? Зачем тогда жить вместе?

— Ради совместных ужинов. Надя, ты меня удивляешь! — Милена не хохотала, она злилась на мою детскую недогадливость. — Ну реально, от храпа мужа бабы страдают только в однушке. В остальных случаях решают просто спать в разных комнатах! Я чувствую, что постарела и не убеждай меня в обратном, пусть я на четыре года тебя младше. Организм есть организм, его не обманешь красивыми платьюшками! Так что если раньше мне действительно необходимо было прижиматься к мужской спине, чтобы заснуть, то сейчас я не могу пойти с мужем спать. Мне не уснуть, мне нужно фильм до двух ночи посмотреть, пару бокальчиков пропустить для хорошего самочувствия… Но Арсена не переделаешь, он в десять часов спит, в шесть уже на ногах, а я хочу спать минимум до девяти. Я год, наверное, приходила в общую спальню в два ночи и будила его. В итоге Арсен ворочался до четырёх и весь день разбитый ходил. Ну что, разводиться из-за того, что его жизнь сделала жаворонком, а меня вдруг в сову обратила? Мы не малые дети, мы ищем компромиссы, и если обручальное кольцо стало мало, мы не бежим в тот же день в ювелирку его растягивать: мы и так помним, что женаты, и нам не нужно для поддержания счастливого статуса светить колечками перед незнакомцами. Ну, дошло, лопух?

Мне не было смешно, хотя обычно Милена легко заражала меня смехом.

— Мы из-за Богдана развелись, а не из-за храпа. Лешка не храпит. Во всяком случае, не храпел тринадцать лет назад. Тринадцать! Охренеть… И снова замуж, ты о чем?

Милена, как единственная подруга, многое обо мне знала — намного больше, чем моя мать. Она была в курсе, что Лешка требовал второго ребенка и что я этого ребенка не хотела. Она не знала только одного — что яйцеклетка была все же моей. Даже не знаю, почему я не сказала — наверное, ангел-хранитель вовремя закрыл мне рот. Так что Лешка оставался в глазах подруги моим приходящим мужем с сыном от Юли, к которой я его выгнала прежде чем снова приголубить. Милена не одобряла моего решения, но держала нашу связь в секрете от Оливки.

Сейчас я могла прийти только к Милене. Не за советом — мы давно не живем в стране советов, а просто выговориться. Выдохнуть. Правда, вдохнуть пока полной грудью не получалось, и я снова принялась накручивать на палец бретельки лифчика. Нервы, чертовы нервы…

— О старости, моя милая, о старосте… Лешка сейчас выбирает, с кем ему стареть. Вернее, уже выбрал — тебя. Знаешь, я тоже так временами присматриваюсь к Арсену — брюзжит без дела, нос сделался больше, шея толще… Но ночью, в темноте, глаза все еще горят… Скоро мы будем любить в наших мужиках только душу… Ну, тебе белый костюм подбирать?

Я смотрела мимо подруги в плотный вельветовый занавес темно-бордового цвета, отгораживающий от меня зеркало примерочной, в котором я могла бы узреть себя в полный рост и в полной красе своих сомнений.

— Я не хочу стареть, Милена. Не хочу… У меня еще седых волос даже нет.

— Счастливая, — вздохнула жгучая красавица, утаскивая из моих трясущихся рук блюдце, чтобы отдать пустую чашку продавщице. — Я с тридцати крашусь… Но все же советую периодически заглядывать в паспорт, скоро фото менять…

— Не хочу об этом думать, не хочу… Я счастлива, Милена. Была. Я была счастлива. Знаешь, все как-то перегорело и с Лешкой, и с Юлей, и даже с дочкой — жизнь устаканилась… Родители как муравьи в своем муравейнике суетятся, но вечером муравейник закрывается. Дочка, думала, устроена — профессионально и лично, хотя ни первый, ни второй ее выбор меня не устраивал. Я занималась котами, мирила их. И, знаешь, мне кошачьих проблем было достаточно. Я думала, все остальные решились сами собой, а тут — получай, фашист, гранату… Не ждали, а вот на тебе, на…

Я засмеялась, нервно, громко, дико и сама поперхнулась от собственного смеха. Милена велела принести мне воды, и я пила ее, как путник, заплутавший в пустыне.

— Помнишь, у Есенина: так мало пройдено дорог, так много сделано ошибок, — откинулась на спинку дивана Милена. — Сереженька до нашего возраста не дожил, а так бы сказал: как много пройдено дорог, но впереди ошибок еще больше. И это жизнь, Надя: падать, подниматься, отряхиваться и идти дальше. Проблемы исчезнут только на кладбище. Впрочем, тогда они просто станут чужими — где похоронить, кому башлять и кто потом будет на могилку цветочки носить. Вот думаю завещать развеять мой прах над Балтикой, чтобы никому не мешать после смерти наслаждаться жизнью. Ты как думаешь?

Теперь я смотрела подруге в глаза:

— Я умирать пока не планирую.

— Тогда замуж. Это тоже своеобразная смерть. Так что там с белым костюмом? Белые тапочки у меня для тебя уже есть.

Глава 7.6 “Вечер испорчен”

Вечер был для меня безвозвратно потерян: я одевалась на маскарад, точно на эшафот, и расфуфыренное платье казалось рубищем. Но я не имела права портить Оливке вечер или ночь, хотя все же надеялась вернуться домой не позже часа. Милена права — не девочки мы с ней, и ни отплясывать, ни пить всю ночь я не готова. Хотя какое там пить — Оливка ни-ни вне дома, да и дома лишь один бокал вина пригубит в праздник.

— Мама, ты шикарно выглядишь! — заявила дочь, когда я нашла ее припаркованную машину, дорогу к которой она указывала мне по телефону непереводимыми словечками: туды, сюды и данетуды…

— Особенно под маской, — попыталась сострить я, чтобы не сорваться на дурынде: как теперь запомнить дорогу от клуба до машины?

— Зато какие у тебя глаза…

— Сучьи… — не выдержала я. — Ты запомнила, где машину оставляешь?

Оливка запомнила. И дорогу, и вечер. Я же не смогла вспомнить маскарад и сообразить, с каким таким молодым человеком моя дочь успела закорешиться, когда я не сводила с нее сучьих глаз. Нет, ей не пятнадцать, я ей доверяю — даже вождение ночью. Только не могу доверить две тайны: тайну рождения Богдана и тайну нашего с Лешкой послеразводного романа.

Мы сами не могли поверить: снова, как подростки, затискали друг друга в подворотне и покатилось все… под откос, а верили, что взбираемся в гору. А если действительно покорили какую-то там вершину, то сейчас стоим на ней мокрые, продуваемые ветром и с высунутым языком, который ни для поцелуя не годится, ни сметану не слижет. Ну и как я скажу дочке, что снова выхожу замуж за ее отца? Я же не могу выйти за изменника. Придется сказать ей правду… Оливка взрослая, но все же ребенок — может, и не сумеет сохранить все в тайне от бабушки с дедушкой, и главное — от Богдана. Лешка ничего не продумал — это заварить кашу легко, а вот расхлебывать — черпака не хватит, только если от окружающих по лбу поварешкой отхватить у нас обоих получится! От собственной дочери в первую очередь!

— Мама, я тоже этого парня не помню, — заулыбалась Оливка в полный рот, когда сообщила мне о планируемом свидании. — Я просто выставила наши фотки в группе клуба, и он написал, что помнит меня. Он еще кучу стихов помнит…

— Из интернета копирует, — буркнула я, и Оливка вспыхнула, как маленькая.

— Ну да, я как-то не подумала…

Да она ни о чем не подумала ни когда соглашалась на встречу не пойми с кем, ни тогда, когда притащила на встречу меня. Сумасшедшая! Или скорее несчастная — что-то у них с Сашей нехорошее произошло, вот чует материнское сердце, чует и болит… Оно уже просто перманентно болит — по всем поводам, которые щедро подкинула мне Вселенная. На любой вкус, возраст и степень риска быть пойманной с поличным разными членами моей семьи.

Кофе, коньяк, шоколадный торт и — бывший молодой любовник.

— Ты что тут делаешь?

На меня смотрит! Огляделся, какой столик выбрать и сам обалдел, увидев меня.

— Тебя ищу, — выдал наглец, присаживаясь на стул. — Думала, заблокировала и все… С концами?

Всего три дня прошло с блокировки. Три дня…

— Питер — город маленький, не думала? — слова выплевывает, точно яд, выдержанный семьдесят два часа.

— Надеялась, что не настолько, — пытаюсь говорить не зло, мягко, потому что сцен в присутствии Оливки мне не надо.

Я сняла с носа очки — смотреть на парня из клуба ещё рано. Сейчас главное суметь выпроводить из кафе засранца-Савку.

— Слушай, я дочь жду. Мы договорились после работы посидеть-поболтать. Не мог бы ты уйти?

Не двинулся с места. Бровью не повел. А у меня вопросительной интонации во фразе вообще не было — только приказная.

— Нет, — растянул паршивец три коротких звука. — У меня двойная удача. Я тебя нашел, еще и с дочерью твоей познакомлюсь. Тогда ты не будешь меня стесняться и я снова смогу прийти в дом. А? Почему бы и нет?

— Дартаньян тут нашелся! — завелась я против воли. — Между нами все кончено. Шесть месяцев — это огромный срок, Савелий. Людям нельзя просто так так долго встречаться.

— Почему? — плевался он вопросами одним за другим.

— Да потому что люди начинают друг к другу привязываться, а это нельзя делать. Понимаешь? Я не встречаюсь с мужчинами больше месяца, — врала я напропалую, уже не зная, что делать с ним и с Оливкой в замкнутом пространстве.

Секунды, драгоценные секунды убегали.

— Ну, выходит, я не мужчина…

Глаза горят, губы сжаты — обстрел слюной прицельный.

— Ты — мальчик. Я всегда тебе это говорила, — продолжала я с трудом поддерживать мягкий тихий тон, скашивая глаза на дверь, в которую вот-вот могла зайти моя дочь.

Поди потом объясни, почему при наличии пустых столиков молодой человек подсел к моему. Да не ровен час еще и за руку схватит: пальцы вон так и ходят ходуном, так и танцуют канкан на столе.

— В постели со мной ты говорила иначе…

Не привел примера, с счастью. Но схватил за запястье, перегнувшись через столик. А это уже к несчастью.

— Савка, хватит! — Но вырвать руку я не смогла. — Сейчас Оливия придет. Мы с ней обсуждаем мою будущую свадьбу.

Глаза не погасли, зато вдобавок у бедняги вспыхнуло все лицо. Он не спросил, с кем — не смог. Я его пожалела:

— Савелий, мне тяжело было сказать тебе это в лицо. Я думала, ты уйдешь тихо и забудешь меня… Мы с бывшим мужем решили официально стать небывшими.

Я врала — я ничего ещё не решила. Только если выставить Савку из кафе сию же минуту! Одна секунда, две, три… Боже…

— Савка, уйди! Я не хочу никаких объяснений с дочерью. Пожалуйста. Мне было с тобой хорошо. Честно. Ты замечательный… любовник и человек. У тебя все будет хорошо. Но не со мной. Тебе не с мамой, а с дочкой надо…

Лицо у Савки дрогнуло — наконец-то, а то думала все, окаченел.

— Так ты ж меня с ней не знакомишь!

— Савка, пожалуйста, будь серьезным. Ты найдешь девушку… Но чтобы найти, ты должен сначала уйти. Просто обрубить все концы со мной и забыть. Савка, ну чего ты молчишь? — все боялась сорваться я на крик.

— Слушаю, что ты мне еще скажешь. Это ведь не все?

— Уходи!

— Не уйду. Я же сказал уже. Ты повторяешься.

— Савва, нас не должны видеть вдвоем. Пожалуйста… Неужели ты не понимаешь? Неужели тебе меня не жалко?

— А тебе меня?

Он отпустил мою руку, но не взгляд. Однако боковым зрением водителя я уже заметила в дверях Оливку. Она пришла раньше маскарадника. Их столик пустует. Зато мой полный… сюрпризов.

Глава 7.7 “Думай и соображай”

Как там было в детской песенке: Думай, думай… Думай поскорее и соображай, и соображай!

Сообразила и вскочила из-за стола, сорвав со спинки куртку.

— Пойдемте, молодой человек, я вас лучше провожу…

Савка не сразу заметил мою дочь, потому что смотрел на меня, но когда проследил за моим взглядом, сразу узнал, потому что видел ее фотки в квартире: Оливка была копией папы, точно другая мама родила. И угораздило же Богдана уродиться в меня! Вот же напасть…

Савка тут же встал — не так резко, как я, но все же не замешкался и не смутился. Наверное, все смущение вложил в выплюнутый в меня яд. Оливка, не найдя никого за зарезервированным столиком, сразу сделала шаг к моему, но я все же успела заговорить первой.

— Это минут на пять. Может, десять, я должна молодому человеку адрес показать, а то Гугл не справляется. Ты заплати пока за мой заказ. Но я все равно вернусь, — шепнула я, уже совсем поравнявшись с дочерью.

Оливка, кажется, что-то хотела сказать, но я стрелой пролетела к двери, и Савка еле успел придержать ее для меня. Побыть если и не мужчиной, то хотя бы уж джентльменом без возраста. И маленькие мальчики должны придерживать чужим мамам двери, если они хорошо воспитаны. А Савелия воспитали достойно. Просто не объяснили, что девочкам нужны не только хорошие мальчики. Иногда плохие девочки меняют их на деньги — ах, Леночка, Леночка, подкинула ты мне букетик еще тот!

— Ловко выкрутилась! — буркнул подарочек на улице. — И куда ты меня провожать собралась, скажи на милость, если я уходить от тебя не собираюсь?

Вот же ёкарный бабай!

— До метро, — не стала юлить я с ответом и пытаться как-то задобрить этот «банный лист». — Извини, что не могу отвезти тебя к маме на машине. Я за рулем не пью, а коньяк у них отменный. Поэтому я добрая и плохого слова тебе не скажу.

Я коньяка не чувствовала. Грудь рвало от совсем других горячих чувств. Мне хотелось прибить Савку и одновременно обнять, приголубить, сказать, что все не так уж плохо — что с утра, как в песне, будет сказка с хорошим концом, но уже без меня. Совершенно не хотелось говорить и объяснять, то есть врать.

— Пошли…

Он не двинулся с места. Вот же олень! Баран, упрямый! Бедный, мальчик…

— Нас в окно видно! — прошипела я. — Давай отойдем хоть на два шага.

И он нехотя двинулся в сторону перехода, но повернула не туда, не к нему, в сторону. Мы уже, конечно, прошли куда больше двух шагов. Но не бодро — точно ноги волокли: нацепили против воли сказочные железные башмаки, не истоптав которые, мы не получим от темных сил разрешения расстаться друзьями.

— Давай до другого метро дойдем? — пробормотал мой маленький олененок.

Глаза щенячьи — невозможно ж отказать ребенку! Кивнула. Молча. Все сказано. Даже больше, чем надо. Он взял меня за руку, я вырвала руку и взяла его под локоть — нет, плевать на мнение прохожих: мы выглядим, как моложавая мать со взрослым сыном: ни дать, ни взять.

— С чего вдруг ты решила снова с ним сойтись? — наконец решился на вопрос мой бывший.

Боже, теперь у меня два бывших — я же Лешке ничего не ответила на его предложение руки и штампа в паспорте и не знаю, что сказать. И сейчас — тем более не знаю, что ответить бывшему любовнику.

— Так старость на носу. Так нам с ним лучше на пенсии будет, — озвучила я Меленкину шутку, в которой слишком много было горькой правды. — Старость не радость, а великое счастье, ведь в жизни главное не финиш, а участье, — выдала я с усмешкой шутку школьных лет.

— Тебе до старости…

Савка нашел мои пальцы своими. Сжал. Стиснул. Причинил боль! Ответную — ему тоже было больно. Шесть месяцев. Гнать его надо было поганой метлой давно. Да не могла, сама прикипела, дура…

— Спасибо…

— За что спасибо? За правду? Ну нахрена тебе старик сдался? Из-за денег?

— Старик? — хмыкнула в болтающийся на шее шелковый шарфик. Висит тут для красоты или таких вот сопливых моментов, чтобы было чем подтереться. — Он меня всего на год старше.

— Так он мужик! Еще скажи, что он в постели так же прыток, как и двадцатилетний?

Я промолчала. Да, сам себя не похвалишь…

— У тебя все любовники моего возраста? — не прекращал зануда допрос, до которого за полгода ни разу не опустился.

Даже сейчас поднимался на носки, чтобы смотреть на меня сверху вниз.

— Нет, ты единственный, — почти не соврала я.

Пусть как хочет, так и понимает. Как его душеньке угодно. Я устала врать. Устала…

— Так зачем ты от меня отказываешься? Я есть не прошу…

Вот тут уже не смогла смолчать — нет, я ничего не сказала. Просто тихо хихикнула. Со мной, как с Бабой Ягой было: сначала накорми, а потом дело пытай… В смысле, в постель укладывай.

— Ты ответить не можешь? — не читал мои мысли Савка.

Им все нужно разжевать да в рот положить — такое поколение, своим умом ни до чего не доходят.

— Мне будет неудобно иметь любовника, — все же не стала я ничего разжевывать. Так пусть глотает!

— Стыдно перед мужем, что ли? До этого стыдно не было и вдруг…

Тупые они все же, молодые…

— Неудобно, потому что у меня в доме будет два ребёнка. Может, Оливию уже ребенком не назовёшь, но вот Лешин сын ещё в школе учится.

— Так у него ещё и сын есть?

Да, много для тебя сюрпризов в один день!

— Есть.

— А чего с матерью не оставит?

— Потому что это его сын. Ну не твоего ума это дело, Савелий, вот честно. Моя жизнь тебя никогда не касалась и не будет касаться. Я тебе желаю всего самого лучшего в жизни. Всего-всего…

Говорила я, считая шаги, которые делали мои туфли в обход неровностей тротуара.

— Вот так, гонишь, даже не поцеловав?

Я подняла глаза.

— И как ты представляешь это на улице? Тебе стыдно не будет со старухой целоваться?

— Давай во двор зайдём? Раз тебе стыдно за меня.

Глава 8.1 "Слепой котенок"

Питерские дворики — мое проклятие: они просто созданы для того, чтобы терять голову, отдавая всего лишь губы. И то на время, а вот голову — уже навсегда. Но, может, хотя бы сегодня Вселенная сделает для меня исключение? Это же не Лешка, это с ним у меня ехала крыша, а с Савкой срабатывало нечто другое. И в этот раз тело тоже не дало сбоя.

Я думала просто поцелую его… Нет, конечно же, отвечу на поцелуй — Савка протащил меня по грязной стене, совсем не заботясь о чистоте моей куртки. Слишком грязные у него в тот момент были мысли, а руки горячими, а мои ледяными, потому что я искала в шершавой стене подспорье равновесию, вместе того, чтобы проверять на колкость Савкины щеки. Мои он пробовал на упругость, разглаживая подушечками пальцев мимические морщинки, собравшиеся в уголках губ.

Всего один поцелуй, Надя! Наденька… Взывала я к разуму, но бесполезно — я ничего не могла сказать ни себе, ни Савке, потому что боясь моих обидных слов, он прикусил мне язык. Я попыталась хотя бы пошевелить языком, но звук вырвался не из моего горла — да и походил он больше на стон или крик отчаяния. Я бросила стену, которая все равно не могла больше удержать меня от падения — только он, только его плечи, руки, губы могли меня спасти или погубить окончательно…

Савка мог удержать меня даже одними губами. Я последую за ним до метро слепым котенком, потому что открыть глаз не могу: на ресницах слезы. Жгучая смесь отчаяния, счастья, обиды и жалости — к себе, за то, что пустила в жизнь человека, которому нет в ней места. А у меня нет сил вышвырнуть его за дверь, как лишайного котенка. Таким я его подобрала — больным, хилым и с увечной душой. Я не хотела — он сам расцвет у меня на подоконнике, будто кактус: колючий, но такой красивый.

В подворотне никого — куда же подевались все девчонки Питера. Где вы, дуры?! Здесь таких классных парней раздают! Я бы толкнула его в горячие девичьи объятия все так же с закрытыми глазами — заберите его, заботьтесь о нем, чтобы он не думал больше ко мне приходить. Я же снова открою ему дверь, а теперь в моей квартире ад, в котором нет места даже для меня.

Я хочу жить здесь в подворотне, целоваться до одури, обниматься до изнеможения… Когда ноги уже не в силах будут нас держать, мы сядем на асфальт, прямо в лужу — и плевать. Там где мокро и тепло — всегда хорошо.

Остановись мгновенье, ты прекрасно! Память — сделай стоп-кадр. Жизнь — отмотай кассету назад, пусть даже карандашом… Я выключу приложение Убер и никогда, никогда больше не стану подвозить мальчишек с букетами. Как хороши, как свежи были розы…

Я не хороша, не свежа — но я желанна, я чувствовала это по дрожи, сотрясающей горячую шею Савки. Зачем я тебе сдалась, мальчик, ну зачем?

— Савва, меня ждет дочь… — выдохнула я распухшими губами, сумев вырвать их из цепких щенячьих зубов. — Ты знаешь дорогу к метро…

Он не отпускал мои плечи, он не отпускал меня. Сказал, никуда не уйдет, и не уходит. Не медлил с расставанием, а просто не уходил. И не уйдет, если я его не ударю — сильно, наотмашь, по щеке, которую только что целовала.

— Пусти меня!

Удар получился мягким, руке не хватило места размахнуться, но Савка все равно отпрянул и — не отпустил.

— Меня ждет дочь. Меня ждет муж. Меня ждет моя жизнь. Ты не можешь держать меня тут целую вечность!

Я почти взвизгнула, но не от боли — Савка не усилил хватку, щемило сердце, щипало глаза. Дура, Надя, какая же ты дура…

— Ты не можешь разрушить мою жизнь! — шипела я почти в отчаянии.

— Ты же разрушила мою…

Я выдохнула — жарко, но не для того, чтобы распалить дракона еще больше, но Савка схватил мои губы. Увы для него — сейчас мои руки были при деле: я толкнула его в грудь, и он отступил, оцарапав мне губу.

— Черт! — я прикрыла рот ладонью. — Ты дурак?!

Мне хотелось отлупить его.

— Да, дурак…

Он стоял передо мной и дышал. Дышал так, что перед ним запотевал воздух, ставший вдруг будто из мутного стекла. Я плакала. Точно. Картинка плыла, и я плыла куда-то… Вперед, в плечо, в объятия Савки.

— Я люблю тебя, Надя.

Я вздрогнула, но не отстранилась. Это было первое его признание. Он никогда не говорил со мной о любви. А я — и подавно!

— Что за глупости… — пробубнила я в рубашку, царапая себе щеку расстегнутой молнией его ветровки.

— Не глупости. Я люблю тебя и не отдам тебя твоему Лешке.

Теперь я фыркнула в голос и отстранилась, но на этот раз не толкнула, а погладила его грудь, как гладят котов — с нежностью и с осторожностью, чтобы не оцарапали, разозлившись без причины. Вернее, по только им известной.

— Ну как ты можешь это сделать? Ну не будь дурачком… Ты успокоишься и все будет хорошо. Будет следующий шаг, новая девушка. Может, вообще свадьба. Ты будешь красивый жених. Только не надевай черный пиджак. А то как на похороны…

— Выходи за меня замуж…

Вот тут я рассмеялась по-настоящему. Не выдержала душа непоэта… У Савки совсем поехала крыша… Совсем…

— Ты ненормальный. Я всегда это знала, — улыбалась я сквозь слезы, чувствуя, что плачет все тело. Между лопаток тоже текла река слез. Горючих!

Я вытащила телефон, но Савка вырвал его.

— Это что такое?!

В моем голосе не осталось нежности. Но злость не добавила рукам длины, и я не сумела дотянуться до своего телефона, даже подпрыгнув.

— У тебя дочь под каким именем заведена?

Сволочь, он сумел разблокировать дурацкий айфон, покрутив его перед моим перекошенным лицом.

— Я сам отправлю ей эсэмэску. Иначе она будет гадать, куда провалилась ее мать…

Глава 8.2 "Сама дура"

— У тебя на все про все двадцать минут, — выплюнула я Савке в каменное лицо. — Десять минут оставь мне на обратную дорогу.

И уставилась с вызовом в наглые глаза — вот что он творит, что?

— А время, чтобы придумать отмазку?

Еще и усмехается нахал. Дернул щекой, и будто от мраморной статуи отломился камень. Бум. Или это упало окаменевшее сердце прямо в пятку правой ноги, которой я топнула в праведном гневе.

— Тогда у тебя пятнадцать минут и не секундой больше. Что тебе действительно надо? — спрашиваю уже намного тише.

В арке эхо, жуткое. Оно повторяет мои слова, и я с ужасом слышу какую-то дуру, отвечающую полному идиоту.

— Я сказал.

Голос тихий, но жесткий. И как такое возможно?

— Ты меня просто не слышишь, — выдает речитативом. — Не хочешь слышать.

Я выдохнула и сглотнула горькую слюну. На таком расстоянии от него говорить физически невозможно. Я, наивная, считала, что контролирую ситуацию. Что он просто-напросто удобный любовник, мальчик на побегушках, которому в любой момент можно сказать твердое нет. Проблема, что твердости не было во мне — то, что творилось сейчас внутри не происходит со взрослыми женщинами, так ведут себя лишь озабоченные подростки. Если это не тело, то что — душа? Но я не могла к нему прикипеть, не могла… В душе моей и так было слишком много людей: родители, Лешка, дочь, два кота… Оставалось крошечное место для Соломона, но никак не для Савелия.

— Ты же сказал глупость. У меня дочь была подростком, и поэтому я умею пропускать глупости мимо ушей и не заострять внимание на выдуманных проблемах…

— Признание в любви для тебя глупость?

— Слушай, хватит орать!

Он не орал. Это все чертово эхо. И я вытащила его из-под арки во двор, толкнула под черный козырек — дождя нет, это у меня со лба холодный пот льется. И трясет меня, потому что вся спина мокрая. Но не стоять же посреди двора — здесь если только на капоте чужих машин сидеть, но мы же с ним не настолько подростки!

