Карина Рейн

Наглец

Глава 1. Полина

— Полина, за тобой приехали! — верещит Вика на весь бассейн, и мы с Софией морщимся от уровня громкости.

Девчонка родилась с сиреной вместо глотки, не иначе.

Слегка привстаю с шезлонга, чтобы убедиться в том, что на парковке, которая видна из окна, действительно стоит белый «Porsche Panamera 4S Executive» Богдана. Да и сам парень, в модном костюме от «Armani» и накинутом на плечи пальто от «Burberry», стоял рядом, прислонившись бедром к левому крылу; небрежно поправив свои «Ray-Ban» и бросив безэмоциональный взгляд на «Rolex», мой жених лениво обводит взглядом спорткомплекс, где я раз в неделю посещаю бассейн. В этом весь Аверин: известные бренды, будто вышедшие с обложек журналов, кричащие о статусе и положении в обществе — только высший сорт, без «примесей» и подделок; причём такому жёсткому отбору подвергались не только вещи, но и люди.

Богдан по привычке прячет руки в карманах пальто и замирает, уставившись в сторону выхода.

Это значит, что у меня есть самое большее пятнадцать минут, чтобы привести себя в порядок, потому что у него было много достоинств, но терпение не входило в их число.

Но и я была бы не я, если бы сломя голову бросилась приводить себя в порядок, словно собачка, которую хозяин поманил пальцем. Долгие годы упорных тренировок — и я успешно могу прятать за маской гордости свои внутренние страхи, за безразличием — гнев, за презрением — растерянность. Десятки эмоций, свойственных любому нормальному человеку, в моём случае всегда скрывались за своими полными противоположностями. Быть может, поэтому помолвочное кольцо с инициалами «А.Б.Н.» красовалось именно на моём безымянном пальце.

А раньше я умело включала ещё и режим стервы — до тех пор, пока он не стал моей второй натурой.

Я могу быть любой — такой, какая нужна Богдану в эту самую секунду; сдержанной, женственной, дерзкой — всё, что угодно по одному щелчку его пальцев, потому что именно этого он от меня ждёт. Полного и беспрекословного подчинения, изредка позволяя «показать характер» — как, например, сейчас, когда я плавно поднялась на ноги и неспешно двинулась в сторону душевой, приковывая к себе взгляды противоположного пола. Бо наверняка бы одобрил. Не то, что я «соблазняю» мужчин: ему невероятно поднимало и так заоблачную самооценку мысль о том, что у него всё только самое лучшее. Это льстило и мне, но я научилась относиться к этому спокойно и принимала как должное. Я и сама предпочитала брендовые вещи, золото и бриллианты, но это было не то же самое, как у Богдана: ему всё это было нужно для подтверждения статуса и собственной значимости в своих глазах, а я всего лишь хотела окружить себя красотой, которой мне всю жизнь не хватало.

Я всё ещё помню коммуналки, по которым мне пришлось помотаться вместе с родителями, и дефицит одежды и продуктов из-за банального отсутствия средств; всё это в сумме заставляло меня чувствовать себя какой-то ущербной. Но вместе с тем именно такая жизнь стала для меня катализатором для первого шага и мотиватором к тому, чтобы что-то в своей жизни поменять. Всё началось с окончания школы с золотой медалью и красным дипломом университета; параллельно с этим я работала над собственной фигурой и внешностью, и сейчас мало кто из моих прежних знакомых смог бы узнать во мне ту неказистую девочку из малоимущей семьи, которая все одиннадцать школьных лет просидела за последней партой. Но это не было пределом моих мечтаний; всё продолжилось приёмом на должность секретаря-референта в престижную строительную фирму, потому что на практике, которую я по счастливой случайности проходила здесь же, меня заметили и оценили. Правда, вместе с этим убили во мне ту сердобольную святую простоту, которая сидела во мне с самого рождения, потому что в таких местах, как «Невада», где я работаю уже три года, по-другому попросту не выжить — либо съешь ты, либо съедят тебя. Вот и приходилось подстраиваться и перекраивать собственные представления о жизни на ходу, постепенно теряя собственное «я» и обрастая несвойственным мне поведением готовящегося к прыжку гепарда.

Пока в душевой я привожу себя в порядок, всё же укладываясь в те пятнадцать минут, которые сама себе и отсчитала, девочки болтают в раздевалке; к тому моменту, как я присоединяюсь к ним и надеваю спортивный костюм и кроссовки, они обе уже умолкают, и я замечаю придирчивый взгляд Софии.

— Я надеюсь, ты помнишь про наше завтра? — безапелляционным тоном спрашивает она. — Учти, это твоя последняя возможность встретиться с Николаем.

С Николаем де Нуаром, известным французским фотографом, мы познакомились в прошлом году на благотворительном вечере, который устраивала фирма отца Богдана; эксцентричный француз сразу заметил в толпе моё лицо и сделал пару пробных снимков. Полагаю, он остался доволен увиденным, если уже через пару дней я принимала участие в фотосессии рекламы нижнего белья для модного французского журнала, которую он курировал лично.

И София не в курсе, что в этот раз Николай приехал в Россию специально ради меня — ему снова была нужна «красивая русская модель с проникновенным взглядом, сражающим мужчин наповал».

— Ты же знаешь, я ничего не могу обещать, — со снисходительной улыбкой отвечаю, и София презрительно щурится. — Мой рабочий график не позволяет мне строить какие-либо планы даже на сегодняшний вечер. Так что, если у меня вдруг не выйдет — а, скорее всего, у меня не выйдет — извинись перед Николаем за меня и пожелай ему удачи.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌О том, что с моим любимым фотографом мы встретимся уже сегодня, Софии знать не обязательно; просто меня до безумия бесило её неуёмное желание всегда оставаться в курсе всего, что бы ни происходило вокруг — даже если непосредственно её это совершенно не касается. Даже моя личная жизнь всегда была для неё как на ладони просто потому, что её бойфренд — лучший друг Бо ещё со школьной скамьи; и тот факт, что они обсуждают меня между собой, тоже злил, но на мои истерики по этому поводу жених только отмахивался — мол, не только вам, девушкам, можно перемывать кости своим вторым половинкам.

Хотя про половинки — тоже вопрос спорный. Если бы меня кто-то спросил, люблю ли я Богдана, я бы ответила лаконичное и до нельзя искреннее «нет»; даже более того — он тоже меня не любил. Наш союз напоминает, скорее, взаимовыгодное сотрудничество, чем соединение двух любящих сердец. Рядом с ним мне было комфортно, удобно и не нужно было переживать по поводу того, что его чувства ко мне когда-либо остынут.

Всё, что нас связывало — это труд на благо общему делу, полный симбиоз и… шикарный секс.

Ну а если вместе с этим в комплекте идут привилегии вроде дорогих шмоток и драгоценностей — это только плюс.

Единственное, за что я действительно была ему благодарна — это дом, который он подарил моим родителям в качестве выкупа за меня, и персональную медсестру, которая готова была явиться к ним по первому зову — всё-таки, им уже давно не двадцать и даже не пятьдесят.

Но по поводу своего графика я действительно не шутила; Николай Александрович — отец Богдана и по совместительству один из директоров «Невады», у которого я и работаю секретарём-референтом — мог позвонить даже ночью с просьбой вписать какое-либо событие в его ежедневник или приехать в офис и дать заключения по докладам, которые готовятся ему на подпись. Поначалу такой график меня изрядно напрягал — вплоть до того, что я раз десять порывалась уволиться. Лишь упрямство и нежелание показаться слабачкой в собственных глазах остановили меня от позорного бегства.

И вопреки всеобщему убеждению я не была секретаршей в том негласном виде, к которому все привыкли: я ни разу не приносила начальнику кофе, не наводила марафет на рабочем месте и не трепалась часами по телефону, компенсируя свою некомпетентность безотказностью в плане интима. Вместо этого я была молчаливой тенью Николая Александровича — присутствовала на всех важных мероприятиях и совещаниях, была в курсе всех мало-мальски важных дел компании, устраивала приёмы и благотворительные вечера, на которых нередко исполняла роль хозяйки — мать Богдана бросила их, когда жениху было три. При мне заключались сделки, с моим мнением считались и иногда даже спрашивали совета, хотя вряд ли мои познания в интересующих начальство вопросах были глубже.

Собственно, так мы и познакомились с Бо — когда пришло время, Николай Александрович ввёл его в штат, сделав одним из членов совета директоров, и на одном из совещаний он меня заметил. С тех пор прошло полтора года, и несколько месяцев назад на моём пальце появилось кольцо; правда, мало кто знал, что на самом деле таким образом я спасала Бо от нежеланного брака с дочерью компаньона его отца, а он в свою очередь дарил мне жизнь, которая стала моим идеалом.

София фыркнула и, гордо вздёрнув подбородок, направилась к своему шкафчику за полотенцем. Иногда я задавалась вопросом, общалась бы она со мной, если бы я не была вхожа в элитный круг правящих города сего? И дело было не только во влиянии или деньгах; мы с ней были совершенно не похожи, несмотря на высокомерные замашки и любовь к дорогой одежде. Раз или два в месяц мы втроём встречались — я, София и Вика — чтобы устроить шопинг, поплавать в бассейне или устроить девичник (если так можно назвать скучные посиделки в доме Сони, который больше напоминал музей, и разговаривать о новинках модной одежды), но это не объясняло того, почему мы вообще общаемся.

Вика отличалась от нас обеих своей «зажигательностью», непосредственностью и совершенной неуместностью в этом элитном колорите пресыщенных жизнью снобов; таких, как она, одни называют исключением из правил, а другие — ошибкой системы. Я же видела в ней себя — точнее, ту прежнюю версию себя, которая уже давным-давно была похоронена под толстым слоем гордости и самолюбия. С одной стороны, мне не хватало тех эмоций и чувства свободы от тех рамок, в которые я сама же себя и загнала с лёгкой руки жестокого мира крупного бизнеса; а с другой была этому несказанно рада, потому что только к ногам сильных ложится мир.

* * *

Правда, четыре года назад мой идеальный мир и хвалёная выдержка чуть не рухнули в одночасье, когда отца сбил на машине какой-то пьяный малолетний придурок. Слава Богу, всё обошлось, хотя процесс выздоровления дался папе нелегко, но я всё же была бы счастлива, если бы он написал в полицию заявление, и этого сукина сына пожизненно лишили бы прав. Судя по тому, на какой тачке он тогда приехал, денег в его семье с лихвой хватило бы на то, чтобы построить этому недоделанному мажору отдельную шестиполосную трассу, где ему бы некого было гробить, кроме себя самого. Прошло столько лет, а воспоминания в памяти всё ещё были живее всех живых, и каждый раз чувство ненависти неприятно жгло нутро.

На улице царит зимний холод, пробирающий до самых костей, но я всё равно выхожу, в чём есть — без куртки и головного убора, потому что Бо довезёт меня до самого дома в центре города и высадит на подземной парковке. Подхожу к нему вплотную и легко прижимаюсь к его губам, но он не даёт мне отстраниться, обхватывая меня за талию и углубляя поцелуй — показывает, что он хозяин положения, и всё идёт именно так, как ОН хочет. Мысленно закатываю глаза, но на поцелуй отвечаю, потому что удовольствие от процесса было обоюдным.

Несмотря на холод меня бросает в жар, хотя никакого отклика в душе я не чувствую — всё проходит исключительно на уровне физиологии, но так даже проще: если спустя несколько лет после свадьбы у Бо появиться безумная идея завести себе любовницу, моё сердце точно не будет разбито.

Вот наконец Аверин меня отпускает, и на его лице расцветает высокомерная усмешка — жених доволен произведённым впечатлением. А мне совершенно наплевать, потому что я к нему ничего не чувствую — только уважение за полную самоотдачу в работе и недовольство за эмоциональную нестабильность; особенно в те моменты, когда всё идёт не по его плану.

Дорога от спорткомплекса до центра занимает от силы десять минут, но из-за гололёда автомобили напоминали копошащихся улиток, и мы без конца застревали в пробках на каждом повороте. Где-то на третьем светофоре Богдан не выдерживает и закуривает сигарету, и я отворачиваюсь к окну, напоминая себе о том, что уже больше года не курю, потому что ему это не нравится. Бо приоткрывает окно, впуская в тёплый салон ледяной январский воздух, заставляя меня вздрогнуть от холода. Пока он курит, выдыхая сизые облачка дыма в воздух, рядом с нами останавливается чья-то «Приора»; и хотя все её окна закрыты наглухо, я всё равно имею честь «наслаждаться» песней Шуфутинского про третье сентября, которую всем сердцем ненавижу — должно быть, потому, что именно в этот день родилась, и на протяжении всей своей жизни вынуждена получать её в качестве сопровождения к чьему-либо поздравлению. Всем кажется, что это весело и оригинально, а меня уже тошнит даже от исполнителя, хотя Михаил Захарович не виноват в том, что у людей начисто отсутствует фантазия.

Вопреки ожиданиям в мои апартаменты Богдан не поднимается — предпочитает вернуться в офис и помочь отцу исправить ситуацию с практически сорвавшейся сделкой, которую они вместе готовили целый год. Сегодня вечером будет устроен небольшой приём, на котором они сделают последнюю попытку наладить контакты, поэтому всё должно пройти по высшему разряду. Изначально этот приём планировался как последний штрих для укрепления связей и начала сотрудничества, а по итогу превратился в последнюю спасительную соломинку, поэтому сегодня и от меня будет многое зависеть. Я по сотне раз проверила списки приглашённых, сняла пробу с каждого блюда, чуть не убив при этом свой желудок, и убедилась в том, что банкетный зал выглядит как надо.

Свой собственный образ я тоже продумала до мелочей — благо под рукой всегда была любая мало-мальски необходимая косметика и платья на любой вкус; сперва тёплый душ с ароматным персиковым маслом, запах которого даже Богдана не оставляет равнодушным; затем следует кружевное бельё бежевого цвета — обожаю эту мягкую цветовую гамму. Пока в тело впитывается персиковый крем из того же набора, наношу вечерний макияж, подчёркивающий правильные черты лица, и слегка завиваю волосы, оставляя их распущенными. В завершение образа надеваю платье от «Валентино» того же бежевого цвета, расшитое серебряными нитями, и туфли-лодочки на умопомрачительном каблуке, но устать на них не боюсь — уже давно привыкла.

Да и положение обязывает.

В восемь вечера на телефон приходит сообщение от Богдана, в котором он выражает «сожаление» о том, что сам за мной приехать не сможет, так как им с Николаем Александровичем приходится глаз с клиентов не спускать, чтобы не потерять последний призрачный шанс на заключение сделки, но за мной приедет служебный автомобиль. Конечно, я остаюсь недовольна сложившейся ситуацией, потому что она приобрела традицию повторяться, и чем дальше — тем чаще. Последние два месяца отвезти меня на любые мероприятия вместо Бо приезжает служебная машина — это несмотря на то, что мы уже тысячу раз обсуждали вариант совместного проживания и оба пришли к обоюдному согласию, но из-за подобных выходок судьбы, у которой мы ходим явно не в любимчиках, мой переезд к нему откладывался на неопределённый срок.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Накидываю на плечи шубку — скорее для приличия, нежели по необходимости, потому что машина ждёт меня на подземной парковке — и спускаюсь на лифте в самый низ; там усаживаюсь в кожаный салон чёрного «Мерседеса» и за те пятнадцать минут, что мы петляем по центру города, пытаюсь собраться с силами и не ударить в грязь лицом, потому что в этом случае меня не пожалеют совершенно.

Ещё издали замечаю возвышающееся здание компании, которое мерцает в лучах прожекторов, проецирующих на внешнюю сторону стен разноцветные всполохи; подобное каждый раз ненадолго заставляет сердце восторженно замирать, а после оно бьётся о грудную клетку в ускоренном темпе, потому что я вспоминаю, через что мне предстоит пройти. Но ведь я — «королева притворства», как окрестили меня некоторые коллеги, которые взаимно не переносили меня на дух, так что спрятать страхи за маской непринуждённости для меня не составляет труда.

В зал, где проходит мероприятие, поднимаюсь одной из последних, сдав по пути верхнюю одежду в гардероб; уже почти все гости находились здесь — это я могла утверждать с уверенностью, потому что после всех проверок списка приглашённых знала все фамилии наизусть.

Богдан в безупречном тёмно-синем костюме расслабленно беседует с двумя мужчинами в чёрных смокингах, небрежно вертя пальцами полупустой бокал шампанского; краем сознания подмечаю блондинку по левую сторону от моего жениха, которая не сводит с него взгляд, полный немого обожания. Прежняя — впечатлительная и вспыльчивая — версия меня наверняка бы устроила сцену с выяснением отношений, но нынешняя я никогда не раскроет рта, даже если мне что-то не нравится, потому что именно такого поведения ждёт от меня не только Богдан, но и его отец.

Поэтому, выбросив из головы личную жизнь, я снова вживаюсь в роль молчаливой тени и хозяйки вечера одновременно, поочерёдно обмениваясь парой слов с каждым гостем, оставив клиентов напоследок: до тех пор, пока Николай Александрович не подаёт мне знак, чтобы я подошла. Плыву к боссу через весь зал, нарочно приковывая к себе внимание, и остаток вечера играю роль милой собеседницы, надеясь, что хоть как-то смогу помочь своей компании завоевать расположение важных клиентов.

* * *

Единственным светлым пятном стало появление на вечере Николая: он слегка разрядил атмосферу напряжённости и едва не вогнал меня в краску (шучу, конечно), на все лады расписывая мои достоинства — пытался уговорить меня ехать с ним на съёмки во Францию, не иначе. На его слова отреагировали даже наши будущие партнёры — по крайней мере, очень хотелось на это надеяться — и, кажется, с искренним интересом слушали о том, чем русская красота отличается ото всех остальных. Всё закончилось небольшой фотосессией — для неё я и наряжалась отчасти — моей персональной и нашей общей. В итоге братья Астаховы (руководители «Альянса», которых Николай Александрович страстно желал заиметь в партнёры) остались весьма довольны проведённым временем в «кругу друзей».

Но вскоре Николай уходит, и к концу вечера я устаю настолько, что если хотя бы на секунду закрою глаза — просто упаду и засну прямо здесь, на полу. И когда я уже морально приготовилась к своему падению — в прямом и переносном смысле этого слова — почувствовала на своей талии сильную руку. Повернув голову влево, встречаюсь с понимающими глазами Богдана, и только правила приличия не позволяют мне кинуться на него с благодарными поцелуями. Впрочем, ему хватает и моего красноречивого взгляда, поэтому я принимаю его помощь, опираясь на него, и замечаю недовольный взгляд блондинки, которая ещё недавно пыталась завладеть его вниманием. Позволяю себе послать ей снисходительную улыбку, отчего её лицо покрывается красными пятнами гнева, которые видно даже сквозь плотный слой тонального крема, хайлайтера и пудры.

Она сейчас очень сильно походила на мухомор; эта мысль заставила меня сильнее улыбнуться, чем я ещё больше разозлила «бедняжку», и та вылетела из зала, словно пробка из бутылки шампанского.

Ближе к полуночи любые уговоры перестают действовать на собственный организм, поэтому пропускаю момент, когда сознание отключается; прихожу в себя, когда чувствую, как меня берут на руки и прижимают к крепкой груди. Кое-как разлепляю сомкнувшиеся веки и вновь встречаю спокойную синеву глаз Бо, который несёт меня через весь зал под мечтательные вздохи и завистливые перешёптывания, которые я слышу лишь побочно. В такие моменты, как этот, мне начинает казаться, что между нами есть что-то большее, чем взаимовыгодное сотрудничество и «брак по соглашению» — особенно, когда он так на меня смотрит.

Пока машина петляет по городу, я дремлю и снова прихожу в себя в своей квартире, когда Богдан избавляет меня от одежды.

— На твоём фоне все женщины выглядели бледными молями, — горячий шёпот опаляет моё ухо, пока его проворные пальцы пытаются справиться с застёжкой на лифе. — Если бы не сделка, я бы ещё в самом начале утащил тебя в какой-нибудь укромный уголок.

Обычно моё тело очень остро реагирует на подобные «признания», но сегодня я действительно настолько устала, что моим личным достижением будет самостоятельно добраться до постели.

— Пожалуйста, Бо, только не сейчас, — устало отвечаю, игнорируя его откровенное желание. — Я совершенно без сил.

Богдан на секунду застывает и отстраняется с ехидной усмешкой.

— Скажи ещё, что голова болит, — фыркает он. — Ты уже две недели меня динамишь!

Это чистая правда. Но вовсе не потому, что я не хочу, чтобы он дотрагивался до меня или что-то в этом роде; за эти две недели, пока шли последние приготовления к сделке с «Альянсом», у меня в самом деле не было времени на личную жизнь, потому что я была нужна абсолютно везде, будто имела большую важность, нежели остальные члены компании. И если поначалу Аверин понимающе кивал и даже пытался поддержать — именно пытался, потому что утешение явно не его конёк — то через неделю начал напоминать паровоз, который с каждым следующим днём всё больше набирал скорость.

Никакие уговоры и заверения не действовали на Богдана, потому что с холериками всегда тяжело; это всё равно что сидеть на вулкане — не знаешь, в какой момент он вспыхнет, и когда потухнет. Да ещё эти его скачки настроения словно по щелчку пальцев…

— Послушай, Аверин, — всё так же устало отвечаю, пытаясь собрать мысли воедино, хотя в голове бьётся лишь одна — о том, как я зарываюсь лицом в подушку. — Я не против секса с тобой, но если ты не хочешь, чтобы в самый ответственный момент я заснула, тогда…

— Ладно, я понял, — вскидывает он руки и ерошит ими волосы, создавая на голове беспорядок. — Ложись спать.

Успеваю моргнуть перед тем, как он пропадает из поля моего зрения, и через пару мгновений слышу, как хлопает входная дверь. В любой другой ситуации я бы подумала над тем, куда именно он направился, и, скорее всего, вывод бы мне не понравился; но я чувствовала себя совершенно разбитой, а потому просто доплелась до спальни, кое-как смыла косметику и без сил упала прямо на одеяло.

В пять утра привычно звенит будильник, который именно сегодня хочется разбить о стену — всё же, последний бокал шампанского явно был лишним, а ведь я клялась сама себе, что ни за что больше не потеряю головы, особенно если вопрос касается работы. С тихим стоном недовольства выбираюсь из постели и плетусь в ванную, где контрастный душ быстро приводит меня в чувство. Натягиваю спортивный костюм и спускаюсь на цокольный этаж, на котором находится нечто среднее между крытым стадионом и спортзалом; по размерам он не слишком большой, но лучше бегать здесь, чем нарезать круги по парковке. Уже на втором круге мышцы начинают приятно гудеть, и я окончательно просыпаюсь, заряжаясь энергией для нового рабочего дня, в котором наверняка снова не будет ни одной свободной минутки.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Честно говоря, я уже забыла даже, когда последний раз была в отпуске… Полагаю, это было летом две тысячи пятнадцатого года — перед тем, как меня взяли на работу. Это было так давно, что я успела забыть о том, что люди вообще уходят в отпуск, но это целиком и полностью моя инициатива: после того, как в мой первый отпуск вместо меня временно поставили какую-то идиотку, за которой после я полтора месяца разгребала косяки и завалы, я зареклась куда-либо уходить. Отдых отдыхом, а быть погребённой под тонной отчётов, заключений и договоров — перспектива так себе. Поначалу мне казалось, что я просто не выдержу такого бешеного темпа и слягу с каким-нибудь психическим расстройством в лечебницу, которой даже в «2gis» не найти, а потом втянулась и даже научилась получать от работы удовольствие — в виде пятизначной цифры с четырьмя нолями.

После двенадцатого круга, когда уже даже диафрагма перестала выдерживать нагрузку, я вернулась в квартиру, снова приняла душ и съела небольшую порцию овсяных хлопьев, залитых апельсиновым соком — мой привычный за полтора года завтрак. С тех пор, как мы с Бо познакомились, моё желание быть в форме превратилось в навязчивую идею-фикс; ну и Аверину нравилось, что рядом с ним — почти фотомодель.

Привычная рабочая униформа — белая шёлковая блузка и чёрная юбка-карандаш — уже ждали меня на дверце шкафа, куда я повесила её ещё вчера: быть готовой заранее — моё жизненное кредо. Волосы убраны наверх, на лице — легчайший макияж, на ногах — замшевые сапоги на шпильке. Такие убийственные каблуки за последние три года вообще стали моими друзьями, хотя я бы предпочла что-то более комфортное — кроссовки от «Nike», например — но, увы, должность обязывала всегда выглядеть сдержанно и со вкусом. Меховое пальто и сумка завершают процесс одевания, и вот я спускаюсь вниз, где меня уже ждёт служебная машина, готовая увезти меня покорять мир.

Ну или по крайней мере «Неваду».

* * *

На работу приезжаю одной из первых — по уже давно заведённой привычке; даже охранники ещё не сменили друг друга, что обычно происходит в семь утра. Здесь же, на первом этаже, подхожу к стойке, где уже наводит порядок невысокий парень — за своей личной дозой кофе; он улыбается, и без вопросов делает мне двойной капучино с нежной пенкой и посыпает всё это мелкой стружкой настоящего горького шоколада. Я не позволяю себе есть сладкое, мучное и много чего ещё, но в этом небольшом капризе себе отказать не могу. Пока стеклянный лифт плавно поднимается на самый верх, успеваю осушить весь стаканчик, и на выходе отработанным движением швыряю его в урну. Но до своего рабочего места дойти не успеваю: чьи-то руки обхватывают мою талию и затаскивают в подсобку.

Уже собираюсь возмутиться, когда слышу насмешливый голос Богдана.

— И что же ты скажешь теперь?

Чувствую его дыхание на своей шее, пока его руки пытаются забраться под моё платье и испортить весь мой внешний вид.

— Скажу, что ты ведёшь себя как ребёнок! — возмущённо шлёпаю его по рукам. — В следующий раз это будет заднее сиденье твоего «Porsche»?!

Ненавижу все эти «романтические» места для занятий сексом, которые все считают оригинальными и какими-то располагающими к интиму; лично мне на такое хочется только брезгливо сморщиться и послать этого умника куда подальше.

Даже в полумраке вижу, как ходят желваки на его лице, но я уже давно привыкла к его внезапным вспышкам злости; ну или, по меньшей мере, сохранять при этом невозмутимое лицо. Выхожу из подсобки словно вор, оглядываясь по сторонам: не хватало ещё, чтобы по закоулкам компании поползли слухи. Я хоть и невеста одного из руководителей фирмы, и мой непосредственный начальник — ещё и мой будущий свёкор, всё же я дорожу своей репутацией, которую нарабатывала годами.

Ближайшие четырнадцать часов я не имею времени рассуждать о том, насколько неопределённые отношения сейчас между мной и Богданом; хотя на очередном совещании, где присутствуют оба Аверина, я все два часа изучаю только его затылок, потому что он даже головы в мою сторону не поворачивает. К вечеру я уже даже готова сама предложить ему перемирие, несмотря на то, что снова едва держусь на ногах; ещё и София атаковывает мой телефон звонками, обвиняя в скрытности — я ведь не сказала ей о том, что встретилась с Николаем ещё вчера. Мне приходится далёким от любезности тоном осадить её, напомнив о том, что моя личная жизнь касается только меня и никого больше. Ожидаемо получаю в ответ кучу ехидных замечаний и упрёков, и теряю остатки настроения, какие ещё у меня оставались.

Но Бо удивляет меня: в половину десятого, когда я наконец-то собираюсь, чтобы отправиться домой и совершенно ничего не делать, Аверин-младший пришвартовывается ко мне в кабине лифта и предлагает поговорить. Отпустив служебную машину, иду за Богданом на подземную парковку и сажусь в его автомобиль. Он молчит, пока мы пристёгиваем ремни безопасности; и когда покидаем территорию компании — тоже. Лишь когда выезжаем в город, он опускает свою ладонь на моё колено.

— Нам с тобой не по семнадцать лет, и ты знаешь, что я не отличаюсь терпением. К тому же, ты моя невеста, и через четыре месяца станешь моей женой — не пора ли нам уже что-то в своей жизни поменять?

Хмурюсь, потому что понятия не имею, что творится в его голове.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Помниться, не так давно мы обсуждали вариант совместного проживания; мне кажется, сейчас самое время съехаться.

Мои брови удивлённо ползут вверх: если честно, я уже даже не надеялась на то, что этот день когда-то наступит.

— Я целиком и полностью поддерживаю это решение, — киваю и, кажется, даже слегка взбадриваюсь. — И я по-прежнему за то, чтобы ты перебрался ко мне, а не наоборот.

— Полина…

— Не спорь! Ты ведь знаешь, что от моего дома до офиса компании гораздо ближе; нет этих сумасшедших пробок, и меньше времени уходит на дорогу. Я уже молчу про то, что у тебя район чересчур шумный…

Район, в котором живёт Богдан, хоть и считается престижным, действительно далёк от моих представлений о месте, в котором должна жить молодая семья — из-за невменяемого количества клубов, торговых центров и ветки метро, и всё это практически под окнами. Я вовсе не ханжа, и не всегда сижу дома, когда выпадает свободный вечер, но всё же даже для меня такой бешеный ночной темп — это слишком.

На мои доводы Богдан хмыкает и кивает; мы в молчании доезжаем до моего дома, и он высаживает меня на парковке, не глуша мотор, и просит его дождаться. Мои глаза слипаются, но я всё же даю ему слово и поднимаюсь в свою квартиру; там успеваю принять ванну с ароматным миндальным маслом и одеть белое шёлковое неглиже до пола с кружевами по краям, когда дверь открывается, и я снова вижу Богдана, который втаскивает в несколько заходов пару тяжёлых сумок с вещами. В свой последний заход он приносит охапку моих любимых пионов — и где только нашёл? — и большую плоскую коробку с логотипом модного итальянского магазина одежды.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Очередное платье?

В мой квартире имелась целая комната, смежная со спальней, которая из жилой медленно превратилась в гардеробную, потому что мой шкаф физически был не в состоянии вместить все подарки Бо «от чистого сердца». На самом деле, думаю, ему просто нравилось видеть меня в одежде, в которой я выглядела бы рядом с ним соответствующе. Охапку пионов принимаю с искренней улыбкой, потому что действительно их обожаю — в моих глазах они выглядят более живыми, нежели пафосные розы или бездушные лилии — а вот в коробку заглядываю уже чисто из вежливости, потому что дошла до той отметки, когда могу одеваться целый год так, что ни одна вещь не будет надета дважды.

В упаковке оказывается невесомая прелесть персикового цвета от «Изабель Гарсия», и этот подарок по итогу тоже оставляет отпечаток в моей давно очерствевшей душе. А пока я рассматриваю подарки, Богдан оказывается слишком близко для того, чтобы я могла думать о чём-то другом, кроме его рук на своём теле — нетерпеливых рук, потому что моё неглиже издаёт характерный треск под его пальцами, которые яростно впиваются в кожу, будто не касались её целую вечность. Я без промедления отвечаю на эту провокацию, сгорая в огне нашего обоюдного желания, и позволяю ему сделать со мной всё, что ему захочется.

Потому что это моя жизнь.

И она идеальна.

Глава 2. Костя

Костяшки пальцев всё ещё горели огнём. Никогда не думал, что когда-то попаду в такую ситуацию, которой место разве что в фильме, но вот он, мать вашу, живой пример человеческой наглости. Я не чувствовал себя виноватым ни капли; да и таксисту грех жаловаться — путь радуется, что руки-ноги целы.

Хотя, с другой стороны, не могу не замечать того, что с каждым днём становлюсь агрессивнее, хотя причин для этого нет никаких — те же друзья, тот же универ, та же жизнь. Но складывается впечатление, будто отпущенный мне для чего-то срок подходит к концу, а я так и не сделал то, что должен был; у меня заканчивается время, а я даже не знаю условий или поставленной передо мной задачи и уже бесповоротно проигрываю чёртовой жизни всё на свете.

А ещё каждый следующий день до боли похож на предыдущий — словно попал в петлю времени.

Мне почти двадцать три года, а я ни разу в жизни не влюблялся — хотя в это трудно поверить, учитывая, сколько девушек прошло через мою постель. Сначала я ещё на что-то надеялся. Самыми частыми мыслями в моей голове были «Быть может, она станет той самой?» — в адрес каждой девушки, которая провожала меня жадным взглядом; «Может, я не там ищу?» — этот вопрос каждый раз возникал в голове, стоило мне надраться за барной стойкой очередного ночного клуба; «Где носит эту чёртову женщину, которая предназначена мне судьбой?» — как финальный аккорд любого уходящего дня. Так прошло пять лет, и я начал замечать, что разочаровываюсь в жизни, в людях в целом и в женщинах в частности; постепенно любые отношения с противоположным полом опустились до отметки «секс ради секса»: мне было плевать, модель рядом со мной или обычная студентка — я всего лишь удовлетворял потребности организма с теми, кто добровольно вешался на шею.

Это была ещё одна причина потери уважения к девушкам: как можно уважать тех, кто сам себя не уважает? Я не пуританин, но мне казалось не правильным подобное женское поведение, которое они прикрывали «современностью» — трахаться со всеми подряд просто потому, что «мы живём в двадцать первом веке», по меньшей мере признак умственной деградации. Кстати, если быть до конца честным, я и сам под эту категорию попадаю — полный придурок.

Хотя нет, всё же была одна влюблённость, но очень давнишняя и такая поверхностная, что сейчас, восемь лет спустя, я не мог даже вспомнить её имени. Помню только, что она училась в параллельном классе и носила эти бесящие меня жёлтые резинки, которые были слишком велики для её кос.

