Сергей Банцер

Точка невозврата

Глава 1

Волшебное слово

Под утро мне опять приснился этот сон. Цветной сон, он мне снится всегда перед рассветом, примерно раз в три-четыре месяца. На станцию нашего городка из светящегося сиреневого тумана медленно вкатывается поезд «Пекин-Москва». Могучий ярко-красный локомотив, переливаясь фантастическими огнями, тащит за собой вереницу вагончиков. За занавесками сказочным светом светятся окна купе, в которых мелькают лица счастливых мужчин и женщин. Это счастливый сон. Потому что в этот момент в моей груди что-то грязное и тяжелое срывается и летит куда-то вниз, и я на время становлюсь счастливой. Волшебный поезд беззвучно останавливается, и я захожу в свое купе. Потом поезд медленно трогается, унося в себе, словно Ноев ковчег, своих пассажиров. А серый перрон вместе с моим ненавистным городишкой навсегда медленно тает в клубящейся сиреневой дымке. Навсегда… Это и есть счастье.

В этом месте я всегда просыпаюсь. Реальность медленно выдавливает из сознания остатки моего сна. Скользкой змеей она вползает в мою грудь и сворачивается там в привычный клубок. Медленно и неотвратимо, как изображение на проявляемом фотоснимке, реальность проступает в виде низкого потолка нашего с тетей Машей домика, хмурого утреннего света за окном и почерневшего забора моего соседа напротив по кличке Санитар.

Волшебный поезд из моего утреннего сна помчался дальше среди призрачных полей с огромными светящимися цветами, увозя в своих вагонах москвичек и петербурженок. Ну а мне нужно вставать и топать на работу. Потому что я, Люда Невзорова, незамужняя девица двадцати пяти лет, вовсе не москвичка и тем более не петербурженка.

Женские особи нашего городка называются борзянками. Это оттого, что городок наш называется Борзя. Не слыхали про наш замечательный городок? Это потому, что Борзя стоит на широте Сочи, но в шести с половиной тысячах километров на восток.

Так бы и не узнал никто никогда про этот затерянный среди сопок Манчьжурии шальной городишко, если бы не военные. Семь лет назад, в 1973 году, здесь, на стыке советской, монгольской и китайской границ, расположилась мотострелковая дивизия. С тех пор и повелась присказка: «Китаю с севера грозя, стоит красавица Борзя». Кроме дивизии здесь есть зенитно-ракетная бригада ПВО, истребительный авиаполк и масса каких-то второстепенных военных частей, являющихся частью ЗабВО — Забайкальского военного округа.

Хотя наш невеселый городок и стоит на широте Сочи, но зимой мороз здесь доходит до минус двадцати пяти. Из-за того, что воздух здесь сухой и немного разреженный, первые десять минут после выхода из помещения мороз вообще не чувствуется. Это очень удобно, как раз хватает на то, чтобы утром выбежать в туалет, расположенный в дальнем углу нашего двора. А вот если задержаться, то тут шутки кончаются. Каждую зиму обманчивый забайкальский мороз забирает три-четыре жизни. Почти все по пьяному делу. И наши, местные мужики, и военные. Упал, заснул — наутро уже стеклянный, аж звенит. В такие морозные ночи солдаты, заступающие в караул, обматывают лицо полотенцем, оставляя только узкую прорезь для глаз. От дыхания за час на полотенце образуется глыба льда в несколько сантиметров толщиной. Ну а лето здесь пыльное и жаркое. Вокруг одни сопки, пожухлая трава и чахлые кустики.

Много чего еще можно рассказать про наш городок. Например, что его население в своей большей части составляют поселенцы без права смены прописки. Я, правда, не такая, уехать могу, а вот моя тетка, с которой я живу в стареньком доме на окраине Борзи, уже не может. Почему — неважно. Это другая история. Тетя Маша работает на местном хлебокомбинате учетчицей. Этот, на первый взгляд незначительный, факт и послужил отправной точкой цепи важных событий, о которых рассказ впереди.

Теперь вы знаете обо мне почти все. Но не знаете самого главного. Дело в том, что все особи женского пола нашего городка мечтают выйти замуж за военного. Хотя «мечтают» — это не то слово. Мечтать можно о сказочном принце, алых парусах или волшебном поезде из моего сна. А местные девочки все конкретные и отчаянные. Поэтому можно сказать, что борзянки отчаянно мечтают выйти замуж за военного.

Ну и я, конечно, тоже мечтаю, тем более все необходимое для этого при мне есть. Среднее специальное образование, нужный обхват задницы, которую на конкурсах красоты почему-то называют бедрами, и талия 60 сантиметров. Плюс престижное место работы — Борзинский мясокомбинат. Вы скажете, как на таком месте работы у меня может быть талия 60 сантиметров? Очень просто: у тети Маши, которая тоже Невзорова, примерно столько же. Как говорил народный академик Трофим Лысенко, генетика — продажная девка империализма. Кроме этого у меня есть пояс, который я купила в Чите на барахолке вместе с вьетнамскими накладными ресницами. Широкий китайский пояс с блестящей пряжкой, усыпанной китайскими бриллиантами из стеклянных бусинок. Действует он по тому же принципу, что и пояс штангиста. Может, видели, как на соревнованиях штангист им затягивается перед взятием веса? Ну, а я затягиваюсь перед тем, как иду в гости в ДОСы. Если более точно, то я хожу в гости в общежитие холостых лейтенантов. Как, собственно, и вся здравомыслящая женская часть населения нашего славного городишки.

Потому что свой вес я должна взять именно там.

ДОСы — это дома офицерского состава, а все мои подходы к штанге пока неудачные. Затягиваюсь китайским поясом и рву штангу на грудь. Что есть мочи рву, а она выскальзывает. Впрочем, как и у моих подруг по ДОСам. Выйти замуж девочки-то хотят, но получается у немногих. В основном девчонки становятся прапорщицами, да и тут должно сильно повезти. Хотя бывают и совершенно дикие случаи. Например, Наташка, повар в нашей столовой. Имея ребенка, Наташка ухитрилась выйти замуж за лейтенанта-ракетчика. Спокойный такой паренек, Дима Шишкин. Причем ни рожи, ни кожи у Наташки нет, это я вам говорю. А все потому, что в нашем пыльном городишке все поставлено с ног на голову. При этом в ДОСы, как мы все, Наташка не ходила, в ресторане «Садко» ее тоже не видели ни разу. Только на танцах в доме офицеров, да и то редко. Придет и стоит скромно так у стеночки, платочек в руках теребит, никто на нее внимания не обращает. Там ее Дима Шишкин и откопал, когда пришел поиграть на деньги в шахматы с дядей Кешей, моим, кстати, соседом через забор. Так еще на следующий день после свадьбы этот Шишкин заявил, что за Наташку порвет пасть любому. Вот так.

Ну а за меня, значит, пока пасть рвать некому, сама за себя, остаюсь незамужней девицей, Людмилой Невзоровой по прозвищу Люсьен.

Лейтенанты как дети, все у них по прозвищам. И сами с прозвищами, в основном это производные от фамилии, с редкими исключениями. Например, Диму Шишкина после женитьбы на Наташке стали называть Дима-дурачок. А скромный тихий лейтенантик Леня Янцыбаев почему-то имеет прозвище Леха-лютый. Ну и мы, девчонки-борзянки, все с погонялами. У меня-то еще терпимо — Люсьен, нормальное бордельное прозвище. Моя подруга, официантка из ресторана «Садко» Ирка Ветрова, называется Фигура, другая Ирка, с круглым, как таз, лицом и раскосыми глазами — Бурятка, хотя она всем говорит, что она китаянка. Но бывают и покруче погоняла, например, Шпала, Уголовница и даже Чесотка. Чесотка — это тоже от фамилии — Пасечниченко. Шпала — мощная девушка, тоже с нашего мясокомбината. Ну, а Уголовница — сами понимаете, городок у нас такой. Это все мои боевые подруги по ДОСам. Несмотря на прозвище и опасный возраст, несовершеннолетняя Лидка Чесотка из общежития местного ПТУ пользуется большим успехом у холостяков. Хотя этих лейтенантов вообще трудно понять. Вон, Галина Ивановна. Дородная борзинская тетка позднего детородного возраста и очень веселого нрава, от которой шарахаются все офицерские жены. Холостяки такое и прозвище ей дали — Галина Ивановна. Так она тоже востребована не меньше малолетки Чесотки или Бурятки. Бурятка вообще востребована по этническому признаку, так как какой-то сексуально озабоченный дурак распространил слух, что у буряток то самое место расположено не так, как у всех, а иначе. Идиотский слух оказался на редкость живучим. Я ж говорю, эти лейтенанты-холостяки как дети, только пистолетики у них настоящие и общий спермотоксикоз организма.

Ну и главное. В этот странный день, 12 сентября 1980 года, который начался с утреннего сна про волшебный поезд, я поняла, что в этом году выйду замуж. Конечно же, за лейтенанта, который увезет меня из этого злобного местечка куда-нибудь подальше, например, в Германию. Это было как озарение, вот так — бац! — как поленом по голове, аж искры из глаз посыпались, и я поняла, что теперь я выйду замуж.

Вернее, я поняла, как я выйду замуж.

Я после этого сна всегда как ненормальная пару дней хожу, а сегодня даже всплакнула утром. Пришла на свой мясокомбинат, через полчаса стерла косметику, отстегнула ресницы и пошла в таком виде к начальнику, мол, плохо мне, в поликлинику надо. Он взглянул, даже поморщился, как от зубной боли, и выписал увольнительную. Я вышла за проходную и решила пойти вырвать гнилой коренной зуб, который мучил меня уже год.

В поликлинике к стоматологу впереди меня была одна женщина, но потом мне неожиданно повезло. За дверью стоматологического кабинета время от времени раздавался визг дрели, видно что-то ремонтировали. Потом дверь открылась, и из кабинета вышел здоровенный рабочий, в грязном медицинском халате с какими-то бурыми пятнами и с дрелью, заряженной длинным тонким сверлом. Так та женщина, что стояла передо мной, уставилась на это сверло, как кролик на удава, а потом встала и тихонько ушла. Ну а я девочка смелая, села в кресло, раскрыла рот пошире и расслабилась, как могла. Тетка-стоматолог сделала мне в десну укол, а потом нацелилась мне в рот блестящими щипцами и сказала:

— А сейчас, деточка, придется потерпеть.

Зуб оказался крепким, щипцы соскальзывали несколько раз, но я девочка живучая. Отдышалась, слезы вытерла салфетками кое-как, отсиделась в коридоре и пошла себе по Борзе. Песенка прицепилась дурацкая, которую Лось в ДОСах поет, когда не сильно пьяный:

Не ветер степной поет,

Слезами мне душу сушит,

Железом мне лезут в рот,

Окурками тычут в душу.

Про меня, что ли?

По дороге зашла на хлебозавод к тете Маше, взять буханку свежего хлеба на ужин. Тетя Маша в ватнике сидела за столиком в раздаточном зале и что-то писала в толстой прошнурованной тетради с надписью «Учет отпуска продукции». Какие-то цифры, тонно-килограммы, штуки, цены.

И вот тут меня осенило в первый раз.

То ли наркоз от зуба так подействовал, то ли еще что, но вдруг все смешалось в кучу. Волшебный поезд-ковчег из утреннего сна, тетка в белом халате с никелированными щипцами и эти цифры, аккуратно выведенные рукой тети Маши в толстой учетной тетради. Все это закружилось в моей голове, как звездочки в какой-то фантастической карусели, а потом звездочки вдруг замерли и образовали волшебное слово. Так что теперь я знаю волшебное слово, которое поможет мне, наконец, осуществить мою мечту. А о чем мечтают местные барышни, мы уже говорили. Медленно, чтобы не забыть волшебное слово по дороге, я пошла домой.

И вот тут меня осенило во второй раз. Это же не кто-то другой, а я, Люся Невзорова по прозвищу Люсьен, должна это все сделать! Управиться с волшебным словом! Аж похолодело внутри. Хорошие себе шутки. Самая большая авантюра, на которую я способна, это прыгнуть в койку к очередному лейтенанту-холостяку, оправдываясь надеждой, что это будет иметь какое-то продолжение. Надежда, кстати, за последние годы заметно истончилась. Осталась в виде такой себе эфемерной идеи. И с перспективой превратиться за ближайшие пару лет в полностью абстрактную идею, существующую в лучшем случае в надреальном слое моего бытия.

Поэтому с сегодняшнего дня я начинаю новую жизнь. Или я справлюсь с волшебным словом, или могу спокойно задвигать свои надежды на другую жизнь в самый дальний ящик своего девичьего сознания. А чтобы с ним справиться, придется быть живучей и поменьше думать о последствиях. Про это так и сказано — либо грудь в крестах, либо голова с накладными ресницами в кустах! Страшно, но придется. С борзинским черновиком пора кончать.

Около дома я встретила своего соседа, дядю Кешу. Одинокий дядька лет шестидесяти, в кургузой кепочке, с седой трехдневной щетиной и коротким ежиком на голове. Дядя Кеша, как и многие в этом городишке, провел часть своей жизни в местах не столь отдаленных. За что, я не знаю, да и не принято здесь говорить об этом. Вообще в нашем городке, где многие проживают без права смены прописки, можно встретить интересных людей. В том смысле, что в другом каком-нибудь нормальном городе вы таких людей никогда не встретите. Например, мой другой сосед через дорогу. Натуральный бывший полицай во время Отечественной войны. Я даже не знаю, как его зовут. По-моему, и никто не знает, просто — Санитар природы. Это оттого, что промышляет этот тип сбором пустых бутылок[1]. Промысел у Санитара природы опасный и рисковый, потому, что в основном бутылки он собирает по утрам в ДОСах по квартирам холостяков. С вечера предыдущего дня Санитар засекает, в какой квартире происходит пьянка, а наутро приходит туда за пустой тарой. Естественно, иногда нарывается на неприятности. Кроме сдачи бутылок Санитар возле «Зеленого магазина» сдает в аренду стакан или «метр», как говорят наши местные алкаши. После того как этот стакан у Санитара несколько раз забирали, он заменил его на жестяную кружку, прикрепленную металлической цепочкой к страховочному строительному поясу, который он надевал перед работой.

Поздоровались с дядей Кешей через забор, а потом он уставился на меня. Иногда дядя Кеша вот так смотрит, специфически, с прищуром, зоновская привычка, наверное. Оглядел всю, а потом говорит:

— Рвать когти тебе надо из этих мест, Люся.

Я ж говорю — странный такой день удался.

— Все при тебе есть, — продолжил дядя Кеша, кивнув подбородком в сторону моей пятой точки. — Справная пока еще. А вот пройдет еще пару годков — и все, кранты. Уйдет твой поезд.

Экая глубокая мысль, как я сама не додумалась. И так механически спрашиваю:

— Какой поезд, дядя Кеша?

— Какой, какой — «Пекин-Москва».

Тут холодок у меня по спине прошелся. Вы что, сговорились все там? Откуда он знает про мой сон?

Вообще странный какой-то дядя Кеша стал, как с зоны откинулся. В шахматы вдруг стал играть на уровне первого разряда. Так он сам говорит. Ходит в Дом офицеров, его одного из местных пускают, и играет на деньги с офицерами. Выигрывает примерно семь-восемь партий из десяти, нормальный приработок, дяде Кеше больше не нужно, он же не фраер.

— Красивая ты… Камелия[2], — покачал головой дядя Кеша. — Небось, любви ждешь? А ее нет в наших местах, не живет она тут. Перебралась в теплые края, любовь твоя. Теплолюбивая, ага. А надежда — та осталась. Она в любых местах живет, надежда. И на зоне, и в крытой[3], даже в нашем городке живет. Живучая она, надежда. Не то, что любовь.

— Да какая там любовь, дядя Кеша… Не зовет никто замуж, вот и все. Вот и тетя Маша заладила — «стерпится, слюбится». Каждый день по десять раз. Как будто я спорю.

— Ааа… Ну, понятно. Не зовет, да. Кто поплюгавее или ростом там не вышел, боятся подойти, думают — центровая[4] ты. Так часто бывает. Ну а фраера жениться не спешат. Дочку полковника высматривает фраерок твой военный. И любовь ему до фени, и что такое надежда он даже не знает. На то он и фраер, масть у него такая. Ничего от него не дождешься. А Гамлет у Шекспира как говорил? «Жизнь держи, как коня за узду», — дядя Кеша сжал жилистый кулак и поднес к моему лицу. — Гамлет этот тоже борец за справедливость был. Всех порешил и сам ласты склеил в конце.

— Что, правда, Гамлет так говорил? — спросила я.

— Да нет, пошутил я. Он по-другому говорил: «Что благородней духом — покориться пращам и стрелам яростной судьбы, иль, ополчась на море смут, смести их противоборством?»

Вот давно знаю дядю Кешу и не перестаю удивляться. В который раз обалдела.

— Ну ты, дядя Кеша, даешь! На память Шекспира?

— А я только эту строчку и выучил. На зоне библиотека была, а я читать с детства люблю. Мне запало как-то, я и выучил, память хорошая пока еще.

Глава 2

Киевская осень

В конференц-зале Института физики вдоль стен висели портреты великих физиков. Среди портретов, с которых в зал глядели одухотворенные лица Макса Планка, Эрвина Шредингера, Вернера Гейзенберга, Нильса Бора и других отцов квантовой физики, центральное место занимали портреты Маркса, Энгельса и Ленина. Немного сбоку висел портрет Леонида Ильича Брежнева. Чуть пониже на стене была прибита широкая красная лента с лозунгом: «В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам». Карл Маркс.

В углу пустого в этот вечерний час конференц-зала стоял неизвестно как попавший сюда старый рояль Carl Bechstein. За роялем сидел невысокий паренек и рядом с ним худенькая девушка в лаборантском халате. На пюпитре перед ними стояли перефотографированные ноты «Jesus Christ Superstar[5], переложение для фортепиано». Парень и девушка играли в четыре руки первую вещь мюзикла, арию Иуды «Heaven On Their Minds». Девушка, сидящая справа от парня, наморщив лоб, напряженно всматривалась в ноты, ее партия сложнее. Парню проще, левой рукой он отбивал партию баса, а правой брал аккорды. Так и должно быть, потому что парень вообще-то не музыкант, так — пять классов музшколы и все. Несколько месяцев назад он окончил радиофизический факультет университета и получил распределение сюда, в Институт физики. А вот девушка почти профессионал, студентка вечернего отделения музучилища имени Глиэра, здесь работает лаборанткой. Кроме этого она является членом комитета комсомола института.

Если бы секретарь комсомольской организации института Николай Бугаев узнал, что ответственная за культмассовый сектор комсомолка Ирина Поплавская играет с младшим научным сотрудником Мальцевым в четыре руки бродвеевский мюзикл в переложении для фортепиано, он бы не на шутку взволновался. Это же не просто мюзикл нашего идеологического противника, а мюзикл с религиозным содержанием! Да еще на фотокопиях нот, отпечатанных с негатива, тайно распространяемого в музучилище! И это на шестьдесят третьем году советской власти! Кошмар! Сам Бугаев, конечно же, слушал этот мюзикл или, как говорят у нас, рок-оперу. Честно говоря, не только слушал, а имеет дома пластинку, ту самую, золотистого цвета, с двумя ангелами на обложке, где заглавную партию поет Ян Гиллан. В конверте был листок с текстом либретто на английском. Если бы секретарь партийной организации[6] института товарищ Сизов узнал, что комсорг Бугаев со словарем корпел по ночам над переводом этого либретто, то на следующий день главный комсомолец слетел бы со всех своих постов. Сам Сизов такой ерунды не слушает и, честно говоря, даже не подозревает о ее существовании. Все, что он может себе позволить, так это поиграть с равными себе по рангу людьми из райкома в подкидного дурака картами с голыми женщинами. Эта колода карт попала к нему от знакомого из райкома комсомола, куда в свою очередь она попала, будучи изъятой во время комсомольского рейда в общежитии ПТУ.

Тем временем парень вместо того, чтобы согласно секретной партитуре брать аккорды правой рукой, как бы невзначай положил ладонь этой руки на острое колено девушки. Не переставая играть, девушка еще больше наморщила лоб и строго сказала:

— Так, Витя, мы будем играть или мы будем?.. — не найдя подходящего определения, она замолчала.

Мальцев промычал в ответ что-то невразумительное. Девушка перестала играть и повернулась к нему. Мальцев всегда робел, глядя на ее лицо с точеным носиком и строгим внимательным взглядом. И волосы. Ох… Пепельные, с фиолетовым отливом. Вечно у Мальцева не так, как у людей.

— Витя, мне непонятна твоя позиция, — отчетливо сказала Поплавская.

— Позиция. Эта… Ну, да… Позиция. Угу…

Девушка некоторое время молча сверлила его большими серыми глазами, а потом сказала:

— Неправильно ответил.

Мальцев почувствовал, как у него тревожно заныло под ложечкой. Типа как перед сложным экзаменом в универе. Это часто случалось во время общения с Поплавской. Налицо зависимость, типа алкогольной. Это плохо… Поэтому тут, как и в обращении с алкоголем, необходима правильная дозировка. Эта Поплавская, со всеми своими пепельными волосами и шляхетскими манерами, на самом деле девушка с двойным дном. Хотя по виду и не скажешь. Но Валик Трактор из мастерской рассказывал. Мальцев, конечно, не поверил бы, но однажды, когда понес в мастерскую паять азотный криостат, напоролся на Поплавскую, которая тоже направлялась зачем-то в мастерскую. На высоких каблучках, в мини юбчонке, так цок-цок в подвал, где расположена мастерская. Ужасно смутились тогда оба. Валик Трактор — парень видный, бутылку пива зубом открывает. Цепляет крышечкой за зуб — щелк, и отлетает крышечка. Оттого Трактору не надо правильно или неправильно отвечать на дурацкие вопросы Поплавской, она и без этого к нему бегает.

Это у Мальцева проблемы. После работы как-то случайно встретились с ней на проходной и пошли вместе. И тут началась гроза. Нешуточная такая, с громом, молниями, вода сверху стеной. Пока спрятались — промокли до последней нитки. И вдруг гроза внезапно кончилась, как выключатель повернули. Свинцовые тучи куда-то делись, и с голубого неба брызнуло солнце. По тротуарам катился водный поток, а с неба шпарило солнце и отражалось в потоке, так что глазам больно. Мальцев и Поплавская сняли обувь и пошли по блестящим теплым лужам. Да еще за руки взялись. А на улице ни души, попрятались все. Прямо сюрреализм какой-то… Так и пришли к Мальцеву домой. Поплавская как ни в чем не бывало сняла платье и повесила сушиться на балконе, а на себя надела сухую рубашку Мальцева. Рубашка пришлась впору, как раз на два пальца ниже трусов. А потом в этой рубашке она села за пианино и начала играть «В подражание Альбенису» Щедрина. Вдохновенно так, пальчики тонкие, суставчатые, удлиненные специальными упражнениями. Потом выпили по бокалу сухого вина, и Мальцев, обалдевший от всего этого сюра, коснулся этих пальчиков губами.

Ваши пальчики пахнут ладаном,

А в ресницах спит печаль.

Ничего теперь не надо нам…

Ну, вообще-то дальше оказалось, что не совсем «не надо». После мучительных колебаний Мальцев ну, типа, начал проявлять поползновение. И не получил от панны Поплавской ровным счетом ничего. То есть вообще ничего! Поплавская отбивалась молча и сосредоточенно, а потом поправила пепельные волосы, одернула рубашку и уставилась в своем стиле на красного Мальцева. Посмотрела так, не мигая, секунд десять, а потом отчетливо спросила:

— А что бы было, если бы все окончилось естественным образом?

Мальцев чуть не поперхнулся, еле бокал с недопитым вином успел на стол поставить. Небось, Трактору таких вопросов не задает. Ну, он промычал тогда что-то из вежливости, а Поплавская опять в своем стиле:

— Неправильно ответил!

Ну, ясное дело, что неправильно.

Сильно расстроился тогда Мальцев, когда узнал, что Поплавская в мастерскую бегает. Чистая моя, строгая. Так вдохновенно Щедрина играет… Так расстроился, что в обед купил в гастрономе бутылку портвейна и сам пошел к Валику Трактору в мастерскую. Трактор отнесся с пониманием, достал из холодильника колбасу, раскрутил бутылку винтом и выбил ударом ладони по дну пробку. Разлил портвейн по стаканам и утешил Мальцева:

— Та сколько там той жизни!

Ну и рассказал кое-что про второе дно панны Поплавской. Очень интересно, а какая у Мальцева может быть позиция после этого? Или что он должен правильно отвечать Поплавской? Он понятия не имеет. Может, она знает, а он не знает. Пусть даже если половина из рассказов Трактора правда. Мальцев от всего этого еще раз сбегал в гастроном за бутылкой. Так и просидели до конца рабочего дня. Потом стали расходиться по домам. Трактор поехал на троллейбусе, а Мальцев решил ехать домой на грузовике, который остановился перед светофором. Залез незаметно сзади в кузов и лег на дно. Куда-то поехали, потом Мальцев заснул, а когда проснулся, было уже темно. Какая-то автобаза, собаки бегают по территории. Он от них убегал, лез через какие-то заборы, поцарапался и порвал брюки. Да, опасная эта Поплавская. Правильно говорил бандит Горбатый — кабаки и бабы доведут до цугундера.

А вообще через две недели у Мальцева первый в его жизни отпуск. Ласковое сентябрьское солнце на голубом небе, еще теплое море, сладкое дешевое виноградное вино — это, братцы, бархатный сезон в Крыму. Ну а потом посмотрим. Наверное, все же аспирантура. Физика, девочки — это наш хлеб, как говорил его университетский друг по прозвищу Шизоид.

* * *

— У нас в дивизионе бяда! — командир учебного дивизиона майор Бараневич обратился к стоящей перед ним шеренге курсантов КВЗРИУ[7]. Майор был уроженцем Витебска и говорил с легким белорусским акцентом. — Опять пьянка! Курсанты Висляков и Худик в неположенном месте занимались употреблением спиртных напитков! Но шыла в мяшке не утаишь! Чем вы можете объяснить свое поведение, курсант Висляков?

— Я это… — сказал носатый курсант с толстыми губами.

— Молчать! — закричал Бараневич. — Напился, как тюха, крыла опустил, — майор согнул руки в локтях и безвольно прижал их к туловищу, показав, как курсант Висляков опустил крылья.

Выдержав паузу, майор Бараневич подошел к Вислякову и участливо поинтересовался:

— Вы алкоголик?

— Нет, — Висляков пожал плотными плечами.

Бараневич понимающе покачал головой и двинулся к другому курсанту.

— А вы, курсант Худик, как дошли до такого состояния?

Курсант Худик опустил глаза и из осторожности промолчал.

— Не делайте умное лицо, курсант Худик! Не забывайте, что через месяц вы все наденете офицерские погоны и Родина вручит вам ключи от неба! Чистого неба над головой! Вот.

Майор Бараневич сделал долгую паузу и продолжил:

— В столице нашей Родины Москве только что окончились Олимпийские игры[8]! Это событие, имеющее большое политическое значение для нашей Родины. А у нас в дивизионе опять пьянка! Как малые дети прямо! Вы хоть знаете, что у нас в училище сейчас месячник по борьбе с ненормативным матом? Я не могу понять, зачем вы матярытесь? — майор беспомощно развел руками. — Вот, например, вы, курсант Худик, вы можете мне объяснить — зачем вы матярытесь? Да еще в месячник?

— Я нервный, — ответил Худик, глядя в асфальт под своими ногами.

По шеренге курсантов прошел сдавленный смешок.

— Ага! Понятно. Нервный, значит? Понятно. А месячные недомогания вас не беспокоят, курсант Худик? Кстати, о женщинах, — майор Бараневич округлил глаза и недоуменно развел руками. — Вчера зашел в казарму, открываю первую же тумбочку, а там, извините за резкость, баба с голой дупой приклеена! Ну, как дети малые, прямо! Мы с прапорщиком Репьевым еле отодрали ее! Я ее приказал выбросить на мусорник! Вам государство выделило тумбочку для хранения личных вещей, а не для того, чтобы вы там занимались эротическими фантазиями!

— Дивизион! Равняйсь! Смирррна! За употребление спиртных напитков, пьянство и алкоголизм объявляю курсантам Вислякову и Худику по три наряда вне очереди!

— Есть три наряда вне очереди, — отозвались Висляков и Худик.

* * *

Капитан Щукин, служащий призывного отдела районного военкомата, захлопнул папку с бумагами, поерзал худым задом по жесткому сиденью стула, достал смятую пачку «Примы» и закурил. Потом он подошел к открытому окну и, оскалив желтые зубы, выпустил на улицу клуб дыма. За окном догорало жаркое киевское лето. На могучем каштане, росшем напротив окна его кабинета, уже появились первые желтые листья. Начало сентября — жаркая пора для работников военкомата. Щукин вернулся к своему обшарпанному столу и, закусив сигарету, выдвинул самый нижний ящик. Оттуда он извлек длинный ящичек с аккуратными картонными карточками и поставил его на стол.

В ящичке хранилась личная картотека капитана Щукина. Вот уже несколько призывов эта картотека надежно кормила капитана и его непосредственное начальство. Щукин придвинул картотеку поближе и стал перебирать картонные бланки цепкими узловатыми пальцами.

Внезапно дверь без стука распахнулась, и в дверном проеме возникла худощавая фигура парнишки в засаленном комбинезоне. На левом рукаве комбинезона была пришита эмблема с изображением танка. На стриженой голове неожиданного посетителя был надет потертый танковый шлем с болтающимся переговорным устройством, а ноги были обуты в тяжелые яловые сапоги. Грохоча сапогами, призывник уверенно пошел к столу Щукина, доставая на ходу какие-то бумажки. Чувствовалось, что здесь он не первый раз.

— Вот направление, — сообщил странный танкист.

Капитан Щукин скривился, как от зубной боли, и отодвинул картотеку. Это был призывник Платонов. На мандатную комиссию Платонов явился в этом комбинезоне с дурацкой эмблемой и в танковом шлеме времен Отечественной войны. С порога он отдал честь и доложил:

— Хочу быть танкистом!

На все вопросы несколько смущенных членов мандатной комиссии призывник Платонов отвечал четко и единообразно:

— Хочу быть танкистом!

И все. Пришлось направлять придурка на врачебную комиссию. Там, конечно, с ним разберутся и не таких видали, но в этот призыв он не попадет, а там, глядишь, и вовсе проскочит.

— Вы дебил? — устало спросил Щукин, подняв на паренька глаза.

Платонов отрицательно помотал головой:

— Нет! Хочу быть танкистом!

— Мы сейчас набираем призыв в стройбат, в Туркестанский военный округ, хочешь?

— Нет, хочу быть танкистом!

Щукин понимающе покивал головой:

— Соображаешь, да? Ладно, давай направление!

После того как Платонов ушел, Щукин некоторое время сидел молча, уставившись на закрытую дверь. Потом он осторожно выглянул в коридор. Танкиста-идиота не было. Вдоль обшарпанных стен маялись обычные призывники. Один из них, одетый, несмотря на теплое время, в синий болоньевый плащ, сидел на скамейке и тыкал дымящей сигаретой в плащ. От этого в плаще уже было с десяток отверстий с оплавленными краями.

Щукин хмыкнул и закрыл дверь. Бывает и хуже. Пару лет назад двое отморозков натянули на ноги ласты, напялили маски для подводного плавания с дыхательными трубками и с игрушечными автоматами на батарейках пошли грабить овощной киоск. Навели на продавщицу автоматы и скомандовали:

— Хенде хох!

Увидев водолазов, вооруженных необычными автоматами с мигающими красными лампочками, продавщица подняла страшный крик. Прибывший наряд милиции поначалу тоже растерялся. Менты даже схватились за свои автоматы, но потом разобрались и, предварительно обезоружив водолазов, отвезли их в райотдел. Потом им дали по пятнадцать суток принудительных работ, но своего ребята добились — от призыва в тот год ушли. Хорошо хоть, таких мало. У большинства хватает решительности только чтобы не различать цвета и не видеть букв в таблице. На таких и стоит армия. Да еще на хлопцах с глубинки. Там если не служил в армии, то ни одна девка к себе не подпустит. Считает неполноценным. Но почти каждый призыв попадаются такие вот твердые орешки. Видят вспышки за окном, лицо старика на звездном небе, мочатся ночью, страдают сексуальной дезориентацией, слышат разнообразные голоса и прочее, прочее. Потом, очутившись в дружном солдатском коллективе, они все вмиг перестают мочиться и обретают правильную половую ориентацию.

Щукин опять придвинул к себе полезный ящичек. Карточки, составлявшие его содержимое, являлись личными делами лиц, получивших офицерское звание на кафедрах военной подготовки вузов Киева и подлежащих призыву на два года в армию. Фишка была в том, что разнарядки на лейтенантов-двухгодичников, приходившие из штабов округов, были существенно меньше, чем количество карточек в ящичке. Это и был его, Щукина, хлеб. Благодаря такому раскладу у него, никому не нужного капитана, комиссованного по состоянию здоровья из строевой части, появлялась возможность лично определять, кто пойдет в армию на два года, а кто нет. И вот уже лейтенант-двухгодичник, вырванный из родного дома, вздыхает: «Судьба злодейка…» Ан нет, не судьба! Просто за тебя никто не похлопотал, не дал хабаря скромняге Щукину. Вот он и отправит тебя служить Советскому Союзу на два долгих года.

Щукин вынул из ящика карточку и углубился в изучение ее содержания. Потом он удовлетворенно хмыкнул и отложил ее в сторону. Вот этому парню он даст шанс. Вполне реальный для умного человека. И состоится у них диалог двух умных людей. Ну, а если один из них окажется дураком? Тогда дурак получит почетную возможность сменить на два года туфли на сапоги и выполнить свой воинский долг.

Щукин последний раз затянулся сигаретой, отвинтил колпачок авторучки и принялся выписывать повестку Мальцеву Виктору Владимировичу, младшему научному сотруднику Института физики.

Глава 3

Неблагополучная квартира

Если театр начинается с вешалки, то холостяцкие квартиры в ДОСах начинаются с запаха. С мистической закономерностью во всех таких квартирах почему-то сломан унитаз. Запах мочи, дополненный запахом пота, табачного дыма, грязных носков и сапожного крема, составляет неповторимый букет холостяцких квартир, где я последние годы и пытаюсь найти свое дамское счастье.

На застеленном газетами столе стояли вскрытые консервы сайры, тарелка с солеными огурцами, ломти пайковой красной рыбы, маринованные помидоры, жестяные кружки из солдатской столовой и бутылки водки. Подвыпившие лейтенанты что-то орут, чавкают помидорами и провозглашают тосты.

Борзинский всепогодный женский десант сегодня тоже тут, в квартире номер восемь. Это я — Люсьен, и мои боевые подруги — Шпала, Бурятка и Чесотка. Хотя у нас здесь подруг не выбирают. С кем вечером по дороге в ДОСы — та и подруга. На сегодня такой вот расклад.

Банкет дается в честь молодого коммуниста лейтенанта Вислякова или просто Вислого, которого сегодня приняли в партию. Еще никто особо не пьян, поэтому разговоры ведутся о службе. Присутствующим дамам эти специальные разговоры непонятны. Из услышанного мы понимаем только то, что все солдаты — быдло, их нужно мочить, а работа на радиолокационной ракетной технике сопряжена с опасностью для здоровья. И поэтому распитие водки — это вынужденный шаг, совершаемый для защиты от каких-то смертоносных волн, исходящих от локаторов и ракет.

Вновь наполнились кружки, и сам виновник торжества, молодой коммунист Николай Висляков, выпучив глаза болотного цвета, выкрикнул тост:

— Партия говорит: «Надо!», комсомол отвечает: «Есть!»

Девчонки вскинули жестяные солдатские кружки и, вытянув шеи, что есть силы заорали писклявыми голосами:

— Комсомол отвечает: «Есть!»

Услышав ответный слоган, Вислый вскочил с табуретки, поднял вверх кружку и опять заорал так, что на толстой шее вздулись жилы:

— Партия говорит: «Надо!!!»

— Комсомол отвечает: «Есть!», — пронзительно запищали девки. Между прочим, мы все действительно комсомолки, так что все правильно.

Лейтенант Басин, хрустя огурцом и брызгая слюной, объясняет Бурятке сбивчивой скороговоркой:

— Противолокационная ракета «Шрайк» запускается с самолета и наводится по лучу от станции наведения. Поэтому в бою среднее время жизни станции наведения комплекса «Круг» всего два часа!

Услышав это, Вислый дернулся, как от электрического разряда, потом вскочил и заорал благим матом:

— Мы смертники!

— Мы смертники, мы смертники! — завизжали в ответ девчонки.

Веселье тем временем набирало силу. Все орут, пьют, брызгают слюной, закусывают, бегают в туалет, произносят тосты и опять пьют. Потом сдвинули столы и пошли танцевать.

«Ван вэй тикет, ван вэй тикет, ван вэй тикет ту зе блу», — надрывается из магнитофона «Ирапшн».

Кстати, это про меня поют негритосы. Ван вэй тикет. Билет в один конец. Сегодня я должна определиться, кто из этих орущих ребят купит мне этот билет в один конец, по которому я сяду в волшебный поезд из моего недавнего сна.

Выбор, девочки, прямо скажем, небольшой.

Напротив меня сидит Плейшнер. Вроде тихий, с позолоченным значком суворовского училища на широкой груди. Но какой-то странный. Над его железной кроватью висит фотография очень красивой девушки. Ей можно дать и двадцать пять лет и пятнадцать. Бывают такие лица. Когда Плейшнер выпьет, то говорит, что это его невеста Света, мастер спорта по гимнастике, погибла год назад в автокатастрофе. Когда выпивает еще больше, то снимает эту фотографию со стены и смотрит неотрывно на нее, держа перед глазами обеими руками.

Пару месяцев назад эта девчонка, вполне живая, внезапно приехала с подругой в Борзю и нагрянула к Плейшнеру сюда в восьмую квартиру. Плейшнер тогда почему-то страшно перепугался, прятался от нее и даже ночевал в казарме, пока она не уехала.

Следующим по часовой стрелке идет Бас. Орет и брызжет слюной больше всех. Неожиданно тонким для своей комплекции голосом сейчас визжит вместе со «Статус Кво»:

— You Are in the Army Now! Ю ар ин зе арми нау! А-а-а-а ин зе арми, нау!

Бас неуправляемый тип. Время от времени откалывает номера — нарочно не придумаешь. Когда двухгодичник Паренек появился в части, майор Кролевец из особого отдела у него сто рублей сразу одолжил. Дело обычное, типа до зарплаты. Ну понятно, и не думал отдавать, на то он и майор, а Паренек так, чмо гражданское, студент, одним словом. Паренек уже и забыл про это, а Бас, как узнал, возбудился весь и пошел домой к Кролевцу. Под мухой, понятно. Пришел, позвонил в дверь и сказал, что, мол, если завтра, товарищ майор, не отдадите Пареньку сто рублей, я прихожу и выношу телевизор. Жена Кролевца на шум вышла, все слышала. Особист деньги Пареньку на следующий день отдал, но Баса запомнил. Хорошо запомнил, тихо так, без шума. Ребята в особом отделе тихие, но свое дело знают. Кого попало туда не берут. За эти годы я стала психологом-самоучкой. Вернее, военным психологом-самоучкой. Так вот, скажу я вам, прямой путь Басу из ЗабВо в ТуркВо, Туркестанский военный округ. На лбу его так и написано — ТуркВО. Если не хуже. Для таких горячих парней есть еще УРы — Укрепленные Районы, полигон Эмба и много других точек, которые мне вовсе неинтересны. Так что пусть себе орет, поет, наверное, драться дальше полезет. Хорошо, если с кем-нибудь на улице, а то может и со своими.

Следующий — Лосев. В отличие от остальных он не лейтенант, а младший лейтенант — очень редкое в Советской Армии воинское звание. Лося я знаю давно, когда он был еще лейтенантом. Знала и его жену, Наташу. Красивая девчонка была. «Красивая» не то слово. Очень красивая, да. Была, да сплыла… Я даже помню песню, которую она пела под гитару:

На озаренный потолок ложились тени

Сплетенье рук, сплетенье ног,

Судьбы сплетенье.

И падали два башмачка со стуком на пол,

И желтый воск из ночника на платье капал.

Красиво как. Тонко… Серебряный век. Так тонко, что, думаю, без понюшки кокаина здесь не обошлось.

Хорошо пела красавица Наташа Лосева, тихо перебирая струны тонкими длинными пальцами. Потом лейтенанты из того призыва переписывали слова и мучительно пытались подобрать на гитаре: «Свеча горела, свеча горела, свеча горела». Получалось плохо, ну, как если бы Лосева в кирзачах вдруг пошла по плацу торжественным маршем. Лось — красивый парень, кандидат в мастера по боксу. Что там случилось — кто ж его знает. Только от того Лося сейчас мало чего осталось. Похудел, звездочка всего одна на погонах. Ну и в глазах тоска смертная. Лось улыбается вымученно, а от этого тоска в глазах еще больше страшная. Что-то сильно повредилось в тебе, Игорь. Жены давно нет, уехала Наташка. А Лося переселили в общежитие к холостякам, куда он забрал из своей бывшей квартиры только какие-то спортивные кубки и томик Алексея Толстого. Носится с этими кубками и томиком, как ненормальный.

Хороший ты парень, Лось, но без бабы, видать, хана тебе. По глазам вижу — хана. Не выкарабкаешься. Точнее говоря, всем вам, товарищи лейтенанты, без бабы хана. Только молодые вы еще, не знаете этого, вот и орете, водку хлещете, весь мир у вас в кармане. Дай Бог вам остановиться. Не знаете, почему вам хана без бабы? А знаете, как по фене матрац? Матрац по фене будет «женщина». Ну, а подушка — «жена». Дядя Кеша как-то рассказывал.

Взять бы вот так, подойти к Лосю и сказать: «Давай, Игорек, рискнем и попробуем? Я тебе дам, чего тебе не хватает. Ничего особенного — тепла женского. Без чего ты, похоже, с катушек слетишь вовсе вскорости». Только не выйдет ничего, да. У тебя, Лось, позади волочится столько разного, что и не разберешь, где что… Эх, Лось, Лось… Ну и я девушка, как говорится, с прошлым. Потонем оба с таким грузом. И тебе, Лось, рвать когти отсюда надо поскорее и подальше.

Но уехать просто так Лось тоже не может, какой-никакой, а офицер, есть такая статья про дезертирство. Где-то год назад закосил Лось, чтобы уйти по актировке. Чтобы комиссовать, его возили под конвоем в сумасшедший дом в Читу на экспертизу. Там Лося признали вменяемым и привезли под конвоем обратно в Борзю. Так и шляется с тех пор в полевой форме с портупеей по борзинским малинам, все местные братки — его кореша. На службе почти не бывает, зарплату ему перестали платить еще полгода назад, кроме полевой формы у него другой одежды нет. Чтобы не обвинили в дезертирстве, Лось раз в две недели приходит в часть и становится в строй. Его комбат, капитан Козлов, уже привык к этому и не обращает внимания, а сразу определяет Лося в какой-нибудь малоответственный наряд. Например, дежурным по котельной. Хотя после того самого инцидента котельную Лосю уже не доверяют.

А инцидент был прошлой зимой. Температура ночью в казарме была, как обычно, градусов пятнадцать, солдаты спали, не раздеваясь, спрятавшись под одеяло с головой. Под матрацем в таких случаях пропускается ремень, который застегивается сверху над одеялом. Немного согреться можно будет только утром, выпив в столовой кружку гарячего чая. А по-настоящему согреться можно будет на техтерритории под дюзой турбины пусковой. Тут главное поплотнее закрыть лицо меховыми варежками, набрать в грудь побольше воздуху, и под струю! За минуту, на которую можно задержать дыхание, пробирает жаром до самой последней косточки! Потом еще минут тридцать слегка дымящийся танкач сохраняет живительно тепло. А все потому, что уголь с хоронорского разреза, которым топят в котельной, имеет малую удельную теплотворную способность. Это был широко известный факт. На эту тему было защищено несколько кандидатских диссертаций, на основе которых в штабе округа в Чите рассчитывались суточные нормы и средние температуры многочисленных установочных документов.

После очередного появления Лося на разводе комбат Козлов определил его в наряд дежурным по котельной. Лось приступил к выполнению возложенных на него обязанностей уже не совсем трезвым, да еще хорошо добавил где-то по дороге в котельную. К тому же за сутки до этого Лось, находясь в Борзе, то ли упал, то ли подрался с кем, поэтому лицо его носило следы асфальтной болезни.

То, что было дальше, солдаты, бывшие в те сутки кочегарами, передавали неохотно и как-то запутанно. По их рассказам выходило, что младший лейтенант Лосев, внезапно завалившись в котельную, посмотрел на обратку[9], потом взял стоящий в углу лом и, страшно скрипя зубами, обратился к истопникам с ультиматумом, хватаясь время от времени свободной рукой за кобуру. Суть ультиматума состояла в том, что если температура на обратке не будет поднята до семидесяти градусов, то Лосев вот этим ломом размозжит черепа по очереди всем кочегарам. После этого Лось ушел спать в казарму, забрав зачем-то лом с собой и сказав, что вернется через три часа.

То, что младший лейтенант Лосев забрал лом с собой, совсем сломило кочегаров. Они устроили совещание и решили поднимать температуру. Лось пришел не через три часа, как обещал, а через два. Посмотрев на обратку, он остался очень недоволен, сам схватил лопату и стал бросать в топку уголь. Потом он стал включать наугад запыленные рубильники, которые никто не трогал с момента сдачи котельной в эксплуатацию. При включении одного из рубильников, на котором висела табличка «Неисправен», неожиданно с жутким воем заработал резервный наддув топок.

Через два часа солдаты в казарме стали просыпаться от жары. В котельную прибежал взволнованный донесениями из казармы помощник дежурного по части.

В котельной он увидел вырывающиеся из жерл топок языки адского пламени, в свете которых сновали голые по пояс кочегары. Картину дополнял сатанинский вой вентиляторов наддува, которые считались неисправными со дня основания части. Помощник дежурного доложил по телефону об увиденном дежурному по части, а также сообщил, что младший лейтенант Лосев сам швыряет уголь в топки, никого к себе не подпускает, температура в котлах девяносто градусов. Израсходован суточный запас угля.

Дежурный по части здорово перепугался и вызвал в кочегарку по тревоге караул, чем предотвратил возможный взрыв котлов.

После этого случая начальник штаба полковник Гуревич передал через сослуживцев, что хочет поговорить с Лосевым и ждет его у себя в любое время. Когда Лось пришел, они с Гуревичем полюбовно решили, что Лося направляют в Читу на психиатрическую экспертизу. Поскольку конечной целью Лося было увольнение из армии по состоянию здоровья, этот вариант вполне его устраивал.

Несмотря на то, что Лось рассказал военврачам, что необходимо срочно просверлить его череп и отсосать лишний мозг, экспертиза констатировала: отклонения по шизоциклотимической оси Кречмера у младшего лейтенанта Лосева находятся в пределах медицинской нормы.

Сам же прецедент с котельной оказался не таким безобидным, как можно было бы подумать. Он перечеркивал все многолетние расчеты военных специалистов из штаба округа о малой теплотворной способности хоронорских сланцев. По этому поводу даже состоялось закрытое совещание командования части. Результатом совещания явилось постановление о неполном служебном соответствии капитана Козлова, который допустил Лося в котельную, и запрет самому Лосеву подходить к котельной ближе, чем на пятьдесят метров под угрозой немедленного ареста и помещения на офицерскую гауптвахту.

Ну и последний в моем раскладе — лейтенант Висляков. Именно рядом с ним сейчас сижу я и обнимаю его могучую потную шею. Потому что Вислый и есть тот самый капитан Грей, который увезет на алых парусах свою Ассоль из этого бестолкового городишка. Хотя у Грина как-то все неоднозначно. Этот самый Грей на корабль с алыми парусами Ассоль-то взял, но о женитьбе нигде речи не шло. Я еще когда девочкой смотрела этот фильм, то недоумевала: ну взошла Ассоль на пароход с алыми парусами, куда ее позвал подозрительно красивый Василий Лановой, ну а дальше-то что? «Поматросили и бросили», — как говорит тетя Маша? Так это опять про меня.

Но теперь все будет по-другому. Поэтому я и стараюсь так сегодня для молодого коммуниста Николая Вислякова. Партия говорит: «Надо!», комсомол отвечает: «Есть!». Амуниция на мне боевая — вьетнамские нейлоновые ресницы, накладные ногти кроваво-красного цвета, югославский бюстгальтер-душитель и пояс штангиста с пряжкой, усыпанной китайскими бриллиантами. Прямо не Люсьен, а трансформер какой-то. И духи на мне «Пани Валевска» — тетя Маша подарила на мой день рождения. Полгода с зарплаты откладывала, купила их через знакомую в Краснокаменске. Краснокаменск — закрытый город недалеко от Борзи, пускают туда только по спецдопуску. Чем они там занимаются, я не знаю, но в магазинах там есть то, что Москве и не снилось. Расплакалась еще тогда тетя Маша чего-то. Протянула темно-сиреневый узкий флакон, а потом отвернулась и заплакала. Может, представила, как среди запахов пота, сломанного унитаза, носков и пролитой водки будут пахнуть свежие фиалки «Пани Валевска» на ее племяннице. Сюр какой-то с этими духами. Как и мой волшебный поезд из сиреневой дымки на борзинской станции.

Колян мой тоже приоделся по случаю: потертые треники с пузырями на коленах и какая-то фуфайка поверх голубого офицерского нижнего белья. Под трениками, наверное, такого же цвета офицерские кальсоны. Колян уже наорался вдоволь и теперь сидит тихо, уставившись на мое колено в капроновых колготках. Даже положил на него свою потную ладонь.

Капрон неприятный для ноги. Нога от него жутко потеет, да и холодно на улице. Вон Бурятка — в шерстяных рейтузах. Удобно, лаконично, функционально. А я в капроне. Это потому, что задачи и цели у нас теперь с Буряткой разные. Бурятка пришла погулять, а я здесь по делу. Потому что теперь знаю волшебное слово. Знаю с того самого странного дня, когда мне приснился чудесный поезд и тетка-стоматолог сказала мне: «А теперь, деточка, придется потерпеть». Только пока я этого слова никому не скажу и потерплю, если надо. Да и предназначено волшебное слово не этим потным самцам, а совсем другим людям, солидным мужчинам с двумя просветами на погонах.

Танцы в восьмой квартире уже закончились, на столе остались одни объедки, водка вся выпита, натруженный магнитофон замолк. Праздничный вечер тихо катился к своему финалу.

Лось взял гитару и заскрипел свои странные песенки. Музыкальная фея явно не стояла у его колыбели, поэтому у Лося получается какой-то малохольный речитатив.

Мне водку дают, как чай,

Чтоб храбрым я был повсюду,

И мне говорят: «Стреляй!»

А я говорю: «Не буду!»

Плейшнер, с трудом составляя фразы заплетающимся языком и жестикулируя пальцами, говорит сидящей рядом Чесотке:

— Вот мой комбат, Галимов, спросит меня: «Лейтенант Плешаков, почему вы не были двое суток на службе?» А я ему: «А вы уберите сначала педерастов из части! Развели педерастов, как я приду на службу?» Вот ты как думаешь? — спросил он Чесотку.

— Гнида твой комбат, конь педальный! — брезгливо скривилась Чесотка. — Сам, наверное, дятел[10].

— Дятел, — утвердительно кивнул головой Плейшнер.

— Ну да! Развели дятлов, а я должен ходить на службу? Ты знаешь, как я тебя уважаю? Я же хотел быть тренером по плаванию. И невеста была у меня в Минске, Света. Вон ее фотография висит. Мастер спорта по гимнастике. Погибла в автокатастрофе на двадцатом километре минского шоссе.