— Савва, ну что ты реально хочешь? — я теперь разглаживала рукав, за который тащила мальчишку за собой. — Нам было с тобой хорошо вместе. Как бы глупо это не звучало, но я была счастлива. Ты как свет в темном царстве, как свечка, когда у меня вышибло все пробки. Но сейчас свет дали: и мы как на ладони.

— И тебе за нас стыдно?

Кивает, как болванчик. Но он и есть болванчик. Неваляшка — краснощекий, раздул их, злится.

— Нет, не стыдно, — ответила я четко. — Просто можно дурить в нестандартных ситуациях, но эти ситуации не могут превратиться в жизнь. Нестандартную. Жизнь у меня, увы, рутинная и скучная. Ну что ты так смотришь? Неужели тебе вот так позарез хочется скучного взрослого семейного уюта: работа, ужин, кровать, работа… Скучно! А это то, что ты делал со мной полгода. Ты хотя бы до тридцати подожди. Побегайте с девушкой по клубам, по шашлыкам с друзьями, по…

— По… — да, он добавил к моему предлогу три простые русские буквы и повторил, что ему … на все на это, и на шашлыки можно и со мной…

— Нельзя. Я не Пугачева. Мне это нельзя.

— То есть все же тебе стыдно со мной? Перед своей родней? Перед дочкой. Мне вот перед своей матерью нет…

— Ты просто не понимаешь, что это такое…

Я гладила теперь обе его руки, сжимала пальцы, чтобы он меня не обнял. От его близости бросало в жар. Я и так залезла в самое пекло: теперь бы выбраться из этого незапланированного свидания без видимых ожогов, а то как потом объяснить Оливке, что за важный получасовой телефонный звонок у меня был.

— Ты просто скучаешь по Лене, а я… Ну, я просто оказалась таким вот хорошим гибридом мамы и любовницы: и накормлю, и спать уложу… Вот и все, из зоны комфорта всегда тяжело выходить, но надо. Надо, понимаешь? Тихо, без криков…

— А кто тут кричит?!

Тот, кто закусывает губы — и себе тоже.

— Я просто надоел тебе, да? Надоел и все. И ты сейчас этого Лешку выдумала? Скажи, что да! Ну зачем ему старая баба, когда с его бабками он любую школьницу себе возьмет…

— Ему незачем… — я усмехнулась, горько.

Мне до одури было жалко Савелия, но я ничего не могла для него сделать. Слова утешения не действовали, а целовать его — только хуже делать. Ему и себе.

— А тебе, значит, старая баба зачем-то нужна…

— Я тебя люблю, — заладил дурачок.

— И Лешка любит.

— Нет, — тряс головой и плевался словами Савелий. — Когда любят, не уходят. И ты его не любишь. Когда любят, не ставят секс во главу угла…

Вот она подсказка. Вот… Спасибо, Савка… Не догадалась сама — все хотелось помягче…

— Ставят. Или ты думаешь, что мне с тобой было интересно? У нас был секс и только. Ничего другого у нас с тобой не было и не могло быть. Мы — разное поколение. Или ты всегда на маминых подруг заглядывался? А, ответь мне!

Теперь орала я. Как идиотка! Но я таковой себя и чувствовала — не суметь отшить мальчишку. Стоять во дворе-колодце и орать на весь Питер, точно в рупор, о своей секусуальной жизни — ну вот уж точно ку-ку, ничего не попишешь! Как говорится, пенсию не зря дают, а я к ней движусь семимильными шагами… Не остановлюсь — двинуть умом точно!

Может, Савелию и было, что мне ответить, но, как в школьном сочинении, открылась дверь и закрыла ему рот. Он придержал ее рукой, выпуская жильцов на свет божий, и втолкнул меня в дьявольскую темноту.

— Что ты делаешь? — обернулась я на щелчок замка.

Не было темно, просто лампочка светила лишь на верхнем пролете лестницы, поэтому глаза сыграли со мной злую шутку. Но сейчас я уже видела его губы совсем близко.

— У меня есть десять минут, чтобы тебе это объяснить не словами, — шептали они. — Слов ты не понимаешь… Пятьсот девяносто семь секунд. Пошли!

Глава 8.3 "Французское кино"

— Куда? — спросила я с опозданием, потому что уже на первой ступеньке поняла, что он тащит меня по лестнице вверх.

Это мозгом я дошла до ответа, а вот с языка вопрос сорвался против воли, потому что завис на нем, точно в безвоздушном пространстве, когда Савка приблизил свои губы к моим. Но в последний момент передумал целовать, явно подсчитав в уме, если ум у него еще остался, тающие минуты.

— Сколько в доме этажей, не заметила?

Он не шутил, он спрашивал серьезно. Во всяком случае, так звучал его вопрос.

— Не заметила.

— Тогда на последний.

— Зачем?

— Чтобы услышать шаги.

— Зачем?

Вместо ответа, он прибавил скорость. На каблуках я бы не перепрыгнула и через одну ступеньку, а сейчас гулливерскими шагами перемахивала аж через три за раз. Зараза, он сжимал мне пальцы, точно пытался добиться хруста, но пока на скорости стучали только подошвы и сердце. Я задыхалась — не все и в двадцать выдержат с честью такую пробежку, а заставлять ставить немыслимые рекорды сорокалетнюю даму — нечестно, прямо-таки свинство. Но свин не жалел меня. Поравнявшись с дверью последней квартиры, он сделал то, что не успел внизу — впился в меня поцелуем.

Я беспомощно попятилась. И отступала, пока не уперлась мягким местом в жесткий подоконник, а он — в меня коленкой, проверяя эластичность юбки, но та слишком сжимала мне бёдра, и разреза хватало лишь на то, чтобы твёрдо стоять на ногах, потому что Савка больше не держал меня. Держалась я сама из последних сил, а он все наваливался и наваливался мне на грудь, пока я с горя не села на подоконник.

Нитки треснули, но я не могла оценить урон, потому что не видела ничего — широки ладони Савки прятали от меня весь мир со всеми его звуками, кроме звука собственного сердца. Кровь шумела в ушах, точно в морской раковине. Широкая ладонь загнула мне мочку, и гвоздик впился в кожу, но я не могла сообщить об этом мучителю: он не думал возвращать моему языку свободу. Он точно хотел его вырвать, чтобы я никогда больше не говорила ему гадостей.

Когда я сама попыталась вырвать губы, Савка ещё сильнее стиснул мне голову и навалился на грудь таким неподъемным грузом, что затылку пришлось встретиться с мутным стеклом, которое спасла лишь старая рама из толстого дерева, и если треснуло что, то это были мои рёбра.

— С ума сошёл! — сумела прохрипеть я, когда и в груди Савки закончился воздух: он схватил его возле моего уха, которому дал свободу, завладев шеей. — Ты делаешь мне больно…

— Прости, — и в его стоне слышалось чистосердечное раскаяние. — Я пытался сделать тебе хорошо.

— Нашел место! — по-прежнему с большим трудом выговорила я.

Теперь Савкины пальцы пытались продавить ямочку в моем подбородке, и рот у меня открывался не шире щели почтового ящика.

— Другого места ты мне не предложила. Лучше здесь, чем нигде!

— Что лучше? — выдохнула я уже открытым ртом, потому что Савкины руки спустились мне под грудь.

Вот он и пришел ответ: горячие пальцы скользнули ниже и вытащили кофту из-под пояса, чтобы получить доступ к груди.

— Савва! — попыталась я остановить его руки сначала голосом.

А потом уже и руками, но поздно: защелка щелкнула и распалась, выпустив на волю обе груди, но какая тут была воля: они тут же угодили в умело расставленный капкан мужских рук.

Мужских? Увы, моя женская природа не хотела вспоминать о возрасте пальцев и губ, вырывающих меня из недр житейских болот: Савка знал, где задержаться, куда нажать, что осторожно обойти стороной… Я зажмурилась, точно это помогало сильнее стиснуть зубы, чтобы не выпустить на волю пугающий меня стон.

Надя, миленькая, вспомни где ты! В обшарпанной парадной с тусклым противным светом, от которого слезятся глаза — не от досады же, что взрослая баба растаяла в мальчишеских руках, за секунду растеряв весь свой гнев и наставительный тон…

В другую секунду я уже видела его на коленях и вцепилась в волосы с такой силой, точно надеялась оторвать от земли — нет, не поставить на ноги: какое там, он шатался… Просто оторвать ему башку за то, что он затащил меня в подъезд, на чердак и почти раздел под дверью чужой квартиры. Но это стоило бы мне груди, потому что его губы намертво сомкнулись на моем каменном соске.

— Савва, я тебя убью!

Он отстранился, но с колен не поднялся.

— За что?

Не будь здесь эхо, я бы заорала — матом! Он издевается или действительно не понимает, что творит непотребство? У него крыша за пару недель разлуки поехала? Он же был нормальным. Его же такого идиота с работы бы поперли в первый же день…

— За вот это!

Пришлось его еще малость оттолкнуть, чтобы запахнуть кофту. Но он не пошатнулся, выстоял — даже глаз не отвел: не затуманенных здравым смыслом.

— Я хочу тебя, Надя, — прошептал он, споря с эхо.

— Здесь?

Жутко хотелось смеяться, но страх перед эхо держал мои эмоции в узде.

— Домой ты меня не приглашаешь, — притворился он на секунду нормальным.

— Савелий, мы с тобой договорились…

Мне тоже хотелось быть нормальной, не кричать, не тягать бедолагу за волосы, просто гладить по гладкой щеке… Красиво встретиться и красиво расстаться — это искусство, подвластное не каждому. И уж точно не каждой.

— Я ни о чем с тобой не договаривался. У нас с тобой разные цели: я хочу остаться с тобой, а ты хочешь уйти… Что мне остается, только держать тебя силой, так?

— В подворотне? — не смогла сдержаться, хихикнула я.

— А у меня есть выбор? — он тоже улыбался.

И вся эта ситуация сменила трагизм на комизм: мы тут сидим почти что со спущенными портками, точно герои французской комедии. Сейчас еще Луи Де Фюнес поднимется к нам в образе жандарма: а что это вы тут делаете, граждане? Ничего, мусье, ножками болтаем — и просто болтаем о любви… Нельзя? У нас же свобода, равенство и братство. Вот я и хочу поставить точку в любви. Мне даже, наверное, хотелось бы, чтобы Савелий однажды позвонил сообщить, что встретил замечательную девушку.

— Выбор есть всегда. Сколько там секунд? Мне пора…

— Никуда тебе не пора…

Он снова протянул руки, но схватил, к счастью, не за шею, а за талию. Притянул к себе, чтобы я коленкой почувствовала его желание.

— Я тебя не отпущу. Будем сидеть так до утра, если ничего другого ты не хочешь.

— Другого? Здесь люди мимо ходят…

Хотелось улыбаться, но у него нарисовалось на лице совсем похоронное выражение.

— Тебе стыдно? Только и всего? Ну… в глазок окно не видно, а шаги услышим… Если что…

— Если что если что? — удержала я руки Савки у себя на бедрах, понимая, куда они собрались. — Даже не надейся, что ты уболтаешь меня…

По его губам пробежала радуга усмешки — такая она была яркая, что я зажмурилась.

— Мне даже убалтывать тебя не придется…

Поцелуй тоже был ярким, горячим и долгим — за него я потеряла озорные Савкины руки и тут же почувствовала их на коленках. До этого он упирался в них ногами, а сейчас решил развести — нет, моя юбка сшита не дешевыми китайскими нитками…

— Соглашайся… — уперся он тогда лбом в мой лоб, продолжая буравить взглядом. — Я же у тебя ради секса. Бьюсь об заклад, ты никогда не трахалась в подъезде и точно не будешь делать этого с другим?

— Я выросла в то время, когда в подъезд входили, держа наперевес баллончик со слезоточивым газом. Савка, отстань…

Нет, восклицательный знак поставить не удалось: Савка слизал его с моих губ языком — шершавым, как у кота… Он разве всегда был таким распущенным? Ведь не был!

— Это твой последний шанс на секс без баллончика со слезоточивым газом.

— Это мой последний секс с тобой, договорились? Последний. Если я соглашусь, ты больше ко мне не придешь, понял?

Он кивнул и снова отправился на войну с моей юбкой, но она нужна была мне целой, и я снова схватила его за руки, сжала своими влажными ладонями — что он со мной делает, что? И что я делаю с ним и где?

— Мы не на съемках французского кино. На мне колготки, а не чулки…

Я толкнула его, он отступил. Я хотела скинуть куртку, но он перехватил мою и бросил на подоконник свою темную. Мне оставалось превратить юбку в пояс и удержать колготки на одной ноге… Пардон май френч, но у нас не будет второго дубля… И у меня нет дублерши-каскадерши, так что окно должно остаться целым… И актер совсем молодой — жалко будет придушить его, так что лучше найти руками не шею, а бедра, чтобы удержать джинсы выше колен. Мне, кажется, будет, что вспомнить на старости лет…

Глава 8.4 “Коньячная правда”

— Мам, ну и где твои полчаса? — с укором посмотрела на меня Оливка, продолжавшая сидеть за оставленным мною столиком.

Где мои мозги? Колготки с юбкой, надеюсь, на месте, как и молния на куртке, которую я смогла застегнуть только с третьего раза. Первый и последний раз — это слишком по-французски, слишком…

— Что у тебя с губой?

— Порезалась банкой из-под колы. Что ты так на меня смотришь? Мне хотелось покрепче, но увы… Боялась не дойду.

— Ты где была?

— Нигде. В городе. Говорила с Миленой.

— До дома не могли подождать?

— Я могла, она — нет. Есть такие женские разговоры, которые не ждут даже секунды.

— Какие такие?

— Ты же не думаешь, что я предам женскую дружбу?

Нет, я ей буду только нагло прикрывать французские поцелуи в грязной подъезде. Я извела пачку бумажных платков и полфлакона духов, чтобы скрыть от дочери свое последнее свидание. Хотелось в душ и в постель, где не будет никого, даже котов. Одного уже мне хватило — давно забытое чувство страха, что родители вернутся раньше времени. Но ни одна дверь не открылась, к счастью… К счастью жильцов, потому что мы вряд ли бы остановили начатое…

— Ну? — смотрела я на дочь с вызовом, чтобы говорила она, а не я.

У меня на лице нездоровый румянец. Если завтра проснусь с температурой, не удивлюсь ни капельки. Мне бы сейчас коньяку. Капельку… И я махнула официанту.

— Он не пришел. Написал, что перепутал время. Попросил перенести встречу на завтра. Мама, я не хочу давать ему второй шанс. Это глупо.

— Глупо было и в первый раз соглашаться. Помнишь у Шаова — чтобы всякие дебилы к нам не лезли из сети, так ведь?

Оливка махнула рукой:

— Я не слушаю твоих стариков!

— А меня послушаешь? Не надо с ним встречаться. У тебя ж не горит? Три недели как с парнем рассталась. Встретишь кого-нибудь скоро при нормальных обстоятельствах.

— А эти чем тебе ненормальные?

Оливка смотрела на меня с вызовом — вот чего завелась: чего запустила программу «мама всегда не права»?

— В клубах, сама знаешь, для чего знакомятся.

— А может мне именно это и надо? Я не хочу отношений. Я в них уже была.

— И чем тебе не понравились отношения с Сашей? — ухватилась я за тоненькую ниточку разговора.

Вдруг не порвется? Вдруг заговорит…

— Скучно. Мне с ним стало скучно.

— И больше ничего?

— Ничего мама. Абсолютно ничего. Саша — образчик хорошего мужа, а мне хороший муж не нужен.

— А какой тебе нужен?

— Никакой. Я не хочу детей. Зачем муж, если не хочешь детей?

Я схватила коньяк, кажется, еще в воздухе и поблагодарила официанта просто кивком, потому что на языке, вместо пошлой благодарности, которую можно заменить щедрыми чаевыми, вертелся серьезный вопрос к дочери, с которым медлить было нельзя:

— Саша хочет детей? Нет, бред… — я тряхнула головой в надежде вытряхнуть все лишнее: и Сашу, и Савку. — Ты… Это… Что…

Я не смогла выговорить слова, но паузы были и без всяких слов такими многозначными, что теперь головой затрясла Оливка.

— Нет, мам… Ничего такого не было. Была ложная, но я изрядно психанула… Испугалась… А он… Саша наоборот обрадовался. Ну, знаешь… У него друзья все старше лет на десять, у всех уже семьи… И какие-то хорошие, все, блин, такие папы образцовые… Подгузники меняют, прижав к плечу айфоны для миллионных сделок. Смешно!

Только в глазах у Оливки смех не стоял. Стояли слезы. Или это у меня глаза на мокром месте? Надо было спрятать их за очками…

— А если серьезно? Без смеха…

Я сжимала рюмку с такой силой, точно это была шея Савки — мне так хотелось свернуть ему голову за испорченный вечер с дочерью. Она сидела тут одна за чужим столиком, глядя на свой пустой, оборачивалась на каждый хлопок двери, смотрела в окно, гадая, а не он ли это? Нет, не гадая… Она же видела его фото в интернете, просто мне не показала. Зачем? Она хотела показать мне его живьем. Не получилось. У меня вообще в жизни ничего что-то не получается…

— Да вот я и задумалась серьезно, хочу ли жить всю жизнь с Сашей? И поняла, что не хочу. Я за эти пару дней повзрослела лет на двадцать…

Она глянула мне в глаза и опустила свои… Ну, ну, ровесница… Знала бы ты, что через двадцать лет можешь остаться дура дурой!

— Я не хочу замуж по залету. Это неправильно, верно?

Она ждала ответа. Она ждала моей реакции. Она ждала моей правды.

— Оливия, это ничего не значит. Кто-то живет всю жизнь счастливо, кто-то…

Я опрокинула в себя коньяк, точно водку. Он обжег, но не выжег мне гортань, язык, как назло, сохранил способность двигаться.

— То есть ты считаешь, что я должна была сделать аборт? Ты считаешь, что мы с твоим отцом не подходили друг другу? Наш брак был ошибкой?

Оливия не перебивала меня. Смотрела в упор, гипнотизировала. И наконец выдала:

— Это твои мысли, мама, верно?

Я сжала губы, зажевала их, проглотила обиду — на себя.

— Я иногда так думаю. Но… Дело не в тебе. Ты замечательная, и я считаю тебя лучшей дочкой…

— Мама, вот зачем ты врешь сейчас?

Я снова съела губы и опустила глаза в пустую рюмку.

— Я любила твоего отца. Я не думала, что не хочу всю жизнь жить с ним. Я была уверена, что хочу… Я просто не знала, как жить с ребенком. Но мама сказала — научу. Не научила. Прости меня, Оливка. Я была плохой матерью.

Теперь точно по моим щекам текли слезы, смывая с таким трудом спасенную тушь.

— Это он тебе сказал? Папочка?

— Нет!

Я так громко взвизгнула, что на нас обернулись, но мне сейчас плевать было на посторонних людей. Я сказала лишнее самому близкому мне человеку.

— Твой отец ни в чем не виноват. Это все я… Я подала на развод. Юля была уже потом.

Оливка смотрела на меня стеклянными глазами.

— Оливия, это… Это тяжело объяснить… Это, как ты сказала, как обрывает — все, не можешь больше его выносить. Со стаканом виски.

— Папа пил? — перебила меня дочь.

— А ты не помнишь? Конечно, не помнишь, — тряхнула я пьяной головой. — Не пил, расслаблялся. А я не могла расслабиться. У меня тоже была рутина… У меня была работа мамы, с которой я не справлялась…

— Это неправда!

— Оливия, хватит! Не перебивай! Плевать, что ты сейчас думаешь. Я говорю тебе, что я тогда чувствовала. И твой отец… Он хотел еще одного ребенка. Еще, понимаешь? А я не справлялась с одним. Он решил, что я не хочу рожать от него… Это доверие, понимаешь? Это такое чувство… Это сильнее любви… Ну, в том плане, что это держит людей вместе. Доверие… Его между нами больше не было. Я больше не доверяла ему в постели. Я не верила, что он смирился с мыслью, что сына у него не будет… В общем, я решила, что нам лучше разойтись… Пока мы еще в своем уме… Пока мы еще друзья. Оливка, мы с Лешкой друзья, ты не думай… Не слушай бабушек, они… Я бы и не смогла им ничего объяснить. Мы расстались до ребенка Юли. До, Оливка, понимаешь?

Она молчала, и я не знала, что дочь понимает, а что нет. Я сама-то не понимала, что нагородила. Где была правда, где полуправда, но лжи точно не было. Была боль… Очень сильная. У меня сегодня двойное расставание: с Савкой и с собой, с собой, которая боялась… сказать правду. Но правду надо выдавать дозированно, а смертельную дозу нельзя давать никогда.

— Он не любит Юлю. Никогда не любил. Это вынужденный брак. Я их поженила, понимаешь? Нет, знаю, что не понимаешь… Твой отец просто пошел бы во все тяжкие без жены. И не нашел бы себе сам. Ну, его бы кто-нибудь охомутал, разведя на бабки. А деньги надо было сохранить и приумножить для тебя. Оливия, я не хотела, чтобы ты знала…

— Почему? Чем лучше думать, что твой отец козел?

— Мне очень жаль, что ты так думала. Очень жаль. Ты ведь так часто бывала у Юли дома. Ты виделась с отцом. Он ни на день не выпадал из твоей жизни.

— Я ненавидела эту тетю Юлю.

— А теперь пожалей.

— За что жалеть? Ей, можно сказать, повезло с мужем. Данные ее не располагают к богатой жизни.

— Как ты можешь? Юля нормальная…

— Нормальных целый город. Но прислуга не у каждой есть, лексус тоже. А у тебя джетта, почему?

— Потому что я говно всякое на ней вожу. Жалко хорошую тачку портить… Пошли. Есть ты все равно не будешь, а я пить больше не могу.

Глава 8.5 "Кислый кофе"

— Мама, давай стену перекрасим в оранжевый цвет?

Через неделю после несостоявшейся встречи с маскарадником Оливка стояла в дверях гостиной в позе воительницы. Только в руках, к счастью, пока еще был не валик, а всего лишь бутерброд. Но это пока — Оливка пусть и маленькая, но все же женщина.

— Давай лучше ты в парикмахерскую сходишь подстричься?

Свободной рукой Оливка тут же схватилась за волосы у лопаток.

— Тебе не нравлюсь я с длинными? — вопрос прозвучал слишком уж искренне.

— Мне не нравится твое настроение. Моя квартира не виновата, что у тебя проблемы в личной жизни. Я говорила тебе с ним не встречаться, говорила?

— Мама, это и моя квартира тоже, — засранка деловито пропустила окончание моей фразы мимо ушей.

— Твоя здесь только комната — ее перекрашивай на здоровье. Там уже после дивана хуже не будет. Ну что ты ешь на ходу? Твой папочка пропускную систему ввел, как в советских проходных? Премию снимает за пятиминутное опоздание?

— Нет, я просто не знаю, как тебе об этом сказать помягче…

— Я сижу. Говори прямо.

Я сидела перед чашкой нетронутого кофе. Оливка забыла в комнате телефон и побежала к нему по первому писку, не бросив бутерброд на тарелку.

— Короче, я пригласила Сергея на ужин. Ты же нас накормишь?

— Сегодня?

Я кофе еще не отхлебнула, но во рту все равно сделалось горько. Черт… Вот только званных обедов мне не хватало! Красотка всю неделю решала свои любовные проблемы, а я свои, просто проблемы, но полюбовно. Лешка передал мою просьбу Юле, и та позвонила мне. Вчера у нас с ней состоялась встреча в кофейне. На нейтральной территории. Я хотела пригласить ее к себе, она — к себе, в итоге решили, что красивые цветы растут только на нейтральной полосе, а у нас действительно пока были лишь цветочки, ягодки все впереди — волчьи.

Я не стала наряжаться. Даже почти не накрасилась. Юля тоже решила сыграть в Госпожу Непринужденность, но и у нее остались круги под глазами от бессонных ночей, которыми наградил нас обеих ненаглядный наш Лешенька, так бы и врезала ему!

Сели, взяли по кофе и больше ничего. Смотрели, не мигая, в глаза и снова ничего — ничего не говорили, не могли начать. Впрочем, мы не говорили друг с другом с тех самых пор, как Оливка стала ходить на дни рождения Богдана самостоятельно. То бишь давно.

Юля за это время изрядно постарела. Или за пару последних ночей — фотки в соцсетях, которые иногда подкидывала мне лента, показывали ее королевой. Но королевы тоже плачут, когда не в силах защитить короля от посягательств черной королевы.

— О чем вы хотели поговорить со мной, Надежда?

Юля не выдержала первой. Но выдержала деловой тон — за прошедшие годы она перестала использовать мое отчество, но на ты не переходила, да я и не настаивала. Мне вообще было плевать, какими словами она поминает меня всуе. Я и так знала, что непечатными.

— О Богдане.

Юля выпрямилась еще сильнее, точно вспомнила о никогда не планированной карьере балерины. На шее натянулись все жилы. На шее, выдававшей возраст, несмотря на крема и дорогих косметологов. Полжизни прожито у нас обеих. Сейчас Лешка попросил жену выкинуть тринадцать лет коту под хвост. Тому, что был изображен у меня на обложке телефона, спрятанного под растопыренными пальцами. Я не ждала звонка — я успокаивала нервы. Напрасно. Ничего не работало. А от кофе только давление подскочит: сердце и так разрывает уже виски.

— Юля, я пребываю в таком же шоке, что и ты. Леша принял это решение самостоятельно, так что я тут…

— Я вас ни в чем не подозреваю и, упаси боже, не обвиняю, — перебила Юля холодно. — Я знаю, что в наших жизнях все решает Алексей.

Ну, не знаю, насколько искренней была Юля, когда говорила это, но я не стала ее разубеждать и просто смиренно кивнула. Да и вообще она права — такая бредовая идея могла прийти только к Лешке. Встал, ушел, захотел вернулся… По-мужски, а что? Вы там, бабы, сами улаживайте между собой нестыковочки. Я все равно живу в офисе на кофе, который варит мне секретарша. Только не забывайте, что я отец: чур, я главный в стае…

— Юля, я не знаю, что ты решишь со вторым ребенком, но знай, я приму любое твое решение относительно Богдана. Я не собираюсь говорить ему правду, не волнуйся.