А ещё помню, что ею же увлёкся и Макс, из-за чего у нас были постоянные контры до тех пор, пока мы оба не узнали, что эта маленькая двуличная зараза каждому из нас давала ложные обещания, издали наблюдая, как мы между собой скубёмся. Думаю, уже тогда, будучи ещё ветреным пятнадцатилетним пацаном, я уже усвоил этот жизненный урок: все девушки одинаково коварны и лицемерны в любом возрасте. Впитывают ли они это с молоком матери, или вся эта херня просто заложена в их генах — не знаю, но итог всегда один: ты остаёшься в дураках.

Я всегда хотел видеть рядом с собой добрую, открытую и честную девушку, которая смягчала бы острые углы моей отстойной жизни, а докатился до того, что вообще разочаровался в чувствах и пользовался девушками как общественным транспортом.

Потирая сбитые костяшки, бреду по пустой улице, освещаемой тускло горящими фонарями. Это прозвучит смешно, но я умудрился заблудиться — в городе, который в принципе знаю неплохо и даже в темноте без навигатора могу ориентироваться. Мне было плевать, куда именно несут меня ноги; пытался ли я сбежать от чего-то или кого-то или просто брёл вперёд — самым главным для меня было не останавливаться. Мой телефон трезвонил без умолку последние двадцать минут, но я его практически не слышал, потому что сейчас мне хотелось побыть одному — на парней всё это вываливать довольно эгоистично, им и так досталось, но они упорно желают быть в курсе всего, что происходит в моей жизни, и по возможности помочь, как обычно и поступают друзья.

Пытаюсь представить себя на их месте — пропади так внезапно кто-то из моих друзей, и я бы тоже обрывал их телефон.

Торможу на тротуаре и вытаскиваю гаджет, который оповещает меня о восьмидесяти трёх пропущенных звонках и ста двадцати трёх сообщениях в общем чате.

«Говорю вам, его спёрли инопланетяне, — пишет Лёха — наш кладезь «оригинальных» идей и бредовых предложений. — Я слышал, они там опыты проводят, и на утро ты нихуя не помнишь».

«Наверно, ты тоже был среди похищенных:), — ржёт Макс. — Они над тобой похимичили, и поэтому ты такой дебил!»

«Неее, его спецслужбы завербовали, — размышляет Ёжик. — У них там вообще уровень секретности похлеще, чем у бойцовского клуба:)».

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌«Мне кажется, всё гораздо прозаичнее — его на органы забрали:)»

Ооо, а это Кир, которому тоже весело.

«Чё вы тут за кипишь устроили? — пишу недовольно. — Я ещё не умер».

«Да? А мы как раз твоё имущество делим:)» — ржёт Шастинский, и я устало вздыхаю его неуместным шуткам.

Хотя, наверно, я единственный из всей компании знаю его настоящего — не шута, которым его все привыкли видеть, а его вторую сторону, которую он прячет за семью замками, хоть я и не понимал, почему. О его истинной личности я узнал чисто случайно, и Лёха буквально вытряс из меня обещание никому о ней не рассказывать; правда, после порадовался, что хоть при ком-то кроме родителей ему можно быть самим собой.

«Ты время видел?» — пишет лаконичное Макс, и я машинально смотрю на часы в углу дисплея.

Половина третьего утра, а я таскаюсь где-то на окраине города после того, как ушатал водителя такси за то, что он содрал с меня двойной тариф; не то, что бы я был жмотом — я всегда оставляю щедрые чаевые — просто ненавижу человеческую наглость. Поднимаю голову и устремляю взгляд вперёд — туда, где заканчивается полоса фонарей, и повисает беспросветная темень; именно в эту дыру несут меня ноги, а я даже не думаю сопротивляться.

«Видел. И что?»

«Ну и где тебя носит?»

«Я сплю», — вру в ответ.

«Твоя чёртова кровать пуста, — злится Макс, но за его показной злостью я различаю скрытое беспокойство. — Так что если ты не невидимка — тащи свою задницу в свою квартиру!»

Когда-то давно — в свой восемнадцатый день рождения, когда мне подарили квартиру, если быть точным — я дал Соколовскому запасной комплект ключей «на всякий пожарный»: был период в моей жизни, когда я терял всё на свете — от ключей до собственной головы из-за очередной красотки. Остальным я бы такое не доверил — такие же разгильдяи — а вот Макс с детства отличался повышенным уровнем надёжности. И если в один прекрасный день возникнет необходимость просить кого-то спасти мою задницу от сковородки, то этим кем-то — да простят меня парни — будет именно Макс.

Но конкретно сейчас я искренне жалел о том, что доверил ему ключи.

В последний раз вглядываюсь в манящую темноту и вздыхаю.

«Через полчаса буду», — пишу в чат и тут же набираю номер такси.

Надо что-то менять в этой чёртовой жизни.

* * *

Входная дверь квартиры оказывается слегка приоткрыта, когда я почти через час вместо ожидаемых тридцати минут оказываюсь у себя дома; в коридоре под вешалкой — гора кроссовок, сваленных в кучу, на вешалке — три куртки и пальто; пока я залипаю на этот срач, из гостиной доносится шебуршение. Заворачиваю в комнату и натыкаюсь на четыре пары абсолютно серьёзных глаз.

И мне это нихрена не нравится.

— Это что за инфаркт для перфекциониста вы устроили в коридоре?

Нет, перфекционистом я не был, но любовь к порядку в моей крови иногда доходила до маниакальности, что тоже не единожды становилось предметом для споров, а пару раз даже доходило до драки.

— Хорошая попытка, бро, — фыркает Лёха. — Где ты был?

— Какая разница?

— Если твой друган в три часа ночи где-то колобродит, да ещё один — что-то не так, — встревает Макс.

Неопределённо хмыкаю.

— Хочешь сказать, у тебя никогда не было желания побыть одному?

— О котором я заранее не предупредил никого из вас? — хмурится друг. — Дай-ка подумать: не-а.

— Ну и чего вы от меня хотите? Сеанс психотерапии?

На плечо опускается тяжёлая ладонь Кира.

— Мы просто хотим быть уверены в том, что с одним из нас всё в порядке.

Устало потираю руками лицо.

— Я в порядке. Довольны?

Парни ещё раз внимательно сканируют меня, а после кивают.

Ну да, у меня же все эмоции обычно на лице написаны.

Ловлю взгляд Лёхи, в котором на мгновение мелькает предупреждение, а после появляется привычный огонёк балагурства.

— Так, раз мы всё выяснили, может, рванём в клуб? — потирает он в предвкушении руки.

— А может хватит? — спрашиваю.

Брови парней коллективно ползут вверх.

— Ты же сказал, что всё нормально! — Ёжик.

— Мне кажется, или он нас только что послал куда подальше? — Кир.

— А ещё друг называется… — Лёха.

— Или клуб, или сеанс психотерапии, — ухмыляется Макс.

И тут я сдаюсь, потому что если кто-то из них меня ещё и жалеть начнёт — точно взорвусь.

Сегодня мы впервые за последние полгода изменили своей привычке торчать по вечерам в Конусе и поехали в «Империю», который, если не считать «Золотую клетку», был единственным нормальным клубом на весь город. Здесь не было неона и бьющей по ушам херни, которую все называют музыкой; здешний ди-джей вообще был парень что надо и в музыке шарил, как никто.

Ну и, кроме всего прочего, был нарушен ещё один обычай — Кир припёрся с Ксюхой.

Ставим машины на парковке практически у самого входа, и ждём, пока Лёха, присев перед задним левым колесом, придирчиво его осматривал.

— Помощь нужна? — хмыкает Егор.

— Нет. Идите, я догоню.

Пожимаем плечами и скрываемся внутри.

За что люблю «Империю» — здесь есть второй этаж со стеклянным полом, через который ты можешь наблюдать за тем, что твориться внизу, в то время как люди на первом этаже тебя совершенно не видят. Верхний этаж разделён на небольшие зоны, в которых стоит по два кожаных диванчика, обтянутых тёмно-синим бархатом; мы с Егором и Максом плюхаемся на один, а Кир с Ксюхой — на другой, и я понятия не имею, как с ними рядом будет чувствовать себя Лёха, но заранее приготавливаюсь угарать.

Через полчаса в зоне видимости появляется Шастинский — двигатель он там разбирал, что ли? — и уверенно плюхается рядом с Киром, вытянув свои ноги под столик.

Шпала.

Ксюха пару секунд с хитрым прищуром смотрит на Лёху и толкает его в плечо.

— Вообще-то, тут сидит чета Романовых, — строго говорит она, хотя в глазах блестят озорные огоньки. — Это наш диван. А ты — третий лишний!

Лёха на пару секунд подвисает.

— Не понял, это почему именно третий лишний? Может, лишний второй… — он копирует недавний прищур Ксюхи и закидывает руку Киру на плечо. — А вообще, может, это ты тут лишняя? Пересаживайся к парням, нам с Романовым и без тебя неплохо будет!

И всё это было сказано на бабский манер, так что я даже не пытался сдержать рвущийся наружу ржач.

Впрочем, как и все.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌В общем-то, атмосфера напряжённости так и не рискнула переступить порог клуба; мы потягивали «Мохито» до шести утра, а после разъехались по домам, собираясь через полтора часа встретиться на университетской парковке как ни в чём не бывало. Родители как обычно отсутствуют — за последние десять лет, что существует наше турагентство «Люкс-Тур», я привык к тому, что в это время они уже впахивают на работе; особенно теперь, когда мы расширяемся и открываем филиал в соседнем городе.

Душ, чистая одежда, завтрак — всё на автопилоте и высоких скоростях, потому что терпеть не могу опаздывать, а на дорогах, скорее всего, будут пробки — в утро понедельника-то…

Правда, до универа доезжаю не сразу: поддавшись импульсу, торможу на обочине и включаю «аварийку» — схлопотать штраф на ровном месте мне не улыбается, потому что я всегда вожу очень аккуратно и ни разу в жизни ни одного штрафа не платил. Не знаю, что именно заставило меня нажать на тормоз — может, мысль о том, что до Шастинского мне далеко, и притворяться весельчаком, когда внутри полный раздрай, я не умею.

Ну и хотя бы трёхчасовой сон мне бы всё-таки не помешал…

От внезапного стука в окно я вздрогнул и повернулся к источнику шума; на меня чистыми голубыми глазами приветливо смотрела блондинка; довольно милая и вроде даже с естественной красотой.

Но внутри ни черта не ёкнуло.

Опускаю стекло.

— Помощь нужна?

У неё даже голос — целая симфония.

Ну давай, Костян, влюбись уже!

Внутри снова немая тишина.

— Всё в норме, спасибо, — выдавливаю наконец.

Девушка лучезарно улыбается, кивает и уходит; в зеркало заднего вида лениво наблюдаю, как она садится в «Элантру» и скрывается из глаз.

Какого чёрта тебе ещё надо, Матвеев?

* * *

Трясу головой, потому что если продолжу культивировать в голове всю эту пиздострадальческую херню — точно поедет крыша.

За весь день со мной не случилось ни одного форс-мажора — даже как-то обидно стало; по всем семинарам, коих сегодня было целых три, умудрился получить «отлично», хотя не помню даже, когда последний раз учебники или конспекты открывал; парни не напрашивались на мордобой — даже Шастинский, хотя для него промолчать и не подлить масла в огонь сродни подвигу.

А меня, как в том фильме, так и тянуло нарваться на неприятности и выпустить пар. Может на бокс записаться? Или где там ещё дурь из башки выбивают?

После учёбы парни опять строят привычные планы — посидеть в Конусе и завалиться к кому-нибудь на квартиру, а я готовлюсь к тому, чтобы придумать годную отмазку, потому что сыт психотерапией (а я уверен, что она будет) по самые гланды, когда мой задний карман вибрирует, оповещая о входящем звонке.

На экране высвечивается улыбающееся лицо матери.

— Внимательно, — хмурясь, обозначаю свою готовность слушать.

— Домой, — как в детстве, выдаёт она.

Лаконично, исчерпывающе и таким тоном, что у меня и в мыслях нет возмущаться или сделать наоборот.

Ну и молча радуюсь, что не нужно искать причину, чтобы пропустить посиделки с парнями. Хотя тот факт, что на часах ещё половина третьего, а родители уже дома, меня слегка нервирует — обычно до девяти от них ни слуху, ни духу. Должно произойти что-то из ряда вон, чтобы в такое время они были не на работе.

Даже не успеваю переступить порог их загородного дома, а моя задница уже чувствует, что мне не понравится исход нашей предстоящей беседы. В конце концов, за все двадцать два года своей жизни такого тона от матери я удостаивался лишь дважды — когда мы с парнями воровали яблоки в чужих садах, и после того, как попробовали стянутые Максом у его отца сигареты.

Сегодня был третий раз, когда от подобного тона голоса родительницы мне захотелось послать всё нахрен и свалить, пока меня не заметили. Хотя это так и осталось лишь в пределах моей головы — я ведь хороший сын.

Родители обнаруживаются в кабинете: отец проверяет электронную почту, а мать мечется из угла в угол — точно тигрица в клетке; правда, стоило ей увидеть меня, как маршрут её резко поменялся.

— Ну наконец-то! — всплескивает руками — чересчур эмоциональная. — У тебя ведь есть официальный костюм? Хотя о чём это я, само собой есть… Тебе нужно подобрать что-то бордовое, чтобы соблюдалась цветовая гамма, это ведь тоже немаловажно…

— Остановись, женщина, — закатывает глаза отец. — Он ведь понятия не имеет, о чём ты говоришь.

С этим у родительницы всегда были проблемы — рассказывать о чём-то опустив самое главное, потому что все должны быть в теме по умолчанию…

— Ох, и действительно, — хмурится мама. — Сегодня устраивается благотворительный приём по сбору средств для одного из детских домов, которые мы курируем уже пару лет. Вообще-то, обычно мы ведём его сами — как основатели — но сегодня к нам присоединяться и наши, так сказать, партнёры из «Невады», которые поддержали акцию в прошлом году.

Что-то такое я действительно откапываю на задворках памяти — отец вскользь упоминал об этом осенью прошлого года, но я благополучно пропустил это мимо ушей, потому что конкретно здесь от меня ничего не зависело, а потому не интересовало.

— Опусти эти малозначимые подробности и скажи, каким боком в эту формулу вписываюсь я, — озадаченно хмурюсь.

Мать только закатывает глаза.

— На сегодняшнем вечере будет присутствовать вся семья Авериных, поэтому нам следует поступить так же.

Воображение тут же подкинуло мне общие очертания светского раута, на котором каждый попытается доказать, что он «круче».

— Я пас, — фыркаю в ответ. — До сегодняшнего дня моё присутствие на подобных вечерах ни разу не требовалось — думаю, вы и без меня прекрасно справитесь.

— Мы выступаем спонсорами вечера наравне с «Невадой», поэтому должны явиться в полном составе, — убеждает отец. — Я никогда не просил тебя ни о чём подобном за всё время существования нашей турфирмы, а сейчас прошу, сын.

Это заставляет меня чувствовать себя последней сволочью.

В конце концов, что плохого случится, если я пару часов потусуюсь среди таких же снобов, каким все считали и меня?

— Хорошо, — киваю, заранее приготовившись весь вечер строить из себя невозмутимость.

Главное, не утухнуть от скуки.

— Вот и ладненько, — сияет мать. — Осталось только подобрать тебе что-то в одной цветовой гамме с нами.

— Это ещё зачем?

Неужели нельзя просто прийти, сделать доброе дело и свалить? Зачем нужны все эти детские причуды с «общим цветом»? Это ведь обычный приём, где соберутся люди, привыкшие к наигранным улыбкам и показушному добродушию, которым эти «сливки общества» прикрывают своё лицемерие и меркантильность, словно ширмой…

Мать цокает.

— Что бы ты в этом понимал… Каждая семья будет в своей палитре — у нас это будет бордовый.

У меня вырывается смешок, потому что в моём гардеробе вещей такого цвета даже близко не было.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Хотя…

— Будет тебе бордовый, — криво ухмыляюсь родителям, отчего мать подозрительно щурится.

Вообще я по жизни терпеть не могу яркие цвета и всякие новомодные принты в одежде; если открыть мой шкаф, то глаза ожидаемо разбегутся от обилия чёрных, тёмно-синих и серых цветов с перемежающимися оттенками. И в этом мрачном царстве было всего два светлых пятна: мой белый костюм, купленный на венчание родителей два года назад, и в который я при желании мог бы втиснуться и сегодня, если б не дурацкое условие; и бордовая рубашка, которую на прошлый день рождения подарил Лёха — со словами «Твоя одежда навевает такую тоску, что энергетические вампиры подохли бы от голода». Фыркаю, потому что понятия не имею, как Шастинский умудрился подарить мне именно ту вещь, которая понадобилась мне через год.

Официальный приём запланирован на семь часов вечера, так что я надеялся, что моего двухчасового присутствия хватит для того, чтобы произвести нужное впечатление, потому что торчать там «до победного» в мои планы не входило. Прикинув, что в моём распоряжении есть ещё целых четыре часа, плюхаюсь на кровать, надеясь провалиться в полуторачасовой сон — я ж не робот, чтоб сутки на ногах без последствий провести — но телефон издаёт звук упавшей на стол монеты.

«Я уже две недели пытаюсь вытащить вас всех подальше от цивилизации… — бухтит Лёха. — Хоть бы спасибо сказали».

«СЕЙЧАС ЯНВАРЬ! — закипает Кир. — Куда ты собрался? Отмороженными причиндалами тюленей пугать?»

«Блин, реально, давайте хотя бы марта дождёмся, — взывает к разуму Егор. — В такую погоду только у камина под пледом торчать».

«По-хорошему, самое то будет в середине апреля, — подаю голос. — Достаточно тепло, чтобы не клацать зубами, и всё ещё спят эти ползающие и летающие твари».

«Как ты с родственничками грубо:)», — «напрашивается» Шастинский, и я мысленно отвешиваю ему подзатыльник.

На мгновение залипаю на мерцающие точки, говорящие о том, что Макс и Егор что-то пишут, и сам не замечаю, как меня резко вырубает — будто щёлкнули выключателем. Подскакиваю только тогда, когда меня за плечо кто-то настырно тормошит.

— Костя, да проснись же ты, наконец! — взвизгивает мать, и это действует покруче будильника. — У тебя полчаса, чтобы привести себя в порядок!

На автомате поднимаюсь и иду в душ; в этот раз вода производит практически нулевой эффект, так что я всё ещё дико хочу спать, когда возвращаюсь в комнату и напяливаю на себя чёрные брюки и бордовую рубашку. Всплеск эмоций случается, когда я пытаюсь завязать проклятый галстук чёрного цвета, который отказывается завязываться, но на помощь приходят проворные пальцы мамы, которая справляется с ним в считаные секунды — сказывается многолетняя практика. Образ дополняют чёрные кожаные ботинки и часы на левом запястье — чтобы не дай Бог не задержаться дольше положенного.

А в голове, словно шарик для пинг-понга, бьётся одна-единственная мысль: как выдержать этот двухчасовой ад?

* * *

На подобных мероприятиях всегда витает «атмосфера денег» — приторно-едкая, словно смог, напоминающая удушающий захват на шее; и большинство из присутствующих относились к этой атмосфере с поклонением, потому что считали, что деньги могут решить всё, и понятия не имели, как именно они достаются. Нет, мужчин с толстыми кошельками я в расчёт не беру: конечно, они вряд ли въёбывают по двадцать часов на каком-нибудь заводе, но нужно иметь как минимум острый ум и цепкую хватку, чтобы заработать такое состояние — даже если они банально присваивали чужое, как бы дико это ни звучало.

А вот женщины — особенно присутствующие — другое дело; для них проще простого заманить в свои сети любого толстосума, потому что, когда дело касается противоположного пола, наш аналитический склад выдаёт сбой системы. Когда я попадаю в места, подобные этому, хочется открыть настежь все окна и проветрить воздух, в котором застряла эта дрянь; даже учитывая, что я сам сын обеспеченных родителей — «мажор», как окрестили меня и моих парней в универе — у меня никогда не возникало мыслей о том, что я какой-то особенный или чем-то отличаюсь от остальных.

В воздухе буквально витал запах соревнования между женщинами — никто из них не говорил об этом ни слова, и всё же сомневаться в том, что каждая из них пришла сюда для того, чтобы доказать своё превосходство над остальными, не приходилось. Платья всех длин и фасонов; украшения — одно другого оригинальнее и дороже; и самое раздражающее — это снисхождение или даже лёгкое презрение во взгляде, будто сама царица Савская удостоила своим визитом весь остальной приземлённый люд.

Хотя, если не обращать внимания на людей, всё было организовано по высшему разряду — от посуды до фартуков у нанятых официантов; даже фоновая музыка была почти приятной на слух.

И всё же я сейчас хотел бы быть где угодно, но точно не здесь.

Когда прибывают последние гости, мои родители поднимаются на импровизированную сцену и рассказываю о том, как именно в их голове родилась идея создания благотворительного фонда «Счастливое детство» — хотя лично я сомневался, что в детдоме может быть здорово даже при финансовой поддержке — а после пригласили к себе Авериных. Двое мужчин — один постарше, другой помладше (очевидно, отец и сын) — двигались в сторону сцены, словно были деталями единого механизма; ни одного лишнего движения или ненужной эмоции; и люди расступались перед ними, словно они были волнорезом. К их лицам были приклеены фальшивые улыбки: единственная честная эмоция, которую я разглядел — это превосходство над остальными.

Пока они говорили о том, как важно в наше время оказывать помощь ближнему — особенно если это беззащитный ребёнок — я лениво сканировал глазами толпу в поисках сам не знаю, чего. Мне было противно слушать эти пропитанные ложью слова, потому что с такими же лицами они могли бы зачитывать похоронную речь на кладбище; и ими двигали какие угодно мотивы, но уж точно не жалость.

На лицах присутствующих отражалась целая палитра эмоций — от вежливого интереса до полного безразличия; и только на одном лице мой взгляд в буквальном смысле слова споткнулся.

Мне пришлось проморгаться, чтобы поверить, что она мне не мерещится — девушка, в которой поразительно гармонично сочетались несочетаемые противоположности. Она была обманчиво неподвижна, потому что в каждом взмахе её руки присутствовала хищная грация; она выглядела изящной и хрупкой, но вместе с тем была несгибаемой и твёрдой; в её светлом взгляде царил покой, и в тоже время она обещала устроить ураган каждому, кто посягнёт на её личное пространство. Девушка казалась нежной, но одновременно с этим буквально светилась целеустремлённостью и желанием покорить весь мир.

Хотя в действительности ей было достаточно щёлкнуть пальцами, чтобы он упал к её ногам.

Я бы первым пал на колени.

Никогда не был силён в женской моде, но дизайнера, который создал её платье, хотелось найти и пожать ему руку — оно совершенно не скрывало изгибы её тела, не оставляя места воображению; наоборот, словно вторая кожа облегало тонкую талию, которую до боли хотелось стиснуть руками, почувствовать под ладонями упругие ягодицы, провести кончиками пальцев по нежной коже её бедра, которое совсем нескромно выглядывало из разреза спереди. Татуировки, которые были на её руках, я тоже разглядел, и это заставило меня хотеть её ещё сильнее.

И это я ещё не поднял голову выше.

Там меня конкретно занесло — эти русые волосы, волнистым водопадом струящиеся по открытой спине, которая буквально орала мне через весь зал «Дотронься!», хотелось намотать на кулак; запрокинуть её голову назад и впиться в манящие губы поцелуем; заставить её подчиняться и умолять меня войти в неё прямо здесь.

Всё это пронеслось в моей голове буквально за секунду; желание обладать ею было настолько велико, что чуть было не сбило меня с ног, которые внезапно стали деревянными. Мне даже показалось, что я отсюда видел, как билась жилка на её шее — слишком соблазнительно, чтобы быть правдой.

А ещё её лицо выглядит смутно знакомым.

Возвращаюсь в реальность, только когда на плечо падает тяжёлая ладонь отца, который зовёт меня знакомиться с Авериными; молча киваю, потому что в голове — сплошная пошлятина, и вряд ли я сейчас способен выдать хоть что-то членораздельное.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Мы медленно движемся сквозь толпу в сторону зеленоглазой ведьмы, которая однозначно меня приворожила; рядом с ней уже материализовались оба Аверина, и мне не понравилось то расстояние, которое было между ней и Авериным-младшим. Точнее, его вообще не было; это заставило меня мысленно зарычать, но я прекрасно понимал, что у меня нет на это права — возможно, девушка пришла на вечер в его сопровождении.

Я замер в аккурат напротив неё; девушка сначала мазнула по мне взглядом, а потом вернула его обратно, принявшись усиленно сканировать моё лицо. И чем дольше она это делала, тем сильнее блестели от еле сдерживаемого гнева её глаза. А когда они стали полыхать открытой яростью и ненавистью, я наконец понял, почему её лицо кажется мне знакомым.

В голове тут же воскресли воспоминания четырёхлетней давности.

Бутылка «Блэк Бакарди», снег, туман в голове…

Глухой стук чего-то тяжёлого о капот моей машины…

Визг шин по асфальту, когда я втопил педаль тормоза в пол до упора…

Чья-то ладонь, с размаху впечатывающаяся в мою щёку…

И пара чистых зелёных глаз, полыхающих неприкрытой яростью…

Которые вновь находятся слишком близко, обжигая искрами ненависти, что летят в разные стороны; я снова чувствую на своей щеке фантомную боль от пощёчины, прозвеневшей в ночной тишине целую жизнь назад, которая словно прошла мимо меня.

И даже несмотря на это моё тело слишком остро на неё реагирует.

— Ты! — шипит она сквозь плотно стиснутые зубы.

Ну вот, кажется, вечер перестаёт быть томным…

А я-то боялся от скуки утухнуть.

* * *

Прежде чем она успела устроить скандал при целой толпе свидетелей, Аверин-младший подхватывает её под локоть, боковым зрением сканируя присутствующих, чтобы склока не дай Бог не вышла за пределы нашего небольшого круга. И пока я следую за ними через зал в сторону выхода, а затем по коридору до самого конца — какие же по уровню громкости у неё голосовые связки? — в голове вспыхивает мысль о том, что мои родители до сих пор не в курсе, что четыре года назад я сбил человека. И вот сейчас всё это дерьмо всплывёт наверх, и…

Короче, сейчас будет жарко.

Всю дорогу девушка умудрялась оборачиваться в мою сторону и испепелять меня взглядом, от которого у меня — нет, не тряслись поджилки, хотя именно этого она, скорее всего, и ждала — а вот о том, что не прихватил с собой пиджак, чтобы прикрыть им сейчас компрометирующее меня возбуждение, пожалел. У меня была охренительная возможность лицезреть её обнажённую спину, которая сейчас пошла красными пятнами от гнева, но по-прежнему магнитом притягивала мои руки. Пришлось корчить из себя невозмутимость и, спрятав кулаки в карманах, максимально скрыть свою оплошность. В полной тишине было слышно лишь шуршание одежды и цокот тонких шпилек по кафельной плитке; девушка по-прежнему была на буксире, иначе давно расцарапала бы мне лицо — сомневаться в этом не приходилось. Между нами стеной полыхало пламя, и мерцали искры, угрожая спалить всё вокруг, и я невольно задумался, была ли она и в постели такой дикой кошкой?

Аверин толкнул тяжёлую дверь цвета тёмного шоколада и бесцеремонно впихнул туда девушку, на лице которой мелькнуло виноватое выражение — до тех пор, пока она снова не посмотрела на меня. В этот момент я наглядно понял значение фразы «как пультом щёлкнули» — клац, и она снова полыхает праведным гневом. Пока она прерывисто дышала, я вбирал в себя каждое движение её тела. Ну ладно, я пялился на её грудь, которая вздымалась от каждого вдоха, и так и манила содрать верхнюю часть платья и примерить её в свои ладони.

Интересно, они идеально поместятся в них?

Чёрт, в моей голове были совершенно не подходящие обстановке мысли; я буквально раздевал глазами её хрупкий стан, и она определённо понимала это. Ну или в моих глазах полыхала настолько откровенная порнография, что это заставило девушку злиться на меня ещё сильнее. Несостоявшийся убийца её отца хотел трахнуть её прямо при свидетелях — вряд ли это располагает к нормальному общению.

Короче, чтобы отвлечься от вида её офигительного тела и не менее крышесносного взгляда, я обвёл глазами окружающую обстановку. Судя по длинному стеклянному столу в центре комнаты, бутылки с водой, расставленные напротив каждого стула и огромные панорамные окна мы находились в переговорной.

Очень символично и ни разу не саркастично, ага…

— А теперь объясни мне, какого чёрта здесь происходит? — подаёт голос Аверин-младший, и я без труда улавливаю в его интонации сталь.

Девушка переводит взгляд на него и вновь выглядит слегка виноватой.

— Прости, Богдан, — слышу её голос и понимаю, что ещё чуть-чуть — и моих жалких потуг не хватит, чтобы скрыть своё желание, потому что пах уже начал болезненно ныть. — Ты просто не знаешь, что сделал этот ублюдок.

Мои глаза удивлённо распахиваются: а у неё есть зубки, чёрт меня дери!

Правда, её последние слова заставляют напрячься не только меня, но и моих родителей тоже, а это не сулит ничего хорошего.

— А если бы я не успел? — шипит Богдан. — Ты чуть не сделала нас всех посмешищем в глазах общественности!

Она снова смотрит на меня; встречаю её взгляд спокойно, потому что у меня в принципе нет причин переживать: всё, что мог, я для её отца сделал, и в итоге он по-прежнему ходит на своих двоих. Я ни в коем случае себя не оправдываю, но ведь я тогда не скрылся трусливо с места происшествия, а взял на себя всю ответственность за то дерьмо, которое сам же и заварил. Ну а то, что родители не в курсе… Так ведь я их психику берёг! То есть, материну психику, потому что узнай она, что я натворил — истерила бы последние четыре года. Хотя после сегодняшнего вечера она, скорее всего, так и сделает, и я ближайшие лет десять буду слушать лекции на тему, какой я безответственный сукин сын…

— Он чуть не угробил моего отца на своей тачке! — взрывается девушка.

И в помещении повисает оглушающая тишина; мне даже кажется, что я слышу дыхание каждого из находившихся в этой комнате. А после открылась дверь, и в переговорную вошли… её родители.

— Что за консилиум? — спрашивает отец проснувшегося моими стараниями вулкана.

А потом он натыкается взглядом на меня — как и его супруга; и если женщина поджимает губы, демонстрируя мне своё презрение, то Игорь Александрович наоборот протягивает мне руку, за которую я хватаюсь автоматом.

Вот честно, не знаю, чем я заслужил такое его отношение ко мне, как, видимо, не понимали этого и его жена с дочерью — всё же, я чуть его на тот свет не отправил, а он мне руку пожимает. Да и лицо его совсем не выглядит злым, презрительным или хотя бы недовольным — он будто старого друга встретил.

Пока девушка сбивчиво рассказывает, что именно я сделал четыре года назад, я стою спиной к своим родителям, но мне совершенно необязательно видеть их лица, чтобы понять, что они в глубоком шоке, и мать держится на честном слове, чтобы прямо сейчас не дать мне отповедь. Я вижу, что девушка будто заново переживает ту ночь, и вспоминаю, что в жизни так быстро не трезвел после бутылки рома. На лице Аверина-младшего появляется выражение, граничащее между сомнением и шоком, потому что от него тоже не укрылось, что Молчанов смотрел на меня без ненависти.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Чёрт, как же зовут его дочь?

Алиса? Милана?

— Полина! — возмущённо вздыхает Молчанов, а я мысленно щёлкаю пальцами, без труда запоминая её имя. — Зачем вспоминать то, что давно прошло?

— Действительно, — цедит девушка сквозь зубы. — Давайте вообще забудем тот больничный ад, через который прошла наша семья, пока тебя превращали обратно в человека!

Пока они грызлись каждый за своё мнение, я ловил высокомерный взгляд Богдана и спиной улавливал флюиды недовольства родителей — и за то, что сделал, и за то, что не сказал им об этом.

Ну о’кей, беру свои слова назад — верните мне обратно то застойное болото, которым была моя жизнь…

Глава 3. Полина

Не знаю, почему так остро реагирую на его присутствие. Ещё со времён школы я перестала давать себе поблажки — училась держать эмоции в узде, контролировала чувства, чтобы никто даже не догадывался о том, что на самом деле происходит внутри меня. А высший свет со своими утончёнными манерами и нормами поведения не прощает ошибок, подобных той, которую я сегодня допустила. Ты либо умеешь держать себя в руках, повелевая миром, либо даёшь волю эмоциям и не имеешь ничего. Я успела насмотреться на нищету и прочувствовать на себе всю «прелесть» оскорблений за семнадцать лет жизни, так что мне хватало мотивации работать над собой.

И вот я второй раз за всё это время теряю над собой контроль — и оба раза выпадают на те моменты, когда рядом находится этот наглый засранец. Я уже молчу про то, как он смотрит на меня — будто мы одни, и он в любое мгновение готов наброситься. Это ещё сильнее выводит из себя — я ведь почти замужняя женщина и явно старше него, а мальчишки меня не привлекают совершенно.

Луна мягко светит в окно сквозь щель в портьерах, в которую я выглядываю, пытаясь успокоиться и прийти в себя; сейчас, в стенах родного дома было легко не поддаваться эмоциям, не видя наглого лица. Чувствую, как слегка подрагивают кончики моих пальцев от нахлынувших эмоций; вспоминаю давно забытый рефлекс потянуться за сигаретами, которых у меня нет, и вряд ли Богдан будет столь любезен, чтобы позволить мне снова начать курить, потому что это тоже одно из многих табу для меня. Единственное, что я могла делать весь оставшийся вечер — это молча испепелять Матвеева взглядом, от которого ему было ни горячо, ни холодно.