— Не паси вола, Плейшнер, она же приезжала к тебе недавно, — сказала Чесотка. — Центровая такая девочка.

— Да, приезжала. Вроде она. Точь в точь, как она, не отличишь. Но я чую…

Лось отложил гитару и что-то бормотал, наклонясь к Шпале:

— Все пошло к черту! Я пьян, грязен, гнусен! Что мне осталось от одиночества? — Только самоуслада гнусностью и грязью… Это он растлил меня, будь он проклят! С этого и началась омерзительная душевная каша: пьянство, девчонки, скандалы, швырянье денег и поливание всего этого кошмарным соусом с кровушкой, — переживание под музыку. Вот что тянуло меня к Михаилу Михайловичу: он с упрямой сосредоточенностью, с блаженной, кривенькой улыбочкой изживал самого себя, горел в собственном чаду. Огонек был странненький — шипел и чадил, но Михаил Михайлович иного наслаждения не знал[11].

У Лося ко всем прочим его странностям еще феноменальная память. Это он цитирует по памяти что-то из Алексея Толстого, я уже слыхала когда-то раньше. И в шахматы Лось у любого выиграет. Кроме дяди Кеши. С Лосем как-то они сели играть, не на деньги, а так на интерес. Тяжелые были партии, долгие. Лось скрипел зубами, но дядя Кеша тогда выиграл все партии. Лось, помню, сильно огорчился, тогда его даже в местный вытрезвитель забрали. Потом приехал патруль и увез его на военном грузовике в комендатуру. Дело было летом, жара была страшная, так во дворе комендатуры Лося водой поливали. Он стоял в своей полевой форме, в портупее, фуражке и как-то по-детски улыбался, а солдат поливал его водой из шланга.

Затихает наш веселый карнавал. Все расселись по парам, мальчики с девочками. Я с Коляном, Плейшнер с Чесоткой, Лось со Шпалой и Бас с Буряткой. В наступившей тишине только слышно их бормотание:

— … Тогда пущу в ход руки, ноги, локти и зубы, — говорит Бас Бурятке, сопровождая свои слова лаконичными жестами. — Буду бить жестко, грамотно.

— Я совершил уголовное преступление: вчера на набережной встретил тайного агента большевиков, одного из убийц моей матушки, задушил его и бросил в Сену… — это Лось цитирует своего Толстого. Сидящая рядом Шпала внимательно слушает и молча кивает крупной головой.

— …Может, меня вчера ночью заменили на точную мою копию, понимаешь? Это совершенно невозможно проверить! — шепчет Плейшнер Чесотке. — А может, мы все возникли пять минут назад? Ты же знаешь, как я тебя уважаю?

— Ой, не паси вола, фуфло это, можешь потрогать меня…

— …Навел антенну локатора по телеприцелу на суслика и включил высокое напряжение. Суслик как запищит… — это рассуждает мой капитан Грей. — Если начхим будет мне в люк взрывпакеты бросать, я его лучом по яйцам… — вяло шлепает толстыми губами Колян. — Завтра в патруль по Борзе пойду заступать. Пойду на четвертый маршрут заступать, ага.

Четвертый маршрут патруля — это через вокзальный виадук, мимо хлебокомбината и рядом с моим домом.

— Ну так заходи ко мне, — говорю я так, между прочим. И взгляд из-под удлиненных ресниц сначала в угол, потом на нос, потом на предмет. «В угол, на нос, на предмет», — так говорит тетя Маша. Наверное, в ее время так делали девицы в ответ на приглашение кавалера на тур вальса. Называется «строить глазки». Ну, в мое время все кавалеры куда то подевались, а те, кто остались, вальса танцевать не умеют. А предмет — это вытаращенные болотные глаза моего военного друга Коляна Вислякова. Состроила я ему глазки, как положено, и продолжила:

— Чайку попьем, я пирог яблочный испеку. Тетка на ночную уйдет, что по городу тебе ночью шляться? Еще стрельнет кто-нибудь из-за забора обрезом.

Колян вскинул голову и сфокусировал на мне взгляд:

— А… Стрельнет. Пальнет, прямо в меня пальнет, в коммуниста… — Он нахмурил брови и потряс головой. — Но партия говорит: «Надо!» — и мы идем. Мы ведь смертники, Люсьен, жить нам два часа… — грустно сказал Вислый. — Но, если партия говорит: «Надо», значит, я приду. Жарь пирог, Люсьен, будем пить чай. Ага…

— Точно придешь? — спросила я.

— Слово офицера.

И опять Бас:

— … он заходит в санчасть и говорит: «Мы пришли!»

— Кто это «мы»? — спрашивает фельдшер.

— Я и триппер!

Бурятка смущенно захихикала и опустила раскосые глаза: китайским девочкам не пристало слушать такие пошлые анекдоты.

Чесотка сидит на коленях у Плейшнера и внимательно смотрит, как он, сжав кулак, медленно сгибает руку в локтевом суставе. Послышался слабый скрип.

— Люмбаго, — озадаченно пробормотал Плейшнер.

Лось опять потянул гитару. Пальцы путаются в блатном квадрате, он невидящим взглядом смотрит в одну точку и поет речитативом:

Ломает меня палач

На страх остальному люду,

А мне говорят: «Заплачь»,

А я говорю: «Не буду».

Голос Лося задрожал, он положил гитару и часто заморгал. Казалось, сейчас впрямь заплачет. Такое с ним случается иногда, с тех пор как его Наташка уехала.

Гитару подобрала сидящая рядом с Лосем Шпала. Дергая грубыми пальцами за три струны, она запела тонким голосом:

Пугал меня мусор, крыса позорная

Рассказывай, сука, с кем в деле была!

Но отвечала я гордо и смело:

«Это душевная тайна моя!»

Вдруг с улицы прямо под окнами раздались истошные крики. Похоже, дрались несколько человек. Бас вскочил со стула так, что сидевшая на его коленях Бурятка, как куль, осела задницей на пол. Выглянув в окно, Бас накинул телогрейку и стремительной качающейся походкой выскочил в дверь. Лось прильнул вслед за ним к мутному стеклу и увидел при свете полной луны несколько темных силуэтов, оглашавших окрестности жуткими воплями. Там был уже и Бас, молотящий без остановки короткими и мощными конечностями. Среди дерущихся выделялся верзила, который стоял немного в стороне и на которого никто не обращал внимания. Внезапно верзила истошно заорал:

— Ну все, пошел всех мочить! — и размахнулся увесистым кулаком.

В этот момент кто-то съездил ему с размаху в нос, верзила закачался и упал. Лось, не удовлетворившись ролью пассивного наблюдателя, тоже накинул забайкалку и вышел на улицу. К этому времени верзила успел подняться и опять размахивал кулаками. Лось как-то боком подобрался к нему и вроде несильно ткнул его под подбородок. Верзила, как подрубленный, вторично упал на асфальт. Лось трусцой вернулся в квартиру и снова прильнул к окну. Невезучий верзила к этому времени опять поднялся и очумело вертел головой, выкрикивая:

— Я не видел удара! Я не видел удара!

— Ага, ну так сейчас увидит, — сказал, потирая руки, Лось и опять двинулся к дверям. Но драка прекратилась так же внезапно, как и началась. В комнату ввалился разгоряченный Бас и стал с рычанием молотить кулаками по висевшим в прихожей шинелям.

— Бас — конченый человек, — пробормотал Вислый. — И Лось конченый. У Плейшнера чердак не в порядке. Потерянные для армии люди.

Все разом как-то замолчали. Наверное, на сегодня все сказано, все выкрикнуто и все спето. Ну что ж, до следующего раза, друзья. Сколько у меня уже было таких вечеров, тошно вспомнить.

В наступившей тишине стало слышно, как за стеной в соседней квартире заиграла гармошка. Какой-то грустный татарский мотив. Я знаю, что это за стеной играет замполит второго дивизиона майор Гаязов. Я вообще много чего знаю. И много чего помню. Оттого так тяжело просыпаться Люсе Невзоровой по кличке Люсьен. Особенно после сна о чудесном поезде, увозящем ее отсюда навсегда. Ах, если бы было можно вырвать эту память, вот как тот гнилой зуб, и выбросить ее в эмалированный тазик. Чтобы так: «цок-цок», — покатилась гнилая память по тазику. Чтобы я отдышалась, как тогда в поликлинике, вытерла слезы и пошла дальше. Но так не бывает. Может об этом и гнусавит татарская гармошка за стеной…

— Я Гаязова когда-нибудь урою! — скалит мокрый рот Баса. — В пасть гармошку засуну! Дятел гумозный… Доиграется…

Глава 4

Прелюдия

Теперь, когда я знаю волшебное слово, ничего нельзя пускать на самотек. Висляков сказал, что идет в патруль, и я должна подготовиться. В смысле подготовить для Вислого харчи. Квашеная капуста, соленые огурчики, маринованные грузди — это у нас с Фигурой из «Садко» бартер такой. Она мне грибочки да соленья, а я ей говяжьи языки с работы. Кроме этого в холодильнике охлаждается бутылка из «Зеленого магазина» с перчиком на донышке. А еще шампанское и свечи, которые тетя Маша когда-то купила на случай пропадания света. Будет типа: «…мы вдруг садимся за рояль, снимаем с клавишей вуаль и зажигаем свечи». Рояля, правда, у нас с тетей Машей нет, но есть гитара. И я, как каждая воспитанная барышня, умею петь романсы, которым меня научила тетя Маша. Есть даже один неприличный:

Не смотрите вы так сквозь прищуренный глаз,

Джентльмены, бароны и леди,

Я за двадцать минут опьянеть не смогла

От стакана холодного бренди[12].

Тетя Маша еще и не такое может, например, станцевать настоящий чарльстон. Полный отпад. Это тебе не подергивание конечностями, как в опытах физика Луиджи Гальвани, а сложный танец. Руки с переплетенными пальцами опущены вниз, головка набок, глазки в потолок, пятая точка почти неподвижна, зато какие кренделя ногами! Тетя Маша сказала, что за чарльстон у них сильно наказывали. Но все равно танцевали, любимый чарльстон назывался «У моей девочки есть одна маленькая штучка».

Но чарльстона мы с Вислым танцевать не будем. Тяжеловат Колян для чарльстона, не потянет. Поэтому потанцуем под что-нибудь медленное. Хотя бы под Фаусто Папетти. Человек с таким именем и фамилией не может играть плохо. Этого Папетти мне Фигура дала переписать, а ей переписал Мишка. Миша, типа, влюбленный в Фигуру. В нее многие, типа, влюбленные, но зовет замуж только Миша. Мишка парень хороший, но не военный. То есть по местным дамским меркам что-то типа импотента. Не офицер и даже не прапорщик, а вообще местный. Поэтому Миша находится у Фигуры в глубоком резерве. Вот бы поставить рядом Фигуру и нашу Наташку-повара с дитем и спросить: отгадайте, какая из них вышла замуж за лейтенанта-ракетчика? И на виду Ирка, в ресторане в самой гуще трется, и прозвище у нее «Фигура» не на ровном месте появилось. В каком-то смысле легендарная борзинская девка. Ан нет! Потому что Борзя — город парадоксов. По-дурному в нем все, хоть тресни.

Как-то зашла к Ирке в подсобку, когда ресторан уже закрывался. Ирка достала из буфета какую-то литровую банку с коричневой жидкостью. Оказалось, коньяк. Почему коньяк в литровой банке, я спрашивать не стала, потому что примерно догадывалась. Выпили по рюмке, разговорились. О чем? Ну, не о Фаусто Папетти же. Тематика обычная: мужчина и женщина. А конкретнее — как бы стать офицерской женой и слинять отсюда куда подальше. Опрокинули еще по рюмке, Фигура разгладила официантский фартучек на своих крутых боках и сказала нервно:

— Вообще уже не понимаю, чего им надо! Сближайся — ничего не будет, а не сближайся — будет то же самое.

— Плох тот солдат, который не носит в ранце маршальский жезл, — сказала я. — Кажется, Наполеон так сказал. Каждый лейтенант мечтает стать полковником. А вот для карьеры нужно правильно жениться. Вдумчиво жениться, грамотно. На породистой девочке. А они в Борзе не водятся. Не тот климат.

От обиды еще по рюмочке накатили. Коньяк мягко обволок голову, притушил воспаленные мозговые канальцы. Проблемки поблекли, прогнал их благородный коричневый напиток из банки. Попрятались проблемки в норки и смотрят оттуда острыми глазенками, когда опять их время придет. А сейчас нам с Иркой хорошо. Так душу отпустило, что только бы не разреветься… Ревем мы иногда с Иркой на пару здесь, в подсобке, под коньячок.

— Мужики и сильнее, и умнее нас, баб, а мы второй сорт выходит, да? — сказала Ирка заплетающимся языком. — Куклы с дырками… Что же так несправедливо все устроено, а? И стареем раньше, и с месячными маемся.

— А ты знаешь, как на зоне таз для стирки зеки называют? — спросила я.

— Не знаю. А ты откуда знаешь?

— Так сосед, дядя Кеша, говорил. «Аленка». Этот таз у них называется «Аленка». Как думаешь, почему?

— Ну, ты же умная, почему? Тоскуют без женщин, да?

— Тоскуют не то слово. Дуреют, с ума сворачиваются. Отполированные пластмасски от зубной щетки в член себе под кожу зашивают. «Спутник» это у них называется.

— Зачем? — округлила дымчато-серые глаза Ирка.

— Нам, бабам, не понять, зачем. Зашивают и гордятся этим. А все потому, что власть есть у женщин над мужиками. Тайная, не видная просто так, но власть. На том мир держится. Как цементом скрепленный. А то бы развалился бы давно. Покалечили бы друг друга мужики, «спутники» позашивали, спились бы и опаршивели.

— Да, власть, — плаксиво протянула Ирка. — Хорошая тебе власть, ага… Меня в школе пацаны портфелем по голове били, из трубочек промокашками обслюнявленными плевали, на переменах толкали, юбку один раз сбоку по шву порвали.

— Так это и есть власть. Самая настоящая!

— Мишка меня любит, ага… Хороший пацан, Мишаня. Один такой, да. А что он мне может дать? На автобусе покатать, — прогнусавила Фигура.

— Можешь пожаловаться во всемирную лигу сексуальных реформ. Может, там помогут.

— Сексуальных реформ? Ты че, какие реформы?

— А это из книги. Про Остапа Бендера, не читала?

— Это ты у нас читаешь. Я бы тоже почитала, дай что-нибудь. Про любовь. Только из прежней жизни. Из нашей я сама могу написать. Зачитаешься. Только детям до восемнадцати не рекомендуется. Где ты только берешь эти книги?

— У тети Маши много. Целый сарай забит. Тетя Маша как-то рассказывала про Бетховена. И про Бетховена, и про Ницше.

— Какой Ницше? — спросила Ирка. — Еврей что ли? Или араб?

— Философ великий немецкий был. Чокнутый на всю голову. Но умный. А Бетховен ползал на коленях и собирал с пола разбросанные одной девкой ноты. Джульетта Гвиччарди звали. Красотка была Джульетта еще та. А потом она выскочила замуж за какого-то графа. Так Бетховен так расстроился, что со злости написал «Лунную сонату» и посвятил ее этой самой Джульетте. Потом она сбежала от графа к князю. Фамилия еще у князя была такая прикольная. Сейчас, ага, Пюклер! Князь Пюклер. Потом Пюклер ее прогнал, и она вернулась к Бетховену, мол, прости, я вся твоя. А тот гордый, денег ей дал и все. А соната с посвящением этой сучке так и осталась. А Ницше женоненавистник был — кошмар! Женщин ненавидел и презирал. А я думаю, просто боялся. А на фотографии впрягся в телегу, на которой сидит с кнутом другая девка. Лу Саломэ ее звали. Эта Лу так продинамила бедного Ницше, что он натурально попал в сумасшедший дом. Там и просидел до конца. А перед этим написал какую-то жутко умную книгу по философии[13]. Тоже, как и Бетховен, со злости написал. Эта Лу Саломэ тоже потом удачно выскочила замуж за одного профессора-востоковеда. А зачем ей чокнутый, хоть и гений? Потом тот востоковед два раза пытался покончить с собой. Вот так. А ты говоришь — несправедливо. И у нашего женского рода сила есть. Только в этом вонючем городке она не проявляется. Не действует в этой местности.

Фигура опять налила из банки и сказала:

— А ну, давай за нас выпьем, за беспородных девочек!

Мы чокнулись рюмочками, потом Ирка закурила сигарету, пустила к потолку дым кольцами и задумчиво сказала:

— Беспородные мы с тобой, Люся, голубки. Папашка-красавец гены свои передал и слинял. Ветер подул — и покатился папашка гены свои бабам встречным передавать. Совсем беспородные, ага, — голос Фигуры задрожал. — И поэтому, видать, для другого только и годимся. Девушки на время. Нету папы полковника… И не-полковника тоже нет, инкубаторская я голубка. Вам не нужна, товарищ военный, девушка на время? С красивой задницей, но совсем беспородная? И не за деньги, учтите, а практически на шару. За ничтожный шанс выйти за вас, товарищ военный, замуж вы можете сорвать с меня пыльцу девственности.

— Пыльцу чего? — усмехнулась я.

— Пыльцу невинности. А что?

— А ты-то хоть помнишь, как у тебя это было? — спросила я.

— Помню, хотя отдала бы свои чаевые за месяц, чтобы забыть, — поморщилась Ирка.

— Аналогично… Одной — «Ты в белых свадебных снегах к утру утонешь»[14], другой — вонючий матрац на кирпичах в подсобке. Каждому свое, как говорится. Еден даз зайнез.

— Чиво? — скривилась Ирка.

— «Еден даз зайнез» — «каждому свое». Надпись на воротах Бухенвальда. А вообще это, кажется, Ницше сказал. В точку сказал, хоть и психопат был.

— А что ты говоришь: на матраце вонючем и на кирпичах? Это у тебя первый раз так было?

— Ааа, ладно, проехали, — махнула я рукой.

Фигура подняла на меня осоловелые глаза. У меня глазки, наверное, такие же. Хорош коньячок из баночки.

— А что поделаешь? — сказала она. — Пришло время, и надо машинку в эксплуатацию сдавать, — Ирка опять поморщилась. — Такая судьба наша.

— Только машинки разные, получается, — вздохнула я. — У кого белый мерседес для покатушек, а у кого грузовичок для сельской местности. Пока доплетешься до загса, грузовичок с пробегом получается. А то и с аварией.

Ирка криво усмехнулась и пробормотала:

— Всепогодный армейский тяжелый самосвал…

— Это у тебя, что ли, самосвал? — я кивнула на Иркины бедра, туго обтянутые ресторанным фартучком, повязанным вокруг гибкой талии. — Не гневи Бога, вот у тебя-то и мерседес!

— Ага, только без документов, — Ирка шлепнула ладонями по бедрам. — И неудобно, когда за автобусом подбежать надо. Сзади туда-сюда, вправо-влево и спереди то же самое.

— Неудобно, да, — сказала я. — Потому что само по себе это все хозяйство пустое дело. Как бы и лишнее. Но к этому всему, что у тебя вправо-влево гуляет, у мужика свой гормон приспособлен, сечешь? Цвирк так гормоном прямо в мозг, и он ни о чем думать уже не может, пока гормон не рассосется. А много думать будет, еще спинной мозг есть. Ему все полковники и генералы до одного места, а женщина не до одного. Прижмет спинной мозг за яйца мужика, и он за кормой твоей на край света пойдет. А не пойдет, так быстро в уме повредится, вот как Ницше. Или Лось, — сказала я.

— А врешь ты все! Как ты говоришь, я уже раз десять должна была замуж выйти! А вышла ваша Наташка со столовой. Доска. Корма у нее, да? Уедет скоро отсюда. В Германию. А мы останемся. Щас возьму зареву! Будешь отвечать! Давай наливай!

— Да… По дурному все здесь. Шиворот-навыворот, — сказала я.

Ирка вдруг передумала реветь, наморщила свой точеный носик с легкой горбинкой и задумалась. Потом сказала:

— Вот то-то и оно. Непонятно. Разные способы есть. Способы, способы. Методы…

Мы посидели немного молча. Ирка все дым кольцами в потолок пускает и рассматривает их прищурившись. В такие моменты и видны все ее годки. В глазах, что ли, какая-то смесь из грусти, матерости и усталости. Грустный коктейль под названием «Девушка с прошлым». Поди, и я не краше, мы с Фигурой почти одногодки.

Ирка вздохнула, потушила сигарету и сказала:

— Надо венец безбрачия снимать. Иначе ничего не будет, голый вассер! Прочитала вот в журнале: «Даже при наличии множества партнеров никак не удается устроить семейную жизнь». Ты поняла, «множества партнеров», это ж точно про меня!

— А что такое венец безбрачия? — спросила я.

— В Хатабулаке бабка одна есть. Нужно купить икону и семь свечей восковых в церкви. Почитает над тобой, пошепчет и снимет венец этот, — Фигура пристально посмотрела на меня и вздохнула: — Тебе тоже надо, подруга.

Засел у меня в голове тот разговор про венец.

Ну, а пока мне нужно готовиться к позднему ужину при свечах. Люсьен сегодня должна быть красивой девочкой. С прической каре, завитыми ресницами, с сережками — два фиолетовых огонька в ушках, — на высоких каблуках, в ажурных колготах. От красивой девочки должно пахнуть свежими фиалками, спасибо тете Маше с ее «Пани Валевска». Вся амуниция должна быть продумана, проверена и подогнана. Хрустальные старинные фужеры, жестокий романс под гитару, чарльстон соло. Ну и кое-что на десерт, такое, что мой военный друг Колян вряд ли видел. У сексологов это называется прелюдия.

Кстати, прелюдия — законченная и вполне самостоятельная музыкальная пьеса. Хотя, как сказать. У Шопена — законченная, а у Баха всегда вслед за прелюдией идет фуга, более солидная, тяжеловесная и всегда почему-то не такая красивая, как прелюдия. Ну совсем как в жизни, вы понимаете о чем я. У нас здесь в Борзе прелюдии если и есть, то почему-то совсем короткие. Так уж повелось в этих краях. Я ж говорю: тухлая местность какая-то…

А вот у животных всегда есть прелюдия. У голубей, у тетеревов, у бегемотов даже. Я читала, что самка бегемота издает звуки, которые самец слышит за десять километров. Услышав звуки, бегемот пробегает эти десять километров, потом еще полдня бегает трусцой за своей возлюбленной, и если не свалится замертво от всего этого, то к вечеру получит то, что положено.

Наверное, где-то есть города, когда прелюдией для девушки все и кончается. У нас, наверное, тоже так бывает. Но только в случае, если девушка живет в ДОСах и папа у нее минимум подполковник. Кончается одна прелюдия — при следующем свидании начинается новая, потом снова, и такая вот сплошная романтика до самого венца. Поэтому и грядет породистая голубица под венец в белой фате, нетронутая в своей девичьей чистоте.

Оплывают венчальные свечи,

Под фатой поцелуйные плечи,

Храм гремит: Голубица, гряди!..[15]

Храм у нас в городке один, старенький, покосившийся. Похоже, скоро придется туда идти за иконой и семью восковыми свечами. А голубиц, наверное, вообще нет. Поэтому для местных женских особей в нашем мутном городишке за прелюдиями, как и у Баха, всегда следует фуга, а чаще вообще без всякой прелюдии обходятся. Такое вот незатейливое музыкальное правило, работающее в этой местности. Просто местной голубице можно иначе нарваться на неприятность. Когда-то давно один лейтенант из дивизии, когда я настояла на шопеновском варианте, просто повернулся и ушел. Вы думаете, он просто так ушел? Этот дурак по дороге сапогом разбил мне стеклянную трехлитровую банку с маринованными помидорами, что стояла в коридоре. Хотел разбить еще с огурцами, но я успела убрать. Та же Фигура как-то взялась изображать из себя голубицу и вообще получила промеж своих серых глаз. Так с припудренным фингалом и подавала холодные закуски. Очень экзотично было.

Вообще, у Ирки это как напасть какая-то. Еще со школы проблема. Иркина мать даже сама в школу ходила. Там ее попросили, чтобы дочка юбку в школьной форме ну хоть чуть-чуть длиннее сделала. Тогда, мол, перестанут начинающие мужчины бить портфелем по голове ее дочь. Но Ирка тут почему-то уперлась, как ослица, и удлинять юбку маме не дала. В ресторане из-за нее постоянные драки. Время от времени и ей перепадает. Вот последний раз, например. Какой-то худосочный двухгодичник-юрист залил глаза и стал Ирку звать танцевать. Ну, это дело обычное, Ирку даже директор «Садко» по прозвищу Гнус просил не грубить в этих случаях во избежание поломки казенной мебели. Но Ирка только скривила ротик и отвернулась от тщедушного юриста, как будто ей дали понюхать нашатырного спирту. А юрист пошел к себе за столик, принял еще на грудь и от Иркиного кривляния полез с кулаками на Тухтарыча. А Тухтарычу это только давай. Стали в боксерскую стойку, юрист Тухтарыча в грудь кулачком — трах! Тухтарыч в ответ юриста — трах! Скорую тогда юристу вызывали. А Тухтарычу ничего не было, хоть юрист и в прокуратуре тусуется. Не он же первый полез, да? Ирку предупредил Гнус, мол, терпение его скоро кончится. А что Ирка план ему выполнять помогает — это не в счет, да?

Такой уж у нас городок, без знания волшебного слова из него, похоже, никак не вырваться. На мякине лейтенанта не провести. Ты ему мякину, он: «Ну хорошо, давай пожую». А начнешь за блесну тянуть — он сорвется и, вильнув хвостом, уйдет на глубину. Проверено. Или должно дико повезти, как Наташке. Или я чего-то не понимаю с Наташкой. Вот Фигура странно так говорила про какие-то способы. Ох, Наташка-тихоня. В тихом омуте…

Глава 5

Прощание славянки

Взвод солдат-новобранцев — «духов»[16] — маршировал по плацу на завтрак, что есть силы вколачивая подошвы кирзовых сапог в бетон. Вытянув худые шеи, солдаты отчаянно выкрикивали слова строевой песни: «Солдат-отличник, армии маяк! Так на него держи равненье!» На ступеньках у входа в столовую, расставив ноги в подкованных сапогах, стоял приземистый упитанный сержант в ушитой по фигуре выцветшей форме. «Дедушка»[17] Советской армии лузгал семечки и внимательно наблюдал за марширующим взводом. Когда тот приблизился к столовой, сержант скомандовал:

— На месте стой!

Духи послушно остановились и отчаянно уставились голодными глазами на своего младшего командира. Он только что плотно позавтракал и солдатский ремень с гнутой бляхой, признаком сословия «дедов», туго врезался в его полный живот.

— Плохо, — расстроенно сказал сержант. — Совсем плохо. Что написано в уставе? Солдат в строю должен выглядеть подтянутым и смотреться молодцевато! А я этого не вижу! — сержант огорченно покачал головой. — Я вижу понурые взгляды, как у овцы после искусственного осеменения! Давайте попробуем еще раз, более весело, что ли! Как-то бодрее, понимаете?

Духи обреченно зашлепали по плацу, уходя на очередной круг. «От тайги Забайкалья до цветущих Карпат маяки нашей славы негасимо горят…» — доносились с плаца отчаянные крики голодных духов.

Лейтенант Вислый вышел из ДОСовского подъезда и полной грудью вдохнул терпкий забайкальский воздух. А славно вчера погуляли. Это тебе не распитие спиртных напитков в неположенном месте, за которое полагался наряд вне очереди. Все это осталось в прошлом, а теперь у Вислого есть своя квартира, где он может, придя со службы, выпить хоть стакан водки, хоть два, а захочет, так и целую бутылку. И ничего ему за это не будет. И пусть эта квартира грязная и с поломанным унитазом, пусть вместе с ним в ней живут еще три холостых лейтенанта, но это же не курсантская казарма с койками в два яруса, а настоящая квартира с номером восемь!

А ведь совсем недавно Колян Висляков был быдлом. Потом стал человеком второго сорта, а сейчас превратился в человека первого сорта. Или почти первого сорта. И в будущем, в принципе, может стать человеком высшего сорта, то есть элитой общества. И как доказательство этого сейчас на его погонах сверкают золотые звездочки, по две маленькие на каждом плече. И еще петлицы черного цвета со скрещенными стволами (значит, «палец о палец не ударяет»), и хромовые прохоря[18] как зеркало блестят на ярком забайкальском солнце, а во внутреннем кармане кителя лежат новенькие корочки члена коммунистической партии. Замполит дивизиона майор Козух так и сказал:

— Будем тебя, лейтенант Висляков, в партию принимать. Ты из рабочих, плотный такой, солдаты тебя боятся — значит уважают.

Так и сказал Козух: «Боятся — значит уважают». Или наоборот, уважают — значит боятся, Вислый уже не помнит, как правильно. Может, и то и другое.

На десять утра в их части был назначен инспекторский смотр. Для этого из дивизии прибыл сам генерал Кутайцев. Генерал имел такой большой и выпуклый живот, что под сшитой на заказ генеральской шинелью впереди вполне мог спрятаться некрупный солдат. От этого ноги генерала Кутайцева в галифе с красными лампасами и хромовых сапогах казались совсем тонкими. Однако передвигался генерал на этих ногах удивительно легко, казалось, ветерок гоняет по плацу небольшой дирижабль, туго накачанный воздухом.

Личный состав зенитно-ракетной бригады подивизионно выстроился на плацу, в центре которого расположился духовой оркестр. Оркестр по штату в ракетной бригаде не предусмотрен и поэтому являлся коронной фишкой командира бригады полковника Сивашова.

Организовать, обучить и натренировать оркестр сам полковник Сивашов поручил лейтенанту-двухгодичнику Мальцеву из третьего дивизиона по прозвищу Паренек. Зачем этих двухгодичников вообще в армию берут? Зарплата такая же, как у Вислого или у Баса, а какой же Паренек офицер? Так, чмо болотное какое-то и все. Сидит по вечерам в клубе, брынчит какую-то муть на пианино. Хотя может и блатняк спеть под гитару, хоть по виду и не скажешь. Правда, странный какой-то блатняк, ни Вислый, ни Бас раньше такого не слышали.

«Шел я в карцер босыми ногами,

Как Христос и спокоен, и тих,

Десять суток кровавыми красил губами

Я концы самокруток своих».

Лось как услышал, завелся, выпил водки, стал зубами скрипеть, а потом вдруг сказал:

— Я беру над Пареньком шефство. В физическом смысле. Если кто не понял, то будет иметь дело со мной.

Потом попросил Паренька еще раз спеть и сделал несколько замечаний по тексту. Например, заметил, что в карцере курить строго запрещено, видно, что автор не настоящий зэк. Еще в куплете, где поется:

И во Внуково спьяну билета не купить,

Чтоб хотя б пролететь надо мной, —

тоже ошибка. Дальние рейсы на северо-восток из Внуково не летают, а только из Домодедово.

Дело с Лосем никто иметь не хочет. Во-первых, потому что Лось еще с курсантских времен кандидат в мастера по боксу. Сейчас он, конечно, сильно сдал, но какие-то базовые навыки остались. А во-вторых, у Лося что-то с головой не в порядке с тех пор, как его бросила жена. Его даже в Читу возили на проверку, но признали годным. Но вообще он тронутый.

Как-то сам начальник политотдела подполковник Клещиц застукал Паренька вечером в солдатском клубе за его брынчанием. Бойцы, которые пришли в лавку за пряниками, стояли в проходе, жрали пряники и со скуки слушали Паренька. Это вместо того, чтобы согласно распорядку дня смотреть в казарме информационную программу «Время». Ну, начПО Клещиц молодец, разогнал быдло сапогами, хотел и Пареньку врезать, но нельзя, тот вроде тоже офицер. Потом Клещиц вышел к командиру Сивашову с идеей — собрать нештатный духовой оркестр, пусть эти двухгодичники тоже пользу приносят, в других бригадах оркестров нет, а у нас будет.

— Бригада, ррравняйсь! Смиррна! — зычно кричит полковник Сивашов. — К торжественному маршу побатарейно, офицеры управления прямо, остальные напра-ффо! Шагом арш!!!

Оркестр заиграл «Тоску по Родине», темп — два строевых шага в секунду. Сам Паренек стоит лицом к оркестру, к строю, значит, спиной, ну что взять со шпака гражданского? Стоит и как ненормальный машет руками, типа дирижирует.

Специально для инспекторского смотра Паренек по записке начальника штаба подполковника Гуревича получил со склада ГСМ два литра этилового спирта. С этим спиртом он пошел в дивизию, где по штату был духовой оркестр, всего человек двадцать. Там за этот спирт дивизионный дирижер выделил для усиления оркестра Паренька трех солдат профессионалов с консерваторским образованием. Прощаясь, дирижер из дивизии долго тряс руку Пареньку и предлагал приходить безо всякого стеснения при возникновении каких либо музыкальных вопросов. Подставных профессионалов из дивизии переодели в артиллерийские шинели с черными петлицами и поставили в оркестр.

На крыльцо клуба вышли женщины — библиотекарша и продавщица солдатской лавки — посмотреть на торжественный марш. Взгляды женщин устремлены на самого лучшего музыканта в оркестре — рядового Храпова. Храпов в оркестре играет на самой большой трубе — бас-геликоне. Геликон, ослепительно сверкая медным жерлом, как огромный змей обвивает мощную фигуру Храпова. Сам же Храпов что есть силы надувает румяные щеки и нажимает толстыми пальцами на клапаны своего чудовищного пневматического прибора.

Когда-то Храпов подошел к Пареньку и сказал, что мог бы попробовать играть в оркестре на вон той самой большой трубе.

— А ты играть-то умеешь? — спросил Паренек.

— Нет, — честно ответил Храпов.

— Так как же ты собираешься играть?

— По-черному, — спокойно ответил Храпов, глядя сверху вниз на Паренька.

Паренек оглядел богатырскую фигуру странного музыканта. От нее так веяло правотой и уверенностью в своих силах, что Паренек, подумав, согласился. Более того, вопреки музыкальным и армейским правилам, по которым бас-геликон располагается в задней линии оркестра, Паренек поставил Храпова впереди. И не прогадал. Выпучив от натуги глаза и нажимая случайным образом клапаны геликона, Храпов олицетворял собой мощь оркестра, да и вообще мощь всей Советской армии. Само собой разумеется, что, несмотря на то, что румяные щеки Храпова, казалось, вот-вот лопнут от натуги, воздуху в свой музыкальный прибор Храпов не посылал.

Настоящую партию баса играл совсем другой солдат, рядовой Петраков. У худощавого Петракова в средней части «Прощания славянки», там, где соло баса «и если в поход страна позовет», от сильного расхода воздуха начинала кружиться голова. Паренек в этом месте подходил к нему почти вплотную и, отбивая ритм сжатым маленьким кулаком, пристально смотрел ему в глаза. Петраков утверждал, что это ему помогает доиграть соло до конца и не упасть. Впрочем, сейчас маломощному Петракову помогал подставной профессионал из дивизии, взятый напрокат за два литра спирта. Он принес с собой свою личную трубу, бас-В, заметно уступающую размерами трубе Петракова, не говоря уже про сверкающий медным жерлом музыкальный прибор Храпова. Подставной во время игры со скушным выражением смотрел куда-то в сторону и, похоже, думал о чем-то своем, консерваторском. Но при этом выдувал из своей трубы такие мощные звуки, что на глаза женщин, не сводивших в этот момент глаз с Храпова, наворачивались слезы. Храпов в этом месте, вдохновенно вскинув крупную голову, особенно молодецки раздувал щеки и выпучивал глаза.

Пробовался в оркестр еще и рядовой Вавикян, толстый парень из армянской глубинки. Он пришел в клуб и на ломаном русском языке попросил Паренька дать ему кларнет. Когда, облизав толстым языком мундштук, Вавикян заиграл какой-то армянский мотив, Паренек сразу понял, что перед ним настоящий виртуоз. Паренек поставил его в оркестр рядом с первой трубой и объяснил, что нужно играть точно такую мелодию, что и стоящий рядом товарищ. Толстый армянин, склонив курчавую голову, внимательно послушал и заиграл. Да как! Его пальцы как молния бегали по серебряным клапанам кларнета, создавая затейливый мелодический орнамент.

Правда, после этого звучание «Прощания славянки» неожиданно приобрело восточный акцент. Никакие разъяснения Паренька не помогали. Вавикян внимательно выслушивал его, согласно кивал головой, но в звучании «Тоски по Родине» и «Прощания славянки» все равно продолжало пробиваться восточное начало. Оркестранты-деды пытались решить эту проблему стандартным способом: упрямый армянин несколько раз получил по шее, мол, играй по-человечески. Но виртуоз ничего с собой поделать так и не смог, генетическая память предков оказалась сильнее. Впрочем Паренек, отдавая дань виртуозности кларнетиста, пошел на жертву и все-таки оставил Вавикяна в оркестре. Не нравится — не слушайте, а мне нравится, я к вам в армию не набивался. Так и исполнялись впредь «Прощание славянки» и «Тоска по Родине» с легким армянским акцентом.

Впереди бригады, проходящей торжественным маршем, шагают офицеры управления, то есть штабные. Ну а впереди штабных, то есть впереди всей зенитно-ракетной бригады, чеканит шаг начальник политотдела подполковник Клещиц, корпусной мужчина с волевым открытым лицом. С него, как и с Храпова, тоже не сводят внимательных глаз стоящие на крыльце клуба библиотекарша и продавщица.

Если какому-нибудь малорослому мужчине, например гениальному поэту Лермонтову, постоянно приходилось доказывать окружающим людям, особенно дамской их части, свое право на существование, то у начПО Клещица таких проблем нет. Статная фигура и честное лицо Клещица говорят сами за себя: вот чеканит шаг блестящий офицер-ракетчик и надежный мужчина! Недаром он возглавляет торжественный марш! Поговаривают, что Клещица опасается сам командир бригады полковник Сивашов. Вообще этих ребят из политотдела боятся все, и не только начПО Клещица, а даже почему-то заведующего клубом лейтенанта Пенькова.

Самому Клещицу, впрочем, происходящее не очень нравилось. Дело в том, что оба марша, под которые он вышагивал сейчас впереди всех, являются строевыми маршами царской армии. Политически незрелый репертуар. А это камешек в его огород. Можно сказать — выпад. Это здесь, в этом медвежьем углу, такое может пройти, а в цивилизованных местах этому оркестру уже давно укорот дали бы. Клещиц даже поручал дивизионному замполиту майору Козуху разобраться с Пареньком насчет подозрительного репертуара. Но Паренек заявил Козуху, что его оркестр умеет играть только эти две вещи да еще встречный марш и больше ничего не умеет вообще. Майор Козух неодобрительно выслушал Паренька, пожевал мясистыми губами, записал в сердцах что-то в свою толстую тетрадь в коленкоровом переплете, спрятал ее в сейф, пришел домой и со злости выпил стакан водки.

Замыкает торжественный марш и весь инспекторский смотр прохождение оркестра. Перед трибуной с генералом Кутайцевым, командиром бригады полковником Сивашовым и начальником штаба подполковником Гуревичем Паренек закричал:

— Равнение напра-во!

Кто-то из оркестровых дедов, как положено по строевому уставу, истошно заорал:

— И-и-и — раз!!!

На «раз» все повернули головы направо — равнение на трибуну с генералом. В отличие от политически грамотного Клещица, генералу Кутайцеву, видимо, понравились царские марши, и он крикнул с трибуны:

— Молодцы!

И тут кто-то из этого горе-оркестра выкрикнул в ответ:

— Дембель давай!

Начальство на трибуне нерешительно застыло, но тут генерал заулыбался, а за ним и все на трибуне. А могло же быть и хуже. Это же выпад! А Паренек-то прогнулся перед начальством, сам генерал Кутайцев спросил у Сивашова:

— Дирижер у тебя двухгодичник, да?

Несмотря на то что инспекторский смотр окончился, никто не расходился. Генерал с командирами ушел в здание штаба, а все остались стоять на плацу. Похоже, что-то произошло.

Наконец, подобно маленькому дирижаблю, Кутайцев скатился со ступенек штаба и легко, словно гонимый ветром, поплыл по плацу. В левой руке он держал увесистую слегка поджаренную баранью ногу. Собрав вокруг себя старших офицеров, генерал что-то разъяснял им, указывая зажатой в руке наподобие гетманской булавы бараньей ногой в направлении советско-китайской границы. Старшие офицеры внимательно слушали, синхронно поворачивая головы по направлению, обозначаемому ногой.

ЧП случилось как раз в то время, когда личный состав зенитно-ракетной бригады маршировал торжественным маршем. В это самое время в котельной какой-то боец из молодых, бурый до невозможности, на разожженном в закутке костре поджаривал баранью ногу, как позже выяснилось, украденную на продовольственном складе.

Похитителя ноги, щуплого солдата с испуганными глазами, привели и поставили перед генералом. Кутайцев указал толстым, как сарделька, пальцем на ногу и сказал густым баритоном:

— Бери ногу!

Солдат неуверенно посмотрел на генерала и взял ногу обеими руками.

— Иди, сынок, покажи, что ты украл у своих товарищей!

Видя, что солдат колеблется, Кутайцев отечески подтолкнул его пухлой ладонью в спину:

— Давай, сынок, смелее, тебе генерал приказ отдал. Солдат послушно пошел показывать ногу строю. Обойдя строй, он остановился перед генералом. Кутайцев взял у него баранью ногу и поднес ее ко рту солдата.

— Теперь ешь! — по-отечески сказал он.

Солдатик замер, переминаясь ногами в кирзовых сапогах и глядя на злополучную ногу, как кролик на удава. Кутайцев стоял молча, держа ногу в вытянутых руках. Его дородная фигура в галифе с красными лампасами и щуплый солдатик, которому генерал отечески протягивал баранью ногу, образовывали мизансцену, которая могла бы называться «Забота генерала Кутайцева о нижних чинах на позициях».

— Ешь! — внезапно заорал Кутайцев таким голосом, что с забора взлетели вороны и, тревожно каркая, закружили над плацем. Перепуганный солдат взял обеими руками протянутую генералом ногу и стал неуверенно ее есть. Внезапно генерал Кутайцев посчитал свой психологический этюд завершенным и потерял к нему всякий интерес. Он выдернул из рук жующего бойца ногу, с оттяжкой хватил ею по стриженой голове солдата, потом отбросил ногу в сторону и плавно проследовал в здание штаба.

Солдатика, жарившего в котельной баранью ногу, поймал прапорщик Шубин. Шубин целыми днями бесцельно слонялся по территории части и везде совал свой нос с хищно раздувающимися ноздрями. К какому именно подразделению принадлежал Шубин, каковы его служебные обязанности и кто его непосредственный начальник, в дивизионе никто толком не знал. Парадоксально, но прапорщик Шубин был весьма полезным звеном в сложном организме зенитно-ракетной части. Именно он прошлой зимой засек в люке теплотрассы, идущей от котельной к казарме и штабу, солдата, который зачем-то пытался перекрыть теплотрассу. А в двадцатиградусный мороз это тебе не хухры-мухры, а настоящая диверсия, предотвращенная прапорщиком Шубиным. Замполит майор Козух тогда даже стал присматриваться к Шубину на предмет принятия его в коммунистическую партию.

Именно Шубин продемонстрировал особую проницательность, когда пропал капитан Данилов. В тонких золоченых очках, похожий на доктора наук, капитан Данилов хоть и был по званию капитаном, но должность занимал лейтенантскую — начальник отделения ремонтно-настроечных работ. Поскольку на самом деле такие работы выполнялись специалистами-заводчиками из Йошкар-Йолы, капитан Данилов вроде никому не мешал и мог заниматься своим основным занятием — каждый день тихо напиваться в одиночку. Так вот, когда Данилов пропал, именно Шубин вспомнил, что тот слонялся неподалеку от траншеи, выкопанной за клубом. А траншею два дня назад засыпал бульдозер. Надо откопать и посмотреть, может, Данилов там. Начальник штаба полковник Гуревич отдал приказ раскопать обратно злополучную траншею. Данилова там не нашли, и траншею опять засыпали.

А капитан Данилов потом нашелся сам, пришел и стал на утреннем разводе на свое место, как ни в чем не бывало.

Но венцом проницательности прапорщика Шубина явился случай в ресторане «Садко». Когда пьяного в дупель Шубина вышвырнули из этого единственного в городке ресторана, он шмякнулся хищным носом об асфальт, полежал так немного, потом собрался с силами, дошел до ближайшего таксофона и позвонил в комендатуру. Одной из особенностей странного прапорщика было то, что после приема определенного градуса, когда у нормальных людей начинает заплетаться язык, у Шубина было все наоборот. Он начинал говорить горячо и убедительно, причем тем убедительней, чем выше был градус. Вот и сейчас Шубин назвал свое воинское звание, фамилию, номер части, а затем сообщил дежурному по комендатуре, что в ресторане «Садко» в данное время находится известный торговец кокаином по кличке Байкал с сообщниками и партией кокаина в рюкзаке. Обалдевший дежурный майор, только недавно заменившийся из Германии, проверил личные данные прапорщика и, убедившись, что такой действительно существует, вызвал патруль и сообщил в местную милицию. В результате облавы таинственного торговца по кличке Байкал в ресторане обнаружить не удалось, но зато задержали каких-то мужиков с вещевым мешком, набитым коноплей, который они держали под столом. Наутро Шубин плохо помнил вчерашний вечер и только ошарашенно озирался по сторонам во время объявления ему благодарности перед строем. Во время очной ставки с Шубиным пойманные с поличным мужики вынуждены были признать, что мешок с коноплей их, но категорически утверждали, что прапорщика Шубина видят в первый раз.

Правда, были у Шубина и проколы. Самый большой прокол, после которого замполит майор Козух возблагодарил судьбу за то, что не успел принять Шубина в большевики, случился, когда прапорщика послали старшим машины на Борзинский мясокомбинат. Когда-то знающие люди, тоже прапорщики, по дружбе просветили Шубина, что перед въездом на мясокомбинат в машину нужно положить рельсу килограмм на пятьдесят. После въездного взвешивания машины рельсу следовало выбросить где-нибудь на территории мясокомбината. Вместо нее тогда можно вывезти за проходную неучтенного замороженного барана. Шубин почему-то сделал все наоборот. На территории мясокомбината он без труда нашел рельсу, которых за годы здесь скопилось великое множество, и положил ее в машину. А потом он закинул туда еще и лишнего барана и так поехал на выездное взвешивание. Короче, шум тогда поднялся еще тот, тем более что по балансам в части существовала немалая недостача мяса.

Глава 6

Ночной патруль

Начальник комендатуры подполковник Рымарь, кряжистый мужчина с коричневым лицом и выпуклым животом, обратился к шеренге заступающих в наряд патрульных офицеров:

— Внимание! В городе цыгане! Командующий в панике! Особое внимание на пятый маршрут — Дом командующего. Вчера со двора Дома командующего цыгане украли с веревки белье! Начальник патруля пятого маршрута на гауптвахте! Предельная собранность! Смотрите, чтобы цыгане у вас не срезали пистолет!

Паренек поежился: именно он заступает сегодня на пятый маршрут — Дом командующего. Дом представлял собой солидное двухэтажное кирпичное здание, где проживало три десятка семей офицеров и генералов из штаба Борзинского гарнизона. Этот маршрут тоже не любят офицеры: все на виду и от комендатуры недалеко. Выглянет какой-нибудь полковник в окно, накрутит по прямому телефону в комендатуру, мол, не вижу патруля. Так можно не домой возвратиться, а прямиком на гауптвахту на пару дней. Конечно, офицерская гауптвахта не солдатская, но все же кому охота.

— Внимание, четвертый маршрут! — продолжал, откашлявшись, подполковник Рымарь. — Участились случаи нападения на патруль! Внимание! Особая осторожность на виадуке. Местные караулят офицеров на виадуке. Особенно офицеров в нетрезвом виде, то есть пребывающих в состоянии алкогольного опьянения. Сбрасывают их с виадука вниз на пути. Уже есть несколько случаев, когда пьяного офицера сбрасывали на пути. При движении по виадуку рекомендую, — подполковник Рымарь внушительно поднял толстый указательный палец вверх и сделал паузу. — Рекомендую расстегивать кобуру и держать руку на пистолете так, чтобы бич видел. Особое внимание — пистолет должен быть на ремешке! Ремешок могут срезать бичи, следите внимательно за ремешком! Всем понятно? Рекомендую ремешок заменить цепочкой, вот как у меня, — Рымарь показал свой пистолет, пристегнутый к портупее цепочкой от сливного унитазного бачка. — Такой срезать невозможно, можно только вместе с офицером забрать. Ночью буду совершенно внезапно объезжать все маршруты. Не дай, как говорится, Бог! Днем отоспитесь. Вообще спать не положено. Оружие все получили? С оружием не шутить! Жалобы на самочувствие есть? Жену пугать пистолетом никто не придумал? А то тут был недавно один нервный. Гы… Равнясь! Смиррна! В патруль по городу Борзя заступить!

При переписывании лиц, содержащихся в камере временно задержанных, дежурный по комендатуре майор Блинов случайно обратил внимание на то, что один из задержанных находится в камере, судя по записям, уже четвертые сутки. Поскольку пребывание в камере, как следовало из ее названия, предполагалось временным, еды задержанным солдатам не полагалось. Кроме этого, в камере вообще не было нар, а по одной из стен текла вода из расположенного за стеной туалета. Течь, похоже, специально никто не чинил. Странный арестант был одет в грязную солдатскую форму и на задаваемые ему вопросы не отвечал. Ни одна из частей борзинского гарнизона с момента задержания не востребовала солдата, попытки очередного дежурного определить принадлежность задержанного тоже не приносили успеха. Майор Блинов, который только недавно заменился из Германии, заступил в наряд по немецким правилам — в парадной форме, белоснежной рубашке с черным галстуком и в отутюженном кителе цвета морской волны. Он удивленно задавал грязному солдатику один и тот же вопрос:

— Ты что же, ничего не ел все это время?

Солдат смотрел исподлобья на щеголеватого майора дикими глазами и ничего не отвечал. В разговор вмешался прапорщик Шубин:

— Отвечай, когда к тебе обращается старший офицер, козел!

— За козла ответишь, — вдруг заговорил временно задержанный.

— Что-о?! — протянул Шубин и замахнулся на него кулаком.

Солдатик инстинктивно пригнулся и боднул при этом грязной головой в живот стоявшего рядом майора Блинова. Блинов, выставив вперед ладони, в ужасе отпрыгнул от солдатика, и в этот момент в помещение вошел подполковник Рымарь.

Увидев странного арестанта, Рымарь сильно расстроился. Он узнал задержанного. Это был Мандрик. Время от времени очередной патруль отлавливал Мандрика в окрестностях Борзи, доставлял в комендатуру и помещал в камеру временно задержанных.

— А, это ты…, — сказал подполковник Рымарь упавшим голосом. — Ну, привет…

— Привет, — хрипло отозвался Мандрик.

— А ты чего не по уставу отвечаешь?

— А ты чего не по уставу обращаешься?

— Я старше тебя. И по возрасту и по званию, — как-то неуверенно сказал Рымарь.

— Все равно, Рымарь, — нарушаешь устав. А это плохо, — укоризненно покачал головой Мандрик. — Ты же умный человек, должен в уставах разбираться.

