Райан Холидей

СИЛА СПОКОЙСТВИЯ

Москва

«Манн, Иванов и Фербер»

2020

Ryan Holiday

Stillness is the Key

Portfolio / Penguin

Издано с разрешения Portfolio, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC и Anna Jarota Agency

Все права защищены.

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form. This edition published by arrangement with Portfolio, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.

© Ryan Holiday, 2019

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2020

* * *

Борьба важна, задача божественна: обрести умение, свободу, счастье и спокойствие.

Эпиктет, древнегреческий философ-стоик

Предисловие

Однажды Сенека, величайший из римских драматургов Античности, мудрейший из философов и влиятельный политический деятель, пытался работать над своим произведением. Но с улицы доносился чудовищный шум.

Рим уже тогда был шумным городом — полагаю, примерно как строящийся Нью-Йорк, — однако квартал, где жил Сенека, особенно выделялся ужасающей какофонией. Неподалеку от дома философа атлеты занимались в гимнасии и роняли тяжести. Массажистка взбивала плоть рыхлых стариков. Пловцы плескались в воде. По каменным мостовым грохотали повозки, плотники колотили молотками в мастерских, а продавцы расхваливали товары. Орали и визжали дети. Лаяли собаки. А у входа в здание поймали вора.

Но важнее шума за окном было то, что жизнь Сенеки разваливалась. Беспорядки за границей угрожали его финансовому благополучию. Его вытеснили из политики. Недавно он потерял значительную часть своей власти, а по прихоти императора Нерона мог лишиться и головы.

Наше существование в XXI веке хаотично, и нам, как никому другому, понятно, что среда тогда отнюдь не благоприятствовала ученым занятиям. Впрочем, шума и отвлекающих факторов в империи было достаточно, «чтобы заставить меня ненавидеть свою способность слышать», как говорил Сенека своему другу. И все же он как-то сумел пробиться сквозь окружающий хаос и создал одну из лучших своих работ.

Это веками беспокоило поклонников Сенеки. Каким образом человек среди невзгод и трудностей не только не сошел с ума от тревоги и жалости к себе, но и обрел спокойствие, которое позволило ему достичь ясного мышления и создать четкие, идеально написанные эссе (некоторые писались в той самой комнате)? За прошедшие столетия их прочли миллионы людей (и продолжают читать новые), они затрагивают темы, к которым мало кто обращался.

«Я закалил нервы, — объяснял Сенека тому же другу. — Я заставил разум сконцентрироваться и не дал ему отвлечься. На улице может твориться любое безумие, если внутри есть спокойствие».

Разве не этого жаждем все мы? Вот это дисциплина! Вот это фокус! Уметь не реагировать на окружающее и пользоваться своими способностями в любое время, в любом месте, несмотря на трудности. Как это было бы замечательно! Чего мы смогли бы достичь! Насколько счастливее мы были бы!

Сенека и приверженцы философии стоиков считали: если бы люди могли добиться внутреннего умиротворения (то есть апатии, как они это называли), то даже при враждебности целого мира им удалось бы хорошо мыслить, хорошо работать и хорошо себя чувствовать. «Вы можете быть уверены, что находитесь в гармонии с собой, — писал Сенека, — когда вас не достигает ни один шум, когда вас не трогает ни одно слово, будь то лесть, угроза или просто пустой звук бессмысленного греха вокруг». В этом состоянии никто не может задеть человека — даже невменяемый император, никто не может помешать; каждый настоящий момент является жизнью.

Эта мощная идея тем более необыкновенна, что к точно такому же заключению приходили почти все философы Древнего мира — независимо от своих взглядов.

Не имело значения, кто был учителем: китаец Конфуций за пятьсот лет до нашей эры, или грек Демокрит, один из первых философов, живший на сто лет позже, или Зенон в стое[1] спустя поколение, — ученики слышали одинаково решительные призывы к невозмутимости и уравновешенности.

Буддисты называют это упекша. Мусульмане — аслама. По-древнееврейски это хиштавут. Вторая книга эпоса «Бхагавадгита», где рассказывается о воине Арджуне, говорит о саматвам, «уравновешенности разума, умиротворенности, которая всегда одинакова». У греков были понятия эвтюмия и исихия. Эпикурейцы говорили об атараксии. Христиане — об экванимитас. А по-русски это называется спокойствие.

Быть устойчивым, когда рушится мир. Не впадать в истерику и действовать. Слышать только необходимое. По команде овладевать спокойствием — внутренним и внешним.

Приобщиться к дао и логосу. Путь. Слово.

Буддизм. Стоицизм. Эпикурейство. Христианство. Индуизм. Невозможно найти философскую школу или религию, которая бы не чтила внутренний мир — спокойствие — как высшую ценность и не полагала его ключом к эффективной деятельности и счастливой жизни.

Если фактически вся мудрость древних согласна с чем-то — только глупец откажется ее выслушать.

Введение

Призыв к спокойствию звучит тихо. А вот современный мир — нет.

В дополнение к неистребимому белому шуму, болтовне, интригам и распрям, которые были знакомы еще людям времен Сенеки, у нас имеются автомобильные гудки, громкая музыка, сигналы гаджетов, уведомления социальных сетей, отбойные молотки и самолеты.

Для нас одинаково значимы личные и профессиональные проблемы. Наши конкуренты по отрасли играют мускулами. Столы завалены бумагами, а ящики электронной почты переполнены сообщениями. Домашние разборки начинаются с эсэмэсок. Новости о кризисах лезут из каждого экрана. Работа изматывает и, похоже, никогда не кончается. Мы перекормлены и плохо питаемся. Мы перевозбуждены, чрезмерно загружены, устали от общения и одиноки.

У кого есть время остановиться? У кого есть время подумать? Есть ли кто-нибудь, кого не затрагивает шум и хаос нашего времени?

Размах и безотлагательность этой борьбы — признак нашего времени, однако сама проблема вечна. История показывает: способность создавать тишину и подавлять сумятицу внутри, замедлять работу разума, понимать эмоции и пользоваться своим телом всегда представляла проблему. «Все беды людей, — заметил в 1654 году Блез Паскаль, — происходят оттого, что они не умеют спокойно сидеть в комнате в одиночестве».

Известно, что совершенно разные биологические виды — например, некоторые птицы и летучие мыши — эволюционировали сходным образом. То же справедливо для философских школ, разъединенных океанами и огромными расстояниями. Они прокладывали собственные пути к одному и тому же конечному пункту: чтобы стать хозяином собственной жизни, чтобы выжить и процветать в любой среде, неважно, насколько шумной и перегруженной, — необходимо спокойствие.

Эта идея не является чепухой, придуманной в Новом времени, или епархией монахов и мудрецов. Она отчаянно нужна всем: и работающим в хедж-фонде[2], и участвующим в супербоуле[3], и ведущим прорывные исследования в новой области науки, и растящим детей. Этот достижимый путь к просветлению и совершенству, величию и счастью, работоспособности и подаче себя — для всех людей.

Спокойствие — это цель. Оно оставляет место для появления новых идей. Оттачивает перспективы. Снижает фоновый шум, чтобы мы могли услышать голоса муз. Замедляет мяч, чтобы мы могли его принять и дать пас. Дарит прозрение, помогает сопротивляться влиянию толпы, оставляет место для благодарности и чуда. Спокойствие позволяет нам проявлять упорство. Процветать. Это ключ, который отпирает гениальную прозорливость и позволяет нам, обычным людям, понять такие идеи.

Эта книга обещает указать на местоположение этого ключа. Формула — не только во владении им, но и в умении использовать его как факел в мире, который нуждается в вашем свете.

КЛЮЧ КО ВСЕМУ

Когда в США началась Гражданская война, у противников возникли сотни планов, как обеспечить победу и кому поручить командование войсками. От каждого генерала по поводу каждого сражения лился бесконечный поток критики и бушевали необоснованные страсти: там были паранойя и страх, эго и высокомерие. И в итоге это оставляло мало надежд.

В то непростое время президент Авраам Линкольн собрал в Белом доме генералов и политиков. Большинство американцев тогда полагали, что войну можно выиграть только посредством масштабных битв в крупнейших городах страны — Ричмонде, Новом Орлеане и даже, возможно, Вашингтоне.

Линкольн системно не обучался военной стратегии — он просто проглотил массу книг в Библиотеке Конгресса. Именно поэтому президент расстелил на столе карту и указал на городишко Виксберг. Это была крепость над обрывом на реке Миссисипи, важный стратегический пункт: город не только контролировал навигацию по крупной реке, но и в нем сходилось несколько важных дорог и железнодорожных линий, по которым снабжались войска конфедератов и обширные рабовладельческие плантации Юга.

«Виксберг — это ключ, — уверенно заявил президент собравшимся. Он изучил вопрос так глубоко, что мог объяснить его самыми простыми словами. — Война никогда не закончится, пока этот ключ не окажется в нашем кармане».

Линкольн оказался совершенно прав. Потребовались годы, невероятное спокойствие и терпение, беззаветная преданность делу, однако стратегия, изложенная в президентском кабинете Белого дома, выиграла войну и положила конец рабству в Америке. Все другие победы в Гражданской войне — от Геттисберга[4] до марша Шермана к морю[5] и сдачи генерала Ли — стали возможны, потому что по приказу Линкольна Улисс Грант осадил Виксберг, взял его, рассек Юг на две части и получил контроль над важным водным путем. В своей вдумчивой и созерцательной манере, без спешки и отвлеченности, Линкольн заметил то, что упустили его советники и даже враги, и крепко в это вцепился. У него был ключ, который открыл путь к победе.

Мы сталкиваемся с не меньшим количеством проблем; соперничающие приоритеты и убеждения одновременно тянут нас в разные стороны. Препятствия и недоброжелатели обнаруживаются на пути к чему угодно — и в личной жизни, и на работе. Мартин Лютер Кинг заметил, что внутри любого человека идет жестокая гражданская война: между хорошими и плохими побуждениями, между амбициями и принципами, между тем, чем мы можем быть, и тем, как трудно этого добиться. В этих сражениях, в этой войне спокойствие — та река и та железнодорожная развязка, от которых так много зависит. Это ключ…

• Чтобы четко мыслить.

• Видеть всю шахматную доску. Принимать жесткие решения.

• Управлять своими эмоциями. Определять правильные цели.

• Работать под давлением. Управлять отношениями.

• Вырабатывать новые привычки. Быть производительным.

• Быть физически совершенным. Ощущать удовлетворенность.

• Ловить моменты смеха и радости.

Спокойствие — это ключ ко всему.

Для того чтобы стать лучшим родителем, лучшим художником, лучшим инвестором, лучшим спортсменом, лучшим ученым, лучшим человеком. Разблокировать все, на что мы способны в этой жизни.

ЭТО СПОКОЙСТВИЕ МОЖЕТ БЫТЬ ТВОИМ

Любой, кто концентрировался настолько сильно, что его озаряло вдохновение, знаком со спокойствием. Если кто-то приложил все усилия, ощутил гордость свершения и понял, что в загашнике не осталось абсолютно ничего, — это спокойствие. Если кто-то шагнул вперед и выплеснул в толпу все тренировки в едином миге выступления — это спокойствие, хотя здесь есть и активное движение. Если кто-то провел время с мудрым человеком и увидел, как тот за две секунды решает проблему, месяцами лишавшую нас равновесия, — это спокойствие. Если кто-то бродил в одиночку по тихой улочке ночью в снегопад, смотрел, как свет мягко падает на пушистые хлопья, и ему становилось теплее оттого, что он ощущал себя живым, — это тоже спокойствие.

Смотреть на пустую страницу, видеть, как слова превращаются в блестящую прозу, и недоумевать, откуда они взялись; стоять на мелком белом песке, смотреть на окружающую природу и ощущать себя частью чего-то большего; проводить тихий вечер с любимым человеком; радоваться, что сделал что-то хорошее; сидеть наедине со своими мыслями и впервые обрести способность думать о них так же, как мы думаем их. Это — спокойствие.

Есть определенная невыразимость того, о чем мы говорим, невозможность объяснить состояние, которое Райнер Рильке описывал как «полную тишину»[6], когда «все смутное случайное уснуло»[7]. «Мы говорим о постижении дао, — сказал однажды Лао-цзы[8], — на самом деле постигать нечего». Можно также позаимствовать ответ учителя, которого ученик спросил, где таится дзен: «Вы ищете быка, на котором сидите».

Вы уже пробовали спокойствие раньше. Вы ощущали его в своей душе.

И вы хотите большего — вам нужно большее.

Вот почему цель этой книги — показать, как раскрыть и использовать спокойствие, которое у нас уже есть. Она о культивировании и соединении с мощной силой, данной нам с рождения, — той, которая атрофировалась в современной занятой жизни. Эта книга — попытка ответить на актуальный вопрос нашего времени: если спокойные мгновения — это лучшие мгновения, если так много мудрых и добродетельных людей воспевают им хвалу, то почему же они так редки?

Ответ таков: мы можем владеть спокойствием, но доступ к нему непрост. Нужно по-настоящему прислушиваться, чтобы услышать, как оно говорит с нами. А для ответа требуются выдержка и умение. «Чтобы сохранять разум в спокойствии, нужна чудовищная дисциплина, — напоминал себе в дневнике комик Гарри Шендлинг, — и это должно быть величайшим обязательством в вашей жизни».

На следующих страницах излагаются истории и стратегии мужчин и женщин, которые точно так же, как вы, боролись с шумом и рутиной жизни, но смогли преуспеть, обретя спокойствие. Вы прочтете истории о триумфах и испытаниях Джона Кеннеди и Фреда Роджерса, Анны Франк и королевы Виктории; истории о Христе и Тайгере Вудсе, Наполеоне, композиторе Джоне Кейдже, Садахару О, Розанне Кэш, Дороти Дэй, Будде, Леонардо да Винчи, Сократе и Марке Аврелии.

Мы будем опираться на поэзию и романы, философские тексты и научные исследования. Мы совершим набеги на все доступные школы и все эпохи, чтобы найти стратегии, которые помогут нам направлять мысли, справляться с эмоциями и владеть своим телом. Мы можем делать меньше. Но при этом делать больше. Достигать большего, но нуждаться в меньшем. Чувствовать себя все лучше.

Для того чтобы достичь спокойствия, нам нужно сосредоточиться на трех областях — вечной троице разума, тела и души: голове, сердце и плоти.

В каждой области мы будем стремиться уменьшить расстройство и возмущение, которые делают спокойствие невозможным, чтобы прекратить воевать с миром и самим собой и установить вместо этого прочный внешний и внутренний мир.

Вы знаете: это то, чего вы хотите, — и то, чего вы заслуживаете.

Вот почему вы взяли в руки эту книгу.

Давайте ответим на вызов вместе. Давайте искать и ловить то спокойствие, к которому мы стремимся.

Часть I. Разум

Ибо ум воистину беспокоен, о Кришна!

Он бурный, упорный, трудно сдерживаемый!

Мне думается, что его так же трудно обуздать, как трудно сдержать ветер![9]

Бхагавадгита

Сфера разума

Весь мир изменился за несколько часов между тем, когда Джон Кеннеди отправился спать 15 октября 1962 года, и тем, когда он проснулся на следующее утро.

Пока президент спал, ЦРУ установило: на Кубе, всего в полутора сотнях километров от берегов США, идет оборудование позиций для советских баллистических ракет средней и большой дальности. Как сообщил Кеннеди ошарашенной американской общественности через несколько дней, «каждая из этих ракет способна поразить Вашингтон, Панамский канал, мыс Канаверал, Мехико, любой другой город в юго-западной части Соединенных Штатов, в Центральной Америке или в Карибском море».

Когда президент получил первую информацию о событиях, которые известны как Карибский (или Кубинский ракетный) кризис, или просто «Тринадцать дней», ставки уже были чудовищными. Ожидалось, что при первых ударах США и СССР с обеих сторон погибнет не менее семидесяти миллионов человек. Причем цифра была гипотетической: никто не знал, насколько ужасной станет ядерная война.

Но Кеннеди знал наверняка: он столкнулся с беспрецедентной эскалацией холодной войны между США и СССР. Какие бы факторы ни породили кризис, какой бы неотвратимой ни казалась война, ему нужно было хотя бы не ухудшить ситуацию. Поскольку реальная война могла бы положить конец жизни на планете Земля.

Кеннеди был молодым президентом, выходцем из богатой семьи. Его жестко воспитывал отец, который ненавидел проигрывать; семья шутила, что ее девиз — «Не злись, а поквитайся». У Джона практически не было руководящего опыта, поэтому неудивительно, что первые полтора года его президентства оказались не особо удачными.

В апреле 1961 года Кеннеди попробовал вторгнуться на Кубу и свалить Фиделя Кастро, но попытка десанта в бухте Кочинос с треском провалилась. Через несколько месяцев советский руководитель Никита Хрущев во время ряда дипломатических встреч в Вене подавил заокеанского лидера в свойственной ему манере — Кеннеди называл это «самой неприятной вещью в жизни». Ощущая политическую слабость оппонента и, вероятно, зная о хронических физических проблемах из-за болезни Аддисона[10] и травм спины, полученных во время Второй мировой войны, Хрущев не раз лгал Кеннеди об оружии, размещенном на Кубе: он уверял, что оно предназначено исключительно для защиты.

Во время Карибского кризиса Кеннеди, как рано или поздно случается с любым лидером государства, столкнулся с трудным испытанием, осложненным личными и политическими обстоятельствами. Возникло множество вопросов: зачем Хрущев так себя ведет? Какова его конечная цель? Чего он пытается добиться? Есть ли способ решить проблему? Что думают советники? Какие есть варианты у самого Кеннеди? Способен ли он справиться с такой задачей? Есть ли у него все необходимое? От ответов на эти вопросы зависела судьба миллионов людей.

Предложение советников последовало незамедлительно и было решительным: позиции ракет нужно уничтожить, задействовав всю военную мощь страны. Каждая секунда промедления угрожает безопасности и репутации Соединенных Штатов. Сразу после внезапной атаки на ракеты нужно осуществить полномасштабное вторжение американских войск на Кубу. По словам советников, это не только оправдано действиями СССР и Кубы, но и является единственно возможной реакцией президента США.

Логика была примитивной, но вполне удовлетворительной: на агрессию нужно отвечать агрессивно — платить той же монетой. Но была единственная проблема: окажись эта логика неверной, оправдываться за ошибку было бы не перед кем: все были бы мертвы.

В первые дни своего президентства Кеннеди поддался давлению ЦРУ, и операция в бухте Кочинос была провалена. Но в этот раз он удивил всех своей непреклонностью. Недавно он прочитал книгу Барбары Такман «Августовские пушки»[11] о начале Первой мировой войны. Автор вывела образы самоуверенных мировых лидеров, которые торопятся вступить в конфликт и, однажды начав, уже не могут остановиться. Кеннеди хотел, чтобы никто не спешил, а мог подумать о возникшей проблеме.

По сути, такова первая обязанность лидера и человека, ответственного за принятие решений. Наша работа — не «прислушиваться к внутреннему голосу» или зацикливаться на первом впечатлении; нам нужно быть достаточно сильными, чтобы сопротивляться стандартному мышлению, которое слишком аккуратно, слишком убедительно и потому почти всегда неверно. Если не лидер возьмет паузу для формирования ясного понимания общей картины, то кто? Если не лидер продумает весь путь до конца, то кто?

В рукописных заметках Кеннеди тех дней мы видим своего рода медитативный процесс, с помощью которого президент пытался сделать именно это. На многочисленных страницах он писал: «Ракета. Ракета. Ракета», «Вето. Вето. Вето». Или: «Лидеры. Лидеры. Лидеры».

На одной странице отражено его нежелание действовать в одиночку или эгоистично: «Консенсус. Консенсус. Консенсус. Консенсус. Консенсус. Консенсус». В желтом блокнотике на одной из встреч Кеннеди нарисовал два парусника: он успокаивал себя мыслями об океане, который так любил. А работая в Белом доме, словно проясняя для себя единственное, имеющее значение, он написал кратко: «Мы требуем вывода ракет».

Возможно, именно заседая с советниками, Кеннеди вспомнил пассаж из книги, которую военный теоретик Лиддел Гарт посвятил стратегии. Несколькими годами ранее будущий президент писал рецензию для журнала Saturday Review of Literature, где привел цитату:

Во всех обстоятельствах сохраняйте хладнокровие. Имейте неограниченное терпение. Никогда не загоняйте оппонента в угол, всегда помогайте ему сохранить лицо. Ставьте себя на его место, чтобы видеть ситуацию его глазами. Избегайте чувства превосходства и непогрешимости — ничто так не ослепляет.

Эти слова стратега стали девизом Кеннеди во время Карибского кризиса. «Мне кажется, нам следует подумать, почему русские так поступили», — сказал он своим советникам. «Какое преимущество они надеются получить? — спрашивал он с неподдельным интересом. — Должна быть какая-то главная причина, почему Советы так себя повели». Как писал Артур Шлезингер, советник и биограф Кеннеди, «со своей способностью понимать чужие проблемы президент мог увидеть, как угроза миру выглядит из Кремля».

Это понимание помогло ему правильно отреагировать на неожиданную и опасную провокацию и предположить, как Советы ответят на его реакцию. И Кеннеди понял: Хрущев разместил ракеты на Кубе, поскольку полагал, что Америка слаба. Но это не означало, что русские считали свою позицию сильной. Кеннеди понял: на такой риск пойдет только отчаянная нация. Понимание пришло после долгих дискуссий с командой ExComm — членами Совета национальной безопасности США и несколькими советниками. Президент начал разрабатывать план.

Военный удар по Кубе, по мнению советников, вряд ли стал бы стопроцентно эффективным, но он однозначно был необратим. Кеннеди задавался вопросами: что после? Сколько человек погибнут при вторжении? Как мир отреагирует на нападение большой страны на маленькую, пусть даже для отражения ядерной угрозы? Что сделают русские, чтобы сохранить лицо? Как защитить своих солдат на острове? Эти вопросы привели Кеннеди к мысли о блокаде Кубы. Почти половина советников выступила против такого шага, но президент выбрал именно его — он сохранял варианты.

Блокада была реализацией мудрости одного из любимых выражений Кеннеди: «использовать время как инструмент». Она дала обеим сторонам шанс просчитать ставки и предлагала Хрущеву возможность вновь рассмотреть предполагаемую слабость Кеннеди. Некоторые впоследствии упрекали президента и за такой выбор. Зачем вообще бросать вызов России? Почему эти ракеты настолько важны? Разве у США нет достаточного количества собственных ракет, нацеленных на Советский Союз? Кеннеди не был глух к этим аргументам, но, как он объяснял народу в обращении 22 октября, отступать было некуда:

Мы получили хороший урок в 1930-е годы: агрессивное поведение, если его не контролировать и оставлять без внимания, ведет к войне. Эта нация против войны. Мы также верны своему слову. Мы нацелены предотвратить применение этих ракет против нашей или любой иной страны, а также обеспечить их вывод из Западного полушария. Мы не будем без необходимости или превентивно рисковать началом всемирной ядерной войны, в которой даже плоды победы будут горькими, но мы и не уклонимся от любого риска, с которым придется столкнуться.

Самое примечательное то, насколько спокойно Кеннеди пришел к этому заключению. Ситуация была колоссально напряженной, но сегодня мы можем услышать в сохранившихся аудиозаписях, увидеть в протоколах и на снимках того времени, насколько все были открыты и готовы сотрудничать. Ни борьбы, ни повышенного тона, ни взаимных попреков. Когда обстановка накалялась, Кеннеди обращал все в шутку.

Президент не давал своему эго доминировать в дискуссиях и не позволял делать это никому. Если он ощущал, что своим присутствием мешает советникам высказываться откровенно, он просто выходил — и обсуждение становилось свободнее. Он не считался с политикой партий, не оглядывался на былое соперничество: Кеннеди открыто консультировался с тремя предыдущими президентами США и приглашал бывшего госсекретаря Дина Ачесона на заседания высшей степени секретности.

В самые напряженные моменты Кеннеди выходил из Овального кабинета прямо в свой любимый Розовый сад — впоследствии президент поблагодарит садовницу за важный вклад в разрешение Кубинского ракетного кризиса. Кеннеди совершал долгие заплывы: это помогало ему думать. Он сидел в Овальном кабинете в изготовленном по спецзаказу кресле-качалке, купаясь в свете гигантских окон, — так меньше болела спина. Телесная боль не должна была усугубить туман холодной войны, который так плотно накрыл Вашингтон и Москву.

Существует снимок: Кеннеди сгорбился, он стоит спиной к комнате, упершись кулаками в стол. Это поза человека, который держит на своих плечах судьбу мира. Человека вероломно спровоцировала ядерная сверхдержава. Критики оспаривают его мужество. Есть политические соображения, личные резоны; существует больше факторов, чем одновременно способен осмыслить один человек. Но он не дает никому поторопить себя. Ничто не омрачает его суждений и не мешает совершить правильные действия. Он самый спокойный человек в комнате.

Кеннеди следовало оставаться таким, поскольку решение о блокаде было всего лишь первым шагом. Затем последовало объявление о пятисотмильной запретной зоне вокруг Кубы (президент назвал ее «карантинной», блестяще смягчив агрессивное слово «блокада»). Потом были воинственные обвинения от русских и конфронтация в ООН. Лидеры Конгресса США выразили свои сомнения. Во Флориде в боевой готовности находились сто тысяч солдат — на всякий случай. Случались и провокации. Советский танкер подходил к карантинной зоне. Всплывали подводные лодки. Над Кубой сбили американский самолет-шпион U-2, пилот погиб.

Две крупнейшие и сильнейшие державы мира сошлись лицом к лицу. Сейчас известно, что ситуация была серьезнее, чем тогда считалось: некоторые из советских ракет были не частично, а полностью готовы к запуску. Даже если этого никто не знал, ужасная опасность ощущалась.

Могли ли эмоции взять верх над разумом президента? Мог ли он сломаться? Нет, ничего этого не могло случиться.

«Меня беспокоит не первый шаг, — говорил он своим советникам и себе самому, — а переход обеих сторон к четвертому и пятому. Шестой шаг сделать будет некому. Мы должны напоминать себе, что движемся крайне опасным курсом».

Время, которое Кеннеди дал Хрущеву на передышку и размышление, окупилось. Двадцать шестого октября, спустя одиннадцать дней кризиса, советский руководитель написал президенту США письмо: теперь он видит, как они вдвоем тянут канат с узлом посередине — узлом войны. Чем сильнее каждый тянет, тем меньше шансов, что они когда-либо смогут развязать его, и в конечном счете останется только разрубить узел мечом[12]. Затем Хрущев привел еще более яркую аналогию, которая настолько же справедлива в геополитике, насколько и в реальной жизни: «Если народы не проявят мудрости, — писал он, — они в конечном счете столкнутся, как слепые кроты, и начнется взаимное уничтожение».

Кризис закончился так же внезапно, как начался. Русские, поняв, что их позиция несостоятельна, а проверка решимости США провалилась, дали знак: они готовы к переговорам и могли бы убрать ракеты. Корабли остановились. Кеннеди тоже был готов. Он обещал, что Соединенные Штаты не станут вторгаться на Кубу, оставив победу за русскими и их союзниками.

По секрету Советскому Союзу дали понять: США готовы убрать американские ракеты из Турции, но только через несколько месяцев — чтобы не возникло впечатления, будто Америка может бросить союзника под давлением. Обладая четким мышлением, мудростью, терпением и острым взглядом на суть сложного провокационного конфликта, Кеннеди спас мир от ядерной катастрофы.

Мы можем сказать, что Кеннеди — пусть даже на короткий срок, менее двух недель, — достиг той стадии просветления, о которой говорится в китайском трактате «Дао дэ цзин». Когда он победил ядерную смерть, он был

Спокойный, как переходящий зимний поток.

Внимательный, как воин на чужой территории.

Вежливый, как гость.

Жидкий, как тающий лед.

Способный принимать форму, как кусок дерева.

Восприимчивый, как долина.

Прозрачный, как стакан воды[13].

Даосы сказали бы, что он успокаивал мутную воду в разуме, пока не смог смотреть сквозь нее. Или, если позаимствовать образ у Марка Аврелия, философа-стоика, который сам преодолевал многочисленные кризисы, Кеннеди был «похож на утес, о который непрестанно бьется волна; он стои́т — и разгоряченная влага затихает вокруг него»[14].

Каждый из нас на протяжении жизни сталкивается с кризисами. Ставки могут быть не столь высоки, но для нас и они имеют значение. Бизнес на грани краха. Решение о будущей карьере. Момент, когда от нас зависит вся игра. Эти ситуации потребуют всех наших ментальных ресурсов. Эмоциональный быстрый ответ — бездумный, недоделанный — не решит проблему. Не подойдет, если мы хотим сделать все правильно. Не подойдет, если мы хотим сделать все возможное.

И тогда нам понадобится такое же спокойствие, как у Кеннеди. Его хладнокровие и восприимчивость. Его умение поставить себя на место другого. Его понимание того, что на самом деле имеет значение.

В таких ситуациях мы должны:

• присутствовать целиком;

• очищать свой разум от предубеждений;

• не торопиться;

• спокойно сидеть и размышлять;

• не отвлекаться;

• сравнивать советы со своими убеждениями;

• размышлять, не впадая в ступор.

Мы должны культивировать ментальное спокойствие, чтобы преуспеть в жизни и благополучно преодолеть множество кризисов на своем пути.

Это будет нелегко. Но это важно.

Остаток короткой жизни Кеннеди беспокоился, что люди извлекут из его действий во время Карибского кризиса неверные уроки. Он не встал перед Советским Союзом и не угрожал оружием, пока тот не отступил. Над резкими безрассудными голосами превалировало спокойное и рациональное поведение. Кризис был разрешен благодаря умению мыслить — его собственному и нижестоящих, — и именно к этим качествам Америке приходилось раз за разом обращаться в последующие годы. Урок кризиса был не в применении силы, а в мощи терпения, чередования уверенности и смирения, предвидения и присутствия, эмпатии и непреклонности, сдержанности и стойкости, а также тихого уединения в сочетании с мудрым советом.

Насколько лучше был бы мир с таким поведением? Насколько лучше была бы ваша собственная жизнь?

Кеннеди, как и Линкольн, не родился со своим спокойствием. Он дерзко шкодил в школе, не был авторитетом ни в одной области в колледже и даже в качестве сенатора не пользовался большим уважением. У него хватало демонов, и он совершил множество ошибок. Но с помощью усердной работы — на которую способны и вы — он преодолел недостатки и развил в себе уравновешенность, которая так пригодилась ему в те ужасные тринадцать дней. Это была работа всего лишь в нескольких категориях, которой почти все прочие пренебрегают.

Сосредоточимся на освоении того, что мы будем называть областью разума, поскольку все, что мы делаем, зависит от правильного понимания.

Присутствуйте в настоящем

Не оплакивай Былого,

О Грядущем не мечтай,

Действуй только в Настоящем

И ему лишь доверяй[15].

Генри Лонгфелло. «Псалом жизни»

Четырехнедельный перформанс сербской художницы, «бабушки современного перформанса» Марины Абрамович в Музее современного искусства в Нью-Йорке назвали «В присутствии художника». Эти слова практически предопределили суть происходящего. Естественно, Марина должна была так или иначе присутствовать. Но никто не отважился бы подумать, что она будет там буквально… для всех.

Кто бы мог представить, что человек способен спокойно и совершенно неподвижно просидеть на стуле в течение семисот пятидесяти часов за семьдесят девять дней, лицом к лицу с 1545 незнакомцами, без помощи, не отвлекаясь, не отходя даже в туалет. Чего она пыталась добиться? Как она справилась? Вопросы задали ее бывшему любовнику, художнику и соратнику Улаю — Франку Лайсипену. Он ответил: «У меня нет идей — только уважение».

Перформанс был простым и незамысловатым. Шестидесятитрехлетняя Марина с заплетенными волосами входила в комнату, напоминающую пещеру, садилась на жесткий деревянный стул и просто смотрела на людей перед собой. Сменяя друг друга, они подходили по одному, один за другим, час за часом, день за днем — почти три месяца. Каждый раз она опускала глаза, сосредоточивалась, а затем обращалась к новому лицу. Как говорила Марина о своем искусстве, «здесь предлагается просто очистить себя. Чтобы суметь присутствовать».

Это действительно так сложно — присутствовать? Что в этом такого?

Никто из сидевших напротив художницы не задавал таких вопросов. Для тех, кому посчастливилось увидеть перформанс лично, это был почти религиозный опыт. Полностью воспринять другого человека в какой-то момент — большая редкость. Чувствовать, что он взаимодействует с вами, отдает свою энергию, как будто в мире больше нет ничего, имеющего какое-то значение, — еще большая редкость. Каково это — видеть, как они делают это так долго и так сильно?

Многие зрители плакали. Каждый говорил, что часы в очереди того стоили. Это было своеобразное зеркало, в котором они впервые могли ощутить свою жизнь.

Представьте себе: если бы сознание Марины отвлеклось, если бы она задумалась о чем-то, человек напротив немедленно почувствовал бы, что она где-то в другом месте. Если бы она слишком сильно затормозила свой разум и тело, то могла бы заснуть. Если бы она позволила себе обычные человеческие ощущения: голод, дискомфорт, боль, позывы в туалет, — ей было бы невозможно не пошевелиться и не встать. Если бы она начала думать, сколько времени осталось до окончания сегодняшнего перформанса, секунды поползли бы невыносимо медленно. Дисциплина, как у монахов, и сила, как у воинов, помогли ей игнорировать все отвлекающие факторы — чтобы существовать исключительно в настоящий момент. Она должна быть здесь, должна быть внимательной к человеку напротив и заботиться об опыте, которым он делится больше, чем кто-либо в мире.

«Люди не понимают, что самое трудное — делать что-то близкое к ничему, — сказала Абрамович о перформансе. — Это требует от тебя всего, и нет ничего, за чем можно спрятаться. Есть только ты».

Присутствие требует вас целиком. Это не ничто — это может быть самой сложной штукой в мире.

Когда мы поднимаемся на трибуну, чтобы произнести речь, наш разум сосредоточен не на решаемой задаче, а на том, что подумает о нас аудитория. И это влияет на наше выступление. Когда мы боремся с каким-нибудь кризисом, наш разум твердит, что это несправедливо, что творится безумие и что так продолжаться не может. Почему мы спускаем важную эмоциональную и ментальную энергию именно тогда, когда она нам особенно нужна?

Даже спокойным домашним вечером мы думаем о том, что еще необходимо сделать. Закат может быть чудесен, но вместо того, чтобы им наслаждаться, мы бросаемся его фотографировать.

Мы не присутствуем, и поэтому мы упускаем. В жизни. Во взгляде. Мы не делаем максимально возможного.

Многие из стоящих в очереди на перформанс Марины Абрамович ненамеренно иллюстрируют это явление. Торопясь войти в едва открывшиеся двери, они быстро проскакивали мимо таких же впечатляющих этапов ее карьеры, чтобы стать первыми для «особенного». В очереди они суетились и болтали, пытаясь убить время. Они дремали, прислонившись друг к другу. Проверяли свои телефоны, а потом проверяли их снова. Планировали, что будут делать, когда подойдет очередь, и размышляли, на что это будет похоже. Некоторые втайне разрабатывали мелкие проделки, которые, как они надеялись, принесут им пятнадцать секунд славы[16].

Скольким же обычным чудесам они закрыли свой разум!

Это заставляет задуматься: после такого непостижимого опыта с Мариной — лицом к лицу с реальным присутствием — когда они вышли из музея и шли по многолюдной улице Нью-Йорка, вдохнули ли они по-новому живой ритм городских джунглей или, что вероятнее, немедленно вернулись к своей занятой жизни, полной отвлекающих факторов, беспокойств, грез, неопределенности и самомнения? Делали они именно то, что мы делаем практически каждый день?

Мы не живем в этот момент. По сути, мы пытаемся отчаянно от него отделаться — думая, разговаривая, беспокоясь, вспоминая, надеясь и делая все что угодно. Мы платим тысячи долларов, чтобы иметь в кармане устройство, гарантирующее отсутствие скуки. Мы подписываемся на бесконечную деятельность и обязательства, гонимся за деньгами и достижениями, наивно веря, что в конце нас ждет счастье.

Толстой заметил, что любовь не может существовать в будущем. Любовь реальна только в том случае, если случается прямо сейчас[17]. Если вы подумаете, то поймете: это утверждение истинно фактически для всего, о чем мы думаем, что чувствуем или что делаем. Лучшие спортсмены на самых важных играх полностью здесь. Они внутри себя, они сейчас внутри.

В будущем нет величия. Или ясности. Или прозрения. Или счастья. Или умиротворенности. Существует только эта минута. Мы не имеем в виду буквально шестьдесят секунд. Настоящая минута — то время, в котором мы предпочитаем существовать, вместо того чтобы задержаться в прошлом или тревожиться о будущем. Однако мы можем долго отталкиваться от впечатлений от случившегося накануне. Или долго беспокоиться и надеяться на то, что произойдет когда-нибудь. Прямо сейчас — это, возможно, несколько минут, или утро, или год — если вы сможете оставаться в этом «сейчас» так долго.

Как написала писательница Лора Инглз-Уайлдер, сейчас — это сейчас[18].

И больше его никогда не будет.

Поймай его!

Кто настолько талантлив, что может позволить использовать для решения проблемы только часть себя? Чьи отношения настолько прочны, что их достаточно даже без проявлений? Кто настолько уверен, что у него будет другой момент и что он может смело упустить этот? Чем меньше энергии мы тратим на сожаления о прошлом или беспокойство о будущем, тем больше энергии будет у нас на то, что сейчас перед нами.

Мы хотим научиться видеть мир как художник: пока люди не обращают внимания на окружающее, живописец действительно видит. Его занятый ум отмечает и то, как летит птица, и то, как незнакомец держит вилку, и то, как мать смотрит на ребенка. Он не думает о завтрашнем дне. Все, о чем он думает, — как ухватить опыт и поделиться им.

Художник — это настоящее. И из этого спокойствия является великолепие. Момент, который мы переживаем прямо сейчас, — это дар. Даже если это тревожный и мучительный опыт, он может оказаться последним. Давайте развивать способность быть в нем, вкладывать все, что в нас есть, в оценку богатства настоящего момента.

Не отвергайте трудное или скучное мгновение — оно не то, чего вы хотите. Не пренебрегайте прекрасным мгновением из-за того, что вы не уверены в себе и робки. Делайте доступное из возможного. Живите тем, чем можно жить, — вот это совершенство. Это и делает присутствие реальным.

При медитации гуру предлагают ученикам сосредоточиться на дыхании. Вдох и выдох. Вдох и выдох. В спорте тренер говорит о происходящем процессе: «эта игра», «эта тренировка», «этот повтор». Так происходит не только потому, что этот момент особенный. Если разум находится где-то в другом месте, вы не сделаете всего возможного. Хорошо бы следить за этим и в жизни.

Иисус велел своим ученикам не заботиться о завтрашнем дне, поскольку он позаботится о себе сам[19]. Есть еще один способ сказать об этом: у вас в тарелке изобилие прямо сейчас. Сосредоточьтесь на этом — сколь бы мало или незначительно ни было ее содержимое. Делайте максимум возможного прямо сейчас. Не думайте о том, что скажут недоброжелатели. Не медлите и не усложняйте без необходимости. Будьте здесь. Будьте целиком.

Присутствуйте.

А если у вас в прошлом были с этим проблемы?

Это нормально.

Это хорошо для настоящего. Оно продолжает появляться и давать вам второй шанс.

Ограничьте вход

Изобилие информации приводит к недостатку внимания.

Герберт Саймон, американский экономист, лауреат Нобелевской премии

Когда Наполеон Бонапарт был генералом, он разрешал секретарю открывать письма только через три недели после получения. Будущему императору нравилось отмечать, столько предположительно «важных» вопросов решились сами собой и теперь не требуют ответа.

Бонапарт определенно был эксцентричным руководителем, но он никогда не пренебрегал обязанностями, не терял связи со своим правительством или солдатами. Чтобы быть активным и знать то, что реально имеет значение, ему приходилось быть избирательным в отношении людей и информации, допущенной к его мозгу.

Наполеон запрещал будить себя, если курьер доставлял хорошие новости, а вот плохие известия — о разворачивающемся кризисе или выборах консулов — предписывалось сообщать сразу. «Будите меня немедленно, — говорил он, — и тогда не будет потеряно ни мгновения».

И то и другое — блестящая приспособленность к реалиям жизни занятого человека: к нам поступает слишком много сведений. Чтобы ясно мыслить, каждому важно знать, как отсеять существенное от неважного. Недостаточно иметь склонность к глубоким размышлениям и трезвому анализу: у лидера должны быть еще время и пространство.

В современном мире это не так просто. В 1990-е годы политики стали изучать то, что назвали эффектом CNN: круглосуточный показ последних новостей приводит к тому, что политики и руководители реагируют на них слишком быстро, в то время как любая другая их реакция затруднена. Слишком много информации, каждая мелочь подставлена под микроскоп, достоверные сведения перемешаны со спекулятивными домыслами — и мозг перегружается.

Сейчас эффект CNN представляет проблему не только для президентов и генералов, но и для всех людей. У каждого из нас есть доступ к куда к большему объему информации, чем мы в силах использовать. Мы говорим себе: это часть моей работы, я должен быть в курсе происходящего, а в результате тратим драгоценные минуты на необязательные лично для нас новости, предлагаемые лентами информагентств, отчеты, встречи и другие виды реагирования. Даже если мы не прилипли к телевизору, нас все равно окружают слухи, скандалы и прочие отвлекающие факторы.

Мы должны остановить это. «Если ты хочешь стать лучше, — заметил однажды Эпиктет, — смирись, что будешь выглядеть глупцом в посторонних вопросах».

Наполеону было достаточно задерживать ответы на письма, даже если это кого-то расстраивало или он упускал что-то, — зато заурядные проблемы решались без его участия. Нам нужно культивировать в себе сходное отношение: оставлять немного пространства, не потреблять новости в реальном времени, отставать на сезон-другой от последних трендов моды или явлений культуры, не позволять почтовому ящику управлять нашей жизнью.

Ко времени, когда вы доберетесь до действительно важных вещей, они по-прежнему будут важны. Неважные же проявят свою малозначимость или попросту исчезнут. И вы спокойно, без ненужной спешки и изнеможения сможете уделить внимание действительно заслуживающему рассмотрения.

Попытки успеть везде являются проявлением определенного эгоизма или даже ненормальности — идет ли речь об известном телешоу, последних слухах из какой-либо области или квалифицированном комментарии о политическом кризисе на Ближнем Востоке, в Африке, Азии, климатологии, во Всемирном банке, на саммите НАТО — и так до бесконечности. Нормально ли быть самой осведомленной персоной в любой аудитории по всем вопросам и знать все-все сплетни, все-все события чужой жизни?

Стремление знать все не только стоит нам душевного спокойствия, но и влечет за собой серьезные дополнительные затраты. Если бы мы были спокойнее, увереннее и изучали ситуацию дольше, каким действительно значимым вещам мы могли бы посвятить свою ментальную энергию?

Дороти Дэй, католичка и общественный деятель, в 1942 году увещевала себя во многом таким же образом. «Выключите радио, — писала она в своем дневнике, — отложите ежедневную газету. Прочтите обзор событий и проведите время за чтением». Она имела в виду за чтением книг: книги наполнены мудростью.

Хотя это тоже может быть преувеличением. Вот строки шотландского врача и поэта Джона Ферриара:

Какие вечные мучения владеют

Несчастным тем, кто книгой заболеет.

Он знал, о чем говорил. Трудно думать или действовать ясно (мы уж не говорим быть счастливым), когда информация затапливает. Именно поэтому юристы-практики пытаются похоронить другую сторону в бумагах. По этой же причине сотрудники разведки топят врага в дезинформации, чтобы те перестали нутром чуять правду и не могли адекватно реагировать и действовать. Не случайно цель такой тактики именуется аналитическим параличом.