— Об этом я не волнуюсь, — скривила она губы очень зло. — Тут от вас, Надежда, ничего не зависит. Через пару лет он сам обо всем догадается, глядя в зеркало. У него даже мимика ваша. Вот же природа-чудесница, ребенок вас и не видел толком, а даже говорит с вашими интонациями.

Я сжала губы. Прошла длинная секунда, прежде чем я решилась на ответ:

— Ну, надеюсь, вырастет он все-таки мужчиной…

Что за глупость я сказала, но поздно… Лицо Юли осталось неизменным, литым из металла. Я даже чувствовала неприятный стальной запах — правда, исходил он от меня, я слишком нервничала.

— Не волнуйтесь, Надежда. Вы же не женщина.

Я выдержала плевок, не опустила головы и не подняла руки, чтобы убрать с лица волосы, которые выбились из-за уха. Лучше не отвечать.

— Я думаю, до родов мы можем брать Богдана только на выходные. Ну, если тебе будет тяжело, я помогу…

— Мне не будет тяжело, — отчеканила Юля. — Богдан беспроблемный ребенок.

Я кивнула, и мы разошлись. Так толком ничего и не решив про общего ребенка.

Ясно было лишь одно — назад пути нет, ей придется развестись, а мне придется снова поставить подпись при свидетелях. Можно даже пригласить прежних ради прикола. Чувство, что все это делает по приколу, по чужому, не покидало меня ни на минуту. Надеюсь, Лешка потом не пожалеет. Я не смогу стелить ему так же мягко, как стелила Юлечка — упадет, будет больно, очень.

— Да, сегодня, — выплюнула Оливка случайно хлебную крошку, желая грубо поставить в разговоре точку.

Но у меня еще не закончились вопросы, но она перебивала их просьбами:

— Вот только не заморачивайся. Салатик, картошечка и курочка. С него хватит.

— А с тебя? Ну чего ты так на меня смотришь? Ты познакомила меня с Сашей через полгода. Почему тебе не подождать еще пять месяцев и три недели?

— Мам, я не могу решить, встречаться мне с ним или нет.

Вот так все просто…

— Слушай, милая, а я тебе каким местом могу помочь решить этот вопрос?

— Своей женской интуицией. Тебе же Саша с первого взгляда не понравился, а я не послушала тебя. Теперь буду умнее.

— Нельзя быть четыре года с мужчиной, который не нравится, так что не ври… Тебе он нравился.

— Сейчас нет, и я хочу его забыть…

Мое сердце сжалось — сумасшедшая девчонка, она его любит. Только бежит почему-то к какому-то придурку…

— С этим Сережей? Клин клином вышибают — это не про любовь.

— Это про секс! — перебила Оливка зло и схватила со стола чашку: кофе она тоже решила этим утром пить стоя.

— У вас уже было что-то?

— А ты зачем это спрашиваешь?

— Трудно ответить?

— После того, как ты вынесешь вердикт, я тебе скажу, спала с ним или нет. Кофе кислый. Ты зерна сменила?

— Нет, это с твоей кислой физиономии накапало в чашку. Не нравится, вылей. На работе сваришь хороший.

— Ты же не испортишь ужин своей кислой миной? — парировала дочка.

— Смотря, какое у меня будет первое впечатление о твоем Сереже.

На том и порешили. Ох, всыпать бы в какое-нибудь блюдо отраву или прямо в тарелку — только я не решила пока, в чью именно.

Глава 8.6 "Слова на букву С"

— Надя, ты можешь сейчас говорить?

Интересно, Лешка услышал, как на сковородке щелкает масло? Или принял это за помехи на линии?

— Я готовлю ужин для кавалера твоей дочери. Составишь нам компанию за столом?

— Ты это серьезно?

И тут я испугалась, что он действительно придет.

— Нет, конечно. Это не семейный ужин, а очная ставка. Знаешь, давненько я так не нервничала…

— Серьезно, что ли?

Да сейчас заржет!

— С тобой я уже не нервничаю. Ты убил все мои нервные клетки. Если ты звонишь по поводу Юли или твоего сына, то не сегодня. Я не хочу отравить кавалера твоей дочери, всыпав, вместо соли, мышьяка.

— Я звоню по поводу бывшего кавалера твоей дочери. Оливка попросила оплатить еще месяц квартиры.

— Для него? — не поняла я. Нет, не слова, как таковые, а ситуацию, которую ими обрисовали.

— Для него. Я тоже спросил, хочет ли она сохранить квартиру для себя или… Надя, мне не жалко денег, мне жалко дочь. Это ненормально.

— Что именно? Ненормально содержать своего бывшего парня за счет отца?

— Мне плевать на деньги, сколько раз повторять?! — взвился Лешка. — Может, он съезжать не хочет? Может, он ее шантажирует чем-то?

— Чем? Ты вечерами с Юлей сериалы смотришь, что ли? Скорее всего, Сашка просто не телится с поиском жилья, ну, а Оливка слишком хорошо воспитана, чтобы давать ему пинка под зад.

— Хочешь, чтобы я дал?

— Леша, тебе подраться хочется? Сходи в спортзал, побей грушу.

— Надя, скажи, что мне делать?

— Снимать штаны и бегать! — почти не улыбнулась я. — Выдохни. Я поговорю с Оливкой завтра. Сегодня я буду говорить с ней по поводу Сережи. Завтра по поводу Саши. Блин, почему имена у них у всех на одну букву… — Про себя я еще подумала про Савку. Да, это уже про меня, не про дочь. — Потому что они сучьи дети, как думаешь?

— Ну, — Лешка хохотнул. — Мы все по природе сучьи дети…

— Ты на букву Эл у нас.

— Любимый, что ли?

— Лох. Лох ты, Лешка. Пошел нафиг. Не смей мне звонить. Понял? — попыталась я избавиться от надоедливого абонента и вернуться к готовке.

— А если лохонусь и позвоню? — не унимался идиот.

— Тогда пеняй на себя!

— А я и пеняю только на себя…

— Слушай, Леш, что тебе надо? Тебе скучно?

— Нет, другое слово на букву Эс. Соскучился. Безумно. До свадьбы ни-ни, да?

— Леша, какая свадьба? Ты женатый человек.

— Я уже госпошлину заплатил. Я уже почти холост.

— Вот разведешься официально, тогда и звони. Месяц бойкота, понял?

— Надя, ты всегда такой злой была, я просто не замечал?

— Всегда. Леша, отвали… Все… Я тебя сейчас виртуально сковородкой огрею.

— Я согласен получить ей в реальности. Можно приехать? Можешь даже не кормить меня ничем, даже шкварками… Надя, ну пожалуйста… Ну, природа, мать ее, понимаешь?

Господи, откуда ты на мою голову такой правильный? Чтобы мне стыдно перед ангелом-хранителем стало, что ли, за молодого любовника?

— Полчаса, — погрозила я ему виртуальной скалкой. — Не дольше.

— Мне сейчас двух минут будет достаточно, — то ли смеялся он, то ли нет. — Лечу!

Не надо было брать трубку, вот не надо было и все. Приглашенные придут без звонка, а незваные гости лучше б и не вваливались даже на свои несчастные две минуты. Я выключила на телефоне звук — так, на всякий случай: вдруг Оливка позвонит и все отменит? Я тогда с радостью брошу готовку, а так у нас с ней еды на три дня будет… Лучше б этот Сереженька не приходил. И Лешка тоже.

Лешка уж точно нужен мне сейчас, как рыбе зонтик. Я за неделю так и не отошла еще от французского кино. Мне о домашнем сексе сейчас даже думать не хочется — не то что им заниматься! Начнет же еще с прелюдии про Сашку! Плати и не думай о нем — я бы и сейчас с удовольствием ничего б не знала про личную жизнь дочери, но ей приспичило подтащить меня к замочной скважине.

Нужно держать с родителями дистанцию. Во всяком случае, хотя бы ту, что она держала до сих пор в отношении отца. Я и боялась, и хотела, чтобы она расспросила меня про Лешку подробнее, но Оливия точно забыла разговор в кафе. Наверное, все дети эгоисты: своя личная жизнь ближе к телу.

Ну, а что она собственно хочет? Чтобы я примерила ее рубаху на себя? Я ничего, абсолютно ничего не понимаю в современной молодежи.

Один тут в любви признавался, а получил свою французскую подачку и как в воду канул. Мне другого и не надо — но как потом верить в их искренность и что советовать Оливке?

Я обернулась к котам, выстроившимся около мисок. Жрать не дам, пока не дадите мне чисто мужской совет: что делать и как быть со своими и чужими мужиками? Если я буду лечить нервы вашими методами, то узкую юбку я даже сама с себя не сниму. Барсик был миниатюрным котиком, пока не стал переживать, что весь корм достанется белобрысому: теперь ему можно сниматься в новом сериале под названием «Котошарики»…

Ну и о чем мне говорить с этим Сережей? Может, нам все же лучше есть молча? Получится ли?

Глава 8.7 “Эпик Фэйл”

Я не знала, плакать мне или смеяться — мой благоверный так спешил на свидание в рабочее время, что успел купить цветы. За отсутствие торта извинился.

— Думал, ты все равно печешь…

— Пеку, — отрезала я, досадуя на себя за отсутствие радости от встречи. — Вернее, спекла. Торт же должен пропитаться.

— Я уже пропитался. Можешь, есть…

Я и так думала его поцеловать, чтобы вернуть себе хоть какое-то подобие спокойствия. Вернее, радости… Или, сказать грубее, желания залезть с ним в постель. Его не было. Все умерло. Но не в подъезде с Савкой, а утром с Оливкой, когда она так грубо отшила меня с простым вопросом, который волнует любую мать — спит ли ее дочь с первым встречным. Никакого ханжества, только я не поверю, что от большой радости красивая умная девушка раздвинет ноги в первое же свидание. Этого Сергея не должно было быть. Просто не должно.

Впрочем, я откровенно не понимаю это поколение — за мной бегали, меня упрашивали, ко мне даже через четверть века прибежали с букетом роз. Да, мне тоже было шестнадцать, но о существовании Лешки родители узнали не так, как я о существовании какого-то Коли: Оливка явилась вечером домой и просто так, между делом, сообщила за ужином, что больше не девственница. Как будто быть девственницей в шестнадцать какое-то клеймо… Этого Колю я в глаза не видела и следующее имя было уже Саша, который пришел к нам в гости отметить ее девятнадцатилетие.

— Розы завянут, — оттолкнула я Оливкиного папочку, которому почему-то захотелось надавать целлофаном по физиономии за то, что передал дочери свои дурацкие гены неумения нормально разговаривать.

Леша подпер косяк, который подпирала утром Оливка. Та же поза, тот же взгляд. Неужели Богдан на генном уровне может копировать меня? Говорить ему правду про его рождение не входило в мои планы, как и лезть сегодня в постель с его папочкой.

— Пошли вон! — сказал Лешка котам довольно грубо, и они уставились ему в глаза достаточно красноречивым взглядом: мол, пошел вон сам. — Не заставляйте повторять дважды! — продолжал говорить он со стеной.

Коты не пошевелились. Они в кой-то веке разлеглись на кровати втроем. Общий враг действительно объединяет — еще одного конкурента мужского пола в доме они не потерпят. Это намного хуже пылесоса!

— Объясни своим котам, что они теперь тут не главные!

Лешка посмотрел мне в глаза беспомощным взглядом.

— Ты пока тут не главный.

— Я в этом доме появился раньше них! И я всегда был тут единственный мужик, пока ты не решила, вместо кошки, завести кота.

— Леша, а ты не пробовал просить вежливо? Сказать «подвиньтесь, пожалуйста», слабо?

— Я не хочу, чтобы они подвинулись! — Лешка действительно завёлся, будто коты были не коты, а другие мужики. — Я хочу, чтобы они освободили территорию. Мою территорию. Не знаю, почему это для них новость. Я ее метил и не раз.

— А я меняю постельное белье не раз в месяц, а чаще, — сумела парировать я, но Лешка не смутился, все так же смотрел на меня с улыбкой в пол-лица, а может вообще в целое!

— А ты не меняй. Мужики иначе не понимают, что у женщины уже есть хозяин…

Хозяин? Ну да… Блажен, кто верует. Тебе повезло, что бывшая жена у тебя настолько чистоплотна. Иначе бы ты давно разочаровался в своем эксклюзивном статусе. Да о чем это я? Савка в прошлом. Лешка в будущем. Так отчего бы не отвоевать у котов немного настоящего, и я потянула за край покрывала, чтобы убрать с кровати церберов кошачьей породы.

— Боже, как же я скучал!

И порнушку смотрел? Иначе я не могу объяснить такое неуважение к деталям моего туалета — я буду теперь на животе под кровать заползать, чтобы отыскать трусы — свои и его.

— Лешка, ты сдурел?

Я с трудом выкрутилась из-под него. Первое желание просто подарить ему себя улетучилось лишь только его рука скользнула вдоль моего бедра.

— Ты секундомер включил? Я так не могу… По сухому.

— Извини, я просто озверел без тебя… У тебя нет секретной жидкости? Ведь была…

Была, где-то… Давно не пользовалась, не было нужды… В экспериментах в Лешкой после Савки я не нуждалась… Пришлось порыться в тумбочке. И пока я вдавливала животом подушку, Лешка запустил язык между моих разведенных лопаток — ура, тело еще помнит, тело еще хочет его…

— Может, постараешься сам? — тронула я подушку ухом, чтобы поймать краем глаза хотя бы его плечо.

— А ты меня вытерпишь, если что не так пойдет?

Он не шутил — говорил серьезно, хоть и приглушенным шепотом, вжавшись губами мне в плечо.

— Я тебя терплю уже четверть века, даже больше, — попыталась пошутить я, но вышло грубо: не каждые слова безопасны в каждой ситуации.

Он развернул меня к себе, навис на вытянутых руках, пригвоздил к матрасу взглядом.

— Я все же надеюсь, что когда-то ты меня любила… Но если даже нет, потерпи меня еще четверть века. Я на что-нибудь да сгожусь…

Я притянула его к себе, сжала шею до хруста — надо было тебе припереться именно сегодня. Ну ведь слышал по телефону, что я на взводе.

— Лешка, я не смогу расслабиться все равно…

— Даже пытаться не будешь?

Я мотнула головой, и он отстранился, сел и уставился на открытую в коридор дверь, за которой не было котов.

— Тогда мне ничего не надо.

Обиделся. Обидела… Пришлось прижаться к плечу губами, туда, где был след от дурацкой прививки.

— Я не знаю, что делать с Оливкой.

Лешка прижал меня к груди, и я с трудом удержалась головой у него на плече, но и отсюда слышала бешеные удары его сердца. Вниз можно было не смотреть — передумал, так передумал. Даже лучше. После игры в одни ворота всегда остается горький осадок.

— А что родители могут сделать? — вздохнул Лешка тяжело. — Если только показать на личном примере, какими должны быть отношения между мужчиной и женщиной. У нас в этом, как говорят нынче, эпик фэйл.

— И что делать?

Он снова пожал плечами, и на этот раз мне пришлось убрать голову, но мы по-прежнему сидели бедро к бедру. Было тепло, но не так, как бывает в постели у любовников, а тепло дружеское — как у людей, которые чувствуют каждый взгляд друг друга. Но сейчас мы смотрели в пустоту двери: но вот в ней вырос Оливкин Соломон и остался на пороге моей спальни.

— Она его любит больше, чем любила Сашку, — выдала я тихо.

— Откуда ты можешь знать, кого и как она любила и любит?

Леша отстранился резко и как-то грубо, и слова его прозвучали плевком. Он нагнулся и принялся собирать с пола одежду, которую зря сорвал и с себя, и с меня.

— Леша?

Он не обернулся. Начал одеваться.

— Леша!

Поднял голову, застегивая ширинку.

— У тебя много дел на сегодня?

— А что? — спросил он без задней мысли.

— Останься на ужин. Для моральной поддержки. Нас же двое родителей. Пусть мальчик знакомится с обоими. Одна голова, как говорится, хорошо, а две лучше. Вынесем вердикт вместе.

Лешка схватил майку, но просунул в нее только голову.

— Я не хочу вмешиваться в отношения Оливки с мужчинами. Я в этом вопросе не советчик.

— А я советчик? — нервно дернулась я.

— В ее глазах да. Тебя же попросили быть судьей, не меня.

А, вот в чем дело! Обиделся и на дочь тоже.

— А если я спрошу у Оливки разрешения, ты останешься?

— Я вообще не хочу уходить. Даже после ужина. Но она не захочет, чтобы я остался.

— Я позвоню. Дай мне телефон.

Он протянул мне — свой.

— Да, пап, — тотчас ответила наша дочь.

— Это мама.

— Что случилось? — голос ее из делового тут же превратился в обеспокоенный. — Ты где?

— Ничего не случилось. Я пригласила твоего отца на ужин. Тайком. Но он не хочет оставаться, если ты против.

Пауза. Мое сердце отсчитало десять ударов. Лешкино — еще больше.

— Неожиданно… — и снова в трубке тишина. — Ну, пусть остается. Я только Сереже не буду ничего говорить. А то вдруг испугается.

Где она таких пугливых находит! Ее папа ещё больше трясётся!

Глава 8.8 “Непечатные слова”

— Только, пожалуйста, не говори ей сегодня про нас, — выдавала я незапланированному гостю последние наставления, когда он сидел в метре от сервированного стола, трогая вытянутой ногой его ножку.

Мне было немного не по себе: я чувствовала себя в какой-то мере динамщицей, и моя нога тоже дрожала, пусть Лешка ее и не касался. Он ко мне вообще больше и не притронулся. Даже случайно, когда покорно выполнял распоряжения в столовой. В кухню я его не пускала — переодеваться ему не во что. И так с трудом сохранили свежесть рубашки. Женским дезодорантом.

— Я рта не раскрою, — ответил Лешка до ужаса серьезно.

— Нет уж! Пожалуйста, поддерживай за столом непринужденную мужскую беседу. А я буду только про еду спрашивать. Но вряд ли кому-то потребуется добавка. Лёша, ну почему у нас все не как у людей?

Я выдала вопрос шуткой, но уже второй час с лица моего будущего мужа не сползала маска возведённой в куб серьезности.

— Потому что ты отказалась жить, как нормальный человек. Как нормальная женщина.

Я выпрямилась, но в позу не встала. К чему это сейчас?

— Ну да, обвинить во всех смертных грехах исключительно меня легче легкого.

— Я тоже виноват, — продолжал выдавать он глухо. — Что не настоял на своем. Что трусливо сбежал. Что обиделся. Что решил, что можно жить с другой женщиной. Что можно вдруг разлюбить. Я много чего сделал не так, и сейчас очень боюсь, что моя дочь пройдёт через тот же ад, через который прошёл я, один раз приняв неверное решение.

— У нас не было в жизни никакого ада! — не выдержала я этого дурацкого посыпания головы пеплом.

— У тебя, может, и не было. У меня был ад и есть ад. Если ты считаешь, что ложиться в постель с женщиной, которую не любишь, это так легко, ошибаешься… Ошибаешься, что мы, мужики, ничего не чувствуем. Что можем просто трахать бабу… Один раз — да. Из года в год — увольте. Легче повеситься…

— И что ж не повесился? — облокотилась я на дверцу верхнего кухонного шкафчика.

— Так вешался, — Лешка поднял ко мне голову, продолжая сидеть на стуле. Не ровно нет, ерзал. — На тебя вешался. Этим и жил. От встречи до встречи. Как дурак. Думаю, вот узнай о моей личной жизни деловые партнеры, мой бизнес бы рухнул. Кто хочет иметь дело с дураком?! А я вел себя как дурак, полный дурак…

Я отодвинулась от шкафчиков и переставила цветы со стола на подоконник.

— Не нравится букет? — обиделся Лешка.

Вот действительно обиделся. Всем своим видом показал.

— Нет, тебя не видно. Не понимаю, Леша, что тебя прорвало?

— Да потому что я тебя не понимаю! — он хлопнул себя по коленке и вскочил. Но только для того, чтобы снова упереться в стол: правда, теперь уже не ногами, а руками. — Вот почему у тебя самой не возникло желание подойти ко мне и сказать: хватит, разводись, давай снова жить по-человечески вместе. Вот почему? А как я предложил, ты тут же согласилась. Так что я ждал столько лет? Какого хрена спал с нелюбимой женщиной?

— Ты растил сына. С этой женщиной ты растил сына.

— Это женщина — нянька. Очень дорогая нянька, я тебе скажу.

— Так не надо было баловать Юльку! — взорвалась я. Вот мало мне нервов из-за Сереженьки. Теперь мне Лешенька решил добавить! — Ты ей райскую жизнь устроил в отдельно взятой квартире…

— В клетке! Она всю жизнь прожила в клетке! С твоим ребенком, Надя! С твоим! С твоим мужем, если ты не понимаешь. С твоим! Получать от него подачки — это неприятно, Надя. Я это видел, и давал ей больше. Не баловал, нет. Я искупал вину. Перед ней за то, что не смог убедить жену сказать Бэ, после того, как она уже сказала А, дав свою яйцеклетку. Я подходил к зеркалу! — Лешка продолжал раскачивать стол, — и говорил себе: ты не мужик. Ты — тряпка. Весь твой бизнес, это фуфло, мыльный пузырь, пшик… Мужик — это не бабки, мужик — это семья. А у меня семьи нет. Нет. Две семьи! — он затряс двумя пальцами и чуть ослабил давление на стол, который мог не выдержать так же легко, как и мои нервы. — Две и ни одной. Две, чтобы содержать. И ни одной, чтобы жить. Ну что ты на меня смотришь, как тупая овца?! Ну как мы сейчас объясним это все нашей дочери. Она взрослый человек. Она скажет — вы, родители, ё…сь…

Да, он произнес верный глагол. Этот непечатный глагол описывал и нынешнее состояние Супрядкина — он то самое слово… Ёкарный бабай!

— Слушай, Леша, может тебе домой поехать, а? Тебя реально несет. Пожалей дочь. У нее, можно сказать, личная жизнь решается. Быть или не быть этому Сереженьки… Вопрос жизни и смерти. А ты свою жизнь, как только что отлично выразился, прое…

И я тоже выразилась. И загорелась невыносимым желанием дать Супрядкину дверью между лопаток, чтобы валил отсюда. Устроил все это ради сына. И снова я — бери на довоспитание. Спасибо. Я старшую, оказывается, еще недовоспитала: не может решить, спать ей с мальчиком или не спать, без маминого согласия.

— Не пойду! — он занес кулак, но к счастью (своему) не шарахнул им по столу. — Я помню, что у меня двое детей. Это ты все время забываешь. Меня интересует судьба Оливки куда больше, чем тебя — судьба Богдана.

— Может, тебе тогда выпить налить? Или бисер дать поперебирать? У меня как раз новая партия для бабульков пришла. Говорят, нервы успокаивает… Налить тебе?! — повысила я голос уже до крика.

— Нет, я за рулем! — перекричал меня Супрядкин.

— А ты не с ночевкой? Странно…

— Хватит издеваться! Ну ведь должно же в тебе хоть что-то шевельнуться. Ты знаешь, что такое эмпатия или нет? Это не только в английском такое слово есть, но и в русском…

— Леша, ты достал! Ты реально достал… Я тебя сейчас выставлю вон. Или ментов вызову — у меня посторонний мужик в доме и он поляны не сечет…

— Вызывай! Пока до поножовщины не дошло…

— Так не приедут без жмурика… Ой…

Это был звонок в дверь.

— А что так рано? Еще полчаса. Это даже не пунктуальность… Леша, открой.

Он схватился за галстук, узел которого успел ослабить.

— Нет, сама… Обо мне ж не предупредили.

— Трус! — бросила я и вышла в прихожую, краем глаза проверив себя в зеркале.

Семейная ссора пошла на пользу. Глазки так и горят. Я надела приветливую улыбку. Что сказать? Здравствуйте, я — мать вашей потенциальной девушки. Бред, полный…

Я открыла дверь. Даже не спросив, кто там. А зачем, я же знала, кого жду.

— Не ждала?

О, да… Тебя, дружок, я никак не ждала…

— Ты должен уйти, — прохрипела я шепотом, вытаскивая пропавший голос из пяток, куда он прыгнул вместе с сердцем. — У нас семейный ужин. Ты мне так одну встречу уже сорвал…

Ответить Савка ничего не успел, как и подарить букет.

Куда мне второй, куда… Еще и одинаковые приволокли — розовые, ну не покупали вы мне никогда розовые, я не Светка Соколова и мне не тридцать лет! И у меня не день рождения! Или в цветочном ларьке напротив дома распродажа розовых роз на все случаи жизни?

— Здравствуйте!

Лешка вырос у меня за спиной. Когда успел: я же быстрее скороговорки все выдала. Вон, Савка даже сообразить не успел ничего… Секунда замешательства. Не больше. Вторая — и я держу в руках букет. Сейчас скажу, что это курьер. Ну, от кого-нибудь из наших партнеров по благотворительности. Как же я сразу не догадалась-то!

Глава 9.1 “Здравствуйте!”

— Здравствуйте…

Блин, я не успела открыть рот. Савка, миленький, ну догадайся сам, кто перед тобой и заодно про курьера. Нет, курьи мозги у молодого петушка, не сможет…

— Леша, — начала я…

Но Савка перебил:

— Сергей, — выдал чужое имя и протянул руку. — Я, наверное, время перепутал. Оливии еще нет, как я понял?

Я отступила, к стене… Мне требовалась опора. Дерево, цемент, но не грудь Супрядкина. И я отшатнулась от него. Пазл сошелся — Питер не маленький город. Питер гадкий город, он подыгрывает грязным играм циничных мальчиков…

Сволочь! Я еле удержала возглас в груди. Еле. И закашлялась. Сделала вид, что это из-за роз. Вдохнула запретный аромат. Извинилась. Ушла в кухню, чтобы разобраться с букетом, который хотелось выкинуть в окно. Оставила героев-любовников наедине в четырех стенах прихожей. Передней — как сказали бы раньше.

