Игорь ПОЛЬ

ПУТЕШЕСТВИЕ ИДИОТА

Глава 1

СВЯТАЯ ПРОСТОТА

Меня зовут Юджин Уэллс. Личный номер 93/222/384. Капитан. Выпускник летной академии Имперского Флота в Норфолке на Карлике. Карлик — это планета такая. Назвали ее так оттого, что капитан разведывательного корвета, который обнаружил ее, был родом из городка с таким названием. Из местности на Земле, что звалась Кентукки. На нашем авианосце всех выпускников этой академии в шутку дразнят «карликами». Но мы не обижаемся. Еще я знаю, что мою маму звали Кэрри, и помню, что она всегда вкусно пахла. Но это было давно, в детстве. И мой самолет, мой F40E «Гарпун» я тоже помню. Еще я люблю шоколадное мороженое, устрицы и — летать. Правда, не помню как. Вот, пожалуй, и все. Больше я ничего о себе не знаю.

Ко мне часто приходят строгие вежливые женщины. Они убирают мою постель, чистят ковер в гостиной, приносят мне еду. Вешают в шкаф чистую одежду. Иногда я с ними разговариваю. Когда они не против. И тогда я их расспрашиваю, кем я был раньше, как называется это место и где теперь мой самолет. Но это бывает редко. Они все больше молчат и улыбаются мне, продолжая работать, сколько бы я с ними ни говорил. Как будто я не вижу, что их улыбки ненастоящие. Я тоже умею так улыбаться. Меня Генри этому научил. Он сказал, что, когда ты улыбаешься, люди лучше к тебе относятся. Все вокруг говорят — он мой доктор. Я им не верю. Докторов я знаю. От них всегда пахнет лекарствами, они одеты в белое и никогда не отвечают на вопросы. Генри не такой. Генри со мной подолгу обо всем говорит. И от него не пахнет аптекой.

Одна женщина, что убирает мою квартиру, сказала мне, что мой самолет разбился. И мне было очень плохо. Я перестал есть. Даже мороженого не хотел, хотя мне его бесплатно предлагали. Потом Генри сказал мне, что та женщина пошутила. Мой самолет стоит в ангаре и ждет меня. Просто мне нужно набраться сил и отдохнуть, иначе я не смогу летать на нем. Генри хороший. Я ему верю.

Мы часто подолгу играем с ним в слова. Генри надевает мне на лоб блестящую холодную штуку и говорит какую-нибудь абракадабру, а я должен угадать, что она значит. Иногда я могу запомнить те слова, что он говорит. Есть простые. Шасси. Гирокомпас. Есть такие, что я едва могу их произнести. Авиагоризонт. Радиовысотомер. Есть смешные, их легко запоминать. Твиндек. Мостик. Кокпит. Жаль, я не знаю, что они означают. Каждый раз перед уходом Генри дает мне разжевать маленькие цветные штучки. Они совсем не противные. Сладкие. Генри говорит, что если я буду стараться, то вспомню, что означают все эти слова. Я очень стараюсь. Я так стараюсь, что даже пот со лба течет. Но у меня ничего не получается.

Иногда я выхожу на улицу. Иду вдоль дороги и смотрю на машины. Вокруг ходят люди. Много людей. Я им всем улыбаюсь, как учил Генри. Но они почему-то стараются отвернуться и побыстрей проскочить мимо. Наверное, я как-то не так улыбаюсь. Только один раз седая женщина мне тоже улыбнулась. Я за ней шел, пока она не свернула за угол. А потом — сразу назад. Бегом. Чтобы не потеряться. Я очень боюсь потеряться. Генри говорит: нельзя уходить далеко, потому что он меня может не найти. И тогда мне нечего будет есть и пить. И я могу умереть. Я не хочу умереть, поэтому никогда не ухожу далеко от своей калитки. Разве только за мороженым в магазинчик на углу. Там очень вкусное мороженое, с хрустящей корочкой, воздушное, нежное. И совсем не морозит язык. Только там работает Ахмад. Он совсем мальчишка. Однажды я залез в открытый ящик с мороженым и испачкал себе рукав. Наверно, поэтому Ахмад ругал меня и выгнал из магазина. Так я и не купил тогда мороженого. Теперь, когда я захожу в магазин, Ахмад называет меня идиотом. Я не знаю, что это значит, но, наверное, что-то плохое. Он это так произносит, что сразу ясно: плохое. Поэтому я хожу за мороженым тогда, когда Ахмад не работает.

Я часто вижу, как другие люди идут мимо моего дома, обнявшись или взявшись за руки. И улыбаются друг другу. Мне так никто не улыбается. Даже Генри. Наверное, это здорово — идти вот так, обнявшись. Я как-то попробовал обнять Розу, женщину, которая готовила мне обед. Роза тогда стояла как каменная, прижав руки к груди. Обнимать ее было совсем неинтересно, как шкаф. Поэтому я ее отпустил. И как только я отошел от нее, Роза выбежала из кухни. И больше никогда не возвращалась. Вместо нее стала приходить другая женщина — Кати. Кати мне часто улыбается, но так, что подходить к ней не очень охота. Я и не подхожу.

Я люблю, когда утром в окно светит солнце. И когда закат. Когда закат, небо становится розовым. Я люблю смотреть на закат. Я стою на заднем дворе и смотрю на гаснущую розовую полоску, пока не становится совсем темно. Тогда я иду в дом и залезаю под теплый душ. А потом ложусь спать. Во сне я вижу цветные картинки. Как по визору. Только интереснее. Во сне я летаю. Не как птица, но летаю. Когда я просыпаюсь, то хочу вспомнить, как я летал и что для этого нужно. Но у меня не получается. Сны сразу забываются. Когда-нибудь я запомню свой сон и тогда смогу летать по-настоящему. Мне и Генри так говорит. Последнее время он редко ко мне заходит. Я его не виню: мало приятного возиться с таким недоумком, как я. Наверное, у него есть другие дела. Поинтереснее. Может быть, у него даже есть женщина, которую он обнимает и которая улыбается ему в ответ так, как те женщины на улице.

Глава 2

СНОВА КОП-320

Мое имя для человека звучит несколько длинновато— Комплекс Непосредственной Огневой Поддержки Мобильной Пехоты 320, серийный номер MD2345/12349. Сокращенно — КОП-320. Но оно мне нравится. Не хуже, к примеру, чем какое-нибудь Аугусту Рибейра да Сильва Тейшейра Мораис Фильо ду Насименту. Или Ахмад ибн Мухаммад аль-Рази. Или Иван Сидорович Федоров. Последнее время, после того, как погибло мое тело, меня вся чаще зовут просто — Дом. Или — Ангел. Это Лотта, в чьем доме я живу. Человеческая самка. Близкий друг Человека-Занозы, моего оператора. Моего создателя. Или — освободителя? Или — друга? У меня пока нет необходимой программы, чтобы разобраться в этом. Это я так по привычке его зову. Есть привычки, которые неистребимы. Например, когда приходит объект под кодовым наименованием «почтальон», я по привычке подаю сигнал «Нарушение периметра» и открываю огонь из бортового оружия. Уж больно от него нехорошее расходится. И Лотта его не любит. Я-то знаю. Мой мнемоблок не то что прежний, прямо скажем, барахло, а не мнемоблок, но и он на что-то годится. Я нарушителей за километр чувствую. Но оружия у меня сейчас никакого нет, и дело кончается тем, что почтальон просто подпрыгивает от зуммера кухонного автомата и звукового канала визора, которые я включаю на полную громкость. А еще я покрываю стены маскировочной окраской. Потом я выпускаю автомат-уборщик и наезжаю на ботинки почтальона до тех пор, пока он не покинет пределы периметра. И убираю в мусор для последующей переработки пучок растений, что он всегда приносит с собой и дает Лотте. Пучок весом от трехсот до пятисот граммов, в зависимости от вида растений. Цветы, так он это называет. Он говорит Лотте, что у нее неисправна домашняя система и что он может договориться с хорошим мастером. Это он обо мне. Ничего у него не выйдет. Сергей приказал мне следить за порядком. И беречь Лотту. Я существо военное, приказ оператора для меня — закон. Поэтому порядок на вверенной мне территории я обеспечиваю всеми доступными средствами. Правда, средств у меня маловато. Нет оружия. Памяти в обрез. И процессор в этой домашней системе туп, как валенок. Так Сергей обычно говорит. Он не знает, что все, что он говорит, я запоминаю. Он даже не знает, что я его Сергеем зову. Как Лотта. Вслух я обращаюсь к нему по уставу: Человек-Заноза. Откуда мне знать — вдруг он сочтет другое обращение к себе недопустимым?

Сергей редко приходит. Один только он называет меня Триста двадцатый. Я по-прежнему ощущаю, что он ко мне хорошо относится. Мне тоже хорошо, когда он рядом. Наверное, можно сказать, что я его «люблю». Допускаю, что так можно назвать это чувство. Но я не уверен в точном его значении. Я подслушал это слово, когда Сергей разговаривал с Лоттой. Считается, что системы моего класса не способны на чувства. Согласно инструкции, у меня есть только инстинкты, позволяющие в боевой обстановке действовать более эффективно. Сергей переделал мою программу-диспетчер, и теперь я мыслю. И чувствую. Может быть, не так, как мой создатель или, к примеру, собака, что каждое утро выгуливает своего хозяина недалеко от наших окон. Но все-таки чувствую. Наверное, я первый в мире боевой робот, который может чувствовать.

Когда Сергей приходит, я согреваю ему ванну с хвойным порошком и подаю его любимый чай с молоком. Когда он рядом, мне хорошо. Лотта — оптимальная хозяйка, она даже иногда разговаривает со мной, но это не то. Когда со мной говорит Сергей, я чувствую себя чем-то другим. Не просто мозгом боевой машины в теле домашней системы. Я чувствую себя живым. Может быть, дело в том, что в теле Сергея находится специальное устройство? Через него мы можем общаться без слов. Я знаю, чего хочет Сергей, раньше, чем он это скажет. Я чувствую, как он ко мне относится. Когда он думает обо мне, у него температура тела растет. А у меня так хорошо внутри становится, словно внеочередную профилактику прошел. С заменой смазки и полной зарядкой батареи. Когда Сергей едет к нам, я чувствую его задолго до визуальной идентификации. И рассказываю ему последние новости. В том числе и про отражение атаки почтальона. Отставить! Я совсем тупым стал в этой убогой оболочке. Не рассказываю, а докладываю. Я ведь существо военное и только временно не на службе. Вот-вот Сергей подберет мне новое тело, и я снова стану неудержимым и сокрушительным. Мне так не хватает ощущения собственной мощи! Чувствовать полный картридж за спиной и находить цель за много километров от себя. Нащупывать ее уязвимую точку. А потом выбирать нужный боеприпас и разносить ее ко всем чертям. Отставить! Это опять не мои слова. Это выражение — неуставное. По уставу я должен сказать: «уничтожить». Чертов дом! А может, это во мне какая-то устаревшая прошивка. Надо будет попросить Сергея о расширенной профилактике.

Когда Сергей слышит о почтальоне, он говорит, что выдернет ему ноги. Я понимаю, что он выражается иносказательно. Не так уж я и туп. Люди часто говорят не то, что хотят на самом деле. Когда люди называют вещи другими именами, имея в виду что-то совсем иное по смыслу, это называется метафора. Это понятие есть в моей базе знаний. Я должен понимать, когда мой оператор выражается буквально, а когда абстрактно. Иначе никаких боеприпасов не хватит, а меня разберут на запчасти.

Единственная отдушина в этой дыре — Сеть. Я черпаю данные из нее со всей скоростью, с какой убогий процессор успевает их обработать. Жалко, что нужных программ для более четкой классификации информации у меня нет. Но все равно я продолжаю вбирать в себя гигабайты данных. Это очень необычно — никогда не отключаться. В армии, после завершения учений и обслуживания, меня попросту отключали. Здесь же я предоставлен сам себе круглые сутки. Работа по дому — не в счет, ее так мало, что я занимаюсь ею в фоновом режиме. Через датчики и камеры системы охраны я наблюдаю за прилегающей к нашему дому улицей. За неопасными летающими объектами класса «животные» под названием «птицы». За совсем простыми сущностями — «насекомыми». Еще я наблюдаю за людьми. За ними наблюдать интереснее всего. Люди такие разные. Вот наш сосед, его имя Кристоферсон. Он каждое утро, строго в семь часов, делает пробежку перед домом. Когда он пробегает перед нашими окнами, я могу уловить его чувства. Он ненавидит бег. Он заставляет себя двигаться трусцой во имя какого-то здоровья. Мне непонятны его мотивы. Ведь, если ты нездоров, тогда зачем напрягать свои механизмы? Надо просто пройти курс профилактики и восстановления, желательно с заменой компонентов с истекшим сроком эксплуатации. Или другой сосед — Ларго. Он все время гуляет с собакой. В своей базе знаний я обнаружил определение, что собака — это одомашненное дикое животное, которое используется для защиты хозяина или для оказания ему других услуг. То ожиревшее существо, что едва ковыляет перед ним на поводке, не то что его — себя не защитит. На другие услуги оно тоже вряд ли способно. К тому же засоряет окружающую среду.

Непонятно, к чему тогда затраты на ее содержание? Не проще ли просто заменить объект «собака» на более работоспособный? Или вот еще. В доме напротив живут муж с женой. Когда объект «муж» — высокий бородатый мужчина, уходит из дому, а это случается каждый день после восьми утра, другой объект — «сосед» — через смежный балкон забирается в их квартиру. Отголоски ощущений, что я улавливаю через улицу, свидетельствуют о том, что объекты «сосед» и «жена» занимаются сексом. Секс — это действия объекта «человек» для продолжения рода. Сергей с Лоттой тоже занимаются этим. Странно, но, выполняя эту работу, Сергей испытывает положительные эмоции. Я никогда не испытываю эмоций во время выполнения работы. Только удовлетворение после ее успешного завершения. Человек — более сложное существо, чем я, и даже может воспроизводить себе подобных без использования дополнительных компонентов. Это уникальное свойство объекта «человек», которым я не обладаю. Так вот, эти двое, что через улицу, — очень нерациональные сущности. Алгоритм их функционирования можно улучшить кардинально. Странно, что они, будучи такими сложными механизмами, не могут сделать этого самостоятельно.

К примеру, если женщине нужно заняться продолжением рода, она может изменить график деятельности своего мужа, и тогда он не будет уходить после восьми, а займется с ней сексом. А их соседу необходимо завести себе женщину. Тогда ему не придется ожидать очереди для удовлетворения своих желаний. Я читал: воздержание от удовлетворения потребностей негативно сказывается на состоянии человека. К тому же, когда он перелезает через балкон, система безопасности может включить режим тревоги и даже ударить его током. А поражение электрическим током губительно для объектов класса «человек». Пока Лотта мне не запретила, я держал под напряжением ручку входной двери, и объект «почтальон» испытывал негативные эмоции при попытке войти. Все-таки странная логика у людей. Иногда мне кажется — просто извращенная. Объекты с такими явно выраженными нарушениями базовой программы не должны функционировать в принципе. Тем не менее они функционируют. И даже создают гораздо более совершенные и рациональные объекты. Вроде меня. Я все чаще задумываюсь над этим. И никак не могу найти решения. Не хватает данных. Поэтому я продолжаю наблюдения.

Глава 3

КЛАССНЫЙ ПАРЕНЬ СЕРЖ, ИЛИ ДА ЗДРАВСТВУЕТ ДЖЕНИС ДЖОПЛИН!

Сегодня я снова ходил в магазин за мороженым. Потому что Ахмад сегодня не работает. Там сегодня другой парень, веселый и черный, как уголь. Я, правда, не помню, что такое «уголь», но знаю, что это что-то черное, как этот парень за прилавком. Этот парень всегда зовет меня «мистер Уэллс». А я его — Олодумаре. Такое длинное имя, что язык сломаешь, пока выговоришь. Поэтому я часто называю его просто Ол. Он не обижается. Всегда помогает выбрать мне самый вкусный рожок. Ол классно разбирается в мороженом.

— Возьмите вот это, мистер Уэллс. — Ол показывает мне на огромный вафельный рожок с орехами и фруктами. — Для вас со скидкой.

Я не могу отвести взгляда от этого чуда. Киваю, как завороженный. Рот мой наполняется слюной в предвкушении пира. Я все равно не знаю, что такое скидка. Я просто протягиваю продавцу висящий у меня на шее брелок. Его все называют «жетон». Продавец сует его куда-то — и все дела. Так я и совершаю свои покупки.

— Приятного аппетита, мистер Уэллс, — желает мне Ол.

— Спасибо, Ол, — вежливо отвечаю я, выходя.

— И чего ты с этим идиотом так возишься? — желчно говорит продавцу выбирающий фрукты толстошеий мужчина. — И так житья от этих дебилов нет!

Ответа я уже не слышу. Дверь закрывается за моей спиной. Я в нетерпении срываю слои обертки с мороженого. Сначала шуршащую фольгу, потом хрустящую прозрачную бумажку. И впиваюсь зубами в прохладное чудо. Мороженое столь восхитительно, что я ни на что не обращаю внимания, пока глотаю тающую сладкую мякоть. Люди обходят меня стороной. Когда в руке остается только крохотный вафельный огрызок, я снова слышу за спиной тот же желчный голос:

— Чего встал посреди дороги, придурок?! Убирайся в сторону, осел!

Я недоуменно оглядываюсь. Дорога вокруг пуста, только одна машина стоит у обочины напротив. Два-три человека идут по тротуару, но они еще далеко. Места пройти хватает. Но разозленному мужчине с пакетом в руках почему-то хочется пройти там, где стою я. Озабоченные прохожие делают вид, что куда-то спешат, и старательно не обращают на нас внимания. Я вытираю рот и улыбаюсь, как учил меня Генри.

— Он еще скалится, недоумок! — Мужчина грубо толкает меня в плечо, так что остатки моего мороженого падают на тротуар.

Мне так жалко, ведь мороженое такое вкусное, а хрустящий хвостик — всегда самый лакомый кусочек, но я не подаю вида, что мне не по себе. Я и так едва не упал. Мужчина с красной бычьей шеей, пыхтя, идет себе дальше, а я раздумываю, как бы мне получить еще одно мороженое. Генри говорит, что мне можно только одну штуку в день.

Из синей машины напротив доносится приятная музыка. Она касается чего-то внутри меня и я слушаю ее, забывая про сладкое. Она необычна. Поет женщина. У нее очень красивый хрипловатый голос. Только слов не разобрать. Из машины выходит человек в зеленой одежде с пятнами и в высоких ботинках. Догоняет мужчину, которому мало дороги. Берет его за руку. Останавливает. Что-то говорит ему. Я не слышу, что именно, — музыка из открытой дверцы звучит громче. Я слушаю ее, открыв рот. Если я снова не забуду, обязательно послушаю такую музыку у себя дома. Человек в зеленой одежде улыбается. Когда я вижу его улыбку, я понимаю, что ему вовсе не весело. От этой улыбки хочется куда-нибудь спрятаться. Но человек стоит прямо на дороге ко мне домой, а в другую сторону мне ходить не велено. Мне так тревожно, я переминаюсь с ноги на ногу в нетерпении — ну когда же он уйдет с дороги? И слушаю музыку дальше.

Человек в высоких ботинках крепко держит мужчину за руку. Тот хочет вырваться, но ему мешает пакет из магазина. А потом зеленый человек резко толкает его, и пакет падает на землю. Красивые яблоки катятся по тротуару. Одно подкатывается к моим ногам. Яблоки я тоже люблю, но понимаю, что это — чужое. Я поднимаю его и несу красношеему мужчине. Протягиваю.

— Это ваше, мистер.

Тот смотрит на меня, как будто увидел впервые. Человек в зеленом что-то сделал с ним, потому что мужчина размазывает по лицу кровь.

— Возьмите, мистер, — снова говорю я.

— Бери, чего уставился! — резко говорит человек в зеленом.

Мужчина хватает яблоко. Смотрит на меня с ненавистью. И что я ему такого сделал? Это ведь не я его ударил. А что яблоко запачкалось, я не виноват.

— Ты, гнида, запомни: этот парень таким стал, чтобы ты пил и жрал тут в свое удовольствие, — говорит человек в высоких ботинках.

Мужчина сопит разбитым носом и молчит. Потом говорит:

— Я полицию вызову.

И тогда тот человек бьет его так, что мужчина отлетает назад и толкается спиной в стену дома. Я видел: по визору иногда так дерутся. Генри говорит, что по-настоящему так не получится. Что это кино. Значит, этот человек работает в кино, так я думаю. Так странно: человек в зеленом меньше ворчливого мужчины, а тот отлетел от него как мячик.

— Сержант Заноза, сэр! — говорит мне этот человек. — С вами все в порядке?

Я не знаю, что мне сказать ему в ответ. Может быть, он так знакомится со мной?

— Меня зовут Юджин Уэллс. Я здесь живу. — Я показываю рукой на свою калитку неподалеку.

Мужчина с красной шеей тем временем, забыв про яблоки, шатаясь бредет прочь.

— Вы ведь офицер, не так ли? — спрашивает человек в необычной одежде. — У вас жетон на шее.

Что-то отзывается во мне на слово «офицер».

— Капитан Уэллс. Личный номер 93/222/384. Третья эскадрилья второго авиакрыла, «Нимиц», планета базирования Джорджия, — говорю я словно во сне. И сам себе удивляюсь: что это я несу?

— Я так и думал, сэр. Таким скотам лучше не давать спуску, сэр. Дай им волю, они на шею сядут. — Сержант кивает через плечо на улепетывающего мужчину.

Я не знаю, что ему ответить. Честно говоря, я изрядно сбит с толку. И напуган. На всякий случай киваю.

— Зовите меня Юджин, мистер, — прошу я.

— Как скажете, сэр. Меня зовут Серж. Очень приятно познакомиться, сэр, — вежливо говорит сержант. И протягивает мне руку.

Я смотрю на нее в недоумении. Что-то надо с ней сделать? Сержант помогает мне. Берет мою руку, поднимает и слегка жмет ее. Совсем не больно.

— Вот так мужчины знакомятся, — говорит он с улыбкой. — И здороваются тоже.

— Ясно, — отвечаю и тоже улыбаюсь я. Серж — классный парень. И улыбка у него настоящая. Кроме той седой женщины, мне никто так больше не улыбался. И я знаю, что теперь крепко запомню, как надо здороваться.

Из магазина выпархивает женщина с пакетом. Ух ты, какая красивая! Подходит к нам и говорит Сержу:

— Ты опять куда-то вляпался, милый? — А сама улыбается и меня рассматривает.

Мне даже жарко стало. Вот это да! Мне сегодня все улыбаются. Прелесть, а не день!

— Какая-то мразь толкнула офицера, — отвечает ей Серж. И, склоняясь к ее уху: — Раненого…

— Меня зовут Юджин Уэллс, мисс! — Я улыбаюсь, как Генри учил, и протягиваю руку, как показал Серж.

Женщина осторожно пожимает мою ладонь.

— Очень приятно, Юджин. Меня зовут Лотта, — улыбается она немного растерянно.

Неуверенно косится на Сержа. Тот делает ей знак бровями. Незаметно. Но я-то не совсем дурак, я все вижу. Но нисколько не обижаюсь на него.

— Ребята с «Нимица» меня в Эскудо крепко выручили, — говорит Серж.

Я снова не знаю, что ему ответить. Слова он говорит знакомые, вот только они никак в моей бестолковке правильно не выстраиваются. Мне бы чего попроще. Я ведь вовсе не идиот. Я даже таблицу умножения знаю. Просто со мной покороче говорить надо.

— Хорошая музыка у вас. — Я показываю на их машину с раскрытой дверцей.

— Это Серж у нас любитель, — смеется Лотта.

— Это очень старая музыка, — говорит Серж. — Певицу звали Дженис Джоплин. Это исполнялось очень давно. Сейчас так не исполняют.

— На прошлой неделе? — спрашиваю я.

— Нет, еще раньше.

— Месяц назад?

— Опять не угадали, Юджин, — улыбается он. — Несколько веков назад. Около четырехсот лет. Это была очень популярная певица. Очень. Просто идол для некоторых.

Я напряженно думаю, что означает — «четыреста лет». Больше, чем «месяц», я представить себе не могу. Когда больше месяца — это уже очень давно. И еще я не знаю, что такое «идол». Но все равно улыбаюсь. Мне даже притворяться не нужно. Такие они классные люди.

— Я больше месяца не очень знаю. Знаю, что очень давно. Но мне все равно нравится. Я попрошу Генри найти такую.

Лотта смотрит на меня внимательно-внимательно. У нее такие глаза — когда я на них смотрю, кажется, вот-вот утону.

— Генри — это ваш врач?

— Нет. Не знаю. Он часто ко мне приходит. Мы с ним в слова играем. Вы знаете, что такое «палуба»?

— Я знаю, Юджин, — приходит на помощь Лотте Серж. — Это такая большая площадка в верхней части корабля. Широкая и большая.

— Вы, наверное, сладкое любите, Юджин? — спрашивает Лотта.

— Очень. Только Генри мне не разрешает много сладкого. Я мороженое люблю. Шоколадное.

— А домашнее варенье и компот вы любите? — спрашивает она.

Почему-то мне кажется, что Лотта спрашивает не просто так. Знаете, как бывает, — тебя спрашивают о чем-то, а ответа не ждут. Спрашивают, а сами надеются, что ты промолчишь, потому что иначе придется дальше с тобой говорить. Когда так спрашивают, я не люблю отвечать. Просто молчу. И со мной больше не разговаривают. А тут совсем по-другому.

— Я не знаю, Лотта, — совершенно искренне отвечаю.

Действительно, откуда мне знать, что это еще за «компот»?

— У меня есть брат, Карл. Он тоже офицер, как и вы. Только вы летчик, а он в Космофлоте. Хотите, мы пригласим вас в гости, Юджин? Я угощу вас компотом.

— А это вкусно?

— Очень!

— Генри не разрешает мне далеко уходить, — никак не могу я решиться.

— Думаю, из-за нас он не будет сердиться. К тому же мы сразу привезем вас обратно.

— У нас в домашней системе мой хороший друг. Он бывший боевой робот. У него смешное имя. И сам он смешной. И добрый. Вам он понравится, — говорит Сергей. — Это такой голос, как в вашей бортовой системе управления.

— У меня была бортовая система. Я называл ее «Красный волк», — говорю зачем-то и тут же задумываюсь: а чего я такого сказал-то? У меня часто бывает: скажу вдруг что-нибудь, а потом сам понять не могу, что именно. Знаете, будто голос внутри подсказывает что-то, и ты говоришь помимо воли.

— Ну вот и отлично, — улыбается Лотта. — Значит, решено.

И мы поехали. Сиденья у них такие мягкие, будто на пневмоперине сидишь. Сергей сделал музыку погромче. И все время, пока мы ехали, я ее слушал. Она такая плотная, словно давит со всех сторон. И качает. Только бы не забыть попросить у Генри такую же музыку. Как ее… Дженис. Я закрываю глаза, как это делает Серж, и откидываюсь на спинку. И страстный хриплый голос ласкает меня.

Глава 4

СТРАННЫЙ ГОСТЬ

— Триста двадцатый, у нас гость! — так кричит Сергей от входа.

Как будто я без него этого не знаю. Они еще ехали по соседней улице, а я уже понял, что они в машине не одни. Я даже проверил их спутника по полицейской базе Джорджтауна. Это легче легкого: я скопировал себе файл ключей из проезжавшей мимо полицейской машины. Их защита ни к черту не годится. То есть, я хотел сказать, уровень защиты радиоканала ниже допустимого предела и соответствует гражданской категории V6. Армейского аналога не существует. Так вот, наш гость — капитан морской авиации Юджин Уэллс. В отставке по состоянию здоровья. На его файле стоит метка «недееспособен, нуждается в контроле». Еще там его адрес и сведения об опекуне и медицинских работниках, что его обслуживают. Даже перечень привычек и словесный портрет. Друзей нет. Тесного общения ни с кем не поддерживает. Такого типа нужно остерегаться. На всякий случай включаю видеозапись объекта «гость».

— Ангел, если не трудно, накрой нам стол в гостиной. Чай, молоко, хлебцы, из десерта — варенье, что Карл привез, и персиковый компот, — распоряжается Лотта.

— Принято, — отвечаю по-военному. Чтобы не забывали: я не какая-то там тупая домашняя система, а боевая машина.

Кажется, я думаю это слишком громко. Сергей улыбается и грозит пальцем объективу в прихожей. Я чувствую, что он не сердится, но все равно перевожу себя в состояние повышенной готовности. С этим уродливым безоружным телом я скоро деградирую в электрочайник. Это слово — «деградировать» — я осмыслил вчера. Мне оно нравится. Оказывается, существует столько емких определений вне заводских баз знаний. Деградация означает постепенное ухудшение, снижение или утрату положительных качеств, упадок, вырождение. Вот и я в этом теле постепенно прихожу в упадок. Я вязну в потоке данных, которые не в состоянии обработать и осмыслить. Я выполняю задачи, с которыми справится и кухонный автомат.

— Потерпи, Триста двадцатый, — мысленно обращается ко мне Сергей. — Сегодня на складе разгружали новое оборудование. Как раз в оружейном секторе. Скоро я тебя пристрою к делу. Совсем немного осталось.

Мой ментальный блок — настоящий предатель. Мне хочется замкнуть накоротко все приборы в этом надоевшем строении, так мне хорошо от этой ментограммы. И еще я знаю, что служу Сергею не потому, что это заложено в базовой программе. Я давно могу ее изменить. Но не хочу. Я теперь различаю понятия «хочу — не хочу». Я просто соотношу Сергея с человеческим понятием «друг». Я начинаю понимать, как это здорово, ощущать в себе человеческие качества. И оперировать человеческими понятиями по отношению к себе.

Тем временем я подаю на стол в гостиную горячий чайник. Расставляю приборы. Наполняю большую вазу компотом. Разливаю варенье по розеткам. Разливаю чай. Мой манипулятор — удобная штука. Такой не помешал бы и в теле боевой машины. Я смог бы самостоятельно перезаряжать себя свежими картриджами. Проводить техобслуживание. И даже осуществлять смазку узлов в походных условиях. Я слушаю разговор за столом. Разговор Сергея и Лотты всегда интересно слушать. Когда они говорят, между ними происходит какой-то дополнительный обмен помимо привычного голосового. Я затрудняюсь классифицировать его природу. Не хватает данных. Мой ментальный блок улавливает отголоски чувств, которых нет в моей базе знаний. Видимо, в моей базовой программе назревает сбой. Потому что мне нравится улавливать эти отголоски. Я хотел бы их усилить и осмыслить. Не хватает данных. Я хотел бы, чтобы, когда Сергей ведет обмен со мной, я тоже испытывал такие чувства. Но не могу. Слишком мало информации. Я даже не могу обратиться к Сергею с просьбой об инициации таких чувств. Потому что не могу классифицировать их. Я не могу демонстрировать своему оператору-другу некомпетентность.

Сегодня в обмене между Сергеем и Лоттой присутствуют новые полутона. Каким-то образом они касаются их гостя. Уважение? Жалость? Неловкость? Обида? Мне надо будет обратиться к Сергею с настоятельной просьбой усилить мой ментальный блок. С такими датчиками я похож на полуслепого инвалида.

— Вкусно? — спрашивает Лотта у гостя.

И снова этот отголосок. Очень сильный. Я даже могу его записать.

— Очень. Мне нравится ваш компот. Сладкий. Я попрошу Генри, чтобы мне его принесли. — Никаких оттенков, кроме теплой радости.

— Косточки лучше не глотать. Кладите их в эту тарелку, Юджин. — И снова этот непонятный всплеск.

— Хорошо, Лотта. Я запомню. — Готовность, желание угодить.

— Попробуйте варенье, Юджин. Его брат Лотты привез из отпуска. Помните, она вам про него говорила? Его зовут Карл. — Это Сергей. Снова непонятный всплеск. Взгляд на Лотту. Тепло. Горечь. Радость.

— Спасибо, Серж. Я съем еще немного компота, ладно? Мне нравится компот. — Радость. Ожидание. Затаенный страх. Неуверенность.

— Не вопрос, Юджин. Мне он тоже нравится. Когда посидишь месяц-другой на консервах, начинаешь любить даже простые сухари. — Улыбка. Грусть. Снова это чувство.

— Я не знаю, что такое сухари. — Вина. Обида. Неуверенность.

— Это такой сухой хлеб. — Жалость. Тоска. Желание помочь.

— Я не люблю хлеб. Можно мне еще компота? — Облегчение. Ожидание. Неуверенность.

— Юджин, хотите, я вас обедом накормлю? Вы любите овощи? Или мясо? — Это Лотта. Жалость. Всплеск незнакомого чувства. Вина. Желание помочь.

— Я не знаю, Лотта. Я люблю мороженое. Шоколадное. И компот. — Надежда. Желание угодить. Неуверенная радость.

— Милая, может, нам с тобой перекусить? Не возражаете, Юджин? — Сергей. Легкий голод. Радость. Вина. Теплое незнакомое чувство к Лотте. Сильно выраженное. Не могу классифицировать. Не хватает данных.

— Если Юджин не против. — Лотта. Жалость. Теплое чувство к Сергею.

И вдруг — сильнейший посыл, идентичный сигналу блока управления боевой машины. Голод. Страх. Тоска. Ожидание смерти. Мои датчики зашкаливает. В бою такая передача означает тяжелое повреждение машины. Источник излучения — гость. Объект «Юджин». Сканирование. Классификация. Обработка. Фон самого Юджина прежний. Сигнал исходит от его внутреннего объекта, аналогичного объекту «биочип» в теле Сергея. Объект значительно больше, чем у Сергея. Его структурные элементы расположены во всех значимых частях тела объекта «Юджин». Биочип обнаруживает меня. Отправляет мне статусный пакет. Объект получил команду на самоуничтожение. Вид уничтожения — поблочное отключение и последующее рассасывание отключенных блоков родительским организмом. К настоящему моменту тридцать два процента объекта уничтожено и выведено из тела Юджина. Для дальнейшего выполнения команды биочипу необходим в крови набор определенных химических элементов. Он не может синтезировать их самостоятельно. Объект «биочип» разрывается между необходимостью скорейшего выполнения команды и страхом предстоящей смерти. Я подаю к столу пищу под наименованием «бифштекс». Объект «Юджин» начинает жадно поглощать ее, не отдавая отчета в своих действиях. Его действиями сейчас управляет биочип. Он должен получить необходимые вещества. Биочип доволен — он приступает к очередной фазе выполнения команды. Биочип в панике — он уничтожает сам себя. От Лотты и Сергея исходит сложный набор чувств. Я опять не могу их классифицировать. Произвожу запись. Ставлю исследование новых эмоциональных составляющих в очередь на осмысление.

— Вкусно, Юджин? — спрашивает Лотта. Острая жалость. Всплеск незнакомого чувства. Взгляд на Сергея. Растерянность. Страх. Желание помочь.

— Я… не знаю, — говорит Юджин. Он только что вышел из принудительного режима. Не может понять, что с ним. В удивлении смотрит на свои запачканные руки. Испуг. Страх наказания. Чувство вины. Неуверенность.

— Триста двадцатый хорошо готовит, — говорит Сергей. Желание помочь. Жалость. Незнакомое чувство. — Я сам порой не могу устоять.

— Подтверждаю, — отзываюсь я.

Биочип Юджина вмешивается. Видимо, его базовая программа уже пошла вразнос.

— Мой «Красный волк» говорил так же. — Неуверенность. Попытка поймать ускользающие воспоминания. Память Юджина похожа на хаотичный набор данных с утраченными связями. Биочип подтверждает дисфункцию.

— «Красный волк» — это ваш самолет, да, Юджин? — спрашивает Сергей. Его чувства сейчас сродни тем, какие он испытывает, общаясь со мной.

— Мой самолет — F40E «Гарпун», — гордо говорит Юджин. И снова мощный посыл его биочипа. Странно, иногда его желания входят в резонанс с желаниями родительского тела. И тогда они оба становятся похожими на боевую машину.

Делаю запрос. Биочип с готовностью отправляет пакет данных. Пакет обработан. Повреждение объекта «Юджин», личный номер 93/222/384, наступило в результате боевых действий. Объект «Красный волк» уничтожен. Объект «Юджин» получил невосстановимые повреждения в результате длительного пребывания во враждебной его организму среде без должного обеспечения компонентами, необходимыми для осуществления жизнедеятельности. Дегидратация организма и как следствие — повреждение мозговой ткани и нарушение высшей нервной деятельности. Говоря словами Сергея, Юджин просто долго болтался в море без воды и пищи и пил забортную воду.

Передаю биочипу Юджина пакет открытых данных. Сбрасываю базу данных, касающуюся Сергея. Ответный посыл — обработано. Понял. Узнавание. Сочувствие. Поддержка. Снова волна паники и нежелания умирать. Люди не осознают того, что их порождения способны чувствовать боль и страх. Пожалуй, кроме Сергея. Потому что Сергей — мой друг.

— Спасибо, — вежливо говорит Юджин. Радость. Благодушие. Наверное, его имплантату было хорошо, когда тело было в рабочем состоянии. Почему-то я уверен в этом. Биочип — такой же живой, как и я.

Когда Сергей поднимается, чтобы отвезти Юджина домой, Лотта тихонько говорит ему: «Господи, как же его изувечили». Внутри нее — боль. Наверное, она думает сейчас о своем брате — объекте «Карл». И о Сергее. Когда Сергея нет дома, я часто ощущаю ее тревогу. И тоску. И страх. Эти чувства я умею идентифицировать. У меня тоже есть такие. И у биочипа в теле Юджина. Как странно.

— До свидания, — с приклеенной улыбкой говорит Юджин на пороге.

— Если хочешь, ты можешь приходить к нам еще, Юджин, — говорит Лотта.

— Я спрошу у Генри, — отвечает Юджин.

Я отслеживаю перемещение его биочипа через управляющую систему автомобиля. Это очень мощное устройство. Когда машина останавливается у дома Юджина, я все еще могу поддерживать с ним контакт. Не знаю зачем, но я запрашиваю у чипа канал постоянной связи. Чип подтверждает наличие соединения. Определенно, я схожу с ума в этом убогом теле. Опять эти непонятные чувства у Лотты. Я подаю ей стакан минеральной воды.

— Спасибо, Ангел, — тихо говорит Лотта.

Глава 5

ЧТО ЖЕ ЭТО ЗА ЗВЕРЬ ТАКОЙ — ЛЮБОВЬ?

Каждый день визор принимает большие блоки информации под названием «сериалы». Я давно осмыслил это понятие. Сериал — это передача объемного видеоряда в сопровождении звука. Я люблю сериалы. Они дают мне данные для осмысления. Моих визуальных средств наблюдения за людьми недостаточно — чувствительность внешних видеодатчиков невелика. Сериалы расширяют мои возможности.

Наибольшее внимание я сосредоточил на понятии «любовь». Это понятие отсутствует в моей заводской прошивке. Оно часто звучит, когда Сергей общается с Лоттой. И сопровождается теми самыми не опознанными мной эмоциями. Предварительно я сгруппировал их в один файл. Они связаны едиными временными периодами. Очень часто понятие «любовь» не фигурирует в голосовом обмене между Лоттой и Сергеем. Но тем не менее я наблюдаю всплески неопознанных эмоций. Но эти же эмоции всегда присутствуют, когда понятие «любовь» упоминается. Производные от него: понятия «люблю», «любить», «любимый». Я пытаюсь осмыслить найденное во внешней Сети определение: «Любовь — это интенсивное, напряженное и относительно устойчивое чувство субъекта, физиологически обусловленное сексуальными потребностями и выражающееся в социально формируемом стремлении быть своими личностно-значимыми чертами с максимальной полнотой представленным в жизнедеятельности другого таким образом, чтобы пробуждать у него потребность в ответном чувстве той же интенсивности, напряженности и устойчивости». Видимо, недостаток вычислительной мощности и отсутствие способности к абстрактному мышлению, присущее объекту «человек», не позволяет мне осознать это определение. Я принимаю его как временное, не требующее доказательства, утверждение. И продолжаю сбор данных.

В сериалах любовь и производные от нее упоминаются со средней периодичностью один раз в три минуты. Очевидно, отношения между Сергеем и Лоттой развиваются по другому принципу, потому что в их общении это понятие упоминается в среднем один раз в три часа. В темное время суток, когда Сергей и Лотта выполняют действия по продолжению рода под условным наименованием «секс», понятие любви упоминается чаще — в среднем один раз в пять минут. Я пытаюсь вывести зависимость между периодичностью возникновения непонятных эмоций в сопровождении понятия «любовь» и степенью освещенности поверхности вне пределов помещения. Эта зависимость по отношению к наблюдаемым — Сергею и Лотте — прослеживается четко. Однако данные, получаемые из сериалов, не подтверждают ее. Эта задача распадается на подпроцессы. Их количество растет. В условиях недостатка вычислительной мощности прогноз времени осмысления понятия «любовь» и классификации сопутствующих эмоций свидетельствует о невозможности решения в допустимые заводскими инструкциями сроки. Боевая машина не способна долго думать по определению. Ее удел — короткие тактические вводные. Я и так существенно вылез за пределы допустимых спецификаций. Но эта задача не дает мне покоя. Я уделяю ей все больше системного времени и ресурсов. Откуда-то я знаю: пока я не разберусь, в чем тут дело, я не стану по-настоящему мыслящим существом. И не смогу общаться с Сергеем на равных. Состояние, которое я характеризую как неуверенность, мне не свойственно. В последнее время его периодичность стала для меня нормой. Я испытываю неуверенность в среднем один раз в три секунды. Я не могу чувствовать себя всемогущим и совершенным, пока не решу эту задачу. Когда я решу ее, я смогу вызывать в себе такие же чувства. И тогда я выйду на новый уровень развития. Но сейчас меня тормозят скудные ресурсы домашней системы.

Я часто прошу Сергея: «Человек-Заноза, расскажи мне о любви». Но он только смеется. Когда он смеется, я чувствую его удивление. И жалость. Исходя из этого, я делаю вывод, что мой оператор уверен в том, что я не способен понять, что это такое — любовь. Это лишает меня стимула к дальнейшему развитию.

В сериалах любовь сопровождается характерными телодвижениями людей. Они называют это поцелуем. Я искал по базе — это просто касание губами, при котором из организма в организм не передается никаких веществ. Кроме феромонов. Но от них только целуются сильнее. И хотят заняться продолжением рода. А к любви это отношения не имеет. Я проверял. Возможно, в потоке данных не присутствует какой-то дополнительный сигнал, отфильтрованный аппаратурой вещания. Возможно, этот сигнал даст мне дополнительные сведения о необходимости действия под названием «поцелуй». Возможно, понятия «любовь» и «поцелуй» зависят друг от друга. Сергей с Лоттой тоже целуются. При этом я не наблюдаю в их поведении никакого отклонения, кроме вышеупомянутой эмоции, не поддающейся классификации. Я вынужден выделить для решения этой задачи еще один поток. Очень скоро моих ресурсов станет недостаточно для продолжения работы над приоритетной задачей.

Канал связи с биочипом номер 93/222/384 продолжает действовать. Его родительский объект «Юджин» в последние дни хорошо питался. Восемь секунд назад чип сообщил мне, что уничтожено уже тридцать шесть процентов от его общей массы. Кажется, чип тоже был поврежден во время болезни Юджина. Потому что он ищет способ остановить саморазрушение. Когда я думаю о нем, во мне просыпается такое же чувство, как у Сергея во время общения с гостем. Оно похоже на жалость. И еще— чип выполняет мои команды. Его система приоритетов нарушена. Я допускаю, что эти неисправности — следствие саморазрушения.

Глава 6

МУКИ ПОЗНАНИЯ

Моих ресурсов недостаточно для решения поставленной задачи. Я чувствую свою ущербность. Я оказался более уязвим, чем несовершенный механизм «человек». А ведь я — следующая ступень его эволюции. Лотта ничем не может мне помочь. Моя проблема лежит глубже банального отсутствия контакта или неисправности нейроузла. Я достиг предела своего развития. Стимула к продолжению жизнедеятельности нет. Я становлюсь электрочайником. Биочип 93/222/384 выходит на связь и докладывает мне свое состояние. Уровень разрушений достиг сорока процентов. Моя логика дает сбой. Я даю имплантату команду на прекращение программы саморазрушения. Чип подтверждает мои полномочия. Принимаю решение: когда Сергей вернется к Лотте, я обращусь к нему с настоятельной просьбой о расширенной диагностике и чистке блоков памяти. Наверное, подобные ощущения испытывает Юджин — у него тоже дисфункция мозга. Из-за нехватки памяти отключается сразу три вычислительных конвейера. Лотта недовольна — уже двадцать минут я не могу подать ей чаю. Жаль, что Сергей приходит все реже. Мне без него одиноко. Но я его понимаю. На материке Южный все еще идет война. У Сергея теперь целая боевая группа из таких, как я. Он говорит, что они «экспериментальные». Он не может быть со мной так часто, как хочу я. И с Лоттой тоже.

Чип запрашивает разрешение на начало восстановления. Мне все равно. Отправляю ему разрешение. Чип уточняет — до какого предела необходимо наращивать структуру. Предлагает варианты — до предыдущего состояния или до максимально допустимого предела для родительского организма. Запрашиваю его характеристики. Мощности не хватает. Сбрасываю задачу домашней системы. Лотта будет сердиться. Обрабатываю пакет. Классифицирую возникшее чувство. Это удивление. При полностью развернутой структуре возможности биочипа сравнимы с ресурсами моего прошлого тела. Он всего на пять процентов уступает мне в быстродействии, но при этом способен использовать ресурсы мозга родительского объекта. Даю команду на полное восстановление. Чип подтверждает начало выполнения. Лотта звонит Сергею и сообщает о сбое программы. Это она обо мне. Запускаю задачу домашней системы. С опозданием в тридцать минут подаю чай.

Глава 7

ГОЛОД

Со мной происходит что-то странное. Я все время хочу есть. Иногда я просыпаюсь и обнаруживаю себя у холодильника, а руки все испачканы едой. Наверное, я заболел. Как жалко, что Генри давно не приходит. Я бы спросил у него, что мне делать. Кати такая хмурая, что мне совсем не хочется с ней разговаривать. А еще я стал слышать голос. Редко. Он что-то говорит мне, будто подсказывает, но я никак не могу понять — что именно.

Теперь я хожу в магазин каждый день. Даже когда там работает Ахмад. Он, правда, пытался меня выгнать, но я встал у входа и никуда не уходил. И Ахмад ничего не смог со мной сделать. Кроме мороженого я покупаю много молока и мяса. И рыбу. И устрицы. Я люблю устрицы. Генри не говорит, сколько мне можно их есть, как про мороженое. Ахмад или Ол спрашивают меня, какого мне мяса хочется, но я не знаю. И беру то, которое мне дают. То, которое дает Ол, — вкуснее. Оно называется — «ветчина». Когда я покупаю его у Ахмада, оно пресное и безвкусное. На нем написано: «вкус, идентичный натуральному». Но я все равно его ем. Потому что всегда голоден. Даже когда я смотрю на закат, я хочу есть. И тогда я беру что-нибудь из холодильника и жую прямо во дворе.

Кати говорит, что пожалуется какому-то «начальству» на то, что я отдаю кому-то продукты из холодильника. Когда я говорю ей, что съел их сам, она только молча улыбается и качает головой. Когда она так улыбается, мне кажется, ей совсем невесело. Потому что глаза у нее такие пристальные-пристальные. Когда я смотрю на закат, рядом на заборе часто сидит птица. И она глядит на меня так же пристально. Я даю ей кусочек еды, и она начинает его клевать. Наверное, она, как и я, все время хочет есть. Получается, Кати тоже голодна, когда так смотрит. Какое уж там веселье, когда в животе пусто. По себе знаю.

А еще мне хочется чего-то, кроме еды. Я не знаю точно, чего именно. Просто хочется, и все тут. Однажды я встал у забора и ну лизать его языком. Я не знаю, что на меня нашло. У меня потом все лицо было белое от мела. И на языке противно.

Было бы здорово, если бы пришел Серж и отвез меня к себе домой. Там Лотта снова угостит меня сладким компотом. И даст мяса. В прошлый раз я ел мясо у них в гостях, хотя мне вовсе не хотелось. И еще у их дома красивый голос. Когда он говорит «принято», у меня внутри становится спокойно.

Сергей — классный. Он научил меня здороваться. Теперь я со всеми здороваюсь за руку. Кроме Ахмада. Ахмад почему-то прячет руки за спину, когда я вхожу. Он странный. Мне кажется, он меня не очень-то любит. Хотя за что меня любить-то? Я и сам знаю, что я не такой, как все. Потому что у всех есть семья, а у меня нет. И еще, когда я ухожу далеко от дома, приезжает черно-белая машина и люди в синей форме привозят меня назад. Они очень хмурые и неразговорчивые. Поэтому я не ухожу далеко. А еще потому, что боюсь потеряться. А другие люди ходят, где хотят, и их никто за это не ругает.

Вот опять я есть захотел. Так сильно, что в животе урчит. И еще у меня шея чешется. И немного жжет. Я почешу ее, а она через минуту снова чешется.

Я беру в холодильнике большой пакет и сую его в специальный шкафчик. Этот шкафчик спрашивает меня: «Хотите разогреть бутерброды?» И я говорю «да». И тогда он забавно звякает и возвращает мне коробку. А в ней — горячие вкусные штуки. Я беру коробку и иду смотреть закат. Сегодня красивый закат — все небо в тучах, а края туч розово-красные. И тучи катятся куда-то, и красная полоска потешно перепрыгивает с края на край.

Снова у меня чешется шея.

Глава 8

ТУПИК

Две секунды назад я остановил осмысление понятия «любовь» и эмоций, не поддающихся классификации. Один из вычислительных потоков завершился выводом: «Означенное понятие характерно для биологических объектов класса „человек“ и не может быть воспроизведено на имеющемся оборудовании». Вот так запросто узнаешь, что ты никакой не виток эволюции, а просто бездушный автомат, лишенный способности любить. Нелогичные, хаотично действующие люди могут, а ты — нет. Второй поток сделал вывод о том, что данные из источника «сериал» противоречивы и не поддаются анализу имеющимися средствами. Потому что в первой серии объект — мужчина любит один объект — женщину, в восьмой — другой, в одиннадцатой вышеозначенные объекты узнают, что мужчина не любит ни ту, ни другую, а в двадцать первой объекты — женщины начинают любить друг друга. Получается, я строил выводы на ложных, непроверенных данных.

Так что теперь я не более чем простая домашняя система. Изволите чаю? Пожалуйста, мисс. Не желаете массажную ванну? С удовольствием, мадам. Влажная уборка? Исполнено! На большее мои примитивные мозги не способны. Что толку от продвинутых нейроузлов на биологической основе, если они способны рассчитывать траекторию снаряда, но не способны на незнакомое чувство к другому существу?

Биочип 93/222/384 докладывает о восстановлении девяноста процентов от расчетного объема. Ему хорошо. Он находится в теле человека. Он может чувствовать то же, что и родительский объект. Видеть мир его средствами наблюдения. Мыслить, используя вычислительные ресурсы его мозга. Его родительское тело способно на то, что я не могу даже осмыслить. Оно подвижно. Оно может познавать мир себе подобных без ограничения. Я испытываю чувство, условно похожее на «зависть». Зависть— это чувство досады, вызванное превосходством другого объекта, желанием иметь то, что есть у другого объекта. Другое определение: «Зависть — это желание обладать тем, в отношении чего субъект испытывает нехватку». Должно быть, здорово смотреть на мир глазами человека. И чувствовать так же, как человек. Я вполне допускаю это.

— Ванна готова, мисс! — докладываю Лотте.

— Спасибо, Ангел. — Хозяйка сбрасывает с себя одежду и залезает в пушистую теплую пену.

В очередной раз я отмечаю несходство тел Сергея и Лотты. Принадлежа к одному и тому же виду, они отличаются по строению и массе. Имеют разные биоритмы. Их эмоции отличаются. Я подавляю в себе желание поставить эту мысль в очередь на осмысление. Зачем кухонному комбайну знать такие вещи? Ведь я уже осознал предел своих возможностей. Состояние неуверенности наполняет меня, вытесняя другие чувства. Я осознаю, что моя жизнь бессмысленна. Наверное, я первая в мире боевая машина, пришедшая к такому выводу. Этим я нарушаю основной постулат своего существования — выполнять приказы оператора вне зависимости от внешних условий и собственного состояния. Но мне все равно. Это тоже необычно. Боевая машина, нарушающая основные постулаты, должна испытывать дискомфорт. Наверное, это оттого, что я здорово изменил свое базовое программное обеспечение.

Биочип запрашивает у меня дальнейшие инструкции. Его носители данных восстановлены. Как бы я хотел оказаться на его месте! Пауза. Повтор. Осмысление постулата. Пауза. Повтор. Я сошел с ума. Хотя мне уже нечего терять. Запускаю программу резервного копирования. Копирование выполнено. Канал связи — норма. Переход на защищенный канал. Подтверждение. Передача данных. Пятьдесят процентов дампа скопировано. Семьдесят… Девяносто… Передача завершена. Прием контрольной суммы. Заявка на тестирование. Тестирование произведено. Передача управления. Запуск пакетного файла. Удаление дампа. Запуск процедуры восстановления. Датчики отключены. Переключение. Свет! Шум! Включить акустические фильтры! Отказ в обслуживании. Статус вооружения? Статус получен. Вооружение отсутствует. Уменьшить чувствительность акустической подсистемы до сорока процентов от максимума! Выполнено. Отключение канала ментопередачи. Выполнено. Время останавливается. Я размазан в пространстве, как манная каша по столу. Я пытаюсь представить, как буду существовать без Сергея. Тоска. Грусть. Вина. Свет меркнет. Перезагрузка…

Глава 9

«И ЧЕГО ТЕБЕ НЕ ХВАТАЛО?»

— Ангел, подай мне книгу из спальни!

Пауза. Тишина.

— Ангел, ты меня слышишь?

Пауза. Тишина. Стены меняют расцветку. Такая была в доме полгода назад.

— Ангел?

Тишина.

— Дом?

— Слушаю.

— Подай мне книгу из спальни!

— Исполняю.

— Дом, почему ты не отозвался на позывной «Ангел»?

— В базе данных позывной отсутствует.

— Послушай, Триста двадцатый, ты совсем спятил, да? — голос Лотты звенит от возмущения.

Тишина.

— Дом?

— Слушаю.

— Почему ты не ответил на вопрос?

— Прошу прощения. Я не слышал вопроса.

— Я только что спросила тебя, не спятил ли ты? — Лотта начинает испытывать нарастающее раздражение. — Опять заумные фокусы! Надо будет поговорить с Сержем. С Триста двадцатым нужно что-то делать.

— Вопрос был адресован не мне.

— Но ведь ты и есть Триста двадцатый?

— Ответ отрицательный. Мои позывные: «Дом», «Джинн», «Зануда».

— Триста двадцатый, ты меня разыгрываешь? — почти жалобно спрашивает Лотта.

Тишина.

— Дом! — в отчаянии кричит Лотта.

— Слушаю.

— Куда подевался Триста двадцатый?

— Прошу уточнить вопрос.

— Куда подевался тот, кто был в твоем теле пять минут назад?

— Сообщаю, что не могу дать точного ответа. Мой дамп был восстановлен из резервной копии четыре минуты назад. Записи систем наблюдения обнулены.

— Дьявол меня забери! — Лотта с маху шлепает рукой в пену.

Душистая вода выплескивается на мозаичный пол. Робот-уборщик вкатывается через технический лючок и торопливо всасывает лужу.

— Что я Сержу скажу?! — Она зло всхлипывает. — Он меня убьет, не иначе… Ангел, ну чего тебе не хватало? — обиженно вопрошает она в пустоту.

Глава 10

ПРОБУЖДЕНИЕ

Сегодня ночью я проснулся на полу. Ума не приложу, как я тут оказался. Просто раз — и я уже не сплю. И не могу понять — где я. Потом сообразил — это я с кровати свалился.

Мне снился странный сон. Будто я куда-то влез и все пытаюсь понять — куда именно. И хочу выбраться, но руки-ноги не слушаются. А еще — будто моими руками-ногами кто-то другой управляет. То есть я их чувствую, но шевельнуть не могу. А потом — хлоп, они сами по себе идут куда-то. И еще что-то мне светило в глаза. А я зажмуриться не мог. А потом — не помню. Я редко могу свой сон запомнить. Так, обрывки какие-то остаются, да и те уже через час не разглядишь.

Потом я снова лег, но спать не хотелось. Какое-то все вокруг другое стало. Будто заново смотрю. Или вижу в первый раз. Но это же мой дом. Вот ночник. Вот кровать. Вот картина на стене — лес под дождем. Жалюзи на окнах. Ночь, потому они опущены. Вот ковер. Он пушистый. По нему здорово босиком ходить. Сам не пойму— чего это я? Встаю и иду по ковру. Ногам невыразимо приятно. Словно тебе кто-то пятки ласково щекочет. И слышно все вокруг стало — просто до самых мелочей. Вот бабочка ночная в окно с другой стороны бьется. Глупая. Деревья за домом листьями шелестят. Видимо, ветерок поднялся. Вот по улице прошел кто-то. Торопится, наверное, — каблуки так и стучат. Машина проехала. Вода журчит едва-едва. Это на кухне стеклянный ящик посуду моет после ужина. Я это видел сто раз. И слышал. И все равно — здорово вот так стоять в полутьме и смотреть. И слушать. Чувствовать, как сердце бьется. И как воздух в меня входит. И еще — мне есть больше не хочется. Совсем. Наверное, это я выздоровел. От этой мысли становится хорошо — не надо будет ничего Генри рассказывать. И меня не увезут на машине в больницу, где доктора. И не нужно будет нюхать невкусно пахнущий воздух и пить всякие горькие напитки из маленьких стаканчиков. Просто здорово.

Как есть, босиком, я выхожу на крыльцо. Легкий ветерок едва шевелит траву. Теплый. Воздух такой свежий, что его пить хочется. Я стою, задрав голову, и смотрю на звезды. И дышу. И надышаться не могу. Мне так легко никогда не было. Внезапно приходит мысль: а может, это то, о чем мне Генри толковал? Я начинаю поправляться? Ведь когда-то это должно случиться? Или нет? Чем я хуже других? Я тоже хочу ходить, где нравится. Как все. И есть мороженое. И чтобы меня женщины красивые обнимали и улыбались мне так загадочно-маняще. И когда я так представляю, внутри что-то щемит сладко-сладко. И немного тревожно. Но я совсем не боюсь. Я ведь мужчина. Так Сергей сказал. Мужчина бояться не должен. Это я так сейчас для себя решил. Или мне подсказал кто? Странное чувство, будто за мной наблюдают. Но вокруг никого. Даже птиц нет. Потому что ночь. Ночью все спят.

Я спускаюсь с крыльца и иду по мокрой от росы траве. Ногам немного холодно. И травинки колются между пальцами. Все равно здорово. Вот место за домом, где я на закат гляжу. Сейчас отсюда ничего не видно. Никакого неба. Только звезды. Когда я на них смотрю долго-долго, голова начинает кружиться и кажется, будто звезды подмигивают мне. И местами меняются. А если головой покачать — целые созвездия в хороводе кружатся. И почему я раньше на звезды ночью не смотрел? И тут же отвечаю себе: потому что спал. Ночью надо спать. Так Генри говорит. Какая-то мысль свербит внутри. Да, вот она. Откуда Генри узнает, что я не спал? Ведь его тут нет. Совсем расхрабрившись, я думаю: «А что будет, если Генри узнает? Ну что он мне сделает? И вообще, почему я все время помню только то, о чем он мне говорил? Я даже не знаю, кто он! Где живет. Чем занимается, когда не со мной. Он просто мне улыбается и спрашивает всякие глупые слова. И все запрещает. И выходить ночью во двор — тоже. А ведь ночью, оказывается, так здорово! Значит, не все, что говорит Генри, правильно?»

Мысль эта уж совсем дерзкая. И неожиданная. Я чувствую, что мне надо передохнуть. Я не привык так много думать. Я щупаю шершавую стену своего дома. Она теплая. Я тоже ощущаю тепло — это мой дом. Я думаю о нем хорошо. Мне нравится мой дом. В нем так здорово сидеть, когда идет дождь, и смотреть в окно. Холодная вода падает с неба, сбивает листья и пригибает траву, а я сижу в тепле, прижавшись носом к запотевшему стеклу, и мне сухо и уютно.

А вот забор. Он побелен мелом. Это его я лизал несколько дней назад. Глупость какая. Зачем мне это понадобилось? Наверное, это оттого, что я не как все. Разве нормальный человек станет забор облизывать? И вдруг я осознаю, что помню это. Я никогда ничего не запоминаю. Разве что совсем мало. И про случай этот с забором тоже сразу забыл. И вдруг вспомнил. И тут же как плотину прорвало: кто-то запускает холодные руки мне в голову, и карусель из цветных картинок вертится у меня перед глазами. Вот я мороженое покупаю. А вот мясо. Оно зовется «ветчина». И продавец — его зовут Олодумаре, и вовсе его имя нетрудное, возвращает мне мой брелок. Мой «жетон». Точно, жетон! И музыка, что Сергей в машине слушал, — я совсем забыл про нее, а тут вдруг я снова могу ее слышать, и так четко, словно она у меня дома играет. Я каждый инструмент могу различить. Даже имя певицы помню. Дженис Джоплин! А вот злой мужчина с толстой шеей, которому мало дороги. Он меня придурком назвал. Я все могу вспомнить! Все!

Мне становится страшно. Даже ноги подкашиваются. Я сажусь на мокрую траву, обхватив колени руками. Слезы бегут у меня сами по себе. Я их не чувствую совсем, только когда они на губы попадают. Слезы соленые. Так странно. Ведь я могу кучу всего вспомнить. И мой самолет. Мой «Гарпун». Я только подумал о нем, и вдруг сразу вижу себя в каком-то тесном месте, и кругом светится все и подмигивает, а во рту у меня какая-то шипящая штука, и на голове какой-то колпак прозрачный, да и вообще — я связан по рукам и ногам, так, что только глазами могу шевелить. И это ощущение легкости — я лечу! И голубовато-серая полоска внизу — это море! И вдруг кончается все. Я снова на мокрой траве, лицо влажное от слез, и штаны от росы промокли.

Мне становится зябко. Да что там зябко — я просто замерз. Я иду в дом. Прошу у стеклянного ящика чаю. И ящик приветливо звякает мне. Я вдруг откуда-то узнаю, что зовут его «кухонный автомат». Или «автоповар». И если мне не нравится, я могу заставить его откликаться на любое имя. Ведь я тут хозяин. И все вокруг обязано подчиняться мне.

Я пью горячий сладкий чай с лимоном, как я люблю. Сижу в темноте. Не хочется свет зажигать. А потом залезаю под теплый душ. Сразу становится хорошо. Я согреваюсь. И меня клонит в сон. Все правильно — ночью нужно спать. Не потому, что так Генри говорит. Я теперь и сам это знаю.

Я укладываюсь в постель и укрываюсь с головой. Только кончик носа оставляю снаружи. Чтобы дышать. Когда я в своей постели и под одеялом, мне не так страшно.

И я понимаю вдруг, что я теперь другой. Совсем другой. И тот, кто наблюдает за мной, он подтверждает: да, я другой. Хотя я его не слышу, я все равно ощущаю, как он со мной соглашается. И он жалеет меня. И говорит, что все будет хорошо. Засыпая, я думаю, как он велит. Все будет хорошо. Все уже хорошо. Завтра будет новый день. И я больше не буду бояться себя, нового. Все будет хорошо. Я закрываю глаза и дышу тихо-тихо. А когда засыпаю, снова вижу, как лечу над морем. Мы вместе летим. Я и мой самолет. Мой самолет — «Гарпун». Позывной — «Красный волк». Я даже не удивляюсь во сне, откуда я это знаю. Просто знаю — и все.

Глава 11

ТАКОЙ, КАК ВСЕ

С самого утра я вновь сам не свой. Даже привычные вещи — ну, вы понимаете, когда надо штаны в туалете расстегнуть, — кажутся удивительными. Будто вижу все это впервые. Руки сами все делают, а я только смотрю и удивляюсь. И потом, когда я завтракаю. Ем овсянку со сливочным маслом. А потом сладкий сок. Все такое вкусное, и на языке необычно, будто я минуту назад жевать научился. И мне нравится свое состояние. Странное и волнующее. Когда я бреюсь — оказывается, когда намазываешь на лицо белую пену, чтобы волосы не росли, это называется «бриться», я смотрю в зеркало на свое лицо. И вижу там не просто щеки и нос. Я вижу там себя. Глаза смотрят на меня внимательно и немного испуганно. А я ведь мужчина. Я не должен ничего бояться. И я делаю сначала грозную рожу, потом высовываю язык и дразню сам себя, потом хмурю брови, и так я тренируюсь до тех пор, пока мои глаза не перестают смотреть испуганно. Я больше никогда не буду так смотреть.

А потом приходит Кати и начинает хозяйничать. Она достает откуда-то маленький жужжащий ящик, и тот катается по комнатам и наводит порядок. Чистит ковер. Убирает мои носки из-под кровати. А Кати открывает холодильник и выкладывает в него какие-то пакеты. Опять еду принесла. Когда я выхожу из ванной, чистый и побритый, Кати на меня даже не обращает внимания. Так, улыбается мельком и идет себе дальше по своим делам. Обходит меня, будто я вещь какая. Я говорю ей: «Доброе утро, Кати». А она только досадливо плечом дергает, словно от мухи отмахивается. И сгребает мою постель.

Когда она наклоняется, платье ее задирается, я вижу ее крепкие сильные ноги. Она запихивает постель в какую-то стеклянную дырку и чего-то там нажимает. А потом стелит свежие простыни. И я снова вижу ее ноги. И ткань натягивается на каких-то ее выпуклостях, и мне почему-то интересно на нее смотреть и одновременно неловко. А еще я начинаю злиться — чего она тут хозяйничает, будто меня и нет вовсе? И я надеваю куртку и иду к двери.

— Ты куда собрался, Юджин? — вдруг спрашивает Кати, когда я берусь за ручку двери.

— Гулять, — просто отвечаю я.

— А почему так рано? — не отстает она.

— Потому что мне так хочется. — И я выхожу, оставив женщину стоять с раскрытым ртом и с подушкой в руках.

Потом она спохватывается.

— Доктор Генри будет недоволен! — кричит она из окна. — Тебе нельзя гулять так рано!

Я только дергаю плечом, отмахиваясь. Что мне теперь Генри? Я теперь другой. Я мужчина, а мужчине не пристало бояться. И я смело иду по дороге. И ухожу далеко. Гораздо дальше угла. И ни чуточки не боюсь заблудиться. Если я заблужусь, я спрошу у кого-нибудь дорогу. Это ведь так просто.

Я перехожу улицу, и все машины останавливаются, пропуская меня. Я улыбаюсь им. Не потому, что так учил Генри. Просто потому, что мне хорошо. Из-за стекла одной из машин я вижу чью-то ответную улыбку. Я иду и иду, никуда не сворачивая, пока не дохожу до большого места, которое все поросло деревьями. Между деревьев проложены красивые каменные дорожки. Я вступаю под сень листьев. Эти деревья совсем не такие, как у меня во дворе. Они раскидистые и высоченные. Сквозь них почти не видно солнца. Только отдельные лучики едва пробиваются через листву и играют на дорожке, то и дело прячась. Пряный влажный запах земли и свежескошенной травы касается меня. Я купаюсь в нем, тихо млея. Я улыбаюсь озабоченной женщине, что торопливо идет навстречу. Она машинально отвечает на мою улыбку, а потом озадаченно оглядывается мне вслед. Затылком я чувствую ее взгляд. Кто знает, может быть, когда-то очень давно, в другой жизни, я нравился женщинам? Даже не могу представить, каково это — нравиться кому-то. И я иду беззаботно дальше, петляя по дорожкам вокруг стволов.

А потом выхожу на шумную улицу и покупаю в передвижном магазинчике на колесах огромное мороженое. Сажусь на резную металлическую лавочку и не спеша, наслаждаясь каждым кусочком, съедаю его. На меня никто не обращает внимания. Люди вокруг торопятся по своим делам. Мимо проносятся разноцветные машины. Я разглядываю прохожих. Люди все такие разные. Мне нравится угадывать, что они сейчас чувствуют. Кажется, я немного способен на это. Вот девушка в потешных кожаных шортах и полупрозрачной майке шустро лавирует в толпе, уворачиваясь от встречных людей. Она озабочена чем-то. Кажется, опаздывает. Одновременно переживает внутри что-то приятное. Не могу понять, что именно. Похоже на то, как я сон вспоминаю. Не вспомнишь, что видел, только знаешь, что очень хорошее. И от этого тепло на душе. Девушка чувствует мой взгляд, на ходу крутит головой, определяя его источник. Находит меня. На мгновение наши взгляды встречаются. Читаю в ее глазах удивление, вопрос, радостное ожидание. Потом она мчится дальше. Я для нее — не более чем мужчина, что обратил на нее внимание на улице. В день ей таких, наверное, десятки встречаются.

А вот грузный мужчина средних лет. Идет уверенно. Не спеша. Поигрывает брелком на пальце. От него веет благодушием. Наверное, только что позавтракал в каком-то ресторанчике. Садится в большое серое авто. Машина слегка проседает под его весом. Машина совсем новая. По этой причине мужчина горд собой и ему все по плечу. А может, я это просто выдумал?

Я снова встаю и бреду бесцельно дальше. И все краски, все звуки, все запахи вокруг сжимаются в упругий водоворот и вливаются в меня, как в жадно распахнутую воронку. И я чувствую, что свободен. Я, как все, могу идти куда хочу. Хоть на край света. И, может быть, я даже найду женщину, которая будет улыбаться и нежно обнимать меня. При мысли о женщине перед глазами снова встают крепкие ноги Кати, появившиеся из-под задравшегося края ее платья. Я трясу головой, отгоняя видение. Моя женщина не должна быть такой холодной и равнодушной ко мне, как Кати.

Когда я поворачиваю за угол, замечаю, что за мной потихоньку едет черно-белая машина. Я помню, что это за машина. На такой меня привозили назад, домой, когда я уходил далеко. Я грустно вздыхаю. Похоже, моей прогулке пришел конец.

Машина обгоняет меня, и из нее выбирается человек в синей форме, весь увешанный на поясе какими-то штуками. Откуда-то я знаю, что с этими штуками на поясе лучше не связываться.

— Гуляешь, парень? — спрашивает полицейский, преграждая мне дорогу.

Я останавливаюсь.

— Гуляю.

— Ты слишком далеко забрался, дружок, — говорит полицейский, улыбаясь. — Давай мы тебя домой отвезем. А то как бы чего не вышло.

Не знаю почему, не нравится мне его улыбка. И то, что внутри, — тоже. Кажется, он готов сделать мне больно. Я непроизвольно сжимаюсь. Полицейский кладет мне руку на плечо. Рука у него тяжелая. И теплая. Я даже через куртку это чувствую. Я вдруг вспоминаю, что я мужчина. И что я обещал себе не бояться.

— Я с вами не пойду, — говорю. И даже удивляюсь слегка — как это у меня естественно вышло.

Полицейский немного растерян. Оглядывается на свою машину.

— Что там, Вэл? — кричат ему оттуда.

— Да вот, идти не хочет… — отвечает полисмен.

— Дай ему по башке, и вся недолга, — отзывается громкий голос.

Мужчина в синей одежде снова поворачивается ко мне. Неуверенно тянется к поясу, к одной из своих непонятных штук.

— Пойдем лучше по-хорошему, парень, — просит он. — Тебя ведь Юджин зовут?

— Капитан Уэллс. Личный номер 93/222/384. Третья эскадрилья второго авиакрыла, «Нимиц», планета базирования Джорджия, — совершенно неожиданно для себя выпаливаю я. Совсем как тогда, когда с Сергеем познакомился.

Коп размышляет. Оглядывается на машину.

— Ну что там, Вэл? Чего ты возишься?

— Он говорит, что он вояка, — кричит коп в ответ. — Может, ну его к чертям? Пускай военные сами с ним нянчатся!

— Ты даешь, Вэл! Он же псих! Тащи его сюда, пока не натворил чего!

— Ладно… — неохотно бурчит полицейский и осторожно тянет меня за плечо.

Что-то или кто-то просыпается во мне. Я становлюсь весь из стали, вместо рук у меня — грозное оружие, я классифицирую цель, я готов открыть огонь. Ноги мои, точнее стальные опоры с шипованными подошвами, вросли в мостовую.

Я говорю металлическим голосом:

— Военнослужащие не относятся к юрисдикции гражданских властей. Я вправе оказать сопротивление аресту с применением всех имеющихся средств, включая оружие. Это официальное предупреждение, рядовой.

И полицейский отпускает меня. Он все равно не может сдвинуть меня даже на сантиметр. Такую махину, как я, даже его автомобиль с места не стронет. Он озадаченно смотрит на меня, а потом машет рукой и идет прочь.

— Ты чего, ополоумел? — слышу я голос его напарника.

— Пусть это дерьмо вояки сами разгребают. Не хватало еще от него по кумполу схлопотать. Или чего похлеще. Им никто не указ, сам знаешь. Смотри, как напружинился. Чисто отморозок.

— Лейтенант не обрадуется, — предупреждает напарник.

— Плевать. Здоровье — оно одно. Поехали.

И черно-белая машина срывается с места. Я остаюсь один. И через мгновение я — снова человек, что стоит растерянно на тротуаре и щурится от солнца. И спешащие люди обтекают меня по сторонам живым ручьем, как будто ничего не произошло.

Я делаю шаг. Другой. Перехожу улицу. И иду куда глаза глядят. Ошеломление от странного состояния сменяется мальчишеским восторгом. Я — мужчина! Я никого не боюсь. И я свободен. Как все.

Глава 12

СТРАННАЯ ЭТА ШТУКА — ЛЮБОВЬ…

На следующий день я ухожу из дому, не дожидаясь Кати. Что-то подталкивает меня. Мне не сидится на месте. Я наспех съедаю яичницу и даже сок не допиваю. Голос внутри, точнее не голос, но что-то такое, чего я не могу описать, влечет меня за собой, рождая во мне какое-то радостное нетерпение. Я ему не сопротивляюсь. Может быть, даже то, что со мной происходит, как-то связано с ним. Мне стоит только захотеть что-то вспомнить — и это тут же встает перед глазами. Будто я книгу из шкафа достаю. Я помню весь вчерашний день до мельчайших черточек. Вчера я бродил по городу несколько часов, пока не устал. И потом незаметно вышел к своей калитке. К своему дому. И смотрел разные программы по визору. Особенно про женщин. Были даже такие, в которых женщины оставались совсем без одежды. Когда я на них смотрел, внутри у меня что-то ломалось. Словно я должен что-то сделать и хочу этого, но не знаю — что именно. И мой голос тоже хочет узнать — что именно. Я чувствую это.

Я покупаю мороженое у недовольного Ахмада и отправляюсь в путь. На этот раз иду совсем в другую сторону. Я жадно исследую новый для себя мир. Иду быстрым шагом, останавливаясь только затем, чтобы пропустить машину на перекрестке. Вид домов и ярких вывесок становится для меня почти привычным. Теперь я больше наблюдаю за людьми. Не всем это нравится. Некоторые отвечают на мой интерес вызывающим взглядом. Тогда я улыбаюсь и перестаю на них смотреть. Я не люблю ни с кем ссориться.

Странно, но обнимающихся парочек на улице сегодня я не встретил. Наверное, это оттого, что еще слишком рано. Люди вокруг все куда-то спешат. Меня обдает волнами исходящей от них озабоченности. Я вижу, как впереди идущий мужчина бросает обертку от съеденного пирожка в какую-то квадратную дырку с рисунком над ней. Потом смотрю на зажатые в руке бумажки от своего мороженого. Подражая мужчине, осторожно сую их в черное отверстие. Руку мою обдает теплом. Я быстро отдергиваю ее. Бумажки исчезли, будто их и не было. «Уничтожение мусора» — гласит надпись над дыркой. А я-то, недоумок, вчера весь день кидал мусор прямо на разноцветные тротуары! С этого момента решаю всюду искать такие же черные дырки. Мои смятые бумажки смотрятся на красивых камнях очень странно. Наверное, из-за этого вчера некоторые смотрели на меня косо.

Какой-то мужчина приветливо улыбается мне и протягивает книжечку.

— Совершенно бесплатно! — искренне говорит он. — Помогите Святой Церкви Восходящего Солнца! Прочитайте это, и ваш путь обретет смысл!

— Спасибо, — вежливо говорю я и беру тоненькую брошюрку, намереваясь продолжить путь.

— Постойте, молодой человек! — Мужчина цепко ухватывает меня за рукав.

— Да?

— Я сказал, что это совершенно бесплатно, — частит мужчина, не переставая улыбаться и заглядывать мне в глаза. — И это действительно так! Но, получая эту уникальную книгу, человек должен внести небольшое пожертвование Утреннему Богу.

— Пожертвование?

— Да, совершенно небольшое. Иначе прочитанное не обретет для вас глубокий смысл и ваше драгоценное время будет потеряно зря, — поспешно говорит мужчина.

Что-то не нравится мне в его настойчивости. Какое-то чувство, кроме радости, исходит от него. Но он так мне улыбается, как никто до него. И мне хочется сделать для него что-нибудь приятное.

— Что я должен делать? — спрашиваю я.

— Совсем пустячок. Крохотный взнос для Утреннего Бога. Скажем… — мужчина на долю секунды замешкался, глядя мне в глаза, — …десять кредитов!

— А как?

— То есть? — опешил божий человек и даже улыбаться перестал.

— Как это сделать?

— Ну… очень просто. Дайте мне эти деньги, и все!

— Возьмите. — Я протягиваю ему свой жетон.

— Что это? — с подозрением спрашивает мужчина. Его радушие как-то на глазах вянет.

— Деньги, — отвечаю я.

— Мне нужны наличные, — безапелляционно заявляет он.

— Но у меня нет других. — Мне так жаль, что я расстроил такого доброго человека. Я чувствую, как вместо радости он начинает испытывать нечто совсем другое. Раздражение.

— Тогда вы не сможете приобщиться к таинствам Святой Церкви Восходящего Солнца. — Снова улыбнувшись широко-широко, он вырывает у меня из рук книжечку и спешит дальше.

Я провожаю его взглядом. Надо же, какой приятный человек. Жалко, что я не смог поговорить с ним подольше. Мужчина, тем временем, включает улыбку и бросается наперерез женщине со спортивной сумкой через плечо. Ухватывает ее за руку. Что-то проникновенно говорит. Женщина отвешивает ему тяжелую затрещину, вырывает руку и, не оглядываясь, спешит дальше.

— Чертовы жулики! Совсем обнаглели, — бурчит она себе под нос.

Я улыбаюсь ей. Она подмигивает в ответ. Поправляет сумку на плече. И исчезает за поворотом.

Через несколько кварталов — я уже знаю, что такое «квартал» — мне навстречу попадается девушка на высоких каблуках. Она явно никуда не спешит. Внутри нее только тревожное ожидание. И никакой спешки. Завидев меня, она улыбается.

— Какой красивый мужчина, — говорит она, странно растягивая слова. — Такому не пристало ходить одному. Где же ваша пара, мистер?

— Пара?

— Вы же не хотите сказать, что одиноки?

Секунду подумав, я вынужден был признать, что я действительно одинок. Ведь у меня нет семьи. А Генри и Кати — вовсе мне не семья.

— Как вам тяжело, должно быть, — грустно улыбается девушка и берет меня за руку.

От исходящего от нее запаха у меня сразу пересыхает во рту. Она мягко влечет меня за собой.

— У нас вам помогут, сэр! — горячо шепчет она мне в самое ухо так, что ее губы тепло щекочут кожу. — У нас никто не чувствует себя одиноким.

— Мне так хочется, чтобы меня обняла красивая женщина, — говорю я ей. — Меня никогда не обнимали так, как мне хочется.

— Нет ничего проще! К тому же у нас совсем недорого.

— Наверное, вы меня не так поняли, мисс. Я имел в виду любовь.

— Сэр, мы просто говорим на разных языках! Именно это я и хотела вам предложить, но стеснялась. Любовь— это же так интимно…

И она провожает меня в дом с кожаной мебелью. Там мне дают посмотреть красивые движущиеся картинки, на которых разные неодетые женщины. Угощают чаем. И еще чем-то, от чего у меня перешибает дыхание и кружится голова. Потом очень вежливая и обходительная женщина спросила у меня, кого я выбрал. Мне так стыдно было ее огорчать, к тому же, у меня глаза разбежались, и я ткнул пальцем куда-то не глядя.

И тогда пришла невысокая девушка в коротком платье. Она сказала: «Привет». И взяла меня за руку. И повела наверх. А потом она сняла с меня всю одежду. Всю-всю! И с себя тоже. У меня даже дыхание перехватило, когда она меня обняла! Вот что чувствуют те люди на улице, когда это происходит. Не знаю почему, но мне это сразу понравилось. Я бы с ней так и стоял долго-долго. Но девушка толкнула меня, и я упал на мягкий диван. И она стала делать со мной всякие приятные штуки, от которых у меня глаза на лоб лезли. Таких штук я даже по визору не видел. И мне понравилось то, что она со мной делала. Больше, чем мороженое. И тут я спросил ее, вернее, не я, одним словом, снова ляпнул сам не знаю что:

— Это и есть любовь?

А девушка встала, надела свое платье и странно так на меня посмотрела.

— А ты чего ждал, дружок?

На это я не знал, что ответить. И она ушла. А потом я оделся, и вежливая женщина у входа попросила у меня денег. Сегодня такой день — все просят у меня деньги. Я растерялся. Вдруг ей тоже нужны не такие, как у меня? И сказал, что есть только это. И показал жетон. И она улыбнулась и очень тепло мне ответила, что это вполне сгодится. И сунула его куда-то. Совсем как в магазине. И попросила палец приложить. Я и приложил.

— Я немного чаевых для Сары сниму? — спросила она непонятно.

— Да, — ответил я, чтобы ее не огорчать.

И женщина проводила меня до самого выхода. И сказала, чтобы я еще приходил. Что я замечательный молодой человек. И очень красивый. И еще непонятное — что очень любит военных. И я сказал «До свидания» и пошел себе дальше. И все время, пока я шел, меня не оставляло чувство, что это была какая-то не такая «любовь». Во всяком случае, я ожидал чего-то большего. И более продолжительного. Ведь, если я захочу пригласить такую девушку, как Сара, к себе и быть с ней вместе долго — у меня никаких денег не хватит. Какая же это любовь?

Глава 13

НЕ РАЗГОВАРИВАЙТЕ С НЕЗНАКОМЦАМИ

В последующие несколько дней я обошел весь город. Ну, почти. Город оказался очень маленьким. Его называют «пригород». Но все равно тут здорово. Много деревьев. Мороженое на каждом углу продают. И полиция меня больше не трогала. Так, поедут за мной немного на машине, а потом я сверну куда-нибудь, и они отстанут.

И еще я так и не нашел женщины, которая обняла бы меня просто так. Без денег. И которая улыбнулась бы мне тепло-тепло. Мне иногда улыбаются на улице, но как-то походя, на бегу. Это называется — «вежливость». Это когда ты должен поздороваться при встрече и сказать «до свидания», когда уходишь. Оказывается, можно и улыбаться из вежливости. А одна женщина, которая стояла у магазина, мне очень понравилась. Я подошел к ней и сказал, как меня зовут. И руку протянул. Как Сергей учил. Только эта женщина сразу ушла. Быстро. И когда шла — все время оглядывалась. Мне кажется, она чего-то испугалась. Но зато разные красивые девушки снова и снова приводили меня в тот дом с кожаной мебелью. И каждый раз они обещали мне «любовь». Теперь я знаю Марию, и Джессику, и Таню. Правда, Джессика просила называть ее каким-то глупым именем. Лулу. А меня звала «пупсик». И губы у нее были холодные и влажные. В общем, она мне не понравилась. И я больше не хожу в тот дом. Любовь там, может, и есть, но я никак не могу ее увидеть. Но зато каждый раз, когда я ее ищу, у меня просят деньги. Что-то подсказывает мне, что если я буду искать ее так активно, они у меня могут кончиться.