И тем не менее сами с собой мы делаем это!

Через полтора века после Наполеона упорядочить поток фактов и домыслов попытался другой выдающийся военачальник и политический деятель — Дуайт Эйзенхауэр. Он четко придерживался установленных им самим правил. Никто не мог вручить ему запечатанное письмо, никто не мог доложить ему полуизученную задачу. От его спокойствия, необходимого для управления информационным потоком, зависело слишком много.

Один из его методов предназначался для упорядочивания информации и задач и известен как матрица Эйзенхауэра. В ней дела расставляются по срочности и важности[20].

Эйзенхауэр обнаружил, что многое из происходящего может быть срочным, но при этом неважным. А бо́льшая часть действительно существенного не особо зависит от времени. Категоризация поступающих дел помогла ему организовать персонал вокруг того, что было реально важным, а не казалось срочным. Люди получили возможность действовать стратегически, а не наспех, глубоко погружаться в серьезный вопрос, а не разбрасываться, не растрачиваться по мелочам.

Действительно, крупные руководители — генералы, лидеры государств или генеральные директора банков, — приступая к своей должности, первым делом ограничивают количество людей, которые имеют к ним прямой доступ. Случайных посетителей с пустяками и паразитными отчетами отсекают «привратники»: секретари, помощники, референты, секьюрити. А у босса появляется возможность видеть общую картину, так как высвобождается время и образуется пространство, чтобы думать.

Потому что если босс этого не может — то и никто не может.

В «Размышлениях» Марк Аврелий писал: «В каждый момент спрашивай себя, необходимо ли это». Знайте, о чем не стоит думать. Что игнорировать и чего не делать. Это ваша первая и главная работа.

Тит Нат Хан[21]:

Прежде чем сильно менять свою жизнь, нам нужно взглянуть на диету, способ питаться. Мы должны жить так, чтобы прекратить употреблять то, что отравляет нас. Тогда у нас будет сила, позволяющая возникнуть лучшему в нас, и мы больше не будем жертвами гнева и безысходности.

Сказанное касается не только еды, но и информации. Есть отличная пословица: «Что посеешь, то и пожнешь». Хотите хорошего результата на выходе — следите за входом. Это требует дисциплины. Это не будет просто.

Это означает меньшее количество предупреждений и уведомлений, блокировку входящих сообщений на смартфоне с помощью функции «Не беспокоить» и отправку электронных писем в подпапки. Это означает ставить под вопрос политику открытых дверей или даже ваше местожительство. Это означает удержание дистанции с эгоистичными людьми, которые привносят излишнюю драматичность в вашу жизнь. Это означает более философское — то есть с долгосрочной перспективой — изучение мира, а не мгновенное реагирование на события.

Ощущения, с которыми вы просыпаетесь рано утром, когда ваш разум свеж и еще не испачкан шумами внешнего мира, — вот территория, которую стоит защищать. То же самое относится к зоне, в которой вам хорошо работается. Не позволяйте выбивать вас оттуда чужому вторжению. Ставьте барьеры. Подберите правильные желоба, по которым несрочные и неважные дела будут скатываться к соответствующим людям.

У Уокера Перси, одного из последних великих романистов американского Юга, в романе «Ланселот», отразившем борьбу самого Перси с праздностью и пристрастием к развлечениям, есть один сильный эпизод. Измученный рассказчик выходит из особняка и впервые за долгие годы просто останавливается. Он покидает свой пузырь и описывает ощущения от этого мгновения. «Может ли человек стоять в одиночестве и в тишине, голым, непринужденно согнув запястье, как „Давид“ Микеланджело, не нуждаясь ни в помощи, ни в увеселении?» — спрашивает он.

Да. Оказалось, что может. И ничего не случилось. Я прислушался. Не было ни единого звука — ни лодок на реке, ни грузовиков на дороге, ни даже цикад. А что, если я не стану слушать новости? Я не стал. И ничего не случилось. Я осознал, что прежде боялся тишины.

Именно в подобном спокойствии мы можем присутствовать и найти истину. Именно в этом спокойствии мы можем услышать голос внутри себя.

Насколько другим был бы мир, если бы люди проводили столько же времени, прислушиваясь к собственной совести, сколько тратят на болтовню в телепередачах? Если бы они могли реагировать на зов убеждений так же быстро, как отвечают на звонки гаджетов?

Весь этот шум. Вся эта информация. Все эти входные сигналы.

Мы боимся тишины. Мы боимся выглядеть глупо. Мы боимся что-то упустить. Мы боимся, что станем плохими, если скажем: «Нет, неинтересно». Мы скорее сделаем себя несчастными, чем объявим себя приоритетом, чем сделаем себе лучше. Чем станем спокойными и ответственными за свою информационную диету.

Очистите разум

Стать пустым — это стать единым с божеством. Это и есть Путь.

Ава Кензо, японский мастер дзен и кюдо (искусства стрельбы из лука)

Шон Грин начал свой третий сезон в Los Angeles Dodgers в 2002 году. Он находился на худшем этапе своей карьеры в Главной лиге бейсбола (MLB). Средства массовой информации жаждали крови Шона, а фанаты подвергали его обструкции на поле. Руководство Dodgers тоже начало в нем сомневаться. Подумать только: игрок, получающий четырнадцать миллионов долларов в год, не может хорошо бить по мячу![22]

Что будет со спортсменом после множества неудачных недель?

Посадят на лавку?

Продадут?

Отправят в низшие лиги?

Черные мысли проносились в мозгу Грина, как проносятся у любого, рискующего лишиться любимой и хорошо оплачиваемой работы. Из какого-то дальнего уголка сознания изредка пробивался слабенький голосок: «Что с тобой неладно? Почему ты не можешь сделать как надо? Утратил хватку?»

Удар в бейсболе — это почти немыслимое деяние. Бьющий должен увидеть, осознать, принять решение, размахнуться и попасть по маленькому мячу, летящему со скоростью свыше ста шестидесяти километров в час с питчерской горки — полуметрового возвышения в восемнадцати метрах. Полет мяча занимает четыреста миллисекунд — 0,4 секунды! Успеть размахнуться, ударить и попасть — это практически бросить вызов законам физики. И это самое сложное действие во всех видах спорта.

Если бейсболист теряет форму, сомневается и тревожится из-за этого, ситуация усугубляется. Великий бейсболист Йоги Берра предупреждал: «Невозможно бить и думать одновременно».

Чем реже Грин попадал по мячу, тем тот казался меньше. Чтобы вырваться из порочного круга, разрушающего карьеру, Шон оперся на буддизм, который практиковал уже довольно долго. Вместо того чтобы подогревать и помешивать в сознании бурлящие мысли о собственной никчемности, неумелости, отвернувшейся удаче и неясных перспективах, вместо того чтобы постараться стать сильнее, Грин попробовал очистить свой разум. То есть перестал бороться со спадом и решил вообще не думать о нем.

Метод на первый взгляд выглядит безумным, однако только на первый. «Человек — это мыслящий тростник, — сказал один из первых популяризаторов буддизма за Западе — Дайсэцу Судзуки, — но его величайшие дела свершаются, когда он не считает и не мыслит. За долгие годы тренировок в искусстве самоотречения нужно восстановить состояние „подобия ребенку“. Когда это достигнуто, человек думает, хотя на самом деле он не думает»[23].

Консультации со спортивными экспертами, изменение замаха или что-то подобное не могли вывести из кризиса. Шон Грин знал: ему надо избавиться от токсичного мышления — именно оно и выбивало его из игры: мысли о крупном контракте, ожидания от сезона, домашний стресс или критика в прессе.

Он должен выбросить все это из головы. Он должен передать управление своей выучке. Именно это Грин и попытался сделать 23 мая 2002 года в матче с клубом MLB Milwaukee Brewers. Dodgers недавно ему проиграли, но накануне выцарапали победу. Нынче предстояла решающая игра. Удары Грина были эпизодичными и обескураживающими. Тем утром он попробовал начать все сначала.

На тренировочной площадке, а потом рядом с тренажером он медленно, терпеливо и спокойно очищал свой разум. С каждым замахом он пытался сосредоточиться на механике, расположении ног, фиксировал себя там, где были его ступни, — не размышляя о прошлом, не беспокоясь о будущем, не думая о фанатах и о том, как он жаждет попасть по мячу. На деле он не думал вовсе. Вместо этого он повторял старую дзен-мантру: колоть дрова, носить воду. Колоть дрова, носить воду. Колоть дрова, носить воду.

Не мудрить. Делать дело.

Не думать. Бить.

Когда Грин в тот день впервые взял биту, при первых двух бросках питчера он не ударил по мячу: страйк, потом второй[24]. Разум Шона немного смутился: продолжается ли спад, дойдет ли он до конца, почему я не могу сделать так, как надо? Но он дал промчаться мимо всем диким лошадям и дождался, пока уляжется поднятая ими пыль. Вдохнул, очистил разум еще раз — как пуст был стадион во время его предматчевого ритуала!

И снова взялся за дело. На третьей подаче — БАЦ!!! Добротный удар, обеспечивший пробег до второй базы.

Выйдя на поле во втором иннинге[25], Грин сосредоточился только на положении своей ноги, на ощущении, что она приколочена к земле. Он наблюдал за подачей и замахнулся — через мгновение мяч изменил направление и вылетел за поле: хоум-ран. В четвертом иннинге — еще один. В пятом Грин сделал хоум-ран через левую, дальнюю сторону поля — и это означало отличную форму бьющего. Хороший удар, давший пробег до первой базы, получился и в восьмом иннинге. Спада больше не было. Пять из пяти. Тренер хотел убрать его из игры, но Грин попросил оставить.

Теперь разум игрока двигался в другом направлении, мозг был наполнен поздравлениями, а не сомнениями. Ты здорово сработал. Ну как, отличные ощущения? А если еще один удар? Ты можешь установить рекорд!

Но этот победный голос столь же вреден для разума, как и надоедливый шепоток при спаде. Оба мешают. Оба усложняют задачу.

Когда Шон Грин встал на позицию бьющего в шестой и последний раз, он сказал себе: «Сейчас нет смысла думать». Он очистил разум и наслаждался, как ребенок в игре Малой лиги[26].

Никакого давления. Только присутствие. Просто счастье быть тут.

Мяч при подаче полетел ниже уровня колена. Для левшей в плохой форме эта зона подобна черной дыре. Замах Грина, как потом говорил один из тренеров, выглядел замедленным повтором. Игрок целиком — ментально и физически — вложился в биту, и мяч взмыл вверх. Он вылетел за поле, ударился о заднюю стенку закрытого стадиона и отскочил обратно на площадку.

Пока товарищи по команде неистовствовали на скамейке запасных, Грин опустил голову и пробежался по базам в том же спокойном темпе, что и после трех предыдущих хоум-ранов. Успехи бейсболистов не отмечаются в прессе, но в тот момент Шон был четырнадцатым игроком в истории, сделавшим четыре хоум-рана в одной игре. А общий результат — шесть из шести, с девятнадцатью базами — вероятно, был лучшим показателем для одного матча в истории бейсбола. Весь стадион, все 26 728 человек — и это на гостевой игре! — поднялись и устроили овацию. Но Грин уже отринул все это и вернулся к обыденности. Он снял перчатки и стер из разума полученный опыт, сохранив его нетронутым для следующей игры[27].

Шон Грин не был первым бейсболистом-буддистом. Садахару О, рекордсмен мира по количеству хоум-ранов, тоже умел играть[28]. Целью дзен, как говорил ему учитель, является «достижение пустоты, пустоты без звука, без цвета, без тепла». До этого состояния надо добраться на месте бьющего или где-либо еще.

Давным-давно китайский философ Чжуан-цзы сказал: «Дао собирается в пустоте. Пустота — это и есть пост разума». Марк Аврелий однажды написал об «освобождении от впечатлений, цепляющихся к разуму, свободному от будущего и прошлого», чтобы стать «сферой, радуясь совершенному спокойствию». Эти слова могли на следующий день открывать отчет Los Angeles Times о матче Dodgers — Brewers, это было бы абсолютно логично. Эпиктет, предшественник Марка Аврелия, говорил о спорте, когда замечал: «А если мы со смятением и страхом ловим или бросаем мяч, какая это игра, где тут быть стойким, где тут следить за последовательностью в ней?»

Это верно и в спорте, и в жизни.

Да, мыслить важно. Компетентность, без сомнения, является ключом к успеху для любого руководителя, спортсмена или художника. Проблема в том, что мы думаем слишком много, когда не раздумываем. Вмешиваются «дикие бессвязные слова»[29] нашего подсознания, а для выучки (и чего угодно еще) внезапно не остается места. Мы перегружены, переполнены и отвлечены своим собственным разумом.

Если удастся очистить место, если мы сознательно опустошим свой разум, как это сделал Грин, придут и прозрения, и прорывы. Идеальный замах идеально встретит мяч.

Вот прекрасный парадокс этой идеи пустоты.

«Дао дэ цзин» указывает: хотя сосуды и сделаны из глины, но их польза заключается в пустоте внутри. И кувшин, и чашка, и даже дом — это стенки вокруг пустоты.

Видите? Опираться на то, чего нет, хотя на самом деле у нас есть нечто полезное. При записи своего альбома Interiors певица Розанна Кэш повесила над дверью в студию объявление: «Оставь раздумья, всяк сюда входящий». Не потому, что ей нужна была для работы куча бездумных глупцов. Ей хотелось, чтобы все вовлеченные, включая ее саму, погрузились глубже поверхности. Она хотела, чтобы все присутствовали, соединялись с музыкой, а не потерянно блуждали в своих головах.

Представьте, что Кеннеди провел дни Карибского кризиса, зациклившись на операции в бухте Кочинос. Представьте, что Шон Грин пытался лихорадочно восстановить свой неработающий замах или столкнулся с питчерами противника в состоянии неуверенности и отчаяния. Все мы такое проходили: мы говорим себе: «Не напорти, не напорти» — а что в итоге? Мы делаем ровно то, чего старались не делать!

С чем бы вы ни столкнулись, что бы от вас ни требовалось, прежде всего вы не должны перебарывать себя. Не затрудняйте себя избыточными размышлениями, бесполезными сомнениями и домысливаниями.

Вы — это пространство между ушами. Вам нужно контролировать не только то, что туда попадает, но и то, что там происходит. Вам нужно защищать это от себя, от собственных мыслей. Но не грубой силой, а своего рода мягкой настойчивой уборкой. Станьте библиотекарем, который говорит «Тс-с-с!» шумным детям или предлагает им выйти и поговорить на улице.

Разум — это важное и сакральное место. Держите его в чистоте.

Замедлитесь и подумайте

Зрячим глазом я вижу то, что передо мной, а незрячим — то, что скрыто.

Элис Уокер, американская писательница и общественный деятель[30]

Популярное детское телешоу «Соседство мистера Роджерса», шедшее в 1968–2001 годах, начиналось не с появления на экране ведущего, а с веселой песенки о хорошем соседе. Зрителям показывали светофор, мигающий желтым цветом.

Шоу шло больше тридцати лет, создатели сняли почти тысячу эпизодов, и каждый открывался этим тонким символом. Полностью намека большинство зрителей не понимали, но общий смысл был все равно ясен. Что бы ни делал Фред Роджерс: говорил в камеру, играл с кукольным Королем Пятницей XIII или пел одну из своих хитовых песенок — практически каждый кадр шоу, казалось, говорил: не торопись, будь внимателен.

В детстве Фреда Роджерса травили в школе в Пенсильвании — из-за веса и чувствительного отношения к этому. Опыт был ужасен, но он подстегнул новаторство Фреда на телевидении. «Я начал искать и искал всю жизнь то, что важно, — говорил он о своем детстве, — то, что есть в моем соседе, но не бросается в глаза». Он записал эту мысль и повесил листок на стене в своей студии в Питтсбурге; это была одна из его любимых цитат: «L’essentiel est invisible pour les yeux» — «Самого главного глазами не увидишь»[31].

То есть: внешность обманчива. Первые впечатления тоже. Мы встревожены и обмануты тем, что на поверхности, и тем, что видят другие. По этой причине мы принимаем плохие решения, упускаем возможности или ощущаем испуг и расстройство. Особенно когда мы не замедляемся и не тратим время, чтобы посмотреть по-настоящему.

Подумайте о Хрущеве на другой стороне Карибского кризиса. Что спровоцировало его экспансионистскую политику? Неправильное прочтение характера оппонента. Спешка в действиях. Никудышное понимание того, как его действия будут восприняты в мире. Это был почти фатальный просчет, как и в случае большинства спешных работ. Эпиктет говорил, что работа философа состоит в том, чтобы брать впечатления — то, что мы видим, слышим и думаем, — и подвергать их проверке. Он говорил: нам нужно брать свои мысли и изучать их, дабы убедиться, что нас не ввело в заблуждение нечто внешнее и что мы не пропустили то, чего не видно невооруженным взглядом.

Действительно, в стоицизме, буддизме и бесчисленном множестве других школ мы находим одну и ту же аналогию: мир подобен мутной воде. Чтобы видеть, нам нужно позволить ситуации отстояться. Мы не должны обманываться первоначальным внешним видом, и, если мы будем терпеливы и спокойны, нам откроется истина.

Именно этому мистер Роджерс и учил детей, старясь как можно раньше выработать у них важную привычку. Он брал какую-нибудь тему — самооценка, как изготавливаются мелки, развод, развлечение — и проводил юных зрителей через то, что происходило на самом деле, и показывал, что это означало. Казалось, он знал, как разум ребенка справляется с информацией, и помогал ему разобраться с замешательством и страхами. Он учил сочувствию и давал навыки критического мышления. Он убеждал зрителей, что они могут выяснить что угодно, если потратят время и пройдут через это вместе с ним.

Этой мыслью Роджерс делился и со взрослыми. «Просто думай, — однажды писал он другу, оказавшемуся в сложном положении. — Просто будь спокоен и думай. Именно это имеет решающее значение».

На первый взгляд, здесь явное противоречие. Буддисты говорят, что для полного присутствия мы должны очистить свой разум. Мы никогда ничего не сделаем, если парализованы избыточным мышлением. Но при этом мы должны рассматривать и глубоко погружаться, если мы действительно хотим что-то знать (и если мы не желаем попадать в губительные шаблоны, навредившие стольким людям). На самом деле это вовсе не противоречие. Это просто жизнь.

Нам нужно лучше и сознательнее обдумывать важные вопросы. Сложные вещи. Понимать, что на самом деле происходит с человеком, или в какой-то ситуации, или в целом в жизни. Мы должны прийти к такому типу мышления, который не используют девяносто девять процентов людей, и отказаться от разрушительного типа мышления, который свойственен девяноста девяти процентам людей.

Живший в XVIII веке японский монах и настоятель храма мастер дзен Хакуин очень критично относился к учителям, считавшим, что просветление будет результатом размышления ни о чем. Он хотел, чтобы ученики думали по-настоящему, всерьез. Вот почему ему приписывают парадоксальные истории-вопросы — озадачивающие коаны типа «Как звучит хлопок одной ладонью?», «Каким было первоначальное лицо до твоего рождения?» и «Обладает ли собака природой Будды?».

На эти вопросы нельзя дать простые ответы. Потратив время на глубокое погружение, в некоторых случаях недели и даже годы, ученики доводили свой разум до такого ясного состояния, что появлялись более глубокие истины и наступало просветление (и даже если они не достигали этого, становились сильнее из-за предпринятых попыток).

Хакуин обещал ученикам: «Неожиданно ваши зубы вонзаются в глубину. Ваше тело заливается холодным потом. В это мгновение все станет ясно». Слово для этого состояния — сатори, озаряющее просветление, когда открывается непостижимое, когда важная истина становится очевидной и неизбежной.

Разве мы не можем использовать немного больше?

Да, никто не доберется до сатори со скоростью миллион километров в минуту. Никто не добьется этого, сосредоточившись на очевидном или вцепившись в первую попавшуюся в мозгу мысль. Чтобы видеть то, что имеет значение, вам нужно смотреть по-настоящему. Чтобы понимать это, вам нужно по-настоящему думать. Требуется много усилий, чтобы уловить то, что невидимо практически всем другим. Это не только будет полезно для карьеры и бизнеса, но и поможет вам обрести мир и комфорт.

У Фреда Роджерса была еще одна замечательная идея, которая отлично срабатывает при серьезной трагедии. «Всегда ищите помощников, — объяснял он зрителям, испуганным или разочарованным новостями. — Всегда есть кто-то, кто попытается помочь. В мире полно врачей и медсестер, полицейских и пожарных, добровольцев, соседей и друзей, которые готовы вмешаться и помочь, когда что-то идет не так».

Не ошибитесь: это не было легкомысленным утверждением. Роджерс, опираясь на совет своей матери, сумел найти утешение и доброту в событиях, которые у других людей вызывают только боль, гнев и страх. Он придумал, как сообщить об этом так, чтобы мир становился лучше еще долгое время после его смерти.

Значительная часть ощущаемых нами бед коренится в инстинктивной реакции, а не в осознанном размышлении. Оттуда же проистекает многое из того, что мы делаем неверно. Мы реагируем на тени. Мы считаем достоверными впечатления, которые еще нужно проверить. Мы не останавливаемся, чтобы надеть очки и посмотреть по-настоящему.

Ваша работа после того, как вы очистили свой разум, — замедлиться и подумать. По-настоящему подумать, систематически.

• Подумайте о том, что для вас важно.

• Подумайте о том, что реально происходит.

• Подумайте о том, что может быть скрыто от взгляда.

• Подумайте о том, как выглядит остальная часть шахматной доски.

• Подумайте о том, в чем настоящий смысл жизни.

Твайла Тарп, американская танцовщица и хореограф, отмеченная премиями «Тони» и «Эмми», предлагает следующее упражнение.

Сядьте в одиночестве в комнате и позвольте своим мыслям бродить где вздумается. Делайте это одну минуту. Доведите это бездумное блуждание до десяти минут в день. Затем начинайте обращать внимание на свои мысли, чтобы увидеть, не материализуется ли какое-нибудь слово или цель. Если нет, продлите упражнение до одиннадцати минут, затем до двенадцати, затем до тринадцати — пока не установите промежуток времени, который нужен вам для того, чтобы на ум пришло что-нибудь интересное. Шотландская фраза для этого состояния — «спокойствие без одиночества».

Если вы вложите время и ментальную энергию, вы обнаружите не только что-нибудь интересное или придумаете следующий творческий проект — вы обнаружите истину. Вы найдете то, что упустили другие. Вы найдете решения проблем, с которыми мы сталкиваемся, будь то понимание логики Советов при размещении ракет на Кубе, продвижение вашего бизнеса или наличие смысла в бессмысленном насилии.

Это те ответы, которые приходится выуживать из глубин. Но что есть рыбалка, если не замедление? Не одновременное ли расслабление и подлаживание к среде? И в конечном счете не поимка ли и удержание того, что таится под поверхностью?

Начните вести дневник

Заведите записную книжку. Путешествуйте с ней, ешьте с ней, спите с ней. Пихайте туда любую случайную мысль, которая вспыхивает в вашем мозгу.

Джек Лондон

Анне Франк, юной беженке из Германии, на тринадцатый день рождения родители подарили маленький красно-белый альбом для автографов. Его страницы были предназначены для сбора подписей и заметок друзей, но девочка, едва увидев записную книжку в витрине магазина, поняла: она будет вести дневник. Как указала Анна в первой записи, сделанной 12 июня 1942 года, «я надеюсь, что смогу доверить тебе все так, как не доверяла никому, а ты станешь источником помощи и поддержки».

Никто не мог предвидеть, насколько ей понадобится помощь и поддержка. Через двадцать четыре дня после первой записи еврейской семье Анны пришлось укрыться на тесном чердаке над складом ее отца в Амстердаме. Здесь они провели следующие два года. Была надежда, что нацисты не обнаружат убежище, но в 1944 году всех их арестовали по доносу и отправили в концлагерь; все, кроме отца Анны, погибли.

Понятны причины, по которым Анне хотелось вести дневник. Она была подростком. Раньше ей было одиноко, страшно и скучно, а теперь она оказалась законопаченной в нескольких тесных комнатах с еще шестью людьми. Позже, в ноябре 1942 года, в убежище появился восьмой. Все это давило, было несправедливым и незнакомым. Ей требовалось как-то выразить свои чувства.

Как вспоминал отец девочки Отто, Анна писала не каждый день, но всегда, когда была расстроена или сталкивалась с какой-то проблемой. Она писала, когда была смущена или когда испытывала любопытство. Дневник был формой терапии, давал возможность не вываливать тревожные мысли на семью и соотечественников, с которыми она делила эти незавидные условия. Одна из ее лучших и наиболее глубоких строк, должно быть, появилась в особенно трудный день. «У бумаги, — написала она, — больше терпения, чем у людей».

Анна использовала свой дневник для размышлений: «Какими благородными и хорошими могли бы быть все, если бы в конце каждого дня смотрели на свое поведение и взвешивали хорошее и плохое. Они бы автоматически пытались стать лучше с началом каждого нового дня и через какое-то время определенно достигли бы многого». Она заметила, что записи позволяли ей наблюдать за собой, как если бы она была незнакомкой. В том возрасте, когда гормоны делают подростков более эгоистичными, она регулярно проверяла свои тексты для улучшения собственного мышления. Хотя за дверями таилась смерть, она работала, стараясь сделать себя лучше.

Список людей — от древних времен до современности, — которые вели дневники, огромен и поразительно разнообразен. Среди них английский писатель Оскар Уайльд, американская писательница Сьюзен Зонтаг, римский император и философ Марк Аврелий, английская королева Виктория, шестой президент США Джон Адамс, американский поэт, эссеист и мыслитель Ральф Эмерсон, британская писательница и критик Вирджиния Вулф, американская писательница Джоан Дидион, американский бейсболист Шон Грин, американская общественная деятельница Мэри Чеснат, американский сценарист и музыкальный продюсер Брайан Коппельман, американская и французская писательница Анаис Нин, родившийся в Австро-Венгрии и писавший по-немецки Франц Кафка, чехословацкая и американская теннисистка Мартина Навратилова, американский политический деятель, ученый и писатель Бенджамин Франклин.

Все они вели дневниковые записи.

Некоторые делали это регулярно по утрам. Некоторые — от случая к случаю. Некоторые, как Леонардо да Винчи, всегда держали при себе записную книжку. Джон Кеннеди вел дневник во время поездок перед Второй мировой войной, а став президентом, делал беглые записи и рисовал каракули на бумаге в Белом доме. Как показывают исследования, для улучшения памяти, а также чтобы прояснять мышление и сохранять информацию об этом.

Список знаменитостей подавляет. Но Анне Франк было всего тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет. Если она могла делать это, какое оправдание не делать этого есть у нас?

Сенека, философ-стоик, похоже, писал и размышлял по вечерам во многом сходным с Анной образом. Он объяснял другу, что, когда спускалась темнота и жена уходила спать, он «изучал весь свой день, возвращаясь к тому, что делал и говорил, ничего не скрывая от себя, ничего не пропуская». Затем он шел спать, обнаружив, что «сон после такого самоанализа» был особенно сладок. Любой, кто читает его сегодня, может почувствовать, что в этих ночных занятиях он достиг спокойствия.

Мишель Фуко, французский философ и историк, рассказал об античном жанре «гипомнемата» (то есть памятки, записки для себя). Он называл дневник «оружием для духовного сражения», способом применять философию, очищать разум от волнения и глупостей и преодолевать трудности. Заглушить шум в голове. Подготовиться к следующему дню. Отразить прожитый день. Записать идеи, которые пришли в голову. Потратить время, чтобы ощутить, как мудрость стекает с пальцев на страницу. Так выглядят лучшие дневники. Они не для читателя. Они для писателя. Чтобы замедлить разум. Чтобы заключить мир с собой.

Ведение дневника — это способ задать сложные вопросы. В каком месте своего пути я нахожусь? Какой маленький шаг я могу сделать сегодня к большой цели? Почему я сегодня взбудоражен? Что я прямо сейчас могу считать благами? Почему меня так сильно заботит, какое впечатление я произвожу на людей? Какого трудного выбора я избегаю? Я управляю страхами или страхи управляют мной? Как сегодняшние трудности раскроют мой характер?[32]

Существует множество людей, которые готовы поклясться, что ведение дневника приносит пользу, основываясь на собственном опыте. Но эта польза подтверждается и исследованиями. Согласно одному из них, дневник позволяет улучшить самочувствие после травмирующих и стрессовых событий. В исследовании Аризонского университета показано: люди лучше восстанавливались после развода и двигались дальше, если описывали свой опыт в дневнике. Завести дневник — обычная рекомендация психологов, поскольку это помогает пациентам перестать мучиться навязчивой идеей и позволяет разобраться со множеством входящих факторов — эмоциональных, внешних, психологических, которые в противном случае погребли бы их под собой.

Это действительно идея. Вместо того чтобы тащить багаж в мозгу или сердце, вывалить его на бумагу. Вместо того чтобы позволять мыслям бесконтрольно нестись или проглатывать недопеченные предположения, мы заставляем себя записать и проверить их. Изложение мыслей на бумаге позволяет посмотреть на них со стороны. Это дает ту объективность, которой часто не хватает, когда разум затоплен страхами и разочарованиями.

Как лучше всего приступить к ведению дневника? Есть ли для этого идеальное время суток? Сколько времени это займет?

Да какая разница?!

Вопрос как в данном случае гораздо менее важен, чем вопрос зачем. Чтобы облегчить душу. Чтобы спокойно остаться наедине со своими мыслями. Чтобы прояснить эти мысли. Чтобы отделить вредное от содержательного. Здесь нет правильного или неправильного способа. Главное — просто делать.

Если вы уже начинали когда-то писать, но бросили — начните снова. Бывает, что выбиваешься из ритма. Опять нужно выкроить время сегодня. Французский художник Эжен Делакруа, который именовал стоицизм своей утешительной религией, прилагал такие же усилия:

Я снова берусь за свой дневник после долгого перерыва. Мне кажется, это может успокоить то нервное возбуждение, которое так долго беспокоит меня.

Да!

Для этого и нужен дневник. «Дворники» для разума, как сформулировала писательница Джулия Кэмерон. Несколько минут размышлений и требуют спокойствия, и создают его. Разрыв с миром. Каркас грядущего дня. Компенсаторный механизм для проблем минувших часов. Подстегивание вашего творческого настроя для расслабления и очищения.

Один, два, три раза в день. Все равно. Найдите то, что будет работать для вас.

Просто знайте: это может оказаться самой важной вещью, которую вы делаете за день.

Взращивайте тишину

Все глубокие вещи и эмоции вещей предваряются и сопровождаются Тишиной… Тишина — освящение Вселенной.

Герман Мелвилл

Композитор Джон Кейдж начал восхищаться тишиной рано. В 1928 году шестнадцатилетним подростком он участвовал в конкурсе ораторов в лос-анджелесской школе. Он пытался убедить одноклассников и судей, что в Америке нужно учредить национальный День тишины. Он говорил аудитории, что соблюдение тишины помогло бы «слышать, что думают другие».

Это было начало исследований и экспериментов, длившихся всю жизнь: что значит быть тихим и какие возможности создает дисциплинированная тишина. После школы Кейдж начал путешествовать. Он отправился в Европу. Изучал живопись. Преподавал музыку. Сочинял классическую музыку.

Родившись в Калифорнии в 1912 году, он помнил времена до механизации жизни. Когда же технология преобразовала все отрасли и профессии, он начал замечать, насколько все стало громким.

«Где бы мы ни были, мы слышим в основном шум, — говорил он. — Когда мы его игнорируем, это нас беспокоит. Когда мы прислушиваемся к нему, мы находим это очаровательным».

Для Кейджа молчание необязательно означало отсутствие любых звуков. Он любил рев грузовика на скорости восемьдесят километров в час. Статические помехи в радиоприемнике. Гул усилителя. Звук воды. Больше всего он ценил звуки, которых не хватает в нашей шумной жизни.

В 1951 году он посетил безэховую камеру — по тем временам самое передовое звукоизолирующее помещение в мире. Но даже там его чувствительное ухо уловило какие-то звуки, всего два: высокий и низкий. Инженеры объяснили: в камере абсолютно тихо, а источники звуков, которые слышал Кейдж, — его собственная нервная система и ток крови в сосудах.

Многие ли из нас хотя бы приближались к такой тишине? Шум и болтовня вокруг, сниженные до такой степени, что можно буквально слушать собственную жизнь? Способны представить? Что делать с такой тишиной?

Именно реакция на лишний шум вдохновила Кейджа на его самое известное произведение, «4′33″», которое задумывалось под названием «Немая молитва»[33]. Композитор хотел написать песню, сходную с популярной музыкой того времени: она длилась примерно столько же, исполнялась вживую и передавалась по радио, как любая другая песня. Единственное отличие — «4′33″» должна была быть «фрагментом непрерывной тишины».

Кое-кто увидел в этом абсурдную шутку, послание о содержании «музыки» в стиле Марселя Дюшана, французского и американского художника-авангардиста. В каком-то смысле это было верно. Сам Кейдж считал, что было бы забавно продать эту «песню» компании Muzak Co.[34] для проигрывания в лифтах. На самом деле композитора вдохновила философия дзен, которую он изучал всю жизнь, — философия, которая находит полноту в пустоте. Указания по исполнению этой пьесы сами по себе звучат чудесным противоречием: «В ситуации с максимальным усилением дисциплинированно выполняйте».

Пьеса «4′33″» не о достижении абсолютной тишины. Она о том, что произойдет, когда вы перестанете вносить свой вклад в шум. Впервые она была исполнена пианистом Дэвидом Тюдором[35] на концерте в Вудстоке. О премьере Кейдж сказал: «Нет такой вещи, как тишина. То, что они считали тишиной, поскольку не умели слушать, было наполнено случайными звуками. Во время первой части вы могли слышать, как снаружи копошится ветер. Во время второй части по крыше стали колотить капли дождя, а во время третьей сами люди стали издавать разные интересные звуки, когда говорили или уходили».

Философ Зенон заметил, что есть причина, по которой у нас два уха и только один рот: чтобы мы больше слушали и меньше говорили. То, что вы заметите, когда перестанете болтать, может иметь решающее значение в мире.

Слишком большая часть нашей жизни определяется шумом. Есть наушники (наушники с шумоподавлением, чтобы мы могли лучше слышать… шум). Включены экраны. Звонят телефоны. Спокойная металлическая утроба гигантского лайнера, мчащегося со скоростью девятьсот километров в час, набита исключительно людьми, пытающимися избежать тишины. Они скорее в сотый раз станут смотреть плохие фильмы или слушать бессодержательное интервью с надоедливой знаменитостью, чем остановятся и начнут впитывать то, что происходит вокруг них. Они скорее закроют свой разум, чем станут им пользоваться.

«Мысль может работать только в тишине», — говорил Томас Карлейль, британский историк и философ. И он предпочитал работать в тишине. Если мы хотим лучше думать, нам нужно ловить мгновения тишины. Если мы хотим больше откровений, больше озарений, прорывов или новых масштабных идей, нам нужно приготовить место для них. Мы должны уйти от комфорта шумных отвлекающих факторов и раздражителей. Мы должны начать слушать.

В центре Хельсинки есть небольшое здание — часовня Камппи. Строго говоря, это не молельный дом, хотя в нем тихо, как в любом храме. Даже тише, поскольку здесь нет эха. Нет органа. Нет огромных скрипучих дверей. Фактически это церковь Тишины. Она открыта для всех, кому нужен миг тихой духовности в кипучем городе.

Вы вхо́дите, а внутри только тишина. Восхитительная священная тишина. Тишина такого рода, что позволяет вам действительно слушать.

Рэндалл Статмен десятилетиями неофициально консультировал многих директоров и руководителей на Уолл-стрит. Однажды он решил выяснить, как несколько сотен лидеров крупных корпораций подзаряжаются в свободное время. Среди ответов были яхтинг, длительные велосипедные прогулки, тихая классическая музыка, дайвинг, езда на мотоцикле и рыбалка. Статмен обратил внимание, что у всех этих занятий есть общее: отсутствие человеческих голосов.

Профессии опрошенных людей подразумевали общение. Каждый день они принимали бесчисленное количество важных решений. Но в течение пары часов без болтовни, без чужих голосов в ушах, когда можно было просто думать (или не думать), им удавалось подзарядиться и обрести умиротворенность. Они могли погрузиться в спокойствие — даже если при этом двигались. Они могли слышать — даже сквозь звуки грохочущей реки или музыки Вивальди.

Каждому из нас нужно беречь и взращивать в своей жизни такие моменты, когда мы ограничиваем вход, уменьшаем громкость и получаем возможность глубже осознавать происходящее вокруг. Умолкнув хотя бы на короткое время, мы можем услышать, что пытается сказать нам мир. Или то, что мы сами пытались сказать себе.

То, что такая тишина крайне редка, — признак ее ценности. Хватайте ее. Мы не должны бояться тишины, поскольку можем многому у нее научиться.

Ищите это.

Тиканье часов говорит, что ваше время утекает и никогда не вернется. Прислушайтесь к нему.

Стремитесь к мудрости

Невозмутимая мудрость стоит всего прочего.

Демокрит

Некий гражданин Афин в 426 году до нашей эры задал жрице дельфийского храма вопрос: «Был ли кто-нибудь мудрее Сократа?»

Она ответила: «Нет».

Мысль о том, что Сократ может быть не самым мудрым, была удивительной для всех, кроме самого Сократа. В отличие от традиционных мудрецов, многое знавших, и в отличие от людей, которые претендовали на то, что много знают, Сократ был в этом отношении скромен. По сути, большую часть жизни он искренне утверждал, что ему не хватает мудрости.

Именно в этом заключался секрет его гениальности и причина того, что он столетиями считался образцом мудрости. Через шестьсот лет после его смерти Диоген Лаэртский писал: Сократ был так мудр, что «не знал ничего, за исключением факта своего незнания». Более того, он знал, что ничего не знает, и всегда был рад оказаться неправ.

Действительно, суть того, что мы сейчас называем методом Сократа, происходит из реальной и часто надоедливой привычки философа задавать вопросы. Он постоянно интересовался мнением других людей. Почему ты так думаешь? Откуда ты знаешь? Какие у тебя доказательства? А как насчет того-то и того-то? Непредвзятый поиск истины и мудрости сделал Сократа самым ярким и проблемным человеком в Афинах — настолько, что позднее его за это приговорили к смерти и казнили.

Все философские школы проповедуют необходимость мудрости. В иудаизме она называется злод — хохма; в исламе — хикма. И та, и другая культура полагают, что Бог является бесконечным источником мудрости. Греческое название мудрости — σοφία (софия), латинское — sapientia. Отсюда получил свое имя Homo sapiens — человек разумный.

И эпикурейцы, и стоики считали софию основным философским принципом. С их точки зрения, мудрость можно обрести через опыт и изучение. Иисус советовал своим последователям быть мудрыми, как змеи, и невинными, как голуби[36]. Книга Притчей Соломоновых говорит, что самым важным делом для людей является обретение мудрости[37].

Буддисты используют для мудрости слово праджня, подразумевая понимание истинной природы реальности. Конфуций и его последователи постоянно говорят о культивировании мудрости, объясняя, что ее можно достичь так же, как ремесленник добивается мастерства: тратя на это время. Сюнь-цзы, китайский конфуцианский мыслитель, был более конкретен: «Обучение не должно прекращаться. Благородный муж, который много учится и каждый день изучает себя, станет ясен в знаниях и безупречен в поведении».

У каждой школы свой взгляд на мудрость, но у всех появляются одни и те же темы. Необходимость спрашивать. Необходимость учиться и размышлять. Важность интеллектуального смирения. Мощь опыта — чаще всего наших неудач и ошибок — открывает нам глаза на истину и понимание. Таким образом, мудрость — это ощущение общей картины, накопление опыта и способность вознестись над предубеждениями и ловушками, затягивающими более ленивых мыслителей.

То, что вы сидите и читаете эту книгу, — прекрасный шаг на пути к мудрости. Однако не останавливайтесь: эта книга — всего лишь введение в классическое мышление и историю. Толстой выражал недовольство людьми, которые не читают регулярно, говоря, что не может понять, как они могут жить без общения с мудрейшими людьми мира[38]. Есть и еще более резкая мысль, теперь уже превратившаяся в клише: люди, которые не читают, не имеют преимущества перед теми, кто не умеет читать[39].

Мало преимущества даст чтение с высокомерием или чтение для подтверждения заранее сформированных мнений. Гитлер во время короткого тюремного заключения после Первой мировой войны читал классические произведения по истории. Но вместо изучения нового он из тысяч страниц вынес только одно: как он говорил, «я осознал правильность своих взглядов»[40]. Это не мудрость. И даже не глупость. Это безумие.

Мы также должны искать наставников и учителей, которые могут направлять нас на нашем пути. Например, стоицизм появился, когда успешный торговец Зенон услышал, как в книжной лавке громко читают Сократа. Но этого было недостаточно. На путь мудрости он встал, когда подошел к чтецу и спросил: «Где мне найти человека, подобного этому?» В буддизме есть идея паббаджи, что означает «уходить», «отправляться в путь», которая подразумевает серьезное начало занятий. Это и сделал Зенон. Ответил на зов и отправился в путь.

Учителем Зенона стал философ Кратет; он не только давал ему книги для чтения, но и, как любой хороший наставник, помогал решать личные проблемы. Именно благодаря Кратету Зенон преодолел свою ужасную зацикленность на мнениях о себе других людей: однажды учитель просто пролил на ученика похлебку и указал, как мало людей обратили на это внимание[41].

Первым учителем Будды был отшельник Алара Калама, он научил его основам медитации. Когда ученик узнал от Каламы все, что мог, он перешел к Уддаке Рамапутте, который тоже был хорошим наставником. Во время учебы у Рамапутты Будда начал осознавать ограниченность существующих школ и раздумывать о собственной.

Уж если Зенон и Будда нуждались в учителях, то нам помощь точно необходима. И уже способность признать это свидетельствует о немалой мудрости. Найдите людей, которыми вы восхищаетесь, и спросите, как они стали теми, кем стали. Ищите литературу. Разве не так поступил бы Сократ?

Выше всего цените опыт и эксперимент. Ставьте себя в сложную ситуацию. Принимайте вызовы. Изучайте незнакомое. Это расширит ваши взгляды и ваше понимание. Мудрые люди стали такими, поскольку видели все это. Они знают, чего ждать, поскольку многое пережили. Они совершали ошибки и учились на них. И вам тоже следует делать это.

Боритесь с серьезными вопросами. Боритесь с масштабными идеями. Тренируйте свой мозг так же, как мускулы. Становитесь сильнее благодаря отягощению и тренировкам.

Не думайте, что погоня за мудростью — это приятная прогулка в солнечный день. Мудрость не обеспечивает немедленного спокойствия и ясности. Наоборот, она может даже затуманивать — но это тьма перед рассветом.

Помните: Сократ честно смотрел на то, чего не знал. Это трудно. Расставание с иллюзиями болезненно. Унизительно узнавать, что мы вовсе не такие умные, как считали. Также неизбежно, что прилежный ученик придет к обескураживающим или проблемным выводам о мире и о себе. Это вызовет у него беспокойство. А как же иначе?

Но это нормально.

Это лучше, чем сталкиваться с жизнью (и друг с другом), подобно слепым кротам, если пользоваться хрущевской аналогией. Мы хотим жить с сомнениями. Мы хотим смаковать их. Мы хотим идти туда, куда они ведут.

Потому что истина на другой стороне.

Обретайте уверенность и избегайте эго

Не ставьте эго настолько близко к своей позиции, чтобы при падении позиции пало и эго.