Нет, у меня все заднее: задница в жизни и… Я же, я же без задней мысли делилась переживаниями про Оливку, а он так цинично с ней поиграл… Зачем я сказала ему про маскарад, зачем… Да потому что не знала, что он… то самое слово. Мне он казался просто чудаком… Которого я пожалела и пригрела, когда ему дала под зад девушка. Так за дело дала, небось, за дело… Выбрала в мужья нормального! А я… кого нашла себе в любовники? И нужен он был мне в сорок лет, как кобыле зонтик… Черт, рыбе… Но мозги уже набекрень, как и пальцы.

«Убирайся из моего дома и из жизни моей дочери!» — набрала я кривыми пальцами, а он, наверное, в то же время притворялся перед Лешкой, что пишет его дочке, а не жене: «Я пришел заранее, чтобы все объяснить». Послал, наверное, одновременно со мной, потому что вторым сообщением тут же дослал: «Я уже сказал тебе, что никуда не уйду».

— Я босиком, не беспокойтесь, — продолжил он общением с отцом подсадной утки.

Утки? Овцы! Попалась на крючок без наживки. Ну что за дура! Двадцать три года, черт возьми! Не шестнадцать!

В кране ванной комнаты потекла вода. Леша появился в гостиной. Бледный. Но не бледнее моего. Своим появлением он спас мой телефон: хотелось его разбить. Или отколошматить им тварь, у которой нет ничего святого. Только бы он не спал с Оливкой — я же собственноручно его придушу! Пусть даже сяду за предумышленное. Всяко лучше, чем с ним за один стол.

Но Савка сел. Бочком. Точно в первый раз. Нет, котов не проведешь. Люций, предатель, тут же запрыгнул долгожданному гостю на колени. Да еще в благодарность за исцеление от ожидания чуда воссоединения с бывшей семьей, которое сделал мешок от его новогоднего подарка, заурчал. Может, налить козлу в стакан подаренных духов, чтобы от него дерьмом за версту не разило?!

— Коты в этом доме лакмусовая бумажка, — попытался сострить Лешка, не понимая, как он сейчас действительно смешон. — Приняли сразу. Вот Оливка удивится…

О да… Только какими словами я скажу ей правду про этого ЭмЧе? Если б только можно было испепелить гавнюка взглядом, смести на совок и выкинуть в окно — даже выносить к мусоропроводу не хочу. Не выношу его, не выношу! Как можно быть таким говном?!

Они о чем-то говорили, но я не слышала. Мне даже голос его был противен… Меня била дрожь, как при простуде, от одной только мысли, что сейчас моя дочь сядет с ним рядом и даже, возможно, поцелует его. Только бы она не спала с ним, только бы не спала…

— Да? Что? — проговорила я, как полная дура, ведь не сводила все это время глаз со стола, но даже слова Супрядкина не прошибли стену из моих внутренних проклятий.

Ему нужен был коньяк. Ах, вот как… Виски с содовой, нет? Коньяк? Хеннесси? Конечно, есть. Ты пить собрался? Да… Руль отменился? Дом отменился? Ночевать остаешься? Все вместе, вчетвером… Да, и сразу в сумасшедший дом! Если у меня раньше сердце не остановится.

— Ты уверен, что ты хочешь пить? — прорычала я.

Я-то точно пить не буду. Мне одного глотка хватит, чтобы плотину прорвало. А я не могу сказать всю правду прямым текстом. Мне жалко тех, кого я люблю. И это не Савка!

— А как же твои таблетки?

Я не могла сказать про руль. Супрядкин же играет перед незнакомым молодым человеком папочку, а папочки не уезжают из дома в неизвестном направлении на ночь глядя. Лешка на секунду уставился на меня бараном, но быстро сообразил и улыбнулся:

— Нормально. Я много не буду.

Тут уж не уточнишь: подыграл или действительно собрался пьяным за руль. Но это мы выясним потом, когда явится Оливка. Только бы не, только бы не… Я сжала кулаки, до боли — в пальцах, в сердце, в глазах… Господи, за что?! Почему я не проехала мимо идиота с букетом роз? У роз шипы, очень острые… А у меня нет сил нести терновый венец мученицы с высоко поднятой головой. Я смотрю в пол, на стиснутые носы лодочек. Нарядилась дура… Как на маскарад.

— Надя, а ты не будешь с нами?

Лешка вопросительно глядит на третью рюмку, которая твердо стоит на одной ножке на столе, который тоже твердо стоит на полу всеми четырьмя ножками. И только мои две трясутся.

— Нет, я не буду. Дождусь Оливию.

Специально произношу полное имя. Оливка — это ребенок, которому сделали больно, обидели просто так, растоптали два раза подряд… Как после этого она будет верить мужчинам? Как после этого вам верить?

— Ну, за знакомство.

Хочется схватить рюмку и выплеснуть Лешка в лицо, чтобы не смел знакомиться с этим козлом.

Сорвать маски! Немедленно! Но они приросли к коже. Будет больно, но иначе нельзя…

Звонок. В дверь. Или это звонит Вселенная, чтобы сообщить мне, что час откровений пробил?

— Я открою! — кричу на бегу, подлетая к двери.

— Мам, ты чего такая…

Боже, Оливка, тебя учили говорить тихо, нет? Придется и мне орать:

— Да мы уже просто принимаем твоего гостя.

И добавляю шепотом:

— Ты с ним спала, скажи мне… Пожалуйста…

Глава 9.2 "Еще тот фрукт"

— Мама, ты чего? — к счастью, Оливка переняла от меня шепот и добавила, щелкнув замком. — Не понравился?

— Ты можешь мне ответить? Хватит держать меня за дуру! Мне цирка в кафе хватило! — шипела я змеей. Гадюкой. Он живой отсюда не уйдёт! Зуб даю!

— Ты меня сейчас убьешь, да?

У меня в глазах потемнело: не тебя, а его… Убью, точно…

— Мам, ну какая разница? Ладно, это случилось на маскараде. Я не думала, что встречусь с ним еще раз. Я не узнала его с первого взгляда. Не убивай, ладно?

Как? Как? Как?! — чуть не заорала я в голос. Как такое возможно? Он не был на маскараде… Я так думала… Решила, что он просто разыграл Оливку через соцсеть… Он что, следил за нами? Это уже смахивает на дешевую серию «Улицы разбитых фонарей» — он не великий комбинатор! Я так думала…

— Руки мой и за стол! — скомандовала я громче, чем надо было, точно мамаша школьницы.

Нет, мамаша дуры. Перепихнуться с парнем в клубе — и это моя дочь? Может, не Саша виноват в расставании? Я уже ничего не понимаю…

— Ты чего ее воспитываешь? — встретил меня Леша вопросом, который я приняла б спокойно от в стельку пьяного, но не от трезвого. Хотя нет, у него в мозги немного другое ударило. То, что я не дала ему слить в другое место. Зря! Точно зря… Да кто ж знал!

Воспитываю… Поздно. Мы ее не воспитали. Друг друга все воспитывали. И сына не родили, и дочь… просрали… Другого слова не подобрать. Пора начинать называть вещи своими именами. И всякие Савелии не должны представляться в моем доме Сергеями! Тварь… И после нее, он спал со мной! Сравнивал мать с дочерью, да? Кто лучше — выбирал? Только зачем в любви мне признавался! Стыда нет. Да откуда стыд в этом поколении?

— Мам, тебе помочь?

Оливия появилась на кухне с мокрыми руками.

Себе помоги для начала — научись хотя бы руки вытирать, а то цыпки будут. Разве я тебе это не говорила? Разве? И что нельзя разговаривать с незнакомыми, не говорила? Тем более — спать с ними. И где? Где они могли найти укромный уголок в клубе… Хотя о чем это я? Господин Хороший легко их находит с секундомером: что в ночном клубе, что в ночном подъезде! Боже… А, может, он не только с нами спал, а еще с кем-то, а я и не подумала с ним предохраняться… Боже…

Платье прилипло к спине второй кожей. Как, как я могла быть такой дурой? Бабе сорок два года, боже… Лешка, Юля… Я же всех под удар поставила…

— Руки вытри!

— Надя! — снова подал голос Супрядкин.

Савка просто молча протянул ей полотенце, сорванное с привычного места. Заботливая скотина! И встает незаметно, и двигается бесшумно — как кот. Не дай бог поцелует ее сейчас! Меня стошнит! Прямо в их курочку. И я закрыла глаза.

— Мам, тебе помочь?

Даже если он ее поцеловал, я этого не видела.

— Надя, ты в порядке?

Лешка нагнулся ко мне, когда я еле согнула колени, чтобы сесть к столу. Есть-то с него я точно ничего не смогу. Пусть другие давятся.

— Просто голова сильно болит, — проговорила я не шепотом. Может, у этого гавнюка шевельнется хоть что-то в его черной душонке! — Мне точно не наливать. Так, для виду. За знакомство.

Точно, вот и познакомились — до сего момента я не знала ни собственного любовника, ни собственную дочь. Может, даже мужа не знаю?

Лешка продолжал смотреть на меня слишком внимательно. Потом перевел взгляд на младшее поколение, у которых аппетит не пострадал. А чего им не жрать — у них Пирамида Маслоу перевернутая! И вообще: кому хлеб, а мне — зрелище, не для слабонервных. Декольте слишком большое — только б не начать расчесывать грудь. При всех — впрочем, кто ж ее здесь не видел?!

Они уйдут — если уйдут — и я выпью эту бутылку коньяка до дна: хуже мне уже все равно не будет. Вообще лучше сдохнуть: никто не всплакнет, все пристроены. Одна тут только я. Котов и то двое. Они по-мужски поделят оставшуюся жрачку…

Да о чем трещат эти мухи, слетевшиеся на варенье… Не сказать хуже… Работа, музыка, фильмы… Им есть, о чем поговорить: по мне, тут каждому следует заполнить анкету на «не привлекался», но на всех них, кажется, клейма негде ставить… Как они дошли до такой жизни, как?

— Мама потрясающие тортики печет, — стрекотала Оливия. — Сейчас оценишь.

Давно оценил! Интересно, чья идея была с гостями — его? По жрачке соскучился? Зачем он пришел? Зачем? Неужели нет ничего святого… Откуда святому взяться? Пришел, чтобы сделать мне больно. И сделал — очень больно. Глаза чистые-чистые, незапятнанные никаким раскаянием.

Я грохнула торт на стол и направила нож засранцу в грудь — жаль, тупым концом.

— Пусть гость разрежет.

— Это тебе честь такая выпала, — неудачно пошутила Оливия.

Не ее это шутить, она привела шутничка получше, попрофессиональнее! Даже Лешку за пояс заткнет. А лучше бы свалил и чай не пил. Свали, слышишь? Свали! Тошно, не могу, дохну… Тебе же моей смерти надо, так ты победил. Доволен?

По глазам прочитать ничего невозможно. Не судьба мне. Не умею… Умела бы, жила б спокойно. А сейчас, что мне делать, что…

— Уже поздно. Наверное, пора расходиться… — бросила на стол я в качестве гранаты.

Даже не мину замедленного действия. Валите все и прямо сейчас. И Оливия пусть валит — мне даже плевать, куда… Мне уже счастье привалило, довольно!

— И то верно. Завтра ж рабочий день.

Савка поднялся первым — впрочем, только он и думал уходить. Ну хоть крупица совести осталась: не спать с дочерью там, где спал с ее матерью! Хотя бы пока…

Оливка провожала его сама. Я осталась на кухне, чтобы не видеть их прощания. В горле стоял ком. Руки тряслись, но я донесла-таки тарелки до раковины и даже целыми загрузила в посудомоечную машину. Лешка почему-то даже не поднялся из-за стола. Своего стакана не принес. Просто сидел и смотрел на меня — молча. Впрочем, мне и самой не хотелось говорить.

— Ну что молчите? — ввалилась в гостиную Оливка.

Побоялась, что ли, подойти к столу через кухню? Ведь из прихожей два выхода — пошла через парадный. Все еще при параде: только помады нет. Съела с курочкой и с тортом, так что и не узнаешь, как голубки простились. Плевать. Не хочу, не хочу знать…

Боже, разве можно ненавидеть собственную дочь? А я ненавидела ее за дурость — повестись на парня, которому она нахрен не нужна. Для которого — она всего лишь оружие мести…

— Ну, как он вам? — решила уточнить Оливия на тот случай, если родители тупят.

— А почему наше мнение тебя волнует? — раскрыл рот ее начальник. — Мы с мамой ничего говорить не будем, — решил Лешка и за меня тоже, хотя мне много чего хотелось сказать, но все матом, отборным. — Действительно, твоя личная жизнь — это твоя личная жизнь. У нас с матерью — своя.

— Да, кстати, о птичках… — не притворно обиделась дочь. — Ты как собрался домой ехать? Ты прилично выпил…

— А мне не надо никуда ехать. Я — дома.

Оливия скривила рожу — удивленную.

— Сядь. Нам надо серьезно поговорить.

— Леша, не сегодня!

Я держала в руках тряпку, которой протирала столешницу — вот запущу сейчас в него, как пить дать…

— Почему не сегодня? Раз пошла такая пьянка… Я не хочу спать на диване с твоими котами… У меня есть в этом доме кровать!

Глава 9.3 “Дума по-семейному”

— Ничего не понимаю, — изрекла Оливия минут через десять, хотя пока ее папочка говорил, исправно кивала.

Наверное, по рабочей привычке: начальник всегда прав, а если начальник дурак, смотри пункт первый.

Я не вмешивалась. Перебивать не хотелось, затыкать было поздно. Да у меня и голоса не имелось в наличии, потому что я смотрела на экран телефона, где высветилось всего одно сообщение: «Я приду завтра в полдень. Надеюсь, ты будешь одна. Нам надо серьезно поговорить».

— Когда-нибудь на старости лет твоя мать напишет мемуары и разложит в них все по полочкам, а пока прими как данность.

— Богдан знает? — голос у Оливии дрогнул.

А у меня дрогнула рука, но я сумела отключить телефон и бросить его на подоконник между розовыми букетами. Туда ему и дорога — черный прямоугольник, сгубившись миллионы жизней. Мою — в том числе. Приложением Убер пришлепнул, как муху… Я уже даже лапками не дергаю.

— Мы с твоей мамой еще не решили, как ему это сказать и когда…

— Не сейчас! — отрезала я. — Сейчас спать! Всем! Твой кот уже извелся!

— Мам, еще нет одиннадцати. Соломон идет спать ровно по часам.

— А я хочу пойти сейчас! У меня голова от вас болит!

— Голова у неё болит? — подскочила Оливия. — А что у меня должно от вас с папой болеть? Вы… — у нее слюни так и летели изо рта. — Думаете, я сейчас вот так вот запросто усну…

— Можешь не просто! — огрызалась я в ответ. — Можешь через душ! И отцу заодно повесь чистое полотенце!

— Ты здесь всегда теперь будешь жить? — уставилась она на отца, но ответила я:

— У меня к тебе такой же вопрос: ты с нами будешь жить или сама по себе с котом?

Я не стала уточнять, с каким. И очень надеялась, что этот кот тоже не станет ничего мне завтра уточнять. Меня с ним дома не будет, с ним я встречусь на нейтральной территории, хотя после кафе и подъезда я уж и не знаю, есть ли в городе нейтральные полосы для переговоров с врагом по имени Савелий. Или его Сергеем на самом деле зовут?

— А где я должна жить?! — не додумалась промолчать наша дочь.

— Так папа тебе квартиру снял. Только в ней живет посторонний. Интересно, а другого постороннего ты сюда к нам приведешь?

— Надя, ну пожалуйста! — подал голос Лешка и даже по столу ударил: не кулаком, ладонью, но все же: на лицо попытка призвать меня к порядку.

Только порядки тут устанавливаю я. Это они все без разрешения ввалились на мою территорию с котами и собаками.

— Что, пожалуйста?! Ты же еще до кучи Шарика приведешь! Мне с ним на коврике у двери спать?

— Надя, я сказал, что загородный дом куплю. Сказал?

— Да ты слишком много чего сказал сегодня! А твоя дочь — молчит. Спроси ее, чего она меня со своим Сергеем за нос водила, а? Я видела его в кафе, он дорогу у меня спрашивал… в библиотеку! Плевать куда! Она же мне ничего не сказала потом…

Да, я очень хотела знать ее версию до «алиби» этого самого «Сергея»!

— Мама, он был в маске! — взвизгнула Оливка.

— Он не был в маске! — перекричала ее я.

— Тогда я не знала, что это он! Сказала же тебе, что не узнала его…

— А потом?

— Я не показывала тебе его фото, потому что мне было стыдно, что он испугался и хотел сбежать до моего появления. Он-то мое фото в сети видел, это я его — нет. А потом он попросил меня познакомить его с тобой, чтобы он мог сам лично извиниться за кафе. Но ты хорошо держалась весь ужин — папу жалела?

Какой вызов? Что она знает, что?

— Чем я его жалела? — мой голос дрогнул.

— Но ты же сделала зачем-то вид, что не знаешь Сергея…

— Да откуда я могу его знать — я его три метра провожала всего…

— Слушайте! — наконец вышел Лёшка из себя и из-за стола. — Больше двух говорят вслух. Вы о чем, мои прекрасные дамы?

— О рыцаре! — сплюнула я. — Лишенного наследства…

— Мама, какое тебе дело, сколько он зарабатывает! — снова кричала Оливия…

— Господи, это про Айвенго… Который шлем отказывался снимать, чтобы оставаться инкогнито. Я тебе читала Вальтера Скотта, и ты должна была хотя бы фильм вспомнить…

— Мам…

— Что мам? Пошла спать! С котом! Нет, в душ! И отцу полотенце возьми!

— А ты, мам, не можешь взять?

Какая злость в глазах — будто это я виновата, что она такая дура. Она дура в отца!

— Ты можешь хоть что-то сделать сама? А то ты ни профессию выбрать не можешь, ни на работу не к отцу устроиться, ни от парня нормально уйти, ни с новым нормально познакомиться… И кота даже воспитать не можешь!

— Надя!

На этот раз Супрядкин схватил меня за руку, за обе руки. Завел их за спину, точно смирительную рубашку, хотя я не собиралась кидаться на дочь с кулаками.

— Ты чего завелась? Из-за меня? Из-за Богдана?

— Из-за Шарика! Я чувствую себя дворнягой, которую вышвырнули на улицу из собственного дома!

— Надя, ты хочешь, чтобы я ушел?

Он говорил со мной из-за спины, все еще не отпуская мне руки. Хотя у меня уже руки опустились — ничего не хотелось делать, ничего не получалось решать, даже на ругань не осталось сил и желания.

— Да! В душ! Идите вы все в баню! Вот честное слово… Достали!

И я вернулась к розам. Схватила телефон и написала идиоту, что жду его завтра в том самом кафе за тем же самым столиком, за которым он не дождался мою дочь. Я его точно дождусь, чтобы фэйс-об-тэйбл дать!

— Ну, пока папа в душе, может, скажешь мне что-нибудь? — ввалилась я к дочери в комнату без стука, когда она, мокрая, еще не разобрала диван.

Не хотела кота тревожить. Это на мать ей плевать!

— Что именно?

— Про кафе. С папой это прокатило. Со мной — нет. Интересно, как можно не узнать парня, с которым ты спала?

Оливия выпрямилась.

— Мам, я тебе камасутру на день рождения подарю. Вот все и узнаешь. И заодно папу порадуешь!

— Не смей мне хамить!

Она сжала губы, но лишь на миг.

— Я не хамлю. Ты можешь фантазию проявить? Это был маскарад. Все были в масках. Мам, и никто не снимал костюмов. Картинка нарисовалась? Или фантазия у папы только с тетей Юлей работает, а с тобой он дальше миссионерской позы не ушел? Поэтому ты не смогла нормально сына ему родить?

— Это не твое дело!

— Вы опять орете?

Не знаю, чем Лешка распахнул дверь: плечом, ногой — плевать. Главное, что в руке у него было полотенце, которым он сушил мокрые волосы.

— Мы разговариваем. Как в нашей Думе! И решить ничего не можем…

— По поводу этого Сергея? — Лешка привалился к дверному косяку и опустил руку с оружием, не пустив его в ход. — Что тут решать? Нахрен он тебе сдался? Насколько чмо был твой Саша… Ну это-то вообще что такое…

— Что? — выплюнула Оливия в сторону отца. — Он вообще-то кто. Он человек… Только справка о зарплате человека человеком в твоих глазах делает, что ли?

Лешка сжал полотенце в кулак и встал в позу дискобола.

— Умение решать вопросы, вот что делает мужика мужиком. А кто-то даже с квартирой решить не может.

— Саша завтра съедет! — плюнула Оливия ему под ноги. — И я тоже. Доволен?

В ответ Лешка швырнул полотенце — мне, и я его поймала.

— Повесь сушиться, куда надо, — и повернулся к дочери. — Я могу тебя даже уволить завтра без отработки. Будешь довольна?

— Увольняй! И дверь закрой с другой стороны! И мать не забудь забрать!

Лешка вытащил меня в коридор вместе с полотенцем и закрыл дверь. Нет, захлопнул, чуть не сняв с петель. Поговорили. По-семейному!

Глава 9.4 "Ночная несвобода"

— Надя, можно тебя обнять?

Еще не договорив просьбу, Лешка переместился на мою половину кровати. Но я и не думала сопротивляться: мы пролежали без сна, кажется, целый час. Может, конечно, прошло всего пять минут, но я успела почувствовать себя одной в целой Вселенной.

— Сказала же, не надо мешать все в кучу. Ну зачем ты сказал все сегодня? — прошептала я, почувствовав его руки под грудью, а нос у меня между лопаток.

— Тогда бы я спал на диване и не обнял тебя…

— А цена объятию — дочь? Так, что ли?

— Цена объятиям всегда очень высока, — пробубнил Лешка мне в спину и поднялся губами к шее. — Надя, можно тебя?

Я развернулась, чтобы дать ему — между глаз за то, что у него между ног.

— У тебя вообще мозги не работают? — прошипела я тише котов, которые окопались в гостиной на диване.

— Сейчас нет. Не видишь, что ли?

И он довел мою руку до паха и весь сжался, ожидая от меня то ли радости, то ли боли… Или это одно и то же? В нашем возрасте…

— Мы только что разрушили последнее, что было у нас общего — отношения с дочерью, а ты думаешь о сексе.

— А я всегда думаю о сексе, когда ты рядом, — усмехнулся засранец и разжал мои пальцы, которые я сжала в кулак в воздухе, а не там, куда он их вел. — Надя, давай решать вопросы по поступлению… Один нерешенный стоит сейчас на повестке дня… ночи… Ну, не жди, когда он повиснет на тебе неподъемным грузом… Надя, освободи мне мозги, пожалуйста… Они мне завтра понадобятся.

— А смысл? — я все же взяла в руки то, что мне настойчиво в них впихивали. — Ты все равно мозгами не пользуешься, когда встает вопрос о семье…

Он откинулся на подушку со стоном, и я поняла, что говорить с ним о чем-нибудь сейчас бесполезно, и нырнула с головой под одеяло, но Лешка тут же поймал меня за волосы.

— А по-нормальному никак у нас не получится? — услышала я его сдавленных хрип, но осталась в спасительной темноте.

— Сейчас и этого не получишь…

И он замолчал — насколько мог, насколько мои пальцы и губы позволяли ему хранить молчание… Лучше бы я ему скотчем рот перед ужином заклеила… Все бизнесмены такие дебилы по жизни или это мне так повезло?

— Спасибо, Надя, — поймал он мои волосы уже на подушке. — Мне действительно значительно легче. Природа, мать ее… Почему мы, мужики, так неправильно устроены?

— Не знаю… И знать не хочу. Хочу спать. Не трогай меня… Я привыкла спать одна.

— Извини, — прохрипел Лешка обиженно и уполз на свою подушку.

Свою? Его подушки здесь нет. Есть просто вторая. Пустая. Иногда… Господи, что эта вторая сволочь скажет мне завтра, что? У меня уже не осталось сил ни на что…

— Надя, ты плачешь?

Лешка резко развернул меня к себе, и я уткнулась ему в грудь. Большая ладонь прижала мне волосы на макушке, но не стала их гладить. Я замерла в надежде перестать всхлипывать.

— Утро вечера мудренее.

— Уже ночь, — буркнула я в ответ на дурацкое замечание.

— Тем более. Утро ближе. И рассвет уже все заметнее, так, пожалуйста, будь добра… Какой там текст дальше? — хмыкнул он мне в щеку. — Не вспомнишь?

— Дурацкий…

— Ну вот и спи, моя самая дурацкая жена. Если нет решения проблемы, жди, когда само рассосется. Оно само рассасывается очень часто… Главное, дров не наломать раньше времени.

— Ты, думаешь, еще не наломал? С Оливкой?

— Нет. Как там у нас было? Иногда шаг вперед — это следствия хорошего пинка сзади. Может, теперь она повзрослеет. Ну, когда возьмет на себя хоть какую-то ответственность, а то так и будет…

Он замолчал, хотя я догадалось, что шло дальше по смыслу: «папиной дочкой». Он не зря промолчал. Понимает, что дочка не папина. Под крылышком у папы ей просто было тепло и сытно. Как и мне. Но я… Я тоже не жена дочкиного папы. Не жена… Любовница. Постоянная.

— Надюша, спи, — он так стиснул меня со спины, что думала, точно лишусь пары ребер. — Все будет хорошо… Вот мне уже хорошо. Знаешь, как долго я мечтал, вот так вот уснуть?

— Долго, — буркнула я, уткнувшись носом в подушку. — Тринадцать лет.

— Дольше, — хмыкнул Лешка мне в спину. — Ты начала отползать от меня во сне намного раньше…

— Я не отползала. Мне просто хотелось спать одной.

— А мне с тобой. Чувствуешь разницу?

— Да, чувствую… Восемьдесят килограмм мышечного веса.

— Ты мне льстишь. Восемьдесят пять. Было, пару месяцев назад. Сейчас с нервами, может, уже все девяносто вешу. Но ты меня завтраком все равно накорми…

— Тебя Юля накормит, когда переодеваться поедешь.

Он замолчал. Напрягся. Я тоже.

— Никуда я не поеду. У меня в офисе есть сменка. Пусть думают, что их босс еще ничего. Может и вне дома ночевать.