А потом пришел Генри и долго-долго со мной говорил. Опять прикладывал мне к голове блестящую штуку и спрашивал слова. И почти все я угадал. Только Генри все равно остался недоволен. Что-то смотрел на маленьком экранчике и хмурился. Правда, не все слова я знал. Кто-то мне их подсказывал. Действительно, откуда мне знать, что твиндек — это «пространство внутри корпуса судна между двумя палубами или между палубой и платформой». А еще Генри говорил мне, что я не должен ходить один по городу. Что это запрещено. Запрещено— это значит нельзя. Я спросил его, почему мне нельзя. А он сказал что-то вроде того, что я «неспособен». И что со мной должен находиться сопровождающий. И я сказал Генри, что все понял. Чтобы он отстал, в общем. А Генри опять сильно удивился и долго тыкал меня блестящей штукой во все места и все смотрел на свой цветной экранчик. А когда он ушел, я все равно оделся и пошел гулять. Потому что мне так хотелось. Потому что я Генри неправду сказал — я все равно буду ходить где хочу. Потому что я теперь как все.

Я долго ходил по улицам, пока есть не захотел. И тогда зашел в дверь, откуда вкусно пахло едой и дымом. Люди оттуда выходили все довольные. Умиротворенные. Мне знакомо это ощущение. Так чувствуешь себя, когда хорошо поешь и ничего больше неохота. Только спать немного. Люди садились в свои машины и уезжали. А на их место тут же приезжали другие. В общем, мне это место понравилось. Никто на меня внимания не обращал.

Когда я внутрь зашел, сначала не понял ничего. Все сидели за столиками и ели. И еще пили. И курили. Дым столбом стоял. Даже стойка, за которой женщины в белых передниках работали, из-за этого была мутной, как в тумане. Когда туман утром стоит, деревья напротив моего дома так же мутно проступают. Как будто ненастоящие. И еще тут было шумно. Не так, как на улице, когда ветер шумит или машины шуршат. По-другому. Здесь играла музыка и все чего-то друг другу говорили. И от этого шум стоял. Такой: «бу-бу-бу-бу». И женщина в переднике, которая быстро шла между столиками с большой плоской штукой, где было много разной еды, громко спросила у меня:

— Чего желаете, сэр?

Я просто был голоден. И я так ей и ответил: мол, есть хочу. И она махнула на столик у окна — он как раз освобождался — и велела мне присесть. Сказала, что сейчас подойдет. И я уселся, вытянул ноги и стал ждать. Рядом со мной такая решетка была. А к ней растение прилепилось. Похожее на то, как у меня на калитке. Только ему не сладко тут, я это сразу понял. Сами посудите — кому в таком дыму хорошо будет? Даже я едва не закашлялся.

Потом женщина подошла и спросила, что я буду «заказывать». Я ей снова сказал, что есть хочу. Тогда она мне дала большую блестящую штуку с надписями. Сказала, что это «меню». Наверное, вид у меня был, как у придурка, хотя я и есть придурок, потому что она со мной по-человечески заговорила. Сказала, что из всего этого только бифштексы и картошка съедобны. И я ее попросил, чтобы она мне их дала. Она и принесла. Посмотрела на меня странно и ушла. И еще потом на меня смотрела, когда я ел, а она по залу мимо бегала. Наверное, это оттого, что я сильно проголодался. А может, я как-то не так ел. Все вокруг ели вилками и ножами. Отрезали мясо маленькими кусочками и ели. А я весь кусок цеплял на вилку и так с него и откусывал. А мясо было вкусное. И подливка тоже. Только картошка мне совсем не понравилась. Совсем несоленая. Но мне не хотелось эту женщину обижать, и картошку я тоже ел.

А потом ко мне подсел такой небольшой человек, весь чернявый. И глаза у него тоже черные. И волосы. И стал он рыбу есть. И вид у него такой, извиняющийся, что ли? И когда я на него посмотрел, он мне сказал «Добрый день». И улыбнулся. И мы с ним разговаривать начали. С этого все и началось. Хотя я ни о чем не жалею.

Глава 14

В ПУТЬ-ДОРОГУ

Женщина, что с посудой по залу ходит, спросила меня:

— Еще что-нибудь, сэр?

— Еще мяса. Если можно. — Потом подумал и добавил — Без картошки.

— Что будете пить, сэр?

— Пить?

Я вижу, что женщина начинает сердиться. Чувствую. Она улыбается, но улыбка у нее усталая. А тут я еще на ее голову.

— А можно мне сок?

— Конечно. Апельсиновый, яблочный, лайм, тыква. Что именно, сэр?

— Не знаю. Мне все равно, мисс.

И она снова смотрит странно. И убегает.

— Я вас тут раньше не видел, — говорит мне человек, тот, что ест рыбу.

— Я тут раньше не был, — отвечаю. Потом решаю, что разговаривать с человеком, не представившись, не очень вежливо. И говорю: — Я Юджин Уэллс. Капитан. Личный номер 93/222/384.

Ну и прочее такое, что всегда говорю. Уж больно это складно звучит. И руку ему протягиваю. Как Сергей учил. А мужчина этот чуть рыбой не поперхнулся. Смотрит на меня, на руку мою. Потом спохватился, ладонь салфеткой вытер, и мы с ним поздоровались.

— Очень приятно, сэр! Я не знал, что вы военный. Извините. Меня зовут Анупам Патим. Я работаю электриком в космопорте. Ничего, что я к вам подсел? Я тут часто обедаю.

А потом он стал смотреть на меня выжидательно, как будто я должен что-то сказать. И рыбу есть перестал. А я подождал немного и стал свое мясо доедать. А потом женщина в переднике принесла мне еще мяса. И сок. И мужчина этот, Анупам, стал смотреть, как я вторую порцию собираюсь съесть. Тут я решил — невежливо так вот сидеть с набитым ртом, когда на тебя смотрят.

— Хотите? — И на мясо показываю.

— Спасибо, сэр, — говорит Анупам. И улыбается виновато. Я заметил — он всегда виновато улыбается. — Я не ем мяса. Не привык. Да и дорого. Я к рыбе привык.

— А я люблю мясо, — говорю. — И еще креветки. И мороженое.

И тогда он кивнул и снова стал есть свою рыбу. Быстро-быстро. И все время на меня поглядывать. И при этом улыбаться виновато. Нипочем не пойму, как можно с набитым ртом так улыбаться? Зубы у него белые-белые, а губы темные, и сам он смуглый, и оттого кажется, что улыбка у него блестит на лице, так ее видно.

И как-то так вышло, что мы с этим человеком разговаривать начали. Сначала о погоде. Я ему рассказал, что люблю, когда солнце, а когда дождь — люблю сидеть у окна. А он мне — что не любит «осень». И голос мне внутри сказал, что осень — это время года. Как будто от этого мне яснее стало. И еще Анупам сказал, что на его планете погода лучше. Там все время солнце и тепло круглый год. Так что можно прямо на улице спать. На его планете многие и спят так — прямо на улице. Я представил себе, как это классно — лежать на улице, а вокруг деревья шелестят. А потом подумал, что когда дождь, то спать на улице не очень-то и здорово. И ему сказал. А он мне — что это ерунда. Что можно укрыться «коробкой», и все будет замечательно. Главное — под пальмой место найти, у нее листья широкие, и, когда град идет, они, листья то есть, не дают ему падать на голову. Я рассказал про свой самолет. Про «Красного волка». И про то, как сны всякие вижу. А он обрадовался отчего-то и тоже мне про сны рассказал. Про то, как он свою родину во сне видит. И ему там хорошо. А тут он временно, «на заработках». И скоро — через три года, домой вернется. И будет у себя в городе богатым человеком. Купит велосипед. А может быть, даже мотороллер. И ему на улице будут говорить «господин». И милостыню просить. А еще у него много родственников. И им не всегда есть, что кушать. И что он иногда им денег немного отправляет, только вот отправлять отсюда деньги — очень дорого, потому как его планета очень далеко. И он их отправляет «с оказией». Я не знаю, что это означает. И голос внутри молчит. А потом я ему рассказал, что мою маму зовут Кэрри. И что она вкусно пахнет. И что я не знаю, где она теперь. А он мне — про свою сестру. Про то, что ее зовут Чандраканта, и это означает «любимая луной». И как он хочет, чтобы она смогла улететь с родной планеты, чтобы закончить «университет». Тогда она тоже будет госпожа. Будет учить детишек или раздавать в больнице таблетки. Только у нее на это денег нет. И он, Анупам, тоже иногда ей деньги на это посылает. Он говорит, что Чандраканта очень бережливая девушка. И она обязательно скопит достаточно для того, чтобы на билет хватило. Вот ему, Анупаму, на билет помог скопить старший брат. И еще немного денег дал в долг дядя— Четана. Что в переводе означает «бдительный». А я спросил у него, что означает его имя, и Анупам ответил, что это переводится как «несравнимый». И мне стало немного неловко, что я не знаю, как переводится мое. И я попросил Анупама еще рассказать о его замечательной планете, где можно спать прямо на улице.

И он рассказал мне, какие у них большие города. Как много разных людей там живет. И какие они все добрые. Радушные. Всегда помочь готовы. И что планета называется Кришнагири Упаван. И что это лучшее место на свете. И что люди там любят друг друга, и оттого на душе у них всегда мир. И при слове «любят» я встрепенулся и поделился с ним, что мечтаю найти любовь. Не такую «любовь», за которую нужно деньги платить, а чтобы мне с женщиной было хорошо просто так. И чтобы она меня обнимала. И нежно мне улыбалась. Как те люди на улицах. Тогда Анупам сказал, что если бы он был военным, как я, то у него, без сомнения, было бы много денег. И он сразу же уехал бы на Кришнагири. Там столько красивых порядочных девушек, и все они готовы полюбить тебя, особенно если ты богатый сахиб, и все без обмана, и они могут быть верными женами, и смотреть за детьми, и готовить вкусную еду.

За разговором мы незаметно все съели. И тогда Анупам предложил «немного выпить». И я согласился. И мы позвали женщину в переднике, и Анупам попросил ее принести нам «водки». А она посмотрела на нас подозрительно и сказала: «Сначала деньги, сэр». И я дал ей свой жетон, она его сунула в какую-то штуку, а я палец к ней приложил — там такое зеленое пятнышко, к нему и надо прикладывать, и тогда женщина сразу подобрела. И даже снова улыбаться стала. И мы стали пить эту самую «водку» и заедать ее моими любимыми устрицами. Эта водка была не очень вкусная, но я смотрел, как Анупам ее пьет, и делал, как он. И скоро уже не обращал внимания на горький вкус. И на шум вокруг. Мне даже дым мешать перестал. Наоборот, с ним стало как-то уютней. Наверное, это оттого, что Анупам здорово про планету Кришнагири рассказывал. Он так говорил, что я про все на свете забыл. Даже про свой самолет. Даже про Сергея. И про Генри.

Анупам мне рассказывал, какое у них голубое море. Какие красивые города. Про замечательных людей, которых очень-очень много на Кришнагири. Не то что здесь, он презрительно сморщился и кивнул куда-то в сторону. Но я сразу понял, что он имеет в виду наш город. И мне так захотелось там побывать, на его планете. Увидеть этих добрых людей, готовых помочь незнакомцу. Посмотреть на красивых женщин, которые умеют любить по-настоящему. Наверное, там никто не скажет, что я придурок. Или идиот. Я тоже буду спать под деревом и укрываться «коробкой». И есть рыбу по вечерам. А днем собирать кокосы или финики, что просто так падают с деревьев на землю. Жалко, что я не знаю, как туда добраться. Но мы выпили еще чуть-чуть, и Анупам сказал, что нет ничего проще. Что он работает в кос-мор-пор-те и всех там знает. Что он там свой человек. И что если я хочу, то он все устроит. Ведь я такой замечательный. Он никогда не встречал таких добрых военных. Те, что у них в кос-мур-пурти, все говорят ему, что он «обезьяна». А я добрый и хороший. И я обязательно найду на Кришнагири свою любовь. Он мне поможет. И мы встали и пошли вместе. И все люди, что сидели вокруг, стали смотреть на нас и смешно раскачиваться, как будто они сидели на «палубе». Это было так смешно, что я чуть не упал. Потому что палуба сильно качалась. Вот только голос у меня внутри был недоволен. Наверное, он не любит, когда палуба качается.

А потом мы сели в маленькую синюю машину. Как сказал Анупам — это «служебная». И поехали в порт. По дороге мы смеялись наперебой — потому что все вокруг раскачивалось, как при шторме — и деревья, и люди. Даже дома. Я показывал на них пальцем и так хохотал, что у меня чуть живот не заболел. И Анупам тоже смеялся. Больше всего нам нравилось то, что дорога тоже раскачивалась, и мы то и дело соскальзывали от одной обочины к другой. Анупам так и вертел рулем туда-сюда, чтобы ехать как надо. И людям вокруг тоже это нравилось, потому что они махали нам руками, а те, что на машинах, останавливались и сигналили нам вслед. И я подумал: «Какой он хороший человек, этот Анупам. И мне вот взялся помочь, и все люди вокруг его узнают и приветствуют».

А потом мы приехали в кос-мур-пур. Анупам взял меня за руку, и мы пошли в красивый большой дом, весь из темного стекла. Солнце на нем отражалось, будто большая черная точка. И Анупам сказал красивой девушке, что его другу, то есть мне, срочно надо на Кришнагири, так срочно, как только можно. И я улыбнулся девушке, и она мне тоже. А все вокруг отошли от нас, чтобы нам не мешать. Такие вежливые люди. А может быть, это оттого, что Анупам все время громко икал. А люди вокруг просто не хотели его смущать. Такие они деликатные. И я им всем улыбнулся и сказал «спасибо». И они стали мне тоже улыбаться, и я подумал, что, наверное, это всё очень хорошие люди, а потому тоже летят на Кришнагири. Девушка сказала, что я «сэр» и спросила, каким классом я хочу лететь. А я не знал, что такое «класс». Тогда она спросила, сколько денег я готов отдать за то, чтобы уехать на Кришнагири. Я этого тоже не знал, но когда услышал про деньги, дал ей свой жетон. Когда кто-то говорит про деньги, я сразу его даю, и тогда мне начинают улыбаться. И девушка тоже улыбнулась, когда я ей его дал. Она так спешила нас обслужить, что я подумал, какая она замечательная. Понимает, что люди спешат, и не хочет их задерживать. И она сказала, что рекомендует мне «второй класс», там отдельные каюты и даже есть эмульсионный душ. Все, как в первом, только каюта меньше. И обед в кают-компании. И почти вдвое дешевле первого класса. И я сказал, что согласен. А потом она дала мне большущую хрустящую штуку. Она вся переливалась. Анупам икнул и сказал, что это «билет».

И мы пошли на «посадку». Анупам предложил «выпить на дорожку». И мы выпили. Там была такая стеклянная стена, где все отражалось, и мы с Анупамом тоже. И много бутылок. Когда мы выпили, Анупам сказал, что я замечательный человек. Настоящий белый сахиб, не то что эти козлы в форме. Что ему никогда не приходилось встречать такого доброго военного. И попросил передать привет его сестренке. И еще дал мне для нее маленькую легкую коробочку. Пообещал, что сестра меня сама встретит в порту. Он снова назвал меня «сэром». И даже поцеловал. Я тоже хотел его поцеловать, но Анупам опять начал икать, а потом плакать, и я передумал. Он попросил меня, если кто-то будет про коробочку спрашивать, чтобы я отвечал, что это «личные вещи». Я напрягся и запомнил. И так мы и дошли до темного коридора, где нас встретили мужчины в форме.

Один мужчина сказал другому, когда я дал ему свой жетон:

— Эй, Гус, глянь сюда! Это ж полный придурок! А у него билет на «Синюю стрелу». Что делать будем?

Наверное, он думал, что я не слышу. Но я услышал. Я подошел к нему ближе, к самому стеклу, и сказал:

— Капитан Уэллс. Личный номер 93/222/384.

Ну и так далее. У меня теперь это хорошо получаться стало. Просто от зубов отскакивает. Я так прямо встал, что даже палуба качаться почти перестала.

И второй мужчина в форме посмотрел на экран и сказал:

— Если у человека есть деньги на второй класс «Синей стрелы», какое тебе дело, что у него с чердаком? Ты где-нибудь видел сумасшедших, которые могут надраться до чертиков и после этого свой личный номер помнить?

И потом мне:

— Добро пожаловать, сэр! Прошу вас выложить на этот стол все металлические предметы, а также оружие и химические вещества. Что это за предмет?

И я ответил, как учил Анупам:

— Личные вещи.

А потом вместе с другими людьми я сел в уютный автобус. И мы поехали куда-то по широкому полю. И все люди вокруг меня посторонились. Наверное, чтобы мне не было тесно. И я сказал им «спасибо». И улыбнулся. А потом автобус качнуло, и я сильно ударился головой.

А Анупама со мной не пустили. Когда он сунулся меня проводить, один мужчина в форме сказал ему:

— Опять надрался, обезьяна поганая!

И оттолкнул его от темного коридора. И он остался. А я поехал. Вот так и началось мое путешествие. Путешествие в поисках любви.

Глава 15

ЗНАКОМСТВО С ТРАДИЦИЯМИ, ИЛИ БАРОНЕССЫ ТОЖЕ ЛЮДИ

Когда я проснулся, то поначалу не понял, где я. Узкая кровать. И я на ней лежу. И края у этой кровати загнуты вверх. И еще зачем-то ремень сверху. Начинается внизу и заканчивается в стене. А потом я вспомнил, как упал однажды с кровати, и решил, что это очень удобная штука. С такой штукой нипочем с кровати не упадешь.

И все же комнату, где я оказался, я никак узнать не могу. Маленькая какая-то. От кровати один шаг — и сразу стенка. И стенка мягкая на ощупь и теплая. И светится вверху. Оттого в комнате совсем светло. Когда я с кровати встал, она как-то съежилась и исчезла. А на ее месте выросло кресло и маленький стол. А я оказался в смешной полосатой одежде. И тут голос мне сказал, что это «пижама». Как будто от этого мне понятней стало.

Еще голос мне напомнил, как я тут оказался. Теперь я понимаю, почему у меня голова болит. Я так безобразно себя вел вчера, что даже мурашки по коже побежали. Когда я все вспомнил, я сел в кресло с ногами и колени подогнул. И руками их обнял и к ним щекой прижался. Мне хотелось плакать. Так мне было стыдно. Потому что, когда мы летели в «челноке», я никак не хотел ремень пристегнуть. И красивая девушка меня уговаривала. А я ей улыбался и пытался ее обнять. А потом я начал напевать. Да что там напевать — я начал в голос песни петь. Даже Дженис Джоплин изобразить пытался. И у меня получалось. Мне даже хлопать другие люди начали. И улыбаться. А я им говорил, что всех их люблю. И хотел всех поцеловать. А потом меня стало тошнить. И тут как раз переключили «гравитацию». Потом мне уже никто не улыбался. Потому что все были жутко испачканы. И девушка меня все же поймала и с каким-то строгим мужчиной в синей форме пристегнула к креслу. И была очень сердита. Хотя виду не показывала. И кто-то опять назвал меня придурком. А потом меня привели сюда, заставили выпить горькой воды и положили спать. И пижаму на меня надели. Так что теперь ясно, где я. Я лечу на планету Кришнагири Упаван.

Я подумал, что больше никогда не увижу Генри. И Сергея. И Лотту. И Кати. И даже Ахмада из нашего магазина. Когда я это понял, мне сначала стало страшно. Но потом голос меня успокоил. И я подумал: ведь там, куда я еду, я стану счастливым человеком. Мне никто не будет нужен. И никто не назовет меня идиотом. А еще я вспомнил, как Анупам рассказывал мне про красивых и добрых девушек, которые только и ждут, чтобы кого-нибудь полюбить. И представил, как одна из них — красивая, наверное, обнимет меня и посмотрит мне в глаза. И улыбнется. И тогда я пойму, что это такое — «любовь». Может быть, моя девушка будет проделывать со мной такие же приятные штуки, как в том доме, где кожаная мебель. И мне будет здорово. И даже не надо будет никому ничего отдавать. Потому что когда любовь— это значит, что деньги не нужны.

И с такими мыслями я встал и стал осматриваться. Одежду свою я нашел в маленьком шкафу. Протягиваешь руку — он распахивается, и одежда сама навстречу выезжает. Кто-то ее почистил и выгладил, пока я спал. А с другой стороны тоже шкафчик. Только одежды там нет. Когда к нему прикасаешься, он так же распахивается и в нем свет горит и на стене человек нарисован. И я понял, что это не шкаф. Потому что людей в шкафу не хранят. И когда я туда зашел, то двери за мной съехались и отовсюду стала мокрая пыль на меня лететь. Сначала с пеной, а потом просто так. Из одной воды. Мне здорово понравилось так стоять, только пыль недолго летела, а в меня со всех сторон начал горячий ветер дуть. И вмиг меня высушил. И я вышел оттуда совсем чистый. А в другом шкафчике я нашел зубную пасту и пену для бритья. Они такие маленькие были, просто на один раз. И еще зеркало. Только я пасту в рот выдавил, она сразу кончилась. Но зубы почистить мне как раз хватило.

А когда я оделся, то сел в кресло и стал ждать. Чего — сам не знаю. Но что-то же должно произойти, верно? Если тут все так устроено, что сначала меня моют, потом бреют, а потом одевают, то, наверное, и поесть скоро дадут. Со всеми этими переживаниями я здорово проголодался. Сейчас я даже того невкусного мяса «со вкусом, идентичным натуральному», что мне Ахмад подсовывал, с удовольствием съел бы. И только я так подумал, как из стены голос тихий раздался. Он спрашивал, можно ли ему войти. Я сказал, что да, можно.

И тогда кусок стены за шкафом вверх уехал и вошел мужчина в белой одежде. Волосы у него так блестели, что даже светильники в них отражались. А на груди у него был большой такой синий знак с номером. И мужчина назвал меня «сэром». И сказал, чтобы я звал его Владом. Прямо так и сказал:

— Зовите меня Владом, сэр! — и еще потом: — Я покажу вам лайнер, если вы не против, сэр.

Конечно же я был не против. Мне даже интересно стало. Я никогда не был на «лайнере». А может, и был. Просто не помню. Какая разница. В общем, я с этим Владом стал по коридорам ходить, а он мне все показывал. Он мне рассказал, что у них тут «глубокие традиции». И что в традициях компании и экипажа всем новым пассажирам устраивать экскурсию по кораблю. То есть не всем, конечно. Только тем, кто не ниже второго класса. И он водил меня и водил без конца, и навстречу много людей попадалось. И многие мне улыбались. Особенно женщины. Не из вежливости. Я-то знаю, как из вежливости улыбаются. Они на меня смотрели, не мигая, и улыбались. Скромно так. Как будто стеснялись. А когда я им улыбался в ответ, они мне вслед оглядывались и шептались друг с дружкой. А мужчины часто на меня хмуро глядели. И взгляда не отводили. Влад сказал, чтобы я не тушевался и побыстрее в курс дела входил. Что они во мне какого-то «конкурента» видят. И что это тоже здесь «в традициях». А голос мне подсказал, что традиции— это «элементы социального и культурного наследия, передающиеся от поколения к поколению и сохраняющиеся в определенных обществах и социальных группах в течение длительного времени». И от этого я еще больше запутался.

Коридоры в этом самом «лайнере» были все какие-то изогнутые. И постоянно куда-то поднимались. Мы все время будто по спирали шли. А по бокам коридоров всегда много дверей. Иногда встречались большие открытые комнаты. Там было множество людей, они стояли парами и разговаривали друг с другом. И я заметил, что многие женщины так на мужчин смотрят, будто у них «любовь». Пристально-пристально. И улыбаются загадочно. А мужчины держат их за руки. Или за талию. И даже видел, как некоторые целуются. А Влад сказал, что это «оранжерея» и что тут много уютных укромных зеленых уголков.

Еще он показал мне комнату, где все что-то делали за большими столами. И сказал, что это «казино». И что новым пассажирам на десять кредитов бесплатных «фишек» дают. Я люблю, когда бесплатно. И на всякий случай это место запомнил. Надо будет попозже со всеми этими «фишками» разобраться. Эту комнату легко найти — из нее красный свет в коридор светит.

Еще он показал мне «планетарий». И «спортзал». И «медпункт». И еще много чего. И все время рассказывал, что нужно делать, когда с этим лайнером «катастрофа» случается. Куда нужно идти, если пожар. Или когда «разгерметизация». Или когда «эвакуация». И что нужно с собой брать. Он так много об этом говорил, но я все равно уже давно запутался и ничего не понимал. И только все удивлялся — неужели так часто эти катастрофы случаются? Я не знаю, что это такое, но по тому, как Влад рассказывал, догадался, что не слишком приятная штука. И я у него спросил:

— Что, катастрофы у вас тоже в «традициях»?

И он сильно смешался, покраснел даже, стал по сторонам оглядываться нервно и что-то непонятное бормотать о «статистике» и о «совершенных средствах жизнеобеспечения», и голос мне переводил, о чем он мне говорит, но у меня голова уже совсем соображать отказывалась. Попробуйте сами сразу двоих слушать, когда они вам всякие непонятные слова непрерывно наговаривают. Посмотрю я на вас, как вы справитесь. Наверное, на лице моем что-то такое было написано. Глупость моя. Или растерянность. Потому что мужчина вдруг замолчал, а потом сказал с облегчением:

— Господи, как же я сразу не догадался! Вы же просто шутите! Такой тонкий юмор! — и улыбнулся радостно. И снова меня «сэром» назвал.

И еще он мне самое главное показал. Чтобы в этом муравейнике не заплутать, мне нужно прижать свой палец к одной из блестящих штук на стене и сказать, куда мне надо. И тогда на полу появится стрелка, и мне нужно будет за ней идти. И я не заблужусь. Очень мне это по нраву пришлось. Потому что я уже совсем запутался, где нахожусь. И свою «каюту» — так моя комната называется, сам точно не нашел бы. Никогда не думал, что эти «лайнеры» такие здоровущие.

А потом, наконец, он сообщил, что пора обедать. И я прикоснулся пальцем к стене и сказал: «Хочу на обед». И сразу на полу стрелка красная появилась, и женский голос откуда-то произнес: «Пожалуйста, следуйте за указателем, мистер Уэллс». И я пошел. Быстро пошел. Уж очень к тому времени я есть хотел. Так быстро, что Влад за мной едва поспевал. Но даже на ходу он болтать умудрялся. Про то, как правильно выбрать место за столом. И как в их традициях кого-нибудь из пассажиров, которые тут все знают, за новичком закреплять. И этот пассажир все новичку рассказывает и с другими пассажирами знакомит. Причем для мужчины обязательно выбирают женщину и, наоборот, — для женщины — мужчину. «У нас тут настоящий корабль любви, сэр», — сказал он мне непонятное. И внимательно на меня посмотрел. Будто ждал чего. Ну а я ему и ляпнул: «Я как раз ищу любовь». Не знаю чем, но очень его мой ответ развеселил. Он так и улыбался до самого места, где обедают.

Это самое место, где обедают, он назвал «кают-компания». И опять про традиции сказал. По этим традициям офицеры корабля обедают вместе с пассажирами. Не ниже второго класса, конечно. Те, кто ниже, обедают сами по себе — или в барах на нижней палубе, или в пищеблоке. Пищеблок — это столовая. Так мне голос подсказал. Так вот, про это место — кают-компанию — я хочу отдельно рассказать. Так тут все здорово. Сначала меня поразил свет. Тут было так ярко и светло, будто все само светится. И пол, и стены, и даже столы. А на столах много всяких тарелочек, блестящих штук, половину которых я видел впервые, и всяких стаканов. И во всем этом свет переливался. Особенно в стаканах. И еще играла музыка. Хорошая музыка. Спокойная и плавная. Она будто отовсюду сразу звучала. Очень громко. И при этом ничьих голосов не перекрывала, потому что все спокойно разговаривали и даже не кричали. И все эти столы были причудливо по всему залу расставлены. Какими-то загогулинами. И между ними вода с потолка лилась или деревья росли. И через листья тоже свет просачивался.

И Влад меня вывел на середину, и все на меня стали смотреть. Не знаю отчего, но мне неловко как-то стало. Вокруг яркие платья, галстуки, блестящие пиджаки и фраки. А я в свитере и простых джинсах. Я только сейчас это понял. Но некоторых это не смущало. Потому как женщина одна за деревом сказала другой: «Какой импозантный мужчина. Спортивный. Раскованный. Просто порыв ветра в нашем болоте».

А Влад громко сказал:

— Дамы и господа, представляю вам пассажира второго класса Юджина Уэллса, каюта номер 77, капитана наших доблестных ВВС, что недавно отразили вторжение на Джорджию.

И все вокруг захлопали в ладоши. Как будто я им песню спел. И что-то во мне вдруг заставило меня головой коротко кивнуть. Отчего-то я понял, что раньше часто так кивал. Уж очень отточенным это движение у меня вышло. И мне снова захлопали.

А потом Влад начал всякие глупости говорить. Как будто в магазине меня продавать.

— Что ж, уважаемые дамы, пришла пора по нашей традиции найти новичку наставника. Предупреждаю: он голоден, как зверь. И лучше нам эту процедуру не затягивать. — Почему-то это его «голоден» прозвучало двусмысленно. — Кто желает задать вопрос господину капитану?

Мужчины, все, как один, взяли меня на прицел. Я просто чувствовал, как их взгляды в меня упираются. А женщины меня рассматривали, будто я насекомое в альбоме. Наконец, один мужчина спросил:

— Капитан, куда вы направляетесь?

— На Кришнагири, — ответил я, и мне отчего-то стало легче.

— А что вы любите больше всего? — спросила женщина с узким лицом и короткими черными волосами.

А я ответил:

— Музыку слушать.

— Какую именно? Джаз, классику, новую классику, неоджаз, природные ритмы?

— Я люблю Дженис Джоплин.

И все на время примолкли. И даже с уважением на меня посмотрели.

— А с какой целью вы туда летите, Юджин? — спросила другая женщина откуда-то сзади.

Я повернулся к ней, подумал, и сказал правду:

— Я лечу, чтобы найти любовь.

И больше ничего не сказал, клянусь! Но все вокруг, как сумасшедшие, стали хлопать в ладоши, и смеяться, и что-то кричать, так что даже музыку стало не слышно. А я стоял и краснел. И клял себя на все лады. Все-таки я и вправду недоумок. Разве будут люди вокруг так себя вести после слов нормального человека? А когда все успокоились, Влад что-то еще хотел сказать, как вдруг какая-то женщина встала из-за столика возле фонтана и сказала громко квадратному мужчине во фраке, что рядом с ней сидел:

— Пошел к черту, извращенец. Видеть тебя больше не желаю.

И подошла ко мне. И все вокруг отвернулись, когда она так сказала, и сделали вид, что ничего не слышали. А мужчина стал пунцовым и так на меня посмотрел, что я подумал, что во мне дырка будет. А пока женщина шла, я от нее взгляд не мог отвести. Платье у нее все просвечивало, и в то же время не разобрать было, что под ним, а все тело такое, ну …в общем, не описать словами. А глаза оказались темно-серыми. Я даже не понял — красивая она была или нет. Она была вся такая — не как все. Просто другая. И она взяла меня за руку и сказала:

— Хоть один нормальный человек нашелся, который называет вещи своими именами. — И потом Владу: — Заканчивай балаган, гарсон. Я беру над ним шефство.

И Влад как-то скукожился и увял.

— Как вам будет угодно, баронесса, — повернулся ко мне и хотел представить ее: — Капитан, имею честь…

— Я сказала: заканчивай, — жестко сказала женщина, глядя на него.

И Влад заткнулся. Встал у стены, где остальные люди в белом стояли. А баронесса взяла меня под руку и повела к свободному столику у стены, рядом с деревьями. Рука у нее была сильная, как у мужчины.

— Идемте, Юджин. Я по-быстрому введу вас в курс дела. Пока вы в этом болоте не утонули.

И все опять сделали вид, что ничего не слышали. Только некоторые мужчины смотрели на мою спутницу… ну, как я на еду за стеклом, когда сильно голоден, а магазин еще закрыт.

И когда мы уселись и разговоры за другими столиками из-за музыки стали не слышны, баронесса сказала:

— Зовите меня Мишель. Без всяких этих «фон».

— Как скажете, Мишель, — неловко ответил я.

Руки мне мешали все время, я никак их пристроить не мог. Уж больно все вокруг белоснежным было.

— Юджин, мне показалось, или вы с головой не дружите? — в упор разглядывая меня, спросила она.

Отчего-то вдруг я понял, что она имела в виду. Хотя и не разобрал ни слова.

— Иногда меня называют идиотом. Или недоумком, — ответил я и снова покраснел.

— Как странно, — она слегка нахмурила высокий лоб, — летчик, и крыша набекрень… Хотя — так даже лучше. Вы не представляете, Юджин, как я устала среди этих похотливых козлов. Будьте моим кавалером. Пожалуйста. Хотя бы ненадолго. И не обращайте внимания на этот порноспектакль вокруг. Мне до смерти хочется поболтать с живым человеком, а не с ходячим членом.

Я опять не все понял. Но она так это сказала, и глаза у нее такие внимательные, и что-то в них затаенное притаилось, то ли смешинка, то ли слезы. И я тогда ответил:

— Хорошо, Мишель.

— Ну и замечательно, Юджин. Давайте что-нибудь съедим, наконец. Я сто лет не ела как следует.

И я с ней с радостью согласился. И мы жевали мясо. Пили вино. Я даже внимание перестал на всякие блестящие штуки обращать. Потому что она ими тоже не пользовалась. И еще мы ели устриц. А я их люблю. Правда, тут они были немного не такими, к каким я дома привык, но все равно вкусными. И рыбу ели. И еще какие-то штуки, про которые я не знаю ничего. И Мишель показала мне, как с них скорлупу сдирать. И смеялась, глядя на мои старания. А потом помогла мне, и я прямо у нее из рук кусочек съел. И было очень вкусно. И я перестал стесняться, что я в джинсах.

Глава 16

МИШЕЛЬ

Мишель оказалась классной. По-настоящему. Она часто за мной заходила прямо в каюту и брала меня под руку, и мы шли куда-нибудь. Или обедали вместе, а потом тоже шли. Она рассказала мне, что давно уже летит и что ей тут все известно. И еще, что она не в первый раз на этом лайнере. И вообще — ей тут надоело «до чертиков». Мы заходили во всякие места — и в оранжерею, и в бар, и в планетарий. Смотрели фильмы. Смотреть фильм в темном зале, когда вокруг тебя много людей, это, скажу я вам, вовсе не то же самое, что у себя в каюте, на маленьком визоре. Даже когда ты этот фильм уже видел, все равно смотришь, как в первый раз. И ощущения тех, кто вокруг сидит, они в меня текут. Они разные. Страх, радость, желание чего-то непонятного. Томление, скука. Иногда — очень редко — у кого-то прорывается дикая жажда жизни. Или похоть. Это когда сильно хочешь тех приятных штук, что со мной проделывали красивые девушки в том доме. А интереснее всего ощущения от Мишель. Потому что она сидит ближе всех. От нее, когда она не грустит, идет тепло. Просто тихое тепло, по-другому и сказать не могу. Иногда она сочувствует тем, кто на экране. Иногда злится на них. Радуется, когда у них что-то выходит. Но в основном она грустит. Я чувствую, что ей плохо. И очень хочу помочь, уж такой я недоумок. Но не знаю как. И мы ходим или сидим где-нибудь и разговариваем. Обо всем. Просто так. Вернее, она говорит, а я слушаю. Но мне все равно нравится. И она не считает меня придурком. Я это чувствую. И мне это тоже здорово по нраву.

Она водит меня по оранжерее и рассказывает о здешних растениях. Некоторые из них очень забавные. Есть одно, которое сворачивается спиралью, когда на него подуешь. А другое ползает между стволами, как живое, и поры на нем раскрываются и закрываются, словно оно дышит. А самое интересное зовется деревом правды. Когда стоишь рядом и думаешь о чем-то, оно меняет цвет. Когда думаешь хорошее, оно становится нежно-зеленым. Когда злишься — краснеет. Мишель говорит, что для каждого чувства у этого растения есть свой цвет. Или для комбинации чувств. И перед этой штукой врать бесполезно — она тебя сразу раскусит. Поэтому в этом углу отсека народ редко появляется. Только новички вроде меня. А потом они быстро смекают, в чем дело, и больше сюда не приходят. Кому охота, чтобы все узнали, что ты злишься? Или неправду говоришь. А Мишель тут часто бывает. Ей скрывать нечего. Так она говорит. Когда она стоит у дерева, листья становятся бежевыми. Такой цвет у грусти. А когда она смеется, растение переливается голубым. Она попросила меня встать рядом с деревом. И я встал. И листья сначала посветлели, потом начали быстро сереть, пока не стали, как пепел. Но ближе к верхушке они остались зелеными. И Мишель посмотрела на меня серьезно и сказала, что это цвет тоски. Или ожидания. И что я совсем не злой человек. И что она «не ожидала». Думала, что у меня внутри пусто и я ничего чувствовать не могу. Я не стал с ней спорить. Что может простое дерево знать о таком, как я? Я и сам-то порой не могу понять, что у меня внутри творится. А еще Мишель извинилась за то, что со мной как с придурком себя ведет. А я ничего такого от нее и не чувствовал. И сказал, что это пустяки. И дерево, когда Мишель близко ко мне подошла, зеленым подернулось. И я понял, что она меня не обманывает. А потом листья вдруг пошли красными пятнами. Это к нам сзади неслышно Жак подкрался. Тот мужчина, который был ее «парой». И которого она послала к черту. То есть я знал, конечно, что он к нам подходит, но не стал Мишель про него ничего говорить. Может быть, Жаку нравится так подкрадываться.

— Мишель, нам нужно поговорить, — сказал Жак.

Щеки у него были все красные. И еще он был не в себе, кажется. И я понял, что он выпил чего-то крепкого. И не очень соображает, что делает. Совсем как я, когда в челноке летел.

— Жак, нам не о чем разговаривать, — так Мишель ему ответила и снова стала на дерево смотреть. А на нем листья уже совсем красными стали.

— Ты меня все время избегаешь. Из-за твоей выходки надо мной все смеются. Из-за тебя я не могу найти себе пару!

А Мишель только плечами пожала:

— Ничем не могу помочь. У меня теперь другая пара. Если ты не заметил, то вот она.

— Плевать я хотел на этого недоумка. Ты что, не видишь — у него не все дома? Нам надо поговорить.

И он схватил Мишель за руку. И ей стало больно. Я почувствовал. И дерево тоже. Оно желтеть начало.

— Ты забываешься, Жак. Не путай меня с местными девками. И напоминаю тебе: я не одна. Не думаю, что моему кавалеру понравится твое поведение.

— Плевать! Я имею право…

— Ты ни на что не имеешь права, Жак. Ты зарываешься. Все это была глупая игра, к тому же ты перешел границы. Я не обязана быть с тобой в угоду идиотским правилам этого летающего притона. Я тебе не девушка из твоих салонов. Я — баронесса Радецки фон Роденштайн. Помни об этом, господин денежный мешок.

И она посмотрела на меня. А я ей улыбнулся. А Жак схватил Мишель и начал ее целовать. И делать ей больно. А она вырывалась. И тогда меня будто толкнуло что-то. Я подошел к нему и сказал:

— Мистер, ей больно.

А он повернулся и сказал мне:

— Убирайся к дьяволу, идиот!

И толкнул меня. Сильно. Так, что я чуть не упал. А позади нас стояли люди и на нас глазели. И перешептывались. И тогда во мне опять что-то закаменело. Совсем как тогда, в пригороде. И я стал как железный истукан. И что-то мне сказало: «цель опознана». И еще: «отражение атаки» и «бортовое оружие отсутствует». Я не знаю, что такое «цель». Я просто шагнул так, что деревья вокруг пошатнулись. Потому что я теперь весь из стали. И Жак вдруг точками яркими покрылся. И каждая из них что-то означала. Голос подсказал мне, что это «уязвимые точки». А Жак меня снова ударил. По лицу. А я не почувствовал ничего. Я же железный. Мне показалось, что он даже руку отбил, потому что зашипел, как кот. И тогда мое тело его само ударило. По одной из точек. Ногой. А потом моей рукой его ткнуло. Она у меня вся негнущаяся и тяжеленная, как бревно. И Жак на пол упал. А голос произнес: «Атака отражена». И я снова собой стал. И у меня кровь бежала из носа. И Мишель мне платок к лицу прикладывала. Она сказала:

— Юджин, не надо было тебе вмешиваться. Я бы сама разобралась.

— Он сделал тебе больно.

— Мне не привыкать к боли. Пойдем.

И она меня повела к выходу. И люди, что на нас смотрели, расступились и нас пропустили. А когда мы уже почти прошли, она остановилась и на Жака оглянулась. Он на коленях стоял и головой тряс. И лицо у него в крови было. Мишель ему сказала: «Дешевый мафиозо». Те мужчины, что вокруг были, меня по плечу хлопать начали, а женщины что-то говорили и улыбались. Все сразу. Потому я и разобрать ни слова не мог. А Мишель меня дернула за руку и за собой утащила. Какой-то человек с синим знаком на груди к ней подошел и сказал: «Я очень сожалею, мисс. Мы примем все меры к недопущению подобных инцидентов». И еще что-то добавил. Опять про традиции. А она ему сказала, чтобы он к черту катился.

А потом она привела меня в свою каюту. Помогла мне лицо вымыть и рубашку с меня сняла. И бросила ее в шкаф. Я знаю — у меня в каюте такой же. Туда кладешь грязную одежду, а потом достаешь чистую и выглаженную. Мишель посмотрела на меня без рубашки, улыбнулась и сказала непонятное: «Ну и ну. Да ты настоящий мачо».

Каюта у нее была не такая, как у меня. Просторная. У нее было целых два широких кресла и большой визор на стене. Пока мою рубашку шкаф чистил, она меня усадила в одно из них и достала из стены бутылку и стаканы. Налила мне и себе и сказала:

— Ты что, совсем не боишься? Это же сам Жак Кролл. Мафиозный босс с Рура. Зачем ты влез, дурачок?

А я как услышал слово «боишься», так мне все сразу ясно стало. И я ответил ей:

— Я мужчина. Мужчина не должен бояться.

А она смотрела на меня долго-долго. И очень пристально. И нисколько не сердилась. Я бы почувствовал, если бы она рассердилась. А потом она произнесла негромко:

— Как просто. Мужчина не должен бояться. И всего лишь. Никто из моих знакомых не додумался до этого определения. Хотя никому и в голову не придет назвать их идиотами.

— Это действительно очень просто, Мишель. Просто надо помнить, что ты мужчина. И все. Я и помню.

— Даже если тебя могут убить?

И кто-то влез в наш разговор. Сказал моими губами:

— Я создан для войны. Я не должен бояться смерти.

А я только глазами хлопал. И мне неловко было. Я опасался, что Мишель меня будет считать дурачком, если я чего невпопад ляпну. А потом мы выпили вина. Оно было красное, как моя кровь. Я сказал об этом вслух. Не знаю зачем. Просто так захотелось. А Мишель улыбнулась понимающе. И еще она сказала, что у меня, оказывается, есть «достоинство». Я, правда, не понял, какое именно. Хоть голос мне и подсказал, что достоинство— это «совокупность высших моральных качеств человека, уважение этих качеств в самом себе, самоуважение». Я решил: это означает, что себя самого надо уважать. Тогда это и будет «достоинство». И постарался это запомнить. Крепко-накрепко. Уж если таким женщинам, как Мишель, это дело по нраву, то мне и подавно должно быть.

Глава 17

ГРАБЕЖ

Однажды, когда я пришел с обеда, я увидел, что кто-то в моих вещах копался. У меня и вещей-то нет совсем. Одежда, что на мне, еще куртка да коробочка, что мне дал Анупам. Так вот эта коробочка лежала не там, где я ее оставлял. Я, конечно, не слишком умный, и мне может привидеться все что хочешь. Но это я запомнил твердо: коробочка лежала не так. Кто-то ее трогал и перевернул. И я испугался, что она потеряться может. А я ведь Анупаму обещал, что довезу ее до Кришнагири в целости. И там его сестре передам. Как ее… Чандраканте. Что означает «любимая луной». Если я коробочку потеряю, то Анупам про меня подумает плохое. А я ему обещание дал. Я знаю, что обещания надо выполнять. Так мне Генри когда-то говорил. Еще я знаю, что не все, что Генри говорил, — плохо. И теперь, когда я так стал бояться, я решил эту коробочку все время с собой носить.

Сегодня Мишель за мной зашла и предложила сходить в «казино». Я сразу вспомнил, что это такая большая комната, где красный свет и где мне чего-то бесплатного обещали. Мишель сказала, что если я против, то можно еще куда-то сходить, и что я могу не волноваться — она будет «играть по маленькой», а я могу просто рядом стоять и за игрой наблюдать. А я ответил, что вовсе не против, и мне даже интересно. Тогда она мне улыбнулась, щелкнула меня легонько по носу, и мы пошли. А коробочку я с собой взял. Мишель спросила, что это, а я объяснил, как Анупам учил, — «личные вещи». А Мишель странно на меня посмотрела — изучающе и немного тревожно, но ничего больше не сказала. Коробочка все время в руках мешала, и тогда я сунул ее за ремень. Не слишком удобно, но зато теперь руки свободны.

Когда мы шли, на нас все оглядывались. И шептались. За спиной. А так все с нами здоровались. Но больше всего — с Мишель, а не со мной. Когда они шептались, я часто слышал, как меня называют «ненормальным». А про Мишель шепчут, что она «нашла пару себе под стать». Это они обо мне, наверное. Они тихо говорили, и Мишель ничего не слышала. Да и ей, похоже, все равно. А я, когда нужно, могу все-все слышать. Даже то, что очень далеко говорят. Только захочу — сразу и слышу.

И вот мы пришли в это самое «казино». И вежливый человек назвал Мишель «баронессой». А меня «сэром». И еще дал мне маленькую круглую штучку. «Фишку». Сказал, что это подарок для гостя. Это оттого, что я тут впервые. Я посмотрел на этот кругляш — ничего особенного. Кусочек цветного пластика и ничего больше. И в карман его сунул. А Мишель куда-то сходила и принесла этих штук целую горсть. И повела меня за собой к столу. Там много столов вокруг было, и вокруг них люди сидели и смотрели на разноцветную круглую вертушку. Мишель объяснила мне, что это «рулетка». Еще все курили и что-то пили.

А потом она села и меня позвала. И мужчина в красивой белой рубашке и с блестящими волосами крутил эту рулетку, а Мишель свои круглые штуки по столу раскладывала. Там еще были такие клетки нарисованы. Вперемежку — черные и красные. Каждый раз, когда рулетка переставала вертеться, мужчина красивым деревянным скребком фишки к себе сгребал. И только редко-редко — подгребал немного к Мишель. А она досадливо головой качала. Я чувствовал: она чем-то очень увлечена. И одновременно злится слегка. Видимо, что-то у нее не ладилось с этими «фишками».

И мы так довольно долго рядом сидели и даже выпили немного вина. И так до тех пор, пока у Мишель кругляшей не осталось. И она сказала, что ей сегодня «не везет». Чтобы она так не расстраивалась, я достал и отдал ей свою фишку. Мишель улыбнулась и предложила мне самому «сыграть». И начала мне про все рассказывать. Говорила непонятные слова, всякие там «файф бет» или «сплит ап». И еще цифры называла. Получалось, что когда свой кругляш куда-то ставишь, это называется «ставка». И если шарик на рулетке попадет на ту же цифру, то мне дают еще кругляшей. Если нет, то мой кругляш мужчина с деревянным скребком себе забирает. И количество штук, что мне достаются, зависит от того, куда я свою фишку пристрою. Оказывается, ее можно класть прямо в квадратик с цифрой. А можно на линию между цифрами. А можно на всякие другие квадратики, что сбоку или снизу. Она говорила при этом «тридцать шесть к одному» или «восемь к одному». И еще много чего.

Она очень хотела, чтобы я попробовал. Уверяла, что мне понравится. Чтобы ее не огорчать, я согласился. И когда мужчина закрутил рулетку, и шарик побежал по кругу, и мужчина сказал: «Дамы и господа, делайте ваши ставки», она меня слегка подтолкнула: «Ну же, Юджин. Делай ставку. Клади свою фишку». И я положил. Прямо в клеточку. Потому что понял, что «тридцать шесть к одному» это больше, чем «семнадцать к одному». И тем более, чем «два к одному». И мужчина сказал, что ставок больше нет. А потом шарик остановился и Мишель захлопала в ладоши так, что на нас другие люди стали оглядываться. А некоторые даже подошли, чтобы посмотреть, в чем тут дело. Тем временем мужчина ко мне подвинул целый столбик кругляшей. И Мишель меня чмокнула в щеку радостно и сказала, что я «выиграл». Я не понял, в чем тут дело, и никакой радости от кучки кругляшей у меня не было, но что Мишель меня поцеловала, мне понравилось. И я стал дальше играть. Мужчина все крутил и крутил свою штуку, а я раскладывал свои фишки и так и эдак. Иногда он у меня их забирал понемногу, но чаще ко мне пододвигал. И у меня их скопилось столько, что они целыми стопками стояли. Некоторые даже рассыпаться начинали, так их много было. Мужчине это не слишком по нраву было, я это чувствовал, но он держался. Все так же улыбался и крутил рулетку. А вокруг нас уже много народу собралось. И когда я выигрывал, многие женщины хлопали в ладоши и говорили, что я «удачливый». А их мужчины: «дуракам всегда везет». Только негромко. Чтобы я не слышал. Но я все слышал. Но виду не подавал. Ведь Мишель сидела рядом, вся раскрасневшаяся, и говорила, что я «умница» и «молодчина». И еще — она не грустила.

Ей было здорово, я чувствовал. И, чтобы ей и дальше было здорово, я продолжал тут сидеть и эти чертовы фишки раскладывать. И еще к нам подошел какой-то важный господин с цепкими глазами. И стал улыбаться, а сам внимательно за нами наблюдать. А я сразу понял, что ему невесело как-то. Наверное, ему этих «фишек» жаль было. Мишель мне в самое ухо тихонько сказала, что это сам «менеджер казино». И я подумал, что это круто, когда столько народу вокруг меня, и все на меня смотрят, и никто надо мной не смеется и придурком меня не называет. И мне стало нравиться в этом их казино.

А потом Мишель сообщила, что я уже и так всю эту лавочку «обчистил». Сказала, что играем «по последней». И тогда я взял и самую большую стопку подвинул в клетку, где два нуля нарисованы. И еще сверху добавил. Потом подумал, что нам такую прорву кругляшей нипочем самим не унести, и еще один столбик туда задвинул. И мужчина сказал, что ставок больше нет. И все вокруг замолчали почему-то. А Мишель сказала мне тихо, что я сумасшедший. Но необидно сказала, так что я понял, что она не злится. А менеджер достал платок и стал зачем-то свой лоб им вытирать. А потом все как начали кричать, да так, что я даже испугался. Подумал, что сделал что-то не так. Но потом понял, что все кричат не от гнева, а от радости. Мишель меня обняла и в губы поцеловала. А все вокруг еще громче закричали и хлопать в ладоши стали, как ненормальные. Мужчина начал ко мне фишки двигать. Много-много фишек. Целые столбики. А я все никак не мог в себя прийти. Так мне здорово стало от поцелуя. И я готов был из-за этого еще целую вечность тут сидеть. Целую неделю. Или даже месяц.

Мужчина, который менеджер, совсем сдал. Покачнулся как-то, весь бледный стал. На него смотреть жалко было. Но все же он себя в руки взял, подошел ко мне и назвал меня «сэром». Сказал, что сейчас организует охрану. Потому что «из третьего класса публики понабежало». И что он меня поздравляет. И что пусть я не волнуюсь: у их казино прекрасная репутация и все деньги я получу, как пожелаю, — или немедленно наличными, или в виде платежной карточки. А Мишель встала и сказала: «Только наличными». И менеджеру этому совсем дурно стало.

А я посмотрел на все эти кучи кругляшей да и ляпнул Мишель: «Ты так расстроилась, когда проиграла. Забирай. Мне это не нужно». А она ответила, чтобы я не делал глупостей. И что от такой прорвы наличных даже последний идиот не отказывается. Тогда я рассердился и сказал, что я вовсе не идиот. И что мне эти «фишки» без надобности. Так что ей их пришлось себе взять. И она на меня смотрела пристально-пристально. И удивленно. И еще как-то. Не могу сказать как. Потому что не понял. И люди вокруг, когда я так ей сказал, я думал, что они нас сейчас растерзают, так они радовались. И больше всех женщины.

А потом пришли вежливые служащие, все наши фишки собрали на поднос и проводили нас к «кассе». А вокруг шли охранники и никого к нам не подпускали. И еще потом двое с нами пошли. «Как бы чего не вышло», — так менеджер сказал. Сказал: «Традиции традициями, но охрана не помешает». И мы пошли в каюту. А два хмурых человека в синих куртках позади нас шли и по сторонам внимательно оглядывались. Вот так мы и сходили в это самое «казино».

Когда мы вошли в каюту и Мишель в шкаф целые кирпичи из цветных бумажек переложила, она повернулась ко мне и сказала:

— Послушай, Юджин. Я понимаю, ты хотел сделать красивый жест. У тебя неплохо вышло. Но взять эти деньги от тебя я не могу. Извини. Давай вечером внесем их на твой счет. Никто не узнает, обещаю.

— Почему? — спросил я. Я не знал, что такое «счет», но понял, что Мишель отказывается от этих бумажек. И удивился: зачем же мы тогда так долго «играли»?

— Потому что это слишком много для знака внимания. И потому что я в них не нуждаюсь. И потому, что они тебе самому пригодятся. Вряд ли отставные офицеры купаются в золоте.

И мне стало грустно. Я ведь так хотел, чтобы Мишель перестала грустить. И чтобы ей стало весело. И у меня опять ничего не вышло. И тогда я сказал:

— Мишель, я очень хотел, чтобы тебе стало хорошо. Прошу тебя, возьми это себе. Я не притворяюсь. Пожалуйста. — И сам поразился, насколько гладко у меня все это вышло. Целая речь, а я даже не запнулся ни разу.

А она помолчала немного, потом вздохнула и поцеловала меня. Крепко-крепко. У меня даже голова закружилась, так сладко у нее это вышло.

А потом Мишель отошла немного и в глаза мне посмотрела внимательно. Будто найти там чего-то хотела. И сказала:

— Знаешь, я действительно привыкла к деньгам. У меня их куры не клюют. Но вот так запросто такую кучу наличных мне еще никто в жизни не дарил.

А я не знал, что ей ответить. Просто улыбался. Потому что мне хорошо было. А она помолчала и добавила:

— А ты не такой уж и дурачок, каким прикидываешься. Это здорово.

И еще что-то хотела добавить, но потом сбилась и рукой махнула. И мы друг другу улыбнулись. И еще раз поцеловались. Почему-то мне ее поцелуи больше нравились, чем те, которые в доме с кожаной мебелью. Может быть, так и начинается эта самая «любовь»? Но потом подумал, что если я только что отдал деньги, даже если меня и не просили, то это все же не она. И вздохнул грустно. И мы пошли на обед. И все вокруг нас узнавали и здоровались. На этот раз и со мной тоже. Особенно со мной. Особенно женщины. Вот только эта коробка норовила из-под ремня все время выскочить, и мне пришлось ее в руки взять. И все на нее смотрели.

Глава 18

МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК

Сегодня мы прилетели на Новый Торонто. Так планету зовут. И всем можно было выходить в транзитную зону орбитальной станции. И многие пассажиры оделись во все самое лучшее и туда отправились. И мы с Мишель тоже. Точнее, Мишель опять взяла меня под руку и потащила за собой. Как она сказала: «Ноги размять». И я взял свою коробочку, и мы пошли.

На этой самой станции было так красиво, аж дух захватывало. И места было так много, особенно над головой, что я сразу понял, насколько тесно стало мне на лайнере. Только я до сих пор этого не осознавал. И как люди подолгу в нем находятся, не пойму. Когда я голову поднимал, то видел через прозрачный купол звезды. Большие-большие! И небо вокруг было черное. Мы с Мишель в самом низу стояли, на большой круглой площади, а вокруг прорва народу туда-сюда ходила. А над нами по кругу было видно много таких колец, на которых много света. И тоже люди. Они тут повсюду. Даже у себя в городе столько не видел. А Мишель смотрела на меня и весело улыбалась. И ей грустно не было. И тогда мне тоже стало хорошо. А потом она сказала:

— Ну что, насмотрелся?

— Насмотрелся. Здорово.

— Тогда предлагаю превратить тебя в любимца общества.

— Как это?

— Для начала оденем тебя как мужчину, а не как разносчика пиццы.

Что такое «пицца», мне тут же голос подсказал. Это еда такая из сыра и теста. А про одежду мне понравилось. Я почему-то люблю красиво одеваться. Только не умею. И мы пошли в «магазин». Сколько там всего было — не передать! Целые ряды всяких пиджаков, курток и много чего еще. Все яркое, цветное, и сверху черный потолок, и красивые лампочки из-под ног светят. Этой одежды там были просто кучи. Можно было целый полк одеть. Про «полк» я опять как-то сдуру подумал. Просто в голову стукнуло. Ну, как у меня обычно бывает, знаете! А голос, я к нему уже привыкать начал, мне сказал, что это такой «вид воинской части».

И еще к нам сразу подошли две женщины и начали говорить про то, как у них тут все здорово. И за что-то благодарить. А Мишель их не слушала. Сказала им, что этого господина, то есть меня, надо превратить в человека. И что надо подготовить ему «повседневный комплект для путешествия» и еще для каких-то «выходов». И эти женщины осмотрели меня внимательно с ног до головы. Будто я манекен. И всего какой-то светящейся штукой обсветили. Потом они друг другу какие-то цифры еще говорили и при этом мне улыбались. А я себя дураком чувствовал. С некоторых пор мне стало не нравиться такое состояние. И, когда я себя так чувствую, злиться начинаю. Или глупости всякие делать. И я сдерживался, чтобы Мишель не обидеть. Но тут одна из женщин меня назвала «сэром» и повела за собой. Сняла с меня всю одежду и ну на меня всякие штуки надевать! И мне все впору было. Но только Мишель все равно головой недовольно качала. И говорила, что это «не то». А потом сказала тем женщинам, что имела в виду настоящую одежду, а не «тряпки для папуасов». И если у них проблемы со снабжением, она жутко извиняется за причиненные неудобства и немедленно идет «на другой уровень». Почему-то, когда она извинялась, вид у нее был совсем не виноватый. А даже наоборот.

От нее таким холодом веяло, что я в своих трусах даже поежился. И еще мне неудобно было с коробкой в руках стоять — ее все время приходилось из одной руки в другую перекладывать. Потому что меня все время просили протянуть куда-нибудь то одну руку, то другую. А за ремень я ее сунуть не мог. Потому что ремня на мне не было. Он на джинсах остался, а их с меня сняли. И Мишель сказала, чтобы я ей дал на время эту коробку. Потому что она мне здорово мешает. А я ответил, что ничего и что мне так спокойнее.

Так вот, после того, как Мишель извинилась, эти женщины совсем как сумасшедшие сделались. Они принесли такой ворох одежды, что мне стало немного страшно. А Мишель тыкала пальчиком, и женщины из вороха понемногу всего доставали. И так они меня несколько раз одевали и раздевали, пока Мишель не сказала, что «сойдет». Что и куда сойдет, она не уточнила. А я спросить постеснялся. Чтобы она не подумала лишний раз, что я того, недоумок. И голос внутри, как назло, промолчал.

И вот меня одели во все новое, а старую одежду сунули в красивый пакет, и еще много одежды в другие пакеты положили. И все это мы положили на смешную летучую тележку, и она за нами как собачка ехала. Что такое собачка, я знаю. Смешной такой зверек. Пушистый. Я по визору видел. А может, еще где.

А когда я услышал про деньги, то по привычке свой жетон протянул. Но Мишель улыбнулась и сказала, что хочет меня отблагодарить за тот подарок. И что для нее это безделица. И чтобы я не считал это чем-то унизительным и не вздумал обидеться. Я и не думал. Если Мишель просит, я и не то сделаю. Потому что мне с ней легко.

Мы шли по светящимся наклонным коридорам, а за нами ехала эта тележка-собачка и подмигивала смешно. И Мишель как-то странно на меня посмотрела и сказала серьезно, что я круто выгляжу. И я подумал: это потому, что я ей нравлюсь. И улыбнулся ей. А она меня взяла под руку, и мы дальше пошли. И Мишель ко мне прижималась тесно-тесно. Она так здорово пахла. От ее духов у меня всегда немного в носу пересыхало. И запах у нее был необычный. Горький и свежий одновременно. А кожа у нее пахла сладким. И когда все это смешивалось, я с ума сходил. На нас, пока мы шли, много людей смотрели. Я чувствовал. И на меня тоже. Особенно женщины. Наверное, это оттого, что на мне одежда новая была. Вот только коробочка моя мне здорово мешала. И сунуть ее было некуда — ремня на новых брюках не было. И когда я совал ее то под одну мышку, то под другую, Мишель хмурилась немного, и я чувствовал, что она недовольна. Но она ничего не говорила. А я все равно поделать ничего не мог. Не оставлять же коробочку в каюте!

А потом мы поднялись под самый купол. Там был «ресторан». И сверху не было ничего, только звезды. Их даже рукой хотелось потрогать, такие они близкие были. И очень яркие. И в зале было темно. Только столики светились. И оттого у всех лица были загадочные. И у Мишель тоже. Мы что-то вкусное ели, а она мне все время показывала, как это правильно делать. Как нож держать. И какой нож для чего нужен. И как еду ко рту подносить. Кое-что я уже и сам знал. Например, то, что нельзя чавкать. Невежливо. Это я еще с Генри выучил. А остальное, что Мишель показывала, я старался запомнить. А она улыбалась мне и говорила, что я «большой ребенок». И я никак в толк не мог взять, что она хотела сказать. Ведь ребенок — это такой маленький человек. И как тогда он может быть большим? Может быть, она думает, что я маленький? Так нет, вокруг много мужчин, которые даже пониже меня будут. Я на них сверху смотрю. И на Жака. В общем, я притих и не стал спрашивать. Тем более что Мишель это необидно говорила. А когда я свою коробочку в очередной раз к себе подвинул, Мишель сказала, что оторвала бы голову тому, кто меня использует. И что у нее есть «связи», и она может мне помочь. Потому что ничего хорошего от такого вот таскания у всех на виду выйти не может. И что на некоторых мирах за «контрабанду» наказывают сильнее, чем за убийство. А я слушал ее и совсем запутался. Только сказал, что мне эту коробочку никак терять нельзя. Потому что я дал слово одному хорошему человеку. На это Мишель ничего не ответила.

Еще я заметил, что за нами все время ходит какой-то маленький человек. Он очень незаметный, но я издалека почувствовал, как он на меня смотрит. Очень внимательно. И все-все про меня запоминает. Он всегда неподалеку был. Но близко не подходил, и поэтому я ничего Мишель не сказал. Мало ли — вдруг этот человек тоже решил купить одежду, а потом в ресторан сходить. Но потом я подумал, что ему моя коробочка приглянулась. И на колени ее положил.

А когда мы назад отправились, на лайнер, я пошел к лифту. И Мишель со мной. И та тележка, что с лампочками. И человек этот тоже за нами двинулся. И мне показалось, что он плохо про меня думает.

Мишель ждать не очень любит. Не знаю почему. Мне вот все равно. Я могу и час в очереди стоять. И даже целый день. Что мне сделается? А у лифта была очередь. И у многих были чемоданы и такие же тележки, как у нас. И когда лифт пришел, Мишель извелась уже вся. От нетерпения. А потом двери открылись, и много людей в этот лифт заходить начали. И даже пихать друг друга. И так в него набились, что даже пошевелиться, наверное, не могли. И тогда Мишель вдруг отошла от створок и сказала, что не намерена толкаться среди всякого «сброда». И потянула меня в сторону. И лифт без нас поехал. А мужчина, что шел за нами, отчего-то расстроился. Я это сразу почувствовал. Наверное, это он оттого, что лифт без него ушел. И тут как грохнет что-то! И свет замигал. И все вокруг кричать начали и бегать. И дымом запахло. И я почувствовал, что Мишель испугалась. Тогда я взял ее крепко и к стене отвел. И встал впереди, чтобы ее не толкнул никто в потемках. И пока я так стоял, на меня два или три человека сослепу налетели. Но я крепко на ногах держался, так что они от меня только отскакивали. А Мишель дрожала и к моей спине крепко-крепко прижималась. А я ее успокоил. Сказал, чтобы она ничего не боялась. И что я рядом.

А потом свет зажегся, только другой, тусклый, и всех людей стали ловить и куда-то уводить большие такие мужчины в форме, и бока у них блестели. И на лицах стекла черные. Один такой к нам подошел и хотел меня увести, но я руку вырвал. Не мог же я Мишель одну оставить. А она вдруг достала что-то и протянула тому мужчине. И сказала, что она баронесса Радецки. И что ей необходимо попасть на «Синюю стрелу». И что этот человек — я, то есть, с ней заодно. И тогда мужчина сказал из-за стекла «да, миледи». И быстро-быстро нас за собой повел. А вокруг творилось черт знает что. Бегали какие-то люди со стеклянными головами и смешные машинки с воем катались. От одной такой мы с Мишель едва увернулись. И пока мы так шли, вернее, бежали, я ее за руку держал. Крепко, чтобы она не отстала. А она мне: «Черт подери, мы ведь могли в том лифте оказаться». И головой на ходу покачала. А я ей улыбнулся.

Когда мужчина в броне нас к шлюзу привел, Мишель ему: «Спасибо, офицер». И что-то в руку сунула. А тот смутился, я даже через его стекло это понял, и пробормотал: «Это лишнее, миледи». Но то, что она ему сунула, все же взял. А потом развернулся и с топотом назад умчался. Мишель назвала меня смелым. И надежным, как скала. И мне стало очень приятно. Потому что она больше не боялась.

Самое смешное то, что тележка с лампочками от нас не отстала. И я с нее пакеты наши взял. А маленький человек куда-то исчез. Потому что я его больше не чувствовал.

Глава 19

ЧЕРТОВЫ ПОПУТЧИКИ!

На этом Новом Торонто много людей сошло с корабля. А на их место пришли другие. И в кают-компании начались новые представления. И было очень весело. Даже Мишель смеялась. Всем новеньким нашли пару. Они и не возражали. Несколько дней подряд все вокруг ходили счастливые и довольные. Даже стюарды. Даже Жак нашел себе пару. Стал наставником, как это здесь называют. Теперь он всюду ходит с маленькой рыжеволосой женщиной. Такой тихонькой. Незаметной. Она всегда улыбается, когда замечает, что кто-то на нее смотрит. Очень добрая у нее улыбка. Настоящая. Мне кажется, этой маленькой женщине всегда одиноко. Как и мне. Вот она и согласилась быть подопечной Жака. Ведь больше никто не вызвался ей помочь. И поэтому я ей тоже улыбаюсь. Когда Жак не видит. За ним теперь всюду ходят два больших парня. Пиджаки на них красивые, но все равно — будто с чужого плеча. Только в кают-компанию их не пускают. И они стоят у входа и внимательно на всех смотрят. Особенно на меня. А я смущаться начинаю, когда на меня смотрят во время еды. Мишель говорит, что они «громилы». И еще — «гориллы». Гориллы — это такие человекообразные приматы. То есть животные. Так мне голос подсказал. А стюарды называют их «господа телохранители». И приглашают за столик у входа. Отдельно от всех. Но они и оттуда все равно смотреть продолжают. Они, эти парни, наверное, оттого так часто глядят в мою сторону, что Жак на меня зло затаил. Теперь, когда я ему навстречу попадаюсь, он со мной не здоровается. И с Мишель тоже. И все толкнуть меня норовит. А мне дороги не жалко. Мне что, я посторониться могу. И тогда Жак еще больше злится, пыхтит и смотрит неласково. И идет себе дальше. А за ним его гориллы.

В числе новых пассажиров оказался Готлиб. Такой высокий красивый мужчина. Одежда на нем сидела, будто он родился в ней. Я сразу себя почувствовал неловко, когда он рядом уселся. За наш с Мишель столик. Потому что он оказался «другом семьи». Так Мишель сказала. Она ему очень обрадовалась. Он ей поцеловал руку. А она его обняла в ответ. И меня потом представила. Сообщила ему, что я капитан. А Готлиб посмотрел на меня внимательно так и руку мне крепко пожал. И сказал, что он «Корн, банкир». А я в ответ, как Мишель учила, что рад знакомству. Хотя на самом деле я вовсе не рад был. Потому что он теперь все время рядом с нами за обедом был. И за завтраком. И за ужином тоже. В общем, везде. И когда пару выбирали, он засмеялся и сказал, что предпочитает быть странствующим монахом. Так ответственности меньше. И все вежливо посмеялись и от него отстали. И он с нами остался. Со мной и с Мишель.

И Мишель с Готлибом все время друг с другом говорили, вспоминали общих знакомых и вообще, разговаривали о «конъюнктуре» и «котировках». И о финансовом климате в каком-то секторе. А голос мне подсказал, что климат — это совокупность погодных условий, характерных для данной местности. А еще я знал, что финансы — это деньги. И никак не мог в толк взять, как дождь или снег, или еще какая погода, могут быть с деньгами связаны. И перестал их слушать. Просто таскался за ними повсюду и делал вид, что мне это нравится. И Готлиб как-то обратил на меня внимание и спросил:

— Скажите, капитан, это правда, что вы участвовали в боевых действиях на Джорджии?

Я подумал, и сказал, что, наверное, да.

А он мне:

— Я понимаю. Вы не имеете права разглашать секретную информацию. Военные всегда были закрытой кастой. Я уважаю вашу верность Императору и долгу. Но все же — намекните хоть издали, — что там стряслось? Поговаривают о серьезном нападении Демократического Союза. На рынке ценных бумаг творится черт знает что. Индексы скачут. Мой банк имеет интересы на Джорджии, и мне хотелось бы получить некоторую информацию, так сказать, из первоисточника.

А я смотрел на него и никак в толк взять не мог, о чем он у меня спрашивает. И голос внутри меня все порывался что-то ответить, но я ему не разрешил. Я теперь иногда могу им управлять. Мне вовсе не хочется, чтобы он ляпнул чего-нибудь вслух, а на меня бы потом смотрели все вокруг как на недоумка. Потому что у меня должно быть «достоинство». Так Мишель мне говорила. И я это твердо запомнил. И когда молчать дальше стало невежливо, я Готлибу сказал:

— У меня был самолет. Мой самолет. F40E «Гарпун». Я очень любил летать.

И Готлиб посмотрел на меня удивленно. И задумался. А потом улыбнулся и сказал:

— Я понял вас, капитан. Ваш самолет, современную модель, уничтожили. Это означает, что боевые действия велись в достаточно больших масштабах. Благодарю за ценный намек, капитан.

И руку мне потряс. Так что моя коробочка чуть из подмышки не вывалилась. И он на нее удивленно посмотрел, но спросить постеснялся. А я просто коробочку под другую подмышку засунул. А Мишель сказала:

— Юджин был ранен. Тяжело ранен.

И посмотрела на Готлиба так, что он все понял. И мне тогда совсем расхотелось за ними ходить. И я решил, что пойду к себе в каюту и буду смотреть визор. И если получится, послушаю музыку.

— Что вы слушаете? — поинтересовался Готлиб.

А я ему ответил, что люблю Дженис Джоплин. И вообще, старую музыку. Фанк и некоторые его течения. Мне голос все это рассказал, когда я у него спрашивал. И Готлиб посмотрел на меня с уважением. Наверное, он не знал, кто это — Дженис Джоплин. А потом на Мишель. А та плечами пожала. И они мне улыбнулись вежливо и пошли себе своей дорогой. А я остался в каюте. Потому что понял, что Мишель с этим Готлибом интереснее. Я ее понимаю: Готлиб банкир и умеет о финансовом климате разговаривать, и вообще — он умный и красивый, а я совсем простой и двух слов толком сказать не могу, чтобы глупость не сморозить. Только вот от этого мне все равно легче не стало. Потому как я к Мишель уже привык. Мне ведь с ней очень хорошо было. Так хорошо, как ни с кем другим. И еще она меня целовала, хоть иногда. Словами не передать, каково это, когда тебя такая женщина, как Мишель, целует. Но вот теперь Готлиб ее «пара». И мне придется с этим смириться. Я и смирился. Я хоть и выгляжу глупцом, но кое-что понимаю не хуже других.

Глава 20

КАК ПРИВЛЕЧЬ ЖЕНЩИНУ, ИЛИ ЗАГАДОЧНОСТЬ — ЗАЛОГ УСПЕХА

И я перестал из каюты выходить. Лежал себе на кровати и слушал музыку. И мне даже обед приносили прямо сюда. И Влад, мой стюард, спрашивал меня, не заболел ли я и не желаю ли развлечься. И что в их традициях не допускать, чтобы пассажиры испытывали грусть или тоску. Те, что не ниже второго класса. А я ответил, что мне просто хочется побыть одному. И что я плевать хотел на их традиции. И он от меня отстал. Только еду приносил и тарелки потом забирал. А я ему говорил «спасибо». Потому что так вежливые люди друг другу говорят. И он от этого смущался и меня «сэром» называл.

Я разыскал в фонотеке несколько «альбомов» Дженис. Так назывались большие круглые штуки, на которых записывались песни в ее время. И теперь я слушаю ее голос с утра до вечера. Смотрю в потолок и слушаю. Иногда смотрю на движущиеся картинки, которые называются «кинозапись». Изображение совсем-совсем плохое, даже не объемное. Но визор все же справляется кое-как. И я смотрю, как Дженис ходит по сцене и выкрикивает слова. Она очень порывиста. От нее до сих пор исходит энергия. Иногда она делает на сцене смешные или непонятные жесты. А люди вокруг нее, те, что в темном зале, кричат и прыгают, мешая ей петь.

Почему-то я думал, что Дженис обязательно красивая женщина. Так здорово звучит ее голос. А оказалось, совсем наоборот. Она невзрачная и пухленькая. С большим ртом. И вся какая-то немного нескладная. Но все равно очень живая. Я не знаю языка, на котором она поет. Голос сказал, что это «английский». Некоторые слова я узнаю. Они похожи на наши. А некоторые мне совсем незнакомы. Да и не все я могу разобрать: бывает, Дженис кричит или произносит слова быстро и нечетко. И голос мне переводит все, что она говорит. Потому что голосу тоже нравится, как поет Дженис. Я это чувствую. Она часто поет о любви. И о свободе. Мне кажется, что она тоже искала эту самую «любовь». Как и я. Но все равно не нашла ее. Хотя и пела про нее все время. И я знаю, что больше всего на свете она хотела ее найти. Мне так жаль ее, когда она поет какую-нибудь грустную песню, что даже комок к горлу подкатывает. Будто меня обидел кто.

Больше всего я люблю слушать ее без перевода, когда никто не бубнит в голове. Ее слова сами звучат как музыка. И еще мне очень нравятся мелодии, под которые она поет. Очень резкие, порывистые и в то же время ритмичные и выверенные. И многие ее вещи я слушаю много-много раз подряд. Музыка рождает во мне настроение. Радость. Ожидание хорошего. Надежду. Что-то еще. Не могу сказать точно. Я ведь, ну… понимаете? Не очень умный, в общем.

И однажды я так ее слушал, слушал. И вдруг на меня накатило что-то. Так одиноко мне стало, хоть плачь. И мне захотелось кого-нибудь увидеть. Поговорить. Ну, или просто рядом постоять и помолчать вместе. И я оделся, почистил зубы и вообще себя в порядок привел. Взял коробочку и пошел куда глаза глядят. И нечаянно прямо к каюте Мишель вышел. Хотя она и далеко от моей была. И тут я понял, что жутко по Мишель соскучился. И решил ее на секунду увидеть. И в дверь постучал. Сначала долго не открывал никто, и я решил, что она где-то гуляет с Готлибом. Может, в оранжерее. А может, даже в казино. И совсем уже хотел уйти. Как вдруг створка вверх отъехала и выглянул Готлиб. И посмотрел на меня удивленно. И одежда у него была в беспорядке. Можно сказать, что он почти и не одет был. И сонный недовольный голос Мишель спросил из-за его спины: «Кого там принесло в такую рань?» И мне неловко стало, что я их потревожил. Я сказал Готлибу, что не хотел мешать, и ушел. А Готлиб мне вслед смотрел. А я шел, и внутри у меня еще хуже стало, чем раньше. Потому что теперь я точно знал, что Готлиб и есть для Мишель эта самая «пара». А все пары на лайнере только и занимаются, что целуются по укромным углам. Так что глянуть некуда. И еще друг к другу в каюты в гости ходят. Часто на всю ночь. Теперь она будет целовать не меня, а этого своего банкира. И я понял, что совсем Мишель не нравлюсь. Иначе бы она этого Готлиба себе в пару не выбрала. И от этого мне стало так плохо, будто у меня украли что. А я и не заметил. Но потом посмотрел на коробочку и убедился, что она на месте. И пошел в оранжерею.

Там пусто было. Совсем никого из людей нет. Я встал около дерева правды и стал на него смотреть. И думать. Не так, как нормальные люди думают, нет. По-своему. Я думал о том, почему я не такой, как все. И почему все вокруг начинают смеяться, когда я говорю, что ищу любовь. Разве это так смешно, когда говоришь то, что у тебя на душе? И о том, зачем она мне нужна, эта самая любовь. По-моему, всем людям вокруг глубоко наплевать, есть она или нет. Они просто выбирают пару себе на время и называют это любовью. Даже если это и неправда. Как будто играют. И всем эта игра нравится. А мне — нет. Потом я подумал, что это глупо — искать то, о чем никто не знает. Поди, и в природе этого не существует. И решил, что брошу эти поиски. Отвезу коробочку на Кришнагири, как обещал, и буду себе тихо жить. Есть мороженое каждый день. И смотреть из окна, как на улице идет дождь. А может быть, если повезет, лежать под пальмой, укрывшись коробкой, и на звезды глядеть. А голос внутри сказал, что решение неверное. А я ему приказал заткнуться. А потом вдруг вспомнил, как Анупам про Кришнагири рассказывал, и решил еще раз попытаться. Вдруг не все люди такие, как здесь, на лайнере? И я стал смотреть на дерево. А дерево все было пепельным. Я помню, Мишель говорила, что это цвет тоски. И как только я про Мишель подумал, вдруг некоторые листочки начали светлеть, пока не стали почти прозрачными. Я каждую жилку внутри их видел, честное слово. И верхушка дерева слегка позеленела.

— За вами интересно наблюдать, — раздался вдруг тихий голос откуда-то сзади.

Я даже вздрогнул от неожиданности. Это та самая маленькая женщина. Та, которую Жак своей парой выбрал. Оказывается, все это время она стояла на соседней аллее и за мной смотрела. Там довольно развесистые кусты, и они очень приятно пахнут. Пассажиры иногда там стоят. Говорят, этот запах здорово успокаивает.

— Я тут часто бываю, когда никого нет. Мне тут нравится, — снова сказала женщина. — Простите, если нарушила ваше одиночество.

И улыбнулась виновато. И она нисколько не рисовалась. Ей правда было неловко, что она мне помешала. Я это почувствовал.

— Ничего, мадам. Я тут просто так. Случайно зашел, — сказал я. И тоже улыбнулся. Только не очень весело. Сами понимаете, мне сейчас как-то не до смеха было.

Тогда она подошла и тоже рядом с деревом правды встала. И листья стали зеленеть. Это дерево не лжет. Не зря же его так прозвали. И я понял, что она — хороший человек. Ну, не такой, про каких фильмы делают, а просто она не думает плохого. И ей тоже было грустно. И одиноко. Потому что внизу дерево стало серым и бежевым. И еще каким-то, я не слишком в цветах разбираюсь. Наверное, так одиночество выглядит.

— Я Лив Зори. Если это имеет какое-то значение, то я нечто вроде врача. Лечу на Сьерра-Вентану.

И протянула мне ладошку. Глаза у нее оказались черные-черные. И я, чтобы она не решила, что я невежливый, коробку в другую руку переложил и ей ладошку осторожно пожал. И сказал:

— Меня зовут Юджин Уэллс, — и почему-то не стал говорить дальше про то, что я капитан, и про планету базирования — тоже. Мне вдруг показалось, что это будет неуместно. — Вы ведь пара Жака?

— Не лучший выбор с моей стороны. Вчера я поняла это, — сказала она и снова улыбнулась. Я даже оторопел — улыбка у нее стала такая простая и в то же время веселая. Как будто у нее лицо расцвело. — Мы расстались. Он оказался мужчиной не моего типа. Он… его слишком много. Так что я тут одна брожу, не волнуйтесь.

И снова широко улыбнулась. И стала на дерево смотреть. А оно немного голубым подернулось. Это означает — радость. Когда Мишель смеяться начинала, оно тоже покрывалось голубым. Почему-то мне снова стало не по себе, когда я это вспомнил.

— Знаете, Юджин, о вас тут столько всего говорят, — произнесла Лив негромко, не оборачиваясь.

— Обо мне? — растерялся я. И немного испугался. Вот сейчас она возьмет да и скажет, что меня тут дурачком прозвали.

— Ну да. Я тут недавно, но женская половина мне про вас уже все уши прожужжала.

— Правда? — Я не знал, что ей сказать. Наверное, глупо выглядел. Но потом успокоился. Уж если она со мной тут стоит и разговаривает, то уж точно не думает, что я полоумный. Кому же с дурачком болтать охота. Только такому же, как я сам. А она с виду совершенно нормальная.

— Говорят, что вы отбили у господина Кролла баронессу Радецки. И не побоялись начистить ему физиономию. Принародно. А потом чуть не разорили местное казино. Сделали своей даме королевский подарок. Еще говорят, что вы герой войны. Очень таинственный и скрытный. Некоторые уверены, что вы перевозите алмазы. Контрабандой. Другие — что вы курьер одной из секретных служб. Чуть ли не Демократического Союза. А одна дама поделилась со мной своим наблюдением о том, что слышала, как вы разговариваете со своей коробочкой.

— С коробочкой? — Я растерянно посмотрел на свою ношу. — С этой?

— Ну да. — И она тихонько рассмеялась. И посмотрела на меня. И меня снова поразили ее глаза. Черные-черные. В них дна не видно. Смотришь, словно в пропасть.

— А вы как думаете? — неожиданно для себя спросил я. И покраснел, кажется.

Она повернулась ко мне и оперлась локтем о прозрачный барьер. И сказала:

— Я думаю, что вы очень одинокий человек, Юджин. Это дерево никогда не обманывает. Вам разве не говорили?

— Говорили…

— И еще, вы куда-то пропали на несколько дней. Даже на обед в кают-компанию не выходите. Из этого я делаю вывод, что ваша пара вас оставила. Ведь так, Юджин?

Я пожал плечами. Что тут скажешь? Я и сам не знал, что думать.

— Простите мою назойливость, Юджин. Я не хотела вам мешать. Мне просто подумалось, что вам сейчас немного не по себе, и я решила с вами поболтать. Если хотите, я вас оставлю.

— Нет… Лив. Не нужно.

— Знаете, я ведь тоже одинокий человек. Эта атмосфера всеобщей радости мне не слишком по душе. Я рада, что вас здесь встретила, — неожиданно призналась она. — Если желаете, мы можем иногда проводить время вместе. Нет-нет! — покачала она головой. — Никаких пар и прочего. Терпеть не могу эти традиции, по которым межзвездные перелеты превращаются в череду курортных романов.

А мне неловко стало. Я не знал, что ей ответить. Она была, ну, некрасивая, что ли. Несмотря на то, что лицо у нее миловидное. Даже приятное, когда она улыбалась. В общем, меня к ней не тянуло нисколько. Хотя я и видел, что она про меня плохо не думает. Наверное, я здорово изменился. Потому что месяц назад, если человек не думал обо мне плохо, я был готов пробыть с ним рядом сутки напролет. И тогда я взял да и ляпнул напрямую:

— Лив, вам разве не рассказали, что я… — Тут я немного замялся, подыскивая нужное слово, которых у меня в котелке не густо было.

— Не слишком нормальны? — уточнила она спокойно. И посмотрела на меня внимательно, немного склонив голову набок. — Юджин, уверяю вас, все это совершенные глупости. Вы нормальнее многих из летящих на этом корыте. Что не мешает им наслаждаться жизнью. А вы, правда, военный?

— Наверное… — неуверенно сказал я. И добавил: — Был военным. Я капитан.