Колин Пауэлл, бывший госсекретарь США

За тысячу лет до нашей эры израильтяне и филистимляне воевали в долине Эла. Конца конфликту не было видно, и гигант Голиаф предложил выйти из тупика с помощью поединка: «Сегодня я посрамлю полки израильские; дайте мне человека, и мы сразимся вдвоем»[42]. В течение сорока дней ни один солдат не рискнул выйти, даже царь Саул. Голиафа вели эго и гордыня, а израильтяне были парализованы страхом и сомнением.

В войске Израиля воевали три брата. Их пришел навестить четвертый — юный пастух Давид. Он услышал про вызов Голиафа. В отличие от дрожащей армии, он был уверен, что сможет победить великана. Был ли он сумасшедшим? Как он мог подумать, что может побить исполина?

Давид сказал братьям: «Когда, бывало, приходил лев или медведь и уносил овцу из стада, я гнался за ним, и нападал на него, и отнимал из пасти его; а если он бросался на меня, то я брал его за космы, и поражал его, и умерщвлял его… И с этим филистимлянином… будет то же»[43]. Уверенность Давида возникла из опыта, а не из самомнения. У него ранее были серьезные враги, и он справлялся с ними голыми руками.

Давид знал свои сильные стороны, но он знал и слабости. Примерив шлем и броню, он отказался от доспехов: «Я не могу ходить в этом; я не привык»[44]. Он был готов проявить то, что мы могли бы назвать истинным самосознанием (и, конечно, верой).

Как Голиаф отреагировал на своего неожиданного соперника? Как типичный хулиган: «Что ты идешь на меня с палкою? Разве я собака?» «И сказал филистимлянин Давиду: подойди ко мне, и я отдам тело твое птицам небесным и зверям полевым»[45].

Однако высокомерие гиганта было недолгим.

Давид бросился ему навстречу с пращой и несколькими камнями из ручья. В эти секунды Голиаф наверняка должен был увидеть уверенность в глазах Давида и впервые испугаться. Но он ничего не успел сделать. Давид оглушил его камнем из пращи и убил его собственным мечом.

История этого поединка может быть правдой, а может быть и выдумкой. Но это одна из лучших историй об опасности самомнения, важности смирения и необходимости быть уверенным в себе.

Возможно, никто не умиротворен менее себялюбцев, чей разум — смерч миазмов собственного величия, повергающий в опасность. Они постоянно откусывают больше, чем могут прожевать. Они создают врагов. Они не способны учиться на своих ошибках, поскольку не верят, что совершают их. У них все сложно, и их все касается. Для мужчин и женщин, ведомых эго, жизнь одинока и болезненна.

Дональд Трамп в Белом доме разглагольствует в халате о новостях. Александр Македонский, в очередной раз напившись пьяным, дерется и убивает лучшего друга из-за глупого спора, не думая ни о чем, кроме будущих завоеваний. Говард Хьюз, эксцентричный предприниматель и инженер, в своем особняке трясется над каким-то безумным проектом, от которого он неизбежно откажется.

Они успешны, но вы хотели бы поменяться с ними местами?

Эта ядовитая форма эго имеет, как предполагается, менее злого двойника — так называемый синдром самозванца. Он проявляется в мучительном бесконечном беспокойстве: вы не подходите для своего дела, и это вот-вот вскроется. Шекспир выразил это ощущение в образе вора, носящего краденую одежду, которая слишком велика[46]. Писатель Франц Кафка, сын властного и неласкового отца, уподобил синдром самозванца ощущениям жульничающего банковского клерка: он лихорадочно старается вести себя так, чтобы махинации продолжались, но при этом боится, что они раскроются.

Конечно, эта неуверенность существует почти исключительно в нашей голове. Люди не думают о тебе, у них хватает собственных проблем.

Что может быть лучше этих крайностей, самомнения и синдрома самозванца, если не обычная уверенность в себе? Заработанная. Рациональная. Объективная. Спокойная.

У Улисса Гранта, будущего генерала и восемнадцатого президента США, был эгоистичный отец, вечно встревавший в какой-нибудь проект или скандал. Улисс Грант знал, что он не желает быть таким же. И он развил в себе хладнокровную уверенность, гораздо более близкую к спокойному и сильному характеру матери. В этом был источник его величия.

Перед Гражданской войной Грант прошел через длинную цепь неудач и финансовых сложностей. Он дошел до того, что продавал дрова в Сент-Луисе, — полное падение для выпускника старейшей военной академии США. Нашедший его армейский приятель пришел в ужас: «Грант, что ты делаешь?» Ответ был прост: «Решаю проблему бедности».

Это были слова уверенного в себе человека, живущего в мире с трудностями. Грант сам не выбрал бы себе такую ситуацию, но, попав в нее, не позволил, чтобы она влияла на его самоощущение. Кроме того, он был слишком занят, пытаясь исправить то, что можно. Зачем ненавидеть себя за работу ради пропитания? Что в этом позорного?

Наблюдатели часто отмечали: когда весь генералитет считал, что поражение неизбежно, Грант никогда не соглашался с большинством. Он знал, что нужно держаться выбранного курса. Он также знал, что потеря надежды или хладнокровия вряд ли поможет.

Точно так же его спокойствия не поколебали власть и успехи последующих лет. Он руководил сильной армией, а потом восемь лет — государством. (Журналист Чарльз Дана заметил, что Грант был «скромным героем, которого не могли ни удручить дурные предзнаменования, ни чрезмерно вознести триумфы».)

По окончании президентства Грант наведался в старый домик, где жил с женой в свои трудные дни. Один из помощников указал, что его жизнь была невероятной историей путешествия «из грязи в князи» — почти сюжетом для эпической поэмы: от лачуги до поста президента. Грант пожал плечами: «Я никогда не думал об этом в таком ключе».

И это тоже было проявлением уверенности в себе. Она не нуждается ни в приветствиях, ни в славе, которой можно упиваться, поскольку является честным пониманием наших сильных и слабых сторон, открывающим путь во внутренний мир и ясный разум.

Уверенные в себе люди знают, что на самом деле имеет значение. Они понимают, когда можно проигнорировать чужие мнения. Они не хвалятся и не лгут, чтобы вырваться вперед (чтобы уже потом подумать, что с этим делать). Уверенность в себе — это свобода установить собственные рамки и избавить себя от необходимости что-то себе доказывать. Уверенный в себе человек не боится разногласий и не считает признаком ущербности смену точки зрения — переход от мнения, оказавшегося неправильным, к верному. С другой стороны, самомнение отягощено сомнениями, одержимо гордыней, выставлено напоказ собственным хвастовством и позерством. Оно не станет изучать себя и не позволит сделать это кому-нибудь другому, поскольку знает, что там может обнаружиться.

Уверенные в себе люди открыты, вдумчивы и способны видеть себя без шор. Их уверенность создает пространство для спокойствия, устраняя ненужные конфликты, сомнения и обиды. А вы? В какой точке описанного диапазона находитесь вы?

В жизни будут неудачи. Даже мастер и гений ощущают неудовлетворенность, пытаясь освоить новые навыки или исследовать незнакомую область. Уверенность в себе определяет, станет ли новое дело источником страданий или окажется интересным вызовом. Если вы несчастны каждый раз, когда дела идут не по-вашему, если вы не можете наслаждаться успехами, поскольку портите все сомнениями и неуверенностью, — жизнь станет адом.

Естественно, не бывает полной и всеобъемлющей уверенности в себе. Мы будем колебаться. У нас будут сомнения. Мы окажемся в новых ситуациях полной неопределенности. Но мы хотим заглянуть в суть этого хаоса и найти там зерно спокойной уверенности. Как это сделал Кеннеди во время Карибского кризиса.

Он и раньше бывал в сложных ситуациях. В 1943 году в Тихом океане затонул торпедный катер, которым командовал лейтенант Кеннеди. В тот момент показалось, что все потеряно[47]. Тогда будущий президент узнал, что паника не решает ничего, а спешка редко спасает. Он также узнал, что может рассчитывать на себя, если сохранит спокойствие. Что бы ни случилось, говорил он себе в начале Карибского кризиса, никто не станет писать книгу «Октябрьские пушки» о том, как он справился. Он был уверен, что может контролировать ситуацию, и поэтому обрел уверенность.

Это ключ. И самовлюбленные, и неуверенные в себе люди делают свои недостатки центром собственной личности — либо скрывая их, либо лелея, либо выставляя наружу. Спокойствие для них невозможно, ибо оно коренится только в силе.

Вот на чем мы должны сосредоточиться.

Не кормите неуверенность. Не кормите манию величия.

И то и другое — помехи спокойствию.

Будьте уверенными. Вы заслуживаете этого.

Выбрасывайте мысли из головы

Работа ради выгоды неизмеримо ниже йоги мудрости. Ищи прибежища в мудрости — несчастны люди, работающие ради наслаждения плодами своего труда.

Бхагавадгита

Великий мастер стрельбы из лука Ава Кензо не сосредоточивался на обучении технике. Он почти не тратил времени на то, чтобы объяснять ученикам, как надо целиться и спускать тетиву, предлагая им просто стрелять, пока выстрел «не будет слетать, как спелый плод».

Он предпочитал обучать важному ментальному умению — отрешенности. «На твоем пути, — сказал Кензо своему ученику Ойгену Херригелю[48], — слишком много сознательного желания». Именно это желание контролировать процесс и мешало Херригелю в учебе, мешало по-настоящему овладеть искусством, к которому он стремился.

Кензо хотел, чтобы ученики выбросили из головы мысль о попадании в мишень. Он хотел, чтобы они отключились от самой идеи достижения результата. «Попадание в цель, — говорил он, — это всего лишь внешнее доказательство и подтверждение вашей бесцельности в высшем проявлении, вашей безличности, вашего забвения себя или как вам еще нравится называть это состояние».

Это состояние — спокойствие.

Но отрешенность и бесцельность вовсе не выглядят продуктивным подходом, не так ли? Именно с этим досадным затруднением и желал познакомить своих учеников Кензо. Большинство из них (как и мы) хотели, чтобы им говорили, что нужно делать, и показывали — как. При этом предполагается, что о нас заботятся. Но сознательное желание должно быть силой. Забота работала, пока мы были детьми и желали преуспеть в школе. Как можно улучшить результат без этого? Как это способно помочь попасть в яблочко? Давайте отойдем назад.

Вы когда-нибудь замечали, что чем больше мы чего-то хотим и чем настойчивее при этом действуем, тем труднее добиться результата? Такие виды спорта, как гольф и стрельба из лука, — отличные примеры. Если вы желаете ударить по мячу по-настоящему сильно, удар не получится. Будете ориентироваться на мяч — дернете клюшку и отправите его в лес. Энергия, которую вы тратите на прицеливание и направление стрелы, особенно поначалу, не тратится на улучшение вашей формы. Если вы чересчур зациклены на технических аспектах стрельбы, то не можете в необходимой степени расслабиться. Как говорят сегодня стрелки, «медленно — это плавно, плавно — это быстро».

Спокойствие — фактически способ обеспечить наилучший результат. Расслабленность даст вам больше контроля, чем жесткое сцепление, — хоть в отношении метода, хоть в отношении конкретного результата.

Естественно, мастер Кензо понимал: к началу XX века умение, которому он обучал, уже не являлось вопросом жизни и смерти. Никому не нужно было уметь стрелять из лука ради выживания или пропитания. Но важными оставались другие навыки, необходимые для достижения мастерства: сосредоточенность, дыхание, настойчивость, ясность. И важнее всего — способность позволить событиям идти своим чередом.

В жизни, в боевых искусствах, в спорте нам нужно расслабиться, стать гибким, попасть туда, где ничто не преграждает путь — включая собственную одержимость результатами. Актер не превращается в персонажа путем раздумий; он должен освободиться, отрешиться от техники и погрузиться в роль. Предприниматели не ходят по улицам, специально выискивая благоприятные возможности, — они открывают себя миру и замечают мельчайшие детали вокруг. То же касается комиков и даже родителей, стремящихся хорошо воспитать ребенка.

«Каждый пытается стрелять естественным образом, — писал Кензо, — но почти у всех есть какая-то стратегия, какой-то мелкий искусственный технический трюк, на который они опираются. Чисто технические уловки в конечном счете не ведут никуда».

Овладение нашей ментальной сферой, каким бы парадоксальным это ни казалось, требует отойти от жесткости слова «мастерство». Мы обеспечим себе необходимое спокойствие, если сосредоточимся на отдельных шагах, постигнем процесс и откажемся от погони. Мы будем думать лучше, если не станем думать слишком усердно.

Большинство учеников в широком смысле — в стрельбе из лука, йоге или химии — подходят к предмету с серьезными намерениями. Они сконцентрированы на результате. Они хотят получить самый высокий балл или оценку. Они прихватывают с собой весь предыдущий «опыт». Они хотят пропустить ненужные шаги и быстрее перейти к привлекательным новым знаниям. В результате их трудно учить, а сами они быстро расхолаживаются, когда оказывается, что путь труднее и длиннее ожидаемого. И они перестают присутствовать. Они не открыты опыту и потому не могут учиться.

В школе Кензо ученик сначала полностью сдавался, полностью отрешался от идеи прицеливания, проводил месяцы в метании стрел в сноп сена, находящийся всего в нескольких метрах, и только потом учитель произносил: «А теперь новое упражнение — стрельба по мишени». И даже после того, как ученик начинал попадать в мишень, Кензо не особо осыпал его похвалами.

Напротив, после попадания в яблочко Кензо побуждал «заниматься, как если бы ничего не произошло». Но то же самое он говорил и после плохого выстрела! Когда ученики просили больше указаний, он отвечал: «Не спрашивайте, а делайте!»

Он хотел, чтобы ученики растворились в процессе, чтобы они отказались от своих представлений о том, как выглядит стрельба из лука. Он требовал, чтобы они присутствовали, были пусты и открыты — и чтобы могли учиться.

В индуизме, буддизме, сикхизме и джайнизме могущественным символом является цветок лотоса. Он поднимается из ила в пруду или в реке, но при этом свободно и безмятежно плавает по поверхности воды. В каком-то смысле лотос также воплощает принцип высвобождения. Красиво и чисто, но достижимо и смиренно. Одновременно и прикреплено, и отделено.

Подобного баланса мы и хотим добиться. Если мы будем стремиться к какому-нибудь призу — признанию, богатству, власти, — то мы упустим цель. Если мы слишком сосредоточимся на цели, как предупреждал Кензо своих учеников, мы отвлечемся от процесса и искусства, необходимых для попадания. Что нам следует делать? Практиковаться. Что нам следует делать? Избавляться от сознательного желания.

Чем ближе мы к мастерству, тем меньше нам интересны конкретные результаты. Чем мы более созидательны и способны к сотрудничеству, тем менее терпимы к самомнению или ненадежности. Чем мы более умиротворены, тем более производительны.

Только через спокойствие решаются досаждающие проблемы. Только через снижение стремления поразить цель достигаются самые трудные цели.

О том, что дальше

Если разум дисциплинирован, сердце быстро переключается со страха на любовь.

Джон Кейдж

Цели, которых каждый пытается достичь, слишком велики, чтобы позволить расщепить себя трескотней новостных каналов или шумом толпы. Озарения, которые мы ищем, часто скрыты, и, чтобы найти их, нам нужно уметь смотреть глубоко и воспринимать недоступное другим. Именно поэтому мы игнорируем шум. Мы нацеливаемся на важное. Мы присутствуем. Мы сидим за дневником. Мы очищаем свой разум.

Говоря словами Марка Аврелия, мы пытаемся «не обращать внимания ни на что, стереть все дочиста, все мешающее и отвлекающее, — и достичь полного спокойствия». Построить своего рода ментальный сейф или цитадель, которым не причинят вреда отвлекающие факторы или ложные впечатления. Мы способны попасть туда за мгновения. А оказавшись там, мы обнаруживаем, что нам по плечу то, о чем мы не подозревали. Наилучшее выполнение. Потрясающая ясность. Глубочайшее счастье.

И все же достигнутое спокойствие часто мимолетно. Почему?

Потому что оно подрывается возмущениями повсюду — не только ожидаемой суматохой во внешнем мире, но и внутри нас. В нашем духе и в нашем теле.

«Разум стремится к спокойствию, — сказал Лао-цзы, — но желания этому мешают». Мы словно аудитория на перформансе Марины Абрамович. Забегаем на мгновение. Двигаемся к спокойствию на мгновение. Затем возвращаемся к обыденности, влекомые бесконечными желаниями и дурными привычками, как если бы ничего не произошло.

Вспышка спокойствия — это не то, что нам нужно. Мы хотим постоянной сосредоточенности и мудрости, к которым можно обращаться в самых сложных ситуациях. Чтобы добраться до этой точки, требуется больше работы. Здесь нужен всеобъемлющий самоанализ, лечение самой болезни, а не только ее симптомов.

Мысль этой книги в том, что три области — разум, сердце и тело — должны находиться в гармонии. Но для большинства людей эти области не только не синхронизированы, но и находятся в состоянии войны. Мы никогда не обретем мир, пока не закончится та гражданская война, о которой говорил Мартин Лютер Кинг.

История учит нас, что мир дает возможность созидать. Именно подъем, наступающий после войны, превращает страны в сверхдержавы, а обычных людей — в харизматичных лидеров.

И поэтому мы должны идти вперед, чтобы сражаться в следующей битве, умиротворять область духа и очищать свои сердца, свои эмоции, свои порывы, свои страсти.

Часть II. Дух

Мы страшимся телесного омертвения и на все готовы ради того, чтобы не оказаться в таком состоянии, а до омертвения души нам нет никакого дела.

Эпиктет

Сфера души

Если оглянуться назад, станет ясно: это был один из лучших моментов в истории гольфа, а возможно, и всех видов спорта. В июне 2008 года Тайгер Вудс сделал бёрди[49] на последней лунке на Открытом чемпионате США по гольфу на поле «Торри Пайнс» к северу от Сан-Диего. Результат был такой же, как у сорокашестилетнего Рокко Медиэйта, и это привело к переигровке на восемнадцати лунках на следующий день.

Сначала Вудс опережал противника на три удара, потом растерял преимущество и даже стал проигрывать, но на восемнадцатой лунке сравнял счет. В итоге был объявлен «раунд внезапной смерти»: противники состязались на одной решающей лунке — четыреста восемьдесят восемь ярдов[50], пар четыре. Медиэйт не сделал удара на пар, и Тайгер выиграл свой третий Открытый чемпионат США и четырнадцатый мейджор[51]. Это был второй результат в истории по числу побед на мейджорах[52].

Вудс определенно первый и, вероятно, последний гольфист в истории, который играл такой головокружительный матч с разорванной передней крестообразной связкой (она держит колено) и ногой, сломанной в двух местах. Назвать это триумфом силы воли и решимости — значит явно недооценить Вудса, поскольку он играл с таким спокойствием, что никто даже не представлял масштаба его травм[53].

Сам Вудс знал только о переломах, но не подозревал о том, что у него фактически нет коленного сустава. Он с почти нечеловеческой ментальной и физической дисциплиной преодолел все физические ограничения, которые накладывает на спортсмена сложная и тяжелая игра, и совершал необходимые движения всего лишь с редкими гримасами.

Можно было бы назвать этот момент высшей точкой карьеры Тайгера Вудса. Для восстановления после срочной операции на колене он взял полугодовой перерыв. Но вскоре был застукан в австралийском отеле с тележурналисткой и хозяйкой ночного клуба Рэйчел Юкител[54], и внезапно тайны его личной жизни перестали быть тайнами.

Разгорелся скандал: Вудс был женат. Отолгаться не вышло, и жена разбила клюшкой стекло его автомобиля. Попытавшись все же скрыться, Вудс врезался сначала в пожарный гидрант, а затем в дерево. На мгновение спортсмен потерял сознание, жена рыдала, но он вдруг стал спокоен — настолько, насколько спокойным, возможно, не был с детства.

Это длилось недолго.

Начали реализовываться самые страшные таблоидные кошмары. Двадцать одна обложка New York Post подряд. СМС-сообщения. Интрижки с порнозвездами и официантками из ресторана Perkins, исступленная любовь на церковных парковках, секс с едва достигшими совершеннолетия дочерьми друзей семьи — все стало достоянием общественности. Прохождение секс-реабилитации, потеря спонсоров, развод, стоивший сто миллионов долларов, — все это почти сломало его. Как, впрочем, сломало бы любого.

Десять лет Вудс не мог выиграть ни одного мейджора.

«Поверхность океана спокойна, — сказал монах Тит Нат Хан о состоянии человека, — но под ней есть течения». Это как раз о Тайгере Вудсе. Человек, ставший иконой благодаря хладнокровию и сосредоточению в моменты колоссального напряжения, человек, способный при желании остановить свой замах (его скорость достигает двухсот километров в час), чемпион в самом спокойном виде спорта попал во власть буйных течений, укрывшихся за гладким поведением. Вам скажет любой опытный капитан жизненных морей: то, что видно на поверхности, не имеет значения, — убивает то, что скрывается под водой.

Тайгер Вудс мог справляться с соперниками и невообразимым давлением на поле и вне его, преодолевать бесчисленные препятствия в карьере. Но он не сумел сделать то же самое со своими внутренними демонами. Проросли семена несчастий, когда-то давно брошенные на благодатную почву.

Отец Тайгера Эрл был сложным человеком. Он родился в бедности; как чернокожий, прошел через худшие времена расизма и сегрегации. Ему удалось поступить в колледж, а потом стать «зеленым беретом» во Вьетнаме. Эти успехи успешно маскировали глубинные течения: нарциссизм, эгоизм, нечестность и жадность. Чего стоит только возвращение из второй командировки во Вьетнам с новой женой: Вудс-старший не счел нужным хоть как-то проинформировать о смене статуса предыдущую жену и их троих детей.

Тайгер родился в этом втором браке. Эрлу было сорок три, и перспектива стать в очередной раз отцом его не особо обрадовала. Пока Тайгеру не исполнился год и он не начал уверенно держаться на ногах, отец сажал ребенка на стул, а сам бил в гараже по мячу. По сути, неестественная одержимость Тайгера гольфом сформировалась именно во время наблюдения за отцом: мальчик не играл, как положено обычному ребенку. По семейной легенде, в девять месяцев он выбрался из детского стула, подобрал клюшку и ударил по мячу.

История милая, но совершенно ненормальная. В два года Тайгер появился на телевизионном ток-шоу Майка Дугласа[55], где продемонстрировал свои умения. Публике он понравился, но актер Джимми Стюарт, другой гость, не удивился. «Я видел слишком много замечательных детей, таких же, как этот славный парнишка, — сказал он за кулисами, — и слишком много витающих в облаках родителей».

Но именно самоотверженность родителей позволила Тайгеру стать великим гольфистом. Тысячи часов, проведенных с отцом в гараже, запечатлели в его мозгу механику замаха. Сильно помогли и тысячи часов, которые они вместе провели на тренировочном поле, — это стало возможным благодаря скидкам, которые Эрл получал на военных курсах рядом с домом. Родители возили сына на гольф-турниры и нанимали ему лучших тренеров. Но это еще не все.

Эрл Вудс знал, насколько в гольфе важна психология, и поэтому старался подготовить сына к безжалостному миру спорта. Эрл активно развивал концентрацию ребенка с семи лет. Как только Тайгер делал первый удар по мячу, Эрл начинал кашлять. Или звенел мелочью в кармане. Или ронял клюшки. Или бросал перед Тайгером мяч. Или заслонял цель. «Я хотел научить его психологической стойкости, — рассказывал Эрл. — Если бы он отвлекался на мои мелкие действия, он никогда бы не смог справиться с давлением турнира».

По мере того как Тайгер рос, тренировки становились всё более жесткими — даже по признанию Эрла. Он устроил сыну учебный лагерь, применив «методы допроса военнопленных» и психологическое запугивание — ни один цивилизованный человек не может подвергать другого такому обращению. «Он постоянно пытался поставить меня на колени, — говорил позже Тайгер. — Подталкивал к точке излома, а потом обратно. Это было дико».

Да. Дико.

Ребенку дико слышать, как над ним насмехается его отец, пока он тренируется, как называет его ублюдком, пока он пытается сконцентрироваться. Представьте, насколько болезненно было бы вам слышать от отца ругань или вопросы типа «Каково ощущать себя немножко негром?» просто для того, чтобы постараться вывести вас из себя. Чтобы принизить сына, Эрл Вудс даже жульничал при совместной игре. Тайгер считал, что это было осознанное желание видеть его «хладнокровным убийцей на поле».

Тайгер любил отца. Сейчас он говорит, что у них было кодовое слово, которым можно было воспользоваться, если бы отец зашел слишком далеко — как в физических, так и в ментальных тренировках, и Эрл бы остановился. Но Тайгер ни разу так не сделал: тренировки были ему необходимы, он получал от них удовольствие. Однако даже само наличие «волшебного» слова является показательным.

Оно не было милой внутрисемейной шуткой или каким-то глупым, ничего не значащим словечком. Тайгеру надо было произнести: «Достаточно» — и отец прекратил бы прессовать его и начал бы общаться как с обычным ребенком. Вы в состоянии в это поверить? Это слово не просто никогда не прозвучало — отец и сын оба относились к нему почти как к ругательству: «e-слово»[56]. К тому, что произносят только слабаки и во что верят только неудачники.

Почему же мы должны удивляться, что этот талантливый мальчик выиграл так много? И все же победы совершенно не делали его счастливым. Он был невозмутим на поле и абсолютно несчастлив внутри.

Мать Тайгера тоже преподала ему уроки. Она говорила: «Ты никогда не разрушишь мою родительскую репутацию, потому что за это я отлуплю тебя». Обратите внимание на угрозу физического насилия и на то, к чему она относится: не делать плохо, а ставить мать в неловкое положение.

Как муж Эрл Вудс тоже рано показал сыну, что значит балансировать на лезвии ножа. Он изменял жене, когда путешествовал с сыном. Он много пил. Он даже в нарушение правил любительского спорта втайне принял ежегодную стипендию в пятьдесят тысяч долларов от IMG — спортивного агентства, которое позже станет представлять Тайгера. В чем же заключается урок? Единственное, что имеет значение, — внешняя сторона. Делай все ради победы и просто не попадайся.

Менее талантливый и целеустремленный подросток мог быть изуродован такими издевательствами. Но Тайгера не просто одарила природа — он по-настоящему любил гольф и любил работать ради него. И он становился все лучше и лучше.

В три года он побеждал десятилеток. В одиннадцать он выиграл у отца на поле с восемнадцатью лунками. К седьмому классу его завербовал Стэнфордский университет (Тайгер провел в нем два года), он стал спортсменом года и игроком номер один в стране. К моменту перехода в профессионалы в двадцать лет было очевидно, что он может стать лучшим гольфистом в истории. И самым богатым. Его первые контракты с компаниями Nike и Titleist в сумме составили шестьдесят миллионов долларов.

Первые полтора десятилетия Вудса в профессионалах, вероятно, являются примером наибольшего доминирования всех времен для всех видов спорта. Он выиграл все, что было можно: четырнадцать мейджоров, сто сорок турниров. Двести восемьдесят одну неделю подряд он занимал первое место в мировом рейтинге. Он заработал сто пятнадцать миллионов долларов призовых в турнирах PGA. Он побеждал на всех континентах, кроме Антарктиды.

Тем, кто присматривался, были видны тревожные, болезненные признаки: брошенные клюшки после неудачной лунки и отсутствие заботы о фанатах, которые иногда подвергаются опасности. Тайгер расстался со школьной подругой — просто упаковал ее вещи и отправил их с сопроводительным письмом ее родителям. Он плохо обошелся со Стивом Скоттом, спасшим его от роковой ошибки во время матча: не поблагодарил и даже не сказал, что тот проявил себя настоящим спортсменом, словно это была слабость жертвы[57]. Вудс молча расстался со своей командой из колледжа при переходе в профессионалы. Заканчивая обедать или ужинать с семьей или друзьями, он просто вставал из-за стола и уходил, не говоря ни слова. Он безжалостно выбрасывал людей из своей жизни.

Тренер Вудса Хэнк Хэйни заметил: со временем Тайгер стал считать, что «любой, кто попадал в его мир, был счастливчиком и должен был соблюдать его правила». Этому его учили родители, в психологическом эксперименте воспитывавшие одновременно принца и заключенного. Слава и богатство только росли. «Я чувствовал, что усердно трудился всю жизнь и заслуживал наслаждения всеми искушениями вокруг, — говорил позже Тайгер. — Я чувствовал, что имею право. Благодаря деньгам и славе мне не нужно было далеко ходить за ними».

Мы можем представить, что Тайгер Вудс, как и многие успешные люди, по мере роста достижений становился все менее счастливым. У него убавлялось свободы и сна. Даже с красавицей женой, которую Тайгер любил, даже с двумя детьми, которых он тоже любил, уже став бесспорным лидером в своем деле, он был несчастен; его мучили душевная болезнь и сильная тревога, от которых не было никакого избавления. Его разум был силен, но душа болела. Из-за трагических отношений с отцом. Из-за потерянного детства. Сердце щемило: почему я несчастлив, разве у меня нет всего, чего я хотел?

Дело не только в том, что Тайгер любил побеждать. Чтобы выигрывать так долго, одной любви недостаточно и не могло быть достаточно (e-слово). Он говорил журналисту и ведущему ток-шоу Чарли Роузу: «Побеждать было здорово. Побеждать кого-нибудь — еще лучше». Тайгер сказал это после публичных унижений, после многолетнего спада, после курсов секс-реабилитации. Он все еще ничему не научился. Он все еще не мог понять, чего стоила ему такая позиция.

У всех людей сердце просит — это верно. Но важно, чем мы кормим его. Это то, что определяет, каким человеком мы станем, с какими проблемами мы столкнемся, насытимся ли мы когда-нибудь и станем ли мы когда-либо спокойными.

Отец Тайгера умер в 2006 году. Внебрачные связи сына всё расширялись. Он проводил время в клубах и на вечерниках, а не с семьей. Его поведение на поле становилось хуже, недружелюбнее, злее. Он стал тратить много времени на тренировки с «морскими котиками», мечтая бросить гольф и вступить в войска специального назначения, несмотря на то что ему перевалило за тридцать и он был одним из самых знаменитых людей в мире[58]. Сообщалось, что за один уик-энд в 2007 году Тайгер Вудс десять раз прыгал с парашютом. По сути, травмы, которые мучают его по сегодняшний день, — результат того экстрима, а не гольфа (включая случай, когда он выбил колено во время армейской тренировки по зачистке здания).

Вместо того чтобы наслаждаться богатством, успехом и семейной жизнью, он обманывал жену и играл в солдата в своеобразном кризисе среднего возраста. «Зеркало, зеркало на стене, мы растем, как наш папа», — сказал о ситуации один друг Эрла и Тайгера. Как и многие из нас, Тайгер неосознанно копировал худшие привычки своих родителей.

Некоторые считали бесплодные годы после возвращения Вудса в гольф доказательством эгоистичности в прежней жизни, помогавшей ему в игре. Или подтверждением того, что работа, проделанная при реабилитации, вскрыла затянувшиеся раны.

Как будто Тайгер Вудс не заслуживал счастья как человек и существовал исключительно ради того, чтобы побеждать и развлекать нас по телевизору. «Ибо какая польза человеку, — говорил Иисус, — если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?»[59]

Этот вопрос мы должны задать себе. Мошенничество и ложь никогда никому существенно не помогали — хоть на работе, хоть дома. Тайгер был настолько талантлив, что мог избегать неприятностей. Но только до какого-то времени.

В конце концов нужно самому произнести e-слово — «достаточно». Или мир произнесет его за вас.

В каком-то смысле методы Вудса-отца были успешными. Тайгер вырос психологически стойким, хладнокровным и талантливым в спорте. Но во всех остальных сферах жизни он оказался слаб и хрупок, несостоятелен и неуравновешен. Спокойствие существовало только на поле для гольфа — во всем остальном он был во власти страстей и импульсов. Работая над вытеснением отвлекающих факторов — всего, что мешало концентрации перед ударом, — он отодвинул на второй план много важных жизненных элементов. Открытое сердце. Серьезные отношения. Самоотверженность. Умеренность. Чувство добра и зла.

Это не просто важные части сбалансированной жизни — это источники спокойствия, которые позволяют нам переносить поражения и радоваться победам. Психологическое спокойствие будет недолгим, если сердце полыхает или душа болит из-за пустоты. Мы не способны увидеть то, что важно в мире, если слепы к тому, что происходит внутри нас. Мы не можем быть в гармонии с кем-либо или с чем-либо, если изнутри нас, как жук-короед, точит потребность иметь больше, больше и больше.

«Когда приходится постоянно лгать, жить невесело», — скажет позже Тайгер. Когда жизнь разбалансирована — жить невесело. Когда ваша жизнь посвящена исключительно себе — это хуже, чем невесело, это пусто и ужасно. Тайгер Вудс был не просто одиноким человеком; он был, как и многие из нас в современном мире, островом. Он мог быть знаменит, но оставался незнакомцем для себя. Никто из тех, кто читает о его бесконечных любовных связях, не ощущает, что они ему нравились или доставляли массу удовольствия. Он как будто хотел попасть в ловушку. И чтобы ему помогли из нее выбраться.

Нам не нужно судить Тайгера Вудса. Нам надо поучиться у него: усвоить уроки и его падения, и его длительного и мужественного возвращения к вершине — победе на турнире Masters в 2019 году в возрасте сорока трех лет. У Вудса больная спина, и на поле его подбадривал сын. У нас те же недостатки, те же слабости и тот же потенциал величия, если мы захотим вложить его в работу.

Марк Аврелий задавался вопросом: «На что я сейчас употребляю свою душу? Всякий раз спрашивать себя так и доискиваться, что у меня сейчас в той доле меня, которую называют ведущее, и чья у меня сейчас душа — не ребенка ли? а может быть, подростка? …тирана? скота? зверя?»[60]

Нам тоже нужно задавать себе эти вопросы, особенно когда мы становимся успешными.

Одна из лучших историй в дзен-литературе — серия из десяти коротких стихотворений о быке. Эти стихи — аллегория завоевания себя; они описывают путь, который должен проделать каждый из нас: мы ищем быка, мы идем по следам, находим его, ловим, укрощаем, возвращаемся домой. Вначале зверь непобедим, он дик, сдержать его невозможно. Но борьба и настойчивость, самоанализ и терпение, а также просветление в конце дадут нам возможность укротить эмоции и импульсы внутри нас. В одном из стихотворений говорится:

Хорошо объезженный, он становится по-настоящему смирным.

И тогда, будучи освобожденным, он подчиняется своему хозяину.

Повествователь находится в состоянии безмятежности и умиротворенности. Он приручил свой дикий дух.

Мы тоже пытаемся это сделать. С древних времен люди стремились контролировать силы, что находятся глубоко внутри, чтобы обрести спокойствие, сохранить и защитить свои достижения. Что толку быть рациональным на работе, если личная жизнь — горячая серия бедствий? Как долго мы сумеем держать эти области отдельно друг от друга? Вы можете править городом или великой империей, но если вы не управляете собой, то все напрасно.

Работа, которой мы должны заняться дальше, менее рассудочна и более духовна. Она находится в сердце и душе, а не в разуме. Потому что именно душа является ключом к нашему счастью (или несчастью), удовлетворенности (или недовольству), умеренности (или ненасытности) и спокойствию (или волнению).

Вот почему те, кто ищет спокойствие, должны…

• создавать мощный моральный компас;

• держаться подальше от зависти, ревности и опасных желаний;

• примириться с болезненными ранами детства;

• быть благодарными и признательными миру вокруг;

• взращивать отношения и любовь в своей жизни;

• отдавать веру и контроль в руки чего-то большего, нежели они сами;

• понимать, что никогда не будет «достаточно» и что неконтролируемое стремление к большему окончится крушением.

Наша душа — место, где мы храним свое счастье и несчастье, наполненность или пустоту и в конечном счете определяем степень своего величия.

Мы должны заботиться о том, чтобы душа была хорошей.

Выбирайте добродетель

Сущность величия заключается в осознании того, что добродетели достаточно.

Ральф Эмерсон

Как известно, Марк Аврелий называл несколько характеристик «для себя» — то есть правильных и существенных. Среди них были: добротный, достойный, доподлинный, осмысленный, единомысленный[61]. Они помогали ему как императору.

Есть еще множество других черт, которые можно добавить в этот список. Честный. Терпеливый. Заботливый. Добрый. Храбрый. Хладнокровный. Стойкий. Щедрый. Великодушный.

Однако имеется слово, которое объединяет все эти эпитеты: добродетельный.

Стоики считали, что добродетель является высшим благом, summum bonum[62], и должна быть основой всех наших действий. Добродетель — это не святость, а моральное совершенство в повседневной жизни. Это ощущение чистейшей правоты, проистекающее из наших душ и воплощаемое в реальности нашими действиями.

На Востоке добродетель ценилась так же, как и на Западе. «Дао дэ цзин», например, переводится как «Путь добродетели». Конфуций, который давал советы многим правителям своего времени, согласился бы с Марком Аврелием: добродетель послужила бы правителю на славу. Высшей его похвалой было цзюнь-цзы — человек, который излучает целостность, честь и самообладание[63].

Понятие «добродетель» может показаться несколько чопорным или старомодным, но взгляните внимательно: добродетельная жизнь хороша сама по себе. Самый спокойный человек тот, кто знает, что есть хорошо и что есть плохо. Сильнее всего вымотан человек, который из-за отсутствия кодекса морали мучительно принимает любое решение и вынужден разбираться со всеми искушениями. Никто не чувствует себя хуже обманщика или лжеца, даже если — особенно если! — они осыпаны наградами за обман и ложь. Вся жизнь не имеет смысла для того, кто считает, что смысла не имеет его выбор.

А что же человек, который знает, что он ценит? У которого есть «чувство приличного» и принципы, который ведет себя соответствующим образом? Который обладает моральным самоконтролем и изо дня в день опирается на нравственность? Такой человек обрел спокойствие. Сталкиваясь с проблемами, стрессом и даже попадая в страшные ситуации, он полагается на силу своей души.

Однажды на митинге какая-то перевозбужденная женщина стала нападать на Джагмита Сингха, лидера канадской Новой демократической партии. Она кричала что-то об исламе (хотя он является сикхом), а он ответил ей эпитетами «для себя»: «Любовь и мужество». И вот уже толпа начала скандировать вместе с ним: «Любовь и мужество. Любовь и мужество. Любовь и мужество».

Он мог бы ответить женщине криком и оскорблениями. Он мог бы сбежать, и это ожесточило бы его ненадолго или навсегда. Он мог сделать шаг в сторону низости. Но он сохранил самообладание; произнесенные два слова помогли ему, когда на карте стояла не только его карьера, но и, вероятно, существовала угроза жизни.

Естественно, разные ситуации требуют разных добродетелей и разных эпитетов. Когда мы подходим к трудной задаче, мы можем твердить себе: «Сила и мужество». Перед тяжелым разговором с начальством: «Терпение и любезность». Во времена испорченности и зла: «Нравственность и честность».

Дар свободы воли заключается в том, что мы можем выбирать: быть хорошим или плохим. Мы можем выбирать, каких стандартов придерживаться и что считать важным, благородным и достойным восхищения. Этот выбор определит, будем ли мы ощущать умиротворенность.

Вот почему каждый из нас должен взглянуть на себя. Что мы поддерживаем? Что мы считаем существенным и важным? Для чего мы живем? В глубине души, в самом сердце, у нас есть ответ. Но между нами и этим знанием встают реалии жизни, погони за карьерой и выживания.

Конфуций сказал, что добродетель — своего рода Полярная звезда. Она не только помогает навигации, но и привлекает путешественников. Эпикур, которого история несправедливо определила в гедонисты[64], знал: добродетель — путь к спокойствию и счастью. По сути, он считал, что добродетель и удовольствие — две стороны одной медали. Он говорил:

Нельзя жить сладко, не живя разумно, хорошо и праведно; и нельзя жить разумно, хорошо и праведно, не живя сладко. У кого чего-нибудь недостает, чтобы жить разумно, хорошо и праведно, тот не может жить сладко[65].

То же относится к счастью и красоте. Конфуций писал, что «благородный муж сдержан и раскрепощен, в то время как ничтожный человек вечно полон беспокойства».

Взглянем на Сенеку, философа-стоика, который, как и Марк Аврелий, занимался политикой. Подобно нам, Сенека был полон противоречий. Его сочинения содержат одни из самых замечательных размышлений о морали и самодисциплине; они, очевидно, явились результатом невероятной концентрации и ментальной ясности. Но Сенека был и амбициозным писателем-политиком, который надеялся, что останется в памяти благодаря и политике, и своим литературным трудам.

На пике карьеры он был наставником и советником императора Нерона. Работать с весьма многообещающим учеником оказалось сложно: правитель был неуравновешенным, эгоистичным, рассеянным, бессердечным параноиком. Представьте только: вечерами вы пишете о том, как важно делать добро, быть умеренным и мудрым, а поутру вынуждены помогать всесильному властителю оправдать попытку убийства его матери[66]. Сенека знал, что ему следовало уйти; вероятно, он хотел, но так никогда этого и не сделал.

На вопрос, что есть добродетель, Сенека отвечал: «Истинное и неколебимое суждение». Из добродетели исходят хорошие решения, счастье и умиротворенность. Добродетель исходит из души и направляет ум и тело.

Сенека представляется нам человеком, амбиции которого не оставляют места умиротворенности, а напротив, мешают принимать решения. Сенека красиво писал о бессмысленности богатства, а сам весьма сомнительными способами сколотил колоссальное состояние. Он верил в милосердие, доброту и сострадание, но при этом охотно служил двум императорам, которые, вероятно, были психопатами. Он словно не верил в достаточной степени в собственную философию и поэтому не мог реализовать ее на практике — будто не до конца согласился, что добродетели вполне достаточно для жизни[67]. Деньги, власть, слава казались ему более насущными.

Сенека знал о пути добродетели, но гонялся за целями, отвлекавшими от него. Выбор стоил многих бессонных ночей и вынуждал решать сложные этические проблемы. И за это пришлось заплатить жизнью. В 65 году Нерон заставил своего бывшего наставника совершить самоубийство. Сенека долго пытался оправдать зло, и оно лишило его всего.

Нет никаких сомнений, что в жизни можно преуспеть с помощью лжи и обмана, в значительной мере — вызывая ужас у других людей. Подобный метод способен обеспечить быстрый путь к вершине. Но расплатиться за результат придется самоуважением и безопасностью.

Добродетель же, какой бы сумасшедшей она ни выглядела на первый взгляд, куда более надежный способ преуспеть.

Как так? Признание дают другие люди. Разбогатеть получится, если для бизнеса будут благоприятные возможности. От целей вас с равной легкостью может отрезать как диктатор, так и погода. Другое дело добродетель. Никто не может воспрепятствовать вам узнавать о хорошем. Ничто не стоит между вами, кроме вас самих.

Каждый из нас должен культивировать кодекс морали, возвышенный стандарт, который иной раз нам милее, чем сама жизнь. Каждый из нас должен задаться вопросами: что для меня важно? Ради чего я скорее умру, чем предам? Как и зачем я собираюсь жить?

Это не пустые вопросы и не банальные задания какой-нибудь личностной викторины. У нас должны быть на них ответы, если мы стремимся к спокойствию и силе, которые возникают из нашей добродетели.

Именно в трудные моменты — Сенеке приходилось соглашаться служить Нерону — и нужна добродетель. Гераклит сказал, что судьба человека заключена в его характере. Он прав. Мы воспитываем правильный характер, нам нужны эпитеты «для себя», и тогда в сложный момент мы не отступим. Когда другие будут напуганы или впадут в искушение, мы поведем себя достойно. И мы будем спокойны.

Исцелите внутреннего ребенка

Во мне все еще живет ребенок. И иногда он ведет себя совсем не тихо.

Фред Роджерс

В характере Леонардо да Винчи всю жизнь сохранялись детские черты. В блестящего художника превратили его именно они: озорство, любопытство, увлеченность изобретательством и творчеством. Но за жизнерадостностью гения скрывалась глубокая печаль, выросшая из событий начала его жизни.