— Пусть думают…

Пусть… Главное, чтобы правды не знали. Чтобы ее никто не знал.

Глава 9.5 “Мудреное утро”

— Который час?! — подскочила я в кровати. Пустой. Каким-то местом (и явно не ухом) почувствовав приближение Лешки. — Оливка встала?

— Она уже ушла, — склонился он к моему уху или все же к щеке, со словами или скорее с поцелуем. — С котом.

Я толкнула его, но он не упал — заранее крепко уперся кулаками в матрас.

— Ты ее видел? Говорил? — выдала я скороговоркой.

— Не видел и не говорил. Спал, как убитый. Но ее машины под окнами нет и кота у пустой миски тоже нет.

— Кот не мужик, чтобы с утра только об еде думать! Посмотри в шкафу. Да не в моем! У нее!

Леша лениво вышел из комнаты, но не настолько медленно, чтобы я успела встать и последовать за ним. Мы столкнулись на пороге.

— На месте кот. В шкафу. Может, она к Сашке намылилась? Не хочу знать… Не мое дело…

— Леша, что ты делаешь?

К чему вопрос, когда я вишу в воздухе и даже не пытаюсь дышать во время поцелуя… Еще шаг — кровать.

— Леша…

Оттолкнуть невозможно. Какие девяносто? Все сто кило грубой мужской наглости.

— Леша, ну не надо…

— Мне надо…

Я даже не пытаюсь удержать колени сведенными. Бесполезно проверять резинку трусов на прочность. Что-нибудь да лопнет — мужское терпение в первую очередь.

— Ты обещала накормить меня завтраком. Беру французский. С добавкой. Двойную порцию за вынужденную голодовку. Я не манж па си жур… Как там года по-французски? И как тринадцать? От такой утренней гимнастики можно сбросить и двадцать килограмм, и двадцать лет… Надька, ну не будь ты бревном! — он приподнял меня за плечи, явно заботясь о себе и немного о бретельках моей майки. — Хоть сделай вид, что ты хочешь меня так же, как хочу тебя я. А я хочу безумно, как в шестнадцать…

— Вот только не надо как в шестнадцать, ладно?

— Как в шестнадцать, увы, и не получится.

Он оттащил меня на середину кровати и себя — на середину моего тела. Нет, все же ушел с живота к груди, выше — к губам. Застрял на них, закрывая пальцами глаза, чтобы я забыла, что это утро, которое обязано было стать мудренее… Но даже я не стала умнее, не научилась нормально давать отпор. В пятнадцать получалось, а сейчас нет.

— Леша…

Он дал свободу одним моим губам и забрал ее у других. По телу прокатилась волна не радости, а сожаления, что я не в состоянии отключить мозг. Не только у мужиков, у нас, баб, тоже все по-дурацки устроено. Мы разные: они только об этом думают, а мы о чем угодно, только не о том, чтобы получить удовольствие от того, чего не смогли избежать. Боже, Леша, ну какого хрена утром играть большой концерт для фортепьяно с оркестром! Сейчас коты и правда заорут, требуя жрачки. Для них французский завтрак, увы, не вариант…

Для меня тоже: живот сводило и от голода тоже: можно сказать, что с прошлого утра у меня и маковой росинки во рту не было. Ужин прошел мимо… Сейчас сварю кофе и отрежу себе кусок торта. А можно и не резать — захомячить целиком, как сейчас сделал Леша — со мной.

Я прижала его к себе сильнее, чем он меня — нет, я бы с радостью его отпустила, но мне хотелось, чтобы он подольше помолчал. Разговор будет неприятным.

— Сейчас у меня большое желание позвонить в офис и сказать, что я заболел, — прохрипел он мне в ухо. — Проваляться в кровати до вечера. У нас такого с тобой точно никогда не было. Надо же когда-то начинать…

— Леша, сколько раз тебе надо кончить, чтобы ты действительно кончил нести бред и включил мозги, как обещал?

— Столько же, сколько потребуется, чтобы ты перестала ругаться…

Он нехотя вылез из меня и из кровати, потянулся и замер, а я как дура, уставилась на его задницу в поисках лишних килограммов. Наверное, они в голове — мозг увеличился в объемах, заплыл жиром и перестал функционировать.

— Леша, пожалуйста, не увольняй сегодня дочь и не говори с ней. Главное — не говори.

Он повернулся, и я поспешила поднять глаза к его глазам.

— Я никуда не иду…

— Даже не думай! — теперь вскочила я. — Болеть к Юле отправляйся! У меня тут не лазарет. У меня рабочий день. Мне надо к своим бабулькам ехать… И вообще — Леша, я не готова принять тебя назад вот так, с бухты-барахты. Я не могу. Мне нужно время.

— Сколько? — он схватил с тумбочки часы и действительно уставился на циферблат. — Время не ждет. Мы в плену у времени, наши часики тикают. Слышишь?

И он поднес руку к моему уху, а потом заменил часы губами и прикусил мне мочку. Вот нахал! Но от моей карающей длани увернулся — зараза!

— Леша, ты не можешь вот так просто уйти из дома, не поговорив с Богданом. А я не хочу, чтобы ты с ним говорил. Мы взрослой дуре ничего не смогли объяснить. С подростком я вообще не знаю, что делать…

— А с завтраком ты знаешь, что делать?

Он смотрел с вызовом. Взгляд потемнел. Обиделся. На что? На то, что проблемы чудесным образом не рассосались и утро осталось очень и очень мудреным?

— Кофемашина знает. И торт. Хотя могу накормить тебя ужином прямо с утра. Хочешь?

— Надя, почему ты такая злая? Ты злая на меня или вообще на жизнь?

— Ты — моя жизнь.

— Значит, я зло в квадрате. Мило. Заваривай давай кофе. Я поеду делать твою жизнь менее злой. Может, и мне с барского плеча что-то к вечеру обломится…

Я отвернулась, схватила с кресла халат и так и пошла без душа на кухню. Плевать, в каком я виде. Он меня до такого состояния довел. Мне не стыдно, что я не жена с картинки из модного журнала. Не отфотошопленные жены все такие… Я свои фотки не выставляю в сеть. Мне плевать, что про мою жизнь думают другие. Мне собственно даже на тебя плевать. Как там у Апиной пелось: я его слепила из того, что было… Ну вот, и меня люби такой, какая я есть и не гунди. Я другой не буду. Другая тебя дома ждет и ногти кусает.

Глава 9.6 “Полдела сделано”

Мне очень хотелось заказать коньяк, но ещё день, полдень, и я не сделала даже полдела — не поговорила с «Сергеем». Дочь — вторая в списке.

— Ну, здравствуй, Сережа! — скривилась я, когда засранец опустил свой зад на стул, отодвинутый от столика с ужасным скрипом.

— Меня Савелий зовут.

Ответил он с хрипом, тоже ужасным.

— Ну. Здравствуй, Савелий, — с неменьшей издевкой повторила я. — Как тебя не называть, кошке мышкой не бывать… Или наоборот. Уже не помню… Как и то, что ты говорил мне про мою дочь. Напомнишь?

У меня в голосе не хрип, а скрип: бритвой по стеклу — пусть морщится. Пусть навсегда таким кривым и останется. Извилины-то у него не кривые, они пунктиром!

— Не помню, чтобы говорил что-то плохое.

Я сжала ручку чашки, но не оторвала ее от блюдца — чашку, вот ручка действительно могла треснуть. И я едва сдерживалась, чтобы не треснуть засранца по дурной башке. Или не башке — я уже что-то засомневалась, что она у мужиков вообще имеется. Кажется, мужской мир сошёлся клином на головке!

— Ты не говоришь, ты делаешь… Нет, — скрипела я зубами, чтобы не заорать на весь Питер. — Ты трахаешь…

— Если только мозги и тебя… — выплюнул он в лицо, не изменившись в лице. — Я к твоей дочке даже пальцем не прикоснулся. Ну, если только пальцем…

— Двадцать первым, лишним…

— Надя, я не спал с твоей дочерью. За кого ты меня принимаешь!

— За лгуна и тварь!

— Спасибо. Значит, ты по зверюшкам специализируешься, по тварям и гадам… Ну, судя по твоему мужу, бывшему…

— Вот только Лешу не трогай, ладно? Что тебе надо? Меня подробности того, что рассказала дочь, не интересуют. Как и твоё враньё.

— Врет она, а не я. Я тебе всегда говорил правду.

— Особенно про маскарад. Ну да… Чужими устами, но правду. Что повторяться-то…

— Ты сейчас на что злишься? Или на кого? На меня? Или на дочь, которая якобы увела у тебя любовника?

— Увела? Вообще-то я тебя послала далеко и надолго, нет? До того, как ты полез к моей дочери! Какая ж ты свинья! Только попробуй ещё раз подойти к ней, вот только попробуй…

— А что ты сделаешь? Правду скажешь? Что спала со мной полгода под носом у так называемого муженька? Ну так скажи, я ж не против…

— Ну ты козел… И после этого ты думаешь, она с тобой останется? Или на меня обидится? Что ты думаешь?

— Ничего. Тут вопрос, о чем думаешь ты… О чем думала, посылая меня, будто я не человек, будто я ничего не чувствую…

— И решил, чтобы я почувствовала?

Поэтому выследил мою дочь, да?

— Выследил, да… Кто-то же должен был выследить, если родители за ней не следят вообще. Тебе плевать, что она по таким сайтам шастает…

— Каким таким?

— Ну, таким… На одну ночь где ищут.

— Что?

— Тебе предоставить распечатки всех ее логинов?

— Нет, только твоего! Чего же со мной ты одной ночью не ограничился?!

— Надя, я тебя люблю…

— Ты что, совсем мудак, да?

— Надя, ты можешь помолчать? Я не спал с твоей дочерью. Я не был на вашем маскараде. Я просто хакнул аккаунт одного придурка. Ну, мне это сделать раз плюнуть… Мне просто надо было… Ну, чтобы ты наконец познакомила меня со своей дочерью и прекратила меня от всех прятать.

— Что?

— Что слышала! Прости, но твоя дочь совсем не большого ума. Ну, блин, я думал, будет труднее ее провести, а она… В общем, говори ей, кто я такой, иначе я действительно сделаю то, в чем ты меня обвиняешь…

— Савва, ты… Ты в своём уме?

Я в своём уже не была. Я вообще из себя вышла и потеряла дорогу обратно — к себе прежней. Хотя была ли я ещё хоть чуть-чуть собой? Возможно, он испепелил меня взглядом и я рассыпалась в прах. Я ничего не знаю ни о ком… И вся моя жизнь как бисер, посыпавшийся с оборванной лески. Оборванной мною же…

— Она готова со мной встречаться, понимаешь? Готова… И я готов на все, чтобы сохранить тебя.

— Савва, зачем? Зачем тебе я? Две матери человеку не нужны.

— Ты мне не мать…

— Скоро буду бабушкой… И я не стану подтягивать кожу… Савва, пожалуйста, уйди. Неужели такова твоя благодарность за полгода, когда я кормила, поила тебя и спать укладывала? Савва, тебя мама не научила говорить «спасибо», нет?

— Нет, как видишь… Впрочем, ты мало чему хорошему научила свою дочь. Ты там на маскараде помоложе или постарше меня выбрала?

Столик был маленький, чтобы не чувствовать его огнедышащее дыхание и слишком большой, чтобы остудить его пощечиной.

— Заткнись! — прорычала я шепотом. — У меня кроме тебя и Леши никого не было. А теперь не будет никого, кроме Леши. Ясно?

— А если я с ним поговорю?

— Ты не сделаешь этого!

— Серьезно? А что мне терять, кроме тебя? Теряешь здесь только ты. Все, кроме меня.

Глава 9.7 “Спасибо, родители!”

— Какая же ты дура, тетя Надя! — сказала я в зеркало заднего вида и перевела взгляд со своих горящих глаз на побелевшие костяшки пальцев.

Кольца врезались в кожу, и я скинула все до единого в бардачок, но руль все равно не стал двигаться свободнее. Наверное, просто голова не знала, куда ехать колёсам. Думала домой, но передумала. Дома делать нечего, и вообще делать нечего. Только сидеть и ждать у моря погоды. Являться к Лешке с повинной не хотелось: я совершенно не чувствовала себя виноватой. Мне было стыдно только перед собой, что я не сумела просчитать ходы темной лошадки: этот жеребчик ох как меня удивил…

Смелый мальчик и беспардонный. И даже толком не может сформулировать, на кой, простите, я ему сдалась! Насолить Лешке в его мыслях нет — Супрядкин вообще случайно в наш расклад замешался — насолить мне? Нет, тогда бы он действительно затащил мою дочь в постель, а не играл в полицию нравов… Решил шантажировать. Но ведь, черт возьми, это уже круче самого крутого замеса. Оливка, ты в своём уме?

Я остановилась у обочины и вызвала ее номер. Не ответит ведь, засранка. Лешка уже сообщил, что она до офиса так и не доехала и на телефон не отвечает. А тут приняла звонок.

— Что тебе надо? — выдала с вызовом вместо «алло».

— Пообедать с тобой, — ответила тихо.

Если уж говорить, то без свидетелей. Даже без котов. И тем более без папочки. Я не спрашивала, ждать его к ужину или нет, но вместо «пока» он бросил «до вечера». Хоть Юльке звони!

У меня ужина нет. Я до ужина и до дома не доберусь. У него ключей нет. Под дверью будет сидеть, как шестнадцатилетний пацан?

— У меня нет аппетита. Обедай с папочкой. Теперь я поняла, куда он так наряжался каждый раз. Или у него, кроме тебя и тети Юли, ещё кто-то есть помоложе?

— Ты у папы спроси. Мне это неинтересно.

— Знаешь, мам, я уже просто не знаю, кто и что тебе интересен, кроме твоих бабулек. Я вот точно тебе неинтересна.

Я проглотила заполнившие рот горькие слюни.

— Ты меня как раз очень даже интересуешь. У меня к тебе недомашний разговор. Говори, где мы встретимся. Я на машине. Приеду, куда скажешь.

— Я вчера наговорилась с вами. Больше не хочу.

— А я хочу. Я только что пила кофе с твоим Сергеем. Он мне рассказал про тебя много интересного.

Пауза. Короткая.

— Как интересно ты с ним встретилась? У тебя нет его телефона.

Я проглотила последнюю слюну.

— У меня есть его телефон, потому что я наняла его следить за тобой.

Теперь паузы не было.

— Мама, ты чего, обалдела?

Я прикрыла глаза: перед глазами темнота, как и в моих отношениях с почти что единственным ребёнком.

— Это ты обалдела со своей камасутрой. Где мы встречаемся? Иначе мне придётся пригласить на встречу с Сергеем, который, как ты понимаешь, никакой не Сергей, твоего отца, а мне совершенно не хочется этого делать.

Что ж, лучшая защита — нападение. Кто ударит первым своей правдой, за тем и будет победа. Ты, Саввочка, слишком хорошего о себе мнения и слишком плохого обо мне. Мне есть, что терять, но совсем не то, о чем ты думаешь. Я никогда не жила на широкую ногу, чтобы страдать без Лешкиных подачек. Найду, чем заняться, если он, к моему удивлению, тоже окажется идиотом.

Оливка назвала адрес и выключила телефон, не добавив ни слова. В кафе она тоже не поздоровалась. Села и молча уставилась мне в глаза.

— Оливия, успокойся. Я не подсылала к тебе тайного агента, чтобы узнать, что ты делаешь в постели. Ты с ним не спала. Можешь не сомневаться. Он вскрыл для меня твой аккаунт и прикинулся твоим последним любовником. Надеюсь, здесь тебя подвёл маскарад, а не привычка не запоминать своих сексуальных партнеров.

Лицо Оливки не изменилось. Наверное, сбледнуть больше уже было некуда. Она нервно сжимала пальцы, которыми пока ещё не колотила по столику.

— Мама, это мое право. Я давно совершеннолетняя. И могу не спрашивать разрешения, с кем спать!

— Будто в шестнадцать ты спрашивала!

В ответ дочь скривила губы:

— И с чего ты тогда решила, что я стану отчитываться перед тобой в двадцать три?

Я продолжала на неё смотреть: все вопросы заданы. Теперь дело за ответами.

— Я вообще не понимаю, с какого перепуга ты решила за мной следить! — распылялась между тем ответчица.

Я уже придумала ответ на этот вопрос.

— С того самого, когда ты расстаёшься с человеком после четырёх лет совместного проживания, говоря, что он тебе просто надоел.

— Мама, Саша мне просто надоел, — Оливка нервно стукнула сцепленными пальцами по пустому столу. — В постели надоел, так понятнее?

Я кивнула.

— И? — я же поняла только первую часть.

— Что «и», мама? Саша очень хороший, но вне постели. В постели он скучный. Мама, это редкостная удача, чтобы в парне все сочеталось. Ну что ты так на меня смотришь? Ну, может, тебе повезло с папочкой, ты так не думаешь? Или тебе секс нафиг не нужен, откуда я знаю!

— И?

— Мама, тебе сорок лет, а не восемьдесят! Чего ты не понимаешь? Особенно после того, как ты нарушила закон о неприкосновенности личной жизни. Я сплю, с кем хочу, ясно?

— Саше это было ясно?

Оливка выдержала мой взгляд.

— Сначала я скрывала. Потом призналась, что хожу за сексом налево. Он это проглотил. Я вот честно подумала, что из-за папиных денег. Ну, а когда у меня была задержка, заявил, что женится на мне, даже если это и не его ребёнок. Я встала и ушла. Сегодня я ему позвонила и дала сроку съехать через неделю. Он все надеялся, что я передумаю и вернусь. А я не вернусь.

Внутри все похолодело, но в моем голосе осталось немного теплоты.

— Не жалей папины деньги, если тебе хорошо с этим человеком. Тебе лично. Плевать на него.

— Мама, у меня есть принципы. Я выйду замуж только, если найду человека, которому мне не захочется изменять. Так что забудь, на моей свадьбе тебе погулять не придется. Я сыта изменами папы, которые были не изменами, а обоюдным согласием, в которое дочь вообще не вписывалась. Я теперь вообще никому верить не буду. Спасибо вам, родители.

Я снова выдержала взгляд.

— И спасибо, что раскрыла карты, а то я, блин, обрадовалась, что нашла два в одном: и говорить умеет, и трахать. Спасибо, мама. Передавай своему агенту большой привет. Или я получу от тебя разрешение переспать с ним? Или у него есть девушка и поцелуи — это чисто работа, и он беспринципная скотина.

— Он беспринципная скотина. Поверь мне. У него великолепный послужной список. Так ты придёшь домой? Соломон сидит в шкафу, ждёт тебя.

— Ну хоть кто-то меня ждёт!

И ещё ее ждал звонок. Она ответила быстро и нервно, что сегодня у неё много работы. Может, завтра. Потом уставилась мне в глаза:

— Что тебе ещё обо мне интересно? Что твой Сереженька ещё не узнал про меня?

Ах, вот кто звонил… Вот кого моя дочь накормила завтраками. Не дождётся, не будет ему кофе в постель, пусть даже не надеется!

Глава 9.8 “Горький ком правды”

— Как бы сказать…

Я выдержала паузу, чтобы набраться смелости сказать правду. Или хотя бы какую-то ее часть. Самую невинную. Хотя вряд ли ее хватит, чтобы завершить неприятный разговор, который я сама и завела.

— Это уже не мой заказ. Это…

Я снова замолчала. Как же тяжело, как же… невыносимо лгать собственной дочери!

— Короче! — И я действительно не хотела больше тянуть. Слишком больно. Слишком! — От тебя, Оливка, ему ничего не нужно, — проговорила я тихо, приказав себе не жмуриться, хотя хотелось провалиться под землю, исчезнуть вместе со всеми моими… Нет, уже нашими общими, проблемами. — Мы не сошлись с ним в оплате его услуг, и он решил пошантажировать меня тобой.

Дочка смотрела на меня в упор, и в ушах начался перезвон тревожных колокольчиков. Ложь не прокатила. Но правда была бы ещё хуже…

— Каким образом?

Да, каким образом мне выкрутиться, не прибегая к правде?

— Ну, он сказал, что закрутит с тобой роман.

Я, кажется, не дышала в течении всей фразы, а то и дольше.

— И что? Каким образом это может тебя напугать?

Нет, Савка, ты не прав. Моя дочь совсем не дура. Ты просто не разбираешься в женщинах — ни в больших, ни в маленьких — потому что сам дурак. Большой!

— Он думал, что я не захочу сказать тебе про шпионаж и он тобой поиграет…

— Он? Мной? — Оливка хмыкнула. — Он реально решил, что я втюрилась в него? Вот так, с первого взгляда? Или первого раза? Не, мам, реально, что ли?

Я смотрела на ставшее вдруг абсолютно спокойным, даже каким-то садистским, лицо Оливки и понимала, что покрываюсь испариной, как в бане. Господи Боже ж ты мой!

— Откуда же я знаю, что у него на уме. Ты же не рассказываешь мне, как проводишь время с мальчиками…

Голос пропадал и приходилось делать ударение на каждом слоге.

— А тебе это реально интересно? О Саше ты бы и не спросила, не припрись я, выражаясь твоими же словами, к тебе домой на ночь глядя. Тебя интересовало, когда я свалю. Ты меня раз в году видела последние пять лет. Видимо, и это было для тебя много…

Я выдержала взгляд, но не сохранила лицо: оно пылало.

— Оливия, что ты такое говоришь…

Голос упал, вопрос вопросом не прозвучал. Да и дочь все сказала. Чего уж тут добавишь?

— Правду, мама. У нас же день правды, так? Плохой правды, никчемной. Но, похоже, мы просто такие никчёмные люди. Ты — плохая мать, сама сказала. Я — плохая дочь, это ты подумала, но я догадалась. Вот говно к говну и тянется. Мне реально понравился этот Сергей. Как его зовут-то там на самом деле, не скажешь?

— Савелий, — почти выплюнула я.

Только не в лицо дочери, а в свою тарелку — горький ком из слез и собственной желчи, состоящей из обиды на всех и вся, даже на саму себя.

Особенно на себя: в кого ж я такая дура? В мать? В отца? Так у них образцово-показательный, давно пустой, советский брак. Только б соседи ничего худого не сказали, а люди добрые у виска б не покрутили…

— Зачем тебе его имя?

— Ну, скажу ему, что все знаю.

Да ничего ты не знаешь!

— Что если он свободен, как и я? Тогда можно продолжить целоваться… Конечно, если он не делает это без пейчека… Ну ничего, я прилично получаю. Могу и отвалить за понравившегося парня…

Я проглотила все, что осталось во рту.

— Оливия, глупая шутка. Мы наконец-то говорим серьезно, оставь цирк для других. В семье он не допустим.

— В нашей семье только клоунам и выступать! Цирк Шапито уехал, клоуны остались… Мам, ну чего у тебя с лицом? Ты не ту информацию обо мне получила, которую ждала? Чего ты хотела узнать? Точно муж пытается уличить жену в неверности. Мам, ты о чем думала?

Я действительно думала, только сейчас над ответом.

— Оливия, надеюсь, ты не собираешься ему звонить?

Дочь с ухмылкой передернула плечами.

— А чего это тебя так волнует? Чем он хуже остальных, которых ты не знала? Мам, если тебе будет спокойнее, я не скажу, встречаюсь с ним или нет.

Сердце стучало в висках.

— Ты делаешь мне это назло?

Она всплеснула руками, и если бы перед ней стояла хотя бы чашка, все полетело б к чертям собачьим…

— Мама, ты что, больная? Какого фига мне делать тебе что-то назло? И почему ты вообще должна злиться? Типа считала меня домашней девочкой? Я не такая… Впрочем, я всегда считала, что у тебя море любовников, которых ты умело от меня прячешь. Я подумала, что так и надо жить. Разве ж я могла вообразить, что ты продолжаешь спать с моим папочкой? Он так часто без обеда оставался ради секса?

Я сжала губы, чтобы не выругаться.

— Он приезжал ко мне ужинать.

— Как романтично! И тете Юле не надо было повара напрягать с мужским меню…

— Оливия, обещай мне…

Она поднялась, резко, почти вскочила.

— Мам, я ничего не собираюсь тебе обещать! Моя личная жизнь тебя не касается!

— Это моя личная жизнь! — запрокинула я голову, чтобы удержать гневный взгляд дочери. — Савка мой любовник.

Она села. Так же быстро, как и встала. Сердце стучало в горле, билось о зубы, но я вытолкала язык наружу вместе со словами:

— Бывший. И он мне мстит за то, что я выставила его вон. Я не нанимала его следить за тобой. Он сделал это, чтобы я ушла от твоего отца. Теперь ты можешь обещать мне?

— Что? — едва слышно выговорила дочь.

— Что ты не станешь ему звонить.

Она открыла рот для чего-то другого, но произнесла то, что произнесла:

— Ты ревнуешь?

Теперь открыла рот я.

— Ревнуешь? Оливия, ты вообще о чем?

— Ты же рассталась с ним. Ну, я подберу… Мам, ну честно… Какая разница, с кем он спал до меня…

Пришлось откинуться на спинку стула. Она издевается надо мной. Это такая реакция на шок, что-то?

— Оливия, мне не до шуток. Он и к Лешке собрался.

Она усмехнулась почти что в голос:

— Боже, какие страсти! Мама, что ты сделала с мальчиком?

Пришлось рассказать. Все. От начала до конца. Хотя конца ещё не было.

Глава 9.9 "Как на духу"

— Зато твой Савка отучил Белобрысого нестись к двери… — улыбнулась Оливка так, будто перед ней была не вымазанная в правде мать, а именинный пирог с тысячью свечками.

Она раздувала губы и обдавала меня горячим дыханием аж через стол. Уже полный пустых тарелок. Даже я ела, даже я… Хотя всегда считала моветоном говорить с набитым ртом. Но сейчас мне нужно было срочно заесть правдивый страх хоть чем-нибудь. Вкуса я все равно не чувствовала. Одну горечь, точно в еду щедро так сыпанули цедрой от грейпфрута.