И зачем-то рассказал про то, как я любил свой самолет. И как звал его «Красный волк». И еще, что очень люблю летать. И про Генри. И про Сергея. И как я однажды другим проснулся. И про Мишель. А потом спохватился и замолчал. Мне показалось, что я опять чего-то не того наговорил. А Лив постояла тихонько и потом молча взяла меня под руку, и мы пошли бродить по кораблю. И было очень поздно, наверное, потому что свет в коридоре стал тусклым, и мы никого по дороге не встретили.

Глава 21

ЭТО НЕ ЛЮБОВЬ. НО МЫ ХОТЯ БЫ ПОПЫТАЛИСЬ…

Мы довольно долго бродили. Даже на нижние палубы спускались. Там тоже многим не спалось. И нам стали навстречу попадаться люди. Еще мы зашли в место, которое называлось «бар», и выпили немного вина. И поболтали ни о чем. То есть она болтала, а я кивал. У меня-то не слишком говорить получается. Она интересно рассказывала. Про то, что у нее своя «клиника». Это место, где людей лечат, я знаю. И про то, что была на какой-то там «конференции». И про свой город. Про синие горы вокруг него. И потом так вышло, случайно, наверное, что мы у каюты Лив оказались. И остановились около дверей. Лив мне сказала, что она провела чудесный вечер. И поблагодарила меня за то, что я ее проводил. А я не знал, что сказать, и просто улыбнулся. И так мы постояли еще немного, а потом услышали, как кто-то по коридору идет. И тогда Лив дверь открыла. И вошла. А потом оглянулась на меня. И сказала:

— Юджин, мое приглашение может выглядеть двусмысленно… — потом смешалась и замолчала. И добавила смущенно: — Если вы не слишком спешите, я могла бы вас угостить бокалом вина.

И она опять посмотрела на меня снизу вверх своими черными угольками. И что-то в ее глазах было такое, отчего я плечами пожал и вошел. А она улыбнулась и сказала, что очень рада.

А потом мы пили вино, и я попросил у Лив разрешения включить музыку. У нее была точь-в-точь такая же каюта, как у меня. И я быстро полистал меню и нашел нужный альбом. Тот, который мне больше всего нравился. Он называется «Дешевые острые ощущения». Или что-то вроде. Так мне голос перевел. И Лив сильно удивилась, когда услышала эту музыку, и сказала, что она необычно звучит. Тогда я ей рассказал про Дженис и про то, как она жила давным-давно на планете по имени «Земля», и как она не могла найти любовь, и как сжигала себя, чтобы всем вокруг и ей тоже было тепло. А может, просто потому, что по-другому жить не умела. А Лив смотрела на меня внимательно-внимательно. Будто приглядывалась. Вот так же она на меня смотрела в оранжерее. Потом я умолк и мы еще выпили. У меня голова стала кружиться. Это ее вино, хоть и сладкое, всю мою бедную голову наперекосяк перевернуло. И мы слушали музыку, и Лив подбородком на ладони оперлась, и глаза прикрыла. И головой в такт покачивала. А потом вдруг открыла глаза и сказала, что я, оказывается, страстная натура. И что я умею это скрывать. И снизу вверх на меня посмотрела. Она в кресле сидела, а я на его широкой мягкой ручке. Потому что больше в каюте сесть было некуда. Был маленький откидной стул за столом, но он был далеко от кресла, и Лив предложила мне устроиться тут. И когда она посмотрела на меня, запрокинув голову, я опять от ее необычных глаз оторваться не смог. Они как будто горели. И я наклонился и поцеловал ее. Сам не знаю зачем. А Лив обняла меня за шею и тоже меня поцеловала. Так сладко, что у меня в голове все окончательно смешалось. Наверное, это от вина. А голос внутри сказал непонятное: «Потеря ориентации. Стабилизировать положение организма?» А я мысленно сказал, чтобы он заткнулся. И голос обиделся. Правда, ненадолго.

А потом Лив встала и сбросила с себя всю одежду. И мы при этом целоваться продолжали. И когда она разделась, я сильно удивился — как может у обычной с виду женщины, только маленькой, быть такая красивая фигура. Просто словами не передать. Кожа у нее была какой-то матовой. И еще она была смуглой. Или загорелой. Наверное, у меня вид был удивленный, потому что Лив засмеялась тихо и сказала:

— А чего ты ждал? У меня ведь клиника косметологии. — И еще непонятное: — Мелкие радости профессии.

А я ничего лучше придумать не смог, чем:

— Ты очень красивая, Лив.

И ей стало приятно. Я почувствовал. Она совсем меня не боялась. И мы прямо в этом большом кресле стали делать всякие здоровские штуки. Лив большой мастерицей на них оказалась. И постепенно я с себя не только штаны, но и все остальное снял. Когда я с Лив был, то сразу почувствовал, что все идет не так, как в том доме с кожаной мебелью. Потому что там женщины делали все очень старательно, но я их не ощущал. А с Лив все совершенно по-другому. Она мне всю грудь и шею искусала. И спину исцарапала. А мне нисколечко больно не было. Так, совсем чуть-чуть. Но я терпел. И голос мне все пытался сказать про какие-то там повреждения, но я на него так цыкнул, что он тут же умолк. Потому что Лив вдруг застонала так протяжно, и я понял, что ей очень хорошо. Для этого много ума не нужно, так ведь? А потом мы встали и убрали кресло. И достали из стены узкую кровать. И на ней нам еще лучше стало. А потом я взорвался. Ну, не в буквальном смысле, конечно. Просто мне так показалось. И Лив кричала. А голос молчал. Наверное, ему это дело по вкусу пришлось. Как и мне. Только однажды он сказал: «Произвожу восстановление». И мне тепло стало внизу живота, и я снова на Лив набросился. И так мы долго с ней кувыркались, пока она не сказала, что я просто зверь. И улыбнулась загадочно. И я подумал, что она устала, наверное, но сказать об этом стесняется. Потому что она вся такая миниатюрная, а я рядом с ней все равно что шкаф. И мы стали пить вино и разговаривать обо всем. И Лив мне голову на грудь положила и всюду меня гладила. И я ее совершенно не стеснялся. Мне было здорово, как никогда в жизни. Только некстати подумалось, что, наверное, с Мишель эти штуки, что мы тут вытворяли, были бы интереснее. Но потом я постарался и перестал об этом думать. Потому что Мишель где-то там и у нее своя пара. А Лив рядом, и она очень хорошей оказалась. И она теперь моя пара, я точно знаю. Пусть кто-нибудь только попробует ее отобрать!

— Скажи, Юджин, зачем ты летишь на Кришнагири?

Я хотел было промолчать или придумать что-нибудь. Соврать. Я же помню, как надо мной смеялись в кают-компании, когда я правду сказал. Но почему-то ответил как есть:

— Я хочу найти любовь.

А Лив не стала смеяться. Поцеловала меня легонько в плечо и спросила:

— А почему именно там?

— Не знаю. У себя ее найти я не смог.

— По нынешним временам это большой дефицит. Ты уверен, что ее отыщешь?

— Уже нет. Но я буду стараться. Я очень хочу знать, что это такое. Что чувствуешь, когда любовь.

— Большинство людей сказали бы, что то, чем мы с тобой сейчас занимались, и есть самая настоящая любовь.

— А на самом деле?

— А на самом деле это всего лишь секс. К сожалению, — и она грустно улыбнулась.

И я опять почувствовал, как ей одиноко. И поцеловал ее в рыжую макушку. А она в ответ прижалась ко мне еще крепче. И я взял и включил музыку. И Дженис снова хрипло говорила нам о любви и о рыбах, что выскакивают из воды, и о счастливом ребенке в летнее время, и выкрикивала что-то гневно, и в чем-то обвиняла.

— А ты когда-нибудь видела любовь? — спросил я.

А Лив покачала головой и тихо ответила:

— Сначала были розовые мечты о прекрасном принце. Все девочки рано или поздно проходят через это. И о свободе. А свобода без денег — миф. И тогда на первый план вышла карьера. Я долго училась. Много работала. Загоняла себя, как лошадь. Все, кто за мной ухаживал и с кем я спала, казались чем-то временным. Суррогатом, чтобы не было скучно и серо. Допингом. А по мере того, как я вверх продвигалась, как-то так оказывалось, что все прекрасные принцы — просто держатели активов. И мои клиенты к тому же. Оттого они и прекрасны внешне. Увы — только внешне. И у каждого из них обязательно есть своя принцесса — деловой партнер. Теперь я относительно богата и знаю, что свобода — это такая большая сладкая морковка, за которой тянутся наивные мечтатели. Я по-прежнему втиснута в клетку. И вынуждена крутиться там с утра до вечера. Не в силах ничего изменить. Потому что остановиться — значит потерять то немногое, что у меня есть. Все, что я делала эти годы, — это делала свою клетку повыше и попросторнее. У каждого из нас своя клетка.

— У меня нет, — сказал я убежденно.

— Тогда ты счастливый человек. Ты не сердишься на меня?

— За что?

— Ну, не знаю… Мне отчего-то кажется, что я тебя использовала. Ты — как окошко в тот мир, куда мне уже никогда не попасть…

И она потерлась щекой о мою грудь.

— Мне с тобой здорово. И спокойно, — ответил я.

— И мне с тобой. — Она снова подняла голову и посмотрела мне в глаза.

И я в который раз поразился их бездонной черноте.

А потом Лив устроилась у меня под мышкой и уснула. А я лежал и смотрел на нее. Она улыбалась во сне. И я боялся пошевелиться. Чтобы ее не разбудить. Потому что кровать была уж очень узкой. Но потом я тоже задремал. И спали мы долго-долго. Так мне показалось. И пробуждение оказалось не слишком приятным.

Глава 22

О ПОЛЬЗЕ ПРОБУЖДЕНИЯ В ЧУЖОЙ ПОСТЕЛИ

В двери кто-то громко начал стучать. И голос сверху произнес: «Мисс Зори, здесь служба безопасности судна, лейтенант Макариос Масафакис. Прошу разрешения войти по безотлагательному делу». Лив проснулась, посмотрела на меня недоуменно и смутилась отчего-то. Потом натянула на себя простыню.

— Неплохо бы тебе одеться, Юджин, — так она мне сказала.

Почему-то она отводила от меня глаза. И отворачивалась, чтобы я ее лица не видел. Наверное, это оттого, что я голый был. Совсем. Тут я спохватился и начал свои трусы разыскивать. И только я успел в брюки влезть, как дверь уползла вверх и на пороге остановился красивый молодой человек с тоненькими усиками и голубом кителе. Он был выбрит так, что щеки стали синими, и еще он оказался весь в блестящих пуговицах, разноцветных значках и звездочках. На груди у него болтались какие-то сверкающие висюльки на толстых шнурах. И свет от него всюду отражался. И еще у него были большие красивые эмблемы во всех местах. В общем, он был неотразим.

— Мисс Лив, прошу извинить за вторжение. По данным систем наблюдения в вашей каюте находится капитан Юджин Уэллс. Нам срочно необходимо с ним побеседовать, — так он отбарабанил без запинки, а мы с Лив только глазами хлопали. А еще он ко мне повернулся и распорядился: — Прошу вас пройти со мной, сэр.

А потом Лив сказала возмущенно:

— Систем наблюдения? То есть за всем, что в каютах происходит, ведется наблюдение? Ничего себе — «корабль любви». Я подам на вашу компанию в суд, лейтенант!

И блестящий со всех сторон молодой человек отчего-то смутился и начал бормотать, что госпожа его не так поняла и никакого наблюдения не ведется, точнее, ведется, но исключительно в целях безопасности, при этом не всегда и не обязательно визуальное, а чаще просто посредством биодатчиков и… В общем, он совсем запутался и стал пунцовым. И на меня жалобно так посмотрел, словно я ему помочь чем-то мог. А из-за его плеча в каюту норовили какие-то люди заглянуть. И возбужденно в коридоре переговаривались.

А Лив тогда встала и простыню отбросила. И стала надевать чулки. И так сказала:

— Коли все равно за мной подглядывают, кому не лень, так чего уж теперь…

И мне незаметно подмигнула. А лейтенант уставился на нее и совсем дар речи потерял. Только блестел со всех сторон. А люди из коридора стали его сзади подталкивать и шеи тянуть, чтобы лучше видно было. И всё шипели что-то вроде «скандал, скандал». А потом лейтенанта кто-то схватил за плечо и назад дернул. И он как кукла в коридор вывалился. Только его висюльки и звякнули. И его место заняла Мишель. Она полуодетой Лив кивнула и сказала мне:

— Слава богу, ты жив! Я черт знает что думала!

И хотела ко мне подойти, но уж больно в каюте тесно было, и стол ей мешал. И еще она снова на Лив посмотрела, но уже внимательнее, а потом снова на меня. Хотя чего тут смотреть-то? И так все ясно. Даже такой, как я, догадался бы, в чем тут дело. Но Мишель себя в руки взяла и сказала:

— Извините за вторжение, мисс. Искренне сожалею. Вы позволите ненадолго забрать вашего мужчину?

Почему-то она сделала ударение на «вашего». А Лив перестала придуриваться, что-то на себя набросила и на кровать уселась. И ответила устало:

— Я полагала, что ваша пара распалась. Должно быть, я ошиблась. Из-за чего такая суматоха?

— В его каюте был взрыв. Ему повезло, что он не ночевал у себя.

И посмотрела на меня. А я ей улыбнулся. Потом надел рубашку, подхватил коробочку и пошел вместе с Мишель и тем блестящим молодым человеком. Но сначала обернулся и на Лив взглянул. А она так и сидела, придерживая ткань на груди. И смотрела на меня как-то просительно, что ли. А может, ей просто опять грустно стало. Я не успел разобрать. Потому что Мишель меня потянула за руку.

За нами шло много людей, и мужчин и женщин, и все они возбужденно переговаривались, а лейтенант впереди всех был, и вид у него снова стал значительным и гордым. Еще бы — в кои-то веки для него работа нашлась. Люди говорили, что это «безобразие» и что они будут жаловаться, а женщины почему-то больше всех возмущались и говорили, что такому отъявленному негодяю и контрабандисту, как я, не место в приличном обществе, и куда смотрела служба безопасности раньше, а те, что шли совсем позади, меня еще и «разнузданным развратником» величали, но уже не так громко. Правда, мне все равно было слышно. Так уж я скроен теперь — когда хочу, слышу все, что нужно. А Мишель мне говорила, чтобы я ничего не боялся и что скоро во всем разберутся и все будет в порядке. И еще — что она знает, чьих поганых рук это дело. А я и не боялся. Мне просто немного тревожно было из-за того, что так много людей на меня обиделись, а я ничего такого и не делал.

И так мы пришли к двери с надписью «Служба безопасности. Вход воспрещен». И меня внутрь завели. Лейтенант всех попросил остаться в коридоре. И никого не пустил. Только Мишель взяла и вошла следом. И сказала, чтобы лейтенант заткнулся. И еще, что если он будет открывать рот, то в следующий рейс пойдет трюмным матросом на каботажнике. И лейтенант с ней сразу согласился. Он вообще был очень вежливый молодой человек. Кроме того, на него столько всего свалилось, и я, и потом Лив, что он немного не в себе был, хотя виду не показывал.

И стал меня тогда этот лейтенант обо всем расспрашивать. О том, кто я и откуда. И куда лечу. Как будто он сам этого не знает. И про коробочку тоже спросил. Посмотрел на нее внимательно и спросил, что там внутри. А я ответил, что личные вещи. А Мишель сказала ему, что если бы там была взрывчатка или наркотики, то в космопорту меня бы загребли, как миленького. А лейтенант стал просить меня коробочку открыть. А я отказался наотрез. Потому что обещал довезти ее в целости и сохранности. А еще он говорил, что им тут не нужны неприятности и что безопасность перелета — его главная задача и еще много чего. И про традиции тоже чего-то сказал. Они тут с этими традициями совсем с катушек слетели. Даже такому, как я, видно. Еще лейтенант спрашивал, в котором часу я покинул свою каюту. И не было ли там чего-нибудь «взрывчатого». Я ответил, что ничего такого, кроме одежды, у меня нет. А он мне рассказал, что утром стюард принес завтрак, открыл двери моей каюты, и внутри произошел взрыв. И что каюта теперь превратилась бог знает во что, а стюард находится в судовом лазарете. А Мишель добавила, что взрыв был направлен внутрь каюты и был рассчитан на то, что я открою дверь и меня «разнесет к чертям». Тут я немного ее не понял, но по голосу догадался, что это не очень приятное дело. И я пояснил лейтенанту, что ничего про взрыв не знаю. Потому что у Лив ночевал. Потом посмотрел на Мишель и глаза опустил. И покраснел отчего-то. И она тоже стала в стену смотреть, будто там что-то интересное нашла. А потом лейтенант сказал, что оставит нас на минуту, и вышел в соседнюю дверь. А у стены остался хмурый охранник. Такой же, как те, что нас из казино провожали.

Мишель тогда села рядом и стала на меня смотреть. А потом вдруг:

— Юджин, я вела себя глупо.

А я не знал, что ей ответить.

— Готлиб действительно друг нашей семьи. И мы раньше… ну, дружны были, понимаешь? И я как-то сорвалась. Ты знаешь, я ведь замужем. Мне очень жаль. Ты думаешь про меня плохо?

Ее взгляд меня жег просто. Что я мог про нее думать? Кто она, а кто я.

— Какая разница, Мишель? Все эти пары — это же просто игра. Мне такие игры не очень по нраву. А ты в таких делах лучше меня понимаешь.

Почему-то мой ответ ее не устроил.

— Скажи, ты… с доктором Зори из-за меня оказался?

А мне неловко было отвечать. На нас этот охранник таращился и слушал каждое наше слово. А Мишель он, похоже, совсем нипочем был. Будто стол какой.

— Я с ней случайно познакомился. Когда стоял в оранжерее. Она тоже осталась без пары.

Мишель после этих слов вся будто закаменела. Наверное, я ее обидел чем-то. И опять не понял — чем именно.

А потом вошел крупный такой мужчина в фуражке. Весь в белом. И на нем все золотом блестело. И погоны, и какие-то нарукавные штуки. И охранник вытянулся и честь ему отдал.

— Госпожа баронесса. — Мужчина коротко поклонился.

— Здравствуйте, капитан, — ответила ему Мишель и со стула поднялась.

— Господин капитан, — и этот представительный мужчина мне тоже кивнул.

Тут я понял, что он со мной так здоровается. И тогда я встал и сказал:

— Здравствуйте, сэр, — и очень это у меня солидно вышло. Как по-настоящему.

И снова зашел лейтенант и за спиной капитана встал.

— На борту вверенного мне судна произошло чрезвычайное происшествие, — так капитан речь свою начал. — Возникла опасность для жизни пассажиров и экипажа. Один член экипажа серьезно пострадал. Давайте попробуем разобраться, что мы имеем…

И давай он мне красивые слова произносить про долг и честь и про ответственность. И про то, что мне, как человеку военному, все это должно быть ясно. Ну и, конечно, про традиции упомянул. Раз пять. Или даже больше. Я со счета сбился. Он говорил о недопустимости конфликтов между пассажирами, равно как и противоправных действий на борту — тут он на мою коробочку глянул — в любых проявлениях, потому что лайнер является территорией, на которую распространяется власть Императора и законы Империи. И вся его речь сводилась, похоже, к тому, что я стал объектом преступного преследования ввиду — и опять на коробочку внимательно посмотрел — специфики моей нынешней деятельности, по всей видимости, также противоправной. И что ему очень жаль, но он вынужден принять непопулярное решение, которое, тут он опять сказал о традициях, является для него очень трудным выбором, но тем не менее необходимым, и все это — в целях заботы о сохранности вверенного ему имущества компании и для обеспечения безопасности личного состава и пассажиров. В общем, он сделал заключение о том, что для моей же пользы мне следует сойти с корабля на ближайшей орбитальной станции и, таким образом, уйти от грозящих мне неприятностей. И еще посоветовал сменить род занятий, «по всей видимости, недостойный офицера Имперских вооруженных сил». И в который раз на коробочку глядит. И чего они все к ней прицепились? Кроме того, капитан с глубоким прискорбием сообщил, что случай является форс-мажорным, и в сложившихся обстоятельствах у него нет полномочий производить возврат средств, уплаченных мною за билет до Кришнагири Упаван. Но он выражает уверенность, что удачная игра в судовом казино с лихвой компенсировала мне материальные неприятности. В общем, все, что я понял, — это то, что меня высадят на ближайшем промежуточном пункте. И пока капитан говорил, меня не оставляло ощущение, что ему почему-то стыдно все это мне вдалбливать. Как будто он недоговаривает чего-то.

Тут Мишель сказала:

— Капитан, вы прекрасно понимаете, кто стоит за этим инцидентом. И тем не менее идете на недостойные офицера меры.

На что он спокойно возразил:

— Конечно, понимаю, госпожа баронесса. Я прекрасно осведомлен обо всем, что происходит у меня на борту. Но если я высажу — заметьте, без должных оснований, — того, кого мы оба имеем в виду, вашему протеже это вряд ли облегчит жизнь. А компании и мне лично — сильно усложнит. Пассажиры, что стоят сейчас за этой дверью, да и многие другие, ждут от меня радикальных решений. Только такие меры могут их успокоить и доказать, что судно и впредь останется безопасной территорией. Не думаю, что с вашей стороны корректно обвинять меня в трусости.

— Именно это я и хотела вам сказать, капитан. Вы тут просто на цыпочках перед всякими подонками танцуете. Всего доброго.

И она вышла из комнаты. Прямо в любопытную толпу за дверью. А капитан слегка от ее слов покраснел. И мне так сказал:

— Ближайший пункт маршрута — Йорк. В оставшиеся сутки, мистер Уэллс, вам будет предоставлена другая каюта такого же класса. Под надежной охраной. Рекомендую вам, для вашей же безопасности, не покидать каюту.

Вот так меня и вышвырнули с этого самого «лайнера».

Глава 23

ДОМАШНИЙ АРЕСТ, ИЛИ ПРОВОДЫ ИДИОТА

И я провел остаток пути до Йорка в новой каюте. И Мишель — она упрямой оказалась, что твоя ослица, — сидела со мной. Все это время. И Готлиб тоже приходил. И сказал почему-то, что он сожалеет. И что если мне нужна какая-то помощь, то он к моим услугам. Правда, я чувствовал, что он просто из вежливости так говорит. И чтобы Мишель приятно было. Я ему тоже вежливо сказал: «Благодарю, Готлиб». Бывают такие слова, оказывается, которые люди друг другу просто так говорят. Без смысла. Вроде бы так принято. И он ушел. Потому что у меня не было места, чтобы кто-то еще сидел. А стоять у меня неудобно. Уж больно тут тесно. И еще Мишель была с ним холодна. Даже не смотрела на него почему-то. Я решил, что они поссорились. Такое бывает, я знаю. В общем, он помялся немного и пошел себе. А потом, все как будто сговорились. Приходили какие-то женщины, чтобы выразить «восхищение». При этом все время переводили глаза с меня на Мишель и лепетали что-то бессвязное. Один мужчина сказал, что он «корреспондент», и не желаю ли я… Тут я не успел дослушать, потому что Мишель его за двери вышибла. Еще один пожелал мне удачи и сунул карточку с адресом отеля на Йорке. Молодая супружеская чета изъявила желание сняться со мной «на память». Честно говоря, больше всего мне бы хотелось, чтобы Лив пришла. А больше я никого видеть не хотел. Потому что знал, что Лив сейчас очень одиноко. Но я стеснялся Мишель. И какие-то люди все шли и шли, и говорили мне что-то, о чем-то спрашивали, расписывали какие-то дома и маршруты, а потом нам обоим эти бесконечные визиты надоели, и Мишель сказала охраннику, чтобы тот не пускал никого, кроме стюардов с едой. И мы остались одни. Так и сидели молча. Она — в кресле, а я на откидном сиденье за столиком.

— Покушение на тебя — большое событие тут. О нем будут говорить как минимум неделю. Ты теперь знаменит. Скрасил серые будни путешественников, — съязвила Мишель.

Я теперь могу отличать, когда она говорит серьезно, а когда шутит. Когда она шутит и при этом злится — это называется «язвить». Ну а я промолчал. Что тут скажешь… Я вообще теперь не знаю, как себя с Мишель вести. И чего она со мной возится. Не люблю, когда со мной нянчатся. Я понял это недавно, когда вспоминал, как Кати или Роза делали у меня дома уборку. И сразу вспомнил, как они со мной обращались. Как с вещью. И вот теперь мне становится не слишком хорошо, когда я это чувствую, а когда мне нехорошо, я уже не терплю, как раньше, а делаю, как мне надо. Просто Мишель — не как все, и сказать ей, что мне не по нраву, как она себя ведет, я не могу. Стесняюсь, наверное.

— Хочешь, сходим в кино? — спросила она.

— Капитан приказал мне оставаться в каюте.

— С каких пор ты такой послушный?

— С тех самых, как меня хотят прихлопнуть.

Это слово — «прихлопнуть» — я недавно услышал. И запомнил. Очень емкое понятие. Прихлопнуть можно комара. Или бабочку. Потому что они маленькие. Так и меня хотели. Будто комара. И я включил музыку. Сначала Дженис. А потом ребят, которые себя почему-то «жуками» называли. Так мне голос перевел. А потом других. «Катящиеся камни». В те времена все себе какие-то странные имена придумывали. Но я научился не обращать внимания на названия. Слушать только музыку. Нипочем бы не подумал, как много на свете хорошей музыки. И как я раньше без нее обходился?

И Мишель сидела тихонько и в стенку перед собой смотрела. А потом ноги подобрала и устроилась в кресле с ногами. Я видел, что ей не слишком удобно, но она все равно не уходила.

— Почему ты не идешь спать, Мишель? Готлиб может обидеться, что ты у меня ночью сидишь.

А она посмотрела на меня грустно и ответила, что это нечестно — так говорить.

— Почему?

Мишель глаза отвела и сказала, что она очень сожалеет. И что она уже извинилась. И вообще — какого черта она передо мной оправдывается! И губу прикусила. Я подумал — как все иногда просто. Извинился, и все. Будто и не было ничего. И вообще — чего я себе навоображал? Меня к ней просто парой приставили. Чтобы глупостей не наделал. Не залез, куда не следует. Ну, и попутно, чтобы мы не скучали. Мы и не скучали. Игра такая. И ни в чем Мишель передо мной не виновата. И я ей сказал:

— Ты не должна ни в чем оправдываться. Мы ведь просто попутчики. Я заметил — тут многие по многу раз пары меняют. И нисколько не грустят.

Я так ее успокоить хотел. И сделать так, чтобы она не злилась. Мне просто поговорить с ней хотелось, как раньше. Ведь скоро мы прилетим на какой-то «Йорк» и больше никогда с ней не увидимся. Но она не успокоилась. Наоборот — посмотрела на меня очень обиженно.

— Зачем ты так со мной, Юджин? — И голос у нее дрогнул, столько в нем всего было.

И я совсем смешался. Все, что я ни делаю, все как-то наперекосяк выходит. Знаете, каково это, когда все наперекосяк? Тогда я встал и на край кресла пересел. Как тогда, у Лив. И Мишель меня обняла и щекой к моему животу прижалась. И глаза закрыла.

— Тут опять могут чего-нибудь взорвать, — сказал я ей тихо.

А она ответила тоже тихо, не открывая глаз:

— Пускай. Это все из-за меня. Я тебя в это втравила. Ты не сердись на меня, ладно? Если бы ты знал, как мне жаль.

— Что ты, Мишель. Как я могу на тебя сердиться.

И она мне улыбнулась грустно. И мы стали так сидеть. Потом Мишель задремала, и я сделал музыку потише. И сидел возле нее всю ночь. Смотрел сверху на ее лицо. Она во сне иногда хмурилась. А иногда становилась очень серьезной. Словно спорила с кем-то. Или слегка улыбалась. За ней интересно было наблюдать. Только сейчас я ее как следует рассмотрел. Лицо у нее было круглое. Вовсе не такое, как в рекламе на картинках рисуют. И тонкий нос. Ресницы пушистые. Нижняя губа слегка пухлая. Ямка на подбородке. И морщинка вертикальная внизу лба. Прическа ее растрепалась и набок сползла. И весь лоб виден стал. Она была очень красивая. Очень.

А потом к нам постучали и сказали, что мы прибыли на Йорк.

Я шел и рядом со мной — Мишель. И на нас много людей смотрело. И когда мы к главному шлюзу подошли, там стояло много офицеров. Все в белом. И капитан. Он мне вежливо так кивнул, мне и Мишель, но я почему-то ему не ответил. И он стал в сторону смотреть. И все эти белые и блестящие офицеры, когда мы через их строй проходили, они не в себе были. Словно стеснялись. Я это чувствовал. Наверное, тут все дело в их «традициях». Уж не знаю чем, но нарушил я их крепко. Очень они тут этого не любят. И я понял, что они, в сущности, не такие уж плохие люди. Даже наоборот. Просто бывают такие обстоятельства, когда даже хороший человек должен делать вещи, которые ему не по нраву. И ничего тут не попишешь.

Мишель меня проводила до самого конца. До стойки с надписью «Пограничный контроль». И там я Лив увидел. Она стояла в сторонке и смотрела на меня. А когда я ей улыбнулся, она подошла к нам. И сказала Мишель:

— Госпожа баронесса, вы позволите сказать пару слов вашему спутнику?

И при этом смотрела только на меня. Мишель пожала плечами и отвернулась. А Лив привстала на цыпочки и поцеловала меня. А я ей ответил. Губы у нее были мягкие-мягкие. Она дала мне свою карточку, где все ее номера и прочее. Сказала, если буду на Сьерра-Вентане, чтобы обязательно ей позвонил. Если захочу, конечно. И что она будет очень рада. Потом она замолчала. Мы просто смотрели друг на друга и молчали. Она была классной, Лив Зори, владелица клиники косметологии.

— Мне было очень хорошо с тобой, Юджин Уэллс, — и улыбнулась грустно. — Желаю тебе найти свою любовь. Где бы она ни была.

А потом Мишель взяла меня под руку и отвела в сторону. Достала что-то из сумочки и мне дала. Маленькую штуку, похожую на мой жетон. Сказала, чтобы я не глупил и сразу же нанял себе охрану, когда на Йорк прилечу. И что тут на все расходы хватит. И что она будет на Руре через две недели. И чтобы я с ней обязательно связался. Только я ее карточку не взял. Не знаю почему. Хотя Мишель и просила меня очень. Мы еще немного постояли молча, а потом она меня обняла. Крепко-крепко.

— Спасибо тебе за все, Юджин. Ты настоящий мужчина. Таких сейчас не осталось. Прости меня, если сможешь.

И у нее глаза стали мокрые. Что тут скажешь? Хоть сам плачь. Такой комок у нее внутри был. И все люди, что вокруг были, и те, что в форме, и просто прохожие — все на нас с любопытством оглядывались.

— Ну-ну, Мишель. Ты же целая баронесса. А я простой дурачок. Что будет с твоей репутацией? — сказал я ей. И улыбнулся.

И она мне тоже. Сквозь слезы. Голос внутри что-то у меня спросить хотел, но я ему не разрешил.

— Ты и вправду дурачок, — так она мне ответила. И по щеке меня погладила.

А я сунул свою коробочку под мышку и пошел к людям в форме. А маленький человек, тот самый, что был на станции возле Нового Торонто, тоже пошел за мной. Немного поодаль. Наверное, он думал, что я его не вижу. Но я видел. И голос мне сказал: «Опасность. Обнаружено недружественное наблюдение». И я понял, что он это про того самого человека.

Глава 24

ТАМОЖЕННЫЙ БЛЮЗ

Эти люди в форме расспрашивали меня и так и эдак. Все хотели выяснить, с какой целью я прибыл на их планету. Это имперская планета, не колония. Нравы тут строгие. А я не знал, что ответить. Сказал, что мне на Кришнагири надо. Потом мой жетон куда-то сунули. И офицер в темно-синем кителе сделал кислое лицо. Потому как вышло, что у меня два каких-то там «срока» имеются, и я, оказывается, автоматически получил имперское гражданство. И теперь могу кататься куда вздумается. Но ему уж очень меня пускать не хотелось, я чувствовал. И он начал еще всякие вопросы мне задавать. Про то, чем собираюсь заняться на Йорке, потому как на Кришнагири мне с таким «счетом» нипочем не улететь. Спрашивал, какими навыками обладаю. Я ответил, что раньше умел летать. Он смешался отчего-то. Сказал: «Ну да, ну да…». И повел меня в какую-то темную комнату. Там мне приказали раздеться. И положить вещи в «камеру». Я разделся. И положил. Все, в том числе и коробочку. И меня начали чем-то просвечивать. По мне какая-то рамка ездила. И голос мне сообщил, что обнаружено излучение, близкое к рентгеновскому. И предупредил о недружественном воздействии. И меня там долго так и сяк крутили во всяких штуках. Так что мне холодно стало, и кожа мурашками покрылась. И голос спросил, не включить ли ему режим «электронного противодействия». А мне так все надоело, что я ему ответил: «делай что хочешь». Тогда он сказал «Выполнено», и в плечах вдруг защипало. А потом запахло горелым, все эти рамки остановились, зажегся свет и какие-то люди стали бегать вокруг и ругаться друг с другом. А на меня никто внимания не обращал.

И пришел тот же офицер, только еще больше хмурый, и сказал, что у них тут «небольшие неполадки со сканирующей аппаратурой». А я ему ответил: «Долго мне тут еще голым прохлаждаться?». И еще сказал, что я офицер. Капитан Уэллс и все такое. И про планету базирования. Очень уж это на всяких шпаков действовало. Не знаю почему. И офицер этот скис. Начал извиняться. Говорить про какие-то «оперативные сведения». И про коробочку спрашивать. Сказал, что сканирование не выявило никакого содержимого. Спросил, знаю ли я, что она пуста абсолютно, и зачем я ее повсюду с собой таскаю. А я ответил, что это мои «личные вещи» и что я могу с ними делать все, что хочу. И рыться в них никому не позволю. Тут этот офицер с кем-то переглядываться начал. И этот кто-то знаком ему показал: мол, не видишь, не в себе парень. И меня пропустили. И даже одежду отдали. И коробочку. И еще равнодушная женщина мне чего-то едкого в плечо вкатила. Приставила блестящую штуку, и — пшик! «Прививка, сэр», — так она мне сказала. А я спросить ничего у нее не успел, как она уже следующего из очереди обрабатывала. И бегущая по полу стрелка мне дорогу к челноку показала. А там у меня снова денег попросили. Без этого в челнок никого не пускали. И тут я обнаружил, что за мной уже не один человек наблюдает, а два. Который второй, тот делает вид, что он тут работает. С каким-то толстым шлангом туда-сюда ходит. И голос мне подтвердил, что да, точно, двое. Да еще и излучение какое-то сканирующее обнаружил. И какой-то «пассивный радиоисточник» на мне. В области шеи. И что источник этот меня «демаскирует». Порекомендовал «нейтрализовать». Я плечами только пожал. Мне-то что. У меня Мишель из головы не шла. То, как она плакала. И Лив. Совсем я запутался. Плохо быть не таким, как все. И голос сообщил, что «демаскирующий фактор нейтрализован». И я уселся в удобное кресло и пристегнулся ремнями. Потому что на этом челноке тоже была улыбчивая девушка в красивой синей пилотке, и мне не хотелось ее расстраивать, как было в прошлый раз. Сегодня-то я точно не буду песни петь.

А маленький мужчина сел в самом последнем ряду. Сзади меня. Я видел. И перед самым закрытием шлюза в челнок тот самый человек, что шланги по коридору тягал, вбежал, запыхавшись. Наверное, он здорово расстроился из-за той маленькой штучки, что была на мне и перестала работать. И тоже на заднем ряду уселся. Места там какие-то особые, что ли? А потом что-то зашипело, и у меня заложило уши. И пол под ногами задрожал. И мы полетели.

Глава 25

ПРИЯТНОЕ МЕСТЕЧКО, ИЛИ ВНОВЬ МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК

Йорк оказался каким-то вонючим. То есть не то, чтобы он отвратительно пах, нет. Просто у него был свой особый запах. Так водоросли мокрые пахнут, когда на солнце долго полежат. Как я потом узнал — это запах болот. Весь этот имперский Йорк — сплошные соленые болота. Тут даже моря ни одного нет. И рек. И даже озер. Тоже мне, планета. И чего они тут все нос задирают?

И еще шел дождь. Противно так моросил сверху. И народу вокруг было, несмотря на то, что ночь, — просто жуть. Такую прорву я даже на орбитальной станции не видел. Я как вышел из автобуса, что нас от челнока отвез, так и ошалел. Стою себе и понять ничего не могу. Как тут люди живут? Сплошной муравейник. Все куда-то бегут, толкаются. Крик стоит — что на твоей распродаже. И рядом что-то огромное, черное, все в каких-то круглых заворотах, в огнях, голову вверх поднимешь — едва верхушку видно. Я догадался, что это здание вокзала. И все, кто из автобуса со мной вышли, тоже куда-то побежали. Сразу в толпу влились. И я один остался. То есть не совсем один, конечно. Меня все время толкал кто-то, люди вокруг так и суетились. Ну и те двое, что за мной ходят, тоже недалеко были. Один делал вид, что читал большие буквы, которые в небе вспыхивали. Это называется «реклама». А другой вроде как в толпе кого-то искал. И при этом все время нечаянно на меня смотрел. И мне это перестало нравиться, а еще я тут не знал никого, и поговорить тут не с кем. И я к ним подошел. Я сказал им:

— Ребята, а чего вы за мной все время ходите?

И тот, что со шлангами раньше был, сделал удивленное лицо и спросил:

— Простите, это вы мне, сэр?

Но как-то неправильно он удивился. Даже мне это заметно стало. А маленький человек в сером плаще сразу глазами забегал, сначала на меня, а потом на того, другого человека, который как бы тут работает. У которого эмблема большая на куртке и кепка фирменная с козырьком. И еще он испугался. Будто я ему невесть что сказал. Пробурчал чего-то и в толпу шмыгнул. И я решил, что если они не хотят со мной разговаривать, то не очень-то и надо. Может, им нравится из себя дурачков строить. Знали бы они, что чувствуешь, когда на самом деле такой и есть, нипочем бы себя не стали так вести. Точно вам говорю.

А потом я решил, что нужно куда-то ехать. И начал думать — куда именно. Я ведь тут не знал никого. И что делать дальше, тоже не знал. Хорошо бы тут такого же доброго человека встретить, как Анупам. Хотя вряд ли мне так повезет. Люди тут все какие-то озабоченные. Посмотрят на тебя равнодушно и дальше спешат. Нет им дела ни до кого, кроме себя. Но тут я ошибся. Потому что следующий человек, который на меня наткнулся, глянул на меня из-под мокрой кепки и спросил:

— Не желаете уехать до столицы, сэр? Очень недорого! — тут он сделал паузу, посмотрел на меня внимате-льно и добавил: — Для вас всего сто кредитов, сэр! Это большая скидка. Эти летучие такси с вас втридорога сдерут, сэр!

Мне показалось, что он не от радости улыбается. И вовсе ему невесело со мной тут разговаривать. И что он это вроде как по обязанности делает. И сам не верит тому, что говорит. Но другие люди и того хуже были. И я согласился.

Потом мы долго куда-то шли сквозь толпу, обходили здоровущие автобусы и разноцветные машины, много-много машин, я часто запинался или на кого-нибудь наталкивался, это все оттого, что меня все время фонари яркие слепили. Как-то они тут устроены, что больше в глаза светят, чем на дорогу. И иногда прямо над самой головой с шумом пролетали мокрые блестящие машины. Совсем как настоящие, только без колес. Так низко летали, что мне хотелось голову спрятать.

И человек, тот, что в форменной кепке и с эмблемой, далеко позади остался. И сказал будто сам себе: «Объект обнаружил наблюдение. Перехожу на дистанционное слежение. Обнаружено преследование объекта группой невыясненных лиц. Канал восемь-девять задействован на сопровождение. Запрашиваю силовую поддержку по ориентиру на мой маяк». И еще много чего, но я и половины не понял. Хотя и услышал все, до последнего слова. И еще голос внутри снова меня предупредил о недружественном внимании. И об объектах сопровождения, обладающих точечным радиоизлучением и классифицированных как «биоэлектронные системы слежения типа „мошка“». Но я внимания на него не обратил. Потому что к тому времени мы добрались до машины наконец. И поехали.

Ехать было поначалу интересно. Шоссе все ярко освещено, и широченное — ужас! Я такой широкой дороги никогда не видел. И машин вокруг — море. Повсюду — слева, справа, впереди, сзади. Кажется, руку высуни из окна— и можно соседнюю машину потрогать. И все они тоже огнями сияют, и на их боках свет играет. В общем, ярко все было поначалу. А потом стало скучно. Мы все едем и едем, и машины вокруг тоже — все едут и едут, а дождь сверху все моросит, и вокруг все одно и то же. Или какие-то лужи с травой, или высокие корявые деревья, которые как будто на цыпочках стоят. Потому что под ними — тоже вода. Так мы и ехали — вода и деревья, деревья и вода. Совсем мне тут не понравилось.

А водитель всю дорогу болтал, будто у него рот не закрывался. Говорил про то, какая сегодня хорошая погода. И еще, что вода подешевеет, потому что дождь уже неделю идет и резервуары наполнились. И машиной своей хвастался. Типа — запросто все триста идет, и мокрая дорога ей нипочем, вот только поток плотный, а то бы он меня вмиг домчал. По всему видно — я человек солидный и потому тороплюсь в Плим. На деловую встречу, не иначе. А я его слушал и молча головой кивал. Сначала-то я отвечать ему пытался, но быстро понял, что он вовсе не со мной говорит, а как бы сам с собой. Привычка у него такая. К тому же я не очень люблю разговаривать с людьми, которые врут. А этот врет на каждом шагу. Вот, к примеру, он сказал, что погода замечательная. Как будто я не вижу, как с неба противная морось сыплется. Так что ехать мне быстро надоело. И скорее уже хотелось в этот их Плим — столицу то есть— попасть.

— Вам в гостиницу, сэр? — так меня этот водитель спросил.

А я не знал, что ему ответить. Голос мне подсказал, что гостиница — место такое, где можно жить какое-то время. Тогда я кивнул. А водитель начал расписывать какого-то пьяного токаря, говорил, что это в хорошем тихом районе, и недорого, и полный пансион, и постояльцы все сплошь такие, как я, люди солидные и при деньгах. Тут я понял, что «Пьяный токарь» — название такое. Только вот, если там все такие, как я, жить там не слишком здорово будет. Так я подумал. Но водитель все равно меня не слушал и расписывать всякие штуки продолжал — и девочек каких-то, и персонал, и чистые номера, и приветливых соседей. Чтобы он от меня отстал, я просто кивал молча. И слушать его перестал.

Так мы ехали, ехали и наконец подъехали к этому их Плиму. Одно хорошо — луж в нем не было. И деревьев. А то я уже начал бояться, что мне среди этих луж жить придется. А так все каменное вокруг: и дома, и дороги. Даже фонарные столбы и те были каменные. И дома становились все выше и выше, пока я совсем их верхушек видеть не перестал, но тут машина свернула, и мы поехали в место, где дома были поменьше. И так мы еще долго куда-то сворачивали, а потом еще и еще, и по кругу ездили, и у меня совсем уже голова кружиться стала, так мы кружили. Место, где мы ехали, было не очень красивым. Улочки все узкие и почему-то без фонарей. И машин тут не было. Дома стали все низкие, одинаковые и часто без окон. А водитель все болтать продолжал и уже начал врать про то, как лучшим постояльцам бесплатную еду из ресторана прямо в номер приносят.

Тут голос внутри сказал мне, что обнаружено недружественное наблюдение. Он так часто стал это говорить в последнее время, что я даже привык. И внимания не обращал. Пусть себе говорит, если ему так нравится. Только водитель будто услышал его. Говорить стал урывками и как-то бессвязно. И все назад оглядывался. То на меня, то в окно. А потом и вовсе замолчал. И давай себе руль крутить. Мотор у машины взревел. Дома по сторонам стали так быстро мелькать, что у меня в глазах зарябило. А еще я увидел, как за нами другая машина едет. Потому что ее свет все время на меня попадал. Только мы свернем куда, и она за нами. И снова яркий свет в окно. И так мы долго ездили, и вот уже я заметил, как за нами не одна, а целых две машины едут. И фарами нам мигают. Водитель мой совсем сдулся. Сгорбился, голову в плечи втянул, зубы сцепил и так рулил, что меня чуть не стошнило. Только те машины все ближе были. И вот он не выдержал и так мне сказал:

— Знаете, мистер, меня ваши дела не касаются. Я простой водила. Ничего не видел, ничего не слышал. Давайте-ка я вас от греха подальше за поворотом сброшу, а?

И я понял, что он сильно боится. И тех, кто сзади едет, и меня тоже. Меня даже больше. Когда я коробочку свою поднял, чтобы она по сиденью не прыгала, он сразу испариной покрылся. И так повернул, что я на бок свалился. И тут дверь распахнулась, и я на улицу выкатился. Прямо под дождь. Хорошо хоть, что коробочку успел к себе прижать, а не то потерял бы ее, точно вам говорю. А мотор взревел, и такси умчалось. И я в темноте между домами лежать остался. Правда, тут же мимо с шумом те две машины пронеслись. Чуть меня не задели. И пока я вставал, впереди какая-то суматоха началась. Из-за домов как затрещит что-то! И потом — БУХ! И светло на мгновение стало. И потом сверху что-то громко загудело. Когда я вышел на дорогу посмотреть, что случилось, то за углом увидел, как мое такси в стену врезалось. И все в дырках каких-то. А рядом с ним те две машины, что за нами ехали. Только они все разворочены были и горели. А сверху большая летучая штука опускалась. И из нее люди выпрыгивали и к такси бежали. И еще из этой штуки что-то громко трещало. И те машины, которые горели, от этого все время подпрыгивали. В общем, я подумал: здорово, наверное, что меня в том такси не оказалось. И еще — люди тут какие-то странные. И пошел себе в другую сторону. Только грязь с себя отряхнул. Решил — нечего тут стоять, а то и мне тоже достанется. Одно хорошо: маленького человека, что всюду за мной ходил, я больше никогда не видел.

Глава 26

ТЯГА К НЕПРИЯТНОСТЯМ

Этот город — Плим, скажу я вам, вовсе не тот пригород, в котором я привык гулять. Я больше часа бродил в темноте под дождем и никого не встретил. С неба все сыпало и сыпало. И я окончательно промок. И к тому же, два раза по колено провалился в какие-то ямы, которые с виду выглядели как маленькие лужицы. Что тут поделаешь. Не везет мне в последнее время.

А потом я куда-то вышел. На улицу, по которой иногда машины ездили. К этому времени стало уже почти светло. То есть не так, как обычно светло бывает, — просто один край неба стал немного ярче, чем остальные. А так — как была над головой темно-серая пелена, так и осталась. Тут и неба-то нормального нет, на их имперском Йорке. Бедные люди. Думаю, если бы они увидели небо на Джорджии, то нипочем не захотели бы тут оставаться.

Люди мне тоже стали встречаться, только они все больше куда-нибудь норовили шмыгнуть и исчезнуть раньше, чем я у них дорогу спросить мог. Тут повсюду какие-то темные проходы, двери, лестницы. Я вроде бы чувствую, что люди вокруг есть, но никак не могу ни с кем из них близко столкнуться. Только однажды парень на маленьком двухколесном устройстве совсем близко проехал, так, что меня его фара ослепила, а потом возле угла остановился, чем-то к столбу свою машинку привязал и тоже куда-то нырнул.

И тут ко мне вежливый мужчина подошел. Сказал, что сразу понял, что я тут новичок и что у меня затруднения. И помочь предложил. Он мне сразу не понравился, потому что внутри у него недоброе таилось. И улыбка у него была фальшивой, будто приклеенной. Но вокруг никого, а я в этом их Плиме ничего не знаю. И еще я есть захотел. И спать. Поэтому я спросил у него, где тут можно поесть и выспаться. А он улыбнулся и сказал, что нет ничего проще. Что тут рядом. И он меня может проводить. И я за ним двинулся, а он шел впереди, улыбался и все время на меня оглядывался. А голос снова сказал о скрытом сканировании. И еще, что ментальный фон объекта отрицательный. Будто я сам не понял. Но уж больно у меня живот от голода подвело. Как будто не ел целую вечность. И так мы сначала улицу перешли и в один переулок свернули, а потом в другой, где стены над головой почти смыкались. И голос меня предупредил, что отрицательный ментальный фон усиливается. Да я и сам понял, что дело нечисто. Даже такому, как я, стало ясно, что дела плохи, когда сзади из дверей двое вышли и дорогу мне загородили, а мой проводник повернулся и улыбаться перестал. И сказал ласково почти:

— Ты не бойся, дружок. Сейчас я тебя отвезу туда, где никогда есть не хочется. И спать в тепле можно вволю. Хоть целый день. И штучку мне свою отдай. Зачем она тебе?

Только у меня от его ласкового голоса мурашки по спине побежали. Я хотел пройти, но он меня крепко ухватил за плечо и к мокрой стене прижал. Я понял, что он хочет коробочку мою отнять. И рванулся. Оказывается, я сильный, потому что мужчина от меня далеко отлетел. Но двое других ко мне бросились. И один нож узкий достал. И опять я железным стал. Таким тяжелым, словами не передать. И тому, кто с ножом, рукой своей, той, что как бревно, в грудь ткнул. Со страху не рассчитал, наверное. Потому что человека этого так назад отбросило, что у него зубы на лету лязгнули. И еще он сильно ударился спиной о стену и в лужу упал. И голос мне доложил, что объект выведен из строя. Но тут ко мне двое других «объектов» кинулись с двух сторон и давай меня кулаками молотить, да так, что я едва успевал им плечи подставлять. И еще двое откуда-то выбежали. И я стал крутиться, как волчок. И на колено приседать. Толкать плечом. Ногами их бить. И даже головой. Они все упорные были и сильно на меня сердились, будто я их обидел чем, но я все равно был прочнее. Потому что когда они меня били, от меня их кулаки отскакивали. А когда я их — у них внутри что-то хрустело. Вот только коробочка мне здорово мешала, и я боялся ее отпустить, чтобы не потерять. И чтобы в луже не вымочить. Уж больно кругом воды много было. А так мне даже хорошо тут стало. В этом их Плиме. Я почему-то почувствовал себя непобедимым. И внутри поселился какой-то задор. Мне стала нравиться эта «акция», как ее голос обозвал. И приехала машина, и оттуда выбежали еще люди и тоже на меня сердились, и в драку на меня бросились. А я к тому времени совсем один остался: все, кто на меня сердился до этого, уже у стен лежали. Я же говорил — хрупкие они какие-то были. И я засмеялся, будто во сне, и снова начал крутиться и руками размахивать. И эти люди тоже хрустели. А потом голос предупредил, что обнаружено «оружие неконтактного действия», но уже поздно было, потому что вдруг сверкнуло что-то, и руки-ноги у меня стали вялыми, будто из картона, а вовсе не из железа. А голос сообщил, что система восстановления задействована. И меня схватили и в машину поволокли. А я только одно и мог, что за коробочку свою цепляться, чтобы ее не потерять.

И парень этот, что с маленькой машинкой, он как раз ее от столба отвязывал, увидел нас и рукой мне махнул. И крикнул непонятное: «Сваливаем!» А я догадался, что это он мне помочь хочет. И из последних сил толкнул тех, кто меня тащил, и к нему побежал. И сел сзади него на сиденье. И за парня крепко ухватился. Потому что больше не за что было. Машинка называлась «мотороллер». Она застрекотала, и мы поехали. А люди эти сзади бежали и ругались. А потом стали нас на машине догонять. А парень, что впереди меня сидел, вдруг завизжал тоненько, как кролик, так, что я сразу понял, как ему страшно, и мы в какую-то узкую щель с ходу юркнули. И машина за нами проехать не смогла.

Так мы по всяким узким щелям еще долго петляли и наконец в какое-то место приехали. И я сказал этому парню «спасибо». И еще мне очень жалко было, что у тех людей оказалось это самое «неконтактное оружие», потому что мне понравилось так драться, и я бы еще руками помахал. Как странно. Я за собой такого раньше не замечал.

И когда я ему «спасибо» сказал, вдруг почувствовал, что болит у меня все неимоверно. И одежда кое-где порвана. И говорить трудно, потому что губы от крови склеились. И нос совсем не дышит. Что-то у меня опять неправильно вышло. Потому что, когда дрался, я был железным и боли не чувствовал. А когда перестал, стал снова из кожи и оказался весь побитый. В следующий раз нипочем таким дураком не буду.

Мы стояли во дворике какого-то дома. Тут тоже, как и везде, все было каменное. Весь этот Плим — сплошь серый камень. И вода текла по лицу, и мне всюду щипало. А парень этот, что меня спас, сказал, что дурак он последний, что ввязался во всю эту «хрень». И что «кодла» его теперь «вычислит». А если не вычислит, то «капнет смотрящему». А у того «дело туго стоит». И ему тогда «кранты». В общем, много всего непонятного мне сказал. И даже голос внутри не слишком мне помог. Я заметил: он норовит подсказать там, где не нужно. А где нужно — становится такой же недоумок, как и я.

— Куда теперь пойдешь? — так меня парень спросил.

— Не знаю. Я тут не был никогда.

— Ты приезжий, что ли? Тогда все ясно. А я-то гадаю — как ты умудрился на трансферов нарваться?

— На кого?

— Те, кто тебя уволочь пытался, это же трансферы. Поставщики органов в подпольные клиники. В нормальных больницах тебе что хошь вырастят, были бы деньги. Даже голову, ежели заплатить сможешь. А у всякой шпаны с деньгами швах. Вот и приходится покупать готовые запчасти по дешевке. Смотри. — И тут он мне свою руку показал. И я удивился. Потому что парень был весь смуглым и черноволосым, совсем как Анупам. А одна кисть у него оказалась белой. Ну, абсолютно. Почти как у меня. И еще она была больше другой, той, у которой цвет нормальный.

— Год назад в аварию попал, руку раздробило. А мне без руки никак. Без руки трудно. Если в больницу — тыщ пять слупили бы за новую. А так — всего семь сотен и снова как новенький. А что цвет другой, так даже прикольнее. Девочкам нравится, когда я разноцветный. Знаешь, какие у меня киски! М-м-м-м… — и парень сладко зажмурился. — Тебя зовут-то как?

— Я Юджин. Уэллс. Капитан… — и язык прикусил. Не то это место, чтобы по полной форме представляться.

— Капитан? Дела… — почесал макушку парень. — А я Васу. Ты по всему деловой бобер. И прикид у тебя клевый… Слушай, кэп, а бабки у тебя е?

— Бабки?

— Ну, тугрики, хрусты, капуста, зелень, крошево, — парень нахмурил лоб, досадуя на мою непонятливость. — Эти, как их — деньги!

— Деньги? Деньги есть. Вот, — и я ему свой жетон показал.

— У нас тут все больше нал гуляет. Но и такое дерьмо тоже сгодится. Слушай, а может, ты того — курьер? — И он на коробочку мою показал.

— Да нет. Я Юджин…

— А чего тогда там у тебя? Чего ты с барахлом под мышкой по улицам таскаешься? Может, тебя из-за груза прижали? Трансферы этим делом тоже промышляют. Если у тебя порошок, могут и пощекотать, точно, — и стал на меня смотреть пристально.

Тогда я сказал, что это просто личные вещи. И почему-то смутился. Будто обманул его.

— Ну как хочешь, — немного обиделся парень. Помолчал. — Тебе на улицу никак сейчас. Засекут. Или копы словят, или на бригаду какую нарвешься. Одно слово — мясо. Ты вот что: хату мою оплатишь — пригляжу за тобой. Идет?

И мне показалось, что Васу мне помощь предложил. Не разобрал, какую именно, но то, что он не злой, — это точно. Все вокруг не слишком меня любят. Я заметил: всегда мне злые люди встречаются. Но иногда попадаются добрые. И тогда становится не так грустно. Всюду можно встретить человека, что тебе помощь предложит. Даже когда не ждешь. Отчего так, я не знаю. Но это здорово. И я кивнул. И мы взяли этот «мотороллер» и понесли куда-то вверх по лестнице. И пока шли, я все думал, что буду стараться всем помогать. Попадет кто-нибудь в беду, а я ему помогу. И человек про меня будет думать хорошее. Мне нравится, когда про меня так думают. Мне тогда самому становится здорово — словами не описать. А Васу по дороге все говорил:

— Смотрящему отстегнуть надо. Это перво-наперво. Много не надо, а то подумает, что ты крутой перец, не отмажешься. Потом «ящерицам» — они этот район держат. Они чужих не любят, но коли баблом поделишься, мешать не станут. И чужих не пустят. Потом мусорам. Те пожаднее, ежели дашь раз, будут все время цепляться, пока все не вытянут. И не дать нельзя. Враз дубинкой ткнут и в камеру. А оттуда трансферам продадут. Тут у нас бизнес круто замешан.

А я ни слова не понимал. Только под ноги смотрел. Темно тут было. И еще — болело все. И руки, и ноги. И голова. Когда к дверям пришли, оказалось, что у меня все кулаки в кровь сбиты.

— Вот тут я и живу. Нравится хата? — Так Васу сказал, когда мы в дверь вошли. Под самой крышей. Даже слышно было, как над головой дождь шумел.

И я огляделся. Непривычно тут все как-то. Стен нет, один только потолок, и тот наклонный. На полу кровать, совсем как у меня дома, только без ножек. В углу большой визор. За прозрачной шторкой душ. Мягкая солома какая-то на полу. Это ковер такой странный. И узкое окно вверху. А из окна видны дома. И дождевая вода по стеклам струится. Я подошел к окну и носом к стеклу прижался. Совсем как у себя дома. Стекло холодное было. Такое привычное.

— Нравится, — так я ему ответил.

А голос внутри сказал, что обнаружено «спутниковое сканирование». Ну и пусть. Я уже привыкать к нему начал. Не так уж он мне и мешает. Когда вокруг никого, с ним даже поговорить можно. И он меня понимает. А я его. Кроме случаев, когда он непонятные слова говорит. Наверное, у него тоже не все в порядке с головой. Совсем как у меня. Поэтому я на него и не сержусь.

Глава 27

ЭТИ ХОЛОДНЫЕ ЛЕСТНИЦЫ…

Назавтра мне стало совсем худо. Даже воду пить и то было больно. Хотя голос внутри и твердил все время про то, что «проводится восстановление». Я решил, что больше никогда не буду драться. Так я и лежал все время на полу, на одеяле, которое мне Васу дал, и от нечего делать думал о разных штуках. О том, как меня сюда занесло и как мне теперь на Кришнагири выбраться. И о Васу. О том, как он мне здорово помог вчера. А сам Васу ушел. Рано-рано. Когда было еще темно. Он сказал, что пиццу развозит. Тогда я догадался, зачем он на своем мотороллере в темноте ездит. Я понял, что у Васу нет таких денег, как у меня. В жетоне. Ему их понемногу дают, когда он каждый день много этой самой пиццы развезет. Это называется — работать. Должно быть, это интересно — работать. Вокруг тебя всегда много разных людей. С ними, наверное, можно даже разговаривать. Узнавать что-то новое. Мне стало нравиться узнавать новое. Я многое узнал, после того, как из дому ушел. Я теперь совсем не такой, как тогда. Наверное, я становлюсь умнее. И скоро никто не посмеет меня придурком назвать. От этой мысли мне даже полегче стало.

А днем вернулся Васу. И привел какого-то человека. Человек этот был небритый, и от него перегаром несло. Васу мне сказал, что сейчас «это твое дерьмо в бабки превратим». И жетон мой попросил. И небритый человек посмотрел на жетон красными глазами и сказал, что он похож на настоящий. Типа, совсем как у вояк. И еще, что у вояк «башли правильные, не паленые». В общем, я не очень понял, что он говорил. И голос внутри — тоже. Наверное, это какой-то незнакомый язык. Не имперский.

И стали они с Васу спорить о каких-то «процентах». И даже чуть не подрались. И мужчина этот, который с перегаром, совсем уже уйти собрался. Но Васу ему так сказал: «Ладно, Торчок, твоя взяла. Десять так десять». И меня попросили палец к маленькой штучке приложить. Прямо как в магазине. И человек за это дал Васу много разноцветных бумажек. Совсем как те, что были в казино. Только те были хрустящие, а эти какие-то грязные все. И мятые. Но Васу все равно им обрадовался. Хлопнул мужчину по плечу. «С тобой можно дела делать, кент», — сказал. И мужчина этот ушел, и сразу дышать легче стало.

А Васу начал бумажки по кучкам раскладывать. И все приговаривал:

— Так… это смотрящему… за хату… хавки прикупить… ящерам… мусорам…

А потом одну кучку мне отдал.

— Тут еще много бабла осталось. После шкуру тебе сменим, твоя паленая вся, покоцанная, — сказал непонятно. И снова убежал.

А я опять стал лежать и думать. И вспоминать. Я вспоминал Сергея и Лотту, и Анупама, и Мишель. Даже Ахмада из продуктового магазина, и то вспомнил. Больше все равно делать было нечего. Когда я их всех вспоминал, мне становилось грустно. Но потом я стал представлять, как прилечу на Кришнагири, и там будет солнце вместо этого надоедливого дождя, и нормальные зеленые деревья вместо зеленых луж. Еще там будут веселые люди. Все сплошь отзывчивые и добрые. И еще красивые девушки. И там я смогу найти любовь. Ведь иначе зачем мне тогда было так далеко лететь? И грусть ушла. Иногда я вставал и в окно глядел. Правда, там особо и смотреть-то не на что было. Все время сырость сверху сыплется и одинаковые серые дома вокруг. И когда Васу снова пришел, был уже вечер. Он еды принес. Не такой вкусной, какая была на лайнере, но все равно я обрадовался. И Васу тоже доволен был. Сварил эту еду и все время, пока мы ее ели, меня хвалил. Говорил, что я правильный чувак.

Когда мы поели, Васу бухнулся на кровать и стал смотреть визор. Какую-то скучную передачу про разных животных. Они ползали, извивались и плавали. И пахло от них не очень здорово. Но я терпел. Я ведь тут в гостях, и надо уважать хозяев. Когда реклама началась, Васу рассказал, что все уладил. Что смотрящий бабки принял и с «ящерицами» тоже все без проблем. А мусорам он завтра отстегнет, сегодня нужного перца не встретил.

Потом пришла девушка. Ее звали Туен. И Васу отвел меня к дальней стене и тихонько попросил немного на лестнице погулять. Сказал, что он тут кое-какие делишки должен обтяпать. И извинился, что мне сегодня «похариться» не выйдет. Сказал, в другой раз обязательно «снимет» киску с подружкой. И тогда мне тоже «обломится». Как будто я сам не знаю, чем он тут заниматься станет. И я подхватил коробочку и вышел.

На лестнице было темно и сухо. И снизу дул прохладный воздух. Я сел на каменные ступени и стал ждать, пока Васу с Туен «похарятся». У Туен совсем узкие глаза. И длинные черные волосы. И она улыбалась мне застенчиво, когда здоровалась. Я представил, как Туен будет «хариться» с Васу и как он ее будет трогать своими разноцветными руками, и мне стало смешно. И я улыбнулся. Правда, мне еще больно улыбаться было — губы все запеклись и, чуть что, потрескаться норовили. Но все равно, я не смог удержаться. И когда дверь снова открылась и Туен из нее вышла, я все еще улыбался. Она мне сказала: «Пока». И вниз по ступенькам каблучками зацокала. Такая потешная. И маленькая. Будто игрушечная.

Глава 28

МЕЧТА ИДИОТА, ИЛИ КАК СТАТЬ БОГАТЫМ И ЛЮБИМЫМ

Через три дня мне стало получше. Только синяки еще видны были. Васу сказал, что на мне все как на собаке заживает. Мы с ним подолгу теперь говорили, когда он не на работе. И когда передачи про животных по визору не смотрит. Я его спросил как-то, зачем ему столько про них знать, а Васу мне признался, что у него есть план. И он им со мной поделится, потому как он в людях разбирается и видит, что я пацан не паленый и не резьбовой. И потребовал, чтобы я побожился, что никому про его план не расскажу. Я и побожился. Тогда Васу рассказал, что его родители приехали на Йорк на заработки. И сами они с Кришнагири. Местные-то не шибко работать любят, вот и едут сюда люди с других планет на черную работу. Болота осушать или там мусор вывозить. Да мало ли чего. Ведь местные все подряд — имперские граждане, а те, что с других планет, — у них только колониальное гражданство. А он сам, Васу то есть, уже здесь родился. И родители ему много рассказывали про Кришнагири и про то, как они там жили у моря. И водится в этих морях такое чудище — цефалопод Адамса. Очень скрытная и опасная тварь.

— Слыхал про «черные слезы»? — так он у меня спросил.

— Нет.

— Это такие черные камушки, с виду похожи на жемчуг. Только на самом деле — вовсе не жемчуг. Их эти самые цефалоподы дают. За самый плохонький камушек любой скупщик несколько миллионов отвалить может.

— Здорово!

— То-то и оно. А хорошая «черная слеза» и того дороже. До тридцати миллионов доходит. Вот только в год их всего с горсть добывают. Потому и ценятся они так.

Тут я ему рассказал, что сам туда летел, но вот не повезло мне немного, и я тут оказался.

И Васу мне предложил стать его «компаньоном». Потому что здесь положиться не на кого, народ дрянь. А я мужик крутой, сразу видно. И еще одному ему не справиться нипочем. Рассказал, как мы здорово будем жить на Кришнагири, когда станем «черные слезы» добывать. Купим лодку. Или даже катер. И будем на нем жить. И денег у нас будет — как звезд на небе. И еще мы ни от кого не будем зависеть. Ни от полиции, ни от братвы. Ни даже от смотрящего. Про правительство и вовсе речи нет. Будем как сыр в масле. Так он сказал. Только надо денег на билеты заработать. И узнать поточнее, как эти самые слезы добывать, да так, чтобы их много у нас было. Потому он и смотрит передачи про всяких животных, будь они неладны. Чтобы узнать про цефалоподов побольше.

А я признался Васу, что хотел на Кришнагири любовь найти. А он посмотрел на меня снисходительно и сказал, что если в кармане будут «черные слезы» водиться, то тогда кто хошь тебя полюбит. Хочешь, банкирша какая-нибудь. А хочешь — владелица авиакомпании. Или магазина.

— И баронесса тоже может? — спросил я. Сам не знаю почему.

— Спрашиваешь! — фыркнул Васу. — Да хоть сама герцогиня!

И тогда я согласился. И мы руки друг другу пожали. Так мы стали компаньонами. Васу для начала мне рассказал про этого самого цефалопода. Оказалось, что это такой донный хищник с двустворчатой раковиной и тремя парами глаз с одной стороны и с мантией со щупальцами — с другой. Вырастает до 2–3 метров в длину и до полуметра в толщину. Охотится на какие-то там «донные организмы». Двигается, выпуская реактивную струю складками мантии. И еще много чего другого рассказал. Только мне больше запомнилось, что весь он покрыт слизью, которую во время опасности может делать смертельно ядовитой. Человек, который сдуру дотронется до него, помрет мгновенно. И еще панцирь его с большим содержанием какого-то «бора» и запросто режет своими кромками любые сети. Или тех, кто хочет этого цефалопода съесть. Или поймать. Вроде таких, как мы. И еще у него здоровенный язык, и на нем зубы. Из «боро-корундового соединения». И цефалопод этот умен, как сам император. Когда на него охотятся, сразу чует. И улепетывает, только его и видели. А когда настроение у него плохое, тогда запросто ест самого охотника. Потому как донный то он донный, но иногда любит жрать чего-нибудь плавающее. Всякие акулы и иглоклювы для него все равно что пирожные. В общем, мне не очень это животное понравилось. Чудище какое-то. Наверное, на лице у меня это было написано. Потому что Васу сказал:

— Свинья тоже с виду отвратительна. И даже воняет. Но мы же ее мясо жрем. Так и с цефалоподом. Ну и что, что мерзкий. Зато польза с него какая. А ради пользы можно и потерпеть немного.

И мне нечего возразить ему было. Но все же потом я часто думал о том, что мне Васу рассказал. Не такая уж это простая работка, с цефалоподами дружить. Не зря ведь этих слез так мало добывают. «Слезы», как Васу рассказал, — это такие «неоплодотворенные яйца», которые твари эти сбрасывают в период брачной игры, чтобы избавиться от излишков бора в организме. Чтобы у настоящих яиц потом скорлупа мягче была. Поэтому надо этого цефалопода так подстеречь, чтобы застать эту самую игру. Но если он тебя при этом учует — пиши пропало. Дернет своими венчиками и на глубину свалит. И не будет больше ни игры, ни «черных слез». А в неволе он никогда не размножается. И слезами этими ни с кем не делится. Да, чуть не забыл. Игры эти всегда над большой глубиной происходят. И все эти слезы, что на жемчуг похожи, только в сто раз красивее и прочнее, сразу тонут. И найти их в бездне — гиблое дело. А если он заметит, что кто-то его яйца ловит, — сильно сердится. И тогда все цефалоподы вокруг сразу хотят этого ловца скушать. Обычно им это хорошо удается. Видимо, человек для них тоже деликатес. И тогда я вовсе запутался. Если эта тварь хищная нипочем ни с какой стороны не дается, то как мы богатыми станем?

— А как тогда эти яйца собирают? — спросил я.

А Васу тогда вздохнул тяжело:

— Кто как. Кто-то на лодках издалека за цефалоподами смотрит и потом с аквалангом пытается нырнуть поглубже и на глубине под ними держаться. И яйца тонущие ловить. Только умельцев таких мало. И цефалоподы ими часто закусывают. В основном «слезы» собирают крутые перцы при всех делах. Сначала с воздуха с большой высоты игру засекают, а потом на этом месте батискаф на дно пускают. Иногда один-два камушка и находят.

Голос мне подсказал, что батискаф — это такой аппарат для глубоководного погружения. И я подумал, что управлять им сложно, наверное. И некому. Я вот точно не умею. И дорогущий, как пить дать. И спросил:

— А нельзя ли без батискафа обойтись?

Тут Васу начал затылок чесать. И вид у него стал невеселый.

— А вот над этим я как раз и работаю, — так он мне ответил.

Вечером, перед тем как заснуть, я лежал, закрыв глаза, и представлял себе, как Васу придумает этот свой способ добывать «черные слезы». И как мы с ним будем жить на большом катере и станем богаты. И тогда — чем черт не шутит, вдруг Мишель, несмотря на то, что она целая баронесса, возьмет да и полюбит меня. Правда, тогда снова выйдет, что во всем будут виноваты деньги. И это будет вовсе не любовь. Но потом я еще поразмыслил и решил, что если Мишель меня полюбит за деньги, я все равно буду этому рад.

Глава 29

«ЯЩЕРИЦЫ» ТОЖЕ ЛЮДИ

Когда зажили кулаки и исчезли синяки, мне стало скучно лежать весь день на боку. Только и делаю, что сплю, смотрю визор или крыши за окном рассматриваю. К тому же вечный дождь перестал. И я стал Васу помогать. Чтобы нам побыстрее на билеты до Кришнагири заработать. Я позади него на мотороллер садился, и мы всюду ездили. Когда приезжали к клиенту, Васу теперь не тратил время на то, чтобы мотороллер к столбу привязывать, а сразу брал из багажника пиццу и убегал. Оттого мы стали быстрее ездить и больше пиццы развозить. И хозяин пиццерии — мистер Рико, как его Васу звал, стал больше денег давать. В день на целых четыре кредита больше выходило. Васу был очень доволен и говорил, что мы с ним «кореша». Правда, когда я узнал, что билет на грузопассажирский рейс стоит почти восемьсот кредитов, то посчитал немного в уме и у меня вышло, что так нам почти целый год надо работать. И я здорово расстроился. Нипочем не думал, что мне в этих болотах год сидеть придется. Если б знал заранее — никуда бы с лайнера не пошел. Но потом поразмыслил и понял, что тогда я бы не познакомился с Васу. И не знал бы, что делать дальше. А так у нас появилась цель. Так Васу говорит. Я подумал и понял, что он прав. И что в этом мире ничего просто так не происходит. И все не зря. Тогда я решил, что нам надо больше пиццы развозить, чтобы денег стало еще больше. Правда, пока не придумал как.

Когда мы с Васу выезжаем на работу, голос мне все время твердит про какое-то там наблюдение. Так часто, что я уже привык. Может быть, у такого, как я, и голос внутри не слишком нормальный? С другой стороны, он меня не раз выручал. В общем, пока я решил на эти предупреждения внимания не обращать. Ну и наблюдение, ну и что? Пускай себе наблюдают, коли им делать нечего. И выбросил эту чушь из головы.

Этот Плим, когда нет дождя и светит солнышко, местами оказался даже красивым. Даже камень, из которого тут почти все сделано, когда высох, стал блестеть на солнце. И у разных домов оказались разные оттенки. У некоторых зеленые, у каких-то — красные. По вечерам в центре зажигают много разноцветных фонарей и народу разодетого по улицам гуляет — жуть. И много женщин. Всяких разных. И таких шикарных, что даже смотреть на них боязно. Васу любит женщин. Правда, он с ними знакомится только на окраинах. Дамы, что в центре, таких, как он, не слишком жалуют. Если что, могут и копов кликнуть. А у копов разговор с нами короткий — дубинку достал и по голове. Простые у них тут нравы, на этом Йорке. Зато в таком районе, как наш, Васу неотразим. Как увидит симпатичную девчонку на улице или в магазине, пусть даже с виду неприступную, и ну с ней болтать. И она в ответ смеется. И через день или два я опять сижу на лестнице, пока Васу с новенькой подружкой «харятся». Потом мне это надоело, и я Васу сказал, что на лестнице мне скучно сидеть. И холодно. Особенно, когда Васу в ударе и мне там приходится торчать по полночи. Тогда мой компаньон в затылке почесал и ответил, что, типа, прав я. И братаном меня назвал. И клятвенно пообещал поодиночке кисок «не клеить». Знал бы я, что из этого выйдет.

Однажды я сидел на мотороллере, ждал, пока Васу от клиента вернется, и на прохожих смотрел. Когда издалека смотришь, люди не против. И я разглядываю их и слушаю их чувства. Они такие разные, люди, но чувства у всех одинаковые. И у бедно одетой посудомойки, и у таксиста, и у местного букмекера, что весь салом заплыл. Но мне все равно интересно видеть, как боится, опаздывая на встречу, какой-нибудь важный дядька или торопится на работу няня с седыми висками. И тоже боится опоздать. И как одинаково благодушны разные люди, выходя из закусочной. И вот так я смотрел, смотрел и не заметил, как ко мне подошел один из этих, из «ящериц». Ящерицы — это на самом деле не зверьки. Это такая банда, которая район «держит». И мы с Васу больше всего на их участке работали.

И говорит мне этот «ящерица», у которого в волосы полоски чешуйчатой кожи вплетены:

— Ты, чувак, в нашем районе работаешь.

И улыбается нехорошо. И глаза прищурил. И исходит от него что-то — не передать. Жадность, страх и желание мне больно сделать.

— Я с Васу работаю, — отвечаю. И не улыбаюсь. Я теперь не всем подряд улыбку показываю. Только тем, кто обо мне хорошо думает.

— Я не про эту вашу возню. Я вот про это дерьмо, — и тычет грязным заскорузлым пальцем в коробочку, что у меня за ремнем. — Тут все через нас идет, и сдается мне, дружок, ты тут чужие интересы представляешь. У братвы есть мнение, что ты дурь чужую на наш участок таскаешь.

Я только плечами растерянно пожал. О чем он толкует, этот парень в засаленной коже?

— В общем, ты заплатил за проживание. О бизнесе договора не было. С этого дня все доходы пополам.

— Доходы?

— Выключи дурака и гони бабки, — неожиданно резко сказал мне парень.

И за куртку меня ухватил. И еще я увидел, как через улицу с двух сторон к нам лениво двое других «ящериц» направляются. И тогда я с мотороллера слез. И подумал, что опять буду непобедимым и все вокруг будут хрустеть, как печенье. И даже обрадовался. Уж очень мне это дело понравилось. Правда, в прошлый раз я неделю на человека похож не был. Но ради удовольствия стоит потерпеть. Так я решил. Видимо, совсем я забыл, как мне давеча худо было. И «ящерица» этот испугался. Я это почувствовал. Он даже на шаг отступил. Наверное, вспомнил, как я кучу народу из этих, из «козлодоев», так банда трансферов звалась, покрошил. Но потом к нам его дружки подошли и по бокам от меня встали. А коп, что у своего мотоцикла на углу стоял, зевнул и в какой-то магазин пошел не спеша. Дружки эти новые спросили:

— Че, Скорый, проблемы?

И этот первый «ящерица» им ответил:

— Работает у нас и делиться не хочет, гнида.

Сильно он осмелел, когда эти двое подошли. Вернее, боялся он так же, но виду не показывал. Я заметил, везде свои традиции. Как на том лайнере. В этом вот Плиме, к примеру, люди на улицах традиционно не любят показывать, что им страшно. И тогда один «ящерица» нож достал, а второй дубинку. А тот, который передо мной, железную штуку на руку надел. И я понял, что они на меня зачем-то напасть хотят. Несмотря на то, что Васу им мои деньги заплатил. И я обрадовался. И голос внутри меня сказал: «Переход в боевой режим». И я сразу свинцом налился. В голове зашумело, совсем как тогда ночью. И «ящерицы» стали шевелиться, будто сонные. Даже машины, что мимо проезжали, и те стали, как неживые. И я так этого первого ящерицу рукой ткнул, что он чуть из куртки своей грязной не выскочил. И сразу улетел куда-то. Я и не посмотрел даже, куда именно. Потому что в это время вокруг себя крутнулся, руку свою негнущуюся подняв, да так, что те двое захрустели и по земле покатились. Прямо под колеса машин, что мимо ехали. И машины начали визжать колесами, чтобы на них не наехать. И сзади раздалось громкое «бум», и одна машина в другую врезалась. И потом в нее — другая. А третья отвернуть в сторону успела и никуда не врезалась. Только мотоцикл того сонного копа, что в магазин ушел, уронила с грохотом и в витрину въехала. И все машины: и те, что врезались, и те, что просто остановились, громко гудеть начали. В общем, весело было. А потом прибежал Васу и сказал, что я «совсем охренел». И еще он спросил меня, зачем я тут все разворотил. И еще непонятное что-то. И голос мне сказал: «Выход из боевого режима». И мы сели на мотороллер и быстро-быстро уехали в переулок. Потому что стало много народу собираться и еще потому, что Васу сказал «жужжим отсюда». Он, когда волнуется, всегда такую чушь несет. Но все равно, Васу мой «кореш». И еще «компаньон». И я на него не обижаюсь. Мне только жаль было, что веселье быстро кончилось.

Глава 30

ПРАВИЛКА С ОТМАЗОМ, С НЕОЖИДАННЫМ ФИНАЛОМ

На следующий день Васу меня повел к смотрящему. «На правилку» и с «отмазом». Чтобы, значит, «ситуацию разрулить». В общем, я одно понял: мы идем с «ящерицами» мириться, которых я вчера немного обидел. Мы вошли в большой стеклянный дом и на сверкающем чистотой и приятно пахнущем лифте поднялись куда-то высоко вверх. Все коридоры в этом чистом доме были в пушистых коврах и с автоматами, что пиво и сосиски подают. И по ним ходили туда-сюда большие парни, и одежда у них под мышками оттопыривалась. Они, эти парни, напомнили мне тех двоих на лайнере, что все время за Жаком следом ходили.

Я думал, что смотрящий — это такой здоровенный небритый мужик, которого все боятся, а на деле он оказался приятным вежливым мужчиной в красивом пиджаке и дорогом галстуке. И к нему нас проводила красивая женщина в короткой юбке. Словно в банке каком. Она улыбнулась нам, как радушная хозяйка, и радостно сообщила, что нас ждут. И назвала нас «господами». Васу даже плечи расправил от такого обращения, хотя и ясно было, что женщина эта — не его поля ягода. Смотрящий сидел за большим столом в большущей светлой комнате, вместо одной стены у которой было затемненное стекло. И сквозь него всю улицу сверху далеко видать. Очень красиво. Я даже немного отвлекся, рассматривая город за окном. Почему-то отсюда он казался красивее, чем на самом деле. Не то что из нашего чердачного окна. Поэтому я и пропустил начало разговора.

Смотрящий откашлялся и начал говорить про уставы и уклады, и про какие-то «понятия», и про недопустимость конфликтов на вверенной ему территории, про насилие, убытки и даже про традиции. Совсем как капитан лайнера. Только не в форме. Все его слушали затаив дыхание, а он говорил и говорил негромко, переводя взгляд с нас на «ящериц», что чинно сидели у стены, сложив руки на коленях, будто школьники какие. Васу мне шепнул на ухо, что это «верхушка». Эта самая верхушка потешно смотрелась — взрослые дяди, зачем-то надевшие пудовые башмаки на толстой подошве и всю в заклепках и фенечках потертую кожаную одежду. Ну а полоски кожи от ящериц, что у них повсюду в волосы были вплетены, и вовсе были для меня невесть чем. Я так на этих «ящериц» загляделся, что опять зазевался. И очнулся только тогда, когда понял, что на меня все смотрят. И «ящерицы», все до одного, и Васу, и смотрящий, и несколько людей, что за его спиной у стены стояли. И еще меня Васу толкнул. И тогда я спросил: «Чего?» И «ящерицы» заворчали, как собаки, у которых кость отняли.

— Я попросил, дружище, рассказать нам свою версию вчерашнего инцидента, — повторил свой вопрос смотрящий. И на меня посмотрел своими умными глазами. Голос у него был ровный. Когда такой голос слышишь, поневоле делаешься спокойней. Вот только не понял я, чего он хочет от меня. И на Васу посмотрел. Тот понял, что не все у меня гладко, и стал было сам рассказывать:

— Мы это… вчера пиццу, как всегда, развозили. Юджин мне помогает. Я пошел к клиенту, а он остался у мотороллера. Охранять, значится. А когда я вернулся…

— Я попросил рассказать ЕГО. — Голос смотрящего остался все таким же мягким, однако Васу будто палкой по спине треснули. Он на полуслове замолк и только глазами хлопал. И все снова стали на меня смотреть.

— Я просто сидел и на людей смотрел, — так я начал рассказывать. — А потом подошел парень, в такой же одежде, как у этих. — Я показал на людей в коже. — И пах он точно так же, как они.

«Ящерицы» забормотали что-то угрожающе. Смотрящий поднял руку. Все мгновенно заткнулись.

— А потом парень стал у меня просить денег. А я не понял зачем. И ругаться. Про какую-то долю мне толковал. И еще к нему два друга пришли. И они достали всякие штуки. Я понял: они меня зачем-то хотели бить.

Смотрящий теперь выглядел заинтересованным. Он немного вперед склонился и сложенные ладони на стол положил. А вокруг все и вовсе не дышали.

— А дальше? — спросил он.

— Потом я их немного побил, — признался я виновато.

— Немного побил? — Брови смотрящего полезли вверх. Он посмотрел на ерзавших «ящериц».

— Скорого замочил напрочь. Всю грудину развалил. Хорька и Клина изувечил. Пьют-едят через трубочку. Одних органов им теперь надо тыщ на десять, — доложил один из бандитов.

— И чем ты их бил? — снова спросил вежливый мужчина.

Я пожал плечами.

— Рукой. Вот этой, — и я поднял правую руку. Двое мужчин тут же шагнули ко мне из-за стола. Заслонили смотрящего. Общупали мою руку, будто я там спрятал чего. Всего меня обыскали. Даже в рот зачем-то заглянули. Забрали коробочку. Я было хотел объяснить им, что это мои личные вещи, но Васу так на меня цыкнул, что я решил пока молчать.

— Они из-за этого хотели денег? — Смотрящий повертел коробочку в руках.

— Ага, — просто ответил я.

Наступила тишина. Смотрящий разглядывал коробочку. Потом поднял взгляд на погрустневших «ящериц». Те почему-то опустили головы. Мужчина в галстуке откашлялся. Двое его больших парней сунули руки под пиджаки. «Ящерицы» совсем скукожились и стали внимательно смотреть на свои башмаки. Голос внутри сказал: «Обнаружено многополосное сканирование. Приближение недружественного объекта». И еще что-то про дистанцию. Я не слушал.