Леонардо появился на свет в 1452 году; он был внебрачным сыном процветающего нотариуса. Через несколько лет отец взял бастарда в свою семью, помог начать изучать живопись, но дистанция и холодок в отношениях между ними никогда не исчезли.

Тогда было принято, чтобы старший сын шел по стопам отца, изучал его профессию и, когда придет время, наследовал его дело.

Гильдия нотариусов не признавала незаконных детей, Пьеро да Винчи никогда не пытался официально изменить социальный статус сына.

После Леонардо у его отца родилось еще двенадцать детей, в том числе семеро сыновей. Завещания после смерти нотариуса не осталось, и это означало, что грамотный законник лишил своего первенца наследства. Его возможную долю разделили между собой «настоящие» дети. Как позднее писал биограф да Винчи Уолтер Айзексон, исключив Леонардо из наследования и никогда не признав его полностью, Пьеро «сделал главным наследством для сына ненасытную тягу к абсолютному покровителю».

Вся жизнь Леонардо демонстрирует почти детский поиск любви и покровительства со стороны влиятельного человека, для которого он работал. Более одиннадцати лет, до своего двадцатипятилетия, он преданно служил первому наставнику — Андреа Верроккьо. Не менее талантливый Микеланджело, к слову, стал работать самостоятельно в шестнадцать.

Еще через четверть века да Винчи поступил на службу к Чезаре Борджиа. Что могло привлечь такого светлого человека, как Леонардо, к психопату-убийце? Борджиа оказался единственным, кто согласился рассматривать военные изобретения гения — давние и лелеемые им проекты. От Милана до Франции и до самого Ватикана — Леонардо много путешествовал в поисках финансовой поддержки и творческой свободы[68].

С полдюжины раз он срывался с места, бросая невыполненные обязательства. Иногда он выказывал таким образом недовольство результатом, но чаще — покровителем, который не отвечал чаяниям творца. Между строчками его сердитых писем и сквозь незаконченную работу просвечивал разгневанный подросток: «Ты мне не отец. И ты не можешь говорить, что делать. Ты не любишь меня. Я покажу тебе»[69].

У многих из нас ноют раны, полученные в детстве. Может быть, кто-то тогда плохо к нам относился. Или родители слишком много работали, были чересчур критичны, занимались собственными проблемами больше, чем мы могли выдержать. Этими больными местами определяются решения, которые мы принимаем, и действия, которые мы предпринимаем, — даже если, будучи взрослыми, мы не всегда осознаём это.

Понимание должно быть облегчением: источник наших тревог, беспокойства, разочарований, которые внезапно выскакивают в неподходящих ситуациях, причина возникновения проблем в отношениях или игнорирования критики — это не совсем мы. То есть мы, конечно, но только не взрослые мы. Это семилетний ребенок, живущий внутри нас. Милый и невинный ребенок, которого обидели мама и папа.

Подумайте о Рике Анкиле — одном из величайших бейсбольных питчеров-самородков. У него было тяжелое детство: жестокий отец и брат-наркоторговец. Рик всю жизнь подавлял боль и беспомощность, выкладывался на поле и был главной звездой подач в юниорских лигах. Внезапно, уже выступая за старейший и один из ведущих клубов страны, в первой игре плей-офф в 2000 году (в двадцать один год) он внезапно потерял контроль над броском.

Душа Рика откровенно была не на месте. Отец и брат попали в тюрьму за распространение наркотиков, и несколько дней назад Анкил виделся с ними в зале суда. Рик годами бегал от этой боли и гнева, но вот взорвался и разрушил хрупкое равновесие, необходимое для бросания мяча. Чтобы вернуть свой дар, ему пришлось несколько лет работать с блестящим спортивным психологом Харви Дорфманом. Способности восстановились весьма условно и былого уровня так и не достигли. За последующие годы в бейсболе Рик выходил на подачу всего лишь пять раз, и ни разу — в стартовом составе. Ему пришлось сменить амплуа: из питчера он стал аутфилдером[70] и играл в самой дальней части поля.

Зигмунд Фрейд писал, что мелкие и большие проблемы детства часто обращаются в ядовитые и бурные установки во взрослой жизни. Мы взъерошены и готовы к драке, поскольку недостаточно богаты, недостаточно красивы, недостаточно одарены от природы; нас не ценят так, как однокашников, потому что мы носим очки, часто болеем или не можем позволить себе красивую одежду. Некоторые из нас уподобляются Ричарду III[71], считая, что физическое уродство дает право быть эгоистичным, мерзким или проявлять ненасытные амбиции. Фрейд объяснял, что «все мы требуем возмещения за раны, нанесенные в детстве нашему нарциссизму», считаем, что нам должны, потому что нас обижали и чего-то лишали. (До мелочей описана ситуация с Тайгером Вудсом.)

Однако создавать монстра для защиты своего внутреннего ребенка — дело опасное. Опасно смотреть через призму небезопасности. Через призму тревоги. Через призму гонений. Через призму «докажи-всем-что-все-неправильно». Или как у Леонардо — через призму «будешь-моим-отцом?». Такие приспособления, рано развитые для понимания смысла мира, не облегчают нашу жизнь — наоборот. Кто, настроив взгляд таким образом, может быть счастлив? Вы бы доверили девятилетнему ребенку отвечать за что-то опасное?

Кинопродюсер Джадд Апатоу рассказывал об открытии, сделанном на съемке. Годами он воспринимал каждое замечание руководства студии, каждую попытку ограничения или влияния на свою работу как неприятное вмешательство собственных родителей. Инстинктивно он эмоционально сопротивлялся каждому такому эпизоду и боролся с ним. Кто те идиоты, которые указывают мне, что нужно делать? Почему они вечно пытаются командовать? Почему они несправедливы?

Каждый из нас хотя бы раз удивлялся собственной резкой реакции на невинное с виду замечание или приходил в бешенство, когда кто-то пытался руководить нашими действиями. Или, наоборот, чувствовал тягу к отношениям такого типа, которые никогда хорошо не заканчиваются. Или к поведению, которое мы считаем дурным. Эти первородные чувства прослеживаются глубоко, поскольку коренятся в нашем детстве.

Джадду Апатоу понадобились терапия и самоанализ (и, вероятно, помощь жены), чтобы понять: руководители киностудии — это не его родители. Это производство, сделка, обсуждение творчества, а не очередной случай попытки отстранившихся от воспитания родителей помыкать талантливым мальчиком.

С пониманием пришло спокойствие и ослабли разборки на работе. Насколько жизнь становится менее страшной, если мы смотрим на нее не с точки зрения испуганного, уязвимого ребенка? Насколько легче тащить груз, если не громоздить сверху лишний багаж?

Для того чтобы излечить жизненные раны, нужно терпение, сочувствие и настоящая любовь к себе.

Тит Нат Хан писал:

Приняв и поприветствовав своего внутреннего ребенка, нужно успокоить наши трудные эмоции — вот третья функция самоосознания. Просто нежно держа этого ребенка, мы успокаиваем наши трудные эмоции и можем начать чувствовать себя легко. Когда мы приветствуем свои сильные эмоции с помощью самоосознания и концентрации, мы способны найти корни этих ментальных формаций. Мы знаем, откуда растет наше страдание. Когда мы видим корни вещей, наше страдание уменьшается. Именно поэтому самоосознание дает признание, приветствие и успокоение.

Найдите время, чтобы подумать о боли, которую вы вынесли из детского опыта. Подумайте о возрасте своих эмоциональных реакций, когда вам больно, когда вас предают или неожиданно ставят перед проблемой. Вот ваш внутренний ребенок, и ему нужны ваши объятия. Ему нужно, чтобы вы сказали: «Эй, приятель. Все нормально. Я знаю, что тебе больно, но я буду заботиться о тебе». Это вмешивается взрослый — чтобы обнадежить и успокоить. Чтобы привнести спокойствие.

Мы обязаны делать это для себя так же, как это делают в своей жизни все другие люди. Каждый из нас должен разорвать звено цепи, которое буддисты именуют сансарой — продолжением жизненных страданий из поколения в поколение.

Когда комику Гарри Шендлингу было десять лет, от муковисцидоза умер его старший брат. Мать не взяла Гарри на похороны, чтобы он не видел ее плачущей. Спустя много лет он записал в дневнике формулу, которая могла помочь преодолеть боль и не только излечить его собственного внутреннего ребенка, но и передать урок «суррогатным детям», наставником которых он был в шоу-бизнесе[72]. Формула оказалась простой, она служит мастер-ключом к циклу и умиротворению страдания, которое мы носим внутри нас:

Отдавайте больше.

Отдавайте то, чего вы не получили. Любите больше.

Откажитесь от старой истории.

Попробуйте, если сможете.

Остерегайтесь желания

У каждого человека есть страсть, грызущая сердце, как и у каждого плода есть свой червь.

Александр Дюма (отец)

Джон Кеннеди достиг неоспоримого величия, проявив спокойствие в тринадцать судьбоносных дней в октябре 1962 года. И мир за это навсегда у него в долгу. Но его нимб не должен слепить: у него, как и у всех нас, имелись собственные демоны, подрывавшие величие и, как следствие, спокойствие.

Отец Джона Кеннеди часто приглашал своих любовниц домой — на обед и на выходные. В этой семье гнев и ярость были обычными эмоциями. «Когда я ненавижу какого-нибудь подонка, — любил говорить Джозеф Кеннеди — старший, — я буду ненавидеть его до самой смерти». Неудивительно, что у его сына Джона развились собственные дурные привычки и ему приходилось бороться с побуждениями.

Либидо впервые доставило Кеннеди неприятности в начале Второй мировой войны, когда он стал встречаться с эмигранткой Ингой Арвад, журналисткой-датчанкой, которую подозревали в шпионаже в пользу нацистов[73]. Когда Кеннеди баллотировался на пост президента, у него была интрижка с Джудит Экснер, подружкой чикагского гангстера Сэма Джанканы. Но Кеннеди всегда выходил сухим из воды, не страдал от последствий столь серьезных ошибок, и это только подхлестывало его рискованное поведение.

Кеннеди не был романтиком: подружки описывают лишь его ненасытную, но унылую тягу к сексу. По одной из характеристик, секс был для него «просто видом физической и общественной деятельности» — способом избавиться от скуки или получить дозу адреналина. Он не заботился о партнерше и практически не заботился о своем удовольствии. Как однажды в приступе неуемной откровенности Кеннеди поделился с британским премьер-министром, стоит ему остаться на несколько дней без секса, и у него болит голова. (Его отец говорил, что, не переспав с любовницей, не может уснуть.) Учитывая плохое состояние спины Кеннеди, секс, вероятно, был для него еще и достаточно болезненным, но это его никогда не останавливало.

Во время Карибского кризиса, когда советские и американские войска находились в боевой готовности, Кеннеди привел в отель неподалеку от Белого дома девятнадцатилетнюю студентку из Колледжа Уитон. И это человек, который понятия не имел, сколько ему еще осталось, который с нечеловеческой сосредоточенностью работал, чтобы обуздать врагов своей страны! Он изменял жене и предпочел провести свои, возможно, последние дни в постели со случайной девушкой, а не с перепуганной семьей.

Это не выглядит спокойствием — это вообще выглядит не особо блестяще.

Кеннеди в этой истории предстает человеком, который душевно сломлен, не может противостоять худшим порывам, неспособен четко мыслить и расставлять приоритеты. Но прежде чем осуждать президента Кеннеди за помешательство на сексе, нам нужно рассмотреть свои недостатки. Разве мы не становимся жертвами своих желаний? Разве мы не знаем, что делать чего-то не надо, но все равно делаем?

Похоть — разрушитель мира в нашей жизни. Желать красивых людей. Жаждать оргазма. Вожделеть не того, с кем мы обязались быть, а кого-то постороннего. Рваться к власти. Стремиться к главенству. Страстно хотеть чужого. Желать самых модных, лучших, дорогих вещей, какие только можно получить за деньги.

Разве это не противоречит самообладанию, к которому мы — по собственным словам — стремимся?

Порабощенный своими желаниями человек не свободен, и неважно, водопроводчик он или президент. Сколько великих мужчин и женщин теряли все, в некоторых случаях оказывались за решеткой, когда начинали потакать своему волчьему аппетиту, на что бы он ни был направлен?

Власть, секс и внимание хотя бы доставляют удовольствие. Однако самая распространенная форма вожделения — зависть. Она направлена на принадлежащее другим просто оттого, что у других это есть. Блестящая мысль писателя Джозефа Эпштейна: «Из семи смертных грехов зависть — единственный, который не приносит радости». Демокрит за двадцать четыре столетия до него заметил: «Завистник причиняет себе огорчение, словно врагу».

Ни один человек, охваченный завистью или ревностью, не имеет возможности мыслить четко или жить в гармонии с самим собой. А как иначе? Цикл страданий бесконечен: тот, кому завидуем мы, завидует кому-то еще. Рабочий на фабрике отчаянно хочет стать миллионером; миллионер завидует простому рабочему, который может стоять у станка с девяти до пяти, а в остальное время не думать о работе. Знаменитости хотели бы вернуть возможность частной жизни, от которой другие радостно отказались бы; мужчина или женщина с красивым партнером думают о том, кто еще чуть более красив. Вполне может оказаться, что тот, которому мы до слез завидуем, еще сильнее завидует нам.

В зависти присутствует оттенок пословицы «И волки сыты, и овцы целы»: мы не желаем иметь того, что есть у других, но хотим и сохранить свое, и добавить чужое, даже если они взаимно исключают друг друга (да еще сверху хотим, чтобы у других этого не осталось). Но если бы вам предложили полностью поменяться с человеком, которому вы завидуете, — расстаться со своим разумом, принципами, лучшими достижениями, и все ради того, чтобы зажить жизнью другого человека, — согласились бы вы на это? Готовы ли вы заплатить столько же, сколько отдали бы другие, чтобы получить имеющееся у вас?

Нет.

Якобы гедонист Эпикур однажды заметил: секс никогда не приносит пользы, и случится чудо, если он хотя бы не навредит. Философ придумал хороший тест для ситуаций с сильным желанием. Что случится со мной, если я получу желаемое? Как я буду чувствовать себя после этого?

Бо́льшая часть желаний действительно представляет собой иррациональные эмоции, и ради спокойствия их надо проанализировать. Прежде чем выпить рюмку, мы должны подумать, что произойдет, когда через несколько минут мы опьянеем, и еще не забыть о неизбежном похмелье. Если мы хорошо подумаем, желания могут утратить часть своей силы.

Эпикурейцы считали главным удовольствием избавление от боли и смятения. Если вожделение делает вас несчастным до тех пор, пока не будет удовлетворено, разве ваши мучения не уменьшают истинной ценности награды? Если обретение того, чего вы жаждете, имеет свои последствия, действительно ли оно доставляет удовольствие? Если то же самое побуждение, которое сначала помогло вам добиться желаемого, заводит вас со временем слишком далеко, разве это плюс?

Тот, кто ищет спокойствия, не обязан превращаться в аскета или пуританина. Но нам необходимо осознать, насколько сильно способно воздействовать на нас желание, что еще, кроме мгновенного удовольствия, лишает нас умиротворенности, к которой мы стремимся.

Вспомните о моментах, в которые вы чувствовали себя комфортнее всего. Это явно было не тогда, когда вы изнывали, желая что-то получить. И не тогда, когда вы получали желаемое. В момент обретения всегда появляется оттенок разочарования или потери.

Кришна в Бхагавадгите называет желание «вечным врагом мудреца… который, подобно огню, не может найти удовлетворения». В буддизме демон Мара отвечает за искушение. Именно Мара пытался отвлекать Будду от пути просветления, от спокойствия. Леонардо да Винчи пометил в записной книжке, как изображать зависть: худой и изможденной из-за вечных мучений. «Сердце ее делается изгрызенной распухшей змеей, — писал он. — Делается она верхом на смерти, поскольку зависть никогда не умирает». Трудно найти лучшее описание вожделения, которое, по словам Леонардо, ставит нас «на уровень со зверями».

Никто из нас не совершенен. Наша биологическая природа и существующие изъяны неизбежно сбивают нас с толку. Нам нужны философия и моральный кодекс, чувство добродетели, которое помогает сопротивляться, дает силы подняться после неудач и попытаться стать лучше.

Мы можем опираться на средства, помогающие противостоять опасным желаниям. Архиепископ Афанасий Великий, один из греческих отцов церкви, писал в своем «Житии Антония», что ведение дневника («исповеди», как называли этот жанр) помогало ему не грешить. Наблюдая за собой и делая заметки, он мог спрашивать с себя и становиться лучше:

Пусть каждый из нас замечает и записывает свои поступки и душевные движения как бы с намерением сообщать это друг другу; и будьте уверены, что, стыдясь известности, непременно перестанем грешить и даже содержать в мыслях что-либо худое. <…> Как, наблюдая друг за другом, не станем творить блуда, так если будем записывать свои помыслы с намерением сообщать их друг другу, то легче соблюдем себя от нечистых помыслов, стыдясь известности. Итак, записывание да заменит для нас очи наших сподвижников, чтобы, когда записываем, чувствовали такой же стыд, какой чувствуем, когда смотрят на нас, тогда и в мысли даже не станем держать что-либо худое.

Иметь побуждения и сопротивляться им, сидеть с ними и изучать их, дать развеяться им, как дурному запаху, — так мы развиваем духовную силу. Так мы становимся теми, кем хотим стать в этом мире.

Только те, кто тратит время на изучение последствий своих желаний, получают возможность преодолеть их и прекратить сожалеть о содеянном еще до того, как они начнутся. Только они знают, что настоящая радость заключается в обладании истинно спокойной, счастливой и защищенной душой.

Достаточно

В истории не было случаев, чтобы завоеватель пресытился завоеваниями.

Стефан Цвейг

Однажды писатели Курт Воннегут, автор «Бойни номер пять»[74], и Джозеф Хеллер, автор «Уловки-22»[75], присутствовали на шикарной вечеринке в пригороде Нью-Йорка в роскошном доме какого-то скучного миллиардера. Воннегут начал подкалывать друга:

— Джо, каково ощущать, что наш хозяин только за вчерашний день, возможно, заработал больше денег, чем твой роман принес тебе за все время?

— У меня есть то, чего у него никогда не будет.

— Что же это?

— Знание, что мне достаточно.

Эрл Вудс назвал его «e-словом» — будто это какое-то ругательство. На деле же достаточность — прекрасная вещь. Представьте спокойствие, которое ощущение достаточности принесло Джозефу Хеллеру и любому, им обладающему. Нет беспрестанного желания. Нет стремления сравниться. Ощущение удовлетворенности собой и своей работой. Какой дар!

Но недостаточно сказать «достаточно». Чтобы понять это, нужна глубокая, вдумчивая духовная работа, которая уничтожит иллюзии и посылки, лелеемые нами всю жизнь.

Джон Милль, философ и юный гений, был крайне мотивированным мальчиком; он прочитал и усвоил практически все значительные классические тексты (причем в оригинале: на греческом и латыни). Юноше было около двадцати, когда он впервые задумался о своих целях. Он писал:

Мне пришло в голову задать самому себе вопрос: «Предположим, все ваши цели реализованы; все перемены во власти и мнениях, которые вы ожидаете, могут быть осуществлены в это самое мгновение, — станет ли это для вас великой радостью и счастьем?» И неугомонное самосознание четко ответило: «Нет!» В этот момент сердце мое провалилось: разрушился весь фундамент, на котором зиждилась моя жизнь.

У Милля началось психическое расстройство; для восстановления потребовались годы. И все же ему, пожалуй, повезло, что он пережил это так рано. Большинство людей никогда не узнают, что их достижения не принесут им облегчения и счастья, которые — как им кажется — они должны дать. Или они поймут это только после того, как на алтарь достижений будет положено чересчур много времени и денег, отношений и мгновений внутреннего мира. Мы добираемся до финишной черты лишь для того, чтобы задуматься: это оно? А что дальше?

Это болезненное распутье. Но хуже, что мы его игнорируем: мы проталкиваем вниз ощущение экзистенциального кризиса, прикрываем его плотными слоями бессмысленного потребления и амбиций. Мы создаем у себя заблуждение, что если продолжать упорно делать одно и то же, то мы достигнем иных результатов.

В каком-то смысле это проклятие, но и одна из наших добродетелей. Никто не достигнет совершенства или просветления без желания стать лучше, без склонности изучить потенциальные области улучшения. И все же желание большего — или потребность в нем — часто противоречит счастью. Великая теннисистка Билли Кинг говорила: тот же менталитет, который гонит спортсмена вверх, часто мешает ему наслаждаться тем, ради чего он усердно работал. Потребность в прогрессе может препятствовать получению радости от самого процесса.

Не может быть спокойным человек, который не способен ценить вещи такими, какие они есть, особенно если он сделал для этого объективно много. Чувство «больше, больше, больше» — словно гидра. Удовлетворите, выбросьте одно желание из списка — на его месте тут же отрастут два новых.

Лучшее понимание достаточности приходит к нам с Востока. «Когда ты понимаешь, что у тебя все есть, — говорил Лао-цзы, — весь мир принадлежит тебе». В книге «Дао дэ цзин» говорится:

Нет большего несчастья, чем незнание удовлетворенности, и нет большей опасности, чем стремление к приобретению.

Именно поэтому кто умеет удовлетворяться, тот всегда доволен.

Западные философы пытались найти равновесие между желанием получить больше и ощущением удовлетворенности. Эпикур: «Ничто не может быть достаточно для человека, для которого достаточно — это слишком мало». Томас Траэрн, английский поэт и религиозный деятель: «Иметь блага и ценить их — значит быть в раю; иметь их и не ценить их — значит быть в аду… Ценить их и не иметь их — значит быть в аду».

Стоики, жившие в практичном мире Римской империи периода расцвета, знали правду о деньгах. Сенека был богат и понимал, что это плохо соотносится с умиротворенностью. В его работах множество историй о людях, которые довели себя до бедствий, гоняясь за ненужными им деньгами и неположенными им почестями.

Умеренность — это ключ. Рассудком мы это знаем. Но чувствуем только при озарении или трагедии.

В 2010 году американский политик Марко Рубио ходил с телефоном по комнатам своего дома и собирал средства для предвыборной кампании в Сенат. В это время его трехлетний сын выскочил через заднюю дверь и упал в бассейн. Рубио слышал звук открывающейся двери, но не прервал важного разговора: в доме было полно народу. Через несколько минут он обнаружил, что ребенок плавает в бассейне лицом вниз и уже почти не дышит.

Даже столь трагичный инцидент практически не отвлек Рубио от работы, — как и у Линкольна, амбиции были у него «двигателем, который не знает покоя». Только на расстоянии Рубио смог увидеть цену таких побуждений, понял, что мы упускаем важное, когда отдаемся им целиком. Он писал: «Я думаю, что сейчас понимаю: беспокойство, с которым мы строим планы и реализуем амбиции, не является следствием их важности для нашего счастья и стремления их достичь. Мы беспокойны, поскольку в душе знаем, что счастье заключается в чем-то другом; работа — неважно, насколько она важна для нас или для других, — не может занять его место. Но мы всё равно торопимся и заботимся о своем бизнесе, потому что нам нужно быть значимыми; мы не всегда осознаём, что уже стали такими».

Держали вы когда-нибудь золотую медаль, статуэтку «Грэмми» или перстень за выигранный супербоул? Видели банковский счет, приближающийся к семизначному числу? Может быть. И если да, вы знаете: это прекрасные вещи, но обладание ими ничего не меняет. Это просто кусочки металла, листок бумаги с буквами или пластинка с фамилией на стене. Прочности или ковкости этих предметов не хватит, чтобы заткнуть даже самое крохотное отверстие в душе человека. И они не продлят чью-то жизнь даже на минуту — наоборот, могут сократить ее!

Они также могут вытеснить радость из наших любимых занятий. Больше ничего не дает тому, кто чувствует меньше, кто не видит богатства, которое получено нами при рождении и которое копится в отношениях и опыте. Решить проблемы с бедностью — достижимая цель; к этому можно прийти, зарабатывая или экономя деньги. Никто не мог бы всерьез утверждать обратное. Проблема возникает, когда мы думаем, что такие действия способны справиться с духовной бедностью.

Достижение. Деньги. Слава. Уважение. Уйма подобных вещей не сделает человека довольным.

Если вы верите, что когда-нибудь «сделаете это», добьетесь успеха и ощутите счастье, вас ожидает неприятный сюрприз. Точнее, сизифово мучение: когда кажется, что цель почти достигнута, она немного отодвигается и отступает за рамки достижимого.

Вы никогда не ощутите себя в порядке через внешние достижения. Достаточность приходит изнутри. Когда вы сходите с поезда. Когда видите, что у вас уже есть и что у вас всегда было.

Если человек может это ощутить, он богаче любого миллионера, могущественнее любого правителя.

Однако вместо развития внутреннего ощущения мы выбираем неблагодарный и опасный путь удовлетворения потребности — в большем, большем, большем. «Мы словно погружены с головой в великий океан, — сказал мастер дзен Генша, — и как жалко выпрастываем мы руки из-под воды!» Мы полагаем, что нам нужно больше, и не понимаем, что уже имеем много. Мы так усердно трудимся «ради наших семей», что не замечаем противоречия: из-за работы мы никогда не видим близких.

Достаточно.

Существует вполне понятное беспокойство, что удовлетворенность убьет нашу карьеру: если мы удовлетворим свое устремление, то прогресс в работе и в жизни резко замедлится, а то и прекратится. Если все получают удовольствие, зачем так усердно трудиться? Прежде всего следует отметить: само такое беспокойство едва ли является идеальным состоянием для разума. Никто не работает лучше в состоянии тревоги, никто не станет культивировать в себе сомнения в целях работы. Иначе это уже будет рабством.

Мы появились на этой планете не рабочими пчелами, вынужденными делать одно и то же ради улья до самой смерти. Мы также никому не «обязаны» что-то делать — ни фанатам, ни последователям, ни родителям, которые в нас так много вложили, ни даже своим семьям. От убивания себя пользы нет ни для кого.

Можно хорошо работать и быть в согласии с собой. Можно быть здоровым, спокойным и успешным.

Джозеф Хеллер считал, что имеет достаточно, однако продолжал работать. После «Уловки-22» он написал еще шесть романов (когда какой-то репортер заявил, что после первой книги он не создал ничего столь же хорошего, Хеллер ответил: «А кто создал?»). Одна из этих книг, кстати, стала бестселлером. Он преподавал. Писал пьесы и сценарии к фильмам. Он был невероятно продуктивен. Джон Милль, разрешив свои проблемы, влюбился в поэзию, встретил женщину, на которой затем женился, начал потихоньку возвращаться к политической философии и оказал колоссальное влияние на мир. В основе многих изменений западных демократий лежат его идеи.

Красота в том, что эти творения и озарения исходили из какого-то более спокойного места внутри этих людей. Им не надо было ничего доказывать. Им не надо было производить на кого-то впечатление. Они существовали в тот момент. Их мотивация была незамутненной. Никакой неуверенности. Никакого беспокойства. Никакой ползучей болезненной надежды, что вот, это и есть то самое, что придаст им цельность, которой всегда по ощущениям не хватало.

Чего мы еще хотим в жизни? Это не достижения. Это не популярность. Это моменты, в которые мы чувствуем, что нам достаточно.

Больше присутствия. Больше ясности. Больше понимания. Больше истины.

Больше спокойствия.

Купайтесь в красоте

Перед лицом возвышенного мы ощущаем трепет… Нечто слишком большое, чтобы это мог охватить наш ум. На мгновение это стряхивает с нас самодовольство и освобождает от мертвой хватки привычки и банальности.

Роберт Грин

Утром в среду 23 февраля 1944 года Анна Франк поднялась на чердак над пристройкой, где два долгих года скрывалась ее семья. Она пришла навестить Петера, еврейского мальчика, который жил с ними. Дети сели вдвоем на пол, как любила Анна, — отсюда было удобно смотреть через маленькое окно в мир, который им пришлось покинуть. Они молча разглядывали голубое небо, еще безлистный каштан, взмывающих ввысь и пикирующих птиц. Было так тихо, так спокойно, так открыто по сравнению с их тесными каморками.

Как будто бы мир не воюет, как будто Гитлер не убил миллионы людей, а их собственные семьи не рисковали каждый день присоединиться к мертвым. Несмотря на все, казалось, в мире царила красота. «Пока это существует, — думала Анна, — это солнечное сияние и безоблачное небо, пока я могу наслаждаться этим, как можно грустить?»

Позже она напишет в дневнике, что природа — панацея, утешение для всех, кто страдает. Действительно, Анна всегда умудрялась находить в природе нечто, помогающее поднять настроение и сосредоточиться. Это работало всегда — цветущей весной или суровой зимой, в темноте, в дождь, когда было слишком опасно открывать окно и на природу приходилось смотреть из душной жаркой комнаты. «Красота остается даже в несчастье, — писала Анна Франк. — Если вы просто посмотрите на нее, вы откроете все больше счастья и восстановите равновесие».

Как это верно. И каким источником мира и спокойствия это может быть.

Девственный лес. Ребенок с отрытой книгой. Крыло самолета, режущее облака, пока утомленные пассажиры дремлют. Мужчина читает в кресле. Женщина спит. Стюардесса дает отдых своим ногам. Розовые лучи рассвета загораются над горой. Повторяется песня. Ее ритм совпадает с ритмом событий. Радость оттого, что работа сделана вовремя. Временное спокойствие пустого ящика входящей почты.

Это спокойствие.

Журналистка Роуз Лэйн писала, как смотрела на заросшее травой плоскогорье в Тбилиси:

Здесь было только небо, и хрупкая трава позволяла слышать тишину. Пустота вокруг меня была такой идеальной, что я ощущала себя частью ее, сама став пустотой; был миг, когда я была вообще ничем — почти ничем.

Это состояние называют экстаз — высший опыт, позволяющий выйти за рамки самих себя. Эти прекрасные моменты доступны нам в любое время — стоит только захотеть. Все, что надо, — открыть им душу.

Существует история о мастере дзен Хякудзё[76], к которому однажды утром подошли два ученика. Мастер только начал хлопотать по хозяйству рядом с храмом. Ученики попросили научить их Пути. Хякудзё ответил: «Потрудитесь в поле, и я расскажу вам о великом принципе дзен». Закончив работу, ученики вновь подошли к учителю. А он молча повернулся лицом к полям, над которыми только что встало солнце, и протянул руки к безмятежному простору.

Это и был Путь. Природа. Плодородная почва. Выращивание урожая. Удовлетворение от тяжелой работы. Поэзия земли. Это было в начале, это будет всегда.

Красота не всегда то, что красиво. Мы не в любой момент находимся в поле, на берегу или любуемся потрясающим каньоном. Философу надо развивать в себе взгляд поэта — способность видеть красоту повсюду, даже в банальном и ужасном.

Марк Аврелий, который считается мрачным депрессивным стоиком, любил красоту в уитменовском[77] духе. Иначе зачем бы он так красочно писал об обыкновенном: «Пекут, скажем, хлеб, и потрескались кое-где края, — так ведь эти бугры, хоть несколько и противоречащие искусству пекаря, тем не менее чем-то хороши и особенно возбуждают к еде». Или: «Колосья, гнущиеся к земле, сморщенная морда льва, пена из кабаньей пасти»[78]. Даже о смерти он пишет: «Пройти в согласии с природой эту малость времени и расстаться кротко, как будто бы упала зрелая уже оливка, благословляя выносившую ее землю и чувствуя благодарность к породившему ее древу»[79].

Философ и поэт глядят на мир одинаково, поскольку заняты одним делом — как сказал бы Фома Аквинский, исследуют чудо.

Писатель и экологический активист Эдвард Эбби утверждал: даже слова «дикая природа» музыкальны. Эту музыку мы можем слышать в любое время, когда нам нравится, где бы мы ни жили и чем бы ни зарабатывали на жизнь. Ничто не может нам помешать думать об усыпанной хвоей земле в сосновом лесу, о спуске по медленной реке, о тепле костра. Или мы можем, как Анна Франк, просто смотреть в окно на дерево. Делая это, наблюдая это, мы становимся чуткими к спокойствию.

Признак здоровой души — умение находить красоту не во внешних вещах: восхищении толпы, роскошных автомобилях, просторном жилье или сверкании наград. И не в том, чтобы впадать в отчаяние от уродств мира: критиков и ненавистников, страданий невинных, боли и потерь. Лучше находить красоту во всех местах и во всех вещах. Поскольку они нас окружают. И будут подпитывать нас, если мы позволим им это делать.

Отпечатки лап кошки на пыльном капоте автомобиля. Горячий пар, выплывающий из вентиляции в Нью-Йорке по утрам. Запах асфальта под начинающимся дождем. Глухой удар кулака, идеально вписавшегося в раскрытую ладонь. Звук ручки, которой подписывают договор, соединяющий стороны. Смелость комара, пьющего кровь у человека, — кровососа могут легко прихлопнуть. Корзина, полная овощей с огорода. Обломанные ветви, свисающие у загруженной дороги, — следы кузовов большегрузов. Пол, заваленный детскими игрушками в хаосе утомленной радости. Город, устроенный точно так же: тут сотни лет копились судорожные независимые постройки.

Начинаете видеть, как это работает?

Какая ирония заключена в том, что спокойствие в нашей жизни редко и мимолетно, — ведь мир создает неиссякаемые его запасы. Просто никто на них не смотрит.

В чем Джон Милль обрел умиротворенность после краха и почти двух лет борьбы и депрессии, возникшей в результате переизбытка стимулов и занятий? В поэзии Уильяма Вордсворта. А что было вдохновением для большей части поэзии Вордсворта? Природа.

Когда Теодор Рузвельт в один день разом потерял мать и жену, доктор отправил его забыться в просторы пустошей Дакоты. Да, Тедди был охотником, владельцем ранчо и настоящим мужиком, но двумя его величайшими страстями были посидеть на крыльце с книгой и понаблюдать за птицами. У японцев есть понятие синрин-йоку, «купание в лесу» — вид терапии, где природа используется как лекарство при психологических и душевных проблемах. Едва ли существовала хотя бы неделя, когда Рузвельт не принимал «лесную ванну» такого рода.

Насколько чище мы были бы, если бы принимали подобные ванны так же часто, как встаем под горячий душ. Каким бы количеством подарков порадовало нас увиденное вокруг.

«Купание» — важное слово. В воде ведь что-то есть, не так ли? Ее вид. Ее звук. Ее ощущение. Для ищущих спокойствия настоящая вода не самый плохой способ избавиться от неприятностей и сумятицы мира. Ныряние в ближайшей речке. Фонтан в японском садике. Мемориальный водоем в память о тех, кого мы потеряли. В крайнем случае — звуковая машина с шумами океанского прибоя.

Тем, кто приходит в себя после травмы, или тем, у кого стрессовая профессия, или тем, кто страдает от суеты современной жизни, профессор Джон Стилгоу дает простой совет:

Выходите. Не просто из помещения, а из ловушки программируемой электронной эры, нежно сомкнувшейся вокруг массы людей… Выйдите наружу, неспешно пройдитесь, затем расслабьтесь, замедлитесь, взгляните вокруг. Не бегите… Смотрите на все, что находится рядом с сельской дорогой, городской улицей и бульваром в пригороде. Гуляйте. Бродите. Прохаживайтесь. Катайтесь на велосипеде. Исследуйте.

В этом умиротворенность. Это всегда для вас доступно.

Не позволяйте красоте жизни ускользнуть от вас. Смотрите на мир как на храм. Именно так воспринимайте весь опыт. Восхищайтесь тем, что все это существует — что вы существуете. Даже когда мы убиваем друг друга в бессмысленных войнах, даже когда мы убиваем себя бессмысленной работой, мы всегда можем остановиться и искупаться в красоте, которая нас окружает.

Пусть это успокоит вас. Пусть это очистит вас.

Признайте высшие силы

Посредственность не знает ничего выше себя.

Артур Конан Дойл

В течение почти ста лет один из самых трудных этапов программы «Двенадцать шагов анонимных алкоголиков» — не признание проблемы, не поиски спонсора или посещение собраний. Шаг, очень сложный для многих зависимых — особенно тех, кто воображает себя мыслителем, — признание существования высшей силы. Они не желают поверить, «что только Сила, более могущественная, чем мы, может вернуть нам здравомыслие», — так гласит правило.

Этот вроде бы несложный шаг труден совсем не потому, что с момента основания в 1935 году международного движения АА — «Анонимные алкоголики» — мир становится все более светским. Один из основателей АА был, по его собственным словам, «воинствующим агностиком». Признавать высшую силу трудно, поскольку подчинение чему-то, кроме собственных желаний, — это кошмар, по описанию одного зависимого, «патологическая эгоцентричность пристрастия».

Самое распространенное возражение шагу два — «я не верю в Бога». «Нет доказательств существования высшей силы, — говорят люди. — Смотрите на эволюцию. Смотрите на науку». Или они могут задать вопрос: какое отношение это вообще имеет к трезвости? Почему нельзя просто прекратить употреблять наркотики и выполнять остальные шаги? Что тут вообще делают религия и вера?

Совершенно разумные вопросы. И тем не менее они не имеют значения.

Поскольку второй шаг на деле не о Боге. Он об уступке.

О вере.

Вспомните, что единственный способ преодолеть сознательное желание — силу, которая, как считал Ава Кензо, заставляет всех (а не только зависимых) промахиваться мимо мишени, — выбросить его из головы, выпустить на свободу на глубоком уровне души. Зависимость, несомненно, является биологической болезнью, но в более практическом смысле это состояние одержимости собой и примат побуждений и мыслей.

Следовательно, признание того, что существует нечто больше тебя, — это важный прорыв. Это означает, что зависимый человек понимает: не он стоит у руля и не он контролирует жизнь. И он никогда ее не контролировал. Кстати, как и никто из нас.

Преобразует не сам процесс из двенадцати шагов. Преобразует решение остановиться, прислушаться и следовать тому, что делает всю работу.

АА не предлагают верить в Христа или ходить в церковь. Они предлагают только принять «Бога, как мы его понимаем». Это означает, что вы можете верить в Мать-Землю, Провидение, Судьбу, Рок или Удачу, — это ваше дело. Для стоиков высшей силой был логос — принцип Вселенной. Они признавали рок и судьбу, а также власть, которую эти силы имели над ними.

Признавая наличие высших сил, они достигали своего рода спокойствия и умиротворенности (скорее всего, по той причине, что это подразумевало меньше сражений за контроль), и это помогало им управлять империями, выживать в рабстве или изгнании, а в конечном счете хладнокровно встречать даже смерть. В китайской философии дао — Путь — это естественный порядок Вселенной, путь высшего духа. Греки верили не только во множество богов, но и в то, что у человека есть даймон (демон) — руководящий дух, ведущий его к собственной судьбе.

Конфуцианцы верят в Тянь () — концепцию Неба, которое руководит нами, пока мы живем на земле, и дает нам роль или цель в жизни. Индусы верят в Брахман — высшую реальность, абсолют. В иудаизме словом для Бога является «Яхве» (). Каждое из крупных индейских племен Северной Америки имело собственное название для Великого Духа — создателя и руководящего божества. Эпикур не был атеистом, но отвергал идею контролирующего или судящего бога. Какое божество хотело бы создать мир, живущий в страхе? По его словам, жизнь в страхе несовместима с атараксией.

Слова Кришны об «уме, отдыхающем в спокойствии молитвы йоги», значат примерно то же самое. Христиане верят, что Бог является источником спокойствия в их жизни, дающим мир и утешение: «Умолкни, перестань. И ветер утих, и сделалась великая тишина»[80].

Нет спокойствия для разума, который не думает ни о чем, кроме себя, и никогда не будет умиротворенности тела и духа, которые следуют каждому побуждению и не ценят ничего, кроме себя.

Прогресс науки и технологии важен. Но для многих современных людей он означает, что мы перестали трепетать и признавать силы, находящиеся за пределами нашего понимания. Это лишило нас доступа к духовному спокойствию и благочестию.

Неужели простой крестьянин, который свято верил в Бога и ежедневно молился в прекрасном соборе, прославлял величие Святого Духа, был хуже нас только потому, что не имел наших технологий или понимания эволюции? Если мы рассказали бы японскому дзен-буддисту XII века, что в будущем каждый cможет рассчитывать на большее благосостояние и более длинную жизнь, но к этим дарам станет прилагаться ощущение полной бесцельности и неудовлетворенности, — как вы думаете, поменялся бы он с нами местами?

Так что вряд ли это похоже на прогресс.

В обращении к выпускникам Гарварда в июне 1978 года Александр Солженицын говорил о современном мире, в котором во всех странах, капиталистических и социалистических, господствует гуманистическое безрелигиозное сознание:

Мерою всех вещей на Земле оно поставило человека — несовершенного человека, никогда не свободного от самолюбия, корыстолюбия, зависти, тщеславия и десятков других пороков. И вот ошибки, не оцененные в начале пути, теперь мстят за себя. Путь, пройденный от Возрождения, обогатил нас опытом, но мы утеряли то Целое, Высшее, когда-то полагавшее предел нашим страстям и безответственности. Слишком много надежд мы отдали политико-социальным преобразованиям, — а оказалось, что у нас отбирают самое драгоценное, что у нас есть: нашу внутреннюю жизнь.

Реализм важен. Прагматизм, сциентизм и скептицизм тоже. У всех у них есть свое место. Но все же вам нужно во что-то верить. Вы просто должны. Иначе все — пустота и холод.

Комик Стивен Кольбер пережил в детстве трагедию: в авиакатастрофе погибли его отец и два брата. Десятилетнему мальчику помогла глубокая и искренняя католическая вера, которую он сохранил по сей день (преподавание в воскресной школе хорошо сказалось на его карьере в шоу-бизнесе). Примером для него стала мать. «Попробуй взглянуть на этот момент с точки зрения вечности», — сказала она ему. Вечность. Нечто большее, чем мы. Нечто большее, чем мы можем постичь. Нечто более долгое, чем рассматривает наша крохотная человеческая сущность.

Мы могли бы найти сходную историю практически для любой веры.

Взгляд на исторические события и эпохи обычно заставляет изумиться невероятным невзгодам и невообразимым трудностям, через которые прошли люди. И еще обычно обнаруживается, что у всех них есть что-то общее: вера в какое-то высшее божество. Якорь в их жизнях, называемый верой. Они полагали, что рулевое колесо удерживает твердая рука, что за их страданиями есть какая-то глубокая цель или смысл, даже если люди их не видят. И не случайно подавляющее большинство людей в мире, творивших добро, тоже веровали.

Реформатора Мартина Лютера вызвали на заседание рейхстага и потребовали отречься от своих убеждений[81]. Богослов провел в молитве несколько часов, серьезно опасаясь смерти. Вдохнул. Очистил разум от беспокойства и страха. И сказал: «Я не могу и не хочу ни от чего отрекаться, потому что нехорошо и небезопасно поступать против совести. На сем стою и не могу иначе. Бог да поможет мне. Аминь»[82].

Разве не интересно, что лидеры, проходящие испытание трудными временами, искренне приходят к опоре на некоторую меру веры, помогающую пройти через них?

Если вспомнить историю Авраама Линкольна, то окажется: как и многие умные люди, он в молодости был атеистом, однако испытания взрослой жизни, особенно потеря сыновей и ужасы Гражданской войны, сделали его верующим. Джон Кеннеди бо́льшую часть жизни свысока поглядывал на религиозность родителей-католиков… Но вы готовы поспорить, что он не молился, когда стоял на пороге ядерной войны?

На сем стою и не могу иначе. Бог да поможет мне.

Нигилизм — хрупкая стратегия. Нигилисты, похоже, сходят с ума или убивают себя, когда жизнь становится тяжелой. (Или, если говорить о нашем времени, так боятся умереть, что одержимы идеей вечной жизни.)

Почему так? Потому что нигилист вынужден бороться с невообразимой сложностью и потенциальной пустотой жизни (и смерти) исключительно собственным умом. Это неравенство, гигантское до комичного.