— Ну чего ты боишься? Что папа тебя бросит? Так он тебя бросил еще тринадцать лет назад. А сейчас у его величества поменялись планы… Ага, сейчас… Нет, ты должна ему сказать, что тоже не была пушистой… Ну реально, в чем твоя проблема? Ты — свободная женщина, ты обратно замуж не собиралась. Это у него зачесались яйца или что у него там зачесалось…

Я сжала губы, которые оставались сухими даже после жирного супа.

— Оливия, ты не имеешь права так говорить про своего отца…

— Не имею? — она нарочно сделала удивленные глаза. — Я имею полное право говорить о вас двоих все, что думаю, потому что вы двое не подумали обо мне даже минуты, когда принимали свои дурацкие решения. И более того — я вас обоих предупреждаю — только посмейте сказать вашу правду Богдану, я тогда все расскажу бабушкам, обеим! Шантажирует ее Савочка… Да ты не представляешь, что такое шантаж в моем исполнении! Только откройте рот. Я сделаю все, чтобы Богдан возненавидел папочку так же, как ненавижу его я!

Она почти выкрикнула это свое «Я» — и я дернулась, точно получила в нос камнем или кулаком, сильно-сильно: так, что захотелось плакать.

— И меня ты ненавидишь? — задала я ненужный вопрос.

Оливия вскинула голову, посмотрела на меня свысока и изрекла:

— До этой минуты нет, а сейчас да. За твою трусость. Когда ты оставляла Савку на ночь, ты не боялась, что папочка вдруг поругается с Юлечкой и припрется к тебе? Не боялась?

Я молчала. Тут шел монолог. Мое участие не требовалось.

— Жалко, что он не застукал вас. Ох, как жалко…

И дочь замолчала. Высказалась!

— Тебе должно быть стыдно, Оливия. Мы столько для тебя сделали и делаем.

— Да… — растянула она. — Вы столько для меня сделали, до сих пор расхлебываю вашу кашу на кислом молоке. Уже тошнит, честное слово. Божечки, и зачем я только хамила тете Юле. Она — святая!

— Она продажная тварь, — процедила я сквозь зубы. — Она никогда не должна была соглашаться выходить замуж за твоего отца. Никогда. Но эта меркантильная сучка хотела заполучить то, что на вознаграждение за оказанную нам услугу не смогла бы себе позволить. Если бы она сказала твоему потерянному отцу «нет», то все было бы иначе…

— Что иначе? — прошипела дочь. — Ты взяла бы Богдана себе?

Пришлось кивнуть.

— У меня бы не было выбора.

— Выбор есть всегда. И ты выкинула моего брата, как выкинула меня…

— Ты сама ушла! — не выдержала уже я капитального наезда.

— Я сбежала! Ты Барсика больше любила, чем меня. Я тебе второго кота приволокла, чтобы Серому жизнь сахаром не казалась!

Я снова прижалась взмокшей спиной к спинке стула.

— Это ты сейчас все на ходу сочиняешь? — еле прошевелила я губами.

— Я тебе как на духу сейчас говорю. И готова сказать папочке и про Савку, и про себя, и про все, что угодно. Чтобы ему наконец стало плохо! Как было плохо мне!

Я зажмурилась и принялась считать до десяти, чтобы не сказать ребенку гадость. Какие же они, какие же они все неблагодарные эгоисты…

— Только сначала уволься и освободи квартиру, за которую платит отец.

— То есть ты снова выбираешь его, а не меня?

— Такого выбора никогда не стояло! — шипела я слишком громко.

— Такой выбор стоял. Такой выбор ты сделала, когда сделала Богдана. Это все ты! Без тебя у Алексея Михайловича ничего бы не получилось. Побурлил бы, побурлил, да затух!

— Три года! Он изводил меня три года! — шарахнула я по чужому столу кулаком, не жалея ни презренный металл ножек, которые у стола чуть ли не подкосились, ни свои несчастные пальцы, которые безумно заныли.

— Я уволюсь, — проговорила Оливия тихо и встала, чтобы схватить куртку и сумку. — На свадьбу можете меня не приглашать. Не приду. Я передам от тебя Савке привет. Не переживай.

Я вскочила и схватила дочь за руку, но она вырвалась.

— Пожалуйста… — почти взмолилась я, хотя и не смогла повысить голос даже на один тон.

— Это моя жизнь, мамочка. Разбирайся лучше со своей. Пока с ней не разобрались другие.

Она развернулась и вышла. Я села и с трудом подняла руку, чтобы подманить официанта для оплаты неоконченного обеда. Руки тряслись и с превеликим трудом подчинили себе молнию сумки, но держать руль не могли. Я сжала ими телефон и вызвала номер Супрядкина.

— Бросай все и приезжай домой! — сказала я в трубку и замолчала.

Домой — как вырвалось-то легко, но разве это его дом?

— Что-то с Оливкой? Где она, черт возьми?

— С ней все хорошо. Приезжай домой. Я буду там минут через сорок-пятьдесят. Как пробки будут…

— Что стряслось?

— Ничего. Просто приезжай. Пожалуйста. Если у тебя встреча, — спохватилась я, — то это ждет. Приезжай, когда сможешь…

Только не тогда, когда я уже не смогу говорить… С тобой. О главном. О нашей единственной дочери.

Глава 10.1 "Чистые руки"

Нет ничего противнее теплой водки, но именно ее я налила в две рюмки, ожидая своего благоверного. Жаль, черного хлеба не купила по дороге. Времени не было. А то вышли бы настоящие похороны… нас как родителей.

— Ты хочешь, чтобы я совсем поседел? — рухнул на меня Супрядкин прямо через порог, имитируя какие-то звериные объятия. — Висков мало?

Я еле выбралась из-под его туши, лишь чудом оставшись в вертикальном положении.

— Мне руки мыть или я без ужина? — решил он начать с шутки наш нешуточный разговор.

Догадался, что дело пахнет керосином. Руки всегда должны быть чистыми, даже когда они грязные от копания в чужом белье.

Коты рядком уселись на диван, точно зрители сюрреалистического кино. Нет, трагикомедии. Да нет же, просто комедии — бытовой, дешевой.

— По какому поводу пьем?

Лешка не протянул руки к рюмке, просто уставился на водку взглядом. Пустым, уставшим. Тяжелый день? Или тяжелые думы?

— По печальному. Твоя дочь сказала, что нас ненавидит. Не хочет иметь с нами ничего общего.

Лешка перевел взгляд на меня и не изменился в лице.

— Это не новость, — выдал он еще более устало. — Что-то новенькое есть? Саша съехал? Сергей был послан лесом? Кот ее где собирается жить? С нами?

Мне захотелось выплеснуть водку ему в харю. Вот серьезно захотелось… Ему все пофиг? Так, что ли?

— Ты не понимаешь, что происходит? Вот совсем не понимаешь?

— Да я все понимаю уже не один год, — он выпрямился на стуле, на котором сначала развалился. — Не понимаю только, почему это для тебя стало такой новостью.

Да, для меня это новость. Печальная. И я сейчас разделяла желание Оливки сделать этому козлу больно. Он ведь больше меня видел дочь последнюю пятилетку, но ведь не сделал ничерта, чтобы с ней сблизиться!

— Да нет, это не все новости… — я сжала пальцы на столе, чтобы не схватить рюмку и не выпить для храбрости. — Она решила завести роман с моим бывшим любовником.

Леша уже сидел прямо, поэтому и не подался вперед: некуда, между нами стол и тишина. Звенящая, давящая, плющащая мозг тишина…

— А вот это действительно новость… — выдал он наконец тихо и остался сидеть.

Снова тишина. Зловещая. Хоть бы рюмку схватил и плеснул мне в лицо. Ну ведь так должны мужики реагировать на измену жен! Или рогами в потолок уперся, так что не сдвинуться с места…

— Бывшего? — то ли спросил, то ли просто повторил за мной Супрядкин.

— Ну да, бывшего…

— Интересные дела…

И интересный взгляд, которым он приклеил меня к месту. Снова тишина. Пугающая. Хоть бы поругался, что ли? Мат весь забыл? Ну не может такого быть!

— Ничего интересного, — стучала я по столу дрожащими, сцепленными в замок пальцами. — Ну, да, интересно… Я пыталась отговорить ее, но она упрямится… Он не может ей нравиться… — говорила я, хотя не верила собственным словами.

Савка ей понравился. Сумел, подлец, очаровать. Чем только непонятно. Губами?

— Старый слишком?

Боже, Леша, ну что за тон? Что за вопросы? Ты хоть бы позу сменил ради интереса!

— Нет, молодой… Ты с ним вчера выпил за знакомство за этим вот столом.

Лешку отшвырнуло к спинке стула, точно взрывной волной. И все равно не вскочил. Сидит. Глядит. Перепишите этот сценарий, пожалуйста! Или пустите уже финальные титры… Ну сколько можно?!

— Леша, она издевается надо мной, понимаешь?

— Нет, — только и ответил Супрядкин.

И я зажмурилась, как в кафе, только досчитать до десяти не сумела. Не дал. Закричал. Наконец-таки!

— Говори со мной нормально! Я вчера уже вашего бреда наслушался!

Сидит. Все еще сидит. Я тоже сижу.

— Я пытаюсь, Леша. Мне тяжело. Я… Я не хотела, чтобы ты знал… Я… я рассталась с ним до того, как ты решил вернуться. Это случайность… У меня крышу сорвало, но я… Я сказала ему, что не могу так дальше жить. Что у меня есть ты, а он должен найти себе девушку и оставить меня в покое. И он нашел. Теперь понимаешь?

— Нет, — и даже замотал головой для пущей убедительности.

— Он не хотел уходить. И он пытается отомстить. И она… Она ему подыграла, понимаешь? Она сказала, что так мне и надо. И тебе… Она нас ненавидит, понимаешь? До такой степени, что ей не противно!

— Нет, — все тем же тоном, точно заклинившая пластинка, повторил Лешка.

— Я тоже не понимаю… — прошептала я, упираясь подбородком в ставшую вдруг морщинистой шею.

— Чего тебе не хватало? — Вот он вопрос, мужской. Ему снова плевать на дочь. Может, Оливка права? — Секса?

Ответить — да, только масла в огонь подлить, а у меня нет под рукой огнетушителя.

— Отношений мне не хватало. Ухаживаний. Чтобы кому-нибудь приготовить завтрак… Поговорить…

— И о чем ты с ним говорила?

Голос опустился до баса, точно снова ломался. Нет, ломалось у него что-то в груди. Ребро? Из которого он слепил не ту женщину…

— Леша, не твое дело. Он в прошлом. В моем. Но в настоящем твоей дочери. И это имеет значение, а не то…

Я заставила себя поднять глаза: он буравил меня взглядом. Странным. Не злым, а таким же пустым, как и тот, что я недавно перехватила через порог когда-то нашей общей квартиры.

— Мы должны что-то с этим сделать.

— Мы? — он рассмеялся. Зло. — Я не имею к этому никакого отношения. Это ваш любовник, вы его и делите…

— Умываешь руки? — прорычала я.

— Я их помыл только что. И тебя после этого не трогал. Думаешь, все равно надо помыть? С хозяйственным мылом или с дегтярным?

Шутит. Оскорбляет. Ну что ж… Наверное, так и должно быть… Я разрешала ему изменять мне с Юлей, а он мне — нет. Конечно, если бы я спросила разрешения переспать с мальчиком, который ему в сыновья годится…

— Спроси у Юли, чем она тебя моет, когда ты возвращаешься от меня?

Глаза в глаза глаз не увидать, кто ж спорит: одни черные круги. Или уже радужные перед глазами… Ничего не вижу. Его уж точно. Сидит, не двигается — дает на себе сфокусироваться. Да я на нем всю жизнь фокусируюсь!

— То есть ты мне, я — тебе, так, что ли? Будто мне нравилось с ней спать! Ты меня в ее постель уложила! Ты!

Теперь он вскочил, но не перевернул ни стул, ни стол. Я смотрела мимо него на котов: они не шелохнулись. Затаили дыхание. Ждут развязку.

Глава 10.2 “Всем больно”

— Знаешь, твоя дочь сказала, что ты мог бы и не ложиться к Юле в постель.

Лешка замер, отступил к стене, которая когда-то была на месте арки и вывалился в гостиную. Коты, испугавшись, дали деру в спальню. Ну, туда-то мы точно не пойдем. Могут быть спокойны!

— А раз лег, значит, хотел, — продолжала я тихо. Что надрываться? Лешка внимает каждому шёпоту. — Значит, еще нерожденный сын был тебе дороже дочери и жены. Так говорила Оливка. Не Заратустра, но близко к тому…

— Что ты от меня хочешь? — прорычал Супрядкин, пряча руки в карманы брюк, будто они у него чесались…

Дать мне в морду, да? Или придушить?

— Чтобы ты прекратил обвинять во всем одну меня. Это ты хотел сына. Не я. Это ты всю эту кашу заварил. И не слушал меня, когда я говорила «нет, нет, нет»… Скажи, Супрядкин, ты счастлив, что у тебя есть Богдан, но нет нас с Оливкой, счастлив?

Он вынул руки из карманов и огляделся. Что ищет? Пиджак? Он на вешалке на плечиках, как всегда.

— Нет! — Ты ж не о вешалке сейчас, верно? — Я не счастлив, и ты это знаешь… Прекрасно знаешь! И продолжаешь втаптывать меня в говно. Не нужен я тебе, так и скажи! Ушел один, найдешь себе другого!

— От тебя дочь уже ушла. Найдешь другую? — передразнила я его тон.

Он снова сунул руки в карманы.

— Захочет кушать, вернется.

Я бросила косой взгляд на нетронутую водку и обошла стол.

— А ты кушать хочешь? Со вчерашнего ужина на целый сегодняшний осталось. Если ты не брезгуешь…

Лешка тяжело выдохнул.

— А что брезговать сейчас-то? Мы с ним не только хлеб делили… Давай, собирай на стол, суетись, что стоишь?

Вызов? Нервы? Или больше сказать нечего!

— А дочь с ним будешь делить?

Он снова тяжело выдохнул.

— Я не буду лезть в ее дела. Уясни это раз и навсегда. Как не лез с Сашей. И лучше бы не слушал тебя и не знал, почему она от него ушла.

— А ты и не знаешь! — повысила я голос до максимума, за которым начинался уже крик. — Он трахал ее плохо. Вот почему…

Лешка открыл рот и снова закрыл, потом облизал губы и выдал тихим рыком:

— Что ж… Тогда этот Сергей хорошая замена, разве нет?

— Леша, не смешно, мне совсем не смешно…

— А я ухахатываюсь! — бросил он мне уже в спину, когда я отвернулась к холодильнику, чтобы скрыть слезы, а не собрать по-быстрому на стол. — Это ваши бабские дела… Поговори с дочерью. Нормально поговори, а не так, как ты говоришь со мной.

Я не обернулась. Не могла. Держала пальцы на переносице.

— Если Оливка так решила, то что я могу сделать… Только принять тот факт, что она делает это с трезвой головой.

— А ты с какой делала?

— Я с пьяной. Честно с пьяной… Мне хватило клюквенной… Старею…

— Тебе просто стало интересно соблазнить молодого парня, да?

Я сейчас слышала его голос близко, но до этого не услышала шагов. Что ж, он тоже кот, в чем-то…

— Не знаю. Не спрашивай. Мы с ним расстались. Все. Точка. Принимай это как хочешь. Только не как мою месть тебе за Юлю. Этого не было. Честно.

Я почувствовала его руки на плечах и тут же спиной его грудь, высоко-высоко вздымающуюся, и убрала руки от лица.

— То есть мне надо отнестись к этому так, типа, хороший левак укрепляет брак?

Смех прямо в ухо. Правда, поцелуя и не хотелось.

— Твой левак длился тринадцать лет, а мой шесть месяцев. Почувствуй разницу, — выдала я зло.

Не хватало сил повернуться к нему и обнять. Да и не хотелось. Было слишком больно. От всего. И сделанного, и сказанного. И главное — подуманного и оставшегося при себе.

— Я чувствую, чувствую…

И я чувствовала его дыхание у самого уха, а вот уже и губы его на моей мочке.

— Мы это переживем, или как?

Я не дернулась, осталась стоять прямо. И не отпрянула. И не отпряну, даже реши он откусить мне ухо. В отместку. Точно пёс.

— Или как. У нас, Лёша, с тобой всю жизнь так — или как. Ты есть хочешь?

— Хочу. Знаешь же, что хочу. И тебя хочу… Но вот не знаю, хочешь ли ты меня. Нужен ли я тебе… Или ты выбираешь дочь?

Я отодвинулась от него беспрепятственно. Он меня не держал.

— Вы мужики такие дураки…

Я открыла холодильник и выставила на стол несколько стеклянных контейнеров.

— Ухаживай за собой сам. У меня руки трясутся.

И ноги — и я села на стул, решив никуда больше не вставать. Супрядкин не стал настаивать. Нашел тарелку и микроволновку. Даже спросил, буду ли я есть? Нет, не буду. У меня еще обед поперек горла стоит. И разговор с дочерью.

— Как думаешь, мне надо позвонить этому Сергею? — спросила я тихо, когда Лешка уселся напротив. — Я не хочу допустить их… — я задумалась, ища слово попроще, или просто перевела дыхание. — Романа… Не нужно это им. Делая больно нам, они сделают больно только друг другу. Мы оба, кажется, уже не в состоянии чувствовать боль. Отболело.

Супрядкин не поднял глаз от тарелки, в середину которой воткнул вилку, но я не опускала глаз от его макушки и не видела, во что вилка воткнулась.

— Тебе виднее. Я не буду говорить с ним по-мужски. Не вижу смысла. Он не мужик, он баба… А баб нельзя бить, даже если очень хочется…

И он поднял глаза. Я свои не опустила.

— Ты меня бил и очень больно своим желанием иметь сына.

— Я надеялся, оно станет обоюдным.

— Не стало. И Оливия требует, чтобы мы молчали. И я это требую. У мальчика есть мать. Вторая ему не нужна. И с Юлей мы договорились, что сын будет жить с ней, пока сам не решит переехать к тебе. Экономия. Большой дом нам не нужен. Шарик пусть спит на коврике у двери. Как и положено. Котам хуже уже не будет.

— А нам? — Лешка вперил в меня темный взгляд.

— Реально есть куда? Мне так плохо ещё никогда не было. Даже когда ты ушёл.

— Я не уходил.

— У каждого своя правда, — я ухватилась за его взгляд. Только не отведи глаз. Только не отведи. — Пусть Богдан живет во лжи. Пусть хоть кто-то в нашей семье ещё поживет счастливо.

10.3 "Не надо"

Водка действительно оказалась несъедобной, но я выпила обе рюмки. Не чокаясь сама с собой. Мы уже все чокнулись. Молча разминулись с Лешкой на пороге ванной комнаты и так же молча отвернулись друг от друга в постели. Через минуту я увидела на кровати Соломона. Хозяйка не пришла. На часах было пять минут двенадцатого. Если бы мы дружили, я бы притянула кота к груди, а так только поджала ногу, чтобы бедному было, куда лечь. Только бы на голову мне не лёг. На голове у меня и так все уже сидят…

— Думаешь, она у Саши? — спросил Лешка тихо, продолжая смотреть в окно, если все же лежал с открытыми глазами.

— Я не хочу ничего думать.

И больше я ничего не добавила. О чем говорить? Говорить не о чем: у неё свой мир в голове без царя, у нас с Лешкой — свой, и ещё не факт, что общий.

— Можно тебя обнять?

— Нет.

И он остался ко мне спиной, впервые вняв моему отказу с первого раза.

— А если бы Оливка не ушла от Саши, ты бы осталась с этим твоим…

Он не договорил, но я и так знаю весь его нецензурный запас слов.

— Не знаю. Скорее всего да, пока бы сам не отвалился. Даже пиявки отваливаются. И банные листы. Лёша, спи уже ради Бога. Не доставай меня. Хоть ты не доставай.

— Думаешь, я могу об этом не думать?

— Думай, что хочешь, только молчи. И из всего, что мы сделали, этот мальчик — самое невинное прегрешение. От него никому не было плохо. До того, как… Ну, ты понял…

— Нет, не понял…

Он повернулся ко мне лицом, но я осталась к нему спиной.

— Лёша, хватит из пустого в порожний. Я с ним спала и ничего более, а он начал мне в любви признаваться и замуж звать.

Я попыталась хихикнуть, но не смогла.

— Я не знаю, чему верить, а чему нет, поэтому он и на пушечный выстрел не должен подходить к Оливке. Она кажется злой, а на самом деле она просто жутко обиженная на всех. На нас в первую очередь. Ну и на этого Сергея… Лёша, убери руки!

И он убрал, а я ещё ближе приблизилась к краю и к пропасти, в которую можно свалиться, сказав что-то необдуманное нашей дочке. Сейчас нет ничего более важного. Ее папашка подождёт. Я его тринадцать лет ждала!

Утром он встал первым. Даже вспомнил, как заваривать кофе, но для меня вставил в кофемашину лишь капсулу. Типа хотел, чтобы не остыл. Я не смотрела ему в глаза. Не хотелось вопросов «Ну что?» На них есть пока лишь один ответ «А ничего!» Что делать и как быть? — вопросы для русского человека изначально риторические. Проще ничего не делать, чем наломать ещё больше дров.

Я написала Оливке сообщение с одной лишь фразой: у тебя все хорошо? Тут же пришел ответ «Да», а потом приписка «Скажи папе, что Саша съехал, и он может разорвать контракт на квартиру». А ты где будешь жить? В ответ тишина. У неё есть квартира. Комната в квартире — я знаю. И она может привести в неё не только кота. Но она же этого не сделает… А сделает — я съеду. Куда угодно!

— Мы должны радоваться? — спросил Лешка, узнав про полный разрыв с Сашей.

— Никто никому ничего не должен.

Я уткнулась в чашку с ровной пенкой. Лешка пододвинул ко мне крекер с сыром-бри.

— Мы должны. Мы — родители.

— Вспомнил да только поздно.

Я откусила от крекера и сыра и вернула бутерброд на общее блюдо: Лешка не побрезгует.

— Я всю жизнь вас обеспечивал деньгами. Почему же вы не смогли обеспечить меня семейным уютом?

— Вы — это я?

— Вы — это ты и наша дочь. Которая была все-таки твоей.

Он отвернулся в сторону прихожей, точно мыслями уже уходил, не закончив завтрак. Насовсем? Это еще под большим вопросом.

— Не знаю… — выдохнул мимо меня, не повернув головы. — Все беспросветно как-то у нас. Мне показалось, я выбрался из болота на кочку. Рано радовался. Кажется, у нас никогда ничего не получится.

— Хочешь уйти?

Мысль не показалась мне страшной. Она была скорее очевидной.

— Мне некуда идти. Я подал на развод, забыла?

— Сними себе жильё.

— Не пустишь к себе? — теперь он смотрел уже на меня. — А кто с Шариком гулять будет?

Я рассмеялась — легко и просто. Да, вся наша жизнь — большая глупость.

— Закажешь сервис по выгулу собак. В чем проблема?

Снова смотрим друг другу в глаза, будто ночи и не было. Утро точно не добавило нам мудрости. Если только отсыпало терпения от щедрот своих. Или мы просто тормоза по жизни. Вот перестройка у нас так и не перестраивается.

— В тебе. Я уходил к тебе.

Я уставилась в окно: ничего, кроме зеленой листвы. А, кажется, ещё недавно деревья не были такими высокими.

— Не гони коней, Лёша. Давай в кой-то веке подумаем об Оливке. Иди на работу. А я займусь домашней работой.

— Позвонишь ему?

— А ты ревнуешь?

— А надо?

— Не надо.

— Вот и славно, — Лёшка поднялся из-за стола. — Спасибо за завтрак.

— На здоровье.

10.4 "Дурни!"

Закрыв за Лешкой дверь, я почувствовала необъяснимую потребность подойти к окну. Не проверить, уехал ли он, а… Да, точно! Взглянуть на букеты, которые вдруг показались мне для третьего дня слишком уж пожухлыми. О, Боже… Букеты похудели, потому что их… Объели, да? На подоконнике, конечно, валялись лепестки, но не в должном количестве.

— И вы, Бруты?

То есть коты, решили доконать меня окончательно. Ведь не тронулись же умом одновременно, а кому-то одному с такими пухлыми букетами было б не справиться. Никогда не жрали ни мой тмин, ни мой базилик — биологически чистые, а тут позарились на магазинные лепестки… Точно решили таким своеобразным образом выразить своё фи относительно всей ситуации. Да согласная я, согласная! Схватила оба букета, наплевав на колкость, и бросила в мусорное ведро. Сейчас вот спущу в мусоропровод и хватит, хватит трепать себе нервы без повода. Повод есть один — дочь. И только!

— Мама, что тебе надо? — ответила Оливка после первого же звонка.

— Узнать, как у тебя дела.

И я не врала. Мне действительно хотелось знать, на каком свете я живу: куда бежать, кому звонить!

— И заодно, где ты ночевала?

Ну, все это будет вытекать из ответа на первый вопрос.

— Я была дома. Выгоняла Сашу. Могла бы понять по моим сообщениям.

— И выгнала?

— Ты не поняла сообщения, честно, что ли?

— Не хами.

— Сама напросилась. У меня еще одно важное дело на сегодня — уволиться. Надеюсь, это будет быстро и просто.

Я прикрыла глаза — чего смотреть на пустой теперь подоконник? Собственноручно обесцвеченный.

— Знаешь, ты делаешь хуже не папе, а себе. Понимаешь?

— Я пять лет на него работаю, если не считать практику. Хватит. Пора идти на повышение. Алексей Михайлович меня никогда не повысит в должности. Еще вопросы есть?

— Кота кормить? — и добавила для большей ясности: — Он уже мой или все еще твой?

Я уже как-то смирилась с присутствием Его Величества Засранца в моей жизни. Как говорится, одним котом больше, одним меньше… Коты не дети, с ними проще… Куда проще!

— Я тебе ключи еще не отдала и за вещами не пришла. Ты меня выгоняешь? Кстати, папу выставила? Он в каком состоянии: встречаться мне с ними или лучше не надо?

— В приподнятом… Оливия, может хватит этих детских игр? Не хлопай дверью, в которую намереваешься еще зайти.

— Ты сейчас за папу или за себя переживаешь?