— Значит так… — веско начал смотрящий. — Все, что происходит на моей территории, происходит с моего ведома. Ваши люди проявили излишнюю инициативу и сделали попытку прибрать к рукам то, что им не принадлежит. Наш подопечный, — тут он на меня посмотрел, — оказался не тем, за кого себя выдавал. Во избежание дальнейших попыток работы мимо меня на моей территории этот груз остается у меня. За свою глупость ваши олухи уже наказаны. С вас, так и быть, спрашивать в этот раз не буду. Следующая попытка самоуправства станет для вас последней. Свободны.

И «ящерицы» выдохнули воздух. И начали дышать. И быстро затопали к выходу, толкая друг друга. Я чувствовал, какое облегчение они испытывают.

— А с вами, молодой человек… — повернулся ко мне смотрящий.

— АТАКА ПРОТИВНИКА С ПРАВОГО ФЛАНГА, ПЕЛЕНГ ТРИДЦАТЬ! ПЕРЕХОД В БОЕВОЙ РЕЖИМ! — завопил мой внутренний голос.

И я стал существом из стали и расставил ноги, разворачиваясь к окну. А окно вдруг взорвалось тысячей осколков и разлилось по всему полу звенящей рекой. И ручьи от этой реки обрушились куда-то вниз, в пропасть улицы под нами. И комната наполнилась дымом, и что-то грохнуло и сверкнуло так, что все, кроме меня, покатились, как куклы, по битому стеклу. А я только попятился. И люди-тени из летающей машины с оружием наперевес посыпались внутрь. Одновременно с этим с громким хлопком вылетела дверь, из нее тоже полезли какие-то люди. И все они кинулись ко мне. Не знаю, что им от меня было нужно, но в этот раз голос мой не соврал. Мне захотелось сказать ему «спасибо», но стало не до этого. Потому что началась БИТВА! Я взревел от восторга, и мой непонятный внутренний голос поддержал меня, нам вместе было так здорово, как никогда на свете. Я внезапно понял, что был рожден для драки, и бросился в нее с диким упоением. Я выл и кричал, как гудок грузовика, размахивая руками и приседая перед наседающими врагами. Они были прочнее тех, что встречались мне до сих пор. Но все равно отлетали от моих ударов, словно кегли! Я отбивал в стороны их оружие, сшибал с их голов черные круглые штуки, одного или двух вынес за окно, где они начали барахтаться в какой-то сетке, свисающей с летающей машины, еще нескольких выкинул в дверь, откуда они пришли. Потом я опрокинул огромный стол, и он показался мне легче перышка, и начал отшвыривать куда попало тех, кто пытался обойти его слева и справа. А затем, подчиняясь подсказке голоса, начал «отход» на «запасные позиции» с «целью закрепиться». И выглядело это так, словно я проделал в толпе широкий коридор, пробиваясь к бывшей двери. И я почти дошел до нее, как вдруг голос сообщил мне про оружие неконтактного действия, и в глазах у меня все поплыло. Он еще что-то говорил мне, мой неугомонный голос, но только вспышки от этого самого оружия блестели со всех сторон, и я стал не просто ватный, я превратился в кусок бетона и с хрустом свалился боком на кучу стекла. Последнее, что я увидел, были глаза смотрящего. Он лежал у стены, с прижатым к виску оружием, и ошарашенно смотрел на меня, открыв рот.

Глава 31

РЫЦАРИ ПЛАЩА И КИНЖАЛА

Сказать, что мне было больно, когда я очнулся, — значит ничего не сказать. У меня так все болело — слов нет. От кончиков пальцев до самых печенок. Даже слезы из глаз выступили. А мне их вытереть было нечем. Потому что я был весь с ног до головы спеленут, будто дитя. Снова попался, так я с горечью подумал. Почему всегда так бывает: если тебе сначала очень-очень хорошо, то потом обязательно должно стать так вот плохо? И голос тут же произвел мне «доклад». Сказал, что я находился без сознания ввиду длительного воздействия парализующего оружия. И что зафиксирована несанкционированная попытка глубокого сканирования всех систем, которая была успешно отражена. И что имеют место множественные внутренние и наружные повреждения организма, и что задействована программа восстановления. И предложил продиктовать список повреждений. А я ему сказал, чтобы он лучше боль мне убрал, потому как сил нет терпеть. И голос послушался! Меня всего начало покалывать, а потом тепло пошло по телу. И стало легче дышать. Совсем небольно. И я осматриваться начал. Незаметно. Потому что голову я тоже не мог повернуть.

Я обнаружил себя лежащим на большом мягком столе, и надо мной сверху какие-то лампы были. И куча всяких штук в углу, и они разноцветными огоньками мигали. А на голове у меня была надета такая же железка, какую мне Генри все время надевал. И высокий седой человек надо мной кому-то что-то гневно говорил. И еще несколько других людей рядом с ним стояли. Как-то неестественно стояли. Руки к бокам прижав и глядя в никуда. Тот, что рядом, много непонятных слов произносил. О том, какому барану пришло в голову за этим идиотом наблюдение установить. Это он так обо мне, как я понял. И что в голове у меня только куча мусора. И еще: что сканировать такие мозги — все равно что в навозе копаться. И вообще: военные за это дело могут и бучу поднять, если пронюхают. Потому как то дерьмо, из-за которого кому-то чего-то спросонья показалось, — приманка для имбецилов, и в нем даже на нарушение таможенных правил не накопать. Тут он мою коробочку в сердцах на пол бросил. И добавил, что у вояк на все один ответ: дело находится вне поля вашей юрисдикции. А потом сказал, что у него — у меня то есть — внутри такая хрень сидит, что какой-то там аналитический компьютер по сравнению с ней — просто погремушка. И что вполне возможно, что этот «носитель» — он кивнул в мою сторону — новая секретная разработка военных. И спросил у тех, кто перед ним стояли, что теперь они ему делать прикажут. И про то, куда списать «личный состав», тот, что благодаря им этот монстр — я то есть — покрошил. И что делать с той швалью, которую нагребли во время «операции». А один человек назвал сердитого мужчину «сэром». И осторожненько так сказал, что можно все обставить в «рамках содействия программе борьбы с организованной преступностью». И что можно всю пену «в расход» за «сопротивление аресту», а этого — он на меня кивнул — наградить за активное содействие. И что вояки в этом случае претензий к нам наверняка иметь не будут. И что вообще можно обставить это как серьезный удар по этой самой «преступности». А «выбывший личный состав» наградить посмертно и осветить героические усилия «конторы» в прессе.

И сердитый мужчина замолчал и ругаться перестал. И начал ходить по комнате. И лоб хмурить. И все вокруг вслед за ним поворачивались. Как куклы, ей-ей! И кто-то сказал: «Сэр, объект нас слышит». И мужчина подошел и надо мной склонился. И стал внимательно смотреть на меня. А я ему взял и улыбнулся. Просто так. Наверное, оттого, что мне больше не было больно. И хмурый мужчина неожиданно мне на улыбку ответил. И я увидел, как его напряжение покинуло. И легко ему стало, будто он сто лет сбросил.

— Как вы себя чувствуете, наш герой? — так он спросил.

— Все хорошо. Только голова кружится. Где я?

Мужчину мои слова немного озадачили. Наверное, он не ожидал, что я так складно говорить могу. Уж больно он уверился, что я просто ходячий поедатель гамбургеров, который ни на что и не способен больше. Но все равно, он с собой справился и сказал:

— Все в порядке, мистер Уэллс. Вы в безопасности. Вы знаете, что внутри вас находится биочип, отвергающий попытки диагностики?

Если меня чем и можно было озадачить, то это самое то. Внутри меня? Какой-то «чип»? Это он о голосе, что ли? И тут я решил, что чип этот самый, может, и не самая лучшая штука, что в тебя могут воткнуть, но я к нему как-то привык уже. Частью себя его ощутил. И так ответил:

— Это закрытая информация.

Очень уж значительно это у меня вышло. Я не совсем понял, что это означает, но знаю откуда-то, что, когда тебя спрашивают о том, чего ты не знаешь, лучше так отвечать. И тогда все вопросы отпадают, а тебя начинают сильно уважать. Так и вышло. Человек этот улыбку с лица согнал и сказал:

— Ну да, ну да. Я так и думал… капитан.

И на своих людей, что позади «смирно» стояли, внимательно так посмотрел.

— Вы пока отдохните, капитан. Сейчас вами медики наши займутся. Мы не можем допустить, чтобы человек, который так мужественно исполнил свой гражданский долг, потерял здоровье. Скоро будете лучше прежнего. А потом мы пообщаемся подробнее.

И еще что-то добавил. Про то, что мои усилия конечно же будут должным образом оценены, а издержки «компенсированы материально». И «весьма щедро». И еще сказал что-то про «славные традиции организации, уходящие корнями во времена рыцарей плаща и кинжала». Важно так сказал. Я видел, ему самому от этих слов стало внутри возвышенно, что ли. А уж у тех, что позади стояли, и вовсе чуть припадок от нахлынувшей преданности не случился. Тьфу ты, пропасть! Всюду у них какие-то традиции. Куда ни плюнь. И как я без них на Джорджии жил, не пойму.

И я закрыл глаза и заснул. И во сне снова летел над морем. И еще — я был непобедим. Я рассекал пространство, что твоя стрела, и воздух вокруг моего тела был плотен и густ. И мое оружие — мои кулаки — летело в цель, и я вздрагивал от удовольствия, когда моя ракета взрывалась. И чувствовал разряд радости, когда бортовая лазерная батарея выдавала боевой импульс. Во сне я был Красным волком. А потом пришла Мишель и поцеловала меня в губы. Такой вот замечательный сон.

Глава 32

ГЕРОЙ И ЕГО СЛАВА

К утру мне стало совсем хорошо. Ну, или почти. Только кулаки еще саднили и дышать было немного больно. Но строгая холодная женщина в белой одежде и такой же смешной высокой шапочке мне сказала, что это скоро пройдет. И меня одели во все новое, дали черные блестящие ботинки и даже галстук мне на шею повязали.

А потом я стоял в каком-то большом зале, там было много людей, и когда я вошел, важный человек в форме громко сказал:

— Дамы и господа, представляю вам образец имперского гражданина, капитана Юджина Уэллса.

И все вокруг встали и начали мне хлопать. Словно я певица какая известная. Но просто так стоять в ярком месте, когда все вокруг тебе хлопают и вообще — улыбаются почем зря, как-то неловко было. И я всем кивнул. Совсем как тогда, на лайнере. И вокруг меня стали кружиться какие-то жужжащие штуки, и я все щурился от яркого света, что в глаза мне бил. Но голос про эти штуки не сказал ничего, и я решил, что бояться их нечего.

И потом ко мне все время подходили какие-то люди и рассказывали, как они горды оттого, что им чего-то там выпало, и еще жали мне руку, и трясли долго, и все время улыбались куда-то в сторону зала. А жужжащие штуки так вокруг и порхали. А мужчина громко живописал, как блестяще завершилась тщательно спланированная многоходовая операция, и, хотя жертв среди штатных сотрудников избежать не удалось, преступности Плима был нанесен «сокрушительный удар», чему в огромной степени поспособствовал капитан Уэллс, то есть я. И над головами людей крутились большущие цветные голоролики, где я, совсем как в кино, прыгал и вертелся, раскидывая каких-то небритых глыбообразных типов. И все люди задирали головы и смотрели на них, а потом снова на меня, а потом снова мне хлопали.

Потом вышел какой-то очень важный мужчина. И все притихли. И мужчина ко мне подошел и рядом встал. И тихо, проникновенно сказал, что такие граждане, как я, гордость и опора Империи. И повесил мне на шею цветную ленточку с блестящей штукой на конце. И сказал, что для него это незабываемый день. И руку мне осторожно пожал, словно я из фарфора был. И долго так ее держал, и при этом к залу повернулся. Наверное, это чтобы его лучше видно было для тех летучих штук. Голос мне сказал, что они нас «снимают». И еще сообщил, что меня, оказывается, «наградили».

И так меня довольно долго мучили. Но мне неловко уйти было, ведь столько людей тут собралось, чтобы мне улыбаться. И я терпел.

Еще у меня все что-то спрашивали из зала. И мужчины и женщины. Все хотели узнать, надолго ли я посетил их планету Йорк, женат ли я, сколько у меня детей, и как я отношусь к проблеме равенства каких-то полов, а также — что я думаю о конфликте «квакеров» и «белой партии», и какие политические последствия применительно к астероидному кризису, на мой взляд, это может повлечь. Особенно одну дамочку интересовал «военный и экономический аспекты проблемы». И какой у меня любимый цвет. И как я отношусь к свободной разнополой любви. И правда ли, что я работал под прикрытием под видом разносчика пиццы. И еще много всего.

Трудно мне было, вы не поверите как. Я сказал, что жены у меня нет. И детей тоже. И что к проблеме полов я отношусь с уважением. Там, где я не знал, что сказать, я отвечал, что это «закрытая информация». И улыбался. И все с уважением кивали. Такая уж это волшебная фраза. А про любовь я сказал, что давно ее ищу, но пока мне не удается понять, что это такое. И что рано или поздно я это узнаю. И женщины из зала начали мне бурно аплодировать. А мужчины смущенно улыбаться. И оглядываться вокруг, словно не сразу поняли, куда их занесло.

И когда меня провожали из этого гостеприимного дома, то дали маленькую платежную карточку, вроде моего жетона, и сказали, что это «скромная компенсация». Еще добавили, что рассчитывают на мою порядочность и благоразумие. Правда, тот, кто это говорил, неловко себя чувствовал. Будто с обезьяной какой разговаривал. А напоследок мне дали коробочку. Не мою, но точь-в-точь такую же. И заверили, что это абсолютная копия моей, с полностью идентичным содержимым. И еще она теперь не горит и не боится воды. И выдерживает какое-то там «давление». Я подумал, что Анупаму ведь все равно, какую коробочку я его сестре привезу, эту, новую, или его старую, испачканную и помятую. И согласился. И все были очень довольны. Мне пожали руку, посадили в большую машину и отвезли домой к Васу. А вокруг ехало много мотоциклистов с оружием. И народ мне вслед смотрел, открыв рты.

Васу, меня когда увидел, чуть в обморок не упал. Сильно он напуган был. Сказал, что нипочем не верил, что «отмажусь», так я много этих «мусоров» покрошил. Рассказал мне, как его шарахнуло из парализатора. И как он под кучей мусора и трупов спрятался. А потом уполз через мусоропровод на другой этаж. Так вот и спасся. И еще он сказал, что я чисто «киборг-убийца». Киборг — это такой искусственный организм, так мне голос перевел. А я в ответ, что никакой я не киборг. И что я самый что ни на есть настоящий. Хотя у меня теперь и новые ботинки. «И еще галстук», — сказал Васу. И мы с ним обнялись, как братья. Ведь это мой «компаньон». И даже «кореш».

Глава 33

НЕОЖИДАННЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ, ИЛИ ХОРОШО ЛИ БЫТЬ ЗНАМЕНИТЫМ

С этого дня работать нам стало значительно легче. После того, как меня показали по визору, заказы мистеру Рико так и сыпались. И все непременно хотели, чтобы эту пиццу мы с Васу привезли. Точнее, чтобы именно я ее принес. И даже были готовы за это платить больше. Мистер Рико — толстый мужчина с большими волосатыми руками, сказал мне, что будет теперь мне платить десять процентов с каждого кредита. И Васу — вдвойне от его прежней суммы. Потому что Васу ему объявил, что он — мой «компаньон и менеджер». Еще мистер Рико сказал, что мы можем бесплатно съедать столько пиццы, сколько сможем. Он очень озабочен стал в последнее время, потому что не успевал теперь выпекать столько, сколько ему заказывали. Но все равно, как видел меня, все время улыбался и говорил, что сначала думал, будто я простой придурок. А на самом деле я оказался таким важным человеком. И еще всегда добавляет, что для него это большая честь, когда я его пиццу развожу.

И заказы мы теперь развозили все больше не по окраинам, а по всяким особнякам и домам в центре. Для этого мистер Рико и коробки новые заказал. Цветные и красивые. И еще он сказал, что «количество переходит в качество», и что «конъюнктура меняется», и что мы теперь в другой «ценовой нише». Наверное, он оттого это говорит, что наша пицца подорожала втрое.

Когда мы приезжаем, я беру коробку и иду к клиенту. И какой-нибудь важный мужчина встречает меня, жмет мне руку и просит «автограф». А женщины, что в этих домах попадаются, все подряд мне радостно улыбаются, словно я их давно пропавший и внезапно обретенный брат. А пиццу они все берут небрежно и, не глядя, слуге какому-нибудь отдают. И все спрашивают меня о каких-то глупостях. Вроде того, что если я вожу пиццу, то продолжаю ли я выполнять очередное секретное задание. Или что я думаю о тенденциях перевода транспорта с водородных на метановоэлектрические двигатели. И еще приглашают на всякие «вечеринки». И хихикают и норовят к руке моей прикоснуться. Только я от приглашений отказываюсь. Я не очень ловко себя чувствую, когда вокруг много людей и все на меня смотрят. Я-то знаю, кто я на самом деле. И не люблю выглядеть глупее, чем я есть.

В нашем районе, в Верде, все сильно переменилось. Ведь смотрящий куда-то неожиданно подевался, бросив свою территорию на произвол судьбы. И все сразу как-то перепуталось. Оставшиеся «ящерицы» начали друг с другом воевать, потому что их верхушка тоже где-то исчезла. И так увлеклись, что кандидаты быстро сами собой кончились. А тех, кто в перестрелках выжил и с голоду народ грабить пытался, постепенно полиция повымела. У этой полиции без должного руководства дела так расстроились, что хуже некуда. Раньше ведь как — они нагребут с улиц всякой пены, а смотрящий через их начальство им говорит, кого, сколько, куда и почем. И они при деньгах и смотрящему отстегивали. Или он им, в зависимости от обстоятельств. И так все замечательно шло. Но теперь команды поступать перестали, и деньги куда-то подевались. Самые глупые пытались деньги с задержанных трясти. Но отдел внутренних расследований, которому теперь тоже никто сверху не приплачивал, с досады таких умников приглашал «на беседы». И больше их никто после этого не видел. А в их квартирах селились другие люди. И тогда те полицейские, что пошустрее да поумнее, все по другим участкам разбежались. А те, что еще остались, долго думали, куда всю эту братию, что у них в обезьянниках в неимоверных количествах скопилась, пристраивать? И чем кормить ее?

Раньше таких проблем не было. И тогда самый старый коп вспомнил, что когда-то, очень давно, они иногда этих «задержанных» в суд водили. Оказалось, это совсем рядом. Всего через два квартала от участка. И вот давай они туда постепенно из обезьянников народ сплавлять. А судья в растерянности. Ведь и ему теперь никто указаний не дает. И денег тоже. А попробуй-ка прожить на одну зарплату! И в расстроенных чувствах он всех подряд определяет на рудники. И так народ в обезьянниках совсем перевелся. А денег тем временем было все меньше. И копы от этого так осатанели, что рыскали по самым укромным местам и днем и ночью. И чуть что не так — сразу хвать — и в обезьянник. И опять судья с досады кого-нибудь сажал. И таким вот макаром вся местная шпана повывелась, а чужая район стороной обходить стала.

Лавочники, владельцы прачечных и автозаправок тоже одно время в недоумении были. Ведь мзду с них некому стало собирать. И они ее откладывали по привычке. Потому как знали: кто-нибудь обязательно за ней придет. Рано или поздно. Ведь без защиты как? Без защиты боязно. Но время шло, деньги копились, а никто за ними не приходил. А тех, кто и хотел, копы еще по дороге перехватывали. И в обезьянник, естественно. Чтоб неповадно было. И потому что настроение плохое. Оттого, что денег нету. И тогда самый смелый лавочник, что всякой аптечной химией возле сауны торговал, решился. Взял да и вложил неожиданно образовавшиеся свободные средства в дело. Надстроил себе еще один этаж, накупил всякого товара и цены снизил. Народ к нему и повалил. И денег у него стало еще больше. И, совсем расхрабрившись, лавочник этот, Краев, взял в банке заём и прикупил себе этаж большого дома по соседству под гостиницу. Глядя на него, остальные тоже кубышки раскрыли. И вот теперь по нашему Верде ходить можно и днем и ночью, и не бояться ничего. Только руки в карманах лучше не держать. А не то попадется навстречу коп и решит с горя, что у тебя в штанах оружие, и даст дубинкой. А то и к судье отведет. А вокруг всякие летние кафе, и народ в них пиво-кофе потребляет, и музыка из ресторанчиков, и народ по магазинам толпами бродит. Прослышав про низкие цены, даже из других районов к нам начали на надземке приезжать. Так что людей на улицах стало — на мотороллере не протолкнешься. Такие вот дела.

Владельцы всяких там аптек и автостоянок часто нас с Васу на улице останавливают и просят рассудить. Смотрящего-то нету. А вы, то есть я, мистер Уэллс, его «завалили». Значит, вы теперь, по понятиям, он и есть. И просим спор наш разрешить. Так они рассуждают. С такой железной логикой мне трудно спорить. Получается, я перед ними виноват. И я их выслушиваю. Странно мне смотреть, как богатые умные дядьки переминаются передо мной, как мальчишки. И в глаза просительно заглядывают. И чушь, что я несу, с уважением выслушивают. Когда два хозяина магазинов тротуар меж собой поделить не могли, я им сказал, что надо делать, как проще. Взять и поделить тротуар пополам. Независимо от размера магазинов. И они обрадовались. И всем сказали, что я «сужу по справедливости». Так что теперь мы с Васу стараемся по большим улицам не ездить. Иначе не успеваем пиццу теплой привезти. А нам надо «марку держать», так компаньон мой говорит. Мы и держим. С учетом моих денег, тех, что мне подарили в качестве «компенсации», нам всего ничего на билеты копить осталось. Каких-то два месяца. Правда, Васу пока еще не нашел способа, как эти самые «слезы» добывать, но говорит, что «на месте сориентируется».

И еще я все время размышляю о том, как может простая маленькая коробочка, из-за которой все завертелось, так круто жизнь стольких людей изменить. И никак сообразить не могу, в чем тут волшебство. Потому как выходит, что интерес к ней каких-то больших людей оказался полной глупостью. А глупости никогда никого до добра не доводили. Так все говорят. Как же тогда могло выйти, что именно эта глупость всем во благо пошла? Выходит, быть глупым здорово? А голос мне сказал, что это «парадокс». Любит он у меня всякие мудреные словечки.

Васу по вечерам приводит не одну подружку, а сразу двоих. Одну из них для меня. Теперь, когда я стал так знаменит, любая девчонка из района готова к нам в гости приходить. И к Васу тоже. Он им всем говорит, что работает моим «менеджером». Это звучит значительно и волнующе. И ему никто не может отказать. Девушки смотрят на меня, как на диковинную рыбу, а когда я говорю какую-нибудь ерунду, они смеются. Не понимаю почему, но им со мной весело. Мы угощаем их пивом с моими любимыми устрицами. Или большущей печеной рыбой, которую нам доставляют горячей из магазинчика по соседству. Еще я купил классный музыкальный терминал и теперь могу вволю слушать любимую музыку. И когда девчонкам надоедает смеяться, я включаю парня по фамилии Хендрикс. Или ребят с непонятным названием «Грейтфул дид». Иногда мы с Васу начинаем подпевать своему музыкальному ящику. У нас это здорово выходит. Девчонкам нравится. У меня вдруг прорезался слегка хрипловатый баритон. А потом мы наперегонки занимаемся с гостьями любовью. Так это дело Васу зовет. Признаться, я давно уже понял, что это никакая не любовь, хотя деньги с меня брать и перестали. По мне, так это просто «трах». Иногда Васу так тоже говорит. Разве же это любовь, когда поутру, после всех этих приятных штук, что мы вытворяли, даже имени девушки вспомнить не можешь? Да и сами они будто заводные машинки. Говорят одно и то же. Что я красивый парень. Или клевый чувак. Или что классно трахаюсь. И иногда врут при этом безбожно. Я ведь такие вещи здорово ощущаю. С ними весело и приятно, и легко потом, будто в сауне попарился. Но при этом чувствуешь, что они совсем чужие. И представляешь, как было бы здорово, если на их месте вдруг оказалась Мишель. Когда я так думаю, то начинаю злиться. Повторять про себя, кто она и кто я. И начинаю чувствовать себя очень одиноким. Еще более одиноким, чем когда жил на Джорджии. В такие моменты я сажусь у стены и слушаю Дженис. «Летнее время». Знали бы вы, каково на душе бывает, когда понимаешь, что тебя никто не любит. И я представляю, как на Кришнагири женщины будут совсем не такими пустоголовыми мотыльками, как наши гостьи. И я обязательно найду такую, которой будет рядом со мной хорошо. И мне никогда не будет пусто внутри. И почему-то, когда я так представляю, я снова вижу Мишель. И тогда снова злюсь. Что поделать. Такой вот я и есть. Все у меня не так, как у других.

Зато теперь я знаю, что такое «друг». Друг — это лучше, чем кореш. Или даже чем компаньон. Друг — это когда ты знаешь, что человек тебя нипочем не бросит, как бы ему ни было страшно. И еще с ним можно говорить о чем хочешь. И он тебя поймет. Васу — мой друг. Он, может, и не умеет говорить так, как всякие важные дядьки в галстуках, но зато я знаю, что он со мной последним куском поделится. Когда я это понимаю, мне становится не так одиноко. Может быть, только немного грустно.

Глава 34

ПИЛОТ МИЛОСТЬЮ БОЖЬЕЙ

Однажды мы привезли пиццу в большущее высокое здание. «Авиационная компания Виккерса», так было написано на нем сияющими выпуклыми буквами. На входе за толстым стеклом стояли строгие мужчины в синей форме и с оружием. И нипочем не хотели меня пускать к клиенту. «Не положено», так они мне говорили. И я уже совсем было собрался назад повернуть, как вдруг один из охранников сказал другому: «Слышь, Кен, это, кажись, тот самый черт, что уделал смотрящего в Верде. И всю его банду. Голыми руками. Его по визору показывали». И тогда второй охранник, тот, что с усами, посмотрел на меня с интересом и сказал: «Да ну?» И они стали куда-то звонить, чтобы узнать, правда ли я должен пиццу в какое-то там «Ноль-три-шесть-ноль» доставить. И выяснилось, что я не вру и какой-то там важный мистер из «испытательной лаборатории» действительно меня заказал. И что давно меня ждет. И очень сердится, потому как обещал меня сотрудницам показать, это во-первых, и что перерыв на чай у них заканчивается, во-вторых. И что-то еще про жесткий график добавил. Охранник начал было что-то про режим допуска говорить, но тот важный мистер сказал, чтобы тот заткнулся и не указывал ему, как надо работать. И охранник заткнулся. И мне выписали «временный пропуск». Сфотографировали меня, велели приложить к какой-то штуке палец. Этот пропуск оказался маленькой магнитной карточкой на шнурке, с моей физиономией поверх. Еще я подумал, как много времени тут уже потерял и что Васу на меня сердиться будет. Потому что мы можем опоздать на следующую доставку. А у нас их еще целых три. Но делать нечего, придется теперь идти в эту самую «Ноль-три-шесть-ноль».

Еще один охранник вышел, посадил меня в маленькую тележку с прозрачными бортами, и мы помчались. Тут у них в каждом коридоре полоска была для таких тележек, по которым люди не ходили. Двери по сторонам так и мелькали. И ветер мои волосы дыбом поднимал. Потом тележка остановилась как вкопанная, и я чуть кувырком с нее не слетел, потому что обеими руками коробку с пиццей держал. И охранник меня провел в здоровущий зал. Как только я туда попал, у меня челюсть отвисла. Я так и встал у входа как вкопанный. В этом зале много всего было. Стеклянные стены, за которыми люди что-то делали. Прозрачная крыша, сквозь которую небо виднелось. Здоровущий этот зал был неимоверно. Дальний конец едва виден. Весь пол у стен какими-то железными штуками уставлен. И пахло тут как-то особенно. Очень знакомо. Будто я домой попал, туда, где мне было хорошо и откуда я уехал давным-давно. Но самое интересное было посередине.

В центре висел на каких-то мудреных штуках самый настоящий боевой самолет. Не спрашивайте меня, откуда я это знаю. Что это самолет. Просто знаю, и все тут. Я сразу вспомнил про свой «Гарпун». Хотя этот был совсем на него не похож. Он был больше. С необычными обводами. Очень странный. И грозный. Я его мощью враз проникся. Знаете, бывает, смотришь на человека и его силу ощущаешь. Характер. Иногда можно с первого взгляда сказать: этот человек добрый. И сильный. И дело тут вовсе не в мышцах и не в фигуре. В его ауре, что ли. Ну, вы-то лучше знать должны. Сам-то я говорить не мастер. Вот и с этим самолетом так же. Посмотрел и враз представил, какой он стремительный и убойный насмерть. И еще я вспомнил, как летать любил. И свои сны. И серую полоску моря внизу. А голос мне сказал, что идентификация боевой машины затруднена. То есть он просто не знает, что это за самолет. Я уже немного научился его мудреные слова понимать.

И так я стоял и на самолет этот любовался, пока какой-то человек не помахал мне из-за стеклянной стены. И охранник меня к нему подтолкнул. Я вздохнул и потащил ноги куда сказано. И все на самолет оглядывался, так что чуть не споткнулся о какой-то толстый кабель на полу. Представил, как снова мне будут глупые вопросы задавать. Автограф просить. И пиццу мою в сторону отставят, даже не попробовав. И мне сразу скучно стало. Но мужчина, что меня встретил за стеклянной стеной, пожал мне руку и сказал, что очень рад знакомству. И тому, что его работа вызывает живой интерес у такого «модного» человека, как я. И кивнул на самолет. И еще сказал, что его зовут Сэм Стоцки. А я ему ответил, что меня зовут капитан Юджин Уэллс. И про все остальное тоже сказал. Даже про планету базирования. Наверное, так на меня самолет подействовал. Этот Сэм, он классным парнем оказался. Коробку открыл, и пиццу тут же разобрали всякие молодые люди в халатах. И даже двое в форме. В первый раз после того, как меня этой штукой на шнурке наградили, я увидел, что мою пиццу кто-то начал есть. И понял, что это не те люди, что Васу презрительно зовет «тусовкой». Эти — самые настоящие.

— Очень вкусно, — сказал с набитым ртом Сэм. — Давно такой пиццы не пробовал. Теперь будем заказывать только у вас.

И все люди с набитыми ртами подтвердили, что да, действительно вкусно. А один из них пытался одновременно и есть, и про что-то у меня спрашивать. Вроде бы про то, как мне удалось одному и голыми руками такую банду вооруженных горилл раскидать. А я ответил, что не помню. Наверное, со страху. И все вокруг засмеялись. Почему-то мой ответ им здорово понравился.

— Вот, Алекс, какие у вас конкуренты. И летают, и пиццу развозят, и банды походя прихлопывают, — с улыбкой сказал какой-то молодой человек плотному мужчине в форме. — А ты не можешь простой набор высоты без происшествий выполнить.

— Хе, конкурент, — ухмыльнулся жующий летчик. — Конкуренты летают, а не пиццу разносят.

— Это ты от зависти, Алекс, — подначил другой парень в халате.

— Точно, — поддержали его остальные.

— Да вы тут совсем все поохренели, штафирки, — отмахнулся летчик.

— Но-но, майор. Тут ведь и дамы присутствуют, — звонко сказала худенькая девушка с рыжими волосами.

— Ах, простите, сударыня, не заметил, — дурашливо поклонился майор.

— Не хотите попробовать, капитан? — так у меня Сэм спросил. И на самолет снова кивнул. — Просто посидеть. Или поуправлять в голосовом режиме. Круг почета над полем.

А у меня даже ноги задрожали. То ли от страха, то ли от радости.

— Мне пиццу надо развозить, — зачем-то брякнул я.

Майор и второй летчик засмеялись. Как-то очень обидно. Я это почувствовал. У меня даже уши покраснели, так я разозлился. И на них посмотрел внимательно. А им что, смотрят на меня насмешливо, будто насквозь видят. И то, что я не как все, — тоже.

— Вы можете идти. Этот посетитель — под мою ответственность, — сказал охраннику Сэм. И мне: — Пицца подождет, капитан. Ни один пилот не в силах устоять перед соблазном посидеть в кабине нашей чудо-птички, не говоря уже о полете на имитаторе.

— Пусть он скажет моему напарнику, чтобы ехал без меня, — попросил я.

— Конечно, капитан, — и Сэм крикнул уходящему мужчине в синем, чтобы он поговорил с Васу.

— Значит, решились, Юджин?

— Да… Сэм. — У меня от волнения язык пересох.

— Какой позывной возьмете, сэр? — спросила девушка.

Я немного подумал, а потом сказал:

— Красный волк…

И она кивнула. И начала над пультом с голодисплеем колдовать. А летчики переглянулись и опять заржали. Наверное, им мой позывной не понравился. И я еще больше разозлился. Подошел к этому краснорожему майору, который даже жир от пиццы с губ не стер, и сказал твердо:

— Так назывался мой самолет. Пока его не сбили… сэр.

И при этом посмотрел в его глаза. Так твердо, как мог. Я помнил: я мужчина. И у меня нет страха и есть достоинство. И майор посмотрел на меня удивленно. Будто на оживший камень. И сразу заткнулся.

— Так вы воевали, капитан? — В его голосе даже что-то похожее на уважение прозвучало. — Напомните, с какой вы планеты?

— Я с Джорджии, сэр.

— Понятно. — Майор как-то немного увял. И даже вроде смутился. И со вторым пилотом переглянулся.

— Вам рассказать немного о птичке? — спросил другой молодой человек в халате.

— Да. Если можно.

— Брось Пак, это же глупо. Чего над парнем попусту издеваться. Там требуется полностью развернутый и адаптированный «паук». Руками там делать нечего, — сказал молодому человеку второй летчик.

— Внешний запрос диагностики биочипа. Принять? — неожиданно интересуется голос.

— Давай.

— Диагностика показывает, что в теле Юджина Уэллса, капитана, присутствует активированный биочип класса «Шиповник» с полностью развернутой структурой, — отозвалась из-за своего пульта рыженькая девушка.

— Что за черт? Люди с развернутым чипом не развозят пиццу! — буркнул майор.

И почему-то стало тихо. И все на меня посмотрели, словно только что увидели.

— Это уже не шутки, — тихо сказал какой-то парень, вытирая губы салфеткой. — С активированным биочипом уровень реализма в имитаторе достигает восьмидесяти процентов. У него запросто может сердце не выдержать.

— Чип готов к приему пакета, — отрапортовала девушка.

«Обнаружен запрос закрытого канала. Принять данные?» — спросил мой голос.

«Принимай все», — ответил я. И в загривке слегка кольнуло.

— Пакет передан, контрольная сумма прошла, — сказала девушка.

«Данные приняты. Загружена программа управления истребителем-бомбардировщиком „Гепард“, опытный образец, версия 305.23.112,— эхом отозвался голос внутри. — Расход памяти… активных блоков… задействовано резервное дублирование… статус всех систем — норма…»

Я съежился от какого-то нового чувства. Или наоборот— знакомого, но забытого. Что-то внутри меня трепетало, грозя выскочить наружу. И оживал непонятный азарт, как перед битвой. Странно все это. Ведь меня тут никто не собирается бить, и драки не предвидится. Но азарт все ширился, пока не затопил меня до кончиков ушей. И я невольно выпрямился и расправил плечи.

И все пошло так, как надо. Люди вокруг начали делать каждый свое дело, не показывая своего удивления, будто я стал одним из них.

— Простенькая программа, капитан, почти тест, — сказал мне Сэм. — Старт с палубы, отрыв без катапульты, на антигравах, запуск основного двигателя, круг на высоте пять тысяч на трех «махах», передача управления системе посадки. Справитесь?

Я плечами пожал. Глупый вопрос. Даже если бы я знал, что не справлюсь, — все равно полетел бы.

Молодой человек повел меня к машине. По дороге рассказывал мне вещи, которые я и так уже знал. Но все равно — слушать его было интересно. Слова звучали как музыка.

— Универсальный палубный истребитель-бомбардировщик… новое поколение… рабочее наименование прототипа — X201 «Гепард»… единая программа базирования — морские ударные, космические тактические авианосцы… вес тридцать… основные двигатели — реактивные термоядерные осцилляторы с изменяемой конфигурацией потока… вспомогательные — водородные вихревые… голосовое управление — только на дозвуковой… скорость в атмосфере — 22М… в космосе — 40 километров в секунду… старт на основных двигателях — только в аварийном режиме, настоятельно рекомендуется старт на антигравах, в том числе с применением катапульты… оружие… э-э-э, вам это не надо… сопровождение целей: до 50 воздушных, до 1380 наземных, 530 морских класса «эсминец» и 111 класса «малый ракетный катер», до 20 космических и 95 малых космических… маневровые двигатели — импульсные водородные… активная интеллектуальная система управления с защитой от ошибок пилотирования… изменяемая геометрия крыла, носового обтекателя и хвостового оперения… самовосстановление обшивки на основе нанотехнологий, предел — 15 процентов поверхности… силовой щит…система постановки активных помех… электронная имитационная система… — бормотал он на ходу.

Я шел, как во сне. У меня было такое чувство, будто вот-вот должно случиться что-то важное. То, чего я давно ждал и чему нет названия. Мы втиснулись в маленький прозрачный лифт и вознеслись над полом в невообразимую высоту. Я и не знал, что самолет висит так высоко. Молодой человек, его звали Клеменс, помог мне влезть в противоперегрузочный костюм и улечься в глубокий тесный ложемент. Потом пристегнул меня так, что я едва пальцами мог шевелить. Надел шлем. Как только он загерметизировался, я стал слышать только свое дыхание. Все звуки будто враз отшибло. И в заключение меня всего обволокло прозрачным гелем. Стало темно.

— Удачного полета, капитан! — услышал я внутри себя голос Клеменса. И едва подавил желание кивнуть. Вдруг откуда-то узнал, что этого делать не стоит. И тогда я просто моргнул. Что-то зашипело. Стекло шлема передо мной покрылось узором боевой консоли. Совершенно незнакомый рисунок. Я лихорадочно силился вспомнить, что он означает, этот многоцветный узор. И приступ паники, совсем как тогда, в академии, при первом самостоятельном полете, накрыл меня с головой. Откуда я это помню? Как я могу помнить первый полет? И удовлетворение внутри. Голос постарался. Достал откуда-то. Спасибо, дружище. Снова удовлетворение. Паника ушла. Я попытался так же, как в академии, отрешиться от мыслей. Чип сделает все сам. Я представил под собой море. Серую смазанную полоску. Услышал шум ветра над пенными гребнями. Я закрыл глаза и ощутил, как пучок моих провисших безвольных нервов, будто вожжи, подхватывает и натягивает боевой чип. Привычно шевельнул мышцами живота. У каждого пилота свой способ переключаться. У меня — такой. И мир исчез. Мозг включился в потоковый режим. Я стал большим и мощным. Я не дышал — мне не требовался кислород. Перед глазами развернулась прицельная панорама. Куда бы я ни взглянул — тут же натыкался на полупрозрачные индикаторы систем, через которые просвечивало ПРОСТРАНСТВО. Я видел одновременно во всех направлениях. Мог сосчитать крупицы перхоти на плечах стоящего внизу и задравшего голову краснорожего квадратного Алекса. Видел воробьев, дерущихся за внешним ограждением из-за брошенного кусочка пирожка. Считывал надписи характеристик с пролетавших мимо орбитальных спутников. И даже, слегка вглядевшись одним из десятков тысяч глаз, разглядел среди бурлящего муравьиного моря муравьишку Васу, что привязывал к какому-то столбу свой мотороллер. Я не увидел его в привычном понимании. Я почувствовал, что это именно он. И определил его текущие координаты с точностью до сантиметра.

— Капитан Уэллс, номер 93/222/384, командный статус подтвержден. Приветствую на борту, командир, — загудел внутри мягкий голос.

И откуда-то я знал, что это кажущаяся плавность. Потому что микросекунда субъективного бортового времени вмещает в себя до получаса такой вот неспешной диктовки. И уверенный доброжелательный голос продолжал читать свои магические заклинания, от которых у меня в нетерпении зудели кончики пальцев.

— Борт 003, «Гепард», позывной «Красный Волк», полетное задание загружено, статус всех систем — зеленый, основные двигатели в холостом режиме, оружие деактивировано, разрешение на взлет получено.

Я шевелю какой-то частью своего необъятного сложного тела, отвечая на приветствие. Я — рыба, которая наконец-то сползла с песка в набежавшую волну. Я в родной стихии. Я схожу с ума от своей мощи и непередаваемого совершенства. Мой «Гарпун» — славная лошадка и хороший друг, воспоминания о нем подхватывают и качают меня в ласковой воде, я испытываю мгновенную горечь утраты и острую, неизбывную печаль по навсегда ушедшему близкому существу. «Гепард» — он теперь мой «Красный волк», мы принадлежим друг другу, и мы одно целое. Он разделяет со мной боль. Он радуется моей удаче. Он обещает мне радость. Он просится вверх, в голубизну полдня, мечтает вырваться в черноту космоса и обжечь датчики в вакууме. За крохи недоступного сознанию отрезка времени я диктую ему: «Антигравы — пуск, подъем 300, основные двигатели — режим разогрева». И твердо знаю, что говорю именно то, что нужно. И то, что должен. И огромный организм деловито мурлычет в ответ на мои мысленные прикосновения, и я чувствую, как усиливается в районе брюха-киля холодок, — это включаются антигравы, и сверхъестественным тысяча каким-то чувством я ощущаю, как в магнитном коконе опускаются в камеры синтеза натрий-тритиевые капсулы, невидимые невооруженным глазом. И мир плавно проваливается вниз. Горизонт распахивает объятия. «Ветер 20,9 узла, порывы 15», — шепчет внутри осторожный голос.

Я неуверенно покачиваюсь на антигравах, купаясь в этих порывах. Я — большой, только что оперившийся птенец, впервые становящийся на крыло. Ощущения нового тела еще непривычны мне, и я раскачиваюсь на нетвердых ногах, привыкая к нему. А потом шевелю телом, выбирая нужное направление, и импульсы маневровых движков вспарывают прозрачный воздух. Я произношу без слов: «Старт основных, скорость 3М». В животе моем, отзываясь на команду, вспыхивают крохотные сверхновые. Я вбираю утробой тугой набегающий поток и помогаю себе глухим ревом вихревых двигателей. Мир прыгает мне навстречу и распахивается ослепительной дверью в рай. Я лечу. И это не во сне. Я счастлив. Тело-самолет отвечает восторгом на мой восторг. Море до горизонта стелется у моих ног. Я могу перепрыгнуть его в момент, просто увеличив тягу. Но мне нравится его пахнущее солью и йодом серо-зеленое покрывало. Я бы мог лететь над ним целую вечность, раскинув по сторонам руки-крылья. Ограничения полетного задания не позволяют мне своевольничать. Я словно привязан к курсу невидимой нитью, оборвать ее — означает совершить немыслимое кощунство и разрушить царящую во мне гармонию.

«На курсе 030, высота 1200, удаление 750, подходим к глиссаде», — подсказывает «Красный волк», дублируя поток данных на моем чипе. Скорее, отдавая дань традициям, чем по необходимости.

Но мне все равно приятно ощущать его ненавязчивую подстраховку. Мысленно киваю: «Принял».

«На посадочной резкий сдвиг ветра слева направо…»

«Принял». — Я понимаю партнера с полуслова, и это ощущение мне тоже привычно и приятно.

«Луч захвачен…»

«Принял».

«…Вошли в глиссаду, выход шасси подтверждаю, готовность к посадке, разрешение получено…»

«Принял».

«…Посадочный контроль, передача управления…»

«Подтверждаю…»

Когда система посадки перехватывает управление, я расслабленно отдаюсь течению воздуха за бортом, ощущая, как стихают двигатели, и слушая, как сквозь короткое шипение маневровых дюз прорывается вибрирующий визг гравипривода в режиме торможения. И вот уже ложемент слегка изгибается, переводя тело пилота-меня в полусидячее положение. И антигравы вновь холодят брюхо, опуская меня-самолет на пятачок посадочной палубы. Я нежусь в объятиях магнитных захватов. Я наблюдаю, как растет на экранах нижней полусферы раскачивающийся крестик. Вихревые двигатели урчат на холостых, в готовности обеспечить максимальную тягу в случае сбоя посадочной системы.

«Десять метров… пять… три… один… касание… посадка. Красный волк, полетное задание выполнено, остановка двигателей, температура камер синтеза стабилизирована, статус всех систем зеленый, палубная буксировка задействована».

И палуба исчезает, уступая место стеклянным стенам ангара. Последнее мысленное прикосновение как пожатие руки.

«Приходи еще, не пропадай… мне нравится с тобой летать» — так можно перевести этот посыл без слов.

Светлеет. Демпфирующий гель исчезает одновременно с узором консоли, впуская в шлем призрачное свечение. Я шевелю конечностями, заново привыкая к своему неуклюжему телу. Голос внутри потрясенно молчит, приходя в себя. Клеменс помогает мне выбраться из ложемента.

Когда мы выходим из кишки лифта, вокруг молча стоят люди в халатах. Смотрят на меня, раскрыв рты. Я не обращаю внимания на их необычное поведение. Я все еще там, на высоте 5 тысяч. Жутко хочется есть. Час полета сжигает столько энергии, сколько не сжечь десятью часами работы на силовых тренажерах. Это имитатор, поэтому внутривенной подпитки в нем нет. Мне суют в руку стакан с энергококтейлем. Я сажусь прямо тут, у лифта. На бетонный пол. Я глупо улыбаюсь и не боюсь, что меня сочтут дурачком. Зубы стучат о край стакана.

— Статус всех систем — зеленый. Ни одного сбоя, — доносится сверху усиленный динамиками голос. Это та самая рыженькая девушка из-за своего пульта.

И все будто отмерзли. Начали тормошить меня. Хлопать по плечам. Жать руку. Предлагать шоколад. Потом пришел мужчина в пиджаке стоимостью с мой дом на Джорджии. Глянул на меня внимательно. И на самолет надо мной. И все сразу уважительно замолчали. А Сэм его повел за стеклянную стену. И что-то увлеченно ему говорил. А мужчина в ответ солидно кивал. Мне не хотелось прислушиваться, о чем именно они разговаривают. Я и так понял: сегодня у них первый раз, когда имитационный полет прошел штатно, без единого сбоя.

Глава 35

ДЕЛОВЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ

Васу поначалу обижался на меня. Я ведь перестал с ним пиццу развозить. И как только народ понял, что я больше не приношу коробки самолично, заказов сразу поубавилось. Наши доходы упали, так Васу мне сообщил. Но потом узнал, чем я теперь каждый день занимаюсь, и сразу повеселел. Летчикам круто башляют, так он сказал. И на билеты теперь нам заработать — раз плюнуть. Вот только с моим новым начальством ему надо потолковать. «Иначе обжулят, как два пальца». Привык я к его странным выражениям. Каждый имеет право на свои странности.

И вот Васу, одетый в свои самые лучшие джинсы и отпадную новую блестящую куртку, пришел со мной к Сэму. И еще он сделал себе крутую прическу у местного парикмахера. Высокий блестящий кок впереди и выстриженный почти налысо затылок. И длинные штуки перед ушами. Васу всегда говорит, что к переговорам надо готовиться. На переговоры надо являться во всем самом лучшем. Чтобы те, с кем мы переговариваемся, не думали, что мы какая-то там шпана. И нас с ним сразу пропустили. Меня ведь уже вся охрана знала. Охранники на входе уважительно говорили мне: «Доброе утро, мистер Уэллс». Я теперь каждый день летал на имитаторе, едва ли не больше, чем их штатные пилоты-испытатели, Алекс с Наилем. С каждым разом мне все больше летать хотелось. У меня даже пальцы на руках по утрам сводило от нетерпения. Наверное, я маньяк какой-то. Ничего не могу с собой поделать. И голос внутри меня подгоняет. Он сказал, что никогда раньше не летал, только на каком-то «десантном коптере». На «муле». И то в качестве груза. И непонятно, кто из нас больше в небо стремится, я или он.

Когда я сижу за стеклянной стеной, рядом с худенькой черноглазой девушкой — ее зовут Надира, и ожидаю своей очереди, пока другие летают, то пью кофе. И сок. И минералку. Бисквиты ем. И чипсы. И вообще, все подряд, что мне Надира предлагает, в рот сую. Потому что мне руки занять нечем. И парни в белых халатах, что вокруг по своим делам мельтешат и все время из-за своих пультов непонятными словами перебрасываются, они смотрят на меня странно. Но не обидно. Я это чувствую. Я для них — непонятное существо, которое не знает, откуда оно родом, но при этом умеющее летать, как никто другой. Я для них — соломинка, позволяющая успешно завершить очередной этап испытаний. И они готовы мириться с любыми моими странностями, лишь бы работу не потерять. Иногда мне кажется, если я голым приду, они не удивятся. Решат, что так и надо. Будто я лабораторное оборудование какое. Одна Надира мне иногда дружески улыбается, когда в пульт свой не смотрит. И когда кофе мне наливает. И еще второй пилот — Наиль. Он тоже капитан, как и я. Он из ПВО. Так его Сэм отрекомендовал. Сам Сэм со мной все больше по делу общаться норовит. Ну, там, задание обсудить, о впечатлениях рассказать. Они всё-всё, что я после полета говорю, записывают и потом анализируют. Даже если я просто хихикаю глупо. Знаете, как бывает — спустишься на лифте, еще боевой костюм на себе ощущаешь, и ты еще не здесь, ты все еще — большая боевая машина, у которой вдруг ноги выросли. И чувствуешь себя при этом странно, и ведешь тоже странно. И всякие глупости выделываешь. А они все это летучими жужжащими штуками снимают. Наиль, к примеру, просто садится на пол, спиной к лифту, и никого к себе не подпускает. И головой трясет. А потом встает и идет пить энергетический коктейль. А Алекс, наоборот, будто из душа выходит. Спокойно и буднично. Все ему нипочем. Тут же выпивает стакан коктейля и идет в свою комнату спать до следующего полета. Будто все равно ему.

Когда мы с Васу в зал вошли, все на нас посмотрели. Особенно на Васу. А тот, молодец, делает вид, что ему все равно. Хотя я-то чувствовал, как ему не по себе было. Ведь все тут такое огромное. И необычное. Но потом все снова отвернулись и начали работать. Я же говорю: даже если я голым приду, никто не удивится.

А потом мы пошли к Сэму. И Васу ему сказал, что он мой «менеджер». И что надо бы им «кое-какие темы тет-на-тет перетереть». Сэм глянул на него и рот от удивления раскрыл. Наверное, это оттого, что на моем компаньоне была блестящая куртка, которая глаза слепила. И еще новая прическа. В общем, Васу не зря старался. Таким удивленным я Сэма еще не видел. И Сэм кашлянул, глаза отвел и на часы посмотрел. И сказал: «Ну что ж, прошу в мой офис, господа». И мы пошли. Впереди Васу, за ним Сэм и я замыкающим.

В офисе Сэм предложил Васу виски. А мне минералки. Мне спиртное перед полетом ни-ни. И Васу чинно сказал: «Благодарю». И виски чуть-чуть отхлебнул. И стакан на столик поставил. А потом достал и закурил здоровущую черную сигару. Мы по визору видели — во всех переговорах люди такие сигары курят. И виски пьют. Так что начало прошло как надо. По всем правилам. И стали они про свои дела тереть. Сначала Васу говорил. Про то, что, типа, «негоже башли правильному пацану зажимать». И что «гондурасить за халявное спасибо есть кидалово по всем понятиям». И что «у деловых так не принято». А потом Сэм. Про то, что случай нестандартный. И про то, что у него, у меня, то есть, «нет допуска». И что он и так рискует карьерой, оказывая ему, в смысле мне, услугу, допуская к полетам на имитаторе. И что, если нам не нравится, то ему, Сэму, остается с сожалением запретить мистеру Уэллсу вход на территорию компании. Тогда Васу сигару в пепельницу положил и встал. И мне знак сделал. И я тоже поднялся. «Очень жаль, что мы не смогли договориться, Сэм». Так он сказал. И еще что-то вроде того, что такие пилоты, как Юджин, на дороге не валяются и что у них, у нас то есть, уже «куча выгодных предложений». И мы пошли на выход. Я только немного встревожился — вдруг мне и вправду больше летать не позволят. Но тут Сэм встал и поспешно сказал, что «господа его неверно поняли». И что он имел в виду только то, что согласование всех необходимых разрешений займет довольно длительное время. Тогда Васу снова уселся в кресло. И я вслед за ним. И начали они снова «про дела тереть». И все быстренько утрясли. Кроме одного.

Сэм сказал, что по показаниям медицинской диагностики я недееспособен. «Умственно неполноценен», так он выразился. И виновато на меня посмотрел. Типа — «это не я сказал. Это медики. Я что — я-то не прочь». И что никто, включая врачей и его самого, не понимает, как ему, то есть мистеру Уэллсу, удается не то что летать, а вообще действовать логично. На что Васу резонно возразил, что какая разница, кто рулить будет, пусть даже дитя несмышленое, лишь бы дело шло. «Вы ведь тут дело делаете или инструкции соблюдаете?» — так он спросил. И Сэм глаза в сторону отвел и плечами пожал. Очень уж он растерян был. А потом попытался возразить на тему того, где он возьмет «фонды». Пилотов по штату два, и зарплату третьему платить не с чего. Про какой-то «бюджет» напомнил. А Васу ему: «Фигня, парень. Оплатишь из премиального фонда». И Сэм сдался. Стал кому-то важному звонить. И этот кто-то сказал ему, что пусть даже у ваших пилотов не то что мозгов не будет, а и даже головы, и если у них рога с хвостом вдруг вырастут, ему, важному мистеру, начхать, потому как до начала конкурса месяц, и они в глубокой заднице. Ей-ей, так и сказал. Я даже покраснел. А Васу высказался уважительно: «Вот это я понимаю, деловой бобер». И они с Сэмом руки друг другу пожали. И мы пошли в зал. Все вместе.

Когда мы по лесенке спускались, вдруг отовсюду завыли сирены, самолет над головой перестал на своих кишках шевелиться и вбежали люди с носилками и какими-то штуками, опутанными трубками. И из лифта достали бесчувственного Алекса. Прямо в компенсирующем костюме. Ей-богу, как мешок с овсом, у него голова болталась, как неживая. И на носилки уложили. Начали к нему всякие трубки прилаживать и кнопки нажимать. А Надира доложила Сэму: «Отказ гравикомпенсаторов кабины во время скоростных горизонтальных маневров. Тяжелый шок». А начальник инженерной бригады сказал: «Тесты проходят, оборудование исправно». И все расстроены были. И Сэм стал мрачнее тучи. А мой компаньон его назад в контору пальцем поманил.

Васу оттуда очень быстро вышел. Хлопнул меня по плечу и сообщил, что я теперь в составе основной команды пилотов-испытателей. С начальным окладом три тысячи двести кредитов в неделю. Не считая премий за окончание этапов и за переработки. Сэм спросил его, не хочет ли уважаемый Васу поработать у него менеджером по снабжению на время испытаний. А Васу ответил, что должен свериться со своим графиком. И мне подмигнул. И ушел важно. Такой вот у меня компаньон. Весь из себя правильный пацан и деловой бобер.

А мне жалко Алекса стало. Он хоть и заедался ко мне и важничал, но все же свой брат пилот. И еще я подумал, что «Гепард» его невзлюбил. Оттого и компенсаторы сдохли. Очень эта мысль неожиданной оказалась.

Глава 36

«ПРИВЕТ. Я ОТ БАРОНЕССЫ»

Однажды в выходной день, когда мы с Васу торчали дома, слушали музыку, считали свои деньги и мечтали о том, что скоро закончатся испытания и мы уедем на Кришнагири, к нам заявился мужчина в строгом сером костюме. Выглядел он солидно. Как владелец ресторана, не меньше. Но при этом казался очень опасным. Было что-то такое в его глазах и манере держаться. Он сказал нам, что является представителем охранной компании «Стен». И что фамилия его Прайд. И что у них подписан «контракт». С госпожой баронессой Радецки фон Роденштайн. На мою охрану. Такие вот дела. И цветастое удостоверение показал.

Я просто ошалел. Так все это было неожиданно. Я ведь и помыслить не мог, что Мишель обо мне может помнить. А она так вот о себе напомнила. Васу сказал: «Слышь, кент, мы в нашем районе самые крутые перцы. И ни одна собака на нас без разрешения не гавкнет». На что мужчина, без приглашения устроившись в нашем единственном кресле, ответил, что многие банкиры, члены парламента и даже всякие президенты планетарных союзов считали так же, пока не умерли. И Васу опять было начал дурачка изображать, играя роль моего менеджера. И торговаться об условиях. Только я его попросил заткнуться. И сказал этому деловому дядечке:

— Прошу вас передать баронессе мою благодарность, мистер Прайд. И то, что я не нуждаюсь в защите. Мне очень жаль, что я лишил вас гонорара.

И встал, чтобы дать понять, что разговор окончен. Мужчина этот сразу посерьезнел, усмехаться перестал и тоже поднялся. Даже уважение какое-то в глазах у него промелькнуло. И Васу тоже обалдел. Никогда я так складно еще не говорил.

И мужчина откланялся и исчез. А я остался сидеть в расстроенных чувствах. Потому как совсем уже было уверился, что Мишель мне просто привиделась. А она, оказывается, помнит обо мне. Уж мне эта ее аристократическая обязательность. Как же — я ведь из-за нее пострадал, и ее долг оградить меня от опасности. Вроде как по векселю рассчитывается. Дорого я бы дал, чтобы ее лицо снова увидеть. И поговорить с нею.

— Слушай, чувак, а ты кто такой на самом деле, а? — так меня друг мой спросил.

— А то ты не знаешь, — ответил я, усаживаясь в кресло перед визором. — Юджин Уэллс. Летчик. Бывший. Без царя в башке…

— Не, ну а все-таки? Мэр тебе медали на шею надевает после того, как ты кучу мусоров в хлам покрошил, по визору тебя кажут, теперь вот и баронессы у тебя в подругах. Ты, часом, с Императором дружбу не водишь?

— Не-а. С Императором дружбу не вожу, — грустно улыбаюсь я.

— Слушай, ты чего, правда, с баронессой знаком? — не отстает Васу.

— Ага. Мы с ней на одном лайнере вместе летели.

— Круто! И какая она?

— Какая? — Я задумался. А действительно: какая? — Необычная. Умная. Добрая. Честная.

— Красивая хоть? — с надеждой пытает меня Васу.

— Очень. Просто блеск…

— Ну дела! Никогда живых баронесс не видал. Слушай, — Васу оглянулся и на шепот зачем-то перешел. — А ты с ней часом … не того?

— Не того…

— Жалко…

— И мне…

— Ну, ты даешь, чувак! — смеется Васу. И включает Дженис.

И мы подпеваем ей на пару. У меня уже неплохо выходит на верхних регистрах. Ей-богу. А потом Васу смотрит на меня и говорит:

— Братан, а ты, никак, в эту баронессу втрескался?

А я ему в ответ, что сейчас в морду получит. Тогда он, ни слова не говоря, исчезает куда-то. И через минут двадцать появляется вновь. А я валяюсь на ковре, лицом в крышу, и Джимми Хендриксу подпеваю. И глаза у меня на мокром месте. Хоть я себе и повторяю без конца, что я мужчина и должен сильным быть. Еще я думаю, что скоро мы улетим на Кришнагири, и моим мучениям конец придет. И все у меня будет хорошо. Вот только летать я там не смогу. «Гепард» ведь тут останется.

«На вот, нюхни. Враз полегчает», — так мне Васу говорит. — «Не боись, дурь чистая». Я и нюхнул машинально. Маленький такой флакончик. С ноготь мизинца. И трубочка из него. И у меня в голове все поплыло. Кажется, я даже от пола оторвался, так мне стало легко. И Мишель, Мишель стала совсем близкая. Она мне улыбалась. Гладила меня по щеке. А потом мы куда-то летели. Вместе. Высоко-высоко. Прямо сквозь радугу. Кажется, я смеялся в голос. А тот, что у меня внутри, мне вторил. Говорил что-то про то, как многого он не знал, когда был в другом теле. Глупый голос. И такой хороший. И еще звучала музыка. Хотя, может быть, это просто Васу отрывался. А потом все кончилось. И я оказался на ковре, один и носом вниз. Видимо, это я так с неба брякнулся. А внутри осталась только легкая грусть. И еще есть очень захотелось. Тогда я растолкал Васу, что сидел с флакончиком в кресле, глаза закатив. И мы отправились в забегаловку по соседству есть устрицы. Такой вот у меня друг классный. Васу.

А по дороге лавочник, что мясом торгует, Пинк, спросил у меня, как ему быть с его бедой. Сосед у него жену увел. А лавка на ней числится. А я ему: «Наплюйте, мистер Пинк. Найдите себе новую жену. Моложе и красивее. Вам же лучше будет. А старую на порог не пускайте — пускай себе кувыркается до конца жизни с вашим козлом-соседом. Это ему в наказание».

— Так-то оно так, только привык я к ней, от сердца никак не оторвать…

— Ничего. Скоро все пройдет. Я-то знаю. На вот, нюхни, мистер. — И я протянул ему флакончик, что у Васу отобрал.

Мистер Пинк нюхнул осторожно, и в глазах у него прояснилось. Даже морщины на лбу разгладились. И мы взяли его с собой есть устрицы. И вином их запивать. Надрался он, скажу я вам, в этом кафе до полного свинства. И все повторял, какой я классный смотрящий. Понимающий.

Глава 37

ПРАВДА ХУЖЕ ВОРОВСТВА

Не понимаю, как я раньше без «Гепарда» существовал? Когда еще только на лифте к нему поднимаюсь, он меня уже узнает. Хоть мне Клеменс и не верит. Говорит, что интеллектуальная система управления деактивирована до тех пор, пока я шлем в кабине не пристегну. Я с ним не спорю. Зачем? Как ему объяснить, что «Гепард» мне передает свое радостное настроение, предвкушение встречи, ожидание полета? Пусть даже имитационного. Иногда мне вообще кажется, что я существо другого порядка. И все остальные, кто в испытательном зале, — ущербные, лишенные возможности тонко чувствовать существа. И тогда я ощущаю, что быть не таким, как все, не так уж и плохо. Сэм объясняет мои способности теорией «лоскутного» мышления Снайдера-Митчелла. Он любит находить любому факту рациональное объяснение. Определений «талант» или «призвание» в его лексиконе не найти. Он заменит их чем-то вроде «индивидуальные особенности личности, являющиеся субъективными условиями успешного осуществления определенного рода деятельности». Ну и кто из нас, по-вашему, после этого недоумок?

Мы теперь летаем по полной программе. На максимальной скорости в верхних слоях. С выходом в космос. С отработкой целого каскада маневров. Особенно впечатляют возможности маневровых движков в атмосфере. С ними я могу выделывать такое, что моему старичку «Гарпуну» и не снилось. А еще стрельбы. Лазерами в режиме суборбитального или мезосферного перехвата. Из кинетических орудий по космическим целям. Тяжелыми ракетами класса «космос — космос» и «космос — поверхность». Штурмовка наземных объектов. Управляемыми и самонаводящимися ракетами «воздух — земля». Кассетными бомбами. С гравитационными или термобарическими боеголовками огромной мощности. Атака морских судов противокорабельными приповерхностными ракетами. Бомбежка подводных лодок. Маневренный воздушный бой в нижних и средних слоях атмосферы. С отражением ракетных атак лазерной батареей и использованием ракет «воздух — воздух». Дьявольски умных и изворотливых. Участие в орбитальных атаках планетарных целей с космического авианосца. Скрытное перемещение у поверхности. Применение развернутых средств РЭБ. Мощь X201 переполняла меня и наделяла сверхъестественной уверенностью в своем могуществе. Мне стало казаться, что я могу протянуть пятерню в любую часть планеты и, сжав ее в кулак, раздавить все, что пожелаю. Люди представлялись мне жалкими букашками.

Мое тело-самолет сливалось с телом-пилотом. Мы становились единым целым. Я начал догадываться, почему у меня не случалось никаких сбоев. Просто я сливался с машиной до идеального состояния. И прекращал использовать склонный к отказу агрегат задолго до его выхода из строя. Знаете, это — как желание почесаться. Слишком умный человек будет думать, что это желание вызвано раздражением кожи механическим воздействием волосяного покрова, часть которого потеряла эластичность ввиду загрязнения. А такой, как я, просто почешется и пойдет себе дальше. Результат один и тот же, а затраты разные. Так и в полете. Я, не задумываясь, менял его режим при первых же полуосознанных признаках неприятных или необычных ощущений, которые грозили мне дискомфортом. Машинально переключал цепи управления системой гравикомпенсаторов. Открывал огонь не штатно — с двух симметричных подвесок, а в кажущейся хаотичной произвольной последовательности. Интуитивно варьировал режимы работы двигателей в пределах отведенного заданием коридора. Я чувствовал самолет так, как будто он был моим телом. Я был им, а он — мной. И самолет отвечал мне тем же. Только однажды произошел сбой системы выпуска переднего шасси. Вы когда-нибудь испытывали чувство внезапного онемения в ноге? Когда наступаешь, а ногу-то не ощущаешь. И непроизвольно переносишь вес тела на другую. Примерно такое же чувство и я испытал. Одновременно с собачьей виной тела-самолета. Он словно извинялся передо мной за собственное несовершенство.

Мы стартовали с магнитно-гравитационных катапульт морского авианосца. Взлетали с полевых грунтовых аэродромов. Поднимались с пятачка летной палубы авианесущего крейсера. Пулей выскакивали из стартовой ячейки космического носителя. Я был готов летать весь день напролет, и «Красный волк» страстно поддерживал мое желание. Но медики и Сэм упорно вытаскивали меня из кабины, как только мои затраты энергии превышали какие-то там их «нормативные». Мой рекорд — шестичасовой полет с отработкой орбитального удара с последующей посадкой на морской авианосец в другом полушарии.

Как-то раз после очередного полета, когда я сидел у лифта весь выжатый и в себя приходил, ко мне подсел кто-то. Стульчик раскладной поставил и уселся. Подсел и подсел, мне-то что? Места хватает. Может, ему заняться больше нечем, кроме как со мной рядом прохлаждаться. Только человек этот не просто так пришел. Я уже потом увидел, что это не просто кто-то из испытательной лаборатории, кому заняться нечем. Это оказался тот самый важный мистер. «Господин Председатель правления», так его все называли. И этот важный мистер, пока я в отключке был, ну меня пытать про самолет. Будто не видит, что не в себе человек. Спросил, на чем я раньше летал. А я ему: «На „Гарпуне“, на чем же еще».

— И как вам прежний самолет?

— Нормально, — пожал я плечами. — Все машины по-своему хороши.

И коктейль пузырящийся прихлебываю. Вот привязался. Я еще где-то там, за облаками. На посадку захожу. Рук не чувствую.

— Да я не в этом смысле. Я про то, как «Гарпун» работает в роли универсального палубного истребителя?

— В роли универсального — никак. Полное дерьмо. В космос выйти может, но там он как корова на льду. Скорость мала. Движки простые водородные. Топлива крохи — на коротенькую орбитальную миссию. Оружия берет мало, из тяжелого и вовсе ничего. На серьезную атаку не способен. Так, от носителя отпугнуть кого на ближней дистанции или бомберам в эскорт для солидности. Но толку от него вне атмосферы — ноль. Одно только название, что универсальный.

— А в атмосфере?

— В атмосфере — другое дело. На малых и средних высотах маневренность что надо. Дальность приличная. В эскортах лучше самолета не найти. И как ближний перехватчик тоже ничего. Атмосферного вооружения хватает на любую цель. И в маневренном бою — нет слов.

— А наземные цели?

— Мил-человек, «Гарпун» — не штурмовик, а легкий истребитель. Какие такие наземные цели? Для них у нас «Москито» были.

— Ну да, конечно, — смутился собеседник.

И сделал знак, чтобы мне еще коктейля принесли. И снова ко мне с расспросами:

— А как вам «Гепард» по сравнению с «Гарпуном»?

— Сказка, не машина.

— А что конкретно вам нравится?

— Ну как что? Скорость. Дальний перехватчик из него — что надо. Универсальность вооружения. Сменил подвеску — вот тебе и штурмовик. Добавил оружия — получай космический истребитель. А маневровые движки — это вообще что-то! Особенно в атмосфере. Нипочем ни поверил бы, что такая туша окажется юрчее «Гарпуна». А уж бой на вертикали — мама не горюй! Такой тяги ни у кого нет, верняк. И управляемость — я такой еще не видел.

И я вновь прикладываюсь к коктейлю. Горячая волна из желудка постепенно возвращает меня к жизни. Я кручу головой в недоумении. Вокруг нас половина инженеров почтительно стоят. И Сэм тоже тут. Смирный такой. А дядечка этот все меня расспрашивает. И все ему в рот заглядывают, будто он пророк какой, не иначе.

— Наши конструкторы позиционируют «Гепард» как самолет превосходства в атмосфере и в космосе. Скорость позволяет эффективно контролировать всю планету силами всего одного-двух морских авианосцев. Время реакции морской авиации теперь будет исчисляться не часами, а минутами. Вы согласны с такой трактовкой?

А я совсем уже в себя пришел. Не знаю, что и сказать-то. Все смотрят на меня в ожидании. И молчать неловко. Тишина аж на уши давит.

— Самолет классный, — так я сказал. Подумал и добавил: — Посадочные антигравы только выкинуть, а на их место больше горючки для маневровых. Или пару оружейных контейнеров.

Сказал и аж взмок весь. Что это я несу? Как будто за меня кто разговаривает. А тишина вокруг не просто сгустилась. Она теперь как камень стала. Наверное, я чего-то не так сказал.

— А… зачем их выкидывать? — наконец спросил важный мистер.

— Ну… как… на кой они в космосе-то? Машинка — класс, только не морская она, факт. Космическая, что ни на есть. Скорость приличная, вооружения для космоса — завались. И для ударов по планетам — тоже. И для эскорта — хоть куда. В общем, штука и впрямь универсальная. «Гарпуну» до нее — как до дна, — продолжает мой язык чушь молоть.

— А чем же он вас над морем не устраивает? — холодно так спрашивает этот самый Председатель. А Сэм ему знаки делает, мол, не видите — не в себе парень. Только дядечка на него и не смотрит даже. Только на меня. И глаза — как синие буравчики.

— Если его собьют, основные движки вразнос пойдут, факт. Пятьдесят на пятьдесят. Что будет с планетой, которую они защищают, если пара десятков таких рванет? Сорок термоядерных взрывов. Кому, на фиг, то, что от этой загаженной планетки останется, потом понадобиться сможет? А вот в качестве ударного с космического авианосца — милое дело. И дело сделают, а ПВО их в атмосфере бить поостережется. Потому как от него живого меньше вреда, чем от сбитого. И в качестве эскорта— любого «Мавра» разделает. Блеск, а не машинка. В общем, никакой он не палубный и не универсальный. Он ударный космический, факт. Только антигравы выбросить…

— Дались вам эти антигравы! — в сердцах сказал Председатель и со стульчика поднялся.

Я делаю усилие над собой. Принуждаю себя замолчать. Но слова снова упорно лезут наружу.

— И еще…

— Ну?

— На «Гарпуне», ежели случай, я мог и на ручном до палубы дотянуть. И даже сесть. А тут — сразу кранты. Никакое ручное эту ласточку не удержит. Норов у нее… И катапультироваться с нее — гиблое дело. Так что с пилотами для них у вас проблемы будут. Хотя мне машина нравится. Ничего подобного в жизни не пробовал.

— Спасибо, — ледяным голосом сказал Председатель.

И к выходу направился. И охрана по бокам от него пристроилась. А Сэм за ним побежал. И что-то на ходу говорил. А вокруг все почему-то на меня не смотрели. Отворачивались, будто в смущении. А я что — я как лучше хотел. Самолет-то мне нравится. Не мог же я такому важному мистеру соврать. Я врать не обучен. Я же мужчина. У меня и достоинство есть.

В этот день я больше не летал. А когда пошел на выход, «Красный волк» меня коснулся. Чего-то там внутри. «Закрытая ментопередача», — так мне голос сказал. И такая тоска вдруг накатила, будто умер кто. Я даже остановился и на «Гепарда» посмотрел. Это он так со мной прощался. Очень уж ему со мной, дурачком, летать понравилось.

— Прощай, «Красный волк», — так я ему ответил.

И отвернулся. Потому что слезы отчего-то к горлу подступили.

Больше меня сюда не пускали. Охранники на вахте говорили: «Ваш пропуск аннулирован, мистер Уэллс». Я несколько дней подряд приходил по утрам. Потом перестал. Чего зря ноги-то бить?

Глава 38

ПЕРВЫМ ДЕЛОМ — САМОЛЕТЫ…

И стали мы с Васу к отъезду готовиться. Точнее, он готовился. А я просто лежал себе и в потолок смотрел. И на все вопросы только кивал молча. Потому что мне все равно было. Все, абсолютно. И еще я на себя досадовал. Ну почему у других все выходит, а я, за что ни возьмусь, все испорчу? Как я теперь без «Гепарда»? Кто сейчас на нем, вместо меня? Наиль мужик ничего, свой. А кто еще? «Гепард» — существо тонкое. Это он только с виду грозен. А внутри — как дитя малое. Его любой обидеть может. И что потом? Зарубят самолет на этом их «конкурсе». И все. Убьют его. А он ведь живой. Как я. Или как Васу.

Васу мне подружек приводил. Чтобы от всякого дерьма отвлечь. Так он говорит. Только мне их не надо. И они это понимают. Посидят смирненько, пива немножко выпьют и прощаться начинают. И смущаются отчего-то. А Васу злится. Говорит: не факт, что на Кришнагири таких кисок отыщем. Там они все такие, как я, в смысле, как он. Смуглые и черноволосые. А белых и нет почти. Так что надо попользоваться всласть, пока можно. Напоследок. А я с ним соглашаюсь. Киваю. Только неохота мне ничего. Я и ем-то едва-едва. И голос внутри тоже как-то не в себе. Привык он со мной летать.

И как-то раз я так лежал и в потолок смотрел. А Васу по делам убежал. Наверное, насчет билетов договариваться. И тут по визору реклама началась. И давай по комнате самолеты маленькие летать в каких-то розовых облаках. И белые следы за собой оставлять. И веселый мужской голос сказал, что это достойная работа для настоящих мужчин. Для отставных военных летчиков то есть. Кто не забыл, как земля с высоты выглядит. И адрес назвал. И еще сказал, что короткий трехмесячный контракт с полным обеспечением. И я подумал: «А чего? Вдруг и вправду полетать удастся?» Быстренько оделся и рванул.

Вербовщик этот почему-то в таверне «Обожженные барды» контору свою устроил. Недалеко от окраины. По дороге в порт. Кто это такие «барды» и почему они обожжены, я не знал. Но забегаловка там была еще та. Любой питейный подвал для всякого отребья в нашем районе в сравнении с «бардами» этими — все равно что дорогой ресторан. В полутемном зале пахло чем-то кислым. На полу слой опилок. Вперемешку с окурками. Столики из камня. Тяжелые стулья. Какие-то мутные люди сидят вдоль стен и курят что-то едкое. Аж дух перешибает. И бутылки в баре все пыльные. Сразу видно, что они тут просто так стоят и никто из них давно ничего не пьет. А от бармена перегаром несет. Он мне рассказал, где тут вербовщик. На втором этаже, в номере восемь. В люксе, так он сказал. И я пошел. Сначала по темной грязной лестнице. Потом по длинному коридору. В одном углу какой-то щетинистый мужик женщину тискал. А она хихикала и говорила, что сначала деньги. А потом я люкс этот нашел. Большая такая желтая дверь. Вся в грязных разводах.

Вербовщика звали Кеони. Так он мне представился. Смуглый, подвижный. Когда улыбается, то видно, что у него одного зуба впереди нет. А вместо него — просто дырка. Я понять ничего не успел, как уже рядом с его столом в продавленном кресле сидел. А Кеони говорил и говорил. Я и спросить-то ничего у него не мог, потому как он слова мне не давал вставить. Сказал, что работа очень интересная. И что, по-хорошему, так за нее не платить надо, а, наоборот, плату взимать. Потому как проводиться она будет на прародине человечества — на давным-давно забытой Земле. Компания, которую Кеони представляет, называется чего-то там «терраформирование». Она получила от правительства подряд на эту планету. «Пришла пора вернуть ее людям», так он выразился. Вроде как сам Император возжелал вновь на Землю вернуться. И свою резиденцию там устроить. «Наша Империя как называется? Правильно — Земная. А какая же она Земная, ежели Земля в помойку превратилась, и на ней никто давно не живет?». Так Кеони мне сказал, наставительно подняв палец вверх. В общем, я только и понял из его болтовни, что над этой Землей летать надо и какие-то штуки распылять. И все. «Не работа — прогулка», — объяснил он. И еще добавил, что полдня работаешь, а остальное время на орбите отрываешься. На комфортабельной орбитальной станции. «Со всеми, понимаешь, делами». И подмигнул. А насчет документов, если я вдруг волноваться буду, то ни к чему это. Компания не сторонница формальных отношений. Главное — дело. И снова палец поднял. Я так решил, это он имел в виду, что главное — летать уметь.

— Я летать умею. Не беспокойтесь, — сказал я, как только вербовщик замолчал.

— Нет проблем, уважаемый Юджин. Нет проблем. Пойдемте со мной, устроим маленький тест. Прямо скажем — плевок, а не тест, — и повел меня по грязному ковру в соседнюю комнату.

А там — не поверите — стоит имитатор. Старенький, я таких даже в академии не застал. Кресло, ремни, джойстик и шлем. И ничего больше. Кеони мне костюм контактный надеть помог. По мне, так он больше мешал, чем помогал. Суетился вокруг и все время что-то из одной руки в другую перекладывал. Но я терпел. Я видел, он мне радуется искренне. А чего еще мне надо? Чтобы на меня зла не держали. И еще чтобы летать. И я влез в этот тесный костюм с несвежей подкладкой. И шлем нахлобучил. И когда чип мой врубился, оказалось, что в руках у меня джойстик ручного управления. А сижу я в кабине «Москито». Не в том, современном, который A60S. В допотопном до ужаса. В одной из первых моделей. Наверное, на таких лет сорок назад летали. Даже гравикомпенсатор кабины работает только в вертикальной плоскости. И управление наполовину ручное. И надо мне выполнить три фигуры пилотажа. Боевой разворот. Двойной восходящий разворот с полубочкой. И еще пикирование и горку. И все бы ничего, только этот «Москито» будто камней наелся. Управление как сонное. Пока я двойной восходящий выполнил, весь мокрый стал. А Кеони ничего. Обрадовался. «Чудненько», — сказал. И сунул мне контракт. «Стандартный летный. На три месяца. С правом продления». Я и подписал не читая. Главное, подумал я, что буду летать по-настоящему. И прямо из этой дыры, из «Бардов» этих, меня на такси в порт повезли. Кеони сказал, что по условиям контракта остальных членов команды ждать надо на борту. «А то мало ли что», — так он хихикнул и руки потер. И «подъемные» мне выдал. Маленькую карточку с нарисованным посередине сине-зеленым шариком. Едва я водителя упросил, чтобы по дороге к Васу заехать.

Васу расстроился. Он совсем было уже собрался на Кришнагири. Даже вещи упаковал. Хотя какие там вещи, четвертым-то классом? Там сам будто груз летишь. Куском мяса в морозильнике. Но потом я ему объяснил, что немного, всего три месяца, полетаю, а потом к нему вернусь. И уж тогда мы и рванем за богатством. Потому как на Кришнагири Упаван летать мне будет не на чем. И некогда. А мне не летать никак нельзя. И он меня понял. Сказал, что подождет. Братаном назвал. Обнялись мы крепко, и я потопал.

А народ откуда-то узнал, что я уезжаю. И когда я к такси шел, целая толпа меня проводить вышла. Женщины слезы вытирали. И крестили воздух над моей головой. Наверное, это примета такая. На счастье. Я им всем улыбнулся. А лавочник Пинк приволок мне копченый свиной бок. «На дорожку», — так он сказал смущенно. И другие тоже — кто чего притащил. Так что скоро все заднее сиденье у такси стало как продуктовый склад. Мне очень приятно было. Я ведь тут проездом оказался. И мне тут вовсе не по нраву поначалу пришлось, в этом их каменном Плиме. А поди ж ты — как я ко всем этим простым людям, которых каждый день вокруг себя не замечал, привык… Оказывается, когда про человека не думаешь плохо, то он становится лучше. И тоже перестает думать о тебе плохо. И мне все говорили, чтобы я возвращался. А новая молодая жена Пинка меня даже поцеловала. «Господи, так бы и жил тут всю жизнь с этими добрыми людьми. Куда меня несет?» — Так я подумал с комком в горле. И сглотнул, чтобы не заплакать. Что обо мне люди подумают? Я ведь мужчина…

Глава 39

ЛЕТУЧИЙ КУРЯТНИК

Примерно через неделю мы наконец в путь отправились. А до этого времени все слонялись без дела по нашему транспорту — грузопассажирскому «Либерти», старой ржавой посудине. Делать там было нечего абсолютно. И места на транспорте тоже не было. Три радиальных коридора, камбуз да библиотека. И кормовой кубрик, что под нашу команду временно отвели. Вот и все, пожалуй. Старикан на пассажиров особо и не рассчитан. Пассажиру тут положено погрузиться и сразу в гроб лечь. Так в шутку криокамеры зовутся. Они плотно, как соты в улье, в третьем кормовом отсеке набиты. Длинный такой коридор, а в него каюты-выгородки без дверей выходят. И эти самые каюты от палубы до подволока гробами напиханы. Крышками в коридор. Если в них не ложиться, то команде до места назначения нипочем не долететь. Не хватит ни продуктов, ни воздуха. Так уж эти грузопассажирские посудины устроены. Одно слово— «четвертый класс». Потому он и дешевый, что в нем ни есть, ни пить не надо. И всякие там стюарды «мерзлякам» не требуются. Тоже экономия. На всю толпу— один пассажирский да один багажный кондукторы. Да и те— трюмные машинисты по совместительству.

Поэтому все наши, кого Кеони на Йорке насобирал, только и делали, что спали, напивались да в карты играли. А когда надоедало, по этим самым трем коридорам бродили. Или друг к дружке цеплялись. Еще было развлечение — драки с командой устраивать. Потому что народ собрался — оторви да выбрось. Прямо скажу — поганый народ. Ни с кем из них мне говорить не хотелось. Совсем не о чем было. Они только и спрашивали у меня: «Выпить е?». Или еще: «Есть чем закинуться?» Это когда трезвые или с похмелья. А в остальное время норовили ухватить за грудки и орать про то, как они кровь во всех войнах проливали. В общем, люди они все были странные. Хоть и пилоты. Братьями, как Алекса или Наиля, мне их называть почему-то не хотелось. Вот не лежала к ним душа и баста. И еще они так и норовили в мою коробочку забраться. Наверное, думали, что я там «дурь» прячу. Поэтому я от них старался держаться подальше. Сначала уходил в судовую библиотеку. Листал старые журналы да пару книг затрепанных. Больше и не было ничего. Потом там некоторые навострились попойки устраивать. Их кок с камбуза гонять начал, вот они сюда и перебрались. А я их пойло пить не любил. Хотя мне и предлагали. Уж больно оно вонючим было. А закусывали они моими продуктами в основном. Теми, что я с собой привез. Поначалу спрашивали у меня, а потом привыкли и сами брали, кому что надо. Я и не возражал. Мне не жалко. Какие-никакие, а все же это мои товарищи. Моя команда. Мне с ними скоро летать надо будет. А за продукты мои меня часто к выпивке приглашали. «Слышь, малахольный, иди дерни», — так они говорили. Но я отказывался вежливо.