И снова, когда почти все мудрецы истории соглашаются, мы должны взять паузу. Почти невозможно найти древнюю философскую школу, которая не говорила бы о высших силах. Не потому, что у людей имелись «доказательства» их существования, а потому, что они знали, насколько сильной является вера, насколько существенна она для достижения спокойствия и внутреннего мира.

Фундаментализм — это другое. Эпикур прав: если боги существуют, зачем им желать, чтобы их боялись? Почему их должно заботить, какую одежду вы носите или сколько раз в день вы им поклоняетесь? Какое им дело до памятников или мольбы о прощении? На идеальном уровне единственное, что имеет значение для любого отца или матери, любого творца, — чтобы их дети обрели умиротворение, смысл, цель. И уж точно нас не поместили на эту планету, чтобы мы управляли друг другом, судили или убивали.

Однако это не та проблема, с которой сталкивается большинство. Мы боремся со скептицизмом, с эгоизмом, который помещает нас в центр Вселенной. Вот почему важна мысль философа Нассима Талеба: нам нужно верить не в то, что Бог велик, а только в то, что Он больше нас.

Даже если мы продукт эволюции и случайности, не возвращает ли это нас к позиции стоиков? Подчиняясь законам физики, разве мы уже не принимаем высшую необъяснимую силу?

У нас так мало контроля над окружающим миром, этот мир создан такой массой необъяснимых событий, что все устроено почти так же, как если бы это был какой-то Бог.

Суть этой веры в некотором смысле заключается в преодолении разума — успокоении его помещением в истинную перспективу. Обычные слова для принятия какой-нибудь высшей силы — «впустить [ее или его] в свое сердце». Вот и всё. Речь о том, чтобы отвергнуть тиранию рассудка, непосредственного наблюдательного опыта и принять нечто большее, нежели мы сами.

Возможно, вы не готовы сделать это — впустить что-то в сердце. Это нормально. Спешить не надо.

Просто знайте, что этот путь для вас открыт. Он ждет. И поможет вам восстановить душевное равновесие, когда вы будете готовы.

Создавайте отношения

Любое благо не на радость, если не с кем разделить его.

Сенека

Джонни Кэш, певец и композитор, переехал из Южной Калифорнии в Теннесси в 1960-е после распада первого, неудачного, брака. В одиночестве и депрессии он расхаживал по гигантскому пустому дому, зажатому между крутым склоном холма и водохранилищем Олд Хикори. Двигаясь по первому этажу от стены у холма до стены у воды, он почти безумно ощутил, что чего-то не хватает.

«Чего не хватает? Где это?» — повторял он снова и снова. Он забыл что-нибудь упаковать? Что-то нужно сделать? Что было не так?

Внезапно он понял. Это было не что-то — кто-то.

Не было Розанны, старшей дочки. Она осталась в Калифорнии с матерью. Дом без семьи — это не дом. Джонни остановился, начал выкрикивать имя любимицы, упал на пол и разрыдался.

Может показаться, что философия помогает избежать мучений такого рода, культивируя отрешенность и безразличие к другим людям. Если вы сами не делаете себя уязвимым, зависимым от других людей, вы никогда их не потеряете и никогда не станете страдать.

Есть люди, которые пытаются жить именно так. Они принимают обеты целомудрия или одиночества либо сводят отношения к деловой или минимальной форме. А если они страдали ранее, то воздвигают стены. Или, насколько это возможно, посвящают себя исключительно работе. Они уверяют, что это необходимо, поскольку у них более высокое призвание. Например, Будда бросил жену с маленьким сыном, даже не попрощавшись, поскольку просветление было важнее.

Каждый человек должен сделать жизненный выбор, который подходит именно ему. И тем не менее в одиночестве есть что-то глубоко неправильное и ужасно печальное. Да, отношения требуют времени. Да, они делают нас уязвимыми, отвлекают, причиняют боль и стоят денег.

Но без них мы ничто.

Плохие отношения — дело обычное, а хорошие — трудное. Должно ли это нас удивлять? Быть рядом с другим человеком — это проблема для всех граней нашей души. Особенно когда капризничает внутренний ребенок. Или нас влечет похоть и желание. Или эгоизм оставляет мало места в душе для другого человека. Искушения мира сбивают нас с пути, а несдержанность ранит тех, кого мы любим.

Хорошие отношения требуют от нас быть добродетельными, верными, чуткими, щедрыми, открытыми, стать полноценной частью целого. Для роста требуется отдавать себя.

Никто не скажет, что это легко.

Но решение этой проблемы — и даже всего лишь попытка справиться с ней — преображает нас… Если мы позволяем себе это.

Любой может быть богатым или знаменитым. Но только вы можете быть папой, мамой, дочкой, сыном или родственной душой для важных людей в вашей жизни. Отношения могут принимать самые разные формы. Наставник. Ученик. Родитель. Ребенок. Супруг. Лучший друг. И даже если, как уверяют некоторые, сохранение таких отношений мешает материальным или творческим достижениям, может, оно стоит того?

«Да найдется ли… человек, который хотел бы быть окружен всяческими сокровищами и жить в полном изобилии и при этом никого не любить и самому не быть любимым никем?» — спрашивал Цицерон две тысячи лет назад[83]. Это все еще отзывается в нас, это останется навсегда.

Даже образцы спокойствия сражаются со связями и зависимостями, способными помешать их карьере. Марина Абрамович в 2016 году дала противоречивое интервью, в котором объяснила желание остаться в одиночестве и не иметь детей. Она сказала, что это было бы катастрофой для ее искусства: «Количество энергии в теле ограничено, а мне пришлось бы ее делить».

Вздор.

Вздор, усвоенный бесчисленными целеустремленными и амбициозными людьми.

Хорошо бы им хотя бы поверхностно взглянуть на историю и литературу. Канцлера Германии Ангелу Меркель поддерживает муж — человек, по ее словам, жизненно важный для ее успеха, от советов которого она зависит. Писательницу Гертруду Стайн постоянно поддерживала ее подруга и коллега Алиса Токлас. Физик и химик Мария Склодовская относилась к любви с цинизмом[84], пока не встретила Пьера Кюри, за которого все-таки вышла замуж и вместе с которым получила Нобелевскую премию. В посвящении к своей величайшей работе «О свободе» Джон Милль называет жену «вдохновителем и отчасти автором всего самого лучшего, что есть в моих работах». Хип-хоп-исполнитель и музыкальный продюсер Джей Коул утверждает: главное, что он сделал как музыкант, — стал мужем и отцом. «Не было лучшего решения, которое я мог бы принять, — заметил он, — чем дисциплина ответственности, которую я возложил на себя, ответственности за другого человека — мою жену».

Спокойствие лучше искать не в одиночку. Как и успех, им нужно делиться с другими. Всем нужен кто-нибудь, кто понимает нас лучше, чем мы сами понимаем себя, — хотя бы для того, чтобы мы были честными.

Отношения — это не приемчик для повышения продуктивности, хотя настоящим прорывом является понимание того, что любовь и семья вполне совместимы с любой карьерой. Это так же верно, как и то, что единственно правильное, возможное в личной и профессиональной жизни, — найти человека, который дополнит и поддержит вас, сделает вас лучше, как и вы его. Выбор партнеров и друзей, которые ведут себя иначе, угрожает и карьере, и счастью.

Жизнь без отношений, сосредоточенная исключительно на достижениях, пуста и бессмысленна (и кроме того, непрочна и хрупка). Жизнь исключительно в работе и в делах крайне разбалансирована: чтобы не рассыпаться, нужно постоянно двигаться.

Писатель Филип Рот в конце жизни с гордостью рассказывал, что жил в одиночестве, заботился исключительно о собственных потребностях и отвечал только за себя. Однажды он сказал интервьюеру, что его образ жизни подразумевает возможность срочного вызова на работу, и ему в таком случае не нужно ни на кого оглядываться. «Я врач, а это отделение скорой помощи, — сказал он. — И я скорая помощь». Возможно, это самое печальное, что произносил человек, сам не сознавая того.

Дороти Дэй, католическая монахиня, говорила о долгом одиночестве, которое мы все испытываем, об определенной форме страдания, единственным лекарством от которого являются любовь и отношения. И все же некоторые люди умышленно лишают себя рая, в котором о них кто-то заботится и в котором заботятся они.

Мир часто пытается свалить нас с ног порывами шквалистого ветра. Те, кто решил существовать как остров, уязвимы сильнее всего и сильнее всего разрушены штормами и вихрями.

Брайан Суини был на борту самолета United Airlines 11 сентября 2001 года, когда террорист направил захваченное воздушное судно к Южной башне Всемирного торгового центра. Брайан позвонил жене, чтобы сообщить, что дела плохи. «Я хочу, чтобы ты знала, что я люблю тебя, — сказал он автоответчику. — Я хочу, чтобы ты делала добро, хорошо проводила время, и мои родители тоже. Увидимся, когда ты сюда доберешься».

Вообразите ужас того мига. Но в записанном голосе не было ни следа страха. Такое же безмятежное спокойствие исходит от последнего письма майора Салливана Баллоу, написанного жене в 1861 году, во время Гражданской войны, когда полк Салливана готовился к отправке в Манассас. Казалось, Баллоу знал, что должен погибнуть. «Сара, — писал он, — моя любовь к тебе бессмертна. Порой мне кажется, что она связывает меня с тобой мощными цепями, которые способна порвать только Всемогущая сила; и все же моя любовь к стране пронизывает меня, как сильный ветер, и неумолимо несет меня вместе с этими цепями к полю битвы. Меня переполняют воспоминания о блаженных моментах, которые я провел с тобой, и я чувствую огромную благодарность Богу и тебе, что наслаждался ими так долго».

Федор Достоевский однажды описал свою жену Анну как камень, на который он мог опереться и отдохнуть, как стену, которая не позволяла ему упасть и защищала от холода. Нет лучшего описания любви между супругами, друзьями или родителями и детьми, чем это. Любовь, по словам Фрейда, великий просветитель. Мы учимся этому, когда отдаем. Мы учимся этому, когда получаем. С помощью этого мы приближаемся к спокойствию.

Как и любое хорошее образование, это дело непростое. Совершенно непростое.

Говорят, слово «любовь» по буквам пишется В-Р-Е-М-Я. Но оно пишется и как Р-А-Б-О-Т-А, и как Ж-Е-Р-Т-В-А, и как О-Б-Я-З-А-Т-Е-Л-Ь-С-Т-В-О, а иногда как Б-Е-З-У-М-И-Е. Но всегда добавляется В-О-З-Н-А-Г-Р-А-Ж-Д-Е-Н-И-Е. Даже когда любовь заканчивается.

Спокойствие двух людей на садовых качелях, спокойствие объятий, последнего письма, памяти, телефонного звонка перед крушением самолета, разделенного опыта, преподавания и обучения, нахождения рядом.

Допущение, что изоляция, полное сосредоточение на себе приведет вас к состоянию просветления, не просто неверно — оно упускает очевидное: кого будет волновать то, что вы сделали? Возможно, в вашем доме станет тише без детей и будет проще работать, когда никто не ждет за обеденным столом, но это пустая тишина и пустая простота.

Идти по жизни, не заботясь ни о ком, кроме себя? Думать, что мы можем или должны делать всё в одиночку? Копить мастерство, таланты, благосостояние или власть исключительно ради своей пользы? Какой в этом смысл?

Сами по себе мы часть того, чем можем быть.

Когда мы сами по себе, чего-то не хватает, и, что хуже, мы интуитивно это чувствуем.

Вот почему для спокойствия нужны люди; в самом деле, спокойствие для других.

Победите злость

Терпеливый лучше храброго, владеющий собой лучше завоевателя города.

Притч. 16:32

Майкл Джордан был введен в Зал славы баскетбола в 2009 году. Это стало венцом его великолепной карьеры, включавшей в себя шесть чемпионских титулов в НБА, участие в четырнадцати «Матчах всех звезд», две золотые олимпийские медали и самое большое среднее число очков за матч в истории этого вида спорта.

Поднявшись на сцену в серебристом костюме, поблескивая фирменной сережкой-кольцом в ухе, Майкл прослезился. Он сказал, что сначала просто хотел выйти, получить награду, кратко поблагодарить и сесть на место. Но не смог этого сделать.

Он хотел кое-что сказать.

Далее последовала странная сюрреалистичная речь: Майкл Джордан, человек, которому было нечего доказывать и которому можно было быть благодарным судьбе, потратил почти полчаса, перечисляя и отвечая на обиды, с которыми сталкивался в карьере. В притворно легкомысленном, но в глубине злом тоне он жаловался на скептиков в прессе, на то, как Дин Смит, тренер в колледже в Северной Каролине, не назвал его в качестве многообещающего новичка в интервью журналу Sports Illustrated в 1981 году. Он даже сообщил, сколько потратил на билеты для своих детей на эту церемонию[85].

После нескольких хвалебных слов о своей семье Джордан указал на баскетболиста Лероя Смита. Джордан знал: многие не верят, что его не взяли в юношескую команду. Так что потребовалось объяснение. «Лерой Смит занял мое место в команде тридцать один год назад, и сегодня он тут, — объяснил Майкл. — Он все тот же парень в шесть футов и семь дюймов — не больше, — и, вероятно, его игра нисколько не изменилась. Он запустил весь процесс, потому что, когда он попал в команду, а я нет, я хотел доказать не только ему, не только себе, но и тренеру, который предпочел Лероя. Я хотел, чтобы он понял: чувак, ты допустил ошибку».

Это окно в разум Майкла примечательно по нескольким причинам. Прежде всего оно показывает, как вполне предсказуемое решение превратилось в крупную обиду, токсичную для самооценки. Джордана не убирали из команды: он и Лерой боролись за единственное вакантное место в команде. Один из двух получил его. Это не называется «убрали» — изначально предполагалось, что в команду попадет только один новичок. И дело было не только в оценке способностей.

Рост Лероя был шесть футов и семь дюймов (201 сантиметр), а Майкла — только пять футов одиннадцать дюймов (180 сантиметров), что критично для баскетбола. Такая вот ребячья эгоцентричность. Как будто Лерой не был товарищем по команде, а тренер — наставником, у которого он мог бы учиться. Тем не менее Джордан долгие десятилетия злился по этому поводу.

Напряжение в аудитории ощутимо нарастало по мере того, как жалобы становились всё более личными и мелкими. В какой-то момент Майкл упомянул замечание генерального менеджера Chicago Bulls Джерри Краузе, что «титулы выигрывает организация», а не отдельные игроки. Посмеиваясь над этим незначительным, но справедливым наблюдением, Майкл объяснил, что теперь в отместку он не пригласил Краузе на церемонию[86]. Он с гордостью упомянул, как выгнал из номера отеля, где хотел жить, Пэта Райли — тренера клубов Los Angeles Lakers, New York Knicks, а позже Miami Heat[87].

Друзья понимали: Майкл хотел, чтобы его речь оказалась полезной. Вместо того чтобы произносить банальности, он намеревался показать, как создавался победный менталитет. Как было трудно. Чем пришлось пожертвовать. Он хотел показать, как продуктивна может быть злость, как игрок становится лучше, когда его обижают, недооценивают, когда кто-то поступает не так, как игроку хочется. На самом деле он донес до собравшихся практически противоположную мысль[88]. Да, он показал, что злость и гнев — это мощное топливо. Но он показал также, как нетрудно рассердить себя и людей вокруг[89].

Несомненно, были моменты, когда обиды шли Джордану на пользу и заставляли играть лучше. Но это можно рассматривать и как своеобразную форму психического расстройства, которая вредила и ему, и товарищам по команде (например, Стиву Керру, Биллу Картрайту и Кваме Брауну, с которыми он физически боролся или ругался).

Поведение Майкла безжалостно подрывало и уверенность в себе соперников. Джордан крикнул Магси Богзу, самому низкорослому игроку в истории НБА: «Бросай, чертов карлик!» И дал возможность противнику ростом сто шестьдесят сантиметров свободно бросить в напряженной концовке матча плей-офф 1995 года[90]. В тренировочном лагере 1989 года Джордан локтем так саданул новичка Мэтта Браста, что тот потерял сознание и лишился надежды на карьеру в НБА.

Игра Джордана была прекрасна, а вот поведение часто было диким и безобразным. Действительно ли злость — секрет побед Джордана? (Она ли помогла ему получить место в команде колледжа на следующий год? Или все же тот факт, что он подрос на десять сантиметров?) Может, она была паразитным побочным продуктом, который мешал ему наслаждаться достижениями? (Том Брэди, один из лучших игроков в истории американского футбола, тоже заработал множество титулов, но без низости и злости.)

История показывает: государственные лидеры, деятели искусства, генералы и спортсмены, ведомые в основном злостью и гневом, не только терпят неудачи в целом за достаточно длительное время, но и остаются, как правило, несчастными. Президент США Никсон ненавидел людей из Лиги плюща[91], репортеров, евреев и множество других человеческих категорий. В последние часы в Белом доме он сказал своим преданным сотрудникам надменные слова: «Всегда помните: вас могут ненавидеть, но те, кто ненавидит вас, не способны победить, пока вы не начнете ненавидеть их. И вы погу́бите себя сами».

Однако он был прав. Это доказало его собственное падение.

Лидеров, которых мы действительно уважаем и которые на голову выше остальных, мотивирует не только злость и ненависть. Мы видим, что людей, от Перикла до Мартина Лютера Кинга, питала любовь. Страна. Сострадание. Судьба. Примирение. Мастерство. Идеализм. Семья.

Даже Майкл Джордан больше вдохновлялся не тогда, когда пытался доминировать, а когда играл из любви к баскетболу. И все свои чемпионские перстни он получил под руководством тренера Фила Джексона, известного под прозвищем Мастер Дзен.

Было бы несправедливо утверждать, будто Джордану выпало столько же страданий, сколько Ричарду Никсону, или что ему недоставало радости и счастья. Тем не менее его речь была поразительной. Он накопил в шкафу своей души столько злости и боли, что в какой-то момент дверцы распахнулись и все вывалилось наружу.

Сенека утверждал: гнев препятствует достижению любой цели. Он способен помочь добиться временного успеха в выбранной сфере, но на долгой дистанции деструктивен. Насколько совершенно совершенство, если оно не делает нас довольными и счастливыми? Очень странно, что победа — и это показывает пример Джордана — требует от нас постоянно помнить о временах, когда мы ощущали себя неудачниками. Платой за величие не должно быть превращение в ходячую кровоточащую рану, в спусковой крючок, который дергают тысячу раз за день.

А что насчет людей, у которых гнев больше похож на яркую вспышку, а не на медленное горение? Еще раз послушаем Сенеку:

Словом, нет другой такой вещи, оглушающей, как удар грома, столь уверенной в своих силах, столь высокомерной при удаче, столь безумной при неудаче; гнев не может угомониться, даже если все его выпады оказываются тщетны, и, если фортуна уведет противника за пределы его досягаемости, он бросается грызть самого себя[92].

Гнев контрпродуктивен. Вспышка ярости здесь, взрыв при некомпетентности вокруг нас там могут дать грубую мотивацию или даже чувство облегчения, но мы редко учитываем неизбежные проблемы, которые за этим последуют. Даже если мы извинимся или сделанное добро перевесит зло, вред останется, и последствий не избежать. Человек, на которого мы накричали, после этого стал нашим врагом. Сломанный ящик стола будет постоянно заедать. Повышенное давление, натруженное сердце приближают нас к инфаркту, больнице и могиле.

Мы можем притвориться, что не слышали и не видели обидных вещей. Мы можем замедлиться и дать резким эмоциям время рассеяться. Мы можем избегать ситуаций и людей (и даже целых местностей), которые способны нас расстроить и разозлить. Когда мы ощущаем, что раздражение нарастает, следует искать точки вставки — разорванное пространство между стимулом и реакцией. Моменты, когда можно встать и уйти. Когда можно сказать: «Я из-за этого расстраиваюсь и не хотел бы терять спокойствие» или «Это не имеет значения, и я не собираюсь цепляться за это». Мы можем даже подумать о строчках мистера Роджерса о злости:

Здорово уметь остановиться,

Когда ты хочешь сделать что-то плохое,

И суметь сделать что-то другое,

И подумать об этой песенке.

Какими бы глупыми ни казались нам эти строки, но, когда кипит раздражение, разве они хуже взрослого человека, потерявшего над собой контроль из-за мелочи? Разве они хуже слов или дела, которые будут преследовать нас, возможно, всю жизнь?

Смысл управления гневом не в минимизации последующих сожалений, хотя это тоже важный фактор. Смысл в том, что люди, управляемые гневом, несчастливы. У них нет спокойствия. Они идут собственным путем. Они сами мешают своему продвижению к целям и добиваются меньшего.

Буддисты считали, что гнев — тигр внутри нас: когти гигантской кошки рвут тело, в котором он затаился. Чтобы получить шанс на спокойствие, а также на ясное мышление, нам нужно укротить тигра раньше, чем он погубит нас. Мы должны остерегаться желания, но побеждать гнев, поскольку негодование причиняет боль не только нам, но и многим другим людям. Стоиков часто критиковали за строгие правила и дисциплину, на деле же они стремились к внутреннему достоинству и пристойности, которые защищали их и их близких от опасных страстей.

Баскетбол был для Майкла Джордана убежищем, игрой, которую он любил и которая приносила ему удовлетворение. Но в погоне за победами и доминированием он превратил ее в незаживающую рану, которая не затягивалась, никогда не прекращала кровоточить и болеть. Она, возможно, стоила ему еще нескольких лет с титулами, а также простого наслаждения от включения в Зал славы баскетбола в Спрингфилде.

Это не может быть тем, чего вы хотите. Не может быть тем, кем вы хотите быть.

Вот почему мы должны вытеснять гнев любовью, благодарностью и целью. Наше спокойствие зависит от умения замедлиться, отказаться от злости и перейти на другое горючее. Новое топливо помогает нам побеждать и строить, при этом не ранить других людей и не вредить нашим делам и шансу жить в мире.

Всё — это единое

Все, что ты видишь, в чем заключено и божественное, и человеческое, — едино: мы только члены огромного тела[93].

Сенека

Астронавт Эдгар Митчелл полетел в космос в 1971 году. Он смотрел на голубой шарик нашей планеты с расстояния почти в четыреста километров и ощутил, как его «накрыло». Позже он описал свое состояние как «мгновенное глобальное осознание, ориентация для людей, сильное недовольство состоянием мира и стремление что-то с этим сделать».

Земные склоки с такого расстояния внезапно показались мелкими. Пропали различия между нациями и расами, исчезла ложная важность тривиальных проблем. Осталось только ощущение связности и сопереживания — для всех и для всего. Единственное, о чем думал Митчелл, когда видел планету из тихой невесомой кабины своего космического корабля, — схватить бы всех эгоистичных политиков за шею, притянуть сюда и сказать: «Смотри, сукин сын».

Он не злился. Наоборот, он был спокойнее и безмятежнее, чем когда-либо в жизни. Ему хотелось, чтобы у государственных лидеров, людей, которые, как предполагается, должны работать ради своих сограждан, было такое же понимание, что и у него: осознание, что все мы едины, что все мы здесь вместе и что это — единственное, что по-настоящему имеет значение.

Христианское слово для этого — агапэ[94]. Радость любви от высшей силы и благодать в этом образе. Если вы когда-нибудь видели статую святой Терезы работы Бернини, вы можете представить себе это ощущение. Нежная улыбка ангела, вонзающего стрелу в сердце Терезы. Золотые солнечные лучи, нисходящие с небес. Закрытые глаза и полуоткрытый рот Терезы, осознающей глубину любви и единения, существующих для нее[95].

Откуда бы оно ни появилось — хоть при разглядывании из космоса, хоть от религиозного прозрения, хоть от медитации, — но понимание, что все мы соединены — что мы суть единое, — поистине преобразующий опыт.

За ним следует умиротворение. Спокойствие.

С его помощью мы теряем эгоистичность и зацикленность на себе, от которых происходят многие проблемы в нашей жизни.

Греки говорили о симпатии — своего рода взаимозависимости и взаимосвязанности всех вещей, прошлого, настоящего и будущего. Они считали, что каждый человек на планете играет важную роль и его за это следует уважать. Джон Кейдж пришел к пониманию чего-то подобного, когда принял собственный странный стиль музыки — вроде пьесы тишины на четыре минуты и тридцать три секунды. «Если кто-то рассматривает человеческую расу как единое лицо, — писал он, подразумевая, что каждый из нас является частью общего организма, — то это позволяет ему видеть, что оригинальность необходима, поскольку глазу не нужно делать то, что хорошо поддается рукам».

Истинно философская точка зрения заключается в том, что необходима не только оригинальность, но и каждый человек. Даже те, кто вам не нравится. Даже те, кто вас реально бесит. Даже люди, которые тратят свою жизнь на обман и нарушение правил. Они тоже являются частью какого-то большего уравнения. Мы можем ценить их или хотя бы принимать, но не должны пытаться бороться против них или менять их.

Роберт Грин, известный исследованиями власти и искушения, пишет в книге The Laws of Human Nature («Законы человеческой природы») о необходимости испытывать к другим людям доброжелательность вместо злорадства. Мы можем приложить значительные усилия, чтобы прощать, особенно тех, кто мог нанести нам внутренние раны, которые мы исцелили. Мы можем искать понимания с теми, с кем не соглашаемся. Tout comprendre c’est tout pardonner — всё понять значит всё простить. Любить — значит быть в мире со всеми, включая себя.

Возьмите что угодно, к чему вы небезразличны: вещь, которую цените, человека, которого любите, опыт, который много для вас значит. Теперь возьмите ощущение — то изливающееся тепло, которое появляется, когда вы думаете об этом, — и осознайте: каждый человек, даже убийца в камере смертников, даже тот придурок, который только что пихнул вас в супермаркете, испытывал в жизни подобное ощущение. Вы разделяете его со всеми, кто жил на этой земле. Оно соединяет вас с Клеопатрой, Наполеоном и бывшим рабом, писателем Фредериком Дугласом.

То же самое можно сделать и с душевной болью. Как бы плохо вы себя ни чувствовали в какой-то момент, это тоже общее разделенное ощущение, соединенность с другими. Мужчина, вышедший на улицу после ссоры с женой. Мать, беспокоящаяся о ребенке, который, кажется, вечно попадает в неприятности. Предприниматель, озабоченный тем, где взять денег. Двое детей, оплакивающих потерю одного из родителей. Средний гражданин, следящий за новостями в надежде, что его страна не ввяжется в ненужную ей войну. Никто не одинок — ни в страдании, ни в радости. На этой же улице или по ту сторону океана, пусть бы и на другом языке, кто-то ощущает практически то же самое. Так всегда было, и так всегда будет.

Мы можем использовать это, чтобы глубже связываться с самим собой и собственной жизнью. Луна, на которую вы смотрите сегодня ночью, та же самая, которую вы видели испуганным мальчиком или девочкой, та же, на которую вы станете смотреть, состарившись, в моменты радости и боли. На ту же луну будут смотреть ваши дети — в их собственные мгновения их собственных жизней.

Когда вы отстраняетесь от чудовищности собственного опыта, каким бы они ни был, вы можете увидеть опыт других людей и либо связаться с ними, либо уменьшить степень собственной боли. Все мы волокна одного длинного каната, который протянулся на бесчисленные поколения и связал воедино всех людей всех стран на всех континентах. Мы думаем и чувствуем одинаково, сделаны из одного и того же материала и мотивированы одним и тем же. Все мы звездная пыль. Амбициозным и творческим людям понимание этого нужно больше всего, поскольку они в значительной степени существуют в собственных головах и в собственном мире.

Обнаружение всеобщего в личном и личного во всеобщем — не только секрет искусства, лидерства и даже предпринимательства, но и секрет сосредоточения. Это одновременно и снижает общую интенсивность шума в мире, и настраивает на тихую волну мудрости, которой давно пользуются мыслители и философы.

Эта взаимосвязанность и всеобщность не должна останавливаться на наших ближних. Философ Марта Нуссбаум недавно указала, что именно нарциссизм человеческой одержимости означает «быть человеком». Более интересный, более открытый, более тонкий и более взаимосвязанный вопрос — спросить, что значит быть живым, или существовать. Она пишет:

Мы делим планету с миллиардами живых существ, и у всех у них собственные способы существования, какими бы они ни были. Все наши собратья-животные, как давно заметил Аристотель, пытаются выжить и воспроизвести побольше себе подобных. Все они чувствуют. Все имеют желания. И почти все двигаются с места на место, чтобы получить то, чего хотят и в чем нуждаются.

Бо́льшая часть нашей ДНК совпадает с ДНК других живых существ; мы дышим общим воздухом, ходим по одной земле и плаваем в тех же океанах. Мы неразрывно переплетены друг с другом, как и наши судьбы.

Чем меньше мы убеждены в собственной исключительности, тем больше у нас возможностей понять среду и внести в нее свой вклад, тем осознаннее ведут нас собственные потребности, тем яснее нам потребности окружающих, тем больше мы можем ценить крупную экосистему, частью которой являемся. Мы понимаем, что победа и поражение занимают практически одно место в длинном спектре. Мир позволяет нам радоваться удачам других и давать им радоваться нашим собственным успехам. Мир стимулирует человека быть хорошим и хорошо относиться к другим живым существам, поскольку это способ хорошо относиться к себе.

Мы коллективный организм, объединенный в одном бесконечном проекте. Мы едины. Мы одно и то же. Мы часто об этом забываем, теряя в процессе этого себя.

О том, что дальше

Кому комфортно в ограничении, тот вряд ли собьется с дороги.

Конфуций

L’essentiel est invisible pour les yeux — «самого главного глазами не увидишь». Фраза, которая висела на стене у Фреда Роджерса, — только часть текста. Она взята из чудесной книги «Маленький принц», написанной французским авиатором и героем Второй мировой войны Антуаном де Сент-Экзюпери. В ней Лис говорит мальчику: «Вот мой секрет, он очень прост: зорко лишь одно сердце. Самого главного глазами не увидишь».

Сначала мы искали ясности разума. Но быстро осознали: чтобы достичь спокойствия, в порядке должна быть и душа. В соединении ясности разума и души мы находим и совершенство, и непоколебимое спокойствие. Сердцем и душой мы можем обнаружить важные вещи, которые не видны глазам.

Изучать душу не так просто, как очищать разум. Тут требуется отделить то, что писатель Марк Мэнсон назвал «луковицей самопознания»[96], и принять ответственность за собственные эмоции и побуждения. Любой, кто делал это, скажет: лук и слезы часто неразделимы.

Как объясняла трехкратная олимпийская чемпионка по пляжному волейболу Керри Дженнингс, именно контакт с собой, нахождение баланса и смысла, взращивание добродетели делает ее игру такой убойной.

В древности порой считалось, что душа размещается в животе. Тому есть два разумных объяснения: в утробе мы проводим часть жизни и живот определяет, куда мы двинемся дальше.

Спокойствие — это не просто абстракция, о которой мы думаем или которую ощущаем. Оно реально. Оно в наших телах. Сенека предупреждал: нельзя считать душу спокойной только потому, что тело неподвижно. И наоборот. Лао-цзы сказал, что «покой есть главное в движении».

Осталась последняя область спокойствия. Буквальный образ, который принимают наши формы в ходе повседневной жизни. Наши тела (в которых находятся и сердце, и мозг). Среда, в которой они существуют. Привычки, которым они следуют.

Перегруженное тело, которое не щадят, не только не находится в спокойствии, но и производит возмущения, колеблющие остальные стороны нашей жизни. Разум, который чересчур обременен, с которым плохо обращаются, развращен и подвержен пороку. Ленивое, залежалое существование — проявление духовной пустоты. Мы можем быть активными, можем двигаться — и все равно будем оставаться в спокойствии. В самом деле, чтобы покой имел какой-то смысл, нужно двигаться.

Жизнь трудна. Фортуна изменчива. Мы не можем позволить себе быть слабыми. Мы не можем позволить себе быть хрупкими. Мы должны укреплять тело как физический сосуд для души и тела, учитывая своенравие окружающего мира.

Вот почему сейчас мы перейдем к последней области спокойствия — телу и его месту в реальном мире. В реальной жизни.

Часть III. Тело

Все мы ваятели и живописцы, а материал наш — собственные плоть, и кровь, и кости.

Генри Торо

Сфера тела

Жизнь Уинстона Черчилля была продуктивной. Первый бой он увидел в двадцать один год, а вскоре написал о нем[97]. К двадцати шести его избрали на государственный пост, и он служил своей стране в течение следующих шести с половиной десятилетий. За жизнь он написал около десяти миллионов слов и более четырех десятков книг, нарисовал более пятисот картин и произнес примерно две тысячи триста речей. Он занимал должности министра обороны, первого лорда Адмиралтейства, канцлера казначейства и, разумеется, премьер-министра Великобритании, находясь на которой помог спасти мир от нацистов. В последние годы жизни он боролся с коммунистической угрозой.

«Сегодня век напористости, — писал молодой Черчилль матери, — и мы просто обязаны подталкивать других». Не исключено, что Черчилль был самым напористым человеком в истории. Его долгая жизнь протянулась от последней кавалерийской атаки Британской империи, которую он наблюдал молодым военным корреспондентом в 1898 году, до атомной эры, фактически до космической эры, причем он способствовал началу обеих.

В первый раз он попал в Новый Свет на пароходе (а на выступлении в Америке его представлял Марк Твен), в последний раз — на Боинге-707, летевшем со скоростью тысяча километров в час. Между этими путешествиями были две мировые войны, появление автомобиля, радио и рок-н-ролла; Черчилль прошел через бесчисленные испытания и триумфы.

Можно ли тут обнаружить спокойствие? Можно ли кого-нибудь, столь активного, совершавшего геркулесовы подвиги, выходившего из огромного количества распрей и стрессов, считать спокойным или умиротворенным?

Как ни странно, да.

Как писал Пол Джонсон, один из лучших биографов Черчилля, «баланс, который он поддерживал между отчаянным трудом и творческим оздоровительным отдыхом, полезно изучить любому человеку, занимающему высокий пост». Семнадцатилетний Джонсон встретился однажды с Черчиллем на улице (шел 1945 год) и спросил его: «Сэр, с чем вы связываете свой успех в жизни?» Политик незамедлительно ответил: «Экономия энергии. Никогда не стойте, если можно сидеть, и никогда не сидите, если можно лежать».

Черчилль сохранял энергию, но никогда не уклонялся от решения задач и не отказывался от испытаний. Несмотря на интенсивность работы и напористость, он никогда не выгорал и не давал потухнуть искре, которая делает жизнь сто́ящей того, чтобы ее прожить. (Джонсон говорил, что из жизни Черчилля, помимо усердного труда, следуют еще четыре урока: ставить высокие цели; не позволять удручать себя ошибкам или критике; не тратить энергию на озлобленность, двуличие и распри; оставлять место для радостей.) Даже во время войны Черчилль не терял чувства юмора, не переставал обращать внимания на прекрасное и никогда не выглядел циничным или поникшим.

Различные традиции предлагают свои рецепты хорошей жизни. Стоики призывали к решимости и железной воле. Эпикурейцы проповедовали расслабленность и простые радости. Христиане говорили о спасении и прославлении Господа. Французы — об отдельных радостях жизни. Самым счастливым и самим стойким из нас удается добавить в свою жизнь понемногу от всех этих подходов, и это, несомненно, верно и для Черчилля. Он был дисциплинированным и страстным. Он был солдатом. Он был книголюбом и книгочеем, верил в славу и честь. Был государственным деятелем, каменщиком и живописцем. Он шутил, что все мы черви, простейшие организмы, которые едят, испражняются и умирают, но ему нравилось считать себя светлячком[98].

Кроме впечатляющих умственных способностей и духовной силы, Черчилль был хозяином третьей и последней области спокойствия — физической. Неожиданно, если учесть его крупную фигуру.

Мало кто мог бы предполагать, что он выделится и здесь. Черчилль родился тщедушным и в юности жаловался: он «мучим таким слабым телом, что едва выносит усталость дня». И все же, как и Рузвельт до него, он взрастил в тщедушном теле неукротимую душу и решительный ум, которые преодолели физические ограничения. Это то равновесие, которого должен добиваться каждый, кто стремится к внутреннему умиротворению. Mens sana in corpore sano — в здоровом теле здоровый дух[99].

Молодой Черчилль любил письменное слово, но, в отличие от многих писателей, не зарывался в фолианты в пыльной библиотеке. Он действовал. Участвуя лично или хотя бы наблюдая за событиями трех войн, он сделал себе имя, ведя хронику деяний империи. Будучи военным корреспондентом в Южной Африке во время Англо-бурской войны, в 1899 году он попал в плен и едва уцелел.

В 1900 году двадцатишестилетнего Черчилля избрали на первую должность. В тридцать три, осознав, что величие в одиночку невозможно, он возложил ответственность за свое тело на другого человека — жену, Клементину Хозьер. Жена действовала на него успокаивающе и компенсировала многие не самые лучшие черты. Это был один из величайших браков того времени, отмеченный истинной любовью (Клементина называла мужа мопсом, Уинстон ее — кошкой). «Самым моим блестящим достижением, — говорил Черчилль, — было то, что я убедил эту девушку выйти за меня замуж. Конечно, для обычного человека было невозможным пройти через то, через что прошел я во время войны и мира, без преданной помощи той, кого в Англии мы называем своей лучшей половиной».

Черчилль был занятым, амбициозным и напористым, но он редко выходил из себя и не терпел неорганизованности. Не очень приятно узнавать, что известные остроты и шутки Черчилля были хорошей домашней заготовкой. Он говорил: никто не знает, сколько усилий было затрачено на то, чтобы они выглядели непринужденным экспромтом. «Каждый вечер, — рассказывал он, — у меня заседает мой личный военный трибунал: я смотрю, сделал ли я за день что-нибудь полезное. Я не имею в виду просто рыть землю — это может каждый, а привело ли это к чему-нибудь действительно полезному».

Черчилль был изумительно продуктивным писателем. Между 1898 годом и окончанием Первой мировой войны, серьезно занимаясь политикой, он успел написать семь книг. Как он сделал это? Как он сумел столько тянуть на себе? Ответ прост: физические занятия.

Каждое утро Черчилль вставал около восьми и принимал первую ванну, постепенно поднимая температуру воды с 36,6 до 40 градусов Цельсия. Следующие два часа он читал, потом отвечал на почту, в основном связанную с политическими делами. Около полудня заглядывал к жене поздороваться (Черчилль всю жизнь считал, что секрет счастливого брака в том, чтобы не видеть друг друга до полудня). Затем садился писать — статью, речь или книгу.

Писал он фантастически быстро, а затем резко прерывался на обед, — тут он наконец одевался. После обеда шел гулять по Чартвеллу, своему поместью, кормил лебедей и рыбу — для него это была самая приятная и важная часть дня. Затем садился на крыльце, дышал воздухом и размышлял. Для вдохновения и умиротворения мог почитать вслух стихи.

В три часа дня наставало время сиесты. После двухчасового сна — время семьи, затем вторая ванна, а около восьми вечера — чинный ужин. После ужина он еще писал некоторое время перед сном.

Этот распорядок дня Черчилль не менял даже на Рождество.

Черчилль был трудолюбивым и дисциплинированным, но, как и все мы, не идеальным. Он часто работал больше, чем следует, обычно из-за недопустимых трат (и это породило изрядное количество текстов, которые лучше было бы не публиковать). Черчилль был импульсивен, любил азартные игры и был склонен брать на себя лишнее. Однажды он нарисовал себя в виде свиньи, несущей поклажу в двадцать тысяч фунтов. Вдохновило его на эту автокарикатуру не неутомимое исполнение военных обязанностей, а потакание собственным слабостям.

Его жизнь не была бесконечной чередой триумфов. Он совершил множество ошибок, особенно когда мозг вскипал от стресса. Из Первой мировой войны Черчилль вышел с неоднозначной репутацией. Он ушел в отставку и отправился на фронт командовать батальоном Королевских шотландских фузилёров. После войны он был назначен военным министром и министром авиации, а затем министром по делам колоний.

В середине 1920-х Черчилль стал канцлером казначейства (должность не его уровня), а также подписал договор на создание шеститомного (три тысячи страниц) отчета о войне под названием «Мировой кризис». Предоставленный самому себе, он пытался не сломаться под этой невероятной нагрузкой. Окружающие видели, насколько ему тяжело. Они советовали найти какое-нибудь хобби, способное доставить хоть чуточку радости. «Помните, что я говорил об отдыхе от текущих проблем? — писал Черчиллю премьер-министр Стэнли Болдуин. — Скоро начнется важный год, и многое зависит от вашей формы».

В своей типичной манере он выбрал неожиданную форму отдыха: кладку кирпича. Мастерству его обучили два каменщика в Чартвелле, и он сразу же влюбился в медленный методичный процесс перемешивания раствора, работы мастерком и возведения стены. В отличие от прочих занятий — политики и литературы — физическая работа не изнашивала его тело, а заряжала энергией. Черчилль мог укладывать до девяноста кирпичей в час[100]. Он писал премьер-министру в 1927 году: «У меня был чудесный месяц, когда я строил коттедж и диктовал книгу: двести кирпичей и две тысячи слов в день». (Еще несколько часов уходило на министерские обязанности.) Один друг наблюдал, как приятно Черчиллю спускаться с политических высот на землю. Средняя дочь Сара была его лучшим подмастерьем и подавала отцу кирпичи.

Темные годы Первой мировой вдохновили Черчилля еще на одно хобби — масляную живопись. Леди Гвендолин[101] однажды увидела похожего на кипящий чайник деверя и предложила ему для снятия стресса кисти и краски своего сына. В небольшой книге Painting As a Pastime («Живопись как времяпрепровождение») Черчилль красноречиво говорил о том, что новые сферы деятельности включают другие части нашего разума и тела, чем освобождают перегруженные. «Культивирование хобби и новых форм интересов — политика первостепенной важности для общественного деятеля, — писал он. — Чтобы быть по-настоящему счастливым и благополучным, нужно иметь как минимум два или три увлечения, и все они должны быть настоящими».

Черчилль не был особенно хорошим художником (профессионалы часто подправляли и его кирпичную кладку), но один взгляд на его картины показывает, насколько автор наслаждался работой. Это ощущается по мазкам. «Просто рисовать — это здорово, — говорил он. — На краски приятно смотреть, и их приятно выдавливать». Один известный художник посоветовал Черчиллю никогда не колебаться перед холстом (другими словами, не думать слишком много), и он принял совет. Его никогда не пугала и не обескураживала нехватка собственных умений (только этим можно объяснить мышь, которую он добавил на бесценное полотно Рубенса, висевшее в одной из резиденций премьер-министра).

Живопись была для Черчилля воплощением радости. Отдыхом, а не работой.

Как и все хорошие хобби, живопись учила исполнителя присутствовать. «Это возвышенное чувство наблюдения Природы, — писал политик, — одно из главных наслаждений, которые появились у меня благодаря попыткам рисовать». Сорок лет он был поглощен работой и амбициями, но из-за живописи его взгляды и восприятие существенно обострились. Вынужденный замедлиться, чтобы поставить мольберт, смешать краски и ждать, пока они высохнут, он начинал видеть то, что ранее мог упустить.

Это было умение, которое он тщательно взращивал, — повышать информированность разума с помощью физических занятий. Черчилль шел в музей, где изучал картины, а через день пытался воспроизвести их по памяти. Или пробовал запечатлеть по памяти же пейзаж. (Это было похоже на привычку читать стихи вслух.) «Живопись бросала вызов его интеллекту, взывала к его чувству красоты и пропорций, высвобождала творческие устремления и умиротворяла его», — заметила его давняя подруга Вайолет Картер. Она также вспоминала: это было единственным, что Черчилль делал молча.

Дочь Мэри отмечала, что рисование и ручной труд для отца «были великолепным противоядием от токсинов, выделяемых депрессивными элементами его натуры». Черчилль был счастлив, поскольку вместо головы заставлял работать тело.