— За тебя, Оливия. Пожалуйста, будь взрослой. Побесилась и хватит. В этом мире так мало людей, которых действительно волнует твоя судьба. Не расшвыривайся ими. Остальные — приходящие: сегодня они есть, а завтра тю-тю…

— И о ком ты на сей раз?

— Не о Савелии. Мне на него пофиг. Мне не пофиг только на тебя.

— То есть на папу тоже пофиг, да?

Она меня доведет… Когда-нибудь так точно!

— Мы с папой разберемся без тебя как-нибудь…

— А сейчас вы решили разобраться со мной? — прозвучало из динамика с вызовом. И еще каким! Нет, я зря позвонила. Зря… Надо было оставить этот разговор для папочки. Чтобы прочувствовал.

— С котом. Соломона кормить? Он не ужинал.

— Мам, ну с котами ты можешь сама разобраться, нет?! Если нет, то до вечера он все равно не сдохнет!

— Да я со всеми могу разобраться. До вечера…

Да, так оно и есть. У меня до вечера очень много дел. Неотложных. Вынести мусор, например. Наипервейшее дело!

От мусоропровода я бежала — услышала из закрытой квартиры телефон. На нервах, наверное, повысила громкость звонка до предела!

— Да? — я не узнала номер звонившего. Не из моей записной книжки.

— Здравствуйте, Надежда Витальевна. Это Саша.

О, боже! Я даже не смогла сказать, что он напутал с моим отчеством.

— Вы сейчас дома? А то я кое-какие вещи Оливии хотел закинуть.

— Да, дома. Конечно, приезжай. Мне выйти или ты поднимешься?

— Я поднимусь, если можно?

— Конечно, можно. Когда тебя ждать?

— Через два часа можно?

— Конечно, конечно… Жду.

Да, дождалась… Ну как мне теперь в глаза ему смотреть? Лучше бы я о Саше совсем ничего не знала, как и раньше…

Хотела позвонить Савке, но не смогла… Один «С» за раз, Боливар двоих не вынесет… Как и моя нервная система. Еще и коты объявили голодовку — все. Мир сошел с ума. Даже кошачий! Было б из-за чего от жрачки отказываться! Дурни!

— Да?

Надо было ставить на Супрядкина определенную мелодию. Тогда бы не приняла, не глядя, от него звонок.

— Она уволилась.

— Я в курсе. Но не хочу об этом говорить. Вообще.

О Саше — тоже. А то вдруг Алексей Михайлович на лишний волос поседеет — я еще и в этом виноватой буду!

— Ты к ужину меня ждешь?

— Жду… — ответила тихо. Обреченно.

Ну, а Сашу прямо к обеду, которого нет. Жду! Впрочем, предложу чай с конфетами. Хотя не думаю, что он останется. Так, передаст вещи через порог… Переходить со мной границы общения не станет.

10.5 "Здравствуй, Саша"

— Здравствуйте…

Ну, здравствуй — а где вещи?

Саша заявился с пустыми руками. И с пустым взглядом. Симпатичный мальчик: особенно подкупает вьющаяся каштановая челка. Волосы — мечта любой девчонки, а сам мальчик — выходит, нет. Не всякой. Не Оливки.

— Привет.

Он видел, что я смотрю ему на руки, поэтому спрятал их за спину.

— Я вам наврал…

Это я и без слов поняла.

— Я хотел с вами поговорить.

Приехали… Приехал! Ну, раз приехал…

— Проходи. Можешь тапочки взять. Руки помой. Чай будешь?

Я выдала все пулеметной очередью — той самой, в которую выстроился рой моих мыслей. Нет, я не хочу обсуждать личную жизнь дочери с ее парнем, бывшим…

Да и не парень уже! Молодой мужчина, можно сказать: ему двадцать шесть скоро стукнет. Как раз через три недели. Точно! Главное, не поздравить с наступающим днем варенья… Это теперь не мое дело. Можно убрать из телефона напоминалку. Нужно убрать!

Саша уселся на место Савки, и мне сделалось совсем не по себе.

— Ну… О чем хотел поговорить? — И чтобы не начал, быстро: — Чай будешь?

— Да, если можно… Я не завтракал…

Ну, блин же… А я не обедала!

— Могу бутерброд сделать. Хочешь?

Он кивнул — вот же, блин… Еще не вымыла — нет, уже вымыла… Не накормила, а спрашиваешь… Ну да, такая я баба Яга, теща несостоявшаяся! Корми тут всяких бывших… Не хватало, чтобы еще Савка заглянул на обед — тогда к вечеру Лешка найдет только мои обглоданные косточки!

— Или яичницу с овощами и колбасой? — добавила я в предполагаемый завтрак-обед побольше калорий.

Он кивнул — а кто бы сомневался!

— Мне так неловко об этом говорить…

Боже, знал бы ты, как мне неловко об этом слушать! Даже стоя к тебе спиной с ножом в руках.

— Мне очень нужна ваша помощь с Оливией…

Нет, нет, нет… Я помогаю только котам, пенсионеркам, желающим научиться метать бисер перед свиньями и… Больше никому. Даже себе помочь не в состоянии!

— Саша, я могу тебя накормить. Но больше ничего не могу для тебя сделать, — выдала я заранее, чтобы избежать второго раунда озвучивания их сексуальных проблем.

Господи, у меня проблемы были только с верхней частью мужского тела: у Лешки головы никогда не было! В делах семейных. Наверное, все извилины были заточены под бизнес. Во всех других случаях Супрядкин только шипел, как сейчас масло на сковородке вокруг помидорчиков и перцев. Да, рэд хот чили пеперс — это группа такая моей юности, а не сказ про современных мальчиков.

— Понимаешь, отношения — это практика, опыт, а не теория, и у всех он разный. Тут не посоветуешь.

— Я не прошу совета, — говорил гость мне в спину. — Я прошу помощи.

— В чем помощи?! — перебила я нервно.

— Так вы дослушайте, пожалуйста! — И это «пожалуйста» прозвучало как «заткнись!» — Просто поговорите с дочерью. Я сам сниму квартиру. Я не заставляю ее жить со мной. Я просто хочу получить второй шанс для наших отношений. Ну, я снова хочу начать за ней ухаживать…

Я обернулась вместе с деревянной спатулой — нет, вот так бы и дала его по лбу, чтобы из башки всякую дурь выбить. Второй шанс… А есть ли вообще «второй шанс» в отношениях: это не индейское письмо из веревочки с узелками. Новый груз отношений даже морской узел не выдержит, если они уже порвались… Говорить ему все эти прописные истины или сам догадается? Мне просто точно не надо ничего говорить Оливке. Хотя я бы с удовольствием свела их снова вместе, чтобы места для Савки не осталось. Но ведь это нереально, да? Ну что же ты, разум, спишь? Проснись, я в кой-то веке должна сделать что-то умом, а не на эмоциях.

— Саша, женщина как река… Прости за пошлость, но в одну и ту же два раза не войдешь.

Он не опустил глаз: явно не думал, что я знаю слишком много про их разрыв.

— Я люблю Оливию.

Ох, а я люблю ваши признания, мальчики…

— А что для тебя любовь? — спросила в лоб, и вот тут Сашенька отвел невинный взгляд.

Якобы заметил кота, а Соломон даже не обратил внимания на так называемого хозяина. Но точно признал, потому что направился сразу в лоток, чтобы выказать все, что о нем думает. Но я уже ничего такого не думала: тут с моей дочерью нашла коса на камень… И кто из них коса, а кто камень, я не решусь судить.

— Не знаю. Но мне без Оливии плохо.

Я тяжело выдохнула, потому что вдыхать испорченный Соломоном воздух не хотелось.

— Может, тебе просто одному плохо? Это нормально. Но это не любовь. Привычка. Но в твоем возрасте — дурная. Надо не топтаться на месте, а идти вперед. К светлому будущему, и мне, прости, не кажется, что твой свет в конце тоннеля — это моя Оливка. Извини.

Это я просила разрешения отойти к кошачьему лотку, а не за слова. Я сказала то, что думаю. То, что должна была сказать. Супрядкин прав, что мы не должны лезть в отношения Оливки с мужчинами. Да, я не буду лезть. С мужчинами. Немужчина у нас тут пока только один — Савка, и вот тут я прихвачу его за жабры. Ему шантажировать меня больше нечем. Нет, ну если ему хочется получить от Лешки в морду, то он может наведаться к нему в офис. Желательно до обеда, когда Супрядкин голодный и злой. Впрочем, злой он всегда… Последнее время.

— Саша, выключи конфорку под сковородкой, — Руки у меня пока еще грязные, а ему вряд ли хочется есть угольки. И потом: — Саша, открой дверь!

Если это Оливия, то просто замечательно: пусть эти двое сами и разбираются друг с другом. Без мамы. Не маленькие. Выросли. Из советов взрослых. Хотя никогда их и не слушали особо. Даже в детстве. Такое поколение всезнаек выросло.

10.6 "Ху из ху…"

Сашка не успел меня позвать, и я так и не узнала, вспомнил бедолага мое настоящее отчество или забыл навсегда — мне просто стало не до того. Что-то неведомое потянуло меня в коридор с мокрыми руками — и необъяснимое стало ясным, как божий день. До вечера далеко. Значит, молодые люди нынче отлично прогуливают работу. За порогом моей квартиры стоял тот, кому вход сюда был заказан.

— Здравствуйте, что вы хотели? — решила я наконец сыграть немую и не-мою сцену про курьера, который ошибся адресом. — Я ничего, кажется, не заказывала…

По Савкиным глазам невозможно было ничего прочитать, но я действительно была не в состоянии сейчас испытывать какие-либо радостные чувства от сознания того, что кому-то сейчас хуже, чем мне. Я не злорадствовала — ни на йоту. И плевать хотела, что он подумал про того, кто открыл ему дверь чужой ему сейчас квартиры. И я совершенно не хотела тут петушиного боя, который мог разыграться, открой я все карты и скажи, ху из ху… Да просто хотелось послать его — а вместе с ним и Сашу — на эти самые три буквы. Чтобы проваливали и оставили меня в покое. Пусть разбираются с Оливией сами — мне ее кота достаточно. И папочки! Я со своими-то родителями на этой недели даже минуты не разговаривала. Все боялась сорваться и сболтнуть лишнее: то, от чего мы так трепетно оберегали их все эти годы.

— Не может быть…

Савка сунулся в телефон: явно что-то набирал. Мог бы не особо шифроваться, потому что Саша при первой же возможности слинял на кухню: там пахнет колбасой, а тут, в прихожей, керосином. Оставив Савку на лестничной площадке, я направилась взять телефон.

— Что-то случилось? — осведомился Саша без особого энтузиазма в голосе, не горя желанием помочь мне разобраться с проблемой.

— Нет, пустяки…

Сейчас Савка действительно стал пустяком — пустышкой, пшик и весь вышел. Со всеми своими угрозами: осталось дело за малым: спустить этого малого вниз по лестнице без особого шума: тише, чем мусор в мусоропровод.

В коридоре я поймала сообщение, уже набившее мне оскомину «Нам надо поговорить». Ответила ему текстом, смотря уже в глаза: «У меня гость».

— Нет, видите, у меня этого заказа нет, — говорила я громко не для Саши, а чтобы Савка не делал вид, что он глухой. — Вы со старым, молодой человек, перепутали, по всей видимости. Мне очень жаль, что вам придется ехать по другому адресу.

Ну, неужели не дойдет, по какому адресу ему сейчас следует пойти?

— Какие у вас коты замечательные, — выдал он, и я увидела, как Люций просочился к старому знакомцу у меня между ног.

А я не думала, что он скучал по Савке. И Савка по нему — присел на корточки и принялся гладить, а тот его лапой: мол, заходи. Предатель белобрысый! Сейчас тебя в подарочный пакет запакую и гуляй, душа!

— Саша! — позвала я защитника моего здравого смысла, но молодежь некоторая тяжела на подъем. Пока он решал, пойти или не пойти, я брякнула со злости: — Ты не хочешь Соломона забрать? Он с моими котами не дружит. А вам, молодой человек, — опустила я голову к ногам, у которых сидели эти двое, — если кот понравился, я готова уступить его за шоколадку.

Савка резко выпрямился. Так резко, что не успел сообразить, что сказать.

— Я не думаю, что Оливия согласится… — услышала я наконец за спиной голос Саши.

— Не согласится, заберет. Она адрес знает. Забирай, забирай кота. Барсик счастлив будет. Ему собаку Алексей Михайлович привезет для компании — будет ее воспитывать…

Я не оборачивалась к коридору: смотрела Савке в лицо: ну, без лишних слов дошло до него, что это не его замена ко мне пожаловала? Или его, но не ко мне…

— Саша, в шкафу между комнатами переноска. Там же корм. Возьми весь пакет. Ты ж на машине?

— Да, — вырос он в коридоре и даже в росте.

Кажется, понял, в чем заключается моя материнская помощь.

— Я сейчас все сделаю.

— Только руки потом помой и иди уже есть. Ну так что? — я смотрела на Савку в упор: — Хотите кота, молодой человек? Он редко к кому ластится. А тут прямо-таки любовь с первого взгляда. Возьмите котика. Он не предает.

Савка не сводил с моего лица взгляда:

— Мама не согласится.

— Ну, мамы много чего запрещают сыновьям, а вы все равно делаете, ведь так? Сначала побурчит для порядка, потом смирится. Берите кота. Я и лоток дам, и корм. Минус два кота — это счастье!

— Нет, спасибо. Я лучше пойду.

И пошел — наконец, и Люций за ним, но спускаться не стал, просто уставился вниз, а потом на меня: типа, куда это он? А яичница с колбасой для кого тогда? Для Сашки!

— Надежда Витальевна… — Нет, не вспомнил отчество! — Вам не кажется, что это некрасиво? Оливия не поймет, — заявил он вместе с благодарностью за яичницу.

— Во всяком случае, она к тебе приедет, а там сами решите про свой второй шанс. Я не хочу лезть к вам. Не хочу быть крайней. Понимаешь?

Он отвернулся, снова поблагодарил. Посадил кота в переноску, повесил на локоть мешок с кормом. И ушел. Восвояси. Наконец-то! А я схватила телефон. Ну, конечно, написал: «Позвони мне, пожалуйста…» «Позвони мне, позвони… Позвони мне ради бога…» — пел мой внутренний голос голосом Ирины Муравьевой. Но не ликовал. Говорить с Савкой не хотелось. Не о чем. А обижать обидевшегося еще больше — еще больший грех, чем приласкать мальчишку в раздрае чувств. Обоюдном, кстати…

10.7 "Белый и пушистый"

— Савелий, мы все друг другу сказали, — выдала я вместо приветствия.

Все благословения я послала ему, ожидая соединения с абонентом.

— Надя, я не могу так…

— Как ты не можешь? Тебя Оливка послала уже? В общем, у нее сегодня день посыланий. До основанья и потом — это ваш юношеский максимализм, но мы, старшее поколение, знаем, что строить не ломать. И я ничего ломать не собираюсь. Я все рассказала Леше, так что никакого сюрприза ты устроить ему не сможешь. И я очень надеюсь, что кот моей дочери так же важен, как и мужчина, с которым она почти целую пятилетку отпахала.

Тишина была недолгой — однако ж, достаточной для того, чтобы сглотнуть горькие слюни: они явно горчили у нас обоих.

— Надя, я хочу быть с тобой…

— Пьяный врач мне сказал, тебя больше нет, — пропела я в меру своих выдающихся музыкальных возможностей текст «Наутилуса» — Пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел, но я хочу … Савка, ну хватит! — сказала я уже не нараспев, а довольно строго. — Всему есть предел. Ревности и обидам тоже. Не переходи границы благовоспитанности. Не позорь свою маму. Ей было бы за тебя очень стыдно.

— А тебе за дочь стыдно?

— Очень. Ты даже не представляешь, как! А вот за себя — нисколечко. Я рада, что встретилась с тобой. Ты был как пилюля молодости. Очень сладкая. Но излечившийся человек не глотает таблетки горстями. Ты же понимаешь? Савка, давай останемся друг для друга приятными воспоминаниями, — несла я уже околесицу, потому что он молчал.

Даже не дышал. Никаких звуков в трубке, точно я говорила со своим отражением в зеркале, хотя не стояла перед ним. Сидела на стуле и смотрела на пустой подоконник, вспоминая цветы, подаренные двумя моими мужчинами от безысходности. Но выход есть, из любой ситуации есть выход… И не только в никуда. А даже в новую жизнь. Нам всем просто необходимо начать новую жизнь, пусть и со старыми людьми. Старыми, но нужными.

— Савка, не молчи. Пожалуйста.

— А что я должен сказать? — отозвался он тут же тихим убитым голосом.

— То, что ты согласен с тем, что я сказала.

— Я не согласен. Я не хочу с тобой рвать…

— Савва, мы о чем с тобой после кафе договорились? И что ты потом сделал?

— То, что хотел. Я ошибся, я не могу с тобой расстаться. Так сложно это понять?

— Да, сложно. Я тебе ничего не обещала… Отношения остаются отношениями только при наличии взаимовыгоды. Сейчас ты мне мешаешь, понимаешь? Я перешагнула Рубикон — я попытаюсь дать второй шанс моему браку. У тебя впереди целая жизнь, куча новых знакомств, чувств и воспоминаний. А у меня… У меня только ты — на старости лет я обязательно буду тебя вспоминать, и очень надеюсь, что ты меня быстро забудешь с хорошей девушкой. Моя дочь — нехорошая девушка. Она не для тебя. И ты это знаешь. Нам надо полностью друг друга забыть. Полностью. Стереть номера телефонов. И забыть, что мы когда-то встречались.

Тишина. Я снова заговорила:

— Даже коты забывают бывших хозяев. Даже коты. У них семь жизней, а у нас… Одна. Давай не будем портить ее друг другу. После шести счастливых месяцев. Савка, это глупо…

— Ты просто никогда не любила… — выплюнул он в телефон, и моя рука дернулась.

— Ты тоже не любил. Но полюбишь.

Господи, как у психологов хватает сил повторять прописные истины из часа в час, изо дня в день…

— Савва, ну это же… Судьба! Вспомни, я же поймала букет невесты… И… Ну, хватит… Шесть месяцев… Не перечеркивай приятные воспоминания, пожалуйста… Ты ведь такой замечательный. Боже, она где-то живет, эта счастливая девушка, которая встретит тебя… Живет и ждет. Иди, ищи ее… Только не садись больше в такси ко взрослым женщинам. Они… Они делают иногда ужасные глупости… Савва, ну не молчи… Я тоже могу молчать, но ты сам попросил позвонить.

— Можно мне подняться? Я сижу внизу.

Вот, здравствуйте…

— Нет, Савка! Даже не думай! — сердце безумно колотилось. Уже в горле, не давая вздохнуть. — Все! Между нами все кончено. Хочешь, забирай Люция, и точка.

— Так я поднимусь?

И он явно поднялся — со скамейки, наверное, на которой сидел. Или с парапета… Сумасшедший!

— Нет. Сейчас Лешка приедет, — врала я, как сумасшедшая. — Хватит мне с ним перемывать тебе кости. Все. Я встречалась с тобой, пока была в разводе. Теперь я замужем, и мужу не изменяю…

Где-то там на улице внизу раздался смешок, который вошел мне в сердце острым ножом.

— Я за котом. Ты же сама сказала…

— Я пошутила, — испугалась я уже совсем не на шутку.

— А я нет. Я хочу забрать Люция.

— У меня нет лишней переноски.

— Я куплю. У вас тут зоомагазин через дорогу.

— Савка, прекрати!

— Я так решил. Нечего предлагать было!

— Ты сейчас снова мне назло это делаешь? Кот — это совсем как человек. Это тоже больно.

— Нет, я хочу его забрать. Чтобы ему с собакой не жить.

С сучкой, хотел сказать, да?

— Савва, подумай еще раз.

— Я так решил.

Я села на стул — и заодно в лужу. Взглянула на Люция, сидевшего на соседнем стуле: явно подслушивал разговор, но по выражению безэмоциональной морды нельзя было понять его отношение ко всему происходящему:

— Не переживай, — сказала я ему. Себе подобного я не могла сказать. — Он принесет тебя обратно. Это повод припереться ко мне еще раз, чтобы убедиться, что ничего не поменялось. Ты мне поможешь, Люций? Ты же белый и пушистый! Ты просто обязан быть добрым ко мне. Если не ты, то кто?

Кот даже головой не повел. Изваяние: пушистая подушка с глазами-пуговицами, вот он кто!

— Мама, ты что, с дуба рухнула? — заорала на меня через минуту из телефона дочь. — Ты зачем Сашке кота отдала?

— Он за ним приехал. Сказал, ты попросила забрать, — лгала я напропалую.

— Мам, зачем ты врешь? Он сказал, что ты ему кота навязала!

— Ну, да… Навязала… Только не я ему, а ты — мне. А я чистенько избавилась. Пусть там поживет. Вряд ли он с Шариком уживется. Ты не понимаешь, что ли? Это сделано во благо кота.

— Мама, ты пьяная, что ли?

— Давно я такой трезвой не была! — огрызнулась я в ответ и сжала кулак. — Пожалуйста, не надо на меня вешать ни своих котов, ни своих мужиков — разбирайся с ними вне моей квартиры. Ты сейчас к Саше поедешь? Или нам с папой ждать тебя к ужину?

— Вы с папой два дурака. И отлично подходите друг другу!

— А я нисколько не сомневаюсь в этом. Нисколько. Он меня любит. А я тебе нужна только в качестве кухарки и лоток за твоим котом убрать. А я на это не подписывалась.

— Не надо меня ждать!

— Вот и отлично. Мы с твоим папой хоть выпьем по-взрослому…

Она отключила телефон, не продолжив моей фразы. Нет, у меня действительно будет взрослый вечер. Иначе я не усну после этих всех треволнений!

10.8 "Можно выйти?"

— Можно зайти? — спросил Савка, протягивая мне через порог новую переноску.

— Только без глупостей, — отступила я вглубь квартиры.

Он понял, что я имела в виду — поняла я это по его наглой усмешке. Что ж… Я полгода его терпела: сейчас соберу оставшееся терпение. Его хватит на полминуты и все, свобода от деточки!

Савка вошёл и встал напротив зеркала, но на себя со стороны не смотрел. Это я предпочла общаться с его отражением, не вынеся пронизывающего взгляда злых глаз. Он не ко мне пришел, но белобрысый засранец, видимо, обиделся и спрятался, а Барсик довольный развалился на диване, приняв, непонятно чью сторону.

— Люций! — позвала я его зычно, надеясь не покидать темной прихожей.

Очень боялась, что пылаю, точно в лихорадке. Да, я лихорадочно соображала, куда белобрысый черт мог спрятаться. На переноске остался ценник, но я не могла решить, что лучше для нас троих: снять бирку или вернуть покупку в магазин?

Савка сделал шаг от двери: помочь с поисками, да? Нет…

— Я тебя предупредила!

Мой позвоночник впился в резной уголок на пересечении коридора и прихожей, а голая икра почувствовала холод декоративного камня, предназначенного для кошачьих коготков. Сейчас мне хотелось испробовать свои на приближающемуся к моему лице. Но я все же толкнула его в грудь кулаками, и он успел лишь обжечь мне губы, не прикусив.

— Ты не знаешь, что такое я злая…

Теперь я даже могла погрозить ему пальцем: нос был слишком близко, как и он сам — до одури пахло его туалетной водой: никогда не научится выливать на себя вместо литра хотя бы половину… После него не проветришь квартиру. И себя уж точно! В таких случаях любовнику дарят туалетную воду мужа, чтобы уж наверняка! Но он больше мне не любовник, больше не…

— Даже не думай, понял?

Я прекрасно понимала, что справиться с ним не смогу. Рука не поднимется бить, а орать я уж точно не буду. Но второй подворотни мое несчастное сознание не выдержит. Мы простились — точка!

— А о чем ты сейчас подумала?

О том, что руки у тебя слишком длинные: сейчас подперли стену у моих ушей, превратив их в две морские раковины.

— Ни о чем… — проговорила я, стараясь ни о чем таком не думать.

Тело нагло воевало с разумом: уходя, уходи, это точно. И еще точно, что это у нас в голове, и когда это там, то мозги скукоживаются до размеров жеваной-пережеванной жвачки, и мы становимся такими же безмозглыми курицами, как и мужики… Этого молодого петушка надо гнать взашей и как можно быстрее, а то заклюет: выдернет из земли все рациональные зерна, и они не дадут всходов, и я никогда не дождусь плодов моей новой жизни… А дождусь хорошей затрещины от Лешки: у него давно терпение не железное. Нет, было железное, но сейчас врата в ад заржавели и скрипят… не всегда по делу. Но тут я получу за дело, точно… За мокрое… Засранец чувствует мое желание, потому и не отступает.

— Последний раз? — шепчет, перекладывая звуки каплей за каплей на мои пересохшие губы.

— С тобой каждый раз у меня был последним… Все, Савва, уходи… Пожалуйста…

Но он уже уткнулся мне в шею — проклятый вампиреныш, высасывает из меня каплю за каплей и сейчас высосет все здравомыслие. Вот бы сейчас сюда баллончик со слезоточивым газом. Но, кажется, он действует только на меня: глаза уже на мокром месте… Подлец! Да что я за квашня такая… Раскисла как девка. Растаяла, точно дура от влюбленного вранья. А ведь мне даже не врали… Меня использовали, как и прежде, как и все шесть месяцев. Поднять коленку и дать по яйцам — кажется, ничего другого мне и не остается. Но он поймал мою коленку и удержал на весу, а я пошатнулась, цапля одноногая, и свалилась ему на грудь. Не выбраться — круг его рук сомкнулся на спине — хорошо вырез маленький и ткань плотная, не добраться до застежки бюстгальтера, как ни старайся!

— Пусти! Слышишь?

Он ничего не слышал, и сделал все, чтобы я больше не говорила. Прикуси наконец язык. Я сейчас покажу тебе как… Вот так! Поняла? Умница…

Но умницей я пробыла всего минуту, которая потребовалась мне, чтобы бросить подачку инстинкту и включить разум на полную мощность. Да, потребовалось подкрутить мотор вручную, шло со скрипом, с мозолями… Было больно, безумно больно отрывать от себя это горячее тело, на котором, кажется, уже начала тлеть одежда. Ожоги с тела не сходят — я знаю…

— Я тебе русским языком сказала! — и развороченным твоими поцелуями.