Мне не понятна реакция отца на встречу со своим несостоявшимся убийцей — жал его руку так, будто они всю жизнь были знакомы, и не было того жуткого ДТП, после которого он чуть не остался инвалидом. И ещё мне не понятно, почему на меня все взъелись за мою реакцию — что я, по-вашему, должна была ему на шею кинуться? Или спасибо сказать за то, что чуть не сделал меня наполовину сиротой? Я знаю, что чуть-чуть не считается, но и отмахнутся от произошедшего тоже не могу.

Если бы я заметила хоть долю раскаяния на его лице, возможно, не возмутилась бы настолько сильно; но он выглядел точно так же, как и папа — будто ничего не было. А раздевать меня глазами в присутствии моего почти что мужа — вообще «верх приличия»…

Оборачиваюсь, чтобы посмотреть на спящего Богдана; когда он спит, его лицо расслабляется, и он больше похож на мальчишку, чем на прожжённого бизнесмена. Мне всегда нравилось наблюдать за ним, когда все эти маски слетали с него — тогда я могла видеть его настоящего. Ну или, по крайней мере, воображать, каким бы он мог быть, если бы рос в другой — не «элитной» — атмосфере.

На самом деле я всё чаще ловлю себя на мысли о том, что я до смерти устала — от всего: устала ходить по струнке, боясь осуждения; устала от этих снисходительных взглядов, которыми меня по-прежнему награждали «сливки» общества — будто я всё ещё неказистая девочка с последней парты, недостойная находится среди них; устала держать лицо, потому что меня настоящую этот жестокий мир не примет — здесь нет места слабым. А сегодняшняя встреча с Костей всколыхнула во мне столько эмоций сразу, сколько я за всю жизнь не испытывала, и это было крайне неприятно. Моя надёжная дамба, возведённая целую жизнь назад, угрожающе затрещала под натиском того негатива, который принёс с собой этот наглец.

Поэтому сейчас, в ночной тишине, без свидетелей, мне хотелось просто выдохнуть и почувствовать хоть что-то, что не вызывало бы во мне отвращение к самой себе.

Вернуть на место свою выдержку, например.

Но перешагнуть через себя мне всё же придётся: обе стороны — исключая меня, разумеется — хотят, чтобы мы с Матвеевым наладили отношения и «Стали товарищами», если выражаться словами папы.

Да только тамбовский волк ему товарищ, а не я!

Бо сонно что-то проворчал и перевернулся на бок; ступая на носочках, подхожу к постели и ныряю под одеяло, заползая под его левую руку. Аверин автоматически обнимает меня, прижав к себе, и почему-то от этого хочется расплакаться.

В пять утра привычно звенит будильник; успеваю отключить его до того, как Богдан проснётся и начнёт ворчать. Натягиваю спортивный костюм, хватаю со стола плеер и наушники и спускаюсь на стадион — приводить тело и душу в порядок. О том, что было ночью, стараюсь не вспоминать — всего лишь временное помутнение рассудка; в конце концов, никто не заставляет меня общаться с Матвеевым круглые сутки. Да и город у нас достаточно большой, чтобы не встретиться случайно.

К тому моменту, как я пробегаю свою почти дневную норму — если не считать беготню по офису — принимаю душ и готовлю нехитрый завтрак, Богдан приводит себя в порядок и просто испаряется — та сделка, ради которой они практически легли костьми, всё же состоялась, и он должен был присутствовать на подписании контракта. Так что я приготовилась к тому, чтобы вновь приехать на работу на служебной машине — мы живём вместе, но некоторые вещи по-прежнему не меняются.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Не знаю, в какой момент я поняла, что вселенная надо мной насмехается: когда мне позвонил водитель с новостью о том, что машина сломалась, а прислать другую нет возможности, и мне предстоит ехать на такси; или когда, выйдя на улицу, замечаю на подъездной дорожке чужую спортивную машину — я живу здесь достаточно долго, чтобы отличить «своих» от «чужих».

А когда со стороны пассажирского места опускается тонированное стекло, и я вижу улыбающееся лицо Матвеева, не могу определиться, что меня бесит больше — собственная растерянность, или его информированность о том, где я живу.

— Тебя подвезти? — как ни в чём не бывало, спрашивает он.

Чувствую, что мой рот против воли раскрывается от осознания его уровня наглости.

Или идиотизма?

Вижу, как во двор заворачивает жёлтая машина с шашечками по бокам, и демонстративно разворачиваюсь к ней лицом, не удостоив Матвеева ответом. Впрочем, это не помешало ему выйти из машины, не глуша мотор, и стать рядом, спрятав руки в карманах пальто.

— Быть может, ты дашь мне второй шанс, и мы всё начнём сначала? — тихо спрашивает он и, развернувшись ко мне лицом, протягивает руку. — Привет, я Костя.

Фыркаю — детский сад, да и только.

— Для таких игр найди себе подружку в яслях, — сухо роняю в ответ на его улыбку. — А меня оставь в покое. Нас с тобой ничего не связывает и связывать не будет, так что не вижу причин что-то в этом менять.

Его рука медленно исчезает из поля моего бокового зрения, и мальчишка тяжело вздыхает — именно мальчишка, потому что так легче его игнорировать.

— Мне правда очень жаль, что тогда так вышло. Я ведь сделал всё, что мог, чтобы исправить ситуацию…

— Это была твоя прямая обязанность — исправить то, что ты сам же и натворил, — не сдерживаюсь от сарказма и тут же себя отчитываю — контроль! — Не нужно говорить об этом так, словно ты тогда сделал нам всем одолжение.

К концу моего ответа такси как раз подъезжает к нам, избавляя меня от необходимости говорить что-то ещё и тем паче выслушивать очередные извинения, которые всё равно не повернут время вспять и ничего не исправят.

Правда, в машине не сдерживаюсь и бросаю взгляд в зеркало заднего вида — Матвеев по-прежнему стоит на тротуаре с хмурым лицом, провожая глазами моё такси. Пытаюсь порадоваться тому, что у меня хоть немного получилось его задеть, но почему-то это совершенно меня не радует; на самом деле я чувствую себя ещё хуже, чем было вчера вечером.

Чёртов Матвеев, весь день испортил!

* * *

К счастью, работа всегда с успехом выбивала из головы все ненужные мысли; стоило мне переступить порог офиса, как я забывала даже собственное имя в круговороте постоянных поручений, организаций встреч и проверок документов. Приближался мой законный отпуск, и я всё свободное время посвящала тому, чтобы максимально решить все вопросы сейчас, а не оставлять их на попечение очередной ничего не соображающей идиотки, за которой я потом снова буду всё переделывать, отвлекаясь лишь на еду и сон.

С Богданом мы практически не пересекались, но если мне везло встретить его в коридоре, он удостаивал меня только хмурым взглядом, который мне совершенно не нравился. Не знаю, сколько бы мы так играли в гляделки, если бы ближе к концу вечера я не влетела в его кабинет, демонстративно повернув ключ в двери. Бо всего лишь поднял вопросительно бровь и, сцепив пальцы в замок на дубовой поверхности стола, откинулся на спинку кресла.

— В чём дело?

— Прямо с языка вопрос снял, — ворчу в ответ. — Чем ты снова недоволен?

Богдан вздыхает, потирает пальцами переносицу и отводит взгляд к окну.

— У нас появились некоторые проблемы с нашими партнёрами из-за твоей вчерашней выходки, — спокойно произносит он, но за напускной способностью проскальзывают нотки стали. — Матвеевым крайне неудобно за то, что сделал их сын Бог знает когда. Они хотят компенсировать нам наши финансовые вложения в их проект и дальше продолжить без нас.

Хмурюсь.

— Хорошо, и что здесь такого? У нас много других вариантов, куда вложить эти деньги. Не вижу здесь никакой проблемы.

Аверин хмыкает.

— Не заставляй меня сомневаться в твоих умственных способностях, — жёстко произносит он, и я чувствую внутри горечь от лёгкого укола обиды. — Ты знаешь, чем для нас всё это обернётся? Заголовками в газете «Миллионер пожалел своих денег на помощь детям»! Здесь речь идёт не только о тебе и твоих чувствах! Мы говорим о целой империи, которую отец создавал не один десяток лет; о деле, которому я отдаю все свои силы; об имени и авторитете, которые мы сделали себе сами и подтверждали годами. И я не позволю капризной девочке послать коту под хвост все наши старания только за то, что она обижена. Повзрослей уже наконец, Полина! И, если это всё, можешь быть свободна — у меня ещё куча дел.

Это был полнейший шок для меня — не удивлюсь, если в процессе его отповеди у меня открылся рот. Богдан никогда раньше не позволял себе повышать на меня голос; да он меня буквально на руках носил! Я впервые в жизни слышу от него столько обидного в свой адрес, что действительно хочется зажать уши, как маленькой, и со слезами выбежать в коридор. Но, разумеется, я себе этого не позволяю — кинув последний взгляд на его голову, склонённую над какими-то документами, я гордой походкой направляюсь к двери и выхожу в полупустой коридор, не позволяя появиться на глазах даже намёку на слёзы, сцепив зубы.

За весь оставшийся рабочий вечер мне не удаётся культивировать в себе обиду; к тому времени, как я спускаюсь вниз, с удивлением обнаружив машину Бо у парадного входа — он задумчиво смотрел в окно и явно кого-то ждал — я уже даже чувствую собственную вину. Неуверенно подхожу к машине с водительской стороны, привлекая внимание Аверина, который машет мне головой, приглашая сесть. Обхожу автомобиль и занимаю место рядом с ним.

Несколько минут мы просто сидим молча — я не знала, что сказать, а он, видимо, собирался с мыслями.

— Я должен перед тобой извиниться за то, что наговорил сегодня, — произносит он наконец. — Я был неоправданно резок и чересчур прямолинеен.

— Полагаю, это я должна извиняться. — После того, как я окончательно успокоилась, то поняла, что Бо был прав во всём — от первого до последнего слова. Но видит Бог: просить прощения — не моя сильная сторона. — С партнёрством действительно всё так плохо?

На пару минут снова воцаряется тишина.

— Действительно, — кивает. — И исход этой ситуации целиком и полностью зависит от тебя. То есть, от ваших с Константином отношений.

Растерянно моргаю, чувствуя, как медленно падает забрало при звуке имени Матвеева — он ведь не серьёзно? Какие нас могут связывать отношения, кроме тех, что мои почти что муж и свёкор совместно курируют фонд с его родителями?

— Нет у нас никаких отношений! — слишком резко вскрикиваю и тут же прикрываю рот ладонью — да что же это такое! Со мной теперь каждый раз будет происходить подобное, стоит мне услышать его имя? — У нас нет общих точек пересечения, так что не думаю, что у меня с ним возникнут проблемы.

— Да отсутствие отношений и есть сама проблема, — устало вздыхает Богдан.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌А?

— Что ты хочешь этим сказать?

Он невесело фыркает.

— Давай поговорим об этом завтра, — хлопает меня по коленке, затянутой в кружевной чулок. — Я слишком устал, чтобы нормально соображать и отбить все твои «против» в намечающемся споре, так что отложим пока разговор, идёт?

Киваю, хотя на самом деле начать спорить хочется уже сейчас, даже не выслушав его точку зрения; что-то мне подсказывало, что она в любом случае мне не понравится…

Только в стенах родного дома я осознаю, насколько в действительности устала: и от бесконечной беготни, и от эмоционального напряжения; поэтому, пока Бо принимает душ, заказываю еду из ресторана. После того, как ванная освобождается, наскоро привожу себя в порядок и возвращаюсь на кухню, где во время ужина пытаюсь выбить из Бо признание по поводу того, что именно он задумал, но Аверин упорно молчит. Пару раз за вечер, пока он смотрел новости, я ловила его странно-загадочную улыбку, которая лишь ещё больше убеждала меня в том, что наша предстоящая беседа мне не понравится.

Утро проходит по привычному для меня расписанию: будильник, пробежка, душ, завтрак. В половину седьмого просыпается Богдан, который находится в отличном настроении — чего не скажешь обо мне — и мы наконец-то едем на работу вместе. Это слегка сглаживает мой внутренний раздрай, и на прощание я даже целую Бо, но так, чтобы никто не видел — всё же для меня поцелуй является такой же интимной вещью, как и секс, и свидетели здесь ни к чему.

Сегодня у Николая Александровича были намечены два совещания и встреча с инвесторами, так что работы у меня было предостаточно, чтобы забыть о возможных грядущих неприятностях — ровно до того момента, как я получаю от Бо сообщение с просьбой зайти к нему. Уже на ходу пытаюсь представить, что именно он мне скажет, но реальность оказывается куда более шокирующей.

А всё потому, что, переступив порог его кабинета, первым, кого вижу, оказывается… Матвеев.

— Проходи, — как ни в чём не бывало, улыбается Богдан, жестом приглашая меня сесть в кресло — в аккурат напротив Кости.

Непонимающе перевожу взгляд с Аверина на Матвеева, очень стараясь не раздражаться на последнего за присутствие — я и так уже доставила Богдану непростительно много проблем за последние два дня — но получается из рук вон плохо.

— Так о чём ты хотел поговорить, и почему здесь он? — всё же хмуро спрашиваю.

Замечаю ухмылку на лице Кости перед тем, как отвернуться.

— Предотвращение наших разногласий и сохранение отношений с Матвеевыми целиком и полностью зависит от вас двоих, — отвечает Бо. А я по-прежнему ничего не понимаю; и, видимо, это написано у меня на лице, раз Аверин всё же поясняет свою идею: — Вам двоим необходимо убедить всех остальных в том, что между вами нет никакого конфликта — тогда не будет и повода разрывать наши отношения с «Люкс-Тур».

От удивления чувствую свои брови где-то в области затылка.

Это он сейчас так пошутил?

* * *

— И как ты себе это представляешь? — слышу свой голос сквозь призму злости — не удивлюсь, если эта бредовая идея принадлежит Матвееву.

— Подружитесь, — говорит Бо таким тоном, будто предлагает мне пройтись по магазинам, а не провести время с этим мудаком.

— Да ни за что! — вскакиваю на ноги. — Если тебе так хочется — сам води с ним дружбу!

— Ну и кто из нас после этого ребёнок? — слышу насмешливый голос Кости.

Собираюсь в очередной раз выйти из себя, когда внезапно понимаю, что он прав — я действительно веду себя как ребёнок.

Капризный ребёнок, как сказал вчера Богдан.

Чёрт.

Подхожу к окну, став спиной к обоим, и пытаюсь привести мысли в порядок: Бо хочет, что мы с Костей всего лишь убедили остальных, что конфликт между нами исчерпан — никто не заставляет меня по-настоящему прощать его и уж тем паче относиться как к другу.

Что ж, такое я смогу выдержать — фальшиво улыбаться, когда он рядом, и делать вид, что между нами всё в порядке. Никто ведь не запрещает мне и дальше говорить ему всё, что я о нём думаю, когда рядом не будет свидетелей.

— Пусть будет по-твоему, — отвечаю наконец, повернувшись к обоим лицом.

Ловлю на себе довольных взгляд Кости, который снова меня раздевает глазами, и чувствую, как у меня подскакивает температура.

Это что? Я заболела? Только этого не хватало!

Я чувствую внутренний дискомфорт, к которому совершенно не привыкла, и направляюсь к двери, когда слышу за спиной Богдана.

— Я пригласил чету Матвеевых в офис сегодня, и будет лучше, если после встречи именно Костя отвезёт тебя домой — для пущей убедительности.

Спотыкаюсь на ровном месте, потому что… С какого это рожна я должна ехать с Матвеевым на его машине к себе домой? Неужели это настолько необходимо?!

Не оборачиваюсь, чтобы снова не наткнуться на довольную рожу Кости, но с достаточной силой хлопаю дверью, чтобы они оба поняли, насколько я в «восторге» от этой новости.

Чтобы ненароком не взорваться от злости во время рабочего процесса, выбрасываю из головы к чёртовой матери всё, что хоть как-то может напоминать о Матвееве; даже отключаю телефон, потому что Бо может прийти в голову ещё какая-нибудь «оригинальная» идея, от которой я точно потеряю голову. Это слегка выходит мне боком, когда у Николая Александровича не получается до меня дозвониться, но я выкручиваюсь, впервые в жизни соврав своему боссу: батарейка села, и гаджет отключился. Поворчав для приличия, он отпускает меня домой на целый час раньше положенного, и я буквально лечу в сторону лифта, искренне надеясь, что смогу улизнуть до того, как кому-нибудь вздумается меня остановить.

И даже успеваю вызвать машину по служебному телефону, вот только Аверин будто мысли мои читал — ну или Николай Александрович предупредил его о моём уходе — потому что путь к лифтам перегородила его мощная фигура.

— Куда-то собралась? — с ехидной улыбкой спрашивает он.

Тяжёлый вздох; пальто на сгиб локтя; глаза к потолку.

Господи, ну за что мне всё это?

В переговорной — как иронично, ха-ха — уже сидит семья Матвеевых в полном составе, и с беспокойством смотрят в мою сторону, будто я сейчас снова выкину что-нибудь эдакое, от чего им вновь придётся краснеть. Но я грациозно пересекаю просторное помещение и опускаюсь на стул напротив Кости, стараясь смотреть на него без ненависти, но весьма красноречиво — пусть не думает, что я так просто сдамся или забуду.

А после устремляю всё своё внимание на Матвеевых-старших, подключив обаяние, на которое только была способна.

Не припомню, чтобы за всю жизнь мне пришлось врать в таких объёмах, как я делала это сегодня вечером. Да ещё этот Костя, который ни разу за всё время не отвёл от меня глаз — будто я сидела перед ним без одежды; это нервировало, чего со мной не случалось ещё со школы, но я старательно игнорировала его присутствие. Помню, что постоянно улыбалась, и от этой фальшиво-милой улыбки уже болели щёки, и хотелось спустить на ком-нибудь пар.

Например, на Матвееве, который как раз поднимался на ноги, любезно протягивая мне руку, помогая встать, чтобы отвезти домой лично. Зато я могла собой гордиться — не испепелила его взглядом, хотя очень хотелось, а послала ему открытую улыбку, от которой Костя почему-то завис.

Вон даже зрачки расширились.

Наклоняюсь к нему ближе, чтобы никто не слышал того, что я собираюсь ему сказать, но Матвеев снова реагирует как-то неадекватно — начинает дышать через рот, и меня почему-то клинит на его полуоткрытых губах.

Мысленно даю себе затрещину.

— Руку-то отпусти, малахольный, — шиплю ему на ухо. — Иначе домой в инвалидном кресле поедешь.

В коридор выходим все вместе; пока Бо разговаривает с Матвеевыми по поводу фонда, я направляюсь к лифтам, и отскакиваю в сторону как ошпаренная, потому что чувствую едва уловимое прикосновение чьей-то руки к своему бедру. И не нужно быть гением, чтобы понять, кто именно это сделал — уж слишком красноречиво горели глаза Кости.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Интересно, этот придурок вообще в курсе, что я замуж выхожу?

Меня бесят эти неуместные фривольности с его стороны, которые он себе позволяет; но отчего-то я чувствую, как начинают гореть мои щёки, и мне остаётся только надеяться, что этого не видно за слоем тонального крема. Поджимаю губы и посылаю ему убийственный взгляд, убедившись, что этого никто не видит — хотя Богдану стоило бы больше внимания обращать на то, что творится вокруг.

Пока мы вместе спускаемся вниз, Богдан просит меня вызвать машину, потому что вынужден задержаться на работе; в этот момент Костя вступает в игру и любезно предлагает отвезти меня домой. Не понимаю, зачем это нужно, если для ликвидации конфликта было достаточно и моих заверений в том, что всё в порядке. Я соглашаюсь сквозь зубы, мечтая придушить этого актёра, но высказываться в присутствии Богдана и родителей Кости не рискую.

Матвеев галантно открывает мне дверь и помогает сесть в автомобиль; пока он обходит машину, смотрю в зеркало заднего вида на Бо, который подмигивает мне и скрывается за дверью компании.

Предатель.

Едва Костя садится, как я тут же даю волю едва сдерживаемому гневу.

— Надеюсь, это был последний раз, когда ты распускал свои руки, идиот несчастный, — взрываюсь, на что парень лишь ухмыляется. — Мне не нужна комнатная собачонка, таскающаяся за мной по пятам!

От моего последнего сравнения довольная улыбка сползает с его лица; я вижу, как ходят желваки на его лице, и ликую от того, что у меня наконец-то получилось хоть немного сбить с него спесь.

— Ни одна наша встреча не прошла по моей непосредственной инициативе, — слышу его ответ. Бросаю на него косой взгляд и с удивлением замечаю, что злость сделала его лицо старше — теперь он как минимум дотягивал до моего возраста. — Так что твоё сравнение неуместно.

— Жениху моему об этом расскажи, — довольно улыбаюсь я, ожидая его дальнейшей реакции.

И она не заставляет себя долго ждать: втопив педаль тормоза в пол до упора, Костя неожиданно тормозит прямо посреди дороги; меня швыряет вперёд, отчего ремень безопасности, пристёгнутый на автомате, натягивается, больно врезаясь в тело, но от столкновения моей головы с приборной панелью всё же спасает.

— Ты выходишь замуж? — ошарашенно спрашивает он.

То есть, такая очевидная мысль не приходила в его светлую голову? Вряд ли бы Богдан вёл себя со мной так дерзко, если бы был всего лишь сыном моего босса…

— Может, ты уже отвезёшь меня домой и наконец-то провалишься куда-нибудь подальше? — снисходительно спрашиваю и отворачиваюсь к окну.

В задний бампер раздаются недовольные гудки и резкие ругательства, и Костя приходит в себя, продолжив движение. Называю ему адрес, и больше за всю дорогу мы оба не произносим ни слова — я радовалась тишине и отсутствию поползновений в свою сторону, а Матвеев, очевидно, всё ещё был в шоке.

Так ему и надо.

* * *

Всю дорогу до моего дома Матвеев молчит, словно воды в рот набрал, но я всё равно не могу отвлечься и остро чувствую его присутствие каждой клеточкой тела — рядом с ним хочется ощетиниться, выпустить иголки и защищаться. Рядом с Богданом я никогда такого не чувствовала; пусть между нами не было воспламеняющих атмосферу чувств — мне было достаточно и того, что мне с ним спокойно, безопасно и надёжно. Рядом с таким, как Костя, всегда актуален эффект неожиданности — никогда не знаешь, что случится через минуту.

А я ненавижу неожиданности.

А ещё меня почему-то напрягает эта тишина — молчаливость совершенно не идёт Матвееву как черта характера.

Ну и вот почему я об этом думаю вообще?!

Во дворе своего дома буквально вылетаю из машины, не забыв хлопнуть дверью напоследок, но Костя не даёт мне уйти просто так.

— Когда твоя свадьба? — слышу за спиной его голос.

Мне приходится обернуться, хотя очень не хочется.

— Какая разница? — холодно спрашиваю.

— Не будь язвой, — кривится парень. — Просто ответь.

— Двадцать третьего мая, — меняю гнев на милость.

Пару секунд Костя о чём-то сосредоточенно думает, а потом кивает собственным мыслям.

— Значит, у меня ещё есть время.

Загадочно ухмыльнувшись, Матвеев подмигивает мне и с визгом покрышек по асфальту срывается с места, в то время как я застываю памятником самой себе.

Что он хотел этим сказать?

Наверно, мне никогда не понять этих мажоров…

Богдан объявляется примерно через четыре часа с довольной улыбкой и новостью о том, что с фондом всё в порядке, и Матвеевы согласны сотрудничать, раз уж между мной и Костей отсутствуют разногласия. Я уже собиралась было порадоваться тому, что мне больше не придётся видеться с этим самоуверенным пижоном — ну разве что на благотворительных вечерах, устраиваемых на платформе фонда Матвеевых — но Бо снова вводит меня в состояние ступора: раз уж мы с Костей хорошо ладим (со слов его матери), то мы справимся с курированием ещё одного фонда, который они собираются открыть через две недели.

Совместно.

Я и Матвеев.

Что за бред вообще?!

— Я не собираюсь ничего с ним курировать! — бурчу себе под нос, подпиливая ноготь, сломанный об угол стола, когда я в порыве эмоций — опять — неловко взмахнула руками. — Это ведь их фонд! Я вообще не имею к нему никакого отношения!

— Во-первых, это наш совместный фонд, — не соглашается Богдан. — А во-вторых, ты почти моя жена, а значит тоже член моей семьи, и если нужно стать совладельцем фонда — ты станешь. Не забывай, за кого ты выходишь замуж, Полина; я не мальчик с окраины, с которым пройдут подобные штучки. В нашей семье каждому пришлось через что-то перешагнуть в себе, чтобы добиться того положения, которое мы сейчас занимаем — теперь твоя очередь перешагнуть через собственную гордость ради процветания компании и поддержания авторитета.

Вздыхаю от несправедливости: когда в прошлом году двоюродный брат Бо практически подвёл его под монастырь, в последний момент забрав свои инвесторские деньги из проекта для получения более выгодного контракта, Аверин не стал с ним церемониться; несмотря на то, что Стас был вторым по уровню важности инвестором нашей фирмы, Бо не переступал через собственные амбиции и гордость, а от души дал ему хорошего пинка за такое предательство.

А я вот должна переступить…

Всё это прокручиваю в голове, но вслух не произношу, потому что своими контраргументами сделаю только хуже, а я ещё не растратила весь свой инстинкт самосохранения, который начисто отключался в присутствии Матвеева.

Пока Бо пил кофе и рассказывал мне что-то о новой крупной сделке, которую они с Николаем Александровичем готовят, я поливала свою пальму в большой кадке и совершенно не слышала того, что он говорит — будто навязчивый фон где-то у соседей через стенку. А всё потому, что в моей голове навязчиво, словно шарик от пинг-понга, билась мысль о тех последних словах Кости.

Что он всё-таки имел в виду, говоря, что у него есть время?..

Утром просыпаюсь от того, что под боком возится Богдан; разлепляю уставшие веки и первым делом бросаю взгляд на часы — половина четвёртого.

— В чём дело?

Бо целует меня в лоб и продолжает одеваться.

— Астаховы аннулировали контракт по сделке, — сквозь зубы шипит Аверин в ответ.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Даже несмотря на то, что я безумно хочу спать, мои глаза широко распахиваются.

— Они не могли так поступить — им ведь в таком случае придётся заплатить огромную неустойку…

— Да, и они готовы её заплатить, чёрт возьми! — пылит Богдан и нервно проводит ладонью по волосам. — Прости.

— Мне поехать с тобой?

Бо качает головой.

— Ты там всё равно ничем не сможешь помочь. Спи пока, приедешь в своё привычное время.

Он застёгивает рубашку, запонки, прихватывает пиджак и выходит в коридор, где ещё минуты две я слышу, как он возится. После хлопает входная дверь, и квартира вновь погружается в привычную ночную тишину. Мне бы спать ещё полтора часа, но сна нет совершенно ни в одном глазу. Если сделка действительно будет похоронена окончательно, компания не развалится, но на нашем имени это отразится максимально отрицательно. Больше всего меня волновало, кто именно смог переманить братьев Астаховых на свою сторону — ведь только поэтому они могли уйти в самый разгар подписания договора о сотрудничестве. И что им такого предложили, что они не озаботились последствиями своей выходки?

Ещё пару минут я лежу на постели, уставившись в потолок, а после с обречённым вздохом поднимаюсь на ноги: стоило ожидать, что после подобной новости я потеряю спокойствие.

За окном ещё беспросветная темень, но я отчётливо слышу завывание ветра и свист ветвей деревьев; от этого звука хочется спрятаться обратно под одеяло, натянуть его по самые глаза и просидеть так пару дней — никуда не выходя и никого не видя. Но у меня есть работа, есть обязанности, которые я не имею права нарушать, потому что подведу не только своё начальство, но и саму себя.

Единственное, чем я могу распоряжаться — это утренняя пробежка; именно ей я объявляю бойкот, занявшись вместо неё йогой. После съедаю овсяную кашу с кусочками яблока, отмечая, насколько мне осточертела эта «еда», от которой после каждый раз остаётся привкус пепла во рту, и отправляюсь на работу, надеясь, что, если лучше быть не может — не будет хотя бы хуже, чем есть.

Глава 4. Костя

«Чёрт, Матвеев, надо же было тебе так попасть…» — мысленно бешусь, потягивая холодное пиво, лениво развалившись на диванчике в «Конусе».

Почему-то до сегодняшнего момента мне даже в голову не приходила мысль о том, что Полина может быть обручена. Хоть она и строит из себя Королеву Вселенной, в своей голове я уже давно нарисовал наше совместное будущее, как только растоплю её ледяное сердце. Её фраза о том, что она через четыре месяца выходит замуж, была равносильна удару по шарам: неожиданно, неприятно и чертовски… больно. Но я вовсе не собираюсь опускать руки; в конце концов, «выйду замуж» и «замужем» — это разные вещи, так что… Может у меня ещё получится до неё достучаться?

Я не слепой и вижу, что на самом деле она не такая — не бездушная ледышка с кошельком вместо сердца; это заметно хотя бы по тому, как она ведёт себя рядом со мной и с Авериным-младшим: то вспыхивает, словно пламя костра, то становится холодной и собранной, словно айсберг.

А мне, чёрт возьми, безумно нравится заставлять её гореть.

— Ты куда уплыл? — врывается в мои мысли голос Шастинского. — Костян, не бросай меня с ними одного!

Лёха притворно хнычет, и прячет лицо на моём плече, заставляя меня фыркнуть со смеху.

— Кажется, его пора отрывать от маминой юбки, — ржёт Егор. — А то мы ни его, ни Костяна не женим. Знаете, про вас двоих уже слухи ползут; я вроде даже слышал, что люди делают ставки на то, как скоро вы съедетесь обустраивать семейное гнёздышко.

Хорошо, что в этот момент я не пил пиво — иначе щас выглядел бы так же по-идиотски, как и Макс, который заржал и подавился, заплевав всё вокруг.

— Точно-точно, — поддакивает Кир. — Мы все помним, как вы оба проснулись в обнимку!

— Мы не спали в обнимку! — возмущаюсь, пытаясь сохранить лицо, но до Молчановой мне явно далеко, поэтому всё же ржу. — Придурок просто на моей спине заснул! Если он с кем и спал в обнимку, так это с Ежом — я видел, как Лёха из твоей комнаты выходил утром!

Макс с Киром недоумевают, Егор закатывает глаза, а Лёха фыркает.

— Чёрт, а я-то надеялся, что никто не видел… — роняет последний, и парни конкретно ржут. — Ладно хоть одетый был…

— Да ты издеваешься! — выдаёт Макс за секунду до полного безумия, которое начинает твориться с нашей компанией, потому что назвать это смехом язык не поворачивается.

— Так у вас оргия, что ли? — спрашивает Кир и чуть не отправляет нашу братию на второй заход, но мои лёгкие уже и так горят и просят пощады.

К тому же, мой телефон вибрирует сообщением от отца, который просит приехать.

— В чём дело? — серьёзнеет Макс.

— Нужно смотаться домой, — хмурюсь в ответ. — Отец хочет поговорить. Но я вернусь.

Лёха фыркает.

— Ты главное смотри, чтоб у тебя как в «Интерстеллар» не вышло — возвращаешься, а меня уже правнуки хоронят!

Мы снова ржём, и я наконец-то ухожу; внутри селится какое-то предчувствие бури, от которого по венам бежит адреналин.

После тепла помещения холод улиц выстуживает мой адреналин до нуля, и это отрезвляет — но не настолько, чтобы я перестал думать о Полине. Она стала моим диким ядом, отравляющим кровь и разум, и даже новость о том, что она почти замужем, не способна выбить её из моей головы. И я вовсе не шутил, когда говорил о том, что у меня ещё есть время — я не собираюсь сдаваться и просто так отдавать кому-то женщину, к которой меня впервые в жизни тянет.

А когда дома узнаю, что родители собираются сделать старт новому фонду и поставить в его главе меня и Полину, готов поклясться, что чёртово сердце сделало в груди кульбит и чуть не проломило собой рёбра. Конечно, это вовсе не значит, что мы будем видеться двадцать четыре часа в сутки, но точек пересечения у нас будет гораздо больше — я всё равно смогу быть рядом больше, чем мог надеяться. Хотя, зная Полину, могу представить, как она отнеслась к этой новости — наверняка разнесла к чёртовой матери половину города от злости.

Меня забавляют её приступы агрессии — как будто разозлившийся котёнок, которого погладили против шерсти. Я не раз представлял, как в самом сильном порыве её гнева просто заткну её поцелуем и сделаю своей — и картинки были такими чёткими, что я был готов выпрыгнуть из собственной кожи. Но банальное воспитание не позволит мне просто уложить её в постель, как бы сильно мне не хотелось; сначала я хочу открыть её настоящее лицо, а уж потом строить с ней отношения.

Родители предлагают мне поехать в торгово-развлекательный комплекс в центре города, чтобы оценить помещение, которое они собираются арендовать для своего фонда. Я вспоминаю своё обещание парням вернуться и понимаю, что Лёха был прав — это точно будет не сегодня.