Это оказалось крайне необходимым: в 1929 году его политическая карьера, казалось, бесславно завершилась. Изгнанный из политической жизни, Черчилль провел десять лет в Чартвелле, а в это время Невилл Чемберлен с другим поколением британских политиков потворствовал растущей угрозе фашизма в Европе.

Жизнь поступает так. Дает нам пинка под задницу. У нас могут отобрать все, ради чего мы работаем. Вся наша сила может в один момент обратиться в бессилие. Что делать после этого — вопрос не только духа или разума; это вопрос реального физического выживания: что делать со своим временем? Как справиться со стрессом?

Ответ Марка Аврелия: в таких ситуациях нужно «любить привычную дисциплину и позволить ей поддерживать вас». В 1915 году после провала Дарданелльской операции[102] Черчилль писал, что чувствовал себя как «морская тварь, вытащенная из глубин, или слишком быстро поднятый водолаз; мои вены ныли от падения давления. Я мучительно тревожился, но у меня не было средств, чтобы избавиться от волнения; у меня были неистовые убеждения и слишком мало власти, чтобы воплотить их в жизнь». Именно тогда он взялся за живопись, а в 1929 году, испытав аналогичное недомогание, связанное с давлением, вернулся к дисциплине и своим хобби — для улучшения самочувствия и размышления.

Черчилль не мог знать, что середине 1930-х его нахождение вне власти во время перевооружения Германии было именно тем, что требовалось. Чтобы не пробивать себе путь обратно, нужна была стойкость. Если бы Черчилль прорвался в этот момент обратно в политику, он запятнал бы себя некомпетентностью своих коллег в правительстве. Он, вероятно, был единственным британским политиком, кто переварил «Мою борьбу» Гитлера (если бы это сделал Чемберлен, возможно, Гитлера остановили бы раньше).

Неожиданно высвободившееся время позволило Черчиллю активно заняться писательской карьерой и работать на радио, что сделало его знаменитостью в Америке (и вдохновило эту страну на возможный союз с Великобританией). Он проводил время со своими золотыми рыбками, детьми и красками. Он был вынужден ждать. Впервые в жизни, за исключением тех послеобеденных мгновений на крыльце, ему не нужно было ничего делать.

Смог бы Черчилль возглавить Британию в ее звездный час, если бы позволил унижению политического изгнания сокрушить свой разум, проникнуть в душу и вынудить пробиваться обратно в центр всеобщего внимания в те годы? Хватило бы ему энергии и стойкости взвалить на себя страну в шестьдесят шесть лет и руководить ею, как будто не было этого «потерянного» десятилетия, если бы в эти годы он поддерживал свой привычный бешеный темп?

Почти наверняка нет.

Сам Черчилль писал, что каждого пророка нужно отправлять в пустыню, чтобы он прошел испытание одиночеством и лишениями, чтобы размышлял и медитировал. Именно из этого физического испытания, по его словам, и производится «психический динамит». И когда Черчилля позвали, он был готов. Он отдохнул. Он мог видеть то, чего не могли видеть другие. Все боялись Гитлера, а Черчилль — нет.

Вместо этого он сражался. В одиночку. Выступая 4 июня 1940 года в палате общин, он сказал:

Даже если огромные просторы Европы, многие древние и прославленные государства попали или могут попасть под пяту гестапо и других гнусных машин нацистского правления, мы не сдадимся и не проиграем. Мы пойдем до конца, мы будем сражаться во Франции, бороться на морях и океанах, мы будем с растущей уверенностью и растущей силой сражаться в воздухе, мы будем защищать наш Остров, какова бы ни была цена, мы будем драться на побережьях, в портах и на суше, в полях и на улицах, мы будем биться на холмах; мы никогда не сдадимся, и даже если так случится, во что я ни на мгновение не верю, что этот Остров или бо́льшая его часть будет порабощена и будет умирать с голоду, то тогда наша империя за морем, вооруженная и под охраной Британского флота, будет продолжать борьбу до тех пор, пока, в благословенное Богом время, новый мир, со всей его силой и мощью, не отправится на спасение и освобождение старого.

Такого же мужества Черчилль требовал и от домашних. Когда Памела, жена сына, спросила, что они могут сделать, если немцы вторгнутся в Британию, политик ответил: «Вы же всегда можете взять с кухни разделочный нож, не так ли?»[103]

На Британской империи лежит ответственность за отвратительные нарушения прав человека, но для Черчилля неоспоримым злом был нацизм. Концентрационные лагеря и геноцид ждали в будущем, но Черчилль видел, что ни один уважающий себя лидер, ни одна нравственная страна не могут пойти на сделку с Гитлером. Даже при ее кажущейся простоте. Даже если это защитит Британию от нападения. Одновременно он пытался справиться со страстями, которые разжигают войны: «Единственный, кого я ненавижу, — это Гитлер. Но это профессиональное».

Черчилль пахал неутомимо, как рабочая лошадь, со дня объявления Британией войны Германии в 1939 году и до ее окончания в середине 1945-го. Клементина обеспечила мужа специальным костюмом, в котором он мог даже спать[104]. Оригинальную одежду называли костюм-сирена, но общественность именовала ее «детскими комбинезонами»: они экономили время на одевание, позволяя ухватить лишние минуты сна.

В те годы Черчилль работал по сто десять часов в неделю[105] и редко отдыхал. Только между 1940 и 1943 годами он преодолел на автомобиле, самолете и по морю сто восемьдесят тысяч километров. Говорили, что во время войны у Черчилля «расписания меньше, чем у лесного пожара, а спокойствия меньше, чем у урагана». И все же он отдыхал, когда выдавалась возможность, придерживался своего распорядка, даже когда жил, как суслик, в правительственном подземном бункере.

Во время войны на рисование времени было мало и мало шансов оказаться на природе, но при возможности он рисовал. (Одно из произведений — прекрасное изображение заката в Северной Африке, на которое он потратил пять часов после встречи глав мировых держав в Касабланке в 1943 году[106].)

Маловероятно, чтобы кто-нибудь сделал больше для сохранения понятий, священных для западной и восточной цивилизации. И чем Черчилль был вознагражден?

В 1945 году консерваторы проиграли выборы, и премьеру Черчиллю пришлось уйти в отставку. Клементина попыталась утешить мужа: «Возможно, это замаскированное благословение». «Должно быть, только очень хорошо замаскированное», — ответил Черчилль. Он оказался неправ, она — права. Как обычно.

Отставка не только позволила Черчиллю написать последние мемуары — «Вторая мировая война»[107] — и изложить причины, удерживающие с тех пор мир от самоубийства. Вынужденный отход от политики дал ему возможность снова отдохнуть и восстановить равновесие. Есть фотографии, на которых он рисует в Марракеше в 1948-м, на юге Франции в 1950-х. За жизнь он написал около пятисот пятидесяти картин, из которых сто сорок пять — после войны.

Это была жизнь, наполненная борьбой и жертвами, многие из которых остались непонятыми и не получили благодарности. Она была продуктивной, но стоила дорого. Те же самые задачи и обязанности сожгли бы (и сжигали) десяток обычных людей.

«Стоило ли оно того? — вопрошал измученный герой в единственном романе Черчилля. — Борьба, труд, постоянные дела, жертвование многими вещами, которые делают жизнь легче и приятнее, — ради чего?» Автор романа был молод и амбициозен, однако еще не полностью вовлечен в государственную службу. Ему предстояли пятьдесят пять лет в парламенте, тридцать один год в министерском кресле и девять лет в должности премьер-министра. Предстоящие годы покажут истинный смысл жизни: сражение за действительно имеющее значение. К концу жизни Черчилль пришел к пониманию, что все сделанное стоило потраченных сил, — и все мы сегодня, конечно, благодарны ему за его труды.

Последние слова Черчилля подтверждают это:

Путешествие было приятным, и его стоило проделать — но только один раз![108]

Эпикур как-то сказал, что мудрые люди делают в жизни три вещи: ведут записи, благоразумны с деньгами и чтут тот край, в котором живут. Иными словами, мы должны размышлять, быть ответственными и умеренными и отдыхать на природе. Нельзя сказать, что Черчилль не следовал этому — даже когда развлекался по полной, если мог себе это позволить. Мы сравниваем заветы Эпикура с описанием жизни рабов, оставленным Аристотелем: «Работа, наказания и еда».

К чему мы ближе в современном мире? Что ведет нас к счастью?

Никто не может позволить себе пренебрегать последней областью на пути к спокойствию. Что мы делаем с собой? Что вкладываем в наши тела? Где живем? Какой распорядок жизни поддерживаем? Как находим отдых и облегчение от давления жизни?

Если мы хотим быть хотя бы вполовину продуктивными по сравнению с Черчиллем, ловить ту же радость, тот же пыл, то же спокойствие, что определяли его жизнь, то нам нужно развивать в себе определенные качества. Каждому из нас следует:

• выйти за пределы своих физических ограничений;

• найти хобби, которые дают отдых и восстановление;

• разработать надежный строгий распорядок дня;

• активно проводить время на свежем воздухе;

• искать уединение и угол зрения;

• учиться просто сидеть — не делать ничего, когда не требуется;

• спать достаточно времени и обуздать свой трудоголизм;

• вкладываться в дела, которые больше вас.

Говорят, организм все считает. Если мы не заботимся о себе физически, не настраиваем себя правильно, то не имеет значения, насколько сильны наши разум и душа.

Нужно прикладывать усилия — мы же не просто думаем о пути к умиротворению. Мы не можем просто молиться, чтобы наша душа оказалась в лучшем состоянии, — нам надо двигаться в этом направлении. Нашему телу — привычкам, действиям, ритуалам и заботе о себе — следует привести разум и дух в правильное место, ровно так же как разуму и духу нужно привести в правильное место наше тело.

Это троица. Святая. Каждая часть зависит от других.

Говорите «нет»

Выгоды бездействия.

Мало кто в мире достиг их.

Дао дэ цзин

Ганнибал наступал, и Фабий[109] отправился руководить римскими легионами. Он не делал ничего. Не атаковал. Не спешил выгнать ужасного захватчика из Италии обратно в Африку. Большинство римлян думали, что Фабий бездействовал от слабости; на самом деле это было частью стратегии диктатора: Ганнибал находился далеко от родины, он терял солдат и не мог легко их заменить. Фабий считал, что если римляне вытерпят и не встрянут в битвы, то выиграют войну.

Однако плебс не мог примириться с такой демонстративной сдержанностью. Недруги кричали, что римляне — сильнейшая армия в мире. Что нельзя ничего не делать, когда кто-то пытается нападать. Фабий отбыл из армии ради участия в религиозной церемонии, и оставшийся за него начальник конницы Марк Минуций напал на врага.

Марк угодил в ловушку, Фабий поспешил ему на выручку. Но и после этого Марка Минуция провозгласили героем, поскольку он что-то делал, а Фабия заклеймили как труса. Когда закончился срок его полномочий, римское собрание отказалось от его стратегии избегать сражения и изматывать Ганнибала и решило повысить активность и агрессивность.

Не сработало. Только после кровавой бани при Каннах[110], в которой римляне атаковали Ганнибала и потеряли почти всю армию, стала понятна мудрость Фабия: то, что казалось чрезмерной осторожностью, на деле было блестящим способом вести войну. Фабий выигрывал время и давал шанс противнику уничтожить себя. Только теперь — и ни мигом раньше — римляне оказались готовы прислушаться.

Большинство римлян получали почетные прозвища по своим делам; таким способом увековечивались их победы и достижения. Фабия же назвали Кунктатор — «Медлитель».

Он был особенным, потому что ничего не делал, потому что выжидал, — и с тех пор он стал важным примером для всех государственных деятелей. Особенно для тех, кто ощущает навязчивое желание или давление со стороны, подталкивающее быть смелее или предпринимать немедленные действия.

В бейсболе вы делаете себе имя, стабильно выбивая сильным ударом мяч за поле. Это особенно верно для игроков из маленьких бедных стран, где скауты и тренеры вас заметят, если вы славитесь хоум-ранами. Как говорят в Доминиканской Республике, «с острова деться некуда». В смысле: путь с него надо себе пробивать.

Так и в жизни. Нельзя извлечь пользу из благоприятных возможностей, если вы даже не пытаетесь это сделать.

Спортивный психолог доктор Джонатан Фейдер почти десять лет работал с командой New York Mets, входящей в MLB. Он рассказывает, как трудно приходится новичкам в лиге. Они годами зарабатывали репутацию (и формировали свое самосознание), выбивали мячи на всех подачах… И вдруг столкнулись с лучшими питчерами в мире. Агрессивность из положительного качества внезапно превратилась в слабость. Теперь нужно появляться перед миллионами людей, получать миллионы долларов и в основном не размахивать битой, ожидая идеальной подачи.

То, чему теперь надо научиться, сам великий бьющий Садахару О уяснил из сложных ударных упражнений, разработанных его тренером и мастером дзен Хироси Аракавой: сила ожидания, сила точности, сила пустоты. Поскольку это то, из чего состоит настоящий профессионал. Истинно великому бьющему, а не просто хорошо машущему битой, нужны, естественно, быстрые руки и мощные бедра. Но еще надо владеть силой у-вэй, или неделания.

У-вэй — это созерцательная пассивность, способность удерживать биту, ожидая совершенной подачи. Так могут вести себя йоги в медитации. Они физически неподвижны, но одновременно активны на ментальном или духовном уровне. Таким был Кеннеди во время Карибского кризиса. Может показаться, что он тогда делал недостаточно, потому что не поторопился уничтожить противника, но он верно выделил пространство и время — и себе, чтобы подумать, и русским (для того же самого). Именно принцип у-вэй потерял Тайгер Вудс, когда лишился возможности хорошо делать свою работу и оказался полностью подчиненным секс-пристрастиям.

Дисциплинированное выполнение — так Кейдж назвал неделание в указании по исполнению пьесы «4′33″».

Вы не станете спешить в лабиринте. Вам нужно остановиться и подумать. Вам нужно идти медленно и внимательно и обуздывать свою энергию, иначе вы безнадежно заблудитесь. То же самое касается и проблем, с которыми мы сталкиваемся в жизни.

Зеленый свет — мощный символ в нашей культуре. Мы забываем, что Фред Роджерс пытался заставить нас увидеть: и желтый, и красный цвет так же важны. Замедлитесь. Остановитесь. Недавнее исследование установило: испытуемые согласятся скорее на удар током, чем на скуку в течение хотя бы нескольких минут. А мы потом удивляемся, почему люди совершают столько глупостей!

У Джоан Риверз, одной из самых успешных, уважаемых и талантливых комедийных актрис всех времен, есть запоминающийся сюжет, снятый, когда ей было уже за семьдесят. Ее спросили, почему она продолжает работать, всегда в пути, всегда ищет новые гастроли. Она показала интервьюеру пустой календарь: «Если бы мое расписание выглядело так, это означало бы, что никто не хочет меня, что все, что я пыталась сделать в жизни, не работает. Всем плевать, и я совершенно забыта».

Дело не только в том, что для Джоан никогда не было достаточно. Дело в том, что наша лучшая и самая длительная работа получается, когда мы действуем медленно. Выбираем цели и ждем правильной подачи.

Тот, кто считает себя ничем из-за безделья пусть даже в течение нескольких дней, лишает себя спокойствия. Все верно, но при этом он закрывает себе путь на более высокий уровень исполнения.

В духовном аспекте это сложно. В физическом еще сложнее. Вы должны заставить себя сказать «нет». Вы должны заставить себя не выходить на сцену.

Будь Фабий слабее, он не устоял бы перед искушением атаковать Ганнибала, и тогда история могла пойти по другому пути. Стайер, который неспособен задавать себе темп самостоятельно. Финансовый менеджер, который не может переждать медвежий рынок[111]. Если они не сумеют научиться искусству у-вэй, то не преуспеют в своих профессиях. Если вы не можете сделать это в своей жизни, забудьте об успехе: вы сожжете свое тело.

И другого не будет.

Следует смотреть со страхом и даже с жалостью на людей, которые стали рабами своего календаря, которым нужно десять человек для управления текущими проектами, чья жизнь состоит из перебежек от одного эпизода к другому. Тут нет спокойствия. Тут рабство.

Каждый из нас должен учиться говорить «нет». Например, «Нет, извините, сейчас не могу». «Нет, извините, звучит отлично, но нет». «Нет, я подожду и посмотрю». «Нет, мне это не нужно: я собираюсь максимально использовать то, что у меня есть». «Нет, потому что если я скажу тебе „да“, то мне придется ответить „да“ и всем другим».

Возможно, не самое похвальное говорить: «Нет, извините, не могу», когда на самом деле вы можете, но просто не хотите. Но действительно ли вы это можете? Можете ли это себе позволить? И не повредит ли другим людям, если вас вечно не хватает на всё?

Пилот говорит: «Извините, я в резерве» — и тем самым оправдывает отказ. Медики, пожарные и полицейские используют в качестве щита аргумент «на вызове». Но разве мы не на вызове всю жизнь? Существует что-то (или кто-то), для чего мы резервируем полную мощность? Разве наши тела не на вызове для наших семей, нашего самосовершенствования, нашей собственной работы?

Всегда думайте о том, чего на самом деле от вас хотят. Поскольку часто ответ будет: кусок вашей жизни. Обычно в обмен на то, чего вы даже не хотите. Помните, что такое время. Это ваша жизнь, ваша плоть и кровь — то, чего вы никогда не возместите.

В любой ситуации спрашивайте:

• Что это?

• Почему это имеет значение?

• Нужно ли мне это?

• Хочу ли я этого?

• Какие тут скрытые расходы?

• Если я оглянусь из далекого будущего, буду ли я рад, что сделал это?

• Если бы я ничего не знал об этом — если бы просьба потерялась на почте, если бы меня не нашли, чтобы спросить, — я бы вообще заметил, что я что-то упустил?

Когда мы знаем, на что говорить «нет», мы можем говорить «да» тому, что действительно имеет значение.

Гуляйте

Идеи лишь тогда чего-то стоят, если они приходят в голову на прогулке.

Фридрих Ницше

Почти каждый полдень жители Копенгагена могли видеть на улицах Сёрена Кьеркегора. По утрам сварливый философ писал за конторкой, а около полудня выходил на променад.

Он ходил по новомодным «тротуарам», построенным для прогулок щеголей. Он заходил в городские парки и на кладбище Ассистенс, где его потом похоронят. Иногда он выходил за городские стены. Кьеркегор никогда не ходил прямо — он двигался зигзагами, без предупреждения пересекал мостовые и старался всегда оставаться в тени. Когда он уставал ходить, или вдруг решал проблему, над которой работал, или ему в голову приходила хорошая идея, он спешил домой, где писал до вечера.

Вид фланирующего Кьеркегора удивлял жителей Копенгагена, поскольку казалось — хотя бы по его текстам, — что он должен быть весьма возбудимым и чувствительным человеком. И горожане не ошибались. Прогулками он снимал стресс и разочарования, которые неизбежно вызывали у автора его философские труды.

Болезненной родственнице, которая часто пребывала в депрессии, Кьеркегор в 1847 году написал о важности прогулок: «Прежде всего, не теряй желания гулять. Каждый день я ухожу от болезней и прихожу к хорошему самочувствию; я прихожу к своим лучшим мыслям; и я не знаю ни одной мысли, которая была бы настолько обременительной, чтобы от нее нельзя было бы уйти».

Кьеркегор считал, что сидение на одном месте является своего рода благоприятной почвой для болезней. Ходьба, движение были для него почти священными. Это очищало душу и разум и помогало философским размышлениям. Как он любил повторять, жизнь — это путь, и мы должны идти по нему.

Кьеркегор особенно красноречиво писал о прогулках, но он ни в коем случае не был одинок в приверженности к ним. И не только он пожинал их плоды. По словам Ницше, идеи книги «Так говорил Заратустра» пришли к нему во время долгой прогулки. Идея вращающегося магнитного поля — одно из важнейших научных открытий всех времен — пришла Николе Тесле в городском парке Будапешта в 1882 году. Хемингуэй, когда жил в Париже, любил бродить по набережным, если застревал в тексте и хотел прояснить мышление. В распорядок дня Чарльза Дарвина входили несколько прогулок; гулять любили Стив Джобс и психологи-новаторы Амос Тверски и Даниел Канеман. Последний писал: «Лучше всего в жизни мне думалось на неторопливых прогулках с Амосом». Канеман говорил также, что активность тела заставляет работать его мозг.

Когда Мартин Лютер Кинг учился в духовной семинарии Крозер, он ежедневно по часу проводил в рощах кампуса, чтобы «пообщаться с природой». Поэт Уолт Уитмен и генерал Улисс Грант часто натыкались друг на друга на улицах Вашингтона: для обоих прогулки освобождали разум и помогали размышлять. Возможно, именно об этом опыте писал Уитмен в «Песне о себе»:

Знаешь ли радости сосредоточенной мысли?

Радости свободного одинокого сердца, нежного, омраченного сердца?

Радости уединенных блужданий с изнемогшей, но гордой душой,

радости борьбы и страдания?[112]

Зигмунд Фрейд после ужина прогуливался по венской Рингштрассе. Композитор Густав Малер ходил по четыре часа в день, используя это время для проработки произведений. Людвиг ван Бетховен всегда брал на прогулки нотную тетрадь и письменные принадлежности. Всю жизнь ходила Дороти Дэй; именно во время одной из прогулок по Стейтен-Айленд в 1920-х годах она впервые ощутила присутствие Бога в ее жизни и первые признаки пробуждения, что наставило ее на путь праведности. Возможно, не случайно и сам Иисус, знавший радости и божественность движения шаг за шагом, ходил пешком.

Каким образом ходьба приближает нас к спокойствию? Разве смысл того, о чем мы говорим, не в снижении активности вместо ее поисков? Да, когда мы ходим, мы двигаемся, но это не суматошное и даже не осознанное движение — это повторяющиеся ритуализированные действия. Размеренные. Упражнение в умиротворенности.

Буддисты говорят о «ходячей медитации» (кинхин). Движение после долгого сидения, особенно движение в красивом окружении, может обеспечить спокойствие иного рода, нежели традиционная медитация. В самом деле, общение с самой естественной красотой можно достичь, только выйдя из офиса или автомобиля и отправившись пешком в лес.

Ключ к хорошей прогулке — ее осознание. Присутствовать и открываться опыту. Отложить телефон. Отпустить насущные жизненные проблемы, дать им улетучиться, пока вы двигаетесь. Посмотрите на свои ноги. Что они делают? Обратите внимание, насколько легко они переступают. Это вы ими командуете? Или они идут самостоятельно? Прислушайтесь к шороху листьев под ногами. Ощутите, как земля отталкивается от вас.

Вдохните. Выдохните. Подумайте, кто мог проходить по этому же месту за столетия до вас. Подумайте о людях, которые положили асфальт там, где вы стоите. Что с ними происходит сейчас? Где они? Во что они верят? Какие проблемы у них были?

Если вы ощутили натяжение ответственности или желание связаться с внешним миром, толкните себя. Если путь вам знаком, сверните на улочку или на холм, где еще не были. Ощутите новизну окружения, упивайтесь тем, чего еще не пробовали.

Потеряйтесь. Будьте недоступными. Двигайтесь медленно.

Такая роскошь доступна каждому. Даже последний бедняк может отправиться на приятную прогулку — в парк или на пустую парковку.

Речь не о сжигании калорий или изменении пульса. Дело вообще не в этом. Это просто проявление, воплощение понятий присутствия, отрешенности, очищения разума, наблюдения и оценивания красоты мира вокруг вас. Уходите от мыслей, от которых нужно уйти; идите к тем, которые появляются сейчас.

На хорошей прогулке разум не совсем чист и пуст. Это невозможно: в противном случае вы рискуете споткнуться о корень, попасть под машину или столкнуться с велосипедистом. В отличие от традиционной медитации, смысл не в том, чтобы отторгнуть от разума все мысли. Наоборот, смысл в том, чтобы видеть окружающее. Для этого разум должен быть активным, но спокойным.

Это другой тип мышления — более здоровый, если вы все делаете правильно. Исследование, проведенное Университетом Нагорья Нью-Мексико, установило: энергия шагов может увеличить подачу крови к мозгу. Ученые из Стэнфорда обнаружили: люди лучше выполняют тесты, измеряющие творческое дивергентное мышление, во время и после прогулок. Исследование Университета Дьюка нашло некий вариант того, что Кьеркегор пытался объяснить племяннице: прогулки могут быть таким же эффективным средством для лечения сильной депрессии у некоторых пациентов, что и лекарства.

Поэт Уильям Вордсворт прошел за жизнь двести девяносто тысяч километров — если считать с пяти лет, в среднем больше десяти километров в день! Бо́льшую часть своих сочинений он создал во время прогулок вокруг английских озер Грасмир и Ридал-Уотер. К нему приходили строки, Вордсворт твердил их, чтобы не забыть, поскольку возможность записать их могла появиться спустя долгие часы. Биографы задаются вопросом: что порождало его стихотворные образы — окружающие пейзажи или движение, подталкивавшее его мысли? Любой человек, которого когда-нибудь озаряло на прогулке, знает, что эти волшебные силы равновелики. В наших собственных поисках красоты и добра стоило бы выйти на улицу и побродить по окрестностям. В попытках достичь более глубинных областей сознания и добраться до более высокого уровня разума нам не мешало бы заставить тело двигаться, а кровь — бежать быстрее.

Стресс и трудности способны свалить с ног. Компьютеры переполняют нас информацией, электронными письмами — байт за байтом. Следует ли нам поглощать все это? Следует ли нам просто сидеть с этой болячкой и давать ей гноиться? Нет. Следует ли нам встать и заняться каким-нибудь другим делом — чем-то полезным вроде уборки или катарсическим типа драки? Нет. Нам не нужно ничего такого.

Нам нужно пойти гулять.

Кьеркегор рассказывает историю одного утра, когда его выгнало из дома состояние отчаяния и разочарования — болезни, по его словам. Через полтора часа он был уже умиротворен и почти вернулся домой, когда наткнулся на дружелюбного господина, с которым поговорил о своих проблемах. Разве не так вечно бывает?

Неважно. «Мне оставалось только одно, — писал он. — Вместо того чтобы идти домой, вновь отправиться на прогулку».

Это должны делать и мы. Гулять.

А потом погулять еще немножко.

Создайте распорядок дня

Если человек вложит одну меру усилий в следование ритуалу и правилам добродетели, ему возместится вдвое.

Сунь-цзы

Фред Роджерс всегда просыпался в пять часов и проводил час в размышлениях и молитвах. Затем он направлялся в питтсбургский спортивный клуб, где занимался плаванием. Выходя к бассейну, вставал на весы: ему было важно всегда весить 143 фунта — ровно 64,86 килограмма. А прежде чем прыгнуть в воду, он запевал псалом Jubilate Deo — «Ликуй, Боже». Один из друзей Роджерса писал, что он выходил из бассейна, словно после крещения, и был полностью готов к новому рабочему дню.

Когда он добирался до съемочной площадки, начиналась следующая часть ритуала — она осталась для будущих поколений в сотнях эпизодов. Начинается тема песни. Мигает желтый свет. Камера направлена на дверь. Мистер Роджерс входит, поет и спускается по ступенькам. Снимает пиджак и аккуратно вешает его в шкаф. Надевает и застегивает фирменный кардиган, связанный его матерью. Затем снимает туфли и надевает удобные тапочки. И только теперь начинает говорить и учить своих самых любимых людей в мире — детей по соседству.

Некоторым это может показаться однообразным. Одно и то же, изо дня в день; все, что выходило за рамки команды «Снято!» в конце каждого эпизода шоу, — дневной сон, ужин с семьей и сон в 21:30. Тот же вес. Та же пища. То же самое вступление. Почти одно и то же весь день. Скучно? Истина в том, что правильный распорядок — не только источник комфорта и стабильности, но и платформа, опираясь на которую можно стимулировать и выполнять работу.

Распорядок, если ему следовать долго и достаточно честно, становится чем-то бо́льшим, чем просто ежедневный перечень событий. Он становится ритуалом, освященным и сакральным действом.

Возможно, мистер Роджерс — это не ваше. Тогда, вероятно, вам следует посмотреть на звездного разыгрывающего Рассела Уэстбрука, который включает определенный режим ровно за три часа до игры. Сначала он разминается. За час до матча посещает капеллу спортивной арены. Затем съедает сандвич — всегда пшеничный тост, всегда клубничное желе, всегда арахисовая паста Skippy; все разрезано по диагонали.

Ровно за шесть минут и семнадцать секунд до стартового свистка Уэстбрук начинает командную разминку. У него есть особая обувь для игр, для тренировок, для выездных игр. При штрафных бросках он еще со школы делает одно и то же: после первого отходит назад за линию трехочкового броска, а затем возвращается для второго штрафного. Рядом с тренировочным залом у него есть постоянное парковочное место. Он звонит своим родителям каждый день в одно и то же время. И так далее, и тому подобное.

В спорте полно аналогичных случаев. В них часто фигурируют хоккейные вратари, питчеры в бейсболе, квотербеки и кикеры[113] в американском футболе — самые интеллектуальные амплуа в соответствующих играх. Людей с таким поведением именуют чудаковатыми, а их привычки объявляют суеверием. Нам кажется странным, что успешные люди, которые являются более или менее себе хозяевами и явно талантливы, выглядят пленниками собственных ритуалов. Разве смысл величия не в свободе от пустяшных правил? Не в том, что ты можешь делать то, что хочешь?

Великие знают: полная свобода — это кошмар. Порядок — предпосылка успеха, хорошие привычки в непредсказуемом мире — островок уверенности.

Эйзенхауэр определил свободу как возможность для самодисциплины. На самом деле свобода, власть и успех требуют самодисциплины. Без этого воцаряются хаос и самонадеянность. А дисциплина способствует свободе.

Подобным образом мы приходим к правильному сознанию для выполнения работы. Писатель и бегун Харуки Мураками говорит о том, почему он ежедневно следует одному распорядку: «Повторение само по себе становится важной вещью — это форма гипноза. Я гипнотизирую себя, чтобы достичь более глубокого состояния разума».

Когда наши мысли свободны, а тело в форме, мы и действуем лучше.

Соблюдаемый порядок можно привязывать ко времени. Джек Дорси, основатель и СЕО Twitter, встает строго в пять утра. У Джоко Виллинка, бывшего «морского котика» и соавтора нескольких книг о лидерстве и дисциплине, ежедневная побудка в 4:30, в доказательство чего он выкладывает в интернет фотографию своих часов. Королева Виктория вставала в 8:00, завтракала в 10:00, встречалась со своими министрами с 11:00 до 11:30. Поэт Джон Мильтон поднимался в четыре, чтобы почитать и поразмышлять, и к семи уже был готов писать.

Порядок может опираться на схему. Конфуций не садился на циновку, если считал, что она постелена с какими-то нарушениями ритуала. Джим Шлосснагл, бейсбольный тренер, принявший весьма посредственную команду Техасского христианского университета, приучал игроков все время держать в чистом и опрятном виде шкафчики для одежды и скамейку запасных. И команда каждый сезон стала выигрывать больше матчей, чем проигрывать, причем четыре раза подряд попадала в престижный турнир College World Series. Порядок также имеет большое значение для теннисиста Рафаэля Надаля. Вторая ракетка мира аккуратно выстраивает бутылочки с водой и восстановительными напитками, разворачивая их этикетками к корту.

Порядок можно построить вокруг какого-нибудь инструмента, звука или запаха. У поэта-модерниста Райнера Рильке на столе всегда было два пера и два вида бумаги. Одни — для сочинений, другие — для счетов, писем и неважных документов. Одних монахов созывают на медитацию звоном монастырского колокола; другие перед церемониями и медитациями натирают ладони порошком зуко[114].

Порядок может основываться на религии. Конфуций перед едой всегда совершал жертвоприношение, каким бы незначительным ни был прием пищи. Греки консультировались с Дельфийским оракулом, прежде чем принять любое серьезное решение, и приносили жертвы перед сражениями. Еврейский писатель Ахад ха-Ам заметил: «Больше, чем еврейский народ хранил субботу, суббота хранила еврейский народ».

Если соблюдать распорядок долго, искренне и с чувством, он становится ритуалом. Регулярность, ежедневность создают глубину и содержательный опыт. Для кого-то уход за лошадью — тяжкая повинность. Для Симона Боливара это было священной, существенной частью дня. Когда тело занято чем-то знакомым, разум может расслабиться. Монотонность превращается в мышечную память. Отклонение кажется опасным, неправильным — как будто приглашение к неудаче.

Кто-то может насмехаться над «суеверным» поведением, но это неразумно. Как объяснял Рафаэль Надаль, «если бы это было суеверием, зачем бы я делал одно и то же хоть при победах, хоть при поражениях? Это способ подготовиться, привести среду в соответствие с тем порядком, что у меня в голове». В самом ли деле греки верили, что оракул может сказать им, что делать? Или смысл был в само́м процессе консультации, в путешествии к Парнасу?

Социологи обнаружили, что живущие на островах племена более склонны создавать ритуалы для тех видов деятельности, где определенную роль играет удача, а не там, где этот фактор практически отсутствует — например, рыбная ловля в открытом море по сравнению с рыбалкой в лагуне. Истина в том, что удача всегда нужна. Она всегда играет какую-то роль. Цель ритуала не привлечь богов на свою сторону (хотя это и не повредит!). Цель — успокоить наше тело и разум, когда фортуна притаилась по ту сторону сетки.

Большинство людей дни напролет вынуждены делать трудный выбор. Что надеть? Что съесть? Что сделать сначала? Что делать потом? Какую работу мне следует выбрать? Должен ли я браться за решение этой проблемы или нет?

Излишне говорить, насколько это утомительно. Это водоворот противоречивых импульсов, побуждений, наклонностей и внешних перебоев. Это не путь к спокойствию, и тут едва ли можно извлечь для себя максимум пользы.

Психолог Уильям Джеймс говорил о том, что привычки надо держать в союзниках, а не во врагах. Так мы сможем построить вокруг себя день и жизнь, которые моральны, упорядоченны и спокойны. Сделав это, можно создать бастион, защищающий от мирового хаоса, и высвободить лучшее в себе для работы, которую делаем.

Мы должны автоматически и привычно совершить как можно больше полезных действий и не допустить их превращения во что-то невыгодное для нас — словно бы мы защищаемся от чумы. Чем больше вещей в повседневной жизни мы можем передать под удобную опеку автоматизма, тем больше сил разума высвободится для нашей работы. Нет более жалкого человека, нежели тот, которому привычна только нерешительность и которому приходится осознанно рассматривать вопросы зажигания каждой сигары, выпивания каждой чашки, времени вставания и укладывания спать и начала любой работы.

Когда мы не только автоматизируем и упорядочиваем мелкие детали жизни, но и автоматически принимаем хорошие и правильные решения, мы высвобождаем ресурсы для важных и значимых трудов. Мы покупаем место для мира и спокойствия и тем самым приходим к доступности и неизбежности хороших мыслей и хорошей работы.

Для этого вам нужно прямо сейчас пойти и привести в порядок дом. Запланировать свой день. Ограничить помехи. Уменьшить количество ситуаций, в которых необходимо выбирать. Если вы сумеете это сделать, страсть и беспокойство причинят вам меньше неприятностей. Потому что сами окажутся в ограждении.

Для примера возьмите японских флористов. Действуют аккуратно. Спокойно. Сосредоточенно. Опрятно. Свежо. Продуманно. Вы никогда не застанете их за работой в шумной кофейне или с сонными глазами в три часа ночи, потому что они плохо спланировали день. Вы не увидите, что они хватаются за инструменты импульсивно, не застанете их за работой в нижнем белье с телефонной трубкой, зажатой плечом, — им не позвонит неожиданно старый друг. Это слишком случайно, слишком хаотично для настоящего мастера. Мастер контролирует. У мастера система. Мастер превращает обычное в сакральное.

Так должны делать и мы.

Избавьтесь от вещей

Обладание — это убожество и страх; беззаботно лишь избавление от обладания.

Райнер Рильке

Эпиктет родился рабом, но получил свободу. Со временем у него появилась возможность наслаждаться атрибутами хорошей жизни — по крайней мере, в стоической ее версии. Знатные римляне и даже император приходили его слушать, у него было много учеников, ему хватало на жизнь. На свои трудом заработанные деньги он купил хороший железный светильник, который постоянно горел в домашнем святилище.

Однажды Эпиктет услышал шум у дверей. Он поспешил вниз и увидел, что светильник украден. Как и любой человек, привязанный к своему имуществу, философ был разочарован, удивлен и оскорблен.

Но затем Эпиктет вспомнил свои поучения. «Завтра, мой друг, — сказал он себе, — ты найдешь глиняную лампу; ибо человек может потерять только то, что имеет». Остаток жизни он пользовался дешевым глиняным светильником. После смерти философа ее приобрел себе один богач. Он заплатил гигантскую сумму в три тысячи драхм, проигнорировав презрение Эпиктета к материальным благам.

Одна из самых сильных метафор Сенеки — рабовладелец, принадлежащий своим рабам, есть богатый человек, имущество которого управляет хозяином. Проницательный Монтень как-то задался вопросом, не является ли он сам домашним питомцем своего кота? Местную версию этой проблемы мы найдем и на Востоке. Сюнь-цзы объяснял:

Благородный муж делает вещи своими слугами. Ничтожный человек становится слугой вещей.

Ментальная и духовная независимость малозначительны, если вещи, которыми мы владеем в своем физическом мире, овладевают нами.

Киники довели эту идею до крайности. Считается, что Диоген жил в огромном глиняном сосуде — пифосе (бочек в нашем понимании у древних греков не было) и бродил по городу почти голым. Когда философ увидел, что мальчик пьет воду из горсти, он разбил единственную чашку, осознав, что носит с собой лишнее.

Сегодня мы можем обозвать Диогена нищебродом, неудачником или сумасшедшим, и в каком-то смысле это будет верно. Но свидетели нескольких встреч философа с Александром Македонским, самым могущественным человеком того времени, считали, что Диоген выигрывает. Александр, как ни пытался, не мог ни соблазнить философа милостями, ни лишить его того, от чего Диоген уже добровольно отказался.

Согласно шутке поэта Ювенала, разница между стоиками и киниками — наличие одежды[115]. Подразумевалось, что стоики, в отличие от киников, достаточно благоразумны, чтобы одеваться и воздерживаться от публичного отправления телесных надобностей. Это довольно разумная уступка. Нам незачем избавляться от всего имущества, но нужно постоянно задаваться вопросом, чем мы владеем, зачем мы этим владеем и можем ли мы обойтись без этого.

Видели вы когда-нибудь, как сносят дом? Целая жизнь зарабатывания средств и экономии, бесчисленные часы накопления и украшения, пока все не станет идеально, место, в котором так много жизни, — и все сводится к паре мусорных контейнеров. Даже невероятно богатые люди, даже главы государств, засыпаемые всю жизнь подарками, заполнили бы всего лишь на несколько контейнеров больше.

Многие из нас приобретают и копят вещи, как будто масса имущества — это критерий их ценности как личностей. Любой скопидом оказывается в ловушке собственного барахла. Но и мы привязаны к вещам. К каждому дорогому ювелирному изделию прилагается страховка, к особняку — штат прислуги, к инвестиции — обязательства и ежемесячные отчеты, а к каждому экзотическому домашнему животному и растению — необходимость ухаживать за ними. Скотт Фицджеральд сказал, что богатые отличаются от нас с вами, и его романы рисуют таких людей свободными и беззаботными. Это не совсем верно.

Больше денег, больше проблем, больше ненужного — меньше свободы. Джон Бойд, консультант Пентагона, был своего рода воинствующим монахом, революционизировавшим военную стратегию Запада во второй половине XX века. Бойд отказывался брать чеки от оборонных подрядчиков и намеренно жил в скромной квартире, хотя давал советы президентам и генералам. «Если человек может сократить свои потребности до нуля, — говорил он, — то он поистине свободен: нет ничего, что у него можно отнять, и нет ничего, что могло бы нанести ему вред». К этому мы могли бы добавить: «И он может также обрести спокойствие».

Несвободен тот, кого преследуют кредиторы. В жизни не по средствам — мог бы засвидетельствовать Черчилль — нет очарования. За внешним видом стоит опустошение. Это опасно. Человек, который боится потерять имущество, который завернул в вещи свою личность, открывается своим врагам. Он делает себя уязвимым для судьбы.

Драматург Теннесси Уильямс говорил о роскоши как о «волке перед дверью». По его словам, проблема не в имуществе, а в зависимости. Он называл это катастрофой успеха: мы всё сильнее теряем способность делать что-то сами и всё чаще не можем обходиться без определенного уровня обслуживания. Вещи создают беспорядок, а вы еще и должны платить кому-то, чтобы за ними ухаживали.

Есть то, что мы можем называть ползучестью комфорта. Мы так привыкли к определенному уровню удобств, что почти не можем представить, как когда-то без них обходились. По мере роста благосостояния растет и наше ощущение «нормального». Но ведь несколько лет назад мы хорошо чувствовали себя без этого бонуса! Мы без проблем ели лапшу быстрого приготовления и ютились в небольшой квартирке. Сейчас у нас есть больше, и разум начинает нам лгать. Вам это необходимо. Берегитесь, вы можете это потерять. Защищайте это. Не делитесь.

Это ядовито и страшно.

Вот почему философы всегда выступали за уменьшение потребностей и ограничение количества вещей. Монахи и священники дают обеды бедности, понимая, что у них будет меньше отвлекающих факторов и больше пространства для духовных исканий, которым они себя посвятили. Никто не говорит, что нам нужно заходить так далеко, но чем больше мы имеем, чем больше мы контролируем, тем меньше у нас места для движения и, как ни странно, тем меньше спокойствия.

Обойдите дом и заполните мешки и корзины для мусора всем, чем вы не пользуетесь. Думайте об этом как о расчистке места для своего разума и тела. Создайте себе пространство. Дайте разуму отдохнуть. Хотите, чтобы у вас было меньше того, о чем надо беспокоиться? Хотите меньше жаждать? Отдайте больше.

Наилучшая машина — не та, на которую оборачивается больше всего людей, а та, о которой вам нужно меньше всего заботиться. Лучшая одежда — та, что удобнее всего, на покупку которой уходит меньше всего времени в магазинах, — вне зависимости от того, что пишут журналы. Лучший дом — тот, который больше всего ощущается домом. Не тратьте деньги на покупку одиночества, головной боли и беспокойства о статусе.

Бабушка подарила вам брошку не для того, чтобы вы постоянно боялись ее потерять. Художник, написавший картину, не хотел, чтобы вы однажды забеспокоились о ее сохранности. Равным образом память о чудесном лете на Ангилье не заключена в резной статуэтке, а любовь супругов не ограничивается свадебными снимками. Память — вот что важно. Опыт — вот что имеет значение. Вы в любое время можете получить желаемое, и ни один вор не сумеет у вас это украсть.

Вы слышите, как люди говорят, что в их жизни нет места для отношений. И они правы. Имущество занимает слишком много места. Люди любят вещи, а не других людей.

Семья, в которой супруги не видятся, так как оба работают допоздна, чтобы платить за лишнюю спальню, которой они никогда не пользуются? Слава, которая вынуждает ездить столько, что отец становится незнакомцем для своих детей? Техника, которая оказывается генератором проблем, поскольку всегда ломается? Хрупкие вычурные статуэтки, которые мы постоянно чистим, полируем, защищаем и пытаемся ловко упомянуть в разговоре?

Это не богатая жизнь. В этом нет умиротворения.

Действуйте. Освободитесь от хлама. Избавьтесь от него.

Отдайте то, что не нужно.

Вы родились свободными от вещей и от бремени. Но с тех пор, как ваше крохотное тельце измерили в первый раз, чтобы купить одежду, люди навязывали вам вещи. И вы сами с тех пор только добавляете звенья в эту длинную цепь.