Рымарь даже не знал, это фамилия — Мандрик — или кличка. Камера была-то для временно задержанных, а Мандрика никогда никто не забирал. Этот грязный малыш легко переносил отсутствие еды и комфорта, а на задаваемые вопросы не отвечал. Призывая на помощь весь свой долгий опыт службы в комендатуре, подполковник Рымарь просто не знал, что ему делать с Мандриком. Проще всего — это не сажать его в камеру, но время от времени какой-нибудь патруль опять доставлял Мандрика, и приходилось оформлять его согласно уставу гарнизонной службы. Честно говоря, при виде Мандрика у Рымаря начинала болеть голова. Можно было отдать Мандрика на гауптвахту, но опытный начальник гауптвахты старший лейтенант Целко тоже хорошо знал Мандрика и категорически отказывался его принимать. Держать же Мандрика в камере больше нескольких суток Рымарь боялся, вдруг помрет. Вот и сегодня запись о задержании Мандрика в журнале была, а запись об освобождении не могла быть занесена. В какую часть, кто забрал, чья подпись? Можно отдать Мандрика на психиатрическую экспертизу в гарнизонный госпиталь, но оттуда его вернут туда, где взяли, — опять к Рымарю. Полковник взял журнал регистрации и, старательно изменяя почерк, сделал запись в журнале. Потом поднялся и сказал Мандрику:

— Идем со мной.

Выйдя за калитку комендатуры, Рымарь спросил:

— Есть хочешь?

Мандрик молча пожал мелкими плечами.

— Держи пять рублей[19]. И давай бегом, не попадайся больше!

Мандрик взял протянутую пятерку, спрятал в нагрудный карман и сказал:

— Спасибо, Рымарь. Добрый ты. Только зря ты со мной при всех связался. Сила на моей стороне — мне терять нечего. А тебе за свои звезды полканские трястись надо, на это все силы твои и выходят.

Рымарь оглянулся, не слышит ли кто их разговор, и устало сказал:

— У каждого свой путь, малыш. Своя судьба. У тебя своя, у меня своя. Давай вали отсюда.

Мандрик неспеша побрел вдоль тротуара. Рымарь махнул рукой и вернулся в комендатуру. Зайдя в свой кабинет, подполковник плотно закрыл за собой дверь и сел за стол. Какая-то расплывчатая мысль вертелась в его голове, не давая ему покоя. Эта мысль возникла у него одновременно с появлением Мандрика и крутилась в голове как назойливая муха. Вдруг Рымарь понял, что его тревожит. Дело в том, что он знает этого солдатика уже давно. Очень давно! Года четыре, а может, и больше! Столько солдаты в армии не служат.

* * *

Пятый маршрут, то есть Дом командующего, Паренек любил. Летним вечером во дворе можно было поиграть с генеральскими детьми в настольный теннис, а ночью Паренек приноровился дремать на кожаном диване в генеральской бане. Время от времени ночью во двор выходил какой-нибудь генеральский адъютант и кричал: «Патруль!» Паренек тогда подымался с дивана и шел рапортовать: «Так и так, товарищ майор, товарищ генерал может спать спокойно, Паренек не спит и в случае чего пуганет цыган пистолетом». Ну а сейчас на дворе осень, целую ночь в бане спать холодновато, приходится ходить вокруг дома, разминаться, согреваться. И так до рассвета. Потом можно пойти в комендатуру и подремать до обеда в комнате отдыха на одной из стоящих в два яруса кроватей. А потом опять до пяти вечера на пост.

Вот и сейчас Паренек прогуливался во дворе Дома командующего. Тишина. Осень — лучшая пора в этих местах. Все небо переливается огненными блестками звезд, и вовсе оно не черное, а серое. Паренек вспомнил, что как-то читал, что будь человеческое зрение всего чуть-чуть менее чувствительным, то человек не видел бы на небе ни одной звезды. В повседневной жизни такая разница в чувствительности была бы абсолютно не заметна. Значит, зачем-то человеку нужно видеть звездную россыпь?

Около одиннадцати начали гаснуть окна в генеральских квартирах, а к двенадцати весь дом погрузился в темноту. Только одинокий ртутный фонарь посреди двора заливает апокалиптическим светом окружающее пространство, да редкая собака пробежит мимо.

Прошло три месяца с тех пор, как Мальцев достал из почтового ящика ничем не примечательный конверт с синим штемпелем районного военкомата. Капитан по фамилии Щукин первым делом забрал у него паспорт и спрятал в ящик стола. Ну а потом покатилось все вразнос: и отпуск в Крыму, и аспирантура, и вообще все. Шеф ходил в первый отдел Президиума Академии, но против жилистого капитана Щукина поделать ничего не мог.

Как там Поплавская? Вспоминает его? Может, и вспоминает… Трактор тогда в мастерской под портвешок сказал: «Слабая на передок Поплавская, бывают такие бабы».

За день до отъезда в армию Мальцев устроил прощальную вечеринку. Грустно было. Грустнее некуда. Видно, жизнь его додавить хочет. Позвал Поплавскую, все равно терять нечего. Никогда еще такой он ее не видел. Желтеньким платочком с белыми кружевами глаза все незаметно трет. А он все тогда Высоцкого ставил, на полную громкость, песню «Чуть помедленнее, кони». Вроде никто Высоцкого в армию не забирал, откуда так точно? Кончается песня, а он опять сначала ставит. «Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту». Это про него. С Поплавской тогда танцевал. Она прижалась к нему всем телом и горячо прошептала в ухо:

— Что ж ты не позвонил, не рассказал? Можно было бы… Хоть всю неделю.

Так и запомнился Мальцеву этот горячий шепот у его уха. Сейчас вот гуляет он на другом конце евразийского континента по генеральскому двору в полночь, а шепот этот Иркин у его уха, как минуту назад. Понятное дело, зависимость… Типа алкогольной.

Паренек тогда, не долго думая, сказал ей первое, что пришло в голову, все равно пропадать:

— Хоть всю неделю? После Трактора?

Поплавская дернулась всем телом, отстранилась и сказала:

— Я женщина. Понимаешь? А женщина должна быть чьей-то, принадлежать какому-то мужчине. Да, принадлежать, представь себе! И тогда она на месте. Как патрон в обойме. А если этого нет, то носит ее ветер, как лист. Как использованный листок. Вот такая наша порода бабская. И пока ты не сделал ничего, чтобы я принадлежала тебе, ты не имеешь права так говорить. Это право мужику заслужить надо! Понял, Витя?! Захотел бы — не было бы твоего Трактора!

— Трактор останется. А меня уже завтра не будет. Долго не будет. Может, и не свидимся уже больше с тобой. А к Трактору, подумай, может, и не стоит ходить, а то весь институт уже знает, какого цвета у тебя трусы.

Поплавская уставилась на него глазищами уже не серыми, а черными в полумраке и отчетливо так спросила:

— Ну и какого цвета мои трусы?

А чего Мальцеву думать, даже хорошо как-то: что хочет, то и скажет, все равно пропадать. Уж Уэббера точно в четыре руки в обозримом будущем играть больше не будут.

— Последний раз, Трактор говорил, желтые были.

В тот вечер они с ней больше не танцевали. Вообще не смотрели друг на друга. Шизоид чутко сориентировался и тут же начал знаки внимания Поплавской оказывать, то есть щупать ее за женские места. Ну, давай, Шизоид, может, тебе повезет больше. А может, ты окажешься умнее Паренька. Наверняка умнее. Паренек теперь у черта на куличках ночью с заряженным пистолетом бродит, а Шизоид, небось, над диссертацией трудится и Поплавскую щупает.

Тухлые, однако, мысли… Надо бы о чем-нибудь другом. Паренек начал размышлять о том, что вражеским диверсантам довольно удобно было бы вот сейчас ликвидировать его, Паренька, потом заминировать дом с военной элитой городского гарнизона и взорвать его. Остается надеяться только, что это будет не в его дежурство. Паренек даже начал прикидывать в уме вероятность такого события. Если предположить один теракт за десять лет, то при заступлении в патруль два раза в месяц вероятность того, что его вот сейчас тихо снимет диверсант, составит…

— Патруль, патруль! — вдруг заорал кто-то из темного закоулка двора. — Патруль, ко мне!

«Адъютант генеральский», — подумал Паренек.

Только что-то рано начал проверять, да и орет как-то странно, как будто поймал кого-то или, наоборот, напали на него. Паренек расстегнул кобуру и снял пистолет с предохранителя.

Около забора действительно стоял мужчина в тренировочных штанах и держал за руку высокого худощавого парня в солдатской форме. Ну, понятно, генеральский холуй не спит, охраняет покой хозяина и даже поймал солдата в самоволке. Хотя, кажется, не все так просто. Рядом, вцепившись руками в худощавого, стояла стройная девушка лет восемнадцати, одетая в легкий плащ.

— Вы не имеете права! — закричала она на адъютанта неожиданно властным голосом. — Отпустите сейчас же его! Немедленно, вы слышите!

Адъютант как-то неуверенно затоптался, но худощавого бойца не отпустил.

— Я выполняю приказ! Вот. А Вы идите домой.

— Какой еще приказ, майор? — закричала девушка. — Отпустите Сережу!

— Идите домой, Настасья Георгиевна, я на службе и выполняю приказ, — вежливо, но настойчиво сказал адъютант. — Товарищ лейтенант, — обратился он к Пареньку. — Я адъютант командующего, майор Грызлов. Я приказываю вам доставить этого солдата в комендатуру. Я сейчас свяжусь с дежурным. А ты, — обратился Грызлов к солдату, — не вздумай убегать!

— Вы не имеете права оскорблять его! — дрожащим от гнева голосом крикнула девушка и топнула ногой.

— Анастасия Георгиевна, — заискивающе сказал адъютант, — поймите меня, я выполняю приказ…

— Пойдем, — сказал Паренек солдату.

Девушка некоторое время смотрела им вслед, потом повернулась и в сопровождении Грызлова медленно пошла в дом.

По дороге задержанный солдат рассказал, что зовут его Сергей Куликов, он служит в гараже Дома командующего водителем «Волги», а Настя, ни много ни мало, является дочерью генерала Котлярова. Несмотря на разницу в социальном положении они с Настей встречаются каждый вечер, Куликов понимает, что он ей не пара, но сердцу ведь не прикажешь… Время от времени этот холуй Грызлов совершает на них облавы, Куликова после этого забирают в комендатуру, а иногда даже садят на гауптвахту. Из гаража, однако, его не убирают по причине жесткой позиции, занятой генеральской дочкой. К тому же генерал Георгий Котляров рассудительно полагал, что если убрать одного негодяя, то тут же появится другой, а всех убрать из гаража нельзя, должен же кто-то машины водить и ремонтировать. А к этому Куликову все уже привыкли, хлопец он вроде неплохой. Хотя, как считал генерал, именно от таких хороших хлопцев и стоит ждать самых больших неприятностей.

* * *

В половине двенадцатого ночи дежурный по комендатуре майор Блинов проинструктировал своего помощника, которым сегодня был прапорщик Шубин, и пошел спать в комнату отдыха.

Прапорщик Шубин остался один. Теперь, пока не наступит рассвет, в его руках будет сосредоточена власть. Всех задержанных солдат будут приводить к нему на суд. Его суд будет кратким, но справедливым. Вот тут и пригодятся волевые качества Шубина. Жалость? Шубин не может позволить себе такую роскошь. Хотел бы, но не имеет права. Спокойствие, выдержка, логика. И воля, еще раз воля! Только так можно правильно распорядиться властью. А ради этого можно и не поспать сутки.

Честно говоря, Шубин ходил бы в наряд помощником дежурного по комендатуре хоть каждый день. Вот есть же такая должность — начальник гарнизонной гауптвахты. Как раз для него. Жаль только, это офицерская должность. Сидит там старлей Целко из их части по прозвищу Целкин. До этого он был освобожденным секретарем комсомольской организации первого дивизиона. По тому, как его ненавидят солдаты и презирают офицеры, тоже видно — волевой человек. Ходит Целкин по гауптвахте в ковбойских сапогах, которые ему стачал рядовой Плотников по прозвищу Нос. Летом Целкин меняет сапоги на шнурованные десантные ботинки, а зимой — на унты из собачьего меха. И никто Целкину не указ. А Носу за его мастеровитость он устроил такую райскую жизнь на гауптвахте, что тихому и скромному оператору угловых координат СНР[20] ничего не оставалось делать, как стать злостным нарушителем воинской дисциплины, чтобы почаще попадать в лапы Целкина. Вот и сейчас за злостное нарушение дисциплины во время проведения ответственных политзанятий Носа посадили на гауптвахту. Нос взял с собой на губу хромовые сапоги Паренька, чтобы тоже сделать ему ковбойский каблук. Солдатня любит этого горе-офицера. Ну, понятно, он же им пряники в солдатской лавке покупает постоянно, а половину выданного на усиление оркестра спирта вообще после смотра отдал своим музыкантам-придуркам. А если разобраться, то этот Паренек-то преступник самый обыкновенный. Военный преступник, потому что есть такая статья — за панибратство. От двух до пяти. Жалко только, что полковник Сивашов носится с этим оркестром и Пареньком. Вон комбата Галимова чуть самого не посадил на гауптвахту как-то из-за оркестра.

В это ночное время, когда на безмолвной темной планете он оставался практически один, Шубин любил размышлять. Тем для размышлений было не так уж много. По правде сказать, это были вариации одной и той же темы. Поэтому Шубин начал подсчитывать, в каком бы звании он сейчас находился, если бы его не отчислили из военного училища. По срокам выходило, что Шубин должен был быть уже капитаном, а возможно, и майором. Тогда была поставлена на карту честь дамы, задета честь мундира, и Шубин вынужден был набить морду одному майору. За что и поплатился, однако спас честь мундира.

Правда, получающуюся картину портил один нехороший факт. Этот мерзкий фактик мелькал на задворках сознания Шубина, подпрыгивал там, нагло махал ручками и мешал Шубину сосредоточиться. Настырный фактик состоял в том, что на самом деле прапорщиком Шубин стал, окончив школу прапорщиков, куда попал по окончании срочной службы. А избитого в защиту чести майора, как и таинственной дамы, вовсе не существовало в реальности.

— Начистил бы я ему рыло, — пробормотал Шубин. — Встретил бы — убил.

В это время зазвонил телефон.

— Помощник дежурного по комендатуре прапорщик Шубин, — сказал Шубин в трубку.

— Это адъютант командующего майор Грызлов. Прапорщик, сейчас к тебе приведут задержанного, Куликов фамилия. Ты его посади в камеру, а я завтра с ним разберусь. И припугни его там. Понял, да?

— Так точно, товарищ майор, — сказал Шубин. — Есть посадить и припугнуть!

Паренек сдал задержанного солдата Шубину и пошел обратно, дожидаться рассвета на кожаном диване генеральской бани.

Шубин вышел из-за барьера, энергичными движениями оправил мундир и подошел вплотную к задержанному. Перед ним стоял высокий парень со спокойным взглядом. Генеральский холуй сказал припугнуть, значит, это желание самого папы-генерала. Чистый подворотничок, аккуратная стрижка, даже запах одеколона. Водитель генеральской «Волги» и хахаль генеральской дочки. Такому есть, что терять. Это хорошо. С таким можно работать. Это тебе не грязный малыш Мандрик, которому терять нечего. Который ни за что не держится, даже, похоже, за свою никчемную жизнь. С таким материалом работать тяжело, практически невозможно. Вон как вчера этот Мандрик поговорил с начальником комендатуры Рымарем. Логично.

— Вы знаете, что вас ожидает? — корректно спросил Шубин задержанного.

Куликов молча пожал плечами.

— За панибратство — от двух до пяти! — растянув губы в змеиной улыбке, сказал Шубин. — Вам понятно, товарищ солдат?

Куликов наморщил лоб, силясь понять сказанное. Что за панибратство? Первое, что пришло в голову, что этот странный прапорщик пьян. Но запаха вроде нет.

— Какое панибратство? — Куликов непонимающе посмотрел на Шубина.

— Какое панибратство, это разберется суд. Вы влезли в опасную игру, товарищ солдат.

Шубин взял со стола пустой стакан, подошел вплотную к солдату, так, что уперся в него животом, и сказал, дыша ему в лицо:

— Дышите в стакан!

Куликов послушно взял стакан и начал дышать в него, как того требовал прапорщик. Через некоторое время Шубин забрал у него стакан, сунул туда хищный нос и стал нюхать.

— Ничего, — проворчал он, не учуяв запаха спиртного. — И не таких обламывали. Смотреть в глаза! Сейчас вы пойдете в камеру и будете там ждать трибунала, понятно? От двух до пяти я вам гарантирую!

Шубин сел на стул и затих. Через некоторое время он поднял глаза на Куликова и миролюбиво спросил:

— А ты знаешь, кто я?

— Нет, — пожал плечами тот.

— Ты находишься перед старшим офицером. Я был майором. Все случилось тогда из-за такого подонка, как ты, понял?

— Ага, — согласился Куликов.

— Я должен был выбирать одно из двух, — продолжал Шубин тихим голосом. — От этого выбора зависело многое. И я выбрал офицерскую честь! Не захотел становиться подонком, понимаешь, солдат?

— Ну да, — согласился Куликов с таинственным старшим офицером.

Некоторое время Шубин раскачивался на стуле, потом встал, подошел к задержанному и, презрительно ухмыльнувшись, сказал:

— Что вы можете знать об офицерской чести?

Куликов в очередной раз недоуменно пожал плечами:

— А зачем мне это?

— А затем, — угрожающе сказал Шубин, — что вы можете врать кому угодно, но только не мне, понятно? Мне стоит ухватиться за ниточку, и я распутаю весь клубок! Для таких, как вы, товарищ солдат, у нас в армии есть специальная статья! За неуставные отношения! От одного до трех, понятно?

— Что понятно?

— А то, — сказал Шубин, — что вы завтра пойдете под трибунал! За неуставные отношения с дочерью командующего и оскорбление старшего офицера!

— Кого я оскорбил? Это вас, что ли?

— Именно! — с вызовом сказал Шубин. — Вы очень догадливы, товарищ солдат! Но не учли одной мелочи, которая очень дорого будет вам стоить! В моем лице вы оскорбили весь офицерский корпус!

Куликов улыбнулся и сказал:

— Да как я мог оскорбить в вашем лице старшего офицера? Я ж даже еще анекдота не рассказал.

— Какого анекдота? — Шубин непонимающе вскинул глаза на солдата.

— А про осла. Хотите, расскажу?

Шубин некоторое время молча мерял шагами комнату, как будто что-то обдумывая. Можно прямо сейчас бросить наглого бойца в камеру. Но это будет его, Шубина, поражение. Логика, еще раз логика! Конечно, анекдот будет оскорбительный. Но никто же не слышит…

— Ну, что ж, давай, солдат, давай. Только хорошо подумай сначала. Я хочу тебе дать этот шанс, — задумчиво сказал Шубин. — От того, как ты его используешь, зависит твое будущее.

— Ага. Так вот, встретились в пустыне прапорщик и осел. «Ты кто?» — спрашивает осел. Прапорщик оглянулся вокруг и говорит: «Я офицер. А ты кто?». Осел тоже оглянулся и говорит: «А я лошадь!»

Не боится, сволочь! Улыбается. Вместо правосудия получается какая-то ерунда! Засядет теперь в голову этот анекдот, как заноза. Что-то неудачное дежурство сегодня.

— Ваш так называемый анекдот, товарищ солдат, был записан на звукозаписывающую аппаратуру, — сказал Шубин без особой уверенности. — И будет внесен в протокол и приобщен к делу.

Шубин прошел за барьер к журналу регистрации временно задержанных и уставился в него. Потом оторвался от журнала и устало произнес:

— Я давал тебе шанс. Я сделал все, что мог.

Тяжело поднявшись, Шубин подошел вплотную к Куликову и, прищурившись, стал в упор его разглядывать. Куликов отвел взгляд от болотно-зеленых глаз беспокойного прапорщика и уставился в пол. «Всем известна демоническая сила взгляда фюрера», — всплыла в голове Шубина фраза из фильма «Щит и меч», который недавно показывали в солдатском клубе. Шубин довольно усмехнулся.

— Ду ю спик инглиш? — внезапно спросил он Куликова.

— Ноу, — машинально ответил Куликов.

Шубин презрительно хмыкнул, как будто ему не хватало именно этого логического звена, и бросил:

— Руки за спину! Пошел в камеру!

* * *

Прапорщик Собакар был подавлен. Вообще-то Собакар был нормальным мужчиной лет тридцати и являл собой тот редчайший случай, когда солдаты хорошо относились к прапорщику. Но вот с патрулем у Собакара, как говорится, не заладилось и все. Уже несколько раз подряд с ним приключалась одна и та же история. В конце дня помощник начальника комендатуры старший лейтенант Крупа просил Собакара задержаться. Когда все выходили из комнаты, Крупа объявлял Собакару:

— Товарищ прапорщик, вы пьяны!

Никакие оправдания совершенно трезвого Собакара не имели значения. Прапорщик помещался на сутки в камеру временно задержанных для офицеров и прапорщиков. Причины такого поведения Крупы оставались загадкой для всех, включая самого Собакара. Может, это был природный цвет лица Собакара, напоминавший свежеизготовленный кирпич, может, это были какие-то тайные струны души самого старшего лейтенанта Крупы, которые нечаянно задел когда-то Собакар. В общем, заступая сегодня в патруль, Собакар грустно сообщил жене, что вернется, вероятно, через двое суток. И маршрут у него, кстати, всегда самый неприятный — второй. Он проходил по самой окраине городка, и в него было включено общежитие ПТУ.

Сейчас Собакар дремал в небольшой каморке на первом этаже общежития ПТУ. Тут же находились двое его патрульных солдат. Было около часа ночи, и у всех троих глаза слипались от сна. В который раз Собакар читал выцарапанную гвоздем лаконичную надпись на стене: «Бебешка сука». Собакар встал, потянулся всем телом и решил, чтобы разогнать сон, пройтись по полутемному коридору. В конце коридора находился мужской туалет. Собакар зашел в туалет и стал читать вырезки с газетными заголовками, которыми был оклеен туалет. На чугунной водосливной колонке унитаза был приклеен заголовок: «Колонка комментатора». На самом унитазе красовался другой заголовок: «Овощи просятся в меню». На соседнем унитазе был приклеен заголовок: «Женщины не отстают в соревновании!» Собакар вернулся в комнату, вытянул ноги в начищенных сапогах и прикрыл веки.

Вдруг в коридоре за дверью послышались шаги, и в комнату заглянула заспанная бабка-дежурная.

— На втором этаже в комнате у девочек солдаты! — сообщила она свистящим шепотом.

Ну что ж, солдаты в самоволке, да еще у девочек в общежитии — это сегодня его работа. Собакар нехотя поднялся со стула, потянулся и поправил кобуру с пистолетом.

— Пошли, — сказал он своим патрульным солдатам и стал подниматься по лестнице.

— В двадцать третьей, — таинственно сообщила дежурная.

Собакар остановился перед обшарпанной дверью с надписью «23» и рывком открыл ее. Дежурная протиснулась вперед и повернула выключатель. Комната осветилась тусклой загаженной лампочкой, висевшей под потолком. В комнате не было никого, кроме троих девушек. Они лежали в кроватях, укрывшись до подбородка серыми одеялами. Тяжело сопящие патрульные солдаты, как минимум год не видевшие вблизи ни одной женской особи[21], пытаясь разглядеть девушек, напирали сзади на Собакара, отчего тот не удержался на ногах и упал на четвереньки. Патрульный солдат, не ожидавший этого, кувыркнулся через Собакара, зацепив головой дежурную. Бабка отшатнулась и в ужасе уставилась на стоящего на четвереньках Собакара.

— Завтра Бебешко будет все знать! — заверещала она перепуганным голосом.

— А что такое? — с вызовом спросила одна из девушек.

— Здесь только что были солдаты!

— Чего? — протянула девушка, — какие солдаты? Сама солдат привела, спать не даешь! — она показала пальцем с грязным ногтем на медленно поднимающегося с четверенек Собакара, за спиной которого, как кони, тяжело дышали двое патрульных солдат.

— Все, пойдем, — сказал Собакар, поправляя кобуру.

— Товарищ прапорщик, — заныли солдаты. — Дайте хоть на девок живых посмотреть!

— Посмотрели уже, хватит. Вся жизнь впереди, насмотритесь, надоест еще.

Собакар с патрульными спустился в каморку. Здесь можно будет провести время до утра, а потом, к часам восьми вернуться в комендатуру.

* * *

Над Борзей вставал серый рассвет. По чистому утреннему небу пробегали клочья облаков. Там, на востоке, за сопками, как отблеск гигантского пожара, уже алеет небо. Сейчас встанет солнце, чтобы осветить этот безвидный край и начать свой дневной бег над планетой. Через четыре часа оно докатится до Урала, а еще через два взойдет над Москвой.

Лейтенант Висляков вышел из калитки домика Люсьен и неспеша пошел по направлению к комендатуре. По обеим сторонам улочки выстроились покосившиеся деревянные заборы, за которыми стояли такие же старые дома. Кое-где за забором взлаивала собака, совсем как в родном селе Вислякова. Старенький дом, в котором он вырос, сельская школа, озеро с утками, Дом культуры — все это так далеко в прошлом… Наверное, вообще где-то в другой жизни.

В той жизни Колян Висляков был быдлом. Сам по себе, как гонимый ветром одинокий листок. Никому не нужный, никому не интересный сельский хлопец. Потом Висляков удачно заскочил на подножку уходящего поезда и стал частичкой системы. То, что он стал частью мощного живого организма, курсант Висляков почувствовал с первых дней после поступления в Киевское зенитно-ракетное училище — КВЗРИУ. Этот живой организм мудро следил за тем, чтобы курсант Висляков не пил алкогольных напитков, не курил в неположенном месте, подтягивался на перекладине, не приклеивал к внутренней стороне дверцы тумбочки голых женщин, чистил перед сном зубы и много чего еще. В случае отклонения этот военный организм мягко ставил его на положенное ему место. А самое главное, курсант Висляков был уже не быдлом, а некой переходной формой, эмбрионом человека! Переходная форма — так и должно быть согласно теории эволюции. Только вот не находят что-то ученые этих переходных форм. Нет их в ископаемых останках, вот и все. Может, их и не было никогда? А человек сразу приходит в этот мир готовым? Кто быдлом, кто вторым сортом, кто первым? А кто и элитой общества… Вон Люсьен. Живет с теткой в покосившемся домике, в забытом Богом месте, а кто скажет про нее «быдло»? Совсем наоборот, если вовремя не принять ободряющего напитка, то сам рядом с ней быдлом себя почувствуешь.

Но с Коляном не так. Он эволюционирует. Причем эволюционирует как частица могучего организма — Советской армии. И этот могучий целостный организм передает ему свою силу. Этот организм одел свою частицу в теплое офицерское белье, обул в хромовые сапоги, снабдил личным оружием и кинул на плечи две маленькие золотистые звездочки. Через год, когда сносятся хромовые сапоги, организм обязательно обует его в новые, а придет время — и звездочек прибавит на его погоны. Если же Колян оступится, организм его поддержит и не даст упасть. А упадет — он его поднимет и опять поставит в строй.

Ну а если Колян захочет уйти? Тогда организм сначала поинтересуется, не болен ли? И если не болен, то мягко так развернет и поставит обратно в строй — не балуй, мол, товарищ Висляков. А если болен — вот госпиталь, подлечим — и опять в строй.

Ну а самое главное — если организм пошлет свою частицу в бой? Тогда лейтенант Висляков пойдет туда, куда прикажет ему организм. Он вполне готов к этому. В бой так в бой. Он же не гражданское чмо какое-нибудь, а кадровый офицер-стартовик. И армия — это его жизнь и судьба.

Ну, а, если Николай Висляков захочет жениться? Это очень приветствуется организмом. В ДОСах на этот случай всегда есть бронь жилплощади, на гражданке такое и не снилось.

Вот и Люсьен сегодня ночью закинула удочку. Вообще ночка была еще та! Уф! Сил то ли прибавилось, то ли вообще нет, не поймешь. Сначала шампанское пили при свечах, потом медленный танец под саксофон, духи с одуряющим запахом свежих фиалок, калейдоскоп огней в карих глазах Люсьен. Фужеры на тонкой высокой ножке, Колян таких никогда не видел. Неудобные какие-то. Люсьен говорит — хрустальные, достались от бабушки. Фамилия у Люсьен дворянская, поди ж ты, не то, что у Коляна — Висляков. Вислюк по-украински — осел.

Но это все ерунда. Чепуха, да. Потому что за лейтенантом Висляковым стоит сила немереная, от которой какой-то американский министр с криком «Русские идут» выбросился в окно. От этой силы немереной, когда ансамбль Александрова начинает петь: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!», приседают лошади, а у европейских женщин, пришедших на концерт, сдвигается дамский цикл! От этой силы немереной взрывная волна два раза обогнула земной шар после того, как на Новой Земле рванули «Кузькину мать»[22].

А у Люсьен этой силы нет, вообще у них ни хрена нет, кроме этой избушки на курьих ножках и дореволюционных хрустальных фужеров. Вот эту силу и чует Люсьен своим дворянским недобитым чутьем. Чует и поэтому закидывает позолоченную блесну с красными перышками прямо под нос Вислому, мол, а взял бы ты меня замуж, товарищ Вислый? Я, мол, хоть и дворянская внучка, а ты сельский хлопчина, но ты предел моих мечтаний. Так полушутя — хи-хи-хи — упала спиной на диван, черные волосы по красной диванной подушке рассыпались, в глазах огоньки от свечей блестят. Смотри, Колян, счастья своего не видишь! Саксофон завывает, тени на низком потолке пляшут как живые. А Люсьен темп не теряет. Стала вдруг раздеваться перед Коляном под этот саксофон. Это вообще! Отпад… Колян раньше никогда такого не видел, где только она научилась? Странный городок… Извивается, блузку сняла, потом лифчик и швырнула его с размаху Коляну в лицо. Пока Колян лифчик ловил, Люсьен, не переставая пританцовывать под саксофон, трусы скинула и осталась только в туфлях на высоких шпильках. Ладошкой прикрылась и продолжает пританцовывать. Тогда Колян, наверное, первый раз в жизни въехал в то, что такое есть красота. Не бабы без трусов, за которыми он подглядывал, когда они летом купались на речке в его родном селе, а именно красота. Вот как эта заря, встающая сейчас над алыми сопками. Как-то не замечал раньше Вислый этой всей красоты. Может, какой-то дворянский осколочек перепрыгнул в Вислого сегодняшней ночью?

Но Висляков — парень крепкий, оперившийся как морально, так и физически. Потому как он — частица могучего и мудрого организма. Как почувствовал Колян, что совсем пронимать начинает от всего этого, так фужер шампанского опрокинул махом, головой потряс и капустой соленой закусил. Капуста ядреная, из подвала, с маленькими хрустящими льдинками. Армия-мать ему станцию наведения ракет доверила! Поэтому Колю Вислого стриптизами на кукенсваген не возьмешь!

Женился бы… Может, и женился. Люсьен хороша, ох, хороша! Никто не спорит. Но вот планы у Коляна другие. Вон сколько в дивизии майоров да полковников ходит? Если только у каждого десятого есть дочка на выданье — это ж сколько невест? Но лишь бы какому лейтенанту полкан дочку, понятно, не отдаст. Да и другие претенденты на дочек-полковниц есть. Вон хотя бы Боклан с их курса. Тоже получил направление сюда, в Борзю, хоть Боклан — круглый отличник, и папа у него сам полкан. Полкан Боклан. Правда, ни казармы, ни техники он и не нюхал, взяли сразу в штаб. Выходит, для старта Борзя тоже годится. Через годик, думается, заменят Боклана куда-нибудь в Германию. Но до этого он должен успеть жениться, холостых туда не берут. Вот он и не пьет, не курит, с местными красотками не сближается, ждет терпеливо своего часа. Но и у Вислого пока все идет по плану: он начальник СНР, других лейтенантов после Оренбуржского училища только на пусковые ставят. Опять же — партиец. Теперь нужно на стрельбах на Телембе отличиться. Если его станция поразит цель, то в строевом отделе в его личном деле появится соответствующая запись. Очень важная запись. Поэтому и сидит Вислый в своей станции, не вылазит с утра и до вечера, берет в секретной части прошнурованные, с сургучными печатями альбомы со схемами и грызет их. Станция наведения ракет — сложное изделие и не очень надежное. Станция непрерывного ремонта — недаром так расшифровывают СНР стартовики.

Правда, есть умники в их части. Командир дивизиона майор Кузьмин устроил техучебу, ну, для галочки там какой-то. Каждый офицер должен был занятие провести по какой-либо системе станции. «Кто первый?» — спрашивает Кузя. Все ветошью прикинулись, молчат, а Паренек, как обычно, дурака валяет, говорит, мол, давайте я. Кузя озадачился. Паренек-то в клубе на пианино все бренчит, да в дудку еще дуть научился последнее время, опять дурачится, что ли? Ну, была у них в вузе военная кафедра какая-то, что они там учили?

— Какой блок к докладу берете? — спрашивает Кузя неуверенно.

— Какой скажете.

Кузя на понтах так бросает:

— Станция передачи команд — СПК.

СПК — это муть такая, что Вислый знает только, что в пакете 96 кадров, первый и последний кадры засвечены. И что параметры кодирующих линий задержки являются совсекретными данными. Знает, где блок этот в станции стоит, как его вытащить и как поставить обратно, знает.

Паренек посидел в секретке вечер над техописанием, а на следующий день притащил схему на полстены и с указкой полтора часа лекцию читал. Это перед боевыми-то офицерами-стартовиками! А самое мерзкое было, когда Паренек в конце положил указку и спросил так нагло:

— Какие вопросы будут?

Это у кадрового офицера должны быть вопросы к этому чмо? Хотя нашелся один старлей, мол, не совсем понял, говорит, как работает синхронный детектор? Паренек опять за указку, так мол и так работает. А старлей: «Ага, понял, понял, спасибо».

Но техучеба — это так, баловство. Кому нужны эти схемы, когда весь ремонт станции наведения делают гражданские заводчики из Йошкар-Олы. Да и то, находят проблемный блок, потом ставят вместо него запасной, смотрят, как работает, и все. Гироскоп как-то на СНР у Вислого забарахлил, а это штука размером с бочку, так приехала бригада из киевского «Арсенала», отвинтила от пола и отправила спецрейсом в Киев. А оттуда такой же работающий прилетел. В аэропорт в Киеве его везли с сиреной и под охраной взвода автоматчиков, а здесь, в Борзе, дежурной машиной два прапорщика с аэродрома привезли, еще и по пути на Борзянку искупаться заскочили.

А у Баса тогда на техучебе кулаки чесались. Прямо реальный зуд. Нужно Пареньку морду набить. Непременно нужно. Сам-то Бас казацких кровей, горячая кровь у него играет. Одного двухгодичника из дивизии они с Тухтарычем уже завалили как-то в «Садко». То вообще было чмо конченое, юрист после иркутского университета. Напился, стал к Фигуре приставать, я, мол, юрист, имею первый разряд по боксу, давай танцевать! И давай кулачками размахивать. Ну Тухтарыч тоже ж выпивший, говорит юристу: «А давай на кулачках!» Потом уже оказалось, действительно юрист имел первый разряд, но в полулегком весе. А у Тухтарыча все сто. Короче, когда Тухтарыч приложился к юристу, то стряс ему напрочь мозги. Потому что чужеродные элементы в армии эти двухгодичники. Но с Пареньком есть одна проблема. Лось над Пареньком шефство взял. Пока пусть походит. Хотя в самом начале кто-то таки засветил Пареньку под глаз, гематома образовалась. Лось аж все свои дела борзинские забросил, устроил дознание — кто? Но Паренек так и не сказал кто. Напали, мол, в Борзе, как обычно, избили. Прапор Тонкус, женатый уже лет семь на борзянке и живущий в Борзе, допытывался, с хитрым блатным прищуром, кто напал, как выглядел. А потом успокоил Паренька:

— Мы все узнаем, кто это был, и коронку тебе вернем. А самое главное, не волнуйся — бабу мы тебе найдем!

Пока Паренек недоумевал, что за коронку ему собираются возвращать, прапор Тонкус еще несколько раз заверил его:

— Не волнуйся, бабу мы тебе найдем и коронку вернем!

Кадровый офицер прежде всего командир. Если комбат в отпуск — Висляков на месяц комбатом, а кого же еще, Плейшнера что ли? А комбату самому через год замена. А вот чтобы дальше двигаться — тут уже жена нужна. Потому что неженатого никто комбатом не поставит. Честно говоря, Вислякову и станцию наведения дали только потому, что это ЗабВО, в Европе это капитанская должность. А потом — Академия ПВО. Опять Киев, стало быть, родной Воздухофлотский проспект, гастроном за углом, в котором они с Худощавым покупали портвейн! Вот эта самая эволюция и есть! Развитие организма лейтенанта Вислякова от простого к сложному, от быдла к элите.

Эх, Люсьен, Люсьен… Откуда ты взялась? Встала ты поперек мозгов… На высоких каблуках и без трусов.

Но какую там закорючку поставят в особом отделе в личном деле лейтенанта Вислякова? И какой себе приговорчик подписал Дима-дурачок, женившись на борзянке? Нет, конечно, если он согласен выйти в отставку майором, то нет проблем. А если не согласен, то все эти хрустальные бабушкины фужерчики, стриптизики и борзинская спецпрописка — одни проблемы! Только замешкайся, как из прорехи посыпятся они на бедную голову потерявшего бдительность лейтенанта Вислякова!

Глава 7

Целкин и Анастасия

Вернувшись вчера после неудачного свидания домой, Настя Котлярова нагрубила маме-генеральше, потом папе-генералу, короче, слово за слово — получился скандал. Генеральша кричала, что Насте нужно учиться (Настя в прошлом году провалила вступительные экзамены в МГУ). Генерал стукнул кулаком по столу и сказал: «Невеститься тебе еще рано, я вот женился на твоей матери только в академии, поэтому и генерал. Да и с кем невеститься — с шоферней из гаража?! Это при том, что каждый второй лейтенант готов съесть свои собственные носки, чтобы только познакомиться с тобой!»

А адъютант Грызлов решил, что самое время Куликова посадить на гауптвахту.

Начальник гарнизонной гауптвахты старший лейтенант Целко, имевший и у офицеров, и у солдат прозвище Целкин, был обладателем собственного кабинета. Кабинет был небольшой, но необычный. В углу находился настоящий камин с трубой, выведенной через крышу, сложенный умелыми руками солдат-штрафников. Сейчас с камином возился Нос, определенный на губу два дня назад. Нос заснул во время политзанятий, на которых изучалось произведение Леонида Ильича Брежнева «Малая Земля», и даже начал храпеть как раз в то время, когда в ленинскую комнату заглянул начальник политотдела подполковник Клещиц. Ну, Носа разбудили и определили на гауптвахту как злостного нарушителя дисциплины. Так, кстати, не наказывают даже солдат, которые время от времени ночью угоняют бензовоз покататься по техтерритории. На гауптвахте Нос как следует выспался, позавтракал пайкой, принесенной по приказу Целкина из офицерской кухни, и сейчас занимался тем, что выкладывал камин затейливой мозаикой из разноцветных камешков. Над камином были прибиты настоящие оленьи рога и акварельный поясной портрет самого Целкина в форме воздушного десантника, тоже написанный с натуры одним из арестантов. На другой стене висело небольшое деревянное панно, на котором на фоне пусковой установки с двумя ракетами была изображена стройная девушка в ситцевом платье. Внизу панно затейливой вязью было вырезано четверостишие:

Зачем вы плачете, когда мы уезжаем,

Зачем клянетесь терпеливо ждать?

Ведь в наше время, все мы знаем,

Ждет солдата только мать.

Панно вырезал неизвестный резчик по дереву, чутко распознанный Целкиным среди арестованных солдат. Но главным детищем Целкина был даже не мозаичный камин, а служебный туалет. Необычным в туалете было то, что там на обеих стенах по бокам висели книжные полки. Литература на полках была тщательно подобрана самим Целкиным. Здесь стоял трехтомный справочник по артиллерийским орудиям, роман Хемингуэя «Прощай, оружие!», два тома Ремарка, томик стихов Гумилева и «Война и мир» Льва Толстого.

В кресле за небольшим письменным столом сидел сам начальник гауптвахты старший лейтенант Целко и просматривал иллюстрированный американский журнал «Soldier of Fortune»[23]. На цветной картинке была изображена грудастая девица в расстегнутом пятнистом комбинезоне и армейском берете. Девица была перемотана пулеметными лентами, а в руках держала ручной пулемет «Браунинг-М2». Сам Целкин был одет в комуфляжный десантный комбинезон, а на ногах его были сапоги, усовершенствованные Носом во время прошлой отсидки. Сапоги имели высокие каблуки, которые еще утончались книзу, как в фильмах про ковбоев. Фуражка на Целкине была обычная, артиллерийская, но с вытащенной пружиной.

Разглядывая цветные фотографии обвешенных различным инвентарем американских коммандос, Целкин размышлял о своем армейском статусе. Вот, скажем, кто имеет такой кабинет, как у него? Получается, что мало кто. Даже командир дивизиона, майор, не имеет. Командир бригады — да, имеет, но такого камина с трубой все равно у него нет. Сапоги командир бригады вынужден носить уставные, а у Целкина фасонные. Придет зима, и Целкин будет ходить в настоящих унтах. Опять же, одна библиотека в служебном сортире чего стоит. Такой нет, наверное, и у командующего округом.

Конечно, есть и минусы. Если лейтенанту-стартовику есть куда расти, хоть до командира дивизиона, а хоть и выше, то Целкину расти некуда, разве что на место Рымаря, начальника комендатуры. Опять же — классный офицер-стартовик, прошедший боевые стрельбы на полигоне, субъект крайне ценный в армии. Такими не бросаются. А Целкина вместе с его ковбойскими сапогами могут снять с этой должности по мановению руки подполковника Рымаря или по мановению левого мизинца генерала Котлярова — никто даже не заметит. А путь вниз совсем простой — назад в свою часть, освобожденным секретарем комсомольской организации дивизиона. Каковым, например, числится младший лейтенант Лосев. Расстроившись от этих неприятных рассуждений, Целкин взял два лежащих в углу кабинета вещмешка с песком и вышел во двор гауптвахты.

Если арестантов с каким-либо выраженным талантом Целкин уважал, то бесталанных, наоборот, всячески третировал и заставлял выполнять разные физические упражнения или учить наизусть устав гарнизонной службы. Для дозирования нагрузки у Целкина служили вещмешки с песком, которые он лично надевал на солдат, а для мониторинга — секундомер, как у спортивного тренера, которым Целкин мерял у солдат пульс. Нормальным считался пульс в 120 ударов. Если меньше — Целкин увеличивал нагрузку вещмешком, если больше — упражнение прекращается, он же не садист.

Доставив плененного во время свидания рядового Куликова на гауптвахту, Паренек зашел навестить находившегося здесь уже третьи сутки лейтенанта Круглова. Круглов был как и он двухгодичником и причины своего помещения на офицерскую гауптвахту не знал, хотя размышлял об этом немало. Приказ об определении Круглова на гауптвахту отдал капитан Галимов, комбат третьей батареи. Вообще-то Галимов не был непосредственным начальником Круглова и поэтому не мог отправить его под арест. Но случилось так, что Галимова поставили замещать заболевшего командира дивизиона майора Кузьмина. С этой должности, хоть и временной, он вполне мог распорядиться судьбой Круглова и огласил приказ относительно его в первый же день своего командования дивизионом. А все дело было в том, что двухгодичник Круглов при встрече в части с Галимовым отдавал ему честь и протягивал для рукопожатия руку. А иногда еще и говорил: «Привет, Ринат». Галимов, загнанный в тупик наглым поведением студента, уже и так и сяк избегал встреч с Кругловым, а тот знай себе: «Привет, Ринат», — и руку тянет. Ну и доприветствовался, теперь пусть на нарах отдохнет, подумает. Если бы первым протянул руку Галимов, это было-бы естественно, он капитан и комбат, захотел и поздоровался. Ну, если бы Бас или Висляков тянули первыми руку, тоже с известной натяжкой можно, вроде свои, хоть они и лейтенанты, а Галимов целый капитан. А тут какой-то студент недоразвитый. Вот как этот Паренек из его батареи, хуже самого распоследнего солдата. Галимов ему так прямо и сказал:

— Ты ж, Мальцев, задержался в своем развитии, как в умственном, так и в физическом, понимаешь?

А это чмо болотное отвечает:

— Ну да, задержался. Я к вам в армию не набивался.

И вообще, батарейку ему Бог послал ту еще — Дима-дурачок, Паренек, Плейшнер малохольный. Кошмар… Хотя вон у капитана Козлова — Лось. Секретарь комсомольской организации дивизиона, но троих стоит, а то и четверых. Как ни старались тогда замять тот факт, что температура зимой в казарме на харанорском угле может быть 25 градусов по Цельсию, а он просочился аж в штаб округа. А какой-то стукачок вообще написал в Москву в «Красную Звезду». Это ж из-за одного сумасшедшего младшего лейтенанта экономика целого региона под угрозой!

Вместе с Кругловым в камере офицерской гауптвахты находился еще один лейтенант из их части, мариец Янцыбаев. Небольшого роста, краснолицый, с бесцветными ресницами, Леня Янцыбаев был тишайшим и ничем не примечательным человеком. Среди его особенностей можно было, пожалуй, отметить только одну — в состоянии алкогольного опьянения, в которое он приводил себя регулярно, в среднем два раза в неделю, тихий лейтенант Янцыбаев возвращался домой в офицерское общежитие и начинал молча душить своего соседа по комнате старшего лейтенанта Боброва по прозвищу Бобр. Из-за этой своей особенности Леня Янцыбаев получил прозвище Леха-лютый. Бобр был значительно мощнее своего обидчика, но поскольку Леха-лютый возвращался поздно ночью, то Бобр уже спал и поэтому воспринимал действия странного марийца как ночной кошмар, внезапно становившийся явью. Бобр был старше других обитателей холостяцкой квартиры и тихо презирал их всех, но ничего поделать против Лехи-лютого не мог по нескольким причинам. Во-первых, Бобр был карьеристом и поэтому не имел права портить свой имидж карьерного офицера бытовой дракой с младшим по званию. Карьерными же соображениями объяснялся и факт проживания Бобра в холостяцком общежитии. Бобр не первый год терпеливо высматривал себе пару среди полковничьих дочек, но пока безуспешно. Во-вторых, краснолицый мариец из-за этой всей истории с ночным душением Бобра стал пользоваться определенным авторитетом у обитателей восьмой квартиры — Баса и Лося. И один и другой сильно не любили Бобра за правильный образ жизни и искали малейшего повода, чтобы применить к нему рукоприкладство. Пытаясь как-то разрешить свою проблему, Бобр ходил к начПО Клещицу, но тот односложно предлагал Боброву жениться, тогда, мол, и получит отдельную квартиру. Доведенный до отчаяния, Бобр уже подумывал, а не жениться ли на ком попало, хоть, например, на Люсьен, которая положила глаз на Вислого. После очередного нападения марийского душителя Бобров пошел к командиру Сивашову и показал ему следы от пальцев на своей шее. Леху-лютого из-за этого и посадили на гауптвахту.

Начальник гауптвахты старший лейтенант Целко, не обнаружив у вновь поступившего арестанта рядового Куликова никаких творческих задатков и поэтому потеряв к нему всяческий интерес, нагрузил его вещмешком с песком и приказал выполнять приседания во внутреннем дворе гауптвахты. Достав из ящика стола тренерский секундомер, Целкин уже собрался идти выполнять свой воинский долг, то есть мерить пульс Куликова, как тут заработал ящичек ГГС[24]. Дежурный с КПП докладывал, что у ворот гауптвахты находится какая-то девушка, которая назвалась дочерью генерала Котлярова и требует, чтобы ее пустили к арестованному Куликову.

— Паспорт у нее смотрел? Пусть покажет, — сказал озадаченный Целкин.

— Сама показала, как пришла. Котлярова, ага.

Убрав с глаз на всякий случай работавшего с каминной мозаикой Носа и приседавшего во дворе с мешком Куликова, Целкин двинулся к проходной. Открыв калитку, он увидел стройную девушку в коротком плаще и с пакетом в руке.

— Я начальник гарнизонной гауптвахты Целко, — осторожно представился Целкин.

— Настя, — сказала девушка.

— А по батюшке? — хитро прищурив глаз поинтересовался Целкин.

— Георгиевна.

«Совпадает», — подумал Целкин и спросил:

— Чем обязан?

— Я хочу навестить Сергея Куликова, его сегодня доставили к вам.

— Понимаете, у нас не больница и даже не военная часть, здесь находятся арестованные, — осторожно сказал Целкин.

— А мне надо. В порядке исключения. Никто не узнает.

— Я офицер, — немного осмелев, весомо сказал Целкин. — Есть присяга. Есть устав гарнизонной службы.

— И что там написано?

— Где?

— Ну, в присяге, мы же о ней говорим. Или в уставе, какая разница.

— Видите ли, девушка, для вас, может быть, и нет разницы, а вот для офицера…

— Товарищ офицер, — жестко перебила его генеральская дочка, — ну и что в присяге написано про Борзинский пивзавод? И про канистру пива?

«Ах, коза! Откуда узнала»? — обреченно подумал Целкин. «Ну да, от солдатни из гаража и узнала. Шила в мешке не утаишь. Тем более канистры с пивом. Только не одну, а две. Это Рымарь придумал, он же меня и снимет за это с должности. А дальше путь один — в секретари комсомольской организации дивизиона. И прощай, оружие! Прощай, библиотека, а главное, прощай, власть. Пусть небольшая, но зато полная. Вместо уютного кабинета с инкрустированным каменьями камином он будет приходить утром в часть и становиться в строй с такими же, как он, старшими лейтенантами.

— Хорошо, — помедлив, согласился Целкин. — Я все устрою. Только этого никто не должен видеть. Настасья Георгиевна, Вас устроит мой кабинет? Только про пивзавод, это… Ну, Вы понимаете? Не стоит… Это ж Вы понимаете, — Целкин неопределенно повертел растопыренной ладонью около собственной головы.

Идея отправки содержащихся на гауптвахте солдат на работы на местный пивзавод взамен двух канистр пива принадлежала начальнику городской комендатуры подполковнику Рымарю. Для самого же Целкина эта дурацкая идея оказалось только головной болью. Доставить и забрать солдат на пивзавод дежурной машиной комендатуры было самым простым. Немного сложнее был тот факт, что солдаты с пивзавода возвращались с такими вздутыми животами, что не могли застегнуть на себе армейские брюки. Перепробовав несколько вариантов противодействия этому Целкин просто махнул на это дело рукой.

Самой большой проблемой неожиданно оказался вопрос: куда девать добытое пиво? Одну канистру Рымарь брал себе. Управляться с ней Рымарю помогал его помощник старший лейтенант Крупа. А вторая канистра доставалась Целкину. Друзей у Целкина не было, выпить ее один он не мог, а вылить было жалко и глупо. Временный выход Целкин нашел в том, что за две канистры пива выменял у начальника склада горюче-смазочных материалов новую двухсотлитровую бочку для солярки. Установив ее на территории гауптвахты, он стал сливать пиво туда. Когда бочка наполнилась до половины, на территории гауптвахты установился устойчивый дух перебродившего пива. Тогда Целкин решил вообще отказаться от своей доли, но встретил неожиданный жесткий отпор от Рымаря. Сообразив, что, отказываясь от дармового пива, он может вообще лишиться своей должности, Целкин был в конце концов вынужден забирать свою долю и тайком выливать ее в унитаз служебного туалета.

— Ну, конечно, я все понимаю, — улыбнулась генеральская дочка. — Иначе я сюда не пришла бы. Ваш кабинет не подойдет. Я встречусь с Куликовым за воротами гауптвахты, а через два часа он вернется.

— Вернется? — растерянно пробормотал озадаченный начальник гауптвахты. — С какой стати?

— Он человек чести. Пообещает вам и вернется. Когда-то большевики отпустили из тюрьмы анархистов на похороны князя Кропоткина под честное слово. И они все вернулись. Все очень просто. Дали честное слово и все.