Развлекательный комплекс «Миотида», который расположен в аккурат в центре города — прямо в главном кольце дорог — имеет такие габариты, что попавшему сюда в первый раз человеку без шуток легко заблудиться. Помню, однажды мы с парнями бухие забрели сюда, и обратно нас выволакивала бригада охранников, потому что Лёха на пару с Максом полчаса долбились мордами в стеклянную витрину, пытаясь понять, почему у них не получается выйти. Но сейчас, по прошествии нескольких лет, я знал этот комплекс вдоль и поперёк и мог запросто подрабатывать там гидом.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Комплекс достаточно современный и, на мой взгляд, чересчур «люксовый», потому что после металлоискателей на входе следует гардеробная, где я оставляю своё пальто и уже налегке следую вглубь, ориентируясь на указания матери. Прохожу мимо фонтана, который здесь работает круглый год, заворачиваю в левое крыло, поднимаюсь на эскалаторе на четвёртый этаж и пару минут тупо петляю по переплетениям магазинов, аптек, кафешек и салонов красоты, пока наконец не натыкаюсь на длинную стеклянную стену с надписью «АРЕНДА» и номером телефона хозяйки. Меня уже ждут внутри, чтобы продемонстрировать все плюсы аренды именно этого помещения, но я практически сразу теряю нить разговора, потому что вижу её — Полину. Я подумал, что она, возможно, приехала по делам, на шоппинг или Бог знает, зачем ещё, но её целеустремлённая походка и пылающий недовольством взгляд были направлены исключительно в мою сторону. Ну и по закону жанра, стоило мне увидеть её, как весь окружающий мир словно стал чёрно-белым; сузился до одной-единственной фигуры в обтягивающем шерстяном плате тёмно-вишнёвого цвета, которое подчёркивало все её и без того притягательные формы.

Чёртовы пальцы аж зачесались от потребности впиться в её кожу.

Вот она входит внутрь и здоровается с хозяйкой, в открытую игнорируя моё присутствие, но этим она лишь ещё больше подогревает мой интерес к себе — мне как хищнику было приятно сначала немного попреследовать жертву, а уж затем заставить склонить голову. Хозяйка, наконец-то найдя в лице Молчановой заинтересованную слушательницу, с удвоенным усердием начинает рассказывать о прелестях помещения уже ей одной. И может я исправил бы это, если бы мне было важно оказаться в курсе событий, но всё гораздо проще: когда рядом она — мне на всё наплевать, а ведь я даже не подозревал, что такое возможно.

Когда беседа подходит к концу, и надлежит определиться с решением «брать/не_брать», Полина с явным видом делает над собой усилие и поворачивается ко мне. Наткнувшись на мой совсем нескромный взгляд, презрительно фыркает.

— Может, ты хотя бы сделаешь вид, что тебе интересно дело твоей семьи? — спрашивает она. — Или продолжишь пялиться на меня, как идиот?

Закатываю глаза — ей определённо недодали «Оскар».

Мы оба подписываем договор об аренде — на самом деле мне плевать, где будет находиться помещение, если рядом будет Полина — и девушка уверенной походкой от бедра направляется на выход. Но то ли она слишком торопилась сбежать от меня, то ли в принципе была чрезмерно уверена в себе — в общем, я буквально в последние секунды успел подхватить её за талию и спасти от падения на кафельный пол. Она так сосредоточилась на боли, что даже не заметила, как вцепилась в моё плечо рукой, рассматривая лодыжку, которую подвернула.

— Идти можешь? — с сомнением спрашиваю, смотря на её охренительной длины шпильки.

Нахер вообще надевать такую обувь? Почему сразу просто ногу не сломать?

— А ты умеешь на руках ходить? — язвит девушка.

Хмыкаю, потому что даже не рассчитывал на то, что сегодня судьба будет ко мне до такой степени благосклонна, и одним резким движением подхватываю её на руки.

Даже не передать словами те эмоции, вспыхнувшие во мне, когда руки почувствовали тяжесть той, которую я хотел до белых пятен перед глазами. Её лицо было слишком близко, чтобы я мог адекватно воспринимать ситуацию и сосредоточиться на своём маршруте, потому что её губы манили меня магнитом; мне до боли хотелось послать нахрен все правила приличия, нежелание Полины и здравый смысл в пекло и впиться в них поцелуем, от которого сорвало бы крышу у нас обоих.

Но это была бы не Полина, если бы всё произошедшее приняла молча.

— Ты не можешь идти осторожнее? — ворчит она. — Если не умеешь нормально оказать помощь, какого чёрта вообще полез ко мне?!

Я залип на её щёки, которые стали похожи на спелые помидоры; я бы списал всё это на банальный приступ злости с её стороны, но я был достаточно близко, чтобы почувствовать её ускорившийся пульс.

Да она нервничает!

— Для тебя — всё, что захочешь, детка, — посылаю ей свою самую обаятельную улыбку и замедляю шаг — так она будет на моих руках даже дольше.

— Ты неисправимый придурок, ты в курсе?

Хмыкаю, пока мы медленно едем на эскалаторе вниз; мне плевать на косые или любопытные взгляды, направленные в нашу сторону — я ни за что не отказался бы от возможности почувствовать её тело.

Она пыхтела, словно обиженный ёжик, когда я нёс её через весь первый этаж, и это умиляло.

До тех пор, пока она снова не открыла рот.

— Знаешь, я могла бы нанять тебя на работу, — презрительно фыркает она, но меня не проведёшь этой дешёвой игрой, Снежная Королева — я ведь вижу, что тебе попросту не по себе в моих руках. — Можешь целыми днями таскаться за мной, целовать следы от моей обуви и пускать на меня слюни издалека.

Не знаю, что взбесило меня больше, но я уже попросту не мог контролировать свой собственный приступ агрессии; очень хотелось хорошенько её встряхнуть, чтобы её чёртова корона наконец свалилась и перестала жать ей мозг, а может даже ударить — она вполне заслужила. Но на глаза попадается так кстати присутствующий в комплексе фонтан; я целенаправленно иду к нему и просто швыряю Молчанову в воду, потому что степень её охуевания от собственного самомнения достигла своего предела даже для меня.

Она орёт на весь комплекс, чем вызывает приступ смеха у окружающих, и в образовавшейся из ниоткуда толпе появляются вспышки камер: люди явно намерены увековечить подобное зрелище.

— Ну как, остыла? — с лёгкой издёвкой спрашиваю.

Вот я например не только остыл, но и позабавился малость.

На лице Полины отражается сначала растерянность — она явно не ожидала, что я могу выкинуть нечто подобное; после обида — попасть на камеры в таком неприглядном свете никому не придётся по душе, но нечего было доводить меня до белого каления; а затем злость — её глаза отыскали в толпе меня и теперь обещали мне кару небесную.

Кажется, мне нужно срочно валить, если хочу пережить сегодняшний день…

Но от вида Молчановой — как мокрая облезлая кошка, ей Богу! — я начинаю дико ржать и всё-таки бегу в сторону гардеробной, потому что своим смехом усугубил и без того хреновую ситуацию, и девушка, неловко выбравшись из фонтана и сняв сапоги, бежала за мной следом.

Даже нога прошла.

— Стой, Матвеев, не то хуже будет! — верещит она.

Я ржу ещё громче и только ускоряюсь.

Чёрт, она точно меня прикончит!

* * *

Поворачиваю голову на ходу, чтобы определить, насколько далеко Полина, и со смехом замечаю, что она сломала свою шпильку, пока неслась следом — ибо нехер носить обувь на этих недокаблуках. Вот Молчанова на секунду останавливается, с ругательствами стаскивает оба сапога, швыряет их в близстоящую урну и вновь марафонит в мою сторону — я от неё подобной прыти не ожидал, но вовремя рвануть с места успел. Правда, вся эта канитель мне скоро надоела, и я резко остановился, развернувшись назад и замерев на месте.

Очевидно, Полина не предполагала с моей стороны подобных действий, потому что налетела на меня, со всего маху впечатавшись в меня всем телом; не могу отказать себе в возможности уложить ладони на её тонкую талию и наконец-то сжать ее. Пару секунд девушка растерянно смотрит в моё лицо, а после его перекрывает грозовая туча; только прирождённые рефлексы позволяют мне вовремя перехватить её руки и спасти свою физиономию от превращения в фарш.

— Ты совсем охренел, Матвеев? — шипит она мне в лицо, пытаясь вырвать свои конечности из моего захвата и нанести мне максимальный урон — чувствую себя прямо героем игры «Crysis». — Как я теперь в офис поеду в таком виде?!

Закатываю глаза, перехватываю её запястья одной рукой, а пальцем второй тыкаю её в плечо.

— Ты глянь, от тебя до сих пор пар валит — ты всё ещё не остыла, — с самым серьёзным видом прицокиваю языком, качая головой, хотя сам едва сдерживаю ржачь.

— Только попробуй снова выкинуть что-то подобное — я оба своих каблука вгоню в твои бесстыжие глазёнки по самую колодку!

Всё-таки не выдерживаю и ржу на весь торговый комплекс, заставляя проходящих мимо людей смотреть на меня как на душевнобольного. Полина в очередной раз опешила от удивления, а после состроила лицо, словно в эту самую минуту хотела себе как минимум «Тополь-М».

— Ладно, — миролюбиво протягиваю в ответ, вытирая слёзы. — Раз уж я тебя малость постирал, значит, и новую одежду должен предоставить.

Снисходительно фыркаю, хотя на самом деле ловлю кайф от такого уровня близости — я мог бы поцеловать её, если б захотел, но для неё будет слишком много… эмм… «впечатлений» на один день.

Для этого у меня ещё целых четыре месяца впереди.

— Да ты уже и так сделал всё, что мог! — вырывается девушка, потирая влажные рукава платья ладонями — хорошо, что в комплексе тепло. — Без твоей благотворительности обойдусь!

С этими словами она разворачивается и топает в сторону гардеробной, а я понимаю, что просто не могу отпустить её так скоро — только не сейчас, когда она начинает выпускать эмоции из-под замка. Поэтому догоняю её, резко разворачиваю к себе лицом и просто взваливаю её на своё плечо. Мгновение она просто тихо висит вниз головой, а после начинает колотить меня кулаками по спине — слабачка:) — и дёргать ногами. Надо отдать ей должное — пару раз она чуть не заехала своими нижними конечностями мне в морду, но мои ладони — одна сжимала её щиколотки, вторая находилась в опасной близости от её аппетитной задницы — надёжно блокировали любую попытку к бегству или нанесению увечий.

— Да отпусти же ты меня наконец! — обречённо-зло шипела куда-то в мои лопатки Полина. — И откуда ты только взялся на мою голову!

Едва сдерживаюсь, чтобы не хлопнуть её ладонью по пятой точке — в духе традиций, так сказать, но мы пока не дотянули до такого уровня отношений.

Но просьбу её всё же исполняю — правда, только когда мы оказываемся в одном из здешних бутиков; я не силён в женской моде, я уже говорил об этом, но по отзывам в комплексе нет плохих мест, так что что-нибудь здесь должно подойти и её светлости Молчановой. Пока Полина пыхтит от злости и всё норовит куда-нибудь пырнуть меня своими наманикюренными коготками, я объясняю девушке-консультанту ситуацию, опустив свою причастность — мол, Полина сама «случайно» в фонтан ввалилась.

Это вообще всё её грёбаные шпильки виноваты.

Миловидная девушка с нежным именем Мария уводит мой бушующий вулкан на поиски сего-нибудь подходящего, а я буквально падаю на низкий кожаный диванчик — вроде нихрена ничего такого не сделал, а ощущение, будто только что Вселенную от Таноса спас.

Хотя в каком-то смысле так и было — я ж не знаю, какая Полина в гневе.

Может, Таносу пришлось бы за ней с блокнотом бегать и всё детально конспектировать.

Бля, теперь это будет её погоняло!

На низком столике рядом с диванчиком лежит целый ворох всевозможный журналов, но я предпочитаю вытащить телефон и разгрести свалку, которую парни устроили в общем чате.

«Я слышал, Макса из тюрьмы выпустили», — пишет Кир, а я пытаюсь понять, что я уже успел пропустить.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌ «Что, девчонка не выдержала и сбежала? J» — спрашивает Шастинский.

«Ну, хоть кто-то из баб заметил, что он — отпетый дебил J», — поддакивает Егор.

«Нину моя жена забрала — на шоппинг, — поясняет Кирилл. — Макс, поди, по такому случаю закатывает дома пенную вечеринку с бухлом и девочками J».

«Это вряд ли, — не соглашается Ёжик. — Что толку шило на мыло менять? Где логика? Наверно, мальчиков позвал…»

«Что, в детском саду отменили тихий час? — ворчит Макс. — Ну ты, Романов, и трепло!»

«У меня был хороший учитель!» — отзеркаливает Кир.

Пока читаю весь этот бред, настроение поднимается ещё выше — до тех пор, пока не натыкаюсь на очередное сообщение от Соколовского.

«А куда провалился Матвеев?»

Фыркаю, но отвечать не спешу — мы виделись всего… надо же — пять часов назад.

«Действительно, — поддакивает другу Шастинский. — Костян, ты там сдох, что ли?»

Конкретно ржу и наконец отвечаю.

«Не трясись, Шастинский, я ещё тебя переживу! J»

«Слушай, Матвеев, — вклинивается Кир. — Ты там случайно по нашим с Максом стопам не пошёл? Ну там, завёл себе кого-то например…»

Ах, как «тонко»… А ведь они действительно ещё не знают, что я по уши влип в эту стерву…

«Если ты интересуешься для того, чтобы потом подъёбывать меня так же, как и Макса, то я лучше промолчу J», — пишу в ответ, поглядывая в сторону примерочных.

Что, мать вашу, можно так долго мерять? Она там не может рукав от горла отличить?!

«Вот же скользкий гад, как ловко увернулся от прямого ответа! — возмутился Егор. — Сиди теперь и думай: не то правда никого нет, не то прячется от злорадного Кирюхи…»

«Понимай, как хочешь, Ёжик J», — по-прежнему драконю парней — всё равно ведь придётся всё рассказать.

«Знаешь что, Романов, это ты во всём виноват! Ты первый бабу подцепил и женился, а следом за тобой и мы валимся в этот пиздец!» — пышет недовольством Лёха.

Фыркаю, потому что… Чё Шастинский-то переживает? Ему до отношений — как до Марса на запорожце.

«Есть идея! J — не унимается Лёха. Ну и какую бредятину сотворил его мозг теперь? — Раз уж все сегодня свободны, давайте соберёмся в «Конусе»!»

Машинально подношу к глазам левое запястье с часами и морщусь, потому что замечаю на циферблате небольшой скол на самом краю. Вот же… истеричка! Пять лет носил — ни царапинки, а эта… Полина за секунду их до нуля обесценила!

Ей бы в ломбарде работать…

«Тогда не раньше, чем через два часа», — даю себе время с запасом, потому что с этими упёртыми женщинами никогда не знаешь, как обернутся события.

Парни одобряют, поэтому я закрываю чат, прячу телефон и снова устремляю глаза в сторону занавесок насыщенного кофейного цвета, нервно постукивая ногой.

Какого чёрта она до сих пор не вышла?

И когда я уже начинаю терять терпение, Полина наконец решает показаться мне на глаза — хоть и с явной неохотой. На ней — кашемировое платье насыщенного зелёного цвета — как раз под её глаза, которые на фоне платья будто сияют ещё ярче. На ногах вместо испорченных сапог из натуральной кожи — замшевые сапоги на ненормально-адекватном каблуке.

Обвожу взглядом всю её фигуру, желая повторения хоть какого-нибудь прошлого эпизода — она на моих руках или на плече — плевать, лишь бы так же… обжигающе близко. Хочу гореть с ней в одном пламени; заставить её раскрыться и скинуть эту дурацкую маску холодной и сдержанной леди, которая идёт ей так же, как Шастинскому — балетная пачка.

Она должна стать моей.

Во что бы то ни стало.

* * *

Глядя на неё сейчас, понимаю, что мне мало просто смотреть — я должен её чувствовать.

И чем ближе — тем лучше.

Пропускаю момент, когда оказываюсь к ней вплотную — настолько, что чувствую её дыхание на своих губах; кажется, в её расширившихся от шока зрачках вижу себя — отражение абсолютно безумного, неуёмного и бесконтрольного желания.

Она помолвлена — я это помню так же чётко, как манную кашу Шастинского в кровати Соколовского в детском саду — но именно сейчас мне на это абсолютно похуй, потому что я ведь на полном серьёзе собирался добиваться её даже несмотря на это. Я не верил в любовь, потому что в двадцать первом веке балом правят деньги, связи, социальный статус и какие угодно привилегии, но уж никак не сантименты, хотя мне казалось, что в далёком две тысячи тринадцатом я был способен на чувства. А стоило мне вновь столкнуться с Полиной — этой дерзкой, своевольной, гордой стервой, шагающей по головам ради достижения собственных целей — как я с готовностью собрался пересмотреть собственный взгляд на некоторые вещи, словно потерявший собственную волю пёс.

Она была права, когда назвала меня «комнатной собачонкой» — отчасти — и всё же я не мог от неё отвернуться.

Электрический ток буквально вышибает из меня дух, стоит моим губам накрыть её в абсолютно диком поцелуе, словно тысяча игл разом впивается в кожу; ладони начинают вибрировать от напряжения и желания почувствовать тело Молчановой, и мой воспламенённый мозг не придумывает ничего лучше, как стиснуть её бёдра сквозь тонкую паутинку чулок. Не фонтан, конечно, но пока мне хватает и этого.

Хуже становиться, когда я чувствую её слабый и неуверенный ответ на своё откровенное безумие.

Слышу чей-то демонический рык и понимаю, что это я рычу, вжимая Полину в стену и набрасываясь на её губы с удесятерённой силой — просто потому, что иначе не могу.

Свихнусь, если не будет настолько резко, грубо и первобытно-страстно.

Правда, моя эйфория длится недолго: уже через секунду Полина начинает яростно сопротивляться, выбивая на удивление сильными ударами кулаков несчастные крохи кислорода из моих лёгких. В конечном итоге не это заставляет меня выпустить её из своих объятий, а каблук её сапога, опустившийся на мою ногу.

Могу поклясться, что я только что видел перед глазами звёздочки, как в том грёбаном мультике, где кролик ебашит тебя вытащенной из кармана наковальней по голове.

— Самоуверенный сукин сын! — уже не особо следя за уровнем громкости, вскрикивает Полина, и мою щёку обжигает огнём. Она что, сидит на стероидах? — Перестань вести себя так, будто тебе всё в этой жизни позволено! Я не твоя собственность и никогда ею не стану — заруби себе на носу! А ещё лучше найди себе какую-нибудь идиотку, которая любит дешёвые понты и самоуверенность! Хотя нет, вряд ли хоть одна уважающая себя девушка станет встречаться с таким дебилом, как ты!

К её последнему предложению я уже прихожу в себя, и чувствую, как где-то внутри начинает клокотать и пениться ярость — вплоть до того, что хочется сгрести её волосы в кулак и шарахнуть головой о стену, потому что, будь она сама нормальной, ни за что бы не повысила голос на людях.

— Одежду оставлю себе в качестве компенсации за моральный ущерб, — высокомерно произносит она, будто делает мне одолжение, и выходит из бутика, высоко задрав нос.

Вот же… сука.

Ей действительно похер на то, что я рядом — бревно и то было бы отзывчивей.

Это безмерно бесит, но я нахожусь в совершенно неподходящем месте для того, чтобы «спускать пар».

— Запишите все покупки на счёт Богдана Аверина, — произношу сквозь зубы, отчего консультант испуганно дёргается.

Молчанова делает из меня совершенное чмо — пугаю ни в чём не повинную девочку…

— Как скажете, — пищит девушка и скрывается за кассой — судя по всему, имя Аверина ей знакомо не по наслышке.

В «Конус» еду злой, как чёрт, но за те сорок минут, что провожу в дороге, собрав все пробки и светофоры, успеваю немного остыть, и в итоге во мне остаётся лишь горстка глухого раздражения. От парней я выслушиваю кучу всякой херни, которая должна не то успокаивать, не то мотивировать на что-то явно положительное, но в реальности лишь ещё больше меня бесит; за компанию пью с ними кофе, хотя оно мне нахрен не упало, и притворяюсь получающим кайф распиздяем.

И только вечером, едва мы рассаживаемся по машинам, понимаю, что оставаться сейчас одному вот совсем не вариант — если не хочу натворить какой-нибудь лютой хрени. Вспоминаю, что где-то в центре есть нормальный спортзал, где можно поколотить грушу — сейчас это самое то для меня. Найти в интернете адрес не составляет труда, и уже через двадцать минут я паркую машину на его территории.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌«Спортзал» на деле оказывается двухэтажным спорткомплексом со стеклянной крышей, в котором помимо тренажёрки был ещё теннисный корт, бассейн, волейбольная площадка, боксёрский клуб и куча всякой другой херни на любой вкус и цвет. В любой другой день, неравнодушный к любым видам спорта, я бы облазил, наверно, каждый отдел, но сегодня мне хотелось тупо расхерачить обо что-нибудь кулаки.

Даже если это будет обычная груша.

Сменной одежды у меня с собой, естественно, нет, но комплекс оказывается местом что надо: в тренажёрке мне выдали спортивный костюм (далеко не самого хренового качества) и даже закрепили его за мной — на случай, если я всё-таки окажусь не «разовым клиентом».

И что-то мне подсказывало, что, пока я знаком с Полиной, этот комплекс станет моим лучшим другом.

* * *

Никогда не был в этом деле профессионалом — в том смысле, что никогда не занимался боксом, хотя родители предлагали отдать меня в секцию — но мне чертовски понравилось избавляться от ярости, вымещая весь свой гнев на трёх метрах бесчувственного брезента, который был достаточно грубым, чтобы царапать костяшки моих пальцев.

Единственный минус во всём этом — после выплеска эмоций голова вновь становиться ясной, и я перестаю ненавидеть или, по меньшей мере, злиться на Полину.

Хотя, на самом деле, ни моя агрессия, ни чувства к девушке не давали возможности оценивать ситуацию здраво — потому что в любом случае головой правили эмоции. Я всегда завидовал людям, которые могли в нужный момент отключать чувства и трезво смотреть на вещи, потому что мне это никогда не было дано; да, я мог относиться к девушкам как к средству получения удовольствия, но даже здесь я лоханулся, раз меня угораздило влюбиться в Молчанову.

Почему именно в неё?

Я мог бы сказать, что меня привлекла её внешность, что это был бы откровенный обман — в моей жизни была уйма шикарных девушек; дело могло бы быть в деньгах, но я к ним никогда слабости не питал, к тому же, их и в моей семье всегда хватало; с неприступностью тоже мимо — я и не таких «королев» в постель укладывал.

Чтобы понять, как эта херня вообще работает, я видел только один выход: послушать Полину и на время от неё отвалить — быть может, это действительно обычное влечение, которое можно вылечить банальным расстоянием.

Долго ждать возможности проверить план в действии не пришлось: уже на следующий день мы встретились в офисе Богдана, где присутствовали обе наши семьи; и если Полина вела себя так, будто находилась в кругу друзей, то я был совершенно отстранён и на её высказывания и попытки вовлечь меня в беседу реагировал… никак. Я замечал, что Молчанова бросает на меня хмурые косые взгляды; отчасти меня это веселило, а отчасти бесило, потому что я не мог понять причину: она недовольна тем, что я не играю свою роль, или раздосадована, что внезапно перестала быть центром моей вселенной?

Из кабинета я вышел, едва разговор начал подходить к концу, сославшись на внезапно появившиеся дела, и почти не соврал: если мы с парнями и дальше продолжим игнорить идею Шастинского по поводу отдыха на природе, то следующий семестр этот долбоящер будет посещать пары на костылях, потому что мы все уже затрахались слушать его нытьё о том, какие мы «отстойные друзья».

Стук каблуком Полины по мраморному полу в холле перед парадным входом я услышал ещё издали — они стучали как-то особенно… высокомерно, что ли. Девушка догоняет меня и резко тормозит прямо передо мной — совсем как я тогда в торговом комплексе.

— И какую игру ты затеял на этот раз, Матвеев? — хмуро ворчит она. — Думаешь, получится подогреть мой интерес к тебе, если будешь меня игнорировать?

Хм, интересная гипотеза…

Изображаю на лице снисходительную полуулыбку, прячу руки в карманы тёмных джинсов — на всякий случай — и наклоняю своё лицо ближе к ней, невольно заставив Полину отпрянуть.

— А есть что подогревать?

Лицо девушки ожидаемо идёт красными пятнами смущения, которое она старательно прячет за маской гнева.

— Не льсти себе, — фыркает она, демонстративно закатывая глаза. — Вообще-то, идея «быть друзьями» принадлежала не мне, и я думала, что уж ты-то не пойдёшь на попятную!

— Что, потому что у меня на твоей почве крыша поехала? — качаю головой: вот это самомнение… — И это я-то охренел? На самом деле я вообще не уверен, что ты достойна хоть какого-нибудь захудалого дворника с корочкой из ПТУ, но я, очевидно, где-то в прошлой жизни жёстко накосячил, раз небеса решили, что влюбить меня в тебя — отличное наказание за грехи.

Пока Полина с ошалелым лицом переваривает мои слова, я огибаю её, пряча удовлетворённую ухмылку, и уже у самых дверей получаю в спину её ответ.

— Катился бы ты обратно в ад, Матвеев, — вздыхает она. — Твоя родня уже по тебе скучает.

— Только после тебя, красотка, — всё же ухмыляюсь, не оборачиваясь. — Ты тоже уже слишком долго не была дома.

Слышу удаляющийся цокот её дурацких шпилек перед тем, как выйти на свежий воздух, и разочарованно вздыхаю.

Лицо держать получается отлично.

А вот чёртовы чувства рвутся из-под замка.

Глава 5. Полина

«Я, очевидно, где-то в прошлой жизни жёстко накосячил, раз небеса решили, что влюбить меня в тебя — отличное наказание за грехи».

Эта фраза преследует меня уже неделю — куда бы я ни пошла, чем бы ни была занята, она назойливо стучала о стенки черепа, не желая исчезнуть, а сердце отчего-то ёкало, стоило мне мысленно произнести слово на букву «в».

Слово, которому нет места в моей жизни.

С каждым днём я всё отчётливее чувствовала, что Матвеев отдаляется от меня — есть чему радоваться!

Вот только на душе отчего-то скреб экскаваторный ковш, и совершенно не хотелось праздновать «победу».

Вообще я не тот человек, который поддаётся хандре и прочей пробивающей на сентиментальность хрени; у меня никогда не было желания закрыться в квартире и плакать над какой-нибудь сопливой мелодрамой, поедая мороженое. Прежде любые трудности, возникающие на пути, лишь ещё больше подстёгивали меня к действию — заняться собой, когда издевались над внешностью; стать невестой самого завидного холостяка города, когда сказали, что с моим характером замужества не видать; получить престижную работу, когда говорили, что таким безродным, как я, ничего в этой жизни не добиться… В конце концов, почувствовать гордость от того, что этот наглый самоуверенный засранец наконец-то оставил меня в покое!

Но именно это и заставило меня купить себе проклятое ведёрко фисташкового мороженого, включить ненавистную «Собачью жизнь» и захлёбываться дурацкими слезами в полном одиночестве в обнимку с подушкой.

А после случилось и вовсе что-то запредельно невразумительное: в голову полезли воспоминания о детстве — том отрезке времени, который был ещё до моего похода в школу; до того, как я окунулась в общественную жизнь и поняла, что грязь бывает не только на дороге, но и в людях. Вспомнила, как мама заплетала мне косы, долго-долго расчёсывая непослушные кудрявые пряди; как пекла мою любимую «Шарлотку», которая у неё всегда выходила пышной и невообразимо вкусной; как папа таскал за уши моих обидчиков, посмевших дёрнуть меня за косичку или распустить бант, который мама старательно завязывала мне каждое утро. Я вспомнила, каково это — просто быть человеком без постоянного самоконтроля, которым я перестала быть слишком рано и ради неправильной цели.

Но отступать я не привыкла.

Да и уже слишком поздно.‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌

* * *

От окончательного позора меня спасает то, что Богдан уже давно спит — не знаю, что бы он подумал, увидь меня в таком состоянии на полу посреди ночи. Скорее всего, ничего хорошего — решил бы, что у меня не все дома и посоветовал бы обратиться к психологу.

И в какой-то степени был бы прав.

Обвожу глазами комнату, пытаясь успокоиться, и обращаю внимание на фоторамку — самую обычную, из тёмного дерева с меленькими завитками на уголках; на фото запечатлены три человека: мои родители (ещё совсем молодые) и я в пятилетнем возрасте. Мама с папой смотрят на меня, в то время как я широко улыбаюсь — даже не знаю, способна ли нынешняя версия меня на подобную открытую и искреннюю улыбку. Фотография была сделана в мой день рождения — присутствовали только самые близкие родственники; я помню, что мамина мама принесла мне огромный букет полевых цветов (мы тогда жили в деревне), который я всё никак не могла оставить в покое, тыкая цветами в лица каждому из присутствующих на празднике. Это был мой первый день рождения, который я помню — почему-то все воспоминания раньше девяносто восьмого года я помнила лишь обрывочно, и далеко не все из них были приятными.

Сосредотачиваю взгляд на родителях и понимаю, что уже довольно давно не была дома и не видела их: всё наше общение последние шесть лет сводится лишь к коротким телефонным звонкам — если не считать их визит на тот благотворительный вечер, где я впервые с происшествия столкнулась с Матвеевым. Я оправдывала себя тем, что у меня слишком много работы, чтобы каждые выходные навещать их, но на самом деле я просто стыдилась того, что у нас с ними давно разный статус. Мне хотелось видеть рядом с собой кого-то вроде Николая Александровича, а мой отец совершенно на него не похож.

Я сука, я знаю.

Хотя в любой экстренной ситуации — как например четыре года назад, когда Костя чуть не отправил папу на тот свет — я уверена, что за свою семью порву кого угодно на британский флаг.

Но ведь это совершенно не оправдывает моё отношение к ним, верно?

За этими мыслями совершенно не замечаю, как наступает рассвет; я благополучно пропускаю будильник, который напоминает мне о пробежке, и прихожу в себя только в тот момент, когда напротив меня на корточки опускается Богдан, упёршись локтями в бёдра и сцепив пальцы в замок.

— У тебя что-то болит? — с беспокойством спрашивает он.

Мои слёзы давно высохли, но видок, полагаю, был ещё тот, так что не удивительно, что он спросил именно про здоровье: он совершенно не привык к тому, чтобы я расстраивалась «по пустякам». Прежде он никогда не видел моих слёз потому, что я соскучилась по родителям и прежней себе.

Качаю головой и поднимаюсь на ноги: меньше чем через час мы оба должны быть в компании, а мне ещё нужно позавтракать и привести себя в порядок. Бо удивлённо смотрит на пустое ведёрко, которое ещё недавно было заполнено мороженым, и переводит взгляд на меня.

— Ты что, съела всё одна?

Я вот не могу понять: в его голосе было недоверие, что я в принципе могу такое сделать, или он не одобрял это, потому что я могу испортить фигуру?

Внимательно смотрю в его лицо, чтобы понять, что он имел в виду, задавая этот вопрос — глупый, на мой взгляд, потому что кроме нас двоих здесь никого нет, а он сам к мороженому не притрагивался — и с ужасом осознаю, что меня раздражает его лицо, цвет его глаз, тембр его голоса — да абсолютно всё. Вместо лица Аверина перед глазами сейчас маячит лицо Матвеева с этой нахальной ухмылкой от уха до уха, и я чувствую закипающее недовольство.

Не хватало ещё сравнивать их обоих.

Трясу головой, чтобы выбросить всю эту ересь из мыслей, и безразлично пожимаю плечами: пусть думает, что хочет.

Ещё ни разу в своей жизни я не собиралась на работу с такой скоростью, как сегодня; мне кажется, даже Бо сильнее меня зауважал, потому что… Уф, сорок минут на душ, макияж и одежду для меня слишком лихо; где-то в промежутке между тенями для глаз и капроновыми колготками успеваю впихнуть в себя стана гранатового сока и половинку грейпфрута, от одного вида которого Богдан брезгливо морщится.

Надо будет дать ему попробовать, чтобы знал, на какие жертвы мне приходится идти для того, чтобы рядом с ним была конфетка.

Может, хоть тогда перестанет вести себя как бесчувственный чурбан.

Сегодня по планам Николай Александрович объезжает свои строительные объекты, которые по срокам должны подходить к концу, и оценить масштаб проведённых работ. Таскаться по пыльным стройкам не самая моя любимая работа — мягко говоря — но сегодня мне удаётся её избежать: второй фонд Матвеевых тоже получает свой старт именно сегодня, и я, как одна из сопредседателей, не могу не присутствовать на открытии. Правда, это означает, что и Костя будет там, но из двух зол всегда выбирают меньшее — я всё ещё помню, как на одной из строек чуть не наткнулась на кусок торчащей в неположенном месте арматуры.

Матвеева всё ещё нет на месте, когда я приезжаю в «Миотиду», так что я получаю своеобразную отсрочку на то, чтобы привести свои мысли в порядок и подготовиться к встрече. Правда, стоит его фигуре наконец появиться в поле моего зрения, как я начинаю беспричинно нервничать; это сбивает с толку и несказанно раздражает.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Надо отдать ему должное, Матвеев тоже умеет выглядеть презентабельно — в этом чёрном официальном костюме с зелёным платочком в нагрудном кармане (как специально под моё платье подбирал) он смотрелся солидно и намного старше своих лет. Когда он вошёл в обустроенный офис, неся за собой шлейф уверенности и непоколебимости, при этом не обратив на меня никакого внимания — не считая его сухой приветственный кивок — мне в прямом смысле слова стало не по себе. До этого со мной подобное случалось всего пару раз — когда Бо был не в духе; в такие моменты я просто становилась тенью и старалась не попадаться ему на глаза.

Сейчас я испытала если не такие же, то очень похожие эмоции.