Ищите уединения

Переполненный мир думает, что уединение — это всегда одиночество и что стремиться к нему — извращение.

Джон Грейвс

У Леонардо да Винчи была привычка записывать для себя истории. Одна из них рассказывает о большом камне, который лежал в милой рощице в окружении цветов, высоко над оживленной дорогой. Несмотря на идиллию, камень потерял покой. «Что я делаю среди этой травы? — спрашивал он себя. — Я хочу лежать рядом с другими камнями».

Одинокий и несчастный, камень сумел скатиться на дорогу и оказался среди бесчисленных собратьев-камней. Однако перемены оказались вовсе не такими чудесными, как ожидалось. Теперь камень лежал в грязи, на него ступали лошади, его переезжали повозки, по нему шагали люди. Он оказывался то в мутной жиже, то в навозе; его пихали, двигали, от него откалывали куски. Но гораздо неприятнее было то, что однажды, случайно глянув вверх, камень увидел свой старый дом, покинутое им тихое местечко.

Леонардо счел необходимым еще и прокомментировать эту притчу. «Вот что случается, — написал он себе и каждому из нас, — с теми, кто оставляет уединенную и созерцательную жизнь, предпочитая жить в городах среди людей, наполненных бесконечным злом».

Биографы Леонардо, конечно, указали, что автор не всегда следовал урокам этой поучительной истории. Бо́льшую часть жизни он провел во Флоренции, Милане и Риме. Он работал в шумных мастерских и бывал на спектаклях и пирушках. Даже последние годы он провел не в уединении, а при дворе французского короля Франциска I.

Этого требовала его профессия. Как и профессии многих из нас.

И это делает организацию одиночества еще более важным занятием. Ойген Херригель говорил, что буддист ищет уединение не «в отдаленных тихих местах; он создает его из себя, распространяет вокруг себя, где бы он ни был. Потому что ему это нравится».

Работая над «Тайной вечерей», Леонардо вставал рано и приходил в монастырь до помощников или зрителей. Это позволяло ему остаться одному, побыть в тишине наедине со своими мыслями и колоссальной творческой задачей. Известно, что он уходил из мастерской на долгие прогулки. С собой он брал записные книжки — смотрел, наблюдал, видел, что происходит вокруг. За уединением и вдохновением он ездил на ферму своего дяди.

Трудно мыслить четко, если в помещении много народу. Трудно понять себя, если вы никогда не были сами по себе. Трудно продвинуться на пути ясности и прозрения, если ваша жизнь — постоянная вечеринка, а дом — стройплощадка.

Иногда вам нужно отключиться, чтобы установить более тесную связь с собой и людьми, ради которых вы работаете и которых любите. «Если бы мне было нужно сформулировать самую большую проблему высшего руководства в информационную эпоху, — сказал четырехзвездный генерал[116] морской пехоты и бывший министр обороны Джеймс Мэттис, — то это недостаток размышлений. Уединение позволяет вам думать, когда другие реагируют. Одиночество нам нужно, чтобы сосредоточиться на перспективном принятии решений, а не для мгновенной реакции на возникающие проблемы».

Людям не хватает в жизни спокойствия, потому что им недостаточно уединения. А поэтому они не ищут и не взращивают спокойствие. Это порочный круг, который мешает спокойствию и размышлению, препятствует хорошим идеям: они почти всегда вызревают в уединении.

Озарения с ошеломительной регулярностью возникают под душем или в длительном походе. А где их не бывает? В баре, когда вам приходится кричать, чтобы вас услышали. Во время трехчасовой пирушки под орущий телевизор. Никто не осознает, как ему дорог другой человек, если ваши встречи происходят одна за одной. Если одиночество — это школа гения, как сказал историк Эдуард Гиббон, то переполненный занятой мир — чистилище идиота.

Кто не будет чувствовать себя спокойным и умиротворенным, если поднимется первым — до того, как начнут трезвонить телефоны и все примутся собираться на работу? Кто лучше оценит значимость тишины, чем человек, понимающий значение личного пространства? В одиночестве время замедляется; поначалу может казаться, что такую черепашью скорость трудно вынести, что мы без привычной суеты и спешки сойдем с ума, а если не сойдем, то многое упустим.

Однако уединение — это не только для отшельников, но и для здоровых работающих людей. У нас имеется парочка суждений, авторы которых просто эксперты.

Поэт и преподаватель Томас Мертон поступил в аббатство Девы Марии Гефсиманской в Бардстауне. Шел 1941 год, двадцатишестилетний Томас начал свое первое путешествие в монашеское уединение, которое в различных формах продолжалось следующие двадцать семь лет. Его одиночество едва ли можно называть праздным покоем. Это было активное изучение себя, религии, человеческой природы, а позднее — решение серьезных социальных проблем: неравенства, войны и несправедливости. В чудесных дневниках Мертона мы находим понимание человеческого опыта, который был бы невозможен, если бы автор работал в газете или даже в университетском городке.

Он пришел к тому, что уединение стало его призванием. Он писал:

Молиться и работать по утрам, трудиться и отдыхать днем, снова сидеть неподвижно в медитации по вечерам, когда ночь опускается на землю и молчание наполняется темнотой и звездами, — это настоящее и особенное призвание. Мало кто желает полностью разделить эту тишину, дать ей проникнуть в плоть, дышать исключительно тишиной, питаться молчанием и превращать самую суть жизни в живое и бдительное молчание.

У основателя Microsoft и филантропа Билла Гейтса более простой вариант уединенности Мертона: уже много лет он дважды в год устраивает «неделю размышлений» — семь дней в одиночестве в лесном домике. Там, физически удалившись от дневных помех, он реально может сесть и подумать.

Он может находиться там в уединении, но он не одинок. Гейтс спокойно читает — иногда сотни документов, часами подряд, — в печатном виде или с экрана. Он читает книги в библиотеке, украшенной портретом Виктора Гюго. Он пишет длинные служебные записки своим сотрудникам. Он делает перерывы на игру в бридж и на прогулки. В «уединенные» дни Гейтс олицетворяет строку немецкого монаха, писателя и мистика Фомы Кемпийского: «In omnibus requiem quaesivi, et nusquam inveni nisi in angulo cum libro» — «Везде я искал покоя, но нашел его лишь в углу с книгой».

Гейтс в «уединенные» дни не находится в отпуске. Он занят тяжелой работой — долгими днями, частью бессонными ночами. Он борется со сложными вопросами, противоречивыми идеями и понятиями, бросающими вызов личности. Несмотря на затратное по ресурсам сражение, Гейтс возвращается в офис подзаряженным и сосредоточенным. Он может видеть дальше. Он знает, как расставить приоритеты и что поручить сотрудникам. Он несет тихое спокойствие леса в путаный мир, в котором ему приходится действовать как бизнесмену и филантропу.

Каждому из нас нужно физически поставить себя в такое положение, чтобы делать сложную работу такого рода. Нам нужно дать своему телу, как заметила Вирджиния Вулф, собственное место — хотя бы на несколько часов, где мы могли бы подумать и обрести тишину и уединение. Будда в поисках просветления нуждался в уединении. Ему пришлось отойти от мира.

Вам не кажется, что это помогло бы и вам? Сейчас это сделать нелегко. Уйти — дело трудное (и дорогостоящее). У нас есть обязательства. Но временное исчезновение гораздо доступнее. Мы принесем обратно спокойствие от уединения — в виде терпения, понимания, благодарности и прозорливости.

В притче Леонардо камень оставил мирное одиночество луга ради дороги и пожалел об этом. Мертон иногда сожалел о своем одиночестве. Но мог ли он сделать больше в качестве мирянина? Получил бы он больше влияния, если бы оставил свое уединение?

Мало кто из нас желает или способен сделать это сутью своего существования, да нам это и незачем. (Хореограф Твайла Тарп заметила, что «одиночество без цели убивает творчество».) Даже Мертону духовный наставник дал особые привилегии: ему было позволено общаться с внешним миром посредством писем и текстов, а затем он стал путешествовать и говорить с большой аудиторией. Его работа была слишком важна, а обнаруженные знания — слишком существенны, чтобы закрывать их в крохотном кирпичном здании на лесной опушке в Кентукки.

Мертон пришел к пониманию: проведя в лесу много времени, он получил уединение внутри себя и может обращаться к нему, когда пожелает. Мудрые и занятые люди тоже знают: уединение и спокойствие неподалеку, если мы ищем их. Несколько минут перед выходом на сцену для выступления или перед важной встречей в гостиничном номере. Утро, пока остальной дом еще не проснулся. Поздний вечер, когда мир уже в объятиях Морфея.

Ловите эти моменты. Планируйте их. Взращивайте их.

Живите по-человечески

От работы лошади дохнут. Это понимать надо.

Александр Солженицын. «Один день Ивана Денисовича»

Королева Виктория и ее супруг принц-консорт Альберт выделялись среди большинства королевских пар. Они действительно любили друг друга, серьезно относились к своим задачам глав государства и много работали. Это очень хорошо. Но любая положительная черта — даже усердная работа, доведенная до крайности, — перерождается в отрицательную.

Для них обоих идея «баланса между работой и жизнью» была невозможна в силу занимаемого общественного положения, отчего добродетель самодисциплины и самоотверженности обратилась в смертельный порок.

Саксонский принц Альберт проявлял трудолюбие со дня, когда он вошел в британскую королевскую семью. Замужество привнесло в жизнь Виктории необходимый порядок. Альберт упростил процессы и взял на себя часть бремени, лежавшего прежде на самой королеве Виктории. Действительно, многие так называемые викторианские черты эпохи на деле исходили от него. Он был дисциплинирован, скрупулезен, амбициозен, консервативен.

Под его воздействием распорядок правящей четы превратился в сплошную череду встреч и социальных событий. Альберт был почти всегда занят и работал так много, что от напряжения у него случались приступы рвоты. Он никогда не уклонялся от возможностей или ответственности, брал на себя любую часть ноши Виктории, вместе же они воплощали все формальное и неформальное влияние, которое в то время имела монархия. Они были трудоголиками и гордились этим.

Как писал Альберт одному советнику, он часами читал немецкие, английские и французские газеты. «Нельзя ничего упускать, — говорил он, — потеря связи приводит к неверным выводам». Не поспоришь: ставки были крайне высоки. Например, прекрасное понимание Альбертом геополитики помогло Британии не оказаться втянутой в Гражданскую войну в США.

Но с таким же усердием принц-супруг бросался и в куда менее значимые проекты. Организация Всемирной выставки 1851 года — шестимесячный карнавал чудес Британской империи — стоила ему нескольких лет жизни. За несколько дней до открытия он писал мачехе: «От переутомления я скорее мертв, чем жив». Выставка оказалась, безусловно, прекрасным и запоминающимся событием, но здоровье консорта так никогда и не восстановилось.

Альберт походил на Уинстона Черчилля, только вот ни он, ни его жена не знали умеренности и мало отдыхали. «Моя жизнь выглядит так, будто я кручу мельничные жернова», — говорил Альберт. Неплохое описание жизни монаршей четы — принца-консорта и королевы Виктории. С момента заключения брака в 1840 году она за семнадцать лет родила девятерых детей, причем некоторые были погодками. Женщины в те времена регулярно умирали при родах (анестезия хлороформом появилась только при восьмой королевской беременности). Виктория была почти постоянно беременна. Даже пользуясь неограниченной помощью по дому, королева росточком в сто пятьдесят два сантиметра несла колоссальную физическую ношу, связанную с выполнением монарших обязанностей. Уже после смерти Виктории выяснилось, что она страдала выпадением матки и грыжей и вынуждена была терпеть постоянные сильные боли.

В огромной семье нет ничего плохого, трону нужны наследники, но, похоже, этой паре никогда не приходило в голову иметь свое мнение на этот счет. «Человек — это вьючное животное, — писал Альберт брату, — и счастлив только тогда, когда должен тащить свою ношу и у него мало свободы воли. Мой опыт учит меня соглашаться с этой истиной все больше и больше». Его жизнь с Викторией едва ли была привилегией, расслабленностью или свободой: на головоломной скорости повторялся бесконечный цикл обязанностей, которые они сами навязали себе.

То, что их брак не распался, — доказательство привязанности супругов друг к другу. Виктория, по крайней мере, знала о вредных последствиях всей этой работы для Альберта. Она писала о результате их «сверхлюбви к делам» для их отношений, а также отмечала, что его здоровье ухудшалось. Его галопирующие мысли не давали ему спать по ночам, мозг не мог отключиться от дневного напряжения, болел желудок, а кожа стала дряблой.

Принц-консорт не прислушивался к опасным сигналам, напротив, он работал все больше и больше, заставляя подчиняться отказывающееся функционировать тело. Все внезапно закончилось в 1861 году: силы иссякли. Четырнадцатого декабря в 22:50 Альберт умер. Причина? Болезнь Крона[117], тяжелое хроническое воспаление кишечника.

Даже современная медицина едва ли спасает от таких трагедий. У японцев есть слово кароси, которое означает смерть от переутомления. Аналогичное понятие имеется и у корейцев — гвароса.

Разве вы этого хотите? Быть рабочей лошадью, которая тянет груз, пока не рухнет и не умрет, причем прямо в упряжи? Это то, ради чего вы появились на этой планете?

Помните, что основная причина травм у ведущих спортсменов не падения и не столкновения. Это перегрузка. Питчеры и квотербеки надрывают руки. Баскетболисты перетруждают колени. В других видах спорта атлеты просто устают от бесконечных часов шлифовки и давления. Майкл Фелпс преждевременно закончил карьеру пловца из-за выгорания: несмотря на огромное количество полученных золотых медалей, он больше просто не мог заходить в бассейн. Его трудно винить: он положил все, включая физическое и психическое здоровье, на алтарь улучшения своих результатов.

А вот Элиуд Кипчоге — возможно, величайший стайер всех времен[118] — активно работает над тем, чтобы не переутомляться. Он намеренно не выкладывается на тренировках, экономя силы на несколько забегов в году. Он предпочитает тренироваться на восьмидесяти, иногда на девяноста процентах своих возможностей, чтобы продлить спортивное долголетие и сохранить душевное равновесие.

Майкл Фелпс в 2012 году вернулся в плавание после перерыва, поскольку был готов переосмыслить свой подход к тренировкам в сторону большей сбалансированности. С возрастом спортсменам приходится контролировать темп, в то время как молодые атлеты без нужды сжигают себя, поскольку им кажется, что они обладают бесконечными запасами энергии.

В том, чтобы отдавать себя делу целиком, есть и правильность, и смысл, но жизнь больше похожа на марафон, чем на спринт. В каком-то смысле в этом и состоит различие между уверенностью в себе и самонадеянностью. Доверяете ли вы себе и своей способности сохранить что-нибудь в резерве? Сможете защитить спокойствие и внутренний мир, нужные для победы в длительной гонке жизни?

Над воротами нацистских концлагерей висели иезуитские лозунги. Например, в Освенциме: «Arbeit macht frei» — «Труд освобождает»[119].

Нет. Нет. Нет.

Русская пословица звучит более гуманно: от работы не будешь богат, а будешь горбат.

Человек — не вьючное животное. Да, у нас есть важные обязательства — перед нашей страной, перед коллегами, перед семьей. Многие из нас обладают даром и талантами, и мы просто обязаны реализовать их ради себя и мира. Но мы не сможем этого сделать, если не станем беспокоиться о себе или если напряжем себя до предела.

Мораль истории о фольклорном Джоне Генри часто ускользает от людей[120]. Рабочий бросил вызов паровой машине и победил ее благодаря огромной силе и невероятной воле. Это здорово. Это вдохновляет. Но ведь в итоге Джон умер. От истощения! Джордж Оруэлл заметил: «В реальной жизни именно наковальня всегда сломает молот».

Работа не освободит вас. Она убьет вас, если вы не будете осторожны.

Дети принца Альберта с удовольствием согласились бы поменяться: пусть Всемирная выставка оказалась бы не такой интересной, зато отец прожил бы подольше. То же верно для королевы Виктории и всего народа Британии.

Электронное письмо, на которое, как кажется, нужно срочно ответить, на самом деле подождет. Со сценарием незачем спешить, а между ним и следующим можно даже сделать перерыв. Единственный человек, который может обязать вас сидеть допоздна в офисе, — это вы сами. Вполне можно сказать «нет». Вполне можно уклониться от телефонного звонка или поездки, предлагаемой в последнюю минуту.

Если машина едет на последних каплях бензина и рискует заглохнуть, водителю трудно принять хорошее решение о выборе дороги. Если вы окончательно вымотаны работой, о какой личной жизни или о каком нормальном мышлении может идти речь? Налицо порочный круг: нам приходится больше исправлять сделанные ошибки, когда лучше бы отдохнуть, сознательно сказать «нет» вместо рефлекторно вырвавшегося «да». Мы отталкиваем хороших людей и теряем отношения, поскольку стали дергаными и нетерпеливыми.

Хотите быть как бык из песни автора и исполнителя Роберта Кина Front Porch Song, у которого «работа никогда не заканчивается»? Хотите быть художником, который потерял удовольствие от работы и истощил душу так, что оттуда нечего черпать? «Сгореть или угаснуть» — так было написано в предсмертной записке Курта Кобейна. Разве это дилемма?

Недаром говорят: человеческое существо. Ключевое понятие тут — существовать. А не работать.

Умеренность. Присутствие. Осознание своих пределов.

Это и есть ключ. Тело каждого из нас было даром. Не истощайте его до смерти. Не сожгите его.

Берегите этот дар.

Идите спать

Время для длинных рассказов одно, для сна же — другое[121].

Гомер. «Одиссея»

Крупный производитель одежды American Apparel с миллиардной стоимостью обанкротился. Причин было несколько. Слишком невыгодные условия кредитования. Низкая культура производства. Судебные процессы. Переизбыток розничных магазинов. Об этом множество раз писали, пока компания в 2014 году двигалась к финансовому краху.

Но большинство сторонних наблюдателей просмотрели главную причину фиаско, из-за которой десять тысяч человек потеряли работу, а компания с годовым оборотом в семьсот миллионов долларов перестала существовать[122].

Когда канадский бизнесмен Дов Чарни основал American Apparel, он решил, что будет совершенно доступен всем. Его компания росла: она начиналась в комнате общежития, а превратилась в мирового ретейлера и одного из крупнейших производителей одежды в мире. Дов был верен своему принципу, его самомнение раздувалось от идеи находиться в центре любой из частей бизнеса.

Это была поистине политика открытых дверей. И телефонов, и электронной почты. Любой сотрудник компании любого уровня, от швеи до менеджера по продажам и фотографа, мог обратиться к владельцу напрямую. Во время одного из кризисов в сфере связей с общественностью Чарни опубликовал в интернете свой номер телефона, которым мог воспользоваться любой журналист или клиент.

Сначала такая политика пошла бизнесу на пользу. Чарни был в курсе того, что происходило в фирме, и это не давало расцветать бюрократии. Однако по мере увеличения оборота выгода вдруг перестала расти, а издержки взлетели вверх.

У компании было уже двести пятьдесят магазинов в двадцати странах. К 2012 году Чарни спал всего по несколько часов в день. К 2014-му он не спал совсем. А как бы у него получилось по-другому? Всегда где-нибудь были проблемы, всегда кто-нибудь где-нибудь в отдаленном часовом поясе пытался до него дотянуться из-за его политики открытости. Не способствовало делу и то, что он становился старше.

У Чарни накопилось недосыпание, которое и стало причиной многих катастрофических неудач компании. Исследования показывают, что после двадцати часов без сна наши когнитивные способности снижаются до уровня пьяного: мозг реагирует медленнее, а суждения сильно ухудшаются.

В 2014 году, во время организации логистического центра, Чарни переехал на склад, установив душ и кровать в небольшом офисе. Для него и его упертых сторонников это было свидетельством героической преданности компании. На деле же к проблемам привели в первую очередь его собственные ошибки, а постоянное присутствие босса на предприятии и личное управление всем только усугубляли трудности: руководство становилось тем неувереннее, чем дольше Чарни обходился без сна.

Работники видели, как патрон погружается в безумие. Небритый, с осоловелыми глазами, он уже не мог держаться в рамках базового здравомыслия и пристойности. Он отдавал приказы, которые противоречили распоряжениям, выпущенным всего несколько минут назад. Он казался одержимым разрушительной силой. Но он был боссом. И что могли сделать подчиненные?

Они позвонили его матери, попросили забрать сына домой и уговорить позаботиться о себе, пока не поздно. Но было поздно. Даже вернувшись в нормальный офис, к обычным условиям труда, он допоздна звонил работникам и говорил о работе, пока не засыпал. Оказалось, единственный способ уложить себя в кровать — это полностью вымотаться.

После эпизода со складом Дов Чарни несколько месяцев был на грани потери контроля над компанией. Условия предложенного кредитования делали его уязвимым, но он согласился, не думая о последствиях. Сидя перед лично назначенным советом директоров, он пакетик за пакетиком высыпал в холодную воду Nescafе — по сути, подсев на кофеин ради бодрствования. Заседание он покинул безработным.

Прошло несколько месяцев, и акции компании совсем обесценились. Когда инвесторы и агенты по взысканию задолженностей пробрались сквозь обломки, они увидели: спасти можно немного. Сейчас Чарни должен двадцать миллионов долларов хедж-фонду и не может позволить себе адвоката.

Это эпическое схлопывание происходило по вполне типичной схеме. Слишком много работающий человек провоцирует кризис, с которым пытается справиться, работая еще усерднее. Истощенный горячечный мозг громоздит ошибку на ошибке. Чем больше страдалец пытается, тем хуже у него получается, а человек еще и сердится, что никто не ценит его жертвенности.

Люди говорят: «Отосплюсь, когда умру» — и ускоряют смерть в прямом и переносном смысле. Они меняют свое здоровье на еще несколько рабочих часов. Они торгуют долгосрочной жизнеспособностью своего бизнеса и карьерой из-за какого-то временного кризиса.

Если мы относимся к сну как к роскоши, то он пропадает первым, когда мы заняты. Если сон приходит только тогда, когда все сделано, работа и прочее будут постоянно вторгаться в ваше личное пространство. Вы будете ощущать себя измотанным и затюканным, словно машина, о которой люди не заботятся, но считают, что она должна всегда работать.

Философ и писатель Артур Шопенгауэр говаривал, что «сон — это источник здоровья и энергии». Однажды он сформулировал еще лучше: «Сон — это проценты, которые набегают на капитал, погашаемый при смерти. Чем выше процентная ставка, чем регулярнее она выплачивается, тем дальше откладывается дата погашения».

Несколько лет назад Арианна Хаффингтон, американский политический комментатор, очнулась от боли на полу своей ванной в луже крови. От усталости она потеряла сознание и при падении сломала скулу. Ее сестра, находившаяся в квартире, вспоминает тошнотворный звук падения тела. Это был звонок к пробуждению для обеих. Так жить нельзя. Нет никакого очарования в работе до изнеможения, когда вы обмениваете сон на лишнюю телефонную конференцию, несколько минут у телевизора или встречу с важным человеком.

Это не успех. Это мучение. И ни один человек долго такого не выдержит. Ваш разум и душа неспособны ощущать умиротворение, когда тело борется за выживание, вытягивает резервы, необходимые для базового существования. Счастье? Спокойствие? Использование уединения или красоты вокруг? Для вымотанного заработавшегося глупца об этом не может быть и речи.

Шансы на спокойствие у инженера с воспаленными глазами, который влил в себя шесть банок энергетика, отсутствуют. Как и у недавнего (или давнего) выпускника, который продолжает устраивать вечеринки, будто все еще студент. Как и у писателя, который плохо планирует и обещает себе, что закончит книгу за три бессонные ночи. Исследование 2017 года установило: недостаток сна усиливает негативное мышление. Издевательство над телом приводит к издевательству разума над самим собой.

Сон — это обратная сторона выполняемой работы. Сон — это перезарядка внутренних батарей. Это медитативная практика. Это спокойствие. Это время, когда мы выключаемся — недаром сон встроен в нашу биологию.

У нас не так много энергии для работы, для отношений, для себя. Умный человек это понимает и тщательно оберегает свои запасы. Великие защищают свой сон, поскольку оттуда проистекает наилучшее состояние разума. Они говорят «нет». Они ложатся спать, когда приближаются к своему пределу. Они не позволяют отсутствию сна портить их способность к суждениям. Они знают, что некоторые люди могут обходиться без сна, однако они также умны и знают себя в достаточной степени, чтобы понимать: любой человек работает лучше, когда хорошо отдохнул.

В классическом исследовании «десяти тысяч часов»[123] Андерс Эриксон обнаружил: лучшие скрипачи спят по 8,5 часа ночью и еще дремлют после обеда. (Один друг сказал о Черчилле: «На Кубе он сделал открытие, которое оказалось более важным для его будущей жизни, чем любой военный опыт, — живительные силы сиесты».) По словам Эриксона, отличные музыканты в сумме спят больше посредственных.

Как мастер дзен Хакуин готовился к одной важной лекции? Спал. Много. Так много и так крепко, что один из его учеников говорил, что «его храп раскатывался по дому, подобно грому». Это продолжалось больше месяца; Хакуин просыпался только для встречи со случайным посетителем. А все прочее время проводил в блаженном спокойном сне.

Помощники мастера, которые еще не оценили мощь сна, забеспокоились. День выступления стремительно приближался. Собирается мастер отнестись к нему серьезно? Или просто намерен тратить дни на сон? Они умоляли его начать работать, пока еще есть время. А Хакуин перевернулся на другой бок и опять уснул. Срок критически приблизился, но необходимость в спешке еще не настала. Хакуин наконец поднялся. Он позвал помощников и начал диктовать.

Там было все. И это было блестяще.

Мастер изливал продукт отдохнувшего разума, который заботился о теле. Здоровая душа, которая могла крепко спать. И это эхом прокатилось сквозь века.

Если вы хотите умиротворения, нужно сделать всего одну вещь. Если вы хотите делать максимум, нужно сделать всего одну вещь.

Идите спать.

Найдите хобби

Главный вопрос — чем заполнен досуг.

Аристотель

Уильям Гладстон, четыре раза занимавший должность премьер-министра Англии в эпоху до Черчилля, имел необычное хобби. Он любил рубить деревья в парке около дома. Большие. Топором.

В январе 1876 года он целых два дня бился с вязом обхватом почти пять метров. Из дневника Гладстона мы знаем, что он ходил в парк с топором больше тысячи раз, часто брал с собой семью и делал из этого своеобразное шоу. Процесс оказывался настолько всепоглощающим, что у него не было времени думать ни о чем, кроме места, куда должен прийтись следующий удар топора.

Многие современники (одним из них был отец Уинстона Черчилля) критиковали Гладстона, называли его хобби деструктивным. На деле же Гладстон не только рубил, но и в большом количестве сажал деревья, обрезал их, лечил насаждения около дома и считал, что удаление мертвых или гниющих растений — важное дело. А на вопрос относительно какого-нибудь конкретного дуба он отвечал: удаление больных экземпляров даст больше воздуха и света здоровым деревьям — все в точности как в политике (и сам смеялся своей шутке). Дочери Гладстона продавали щепки от срубленных отцом деревьев в качестве сувениров и пускали деньги на благотворительность.

Однако для самого Гладстона рубка деревьев была средством разгрузки мозга, утомленного политикой и стрессами. С 1880 года до начала 1890-х, за три срока на посту премьер-министра, Гладстон выходил осматривать или рубить деревья больше трехсот раз. Топор дровосека был не единственным инструментом, позволявшим политику расслабиться. До глубокой старости он любил гулять и подниматься в горы, а чаще рубки деревьев в его дневнике упоминается только чтение. (Он собрал и прочитал около двадцати пяти тысяч книг.) Увлечения облегчали политическое давление: усилия всегда вознаграждались, а противники не могли помешать заниматься любимым делом.

Мог бы Гладстон стать хорошим лидером без таких предохранительных клапанов? Без уроков, которые он получал в парке: настойчивости, терпения, достижения максимума возможного, важности инерции и силы тяжести — мог он вести долгую и серьезную борьбу за идеи, в которые верил?

Нет.

Большинство из нас при слове «досуг» думают о безделье и ничегонеделании. На самом деле это извращение сакрального понятия. Греческое слово для досуга — scholé — дало нам слово «школа». Когда-то под досугом подразумевалась свобода от работы, необходимой для выживания, и возможность посвятить высвобожденное время интеллектуальным и творческим занятиям — учебе и стремлению к высокому.

По мере развития общества труд требовал все меньше физических усилий, но все сильнее выматывал ментально и духовно; в результате досуг стал содержать разнообразную деятельность — от чтения до работы с деревом. Иисус ловил рыбу с учениками. Сенека писал, что Сократ любил играть с детьми, Катон — расслабиться с кубком вина, а Сципион увлекался музыкой. Нам об этом известно, потому что на досуге сам Сенека писал вдумчивые философские письма друзьям.

Джон Кейдж увлекался «тихой охотой» — собирал грибы. Он замечал, что прогулки по лесу открывают разум и побуждают идеи «влетать в голову, словно птицы». У Фреда Роджерса было плавание. Святая Тереза Авильская любила танцевать; такое же увлечение было и у Мэй Джемисон, первой афроамериканки, полетевшей в космос. Симон Боливар тоже считал танцы полезным инструментом для уравновешивания государственных дел и революционной ноши.

Писатель Дэвид Седарис любит гулять по окрестным проселочным дорогам и собирать мусор — нередко он делал это целыми часами. Писатель Джон Грейвс нашел себя в работе на ранчо в Техасе: он любил сам ремонтировать заборы, ухаживать за скотом и обрабатывать землю. Герберт Гувер, тридцать первый президент США, так любил рыбалку, что написал книгу Fishing for Fun: And to Wash Your Soul («Рыбалка для веселья и очистки души»).

Миямото Мусаси, живший в XVII веке, один из самых известных фехтовальщиков в истории Японии, чья профессия была связана с агрессивностью и физическим насилием, с возрастом занялся живописью, заметив: каждый вид искусства обогащает другой. Действительно, икебана, каллиграфия и поэзия были очень популярны среди японских полководцев и воинов, так как позволяли прекрасно сочетать противоположности: силу и мягкость, спокойствие и агрессивность.

Мастер дзен Хакуин преуспел в живописи и каллиграфии, создав за жизнь тысячи работ. Чемпион НБА Крис Бош освоил программирование. У Эйнштейна была скрипка, у Пифагора — лира. Уильям Ослер, один из основателей больницы Джона Хопкинса, говорил студентам-медикам, что, когда их душу расстраивает химия или анатомия, нужно искать умиротворения в величайшем утешителе — Шекспире.

Чтение. Бокс. Коллекционирование марок. Без разницы. Лишь бы это расслабляло вас и давало покой.

В своем эссе немецкий философ-католик Йозеф Пипер писал: «Умение пользоваться досугом — одна из основных возможностей человеческой души». Но вот что интересно: физическое состояние — физическое действие — каким-то образом восстанавливает и укрепляет душу.

Досуг — это не отсутствие активности: это тоже активность. Отсутствие времени — это внешние оправдания. Хобби нельзя заниматься за плату и для того, чтобы произвести впечатление на других.

Вы должны делать это для себя.

Хорошая новость: увлечение может быть любым. Можно рубить деревья или изучать иностранный язык. Ходить в походы или восстанавливать старые автомобили. Писать стихи или вязать. Бегать марафоны, ездить верхом или бродить по пляжам с металлоискателем. Заниматься живописью и укладкой кирпичей, как Черчилль.

Пипер сказал, что досуг подобен молитве перед сном. Как она может помочь сну, так и досуг способен помочь вам стать лучше на работе. Но главный смысл не в этом.

Многие люди начинают чувствовать себя лучше от интенсивных упражнений. Конечно, они могут помочь быть сильнее на работе, но занимаются они спортом не поэтому. Своеобразная медитация — приводить тело в движение и направлять психологические усилия на преодоление физических ограничений. Повторяющиеся длинные заплывы, поднятие тяжестей, одышка после спринта — все это очищающий опыт, даже если он сопровождается страданиями. Непосредственно перед появлением пота возникает волшебное ощущение: мы чувствуем, как из глубин души уходит напряжение, как оно покидает наше тело.

«Если дело утомляет тело, но умиротворяет сердце, делайте его», — сказал Сюнь-цзы. Есть причины, по которым западные философы обучаются борьбе и боксу, а восточные занимаются боевыми искусствами. Дело это непростое, и, если вы не будете в нем участвовать, вам хорошенько наваляют.

Суть не в заполнении хоть чем-нибудь свободных часов или отвлечении разума. Скорее, это стремление к цели, которая одновременно и является вызовом, и умиротворяет нас. Ученики замечали, что в минуты досуга Конфуций был «собран и одновременно полностью расслаблен». (О нем также говорили, что он хорошо умел делать «низкую» работу.) В этом и заключается идея — возможность осуществлять и воплощать спокойствие, но в другом контексте.

Именно в досуге, замечал Овидий, мы являем, какие мы люди. Собирая пазл, разучивая сложную пьесу на гитаре, затаившись тихим утром в укрытии с винтовкой или луком в ожидании оленя, разливая суп в ночлежке для бездомных. Наше тело занято, но наш разум открыт. Наше сердце тоже.

Конечно, досуг может легко превратиться в аварийный выход, но в этот момент он перестает быть досугом. Когда мы берем нечто умиротворяющее и превращаем в обязательное, у нас исчезает выбор.

В этом нет спокойствия.

Мы не желаем, чтобы увлечение стало работой, но вынуждены работать, чтобы иметь для него время. «Для меня, — писал в своих мемуарах президент США Ричард Никсон, — часто труднее не работать, чем работать». На работе мы загружены. Мы необходимы. У нас есть власть. Наша значимость признана. У нас есть конфликты, срочность и бесконечный поток отвлекающих событий. Никсон говорил, что такое постоянное однообразие было «абсолютно необходимо для оптимальной работы». Но была ли его работа действительно оптимальной? Или в этом и заключается проблема?

В своем увлечении мы существуем сами с собой. Мы присутствуем. Только мы, удочка и звук лески, входящей в воду. Только мы и ожидание, отказ от контроля. Только мы и карточки со словами для изучения иностранного языка. И это смущение от того, что мы делаем что-то плохо, поскольку являемся новичками, но одновременно и крепнущая уверенность в себе.

Никто не заставляет нас это делать. Мы можем бросить, если начнутся проблемы, мы можем срезать углы и обмануть (себя), не опасаясь ответной реакции. На кону в качестве мотивации не стоят деньги, мы не получим наград или подтверждения своей правоты — только опыт. Трудно проводить досуг хорошо: присутствовать, быть открытым, добродетельным, подключенным. Мы не можем позволить себе, чтобы хобби превратилось в работу или еще во что-то доминирующее.

Мы должны быть дисциплинированны в дисциплине и умеренны в умеренности.

Жизнь должна находиться близ состояния равновесия, а не метаться от одного полюса к другому. Слишком много людей чередуют работу, переедание, телевизор, видеоигры или просто валяются на диване, задаваясь вопросом, почему им скучно. Хаос жизни ведет к хаосу планирования выходных.

Сидеть наедине с холстом? Пойти в книжный клуб? После обеда кататься на велосипеде? Рубить деревья? У кого есть время?

Если время было у Черчилля и Гладстона, то оно есть и у вас.

Не пострадает ли моя работа, если я сделаю шаг от нее?

Сенека указывал, с какой готовностью мы рискуем в своей карьере ради неопределенной выгоды, но при этом боимся рискнуть ради минутки времени для досуга.

Не надо чувствовать себя виноватым за то, что вы не работаете. Это не трата — это инвестиция. Помощь в устремлениях, у которых нет цели, — и в этом их цель.

Досуг — это вознаграждение за работу, которую мы делаем. Когда мы думаем об идеальном человеке Возрождения, мы видим активного и занятого, но одновременно удовлетворенного и уравновешенного индивидуума. Познать себя — роскошь успеха. Если вы находите удовлетворение и радость в преследовании высоких целей, значит, вы заслуживаете их. Они для вас — берите.

Находите время. Будьте дисциплинированными. Вы заслуживаете этого. Вам нужно это.

От этого зависит ваше спокойствие.

Остерегайтесь бегства от жизни

Куда, несчастный, скроюсь я, бежав

От ярости безмерной и от мук

Безмерного отчаянья? Везде

В Аду я буду. Ад — я сам[124].

Джон Мильтон

Джон Фанте, автор романа «Спроси у пыли»[125], переживал ужасное разочарование. Роман провалился; Фанте хотелось бежать. Он мечтал отправиться в путь, бросив городок и штат, разбившие его сердце, но сделать этого не мог. Фанте был то слишком беден, то слишком успешен как сценарист: и то и другое не позволяло бросить Голливуд. К тому же он был женат, и ему приходилось содержать семью.

С годами он нашел способы приглушить боль. Часами он резался в пинбол (пристрастие было таким сильным, что Уильям Сароян отразил его в пьесе «Лучшие годы вашей жизни»). Часами пил в голливудских барах с Фрэнсисом Фицджеральдом и Уильямом Фолкнером. На поле для гольфа он проводил столько времени, что его терпеливая жена Джойс превратилась во «вдову гольфиста».

Фанте стремился не к восстановлению, не к отдыху — он удирал от реальной жизни. По его собственным словам, Фанте растранжирил десятилетия на игру в гольф, чтение и выпивку — иными словами, не на литературу. Это ему казалось лучше, чем снова и снова получать отказы. Это было легче, чем сидеть одному в комнате, сражаясь с демонами, что в первую очередь и делало его тексты прекрасными.

Разница между досугом и эскапизмом — бегством от реальной жизни — заключается в намерениях. Путешествия — это прекрасно, но разве нет грустинки в истории Джонни Кэша? Его брак распался, музыка стала более трафаретной и менее законченной, а сам он, сойдя с трапа в аэропорту Лос-Анджелеса в конце долгой дороги, не отправился домой, к семье, а подошел к стойке и попросил билет. «Куда?» — «А куда отправляется следующий самолет?»

Отчаяние и беспокойство идут рядом.

Проблема заключается в том, что вы не можете удрать от отчаяния. Вы не можете убежать со своим телом от проблем, которые размещаются в разуме и душе. Вы не можете улизнуть от своего выбора — можете только исправить его, сделав другой, лучший выбор.

Нет ничего плохого в хорошем отпуске (особенно если его цель — уединение и спокойствие) или в партии в гольф, как нет ничего плохого в том, чтобы пропустить кружку пива для снятия напряжения. Черчилль любил путешествовать и наслаждался шампанским, но отвратительно играл в гольф.

Слишком часто ожесточенные и несчастные люди полагают, что бегство от жизни — буквальное или химическое — является благом. Конечно, суета путешествия, ощущения от серфинга или измененное сознание наркомана могут ослабить напряжение, возникшее в наших жизнях. Возможно, вы даже получите при этом несколько милых картинок и немного псевдоглубины, которая впечатлит ваших друзей.

Но что будет, когда это пройдет? Что останется?

Президент Никсон, пока жил в Белом доме, посмотрел около пятисот фильмов. Мы знаем, от какой темноты он бежал. Пристрастия Тайгера Вудса, несомненно, частично были вызваны желанием удрать от боли, испытанной в детстве. Но каждый раз, прыгая в личный самолет, летящий в Вегас, он обрекал себя на дальнейшую боль, так как не открывался ни жене, ни отцу, пока тот был жив. Каждый раз Джон Фанте, ударяя клюшкой по мячу, а не пальцами по клавишам пишущей машинки, отправляясь в бар вместо дома, возможно, ощущал временное спасение, но доставалось оно слишком дорогой ценой.

Когда вы что-то откладываете на потом, копятся проценты. А счет рано или поздно все равно предъявят к оплате, и тогда будет труднее, чем сейчас.

Единственный, от кого вы не сможете убежать, это вы сами.

Об этом известно любому, кто путешествовал достаточно долго. В какой-то момент становится ясно: мы берем в дорогу больше багажа, чем помещается в рюкзаках и чемоданах.

Эссеист и лектор Ральф Эмерсон путешествовал по Англии, Италии, Франции, Мальте и Швейцарии, а также исколесил Америку. Он указывал: люди, создававшие те объекты, на которые любят глазеть туристы, сами не путешествовали. Вы не совершите великого, порхая вокруг. Нужно застрять на месте — как земная ось. Те, кто думает, что решения всех проблем найдутся вдали от дома (во время разглядывания Колизея или покрытой мхом статуи Будды), сказал Эмерсон, приносят руины в руины. Куда бы они ни ехали, что бы они ни делали, за ними следует их печальное «я».

Билет на самолет, таблетка или «травка» — это тяжелый, но вовсе не сокращенный путь. Искомое появится только в том случае, если вы работаете, если испытываете себя настоящим самосознанием и терпением.

Вам нужно быть достаточно спокойным для понимания того, что реально происходит. Вам нужно дать отстояться мутной воде. Это невозможно, если вы мчитесь из одного места в другое, плотно забиваете свое расписание любой приходящей на ум деятельностью — лишь бы не провести хотя бы миг наедине с собственными мыслями.

В IV веке до нашей эры китайский философ-конфуцианец Мэн-цзы говорил о том, как близок Путь, хотя люди ищут его в том, что далеко. Через несколько веков Марк Аврелий указывал, что нам не надо уходить от всего — нужно всего лишь заглянуть внутрь: «…нигде человек не уединяется тише и покойнее, чем у себя в душе»[126].

Когда мы в следующий раз почувствуем желание удрать, отправиться путешествовать или с головой погрузиться в работу, нам нужно поймать себя. Не бронируйте по интернету авиабилет — лучше пройдитесь пешком. Не одуряйте себя наркотиками — поищите уединение и тишину. Это гораздо более простые, доступные и надежные стратегии для достижения спокойствия, с которым мы родились. Путешествуйте сердцем и разумом, дайте телу остаться в покое. «И пусть кратким и основополагающим будет то, что, едва выйдя навстречу, всю ее [душу] омоет и отпустит тебя уже не сетующим на то, к чему ты возвращаешься»[127], — писал Марк Аврелий.

Отключение не дает ничего. Настраивайтесь.

Если истинное умиротворение и ясность — то, что вы ищете (и, к слову, вы этого заслуживаете), то знайте: вы найдете их поблизости.

Застряньте, как сказал Эмерсон. Превратитесь в себя. Стойте на месте.

Встаньте перед зеркалом. Осознайте, как вы выглядите.

Когда вы родились, вам дали это тело, — не пытайтесь быть кем-то еще, чем-то еще. Узнайте себя.

Стройте жизнь, от которой вам не понадобится убегать.

Действуйте храбро

Видеть людей, которые замечают, что миру что-то нужно, которые что-нибудь делают для этого, такой грандиозный подарок для меня в этой жизни. Они для меня герои.

Фред Роджерс

В последней повести Альбера Камю «Падение» рассказчик Кламанс, пребывая в хорошем настроении после встречи с любовницей, проходит мимо женщины на амстердамском мосту, а затем слышит за спиной шум падения в воду человеческого тела. Рассказчик в растерянности замирает, боясь обернуться, и, даже услышав крик, будто спускающийся по течению, думает, что уже слишком поздно и слишком далеко. Он двигается дальше и ничего не предпринимает.

Уважаемый адвокат Кламанс имеет в своем кругу репутацию добродетельного человека. На следующий день он возвращается к обычной жизни и пытается забыть происшествие. Он продолжает работать с клиентами и развлекать друзей убедительными политическими рассуждениями.

Но вдруг начинает чувствовать себя не в своей тарелке.

Однажды после удачного дня — удалось смягчить приговор подзащитному и встретиться с приятелями — Кламансу кажется, что на улице раздается чей-то смех, но адвокат не понимает, где именно. Чуть погодя Кламанс подошел на перекрестке к мотоциклу, у которого заглох мотор, но его неожиданно стали оскорблять и бить. Эти события никак не связаны, но поспособствовали ослаблению иллюзий, которые адвокат долго питал в отношении себя.