— Видите ли, Настасья Георгиевна, я служу здесь уже третий год и ни разу не видел…

— Ну так, наконец, увидите, — перебила Целкина Настя. — Кроме этого, это слово даю вам я. Или у Вас есть сомнения в моей чести?

— Это должностное преступление. Ваш батюшка первый…

— Вот именно, мой батюшка! Сегодня вечером мой батюшка будет знать о ваших махинациях на пивзаводе!

— Это шантаж… Вы же человек чести… — озадаченно пробормотал Целкин первое, что пришло ему в голову.

— Если я человек чести, то, значит, выполню свое обещание и Куликов вернется через два часа. А если я не человек чести, то сегодня вечером я донесу на вас генералу Котлярову. Похоже, у вас нет выбора. В каком-то смысле вам не повезло.

«Генеральская хватка», — подумал Целкин и спросил:

— А если он все-таки убежит? Вы же не будете за ним гоняться по Борзе?

— Тогда я приду и сяду вместо него в камеру, — сказала девушка, спокойно глядя Целкину в глаза.

«Такая придет и сядет, — вдруг понял Целкин. И что тогда прикажете делать?» Окончательно расстроенный Целкин представил сидящую в солдатской камере дочь генерала Котлярова. Здесь уже понижением до секретаря комсомольской организации дивизиона не обойдешься. Есть еще УРы. Там, наверное, тоже освобожденные секретари комсомольской организации требуются. Какой-то кошмар…

— Ну хорошо, — тяжко вздохнул Целкин. — Я все сделаю. А вы уверены, что он вас послушается?

— Не беспокойтесь, послушается, — улыбнувшись чему-то, сказала девушка.

Глава 8

Малый Куналей

Из батареи капитана Галимова сбежал рядовой Пиксасов. Поведения Пикса был странного. Одутловатый, неуклюжий, нечистоплотный и с какими-то неуловимыми отклонениями от нормальности. Деды, пытавшиеся развлечься с помощью Пиксы, быстро почувствовали патологию и потеряли к нему всяческий интерес. Пикса не страдал от издевательств, не боялся никого, а был просто равнодушен.

Поискав Пиксу в окрестностях Борзи трое суток, поиски прекратили. Как-то неожиданно всплыло, что его мать находится на лечении в психиатрической больнице в Улан-Удэ. Командиры почесали в затылках — очередная неприятность. Комбата Галимова на всякий случай услали на учебу в Читу. Ясно, что Пиксасова надо комиссовать, но для этого его нужно по меньшей мере отыскать. Для этого лейтенанта Мальцева послали в командировку на родину сбежавшего солдата, в деревню Малый Куналей, чтобы посмотреть, может, он там. Заодно зайти в военкомат и взять его призывную карту. Потом ехать в Улан-Удэ в сумасшедший дом, взять справку о болезни матери.

Вечером Паренек сел на поезд «Борзя-Улан-Удэ» и на следующее утро сошел на станции «Петровский завод». Прямо на перроне здесь стоял бронзовый памятник декабристам. Здесь, в Петровском заводе, закованные в кандалы, на каторжных рудниках декабристы провели свои самые страшные годы. Кто были на самом деле эти мужчины с благородными лицами? Гордыми предвестниками звезды пленительного счастья, как считал Пушкин? Или это был очередной гвардейский заговор, коих со времен стрелецкого бунта при Петре I случилось в России уже множество? И так, и так, с какой стороны посмотреть. На то они и мужчины, создания беспокойные. Ну а что женщины?

Сюда же, в Петровский завод, потом прибыли и жены гвардейцев-неудачников. Молоденькие, красивые, знатные, только бы жить и жить в богатстве и блеске столичных салонов. Княгиня Екатерина Трубецкая, 27 лет. Графиня Александра Муравьева, 23 года. Генеральская дочь Мария Волконская, 22 года.

Во время первого свидания, увидев мужа прикованным кандалами к тачке, Мария Волконская упала перед ним на колени. Венчается раба Божия Мария рабу Божьему Сергею. И все. Этого достаточно, чтобы оставить у сестры мужа годовалого первенца, порвать все отношения с родителями и разделить участь мужа. Потом Марии пришлось пережить смерть сына, оставленного в Петербурге, и смерть дочери, рожденной здесь, в Сибири.

А Полина Анненкова даже и не венчана с Иваном Анненковым. Да и не Анненкова она еще, а Полина Гебль, дочь наполеоновского офицера. Сквозь рыдания она пишет императору Николаю I: «Я всецело жертвую собой человеку, без которого я не могу более жить!» А венчанной женой Полина стала два года спустя, здесь, в Забайкалье. На время венчания в Михайло-Архангельской церкви, что в Чите, с Ивана Анненкова по милостивому разрешению императора сняли кандалы.

Ну а с княгиней Екатериной Трубецкой совсем какая-то мистика. После замужества у нее десять лет не было детей. Ездила лечиться в Европу, но безрезультатно. А здесь, во глубине сибирских руд, в Петровском заводе одного за другим за четыре года рожает двух девочек и двух мальчиков!

Меньше всех веку было отпущено графине Александре Муравьевой. Оставив у свекрови своих троих детей, она, будучи на седьмом месяце беременности, последовала за мужем. «Вы святая женщина», — эти слова ей сказал перед отъездом Пушкин. «Нет, я только жена», — возразила Александра. Самая болезненная из дам-декабристок, с огромными глазами на прекрасном лице, Александра Муравьева умерла здесь, в Петровском заводе, в возрасте 28 лет. За несколько дней она сгорела от нервной лихорадки. Ее муж Никита Муравьев просидел всю ночь, гладя руку мертвой жены.

Но бронзовый памятник на перроне этого затерянного на бескрайнем Транссибе маленького вокзала — мужчинам. Так уж повелось…

От станции «Петровский завод» далее Пареньку предстояло ехать на автобусе. После трех часов тряски по грунтовке ПАЗик доехал до Малого Куналея. Когда Паренек сошел с автобуса, уже смеркалось. Он пошел по деревенской улице, по обе стороны которой стояли черные деревянные дома.

В доме по адресу, данному ему в строевом отделе части, оказался небритый мужчина неопределенного возраста, как оказалось, папа Пиксасова. Рядом с ним находилась худощавая жилистая женщина, которую хозяин называл Анькой. Чернявая Анька курила папиросу и с интересом смотрела на Паренька. В доме стояла какая-то специфическая кисло-сладкая удушливая вонь.

Узнав, что офицер приехал искать его сбежавшего сына, папаша обрадовался и послал Аньку за водкой, а сам стал собирать закуску. Через час застолья раскрасневшийся родитель начал орать, что в пятьдесят шестом году он закончил курсы младших командиров и по этому поводу пожелал брататься с Пареньком. Жилистая Анька курила папиросы и не отставала в деле поглощения огненной воды от младшего командира Пиксасова.

— Аррртилерристы, Сталин дал приказ!!! — стуча грязным кулаком по столу, орал Пиксасов.

Похожая на ящерицу чернявая боевая подруга младшего командира пронзительно подпевала ему:

— Из сотен грозных батарей за слезы наших матерей, за нашу Родину — огонь!!!

В разудалой голове Пиксасова-старшего окончательно все перепуталось, и он поднимал новые и новые тосты за офицера, прибывшего на родину сообщить о военных успехах своего сына.

— За нашу Родину — огонь!!! — до поздней ночи раздавались яростные крики из черного покосившегося дома Пиксасовых.

Через некоторое время доблестный родитель и Анька выпили всю водку, наорались военных песен и, спотыкаясь, удалились на заслуженный отдых в спальню. Паренек остался за опустевшим праздничным столом один. Он осмотрелся и увидел в углу какой-то топчан. Не снимая шинели, он лег и закрыл глаза.

От вони неизвестного происхождения, царившей в доме, Паренька стало подташнивать. Он встал, открыл входную дверь и вышел на крыльцо. Стояла полная луна, и весь двор был залит ее ртутным светом. В темном безоблачном небе переливался звездный ковер. Паренек вдохнул полной грудью морозный воздух и хотел пойти поискать туалет, но вдруг застыл на месте. Из темноты перед ним появилась огромная собака, похожая на волка. Собака смотрела на него внимательным выжидающим взглядом фосфоресцирующих глаз. Паренек, стараясь не делать резких движений, повернулся и вошел обратно в дом, плотно затворив за собой дверь. Потом после некоторого раздумья он направился в спальню. В спальне было странно прохладно и стояла кромешная тьма, так как единственное грязное окно было забито фанерой. Наощупь Паренек подошел к кровати и стал тормошить лежащего на ней человека за плечо. Человек сначала что-то мычал, потом опустил ноги на пол и стал шарить рукой под кроватью.

— Где топор? Где мой топор? — хрипло бормотал он.

— Чего ты хочешь? — спросила паренька шипящим шепотом лежащая рядом Анька.

— Мне нужно в туалет, а на дворе собака не дает.

Анька в черной комбинации на жилистом теле, что-то бормоча под нос, встала с кровати и пошлепала к двери. Мальцев набросил на плечи шинель и тоже пошел за ней. Выйдя босиком на крыльцо, женщина позвала в темноту:

— Полкан, Полкан!

Из темноты пришел Полкан. Анька спустилась с крыльца и взяла его за ошейник.

— Иди, не бойся, — махнула она рукой.

— А чего он про топор говорил? — спросил Паренек. — Ночью буянить не будет?

— А кто его знает, — зевнув во весь рот, равнодушно ответила Анька. — Иногда буянит, за топор хватается, тогда тикать надо. Ну, ты услышишь. Если что, беги.

Возвратившись в дом, Паренек закрыл за собой на задвижку дверь и, нащупав в темноте топчан, устало опустился на него.

Кажется, прошел еще один день в армии.

Вопреки опасениям ночь прошла без происшествий. Утро выдалось морозное и солнечное. Паренек шел по скрипящему снегу вдоль улицы, и немногочисленные люди, попадавшиеся ему на пути, здоровались с ним, как со старым знакомым. Мальцев удивленно здоровался в ответ. Путь Мальцева пролегал в местный военкомат, который располагался в одном здании с отделением милиции. В милиции Мальцев застал двух русских милиционеров и бурята, видимо, задержанного. Бурят стоял посреди комнаты, маленький, коренастый, набычившийся. Руки он держал сцепленными за спиной, из под жестких черных волос блестели разбойничьи глаза. На столе перед милиционерами лежал неестественно большой нож с кривым лезвием, вымазанным в крови.

— Так зачем ты барана зарезал? — устало и, видимо, не в первый раз спрашивал милиционер бурята.

Бурят в ответ только сверкнул глазами и еще больше набычился. Потом он стал что-то неразборчиво и с вызовом бормотать, из чего можно было разобрать только слово «убил». Мальцев прошел в следующую комнату, где находился военкомат, и изложил цель своего приезда. Выслушав его, начальник военкомата передал Мальцеву копии призывных документов рядового Пиксасова. Через полчаса Мальцев покинул военкомат, так и не узнав, за что маленький бурят с разбойничьими глазами убил барана.

Улан-Удэ оказался вполне современным городом. Примерно половина прохожих на улицах были с большими, как чан, головами, желтыми лицами, черными жесткими волосами и плоскими носами. Буряты разговаривали на русском с легким акцентом, вывески магазинов были смешанные, часть на русском, часть на бурятском языке русскими буквами. В вокзальном буфете Пареньку продали за восемьдесят копеек чай[25]. Причина такой высокой цены открылась, когда Паренек попробовал напиток. Это был бурятский чай с кусочками топленого сала, плававшими в теплой жидкости буро-зеленого цвета. Знакомство с национальной кухней закончилось после первого глотка.

«Интересно, какими мы кажемся бурятам?» — подумал Паренек. «Наверное, бледными, длинноносыми и с крошечными недоразвитыми головами».

В психиатрической клинике Мальцеву дали выписку из истории болезни матери Пиксасова. Какая-то разновидность шизофрении. Пиксасова находилась на амбулаторном учете, но иногда, чаще весной, ей становилось хуже, и тогда ее помещали в стационар. Мальцев направился по домашнему адресу Пиксасовой, который ему дали в больнице. Пиксасовой дома не оказалось, а соседи по коммуналке рассказали, как пройти к ее месту работы — киоску по продаже трамвайных талонов. Тихая маленькая женщина, совсем не похожая на сына — крупного, неряшливого, мордатого. Известие о дезертирстве сына Пиксасова восприняла равнодушно, только как-то виновато улыбнулась, пряча глаза. Оказалось, она не видела сына и не слышала о нем уже давно, сколько — точно не помнит. Уехала из Малого Куналея тоже давно. Бывшего мужа помнит хорошо, как пил, как гонялся за ней по дому с топором, как привел домой Аньку. Аньку бывший муж ни разу пальцем не тронул, уважал. А вот ее как-то поймал, повалил на пол и рубанул топором по волосам.

Неохотно поговорив о сыне и бывшем муже, Пиксасова почему-то стала рассказывать Пареньку о психиатрической лечебнице.

— От водки там тоже лечат, — сказала Пиксасова. — Дают сначала лекарство специальное. Потом, когда лекарство начинает действовать, наливают сто грамм. Больных выворачивает, трясет, они на стенку лезут. Сама видела Аверс, это у них называется. Это чтобы отвращение было. Какое-то время помогает, а потом опять. Раз девчонка одна, тихая такая, нож в столовой у хлеборезки стащила и с ножом за санитаркой по корпусу гонялась. Никогда не скажешь, худенькая такая. А санитарка толстая, визжит, как свинья, все испугались. Девчонка тоже визжит, еле нож отобрали. Молодые девки на заднем дворе через забор сигареты с улицы стреляют. Мужики туда ходят, со всего города приезжают. Потому что не за просто так, а чтоб получить сигарету, девке нужно показать кое-что. Те, кто помоложе, по целому кульку собирают, потом в палате делятся со всеми. А старым хуже.

На обратном пути Паренек делал пересадку в Чите и зашел поужинать в вокзальный ресторан. До поезда на Борзю оставалось два часа. Он собрал нужные документы и посетил обоих родителей Пиксасова, теперь можно было возвращаться в часть. В ресторане было полно народу, который пил, закусывал и танцевал под небольшой, но энергичный оркестр с певицей. Певица без видимого напряжения исполняла репертуар Патрисии Каас, Софии Ротару и Аллы Пугачевой на французском, молдавском и русском языках. После небольшого технологического перерыва трое музыкантов и певица заняли свои рабочие места. Какой-то расхристанный мужчина в зале вскочил из-за столика с поднятым бокалом в нетвердой руке и истошно заорал на весь зал:

— Выступает София Ротару!

Мальцев от нечего делать стал осматривать зал и вдруг через несколько столиков заметил человека в офицерской форме. Этим человеком был капитан Галимов. Он возвращался с учебы и сейчас тоже закусывал перед поездом. Мальцев подошел к его столику и поздоровался. Непредсказуемый капитан обрадовался Мальцеву, усадил его рядом и заказал официанту еще одну бутылку вина.

Присмотревшись, Паренек заметил, что с Галимовым что-то не так. Его мундир был минимум на два размера больше, чем требовало того телосложение Галимова. Сам Галимов надувался, выпячивал грудь, но все равно китель на нем болтался, как на вешалке, не говоря уже о штанах.

Выпивши бутылку портвейна, Галимов под большим секретом поведал Пареньку о неприятной истории, в которую он влип на учебе. Причем влип, как оказалось, в прямом смысле этого слова. Неприятность произошла на вторые сутки после прибытия Галимова на курсы повышения квалификации. Вернее, сначала все было хорошо. Со своим соседом по парте он завалился вечером в ресторан, где друзья познакомились с двумя тетками с соседнего столика. Тетки были средних лет, крепкого сложения и повадками напоминали вышедших на охоту свиноматок. Подружки, пошептавшись, поделили между собой мужчин, и Галимов достался тетке по имени Диана. Во время быстрых танцев Диана, распространяя запах дезодоранта и пота, виляла тугой задницей, обтянутой узкой юбкой, так, как будто от этого зависела ее жизнь. Галимов, опьяневший от испарений Дианы, тоже вовсю вилял задом, который облекали пока что его родные офицерские брюки.

После ресторана дороги друзей разошлись. Галимов пошел с Дианой, а его друг с подружкой Дианы Софой. Когда они подошли к зданию с вывеской «Продукты», Диана открыла своим ключом заднюю дверь магазина и пригласила офицера внутрь. В подсобном помещении было жарко и темно, но Диана не разрешила включать свет. В темноте Галимов снял шинель и положил ее на какой-то выступ. Потом он стал искать на что бы присесть. Его внимание привлекла огромная бочка с удобной плоской крышкой. Галимов уселся на бочку. В это время Диана, шумно сопя пористым носом, подошла к бочке и обхватила Галимова за туловище мощными руками.

Вот тут-то и случилась беда. Крышка с треском провернулась, и задница Галимова оказалась погруженной в постное масло, находившееся в бочке. Все произошло мгновенно, Галимов не успел и глазом моргнуть, как его форменные штаны и часть кителя пропитала теплая маслянистая жидкость. Диана испуганно вскрикнула и инстинктивно оттолкнула провалившегося Галимова от себя. От толчка Галимов погрузился в жидкость еще глубже. Теперь в масле была уже вся спина капитана. Сдавленно матерясь, Галимов начал выбираться из западни. Не имея точки опоры, он только еще глубже погружался в бочку, так что скоро наружу торчали только голова и ноги в форменных ботинках.

— Помоги, — прохрипел он, протянув руку. Диана всплеснула полными руками и запричитала:

— Как я теперь масло буду продавать!? Давайте руку, только осторожно, не запачкайте платье, это у меня единственное выходное!

С трудом выбравшись из бочки, Галимов в темноте стал ощупывать себя со всех сторон. С обвисших офицерских брюк струйками стекала на пол пахучая жидкость. Диана благоразумно отошла подальше от Галимова, злобно сверкавшего в темноте глазами.

— Это ж сколько масла на пол вылилось! — продолжала причитать Диана. — Вы бы не могли сцедить с брюк вот сюда, в бочку?

Остаток дней на учебе Галимов проходил в кителе и штанах, которые купил в местном военторге, правда, не своего размера. Промасленный родной мундир и офицерские теплые кальсоны пришлось завернуть в несколько газет и тайно выбросить в мусорный бак.

Вскоре после возвращения Паренька из командировки объявился рядовой Пиксасов. Оказывается все это время он жил на свинарнике, отстоявшем от части километров на пять в сопках. На основании привезенных Мальцевым документов Пиксасова комиссовали по состоянию здоровья, и он уехал домой, в Малый Куналей. Пиксасов-старший по этому поводу потребил вдвоем с Анькой немалое количество веселящих напитков. Учитывая масштабность события, на этот раз он отступил от своих правил и засветил потерявшей бдительность Аньке под глаз. Анька тут же заявила на друга в милицию. Когда подъехала милиция, Пиксасов-старший в знак протеста выпил на глазах у всех пузырек зеленки. Видавшие и не такое милиционеры заломили веселому папаше руки и поволокли в машину. По дороге Пиксасов широко открывал рот и пугал наблюдавших за происходящим соседских женщин ярко-зеленым зевом.

Глава 9

Телемба

Путь на Телембу — сутки по железной дороге и 150 километров на гусеницах по проселкам. Если не считать самих стрельб, то самое главное — это погрузка-разгрузка зенитно-ракетного дивизиона на железнодорожные платформы.

В армии до сих пор ходит история, ставшая легендой. Тогда погрузили на станции отправки дивизион, а на станции назначения обнаружили, что не хватает одной пусковой установки. Платформа, куда ее загнали при погрузке, есть, а самой пусковой нет. Стоит платформа пустая, где пусковая — никто не знает. Заблокировали все движение, пустили по путям мотодрезину, проехали весь маршрут — нет ничего, ни на рельсах, ни справа, ни слева. Испарилась пусковая. А это 24 тонны веса на гусеничном ходу. Выдвигались самые невероятные гипотезы исчезновения: от того, что пусковую забыли на рампе при погрузке, до похищения пусковой китайцами.

А случилось вот что. Два солдата, механик-водитель и оператор этой пусковой, приобретя во время погрузки на рампе в продуктовом ларьке бутылку водки, решили ночью распить ее с комфортом. Чтобы никто не помешал, они взяли все необходимое для приятного времяпрепровождения и на одной из технических остановок пробрались в пусковую. Когда эшелон тронулся и набрал скорость, плохо закрепленная при погрузке пусковая стала болтаться на креплениях, пока не сорвалась с платформы и не упала под откос. Перевернувшись, она опять случайным образом встала на гусеницы. Еще более чудесным образом оба бойца отделались только ушибами. Придя в себя после падения, экипаж пусковой решил продолжать движение на полигон своими силами. Механик-водитель открыл топливную магистраль и повернул вентиль пневматического стартера. Провернувшись несколько раз, дизель как ни в чем не бывало запустился. Выбравшись на шоссе, экипаж добрался до станции Телемба, а потом, уточнив маршрут у местных жителей, взял курс на полигон, куда вскоре и ворвался, грохоча дизелем и опередив основные силы на полдня.

С огромным трудом инцидент удалось локализовать внутри части. Командир части, уже смирившийся с перспективой трибунала, только крутил головой и бормотал: «И они хотят воевать с таким народом… И с такой техникой…»

На этот раз погрузка прошла без проблем. Если, конечно, не считать объявившегося невесть откуда младшего лейтенанта Лосева. Он прибыл на рампу в своей неизменной полевой форме и заявил о своем намерении отправляться со всеми на Телембу. Капитан Козлов, комбат Лосева, резонно рассудил, что боевые стрельбы — это не наряд по котельной, и сказал, что сам он таких решений не принимает, иди, мол, к командиру дивизиона. Майор Кузьмин сказал Лосю, что участие в боевых стрельбах является важным и почетным событием в жизни каждого офицера-стартовика, его нужно заслужить безупречной службой в течение года, после чего приказал Лосю покинуть режимный объект, которым является борзинская погрузочная рампа. Ну, тут Лось, не долго думая, заскрежетал зубами, выкатил глаза и бросился под гусеницы ближайшей пусковой, которая заезжала на рампу. Если бы не реакция механика-водителя, сидевшего за рычагами, то одной жертвой из тех, которыми сопровождаются каждые крупные учения, стало бы больше. Полковник Сивашов в конце концов внял воплям Лося о том, что без армии он не мыслит своей жизни, и сказал, что дает ему последний шанс.

В день стрельб на полигоне с утра была низкая сплошная облачность и моросил холодный дождь. На стартовую позицию первой вышла станция обнаружения цели — СОЦ, бронированный монстр весом 56 тонн. При транспортировке она заняла целую железнодорожную платформу, и еще такую же платформу занимала антенна СОЦ. При боевом режиме работы СОЦ развивает мощность излучения 1,8 мегаватт и находиться рядом с ней опасно. Даже боковые лепестки диаграммы направленности СВЧ-излучения могут нанести ущерб здоровью. По этой же причине маленькие окошки в бронированном туловище СОЦ забраны густой металлической сеткой. Вслед за СОЦ на стартовую позицию вышла станция наведения ракет — СНР. СНР — самое сложное и поэтому самое капризное звено зенитно-ракетного комплекса «Круг». Поэтому на стрельбы берут две СНР и по прибытии на полигон сутки выполняют тестовую юстировку на имитаторе цели — «вышке». На этот раз выбраковали станцию лейтенанта Вислякова. Что поделать, чтобы стать на Телембе стреляющей СНР, нужно иногда ждать не один год. А начальникам расчетов пусковых установок и того хуже, их в дивизионе аж девять, а на старт выходит только две.

СНР прошла в пяти метрах от СОЦ и, круто развернувшись на одной гусенице, направилась на позицию. В этот момент начальник расчета СНР нажимает кнопку сброса на топопривязчике. От выполнения этой процедуры будет зависеть точность пересчета координат целеуказания, которые СНР будет получать от станции обнаружения цели. Точно такой маневр произвели и две пусковых по отношению к станции наведения. После занятия пусковой стартовой позиции восьмиметровая ракета стоимостью в пятиэтажную хрущевку, сначала поднялась вверх на направляющих на 60 градусов, потом стала резко разворачиваться вправо-влево — это происходит функциональный контроль канала управления со станции наведения. От этих поворотов двухтонной ракеты пусковая качалась и вибрировала всем своим 24-тонным бронированным телом как осиновый лист. После окончания контроля в пусковой открылся верхний люк, и на броне показалась человеческая фигура в черном танкаче, шлемофоне и с плоскогубцами в руке. Это начальник расчета пусковой, которому посчастливилось стать стреляющим на Телембе. Если сегодня ему будет сопутствовать счастье, то ракета с его пусковой поразит цель. В строевой части в его личном деле появится заветная для каждого стартовика запись. С такой записью он первый кандидат на вакантную должность начальника расчета станции наведения, а без нее может задержаться на пусковой и до звания капитана, бывали такие случаи. Начальник расчета сорвал плоскогубцами свинцовую пломбу размером с пятак, фиксирующую ярко красную крышку пускового штекера ракеты. После этого он опять спустился в нутро пусковой и, откинув крышечку, нажал красную кнопку. Разъем пусковой плавно въехал контактами в ракетный штекер, и на станции наведения загорелось красное табло «Ракета № 1 в боевой готовности».

В полумраке наполненного воем турбины бронированного чрева СОЦ луч индикатора синхронно с вращающейся на крыше огромной антенной описывал на экране окружности. Зеленый круглый экран был пока чист, кроме луча вращающейся развертки на нем видны только шумовые контуры. Круглая двухметровая тарелка параболической антенны СНР пока неподвижно смотрит в небо, затянутое низкими свинцовыми тучами. Откуда, с какого азимута появится цель, пока неизвестно. Ракеты на направляющих пусковых тоже пока неподвижны и смотрят носами в точку встреливания.

На командном пункте полигона Телемба начальник полигона принял рапорт командира стреляющего дивизиона о готовности, после чего нажал на красную кнопку. С этого момента пошел отсчет времени. Через 200 секунд все окончится. При хорошем стечении обстоятельств радиоуправляемая мишень «Стриж» будет уничтожена одной ракетой. Это пятерка дивизиону, он может быть спокоен полтора года, до следующих стрельб. Немного хуже, если «Стриж» будет уничтожен двумя ракетами. Это четверка-тройка. Если пройдет 200 секунд и «Стриж» самоликвидируется, то это двойка. И позорное нажатие начальником СНР кнопки самоликвидации улетевшей невесть куда своей ракеты. С соответствующими записями в личных делах всех офицеров, принимавших участие в стрельбах.

Радиоуправляемая мишень «Стриж» по команде с пункта управления стрельбами стартовала вертикально вверх, преодолела звуковой барьер и за 17 секунд забралась на восьмикилометровую высоту. После этого последовал «перегиб», и «Стриж» полетел под углом 45 градусов на высоту 14 километров.

На этом участке его и увидели на экране локатора в СОЦ. Данные об азимуте цели были переданы на станцию наведения, и антенны СНР резко развернулись в том направлении, где на дальности 70 километров в стратосфере летел «Стриж». Синхронно с ним в этом же направлении под завывание серводвигателей развернулись направляющие пусковых с ракетами. Третий этап траектории «Стрижа» — спуск из стратосферы и вхождение в зону поражения комплекса «Круг». На этом этапе «Стриж» развивает тройную звуковую скорость и должен быть уничтожен ракетой комплекса.

После передачи азимута «Стрижа» на станцию наведения следует самый ответственный этап — захват цели на автосопровождение. Операторы угловых координат и дальности в СНР должны в этот момент увидеть отметку от «Стрижа» на экранах своих локаторов и, вращая штурвальчики управления антенной, взять эту отметку в стробы. В этот момент параболические антенны СНР нервно рыскают в небольшом телесном угле и синхронно с ними рыскают острыми носами ракеты на пусковых.

Счет тут идет на секунды, замешкаешься, плохо захватишь цель в стробы — сорвется автосопровождение, и тогда начинай захват сначала, а 200 секунд уже кончаются, сейчас «Стриж» выйдет из зоны поражения и самоликвидируется.

— Есть захват цели по азимуту! — перекрикивая вой турбины, доложил оператор угловых координат.

— Есть захват цели по дальности!

Начальник расчета СНР нажал кнопку автосопровождения цели. Дрожащая крупной дрожью антенная колонка СНР в это мгновение замерла, а потом стала плавно двигаться как бы за невидимой целью. Синхронно с антеннами СНР, повторяя их теперь уже плавное движение, двигались две ракеты на пусковых. Полдела сделано, пока идет все по плану. На локаторе СОЦ видно, как «Стриж» вошел в пятидесятикилометровую зону поражения. Еще десять самых напряженных секунд.

— Цель в зоне пуска. Открываю огонь. Цель уничтожить одной! Высота 20, дальность 23, — отдал приказ командир дивизиона майор Кузьмин.

Начальник расчета на СНР откинул защитную крышку и нажал красную кнопку с надписью «Пуск № 1». Раздался грохот, и земля затряслась от стартовавшей ракеты.

Самое неприятное, что может быть на боевых стрельбах, — это когда по этой команде ракета не сходит с пусковой. Такое бывает и не так редко. Например, когда в 1960-м году комплексом С-75 сбивали Пауэрса, две первые ракеты вообще не сошли с пусковых, полетела только третья.

Пуск ракеты комплекса «Круг» более всего напоминает взрыв. Грохот взрыва перекрыл рев турбин, и пусковая скрылась под огненным смерчем — это сработали пороховые ускорители ракеты. Следующий миг, который восприняло сознание, — это обгоревший дымящийся корпус пусковой установки и ракета с четырьмя бьющими огненными струями от пороховых ускорителей ввинчивается в свинцовые облака. В этот момент на экранах локаторов в СОЦ и СНР появляется вторая отметка — от ответчика ракеты. Она быстро движется по зеленому экрану по направлению к отметке цели.

Теперь от людей уже ничего не зависит, дальше наведение ракеты осуществляет только техника. Еще через секунду из-за облаков раздались раскаты грома. Это включился маршевый прямоточный двигатель ракеты. Все, десять секунд на исходе, сейчас все станет ясно!

В это мгновение громовой гул маршевого двигателя невидимой за низкими облаками ракеты завершился взрывом, от которого под ногами задрожала земля и заложило уши. Это подорвалась боевая часть ракеты.

Наступила звенящая тишина. Вдруг открылся задний люк СНР, и из него вывалились двое солдат в черных танкачах. Забыв про опасное излучение от СОЦ, они радостно подпрыгивали, обнимались, а потом упали и покатились по земле. Они первыми увидели, как обе отметки на локаторе встретились в одной точке, после чего на экране появилось засветка от облака падающих обломков цели и ракеты.

Есть попадание!!!

Цель уничтожена с первой ракеты!

Теперь настала очередь поработать полигонщикам. В воздух поднялись пожарные вертолеты — тушить пожар в тайге, возникший на месте падения обломков «Стрижа» и ракеты.

Хоть стрельбы и называются боевыми и от них много чего зависит в судьбе офицера-стартовика, но все-таки это учения. Вот в 1960-м году, когда сбивали Пауэрса — вот это было напряжение! И ракетчики были еще старого закала, прошедшие Вьетнам, Корею, Египет, а кто и Великую Отечественную захватил. Командующим истребительной авиацией СССР тогда был генерал Савицкий с позывным «Дракон». Сына Бог не дал, так дочь Савицкую в космос отправил. «Локхид U-2» Пауэрса тогда летел на высоте 20 км. Наши истребители-перехватчики МИГ-19 и СУ-9 захлебывались на такой высоте.

— Приказываю сбить!!! Пилот или его семья получит все, что пожелает! — истошно кричит в телефонную трубку Никита Хрущев в Кремле.

И шли на перехват МИГи и «Сухие»! На динамической горке выскакивали на высоту «Локхида» и пытались атаковать его.

— Прошу позаботиться о семье, иду на таран, — это документальная запись переговоров пилота СУ-9 Игоря Ментюкова и генерала Савицкого.

— Обещаю позаботиться! — отвечает «Дракон».

Но так и не достали тогда ни МИГи, ни «Сухие» «Локхида». А сбили его почти под Свердловском ракетчики старинным комплексом С-75, который наводил ужас на пилотов «Фантомов» еще в Египте. Одной ракетой сбили Пауэрса и еще тремя классически расстреляли летевшего вдогонку на МИГе старшего лейтенанта Сергея Сафронова. Разобрались тогда и замяли это дело. Героя Советского Союза, как обещал Хрущев, тогда не дали никому. Ордена Красного Знамени — командиру дивизиона, сбившего «Локхид», и пилоту МИГа Сергею Сафронову. Слово «посмертно» в приказе так и не написали.

Ну а стартовикам на Телембе положен банкет. Закуску привезли с собой, а вот выпивку привозить заранее нельзя — такова традиция. По этой же традиции за выпивкой нужно ехать в поселок на отстрелявшейся обгорелой пусковой. В громадной брезентовой палатке, вмещающей человек двадцать офицеров дивизиона, накрыто два длинных стола. Посередине палатки стоит отопительный аппарат, возимый каждый раз на Телембу — «Поларис». «Поларис» и впрямь похож на ракету, труба метра три высотой с вваренной посередине металлической бочкой. «Поларис» ставится вертикально, а верхний конец трубы выводится в отверстие в палатке. Работает «Поларис» на солярке. Через полчаса гудения железная бочка раскаляется докрасна и в палатке становится тепло.

Собственно героев нынешней Телембы совсем немного. Это расчеты станции обнаружения цели, станции наведения ракет и пусковой установки. Но в офицерской палатке с гудящим «Поларисом» в центре все шумят, поднимают пластмассовые одноразовые стаканчики с водкой, провозглашают тосты, закусывают красной рыбой и консервированной сайрой.

Вот замполит дивизиона майор Козух, как всегда, с выражением сдержанной ответственности за хорошо выполненную работу на красном лице. В его общей тетради появились новые записи — кто и сколько чего выпил на Телембе, кто ездил на пусковой в поселок, кто как вел себя на маршруте следования. Вот на букву «Т» в его тетради зафиксировано, что прапорщик Тонкус в состоянии алкогольного опьянения в поезде упал с верхней полки и головой повредил столик в купе. После падения Тонкус так и не проснулся, а продолжал безмятежно спать до утра, впечатавшись мощным лбом в погнутый столик. А на букву «Л» в тетради уже нет свободного места. Это все из-за Лосева. К тому же еще и одна страница вырвана, хотя тетрадь прошнурована и скреплена печатью. Страницу вырвал Клещиц. Это из-за того, что на этой странице Козух зафиксировал преступно-халатное отношение младшего лейтенанта Лосева к несению наряда в котельной.

Вот командир дивизиона майор Кузьмин — он вырастил отличных офицеров-стартовиков, сбивших цель одной ракетой. Вот молодая поросль — Бас и Плейшнер, их Телемба, а может, Эмба, еще впереди. Вот лейтенант Висляков, который был дублером стреляющей СНР, следующая Телемба по неписанным законам его. Вот младший лейтенант Лосев с его последним армейским шансом. И даже Паренек вроде бы тоже причастен к общей радости.

Радостно и в солдатских палатках. Пройдут года, кто-то станет механизатором в родном селе, кто-то пойдет на завод, ребята женятся, остепенятся, но до последних своих дней они будут помнить Телембу. Сотрутся подробности и детали, но гром стартующей ракеты, от которого трясется земля под ногами, они будут помнить и стариками. И когда-нибудь кто-то из них обязательно возьмет гитару и неумело запоет полузабытые слова наивной солдатской песенки:

Ты видишь сны — она в них героиня,

Всегда ты с ней и лучше всех одет,

А видел ты когда-нибудь пустыню,

Дрожащую от запуска ракет?

Глава 10

Два капитана

После Телембы в бригаде всегда случались какие-то происшествия. То солдаты, напившись лосьона для бритья из солдатской лавки, угонят с техтерритории злосчастный бензовоз, то лейтенанта заберут в местный вытрезвитель, то еще какая напасть приключится.

На этот раз инцидент приключился на неожиданно высоком уровне: командир третьей батареи капитан Галимов пришел на службу с подбитым глазом, а его коллега, комбат второй батареи капитан Козлов, с забинтованной головой, на которой по этой причине даже не держалась фуражка.

На расспросы командира дивизиона и замполита Галимов отвечал стандартно — мол, в Борзе на автобусной остановке напали бичи, избили, забрали деньги и часы. Капитан же Козлов, напротив, на вопросы отвечал непонятной фразой:

— Если я Галимову звездану, то от него только сапоги останутся.

Озадаченный замполит майор Козух привычно достал из сейфа общую тетрадь и занес в соответствующие разделы суть происшедшего.

Капитан Козлов, вопреки своей простецкой фамилии, имел аристократическую внешность. Дивизионные дамы единодушно сходились в мнении, что Козлов — вылитый князь Болконский. В отличие от лейтенанта Вислякова, который считал быдлом всех солдат, капитан Козлов считал быдлом не только солдат, но и всех офицеров бригады, включая командира, полковника Сивашова. Конечно, были исключения, например командир первого дивизиона майор Вольф, который всегда, даже летом, ходил в черных перчатках, а недавно на техтерритории открыл стрельбу из автомата Калашникова. Кстати, за дело. Старослужащий «дедушка», который решил испытать на вшивость заменившегося недавно из Германии Вольфа, как стоял, так и упал лицом в грязь, так, на всякий случай. Отчитался потом Вольф сам перед собой о затраченных патронах, написал объяснительную командиру дивизиона, то есть самому себе. Мол, в целях поддержания дисциплины личного состава. А дисциплина в его дивизионе, кстати, самая лучшая в бригаде. И без истерик, переворачивания тумбочек и разбивания телефонов, чем иногда занимается майор Кузьмин. И офицеры у Вольфа берут с него пример, вот недавно в патруле на виадуке восемь местных бичей поперли на лейтенанта Тухтарова: четыре спереди, четыре сзади. Так Тухтаров, не долго думая, всю обойму в воздух выпустил. Одна пуля отрикошетила от металлической фермы виадука и попала на излете бичу в ногу. Бич так заорал, что от его крика остальных бичей как ветром с виадука сдуло. И надолго. Тухтаров написал утром Вольфу объяснительную, мол, в целях самообороны и защиты офицерской чести применил табельное оружие предупредительными выстрелами вверх. Так Вольф перед строем ему благодарность с занесением в личное дело объявил. С формулировкой «За защиту офицерской чести».

Время от времени капитан Козлов читал какую-то газету на немецком языке. Откуда он ее брал, выписывал или это была одна и та же газета, никто из офицеров не знал. Если с кем и любил поговорить капитан Козлов, так это с Пареньком. Впрочем, это был скорее не разговор, а монолог капитана.

— Что грустишь? Дождик пошел, и ты скис? — говорил он Пареньку. — Жить не хочется? Ничего, в Забайкалье только первые пять лет тяжело, потом нормально. Вот мне в академии пришлось много работать. Нагрузка была — ого! Еще та нагрузка. Тонкая структура уравнений Максвелла и всякое другое, не имею права говорить. Языками некоторыми владею.

Паренек тогда подумал, что уравнения Максвелла вообще-то изучают на первом курсе универа в курсе общей физики, но решил, что этот капитан-академик говорит про какие-то другие, гораздо более сложные уравнения Максвелла.

— Активнее нужно к жизни относиться, — продолжал Козлов. — Спортом подкачаться, Маркса подштудировать, «Материализм и эмпириокритицизм»[26], слыхал? Толковая вещь, стоит почитать. Железная логика! Позицию жизненную активную вырабатывать. Языками заняться. Вот у меня жена, она совсем юна. Танцовщица. Языками некоторыми владеет. А тут одно быдло. Вон Сивашов, как мужик деревенский, двух слов подряд сказать не может. Быдло и есть.

После посещения городской бани капитан Козлов зашел в ресторан «Садко», который находился впритык к бане, предвосхищая таким образом идею оздоровительно-развлекательных комплексов будущего. В ресторане Козлов заказал бокал сухого красного вина и только устроился за столик возле залитого ярким зимним забайкальским солнцем окна, как увидел в дальнем углу ресторана Галимова.

Будучи мелковатого телосложения, комбат Галимов для поддержания собственного авторитета в своей батарее пошел простым, но достаточно эффективным путем — изображал из себя психически ненормального. Например, перед всей батареей кричал:

— Я татарин, я дурак! Я тебе клянусь мамой, я тебя убью!

На Телембе замахнулся на «дедушку» лопатой, может, и убить хотел, но задел стоящего сзади молодого солдата. Дедушка, понятно, убежал на время подальше от агрессивного комбата, а молодому лопатой тогда губу рассекло, пришлось зашивать в санчасти. Потом, чтобы не выносить сор из избы, поставили его до конца службы маслорезом в столовую. Опять же, на Телембе, когда палатку на ночь солдаты ставили, Галимов решил подсветить им фарами. Для этого он сел в ТЗМ — транспортно-заряжающую машину, включил в кабине свет и, шевеля губами, стал внимательно изучать табличку со схемой переключения передач. Потом завел двигатель, решительно включил найденную по табличке передачу, отпустил сцепление и нажал на газ. Мощный «Урал» буквально прыгнул с места на возившихся с палаткой солдат. Солдаты бросились врассыпную от взбесившегося «Урала», а Галимов с перепугу что есть силы нажал на тормоз. «Урал» с шипением присел на все четыре колеса и заглох, наехав на брошенную в панике палатку. Солдатам тогда досталось по первое число от Галимова, мол, какого черта под колеса лезете?!

Паренек от Галимова натерпелся, пока Сивашов ему оркестр не поручил. А все с чего началось? С того, что тот же Козлов сказал как-то Галимову: «Ну что ты, Галимов, пристал к человеку со своими крестьянскими мозгами?» Запомнил тогда Галимов эти крестьянские мозги, похоже, на всю жизнь запомнил. На следующий день взялся реабилитировать уязвленное самолюбие.

— Я всю твою подноготную узнаю! — сообщил он Пареньку. — Ты будешь у меня хуже самого распоследнего солдата! Я тебе расскажу всю твою биографию!

И рассказал. Биография Паренька, по мнению Галимова, начиналась с выговора, потом следовал строгий выговор, постановление о неполном служебном соответствии, суд офицерской чести, а в конце был арест.

И загнал бы Паренька на гауптвахту, как двухгодичника Круглова за то, что тот здоровался с ним за руку, если бы не оркестр. Тогда Сивашов самого Галимова чуть на нары не отправил.

В «Садко» Галимов попал тоже после бани. Там он встретил своего друга и земляка капитана Шухутдинова из мотострелкового полка. Друзья заказали графин водки и тарелку жареных сосисок. Сначала они выпили за успешные стрельбы Галимова на Телембе, потом за взаимодействие родов войск, потом за самого Шухутдинова, потом за женщин, а потом заказали еще один графин. После тостов за дружбу и родной город Уфу друзья обнялись и затянули песню «Эй, икегез, икегез». А потом Шухутдинов куда-то потерялся. Галимов остался один, совершенно утратив ориентировку во времени и пространстве. Таким его и подобрал Козлов около выхода из ресторана. Дотащив легковеса Галимова до остановки, Козлов кое-как запихнул его в автобус. По прибытии автобуса в ДОСы Галимов обнаружил способность передвигаться и даже продемонстрировал несколько движений из татарского народного танца «Апипа». Бормоча что-то под нос, он даже дошел почти самостоятельно до своей квартиры.

Дверь открыла его жена Гуля. Увидев перед собой жену, Галимов вырвался из объятий Козлова и засветил Гуле кулаком в глаз. Пока Козлов оказывал Гуле помощь, дикий комбат нашел где-то топор и с гортанным криком высадил им окно. Чтобы как-то успокоить коллегу, Козлов ударил его кулаком в челюсть, после чего Галимов свалился в нокдаун и затих. В это самое время верная Гуля нашла молоток и, защищая законного мужа, подкралась к Козлову сзади и ударила его молотком по голове. Обливаясь кровью, невезучий комбат с трудом добрел до своей квартиры, где насмерть перепугал свою юную жену Наташу. Утирая слезы и проклиная опасную профессию мужа, Наташа обработала рану йодом и забинтовала мужу голову. На все расспросы жены, что же все-таки произошло, Козлов, постанывая, отвечал: «Если я Галимову когда-нибудь звездану по-настоящему, от него же только сапоги останутся!»

После некоторых колебаний дивизионный замполит майор Козух решил все-таки доложить об инциденте с участием комбатов Галимова и Козлова начальнику политотдела бригады подполковнику Клещицу. Интуиция опытного политработника подсказывала майору Козуху, что комбаты пострадали не иначе как по пьяному делу. Хотя раньше ни Галимов, ни тем более Козлов, ни в чем таком замечены не были. Тем более информация представляла интерес.

Хотя, по правде сказать, не это было основной причиной интереса замполита Козуха. Дело в том, что с самим Козухом, в тетради которого накопилось много разной информации об офицерах дивизиона, недавно случился неприятный инцидент. Все началось с того, что жена майора, начальник почтового отделения ДОСов, уехала на пару дней в командировку в Читу. Ну а вернувшийся с полигона политрук тоже решил расслабиться. Хорошо еще, что по замполитовской традиции в одиночку. То есть «тихо сам с собою я веду беседу» и все. Ни один нормальный стартовик на такое не способен в принципе. Прикончив за вечер бутылку водки, политрук решил прогуляться по свежему воздуху в магазин. На обратном пути, уже почти добравшись до своего подъезда, майор внезапно провалился в незакрытый канализационный люк. При этом он ударился промежностью о край люка.

На следующий день Козух явился на утреннее совещание к подполковнику Клещицу походкой сошедшего на берег моряка дальнего плавания.

Клещиц подозрительно оглядел Козуха и спросил:

— Устаете на службе? Чего глаза красные, майор? Много работы? Спите беспокойно?

Чтобы как-то сгладить ситуацию, Козух и решил проинформировать Клещица о делах в дивизионе.

Доведенная до Клещица информация неожиданно заинтересовала начПО. Дело в том, что после недавнего происшествия на виадуке, когда восемь местных бичей напали на лейтенанта Тухтарова и отрикошетившей пулей зацепило одного из них, от местной милиции поступил сигнал в борзинский горком партии, а оттуда пошла нехорошая цидуля в политотдел округа. Мол, зверствуют офицеры по отношению к местным мирным жителям. Не только всех невест уводят, но и пальбу из табельного оружия открывают почем зря. Клещица даже вызывали в Читу и приказали там собрать компромат противоположного направления, мол, местные бичи избивают офицеров. А тут как раз Галимов с подбитым глазом и Козлов с пробитым черепом. И как повезло Клещицу — не просто лейтенанты какие-нибудь беспризорные, а капитаны, семейные люди, командиры батарей и ко всему прочему еще и коммунисты. Это козырь! Этим козырем он легко побьет карты местной милиции и горкома партии.

— А ты чего корячишься, может, тоже в Борзе подбили? — спросил Клещиц у Козуха.

— Да нет, товарищ подполковник, застудил, видно, на Телембе, сутки на позиции провел, на холоде, — скромно ответил замполит.

— Ну, хорошо, на Телембе, так на Телембе, — покачал головой Клещиц, с сомнением разглядывая красный нос политрука.

Достав из сейфа толстую прошитую тетрадь с сургучными печатями, Клещиц посмотрел на настольный календарь, потом опять на нос подчиненного в красных прожилках, что-то зафиксировал в секретной тетради и запер ее обратно в сейф.

Глава 11

Замысел Злобина

Должность начальника борзинского горотдела милиции майора Свиридова была номенклатурной, то есть его назначали по результатам собеседования в горкоме партии. При рассмотрении кандидатуры майора Свиридова на должность начальника горотдела милиции первый секретарь Борзинского горкома партии Николай Петрович Злобин поинтересовался у майора Свиридова:

— Спиртное употребляете?

— Да, — ответил немного озадаченный Свиридов.

— А много можете выпить?

— Это смотря чего, — осторожно ответил Свиридов.

— Водки.

— С закуской?

— А вы что, без закуски можете? — хитро прищурился первый секретарь.

После некоторых раздумий Свиридов сказал:

— Нет.

— Так сколько с закуской? — опять спросил его Злобин.

— Ну, стакан.

— И все?

— Ну, если надо, еще один.

— И все? — вперился в него взглядом первый секретарь.

— Все зависит от задачи, Николай Петрович.

— Ага, от задачи, значит. Ну вот, если бы, скажем, сейчас ты со мной распивал бутылку в этом кабинете, какая бы у тебя была задача, а?

Свиридов понял, что его испытывают на искренность и одновременно на управляемость.

— Я офицер, — после некоторой заминки ответил он. — Поэтому я должен был бы понять, что от меня требуется. Что лично Вы мне хотите поручить.

— А если бы я предложил вам взять еще бутылку и пойти к девочкам?

— Я офицер, — повторил на всякий случай Свиридов, подивившись, как легко Злобин загоняет его в угол.

— Ну, офицер, понятно, так к девочкам идем или нет? — Злобин наклонился вперед.

— Если нужно для дела, то идем.

Собеседование закончилось положительным решением, тогда майора Свиридова утвердили начальником горотдела милиции.

Однако коммунистическая партия так же легко могла и снять Свиридова. И не только исключить из номенклатурного списка, а и вообще уволить из органов без выходного пособия и пенсии. В те годы вертикаль власти, контролируемая компартией, работала как хорошо смазанный механизм.

Поэтому, когда сегодня майора Свиридова вызвали в горком к первому секретарю, у него неприятно засосало под ложечкой. На этот раз Злобин не предложил Свиридову сесть в кресло, а положил перед собой на стол папку с документами и фотографиями.

— Смотрите, вот это пришло из политотдела штаба округа.

На фотографиях были изображены какие-то офицеры в капитанских погонах, один с подбитым глазом, другой с перевязанной головой.

— Вот медицинские справки, — продолжал Злобин. — В вверенном вам городе бичи избивают капитанов советской армии. Ракетчиков. Коммунистов.

— У меня нет никаких данных, Николай Петрович. В милицию никто не обращался.

— Может, у вас какие-то трудности в личной жизни? — поинтересовался Злобин. — Может, здоровье пошатнулось? Вы говорите, мы вам подберем работу полегче. Скажем, участкового? Потянете?

Майор Свиридов благоразумно молчал.

— Если ваши бичи избивают коммунистов, а вы по долгу службы их не можете защитить, то, может быть, мы напрасно приняли вас в партию, а, майор? Знаете, мы умеем признавать свои ошибки, а главное, мы умеем их исправлять!

Злобин выдержал долгую паузу и продолжил:

— Вы вообще хотите работать в МВД?

— Так точно! — ответил Свиридов и непроизвольно щелкнул каблуками.

— Очень хорошо. Тогда мы вам предоставим шанс. Мы должны в ответ на эти бумаги предоставить ответ, мол, так и так, меры приняты. Вы следите за моей мыслью, майор?

— Так точно!

— А чего вы тогда стоите? В ногах правды нет. Тут соображать надо. Головой. Садись, майор, будем соображать. Уволить из органов мы всегда вас успеем.

Свиридов с облегчением вздохнул и сел в кресло.

Злобин продолжал:

— Но они там в Чите могут цидулю накатать в обком, соображаешь? Надо в ответе представить факты и документы, чтобы заткнуть им глотку. Ты соображаешь, какие факты, майор?

— Нет, — честно признался Свиридов.

— Правильно. Соображаю я. Поэтому я сижу здесь, а ты сидишь там. И это правильно. Такова расстановка фигур! Как в шахматах. Эндшпиль. Они нам шах, а я тебе мат! Если ты мне в ближайшее время не представишь симметричные документы и фото, я тебе устрою мат. Понял? В два хода. Шах и мат. Протоколы и фото, на которых будут избитые местные жители и пьяные офицеры, оскорбляющие человеческое достоинство в нетрезвом виде. Все понятно?

— Так точно, — ответил Свиридов.

— Идите работайте! — Злобин протянул ему руку.

Свиридов осторожно пожал руку первому секретарю и пошел к выходу из кабинета.