И мне это совершенно не понравилось, потому что если Костя чем и подкупал, так это своей человечностью.

А сейчас передо мной была какая-то бездушная машина, прущая куда-то вперёд за ему одному видимой целью.

Точь-в-точь Богдан.

Брр, аж мурашки по коже.

Матвееву не идёт быть таким… холодным.

Всё то время, что мы оба подписывали последние документы об аренде и открытии и принимали пожертвования от первых неравнодушных желающих, Костя держался приветливо с каждым, кто подходил к нему с вопросами относительно фонда; с открытой улыбкой благодарил всех за помощь нуждающимся — особенно с детьми… В общем, он был мягок и уважителен со всеми…

Но только не со мной.

И когда наше присутствие больше не требовалось, он просто развернулся и ушёл, оставив меня одну и даже не посмотрев в мою сторону.

И снова вместо облегчения меня затопило разочарование.

Интересно, почему?

* * *

И вот сейчас, когда мне казалось, что страннее уже некуда, случилось то, чего я хотела, но никак не ожидала, что это всё же произойдёт: Костя вдруг пропал.

Не в том смысле, что его объявили в розыск, нет.

Он просто испарился из моей жизни — бесследно.

Сначала я растерялась — он так долго таскался следом, что его отсутствие немного обескураживало; потом разозлилась — в какие игры он надумал играть со мной на этот раз? А после мне стало как-то удивительно пусто — будто кусок жизни просто ножницами вырезали и вместо него белых квадратиков напихали.

А я ещё, вместо того, чтобы заниматься подготовкой к свадьбе — всё-таки, осталось меньше трёх месяцев — слонялась из угла в угол, пытаясь понять, что со мной происходит. Пару раз я даже порывалась набрать его номер — по долгу службы мы обменялись телефонами — но я пересилила себя и заставила убрать гаджет подальше. Хотя уже много раз замечала, что вместо флориста или кондитера набираю матвеевский номер — чисто на автомате, закопавшись в собственные мысли.

Хуже всего стало, когда я начала называть Богдана Костей.

Первый раз он посмеялся со словами «Надо же, он тебя действительно бесит!», второй раз хмыкнул и попросил успокоиться наконец, потому что Матвеев мне больше не треплет нервы; а с каждым следующим разом становился всё мрачнее. Дошло до того, что он предложил мне на время разойтись и привести чувства в порядок — в прямом смысле этого слова: Бо уже три дня не ночует у меня, а мотается на свою квартиру. На все мои уговоры не дурить он лишь отмахивается и всегда отвечает одно и то же: вернётся в мою жизнь, когда я вернусь в свою прежнюю колею. Переубедить его — всё равно что пытаться остановить поезд, поэтому я просто кивнула и честно пыталась перестать вести себя как малолетка.

День за днём проходили словно мимо меня, потому что я совершенно не могла разобраться в себе самой; дошло до того, что через пять дней после Костиного исчезновения Николай Александрович дал мне пару дней выходных — отдохнуть и прийти в себя.

Если уж даже ему кажется, что со мной что-то не так, значит, дело плохо.

Правда, через неделю мне вроде как стало полегче: я перестала коситься в сторону телефона и вообще начала возвращаться к своему прежнему удобному состоянию бездушной стервы, которое теперь, впрочем, почему-то не радовало. Я механически выполняла поручения, на ходу вспоминая, как держать голову гордо, и чувствовала себя какой-то дефектной — снова. И стоило мне только привыкнуть к тому, что теперь всё будет как прежде, как две недели спустя Матвеев снова ворвался в мою жизнь, словно тайфун, сметая моё самообладание подобно бульдозеру на стройке Аверина-старшего.

Он просто появился на пороге офиса фонда его родителей в солнечное утро пятнадцатого февраля — с широкой улыбкой на лице, на которой меня тут же заклинило и вышвырнуло в параллельную вселенную на несколько бесконечно долгих секунд; в светлых джинсах, белой толстовке с закатанными рукавами и белых «Найковских» кроссовках, на ходу ероша волосы на голове всей пятернёй, а второй ладонью сжимая стаканчик кофе из «Старбакса» — немаленький стаканчик, должна заметить. Весь такой невозмутимый, и вместе с этим невозможно… домашний и манящий, что у меня случился приступ бесконтрольного гнева — ему ведь даже делать ничего не пришлось, чтобы я потеряла себя и смотрела на него, как прозревший слепой на солнце. Он лишил меня самообладания, которое я годами тренировала с помощью слёз, нервов и обид, исчез с радаров в мгновение ока, а теперь заявляется обратно с нахальной улыбочкой!

Если он думает, что этим он растопил моё сердце, то он просчитался, потому что я лишь ещё сильнее стала его ненавидеть за вот эту его способность переворачивать мой мир лёгким поворотом головы. Поэтому, едва его взгляд сосредоточился на моём лице, как я демонстративно отвернулась, отдав предпочтение концентрации на своей работе. И пусть мне это давалось только со скрипом зубов, я буду не я, если позволю Матвееву считать, что он выиграл.

Не на ту напал, уважаемый.

Мне совершенно не нужно смотреть в его сторону, чтобы чувствовать взгляд Кости на моём лице — чересчур внимательный взгляд, я бы сказала; складывалось впечатление, что он пришёл в музей, а не в офис на работу — только вот мне совершенно не импонировало быть экспонатом.

— Будь так добр, перестань изображать из себя дебила и займись уже своей работой, — не могу сдержать свою язвительность. — Меня уже тошнит от твоего постоянного взгляда. Самому-то не надоело из себя недоразвитого стоить? Или это твоё постоянное состояние?

На самом деле я не считала Матвеева ни тем, ни другим, но иногда только такая форма посыла и спасает — в конце концов, у меня скоро свадьба.

Да и не нужны мне все эти чувства, после которых себя обычно по кускам собираешь.

Лицо Кости вмиг преобразилось — смесь гнева и разочарования отразилась на нём, что мне снова не понравилось, но пусть лучше он злится, чем питает несбыточные надежды.

Я всё равно никогда не буду принадлежать ему.‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

* * *

Не дожидаясь от него ответа, хватаю свои вещи и просто выскакиваю из офиса, наплевав на то, что ещё не закончила свою работу — просто и дальше сидеть рядом с Матвеевым означает начать переосмысливать собственную жизнь, а мне это совершенно не нужно.

Не хватало ещё, чтобы я решила, что моя свадьба с Бо — ошибка.

Впрочем, и его видеть сейчас тоже не хочется; быть может, он всё-таки был прав, когда решил временно съехать — мне действительно нужно время привести голову в порядок.

На основную работу тоже решаю не возвращаться — скорее всего, Николай Александрович всё равно ещё не вернулся с объекта, а я туда уж точно не поеду. Поэтому я просто звоню ему и говорю, что плохо себя чувствую (в какой-то степени это ведь так), и прошу разрешения уехать домой. Босс хмыкнул, но всё же дал «выходной», даже если ему и не нравилось то, что со мной происходит последний месяц. Я просто надеялась, что он, как и Богдан, спишет всё это на предсвадебное волнение.

Дома переодеваюсь в удобные шорты и топ и честно трачу целых десять минут на йогу, потом ещё столько же на обруч — в общем, пытаюсь отвлечься, но почему-то ничего не выходит. Решаюсь на крайние меры и впервые за последние несколько лет готовлю настоящий ужин — не какой-нибудь травяной салат, который обычно норовит выйти обратно, а настоящую еду. В моём холодильнике всегда хранятся и калорийные продукты — ведь Богдану не нужно соблюдать диету — поэтому я вытаскиваю говядину и тушу её вместе с картофелем в мультиварке. Такое нехитрое блюдо мама в детстве часто готовила мне, когда я болела — почему-то никакие бульоны в меня было не впихнуть, зато тушёное мясо всегда шло на ура. И пока ингредиенты тушились, а руки и мысли больше не были заняты готовкой, не зная, чем себя занять, кошусь в сторону телефона. Пальцы сами хватают гаджет и набирают номер мамы, и вот в трубке уже раздаются гудки.

Не помню, когда в последний раз я так душевно разговаривала с родителями; конечно, мама немало удивилась тому, что я стала вспоминать собственное детство вместо того, чтобы отделаться парочкой каких-нибудь шаблонных вопросов. Но я чувствовала в её голосе радость, и от этого меня накрыло чувство вины: родители всегда и во всём поддерживали меня, а что сделала для них я? Звонила два раза в месяц?

Что я за человек?

За разговором время пролетает совершенно незаметно; отрываюсь от телефона лишь, когда слышу настойчивый стук в двери — будто кто-то в неё головой долбился. Прощаюсь с матерью, обещая звонить чаще — выбить из меня обещание приехать она не успевает — и хмуро иду в коридор: если это снова сосед снизу, которого я раз в месяц стабильно «заливаю», пусть лучше сразу молится, потому что моё терпение на пределе.

Но всё оказывается гораздо прозаичнее: на пороге своего дома я вижу Матвеева, да не одного, а с группой поддержки — пьяной в хлам группой, которая едва на ногах стоит. Не без раздражения замечаю на себе их любопытные взгляды — видимо, «прицениваются».

Зачем он притащил их с собой? Думает, что при свидетелях я не смогу его отшить? Или настолько не уверен в собственных силах?

Если честно, не помню, что именно я говорила — помню только, что была чересчур эмоциональна и неоправданно груба; я видела, как его лицо снова становится злым и… решительным, что ли. Уж не знаю, с чем это связано — ему не понравился мой выпад в его сторону, и он продумывает план мести, или его просто раньше никто не отшивал (ещё бы, такой красавчик…), да и это не моё дело. Я просто захлопываю дверь перед всей этой дурдом_командой и чувствую, как меня начинает трясти мелкой дрожью, потому что хоть я и произнесла свою пламенную речь со злостью, на самом деле мне было жутко больно. Я никогда раньше не задумывалась об этом, но ведь Богдану не пришлось меня добиваться: у него был статус, у меня — внешние данные — мы идеально друг другу подходили. Я совершенно забыла, что «простым смертным» иногда приходится сражаться за собственные чувства всеми возможными способами. Меня никогда и никому не приходилось добиваться — во время учёбы я ни на кого не обращала внимания, потому что было не до этого, ну а с Бо у нас просто взаимовыгодное соглашение.

И вот сейчас, когда в мою жизнь ворвался Костя, который настойчиво не желал сворачивать с пути, мне начало казаться, что я слишком много важного в этой жизни упустила. Я много добилась, не спорю, но потеряла ещё больше. Я ненавижу ошибаться и тем паче признавать собственные ошибки, а дать Косте «зелёный свет» как раз и означало признаться самой себе в том, что вся моя настоящая жизнь — сплошная фикция, состоящая из красивых иллюзий и сахарной ваты. Я слишком многим пожертвовала, чтобы теперь просто взять и отказаться от неё; если мне суждено страдать от того, что в моей жизни не хватает любви — значит, так тому и быть.

Я осторожно прислоняюсь к двери спиной и медленно сползаю по ней на пол, глотая солёные слёзы, заливающие лицо в три ручья. Очень хотелось открыть дверь и кинуться за Матвеевым следом, но я не могу позволить себе такого; вместо этого я сцепляю зубы до скрежета и сжимаю ладони в кулаки до боли — так сильно ногти впиваются в кожу. Единственное, что позволяю себе — это поплакать и выпустить из себя хоть немного той боли, что мешала дышать.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Когда заканчиваются и слёзы, я поднимаюсь на одеревеневшие ноги и бреду в ванную, чтобы привести себя в порядок, но моё опухшее и покрывшееся красными пятнами лицо не может спасти ни вода, ни маски, ни морозный воздух на балконе. Раздражённо смотрю в зеркало на свой красный нос, когда слышу новый стук в дверь — на этот раз довольно сдержанный. В душе теплится надежда, что это снова Костя, хотя теперь я вряд ли смогу его так просто отшить, если он решит заново попросить «дать ему шанс».

Распахиваю дверь и вижу… Богдана.

Который мои слёзы ожидаемо принимает на свой счёт.

Мне приходится проглотить раздражение, потому именно сейчас всё, чего я хочу — это остаться одной, и я пытаюсь спокойно объяснить Аверину, что сейчас не лучшее время для разговоров. Но мы с ним оба два слишком упрямых человека, которые в нужный момент не могут нажать на тормоз и пойти на уступки или найти компромисс, поэтому вместо разговора у нас вышло выяснение отношений, которое закончилось грязной ссорой. Грязной, потому что мы оба сгоряча наговорили друг другу много обидных слов; не удивлюсь, если завтра получу от его секретарши официальное уведомление о том, что свадьбы не будет.

Что ли, взять пример с Кости и на недельку-другую куда-нибудь пропасть?

Скажем, к родителям?

Выдыхаю и качаю головой: я так не смогу. У меня ведь работа и куча обязанностей, которые я не могу оставить.

Но обо всём этом я подумаю завтра.

В эту ночь заснуть я так и не смогла, хотя глаза слипались, а голова трещала по швам от боли; просто сидела на кровати в оглушающей тишине и пыталась выбросить из головы Костю, который — самой себе могу признаться — был мне симпатичен. Он не пасовал перед трудностями и пёр к своей цели как танк, несмотря на то, что цель сопротивляется довольно жёстко.

К утру мне всё же удаётся поставить себя на ноги, взять в руки разболтанные нервы и кое-как подправить лицо — сегодня мои завистницы явно будут довольны и не упустят случая побольнее задеть меня. Но вот в чём прелесть подобных бессонных ночей — включается безлимитный режим пофигизма, и тебе просто становиться всё равно на то, что происходит вокруг. Плохо? В отдельных случаях — очень может быть. Но касательно мнения других — не думаю.

В конце концов, это мой личный режим защиты от внешнего мира.

В офисе Богдан ожидаемо со мной не разговаривает; даже больше того: он делает вид, словно меня и вовсе не существует — просто всякий раз проходит мимо, то разговаривая по телефону, то читая какие-то бумаги, хотя раньше ему это не мешало уделить мне внимание. Но в этот раз и я вела себя совершенно по-другому: я не спешила за ним, пытаясь искупить вину, и не стелилась ковриком — просто копировала его собственное поведение.

С той лишь разницей, что я просто проходила мимо с гордо поднятой головой.

К концу дня это начало его раздражать, если судить по тому, как ходили желваки на его лице, но я упорно продолжала настырничать.

В этот раз ни за что не пойду мириться первой.

К концу рабочего дня я больше напоминаю себе выжатый лимон — в эмоциональном плане — и уже из последних сил плетусь на парковку к служебной машине, которая отвезёт меня домой к тёплой расслабляющей ванне, ужину, который я вчера приготовила, но так и не оценила, и полной тишине и неограниченности. Весь путь до дома проделываю в полудрёме, и не сразу выбираюсь наружу на парковке уже возле своего дома.

Со второго раза, если быть точной.

А если ещё точнее, с помощью чужой руки, которая подхватила меня под локоть и попросту выволокла из салона автомобиля.

Секундное замешательство, и я вижу перед собой лицо Кости, который рассматривает меня со смесью интереса и наглости.

А когда удаётся собрать мысли в кучку, чувствую его руки на собственной талии, которые забрались под пальто.

Слишком близко и слишком жарко.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю удивлённо.

Усталость как рукой сняло.

— Хочу предоставить тебе пищу для размышлений, — ухмыляется он уголком губ. — Ну и надо же тебе с кем-то сравнивать своего жениха.

Краем сознания замечаю, что из его поведения словно ветром сдуло осторожность и сдержанность — он будто просто выключил эти свои качества, оставив только решительность, наглость и самоуверенность.

Совершенно другая версия Матвеева.

Будто в замедленной съёмке наблюдаю, как Костя наклоняется ко мне с очевидными намерениями — медленно, чтобы я в полной мере осознала, что сейчас произойдёт — а я даже пошевелиться не могу, хотя безусловно должна отпихнуть его или даже ударить, как в прошлый раз. Но вместо этого я позволяю его губам накрыть мои и чувствую прошивающий насквозь удар электрического тока — так было, когда я случайно наступила на оголённый провод во время ремонта. Не получив с моей стороны сопротивления, Костя смелеет ещё больше и углубляет поцелуй, а его руки сходятся капканом уже где-то в районе моих ягодиц. Его пальцы впиваются в меня даже сквозь тонкие колготки и платье, прижимая к телу парня, от которого я получаю электрические импульсы, и вот я уже сама не замечаю, как прижимаюсь к нему, обхватив руками за шею. Это напоминает безумие, которое я потом спишу на усталость, невменяемое состоянии или что угодно ещё, но сейчас я хочу в полной мере ощутить этот чувственный и невероятно обжигающий поцелуй. Мне кажется, если бы где-то рванула трансформаторная будка — искр было бы в миллиард раз меньше, чем между нами сейчас; я задыхалась, но не могла заставить себя оторваться от Кости, который словно заражал меня собой. Чувствую движение, и вот Матвеев уже прижимает меня спиной к машине, если судить по ощущениям. Зажатая, практически приручённая, ощущая руки Кости практически везде, куда он может дотянуться, я готова мурчать как кошка, но вместо мурчания из горла начинают вырываться стоны, которые Матвеев буквально проглатывает

Господи, Богдан никогда меня так не целовал…

Имя жениха действует на меня как ведро ледяной воды из проруби зимой; я что есть сил отталкиваю Костю, выскакивая из ловушки, и пытаюсь отдышаться и не дать вырваться слезам наружу, потому что мне противно и мерзко от самой себя. Я ведь без пяти минут замужняя женщина — раз уж Бо ещё не передумал делать меня своей женой — а сейчас… Да что вообще на меня нашло?!

Впрочем, ответ на этот вопрос явно известен Матвееву, если судить по его самодовольной ухмылке; скалится вон как кот Чеширский — так и хочется дать ему затрещину.

— Это ничего не значит и ничего не доказывает, — продолжаю упрямиться.

Парень поднимает руку и проводит кончиками пальцев дорожку по моей шее от плеча до подбородка, заставляя меня задохнуться, и внимательно следит за своими действиями.

— Себя ты можешь обманывать, сколько влезет, красавица, — качает он головой, устремляя на меня прожигающий взгляд, от которого сердце делает тройное сальто назад. — Я видел твою реакцию, и знаю, что это значит.

— Мне плевать, что ты знаешь — это ничего не меняет, — вздыхаю. — Меньше чем через три месяца я стану женой другого человека. У меня уже есть жизнь, которая меня устраивает.

Он снова качает головой.

— Ты даже не представляешь, насколько ошибаешься. Ты окружила себя фальшивой красотой, фальшивыми друзьями и фальшивыми мечтами; утонула в собственном выдуманном мире, уверенная, что всё идёт так, как ты хочешь, а на самом деле ты даже можешь собственной жизнью распоряжаться!

— Это не правда! — закипаю я, чувствуя приближение слёз.

— Да ну? — недоверчиво фыркает парень. — Скажи, когда последний раз ты ходила туда, куда хотелось бы именно тебе? Съела то, чего хочешь, а не то, что надо для поддержания шаблонной красоты, которую придумали люди, мало что знающие о красоте, для людей, которых они не знают вообще?

Я уже открыла было рот, чтобы доказать его неправоту, но тут же захлопнула его обратно, с ужасом осознав, что он прав — как никогда прав, и это было до боли обидно. Что, действительно, я сделала лично для себя за последние восемь лет — ну кроме нескольких приступов гастрита, голодных обмороков и нервных срывов?

Боже…

Из-за слёз улица начинает расплываться, и ладони Матвеева я скорее чувствую на своих щеках, чем реально вижу.

— Останься со мной, — слышу его убеждающий шёпот, опаляющий моё ухо огнём. — Тебе не придётся ничем жертвовать ради меня — просто будь собой.

Смыкаю пальцы на его запястьях и… отрываю его руки от своего лица, уже не контролируя поток солёной влаги.

— Не могу — я уже пожертвовала многим.

Не даю ни себе, ни ему возможности сказать или сделать что-то ещё, потому что боюсь принять его безумное и такое манящее предложение выбросить все эти дурацкие клише из собственной жизни.

В квартиру поднимаюсь словно в тумане; очередной вечер проходит в слезах и желании повернуть время вспять и не идти на тот благотворительный вечер, на котором мы с Костей встретились впервые со дня той аварии. Господи, даже тот факт, что он чуть не убил моего отца, уже был не способен справляться с моими эмоциями в отношении Матвеева. Они больше не останавливали меня, включая в нужный момент голос разума, и это убивало меня ещё сильнее.

Оставалось лишь сцепить зубы и двигаться дальше.

Глава 6. Костя

Ещё никогда прежде в своей жизни я так не злился на это чёртово женское упрямство и грёбаный страх что-то в своей жизни кардинально поменять. Нахер тебе нужна такая жизнь, если ты даже в душ без расписания сходить не можешь?! Или это у баб такая новая форма мазохизма — делать всю жизнь то, что тебе не нравится? Я ведь вижу, что Полина совершенно не похожа на охотницу за деньгами — ей просто не хватает чего-то, что она пытается ими заменить.

Человеческих эмоций, например.

Вначале после того, как она выставила меня вон, высказав всю эту херню про то, что я ей не нужен, мне хотелось просто выломать эту чёртову дверь, взвалить упрямую идиотку на плечо и забрать с собой, чтобы сломать её титановый панцирь, которым она окружила себя, вращаясь в кругу этих уевшихся жизнью снобов. Даже приковать её наручниками к батарее, если будет нужно — а, скорее всего, так и будет — и запереть в своей квартире, пока из её головы не выйдет вся эта дурь про «жертвенность».

Запрокидываю голову к ночному небу и выдыхаю облако табачного дыма. Чёртовы сигареты. Вот что бывает, когда твои друзья пользуются этой хернёй, чтобы избавиться от стресса, а ты просто пробуешь за компанию и действительно находишь в этом отдушину. Глупо, но работает. Я уже полтора часа стою во дворе собственного дома, смотря на тёмные окна квартиры, в которой живу последние два года, и пытаюсь представить, что чувствовал бы, если бы там меня кто-то ждал: Полина, возящаяся с продуктами на кухне или сидящая у телевизора за каким-нибудь дурацким сериалом, который я всё равно смотрел бы, потому что он интересен ей; пара-тройка ребятишек, носящихся по дому друг за другом или тискающие домашнего питомца, который обязательно был бы заведён исключительно ради них… Картина выходила до того соблазнительная, что я железобетонно решил, что с Авериным Полина не останется, даже если после Богдан найдёт меня и сделает из моего лица светофор. Если я что и усвоил в этой жизни, так это то, что за всё приходится бороться, если хочешь что-то иметь. Абсолютно за всё.

И если мне нужна Молчанова — придётся попотеть, но сдаваться я не собираюсь.

Швыряю окурок в урну и поднимаюсь на восьмой этаж пешком — последний раз я в спортзале был два дня назад, хотя форму надо поддерживать ежедневно, и это было своеобразное восполнение.

Нехорошее предчувствие посетило меня ещё на пятом этаже, когда кроссовки звучно чвякнули по воде, которая, не прекращаясь, текла вниз по ступенькам с верхних этажей. Учитывая, что такая херь происходит уже третий раз, даже не приходится сомневаться в том, из чьей именно квартиры извергается этот водопад.

Сука.

На шестом и седьмом этажах уже царит беспредельный кавардак, так как воде не хватило стен моей квартиры, и она отправилась наносить ущерб всем соседям, которые жили подо мной. Но на меня никто орать или жаловаться и не думал, потому что и мою квартиру затопило из той, что находится на этаж выше — она пустует и периодически напоминает о себе таким вот дебильным способом, потому что её хозяин — жадное чмо, спускающее деньги на что угодно, но точно не на качественную сантехнику.

Интересно, родители в курсе, что это будет уже третий ремонт за последние восемь месяцев? И, думаю, не последний, потому что заставить этого оленя поставить нормальные вентили не сможет даже спецназ.

Отмыкаю дверь квартиры и попадаю в океанариум; хорошо, что я, наученный горьким опытом, прячу документы на верхней полке шкафа… Устало закатываю глаза и набираю телефон единственного холостого друга.

— Внимательно, — орёт Шастинский, пытаясь перекрыть музыку.

— Где тебя носит?

— А ты уже соскучился? — веселится Лёха.

— Мне щас не до шуток, — хмурюсь. — Мне надо где-то перекантоваться пару недель, так что тащи свою задницу к себе домой, я подъеду.

В трубке слышится какой-то грохот и лязг, и наконец-то музыка стихает.

— Твою берлогу взорвали террористы?

— Хорош петросянить. Едешь — нет?

— Да чё ты как баба на пятом месяце беременности, щас буду.

Приезжаю на целых полчаса раньше друга и снова сканирую взглядом тёмные окна теперь уже его квартиры, надеясь, что он убрал свои «игрушки», которые обычно имеют привычку беспорядочно валяться по всему дому.

Машина Шастинского тормозит в паре сантиметров от моей ноги — выпендрёжник — и ослепляет светом фар.

— Так что случилось? — едва выйдя из салона, спрашивает он.

— Вселенский потоп, — невесело хмыкаю.

— Опять? — округляет Лёха глаза. — Чувак, на твоём месте я бы уже давно показал этому придурку, как прекрасны больничные койки.

— Расслабься, парней тут всё равно нет, — фыркаю.

Лёха смотри на меня с благодарностью, и вот передо мной уже не клоун, а парень, которому всё осточертело. Наверно, меня никогда не перестанет удивлять эта его способность переключатся между эмоциями — будто по щелчку пальцев. Не знаю, сколько надо жить и чего повидать за свой век, чтобы овладеть такой техникой, но Лёха умудрился освоить её всего за год — пока мы снимали его с наркоты и ныкали по реабилитационным центрам. То ли его бесили эти сочувствующие взгляды от нас с парнями, то ли он просто не хотел грузить всех своими проблемами, предпочитая вариться в них в одиночку, но с той самой ночи, как его выписали, никто из парней ни разу не видел его серьёзным — ну, кроме меня. Его манера поведения немного напоминала Полинину — с той лишь разницей, что они использовали разные техники: если Лёха включал функцию идиота, то Молчанова — функцию стервы. И в какой-то степени они оба поступали неправильно, потому один держал всё в себе, заставляя меня гадать, когда же он рванёт, а вторая просто пряталась за своей холодностью, и это тоже не приведёт ни к чему хорошему.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌— Я без неё сдохну, — внезапно произносит Шастинский, отвлекая моё внимание на себя.

Хлопаю его рукой по плечу: мы оба в одинаковой заднице.

Вот только мне достаточно просто закинуть Полину на плечо; Лёхе же с Кристиной приходится просчитывать каждый шаг, а он к такому не привык. Да и характер у него не тот, чтобы с хорошими девочками нормально общаться — это всё равно как если бы демон влюбился в ангела, заранее зная, что ему в это всё лучше не соваться.

— Послушай, я пытался разговаривать с Полиной мягко, но иногда это не тот способ достучаться до кого-либо; с некоторыми приходится забыть про благородство ради их же блага.

— Предлагаешь мне взвалить Кристину на плечо? — вскидывает брови Лёха. — Чтобы напомнить ей, через что она прошла, и оттолкнуть от себя?

Качаю головой.

— Клин клином вышибают, как бы дико это ни звучало. Иногда нужен сильный стресс, чтобы заставить человека действовать; может, Кристине будет проще справляться со всей этой хернёй, если она вытащит голову из песка?

— А если я сделаю только хуже?

— Думаешь, есть куда?

Пару минут Шастинский задумчиво изучает грязный снег под ногами, который потихоньку превращался в мерзко чвякающую слякоть.

— Если после такого она мне просто втащит — это будет приемлемая цена за отношения, — кивает он. А после поднимает голову, смотря мне прямо в глаза, и я почувствовал холодок у основания черепа — сейчас я будто в ад заглянул. — Но если она замкнётся в себе окончательно — ты покойник.

Вскидываю бровь.

— Если что, вся ответственность будет целиком на тебе, потому что это будет твой выбор — поступить так, как поступил я.

Друг тяжело вздыхает.

— Хуёво, когда нет одного-единственного правильного решения — тогда не нужно было бы ломать голову над альтернативными путями. Да ещё боясь при этом причинить вред вместо того, чтобы помочь.

— Это чёртова жизнь, Шастинский, — хмыкаю. — Тут никогда не было легко.

Лёха кивает и вытаскивает ключи из кармана.

— Иди, я ещё не закончил… дела.

Внимательно всматриваюсь в лицо друга и досадливо морщусь.

— Ты ведь не делаешь того, о чём я только что подумал?

В глазах Лёхи мелькают черти.

— Понятия не имею, о чём ты.

— Ни одна шалава с первоклассным телом не поможет тебе выкинуть Кристину из головы.

Лёха улыбается уголком губ, но его глаза при этом окончательно потухают.

— Я ещё не всё перепробовал.

— Самому-то не противно?

Шастинский морщится, и я понимаю, что попал прямо в цель: он может прыгать по койкам и трахаться по туалетам клубов сколько ему влезет, но итог будет один — либо он всё же работает над собой и остаётся с Кристиной, либо всю оставшуюся жизнь бухает в компании проституток. Но я отчасти его понимал — он не хотел портить жизнь девочки, которой и так досталось; Лёха был скорее наказанием, нежели благословением, и чтобы терпеть все его закидоны, его нужно любить… запредельно сильно.

Мы с парнями — другое дело; мы впятером будем друг за друга горой несмотря ни на что, даже если кто-то из нас будет вести себя по отношению к остальным как кусок дерьма — просто потому, что так и поступают друзья. Нам нередко приходилось выбивать друг из друга дурь, прежде чем мы достигли того уровня доверия и понимания, который есть сейчас.

И если иногда у кого-то «развинчиваются гайки» — задача остальных затянуть их по новой.

Сейчас с Лёхой — именно такая ситуация.

— Как ты потом будешь смотреть на неё, зная, что вместо того, чтобы бороться за неё со своими демонами, ты пил с ними на брудершафт?

Друг снова хмурится; и пока он думает, я вижу в его глазах отголоски нешуточной битвы с самим собой, потому что ломать себя непросто.

По себе знаю.

* * *

Но Шастинский далеко не идиот, каким вечно прикидывается, так что уже через десять минут мы вместе поднимаемся в его квартиру.

— Так, только давай договоримся: парням ни слова о том, что ты живёшь у меня, — тыкает он в мою сторону ключами от дома. — Я итак уже получил ярлык гея; не нужно усугублять ситуацию.

— Меньше обращай внимания на то, что говорят парни и те придурки, которые всё это насочиняли, — со смехом вешаю пальто. — Просто когда люди разочаровываются в собственной жизни, они делают всё, чтобы отвлечься от своего дерьма. Ну и иногда втягивают в это других.

— Это самая тупая причина, которую я слышал.

Шастинский топает на кухню и достаёт из холодильника бутылку настоящего чешского пива и колбасную нарезку.

— Короче, план такой: мы бухаем, смотрим «Техасскую резню бензопилой» и не заикаемся о бабах даже вскользь и случайно, идёт? — спрашивает он, набивая рот колбасой.

Бля, ну вылитый хомяк.

Киваю, беру свою запотевшую бутылку и прихватываю из холодильника ещё и банку маслин — не знаю, почему, но люблю эту херь с самого детства.

Мы действительно смотрим ужастик, угарая над «страшными» моментами, и стараемся не пускать в головы всё то дерьмо, что дружно оставили за дверью. Для него ещё будет вся жизнь впереди, а если периодически не разгружать мозги, можно поехать крышей, захватив при этом и фундамент.

После третьей бутылки Лёха сам же нарушает своё правило и начинает трепаться о том, что вообще не собирался западать на кого-то вроде Кристины, потому что с «оторвами» проще договориться. Я честно пытался культурно его заткнуть — и некультурно тоже — но по итогу в его руках материализуется телефон, и уже через пару секунд мой собственный гаджет отзывается виброй в заднем кармане джинсов.

Шастинский отписался в общем чате.

«Предлагаю создать клуб под названием «Без баб» и дать обет безбрачия», — читаю бред (у Лёхи под градусом функция клоуна активируется автоматически) — а ведь он выпил всего две бутылки.

«С этого места поподробнее, — тут же реагирует Егор. — Что именно ты пил, в каком количестве и почему один?!»

Опс.

«Так он не один», — пишу в ответ.

«Две пьяные морды, вы там совсем офонарели?! — кипятиться Кир. — А в следующий раз скажете, что больше не в банде?»

«Температуру на своей конфорке убавь, ты уже закипаешь, чайник:)» — пытаюсь написать ответ в стиле Лёхи.

«Ну вы ж типа семейные люди и всё такое», — оправдывается Шастинский. А потом мрачнеет. — Чёрт, я тоже хочу семью».

— И что тебе мешает? — спрашиваю у него напрямую.

— Потому что я боюсь, — отвечает Лёха, и в его глазах я действительно замечаю панику.

Вот это поворот.

— Чего именно?

Он думает несколько минут, потому что — это очевидно — у него далеко не один страх.

— Боюсь, что в один прекрасный день сорвусь и сделаю какое-нибудь дерьмо в своём стиле, совершенно не думая о последствиях; или Кристина поймёт, что тогда совершила ошибку, согласившись остаться со мной. Или — что ещё хуже — я сам перегорю к ней и снова заставлю страдать.

Лёха говорит что-то ещё, а я тем временем сам начинаю думать о том же: что, если Полина — всего лишь временное помутнение рассудка, и через пару лет или даже месяцев я буду смотреть на неё как-то иначе? Если между нами потухнет итак не особо горящая искра?

Я вспоминаю то, с каким жаром она ответила на мой поцелуй, усмехаюсь и качаю головой: нихрена подобного. Если чувства настоящие — они будут сильны даже спустя пятьдесят лет, а если нет — значит их не было вовсе.