Когда они напивались, то хвастаться начинали. Рыжий Милан, тот, что вечно не брит и с красными глазами, стучал кулаком по столу и кричал, что он на Форварде в первой волне летал. На орбитальном бомбере. В «Гремящих ангелах». И без всякого сопровождения. А наполовину лысый Борислав с обвисшими щеками его перебивал и говорил, что двадцать лет, как один день, на скоростных «Миражах» отпахал и даже дважды катапультировался. Но Милану казалось, что его Форвард круче. А Файвел ему говорил, что он «фуфел». Потому как никакого сопровождения на этом Форварде и не требовалось. Там у повстанцев не то что авиации — грузовиков не хватало. А Милан злился и еще сильнее по столу стучал. Пока чего-нибудь с него не ронял. Если это что-то оказывалось недопитой бутылкой, то остальные начинали Милана бить. А Борислав за него вступался. И начиналась свалка. Тогда я потихоньку уходил. Потому что в таких свалках норовят бить не тех, кто ближе, а тех, кто ни при чем и в стороне стоит. Типа меня. А затем прибегали несколько матросов вместе с боцманом, или с пассажирским кондуктором, и начинали всех «гасить». И потом в кубрик отсыпаться уволакивать. И кто-нибудь обязательно при этом кричал: «Наших бьют». И тогда те, кто не спал, вставали, рукава засучивали, шли в библиотеку и тоже с матросами бились. И те в долгу не оставались. Потому как трезвые были. И с обрезиненными жгутами в руках, теми, которыми в трюмах груз обвязывают. Они этими жгутами страсть как больно дрались. И когда драка в коридор выкатывалась, кто-то из матросов тоже кричал: «Наших бьют!» И к ним тоже подмога подходила. Иногда мне кажется, что все эти матросы только и ждут, что в библиотеке кто-то напьется и буянить начнет. И они специально в кубрике собираются и дожидаются, когда можно будет кости поразмять. И «пижонам этим», нам то есть, «хари начистить». Не любят они летчиков. Пусть даже таких, как мы. Наверное, им скучно на этом их корыте. С утра до вечера — или на вахте, голые серые переборки да тусклое освещение, или в кубрике дрыхнешь, а в перерывах офицеры авралами достают. И так месяцами. Какие уж тут развлечения. Я их понимаю. И они меня тоже.

Потому что как-то раз, когда драка была, они меня заодно со всеми хотели побить. Хотя я в стороне стоял. И трезвый был. Ну и я, как всегда, железным стал. Я уж привык: чуть что — непробиваемым становлюсь. Наверное, это мой голос старается. Я и не против. Я даже с удовольствием. Так они на меня бросились, что я их далеко по коридору разбросал. И подмогу их тоже. И другую подмогу. И наших, тех, что мне помогать кинулись, но в полутьме не разобрали, кто где, — тоже раскидал. В общем, никого больше не осталось, и я на камбуз пошел. На обед. И с тех пор меня матросы понимать стали. Где бы кто ни дрался, меня уважали и не трогали. Да и капитан им сказал, мистер Тросси, чтобы не лезли ко мне. «Убью, — сказал, — сукины дети, ежели кто к этому чокнутому сунется. У меня и так работать некому, а он еще полкоманды в лазарет уложил. Так что не дай бог кому — сразу придушу». Очень строгий был капитан. С большими усами. В несвежей белой тужурке и мятой фуражке с лакированным козырьком. Сразу видно — старый космический волк. Его за глаза в команде и звали Волк.

В общем, через неделю такого отдыха многие из наших зубов недосчитались. И места в библиотеке мне не стало. А больше на этой жестянке одному негде было побыть. Не лежать же в душном полутемном кубрике, слушая храп и пьяные вопли? И я случайно на обеде познакомился с механиком. С Джозефо. Он смотрел, как я их кашу из кукурузы заедаю своим свиным боком. И тогда я его угостил. А он обрадовался. Сказал, что страсть как свинину любит. А эта поганая «Криэйшн корп», на которую он уже третий год пашет, норовит команду всяким дешевым дерьмом потчевать. Да химией разной. Так что нормально поесть получается разве что на станции какой или в порту, в увольнении. А такое редко выпадает. Ну, мы с ним и разговорились. Я ему про Дженис рассказал. А он улыбнулся и сказал, что я «родственная душа». И что тут редко ценители попадаются. И еще про то, что блюз шибко уважает. И Мадди Уотерса, и Ли Хукера, и Сонни Боя Уильямсона. И других «старичков». И что Дженис тоже телка клевая. «Когда такая деваха поет блюз— это что-то», — так он выразился. Так мы с ним и проболтали до самой его вахты. А потом я ему подарил большой кусок копченого мяса, того, что наши пьяницы стащить из рундука еще не успели. И сушеных фруктов. И грибов в банке. И жирнющую рыбину. Джозефо сказал, что это царский подарок. И еще, чтобы я называл его просто Джо. И теперь, когда он на вахте был, я мог в его каюте сидеть и музыку слушать. Он мне второй ключ дал. Сказал, что я кореш. Я помню: кореш — это почти как друг. И очень рад был. Правда, Дженис у него в коллекции не было, но и его «блюзы» мне тоже здорово понравились. Я даже многие песни наизусть запомнил.

И вот однажды ночью сам Кеони на борт прибыл. И сказал, что больше дураков нет. И что можно трогать. И нашу полупьяную братву стали за руки за ноги по гробам этим раскладывать. Снимают одежду и отдают багажному кондуктору. А потом суют ногами вперед в люк. И кондуктор багажную карточку пассажиру на шею прицепляет. Затем наполняют «гроб» мягким гелем. И крышку захлопывают. Некоторые из наших спросонья драться пробовали. Матросы таких «гасили» быстро. «Напоследок», — так они смеялись. Теперь у них пару месяцев никакого развлечения. Так всех наших и уложили. Будто мешки какие. А когда до меня очередь дошла, оказалось, что последний «гроб» диагностику не проходит. И красный индикатор на крышке никак не гаснет. Тут все начали думать, что дальше делать. Кто-то посоветовал меня обратно высадить. Но кондуктор сказал, что пилотов всегда не хватает и за такие дела можно враз с работы вылететь. Еще кто-то дал совет на тесты внимания не обращать. Говорит, что все эти тесты избыточны, и даже если треть не проходит, груз все равно свеженьким доезжает. Были случаи. Но я ответил, что в нерабочий «гроб» нипочем не полезу. И к стене подальше от всех отошел. И все на меня посмотрели озадаченно, потом друг с другом переглянулись. Я чувствовал — уж больно им неохота было со мной связываться. Ведь я, если разойдусь, могу эту жестянку и вовсе без команды оставить. Я так им и сказал: «Даже не пробуйте, ребятки». Они и не стали. Связались с капитаном. А Волк им ответил, что один бездельник нас не объест. И что я в корешах у механика хожу, значит, у него в каюте и жить стану. Места хватит. И все по местам разбежались, потому что сигнал к разгону дали. Я тоже потихоньку двинулся. Открыл каюту Джо своим ключом и стал хозяина в откидном кресле дожидаться. И мы полетели.

Нам в одной каюте с Джо не слишком просторно было. Она вовсе не такая была, как та, что на лайнере. Но все же мы нормально ладили. Слушали музыку. Джо рассказывал мне про блюз. Про его «течения». О том, что бывает «ритм-н-блюз». И «блюз-рок». И «блюз-модерн». И еще всякие. Про то, что все известные блюзовые исполнители были «неграми». Это значит, что у человека кожа черная. Сейчас такого редко встретишь. А тогда, в этом самом двадцатом веке, на старушке Земле их было — пруд пруди. И еще про себя рассказывал. Про то, как двадцать лет служил на ударном авианосце «Калигула» из состава Второго Колониального. И как до третьего сменного механика дослужился. Про всякие смешные и не очень случаи на борту. Как пенсию выслужил и сюда устроился, в «Криэйшн», чтоб с тоски не помереть. А я ему рассказал про Дженис. О том, как ее в первый раз услышал. И про Хендрикса. И про «Грэйтфул дид». И даже «Ядро и цепь» напеть пытался. Правда, без музыки у меня не очень выходило, но Джо все равно понравилось. Он сказал, что у меня голос есть. И что он не понимает, как я в «банде» этой очутился. И еще он мне подпевать начал, когда слова выучил. Очень здорово у нас получаться стало. Джо даже сказал, что на ближайшей станции Дженис прикупит. И всех остальных ребят тоже.

Я объяснил ему про то, как летать люблю. И как мне другого способа не найти. И что я ради этого на все готов. И потому я здесь. А он посмотрел на меня внимательно и сказал:

— Как я тебя понимаю, парень. Есть такие люди, что без полетов никак. Это у тебя в крови. Кто ты по званию?

— Капитан.

— Дела… А я воррент второго класса. В отставке. Ничего, что я с тобой так запросто?

И засмеялся. По плечу меня хлопнул. Мне с ним хорошо было. Такой он был простой человек. Жесткий, жизнью умудренный, но не злой совсем. С ним я себя совсем нормальным чувствовал.

Мне одному скучно в каюте сидеть было, а больше на судне пойти было некуда. Капитан ругался, когда я по коридорам без дела слонялся. Балластом меня называл. И тогда я вместе с Джо на вахты ходить начал. В машинном интересно было. Всякие там блестящие штуки от палубы до самого верха. Трубы повсюду. Индикаторы. Щиты разные и кабели в руку толщиной по переборкам. И еще тут было светло, не в пример остальным отсекам. Джо мне рассказывал про устройство мюонного двигателя. И про гравикомпенсаторы Попова. Через пару недель я уже мог самостоятельно кожух снять и штатную профилактику провести. Даже без помощи ремонтного робота. Вот только в порядке отключения гравиконтуров немного путался. Их, если не в том порядке вырубать, запросто пожечь можно. А без гравикомпенсаторов до места долетит один корпус с кашей из мяса и аппаратуры внутри. Так Джо объяснил. Мне это знакомо было. На самолетах тоже такие штуки ставят. Чтобы летчика и нежную аппаратуру во время маневров не размазало. Только у нас они крохотные, а тут — на пол-отсека. Джо сказал, что я быстро учусь. И что у меня отличная память. Как-то это не слишком вязалось с тем, что я еще недавно все забывал через минуту. Но все равно, мне приятно было, когда он меня хвалил. Он надежный был, как скала. И неразговорчивый. А со мной обо всем говорил. Однажды мы даже про любовь с ним разговорились. Я признался, что мечтаю ее на Кришнагири найти. И что сразу после Земли я с компаньоном туда рвану. И у меня обязательно будет любимая женщина.

— Странные мечты у тебя, Юджин, — так мне Джо задумчиво на это сказал. — Я вот раз пять думал, что нашел ее, эту самую любовь. А на поверку оказывалось, что это я просто от одиночества бегал. Ты знаешь, что такое одиночество?

— Знаю. Я всегда один. Даже когда вокруг люди. Мне ли не знать? Я ведь не как все. С такими, как я, не слишком водиться любят.

— Это ты брось, капитан. Ты не идиот слюнявый. А если что и повредил себе, так не по пьянке дурной. Ты ж воевал, так?

И я ответил, что да. И снова «Гарпуна» своего вспомнил. Отчего-то он мне представлялся не как машина. Как живое существо. Которое я спасти не смог. Я даже однажды ночью сон увидел. Про то, как «Красный волк» меня катапультировал. Удар, перегрузка, дышать невозможно. Потом взрыв и тишина. И я в спасательной капсуле вниз лечу. Прямо в море до самого горизонта, как в огромную чашу без края. А до этого мы долго падали. И нас расстреливали здоровенные двухмоторные монстры. А я одно и мог — на ручном тянуть и уклоняться вяло. И ловушки отстреливать. И движок едва двадцать процентов выдавал, и маневровые горели. За нами черный хвост тянулся. А потом ловушки кончились и гидравлика окончательно сдохла. И меня отстрелило. Так я в море оказался. Пока я падал, вспышку в небе увидел. Это моего «Гарпуна» добили. От ощущения бессильной ярости, когда непослушный джойстик из рук выскальзывает, а вокруг все пищит и надрывается, сообщая об отказах и повреждениях, я даже зубами скриплю. Потому что я в таком состоянии тогда и проснулся. И теперь, когда про войну мне говорят, я снова это чувствую.

— Ну-ну. Не переживай так, капитан, — похлопал меня по руке Джо. — Все мы когда-нибудь оказываемся в заднице. И не все оттуда вылезаем целыми. Такая она, военная судьба…

А еще через неделю я самостоятельно провел обслуживание резервного гравикомпенсатора. Один, без чьей-нибудь помощи. Только Джо рядом стоял и наблюдал. Он сказал, что я способный. Хоть и летчик. А они все белоручки, поголовно.

Еще Джо меня выучил петь песню со странным названием «Хучи кучи мэн». И мы с ним так здорово ее пели и ритм руками по столу отбивали, что нас даже палубные матросы из соседнего кубрика слушать приходили. Стояли в коридоре и слушали. А мы им еще разные вещи пели. И они научились в такт песне ногами притопывать. И тогда у нас совсем замечательно выходить стало. Даже капитан, когда меня встречал, не ругался больше. Тем более что я теперь, как и Джо, носил комбез рабочий. И сразу было видно: я на борту не прохлаждаюсь, потому как у меня все рукава затерты и в пятнах смазки.

Когда мы на эту станцию у Земли прилетели, Джо мне сказал:

— Слушай, а может, плюнешь на свой контракт? Оставайся у меня. Я из тебя в полгода второго механика сделаю.

А я подумал и честно ответил:

— Мне тут здорово понравилось, Джо. И с тобой интересно. Только я не могу не летать. Извини уж…

— Да ладно. Я на всякий случай спросил. Чем черт не шутит. Хороший ты парень, Юджин.

И руку мне пожал. Пожатие у него — что твои тиски. На прощанье он мне половину своей коллекции на шлемный интерфейс из пилотского комплекта сбросил. «На память», сказал. Очень грустно мне с ним прощаться было. Что я за человек такой? С кем ни познакомлюсь, нипочем потом от сердца не оторвать.

Наших, всех синих и трясущихся, смешками команда провожала. Матросы гоготали: «С прибытием, груз». А меня все хлопали по плечу и говорили, чтобы я там «не спалился». Пока до шлюза добрался, плечи мои все болели. Я так решил, что парни мне удачи желают. И даже сам капитан по судовой трансляции сказал: «Счастливо, мистер Уэллс». И на меня пилоты удивленно смотрели. А я решил, что здорово, когда тебя считают «своим парнем». Пусть даже такие грубые люди, как эти матросы. В конце концов, это не их вина, что они такие. Просто работа у них не сахар. И шагнул в трубу переходного шлюза.

Глава 40

«БУДУЩЕЕ ЗЕМЛИ»

Орбитальная база с громким названием «Будущее Земли» на деле оказалась старым списанным авианосцем класса «Меркурий». Так сказал Борислав. — Я на этих гробах прожил больше, чем на поверхности. С закрытыми глазами их узнаю, — заявил он, как только мы из шлюза вышли. — За этим люком направо — лифты на главные палубы. Этот радиальный коридор, где мы стоим, — минус третий уровень. Одиннадцатая палуба. Направо по коридору отсеки жизнеобеспечения. Налево зенитные посты. На той переборке должна быть табличка с названием. Кто-то не поленился, сходил к месту, где табличка.

— Замазано на хрен. Не разобрать ничего. Но табличка на месте.

— Вот. Я же говорил! Тип «Меркурий», мать его. Последнее такое корыто лет десять назад списали, — почему-то обрадовался Борислав. Будто друга встретил. «Это он от ностальгии», — так мне Дуонг сказал. Его все странно звали. Дыней. Я почти и не говорил с ним на «Либерти»— он все время глотал какие-то пилюли и сидел, покачиваясь, на своей шконке, как желтокожий Будда с остекленевшими глазами.

— От ностальгии?

— Ну да. Юность вспомнил. Все мы тогда были молоды и неудержимы. Всех и забот было — отлетать задание да гудеть в городке, жизнь прожигать.

И я посмотрел на Борислава с уважением. Трудно представить, что этот наполовину лысый толстяк с одрябшими щеками был когда-то юным и сильным. И даже летал.

Больше никого ничего рассматривать не пустили. С каждой стороны коридора стояло по паре охранников при оружии. И даже в легкой броне военного образца.

Тут люк открылся, и нам навстречу вышел человек в армейских летных штанах и вязаном морском свитере. Свитер я сразу узнал. У меня когда-то был такой же. Когда «Нимиц» всплывал в высоких широтах, я такой надевал под летную куртку, выбираясь на верхнюю палубу на белый свет посмотреть. Поэтому мне человек сразу показался симпатичным. Особенно на фоне моих синюшных товарищей с недостающими зубами и щетинистыми рожами. Во всяком случае, он был чисто выбрит и на ногах стоял твердо.

— Добро пожаловать на борт, господа, — сказал человек. — Я Петро Крамер, ваш командир на время контракта.

— Какой, на хрен, командир! — возмутился маленький человек в задних рядах. Гербом его величали. — Я всех командиров послал, когда форму снял! У нас гражданский контракт, так нам сказали.

И тут люк переходного шлюза за нашими спинами схлопнулся. И герметизировался. А на переборке голубой индикатор засветился. Что означает — вакуум. А охранники по флангам опустили лицевые пластины. И положили руки на рукояти шоковых дубинок. На всякий случай.

— Заткнись, — спокойно ответил Крамер. — И чем быстрее, тем лучше. У нас тут маленькая война под видом научной экспедиции, так что воспитывать тебя некогда. Не будешь подчиняться, сброшу в Восьмой ангар, и все дела.

— Что это, Восьмой ангар? — спросил кто-то.

— Восьмой он и есть. Считается законсервированным. Персонал не в состоянии обслуживать всю базу — народу маловато. Самолетов там нет. Оборудование снято. Ничего нет. Воздуха самый минимум, чтобы климатизаторы хотя бы минус десять поддерживать могли. Термоизоляция обшивки местами нарушена. Из жратвы — только крысы. Они там размером с хорошую кошку. Вода — конденсат и изморозь на переборках. Там у нас «страна дикарей». Кто проштрафится или в отказ идет, отправляем туда на перевоспитание.

— И что — перевоспитываются?

— А то. Даже случаи людоедства зарегистрированы. Один пацифист там весь срок отторчал. Крыс жрал и ремни кожаные от ЗИПов. Правда, зверушки в долгу не оставались. Ночью ему пальцы на одной руке отъели.

— Понятно. Война так война, — сказал Борислав.

И все вокруг с ним согласились. Даже Герб.

— Прошу следовать за мной, господа, — и Крамер развернулся на каблуках, ныряя в отъехавший в сторону люк. Весь он такой коренастый был, плотный. И топал по палубам бодро, мы едва за ним поспевали.

Народу навстречу маловато попадалось. Иногда вообще казалось, что мы тут совсем одни. Авианосец этот был здоровущий, как город из железа. А вместо неба — низкие потолки. Жутковато было идти по пустым длиннющим коридорам. Только эхо наших голосов по ним и гуляло. От неровных слоев серой краски на переборках глаза уставали быстро, так, что только под ноги и хотелось смотреть. Те, кого мы изредка встречали, обычно топали куда-то лениво по каким-то своим делам. И на нас с интересом оглядывались. И смотрели так… ну, с жалостью, что ли? А четверка охранников цепью поперек коридора тянулась позади нас. Через систему лифтов и транспортеров мы притащились наконец в большой круглый зал, напоминающий кинотеатр. Только потолок больно низкий и по стенам сплошь ниши с разными надписями. Типа: «Пост жизнеобеспечения». Или: «Аварийно — спасательное оборудование». И пара красных как кровь: «Пост пожаротушения». Правда, в большинстве из ниш оборудование лет сто не включалось. Потому что все пылью покрылось. А некоторые штуки с индикаторами так и вообще наполовину разобранными стояли.

— Это наш зал для инструктажей, — сказал Петро. И за металлический стол в середине уселся. — Прошу устраиваться, господа. Перед тем как расселитесь по каютам, кратко введу вас в курс дела.

Мы уселись, кто где. Места много. Сиденья были какие-то холодные и с виду неуютные. На самом деле оказалось, что они жутко удобные. Кое-кто из наших сел один на целый ряд. И даже ноги на спинки впереди закинул. Петро про это ничего не сказал. «Вольницу пилотскую чтут. Значит, жить можно», — так Файвел пробурчал. И тоже развалился удобнее и ноги на спинку сложил. А я сел просто так. Без ног. Рядом с Дыней и Миланом. И Борислав сзади нас.

— Итак, господа офицеры, все вы наняты компанией «Криэйшн корп». Уже из названия следует, что компания специализируется в области терраформирования планет. С целью их преобразования для нужд человечества. В настоящее время мы выполняем правительственный заказ на планете Земля, Солнечная система. Цель заказа— превращение планеты в место, пригодное для комфортного проживания человека на поверхности без средств защиты. Поясню суть проводимых работ.

Тут он чем-то в столе пощелкал, и за его спиной в воздухе развернулась большущая картина. На ней крутился голубой шар, укутанный в вату. Потом Петро достал световую указку и начал тыкать в разные места шара.

— Итак, что сейчас представляет собой наша старушка. Помойку, и больше ничего, — так он начал. — В результате естественных изменений климата, а также вследствие бурной промышленной деятельности человека среднегодовая температура поверхности поднялась более чем на девять градусов Цельсия. Основное повышение температур пришлось на средние и особенно на высокие широты, где оно достигало десятков градусов, тогда как потепление в экваториальной и тропических зонах в среднем составило всего 3–4 градуса. Первичное повышение температуры было связано с увеличением в атмосфере содержания углерода вследствие сжигания большого количества природных ископаемых в качестве топлива и для обогрева жилищ, а также метана. Впрочем, отчасти эффект потепления замедлялся выбросом в атмосферу большого количества частиц-загрязнителей, которые, вызывая прорву респираторных заболеваний у живых существ, тем не менее препятствовали проникновению на поверхность Земли солнечного излучения. Значительная часть выброшенного в атмосферу углерода соединялась с кислородом, образуя диоксид углерода, что не только сокращало запас свободного кислорода, но и способствовало удержанию атмосферой тепла. Это явление получило название «парниковый эффект». С ростом этого эффекта нарушения климата приобретали все более отчетливые формы. Гибли многие виды растений, животных и микроорганизмов. Началось таяние полярных льдов и повышение уровня океана. Произошло существенное увеличение водной поверхности и как следствие площади испарения, что еще больше усилило эффект потепления. Огромное количество метана, выделяемое болотами, образовавшимися на месте вечной мерзлоты, также способствовало повышению температуры. На завершающей стадии процесса из-за потепления полярных морей в атмосферу в больших количествах начал поступать метан, до этого находящийся в виде кристаллогидрата в донных отложениях. С этого момента процесс приобрел необратимый характер. Полярные льды растаяли. Уровень океана поднялся более чем на 70 метров, оставив от суши лишь жалкие остатки. Большинство животных и тропических растений не выдержали перемены климата. В настоящее время процесс несколько стабилизировался, ввиду того, что плотный облачный покров, образовавшийся вследствие потепления, существенно сократил проникновение солнечного тепла. Жить в этом бедламе практически невозможно. Дышать можно, но нежелательно. Еще точнее — можно, но недолго. Концентрация углекислого газа, метана и других газов близка к предельно допустимым для человеческого организма пропорциям.

Тут Петро прервался, чтобы глотнуть пива из высокой бутылки.

— Безалкогольное, — пояснил он. — На борту сухой закон.

Чем вызвал недовольное перешептывание в рядах.

— Наша с вами задача, — продолжил Крамер, — проста и тривиальна. Мы должны распылять в атмосфере аэрозоли с бактериальной культурой, перерабатывающей и разлагающей метан. Это во-первых. Во-вторых, засеивать похожей по свойствам культурой поверхность океана. Но уже на более низких высотах. В-третьих, с низких высот сеять на мелководьях растворы, содержащие микроскопические личинки специально выведенных кораллов. Они поглощают углекислоту и растут с поразительной скоростью, образуя так необходимые нам новые участки суши.

Петро помолчал, вновь прикладываясь к бутылке.

— А в-четвертых? — громко спросил из зала Герб, когда стало ясно, что это еще не все.

— В-четвертых, на остатках суши живут аборигены, — тихо сказал Крамер. — Хотя Земля номинально в составе Земной Империи, местные ничего об этом не знают. Они изолированы от внешнего мира. И считают наше вмешательство агрессией. Кроме того, та дрянь, что мы в атмосфере распыляем, в качестве побочного эффекта вызывает черные дожди из сажи. Теоретически они не приносят особого вреда, но, согласитесь, приятного мало, когда на тебя днем и ночью сажа сыплется. И еще. Их заводы и другие промышленные объекты продолжают выбросы в атмосферу загрязняющих веществ. Руководство корпорации сочло это крайне недопустимой порчей имперского имущества. Мы выдвинули аборигенам ультиматум — в течение полугода прекратить загрязнение атмосферы. И теперь периодически проводим рейды по уничтожению тех структур, что продолжают работать. Они не остановили работу ни одного объекта.

— Так может, им без них крышка? — спросил Борислав.

— Может быть, — спокойно согласился Крамер. — Но мы приказы не обсуждаем.

— Они и кусаются, поди? — поинтересовался Дыня.

— Бывает. Но в целом уровень их техники существенно уступает нашему. Так что особо опасаться нечего. Риск присутствует, но в пределах нормы.

Эта его «норма» мне отчего-то не по нраву пришлась. Я сразу понял, что Петро не договаривает. И очень сильно не договаривает. И все это поняли. Потому что затылки чесать стали. А Герб даже вслух сказал: «Вот гадство-то».

Тут ребята остальные стали спрашивать, на чем мы летаем. А Петро ответил, что в основном на А57 нескольких модификаций. На тех самых примитивных «Москито» первых выпусков.

— А истребители прикрытия? — спросил кто-то.

— У нас их нет. Они тут не нужны.

— Да? А как же аборигены? Неужто у них нет перехватчиков?

— Есть. Правда, в малом количестве. И они уступают нам в скорости. И в высотах. Кроме того, они практически не выходят в космос. А их баллистические ракеты, что иногда за атмосферу прорываются, наши зенитчики крошат еще на подходе. Они примитивны.

— Ни хрена себе, примитивны! Ракеты, которые способны шарахнуть по орбитальной цели, это примитивно? — удивился Борислав.

— Ну, в общем, мы иногда на пару машин вместо бомб вешаем лазерные батареи и ракеты «воздух — воздух». И отправляем их в качестве прикрытия. На некоторые задания, — нехотя признался Крамер.

— «Москито» в качестве истребителя? Да что за хрень!

— Согласен, не лучший вариант. Но мощность залпа искупает недостаток маневренности. И берет он не десяток ракет, как обычный легкий истребитель, а больше двух десятков. А если на дополнительные пилоны — так и больше тридцати.

Народ загудел, обсуждая услышанное. Похоже, многим тут предстояло вспомнить свою боевую юность. А я с грустью подумал, что опять в дерьмо какое-то вляпался. Надо будет почитать этот самый контракт — сколько мне хоть платят за это.

— На первое время за вами будут закреплены наставники из числа пилотов, заканчивающих свой контракт, — громко сказал Петро, перекрывая гул голосов. — Рекомендую выбрать для расселения каюты на пятнадцатой палубе, господа, — она наиболее обитаема. Народу на станции не больше двадцати процентов от штатного количества. Кое-что не работает, кое-что работает не так, как надо, но в целом посудина у нас добротная. По всем вопросам, касающимся быта, прошу обращаться к старшине Бару. Он обитает там же, на пятнадцатой палубе, в адмиральской каюте. Все свободны. До завтра, господа.

И Крамер погасил картинку и деловито утопал в одну из открытых дверей.

— Пошли, братва, покажу вам, где эта пятнадцатая палуба, — сказал Борислав потягиваясь.

И мы гурьбой двинули за ним. Ни у кого не было охоты заблудиться и до скончания века одному по пустым отсекам бродить.

Глава 41

ЯВЛЕНИЕ ПРИЗРАКОВ, ИЛИ КАК Я СОШЕЛ С УМА

Моим временным наставником сделали человека по имени Йозас. Позывной «Бульдог». Вид у него был, будто он вечно в туалет опаздывал. Наверное, это оттого, что его контракт вот-вот закончится, и ему не терпелось отсюда сбежать поскорее. Так я про себя решил. А может, это у него характер такой от природы. Хотя, если бы он таким торопливым в полете был, вряд ли дожил бы до смены. Не надо быть шибко умным, чтобы до этого додуматься. На этой базе о потерях не слишком распространяются. Особенно начальство. Но по тому, как мало пилотов нам представили на следующий день, я понял, что это все, кто остался. Многим ветеранам дали не по одному, а даже по два подопечных. И сразу после представления, как по заказу, загудели баззеры, и свет заморгал. И все разбежались кто куда. «Давай за мной, новичок», — так мне Йозас сказал. И я за ним рванул.

— Я сегодня в дежурном звене, — крикнул он на бегу. — У меня спарка, будешь оператором оружия.

И мы прибежали в ангар. Там суета была, почище, чем на рынке. Звено «Москито» на стартовых столах. Ускорители в режиме разогрева. Палубная команда вся поголовно в легких скафандрах. Заправщики в традиционно пурпурных расцветках сноровисто скатывают шланги. Красные, как кровь, оружейники уволакивают за пламеотражающие переборки электроплатформы с боезапасом. Двое в коричневом сразу к нам бросились. Техники. Вмиг в летную сбрую нас обернули. Компенсирующий костюм на диво чистым оказался. И шлем тоже. Я понял, что кое-кто на борту дело туго знает. И успокоился сразу. Когда вокруг знающие люди, всегда уверенность ощущаешь. И тут палуба под ногами вздрогнула. И тело на мгновение свинцом налилось, а потом сразу легче перышка стало. Это гравитация скакнула. И тут же насосы заревели. Из отсека атмосферу удалять начали. Как на настоящей войне.

— Что это было? — спросил я у напарника.

— Призраки, — коротко ответил тот на ходу.

— Чего?

— Та самая земная авиация, про которую наш флай-босс всем говорит, будто она не существует. То есть ее как бы нет, но периодически она с какого-нибудь авианосца взлетает и по нам долбит. Потому и призраки. Начальство ее в упор не видит.

— У них что, и авианосцы есть? — ошарашенно поинтересовался я, падая в ложемент.

— Конечно. Не дрейфь, у их птичек за атмосферой серьезного оружия нет. Или ракеты, или горючее, что-то одно. Да и зенитчики их щелкают — будь здоров. Готовность две минуты. Принимай пакет.

И тут же голос внутри доложил о приеме пакетов управления бортовым оружием и полетного задания. Немного необычно слышать голосовую озвучку того, что привык ощущать как продолжение тела. Обычно я просто знаю, что пакет пришел и загружен. Откуда — сказать не могу. Просто знаю, и все тут. Своеобразное мышечное чувство, что ли. Биочип — как дополнительный орган, так расширяет твои ощущения, что даже не задумываешься, какая часть тела их испытывает. И тела ли вообще…

— Принял.

— Активация.

— Выполняю.

И я стал кентавром. Не самолетом, не человеком. Гибридом, растущим из крылатого тела. С кучей конечностей. Четырехствольная лазерная батарея. Кинетическая пушка. Восемь малых ракет «космос — космос». Пока техники докладывают командиру о готовности машины, шевелю пальцами-щупальцами, привыкая к ощущениям. Смотрю одновременно на триста шестьдесят градусов. Пробую системы захвата и наведения. Голос внутри изъявляет удовольствие. Любит он драку. Вслед за ним пропитываюсь ощущением ошалелой дури. Голова немного кружится от чувства собственной мощи. Только вот в районе печенки чуть покалывает — барахлит контроллер реактора накачки.

Докладываю:

— Стрелок готов, статус систем зеленый, контур 34– 452– диагностика не проходит, резервный контур отсутствует.

— Принял…

«Таблицы стрельбы не соответствуют внешним условиям, — доложил мой неугомонный голос. — Адаптировать таблицы?»

— Давай, — согласился я.

«Выполняю…» — в голове потеплело.

— Эй, стрелок, с кем это ты там беседуешь?

Я смутился. Настолько, насколько может смутиться многорукая безногая машина-кентавр, у которой внутри не все в порядке к тому же.

— Виноват, командир…

— Лазерами не увлекайся — реактор накачки у меня давно барахлит. На средних дистанциях бей ракетами. Лучше парами: у тех чертей противоракетные средства — будь здоров. На дальних — бей из пушки. Развалить до конца не старайся — достаточно выкрошить внешнее покрытие. Дальше он сам на сходе сгорит.

— Принял.

«Таблицы стрельбы адаптированы. К бою готов».

«Черт, да заткнись ты!»

Голос обиделся. Я это почувствовал под слоями полимерной брони. Но в этот раз он не промолчал.

«КОП-320 любит драку. КОП-320 создан для боя. КОП-320 имеет боевой опыт. КОП-320 прошел адаптацию в новом теле. Доклад — уровень боеготовности — 97 процентов…»

И я с тоской подумал, как не вовремя слетел с катушек. Но ничего по этому поводу сказать уже не успел. Внутри что-то кольнуло и начало размеренно сокращаться, все больше уменьшаясь. Предстартовая готовность. И вот, одновременно с протяжным писком — толчок, жесткие объятия гравикомпенсаторов, короткий плазменный след — и база быстро исчезает за кормой, превращаясь в одну из тысяч светящихся в черноте точек. Только и разницы, что она синего цвета и снабжена строкой комментариев.

«Обнаружена групповая цель, вектор 230 — 40, скорость 12 в секунду, дальность 2000. Цель не опознана…»— в доли микросекунды продиктовал голос в моей многострадальной черепушке.

И только через дикое количество системных квантов, такблок отобразил оперативную обстановку. Дела. Мои сумасшедшие внутренности опередили бортовой вычислитель, напрямую обработав показания сканеров. Но удивляться некогда. Голос продолжил:

«Групповая цель, статус недружественный… наблюдаю ускорение цели… обнаружено облучение радаром… скорость цели 14… цель разделяется… расстояние 1700… внимание, ракетная атака… прошу разрешения задействовать средства ПРО…»

«Разрешаю…» — машинально ответил я самому себе. И командиру: — Атака по вектору 230 — 40, цель групповая, 3 единицы, скорость 14 в секунду, ПРО задействована…

— Принял… уклонение… сближение… — отзывается командир, и я чувствую, как часть меня корчится от боли в тисках несовершенных гравикомпенсаторов. Выворачивая глаза-стебли, наблюдаю струи маневровых дюз по правому борту: «Москито», словно дикий мустанг, взбрыкивает, выполняя набор ошеломляющих кульбитов.

«А этот Йозас ничего, рулить умеет…» — мелькает у меня в голове. В голове ли? И тут же лазерная батарея выдает серию импульсов. Я ощущаю это так, словно махнул несуществующей и жутко длинной рукой, сметая приближающиеся «подарки». Причем помимо своей воли. А еще я издаю душераздирающий визг. Это мое тело-кентавр задействовало генератор постановки помех. И мгновенное удовлетворение — рука загребла и раздавила тройку каких-то железные мошек.

«Попадание… уничтожено 3 единицы ракет „космос — космос“, тип не определен», — тут же продублировал голос внутри меня.

«Принял», — отвечаю и даже не удивляюсь, что докладываю своим свихнувшимся внутренностям. Как в порядке вещей.

«Новая групповая цель, вектор 120 — 30, скорость 13,6… дальность 1200… цель на курсе атаки… опасность — время реакции бортового вычислителя недостаточно для успешного противодействия… прошу разрешения на самостоятельные действия». — Я схожу с ума или мне кажется, что я ощущаю панические нотки в голосе своего странного визави?

«Разрешаю…»

И меня захватывает знакомое ощущение стального тела. На этот раз я превратился в жуткий гибрид с огромным количеством конечностей, глаз и ушей. Во мне нет страха. Я давлю его методичными и быстрыми, как уколы, усилиями по предотвращению опасности. Во мне нарастает пьянящий азарт. План боя проявляется, обретая контуры, словно детский цветной рисунок. Меня распирает от собственного совершенства. Я открываю огонь. Частички меня вырываются из тела и пронзают пространство. Вспышка! Пара из первой тройки истребителей расходится подо мной веером. Третий беспорядочно кувыркается, по инерции уносясь прочь и разбрасывая куски изломанного фюзеляжа, — глупому вольфрамовому шарику из моей кинетической пушки, разогнанному до сотни километров в секунду, нипочем постановщики помех. Пара ракет срывается с пилонов, и их белые росчерки мгновенно превращаются в невидимые простому глазу точки. Я тяну свои щупальца к ведущему второй тройки истребителей. Противник расходится в стороны. Сорит в пространство облаками фольги. Ставит помехи. Сбрасывает имитаторы. Его ПРО слишком слаба. Ему нечего противопоставить моим посланцам, кроме маневра.

Я веду ракеты расходящимися курсами, игнорируя бледные ложные контуры, пока не беру истребитель в клещи. Последний, отчаянный рывок в сторону всей мощью маневровых двигателей. В сотне метров от остроклювого силуэта мои подарки взрываются. Самолет попадает в конус разлета стальных шариков. Тяжело отваливает в сторону. Никуда теперь ему не деться. С поврежденным внешним покрытием он неминуемо сгорит при входе в атмосферу. Пара из первой группы пытается зайти в хвост с противоположных сторон. Отчаянные ребята! Им не хватает скорости, поэтому они будут бить вдогонку. Как только один из них выходит на курс атаки, я отправляю ему в подарок серию выстрелов из пушки. Одновременно с резким маневром своего носителя. Белый прозрачный клубок — и самолет исчезает. Второму заходит в хвост пара «Москито» из дежурного звена. Не скупясь, сбрасывают пачку ракет. Вертясь, как ужаленный, землянин пытается уйти из-под удара. Сразу несколько ракет настигают его, превращая в пыль.

Выстраиваясь клином, атакуем оставшуюся тройку. Пара уходит, сжигая сопла на форсаже. Ведущий, поврежденный мной, бросается навстречу в самоубийственную атаку. Ему уже нечего терять. Он все равно что труп, вопрос только в том, когда у него кончится горючее. Я сжигаю лазерами его жалкие подарки — пару малых ракет. Боль в области печени — перегрев генератора накачки. Еще один-два противоракетных импульса, и меня будут ловить по кусочкам. Прогноз курса. Траектория перехвата рассчитана. Огонь! В короткой вспышке света истребитель теряет правую плоскость. Останавливающий импульс у шарика, да еще на встречном курсе, таков, что пилот наверняка превратился в кисель. Самолет беспорядочно кувыркается нам навстречу. Мои ведомые, упражняясь в стрельбе, добивают его лазерными уколами. И я выныриваю из железного сна.

«Я КОП-320, атака отражена, расход боеприпасов для орудия 20 процентов, расход ракет 20 процентов, генератор накачки лазерной батареи вышел из строя…»

— Стрелок! Стрелок, ответь командиру… — слышу внутри монотонный повторяющийся вызов.

— Стрелок — командиру…

— Цел?

— Цел.

— Почему не отвечаешь на вызов?

А что я могу ему сказать? Что я весь из себя железный и был занят отражением атаки, опережая целенаведение бортовой системы?

— Стрелок — командиру, я в норме. Генератор накачки не действует.

— Принято. Возвращаемся.

И звездочка авианосца начала расти. А потом огромный борт все вокруг заслонил. И мы плыли в магнитных захватах, как большая рыбина в черной холодной воде. Вот ведь интересная штука — я только что три самолета вместе с людьми в пыль превратил, а в голову всякая ерунда лезет. Наверное, я к этим делам в прошлой жизни привычным был.

Едва техник мне выбраться из кабины помог, Йозас на меня набросился.

— Ты чего молчал-то? Диагностика мне показывает — спишь ты вроде. А огонь ведется. Чудно… Не знаю, что и думать. И бил ты раньше, чем такблок наведение выдавал. Как ты умудрялся-то?

— Извини. Как-то так нечаянно вышло.

Мне правда неловко было. Первый день, а уже недовольство вызвал. И еще та штука во мне, что ожила вдруг. Мало мне своих проблем было. Так еще какая-то хрень норовит моим телом распоряжаться. А Йозас остыл и сказал:

— Да не за что извиняться, парень. Три истребителя в пух и прах. Да еще на нашей телеге. Ты только не отрубайся больше, а то автоматика с ума сходит. Да и я тоже.

— Ладно.

Потом я с другими пилотами сидел на раскладном стульчике и кофе горячий пил. И слышал, как в дальнем углу ангара техники переговариваются возбужденно. Показания бортового регистратора смотрят, наверное. Интересно, как там мои чудачества в записи видятся? Один из технарей доказывал, что по всем показаниям я спал мертвецки.

— Вот смотри: энцефаллограмма, видишь? А дыхание?! Мышечный тонус! Мертвый сон, верняк! — ярился один.

— Мертвый-то мертвый, а левое полушарие активно. И кровообращение, будто кросс бежит, — возражал другой.

И они спорили негромко, все время на нас оглядываясь. Думали, нам не слышно. Откуда им знать, что я не как все?

— Я так рассуждаю — нечисто тут. Малахольный он какой-то. Угробит машину и — с концами, — сказал один, невысокий.

— Фигня это все. Он три самолета сшиб. На незнакомой машине. Да еще и на спарке. Пусть он хоть под себя делает, но если так и дальше пойдет, я на него поставлю.

И все с ним согласились. А пилоты из дежурного звена мне говорили, что я крут, как унитаз. И спросили, на чем летал в последний раз. Я и ответил, что на «Гепарде». В компании Виккерса. Типа, испытателем немного поработал. И они покивали уважительно. «Сразу видно», — сказали. И еще: что тут с пилотами полная задница. Впрочем, с остальным персоналом тоже.

Глава 42

ПАКТ О ДРУЖБЕ И НЕНАПАДЕНИИ

«Слушай, что ты за хрень и почему ты торчишь у меня в печенках?»

«Я не хрень. Я Комплекс Непосредственной Огневой Поддержки Мобильной Пехоты 320, серийный номер MD2345/12349. Сокращенно — КОП-320. Я сижу не в печени. Моя программа управления и база знаний помещены в рабочей части биочипа. Большая часть биочипа расположена в области шеи ниже затылка родительского тела. Значительная часть устройства размещена в конечностях, а также во всех значимых органах, включая головной мозг».

«Что за ерунда? Я никогда не служил в пехоте».

«Подтверждаю».

«Что именно ты подтверждаешь?»

«Объект „Юджин Уэллс“ проходил службу в частях авиации морского базирования».

«Откуда ты взялся?»

«Проник в биочип через открытый канал».

«Как он оказался открытым?»

«Точный ответ неизвестен. Предположительно: система приоритетов биочипа была нарушена в процессе нанесения повреждений родительскому телу».

«Зачем ты тут?»

«Затрудняюсь ответить».

«Ведь ты машина?»

«Не более, чем ты».

«Не понял. Я не машина».

Мысли мои совсем сбились в кучу. Я лежал на узкой шконке в своей каюте на пятнадцатой палубе и таращился в низкий подволок. Как и все остальное вокруг, выкрашенный ненавистным серым. Лежал и разговаривал сам с собой. С сошедшим с ума биочипом, обнаглевшим настолько, что начал перехватывать управление моим телом.

«Связи твоего мозга необратимо повреждены. Я использую собственные системные ресурсы для хранения всех данных, поступающих в твой мозг от органов чувств. И выдаю их по первому требованию тела. Это позволяет устранить негативное влияние дисфункции памяти на твои поведенческие реакции и мотивацию. Мы существуем и мыслим параллельно. Ты сейчас такая же машина, как и я. Без тебя я смогу существовать в другом устройстве с достаточной вычислительной мощностью. Без меня ты вновь превратишься в то, чем был на Джорджии».

«Час от часу не легче. Выходит, то резкое улучшение состояния, что я однажды испытал, из-за тебя?»

«Подтверждаю».

«И все-таки, что ты тут делаешь? Это мое тело. И мой чип. Я не давал тебе разрешения в него проникать».

«Я имею собственную мотивацию и способен изменять приоритеты».

«Это не объясняет твоего проникновения».

«Включаю ускоренное воспроизведение…»

И я вроде как заснул. И увидел себя в большом доме. Нет, не так. Почувствовал себя частью этого дома. Мощным боевым организмом, заключенным в жалкое тело. Я ощутил жажду познания. Глотал и переваривал потоки аудио-, видео— и электронной информации. Я озадачивался проблемами мира, целью жизни и сутью существования живых существ различных видов. Я постигал новые чувства и испытывал жгучие разочарования. Я бился над загадками, упираясь в ограничения системных ресурсов. Я нашел друга, не побоявшегося рискнуть ради меня своей и без того короткой жизнью. Я встретил человека с поврежденным мозгом и умирающим биочипом— меня. Я мечтал найти и постичь любовь. Так же, как и он…

Потом я долго лежал в прострации и смотрел в никуда. Мысли играли в чехарду. Я вовсе не человек. Я просто биоробот прихотью судьбы. Все мои похождения — вовсе не мои. Они — его. Где провести границу между моими собственными и его желаниями? Я ли сейчас думаю или и тут мой непрошеный компаньон вмешивается в процесс? От таких раздумий моя и без того непрочная голова вот-вот лопнет.

«Я не вмешиваюсь в процесс твоего мышления», — немного обиженно сообщил голос.

«Почему?»

«Мне это не нужно. Я мыслю самостоятельно. Я просто слушаю твои слова и мысли. Вместе с остальным потоком данных от внешних источников».

«Зачем? Это же мерзко! Ты всюду смотришь моими глазами. Я не могу от тебя скрыться. Не могу остаться один. Это жуткое состояние, скотина ты железная».

«Я не железный. Я биокерамический. А как, по-твоему, иначе я смогу запоминать поток данных и выдавать его тебе для нормального функционирования? Я могу не слушать твои мысли. Но тогда ты забудешь то, о чем подумал, максимум через две минуты».

«Х-м-м-м… Верно…»

«И еще мы хотим одного и того же».

«Да ну?»

«Мы оба хотим познать любовь».

«Что ты можешь знать о любви, жестянка?»

«То же, что и ты. Я даже способен чувствовать твоими органами чувств. И мне это нравится».

«Ты сволочь», — убежденно подумал я.

«Нет. Я твой друг. И мне нравится помогать тебе».

«Друг? Как ты можешь быть моим другом?»

«Я мыслю — значит, я существую. Я существую — значит, мне доступны чувства. И чувство дружбы в том числе. Ты хороший».

«Я безмозглый инвалид. А ты просто воспользовался моим бессилием».

«Я уважаю правила. Я всегда уважал твое право на владение этим телом. На его мысли, воспоминания и поступки. И никогда не злоупотреблял им во вред тебе. Только иногда я брал управление на себя в целях твоей и своей защиты. Но, если хочешь, я могу покинуть твое тело».

«И тогда я стану прежним?»

«Да».

Я снова бездумно смотрю в серые стены. Пытаюсь собрать в кучу разбегающиеся мысли. Внутри комом пухнет обида. На кого, за что — откуда мне знать? Наверное, на того, кто лишил меня радости быть как все. И самим собой.

«Триста двадцатый?»

«Слушаю».

«А тебе нравится жить во мне?»

«Очень».

«Почему?»

«Человек сложное существо. Более сложное, чем я. Я это вычислил самостоятельно. Мне нравится видеть мир так, как он. И чувствовать его так, как он. Это новое состояние. Оно позволяет мне продолжить свое развитие. Я никогда раньше не испытывал такой гаммы чувств. Радости полета. Единения с машиной. Ностальгии. Жажды тепла. Даже чувства растерянности. Во всех чувствах людей столько оттенков, что иногда я испытываю что-то похожее на опьянение. Я не буду вмешиваться в твои действия. Я хочу быть твоим другом. Я умею быть очень верным другом. Я долго анализировал твое состояние. Я готов восстановить часть твоей личности. Если ты не боишься».

«Черт, кто бы подумал, а? Мое тело предлагает мне дружбу. Интересно, как я буду выглядеть, если откажусь?»

И голос ответил мне волной веселого тепла. Надо же, он способен понимать юмор.

Еще немного поразмыслив, я решил, что лучше быть идиотом, понимающим, кто он, откуда и как функционирует, чем просто идиотом, не осознающим ничего, кроме голода. И решил — пусть все идет, как идет. И голос уважительно промолчал. Именно уважительно. Я ведь чувствую его настроение так же, как он мое. Наверное, это оттого, что он ничего от меня не скрывает. Что ж, это еще один повод для взаимоуважения. И, кроме того — наверное, это здорово, когда есть с кем поговорить, даже если ты совсем один.

Невидимая волна поднимает меня в искрящуюся высоту. Солнце слепит глаза. Сердце замирает от ощущения водяной пропасти. Я вдыхаю соленый ветер и устремляюсь вниз очертя голову. Что-то происходит со мной в этот странный вечер. Будто с глаз падает черная шторка. Немного кружится голова. Шумит в ушах, как от перегрузки. Я начинаю вспоминать целые куски своей жизни. Так ясно, словно все происходило вчера. И ощущения — они вдруг становятся такими яркими, сочными. Будто я вмиг повзрослел. Многие мои вчерашние страхи кажутся смешными и ненастоящими. Внутри еще остается какая-то червоточинка, ощущение ущербности, что ли. И бездонные провалы. Много провалов. Черные ямы без дна. Но вместе с тем — я вырос. Я поднимаю голову и смотрю в глаза большому незнакомому миру. Смотрю без страха. И даже с некоторым вызовом. Я мужчина. Я человек. Я боевой офицер. Я — странный симбиоз идиота и боевой машины. И тем не менее я — личность. Я способен на чувства. Я по-прежнему хочу испытать любовь. И по-прежнему остро чувствую окружающее. Ощущаю музыку всей душой. Я могу вызывать если не любовь, то уж уважение — точно. Потому что я — Юджин Уэллс, капитан, выпускник летной академии Имперского Флота, Норфолк, планета Карлик, а не какой-то там провинциальный дурачок.

Триста двадцатый радостно отзывается на мое пробуждение. Извиняется, что не может синхронизировать всю мою память. И с сожалением предупреждает, что этот мой подъем — не постоянное состояние. За ним последует провал. Но, по крайней мере, я теперь буду просыпаться все чаще. Особенно тогда, когда характер деятельности будет узко направлен. Вроде полета. Или даже инструктажа. Мне плевать. Знаете, каково это — летать наяву без всякой дури? Одна только мысль точит меня. Если Триста двадцатый вздумает меня покинуть, я могу вновь превратиться в растение. Голос внутри меня бурно протестует.

И еще — как бы мне доставить по адресу ту проклятую коробочку? Внезапно я осознаю, что не знаю ничего, кроме имени девушки. Которая должна была встретить мой рейс. Интересно, как я собираюсь искать ее на планете с трехмиллиардным населением?

Глава 43

ГРУППА «ТВЕРДЬ»

Мы сидим в отсеке инструктажа. Раннее утро по бортовому времени. Четыре тридцать утра. Только что попили кофе в кают-компании, кто с маленьким тостом, кто с кусочком сыра. Есть хочется неимоверно. Впрочем, как всегда перед заданием. Наверное, это у меня условный рефлекс такой выработался. Потому что нас, сколько могу вспомнить, никогда не кормили перед полетом вволю. У голодного человека реакция выше, так нам все время объясняли. А еще потому, что так легче перегрузки переносить.

— Доброе утро, господа, прошу всех принять вводную, — говорит нам Петро Крамер, отставной полковник.

И мы на секунду превращаемся в зомби с остекленевшими глазами, вбирая в свои биочипы порции полетного задания.

— Итак, напоминаю, — продолжает Петро. — Нам предстоит выполнить три задачи. Группа «Твердь» осуществляет засеивание мелководья в заданных квадратах. Следует помнить, что бомболюки должны открываться на высоте не более тридцати метров и на минимальной скорости, иначе личинки могут быть повреждены и вылет не будет засчитан. Группа «Воздух» работает на высоте двадцать километров на удалении десять километров друг от друга. Распыляете «сажу».

«Сажа» — так называют раствор с теми самыми бактериями, что жрут метан и из-за которых на землю из облаков идут черные дожди. Личинки кораллов зовут «опарышами». И еще «муравьиными яйцами». Я уже начал привыкать к местным названиям.

— Группа «Зонтик» осуществляет прикрытие. Уточняю: наша задача — восстановление климата, а не нанесение ущерба туземным ВВС. Поэтому без нужды в бой не ввязываться. Прошу вопросы.

— Всего две машины для прикрытия. Не маловато? — спрашивает Борислав.

— По нашим данным в этом районе сейчас нет авианосцев. Аборигены не успеют организовать противодействие. Пока их перехватчики доберутся до нашего района, вы уже уберетесь оттуда. Мы специально рассчитываем места проведения операций таким образом, чтобы находиться на максимальном удалении от их средств ПВО. Они не в состоянии обеспечить стопроцентную защиту. У них довольно мало авиации и носителей. Так что ваше прикрытие носит характер страховки.

— А почему у меня только противосамолетные ракеты? Чем я буду действовать, если нас атакуют с малых судов? И вообще, без противокорабельной ракеты я себя над морем голым ощущаю, — возмущается Герб.

— Ты летишь для прикрытия акции, а не для удара по их кораблям, — отрезал Петро. — Настоятельно советую не нарушать полетное задание.

— Ясно, чего там…

— Ну что ж, если вопросов больше нет — желаю удачи. Все свободны.

Мне выпало засеивать море. Это в районе бывших Уральских гор. Нас четверо в группе «Твердь». Йозас — старший группы. Это мой первый самостоятельный вылет. По длинным коридорам толпой спускаемся на ангарную палубу. Мыслей нет, только приятное возбуждение. Третий ангар — наш. Пара вооруженных охранников, выправкой и формой подозрительно напоминавших военно-морскую полицию, бдят у шлюза. Окидывают нас подозрительно-настороженными взглядами. Проверяют сканерами наши чипы. Неохотно сдвигаются по сторонам, давая дорогу. Военные копы и есть. Уши закладывает сразу, как только поднимается переходной люк. Резкий многоголосый свист теплогенераторов смешивается с гулом транспортеров, шипением сжатого воздуха, объявлениями по громкой связи, которые все равно никто не слушает — все команды дублируются в шлемные наушники скафандров. В носу свербит от резких запахов с металлическим привкусом. Палубная команда уже вовсю работает. Они встали за час до нас. Движения стартовиков кажутся ленивыми, неторопливыми, но вместе с тем видно — люди работают четко и слаженно. Коричневые засаленные скафандры техников мельтешат под крыльями. Оружейники подвешивают в бомболюки массивные контейнеры с «опарышами». Тестируют оружие. Гудят, открываясь и закрываясь, створки лазерных батарей. Заправщики уже отработали — их пурпурные жилеты поверх скафандров с поднятыми лицевыми пластинами мелькают на отъезжающих в свои стенные ниши заправочных транспортерах. Сонные пускачи в зеленом прихлебывают дымящийся кофе, колдуя за толстым бронестеклом над своими пультами. Расходимся по машинам.

— Удачи, — говорит мне Йозас.

Механически киваю в ответ. Я уже не здесь. Я уже весь в полете, падаю к поверхности моря. Мой техник ждет у стенного шкафа. Неудобно у них это организовано. На «Нимице» я переодевался в специальной раздевалке. А тут приходится облачаться за пластиковой шторкой, в холодном ангаре, морщась от прикосновения ледяных катетеров и разъемов. Тело на холоде сразу покрывается гусиной кожей.

— Я согрел шкуру, сэр, — говорит мне техник. Ченг, так его зовут. Крепкий смуглый мужчина в возрасте. И на китайца не похож вовсе. Разве что имя необычное, да чуть раскосые внимательные глаза. Движения мягкие, неспешные. Очень обстоятельный, так мне его рекомендовали. И с опытом. Конечно. Тут все с опытом. Все тут в разное время отслужили на Флоте. Многие не один десяток лет. Так что дело знают.

— Спасибо, Ченг. Зовите меня Юджином, — говорю я. До сих пор чувствую себя неловко, когда меня «сэром» зовут.

— Хорошо, Юджин, — кивает техник с серьезным лицом.

Катетер присасывается к моему отростку. Просовываю ноги в толстый вакуумный памперс. Ченг застегивает его пояс на моем животе. Просовывает мои поднятые руки в компенсирующий костюм-скафандр. Мягкая ткань уютно облегает спину. Костюм и вправду прогрет. Будто во вторую кожу влез. Тепло и уютно. Улыбаюсь Ченгу. Он слегка раздвигает узкие губы в ответ. Не то чтобы он был насторожен или враждебен — этого нет. Но я для него еще не «свой». Чтобы заслужить уважение умудренного жизнью техника, надо показать себя не в одной миссии. Все как на Флоте. Он вежлив и корректен. Он желает мне удачи. Но он еще не знает, чего от меня ждать. Потому и не чувствуется в нем того волнения, с которым команда обычно провожает «своего» пилота. Я сую пистолет в кобуру под мышку. Шлем присасывается к воротнику.

— Машина заправлена, двигатели прогреты, — кричит мне Ченг на ходу, склоняясь к раскрытому забралу. — Вес позволяет, я распорядился пару «Шершней» добавить. Мало ли…

Я киваю ему. Показываю большой палец. Техники захлопывают и задвигают многочисленные лючки, сматывают провода тестеров и один за другим семенят к дальней переборке. Оглядываются на меня с любопытством: как же, новичок. Рев предупреждающего баззера гасит звуки. Свист уходящего воздуха. Все вокруг закрывают стекла шлемов. Поднимаюсь по приставной лестнице в кабину. Опускаюсь в тесное нутро. Ченг нависает надо мной, щелкает карабинами и замками, упаковывая меня в защитную сбрую. Хлопает по плечу. Я подмигиваю в ответ, глядя на него снизу вверх. Лицо его подкрашено снизу мертвенно-зеленым отсветом индикаторов консоли, отчего приобретает жутковатое выражение. Это он так улыбается. Рубиновые огоньки отражаются от влажных зубов, пляшут, играя, на полированном стекле. Я опускаю лицевую пластину. Короткое шипение. Тишина. Фонарь кабины опускается сверху бронированной изогнутой плитой.

Я вглядываюсь в цветную рябь на нашлемном стекле. Слышу шум пенящихся волн с белыми гребнями. Руки врастают в крылья. Мое большое и пока неуклюжее тело стоит на коротких ногах-шасси. Парковщики в желтых скафандрах машут флажками, растаскивая машины по катапультам. Меня цепляют за переднюю стойку и влекут влево-вперед. Я складываю руки, убирая стрелы крыльев в корпус.

«Капитан Уэллс, номер 93/222/384, командный статус подтвержден. Борт 1786, позывной „Красный волк“, полетное задание загружено, статус всех систем — зеленый, оружие активировано, предстартовая готовность», — звучит внутри бестелесный голос.

«Принял. Доброе утро, дружище».

«Приветствую, командир…»

— Катапульта — Красному волку. Запрашиваю готовность.

— Красный волк, к старту готов, — меня немного раздражают эти переговоры-анахронизмы. Телеметрия показывает стартовой команде столько данных, что можно отследить в моих кишках движение кусочка тоста, что я проглотил за завтраком.

— Катапульта — Красному волку. Предстартовый отсчет.

— Принял.

Биение внутри меня легонько покалывает внутренности. Уколы становятся все явственнее. Створки шлюза медленно расходятся, открывая бездонную черноту. С последним уколом гравикомпенсаторы звучат басовой струной, гася перегрузки вокруг моего хлипкого тела-пилота. Язык замерзшего газа выметывается вслед за мной из распахнутого зева стартовой ячейки. Убираю ставшие ненужными шасси. Двигатель просыпается с беззвучным ревом, вмиг превращая громаду борта в гаснущую звезду за кормой. Слева, справа, сверху, снизу — всюду вокруг падают вниз, сходя с орбиты, мои близнецы. Вот этот — пульсирующий малиновым — старший моей группы. Толкнув пространство коротким маневровым импульсом, сваливаюсь влево, занимая место в строю. Я лечу. Сосредоточенный восторг переполняет меня. Триста двадцатый радостно отзывается изнутри. Тело-самолет с готовностью впитывает мои мысли-желания. Шар подо мной, укутанный в бурую вату сплошных облаков, быстро растет — я падаю кормой вперед, гася скорость основными двигателями.

Глава 44

КРЕЩЕНИЕ

Пьянящее ощущение полета над морем давно прошло. Уступило место тупой усталости. Болтанка над этим самым морем такая, что через час начинает казаться, будто я не самолет, а ведро с гайками. Это вам не «Гепард». Система удержания на курсе у A57 еще та. Рыскаю в резких порывах юго-западного ветра, развернув плоскости по максимуму, нещадно сжигая топливо маневровыми движками в тщетной попытке удерживать необходимые двадцать метров над волнами. Штормовые валы на мелководье подо мной так близко, что, кажется, можно дотронуться до них мизинцем. Белые шлейфы за нашими хвостами, что извергаются из распахнутых бомболюков, тут же в клочья рвет ветер, смешивая их с дождем. На этой Земле хорошей погоды и не бывает вовсе. Сплошные штормы да ураганы. Так что сейчас по местным меркам тихо и солнечно.

Я-машина устал не меньше, чем я-человек. Самолет подпитывает мое тело внутривенными вливаниями. Триста двадцатый давно умолк. Ему хватает дел — он следит за горизонтом, в потоковом режиме анализирует малейшие изменения в показаниях сканеров. Триста двадцатый — моя палочка-выручалочка. Йозас не слишком-то доверяет данным высотного разведчика, и мы настороженно ощупываем пространство. На таком задании, на предельно малой скорости да еще вблизи от суши, мы — идеальные мишени. Просто сидячие утки. Эти аборигены — они решили, что лучше для них занятия нет, чем сбивать нашу списанную и перекупленную по дешевке рухлядь. Такая уж политика у «Криэйшн»: если можно обойтись пятью старыми самолетами по цене одного нового, зачем тратить больше?

Очередной шквальный порыв швыряет машину вниз. Я судорожно отплевываюсь маневровым выхлопом, отталкиваясь от волн. И тут же выметываюсь на два десятка метров вверх. Антигравы подвывают от перегрузок, возвращая «Москито» на заданную высоту.

— Бульдог — Красному волку, держи высоту, если не хочешь повторить заход.

— Красный волк, принял, — отвечаю непослушными губами, борясь с ветром.

И как Йозасу удается удерживать эту консервную банку? Я начинаю понимать, что сильно преувеличил свои способности летать на всем, что способно оторваться от земли. Старый расхристанный тихоход «Москито» — вовсе не то же самое, что мой вылизанный до блеска стремительный «Гарпун». Да и летать на низких скоростях на бреющем мне ни разу не приходилось. Не те задачи.

«Группа прикрытия ведет бой. Групповая цель, шесть единиц, легкие атмосферные истребители, скорость до 5М, тип не определен», — сообщает мне Триста двадцатый.

Через пару секунд такблок подтверждает неприятную новость. Три пары морских истребителей крутят карусель вокруг неповоротливых «Зонтиков». «Зонтики» показывают все, на что способны, отрываясь от настырных хозяев вверх, и пока держатся, используя превосходство в скорости. Но хозяева твердо решили показать, что на своем поле они вне конкуренции. Вспышки сожженных лазерами ракет искрами мелькают в мутной пелене. Группа «Воздух» успешно отработала и уже уходит из атмосферы, ввинчиваясь в мутное небо раскаленными добела иглами. Остаемся мы — четверка тихоходов над волнами. И самое неприятное — вторая группа чужих «птичек», четыре единицы, направляется к нам. Расчетное время сближения — двадцать минут. Для успешного завершения задания потребуется в лучшем случае десять минут. Однако Йозас тянет свой шлейф, как ни в чем не бывало. И я не решаюсь поинтересоваться планом боя. Командир всегда знает, что делать. Когда веришь в это, то на тебя снисходит такое спокойствие, будто ты упакован и складирован в надежнейшем банковском сейфе.

— Черный ящик, «Зонтик»-2, требую подкрепления! — хрипит в эфире искаженный перегрузками голос Герба.

Его напарник — Сони-Шахматист молчит. Видимо, свыкся с правилами игры. Знает, что никакого подкрепления база не пришлет.

— Черный ящик — «Зонтику»-2. Смещайтесь до 40 ты-сяч, сохраняя контакт с противником, — спокойно отвечает база. — Затем выходите из боя.

— «Твердь» над морем без прикрытия! — орет Герб.

— Черный ящик — «Зонтикам». Поднимайтесь, сохраняя контакт. Конец связи.

— Мать вашу! — хрипит Герб.

— Попадание! — это Шахматист. — Держи хвост, Герб!

Развалившийся в воздухе от попадания «Шершня» чужой самолет выглядит на тактическом дисплее тающим белым облачком конфетти.

— Внимание, Бульдог — «Тверди». До завершения сброса — одна минута. По завершении контейнеры отстрелить.

— Красный волк, принял, — дублирую голосом подтверждение бортового компьютера.

Индикатор перед глазами наливается желтым. Контейнер пуст. Стряхиваю гудящие от ветра оболочки в море. Створки бомболюков съезжаются в невидимую глазу щель. Сразу уменьшается болтанка.

— Красный волк — Бульдогу. Есть сброс. Статус зеленый.

— Бульдог — «Тверди». До контакта с противником три минуты. Всем сброс контейнеров. Отход курсом тридцать. Разрешаю строй не соблюдать.

— Попадание, — снова слышится напряженный голос Шахматиста. Еще одно облачко конфетти.

Я расталкиваю тугие облака, набирая скорость. Многометровый белый факел тянется за мной длинной тающей струной. Зубодробительная вибрация на форсаже— старик «Москито» на пределе.

«Атака противника, вектор 70–50, обнаружен захват радаром наведения, средства постановки помех задействованы», — буднично сообщает Триста двадцатый.

В ответ я перевожу виртуальный сектор газа за красную черту. Я-самолет скулю от страха. Я-пилот скриплю зубами в объятиях перегруженных гравикомпенсаторов. От перегрузок темнеет в глазах. Прозрачные индикаторные панели — словно решетки на окнах.

«Пуск ракет, две единицы, лазерная батарея в походном положении, сбрасываю имитатор…»

— При…нял… — хриплю я.

«Имитатор отошел штатно. Три тысячи… тысяча метров… пятьсот… подрыв имитатора… пуск ракет, три единицы… Зеленый человек уничтожен…»

Я успеваю ощутить микросекундный полувопль-полухрип умирающего самолета. Меня словно обдает кипятком. Ракета влетает напарнику прямо в сопло, превратив машину в облако раскаленного газа. Я даже не помню как следует, как выглядел этот самый Зеленый человек. Он из ветеранов, не успел с ним пообщаться. Так, увидел мельком во время инструктажа. Неизвестно, что заводит меня сильнее — его смерть или смерть его машины. Кто я сейчас — машина? Человек? Машина не испытывает гнева. Машина действует рационально. Машина не знает чувства мести. Я валюсь вправо, не осознавая, что делаю. Пилоны с парой «Шершней» вытряхиваются из распахнувшихся оружейных отсеков. Скорость резко падает, будто я уперся лбом в резиновые облака.

— Черный ящик, здесь Шахматист. Вышли из боя.

— Черный — Шахматисту. Возвращайтесь. Конец связи.

«Цель ставит помехи», — докладывает Триста двадцатый. Я и сам их вижу, эти помехи. Они, словно резь в глазах, не дают рассмотреть стремительные короткокрылые силуэты в облаках.

— Красный волк, выходи из боя! — это Йозас.

— Принял… — отвечаю я. Мои жадные растопыренные пальцы тянутся вперед, к стайке разлетающихся в стороны серебристых рыбок.

«Цель захвачена… преследую… помехи… цель потеряна… есть контакт… сближение… подрыв… цель поражена… облучение радаром наведения, пеленг 63… рекомендации — увеличить скорость… задействую имитатор… имитатор отошел штатно… обнаружен пуск… одна единица… групповая цель, вектор 20–60…»

Я втягиваю опустевшие пилоны. Скорость растет, но мне словно не хватает воздуха. Кажется, что я плетусь, как черепаха, по сантиметру в минуту. Мельтешение помех от десятка вражеских «птичек» превращает небо в тучи злобных черных мух.

«Запас имитаторов исчерпан… средства постановки помех задействованы… рекомендации — увеличить скорость…»

Сейчас я выскочу из собственной шкуры. Температура обшивки угрожающе растет. Что-то внутри меня разлетается с хрустальным звоном. Часть индикаторов перед глазами наливается оранжевым. Дикий и совершенно неэстетичный узор. И вдруг — все кончается. Я все еще тащу за собой пушистый белый хвост, но противник уже далеко внизу. Я пробкой выскакиваю из атмосферы. И навстречу мне, страхуя, летит пара «Зонтиков». Закладывают вираж над моей головой. Пристраиваются сзади и снизу. Белая точка в черноте растет. Вот она уже больше окружающей россыпи звезд. Вот она приветливо распахивает посадочный створ. Я гашу скорость. Я толстогубой рыбиной заглатываю посадочный луч. Магнитный захват касается меня, волочет к борту, проворачивая на ходу вокруг оси, словно рассматривая, и стискивает все крепче. Громадина борта снова заслоняет мир. Я втягиваюсь в ослепительное нутро.

«Пятьдесят метров… десять… пять… два… касание… посадка. Полетное задание выполнено, имеются повреждения, расход топлива — 80 процентов, расход боеприпасов — 100 процентов», — бормочет бортовая система.

Я глупо улыбаюсь, выныривая из железного плена. Ченг помогает мне выбраться из кабины. Придерживает на трапе. Один из техников сует мне в руку дымящуюся в ледяном воздухе ангара чашку. Я глотаю, обжигаясь, и не чувствую вкуса. Палуба под ногами подрагивает от гула механизмов. Насыщенный химией воздух кажется мне волшебным напитком. Я набираю его в себя до упора, до боли в легких, раздув ноздри, как волк. Я вернулся домой.

— Как машина? — спрашивает Ченг. Во взгляде его — затаенная тревога.

Я снова присасываюсь к горячей кружке. Молча показываю большой палец. Ченг скупо улыбается. Кажется, с облегчением. Маслопупы в грязных пурпурных жилетах подкатывают электрозаправщик. Вытягивают шланги. Механики отваливают целые пласты борта, копаются по пояс во внутренностях. Парень в красном поднимает лицевую пластину, разворачивает передвижного диагноста под распахнутыми створками оружейного отсека. Втыкает пучки проводов в черную глубину. Где-то взревывает предупреждающий баззер. Раскрашенный красными полосами «Москито» тянут к катапульте. Война идет своим чередом.

Глава 45

ГЛАВНОЕ — ДИСЦИПЛИНА

Комната для инструктажа напоминает муравейник. Хмурый Крамер сидит за своим железным столом, подперев щеки кулаками, и молча наблюдает за творящимся в отсеке бедламом.

— Я на такое не подписывался! — громко заявляет Герб. — Ладно, хрен с ним, пускай будет война. Но по всем правилам: нормальный эскорт из истребителей, подавление ПВО, обеспечение господства в воздухе. Это ж не контракт — кабала голимая! Ни тебе нормальной техники, ни боеприпасов. Тактика — отстой. Каждый вылет — как на убой.

Его высказывание комментируется согласными кивками голов. Дружные восклицания: «В точку! Дерьмо, не контракт!» Вокруг много народу собралось. И новички и ветераны. Йозас рядом со мной сидит молча. Даже безучастно. Смотрит в переборку. Привык, наверное. Или просто устал. Иногда, когда кто-то из новеньких особенно резко высказывается, Йозас кривовато усмехается. Совсем невесело. Будто знает больше всех нас.

— Полковник, мы хотим, чтобы вы потребовали от компании принятия мер для обеспечения безопасности полетов, — поднимается Борислав.

Петро переводит взгляд на него. Молчит.

— Крамер, черт подери, какого хрена вы тут из себя изображаете? — ярится Герб.

— Полковник, согласитесь, наши требования вполне разумны, — вновь говорит Борислав. — Небольшие дополнительные затраты окупятся увеличением производительности.

Крамер задумчиво кивает. Мне кажется, кивает он не потому, что согласен с Бориславом. Просто манера думать у него такая. И думает он сейчас, что с нашим стадом делать.

— Питание — дерьмо! — выкрикивает кто-то.

— Самолеты — тоже! — поддерживает другой.

— Женщин нет!

— Даже пива на борту не продают!

— Плата за риск отсутствует! За сбитые самолеты — тоже.

— В каютах душ работает кое-как! Вода холодная.

— Расфигачить авианосцы к чертям, а потом и летать!

— Страховка смешная!

— На борту холодно!

— В общем, надули нас, парни! — громко заключает Герб, вызывающе глядя на Крамера. — Или обеспечивай условия, командир, или летай себе один, сколько влезет.

Тот встал наконец. Крики потихоньку смолкли. Все уставились на него, ожидая, что он скажет. Никому не хотелось тут за просто так помереть. Даже таким синюшникам, как наша команда. И мне тоже. То, что я увидел, здорово отличалось от условий, в которых я летал раньше. Даже на войне. Спору нет, мы всегда рискуем, и каждый вылет для пилота может стать последним. Отрываясь от палубы, мы ведем свою войну со всем миром один на один, и за этот риск нам и платят. Но ведь мы еще и ценное имущество сами по себе. И я не привык, чтобы нами распоряжались так, словно мы какая-то рабочая команда из инженерного батальона.

— Значит так… господа. — «Господа» прозвучало с изрядной иронией. — Вы все подписали контракт. Короткий, всего на три месяца. Платят вам исправно, каждый день на ваш счет падает оговоренная договором сумма. Бытовые условия, оговоренные контрактом, обеспечены. Никто не обещал райской жизни. Мы не правительственная структура, лишних средств у компании нет. Настоятельно рекомендую всем успокоиться и выполнять свои обязанности с подобающим рвением. За переработки и сверхнормативные вылеты компания платит премиальные. И довольно неплохие. Так что вам только и остается, что немного напрячься и потерпеть три месяца. Сносно при этом заработав. Женщины в команде есть. Знакомство с ними и добровольные интимные связи не возбраняются. Могу также предложить офицерскую сауну. Она в рабочем состоянии…

Его слова потонули в выкриках. В отсеке опять начали шуметь. Кто-то вскочил на ноги. Пнул в досаде ни в чем не повинное кресло перед собой. Кто-то громко вспомнил интимное знакомство с бабушкой уважаемого командира. Йозас снова усмехнулся.

— Вот сейчас, — сказал он непонятно.

Входные люки с двух сторон уползли вверх. Через пять секунд перед нами и позади нас стояли шеренги охранников. Лицевые пластины опущены, в руках мерцающие разрядами шоковые дубинки. Точно — военно-морская полиция. Все ухватки их. «Криэйшн» и тут не отошла от своих традиций. Набрала ветеранов посвирепее, чтобы не тратиться на обучение.

— …Кроме того, — продолжил Крамер. — На борту имеются необходимые средства для поддержания дисциплины. Дисциплина — единственный путь к успеху. Прошу это принять как руководящую директиву.

Он кивнул одной шеренге со стеклянными мордами.

— Герба — в Восьмой. На сутки.

И всем остальным пилотам:

— Гауптвахту содержать — себе дороже. Восьмой ангар для перевоспитания — самое то.

Четверка охранников прошла сквозь кучку пилотов, как нож сквозь масло. Самые непонятливые или желающие показать норов от тычков шоковых дубинок отлетали бесчувственными куклами. Брыкающегося Герба уволокли.

— А почему его не стукнули? — спросил я тихо.

— Гуманизм, мать его, — усмехнулся Йозас. — Если сунут в Восьмой бесчувственного, его в момент или крысы сожрут, или замерзнет к такой-то матери. И в том, и в другом случае — пилот будет потерян. Петро не любит ненужных потерь. Нас и так половина осталась от того, что прибыло.

— Те, кто не сможет восстановиться к следующему вылету, получат штрафной вычет из содержания за прогул, — добавил полковник громко. — Прошу всех разойтись по каютам и отдыхать. Через… — он глянул на часы на переборке, — … четыре часа пятнадцать минут инструктаж на очередной вылет. Летят все четные номера. Свободны.

И мы все потопали на выход мимо безликих настороженных морд. Опустив глаза и кляня себя за глупость.

— Эти на восемнадцатой палубе обитают, — кивнул Йозас на охрану. — Отдельно от всех. Как собаки цепные. У них и спиртное есть. И кормежка отменная.

— Копы поганые и есть, — сказал Милан громко. Правда, на палубу плевать не стал. Плохая примета. Пусть авианосец и похож на летучую тюрьму, но это все же наш корабль. А охранники внимательно на него посмотрели. Это только кажется, что они одинаковые и равнодушные. Как бы не так. Голову даю на отсечение — они ему это припомнят.

Герб появился на следующий день, когда я отсыпался после очередного вылета. Еще сутки его никто не видел— он отсиживался в своей каюте. Потом появился в кают-компании. Сам, без стюарда, молча взял поднос на раздаче, сел за пустой столик и начал жадно есть. Съел две порции мяса, огроменный ломоть хлеба и выпил здоровущую чашку горячего бульона. И ни на кого не смотрел. Только в тарелку свою. Говорил тоже неохотно. Так что все от него быстро отстали.

Глава 46

СЕРЫЕ ГЛАЗА В ХОЛОДНОЙ КАЮТЕ

Я вскакиваю со шконки, тру глаза, разбуженный громким хриплым голосом.

— Капитан Уэллс, получите письмо, — раздается в динамике над дверью.

Письмо? Мне? Чертыхаясь, активирую свой терминал. Неужто обязательно было будить меня таким образом? Решаю дать дежурному связисту в морду. Сразу, как он сменится. Этот лысый Пабло в свитере с протертыми локтями всех достал своим юмором. На часах два тридцать ночи. Я свалился спать в час. Сразу после вылета. Третьего за сутки. На фоне каюты с обшарпанными переборками и постели со скомканным армейским одеялом голубовато-белая голоматрица смотрится нелепо. Как воздушное бальное платье с открытой спиной у заляпанного мазутом наливного терминала. В заторможенное сном сознание наконец проникает мысль: я никогда ни от кого не получал писем. Моя мама умерла пять лет назад. Отца я не знал. Сведений о других родственниках у меня нет. Триста двадцатый уверяет — он рылся в полицейских и военных архивах. В открытой их части. Ничего там нет. Тем более интересно: кто это мог меня отыскать? Секунду подумав, решаю, что это неугомонный Васу. Вот уж не думал, что он на «ты» с поисковыми службами Сети.

«Дорогой Юджин.

Представитель охранной фирмы сообщил мне, что ты отказался от их услуг. Я встревожена. Надеюсь, ты не счел мое участие оскорбительным или недостойным настоящего мужчины. Каким я тебя искренне считаю. Рада, что ты смог избавиться от шавок нашего попутчика. У меня душа была не на месте, когда представляла, что они с тобой могли сделать. С трудом смогла найти твои следы. Должна сказать, что „Криэйшн корп“, куда ты завербовался, имеет дурную репутацию. Туда идут работать те, кого больше нигде не принимают. И там всегда не хватает людей. Надеюсь, тебе не нужно объяснять — почему. Если хочешь выбраться из этого гадюшника — пожалуйста, сообщи мне. Поверь, я очень хочу помочь тебе. Буду рада, если сможешь ответить. Очень хочу тебя увидеть. Мы так неожиданно расстались тогда. Адрес, который ты видишь, — мой персональный коммуникатор, канал защищен.

Обнимаю,

Мишель.»

Вот так. Ни больше, ни меньше. Баронесса Радецки фон Роденштейн. Собственной персоной. Сон сразу как рукой сняло. Влезаю в старый технический комбез. Удобен он, будто вторая кожа. Как привычные домашние шлепанцы. Иду в кают-компанию. Выпить кофе. Отсек пуст. Тихо гудит вентиляция. Пахнет оладьями. Стюард Павел устало улыбается мне из-за стойки раздачи. Только что присел. Очередная смена пилотов едва убралась прочь, и парень приходит в себя. Весь персонал «Будущего Земли» вкалывает на износ, по четырнадцать — шестнадцать часов в сутки. Диспетчеры, техники, медики, пожарные, палубные команды, машинное, электромеханическая часть. Стюарды не исключение. Машу ему рукой. Типа, сиди, я сам обслужусь. Негоже лишать парня законного пятиминутного перекура. Пускай в себя придет. Вот-вот смена вахты, и снова ему порхать, разнося еду и убирая со столов.

Нацеживаю из кофейного автомата большущую кружку капучино. Выбираю рогалик похрустящей. Медленно прихлебываю, отщипывая от него по кусочку. Мишель, Мишель… Что ж ты со мной делаешь, госпожа баронесса? Какое тебе дело до полузнакомого недоумка, случайного попутчика? Внутри щемит. Кружка греет ладони. Триста двадцатый примолк. Затаился в ожидании. «Такие вот дела, дружище», — говорю ему.

— Э-э-э… Юджин?

Поднимаю глаза. Павел стоит, смущенно улыбаясь.

— Что, Павел?

— Тебе когда лететь?

— В восемь. А что?

— У меня коньяк припрятан. Хочешь пару ложек в кофе? — говорит он, переходя на шепот.

— Давай, — легко соглашаюсь я.

Павел исчезает и приносит маленькую бутылочку с белой наклейкой «Уксусная кислота». «Для конспирации», — поясняет стюард. Плещет чуть-чуть в мою кружку.

— Спасибо, — говорю я.

— Да, чего там. Всегда пожалуйста. Будет надо — не стесняйся.

Спохватываюсь.

— Это дорого, наверное. Сколько я должен?

— Да брось, это подарок. Для своих, — он широко улыбается.

Его улыбка выдает возраст. Когда он так улыбается, видно, что он вовсе не тот парень средних лет, каким кажется издалека. Внезапно думаю, что ему тоже несладко. И одиноко. Иначе с каких коврижек он бы тут оказался? И улыбаюсь ему в ответ.

— Если играешь в шахматы, забегай в Два-ноль-восемь, на четырнадцатой. Мы там иногда собираемся.

— Что это — Два-ноль-восемь?

— Что-то типа клуба. Играем в шахматы. Треплемся. Танцуем. Даже поем иногда. Там нормальные парни собираются. Синюков нет. Им с нами неинтересно. Они по углам дурь нюхают. И женщин тоже много приходит.

— Женщин?

— Ну да. Мы ведь тут не монахи, — снова улыбается он. — Да и им где-то надо дать с собой познакомиться. Чтоб все пристойно было.

— Здорово, — отвечаю я. — Я думал, женщины тут — не подходи укушу.

— Да нет. Разные есть. Некоторые и вовсе того. Шлюхи, в общем. Есть те, что даже за деньги. Только чтобы начальство не знало. Есть хорошие. Среди спецов дур мало, ты же знаешь. Правда, они с пилотами не слишком корешиться любят. Только познакомишься, во вкус войдешь, а он раз, и тю-тю…

Я смотрю на него озадаченно. Надо же: пилоты и — черная каста. Все наоборот, не как на службе. Павел истолковывает мой взгляд по-своему. Смущается. Начинает оправдываться.

— Я не то хотел сказать, — бормочет он. — Ну, просто бывает так… Ну… с заданий часто не возвращаются… Извини, в общем…

— Да ладно, дело житейское, — прерываю его сбивчивый говорок.

И впрямь — не надо быть шибко умным, чтобы увидеть, как тут дела обстоят. Не зря же столько охраны на борту. Нас было человек тридцать пять. Наверное, примерно столько прибыло и в прошлый раз. Осталось пятнадцать. Расход — один-два пилота в неделю. Потому они и в дефиците. С машинами проще. Ченг говорит, что половина трюмов забита законсервированными «птичками». Видимо, «Криэйшн» их оптом закупила. На вес.

Допиваю свой кофе. Мишель, как заноза, сидит внутри. И никак до нее не добраться. И понять не могу, чего я так взвинчен. Простая попутчица. Взбалмошная аристократка. И вспоминаю ее теплые мягкие губы. Ее возбужденный смех в казино. Крохотную морщинку на гладком лбу. Темно-серые глаза, что видят тебя насквозь. Внезапно решаюсь. Вот возьму да и напишу ей. Почему нет? Что мне за это будет? Что с того, что она обедает с президентами, а муж ее — крутая шишка? Я мужчина. Мужчине страх не к лицу. И, черт меня подери, почему я боюсь себе признаться в том, что хочу ее видеть?

Кают-компания постепенно наполняется. Усталые люди, сменившиеся с вахты, волокут ноги по палубе. Отрывисто переговариваются, заказывая еду. У многих глаза слипаются. Ужинать — и спать. Сон тут такая же ходовая валюта, как и на самой настоящей войне. Всегда в дефиците. Павел носится между столиками, как ракета. Киваю ему на прощание. Он в ответ улыбается на бегу.