— Стой, майор, — раздался сзади скрипучий голос Злобина. — Ты помнишь наш разговор на собеседовании?

— Помню, Николай Петрович.

— Если сейчас окажется, что ты тогда врал, пеняй на себя. Ты мне веришь?

— Верю, Николай Петрович.

Приехав в горотдел, майор Свиридов срочно вызвал к себе начальника местного вытрезвителя капитана Шапаря.

— К тебе попадают пьяные офицеры? — спросил он его.

— Иногда да, — ответил Шапарь.

— Что ты с ними делаешь?

— Звоню в комендатуру, за ними приезжают и забирают в комендатуру.

— Это где-то прописано, что нужно так?

— Всегда было так, товарищ майор.

— Теперь будет наоборот. Ситуация такая, меня таскали в горком, дела у нас с тобой неважные. В случае чего у тебя будет новый начальник.

— А вы куда же? — удивленно спросил Шапарь.

— На твое место, начальником городского медицинского вытрезвителя.

— А я?

— А ты участковым. Ты вроде с него начинал, работа знакомая. Хочешь?

— Нет.

— Тогда нужно поработать. Это тебе не с пьяными бичами таскаться, тут голова нужна. Ты соображаешь, о чем я говорю?

— Нет, — ответил Шапарь.

— Правильно. Соображаю я. Поэтому я здесь, а ты в вытрезвителе. Это как в шахматах. Чтобы нам не поставили мат в два хода, нужно будет поработать. Я буду соображать, а ты работать. Иначе мат. Мне в три хода, а я тебе в один. Поверь мне на слово.

— Что нужно делать? — спросил Шапарь.

— Мне нужны факты. Офицеров больше в комендатуру не отдавай. Отрезвляй у себя. Фотографируй в оскорбляющем человеческое достоинство виде. Дежурство у «Садко» усилить! Подбирать только ракетчиков из бригады. Нужно, чтобы задержанный устроил дебош! Избил кого-нибудь! Иди, думай. Экспериментируй. Докладывай. Время пошло.

Шапарь повернулся на каблуках и зашагал к выходу.

— Стой! — крикнул Свиридов.

Шапарь остановился и повернулся к начальнику.

— Ты мне веришь? — спросил Свиридов, глядя Шапарю в глаза.

— Верю, — ответил тот. — А чего верю?

— Того, — тихо сказал Свиридов.

— Ага, — также тихо ответил Шапарь.

Глава 12

Объяснение

Что-то нашло на дядю Кешу, так иногда с ним бывает. Какой-то кураж нехороший, что ли. В Доме офицеров сел с ним играть в шахматы какой-то пузатый полковник, чемпион своего полка. Собрались зрители. В первой партии, играя белыми, полковник снисходительно дал дяде Кеше фору в слона. И полковник выиграл. В следующей партии, которую дядя Кеша играл белыми, уже дядя Кеша настоял, чтобы дать полковнику фору в слона. Полковник сначала вальяжно отказывался, потом согласился. И дядя Кеша, играя без слона, выиграл. Любители шахмат, наблюдавшие за игрой, в недоумении переглядывались. Следующую партию без слона играл полковник, и выигрыш остался за ним. И так далее, несколько раз. В конце концов полковник стал пунцовым, как вареный рак, и, беспомощно пожимая плечами, обратился к зрителям:

— Что происходит? Каждый раз выигрывает тот, кто играет без белого слона! Я ничего не понимаю… Какая-то мистика…

Дядя Кеша робко улыбнулся и сказал:

— Понимаете, я вам сейчас все объясню. Дело в том, что, по-моему, этот слон только мешает на доске другим фигурам.

В конце концов до пузатого чемпиона полка дошло, что над ним издеваются, и именно с того дня поползли слухи, что дядя Кеша — замаскированный гросс.

А какой он гросс? Вот Филидор, который приобщил его к шахматам на зоне, был настоящий мастер спорта. Хотя от мастера спорта до гросса — как до луны, гроссы — товар штучный. Филидор дал ему учебник с дебютами и этюдами. Ну и обучил разным хитростям. В конце своего срока сказал, что дядя Кеша играет на уровне первого разряда. Эту хохму с форой в белого слона ему тоже рассказал Филидор. Был такой великий гросс — Александр Алехин. Чемпион мира, который сбросил с шахматного Олимпа непобедимого Касабланку. Что-то там у него с алкоголем были проблемы, с английской женой-аристократкой, с деньгами. Так этот Алехин развлекался так с этой хохмой в парижских шахматных кафе.

Утром я встретилась с дядей Кешей у забора.

— Видел я твоего фраерка, — сказал дядя Кеша. — Утром выходил от тебя. Ну и что?

— А ничего, дядя Кеша, — махнула я рукой.

— Жалко мне тебя, Люся. И себя жалко. Только мою колею уже не сменить. Ага. Одну вещь хочу тебе давно сказать, да боюсь, обидишься.

— Какую?

— А не обидишься?

— Давай, дядя Кеша, что там у тебя обидного такого?

— Ну хорошо, скажу. Тетя Маша твоя такого тебе не скажет.

— Ну не тяни резину, давай обижай девочку.

— Знаешь, вот в наставлении по танкам написано — после марша нужно слить отстой из системы.

— Ну ты даешь, и про танки знаешь!

— Танки ни при чем. А фраера эти военные, когда ходят к вам на ночь, знаешь, как говорят? «Нужно слить отстой». Не хочу тебя обижать, Люся, видит Бог. И дело это не мое совсем, понимаю. Не обижайся. Красивая ты, вся в мать, и умная. А муфлон твой носатый ходит к тебе отстой сливать. Вот так. По дурному как-то все. Обидно. Прости, ради Бога.

— А на кого обижаться, дядя Кеша? На колею свою? На городок этот? Не на тебя же. Вот кто там наверху справедливость по людям распределяет так нечестно, скажи? Может, на него обижаться, а?

— Сдается мне, что эта самая справедливость нам, людям, на откуп оставлена. Хочешь справедливости — сделай ее сам. Сколько можешь, столько и сделай. Правда, даром это не проходит, обязательно какая-нибудь гадость тебе за это случится потом. А может, и добро тоже на откуп дано людям. Поставил весной скворечник или котенка подобрал — прибавилось чуток на земле добра. Дал милостыню нищему — и справедливости прибавилось чуток. Напал на тебя хулиган, а ты его зонтиком в глаз, пусть одноглазым походит. Еще чуток справедливости прибавилось. Читал я книгу «Ковчег Шиндлера». Там один немец спас тысячу евреев от смерти в газовых камерах в Освенциме — вот сколько добра на земле прибавилось! Никто, кроме нас, человеков, его сюда подбрасывать, кажется, не будет. Добра не будет, а справедливости и подавно.

— Что-то не спешат человеки подбрасывать добра, а, дядя Кеша?

— А может, и правильно, что не спешат. Со своим добром лучше не лезть без необходимости. На зоне быстро это схватываешь. Просто потому, что за это тебе отплатят злом. Точно отплатят, ага. Если не человек, которому ты сделал добро, так сама жизнь. Проверено. Но многие все равно лезут. Хотя по теории Дарвина должны отсеяться в борьбе за выживание.

Дядя Кеша замолчал, и я замолчала. Стоим так у забора, уходить неохота. Ни мне, ни, вижу, ему. Ну я как женщина жду: ты — начало мужское, активное, говори дальше, а я послушаю.

— Много чему зона учит, — сказал, помолчав, дядя Кеша. — Например, жить сегодняшним днем. Особо ничего не болит, солнышко взошло — живи, радуйся. Самое интересное, в Евангелии примерно то же самое написано. А на воле не так. Готовь сани летом, а телегу зимой. Лето красное пропела, так пойди же попляши. Дурацкая басня.

— Ну а зло откуда на земле, дядя Кеша, знаешь? — спросила я.

Дядя Кеша задумался, даже кепку сдвинул и седой затылок почесал.

— Это сложнее. Многие тут поломали зубы. Все зло откуда — не знаю. И никто не знает. Потому что есть зло человеческое и зло как бы от природы. Откуда зло человеческое, понятно: оттуда же, откуда и добро. Зло на добро, кто кого!

— Ну и кто кого? — спрашиваю.

— Кто ж его знает… Но окончательный баланс должен быть. Какое ж дело без окончательного баланса? Придет время, и будет написано: «Итого». И начнется самое интересное, когда станет ясно у кого какое «итого» выходит. Одним направо, другим — пожалуйте налево. Будут кричать: «Как же так, ошибка тут, мы же такие успешные! Почему это нам налево, а вон тем дуракам ободранным направо?!» Но там на бас не возьмешь. Аллес капут, время исчезло, некогда уже жить по-другому, раньше надо было. Но мы ж не знали! А надо было знать.

Дядя Кеша замолчал и о чем-то задумался. Потом сказал:

— На зоне тост такой был, не у блатных, а у мужиков: «Правда будет!» Только, наверное, будет та правда уже на том свете. А так хочется на этом! И не обязательно для себя. Просто чтобы правду эту увидеть. Хоть одним глазком. Вот присушила бы ты лейтенанта какого, чтобы не отстой свой сливать где думал, а дышать без тебя не смог. Ни сидеть, ни лежать, ни ходить, ни стоять — только о тебе целый день, а заснет — и там ты. Девки это могут.

— Что ты говоришь такое, дядя Кеша? Это как присушила? Это к ворожке, что ли? — спросила я, а сама подумала: «А Наташка-то наша Диму Шишкина, часом, не присушила ли?»

— Ворожки это и делают, — сказал дядя Кеша, чему-то криво усмехнувшись. — Страшные привороты есть. И сильные. Очень страшные. Только в конце дороги той — плаха с топорами. И буквы над плахой «Добро пожаловать в ад!».

Дядя Кеша посмотрел на меня пристально так и сказал:

— Чего я тебе это говорю? А некому мне больше это сказать. Не дал Бог мне того, кому сказать. Вот тебе и говорю. Ты умная, хоть и баба. Ты поймешь. Запомни, что я сейчас сказал, Люся. С приворотами не шути.

— А вот Ирка Фигура, официантка в «Садко», сказала, что нужно венец безбрачия снимать. Это что? Можно?

— Точно не знаю. Что-то сомневаюсь. А ты что, собралась?

— Да вот, не знаю.

— Пойди в нашу церковь, расспроси. Лучше у батюшки спроси, что я могу знать?

— Я, может, и уеду теперь… Только придется потерпеть.

— Терпи, терпи… За это иногда вознаграждение бывает. Говорят, на том свете — точно. Но иногда и на этом случается.

— Дядя Кеша, — сказала я. — А давай я и тебе одну вещь скажу, а?

— Ну давай, гони.

— Скажу, только не ругай. Видишь тетку мою? А чего б тебе не жениться на ней, а?

— Может, у тебя шутки такие, не знаю. Но отвечу. Женитьба — дело молодое. Когда кровь играет, когда жизнь устроена просто. А потрет она тебя, повертит в своих ручках шершавых туда-сюда, и поймешь однажды, что в колоде твоей одни шестерки да семерки остались. Доковыляю один уже как-нибудь. Хотя тяжело без марьяны[27], да. Мысли интересные в голову приходят, да.

— Что за мысли? Колись, дядя Кеша, а то ты все про меня, да про меня, — улыбнулась я.

— Ну, если хочешь… Мысли такие. Вот почему тот фраерок ушастый, который каждую неделю женщину меняет, у всех в почете, а женщина, которая с разными мужчинами, ну понимаешь, дела имеет, то она шалава, потаскуха и шлюха? Никогда не задумывалась? Сейчас скажу, слушай. Потому что ключ, который открывает все замки — очень хороший ключ. А замок, который открывается любым ключом — совсем плохой замок, никому не нужен такой дрянной замок.

— Выходит, опять про меня? Плохой у меня замок, да? Недорогой такой замочек, ширпотреб. Ох, дядя Кеша, без ножа меня режешь!

Запал мне в душу тот разговор с дядей Кешей. И про отстой, и про замок, который открывается любым ключом. Много уже чего запало в ту душу, аж хлюпает при ходьбе. Надо почитать что-нибудь. Только чтобы старинного и гениального. Может, полегчает. После работы я пошла в городскую библиотеку. По-моему, я там появилась одна за последний месяц.

— «Гамлет» есть у вас почитать? — спросила я просто так.

Старушка-библиотекарша уставилась на меня, даже, кажется, глаза протерла. Хотела что-то спросить, потом передумала и принесла книгу «Уильям Шекспир, пьесы».

Взяла я Уильяма, принесла домой, перед сном начала читать «Гамлет, принц датский», чтобы разговор тот мерзкий с дядей Кешей перебить.

Елки-палки! Как люди жили… Как думали, как говорили. Быть или не быть? Что благородней духом? А, Люсьен, что благородней, как думаешь? Не знаешь? А надо знать! Шутки кончились. Знай, что благородней ополчиться на море смут! И смести их противоборством! Или ходи с дерьмом в душе и слушай, как оно хлюпает при ходьбе.

Я аж всплакнула в подушку. А тут свет пропал. Такое у нас часто бывает. А тетя Маша на ночной. Я зажгла свечку, поставила у кровати и стала дальше читать. Тени от свечи по потолку колышатся, страшновато аж. И тут я натыкаюсь: «Так трусами нас делают раздумья…». Опять про меня, господи. «И так решимости природный цвет хиреет под напором мысли бледной». В точку бьет умница Уияльм! «И начинанья, вознесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия!» Теряют имя действия… Аж мурашки побежали по спине и озноб пробил. И глаза на мокром месте, хорошо, что не видит никто. Кто ж такой переводчик хороший? Какой-то Лозинский. Не отдам эту книгу в библиотеку! Пойду другую какую-нибудь в книжном магазине куплю, а эту не отдам. Моя будет…

Так трусами нас делают раздумья… Все, завтра начинаем реализацию плана.

Первый пункт несложный, разговор с Коляном. Грустно, девушки, но это мы уже проходили, поэтому я знаю, что будет дальше. Тогда, в первый раз, несколько лет назад, это было не грустно, а просто умереть хотелось. Разрывало мою душу так, что аж через край било. С тех пор все затянулось, корочкой покрылось, где-то в закоулках души попряталось. Вот не в голове, а именно в груди. Могу место показать, где свалено все это. Но придется опять говорить. Сейчас, похоже, в последний раз.

Встретила Вислякова после службы, как бы случайно, глазки в пол и вперед. Начало самое трудное. Я вас люблю, чего же более…

— Коля, прости меня, если тебе не понравится то, что я скажу. Только не перебивай меня, пожалуйста, хорошо? Просто выслушай. Женись на мне! Я буду тебе хорошей женой. Очень хорошей, поверь мне! Самой лучшей. Я буду ждать тебя с работы, ну, со службы. Я буду готовить тебе ужин, у нас будет ребенок. Мальчик или девочка, мы будем тебя ждать со службы.

— Ты что, беременна? — спросил Висляков, оттопырив мокрую нижнюю губу.

— Пока нет. Но я хочу быть с тобой. Всегда быть с тобой. Что я еще могу тебе сказать? Женись на мне, Висляков! Я буду хорошей женой. Не пожалеешь!

— Точно нет? — с облегчением спросил Вислый.

— Нет. Ну а что ты мне ответишь? Видишь, как у нас тут, в Борзе, все наоборот, по-дурному все, не так, как нужно! Не по-людски! Я не должна этого говорить, я виновата, это так глупо!

— Ничего не выйдет, — как-то с трудом выдавил из себя Вислый. — Все. Закончен бал, догорела свечка, угу. Не по себе дерево рубишь. Найдешь себе другого, в Борзе. В общем, чао, бамбина, сори.

— Это все?

— Ну, да. Все, — обычно грубый голос Вислого задрожал. — Все. Точка.

Вислый повернулся и пошел.

Конечно, это не все, что я тогда сказала Вислому. Но в данном случае преамбула не важна.

А амбула проста, как колумбово яйцо — чао, бамбина… Ну, не впервой. Когда-то ревела от этих слов. Молоденькая тогда была. Жить не хотела. Совсем не хотела, тетю Машу пугала до смерти. Но недаром говорят: «Перемелется — мука будет».

Чао, бамбина…

Хотя если мой Колян окончательно перешел на итальянский язык, правильнее было бы сказать не бамбина, а ба́мбола. Потому что ба́мбола по-итальянски — это кукла, которую забрасывают на чердак, когда она надоедает. Ну а чао — это прощай. Хотя мне кажется, что прощаться, пусть даже на итальянском языке, нам еще не вышел срок.

Так что а риведе́рчи, Колян, до встречи.

Глава 13

Плохие события

После этого разговора с Люсьен ноги сами принесли Вислого в «Садко». Колян не железный же. В груди что-то так сдавило и не отпускает. Прямо жжет, зараза, хоть в санчасть иди. Кто знает, чего стоило ему произнести это самое «Чао, бамбина». И как бы хотел он уткнуться головой в грудь Люсьен и сказать «Люська». И пропади они все пропадом, эти карьеристы-придурки со своими папами-полканами.

И появился бы у них в части кроме Димы-дурачка еще и Коля-дурачок. Ну и хорошо. Вислый налил очередную стопку из пузатого графина, принесенного Фигурой, и стал ковыряться вилкой в мясном ассорти.

Постепенно костлявая рука ослабила хватку, и по телу разлилось приятное тепло. А нужен ли кто-то ему, кроме Люсьен — борзинской красотки, которая лет пять, сколько стоят ДОСы, бегает к холостым лейтенантам в общежитие? Ну и что? Кто что скажет — Колян пасть порвет. Как Дима-дурачок за свою Наташку. Вислый опрокинул в широкий рот очередную рюмку.

Вот сейчас он точно знает, что такое счастье. Счастье — это оказаться сейчас в доме Люсьен, чтобы не было этих потных и наглых рож вокруг. Чтобы был запах свежих фиалок от Люсьен, чтобы горели свечи в старинных канделябрах и чтобы было тихо. Только тихое дыхание Люсьен, и все. Какой он дурак! Какие все придурки. Прыгают, подпрыгивают придурки, что-то пытаются ухватить там вверху… А счастье — вот оно, рядом, пахнет свежими фиалками. Только недоделанные карьеристы, вроде него, Вислого, этого счастья не видят.

Дать бы кому-нибудь сейчас в рыло. Вон их сколько вокруг. Наглых, орущих, плюющихся слюной рыл. Сейчас он встанет и пойдет к Люсьен. Но не сразу. Сначала напоследок Вислый закажет оркестру песню. Или сам споет, он знает отличную песню — «Курсант-отличник, армии маяк, курсант-маяк! Так на него держи равненье!».

Вислый допил водку и, выписывая ногами кренделя, пошел к оркестру.

— Маэстро, всем слушать мою команду! — прохрипел он и положил на барабан двадцатипятирублевую купюру. — Мой адрес не дом и не улица! Мой адрес — Советский Союз!

— Мы не играем этой песни, может, что-то другое? — сказал гитарист.

— Нет! Аллес капут! — зарычал Вислый. — По моей команде! Понял? «Мой адрес не дом и не улица» давай, запевай! И чтоб объявили — песня для ракетчика Вислого!

Гитарист пожал плечами и, посоветовавшись с остальными музыкантами, заиграл вступление. К микрофону подошла сухопарая певица с распущенными волосами, одетая в длинное черное платье, и объявила:

— Для нашего друга ракетчика Вислого звучит эта песня.

Перебирая ногами и эротически покачивая в такт скромными бедрами, певица запела:

Я там, где ребята толковые,

Я там, где плакаты «Вперед!»,

Где песни рабочие новые

Страна трудовая поет.

Народ в зале как ни в чем не бывало начал танцевать. Колян уставился блуждающим взглядом на танцующие пары. Быдло! Это же он заказал им эту песню! И никакой благодарности! Пусть танцуют… А Колян сейчас пойдет к Люсьен. В отличие от этого пьяного быдла он знает, где лежит его счастье. Он надел шинель и, шатаясь из стороны в сторону, пошел к выходу.

— Я там, где ребята толковые, я там, где плакаты «Вперед!». От тайги Забайкалья до цветущих Карпат маяки нашей славы негасимо горят!!! — заорал Вислый, выйдя на крыльцо ресторана.

Сидевший в милицейском «луноходе» усиленный наряд из горотдела напрягся.

— Шапарь сказал брать только ракетчика, — сказал патрульный сержант.

— Вроде ракетчик.

— И пьяного. Просто выпившего не брать. Ждать пьяного.

— Так ведь уже пятые сутки ждем.

Вислый стоял на крыльце «Садко» и раскачивался, как тополь на ветру.

— «Я сегодня там, где дают «Агдам»[28], — заорал он следующую песню.

— Вроде подходит, — сказал сержант. — А ну пойди проверь, — обратился он к заросшему щетиной мужичку неопределенного возраста, сидевшему на заднем сиденье «лунохода».

Это был Сопель, местный бич, состоявший на учете в Борзинском горотделе. Сам майор Свиридов за помощь органам в спецоперации обещал снять Сопеля с учета. Ради этого стоило постараться.

Сопель вышел из бобика и двинулся к Вислому.

— Сейчас в морду дам, — опасливо сказал он, подойдя к раскачивающемуся на ветру Вислому.

Однако вместо того чтобы начать избивать Сопеля, как было задумано Шапарем, Вислый обнял его за сутулую спину и истошно заорал:

— Курсант-отличник, тверже шаг! Труба зовет нас на ученья!!!

Сопель, стараясь вписаться в сценарий спецоперации, выработанный начальником вытрезвителя, вырвался из объятий пьяного офицера и стал его оскорблять:

— Козел! Сейчас по морде дам!

Вислый развернулся и удивленно уставился на Сопеля.

— Убью! — сказал он, угрожающе выкатив глаза.

— Сейчас я тебе перышко под пято ребрышко! — дерзко сообщил Сопель.

— Убью ногой! — облизав толстые губы, прорычал Вислый.

— Петух лагерный! — продолжал честно отрабатывать свою роль Сопель. — Конь педальный!

На этот раз провокация сработала, и Вислый схватил Сопеля за горло.

— Пасть порву! — заорал он ему в лицо.

Патрульный рванулся было из бобика, но сержант задержал его:

— Рано! Он должен избить его.

Сопель с перепугу ударил свободной рукой Вислого в нос.

— Убью! — заорал Вислый, не отпуская горло Сопеля.

— Ну-ка, пойди щелкни их, — сказал сержант эксперту-фотографу, которого они привезли с собой.

В это время на шум из ресторана вышла Ирка Фигура с металлическим подносом в руках. За ней из дверей вывалился изрядно выпивший пехотный лейтенант и, что-то невнятно бормоча себе под нос, попытался обнять ее за талию. Фигура, узнав в военном, который сцепился на крыльце с каким-то местным бичом, парня Люсьен, подбежала к ним и с размаху огрела Сопеля металлическим подносом по голове.

Собственно по такому сценарию и начиналось большинство потасовок в «Садко», за которые Гнус уже давно грозился уволить Фигуру. Сопель отпустил Вислого и, потеряв от удара подносом ориентацию, стал озираться по сторонам и трясти головой. Возможно, на этом бы все и закончилось, но пехотный лейтенант решил заступиться за Фигуру. Подбежав на неверных ногах к только начавшему отходить от удара подносом Сопелю, он обрушил на него свой кулак. Сопель коротко вскрикнул и окончательно обмяк в руках Вислого. Из его разбитого лица потекла кровь. В это время фотограф-криминалист сверкнул вспышкой. Ослепленный вспышкой Вислый выпустил полуживого Сопеля и со страшным криком «Мы смертники!» бросился на фотографа. Они оба покатились с крыльца ресторана.

— За мной! — скомандовал в «луноходе» сержант.

Борзинский городской медицинский вытрезвитель, находившийся в одном здании с горотделом милиции, состоял из трех помещений. В приемном покое находился видавший виды канцелярский стол за массивным барьером, делившим комнату на две части. На стенах были развешаны плакаты, иллюстрирующие вредное влияние алкоголя на личность человека. На одном из них были изображены два рабочих. Один из них, в аккуратной синей спецовке и штангенциркулем в нагрудном кармане, держал в руке пачку денег, видимо, зарплату. Второй, в растянутой майке, с пластырем на красном пористом носу, сжимал в руке початую бытылку водки и с недоумением рассматривал три жалкие купюры, зажатые в другой руке. Надпись на плакате гласила: «Как работал, так и заработал!» Во второй комнате находилась камера хранения личных вещей лиц, доставленных на отрезвление. В третьем помещении в два ряда располагались десять железных кроватей, на которых отдыхали пострадавшие от алкоголя. Над кроватями через всю стенку простирался лозунг: «Алкоголь — враг здоровья!»

В приемной дежурный сержант оформлял двух доставленных на отрезвление мужчин. По своему внешнему облику они могли бы иллюстрировать какой-нибудь тезис из теории эволюции Чарльза Дарвина, например, о том, что вид гомосапиенс разделился на две эволюционные ветви. Первый задержанный, командировочный из Читы, был интеллигентным дородным мужчиной, одетым в белую рубашку, выбившуюся из брюк, и с распущенным до половины галстуком. Вся его вина состояла в том, что, плотно пообедав и обильно выпив в «Садко», он шел в гостиницу, футболя перед собой по тротуару пустую консервную банку. Патрульный наряд, естественно, не мог проехать мимо такой лакомой добычи. Второй мужчина был из местных, мелкий, с цепким злым взглядом плутоватых глаз. Он стоял у стойки, втянув голову в костлявые плечи, и беспокойно озирался по сторонам.

Дородный командировочный покровительственно обратился к мужичку:

— Зачем же ты пьешь? Тебе же нельзя пить!

— А тебе можно? — с вызовом спросил мужичок, глядя снизу вверх на дородного.

— Мне можно, — царственно сообщил дородный. — Вот тебе, — он ткнул пухлым пальцем в грудь мужичка, — нельзя! Понял?

— Понял, — кивнул головой мужичок.

— Вот ты кто? — спросил дородный.

— А ты кто? — нервно огрызнулся мужичок.

— Я — старший экономист! — весомо сказал дородный и презрительно выпятил нижнюю губу.

— А я рамщик, — сообщил местный.

— Так почему в таком случае ты здесь? — загремел дородный. — Почему не на раме?!

— Так кругляк закончился. Не завезли. Выходные. За свой счет. Вот мусора замели…

Дородный подошел к мужичку вплотную и, упершись в него мягким животом, добродушно спросил:

— Можно, я тебя ударю?

— А куда? — поинтересовался рамщик.

— Прямо в харю!

Диалог был прерван внезапно ввалившейся в помещение плотной круглолицей женщиной средних лет. Она уверенно прошла к стойке, за которой дежурный сержант оформлял протокол, и заявила, не терпящим возражений тоном:

— Меня только что изнасиловали!

Дежурный сержант отложил ручку и поднял голову на заявительницу.

— И где ж тебя изнасиловали, Галина Ивановна? — спросил он, потягиваясь.

— Вот здесь! — Галина Ивановна возмущенно указала заскорузлым указательным пальцем на низ своего живота.

Мужичок-рамщик сально ухмыльнулся, а у командированного экономиста от избытка впечатлений отвисла челюсть.

— Вы должны найти этого негодяя! — с чувством продолжила Галина Ивановна. — Он отнял у меня самое дорогое — мою женскую честь! Мерзавец! Подонок! У вас есть розыскная собака? Она должна взять след! Я могу предъявить вещественные доказательства, по которым собака должна взять след!

В это время в коридоре раздался шум, и в приемную медицинского вытрезвителя ввалились патрульные, доставившие участников инцидента у ресторана «Садко». Все они имели весьма живописный вид. Больше всего пострадал, как и было задумано, Сопель. Рубаха его была разорвана от ворота, на шее болтался залитый кровью обрывок галстука, который Сопель одел ради спецоперации. Время от времени Сопель этим галстуком вытирал нос, из которого капала кровь. Мгновенно оценив ситуацию, пострадавшая от изнасилования Галина Ивановна неслышно ретировалась.

Эффект от спецоперации даже превзошел все ожидания. Кроме запланированного Сопеля вторым пострадавшим оказался эксперт-фотограф Коняев. Падая с крыльца ресторана вместе с неожиданно набросившимся на него ракетчиком, Коняев ударился головой о ступеньку. Налицо было сопротивление представителям власти, а также телесные повреждения, для освидетельствования которых из госпиталя был вызван дежурный травматолог.

Наутро на стол начальника горотдела МВД майора Свиридова лег протокол, составленный начальником медвытрезвителя капитаном Шапарем. В нем в частности сообщалось, что лейтенант Висляков, находясь в состоянии среднетяжелого алкогольного опьянения, что подтверждается данными медэкспертизы, нарушал общественный порядок около ресторана «Садко». После употребления спиртных напитков Висляков Николай Васильевич нецензурно выражался и выкрикивал ругательства, несовместимые со званием члена коммунистической партии. Висляков также находился в общественном месте в виде, оскорбляющем человеческое достоинство. После этого Висляков Николай Васильевич без видимых причин напал на проходившего мимо местного жителя гражданина Сопкина Бориса Евгеньевича и с криками «Убью» стал его душить. Медицинская справка о нанесении Сопкину физических повреждений в виде сотрясения мозга и заявление самого Сопкина прилагается к протоколу. Кроме этого, при задержании Вислякова нарядом патрульно-постовой службы гражданин Висляков беспричинно напал на эксперта Коняева, что привело к его падению и травмированию им головы об асфальт. Кроме этого к протоколу прилагался десяток фотографий, сделанных травмированным Коняевым до и после задержания Вислякова.

Аккуратно подшив все эти документы в скоросшиватель, майор Свиридов двинулся в горком партии.

Просмотрев добытый компромат, секретарь горкома Злобин остался доволен.

— Ну вот, можете, когда хотите, — сказал он, рассматривая фотографию, на которой Висляков с перекошенным от крика ртом держал за горло Сопеля. — А это что такое? — спросил он, показав на фотографию, где поразительно красивая в этот момент Фигура била подносом по голове щуплого Сопеля.

— Это того… — замялся Свиридов, скривив рот. — Надо посортировать.

— Кто это, с подносом? — заинтересованно спросил Злобин.

— Официантка из «Садко», местная.

— Замужем?

— Кажется, нет.

— Я это забираю, — деловито сказал Злобин и спрятал фотографию Фигуры с подносом в ящик стола. — А это что? — спросил он, вертя в руках следующую фотографию, где Висляков в одних трусах сидел, привязанный к стулу резиновыми жгутами.

— Беспокойно вел себя в медвытрезвителе, нарушал правила внутреннего распорядка, пришлось зафиксировать. Ну, щелкнули на всякий случай.

— Эту тоже пока изыми. А остальные хороши, — Злобин удовлетворенно причмокнул губами, глядя на фотографию, где Вислый, выпучив от крика глаза, тянул руки к горлу эксперта Коняева, а внизу на асфальте лежал вырубленный пехотным лейтенантом Сопель.

— Артист этот Висляков. Прямо голливудский тип. Но этого мало, — подумав, сказал Злобин. — На время они заткнутся. А потом опять начнут портить нам кровь. Нужно прищучить их надолго. Создать прецедент, так сказать. Для этого надо сыграть на опережение. Мне нужен прецедент. Понял? Лучше по женской части. Что скажешь, майор?

— Никаких жалоб от местных женщин о прецедентах не поступало. Только на своих, местных, жалуются. Разве что Галина Ивановна иногда развлекается, — заходит в отделение и кричит, что ее изнасиловали офицеры.

Злобин напрягся.

— Ну так пусть напишет заявление. Заставь написать, посмотри, что там у тебя на нее есть.

— Нет, не пойдет, слишком известная личность в городе. Специфическая такая бабенка, ее все знают, ничего не выйдет.

— Ну, хорошо, — задумчиво сказал Злобин. — Вот у нас есть ПТУ, девки там несовершеннолетние учатся. Что скажешь? В ДОСы ездят?

— Разберусь, завтра доложу.

— Разбираться будешь, когда, не дай бог, сберкассу нашу ограбят. А здесь политика — искусство возможного. Шахматная партия, в которой пешка из ПТУ может стать козырной дамой, и наоборот. Уловил?

Злобин нажал на клавишу селектора и сказал:

— Вадим Петрович, посмотри, кто там секретарь парторганизации в нашем городском ПТУ? Нужно прямо сейчас.

Через некоторое время помощник доложил:

— Бебешко Ольга Игоревна, заведующая учебной частью.

Секретарь горкома Злобин повернулся к майору Свиридову и продолжил:

— Значит так. Обратишься к этой Бебешко. Она будет в курсе дела, мы ее проинформируем по своим каналам. Подыщет тебе подходящую девку, они должны ездить в ДОСы. Пригрозит ей исключением, кому охота обратно к себе на хутор возвращаться? Ты поднажми со своей стороны, статью какую-нибудь придумай, за дачу ложных показаний, или как там у вас. Пусть своей рукой напишет объяснительную, так, мол, и так, сблизилась с таким-то и таким-то офицером, такого-то числа, там-то и там-то. И дату рождения проставить, сам понимаешь, да? И подошьешь все в эту папочку. А дальше уже мое дело. Сделаешь все правильно — на несколько лет вояки отстанут от нас. А пока перевес у нас минимальный. Там все-таки два капитана избитых.

Глава 14

Неприятности Клещица

Начальник политотдела бригады подполковник Клещиц сидел в своем служебном кабинете и разбирал утреннюю почту. Среди прочих конвертов выделялась пухлая бандероль, скрепленная сургучными печатями. Клещиц посмотрел обратный адрес и неприятное предчувствие защекотало где-то в районе солнечного сплетения. Так с ним было всегда, когда в графе обратный адрес значился борзинский горком партии. Клещиц вскрыл печати и обнаружил два скоросшивателя и сопроводительное письмо за подписью первого секретаря горкома Злобина. Из письма следовало, что ему, Клещицу, для ознакомления, в части его касающейся, направляются копии протокола задержания коммуниста лейтенанта Вислякова, данные медицинского освидетельствования и приложение в виде фотографий задержанного. В конце сопроводительного письма было указано, что копии материалов направлены в политотдел штаба округа и редакцию московской газеты «Красная Звезда». Во втором скоросшивателе был всего один лист — с объяснительной запиской на имя заведующей учебной частью Бебешко Ольги Игоревны от некой Пасечниченко Лидии Петровны, несовершеннолетней учащейся борзинского профессионально-технического училища, будущей швеи-мотористки. В объяснительной записке сообщалось, что учащаяся Пасечниченко такого-то числа, такого-то месяца сблизилась с лейтенантом-ракетчиком по кличке Плейшнер. Настоящей фамилии Плейшнера она не знает, так как он ей ее во время сближения не сообщил.

Клещиц задумчиво вертел в руках фотографию из первого скоросшивателя, на которой был изображен лейтенант Висляков. С выпученными мутными глазами и перекошенным в крике ртом одну руку он держал на горле какого-то плюгавого мужичка в галстуке, а вторую отвел в сторону как-бы для удара. Клещиц представил себе эту фотографию в «Красной Звезде», куда, по словам Злобина, были отправлены копии материалов.

«Выкрикивал ругательства, несовместимые с высоким званием члена коммунистической партии», — прочитал Клещиц. Это в его огород камешек закидывает хитрый товарищ Злобин. «Нарушал внутренний распорядок медицинского вытрезвителя, в результате чего был зафиксирован медицинским резиновым жгутом». Число, подпись, печать. Чистая работа.

В приписке к официальному письму секретарь горкома Злобин сообщал, что еще несколько фотографий он не приобщил к материалам ввиду их натуралистического содержания.

«Это как? — подумал Клещиц. — Что за натуралистическое содержание? Что еще отколол этот лучший в бригаде лейтенант-стартовик, начальник дублирующей СНР на последней Телембе? Что они там вообще с той Телембы все придурками возвращаются? Может, излучение какое неизученное? Нужно начхима майора Путрю как-нибудь спросить. А что он может сказать, когда сам после возвращения с полигона вместе со своим другом начпродом[29] лейтенантом Хайруллиным был задержан патрулем в абсолютно пьяном виде в два часа ночи в женском общежитии мясокомбината? Куда якобы Хайруллин ходил в гости к своей невесте. Начпрод Эрик Хайруллин ведь тишайший парень. Сидит целый день с накладными, закваску капусты наладил, свиноферму на столовских отходах организовал. А как стал ездить на ревизии — привозят его каждый раз на мотоцикле в коляске полуживого, только бормочет что-то по-башкирски вперемежку с русскими матами. Да вот еще невеста какая-то с мясокомбината… И дружба эта майора-начхима с башкирским лейтенантом какая-то странная. Хотя учитывая, что жена у Путри где-то в Киеве, а пожрать, судя по заплывшим щекам, он не дурак, может, и не такая странная.

А объяснительная этой швеи-мотористки? Соблазненной неким Плейшнером? Клещиц еще раз взял в руки листок бумаги. «Сблизилась!» Явно под диктовку этой Бебешко.

Ну что, надо признать, этот Злобин умеет работать, даром что провинциал.

Итак, что мы имеем? В прошнурованной и опечатанной тетрадочке, лежащей в каком-нибудь сейфе в политотделе штаба округа, уже зафиксирована запись про избиение двух комбатов, которые, как ясно любому опытному политработнику, сами подрались по пьяной лавочке. Это раз.

Теперь появится эпизод с пьяной дракой и нападением на милицейского эксперта возле ресторана «Садко». Два.

Еще раньше появилась запись о приключениях в Борзинских притонах младшего лейтенанта Лосева. Три.

Опять-таки неприятность в котельной, когда благодаря пьяной выходке Лосева оказалось, что температура в разгар зимы в казарме может быть плюс двадцать пять градусов. Это вообще ЧП! Это четыре и пять.

Шесть — сближение ракетчика по кличке Плейшнер с учащейся ПТУ.

И это только, если брать офицеров.

А если брать и солдат?

Примерно раз в каждые три недели, напившись лосьона для бритья, купленного в солдатской лавке, угоняют бензовоз. На нем уже живого места нет. Хорошо хоть не ТЗМ[30] с ракетами. Причем сценарий всегда просто мистически одинаков. Бензовоз доезжает до рва на выезде из техтерритории и загрузает в нем. Утром его вытаскивают тягачом.

Взять того же начпрода Хайруллина. Хороший, старательный башкир, но по результатам ревизии у него обнаружили за год недостачу двух с половиной тысяч куриных яиц. Поскольку яйца с местной птицефабрики, будучи старшим машины, возил двухгодичник лейтенант Мальцев, его и обвинили в том, что он выпил все эти яйца по дороге в часть. Мальцев не возражал: может, и выпил, две тысячи, так две, четыре тысячи, так четыре. Я к вам в армию не напрашивался. Хотя яиц я не пил, можете взять у меня анализ кала. Если армия говорит «Надо», я сдам. Яйца тогда списали на бой специальным приказом зам по тылу бригады подполковника Цандера.

Дальше. После того как выяснилось, что чокнутый Пиксасов скрывался в свинарнике, посмотрели в строевой части документы. И что обнаружили? Обнаружили, что солдат-чеченец, который обслуживал свинарник, служит уже почти три года. Ну и что делать прикажете? Сам чеченец-свинарь своего срока не считал то ли от гордости, то ли от чего еще. Отправили свинаря на дембель тихонько, с почетом, грамоту выписали, он так ничего и не понял. Дома его все спокойно так восприняли, три года, так три. Грамоту внимательно читали сначала старики, а потом и все остальные в ауле.

Щекотание в солнечном сплетении перешло в ноющую боль. Клещиц потер ладонью грудь. Вот такая она и есть — стезя политрука! И как назло, Клещиц не любит алкоголь. С одной стороны это помогло ему пройти прямым путем от дивизионного замполита до начальника политотдела ракетной бригады. А с другой стороны — как снять стресс? Иногда он даже завидовал, скажем, тому же майору Козуху. Получил стресс, пришел домой, опрокинул двести граммов, закусил квашеной капустой — и спать праведным сном замполита. А что делать Клещицу? Разве что наорать на Козуха. Но с того как с гуся вода. Мало наорешь — сто граммов выпьет, больше наорешь — двести граммов. Вот и вся арифметика. Ну ничего, пусть теперь добивается отпуска этому Плейшнеру, тому нужно срочно жениться. Без жены лучше из отпуска и не появляться: набросится эта несовершеннолетняя секс-бомба из ПТУ на парня, до костей обглодает. Еще и Злобин на ее стороне, забьют Плейшнера, как мамонта.

По давнему опыту Клещиц знал, что после возвращения из отпуска с молодой женой местные девицы теряют всяческий интерес к облюбованному лейтенанту и, не теряя драгоценного времени, перебрасывают свою тантрическую энергию на другого холостяка. А парень, который до этого ходил и маялся со своим спермотоксикозом, женившись, становится нормальным служивым офицером и семьянином.

Злобина тоже понять можно. Бичей своих он приструнить не может, те тоже со спермотоксикозом ходят. Только местные барышни сначала лейтенанта заарканить пробуют, ну а не получится, тогда и за местного можно. Такая вот специфика этого населенного пункта. Вот за это и караулят на виадуке местные хлопцы подгулявшего офицера, их тоже ведь понять можно.

А вот с Висляковым сложнее. Эксперт Коняев еще какой-то… Откуда он вообще взялся, этот эксперт Коняев, около «Садко»? Придется врезать Вислякову по полной по партийной линии. Для отчетности надо. И Козуху, который давал ему рекомендацию в партию, тоже врезать, на него уже давно материалу накопилось. Хорошо бы и Вислякова женить, тоже, небось, мучается. Хороший стартовик, говорят, перспективный. Такими армия не бросается. Ясно, что этот раунд мы городу проиграли, нужно тушить пожар. Это тебе не изучение книги дорогого товарища Леонида Ильича Брежнева «Малая земля» организовать.

Сейчас нужно поставить задачу Козуху. Плейшнер его офицер, вот пусть и возится с ним. А заодно и разгон Козуху дать за Вислякова, а то без разгона останавливается Козух, как телок ленивый. Заодно и пар выпустить, может, полегчает, а то что-то в груди давит. Давит и жжет в солнечном сплетении. Что это такое может быть?

Клещиц снял трубку телефона и вызвал замполита третьего дивизиона майора Козуха.

— Лейтенант Висляков у вас служит? — спросил Клещиц, рассматривая красное озабоченное лицо замполита.

— Так точно, у нас.

Клещиц поднял указательный палец вверх и к чему-то прислушался.

— Слышишь, майор, по ком звонит колокол?

Козух посмотрел на потолок и внимательно прислушался. За окном на плацу каркали вороны.

— Что молчишь, майор? Слышишь вонь? — тихо спросил Клещиц.

Козух потянул крупным носом воздух.

— Нет, — так же тихо ответил он.

— Это плохо, политрук. Очень плохо! Значит, ты потерял политическое чутье, замполит! А замполит без политического чутья все равно что брачная ночь без невесты! В армии такой политрук никому не нужен. И на гражданке такой политрук тем более никому не нужен. Преподавателем гражданской обороны и то не возьмут. Разве что ночным сторожем. И то еще там сто раз подумают, связываться ли с бывшим замполитом.

Клещиц замолчал.

— Вы были когда-нибудь в музее изящных искусств, майор? — вкрадчиво спросил он через некоторое время.

Козух потоптался на месте сапогами сорок пятого размера и осторожно ответил:

— Не привелось как-то.

— А вы никогда не задумывались почему? Почему вы никогда не были в музее изящных искусств?

— Ну не довелось.

— Вы понимаете мой вопрос, майор? Почему не довелось? Почему? По какой причине?

Козух почувствовал себя загнанным в угол. Не будучи в состоянии что-то противопоставить железной логике своего непосредственного начальника, он потоптался, как конь-тяжеловоз на месте и молча пожал полными плечами.

— Так вот, — продолжил Клещиц. — Если доведется когда-либо побывать, то обязательно найдите там картину «Смерть комиссара». Постойте, подумайте. Жизнь свою переосмыслите. А сейчас смотри сюда.

Клещиц положил перед Козухом протокол задержания Вислого с пачкой фотографий.

Козух углубился в изучение материалов задержания.

— Прочитал? — спросил Клещиц.

— Да, — ответил Козух севшим голосом.

— Плохи твои дела, политрук, — тихо сказал Клещиц.

— В партию его-то мы приняли по твоей наводке? По твоей. Вот теперь ты слышишь, по ком звонит колокол? Чем ты вообще занимаешься?

— В каком смысле?

— Ну чем ты занимаешься в части? За что ты получаешь жалованье? Мне вообще последнее время не понятно ваше политическое лицо! Ты думаешь, что армия — это приют для инвалидов умственного труда? Пока ты ходишь по части, как телок, со своей папкой, твои лейтенанты сближаются с местными несовершеннолетними девками! И те дают показания в милиции! Читал? Сблизилась с лейтенантом-ракетчиком по кличке Плейшнер! Кто это такой, Плейшнер? Это твой человек?

— Да, лейтенант Плешаков.

— А ты куда смотрел? Слушай внимательно и запоминай! Твой Плешаков должен срочно жениться. Делай что хочешь. Иди работай, замполит! Работай и думай, по ком звонит колокол! И что изображено на картине «Смерть комиссара».

Глава 15

Лось и Паренек

С того самого дня, когда в политотдел части пришла бандероль из горкома партии, и началась череда неприятностей.

После того как замполит Козух показал Плейшнеру заяву Чесотки, Плейшнер вернулся домой, снял со стены висевшую над его кроватью фотографию Светы и уставился на нее остекленевшим взглядом. Просидев так минут двадцать, он повесил фотографию обратно на стену и вышел на улицу. На ближайшем рейсовом автобусе он поехал в Борзю и пошел в пустой по причине рабочего времени «Садко». Подошедшая к нему Фигура вынула из кармана белого фартучка блокнот и вопросительно посмотрела на него. Плейшнер немногословно заказал триста граммов водки. Глядя в глубокой задумчивости в окно, он опустошил графинчик, потом рассчитался и медленно пошел на городскую почту. Оттуда он послал в Минск срочную телеграмму некой Чайкиной Светлане Сергеевне: «Света. Я не могу без тебя. Плейшнер».

Через день срочной телеграммой ему пришел ответ: «Я тоже не могу. Приезжай. Жду. Светлана». В строевой части по приказанию Клещица быстро оформили отпуск и проездные документы в оба конца. Плейшнер постригся в гарнизонной парикмахерской, надел парадную шинель и вылетел ближайшим рейсом из борзинского аэропорта в Читу, а оттуда в Минск. Майор Козух сделал какую-то запись в своей тетради, ну а Лидка Чесотка открыла свой личный счет соскочившим с ее женского крючка холостым лейтенантам.

Получалось так, что гипотеза подполковника Клещица о существовании некоего излучения на Телембе, влияющего на мозги офицеров, непротиворечиво объясняла реальность. Одним из подтверждений этой гипотезы являлся младший лейтенант Лосев. И до Телембы не очень друживший с мозгами, он сначала при погрузке на борзинской рампе бросался под гусеницы, чтобы его взяли на Телембу, а прибыв на место, побратался с местными бичами, только теперь с бурятами. Буряты из поселка, давшего название самому большому на континенте ракетному полигону, с уважением погладывали на странного ракетчика с одной маленькой звездочкой на погонах, который вместо того, чтобы запускать ракеты, большую часть времени проводил в местной закусочной. В знак расположения к русскому ракетчику буряты угостили его напитком архи мэргэн, который был освящен шаманом из Усть-Орды. В основе напитка архи мэргэн, как и предполагал Лось, лежал пищевой спирт. Кроме спирта в состав напитка, как объяснили его новые друзья, входило овечье молоко и некое бурятское ноу-хау, состав которого буряты наотрез отказались обсуждать. Ужинал и завтракал Лось, как и положено ракетчику, блюдами из полевой кухни на полигоне, а обедал питательным и полезным бурятским зеленым плиточным чаем, в который помимо собственно чая входили соль и бараний жир. Этот жуткий энергетический напиток у бурят подает только женщина, причем так необычно — правой рукой держа стакан под донышко, а левой оттягивая вниз рукав платья.

Вернувшись с Телембы, Лось стал еще более странным. Как-то вечером, когда все офицеры, кроме дежурных, уже разошлись по домам, Лось зашел в солдатскую лавку, расположенную в клубе, чтобы на последнюю мелочь, найденную в карманах галифе, купить что-нибудь поесть. Проходя мимо дверей в актовый зал, он услышал звуки пианино и заглянул в зал. На тускло освещенной сцене за пианино сидел Паренек и играл какую-то медленную джазовую вещь. Лось с каким-то небольшим свертком в руках молча сел сбоку и остекленевшим взглядом уставился на клавиатуру.

— А ты можешь сыграть «Польку-трясогузку?» — вдруг спросил он надтреснутым голосом.

— Нет, никогда не слышал, — ответил Паренек.

— «Бывало — заберемся в кабак. Под утро, в дыму, сажусь я к роялю и играю «трясогузку», полечку из веселого дома, научил ей меня в Симбирске протопоп. Девчонки довольны, задирают ноги на стол», — процитировал Лось какой-то отрывок.

— Ну и память у тебя.

— Память, память… Это да… Но все уже. Хана Лосю. Поломанный. Проткнутый. С дыркой. Через нее все и вышло. Из-за этой самой памяти. Все помню, все! А ты — память, память. Гнусная это штука — память. Страшная, ага. Поломанная память. Не стирается. Все пробовал: пить, не пить, бить, меня били, ребра ломали, нос перебили. И служил, и кросс бегал как ненормальный, и по малинам борзинским ходил. Нет. Все помню, как пять минут назад.

Лось заскрипел зубами, стиснул кулаки и, помолчав, снова заговорил:

— Наверное, я правда психопат. Только тогда в Чите не распознали. Может, не захотели распознать. Вот я же был «комсомолец»[31] в дивизионе. На политзанятиях Козух диктует, все конспект пишут, мол «материя есть объективная реальность, данная нам в ощущениях». Владимир Ильич Ленин. Все понимают. А я нет. Потому что «кем данная»? Понимаешь, кем данная нам в ощущениях? Почему остальные не видят этого? Зачем мне такой мозг, а?! Вот ты можешь сказать, кем «данная нам в ощущениях»?

— Кем? — пожал плечами Паренек. — Создателем вселенной данная. Кто создал эту объективную реальность, тот и дал нам ее в ощущениях. Только я философию не любил никогда. Тройка в универе была.

— Ну и ну ее к свиням, философию. Пусть Козух с Клещицем разбираются. — Лось распаковал сверток, вынул оттуда бутылку водки и какую-то книгу. Поставив бутылку около пианино на пол, он открыл книгу и сказал:

— Вот книжка интересная, в библиотеке нашел, «Орлеанская Дева». Смотри.

— «Что такое было войско того времени, особенно войско дофина? Это был сброд наемной сволочи, выросшей среди пожаров, грабежа и резни. Все, что не имело пристанища, шло в армию. Все, что не любило работать, шло в армию. Армия — это был сброд оборванцев, кутивших, игравших в карты, бездельничавших, не знавших ни Бога, ни совести, ни чести. Лагерь был переполнен непотребными женщинами, довершавшими общий разгул и разнузданность»[32].

Лось закрыл книгу и положил ее на колени.

— Жанна Д'Арк, пятнадцатый век. За пятьсот лет мало что изменилось, — сказал он задумчиво. — Вместо мечей ракеты, а люди те же, а может, и хуже. Выходит, пять веков для человека ничто. Вместо капелланов — замполиты, вместо Библии — моральный кодекс строителя коммунизма, а человек такой же, как и десять тысяч лет назад. Вот чего, думаешь, люди смеются, дерутся, ругаются, целуются, женятся, изменяют, род продолжают, предают друг друга? Это все жизненная сила прет. А у меня эта сила вышла совсем. Кулаки, видишь, еще есть. Я, когда в училище был, в Оренбурге, на такси ездил. Я впереди, а сзади на другом такси моя фуражка едет. Кандидата в мастера по боксу выполнил, кубки мои видел? Это все, что у меня осталось. Кубки.