Не замечаю, как набираю её номер — просто в ухе вдруг раздаётся её по-прежнему зарёванный голос.

— Чего ты хочешь, Матвеев?

— Всё того же, — хмыкаю в ответ.

Жду когда Полина в очередной раз пошлёт меня нахер или ещё куда подальше, но она удивляет, потому что в трубке раздаётся её хрипловатый смех.

— Угомонись уже.

— Выходи за меня.

Мечтал сказать это с того самого грёбаного бала.

— Костя… — устало вздыхает она. — Ты же знаешь, я не могу.

— Не можешь, или не хочешь?

— И то, и другое, — ворчит трубка, и Полина отключается.

Вот и поговорили.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Утром просыпаюсь на полу — правда без Лёхи, слава Богу — и понимаю, что мне прекрасно известен план, с помощью которого Полина станет моей.

Я просто должен её украсть.

* * *

Натягиваю одежду, мимоходом пиная Лёху в пятую точку, отчего тот начинает ворчать как старый дед, и пытаюсь уместить на лице широченную улыбку: давно уже надо было решить что-то подобное. Правда, с планом-перехватом придётся подождать пару недель, пока в квартире закончится ремонт — не тащить же Полину в болото — а до тех пор временно перестать попадаться ей на глаза — снова — чтобы сильнее почувствовала, что я ей нужен не меньше, чем она мне. Всё-таки, долгая разлука — отличный способ проверить, есть ли между людьми чувства; в прошлый раз я заметил, как загорелись её глаза, когда она увидела меня после двухнедельного отсутствия.

В ванной нахожу запакованную зубную щётку и буквально за десять минут привожу себя в порядок: учитывая, что вчера никто из нас не вспомнил о том, что надо завести будильник, теперь мы с Шастинским охренеть как опаздывали, а судя по тому, что на пары завалимся вдвоём, нужно приготовиться к тому, что парни будут отрываться на нашей «парочке» по полной.

Лёха по-прежнему дрыхнет на полу в гостиной, наплевав на мои усилия его разбудить; поэтому я не чувствую ни грамма вины, когда выливаю ему на голову кружку воды. Это даёт ошеломляющий эффект: Лёха вмиг вскакивает на ноги, просыпается и, кажется, даже похмелье оставляет его.

— Матвеев, какого хера?! — кипятиться друг.

— Не поверишь — хотел спросить тебя о том же, — скалюсь в ответ. — У тебя десять минут на сборы, чудовище.

Его видок после вчерашних посиделок плюс мятая морда после сна на полу — короче, им можно было пугать бабайку.

В универ приезжаем, как я и думал: пара уже полчаса как началась, а я даже не помнил, какой предмет у нас первый, так что вначале приходится смотреть расписание. Ну и в общем-то мне ожидаемо не понравились выражения на лицах парней, когда мы с Лёхой ввались в аудиторию.

— Доброго утречка, Виктор Сергеевич! — оскалил свою волчью пасть друг в сторону препода, заставив того нахмуриться, а меня — закатить к потолку глаза. — Здравствуйте, девочки!

Это он парням, когда мы подсели к ним на последний ряд; Егор фыркнул, Кир покачал головой, а Макс оскалился в ответ.

— Полагаю, ваша ночь удалась, — констатирует Пернатый, за что получает недовольный взгляд Лёхи. — Хотя, если б я бухал отдельно от друзей, мне как минимум было бы стыдно попадаться им на глаза.

— Что-то я не припомню, чтобы ты стоял на коленях после того своего одиночного похода в «Золотую клетку», — язвит Шастинский. — Но дома ты, наверно, страдал в духе Шекспира: в одной руке склянка с ядом, во второй — кинжал… «Я предал доверие своих друзей, нет мне прощенья!»

Шастинский театрально прикладывает руку ко лбу, прикрывая глаза, и я пытаюсь сдержать ржачь. Соколовский фыркает, обхватывает рукой шею Лёхи и притягивает к себе в шутливом захвате.

— Шекспир так Шекспир, дружище, — лыбится Макс. — Будешь моей Дездемоной? А то мне страсть как хочется тебя задушить!

Мы всё же ржём, пока препод не делает нам замечание, и ловим восхищённые взгляды одногруппниц: даже тот факт, что трое из нас уже окольцованы, не мешал им пускать слюни на нашу пятёрку. Хотя мне тоже уже не было никакого дела до того, что аудитория битком набита красотками: всех их уже давно затмила одна-единственная.

— Ты чего пишешь по-японски? — вдруг спрашивает Макс, и я обращаю внимание на то, что Лёха реально развернул тетрадь и хуярит лекцию в альбомном формате.

— Ну что сказать, мне захотелось каких-то перемен в жизни, — отвечает Шастинский.

— По-твоему, перевернуть тетрадку — это перемены? — скептично спрашивает Кир.

— Кардинальные, брат, — серьёзно кивает Лёха, а я едва сдерживаю ржачь от выражения его лица. — Я сутки спать нормально не мог.

Вот же клоун.

Две оставшиеся пары мы вспоминаем «былые деньки» и пытаемся придумать какое-то развлечения для чисто мужской компании — без девушек и жён; хоть против них никто из нас ничего не имел, иногда всё же хотелось просто забыть про весь мир. Но вместе с тем безопасное, потому что одно дело — компания из пяти парней-студентов, и совсем другое женатые парни. Тут уровень ответственности выше.

— Если мне память не изменяет, мы планировали сгонять на природу, — резонно замечает Егор.

Поворачиваю его голову в сторону окна.

— Ты погоду видел? Какая, к чёрту, природа? Разводить костёр в грязи и ставить палатку на слякоть?

— Так есть же куча турбаз неподалёку — можно туда, — подкидывает идею Лёха.

— И чем это будет отличаться от посиделок в том же самом «Конусе» или дома у одного из нас? — фыркает Макс. — Вся суть в том, чтобы вокруг было глухо, как в танке, и хотя бы на десять км ни одной живой души.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌— А как насчёт нашего коттеджа? — спрашивает Кир. — Он достаточно далеко от населённой местности.

Мы переглядываемся и дружно киваем — никто из нас о нём почему-то не подумал раньше.

— А ещё неподалёку наша старая трасса, — мечтательно вставляет Лёха.

Действительно. Когда-то очень давно — когда в голове ещё блуждали перекати-поле и завывал ветер пустоши — мы частенько гоняли там на запрещённых скоростях, не задумываясь о том, что нарушаем правила. Нас спасло лишь то, что эта дорога была сто лет заброшена из-за своего неудачного расположения, а мы случайно наткнулись на неё, когда сваливали от ментовских машин, нарушив парочку правил. Отвечать за них всё равно пришлось в итоге, но тогда нам всё казалось забавной игрой. И сейчас мне очень хотелось вспомнить то ощущение свободы, когда летишь со скоростью сто шестьдесят, но парни, скорее всего, не согласятся — у большинства из нас уже есть семьи, и рисковать никто не захочет.

После пар отправляю Полине короткое сообщение о том, что некоторое время меня снова не будет, и ей снова придётся в одиночку вести дела фонда. Ответа от неё не дожидаюсь, но он мне и не нужен: она считает себя слишком гордой, чтобы отвечать какому-то Матвееву.

Фыркаю: посмотрим, как она запоёт, когда я запру её в своём доме.

* * *

В общем, до конца недели ведём себя примерно: ни бухла, ни посиделок, ни шумных сборищ; правда после всё это, скорее всего, выльется в попойку, но честное слово — уже достало вести себя, как того ждут окружающие.

О том, что наши задницы ждут проблемы, я догадался ещё в пятницу, когда увидел загруженный багажник Максовой машины: по ящику коньяка и рома и упаковка пива — видимо, для разогрева. Закатываю глаза: после такого за руль никто из нас точно не сядет — хотя бы потому, что будет не в состоянии дойти до машины. Хотя с Лёхи станется — вон как лихо в прошлый раз на лыжах съехал.

Алкоголь взял на себя Макс, Егор и Кир отвечали за еду, меня как самого ответственного поставили ди-джеем, а Лёху попросили просто без происшествий до коттеджа добраться, потому что этот идиот и в трезвом состоянии — ходячая катастрофа.

Едва осознав, что мы собираемся впятером, до меня дошла простая истина: я охренеть как скучал по тем временам, когда всё было просто; когда не приходилось задумываться над тем, что большинство из нас уже не свободно и, по сути, не принадлежит себе, и о том, что конкретно мне надо завоёвывать одну своенравную девицу, которая больше напоминает пантеру. Просто побыть компанией мажоров, которыми нас все считали, наплевав при этом на весь белый свет.

В коттедж приезжаю первым, хотя мы выехали все одновременно; следом приезжает хмурый Шастинский и в противоположность ему светящийся радостью Макс. За ними подкатывает Егор, а Кир опаздывает практически на час — никак не мог оторваться от беременной жены, видимо. Сдерживаю желание закатить глаза, когда он с улыбкой роняет взгляд на ковёр перед камином — не нужно быть гением, чтобы понять что именно он вспоминает; заставляю себя не злиться, когда выражение лиц Макса и Ёжика становится приторно-ванильным — как у влюблённых идиотов, коими они и являлись.

— Бля, меня щас вырвет, — тут же озвучивает мои мысли Лёха. — Мы сюда мужской компанией собраться приехали, а вы с собой своих баб притащили!

— Не понял, — хмурится Кир. — Это где ж ты их увидел?

— Да на ваших мордах неоновыми буквами светится «Втрескался по самые гланды»! На вас же смотреть противно!

— А ты чего такой колючий? — вскидывает брови Макс. — Опять с Крис проблемы?

Шастинский лишь машет рукой, подтверждая подозрение Соколовского, и отворачивается к окну, за которым из-за темени уже ни черта не видно. Подсаживаюсь рядом и пихаю его плечом в плечо.

— Где твоё настроение?

— Видишь вон ту щель между полом и плинтусом? — кивает он головой в указанном направлении. Я непонимающе всматриваюсь, куда он показывал, и киваю. — Вот там оно, сволочь, засело — ручкой тебе машет, привет передаёт.

Всё-таки закатываю глаза — его вторая клоунская натура периодически даёт о себе знать.

— Так верни его обратно.

— А ему и там неплохо, — по-прежнему хмурится друг. — Да и похер как-то, если честно.

— Так, парни, — вклинивается между нами Макс и закидывает руки нам с Лёхой на плечи. — Заканчиваем сеанс соплежуйства и айда бухать — сегодня ради этого даже мы сделали исключения.

— Да, а чтобы не было особо плачевных последствий, отключаем телефоны, господа, — протягивает целлофановый пакет Кир, — и складываем их сюда.

— Это ещё зачем? — удивляется Лёха.

— Да чтоб ты спьяну не надумал Кристине звонить и всё не испортил окончательно.

— Можно подумать, там есть, что портить… — бурчит Шастинский себе под нос, но делает как все, и вот пять наших гаджетов отправляются в ящик кухонного гарнитура.

Вначале мы даём по парочке бутылок пива — под песню «LXE, Kavabanga Depo Kolibri — Дикий кайф» — а вот после пары стопок коньяка вроде начало отпускать. Первое, что врезается в память — Лёхина рожа с улыбкой Чеширского кота; а после он поднимается на ноги и, слегка шатаясь, валит в сторону кухни, которая из гостиной просматривается на раз.

— Ты чё делаешь? — тут же реагирует Макс. — Договорились же — телефоны не трогаем!

— Да я только кину Кристюхе сообщение по Вацапу, — отмахивается Лёха.

Соколовский идёт в сторону Шастинского и вырывает у того гаджет из пальцев.

— Я бля тебе на день рождения подарю кнопочную «Мотороллу», — кипятится он. — Чтоб неповадно было соцсетями пользоваться.

— Давай пейджер сразу, — ржёт Егор.

— Не, тогда уж наскальной живописью пусть пользуется, — вставляет пять копеек Кир, а я уже не могу сдержать ржачь.

— Хорошо хоть не сигнальными кострами, — ворчит Лёха и тут же улыбается.

Говорю же — будто пальцами щёлкает.

Ещё после пары стопок я всё же замечаю в руках Шастинского телефон, по которому он что-то ищет в интернете; подсаживаюсь ближе и вижу, как он читает новости про охреневших недолюдей, которые в зоопарке какого-то города издевались над животными. А после, следующее, что я помню — мы впятером пешедралим в сторону зоопарка.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌— Схуяли мы тут забыли? — заплетающимся языком интересуется Кир, присосавшись к бутылке рома.

— У нас освободительная миссия, — хмыкает Лёха и спотыкается о собственную ногу.

Спаситель хренов.

— Ты вообще в курсе, что нам светит, если нас поймают? — хватаю его за плечо, которое на поверку оказывается веткой дерева.

— Слушай, Матвеев, тебе не похер? — разводит он руками. — Может хватит постоянно париться о том, что будет, и вместо этого просто плыть по течению?

Резко торможу, при этом умудрившись остаться в вертикальном положении.

А действительно, какого хрена?

Течение так течение.

* * *

И всё-таки я должен быть благодарен судьбе за то, что в этот вечер пил меньше всех, потому что именно мне пришлось снимать этих тарзанов с заборов, которыми были огорожены вольеры с животными; к счастью для Лёхи, я успел вовремя, потому что его знакомство с белыми медведями закончилось бы не так весело, как он рассчитывал. А вот Максу повезло меньше, и теперь на его шее красуется укус мартышки, которой не понравилось такое пристальное внимание в его стороны. Хотя, если закрыть глаза на одежду, Соколовский очень даже вписывался внешним видом в обезьяний круг — тут даже бухой в дым Шастинский оценил картину на пять с плюсом.

Вспоминаю, как Егор пытался поцеловать змею сквозь стекло террариума, и думаю, что она с удовольствием поцеловала бы его в ответ, и это было бы последним, что Ёжик сделал бы в своей жизни.

Кир вёл себя как-то более осторожно — может, сказывается скорое отцовство сразу двух малышей — но к животным он почти не лез, а вот нырнуть в сторожку к охране и угостить трудяг ромом ему прям пекло. Разбудить охранника, который уже без нас был бухим, ему не удалось, а вот селфи на память наделать получилось — там целый альбом вышел.

— Ты его ещё поцелуй, — угарает Лёха. — А я потом это ваше совместное фото по всем соцсетям разошлю!

Пока Шастинский с Романовым выясняли отношения, Макс хмуро потирал царапину на шее.

— Нина меня грохнет, — ворчал он до самых ворот. — Подумает ещё, что это какая-нибудь баба оставила…

— Я думаю, если б ты полез к мартышке-девочке, проблем бы не было — на твою смазливую рожу разве что слепая не поведётся, — ржёт Егор.

— Интересно, как это я должен был понять, кто из них девочка, а кто мальчик? — злится Соколовский.

— Проявил бы фантазию, — фыркает Лёха.

— Лучше молчи, Шастинский, — кривится Макс. — А то я твоим языком щас тут весь асфальт подмету.

— Так я не понял, а что у нас за спасительная миссия-то была? — чешет затылок Кир. — Кого спасать надо было?

Прикрываю глаза рукой: вот нахера он напомнил?!

И да, Лёха тут же пользуется моментом, и разворачивается обратно к вольерам.

— Стой, малахольный! — шиплю ему в спину, но в ответ получаю только призрачный хохот.

Этому идиоту совсем жить надоело?

Догоняю друга, когда тот уже воюет с замком на решётках, за которыми сидели волки.

— Ты придурок, последние мозги пропил, — оттаскиваю его от клетки.

— Да отпусти ты! — отталкивает меня. — Ты видел, что с ними творят в таких заведениях! Нам ещё спасибо скажут!

— А куда, по-твоему, эти животные пойдут? — теряю терпение. — Думаешь, купят билеты до своих естественных мест обитания и укатят в закат?

— Представляю, — закатывается Егор. — Садишься ты в самолёт, а на соседнем кресле страус газетку читает!

— Не смешно, — кидаю на него предупреждающий взгляд, и Корсаков затыкается. — Прикинь, что будет, если они начнут нападать на людей на улицах города! Да их же всех перестреляют!

Лёха пару минут смотрит в сторону волков, которые, почуяв что-то неладное, начали нарезать по клетке круги.

— Чёрт, это я не подумал…

— Гринписовец недоделанный, — ворчу себе под нос, но парни всё равно слышат и начинают ржать.

Иногда они хуже любых маньяков, если в их пьяные головы придёт какой-то бред.

С горем пополам перелезаем обратно через забор и вызываем такси до своего коттеджа — допивать. И всю дорогу к дому я не могу выбросить из головы фразу Лёхи.

«Слушай, Матвеев, тебе не похер? Может хватит постоянно париться о том, что будет, и вместо этого просто плыть по течению?»

Не верится, что я это говорю, но, может, Лёха в каком-то смысле прав? Что, если я зря пекусь о чувствах Полины; быть может, в её случае я наоборот должен поступить неправильно, потому что иначе нельзя? Или наоборот престать за неё бороться и просто ждать, когда она сама поймёт, что со мной ей будет лучше? Нет, второй вариант — точно не вариант; зная её характер, можно сделать стопроцентный прогноз на то, что она выйдет за Аверина, даже если будет всю жизнь страдать. Она же упёртая и независимая; лет десять добивалась своего призрачного статуса и иллюзорности лучшей жизни. Считает, что находится на верхушке мира и имеет всё, о чём можно мечтать, а на самом деле добровольно заперла себя в клетке и позволила надеть на свои ноги кандалы покорности и послушания.

Словно тряпичная марионетка, но она этого будто не замечает.

А может, не хочет замечать.

В любом случае, у меня есть ещё два месяца, чтобы переубедить её и открыть глаза на её «конфетную» жизнь.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Ну а если нет, тогда у меня будет только один радикальный метод с кардинальным подходом, но тормозить я всё равно не намерен.

В субботу, проснувшись первым — и слава Богу, потому что под боком снова дрых Шастинский — растолкал парней и, дабы не сидеть в четырёх стенах, потащил их в лес по сугробам, которые уже начали таять и чвякали под ногами. Парни тащились следом, не забывая покрывать меня матом.

— Какого чёрта мы вообще потащились в эту тайгу? — ворчал Кир.

— В тайге, между прочим, нормально ходить можно, — пыхтит Лёха. — А это, мать их, джунгли!

— Ой, да хорош уже ныть, Маугли! — кипятится Макс. — Костян, нахрена ты нас сюда вытащил?

Хмыкаю.

— У нас в коттедже камин? Камин. Его дровами топят? Дровами. А дрова где? Правильно, в лесу. Вот щас веток-палок наберём и назад.

— И ради этого надо было заморачиваться? — ржёт Егор. — Можно было Лёху использовать, он вчера тоже в дрова был.

— Ну-ка цыц, мелочь! — шикает на друга Шастинский. — Я был не дровее тебя, между прочим! Кто вылакал последнюю бутылку коньяка?

— Мляяя, ясельная группа детсада вышла на прогулку, — хохочет Кир.

— Ой, да заткнитесь уже, — ржу в ответ.

— Слушаемся, воспитательница! — хором произносят Егор и Лёха.

Ей Богу, детский сад.

Сбор дров прошёл, мягко говоря, отстойно, потому что Шастинский усложнял и без того нелёгкую задачу, как мог: толкал всех в сугробы, закидывал снежками, которые от ударов рассыпались, превращаясь в кашу, и скатывались за воротник. И хотя он вёл себя как дитё и дико бесил, я всё равно не променял бы эти выходные ни на что другое.

По итогу мы вернулись домой только через два с половиной часа, насквозь мокрые, но довольные; даже Лёха не грузился, как обычно, а скалил свою зубастую пасть во все тридцать два. Я уже даже вспомнить не мог, когда в последний раз атмосфера в нашей компании была настолько позитивной — до появления в наших жизнях тех самых девушек, я полагаю.

— Жрать охота, — сморщился Макс. — Щас бы чего-нибудь вкусного и с мясом.

— Я бы тоже от мяса не отказался, — мечтательно сощурился Кир, вещая мокрый свитер на батарею.

Этот дом был оснащён всем необходимым на все случаи жизни, так что нам удалось переодеться в сухую одежду, раз уж наша пала смертью храбрых стараниями Шастинского.

Который, к слову, в очередной раз нас всех удивил своим заявлением:

— Щас чё-нить сбацаем.

И с довольной ухмылкой от наших растерянных физиономий свалил на кухню.

— В наши ряды затесалась Золушка? — фыркнул Егор, откусывая яблоко.

— Либо я перепил, либо Золушка сменила пол, — смеётся Макс.

— Да похрен, — машет рукой Кир. — Я на всё согласен, если она еду сварганит.

— Эй, я вообще-то всё слышу! — фыркает Лёха и с головой уходит в процесс готовки.

А я уж думал, меня в этой жизни ничем не удивить, но Шастинскому каждый раз удаётся доказать, что это не так.

Вот же лисья морда.

Примерно через полтора часа Лёха выносит в гостиную пять порций тушёного мяса под сливочным соусом с печёным картофелем, которое по вкусу ничем не уступает ресторанному блюду — если не лучше.

— Охренеть, — округляет глаза Макс. — Кто ты и что сделал с моим другом?

— Заткнись уже и ешь, — ржёт Лёха и падает рядом.

— Джейми Оливер нервно курит в сторонке, — блаженно роняет Егор, и на него тут же устремляется четыре пары подозрительных глаз. — Что? У меня Олька просто помешана на кулинарных передачах!

Парни качают головами и продолжают уплетать обед за обе щеки, а я лишь сильнее убеждаюсь в том, что Лёха — это какая-то фантастическая смесь клоунады, серьёзности и умения удивлять простыми вещами.

А ещё я до сих пор хреново знаю своего лучшего друга, и вряд ли когда-то узнаю на все сто процентов. Готов поклясться, что он начал проявлять свои скрытые стороны лишь оттого, что на его жизнь повлияло появление Кристины. Быть может, однажды я увижу совершенно нового и незнакомого мне Шастинского, с которым заново придётся налаживать отношения.

Но если он будет хотя бы вполовину таким, как сейчас, то оно того стоит.

* * *

Вечером кто-то предложил сыграть в групповой «Морской бой», который в тандеме с охлаждённым пивом и воспоминаниями о наших косяках прошлого зашёл просто на ура. А после я решил всё-таки последовать совету Лёхи и выпустить себя из ежовых рукавиц: с этого дня делаю всё, что хочу, и будь, что будет. После принятия такой установки жить сразу стало как-то легче, чего не могу сказать о Полине: ей вряд ли понравится моя новая манера поведения, но с ней она скорее скинет свой панцирь и вытащит голову из песка.

Заметив мой повеселевший взгляд, Лёха фыркнул, вздохнул и в компании телефона потащился на улицу прямо в спортивных штанах и футболке: полагаю, решил взяться за ум и сделать хоть что-то, чтобы быть с той, которую любит.

Очень взрослое решение.

В воскресенье возвращаться в город никому ожидаемо не хотелось, но нас ждали обязанности, от которых мы никак не могли отвертеться. Макс предложил посидеть в «Конусе», но это всё равно, что оттягивать неизбежное, поэтому я отказался, а остальные не стали собираться из солидарности.

А после случилась какая-то херня: точно помню, что ехал домой, но вот я выжимаю педаль тормоза и оказываюсь ни разу не в своём дворе, а во дворе Молчановой. Не иначе как на инстинктах приехал. Выхожу на свежий воздух, который немного прочищает мозги, и на автомате достаю сигарету. В окнах её квартиры нет света, хотя уже достаточно темно, но я каким-то внутренним радаром улавливаю импульсы, говорящие о том, что Полина сейчас дома. Быть может, даже смотрит на меня из окна и думает, какого чёрта я припёрся; а может наоборот рада меня видеть и хотела бы выйти ко мне, но её упрямство и гордость не дают ей этого сделать — какая разница, если оба эти варианта не заканчиваются нашей встречей.

Однако я не учёл, что может быть и третий вариант, в котором упрямство Полины проигрывает хозяйке, потому что я слышу писк домофона и уже через секунду вижу Молчанову — в домашних тапочках, шортах и накинутой на топик куртке. Она стояла возле подъезда, обхватив себя руками, и как будто не решалась подойти ближе; хмыкнув, швыряю сигарету в сугроб, где она с шипением потухает, и иду к девушке, которая стала моим наказанием и занозой в сердце. Полина судорожно вздыхает, когда я подхожу слишком близко, нарушая её личное пространство, но не отступает и не отводит взгляд. Провожу кончиками пальцев по её щеке до самой шеи, отчего дыхание девушки сбивается; запускаю пальцы в её волосы и укладываю ладонь на затылке, притягивая ближе к себе. Полина упирается ладонями в мою грудь в слабой попытке оттолкнуть, но это было скорее для вида — мол, я сделала всё, что могла.

Что ж, если это успокоит её совесть, пусть так и будет.

Её губы — мягкие, как шёлк, и сладкие, как мёд — обжигают меня, снимая с ручника, и вот я уже прижимаю девушку к стене дома, не в силах оторваться от неё. Именно в этот момент с неба падают первые капли дождя, который с каждой секундой только усиливается, но нам обоим нет до этого никакого дела. Я слишком сильно погряз в этой огненной стихии по имени Полина, которая так старательно скрывалась за маской показной холодности, бездушности и высокомерия, а Полина… Скажем так — я чувствовал, что она нашла во мне то, чего ей всю жизнь не хватало, хотя она никогда в этом не признается. И судя по тому, как она вцепилась в меня, прижимаясь ближе, ей было мало простого поцелуя.

Я смутно помню, как она вводила код от домофона, пока я держал её на руках, припав губами к шее и слегка прикусывая её нежную кожу — должно быть, я усложнял её задачу, потому что она далеко не с первой попытки попала по нужным кнопкам. Я не остановился даже в лифте, и начал бы её раздевать прямо там, если бы девушка меня не тормозила, уговаривая подождать до квартиры. А мне было пофигу, где, потому что если сейчас не войду в неё — я просто сдохну.

В её квартире я не обращал внимания ни на что — ни на размеры её апартаментов, ни на мебель, которая наверняка была охренительно дорогой. Чёрт, да даже если бы в её квартире был бы кто-то ещё, я даже на это наплевал бы, потому что мне была нужна лишь Полина. Наша одежда осталась где-то в коридоре и, видит Бог, у меня не было терпения вести девушку в спальню, поэтому нашей постелью сегодня стал персидский ковёр посреди её гостиной. Хотя Полина, кажется, совершенно не возражала против перспективы секса на полу, потому что её саму разрывало на части от желания. Оно искрилось и передавалось мне с удвоенной силой, практически обжигая кончики пальцев электрическими разрядами, пока я неистово целовал каждый сантиметр её отзывчивого тела, которое требовало большего.

Она будто не знала или забыла, что такое настоящая страсть — не простая необходимость удовлетворить эту естественную потребность, а именно страсть; когда тебе не нужно заставлять себя или притворяться, что тебе это нравится, а до умопомрачения чувствовать необходимость быть одним целым. Полина вела себя сейчас именно так — неудержимо, нетерпеливо и абсолютно бесконтрольно.

И после этого она будет заливать мне о том, что довольна своей жизнью?

Я сейчас сморожу хрень в стиле Лёхи, но быть в Полине — это как будто после долгих лет отсутствия вдруг оказаться дома; чёрт, я ведь чувствовал, что она принадлежит мне — попросту не мог ошибаться в таких вещах. Теперь она может сколько хочет убеждать себя и меня в том, что я ей не нужен, и она ничего ко мне не чувствует, потому что я ей не поверю.

Её громкий стон оглушает меня и эхом разлетается по комнате; прошивает меня всё новыми импульсами тока, пока я не утрачиваю способность связно мыслить; собирается огненным шаром вдоль позвоночника. Полина впивается ногтями в мою спину, извиваясь подо мной от нетерпения, и кусает меня за плечо, заставляя меня двигаться быстрее, чтобы дать нам обоим то, чего мы так хотели.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Чувствуя приближение взрыва, я слегка притормаживаю, потому что должен кое о чём предупредить Полину:

— Пути назад для тебя уже нет.

Она собирается что-то возразить, но я не даю ей этого сделать, и нас обоих прошивает насквозь разрядом удовольствия, от которого, кажется, ногти Полины рвут меня на части. Целую её напоследок — так долго, как хватает дыхания — и не позволяю отстраниться или отвернуться. Мой молчаливый взгляд должен сказать ей всё, что я хотел: она моя и никуда от меня не денется.

Глава 7. Полина

Ночь с Костей была самой большой ошибкой в моей жизни, и вместе с тем я не жалела о том, что сделала — противоречивые эмоции умудрялись уживаться внутри меня. Матвеев оставил меня только под утро, когда на улице ещё было темно, хотя этого ему явно не хотелось; после его ухода я на целых два часа открыла настежь все окна, чтобы выветрить запах его духов, который намертво впитался даже в мебель — по крайней мере, мне так показалось. Этот исключительно Костин запах сводил меня с ума даже в отсутствие хозяина, въедаясь в черепную коробку подобно смертельному вирусу, отравляя собой все мои мысли. Тело всё ещё приятно ломило, но во рту был привкус тлена, когда я осознала, что этой ночи не суждено будет повториться; ещё хуже стало, когда приехал Богдан — без звонков и предупреждений. Я была в ужасе, когда осознала, что могло бы случиться, уедь Матвеев на пару часов позже.

В присутствии Аверина я очень старалась не смотреть на ковёр, который, кажется, до сих пор хранил на себе контуры наших тел и вопил в голос о том, что произошло здесь совсем недавно. Было ощущение, что на нём неоновыми буквами светилось слово «Измена», и Бо вот-вот обо всём догадается; но самым странным было то, что боялась я не за себя, а за… Костю.

Скорее всего, у меня паранойя, потому что в противном случае Богдан уже убил бы меня; и всё же его внутренний радар уловил какие-то перемены, потому что он вёл себя не так, как обычно: без пафоса, высокомерия и превосходства; разговаривал со мной, будто любит меня и хочет прожить со мной всю жизнь. После его слов о том, что ему не найти невесты лучше, чем я, меня затопило чувство вины, потому что после своей сегодняшней выходки я была последней девушкой на Земле, которая была его достойна. У Аверина, конечно, есть свои недостатки — а у кого их нет? — но он не был плохим человеком, и уж точно не заслуживал, чтобы с ним поступали так, как поступила я.

И если до прихода Бо в моей голове ещё как-то проскальзывали мысли о том, чтобы расторгнуть помолвку и действительно уйти к Матвееву, то после таких слов я была просто обязана выйти за Бо замуж, чтобы искупить свою вину, о которой он, надеюсь, никогда не узнает.

Следующие несколько недель превратились для меня в сплошной ад, потому что избегать Костю оказалось практически непосильной задачей: насколько я старалась сократить количество наших точек пересечения, настолько он упорствовал, чтобы лишний раз меня подловить. Ему это казалось забавной игрой, ну а я, оказавшись меж двух огней, чувствовала себя настолько отвратительно, что хотелось залезть в петлю. Они с Бо словно устроили негласное соревнование по тому, кто из них окажет мне больше внимания; вот только если от Аверина принимать подарки было в порядке вещей, то сделать то же самое по отношению к Матвееву я не могла. Я со слезами отправляла все его букеты в мусор или раздаривала своим коллегам, которые провожали меня удивлёнными взглядами. Мне кажется, они воспринимали это как мою обиду на Богдана и нежелание принимать его подарки, но вот как-раз-таки именно это меня и не волновало бы — подарки Аверина я бы отдала без сожаления.

И вот когда я вдруг решила, что хуже быть уже просто не может, жизнь в который раз доказала, насколько сильно я могу ошибаться.

Началось всё со звонка Софии за две недели до моей свадьбы — она истерично прокричала мне о том, что на неё не придёт, так что мне придётся подыскивать себе новую подружку невесты. Выбить из неё по телефону причину мне не удалось, поэтому я, отпросившись у Николая Александровича, вызвала такси и поехала к ней. Это могло бы вызвать удивление у кого угодно, потому что София — последний человек, который заслуживает сочувствия, но… В этом суровом мире, где я живу уже довольно давно, она была одной из немногих, кто был рядом в трудную минуту — пусть даже она презрительно кривилась на мои редкие жалобы, которые позже от такого отношения и вовсе сошли на нет.

У неё что-то случилось, и я должна была быть рядом.

Загородный дом четы Миненко находился примерно в пятнадцати километрах от кольцевой дороги, что окружала наш город, словно пояс; это считался элитный район, в котором и у моего босса был дом, но мне он никогда не нравился — даже для меня здесь было слишком тяжело дышать.

Вот где действительно золотая клетка.

Увидев меня на пороге своего дома, София сначала удивилась — такого неподдельного изумления я ещё ни разу не видела на её лице — а после расплакалась, кинувшись мне на шею. Теперь уже наступила моя очередь для пребывания в шоке, но я быстро взяла себя в руки: привела подругу в столовую, усадила за стол, принесла стакан воды и велела рассказать, в чём дело.

— Он назвал меня старой, — всхлипывает София, и мои глаза автоматически округляются. — А ведь он всего на год меня старше!

София и Игнат знакомы чуть ли не с младенчества, потому что оба родились в этом элитном обществе, и их брак был спланирован примерно в то же самое время. Такое часто бывает, когда обе семьи достаточно известные и имеют одинаковое по силе влияние в мире бизнеса — для укрепления своего статуса.

Но ещё чаще подобные браки разваливаются, хотя причина, которую назвала София, более чем нелепа.