Осознание чудовищности сотворенного приходит не в результате прозрения или удара по голове. Это медленное, ползучее понимание, которое бесповоротно меняет представление Кламанса о себе: в ту ночь на канале он упустил шанс предотвратить чью-то смерть.

Это осознание — несчастье героя и центральное место в книге. Вынужденный увидеть пустоту своих претензий и позор слабостей, Кламанс разоблачается. Он верил, что является хорошим человеком, но, когда мгновение или мгновения потребовали добродетели, он погрузился во тьму.

Эта мысль постоянно преследует Кламанса. Крик женщины, который он проигнорировал много лет назад, не прекращает мучить его. Но он и играет с ним, поскольку единственная надежда на искупление — услышать его снова наяву, воспользоваться шансом прыгнуть в канал и спасти кого-нибудь.

Слишком поздно. Он проиграл. Умиротворение для него никогда не настанет.

Конечно, эта история вымышленная, но очень глубокая, не случайно написанная после невероятных моральных провалов Европы во Второй мировой войне. Послание Камю к читателю пронзает нас, как крик женщины в рассказе Кламанса: возвышенные мысли и внутренняя работа — это одно, но значение имеет лишь то, что ты делаешь. Жизнеспособность наших духовных идеалов зависит от того, что мы делаем с нашими телами в момент истины.

Стоит сравнить агонию и мучения Кламанса с недавним примером другого французского философа, Анны Дюфурмантель, которая погибла в море в 2017 году в возрасте пятидесяти трех лет, пытаясь спасти двух чужих тонущих детей. В своих сочинениях Анна часто говорила о риске. Она утверждала, что жить без риска невозможно, что фактически жизнь — это риск. Однажды она сказала в интервью, что именно в момент опасности мы наделены «мощным стимулом к действию, к самоотверженности и возможности превзойти самого себя».

И когда на пляже в Сен-Тропе она столкнулась с опасностью и риском, выбирая между возможностью отвернуться или сделать доброе дело, она продемонстрировала преданность своим идеалам.

Что лучше? Жить трусом или умереть героем? Не соответствовать тому, что, на ваш взгляд, правильно, или погибнуть при исполнении служебных обязанностей? И что более естественно? Отклонить зов собратьев или храбро броситься на помощь?

Спокойствие — это не оправдание для ухода от проблем мира. Скорее наоборот: это инструмент, который позволяет вам сделать больше добра людям.

Ни буддисты, ни стоики не верили в то, что позже стало называться первородным грехом, — что мы падший, порочный и сломленный вид. Напротив, они верили, что мы рождаемся благими. Фраза «будь естественным» для них была эквивалентна словам «поступай правильно». Для Аристотеля добродетель была не чем-то, заключенным в душе, а тем, как мы живем. Тем, что мы делаем. Он называл это «эвдемония» — «процветание», эквивалент счастья.

Человек, который делает эгоистичный выбор или поступает против совести, никогда не будет умиротворен. Человек, который безучастен, пока остальные страдают или сражаются, никогда не будет чувствовать себя хорошо или ощущать, что ему достаточно, — вне зависимости от того, чего он достиг или насколько впечатляет его репутация.

Хорошо себя чувствовать будет человек, который регулярно делает благо. Тот, кто вносит вклад в сообщество, будет ощущать себя его частью. Человеку, который отдает свое тело на благие дела — волонтерство, защиту, обслуживание, поддержку, — не нужно воспринимать их как парк развлечений ради получения острых ощущений.

Добродетель не абстрактное понятие. Мы очищаем разум и отделяем существенное от несущественного не ради дешевых фокусов. Мы совершенствуемся не для того, чтобы стать богаче и сильнее.

Мы делаем это, чтобы жить лучше и быть лучше.

Каждый человек, которого мы встречаем, и каждая ситуация, в которой мы оказываемся, — возможность доказать это.

Старый девиз бойскаутов: «Ни дня без доброго дела».

Некоторые добрые дела велики, например спасение жизни или защита окружающей среды. Но скаутов учили, что хорошие дела могут быть и небольшими: проявить внимание, подстричь соседский газон, позвонить по телефону 911, увидев неладное, подержать дверь открытой, подружиться с новичком в школе. Смел тот, кто так поступает. Именно подобные люди делают наш мир таким, чтобы в нем стоило жить.

Марк Аврелий говорил о переходе от одного бескорыстного поступка к другому: «Только так мы можем найти радость и спокойствие». Библия утверждает, что нужно делать добро. Слишком много верующих, похоже, считают, что достаточно одной веры.

Если обратиться к людям, провозглашающим, что они принадлежат к той или иной религии, то сколько из них живут по принципам любви, милосердия и самоотверженности?

Поступки — вот что имеет значение.

Позвоните знакомому, расскажите, как много он значит для вас. Поделитесь богатством. Предложите свою кандидатуру. Подберите мусор. Заступитесь, когда над кем-то измываются. Заступитесь, даже если вам страшно, даже если вы можете пострадать. Скажите правду. Соблюдайте клятвы, держите слово. Протяните руку упавшему.

Делайте то, что сложно. Элеонора Рузвельт сказала: «Вы должны делать то, чего не можете сделать».

Это страшно. Это не всегда просто, но знайте: на той стороне добра находится истинное спокойствие.

Подумайте о Дороти Дэй и других католических монахинях, которые до изнеможения трудились на благо людей. Возможно, у них не было имущества и материального благосостояния, но они находили утешение в открытых ими приютах и в самоуважении, которое возвращали людям, отторгнутым обществом. Сравните это с беспокойством родителей, чрезмерно опекающих ребенка: они думают только о том, как записать чадо в детский сад. А проворовавшийся бизнесмен тревожится только из-за ближайшей аудиторской проверки. Сравните это с неотвязным ощущением неуверенности от понимания, что мы живем не так, как следовало бы, и что делаем недостаточно для других людей. Философ Нассим Талеб сказал: если вы видите мошенника, но не кричите об этом, то вы сам мошенник. Но еще хуже: вы будете ощущать себя мошенником. И вы никогда не станете чувствовать себя гордым, счастливым или уверенным в себе.

Всегда ли мы будем соответствовать собственным стандартам? Нет. Когда это происходит, не надо мучить себя, подобно Кламансу. Пусть это преподаст нам урок, как и все беды.

Вот почему в двенадцатиступенчатой программе «Анонимных алкоголиков» участников просят быть полезными другим людям. Не потому, что добрые дела могут отменить прошлое. Они помогают нам выбросить нас же из головы, что позволяет написать сценарий нового, лучшего будущего.

Если мы хотим быть хорошими и чувствовать себя хорошо, нам нужно делать хорошее.

Это неизбежно.

Прыгайте в воду, если слышите крик о помощи. Протяните руку, если видите, что кто-то в этом нуждается. Делайте добро, где только можете.

Если вы этого не сделаете, вам придется искать способ жить с этим.

К заключительному акту

Как хорошо проведенный день приносит счастливый сон, так хорошо проведенная жизнь приносит счастливую смерть.

Леонардо да Винчи

Шел 161 год нашей эры. Император Антонин Пий знал, что умирает. Ему было семьдесят четыре года, и он ощущал, как жизнь покидает тело. Императора мучала лихорадка и боли в животе. Собрав последние силы, он вызвал приемного сына Марка Аврелия, чтобы передать ему власть. Затем Антонин повернулся к толпе и сказал последнее слово — оно отразилось не только на жизни его сына, но и на всей истории, докатившись до сегодняшнего дня: самообладание.

Несколькими сотнями лет ранее, примерно в 400 году до нашей эры, Будда тоже с великим самообладанием согласился с тем, что вскоре уйдет с этой земли. Он был немного старше Антонина, но не назначал преемника, поскольку, родившись принцем, отказался от имущества в стремлении к просветлению. И тем не менее он мог сказать, что его ученики беспокоились о его потере, о том, как они продолжат свой путь без его руководства и любви.

«Вы можете решить, — говорил Будда, — что слово Учитель ушло в прошлое и у вас больше нет учителя. Но это неправильно. Пусть Дхамма[128] и Дисциплина, которым я учил вас, станут вашим Учителем, когда я уйду».

Затем он, как и Антонин, приготовился к последним словам. К последнему шансу передать мудрость людям, которых любил, которые, как он знал, обязательно столкнутся с трудностями, угрожающими нам всю жизнь. «Все сущее приходит в упадок и истлевает, — сказал он. — Усердно трудитесь ради освобождения».

Затем Будда уснул и уже не проснулся.

Вполне оправданно, что между жизнями этих двух титанов жил Эпикур — философ, бытие которого почти идеально соединяет западную и восточную традиции. В 270 году до нашей эры он осознал, что у него осталось не так много времени. «Писал я это тебе в блаженный мой и последний мой день», — начал Эпикур свое прощальное письмо. Его мучили сильнейшие боли в мочевом пузыре и кишечнике. Но он писал о радости в сердце и о добрых воспоминаниях о разговорах с друзьями. Затем он распорядился позаботиться о многообещающем ученике[129]. Через несколько часов без особой помпы Эпикур присоединился к вечности.

Три подхода. Разные, но в итоге одинаковые.

Ясный.

Хладнокровный.

Сердечный.

Спокойный.

Каждая из исследованных нами областей обращена к разным вещам.

Разум. Душа. Тело.

Ментальное. Духовное. Физическое.

Три ножки табурета. Три точки по кругу. Никто из нас не задержится в этом мире надолго. Смерть нависает над всеми, замечаем мы это или нет, верим мы в это или нет.

Завтра может обнаружиться, что у нас рак. Через две недели с какого-нибудь дерева может рухнуть сук и забрать нас с собой. Это окончательный прогноз для каждого, и он существовал с момента рождения. Наше сердце бьется без сбоев некоторое количество времени, а в один день внезапно перестает.

Memento mori — помни о смерти.

Факт неотвратимости смерти, вероятно, больше любого другого ответственен за непредставимое количество страданий. Ужасно думать, что мы все умрем. Ужасно и то, что мы не знаем наверняка, когда придет смерть и как она наступит. Существует ли рай? Или ад? Болезненна ли смерть? Может быть, она небытие, темная бездна времени?

Сенека напоминал себе, что мы были безмятежными до рождения и снова будем такими, когда умрем. Он писал, что светильник ничего не теряет от погашения, а лишь возвращается к исходному состоянию[130].

Отрицая низводящую реальность — неизбежность смерти, мы пытаемся строить памятники собственному величию, беспокоимся и спорим, гоняемся за удовольствиями и деньгами и не можем быть безмятежными, пока живы. Какая ирония: мы тратим драгоценное время, бессильно сражаясь со смертью либо тщетно пытаясь игнорировать мысли о ней.

Цицерон сказал, что изучать философию — это готовить себя к смерти.

Бо́льшая часть этой книги была о том, как правильно жить. Но одновременно она о том, как правильно умирать. Потому что это одно и то же. Смерть там, где сходятся три области, с которыми мы знакомились на страницах книги.

Мы должны научиться думать четко и рационально о своей судьбе.

Мы должны найти духовный смысл и нравственность, пока живы.

Мы должны хорошо относиться к сосуду, в котором живем на этой планете, — или нам придется преждевременно его покинуть.

Смерть приносит конец всему — нашему разуму, нашей душе, нашему телу — в окончательном, постоянном спокойствии.

Мы заканчиваем нашу книгу там же.

Послесловие

Сейчас ранний вечер, и мне пора выключить компьютер, еще немного продвинувшись в этой книге. Несколько лет назад я выбрался из оживленного мегаполиса и устроил семью здесь, в Остине, где над моим столом висит портрет нейропсихолога и писателя Оливера Сакса. Рабочий день закончен, но у меня еще осталась работа по хозяйству: покормить цыплят, дать морковку ослам и проверить заборы. В отличие от сюжета дзен-стихотворений, соседский бык-лонгхорн забрел на мою территорию, и мне нужно отыскать его.

Маленький сын помогает мне погрузить инструменты в квадроцикл-мотовездеход — как он говорит, «в тлактол»; затем мы вместе спускаемся по насыпи к среднему пастбищу и идем вниз по ручью. Забор в этом месте ослаб — и от непогоды, и от исследовательских стараний заблудшего быка. Несколько часов я вожусь с крепежными скобами. Надо взять скобу, обернуть ее вокруг столбика, зажать плоскогубцами, зацепить за проволоку забора и закрутить, чтобы не ослабло. Обернуть, зажать, зацепить, закрутить. Обернуть, зажать, зацепить, закрутить.

Думать не надо — только делать.

В Техасе жарко, быстро прошибает пот, и мои кожаные перчатки темнеют, едва лишь приступаю к работе. Но зато забор подтянут. Говорю себе, что он будет держаться — ну или надеюсь на это. Теперь нужно перевезти сено.

Тюк весом в тонну с помощью специального захвата грузим в прицеп квадроцикла. Коровы знают звук вездехода с тележкой, на которой приезжает их корм, поэтому идут навстречу — проверять. Сбрасываю сено, смотрю, как оно валится. Достаю из кармана нож, разрезаю сетку, опускаю на кипу тяжелое стальное кольцо, чтобы сено не разнесло ветром. Коровы начинают жевать, благодарно мыча и толкаясь.

Так, теперь надо найти чужого быка. Я слышал его, пока работал, и подозреваю, что он в дальнем углу переднего пастбища. Действительно, нахожу его там — тонну или даже больше мышц и рогов. Я немного раздосадован. Это не моя проблема, но сосед, похоже, не прочь, чтобы это продолжалось. Я смотрю на быка, но держу дистанцию. Не потому, что боюсь попасть на рога, а потому, что, когда в прошлый раз я поторопился, бык прорвался через забор из колючей проволоки — дорогостоящее напоминание о рисках нетерпеливости.

Надо подтолкнуть его в желательном для меня направлении, исключить прочие варианты, а затем заставить парнокопытное двигаться. Бык должен решить, что это его идея. Иначе он запаникует и рассердится. И тогда станет еще хуже.

Так что я стою, опираясь на какой-то кедр, и смотрю на появление фиолетовой короны: особое техасское солнце (такого больше не бывает нигде) приближается к горизонту[131]. Мы живем в городе Фиолетовой короны. В этот момент я спокоен. Не имеет значения, как тяжело было недавно. Не имеет значения, что происходит в мире. Мое дыхание замедляется. Здесь нет социальных сетей. Фабрика критики, в которую превратились новости, не дотягивается до меня. Не могут сделать этого ни мои клиенты, ни партнеры по бизнесу: в этих лесах нет мобильной связи. Я далеко от рукописи, над которой работаю. Далеко от исследований и заметок, от удобного офиса и занятия, которое я люблю. И здесь, вдали от моей работы, история Шона Грина, прочитанная мной несколько месяцев назад, выскальзывает из подсознания в сознание. Теперь я понимаю. Понимаю, к чему он стремился.

Колоть дрова, носить воду. Чинить заборы, грузить сено, ловить быка.

Мой разум пуст. Мое сердце полно. Мое тело занято.

Attamen tranquillus — спокоен, несмотря ни на что.

Источники и библиография

Моя цель — сделать эту книгу максимально компактной. Поскольку место ограничено, но нет никакого желания игнорировать ценные источники, то любой желающий может получить библиографию для этой книги, написав по адресу: hello@stillnessisthekey.com.

Для тех, кто желает почитать больше по западной и восточной философии, рекомендую следующие книги:

Ivanhoe, Philip J., Van Norden, Bryan W. Readings in Classical Chinese Philosophy — Чтения по классической китайской философии. — Hackett Publishing Company, 2005.

Бхагавадгита / пер. Бурба Д., ред. Костюк П. — М.: Рипол-Классик, 2018.

Аврелий Антонин, Марк. Размышления. — М.: Эксмо, 2019.

Армстронг, Карен. Будда. — М.: Альпина нон-фикшн, 2018.

Новый завет. — М.: Сретенский монастырь, 2016.

Сенека. Нравственные письма к Луцилию. — М.: АСТ, 2018.

Эпикур. Главные мысли [Электронный ресурс]. URL: https://www.rulit.me/books/glavnye-mysli-read-196782-1.html, 2012.

Благодарности

Один из самых простых и доступных способов подступиться к спокойствию — это благодарность. Благодарность за то, что вы живете, за улыбки фортуны, которые вам доставались, за всех людей в вашей жизни, которые вам помогали. Каждое утро я стараюсь немного думать об этом, но большей частью такие благодарности остаются личным делом.

Здесь, на небольшом отведенном мне месте, я хочу поблагодарить всех, кто помогал создавать эту книгу, и прежде всего мою жену Саманту. Я благодарен ей за руководство, поддержку и природное спокойствие, которому я у нее постоянно учусь.

Спасибо моему сыну Кларку, который много раз ходил со мной на прогулки, пока я придумывал слова для этой книги. Моей сестре Эми, чьи самообладание и стойкость в борьбе с раком глубоко тронули меня и научили кротости. Я благодарен моему агенту и сотруднику Стиву Хансельману, который помог мне не только с переводами, но и с формированием идеи. Нильсу Паркеру, который свыше десяти лет выслушивал мои идеи. Бренту Андервуду — за помощь в маркетинге и создании платформы. Спасибо Христо Василеву за его важные исследования и помощь в проверке фактов.

Ник Пападопулос, мой редактор, и вся команда Portfolio в Penguin Random House, спасибо вам за работу над всеми моими книгами. Спасибо тем логотипам, что объединили всех этих людей…

Я должен также сказать спасибо своим ослам, коровам и козам (за их уроки, как существовать, а не как делать), но их слишком много, чтобы назвать всех по именам. Я также благодарен за возможность обсудить многие идеи этой книги на страницах Thought Catalog, Observer, Medium и на сайте DailyStoic.com.

Моя последняя и самая серьезная благодарность — мыслителям и философам, идеи которых я привел в этой книге. Без них она была бы невозможна; но еще важнее, что их мысли и тексты сделали лучше мою жизнь. Я благодарен героям (и негодяям) описанных историй, поскольку их всегда-слишком-человеческие успехи и неудачи одновременно и вдохновляют, и предостерегают всех, кто ищет счастья, совершенства и спокойствия. Мои собственные поиски далеки от завершения, но их пример помог мне сделать еще несколько шажков на пути, который — если будет на то воля Бога (богов) — только начинается.

Об авторе

Райан Холидей — один из ведущих мыслителей современного мира; он пишет об античной философии и ее месте в повседневной жизни. Райан — востребованный оратор, стратег и автор нескольких бестселлеров. Его книги, переведенные на 30 языков, прочитали свыше двух миллионов человек. Райан Холидей со своей семьей живет под Остином (Техас).

МИФ Саморазвитие

Все книги по саморазвитию на одной странице: mif.to/samorazvitie

Узнавай первым о новых книгах, скидках и подарках из нашей рассылки mif.to/letter

•  #mifbooks

•  #mifbooks

•  #mifbooks

•  #mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакции Артем Степанов

Шеф-редактор Ренат Шагабутдинов

Ответственный редактор Татьяна Рапопорт

Литературный редактор Елена Никитина

Арт-директор Алексей Богомолов

Дизайн обложки Александр Калашников

Верстка Екатерина Матусовская

Корректоры Дарья Балтрушайтис, Евлалия Мазаник

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2020

Эту книгу хорошо дополняют

• Осознанность

Марк Уильямс и Денни Пенман

• Джедайские техники

Максим Дорофеев

• Путь джедая

Максим Дорофеев

• Цифровой минимализм

Кэл Ньюпорт

Примечания

1

Стоя (стоа) (греч. στοά — портик) — галерея-портик в античной архитектуре. В расписной стое на афинской агоре преподавал Зенон Китийский, создатель стоической школы, основанной им в 308 году до нашей эры. Прим. пер.

2

Хедж-фонд — вид инвестиционного фонда, цель которого — максимизировать прибыли и устранить риски. По сути, партнерство между управляющим и инвесторами. Прим. пер.

3

Супербоул — в американском футболе: финальный матч сезона НФЛ. Прим. пер.

4

Битва при Геттисберге (1–3 июля 1863 года) — одно из важнейших сражений Гражданской войны. Прим. пер.

5

Марш Шермана к морю — поход армии под командованием Уильяма Шермана к побережью Атлантики в ноябре — декабре 1864 года. Прим. пер.

6

В немецком оригинале ganz stille — буквально «совсем тихо». Прим. ред.

7

Перевод С. В. Петрова. Прим. пер.

8

Лао-цзы — древнекитайский философ, основоположник даосизма. Историчность этой фигуры подвергается сомнению. Прим. пер.

9

Перевод В. Антонова. Прим. пер.

10

Болезнь Аддисона — гипокортицизм: заболевание надпочечников, при котором снижается производство гормона кортизола. Прим. ред.

11

Книга о предпосылках и начале Первой мировой войны. За это произведение Барбара Такман в 1963 году получила Пулитцеровскую премию. См.: Такман Б. Августовские пушки. М.: АСТ, 2014. Прим. ред.

12

В письме Хрущева было написано буквально следующее: «Мы с вами не должны тянуть за концы каната, на котором вы завязали узел войны, потому что чем крепче мы оба будем тянуть, тем сильнее стянется узел, и придет время, когда узел будет так туго стянут, что даже тот, кто завязал его, не в силах будет развязать, и придется разрубить… Давайте не только перестанем тянуть за концы каната, но и примем меры к тому, чтобы узел развязать. Мы к этому готовы». Прим. пер.

13

Исходный текст «Дао дэ цзин» написан на древнекитайском языке, что создает серьезные проблемы при переводе. Вариант перевода «Дао дэ цзин», который цитирует автор, отличается сильным искажением (вплоть до противоположного смысла последней строки). Ближе к оригиналу такой вариант: «Они были робкими, как будто переходили зимой поток; они были нерешительными, как будто боялись своих соседей; они были важными, как гости; они были осторожными, как будто переходили по тающему льду; они были простыми, подобно неотделанному дереву; они были необъятными, подобно долине; они были непроницаемыми, подобно мутной воде» (перевод Ян Хин-шун). Прим. пер.

14

«Размышления», книга четвертая. Перевод А. К. Гаврилова. Прим. пер.

15

Перевод И. Бунина. Прим. ред.

16

Отсылка к известной фразе Энди Уорхола: «В будущем каждый может стать всемирно известным на пятнадцать минут». Прим. пер.

17

«Любви в будущем не бывает; любовь есть только деятельность в настоящем. Человек же, не проявляющий любви в настоящем, не имеет любви» (Толстой Л. Н. О жизни. Глава XXIII). Прим. пер.

18

Выражение now is now взято из детской повести «Маленький домик в прериях». Прим. пер.

19

«Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы» (Мф. 6:34). Прим. пер.

20

Матрица Эйзенхауэра представляет собой таблицу две на две ячейки, в которой два столбца озаглавлены «Срочно» и «Не срочно», а две строки — «Важно» и «Не важно». В итоге все дела подразделяются на четыре категории: важные и срочные, важные и несрочные, неважные и срочные, неважные и несрочные. Прим. пер.

21

Тит Нат Хан (род. 1926) — вьетнамский буддийский монах, автор множества книг по буддизму. Прим. пер.

22

В бейсбольном матче участвуют две команды, которые по очереди играют в нападении и в защите. Игрок защищающейся команды (питчер) бросает мяч в сторону игрока команды противника (бьющего, или бэттера), который старается отбить мяч битой в поле. Если это удалось, бьющий может бежать по точкам, которые называются базами. Другие игроки защищающейся команды в поле стараются поймать мяч и различными способами могут не дать закончить такие пробежки. Побеждает команда, которая совершила больше пробежек. Соответственно, суть игры — противостояние питчера и бьющего: питчер старается сделать сложный бросок, чтобы бэттеру было труднее нанести хороший удар; бэттер старается выбить мяч как можно дальше. Прим. пер.

23

Образ человека как мыслящего тростника принадлежит французскому философу и математику Блезу Паскалю (1623–1662). Прим. пер.

24

При трех промахах бьющий выбывает из игры, поэтому у Грина больше не было права на ошибку. Прим. пер.

25

Иннинг — период бейсбольного матча. Обычно в матче девять иннингов. Прим. пер.

26

В Малой лиге играют дети восьми — двенадцати лет. Прим. пер.

27

В следующих двух играх Грин сделал еще три хоум-рана, тем самым поставив рекорд — семь хоум-ранов за три игры подряд. При последнем хоум-ране он сломал биту, и она сейчас находится в Зале славы бейсбола. Прим. авт.

28

Садахару О играл в японском клубе «Ёмиури Джайентс» и за двадцать два сезона сделал 968 хоум-ранов. Прим. пер.

29

Цитата из «Гамлета» в переводе М. Лозинского. Прим. пер.

30

Элис Уокер (род. 1944) в детстве из-за травмы ослепла на один глаз. Прим. пер.

31

Цитата из «Маленького принца» Антуана де Сент-Экзюпери в переводе Норы Галь. Буквально: «главное невидимо для глаз». Прим. пер.

32

Если вы ищете дневник с подсказками, посмотрите The Daily Stoic Journal. Прим. авт.

33

На протяжении произведения «4′33″», которое длится ровно четыре минуты тридцать три секунды, музыканты не извлекают из инструментов никаких звуков: по замыслу автора, произведение состоит из звуков окружающей среды, в которой находятся зрители. Пьеса содержит три части: длительностью тридцать секунд, две минуты двадцать три секунды и одна минута сорок секунд (так было указано в программке при первом исполнении). Оригинальная рукопись утеряна, и сам Кейдж сообщал различные цифры. Прим. пер.

34

Слово Muzak — один из терминов функциональной, то есть фоновой, музыки, звучащей в магазинах и других общественных помещениях. Слово является зарегистрированной торговой маркой, но так часто называют всю фоновую музыку. Прим. пер.

35

В 2015 году на вечернем ток-шоу была записана версия, исполненная котом. Прим. авт.

36

«Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби» (Мф. 10:16). Прим. пер.

37

«Главное — мудрость: приобретай мудрость, и всем имением твоим приобретай разум» (Притч. 4:7). Прим. пер.

38

Лев Толстой составил сборник «Круг чтения» из мыслей лучших писателей. Прим. пер.

39

Фраза восходит к Марку Твену. Прим. пер.

40

Гитлер сидел в Ландсбергской тюрьме после Пивного путча, где прочитал Ницше, Маркса, Бисмарка и множество других книг. Фюрер говорил: «Ландсберг был моим университетом за государственный счет». Прим. пер.

41

Кратет был киником, но бесстыдству киников противоречила скромность Зенона. Учитель пытался исцелить его от этого «недостатка», но Зенон (так и не сумевший «исцелиться») ушел от Кратета к Стильпону. Прим. пер.

42

1 Цар. 17:10. Прим. пер.

43

1 Цар. 17:34–36. Давид говорит это не братьям, а царю Саулу. Прим. пер.

44

1 Цар. 17:39. Прим. пер.

45

1 Цар. 17:43–44. Прим. пер.

46

Он чувствует, что власть

Болтается на нем, как плащ гиганта

На низкорослом воре.

(«Макбет», акт 5, сцена 2. Перевод М. Лозинского). Прим. пер.

47

Торпедный катер PT-109, которым командовал младший лейтенант Кеннеди, 2 августа 1943 года столкнулся у Соломоновых островов с японским эсминцем «Амагири». Уцелевшие моряки соорудили плоты для раненых и оружия и вплавь добрались до ближайшего острова Касоло (ныне Кеннеди). Прим. пер.

48

Ойген Херригель (1884–1955) — немецкий философ, живший в Японии с 1924 по 1929 год. Изучал кюдо под руководством мастера Ава Кензо. После возвращения в Германию описывал дзен в своих работах. Прим. пер.

49

В гольфе игроки должны закатить мяч во все лунки поля (стандартное поле имеет восемнадцать лунок, между лунками может быть несколько сот метров). Победитель определяется по наименьшему суммарному количеству ударов, затраченных на все лунки. Условный норматив — число ударов для попадания в очередную лунку — называют паром этой лунки. Если игрок попадает с меньшего числа ударов, то говорят, что его результат ниже пара. Бёрди (birdie) — результат на один удар ниже пара. Прим. пер.

50

Около 446 метров. Прим. пер.

51

Мейджоры — четыре крупнейших турнира в гольфе: Открытый чемпионат Великобритании, Открытый чемпионат США, Masters и Чемпионат PGA (Ассоциации профессиональных гольфистов). Примерный аналог турниров Большого шлема в теннисе. Прим. пер.

52

Сейчас у Вудса пятнадцать побед на мейджорах; лидирует Джек Никлаус с восемнадцатью победами. Прим. пер.

53

За два месяца до того он перенес артроскопическую операцию на колене, а во время реабилитации получил двойной стрессовый перелом. Разумеется, было заметно, что Вудс играет через боль, однако он объявил о травме только после окончания турнира, заявив, что пропустит остаток сезона. Прим. пер.

54

Фамилию Uchitel также неверно передают как Учитель и Учител. Прим. пер.

55

Майк Дуглас — псевдоним Майкла Дауда-младшего (1920–2006), певца, телеведущего, шоумена и актера. Не путать с актером Майклом Дугласом. Прим. ред.

56

По-английски «достаточно» — enough. Вудсы создали эвфемизм по аналогии с эвфемизмом f-word (буквально: f-слово). Прим. пер.

57

В 1996 году на любительском чемпионате США в матче из тридцати шести лунок Стив Скотт выигрывал на тридцать четвертой лунке два удара. Вудс забыл поставить маркер, отмечающий местоположение мяча. Скотт указал на ошибку, хотя если бы он не сделал этого, то выиграл бы матч. В результате Вудс перевернул ход игры, сравнял счет и победил на дополнительных лунках. Он никогда не поблагодарил Скотта за это вмешательство. Прим. пер.

58

«Морские котики» (United States Navy SEALs) — подразделение спецназа ВМС США. Так его бойцов называют в русскоязычной литературе; из-за аббревиатуры SEAL (sea, air, land — море, воздух, суша) в Америке их именуют «тюленями» (англ. seal — тюлень). Предельный возраст для поступления в подразделение — двадцать восемь лет, но Вудс надеялся, что для него сделают исключение. Прим. пер.

59

Мк. 8:36. Прим. пер.

60

«Размышления», книга пятая. Перевод А. К. Гаврилова. Прим. пер.

61

«Размышления», книга десятая. Перевод А. К. Гаврилова. Прим. пер.

62

Выражение summum bonum — «высшее благо» — употреблял римский оратор Цицерон. Прим. пер.

63

В русскоязычных переводах — «благородный муж» или «совершенный муж». Прим. пер.

64

Гедонизм (от др. — греч. ἡδονή — «наслаждение», «удовольствие») — учение, провозглашающее удовольствие высшим благом в жизни. В учении Эпикура идеалом и целью является атараксия — безмятежное состояние, которое в силу отсутствия страданий (боли или тревоги) тождественно удовольствию. Прим. пер.

65

Перевод М. Л. Гаспарова. Прим. пер.

66

Мать Нерона Агриппину убили по приказу сына. Сенека написал для Нерона письмо к сенату; в этом письме Агриппина обвинялась в желании захватить власть, в злодеяниях во времена царствования Клавдия и в покушении на самого Нерона. Смерть женщины объяснялась самоубийством. В сложившейся политической ситуации Сенеке приходилось выбирать между Агриппиной и Нероном, и Агриппина в качестве правительницы представлялась хуже. Прим. пер.

67

В письме к старшему брату Галлиону «О счастливой жизни» Сенека писал: «Я говорю о добродетели, а не о себе». Прим. пер.

68

Художники всегда нуждались в меценатах, Леонардо не был исключением: Микеланджело работал у Лоренцо Великолепного, а позже с банкиром Якопо Галли и кардиналом Риарио; Рафаэль выполнял заказы пап Юлия II и Льва X; Дюреру покровительствовал император Священной Римской империи Максимилиан I, Тициану — испанский король Филипп II. Прим. пер.

69

Леонардо с юности был склонен затягивать работу, и невыполненными оказались даже важные заказы, которые обеспечил ему отец, например алтарь для капеллы святого Барнарда в палаццо Веккьо в 1477 году или образ для церкви Сан-Донато в 1481 году. Прим. пер.

70

Аутфилдер — игрок защищающейся команды, который ловит мяч, располагаясь во внешнем поле. Прим. пер.

71

Принято считать, что английский король Ричард III был горбуном. Исследования костных останков показали, что горба у него не было, хотя и имелся сколиоз (искривление позвоночника). Прим. пер.

72

Одним из таких детей был Джадд Апатоу — так вышло. Прим. авт.

73

Арвад брала интервью у Гитлера, посещала Олимпийские игры 1936 года в Берлине. Однако к моменту встречи с Кеннеди она уже была американкой (эмигрировала в 1940 году). Расследование ФБР не установило ее связи с нацистами. Прим. пер.

74

Воннегут К. Бойня № 5. М.: АСТ, 2014. Прим. ред.

75

В России издается под названием «Поправка-22»: Хеллер Д. Поправка-22 / пер. А. Кистяковского. М.: АСТ, 2016. Прим. ред.

76

Хякудзё Экай (в японском варианте), он же Хуайхай (749–814), — мастер чань-буддизма (китайского варианта буддизма), придававший большое значение совместному физическому труду. Прим. пер.

77

Уолт Уитмен (1819–1892) — американский поэт, писавший о близости человека и природы. Прим. пер.

78

«Размышления», книга третья. Перевод А. К. Гаврилова. Прим. пер.

79

«Размышления», книга третья. Перевод А. К. Гаврилова, книга четвертая. Прим. пер.

80

Мк. 4:39. Прим. пер.

81

Курфюрст Фридрих Саксонский и император Карл V гарантировали Лютеру личную неприкосновенность на заседании Вормсского рейхстага, где разбиралось его учение. Но сам Лютер действительно ожидал возможной казни. Прим. пер.

82

Фразы «На сем стою и не могу иначе» в записях, сделанных на заседании, нет, но она присутствует уже в самых ранних изданиях речи Лютера. Прим. пер.

83

Диалог «О дружбе». Перевод В. О. Горенштейна. Прим. пер.

84

Мария Склодовская в юности служила гувернанткой в богатом доме. Сын хозяина влюбился в нее, но отец не разрешил ему жениться. Сын не пошел против родительской воли, а Склодовская решила больше не связываться с мужчинами. На первое предложение Пьера Кюри она ответила отказом. Прим. пер.

85

Джордан пошутил: «Оглядитесь вокруг: билеты сюда стоят тысячу долларов. А ведь когда-то они стоили двести баксов. Но я заплатил, вы знаете, у меня не было выбора. У меня большая семья, куча друзей, которых следовало пригласить, так что спасибо тебе, Зал славы, за поднятые цены на билеты». Прим. пер.

86

Джордан сказал: «Джерри Краузе здесь в зале, и Джерри не здесь, — я, собственно, имею в виду, что не знаю, кто его пригласил, но это не я». Прим. пер.

87

Пэт Райли собирался выезжать из гостиницы, и следующим в его номер должен был заселиться Джордан. Узнав, что приезжает баскетболист, тренер решил задержаться. Администрация попросила его освободить номер. Прим. пер.

88

Кроме Тайгера Вудса, который сказал своему тренеру по гольфу: «Я понял. Вот что нужно, чтобы быть таким же, как Джордан. Вы всегда находите способ заставить себя работать». Кстати, Джордан частично несет ответственность за то, что познакомил Вудса с образом жизни игроков в Лас-Вегасе. Прим. авт.

89

Краузе заметил: «Он [Джордан] один из умнейших баскетболистов, с которым я только работал, но эта речь помогла людям понять, какой он на самом деле тупой». Однако речь была также полна благодарностей, а выступление многократно прерывалось смехом и аплодисментами. Прим. пер.

90

Магси Богз промахнулся и после этого эпизода потерял уверенность в броске. Прим. пер.

91

Лига плюща — группа из восьми престижных частных университетов, расположенных в семи штатах северо-востока США; их выпускники входят в социальную элиту страны. Прим. пер.

92

«О гневе», книга третья. Перевод Т. Ю. Бородай. Прим. пер.

93

«Нравственные письма к Луцилию», письмо XCV. Перевод С. А. Ошерова. Прим. пер.

94

Древнегреческое слово ἀγάπη переводится как «любовь». У греков было несколько слов для любви; под агапэ у греков подразумевалась одаряющая, жертвенная любовь. Прим. пер.

95

Описана скульптура Джованни Бернини «Экстаз святой Терезы», находящаяся в римской церкви Санта-Мария-делла-Виктория. Прим. пер.

96

«Самопознание подобно луковице. В нем много слоев, и чем больше счищаешь их, тем больше вероятность, что заплачешь» (Мэнсон М. Тонкое искусство пофигизма. Парадоксальный способ жить счастливо. М.: Альпина Паблишер, 2020). Прим. пер., ред.

97

Это была серия газетных статей, некоторые из которых перепечатала The New York Times. Прим. ред.

98

Каламбур: по-английски червь — worm, светлячок — glowworm. Прим. пер.

99

Полностью фраза Ювенала (ок. 60 — ок. 127) звучит так: «Оrandum est, ut sit mens sana in corpore sano» — «Молитесь, чтобы исцелить ум в здоровом теле». Иными словами, хорошо, чтобы в здоровом теле еще и дух был здоровым. Прим. пер.

100

По современным российским промышленным нормам, бригада из четырех человек (двое мешают бетон, мастер и подмастерье) при восьмичасовой смене укладывает примерно по шестьдесят пять кирпичей в час. Прим. ред.

101

Леди Гвендолин, жена Джона Черчилля, младшего брата Уинстона, в тот раз предложила родственнику акварель, а Черчилль увлекся масляными красками. Прим. пер.

102

Дарданеллская операция (она же Галлиполийское сражение, битва при Чанаккале) — провалившаяся высадка союзников на полуострове Галлиполи в Турции с целью овладеть Дарданеллами. Прим. пер.

103

По воспоминаниям Памелы Черчилль, свекор сказал: «Если придут немцы, каждый из вас может прихватить с собой мертвого немца». «Я ужаснулась. „Я не умею стрелять“, — сказала я. „Ты можешь пойти на кухню и взять разделочный нож“, — ответил он». Прим. пер.

104

Костюм-сирену с большими накладными карманами на груди для сигар и очков еще до войны разработал сам Черчилль. Существовало несколько разновидностей. Прим. пер.

105

Почти по шестнадцать часов в день, без выходных. Прим. ред.

106

По словам официального биографа, Мартина Гилберта, это единственная картина, написанная Черчиллем за шесть лет войны. Прим. пер.

107

Черчилль У. Вторая мировая война: в 6 т. (комплект из 3 книг). М.: Альпина нон-фикшн, 2020. Прим. ред.

108

Традиционно считается, что последними словами Черчилля перед тем, как он впал в кому, были: «I’m bored with it all» — «Как мне все надоело». Прим. пер.

109

Ганнибал развязал Вторую Пуническую войну и в 218 году до н. э. вторгся в Италию. Фавий был в этот момент самым влиятельным политиком и в 217 до н. э. возглавил римскую армию. Прим. ред.

110

Битва при Каннах произошла в 216 году до н. э., следующем после того, как Фавий стал диктатором и прибыл в войска. Прим. ред.

111

Медвежий рынок — ситуация на биржевом рынке, когда наблюдается длительное снижение цен. Прим. пер.

112

Перевод К. И. Чуковского. Прим. пер.

113

Квотербека в американском футболе можно сравнить с разыгрывающим в баскетболе. Кикер выполняет удары. Прим. пер.

114

Зуко — японское «телесное благовоние», порошок из компонентов, использующихся в курительных палочках. Как правило, втирают в руки в качестве очищающего ритуала. Прим. пер.

115

Выслушай, что тебе может сказать в утешение тот, кто

Киников не прочитал и не знает стоических правил,

Розных обличьем своим (ведь стоики тунику носят)…

Ювенал. «Сатиры», книга пятая. Перевод Ф. А. Петровского и Д. C. Недовича. Прим. пер.

116

Звание примерно соответствует российскому генералу армии. Прим. ред.

117

Формально причиной смерти Альберта был признан брюшной тиф, но поскольку принц болел на протяжении как минимум двух предыдущих лет, то существуют версии, что он страдал болезнью Крона, почечной недостаточностью или раком желудка. Все эти заболевания усугубляются стрессом и большой нагрузкой. Прим. ред.

118

Элиуд Кипчоге — современный (род. 1984) кенийский стайер, рекордсмен мира, олимпийский чемпион в марафоне. Однако достижения финского стайера Пааво Нурми (1897–1973) были существенно выше: девять золотых и три серебряные олимпийские медали, двадцать два официальных и три неофициальных мировых рекорда. Прим. пер.

119

Стоит отметить с мрачной иронией, что психическое расстройство Гитлера в конце войны в значительной степени связано с крайним перенапряжением. Прим. авт.

120

Джон Генри — персонаж многочисленных рассказов, баллад, пьес, романов, фильмов и видеоигр. Он пробивал отверстия в скале под взрывчатку при строительстве железнодорожных туннелей. Джон победил в состязании с паровым отбойным молотком, но вскоре умер от перенапряжения. Прим. пер.

121

Перевод В. Вересаева. Прим. пер.

122

Я это видел. Прим. авт.

123

Психолог Андерс Эриксон обнаружил: у лучших музыкантов (скрипачей или пианистов) к двадцати годам набиралось примерно десять тысяч часов практических занятий. Позже это число фигурировало и применительно к специалистам мирового уровня в других сферах. Прим. пер.

124

«Потерянный рай», книга четвертая. Перевод А. А. Штейнберга. Прим. пер.

125

Фанте Д. Спроси у пыли. М.: АСТ: Сова, 2007. Прим. ред.

126

«Размышления», книга четвертая. Перевод А. К. Гаврилова. Прим. пер.

127

«Размышления», книга четвертая. Перевод А. К. Гаврилова. Прим. пер.

128

Дхамма (дхарма) — буквально «то, что поддерживает»; традиционно переводится как «учение», «закон», «доктрина» и так далее. Прим. пер.

129

О болях Эпикур в письме тоже упомянул. А также Эпикур просил своего друга Идоменея позаботиться не об ученике, а о детях Метродора из Лампсака, умершего семь лет назад. Прим. пер.

130

«Скажи, разве не глупо думать, будто погашенной светильне хуже, чем до того, как ее зажгли? Нас тоже и зажигают, и гасят: в промежутке мы многое чувствуем, а до и после него — глубокая безмятежность» («Нравственные письма к Луцилию», письмо LIV. Перевод С. А. Ошерова). Прим. пер.

131

Фиолетовой короной Остина издавна именовали окрашенные небо и холмы на закате. Город Фиолетовой короны — прозвище Остина. Кроме атмосферного объяснения этого названия существует и другое: Остин из-за наличия университета в XIX веке стали называть Афинами Юга, а греческие Афины тоже имеют это прозвище, восходящее к Пиндару. Прим. пер.

Content

Райан Холидей
СИЛА СПОКОЙСТВИЯ

Предисловие

Введение

Часть I. Разум

Сфера разума

Присутствуйте в настоящем

Ограничьте вход

Очистите разум

Замедлитесь и подумайте

Начните вести дневник

Взращивайте тишину

Стремитесь к мудрости

Обретайте уверенность и избегайте эго

Выбрасывайте мысли из головы

О том, что дальше

Часть II. Дух

Сфера души

Выбирайте добродетель

Исцелите внутреннего ребенка

Остерегайтесь желания

Достаточно

Купайтесь в красоте

Признайте высшие силы

Создавайте отношения

Победите злость

Всё — это единое

О том, что дальше

Часть III. Тело

Сфера тела

Говорите «нет»

Гуляйте

Создайте распорядок дня

Избавьтесь от вещей

Ищите уединения

Живите по-человечески

Идите спать

Найдите хобби

Остерегайтесь бегства от жизни

Действуйте храбро

К заключительному акту

Послесловие

Источники и библиография

Благодарности

Об авторе

МИФ Саморазвитие

Над книгой работали

Эту книгу хорошо дополняют

Примечания