Язык еле шевелился. Я лишь в далекой юности в Лешкиных объятиях чувствовала подобное крышесносное состояние нестояния. Коленки тряслись, и я благодарила советских строителей за множество несущих стен, которые мне не позволили снести при перепланировке квартиры. Сейчас они держали меня, точно соломинка, на плаву.

— Пошел вон! — сумела я собрать в кулак последние вспышки разума и дала ему в грудь: там, где по идее у нормальных людей сердце. Бьется. И чувствует боль другого человека.

Не знаю, что сейчас Савка почувствовал: удар или укол ревности: когда совесть ревнует своего владельца к одному малоуправляемому органу, который иногда заставляет мужиков ходить конем, теряя королеву…

— Пошел вон… — повторила я тихо. Да, не буди лихо… Но сердце во мне стучало уже на всю катушку. Выпрыгивало во многих частях тела, куда в обычном состоянии не добиралось. — Вон!

Я зажмурилась, пытаясь собрать зависшие на ресницах слезы. Он больше не наступал, но сжал перед собой руки в кулаки — чесались меня обнять? Или как у Лешки — прибить? Переноска валялась у моих ног.

— У тебя чек остался? — спросила я по-прежнему не своим голосом.

— Зачем?

Зачем я спросила?

— Я пришел за котом… — добавил он без всякого наводящего на размышления вопроса.

— Кошка просто так под руку подвернулась? — вскинула я на него уже почти сухие глаза.

Он ничего не ответил, только вздохнул и сглотнул. А мне бы сейчас глотнуть чего покрепче… Покрепче его объятий, чтобы унять бешеный стук кровоточащего сердца. Боже, прощаться надо один раз. Два — это невыносимо. Два — это самоубийство.

— Уходи, Савелий. Пожалуйста.

— Только с Люцием. Не хочу снова быть один.

— Кошка не заменит человека.

— Это кот.

Я сжала губы — да, как ты: белый и пушистый, но только на вид.

— Это не игрушка, — не унималась я, пытаясь вырвать из его рук переноску, чтобы выкинуть… в тартарары…

— Это часть тебя. Я ее заберу… Чтобы ты почувствовала пустоту…

— Вот как даже… Злой ты, Савелий.

— Как и ты, — не спускал он с меня горящих ненавистью глаз.

— Ты ненормальный…

— А ты, выходит, нормальная? Я с тобой встречался, а ты просто… Просто со мной…

Он вдруг постеснялся произнести глагол, в котором заключалась вся суть наших с ним встреч.

— Да, только. И ты это знал. Не надо сейчас выставлять меня похотливой сучкой.

— А ты такая и есть…

— Ну вот и отлично. Уходи. Не надо дышать со мной одним воздухом.

— Отдай кота и я уйду.

— Не отдам. Откуда я знаю, что ты с ним сделаешь… Уходи. На!

И я отпустила ремешок переноски.

— Верни в магазин.

— Не надо!

Он швырнул переноску на пол и повернулся ко мне спиной. Куртка не скрывала горб — весь ссутулился. Бедный… Ну как ты так мог… Что за детский сад? Не мог ты в меня втюриться, не мог…

Он сам справился с замком — не в первый раз ведь — и захлопнул дверь. Можно было не проверять: дверь точно закрыта. Кто бы только сказал, навсегда ли…

10.9 “Что делать с собакой?”

— Ты чего такая серьезная с утра? — удивился Лешка, найдя меня утром не под боком, а на кухне с пустой чашкой кофе и с пустыми кошачьими мисками.

— Злюсь, — ответила я тихо, хотя и понимала, что Лешка вчера просто хотел секса (как, впрочем, и я), поэтому не стал заранее поднимать скандальную тему, которая заключалась в совместной прогулке с… Богданом!

Я получила с утра сообщение от Юли. Совсем с утра. Юля отправила его в без четверти шесть. Непонятно, она такая ранняя пташка всегда или ей не спится теперь в пустой постели. Мне вот в полной не спится!

— Я не понимаю, чему ты удивляешься! — Лешка снова подпирал плечом арку, которую жутко критиковал поначалу. Не понимал ее стратегического назначения. — Я не ночую дома. Затянувшаяся командировка, да? Или все же надо было сказать ребенку, что я развожусь с его…

— Мамой, — закончила я то, что Супрядкин побоялся озвучить самостоятельно.

— Мамой, — повторил Лешка сухо. — Я забрал его вчера из секции и рассказал про развод. Поговорили по-мужски. Сказал, что отношения с его мамой давно испортились, но мы тянули с расставанием, пока он подрастет, и теперь я наконец решил уйти к тете Наде. Тете… Наде… — повторил он уже с расстановкой и чувством безысходности.

Такое же чувство владело и мной после Савкиного ухода. Я спрятала переноску в стенной шкаф, но с глаз долой из сердца вон не получилось. А потом я залила боль белым вином и присыпала рану перцем с солью — и во всем этом плавала белая рыба. Такая же белая, как и я — даже в отражении дверцы холодильника из нержавейки. И у меня давно картошка не чистилась такими длинными кольцами, будто я сдирала с себя старую кожу, не нарастив новой. От каждого прикосновения Супрядкина я дергалась, точно от электрического разряда, но он принимал это за комплимент своей мужской силе. Боже, какие же мужики дураки и какие… Эгоисты!

Утренний кофе тоже горчил. И не взбодрил ни капли. И сообщение от Юлички меня добило окончательно. В новую жизнь, такое чувство, меня тащили на аркане, а я даже не упиралась — так и скользила босыми ногами по грязи.

— Надя, в прорубь прыгают сразу. Иначе не прыгают вообще. Но мы же прыгнули. Нам еще и с собственными родителями следует поговорить.

Я отвернулась к окну: шумел камыш, «деревни» гнулись… Никак иначе — дерево мы посадили на родительской даче, яблоньку; сына почти что вырастили, хоть и с чужой помощью. Дом купили, это самое простое из того, что должен сделать настоящий мужчина и прилагающаяся к нему женщина. А ко мне инструкция не прилагалась — и Супрядкину все труднее и труднее с каждым новым днём становилось нажимать на нужные кнопки. Он жал все на одну — на красную, с необъяснимым упорством. Но злиться я больше не могла — ребенок не виноват, что у него такой отец. Богдан…

Я выдохнула — тяжело.

— Вари себе кофе и делай бутерброды. Я ничего не хочу ни есть, ни делать…

Лешка прошел у меня за спиной молча. Как можно тише прикрыл дверцу холодильника. Сел не напротив, а рядом, отодвинув стул на самый край. Ничего, не невеста, без места не останется.

— Обещай мне, что ты не приведешь Богдана сюда, — проговорила я, не поворачивая головы. Пусть видит мой волевой профиль. В фас я дура с глазами Каштанки. — Не сейчас. Я не знаю, что будет с Оливкой. И с твоим Шариком. Как мы переживем эту ночь вместе. Знаешь, не забирай собаку у ребенка…

— Она ему не нужна. Только обязаловка гулять. Он не заметит, что псины нет.

Лешка жевал очень громко — может, конечно, он всегда так жевал, просто я раньше не обращала на это внимания. Вернее, обращала внимание на что-то другое, что меня радовало, а не раздражало.

— Леша, ты снова за всех решаешь…

— Господи! — он бросил ложку на блюдце. Очень сильно и очень громко. Но я все равно продолжила смотреть на диван с двумя (все еще двумя!) котами. — Сама у него спросишь, забрать папе собаку или он будет гулять утром и вечером. Вот и посмотришь, что он тебе ответит!

— Что с собакой гуляет соседский мальчик. Ты как-то проболтался. Забыл?

— И не пытался вспомнить. Ну да… Ему нужны деньги на мелкие расходы. А Богдану не нужны мелкие обязанности. Неправильное воспитание, я знаю. Но работа в Макдаке не способствует развитию умственных способностей. Так считает мой отец, и я с ним согласен. Пусть учится и спортом занимается. А кто этого не может, пусть гуляет с чужой собакой за копеечку.

Да, мы еще помним две копейки, которые могли позволить кому-то сказать заветные слова. Пусть даже по телефону-автомату. Тому, кто был способен их услышать. Но сейчас, похоже, мы не слышали — не слушали — друг друга. Ну и чего мы ждем от детей? Оливка не позвонила. Не считала, наверное, нужным. Где она? С Сашей? Дала ему второй шанс? Или ищет квартиру и работу, чтобы показать нам, что окончательно выросла? Между нами выросла только стена — из терновника. Пробраться друг к другу все еще можно, но лишь изранившись в кровь.

— Я спрошу. Спрошу…

Я не знала, что буду спрашивать и зачем… О чем вообще говорить с незнакомым мне ребенком, которого я не горела желанием узнать. Но меня подожгли необходимостью общения с чужим — все-таки с чужим — ребенком.

Я сжала руки в кулаки и прикусила язык. Мы забирали Богдана из дома. Я специально села назад — пусть будет рядом с отцом. И обернется ко мне, если действительно посчитает необходимым сказать незнакомой тете что-то большее, чем «здрасьте». Он вырос на целую голову с нашей последней встречи, которая была года три, а то и все четыре назад. До отца ему дорасти оставалось совсем чуть-чуть. Он был Лешке по плечо. Тощий, но складный. Одет просто: джинсы, свитер и ветровка. Мать позаботилась о комфорте ребенка. А я заботилась о себе сама: убедила Лешку поехать в боулинг. Пусть играют, а я с чаем посижу за столиком. Пары фраз об игре погоды в отношениях не сделают, но и не испортят их с самого начала. А это сейчас главное. Пока уж точно.

Богдан пил какао, слизывая пенку моими губами. И смотрел на меня моими же глазами. Но, к счастью, пока не видел нашего безумного сходства. Боже ж ты мой, ну почему он не похож на отца, который так хотел его рождения?! Который пожертвовал ради него всем, что имел и что имела я. Насмешка судьбы — не иначе.

— Что делать с собакой, как думаешь?

Богдан продолжал смотреть на меня безразлично. Без злости. И отвечал без каких-либо эмоций:

— А что ваши коты про это думают?

— Они потеснятся.

— Тогда берите.

Да, вместе с папой.

— А я должен с вами жить? — спросил Богдан уже в машине, пожелав на этот раз сесть назад.

Я не знала, к кому из нас он обращается: только ко мне или к отцу тоже, но обернулась.

— Как хочешь.

— Я не хочу.

— Тогда подождем, когда захочешь.

Богдан ничего не ответил, только втянул голову в плечи. Не дождетесь — говорил его взгляд.

Дождемся — подсказывал мне здравый смысл, но мне очень хотелось, чтобы он заткнулся наконец. Всегда вылезает не к месту. А зовешь — не дозовешься!

10.10 “Второй раз не в первый класс”

— Надя, это сумасшествие! — проговорила моя мать, когда я протянула ей отпечатанное по-старинке приглашение на нашу с Лешкой свадьбу.

— Мама, я живу в этом сумасшествии много лет. А сейчас я, может, новую жизнь начинаю. На пенсию выхожу… Вот куплю себе велосипед и буду по городу ездить… Мама, ну не надо…

Не надо смотреть на меня так — все равно не дождешься всей правды. Достаточно тебе и той, что я все это время оставалась у Супрядкина в любовницах. Богдан — маленькое недоразумение легкой измены. Мама, ты не поймешь, как можно отказаться от собственного ребенка. И я не пойму… Я просто не чувствую, что он мой… Не чувствую и все тут. Плевать, что думает Юля. Если на то пошло, то тогда она тоже не женщина. Никакими деньгами не перекрыть продажу собственного тела ради призрачного чужого счастья отцовства.

— Леша своим сказал?

Мамин голос и лицо были донельзя серьезными. Ага, аж через букву «У» и… Голосом Папанова, к примеру.

Я кивнула.

— И как ты представляешь нашу встречу в ЗАГСе? — попыталась съёрничать бывшая теща Супрядкина и мать его очередной невесты.

— Ну… — мне не хотелось хамить не по делу. — Мам, эта встреча вряд ли будет особо отличаться от первой… Вы не были рады нашей первой свадьбе. Сейчас я тоже не прошу вас радоваться. Просто улыбнитесь для фотографии. Для истории, так сказать.

Но мать не улыбнулась, даже для тренировки: да и моя улыбка не тянула даже на дежурную, наверное. Хотя три месяца выдались абсолютно спокойными. Даже оторопь брала. Оливка снова молчала. Мы снова не звонили Саше, чтобы выведать, как у них дела, надеясь, что стратегия невмешательства делает счастливыми хотя бы наших детей. Шарик ходил с ободранным носом, но лишний раз Люций не задирал его. Барсик ушел жить под диван в пустую Оливкину комнату. В ней лишь однажды ночевал Богдан, но лицезрения его безэмоциональной утренней рожи, которая была хуже моего собственного отражения в запотевшем зеркале, хватило, чтобы отказаться от забирания ребёнка на все выходные. Лешка попытался что-то вякнуть, но я его заткнула — и совсем не поцелуем. Мне вдруг стало казаться, что я никогда уже не буду целовать его с радостью. Это на всю оставшуюся жизнь станет моей наискучнейшей обязанностью.

— Мама, это наша жизнь, — пыталась я успокоить хотя бы мать. — Уже и не скажешь, что у нас вся жизнь впереди… Но как там в песне было? Не спешите нас хоронить…

Мать и сейчас не изменилась в лице. Не улыбнулась.

— Из песни слов не выкинешь… — добавила я уже совсем обреченно.

Как и людей — надо играть по их правилам, чтобы они не нервничали.

— А как дети отнеслись к вашему решению? — материнский допрос продолжался уже почти с пристрастием.

— Детям пофигу! — и это было чистой правдой. — У них своя жизнь. Это я про Сашу с Оливией. А с Богданом Лешка с Юлькой как-нибудь уж сами разберутся без моего непосредственного участия.

Мое непосредственное участие смешало все карты тринадцать лет назад. Хватит. Мы отметили годовщину развода в тихом семейном кругу: два виновника сего происшествия, два кота, уже не заставшие нашу семью целой, и собака — служившая несуществующим алиби во время прелюбодеяний. Сейчас Шарик хотел котлету со стола и больше ничего. А я шампанского, но Лешка притащил сладкое, а его много не выпьешь… Впрочем, напиться и забыться — в нашем возрасте уже не получается.

Даже свадебное платье я выбирала с трезвой головой, поэтому платье легким движением руки превратилось в белый костюм, деловой. У нас с Супрядкиным не романтическое единение двух любящих сердец, а скрепление бессрочного трудового договора — не более того. И последний букет от него я спустила в мусоропровод, не распаковывая.

— У меня коты жрут цветы, не понял, что ли? Или тебе варенья из розовых лепестков захотелось? Или ты поддерживаешь какую-то оранжерею своими ежедневными покупками? — выплюнула я в лицо Супрядкину, который перестал слышать какие-либо доводы разума или рассудка, хотя я уже не знала, синонимы это или антонимы в нашем с ним случае. Да, с собакой мы гуляли вместе с луной у нас над головами.

Боже, мне эта пошлая романтика двадцатипятилетней давности задаром не нужна. Живи еще хоть четверть века, одно и то ж, до тошноты…

— Вот зачем ты это делаешь? Ты пришел сюда жить. Просто жить. Вот и живи, и не мешай мне жить, как я жила все эти годы.

Он упустил свою секунду, данную на ответ на поставленный вопрос. Он не стоял, правда, ребром — это я, сделанная из его ребра, стояла в прихожей вопросительным знаком, но совершенно не хотела его соблазнять: я просто примерила купленный у Милены костюм.

— Ты на работу собралась? — спросил Лешка довольно грубо.

— Нет, замуж. Куда еще и на работу, когда у меня дома полная за… — пришлось сказать другое слово на букву «з»: — занятость.

И слово было, и состояние. Я думала о детях, которые не спешили делиться с нами своими мыслями. Не желали расстраивать еще больше и так вконец расстроенные родительские нервы.

— У меня чувство, что ты не рада моему возвращению, — бросил Лешка мне в спину, когда я направилась в спальню убрать костюм на неделю в шкаф.

— Я не рада возвращению суеты, — ответила я, не обернувшись. — Не надо носиться с нашей свадьбой, точно с писаной торбой. У тебя это в третий раз. Можно уже и успокоиться. Милена и ее сестра все сделают. Да и гостей у нас по пальцам пересчитать, и некоторые могут в последний момент передумать приходить… Расслабься… Или хотя бы галстук ослабь…

Лешка затягивал его, как удавку — с каждым днем все сильнее и сильнее.

— Мне не хватает Оливки в офисе, — заявил он, когда я вернулась, чтобы пригласить его к столу, до которого было три шага и у которого уже паслись и собака, и коты.

Жрачка объединяет, это точно. Встречи за столом самые безобидные. Даже у нас с Лешкой. Впрочем, только там мы и встречаемся. Постель не в счет, в ней мы спим вчетвером. Коты отказались оставлять нас одних — решили, что мы не романтики и не молодожены. Шарик тоже тяжело вздыхал из коридора, а я привыкала спать под тяжестью Лешкиной руки. Да, ко всему привыкаешь…

Настроения свадебного не было от слова совсем. Я вообще не понимала, зачем Супрядкин устраивает какой-то там официоз. Пошли бы вдвоем и тихо-мирно расписались, раз ему вдруг приспичили официальные отношения со мной. Наверное, жизнь неотделима от бизнеса: везде должна стоять его подпись. Пусть даже сделанная не Паркером.

Боже, я чувствовала себя совершенно разбитой, как в первый раз. Но тогда я хотя бы была беременной, а сейчас… Да, во мне тоже рос новый человек по имени Официальная Жена Супрядкина, и я понимала, что роды будут не из легких.

— Оливка не вернется, — ответила я, беря в руки вилку с ножом. — Странно как… Из-за нее мы поженились в первый раз. И из-за нее же во второй… Признайся, не устрой она весь этот разлад с Сашей, ты бы не психанул и не ушел от Юли?

— Ушел бы. Возможно, не к тебе, но ушел бы точно, — пробурчал Лешка, не поднимая глаз от тарелки.

Полной — иногда полезнее есть, чем говорить.

— Лёша, не трепи мне нервы Оливкой, ладно? Это наше общее фиаско. Но она выросла, у нее своя жизнь и свои ошибки. На родительских никто не учится. Это жизненная аксиома.

— Я вот тоже на собственной ошибке не выучился. Снова на ней женюсь. Точно работу над ошибками делаю. Думаешь, исправят мне двойку или надо затирать и самому с ног на голову цифру переворачивать?

Теперь он смотрел мне в глаза.

— Леша, мне тоже тяжело и страшно. Не надо только делать вид, что тебя в ЗАГС на аркане тащат. И в первый, и в этот раз ты сделал мне предложение, а не наоборот. Я только развод предлагала.

— И снова предложишь? — спросил он совсем хмуро.

— Ага, — кивнула я уже зло. — Размен на две однушки на разных кладбищах. Хватит портить мне настроение, которого нет. Неужели не видишь, что жизнь корректирует твои супер-дупер продуманные планы? Дочь от нас сбежала. Сын не спешит к нам бежать. И только собака сидит под столом, потому что пахнет котлетами. Вот она правда жизни. Вот. А не то, что ты видишь в своих розовых очках!

— Кстати, я что-то к вечеру плохо видеть стал. Может, к окулисту пора?

— Пора, давно пора… И в психдиспансер не забудь на учет встать.

— Надя, я серьезно. Я все-таки за рулем…

— За рулем, за рублем… Леша, я не собираюсь следить за твоим здоровьем. Ты уж сам как-нибудь ладно? Лет десять еще хотя бы…

— Постараюсь… Лет десять… — он продолжал смотреть на меня исподлобья.

— Леша, не надо стареть… Мы еще не пожили толком. Ну, не пожили…

— Все деньги на врачей зарабатывали. Так дом за городом покупать или нет?

— Нет. Зачем нам дом? У нас и в квартире-то лишняя комната имеется. Даже котам не нужна…

Котам вообще ничего не нужно, кроме корма — они самодостаточные сами по себе, и только мы ищем себе пару, хотя даже себе порой невыносимы от слова совсем. Особенно, когда накануне свадьбы не в состоянии пропустить звонок от…

— Савва, что тебе нужно? — ответила я зло и даже подскочила к двери глянуть в глазок и потом к окну…

— Люция забрать, можно? Завтра тебе будет не до меня и не до кота.

— Откуда ты знаешь про завтра?

Боже… Ну чего я спрашиваю… Главный хакер Питера!

— Надя, я не один приду. Отдай нам Люция.

— С мамой?

— Издеваешься, да?

— Нашел, что ли, эту счастливую девушку?

— Может, ошибся. Но кота отдай. Обещала… Хоть одно обещание ты можешь выполнить?

— Домой ко мне не приходи. Я отнесу переноску в бутик к подруге. У нее и заберешь. Забирать вдвоем. Отдаст она только девушке. Я пришлю тебе эсэмэску с адресом. Заберешь к закрытию, ровно в семь.

Но мой голос окончательно утратил ровность. Мне нужно было отказать ему. Нужно было… Но я ему поверила.

— Милена, только отдашь, если этот парень придет не один. Отдавать кота паре мне как-то спокойнее, — выдохнула я через порог и все же вошла в магазин, хотя и отказалась от кофе.

Сердце и так рвалось вон из груди. Но я прижимала руку к взволнованной груди и убеждала себя, что все делаю правильно. То же самое я скажу себе завтра. Даже если на регистрации не будет никого, кроме моей мамы. Да, Лешка точно будет. В этом я не сомневаюсь… Один кот, одна собака, один сын, одна дочь — мы должны справиться. Как-нибудь. У нас нет выбора. Потому что когда-то мы уже сделали неправильный.

— Почему ты вдруг пристраиваешь кота? — спросила Милена, не знавшая никакой правды.

— Потому что он дерётся с Лешкиным Шариком, — и это было правдой. Пусть и не полной. — Кота пристроить легче, чем дворнягу.

Господи, Лешка своего Шарика ни в жизнь не отдаст.

«Спасибо, Надя, за кота. И спасибо, что не прислала мне приглашение на свадьбу». Я держала в руках телефон, который показывал четверть восьмого. Я не стала отвечать и просто нажала кнопку — удалить контакт. Что там было в записках джентльмена в журнале «Аврора»: настоящий джентльмен записывает имена женщин только карандашом. А настоящая леди их просто стирает: отовсюду, и с жесткого диска в собственной башке, который очень сложно отформатировать. Его, пожалуй, можно только сломать. И я уже сломала голову, как объяснить Лешке исчезновение Белобрысого.

— Я, может быть, полная дура… — решила я сказать всю правду. — Если с Люцием что-то случится, Вселенная меня покарает…

Лешка смотрел в сторону:

— Думаешь, Вселенная более жестока, чем наши собственные дети? Куда нас карать еще больше?

Я села на диван, из-за спинки которого там и не вышел серый Барсик. Шарик улегся у моих ног, мордой на тапки, заявляя на меня хозяйские права, как и его собственный хозяин.

— Раз мы еще живы, значит, есть куда…

— А я хочу жить с тобой очень долго и счастливо.

— Хотеть не вредно…

— Я буду стараться…

— Старайся, кто же тебе запретит?

— Пойдем гулять с собакой?

— При полной луне?

— При полном параде. С утра. Как образцовые собачьи родители.

— А можно взять Шарика на регистрацию? Скажем, что собака у нас для эмоциональной поддержки.

Лешка притянул меня к себе, и я уронила голову ему на плечо.

— Я рад, что ты еще можешь шутить, — прижался он к моей щеке губами.

Дурак, я не шутила… Мне точно нужен поводырь, потому что я снова, как слепой котенок, вступаю в свою старую семейную жизнь. Как на этот раз нащупать в ней счастье? И научить-то меня некому. Искусству быть счастливой. Вокруг собрались одни только несчастные люди.

Конец

Content

Горышина Ольга Он, она и три кота

Он, она и три кота Ольга Горышина

Глава 1. Оливка и шоколадный торт

Глава 2.1 "Цветочный пассажир"

Глава 2.2 "Кошачье предупреждение"

Глава 3.1 “Шарик и его хозяин”

Глава 3.2 "Надежда в квадрате"

Глава 3.3 "По кошачьему прогнозу — ненастье"

Глава 4.1 "Диванное происшествие"

Глава 4.2 "Кошачья благодарность"

Глава 4.3 "Одна свадьба и одни похороны"

Глава 4.4 “Опасный коньяк”

Глава 5.1 “Не Надежда”

Глава 5.2 “Шаг вправо, шаг влево”

Глава 5.3 "Автопилот"

Глава 5.4 "Птичка — перепел"

Глава 5.5 "Неужели?"

Глава 6.1 "Глаза в глаза"

Глава 6.2 "С нуля до ста оборотов"

Глава 6.3 "Забыть? Нельзя…"

Глава 6.4 "Кто виноват и что делать?"

Глава 6.5 “Мальчик”

Глава 6.6 "Мужские заскоки"

Глава 7.1 "Не тормози"

Глава 7.2 "Мы?"

Глава 7.3 "Красочная картинка"

Глава 7.4 "По закону подлости"

Глава 7.5 "Белые тапочки"

Глава 7.6 “Вечер испорчен”

Глава 7.7 “Думай и соображай”

Глава 8.1 "Слепой котенок"

Глава 8.2 "Сама дура"

Глава 8.3 "Французское кино"

Глава 8.4 “Коньячная правда”

Глава 8.5 "Кислый кофе"

Глава 8.6 "Слова на букву С"

Глава 8.7 “Эпик Фэйл”

Глава 8.8 “Непечатные слова”

Глава 9.1 “Здравствуйте!”

Глава 9.2 "Еще тот фрукт"

Глава 9.3 “Дума по-семейному”

Глава 9.4 "Ночная несвобода"

Глава 9.5 “Мудреное утро”

Глава 9.6 “Полдела сделано”

Глава 9.7 “Спасибо, родители!”

Глава 9.8 “Горький ком правды”

Глава 9.9 "Как на духу"

Глава 10.1 "Чистые руки"

Глава 10.2 “Всем больно”