И пока подруга изливала мне душу, говоря, что не сможет после такого прийти с мужем на мою свадьбу и притворяться довольной своей жизнью, я задумалась над своей собственной: у нас с Бо ведь практически та же ситуация — с той лишь разницей, что брак со мной не сделает компанию его отца сильнее. Да и разница у нас в три года; если уж Игнат назвал Софию старой и отправился на поиски пассии «помоложе» — чего тогда в будущем ожидать мне? Понятное дело, что это не разобьёт мне сердце, но вот сочувствующих взглядов со стороны окружающих мне не нужно. Кем я в таком случае стану для них? Несчастной женой миллионера, которая настолько скучна, что не смогла удержать мужа?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌София всё всхлипывала, размазывая по лицу разводы от туши, теней и Бог знает, чего ещё, и выглядела как никогда беззащитной и жалкой. Готова ли я рискнуть и пойти по её стопам?

Я не знаю.

Не помню, кто из нас первым потянулся к бару — скорее всего, Соня, потому что я не любитель топить тоску в спиртном. Да и в принципе не любитель спиртного.

— Будешь? — тычет она в меня бутылкой из-под коньяка.

Качаю головой и на всякий случай отворачиваюсь.

— Как хочешь, — равнодушно пожимает она плечами. — А я выпью.

Переубеждать её — себе дороже, так что я даже не спорю, пока она наполняет свой бокал янтарной жидкостью.

Мы так и сидели в тишине, пока подруга «прикладывала подорожник на свою душу», как она выразилась, и после третьего бокала я уже попросту перестала считать, сколько она выпила.

А когда бутылка опустела наполовину, я заметила, что и в моей руке тоже очутился бокал, а мир вокруг как-то немилосердно вращается, но ругать за это Соню уже не могла просто физически: язык прилип к нёбу и отказывался ворочаться.

Но, может, мне действительно полегчает?

* * *

— Поль, может, тебе лучше не выходить за Аверина замуж? — слышу как сквозь вату голос Сони и моментально трезвею.

Ей тоже кажется, что я совершаю ошибку?

Я совершенно запуталась, хотя ведь ещё несколько недель назад была уверена, что поймала удачу за хвост. Почему-то именно в этот момент мне стало впервые по-настоящему страшно, даже руки пошли мелкой дрожью: правильно ли я поступаю?

— Почему ты так считаешь? — хриплю в ответ.

Она сосредотачивает на мне свои стеклянные глаза.

— Ну, ты не боишься, что через пару лет тебя постигнет та же участь, что и меня? — вскидывает она бровь.

Если бы не было так страшно — рассмеялась бы с выражения её лица.

И всё же я пытаюсь удержать лицо.

— Меня подобное не пугает.

— Не будь такой самоуверенной, Молчанова — кривится София. — Ты, конечно, хорошенькая, но не настолько, чтобы тебя любили один раз и на всю жизнь.

Мой рот распахивается от удивления — и этого человека я приехала утешать?!

— Не могу поверить, что ты это сказала, — роняю и поднимаюсь на ноги, но Миненко ловит меня у самой входной двери.

И дело здесь не в том, что я действительно самоуверенная, а в том, что София в принципе допустила мысль о том, что я не заслуживаю высоких чувств.

— Я не говорю, что ты этого не достойна, — качает головой подруга. — Просто такие, как Богдан, не умеют ценить то, что им досталось, потому что им не приходилось этого добиваться. Вот если бы он ночевал у твоего подъезда просто для того, чтобы тебя увидеть; не давал тебе прохода, потому что ты снишься ему по ночам; да если бы ты банально чувствовала, что ты нужна ему — вот где счастье, понимаешь?

Моя голова против воли опускается, потому что сейчас я думаю совершенно не о Богдане, а о Косте, который вёл себя именно так, как только что описала София. Пусть он и не спал под моими окнами — хотя я в этом не уверена — но он абсолютно точно не даёт мне прохода и хочет, чтобы я была рядом, даже несмотря на то, что я практически замужем. Его не пугает ни Аверин, ни проблемы, с которыми он может столкнуться после.

И я уж точно чувствую, что нужна ему, вот только…

Что, если я всего лишь временная блажь для него, и в один прекрасный день он остынет ко мне так же, как Игнат к Софии? А мне впервые за последние несколько лет хочется не условий и статуса, а любви и внимания.

Рука сама тянется к телефону, и вот я снова набираю знакомый номер, а ещё через десять минут, попрощавшись с подругой, еду в сторону родительского дома.

И уже второй раз за вечер наталкиваюсь на изумлённый взгляд — теперь уже со стороны родителей — а после они оба так искренне и радостно улыбаются, что меня снова затапливает чувство вины: я должна была уделять им больше внимания.

Переступаю порог родительского дома, сцепив пальцы в замок, не зная, как себя вести, на что родители только переглядываются.

— Ну что ты как неродная, — всплёскивает руками мама и распахивает для меня объятия.

Всхлипываю и кидаюсь ей на шею, даже не в состоянии вспомнить, когда делала так последний раз; отец не остаётся в стороне и обнимает нас с мамой, и мои страхи меня как будто отпускают. Складывалось впечатление, что здесь, в коконе родительских объятий, я укрыта ото всех проблем, какие только могут существовать, и уходить отсюда совершенно не хотелось. Но вот они оба отстраняются; мать украдкой вытирает слёзы, а папа прокашливается, пытаясь проглотить ком в горле, и мы втроём идём на кухню, чтобы попытаться наверстать упущенное, хоть это и будет непросто.

Но ведь лучше поздно, чем никогда.

Я оттягиваю серьёзный разговор, как могу, расспрашивая родителей о том, как им живётся; о здоровье, которое они два раза в год основательно поправляют в санатории — опять же, спасибо Богдану; о хобби, которого не оказывается ни у кого из них — если не считать прогулки и чтение книг. А когда все темы для вопросов с моей стороны исчерпаны, мама подсаживается ко мне и сжимает мою ладонь.

— Что с тобой происходит, Полина? Я же вижу, ты сама не своя.

Пару минут собираюсь с мыслями и духом и пытаюсь правильно и корректно сформулировать свой вопрос.

— Если тебе говорят, что ты совершаешь ошибку, — неуверенно начинаю. — И ты вроде как сама понимаешь, что поступаешь неправильно, а прежние цели и способы их достижения уже не кажутся тебе такими важными — что ты сделаешь? По-прежнему пойдёшь до конца или выберешь другой путь, даже если он может поставить под удар твоих близких?

Как-то слишком лихо я завуалировала своё нежелание выходить замуж за Богдана, но мама на то и мама, чтобы понять состояние своего ребёнка даже под толстым слоем подобной мишуры и притворства.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌— У вас с Богданом что-то не так? — обеспокоенно спрашивает родительница. Заметив мой удивлённый взгляд, мама улыбается. — Просто это единственная причина, по которой ты могла бы расстроиться, ведь ты у нас умница, и я знаю, что всё остальное у тебя под контролем.

Горько улыбаюсь сквозь слёзы.

— Я не уверена, что Бо именно тот человек, с которым я хочу провести остаток своей жизни.

Родители удивлённо переглядываются.

— Но мне всегда казалось, что он устраивает тебя как спутник жизни, — садится папа по другую сторону от меня.

— Я никогда не спрашивала вашего мнения, — виновато опускаю голову. — Но сейчас хочу спросить: что вы думаете о нём как о человеке, за которого ваша дочь собирается выйти замуж?

Отец обводит глазами кухню, остановив взгляд на знакомой мне с детства фотографии — точной копии той, что стоит в рамке в моей квартире.

Той, где мы втроём.

— Мы никогда не лезли в твою личную жизнь, потому что ты всегда сама знала, чего хочешь, — улыбается родитель. — Мы всегда старались давать тебе советы, которые ты не слушала, но утешали себя тем, что, набив собственных шишек, ты усвоишь нужные уроки. Твой жених не понравился мне с первого взгляда — слишком заносчивый, высокомерный, самовлюблённый. Такие люди привыкли к тому, что всё в готовом виде валится к их ногам, и не особо задумываются над тем, что в этой жизни большинству людей всего приходится добиваться потом и кровью. Такие, как Богдан, не умеют ценить и саму жизнь, потому что не видели настоящей жизни, окружённые красивыми декорациями, фальшивыми друзьями и ошибочными ценностями. Так что, если ты сомневаешься в том, что сделала правильный выбор, значит, так оно и есть.

Улыбаюсь, потому что примерно то же самое совсем недавно Костя говори обо мне.

«Ты окружила себя фальшивой красотой, фальшивыми друзьями и фальшивыми мечтами; утонула в собственном выдуманном мире, уверенная, что всё идёт так, как ты хочешь, а на самом деле ты даже можешь собственной жизнью распоряжаться!»

Господи, как же он был прав…

— Но ведь он подарил вам этот дом, — зачем-то выгораживаю Аверина.

— Материальные вещи — это ещё не всё, дорогая, — улыбается мама, ласково поглаживая меня по голове. — Конечно, с теми коммуналками и съёмными комнатушками, в которых мы полжизни ютились, не сравнится, но ведь если из-за этого страдает твоё дитя — какая в этом радость? И я поддерживаю отца — если ты чувствуешь, что Богдан тебе не подходит, мы целиком тебя поддерживаем.

— А у меня иное мнение, — слышу за спиной знакомый голос, и внутри всё холодеет.

Оборачиваться, чтобы подтвердить свою догадку, нет никакой необходимости, но это выходит машинально.

Напротив меня, в арке, стоит Богдан — злой, как никогда прежде, и совершенно неумолимый.

Похоже, ему моё решение расторгнуть помолвку пришлось не по душе.

* * *

Папа собирается заступиться за меня, но я останавливаю его взмахом руки, потому что со всем этим я должна разобраться самостоятельно — раз уж сама эту кашу заварила.

— Я не хочу скандалов, — начинаю спокойно с совершенно бесстрастным выражением лица, хотя внутри всё обрывается от страха. — Будет лучше, если мы просто тихо разойдёмся без всех этих истерик, нервных срывов и выяснения отношений.

Аверин как-то недобро усмехается.

— Всё сказала? А теперь послушай, что я скажу. — Он грациозно отодвигает стул — с такой же грацией хищники обычно готовятся к смертоносному прыжку — садится и поправляет запонки. — Я сделал тебе предложение год назад, и в тот день ты была более чем счастлива его принять. Я подарил твоим родителям дом, обеспечил содержание и хороший медицинский уход; оплачиваю их путёвки в санаторий, хотя вовсе не обязан этого делать; да и к тебе я относился более чем благосклонно — больше, чем ты того заслуживала, учитывая нынешние обстоятельства. Если ты решишь расторгнуть помолвку, тебе или твоим родителям будет предъявлен солидный счёт за всё то, что я для них сделал. А теперь я задам тебе вопрос, и советую тебе хорошенько подумать, прежде чем ответить: ты готова получить свою свободу в обмен на все те проблемы, которые я тебе обеспечу?

От услышанного мой мир пошатнулся и опасно накренился; треснул в дребезги и разлетелся на кусочки, обнажая под собой свою истинную суть — безобразную, жуткую и абсолютно гнилую. Страшно представить, что я так сильно могла ошибиться в человеке — ведь Богдан хоть и казался мне всегда высокомерным и властным, всё же я не считала его плохим; а теперь получалось, что я чуть не совершила самую огромную ошибку в своей жизни и вряд ли смогла бы исправить её после.

— Знаешь, я готова до конца своей жизни работать на твоего отца бесплатно, если это даст мне возможность избавиться от твоего контроля, — ядовито выплёвываю, чувствуя молчаливую поддержку родителей.

Мы как-нибудь справимся.

И, кажется, Аверин не ожидал от меня подобного ответа, потому что его лицо моментально пошло чёрными волнами гнева. Скорее всего, он думал, то у него получится запугать меня настолько, что я подожму хвост и никуда от него не денусь, но не на ту напал. Даже как-то обидно, что за время нашего знакомства он так плохо изучил меня: если что-то мне мешает, я удваиваю сопротивление, а не сдаюсь.

— Отлично, — вдруг кивает он. — А как тебе такая идея: своим браком ты спасёшь родителей позора.

Непонимающе хмурюсь.

— Какого ещё позора?

Богдан хмыкает и, поднявшись на ноги, прячет руки в карманах брюк.

— Ну знаешь, пустить слух о бесчестности твоих родителей не составит труда.

От его хищной улыбки мне становится не по себе, и я чувствую, как кровь отливает от лица.

— Ты не посмеешь… — срывается с губ сдавленный шёпот.

— На что поспорим? — уже в открытую издевается. — Ты можешь не делать глупостей и выйти за меня замуж или можешь попробовать послать меня и посмотреть, что случится после.

Смотрю на родителей, которые, кажется, находятся в таком же шоке, что и я, и понимаю, что Аверин нашёл ту единственную брешь в моей броне, хотя шантаж — это слишком низко для него.

— Не страшно, вдруг отвечает мама, взяв меня за руку. — Большую часть жизни мы только и делали, что боролись, так что нам не привыкать к трудностям. Не нужно жертвовать всем ради того, чтобы у нас были условия получше — оно того не стоит.

Она берёт моё лицо в ладони, а я обхватываю пальцами её запястья, чтобы улыбнуться ей, но ничего не отвечаю: я знаю, что они с папой всю жизнь впахивали, чтобы обеспечить меня — неужели я не могу пожертвовать свободой, чтобы хоть немного ответить им взаимностью? В конце концов, я шесть лет игнорировала их присутствие, а это станет достойным наказанием — и вполне приемлемым.

— Хорошо, ты победил, — сцепив зубы, оборачиваюсь к Аверину, признавая поражение под аккомпанемент из его триумфальной улыбки и раздувшегося до небес самомнения. — Можешь гордиться собой: ты удержал девушку рядом шантажом, потому что собственных сил тебе не хватило.

Улыбка моментально сползает с его лица, и это становиться моей личной маленькой местью, хотя и слабо утешает.

Напоследок обнимаю родителей, пообещав справиться со всем, что мне уготовано, и иду к машине Богдана — вернее, он тащит меня, больно вцепившись в локоть, будто я всё ещё могла сбежать. Всю дорогу до моей квартиры он упорно молчал, но я и не хотела разговаривать с ним — то, что между нами происходит, теперь даже соглашением назвать трудно. Он провожает меня до самой двери, и я уже собираюсь сказать ему о том, что не желаю видеть его в своём доме, но в квартире он не задерживается — всего лишь обводит её глазами, прежде чем протянуть ко мне руку ладонью вверх.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌— Давай сюда свой телефон.

Распахиваю глаза и пару секунд тупо смотрю на его раскрытую ладонь.

— Не поняла. С какой это стати?

Вновь эта высокомерная усмешка.

— Не хочу, чтобы ты звала на помощь своего рыцаря или настраивала кого-либо против меня.

Прежде чем успеваю среагировать, Богдан выхватывает из кармана моего пальто гаджет, а заодно и прихватывает с полочки ключи от квартиры.

Несколько мгновений, и я слышу щелчок замка, вместе с которым как-то странно обрывается и моё сердце, а после приходит осознание: он запер меня. Я отрезана от всего мира во всех смыслах этого слова, хотя это был какой-то совершенно дикий способ заставить меня молчать. Несколько минут, которые на деле кажутся мне вечностью, я просто смотрю на входную дверь, не понимая, как вообще дошло до того, что меня, по сути, посадили под домашний арест. И за что — за то, что я наконец-то начала понимать, насколько заблуждалась в своих жизненных принципах.

Внезапно становится как-то холодно, и я обнимаю себя за плечи; через пару мгновений меня начинает трясти, и до меня не сразу доходит, что я содрогаюсь от плача. Нет, даже не так — это было истерическое рыдание во весь голос — возможно, я даже напугала соседей, но мне было всё равно. Меня рвало изнутри на части от осознания того, что я попала в такую ситуацию по собственной вине, а теперь даже помощи попросить ни у кого не могу, потому что изолирована от мира.

И если уж быть до конца честной — хотя бы с самой собой — я всё это заслужила, хотя легче от этого не становилось.

* * *

Первые несколько часов я честно пытаюсь не поддаваться тому чёрному отчаянию, которое плещется где-то под сердцем, но моей истрепавшейся выдержки не хватает надолго. Сначала я даю волю слезам, которые остановились лишь, когда глаза опухли, и зрение чуть упало; после была обида, отдававшая горечью в горле; потом пришёл гнев, отравляющий своим ядом голову и мешающий трезво мыслить. Самым последним приходит чувство, которое я желала всем сердцем — полная апатия и пофигизм, как сказал бы Матвеев. Это когда я делаю себе огромную кружку свежесваренного кофе со сливками, натягиваю шорты, футболку, вязаный кардиган и такие же гетры и просто сажусь на ковёр посреди гостиной напротив панорамного окна, в котором отражаются огни ночного города. Не спеша потягиваю кофе, не думая совершенно ни о чём, потому что в голове — сплошная пустота; и даже когда в замке поворачивается ключ, впуская Богдана, не реагирую. Кажется, меня совершенно не волнует, что он шарится по моей квартире, выискивая всю технику, с помощью которой я могла бы связаться с внешним миром, но мне абсолютно плевать. Я не делаю никаких попыток достучаться до него или отобрать хотя бы макбук — просто смотрю на огни фонарей и смену цветов светофоров, коих по городу, наверно, тысячи.

Даже когда Аверин присаживается на корточки справа от меня, внимательно рассматривая моё лицо, я не отрываю глаз от окна — боюсь сорваться.

— Надо же, какое самообладание, — фыркает он. — Жаль, что ты оказалась дурой и не смогла оценить всё то, что я мог бы тебе дать.

— Надо же, какое самомнение, — копирую тон его голоса, но у меня он почему-то звучит надтреснутым стеклом. — Жаль, что на поверку ты оказался куском дерьма и не замечаешь этого.

Не сразу, понимаю, что случилось: только что передо мной была красивая картина ночного города, а в следующую секунду мои глаза утыкаются в толстый ворс персидского ковра; правая щека пульсирует, будто под напряжением тока, а лодыжки горят, словно обожжённые огнём. Прикладываю дрожащую ладонь к щеке и губам и замечаю на пальцах струйку крови; на вязаных гетрах красуется два громадных кофейных пятна, которые плавно перекочёвывают на ковёр. Приспускаю гетры чуть вниз и вижу покрасневшую кожу ног — кофе всё ещё был достаточно горячим, чтобы оставить на коже ожоги, пусть и лёгкие.

Богдан возвышается надо мной во всю высоту своего роста, сжимая и разжимая кулаки, и я вижу, как ходят желваки на его лице, но уже через секунду от его самомнения не остаётся и следа, потому что я начинаю громко… хохотать.

— Вот это дааа, — выдавливаю из себя между приступами истерического хохота, которые после ухода Аверина, скорее всего, превратятся в новую порцию слёз, но сейчас для меня важнее побольнее зацепить эту сволочь. Разбитая губа щиплет, на щеке будет отвратительный синяк, и ноги будут не в лучшем виде, однако на данный момент это не имеет значения. — Поздравляю, Богдан Николаевич! Поднять руку на женщину — это просто верх мужества и порядочности! Сегодня у тебя прямо день проявления себя как Мужчины с большой буквы «М» — шантаж, угрозы, избиение… Что дальше-то будет? Начнёшь поднимать руку на стариков и младенцев?

Я вижу, что хожу по самому краю чаши терпения Аверина, но не могу заставить себя остановиться: во мне скопилось слишком много эмоций, которые я годами держала внутри себя. Богдан делает несколько глубоких вздохов и стискивает челюсть так сильно, что я начинаю переживать за целостность его зубов. Правда после — надо отдать ему должное — молча разворачивается и выходит из комнаты, напоследок погромче хлопнув дверью, чтобы напомнить мне, кто несмотря ни на что остаётся хозяином положения.

Вопреки моим ожиданиям я не захожусь рыданиями и даже не всхлипываю — видимо, уже выплакала все слёзы; просто поднимаюсь на ноги и топаю в сторону шкафа, в котором всегда храню лекарства, лежащие — только не смейтесь — в коробках из-под обуви. Это единственная не изысканная вещь, от которой я так и не смогла себя избавить — мама, а перед ней и бабушка, всегда хранили лекарства в подобных коробках, и для меня это было своеобразной преемственностью традиций.

Глупо, но сейчас меня успокаивала мысль о том, что в этой действительности, которая всё это время по факту была лишь макетом настоящей жизни, есть хоть что-то земное и настоящее.

Что-то, что связывает меня с Людьми.

Я обрабатываю ноги мазью от ожогов, а губа и щека выглядят не так плачевно, как мне показалось вначале; в голове даже проскальзывает мысль о том, что было бы неплохо, если бы этот синяк не прошёл до самой свадьбы, и тогда я бы показала всем «уважение и любовь» Богдана ко мне, потому что его родители слишком идеализируют собственного сына.

Самое смешное в том, что рядом сейчас мне хотелось видеть — не считая родителей — только двоих человек: Костю и Софию; Матвеев бы нашёл нужные слова, чтобы придать сил, а Соня… Не хочу показаться сволочью, но когда ты знаешь, что страдаешь не в одиночку, становиться немного легче.

А ведь моя жизнь с самого начала могла складываться по-другому: обычная работа, любимый муж рядом, а по выходным — совместные посиделки с родителями. Ведь люди находят радость даже в самых обычных вещах; не туфлях от «Джимми Чу» или платье от «Валентино», а в солнечном дне после пасмурной недели; в выздоровлении после долгого периода болезни; в радуге после дождя или новой фотографии, на которой запечатлены родственники, которых ты видишь — увы — не чаще раза в год. Мне этого всего было слишком мало, слишком просто и слишком банально; мне нужна была звезда с неба, и не какая-нибудь, а Полярная.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌«Теперь она в твоём кармане, Молчанова, — слышу в голове свой внутренний голос. — Ну как, ты счастлива?»

Качаю головой. Сейчас я бы отдала целую галактику за то, чтобы выйти из дома в обычных джинсах и свитере, съесть мороженое, сидя на деревянной скамейке в парке, и не волноваться о том, кого в тебе видят другие.

Главное, кого ты сам видишь в себе.

Подхожу к окну ближе, чтобы упереться в него ладонями и лбом, и тело тут же застывает памятником самому себе, потому что внизу, под фонарём, я вижу фигуру Кости: опёршись бедром о капот, он смотрел прямо в мои окна — если судить по наклону его головы. Вот его лицо освещает экранная подсветка телефона, и я готова поклясться, что он звонит мне, вот только дозвониться у него не получится. Чисто интуитивно догадываюсь, что он звонит ещё несколько раз, а после садится в машину и уезжает, а по моим щекам вновь ползут молчаливые слёзы.

Мне нужно двигаться дальше.

* * *

— Этот день должен был быть не таким, — повторяю в сотый раз, пока София укладывает мои волосы.

— Этого дня вообще было быть не должно, — недовольно отзеркаливает она.

Сегодня я впервые за последние две недели видела кого-то кроме Богдана — и то это исключение было сделано только из-за свадьбы. Я даже на работе не появлялась всё это время — Бо наплёл всем что-то про то, что у меня предсвадебная депрессия или нервное расстройство или что-то вроде того. Это не вызвало никаких вопросов, потому что девушки в принципе чересчур эмоциональны, хотя поверить в то, что так могла повести себя я — на грани фантастики.

Мама стояла позади и осторожно разглаживала несуществующие складки на моём свадебном платье, вот только вместо грусти или разочарования — ну или гнева на худой конец — на её лице временами мелькала улыбка. Скорее всего, она позволяла себе испытывать радость в те моменты, когда считала, что её никто не видит. Я порывалась спросить, что такого смешного она увидела во всей этой ситуации, но не рискнула: уж пусть лучше веселится.

София заправляет последнюю шпильку в мою корону из волос — как иронично — и поправляет и так идеальный макияж. Жаль, что от моего синяка на щеке не осталось и следа; мои родители и подруга, а так же гости со стороны Авериных наверняка оценили бы такой «мейкап».

— Что толку теперь говорить об этом? — риторически спрашивает мама. — Давай мы лучше наденем на Полю эту красоту!

Лично мне платье не казалось таким фантастичным — обычный кусок атласной ткани; даже моё платье на выпускном в университете было красивее, хотя, может, я так говорю лишь потому, что мне не хочется выходить замуж.

— Ну так поделите его между собой, — безразлично роняю в ответ. — А я могу пойти прямо так.

Осматриваю свой домашний халат из серого хлопка, который едва доходит до колен и как нельзя кстати подходит по цвету под моё настроение. День свадьбы, который должен быть самым важным днём в жизни любой девушки, для меня стал самым унылым и безрадостным, потому что я была лишена всего того, что должна была получить; девичник, визажист, спа-процедуры, подбор нарядов для подружек невесты — всё это прошло мимо меня, хотя, конечно, не в этом счастье. А на самой церемонии мне придётся улыбаться и делать, вид, что я довольна своей жизнью, но мне не впервой притворяться. Правда, в этот раз всё будет иначе: раньше я чувствовала, что у моих ног весь мир, а теперь не чувствовала земли под ногами, и вовсе не от счастья.

Папу я сегодня ещё не видела: он и вся семья Авериных будут ждать меня у ЗАГСа; к слову сказать, Богдан даже за мной не удосужится приехать. И я могу понять всё: его злобу, осуждение, гордость, даже разочарование — кроме упорного нежелания меня отпустить. Если бы я была дочерью какого-нибудь финансового магната, и разрыв отношений со мной лишал бы Богдана каких-либо привилегий, его упрямство было бы оправдано, но я не вижу никаких причин удерживать меня.

Уязвлённого самолюбия для этого мало.

Я чувствую, как к глазам подступают слёзы, и из последних сил пытаюсь их сдержать, потому что я уже устала быть сильной.

— Надо было просто молча сбежать от него, — всё не могла остановиться подруга. — Просто собрать вещи и куда-нибудь уехать, а не объясняться с этим самовлюблённым павлином! Они с Игнатом оба стоят друг друга — даром, что лучшие друзья; их обоих не волнует никто, кроме них самих.

— И на что была бы похожа моя жизнь? — вздыхаю в ответ. — Скрываться до конца жизни? Потому что в покое меня Богдан вряд ли бы оставил — слишком себялюбивый, чтобы простить и забыть подобное.

— Да кого волнуют его чувства?! Переехала бы жить заграницу — у меня живёт тётка в Испании; или на худой конец приняла бы предложение Николая и сбежала во Францию — там помимо работы он точно обеспечил бы тебе ещё и жильё.

На секунду я задумалась и представила это — мою жизнь в самом романтическом городе в мире — и тут же отогнала эти мысли: по сути, модельный бизнес — это то же рабство, которое я проходила здесь. Еда пара раз в сутки — и точно не нормальными порциями; постоянные козни от конкуренток за спиной; и снова то же притворство, что ты всем довольна…

— Нет, — качаю головой. — Пожалуй, там было бы ещё хуже.

— А может, тебе сбежать сейчас? — спрашивает вдруг София. В зеркале я ловлю её загоревшийся взгляд. — Или даже нам обеим взять и сбежать? Начнём новую жизнь там, где нас никто не найдёт!

Несмело улыбаюсь и перевожу взгляд на маму, которая как-то задумчиво изучает стену; по её лицу видно, что она слышала наш разговор и теперь обдумывает, насколько план Сони возможен.

— Уже слишком поздно, — слышу голос Бо со стороны коридора, и вдоль позвоночника ползут ледяные мурашки.

Он словно чувствовал всё то, что здесь происходит, и поспешил приехать, чтобы я действительно не дай Бог не сбежала.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Хотя я и не собиралась этого делать — у меня руки связаны.

Маме удаётся выпроводить Аверина из комнаты, пока они с Соней в четыре руки натягивали на меня эту шёлковую тюль. Будь моя воля, я бы ни за что не купила такое платье, но и здесь меня лишили права голоса: выбор целиком и полностью лежал на Богдане. Единственное, что мне в платье нравилось — они ничуть не закрывали мои татуировки, которые были для меня напоминанием о том, что меня можно одеть во что угодно, но мою истинную суть, которая спустя столько лет вырвалась на свободу, не отнять и не спрятать никому.

И Богдану придётся с этим мириться, хочет он того или нет.

Аверин-младший сам сидел за рулём — это уже походит на паранойю, честное слово — и то и дело бросал на меня взгляд в зеркало заднего вида; всякий раз, как он делал это, я демонстративно отворачивалась, потому что видеть его — это всё равно, что получать насмешку судьбы в лицо.

Родители Богдана, а так же примерно полсотни гостей встречали нас радостными улыбками, и я старательно растягивала губы в её жалком подобии — до тех пор, пока не наткнулась на красноречивый взгляд Сони, говорящий о том, что у меня выходит отвратительно. Мама держала отца под руку и постоянно осматривалась по сторонам, выискивая кого-то, но на мой вопросительный взгляд только отмахивалась. А стоило нам зайти в зал регистраций, где практически тут же началась церемония, она и вовсе сникла — даже слёзы выступили на глазах. Отвлёкшись на её расстроенное лицо, я даже отвлеклась от того, что нахожусь в ЗАГСе, и пропустила момент, когда нужно было сказать «да». Только когда Богдан дёрнул меня за руку, больно стиснув пальцы в стальном захвате, я поняла, что именно меня ждёт впереди: жизнь с нелюбимым человеком, полная мучения и одиночества.

— Согласны ли вы, Полина, взять в мужья Богдана и быть ему верной и любящей женой в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас? — повторила регистратор.

Мне очень хотелось проорать «нет» на весь зал, но я даже пропищать ничего не могла — такой спазм сдавил горло. Я вновь бросаю взгляд на родителей поверх плеча, а после — на злое лицо Богдана, которое уже пошло пятнами гнева. Сжимаю глаза и открываю рот, чтобы произнести дрожащими губами неуверенное и совсем не желаемое «да», когда за спиной с громким грохотом распахивается дверь.

— Простите, но я против этого брака, — слышу голос Кости и моментально оборачиваюсь.

Матвеев стоит в проходе в окружении четверых парней, и на лицах всей незваной пятёрки отражается решимость. Пока гости пытаются прийти в себя и понять, что происходит, Костя стремительно сокращает расстояние между нами и взваливает меня на своё плечо; от радости я забываю, как дышать, и только и могу, что вцепиться пальцами в его пальто.

Последнее, что вижу перед тем, как Матвеев уносит меня из зала — залитое слезами радости лицо матери.

Глава 8. Костя

Я думаю, в жизни каждого человека наступает такой момент, когда он сдаётся и отказывается от того, за что боролся, по той простой причине, что любому терпению приходит конец. Я давно должен был оставить Молчанову в покое, но понял это только сейчас, когда она перестала даже из дома выходить; она не брала телефон, который я обрывал ей по сто раз на дню, а после и вовсе отключила его. Каждый вечер, когда я приезжал в её двор, то видел её силуэт в окне; готов поклясться, что она видела меня каждый раз, но игнорила моё присутствие и звонки в домофон. Если человек не хочет, чтобы его спасали — даже от себя самого — то нахрен надо стараться, чтобы в один прекрасный день быть посланным далеко и надолго.

Когда твою помощь не ценят — не нужно её оказывать.

Включаю магнитолу, и на весь салон орёт песня «Dramma — Ништяк», заглушая все мысли. Уже примерно полтора часа я нарезал круги по городу, игнорируя звонки от парней и сообщения в чате, предпочитая побыть в одиночестве. После того, как Лёха скинул мне в ВК песню «Kamazz — На колени поставлю» с припиской, что это я должен проделать с Полиной, я чуть не стёр его ржущую рожу в порошок, но он успокоился только после того, как я пригрозил открыть парням его настоящую натуру — ту, где он серьёзный, хозяйственный и адекватнее нас всех вместе взятых.

Не говорить же ему, что даже это не исправит Полину, хотя мне казалось, что она начала таять и скидывать свою маску бездушной стервы. В общем, все те полторы недели, что она скрывалась от меня, я беспросветно бухал, не ночевал дома и забросил учёбу. Родители были в шоке и не могли понять, что со мной происходит, а мне было слишком похер, чтобы заморачиваться на объяснения. Парни тоже не понимали, в чём дело, и пытались меня контролировать или как-то удержать, да только нихрена у них не выходило. Я потерялся в пьяном угаре после того, как в одном из ночных клубов увидел неоновую вывеску над баром «Я возьму всё вино на себя». И я решил «А почему бы, собственно, и нет?», правда, до вина дело так и не дошло: в ход шли напитки с градусом куда выше винного. Но кальвадос я пил только один вечер, потому что когда под ним услышал ремикс на песню Сати Казановой и Doni — откуда я их вообще знаю?! — «Я украду» и разревелся как девчонка, стало понятно, что кальвадос мне больше друг. Хотя с ромом была та же херня, и я решил, что с выпивкой пора заканчивать, пока меня не потянуло сменить ориентацию.

Парни упорно отказывались бухать вместе со мной; пару раз у нас даже были нешуточные стычки, доходившие почти до рукоприкладства — ладно хоть у Макса хватило способности не терять головы, иначе не знаю, чем бы всё это закончилось. Такое, конечно, и раньше случалось — мы частенько били друг другу морды в двух последних классах старшей школы — но тогда мы были просто подростками, в которых бурлил тестостерон, а сейчас большинство из нас обзавелись семьями и набрались ума, и из-за этого вся эта ситуация казалась ещё хуже. Я «отбивался от стаи», если цитировать Шастинского, и «вёл себя как полный мудак» по словам Егора. Я не мог спорить ни с тем, ни с другим, потому что даже в пьяном угаре отдавал себе отчёт в том, что они совершенно правы. Но стоило мне услышать песни вроде «Элджей — Я хочу тебя на 360» или «Jah Khalib — Твой вид сзади», как у меня рвало крышу, потому что я идентифицировал подобную музыку с Полиной. Я вспомнил свою «молодость» и частенько кочевал по крышам ночью, словно самоубийца, или гонял на высоких скоростях по нашей старой трассе, но только под хорошей дозой адреналина мне становилось легче.