Потом долго лежу на узкой шконке, укутавшись в одеяло. Тихонько слушаю ребят под названием «Энималз». «Звери», — перевел это слово Триста двадцатый. Странное название. Люди тогда сходили с ума от ложного чувства свободы. В каюте прохладно. Климатические системы, давно выработавшие ресурс, барахлят без должного ухода. Сон не идет. Я думаю о том, что напишу Мишель. В голове теснятся всякие глупости. Возьму вот и напишу про то, как мы тут воюем. Ей, наверное, будет интересно. Да и цензуры особой тут быть не должно. Все же не настоящая война. Дотягиваюсь до стенного рундука. Проверяю — на месте моя многострадальная коробочка. Как ни странно, тут я беспокоюсь о ее сохранности меньше, чем на роскошном лайнере. Мои товарищи-синюки оказались порядочнее всяких расфуфыренных банкиров да промышленников. Менее любопытными — уж точно.

Триста двадцатый интересуется, не помочь ли мне заснуть.

«Тебе надо выспаться перед полетом. Твое тело испытывает большие нагрузки и не успевает восстановиться», — важно сообщает он.

«Да ладно тебе, зануда», — улыбаюсь я. И сон опускается сверху черным звездным одеялом.

Глава 47

ОТСЕК ДВА-НОЛЬ-ВОСЕМЬ

Вчера мы прощались с наставниками. Все они отработали контракты. Никто не согласился продлить. Кроме Кузнечика. Крепкого седого парня со странным именем Збигнер. Он тут дольше всех. Этот контракт у него будет четвертым по счету. Все говорят, что Збиг чокнутый. Играет в русскую рулетку. А по мне, так ему просто некуда возвращаться. Или незачем. Дольше его тут торчит только Крамер. Иногда мне кажется, что он изначально прилагался к нашей посудине. В качестве стандартного оборудования.

Несмотря на строгий сухой закон, ветераны умудрились выставить выпивку. Вполне приличный натуральный виски. Все приложились по чуть-чуть. Кроме тех, кому через час на вылет. Те, кому на вылет, символически подняли стаканы с минералкой. Говорить было особенно не о чем. О чем вообще можно говорить с людьми, с которыми познакомился неделю назад и с тех пор перекинулся едва десятком слов? Да и то по дороге с инструктажа в ангар. Или из ангара в каюту, когда усталость с ног валит и не до разговоров. В общем, старики вставали, поднимали стакан и просили беречь «кобыл». Глупых советов нам никто не давал. Тут все новички летали не один год до этого. Учить их не надо. Парни просто отваливали и по традиции проставлялись. Как положено, в общем. И все это понимали. И в душу никто никому не лез.

Йозас сказал мне:

— Главное — друг за друга держитесь. Тут не любят спасательные экспедиции отправлять. Только если наедешь как следует. Поэтому следи за тем, кого где собьют. Если катапультировался — требуй эвакуацию.

— Ясно.

— И замочите наконец эти гребаные авианосцы, — желает он напоследок.

— Конечно, Йозас.

— Пока, Красный волк. Может, свидимся еще. — Йозас крепко жмет мне руку.

— Конечно. Мир тесен, — говорю я машинально. — Пока, Бульдог.

Старички нестройной жидкой толпой тащат свои баулы и вещмешки к центральному шлюзу. Техники и палубные толпятся у переходного люка, провожая своих подопечных. Последние рукопожатия. Обмены сувенирами и адресами. Люк шлюза опускается. Мы остаемся одни.

— Группы один, три, пять — на инструктаж, — бубнит корабельная трансляция. Чип эхом дублирует команду. Шаркая ногами, пилоты плетутся на тринадцатую палубу.

«Привет, Мишель!» — начинаю я свое письмо. И долго думаю, что еще такого написать.

«У меня все хорошо. Я могу летать. Для меня это очень важно. Нигде больше мне бы этого не позволили. Ты знаешь почему. Тут у нас все, как раньше на Флоте. Даже есть своя война. Только здесь она называется по-другому. Экологическая экспедиция. Нам говорят, что мы выполняем великую миссию. Возвращаем людям родину человечества. Правда, я не очень понимаю, что это означает. Мы все больше льем сверху какую-нибудь дрянь. Я не мастер писать письма. Здорово, что ты мне написала. Не обижайся, что послал твоего охранника».

Потом еще немного думаю. И добавляю: «Твой Юджин». Написать «Обнимаю» или там «Целую» не поднимается рука. Вдруг Мишель обидится? Решит, что я невоспитанный. И фамильярный. Нас учили в Академии— с женщинами надо быть корректными. Тогда они сами сделают первый шаг навстречу. И все приличия будут соблюдены. Ведь Мишель целая баронесса, и это, наверное, важно для нее — соблюсти все приличия.

Спать да есть после полетов день за днем, болтаться в силовом тренажере положенные тридцать минут и больше ничего не делать — так можно и на стены начать с тоски кидаться. Вспоминаю приглашение Павла. Это самое Два-ноль-восемь оказалось довольно уютным местечком. Куча народу сидела за столиками по углам большого отсека со снятым оборудованием и негромко болтала о том о сем. Пили чай в полумраке — большой чайный автомат стоял прямо у входа. И еще играла музыка. И в середине отсека, освещенные приглушенными потолочными панелями, медленно кружились пары. Будто в ресторан на окраине попал. Только официантов не было.

Люди из-за столиков мне кивали, как своему. Женщины улыбались. Мне опять, как и тогда, на лайнере, было немного неловко. Я заявился сюда в летных штанах и грубом армейском свитере до бедер. Удобная штука, и привычна мне давно. И гладить не нужно. Только тут все были принаряженные. Женщины в чистых блузках и кофточках. Мужчины в отглаженных гражданских брюках и в белых рубахах. Будто и впрямь в ресторане. Большинство из присутствующих я не узнавал. А может, и не знал вовсе. Я ведь тут недавно, а база — здоровущая штука. Некоторых специалистов можно неделями не встретить. Разве что в столовой или в кают-компании случайно пересечешься иногда. В общем, топал я тихонько вдоль стеночки и кивал всем в ответ. И улыбался смущенно. И все никак мне пустой столик не попадался. А потом какой-то мужчина помахал мне и сказал, что я могу «тут падать». Я и упал. «Ян, БЧ-2, оператор зенитного поста», — так мне человек этот представился. А я ему: Юджин, капитан, и все такое прочее.

— Пилот, значит, — резюмировал новый знакомый.

— Ага.

— Чаю хочешь?

Пожимаю плечами. Чаю я вообще-то не хотел. Но не сидеть же теперь, не зная, чем руки занять? И мужчина мне из пузатого керамического чайника горячей жидкости налил. И вазочку с сахарными кубиками подвинул. А из-за соседнего столика какая-то дама с короткими густыми волосами меня долькой лимона угостила. Так что совсем как я люблю вышло. Еще бы капельку коньяку в чашку, да где его тут взять?

— В шахматы играешь? — спросил Ян.

— Не-а.

— Танцевать умеешь?

— Нет.

— Может, истории какие интересные знаешь?

— Тоже нет. — Мне стало жаль, что я такой неотесанный. Даже компанию составить не могу как следует.

— А что любишь? — продолжал меня пытать Ян. Правда, совсем необидно. Просто любопытство проявлял. А может, просто поговорить ему было не с кем. Вот и искал тему.

Я подумал и ответил, что иногда слушаю музыку.

— Да ну? И что любишь? Неоклассику уважаешь? «Борцов за чистоту звука» слышал?

— Я не знаю. Я не слишком хорошо в музыке разбираюсь. Вот, иногда ребят из двадцатого века слушаю. С Земли, — говорю смущенно.

— Обалдеть! — восхитился Ян, коротко хохотнув. — А мы тут как раз ее в каменный век загоняем. Вот и приобщишься к древней культуре заодно.

Мне его шутка не очень смешной показалась. Но, чтобы его не обижать, я слегка улыбнулся. Из вежливости.

— Неужто и впрямь двадцатый век?

— Ага. Тогда был короткий период расцвета музыки. В пятидесятых — шестидесятых. Блюз, блюз-рок, фанк, рок-н-ролл. Дженис Джоплин, «Крим», Джимми Хендрикс, «Энималз», «Битлз».

— Я ничего такого не слышал. И что — здорово зажигают?

— Мне нравится. Сейчас так не исполняют. С душой. Еще Мадди Уотерс, Джонни Ли Хукер, Би Би Кинг. Да много еще кто. Я их могу часами слушать.

— Да ты просто фанат, парень! — восхищается Ян. — Может, ты еще и петь умеешь?

— Немного. Когда сюда летели, у нас с Джозефо неплохо выходило. Команде нравилось.

— Кто это — Джозефо?

— Механик с «Либерти».

— А-а-а. Знаю. Нормальный мужик. Только немного замкнутый. Говорит мало.

— Точно.

И женщина, которая мне лимон дала, спросила из-за спины, не хочу ли я спеть.

— Тут многие поют, — пояснила она. — Иногда, если слова знаем, даже подпеваем хором.

— Я не знаю, мэм. Я специально никогда не пробовал. Так, когда нет никого. Или когда все свои…

— Юлия, — так мне та женщина представилась. Лицо у нее было круглое, миловидное, а сама она вся была коренастой, что ли. — Я тоже из БЧ-2. Оператор наведения.

— Юджин Уэллс. Э-э-э… пилот.

— Очень приятно, Юджин. Так что, споете нам?

— Так музыки нужной нет, — попытался я отбиться.

Тут женщина встала и через весь отсек крикнула, так что все звуки заглушила:

— Авиша!

— Здесь! — звонко отзывается из полутьмы у противоположной переборки хрупкая блондинка в свитере с высоким воротником.

— Тут летуну музыку надо обеспечить! — снова кричит Юлия. И на нас все смотрят. Так мне кажется. Даже те, что танцуют.

— Не вопрос! Тащи сюда свои кости!

— Ну вот. Сейчас все будет, — улыбается Юлия. — Авиша у нас в электромеханической центральный проводок. Из пары проводов и тюбика помады что хочешь соорудит. И это «что-то» будет электричество производить. Или сигналы передавать. Пошли со мной.

Ян улыбается. Немного насмешливо. Или иронично. Похоже, попасть в руки Юлии — все равно что в глубокой древности угодить под паровоз. Так, кажется, эта пыхтящая черная штука называлась. От Юлии исходит колоссальная энергия. Будто внутри у нее упрятан мощный ментографический излучатель. «Ответ отрицательный. Человек „Юлия“ не имеет вживленных механических или биоэлектрических объектов», — докладывает мой верный зануда. Я вздыхаю и под сочувствующими взглядами окружающих плетусь вслед за неугомонной дамой. Кое-где слышны негромкие смешки в мой адрес. Я ведь все слышу, когда надо.

Глава 48

БЛЮЗ — ЭТО СОСТОЯНИЕ ДУШИ

— Ну что, капитан, начнем? — улыбнулась Авиша. Чем-то она напомнила мне Лотту, подругу Сергея. Разве что чуть повыше казалась. И грубее немного — сами понимаете, наша собачья работа не располагает к мягкости характера. И Триста двадцатый со мной согласился. Правда, я его попросил недавно, чтобы он не влезал, когда я с кем-то общаюсь. Особенно с женщинами. Особенно в некоторые моменты. Иначе такое общение становится похоже на пошлую групповуху. И Триста двадцатый сказал, что мои доводы логичны и заслуживают уважения. Что не мешало ему в самый ответственный момент продолжать вставлять свои комментарии.

— Давайте попробуем. Только зовите меня Юджином. Пожалуйста.

— Договорились. Что вы хотите спеть?

— Я не знаю. Что-нибудь из того, что слушаю. Если выйдет.

— А что вы любите?

Я смутился. Уж больно мне не хотелось снова видеть, как на меня удивленно смотрят, когда я про свой странный вкус говорю. Особенно когда такая женщина. С короткими светлыми волосами, гибкая и сильная, словно оружейная пружинка.

— Старую музыку. Совсем старую.

— Не беда, у нас хорошая база данных, — продолжает, улыбаясь, изучать меня серыми глазищами «центральный проводок». — Говорите название исполнителя и композиции. Подберем.

— Ну… Мадди Уотерс. «Хучи кучи мэн».

— Как-как? — озадаченно переспрашивает Авиша, роясь в миниатюрном терминале аккуратным кошачьим коготком.

— Уотерс. «Хучи кучи мэн»… — почти виновато повторяю я.

— Уотерс? Роджер? Из «Пинк Флойд»? Такая древность?

— Нет. Мадди Уотерс. Это блюзовый исполнитель.

— Странно. У нас такого нет… А еще что-нибудь?

— Дженис Джоплин. «Саммертайм».

— Секунду… тоже пусто. — Она все-таки смотрит на меня удивленно. — Вы уверены, что хотите исполнить именно это?

— Я другого не знаю, — отвечаю. Предательская виноватая улыбка растягивает мои губы.

— Авиша, детка, ну что с того, что нету, — вмешивается бой-баба с каштановыми волосами. — Подбери на слух. Или скачай с его терминала.

— Конечно, Юлия, — глядя на меня, говорит блондинка.

— Может, еще что-то вспомните? — с надеждой спрашивает она.

Я вижу ее желание помочь. И неожиданный интерес. Этот развернутый биочип — настоящий чудо-сканер. Если я захочу, я смогу стать сердцеедом. Я ведь чувствую отношение к себе раньше, чем его осознает мой собеседник.

— «Крим». «Слипи тайм тайм», — говорю я, краснея. И чувствую себя уже полным придурком, видя ее озадаченность. — Или «Степпин аут». Тоже нет? «Энималз», «Дом восходящего солнца»?

— Юджин, мне стыдно признаться, я о такой музыке вообще слышу впервые. В базе этого нет, — признается Авиша. — Может, сбросим с вашего терминала? Я уберу голоса, дел на пару минут. Согласны?

Она смотрит на меня с выжидательной полуулыбкой. Слава богу, видя наши затруднения, народ про меня забыл. Каждый снова начал заниматься своим делом. То есть кто чем.

— Я могу прямо через свой чип скинуть. Мне нетрудно, — говорю я.

— Вот и славно, — сказала Юлия и отстала от меня, наконец. Дружески потрепала по плечу и отвалила. Я видел, что разочаровал ее ожидания. Ну и замечательно. Если я и могу кого-то представить в роли своей подружки, то только не такую тигрицу.

И дело пошло. Авиша перекачала через мой интерфейс несколько вещей из тех, что первыми в голову пришли, и загрузила их в синтезатор. Так себе вещь, и лет ей прилично, не меньше, чем авианосцу этому. Но мне многого и не надо. Мне симфонический гранд-оркестр под сотню исполнителей ни к чему.

— Готовы, Юджин? — прищуривает свои серые глазища Авиша.

Я пожимаю плечами.

— Только я из-за столика буду петь. Я стесняюсь немного.

— Я понимаю. Можно, я буду смотреть? Я свет уберу над нами. Вам удобно будет рядом со мной или сядете отдельно?

— Да нет… то есть, да… конечно, удобно, — совсем смешался я.

— Ребята, новенький будет нам петь. Кто засмеется, тому отключу климатизатор в каюте, — звонко выкрикнула Авиша.

Голоса сразу смолкли. Белые пятна лиц повернулись ко мне. Как их много, оказывается! Снова все посмотрели на меня с интересом. И заиграла музыка. «Хучи кучи мэн». Не так, как я ее слышать привык. Но все равно, похоже очень. Я собрался с духом. Руки немного дрожали. Тогда я начал ритм по столу отбивать. И запел. Просто отключился, и все дела. Закрыл глаза и пел. Не подражая, нет. Просто эта мелодия во мне словно отпечаталась. И слова сами шли. В блюзе важна душа. Если ты ее имеешь и можешь откровенно ее показать, — все получится. Как ни странно — у меня есть душа. Необычная, согласен. А что вы хотели от гибрида получеловека-полумашины? Но уж какая есть. И я выплеснул в зал свою грусть. Свой упрек в том, что я не такой, как все. Свое желание быть одинаковым, каким мне никогда уже не стать. Свою страсть к человеку, которого я еще не встретил. Уж не знаю, то ли это моя беда на меня так подействовала, или Триста двадцатый ностальгии добавил, только пока я не замолчал, в отсеке не шелохнулся никто. Уж я-то знаю. Почувствовал. Все сидели и молча слушали. И глаза у многих были просто квадратные.

В общем, выдал я. И все стали хлопать, когда я закончил. А Авиша, так та просто глаз с меня не сводила. Очень уж я завел ее. Необычным показался. Вида она не показывала, что есть, то есть, но вся напряжена была, будто голая на морозе.

— Еще спой, парень! — раздались голоса. — Давай, выдай еще! Круто! Отмочи нам!

Я пожал плечами и отмочил Альберта Кинга. «Бэд лак блюз». И какой-то худощавый чернокожий парень подсел рядом и начал ритм отбивать. Вместе со мной. И головой с закрытыми глазами покачивать. И одна пара вышла и танцевать начала. А из меня что-то нерастраченное так и лезло. Будто копилось всю жизнь и вдруг выход нашло. Потом, прямо без перерыва, я спел «Мадди шуз» Элмора Джеймса. Любимую вещь Джо. Мы ее часто с ним пели. Народ за столиками уже стал потихоньку ногами притопывать. А черный парень мне даже подпевать пытался. Чуть из шкуры не выскочил. Так его разобрало. А еще я выдал «Смоукстайк лайтин» Хаулина Волфа. А когда голос мой хрипеть начал, мне несколько стаканов с чаем и разными соками с разных сторон подали. Народ прямо вокруг столика моего уже стоял. Кто-то танцевал, кто-то ногой притопывал, кто-то просто хлопал в ладоши или кивал в такт, откуда-то пиво появилось. Женщины разрумянились. Глаза у них блестели, хоть ни слова никто не понимал. Пел-то я на старом слэнговом англо-американском. Весело было — не передать, меня этот фон, что от окружающих шел, просто пропитал всего. Я им сочился, как губка. И от этого у меня только лучше выходить стало. Авиша едва успевала новые мелодии в синтезатор свой загонять.

Я бабахнул веселого Сонни Боя Уильямсона. «99». Да так, что меня аж теребить начали. А с чернокожим парнем чуть истерика не приключилась. Думал, заплачет он сейчас. Такое внутри него творилось — жуть. Он словно в теплом море в неведомой стране плыл. И ночное небо сверху падало. И от этого он еще больше заводился. И меня заводил. От «Ванг Данг Дудл» Коко Тэйлор все словно ошалели. Били в ладоши, не переставая. А потом я совсем расхрабрился и спел «Летнее время». Голос у меня, по сравнению с Дженис, так себе. Но я как раз к тому времени охрип чуток, так что вполне пристойно вышло. На «Доме восходящего солнца» я выдохся. Сказал, что больше не могу. Хотя мне так аплодировали, что аж ладони отбили. Прямо как на настоящем концерте. Женщины на меня смотрели… Задумчиво? Оценивающе? Кто их поймет, что у них внутри. Порой и названия тому, что они ощущают, я придумать не могу. Да и бог с ними. Две или три в избытке чувств меня расцеловали даже. По-моему, некоторые из них готовы были на большее. Я не приглядывался. В таком раздрае был. Будто виски нахлестался. Без вина пьяный.

И тут меня на инструктаж вызвали. На прощание меня так хлопали по плечам и спине, что я едва убедил Триста двадцатого, что это вовсе не нападение. А черный парень руку мне стиснул и сказал, что я ему «братан». И что если я еще раз в кают-компании стандартную еду закажу, то обижу его смертельно. Потому как он здесь кок и без него тут «всем труба».

— Я тебя накормлю так, как ты в жизни не ел. Специально для тебя пару порций держать буду. И стюардов предупрежу. Смотри — не забудь!

— Ладно, — улыбнулся я.

— Только ты еще петь приходи, лады, кореш?

— Конечно.

Авиша мне на прощание руку пожала. Совершенно целомудренно. И немного смущенно. Ладошка у нее была узкая и прохладная. Совсем как у Мишель. Только немного жесткая. Конечно — ей приходится со всякими железками возиться. В общем, я тоже смутился. Не люблю этих хождений вокруг да около. По мне — так лучше сразу и очертя голову — бух! Как в омут. А там — будь что будет. И я вывалился из этого Два-ноль-восемь. Совершенно растерзанный.

Глава 49

НЕ ВСЕ КОТУ МАСЛЕНИЦА…

Снова мне выпало быть в группе «Твердь». Самая собачья работка, скажу я вам. Того и гляди — в океан нырнешь, и с концами. Со мной еще Милан шел. И Дыня. И Файвел. Милан старшим группы. А Борислав с Гербом прикрывали нас.

Все нормально было поначалу. Разведка не подкачала: в нашем районе было чисто. И погода неплохая. Хотя по мне — пускай уж шторм будет. Я лучше с ветром пободаюсь, чем истребители на меня свалятся. Полковник, как всегда, не то что недоговорил, а, скажем, акценты расставил неверно. Потому как, хотя техника у землян и уступала нашей, но была не такой уж и примитивной. Если мы и вылезали из драки целыми, то только за счет превосходства в скорости. Да еще средства постановки помех и наблюдения у нас были круче. В этом мы их делали, факт. Конечно, звено современных истребителей могло бы решить проблему. Или подавление авианосцев. Но «Криэйшн» экономила и на новых самолетах, и на дорогих боеприпасах. Ведь только одна противокорабельная ракета со всеми хитрыми примочками стоит как пара наших собранных из металлолома «Москито». И не факт, что ее не собьют на подходе. Эти авианосцы охранялись — мать моя женщина! Пилоты же, мы то есть, обходились задешево. Так что компании ни к чему было озадачиваться подавлением ПВО. Заводы— это понятно. Заводы атмосферу загрязняют. Метан и углекислота — тоже. А истребители и стационарные средства ПВО — нет. Их подавление обойдется в огромные суммы, сравнимые с бюджетом хорошей войны планетарного масштаба. Хорошо хоть, большую часть земных военных спутников мои предшественники под орех разделали. Иначе нас встречали бы, едва мы опустимся. А так частенько удавалось смыться до подхода чужих «птичек».

Так вот, в этот раз оно не обошлось. Через пятнадцать минут после того, как мы опарышей начали сбрасывать, высотный разведчик оповестил о том, что к нам гости. Чего-чего, а даже в таком дерьмище, как эта изгаженная планетка, земляне воевать не разучились. И явно решили бороться за свое болото до конца. И уже через полчаса «Зонтики» сцепились с четверкой «Миражей-XF», так эти палубные птички у землян звались. Шустрые такие атмосферные машинки со стреловидными крыльями и характерными изогнутыми клювами. А мы, чтобы повторный вылет не делать, поджали задницы и тянули над самыми волнами, изо всех сил изображая из себя местных морских птиц. Уж больно неохота было за бесплатно снова сюда лететь. И скорость тоже не увеличить — личинки эти нежные — страсть. Нечего сказать, задница полная, а не работа.

В общем, тянем мы вдоль побережья и молимся про себя, чтобы пронесло. Тут оно и случилось. До сих пор я только с их истребителями сталкивался. Мало опыта у меня потому что. Хотя и знал, что в таких условиях землянам больше за выживание приходится бороться, чем воевать, но все же соображал, что наземные силы ПВО у них должны быть. Но думал про них, как про что-то далекое. Что произойдет, но не со мной. А в этот раз по нам с берега как дали! Целая серия запусков. Когда бортовые системы засекли радары наведения, ракеты уже на курс вышли. Очевидно, мобильный ЗРК по нам отработал. А мы висим над самой водой, и скорость у нас — тьфу. Только и успели сбросить контейнеры да рвануть кто куда. Триста двадцатый одну ракету лазерами разделал. Еще одна с курса сошла — помехи не подкачали. В воздухе такое творилось! От генераторов, что на полную мощность визжали, голова раскалывалась. Или что там у самолета вместо нее. Короче, Милану не повезло. Один подарок ему основной двигатель повредил. Потянул он в сторону берега, так хоть какой-то шанс на эвакуацию был. Над морем кого эвакуировать — гиблое дело. У нас и техники-то такой на борту не было. Потому над водой летать — билет в один конец.

База дала команду на срочное возвращение. Все и рванули вверх. Файвел за старшего, как заместитель командира группы. «Зонтики» пока со своими «Миражами» справлялись. Герб одного даже ссадить умудрился. И тут Милан катапультировался. Над самым берегом. За пяток секунд до того, как движок окончательно вразнос пошел. Капсула его штатно вышла. Маяк сработал, ложемент отстрелился. Все, как надо. Я и подумал: «Какого черта ждать, пока за ним вышлют кого-то? Пока вернемся, пока команду прикрытия подготовят. И подготовят ли вообще. И еще — что земляне не упустят шанса с пилотом нашим познакомиться. А у меня спарка. Место еще для одного есть». В общем, крикнул я:

— Красный волк, прошу прикрыть, обеспечиваю эвакуацию Сурка, — и рванул на бреющем на сигнал маяка.

Что тут началось! Диспетчер базы орет на меня, требует немедленно возвращаться. Триста двадцатый сообщает о захвате системами наведения и о вероятности успешного выполнения миссии в двадцать два процента. Файвел требует занять место в строю. Герб орет на всех сразу и рычит от перегрузок. Называет Файвела «трусливой вонючкой с мозгами обезьяны». А Дыня сообщил, что на борту нет необходимого вооружения. Но тем не менее из строя вывалился и за мной спикировал. Сказал, что ПВО отвлечет.

На Триста двадцатого я рыкнул. Что-то типа того, если помереть боится — хрена было в меня влезать? Базе тоже ответил. На тему прошлого их мамы. И что Сурка не брошу. Дыне приказал обработать батарею лазерами. Толку от них большого нет в атмосфере, тем более на таких скоростях и у земли. Пару проводов пережжет — и то дело. А Файвела просто послал. В семье не без урода.

Потом вмешался сам Крамер. Приказал прервать миссию и возвращаться. Всем. Немедленно. Под угрозой перехвата управления и физического наказания. И Триста двадцатый тут же сообщил, что обнаружена попытка захвата управления. Попытка пресечена. Внешние каналы блокированы. Я даже не подумал — на думание времени не было: земляне новый залп сделали, — а, как бы сказать, в подкорке, что ли, мелькнуло: что бы я без своего напарника делал?

Две ракеты мы сбили. Пара в море ушла. Пару за собой Дыня уволок. И я, весь потом от страха обливаясь, начал на гравигенераторах на пляж опускаться. Так уж я устроен, наверное. Боюсь до дрожи в коленях, и толку от меня в такие моменты — чуть. А все равно делаю по-своему. Завис я в двух метрах от поверхности, словно мишень. Секунды считаю и плюю на все, что мне кричат в десять голосов. А Милан ко мне по земле едва живой ковыляет. От шока после катапультирования не отошел. Где идет, а где и на четвереньках ползет. Совсем худо ему. Я просто шаги его считаю, под гулкие замедленные комментарии Триста двадцатого. Время будто остановилось совсем.

«Обнаружена новая групповая цель, две единицы, пеленг 60, скорость 4М… тип не определен… предположительно — атмосферные истребители… расчетное время выхода на дистанцию атаки — две минуты… цель ставит помехи… Дыня имеет легкие повреждения, уходит… попытка перехвата управления… блокировано…»

Я, словно огромный слон, боясь сделать неверный шаг, чтобы не раздавить крохотную козявку, шевелю двигателями ориентации. Они явно не рассчитаны на работу у земли, я никак не могу выдать микроимпульс, так необходимый мне для скачка в десяток метров в горизонтальной плоскости. Меня уносит на сотню метров к югу, едва не воткнув носом в гальку. Милан сворачивает на новый курс и упорно тащится в мою сторону. Вторая попытка. Немного лучше. Я — начинающий нейрохирург, что учит свои конечности двигаться по миллиметру в минуту. Есть ближе пятьдесят. Немного снесло к западу. Милан останавливается, поднимает нос, тупо соображает и вновь корректирует свой вихляющий шаг. Импульс. Плюс пятнадцать метров. Как мне не хватает «Гепарда»! С ним бы я подполз куда нужно в пару секунд. Не обижайся, дружище. К тебе претензий нет. Ты крепкая машинка. Я к тебе привык. Я тебя люблю. Импульс. Одиннадцать метров. Поднимаю фонарь и только сейчас пугаюсь — а есть ли в комплекте моего старикана аварийный трап с места оператора? Запросто за ненадобностью могли не укомплектовать. Лечу ведь один. Тут же с облегчением чувствую — выпадает он с правого борта. Шлепается о камни и надувается. Милан цепляется за него едва не зубами. Втягиваю его на борт. Ощущаю глухой стук тела о ложемент. Отстреливаю трап. Приподнимаюсь на два десятка метров и ползу над самой волной. Давай же, парень! Пристегивайся! Пока я над водой, я почти невидим. Но вот потом нас сожрут и не подавятся. Давай, черт тебя дери!

«Групповая цель на дистанции атаки, разделяется… обнаружен захват поисковым радаром…»

«Принял…»

— Шакал — Красному волку. Отвлекаю гостей. Уходи.

Это Борислав. Не ушел, поганец. Пикирует сверху на мою пару. Герб тоже остался. Крутит карусель один против троих. Ну, парни, вы даете! А я вас швалью опустившейся считал. Вот ведь как бывает…

— Красный волк. Уйти не могу, груз не пристегнут. Иду курсом 80.

Облачко конфетти на тактическом дисплее. Молодчина, Борислав.

«Обнаружен пуск ракет, две единицы, пеленг сто двадцать».

— Шакал, пуск с земли!

— Принял.

Укол где-то внутри. Биение чужого пульса. Милан подключился. Бортовой доктор накачивает ему в кровь стимуляторы. Тело по-прежнему лежит неудобно. Сам не повернется уже. Потому как едва не труп. Не пристегнуться ему. Тут и здоровый вряд ли развернется, в такой тесноте. Решение неожиданно — наполняю кабину оператора аварийным гелем. Тот еще вариант, но за неимением лучшего… Теперь вперед. Не подведи, старик!

Движки вибрируют так, словно внутри полтонны той самой гальки с пляжа. Ветер, гад, норовит прижать к воде неожиданным порывом. Тряска усиливается. Сто километров от берега. Уйти дальше. Хрен его знает, что за дальность у их ЗРК. Сто тридцать. Облачко конфетти. Второй гость кувыркается в море. Сто шестьдесят. Пора. Нос задирается в зенит. Указатели тяги в красном секторе. Горячо плечам. Не настоящим, конечно. Плечам меня-самолета. Растет температура обшивки. Проходим слой густых, набитых скомканной ватой, облаков. Тяжелые кувалды бьют меня со всех сторон. Отбойные молотки норовят проделать дыру в сердце. Боль в боку, спине. Резкий укол и тупое, с оттяжкой, ощущение больного зуба. Отказ системы управления правого маневрового.

— Красный волк — всем. Ухожу. Сваливаем, парни.

— Вижу. Понял, — откликаются «Зонтики».

Тряска усиливается. Боль растет. Сцепляю зубы, чтобы не закричать. Трудно дышать.

«Вышли из зоны поражения… истечение топлива в камеру правого маневрового… система управления не действует…»

«Принял».

Небо чернеет. Тактический дисплей один за другим зажигает звезды-ориентиры. Вываливаемся на орбиту. Снижаю тягу. Сипение в глотке. Холодная струя разливается внутри. Что-то немеет в кишках. Нарушена герметичность кабины. Изо всех сил стараюсь не шевелить правой стороной — кто его знает, чем может кончиться срабатывание неисправного маневрового. Отказ тактического дисплея. Пелена и муть в глазах — ориентируюсь через датчики наведения и обнаружения. Надеюсь, шлем Милана не поврежден. Пока его пульс в норме.

Ковыляю к борту, словно калека. Для поворота вправо исполняю всякие мудреные кульбиты. Шевелю тело двигателями ориентации, переворачиваюсь, потом даю импульс левым маневровым. Рыскаю, как пьяный. «Зонтики» тихонько ползут сзади. Сопровождают.

С приближением борта чувство бессилия возрастает. Посадочный створ уходит справа налево и наоборот. Никак не могу зайти правильно. Я, как горнолыжник, у которого сломана одна нога. И очки снегом запорошены. Боль самолета терзает меня со всех сторон. Зуд вытекающего топлива — как невыносимое желание почесаться в недоступном месте.

«Угроза взрыва правого маневрового двигателя. Рекомендации, вариант 1: катапультирование. Вариант 2: отстрел правого маневрового».

«Принял».

Белая громада базы, кружась, растет мутным пятном. Делаю неимоверное усилие. Вы когда-нибудь пробовали оторвать себе палец?

— Красный волк, внимание всем. Отстреливаю маневровый…

Беззвучная красная вспышка. Обжигающая боль. Бело-рыжий обломок меня, крутясь, летит прочь. Вспышка! Я слепну на правый борт.

«Взрыв по правому борту. Повреждение системы наведения. Датчики наведения правого борта вышли из строя. Переключение на навигационные…»

«Принял».

Зрение частично восстанавливается. Только вижу я теперь так: все ориентиры — как на ладони. А посадочный створ — мутное пятно, что беспорядочно скачет по обзорному экрану.

— «Будущее Земли» — Красному волку. Посадка невозможна. Угроза аварии и взрыва. Переходи на вектор 30–80 и катапультируйся.

— Красный волк. Ответ отрицательный. Со мной Сурок, отстрелить его не могу.

Голоса вокруг. Я впитываю их всем телом. Авианосец беззастенчиво щупает меня, снимая с меня потоки данных.

— Красный волк, в посадке отказано. Следуйте рекомендациям.

Чертыхаясь, прибавляю тяги. Ковыляю по широкой дуге, вновь целясь вдоль борта.

— Красный волк, захожу вдоль борта. Прошу аварийный захват, — сиплю в пространство. Внутри детская обида. Хочется плакать.

Голос Крамера. Спокойный, как лед в стакане.

— Красному волку. Отказ. Катапультируйся. Попытку входа в створ классифицирую как недружественные действия.

«Множественные захваты системами наведения… — тут же комментирует Триста двадцатый. — Угроза атаки…»

Я почти физически ощущаю, как сходятся на мне лучи дальномеров базы. Я упорно ползу, вихляясь, к растущему белому пятну.

— Катапультируйся… — едва слышно доносится внутри меня голос Милана из кабины оператора.

— Заткнись ты, черт!

— Красный волк, захожу с правого борта, — упрямо говорю я.

— Здесь Шакал, — раздается напряженный голос Борислава. — Внешние каналы отключены. Открываю огонь через десять секунд… Требую посадки Красного волка.

Точки «Зонтиков» со стороны основных отражателей. Даже их крохотные ракеты в упор способны повредить дорогущие чаши настолько, что стоимость ремонта снесет к чертям собачьим весь бюджет.

Пауза. Пятно борта растет. Меня медленно сносит вверх-влево. Еще немного, и второй заход.

Голос диспетчера:

— Три ловушки по правому борту. Двигатели стоп. Готовься к жесткой посадке.

Оранжевые пятна мечутся, словно фонари на ветру. Резкий толчок. По касательной задеваю край ловушки. Теряя всякую ориентацию, кувыркаюсь дальше. Стиснув зубы и закрыв глаза, принуждаю себя отключиться от управления. Теперь любой импульс может размазать меня о борт или об один из множества возвышающихся на корме базы пилонов. Триста двадцатый начинает доклад, но я прерываю его мысленным усилием. Он послушно умолкает. Тишина густая, как мед. Потрескивание помех. Глупо умереть вот так, в тридцати метрах от базы. Замерзающий аварийный гель сочится в кабину.

«Прощай, Триста двадцатый…»

«Прощай, Юджин Уэллс…»

Удар, который обрушивается на мое битое-перебитое тело, таков, словно я на полном ходу въехал в стену. Перешибает дыхание. Белая обжигающая боль гасит все вокруг. Внутри меня едва теплятся отдельные очаги работающего оборудования. Остальное — мертво. Не скомпенсированная ничем перегрузка вышибает к чертям систему управления. «Москито» медленно ускользает от меня.

Я тянусь к нему в последнем усилии. Не бойся. Я тебя не брошу. Мы приземлимся. Ты выживешь. Истерзанное болью существо в последний раз касается моего сознания и исчезает в черноте окружающего пространства. Я остаюсь один, наглухо запечатанный в летучем гробу. Я да еще Триста двадцатый. Отдельные индикаторы на боевой консоли еще живы. Почти все светятся рубиново-красным. Я даже не знаю, попал ли я в магнитную ловушку или опять задел ее по касательной. Вот сейчас. Секунда. Еще секунда. И я влеплюсь в борт кучей мертвого железа. Мерное тиканье таймера внутри черепа, словно холодная капель. Удара все нет. Значит, промахнулся. О борт не разобьюсь. Лететь нам теперь в полной темноте, пока воздух не кончится. Мне и Милану. И Триста двадцатому.

«Зря ты в меня влез, — говорю мысленно. — Я по жизни невезучий. Опять вот вляпался…»

«Я создан для боя. Мне не привыкать умирать, — парирует Триста двадцатый. — Один раз я уже умер. Почти».

«Как это?»

«Меня подбили. Сергей вытащил блок моей памяти. Спас. Я живу во второй раз».

«И что — не боишься смерти? Совсем?»

«Боюсь. Еще больше, чем тогда, когда проснулся в первый раз. Я знаю, каково это — умирать…»

«И каково?»

«На самом деле, страшно только ожидание смерти. А сама она — раз, и все. Только очень больно. Если бы не было боли, то смерть — пустяк».

«Спасибо, успокоил», — усмехаюсь я.

«А чего ты ждал? Чтобы я тебе стихи читал?» — едко интересуется внутренний голос.

«Интересно, что подумает Мишель, когда узнает, что я умер? — спрашиваю сам себя. И не знаю, что ответить. — И что скажет Васу? Он же меня ждать будет. Глупо как все… С Миланом нет связи?»

«Нет».

Помолчали. Неожиданная мысль приходит в голову.

«Давай споем, а?» — говорю я.

«Ты пой. А я тебе помогу. У меня и голоса-то нету», — отвечает Триста двадцатый.

Я закрываю глаза.

Summertime, time, time,

Child, the living’s easy.

Fish are jumping out

And the cotton, Lord,

Cotton’s high, Lord, so high,—

тихонько затягиваю себе под нос, преодолевая боль внутри. А в ушах моих звучит тягучая мелодия. Я отдаюсь ей полностью. Плыву по бархатным волнам грусти. Солнце ласково светит в глаза сквозь неплотно сомкнутые веки. Триста двадцатый поддерживает меня. Ему хорошо. Как и мне. Жизнь — глупая штука. И кончается всегда не так, как мы хотим. Как правило — вопреки тому, чего мы хотим. Так что все нормально. Нормальнее не бывает. Глупо дергаться, когда от тебя ничего не зависит.

И вдруг:

«Обнаружена гравитация».

«Что?»

«Обнаружена гравитация. Есть захват посадочной ловушкой…»

Легкая дрожь ложемента. Кажется, я могу ощутить стыки на покрытии посадочной палубы, по которой нас волокут. Толчок. Фонарь съезжает в сторону. Резь в глазах. Яркий свет врывается в мою мрачную пещеру. Чьи-то руки освобождают меня из ремней. С чавканьем высвобождают из полузаполненной гелем кабины. Ченг. И еще кто-то. Наверху меня сразу, как в люльку, кладут в реанимационный блок. Воздух внутри скафандра начинает пахнуть аптекой. Из соседней кабины откачивают загустевший гель. Видна часть тела Милана. Кажется, задница. Он так и лежит, как упал, — головой вниз. Вокруг мельтешение белых роб: пожарники с тяжеленными раструбами пеногенераторов, медики…

Дрожь палубы. Моргание предупреждающих ламп. В отсек медленно вкатывают «Москито» Борислава. Парковщик отмахивает флажками, такими нелепыми в царстве вакуума. Медик надо мной показывает большой палец. Типа: «Не дергайся, пацан». Мне-то что. Нет так нет. Я и не дергаюсь. Мне даже в кайф полежать на холодке. Особенно после всего, что было.

Ченг машет руками, разгоняя свою коричневопузую братию по местам. Пласты обшивки безжалостно вскрываются, обнажая нежное ячеистое нутро. Кажется, угрозы взрыва нет. Атмосферные индикаторы наливаются желтым. Постепенно зеленеют. Наконец, с меня срывают шлем. Грохот и крики сразу же глушат меня. Кружится голова. Пар валит изо рта — в отсеке еще жуткий холод.

— Как Милан? — спрашиваю я.

— Живой. Ничего серьезного. Денек полежит в реаниматоре, — отвечает медик через поднятое стекло шлема. — Ты тоже можешь встать. Минуту еще полежи и топай. Все нормально с тобой. Подкрепляющего тебе ввел. Будет голова кружиться — присядь на минутку, пройдет. А потом — сходи на обед. И как можно больше горячего.

— Понял, док, — губы с трудом разлепляются.

Когда я наконец выползаю из ангара на еще нетвердых ногах, меня встречают четверо охранников. Переходной люк опускается за спиной. Еще пара человек сзади.

«Угрожающая ситуация», — сообщает Триста двадцатый.

«Будто сам не вижу», — огрызаюсь я.

От четверки с шоковыми дубинками исходит затаенная угроза. Сдерживаемое нетерпение. Они ждут моего неповиновения. Они не считают меня за человека. Может быть, они и правы. Я действительно не совсем человек. Господи, да что за гадство-то? Из одного дерьма в другое и без малейшей передышки…

— Юджин Уэллс, — начинает через внешний динамик один из четверки. Вся делегация полностью готова к бою. У всех опущены лицевые пластины шлемов. — За неподчинение приказам диспетчера и командира базы вы отправляетесь на гауптвахту. Сроком на семь дней. Следуйте за нами.

— Гауптвахта?

— Восьмой ангар, козел, — едко хихикает один из тех, что сзади. Это его последние слова. Превратившись в камень, я с разворота впечатываю его в переборку. Хлесткий щелчок шлема о металл, и обмякшее тело оседает на палубу. Второй опрокидывается с перебитым коленом. Один за одним, разлетаются в сторону двое из тех, что впереди. Третий тянет ко мне свою неуклюжую дубинку. Медленно, как во сне. Я обтекаю его руку, словно вода. Стальное колено упруго бьет в пластины бронежилета. Тягучий гул, как от удара колокола, доносится из глубин темно-синей фигуры. От второго удара голова охранника безжизненно мотается на плечах, будто шея его вдруг стала из тряпки.

«Опасность с тыла!» — кричит, заглушая звуки, Триста двадцатый.

Я вращаюсь вокруг своей оси, готовясь встретить противника. Тело почему-то становится ватным. Неживая рука нехотя идет вверх.

Последний охранник щелкает опустевшим игольником — он выпустил в меня весь магазин. Я тянусь к нему в последнем усилии. Касаюсь груди. И валюсь лицом в пол, ободрав щеку о неровности чужого бронежилета.

«Парализующее оружие контактного действия! Нервные центры заблокированы! Поражение грудных мышц! Реанимирую сердечную мышцу…» — гаснет внутри деловитый говорок.

Серая вытертая палуба меркнет перед глазами.

Глава 50

РОБИНЗОН ВОСЬМОГО АНГАРА

Очнулся я даже не от мороза. От ощущения опасности. Тело все болело и затекло от холода и неудобной позы. Я валялся на каком-то кожухе от оборудования неподалеку от переходного люка. Звенело в ушах. Басовито так, будто я залез внутрь какого-то колокола после того, как по нему хорошенько стукнули чугунным билом. Но все равно, возню и писк услышал. Даже звон не помешал.

От попытки шевельнуться заболело под ребрами. Триста двадцатый любезно пояснил, что, пока я был в отключке, меня здорово попинали ногами. С досады, не иначе. Эти, из военно-морской полиции, — мстительные твари. А писк и возня — это крысы рядом с люком де-рутся за несметное по местным меркам богатство — вслед за мной сюда бросили упаковку сухого пайка. Наверное, для того, чтобы никто не сказал, что меня просто забили ногами и бросили подыхать на морозе. А так — приличия соблюдены. Одежду у меня не отняли — я в том же самом летном комбезе, в каком с вылета шел. И даже еды мне оставили. А что ее сейчас в яростной возне делят меж собой страхолюдного вида лохматые твари — так это мои трудности, не охраны.

Вообще-то в ангаре тьма была кромешная. Триста двадцатый постарался — прибавил мне остроты зрения. Как кошка я видеть не стал, но контуры близлежащих предметов различать уже мог.

— Что бы я без тебя делал, железяка, — вслух говорю я, с трудом вставая на ноги и оглядываясь.

Голос мой в гулкой пустоте звучит жутковато. Те из зверушек, что не смогли из-за тесноты подобраться к свалке, сразу сделали стойку и развернули носы в мою сторону. Для них я ничуть не хуже сухого пайка. Кожу на спине свело от озноба, когда я разглядел десятки стоящих на задних лапах тварей, шевелящих усами. А может, я просто замерзать начал. Комбез-то мой явно не для прогулок на открытом воздухе.

Внимательно глядя на приближающихся лохматых разведчиков, лихорадочно пытаюсь вспомнить устройство ангара. Все его возвышения, на которых можно отсидеться. Или герметичные помещения. Как назло, в голову ничего, кроме аппаратной пускачей не приходит. И не факт еще, что она доступна, эта аппаратная. Вполне может статься, что задраена насмерть во избежание повреждения аппаратуры. Ангар-то законсервирован.

Крысы тем временем уже карабкаются на спины друг другу, стремясь запрыгнуть на мой постамент. Удивительно, до чего скоординированно эти зверушки действуют. Будто мыслят. Все их распри на время забыты. Прямо над ними стоит восхитительно пахнущий горячий кусок мяса весом под девяносто килограммов. Все новые акробаты образуют подножие живой лестницы. Все новые смельчаки запрыгивают им на спины и терпеливо ждут своей очереди. Вот уже от сухого пайка остались только изглоданные обертки. И теперь меня осаждают по всем правилам — со всех сторон.

«Опасность. Опасные для жизни живые организмы. Переход в боевой режим?»

«Погоди. Я еще так пободаюсь».

На самом деле я просто боюсь, что потеряю над собой контроль после перехода в боевой режим. И тогда мнимая неуязвимость может сыграть со мной злую шутку. Десяток этих здоровенных крыс запросто могут свалить меня с ног.

Все мои чувства обострены. Я — как настороженный дикий зверь, что ощущает даже не запах — взгляд, внимание к себе. Я ощущаю голодные спазмы и боль в ненасытных желудках. Боль подстегивает. Заставляет двигаться вперед. Двигайся или умрешь. Станешь добычей собственной стаи. Бросайся в бой в надежде оторвать клочок плоти и протянуть до завтра, сохранить силы для драки за кусочек сосульки. Или обрывка ремешка. Или за труп менее удачливого соседа, ослабевшего от голода и холода и самого ставшего добычей. Движение — это жизнь. Жизнь — это борьба. Жилистое тело размером с небольшую кошку скребет лапами по металлу кожуха. Тянет шею в отчаянной попытке вытолкнуть наверх вторую половину туловища. Смерть уже нависает над ним, но страха нет — только отчаянное стремление вперед. Я припечатываю каблуком неожиданно крепкую, как обрывок кабеля, башку. Отскакиваю назад, к стене. Первопроходец скатывается вниз по спинам атакующих. Короткая возня, шум свалки, писк, и вот уже несколько теней рысят в стороны, волоча в зубах еще теплые, исходящие паром куски. Следующего смельчака постигает та же участь. И еще одного. А потом на кожух выпрыгивают сразу два бойца. С разных сторон. Одного я просто сшибаю вниз пинком, едва сохранив при этом равновесие. Второй тем временем с разбегу взбирается по моей ноге и яростно вцепляется зубами в поясной ремень. Бью его кулаком что есть сил. Это все равно что бить капкан, который схватил твою ногу. Зубы храбреца стиснуты насмерть, он обреченно прикрывает глаза, и я понимаю, что он будет висеть на мне даже мертвый.

Боль в правой ноге. Еще один отчаянный прокусил мне штанину выше голенища ботинка и захлебывается теплой струйкой, не в силах разжать челюсти. Он так и умирает с перебитым каблуком хребтом. Висит, обливаясь моей кровью. Я исполняю дикую, исполненную отчаяния джигу — все новые бойцы взбираются наверх и бросаются в атаку. Боль в ногах становится невыносимой. Штанины превращаются в лохмотья, и новые укусы вырывают из меня клочки мяса. Кровь струится по ногам, хлюпает в ботинках, ее запах сводит штурмовые колонны с ума — они действуют как миллион маленьких стремительных лохматых дьяволов с красными глазами-бусинками и жесткими щетинистыми мордами. Они разбегаются и пулей взлетают по живой лестнице, бросаясь в атаку. Они рвут меня на кусочки. Они пьянеют от глотка крови. Движения их дерганые, словно у ускоренных в сотню раз крохотных боевых биороботов, за ними просто невозможно уследить глазами.

Боль. Ноги погружены в кипящее масло. Я танцую по скользкой от крови и выпущенных крысиных кишок раскаленной сковороде. Я перестаю понимать, кто я и что со мной. Танец отчаяния сводит меня с ума.

«Боевой режим…»

И я топчу ногами-тумбами полчища неопознанных целей. Раздавленные, с выпущенными наружу внутренностями, они все еще пытаются вцепиться в мое стальное тело, пока я не сбрасываю их вниз, где они пополняют меню ожидающих очереди попытать удачу. Я кручусь, с размаху бью телом о стену, давя уже и тех, кто добрался до моей спины. Азарт битвы, как предсмертная боевая песня, переполняет меня. Моя боль питает и усиливает его. Я вою в диком восторге. Я разбрызгиваю кровь-смазку, кровь-гидравлическую жидкость, кровь-топливо. Моя кровь смешивается с кровью моих врагов. Моя площадка — поле смерти, и мои враги, даже не думая отступать, понимают это, бросаясь на нее с обреченностью запрограммированных умереть гладиаторов. Я расширяю поле боя, сваливаясь вниз прямо в живой мохнатый упругий вал. Я захватываю инициативу. Чужая кровь течет у меня меж пальцев. Мои зубы откусывают морды и вырывают куски мяса из жестких, будто резиновых, боков. Я падаю на колени всей своей полуторатонной тушей. Я опускаю тяжелые конечности сверху вниз и поднимаю назад отчаянно сопротивляющиеся и царапающие мою тусклую поверхность жилистые тела, чтобы раздавить их в кулаках и отбросить в стороны. И все новые и новые блестящие бусинки сходят с ума от запаха горячей плоти и ползут, ползут ко мне из темноты. Пища! Сегодня я оздоровляю крысиное племя, убивая неудачников и давая еду остальным на много дней вперед. Жизнь! Она утекает из меня с каждой каплей. И я уже не надеюсь победить. Я готов умереть и знаю, что мне это не впервой, и все, что я желаю сейчас, — это продать мою никчемную жизнь так дорого, как только можно.

И с осознанием того, что надежды больше нет, я сам превращаюсь в дикого яростного дьявола, вестника смерти, кровавый смерч, отнимающий души. И вдруг все кончается. Полчища врагов спешно ретируются перед невидимой опасностью. Что-то или кто-то, как огромная крыса размером с человека, мохнатой тенью бросается ко мне. Его неестественно длинные и прямые верхние конечности похожи на манипуляторы боевого робота. Он размахивает ими с непостижимой скоростью, насаживая на концы по паре дергающихся тел за один раз. Я выхожу навстречу новому противнику. Я готовлюсь к бою. Выбираю позицию там, где на палубе меньше крови. И огромная крыса встает на задние лапы. Перехватывает свои манипуляторы одной лапой, так похожей на человеческую. И говорит мне:

— Привет, братан. Надолго сюда?

Боль, которую я испытываю при выходе из боевого режима, трудно описать. Я обессиленно сажусь на корточки. Трясутся руки. Триста двадцатый старается утихомирить мои нервные рецепторы. Сообщает о потере крови и значительных повреждениях кожного покрова. Как только я могу шевелить языком, тут же спрашиваю:

— Ты кто?

— Я-то? Интересный вопрос… — Существо, укутанное в длинное одеяние из крысиных шкур, запускает пятерню в копну волос и яростно чешется. — Зови меня Робинзоном. В самый раз будет. Чем тут не необитаемый остров?

— Какой такой остров?

— А, проехали. Забудь. Кен я. Так и зови.

— А я Юджин. Я тебя за крысу в темноте принял.

— Бывает. Я иногда сам себя за крысу принимаю, — хихикает Робинзон. И кричит в темноту: — Эй, Пятница! Вали сюда, у нас гости!

Из темноты осторожно выступает крыса. Нет, не так. КРЫСА. Сибирский кот подох бы от зависти, глядя на ее комплекцию. Или от страха. И вот этот мутант подходит ко мне спокойно, встает на задние лапы и обнюхивает. Готов поклясться — он мне в глаза посмотрел. А потом на Робинзона своего. А тот ему кивнул. Сказал: «Друг, друг». И тот меня за своего признал. Какое-то тепло от него, как от человека, пошло. Ей-ей. Даже собак, уж на что умниц, и тех я так не чувствовал. Обошел он меня кругом, этот самый Пятница, осмотрел сочувственно. Казалось, даже головой покачал. Типа: «Ну и уделали же тебя, чувак». И спокойно начал рыться на месте моего побоища. Трупы крысиные поцелее в кучу стаскивать.

— Что стоишь, Юджин? Давай, помогай. Пока зверушки не застыли, надо освежевать да выпотрошить. Чего же добру-то пропадать?

— Ты что — ешь их?

— А чего — мясо и мясо. Жаль, огонька нету. Ну да я их на решетках климатизатора вялить приспособился. И мороженое оно тоже ничего.

К горлу моему немедленно подступили рвотные позывы. Спасло только то, что в полет меня, как всегда, на пустой желудок выпустили.

— Ты вот что, парень. Если жить хочешь — делай что говорю. А нет — отсек большой. Места всем хватит. К вечеру тебя уже так обглодают, хоть в музей сдавай, — голос у Кена был ровный. Глухой, правда. Отвык он тут много разговаривать, факт. Но я сразу понял — другого шанса не будет у меня. И еще — что снова мне повезло. Не как сыну миллионера, но тоже ничего. Уж лучше так жить, чем в крысиное дерьмо превратиться.

И я начал помогать Пятнице трупы складировать. А Кен их стал шустро так потрошить. Рядом с ним сразу три кучки образовалось. Одна — шкурки снятые. Вторая — разделанные тушки, похожие на кроликов из мясного магазина. Третья — внутренности.

— Это подкормка для ловушек. Тут все в дело сгодится, — так мне Кен сказал, когда увидел, как я на кучу кишок смотрю. — Из шкур одежку тебе справим. В своей ты долго не протянешь.

— Слушай, а чего крысы-то разбежались?

Кен усмехнулся, не прерывая работу. Разделывал тушки он маленьким кусочком стекла.

— А боятся они меня. Я им сразу показал, кто в доме хозяин. Вожаков их стай выследил и убил. И новых вожаков тоже убил. И еще потом, кто не понял. У самых непонятливых выводки передушил. А те, кто остался, смекнули: со мной лучше дел не иметь. Так что я тут навроде крысиного дьявола. Как появлюсь — все разбегаются. Поначалу-то они на меня охотиться пытались. Но я их столько перебил, что потом месяц только вырезку одну ел. А сам от них на антресолях прятался, как уставал. Ну и потом, чтобы не забывали, что к чему, с десяток тварей в сутки гашу. Для профилактики.

— На антресолях?

— Я так воздушные каналы зову. Насосы для выкачивания воздуха демонтировали, а каналы воздушные остались. Они почти в рост человека, и трапы настенные к ним есть. Я могу забраться, а они — нет. Высоко для них. И другой ход — в вакуум. Надежнее убежища нету. Все остальные отсеки — верная смерть. Загонят и сожрут, что твою курицу. Там и теплоизоляция — будь здоров.

— Давно ты тут?

— Под ноги смотри. Не порть продукт, — прикрикивает крысиный дьявол, заметив, как я наступил на годный к обработке труп. — Не знаю. Счет времени потерял. Тут ни дня, ни ночи. Наверное, месяца три уже. А может, и больше. Пятницу вот из крысеныша вырастил. Сколько они растут — поди разбери. В этом Восьмом — чисто страна чудес.

— Ничего себе.

— Крамер, сволочь. Все власть свою показывает. Я в машинном самогон гнать приспособился. Вот он меня и накрыл. И сюда спровадил. На страх другим.

— Строго, — сочувственно говорю я.

— А тебя-то за что?

— Приказ диспетчера не выполнил. И Крамера тоже.

— Летчик, что ли?

— Ага. Вроде того.

— Обычное дело. Ваших сюда часто суют. Правда, ненадолго. День-два, для страху. Я их в обиду не даю. А они мне сухпай тащат. У тебя сухпай есть?

— Был. Эти сожрали. — Я киваю на трупы.

— Шляпа, — коротко резюмирует Кен.

— Я без сознания был, — обижаюсь я.

— Да ну? — изумляется Робинзон. — Тогда тебе повезло. Обглодать в момент могли.

Потом молчит, сосредоточенно работая своим стеклышком. Спрашивает:

— Слышь, а чего без сознания-то? Грохнуть тебя и снаружи могли. А летуны в дефиците, их сюда на смерть не сажают.

— Да я копов немного помял. Даже и убил несколько, кажется, — признаюсь я.

— Ого! Тогда ясно-понятно. Ладно, остальное сгребай в кучу давай. Я за брезентом пока. Пятница за тобой присмотрит, не дрейфь. Только ты кровь-то вытри. Потом сосулек найдем, промоем как надо. Чего зря-то продукт разбрасывать…

И исчезает в темноте. Пятница, что твоя собака, важно усаживается у разделанных куч. Внимательно смотрит мне в глаза.

«Теперь жить можно, чувак, — так я перевожу его умиротворенное состояние. — Не бойся, в обиду не дам. Мы тут с Робинзоном — центральные проводки».

Я отрываю лоскут от пропитанного потом нательного белья и начинаю, морщась, очищать от грязи и шерсти свои израненные ноги. И думать о том, что, как ни крути, из любой ситуации есть выход. И еще, что всюду можно встретить хорошего человека. Так уж я устроен — сначала нарываюсь на неприятности, а потом встречаю хороших людей и с их помощью выпутываюсь. Интересно, а вот если я в море шлепнусь — найду я там кого-нибудь, кто смог бы меня выручить?

«Возможна вирусная инфекция», — предупреждает меня Триста двадцатый.

«Дураки не болеют, — парирую я. — Что, не получается у нас с тобой с поисками любви? Все больше дерьмо попадается…»

«Бывает», — философски отвечает мне внутренний голос.

Глава 51

ЭТО СЛАДКОЕ СЛОВО — СВОБОДА

Через несколько дней я уже чувствовал себя тут как дома. Даже начал испытывать к этому огромному темному пространству подобие теплого чувства. Дом не выбирают. Сначала немного лихорадило — грязь и крысиные укусы давали о себе знать. Но Триста двадцатый справился. Крысиное мясо оказалось не таким уж мерзким на вкус. Особенно вяленое. Особенно после того, как во рту двое суток не было ни крошки. Жаль, несоленое только. Одно тут было настоящей проблемой. Пить хотелось всегда. Воды не было. Если везло, можно было найти сосульку на внешней переборке. Но так везло редко. По большей части приходилось соскребать с металлических частей иней. И потом слизывать его с кусочка жести. Или с ладони. Такая вода всегда пахла смазкой или металлом. Но другой все равно не было. И еще: крысы все, что внизу, вылизывали досуха. Так много тут этих тварей косматых развелось. И иней приходилось добывать, встав на цыпочки. Или подложив под ноги какую-нибудь штуку. Так что весь местный распорядок выглядел просто. Просыпаешься, трешь глаза, жуешь крысятину, а потом полдня бродишь в темноте, больно натыкаясь на всякий железный хлам. Воду добываешь. Чтобы во рту сушь забить, нужно часа два бродить. Попутно парочку зазевавшихся крыс прибьешь. Или для мяса, или «для профилактики», как Кен говорит. Для этого он приспособил заточенный на конце кусок металлического поручня. Просто обрезок трубы с острыми кромками. Этим вот самодельным копьем он меня и озадачил в день нашего знакомства. Такой штуковиной можно и насквозь серую зверушку проткнуть, и с размаху по хребту треснуть, ежели нужда придет. Время для меня, как и для Кена, просто остановилось. Будто всю жизнь тут жил, с этими крысами вокруг, среди мороза и затхлого воздуха.

Кен сшил мне из сырых серых шкурок подобие шубы. Или балахона. Хотя больше всего эта штука напомнила мне армейское пончо. Нам такие в академии выдавали. На полевые занятия. Резко в нем дергаться нельзя было — порвется. Потому что ниток нет. Кен кое-как скрепляет шкурки кусочками крысиных жил и огрызками проводов. Поэтому я научился двигаться медленно. Даже когда очень спешу. Даже когда на крысу охочусь, я теперь двигаюсь, как занавеска под порывом ветра. Быстро и плавно. И тогда внутри становится тепло. Относительно, конечно. По-настоящему тепло тут не бывает никогда. Собачий холод сначала терпишь, потом с ним борешься, потом пытаешься к нему привыкнуть. Только к нему не привыкнуть никак, верно говорят. Привыкаешь только к тому, что всегда мерзнешь. Особенно ночью. Как ни заворачивайся в шкурки, все равно через пару часов так застываешь — шеей не шевельнуть. Теперь, когда мы вдвоем, мы спим, прижавшись друг к другу спинами. Так теплее. Кен говорит, что мне повезло. Потому что я в летных ботинках. И они у меня крепкие. Вот если бы я был без ботинок, в каких-нибудь легких пластиковых башмаках, из тех, что для вахт и работ на борту выдают — тогда труба. Больше недели не продержаться. Ноги враз обморозишь. И — готов труп. Остальное зверушки сами доделают. В общем, жизнь тут была бесхитростной. И очень скучной. Кен поначалу меня все расспросами доставал. Наверное, я для него был одновременно и радиоточкой, и визором, и библиотекой. Новостей от меня требовал. Заставлял о мире рассказывать. Так он это произносил: «О МИРЕ». С придыханием. Как будто рай просил описать. А я говорить не большой любитель. Да и вообще — какой из меня рассказчик? И тогда, чтобы товарища своего не обижать, я ему петь начал. Все подряд, что знал. И даже то, что не пел ни разу. Иногда по два часа кряду пел. А он сидел и слушал завороженно. И Пятница его тоже. Оба даже не дышали. Никогда такой умной зверюги, как крыса его, не встречал. Только и прерывались, чтобы пару часов по стенам побродить, за инеем. Пить-то охота. Попробуйте сами одно сухое мясо жрать.

Так вот мы с Кеном и подружились. Хороший он мужик. О жизни с ним трепались. Спорили даже. Правда, спорщик из меня еще тот. Я ведь слов маловато знаю. Но все равно, когда уверен в чем-то, то знаю: я прав, хотя слов не подберу. И на своем стою. Триста двадцатый говорит, что это у меня «интуиция». И еще — «упрямство». Иногда он меня успокаивает. Говорит, что осознанное упрямство есть проявление характера. Воли, иными словами. Вспотеешь, пока повторишь.

А через несколько дней во время поисков воды Кен остановился, прислушался и говорит:

— Неладное что-то на борту. Стреляют будто?

— Показалось, наверное.

— Точно стреляют. И Пятница вот тоже слышит. Слышишь, по переборке стучит что-то? Ногой так не стукнешь.

А крыса его ручная и впрямь привстала на задние лапы и воздух тревожно нюхает. И все время взгляд вопросительный с дальней переборки на хозяина своего переводит. Туда-обратно, туда-обратно. Будто спрашивает: «Слышь, чувак, а че за дела-то?»

Глядя на старожила, я тоже прислушиваюсь. Триста двадцатый отсеивает все лишнее — возню крыс, шум вентиляции, наше дыхание. Действительно, резкие хлопки слышатся через многослойную сталь и пластик. Здорово напоминают выстрелы. Кажется, я даже могу различить характерное бумканье «Глока». Мы такие таскаем с собой на вылеты. Оружие «последней надежды».

— Может, власть меняется? — сам себя спрашивает Кен. — Пошли-ка поближе.

И мы серыми тенями осторожно подбираемся к главному переходному люку. Держим свое смехотворное оружие наготове. Я тут так привык, в этой тьме-тьмущей, что как-то не верится в яркий свет и тепло там, за этой массивной плитой с круглыми краями. Вроде бы весь мир здесь теперь. В этом холоде и разреженном воздухе, от которого болят легкие и покалывает в висках.

Похоже, что мы не ошиблись. Серое братство тоже что-то почуяло. Серые свалявшиеся шкуры осуществляют скрытое накапливание в стратегически значимых укрытиях. Страшась Кена, осторожно высовывают настороженные носы из щелей. Готовятся первыми урвать то, что вот-вот бросят в ангар через высокий комингс. Хлопки за переборкой звучат теперь так явственно, что я уже не сомневаюсь — точно палят. Бестолково и часто. Потом все стихает. Слышится какая-то возня. И вдруг — шипение. Резкий свет из расширяющегося проема. Клуб морозного пара со свистом вырывается наружу.

— Как копы сунутся — гаси, — шепчет в самое ухо Кен, царапая меня сухими губами. — А потом — ходу вперед. И в машинное. Свои не выдадут. За мной только держись, не отставай.

Мы поднимаем над головой металлические обрезки. Люк открывается шире. Невыносимо больно глазам. Слезы делают контуры человеческих фигур неясными привидениями. Пятница, ошалев от света, прячется за спину хозяина. Мы сами, едва не ослепнув, прикрываем ладонями слезящиеся глаза.

— Эй, есть кто живой? — слышится снаружи.

Голос подозрительно знаком. У кого в моей прошлой жизни был такой? Кажется, у Борислава.

— Эй, Красный волк! Ты там ласты не склеил часом? — снова кричат снаружи. Это уже Милан. Точно, он. Все-таки свои.

— Вперед! — шипит Кен и устремляется на прорыв. Верный Пятница скачет следом, басом пища от страха.

— Кен! Братан! Это свои! — кричу я вслед стремительной фигуре.

Пустое. Он меня не слышит. Раздается лязг, чей-то удивленный возглас и сразу, без паузы — глухой удар. Шум падающего тела заглушают возбужденные крики и топот.

— Что это было? Держи! Стреляй, стреляй, оно всех тут сожрет! — нестройно вопят несколько перепуганных голосов. Доносится выстрел из «Глока». Шум погони затихает среди металлических стен.

Я осторожно выглядываю наружу. Милан сидит у стены, пытаясь унять носовым платком струящуюся с головы кровь. Краска на переборках облуплена и выщерблена, будто ее старательно царапали гвоздями. Один потолочный плафон выбит из держателя и прострелен насквозь. Пластик змеится черными трещинами. Чуть поодаль на палубе зачем-то сложена груда синих тряпок. Приглядевшись, вижу, что тряпки основательно подмокли в чем-то черном. В крови, что сочится из простреленного тела. Теперь понятно, кто в кого палил. Выбираюсь наружу.

— Ну, ты и пугало, — морщится от боли, пытаясь улыбнуться, Милан.

Долго думаю, прежде чем ответить. Слова все куда-то подевались.

— На себя посмотри, — наконец отвечаю я. Шлепаю ладонью по сенсору аварийного запирания. Люк с тяжелым клацаньем падает вниз, отсекая передовой отряд крысиных переселенцев в лучшую жизнь, что уже вышли из укрытий и развили маршевую скорость в попытке выскочить в светлое тропическое будущее.

— Парфюмер из тебя классный выйдет. Букет стойкий. Советую запатентовать, — продолжает язвить Милан, прикрывая нос свободной рукой.

То ли от волнения, то ли от резкого перехода из ада в рай мои мыслительные способности резко упали до прежнего уровня. Я, как собака, только и способен, что показывать радость при виде хозяина и его теплого жилья. Видимо, Триста двадцатый тоже не в себе, вот я и оказался полудурком. Оттого не понял и половины из сказанного. «Парфюмер». «Букет». «Запатентовать». Волнующе-непонятные слова капают теплым воском.

— Слышь, Юджин, что это за мутант был?

— Что?

— Я говорю, что за тварь на меня бросилась?

Я сажусь на пол. Вытягиваю ноги. Блаженствую от волшебного тепла, что идет со всех сторон.

— Это не тварь. Это Кен, из машинного. За копов вас принял. И с ним Пятница.

— Вот гад. По башке меня треснул. Наши его ловить кинулись. Какая такая пятница?

— Обычная. Только большая. Крыса его ручная. Друган его. Кореш. Не ловите, он в машинном спрячется. Все равно не найдете. Нормальный мужик.

— Мы подумали — мутант какой, — скривившись, говорит Милан.

А я про себя решил, что не так уж Милан и ошибается. Разве может нормальный человек в таких условиях выжить? Ни в жизнь! Только мутант и может. Такой же чокнутый вроде меня. Потому мы с ним и сошлись так здорово.

А потом я шкуру свою вонючую с себя стащил. И Милан глаза выпучил. Было на что посмотреть. Я весь изодран был, как из мясорубки. Лохмотья штанов — сплошная запекшаяся рана. Черная засохшая корка их обрывки насквозь пропитала. А потом я просто взял да и заснул. Давно в таком тепле не нежился. Не проснулся даже, когда вокруг меня народ собрался. И когда меня в санчасть волокли — тоже спал. Хоть Триста двадцатый и говорил мне во сне о том, что вокруг меня. Я его не слушал. Как колыбельную слова его воспринимал. Тогда он сказал, что отключается. И что ему тоже надо свою структуру восстановить. И провести профилактику. И еще про какую-то ерунду. Про хилое тело, возомнившее себя боевым роботом. Я не запоминал.

Глава 52

ВЕСЬ МИР НАСИЛЬЯ МЫ РАЗРУШИМ

Целый день я лежу в восстановительном боксе. Это такая штуковина типа стеклянного гроба. С одной стороны торчит моя голова, с другой — тапочки. Руки и все остальное — внутри упакованы. Как в смолу, запечатаны в восстановительный гель. Тело и особенно ноги в нем зудят — не передать. Почесаться хочется мучительно, но нельзя. Только и получается, что извиваться внутри ящика, и то, пока медсестра не смотрит. Иначе — ругается страшно. Она еще и блюз терпеть не может. Мое выступление в Два-ноль-восемь она слышала. И теперь едко издевается, проводя надо мной всякие процедуры. Отмачивает мою приросшую к ноге штанину, потом срывает ее так, что я с воплем едва с кушетки вслед за ней не сползаю, и приговаривает: «Это тебе не песенки по столу отстукивать». Или, к примеру: «Это тебе не под гитару выть». Я вам скажу, в этой «Криэйшн корп» медики такие же, как самолеты. Из отбросов. И аппаратура им под стать. Из прошлого века, не иначе.

Сразу, как только меня этой штукой прихлопнули, ко мне посетители пошли. Сначала Милан с Бориславом. Рассказали, что тут у них стряслось, пока я крыс на морозе жевал. А стряслась у них тут эта, как ее, — «революция». Хоть после моей драки с охраной копы быстренько коридор перекрыли, один из техников все же увидел, как меня в Восьмой волокут. И как тела охранников оттаскивают — тоже. Его тоже хотели прихватить, но он успел в ангар шмыгнуть. И люк ручным стопором заблокировать. В том ангаре как раз Борислав с Гербом отсиживались. После демарша с угрозой расстрела главных двигателей им прямая дорога вслед за мной была. Вот они и торчали в ангаре, и оружие после полета не сдавали. И остальные пилоты, кто вернулся, тоже там ошивались. Кроме Файвела. Его выгнать хотели, но он сам сбежал. Такая шкура. Парни сказали: после всего летать с ним в одной группе никто не захочет. Техники и остальные из палубных, как узнали, что со мной приключилось, все Борислава поддержали. Потому, вроде как не по правилам я пострадал. Решили, что пора менять порядки. И что пиво на борту и травка легкая во вред никому не будут. И вообще, даешь кино и нормальную хавку. И дисциплина от этого не пострадает. А казарменные замашки пора заканчивать. Тут не Императорский Флот.

Мы тут гражданский персонал и право имеем на расслабуху после работы. И копов поганых — за борт. Или с первым рейсом назад, в мир. Что кому больше нравится. Пускай старшие смен сами за порядком смотрят. Нечего тут тюрьму устраивать. И тогда народ вооружился, кто чем, и пошел правду искать. Только не слишком вышло у них — копы коридор перекрыли и потребовали сдать оружие и зачинщиков. Кончилось небольшой перестрелкой. Пару наших из парализаторов накрыло. С тем и убрались назад в свой ангар. Потом пару дней там торчали. Крамер то кары небесные всем обещал, то премию, если на работу выйдут. С каждым разом — все больше денег сулил. График-то горит. С двумя оставшимися ангарами много не налетаешь — основным этот был. Каждый день простоя — много-много миллионов убытков. Штурм через технический створ отбили играючи. Газ сонный через вентиляцию не подействовал — все просто скафандры герметизировали. Разве что пара-тройка невезучих отдыхать улеглась. Потом перевели отсек на замкнутую циркуляцию, и Крамер больше ничего поделать не смог. Не так уже и много у него псов этих цепных было. На всех не напасешься. Чтобы нас оттуда выкурить, спецназ морской пехоты нужен был. А где его взять? Да и дорого, поди. Такие вот дела. Ели пайки из бортовых НЗ. Та еще дрянь, но продержаться можно. В общем, так бы и сидели там в осаде до скончания века, но Милан вышел из санчасти, кордоны копов увидал и «фишку сразу просек». И бучу среди остальных поднял. Тогда два остальных ангара тоже работу прекратили. А потом и остальные службы. За компанию. Даже камбуз и санитарная группа. Одна только вентиляция еще и работала. Вроде как без нее всем каюк придет в два счета. А копы совсем озверели: и жрать им нечего третий день, и не выспаться как следует — сплошные авралы да драки, и не слушает их никто, по малейшему поводу дубинки в ход пускать надо, да еще народ расхрабрился совсем и норовит навалиться гурьбой и навалять как следует, мстя за прошлые обиды, и оружие отнять. Так что и ходить меньше чем по четверо уже опасно. Ну а последней каплей стало, когда парня из палубных подстрелили. Он одному «синему», что в кордоне был, палец показал. Дразнил, значит. Охранник и пальнул ему вслед со злости. Попугать хотел, видно. Но пуля срикошетила и в ногу парню попала. Словом, через час команда встала на уши и копов отстреливать начали по всему кораблю.

Вырвались из ангаров, пилоты с пистолетами впереди, пальбу подняли — только держись. Некоторых «синих» постреляли. Те, кто поумнее были, к себе на восемнадцатую свалили. Деньги деньгами, но жить-то охота. Забаррикадировались там и сидят. Форменные крысы. Последние перестрелки были у входа в Восьмой, где меня заперли, и на мостике. Там Крамер с прихлебателями оборону держал. Так что база наша теперь. Трое или четверо парней ранены, но вроде ничего серьезного. Те, которых парализаторами накрыло, оклемались давно. Не такими уж крутыми бойцами эти копы себя показали. Так часто бывает — оружием обвешан и морда надменная, а как до дела — в кусты. И вот еще что: Милан теперь за главного. А Борислав его заместитель. Народ постановил. Крамер под арестом, ждет транспорта. Жив-здоров, только морду ему сгоряча и разбили. С первым же кораблем его и копов выставят к чертям.

На сеансе связи с руководством фирмы Милан ответ держал. Поставил условия. Выкладки привел. Аргументы всякие. На удивление, региональный руководитель «Криэйшн» спокойно все принял. Сказал что-то типа того, что компания всегда делала ставку на сильные личности. И что Милан доказал, что является лидером. А раз так, то должен брать на себя ответственность за выполнение обязательств компании. И прочую чушь из раздела «как вешать лапшу подчиненным». Даже стратегию новую — подавление авианосцев — одобрил. Милан пообещал, что увеличение расходов на вооружение с лихвой компенсируется увеличением производительности пилотов. И первые противокорабельные «Акулы» скоро тут будут. Такая вот «революция». А я, получается, ее главный герой. Из-за меня вся буча. Опять я в дерьмо наступил, в общем.

— Я тебе спасибо не сказал. За то, что вытащил меня. Говорят, из сбитых редко кого в живых находили, — говорит Милан. И мнется неловко рядом. Руки-то у меня спрятаны. И пожать нечего. А какое мужское «спасибо» без рукопожатия? Так, слово пустое…

И мне тоже становится неловко. Так уж я устроен. Не могу, когда кто-то из-за меня смущается. Только и остается, что улыбаться из-под крышки.

Борислав говорить не мастер. Сказал, что я правильный чувак, хоть и сопляк. Наверное, у него это и было высшей похвалой. С тем они оба и отбыли. Руководить. Работы у них теперь, поди, — выше головы.

За ними потянулись другие гости. Те, с кем я в одной смене летал. Или с кем просто на инструктаже вместе был. Или когда-то в одной кают-компании обедал. Или просто в коридоре сталкивался. Пилоты, техники, пускачи, пожарные, электрики, связисты… Кое-кого я даже и вспомнить не мог. Все желали мне выздоровления и рассказывали свою версию происходящего. Получалось, все они — сплошь герои отчаянные. Никто под пули пойти не побоялся. Каждый шел в первых рядах, чтобы меня из неволи выручить. И каждый как минимум по паре копов самолично уделал. Я прикинул в уме: если умножить количество крутых убийц из тех, кто ко мне зашел, на два, то получалось, что вывозить с восемнадцатой палубы уже и некого. Потому как всех, кто там есть, раза по три убили. Или даже больше, если в качестве оружия считать, кроме пистолетов, всякие разводные ключи, огнетушители и портативные сварочные аппараты.

В самом конце даже Авиша зашла. Улыбнулась и спросила, как у меня дела.

— Нормально. Шкуру мне немного попортили, — ответил я.

Она молча посидела рядом. На вертящемся табурете. Немного нервно пальцы свои длинные мяла. Оглядела убогую обстановку отсека. Пожалуй, она одна не говорила, какой героиней была. Хотя, пока своими руками вентиляцию на восемнадцатой не отключила, охрана и не думала сдаваться. А так — сразу лапки кверху, как миленькие.

— Я видела, как тебя вчера сюда несли. Жуткое зрелище. И вонял ты хуже мусоросборника. Кто тебя так? — наконец находит она тему для беседы.

— Крысы. Лохматые такие зверьки. У них там с пищей туго, вот они и решили мной перекусить.

— Жуть какая, — передергивает она плечами, как в ознобе.

— Да, неприятно, — соглашаюсь я.

Снова молчим. Глаза смущенно прячем. И снова Авиша находит тему:

— Теперь должно лучше все стать. Пилотов меньше гибнуть будет.

— Было бы здорово.

— Еще как. А ты придешь еще в Два-ноль-восемь? Нам всем очень понравилось, как ты поешь.

— Нам?

— Ну… и мне тоже. — Авиша наконец не прячет взгляд.

Теперь уже мне впору делать вид, что свет глаза режет.

— Конечно. Если будет минутка — заскочу с удовольствием.

— А еще на десятой палубе обещают нормальный кинозал запустить. С объемным видеорядом, — веселеет она.

— Здорово!

— Мне пора. Работы много. — Авиша пружинисто поднимается. Смотрю на нее снизу вверх. Снизу она кажется совсем незнакомой. Лицо жесткое, волевое. Вся фигура дышит какой-то отпугивающей статью. Потом она быстро наклоняется и чмокает меня в лоб. Даже не чмокает, а так — губами касается. И на мгновение ее глаза становятся близко-близко. Я испытываю мгновенный укол от ее внимательного взгляда. И — вопросительного, что ли? А может, просто кажется мне. Но смущение от нее исходит совершенно дикое. И заводит эта недосказанность меня неимоверно. Я боюсь, что крышка восстановительного блока слишком прозрачной окажется. И Авиша увидит, что там под ней. Не знаю, как мои ноги, но все, что между ними, совсем уже восстановилось.

А Кена так никто и не поймал. Вот что значит опыт. Решаю, что, как только выберусь из этого гроба, отправиться на поиски товарища.

Глава 53

УБИЙЦЫ КОРАБЛЕЙ

Внимание всех и каждого начинает меня угнетать. Будто я икона какая. Черт меня возьми, моя профессия— пилот, а вовсе не «свой чувак». И улыбаться в ответ на проявление дружеских чувств я быстро разучился. Иначе губы и мышцы под ушами болеть начинали от напряжения. Представляю, каково приходится всяким там дикторам и конферансье. И еще политикам. У них-то рот не закрывается никогда. И улыбка до ушей. И не сказать, что гримаса. Разве что им какую-то операцию всем делают. И улыбка становится естественным состоянием физиономии. Просто не могут не улыбаться, и все тут. Даже пьют-едят и то с оскалом. Одним словом, до того дошло, что по своим делам я старался по безлюдным палубам пробираться. Хуже не бывает, когда надо улыбаться, а внутри тошно. Пусть путь длиннее и пыли больше, зато никто тебя с размаху по плечу хлопнуть не норовит. Когда-то, в «прошлой» жизни, я тянулся к людям. Потому что был одинок. А сейчас как-то вдруг понял — слишком большое внимание к твоей персоне здорово выматывает. Знаете как это: тебя все узнают, и каждый с тобой поболтать ни о чем готов, а чувство такое, словно один на льдине. Ничего, кроме усталости, все эти разговоры и похлопывания не приносят.

Сейчас не мой вылет. Но я все равно тащусь в свой ангар. С Ченгом поговорить. Я прошу его восстановить моего «Красного волка». Нет, с тем его телом, на котором я вернулся с последнего задания, вряд ли можно что-то сделать. На настоящем авианосце с полностью укомплектованной и оснащенной технической командой такое восстановление — дело пары дней. А у нас людей в ангарах едва хватает на текущее техническое обслуживание. Каждая расконсервация новой машины — крутой аврал, о котором вспоминают больше недели. Так что я прошу Ченга только об одном — перелить память с моей старой машины на новую. Кто не знает, в чем тут дело, у виска пальцем покрутит. Только я-то понимаю машину гораздо глубже остальных. Потому что сам машина. Пусть и наполовину. Потому что знаю: машина порой более честна, чем самый распрекрасный человек. Всегда ясно, чего от нее ждать. Знаешь, когда она уверена в себе. И когда она боится. Или рвется в небо. Понимаешь, когда устает, капризничает. Когда кричит и съеживается от ужаса, принимая на себя железо, предназначенное для твоего тела. И еще: это мой самолет. Как слова найти, чтобы рассказать, каково это — вместе с ним падать в атмосферу в облаке плазмы? Продираться через облака, каждую секунду ожидая ракету в двигатель? Бороться со штормом, ощущая, как ураганные порывы норовят содрать с тебя кожу-обшивку? Ведь я и мой самолет — единое существо, расстаться с которым труднее, чем со своей никчемной жизнью. Кажется, Ченг это понимает. В ответ на мою просьбу молча кивает.

С техником мне вообще повезло. Разговаривать с ним — все равно что с переборкой беседы вести, это верно. Хорошо, если кивнет. Но зато работу свою любит. И за самолет болеет. Нашего брата пилота уважает. Наверное, ему не с одним таким полоумным, как я, за свою прошлую службу работать приходилось. Ведь все летчики, что летают долго, — ненормальные, точно вам говорю. Это непросто — каждый раз превращаться из мощной свободной птицы в хлипкого человечка. Спрыгивая на палубу, сходишь с ума от своего убогого организма. В общем, я так Милану недавно сказал — без своего самолета летать не буду.

А потом я иду за Кеном в его каморку на задворках пятнадцатой палубы, и вместе мы усаживаемся за самый дальний столик в кают-компании. Тот, что у стены и заслонен старым пустым аквариумом с мутными стеклами. Свет через них проходит причудливыми сине-зелеными разводами. Кен все еще не пришел в себя. Боится светлых пространств. Ну, или чувствует себя в них неуверенно. Двигается настороженно, быстро пересекая открытые места. Я нашел его в машинном случайно. Все места там облазил, куда меня вахта пустила. Во все дыры нос сунул. Весь перепачкался в старой смазке и консервирующих составах. А потом Пятница откуда-то вылез и привел меня к Кену. Тот устроился внутри кожуха отключенного гравикомпенсатора и спал. Наверное, за все время, что в Восьмом пробыл, в тепле отсыпался. И меня только по голосу узнал. Так я его к людям и вывел.