Паренек перестал играть и молча смотрел на Лося.

— А сейчас мне ничего не нужно, — продолжал Лось дрожащим голосом. — Ни-че-го… Даже Наташка, которая дырку эту, через которую все и вышло, проткнута, не нужна, — сказал Лось. — Кранты. Как говорится, «она была слишком красива, чтобы принадлежать мне одному». Сейчас самое страшное — это когда трезвею после водки. Выныриваю оттуда, а тут такая тоска… Люди вокруг, все жрут, на службу ковыляют, потом ждут обеда, чтобы опять пожрать. Потом ждут ужина, потом рассматривают движущиеся картинки в телевизоре, потом спариваются, а утром опять пожрать. А я нырну — там хорошо. Тепло на душе. Горько, но тепло. А ну-ка дай спою!

Лось подвинулся к пианино, положил на клавиши длинные пальцы с грязными ногтями, взял аккорд и запел неожиданно тонким голосом:

Денег нет-нет-нет, сигарет нет-нет,

И кларнет-нет-нет не звучит,

Головой-вой-вой не кивай-вай-вай,

Все равно мое сердце молчит.

Лось перестал петь и тихо проговорил:

— Был брюнет-нет-нет, стал седым-дым-дым, и погиб, и погиб от вина. Погиб от вина… Малое самоубийство… Настоящее слабо. Надежда какая-то или что там. А это малое. Это можно. Уйти от себя. Нырнул, ушел — и хорошо. Душа отдыхает. Хотя жрать все еще хочется. Лось замолчал, достал из свертка пряник и стал его жевать.

— Хочешь? Моя еда, — он протянул пряник Мальцеву.

Некоторое время они молча жевали пряники, а потом Лось сказал:

— А знаешь, в самолетах есть такая штука, индикатор красный — «Точка невозврата». У меня дружок был, Витя Бутов. В летном учился, рассказывал. Хитрая такая штучка. Вот истребитель на взлетной полосе разгоняется — лампочка не горит. Значит, можно еще затормозить, реверс тяги включить. Короче, передумать. Но в какой-то момент загорается красная лампочка, «Точка невозврата». И все. Изменять решение нельзя. Взлетай, иначе разобьешься. И в воздухе то же самое. Хитрый приборчик, страшный даже: выбора не оставляет. Но летуны говорят — полезный. Как топлива в баках остается меньше, чем на обратный путь — загорается опять индикатор. Значит, только вперед. Витькин инструктор говорил: «Когда есть сомнения, никогда не взлетай. А если уж взлетел, то следи за точкой невозврата. Внимательно следи, потому что это штука смертельная». А у человека ведь тоже эта точка есть! В каждой судьбе есть, ага. Только многие ее не замечают. Моя вот — не знаю… Впереди еще? Вряд ли. Позади где-то, наверное, мигает. Я ее и не заметил… — Лось достал последний пряник, заглянул в пустой пакет и скрипнул зубами.

— Плохи дела, — сказал он. — В строевом отделе аркуш есть секретный, в сейфе лежит. Я знаю. Плановая ротация кадров. О нем знают три человека в части, командир, начПО и начстрой. И я четвертый знаю. Там квадраты тушью нарисованы. ГСВГ, ПрибВО, ТуркВО, Эмба, УРы. В квадратике УРы моя фамилия карандашом вписана. При ротации меня в УРы и двинут. Знаешь, что такое УРы? Укрепленные районы. Бетонные бункеры на границе с Китаем, на пятьдесят километров кругом ни души. Только автоматические пулеметы, которые могут стрелять без человека, в землю вкопаны. На фотоэлементах. Суслик побежит — его вмиг этими пулеметами в клочья. Солдаты-дебилы, надерганные со всего округа. Выпить, конечно, можно, но потом остается только в поле на четвереньки стать и на луну повыть с собаками, больше развлечений нет. Собаки там не приживаются, сдыхают почему-то. Мне в УРы нельзя. Я там кого-нибудь убью. Это точно. Хорошо, если себя.

Лось помолчал, а потом сказал, глядя стеклянными глазами в одну точку:

— Ты когда-то играл одну вещь. Говорил, из рок-оперы «Иисус Христос — суперзвезда».

— Да, я знаю кое-что оттуда. Мы когда-то в четыре руки с одной барышней из музучилища играли. Как раз перед тем, как забрали меня сюда, — вздохнул Паренек.

— Красивая барышня?

— Красивая. У нас в институте лаборанткой работала. И в музучилище училась. Да ты ее фотографию у меня над койкой видел.

— Видел, да, помню фотку. Такая за яйца может крепко держать, не вырвешься. Жениться будешь, как откинешься?

— Еще чего, — усмехнулся Паренек. — Пусть на ней Трактор женится.

— Что за трактор? — спросил Лось.

— Слесарь из мастерской в институте.

— Ааа… — криво усмехнулся Лось. — С тобой о высоком, а гормональный баланс регулировать к Трактору бегает. Чтоб прыщей не было. А тебе, конечно, не давала. Да ты не расстраивайся, это дело обычное. Вот я повиднее тебя буду, рост там и все такое. А мне тоже не очень давали. Как сговорились бабы. А перед другим, как в том анекдоте про унитаз, сразу трусы снимают.

— Какой анекдот? — спросил Паренек.

— Негр в пустыне от жажды помирает, а потом фея ему является и три желания выполнить берется. Негр говорит: «Первое — чтобы у меня всегда была вода. Второе — чтобы я был белым. А третье — чтобы женщины, увидев меня сразу снимали трусы. Фея взмахнула волшебной палочкой и превратила негра в унитаз в женском туалете.

Лось помолчал, потом наморщил лоб и сказал:

— Знаешь, я обо всякой ерунде задумываюсь. Потом аж черепок болит, если не выпить вовремя. Вот об этом думал, пока случайно не наткнулся. Книжка есть такая, «Декамерон». Там один хлопец, чтобы устроиться садовником в женский монастырь, придурком прикинулся. Совсем умственно недоразвитым: мычал там, слюни пускал, чтобы его взяли — подработать хотел. А потом стал пользоваться таким бешеным успехом у монашек! Все просто — те его не стеснялись. Не стыдились, понимаешь? Вот и с Трактором твоим то же самое. А как звали барышню твою?

— Ира. Ирка, — ответил Паренек.

— А мою Наташка, — Лось скрипнул зубами. — Наверное, я сам виноват. Да, сам. Ага… А чего тогда над койкой фотку Иры этой своей держишь?

— Так помогает, вроде. Жить помогает здесь.

— Значит, любишь. Ну и то хорошо, хоть какая польза, — Лось замолчал и опять уставился куда-то сквозь крышку пианино остекленевшими глазами. — Только не женись на ней. Помню я ее фотку. Нехорошие глаза. Мужчины с ней несчастливы будут, я как-то вдруг стал это видеть.

Лось опять замолчал. Потом вдруг проскрипел:

— Ты играл тогда эту вещь, страшная такая. Сыграй. Ты говорил еще, это певец из Дип Перпл поет, вот фамилию сейчас вспомню, — Лось наморщил лоб. — Жан Гиллан, да? Типа молитва перед распятием.

— Да, Ян Гиллан. «Гефсиман», «Моленье о чаше».

Паренек заиграл тяжелые и мрачные аккорды вступления «Гефсиман».

Лось опять заскрипел зубами и размазал по лицу грязным кулаком выступившие слезы.

В это время на полутемную сцену неслышно вылез майор Козух. Только что у него состоялся неприятный разговор с подполковником Клещицем. Единственно правильным решением после этого разговора было пойти домой и выпить двести граммов водки. Сейчас он так и сделает, ибо это очень правильная и своевременная идея. А в свой музей Клещиц пусть катится сам.

Но сначала Козух решил зайти в клуб, проверить порядок. В клубе на полутемной сцене он обнаружил играющего на пианино Мальцева и сидящего рядом на стуле Лосева.

— Это что такое? — прошипел он, уставившись на Паренька взглядом сытого борова.

Если бы политрук Козух ограничился шипением и прищуриванием глаз, которым он научился у своего начальника подполковника Клещица, дальнейшая судьба младшего лейтенанта Лосева могла сложиться совсем иначе. Но Козух решил закрыть крышку пианино. Крышка выскользнула из рук политрука и с размаху ударила по пальцам Паренька. Паренек вскрикнул от боли и схватился за пальцы. Козух сам не ожидал этого и замер в нерешительности.

Лось молча поднялся со стула, неспеша подошел к замполиту и буднично сказал:

— Ну все, Козух, молись своему замполитскому богу!

В глазах Козуха мелькнул испуг и он забормотал:

— Это ты того, Лосев… Спокойно, спокойно, лейтенант!

Лось был одного роста с майором, но заметно уступал тому по весу. Глядя на кряжистую мужицкую фигуру Козуха и похудевшего Лося, вряд ли кто поставил бы на младшего лейтенанта.

А напрасно. Навыки кандидата в мастера по боксу кое-чего стоят, даже если три дня питаешься только пряниками из солдатской лавки. А помноженные на опыт уличного бойца, давали Лосю вполне ощутимое преимущество. А что дает в уличном противостоянии преимущество? Первый удар. Когда противник еще неподвижен, можно спокойно выбрать место и внезапно ударить.

Козух, почуяв недоброе, схватил Лося железной мужицкой хваткой за запястья. Лось молча нанес первый удар. Он ударил Козуха лбом в переносицу. Раздался сдавленный крик, и из носа замполита брызнула кровь. Однако железной хватки тот не ослабил, а от страха еще сильнее стиснул руки Лося. Лось, не расходуя силы на высвобождение рук, неспеша прицельно ударил Козуха коленом в пах. Замполит взревел и, отпустив руки Лося, стал беспорядочно молотить пудовыми кулаками, стараясь попасть в голову противника. Один из таких любительских хуков пришелся по цели, из рассеченной губы Лося брызнула кровь. Лось на мгновение потерял контроль и на подсознательном уровне увернулся от нескольких последующих ударов. Зато теперь, когда его руки оказались освобожденными, он, придя в себя после пропущенного удара, потряс головой и стал в боксерскую стойку. Уличная фаза двух первых ударов миновала, теперь надо было действовать, как учили. Поймать выпад противника, уйти от удара, отклонив корпус, и нанести удар под подбородок, вложив в него всю тяжесть тела. Главное не думать, вся связка должна быть на автомате, иначе ничего не выйдет. Так учил его первый тренер в училище. Вот сейчас и пригодилось.

Голова Козуха дернулась назад, и он на секунду замер. После удачного апперкота противник переходит в состояние «грогги». Тут нужно не упустить время, пока рефери не открыл счет, и добить противника. Но сейчас на полутемной сцене солдатского клуба кроме Лося, Козуха и испуганного Паренька никого не было. Методично, как на тренировке, Лось приблизился к Козуху и провел хук слева. Политрук перестал размахивать кулаками и стал оседать на ставшие ватными ноги. Прицелившись, Лось добил осевшего Козуха хуком справа. Разбросав папки, замполит развалился на сцене.

Тяжело дыша, Лось подошел к стулу и сел. На его лбу отпечаталось красное пятно, а из рассеченной губы сочилась струйка крови.

— Здоровый кабан. Отожрался на замполитовских харчах, — сказал Лось, потирая ушибленный кулак. — Я всегда думал: «Вот когда Бог меня спросит, что я в жизни сделал хорошего, ну хоть один поступок, — что я ему отвечу?» Получалось, ничего! А теперь я знаю! Скажу — одного замполита завалил. Ну-ка давай бегом отсюда, — Лось схватил Паренька за плечи и потянул к выходу.

— Подожди, — вдруг остановился Лось. — Хотел я с тобой, Паренек, выпить сегодня, очень хотел, вот бутылку принес. Жалко, не сложилось.

Лось вернулся на полутемную сцену и ладонью приподнял затылок Козуха. Тот в ответ что-то нечленораздельно замычал. Лицо его было в крови, а под левым глазом наливалась огромная гематома. Лось откупорил бутылку водки и стал вливать ее содержимое в широкий рот политработника.

— Если будут спрашивать — расскажешь все, как было, — сказал Лось Пареньку. — Скажешь, я, мол, играл в клубе, а пьяный Лось пришел и избил Козуха. На тебя с твоими лапками никто не подумает. А может, и спрашивать никто не будет, сор из избы выносить не захочет, Клещицу первому не нужно, чтобы его майоров младшие лейтенанты лупили. Тем более что меня уже не будет.

— Как не будет? Ты чего? — ошарашено спросил Паренек.

— Слушай, — вдруг остановился Лось и схватил Паренька за руку. — Я понял! Я раньше не знал… Это был не Козух… Это приходил мой ангел-хранитель. Ангел-хранитель, да… Ты играл, а я попросил Бога… Попросил… Потому что мне уже хана. Уже все… И он прислал ангела, чтобы спасти меня! Понимаешь, он больше никогда не придет, никогда, он приходит один раз! Это мой шанс, понимаешь?! Ведь это она, Паренек, это точка невозврата! А я думал, я ее проморгал! Водочкой благополучно залил. А она — вот, здесь, сейчас!

Лось посмотрел на часы.

— Через час на вокзал придет поезд «Пекин-Москва». Купи мне билет! — закричал Лось, стиснув руку Паренька. — Паренек, купи мне билет! Слышишь? У меня нет денег, купи мне билет! Я забегу домой, возьму сумку с гражданским, нужно быстро, там уже, наверное, патруль! Клещиц давно мне уже трибуналом грозит. А через час пятнадцать «Пекин — Москва» уедет отсюда. Купи мне билет до Оренбурга, пожалуйста! Давай, Паренек, решайся! Я отдам!

Через час запыхавшиеся Лось и Паренек выскочили на перрон Борзинского вокзала. Лось был в потертых джинсах и старой ватной куртке. Через плечо у него висела потрепанная дорожная сумка. Рассеченная губа была заклеена пластырем, а на лбу виднелось большое красное пятно. Паренек переодеться не успел и был в форме.

Из сиреневого тумана медленно выкатился могучий красный локомотив. Важно постукивая на входных стрелках колесами, он вытащил за собой вереницу вагонов с ярко освещенными окнами и белыми табличками «Пекин-Москва». Борзя — первая станция после пересечения китайской границы, и поэтому пассажиров здесь еще мало. Зашипел воздух, лязгнули сцепки, и поезд медленно остановился.

Лось и Паренек подошли к вагону и стали перед тамбуром.

— Возьми мое офицерское удостоверение, — сказал Лось Пареньку. — Спрячь, мне с ним нельзя ехать, первый же патруль вернет обратно под конвоем. Может быть, я тебе напишу, куда мне позвонить, поговорим. Подписываться не буду, тут все просматривают. Забери мои кубки и спрячь. Если вырвусь — дам о себе знать и верну долг.

В это время на перроне показался военный патруль. Офицеров было не один, как обычно, а два. Их сопровождали несколько патрульных солдат. Офицеры пристально всматривались в лица отъезжающих.

Лось безвольно опустил сумку на землю и пробормотал:

— Все… Это за мной. Судьба-паскуда! Не пускает…

Паренек что есть силы ткнул кулаком Лося в бок ватной куртки и прошипел:

— Иди! Взял сумку! Взял, я сказал!!!

Лось удивленно посмотрел сверху вниз на Паренька и поднял сумку.

— Пошел в вагон! Тихо! Пошел, я сказал! Я их отвлеку.

— Прощай! Дай тебе Бог… Всего… Счастья дай тебе! Прощай, — сказал Лось дрожащим голосом.

Сгорбившись и втянув коротко стриженную голову в плечи, он нерешительно зашагал к тамбуру. Патруль двигался в том же направлении, так что пути их должны были пересечься.

Паренек подошел к фонарному столбу, стоявшему на перроне, и, наклонившись к нему под углом, обнял его руками.

Патрульный офицер подошел к Пареньку и похлопал его по плечу:

— Что, воробей, нахохлился? Куда едешь?

Паренек повернул голову и краем глаза увидел, что Лось, предъявив билет проводнику, вошел в вагон. Вокзальные часы показывали двадцать два десять. В двадцать два пятнадцать по расписанию поезд убывает со станции Борзя.

Значит, еще пять минут.

Стоя в обнимку с фонарным столбом, за шесть тысяч километров от своего дома, от института физики с портретами великих физиков, Паренек думал сейчас только о том, как продержаться эти пять минут у этого фонарного столба. Пока не тронется поезд. Все физики вместе с Поплавской могли проваливаться к черту! Сейчас было важно только то, чтобы Лось успел уехать на этом медлительном поезде.

— Что вертишь головой, воробей? — патрульный опять похлопал Паренька по спине. — Где ж ты так газанул? А ну, идем!

— Нельзя! — закричал Паренек и еще крепче вцепился тонкими руками в столб.

— Да что-то он на пьяного не похож, — сказал второй патрульный. — Псих, что ли? Ты что, двухгодичник? Берут в армию совсем придурков каких-то… Ну хоть чуть-чуть смотрели бы! Ты чего здесь делаешь? Из какой части? А ну, отпусти столб! — и офицер рванул Паренька за руку.

— Нельзя!!! — истошно заорал Паренек и, вырвавшись из рук патрульного, опять обхватил столб руками.

На шум вокруг них начали собираться вокзальные зеваки.

— Взять его! — скомандовал патрульный солдатам.

Солдаты неспешно стали отрывать Паренька от столба, и в это время раздался гудок локомотива. Лязгнули сцепки, и состав медленно покатился вдоль перрона. Лось прижался лицом к окну купе и, растирая кулаком слезы на худом лице, не отрываясь смотрел на Паренька, который что-то орал как ненормальный, вцепившись руками в фонарный столб, а патруль заламывал ему руки.

Глава 16

Дела солдатские

Над возведением забора трудились десятка два солдат. За их работой наблюдали два сержанта. Они грелись у костра, разожженного из досок, принесенных для нового забора, и неспешно обсуждали свои дедовские дела.

Зимой для того, чтобы вбить в землю столб, сначала ломом нужно выдолбить лунку, потом в нее из канистры залить солярку и поджечь. Размороженную таким образом землю дальше уже можно копать лопатой. В прошлом году примерно в это же время тоже возводили забор, но за прошедший год он весь пошел на растопку парового котла. С паровым котлом работает паровик. Паровик прикрепляется к котлу на все два года несения службы. В его обязанности входит давать пар в столовую три раза в сутки. Каждый день помощник дежурного по части в пять часов утра будит паровика, и тот идет в котельную разводить паровой котел. Для разведения котла он отрывает несколько досок от забора, окружающего котельную, так что за год от забора ничего не остается, включая столбы, которые паровик тоже использует по назначению.

Солдат-еврей, впрочем, как и офицер-еврей, — большая редкость в армии, а в этих забайкальских краях и подавно. Как попал сюда этот толстый парень с крупным семитским носом и печальными глазами, глядевшими из-за линз очков, являлось загадкой. Несмотря на то, что рядовой Пачковский, по прозвищу Пача, по сроку службы был уже вполне уважаемым «котлом»[33], он пользовался повышенным вниманием у скучавших дедов, гревшихся у костра. Пача от природы был неуклюж, однако старался не отставать от других солдат и, выставив зад, старательно ковырял мерзлую землю лопатой.

Сержант Калошин, гревшийся у костра, нервно выбросил окурок и подошел к Паче.

— Кто так копает, шланг[34]? — нервно закричал он на него.

Пачковский перестал копать и выпрямился. Поправив очки, он молча уставился на Калошина.

— Почему дедушка должен работать, а ты шлангуешь? — продолжал возмущаться Калошин. — Смотри, Пача, последний раз показываю!

Калошин схватил лопату и заработал ею с неестественной быстротой. Солдаты перестали работать и следили за развитием событий. Калошин вогнал лопату на весь штык в землю и налег на нее всем телом. Послышался треск, и лопата сломалась. Вынув лопату из земли, Калошин поднес два обломка к глазам Панковского и возмущенно закричал:

— Вот! Смотри, Пача! Вот так работает дедушка Советской армии! А как работаешь ты, а?

Калошин в сердцах отшвырнул обломки лопаты, отошел в сторону и расстроено закурил.

Пачковский взял новую лопату и стал обреченно вгрызаться ею в грунт. Потом он внимательно осмотрел получившуюся ямку, поправил толстым пальцем очки и принес таз с соляркой. Налил солярки в лунку и поджег ее. Вспыхнуло неяркое коптящее пламя. Пача оперся на лопату и печально уставился на огонь.

Совсем недавно в Москве Пача с отличием окончил техникум гостиничного хозяйства. Там, в бесконечно далекой Москве, Пача был совсем другим человеком. Жил в большой трехкомнатной квартире с родителями — торговыми работниками, подумывал о карьере руководителя гостиничного комплекса и ходил в кино с кудрявой однокурсницей Розой Червоной. Но потом Пача внезапно был подхвачен какой-то таинственной злой силой, невидимой, но непреодолимой, которая схватила его, как щенка, за шиворот, раскрутила и забросила сюда, за шесть тысяч километров. Старший товаровед Натан Панковский так ничего и не смог поделать для спасения единственного сына. Когда начальник второго отдела министерства высшего и среднего специального образования, к которому пробилась мадам Анна Панковская, узнал, что паспорт ее единственного чада забрал злой капитан из военкомата, он тоже беспомощно развел руками.

Тем временем Пача решил подлить из тазика солярки в коптящую красным пламенем лунку. Огонек от лунки мгновенно взбежал вверх по струйке, и содержимое тазика воспламенилось. Огонь полыхнул Паче в лицо, и от неожиданности он опрокинул тазик на себя. Горящая солярка мгновенно вспыхнула на его шинели. Пача стал неуклюже размахивать руками, отчего огонь разгорелся еще сильнее. Калошин с товарищами в испуге побросали сигареты и бросились к нему. Повалив Пачу на землю, они сняли свои шинели и стали сбивать пламя. Через некоторое время Панковский был потушен. Он поднялся с земли, нашел слетевшие очки, надел их и стал осматривать со всех сторон свою дымящуюся шинель.

— Ну ты и гад, Пача, — с изумлением бормотал запыхавшийся Калошин, натягивая свою шинель, которая тоже слегка дымилась. — Поджег себя! Ну и гад! Лишь бы не работать! Поджег! А? Ну шланг!..

Пача стоял молча и затравленно вертел по сторонам головой на толстой шее.

— Обжегся, гад, а? — заорал на него Калошин.

— Не знаю, — пробормотал Пача. Подняв вверх руки, он обреченно осматривал со всех сторон свою подгоревшую шинель.

— Иди в санчасть, понял?! — закричал Калошин. — Быстро! Бегом марш!

Панковский повернулся и, загребая песок сапогами, поплелся в казарму.

— Отставить! — закричал Калошин. — На месте стой! Ну что за гад, а?!

Пача остановился.

— Приготовиться к бегу! — закричал Калошин.

Пача согнул руки в локтях и слегка наклонил массивный корпус вперед.

— Внимание! Бегом марш!

Пача, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, потрусил в направлении казармы. Его неуклюжая фигура, над которой еще курился дымок, некоторое время маячила вдалеке, а потом скрылась за зданием котельной.

* * *

Если до призыва в армию парень вынужден ежечасно думать, когда ему проснуться утром, чем позавтракать, во что одеться и обуться, то попав в армию, он с удивлением замечает, что все эти вопросы за него решают другие люди. Получается, что вообще думать ни о чем не надо. Конечно, проблем прибавляется, что и говорить. Тяжелых проблем, неприятных, гнетущих. Но вот думать головой не надо. Просто не над чем думать и все. Весь этот комплекс полного освобождения мозга от привычных повседневных забот, сопряженный с ограничением свободы, приводит к стрессу, требующему психологической разрядки. Это и является основной причиной того, что принято называть дедовщиной. Если вынести за скобки разные патологические формы этого явления, то в большинстве случаев дедовщина — это своеобразный солдатский театр, где актерами выступают молодые солдаты — духи и черпаки, а зрителями и режиссерами-постановщиками — старослужащие деды.

В актеры, которые развлекают дедов, попадают далеко не все духи и черпаки. Например, щуплый рядовой Малинин, спокойно и без страха смотревший снизу вверх в глаза желающего развлечься деда, не вызывал никакого интереса. Получив от дедов пару зуботычин, худенький Малинин спокойно вытирал с губ кровь и шел по своим делам. Не обиделся, не разозлился, даже не расстроился. И, что самое главное, — не испугался. Из-за этого от попыток унизить Малинина деды вместо психологической разрядки ощущали необъяснимый дискомфорт. Со временем Малинин стал совершенно неинтересен дедам, и его оставили в покое до конца службы.

Другое дело, если в глазах пусть даже крупного, а еще лучше толстого духа читается страх. Это совсем другое дело. Человек боится, и к нему тянутся его потенциальные обидчики, будь то другой человек или собака. Порой кажется, что у страха есть запах. Страх, растерянность, отчаяние, стыд — это то самое, ради чего затевается весь дедовский театр. А если это еще интеллигентный, образованный человек, который мучается от собственного унижения, то это идеальный актер солдатского театра! Мучается, переживает, пытается вырваться из замкнутого круга, но стержня нет, и он опять гнется перед наглым дедом. Такие особо ценятся. Наряду с художниками, которые оформляют дембельские альбомы, сапожниками, которые подковывают сапоги, портными, которые ушивают по фигуре форму, и парикмахерами, которые выполняют особую дембельскую стрижку.

Лучшим таким актером в казарме третьего дивизиона был Пача. Комплекс врожденной еврейской интеллигентности, животного страха перед насилием и специфическая внешность делали его незаменимым для психической разрядки дедов.

Вот взять хотя бы сегодняшний день. Пача сначала специально поджег себя на строительстве забора — еле потушили. Потом, вернувшись в казарму, он получил посылку от мамы с письмом от Розы Червоной и только потом пошел в санчасть. В санчасти Пача тайно сожрал всю колбасу из посылки, а консервы перепрятал. Это вместо того, чтобы поделиться с дедушками. А проще говоря, отдать им всю еду из посылки и письмо от Розы, которое деды будут читать вечером в каптерке[35], попивая чифир[36] и закусывая московской колбасой. Часть посылки, правда, удалось спасти. Это благодаря наблюдательности фельдшера Линзы. Линза закончил медучилище, носил очки плюс три с половиной и поэтому к пришедшей на его имя повестке из военкомата отнесся легкомысленно. Впоследствии Линза был безмерно удивлен, когда военкоматская медкомиссия признала его годным. Несмотря на проблемы со зрением, бдительный фельдшер Линза заприметил место закладки посылки из Москвы. По этому случаю в каптерке поспевал чайник со свежезаваренным чифиром и был накрыт нехитрый дедовский стол.

Но это все потом, после вечерней поверки и отбоя, а пока деды расположились полукругом на табуретках около казарменного телевизора. Показывали как обычно какую-то скучную муть с читинского ретранслятора. Рядом с телевизором в роговых очках и с метлой в руках стоял Пача. Он совершал метлой волнообразные движения вблизи телевизионной антенны, отгоняя помехи. Когда на экране появлялась белая рябь и деды начинали проявлять признаки беспокойства, Пача начинал интенсивно двигать метлой. Когда рябь спадала, он давал себе передышку, ставил метлу на пол и сам наблюдал за событиями на экране.

Время от времени за спиной у дневального пробуждался ящичек ГГС. Одуревший от новой, совершенно непонятной ему жизни дух-дневальный нажимал на кнопку ГГС и кричал в металлическую прорезь:

— Плохо слышно, ничего не понял!

В ответ металлический ящичек истерически визжал:

— Я сейчас приду!!! Задушу…, убью…, голову размозжу тумбочкой!!!

Ну понятно, на КПП сегодня дежурный по части капитан Галимов. Неприятно, конечно, но жить можно. Галимов не самый плохой офицер. Никуда он не придет и никого не задушит. Потому что вчера на занятиях по физподготовке, которую комбат проводил лично, он вывихнул ногу. Это случилось во время того, как Галимов личным примером решил продемонстрировать выполнение упражнения «прыжок через гимнастического коня». Старослужащие солдаты, зная характер неукротимого комбата, подошли поближе и стали с интересом наблюдать за развитием событий.

— Это вам не баба, — поучительно сказал Галимов, похлопывая жилистой рукой по кожаной спине снаряда, — а конь — гимнастический снаряд! Демонстрирую правильное выполнение упражнения.

Капитан снял китель, разбежался, прыгнул на пружинящий трамплин и, раскинув руки, почти горизонтально полетел над конем. Но легкий Галимов не рассчитал и слишком сильно оттолкнутся от трамплина. Поняв это уже в полете и желая выправить траекторию, он начал отчаянно перебирать ногами в воздухе, пока не зацепился за ручку коня. Галимова резко крутануло и бросило вниз под ноги непокоренному гимнастическому снаряду.

Так что несмотря на угрозы, исходящие из внутренностей ящичка ГГС, никуда Галимов сегодня не пойдет, а после отбоя завалится спать до утра, оставив вместо себя своего помощника — двухгодичника лейтенанта Мальцева. Ну а Мальцев — лейтенант ненастоящий, поэтому если и придет с проверкой в казарму, то можно его на чаек пригласить в каптерку. Недавно он тоже дежурил помощником у Галимова, пришел с проверкой после отбоя, но вместо проверки рассказал анекдот: «Раньше у меня было все: работа, друзья, любимая девушка, — но потом врачи мне поставили страшный диагноз — годен».

А потом взял дембельскую гитару с вырезанными на ней буквами «Кто не был, тот будет, кто был, не забудет. ЗабВО-79» и спел песенку такую классную, потом деды просили слова списать:

Из колымского белого ада

Шли мы в зону в тяжелом дыму,

Я увидел окурочек с красной помадой

И рванулся из строя к нему.

Переписав у Мальцева слова, деды потом пели ее в каптерке, заменив «калымского» на «забайкальского», а «в зону» — на «в казарму». Получилась нормальная солдатская песня:

С забайкальского белого ада

Шли в казарму в тяжелом дыму…

В 23 часа в казарме вечерняя поверка и отбой. Рядовой Панковский, поставив в угол телевизионную метлу, строевым шагом подошел к телевизору:

— Товарищ телевизор! Разрешите вас выключить! — отрапортовал Пача и отдал честь.

— Выключение разрешаю! — сказал находившийся поблизости дед.

Пача выдернул шнур из розетки, предварительно еще раз отдав телевизору честь.

Казарма засыпает. В наступившей темноте шуршат духи — кто-то подметает пол, кто-то чистит туалет, кто-то выполняет очередное дедовское поручение.

Деды не спеша собираются в каптерке, разливают из чайника чифир, режут ножом московский гостинец мадам Панковской и настраивают гитару. Сдвигаются жестяные кружки и звучит главный дембельский тост: «Дембель неизбежен!»

Теперь можно и посмотреть дембельский телевизор. Он стоял в углу каптерки за занавеской. От телевизора в нем остался только корпус и ручка с надписью «Громкость». За телевизором ожидал своего времени дух-диктор. Когда дед отодвинул занавеску и повернул ручку «Громкость», дух просунул голову в проем экрана и начал говорить хорошо поставленным голосом:

— Начинаем международную панораму. События, факты и комментарии. Новости из-за рубежа. Обзор событий зарубежного коммунистического движения. Победой трудящихся Южной Кореи закончилась двухмесячная забастовка. В Тунисе на состоявшихся выборах в Учредительную ассамблею коммунисты заняли третье место. На Филиппинах сотни молодых людей в красных майках прошли по улицам городов.

После того как кружка горячего чифира под копченую колбаску разогнала кровь, можно сделать телевизор потише или вообще отослать духа готовиться к следующей передаче. Ну а самим подумать о душе.

А чего хочет душа дедушки Советской армии после кружки чифира? Конечно же, спеть любимый хит — «Ковыляй потихонечку», от которого так щемит в груди у всех дембелей и дедушек:

Но ответила девушка, что любви больше нет,

Что любовь уж потеряна. Вот такой был ответ:

«Ковыляй потихонечку, а меня ты забудь,

Зарастут твои ноженьки, проживешь как-нибудь!»

Низкорослый крепыш, якут Лебедев по прозвищу Лебедь, тоже дедушка Советской армии, и по этой причине ему не положено спать в столь ранний час. Этих песен, что поют сейчас в каптерке, он, честно говоря, не понимает, да и не приглашают его особо туда. Хотя по своему статусу Лебедь и имеет право туда зайти, но сам не хочет. Зачем ему русские песни? Совсем скоро он уедет домой и забудет те несколько десятков русских фраз, которые он выучил без малого два года назад. А песню он знает свою:

Ама дуо, ама дуо,

Эн миигин умунну?

Что означает «Неужели, неужели ты меня забыла?» Лебедь уже и сейчас забыл многие русские слова. Зачем они ему, когда скоро он вернется в родную деревню Кэнтик в Верхневилюйском улусе? И женится. Только не сразу. Сначала нужно купить оленя. Чтобы был у Лебедя свой олень. Вот когда у Лебедя будет олень, тогда можно и сватов засылать, иначе нельзя. Это русские пусть балуют. Влюбляются, разводятся, изменяют, ревнуют, прощают, опять изменяют. А с Севером шутки плохи. Поэтому во всем должен быть раз и навсегда установленный порядок. Это вам скажет любой якутский мальчик и любая якутская девочка.

Вот в армии, куда попал Лебедь, есть свой, не им установленный порядок. Согласно этому порядку четыре месяца назад Лебедь стал дедом. Одновременно он получил право ходить по казарме где захочет, держать руки в карманах, носить часы, лузгать семечки и носить ушитую выцветшую форму. Чтобы форма стала выцветшей, ее нужно несколько раз постирать в бензине.

Одновременно у Лебедя появились и новые обязанности. Их не так много. Одной из обязанностей Лебедя является издеваться над духами. Глупо, но не он это придумал, а порядок есть порядок. Конкретно Лебедь должен издеваться над закрепленным за ним духом, фамилию которого он тоже забыл. Странные какие-то эти русские. Если думать над тем, что они говорят, то можно дураком стать. Особенно когда говорит политрук Козух. Так в их деревне дед Батмынх бормочет, когда накурится перетертого сушеного мухомора. Но эти правила придумал не Лебедь, и не ему их отменять. Поэтому Лебедь подошел к койке закрепленного за ним духа и, пнув его ногой, закричал:

— Эй! Анука! Ааа?

Дух проснулся и сел на койке, протирая глаза.

— А сколько дедуске слушить? Анука давай! — выкрикнул Лебедь нужные слова.

— До приказа дедушке осталось шестьдесят три дня! — ответил заспанный дух.

Лебедев не мог проверить духа, потому что сам не знал точной цифры. Честно говоря, она его и не очень интересовала. Но он дед, и поэтому должен время от времени издеваться над закрепленным за ним духом и вести с ним разные беседы.

— Анука?! — Лебедев подозрительно прищурил раскосый глаз на блинообразном лице. — Шланг, да?

— Нормально, все хорошо! — заверил его дух, утвердительно закивав головой.

С прикрепленным якутским дедом ему несказанно повезло, о чем он уже не раз писал в письме домой ничего не понимающим родителям. Как правило, этими выкриками и проверкой срока до дембеля Лебедь и ограничивал их общение. Не то что у остальных духов, попробуй ошибиться — враз по зубам получишь.

— Ну, ты шланг? — выкрикнул еще раз Лебедь.

— Нет, все нормально! — заверил его дух.

— Ну давай! — миролюбиво сказал Лебедь и ушел.

В свою бытность духом сам Лебедь не интересовал дедов и дембелей. В его диких глазах читалось все что угодно, только не страх. А без этого, понятно, никакого интереса нет. Более того, маленький якут стал пользоваться у них даже уважением.

Во-первых, он обращался к своему комбату Галимову на «ты». Что только не делал Галимов, для которого Лебедев стал сущим наказанием. И на гауптвахту сажал, и по-хорошему старался объяснить ему правила, но Лебедев только смотрел на него, хитро прищурившись, и говорил:

— Но ты же один, да? Тебя же не много есть, а?

Перепробовав все методы и не добившись никаких положительных сдвигов, Галимов махнул на него рукой.

За одно только это Лебедев уже стал героем. Но настоящую популярность Лебедь получил после того, как однажды на техтерритории он нашел длинную веревку, завязал на ее конце какой-то диковинный узел, а затем, раскрутив это все над головой, поймал этой петлей пробегавшего мимо духа и завалил его на землю. Наблюдавшие за всем этим деды были поражены мастерством малыша-якута. Со временем Лебедев по указанию дедов изготовил настоящий маут, якутское лассо, и ловил им под присмотром дедов замешкавшихся черпаков и духов, неосмотрительно проходивших мимо. Дедам почему-то особенно нравилось, когда Лебедев заваливал на землю одного толстого духа в очках из их дивизиона. Фамилию его Лебедь уже забыл, зачем она ему?

Все-таки эти русские странные, ага. Сначала они ему объяснили, что если к часовому на посту ночью подходит человек, то нужно скомандовать: «Стой! Осветить лицо!» Если это развод караула, то скомандовать: «Разводящий ко мне, остальные на месте!» Если эти команды не выполняются, то нужно передернуть затвор автомата и скомандовать: «Стой, стрелять буду!» Так написано в уставе.

Он так и сделал, когда капитан Галимов пошел ночью проверять посты. Лебедеву потом что-то там объясняли про батарейки в фонаре, которые сели уже года два назад. Но Галимов тогда так и не смог осветить лицо. Может, Лебедев что-то и напутал, кажется, после того, как он с лязгом передернул затвор Калашникова, он что-то кричал, типа «ложись, убью на месте!» Но смысл-то понятен, Галимов же понял? А как не понять, если Галимов сам вручал Лебедеву грамоту за первое место в соревнованиях по стрельбе из автомата Калашникова? Лег на землю Галимов, все по уставу. А может, и что-то другое написано в той книжке, Лебедь не читал. Да это ему уже и не нужно. Больше Галимов никогда не идет проверять караул, когда в него заступает Лебедев. Ну и хорошо.

В каптерке все поутихли. Колбаса съедена, чифир выпит, дембельские песни спеты. Деды расходятся по казарме. Правда, после чифира спать совсем не хочется.

Калошин вышел из каптерки и прилег на свою койку. Хочет ли он домой? Когда-то хотел. Больше всего на свете хотел. А сейчас не знает. Свыкся, хотя и надоело все. Скучно. Никаких целей в жизни, кроме как дожить до приказа. Сколько там, кстати, до приказа? Можно пнуть ногой прикрепленного духа, и тот должен назвать точную цифру. Когда-то сам Калошин получал по зубам от своего дедушки за ошибки. Калошин пнул ногой в панцирный матрац стоящей над ним на втором ярусе койки и подал команду:

— Дембель в опасности!

Спящий над ним «слон»[37], протирая глаза, соскочил с койки и, скривившись от натуги, подпер ее плечом, не давая койке таким образом обрушиться на находившегося в опасности дембеля Калошина.

— Опасность миновала! — через некоторое время скомандовал Калошин.

Слон, отдуваясь, полез наверх досматривать прерванный Калошиным сон, в котором мама звала его со двора на ужин.

Конечно, о дембеле мечтают все. Хотя бы из-за того, что там, на дембеле, есть девки, которых Калошин не видел уже почти два года. До призыва особо так и не обращал на них внимания, а только здесь понял, какие это совсем другие существа.

Поэтому сержант Калошин решил написать письмо.

Дедушка Советской армии писем родителям писать не любит. Так, телеграмму иногда, когда патруль по городу, мол, жив-здоров, подробности письмом. Правда, неприятность тогда одна вышла. Калошин попросил туркмена Алдыбергенова, который шел в патруль, дать такую телеграмму. Ну Алдыбергенов и дал: «Калошин жив, подробности письмом». Большой переполох подняли тогда родители Калошина.

Поэтому Калошин будет писать письмо девушке. Сочинять текст письма Калошин тоже не будет. Дедушке Советской армии этого не положено по сроку службы. Можно разбудить какого-нибудь грамотного духа, попадаются иногда такие поэты, что слезу прошибает. Такого духа ценят, также как и духа-художника или духа-сапожника. А можно взять толстую общую тетрадь, хранящуюся в каптерке, с разными любовными заготовками. Калошин пошел в каптерку, взял чистый лист бумаги и раскрыл наугад тетрадь с заготовками.

«Каждый день, проведенный без тебя, кажется мне вечностью», — прочитал Калошин. Слабовато. «Как я жалею, что не могу прижать к своей груди ничего, кроме холодной стали автомата!» А вот это уже получше, пожалуй, пойдет. Калошин выписал фразу и перевернул страницу. «Спи спокойно, моя девочка. Закрой свои большие ресницы. Пусть тебе приснится счастливый сон. А я здесь с автоматом в руках буду охранять твой покой». Это надо будет поставить в конце. Вот еще: «Не говори, что наш мир так печален, не говори, как трудно ждать солдата. Постарайся среди невзгод, обмана и предательства надеяться, верить и любить». Надо тоже выписать. Хотя не очень понятно, к чему это, но девчонки так любят, вот пусть и разбираются, что к чему.

Глава 17

Неприятности продолжаются

Подполковник Клещиц подошел к окну своего кабинета и уставился на видневшуюся вдали двугорбую сопку. Вот уже пять лет он смотрит из окна на эту сопку. Просто больше вокруг ничего нет, только эта сопка и все. Уезжать отсюда Клещиц будет пекинским поездом. Можно, конечно, самолетом из Борзи до Читы, потом маяться сутки с пересадкой на рейс Чита-Москва, потом вылететь в три часа дня, лететь шесть часов и прилететь в Домодедово тоже в три часа дня. Но он так не хочет. То ли дело отдельное купе, бутылочка коньяка с салями под перестук колес. Видеть уплывающий борзинский вокзал, а потом читинский, суетливых местных мужчин и женщин на перроне. Но главное не это. Главное, это знать, что ты уже никогда сюда не вернешься. Это ж удовольствие, которое необходимо растянуть. Поэтому и покидают эти края заменщики часто не самолетом, а на Пекинском поезде. Перед Иркутском несколько часов поезд будет ехать по берегу Байкала. Клещиц представил, как он будет смотреть в окно на величественные виды, а в руке у него будет дымиться чашечка заваренного кофе с коньяком. Но до этого еще нужно дожить.

Клещиц устал. От этой чертовой дыры с дурацкими голыми сопками, где нет ни одного деревца, кроме чахлых кустиков. От этого человеческого материала, который не хочет жить спокойно. От этих швей-мотористок, которые щелкают зубами и пытаются схватить проходящего мимо лейтенанта. От этих лейтенантов-двоечников, мучающихся от спермотоксикоза. А кого еще пошлют сюда после училища, отличников, что ли? Хотя вот прислали же сюда отличника боевой и политической подготовки лейтенанта Боклана. Потому что ЗабВо — это не только ссылка, но и хороший трамплин для пути наверх, на вершину военного Олимпа. Отслужит этот Боклан годик — и придет ему персональная замена куда надо, хотя бы в ту же Германию. А оттуда уже в Академию.

Клещиц хочет, чтобы за окном просто шел дождик. Чтобы капли ударялись о подоконник — кап, кап. Но в этих краях так не бывает. То месяц ни одного облачка, то потом дождик рванет такой, что телеграфные столбы поваляет.

Так вот, если этот шквал неприятностей не остановится, то не видать ему в этом году замены. Ни проплывающего за окном купе Байкала, ни дымящегося кофе с коньяком, ни перестука колес, нихрена вообще не будет тебе, дорогой товарищ Клещиц.

Клещиц опять подумал о том, какая важная сила в армии — женщина. Точнее, не женщина, а жена. Самое худшее, что может случиться с семейным офицером — это тихое пьянство. Вот как у капитана Данилова, из-за которого недавно пришлось разрывать канаву за клубом. Тихий безвредный человек, скоро в отставку по возрасту. А когда семьи нет? Вот, например, застарелый холостяк старший лейтенант Еропкин с дурацкой кличкой Полковник. Начальник радиолокационной разведки дивизиона, тут нареканий нет. А в личной жизни? Чудит мужик. То в строевой отдел рапорт написал, мол, желаю, чтобы меня послали в горячую точку, во Вьетнам, бороться с китайскими захватчиками. Выполнять интернациональный долг перед Родиной. Или в Египет, или в Корею, главное, чтобы выполнять интернациональный долг перед Родиной — и все. А на следующий день в восьмой квартире Еропкин, угрожая борзинской девице по кличке Бурятка ружьем для подводного плавания, вынудил ее танцевать на столе стриптиз. Учитывая, что на улице забайкальская зима и поддевка у девушки была соответствующая, можно себе представить, что это был за стриптиз. А на следующий день после попойки с бурятским стриптизом Еропкин заступил на боевое дежурство начальником дежурной смены. Позиция батареи находится в десяти километрах от части, в сопках. Еропкин оттуда послал в Борзю дежурную машину за чем-то, может, и за пивом, где ее остановил сам начальник гарнизонной военной автоинспекции майор Певнев. Водитель, понятно, не остановился, а рванул назад к своим на позицию в сопки. Певнев за ним погнался на газике. Так и ворвались в клубах пыли и снега на позицию боевого дежурства. Майор Певнев выскочил из газика, страшный весь такой, начальник же большой, и с кулаками на солдата-водителя набросился. Так Еропкин, даром что старший лейтенант, а спокойно так отдает приказ:

— Арестовать майора Певнева!

И арестовали, скрутили и под конвоем в палатке держали, пока начальство гарнизонное не приехало. Ох, был скандал! Начали выяснять, что к чему, а Еропкин им под нос Устав караульной службы и Наставление по несению боевого дежурства! Оказывается, все правильно: нельзя на позицию боевого дежурства просто так въезжать никому, даже майору Певневу. И согласно Уставу Еропкин просто обязан был его арестовать.

Видя такое отношение к старшим чинам, что еще остается делать молодежи? Копировать старших товарищей. Не успел герой Телембы лейтенант Висляков выйти из вытрезвителя и получить строгий выговор с занесением в учетную партийную карточку, как его товарищ по восьмой квартире лейтенант Басин полез на техтерритории чинить какую-то схему, и его ударило током. Повышибало там какие-то предохранители, Клещиц не обязан в этом разбираться. А вот то, что Басину повышибало последние мозги, это уже его, Клещица, забота. После удара током Басин сидел на земле и хрипел, вывалив язык. Когда прошел слух, что лейтенанта Басина убило током, солдаты с криками сбежались со всей техтерритории посмотреть. Короче, вечером Басин зачем-то бросил взрывпакет в соседний подъезд, прямо под дверь замполита второго дивизиона майора Гаязова, когда тот перед сном играл на баяне. Грохнуло так, что перебудило весь подъезд. Хотели Басина сначала на гауптвахту определить, но оказалось, нельзя — у него трехдневный отпуск для оправления от электрического удара и справка из санчасти. Спустили на тормозах, но отметку, где надо, сделали. Ну а от безнаказанности что бывает? Понятно что.

Но на этот раз влип Басин по самую задницу. Видимо, шарики в его голове от электроудара таки хорошо зашли за ролики, потому что из «Садко», куда он завалился поправлять здоровье, Басин отправился домой в ДОСы почему-то не на рейсовом автобусе, а пешком. По дороге Басин голосовал проезжавшим машинам и так как он был в форме, то его решил на свою голову подвезти помощник военного прокурора майор Волковец, возвращавшийся из Борзи домой в служебном газике. Как оказалось позже, Волковец сделал ошибку. Когда открылась дверь, Басин зацепил Волковца за ремень крюком, которым на хлебокомбинате вытаскивают лотки из хлебовозной машины. Где он взял этот крюк? Помощник военного прокурора молча сопротивлялся, упершись ногами в борта газика, но Басин парень плотный, тоже уперся ногой в борт и продолжал тянуть. За всем этим с любопытством наблюдал солдат-водитель. В конце концов Басин таки вытянул железным когтем майора Волковца из машины, после чего, вероятно, посчитал задачу выполненной и потерял интерес к прокурорскому майору. Помахивая крюком, он беззаботно зашагал по шоссе к видневшимся на горизонте ДОСам.

В тот же вечер Басин очутился в офицерской камере временно задержанных в комендатуре, а на следующий день перекочевал оттуда в гарнизонную гауптвахту, где и сидит сейчас. Что с ним сделают прокурорские, Клещиц не знает и не хочет знать, потому что юридического образования он не имеет, а интуиция политработника подсказывает ему, что и Басину вслед за Плешаковым нужно уходить в отпуск и срочно жениться.

Еще более странным было происшествие с двухгодичником лейтенантом Мальцевым по прозвищу Паренек. Недаром Клещиц придерживался того мнения, что эти недоделанные студенты только разлагающе действуют на кадровых офицеров. То, к чему кадровый офицер стремится все пять лет пребывания в училище, а именно: надеть офицерскую форму с лейтенантскими погонами, — эти двухгодичники воспринимают как личную трагедию. Вот отсюда и начинается разложение профессиональных кадров, похождения по вытрезвителям, избиение экспертов, вытаскивание железным когтем заместителя прокурора из служебной машины и сближение со швеями-малолетками. И во всем этом он, подполковник Клещиц, должен разбираться. Клещиц видел эту малолетку из ПТУ, которая накатала Злобину заяву на Плешакова, Лидия Пасечниченко, кажется. Ничего себе малолетка… Задница — за один присест не обхватишь, как подушка. Не успеет Плешаков жениться в отпуске — пусть пеняет на себя, эта задастая швея его уже здесь поджидает.

Так этот Мальцев вчера в десять часов вечера вцепился в столб на перроне Борзинского вокзала так, что его пришлось отрывать двум патрульным. Еще при этом орал что-то на весь вокзал. Народу собралось посмотреть, как его отрывали от столба. И самое главное — после доставки в комендатуру оказалось, что он не пьяный. То есть совершенно трезвый. Что-то можно здесь понять? В объяснительной Мальцев написал, что, мол, как патруля увидел, то испугался и в столб вцепился. Орал, опять-таки, потому что испугался патруля. Испугался патруля. Ну что таким малохольным можно в армии доверить, кроме как на дудке дудеть? А с другой стороны, на карьеру ему наплевать, через два года вернется домой, вот и развлекаются двухгодичники кто как может.

Никто не хочет жить спокойно, по-человечески. Никто, хоть тресни. Кого ни возьми. Вот перспективный комбат, капитан Галимов. Коммунист, примерный семьянин. И что? Послали его в командировку, на курсы повышения квалификации в Читу. Что он там делал и какие конспекты писал, Клещиц не знает. Но вернулся Галимов с курсов в кителе и галифе на два размера больших, чем по его фигуре. Где, интересно, он дел свою форму, а? Какое-то, вроде, амурное дело у Галимова случилось на курсах…

А что ожидать от солдат с такими офицерами? Казалось бы, какой можно ожидать пакости от торжественного собрания по поводу награждения участников удачных стрельб на Телембе? Все как положено: торжественная обстановка, столы, покрытые красными скатертями, праздничный завтрак для личного состава. Награждали спокойно, пока не добрались до рядового Плотникова. Как уехал на Телембу с гауптвахты, так и вернулся туда. Прямо после торжественного собрания. А ведь он оператор угловых координат расчета станции наведения ракет, которая сбила над Телембой цель! Это по тому, как он с Малининым выскочили из люка СНР и начали прыгать и обниматься, все остальные поняли, что цель поражена! Это вам не механик-водитель какой-нибудь, а чуть ли не главный герой стрельб. И поэтому награждается рядовой Плотников в торжественной обстановке подарочным экземпляром книги Леонида Ильича Брежнева «Малая земля». Представитель политотдела торжественно протягивает ему одной рукой книгу, а другую руку протягивает для рукопожатия — для солдата это высокая честь. Очень высокая!

Так этот негодяй повел своим бледным носом, заглянул, мол, что там за книга? А потом пожал плечами и сказал:

— Да зачем она мне?