Вот и сейчас я направлялся в сторону той заброшенной дороги, когда снова зазвонил телефон. Не знаю, почему именно в этот раз я решил снять трубку.

— Чего тебе? — бурчу Лёхе, который на моё недовольство только фыркает.

— Дуй домой, я уже полчаса под твоим подъездом торчу.

— Что-то случилось?

— Поговорить надо — срочно.

Подробности получить не успеваю, потому что Шастинский бросает трубку, но тон его голоса мне почему-то не нравится до такой степени, что вдоль позвоночника ползут ледяные мурашки.

Как в ужастике, чесслово.

О том, что что-то случилось, я понял уже на подъезде к дому — потому что в моём дворе был не только Лёха, но и Кир, Макс и Егор. Мои брови ползут куда-то к затылку, когда я замечаю совершенно затравленный взгляд Романова.

Какого хера вообще происходит?

В мою квартиру мы поднимаемся совершенно молча — даже Шастинский молчит, как воды в рот набрал — и это только усугубляет ситуацию.

Значит, дела хуже некуда.

И, судя по тому, что именно Романов опущен ниже некуда — проблемы именно у него.

Дома зажигаю свет во всех комнатах — с ним как-то не так мрачно, что ли — и без слов вытаскиваю из холодильника пять бутылок пива. Романов осушает половину, прежде чем начать говорить.

— Никита умер.

Два слова, от которых мои внутренности скрутило в тугой узел, потому что старший брат Кира хоть и был засранцем, всё же он тоже человек, да к тому же член семьи моего лучшего друга. Такое кого хочешь подкосит.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌— Что случилось? — хрипло спрашиваю, потому что голос внезапно пропал.

— Передозировка, — выдыхает Кир, и я замечаю слёзы на его ресницах. — Врачи говорят, что он сам…

— Самоубийство? — округляет глаза Ёжик.

Романов кивает и опускает голову.

— Это ведь ещё не всё, да? — щурится Макс.

Кир качает головой.

— Сегодня я получил от него письмо — его доставили уже после того, как он… — Романов вскакивает на ноги, потому что нервы — штука серьёзная. — Я знаю, почему он сделал всё то, что сделал.

Вот это новости.

* * *

Кир вытаскивает из заднего кармана смятый листок бумаги, исписанный неровными буквами — хотя, помнится, у Никиты всегда был каллиграфический почерк — и протягивает его мне. Некоторые строчки перечёрканы — видимо, Ник не знал, с чего начать и как донести до брата истину, но у меня при виде этого клочка бумаги в горле встал ком.

А когда я начал вчитываться в содержимое — и вовсе лишился дара речи.

— Это всё ради меня, — глухо роняет Кир, приковывая к себе четыре пары глаз, и вытирает ладонью слёзы, которые уже бесконтрольно текут по его щекам.

Таким я его видел впервые.

— Не понял, — хмурится Лёха. — В каком это смысле ради тебя? Он тебя чуть не подставил, меня на наркоту подсадил и Максу столько проблем доставил, и, по-твоему, это как-то улучшило нашу жизнь?

— Да у него не было выбора! — пылит Кир и тут же берёт себя в руки. — Читай вслух, Костян.

Охренеть, я ещё и в роли оратора… Тут про себя читать язык узлом завязался, а уж для всех…

— «Привет, братишка!

Не уверен, что ты станешь это читать, но я всё-таки рискну и буду надеяться, что тебе хватит здравого смысла не пускать на ветер мою попытку хоть как-то загладить свою вину перед тобой, твоими друзьями и нашими родителями. Пусть это покажется тебе не искренним, но я действительно сожалею о том, что сделал, хоть всё это и было лишь для того, чтобы защитить тебя. Знаю, что я сам виноват во всех своих бедах, потому что никто не принуждал меня участвовать в этих грязных делишках, связанных с наркотиками, но мне показалось, что это лёгкие деньги, да и если бы не я — кто-то другой продавал бы их. В общем, я оправдывал себя, как мог, до тех пор, пока Черский не предложил втянуть во всё это дело и тебя. Я послал его далеко и надолго, потому что я сам уже вряд ли смог бы вылезти из этой грязи, а у тебя ещё вся жизнь была впереди… Короче, я был согласен на всё, лишь бы не впутывать тебя в это — даже заменить тебя одним из твоих лучших друзей. Надо отдать Лёхе должное — парень не прельстился на кэш и затолкал мне моё предложение по самые гланды, вот только я уже не мог включить обратку; здесь ведь было только два варианта, и первый я не рассматривал ни под каким углом — твои безопасность и непричастность были и остаются для меня на первом месте. Твой друг отказался быть моим «коллегой», но я перед ним уже спалился и поэтому попытался «заткнуть», накачав наркотой: не хотел, чтобы кто-то знал, как именно я зарабатывал на жизнь, но, видимо, дозы не хватило — хотя теперь я рад, что так вышло. А Черский всё не успокаивался — нашёл моё слабое место и решил давить на него, пока я не сломаюсь, так что уже через месяц мы с подельниками чистили дом твоего второго друга — опять же, чтобы ты оставался непричастен. И свою долю акций родительской компании я тогда передал Черскому по той же причине — говорю же, не мог допустить, чтобы ты повторял мою судьбу. Я бы, может, и дальше плясал под дудку этой мрази, но видеть в твоих глаза такое глубокое разочарование — это словно добровольно подставлять сердце под тупой нож. В общем, после передачи акций я пригрозил Черскому, что пойду к ментам и сдам его с потрохами, но эта сволочь и здесь меня опередила: он, а не я, накатал заяву от моего имени, где указал тебя посредником. Я был как никогда счастлив, когда узнал, что ты сутками гнул спину в родительской фирме, хотя радоваться здесь было нечему. Как бы я ни пытался тебя защитить, тебе всё равно досталось, но ты, по крайней мере, отделался малой кровью, так что всё было не зря.

Единственное, в чём я действительно виноват — это нападение на твою невесту… Не знаю, что на меня тогда нашло… Я увидел тебя — повзрослевшего, сильного, уверенного в себе, счастливого, и понял, сколько всего я в жизни потерял из-за того, что погнался за деньгами. Всё это могло бы быть и у меня, если бы я тогда поступил правильно и с самого начала послал Черского к чёрту, но всё пошло наперекосяк. Знаю, что ты не виноват в моих несчастьях, и всё же я слегка потерял контроль над собой, потому что я сломал свою жизнь ради тебя, а ты меня так сильно ненавидел, что даже смотреть в мою сторону не мог. Тогда я впервые в жизни понял, что такое боль… И я прошу за это прощения у тебя и твоей теперь уже жены и буду надеяться, что однажды ты сможешь простить меня. Мы можем совершить всего одну ошибку, но расплачиваться за неё будем всю оставшуюся жизнь, а под конец поймём, что наши цели того не стоили.

Я знаю, что мои мотивы мало меня оправдывают, но всё же я бесконечно счастлив, что у тебя сложилась такая жизнь — без всей этой черноты, в которой погряз я сам. И да, не вздумай винить себя во всём — если ты в чём и виноват, то только в том, что я любил тебя больше, чем кого бы то ни было.

Жаль, что мы побыли братьями так мало, но я буду любить тебя до тех пор, пока будет биться моё сердце. А если и после смерти существует жизнь — то и тогда любить не перестану.

Твой брат».

Видит Бог, я никогда не был сентиментальным, но сейчас ревел как девчонка в три ручья и не мог остановиться — настолько было больно за Кира, за Никиту, за моих парней… Сколько ж во взрослой жизни всякой хуеты, которая нас отравляет — и самое обидное, что мы сами виноваты в том, что с нами происходит; мы сам и создаём эту грёбаную грязь, которую потом из себя не достать, и радуемся, как дети, если получается зацепить ею кого-то ещё.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌Прям не живы без этого, твою мать.

На Романова смотреть жалко — не парень, а бледная тень, несмотря на мышечную массу: столько лет считать брата последней мразью…

— Это всё моя вина, — сокрушается лучший друг. — Если бы я тогда не корчил из себя обиженного, а просто выслушал его…

— Ты не мог знать, что всё так выйдет, — вздыхает Лёха, сжимая плечо Кира. — И в этом уж точно нет твоей вины, тут я с Ником согласен.

— Если уж на то пошло, — хмурится Макс. — Мы все могли устроить переговоры и разобраться, почему твой брат пошёл по наклонной, но никто из нас ничего не предпринял. Мы все предпочли состроить оскорблённую рожу и отвернуться от него, вместо того, чтобы помочь; думали лишь о том, как много мы потеряли, сколько боли он нам принёс… А что при этом переживал и чувствовал он сам, никого из нас не волновало от слова совсем, так что виноваты здесь все, а не ты один.

— Можете закидать меня тапками или расхуярить мне лицо, но я всё равно скажу, — вздыхает Егор. — Сейчас уже нет смысла рассуждать на эту тему; всё херовое, что могли, мы уже сделали, и теперь нам только остаётся жить с последствиями. Можно лишь сходить на его похороны и по-человечески с ним хотя бы попрощаться, чтобы было не так… мерзко на душе. Ну и чтобы он знал, что нам на него не похер — где бы он сейчас ни был.

Киваю, соглашаясь с Корсаковым, и замечаю такие же уверенные кивки парней — включая Кира; сдаётся мне, что он теперь частенько будет общаться с братом — правда, не так, как хотелось бы, но между ними теперь, по крайней мере, не будет ненависти.

— Родители знают? — спрашиваю.

— Знают.

— И как? — интересуется Лёха.

— В шоке.

— А про это? — кивает Макс в сторону письма.

Романов забирает изрядно помятый листок бумаги, который я всё это время бессознательно сжимал в кулаке, и прячет обратно в заднем кармане.

— Ещё не показывал, но собираюсь — не хочу, чтобы они считали его сволочью.

Мы дружно и в полной тишине допиваем пиво, думая каждый о своём; лично мне было о чём сожалеть — как и каждому из нас — но мы не можем исправить прошлое.

Зато повлиять на будущее — очень даже.

* * *

Всю ночь парни провели в моей квартире — после прочтения письма, да и всей этой трагедии в целом, мы чувствовали, что нужны друг другу как никогда; ну и плюс мне сейчас тоже не особо хотелось оставаться одному, потому что я не мог дать гарантий, что не поеду к Молчановой. Мы бухали и смотрели кино до тех пор, пока нас просто не свалило от усталости под самое утро, а после поехали в универ — все, кроме Кира, который не хотел больше тянуть и собирался рассказать родителям о прощальном письме Никиты. За всю нашу многолетнюю дружбу это был единственный раз, когда мы вот так разделялись — случай с Лёхой не считается, там вообще без вариантов было.

В это утро мы были каждый на своей волне; не разговаривали друг с другом и не особо следили за учебным процессом — даже преподы нас не трогали, словно чувствуя, что толку от нас всё равно не будет.

Всё поменялось после того, как я сделал исключение из одного из собственных правил и поднял трубку, когда позвонили с неизвестного номера; эта привычка выработалась после того, как девушки, с которыми я спал, начинали названивать, думая, что им со мной светит что-то большее, чем просто секс. Не знаю, почему вдруг я решил, что должен ответить — просто пальцы сами потянулись к гаджету и нажали зелёную кнопку.

— Константин? — слышу в трубке незнакомый женский голос.

Именно женский — звонившей по голосу было не меньше сорока.

— Так точно, — устало отвечаю.

Ей Богу, если это очередной консультант из банка — пошлю нахер даже несмотря на то, что это женщина.

Ну и бесит, когда меня называют полным именем — в детстве мать всегда звала меня Константином, когда я где-то косячил.

— Простите, что беспокою, — виновато извиняется она. — Я Светлана Сергеевна, мама Полины Молчановой.

При звуке знакомого имени спина автоматически выпрямляется — вряд ли Молчанова-старшая позвонила для того, чтобы поговорить о погоде.

— Мама Полины? — зачем-то переспрашиваю. — Что-то случилось?

Трубка вздыхает.

— Послушайте, Костя, я понимаю, что это не ваши проблемы, но так вышло, что я в курсе вашей… заинтересованности нашей дочерью… И при любом другом раскладе я была бы против этого и настоятельно рекомендовала вам не лезть в отношения Полины и Богдана, но так уж вышло, что моя дочь передумала выходить за него замуж.

От услышанного тело обдало жаром: неужели Полина наконец-то поняла, что не любит этого кретина, который её не ценит?

— И чего вы хотите?

— Чтобы ты забрал её.

Что?

— Я что-то не понял…

Пока я разговаривал с матерью Полины, мои парни переписывались с Киром в общем чате — держали руку на пульсе, но свою последнюю фразу я, видимо, произнёс как-то эмоционально, потому что они отложили свои гаджеты и вперили в меня вопросительные взгляды.

— Видишь ли, Бо отказался расторгать помолвку, угрожал моей детке устроить нам проблемы, — всхлипывает Светлана Сергеевна, а мои руки самовольно сжимаются в кулаки. — У неё не было другого выбора, кроме как выйти за него замуж, лишь бы у нас с отцом всё было в порядке.

— То, что Аверин — мразь, я уже понял, — не слишком вежливо прерываю женщину, и мои парни вскидывают брови. — От меня что требуется? Киллера нанять?

— Господи, нет, конечно! — испуганно восклицает собеседница. — Понимаешь, он… запер её в квартире, отобрал телефон… К ней даже мы попасть не можем! Я знаю, что она тебе не безразлична, и поэтому хочу спросить: не согласишься ли ты украсть нашу дочь?

Чего?

Видимо, шок на моём лице был слишком выразительным, потому что парни как-то обеспокоенно переглядывались.

— Вы хотите, чтобы я забрал вашу дочь… себе?

Чёрт, да я даже мечтать о таком не мог!

— Да, именно это я и хочу попросить, — подтверждает, видимо, будущая тёща. — Правда, сделать это можно будет только в день её свадьбы, потому что это единственный день, когда она сможет покинуть эту чёртову квартиру, будь она неладна!

Фыркаю в ответ на эту исповедь: теперь понятно, в кого у Полины такой темпераментный характер.

Следующие полчаса мы вместе составляем план спасения Полины, и только из рассказа Молчановой-старшей я узнаю, что через два дня мог на веки вечные потерять свою язву. Конечно, Полина бывает ядовитой и всё ещё путается в том, что именно должно быть важно в этой жизни, но рядом со мной она сможет измениться.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌А ещё мне точно не светит подохнуть от скромности, ага…

Пока последняя пара черепашьим шагом ползёт к завершению, я посвящаю своих парней в детали и прошу их о помощи: всё-таки, если приду не один, у меня будет больше шансов на то, что я сумею увести Полину прямо из-под носа Аверина. Теперь-то мне стало понятно, почему Молчанова не реагировала на моё появление и не брала телефон… Каким сукиным сыном нужно быть, чтобы запереть в квартире девушку, которую перед этим шантажом хорошенько прижал к стенке!

Парни молча офигевают, пока выслушивают ту дичь, в которой должны принять непосредственное участие, и в нашей компании царит напряжённое молчание, пока Лёха не заходится диким ржачем на всю аудиторию.

— Мляяяя, это смахивает на то, как если бы питекантропы не поделили бабу, — угарает Шастинский. — Интересно, в чьей пещере она по итогу останется?

— Ты об этом не узнаешь, если не заткнёшься, — фыркаю в ответ.

В общем, субботним утром двадцать третьего мая я проснулся в несусветную рань от какого-то нереального возбуждения; все эти два дня до Полининой свадьбы мы с её матерь держали постоянную связь, и я, пользуясь случаем, попросил у неё и её мужа Полининой руки — короче, как только подвернётся случай, сделаю Молчановой предложение.

Я стоял, опёршись бедром о капот своей тачки, у своего подъезда и ждал парней, которые всё ещё были в полнейшем шоке, но отказываться от подобной авантюры не стали: один раз живём, или как там выразился Лёха?

Кстати сказать, он приехал первым и теперь дымил, стоя рядом со мной.

— Чувак, мы реально это сделаем? — ухмыляется он. — Реально украдём невесту со свадьбы?

Хмыкаю в ответ и киваю.

— Чёрт, это лучший день в моей жизни!

— Аминь брат, — ржёт подобравшийся незаметно Макс и хлопает меня по плечу.

— Я твою историю потом в Голливуд продам, — глядя на меня, угарает Ёжик.

— Ага, сразу после своей, — хмыкает Кир.

Детский сад, да и только.

* * *

Первоначально моя идея была проста: приехать к дому Полины и забрать её, пока гости будут рассаживаться по машинам, но Шастинский меня отговорил — сказал, что это будет не так эпично, как похищение из ЗАГСа. Для меня эпичность была на последнем месте, но разочаровывать Лёху, у которого сейчас глаза горели азартом, почему-то не хотелось.

Это всё равно, что отобрать у ребёнка конфету.

Но это не значит, что я не следил за её машиной от самого дома — сжимая руль до побелевших костяшек, я был рядом с Полиной весь путь до ЗАГСа, хоть она и не знала об этом. Парочку раз мне хотелось въехать на своей машине в задний бампер «Porsche» Аверина, чтобы жизнь не казалась ему малиной; в голове даже всплывала пара сцен из «Форсажа», где герои фильма на ходу прыгали по машинам, но Полина точно не рискнёт повторить подобный трюк.

Наша автоколонна припарковалась примерно в ста метрах от пункта назначения; я видел, как Полина вышла из машины — такая красивая, что срывало крышу. И всё же мне пришлось ждать, пока не начнётся церемония, потому что сейчас меня запросто могли стопорнуть, и план-перехват накрылся бы медным тазом.

Пока я пытаюсь удержать себя на месте, Лёха тянется к магнитоле, и на весь салон раздаётся песня «Эллаи & Зомб — Чтобы ты была моя», и видит Бог, она только усугубила ситуацию.

— Сорян, брат, — ржёт Шастинский и меняет на песню «Green Day — Holiday». — Так лучше?

Так нихрена не лучше, но киваю, а сам мысленно уже разношу ЗАГС в щепки — особенно после того, как Полина заходит внутрь в сопровождении этого ублюдка Аверина. Чем он там угрожал ей? Предъявить счёт за всё то, что он сделал для неё и её родителей? Поправьте меня, если я ошибаюсь, но разве это не прямая обязанность мужчины — обеспечивать свою женщину всем необходимым? А если по ходу дела женщина понимает, что ты законченный мудак, и хочет от тебя уйти — это уже твои проблемы; значит, ты не был её достоин и должен хотя бы не быть мразью и отпустить её, а не пытаться удержать шантажом.

От лица всех мужиков заявляю — этот утырок позорит наш пол.

После того, как Полина скрывается в помещении, я через силу выдерживаю минут пятнадцать и срываюсь с места, будто участвую в марафонском забеге, в котором главным призом является моя собственная жизнь, хотя, по сути, так и было. И облегчённо выдыхаю, когда понимаю, что успел буквально в последнюю секунду; парни становятся по обе стороны от меня и едва сдерживают ржачь от выражений лиц присутствующих. А мне было на всех плевать, потому что я видел только одно лицо — той, что сейчас была готова расплакаться не то от облегчения, не то от радости, хотя это было практически одно и то же. У меня нет времени на расшаркивания, поэтому я использую коллективное замешательство в своих целях и взваливаю Молчанову на плечо; и она совершенно не против, если судить по тому, с какой силой вцепилась в моё пальто.

Время на побег катастрофически таяло, потому что Богдан не будет стоять столбом вечно; не дожидаясь своих парней, усаживаю свою ношу в машину и прыгаю за руль — сейчас главное свалить отсюда подальше.

— Боюсь, тебе ещё парочку дней придётся побыть узницей, — роняю девушке, выруливая ни дорогу.

В зеркале заднего вида нет ни погони, ни моих парней — рискну предположить, что они, как могут, пытаются задержать Аверина и дать мне время увезти Полину.

Чёрт, я должен им по гроб жизни.

Молчанова не говорит ни слова — только пытается отдышаться, словно не я принёс её на плече, а она сама всю дорогу бежала, и успокоить дрожащие пальцы.

Возле своего дома мне приходится буквально выволакивать Полину из машины — от нервов она даже двигаться нормально не могла; даже до квартиры я нёс её на руках, пока она цеплялась пальцами за мою шею.

При встрече один на один я Аверина закопаю.

В квартире вытряхиваю Молчанову из платья, стараясь не залипать на её бельё, чтобы не потерять контроль, и отправляю в ванную — смывать весь этот боевой раскрас; другой одежды у Полины нет, так что одалживаю ей одну из своих футболок и оставляю одну. Пока она приводит себя в порядок, я завариваю кофе — единственная вещь, которую я могу сделать на кухне — и добавляю в него пару капель рома.

Это сейчас не повредит ни ей, ни мне.

Пока стою, уткнувшись глазами в столешницу, Полина заканчивает свои водные процедуры и тихо подкрадывается сзади; о том, что она уже рядом, понимаю лишь тогда, когда её неуверенные ладошки сходятся на моём животе. Девушка прижимается ко мне сзади всем телом, уткнувшись лицом между лопаток, и глубоко вдыхает.

— Прости меня, — слышу её тихий шёпот.

Непонимающе хмурюсь и разворачиваюсь к ней, а когда вижу её лицо — без грамма косметики и всех этих светских масок — на несколько мгновений стопорюсь, потому что таким простым, открытым и человечным я его ещё не видел.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌— Простить за что?

Она берёт мою ладонь и прижимает к своей щеке.

— За то, что была такой дурой.

— Все мы порой ошибаемся, — пожимаю плечами. — Рад, что твоё безумство закончилось.

Полина фыркает, а потом сосредотачивает слишком внимательный взгляд на моих губах; её дыхание становится частым и поверхностным, а ладонь, которой она сжимает моё запястье, начинает слегка дрожать.

Но вовсе не от страха.

Провожу кончиками пальцев от её щеки до талии и сжимаю её в своих руках, осознавая, что мне больше не нужно её добиваться — Полина теперь принадлежит мне; безраздельно и не на один вечер, а до конца моей жизни, потому что я её никуда не отпущу. Она вздрагивает, когда мои ладони прикасаются к открытому участку кожи под футболкой, и тянется к моим губам. От её вкуса у меня ожидаемо сносит крышу, так что я просто срываю с неё свою футболку и несу девушку в спальню — навёрстывать упущенное.

Уже позже, когда мы уставшие, но довольные просто лежали в обнимку, Полина вдруг приподнялась на локтях и чересчур серьёзно посмотрела мне в глаза.

— Обещай, что не станешь таким, как Богдан; что даже через десять лет между нами будут взаимопонимание и поддержка, которые есть сейчас.

Вздыхаю, прочерчивая невидимые узоры вдоль её позвоночника, и впериваю взгляд в потолок.

— Знаешь, обычно, когда что-то обещаешь, всё потом идёт наперекосяк и совершенно в другую сторону. Так что я не буду тебе ничего обещать — просто постараюсь не допустить того, чтобы когда-либо мы с тобой друг к другу остыли.

Полина осторожно выдыхает и утыкается лицом мне в шею.

— Я так сильно люблю тебя.

Замираю, потому что впервые слышу от неё это признание, а после крепко обнимаю.

— И я люблю тебя, вредина.

Эпилог. Костя

— Чёрт, она снова сказала мне «нет»! — взрываюсь, чуть не отправив бокал с коньяком в стену.

— Ну, может, она пока не готова, — неуверенно роняет Макс, хотя его лицо говорит о том, что он тоже не понимает, почему Молчанова артачится.

— Это динамо, брат, — фыркает Лёха, опрокидывая в себя очередную стопку. — Прикуй её наручниками к батарее и вызови регистратора на дом — думаю, тётка Кира будет рада помочь другу любимого племянника.

— И чем в таком случае он будет лучше Аверина? — огрызается Егор.

Да что ж за нахрен!

Мы с Полиной уже больше месяца живём вместе; за это время я раз десять не дал Богдану встретиться с ней, который всё пытался что-то предпринять и периодически доводил меня до белого каления. Поначалу он всё ещё пытался угрожать Полине — до тех пор, пока я не пригрозил исключить его фамилию из списка спонсоров нашего семейного фонда. Использовал его тактику, так сказать, пообещав дать журналистам подробное описание того, как Аверин-младший зажабил денег на благотворительность. Было видно, что Богдан в гневе, но у него просто не было выбора — никому не нужна такая «слава» в прессе.

Правда, Аверину всё же досталось: после того, как через пару дней журналисты подкараулили Полину в одном из ресторанов, в газете появилась статья на тему «Миллионер не удержал невесту». Полагаю, теперь ему есть, чем заняться, потому что пресса так быстро его в покое не оставит: не каждый день от богачей сбегают невесты, а если сбегают — значит, что-то здесь не так. Хотя он должен быть благодарен Полине за то, что она не стала подливать масла в огонь и не выдала подробности своего несостоявшегося похода под венец.

Единственное, о чём я жалел — не было возможности оценить реакцию Богдана после того, как я унёс Молчанову из ЗАГСа. Лёха до сих пор находился под впечатлением от того, как вмазал Аверину по морде — когда тот порывался прорвать кордон и кинуться в погоню, не забывая поливать нас с Полиной грязью. Я до сих пор охреневаю от Лёхиного сумасбродства, но ничего другого я от него и не ожидал. Не знаю, чем бы всё это закончилось, если бы парни не растащили их по разным углам.

Да и не солидно это как-то — серьёзному бизнесмену со студентом драться.

Примерно через пару недель после несостоявшейся свадьбы к Полине приезжал какой-то французский фотограф, который всё пытался уговорить её поехать с ним, чтобы начать карьеру модели, но моя девочка отказалась: сказала, что не хочет менять одну кабалу на другую. Её подруга — эта высокомерная копия прежней Молчановой — тоже пыталась подбить её на переезд, но Полина не сдалась, и по итогу пару дней они не общались, но сейчас, кажется, у них всё в порядке. Лёха дал ей кличку Клеопатра, когда первый раз увидел, и теперь специально бесит Софию, обращаясь к ней исключительно так.

Со своей работы Полине тоже пришлось уйти; причём, на этом настоял не только я, но и её родители: в конце концов, не будет ничего хорошего, если они с Богданом будут каждый день встречаться в офисе — однажды его может нехило бомбануть, и тогда я точно не сдержусь от того, чтобы расхуярить его лицо. А чтобы Полина не скучала, у неё по-прежнему оставалась работа в фонде моих родителей, которую она полностью взвалила на себя — потому что привыкла «ишачить», как она сама выразилась.

Иногда в поведении Молчановой проскальзывали прежние повадки и манеры, которые мне не нравились: то поджимала губы, когда была недовольна; то чересчур сильно выпрямляла спину, будто находилась на сцене в балетной пачке; но хуже всего были те моменты, когда она резко замолкала — привыкла, что её мнение мало кого волновало прежде. Мне пришлось целый месяц приучать её договаривать предложения до конца, прежде чем я начал сходить с ума.

А ещё она слишком часто извинялась — просто до безумия часто и по всякой херне: за подгоревший ужин; за платье, не подходящее по цвету к моей одежде; за высказанное мнение, которое я не просил, но это предполагалось по умолчанию… Было такое впечатление, что свои предыдущие годы она провела в рабстве в кандалах и получала по десять ударов кнута каждый раз, как делала то, что не нравилось хозяевам. С этим мне тоже предстояло бороться до тех пор, пока она не поймёт, что это нормально — иметь собственное мнение и возможность открыто высказывать его.

Единственное, что мне во всей этой ситуации нравилось — мои отношение с матерью Полины стали намного теплее — не зря ведь говорят, что общий враг объединяет даже злейших врагов. Она была холодна ко мне из-за того, что я чуть не убил своего будущего тестя, но после того как я спас Полину, и Светлана Сергеевна убедилась, что её дочь любима, будущая тёща вроде как малость оттаяла. Конечно, над семейными отношениями нам ещё работать и работать, но радует, что лёд хоть немного тронулся.

— Будешь делать попытку номер три? — спрашивает Кир.

— А разве это будет не шестая? — снова ржёт Лёха и получает подзатыльник от Макса.

— Я даже предполагать не рискну, сколько раз тебя с твоим предложением пошлёт Кристина, — хмыкает Соколовский, и Лёха тут же затыкается и опускает взгляд в пол.

— Эй-эй, я всего дважды предложил ей стать моей женой, — ворчу я.

— Третий раз — алмаз, — угарает Егор.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌— Сегодня брату сорок дней, — невпопад роняет Кир, и весёлость в нашей компании моментально сходит на нет.

Я всё пытался вспомнить, каким Никита был до всего того дерьма, которое начало твориться в семье Романовых после того, как он связался с Черским, и с каждым разом получалось всё лучше, только что толку? Помню, что он был охренительно обаятельным — ну, знаете, у таких отбоя от девчонок нет, и в любой компании такие, как Ник, всегда сразу становятся в доску своими. Он мог найти общий язык с кем угодно — от проблемного ребёнка до ворчливого старика, и за это его любили ещё больше. Очень паршиво, что самый стрёмный пиздец в этой жизни достаётся именно таким светлым людям — будто они больше всех заслуживают всю эту херню.

Прежде, чем поехать домой, я в компании своих парней заворачиваю на кладбище, чтобы в очередной раз встретиться с фотографией улыбчивого парня на чёрном мраморном памятнике и в очередной раз пожалеть о том, что ни тогда, четыре года назад, ни совсем недавно мы так и не нашли в себе сил и терпения выслушать — всего лишь выслушать — Никиту и предотвратить кучу последствий, которые теперь будут преследовать нас до конца наших дней.

О том, что что-то не так, я начал догадываться ещё во дворе своего дома, по привычке заглянув в полутёмные окна своей квартиры — полутёмные, потому что верхний свет был выключен, но какой-то приглушённый источник света там всё же был. Возле двери своей квартиры замираю, вслушиваясь в текст песни «Bittuev, NILETTO — Ай» и пытаюсь представить, что там происходит.

Открываю дверь и роняю на пол свою челюсть: вся квартира заставлена горящими свечами разных цветов и размеров. Чувствую себя как та баба из рекламы презервативов, которая шла на чердак по дорожке из лепестков роз, и это… бесит. Раздражённо щёлкаю выключателем и обрываю эту романтику, которую обычно мужчины устраивают для женщин, а не наоборот.

В коридор тут же выскакивает испуганная Полина, на ходу запахивая чёрный шёлковый халат, из-под края которого выглядывают кружевные края чулок.

Ну ок, ради такого вида я готов частично простить ей её неуместную романтику.

Правда, первая мысль, на которой я ловлю себя, когда вижу её в таком виде — она здесь не одна.

— Какого чёрта здесь происходит? — спрашиваю у неё.

Мне приходится задуть с десяток свечей, чтобы без жертв повесить пальто на вешалку — грёбаные бабские штучки — и заставить себя не устраивать осмотр дома в поисках полуголого мужика.

— Может, сначала успокоишься и пойдёшь со мной? — непривычно робко спрашивает она, и её тон полностью обезоруживает меня.

Полина берёт меня за руку и ведёт в гостиную, где в самом центре комнаты я вижу накрытый для ужина стол — с домашней едой, а не той, что заказывают в ресторане, это я легко мог отличить. Пока я пытаюсь вернуть свою челюсть на место, Полина выключает музыку и неуверенно подходит ко мне вплотную.

— Прости, если смутила тебя всей этой обстановкой, — нервно начинает она, теребя пальцами края халата, который начал опасно распахиваться в районе её груди, сбивая меня с мыслей. — Просто… Я хотела, чтобы обстановка была романтичной и расслабляющей, когда я буду делать тебе предложение.

Интересно, я когда-нибудь перестану охреневать, или это теперь станет моим постоянным состоянием?

— Я ведь делал тебе предложение уже дважды, — непонимающе отвечаю. — Ты сама сказала, что пока не готова.

— Я солгала, — качает она головой, и на её губах появляется улыбка. — Давно готова, просто мне хотелось сделать всё как-то необычно. И мне показалось, что если я, а не ты, сделаю тебе предложение — будет самое то.

— Но ведь по правилам это обязанность мужчины, — фыркаю в ответ. — Это нормально и правильно.

— Да кому нужны твои нормальность и правильность? — смеётся Молчанова. — У нас с тобой с самого начала всё пошло не как у людей — зачем же прерывать заведённый порядок?

Смеюсь в голос и обнимаю свою вредину.

— А когда дело дойдёт до детей, ты предложишь мне родить за себя? И на свадьбе, я полагаю, в платье тоже буду я? Как думаешь, мне пойдёт белый цвет?

— Да иди ты! — смеётся девушка в ответ и хлопает меня ладонью по плечу. Правда, почти сразу становится серьёзной. — Не думаю, что захочу заводить детей слишком скоро — мне пока не хочется тебе ни с кем делить, понимаешь?

— Понимаю, детка. И поэтому спрашиваю в последний раз: ты станешь моей женой?

Полина пытается спрятать улыбку, но у неё не выходит от слова совсем, так что уже через секунду я слышу её уверенное и искреннее:

— Да!

Впиваюсь в её губы поцелуем, стаскивая с неё халат; тону в зелёном взгляде, пока пытаюсь проникнуть в её душу, и вижу всё то, в чём она никогда не признается, но это и не обязательно: Полина забыла, что такое любовь, внимание и нежность, и мне понадобиться некоторое время, чтобы напомнить ей об этом.

Но она обязательно вспомнит.

Конец

Content

Карина Рейн
Наглец

Глава 1. Полина

Глава 2. Костя

Глава 3. Полина

Глава 4. Костя

Глава 5. Полина

Глава 6. Костя

Глава 7. Полина

Глава 8. Костя

Эпилог. Костя