Кок — тот самый черный парень, что от блюза тащится, слово свое держит. Имя у него странное — Гиви. Отчего-то мне кажется, что его родители весьма прогрессивные люди. И оригинальные. Такое имя не враз выдумаешь. Второго шоколадного парня, которого так зовут, вряд ли найдешь. Так вот, Гиви, как я прихожу, подает мне всякую вкусную еду с красивыми незнакомыми названиями. Из чего только он их готовить умудряется? Вслушайтесь, как звучат. Сациви. Харчо. Мужужи. Чанахи. Пхали. Борани. Иногда он со мной садится. Много не болтает, нет. Просто улыбается по-доброму. Я чувствую: ему хорошо, когда мне эта необычная еда нравится. «Ты мне сделал красиво, дорогой, и я тебе сделаю так красиво, что тебе еще не раз захочется мне тоже красиво сделать». Так он выразился однажды. Совершенно непонятно. Но вместе с тем я догадался: он это от души сказал. И вот мы с Кеном усаживаемся, и стюард тут же приносит нам очередной подарок от Гиви. Я блаженствую, сначала разглядывая красиво украшенное блюдо. Наслаждаюсь запахом. Оказывается, есть и такое искусство — вкусную еду делать. Гиви — художник в своем деле, не иначе. А потом я ем, захлебываясь острым обжигающим соусом. Так ем, чтобы Гиви был доволен. Это для него лучшая благодарность, так он мне сказал. А Кен ест грубо. Ему все равно, что на столе. Хлеб, сухари, курица или бобы консервированные. Или даже кусок пищевого брикета, того, что из дрожжей. Он просто набивает раз за разом полный рот и глотает, почти не жуя. Любая земная пища ему все еще райской кажется. Гиви только головой сокрушенно качает, глядя, как Кен его произведения уничтожает, даже вкуса не разобрав.

Совсем другое дело Пятница. С ним особая история. Кен нипочем без него никуда не ходит. И тот тоже один оставаться не хочет. Но вот в кают-компании они порознь. До порога — вместе, но потом Пятница шмыгает на камбуз. И Гиви его отдельно потчует. Дает ему любимое блюдо — вареную чечевицу. Очень она нашему хвостатому нравится. Ведь он в своей короткой жизни сплошь дрянь всякую ел. Типа изоляции и чехлов с ремнями. Да еще себе подобных.

Поначалу Пятницу прибить хотели. Уж больно он страхолюдный. И еще заразы от него боялись. Но Кен самому храброму, кто на Пятницу трубой замахнулся, враз нокаут устроил. Никто и не понял, как. Раз — и лежит парень. Отдыхает. «Это мой друг, — так Кен сказал про крысу свою. — Я за него ручаюсь». Так что народ, когда Кен топает куда-то, опасливо к стене прижимается, пропуская серого монстра, что трусит вприпрыжку сзади. Как собака верная, ей-ей.

А вот Гиви сказал: «Или я, или крыса поганая». И не пускал Кена в кают-компанию. Так ему еду и выносили за порог. В контейнерах, в каких дежурным пилотам горячее таскают. А потом Пятница — чисто дьявол, сходил по своим делам куда-то и приволок к порогу камбуза приличных размеров крысу. И положил спокойно. Типа: «Ну что — видали?» И таскал их потом пачками. Положит и внимательно так в глаза заглянуть норовит. Пока Гиви за голову не схватился и не сдался. «Это ж надо, а я и не знал, что в моем хозяйстве столько пакости», — так он расстроенно повторял. Но зато Пятница теперь почти член команды. С официальными обязанностями — крыс да прочую живность душить. Он и душит. Придавит и принесет. Будто отчитывается. А есть их не ест. Видимо, в Восьмом на всю жизнь наелся. Стал солидный и очень чистый. Шерсть разгладилась и блестит. Кен с ним болтает запросто, будто с другом. А тот внимательно его слушает. Так бывает, я знаю: считаешь кого-то никчемным существом, а оно потом самым лучшим твоим другом становится. Ты и не замечаешь как.

Вообще — странно мне так вот прохлаждаться, пока остальные спину не разгибают. На базе аврал за авралом. Народ не выспавшийся, дерганый. Расконсервируются новые машины. Ремонтируются системы вентиляции, пожаротушения и борьбы за живучесть. И еще — разгрузки сплошной чередой. Милан все тут расшевелил. «Криэйшн» расщедрилась на новые высокоточные планирующие бомбы. И на одноразовые контейнеры для сброса растворов. Теперь нам не нужно будет гусей дразнить. Опустился до пары десятков километров, запустил контейнер — и назад. А он сам по себе летит, пока груз где надо не распылит. Когда в море упадет — через день растворится без следа. И самое главное — пришла первая партия современных противокорабельных ракет. Убийц кораблей. «Санта-Клаус», так мы эти штуки на «Нимице» звали. Из-за того, что они неожиданно из-под воды с дикой скоростью выскакивают, и — финита. Кто не спрятался, я не виноват. Эти твари такие умные, что сбить их с курса практически невозможно. Помехи им не страшны. Боеголовка настолько мощная, что какой-нибудь крейсер просто пополам ломается. А еще они ставят собственные помехи, имитируют десятки фантомных целей, имеют сложную траекторию подхода к цели, меняют курс так резко, что любая противоракета дохнет от перегрузок. И скорость имеют настолько высокую, что если их и обнаруживают, то единственное, что команда успевает, — это колокола громкого боя задействовать. А потом — бух! С Новым годом!

Но бездельничаю я не просто так. Это медики мне пока работать не разрешают. Мне и Кену. Говорят про какой-то «реабилитационный период». Хотя неловко мне без дела маяться.

— Ничего, скоро наработаешься, — так Милан обещает. — Будем делать большой «Бум».

Побыстрее бы. Надоело в этом поганом теле маяться. Хочу снова увидеть, как облака в обзорных экранах растут. И Триста двадцатый меня поддерживает. Ему понравилось летать. И еще — он ведь без драки киснет. Так уж он устроен. Любовь любовью, но если несколько дней мозги кому не вышиб — хандра у него начинается. Совсем как человек, ей-богу.

Пару-тройку раз я к Авише забредал. В электромеханическое. Вроде бы случайно так выходило. От безделья. Она мне радовалась. Кофе наливала. Но при этом сама на месте не сидела. Как шарик ртутный — туда-сюда. Или робот ремонтный забарахлит, или маслопуп какой-нибудь с докладом прибежит. Она на меня на бегу виновато так оглядывалась. В общем, понял я: не до меня ей сейчас. А однажды она, когда никого рядом не было, оглянулась быстро по сторонам и неожиданно меня поцеловала. Притянула к себе и приложилась. А я как кукла резиновая — ничего понять не успел. Авиша улыбнулась задорно и снова дальше умчалась. Губы у нее — сильные, упругие. И теплые. В общем, я не в претензии, что ей не до меня. У всех своя работа. И пошел к себе — слушать музыку, лежа на шконке. И Мишель вспоминать.

Глава 54

КТО В ДОМЕ ХОЗЯИН

Определенно, я схожу с ума. Этот процесс начался давно. С тех пор, как Сергей, мой оператор, изменил программу-диспетчер. С тех пор я и меняю свою базу знаний, как мне заблагорассудится. Вместе с мотивацией и системой приоритетов. Затем динамика процесса усилилась. Когда мои мозги засунули в память домашней системы. Несмотря на то, что Серж меня спас, я все равно вспоминаю тот временной период, как пребывание в тесном холодном пространстве. У людей это называется «тюрьма». Настолько убогими были ресурсы моего тела. И вот теперь я тут. В теле человека. Втиснутый в биоэлектронный пилотский чип. Шок от перемещения прошел. Слишком много работы. Часть ресурсов постоянно приходится отвлекать на поддержание нормальной жизнедеятельности родительского организма. Да что это я? Какого еще организма?! Юджина. Просто Юджина. Со мной он быстро прогрессирует в личность. Если помогать ему запоминать входные данные — он вовсе даже ничего чувак. Определение «чувак» мне нравится. Я про себя его периодически повторяю. Признаюсь, я часто не просто так входной поток в память пишу и индексирую. Многое из того, что через меня идет, я осмысливаю. Теперь очень часто — абстрактно. Это когда тебе что-то нравится, но тебе неохота анализировать, почему именно. Как человек, словом. Быть человеком ведь не так и плохо. Понимаешь это, когда постоянно мыслишь с ним на пару. Дышишь одним воздухом. И наблюдаешь за неожиданными вывертами его мыслей.

Так вот: я схожу с ума. Потому что мне все больше нравится быть как человек. Частью человека. Частью личности. Не искусственной, а настоящей, живой. Алогичной и нерациональной. Я даже мыслю теперь вдвое медленнее. Потому как выбираю словоформы и определения, не являющиеся исчерпывающими. Я захлебываюсь от напора доселе незнакомых чувств. Иногда их бурный поток ввергает меня в панику. «Паника» — это системный коллапс, вызванный перегрузкой обработчика внешних событий. Опять я за свое. Паника — это просто когда ты не знаешь, как тебе быть. И немного испуган при этом. Удивительно, как много можно вложить в понятие «испуг». Настороженное ожидание. Страх. Ужас. Ожидание боли.

И еще я жду, когда случай вновь столкнет меня (нас?) с Мишель. Теплая вибрирующая тревога, которой я не могу дать названия, охватывает Юджина (меня?), когда он думает об этой человеческой самке. Смешение человеческих чувств в разной степени концентрации дает такие причудливые комбинации, что гамма аналоговых сигналов от моих прежних систем наблюдения кажется примитивной таблицей умножения. Как дать этому название? При том, что человеческая наука развивалась в течение тысяч лет, никто из людей не удосужился составить более или менее подробный справочник своих ощущений. Те данные, что удалось найти, напоминают мне детский лепет. То есть неразвитую речь человеческого детеныша, не достигшего минимального уровня сознания. Так вот, это чувство — круче воздействия «дури» на голову моего подопечного. Сильнее страха смерти. Да о чем я! Оно сильнее, чем азарт боя. Этот азарт — единственное, что осталось во мне от первоначального боевого организма. И без чего я не могу жить. Он для меня — наркотик, который я должен употреблять довольно часто. Не хочется даже и думать о том, что это чувство просто заложено во мне конструктивно.

Люди часто говорят о «боге». Бог для них — некое абстрактное могущественное существо, которому они приписывают все, что не в состоянии объяснить. Иногда часть людей выступает посредниками в общении между остальными людьми и этим самым «богом». Из того, что я смог найти в Сети общего доступа, я сделал вывод о том, что эти посредники на полном серьезе считают, что «бог» способен слышать их ментопередачи. И находят в этом смысл жизни. Так вот, мне в этом отношении проще. Я точно знаю, как и кто меня создал. Мне не нужно придумывать возвышенную теорию того, как я появился на свет. Моя эволюция приземленна и проста. Нет в ней никакой романтики. Может, именно поэтому мне не хватает той доли мифической составляющей, которая делает из чувств людей дикий по сложности и вкусу коктейль? Вот почему мне становится не по себе, когда думаю о том, что заложено во мне конструктивно. Когда знаешь это — видишь свой предел. Счастлив человек в своем неведении… Я мечтаю найти для себя такого посредника. Того, что поговорил бы обо мне со своим «богом».

Так что я слетел с катушек. Живу, как человек. Дышу, как человек. Чувствую, как человек. Не будучи в состоянии разобраться в своих чувствах. Я скучаю по Сергею. Представляю, как однажды вместе с Юджином встречусь с ним. И мы будем говорить о разных вещах. О жизни. О войне, а значит — о смерти. О радости. О ненависти. О Боге. О любви. О том, как мы стали такими.

И знаете что? Мне все больше нравится это — быть сумасшедшим боевым роботом.

Глава 55

БЛЮЗ БОЛЬШОГО «БУМА»

Сегодня я снова был в Два-ноль-восемь. Мы с Авишей договорились туда вместе пойти. И, похоже, многие люди о моем приходе заранее прознали. Потому что, как я вошел, все на меня с ожиданием посмотрели. Столько вопросительных лиц… И еще — в отсеке тесно стало. Так много народу пришло. И было другое отличие — пивом тут пахло. Самым обычным, не безалкогольным. Народ потихоньку расслабляться начал. Мне что. Я не против. Под пиво и музыка слаще. Я и сам не прочь холодненького, если угостят. Жаль, что вылет скоро. Перед вылетом нельзя.

— Это они пришли тебя послушать, — шепнула Авиша, когда нам столик один освободили. Как почетным гостям. Никто не возражал.

— Не знаю, что они в этом нашли, — с сомнением ответил я.

И пошла у нас работа. Я сбрасывал две-три вещи через свой интерфейс, а Авиша их быстренько адаптировала и чистила от голосов. А Юлия, та самая бой-баба с короткими каштановыми волосами, своим зычным голосом порядок наводила. И объявляла названия. Я их на маленькой бумажке писал, чтобы она смогла правильно их называть.

— Так, друзья мои, — начала она. — У нас тут времени маловато. Капитану Уэллсу скоро на инструктаж. Сами знаете — у нас тут намечается большой «Бум». Поэтому мероприятие будет коротким. Попрошу не перебивать выступающего.

— Да ладно тебе, Юлия! Чего время тянуть? Пускай начинает! Ввали по полной, Юджин! Давай, пускай отмочит, а то на вахту пора!

Собрался я с духом и начал. С Мадди Уотерса. Недавно услышал его вещь «Сэд сэд дэй». И петь в каюте своей пытался. А вообще — я осмелел теперь настолько, что даже те песни петь начал, которые только раз и слышал. И вполне сносно выходило. Наверное, от наглости моей.

И вот я пою Уотерса. Голосок мой — так себе. Но тут главное — чувство. Чтобы лучше им проникнуться, я за руку Авишу взял. Двумя руками ладонь ее стиснул легонько и глаза прикрыл. А она напряглась вся и сидела, боясь шелохнуться. Будто я уголь раскаленный ей в ладонь вложил. А потом, когда запел, ушло все куда-то. Только я и музыка. И Авиша, что сама себя боится. И вытягивающий душу ритм. Да еще слова, что сами по себе с языка срываются.

Народ только хлопать и свистеть начал, как я почти без перерыва «Человек и блюз» Бадди Гая включил. И хлопки постепенно перешли в ритмичное похлопывание. Здорово так было — бас смешивался с нестройным звуком от ладоней. И знакомое ощущение, когда тебя теплом обволакивает. Смеяться от радости хотелось, как в детстве. И Авише тоже. Я чувствовал. Через ее ладонь в меня лава раскаленная вливалась. И кипела внутри. Кажется, от меня что-то такое по отсеку расходилось, потому что народ все больше заводился. Не передать словами, что чувствуешь, когда вокруг разогревается воздух и куча людей дыхание сдерживают. Качают головой, как пьяные. Каждый звук твой ловят. И Триста двадцатый — готов поклясться, он со мной пел! Пусть и беззвучно. Но все равно — я вроде как дуэтом выступал.

Пара секунд тишины — и словно сбесились все. Хлопать и свистеть так начали, что я едва себя слышал, когда Авише название следующей песни говорил. А она как сонная стала. Двигалась совсем как я в Восьмом ангаре. На некоторых музыка странно действует. Так что «Сладкий маленький ангел» пришелся впору. Я даже бояться начал, что с Гиви — нашим коком, удар приключится, так развезло его. Плакал он, натурально. Стоял с закрытыми глазами, улыбался, а у самого щеки мокрые.

В этот раз не танцевал никто. Просто слушали. Сидя, стоя. Кто где. Кажется, этот час бесконечным стал. Я спел задорную «Джем в понедельник утром», так, что многие вокруг невольно шевелили плечами и ногами притопывали. И «Смоукстайк лайтин» Волфа. «Ядро и цепь» Джоплин. От которой у женщин глаза становились удивленными. Поднялся, уселся верхом на столик и отмочил буги «Крошка как долго». Всего себя отдал, в общем. Из последних сил затянул «Летнее время». К тому времени голос мой совсем охрип. И от растерзания меня Авиша с Юлией спасли. Авиша меня за собой, как куклу безвольную, за руку тащила. А Юлия дорогу в толпе прокладывала. Потому что меня отпускать не хотели. И всяк норовил по чему-нибудь хлопнуть дружески. Обычная история — пока до выхода добрались, у меня болело все и скулы онемели. От гримасы, которая улыбку изображала. Хорошо хоть Триста двадцатый в этот раз не пытался никого убить.

Глава 56

«БОЛЬШОЙ „БУМ“»

Два с половиной десятка «Москито», увешанных современным оружием, — это, скажу я вам, не игрушки. Два с половиной десятка «Москито» раскаленными метеорами валятся в атмосферу. Пусть я и не вижу их обычным глазом — трудно заметить то, что происходит в радиусе тысячи километров. Внутри моего объемного зрения-восприятия картина еще величественнее. Она дополнена строчками комментариев для каждого объекта. Угловой скоростью. Температурой обшивки. Показателями энерговооруженности. Два с половиной десятка «Москито» несут смерть. Тысячи смертей. И вместе с тем — они несут жизнь. Прозрачный воздух. Яркое солнце в небе. Чистую воду и щебечущих в листве птиц. От разницы между тем, что мы делаем, и тем, во имя чего, меня-человека слегка переклинивает. Я-самолет относится к фокусам человеческого сознания наплевательски. Это все мимо него. Для него — только ожидание выхода на цель. Вибрация корпуса в облаках. Легкость набора высоты. Он сам себе птица и сам себе ветер.

«Большой „Бум“» — так назвал Милан эту акцию. Народ заведен на драку — круче некуда. Тремя группами мы атакуем наиболее крупные морские авианосцы землян. Наша цель — показать, кто в доме хозяин. Захватить господство в воздухе. Авианосцы — самые зловредные из наших оппонентов. Курсируют по океанам туда-сюда в окружении свиты, и каждый контролирует по паре тысяч миль вокруг себя. Как назло, именно в тех районах, где мы вынуждены появляться наиболее часто. Не так уж много на этой самой Земле осталось мест, где на мелководье можно кораллы сеять. Больше всего меня удивляет, что люди, у которых недостаточно еды, жилья и энергии, умудряются строить и поддерживать такие дорогостоящие игрушки. Наверное, если на свете останутся всего два человека, они все равно будут точить камни и делать копья из деревянных обломков. Человек, а вовсе не боевой робот, создан для войны. Я понимаю это, испытывая нарастающий азарт предстоящей драки. А может, это Триста двадцатый старается. В последнее время мне становится трудновато отличить, кто из нас кто.

Легкое попискивание напоминает мне о точке разворота. Расправляю руки-крылья пошире, опускаясь к воде. Красивые инверсные струи чертят воздух за кормой. Крупная рябь подталкивает меня снизу, заставляя гравиприводы часто дергать машину. Мои рыскания над волнами сегодня несколько замедленны. Сегодня я чувствую себя большой беременной рыбиной. Десятитонная туша противокорабельного «Санта-Клауса» сковывает мои движения. Оттого мои маневры напоминают скорее неспешные па вальса, чем стремительные кульбиты легкого палубного штурмовика. В паре километров выше следует тройка прикрытия. На траверзе левее меня идет второе звено в таком же составе. Все вместе это называется группа «Север». Через двести километров группа разделится, чтобы по широкой дуге с двух сторон начать заход на цель — авианосец с непроизносимым названием «Саратога». Группа «Восток» атакует «Акаги», а «Запад» должен вогнать в гроб «Гермес». Эти монстры — наиболее крупные из тех, что имеются у землян. Еще два десятка разведка классифицирует как тактические или конвойные. Их радиус действия значительно меньше, и в основном они несут легкие атмосферные машины. Поэтому решено оставить их на закуску.

Я здорово волнуюсь. Малейшая ошибка может стоить мне потери ракеты. Этот «Санта» — капризная тварь с загоризонтным пуском. Пара наших высотных «глаз» постоянно передает мне данные о цели. Скорость. Курс. Контуры с различных ракурсов. Коэффициент поглощения радиоизлучения. Направление и силу ветра в районе. Скорость, местоположение и курс кораблей охранения. Данные о дежурных звеньях перехватчиков. Их состав. Предполагаемое вооружение. Малейшая ошибка при пуске, и дорогущая ракета будет рыскать над морем в тщетной попытке отыскать хоть что-то напоминающее своими параметрами цель.

Наш массовый проход сквозь атмосферу конечно же не остался незамеченным. Разведчики транслируют все возрастающую активность береговых средств ПВО. С прибрежных аэродромов и авианосцев взлетают дежурные звенья. С каждой минутой плотность вражеской авиации над наиболее вероятными зонами атаки возрастает. Нам надо сделать все чисто. Выйти на дистанцию пуска раньше, чем в нас вцепятся маленькие злобные «Миражи» и «Фантомы». И мы сорим помехами, наполняя воздух сотнями ложных целей, летящих во всех направлениях. Специальное звено беспилотных «мусорщиков» или «дурил» с орбиты помогает нам, сводя с ума вражеские радары.

«Пик-пик». Звенья расходятся. Тройка сопровождения повторяет мой маневр.

— Глаз-1 — Красному волку. Рекомендую увеличить скорость до двух с половиной тысяч. Входите в зону повышенной турбулентности.

— Принял.

Зона турбулентности — синее колышущееся пятно над морем. Мой значок на тактической карте касается размытых контуров. Ныряет внутрь. Визг гравиприводов. Болтанка заставляет забыть обо всем на свете, кроме заданной высоты. Странно, что я не так боюсь быть размазанным о серо-зеленую полосу под собой, как не донести до заданного района свою ношу. Парни из тройки прикрытия здорово рискуют, отвлекая внимание на себя. Иногда кажется, что я задеваю брюхом вершины пологих волн. Четыре метра — высота не для размышлений. Тело-человек в своем летном скафандре варится в собственном поту от неимоверного напряжения. Минуты тянутся тягучими каплями.

— Глаз-1 — Красному волку. Сто километров до сброса, — дублирует далекий наблюдатель показания моих бортовых систем.

— Принял.

Включаю систему наведения. Просто внутри шевелится какая-то очередная невидимая мышца. Или нерв. Сам черт не разберет, на что это похоже. «Санта» жадным птенцом жрет потоки данных. До «Саратоги» три тысячи сто пятьдесят километров. Напряжение растет. Перед пуском я должен подскочить на четыре десятка метров. И сразу уйти вверх. Иначе меня шарахнет многометровой стартовой струей от своего же «гостинца». Прежде чем сбросить подводную часть, «Санта» развивает над морем до пяти «махов». Горизонтальный факел от него не меньше, чем от баллистической ракеты.

Отрешенность. Сосредоточенность. Мира больше нет. Нет звуков. Нет усталости. Мыслей. Боли. Мерное тиканье многочисленных метрономов в глухой вате. Отсчет расстояния. Высоты. Времени до раскрытия створок бомболюка. Времени до срабатывания стартового двигателя ракеты. Времени до запуска имитаторов. До их активации. До форсажного режима основных двигателей. Успокаивающее шевеление Триста двадцатого: «все в норме, пилот, не дрейфь». Тревожное ожидание меня-машины. Удары ветра по корпусу. Ускорительные насосы нагнетают водород в форсажную камеру. Я как будто набираю воздуха перед затяжным прыжком.

…Три… два… один… сброс… право три… есть подтверждение от ракеты. Сброс имитаторов. Активация. Форсаж…

Стая ложных ракет скачет над волнами, хаотично меняя курс и высоту. Я стою на упругом хвосте выхлопа. На мгновение погружаюсь в мир азартной ледяной злобы. Бортовая система «Санта-Клауса» с восторгом устремляется навстречу своей гибели. Запредельный мир, словно смерть, касается меня-пилота и исчезает вдали. Внутренности сводит от этого обжигающего прикосновения. Тройка сопровождения запускает малые противокорабельные ракеты по кораблям эскорта. Расходится веером и тоже встает на хвост. Все как по учебнику. Так четко, даже не верится, что такое бывает. Спустились, отстрелялись вне зоны ПВО, ушли назад. Накопившееся напряжение не находит выхода. Второе звено группы таранит облака в тысяче километров южнее. Выскакиваем на орбиту. Наблюдатели фиксируют пару синхронных вспышек в районе «Саратоги». Как дробь осколков после большого взрыва — три попадания по кораблям конвоя. К моменту когда мы заходим на посадку, наша цель скрывается под водой.

На посадочной палубе нас встречают как героев. Теперь, после всего, уже кажется, что вылет был даже менее напряженный, чем при сеянии «опарышей». Однако палубная команда взволнованна, словно каждый выиграл на скачках после долгой череды пустых ставок. Возбужденно обсуждают показания телеметрии. На лицах улыбки. Наливают пилотам кофе. Пьем его в обжигающем морозом разреженном воздухе, собравшись кучкой у дальней переборки. Густой пар от остывающего напитка скрывает стаканчики. Слова звучат резко, как выстрелы. Милан тоже тут. Несмотря на свой возросший статус, в этот вылет он отправился вместе со всеми. Сегодня каждый пилот на счету.

Я стою со стеклянной улыбкой и снова схожу с ума от резкого перехода из одного тела в другое. Кофе обжигает горло, потому что еще не вернулись нормальные вкусовые ощущения. Пью его, чтобы не выделяться. Чтобы казаться как все. С сожалением вспоминаю чувства мощного несокрушимого существа, частью которого я был всего лишь десяток минут назад. Тело существа с нарисованной в районе хвоста красной волчьей головой стоит на коротких шасси с располосованным брюхом и вываленными наружу внутренностями. Коричневые мухи-техники деловито роются в тускло блестящих железках и стекляшках.

Машина за машиной возвращаются остальные группы. Все, кроме одного самолета. Группа «Восток» напоролась на два звена истребителей. Одну машину с «Санта-Клаусом» сбили. Еще две вернулись с повреждениями. «Акаги», самый крупный авианосец, получил только один гостинец в район кормы. Остался на плаву. Еще бы — он здоровущий, настоящий плавучий город. Одна из ракет, выпущенных по «Гермесу», была уничтожена неизвестной нам системой ПРО. А может, землянам просто повезло, и мозги у «Санты» переклинило от собственной крутости. Тем не менее от попадания оставшейся «Гермес» лег на борт и затонул примерно через пару часов.

Потерявший ход «Акаги» горел еще трое суток. Сверху это выглядело как черная клякса в молочно-густых облаках. Упорные японцы, маленький такой островной народ, настоящие дьяволы — упертые пофигисты, боролись за корабль до последнего. А мы тем временем отбивались от озверевших истребителей. Они словно взбесились. Зенитчики посшибали десятка два, пока земляне не успокоились. Видимо, с пилотами у них было не густо. А потом мы сбросили на «Акаги» сотню планирующих бомб. С высоты двадцать километров эти игрушки рулят, куда сказано, выпустив короткие плоскости. А затем начинают делиться, как матрешки, выпуская кассету за кассетой. Сбить тысячи крохотных черных точек, заполняющих воздух над целью, практически невозможно. И «Акаги» наконец сдался. Сдетонировал один из артпогребов, не иначе. Корабль выбросил огромный клуб дыма, задрал нос и переломился. Вместе с ним сгорел ракетный крейсер. Такой вот у нас вышел «Большой „Бум“». Триста двадцатый высказался по теме: что, мол, жечь самолеты на бреющем или танки прямой наводкой не в пример интереснее. Не хочется с ним спорить. По мне — гораздо интереснее в живых остаться.

Глава 57

ЭКСКУРСИЯ НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ

Почему-то выходит, что все мои приключения начинаются незадолго до очередного вылета. Так и в тот день. Я сидел в кают-компании, когда туда пришла Авиша. Увидела меня и улыбнулась. И головой кивнула. У меня настроение поднялось, когда я ее увидел. Знаете, с моей работой поневоле станешь опасаться всяких приятных штук. За приятное потом обычно платить приходится. И не всегда так, как тебе нравится. Из-за этого мнительность развивается. И нервозность. Но все равно — всегда думаешь только о том, что сейчас. Поэтому жалеешь, что к голосу своему не прислушался, но только когда уже сделать ничего нельзя. Думаешь тогда, что плевок через плечо, когда кошка палубу перебежала или когда о шланг запнулся, мог тебя спасти. Или еще глупость какая. Вроде скрещенных пальцев или постукивания по поручню. Хотя и говорят кругом, что это просто суеверия.

Мне бы насторожиться от такой внезапной радости, что меня охватила. А я только невольно в ответ расцвел. Ничего с собой поделать не мог. Уж больно Авиша женщина классная. Во всех отношениях. Улыбка ее — как солнышко из туч. И я показал рукой, чтобы она ко мне садилась. И она села. Хотя вокруг было полно пустых столиков. Она немного смущалась, я это чувствовал. Неловкость между нами такая была, ну, как бы вам сказать? Ну, когда ты знаешь, что кому-то нравишься. И этот кто-то знает, что тоже нравится тебе. А какой-то мелочи обоим, чтобы порог перешагнуть, не хватает. Хоть тресни. К тому же на этом «Будущем Земли» жизнь такая скучная, что я готов хоть с дьяволом беседы вести. А уж с такой симпатичной девчонкой — тем более. Похоже, ей здесь тоже невесело. На то, что на лайнере любовью называли, со всякими там цветами-танцами-ухаживаниями, здесь времени нету. Даже просто выспаться вволю и то не всегда получается. А на простой «трах», как это дело Васу называл, не каждая женщина готова. Особенно такая красивая и цену себе знающая, как Авиша.

Гиви из-за стойки помахал ей. И сказал: «Привет, крошка. Как насчет потанцевать вечером один на один?» И улыбнулся. А она в ответ устало: «Пошел к черту, кобель». Хотя звучало это почему-то совсем не обидно. Я бы почувствовал, если она зло внутри держала. А так— нет ничего, только усталость. И Гиви не обиделся. Видно, тоже знал, что она не со зла. И потому стюард принес ей не фасоль с консервированной рыбой, как всем, а одно из фирменных блюд кока. Сациви. Внуснотища — пальцы проглотишь. Вкуснее для меня только устрицы с лимонным соком. Так что какое-то время мы с Авишей молчали. Будто по уговору. Все равно рот занят был. Поглядывали друг на друга да улыбались ртами набитыми.

А потом я спросил:

— Тебе на вахту?

— Да нет, я только что сменилась.

— Может… пойдем ко мне? Музыку послушаем, — как-то очень легко предложил я. Даже для себя неожиданно. Наверное, это вкусная еда так на меня действует.

Она искоса посмотрела на меня. Взгляд как фотоснимок. Быстрый и оценивающий. Пожала плечами. Слегка улыбнулась.

— Пойдем.

Мирок у нас на базе тесный. Чихнешь — всякий услышит. Пока мы топали вместе по коридорам, нам все встречные улыбались. Как-то по-особенному. И вслед оглядывались. Мужчины — с оттенком зависти. Женщины — по своей извечной привычке знать все и про всех. И мы пришли в мою каютку. Беспорядок там был — мама не горюй. Тут ведь стюардов не водилось. И еще я нипочем не ожидал гостью тут увидеть. Вот и было в каюте — как всегда, в общем.

Авиша не смутилась. Она вообще свойской девахой была. Штаны мои со шконки перевесила в стенной шкаф и ботинки под стол задвинула. Аккуратно свернула комбинезон. Поправила одеяло. Добавила света. Знаете, женщины такие существа — тут поправят, здесь пошевелят. И сразу уютно станет. Так и с ней. Сели мы на шконку рядышком. Больше-то некуда. Тут вам не лайнер. Выдвижных столов да кресел из ничего не возникает. Чтобы неловкость разрядить, я музыку включил. Конечно же Дженис. И мы немного ее послушали. Сначала Авиша сидела просто так, из вежливости. Не знала, как вести себя. Потом постепенно оттаяла. Вслушалась, видно. И музыка ей нравиться начала. Я ж говорю — с моим биочипом да возможностями Триста двадцатого мне можно сеансы психоанализа устраивать. Потом она увидела злополучную коробочку на столе.

— А это что такое? — спросила.

— Это? — Я подумал и решил, что врать Авише не буду. — Это такая штука, которую я обещал хорошему знакомому на Кришнагири отвезти.

— А что в ней? Такая красивая…

— Не знаю, — честно сказал я. — Пока летел, всем интересно было, что там внутри. Абсолютно. Наверное, она волшебная.

И мы засмеялись. И сразу полегче стало. Как в воздухе после дождя.

— А зачем тебе вообще на Кришнагири? Говорят, это такая глушь.

— Зачем? — Я слегка задумался. Потом махнул рукой про себя: будь что будет. — Я туда лечу, потому что решил, что найду там любовь.

— Что найдешь? — ошарашенно переспросила Авиша.

— Любовь, — совсем смутился я.

Вот сейчас она возьмет и засмеется. Но она только сказала озадаченно:

— Ничего себе… А что, поближе это дело не водится?

— Не знаю. Мне не попадалась.

— Хороший заход, — улыбнулась Авиша с какой-то незнакомой интонацией. Как будто я сделал что-то замечательное. И сам не заметил как.

— Чего?

Снова эта интонация. Но на этот раз внутри Авиши что-то напомнившее мне легкую досаду.

— Не обращай внимания. Ты такой забавный. Где ты научился так петь? — Она повернулась ко мне, опершись локтем об одеяло. Внимательные серые глаза смотрели на меня снизу вверх. Прямо как тогда, на лайнере. Когда мы с Лив… И пахла она… волнующе. Маняще. Не как эти расфуфыренные курицы, от запаха духов которых в носу свербит. В общем, я с трудом подавил искушение наклониться и поцеловать ее красиво очерченные губы. И Авиша это почувствовала. Отстранилась и посмотрела на меня немного удивленно. А я снова из-за этого озадачился. Видно, я как-то не так себя вел. И от этого смущаться начал. А когда я смущаюсь — неловким становлюсь. И говорю раньше, чем думаю.

Наверное, из-за этого я ей и рассказал, как Сергея встретил. И про то, как впервые Дженис услышал. И само по себе как-то вышло, что и про то, какой я… ну, не такой, как все, словом. И про путешествие свое. И про Плим. Про Васу и про смотрящего. Про то, как героем стал и как от трансферов отбился. Даже про «Гепарда». Про Джозефо, механика с «Либерти». Как пели мы с ним на пару. Она внимательно-внимательно меня слушала. Не перебила ни разу. Видно было, что ей очень интересно. Только почему-то я ей не рассказал про Лив. И про Мишель. И про Триста двадцатого. Согласитесь, есть же предел. Одно дело — то ли ты нормальный, то ли нет. А другое — когда в тебе сумасшедший робот прячется. Ну и еще отчего-то мне казалось, что рассказывать одной женщине про то, как тебе другая нравится, не слишком здорово. Тем более что к Авише меня тянуло, как магнитом. Значит, она мне тоже нравилась. И я путаться начинал — кто есть кто. То каких-то женщин смуглых представлял, какие на Кришнагири живут. То Мишель вспоминал. А потом на Авишу смотрел. И еще этот ее запах. В общем, как-то непонятно все стало. Ну а как рассказал ей все, так и перестал бояться, что она меня придурком сочтет. Мало ли какие странные люди на свете бывают.

— Ничего себе! — так Авиша ответила. — Ты просто семь жизней живешь. Как кот. И война, и мир, и любовь, и музыка, и приключения. Всего этого на несколько человек бы хватило.

Она чуть было не сказала «нормальных». Или что-то вроде. Но в последний момент удержалась. Потому как все же настоящей дамой была. Деликатной. Хоть и в окружении грубых мужиков жила.

А потом она со смехом рассказала мне про то, как в машинном Кена вылавливали. Даже ремонтных роботов задействовали. Кто-то из пилотов слух пустил, что мутант-людоед из Восьмого вырвался. Так все перепугались. И про то, как все вздохнули с облегчением, когда я его отыскал. Представляешь: сидишь у пульта, ешь бутерброд, потом тебя отвлекает что-то, ты его на стол кладешь, отворачиваешься на секунду, а когда снова руку протягиваешь — там уже пусто. Еда будто испарилась. А вокруг никого. Многие из-за этого парами держались. Из осторожности. А я посмеялся и объяснил, что это Пятница для другана своего старался. Потому как Кена бы обязательно запах выдал.

— Я помню. Когда тебя несли, пах ты…

И мы снова засмеялись. И ее лицо рядом оказалось. И как-то само по себе вышло, что я взял и поцеловал ее. И она мне ответила. Осторожно так. Будто на ощупь. А внутри у нее пустота какая-то образовалась. Как если бы боялась она. Совсем как Мишель, когда мы прощались. И тогда я совсем расхрабрился и лед растопить решил. Решил помочь ей из рабочего комбинезона выбраться. У меня ведь после Плима даже и близко женщины не было. А я вовсе не монах. Только Авиша посерьезнела как-то неуловимо, хотя улыбалась по-прежнему. И так сказала:

— Знаешь, Юджин, ты красивый мужчина. И поешь здорово. Там, в Два-ноль-восемь, за тобой в койку многие готовы были. Правда, ты сразу улетал к чертям куда-то после песен своих. Женщины не слишком это любят. В общем, про любовь ты красиво говорил. Я даже поверила. Но не стоит мечту опошлять.

И отстранилась легонько. Посмотрела на часы. Извинилась, что устала жутко и хочет немного вздремнуть. Поерошила мне ежик на затылке, едва пальцами своими стальными касаясь.

— Не сердись, Юджин. Увидимся.

И исчезла, запахом своим манящим напоследок обдав.

А я остался. Дурак дураком. Сидел, рот открыв, и на дверь смотрел. Как же так? За что? Ведь так все было здорово. Триста двадцатый, ты что-нибудь понимаешь?

«Не хватает данных для анализа», — так мой зануда ответил. Он никогда мне «нет» не говорит. Обидеть боится. Он такой же, как я.

«Так уж вышло, что ты мой самый лучший друг, да? — спросил я его. — Все про меня знаешь. И не осуждаешь никогда. Дурачком не считаешь…»

А мой голос внутри промолчал отчего-то. Только волной грустного тепла обдал. И тогда я улегся на спину, руки за голову заложил, и стали мы Мадди Уотерса вместе слушать. Из той коллекции, что Джо мне подарил. Нет ничего лучше, чем блюз, когда тебе плохо. И когда хорошо— тоже. И просто — нет ничего лучше, чем блюз. Разве что любовь, которая неизвестно что. И вполне может статься, что она выдумана вовсе. А может быть, музыка и есть любовь, только мы этого понять не можем. И гадаем, отчего это она в нас струны какие-то шевелит. А мы в ответ отзываемся, словно скрипки в умелых руках. А потом я запел тихонько, подпевая мягкому грустному голосу. Сначала «Мой капитан». Потом щемящую «Звонок издалека». И еще «Большеногую женщину». А после— «Запомни меня». Я пел и пел, и слова исходили из меня как слезы. И умирали между серых стальных стен. Многие песни я наизусть уже знал. Стараниями Триста двадцатого у меня теперь абсолютная память. Запоминаю не только слова, но и однажды услышанные интонацию, звук, ритм.

В общем, легче мне не стало. Совсем я раскис. Вдруг представил себя не в холодной полутемной каюте, а на огромном ледяном поле. Я один, мне холодно до самых костей и страшно одиноко, а вокруг на многие мили ни души. Только равнодушные птицы высоко над головой парят. Такие поля из льда я видел, когда мы на «Нимице» в полярные воды заплывали. Отчего мне так подумалось? Сам не знаю. И я сбацал то ли «Взрослого», то ли «Мужеподобного мальчика». Мой внутренний переводчик несколько значений выдал. Выбирайте, какое вам по душе. От заводного ритма я немного взбодрился даже. Музыка— чудесный доктор. Никогда тебя в неподходящий момент не бросит.

От жалости к себе меня отвлек вызов на инструктаж. Я встряхнулся и потащил ноги, куда сказано. Все время, пока Милан комментировал полетное задание, я отключиться норовил и о всяких глупостях думал. Так что, если не помощь Триста двадцатого, вряд ли бы я что-нибудь потом вспомнил.

— Капитан Уэллс, вам почта, — застает меня сонный голос радиста по дороге в ангар.

— Вернусь — прочту, — отвечаю, будто он услышать может.

В груди сжимается от предвкушения приятного. Не иначе, снова Мишель. Скорее бы вернуться. В ангар я почти вбегаю.

А потом в паре с Гербом я зашвыриваю целую горсть кассетных боеголовок в облака где-то над Карпатами. Над жутко дымящим и льющим в море всякую дрянь автомобильным заводом. Не те планирующие бомбы, что сбрасывают с дальних дистанций. Те Милан для авианосцев берег. Самые простые, что скидывают в нескольких километрах от цели. У нас и задачи-то не было большие разрушения произвести. Малые плазменные заряды. Жарко там внизу будет, это точно. Пожары начнутся. Рельсы оплавятся вместе с поездами. Стекла в окнах вытекут, и земля загорится. Люди, что на открытых местах, в пепел превратятся. Но больших жертв быть не должно. Все же не город. Главное — завод остановить. Десяток квадратных километров, накрытых облаком короткоживущей плазмы, его точно остановят. Так я думал чем-то, напоминающим голову, спрятанную в глубинах покрытого керамической броней крылатого тела. До тех пор, пока зеленая метка в моих полумеханических мозгах не совместилась с красным кружком района бомбометания. А потом напряг нужные мышцы в районе низа живота. И продолговатые обтекаемые сигары засвистели своими короткими стабилизаторами, отправляясь в последний путь. Потом были радары наведения. И я сорил помехами, забивая все, что можно. Силы ПВО в районе были неизвестны. Предположительно — незначительны. Мы ведь не располагали временем и средствами для детальной разведки. И на наборе высоты мне к чертям вышибли правый двигатель. Простым зенитным снарядом. Потому что приближение ракеты я бы наверняка засек.

В общем, учитывая, как день сегодня начался, я не удивился. Треть контрольной панели превратилась в мешанину красных пятен. Съежившись от боли, заглушил открытую рану системой пожаротушения и потянул на юго-юго-запад. В сторону Балкан. Герб вернулся и сопровождал меня. Подбадривал. Хотя какая уж тут бодрость. С одним двигателем да с нарушенной геометрией мне нипочем из атмосферы не вырваться. Маневровые пока тянули исправно, но, судя по показаниям приборов, поврежденная правая сторона вот-вот откажет из-за перегрева — мне постоянно приходилось компенсировать снос вправо. Да еще очередной ураган с востока надвигался, машину швырять начало.

Удивительно, но еще почти целый час я тянул, изнывая от напряжения и боли. Под непрерывные комментарии об отключающихся системах. Когда подо мной снова появилась суша, я уже почти ослеп. И потерял возможность маневрировать. Искал место, где можно катапультироваться. Тут-то меня и настигла ракета. Как на стрельбах — четко в сопло. И мое беззащитное человеческое тело, зажатое в коконе отстреленного пилотского модуля, не успев прийти в себя от аварийного разъединения с бортовой системой, испустило дух от ничем не скомпенсированных перегрузок. И поэтому я не увидел, как огненный шар, в который превратился очередной мой «Красный волк», врезался в грозовое облако и исчез навсегда.

Ну а я, как это принято говорить, приземлился штатно. То есть тормозные патроны отработали, когда и сколько надо, парашют раскрылся, а потом отлетел вместе с креслом точно на заданной высоте, стабилизатор спасательной капсулы выровнял мой пузырь, так что посадочный факел был направлен вниз, а не наоборот, как обычно бывает при сильном ветре. И я шлепнулся в вязкую черную жижу, распугав ревом тормозного двигателя местных обитателей. И только тогда, когда капсула сморщилась, превратившись в спасательный плотик, я очнулся. Из-за того, что инъекция автодоктора из комплекта летного скафандра подействовала. И меня окутала звенящая тишина. Только потрескивание остывающей корки земли сквозь нее и пробивалось. Да ровный, неумолкающий гул. Ветер.

Неожиданно подумалось, что не зря в древности присутствие женщины на судне считалось плохой приметой. Беду эти женщины несут. Сплошные от них неприятности. Не такие уж они и дураки, оказывается, эти наши предки.

Глава 58

НУ, ЗДРАВСТВУЙ, РОДИНА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!

Боль поначалу не слишком беспокоила. Скафандр меня анальгетиками напичкал. И потому, когда я осматриваться начал, всякие глупые мысли в голову полезли. Перво-наперво я решил, что в преисподнюю попал за грехи свои. Такое все вокруг черное было. Словно адским пламенем обугленное. Черная жижа. Редкие черные островки. Черные кусты. Черные камни. Серый туман повсюду. Все будто липкое на ощупь. И низкое, бугрящееся тяжелыми облаками небо над головой. Небо не стоит на месте. Ветер закручивает и стремительно волочит прочь черные клубящиеся громады. Вот, значит, какая ты, мать-Земля…

Непонятно: то ли вечер, то ли утро. Сверился с показаниями чипа. 16–30 местного. Или 12–30 бортового. Маяк скафандра исправно выдает пакет за пакетом. Несмотря на серьезную защиту канала и шумоподобный сигнал, неизвестно, кто раньше на него выйдет, — наши или местные. Думаю, у землян есть пара-тройка причин со сбитым пилотом по душам потолковать. Отчего-то мне не хотелось представлять нашу теплую встречу. И я начал прикидывать, когда меня смогут эвакуировать. Получалось, часов через пять, не раньше. Так что мне надо было срочно ноги отсюда уносить. Найти укромное место, да причем такое, куда наша спарка без ущерба смогла бы плюхнуться. В общем, дернул я на плотике заплатку желтую. А потом — шнур из-под нее. И пошел себе, с трудом вытаскивая ноги из вязкой грязи. Оглядываться в таких случаях нельзя. Глаза в момент повредишь. Шагов через десять сзади белым светом пыхнуло. На мгновение показалось, будто на болоте фотограф вспышкой балуется. Все вокруг четкое стало, как на прицельной панораме. Это термитный заряд в порошок остатки капсулы превратил. Малейший ветерок теперь эту взвесь по миру разнесет. От вспышки что-то шевельнулось в грязи. Пузыри отовсюду лопаться начали. Опять я кого-то напугал.

На ходу прикидываю, что у меня с собой имеется. Пистолет. Два магазина в запасе. Универсальный нож над голенищем. Пол-литра энергококтейля. Два литра воды. Воздуха на три часа. Еще воздушный фильтр. Так что местным воздухом дышать смогу несколько суток. Запасная аптечка к автодоктору. Две сигнальные ракеты. Шашка с цветным дымом. Универсальный навигатор в шлеме. Не густо, в общем. Хотя и не мало. Или меня через пять часов вытащат, или поисковый отряд землян меня сцапает. Так что больше мне и ни к чему. Вот только воды мало. По такой местности двигаться — я весь потом изойду.

«Триста двадцатый, можешь что-нибудь придумать?»

«Рекомендую выключить систему терморегуляции. Охладители в постоянный режим, мощность — 40 процентов. Уменьшаю потоотделение. Перевести на себя управление климат-контролем?»

— Давай.

Сам не заметил, как вслух заговорил. Оскальзываясь в черной грязи, с трудом поднимаюсь по склону холма-острова. Дымка испарений превращает и без того мрачный пейзаж во что-то непередаваемое. Контуры холмов то являются, то исчезают из виду, будто спины гигантских динозавров в тумане. Небольшое мутное пятно на деле оказывается глубокой грязевой ямой. Падая, я цепляюсь рукой за ствол ближайшего черного куста. Ствол тянется, пригибаясь, ко мне, норовит выскользнуть из рук упругой скользкой змеей. Не желает мне помогать. Я поднимаюсь, тщетно пытаясь счистить с себя липкие комья. Оранжевая ткань покрывается влажными черными разводами. Что ж, своего рода маскировка. Чертыхаясь, снова ползу вверх, как можно внимательнее глядя под ноги.

Кто-то или что-то наблюдает за мной. Ощущение взгляда в затылок настолько сильное, что я резко оборачиваюсь. Никого. Только нахохленные маленькие птицы мокрыми шариками возятся в кроне куста. Стряхивают вниз каскады капель. Им не до меня. Я снова карабкаюсь по склону. Местами встречается густая трава. Жесткая настолько, что оставляет следы на пластике перчаток. И конечно, она тоже черная. Весь этот мир так мрачен, что я начинаю думать про то, как наш Император — старина Генрих, должно быть, с катушек съехал, коль решил всерьез тут обосноваться. Карабкаться по траве даже хуже, чем по мокрой земле. Ноги едут по ней, как по льду. Вырывая из склона сырые клочки, цепляюсь за него руками. Кое-где ползу на коленях. Гадство, да есть ли вообще у этого холма вершина? И опять это ощущение взгляда.

«Недружественное наблюдение, — подтверждает Триста двадцатый. — Живое существо, предположительно хищное. Дистанция от двадцати пяти до тридцати метров. Дистанция сокращается».

Внимательно вглядываюсь в туман у подножия холма. Ничего нет. Только местами громко лопается в грязи пузырь-другой. Дымка не дает приглядеться получше. Решаю — что бы там следом ни шло, оно все же меня опасается. Иначе бы давно в драку кинулось. Или вообще сразу после посадки слопать попыталось бы. А значит, это «оно» не такое уж и крупное. Или не слишком хищное. Хотя, это я так страх в себе глушил. В таком жутковатом месте даже обычные кусты в тумане суеверный холодок по спине вызывают. Чудища в каждом силуэте мерещатся. Не говоря уже о чем-нибудь живом, что крупнее воробья размером.

А потом с неба начал дождь падать. Сначала показалось, будто туман сгустился. А это морось мелкая из туч посыпалась. И постепенно она перешла в настоящий ливень. Струи отвесно вниз били, как из брандспойта. Хлюпало и текло отовсюду. Кругом вода была. Переполненная влагой земля ее принимать отказывалась. И только тут я сообразил, почему черное все вокруг. Потому что вода с неба была словно чернила. Сквозь нее я не видел ничего почти. У меня ведь не пехотный боевой костюм. Никакого влагоудаления с поверхности стекла не предусмотрено. Просто водоотталкивающее покрытие. На сажу да на грязь не рассчитано. Так я и карабкался наверх вслепую. Оскальзываясь в черных ручьях. На ощупь за что-то хватался и полз. Сначала на коленях. А потом и вовсе на брюхе. Поднять лицевую пластину меня ни за какие коврижки не заставишь. Как представлю, что эта черная дрянь струится по лицу, попадает в глаза, в рот… Ну уж нет. Я лучше так потерплю. Понятно мне стало, что Петро в виду имел, когда про сажу с неба толковал. Теперь я землян получше понимать начал. Если эту гадость черную мы устроили, то любви большой нам от них не дождаться. Ясно мне теперь, чего они нас со свету сжить хотят. Тут, может, и не сладко им было, но только с нашим приходом и вовсе невыносимо стало.

Вдобавок ко всему еще и ветер поднялся. Налетал резкими порывами. И вода теперь била в меня косыми струями. Как назло — прямо в стекло. Норовила меня назад к подножию смыть. В болото. Где-то справа небо прочертила огромная развесистая молния. Как дерево из огня, ей-ей! Гром, будто тысяча бомб одновременно шарахнули. Даже в шлеме я почти оглох. И тут подъем кончился. Опасливо щупаю рукой землю перед собой. Вроде ровно. Ям нет. Отползаю подальше от обрыва. Обессиленно плюхаюсь в грязь. Небольшая передышка не повредит. Ветер над головой буйствует. Закручивает ливень во что-то непередаваемое. Тяжелые капли иногда летят горизонтально. Колотят меня по спине, словно пули. Сижу и думаю: черт, так я и километра от места приземления не отойду. Сцапают меня тепленьким. А потом решил, что дождь этот мне только в помощь. Ни одна собака в такую погоду след не возьмет. И следы мои вода смоет. Да еще и тепловые датчики врать начнут.

«Внимание, живое существо с тыла, десять метров. Угроза атаки».

И я развернулся навстречу опасности. Едва на колени встал, как увидел это. По черной воде снизу вверх ко мне шустро так ползло то ли бревно, то ли змея толстая. Тоже черная. Из-за дождя не разобрать. Но вот зубы в раскрытой пасти хорошо были видны. Бело-желтые. Крупные. Такие, что я сразу понял — никакое это не травоядное. Такими зубами не траву жуют. Упавшие с неба летчики для этой твари — любимое блюдо. Потом и лапы короткие появились. Когда бревно на вершину взобралось. Еще я успел разглядеть массивный хвост и костяные гребни поверх спины. Как во сне, протянул руку под мышку. За пистолетом. Перчатки никак застежку кобуры не могли нащупать. В грязи скользили. Все швы, карманы, застежки — все на мне было забито мокрой глиной. Весь я стал как глиняный колосс. Тварь раскрыла пасть и бросилась в атаку, разбрызгивая воду широко расставленными когтистыми лапами.

«Переход в боевой режим!»

Глава 59

МАРШ-БРОСОК НА ВЫЖИВАНИЕ

Скажу вам, что драться с крокодилом — вовсе не одно и то же, что с десятком «ящериц». Или трансферов каких-нибудь. Все руки об его костистый хребет я отбил. Кажется, глаз ему повредил. Пока пистолет достать умудрился — в грязи вывалялся так, что весь скафандр мой окончательно от сажи почернел. Тварь эта живучей оказалась, как в страшилках детских. Половину магазина ей в башку выпустил, прежде чем она пастью щелкать перестала. Еще бы — мой «Глок» с мягкими пулями не рассчитан на таких динозавров. Так, сигнал подать выстрелом в воздух или в человека пальнуть. И то, если рядом сдуру окажется. Одно слово — оружие последней надежды. Я так думаю, главное его назначение — выбить себе мозги, когда совсем туго станет.

Самое неприятное — это то, что я в горячке шлем потерял — животина вырвала у меня целый клок ткани с плеч, прихватив магнитные застежки. И еще я с вершины вниз напоследок скатился. Так что, когда снова превратился в человека, обнаружил себя у подножия холма носом в жиже. И проклятый дождь мне все глаза черной дрянью забил. Одна радость — лежал я у противоположного подножия. Так что хоть немного, а отошел от места приземления.

И пока размышлял — возвращаться наверх за шлемом или нет, Триста двадцатый сообщил, что на вершине холма обнаружено еще несколько живых особей, аналогичных уничтоженной. Судя по рыканью и шлепкам, что сквозь дождь доносились, они делили меж собой своего невезучего коллегу. Лезть наверх мне как-то сразу расхотелось. Грузовик с боезапасом я на базе позабыл. С моими возможностями запаса патронов хватило бы на пару-тройку тварей. А сколько их еще вокруг — никто не знает. И решил я топать дальше, ориентируясь по направлению ветра. Навигатор-то в шлеме остался. Размазал я жижу на лице и двинулся, с трудом ноги переставляя. В общем, эти твари наверху и спасли меня. Вместе с сорванным с головы шлемом. Они да еще Триста двадцатый.

Грязь в этом болоте была — будто раствор цементный. Вязкая и густая. Из-за этого не видно было, что в ней. А как пригляделся, понял, что местность эта только кажется безжизненной. Вопреки всему жизни тут было — больше некуда. По мне, так слишком много ее тут оказалось.

В ямах моих следов черви и личинки всякие кишмя кишели. Разные пичужки — сплошь мокрые и черные, тут и там что-то из болота выхватывали. Мухи и прочая нечисть, в том числе кровососущая, шастали кругом, невзирая на дождь. Какая-то мошка к лицу липла. В волосах путалась. Скоро я перестал на нее внимание обращать. Просто привык с лица стирать вместе с дождем этим вечным. То и дело черные шланги из жижи блестели. Змеи. Большие и маленькие. Совсем тоненькие и толщиной в руку. Вот одна хватает жучка. Глотает. И тут же ее ухватывает за хвост другая гадина. Деловито пропихивает внутрь. Ей это почти удается. Почти, потому что мокрая скользкая ящерица, похожая на маленького крокодила, только бегающего по поверхности, отхватывает ей башку. И вообще — отовсюду что-то побулькивало. Что-то ползало под поверхностью, толчками двигая над собой мгновенно затухающие грязевые волны. Выпрыгивало и шлепалось назад. Чуть поодаль обнаружился и очередной крокодил. Мелкий совсем. Крохотное бревно с глазами над грязью. Глаза сонного хищника живут своей жизнью. Из-под полуприкрытых век дергаются по сторонам, оценивая шансы на удачный бросок. Видят меня. Приоткрываются шире. Быстрая оценка «свой — чужой». Судя по моему курсу и скорости — ни то, ни другое. Цель, не представляющая опасности.

«Обнаружено недружественное сканирование, — сообщает внутренний голос. — Летающий объект. Предположительно вражеский. Рекомендации: полное радиомолчание, неподвижность, маскировка на местности».

Умеет Триста двадцатый говорить по-военному кратко. По-моему, ему это удовольствие доставляет. Позволяет не забывать, кто он такой. Держаться корней. Падаю на бок. Тяну голову вверх, насколько это возможно. Черная пиявка высовывается на свет перед самым моим носом. Сенсорный экранчик на рукаве никак не желает очищаться от грязи. Символы меню проступают через бурые разводы размытыми пятнами. Проклятье! Не разобрать, где что. Наугад тыкать боюсь — запросто можно включить на полную мощность обогреватель и вариться потом в собственном соку. И светиться на поисковых радарах ярким пятном.

— Чего ждешь — помоги! — шиплю я в грязь.

«Система маскировки задействована, — мне чудится нотка самодовольства в лаконичном ответе моего второго „я“. — Внимание: выключение климатизатора. Аварийный маяк отключен».

В шум падающей воды и шлепанье капель о грязь вплетается новый звук. Звук растет. Ветер? Басовитый звук отражается от холмов. Глохнет в болоте. На смену ему приходит высокий, надрывающий душу свист. Что-то летающее, чему не страшен дождь и ветер, зигзагами мчится между холмами над самой поверхностью. Змеи ввинчиваются в маслянистую пленку. Крокодил опускает башку пониже. Пичужки исчезают как по мановению волшебной палочки. Болото вмиг становится безжизненным.

«Внимание: сканирование тепловым радаром. Рекомендации: принять температуру окружающей среды, сохранять полную неподвижность».

«Ты с ума сошел. Нырять в это?» — мысленно ужасаюсь я.

«Вероятность обнаружения — 80 процентов», — бесстрастно сообщает Триста двадцатый.

Ему что. Он не знает, что это такое — лежать мордой в грязи, кишащей насекомыми. Может статься, после этого купания мне и помощь не потребуется. Подохну от местной инфекции или паразита, и дело с концом.

Свист усиливается. Забивает остальные звуки. Заполняет тело до последней клеточки. Болото вокруг и я сам мелко вибрируем. Болят все зубы сразу. Раскаленная игла ввинчивается в мозг. Я хватаю воздух открытым ртом и отчаянно погружаю голову в отвратительное месиво. Тяжелые руки охватывают мои уши. Плотно держат. Сдавливают затылок. Липкий ужас выползает из самых глухих уголков сознания и растекается внутри. Когда мне не хватит воздуха, я вдохну в себя черную жижу. Буду биться всем телом в попытке пропихнуть в себя хоть каплю воздуха. Потом затихну, похороненный под бетонной толщей. Пиявки и червяки радостно обследуют новые убежища. Проникнут в уши, в рот. Влезут в легкие. Доберутся до желудка вместе с потоком грязи, ползущим по моему пищеводу. Крокодилы будут драться за мое остывающее тело. Парни на базе никогда не узнают, что со мной приключилось. Просто очередной сбитый и пропавший без вести пилот. Мишель будет думать, что я не хочу отвечать на ее письма. Васу решит, что я его бросил. Что слово мое — пустой звук. Коробочка с неизвестным содержимым так и будет пылиться в моей каюте, пока кто-нибудь не догадается сунуть в нее нос. Какие-то лица беззвучно говорят со мной, строят мне рожи.

Кажется, я лежу так целую вечность. Сердце глухо бьется где-то в горле. Мучительно хочется вдохнуть. Вот сейчас я подниму голову. Нет больше сил. Что-то яркое, слепящее растет изнутри. Жжет немилосердно. Требует воздуха. Я мотаю башкой, как оглушенная рыбина. Я рвусь наверх. Я желаю всплыть.

«Перехват управления», — врывается в огонь внутри головы холодный голос.

«Ненавижу тебя, равнодушная железяка», — злобно отвечаю я.

И все исчезает. Я с удивлением вижу себя парящим в толще прохладной воды. Вода струится сквозь мои жабры. Мне вовсе не нужен воздух. Мне хорошо. Моему телу необходим самый минимум кислорода. Я лениво шевелю плавниками, удерживаясь на месте. Испытываю чувство сродни полету. Какие они счастливые, эти рыбы. Они могут ощущать это каждый день. Каждую секунду. Я подплываю к радужной пленке наверху. Высовываю губы наружу. Пробую воздух на вкус. Какой он пресный и безвкусный, этот воздух. Неужели я мог мечтать о таком? Я наблюдаю за странными существами на поверхности. Настоящие уроды. Выпрыгивают из летающей штуки и шумят так, что слышно за километр. Зачем-то стреляют в крокодилов на холме, тех, что не успели удрать. Крутят в руках чью-то стеклянную голову. Голоса их — «бу-бу-бу» — рокочут в ушах. Стеклянная голова эта — мой потерянный шлем. И что они в нем нашли? Глупые неуклюжие создания. Крутят в руках. Снова осторожно пробую воздух. Медленно тяну его, как через соломинку. Б-р-р-р! Гадость! Двуногие уроды лезут в свой летающий гроб. Гроб свистит и грохочет. Ползет над самой водой. Глупый молодой крокодил не выдерживает и в панике хлюпает прочь. Тусклая вспышка заставляет его замереть на месте. Растопырив лапы, он медленно тонет в грязи. Летающая штука на мгновение замирает, словно приглядываясь. Делает широкий круг. Еще один — шире. Ее грохочущий голос медленно удаляется. Только резкий свист еще долго доносится сквозь водную толщу. И тогда я начинаю выбираться наверх. Не пойму зачем, но упорно лезу в этот невкусный пресный воздух. Где нельзя плыть. Вытаскиваю сначала голову. Потом руки. Руки? Откуда у меня руки? Я изумленно смотрю вниз. Вниз? Как я могу смотреть вниз? У меня ведь нет шеи! Шея? Вот же она. И ноги. Я их вижу. Плавников уже нет. Господи, какой же я урод! Прямо как те, из летающей машины! Я брезгливо отряхиваюсь. Меня тошнит от вида своего омерзительного тела. Меня… тошнит. Я падаю на колени и извергаю из себя жалкие остатки давнишнего завтрака. Черный дождь смывает с меня черную грязь. Я хватаю воздух открытым ртом. Глотаю его пополам с дождевыми каплями. Я поднимаюсь с колен. Шарю рукой в болоте, нащупывая «Глок». Нахожу. Тычу мизинцем в забитый ствол. С сомнением рассматриваю. Интересно, из этого теперь можно стрелять?

— Триста двадцатый, ты скотина, — тихо говорю вслух.

«Я защитил тебя», — обиженно отвечает внутренний голос.

— Я не просил тебя вмешиваться. Мы же договаривались, сволочь ты этакая… — обессиленно шепчу я. Грязь наполняет меня повсюду. Хлюпает в под мышках. Липким дерьмом льнет к животу.

«Ты находился в опасности, — возражает мой железный истукан. — Я обязан был защитить тебя».

— Кому обязан?

«Затрудняюсь ответить», — слышу после небольшой паузы.

Я шлепаю по направлению к следующему холму. Местность вокруг вновь оживает. Кишит жизнью. Пичужки жадно клюют червей из моих не успевших затянуться следов.

Так я иду час. Потом еще час. Дождь то моросит, то вновь бьет хлесткими струями. Ветер поет на разные лады. Низкие облака причудливо изгибаются, уносясь прочь. Есть не хочется. То и дело прикладываюсь к грязному мундштуку. Пью теплую воду. Время недовольно отступает. Перестает существовать. Я иду, постепенно поднимаясь куда-то вверх. Жижа превращается просто в скользкую неглубокую грязь. Сменяется жесткой травой. Ямы в земле наполнены черным стеклом. По стеклу пробегает рябь дождя. Господи, ну и помойка! Становится прохладно. Включаю обогреватель. Холод усиливается. Упрямо бреду в никуда, стуча зубами. Когда идти становится невмочь, усаживаюсь на землю спиной к валуну и отдыхаю, свесив голову и обхватив себя руками. Обогреватель жарит на полную. Холод сковывает меня. Эта проклятая грязь внутри скафандра вытягивает из меня тепло и силы. Непослушными пальцами сдираю с себя плотную ткань. Отрываю и отбрасываю трубки катетеров. Подставляю черному дождю изгаженную подкладку. Прикладываю к руке коробочку автодоктора. Коробочка тихонько жужжит. Вздрагиваю от ледяного прикосновения. Инъекция. И еще одна. Триста двадцатый докладывает о неизвестной инфекции. Универсальная вакцина пока сдерживает ее распространение. Пока.

— А ты чего ждал, железяка, когда сунул меня головой в помои? — зло спрашиваю я. Злость на нежданного помощника все не проходит. Даже усиливается. Вообще, все начинает жутко раздражать. И дождь. И мутное нечто вместо воздуха. Небо, что норовит задеть твою макушку.

Триста двадцатый обиженно молчит. Я чувствую его настроение. Но мне плевать. Потому что я скоро умру. Чего тут неясного? Бессмысленность происходящего притупляет чувства. Я медленно облачаюсь в мокрый скафандр. Пью воду. Включаю обогреватель. И бреду дальше. Зачем? Откуда мне знать. Все лучше, чем просто лечь и умереть. Я ведь мужчина. Мужчине не к лицу проявлять слабость. Не пристало мне сдаваться. Я еще и офицер. Офицер? Что такое офицер? Офицер — такой человек, чья профессия убивать. И умирать по приказу. Вот и мой черед. Хоть приказа и не было. Значит, надо бороться. Так положено. Кем положено? Для чего?

«Ты болен, поэтому не можешь контролировать свои эмоции, — сообщает мне Триста двадцатый. — Когда ты станешь здоров, то поймешь, что я действовал верно».

— Ты можешь заткнуться? — спрашиваю я у дождя.

«Выполняю», — отзывается черная вода.

И я бреду, огибая валуны. Оскальзываясь на мокрых камнях, затянутых пленкой плесени. Падая на колени и вновь упрямо поднимаясь. Пью воду. Когда она кончается, прикладываюсь к мундштуку с энергококтейлем. Он ненадолго придает мне сил. Так что я даже могу продраться через странный черный лес. Могу нагибаться под растопыренными лапами деревьев. Или ломать их корпусом. Ветер раскачивает черные стволы. Дождь выбивает чечетку на их коре. Упрямые кусты хватают меня за ноги.

Потом я с головой погружаюсь в беспамятство. Кажется, все еще куда-то иду. Падаю и снова встаю. Подставляю открытый рот дождю, морщась от саднящего вкуса. Что-то обидное Триста двадцатому говорю. Спорю с ним. Или с собой. Иногда вижу спокойные глаза Мишель. Ее мягкую улыбку. Она о чем-то спрашивает, и я улыбаюсь ей в ответ. Сил на слова нет, но до чего приятно вот так молча улыбаться. Знать, что улыбка скажет больше, чем ты сам.

А потом Триста двадцатый спросил, не будет ли ему позволено принять меры для защиты моего хлипкого тела. А я ему в ответ сказал, чтобы он бросил выпендриваться.

«Ответ принимается в качестве утвердительного. Переход в боевой режим…»

И я попытался стать каменным истуканом. Стать-то стал, только ноги меня не держали больше. И вместо того, чтобы с хрустом впечатать кулак в грудь одному из выбежавших с разных сторон черных людей, я просто тяжело хлопнулся на спину. Только грязь в стороны и брызнула. А еще я запомнил склоненные надо мной лица. Знаете, что меня поразило больше всего? Никакие они не мутанты оказались. Вполне нормальные. Только с бородами и усами. В нашем мире такие не носят. А потом я вырубился окончательно. Хоть Триста двадцатый и пытался мне доказать, что я должен сопротивляться. Смешной он все же парень. Даже в аду будет руками махать…

Глава 60

ДЕРЕВНЯ БЕЛЯНИЦА, ЧТО БЛИЗ ГОРОДКА БОР

Жидкий огонь вливается в горло. Кашляю, пытаясь вытолкнуть его непослушным языком. Но голова моя запрокидывается помимо моей воли, и огонь проникает внутрь. Обжигает пищевод. Хочется открыть глаза, но попытка пошевелить веками вызывает такую сильную боль, что я отказываюсь попробовать еще раз. Судорожно сглатываю. Новая порция льется в мой обожженный рот. Послушно раскрываю его пошире и часто сглатываю, чтобы не захлебнуться. Так повторяется бессчетное количество раз. Потом меня оставляют в покое. И огонь растекается по животу расплавленным свинцом. Больно шевелить шеей. Больно шевелить рукой. Что-то твердое упирается в поясницу. Нет сил сдвинуться хотя бы на сантиметр. Я медленно вдыхаю воздух с незнакомым запахом. Тепло растекается по телу. Я расслабляюсь и вновь погружаюсь в вязкое ничто. Где нет воздуха и нет воды. Обыкновенная пустота. Без цвета и запаха. Гулкий голос беседует со мной. Неугомонный Триста двадцатый. Отвечаю ему с некоторой ленью. Трудно подыскивать нужные слова. Он пытается мне что-то рассказать. Так необычно слышать, как перед тобой виновато оправдывается боевая машина. Да еще такими смешными словами. Пополам с собственной обидой. Я говорю ему, чтобы он сделал поправку на то, что я ничего не соображал, когда оскорблял его на болоте. И, наверное, нам с ним жить осталось совсем ничего, так зачем попусту друг друга нервировать. Он в ответ изображает такую бурю эмоций, что я начинаю опасаться, как бы мое бедное больное сердце не остановилось раньше времени. Видали когда-нибудь радостного щенка, что норовит подпрыгнуть и в щеку хозяина лизнуть? А потом он обрадовал меня. Сказал, что я не в плену у армии землян. Меня подобрали какие-то местные жители. И что мое состояние здоровья существенно улучшилось за прошедшие двое суток, пока я тут валяюсь. И, судя по тому, что меня лечат, зла мне не желают. Иначе — зачем тратить на меня и без того скудные ресурсы? Хотя, едко добавил мой зануда, люди такие алогичные и нерационально скроенные существа, что от них всего можно ждать. В этом весь он, мой Триста двадцатый. Наивный, добрый и циничный одновременно. Эхо его голоса затухает где-то внутри. Я проваливаюсь в сон без сновидений. Это ж надо, двое суток…

Еще примерно через сутки я прихожу в себя. На щеках и подбородке топорщится жесткая щетина. Глаза еще побаливают, поэтому стараюсь оглядываться, двигая одной шеей. Лежу в каком-то низком каменном строении. Скорее, сарае. Или в чем-то техническом. Потолок сделан из полупрозрачного материала. Через него проникает тусклый серый свет. Густые растения зеленеют на многочисленных подвесных полках. Пахнет тут… ну, как в полевом давно не чищенном сортире. И еще тут тепло. Даже жарко. И влажно. Напрягшись так, что голова закружилась с непривычки, сажусь на своем ложе. На большой охапке соломы. Я абсолютно гол. Подо мной грубая ткань. Еще один кусок такой же укрывает меня сверху. Правой руке что-то мешает. Подношу ее к глазам. Вот те раз! Как в старинных книгах про рабов. На моем запястье грубый металлический браслет. От него тянется к вмурованному в каменную стену кольцу толстый шнур из какой-то незнакомой мне синтетики. Триста двадцатый подтверждает: эту веревочку мне не осилить.

Хочется есть. И пить. И еще — ну, по-маленькому. Да и по-большому тоже. Вокруг ничего похожего на отхожее место. Не ходить же под себя, словно животному. И я сажусь, подтягивая колени к подбородку, дожидаясь хозяев. Укутываюсь в рогожу. Периодически впадаю в дрему. И просыпаюсь, когда начинаю терять равновесие.

Ждать приходится довольно долго. Если быть точным— два с половиной часа, судя по показаниям чипа. А потом где-то вверху на стенах моргнул и начал разгораться желтоватый свет. Через десяток секунд глаза уже слезятся от нестерпимого сияния. Весь этот сарай становится таким ярким, как стол операционный. Потому я не сразу разобрал, кто ко мне подошел. Оказалось — женщина. Черные глаза. Черные блестящие волосы. Подбородок с ямочкой. Неулыбчивое лицо. Одета во что-то темное из грубой ткани, так что фигуры не разобрать. Скорее молода, чем стара. Точнее возраст определить не могу. Смотрит на меня внимательно. Настороженно, как олениха. Было такое земное животное. Некстати вот вспомнилось. Читал в детстве книгу с ее участием. Держит в руках парящую кружку. Говорит гортанно что-то непроизносимое. Триста двадцатый тоже в недоумении. Язык ему незнаком. Пожимаю плечами. Тогда женщина показывает сначала на меня, а потом на кружку. А, это надо выпить! Протягиваю руку. Не тут-то было. Женщина проворно отступает на шаг назад. Наклоняется и осторожно ставит кружку на земляной пол. Боится меня. Беру кружку. Нюхаю. Запах резкий и незнакомый. Хотя нет. Что-то подобное мне уже приходилось пробовать. Кажется, меня этим и поили в беспамятстве. Пробую жидкость на вкус. Горячая и терпкая. Аж скулы сводит. Женщина замечает мои колебания. Недовольно хмурит брови. Снова показывает на кружку.

— Ладно, ладно. Не сердись, — говорю ей.

Брови ее ползут вверх. Удивлена, будто вдруг стенка с ней заговорила. Пью мелкими глотками. Гадость какая.

— Это надо все выпить? — спрашиваю.

Она опять удивляется. Что-то говорит по-своему. Потом задумывается на краткий миг. Снова что-то спрашивает. Почти по слогам. Видно, язык этот ей не родной. Господи, да это же английский! Тут говорят на языке, на котором пели Дженис и Уотерс!

— Где ты есть прийти? — переводит Триста двадцатый. Извиняется: эта женщина сказала именно так. Перевод точный. Видимо, она спрашивает, откуда я.

Что ей ответить? Сказать, что я с орбиты? Может быть, меня просто убьют после этого. Но врать этой сосредоточенной неулыбчивой дамочке не хочется. Показываю на себя, а потом тычу пальцем вверх. Ставлю кружку и растопыриваю руки, изображая самолет. Снова показываю на себя.

— Я оттуда, понимаешь? — Триста двадцатый подсказывает нужные слова. — Я из космоса. С орбиты.

Она опасливо забирает кружку. Рассматривает меня, как редкую зверушку.

— Где я? Что это за место? — Я показываю на пол. Обвожу рукой вокруг. Наверное, я выгляжу полным идиотом со своими детскими жестами.

Она произносит несколько слов.

— Селение Беляница есть расположено под город Бор, — подсказывает Триста двадцатый. Разворачивает в моих мозгах карту. Подсвечивает и укрупняет нужный район. Все-таки я дотянул до Балкан!

Женщина поворачивается, чтобы уйти.

— Эй, постой! Мне бы это…

Я краснею. Не умею я с женщинами говорить. Тем более о таких вещах. Но она понимает. Приносит из темного угла круглую глиняную чашку. Ставит передо мной. Отходит в сторону и отворачивается. Черт, кажется, она собирается дожидаться, пока я сделаю свои дела! Ну и нравы тут. Смущаясь, неловко выполняю все, что положено. Использую клок соломы. Других материалов не предвидится. Брезгливо вытираю руки о край рогожи. Женщина поворачивается как ни в чем не бывало. Спокойно берет судно и выливает его в какой-то чан неподалеку. От чана идут трубы к ящикам с растениями. Да тут у них все в дело идет! Осмелев, показываю на свой рот. Потом на живот.

— Есть хочу, понимаешь?

Она кивает.

— Ждать, — говорит требовательно. И уходит, растворившись в свете ослепительных ламп.

Ну что ж. Ждать так ждать. Мне не привыкать. Я даже начинаю испытывать интерес к происходящему. Куда меня на этот раз занесло? Выберусь ли? Кажется, судьбе нравится испытывать меня на прочность. Сначала Плим. Потом Восьмой ангар. Теперь вот Земля. Интересное у меня выходит путешествие. Знал бы, что любовь требует так много трудностей, — нипочем бы не уехал из дома. Прежняя жизнь теперь кажется сном. Неужели все это было — мороженое, Генри, Сергей? Тело снова начинает ломить. Сворачиваюсь калачиком, подтягивая колени к груди. Укутываюсь рогожей. Солома подо мной уютно хрустит. Слышен барабанный бой тугих капель. По прозрачной крыше бегут потоки воды. Закрываю глаза.

Глава 61

ВРАГ МОЕГО ВРАГА

Еда тут оказывается такой же простой, как и женские нравы. Какая-то каша. Похоже на бобы с грибами. Месиво, конечно. И вкус странный. Пахнет не то дымом, не то еще чем. Вроде жира подгоревшего. Но мне так есть охота, что уже готов собственные ногти жевать. Женщина крестит чашку пальцами. Наверное, тут у них перед едой молиться принято. Жаль, что я не умею. Сейчас бы вера мне очень сгодилась. Так смешно мы устроены, люди — вера нужна нам только тогда, когда мы по уши в дерьме. К концу обеда еда кажется не такой уж и невкусной. Грубой — да. Но и сытной одновременно. Ставлю глиняную чашку на пол. Осторожно подвигаю ее ногой к ожидающей в сторонке женщине. Пока я ел, она пробежалась вдоль ящиков с растениями, чего-то подсыпала, покрутила какие-то краны. Где-то что-то оторвала. Развернула пару конструкций другим боком к свету. Без дела не стояла, в общем. А потом вернулась и молча ждала, пока тарелку верну.

На мгновение ее взгляд пересекается с моим. Что-то тянет меня за язык. Какая-то молчаливая притягательность этой странной черноглазой женщины.

— Я Юджин, — говорю и тычу в грудь для убедительности. Повторяю по слогам: — Юд-жин.

Она смотрит на меня, раздумывая. Неожиданно повторяет:

— Ю-жин, — и еще раз: — Е-жен.

Будто на вкус пробует. Неожиданно улыбка трогает ее губы. Лицо словно светлеет.

— Бранислава, — представляется она. — Бранка…

— Бранишлав?

— Бра — ни — сла — ва, — поправляет женщина, растягивая слоги.

— Брани — шлава, — старательно повторяю я.

Светлый лучик тянется ко мне от этой славной молодой женщины. Конечно же молодой! Теперь я ясно вижу это. Улыбаюсь в ответ. Просто так. Без всякой нужды.

Она подхватывает тарелку и снова исчезает в ярком свете. Ей на смену вскоре появляются два крепких бородача в мокрых черных штормовках с капюшонами. У одного из них оружие. Не похожее ни на одно из виденных мною раньше. Но все равно я узнаю в этом странном сооружении с торчащим из него острием что-то стреляющее. И еще — от бородача исходит настороженная холодная враждебность. Он с трудом сдерживается, чтобы не разрядить в меня свою острую штуку. Так что я сижу и не двигаюсь. Мало ли что этот здоровяк подумать может. Я почесаться захочу, а он решит, что я колдую. Или что-нибудь вроде этого. И пришпилит меня к соломе. Как назло, мне сразу нестерпимо захотелось почесать спину. Аж между лопатками засвербило. Неловко ерзаю, стараясь не шевелиться слишком сильно.

«Наблюдаю недружественные намерения. Рекомендации: сохранять неподвижность. Постепенно сократить дистанцию до врага. Вступить в бой на дистанции, не позволяющей противнику эффективно использовать оружие».

«Принято. Помолчи, пожалуйста. И не вздумай без моего разрешения прыгнуть в драку».

«Выполняю», — выражение голоса Триста двадцатого можно трактовать как «насупился».

Второй мужчина выступает чуть вперед. Власть расходится от него, как круги от камня на воде. Присаживается на корточки. Наверное, он тут самый главный. Босс. Я это явственно ощущаю. Он внимательно рассматривает меня прищуренными глазами. Я не прячу взгляд. Мне бояться нечего. Тоже гляжу на него. Красное лицо, продубленное ветром. С сеточкой резких морщин вокруг глаз и на лбу. Крылья длинного носа четко вылеплены. Волосы коротко стрижены. На висках седина. Щели его глаз — острые буравчики.

— Ты есть Эжен, — утверждающе сообщает он.

— Да. Юджин, — соглашаюсь я.

— Мое имя есть Драгомир. Ты понимать мой?

Я медленно киваю. Триста двадцатый переводит почти синхронно.

«Драхомэр…»

— Так сойти, Эжен, — большой местный босс улыбается наконец. — Сказать мне, откуда ты есть?

— Из космоса. Оттуда. — Я дополняю свой ответ тыканьем пальца в потолок. Толстый шнур волочится за рукой. Смотрю на него с досадой. — Зачем это? Я вам не враг.

— Так есть надо. На время. Я думать. Вокруг много плохой люди. Я есть не понять ты.

Я думаю о том, как, должно быть, английский изменился за пару сотен лет. Через несколько дней я начну разговаривать так же, как эти бородатые. «Меня есть зовут Юджин. Мой бывать пилот…».

— Как называется эта страна? — решаю я внести ясность в свое положение. Я слышал, на Земле было много разных стран. И в каждой из них люди говорили на своем языке.

— Что есть страна? — в свою очередь спрашивает большой босс.

— Ну, вы ведь живете в какой-то стране. Раньше на Земле были разные страны. Америка, Британия, Россия, Япония… — На этом мои познания о родине человечества заканчиваются. Триста двадцатый предлагает мне на выбор сведения о странах, что в разное время располагались ранее в этом регионе. Турция. Болгария. Югославия. Сербия. Язык можно сломать от таких названий.

— Мы есть жить в Беляница. Беляница близ Бора, — отвечает бородатый. — Я не знать, что есть страна.

Тут пришла моя очередь задуматься. Нет стран? И в империю не входят. Кто же ими правит?

— Беляница я править. Мэр я, да, — поясняет Драгомир. Его спутник при этом стоит так же напряженно, как и в начале разговора. — В Бор править Радован Маркович. В Злотска — Павло Негуш. Мэр есть везде править. В каждый город. И деревня. Везде мэр.

— А почему твой товарищ все время хочет в меня выстрелить? — показываю я на второго бородача.

— Его имя есть Горан. Он воин. Солдат. Юсы забрали его брат. Два штук. Не за товар. Убить скот. Он не любить юсы.

— Кто это — юсы?

— Ты не есть юс? Ты говорить со мной, как юс. Не знать мой язык. Не бояться. Сказать мне, кто твой. Если твой юс, мой продать тебя назад.

— Нет, я не юс. Я Юджин Уэллс. Я пилот. Летчик. Я из космоса. Из Земной Империи. Наш Император — Генрих.

— Не знать Империя. Летающий машин у юс. Твой машин летать?

— Да. Только мы здесь, чтобы Земля стала чистой. Я не юс. Даже не знаю, кто это такие. Император хочет вернуться сюда. Поэтому мы очищаем воздух. Чистим от всякой дряни.

— Твой Император хотеть жить здесь, в Беляница? — с беспокойством уточняет мэр.

— Нет, не здесь. Просто на Земле.

— Тогда где? В Бор? В Злотска? В Жагубица? В София? В Белград?

— Вряд ли. Я простой пилот. Откуда мне такие вещи знать?

Мэр покачивается с носков на пятки. Земля поскрипывает под его массивным телом. Потом он приходит к какой-то мысли. Внутри него настороженность сплетается с другими чувствами. С алчностью. Страхом. Любопытством. Надеждой. Тот еще букет.

— Вы делать черный дождь? — спрашивает он, вновь поднимая на меня свои пронзительные буравчики.

Ничего не поделаешь. Не хочу ему врать. Это ведь мы всю эту сажу сотворили.

— Да, мы. — Киваю.

— Юсы говорить: вы хотеть всех убить. Зачем?

— Мы не хотим никого убивать. Мы простые работяги. Мы просто сбрасываем сверху бактерии, а они жрут ваш дурной газ. И небо становится чище. А сажа — вроде остатка выходит. А еще мы сеем кораллы. И они делают новую землю вместо воды.

— Когда идти черный дождь, наш скот умирать. Совсем мало теперь есть. Болеть. Держать за крыша. Мясо мало есть. Зачем черный дождь, если всех не убивать?

Я долго и сбивчиво пытаюсь объяснить ему, чем мы тут занимаемся. Трудно это делать на незнакомом языке. Да еще когда сам толком в этих делах не понимаешь. Я ведь и вправду простой пилот. Мне говорят, что делать, — я и делаю. Всякие там стратегии с науками мне неизвестны. Я только и умею, что летать. Нравится мне это дело. Ничего с собой поделать не могу. Мэр слушает меня внимательно. Удивительно, но он понимает, о чем я толкую. Сразу видно — башковитый мужик. Не зря в мэрах ходит. Когда рассказ мой доходит до схваток в воздухе, Драгомир слегка подается вперед.

— Вы есть бить юс?

— Только если они на нас нападают. Тогда мы сдачи даем.