Политрук так и застыл с улыбочкой на тонких губах, с книгой в одной руке и протянутой для торжественного рукопожатия другой рукой. Командир дивизиона майор Кузьмин от неожиданности только подталкивает Плотникова и тихонько подсказывает:

— Бери, бери!

А тот только плечами пожимает да шнобелем своим клюет:

— Да ну, зачем она мне?

Так и не взял. Вся торжественная часть скомкана, Плотникова, понятно, на гауптвахту, куда он направился вроде бы даже и с удовольствием. Ну а всем политработникам пометочки в личном деле. Комбату Галимову пометочка «Не воспитал». Замполиту Козуху — «Проглядел». НачПО Клещицу — «Политически незрелый личный состав!» Подарок-то непростой был: книга генерального секретаря ЦК КПСС, дорогого товарища Леонида Ильича Брежнева! И уж совсем дурацкая история. Вчера вечером в клубе солдаты нашли замполита майора Козуха. Он лежал на сцене, мертвецки пьяный и с побоями на лице. Рядом с ним валялась недопитая бутылка водки и книга «Орлеанская дева». Какое-то массовое помешательство… С кем он там пил, а потом подрался? Сам Козух утверждает, что он зашел в клуб проверить порядок, где на него внезапно напал младший лейтенант Лосев. Если предположить, что они распили перед этим бутылку водки, то звучит вполне правдоподобно. Но зачем Козуху пить с Лосевым? Да еще в клубе? И почему рядом с Козухом нашли книгу «Орлеанская дева»? Сам Козух ответить на эти вопросы не может. Говорит, что с Лосевым не пил, откуда взялась бутылка водки, не знает, кто такая Орлеанская дева, тоже не знает.

Да, не выдерживают у людей нервы… Козух уже шестой год в Борзе служит, с самого основания части. Они там в строевой части тоже учет ведут, не только у нас, политруков, тетрадочки в сейфах есть. Ротации, замены, это все в недрах строевой части варится. Под большим секретом варится, для этого фельдъегерская почта там у них с штабом округа действует. Не завидую я тебе теперь, майор Козух, нет, не завидую. Хоть ты и политработник, а нехорошая запись в строевой части на тебя уже появилась. Да и в политотделе на тебя есть кое-что. Строгий выговор, например, за Вислякова, которому ты дал рекомендацию в партию.

Конечно, надо теперь Лосева допросить, но он пропал. Вот как объявится, придется с ними разбираться, очные ставки устраивать, может, дело в военную прокуратуру передавать, избиение замполита дивизиона — штука серьезная. А Козуха с избитой рожей, несовместимой со званием коммуниста, пришлось в отгулы отпустить. Не проводить же ему политбеседы согласно план-графику о преимуществах социализма над капиталистическим строем с фингалом под глазом.

С Мальцевым неизвестно что делать, звонят из комендатуры, спрашивают: на гауптвахту или отпустить? Ностальгия замучила, видите ли… А кого она не замучила?

Клещиц встал, проверил, заперта ли входная дверь в его кабинет, потом вытащил из-за спинки дивана гитару и стал задумчиво перебирать струны.

Отцвели уж давно хризантемы в саду,

А любовь все жива…

Все жива… Жили же люди. Хризантем Клещиц не видел уже пять лет. А любовь? И подавно… А может, и не положена комиссарам любовь. Что-то есть у них несовместимое с этим словом. А у кого совместимое, спрашивается? Кому сейчас из, скажем, знакомых Клещицу женщин, можно было бы адресовать такие слова? Клещиц стал перебирать в уме офицерских жен. Пожалуй, только жене командира первого дивизиона майора Вольфа — Анне Васильевне Вольф. На праздничных мероприятиях Анна Васильевна всегда выступала в клубе. В сопровождении солдата-баяниста она исполняла романс композитора Алябьева на слова Дельвига «Соловей». Этого наглого до предела баяниста, говорят, боится даже сам майор Вольф. Анна Васильевна выходила на сцену в специально пошитом для выступлений длинном черном платье, наглый баянист играл вступление, и ее волнующее чистое сопрано заполняло зал:

Соловей мой, соловей,

Голосистый соловей.

А ведь Алябьев тоже был офицером. И этот романс написал вообще-то сидя в тюрьме. Ударил по лицу полковника, изобличив его в шулерской игре в карты. Наверное, канделябром. Жили же люди… Интересно, а были тогда в армии замполиты? Должны были быть, ведь политика была? Значит, и замы по политической части должны были быть.

А вообще-то замполиты были всегда. Сколько существует цивилизация, столько и существуют замполиты. А кто такие египетские жрецы при фараоне? Самые настоящие заместители по политической части — замполиты! Хотя в царской армии, говорят, на офицерской чести вся дисциплина держалась. А сейчас офицерская честь у кого-то есть? Вот суд офицерской чести есть, а сама честь? Клещиц стал в уме перебирать офицеров и первым представил майора Козуха. Все-таки зачем он пил с Лосевым в клубе? Обычно всегда осторожный такой, по-крестьянски основательный, тысячу раз согласует все, план-графики там разные. И тут так сорваться!..

А Анна Васильевна хороша. Клещиц вздохнул. Где только Вольф ее откопал? Надо как-нибудь у строевиков спросить или у особистов, у них там все схвачено.

Как-то офицерские жены на День Советской армии устроили в клубе для солдат праздничный вечер с тортами, лимонадом и танцами. Так Анна Васильевна тогда со всеми солдатами дивизиона по чуть-чуть потанцевала. Сам майор Вольф, забившись в угол и что-то глухо бормоча, исподлобья наблюдал за танцами. На следующий день он поднял дивизион по тревоге в пять утра и устроил такой кросс в лесопосадке, что старослужащие до сих пор вспоминают те танцы и жестокого, но справедливого майора Вольфа.

Глава 18

Атака на Клещица

Если бы человек мог хоть немного заглянуть в будущее и оттуда оглянуться на настоящее, то многие события, которые кажутся ему сегодня драматическими, показались бы милою шуткою. Но человек не знает своего будущего и поэтому переживает из-за разной чепухи.

Я тоже не знаю своего будущего, хотя если ничего не предпринимать, то с очень большой вероятностью можно предполагать, что будущее Люси Невзоровой где-то там, впереди, упирается в чугунные ворота нашего скромного борзинского кладбища. Хотя до этого торжественного и немного скорбного дня еще нужно дожить. А вот это сложнее. Потому что если не разобрать, как партизаны во время войны, мою колею, то доживать мне придется здесь, в Борзе.

Как-то еще в школе попалась мне книжка фантастических рассказов. Так вот один рассказ назывался «Поворотный пункт». Я, конечно, не могу шпарить оттуда цитатами, как Лось, у него это, по-моему, типа патологии мозговой какой-то, недаром его в Читу в сумасшедший дом возили. Но автора помню — Пол Андерсон. И начало помню: «Будьте так добры, мистер, не могли бы вы угостить крекером моего дроматерия?» Эти слова, сказанные на чистом английском языке туземной девочкой на планете, расположенной за тысячу световых лет, явились для цивилизации Земли «точкой невозврата». Про эту точку мне рассказывал когда-то Игорь Лосев. Куда-то ты исчез, симпатичный чокнутый парень Лось? Может, ты прошел свою точку невозврата, а? А моя все еще впереди, хотя, похоже, совсем близко, рукой можно дотронуться. Моя новая колея, которая пойдет от этой точки, будет не такая прямая, как теперешняя. Поэтому мой вагончик может и застрять, и вообще перевернуться вверх тормашками. И уж конечно он тоже упрется в конце концов в какую-нибудь чугунную ограду. Но есть надежда, что это будет не в этом городишке. А это уже кое-что. Но просто так колею не поворотить. Проверено. Правда, теперь я знаю волшебное слово. Оно необходимо для поворота колеи.

Б-р-р… Страшно… Но у меня есть считалочка:

Так трусами нас делают раздумья,

И так решимости природный цвет

Хиреет под напором мысли бледной,

И начинанья, взнесшиеся мощно,

Сворачивая в сторону свой ход,

Теряют имя действия…

Значит, приступаю.

Я вышла из калитки и пошла на автобус, что идет в ДОСы. А оттуда пойду пешком в часть. Вот таков мой маршрут. Приказываю ногам переставляться и идти в том направлении, которое нужно для осуществления задуманного. Ведь я девочка смелая, красивая и живучая.

Но вместо того, чтобы ехать до ДОСов, я вышла из автобуса на окраине городка возле церкви. Зачем — не знаю, может, чтобы поход в часть оттянуть. Смелая-то смелая, но ноги что-то ослабли. Зашла в церковь, купила свечку, самую большую, зажгла от лампадки на подсвечнике и поставила у иконы с Богоматерью. И говорю про себя:

— Божия Матерь, прости меня, девку непутевую! Помоги мне сегодня! Никогда не обращалась за помощью, а сегодня прошу. Пожалуйста, помоги! Грехов на мне, как блох у бродячей собаки, а вот прошу: прости! И помоги, если можно.

И вдруг почувствовала, как в голове моей слова появились, сами собой, как будто от иконы этой исходят:

— А в грехах-то своих раскаиваешься?

— Раскаиваюсь!

А шизофренический диалог продолжается:

— Значит, не будешь больше в ДОСы шляться и лоно свое, только для мужа венчанного данное, осквернять?

Вот так вопрос. Лоно осквернять… Для мужа венчанного… Это я, типа, сама с собой говорю… Но я и слов таких не знаю! Вот это да…

Но надо отвечать. Кому? Наверное, иконе. И отвечаю, глядя прямо в печальные глаза Божией Матери:

— Не буду…

И вдруг такая злая уверенность накатила, прямо мурашки по спине! Ноги моей больше в ДОСах не будет никогда! Окончен ДОСовский бал для Люсьен! Никто больше не будет называть меня этой бордельной кличкой!

А голос изнутри опять вопрошает:

— А не передумаешь?

— А вот не передумаю!

И взяла на колени стала перед иконой! Бухнулась и все. Одна в пустой церкви. Постой на коленях, дура, может, поумнеешь! И говорю уже вслух:

— Не передумаю… Не передумаю… Нет! Все!

И вдруг из груди как комок ваты грязной какой-то вывалился, я аж под ноги посмотрела. И дышать легче сразу стало. Как в моем сне с волшебным поездом. И слезы побежали — как кран открыли. Внезапно словно лампочка рубиновая вспыхнула: «точка невозврата». То ли где-то в темноте под куполом храма, то ли прямо у меня в глазах, не поймешь. Совсем как Лось рассказывал: все, назад нельзя! Там, сзади, смерть! От меня уже ничего не зависит, теперь только вперед!

Как раз тут батюшка из алтаря вышел. Старенький, седой весь, с большим золотым крестом на груди. О, Господи… Как-то неслучайно это все… Встала я с колен, украдкой слезы вытерла и подошла к нему.

— Батюшка, а можно спросить?

— Спрашивай.

— А вот, говорят, есть такой венец безбрачия. Ну мне посоветовали, сказали, надо мне снимать его. Это как, можно? Церковь как, разрешает? Может, через церковь это можно как-то снять?

Старичок поглядел на меня голубыми выцветшими глазами и спросил:

— Как зовут тебя?

— Люся. Людмила.

— А вот чего ты, Людмила, сюда, в храм, пришла? Случайно или как?

Тут уже я задумалась. Вообще-то маршрут у меня был совсем другой, в часть, колею ломать. Как-то само получилось. Вообще не знаю, чего пришла.

— Не знаю. Так получилось. Сошла с автобуса и пришла, — сказала я.

— Ну и хорошо. Слушай. Никакого венца безбрачия на тебе нет. Нет и все. Потому что его вообще нет ни на ком. Есть православная вера наша. И венцов безбрачия в этой вере нет. Значит, и снимать нечего. Не забивай этим голову и все.

— А можно еще? Вы меня простите…

— Говори, — сказал батюшка.

— А вот, говорят, есть заговоры такие. Ну, типа привороты. Ой, простите меня, глупости, наверное, говорю…

— Понимаю, о чем ты… Есть заговоры. И привороты есть. Страшные есть. Очень страшные привороты. На крови. Только стоят они очень дорого. Те деньги, что ведьмы за это берут, — это не плата. Так, ерунда, две-три сотни. Настоящая плата впереди. Человек этот получает печать на чело, невидимую. И живет с ней до смертного одра.

— Печать? — прошептала я.

— От князя мира сего эта печать. Мол, свои люди, сочтемся. Если душа у того человека, что принял помощь от князя мира сего, еще не запачкана вконец, то он сам почувствует это. Не по себе будет как-то. Совесть грызть будет. Днем поутихнет, а ночью грызть изнутри будет. И не будет от этого спасения. В помощь нам она, совесть, дана.

«Так грызет», — подумала я и сказала:

— Так что же делать? Уже двадцать пять, а не замужем.

— Проси у Бога. У Богоматери проси, — тихо сказал старик.

— И что, будет результат? — спросила я.

— А кто ж его знает, — батюшка развел руками. — Результат князь лукавый обещает. И дает. Заговор всегда результат дает. Там все просто. Вот этим заговор от молитвы и отличается. Молитва — это всегда просьба. Без расчета на результат. Просто смиренная просьба. Прошу, Господи, если будет воля Твоя, будь ко мне милостив. А с лукавым не просьба. Там договор. Честно, по-деловому. Ты мне, я тебе. Ты обращаешься в заговоре ко мне за помощью? Хорошо, я тебе помогу. Но только не бесплатно. Могу в кредит, заплатишь потом, мне спешить некуда. Принимает человек такую помощь по безумию и добивается своего. Кто красоты, кто любви, кто денег, кто здоровья. Радуется: вот жизнь удалась. А перед последним вздохом появится, откуда ни возьмись, тот помощник рогатый, о котором ты уже забыла давно, и скажет, суча копытцами: «Ага, добрый вечер! Пора платить по векселям, как раз мое время и пришло!» Никто его не видит, а умирающий человек видит. Потому что перед смертью открываются очи духовные, и он видит то, чего не видим мы. Тогда тянет изо всех сил руку человек перед последним вздохом, перекреститься хочет. А сил уже нет. А впереди вечность. А рядом лукавый копытцами сучит и глазками немигающими сверлит тебя: «Давай, давай! Рассчитывайся, договор помнишь?!»

Старенький батюшка замолчал. И я молчу. После такой перспективы и не знаешь, о чем дальше спрашивать. Не знала, что так тяжело разговаривать со священниками.

— И что ж, просить и все? — спросила я.

— Ничего не все. На Бога всегда надеяться нужно, но и самой потрудиться надо. Иногда тяжко потрудиться. Не думай, что Бог все за тебя сделает. На то и даровал он тебе свободную волю. У зверей ее-то нет. Так что за свое счастье побороться надо. Иногда до кровавого пота, до последнего вздоха. Будет воля Всевышнего — будет тебе счастье. А не будет воли — значит, не нужно оно тебе, счастье.

— Как это не нужно? Кому же счастье не нужно?

— Счастье — это клинок обоюдоострый, так порезаться можно, что потом всю жизнь не отмоешься. Поэтому и редкая это штука — счастье. Или было оно в прошлом, или еще будет. А вот прямо сейчас счастье — штука редкая. Хотя посылает Всевышний и такое. Нам не уразуметь этого.

— Ну счастье да… А вот справедливость? Ее, может, еще меньше, чем счастья…

— А Бог не справедлив. Вовсе не справедлив. Бог милостив. По справедливости, всем бы нам конец уже давно. Живут пока еще человеки на земле только потому, что Бог не справедлив, а милостив. Прощает все. Пока прощает. Вот тебе прощает, как думаешь?

— Еще как, — сказала я.

— И мне прощает. Тебе одно, мне другое. Долго терпит. Но в конце будет Суд. В конце времен все-таки победит зло.

— Зло? — спросила я.

— Да, зло. Земная история закончится победой зла. А после конца земной истории все мертвые встанут из своих могил, возьмут свои кресты и вместе с живыми пойдут на Суд. Так написано в последней книге Нового Завета.

— А что это за книга? — спросила я.

— «Откровение Иоанна Богослова», — сказал батюшка. — Или еще «Апокалипсис» называется. Последняя книга Библии. Это книга видений святого апостола евангелиста Иоанна о последних временах человеческой истории.

— А где можно эту книгу почитать?

— Да по нашим временам нигде, пожалуй. Редкая вещь, по нашим временам. А что, интересуешься?

— Интересно. Я вот Гамлета, принца датского, Шекспира, недавно прочитала. Даже на память выучила оттуда немного.

— У меня есть «Апокалипсис». Коль интересуешься, могу почитать тебе оттуда прямо сейчас.

Батюшка ушел в алтарь и вернулся с тоненькой старой книгой, почти брошюркой. Открыв ее на нужной странице, он подошел к моей свече так, чтобы свет падал на пожелтевший листок, надел очки и начал читать:

— «Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны. Она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладязя. И из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы. И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих. И дано ей не убивать их, а только мучить пять месяцев; и мучение от нее подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека. В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее; пожелают умереть, но смерть убежит от них. По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну; и на головах у ней как бы венцы, похожие на золотые, лица же ее — как лица человеческие; и волосы у ней — как волосы у женщин, а зубы у ней были, как у львов».

Я вышла из церкви и смотрю на все вокруг какими-то другими глазами. По-другому смотрю. Вот редкие прохожие идут, вот на остановке автобуса в ДОСы ждут. А знают они про саранчу? Наверное, нет. Книжечка-то редкая. Да и кто читать ее станет? А как там батюшка сказал? «Тяжко потрудиться. До кровавого пота. До последнего вздоха. За свое счастье». А зубная врачиха? «Придется, деточка, потерпеть». А умный Уильям? «Иль, ополчась на море смут, смести их в противоборстве». Примерно все говорят одно и то же. Неспроста это все со мной.

Так, сажусь в автобус и еду в часть.

«Тук-тук!» постучала я в казенную деревянную дверь с табличкой «Начальник политотдела подполковник Клещиц».

Ох, страшно… Хотя чего бояться, точка невозврата пройдена. Только что в старом почерневшем храме вспыхнул рубиновый огонек — и все! Теперь только вперед! Господи, помоги! Матерь Божия, помоги!!!

— Можно? — я просунула голову в кабинет.

— Входите, — ответил дородный мужчина с погонами подполковника.

Очень мужественный мужчина, корпусной, с волевым подбородком. Что я, воробышек, против такого корпусного военного? Росточка — ему по плечо, талия всего шестьдесят сантиметров, как у всех женщин в нашем роду. Так что почти ничего я против него… Гамлет был хоть принц датский, и то колебался половину книжки.

Вот и дожили. Сейчас мой корпусной собеседник будет знать волшебное слово.

— Я знакомая лейтенанта Вислякова. Невзорова Людмила Васильевна. Ну, наверное, немного больше, чем знакомая, вы понимаете, да? — я смущенно улыбнулась.

Подполковник Клещиц поморщился. Ситуация в общем стандартная. Пришла очередная борзинская невеста. Вон их целый автобус приходит каждый вечер из Борзи в ДОСы к холостякам. Все невесты. Иногда невесты даже из окон штаба бросаются. Были и такие случаи, Клещиц о них слышал на закрытых совещаниях. Политработникам тогда здорово влетает. За слабую просветительскую работу среди холостых лейтенантов. Как будто подполковник Клещиц мог отдать приказ семенным придаткам лейтенанта Вислякова временно прекратить свою деятельность. Из-за таких вот и случается разное — ни замены, ни Академии, неполное служебное соответствие и прочие гадости. Бывало, что и журналист приезжал из центра. Для политрука такие истории все равно, что для стартовиков, когда ракета не полетела.

— И лейтенант Висляков не хочет жениться, да? — сказал Клещиц.

— Ну раз вы все знаете…

— Что я могу для Вас сделать? Вы хотите, чтобы я женился на вас вместо Вислякова?

— Я хочу, чтобы вы ознакомились с кое-какими бумагами.

— Справка от гинеколога, понятно. Давайте сюда, какой срок, Людмила, как вас там по батюшке?

— Батюшка мой был Невзоров Василий Владимирович. А справка от гинеколога нам с вами не понадобится.

Я положила на стол папку.

— Посмотрите, там кое-что интересное.

Клещиц взял папку, вынул из нее два подколотых листа, напечатанных на машинке, и стал их лениво просматривать. Ну что там может быть? Всегда одно и то же. Мол, жили-поживали, вели совместное хозяйство, справка о беременности прилагается.

Если бы дальнейшие события излагались в жанре симфонии, то в этом месте прогремели бы литавры. По мере того, как слова, которые читал Клещиц, стали обрететь смысл, мужественное лицо начальника политотдела стало приобретать признаки растерянности, а в солнечном сплетении, как обычно, начало разливаться жжение.

На листе бумаги располагалась таблица. В первом столбике был обозначен номер по порядку. Во втором — номер войсковой части. В третьем столбце напротив номера войсковой части стояла цифра, обозначающая численность личного состава части.

До китайской границы шестьдесят километров. Половина частей, включая их часть, несет боевое дежурство. Сейчас эта борзинская девица принесла с собой и положила на стол начальнику политотдела подполковнику Клещицу документ, содержащий совершенно секретные сведения!

Такие сведения есть только в штабе округа, с соответствующим грифом и в соответствующем сейфе. И, выходит, есть еще у этой странной подруги лейтенанта Вислякова. И, если она оставит эти листики здесь, то будут теперь у него, подполковника Клещица. Это тебе не изучение в казарме материалов двадцатого съезда партии организовать. И даже не разобраться, кто набил морду майору Козуху. Какие милые забавы… А если учесть, что в этом году Клещиц должен, наконец, заменяться из этой вонючей дыры, то дело совсем плохо…

«Это что, Злобин опять организовал? Совсем умом тронулся старший товарищ по партии? Но откуда у него это может быть? А не блефует ли барышня? — подумал Клещиц. — Напечатать цифирки всякий может. Надо проверить».

Клещиц поискал во втором столбце номер их части. Ага, вот, ВЧ № 52414. Напротив цифра — 924 единицы личного состава. Клещиц набрал номер строевой части.

— Прапорщик Колосков у телефона, — ответила трубка.

— Колосков, это подполковник Клещиц. Скажи мне вот что, Колосков, сколько там у нас на сегодня в части личного состава числится?

Трубка некоторое время молчала, а потом прапорщик Колосков неуверенно сказал:

— Это секретные сведения, я не могу их оглашать по телефону и без указания начальника строевой части.

— Ну так пойди, получи у него указание, скажи, что мне нужно. Быстро!

«Вот так, вокруг одной строчки что делается. А там их несколько десятков», — подумал Клещиц.

Через некоторое время прапорщик Колосков принес Клещицу сложенный тетрадный лист. Развернув лист Клещиц увидел цифру 910. Посмотрев с интересом на девушку, сидящую за столом напротив Клещица, Колосков забрал листок с цифрой и ушел.

«Так, документик, похоже, не фальшивка», — подумал Клещиц и, расстегнув китель, стал массировать ладонью солнечное сплетение.

— Откуда это у вас? — спросил он, вперившись в меня неприятным взглядом.

— Ну вы же умный человек, — сказала я. — Давайте я лучше что-нибудь другое вам расскажу.

— Вы другое будете рассказывать на танцах в борзинском кабаке! Вы знаете, что я могу вас сейчас арестовать? Прямо сейчас, не выходя из этого кабинета? И передать это все вместе с вами в военную прокуратуру? — зловеще спросил Клещиц и потянулся к телефону. — Вы знаете, что бывает за разглашение служебной тайны?

— У меня тайн служебных нет, я на мясокомбинате работаю. Тайны служебные — это у вас, вот и не разглашайте их. Я знаю только то, что мне нужно. А вот вы не знаете.

Клещиц приподнялся на стуле и приблизил ко мне почти вплотную свое лицо:

— Не беспокойся, красавица, не волнуйся так, — прошипел он мне в лицо. — Сейчас мы разберемся, кто что знает. Через полчаса ты окажешься на нарах в КПЗ! И долго оттуда не выйдешь!

Придется, деточка, потерпеть. Борись за свое счастье, непутевая Люсьен, борись!

Клещиц стал накручивать диск телефона.

— Это подполковник Клещиц. Соедини меня с особым отделом! — крикнул он в трубку.

Вдруг какое-то спокойствие нашло на меня. Вблизи Клещиц не такой уж и мужественный. Нос пористый и кожа с мелкими прыщиками. Всегда интересно поговорить с умным человеком. Интересно, знает он про саранчу в боевых доспехах и с волосами, как у женщины? Наверное, нет. Слишком твердо на ногах стоит для этого. Слишком дородный. Зачем ему знать про саранчу с волосами, как у женщины? Я откинулась на спинку казенного стула и сказала:

— Представляю, какой начнется переполох, когда я скажу в вашем особом отделе, что подобрала эти списки в восьмой квартире во время очередной пьянки.

Мой собеседник дернулся, как от электрического удара и уставился на меня. Я почему-то вспомнила глаза батюшки. Голубые. Светло-голубые. И какие-то спокойные. А у этого глаза мутные. Злые, как у болотного лешего. Болотного лешего Клещица. И неспокойные.

— Восьмой квартиры? Это дал вам лейтенант Висляков? — настороженно спросил Клещиц.

— Да не бойтесь, он не шпион. Нормальный советский парень. Только не знает, где его счастье. А меня арестовывать нельзя еще и по другой причине.

— Нельзя? По причине? Ты мне будешь указывать? Ты, видно, перепутала военную часть с борделем?! — опять заорал мой болотный леший Клещиц.

— У вас это второй экземпляр.

— Ну? Что за экземпляр?! Почему второй? А где первый? — Клещиц уже полностью поднялся со стула и, как глыба, завис надо мной.

— А первый хранится в надежном месте, и если я через два дня не заберу его оттуда, он пойдет заказным письмом в Москву. Адреса на конверте. Копия — в газету «Красная звезда». Поэтому арестовывать меня нет никакого резона. Лучше договориться. Не затягивайте, а то еще что-нибудь выйдет из-под контроля, зачем это нам?

— А вы понимаете, что это все значит? — тихо процедил Клещиц. — Это статья за шпионаж! Девушка, вы ввязались не в свое дело! Это вам не роддом!

— А я и не рожать сюда пришла, — я тоже поднялась со стула и посмотрела Клещицу прямо в глаза. Получилось, правда, сильно снизу вверх, хоть и туфли на каблуке надела. — Я пришла к умному человеку. Договориться. Ну кто-то где-то разгласил, да? Но не я же ходила по частям и считала солдат? Вы же умный человек, зачем вы так кричите, еще в коридоре услышат, что вы поймали шпиона, зачем оно вам? Вы знаете, что мне нужно. Вот и помогите лучше с этим, чем кричать. Как вопрос будет решен, эти бумажки исчезнут. Мне они тогда будут так же не нужны, как вам не нужны сейчас.

Клещиц пристально вгляделся в лицо стоящей перед ним молодой женщины. Похоже, эта девица хорошо знает, чего она хочет. И хорошо подготовилась. Вообще какая-то непростая девица. Ох уж эта Борзя… Какие только типы не селятся здесь. Рвать когти нужно отсюда, Клещиц… А ведь совсем немного оставалось до замены.

— Хорошо, допустим, я берусь вам помочь, — осторожно сказал Клещиц. — Но мне нужно для этого знать источник вашей информации.

— Он указан в сопроводительном письме к первому экземпляру. Который для Москвы. А во втором экземпляре его нет. «Довести до сведения в части касающейся», — у вас же так говорят?

«В части касающейся?» — подумал Клещиц. «Прямо Мата Хари какая-то. Сумасшедший городок».

— Вас послал сюда секретарь горкома Злобин? — продолжал допытываться Клещиц.

— Может, Злобин. А может, Добрынин.

— Какой Добрынин? Это из второго дивизиона, что ли?

— До свидания, — я повернулась и пошла к двери.

— Стоять!!! — заорал за моей спиной Клещиц. — Я не отпускал тебя! Сейчас вызову караул! Стоять!!!

Я повернулась и подошла к нему. Тоже почти вплотную.

— Не ори. Спрячьте лучше списки, сейчас придут на крик из особого отдела и спросят, откуда они у вас. Вы скажете, что их принесла я? Подумают, что вы обкурились чем-то из конфискованной посылки. Тем более на листках моих отпечатков пальцев нет, только на папке.

— Что?! — задохнулся Клещиц. — Какой посылки? Ты будешь мне угрожать?

— Не угрожать, а бороться. Бороться буду. До последнего. Но лучше договориться. Я пошла. Я оставлю это у вас. Чем меньше людей будет об этом знать, тем лучше. Для меня, для Вислякова и еще для многих людей. И вот еще что. Я бы никогда не пришла сюда, если бы не была уверена, что вы умный человек. А сразу бы отправила списки куда надо.

Я в очередной раз повернулась и пошла к двери.

— Подожди, — голос Клещица изменился и стал каким-то хрипло-спокойным. — Подожди.

Я обернулась.

— Как тебя там? Люда, да… Не спеши. Это нехорошее дело ты заварила, да. Ты ж сама говоришь, если вырвется из-под контроля… Тогда будет неизвестно что. Может, и ничего не будет. А может, и такое… Бывали разные случаи и из-за меньшей чепухи. Я в армии по этой части уже давно. Зачем тебе это надо? Вон местных сколько.

— Если хотите, давайте о деле, хорошо? — сказала я.

— Ну хорошо, а где гарантия, что после решения ваших проблем эти записи исчезнут? Почему я должен вам верить?

— Я уже говорила. Здравый смысл. Включаем на время здравый смысл и понимаем все. После загса мне этого не нужно. Это может только повредить всем, и мне в частности. А значит, это исчезнет. Навсегда. Просто перестанет существовать. Вы, наверное, уже поняли, что я серьезный человек. А внешность часто бывает обманчива. Помогите мне, и все будет в порядке.

Я вышла из кабинета и пошла по пустым коридорам штабного здания. Вот сейчас на КПП меня могут взять. Одно нажатие кнопки на ГГС в кабинете Клещица — и все. По мере приближения к КПП мои ноги становились все более непослушными. Вот сейчас еще один поворотный пункт. Выпустят не выпустят. Я вошла в тамбур. Слева за стеклом сидит дежурный по части. Какой-то капитан, типа татарин. А его помощника я знаю — двухгодичник Паренек, улыбнулся мне из-за стекла. Капитан увидел меня и поплыл в специфической улыбочке, даром что татарин. Обычная реакция мужской особи, я уже привыкла. Значит, могу идти? Я тоже стрельнула на него глазками, так, на всякий случай. Капитан аж привстал на стуле.

В это время у него на пульте завизжал ящичек ГГС.

— Это Клещиц.

— Слушаю, товарищ подполковник.

— Баба прошла?

— Проходит, товарищ подполковник!

— Ну смотри мне там…

Из ящичка послышалось какое-то мычание, потом что-то щелкнуло, и ГГС затих.

Почему-то за всю службу Клещиц ни разу не слышал, чтобы кто-то из местных невест хотел женить на себе политрука! Вот странно, да? Потому что работа у политруков вся на нервах! Поэтому и пьют стартовики в компаниях да с местными девками, а политруки — в одиночку! Потому что работают с человеческим материалом. А это, между нами комиссарами, такое дерьмо… Сейчас Клещиц завидовал офицерам-стартовикам с их железными ракетами и пусковыми установками, которые построили для них инженеры, а налаживать и ремонтировать приезжают заводчики из Йошкар-Олы. Этим олухам остается только на кнопки нажимать и все. Вся работа! Поэтому и якшаются с местными девками, по кабакам да вытрезвителям шляются!

Клещиц вышел из здания штаба и глубоко вдохнул холодный вечерний воздух. По пути зачем-то зашел в пустой клуб. Заглянул в темный зал. Никого. Надо сделать какой-то простой и понятный поступок. Поразмышляв, Клещиц пошел в столовую.

В варочном помещении сидели дежурный по столовой прапорщик Шубин и какой-то толстый детина в расстегнутой гимнастерке. Детина что-то жевал, держа в руке проколотое гвоздем в двух местах сырое яйцо. Прапорщик вскочил с места и что-то стал докладывать Клещицу. Детина остался сидеть на стуле, как загипнотизированный, глядя снизу вверх на Клещица. Клещиц подошел к нему и с размаху ударил детину кулаком в лицо. Из носа брызнула кровь, солдат выпустил яйцо и кулем свалился со стула.

Выйдя из столовой, Клещиц медленно пошел по направлению к КПП. Все-таки он, подполковник Клещиц, еще кое-что значит! Он не позволит вытирать о себя ноги каким-то безродным борзинским шлюхам!

После того как Клещиц вышел из варочного помещения, прапорщик Шубин сел на стул и укоризненно обратился к толстому солдату, неуклюже поднимавшемуся с пола:

— Вот видишь, Печенкин, что ты наделал! Коммуниста до чего довел! Расстроил как старшего офицера. У тебя совесть вообще есть? Взять так и ни за что, ни про что обидеть человека!

Печенкин поднялся на ноги и, потирая ушибленный нос, из которого капала на пол кровь, стал искать потерянный во время удара гвоздь. Согласно кивая круглой головой на справедливые упреки Шубина, он потянулся за следующим яйцом.

Когда Клещиц появился на КПП, помощник дежурного по части лейтенант Мальцев читал со словарем какую-то книжку на английском языке. Увидев Клещица, он отложил книгу и словарь, вскочил и стал докладывать. Клещиц взял книжку, открыл ее наугад и бегло прочитал вслух несколько предложений оттуда.

— Детективчиками балуемся? — едко спросил он.

Мальцев промычал в ответ что-то невразумительное. В таких случаях самое разумное — это продемонстрировать собственную ничтожность перед начальником. Тем более умеющим читать по-английски. Клещиц повертел книгу в руках и небрежно бросил ее на стол.

— Кандминимум готовишь?

Мальцев, продолжая изображать идиота, приподнял правое плечо, наклонил к нему голову, виновато посмотрел снизу вверх на Клещица и издал слабый булькающий звук.

— Где Лосев? — по-змеиному прищурив глаза, спросил Клещиц, а сам подумал: «А не с его ли исчезновением связаны эти бумажки борзинской невесты? По времени как раз совпало».

— Не знаю, — Мальцев мелко потряс головой и уставился честными глазами на Клещица.

— А я думаю, знаешь, — медленно сказал Клещиц. — Надо бы на вас запрос сделать, товарищ лейтенант.

— Куда запрос? — испуганно округлил глаза Мальцев.

«Быстро адаптировался к новой жизни, подлец», — подумал Клещиц. Оставив вопрос без ответа, Клещиц тяжелыми шагами вышел из КПП.

Глава 19

Тщетный визит

Вислый остался в восьмой квартире совсем один. Бас по делу прокурорского майора сидит на гауптвахте. Железный коготь, которым он извлек майора из газика, стоит в углу с того вечера, когда Баса забрали в комендатуру. Лось вообще куда-то исчез, только запыленные кубки стоят на подоконнике. Плейшнер уехал жениться. С Люсьен покончено.

Только что в клубе их части состоялся суд офицерской чести. Предметом суда были похождения Вислого в вытрезвителе. Господа старшие офицеры развлекались фотками, где Вислый в одних трусах сидел на стуле, зафиксированный жгутом резиновым медицинским. Как же, только после училища, а уже начальник станции, дублер на Телембе, член партии. Слишком высокий темп Вислый взял, спасибо старшим товарищам. Потрындели про офицерскую честь, а до этого на партсобрании вкатали по полной с занесением. Какого-то бича избил Вислый возле «Садко». Ну это могло быть, что-то смутно помнится. А что за эксперт? Написано, что коммунист Висляков хотел задушить эксперта Коняева. Может, и хотел. А почему эксперта? Это все из-за Люсьен. Эх, Люсьен, Люсьен… Ну и что ему делать одному в этой пустой и мрачной квартире?

Что делать — известно что. Вислый открыл холодильник и вытащил оттуда полбутылки водки. Если бы не разлетелись кто куда постояльцы восьмой квартиры, то как бы она тут достояла? А так стоит, Вислый потихоньку ее допивает в одиночестве. Он налил полстакана, выпил и закусил из початой банки бычков в томатном соусе, которую нашел в дальнем углу холодильника.

Водка в Борзе противная. Резкая, но по мозгам бьет нормально. Так им и надо, мозгам. А то что-то распоясались мозги у Вислого. Люсьен да Люсьен, одно слово поперек на все мозги. «На дне бокала лишь она», как поет один придурошный эмигрант у Люсьен на магнитофоне. Водка в Борзе гадкая. Как-то Люсьен рассказывала, какие напитки пили герои романов Хемингуэя. Ах, Люсьен… Откуда ты вообще такая в этом городишке взялась? Давай вспоминать, что они там пили. Коньяк, абсент, виски, мартини, пиво и перно. И еще ром. Да, жили люди. Из этого всего Вислый пробовал только пиво и коньяк. Виски и мартини — слыхал, но не пил. Абсент и перно — вообще непонятно, что это такое. Ну, еще ром, кубинский ром. Вислый его тоже не пробовал. Ни рома не пробовал, ни перно не пробовал, да и Хемингуэя вообще не читал. А вот курсант Худик, наверное, читал. Потому что как-то в увольнении после двух флаконов портвейна, распитых на троих на Днепровских склонах, Худощавый начал орать, что надо жить по Хемингуэю. Наверное, читал. И полез с Парковой аллеи вверх по склону. Лезет на четвереньках, перепачкался весь в грязи и все орет, что, мол, надо жить по Хемингуэю. Ну и все за ним полезли по склону вверх. Потом Худощавый нашел какую-то мусорную чугунную урну и с криками, что надо жить по Хемингуэю, пустил ее катиться вниз по склону. Урна развила чудовищную скорость и, ломая кустарник, внезапно ворвалась на Парковую аллею рядом с милицейским патрулем. Патрульные шарахнулись от взбесившейся урны врассыпную, как от бомбы. А Худощавый еще масла в огонь подлил, стал сверху орать:

— Всем уходить в горы, живыми не сдаваться!!!

Как-то водка стала действовать странно. Это с тех пор, как состоялся у них с Люсьен тот разговор. Вот так действовать стала, как автомобильный дворник протирает грязное стекло. Вжик — и становится виднее. Еще вжик — и расплывчатые силуэты становятся резкими. Вжик сто граммов — немного понятнее. Вжик еще сто граммов — еще резче действительность проступать начинает. Вислый вылил остатки водки в грязный стакан и выпил. Может, прав был майор Бараневич, когда интересовался, не алкоголик ли Вислый? Нет, Вислый не алкоголик, а майор Бараневич дурак. Потому что сейчас Вислому ясно то, о чем Бараневич в своем Киеве и не догадывается. А ясно то, что нужна Вислому только Люсьен и больше ничего. Ничего сложного, стоит только полстакана хряпнуть, чтобы дворник заработал.

А что если прямо сейчас вот встать, сесть в автобус и поехать к Люсьен? Вы мне суд офицерской чести, строгий партийный выговор с занесением, а я плевать на вас хотел, господа правильные люди. Как там поется в «Последнем дюйме»?

Какое мне дело до вас до всех,

А вам до меня?!

Да, это был бы поступок! Поступок, достойный Хэмингуэя. Или Димы-дурачка… Но не отличника Боклан. Папа у него тоже Боклан, но полковник. А у Вислого папы-полковника нет. И даже папы-майора нет. То есть, наверное, где-то есть папа Висляков, но где точно, Колян с пятого класса не знает. Понятно, что с Бокланом ему тягаться не с руки, и поэтому он сейчас встанет и пойдет к Люсьен. Вот так, совершенно внезапно. Пока действительность опять не замутилась.

Вислый стал надевать бараний тулуп, напевая сквозь зубы курсантскую песенку про Боба Кеннеди, которую они пели с Худощавым под портвейн на Днепровских склонах:

Но пуля-дура вошла меж глаз

Ему на закате дня,

Успел шепнуть он и в этот раз:

«Какое мне дело до всех до вас,

А вам до меня?!»

Вислый приблизился к почерневшему кособокому домику на окраине Борзи. Вот эта улица, вот этот дом. Вот эта барышня, что я влюблен. В домике светились окошки, там за ними, наверное, находится Люсьен. Наверное, читает какого-нибудь своего очередного Шекспира. А может, и нет там Люсьен, может, где-то в ДОСах или в доме офицеров на танцах, она ведь теперь девушка свободная.

А вот интересно — дома или нет?

А зачем это тебе, Колян, нужно? Ты что, дурачок? Тогда так и скажи, я, мол, Колян Вислый, скрытый дурачок. Только этого никто не знал до сих пор, а сейчас узнают. Или ты солдат?

Нет, ты солдат удачи… Ну и что? Ты забрел сюда на окраину Борзи за своей удачей? А может быть, ты не знаешь, что удача здесь не живет? Ты не знаешь, что козырные дамы из колоды судьбы не живут в таких почерневших домишках, а водятся совсем в других местах? Или ты хочешь взять в прикупе шестерку, с которой судьба тебя легко оставит в дураках?

Вислый замедлил шаг и остановился у покосившейся калитки. Сейчас он возьмет и постучит.

Или возьмет и не постучит.

Прямо поворотный пункт какой-то! Люсьен пересказывала ему какой-то дурацкий рассказ про космических пришельцев с Земли, которые обнаружили на окраине Вселенной планету, населенную аборигенами, очень похожими на людей, но находящимися на первобытной стадии общества. Так то племя, включая женщин и малых детей, за две недели выучило английский язык, на котором говорили земные звездолетчики. И вообще они оказались такими умными, что самый глупый из них соответствовал земному гению, да еще и телепатами были вдобавок. Просто находились на ранней стадии развития. Вот тогда мужики из земной цивилизации и перепугались по-настоящему, зачем им такие конкуренты во Вселенной? Космонавты долго думали, что же делать с местными, хотели уничтожить всю планету, пока не поздно, потом друг друга чуть не порешили — так спорили. А потом вдруг поняли, что нужно делать. Нужно вывезти всех местных до одного на Землю. И от будущих врагов избавились, и генофонд Земли улучшили. А туземцы только обрадовались этому.

Вот возьмет Колян и вывезет отсюда Люсьен к чертям собачьим!

Вислый поднял руку, чтобы постучать в калитку, но в последний момент вдруг что есть силы пнул калитку сапогом, так, что та жалко покосилась на петлях, и зашагал прочь, бормоча под нос слова песни про Боба Кеннеди:

Трещит земля, как пустой орех,

Как щепка трещит броня,

А Боба вновь разбирает смех:

«Какое мне дело до вас до всех,

А вам — до меня?»

Глава 20

Стратегические перестановки

Подполковник Клещиц вернулся домой и прилег на диван. Через некоторое время он заметил, что входная дверь закрыта неплотно и из щели пробивается лучик света. «Забыл, что ли, закрыть на ночь?» — подумал Клещиц и, надев тапочки, пошел к двери. Он надавил на дверь, но она не поддалась, как будто кто-то держал ее снаружи. Клещиц налег на нее всем телом, но с удивлением почувствовал, как дверь отодвигает его, как будто под действием какой-то непреодолимой силы, давящей на нее снаружи. Клещиц в ужасе закричал и отпустил дверь. Дверь распахнулась. С той стороны порога на него в упор смотрел бледный младший лейтенант Лосев. Он протягивал Клещицу пачку денег в банковской упаковке. Клещиц, как загипнотизированный, протянул руку и взял пачку. Лосев расхохотался скрипучим смехом, а Клещиц, обливаясь холодным потом, проснулся и сел на диване. В комнате никого не было, только тускло горел ночник.

— Люда, Люда, — позвал Клещиц жену.

Из соседней комнаты появилась жена в длинном атласном халате. Она подошла к Клещицу и строго спросила:

— Это что у тебя в руках такое?

Клещиц увидел, что держит в руке пачку денег, полученную во сне от младшего лейтенанта Лосева. Ничего не понимая, он пролепетал:

— Люда, это чудо! Я принес нам эти деньги из своего сна! Мы теперь богаты, Люда!

В ответ Люда подняла руку и нацелилась ярко красным заточенным ногтем Клещицу прямо в глаз. Клещиц схватил руку жены, но она продолжала с неумолимостью, как паровозный шатун, двигаться к глазу Клещица.

Клещиц закричал и проснулся во второй раз. Сердце колотилось, как сумасшедшее.

«Какая жена? — подумал Клещиц. «Люда уже месяц, как в Нижнем Новгороде, у родителей в гостях. Нет, засыпать нельзя, сейчас будет продолжение», — подумал он, но глаза предательски закрывались. В это время китель, висевший на спинке стула, взмахнул рукавом. «Ну вот, началось», — и Клещиц что есть силы протер глаза кулаками и окончательно проснулся. «Нет, чтобы приснился дембельский поезд «Пекин-Москва», — с досадой подумал он. Или на худой конец Анна Васильевна Вольф в бикини. Так нет, норовит прорваться какая-то дрянь. С этой дверью и пачкой денег, кстати, уже не первый раз такое, хоть в санчасть иди проверяться.

На следующий день с утра начальник политотдела бригады подполковник Клещиц начал обдумывать создавшееся положение. Первым делом он сделал самое простое — на всякий случай стер свои отпечатки пальцев на втором экземпляре списка, оставленном ему странной невестой лейтенанта Вислякова. Потом он положил его, держа за угол салфеткой, в папку, а папку запер на самом дне своего сейфа. Следующим, о чем начал размышлять Клещиц, был тоже стандартный вопрос: а нельзя ли устраниться от этого дела, спихнув его кому либо? Довольно быстро он пришел к выводу, что нет, нельзя. Во-первых, тогда это очень быстро перестанет быть секретом. А стоит только об этом узнать кому-либо из первого отдела — тогда полные кранты. Эти бездельники подчиняются по своей линии непосредственно Москве, и им только этого и надо. У них тоже ставятся служебные отметки в их личных делах, и заслужить такую отметку никто из них, конечно, не откажется. Это они только с виду тихие, мирные и одалживают у двухгодичников сотню до зарплаты. А на самом деле с ними шутки плохи. Это во-первых. А во-вторых, это дело нельзя спихивать на кого-то потому, что скорее всего они провалят все это.

Сам Клещиц решать тоже ничего не будет. Если он чему-то и научился, дослужившись до двух больших звездочек на погонах, так это этому нехитрому, но мудрому правилу. Значит, нужно пихать это дело наверх. Но наверху тоже не дураки, и решать ничего такого они не будут подавно. Поэтому оптимальный вариант — прийти к начальству уже с готовым решением. Причем не к какому-нибудь начальству, а к тому, которого этот вопрос тоже задевает.

После недолгих рассуждений Клещиц пришел к выводу, что такой человек один — это командир бригады полковник Сивашов. Ему тоже скоро заменяться, вот пусть и заставит Вислякова сходить в местный загс с этой девицей, как ее там, Невзоровой. Правда, если выяснится, что эту невесту послал выживший из ума секретарь горкома Злобин, то разгребать это дерьмо нужно будет ему, Клещицу. И как заставить Вислякова пойти в загс, должен тоже придумать Клещиц. Просто потому, что больше некому. Не Козуху же поручать такое дело. Хотя этот Козух, может, и не так прост, как кажется. Валялся же пьяный в клубе на сцене. На это не каждый политработник способен. Тут воля нужна и особый кураж. А Козух и кураж — это несовместимые вещи. Как если бы Козух сел за клубное пианино и запел белогвардейский романс «Гори, гори, моя звезда». А кто бы, кстати, из офицеров их части мог бы запеть этот романс? Пожалуй, Лосев. Именно после его исчезновения появилась эта невеста с шпионскими списками. Ну еще капитан Козлов мог бы запеть, но это под вопросом. Что он за немецкую газету читает все время? В первом отделе, вообще, знают об этом? Он сам, Клещиц, мог бы спеть этот романс, только этого никто не знает. И не должен знать. Анна Васильевна Вольф смогла бы. И все. Мелкие люди. Даже полковник Сивашов не смог бы спеть этот романс. Кстати, Лосев уже две недели не появляется в части, нужно писать рапорт в военную прокуратуру. Где как раз решают, что делать с Басиным. Статью ему, понятно, никакую не пришьешь, но осерчал на него прокурорский майор Волковец, которого он вытащил крючком из газика. А что с ним делать? Ничего нового, в графике ротации кадров в строевом отделе его фамилия уже вписана в красный квадратик с надписью ТуркВО. А фамилия Лосева — тоже в красный квадратик, но с надписью УРы. А вот фамилия Боклан вписана в зеленый квадратик, ГСВГ — группа советских войск в Германии. Каждому свое, как говорится. «Jedem das seines», как написано на воротах Бухенвальда.

Командир бригады полковник Сивашов, как это и предвидел Клещиц, вникать в тонкости не захотел…

— Подобрала в квартире Вислякова? Во время пьянки? Я сейчас позвоню в строевой, — потянулся Сивашов к трубке. — Пусть этого Вислякова уберут в УРы, как раз разнарядка висит. К свиньям собачим! Тогда он станет ненужным этой шлюхе, и она отстанет от нас.

— Как раз этого делать нельзя, — возразил Клещиц. — Это останется мина замедленного действия! Списки-то останутся, она найдет другого холостяка, всех же в УРы не спрячешь.

— Я отвечаю за безопасность воздушного пространства на этом участке советско-китайской границы! — сказал Сивашов. — Я отвечаю за несение боевого дежурства. Боевого, понимаете? Мне эти списки до лампочки! Кстати, а где их эта шлюха взяла?

— Говорит, что у Вислякова в квартире, но это так, блеф. Где на самом деле взяла — не знаю. Но когда здесь будет военная прокуратура, первый отдел и журналюга из Москвы, то будет уже не до боевого дежурства. Всем. И мне, и вам, товарищ полковник.

— Какой журналюга? Откуда? Чего он хочет? — спросил Сивашов.

— Ну девица эта обещала, если ее вопрос не будет решен, то пошлет материалы в Москву. В том числе и в «Красную звезду». С какими-то комментариями еще, — ответил Клещиц.

— Может, это опять горкомовские чудят? Они что, там все с ума посходили? Злобин что, сериалов о шпионах обсмотрелся?

— Я думал об этом. Не похоже на горкомовских. Я Злобина знаю давно, он адекватный мужик, нормальный. Я ума не приложу, откуда это у нее эти списки. Появились, кстати, когда пропал Лосев.

— Его в розыск объявили?

— Пока нет.

— Ну и не объявляйте пока. Пусть поутихнет буза эта вся. Что вы предлагаете? Я слушаю.

— Я разговаривал с этой Невзоровой. К сожалению, она не борзинская шлюха. Непростая девка, откуда только взялась. Она знает, что хочет. И крепко вцепилась в нас. Надо сделать так, чтобы Висляков пошел с ней в загс. Только тогда эти списки будут ей не нужны, даже вредны. Похоже, у нас нет особого выбора. И надо сделать так, чтобы этот Висляков вообще после этого исчез из нашей части. Так спокойнее. Ведь вам, товарищ полковник, в этом году замена. Да и мне тоже. Пусть уезжают оба подальше. Только не в УРы, а наоборот.

— Это как? — спросил Сивашов.

— В строевом лежит график ротации кадров. Придется кое-что переставить. У нас есть вакансия — группа советских войск в Германии, — сказал Клещиц.

— Это не вакансия. Она уже занята.

— Я знаю. Придется переставить.

— Ну и что я скажу в штабе округа? Папа Боклана знаешь, в каком штабе сидит? — полковник Сивашов показал пальцем в потолок кабинета. — Боклана своего не даром сюда прислал, Борзя хороший трамплин для карьеры. Конечно, если есть Боклан в Москве.

— Похоже, что у нас нет другого хорошего выхода. А московскому Боклану мы что-нибудь придумаем. Я по своей линии найду повод, отобьемся, — сказал Клещиц.

Сивашов задумался.