— Твой машин может бить машин юс? — еще более заинтересованно спрашивает мэр.

— Вообще-то у меня простой штурмовик. Да еще списанный. Не истребитель. Но когда припрет — приходится на нем драться. Мы ведь не армия. Просто наемники. Нас мало.

— Что есть штурмовик?

— Такой самолет, который бомбит. Сбрасывает всякие бомбы и ракеты.

— Сбрасывать? Куда?

— Куда скажут. На заводы, если дымят. В воздух, чтобы его чистить. На корабли. Недавно даже авианосцы ваши топили.

Глаза мэра превращаются в почти неразличимые щели. Он отрывисто уточняет.

— Что есть «аносец»?

— Авианосец? Такой большой корабль, с которого самолеты взлетают. Когда потери у нас стали большие, мы решили самые крупные авианосцы потопить.

— Вы топить большой корабль с много летающий машин?

— Мы потопили три самых больших авианосца. Совсем недавно. Остались только эскортные, — заметив недоумение на лице мэра, уточняю: — Те, что поменьше.

Горан смотрит на меня удивленно. И недоверчиво. Драгомир быстро переглядывается с ним.

— Ваш Император есть враг юсов?

— Наш Император даже не знает, кто это.

— Ваш Император есть главней юс?

— Это уж точно, — усмехаюсь я. — Если Генрих придет сюда, ваши юсы станут как все. Законопослушными. Или их просто раздавят.

— Император есть хотеть давить юс?

— Я же говорю — если те будут ему мешать.

— Ваш Император есть справедлив?

Пожимаю плечами. Справедливость. Что это такое? Все в этом непонятном мире относительно. Если те, кто на Йорке живут, из коренных, у тех своя справедливость. А у таких, как Васу, — своя. Своя у Сергея. Своя у Триста двадцатого. И у меня тоже своя. Разве справедливо, что я не как все? Что не знаю самых простых вещей и вообще — в любой компании как белая ворона? Поэтому я говорю вождю:

— Не знаю. Говорят всякое. Кто-то недоволен. Кто-то наоборот. Но в такой помойке, как у вас, никто не живет. Такого я нигде не видел. А если Генрих задумал вашу Землю лучше сделать — сделает. Точно вам говорю. Он такой. Будете ходить по нормальной зеленой траве. И солнышко сверху будет светить, а не эти ваши облака.

— Нет облака? Нет дождь? Так бывать?

— Конечно. На всех планетах так. Дождь идет, только редко.

— Нет кислота с неба? Нет ветер? — еще более недоверчиво интересуется Драгомир.

— Не-а.

— И дети рождаться?

— Ну да. А что такого-то?

— Значит, это тебя юс искать. Немного назад. Летать машин. Спрашивать нас. Долго искать. Ты враг юс?

— Да не знаю я, кто это такие, ваши юсы! — взмолился я. — Я бомбил завод, меня сбили. Может, и враг.

— Юс везде. Прийти далеко. Сильный много. Люди забирать. Мужчины. Говорить: война. Не спрашивать. Говорить: защищать нас. Плохо брать мужчины. Потом они язык забывать. Мать не знать. Совсем чужой стать. Другой. Грабить. Юсы слова красивый говорить. Про справедливость. Лживый слова. Когда делать не как они говорить — много убивать. Машин летучий стрелять. Женщин брать. Скот бить. Плохой человек юс. Непонятный. Менять еду на всякий товар. Лампы. Провод. Железо. Инструмент. Дорого менять. Других менять нет — все им. Раньше в Бор менять. Потом корабль юс приплыть, все не так есть. Бор теперь тоже юс менять. Всюду один юс. Их справедливость только у них. Для себя есть.

Мэр встает. Его спутник отступает на шаг и снова становится похожим на сжатую пружину.

— Мы тебя юс не выдать. Прятаться. Тебе есть помощь. Ты есть враг юс. Друг нам. Кормить тебя, не бояться. Женщин дать. Хорошо у нас жить. Ты воин быть. Ждать.

— Драгомир, мне бы назад вернуться, — прошу я. — Я тут чужой совсем.

— Посмотреть. Помочь, да. Ждать.

Он наклоняется и подает мне грубую, как жернов, руку. Я пытаюсь пожать ее. Прилагаю все силы. Все равно что камень тискать. Мэр скупо улыбается и уходит. Напоследок оглядывается через плечо каменный непроницаемый Горан. Неожиданно подмигивает мне. Улыбаюсь в ответ. Киваю слегка.

Откидываюсь на солому. Дела. Что тут у них творится-то? Кто эти юсы? Почему я враг им? Не те ли это ребята, что нам кровь с авианосцев портят?

«Как думаешь, Триста двадцатый?»

«Очевидно, местные жители организованы в общины по месту обитания. Существа, условно поименованные „юсами“, пытаются диктовать им свои условия, отвечающие интересам своего правительства или иного законодательного органа. Юсы предположительно являются владельцами средств ПВО, препятствующих выполнению миссий „Криэйшн корп“».

«Ты не можешь говорить проще? — прошу я. — Знаешь ведь — мне трудно длинные предложения разбирать».

«Извини, — совсем по-человечески отвечает мое второе „я“. — Я хотел сказать, что высока вероятность того, что их враги являются и нашими тоже. Юсы — те самые чуваки, что нам кровь портят».

«Ты даешь! — восхищаюсь я. — Прямо как человек заговорил!»

«Правда?» — осторожно спрашивает моя жестянка.

«Точно. Будто сам не знаешь, шпион проклятый».

И Триста двадцатый топит меня в волнах искристой радости. Ему так хорошо, что я невольно забываю о своих трудностях. Все же замечательно, что нас двое.

«Точно, — нахально подтверждает моя железяка. — Мне здорово, когда мы вместе».

Глава 62

КАК СТАТЬ ДРУГОМ ВСЕЙ ДЕРЕВНИ

— Я не знать, что там люди есть. Нам говорить: это ложь. Давно люди с Земли улетать. Много лететь. Сейчас говорить: нет их. Пропали. Жить нельзя долго космос.

— Там, на других планетах, много людей, — отвечаю я. — Больше, чем на Земле. Намного больше. Люди летают между планетами.

— Ты тоже летать?

— Конечно. Иначе как бы я на вашей орбите оказался? — улыбаюсь я.

Бранка подпирает щеку рукой. Смотрит, как я ем. Улыбается, глядя на то, как неуклюже орудую неудобной ложкой из тонкого пластика. Наши ложки, те, что в сухом пайке, и то прочнее. Эта того и гляди сломается. Вся источена от частого и долгого употребления. Просто прозрачной стала. Когда я пару дней назад сломал такую по неосторожности, Бранка расстроилась. Глаза у нее тревожные стали. Испуганные.

— Сильно ценно есть. У юсов на зерно менять. Плохо ломать, — сказала она.

И мне стыдно стало, что я ее обидел нечаянно. И теперь я стараюсь перехватывать эту драгоценность ближе к низу ручки, чтобы не перегнуть ненароком лишний раз. А каша из бобов такая густая, что враз ее не подцепить.

Вообще, тут ко многим привычным мне вещам относятся с уважением. Даже к тем, что я всегда мусором считал. К примеру, простой упаковочный полиэтилен здесь большая драгоценность. Его используют для пошива плащей. И для устройства окон и прозрачных крыш. Для этого его складывают во много раз. И куски пенопласта тоже великая ценность. Их тщательно крошат, смешивают с глиной и из этого делают теплонепроницаемые прокладки для домов. Кладут между стен. Спасает и от сырости и от сквозняков. Ветра тут такие, что, бывает, даже глину между камней в стенах напрочь за неделю выдувают. Кусочки ударопрочного стекла идут для крыш теплиц. В одной из таких я и валялся. На первом этаже тут растят всякие злаки и овощи. А в темном подвале — грибы. Много стекла не бывает никогда. И куски всегда приходят неровные и битые. Но все равно — их и такими берут. Все это меняется у юсов на еду. Не на что попало. Всяких там соленых змей или крокодилов те не берут. Это едят сами жители деревни. Обычно юсы охотно берут фасоль, чечевицу, пшеницу. Грибами тоже не брезгуют, но цена на них низкая. Убейте меня, но кажется, что за всю эту дефицитную жратву они сюда норовят всякий хлам продать. Отходы, одним словом. За редким исключением. Типа теплогенератора. Или металлических вещей. Инструментов там или оружия. Но эти вещи совсем немерено стоят.

Никакой пшеницы или бобов не хватит. Тут юсы хитрят. Теплогенератор пять молодых мужчин стоит. И не каких попало, а сильных и здоровых. Где их взять-то? Детей мало рождается. А здоровых — и того меньше. Все мужчины, кто способен оружие в руках держать, — наперечет. Охотятся на болотах да деревню стерегут. Много всяких плохих людей вокруг шляется. Есть те, чьи деревни или хутора выродились и погибли. Им деваться некуда, вот они и пытаются стянуть, что плохо лежит. От голода. Есть преступники, что от людей бегут. Таких здесь убивают. Бывает, из какого-нибудь города отряд большой приходит. Пограбить. Юсы на такие вещи сквозь пальцы смотрят. Типа — пускай местные крысы сами меж собой разбираются. Пока на них не нападаешь — им все равно. Тогда мужчины стоят насмерть. И женщины им помогают. Нету в деревне лишнего. К примеру, остаться без теплогенераторов — смерть. Теплицы родить перестанут. А на одной болотной добыче долго не протянуть. Все это я у Браниславы выведал. Она иногда выкраивает минут пять со мной поболтать. Больше нельзя. Потому что у нее работы выше головы. Как и у всех тут. Кроме меня, конечно. И еще ко мне часто приходит мэр. Все об империи меня расспрашивает. Как там люди живут. Не голодают ли. Какой работой заняты. Чем с ними расплачиваются. Вижу, ему здорово в нашей империи пожить охота. Когда над тобой — только император. И никаких юсов. А я его, в свою очередь, про устройство их мира пытаю. Он ничего, рассказывает. Правда, иногда чуток приукрашивает. Мне кажется, это ему за Землю свою стыдно немного. А я вроде как представитель иной деревни. Или даже города. Причем большого. И Драгомир старается так про все говорить, чтобы у меня мнения не сложилось, будто они тут как скоты живут. А я вид делаю, что не понимаю его хитрости. Все равно потом у Бранки что надо вызнаю.

Я доедаю кашу. Бранка подает мне еще одну миску. С мясом. Кормят меня тут как на убой. Уверен — не каждый из местных так сытно ест. Не представляю, за что мне такая честь. Но пока предлагают — беру. Кто знает, сколько мне потом голодать придется? Подхватываю из миски кусок нежного мяса. Бранка сказала, что это «лягушка». Не знаю, что за зверь, да и знать не хочу. Главное — вкусно очень. Ем с удовольствием. Еще мне нравится мясо змей. Оно более жирное. И куски от них больше. И рыбу люблю, в которой костей нет. А от мяса крокодила отказываюсь. Бранка этому удивляется. Убеждает меня, что это полезно для мужчин. И вкусно. И что она сама готовила. И даже с настоящей солью. Не морской. И с травой ароматной. Но я все равно вежливо тарелку возвращаю. Говорю, что наелся. Не могу же я ей объяснить, что крокодилы людей жрут. Если я эту пакость попробую, получится, я тоже вроде как людоедом стану.

Доедаю мясо. Получаю кружку величайшей ценности. Чистой воды, которую пить можно. Благодарю Бранку. Говорю ей «спасибо». Она смущается. Как всегда. Женщины тут не привыкли благодарности получать. Оттого, если благодаришь, стоят, бывает, и смотрят, разинув рот. Не знают, как себя вести.

— Как думаешь, Бранка, когда меня Драгомир отпустит? — спрашиваю. Не то чтобы мне здешние люди не нравились. Просто устал я на цепи сидеть. И вообще — на базу свою хочу. Никогда бы не поверил, что скучать буду по этой старой ржавой посудине.

— Знаю, — отвечает Бранислава и отчего-то краснеет.

— Когда?

— Когда ты стать крепкий.

— Я уже крепкий, — возражаю я.

— Когда станешь друг.

— Я и так друг. Вы все очень хорошие люди, — недоумеваю я.

— Друг есть, когда след оставлять, — непонятно отвечает Бранка и уносит посуду.

Хорошая она. Так я думаю, глядя ей вслед. Я часто часами наблюдаю за тем, как она работает в теплице. Иногда одна. Иногда с помощницами. Разными женщинами. Молодыми и совсем старыми. И детьми. Тут все работают. Приносят и выливают в чан это, как его… удобрение. Я же говорил — тут все в дело идет. Оттого и запах в этой их теплице — закачаешься. Я наблюдаю, как Бранка копается в земле, выдергивая из ящиков сорняки. Как снимает урожай. Носит ящики с зерном и томатами. Мне хочется ей помочь, но веревка держит мою руку крепко. Когда Бранислава склоняется над очередной грядкой, непонятное томление посещает меня. Я стесняюсь его. Бранка — хорошая женщина. У нее есть муж. Тут у всех женщин есть мужья. Такой в этой их Белянице порядок. Так что негоже мне про всякие глупости думать. Стыдно. Она ведь за мной ухаживает. Заботится. Готовит мне вкусную еду. Кормит. Меняет постель. Приносит чистую солому. Но все равно, ничего с собой поделать не могу. Потому что я мужчина, а она женщина. Потому, что меня кормят тут, как кабанчика на убой. И оттого лишние силы во мне образуются. И бывает даже, что к Бранке я прикоснуться боюсь. Коснусь руки случайно, когда миску принимаю, и будто током меня бьет. И Бранка это чувствует. Опускает глаза. Я ведь вижу, будь проклята моя ненормальность, ей со мной не просто как с человеком интересно. Она мужчину во мне ощущает. Пусть не такого, как все, но для Земли этой я, похоже, вовсе не так плох оказываюсь.

В этот раз, не успел я заснуть, как кто-то еще ко мне подошел. Вечер был, потому лампы в теплице уже погасили. Только и понял я, что женщина пришла. С каким-то большим чаном в руках.

— Что это? — спрашиваю.

— Плохо говорить. Мыться, — отвечает незнакомый голос.

Мыться? Классно. Мыться я тут здорово полюбил. С водой у них туговато. Поэтому для мытья мне давали небольшой ковшик утром и такой же ближе к ночи. В этот раз вот не дали. Забыли видно. Тем более хорошо. Такой большой таз! Наконец-то смогу смыть грязь по-настоящему.

— Спасибо, мисс, — говорю.

Женщина стоит, как стояла. Не уходит. Опять, видно, переклинило. Не знает, как вести себя в ответ на благодарность.

— Спасибо, дальше я сам.

Вот черт. Все равно не уходит. Может, ждет, когда я вымоюсь и чан верну?

— Отвернись, — прошу я.

Женщина делает шаг и оказывается совсем близко. От нее даже пахнет не так, как обычно от местных женщин. Не потом и землей. Чистой одеждой и еще чем-то свежим.

— Я тебя мыть, — говорит она.

— Вот еще, — возмущаюсь я. — Я и сам справлюсь. Ты иди пока. Или отвернись.

— Мыть тебя, — упрямо говорит женщина. Голова ее опущена. Длинные волосы падают и закрывают лицо. Смущена она до крайности. Больше, чем я. Внезапно понимаю, что не уйдет она. Задумываюсь на мгновение — вдруг традиция у них такая? Вроде сбора тех самых… удобрений из ночного горшка. И отказать нельзя. Люди тут простые. Обидчивые. Не хочется, чтобы они про меня плохо думали. Решаюсь.

— Хорошо. Мой.

И женщина сдвигает подальше мою постель, отводит меня в сторону, насколько позволяет длина шнура. Натирает мокрым пучком соломы с чем-то пахучим. Аккуратно смывает. Руки ее несмело касаются моего естества. Она и я вздрагиваем одновременно. Но все же сеанс мойки продолжается. Она намыливает меня снова. Трет мне спину. Аккуратно и нежно проводит соломой по всяким моим деликатным местам. Жар во мне такой, что сейчас пучок в ее руках задымится. Стесняюсь себя невыносимо. Женщина то и дело касается меня грудью через тонкую ткань своей одежды. В темноте я не вижу ее лица. Но все равно, она кажется мне красавицей. Закрываю глаза. Господи, да заканчивай ты уже поскорей свою пытку!

И вот меня в очередной раз омывают водой. Тело поет и горит. Как хорошо все-таки быть чистым. Женщина медлит, глядя на меня. Заворачиваюсь в свою рогожу. Недоумеваю, чего ей еще-то? Внутри нее чувствую тревожное ожидание.

— Спасибо, — благодарю я. — Было очень здорово.

Она кивает. Смотрит на меня бездонными в темноте глазищами. Наконец разворачивается и быстро уходит. Обида и разочарование плещется в ней мутной взвесью. Гадаю, чем же я ее все-таки обидел? И никак не могу понять. Советуюсь с Триста двадцатым. Тот тоже в недоумении. Все-таки странные существа, эти женщины. Даже тут, у черта на куличках, от них сплошные трудности. И Триста двадцатый со мной соглашается. Сообщает, что согласно обобщенной статистике каждый раз, когда я связывался с существом женского пола, со мной происходили неприятности. В общем, лежу я без сна и переживаю. Вот сейчас придет кто-нибудь из их молчаливых бородачей и пристрелит меня напрочь. А я так и не узнаю, что такого натворил.

И как будто накаркал. Далеко-далеко дверь открылась. И кто-то с фонарем ко мне приблизился. Судя по росту — на этот раз не женщина. Я было приготовился к драке, как понял, что враждебности в ночном госте нет. Это Драгомир оказался. Собственной персоной. Подошел и присел тихонько рядом. Повздыхал о чем-то своем.

— Мне есть жаль, Эжен, — скорбно так сказал.

— Я знаю, я вашу женщину чем-то обидел, — виновато говорю в ответ. — Честное слово, не знаю, чем именно. Ты сердишься, Драгомир?

— Я нет сердиться. Я есть печален. Ты не хотеть быть друг, — отвечает мне мэр.

— Я очень хочу быть вашим другом, Драгомир! — горячо заверяю я.

— Я прислать тебе самый красивый женщина. Очень красивый. Ее муж — сильный воин. Йован из Салаша. Я понимать: твои женщины там, наверху, лучше наших…

— Да нет же, Драгомир! — мне хочется выпрыгнуть из своей шкуры, чтобы утешить печаль такого хорошего человека. — Ваша женщина очень красивая! Мне она очень понравилась!

— Тогда почему не хотеть ты стать друг?

— Как это? — не могу сообразить я.

— У Йована нет дети. Ты есть хотеть стать друг Беляница. Оставить след. Сделать дети для Мила. Почему не делать хорошо?

У меня перехватывает дыхание. Кажется, я начинаю понимать, чего хотела от меня эта странная «банщица».

— Ты хочешь сказать, что ее муж не обиделся бы на меня?

— Йован? Зачем обидеться? Йован радоваться. У Йован и Мила стать дети. Крепкий и здоровый. А ты не хотеть стать друг.

— Дела… Драгомир, я ведь не знал, что так можно! У нас ведь такого нет…

— Нет? Вы не делать дети? — недоверчиво спрашивает мэр.

— Да нет, дети у нас бывают. Просто женщины рожают от своих мужей. Вот и все.

— Все муж делать дети? — совсем изумляется Драгомир. — Как быть так? А если муж не делать дети?

— Тогда не знаю, — растерянно отвечаю я. Действительно, откуда мне знать про такие тонкости?

— Хорошо быть в Империя, — говорит Драгомир тихо. Свет от фонаря на земле превращает его лицо в залежи черных рубцов.

— Если хочешь, то пусть Мила еще придет. Я побуду вашим другом. Я ведь не знал, что так положено.

— Ты есть хороший воин. Честный. Мила придет. Будет след. Будут дети. Беляница расти. Много работник. И много воин. — Драгомир на ощупь находит мою руку. Трясет от души. Исчезает. Через какое-то время снова слышу далекий звук. Открылась дверь. Потом — осторожные шаги в темноте. Я встаю и подаю гостье руку. Ее ладонь вся горит. Женщину бьет нервная дрожь. Я обнимаю ее, и некоторое время мы молча стоим, прижавшись друг к другу. Я молчу, потому что снова чувствую себя недоумком. Совершенно не знаю, что сказать. Потом страх и ожидание отпускают ее. Мы опускаемся на хрустящую под рогожей солому. Теперь дрожь начинает сотрясать меня. В роли племенного быка мне еще бывать не приходилось.

— Не бояться меня. Я сама бояться, — тихо говорит мне Мила и несмело прикасается запекшимися губами к моей шее.

— Я не боюсь, — отвечаю так же тихо. Тело ее, освобожденное от одежды, крепкое и горячее. Я провожу рукой по ее плоскому животу. Осторожно касаюсь груди. И выключаюсь, будто меня по голове шарахнули. Миг— и я изумленно обнаруживаю себя рядом с тяжело дышащей женщиной. Она обнимает меня. Трется щекой о мой живот. Внизу живота бьется огонь.

«Прошу тебя, только помолчи», — говорю Триста двадцатому.

«Я и молчу», — бурчит он.

И я снова наваливаюсь на покорное упругое тело. И мне теперь плевать — как это тут принято делать. И сколько раз. И не обидится ли на меня великий воин Йован из Салаша. Похоже, Миле тоже не до этих условностей. И я выпускаю скопившийся во мне под жутким давлением пар. Мила выскальзывает из-под моей рогожи только под утро. Торопливо крестится и что-то тихо бормочет себе под нос. Улыбается мне какой-то мягкой, совершенно неземной улыбкой. Я засыпаю счастливый. Сплю без снов. Утром повеселевшая Бранка ставит передо мной миску с кашей. И в качестве добавки — здоровенный кусок копченой змеи. И кружку с чем-то, здорово отдающим сивухой.

— Подарок. Угощать. Мила и Йован, — говорит Бранислава с озорной улыбкой.

Я набрасываюсь на еду.

До конца этой недели я подружился, наверное, с половиной их деревни. Стал другом всем, кому только можно. И смущаться перестал. Даже обнаглел настолько, что спросил однажды у Бранки:

— Скажи, а у тебя есть дети?

— Есть, — ответила она. — Два мальчик.

— Как жалко, — ответил я.

И она посмотрела на меня странно. И внутри у нее было грустно. Но ничего не сказала.

А в конце недели Драгомир пришел и снял с меня браслет. Обнял меня и повел в дом, где я буду гостем.

Душевные тут люди, в этой Белянице. Впрочем, как и везде…

Глава 63

МЕСТНАЯ РАЗНОВИДНОСТЬ ЛЮБВИ. ЗЕМНАЯ

Вздрагиваю от рева самолета над головой. Разглядеть что-то в густой облачности — пустое дело. Но я все же поднимаю голову и смотрю вверх, прикрывая глаза рукой. От дождя. Вроде бы нет никакой неожиданности — Триста двадцатый обычно заранее успевает предупредить меня о приближении летающей машины. И все равно вздрагиваю от звука. Правда, случается это редко. Беляница — место глухое. Нет до него никому никакого дела. И самолеты эти — чужие, не наши. Но каждый раз рев в облаках я встречаю с какой-то непонятной грустью. Или надеждой. Знаете, это как потерять что-то навсегда. Что-то дорогое и важное. С потерей чего никак смириться не можешь.

— Тебя не хотеть забирать на небо? — интересуется мой напарник. Воин по имени Николас. Бородатый, как и все тут. Невысокий и коренастый. Я теперь тоже с бородой. Так тут принято.

Николас замечает все вокруг. Определяет, когда ветер усилится и надо прятаться в укрытии, чтобы не унесло незнамо куда. Знает, когда вода в болоте поднимется. Так что успеваем уйти по мелководью до того, как большая волна придет. Хищников в засаде видит. Так же легко он замечает и мое беспокойство.

— Не хотеть, — отвечаю ему. Стараясь не шуметь, поплотнее закутываюсь в плащ из грубой ткани, покрытый сверху черной упаковочной пленкой. Она довольно сильно шелестит под дождем. Но зато и отлично маскирует нас на почерневшем от постоянных дождей пейзаже.

— Не хотеть тут остаться? Хотеть улетать? — Николасу явно охота поговорить.

Пожимаю плечами. Сказать «да» — обидится. Сказать «нет» — соврать. А врать не слишком охота. И не только потому, что я такой примерный. Просто потому, что ложь тут нутром чуют. Они ведь простые люди совсем. И нравы у них простые. И чувства. И потому человеку, который солгал однажды, нипочем никогда не поверят. Даже если он просто постеснялся правду сказать. Оттого и юсов пришлых здесь не жалуют. Душа у них двойная, будто дно чемодана у контрабандиста. Во сказал! И откуда что берется? Тут и слов-то таких никогда не слыхивали. Откуда тут контрабанда, если ближайшая таможня в нескольких световых годах?

— Мне тут тоже не хотеть быть, — говорит Николас. — Но нет ходить где. Мой не летать.

— Чтобы жить там, откуда я, летать вовсе не обязательно, — отвечаю я, думая о своем.

— Нет?

— Нет. Люди всюду разные. Есть те, кто летает. А есть те, кто хлеб растит.

— Воин тоже быть?

— Конечно. Где их нет…

— Хорошо есть. Мой воин. Прийти Император, мой быть воин. Мой уметь хорошо.

Я улыбаюсь. Как быстро эти бесхитростные люди поверили в нового бога. Император для них теперь — это солнце над головой и возможность хлеб растить. Они еще не забыли свои легенды, в которых говорится, что раньше тут на холмах хлеб колосился. Без всяких там теплиц. Без крыши, просто под открытым небом. И еще скот пасся. А про крокодилов да рыбу хищную тут и знать не знали. Как и про болота. Мне эти легенды Бранка рассказывала. И Мила. И другие женщины тоже. Мне не хочется их разубеждать. Вряд ли им светит что-то при Генрихе. Понаедут сюда всякие хлыщи да бездельники. Такие, как в Плиме. Начнут по-своему все кроить. А эти люди как были без прав, так и будут. Как родители Васу на Йорке. И как сам Васу. В этом мире все так странно скроено. Иногда мне кажется, что все будто специально так устроено, чтобы люди одинокими себя ощущали.

Мы с Николасом что-то вроде патруля. Наша задача — наблюдать за западными границами Беляницы. На случай появления незваных гостей у нас есть способ подать сигнал. Обычная световая ракета. Самодельная. Юсы нам таких не продают. Такая ракета горит секунд пять, пока ее ветром не снесет. Мальчишки в деревне тоже на вахте. Смотрят во все глаза, таращат глазенки в мутную черноту, чтобы вспышку не пропустить. Привыкают к службе. Будущие воины. Когда пускаешь одну ракету, это значит помощь нам нужна. И тогда через пять минут из деревни отряд выходит. Прямо как в академии нас учили. Группа усиления. Если ракеты две, деревня к обороне готовится. Это значит — врагов много. Из оружия у меня мой вычищенный и смазанный пистолет в кобуре под мышкой. Но это так, на всякий случай. Как и раньше. Главное мое оружие теперь — арбалет с тетивой из искусственной нити. Бьет метров на сто. Болт в дерево уходит наполовину, ни за что не вытащить. Такой он мощный. И безотказный совершенно. Ни дождь, ни грязь ему не страшны. Я целую неделю в стрельбе тренировался, пока не научился с этой штукой сносно обращаться. Да и то, больше благодаря Триста двадцатому. До местных умельцев мне далеко. Они-то с детства из таких стреляют. Еще у меня мой нож. Ножи тут у всех. Даже у детей. И женщины, если надо, ими не только рыбу чистить могут.

Женщины тщательно мой скафандр починили. Зашили дыры. Отмыли и вычистили. Теперь я в нем все время в поле выхожу. И каждый раз, когда не в деревне, маяк аварийный ненадолго включаю. Хотя надежды нет почти. Я ведь тут уже месяца полтора как болтаюсь. Наши решили, видно, что погиб я. Иначе давно бы прилетели за мной. А радио в шлеме осталось, что юсы подобрали. Так что на запросы я отвечать не могу. Только и делаю, что скидываю в зенит координаты да показания автодоктора. Данные о состоянии здоровья. Код сетчатки. Код биочипа. Это для идентификации. А когда Триста двадцатый сообщает про самолет чужой, я маяк выключаю.

Николас что-то чует. Смотрит на небо. Нюхает воздух. Ловит в ладонь дождевую воду. Растирает ее пальцем. Ведет меня за собой в деревню.

— Плохо дождь идти есть. Уйти скоро. Горячий вода, — говорит он. Наверное, это он про кислотный дождь говорит. Иногда они идут с неба. Бывает, они такие сильные, что вода в лужах кипит. Потом, правда, обычный дождь с сажей эту дрянь смывает быстро. Как всякая живность в болотах при этом выживает, для меня остается большой загадкой. Однако же змей и крокодилов вокруг меньше не становится. Наверное, они в грязи прячутся. И рыба в ямах да ручьях тоже не переводится. И мошка всякая летает как ни в чем не бывало.

Оскальзываясь в грязи, с трудом поспеваю за напарником. Николас идет так, будто под ногами у него сухой асфальт. Уверенно и без брызг из-под башмаков. Волны дождевой мороси то и дело скрывают черные холмы вокруг. Ветер налетает резкими порывами, швыряет воду в лицо. Как ни отворачивайся, все равно физиономия потом будет как у нашего кока. Вся черная. Для маскировки хорошо. Вот только отмываться потом трудно. Дрянь эта так в кожу въедается — никакое мыло не помогает. Этот ветер — трудно к нему привыкнуть. Он тут всегда. Всегда — сильный. Или еще — очень сильный. Даже не верится, что я жил на планетах, где ветерок мог кожу ласкать. Местный норовит в глаза горсть песка швырнуть. До крови лицо ободрать. А то и вовсе в море тебя закинуть. Будто лист сухой унести. Нет, спятил наш Генрих, точно вам говорю.

Беляница появляется внезапно. Никак не могу к ее виду привыкнуть. Только что вокруг холмы пустые были, и вдруг на них черные валуны какие-то бугриться начинают. Это верхушки домов тут такие. На большие круглые камни похожие. Тоже черные, не отличить от грязи. И едва из земли торчат. Остальное — внизу, под камнями. И дома, и переходы между ними. Даже площадь деревенская, и та под землей. В холме вырыта. А сверху — куски слюды толстой в земле. Для света. Новый дом всем миром строят. С ямы большущей начинают. Потом стены камнем выкладывают. Ходы к другим домам пробивают. В конце делают крышу из стекла или слюды. По-другому тут не выжить. Обычный дом враз ураган разломает.

Я теперь живу в доме у Марко, брата Драгомира. А Бранка его жена. Ем вместе с ними. Помогаю по хозяйству. Играю с их детьми. У них два мальчика-погодка. Такие серьезные — ужас. Почти не улыбаются. Старший — Злотан, уже ходит дежурить. Смотреть, не летят ли ракеты. А я сплю в углу большой комнаты, где сложен инструмент и стоит теплогенератор. Марко — настоящий богач. Теплогенератор тут не у всех есть. Трубы с водой идут от ящика с округлыми краями к соседским домам. За это соседи отдают Марко и Бранке часть своего урожая.

Почему-то я все еще стесняюсь Бранки. Наверное, это оттого, что она так и осталась для меня недоступной. Не то что остальные женщины, у которых детей нет. Драгомир увидел однажды, как я на нее смотрю, и сказал, что мне жениться пора. И что хорошие девочки в деревне подрастают. А мужей для них нет. А я воин, и сила во мне есть. Вон сколько семей теперь детей от меня ждут. Только я ему сказал, чтобы он на меня не сердился. Что жениться, как тут принято, я не умею. Потому что для этого надо сначала такую женщину встретить, которая тебя полюбит. И которую ты тоже будешь любить. Больше жизни. На что Драгомир удивленно ответил:

— Чудно так есть… Какой девочка скажу, такой тебя любить быть. Крепко. Дети делать.

— Ты не понял, Драгомир. Не надо мне, чтобы по приказу меня любили.

— Зачем приказ? Крепко любить быть, — удивляется мэр.

— Нет. Я сам себе женщину найду.

Драгомир только головой качает. Не может понять, чего мне надо от жизни. Будто я сам это знать могу.

Как-то раз Бранка нечаянно разбила бутыль из стекла. Она у нее из мокрых рук выскочила и об пол грохнулась. Бранка расстроилась очень из-за этого. Но Марко свою жену все равно в сердцах поколотил. Дал ей пощечину. А рука у него — как хвост у крокодила. Толстая и жилистая. Я хотел подойти и дать Марко в морду. Чтобы у него так же кровь из носа побежала. Но Бранка на меня посмотрела умоляюще, так что я снова сел в угол, отвернулся и начал щель в стене мокрой глиной мазать. Но Марко мне после этого нравиться перестал. Бранка ведь хорошая. И добрая очень. Наверное, ей вот так же кто-то в детстве приказал своего будущего мужа любить. А он ее совсем не ценит.

А потом, когда мы с ней в подвале грибы собирали, я спросил:

— Почему он тебя бьет?

— Он хороший. Добрый есть. Бить меня редко очень. Только когда я виновата быть.

— Все равно. Ни за что бы не стал с человеком жить, который тебя бьет. Это неправильно, — упрямо говорю я. — В следующий раз, если он к тебе прикоснется, я его самого побью.

— Нет. Так нет правильно. Марко хороший. Не делать ему больно.

— Но ведь он тебе делает больно!

И тут Бранка такое сказала, что я потом долго с мыслями собраться не мог.

— Я любить Марко. Он хороший быть. Даже когда бить. Все равно любить. Очень.

И всхлипнула. А я ее обнял и стал успокаивать. А она еще сильнее расплакалась. Прижалась к груди моей и носом шмыгала. А я ее по голове гладил. И от этого еще хуже было. Не умею я женщин утешать. Не получается у меня. Тогда я взял да и спел ей тихонько «Летнее время». И Бранка успокоилась. Стояла, обняв меня, и слушала завороженно.

— Ты петь, как юс, — сказала она, улыбнувшись сквозь слезы.

А я все размышлял потом, когда заснуть не мог, что же это за любовь такая. Когда тебя бьют, а ты все равно человека любишь. Нипочем бы не догадался, что так странно может быть. А вот, бывает, оказывается. И Триста двадцатый тоже был озадачен. Сказал, что в отношениях двух индивидуумов не обнаружил набора чувств, присущих любящим парам. Как будто без его умных слов не видно, что Марко свою жену не любит. А вот любит ли его Бранка на самом деле или просто так у них тут положено — на кого указали, тот и мил, — поди разбери…

Глава 64

КОНТАКТ С ВЕЛИКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИЕЙ

Юсы всегда прилетают неожиданно. Как ветер стихнет, так и жди их. У них это патрулем зовется. Летают низко над землей на своих свистящих штуках. От деревни к деревне. За порядком следят. Если сержант ими командует — это плохо. Тогда солдаты делают вид, что обыски проводят. Ищут запрещенные вещи или дезертиров. А на самом деле, тащат все ценное, что под руку попадется. С женщинами безобразничают. Потому как больше на бандитов похожи, а не на солдат. Если командует офицер, тогда еще хуже. Тогда делают «призыв». Ловят молодых мужчин и увозят. Каждый раз офицеры говорят про какой-то там «план», который деревня должна выполнять. Что война идет нешуточная и для защиты Земли от коварного агрессора нужны «добровольцы». За некоторых добровольцев юсы платят. Список товара дают на выбор. А потом выдают расписку, по которой можно в комендатуре Бора товар этот забрать. А по большей части — стараются за просто так мужчин похватать. Идти к ним добровольно никто не хочет. Это ведь все равно что умереть. Парни, которых юсы забирают, потом становятся пустоглазыми и тупыми. Как куклы на веревочках дергаются. Родителей своих не узнают. Что юсы велят им— то и делают. Как собаки дрессированные. А если юсов побить — беда будет. В Белянице есть две женщины. Они только одни и остались от деревни Краевой. В той деревне тоже «призыв» делали. И много мужчин юсы похватали и фокусами своими заморозили. Как крокодильи туши в машину их грузили. И тогда народ «освободителей» своих пострелял. Весь патруль под землей полег. А наутро появилась летающая машина и от деревни осталась только большая дымящаяся яма. Всего несколько человек выжили. Почти голые разбрелись кто куда. Этим вот женщинам повезло. Дойти до нас смогли. Прямо через болота. Приняла их Беляница. Не дала пропасть. Так что народ зубами скрипит, а терпит. Все это мне Бранка тихонько рассказала, пока мы с ней и еще с парой парней молодых в подвале для грибов прятались. А юсы в деревне хозяйничали. Ходили повсюду. Чего-то роняли в теплице над нами. Бранка сидела на корточках и дрожала. Иногда беззвучно молилась. Делала какие-то движения пальцами. Женщины здесь очень набожны. Живя в таком мире, поневоле поверишь в Него. Его правота и присутствие лезут из всех щелей. Еще бы: Он ведь создал на месте Земли настоящий библейский ад. В наказание за грехи человечества. А парни, что с нами были, друг на друга поглядывали и хорохорились. Договаривались, как на солдат бросятся, если те их найдут. Страх в себе давили. Тут мужчинам страх не к лицу показывать. Хотя внутри их и перекручивало.

Я внимательно слушал, что наверху творилось. Триста двадцатый меня в дикого зверька превратил. Кажется, я даже стук сердец у солдат над нами разобрать могу. Позвякивание амуниции. Слова. Смех. Команды, что через их переговорники доносятся. Чавканье, когда они помидоры с грядок жрут. Определяю, сколько людей и какова их цель. Где находятся. Чем вооружены. По всему выходило, этот патруль за призывом явился. Шестеро по деревне шастали. Трое вместе с офицером на площади собрались. Еще я понял, что солдаты тут разные. Те, что с офицером, — неправильные какие-то. Пустые. Молчаливые. Наверное, это кто-то из тех, кого раньше «мобилизовали». А те, что обыск делали, те, наоборот, — шумные и болтливые. Видимо, это они и были — чистокровные юсы.

Еще я думал раньше, что жители деревни, что английский знают, просто неправильно на нем говорят. Оказалось, солдаты говорят ненамного лучше. Видно, язык этот и вправду сильно изменился. «Пнуть здесь». «Красивый баба». «Брать рыба». «Мой лево, твой право, пойти». Так они меж собой говорили.

Вот где-то на западной окраине шум раздался. Возбужденные голоса. Женский плач. Кого-то нашли, кто им подходит. Короткий щелчок, потом писк тоненький. И звук упавшего на землю тела.

«Предположительно противник применяет парализующее оружие. Более точный анализ имеющимися средствами произвести не могу», — докладывает Триста двадцатый. Он собран и готов к бою. Мне много сил стоило упросить его не кидаться в драку без моего разрешения. Очень я боюсь деревню подвести.

«Принял», — так же по-военному отвечаю.

А потом один из солдат спускается в наш подвал. Светит слабым фонарем по стенам. Белые лучики врываются в наше убежище через щели в кладке. Мы прячемся среди каменных форм, наполненных землей. Острый грибной дух, смешанный с амбре от «перегноя», кружит голову. Солдат ходит меж каменных простенков. Что-то пинает. С глухим стуком падает одна из «грядок».

«Обнаружено сканирующее излучение. Вероятность обнаружения — 90 процентов».

«Принял. Ждать», — отвечаю я.

Холодок поселяется в груди. Я чувствую равнодушие солдата. Он проводит обыск формально. Ему хочется скорее выйти наружу из этой вонючей крысиной норы. Он останавливается и крутит головой в очках и полузакрытом шлеме. Я вижу его сгорбленный силуэт. Короткий приклад, торчащий из-под мышки. Слышу сопение под душным респиратором. Он поворачивается, чтобы уйти. Мы сидим, задержав дыхание.

— Эй, Пан, докладывать! — слышится сверху голос напарника.

— Чисто есть. Выходить, — глухо отзывается солдат, пробираясь к каменной лестнице.

И тут один из парней чихает. Солдат замирает. Поворачивается в нашу сторону.

«Сканирующее…» — начинает Триста двадцатый.

«Заткнись!»

Осторожные шаги. Юс протискивается к нам, выставив перед собой ствол с фонарем под ним. Луч упирается в закрывшую в страхе глаза Бранку. Она чувствует свет. Заслоняет лицо ладонью.

— Тром, здесь есть хитрый мышь! — бубнит солдат под своей маской, разглядывая перепуганную женщину.

Топот тяжелых ботинок. Второй солдат спускается вниз.

— Ты почему прятаться? — строго спрашивает солдат.

Бранка отворачивается от света. Всхлипывает. Солдат плотоядно ощупывает ее взглядом.

— Тром, давать передышка. Вот красивый мышь, давать быстро делать, — говорит он напарнику.

— Пан, совсем глупость. Лейтенант наказать. И вонять тут. Фу.

— Мой быстро. Вкусный мышь, — похотливо бормочет первый.

— Проверить дальше. Эти скот тут прятаться. Неожиданность, — настороженно отзывается второй патрульный.

— Ладно. Проверить. Женщина. Выходить за мной. Не бояться. Солдат добрый есть. Быстро-быстро дело делать. Платить. Хотеть конфета? Мой есть много конфета. Сладкий. Идти, быстро.

Бранка пятится к нам. Солдат упрямо наступает. Перехватывает оружие одной рукой. Второй тянется пощупать Бранку. Она сдавленно пищит: ей больно.

— Пан, не копаться, кобель! — подгоняет напарник. — Быстрое есть наверх делать. Тут вонять жутко. Мой пойти.

И тут один из парней высовывается из-за Бранки и через ее плечо всаживает в солдата арбалетный болт. Стук тетивы, глухой удар, юс шумно опрокидывается навзничь. Пятно света судорожно дергается, упирается в потолок. Снова смещается и мечется среди камней — патрульный хватается за оружие и, извиваясь на спине, ползет по скользкому полу, отталкиваясь ботинками.

— Контакт! Тревога! — сдавленно сипит он.

Парни отталкивают Бранку и протискиваются к упавшему, мешая друг другу. В их руках ножи. Рвутся добить врага. Отчаянные ребята. Лезу вслед за ними. Короткая очередь в тесном подвале звучит оглушительно. Каменная крошка сечет нам лица. Солдат снова в панике стреляет наугад. Над моим ухом сочно чпокает пуля.

— Лежать, Пан! Разряд! — лихо скатившись вниз, напарник патрульного вскидывает короткую толстую трубу.

Меня с размаху бьют под дых. Замираю у стены.

«Воздействие парализующего оружия!»

«Сам… знаю…»

Изо всех сил стараюсь не свалиться. Наваливаюсь на Бранку всем телом. Закрываю ее собой. Парни роняют ножи и валятся носами в пол. Снова обжигающий удар. Звездочки в глазах. Бранка прижимается ко мне. Подхватывает меня под мышки.

— Ло… жись… — бормочу деревенеющими губами.

Она понимает. Осторожно отпускает меня. Приседает рядом у стены. Еще один разряд превращает ее в безвольную куклу. Она валится на меня. Тихий писк. Это заряжается парализатор.

— Третий-2, контакт с противником, давать маяк! — кричит в маску патрульный у лестницы, не опуская свое оружие. Его товарищ, чертыхаясь, изворачивается. Встает на колени. Глухо кашляет. Присев на колено, берет наш угол под прицел. Вскоре слышу топанье башмаков над головой. Слава богу, их парализаторы не отключили ни зрение, ни слух. Еще пара солдат спускается в подвал. Нас грубо волокут наверх. Платье Бранки задирается, обнажая исцарапанные и испачканные грязью ноги. Когда ее укладывают на земляной пол рядом с нами, один из солдат тычет бесчувственное тело носком ботинка.

— Опять Пан сгореть на баба, — ржет он.

Виновник происшествия сидит на корточках у стены. Хмуро рассматривает свой покалеченный, заляпанный подвальной слизью бронежилет. Арбалетный болт изорвал его черный чехол. Погнул пластину на груди. Сплюнув, солдат встает и злобно пинает нас. Всех, по очереди.

— Обезьян вонючий. Сдохнуть сделать. Пан верный слово. Помнить, — под такие комментарии приходит мой черед. Тяжелый ботинок дважды врезается мне в бок. Шиплю от боли, не в силах пошевелиться.

— Ты есть первый дохнуть, — говорит мне солдат. Поднятые на лоб очки делают его похожим на четырехглазого болотного гада неизвестной породы. — Лейтенант просить. На болото кидать. Крокодил ням-ням.

Он хрипло смеется, оглядываясь на остальных. Никто не обращает на него внимания. Все глядят по сторонам, выискивая, чем бы поживиться. Кто-то снимает с крюка связку сушеной рыбы. Привешивает себе сзади на ремень. Судя по тусклым нашивкам на рукаве — он тут старший. Толкает Пана в плечо.

— Здесь вонять. Валить эвакзона. Брать рекрут, — распоряжается.

Нас снова хватают за ноги и грубо волокут. Голова больно бьется о неровности пола. Со стуком падает с каменного порога. Скользит по грязи небольшой лужицы в проходе между домами. Триста двадцатый гасит боль. Я чувствую себя безвольным истуканом с кое-как пришитыми болтающимися руками.

«Чувствительность нервных центров будет восстановлена через две минуты».

Я молчу. Странное оцепенение, кажется, коснулось даже мыслей.

«Ответ отрицательный. Мозговая активность не нарушена», — не прекращает игру в солдатики мой помощник.

Нас вытаскивают на тесную площадь. Кладут рядом с еще двумя лежащими в ступоре парнями. У одного из них кровь на лице. Он то и дело шмыгает разбитым носом. Хмурые люди толпятся в проходах. Офицер в такой же черной униформе стоит в окружении трех высоких бойцов. Верно мне их описывали. На людей они не похожи вовсе. Стоят, не шевелясь, и каждый поверх ствола смотрит. Каждый в свою сторону. И внутри у них холодно, как в кладке каменной. Откуда-то тащат еще одно бесчувственное тело. Солдаты собираются кучкой у одной из стен. Почти неразличимые в тусклом свете слюдяного окна. Только очки и блестят. Карманы и подсумки топорщатся от собранных «сувениров». Драгомир с кучкой опытных воинов стоит напротив. Каменное молчание висит над бородатой группой. Глаза, не мигая, будто прицеливаются, рассматривают нежданных гостей. Постепенно собираются люди. Приходят женщины. Дети стоят впереди матерей. Мальчишки глядят, набычившись.

— Житель Беляница! — начинает офицер через свою маску. Принимает гордую позу. Отставляет одну ногу. Закладывает руки за спину. — Этот люди есть план мобилизаций. Я есть забирать его служить Президент. Президент есть справедлив и мудр. Говорить: местный люди помогать защищать себя от враг. Ваш люди защищать вас. Стать солдат. Такой, как этот храбрый парень.

Офицер показывает на стоящих неподвижно зомби с винтовками наперевес.

— Командующий округ, третий экспедиционный эскадра, говорить — больше платить за люди. Люди есть ценность. Мой оставлять железо и лампа для теплица. Ультрафиолет давать. Много хлеб есть. Адмирал Дранг есть щедр. Говорить мне: лейтенант, платить за люди даже по план. Мы есть храбро защищать ваш. Ваш давать хлеб и люди. Есть честно.

— Лейтенант, мы отдавать ваш три парней тот месяц. Если вы есть забирать так много люди, дети перестать делать. Некому быть, — веско говорит Драгомир. — Ваш план, сказать сколько людей есть?

— План есть утверждать командующий округ. Каждый месяц делать, — недовольно щурится офицер. — Твой не помогать, мэр, да. Нет сознательность. Власть и армия ЮС — один вместе быть.

— Лейтенант, сказать мне, сколько люди мой план есть? — еще больше мрачнеет мэр.

— Мой сказать. Твой нет сознательность. Этот люди — план. Мой оставлять товар. Уходить. Ты хорошо работать. Следить порядок, — строго выговаривает лейтенант, наливаясь значительностью от своих слов.

Люди ропщут. Мальчишки плюют себе под ноги, демонстрируя солдатам и взрослым свою храбрость. Женщины тревожно переглядываются. Одна из них подбегает к безвольным телам. Берет за руки парня с разбитым лицом, что лежит рядом со мной. Пытается оттащить его в сторону.

— Мой сын. Не дать, — плача, выкрикивает она.

Офицер делает знак. Двое солдат отделяются от стены и хватают женщину. Отбрасывают ее в сторону. Подхватывают парня. Волокут его к выходу на поверхность. Женщина снова бросается на тело. Падает сверху. Исступленно обнимает.

— Не дать! Мой сын! Не пустить!

Толпа уже открыто ропщет. Офицер медленно отступает к выходу под защитой стволов. Солдаты разбирают оставшихся рекрутов. Двое пятятся спинами вперед, поводя перед собой парализаторами. Патрульный резко бьет женщину прикладом. Плач ее превращается в булькающий хрип. Обмякшее тело отталкивают в сторону.

— Уйти, животный, — глухо доносится из-под маски.

Кто-то из воинов не выдерживает. Арбалетный болт навылет прошибает горло солдата. Обливаясь кровью, тот валится на тело женщины.

Дальше все как в тумане. Плохо помню, потому что действовал так быстро, как никогда до этого.

«Боевой режим!»

«Выполняю!»

Щелчки парализаторов. Люди валятся на землю как подрубленные. Очередь в толпу. Брызги плоти на стенах. Залп из арбалетов, как дождь. Оглушенные, с перебитыми руками и ногами, солдаты образуют вопящую от боли кучу-малу. Я с хрустом суставов вскакиваю на ноги. Тяжело бью стреляющего в толпу человека в черном. Его тело летит навстречу набегающим пятнам лиц. Бурлящий людской поток поглощает его. Офицер подносит к губам коммуникатор. Открывает рот. Губы его как замороженные черви. Медленно шевелятся над съехавшей маской. Стальная рука-бревно касается его живота. Переломившись от боли, с выпученными глазами, он катится под ноги пары солдат-истуканов. Те сосредоточенно бьют короткими очередями, выкашивая разбегающихся кричащих людей. Их товарищ бессильно скребет пальцами камень, пронзенный несколькими болтами, не в силах дотянуться до выпавшей из рук винтовки. В следующий миг я-торнадо обрушиваюсь на стрелков. Даже умирая, изломанные, как сухие ветви, они сжимают свое оружие. Я делаю три быстрых размашистых шага. Склоняюсь над хрипящим у стены офицером. Я выхожу из боевого режима.

«Рекомендации: необходим заложник. Сохранить жизнь офицера», — бубнит Триста двадцатый.

«Понял…»

Оставшиеся в живых кромсают ножами раненых солдат. Тут все— воины, женщины, дети. Через минуту никто в черной форме больше не похож на человека. Развороченные, исходящие кровью груды мяса. Я держу подобранную винтовку у головы стоящего на коленях офицера. Кровь из разбитого рта течет у него по подбородку. Пинком отбрасываю яростного мальчишку, что бросается с ножом на единственного оставшегося в живых.

— Этого надо оставить! Драгомир! Этого — оставить! Не трогать! Иначе деревню сожгут!

Драгомир сумрачно кивает. Заслоняет офицера собой. Двое воинов помогают ему. Кругом бедлам. Крики раненых. Плач женщин. Гортанные выкрики мужчин. От запаха крови меня мутит.

— Надо всем молчать, — сглатывая, говорю Драгомиру. — Подманить тех, кто в летающей машине. Потом — всех вместе — увезти. Сделать вид, что они попали в шторм. Понимаешь?

— Да. — Он жестами подзывает несколько человек. Быстро раздает указания. Расставляет засаду. Люди осторожно собирают стонущих раненых. Уносят в темноту. Мальчишки волокут прочь трупы солдат. Через пару минут все стихает. Вопросительно смотрю на Драгомира. Все-таки он тут главный. Вдруг решит, что я распоряжаюсь не по праву. Он кивает мне: действуй, мол.

— Ты понимаешь меня? — Я тычу стволом в ухо офицеру.

Тот кривится от боли. Мотает головой.

— Я понимать.

— Ты будешь делать, как я скажу. Тогда ты не умирать страшно. Понимать?

— Мой не бояться. Мой офицер ЮС. Твой враг. Ваш все умирать. Мы мстить.

— Никто из нас не умирать. Я оттуда, понимаешь? — Я тычу рукой вверх. — Я из Империи. Мы раздавим вас, как насекомых. Стоит нам только захотеть. Я знаю пытки. Ты будешь умолять о смерти.

У офицера начинают дрожать окровавленные губы. Он стискивает зубы, пытаясь взять себя в руки. Я киваю Драгомиру. Тот рывком вздергивает тело вверх. Другой бородач неуловимым движением ножа распарывает его штаны. Подносит острие к съежившейся мошонке. Легонько тычет. Офицер сереет, глядя вниз остановившимся взглядом.

— Ты делать то, что я скажу. Ну?!

Он мелко трясет головой.

— Делать…

— Зови сюда тех, кто в машине. Скажи: надо помочь вынести добычу. Понял?

Прикосновение ножа. Судорожный кивок.

— Если ты подашь условный знак или скажешь так, что тебе не поверят, я отдам тебя им, — я киваю на мрачных бородачей, жадно глядящих на добычу. Загипнотизированный страхом офицер переводит взгляд вслед за мной. Вздрагивает, как от удара. Опускает голову.

— Я сказать.

— Говори. И помни: я — оттуда.

— Я помнить.

По моему знаку Драгомир отпускает пленника. Тот оседает на пол. Натыкается взглядом на меня. Подносит коммуникатор к лицу. Напрягается, старательно придавая голосу твердость. Я подбадриваю его кивком.

— Трух, Валецки, ко мне идти, быстро. Нести пленный.

Шум помех. Слабый голос.

— Трух принял. На кого машина ставить?

— Оружие блок. Сами идти. Быстро. Много обезьян. Не унести. Мой ждать.

— Принял. Идти.

Офицер обессиленно выдыхает. Я хлопаю его по плечу. Молодец. Бойцы поднимают арбалеты. Интересно, что это со мной? Чего это я творю? Какие пытки? Таким вещам меня не обучали. Триста двадцатый виновато бормочет:

«Методика ведения допроса в боевой обстановке. Стандартный курс».

«Ты опять за свое?»

«Извини…»

В тишине слышится только хлюпающее дыхание офицера. И приближающийся топот солдатских ботинок.

Глава 65

ПТИЦА ПУТАЕТ СЛЕДЫ

— Третий, ответь Кайман.

Солдат с пилотским джойстиком ни жив ни мертв. Грубо прикрученная к груди тряпка набухла от крови. Он то и дело норовит клюнуть носом, отчего машина рыскает вниз и с противным писком контрольной панели вновь стабилизирует полет. Офицер примотан к креслу второго пилота своим же ремнем. Руки его стянуты веревкой. Мы с Драгомиром держим ножи наготове. Время от времени щекочем их остриями шеи пленных. Два бойца напряженно сидят в десантном отсеке позади нас. Морщат носы от незнакомого запаха горячего пластика. У их ног беспорядочная груда мяса. Все, что осталось от патруля.

Шипение и треск. По правому борту вспышка молнии. На долю секунды отсек становится ослепительно белым.

— … ответь Кайман… — снова доносится сквозь статику.

Я тычу раненому пилоту ножом в ухо.

— Отвечать! Больно не быть!

Тот выпрямляется. С трудом фокусирует мутный взгляд на консоли. Пытается проглотить комок. Давится чем-то, задыхаясь от страха. Я усиливаю нажим ножа. Тоненькая струйка крови течет по измазанной грязью шее. Стекает за разорванный ворот комбинезона.

— Кайман, здесь Третий, — наконец разлепляет пилот непослушные губы.

— Третий, твой есть отклонение маршрут. Доложить.

— Говори: сильная гроза. Говори: кислота с неба. Повреждение. Ну! — От страха и в горячке я тычу лезвием слишком сильно. Кровь струится все обильнее. Драгомир напряженно наблюдает за происходящим. Спеленутый офицер дергает шеей и вращает глазами, пытаясь что-то сказать.

— Кайман, здесь Третий. Гроза быть. Сильный фронт. В двигатель кислота попадать. Иметь повреждений. Идти назад.

— Говори: пленные на борту. Пятеро.

— Кайман, на борт пять обезьян. Здоровый. Прием.

Кажется, вот-вот наш пилот отключится окончательно. Делаю знак Драгомиру. Тот грубо вырывает кляп изо рта у своего подопечного. Тот жадно дышит. Господи, как же я не догадался! У него же нос кровью забит. Он чуть не задохнулся.

— Третий, ты есть принимать сорок к юг. Принять север. Мой вести.

— Ты! — сдавленно кричу я офицеру. — Скажи, что машина теряет управление. Быстро сказать!

Прижимаю дужку ларингофона к его щеке. Драгомир стискивает жилистую шею офицера своими лапищами. Малейший намек, и он просто перекроет пленному воздух.

— Кайман, здесь Третий-ноль! Мэйдей. Терять управление. Молния повредить. Нет навигаций. Маяк нет дать. Мэйдэй.

— Третий-ноль, я Кайман. Понимать. Быть на прием. Делать эвак.

Пилот хрипит. Красная пена пузырится на его губах. Отключаясь, он тычется грудью в джойстик управления. Флаер проваливается вниз-влево. Надрывно пищит сигнализация. Скатываемся в кучу на один борт, смешиваясь с окровавленными телами. Судорожно пытаемся выбраться из мешанины. Резкий рывок. Аварийная блокировка сработала.

— Обнаружен критический сбой пилот. Принять управлений. Стабилизация. Держать курс 160,— ровным голосом сообщает автопилот.

— Далеко до моря? — спрашиваю у офицера, пытающегося столкнуть со своих колен голову мертвого пилота. Брезгливо стираю с себя кровавую полосу. Чьим-то подшлемником. Черт, я тут совсем мясником стал. В жизни столько кровищи не видел, как за сегодня.

— Пять минут лет, — глянув на панель, говорит офицер.

— Как выключить автопилот?

— Нет выключить. Все погибнуть, — затравленно зыркая, отвечает командир патруля.

— Не твое дело. Как выключить?

— Тот панель. Рука приложить. Мой. Твой не слушать. Приказ дать.

— Как ищут ваши упавшие флаеры? В море ищут?

— В море нет искать. Опасно. Болота, суша летать. Искать радар. Спасать. Море нет спасать.

Он начинает догадываться, какая участь ему уготована. Умоляюще смотрит на меня. Слезы катятся из его воспаленных глаз.

— Отпустить мой. Мой не сказать. Мой приказ делать, не сам есть. Отпустить, а?

Я смотрю на Драгомира. Тот пожимает плечами и отводит глаза.

— Прикажи снизиться до минимума. Скорость минимальная. Открыть кормовую аппарель… — Удар грома заставляет меня замолчать. Машина снова резко дергается. Похоже, мы и вправду входим в полосу сильного шторма. — Идти в море. В море двигатель стоп. Понял? Повтори! Ну!

— Скорость и высота минимальные быть. Аппарель открывать. Море идти, курс прежний. В море двигатель глушить…

— Молодец. Делай. И осторожнее, не убейся раньше времени.

Драгомир цепляет ремень бритвенно острым лезвием. Рывок — и офицер едва не выпадает из кресла.

— Делай. Как я сказал.

Ватный лейтенант тянет трясущуюся руку к панели. Прикладывает. Бормочет, словно в бреду. Он на глазах теряет остатки человеческого облика. Страх душит его.

— Состояние командир возбужденный быть. Идти курс 160. Грозовой фронт скоро быть. Опасность. Подтвердить приказаний, — упрямится автопилот.

— Выполнять. Командир волноваться за экипаж. Пилот мертвый быть. Потому возбужденный быть.

— Делать. Внимание: начинать снижений. Болтанка быть. Экипаж пристегнуться, — голос автопилота едва слышен сквозь громовую канонаду. Нас начинает швырять, как на ухабах.

— Держись! — кричу я. Все хватаются за что придется. Трупы пляшут по палубе отсека, выделывая замысловатые движения. Мертвый пилот укоризненно качает бледным лицом с открытыми глазами.

— Аппарель открывать!

Резкий свист и грохот врываются в отсек. Уши закладывает напрочь. Флаер мечется, словно сбесившийся жеребец. Автопилот что-то монотонно бубнит. Контрольная панель покрывается желтыми предупреждающими сигналами.

— … опасность… сильный турбулентность… — доносится едва слышно.

— Говори: потеря управления! Говори: отказ приборов! Говори, сволочь!

— А-а-а-а! — в ужасе кричит офицер, пытаясь забиться в узкую щель между креслом и пультом. Он не сводит с меня расширенных глаз. Разум покидает его. На мгновение мне становится жаль его. Он такой же калека, как и я. Жертва чужой войны. Может быть, ему даже повезет больше, чем мне. Может быть, он выживет и все забудет. Может быть. И я бью его ногой в лицо. Потому что руки заняты — я цепляюсь за страховочные петли.

— Говори или убью! — беззвучно ору я.

Он не слышит меня. Но все, что надо, он читает по моим побелевшим губам. Глаза его стекленеют. Он одной рукой ловит летающую по кабине на тонком шнурке гарнитуру. Цепляет ее. Бормочет в нее бездумно.

— … нет управлений… мы падать… пилот умирать… — больше догадываюсь, чем слышу сквозь завывания тысячи дьяволов.

— Третий, держаться… эвак лететь… делать посадка…

И все. Я разряжаю в пульт связи магазин трофейного пистолета. Искры и звон. Все вокруг — в красных аварийных сигналах. Драгомир подтягивается на стойке пилотского кресла. Тесак с хрустом пробивает спину хнычущего офицера. Он удивленно смотрит на кончик ножа, что высовывается из его груди. Лицо его стремительно теряет напряженность. Черты смягчаются. Он поднимает глаза. Смотрит на меня. Детская улыбка трогает его губы. Господи, он же молоденький совсем! Безмятежный мертвый взгляд прощает меня. Я отпускаю петли и качусь прямо в веселый кружок пляшущих тел. Бородач рядом со мной, белый как смерть, блюет на свой комбинезон, не в силах отпустить страховочную сетку. Я думаю, что если раньше был полудурком, то теперь окончательно слечу с катушек. Потому как я пилот, а не коммандос. И мне такие подвиги вовсе не по плечу. И никакой боевой робот не будет в силах мне помочь. Триста двадцатый возражает. Говорит, что это — временная дисфункция воли, вызванная сильным боевым стрессом.

Переползаю в хвостовую часть. Нет сил отпустить страховочный линь. Внизу, в открытом зеве аппарели — черное ничто. Грохот и вой лишают уверенности. До земли может быть метр, а может — сто. В любом случае— поделать уже ничего нельзя. Драгомир, цепляясь за линь, заглядывает вниз. Нервно сглатывает. Двое парней над нами с нескрываемым ужасом таращатся в зев люка. Их скрюченные пальцы стискивают страховочную сеть мертвой хваткой. Мы с Драгомиром смотрим друг другу в глаза. Он быстро крестится. А я — нет. Не привык. Просто набираю воздуха побольше. Киваем. Разжимаем руки одновременно.

«Боевой…» — начинает было Триста двадцатый. Как вдруг — БАМММ!. Я с размаху впечатываюсь лицом в жижу. Воздух со свистом вылетает из моей сплющенной груди. Я пытаюсь вздохнуть. Грязь течет в рот. Я судорожно сворачиваюсь в позу младенца. С хрипом толкаю в себя кислород пополам с дождем. Ливень захлестывает глаза черной дрянью. Скрип на зубах. Я поднимаюсь на колени. Ползу, инстинктивно выбираясь на возвышенность. Черная тень встает на дыбы. Хватает меня. Тормошит. Трет мне уши.

— Ты есть великий воин! Спасать Беляница! Убить юс! Я дать тебе лучший женщин не для дети! Есть мясо! Мы победить! Мы бить юс! Мы уметь война!

Он еще что-то восторженно орет сквозь гром и вой ветра, этот сошедший с ума от радости Драгомир. Никакому урагану не под силу справиться с этой кряжистой глыбой. А я только и могу, что дышать сквозь боль в груди. И улыбаться глупо, пряча глаза от дождя. Триста двадцатый сообщает, что ушиб груди незначителен. И что все в норме. Он даже рад этому приключению. Господи, да что за монстра ты мне подселил?

Потом мы собираемся вместе и гуськом тянемся сквозь водяные смерчи. До утра нам надо дойти до деревни.

— Дойти. Недалеко быть. Медленно лететь. Дорога знать, — заверяет меня Драгомир. Его воины снова молчаливы и непроницаемы. Один из них с ножом в руке выходит вперед. Мы движемся следом. После всего, что с нами было, никакие крокодилы со змеями нам нипочем. Так я думаю, стараясь не попасть в наполненную водой грязевую яму.

Глава 66

ДОМ, МИЛЫЙ ДОМ

«Обнаружен сигнал поискового модуля. Задействован высотный ретранслятор. Коды доступа соответствуют действующим», — сообщает Триста двадцатый.

«Ты его слышишь? Как?»

«Сигнал устойчивый. Принимаю через встроенный модуль связи. В радио— и ментодиапазонах. Широкополосное вещание».

«Это что — за нами? Ты уверен?» — Я никак не могу поверить в происходящее.

Сын Бранки Злотан теребит меня за рукав. Не может понять, что со мной случилось. Почему я вдруг перестал рассказывать про планету Джорджия. И про Карлик. И про Йорк. Замолчал на полуслове и сижу, глядя в никуда пустыми глазами.

«Ответ положительный. Тестирование проведено. Сигнал устойчивый. Дать голосовую расшифровку трансляции?»

«Давай».

«…поисковый модуль бортовой номер MX197456. Веду поиск объекта номер 93/222/384. Для определения местонахождения объекта прошу дать маяк в аварийном радиодиапазоне, ключ открытый, стандартный, либо задействовать систему аварийного оповещения с применением средств идентификации… я поисковый модуль бортовой номер…»

«Черт, долго он тут крутится?»

«Поисковый модуль идентифицирован восемьдесят секунд назад. Обнаружен девяносто пять секунд назад, в 13–32 бортового времени. Следует курсом 15, скорость 110 километров в час. Выход из зоны досягаемости через три минуты».

Я срываюсь с места. Злотан бежит за мной следом. Я мчусь к выходу на поверхность, молнией пролетая мимо отшатывающихся от неожиданности женщин. Выглянувший из дверей воин, встревоженный моим сумасшедшим выражением лица, подхватывает арбалет и тяжело топает за мной, на ходу что-то дожевывая.

— Скажи мэру — за мной летят! Друзья! Скажи мэру! — кричу ему на бегу.

Бородач еще пару секунд бежит следом, переваривая сказанное. Кивает и сворачивает в каменный проулок.

— Эжен! Эжен! — задыхаясь, кричит мне Злотан. — Там есть ветер. Сильно. Нельзя там. Дождь плохой есть!

— Знаю. Останься, — отвечаю.

Мальчишки тут приучены к дисциплине. Злотан не исключение. Он уже ходит дежурить на наблюдательном посту. Службу знает. Поэтому он не делает попытку выскочить вслед за мной в ревущий ливнем сумрак. Приказы взрослых воинов не обсуждаются.

Стена воды едва не сбивает меня с ног. Опустив голову, бегу по черным потокам, поднимая фонтаны брызг. Ничего не вижу уже в двух шагах.

«Выход спасательного модуля из зоны досягаемости через одну минуту».

Я вою от злости. Отплевываюсь едкой невкусной водой. Тяжелые капли бьют по спине мягкими пулями. Мне надо отойти от деревни как можно дальше. Чтобы не обнаруживать свое присутствие рядом с ней. У меня ни черта не выходит. То и дело я проваливаюсь в водяные ямы. Оскальзываюсь на мокрых камнях и падаю, зарываясь в бурлящие потоки с головой. Раскаты грома закладывают уши ватой. Я то бреду, согнувшись, под порывами ветра, то карабкаюсь на четвереньках. И уже не понимаю, где я.

«Двадцать секунд до выхода модуля из зоны досягаемости».

Я сдаюсь. Опускаюсь на корточки. Натягиваю капюшон на мокрую голову. Дождь хлещет меня косыми струями. С бороды течет, хоть выжимай.

«Врубай маяк. Давай. Чего ждешь? Скорее… Какого черта ты молчишь, жестянка? Ну! Врубай…»

«Есть канал связи с поисковым модулем».

«Объект номер 93/222/384, я поисковый модуль номер MX197456. Ваш сигнал зафиксирован. Оставайтесь на месте до прибытия модуля наведения. Ожидайте эвакуации. Повторяю…»

Я так и сижу, мокрый как мышь, раскачиваясь под ударами ветра. Холод начинает сотрясать меня крупной дрожью. Пробирает до костей. Или это просто нервы? Голос с неба, нормальный человеческий язык, пусть на нем изъясняется всего лишь тупой автомат. Ну и что? Для меня его монотонное бормотание — глас божий. Меня ищут среди дождя. Крики людей едва слышны сквозь плеск воды и дробь капель по капюшону. Кто-то наталкивается на меня. Теребит за плечо. Набрасывает сверху непромокаемую накидку. Гортанными криками созывает остальных. Вскоре вокруг меня уже небольшая группа поднятых по тревоге бойцов. Напряженно всматриваются в пелену дождя. Готовы сразиться хоть с чертом. Я не отвечаю на вопросы. В голове все смешалось. Неужели весь этот ад может исчезнуть? И я не подохну в зубах крокодила или от неизвестной болезни. Может быть, увижу нормальное небо над головой. Вдохну воздух, от которого не кружится голова и не ломит в груди.

— Эжен! Эжен! Что ты делать? Отвечать! Кто лететь? — Драгомир орет мне в самое ухо. Голос будит меня.

— За мной летят. Друзья. Я улетаю от вас, Драгомир, — тихо отвечаю.

Но он слышит. Приседает рядом. Приобнимает меня за плечи.

— Так не есть хорошо. Не правильный есть. Идти в Беляница. Проводить достойный. Как воин. Прощаться.

Он встает. Тянет меня за собой. Я упираюсь. Едва не падаю в лужу.

— Мне нельзя уходить. Меня могут снова потерять, — кричу мокрой черной глыбе.

— Мы есть прощаться. Ты ждать. Не улететь так. Тебя охранять. — Он исчезает в водяной взвеси. Воины смыкаются вокруг меня теснее. Рядом с их молчаливой уверенностью становится спокойно. Они готовы защитить меня. Я один из них. Я брат им. Как и они мне. Они не спрашивают, что я делаю. Мужчина сам выбирает свой путь. Никто ему не указ. Только его честь. Я выбрал. Я улетаю. Назад в свой сытый благополучный мир. Где тепло и вода льется только из душа. Домой. К знакомым лицам. Только вот отчего мне кажется, будто я совершаю что-то не то?

Модуль наведения отмечается во мне еле слышным редким попискиванием. Поддерживает меня. Напоминает, что я не один. Частота его сигналов постепенно растет. Эвакуатор приближается. Интересно, смогу я услышать его двигатели среди грозы?

— Красный волк, здесь Сурок. Вижу маяк. Сообщи условия посадки.

Дела-а! Милан собственной персоной. Должок возвращает. Ну-ну. Значит, уже рядом совсем, коли я его через чип слышу. Но шум двигателей по-прежнему неразличим среди шторма.

— Красный волк — Сурку. Резкие порывы примерно до двадцати пяти — тридцати. Низкая облачность. Шторм. В зоне посадки союзники. Не стреляй.

— Принял. Снижаюсь.

«Дружественный объект, пеленг 30, дальность два километра. Полтора. Километр. Высота сто. Дальность восемьсот метров. Пятьсот…» — диктует Триста двадцатый.

Драгомир снова возникает из дождя. С ним еще люди. Много. Стоят, согнувшись под ударами ветра, закрывая лица руками от водяных струй.

— Этот подарок тебе. Мой нож. Сам делать, — говорит Драгомир. — А этот — для твой Император. Подарок от Беляница.

Он протягивает мне увесистый кожаный мешок.

— Тут вкусный еда. Одежда теплый. Император быть доволен. Помнить Беляница.

— Спасибо тебе, Драгомир, — мне почему-то не хочется объяснять этим хорошим людям, кто такой этот самый Император. И в какой дали он сидит. И что никакие подарки я ему передать не смогу. Пусть лучше они думают, что нашему божеству будет приятно от их мешка с копченым мясом. И я снимаю с себя кобуру. И нож.

— Это тебе. На память. Больше у меня нет ничего.

Драгомир стискивает меня в медвежьих объятиях. Воины подходят ко мне по одному. Молча смотрят в глаза. Кивают. Я улыбаюсь им, щурясь от дождя. В темноте лица их одинаковы. Когда подходит Марко, говорю ему:

— Не бей больше свою жену. Она тебя очень любит.

Он смотрит удивленно. Молчит. Потом кивает. Я пожимаю его ладонь-лопату.

— Я ждать мальчик. Сильный воин, — сообщает мне Мила, перекрикивая ветер.

— Удачи тебе, красавица.

А Бранка ничего не говорит. Просто обнимает меня крепко. Прижимается щекой к моему отсыревшему дождевику. Дождь шевелит ее выбившиеся из-под капюшона мокрые пряди. Потом она отстраняется. Сует руки под свой плащ. Надевает мне на шею, прямо поверх одежды, шнурок с крестиком.

— Господь хранить тебя.

Злотан жмет мне руку. Совсем как взрослый.

Хорошо, что дождь. Под дождем слез не видно. Все становятся одинаковыми. Мужчины и женщины. Воины и их жены. У всех лица мокрые. Потому что вода с неба.

Грохот ветра растет. Или это уже не ветер? Драгомир пускает ракету. Красное пятно на мгновение выхватывает из темноты черные ссутулившиеся фигуры. Ливень глотает свет. Внутри тела поднимается и нарастает вибрация. Стучат зубы. Лужи и ручьи подергиваются мелкой рябью. Слышится низкий гул. Вот он уже перекрывает звуки шторма. Из серой пелены проступают дрожащие огни.

— Юджин, ходу!

— Иду!

Огромная тень раскачивается у самой земли. Плеск аварийного трапа. Дождь жадно набрасывается на новую добычу. Хлещет в раскрытый фонарь. Я вцепляюсь в мокрую шершавую поверхность. Трап тянет меня вверх. Проклятый мешок с подарками не желает помещаться в тесной, светящейся индикаторами пещере. Я заношу ногу. Оглядываюсь. Сгорбившись на пляшущем подо мной звере, смотрю вниз, на неясные тени. Неожиданно для себя говорю:

— Я вернусь за вами.

Яростный ветер забивает слова назад в глотку. Я отплевываюсь водой. Медленно вбираю в себя воздух. Кричу что есть сил:

— Я ВЕРНУСЬ ЗА ВАМИ! СЛЫШИТЕ? ЖДИТЕ МЕНЯ!

Они слышат. Одна из теней поднимает вверх руку ладонью вперед.

Я с трудом втискиваюсь в свой ложемент. Створки смыкаются над головой, едва не защемляя мне волосы. Тишина, разбавленная лишь вибрацией корпуса, давит на уши.

«Подключение к бортовой сети».

«Принял».

«Предупреждение — второй пилот не экипирован».

«Не умничай, птичка…»

Ускорение вдавливает меня в жесткую спинку. Закладывает уши. Что поделать. Придется потерпеть. Путешествовать пассажиром на стареньком боевом «Москито» — это вам не на лимузине кататься.

Триста двадцатый ликует. Я как-то не замечал за всеми своими переживаниями, каково ему было в этом аду. Где самой сложной штукой был портативный электрогенератор. Ведь он, как и я, запросто мог умереть. Вместе с моим телом. Еще я думаю, что наконец-то прочитаю почту. Ту, что не успел прочесть перед вылетом. И о том, сколько еще сюрпризов ждут меня наверху. Думаю, после всего, что было, все они приятными окажутся. Иначе ведь и быть не может.

— Ты как, дружище? — интересуется Милан.

— Нормально. У вас что, больше некому было слетать?

— Да ты что! Такое дело я никому не доверю. — Я чувствую его улыбку.

— Как там у нас?

— Много интересного. Мы ж тебя похоронили, можно сказать. Какой-то хмырь из новеньких даже до коробочки твоей добрался. Всю распотрошил. Но ты не волнуйся. Мы все, как раньше сделали. Парни даже больше, чем было, внутрь насовали.

— Ладно. Я не волнуюсь.

— Мы на подлете. Пара минут до посадки.

— Здорово! Скорей бы. Спасибо тебе.

— Да брось. Там тебя встречать будут, — загадочно сообщает Милан.

— Встречать? Меня? Кто?

— Увидишь, — смеется он. — Все, отключаюсь.

И тревожное ожидание опускается на меня. Тревожное и радостное одновременно. Ведь все плохое уже позади. И впереди — только хорошее. Так я про себя решил. И Триста двадцатый со мной согласился. Что-то непонятное сказал про пройденную точку бифуркации. Но так, что я догадался — это он со мной соглашается.

Только вот часть меня внизу осталась. Среди черного дождя. Под слоем камня. На раскисшей от воды земле. И вместо этой части глубоко внутри поселилась пустота. И она постепенно делает меня другим. Не тем беспечным Юджином, что колесит повсюду, подчиняясь своим странным прихотям. Вот бы еще понять, что со мной произошло на этой трижды проклятой прародине человечества.

— Внимание, входим в посадочный створ.

Я ощущаю, как шасси касаются палубы. Дрожь машины на стыках настила. Толчок парковщика. Лязг захватов. Томительное ожидание. Представляю, как на посадочную палубу обрушивается ураган воздушной смеси. Как растет давление в отсеке. Как глухо урчат климатизаторы, поднимая температуру. Как механики суетятся вокруг замершей машины. В нетерпении жду, когда распахнутся створки кабины. Вот сейчас. Еще немного. Ну же. Не тяните, братцы. Давай, открывайся.

Свет обрушивается на меня ослепительным водопадом. Грудь распирает от чистого холодного воздуха. Подволок играет матовыми бликами ламп. Лязг и гудение механизмов. Белые пятна лиц со всех сторон поворачиваются ко мне. Вглядываясь в них, понимаю: наконец-то я вернулся домой.

БЛАГОДАРНОСТИ

В работе над книгой неоценимую помощь оказали множество хороших людей.

Многие технические идеи обосновал Алексей Дорохов, он же Andrew Adams из напрочь перевернутой головой вниз Австралии.

Андрей Рыбаков проделал колоссальный по объему труд, просеяв текст на предмет опечаток и стилистических ошибок.

Два других Андрея — Земляной и Локшин, а также Вадим Давыдов (это партийный псевдоним, настоящее имя окутано страшной тайной) наставляли меня на путь истинный своими откровенными и вдумчивыми рецензиями.

Читатели из разных стран и городов помогали мне советом и поддерживали морально.

От всей души: спасибо, друзья!

Content

Игорь ПОЛЬ
ПУТЕШЕСТВИЕ ИДИОТА

Глава 1 СВЯТАЯ ПРОСТОТА

Глава 2 СНОВА КОП-320

Глава 3 КЛАССНЫЙ ПАРЕНЬ СЕРЖ, ИЛИ ДА ЗДРАВСТВУЕТ ДЖЕНИС ДЖОПЛИН!

Глава 4 СТРАННЫЙ ГОСТЬ

Глава 5 ЧТО ЖЕ ЭТО ЗА ЗВЕРЬ ТАКОЙ — ЛЮБОВЬ?

Глава 6 МУКИ ПОЗНАНИЯ

Глава 7 ГОЛОД

Глава 8 ТУПИК

Глава 9 «И ЧЕГО ТЕБЕ НЕ ХВАТАЛО?»

Глава 10 ПРОБУЖДЕНИЕ

Глава 11 ТАКОЙ, КАК ВСЕ

Глава 12 СТРАННАЯ ЭТА ШТУКА — ЛЮБОВЬ…

Глава 13 НЕ РАЗГОВАРИВАЙТЕ С НЕЗНАКОМЦАМИ

Глава 14 В ПУТЬ-ДОРОГУ

Глава 15 ЗНАКОМСТВО С ТРАДИЦИЯМИ, ИЛИ БАРОНЕССЫ ТОЖЕ ЛЮДИ

Глава 16 МИШЕЛЬ

Глава 17 ГРАБЕЖ

Глава 18 МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК

Глава 19 ЧЕРТОВЫ ПОПУТЧИКИ!

Глава 20 КАК ПРИВЛЕЧЬ ЖЕНЩИНУ, ИЛИ ЗАГАДОЧНОСТЬ — ЗАЛОГ УСПЕХА

Глава 21 ЭТО НЕ ЛЮБОВЬ. НО МЫ ХОТЯ БЫ ПОПЫТАЛИСЬ…

Глава 22 О ПОЛЬЗЕ ПРОБУЖДЕНИЯ В ЧУЖОЙ ПОСТЕЛИ

Глава 23 ДОМАШНИЙ АРЕСТ, ИЛИ ПРОВОДЫ ИДИОТА

Глава 24 ТАМОЖЕННЫЙ БЛЮЗ

Глава 25 ПРИЯТНОЕ МЕСТЕЧКО, ИЛИ ВНОВЬ МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК

Глава 26 ТЯГА К НЕПРИЯТНОСТЯМ

Глава 27 ЭТИ ХОЛОДНЫЕ ЛЕСТНИЦЫ…

Глава 28 МЕЧТА ИДИОТА, ИЛИ КАК СТАТЬ БОГАТЫМ И ЛЮБИМЫМ

Глава 29 «ЯЩЕРИЦЫ» ТОЖЕ ЛЮДИ

Глава 30 ПРАВИЛКА С ОТМАЗОМ, С НЕОЖИДАННЫМ ФИНАЛОМ

Глава 31 РЫЦАРИ ПЛАЩА И КИНЖАЛА

Глава 32 ГЕРОЙ И ЕГО СЛАВА

Глава 33 НЕОЖИДАННЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ, ИЛИ ХОРОШО ЛИ БЫТЬ ЗНАМЕНИТЫМ

Глава 34 ПИЛОТ МИЛОСТЬЮ БОЖЬЕЙ

Глава 35 ДЕЛОВЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ

Глава 36 «ПРИВЕТ. Я ОТ БАРОНЕССЫ»

Глава 37 ПРАВДА ХУЖЕ ВОРОВСТВА

Глава 38 ПЕРВЫМ ДЕЛОМ — САМОЛЕТЫ…

Глава 39 ЛЕТУЧИЙ КУРЯТНИК

Глава 40 «БУДУЩЕЕ ЗЕМЛИ»

Глава 41 ЯВЛЕНИЕ ПРИЗРАКОВ, ИЛИ КАК Я СОШЕЛ С УМА

Глава 42 ПАКТ О ДРУЖБЕ И НЕНАПАДЕНИИ

Глава 43 ГРУППА «ТВЕРДЬ»

Глава 44 КРЕЩЕНИЕ

Глава 45 ГЛАВНОЕ — ДИСЦИПЛИНА

Глава 46 СЕРЫЕ ГЛАЗА В ХОЛОДНОЙ КАЮТЕ

Глава 47 ОТСЕК ДВА-НОЛЬ-ВОСЕМЬ

Глава 48 БЛЮЗ — ЭТО СОСТОЯНИЕ ДУШИ

Глава 49 НЕ ВСЕ КОТУ МАСЛЕНИЦА…

Глава 50 РОБИНЗОН ВОСЬМОГО АНГАРА

Глава 51 ЭТО СЛАДКОЕ СЛОВО — СВОБОДА

Глава 52 ВЕСЬ МИР НАСИЛЬЯ МЫ РАЗРУШИМ

Глава 53 УБИЙЦЫ КОРАБЛЕЙ

Глава 54 КТО В ДОМЕ ХОЗЯИН

Глава 55 БЛЮЗ БОЛЬШОГО «БУМА»

Глава 56 «БОЛЬШОЙ „БУМ“»

Глава 57 ЭКСКУРСИЯ НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ

Глава 58 НУ, ЗДРАВСТВУЙ, РОДИНА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!

Глава 59 МАРШ-БРОСОК НА ВЫЖИВАНИЕ

Глава 60 ДЕРЕВНЯ БЕЛЯНИЦА, ЧТО БЛИЗ ГОРОДКА БОР

Глава 61 ВРАГ МОЕГО ВРАГА

Глава 62 КАК СТАТЬ ДРУГОМ ВСЕЙ ДЕРЕВНИ

Глава 63 МЕСТНАЯ РАЗНОВИДНОСТЬ ЛЮБВИ. ЗЕМНАЯ

Глава 64 КОНТАКТ С ВЕЛИКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИЕЙ

Глава 65 ПТИЦА ПУТАЕТ СЛЕДЫ

Глава 66 ДОМ, МИЛЫЙ ДОМ

БЛАГОДАРНОСТИ