— Вообще-то мне на папу наплевать, — через некоторое время сказал он. — Часть несет боевое дежурство у границы воздушного пространства с потенциальным агрессором. С завтрашнего дня я подпишу приказ, по которому лейтенант Боклан будет ходить помощником оперативного дежурного по штабу бригады. А потом и оперативным дежурным. Это ему, кстати, пригодится в дальнейшем. В ГСВГ его никто на такую должность не подпустит близко. Для хорошего прыжка нужен хороший разбег — так и объясню папе Боклану. А будет ерепениться, вообще просидит его Боклан здесь пять лет. А что там по партийной линии?

— У лейтенанта Боклана кончается кандидатский срок, — сказал Клещиц. — Но принимать его в члены партии мы пока не будем. Пусть посозревает пока тут. Почему не будем — мы отчитываться не должны. Так решила первичная партийная ячейка, и все. Может, знаем что-то, может, еще что-нибудь. Мне-то московский папа совсем не указ, у нас свои пути-дороги. А беспартийного в ГСВГ посылать никто не будет.

Полковник Сивашов встал из-за стола и, брезгливо скривившись, сказал скороговоркой:

— Хорошо, я распоряжусь в строевом отделе и приготовлю приказ. Покажете этот приказ Вислякову и скажете, что сразу после загса я его подпишу. Но сначала припугните его хорошенько. И давайте так: я не хочу об этом Вислякове больше никогда слышать. Доведите это дело до конца. Что от меня зависит, я сделаю. Пусть едет подальше, в Германию, Индонезию, к чертям собачьим!

Глава 21

Ментальные перегрузки

— Товарищ подполковник, лейтенант Висляков по вашему приказанию прибыл! Разрешите войти, — Вислый вскинул ладонь к фуражке.

— Проходите, товарищ лейтенант, — Клещиц поднялся из-за стола. — Садитесь.

— Есть.

Клещиц достал из угла свернутый лист ватмана и показал на него пальцем.

— Это график плановой ротации кадров. Штука в общем-то секретная, поэтому смотреть туда нельзя. Но так получилось, что там есть ваша фамилия, товарищ лейтенант.

У Вислого похолодела спина. «Вот тебя и припечатало, товарищ Вислый», — подумал он. Размечтался. Полканская дочка, академия в Киеве. Баран… А на самом деле все просто. Стоило задеть какие-то струны, и слепой армейский каток стал подминать тебя. Сейчас только кости захрустят.

— Ваша фамилия стоит в одном нехорошем квадрате, поэтому я вам этот график и показываю, — продолжал Клещиц устало. — И не только ваша фамилия, а и ваших друзей собутыльников. Мне жаль, вы неплохой стартовик, но сами понимаете, мы должны учитывать не только боевые показатели, но в первую очередь человеческий фактор. Незаменимых людей нет.

«Если пошлют в УРы, беру Люсьен за шиворот и волоку в загс!» — отчаянно подумал Вислый. «Все равно терять нечего, против судьбы, видно, не попрешь, так хоть она рядом будет».

От этой мысли Вислый даже как-то повеселел. И за Люсьен он пасть порвет. Как Дима-дурачок. Теперь можно делать что хочешь. Жить, как хочешь. Ну и хорошо… А нужен ли он будет Люсьен со своими УРами?

— Это вы про УРы? — хрипло спросил Вислый.

— В этом графике клеточек хватает. И УРы, и Эмба, и ТуркВо, и Новая Земля, и Шпицберген. Но вы правы, УРы ближе всего. Молодые коммунисты там тоже нужны.

— Ну и за что меня в УРы?

— Вы в том смысле, что это несправедливо, да? — спросил Клещиц. — Возможно, несправедливо. Так этого в армии хватает на каждом шагу. Армия — это не институт благородных девиц. И не философский кружок имени Леонардо да Винчи. Может вообще сжевать тебя, и задуматься о справедливости не успеешь. Эка невидаль! И выплюнет в сорок лет на пенсию капитаном-алкоголиком. И то, если доживешь. С армией шутки плохи. Вот я, начальник политотдела зенитно-ракетной части, трачу свое время, разговариваю с лейтенантом. Что это значит? Значит, что-то случилось, понимаете? Значит, вы, лейтенант, куда-то влипли! Вляпались по самую задницу! В армии совсем не обязательно знать, куда влипли, а самое главное, не обязательно знать за что!

«Ага, значит, от меня что-то требуется», — сообразил Вислый. «Значит, не все потеряно. Значит, еще поборемся».

Подполковник Клещиц встал и прошелся по кабинету.

— Этот график мне принесли сегодня на подпись, — вновь заговорил он. — Но прежде чем его подписать, я хочу, чтобы вы, лейтенант Висляков, ответили мне на один вопрос, от которого будет многое зависеть. Поэтому не торопитесь и подумайте над ответом. Так вот, я хочу вас спросить — вы умный человек?

Вислый задумался. «Это и есть этот важный вопрос?» При всей глупости заданного вопроса Вислый почувствовал, что от ответа действительно зависит его дальнейшая судьба. Типа опять этот проклятый поворотный пункт, как тогда у калитки Люсьен. Тогда он сломал ее калитку и пошел дальше.

Это что, было неправильно и судьба пускает его на второй круг? Когда в дело включаются такие силы, то лучше много не размышлять.

— Да, умный, — ответил Вислый и посмотрел в глаза Клещица.

— Смотрите, не ошибитесь, — прищурился Клещиц. — Хорошо подумали?

«Настучать на кого-то нужно, что ли? — подумал Вислый. «Чего он так вцепился? На кого я могу настучать, кроме Баса с его железным когтем или Еропкина с его подводным ружьем?»

— Ага, подумал, — кивнул Вислый.

— Так вот, если вы умный человек, то я хочу предложить вам один договор, — вкрадчиво сказал Клещиц.

«Все понятно, сексотом, вербует», — догадался Вислый. «Нужно крысятничать на своих. Однако ловко его взяли за жабры, ловко… Это и есть плата за попадание в вытрезвитель? Или плата за принятие в партию? Или и за то и другое? Неужели в этом и состоит его поворотный пункт? От калитки Люсьен в стукачи? Тогда, может, лучше в ихний поганый квадратик в графике? Возьмет с собой Люсьен, женится по-настоящему, назло всем этим вонючим карьеристам, пропадать, так с музыкой. А стукачком Вислый не пойдет. Нет, товарищ главный комиссар. Придушить еще одного эксперта перед отправкой в УРы — это можно. А стукачком нет, не имею физической возможности, товарищ главный комиссар».

Вислый неожиданно успокоился и только сейчас почувствовал, как весь взмок от пота. Такое случалось с ним и раньше на экзаменах в училище. Какие же то были милые времена!

— Какой договор? — безразлично спросил Вислый, глядя в крышку стола.

— Прежде чем сказать условия договора, я хочу, чтобы вы хорошо поняли одну вещь. На самом деле есть два варианта графика ротаций. И я подпишу или один, или второй. На мою подпись поставит свою окончательную подпись полковник Сивашов. Первый вариант вы уже знаете. По второму варианту вы в ближайший месяц получаете замену и распределяетесь в группу советских войск в Германии.

Уже было успокоившегося Вислого опять прошиб холодный пот. Он вытер мокрые губы рукавом кителя и, тяжело дыша, уставился на Клещица.

— Но вы, наверное, знаете, что в ГСВГ холостые офицеры не попадают. Поэтому предварительно вам нужно жениться. Официально, через загс и в самое ближайшее время.

— На ком? — хрипло спросил Вислый.

— Боюсь, что тут у вас нет особого выбора. На Невзоровой Людмиле Васильевне.

Мокрого, как после парной, Вислого в третий раз прошиб пот. В голове у него вдруг вспыхнула и замигала яркая красная лампочка «Перегрузка». Такая лампочка была у него в станции и обозначала аварийный режим магнетрона.

— На Люсьен? — медленно выдохнул он.

— Людмиле Васильевне Невзоровой, знаете такую?

— Знаю…

— В начале нашего разговора вы мне сказали, что вы умный человек, лейтенант, — продолжал Клещиц. — Вот и продемонстрируйте свой ум. А он часто состоит в том, чтобы не задавать лишних вопросов. Особенно в армии. Особенно когда тебе предлагают выбор между УРами и ГСВГ. Людмила Васильевна вас любит и полюбит еще сильнее, когда увидит этот приказ.

Клещиц протянул Вислому приказ, в котором лейтенант Висляков направлялся для дальнейшего прохождения службы в ГСВГ.

— После вашего выхода из загса полковник Сивашов подпишет этот приказ, и все. Пакуй чемоданы, покупай немецкий разговорник. И береги свою невесту, Висляков, она дорогого стоит! Что скажешь, умный человек? Или в УРы вас пишем?

— А я могу подумать?

— У меня много дел, Висляков, не злите меня. А то еще и разозлить можешь. Армия — наша мать, лейтенант! Запомни это на всю жизнь. И сейчас она протягивает свою руку, чтобы погладить тебя, лейтенант, и подсадить на хорошую ступеньку. А ты думать намылился? Небось в «Садко» попрешься думать? А тем временем наша мать и отвернется от тебя. Жалко мне тебя, хлопец. Поэтому и не дам я тебе думать, Николай. Ни минуты. Иди к своей Людмиле, беги, бросайся в ноги и молись, чтобы она не передумала за тебя выходить. На ту твою клеточку в графике много охотников есть. Да и другая клеточка с твоей фамилией пока тоже есть.

— Есть, товарищ подполковник. Разрешите идти?

— Идите.

Вислый повернулся через левое плечо и на ватных ногах двинулся к выходу из кабинета.

— Стой, лейтенант! — крикнул из-за стола Клещиц.

Вислый замер у дверей и медленно, не по уставу, повернулся.

«Что еще?» — подумал он. Красная лампочка «Перегрузка» в его голове продолжала мигать тревожным светом.

— Последний совет тебе, лейтенант. Это подарок, он совсем не заслуженный тобой. Ошибешься — я за тебя ломаного гроша не дам. Больше у нас с тобой разговора не будет. Не могут подполковники с лейтенантами так долго говорить.

Вислый вышел из здания штаба и медленно направился к КПП. Мыслей в голове не было никаких, только продолжала мигать лампочка «Перегрузка». Чтобы как-то унять эту лампочку, Вислый несколько раз вдохнул полной грудью морозный воздух. На КПП дежурным по части был капитан Козлов. Козлов, как обычно, читал свою «Der Beobachter». Вот военный аристократ, презирает всех, сильно умный, трындит всем про свои уравнения Максвелла, читает немецкую газету. А в ГСВГ поедет вовсе не он, а сельский хлопец Колян Вислый. Почему поедет — он не знает, а спрашивать не должен, потому как сказал Клещицу, что он умный. А умный офицер не спрашивает о таких запутанных вещах. Где-то повернулись какие-то рычаги, заскрипели и пришли в зацепление зубчатые колеса. И Вислого вместе с его судьбой развернуло в сторону УРов. Потом колесо заскрипело дальше и повернуло Вислого в направлении заграничной страны Германии. Значит, посмотрим теперь заграничные страны. Вислый не против. А заодно и женимся на Люсьен. Ах, Люсьен, Люсьен… Откуда Клещиц вообще знает тебя, а? Выходит, это благодаря тебе задвигались эти рычаги-колеса, о которых умный Колян не должен спрашивать? Да и чтобы поставить Вислого на ротацию в ГСВГ — тут одного Клещица мало. В УРы пожалуйста, за милую душу. Это и Козух со своей побитой рожей может. А в такое место — тут сам Сивашов должен быть задействован.

Ну, Люсьен! Женщина-загадка.

Внезапно Вислого осенила мысль. Аж лампочка в голове перестала мигать, и дыхание сперло.

А ведь он отказал Люсьен. Чао, бамбина, сори. Кончен бал, догорела свечка. Ковыляй потихонечку, мол, своей дорогой, Люсьен, а у меня, лейтенанта Вислякова, своя дорога, широкая и правильная, не то что у тебя, борзинская красотка с мясокомбината.

А не захочет Люсьен? Тогда что? Вислый аж замедлил шаг и стал в деталях припоминать разговор с Клещицем.

Из разговора получалось, что только тот, кто женится на Люсьен, тот и заменится в Германию. А кто не женится, в данном случае везунчик Колян Вислый, тот поедет в солнечные УРы. Рано, выходит, радуешься, товарищ Вислый! Бегом рысью на автобус — и в Борзю. А по пути думай напряженно, что ты скажешь Люсьен при встрече. Думай хорошо, до помутнения в мозгах, ведь ты же сказал Клещицу, что умный.

Вислый сошел с рейсового автобуса около вокзала. Чтобы попасть к дому Люсьен, нужно пройти по перрону на виадук, а потом по виадуку пройти на другую сторону путей. Хуже маршрута и не придумаешь, особенно сейчас, ночью, в форме и без пистолета.

Ну что ж, посмотрим, какие там хохмочки для него у судьбы припасены.

Так и есть. Трое крепких бичей идут по виадуку навстречу. Пока они осторожны, но так будет недолго. Как только они убедятся, что идущий им навстречу офицер безоружен, все изменится за мгновение. Вислый резко повернулся и приготовился бежать обратно, в ярко освещенное спасительное здание вокзала. Но с другой стороны виадука показались еще три фигуры.

Ага, засада!

Бичи не спеша, держа руки в карманах, с двух сторон подходили к Вислому. Для них сейчас главное — это пистолет. Кобуры на поясе нет, значит, это не патруль. Так просто офицерам табельное оружие не выдают. Остается маловероятный, но все же возможный вариант, что это специальный провокатор с оружием в кармане шинели. Бичи подошли вплотную и перегородили Вислому проход.

— Закурить есть? — стандартно обратился бич к Вислому.

— Подожди, — ответил Вислый хриплым от волнения голосом. — Подожди, не бей. Вы Лося знаете? Я его друг.

— Положим, знаю, — ответил один из бичей, внимательно ощупывая взглядом карманы шинели Вислого. — Что дальше, друг? Если ты друг, то как же мы тебя бить станем, с чего ты взял?

Второй бич подошел вплотную к Вислому, достал из кармана пятак и сказал:

— Вот, друг Лося, смотри — это пять копеек.

И подбросил монету вверх. Вислый невольно задрал голову, следя взглядом за подброшенным пятаком. В этот момент бич резко ударил его ребром ладони по гортани. Вислый издал хрипящий звук и, выпучив глаза, рефлекторно схватился за горло. После следующего удара в висок ноги стали ватными, и он осел на асфальт. То, что было дальше, Вислый помнил плохо. Каждый из бичей норовил ударить его ногой по ребрам, а он лежал, скорчившись на земле, и инстинктивно прикрывал локтями живот и голову.

— Ну-ка, давай через перила, — сказал один из бичей и схватил хрипящего Вислого под руки. Два других бича схватили Вислого за ноги и подняли на уровень перил.

Внизу из ночного сиреневого тумана на станцию медленно выкатывался поезд «Пекин-Москва».

Глава 22

Взятие веса

А теперь придется подождать результатов таинственной пробы. Так, кажется, говорил товарищ Бендер, уже не помню, по какому поводу. Не знаю, каково ожидалось Остапу Ибрагимовичу, он был большой оптимист и все-таки мужчина. А мне результатов таинственной пробы ожидается тяжко.

Ожидание тягучее, тоскливое. Делать уже ничего не надо, только ждать… О, Господи… Иногда кажется, что напрасно я это все затеяла. Жила бы себе поживала здесь, в этом безвидном месте. Катилась бы моя жизнь неспешно к своему логическому завершению. Тогда прозвучит печальный сигнал, по которому понесут Людмилу Невзорову вперед ногами на борзинское кладбище. Чем плохо? Как там у Уильяма — «Умереть, уснуть и видеть сны…».

А что же жизнь? Развалюха на окраине Борзи, мясокомбинат, вонючие холостяцкие квартиры, опять мясокомбинат, подсобка у Ирки Ветровой в «Садко», где мы плачем с ней после пятой рюмки из стеклянной банки. Вот и получается, что опять прав мой средневековый умница:

Жизнь — это только тень, комедиант,

Паясничавший полчаса на сцене

И тут же позабытый; это повесть,

Которую пересказал дурак:

В ней много слов и страсти, нет лишь смысла.[38]

Весь мир — театр. В нем женщины, мужчины — все актеры. Уильям знал в этом толк. Вот только не сказал главного — а кто Зритель? Может, побоялся? Для Кого этот театр, в котором мы — актеры? Кто заварил эту кашу, в которой много слов и страсти, нет лишь смысла? И теперь смотрит на все это сверху?

Хотя нет… Впервые за последние годы, похожие друг на друга, как серый рассвет за окнами нашего с тетей Машей домика, в моей жизни забрезжил смысл, от которого сердце в груди то замирает, то трепещет, как птичка. В это время раздался стук в калитку.

* * *

Дядя Кеша сегодня сыграл пять партий в шахматы в доме офицеров, зашел в буфет, выпил свои шахматные сто граммов, закусил бутербродом с ветчиной и пошел домой. Последнее время офицеров, желающих сыграть с ним в шахматы на деньги, заметно поубавилось. Соответственно убавился и заработок дяди Кеши. Прошел какой-то нехороший слух, что дядя Кеша тайный гроссмейстер и проигрывает специально, чтобы притупить бдительность. Сам виноват, когда играл ту дурацкую серию с пузатым полковником-чемпионом. Ну что ж, пора идти домой, а впредь быть внимательнее. Выйдя на улицу, дядя Кеша вдохнул грудью свежий ночной воздух и посмотрел вверх на звездное небо. Вот чего не отнимешь у здешних краев, так это свежего воздуха и звездного ковра, что колышется над головой. Удивляло это сильно какого-то старинного немецкого философа. Небо над головой и нравственный закон внутри нас.

«А вот и нравственный закон», — подумал дядя Кеша, входя на виадук. Четверо бичей, взяв какого-то стонущего лейтенанта за руки за ноги, собирались сбросить его на рельсы, по которым на станцию медленно въезжал залитый огнями пекинский экспресс.

Ну вот, можно попытаться сделать добро, спасти человека. Зона, правда, учит по-другому. Повернуться и уйти подальше от нехорошего места. Не отсвечивать со своим добром, если не хочешь неприятностей на свою голову. Это первое, чему учит зона. Проверено не раз. Глупо, но вот закричит сейчас дядя Кеша. Вот это и удивляло старого немецкого философа.

— Вы что делаете! — закричал дядя Кеша.

Бичи обернулись на крик и опустили Вислого на землю. Какой-никакой, а свидетель. К тому же местный. Ладно, успеем следующий раз. Пнув напоследок Вислого под ребра, бичи повернулись спинами и быстрыми шагами пошли на другую сторону виадука.

Когда бичи ушли, Вислый сделал попытку подняться на ноги, но острая боль в грудной клетке и печени заставила его опуститься на землю. Вислый отдышался и, цепляясь за перила виадука, снова поднялся на ноги. Пройдя несколько шагов, он опять обессилено опустился вниз. Вислый понял, что самостоятельно идти не сможет. Ни до дома Люсьен, ни в здание вокзала, ни к себе в ДОСы.

Подойдя ближе, дядя Кеша увидел лежащую на земле фигуру в офицерской шинели, вцепившуюся скрюченными пальцами в перила. По жизни дядя Кеша хорошо знал, что значит оказаться в ненужном месте в неподходящее время. Похоже, это тот самый случай. Дядя Кеша развернулся и пошел обратно. Кто его знает, может, пьяный, а может, уже и ласты склеил. Сейчас нужно быстро вернуться в дом офицеров и сыграть пару партий.

— Помоги, — дядя Кеша услышал сзади хриплый голос. — Помоги, батя…

Ну все, опять приключения на свою задницу. Придется помогать, живая душа все же, хоть и офицер. Совесть, бляха-муха! Какая все же зловредная штука. Вроде должна исчезнуть в борьбе за выживание. Ан нет, не исчезает почему-то… Запрограммирована кем-то там, наверху, что ли? По другому не объяснишь.

— Помоги встать, — хрипел лейтенант, подняв на дядю Кешу залитое кровью лицо.

— Дороги у нас с тобой, парень, разные. Думаю, не по пути нам с тобой. Но пропасть тебе я здесь не дам. Сейчас вернусь на вокзал и оттуда вызову «скорую».

— Не надо «скорую». Нельзя… Мне надо идти… Бичи ребро сломали, печень, не могу идти… Помоги встать…

— Ну и куда ты пойдешь?

— Здесь близко, я денег дам. Потом дам, кошелек забрали… Степная, двенадцать, рядом тут.

Лежащий на земле лейтенант назвал адрес его соседки Люси. Приглядевшись, дядя Кеша узнал и самого подбитого лейтенанта. Это тот носатый фраерок, который приходил к Люсе ночевать, а утром уходил.

— Степная, двенадцать, говоришь? — спросил дядя Кеша.

— Да, помоги, помру тут…

— Ну и чего тебе надо на Степной, двенадцать? От Люси что надо?

— Ты знаешь Люсьен? — пробормотал Вислый, сплюнув на асфальт кровь.

— Знаю. Моя соседка. Что ты от нее хочешь?

— Жениться шел. Давай помогай, сосед. Надо идти. Жениться надо… Давай потихонечку…

— Жениться? Такими вещами, браток, не шутят, знаешь? Может, зря я бичей спугнул? Лежал бы сейчас внизу, на рельсах, и шутил бы уже на том свете.

— Само время мне шутить, ага. Дышать не могу. Худо мне, не дойду. Давай… Худо…

— Ну-ка, обнимай меня за шею, держись. Давай руку. Тяжелый бык, кормят вас там как на убой.

Настойчивый стук в калитку продолжался. Я накинула платок, одела ватник, сунула босые ноги в сапоги и пошла к покосившейся калитке. Какой-то пьяный идиот ее поломал, еле с тетей Машей на петлю обратно поставили.

— Кто там?

— Это я, Люся, дядя Кеша, открой.

Я открыла калитку.

Обхватив за шею скособоченного под тяжестью дядю Кешу, передо мной стоял лейтенант Висляков. В грязной шинели, с лицом, залитым кровью, с заплывшим глазом и раскрытым ртом. Висляков отпустил дядю Кешу и стал со стоном распрямляться. Дядя Кеша тоже потихоньку распрямился и, держась за поясницу, отошел в сторону.

— Люся, я пришел! Вот так. Все… — сказал Вислый.

Вроде не пьяный, только на ногах еле стоит, хрипит и за печень держится.

— Ну-ка пошли в дом, обопрись на меня, — сказала я. — Что с тобой?

Вислый отвел мою руку и со стоном попытался распрямиться.

— Бичи напали на виадуке. К тебе шел, ага. Печень отбили. Болит. Напали, хотели убить, чтобы я не дошел. Ох… Сбросить вниз. К тебе чтобы не дошел. Но я к тебе дошел. Дополз… Я виноват, Люся, да. Ой, — застонал Вислый и схватился за ребро. — Я это… Слушай, Люся… Ой… Слушай сюда. Слушай, да… Я не могу без тебя, правда… Будь моей женой! Я пасть порву! Всем…

— Ну я пошел, соседка, — прокряхтел согбенный дядя Кеша, держась за бок. — Удачи тебе…

— Давай в дом пошли, обними за шею, ну-ка давай, потихоньку! — сказала я.

— Не пойду… Здесь давай. Сейчас. Ага… Я дальше не пойду! Давай жениться! Все… Ох… Здесь! Отвечай… Говори, Люсьен!

Я отпустила Вислого. Он стоял, покачиваясь, на полусогнутых ногах, и смотрел на меня. С его разбитого лица на землю капала кровь.

— Говори тогда, — сказала я, глядя ему в глаза.

— Что говорить? Руку и сердце… Предлагаю. Будь моей женой!

— И все? Ты ничего не забыл?

— Что забыл? Это ты про то? Что я тогда тебе сказал, да? Прости, дурак, да… Дурак. Плохо сказал. Прости.

— Да я уже давно то забыла, Коля. Сейчас вот ты что хочешь мне сказать, а? Ну, говори, что?

— Ну так сказал же, ой… Уедем отсюда. Далеко, увезу навсегда. Уедем. Будем жениться.

— А это не главное, Коля.

— Не главное? Это не главное? А что? Что главное? Говори, не могу…

— Думай!

— Не могу без тебя!

— Хорошо! Любишь меня, Висляков?

— Пасть порву!

— Говори — любишь? — закричала я.

— Ага.

— Говори! — краем платка я вытерла побежавшие по щекам слезы.

— Люблю, да. Люблю.

— Слушай тогда! Я тебя тоже люблю, Коля. И я сделаю все, чтобы ты не пожалел, что пошел сегодня сюда. Я буду тебе верной женой. Потому что я знаю, как бывает по-другому. Ты сказал, что меня любишь.

— Пасть порву!

— Ты знаешь, кем я была.

— Ну?

— Говори, знаешь?

— Ну, знаю, — набычился Висляков.

— Тогда вот сейчас, здесь, прямо здесь — прости меня. Сказал — любишь, значит, прости! Просто возьми и прости, раз и навсегда! Потому что любовь все может простить. Она сильнее всего, поэтому все может! Давай, говори! — я вытерла платком лицо.

— Люсьен, Люсьен, ага, прощаю! — он схватил мою ладонь и сжал так, что я вскрикнула.

— А нету Люсьен! Все! Люсьен умерла! Только что умерла, ты что, не видишь? — закричала я так, что в доме напротив Санитар зажег свет. — Все! Люсьен упала с виадука, попала под поезд и умерла! Ты понял? У тебя есть Люся! Твоя, только твоя, слышишь меня, Коля? Твоя!!!

— Люся… Моя Люся… — выдохнул Вислый.

— А теперь давай, обопрись и пошли в дом. Будет все хорошо. У нас с тобой все будет хорошо, понял? Вот увидишь!

Вислый навалился на меня всем своим весом так, что мои ноги подкосились, и я присела. Но я девочка живучая. Губы закусила и стала медленно распрямляться. Еще немного… Еще!!! Ну, вот я и взяла вес! А теперь поковыляли. Потихонечку.

Вот так и получилось, что свой вес, для взятия которого я одевала в ДОСы пояс с китайскими бриллиантами, мне пришлось брать в прямом смысле. И не в поясе, а в ватнике, платке, и в сапогах на босу ногу.

* * *

— Именем Российской Федерации объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловаться!

Только что толстая тетка из загса произнесла эти слова. Мы стоим на крыльце городского загса, и с синего неба на нас светит борзинское весеннее солнышко. Я в белой фате, прости меня, Господи! А Колян мой вообще красавец загадочный — парадный мундир цвета морской волны, золотой пояс, темные очки, так, чтобы подбитого глаза не было видно.

Тут опять прихватило меня, аж противно! Надо целоваться, а я плачу и все. В Вислого вцепилась, аж пальцы побелели и реву, как корова. Больше всего мне хотелось быть чьей-то. И вот стала — Вислякова. Так теперь написано в моем паспорте.

О, Господи! Марш Мендельсона грянули, тут уже и тетя Маша глаза вытирает кружевным платочком. И даже дядя Кеша, в парадном костюме, при галстуке, с тетей Машей рядом стоит и зачем-то трет глаза. Вислый с непривычки крутит золотую гайку на безымянном пальце правой руки и иногда морщится при резком движении. Бичи-таки сломали ему тогда ребро на виадуке. Ну и меня тоже, как и положено, колечко тоненькое на пальчике. А на другой руке — тоже колечко на пальчике, только с темно-зеленым камешком. Когда весенний лучик падает на камешек, он вспыхивает огоньками, как маленькое зеленое солнышко, у меня на руке.

Это колечко сегодня утром мне дала тетя Маша.

— Это фамильный изумруд твоей матери. Она велела мне передать его тебе в день твоей свадьбы. Твоя мать носила это кольцо на безымянном пальце левой руки, возьми примерь, это очень дорогая вещь. Если у тебя будет дочь — передашь ей в день ее свадьбы.

Я сунула палец в кольцо, и оно село, как влитое, как будто всю жизнь носила. Ну, а жизнь у меня только начинается, то все было прелюдией. Дурацкой, нелепой, мерзкой, вонючей прелюдией, как запах в холостяцких ДОСовских квартирах. Въелась в меня прелюдия.

Дождалась женского дня в нашей городской бане и, как ненормальная, мочалкой оттиралась. Три куска мыла извела, тазиков десять воды горячей, сколько терпеть можно, на себя вылила, чуть не окочурилась, так от прелюдии своей оттиралась. Бабы в бане перестали мыться, на меня уставились, подумали — чокнутая или чесоточная. На всякий случай тазики свои позабирали и подальше от меня перебрались.

Бельишко свое в узелок связала, развела костер во дворе, облила керосином и сожгла. Хотела пояс-утяжку с китайскими бриллиантами тоже сжечь, но потом Ирке Фигуре подарила. Ирка как тигрица раненая ходит. Спички от нее зажигать можно. Ну и врезала подносом по кумполу какому-то пехотинцу в «Садко». Понятно, драка получилась, Ирке пехотинец нос расквасил, а ему Иркины защитники, тоже из военных, глаз подбили и челюсть своротили.

Большой военный начальник Клещиц не обманул. Сразу после свадьбы командир части подписал приказ о замене лейтенанта Вислякова в ГСВГ. Бригадные аристократы, Боклан-младший и капитан Козлов, зубами скрежетали от зависти. Не помогли ни чтение немецких газет, ни загадочная тонкая структура уравнений Максвелла, ни папа-Боклан.

А деревенский хлопец Колян Висляков только что получил в строевой части на руки бумагу:

«Лейтенанту Вислякову Н. В. прибыть в распоряжение штаба группы советских войск в Германии, город Бюнсдорф (Wunsdorf), Восточная Германия».

За такую бумагу капитан Галимов согласился бы съесть свои собственные форменные носки и фуражку впридачу, но никто ему не предоставит в ближайшие годы, а может быть, и никогда, этой заманчивой возможности.

Кроме этой бумаги у лейтенанта Вислякова есть я — борзинская жена Люся. Ну а у меня есть мое счастье — Колян Висляков. Мое тяжелое счастье.

Стерпится-слюбится…

Колян на самолете хотел отсюда улетать, а я ему: «Давай, Коля, свадебное путешествие устроим через всю Россию на поезде! Купе закупим на двоих, а? Со мной скучно тебе не будет!»

Вечером Висляков принес билеты на поезд, меня опять слезы душить начали. Утром Колян пошел на службу, станцию свою передавать, обходной подписывать, а я уже на мясокомбинате рассчиталась, на работу идти не надо. Я теперь офицерская жена! Слышите? Вышла на улицу, солнце весеннее такое теплое, глаза слепит, вот так все переполняет, лопну сейчас!

Поделиться надо, а то лопну! С людьми не хочу делиться. Ни с кем делиться не хочу, даже с дядей Кешей. Села в автобус и к церкви поехала. Сама не знаю зачем. Наверное, чтобы не лопнуть, обидно было бы. В церкви пусто, только в свечной лавке старушка древняя сидит. Я купила свечку самую большую, зажгла и поставила перед иконой Иисуса Христа. Стала на колени перед иконой. «Спасибо тебе, Господи!» Потом пошла и купила еще свечу. Поставила у иконы Божией Матери. Приложилась к иконе губами, «Спасибо, Божия Матерь! Прости меня за все! Прости! Прости, пожалуйста!» Вот так стою на коленях, слезы опять текут, а я: «Прости, прости, прости…» Вот и вся молитва…

Выхожу из церкви, а там какая-то нищая у ворот стоит. Я выгребла все деньги из карманов, рублей двадцать, и отдала ей.

— Как же имя твое? — спросила нищая. — За кого помолиться?

— За Людмилу и Николая. Нет, за Николая и Людмилу!

— Николай — это мужчина твой?

— Да, мой муж, офицер. Ракетчик. В Германию уезжаем.

— А ты, небось, местная? Красивая…

— Местная, да, — я кивнула головой.

— Любишь его? — хитро прищурилась старушка.

Я задумалась.

— Не знаю…

— А хочешь полюбить?

— Да, хочу! Очень хочу.

— В Германии там церкви все не наши, — старушка покачала головой. — Но наша тоже есть. Найди. Проси Божию Матерь. Она поможет. Стерпится-слюбится…

Глава 23

Тайна волшебного слова

Ну а у меня еще дельце одно есть. Клещицу обещала, да и мне это теперь только во вред. Достала я из погреба отпечатанные листки, что тогда Клещицу показывала. С совершенно секретными данными о номерах частей и численности личного состава Борзинского гарнизона. И первый и второй экземпляры. Опять разожгла костерок во дворе и бросила в огонь экземпляры. Листики обуглились, свернулись в трубочки и превратились в пепел.

Все, нет больше совершенно секретных сведений. И Люсьен нет. Умерла! Вот такое печальное событие — был человек, и не стало его. Жалко Люсьен? Немножко жалко, все же это я, хоть и бывшая. К тому же, честно сказать, та Люсьен так много для меня сделала!

Настало время раскрыть тайну волшебного слова. Его я взяла из тетрадочки. А взяла я эту тетрадочку на хлебокомбинате, когда заходила к тете Маше за хлебом, в то самое утро, когда мне приснился волшебный поезд.

Тетрадочка называется «Учет отпуска хлебобулочных изделий». Представьте себе, там столбиком написаны все номера частей, которые получают хлеб на Борзинском хлебокомбинате. Это само по себе уже лакомый кусочек для шпиона. А дальше — больше! Части номер такой-то суточный отпуск хлеба — столько-то буханок. Осталось только узнать суточную норму потребления хлеба на одного человека. Если разделить количество отпущенного хлеба на эту норму, то и получится численность личного состава данной части. Как оказалось, получится с хорошей точностью. А это для приграничного гарнизона уже совершенно секретные сведения. Любой китайский шпион может устроиться на работу на наш хлебокомбинат и тоже получить эти сведения. Тетрадочка учета с номерами частей хоть и прошнурованная, но лежит у тети Маши на столе. Там я ее и взяла в то чудесное утро, когда мне приснился волшебный поезд. А дальше дело техники. Калькулятор и пишущую машинку я взяла у себя на мясокомбинате.

Вот и все.

Глава 24

Паренек

Между пыльным летом, когда белое небо посылает на землю удушливый зной, и злой зимой, когда ночью вокруг луны светится морозный ореол, в этих краях наступает короткая тихая осень. Словно извиняясь за свою неприветливость в остальное время, природа дарит недели две ясных солнечных дней. В эти дни воздух звенит от прозрачной свежести и ярких, немного неестественных красок. Бесконечная, опрокинутая вверх дном голубая чаша забайкальского неба накрывает пустынную монгольскую степь, вспучившуюся до горизонта пологими бурыми сопками.

Ровно два года назад, в точно такие осенние дни, когда невидимый художник разрисовал яркими акварельными красками все, что попадалось ему под руку, Мальцев впервые пересек КПП Борзинской зенитно-ракетной части. На следующий день его вьющиеся волосы упали на пол гарнизонной парикмахерской, пожилая уборщица смела их в совок и выбросила в стоящее в углу ведро. В зеркале отразилась остриженная невзрачная головка с глазами, полными тоски и тревоги перед этим суровым краем, перед этими невиданными ранее людьми, перед своей судьбой, которая, видимо, решила додавить его здесь. Тогда, два года назад, его мать держалась до последнего и разрыдалась только тогда, когда ТУ-154 рейса «Киев-Иркутск» взмыл в небо над Борисполем. От Иркутска до Читы Мальцев ехал в общем вагоне. Ночью было так холодно, что в вагоне никто не спал. Мужики выбегали на полустанках и подбирали обломки досок, которыми топили печку в тамбуре. Какой-то мордатый прапорщик развлекал сгрудившихся вокруг печки людей:

— Вот зимой к броне притронешься случайно пальцами, и не отдирается. Кожа примерзает, отрывать приходится с кожей. А пальцы мы плоскогубцами разгибаем.

Мальцев посмотрел тогда на свои тонкие пальцы, потом на пальцы прапора, каждый размером с сардельку, и грустно вздохнул. За окном до самого горизонта простиралась чернильная степь, освещаемая мчащейся параллельно поезду полной луной. А утром взошло солнце, и в вагоне стало теплее. Еще через два часа слева по ходу поезда открылась величественная панорама Байкала.

Потом на два года он стал Пареньком. Об этих годах его жизни Пареньку будут напоминать небольшой шрам под левым глазом да тревожные сны. В этих снах он будет беспокойно искать и не находить свои сапоги, а комбат Галимов будет хищно скалить узкий рот.

А сегодня в Борзе осенний вечер. Где-то за сопками тихо догорает закат, в ресторане музыканты настраивают инструменты, подполковник Рымарь инструктирует патруль, а прапорщик Шубин за рюмкой водки рассказывает жене, как в военном училище их учили танцевать полонез. Этим теплым вечером прапорщик Колосков из строевого отдела по дороге домой встретил Мальцева и буднично сказал:

— С тебя, Мальцев, бутылка! Пришел приказ.

Вот и все…

Паренек опять гражданский человек. Можно брать билет на самолет, подписывать обходной, получать расчет и двигать домой. Только что-то не очень хочется. То есть вроде хочется, но особой радости нет. Два года мечтал об этом дне. Но мечта сбывается и в тот же миг растворяется в воздухе бесследно. Вот и у Мальцева этим вечером стало мечтой меньше. Выходит, прав был философ, который говорил, что счастье всегда или в будущем, или в прошлом.

При подписании обходного листа выяснилось, что в пусковой установке Мальцева отсутствует ЗИП[39]. Галимов ходил, потирая руки: хоть в самом конце, но справедливость восторжествовала! За утерю ЗИПа лейтенант Мальцев заплатит в тройном размере, иначе не демобилизуется. А это немалая сумма, вот и выяснилось под конец, чья правда!

Но получилось как-то нехорошо. Дембеля, которые два года назад пришли служить вместе с Мальцевым и были тогда бесправными духами, и которым Мальцев покупал пряники в солдатской лавке, прослышали про историю с ЗИПом. В ближайшем карауле они ночью нанесли в пусковую Паренька из других пусковых все, что попалось им под руку. Наутро в пусковую лейтенанта Мальцева нельзя было проникнуть, так как внутри все было забито принадлежностями не только с пусковых, а и из станции наведения ракет и даже станции обнаружения цели. От этого всего капитан Галимов совсем расстроился, тем более что завклубом старший лейтенант Пеньков сказал ему тогда при всех на КПП: «Дурак ты, хоть и капитан!»

А что ему сделаешь? Морду побить — за милое дело, но ведь это ребята из политотдела. Нажалуется Клещицу, а это конец карьере. Недоразвитый Мальцев на гражданке себя чувствует как рыба в воде, а что будет делать там Галимов?

Эта нехорошая история с ЗИПом дошла до командира дивизиона майора Кузьмина. Кузя сначала решил посадить Паренька на гауптвахту. Но оказалось — нельзя, Паренек уже исключен из списков части. Ходит по части в потертых джинсах, в футболке с надписью по-английски «Чикагский буйвол» и с сумкой через плечо, как бродяга какой-то. В общем, как и раньше, позорит звание офицера. Мало ему морду набили когда-то. Как появится на КПП, так с казармы сбегаются голодные духи, караулят его, что ли? Он и сейчас покупает им пряники в солдатской лавке, по три килограмма каждый день. Даже прапорщик Шубин понимает, сделал ему замечание — за панибратство от двух до пяти. Хоть бы уезжал поскорее, что ли… Поэтому Кузя со злости решил посадить на гауптвахту самого капитана Галимова. Но потом, когда узнал, что имущество натаскано с пусковых других дивизионов, передумал.

Ан-24 напрягся и начал свой разбег по грунтовой взлетной полосе. Все ближе конец полосы, за которой начинается поросшая чахлыми кустиками маньчжурская степь. На приборной панели загорелся рубиновый огонек «Точка невозврата». Еще через пять секунд командир экипажа взял штурвал на себя, и АН-24 взмыл в синее забайкальское небо. Мальцев прильнул к иллюминатору и увидел внизу стремительно уменьшающееся дощатое здание, похожее на большой амбар, с надписью «Аэропорт Борзя». Вокруг него суетились маленькие автобусы. Сейчас они заберут немногочисленных пассажиров и покатят обратно в Борзю. Прощай, Борзя! Пареньку почему-то не радостно, а совсем наоборот. Грустно, аж горло сдавило. Самолет набрал высоту, и взгляду Паренька открылся лунный пейзаж манчжурской степи.

Прощай, ЗабВО! Он пережил это!

Духовой оркестр после демобилизации Паренька распался. Духовые инструменты сложили в кладовке клуба до лучших времен. Продавщица солдатского ларька и библиотекарша до сих пор вспоминают красавца-солдата, так здорово игравшего на самой большой блестящей трубе, и дирижера-двухгодичника, которому они дали прозвище Снегурочка. На клубном пианино тоже никто не играет. Иногда случайный солдат, забредя после продуктовой лавки в клуб, открывает крышку и негнущимся заскорузлым пальцем ударяет по клавише. После чего закрывает крышку и идет дальше по своим солдатским делам.

Эпилог

Младшего лейтенанта Лосева так и не нашли. Больше никто о нем ничего не слыхал. Его боксерские кубки так и остались стоять на шкафу в опустевшей восьмой квартире.

Плейшнер вернулся из отпуска с молодой женой с фотографии, висевшей у него над кроватью. Им дали отдельную однокомнатную квартиру, а через год у них родился мальчик.

Бас занял место сбежавшего Лося в секретном плане ротаций офицерского состава. Его фамилия прописалась в квадрате «Туркестанский военный округ». Все сомнения отпали, когда через некоторое время после печального инцидента с помощником военного прокурора и хлебным крюком Бас после очередного посещения «Садко» направился в гарнизонный универмаг. Там он устроил скандал в отделе головных уборов, требуя, чтобы ему дали примерить полковничью папаху. После этого он беспричинно напал на единственный в универмаге мужской манекен, рекламирующий офицерскую парадную форму, и начал его избивать. Потом Бас заплатил через сберкассу за искалеченный манекен, который ему отдали за невозможностью восстановления. Бас принес его в восьмую квартиру и установил в прихожей, где он и стоял, пугая приходивших в гости женщин.

Объяснительная записка, написанная по указанию секретаря горкома товарища Злобина учащейся ПТУ Лидией Пасечниченко по прозвищу Чесотка о сближении ее с лейтенантом Плейшнером, имела неприятное продолжение. Среди девушек мгновенно распространился слух, что таким образом можно выйти замуж за военного, и они завалили секретаря партийной организации ПТУ Ольгу Игоревну Бебешко подобными объяснительными записками. Поскольку девушки использовали как шаблон записку Чесотки, получалось, что ничего не подозревающий лейтенант Плейшнер за полгода сблизился практически со всем женским составом ПТУ. Приученная к партийной дисциплине Бебешко отнесла эти заявления секретарю горкома Злобину. Злобин, не ожидавший такой активности, сперва несколько растерялся. Поразмыслив над ситуацией, он не нашел прямого применения объяснительным запискам пострадавших от Плейшнера студенток и спрятал их до поры до времени на дно своего партийного сейфа. На партсобрании ПТУ по указанию Злобина рассмотрели сложившуюся ситуацию и дали Бебешко строгий выговор с занесением за плохую воспитательную работу среди учащихся.

Генеральская дочка Настя Котлярова тем летом поступила на филологический факультет МГУ. В ее жизни будет много хорошего. Москва, красный диплом «факультета невест», европейские отели, ночное пати на пляже Ибицы и ухоженный домик с бассейном в двадцати километрах от Мадрида. Но иногда сеньора Анастасия Коробкина будет пугать непонятной грустью своего мужа, работника советского торгпредства в Испании сеньора Коробкина. В эти минуты она будет вспоминать долговязого парнишку по имени Сережа, с которым девочка Настя тайно встречалась на хоздворе пропахшей кислым пивом и такой далекой теперь борзинской гауптвахты.

Во время последней потасовки в «Садко», случившейся из-за Ирки Фигуры, там выбили оконную шибку, продырявили музыкантам барабан, сломали мраморный рукомойник, а Ирке подбили глаз. После этого директор «Садко» Гнус выполнил свои давние угрозы и уволил Фигуру из ресторана. На следующий день она как была с фингалом под глазом и с разбитым носом, так и заявилась домой к Мишке. С порога упала ему на грудь и так разревелась, что соседи вызвали милицию. А Мишка Фигуру целует, сам чуть не плачет от нечаянного счастья, так в загс и завалились, в слезах, с фингалом и разбитым носом. Очереди в Борзе небольшие, так что через неделю Ирина Ветрова стала Ириной Сапожковой. От Иркиной небесной красоты в фате и в белоснежном платье загсовское начальство опупело и, несмотря на фингал под ее глазом, все фотографировало Ирку для какого-то своего информационного стенда.

Подполковник Клещиц все-таки узнал в особом отделе, где майор Вольф откопал свою жену. Анна Васильевна Вольф, в девичестве Мерзляева, уроженка города Эмба Мугалжарского района Актюбинской области. По данным особого отдела туда же, на полигон Эмба, по распределению был направлен после окончания училища лейтенант Вольф. Сам подполковник Клещиц благополучно заменился в Прибалтийский военный округ. О борзинском периоде его жизни ему напоминал только тревожный сон, в котором Клещицу являлся бледный младший лейтенант Лосев, молча давал пачку денег и, криво ухмыляясь, исчезал.

Все случилось, как в том самом сне. Весенним вечером Люся Вислякова вошла в купе полупустого поезда «Пекин-Москва» и сквозь окно с белыми занавесками смотрела, как Борзинский перрон поплыл прочь, пока не скрылся за поворотом в фиолетовой дымке. Так и запомнит Люся на всю жизнь: теплый сиреневый вечер, знакомый до боли перрон уплывает в ночную темноту и две фигурки на нем машут руками. Тетя Маша держится за дядю Кешу и ревет, уткнувшись ему в плечо. Дядя Кеша опять в пиджаке, при галстуке и опять зачем-то трет глаза. А рядом с Люсей сидит и смотрит в окно на уплывающую Борзю ее тяжелое счастье — лейтенант Висляков. Во внутреннем кармане его парадного мундира, отглаженного Люсей и висящего сейчас на плечиках, лежит предписание: «Лейтенанту Вислякову Н. В. прибыть в распоряжение штаба группы советских войск в Германии, город Вюнсдорф, Восточная Германия».

Люся прижалась щекой к плечу мужа. Мой Висляков. А она чья?

Ну так в новом паспорте написано — Вислякова.

По возвращению домой Мальцев не вернулся в институт физики. Одним из последствий его пребывания в армии явилась полная потеря интереса к физике. Отдохнув две недели, он подал документы в отдел кадров НИИ «Квант», закрытый почтовый ящик, занимавшийся разработкой аппаратуры наведения крылатых ракет морского базирования. После месяца проверки он получил вторую форму допуска и был принят на работу инженером-конструктором второй категории.

Тогда же он увлекся системой духовного и физического оздоровления Порфирия Иванова. Однажды промозглым ноябрьским днем он пошел на прогулку в лесопарк, находившийся рядом с институтом физики. Сойдя с автобуса, он снял ботинки с носками и спрятал их в сумку. Потом закатал до колен джинсы и, ступая в холодную грязь, оставшуюся после вчерашнего дождя, пошел по лесопарку. Так полагалось по Порфирию Иванову.

И тут он увидел Поплавскую. Она шла навстречу. В замшевом плаще с поднятым воротником, в сапогах на высоком каблуке, держа под руку какого-то парня. У Мальцева привычно заныло под ложечкой. Как будто и не было этих двух лет. Те же большие серые глаза, те же пепельные волосы с фиолетовым отливом. Пожалуй, похорошела. Поплавская замедлила шаг и, как завороженная, уставилась на босые ноги Мальцева, покрытые по колено налипшей грязью. Потом она медленно подняла голову, и их взгляды встретились. Мальцев учтиво, как-то по-японски кивнул головой и опустил глаза. Поплавская тоже неуверенно кивнула и опять уставилась на ноги Мальцева. С трудом оторвав взгляд, она зябко поежилась, плотнее прижалась к своему спутнику и что-то сказала ему на ухо.

Сергей Бенцер

Точка невозврата

Чтобы вырваться из забытого богом городка, Люся Невзорова готова на все. Кроме внешних данных, у нее есть ум, сообразительность и смелость.

Но хватит ли этого для осуществления ее авантюрного плана… покажет время!

16+

По вопросам реализации обращаться в «ИНТЕРПРЕССЕРВИС».

Тел. в Минске: (10375-17)-387-05-51, 387-05-55.

Тел. в Москве: (495)-233-91-88.

E-mail: interpress@open.by

http://www.interpres.ru

интернет-магазин OZ.by

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

В 1980-е годы пустая бутылка принималась в пунктах приема по 12 копеек за штуку, т. е. за десять сданных бутылок можно было плотно пообедать в столовой.

2

Красивая женщина (блат.).

3

Тюрьма (блат.).

4

Красивая девушка (блат.).

5

Мюзикл Эндрю Уэббера «Иисус Христос суперзвезда».

6

Имеется в виду единственная тогда партия — Коммунистическая партия Советского Союза.

7

Киевское высшее зенитно-ракетное инженерное училище.

8

Олимпийские игры 1980 года.

9

Термометр обратной линии.

10

Дятел — гомосексуалист (блат.).

11

Алексей Толстой «Рукопись, найденная под кроватью».

12

«Институтка», романс Марии Вега (1898–1980).

13

Ф. Ницше «Так говорил Заратустра».

14

Песня ВИА «Добры молодцы», популярная в 1979 г.

15

Анна Ахматова, «Поэма без героя».

16

Дух — солдат первого полугодия службы.

17

Дедушка, дед — прослуживший полтора года. За сто дней до приказа дед становится дембелем.

18

Сапоги (блат.).

19

В начале 1980-х полноценный обед в столовой стоил около одного рубля.

20

СНР — Станция наведения ракет.

21

Увольнений в город в Борзинском гарнизоне нет.

22

Термоядерная бомба в 50 мегатонн, взорванная на испытаниях на полигоне Новая Земля в 1960 году.

23

«Солдат удачи».

24

Громкоговорящая связь.

25

Цены 80-х годов.

26

Работа В. И. Ленина.

27

Женщина (блат.).

28

«Я сегодня там, где шумит тайга» — популярная в 1970-х годах песня вокально-инструментального ансамбля «Самоцветы». «Агдам» — марка дешевого портвейна.

29

Начальник продовольственной части.

30

Транспортно-заряжающая машина.

31

Освобожденный секретарь комсомольской организации дивизиона.

32

Профессор-психиатр П. И. Ковалевский. «Орлеанская Дева». В книге «Психиатрические эскизы из истории».

33

«Котел», или «черпак», — солдат, прослуживший год.

34

Отлынивающий от работы солдат (арм. разг.).

35

Комната в казарме для хранения солдатской амуниции.

36

Чифир — возбуждающий напиток, приготавливаемый из пачки чая, растворенной в кружке кипятка.

37

«Слон» — солдат срока службы от полугода до года. В правах примерно равен «духу».

38

«Макбет». У. Шекспир.

39

Запасное имущество и принадлежности.

Content

Сергей Банцер
Точка невозврата

Глава 1 Волшебное слово

Глава 2 Киевская осень

Глава 3 Неблагополучная квартира

Глава 4 Прелюдия

Глава 5 Прощание славянки

Глава 6 Ночной патруль

Глава 7 Целкин и Анастасия

Глава 8 Малый Куналей

Глава 9 Телемба

Глава 10 Два капитана

Глава 11 Замысел Злобина

Глава 12 Объяснение

Глава 13 Плохие события

Глава 14 Неприятности Клещица

Глава 15 Лось и Паренек

Глава 16 Дела солдатские

Глава 17 Неприятности продолжаются

Глава 18 Атака на Клещица

Глава 19 Тщетный визит

Глава 20 Стратегические перестановки

Глава 21 Ментальные перегрузки

Глава 22 Взятие веса

Глава 23 Тайна волшебного слова

Глава 24 Паренек

Эпилог

Примечания